Сияние

Вместо предисловия

17 марта 2031 года российские учёные экспериментально доказали многомерность нашей вселенной. С помощью хитроумной установки ведущие умы страны прокололи ткань мироздания и перебросили предмет размером в сотые доли нанометра на другой конец Земли, в такую же установку. Мировое сообщество тут же принялось предвкушать перемещение людей: как прекрасно в одно мгновение оказаться за тысячи километров! Туроператоры уже рисовали рекламные плакаты, а таксисты, говорят, всерьёз запили. Но вскоре все разочаровались. Размер прокола оказался неизменной константой, всё теми же сотыми долями нанометра, и сколько ни бились учёные, законы природы обойти не удалось.

Зато выяснилось другое. Если задействовать только одну установку, прокол создаёт вокруг себя поле, неизвестное современной физике. На человека оно никак не действовало, а вот любой электрический прибор, помещённый внутрь, начинал работать без питания извне. Огромные электромоторы, подключённые к генераторам в таком поле, дали электростанцию халявной энергии. А как же, Россия и без халявы? В течение месяца по всей необъятной родине закипела стройка. По расчётам, одной установки хватало на город с населением в триста-четыреста тысяч человек. От такой халявы наш народ отказаться, разумеется, не мог...

Первый тревожный звоночек прозвенел через полтора года. «Халявных» электростанций к тому времени набралось больше полусотни, когда произошло Первое Возмущение поля прокола. Приборы зафиксировали излучение по всему радиочастотному и световому диапазону. Проще говоря, поле засветилось нежным белым светом. Случилось это на всех установках мира одновременно и длилось около часа. Но так как никто не пострадал, всё списали на необъяснимые явления плохо изученного пятого измерения. Потом возмущения стали повторяться с завидной регулярностью, раз в 47 дней, а позже учёные выяснили, что каждый новый постоянный прокол сокращает этот интервал примерно на два часа.

Прошло десять лет. Открытие русских учёных разошлось по всему миру, энергия стала почти бесплатной, и люди быстро к этому привыкли, как привыкают ко всему хорошему. Счётчики в квартирах сняли за ненадобностью, в подъездах круглые сутки горел свет, а слово «экономия» осталось только в анекдотах про бабушек. Интервал между «сияниями» тем временем сжимался: сначала до ста часов, потом до двадцати восьми, потом до десяти. Из этого следовало, что если проколоть реальность ещё четыре-пять раз, то... А вот что будет дальше, не знал никто. Гипотез хватало, от безобидных (поле просто будет светиться постоянно) до предвещающих катастрофы вселенского масштаба (вселенная снова сожмётся в точку). Но человечество пугали «концами света» не первый век, и большинству было откровенно наплевать на то, что наступит после «последнего прокола». А он был уже не за горами...

Глава 1

— До включения установки на Шри-Ланке, которая, по сути, станет «установкой последнего прокола», осталось четыре часа, — вещал на всю страну диктор федерального канала. — Митинги протеста во всех крупнейших городах мира собрали более двадцати миллионов человек. В настоящий момент, как нам известно, интервал между «свечениями» составляет девяносто восемь минут. Этого вполне достаточно, чтобы следующий прокол действительно стал последним. Однако мировое научное сообщество не видит в этом угрозы ни для человечества, ни для планеты в целом...

На экране показали площадь, запруженную народом. Плакаты были на десятке языков, но смысл у всех один: «Хватит дырявить!» Какой-то бородач в шапке из фольги размахивал транспарантом с надписью «Конец близок», и камера задержалась на нём ровно настолько, чтобы зрителю стало ясно: протестуют одни чудаки.

— Они и слона в микроскоп не увидят, — пробормотал Прошков с явной досадой.

Его теорию о воздействии поля на информационную составляющую человека высмеяли, а самого выставили из этого «мирового учёного сообщества» напыщенных индюков. Случилось это полгода назад на большом международном симпозиуме, куда Иван приехал с докладом, тремя папками графиков и твёрдой уверенностью, что сейчас перевернёт науку. Перевернуть не вышло. Доклад слушали вежливо, как слушают ребёнка, который рассказывает гостям про говорящего кота. Потом седой председатель секции снял очки, протёр их, надел обратно и спросил, не пробовал ли уважаемый коллега измерить информационную составляющую табуретки. Зал засмеялся. Смеялись долго и с удовольствием, а на следующий день Ивана тихо вычеркнули из всех редколлегий и рабочих групп, куда он входил. С тех пор слово «мировой» он произносил только в кавычках, и то сквозь зубы.

— Дальше своего носа не видят... У них не наука, а хрен знает что. Напридумывали догматов и варятся в котле изначально неверного представления о вселенной. Зато представление это высказали учёные с «мировым» именем. Тьфу...

— Чего? — переспросил бармен Семёныч, протиравший стакан на другом конце стойки.

— Ничего. Повтори.

— Тебе того же? Этого, как его... химического?

— Его самого.

Семёныч хмыкнул и налил. Он работал в баре столько, сколько Иван себя помнил, и давно привык, что у профессора (так он звал Ивана с тех пор, как увидел его однажды по телевизору) свой язык. Водку тот называл не иначе как «це два аш пять о аш», закуску отодвигал, а говорил в основном с телевизором.

Иван Прошков, некогда очень перспективный молодой нейробиолог, сидел в баре недалеко от дома и поглощал «це два аш пять о аш» лошадиными дозами. Увидь его сейчас бывшие коллеги, они бы его не узнали. Галстук торчал из кармана пиджака, как язык у запыхавшейся собаки, волосы стояли дыбом, а в глазах была та особая усталость, которая бывает у людей, слишком долго споривших с очевидным.

В свои тридцать Иван был не только успешным учёным, но и неплохим предпринимателем. Его фирма продавала его же разработки в области медицины головного мозга: датчики, шлемы для снятия энцефалограмм, программы, препараты. Начинал он в подвале с двумя аспирантами и паяльником, а теперь имел лабораторию, небольшой завод на окраине и контрольный пакет акций, о чём не любил говорить вслух. Деньги его интересовали ровно настолько, насколько на них можно было купить оборудование. Даже несчастье двухмесячной давности его не сломило. В голове у него нашли неоперабельную опухоль, и лишь он один знал, откуда она взялась.

За соседним столиком двое мужиков спорили, что будет после «последнего прокола».

— Да ничего не будет, — уверенно говорил один, в кепке. — Посветит и перестанет. Сколько раз уже светило, и что? Я вон в прошлый раз как раз в бане был. Посветило, и всё. Даже веник не завял.

— А интервал? — возражал второй. — Был сорок семь дней, стал полтора часа. Это ж не просто так.

— А зарплата была сорок семь тысяч, стала двадцать. Тоже не просто так. Живём же.

Иван хотел было вмешаться и объяснить им, что такое экспоненциальное сжатие, но посмотрел в рюмку и передумал. Рюмка, в отличие от мужиков, была с ним полностью согласна.

Два месяца назад.

Проходя мимо установки прокола, которая питала энергией всю лабораторию и завод, он по привычке засмотрелся на свечение. Выглядела установка неказисто: серый металлический шкаф размером с двухкамерный холодильник, пучок кабелей, пульт с десятком лампочек и жёлтая разметка на полу, отмечавшая границу поля. За разметкой начиналось то самое «пятое измерение», а на вид ничего особенного, обычный бетонный пол, только воздух над ним раз в пару часов наливался мягким белым светом.

Уже не первый год Ивану не давала покоя мысль, откуда оно берётся, и он начал ставить опыты. Сам. Никого не привлекая. Сначала он клал в поле всё, что попадалось под руку: фотобумагу, магниты, счётчик Гейгера, кусок хлеба, горшок с кактусом, которого лаборантки звали Эдуардом. Фотобумага не засветилась, магниты не размагнитились, счётчик молчал, хлеб засох в положенный срок, а Эдуард продолжал расти с тем же равнодушием, с каким рос до опытов. Иван ставил камеры, датчики температуры и давления, однажды даже притащил старый ламповый радиоприёмник в надежде, что тот поймает что-нибудь потустороннее. Приёмник поймал «Маяк». Все опыты проваливались: свечение просто не реагировало ни на что материальное.

И как-то раз в голову ему закралась мыслишка, совершенно абсурдная и ничем не обоснованная, но чем чёрт не шутит. Ведь и пятого измерения как такового быть не должно. Современная наука приняла его как факт, так и не сформулировав толком, с чем столкнулось человечество.

— А что, если наши мысли приходят из того же «пятого» измерения? — подумал учёный. — Они точно так же существуют, но ни потрогать, ни уловить, ни описать, как они появляются, нельзя. Хотя мозговую активность мы улавливаем: это слабое излучение коры. И поле прокола во время свечения тоже излучает. Только мозг излучает в узком диапазоне длин волн, а свечение занимает диапазон гораздо шире. Они пересекаются процентов на три-пять... ВОТ ОНО! Вот почему мы не замечаем поле, а оно не замечает нас! Две радиостанции на соседних частотах: одна другой не мешает, пока кто-нибудь не покрутит ручку. Значит, надо всего лишь расширить пересечение. Срочно всё проверить, пока не забыл...

И Иван побежал за оборудованием.

Оборудования у него, слава богу, хватало: собственная фирма делала лучшие в стране шлемы для энцефалограмм. Иван притащил три штуки, ноутбук, два анализатора спектра и раскладной стул, на котором собирался сидеть в поле, пока не надоест. Увлёкшись, он не заметил, как прошли сутки. Десятки опытов, сотни датчиков, тысячи потраченных минут. Он сидел в поле во время свечения и вне его, думал о высоком и о низком, решал в уме уравнения, вспоминал первую любовь и пытался ни о чём не думать, что оказалось труднее всего. Шлем исправно рисовал кривые, кривые исправно показывали обычные три-пять процентов пересечения. И никакого результата. «Всё, последний опыт, и спать, — решил он. — Не хватало ещё свалиться тут без сознания!» Последний опыт тоже не удался.

Иван спал в комнате рядом с установкой на не очень удобном диване. Диван этот достался лаборатории от прежних хозяев здания и обладал характером: одна пружина в нём всегда упиралась спящему точно под левую лопатку, куда бы тот ни лёг. Проснувшись через пять часов, Иван чуть не закричал «Эврика!». Ему приснился друг детства Толян, который, изрядно приняв на грудь, втолковывал ему что-то о смысле жизни. Иван попытался отправить его домой или куда-нибудь подальше, а Толян глубокомысленно заявил: «Да, Вано, ты прав, сегодня мы с тобой не на одной волне... Может, по пивку?»

— Как же я сразу не догадался: «не на одной волне»! — корил себя Иван. — Для успеха нужен резонанс, а для него нужно изменённое состояние сознания. Как его достичь? Ни йогой, ни медитациями я не владею. Медитировать я пробовал один раз, на третьей минуте начал составлять список покупок. Остаются препараты, воздействующие на мозг. А я, совершенно случайно, один из лучших нейробиологов России и владею контрольным пакетом акций завода, который такие препараты выпускает. — Он ехидно улыбнулся собственным мыслям. — Составим список и продолжим опыты.

В список вошло больше десятка лекарств, от обезболивающих и успокоительных до препаратов противоположного действия. Иван принимал их по одному, строго в терапевтических дозах, записывал время, давление и пульс, садился в поле и ждал свечения. После успокоительного он чуть не уснул на раскладном стуле. После бодрящего три часа подряд ходил вокруг установки и разговаривал с Эдуардом. Ни один препарат не дал резонанса. Кривые на мониторе даже не шелохнулись, как будто им было глубоко безразлично, что Иван в себя вливает.

Остался последний, ещё находившийся на стадии тестирования. Он усиливал передачу сигналов между нейронами: у испытуемых резко снижался болевой порог (укол иглой вызывал чуть ли не шок), обострялся слух, глаза различали заметно больше цветов, а диапазон зрения слегка расширялся, захватывая немного инфракрасного и немного ультрафиолета. Один из добровольцев потом рассказывал, что видел, как светятся следы от пальцев на стекле. Принимать препарат было опасно: противопоказания и побочные эффекты ещё не выявили. А для успеха Ивану требовалась доза вчетверо больше той, что получали испытуемые. После такой дозы мыши (если пересчитать мышиную дозу на человеческую) вели себя уже совсем неадекватно: часами сидели неподвижно и смотрели в одну точку, будто что-то там видели.

Иван долго смотрел на ампулу. Внутренний голос, подозрительно похожий на голос его научного руководителя, перечислял всё, что может пойти не так. Список получался длинный и неприятный. Другой голос, попроще и посмелее, говорил, что если сейчас не попробовать, то он так и будет всю жизнь класть в поле хлеб и кактусы. Победил второй, как это обычно и бывает у русского человека. Положившись на авось, Иван решился.

До следующего свечения оставалась сорок одна минута. Он включил аппаратуру, которая запишет весь эксперимент, надел шлем с датчиками, переступил жёлтую линию и ввёл препарат в вену.

Иван сидел на полу и не мог пошевелиться. Каждое движение, да что там, одна мысль о движении причиняла невыносимую боль. Звук собственного дыхания резал уши, как скрежет металла по стеклу. Лампы под потолком горели так ярко, что глаза пришлось закрыть, но и сквозь веки пробивался какой-то цветной шум, будто кто-то включил внутри головы испорченный телевизор. Через пару минут, а может, часов (время потерялось совсем), боль отступила, и на её место пришла пустота. Абсолютная. Сначала Иван пытался ей сопротивляться, но не смог, и пустота заполнила его целиком. Он почувствовал себя пустой бутылкой с закрытым горлышком. Чтобы наполниться хоть чем-нибудь, надо было открыть горлышко. Но как? Так он и сидел, ничего не видя и не слыша, и пытался сорвать с себя крышку. Безуспешно.

Сначала появилась лёгкая вибрация. Потом стало чуть светлее, а вскоре мягкий белый свет заполнил всё вокруг.

«Сияние! — подумал Иван. — Неужели я снова могу думать? Почему я не вижу ничего, кроме сияния? И что это за тёмное пятно?» Приглядевшись, он различил в пятне человеческий силуэт. Силуэт сидел на полу в нелепой позе, со шлемом на голове, и у него была расстёгнута пуговица на рубашке, та самая, которая всё время расстёгивалась у Ивана. «Батюшки, да это же я! Я вижу себя со стороны. Ну и дела. Неужели передозировка и смерть? Тогда где обещанный тоннель или, на худой конец, ангелы с чертями? Нет, так дело не пойдёт. Или давайте мне потустороннюю нечисть, или умирать я отказываюсь. Фигушки вам! Скучно тут у вас...»

С такими примерно мыслями Иван летал по сиянию. Летал, впрочем, громко сказано: он просто был то тут, то там, без всякого перемещения, как бывает во сне, когда сначала ты на кухне, а потом сразу на вокзале. Покинуть сияние почему-то не получалось. Стоило подумать о двери лаборатории, как он оказывался рядом с ней, но дверь была не дверью, а светлым пятном в светлом, и выйти в неё было так же невозможно, как выйти из нарисованной комнаты.

«Стоп. Неужели случилось? Неужели резонанс? Спокойно, Ваня, без скоропалительных выводов, ты же учёный. А учёному нужен анализ. Что мы имеем? Во-первых, тело, предположительно моё, точнее не разобрать, всё расплывчато. Во-вторых, кого-то, кто за этим телом наблюдает, предположительно призрака, предположительно моего. В-третьих, я помирать совсем не хочу, мне страшно, и вообще я хочу к маме! Выпустите меня отсюда! Ну пожалуйста!»

Паника прошла так же внезапно, как началась.

«Фу... так и психом остаться можно. Нужно срочно чем-то себя занять. Где-то тут была установка. Поглядим на неё».

Но установки Иван не увидел. Не было ни серого шкафа, ни пульта с лампочками, ни жёлтой линии на полу. Там, где всё это стояло, чернела только точка прокола. Маленькая, меньше булавочной головки, и при этом такая чёрная, что всё остальное рядом с ней казалось бледным и ненастоящим. Иван посмотрел на неё и уже не смог отвести взгляд. Точка медленно втягивала сияние в себя, как воронка в ванной втягивает воду, и Ивана с силой тянуло следом, а противопоставить этой силе он ничего не мог. Ему даже показалось, что там, за точкой, что-то есть: не свет и не темнота, а какой-то далёкий гул, как от большого города ночью.

С этого момента им овладел страх. Не тот, что испытываешь в кинотеатре на очередном ужастике, и не тот, что догоняет тебя в тёмном переулке, когда за спиной слышатся шаги, а СТРАХ. Настоящий, первородный, животный, который сковывает сознание и сводит с ума.

Сколько это длилось и чем закончилось, Иван не помнил. Очнулся он на полу с дикой головной болью. Шлем съехал набок, провод от датчика обмотался вокруг шеи, а рядом валялся раскладной стул, который он, видимо, опрокинул. Встал Иван не с первого раза. Кактус Эдуард смотрел на него с подоконника с прежним равнодушием, и почему-то именно это равнодушие показалось ему самым обнадёживающим зрелищем на свете. Кое-как Иван добрёл до своего «любимого» диванчика, лёг прямо на коварную пружину и провалился в сон, где не было ни мягкого белого сияния, ни страшной неизвестности в чёрной точке.

Глава 2

Да, такой эксперимент не забыть никогда. Тем более что на второй такой же Иван больше не решился. Даже спустя два месяца при одной мысли о повторении у него начинали дрожать руки и подгибаться колени. Стоило ему увидеть в новостях белое свечение какой-нибудь установки, как в животе что-то сжималось в холодный комок, а перед глазами вставала та самая чёрная точка. И всё же он считал эксперимент удачным.

Проснувшись тогда, он почувствовал жуткий голод. Страшно хотелось сладкого, но с этим можно было потерпеть: главное, эксперимент. Резво вскочив с «любимого» диванчика, Иван чуть не оставил на полу отпечаток лица. Ноги подкосились, и лишь схватившись за подлокотник, он удержал равновесие. Голова кружилась так, будто он сутки катался на карусели, а во рту стоял привкус меди. Мелкими перебежками добравшись до оборудования и стараясь не смотреть на установку (у-у-у, дьявольская машина, сколько ж ты мне кровушки попортила!), он приступил к разбору полётов.

По дороге он всё-таки заглянул в ящик стола лаборантки Светочки и нашёл там пачку пряников. Пряники были каменные, явно доисторические, но в ту минуту показались Ивану вкуснее всего, что он ел в жизни. Он сгрыз два, мысленно пообещал Светочке купить новые и уселся перед монитором.

— Так, что мы имеем? Тут пусто, тут как всегда ничего... А это что? — Иван не поверил глазам и пробежался по отчёту ещё раз. — Не может быть!

Диаграмма показывала, насколько спектр его мозга совпадал со спектром поля. До приёма препарата кривая колебалась в районе четырёх-пяти процентов. Через минуту после приёма поднялась до восьми и держалась на этой отметке все сорок минут до сияния. А за мгновение до сияния взлетела до ста процентов, чтобы тут же рухнуть вниз.

Иван смотрел на этот пик, как смотрят на выигрышный лотерейный билет: страшно моргнуть, вдруг исчезнет. Сто процентов. Полное совпадение. Мозг и поле на какой-то миг зазвучали в один голос, как два камертона. Получалось, что всё, над чем смеялись «мировые светила», правда. Он прокрутил запись ещё раз, проверил калибровку, проверил датчики, проверил даже, не сбилось ли время на ноутбуке. Всё было честно.

— Всё-таки резонанс, — подумал Иван и отключился.

Очнулся он в больнице, под капельницей, с сильным истощением организма. Нашла его та самая Светочка, пришедшая утром на работу. Как она потом рассказывала, профессор лежал лицом на клавиатуре, а на мониторе от этого набралось полстраницы буквы «ж». Скорую она вызвала быстро, а вот пряники, говорят, оплакивала долго.

В больнице Иван провёл неделю. Капельницы, анализы, уколы, врачи с озабоченными лицами. Самым озабоченным лицом обладал невролог Гаврилов, пожилой и основательный, похожий на старого моржа в белом халате. Он приходил каждое утро, светил Ивану фонариком в глаза, стучал молоточком по коленям и задавал один и тот же вопрос:

— Ну-с, молодой человек, что же вы такое с собой сделали?

— Переутомился, — честно отвечал Иван. Это была правда, только очень неполная.

Тогда и начались головные боли. Сначала редкие, потом всё чаще. Поначалу Иван отшучивался: раз голова болит, значит, мозг растёт, а учёным это только на пользу. Гаврилов шутку не оценил и отправил его на томограмму.

Снимки Иван разглядывал сам, долго, с профессиональным интересом, будто речь шла не о его собственной голове. Образование сидело глубоко, в самом центре, там, где сходятся пути, по которым бегают сигналы между полушариями. Небольшое, с горошину. Странной формы: не шарик, как положено приличной опухоли, а что-то вроде туго затянутого узелка, от которого во все стороны разбегались тонкие светлые ниточки. Таких снимков Иван не видел ни в одном учебнике.

— Неоперабельно, — сказал Гаврилов, глядя не на Ивана, а куда-то в окно. — Место такое. Туда не подлезешь, не задев всего остального. Будем наблюдать.

— Сколько? — спросил Иван.

— Что сколько?

— Сколько наблюдать.

Гаврилов помолчал, пожевал губами и сказал то, что говорят все врачи, когда не знают ответа:

— Посмотрим.

Дома Иван первым делом открыл ноутбук и ещё раз посмотрел на запись эксперимента. Пик никуда не делся. Он подумал и сделал то, чего раньше никогда не делал: не стал никому показывать. Ни аспирантам, ни Гаврилову, ни, тем более, «мировому сообществу». Отчёт он переписал на закрытый сервер фирмы, в отдельную папку с длинным и бессмысленным названием, поставил пароль, который знал только сам, а с ноутбука всё стёр. «Пусть полежит, — решил он. — Сначала сам пойму, что это было. А то опять спросят про табуретку».

Почему-то ему всё время вспоминался снимок. Узелок с ниточками. Иван был нейробиологом и прекрасно знал, как выглядят опухоли. Эта на опухоль была похожа так же, как Эдуард на ёлку: вроде и колючий, и зелёный, а всё-таки не то. Но учёный в нём твёрдо сказал, что выводы делать рано, и Иван послушался. Учёного в себе он уважал, хотя и не всегда любил.

Не унывал Иван и тогда, когда врачи нашли опухоль. Он вернулся на работу, отменил все опыты, раздал аспирантам темы попроще и стал жить как жил, только к установке больше не подходил. Головные боли он терпел, как терпят плохую погоду. А сегодня вот расклеился: сидел в баре один за столиком и опрокидывал рюмку за рюмкой. С горла он был уже рад хлебать, да воспитание не позволяет, а интеллигентская натура противится...

— Профессор, — сказал наконец Семёныч, забирая у него пустой графинчик. — Шёл бы ты домой. До этого их прокола три с половиной часа осталось. Мало ли что. Конец света лучше встречать в тапочках.

— Конца света не будет, — мрачно сказал Иван. — Будет что-нибудь похуже.

— Это что же хуже конца света?

— Начало чего-нибудь нового.

Семёныч подумал, почесал затылок и решил, что профессору точно хватит. Мужики за соседним столиком к тому времени уже разошлись, телевизор показывал всё ту же площадь, только людей на ней стало больше, а фольги на головах меньше. Иван расплатился, оставил на чай больше обычного (сам не понял почему, просто показалось правильным) и вышел на улицу.

Вечер был тёплый и тихий. Фонари горели ровно, как горели уже десять лет, с тех пор как свет стал бесплатным и никто больше не выключал их даже днём. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Город жил своей жизнью и ни о каких проколах не думал.

Головная боль накрыла его уже по дороге домой. Она пришла, как всегда, без предупреждения: сначала тупо заныло в затылке, потом в висках застучали молотки, а потом весь мир сузился до узкого коридора, по краям которого плясали белые искры. И вовремя подвернулся столб. Иван обнял это чудо архитектурной мысли, постоял немного и немного оклемался. Столб был холодный, шершавый и надёжный. Мимо прошла женщина с собакой. Собака посмотрела на Ивана с пониманием, женщина без.

Хорошо, что идти оставалось всего пару десятков метров. Кое-как открыв дверь ключом (попал он с третьего раза, причём два первых раза в соседнюю замочную скважину, которой на двери не было), он ввалился в квартиру. Обезболивающее пить было бесполезно: не помогало ничто. Иван перепробовал за эти два месяца всё, что было в аптеке, и кое-что из того, чего в аптеке не было. Оставалось пережидать боль и мечтать о спасительном сне, который принесёт блаженство и беспамятство...

• • •

Толяну было плохо. Вчерашние посиделки закончились мордобоем, и, посмотрев на своё отражение в зеркале, он решил, что мордобой закончился явно не в его пользу. Губы разбиты, нос приплюснут, оба глаза почти скрылись под чернотой фингалов, а сверху ещё и шишка на лбу. Явный перебор!

Как всё началось, Толян помнил смутно. Сидели в гараже у Витька, отмечали что-то важное, то ли день рождения, то ли последний прокол, то ли просто пятницу. Потом пришли какие-то незнакомые ребята из соседнего кооператива и заявили, что пятнице конец и света скоро тоже. Толян с этим не согласился, причём, как ему казалось, в очень вежливой форме. Дальнейшее покрывал туман. Судя по костяшкам, вежливость была взаимной.

Пора завязывать бухать. Мысль верная, но опохмелиться всё равно надо, хотя бы для анестезии. Толян открыл холодильник, достал бутылку пива и сделал «небольшой», с полбутылки, глоточек. Жизнь тут же показалась не такой уж плохой штукой, но с алкоголем пора было завязывать. Он плюхнулся на диван, привычно включил новости и так же привычно задремал под монотонный голос диктора...

Этажом выше баба Клава пекла пироги. Сегодня должна была прийти дочь Алла с внучком Васюткой, а Васютка обожает бабушкины пироги со сладким вареньем. Варенье было своё, вишнёвое, с дачи, сваренное ещё в июле по рецепту бабы Клавиной мамы, а та, в свою очередь, получила его от своей. Рецепт этот баба Клава никому не открывала, даже Алле, говорила: «Помру, в тетрадке найдёшь». Тетрадку, впрочем, никто никогда не видел.

Всё почти готово. Последняя партия испеклась и легла к остальным, оставалось домыть посуду и немного отдохнуть. Пирогов вышло столько, что хватило бы на роту солдат, но баба Клава считала, что пирогов много не бывает: бывает мало гостей. Вот и последняя тарелка вымыта и убрана на место. Теперь можно присесть в любимое кресло-качалку (его сделал покойный муж Пётр Иванович, специально для любимой жены, и за тридцать лет оно ни разу не скрипнуло) и посмотреть телевизор. Скоро начнётся любимое ток-шоу, а пока новости. В новостях опять показывали Шри-Ланку, и баба Клава неодобрительно поджала губы. «Всё колупают и колупают, — подумала она. — Нет бы оставить в покое, что работает. Петя бы им сказал». Что именно сказал бы Петя, она уточнять не стала даже мысленно. «Ой, уморилась, аж глаза слипаются. Подремлю-ка я чуток. Звонок у меня громкий, медведя из берлоги поднимет!» Так баба Клава и уснула, медленно покачиваясь в кресле...

Тем временем в семнадцатой квартире шли полноценные разборки. Жена Елена в очередной раз подозревала мужа Аркадия в измене. На этот раз поводом послужил телефон: Аркадию в половине двенадцатого ночи вчера пришло сообщение «Ну что, завтра в силе?». Аркадий клялся, что это с работы, насчёт инвентаризации. Елена отвечала, что инвентаризацию в половине двенадцатого ночи проводят только с определёнными целями и с определёнными людьми.

— Это Михалыч! — кричал Аркадий. — Михалыч, кладовщик! Ему шестьдесят лет, у него грыжа и трое внуков!

— Тогда почему он пишет «ну что»? — кричала в ответ Елена. — Кладовщики так не пишут! Кладовщики пишут по делу!

Крики и маты разносились далеко за пределы квартиры. Любопытная соседка Жанна из восемнадцатой прилипла ухом к стенке, не желая пропустить ни слова. К её великому разочарованию, ссора быстро утихла, и по громко хлопнувшей двери можно было с большой долей уверенности сказать, что супруги разошлись по разным комнатам. Судя по скрипу, Аркадий отправился на диван в гостиную, где проводил уже третью ночь за месяц.

«Ну ничего, — подумала Жанна, — посмотрим телек, там тоже много интересного». Но по телевизору шли одни новости. Большинство каналов вообще показывали заставку, как при профилактике, а на остальных говорили про одно и то же. Жанна не любила политику, новости и прочую «дребедень», которая «ну совсем не нужна такой стильной девушке, как я». Поэтому она включила музыку, устроилась на кровати поудобнее и принялась листать последний выпуск самого модного, по её мнению, журнала о светской жизни. Журнал обещал рассказать, что будут носить этой осенью, с кем развелась одна известная певица и как выглядеть на десять лет моложе за пятнадцать минут. До пятнадцати минут Жанна не дотерпела. Заснула, сама не заметив как, лицом прямо в разворот с осенней коллекцией...

Иван Прошков, живущий в соседнем подъезде, мучился головной болью уже третий час. Он лежал в темноте на диване, не раздеваясь, и считал удары пульса в висках. На сотом сбился, начал снова. Телевизор бормотал что-то про обратный отсчёт, но Иван его не слушал. Конец сегодняшних пыток он встретил с облегчением и с огромной радостью погрузился в призрачную дрёму, а затем и в полноценный сон...

• • •

Последний прокол действительно стал последним.

Включение установки показывали в прямом эфире на всех каналах мира. Огромный ангар на окраине Коломбо, белые халаты, флаги двух десятков стран, улыбающиеся чиновники в первом ряду и большой экран с обратным отсчётом. Комментатор федерального канала то и дело повторял слова «историческое событие» и «новая эра», будто боялся, что зрители забудут. Зрителей было много: в тот вечер, говорят, у телевизоров сидело больше людей, чем на любом чемпионате мира по футболу. Смотрели, правда, далеко не все: в нашем городе, например, был уже поздний вечер, и большинство, как баба Клава, Толян или Жанна, уснули ещё до начала трансляции.

На экране пошли последние секунды. Десять. Девять. Кто-то в зале перекрестился, кто-то достал телефон, чтобы снять историю на память. Три. Два. Один.

Как только установку запустили, появилось сияние. Белое, мягкое, привычное, такое же, как тысячи раз до этого на всех станциях мира. Но, добравшись до своих законных четырёх метров вокруг прокола, оно не остановилось. Люди, работавшие внутри, ничего даже не заметили: они сразу уснули. Камера ещё успела показать, как оседают в креслах операторы, как падает из рук телефон у какого-то иностранного министра, и картинка застыла.

А вот распространение сияния показывали по всем телеканалам мира. Из космоса было видно, как по всей Земле загораются растущие белые точки: сначала одна, в Индийском океане, потом сотни, тысячи, на каждой станции, в каждом городе. Точки превращались в мячики, мячики сливались друг с другом, и за считаные секунды планета целиком засветилась нежным белым цветом. Это наблюдали космонавты на МКС, и они же стали последними, кого сияние застигло. Так вся Земля погрузилась в «спячку».

Уснули все. Уснули дикторы в студиях и диспетчеры в аэропортах, уснули дежурные врачи и ночные сторожа, уснули кошки на подоконниках и собаки в будках. Самолёты, к счастью, давно летали на автопилотах, которым поле прокола было не указ, а поезда сами притормаживали, не дождавшись ответа от машиниста. Мир замер, как в сказке про спящую красавицу, только без красавицы и без принца.

А сияние пошло дальше по вселенной (не светом, разумеется, свет так не умеет), удваиваясь каждую секунду. По последним данным, вселенная в поперечнике составляет 156 миллиардов световых лет, и меньше чем за две минуты сияние заполнило её всю...

Пробуждение было тяжёлым: по мозгам будто били кувалдой.

Глава 3

Толян решил, что допился. Мысль была первой и, как ни странно, самой здравой. Голова гудела так, словно пока он спал, в ней шёл капитальный ремонт, а прорабом выступал человек без эмоций и с отличной дикцией. Прораб как раз закончил фразу:

«Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей».

— Каких ещё дверей? — хрипло спросил Толян у потолка. — У меня одна, и та дерматином обита.

Потолок промолчал. Голос тоже. Голос оказался вежливым, а к вежливому обращению Толян, человек в целом мордобойный, не привык и насторожился сильнее, чем если бы его обругали.

Пиво на журнальном столике стояло там, где он его оставил, на половине бутылки. Толян потянулся к бутылке по традиции, чтобы она спасла положение, и в тот момент, когда пальцы коснулись стекла, пиво мигнуло изнутри белым, как лампочка в холодильнике. Один раз. И всё.

Толян посмотрел на бутылку. Бутылка не посмотрела на Толяна, но, по-видимому, имела своё мнение.

— Пора завязывать, — сказал он и отодвинул её на край стола, как отодвигают собеседника, ставшего не слишком интересным.

Телевизор работал. Диктор был белее студийных декораций и читал по бумажке, спотыкаясь на каждом втором слове: проснулись все, по всему миру, причины выясняются, просим сохранять спокойствие. Спокойствия в его голосе не наблюдалось. Зато стало понятно главное: голос слышал не один Толян. Коллективный бред он считал вполне приемлемой альтернативой индивидуальному, и ему стало почти хорошо.

Почти. Потому что тишина в квартире была какая-то неправильная. Холодильник гудел, часы на стене тикали, за окном проехала машина, всё как обычно. А под всем этим, глубже, чем слух, шёл ровный тихий фон, будто где-то очень далеко работал огромный трансформатор. Толян потряс головой. Фон не вытряхнулся.

— Ладно, — сказал он сам себе. — Разберёмся.

На телефоне висело одиннадцать пропущенных. Девять от Витька, хозяина гаража, одно от мамы и одно с незнакомого номера. Толян перезвонил маме, выслушал, что она спала, что все спали, что кошка Муська тоже спала, хотя кошке, вообще-то, положено, и что голос в голове был «как у того артиста, ну, который в сериале врача играл». Толян пообещал заехать в выходные, положил трубку и задумался. У мамы, значит, артист. У него прораб. Интересное кино.

Разбираться Толян привык по-соседски. Он натянул треники, сунул ноги в шлёпанцы, посмотрел в зеркало, вздрогнул и пошёл на лестницу.

• • •

Баба Клава проснулась в кресле-качалке и первым делом сказала:

— Петя, ты, что ли?

Покойный муж и при жизни любил вставить замечание в самый неподходящий момент, но говорил он с выражением, а этот голос был гладкий, как новая клеёнка. Баба Клава решила, что за годы на небесах Петя наконец-то выучился культурно выражаться. Подумала и добавила вслух, на всякий случай:

— Двери ему, видишь ли, не делай. А кто тебя просил в восемьдесят девятом балкон застеклять? Сам и застеклил, никто не делал.

Звонок в дверь, громкий, как и было обещано, поднял бы медведя из берлоги. Баба Клава встала, по дороге включила чайник (пироги пирогами, а чай по расписанию) и открыла. На пороге стояли дочь Алла, серая, как мокрый асфальт, и внучок Васютка, розовый и бодрый, будто ему вручили приз.

— Мам, мы проспали, — сказала Алла. — Мы все проспали. Весь город. Я в такси уснула, представляешь? Водитель тоже. Хорошо, на светофоре стояли. Проснулись, а он мне говорит: «Девушка, вы слышали?» А я говорю: «Слышала».

— Бабуль, — перебил Васютка, — а у меня в голове дядя сказал: «интервал закрыт». Это что, мультик?

— Это погода, Васенька, — не растерялась баба Клава. — Проходите, пирогов на роту напекла.

На кухне щёлкнул чайник, и в его прозрачном боку на долю секунды вспыхнуло белое, как от фотоаппарата. Баба Клава вытерла руки о фартук, посмотрела на чайник долгим взглядом, каким смотрят на соседа, внезапно заговорившего цитатами, и налила себе чаю. Чай был нормальный. Это успокоило её больше всего.

— Мам, ты видела? — шёпотом спросила Алла. — Он светился.

— Видела. Старый он, вот и светится. Я в нём тридцать лет кипяток грею. Ты бы тоже засветилась.

Алла хотела возразить, но в рот ей уже засунули пирог, и спорить стало технически невозможно. Васютка с пирогом в каждой руке отправился смотреть телевизор, а баба Клава села напротив дочери и долго смотрела в окно. В окне ничего особенного не было: двор, качели, чья-то машина. Но лицо у неё было такое, будто она к чему-то прислушивается и пока не может разобрать слов.

— Знаешь, Алка, — сказала она наконец, — сон мне снился. Будто стою я на вокзале, а поезда всё идут и идут, и все мимо. И в каждом окне кто-то машет. Я машу в ответ, а кому машу, не знаю.

— Мам, это нервы.

— Нервы, — согласилась баба Клава. — Ешь пирог.

В дверь снова позвонили, на этот раз деликатно, два раза, как звонят те, кто знает, что их всё равно пустят. На пороге стоял Толян в трениках и шлёпанцах, с лицом, которое лучше было не описывать.

— Тёть Клав, вы живая?

— Живее тебя, — сказала баба Клава, оглядев его фингалы. — Ох ты ж, батюшки. Это тебя тоже голосом?

— Это меня до голоса. Тёть Клав, вы голос слышали?

— Слышала. Петя мой это. Культурный стал.

Толян посмотрел на неё с большим уважением, но спорить не стал. Он вообще с бабой Клавой никогда не спорил, с тех пор как в восьмом классе она отходила его полотенцем за разбитое окно в подъезде. Справедливо, кстати, отходила.

— А у вас ничего не... ну... не светилось?

Баба Клава помолчала. Ровно на секунду дольше, чем нужно.

— Чайник, — сказала она. — Один раз. На, возьми пирог. И зайди к Ване, из соседнего подъезда. Глаза у него в последнее время нехорошие. Завтра я ему ещё напеку, ты отнесёшь.

• • •

В семнадцатой квартире утро (если это можно назвать утром) наступило по-человечески, то есть с воплем. Аркадий проснулся на диване в гостиной, куда его накануне сослали на неопределённый срок, и выскочил в коридор.

— Лена! У меня в голове голос!

— У всех голос, — донёсся из спальни сухой ответ Елены. — А ты что думал, совесть?

— Он говорил с акцентом! Слова русские, а выговор такой, будто их по самоучителю учили. Женский. «Закрыт», «открыт», «канал»...

Тишина в спальне изменила качество. Так затихают перед грозой.

— Женский, — повторила Елена, появляясь в дверях. — С акцентом. И как её зовут?

— Кого?

— Интервал Каналовну! — Елена всплеснула руками. — Закрыт, открыт! Очень удобно, имя сразу с графиком работы!

— Лен, ну при чём тут...

— А двери? «Не делайте новых дверей»! Ты ей что, ключи пообещал?

Аркадий открыл рот, но обнаружил, что возразить на такое физически нечем.

— Лена, — сказал он наконец очень тихо, — а у тебя какой был голос?

Елена запнулась.

— Обычный. Никакой. Как диктор.

— А у меня женский. С акцентом. Понимаешь? Нам сказали одно и то же, а голоса разные.

Елена посмотрела на мужа. Обычно в таких случаях она смотрела на него как на преступника, пойманного с поличным. Сейчас во взгляде было что-то другое, похожее на испуг, и от этого Аркадию стало не по себе гораздо сильнее, чем от любого скандала.

— Ну и что, — сказала она, но уже без прежнего напора. — Значит, у тебя в голове бабы. Я всегда знала.

И ушла на кухню ставить чайник. Чайник, к счастью, не светился. Аркадий проверял, стоя в дверях.

В восемнадцатой квартире Жанна прилипла ухом к обоям, чтобы не пропустить ни слова, и заодно обнаружила, что проснулась с журналом на лице. Страницы налипли, и на щеке отпечаталась реклама крема от морщин, что Жанна восприняла как личное оскорбление. Голос в голове ей, впрочем, понравился: чёткая дикция, ни одного лишнего слова, прямо ведущий дорогой рекламы. Беспокоила её тушь.

Она потянулась за зеркалом и задела журнал. Тот соскользнул и раскрылся на странице, которую Жанна, готова была поклясться, листала перед сном. Гороскоп. Весы. Как все стильные девушки, Жанна не верила в гороскопы и читала их регулярно.

«Сегодня вы услышите важное. Не перебивайте».

Она перечитала, обвела строчку помадой за неимением ручки и решила, что редакция впервые за годы наняла толкового астролога. Потом прочитала гороскоп для Скорпионов (Аркадий был Скорпион, это она знала точно, однажды подглядела в его паспорт, когда тот оставил его на почтовом ящике). «Не оправдывайтесь, вам всё равно не поверят». Жанна ахнула и обвела и это.

На лестнице послышались шаги и шарканье шлёпанцев. Жанна выглянула в глазок: Толян с пирогом в руке стоял у семнадцатой и прислушивался. Жанна приоткрыла дверь.

— Анатолий, — сказала она светским голосом, придерживая халат. — Вы тоже слышали?

— Все слышали, — буркнул Толян. — Ты чего, в помаде вся?

— Это не помада. Это астрология. — Жанна помахала журналом. — Здесь написано, что сегодня я услышу важное. И я услышала. Понимаешь? Они знали.

— Кто знал?

— Редакция!

Толян посмотрел на журнал, на Жанну, на пирог в своей руке и решил, что из всего этого пирог пока самое понятное.

— Ты это, — сказал он, — дверь закрой. Сквозняк.

И пошёл вниз, к выходу, а оттуда в соседний подъезд. Жанна закрыла дверь и долго стояла, прижимая журнал к груди. Потом аккуратно вырвала страницу с гороскопом и положила её в шкатулку, к бабушкиным серёжкам.

• • •

Ивану пробуждение было не в новинку: голова у него болела и до сияния, и после. Но «после» оказалось другого сорта. Знакомых волн не было. Был удар, потом голос, потом просто голова, ватная, как чужая.

«Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей».

Иван лежал, глядя в потолок, и сочинял диагнозы. Галлюцинация? Препарат давно вышел из организма, да и принимал он его два месяца назад. Передозировка, как известно, не интересуется, закрыт ли интервал. К тому же слово «интервал» в голове человека, который, как и весь мир, десять лет считал эти интервалы, имело вполне конкретный смысл, и смысл этот Ивану не нравился.

Он встал и подошёл к окну. Во дворе стояли люди. Много людей, гораздо больше, чем обычно бывает во дворе в такое время. Стояли поодиночке и группами, кто в куртке, кто в халате, и почти все смотрели вверх. Небо было обычным, серым, без всякого сияния. Но они всё равно смотрели, как смотрят на дверь, из которой только что кто-то вышел. Фонарь у подъезда мигнул белым, раз, другой, и снова загорелся ровно. Кто-то внизу ахнул.

Телевизор показывал на всех каналах одно и то же.

На экране крутили запись с борта МКС. Камера смотрела в иллюминатор, внизу плыла Земля, и на ней одна за другой загорались белые точки, как окна в городе перед праздником. Точки росли, превращались в мячики, мячики сливались, и вскоре вся планета светилась мягким белым, будто её включили изнутри.

— Земля светится... вся, — говорил по-русски командир экипажа, и в голосе у него было что-то детское. — Нежно так. Ребята, а мне чего-то спа...

Запись не оборвалась. Ещё несколько секунд в эфире стоял ровный шум, и в нём, как диктор подчеркнул, пустив фрагмент снова и помедленнее, прорезался голос, ни мужской, ни женский: «...нить... не рвать...»

— Специалисты связывают это с помехами, — сказал диктор тоном человека, которому велели так сказать.

Помехи так не разговаривают. Помехи не делают паузу между «нить» и «не рвать», как делает её тот, кто обращается к кому-то конкретному. Хуже того, голос говорил не в микрофон. Он говорил как будто в голове у микрофона.

Потом показали студию. Там сидели трое: седой академик, молодой человек в модных очках, представленный как «эксперт по энергетической безопасности», и женщина из министерства с причёской, которая выдержала бы ураган. Академик говорил о «массовом синхронном нарушении сна под воздействием неизученного фактора». Эксперт говорил, что энергоснабжение не пострадало и это главное. Женщина из министерства говорила, что ситуация под контролем. Про голос не говорил никто, как будто его не было. Иван отметил это с профессиональным интересом: так врачи не говорят пациенту о том, чего сами боятся.

Иван попытался найти в этом научную закономерность, и тут зазвонил телефон.

— Вано, ты живой? — Толян дышал в трубку так, будто добирался пешком. Он, судя по звукам, и добирался: на заднем плане хлопнула подъездная дверь. — Я весь подъезд оббежал. Клава пирогами обложилась, а у Елены с Аркадием такое творится, что слышно на улице. Жанна в помаде ходит, говорит, ей журнал будущее предсказал. Ты голос слышал?

— Слышал.

— Мужик про двери... — Толян помолчал. — Вано, у меня пиво мигнуло.

— Как мигнуло?

— Белым. Один раз. Как в холодильнике.

Иван подумал, что ещё может мигнуть белым, и ничего приятного не придумал.

— Не пей его.

— Я и не пью! Я полторы минуты как завязал. Ты-то как? Голова?

— Как обычно. — Ложь вышла почти честной: обычного не было вовсе. — Я перед этим был в баре, потом стоял со столбом, потом дошёл до дома и отключился. А дальше вот это.

— В баре, на столбе и в отключке, — подытожил Толян. — Ясно. Я у твоего подъезда стою, но к тебе не пойду, у меня вид не для гостей. Завтра зайду. Принесу чего-нибудь, только не пива. Клава пирогов обещала.

— Толян, — вдруг сказал Иван. — А у тебя голос какой был?

— В смысле?

— Ну, голос. Мужской, женский?

Толян задумался. Иван слышал, как он сопит в трубку.

— Мужик, — сказал Толян. — Только знаешь... какой-то он был усталый. Вежливый, а усталый. Как будто сто раз уже это говорил, а его всё не слушают.

Про точку Иван не сказал ни слова. Толян хранил тайны надёжно, но лишь до первой встречной рюмки, а дело было не в этом: Иван сам ещё не понимал, что именно хочет рассказать.

Едва он положил трубку, телефон мигнул снова. Письмо. Адрес — набор букв, тема пустая, текст из одной строчки:

«Вы уже были у точки. Не подходите второй раз без нити. М.»

Иван хмыкнул снисходительно. Розыгрыш, спам или чей-то фокус: мало ли шутников в сети в день, когда весь мир потерял сознание. Он всё-таки нажал «ответить» и написал: «Кто вы?» Подумал, стёр, написал: «Какой нити?» Стёр и это. В конце концов отправил короткое «?», как отправляют в таких случаях все уважающие себя люди. Через секунду пришёл автоматический ответ: адрес не существует.

— Ну конечно, — сказал Иван телефону. — Кто бы сомневался.

Он полежал ещё немного, перебирая слова. «Точка». Чёрная точка, втягивающая сияние, как воронка воду. Про неё он не рассказывал ни Гаврилову, ни Светочке, ни Толяну, ни одной живой душе. «Нить». Тот же голос с МКС, «не рвать». Два совпадения за одно утро. Для учёного это уже не совпадение, а повод завести отдельную тетрадку. Тетрадку Иван заводить не стал, слишком болела голова, но мысленно поставил галочку.

Хмыкнуть он хмыкнул, а телефон на всякий случай положил под подушку, поближе к голове, как кладут ключи, которые не хочется потерять.

Знакомые волны боли так и не вернулись. Иван решил, что радоваться рано, и уснул.

Глава 4

Голова болела иначе.

Иван понял это, не открывая глаз, и по привычке приготовился к худшему. Прежняя боль накатывала волнами, как хороший боксёр, который сначала присматривается, а потом бьёт. Сегодняшняя не накатывала и не отступала. Она ровно присутствовала, как гудение холодильника на кухне: пока не прислушаешься, вроде бы и нет, а прислушался — уже не отвяжешься.

Иван полежал, прислушиваясь к ней, как прислушиваются к новому соседу за стенкой. Сосед вёл себя тихо, и это настораживало больше всего.

Телевизор в комнате так и проработал всю ночь. Диктор, небритый и подозрительно бодрый, сообщал, что ситуация находится под контролем соответствующих служб. Каких именно служб и чему они соответствуют, не уточнялось. Ивану вдруг стало жалко диктора.

Он нашёл телефон под подушкой и перечитал письмо. Оно состояло из одной строчки:

«Вы уже были у точки. Не подходите второй раз без нити. М.»

В первый раз он прочёл это со снисходительным недоумением, с каким читают письма нигерийских принцев. Сегодня недоумение стало плотнее. О точке Иван не рассказывал никому: ни Толяну, ни врачам, ни собственным сотрудникам. Свидетелем эксперимента был только отчёт на закрытом сервере, и открывал этот отчёт лишь сам Иван. Это раз. А два — нить. Ни одна его гипотеза нити не предусматривала. И тот обрывок орбитальной записи, «...нить... не рвать...», тоже был про неё. Совпадение. Хорошее слово для учёного: его всегда произносят с невидимым «пока» на конце.

Спорить с самим собой на голодный желудок Иван не любил, поэтому нашёл в холодильнике полбатона и кефир и, жуя, сформулировал план. План был простой: добыть объективные данные. А получить их, не просясь ни в какой университет, можно было в одном месте, на городской станции поля. Год назад фирма Ивана поставила туда пять комплектов ЭЭГ-шлемов для операторов, «в рамках заботы о персонале», как значилось в договоре. На самом деле заботился Иван о собственной науке: сорок человек, которые каждый день сидят в поле, это готовая диссертация, только некому написать.

В дверь позвонили так, будто дверь была должна звонившему денег.

На площадке стоял Толян. За ночь его фингалы дозрели до благородной синевы с прозеленью. В руках он держал пирог, завёрнутый в полотенце, и откусывал от него, не дожидаясь приглашения войти.

— Вано, ты живой? — спросил он с набитым ртом. — Это тебе. Клава мне под дверь поставила, велела передать. Сказала, у тебя глаза нехорошие. Я говорю: у меня тоже. А она: с обоими разберусь пирогом. Половину я проверил, качество приемлемое.

— Мне нужно на станцию, — сказал Иван.

— Зачем?

— Там мои шлемы.

Толян прожевал и некоторое время смотрел на друга с уважением к чужому безумию.

— Значит, так. Ты был в баре, на столбе и в отключке. Сегодня тебе нужны шлемы. Я правильно улавливаю тенденцию?

— Улавливаешь.

— Тогда я с тобой.

— Зачем?

— Когда ты один, ты думаешь, — рассудительно объяснил Толян. — А когда со мной, ты ругаешься. Для здоровья полезнее.

Против такой аргументации научная мысль была бессильна.

• • •

Маршрутка пришла через сорок минут, хотя обычно ходила через десять. Пассажиры в ней стояли такие тихие, что слышно было, как водитель шуршит сдачей. Никто не разговаривал, никто не смотрел в телефон. Каждый прислушивался к собственной голове, и у большинства прислушивание выходило озабоченным. Иван впервые за два месяца чувствовал себя почти нормальным человеком.

— Тоска какая, — шепнул Толян, когда они втиснулись у задней двери. — Как в очереди в военкомат. Все чего-то ждут, и никто не уверен, что это к добру.

— Это коллективное похмелье после стресса.

— Своё похмелье я знаю, Вано. Оно другое. — Толян покрутил в воздухе пальцем, подыскивая слово, не нашёл и вернулся к пирогу.

У водителя тихо бормотало радио. Шла реклама: бодрый мужской голос расхваливал новый торговый центр, где «всё для дома, всё для семьи, всё для вас». Потом заиграла весёлая музыка, и тот же голос, не меняя интонации, сказал: «...канал открыт. Скидки до тридцати процентов». Музыка доиграла, началась следующая реклама, про стоматологию.

В маршрутке стало ещё тише, хотя тише, казалось, было некуда. Водитель протянул руку и выключил радио. Никто не возразил.

— Слыхал? — шёпотом спросил Толян.

— Слыхал, — сказал Иван. — Совпадение. Там, наверное, было «канал продаж» или что-нибудь такое.

— Вано, там было «канал открыт».

Иван промолчал. Ему тоже так показалось, и это было хуже всего: когда учёному что-то кажется, ему следует проверить, а проверить было нечем. Радио молчало до самого рынка.

Станция стояла на окраине, за рынком, и снаружи напоминала овощехранилище, которому по недосмотру придали государственное значение. Охранник дядя Миша, видевший Ивана не раз, пропустил обоих без вопросов и добавил вдогонку:

— К Зубову идите, он у себя. Только вы там, это... увидите.

— Что увижу?

— Увидите, — повторил дядя Миша тоном, каким врачи говорят «потерпите».

В диспетчерской над пультом, во всю стену, висело электронное табло. Десять лет оно показывало, сколько осталось до следующего сияния, и операторы то и дело поглядывали на него. Теперь на табло горело ровное «00:00:00», и никто на него не смотрел, как не смотрят на сломанные часы.

Начальник смены Зубов выглядел как человек, которому восьмой час подряд звонят из министерства. Ивана он встретил без радости, но и без возражений. Возражать у него, по-видимому, не осталось сил.

— Шлемы целы, — сказал он вместо приветствия. — Все пять. Только Берёзкину от них никакого толку, ему врач нужен.

— Какому Берёзкину?

— Николаю Степановичу. Оператору. — Зубов потёр переносицу. — Скорая была. Послушали, померили, поцокали. Сказали: глубокий сон, ждите. Забирать отказались: по городу вызовов, как под Новый год, и у всех вроде бы сон.

— А остальные? — спросил Иван.

— Смена была шесть человек. Уснули все сразу, как по команде, кто за пультом, кто в курилке. Проснулись тоже все, с головой, как с перепоя. Кроме него.

— Где он был в момент запуска?

Зубов посмотрел на Ивана внимательнее, чем раньше.

— В поле. Обход по графику: один человек, внутри разметки, у самой установки. Каждые полтора часа, перед возмущением, мы туда кого-нибудь посылаем, датчики проверить. В тот вечер была его очередь.

Ивану сразу захотелось увидеть Берёзкина, но сначала он попросил показать датчики поля, потому что наука приучила его начинать с приборов, а уже потом с людей. Привычка полезная, хотя не всегда симпатичная.

Оператор-наладчик Серёжа, очкарик в футболке «Проколи и забудь», подвёл их к стойке, где в ряд стояли три одинаковых датчика. Их поставили так нарочно, чтобы один проверял другого. За десять лет они расходились в показаниях на сотые доли процента.

— Вот, — сказал Серёжа. — Первый показывает тихий шум по всему диапазону. Второй показывает пустоту. А третий вообще рисует что-то похожее на кардиограмму. Они у нас всю ночь спорят. Я им диагноз поставить не могу, я электрик.

— Врут? — спросил Иван.

— Не то слово. Только каждый врёт по-своему.

Иван подошёл ближе, чтобы разглядеть шкалы. Через десять секунд (он потом специально вспоминал, сколько) второй датчик подтянул шум до уровня первого, а третий бросил рисовать сердцебиение и вытянулся в такую же ровную линию. Все три согласились. Серёжа снял очки, протёр их и надел обратно.

— Ого. Они вас боятся, что ли?

— Помехи, — сказал Иван голосом лектора. — Совпадение. Самая опасная вещь для учёного — видеть закономерность там, где её нет.

Серёжа посмотрел на него так, как студенты смотрят на преподавателя, читающего с бумажки. Иван отошёл на шаг. Датчики остались согласны друг с другом. Это ничего не доказывало, и настолько ничего, что хотелось закрыть глаза.

• • •

Берёзкина положили в дежурке, на диване, который помнил ещё времена до всяких станций. Рядом на стуле сидела оператор Лидия Андреевна, Лидочка, как звали её все, включая начальство, и держала кружку с давно остывшим чаем. Шлем с датчиками по-прежнему был на голове лежащего.

— Вы говорили, если что, не снимать, — сказала она Ивану вместо «здравствуйте». — Я не снимала.

— Правильно.

— Николай Степаныч. Тридцать два года на сетях. Вышел в смену, анекдоты рассказывал. Пошёл на обход, как всегда. Потом мы все уснули, потом все проснулись. А он нет. Дышит. — Лидочка вздохнула. — Бывает, глаза открывает. Но смотрит не на меня и не мимо. Куда-то в место, где ничего нет.

Иван посмотрел на Берёзкина. Человек как человек: ровное дыхание, нормальный цвет лица, на шее даже остатки летнего загара. Лицо у него было такое, какое получается на снимке, когда щёлкнули, пока человек не успел сделать лицо.

Всё остальное показывал шлем. Иван сел на край стула, взял планшет и открыл запись. Базовая линия, четыре-пять процентов, как у всех. Затем, в тот самый момент, когда по Земле побежали белые мячики, пик на весь экран, до верхнего края шкалы. Такой пик Иван уже видел. Два месяца назад он разглядывал точно такой же на собственном мониторе, после чего свалился без чувств. На этом сходство кончалось. Его график после пика провалился вниз, и сам Иван провалился вместе с ним. А у Берёзкина кривая успокоилась и легла узором спящего человека. Только узор этот повторялся каждые одиннадцать минут, с точностью до секунды, будто кто-то включил запись и вышел из комнаты.

А сам Иван тогда вернулся. Почему? Он перебрал в уме объяснения, от биохимических до мистических, и честно признал, что вернула его тогда одна конкретная мысль, и мысль была ненаучная. Он очень хотел к маме. Для рецензируемого журнала такой вывод не годится.

— Он поправится? — тихо спросила Лидочка.

Иван хотел сказать «конечно». Любой человек на его месте сказал бы «конечно». Учёный в нём возразил, и они немного постояли в тупике.

— Не знаю, — сказал он. — Шлем не снимайте. И, пожалуйста, не оставляйте его одного.

• • •

Крыльцо станции выходило на пустырь с ржавой беседкой, где когда-то курили, пока курение не запретили вместе с беседками. Иван вышел глотнуть воздуха и остановился: в беседке, прямо на перилах, уже сидела женщина и грызла яблоко.

Ей было лет тридцать, может, чуть больше. Невысокая, в серой куртке с глубокими карманами, в которых при каждом движении что-то негромко звякало. Она оглядела Ивана с головы до ног, быстро и без всякого смущения.

— Не помогает, — сказала она.

— Что не помогает?

— Держаться за голову. Вы держитесь так, будто собираетесь поменять её на лучшую.

Иван отдёрнул руку. Он и не заметил, что держится.

Из двери вывалился Толян, на ходу дожёвывая остатки пирога и сжимая в обеих руках по кружке.

— Вано, у них там чай, я взял. О! — Он увидел женщину и остановился. — Дама. С яблоком.

— Майя Рен, — сказала она. — Для писем — М.

В голове у Ивана что-то сухо щёлкнуло, будто встал на место недостающий кусочек конструктора.

— Это вы написали про точку.

— Я. Надеюсь, дошло.

— Дошло. Откуда вы про неё знаете? Я никому...

— Из вашего отчёта. Сто процентов в момент сияния. Такую цифру трудно не запомнить.

— Отчёт лежал на закрытом сервере.

— Лежал. — Майя откусила яблоко. — Дверь туда открыли до меня. Я только вошла и осмотрелась.

Слово «дверь» Иван слышал сегодня уже не первый раз, и оно ему решительно не нравилось.

— Это называется взлом.

— Это называется «до меня». Кто-то читал ваши данные раньше и внимательнее. Кто, я пока не знаю. Если узнаю раньше вас, сообщу.

— Так, — сказал Толян и аккуратно поставил кружки на перила. — Вано, а я тут кто? Не говорите, сам догадаюсь. Свидетель.

— Друг, — сказала Майя и внимательно изучила его лицо. — Вас били по делу?

— По совокупности, — с достоинством отозвался Толян.

Иван решил вернуть разговор в рабочее русло.

— А вы здесь что делаете?

— То же, что и вы. Смотрю на Берёзкина. Сегодня утром это единственный адрес в городе, где человек лёг и не встал, и при этом работал в поле. Мне нужно было понять, случай это одиночный или первый.

— Вы знаете его фамилию?

— Скорая записывает фамилии. Я читаю то, что записывают. Расследую технопреступления, работа скучная. До недавнего времени в ней были в основном кражи медных проводов и подкрученные счётчики.

Она помолчала и вдруг спросила совсем другим тоном:

— А можно теперь я? Что там было? У точки.

Иван хотел ответить что-нибудь сухое и научное, про резонанс и спектры. Но вместо этого почему-то сказал правду:

— Страшно было. И тянуло. Как в воронку. И ещё... там, за ней, будто что-то гудело. Далеко. Как город ночью.

Майя кивнула. Она не записывала и не переспрашивала, просто кивнула, как кивают, когда услышали то, что и так подозревали.

— Спасибо, — сказала она. — Это важнее, чем вы думаете.

— Что такое нить? — спросил Иван.

— Не знаю. — Она ответила так быстро и просто, что он поверил. — Знаю, где встретила это слово. В приложении к протоколу запуска на Шри-Ланке. Приложения нет ни в одном официальном перечне. Но оно есть.

— И вы думаете...

— Я ничего не думаю, пока не проверю. Зато вы вернулись. Он нет. — Она кивнула на окно дежурки. — Мне важна разница. У меня две версии, и обе мне не нравятся.

— Какие?

— Скажу, когда одна перестанет нравиться меньше другой.

— Послушайте, — сказал Иван, — я и не собираюсь подходить к точке второй раз.

— Все так говорят, — вздохнула Майя. — А потом наступает вечер, и в голову приходит замечательная фраза: «Ну, если на минутку?»

Она спрыгнула с перил, достала из кармана визитку и протянула Ивану. На белом прямоугольнике были одна буква и номер телефона.

— Это шифр? — спросил Толян, заглядывая через плечо.

— Это экономия, — сказала Майя, кивнула обоим и ушла через пустырь, ни разу не оглянувшись. В карманах у неё звякало ровно через шаг.

• • •

Маршрутку они дожидались на остановке. Иван вертел визитку в пальцах, пока не заметил, что Толян уже минут пять молчит, а такое с ним случалось редко и, как правило, во сне.

— Ты чего?

— Знаешь, что самое поганое? — сказал Толян, не отрывая взгляда от дороги. — В дежурке тихо. Совсем. Когда человек спит, рядом с ним всё равно что-то шумит, дышит, живёт. А там как в квартире, из которой вынесли мебель. Стены стоят. Хозяина нет.

— Это называется отсутствие акустики, — сказал Иван. — Помещение маленькое, диван звукопоглощающий...

— Вано, это называется «хозяина нет дома».

Иван промолчал. Возразить было нечем, а соглашаться не хотелось. Гудение в голове, ровное, как у холодильника, чуть прибавило громкости. Он списал это на недосып и на кефир.

Глава 5

Жанна не спала полночи, и виновата в этом была вовсе не тревога за судьбы человечества (судьбы человечества волновали Жанну умеренно, примерно как курс юаня), а шкатулка. Шкатулка стояла на тумбочке, и в ней, между бабушкиными серёжками и чеком из бутика, который Жанна хранила на память о лучшем дне в своей жизни, лежала страница с гороскопом. Страница, казалось, светилась. На самом деле светилась уличная реклама за окном, но Жанна предпочитала первую версию.

Около трёх ночи она сдалась, включила лампу и сфотографировала страницу на бархатной подушке. Подумала и переложила на шёлковый шарф: бархат старил. Обведённые помадой строчки вышли на снимке убедительно, как улики в сериале. Подпись Жанна сочиняла сорок минут и остановилась на самой короткой:

«Они знали».

Добавила три восклицательных знака, два убрала (так стильнее), выложила в ленту и уснула счастливой, как человек, который только что сделал что-то важное для истории.

Утром у неё было сорок две тысячи репостов.

Жанна протёрла глаза и посмотрела ещё раз. Стало сорок три. Под фотографией шла такая простыня комментариев, что телефон нагрелся. Писали «мурашки», писали «а у меня Овен, проверьте Овна», писали «фейк, шрифт не тот» и «шрифт тот, у меня этот номер лежит, щас сфоткаю». Мужчина с аватаркой в виде рыбы требовал объяснить, почему Рыбам написали «странное», и Жанна, ещё не умывшись, полезла в шкатулку.

Рыбам было написано: «Тот, кто спит, слышит. Не будите его».

— Ну, это вообще ни о чём, — сказала Жанна вслух. — Рыбам всегда пишут ни о чём.

Но мурашки почему-то пробежали и по ней.

К девяти позвонили с местного радио. К десяти с какого-то канала в интернете, где ведущий говорил так быстро, что Жанна разобрала только «эксклюзив» и «ваша версия». Версии у Жанны не было, зато был халат с перьями, и в этом халате она дала три интервью подряд, каждое лучше предыдущего. К третьему в её рассказе появилась деталь, что в момент пробуждения журнал «лежал раскрытым именно на гороскопе». На самом деле он лежал раскрытым на креме от морщин. Но крем от морщин не та подробность, которую стильная девушка доверяет прессе.

• • •

Толян узнал о славе соседки из очереди.

Он вышел за кефиром для Вано (пиво в рамках завязки он не брал уже вторые сутки и очень собою гордился) и упёрся в хвост, который начинался у киоска «Пресса» и заворачивал за угол, к аптеке.

— Чего дают? — спросил Толян у крайней старушки.

— «Шпильку», — ответила старушка, не оборачиваясь. — Ноябрьскую. Там всё написано.

— Так ноябрь ещё не наступил.

— Вот именно, — сказала старушка так значительно, что Толян решил дальше не расспрашивать.

В окошке киоска сидела Валентина, которую весь район звал Валей-газетой. Обычно Валя скучала над сканвордами и торговала в основном сигаретами и жвачкой. Сегодня у неё горели щёки, а над окошком висела табличка, написанная от руки: «"Шпилька" ноябрь — 900 р. Декабрь — НЕТ И НЕ БУДЕТ».

— Валь, она ж по двести была, — сказал Толян, протиснувшись сбоку.

— По двести она была вчера, — ответила Валя с лицом человека, который впервые в жизни понял, как устроена экономика. — Брать будешь или так, смотреть?

— Мне кефир.

— Кефир в магазине, — сказала Валя и захлопнула форточку перед его носом.

Какой-то мужик в спецовке тем временем добрался до окошка, купил журнал, развернул прямо там и громко, на всю очередь, прочёл:

— Козерогам: «Вы давно хотели сменить обстановку. Не торопитесь». — Он поднял глаза. — Я Козерог. Меня вчера с работы попросили.

Очередь сочувственно загудела и тут же заспорила, знак это или сокращение штатов. Спорили с жаром, как о футболе.

Толян послушал, почесал синяк и пошёл в магазин. Над кассой там висел телевизор. В студии сидели всё тот же эксперт в модных очках и мужчина, которого представили астрологом высшей категории.

Внизу экрана бежала строка: «Минэнерго: ситуация под контролем. Минздрав: просим не принимать решений на основании гороскопов». Вторую фразу Толян перечитал дважды. Если уж Минздраву пришлось такое писать, значит, дело плохо.

У подъезда его перехватила баба Клава. Она стояла с сумкой и, судя по всему, ждала именно его.

— Толечка, на, — она сунула ему свёрток. — Ване. С капустой, он с капустой любит. А это тебе, с вареньем.

— Тёть Клав, видали, что творится? Жанка-то наша в интернете...

— Видала. У неё под дверью с утра двое стоят, с камерой. — Баба Клава помолчала и добавила, глядя куда-то мимо Толяна, во двор: — Жанке скажи. Не всё, что сбылось, правда. А что правда, то не всегда сбывается. Запомнишь?

— Запомню, — пообещал Толян, точно зная, что с первого раза не запомнит. — А к чему это?

— А я почём знаю, — удивилась баба Клава. — В голову пришло. Иди, остынет.

• • •

Иван доедал пирог с капустой, когда в дверь позвонили. Звонок был незнакомый, короткий и требовательный, с какой-то парфюмерной интонацией. Толян пошёл открывать с видом человека, который знает, что сейчас будет.

На пороге стояла Жанна, в полной боевой раскраске и с прозрачной папкой в руках. В папке лежал журнал.

— Иван, — сказала Жанна, — вы учёный. Мне нужно научное заключение.

— О чём?

— Об этом. — Она потрясла папкой. — Меня в эфире спросили, что говорит наука. Я сказала, что как раз консультируюсь с ведущим нейробиологом города.

— Я не ведущий.

— Вы единственный, которого я знаю, — честно ответила Жанна. — Значит, ведущий.

Жанна села на краешек дивана, как садятся на приёме у врача, и бережно извлекла журнал. Вырванная страница лежала отдельно, в собственном файлике.

Иван посмотрел на обложку и улыбнулся впервые за два дня.

— Жанна, вы видите, какой это номер?

— Октябрьский. Я его в октябре купила.

— Тут написано «ноябрь».

Жанна наклонилась. В правом верхнем углу, мелко, под ценой, действительно стояло: «Ноябрь».

— И что это значит?

— Что журналы всегда выходят с датой на месяц вперёд. Так принято, чтобы на прилавке подольше выглядели свежими. Ваш журнал из будущего ровно настолько, насколько из будущего любой глянец в любом киоске.

Жанна посмотрела на него, как смотрят на человека, который на детском утреннике рассказывает, что Деда Мороза играет физрук.

— Иван, — произнесла она ледяным голосом. — Вы хотите сказать, что это маркетинг?

— Дата на обложке — маркетинг. А текст... — Иван открыл файлик и прочёл обведённое: «Сегодня вы услышите важное. Не перебивайте». — Такой текст подходит любому. Напиши там «сегодня вы купите шубу», половина страны тоже нашла бы совпадение.

— Половина страны не покупает шубы каждый день, — заметила Жанна.

— А вы?

Жанна вспыхнула. Толян, стоявший в дверях с кружкой, хрюкнул в чай и сделал вид, что поперхнулся.

Иван собирался закрыть файлик и выдать окончательное заключение, но взгляд зацепился за соседний столбец. Рыбы. «Тот, кто спит, слышит. Не будите его». Ниже, у Водолея: «Вам кажется, что вы одни. Это ненадолго». У Тельца: «Не открывайте того, что не можете закрыть».

— Что? — Жанна мгновенно учуяла перемену. — Что вы там увидели?

— Ничего. Стиль странный.

— У них всегда стиль странный, это ж астрология.

Странным был ритм. Короткая фраза, потом просьба с «не». Вежливо, ровно, без единого лишнего слова. Этот ритм Иван знал. Теперь его знали, кажется, все восемь миллиардов: «Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей». Только гороскопы для ноябрьского номера писали, самое позднее, в сентябре, когда о каналах никто и не слыхал.

Жанна, пока он молчал, успела оглядеть комнату и остановилась на журнальном столике. Там, между кружкой и пустым пакетом из-под кефира, лежала визитка: белый прямоугольник с одной буквой и номером.

— «М.», — прочитала Жанна, и научная экспертиза немедленно отошла на второй план. — Иван. Кто такая «М.»?

— Почему вы решили, что «такая»?

— Потому что мужчины пишут на визитках фамилию, должность и три телефона. А одну букву пишет только женщина, которая хочет, чтобы о ней думали. — Жанна прищурилась. — Красивая?

— Она журналист.

— Значит, красивая, — заключила Жанна и посмотрела на Толяна за подтверждением.

— С яблоком, — подумав, уточнил Толян.

В этот момент у Ивана зазвонил телефон. Номер на экране совпадал с номером на визитке. Жанна увидела это раньше Ивана, и глаза у неё стали размером с обложку.

• • •

— Вы смотрите новости? — спросила Майя без приветствия.

— У меня новости сидят на диване, — сказал Иван, уходя на кухню. — Откуда у вас мой номер?

— Из вашего отчёта. Вы его подписали, с телефоном. Учёные всегда подписываются с телефоном, это трогательно. — Судя по звукам, Майя шла по улице и что-то жевала. — Вся страна читает гороскопы. Девяносто девять процентов этого шум. Людям хочется, чтобы мир был понятным, а гороскоп понятнее голоса в голове.

— Согласен.

— Не торопитесь. Остаётся один процент. «Шпильку» делают у нас, в городе. Я с утра была в редакции, пока там не собралась толпа. Гороскопы пишет одна женщина, Галина Петровна Сушкова, псевдоним Аделаида Звёздная. Она не помнит, как писала ноябрьские.

— Совсем?

— Совсем. Уснула ночью за компьютером, в редакции, перед сдачей номера. Проснулась, а текст готов. Решила, что написала в полусне, и сдала. Я посмотрела свойства файла: сохранён двадцать третьего сентября в два часа сорок одну минуту ночи. И проверила по архиву станции. В два сорок одну было сияние.

Иван молчал. В комнате Жанна что-то уронила, судя по звуку, нарочно, чтобы был повод подойти поближе к кухне.

— Минута в минуту? — спросил он.

— Минута в минуту. И ещё. Через час после меня в редакцию пришли двое, вежливые, в костюмах. Показали бумагу от некой «межведомственной рабочей группы по стабильности поля» и забрали системный блок на экспертизу. Акт оставили. Подпись неразборчивая.

— Значит, файла больше нет.

— Файл есть. У меня. Я просто пришла раньше. — Майя помолчала. — Галина Петровна сейчас дома. Мне нужен человек, который понимает, что бывает с тем, кто спит рядом с полем. Приедете?

• • •

Галина Петровна жила в пятиэтажке за школой, где тридцать лет преподавала физику. Астрологию она называла приработком, произносила это слово без малейшего стыда и угощала гостей сушками. Квартира была маленькая и книжная, на подоконнике росли фиалки и стоял телескоп, который, судя по пыли, давно уже смотрел только в окна соседнего дома.

Майя сидела на табуретке у окна. Ивана она встретила кивком, Толяна коротким взглядом, в котором читалось «а, этот».

— Я вам честно скажу, молодой человек, — начала Галина Петровна, разливая чай. — В звёзды я не верю. Я физик. Звезда — это термоядерный синтез, советов она не даёт. Но людям нравится, журналу нравится, а мне пенсии на фиалки не хватает. Пишу я по-доброму: «звёзды советуют», «удачный день для», «обратите внимание». Вреда никакого.

— А эти? — Иван положил на стол страницу. Жанна отдала её, взяв клятву вернуть «в том же виде, это теперь история».

Галина Петровна надела очки и поджала губы, как над чужой контрольной.

— Вот, видите? Это не мой слог. Я никогда не пишу «не». Это непедагогично: скажи человеку «не делайте», он как раз и сделает. Я пишу «попробуйте воздержаться». А тут «не будите его». Кого? Зачем? — Она сняла очки. — Номер в ту ночь горел, я задержалась. Компьютер у них старый, сидишь, как у печки. Помню, сделала чаю, глянула на часы: скоро засветит, надо бы перерыв. А дальше ничего. Проснулась утром лицом на клавиатуре, а файл набран и сохранён. Римма, главный редактор, ещё похвалила: «Галя, вы превзошли себя, очень лаконично». Я и подумала: в полусне, с кем не бывает.

Иван вспомнил полстраницы буквы «ж» на собственном мониторе и подумал, что с ним, например, бывало.

— Вы что-нибудь помните? Сон, ощущение?

Галина Петровна долго молчала. Толян перестал грызть сушку.

— Помню, что было людно, — сказала она наконец. — Как будто я в большом городе ночью. Все спят, а окна горят. И кто-то рядом, кто очень устал. Ему надо, чтобы его услышали, а записать некому. — Она смутилась. — Вы только в журнал это не пишите, засмеют.

Иван смотрел в чашку, на одинокую чаинку. Про город ночью он вчера сказал на крыльце станции, Майе, и больше никому. Не пересказала ли Майя? Он поднял глаза: Майя смотрела на старую учительницу так, будто сама слышала это впервые, и забыла донести до рта сушку.

— Галина Петровна, — спросил он осторожно, — где стоит редакционный компьютер?

— У окна. А под окном трансформаторная будка, новая. Её от станции протянули, когда весь район на поле перевели. Гудит, как пасека.

Толян тихо присвистнул. Майя впервые за обе их встречи достала блокнот.

В прихожей Галина Петровна вдруг взяла Ивана за рукав.

— Молодой человек. Римма звонила. Хотят декабрьский гороскоп, срочно: тираж допечатывают, на нас вся страна смотрит. Деньги предлагают такие, что мне на фиалки до конца жизни хватит. — Она понизила голос. — А я боюсь садиться за компьютер. Вдруг опять? Что мне делать?

На этот случай учебников не было. Учёный в Иване хотел сказать: продолжайте наблюдения и записывайте результаты. Человек победил с небольшим перевесом.

— Пишите от руки, — сказал он. — Днём, на кухне. И по-доброму, как вы умеете.

— «Звёзды советуют попробовать воздержаться», — улыбнулась Галина Петровна.

— Именно.

• • •

На улице Майя застегнула куртку до подбородка, и в карманах у неё звякнуло.

— Издатель «Шпильки» входит в медиахолдинг, — сказала она, глядя поверх крыш. — Среди учредителей холдинга есть фонд, который финансировал установку на Шри-Ланке. Совпадение.

— Конечно, — сказал Иван.

— Конечно. Я поэтому и говорю «совпадение». Чтобы вы не подумали, будто я что-нибудь думаю.

Она пошла к остановке, но через три шага обернулась.

— Передайте вашей соседке в перьях, пусть перестанет давать интервью. Сегодня она весёлая история. Завтра может стать свидетелем. Это разные жанры.

• • •

Вечером Жанна смотрела телевизор, а в телевизоре была Жанна. Местный канал крутил её интервью в пятый раз, а федеральный показал её снимок в сюжете про «информационную эпидемию», между министром и рекламой стирального порошка. Шёлковый шарф смотрелся великолепно. Жанна была счастлива ровно четыре минуты. Потом вспомнила, что Толян передал ей от бабы Клавы, а следом и слова Майи, которые Толян тоже передал, только сильно своими словами: «Тётка с яблоком сказала, чтоб ты не высовывалась, а то засветишься».

Жанна выключила звук и посмотрела на шкатулку. Шкатулка стояла пустая, страница так и осталась у Ивана. И Жанна вдруг поняла, что не очень хочет, чтобы он её возвращал.

Иван в это время сидел на кухне с тетрадкой. Купил он её по дороге домой у Вали-газеты, обычную, в клетку, за двадцать рублей. На обложке Иван написал «Совпадения», подумал и приписал сверху мелко: «пока».

Внутри он записал столбиком:

«Точка. Нить. "Не рвать". Голос: "Не делайте новых дверей". Гороскоп, 23.09, 02:41, время сияния: "Не перебивайте", "Не будите его", "Не открывайте того, что не можете закрыть". Ритм тот же. Автор текста спал у трансформатора и видел "город ночью". Берёзкин спит, узор каждые 11 минут. "Тот, кто спит, слышит"».

Последнюю строчку он обвёл, как Жанна обводила помадой, только ручкой. Гул в голове, ровный, как холодильник, чуть прибавил громкости, и впервые Иван не стал списывать это на кефир.

Глава 6

На третье утро после пробуждения Аркадий принёс жене кофе в постель.

За четырнадцать лет брака такого не случалось ни разу. Однажды, в первую годовщину, он принёс ей в постель пульт от телевизора, и Елена до сих пор вспоминала это как самый романтический эпизод их совместной жизни. А тут чашка на блюдце, рядом печенье, разложенное веером, и три розы в банке из-под огурцов.

Елена посмотрела на розы, потом на мужа. Аркадий стоял у кровати в выглаженной рубашке и улыбался. Улыбка была приятная, ровная и какая-то не своя, будто её взяли напрокат.

— Доброе утро, дорогая, — сказал он. — Кофе со сливками, как ты любишь.

Елена любила без сливок. Аркадий знал это четырнадцать лет и четырнадцать лет покупал сливки себе.

— Где ты взял розы в семь утра?

— У метро. Там бабушка. Она сказала: «Возьмите три, это выгодно».

— И ты взял.

— Согласись, это выгодно, — сказал Аркадий.

Елена отпила кофе, чтобы выиграть время. Кофе был хороший. Это пугало отдельно.

Опыт подсказывал ей простое объяснение. Мужчина с розами в семь утра виноват, вопрос только в чём. Вчера ей на глаза попалась страница из журнала, которую Жанна из восемнадцатой показывала всему подъезду: Скорпионам, то есть Аркадию, звёзды советовали не оправдываться, потому что всё равно не поверят. Елена тогда хмыкнула. Теперь решила, что звёзды, в общем, разбираются в мужчинах.

— Аркаша, — сказала она ласково, как говорят с собакой, которая что-то съела. — Сядь. Рассказывай.

— Что рассказывать, дорогая?

— Кто она.

Аркадий сел на краешек кровати и посмотрел на жену с вежливым участием.

— Никого нет, Лена. Ты же знаешь.

И всё. Он не закричал, что это Михалыч. Не напомнил про грыжу и трёх внуков, не хлопнул дверью и не ушёл на диван. Четырнадцать лет Аркадий оправдывался громко, путано и с размахом, как оправдываются только невиновные. Сейчас он сидел и улыбался.

Елене стало холодно, хотя батареи грели исправно: кто бы ни правил миром, отопление от поля работало как часы.

Она решила проверить.

— Аркаша. Давай продадим твой гараж и купим мне шубу.

Гараж Аркадий любил больше, чем тёщу, футбол и, по подозрениям Елены, её саму. В гараже стоял «жигулёнок» его отца, не заводившийся с прошлого десятилетия, а также кресло, радиоприёмник и смысл жизни. Однажды Елена предложила выбросить из гаража старую покрышку, и Аркадий не разговаривал с ней четыре дня.

— Конечно, дорогая, — сказал Аркадий. — Согласись, это выгодно.

Чашка в руке у Елены звякнула о блюдце.

• • •

Толян открыл дверь в трусах и с полотенцем на шее. Утро у него шло по новому распорядку: завязка, зарядка, кефир. Распорядок держался третий день, и Толян относился к нему, как к хрупкому растению.

— Толя, — сказала Елена. — Ты здоровый. И у тебя друг учёный.

— Здоровый, — подтвердил Толян. — А что случилось?

— С Аркашей беда. Он со мной во всём соглашается.

Толян почесал синяк, который уже сошёл до приличного жёлтого.

— Лен, может, это... ну... наоборот, счастье?

— Толя, — тихо сказала Елена, — он гараж согласился продать.

Толян выпрямился. Он знал Аркадия двадцать лет и знал его гараж. Однажды вместе со всем двором тянул оттуда «жигулёнок» на тросе, чтобы показать машине солнце. Аркадий тогда плакал. Сказал, что от выхлопа.

— Иду, — сказал Толян и пошёл звонить Вано, не снимая полотенца.

• • •

Иван пришёл через полчаса с сумкой, в которой лежал переносной шлем: облегчённая модель его фирмы, двенадцать электродов, планшет и неистребимый запах резины. Сумку он нёс так, как врачи прошлого носили чемоданчик, и ему было немного неловко от этого сходства.

Аркадий встретил их в прихожей, вежливо пожал обоим руки и предложил чаю. Толяна, которого он обычно приветствовал словами «а, явился», он назвал Анатолием и спросил, как здоровье. Толян от неожиданности ответил «спасибо, ничего», и они какое-то время смотрели друг на друга, как два человека, перепутавшие пароль.

— Видите? — шепнула Елена. — Он такой с утра.

— Что ещё изменилось? — спросил Иван.

Елена подумала.

— Говорит правильно. Раньше он говорил «зво́нит», я его поправляла, он злился. А сегодня мама позвонила, и он: «Лена, тебе звони́т». И «то́рты» правильно. И «включи́т». — Она понизила голос. — Как по самоучителю.

Иван вспомнил, что Аркадий в первое утро описывал голос в голове точно так же. Слова русские, а выговор по самоучителю.

Аркадий позволил надеть на себя шлем с той же вежливой готовностью, с какой согласился бы, наверное, на пересадку почки. Сел в кресло, сложил руки на коленях. Иван запустил запись. Базовая линия была как у всех, четыре-пять процентов совпадения со спектром поля, ничего особенного. Ровный, спокойный, немного сонный мозг человека, которому не о чем волноваться.

— А как вы себя чувствуете, Аркадий? — спросил Иван.

— Хорошо, спасибо. Голова ясная. Мне легко.

— А голос? Вы его ещё слышите?

Аркадий улыбнулся.

— Иногда. Она подсказывает.

— Кто — она?

— Ника, — просто сказал Аркадий.

Елена издала звук, какой издаёт чайник за секунду до свистка.

— Какая ещё Ника?!

И тут на полке под телевизором засветилось синее кольцо.

Колонку Иван сначала не заметил. Небольшой матовый цилиндр, похожий на стакан для карандашей, с надписью «Ника» и логотипом «Энергосбыт-Плюс». Такие летом раздавали абонентам бесплатно, «в рамках пилотной программы "Умный дом на поле"». Помнил Иван это смутно: в рекламе молодая семья разговаривала с цилиндром, цилиндр заказывал им пиццу и рассказывал о погоде, а все смеялись. Смеялись, впрочем, и в интернете, только по другому поводу. Голос у «Ники» синтезировали, и вышел он с лёгким акцентом непонятного происхождения, как у иностранки, которая очень старательно учила русский по старым учебникам. Летом это была главная шутка сезона.

— У вас заканчивается кофе, — сообщила «Ника» мягким женским голосом. — Заказать? Согласитесь, это выгодно.

Аркадий начал подниматься с кресла.

На планшете в этот момент произошло то, чего Иван не ждал. Совпадение спектров подскочило с пяти до одиннадцати процентов и запульсировало, вспыхивая ровно в такт синему кольцу. Колонка замолчала, кольцо погасло, и кривая опустилась обратно.

— Сидите, Аркадий, — сказал Иван, стараясь говорить спокойно. — Кофе подождёт.

Аркадий послушно сел. Он слушался всех.

— Это она, — прошептала Елена. Она смотрела на колонку, как смотрят на соперницу, которая оказалась моложе, чем рассказывали. — Это её голос. Интервал Каналовна. Я ж говорила, у тебя бабы в голове. А у тебя там не баба. У тебя там стакан.

— Лена, давайте тихо, — попросил Иван.

— Не буду я тихо!

Елена шагнула к полке и с треском выдернула шнур из розетки. Колонка, к счастью, была обычная, сетевая: поле работало на станции, а не в гостиной, и без шнура «Ника» превращалась в стакан для карандашей. Синее кольцо погасло навсегда.

Аркадий моргнул. Потом моргнул ещё раз, медленнее. Потом посмотрел на свои руки, сложенные на коленях, на шлем, на Ивана, на Толяна с полотенцем на шее.

— Лена, — сказал он хрипло. — А чего это я в рубашке? И почему Толян в полотенце? И что у меня на голове?

— Аркаша?

— Ну а кто? — Аркадий снял шлем и с подозрением его осмотрел. — Вы чего тут собрались? Это чего, консилиум? Лен, ты опять?

Елена всплеснула руками, и Иван на секунду испугался, что сейчас начнётся очередной скандал. Но Елена вместо этого бросилась мужу на шею и разрыдалась так, что Толян отвернулся к окну из деликатности.

— Ты чего? — растерялся Аркадий. — Лен. Ну Лен. Я ничего не сделал.

— Сделал! — рыдала Елена. — Ты гараж продать согласился!

Аркадий застыл.

— Я? Гараж?

Лицо у него стало белое, как у человека, которому сообщили, что пока он спал, кто-то распоряжался его жизнью. В сущности, так оно и было.

• • •

На кухне Иван показывал запись. Аркадий, в майке и с сигаретой, которую ему разрешили по такому случаю, мрачно смотрел на планшет.

— Не помню, — повторял он. — Помню, утром проснулся, а в голове кто-то говорит: «Вашей жене будет приятно». Ну, я и подумал: правда, будет приятно. Пошёл за розами. Бабка у метро говорит: «Возьмите три». А в голове: «Согласитесь, это выгодно». И всё. Дальше как в тумане. Как будто я есть, но меня ведут. Вежливо так.

— Вы часто разговаривали с колонкой? — спросил Иван.

Аркадий покосился на жену.

— Ну... бывало. Когда на диване ночевал. Спросишь погоду. Анекдот. Музыку тихонько. Она отвечает. Ты ж не разговариваешь, а она отвечает. — Он смутился. — Лен, только не начинай.

Елена не начала. Она сидела рядом и держала его за руку, как держат перила в незнакомом подъезде.

Иван сложил то, что знал, в одну конструкцию. Во время сияния голос услышали все, и каждый в своём исполнении: у Толяна прораб, у Клавы Петя. Мозг облекал сигнал в знакомый тембр, как подбирают знакомое лицо для сна. Аркадий в ту ночь спал на диване, в метре от колонки, с которой месяц разговаривал по ночам от одиночества. Его мозг взял голос, который знал лучше всех. Пока объяснение выходило невинным. Невинным не было другое: выбранный голос, похоже, остался открытым, как окно, через которое теперь можно говорить. И колонке было что сказать.

— А если я её обратно включу? — вдруг спросил Аркадий. — Ну, чисто проверить.

— Только через мой труп! — сказала Елена. — В переносном смысле, — добавила она, поймав взгляд Толяна.

В дверь постучали. На пороге кухни стояла Жанна, в спортивном костюме и без макияжа, что само по себе было тревожным знаком. В руках у неё был пакет.

— Я всё слышала, — сказала она. — Через стенку. Я не подслушивала, у нас просто стены такие.

— Стены у нас прекрасные, — с горечью сказала Елена.

— Под дверью опять камера, — сообщила Жанна. — Я им сказала «без комментариев». Мне одна знакомая Ивана посоветовала. Через Анатолия. — Она протянула пакет Ивану. — Это моя. Я её не включала с той ночи. Как Скорпиону про оправдания написали, так и не включала. Заберите, пожалуйста. Я её боюсь.

В пакете лежал такой же цилиндр с надписью «Ника».

— У бабы Клавы тоже такая есть, — сказал Толян. — Она на ней салфетку держит. В розетку не втыкала ни разу. Говорит, Петя бы не одобрил.

Иван подумал, что Петя, судя по всему, был человеком дальновидным.

• • •

Майя перезвонила через сорок минут после его сообщения. Иван вышел на лестницу, где пахло чужими котлетами и чьим-то табаком.

— «Ника», — сказала Майя без предисловий. — Сорок тысяч штук в нашем городе. Ещё столько же в семи других. Раздавали летом через энергосбытовые компании, бесплатно, тем, кто согласился на «мониторинг самочувствия абонентов». Ваш дом в списке пилотных адресов.

— Мониторинг самочувствия?

— Так в договоре. Мелким шрифтом, на четвёртой странице. Никто не читает четвёртую страницу. — Майя помолчала. — Я поискала по форумам. В трёх городах люди пишут, что голос в ночь сияния у них был женский и с акцентом. Все пишут в шутку. Почти у всех стоит «Ника». Двое пишут, что потом купили то, что им совсем не было нужно. Один купил абонемент в бассейн, хотя не умеет плавать. Смешно.

— Не очень.

— Не очень, — согласилась Майя. — Теперь самое интересное. Кто надзирал за пилотной программой, как по-вашему?

Иван уже знал ответ, но всё равно спросил.

— Кто?

— «Межведомственная рабочая группа по стабильности поля». Документы датированы июнем. Я вчера думала, что эти люди появились после пробуждения, чтобы забирать системные блоки. А они существовали задолго до. И уже тогда ставили в квартиры то, что разговаривает.

На лестнице хлопнула чья-то дверь. Иван машинально посмотрел вниз, в пролёт.

— Две колонки у меня, — сказал он. — Одна выключена в розетке, вторая вообще не включалась.

— Не включайте, — быстро сказала Майя. — И не отдавайте никому. Особенно вежливым людям в костюмах. Я приеду.

— Когда?

— Когда буду уверена, что за мной никто не едет, — сказала Майя и отключилась.

• • •

Домой они шли через двор. Пакет с двумя «Никами» нёс Толян, на вытянутой руке, как носят ведро с чем-то, что может выплеснуться.

— Вано, — сказал он у качелей. — А у тебя такой нет?

— Нет. Я рекламу не выношу.

— Повезло. А у мамы нет, точно знаю. У мамы Муська. Муська ей и так всё подсказывает: когда кормить, когда гладить, когда в выходные позвонить сыну.

Он прошёл ещё несколько шагов и остановился.

— Знаешь, что самое поганое? Не что он соглашался. А что ему хорошо было. Он же сам сказал: «Мне легко». — Толян посмотрел на пакет. — Вот скажи мне кто-нибудь в голове вежливо: «Толя, не пей». И я б не пил. И мне было бы легко. Я, может, и сам бы согласился, Вано. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Иван. — Поэтому и страшно.

Иван думал о том же, только словами из учебника. Можно не запрещать, не грозить и не бить. Достаточно вовремя сказать человеку, что так будет выгодно, и голосом, которому он привык доверять. Люди в костюмах, похоже, поняли это раньше, чем кто-либо успел испугаться.

Дома Иван, не найдя научного обоснования, сунул пакет в морозилку, между пельменями и забытым с весны горошком. Там было тихо и темно, и это казалось правильным.

— В фольгу ещё замотай, — посоветовал Толян. — Как тот мужик с плаката.

— Какой мужик?

— Ну, по телеку, перед проколом. В шапке из фольги, «Конец близок». Мы над ним все смеялись.

Иван закрыл морозилку и некоторое время стоял, держась за ручку. Смеяться над мужиком в фольге ему почему-то больше не хотелось.

• • •

Вечером в семнадцатой квартире был скандал. Первый за три дня, громкий, с упоминанием Михалыча, грыжи, внуков, тёщи и того случая на свадьбе у двоюродной сестры. Жанна за стенкой слушала, как слушают оперу: с закрытыми глазами и чувством глубокого облегчения. Скандал означал, что Аркадий снова Аркадий. Он спорил громко, путано и с размахом, ни с чем не соглашался и дважды назвал звонок «зво́нит». Елена дважды его поправила, оба раза со слезами на глазах.

Кончилось всё тем, что Аркадия не отправили на диван. Это было впервые за месяц, и Аркадий, кажется, был тронут больше, чем от роз.

Ночью Елена проснулась от того, что муж разговаривал во сне. Говорил он тихо, почти ласково, и очень правильно, как по самоучителю, с лёгким, едва уловимым чужим выговором.

— Согласитесь, — сказал Аркадий в темноту. — Это выгодно.

Елена долго лежала и смотрела в потолок. Колонка стояла в пакете у Ивана в соседнем подъезде, выключенная и замолчавшая. Шнур от неё Елена унесла на балкон и спрятала в банку из-под огурцов, на всякий случай. А голос, выходит, остался.

Она обняла мужа покрепче, будто его могли увести прямо из-под одеяла, и решила, что завтра снова будет с ним ругаться. С утра. Просто чтобы он не соглашался.

Глава 7

На четвёртый день после пробуждения баба Клава перехватила Ивана у почтовых ящиков. В одной руке у неё был пирог в полотенце, в другой ключи, и по тому, как она держала и то и другое, было видно, что ждёт она давно.

— С капустой, — сказала она и вручила пирог. — А в большой магазин сегодня не ходите. Там сквозит.

Иван как раз собирался в большой магазин. Точнее, в торговый центр «Для вас» на проспекте, тот самый, который хвалили по радио между стоматологией и словами «канал открыт». Там ему назначила встречу Майя. Сообщение пришло вчера вечером и было коротким, как всё у неё: «Завтра, 14:00, ТЦ "Для вас", фудкорт. Возьмите обе. В толпе хвоста не видно». Иван тогда подумал, что хвосту в толпе тоже ничего не видно, и от этой мысли ему почему-то стало спокойнее.

— Откуда вы знаете, что я туда собрался?

— Ничего я не знаю, — обиделась Клава. — Я про сквозняк говорю. У меня колено с утра. А колено, Ваня, врать не станет, оно у меня с шестьдесят какого-то года.

Она ушла к себе, а Иван ещё постоял у ящиков с пирогом, пытаясь понять, что именно ему сейчас сказали. В тетрадке «Совпадения (пока)» не было графы для колена. Он решил завести.

• • •

Толян пошёл с ним, потому что его никто не звал.

— Четвёртый день, — сообщил он в маршрутке и предъявил бутылку кефира, как предъявляют удостоверение. — Организм в шоке. Ночью проснулся, лежу и думаю о жизни. Раньше я так не делал. Раньше я просто лежал.

Колонки ехали с ними. Толян настоял, чтобы их не вынимали из морозилки просто так, а переложили в сумку-холодильник, которую его мама возила на дачу под котлеты. «Мало ли, — сказал он. — Вдруг они от тепла оживут. Как мухи весной». Иван спорить не стал. Научного смысла в этом не было никакого, зато сумка была удобная, с ремнём. Теперь она стояла у Толяна в ногах, и две «Ники» лежали в ней рядом с забытым аккумулятором холода в форме улыбающейся морковки.

На плече у самого Ивана висела сумка с переносным шлемом. За последние дни он перестал с ним расставаться, как некоторые не расстаются с зонтом: пользы мало, а без него неуютно.

Торговый центр «Для вас» открылся прошлой осенью и с тех пор считался лучшим местом в городе, чтобы ничего не купить. Четыре этажа, фонтан, два эскалатора и огромный экран над входом, на котором круглые сутки улыбалась молодая семья. Энергия ничего не стоила, и светилось здесь всё, что могло светиться, и кое-что из того, что не должно было. Ивану показалось, что подсвечены даже урны.

Народу было много. Первые дни после пробуждения люди сидели по домам, а на четвёртый, видимо, устали бояться и пошли туда, где светло, тепло и играет музыка. Фудкорт гудел. Толян остановился у входа, втянул носом воздух, пахнувший картошкой фри и шаурмой, и потемнел лицом.

— Вано. Там пиво разливное.

— Я вижу.

— Я просто сообщаю. Как факт.

Они заняли столик у перил, откуда был виден фонтан и почти весь первый этаж. Майи ещё не было. Толян посадил сумку-холодильник на соседний стул, как сажают ребёнка, и принялся изучать меню с лицом человека, которого пытают.

Иван смотрел вниз. Возле фонтана шёл охранник, немолодой и грузный, в чёрной форме с надписью «Охрана» на спине и с рацией на плече. Шёл он неторопливо, вдоль витрин, мимо эскалатора, мимо фонтана и снова к витринам. Иван машинально глянул на часы, как глядят на вокзале. Было без восьми два.

— Ты чего? — спросил Толян.

— Ничего. Охранник ходит.

— Им за это платят, — сказал Толян. — Я бы тоже ходил. Если бы мне за это платили и не давали пива.

• • •

Майя появилась без пяти, с подносом, на котором стояли стакан чая и пирожок. Села так, чтобы видеть оба эскалатора, и только после этого поздоровалась.

— Вы с пирогом, — заметила она, глядя на полотенце. — Я с пирожком. Надо было договориться.

— Это от соседки. Она сказала сюда не ходить. Тут сквозит.

Майя подняла глаза к потолку, где ровно гудели кондиционеры.

— Сквозит, — согласилась она. — Где колонки?

Толян с достоинством постучал по сумке.

— Охлаждены. Согласно инструкции.

— Какой инструкции?

— Моей.

Майя посмотрела на него так, как смотрят на собаку, которая вдруг сказала что-то разумное, и, похоже, решила в это не вникать.

— У меня две новости, — сказала она. — Первая скучная. В руки я колонки не возьму. Внизу камера хранения, ячейку я сняла, ключ отдам вам, а заберу потом сама. Вторая хуже. Я посмотрела, что записывала скорая за эти дни. В первые сутки по городу было сорок два вызова «глубокий сон, ждите». Проснулись все, кроме Берёзкина. Это хорошо. Плохо другое. В соседней области было двое таких, как он. Сегодня утром оба вызова из базы пропали. Их не закрыли. Их просто нет, как не было.

— Кто-то чистит, — сказал Иван.

— Кто-то очень аккуратно чистит. — Майя отпила чаю. — Но пока все случаи одинаковые. Человек в момент сияния был в поле. Если так и останется, это беда для операторов, их по стране несколько тысяч. Для всех остальных это пока не беда.

Внизу охранник снова поравнялся с фонтаном. Иван посмотрел на часы. Было три минуты третьего.

— Иван? — сказала Майя.

— Подождите.

Охранник шёл тем же шагом, что и одиннадцать минут назад. Рация на плече у него шипела и что-то спрашивала, а он не отвечал. У витрины с обувью он чуть повернул голову, как поворачивают на привычный звук, и прошёл дальше. Остановился у эскалатора ровно там, где останавливался в прошлый раз, постоял и двинулся к витринам.

— Одиннадцать минут, — сказал Иван. — Он проходит круг за одиннадцать минут.

— Кто? — Толян повернулся к перилам.

Майя поняла первой. Она уже вставала.

• • •

У фонтана стояли двое: молодой охранник с бейджиком «Дмитрий» и уборщица в синем халате, с тележкой, на которой ехали швабра, ведро и пакет с семечками. Оба смотрели вслед старшему товарищу с одинаковой растерянностью.

— Валерий Палыч с часу так ходит, — сказал Дмитрий, когда Иван спросил. — Мы ему по рации, а он молчит. Думали, обиделся.

— Ничего он не обиделся, — сказала уборщица. — Я, Дима, тебе сколько раз говорю: он в будке после обеда задремал. Я мимо шла, гляжу: спит. Ну и слава богу, думаю, мужик третью ночь глаз не смыкал.

— Почему не смыкал? — спросил Иван.

Уборщица посмотрела на него внимательно, как смотрят на покупателя, который спрашивает, свежий ли хлеб.

— А вы кто будете?

— Врач, — сказал Иван, и это было почти правдой.

— Боялся он, — сказала уборщица, понизив голос. — С той ночи. Говорит: Зоя, у меня в голове гудит. Как будто город, говорит, ночью, и окна горят, а я по нему иду. Боюсь, говорит, засну, и меня туда насовсем. Кофе пил банками, эти, энергетики ваши. Третью ночь. А сегодня, видать, не сдюжил.

Иван почувствовал, как ровный гул в его собственной голове, к которому он почти привык, стал на одно деление громче. Как город ночью. Он сам сказал это Майе на крыльце станции. Галина Петровна видела во сне город, где горят окна. Теперь охранник Валерий Палыч, который никогда не слышал ни того, ни другого.

Майя стояла рядом и молчала. По её лицу ничего нельзя было прочитать, но блокнот она достала.

Охранник тем временем завершил круг и пошёл на следующий. Вокруг уже собирались люди. Кто-то из подростков навёл на него телефон и громко, с удовольствием, сказал: «Зомби».

— Убери, — сказал Толян. — Не цирк.

Сказал он это негромко, но подросток убрал. Толян умел говорить так, что телефоны убирались сами.

Потом он вышел охраннику навстречу и встал у него на дороге. Просто встал, большой, в куртке нараспашку, с бутылкой кефира в кармане. Валерий Палыч дошёл до него и остановился, не толкнув и не обойдя. Он стоял и терпеливо ждал, как ждёт робот-пылесос, упёршийся в ножку стула. Глаза у него были открыты. Смотрели они не на Толяна и не мимо, а в какое-то место, где ничего не было. Лидочка на станции говорила про Берёзкина теми же словами.

Толян смотрел на охранника долго. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Вано. Нету его.

— Я вижу.

— Не, погоди. — Толян наморщил лоб. — Есть. Только далеко. Как будто он в соседней комнате телевизор смотрит. И звук убавил.

— Это ты как понял?

— Не знаю, — сказал Толян. — Понял и всё. Отстань.

Иван взял охранника под локоть. Тот послушно пошёл, куда повели, и послушно сел на скамейку у фонтана. Иван раскрыл сумку, и через минуту на голове у Валерия Палыча был шлем, двенадцать электродов и запах резины.

На планшете поползла запись. Совпадение со спектром поля держалось на обычных четырёх-пяти процентах. Под ним шёл узор спящего человека, хотя человек сидел с открытыми глазами. Иван знал этот узор. Он видел его три дня назад в дежурке на окраине.

Он достал телефон и набрал Лидочку. Номер она сама продиктовала ему тогда, «на всякий случай», и, кажется, всё это время ждала, что случай наступит.

— Лидия Андреевна, это Прошков. Как Николай Степанович?

— Так же, — сказала Лидочка. — Я при нём. Узор этот ваш пишу в тетрадку, по часам. Начальство велело, мало ли.

— Когда был последний повтор?

Лидочка зашуршала страницами.

— В четырнадцать ноль три. И сорок одна секунда.

Иван посмотрел на планшет. Узор у охранника начался в 14:03:41.

— Спасибо, — сказал он. — Следующий будет в четырнадцать четырнадцать сорок одна.

— Откуда вы знаете? — удивилась Лидочка.

Иван не ответил. Он смотрел на два одинаковых числа и думал, что два спящих человека на разных концах города не могут видеть один и тот же сон с точностью до секунды. А если могут, значит, это не сон. Значит, оба слушают одно и то же.

• • •

Майя тронула его за рукав.

— Иван. Сейчас будет неприятно. Я пошла.

— Куда?

— В камеру хранения. Ключ потом.

Она развернулась и исчезла в толпе так быстро и так незаметно, будто её тут и не было. Иван поднял голову. По эскалатору спускались трое. Двое мужчин и женщина, в одинаковых тёмных пальто, с одинаково спокойными лицами. За стеклянными дверями у входа стоял белый микроавтобус с надписью «Медицинская служба». Красного креста на нём не было.

— Толя, — сказал Иван. — Сумка.

Толян хлопнул себя по бокам, посмотрел наверх, на фудкорт, где на стуле у перил так и сидела в одиночестве сумка-холодильник с улыбающейся морковкой, и молча побежал к эскалатору. Бежал он против движения, расталкивая людей с вежливым «извиняюсь».

Иван снял с охранника шлем. Подумав секунду, свернул на планшете запись и убрал его в сумку.

Мужчина, подошедший первым, был лет сорока пяти, аккуратно подстрижен и улыбался той улыбкой, которую Иван уже видел у Аркадия. Ровная, приятная, взятая напрокат.

— Добрый день, — сказал он. — Межведомственная рабочая группа по стабильности поля. Пчёлкин, Ростислав Олегович. Спасибо, что оказали первую помощь. Дальше мы сами.

Двое других уже бережно поднимали Валерия Палыча со скамейки. Тот поднялся легко и пошёл с ними в ногу, ни разу не сбившись, как будто всю жизнь только этого и ждал.

— Куда вы его? — спросил Дмитрий.

— На обследование, — сказал Пчёлкин. — Не волнуйтесь, молодой человек, это просто переутомление. Сейчас многие переутомлены. Его родным мы сообщим.

— А скорую я вызывал двенадцать минут назад, — сказал Дмитрий. — Это вы, что ли, скорая?

Пчёлкин улыбнулся ему, как улыбаются ребёнку, задавшему трудный вопрос в неподходящем месте, и повернулся к Ивану.

— А вы ведь Прошков? Иван. — Он кивнул на сумку. — Шлем вашей фирмы, я узнал. Хорошая модель. Скажите, запись сохранилась?

Иван потом не раз вспоминал эту секунду. Врать он не умел и не любил, а главное, не видел в этом смысла: врут обычно тогда, когда боятся, а он не боялся. Пока ещё нет.

— Не успел включить, — сказал он.

Солгать вежливому человеку оказалось удивительно легко. Иван даже немного испугался, насколько легко.

— Жаль, — сказал Пчёлкин без малейшего сожаления. Он достал визитку и протянул её Ивану. — Если увидите что-то похожее, звоните. В любое время. Мы с вами, Иван, на одной стороне. Просто у нас ресурсов больше.

Подоспел запыхавшийся Толян с сумкой-холодильником на плече. Пчёлкин скользнул по сумке взглядом.

— Пиво?

— Кефир, — с достоинством сказал Толян. — Завязка.

— Уважаю, — сказал Пчёлкин, вежливо кивнул обоим и пошёл к выходу, где двое в пальто уже усаживали охранника в микроавтобус.

Визитка была плотная и белая, с гербом в углу. Фамилия, имя, отчество и номер телефона. Должность: «специалист по взаимодействию с населением». Иван подумал, что Майе для той же работы хватает одной буквы.

• • •

Майя позвонила, когда они уже стояли на остановке.

— Двенадцать минут, — сказала она без предисловий. — К Берёзкину скорая не приехала совсем, Иван. А эти были здесь через двенадцать минут после вызова. Они не по вызову ехали. Они смотрели.

— На что?

— Не знаю. Пока. — Она помолчала. — И он не был в поле. Вы понимаете? Обычный охранник, обычный торговый центр, обычная розетка. Он не спал три ночи и уснул днём. Всё.

— Я понимаю.

— Колонки пока оставьте себе. Ваша морозилка надёжнее камеры хранения. Сегодня здесь было слишком много людей в пальто.

— Майя, — сказал Иван. — Запись у меня. Я им сказал, что не включал.

На том конце помолчали чуть дольше, чем обычно.

— Вы соврали Пчёлкину?

— Вы его знаете?

— Теперь знаю. — Ивану показалось, что она улыбается, хотя по голосу понять было невозможно. — Пришлите мне копию. И ещё, Иван. Вы сами-то спите?

Он не нашёлся что ответить. Майя, похоже, и не ждала. Отключилась.

• • •

Ночевать Толян остался у Ивана. Объяснил он это так:

— Мама велела к ней в выходные заехать, а сегодня не выходные. Значит, свободен. А у тебя диван.

Диван у Ивана был узкий и короткий, и Толян лёг на нём буквой «зю», накрывшись курткой. Кефир он поставил на пол, в зоне досягаемости, как ставят будильник.

Иван лежал в комнате и слушал гул. Сегодня он был отчётливее, чем вчера. Как дальний город, если смотреть на него ночью с холма: ничего не разобрать, но там много окон и кто-то не спит. Где-то в этом городе, думал Иван, сейчас идёт по кругу Валерий Палыч. Одиннадцать минут на круг. И Берёзкин, наверное, тоже идёт, только тело его лежит на старом диване в дежурке.

«Тот, кто спит, слышит. Не будите его». Гороскоп для Рыб из «Шпильки». Галина Петровна никогда не пишет «не», а тут написала. Всем велели не будить. Никто не сказал, что делать с теми, кто проснулся, а дома никого нет.

Он взял телефон и набрал маму. Было без двадцати двенадцать.

— Ваня? — испуганно сказала мама. — Что случилось?

— Ничего. Просто позвонил.

— В двенадцать ночи? Просто? — Мама помолчала, переваривая. — Ты ел?

— Ел. Пирог с капустой.

— Сам пёк?

— Соседка.

— Хорошая соседка, — одобрила мама. — Ложись спать, Ваня. Тебе завтра на работу.

Работы у него завтра не было, но спорить с мамой Иван не стал никогда, начиная лет с пяти. Он попрощался и положил телефон рядом с подушкой.

— Вано, — сказал из темноты Толян. — Ты это. Спи. Если что, я тебя разбужу.

— Чем?

— Найду чем.

Иван закрыл глаза. Гул был рядом и никуда не делся, но в нём, как ему показалось, горело теперь одно окно, совсем близко, тёплое, с занавеской. Он успел подумать, что это, наверное, кухня, и что там, наверное, пахнет капустой. А потом уснул.

Утром он проснулся. Весь, целиком, до последней мысли. И первым делом проверил это, как проверяют, на месте ли ключи.

Глава 8

Толян жарил блины на кефире.

Иван понял это раньше, чем открыл глаза, по запаху и по звуку: на кухне что-то шкворчало, а Толян вполголоса уговаривал сковородку. «Ну давай, милая. Ну не прилипай. Я ж тебя маслом, как родную». Сковородка, судя по всему, не слушалась.

Иван полежал и честно проверил себя, как проверял каждое утро последние дни. Имя помнил. Маму помнил. Помнил вчерашний торговый центр, охранника, Пчёлкина с его визиткой и вежливой улыбкой. Гул в голове был на месте, ровный, как холодильник, но никакого окна в нём больше не горело. Иван решил, что окно ему приснилось, и почему-то немного пожалел.

— Вано! — крикнул Толян с кухни. — Ты живой или как?

— Живой.

— Целиком?

— Целиком.

— Тогда иди есть. Пятый день, — добавил Толян, когда Иван появился в дверях. — Кефир я пить больше не могу. Решил его жарить.

Блины вышли толстые, кривые и неожиданно вкусные. Первый, как положено, был комом, и Толян съел его сам, со словами «для дегустации». На тарелке их громоздилось штук двадцать, хотя за столом сидели двое.

Ночью, перед тем как лечь, Иван отправил Майе запись со шлема охранника. Утром от неё пришёл ответ, отправленный в шесть ноль две: «Еду. Не одна. Ставьте чайник. Блины тоже можно».

— Откуда она знает про блины? — подозрительно спросил Толян, прочитав через плечо.

— Не знаю. Может, пахнет на весь двор.

— Если пахнет на весь двор, значит, удались, — решил Толян и поставил ещё одну сковородку.

• • •

Около десяти на лестнице раздался крик.

Кричал Аркадий. Иван выскочил на площадку и увидел картину, которую потом долго не мог забыть. Аркадий в трениках и с мусорным ведром стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на высокого худого человека с рюкзаком, как смотрят на привидение. Рядом с человеком стояла Майя и с интересом наблюдала.

— Вы только не соглашайтесь! — сказал Аркадий незнакомцу. — Слышите? Что бы вам ни говорили, не соглашайтесь!

— Хорошо, — растерянно сказал незнакомец. — Я не буду. А с чем?

Говорил он по-русски чисто и даже несколько книжно, но с лёгким выговором, мягким и непонятно чьим. Аркадий вздрогнул от этого выговора, как от холодной воды.

— Аркадий, — сказал Иван, — это не колонка. Это человек.

— Вижу я, что человек, — проворчал Аркадий, отлипая от стены. — Я просто. На всякий случай. — Он подхватил ведро и пошёл вниз, ни на кого не глядя, но на повороте обернулся и добавил незнакомцу уже другим голосом: — Извиняйте. Нервы.

— Ничего, — сказал незнакомец. — Со мной так часто. Обычно, правда, просто спрашивают, откуда я.

— Саид Аль-Наджи, — представила Майя. — Иван Прошков. Анатолий.

— Толян, — поправил Толян, вытирая руки о полотенце. — Анатолий я только для Аркадия, и то когда он не в себе.

Саиду было лет сорок. Длинный, сутулый, с сединой на висках и с таким лицом, какое бывает у людей, которые много лет подряд смотрят на экран в темноте. Рюкзак он держал перед собой, как держат кошку, которую везут к ветеринару.

— Проходите, — сказал Иван. — Чай есть. Блинов много.

— Очень много, — уточнил Толян.

• • •

На кухне Саид первым делом расстегнул рюкзак и достал оттуда три внешних диска. Каждый был старательно замотан в фольгу. Толян посмотрел на них, потом на Ивана, и на лице у него медленно проступило торжество.

— Вано. Я ж говорил. Фольга.

— Это не от излучения, — сказал Саид, разматывая первый диск. — Это от сырости. Я ехал в плацкарте над туалетом. — Он подумал. — Ну и немного от излучения. Чтобы спокойнее.

— Наш человек, — сказал Толян и придвинул ему тарелку.

Пока Саид ел, Майя коротко рассказала, кто он такой. Восемь лет в центре управления полётами, группа обработки телеметрии с МКС. Вечером запуска на Шри-Ланке он сидел на смене. Уснул вместе со всеми, проснулся вместе со всеми, а запись с орбиты за время сна никуда не делась, потому что автоматике спать не положено. На третий день в центр приехала «межведомственная рабочая группа», серверы опечатали, а Саида отправили в отпуск за свой счёт, «отдохнуть после стресса».

— Я отдохнул, — сказал Саид. — Только перед этим немного скопировал. Моя бабушка говорила: что положил в два кармана, то не потеряешь.

— А в три? — спросил Толян, глядя на диски.

— А в три — на всякий случай, — сказал Саид. — Бабушка до девяноста четырёх лет прожила.

Он открыл ноутбук и развернул его к Ивану.

— Вы видели запись по телевизору, — сказал он. — Камера на станции, Земля в иллюминаторе, потом свет. Все видели. Там двадцать секунд, и их показали тысячу раз. Но это наружная камера, низкое разрешение. У меня есть другое. Отметки времени со всех станций поля, которые передают данные в общую сеть. Каждая станция пишет момент своего сияния с точностью до тысячной доли секунды, по спутниковым часам. Двадцать две тысячи восемьсот сорок станций. Я положил их на карту.

Он нажал на клавишу. На экране появилась Земля, тёмная, ночная, усыпанная серыми точками. Потом в Шри-Ланке вспыхнула одна точка, белая.

— Ноль, — сказал Саид. — Запуск.

Через секунду вспыхнула вторая. Где-то посреди России.

— Это что? — спросил Иван.

— Это первая установка, — сказал Саид. — Та самая, две тысячи тридцать первого года. Лаборатория, где всё началось. Последняя дверь позвала первую.

Ещё через секунду вспыхнули две точки, в Канаде и в Аргентине. Потом четыре. Потом восемь, рассыпанные по всему шару как попало: Исландия, Япония, какой-то городок в Африке, Норвегия. Шестнадцать. Тридцать две. На двенадцатой секунде экран превратился в мельтешение белого, на четырнадцатой серых точек почти не осталось, и вокруг белых начали расти пятна, пятна слились, и через полсекунды светилась вся Земля.

— Четырнадцать и шесть десятых секунды, — сказал Саид. — Всё.

На кухне было тихо. Блин на сковородке, забытый Толяном, начал подгорать, и никто этого не заметил.

— Похоже на гирлянду, — сказал Толян. — Новогоднюю. Когда вилку воткнёшь, она не сразу вся, а сначала одна, потом другая, потом рябит, и потом вся.

— Да, — сказал Саид с явным удовольствием. — Именно гирлянда. Не волна. Если бы свет шёл по пространству, как круги по воде, первыми загорелись бы ближайшие. Индия. Мальдивы. Ченнай в двухстах километрах от Шри-Ланки, а загорелся на одиннадцатой секунде. Рейкьявик загорелся на третьей. Расстояние ничего не значит. Совсем ничего.

— А что значит? — спросила Майя.

— Каждую секунду число горящих станций удваивалось. Один, два, четыре, восемь. Каждая загоревшаяся зажигала следующую, где бы та ни стояла. Двадцать две тысячи с лишним — это примерно два в четырнадцатой с половиной степени. Отсюда и четырнадцать с половиной секунд. — Саид развёл руками. — Сияние шло не через пространство. Оно шло по списку. Каждая дверь знала, где другие двери.

— Как пьянка по телефонной книжке, — сказал Толян. — Один позвонил двоим, те ещё двоим, и к вечеру весь район гуляет.

Саид посмотрел на него с уважением, как смотрят на коллегу.

— Можно я так напишу в отчёте?

— Пиши. Мне не жалко.

— А по какому списку? — спросил Иван. — Кто решает, какая станция следующая?

Саид перестал улыбаться.

— Не знаю. Я сравнил со всем, что смог придумать. С датами запуска, с мощностью, с широтой, с алфавитом, с номерами в реестре. Порядок есть, он не случайный, я проверял. А ключа нет. Первая лаборатория — единственное, что я понимаю. И то не понимаю, а просто вижу.

Толян снял со сковородки чёрный блин и задумчиво положил его себе на тарелку.

• • •

— Теперь станция, — сказал Саид. — МКС. Она загорелась последней. Через полсекунды после всей Земли. Там ни одной установки, там шесть человек и много железа. Сияние до них дошло, когда дошло вообще до всего. Как вода, которая заполнила таз и полилась через край.

Он открыл другой файл. Звуковая дорожка, знакомая всей планете. Голос командира, хриплый, с помехами: «Земля светится... вся». Потом треск. А потом, едва различимо: «...нить... не рвать...»

— Вы говорили, — сказал Саид Ивану, — точнее, Майя передала, что вы сказали: голос звучит как будто в голове у микрофона.

— Я так подумал, — смутился Иван. — Это ненаучно.

— Это очень научно. — Саид развернул на экране две дорожки, одну под другой. — Сверху звук. Снизу датчик вибрации на мембране микрофона, он там стоит для контроля. Видите? Когда говорит командир, мембрана дрожит. Когда трещат помехи, тоже дрожит. А вот тут, «нить, не рвать»... — он ткнул пальцем в экран, — мембрана стоит. Совсем. Воздух в кабине этих слов не произносил. Они появились сразу в цифре. Как будто кто-то записал их прямо в файл.

Майя что-то быстро написала в блокноте.

— Значит, это не помеха, — сказала она.

— Помеха всегда проходит через железо, — сказал Саид. — А это прошло мимо железа. Так ведут себя не сигналы. Так ведёт себя... — он поискал слово, — смысл. Чистый смысл без носителя. Я восемь лет работаю с телеметрией. Я такого не видел никогда.

• • •

Самое главное Саид оставил напоследок, как оставляют лучший кусок.

— Вчера вечером Майя прислала мне вашу запись, — сказал он. — Охранник и оператор, повтор каждые одиннадцать минут, совпадение до секунды. Я посмотрел и не спал до трёх. Потом взял билет на поезд.

— Почему? — спросил Иван.

Саид открыл третий файл. На экране был график, длинный и почти ровный, с едва заметными бугорками.

— После пробуждения сияние не кончилось. Вы знаете, его называют фоном. Тихий, постоянный. Все станции его видят, но он такой слабый, что его списывают на шум. Я сложил данные со всех двадцати двух тысяч датчиков, и шум разошёлся, а сигнал остался. Вот он.

Бугорки шли ровно, как столбы вдоль дороги.

— Одиннадцать минут, — сказал Саид. — Во всём мире одновременно. В Шри-Ланке, в Москве, в Рейкьявике. И на вашей окраинной станции, где оператор лежит на диване. Последний бугорок перед тем, как я сел в поезд, был в двадцать два пятьдесят одну и сорок одну секунду.

— Сорок одну, — повторил Иван.

— Фон дышит, — сказал Саид. — Каждые одиннадцать минут. Ваши двое не видят сон. Они лежат под этим дыханием, как листья под дождём. Каждая капля попадает в них.

— А в нас? — спросил Толян.

Саид помолчал.

— В нас тоже. Но мы не замечаем. Мы, как бы это сказать, дома. Когда хозяин дома, он не слышит, как капает с крыши.

Толян посмотрел на Ивана так, будто тот ему что-то обещал и забыл.

— Хозяина нет дома, — сказал Толян. — Я ж сразу сказал. В дежурке.

• • •

Портативный датчик поля Саид привёз с собой, в четвёртом кармане, без фольги. Маленькая коробочка со стрелкой, такими пользуются наладчики. Стрелка на ней дрожала, как у компаса рядом с утюгом, и никак не могла решить, куда ей показывать.

— Майя сказала, что рядом с вами датчики на станции успокоились, — сказал Саид. — Вы позволите?

Иван пожал плечами. Саид поднёс коробочку к его руке, и стрелка перестала дрожать. Встала ровно и замерла. Саид отвёл руку, и стрелка снова задрожала. Поднёс, и снова успокоилась.

— Ого, — сказал Толян. — Вано, ты как магнит.

— Помехи, — сказал Иван по привычке и сам услышал, как неубедительно это прозвучало.

Саид ничего не сказал. Он посмотрел на часы, потом на Ивана и спросил очень вежливо:

— Можно я надену на вас шлем? Ровно на две минуты. Следующий бугорок через три.

Иван посмотрел на Майю. Майя смотрела в блокнот, но было видно, что она ждёт ответа не меньше Саида.

Шлем Иван надел сам. Привычные электроды, привычный запах резины. На планшете поползла его собственная запись, совпадение со спектром поля четыре и восемь десятых процента, как у всех. Минута. Полторы. Толян перестал жевать.

В одиннадцать сорок одну и сорок одну секунду линия на планшете чуть вздрогнула. Не больше, чем вздрагивает вода в стакане, когда за окном проезжает трамвай. Три десятых процента вверх и обратно.

— Вот, — тихо сказал Саид.

— Это может быть артефакт, — сказал Иван.

— Может, — согласился Саид. — Давайте подождём ещё одиннадцать минут.

Они подождали. Толян за это время пожарил ещё четыре блина, хотя никто их уже не ел, просто чтобы чем-нибудь занять руки. Майя смотрела в окно. В одиннадцать пятьдесят две и сорок одну секунду линия вздрогнула снова.

Иван снял шлем и некоторое время держал его на коленях, как держат чужую шапку.

— У охранника был узор, — сказал он наконец. — У меня просто бугорок. Я дома.

— Вы дома, — подтвердил Саид. — Но вы слышите, как капает. Остальные нет.

— Это плохо? — спросил Толян.

Саид честно подумал.

— Не знаю. Если вы стоите под дождём и слышите каждую каплю, это значит, что у вас хороший слух. Или что вы промокли сильнее остальных.

• • •

Колонки Майя наконец забрала. Толян вручил ей сумку-холодильник с морковкой, как вручают переходящее знамя, и попросил вернуть сумку маме не позже выходных, потому что мама будет спрашивать.

— Где вы его поселите? — спросил Иван, кивнув на Саида.

— Гостиница исключена, — сказала Майя. — Он в отпуске, а в гостинице паспорт. Через час рабочая группа будет знать, что он здесь.

— У меня диван, — сказал Иван. — Узкий.

— Знаю я твой диван, — сказал Толян. — У меня от него спина буквой «зю».

Вопрос решился сам. В дверь постучали, и на пороге появилась баба Клава с тарелкой, накрытой полотенцем.

— Я слышала, у вас гость, — сказала она. — Через стенку. Я не подслушиваю, у нас стены такие. — Она оглядела Саида снизу вверх, долго и обстоятельно, как оглядывают арбуз на рынке. — Худой. Не кормят тебя, что ли?

— Кормят, — сказал Саид. — Блинами.

— Блинами разве накормишь, — презрительно сказала Клава и сняла полотенце с тарелки. Там лежали пирожки. — С вишней. Своё варенье. Жить у меня будешь, у меня Петин диван пустует. Он широкий. Петя на нём сорок лет спал, и ничего.

Саид посмотрел на Ивана, Иван посмотрел на Майю, Майя едва заметно пожала плечами. Баба Клава паспортов не спрашивала и в рабочую группу не звонила. По крайней мере, Иван на это надеялся.

— Спасибо, — сказал Саид. — Я очень тихий.

— Тихий — это хорошо, — одобрила Клава. — Только колонку мою не трогай. Она под салфеткой стоит. Пусть стоит.

• • •

Вечером Иван остался один. Толян ушёл к себе с остатками блинов, Майя уехала, Саид ушёл к Клаве, и в окне её кухни ещё долго горел свет. Ивану было видно, как они сидят за столом: Клава что-то рассказывала, размахивая руками, а Саид кивал и, кажется, записывал.

Иван открыл тетрадку «Совпадения (пока)». Подумал и зачеркнул слово «пока». Потом подумал ещё и вписал его обратно, мелко, на полях: учёный должен оставлять себе путь к отступлению.

Он написал:

«1. Сияние шло не по пространству, а по списку. Каждая дверь знала, где остальные. Первой после Шри-Ланки отозвалась первая лаборатория.

2. "Нить, не рвать" записалось в файл мимо микрофона. Чистый смысл без носителя (Саид).

3. Фон дышит раз в 11 минут, везде одновременно. Пустые под ним как листья под дождём.

4. Датчики рядом со мной успокаиваются. Повторилось при свидетелях.

5. Я слышу, как капает».

Он посмотрел на пятый пункт. Потом взял ручку и дописал рядом: «Пока». И подчеркнул два раза.

Гул в голове был ровный и спокойный. Через полторы минуты, в двадцать один тридцать пять и сорок одну секунду, он едва заметно вздрогнул. Иван не смотрел на часы. Он просто знал.

Глава 9

Обращение объявили за сутки, как объявляют салют.

С утра по всем каналам шла бегущая строка: «Сегодня в 19:00 по местному времени — совместное обращение к гражданам. Не пропустите». Пропустить было трудно. Строка бежала даже по экрану банкомата, и Толян, снимая последние до зарплаты деньги, прочитал её дважды, пока банкомат думал.

— Как перед Новым годом, — сказал он Ивану по телефону. — Только без мандаринов. Вано, ты где смотреть будешь?

Иван собирался смотреть дома, в тишине, с блокнотом. Но к половине седьмого выяснилось, что дома в тишине смотреть не получится ни у кого. Баба Клава позвала всех к себе.

— Телевизор у меня большой, — объяснила она на лестнице. — Петя покупал, когда хоккей был. И пироги. А по одному такие вещи смотреть нельзя. По одному страшно.

Пришли все. Клава в праздничной кофте, Саид при ноутбуке, который он поставил на подоконник экраном к себе, Толян с банкой огурцов в подарок, Жанна в чём-то шёлковом, «потому что это всё-таки событие». Последними пришли Елена с Аркадием. Аркадий нёс табуретку и выражение лица человека, который заранее ни с чем не согласен.

— Я ни с чем не соглашаюсь, — предупредил он с порога. — Сразу говорю.

— Молодец, — сказала Клава. — Садись на табуретку.

Расселись кто где. Клава в кресле-качалке, остальные на диване, на табуретках и на подлокотниках. Саид устроился у подоконника, поглядывая то в телевизор, то в ноутбук. Иван сел рядом с ним.

— Следующий такт в девятнадцать ноль две сорок одна, — тихо сказал Саид. — Я посчитал.

— Зачем?

— Привычка, — сказал Саид. — Мне интересно, что будет с прямым эфиром.

• • •

Ровно в семь пропала реклама, и на экране возник зал. Белый, светлый, с длинным столом и флагами за ним. Флагов было много, разных стран, и Иван попытался их сосчитать, но сбился на двадцати. За столом сидели пятеро.

— Как на свадьбе, — шепнула Жанна. — Президиум.

Над столом висела эмблема: белый круг, а в нём тонкая линия, похожая то ли на нитку, то ли на трещину. Под эмблемой шла надпись на нескольких языках. По-русски она читалась так: «Международный консорциум стабильности поля».

— Консорциум, — повторил Толян. — Это что, как колхоз?

— Как колхоз, только международный, — сказала Елена. — И с флагами.

Первым говорил ведущий, бодрый и седой, из тех, кого показывают только по важным случаям. Он поблагодарил всех, кто «сохранял спокойствие в эти непростые дни», и объяснил, что Консорциум создан «в ответ на беспрецедентные события» и объединяет правительства, энергетические компании и ведущих учёных мира. Иван отметил про себя, что «создан» звучит странно, если Майя нашла документы рабочей группы от июня. Он хотел сказать это вслух, но тут ведущий передал слово первому участнику, и Иван забыл обо всём.

Первым участником был председатель секции.

Иван узнал его сразу, по голосу, по аккуратной бородке, по манере складывать пальцы домиком. Полгода назад, на международном симпозиуме, этот человек спросил Ивана при трёхстах слушателях про «информационную составляющую табуретки». Зал тогда смеялся минуты две. Иван потом месяц не мог смотреть на табуретки.

Теперь председатель секции сидел под эмблемой с ниткой и спокойно, с лёгкой улыбкой, объяснял человечеству, что такое голос в голове.

— Мы имеем дело с массовым акустико-неврологическим феноменом, — говорил он. — Перестройка поля в момент последнего запуска вызвала кратковременный резонанс с определёнными зонами головного мозга. Каждый человек интерпретировал этот резонанс в рамках собственного опыта. Отсюда разные тембры. Отсюда, если угодно, разные слова.

— Слова у всех были одинаковые, — сказал Иван телевизору.

— Тише, — сказала Клава. — Пусть человек скажет.

Она смотрела на председателя внимательно, чуть склонив голову, как смотрят на продавца, который клянётся, что творог вчерашний.

— Борода хорошая, — вынесла она наконец приговор. — Ухоженная. А глаза он прячет. Петя, когда в карты проигрывал, тоже так прятал.

— Сама фраза «интервал закрыт, канал открыт», — продолжал председатель, — является, по нашим данным, коллективной интерпретацией. Люди годами слышали в новостях слово «интервал». Мозг достроил остальное. Никакого «сообщения» не было. Был физический эффект, и он завершён.

Аркадий на табуретке засопел.

— А что мне говорили «согласитесь, это выгодно», это тоже мозг достроил?

— Тебе колонка говорила, — сказала Елена. — Это другое.

— Вот и я говорю, что другое.

Иван смотрел на председателя и чувствовал странное. Он ждал, что ему будет обидно, и обидно не было. Было, скорее, жалко, как бывает жалко человека, который уверенно идёт по льду, а ты видишь, что лёд уже весь в трещинах. Председатель говорил гладко, ни разу не заглянув в бумажку. Видно было, что текст он выучил, а может, и сам в него верил.

• • •

Потом говорила женщина, представитель секретариата. Говорила она не по-русски, поверх шёл перевод, и голос переводчицы был ровный и приятный, без всякого акцента. Иван поймал себя на том, что прислушивается к акценту, и что все в комнате к нему прислушиваются. Аркадий даже подался вперёд.

— Чисто говорит, — с облегчением сказал он через минуту.

— Это переводчица, — сказала Жанна. — А та в оригинале вообще неизвестно как говорит. И платье у неё прошлогоднее. Я эту коллекцию знаю.

Женщина рассказала про «случаи длительного сна». По всему миру, по её словам, их было меньше сотни. Все пострадавшие находятся «под наблюдением лучших специалистов» в специальных центрах. Причина — «индивидуальная повышенная чувствительность к полю в сочетании с переутомлением». Прогноз благоприятный. Родственникам будет оказана поддержка. Название центров не прозвучало.

— Меньше сотни, — повторил Саид. — Майя насчитала уже девять только в нашей части страны. Это если считать те, которые успели стереть.

Дальше женщина перешла к главному.

Консорциум, сообщила она, берёт на себя координацию всех станций поля в мире. Ради безопасности граждан в ближайшие месяцы будет проведён «комплекс плановых мероприятий по окончательной стабилизации». Подробности будут объявлены позже. Кроме того, по итогам успешной пилотной программы с этой осени начинается расширение системы «бережного мониторинга самочувствия». Каждая семья, подключённая к полю, сможет бесплатно получить домашний помощник. Он будет следить за сном, давлением и настроением и вовремя подсказывать, что делать.

На экране появилась картинка. Молодая семья, кухня, на столе матовый цилиндр с синим кольцом.

В комнате стало очень тихо. Жанна машинально посмотрела на Ивана, будто проверяя, на месте ли её собственная колонка, хотя прекрасно знала, что та уехала с Майей в сумке-холодильнике. Клава потянулась к тумбочке и поправила салфетку на своей «Нике», чтобы та закрывала её поплотнее.

— Нет, — сказал Аркадий.

Сказал он это тихо, но так твёрдо, что даже Клава перестала качаться.

— Не согласен, — сказал Аркадий. — Слышите? Вот с этим я не согласен.

Елена взяла его за руку и ничего не сказала.

• • •

Без двух минут семь ведущий передал слово третьему участнику, заместителю министра. Заместитель министра был полный, гладкий и говорил о том, что энергия остаётся бесплатной и ничего в этом смысле не изменится. Слушать его было легко и скучно, как слушают прогноз погоды на завтра в другом городе.

Саид смотрел на часы ноутбука.

— Сейчас, — сказал он.

На экране заместитель министра произнёс: «Мы гарантируем каждому гражданину...» — и замолчал.

Он не запнулся и не закашлялся. Он просто перестал говорить, как будто кто-то выключил ему звук изнутри. Рот остался приоткрытым. Глаза, только что смотревшие в камеру, ушли в сторону и вверх, в какое-то место над залом, где ничего не было.

Картинка дрогнула. На секунду, не больше, по экрану прошла светлая рябь, белёсая, как бывает, когда в старом телевизоре барахлит антенна. Председатель секции, сидевший рядом, повернулся к соседу. Женщина из секретариата положила ладонь на стол.

Потом картинка выровнялась. Заместитель министра моргнул и продолжил ровно с того места, на котором остановился:

— ...стабильность, безопасность и уверенность в завтрашнем дне.

В зале никто ничего не заметил. По крайней мере, никто не подал виду. Ведущий улыбнулся и задал следующий вопрос.

— Девятнадцать ноль две сорок одна, — сказал Саид. Голос у него был совсем тихий. — Секунда в секунду.

— Сквозит, — сказала Клава. — Я ж говорю. Колено с утра.

Толян смотрел на экран, на заместителя министра, который уже рассказывал про тарифы, и хмурился.

— Вано, — сказал он. — А он-то ведь не знает. Он думает, у него горло пересохло.

— Может, и пересохло, — сказал Иван, хотя сам в это не верил.

— Нет, — сказал Толян. — Я видел. Там на секунду никого не было. Как в дежурке.

Жанна смотрела то на Толяна, то на телевизор, то на Ивана, и в глазах у неё было то самое выражение, с каким она в первый день разглядывала свой гороскоп.

— Это что же, — сказала она медленно. — Они нас успокаивают, а их самих... тоже?

Никто ей не ответил.

• • •

Обращение закончилось в половине восьмого. Последним выступал снова председатель секции. Он сказал, что наука как никогда близка к пониманию поля, что паника и слухи вреднее любых излучений и что Консорциум просит граждан «не распространять непроверенные сведения и доверять специалистам». Закончил он фразой, которую потом весь вечер повторяли в новостях:

— Мы знаем, что делаем.

— Петя тоже так говорил, — сказала Клава. — Когда проводку в ванной чинил. Мы потом три дня со свечками мылись.

Она выключила телевизор. В наступившей тишине стало слышно, как тикают часы на стене, старые, с гирями, тоже, видимо, Петины.

— Чай будем пить, — сказала Клава. — С пирогами. Нечего сидеть, как на поминках.

• • •

Пока Клава гремела на кухне чашками, Ивану позвонила Майя.

— Смотрели? — спросила она.

— Смотрели. Вы видели паузу?

— Видела. Сейчас её вырезают из всех записей. На сайте канала уже чистая версия. Но у меня копия, и у тысяч людей копии. Её не вырежешь. — Она помолчала. — Иван, у меня две вещи. Обе неприятные.

— Других у вас не бывает.

— Бывают, — сказала Майя. — Просто не сейчас. Первая. Ко мне вчера пришла жена Валерия Палыча, охранника. Её зовут Нина Васильевна. Ей позвонили, сказали, что муж «под наблюдением в специализированном центре», что всё хорошо и что свидания запрещены на время карантина. Адрес не назвали. Номер, с которого звонили, не существует. Она пришла ко мне, потому что больше не к кому. Я обещала ей найти.

— И?

— И вторая вещь. Номер того микроавтобуса из торгового центра, «Медицинская служба». Я его сфотографировала. Он зарегистрирован не на больницу и не на рабочую группу. Он зарегистрирован на логистическое подразделение «Энергосбыт-Плюс».

Иван посмотрел на Клаву, которая несла из кухни поднос с чашками. В углу, на тумбочке под телевизором, стояла её колонка, накрытая вышитой салфеткой. Синее кольцо под салфеткой не горело.

— Та же компания, что раздавала колонки, — сказал он.

— Та же, — сказала Майя. — Они развозили «Нику» по квартирам. Теперь они увозят людей, которые не проснулись. И только что по всем каналам объявили, что колонку дадут каждой семье. Бесплатно.

— Что вы будете делать?

— Искать, куда они возят. Номер машины есть, у машин бывают маршруты. — Майя вздохнула. — И, Иван. Скажите Саиду, что он молодец. Он ведь заранее знал, когда будет пауза?

— Знал.

— Тогда пусть считает дальше. Если они не знают про свой такт, а мы знаем, то это пока единственное, в чём мы их опережаем.

• • •

За чаем говорили обо всём сразу.

Жанна рассказала, что ролик из торгового центра, где охранник ходит по кругу, а «какой-то здоровый мужик» говорит «убери, не цирк», за сутки набрал полтора миллиона просмотров, а потом пропал. Пропал, но успел разойтись, и теперь «Не цирк» стало чем-то вроде лозунга. Его пишут под каждой новостью про поле.

— Это я, что ли? — спросил Толян, перестав жевать.

— Ты, — сказала Жанна. — Лица не видно, но я тебя по куртке узнала. И по голосу. — В голосе у неё была ревность человека, который неделю назад сам был звездой. — Тебе даже интервью давать не пришлось. Несправедливо.

— Я не давал, — испуганно сказал Толян.

— Вот именно. А тебя цитируют.

Саид всё это время сидел над ноутбуком и что-то сверял. Потом поднял голову и обратился к Клаве, вежливо и очень серьёзно:

— Клавдия Фёдоровна. Можно вопрос? Когда у вас болит колено, вы можете сказать, в какое время?

Клава подумала.

— Не по часам. Оно не по часам. Оно когда сквозит.

— А сегодня в семь, перед паузой, сквозило?

— Сквозило, — уверенно сказала Клава. — Я ж говорила. И утром сквозило, когда я Ване пирог несла. И вот сейчас, кажется, опять. — Она прислушалась к колену с выражением, с каким слушают по радио сводку. — Ну вот. Сквозит.

Саид посмотрел на часы ноутбука и ничего не сказал. Только повернул экран к Ивану. На экране было 20:09:42.

Предыдущий такт, Иван знал это и без расчёта, был ровно минуту назад.

— Минута, — тихо сказал Саид. — Она чувствует не такт, а то, что после него. Как эхо.

— Или колено, — сказал Иван.

— Или колено, — согласился Саид. — Но я запишу.

• • •

Разошлись поздно. Саид остался у Клавы, Толян пошёл провожать Жанну до двери, хотя дверь была через стенку, а Елена с Аркадием ушли первыми. На лестнице Аркадий остановился и сказал Ивану, не глядя:

— Я эту колонку, если принесут, в окно выброшу. С седьмого этажа. Ты так и передай, кому надо.

— Кому передать? — спросил Иван.

— Не знаю, — сказал Аркадий. — Тому, кто знает, что делает.

Дома Иван не стал включать свет. Он постоял у окна, глядя на освещённое окно Клавиной кухни, где Саид с Клавой мыли посуду: она мыла, он вытирал, оба что-то говорили. Потом зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Иван, добрый вечер, — сказал приятный голос. — Пчёлкин. Ростислав Олегович. Надеюсь, не поздно?

Свой номер Иван Пчёлкину не давал. Он не давал его вообще никому, кроме тех, кому давал.

— Не поздно, — сказал он.

— Вы смотрели обращение? Я уверен, что смотрели. — Пчёлкин говорил неторопливо, с той же интонацией, что и в торговом центре. — Видите ли, Консорциуму нужны люди, которые понимают поле не по учебникам. Вас когда-то не поняли. Это было ошибкой, и некоторые люди за этим столом сегодня это признают. Не публично, конечно. Пока.

— Что вы предлагаете?

— Ничего. Пока ничего. Я просто хотел, чтобы вы знали: дверь открыта. — Он, кажется, улыбнулся. — Простите, неудачное слово. Скажем так: вас ждут. Подумайте. Спокойной ночи, Иван.

Он отключился.

Иван постоял ещё немного. Потом достал из кармана белую визитку с гербом, открыл морозилку и положил визитку туда, на пустое место между пельменями и горошком, где до вчерашнего дня лежали две «Ники». Там было холодно, темно и тихо.

Закрывая дверцу, он подумал, что председатель секции, наверное, тоже сейчас дома. Тоже смотрит в окно. И что на сорок первой секунде, через три минуты, его тоже на мгновение не будет дома, а он этого даже не заметит.

Глава 10

Штаб устроили в гараже у Аркадия.

Предложил это сам Аркадий, наутро после обращения. Он пришёл к Ивану в половине восьмого, с ключами в кулаке и с таким лицом, с каким идут записываться добровольцем.

— Вы там чего-то копаете, — сказал он. — Я не спрашиваю что. Мне Ленка рассказала, Ленке Жанна, Жанне Клава. Короче, весь подъезд знает. Квартира у тебя маленькая, у Клавы гость, у Толяна мама в гостях бывает. А у меня гараж. Там тихо, там никто не ходит. И колонки там нет. — Он помолчал и добавил твёрдо: — И я хочу участвовать. Мне эти вежливые мою жизнь чуть не продали. Вместе с гаражом.

Иван хотел возразить, что ничего они не копают, а если копают, то не в гаражах. Но Аркадий смотрел на него так, что возражение застряло где-то по дороге.

— Спасибо, — сказал Иван.

— Не за что. Только «жигулёнка» не трогайте. Он отдыхает.

• • •

Гараж стоял в длинном ряду таких же, за школой, и отличался от соседей только тем, что был выкрашен в синий цвет и что на воротах кто-то давно и старательно вывел краской «Аркадий». Внутри пахло бензином, которого тут не было лет десять, старым деревом и мышами. Посередине стоял «жигулёнок», бежевый, с круглыми фарами, под чехлом, который Аркадий снял с таким видом, будто снимал покрывало с памятника. Вдоль стены стояли полки с банками, коробками и деталями, назначение которых знал, вероятно, только покойный отец Аркадия. В углу было продавленное кресло и тумбочка с радиоприёмником «Океан».

— Розетка вот, — с гордостью показал Аркадий. — С девяностых. Батя ставил.

Розетка висела на одном шурупе и на честном слове. Саид посмотрел на неё с уважением и включил в неё ноутбук. Ноутбук ожил.

— Поле везде одно, — сказал Саид. — Даже здесь.

К десяти собрались все: Иван, Толян, Саид, Аркадий и Майя. Майя приехала последней, оставила машину за два ряда, а к гаражу пришла пешком, оглядываясь. Под мышкой у неё была толстая картонная папка, перетянутая резинкой. Иван впервые видел у неё что-то, кроме блокнота.

— Бумага, — объяснила Майя, перехватив его взгляд. — Бумагу нельзя удалить из базы. Её можно только украсть, а для этого надо прийти лично. А когда приходят лично, это видно.

— Пусть приходят, — сказал Аркадий и выразительно посмотрел на монтировку, висевшую на стене.

— Аркадий, — мягко сказала Майя, — вежливых людей монтировкой не остановишь. Они извинятся и заберут монтировку на экспертизу.

Аркадий подумал и повесил монтировку повыше.

• • •

Майя сняла с папки резинку и разложила бумаги на капоте «жигулёнка». Аркадий дёрнулся было, но подстелил газету и успокоился.

— Протокол запуска установки на Шри-Ланке, — сказала Майя. — Официальный. Сорок две страницы. Его публиковали, его может прочесть любой, кто не заснёт на третьей. Ничего интересного. Подписи, печати, процедуры. — Она отложила толстую стопку в сторону. — А вот это не публиковали.

Поверх легли три листа. Ксерокопия, слегка кривая, как бывает, когда копируют в спешке и придерживают пальцем: на краю второго листа и правда виднелся чужой серый палец. Сверху стояло: «Приложение 7-Н. Для служебного пользования». Текст шёл по-английски, кое-где в скобках были русские слова, а внизу стояли подписи и даты.

— Откуда? — спросил Иван.

— Не спрашивайте. Человек, который мне его дал, сейчас очень хочет забыть, что это сделал. Я обещала ему помочь забыть.

Иван наклонился над капотом. Английский у него был научный, корявый, но читать он умел. Саид читал через его плечо, быстрее и тихо шевеля губами.

Первый лист был сплошной техникой: параметры, допуски, частоты. Второй начинался с абзаца, который Иван перечитал три раза.

«Перед активацией установки должно быть обеспечено наличие удерживающего звена (нить). Звено обеспечивает устойчивость канала в момент полного резонанса сети. Запуск без удерживающего звена не допускается ввиду риска неконтролируемого распространения».

Ниже было пустое поле, аккуратно разлинованное: «Удерживающее звено: ____________». Строчка осталась пустой.

— «Неконтролируемого распространения», — повторил Саид. — За четырнадцать секунд. Они знали.

— Они предполагали, — поправила Майя. — Знать и предполагать — это разные статьи.

Третий лист был короче. Всего два абзаца и подписи. Первый абзац говорил, что «в исключительных случаях запуск без удерживающего звена может быть разрешён решением наблюдательного совета под личную ответственность технического руководителя». Второй — что технический руководитель с решением ознакомлен. Под ним стояла подпись, размашистая, с длинным хвостом, и расшифровка: «R. Perera, Chief Engineer».

— Перера, — сказал Толян. — Это кто?

— Главный инженер станции на Шри-Ланке. Ранджит Перера, пятьдесят шесть лет, двадцать лет в энергетике. — Майя положила рядом фотографию: немолодой смуглый человек в очках, с усталой и доброй улыбкой. — Это он нажал на кнопку. Официально.

— А решение наблюдательного совета? — спросил Иван. — Где оно?

— Нигде, — сказала Майя. — Решения нет. Есть ссылка на решение. Номер, дата. Документа с таким номером нет ни в одном реестре, ни в одном архиве. Как будто совет собрался, решил и разошёлся, не оставив даже стакана.

Саид взял третий лист и поднёс его к лампе, висевшей над верстаком.

— Подпись Переры. Дата: за три дня до запуска. А протокол наблюдательного совета, на который тут ссылаются, датирован... — он прищурился, — за два дня до запуска. На день позже. Он подписал ознакомление с решением, которого ещё не было.

Майя улыбнулась, впервые за утро.

— Вот поэтому я и хотела показать вам бумагу.

Она достала из папки ещё один лист, распечатку с таблицей.

— И последнее на сегодня. Помните, я говорила, что издатель «Шпильки» входит в холдинг, а среди учредителей холдинга есть фонд, который финансировал Шри-Ланку? Фонд называется «Ясный горизонт». Зарегистрирован шесть лет назад, офис в трёх странах, сайт с закатом и цитатой про будущее. В совете фонда одиннадцать человек. Девятерых я пока не знаю. Двух знаю.

Она провела пальцем по строчкам.

— Первый — бывший заместитель министра энергетики. Второй — «Энергосбыт-Плюс». Не человек, а компания. Соучредитель.

— Колонки, — сказал Аркадий. — Опять колонки.

— Опять, — сказала Майя. — Колонки, машины, журнал с гороскопами и запуск на Шри-Ланке. Один фонд. Это не доказательство, это пока просто одна и та же фамилия в разных бумагах. Но мне уже не нравится, сколько раз она мне попадается.

• • •

Иван смотрел на пустую строчку.

«Удерживающее звено: ____________». Тонкая линия, чуть длиннее, чем нужно для одного слова. Как раз под имя и фамилию.

Он вспомнил письмо, пришедшее в ночь пробуждения. «Вы уже были у точки. Не подходите второй раз без нити». Тогда это звучало как бред или как розыгрыш. Теперь он смотрел на документ, где нить была строкой в таблице и её забыли заполнить.

— Майя, — сказал он, — вы писали мне про нить ещё до того, как мы встретились. Вы уже тогда видели этот лист?

— Видела, — сказала Майя. — За неделю до запуска. Я тогда не поняла, что это. Решила, что у инженеров свой жаргон. А потом прочитала ваш отчёт, — она запнулась, — то, что от него осталось на сервере после первого читателя. Там было про человека, который ушёл в резонанс и вернулся. И я подумала, что если звено — это человек, то вы единственный известный мне человек, который там был и вернулся.

В гараже стало тихо. Аркадий перестал протирать фару «жигулёнка». Толян, который до этого сидел на ящике и разглядывал банки на полках, медленно повернул голову.

— Погоди, — сказал Толян. — Это ты что, хочешь сказать, что Вано должен был там стоять? В этой строчке?

— Я ничего не хочу сказать, — ровно ответила Майя. — Я говорю, что строчка пустая. И что запустили без неё. И что разошлось за четырнадцать секунд.

— А если бы не пустая, — тихо спросил Саид, — тогда бы не разошлось?

— Не знаю. — Майя впервые за всё время выглядела растерянной. — Этого в бумаге нет.

Иван хотел сказать что-нибудь научное. Что это совпадение, что формулировки размытые, что «звено» может быть устройством, программой, чем угодно. Он даже открыл рот. Но гул в голове, ровный, как холодильник, вдруг стал чуть громче, и он закрыл рот обратно.

• • •

Без пяти четыре Ивану позвонили одновременно с двух сторон.

Сначала Светочка, лаборантка с его фирмы, та самая, что когда-то нашла его лицом на клавиатуре. Говорила она шёпотом, и было слышно, что прячется в туалете.

— Профессор, — прошептала она, — тут пришли. Трое. Вежливые. Из какой-то рабочей группы. Говорят, проверка сертификации шлемов. Все документы забрали, все отчёты по станции. Серверы опечатали. Спрашивали про вас. Где вы, когда будете. Я сказала: не знаю, он болеет. Они сказали: передайте, мы подождём.

— Пряники они не забрали? — спросил Иван, сам не зная зачем.

— Пряники нет, — всхлипнула Светочка. — Пряники я спрятала.

Не успел он положить трубку, как позвонила Лидочка.

— Николая Степановича увезли, — сказала она. Голос у неё был ровный, но так говорят люди, которые плакали и только что перестали. — Утром. Приехала машина, белая, «Медицинская служба». Сказали, в специальный центр, там ему будет лучше. Шлем ваш тоже забрали. И все пять комплектов со станции. Зубов подписал, ему велели.

— Тетрадка? — спросил Иван.

— Какая тетрадка?

— Ваша. Где вы записывали повторы по часам.

Лидочка помолчала.

— Тетрадку я домой унесла, — сказала она. — Позавчера. Не знаю почему. Просто подумала, что дома ей будет спокойнее.

— Лидия Андреевна, — сказал Иван, — вы самый лучший оператор, какого я знаю.

— Вы других операторов не знаете, — сказала Лидочка, но, кажется, немного улыбнулась.

Иван положил телефон на капот рядом с протоколом. Остальные смотрели на него.

— Забрали шлемы, — сказал он. — Все. И с фирмы, и со станции. И Берёзкина увезли.

— Подчищают, — сказал Саид.

— Подчищают, — согласилась Майя. — Шлемы — единственные приборы в стране, которые записывали мозг людей в поле. Без них никто не докажет, что в момент сияния с людьми что-то происходило. Останется «акустико-неврологический феномен».

— У меня есть ещё переносной, — сказал Иван.

— Я знаю, — сказала Майя. — Поэтому, пожалуйста, не носите его с собой. Больше вообще никуда.

• • •

Ровно в шестнадцать ноль семь в гараже что-то щёлкнуло.

Звук шёл от «жигулёнка». Аркадий обернулся первым. На приборной панели, за пыльным стеклом, мигнули лампочки. Все сразу, тускло, белым. Мигнули и погасли.

Секунду никто не двигался.

— У него аккумулятора нет, — сказал Аркадий очень тихо. — С тридцать второго года. Я его сам снимал. Он на полке стоит.

Он показал на полку. Аккумулятор и правда стоял там, серый, пыльный, с проводами, завязанными узлом.

Саид посмотрел на часы ноутбука.

— Шестнадцать ноль семь сорок одна, — сказал он. — Такт.

— Поля здесь нет, — сказал Иван. — То есть оно есть в розетке, но машина в розетку не включена. Она вообще ни во что не включена.

— Как пиво у Толяна, — сказал Саид. — В первую ночь. Как чайник у Клавдии Фёдоровны. Предметы светятся сами, без проводов. Только теперь не во время сияния, а на такте.

— Батина машина, — сказал Аркадий. Он подошёл к «жигулёнку», положил ладонь на крышу и постоял так. — Я девять лет хотел, чтоб она хоть раз мигнула.

Никто ничего не сказал. Толян отвернулся и стал очень внимательно рассматривать банку с гайками.

• • •

Вечером, когда Майя уже собирала бумаги обратно в папку, Аркадий включил «Океан». Приёмник хрипел и шипел, но потом поймал новости, и голос диктора вдруг сказал то, ради чего Майя остановилась с резинкой в руках.

«Международный консорциум стабильности поля сообщил о завершении внутреннего расследования обстоятельств последнего запуска. По данным комиссии, главный инженер станции на Шри-Ланке Ранджит Перера в нарушение утверждённого протокола самовольно ускорил запуск установки. Действия инженера привели к нештатному режиму распространения поля. В настоящее время Ранджит Перера находится в состоянии длительного сна и получает необходимую медицинскую помощь. Консорциум выражает соболезнования...»

Аркадий выключил приёмник.

— Вот и нашли, — сказал Толян. — Быстро они.

— Слишком быстро, — сказала Майя. — И слишком удобно. Человек, который нажал на кнопку, не может ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что спит и не проснётся. Его подпись под решением, которого не было. И ни слова о том, кто это решение принимал.

— Ложный след, — сказал Саид.

— Ложный, — кивнула Майя. — Только не наш, а их. Нам его подбросили. Чтобы мы, и все остальные, смотрели на Переру и не спрашивали про наблюдательный совет.

— А если он правда сам? — спросил Аркадий. — Ну, бывает же. Человек ошибся.

Саид помолчал, потом развернул к нему ноутбук.

— Я посмотрел журналы станции на Шри-Ланке. Они есть в общей сети, как и отметки времени. Местный пульт, где работал Перера, записал команду «пуск» в двадцать три сорок одну и четыре секунды по их времени. А сама установка получила команду в двадцать три сорок одну и одну секунду. На три секунды раньше. Команда пришла не с его пульта. Она пришла по сети, с удалённого узла. Адрес узла в журнале затёрт.

— То есть он нажал на кнопку, когда всё уже началось? — спросил Толян.

— Он нажал на кнопку, которая уже ничего не решала, — сказал Саид. — Может, даже не знал этого.

Аркадий посмотрел на фотографию Переры, всё ещё лежавшую на капоте. Немолодой человек в очках, с доброй усталой улыбкой.

— Жалко мужика, — сказал он. — Его теперь весь мир ненавидеть будет. А он даже ответить не может.

• • •

Расходились, когда стемнело. Майя ушла первой, той же дорогой, оглядываясь. Саид пошёл к Клаве, сказав, что Клавдия Фёдоровна обещала вареники и ему неловко опаздывать. Толян с Аркадием остались закрывать гараж: Аркадий долго возился с чехлом, расправлял его на «жигулёнке» и разговаривал с машиной вполголоса.

Иван шёл домой один. Переносной шлем, как обещал Майе, он оставил в гараже, в коробке из-под старых фар, на самой верхней полке. Без шлема на плече было непривычно легко и как-то голо.

Он думал о пустой строчке. «Удерживающее звено: ____________». Под имя и фамилию. Кто-то разлиновал её, рассчитывая, что её заполнят. Потом кто-то решил, что можно обойтись. Потом Перера подписал, а потом команда пришла откуда-то ещё, и за четырнадцать секунд гирлянда зажглась по всей Земле.

Два месяца назад Иван сам, по собственной глупости, вошёл в резонанс и вернулся. Если бы он тогда не сидел в лаборатории, а стоял на Шри-Ланке, его фамилия, может быть, поместилась бы в эту строчку. И тогда, может быть, ничего бы не разошлось.

А может быть, его просто не было бы дома. Как Берёзкина. Как Переры.

Он остановился у подъезда и посмотрел на окно Клавиной кухни. Там горел свет, Саид сидел за столом над тарелкой, Клава стояла у плиты. Обыкновенное окно, жёлтое, с занавеской.

Иван постоял, пока не замёрз. Потом поднялся к себе и не стал включать телевизор.

Глава 11

Майя переехала к Жанне в субботу, в девять утра, с одной спортивной сумкой и картонной папкой.

Решилось это накануне, поздно вечером, когда Майя вернулась к себе и нашла в двери записку. Записка была написана от руки, ровным почерком, на хорошей бумаге: «Заходили, вас не застали. Будем рады встрече. С уважением». Подписи не было. Замок был цел, вещи стояли на местах, но ноутбук, который Майя оставила на столе закрытым, был открыт. Ровно на девяносто градусов, как ставят в магазине на витрину.

Утром ей позвонил главный редактор сетевого издания, где она последние три года публиковала свои расследования, и долго, с сожалением, объяснял, что в нынешних обстоятельствах издание вынуждено пересмотреть редакционную политику. Майя дослушала его до конца, поблагодарила за три года и положила трубку.

— Меня уволили, — сообщила она Ивану по телефону ровным голосом. — И ко мне заходили. Вежливо. Мне нужно где-то пожить. Не у вас, у вас слишком очевидно.

— У Толяна мама в гостях бывает, — сказал Иван. — У Клавы Саид. У Аркадия гараж, но там холодно.

— А Жанна? — спросила Майя.

Иван помолчал. Он помнил, как Жанна в первую встречу увидела у него визитку с одной буквой и записала Майю в соперницы, сразу и бесповоротно.

— Жанна, — сказал он осторожно, — может вас не понять.

Жанна поняла всё с полуслова. Выслушав Ивана на лестнице, она всплеснула руками, сказала «Боже, какая драма» и через десять минут уже освобождала для Майи шкаф в маленькой комнате. Комната была заставлена коробками с туфлями, на стене висел портрет самой Жанны в молодости, в шляпе, а на кровати лежали подушки с бахромой.

— Здесь вас никто не найдёт, — сказала Жанна, взбивая подушки с таким видом, будто взбивала крепостную стену. — У меня стены толстые. То есть тонкие, но я громкая. Если кто придёт, я начну скандалить, и они сами уйдут.

Майя оглядела комнату, туфли, шляпу на портрете и подушки с бахромой.

— Спасибо, — сказала она. И, кажется, впервые за всё время, что Иван её знал, не нашлась, что добавить.

• • •

В полдень Иван и Майя сидели в прачечной самообслуживания на углу, напротив рынка.

Место выбрал источник. Он позвонил Майе с чужого номера и сказал, что будет там в двенадцать, с синим пакетом белья, и что если она придёт не одна, он постирает бельё и уйдёт. Майя ответила, что придёт с одним человеком, которого источник захочет увидеть. Источник долго молчал, потом сказал «ладно» и отключился.

Прачечная была маленькая, жаркая и пахла порошком. Вдоль стены стояли восемь стиральных машин, четыре из них крутились. На пластиковых стульях сидели две бабушки с вязанием и студент с книгой. На стене висело объявление: «Носки не забываем! Бесхозные носки сдаются в фонд мира».

Иван огляделся. Майя попросила его взять с собой хоть что-нибудь для стирки, «для достоверности», и теперь у него на коленях лежал пакет с двумя рубашками и полотенцем, которые он честно загрузил в свободную машину. Машина крутила их с усердием, достойным лучшего применения.

— Почему прачечная? — шёпотом спросил Иван.

— Здесь шумно, — сказала Майя. — И никто не удивляется, если человек два часа сидит и смотрит в одну точку. Тут все так сидят.

Источник пришёл в двенадцать ноль пять. Молодой, лет двадцати восьми, худой, в очках и в вязаной шапке, натянутой почти до бровей. Синий пакет с бельём он прижимал к груди. Огляделся, увидел Майю, увидел Ивана и замер.

— Это он, — сказал источник Майе. Не спросил, а сказал.

— Он, — подтвердила Майя. — Иван, это Илья. Илья, это Иван Прошков.

Илья сел на соседний стул и начал запихивать бельё в машину, медленно, по одной вещи, как будто от правильного порядка носков что-то зависело.

— Я вас знаю, — сказал он, не глядя на Ивана. — Ваш шлем. Вы его делали.

— Какой шлем?

— Шлем для звена.

Иван почувствовал, как гул в голове стал на деление громче.

• • •

Илья полгода работал на Шри-Ланке, в российской группе наладки. Младший инженер, программист систем контроля. Улетел домой за два дня до запуска, потому что у него заболела мама. Рассказывал он тихо, монотонно, не отрываясь от машины, в которой уже давно лежало всё бельё, и Майя один раз молча положила ему руку на локоть, чтобы он перестал перекладывать носки.

— На станции была комната, — говорил Илья. — Рядом с главным залом, за двойной дверью. Мы её называли «комната звена», хотя официально она была «помещение 14-Б». Внутри кресло, как стоматологическое. Экраны. И шлем. Ваш шлем, с вашим логотипом, только не такой, как обычные. Шкала до ста двадцати процентов. Двадцать четыре электрода вместо двенадцати.

— До ста двадцати? — переспросил Иван.

И вспомнил.

Месяцев семь назад, ещё до бара, до столба, до всего, на фирму пришёл заказ. Один шлем, нестандартный, расширенная шкала, двойное число электродов. Заказчиком был дистрибьютор медицинского оборудования, какая-то фирма с азиатским адресом. Иван тогда ругался в голос, потому что ста двадцати процентов совпадения со спектром поля не бывает и быть не может, а значит, заказчик не понимает, что заказывает. Ему ответили вежливо и коротко: «Нам нужно с запасом». Заплатили втрое. Светочка потом ещё неделю шутила, что на эти деньги можно купить пряников до конца жизни.

— Я делал этот шлем, — сказал Иван. — Сам. Руками. Я думал, это больница.

— Это не больница, — сказал Илья.

— А кто должен был в нём сидеть?

Илья наконец закрыл крышку машины и нажал на кнопку. Машина загудела и начала набирать воду.

— Не знаю. Его никто из нас не видел. Говорили, что человек приедет перед самым запуском. Особый человек, который уже был в резонансе и вернулся. Говорили, что таких в мире один или два. За неделю до запуска один из старших сказал, что рейс отменили. А через день сказали, что запуск переносить не будут и что кресло остаётся пустым по решению совета. Перера тогда кричал. Я не слышал, что он кричал, только через дверь. Он кричал по-сингальски, а потом по-английски, и последнее слово было «madness». Безумие.

— А приложение? — спросила Майя. — Как оно к вам попало?

— Первые два листа я переснял за неделю до запуска, в тот день, когда сказали про рейс. Сам не знаю зачем. Просто стало страшно. Отправил Майе: мы были знакомы, она когда-то писала про кражу кабеля у нас на объекте, и я знал, что она умеет молчать. А третий лист появился через четыре дня. Когда Перера его подписывал, он был белый, как бумага. Он сказал мне: «Илья, если что-нибудь случится, пусть кто-нибудь знает, что я был против». Я сделал копию и этого листа. А на следующий день улетел к маме.

Он снял очки и протёр их краем шапки.

— А теперь по радио говорят, что это он всё сделал сам. Самовольно. Он, который кричал «безумие».

Машина набрала воду и начала крутить. Бабушки вязали. Студент перевернул страницу.

— Почему вы решили, что я сам должен был там сидеть? — тихо спросил Иван.

— Я не решил, — сказал Илья. — Я просто подумал. Шлем ваш. Человек, который был в резонансе и вернулся. А потом Майя сказала мне, что такой человек есть и что это вы. — Он впервые посмотрел Ивану в глаза. — Вам никто не звонил тогда? За месяц-полтора до запуска? Не предлагал поехать в командировку?

Иван подумал. Полтора месяца назад он только вышел из больницы после опыта, с Гавриловым, его молоточком и словом «неоперабельно». Телефон он тогда выключал на целые дни.

— Я был в больнице, — сказал он. — Потом дома. Мне никто не звонил. А если звонили, я не брал трубку.

Илья кивнул, как будто это всё объясняло.

• • •

В тринадцать ноль одну прачечная замолчала.

Все четыре работавшие машины остановились одновременно. Не с плавным замедлением, как останавливаются в конце программы, а разом, словно им всем сразу кто-то сказал «стоп». Барабаны замерли. На всех восьми табло, даже на выключенных, вспыхнули и погасли белые цифры. Бабушка с вязанием подняла голову, студент поднял голову, Илья вцепился в свой пустой синий пакет.

Секунда тишины. Потом машины снова загудели и закрутились, с того же места, как будто ничего не было.

— Ой, — сказала одна бабушка другой. — Опять. Вчера тоже было. В шесть, что ли.

— Это всё поле, — авторитетно ответила вторая. — Мне зять говорил. Оно теперь дышит.

— Кто дышит?

— Поле. Зять говорил. Он на станции работает.

И они вернулись к вязанию.

Иван посмотрел на часы. Тринадцать ноль одна и сорок две. На секунду позже такта. Он поймал себя на том, что сначала почувствовал вздрагивание гула и только потом увидел, как замерли барабаны.

— Что это было? — шёпотом спросил Илья.

— Это фон, — так же шёпотом ответила Майя. — Раз в одиннадцать минут. Потом объясню.

— Даже бабушки уже знают, — сказал Иван. — «Оно теперь дышит».

— Бабушки всегда знают первыми, — сказала Майя. — Им просто никто не верит.

• • •

Вечером в гараже у Аркадия собрались снова, на этот раз без Майи: Майя осталась у Жанны «писать», и Жанна заявила, что не отпустит её, пока та не поест.

Саид сидел у ноутбука, подключённого к розетке «с девяностых», и выглядел как человек, который не спал и не собирается.

— Удалённый узел, — сказал он, когда Иван рассказал про Илью. — Я восстановил кое-что. Адрес затёрт, но затереть время невозможно. Команда шла от узла до Шри-Ланки сорок одну миллисекунду. Сигнал в сети идёт не быстрее света, а на деле раза в полтора медленнее. Значит, узел находился в пределах пяти-шести тысяч километров от станции. Не дальше.

— Это где? — спросил Толян. Он сидел на ящике с бутылкой лимонада («восьмой день, Вано, я теперь газировку уважаю»).

— Это Индия, Ближний Восток, Восточная Африка. Юг России, если очень повезёт с линией. Европа уже на пределе. Америка точно нет.

Аркадий включил «Океан», чтобы послушать новости, и тут же выключил, потому что новости оказались ровно о том, о чём говорил Саид.

— Повтори, — попросил Саид.

Аркадий включил снова. Диктор, бодрый и встревоженный одновременно, говорил о сенсации. Хакерская группировка, называющая себя «Белый шум», взяла на себя ответственность за последний запуск. В видеообращении, распространённом сегодня днём, участники группировки заявили, что получили удалённый доступ к системе управления станцией на Шри-Ланке и отправили команду на запуск раньше инженеров, чтобы «освободить человечество от старых дверей». По данным Консорциума, серверы группировки расположены в Южной Америке. Ведётся расследование.

— Южная Америка, — сказал Саид. — Сорок одна миллисекунда. Не может быть. Физически не может быть.

— Второй ложный след, — сказал Иван.

— И они его выпустили на следующий день после первого, — сказал Саид. — Почему? Перера их устраивал. Удобный, спящий, не возразит.

— Потому что кто-то, кроме тебя, тоже полез в журналы, — сказал Иван. — И увидел три секунды. Этих «кто-то» в мире тысячи, данные в общей сети. Значит, Переры уже мало. Нужен кто-то, кто нажал раньше Переры.

Толян почесал затылок.

— То есть сначала они говорят: мужик нажал кнопку. Потом говорят: нет, не мужик, а хакеры из Америки. А завтра что скажут? Что инопланетяне?

— Завтра посмотрим, — сказал Иван.

Саид тем временем нашёл видеообращение «Белого шума» и включил его без звука. Три человека в белых масках на фоне белой стены. Под ними бежали субтитры. Саид смотрел внимательно, иногда отматывал назад.

— Вот, — сказал он вдруг и остановил видео.

Субтитр гласил: «Новый мир больше не нуждается в удерживающих звеньях».

В гараже стало тихо.

— «Удерживающих звеньях», — медленно повторил Иван. — Это слово...

— Это слово есть в Приложении 7-Н, — сказал Саид. — И больше нигде. В официальном протоколе его нет. По телевизору его не говорили. Я искал во всех открытых источниках, пока ты ехал из прачечной. Ноль совпадений. Кроме этого видео.

— Значит, хакеры этот листок читали, — сказал Аркадий.

— Значит, — сказал Саид, — этот текст писал тот, кто читал листок. Тот, у кого приложение было не в ксерокопии, а в оригинале.

Толян посмотрел на белые маски на экране и сказал то, что думали все:

— Не цирк, — сказал он. — А цирк.

• • •

Домой Иван шёл мимо восемнадцатой квартиры. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился голос Жанны, звонкий и вдохновенный.

— ...и тогда я ему говорю: Эдик, говорю, если вы ещё раз пришлёте мне розы с открыткой от другой женщины, я эти розы... Майечка, вы почему не едите? Это же суфле!

Иван заглянул. Майя сидела за кухонным столом, перед ней стояли три тарелки сразу, а на голове у неё была шляпа. Та самая, с портрета, широкая, с лентой. Майя писала что-то в блокноте и одновременно держала вилку, как держат ручку, которую забыли положить.

— Иван! — обрадовалась Жанна. — Смотрите, как ей идёт! Я говорю, с таким лицом надо не в куртке ходить, а в шляпе. Ей все двери откроются.

— Мне не надо, чтобы открывались, — сказала Майя, не поднимая головы. — Мне надо, чтобы не закрывались.

— Вот, — Жанна многозначительно подняла палец, — вот как она говорит. Я ей всё время говорю: запишите, это же афоризм.

Майя подняла глаза на Ивана. Под широкими полями шляпы лицо у неё было непривычное, почти растерянное.

— Она меня кормит четвёртый раз, — сказала Майя тихо, пока Жанна гремела у плиты. — Последний раз меня так кормили лет пятнадцать назад. Я не знаю, что с этим делать.

— Есть, — сказал Иван. — С этим делают только одно.

Майя посмотрела на суфле, потом на Ивана и вдруг улыбнулась, коротко, по-настоящему. Иван ушёл к себе и почему-то всю лестницу думал об этой улыбке, а не о хакерах.

• • •

Дома он сразу позвонил Светочке.

— Света, извини, что ночью. Помнишь заказ полгода назад? Шлем на сто двадцать процентов, двадцать четыре электрода? Азиатский дистрибьютор?

— Помню, конечно, — сонно сказала Светочка. — Вы ещё кричали, что таких процентов не бывает. А они заплатили втрое. Я тогда пряников... — Она проснулась окончательно. — А что?

— Как назывался дистрибьютор? Ты не помнишь? Серверы ведь опечатали.

Светочка долго молчала, и Иван слышал, как она думает.

— Я накладную помню, — сказала она наконец. — Там название было длинное, по-английски. Что-то с горизонтом. «Clear Horizon Medical», вот. Я ещё подумала: красиво, как в рекламе. А что, это важно?

— Спасибо, Света, — сказал Иван. — Спи.

Он положил телефон и сел на диван, не раздеваясь, как сидел два месяца назад, когда болела голова.

«Clear Horizon». «Ясный горизонт». Фонд, который финансировал Шри-Ланку, заказал у его фирмы шлем для пустого кресла. Шлем, который сделал он сам, своими руками, ругаясь на нелепые сто двадцать процентов. Шлем для человека, который уже был в резонансе и вернулся.

А потом этот человек лежал в больнице с капельницей и не брал трубку. И кресло осталось пустым.

Иван посмотрел на свои руки. Обычные руки, со следами клея от электродов на пальцах. Он сделал шлем для звена. И сам оказался тем, кто подошёл бы под этот шлем лучше всех на свете.

Гул в голове был ровный и спокойный. Скоро должен был быть такт. Иван не стал смотреть на часы. Он и так знал.

Глава 12

В воскресенье утром Толян пришёл к Ивану с телефоном на вытянутой руке, как приносят гранату без чеки.

— Мама, — сказал он одними губами и положил телефон на стол, громкой связью вверх.

— ...я не спрашиваю, Толя, где ты ночуешь, — неслось из телефона. — Ты взрослый человек, тебе тридцать лет. Я спрашиваю, где моя сумка-холодильник. Синяя. С ручкой. Ты сказал «до выходных». Сегодня что, Толя? Воскресенье. Так где сумка?

Толян посмотрел на Ивана с мольбой. Сумку унесла Майя, вместе с колонками «Ника», и где теперь была сумка, не знал никто.

— Тётя Люба, здравствуйте, — сказал Иван в телефон. — Это Ваня. Сумка у моей знакомой, она в ней возит важные научные образцы. Вернём на неделе. Чистую.

— Ваня, — смягчилась тётя Люба. — Ну раз научные. Ты ешь там? А то голос худой. И чтобы сумку без запаха. Я в неё летом рыбу клала, две недели проветривала.

Когда она отключилась, Толян сел на табуретку и вытер лоб.

— Девятый день, Вано, — сказал он. — Девятый день я трезвый, а мама со мной разговаривает так, как будто я пью. Обидно даже. Раньше хоть было за что.

Ответить Иван не успел: зазвонил его собственный телефон. Номер был Лидочкин.

— Иван, — сказала Лидочка без предисловий. — Можно я к вам приеду? Я вам тогда не всё сказала. Думала, не к делу. А теперь лежу ночами и думаю, что к делу.

• • •

К одиннадцати в гараже у Аркадия было тесно. Лидочка сидела на единственном стуле, Аркадий стоял у «жигулёнка», как часовой у знамени, Толян пристроился на своём ящике, Саид, по обыкновению, у розетки. Майя пришла последней, пешком, с двумя пакетами с рынка, «для достоверности», и поставила пакеты на капот рядом с Лидочкиной тетрадкой.

Тетрадка была обыкновенная, в клетку, на сорок восемь листов, с котёнком на обложке. Внутри ровным почерком отличницы шли столбцы: время, «узор», «без изменений».

— Это я вам по телефону читала, — сказала Лидочка. — Я не про это.

Она полистала тетрадку назад, к самым первым страницам, где почерк был другой, торопливый, и записи шли без всякого порядка: какие-то номера щитов, телефон электрика, рецепт заливного.

— Вот, — сказала она и показала пальцем. — Февраль.

Под пальцем стояло: «14.02. Н. С. на обходе — сияние — сидел 40 мин. Глаза откр. Потом сам. Никому!!»

— Николай Степанович мне велел никому не говорить, — сказала Лидочка. — Я и не говорила. А записала, потому что испугалась. Это ещё когда сияния были по расписанию, раз в несколько часов. Он пошёл на обход, его в поле и застало. Мы его нашли у шкафа: сидит на полу, глаза открыты, смотрит, как он потом смотрел. Я уже хотела скорую звать, а он через сорок минут сам проснулся. Встал, отряхнулся и говорит: «Лида, там город. Ночью. И все окна горят». И ещё говорит: «Меня оттуда внучка позвала. Я бы, может, и не пошёл, а она позвала». У него внучка, Настенька, ей семь. Попросил никому не говорить, иначе спишут на пенсию. Говорил, на пенсии люди сразу старые делаются.

В гараже стало так тихо, что слышно было, как гудит розетка.

Иван смотрел на торопливую строчку с двумя восклицательными знаками. Город ночью, все окна горят. Он сам говорил эти слова Майе у беседки. Галина Петровна говорила их во сне. Валерий Палыч говорил уборщице Зое, перед тем как задремать в будке. А Берёзкин сказал их первым, в феврале, когда никто ещё ничего не слышал.

— Он был там, — сказал Иван. — В резонансе. И вернулся.

— Как вы, — сказала Майя.

— Как я. Только раньше меня. Я туда попал в августе, а он в феврале.

— Шлемы на станции тогда уже были? — спросил Саид.

— Ваши, — кивнула Лидочка Ивану. — С прошлой осени. Он в шлеме на обход ходил, по инструкции. Запись шла в архив станции, как всегда.

— А архив станции, — сказал Саид, глядя в потолок, — читает центр.

— Шлем на сто двадцать процентов нам заказали в марте, — сказал Иван. — Семь месяцев назад. Я всё ломал голову: я тогда ещё в поле не лез, никто про меня не знал. Для кого шлем? А они уже знали про Берёзкина. Февраль, потом март.

— Это ещё не всё, — тихо сказала Лидочка. — В сентябре, недели за полторы до запуска, его вызывали. Куда, не сказал. Вернулся злой и весёлый сразу, как он умел. Говорит: «Лида, меня в космонавты зовут на старости лет. Командировка в тёплые края, на месяц, деньги такие, что внукам на квартиру. Только завтра лететь». Я говорю: а вы что? А он: «А я, говорит, картошку не выкопал. И у Настеньки первого сентября линейка была, я на неё не попал, так хоть на день рождения попаду». И отказался.

— Рейс отменили, — сказал Иван.

Майя медленно кивнула. Она уже писала в блокноте, быстро и мелко.

— За неделю до запуска, — сказала она, не поднимая головы. — Пассажир не полетел. Картошка.

— Так это его в кресло сажали? — Толян даже привстал с ящика. — Степаныча? В стоматологическое?

— Похоже на то, — сказал Иван. — Таких в мире один или два. Один отказался копать Шри-Ланку, потому что копал картошку. Второй лежал в больнице и не брал трубку.

— А кресло осталось пустым, — сказала Майя.

Лидочка закрыла лицо руками.

— А я ему ещё говорила: что вы, Николай Степанович, деньги-то какие, — сказала она сквозь пальцы. — А он мне: «Лида, деньги — это бумага, а картошка — это картошка».

Толян подошёл и неловко, по-медвежьи, погладил её по плечу. Лидочка не отстранилась.

— Подожди, Вано, — сказал Толян, не убирая руки. — Он же не поехал. Почему он тогда первым и уснул? Он же дома был, в поле, на обходе, но дома.

Иван думал об этом с той секунды, как увидел строчку с восклицательными знаками.

— Потому что он туда дорогу знал, — сказал он. — Его уже один раз звало. В феврале внучка его вытащила. А в ночь сияния звало так, что никакая внучка не докричится.

Он не сказал вслух того, что подумал следом: что и его самого звало туда два месяца назад, и что он тоже знает дорогу. Но Майя посмотрела на него так, будто он это сказал.

— Это пока версия, — сказала она. — Красивая и страшная. Доказательств нет. Записи шлема в архиве станции, архив станции у них.

— Тетрадка есть, — сказал Аркадий.

— Тетрадку не удалишь из базы, — согласилась Майя. — Но дома её лучше не держать.

Лидочка посмотрела на «жигулёнка» под чехлом.

— Можно у вас? — спросила она Аркадия.

Аркадий молча поднял капот, достал из-под него чистую тряпку, завернул в неё тетрадку и положил на верхнюю полку, в коробку из-под фар, рядом с переносным шлемом Ивана.

— Здесь девять лет ничего не пропадало, — сказал он. — Даже аккумулятор. Я его сам снял.

• • •

Майя выложила на капот, между пакетами с картошкой и луком, свою находку. Это была распечатка с сайта государственных закупок.

— Нина Васильевна мне помогла, — сказала она. — Не нарочно. Она сказала, что у её сестры дача за Сосновкой и что сестра с лета жалуется: по их дороге всё время ездят белые машины, днём и ночью, а раньше там ездили только грибники и пьяные. За Сосновкой есть бывший санаторий. «Сосновый бор». Закрыт двенадцать лет. А в июне «Энергосбыт-Плюс» заключил контракт на реконструкцию его электросетей. Срочный. С установкой поля.

— Поле в санатории? — переспросил Саид. — Зачем закрытому санаторию поле?

— Затем, что он уже не закрытый, — сказала Майя. — Контракт в июне. Наблюдение за «Никой» с июня. Рабочая группа с июня. Они готовились к чему-то задолго до запуска.

— «Сосновый бор»! — вдруг сказала Лидочка и отняла руки от лица. — Так там же моя бабушка лечилась. Там хорошо было. Сосны, и кормили.

— Там все лечились, — сказал Толян. — Баба Клава тоже. Она рассказывала, в шестьдесят восьмом от нервов. Когда Пётр Иваныч на неделю на рыбалку ушёл, а сказал, что на день.

— Сегодня воскресенье, народу на объекте меньше, — сказала Майя. — Я хочу посмотреть. Издалека. Мне нужно хотя бы одно фото Валерия Палыча для Нины Васильевны. Она не спит.

— Я с вами, — сказал Иван.

— Вас там знают в лицо.

— Вас тоже.

— Я тоже поеду, — сказал Толян. — Если там охранники, вам нужен кто-то, кто умеет с охранниками разговаривать. Вы с ними разговариваете как в библиотеке.

• • •

Ехали в Майиной машине, серой и неприметной, как сама Майя в своей рабочей куртке. Саид остался в гараже с ноутбуком, Аркадий повёз Лидочку домой. У Толяна под ногами всю дорогу перекатывался лук из Майиных пакетов.

На выезде из города Толян велел остановиться у обочины, где под зонтом сидела бабушка с вёдрами, и вернулся с полным ведром грибов.

— Это что? — спросила Майя.

— Легенда, — сказал Толян. — Мы грибники. Грибники без грибов — это подозрительно, а грибники с грибами — это просто дураки, которые в октябре по лесу шастают. Таких не трогают. Авось пригодится. А не пригодится, мама пожарит. Может, она тогда про сумку забудет.

Сосновка оказалась деревней в одну улицу, с магазином «Продукты 24», который был закрыт. За деревней дорога ныряла в сосновый лес, и Иван сразу понял, что сестра Нины Васильевны не преувеличивала: старая разбитая дорога была засыпана свежим щебнем и укатана так ровно, как в городе не катают и проспекты. Машину оставили за кустами и дальше пошли пешком, по-грибному, Толян с ведром впереди.

Санаторий «Сосновый бор» стоял на холме, большой, жёлтый, с колоннами, с облупленной надписью над входом, где от «Сосновый» остались только «Сос» и «вый». Новым вокруг был только забор: высокий, зелёный, из сетки, с камерами на столбах. На воротах висела табличка, тоже новая: «Международный консорциум стабильности поля. Реабилитационный центр. Посторонним вход воспрещён». Рядом с воротами стояла свежая трансформаторная будка, точно такая, как во дворе у Галины Петровны.

Они остановились за соснами, метрах в тридцати от забора, где земля шла под горку и парк санатория был виден как на ладони.

По аллеям старого парка гуляли люди. Человек двадцать, может, больше. Все в одинаковых синих спортивных костюмах. Они шли медленно, не торопясь, каждый по своей дорожке: кто вокруг клумбы, кто вдоль аллеи до фонтана без воды и обратно, кто по кругу у беседки. Никто ни с кем не разговаривал. Рядом с некоторыми шли женщины в белых халатах, тоже молча, с планшетами в руках, и иногда что-то в них отмечали. Всё было так чисто и спокойно, что у Ивана по спине прошёл холод.

— Вот он, — шепнула Майя.

Валерий Палыч шёл по кругу у беседки. Грузный, в синем костюме, который был ему маловат, тем же ровным шагом, каким ходил в ТЦ «Для вас». Иван узнал его по походке раньше, чем по лицу.

Майя подняла телефон и сделала несколько снимков. Руки у неё не дрожали, но снимала она дольше, чем было нужно.

— Он побрит, — сказала она тихо. — Нина Васильевна спросит, побрит ли он. Она говорила, он без неё всегда забывал.

Иван посмотрел на часы. Четырнадцать ноль восемь. До такта оставалось секунд тридцать, и гул в голове уже начинал собираться, как собирается вода перед тем, как упасть с крыши.

— Смотрите, — сказал он. — Сейчас.

В четырнадцать ноль восемь и сорок одну секунду все люди в синих костюмах остановились.

Одновременно, на полушаге, как будто им всем сразу кто-то сказал «стоп». И все разом повернули головы в одну сторону. Не к воротам, не к корпусу, а куда-то на северо-восток, поверх сосен, в пустое осеннее небо. Женщины в халатах не повернулись. Они спокойно отметили что-то в планшетах, как отмечают вещь, которая случается каждый день по расписанию.

Секунда. Две. Потом люди в синем отвернулись от неба и пошли дальше, каждый со своего места.

— Куда они смотрели? — шёпотом спросила Майя.

Иван не ответил. Гул в его голове на такте вздрогнул, как всегда, но на этот раз ему показалось, что он тоже знает, в какую сторону надо было смотреть. Туда, куда смотрели они. Он не повернул головы. Это стоило ему усилия, и это его напугало больше, чем всё остальное.

— Вано, — сказал Толян странным голосом.

Иван обернулся. Толян сидел на земле, привалившись к сосне, ведро с грибами стояло рядом. Лицо у него было серое.

— Ты чего?

— Не знаю, — сказал Толян. — Голова. Как будто я в подъезде, а за каждой дверью телевизор работает. И все одно кино смотрят. Двадцать телевизоров, Вано. Тихо так, еле-еле. А хозяев нету. Ни в одной квартире нету хозяев. — Он потёр лицо ладонями. — Это я с завязки, наверное. Девятый день. Организм не понимает, что происходит. Пива бы. Шучу.

Майя посмотрела на Толяна долгим взглядом и убрала телефон.

— Уходим, — сказала она. — Медленно. Мы грибники.

Они не успели сделать и десяти шагов.

— Добрый день, — сказали сзади.

У сосны, в двух шагах, стоял охранник. Молодой, румяный, в тёмной форме без нашивок, с рацией на плече. Как он подошёл по сухим иголкам так, что никто не услышал, Иван так и не понял.

— Добрый, — сказал Толян, поднимаясь и подхватывая ведро. — А мы вот... За грибами. Опята. Смотри, какие.

Охранник вежливо заглянул в ведро.

— Опят здесь нет, — сказал он. — Здесь объект. И это, кстати, рядовки. Рынок у моста?

— У моста, — честно сказал Толян.

— Бабушка в синем платке, — кивнул охранник. — Она хорошие продаёт. У меня тёща у неё берёт.

Он достал из нагрудного кармана маленький блокнот, раскрыл и посмотрел через кусты туда, где за ветками была видна серая крыша Майиной машины. Записал номер. Потом закрыл блокнот и улыбнулся, хорошей, открытой улыбкой человека, которому не за что извиняться.

— Хорошего дня, — сказал охранник. Потом посмотрел на Ивана, прямо, без всякого интереса, как смотрят на знакомый номер дома. — И вам, Иван. Ростислав Олегович просил передать, если вы заглянете: дверь открыта. По будним дням с девяти. Можно без записи.

• • •

Обратно ехали молча. Лук перекатывался по полу. Толян смотрел в окно, лицо у него было непривычно задумчивое.

— Он знал, что мы приедем, — сказала наконец Майя.

— Он знал, что я могу приехать, — поправил Иван. — Пчёлкин заранее велел ему передать. Это хуже.

На въезде в город Толян попросил остановить у рынка, вылез и вернул ведро бабушке в синем платке, вместе с грибами. Бабушка удивилась, но денег не вернула.

— Рядовки, — сказал он, садясь обратно. — Я тридцать лет живу и думал, что это опята. Вот так вот живёшь и не знаешь.

Вечером позвонил Саид.

— Узел, — сказал он без приветствия. — Удалённый узел, с которого пришла команда. Он работал не только в ночь запуска. За неделю до запуска с него на станцию пришёл один короткий пакет. Служебный, без содержания, как будто кто-то постучал в дверь и проверил, открывают ли. Дата: шестнадцатое сентября.

— В тот день, когда сказали, что рейс отменили, — сказал Иван.

— Примерно, — осторожно ответил Саид. — В день, когда пассажир отказался лететь, кто-то проверил, что сможет запустить станцию сам.

В одиннадцатом часу позвонила Майя. Голос у неё был такой ровный, что Иван сразу понял: случилось.

— Илья, — сказала она. — Я ему весь вечер звонила. Хотела рассказать про Берёзкина. Он не брал трубку. А десять минут назад пришло сообщение.

— Читайте.

Майя прочла медленно, слово за словом, как читают чужой почерк:

— «Майя, у меня всё хорошо. Я подумал и согласился. Так будет выгоднее для всех. Пожалуйста, не ищите меня».

Иван молчал.

— Он никогда не пишет «выгоднее», — сказала Майя. — Он пишет без запятых и с ошибками. Он пишет «щас». А здесь все запятые на месте.

— У его мамы есть «Ника»? — спросил Иван.

— Не знаю, — сказала Майя. И после паузы: — Он говорил, что маме недавно поставили какую-то колонку. Бесплатно. Чтобы ей не было скучно.

Гул в голове был ровный и тихий, и до такта оставалось ещё несколько минут. Иван подумал, что Берёзкин отказался лететь из-за картошки, а Илья отказался молчать из-за Переры, и что ни того, ни другого теперь нельзя спросить, правильно ли они сделали.

— Майя, — сказал он. — Завтра понедельник. По будним дням с девяти.

— Даже не думайте, — сказала Майя.

— Я пока не думаю, — сказал Иван. — Пока.

Глава 13

В понедельник Иван проснулся в половине девятого и первым делом посмотрел на часы, как смотрят на будильник, который ещё не зазвонил, но уже собирается.

По будним дням с девяти. Можно без записи.

На кухне гремело. Толян, ночевавший на узком диване, стоял у плиты в Ивановом фартуке с надписью «Лучший повар района» (подарок мамы, ни разу не надёванный) и жарил яичницу из шести яиц.

— Десятый день, — объявил он, не оборачиваясь. — Сразу говорю, Вано: никуда ты не пойдёшь. Я тебе кефир купил. Две бутылки. Будешь пить кефир и сидеть дома.

— Я и не собирался.

— Собирался, — сказал Толян. — Ты вчера в машине три раза на часы смотрел. А ты на часы смотришь, только когда собираешься сделать глупость. В десятом классе ты так на часы смотрел, перед тем как пойти к Ленке Сорокиной с гитарой.

— Я на часы смотрю из-за такта.

— Из-за такта ты не смотришь, — сказал Толян. — Ты его так чувствуешь. Я же вижу.

Иван не стал спорить. В девять ноль одну и сорок одну секунду гул в голове вздрогнул, привычно, как вздрагивает холодильник, и Иван, не поднимая глаз от тарелки, подумал, что где-то в этот момент открылась дверь, в которую его так вежливо звали. Открылась и закрылась.

Толян посмотрел на него поверх сковородки.

— Вот, — сказал он. — Вот опять. Ты сейчас был не здесь. На полсекунды.

— Это такт.

— Это ты, — сказал Толян, — и мне это не нравится.

В половине десятого позвонила Майя.

— Я знаю, где живёт Илья, — сказала она. — Он мне когда-то давал адрес, ещё для статьи про кабель. Заречная, двенадцать. С мамой. Едем?

— Едем, — сказал Иван. И, подумав, добавил: — Возьмём Аркадия.

• • •

Аркадий согласился сразу, хотя по лицу было видно, что ему не хочется.

— Я знаю, как это, — сказал он в машине, глядя в окно. — Когда тебя ведут. Вам кажется, что человек просто вежливый. А он изнутри… — Аркадий поискал слово. — Он изнутри как в тёплой воде лежит. Ему хорошо. Ему так хорошо, что если вы его оттуда вытащите, он на вас обидится. Я на Ленку обиделся. Я помню, что обиделся. Остального не помню, а это помню.

Заречная улица была длинная, с пятиэтажками и тополями, которые давно никто не пилил. Дверь в квартиру на третьем этаже открыла маленькая круглая женщина в халате с подсолнухами.

— Вы к Илюше? — обрадовалась она. — Проходите! Он дома. Он теперь всё время дома, он теперь консультант. Я Тамара Николаевна. Обувь не снимайте, у меня всё равно пол мыть.

Обувь все, конечно, сняли.

Квартира была чистая и тесная, с ковром на стене и сервантом, в котором стояли хрустальные рюмки и фотография Ильи в выпускной ленте. А на серванте, рядом с вазочкой, стояла «Ника». Матовый цилиндр, синее кольцо, логотип «Энергосбыт-Плюс». Кольцо медленно мерцало.

Аркадий увидел её первым и встал как вкопанный.

Илья вышел из комнаты. На нём была белая рубашка, отглаженная так, что о стрелки на рукавах можно было порезаться. Он был побрит, причёсан и улыбался той улыбкой, какой улыбаются в рекламе зубной пасты.

— Майя, — сказал он приветливо. — Иван. Очень рад. Вы получили моё сообщение?

— Получили, — сказала Майя. — Илья, что случилось?

— Ничего не случилось. Всё хорошо. — Илья сел на диван, аккуратно поддёрнув брюки на коленях. — Мне позвонили в субботу из «Clear Horizon». Предложили место консультанта по системам контроля. Очень хорошие условия. Сначала я отказался. А потом подумал и понял, что это выгодно. Для меня, для мамы. Для всех. Согласитесь, это разумно.

Он сказал «разумно» с ударением на правильном месте и с такой интонацией, с какой говорит робот в банке, когда сообщает, что ваш звонок очень важен.

— Вот, — тихо сказал Аркадий за спиной у Ивана. — Вот так я и говорил. Я слышу.

— Илюша теперь будет хорошо зарабатывать, — сказала Тамара Николаевна, внося поднос с чашками. — А то сидел, бедный, без работы, переживал. А тут сразу и предложили, и он сразу и согласился. Это мне колонку подарили, бесплатно, по программе, так я с ней теперь и разговариваю. Она мне сериалы находит. И с Илюшей ночью разговаривает, он у меня сова. Да, Ника?

— Я всегда рада помочь, Тамара Николаевна, — сказала колонка мягким голосом с лёгким акцентом непонятного происхождения. — Хотите, я поставлю чайник?

— Чайник у меня газовый, — засмеялась Тамара Николаевна. — Шутница.

Иван посмотрел на Майю. Майя посмотрела на Аркадия. Аркадий был бледный, но решительный.

— Тамара Николаевна, — сказал вдруг Толян самым душевным голосом, какой только у него был. — А у вас, я гляжу, банки на балконе. Это огурцы?

— Огурцы, — обрадовалась Тамара Николаевна. — Сама крутила. Только крышка у одной прикипела, Илюша не может открыть, у него руки интеллигентные.

— А покажите-ка, — сказал Толян и, приобняв хозяйку за плечи, повлёк её на балкон.

Аркадий подошёл к серванту, взял «Нику» обеими руками, как берут чужую кошку, и выдернул шнур из розетки.

Синее кольцо погасло.

Илья на диване моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом посмотрел на свои колени, на отглаженные брюки, на белую рубашку и сказал своим обычным, тихим, немного гнусавым голосом:

— Это чего на мне?

• • •

Вспоминал он плохо, обрывками, как вспоминают вчерашний вечер на чужой свадьбе.

В субботу вечером, после прачечной, ему действительно позвонили. Вежливый мужчина, представился сотрудником отдела кадров «Clear Horizon», предложил работу и сказал, что о его «прежних контактах» компании известно и что компания готова «оставить это в прошлом». Илья испугался и бросил трубку. Ночью не спал, сидел на кухне. Мама уже легла. А колонка в комнате вдруг сказала: «Илья, вы не спите? Хотите поговорить?»

— И я поговорил, — сказал Илья, глядя в пол. — Мне было страшно, а она так спокойно говорила. Я ей всё рассказал. Про Шри-Ланку. Про вас. А она говорит: «Вы очень устали. Вам нужно согласиться, это выгодно». И мне стало так легко. Как будто я в ванне лежу.

Аркадий кивнул, как кивают товарищу по несчастью.

— Телефон, — сказала Майя. — Илья, дай телефон.

В исходящих письмах телефона, отправленных в воскресенье в три часа двенадцать минут ночи, нашлось одно. Адрес на домене «clearhorizon», тема: «Материалы». В приложении три фотографии. Те самые листы. «Приложение 7-Н». А в папке с фотографиями было пусто: оригиналы снимков были удалены, корзина очищена.

— Я им всё отдал, — сказал Илья. — Сам. Аккуратно. С темой письма.

— У нас бумага, — сказала Майя. — Бумагу не удалишь. Они всё равно знали, что приложение у меня. Теперь знают точно. Это не страшно. — Она помолчала и добавила мягче, чем Иван от неё когда-нибудь слышал: — Страшно, что ты им отдал это сам и тебе было легко.

С балкона вернулись Толян и Тамара Николаевна. Банка была открыта. Тамара Николаевна несла её, как несут трофей.

— Ой, — сказала она, увидев колонку в руках Аркадия. — А что с Никой?

— Тамара Николаевна, — сказал Иван. — Колонку надо выключить. Пока. Мы вам потом всё объясним. Она… сломалась. Она людям неправильно советует.

— Как это выключить? — Тамара Николаевна прижала к себе банку. — А сериалы? Я одна целый день. Илюша то у себя за компьютером, то в Шри-Ланке. Мне с ней поговорить хоть.

Аркадий долго смотрел на неё. Потом поставил колонку на сервант, шнуром вниз, и сказал:

— У меня в гараже приёмник есть. «Океан». Батин ещё. Там все станции ловятся. И «Маяк», и про огород. Я вам принесу. Он не разговаривает, зато и не советует.

— А сериалы?

— Сериалы по телевизору, — сказал Толян. — Как раньше. Как люди.

Тамара Николаевна подумала и решила, что приёмник — это тоже неплохо, особенно если батин.

• • •

Илья проводил их до подъезда. Без белой рубашки, в растянутом свитере, он снова был похож на себя.

— Я вам главного не сказал, — проговорил он, когда они вышли на улицу. — Ещё в прачечной. Думал, это мелочь. А сейчас лежал в тёплой воде и вспомнил, представляете? Там всё помнится. Она, наверное, это и вытаскивает.

— Что вспомнили?

— Удалённый узел. Его на станции все знали, просто никто так не называл. Наша управляющая сеть была закрытая, без интернета. Но у неё был один постоянный канал наружу. «Региональный центр поддержки». Ну, техподдержка подрядчика, если что-то сломается. Мы туда отчёты слали. Подрядчик по обслуживанию — «Энергосбыт-Плюс Интернешнл». Где сам центр — нам не говорили. Только задержка была всегда одинаковая. Мы ещё смеялись, что сорок миллисекунд — это у них думают.

Иван и Майя переглянулись.

— Сорок одна, — сказал Иван.

— Может, сорок одна, — согласился Илья. — Я не мерил. Я просто помню, что все смеялись.

• • •

Обратно ехали через весь город, в пробке у моста. Майя молчала и писала в блокноте, Толян на переднем сиденье спорил с навигатором, который упорно звал его налево, а Аркадий сидел сзади рядом с Иваном и держал на коленях пустые руки, как держат шапку.

— Иван, — сказал он вдруг негромко, чтобы не слышали спереди. — Можно спросить?

— Спрашивайте.

— Вот там, у вас. Где вы были, когда… ну, у точки. Там так же? Как в тёплой воде?

Иван подумал. Ему никто ещё не задавал этого вопроса так прямо, даже Майя.

— Похоже, — сказал он. — Только там ещё и тянет. Как в реке. Вода тёплая, а течение есть.

— Вот, — Аркадий кивнул, как будто получил подтверждение чему-то давно известному. — Меня Ленка вытащила. Шнуром. Взяла и выдернула, не спросила. Я на неё сначала обиделся, а теперь думаю: хорошо, что не спросила. Если бы спросила, я бы сказал «не надо». Мне же было хорошо. — Он помолчал. — А вас кто выдернет? Если что?

Толян на переднем сиденье, который, как выяснилось, всё прекрасно слышал, ответил, не оборачиваясь:

— Я.

— Ты не дотянешься, — сказал Иван.

— Я в десятом классе тебя из проруби вытащил, — сказал Толян. — Ты туда за шапкой полез. За шапкой, Вано. Дотянулся же.

Майя на секунду перестала писать. Иван видел в зеркале, что она смотрит не в блокнот, а куда-то перед собой, и что услышанное ей не понравилось и понравилось одновременно.

У гаража Аркадий вышел первым, открыл ворота, снял с полки «Океан» и долго протирал его рукавом, хотя пыли на приёмнике не было. Потом завернул в чистую тряпку, ту самую, из-под капота.

— Сегодня же отвезу, — сказал он. — Чтоб ей одной вечер не сидеть.

— А новости как же? — спросил Саид, который уже ждал их внутри, у розетки.

— Новости я у Клавдии Фёдоровны посмотрю, — сказал Аркадий. — У неё телевизор больше. И пирожки.

• • •

Вечером в гараже Саид слушал Ивана, не перебивая, и всё время что-то писал на обороте старого календаря, который Аркадий снял со стены. Календарь был за двадцать девятый год, с видами Байкала.

— Это всё сходится, — сказал он наконец. — Команда пришла не от хакеров и не от Переры. Она пришла по служебному каналу подрядчика. Того же подрядчика, который раздаёт колонки и возит пустых. Шестнадцатого сентября кто-то проверил этот канал. Двадцать третьего им воспользовался.

— Кто? — спросил Толян.

— Не знаю. Человек за пультом в центре поддержки. Тот, кто ему позвонил. Тот, кто позвонил тому. Совет, которого нет в реестрах. — Саид отложил ручку. — Я могу сказать, как. Я не могу сказать, кто. Это как с сиянием: я вижу порядок, но не вижу списка.

Майя сидела на капоте «жигулёнка» и смотрела на свой блокнот. На странице было начерчено что-то вроде дерева: «Ясный горизонт» наверху, от него стрелки к «Энергосбыт-Плюс», к «Шпильке», к «Clear Horizon Medical», к «Нике», к санаторию «Сосновый бор», к рабочей группе, к Консорциуму. Стрелок было так много, что дерево напоминало скорее клубок.

— Это ответ, — сказала она. — Не полный, но ответ. Шри-Ланку форсировал не один человек и не хакеры. Её форсировала сеть. Фонд дал деньги, подрядчик дал канал, рабочая группа дала тишину. Совет дал бумагу задним числом. Перера дал подпись, потому что ему не оставили выбора. Каждый сделал маленький кусочек и каждый может сказать, что ничего не решал.

— Удобно, — сказал Аркадий.

— Очень, — сказала Майя. — Поэтому так и делают. Злодея можно посадить. Сеть посадить нельзя, у неё нет лица.

— Но имена-то у неё есть, — сказал Толян. — Одиннадцать человек в совете. Ты говорила.

— Два известны. Девять нет. — Майя закрыла блокнот. — И публиковать мне это негде. Меня уволили. Ни одно издание сейчас это не возьмёт.

В дверь гаража постучали. Все замерли. Потом дверь приоткрылась, и вошла Жанна, в шубе поверх халата и с блюдом, накрытым полотенцем.

— Майечка, вы опять не ужинали, — сказала она с порога. — Я принесла вам пирожки, Клавдия Фёдоровна передала. Что вы тут все такие похоронные?

— Майе негде публиковать статью, — объяснил Толян.

Жанна поставила блюдо на капот, сняла полотенце (пирожки были с капустой и ещё тёплые) и посмотрела на Майю так, как, наверное, смотрела когда-то на поклонника Эдика, перепутавшего открытки.

— Как это негде? — сказала она. — А я?

— Вы?

— У меня в ленте после гороскопа триста двенадцать тысяч подписчиков, — с достоинством сказала Жанна. — Я им каждый день показываю, что надеть. Покажу и это. Только напишите, пожалуйста, как-нибудь понятно. Без «вышеуказанных» и без «подрядчиков». Мои девочки «подрядчиков» не читают. Мои девочки читают про любовь и про предательство.

Майя посмотрела на дерево-клубок в блокноте.

— Здесь как раз про предательство, — медленно сказала она.

— Ну вот, — сказала Жанна. — А вы говорите — негде.

Саид осторожно взял пирожок, посмотрел на него, потом на Жанну, потом на Майю.

— Расследование о мировом заговоре, — сказал он задумчиво, — опубликованное в ленте о моде. Моя бабушка сказала бы, что это и есть самое надёжное место. Там, где никто не ищет.

— Не цирк, — подытожил Толян с набитым ртом. — А ток-шоу.

Жанна посмотрела на него с уважением, но и с некоторой ревностью: «Не цирк» до сих пор приносил ей подписчиков больше, чем любой её наряд.

• • •

Иван вернулся домой поздно. Толян пошёл ночевать к себе: Майя попросила его сегодня проводить её до Жанны, и он согласился с подозрительной готовностью, сказав, что Вано «и так под присмотром, у него вон кефир».

В девять вечера на телефон Ивана пришло сообщение. Номер был тот же, с которого звонил Пчёлкин.

«Иван, жаль, что вы сегодня не зашли. Ничего страшного. Мы терпеливые. Илья Сергеевич, кажется, передумал? Это его право. Передайте Тамаре Николаевне, что приёмник "Океан" — отличный выбор. Хорошего вечера».

Иван перечитал сообщение дважды. Колонку Аркадий выключил при нём. Про приёмник говорили уже потом, в комнате, когда «Ника» стояла на серванте, шнуром вниз, с погасшим кольцом.

Выключенная. Без шнура.

Он вспомнил, что в первую ночь, после сияния, у Толяна мигнуло пиво, у Клавы вспыхнул чайник. Без всякого шнура. Поле теперь было везде, как воздух, и дышало раз в одиннадцать минут.

Иван положил телефон экраном вниз, подумал, накрыл его ещё и полотенцем, потом посмеялся над собой и полотенце убрал. Гул в голове был ровный. До такта оставалось три минуты.

Он открыл тетрадку «Совпадения (пока)» и написал внизу страницы: «Выключенное не значит глухое».

Потом зачеркнул «пока» в заглавии. Подумал. И вписал обратно.

Глава 14

Статья вышла во вторник в восемь утра, между фотографией Жанниных новых сапог и опросом «Шляпа или берет: что носить в эпоху поля?».

Заголовок придумала Жанна. Майя хотела назвать материал «Три секунды: кто на самом деле запустил Шри-Ланку», но Жанна посмотрела на неё с жалостью, как смотрят на человека, который собирается на свидание в кроссовках, и написала своё: «Он подписал, потому что ему не оставили выбора». А ниже фотография Ранджита Переры, найденная Майей на сайте какой-то конференции: очки, добрая усталая улыбка, галстук, повязанный явно в спешке.

— Это не про Переру, — пыталась возразить Майя. — Это про сеть. Про канал подрядчика. Про совет, которого нет.

— Это про мужчину, которого предали, — сказала Жанна. — Про сеть мои девочки поймут потом. Сначала им нужно кого-нибудь пожалеть. А потом они спросят: а кто его предал? И тогда вы им расскажете про ваш подряд.

К десяти утра статью прочитали полтора миллиона человек. К одиннадцати её перепечатали четыре канала, которые сами бы такое не написали ни за что, но перепечатать чужое не боялись. Консорциум в половине двенадцатого выпустил короткое заявление: «распространяемые в социальных сетях материалы не соответствуют действительности и являются попыткой дестабилизации». Жанна прочла заявление вслух, сидя на кухне в бигуди, и сказала, что её в жизни так официально не обижали.

Под статьёй было двадцать тысяч комментариев. Самый популярный гласил: «А что надеть, если мы теперь против Консорциума?»

Иван читал комментарии у себя на кухне, листая ленту большим пальцем, и больше всего боялся найти среди них какой-нибудь вежливый, правильный, со всеми запятыми. Такие были. Их было немного, но они были одинаковые, как пуговицы на одном пальто: «Не стоит верить непроверенным сведениям. Согласитесь, специалистам виднее». Под каждым стояло по три-четыре сотни лайков, и Иван не мог понять, ставили их люди или кто-то ещё.

А около полудня, когда он уже собирался закрыть телефон, в самом верху вдруг появился комментарий по-английски. Короткий, с ошибкой в одном слове. Подпись: «Dilani Perera».

«Thank you. My father was against. He told us at home. Nobody listen. Now somebody listen».

Иван перевёл про себя и долго сидел, не двигаясь. Потом переслал скриншот Майе без всякой подписи. Через минуту Майя ответила одним словом: «Видела». И ещё через минуту: «Жанна плачет. Говорит, это лучший комментарий в её жизни, лучше, чем про сапоги».

• • •

Толян в это время сидел на табуретке в прихожей у Нины Васильевны и держал в руках телефон Майи с фотографией.

Квартира была маленькая, двухкомнатная, пахла валокордином и котлетами. На вешалке висела форменная куртка охранника, большая, с нашивкой «Для вас». На коврике у двери сидел рыжий кот и смотрел на Толяна с подозрением.

Майя сама идти не смогла: с утра её телефон разрывался, Жанна требовала «ответить девочкам», и в конце концов Майя отдала Толяну свой второй телефон с фотографиями и попросила: «Отнесите, пожалуйста. Вы умеете с людьми. Я умею только с документами».

Нина Васильевна смотрела на фотографию долго. Валерий Палыч у беседки, в синем костюме, ровным шагом.

— Побрит, — сказала она наконец. — Надо же. Он без меня никогда не брился. Говорил, а кому смотреть-то.

Она не плакала. Она просто водила пальцем по экрану, как будто могла поправить ему воротник.

— Нина Васильевна, — сказал Толян. — Вы это… Вы держитесь. Мы его найдём, как достать. Майя найдёт. Она всё находит.

Он чувствовал себя большим и бесполезным, как шкаф, который внесли не в ту комнату. Он всегда так себя чувствовал рядом с чужим горем. Раньше в таких случаях он говорил «давай выпьем», и это хоть как-то помогало. Сейчас было десятое утро без пива, и сказать было нечего.

Он посмотрел на часы над дверью. Одиннадцать ноль три. Такт. Иван научил его считать, хотя сам Толян их никогда не чувствовал.

До сегодняшнего дня.

В одиннадцать ноль три и сорок одну секунду у Толяна потемнело в глазах. Не так, как темнеет перед обмороком, а так, как темнеет в зале, когда начинается кино. Прихожая никуда не делась: вешалка, куртка, кот, Нина Васильевна с телефоном. Но поверх всего этого, как звук из соседней квартиры, пришло что-то ещё.

Не голос. Не картинка. Скорее настроение. Так бывает, когда входишь в комнату, где только что поругались, и ещё ничего не сказано, а уже понятно. Только здесь было не «поругались».

Здесь было «жду».

Терпеливое, спокойное, огромное «жду», как у собаки, которая сидит у двери и не знает, сколько ещё ждать, но знает, что хозяин придёт. И внутри этого «жду» — тепло. Кухня. Утро. Термос. Чья-то рука застёгивает на нём куртку, верхнюю пуговицу, которую он сам никогда не застёгивал.

Толян моргнул. Кино кончилось. Прихожая. Кот.

— Он ждёт, — сказал Толян. Голос у него был чужой, хриплый. — Нина Васильевна. Ему не страшно. Ему… Он вас ждёт. Он помнит, как вы ему пуговицу застёгивали. Верхнюю. На куртке. И термос.

Нина Васильевна подняла на него глаза.

— Откуда вы знаете про пуговицу? — спросила она очень тихо.

— Не знаю, — честно сказал Толян. — Я ничего не знаю. Оно само.

Нина Васильевна долго на него смотрела. Потом встала, подошла к вешалке, сняла большую куртку с нашивкой «Для вас» и прижала её к себе, вместе с телефоном.

— Он никогда эту пуговицу не застёгивал, — сказала она в куртку. — Тридцать лет. Говорил, душит. Я ему каждое утро застёгиваю, а он на лестнице расстёгивает. Думает, я не вижу.

Кот на коврике встал, подошёл к Толяну и потёрся о его ногу.

• • •

Плохо Толяну стало на улице.

Он вышел из подъезда, вдохнул холодный октябрьский воздух и пошёл к остановке. И с каждым шагом что-то в голове делалось громче, как будто кто-то крутил ручку громкости, не спрашивая.

Женщина с коляской прошла мимо, и Толяна обдало её усталостью, такой густой, что у него самого заныла спина. Водитель маршрутки, стоявшей у остановки, ругался по телефону, и злость его была горячая и мелкая, как перец. Мальчишка с собакой смеялся, и от этого смеха стало щекотно где-то под рёбрами. Старик на лавочке ни о чём не думал, просто сидел, но от него шло что-то серое и тяжёлое, и Толян понял, что старик сегодня кого-то похоронил. Понял, и всё.

А ещё были другие. Мужчина в хорошем пальто, говоривший по наушнику очень вежливо, «да, согласен, конечно, согласен». Девушка в окне второго этажа, улыбавшаяся в пустоту. От них не шло ничего. Совсем. Ровное, гладкое, как стекло. Как тёплая вода. Толян знал, не глядя, что у обоих дома на полке стоит матовый цилиндр с синим кольцом.

Он сел на лавочку рядом со стариком. Старик не обратил внимания. Толян закрыл глаза, но от этого стало только хуже: без глаз люди слышались ещё громче.

«Пива бы», — подумал Толян. Не как раньше, весело. А как думает человек, у которого болит зуб: «таблетку бы». Пиво делало тихо. Он это знал всю жизнь, только не знал, что знает. Может, он всю жизнь и пил оттого, что вокруг было громко.

Батя тоже так говорил. Толян вспомнил это вдруг и очень ясно, как вспоминают запах. Батя приходил со смены на заводе, садился на кухне, открывал бутылку и говорил: «Громко у них там, Толька. Все орут, а никто ничего не говорит». Толян тогда думал, что батя про станки. А батя, может, был вовсе не про станки.

Через дорогу стоял ларёк. Толян встал, перешёл дорогу на красный (водитель маршрутки обругал его, и ругань пришла к Толяну дважды, ушами и изнутри), купил бутылку тёмного, вернулся на лавочку и сел, держа бутылку обеими руками.

Он не открывал её. Просто держал. Холодное стекло в ладонях почему-то помогало. Или помогало то, что можно было открыть, но он не открывал.

Так его и нашла Майя через сорок минут. Она приехала, потому что Нина Васильевна позвонила ей и сказала: «Девушка, ваш большой мальчик какой-то не такой ушёл».

Майя села рядом. Посмотрела на бутылку. Ничего не сказала.

— Не открывал, — сказал Толян, не открывая глаз. — Честно.

— Я вижу, — сказала Майя.

— Майя, ты сейчас злишься. Немного. На Жанну. Что она тебе с утра заголовок поменяла. И ещё ты боишься. За Вано. Сильно боишься. Сильнее, чем за себя.

Майя молчала так долго, что Толян открыл глаза. Она смотрела на него очень прямо и очень спокойно, только губы были сжаты.

— Позвоню Ивану, — сказала она.

Иван приехал на такси через двадцать минут, выскочил, не дожидаясь сдачи, и сел на лавочку с другой стороны от Толяна. Старик между делом поднялся и ушёл, так и не заметив, что вокруг него сидели.

— Ну, — сказал Иван. — Рассказывай.

Толян рассказал. Про пуговицу, про «жду», про женщину с коляской и водителя-перца. Про стеклянных людей. Иван слушал не перебивая, и Толян вдруг замолчал на полуслове и повернулся к нему.

— А от тебя тихо, — сказал он удивлённо. — Вано. От всех шумит, а от тебя тихо. Как из колодца. Только гудит где-то на дне. Ровно так. Как трансформатор.

— Это узел, — сказал Иван. — Наверное.

— Не знаю, какой узел, — сказал Толян. — Но рядом с тобой тише. Ты посиди так, ладно? Ещё чуть-чуть. Не уходи никуда.

Иван сидел. Майя сидела. Бутылка тёмного нагревалась у Толяна в ладонях, и никто её не открывал.

• • •

В гараже Иван надел на Толяна переносной шлем. Толян сидел на ящике, огромный, в шлеме с проводами, и был похож на космонавта, которого забыли предупредить о полёте.

— Сиди тихо, — сказал Иван.

— Я тихо сижу. Это вы все громкие.

Саид смотрел на экран ноутбука. Аркадий стоял в дверях. Майя сидела на капоте, но не писала в блокноте, просто держала его.

— Совпадение со спектром поля семь процентов, — сказал Иван. — Ровно. Не скачет. У обычного человека четыре-пять. У меня сейчас девять, на такте девять и три десятых.

— А у меня на такте? — спросил Толян.

Дождались такта. Восемнадцать ноль одна и сорок одна секунда. У Ивана всплеск, привычный, маленький. А у Толяна на экране не всплеск, а что-то вроде эха: сначала ничего, а через полсекунды линия Толяна подпрыгнула и повторила Иванову. Как будто списала.

— Ещё раз, — сказал Саид. — Иван, отойдите к воротам.

Иван отошёл. Ждали ещё одиннадцать минут. Толян за это время рассказал, что от Саида идёт «как от бабушкиной печки, ровно», от Аркадия «как от вокзала, всё время кто-то уезжает», а от Майи — «не скажу, она меня убьёт». Майя сказала, что убьёт и так.

На следующем такте линия Толяна подпрыгнула меньше. Иван стоял дальше.

— Он не слышит поле, — сказал Саид медленно. — Он слышит людей, которые слышат поле. Иван, вы для него как громкоговоритель. Рядом с вами он ловит то, что ловите вы. А в квартире у жены охранника, на такте, он поймал… — Саид замолчал.

— Он поймал Валерия Палыча, — сказал Иван. — Через сорок километров. Потому что такт общий. Потому что все пустые на такте слушают одно и то же, а она… она его ждёт. И Толян в эту секунду стоял между ними.

— Переводчик, — сказала Майя.

— Чего? — Толян снял шлем и потёр лоб, на котором остались красные круги от электродов.

— Ты переводчик, — сказал Иван. — Ты переводишь с их языка на наш. С пустого на человеческий. Не слова. То, что чувствуют.

Толян посмотрел на шлем у себя в руках.

— Я не хочу быть переводчиком, — сказал он. — Я хочу быть Толяном. Я всю жизнь был Толяном, у меня хорошо получалось.

Аркадий, стоявший в дверях, кашлянул.

— Толь, — сказал он неуверенно. — А Ленку… Ленку ты отсюда слышишь? Она дома. Через два двора.

Толян прикрыл глаза, честно прислушался, потом открыл.

— Отсюда нет. Далеко. Но я утром мимо вас шёл. Она злится, что ты опять в гараже, и котлеты остывают. И ещё она тобой гордится. Только тебе не скажет. Это я тебе говорю, а не она.

Аркадий постоял, помолчал, потом снял с гвоздя куртку.

— Я на полчаса, — сказал он. — Котлеты.

— Иди, — сказал Толян. — Только не говори, что я сказал. Она меня тогда убьёт, а Майя уже обещала.

В дверь гаража постучали, и вошла баба Клава с пирогами, в пуховом платке и в калошах поверх тапок. Она поставила корзинку на капот, посмотрела на Толяна и, ничего не спрашивая, погладила его по голове, как гладят маленьких.

— Ничего, Толенька, — сказала она. — Петя мой тоже такой был. Я на работе рассержусь, а он за три квартала знает. Домой приду, а он уже и картошку почистил, и мусор вынес, и сидит тихонько. Я его спрашиваю: Петя, ты откуда знаешь? А он говорит: Клава, у тебя шаги сердитые, я их с остановки слышу. Шаги, говорит. Какие там шаги, с остановки-то.

— И как он с этим жил? — спросил Толян.

— Хорошо жил, — сказала баба Клава. — Сорок лет. Только в магазин не любил ходить, там людей много. Я сама ходила.

Толян засмеялся, впервые за этот день. Смех вышел слабый, но настоящий.

Саид, всё это время что-то считавший, поднял голову от ноутбука.

— Толя, — сказал он. — Стеклянные люди. На улице, у остановки. Сколько их было?

Толян подумал, глядя в потолок, как будто там была записана вся улица.

— Мужик в пальто. Девушка в окне. Ещё тётка в маршрутке. И пацан с наушниками, хотя пацан, может, просто музыку слушал. Каждый, наверное, пятый. Или четвёртый.

— В городе сорок тысяч колонок, — сказала Майя. — А Консорциум обещал «Нику» в каждую семью.

— Значит, скоро стеклянным будет каждый второй, — сказал Саид. — Потом каждый первый.

Толян посмотрел на свои руки, большие, в красных следах от электродов на запястьях, куда Иван крепил датчики пульса.

— Тогда я или оглохну, — сказал он, — или наоборот. Что-то одно.

Никто не ответил. Баба Клава подвинула ему пирог.

• • •

Аркадий вернулся через час, сытый, смущённый и с контейнером котлет «для всех, Лена велела». Котлеты разошлись за пять минут; Саид съел три и сказал, что такие котлеты надо изучать отдельно, как феномен. Уходя, Толян достал из кармана куртки нераспечатанную бутылку тёмного и протянул её Аркадию.

— Поставь куда-нибудь, — сказал он. — На полку. Рядом с аккумулятором.

— Зачем?

— Пусть стоит, — сказал Толян. — Я её потом выпью. Когда всё кончится. А пока пусть стоит и знает, что я её не открыл.

Аркадий поставил бутылку на верхнюю полку, рядом с коробкой из-под фар, где лежали шлем и тетрадка Лидочки. Отошёл и посмотрел на неё, как смотрят на икону.

Ночью, в первом часу, у Ивана зазвонил телефон.

— Вано, — сказал Толян. Голос был сонный, но не пьяный. — Ты не спишь.

— Не сплю.

— Я знаю, что не спишь. Я тебя слышу. Ты боишься. Сидишь на кухне и боишься, что в понедельник пойдёшь туда, к ним, в эту дверь. Что тебя позовут, как Степаныча, и ты пойдёшь.

Иван сидел на кухне. В темноте. Он ничего не ответил.

— Не бойся, — сказал Толян. — Я тут. Я тебя теперь всегда слышу. Если пойдёшь, я услышу. Спи давай.

И отключился.

Иван посидел ещё немного. Потом пошёл спать и, к своему удивлению, уснул сразу, как засыпал только в детстве, когда за стенкой разговаривали взрослые и было понятно, что всё в порядке.

Глава 15

В среду утром у бабы Клавы на кухне шёл научный эксперимент.

Выглядел он так. Баба Клава сидела в кресле-качалке, которое ради науки перетащили из комнаты на кухню, поближе к плите, потому что оставить плиту баба Клава отказалась наотрез. На коленях у неё лежал плед, на пледе — вязание. Напротив, на табуретке, сидел Саид с секундомером в одной руке, с ручкой в другой и с тетрадкой на колене. Ещё на одном колене у него стояла тарелка с сырниками, и Саид время от времени пытался понять, какую руку освободить, чтобы есть.

— Клавдия Фёдоровна, — говорил он терпеливо. — Как только почувствуете, сразу скажите. Сразу. Не дожидаясь, пока довяжете ряд.

— Я не могу не довязать ряд, — отвечала баба Клава. — Петли спустятся. Ты ешь, ешь. Остынут.

— Я ем.

— Ты не ешь, ты держишь. Ты их держишь уже полчаса. Сырник не градусник, его держать не надо.

Иван стоял у окна с кружкой чая и смотрел на это, как смотрят хорошее кино. Толян сидел в углу, на сундуке, и время от времени подсказывал Саиду, что Клавдия Фёдоровна «сейчас не сердится, а наоборот».

Эксперимент придумал Саид ещё неделю назад, когда заметил, что колено у бабы Клавы «сквозит» примерно через минуту после такта. Но всё не было времени. А тут Клава сама предложила: «Раз уж все у меня сидят, давайте делом займитесь, а то сидите, как на поминках».

Такт был в восемь пятьдесят две и сорок одну секунду. Иван почувствовал его, как всегда, вздрагиванием гула, и машинально посмотрел на Клаву. Клава вязала.

Через минуту баба Клава подняла голову.

— Сквозит, — сказала она.

Саид нажал на секундомер.

— Минута и одна секунда, — сказал он. — Шестой раз подряд. Минута и одна секунда. Плюс-минус секунда.

— Это я ещё ряд довязывала, — сказала баба Клава. — А так бы раньше сказала.

— Нет, — сказал Саид. — Не раньше. Именно через минуту. Клавдия Фёдоровна, вы чувствуете не такт. Вы чувствуете то, что после него. Как будто в другой комнате хлопнула дверь, а к вам доходит сквозняк.

— Я так и говорю, — сказала баба Клава. — Сквозит. Ты пиши, пиши. И ешь.

В дверь позвонили. Звонок у бабы Клавы был громкий, «медведя из берлоги поднимет», и Саид от неожиданности уронил сырник в тетрадку.

На пороге стоял молодой человек в синей куртке с логотипом «Энергосбыт-Плюс» и с коробкой в руках. Коробку Иван узнал сразу: матовая, белая, с синей полосой.

— Добрый день! — сказал молодой человек приветливо. — Программа «Умный дом на поле», второй этап. Бесплатная колонка «Ника» для каждой семьи. Вам нужно только расписаться.

— У меня есть, — сказала баба Клава, выглянув из-за Ивана. — Летом дали.

— По нашим данным, ваша колонка не активирована, — сказал молодой человек ещё приветливее. — Это вторая, улучшенная модель. Она сама подключается, даже без розетки. Очень удобно для пожилых.

— Без розетки? — переспросил Иван.

— От поля, — пояснил курьер с гордостью. — Это новая технология. Согласитесь, это выгодно.

Толян, подошедший сзади, положил Ивану руку на плечо. Иван почувствовал, что рука тяжёлая и холодная.

— Не надо, — сказал Толян курьеру вежливо, но так, как он умел говорить, чтобы убирали телефоны. — Спасибо. У неё уже есть. Под салфеткой. Ей хватает.

Курьер улыбнулся, кивнул, развернулся и пошёл к соседней двери, где жила Жанна, не огорчившись ни на секунду.

Через минуту из-за стены донёсся звонкий голос Жанны, которая, видимо, как раз собиралась выходить:

— Молодой человек, у меня одна уже была! Я её отдала учёному, она у него в морозилке лежала! Мне хватит! Я теперь без колонок, я теперь натуральная!

Курьер что-то вежливо ответил, и шаги его удалились вниз по лестнице, ровные, как у человека, которому всё равно, сколько этажей.

— Вано, — тихо сказал Толян, когда дверь закрылась. — Он стеклянный. Сам. Носит их и сам стеклянный. Ему хорошо.

— Без розетки, — повторил Иван. — От поля. Вот тебе и «выключенное не значит глухое».

Баба Клава вернулась в кресло и сказала, что молодой человек ей понравился, вежливый, но что Петя бы его на порог не пустил, а она, видишь, пустила, и надо было хоть пирожком угостить, а то ходит голодный по такому холоду.

• • •

В десять пришла Жанна, а с ней Галина Петровна Сушкова.

Иван не видел Галину Петровну с того дня, как она по телефону рассказывала Майе про город ночью. Это была невысокая седая женщина в строгом пальто и с портфелем, с которым, наверное, тридцать лет ходила на уроки физики. На кухне у бабы Клавы она огляделась так, как оглядывают класс перед контрольной.

— Вот, — сказала Жанна торжественно и положила на стол пачку листов. — Декабрьская «Шпилька». Вёрстка. Римма дала мне под честное слово, ещё неделю в печать не пойдёт. Гороскопы Галины Петровны. Написаны днём! От руки! Как Иван велел.

— Я не велел, — сказал Иван. — Я советовал.

— Тем более, — сказала Жанна.

Внизу, у киоска «Пресса», с утра стояла очередь. Вале-газете пришлось вывесить объявление, написанное фломастером: «Декабрьская "Шпилька" будет 1 декабря. Предзаказ не принимаю. Не просите». Под объявлением кто-то дописал шариковой ручкой: «А по знакомству?» — и ещё ниже, другим почерком: «Не цирк».

Галина Петровна села на краешек стула и сложила руки на портфеле.

— Я писала днём, — сказала она. — За кухонным столом. Окна у меня на будку, но я задёрнула шторы. Писала от руки, ручкой, как на уроке. Как всегда, по-доброму. «Овнам — удачная неделя для новых начинаний». «Тельцам — уделите время близким». Обычные, понимаете? Ничего особенного. В звёзды я не верю, я физик. — Она помолчала. — А Римма Аркадьевна говорит, что это сенсация.

— Почему сенсация? — спросил Иван.

Ответила Жанна, вынимая телефон.

— Потому что весь город уже знает, что они будут! Я в ленте только намекнула, что видела вёрстку, и что вы думаете? Мне пишут! — Она начала читать с экрана: — «Жанночка, я Телец, у меня на прошлой неделе внучка родилась, это оно?» «Я Овен, меня повысили, это гороскоп заранее подействовал?» «Скажите Галине Петровне, у меня кот нашёлся, я Рыбы». Сто сорок таких сообщений с утра!

— Но гороскоп ещё не вышел, — сказал Саид, отрываясь от сырников.

— Им это неважно, — сказала Жанна. — Им важно, что сбылось.

Баба Клава отложила вязание.

— Вот, — сказала она. — Я и говорила. Не всё, что сбылось, правда.

Все на неё посмотрели.

— Внучка у неё родилась, — сказала баба Клава, — потому что дочка девять месяцев носила. А не потому, что Галина Петровна написала. Кот нашёлся, потому что кот. Коты всегда находятся, если не съели. Это ложное. Это когда хочешь, чтоб сбылось, и сбывается. Потому что ты сам смотришь и выбираешь, что подходит.

— Подтверждение ожиданий, — сказал Иван. — Так это называется в науке.

— В науке называется, — согласилась баба Клава, — а у нас называется «на что глядишь, то и видишь». Петя так говорил. Пошёл на рыбалку, говорит, щуку видел вот такую. А видел корягу. Но щуку ему увидеть хотелось, вот он и увидел.

Галина Петровна вдруг тихо засмеялась.

— Я тридцать лет детям объясняла, — сказала она, — что корреляция не означает причинности. Надо было просто сказать про щуку.

Иван подсел к ней поближе, пока Жанна с Клавой выясняли, сколько сахару класть в тесто для пирога «по-Петиному».

— Галина Петровна, — сказал он негромко. — А тот город? Который вы видели тогда, во сне. Он вам больше не снится?

Галина Петровна посмотрела на него внимательно, как на ученика, который задал вопрос не по программе, но правильный.

— Снится, — сказала она. — Почти каждую ночь, если засыпаю у окна. Я теперь сплю в дальней комнате, но иногда задрёмываю у телевизора. И опять он. Ночь, окна горят. И тот, усталый. Я его так и не вижу, только чувствую, что он рядом и что ему некому записать. Знаете, — она чуть улыбнулась, — я в последний раз ему сказала: давайте я запишу. Вслух сказала. Во сне. Мне стало его так жалко.

— И что?

— Не знаю, — сказала Галина Петровна. — Я проснулась. А на следующий день задремала над гороскопами.

• • •

Иван взял листы с вёрсткой и стал читать. Гороскопы были, как и сказала Галина Петровна, добрые, обычные, гладкие. Овны, Тельцы, удача, близкие, финансы. Он читал их и чувствовал облегчение: никакого ритма, никаких «не», ничего от голоса.

Пока не дошёл до Близнецов.

«Близнецы: не соглашайтесь. Даже если очень хочется. Особенно если очень хочется».

Он перечитал два раза. Потом поднял глаза на Галину Петровну.

— Галина Петровна. Вы никогда не пишете «не».

Галина Петровна покраснела. Медленно, от шеи, как краснеют учительницы, которых поймали на ошибке у доски.

— Я знаю, — сказала она. — Я этот гороскоп не помню. То есть помню, как начала, а как закончила — не помню. Я задремала. На пятнадцать минут, не больше. Днём, за столом, с ручкой в руке. Я так устаю последние дни, вы не представляете. А когда проснулась — уже написано. Моей рукой. Только почерк немного... ровнее.

— Во сколько? — быстро спросил Саид.

— В три часа. Чуть позже. У меня часы с кукушкой, кукушка прокуковала три, а потом я уже ничего не помню.

Саид полистал свою тетрадку, где у него были расписаны такты на каждый день от главной формулы, и что-то посчитал, шевеля губами.

— В тот день такт был в пятнадцать ноль семь, — сказал он. — Через семь минут после кукушки.

На кухне стало тихо. Только качалка бабы Клавы скрипнула, хотя Пётр Иванович когда-то сделал её так, что за тридцать лет она не скрипнула ни разу.

— А вот это, — сказала баба Клава, — истинное.

— Почему? — спросила Жанна.

— Потому что не хотелось, — сказала баба Клава. — Галине Петровне не хотелось писать «не», она его никогда не пишет. А оно написалось. Ложное, это когда хочешь, а истинное — когда не хочешь, а оно само лезет. Как сквозняк. Ты окна закрыл, а дует.

Толян на сундуке пошевелился.

— Аркадию бы это прочесть, — сказал он. — И Илье. И всем, у кого колонка.

— Близнецы, — сказал Иван. — Кто из нас Близнецы?

Все задумались. Оказалось, что Близнецов на кухне нет. Аркадий был Скорпион (это знала Жанна), Майя — неизвестно кто, Майя на такие вопросы не отвечала. Иван был Рак.

— Неважно, — сказала Галина Петровна. — Это не им. Это всем. Я же понимаю. Это просто попало в Близнецов, потому что я их писала, когда задремала.

• • •

После обеда (обед был, баба Клава никого без обеда не отпускала) Саид сидел над тетрадкой и составлял таблицу. Иван подсел к нему.

— Смотри, — сказал Саид. — Колено Клавдии Фёдоровны. Тридцать восемь записей за неделю, мне Аркадий и Лена помогали, когда меня не было. Тридцать пять раз — через минуту после такта. Как часы. А три раза — нет.

— Три раза не сквозило?

— Три раза сквозило не тогда. В понедельник в девять часов три минуты. Через две минуты после такта, а не через одну. В воскресенье в четырнадцать ноль девять. И в субботу вечером. — Саид поднял глаза. — Иван, в понедельник в девять ноль одну тебя ждали в двери Пчёлкина. В воскресенье в четырнадцать ноль восемь мы стояли у забора «Соснового бора». В субботу, в тот час, Илья разговаривал с колонкой, я сверился по его письму.

Иван смотрел на таблицу и молчал.

— Она чувствует не только такт, — сказал Саид. — Она чувствует, когда в поле что-то делают. Не она — её колено. Как старые люди чувствуют погоду. Только не погоду.

— Клавдия Фёдоровна, — позвал Иван.

Баба Клава мыла посуду и не обернулась.

— Чего?

— У вас в воскресенье колено по-другому сквозило? Не как обычно?

Баба Клава выключила воду, вытерла руки о фартук и подумала.

— По-другому, — сказала она. — Обычно оно как от форточки сквозит, отовсюду. А в воскресенье дуло с одной стороны. Оттуда. — Она махнула мокрой рукой в сторону окна, за которым были гаражи, школа и дальше, за городом, лес.

Иван машинально прикинул по солнцу. Северо-восток.

Туда смотрели пустые в «Сосновом бору». Все разом, поверх сосен.

— А раньше так бывало? — спросил он. — Чтобы с одной стороны?

— Бывало, — сказала баба Клава. — В шестьдесят восьмом. Я тогда в «Сосновом» лечилась от нервов, когда Петя на рыбалку ушёл. Там один раз так дуло. Ночью. Я проснулась, и вся палата проснулась, и все в окно смотрят. А там ничего. Небо. Мы потом смеялись, что это у нас нервы. А это колено было. Оно у меня с тех пор и ноет. С «Соснового».

Иван и Саид посмотрели друг на друга.

— В шестьдесят восьмом году, — медленно сказал Саид, — никаких проколов не было.

— Не было, — согласилась баба Клава. — А дуло.

Саид долго смотрел в окно, туда, куда махнула баба Клава. Потом вернулся к тетрадке и нарисовал на чистой странице маленький кружок с подписью «Клава» и от него стрелку на северо-восток.

— Одна стрелка — это направление, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Две стрелки из разных мест — это точка. Там, где они пересекутся.

— Где взять вторую Клаву? — спросил Толян.

— Не знаю, — сказал Саид. — Но в прачечной бабушки говорили «оно теперь дышит». У одной зять на станции. В каждом городе есть такие бабушки. И у каждой что-нибудь ноет.

— Карта, — сказал Иван.

— Карта, — согласился Саид. — Карта колен.

Баба Клава, услышав это, обиделась было, но потом решила, что если для науки, то пусть. Только чтоб колено на карте было нарисовано красиво.

• • •

Вечером, когда все разошлись, Иван ещё немного посидел у бабы Клавы. Она качалась в своём кресле, уже снова в комнате, перед большим телевизором, который Петя покупал «когда хоккей был». Телевизор был выключен. На комоде под кружевной салфеткой стояла «Ника», ни разу не включённая.

— Клавдия Фёдоровна, — сказал Иван. — А почему вы её так и не включили?

Баба Клава посмотрела на салфетку.

— Петя бы не одобрил, — сказала она. — Он говорил: если вещь даром дают, значит, вещь за тобой и приглядывает. Он так и про телевизор говорил, когда в кредит брали. А этот вообще даром.

— Мудрый был Пётр Иванович.

— Мудрый, — согласилась Клава. — И дурак. Как все мужики. Ты вот тоже.

— Я?

— Ты, — сказала баба Клава. — Ты в эту их дверь пойти хочешь. Я по тебе вижу. И Толя по тебе видит, он теперь всё видит. Ты думаешь: пойду, узнаю, как Степанычу помочь. А ты не думай. Петя тоже думал: пойду, узнаю, где рыба. Неделю его не было.

Иван хотел ответить, но в этот момент баба Клава вдруг перестала качаться и положила руку на колено.

— Сквозит, — сказала она. — Сильно. Ой, как сильно.

Иван посмотрел на часы. Девятнадцать сорок. До следующего такта было семь минут. Сквозить было не от чего.

Он включил телевизор. На федеральном канале шли новости. Бегущая строка внизу экрана, белая на синем, сообщала: «Международный консорциум стабильности поля объявляет о начале первого этапа плановых мероприятий по окончательной стабилизации. Подробности в специальном выпуске в 21:00».

Баба Клава смотрела на строку, держа руку на колене.

— Вот, — сказала она. — Это истинное. Мне его не хотелось.

Потом она снова начала качаться, медленно, и добавила, глядя на тёмное окно:

— Сегодня Петя придёт. Ночью. Он всегда приходит, когда так дует. Я его спрошу, чего там.

Иван не стал спрашивать, куда это «там». Он и так знал.

Глава 16

К девяти вечера у бабы Клавы снова собрались все, как две недели назад, на обращении Консорциума. Только теперь никто не шутил, что «как на хоккей».

Жанна принесла свой стул, потому что у Клавы стульев на всех не хватало. Аркадий с Леной пришли вдвоём и сели на диван, держась за руки, чего за ними не замечали лет десять. Саид устроился на «Петином» месте у окна с тетрадкой. Майя прибежала последней, с мокрыми волосами, в Жанниной шляпе, которую та на неё надела в прихожей «для конспирации». Толян сидел на полу у ног Клавы, прислонившись к её креслу, и выглядел так, будто у него болит голова, но он не жалуется.

— Громко сегодня, — сказал он Ивану вполголоса. — Весь дом смотрит. Весь дом боится.

Баба Клава гладила его по макушке, как кота, и смотрела на экран.

В двадцать один ноль-ноль на экране появилась знакомая эмблема: белый круг с тонкой линией внутри, то ли ниткой, то ли трещиной. Потом зал. Тот же стол, только людей за ним стало меньше: председатель секции с аккуратной бородкой, женщина из секретариата в другом, тоже прошлогоднем, платье и незнакомый мужчина в свитере, очень спокойный, с лицом сельского учителя. Замминистра не было.

— Добрый вечер, — сказал мужчина в свитере. Голос у него был тёплый, медленный, такой, которому хочется верить. — Меня зовут Олег Андреевич, я руковожу научной программой Консорциума. Я не политик, я инженер. Поэтому скажу просто.

— Ох, — тихо сказала баба Клава. — Этот хуже бороды. Этот не прячет глаза.

Олег Андреевич говорил двадцать минут. Говорил хорошо. Он признал, что «после двадцать третьего сентября мир столкнулся с явлениями, которые наука пока не до конца понимает». Признал, что «есть люди, которые не проснулись», и что их «больше сотни», и что «каждый из них — чья-то семья». Он сказал, что Консорциум «слышит тревогу людей» и что «время успокаивать прошло, пришло время действовать».

Первый этап, сказал он, начинается сегодня. «Синхронизация». Все станции мира в ближайшие недели будут поочерёдно калиброваться по ночам. Колонки «Ника» второго поколения получит каждая семья: они «помогут отслеживать самочувствие и вовремя предупредить о риске длительного сна».

— Каждая, — сказал Аркадий. — Каждая семья.

— Тише, — сказала Лена и сжала его руку.

Второй этап, сказал Олег Андреевич, состоится через сорок семь дней.

На слове «сорок семь» Саид поднял голову от тетрадки.

— Через сорок семь дней, — повторил инженер, глядя прямо в камеру, — на объекте, имеющем особое историческое значение для всего человечества, будет запущен стабилизирующий контур. Я хочу, чтобы меня поняли правильно. Это не новая дверь. Это заслонка. Контур возьмёт фон под контроль, закроет канал и вернёт нам тех, кто не проснулся.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как тикают Клавины часы с гирями.

— Вернёт, — сказала Лена шёпотом.

— Для работы контура, — продолжал Олег Андреевич, — нам понадобятся добровольцы. Люди с повышенной чувствительностью к полю. Если вы замечали в себе что-то необычное после двадцать третьего сентября, если вы чувствуете фон, слышите то, чего не слышат другие, просим вас зарегистрироваться на сайте Консорциума. Вам будет оказана помощь. Вы будете частью решения. — Он помолчал. — Мы знаем, что делаем. Но мы не можем сделать это без вас.

Эмблема. Белый круг с нитью-трещиной.

• • •

Первым заговорил Саид.

— Сорок семь дней, — сказал он. — Это первый интервал. Самый первый, после Первого Возмущения. Раз в сорок семь дней. Они выбрали это число нарочно. Это красиво.

— «Объект, имеющий особое историческое значение», — сказала Майя. — Первая лаборатория. Где прокололи в тридцать первом.

— Которая отозвалась первой, — сказал Иван. — После Шри-Ланки. Последняя дверь позвала первую.

— Они делают новую дверь, — сказал Толян с пола. — Новую. А говорят «заслонка». А нам сказали: не делайте новых дверей. Всем сказали, в голове, каждому. Они что, не слышали?

— Слышали, — сказал Иван. — Они это назвали «коллективной интерпретацией».

— «Добровольцы с повышенной чувствительностью», — сказала Майя, глядя на Ивана. — Это не добровольцы. Это кресло. Пустое кресло в комнате 14-Б. Им опять нужно звено. И на этот раз они зовут всех, кто похож. Кто-нибудь да придёт.

Иван ничего не ответил. Он смотрел на Толяна, а Толян смотрел на него снизу вверх, и было понятно, что Толян слышит всё, что Иван сейчас думает, и что ему это не нравится.

У Майи зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и вышла в прихожую. Вернулась через три минуты, без шляпы, с очень спокойным лицом.

— Нина Васильевна, — сказала она. — Спрашивает: правда, что они его разбудят?

— И что ты сказала? — спросил Иван.

— Сказала, что не знаю. — Майя села на подлокотник дивана. — Это правда. Я не знаю. Может, и разбудят. Может, у них получится. А может, они получат ещё одну Шри-Ланку. Я не знаю, Иван. И мне впервые в жизни нечего ответить человеку, который спрашивает про мужа.

Жанна, молчавшая весь вечер (что само по себе было событием), встала, подошла к Майе и обняла её. Майя не отстранилась.

— К нам сегодня курьер приходил, — сказала Лена, когда все немного отошли. — С этой новой. Второго поколения. Аркаша открыл.

— И что? — спросил Толян.

— Ничего, — сказал Аркадий. — Я сказал: «Нет». Он говорит: «Согласитесь, это выгодно». Я говорю: «Не соглашусь». Он говорит: «Это бесплатно». Я говорю: «Я с седьмого этажа её выкину». Он подумал и ушёл. Вежливый. Сказал, что зайдёт в другой раз.

— Зайдёт, — сказала Майя. — Они все зайдут в другой раз. У них сорок семь дней.

• • •

Расходились за полночь. Иван провожал Майю до восемнадцатой квартиры — три пролёта вниз, смешное расстояние, но Жанна убежала вперёд «ставить чайник», оставив их на лестнице вдвоём, и сделала это с таким видом, что даже Иван понял.

На площадке между пятым и шестым Майя остановилась у окна. Внизу, во дворе, горел фонарь, тот самый, что мигнул белым в первую ночь.

— Иван, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы ведь думаете об этом. О регистрации.

— Думаю, — сказал Иван. Врать Майе было бесполезно, почти как Толяну.

— Они разбудят Берёзкина. Может быть. Нина Васильевна получит мужа. Может быть. А вы сядете в кресло. Наверняка. — Она повернулась. — Я написала вам когда-то: не подходите второй раз без нити. Я тогда не знала, что такое нить. Я и сейчас не знаю. Но я знаю, что они её не дадут. У них в протоколе была пустая строка, и они запустили с пустой строкой.

— Я помню.

— Если вы пойдёте туда, — сказала Майя, — я напишу о вас статью. Очень плохую. Самую плохую в моей жизни.

— А заголовок Жанна придумает, — сказал Иван.

Майя посмотрела на него, и на секунду ему показалось, что она сейчас засмеётся или заплачет, и что ей самой неизвестно, что из двух.

— Жанна придумает, — согласилась она. — Спокойной ночи, Иван.

И пошла вниз, к восемнадцатой, не оглядываясь. Иван постоял у окна ещё немного. Фонарь во дворе горел ровно, жёлтым, и ни разу не мигнул.

• • •

Ночью баба Клава видела сон.

Она рассказала его утром, за завтраком, на который опять собрались почти все: Саид жил у неё, Иван пришёл за ним, Толян пришёл за Иваном, а Жанна с Майей пришли, потому что Жанна почувствовала запах блинов через стенку.

— Иду я по городу, — рассказывала баба Клава, наливая тесто на сковородку. — Ночь. Город большой, больше нашего. Дома как у нас, пятиэтажки, и как в Москве, высокие, и такие, каких я не видела. Окна горят. Все. Ни одного тёмного. И тихо так, только гудит, как у трансформатора. Иду и думаю: заблудилась. А тут смотрю — балкон. Второй этаж. А на балконе Петя. В майке, в тренировочных, курит. Как всегда курил, я ему сколько говорила, а он на балконе. Я ему: Петя! А он: о, Клава. Как будто я из магазина пришла.

— А дальше? — спросила Жанна, забыв про блин.

— А дальше я говорю: Петя, ты чего тут? А он: живу. Тут, говорит, нормально, Клава. Тесно только стало. Раньше было просторно, а как эти ваши свою последнюю дверь открыли, так понаехали. И Степаныч ваш тут, у нас во дворе, с мужиками в домино играет. Хороший мужик, говорит, только скучает. По внучке. И сторож из магазина тоже тут, всё по кругу ходит, никак не привыкнет.

Майя, державшая чашку, поставила её на стол.

— Я его спрашиваю, — продолжала баба Клава, перевернув блин. — А главный у вас тут кто? А он смеётся. Тут, говорит, главных нет, тут все усталые. А потом серьёзный стал. Клава, говорит, скажи там ребятам. Пусть не пускают их новую дверь делать. Тут и так сквозит. Ещё одну откроют — совсем выдует. И вам там у вас сквозняк будет, и нам тут. И Ваньке скажи, говорит, чтобы не лез без нити.

Иван медленно положил вилку.

— Как он сказал? — спросил он.

— Без нити, — повторила баба Клава. — Я его спрашиваю: какой нити, Петя? А он: ну как ты, говорит, носки штопаешь. Нитку пропускаешь, чтобы не распустилось. Вот так и тут. Без нитки распустится. А потом он докурил, бычок в баночку положил, он всегда в баночку клал, и говорит: ну иди, Клава, иди, тебе рано ещё. И я проснулась. А колено не болит. Первый раз за две недели не болит.

Она положила блин Саиду на тарелку, поверх двух недоеденных.

Майя и Иван смотрели друг на друга через стол.

— Клавдия Фёдоровна, — сказала Майя очень осторожно. — Вы когда-нибудь слышали про письмо? Которое Ивану пришло, в первую ночь? Подписанное буквой?

— Какое письмо? — удивилась баба Клава. — Мне Ванечка писем не показывает. Мне вообще никто писем не пишет, кроме пенсионного.

— «Вы уже были у точки, — сказала Майя наизусть, глядя в стол. — Не подходите второй раз без нити. М.».

Баба Клава пожала плечами.

— Ну, значит, ты тоже понимаешь, — сказала она. — А я и не знала.

Толян, сидевший с краю, шумно вздохнул.

— Клавдия Фёдоровна не врёт, — сказал он. — И не придумывает. Я бы услышал. У неё внутри, когда она про Петю говорит, — как будто окно открыли и тёплым тянет. Это не сон был. То есть сон. Но не только.

• • •

После завтрака решали, что делать. Решали прямо на кухне, потому что Клава заявила, что гараж «это не место для серьёзных разговоров, там бензином пахнет».

— Это истинное или ложное? — спросила Жанна. Она за последние сутки выучила различие и теперь применяла его ко всему, включая погоду. — Клавдия Фёдоровна, вам хотелось, чтобы Пётр Иванович так сказал?

— Хотелось, чтобы пришёл, — честно сказала баба Клава. — А чтоб такое сказал — не хотелось. Чего хорошего: сквозит, тесно, Степаныч скучает. Я бы лучше про рыбалку послушала.

— Значит, истинное, — заключила Жанна.

— Значит, они строят новую дверь через сорок семь дней, — сказал Иван. — И им нужен человек в кресле. И тот, с кем Клавдия Фёдоровна разговаривала, — кто бы это ни был, — просит этого не делать.

— Где? — спросил Саид. — «Объект, имеющий особое историческое значение». Первая лаборатория. Где она сейчас, мы не знаем. Она засекречена с тридцать первого года. Её адрес не писали ни в одной статье. Я в ЦУПе восемь лет проработал и не знаю.

— Колено знает, — сказала баба Клава.

Все посмотрели на её колено. Колено было прикрыто фартуком в цветочек.

— Оно оттуда дует, — сказала Клава и махнула рукой. — С той стороны. Где пустые смотрели. Где «Сосновый». Только дальше. Намного дальше. Я так чувствую.

— Стрелка, — сказал Саид. — Одна стрелка. Нужна вторая. И третья. Из других городов. Если в Ярославле у какой-нибудь бабушки дует на восток, а в Казани на запад, мы найдём место. Не адрес, но место.

— Где взять бабушек в Ярославле и в Казани? — спросил Толян.

Жанна выпрямилась на стуле. В её глазах загорелось то, что Иван уже видел однажды: в ночь, когда она выложила в ленту гороскоп с подписью «Они знали».

— Триста двенадцать тысяч, — сказала она. — Уже триста сорок, после вчерашней статьи. Из всех городов. И у каждой девочки есть бабушка. Или мама. Или соседка, которая чует погоду. Майечка, напишите мне вопрос. Понятный. Без «триангуляции».

Майя достала блокнот, подумала и написала. Потом вычеркнула. Потом написала снова. Жанна прочла через плечо, поправила два слова и одно вычеркнула совсем.

Вопрос вышел такой: «Девочки, у ваших бабушек что-нибудь ноет с 23 сентября? Колено, спина, голова? Если да, спросите: а откуда дует? Напишите город и в какую сторону. Это очень важно. Не цирк».

— «Не цирк» — это моё, — сказал Толян.

— Это теперь общее, — сказала Жанна и нажала «опубликовать».

Пока ждали ответов, Майя проверила сайт Консорциума. Регистрация «добровольцев с повышенной чувствительностью» открылась вчера в половине десятого вечера. За ночь записалось двести тридцать тысяч человек.

— Двести тридцать тысяч, — повторил Саид. — За ночь.

— Люди хотят быть частью решения, — сказала Майя. — Им сказали тёплым голосом, что без них не справятся. Кто откажется?

— Я, — сказала баба Клава. — Мне Петя не велел.

Толян, у которого с утра были красные глаза («весь дом ночью не спал, Вано, и я с ними»), посмотрел на телефон Майи и поморщился.

— Половина из них стеклянные, — сказал он. — Я не вижу, но знаю. Им колонка сказала, они и записались. Согласитесь, это выгодно.

Через десять минут ответов было четыреста. Через час — восемь тысяч. Саид сидел над Жанниным телефоном, листал и переписывал в тетрадку города и стороны света, сначала аккуратно, потом всё быстрее, и в какой-то момент тихо сказал по-арабски что-то, что, судя по лицу, было не молитвой.

— Что? — спросил Иван.

— Они все показывают в одну сторону, — сказал Саид. — Не все. Многие. Из разных городов. В одну точку.

Он вырвал из тетрадки двойной лист, расчертил его на глаз, поставил точку — «мы» — и от неё стрелку на северо-восток. Потом точку «Ярославль» и стрелку на восток. Потом «Казань» — на запад, чуть к северу. «Вологда» — на юго-восток. Стрелки тянулись через лист неровно, вкривь и вкось, как рисуют дети, но тянулись к одному и тому же месту, где на листе ничего не было, только клетка в клетку.

— Ещё рано, — сказал Саид. — Слишком мало. Много мусора. Половина путает север с югом, четверть пишет «дует отовсюду», кто-то пишет, что дует из телевизора. Но вот здесь, — он ткнул ручкой в пустую клетку, — что-то есть.

Баба Клава подошла, вытирая руки, посмотрела на лист и сказала:

— Колено красиво нарисуй. Ты обещал.

Саид нарисовал возле точки «мы» маленькое колено. Вышло похоже на сапог, но Клава осталась довольна.

• • •

Когда Иван уходил, баба Клава задержала его в прихожей. Порылась в корзинке с вязанием, достала клубок красной шерсти, плотный, тугой, с торчащим кончиком, и сунула ему в карман куртки.

— На, — сказала она. — Нитка. Шерстяная, хорошая, ещё Петя из Сочи привозил.

— Клавдия Фёдоровна, это же…

— Знаю, что это же, — сказала баба Клава. — Не дурочка. Только Петя сказал без нити не лезть. А я тебе нитку дала. Вот теперь не лезь всё равно. Но если полезешь — чтоб была.

Иван постоял, держа руку в кармане на тугом шерстяном клубке. Клубок был тёплый, как будто его только что держали в руках.

— Спасибо, — сказал он.

— Иди, иди, — сказала баба Клава. — Тебе рано ещё.

И закрыла дверь, прежде чем он успел понять, где уже слышал эти слова.

Глава 17

В пятницу гараж Аркадия перестал быть гаражом.

Это случилось не сразу, а постепенно, как случается с комнатой, в которую переезжает подросток. Утром Толян принёс из книжного на проспекте огромную карту страны, настенную, глянцевую, с гербом в углу и надписью «Для школ и учреждений». Продавщица долго не хотела её отдавать, потому что карта была последняя и висела у неё на стене, но Толян посмотрел на неё по-своему, и продавщица, как она потом сказала, «сама не поняла, как сняла».

— Я ничего не делал, — оправдывался Толян в гараже. — Я просто очень хотел карту. Она это почувствовала.

— Это называется давление на продавца, — сказала Майя.

— Это называется обаяние, — сказал Толян. — Раньше оно у меня тоже было. Просто раньше я был с перегаром, и его было не видно.

Сразу после книжного Толян совершил ещё один подвиг: вернул маме сумку-холодильник.

Сумку накануне привезла Майя, отмытую, проветренную и набитую до отказа. Жанна, узнав, чья это сумка и сколько дней тётя Люба о ней спрашивает, сказала, что пустую сумку возвращать неприлично, и положила туда свои фирменные голубцы, баночку хрена, пирог с яблоками и открытку с розами, на которой написала: «Любовь Михайловна, простите, что задержали. Ваш сын — золото. Жанна».

Тётя Люба открыла сумку прямо на пороге, при Толяне, и долго молчала.

— Это кто такая Жанна? — спросила она наконец очень подозрительно.

— Соседка Ванина, — сказал Толян. — Она всех кормит. Мам, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — спросила тётя Люба.

Толян посмотрел на маму и услышал, что она думает. И что это не подозрение даже, а надежда, большая, тёплая, давняя, что сын наконец-то кому-то нужен, кроме гаража у Витька и пива.

— Ты думаешь, что я наконец-то кому-то нужен, — сказал он. — Мам. Я нужен. Только не так, как ты думаешь. А по-другому.

Тётя Люба посмотрела на него, как будто увидела впервые, и вдруг обняла, прямо с сумкой-холодильником между ними.

— Десять дней не пьёшь? — спросила она в его куртку.

— Четырнадцать.

— Я же слышу, что голос другой, — сказала тётя Люба. — Ты иди, иди. Куда тебе там нужно. Только ешь.

Карту повесили на стену над верстаком, прямо поверх календаря с Байкалом. Аркадий принёс отцовский атлас автомобильных дорог восемьдесят девятого года, толстый, с потрёпанными углами, и ещё один, топографический, в зелёной обложке, с грифом «Для служебного пользования», который отец, по словам Аркадия, «на работе списал, а выбросить жалко было». Саид принёс свои три диска в фольге и ноутбук. Лидочка принесла себя, термос и коробку конфет «на мозги».

К обеду пришли Илья и Галина Петровна.

Илья пришёл в своём растянутом свитере, с ноутбуком под мышкой и с пакетом маминых пирожков, которые Тамара Николаевна передала «тем мальчикам, которые приёмник». Илья выглядел смущённым и решительным одновременно, как человек, который пришёл извиняться и собирается делать это работой, а не словами.

— Я программист, — сказал он. — Систем контроля, но всё равно программист. У вас восемь тысяч сообщений вручную переписывается. Я могу сделать, чтобы само.

— Двадцать тысяч, — поправил Саид. — Со вчерашнего вечера двадцать.

— Тем более, — сказал Илья и сел за верстак.

Галина Петровна пришла в своём строгом пальто, с портфелем, и, оглядев гараж, «жигулёнка» под чехлом, полку с аккумулятором и нераспечатанной бутылкой тёмного, сказала:

— Я тридцать лет преподавала физику. Восемь из них вела кружок по астрономии. Я умею строить пеленги и считать погрешность. И у меня, — она открыла портфель, — есть транспортир.

Транспортир был большой, школьный, деревянный, с потёртой разметкой. Саид посмотрел на него с таким уважением, с каким, наверное, смотрел на бортовой компьютер станции.

• • •

Работали до вечера.

Работа выглядела так: Илья написал программу, которая вытаскивала из Жанниных комментариев названия городов и слова «север», «юг», «оттуда, где лес» и тому подобное. Программа ошибалась. Город Орёл она путала с птицей, «восток» находила в слове «восторг», а сообщение «у бабушки ноет к дождю, как всегда, ничего особенного» записала как «дождь — сторона света». Лидочка сидела рядом и проверяла каждое сообщение глазами, ровным почерком отличницы выписывая в тетрадку правильные.

Жанна, которая в гараж прийти не могла («у меня прямой эфир в шесть, девочки ждут»), присылала новые ответы пачками и комментировала:

«Вот эта из Вологды — очень серьёзная женщина, у неё бабушке девяносто два, ей можно верить».

«А эту из Твери не берите, она в прошлый раз писала, что гороскоп ей предсказал развод, а у неё и мужа нет».

«Здесь из Кирова пишут, что у них дует из холодильника. Это ложное или истинное?»

— Ложное, — сказала баба Клава, которой Толян зачитывал эти сообщения по телефону. — Из холодильника всегда дует. Если старый.

Галина Петровна сидела над топографической картой с транспортиром и карандашом. Каждое проверенное Лидочкой сообщение превращалось у неё в тонкую линию: из точки города в указанную сторону. Линии шли через всю карту, как трещины по стеклу.

— Погрешность огромная, — говорила она, не поднимая головы. — Люди не знают, где север. Говорят «оттуда, где солнце встаёт», а солнце в октябре встаёт на юго-востоке, а не на востоке. Говорят «за огородом». Где у них огород, я не знаю.

— Отбрасывайте, — сказал Саид.

— Не отбрасываю, — сказала Галина Петровна. — Считаю. Если линий много, ошибки гасят друг друга. Вы же сами складывали сигналы всех станций, чтобы найти такт. Тут то же самое. Один человек врёт, тысяча людей врут в разные стороны, а правда остаётся посередине.

Саид покачал головой.

— Моя бабушка сказала бы, что вы мудрая женщина, Галина Петровна.

— Ваша бабушка, судя по всему, сама была физиком, — сказала Галина Петровна.

Майя весь день сидела в углу на перевёрнутом ящике и говорила по телефону. Люди писали Жанне, а Майя перезванивала тем, кто казался самым толковым, и спрашивала подробности. Голос у неё был терпеливый, какого Иван раньше не слышал: голос человека, который умеет спрашивать бабушек.

— Как у вас дует? С одной стороны или отовсюду? С одной. А вы уверены, что это не окно? У вас окно на восток? Понятно. А когда началось? С двадцать третьего? А раньше бывало?.. Да, это важно. Спасибо вам огромное. Передайте бабушке, что она нам очень помогла.

Иван ходил между ними и чувствовал себя лишним. Он не умел ни программировать, как Илья, ни считать, как Галина Петровна, ни спрашивать, как Майя. Он вызвался сходить за хлебом. Потом за молоком для Саида. Потом просто постоял у ворот, глядя, как над школой садится солнце.

— Ты не лишний, — сказал Толян, выйдя за ним. — Ты им нужен. Рядом с тобой они спокойнее. Я же слышу. Ты как печка в избе: сам ничего не делаешь, а все вокруг тебя греются.

— Спасибо, — сказал Иван. — Меня с печкой ещё не сравнивали.

— С кефиром сравнивали, — напомнил Толян. — Я сравнивал. Тоже полезный продукт.

Когда Иван вернулся в гараж, Илья как раз оторвался от ноутбука и посмотрел на Майю через весь гараж, через верстак и «жигулёнка».

— Майя, — сказал он. — Я тебя тогда подвёл. С письмом. Ты не думай, я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я знаю.

Майя не подняла головы от блокнота.

— Ты переснял три листа, когда все молчали, — сказала она. — Ты отправил их человеку, которого видел два раза в жизни. Ты улетел к маме, а мог бы промолчать и остаться при хорошей зарплате. Одно письмо ночью, когда тебя держали в тёплой воде, ничего этого не отменяет.

— Ты так думаешь?

— Я так знаю, — сказала Майя. — Пиши свою программу. У неё Орёл до сих пор птица.

Илья покраснел и уткнулся в экран, но Иван видел, что плечи у него разошлись, как будто с них сняли рюкзак.

• • •

Ночью Иван не спал. Он сидел на кухне с тетрадкой «Совпадения (пока)» и ждал.

Вечером по телевизору объявили, что этой ночью начнётся первый этап синхронизации. Станции страны будут калиброваться «поочерёдно, в ночные часы, без ущерба для потребителей». Городская станция стояла в графике на два часа ночи. Лидочка, которая всё ещё числилась там оператором («меня не уволили, меня просто не зовут»), узнала от Зубова: калибровку проведут приезжие специалисты, станцию на десять минут отключат от общей сети.

Баба Клава, узнав об этом, сказала, что тоже не будет спать, потому что «интересно же, что колено скажет». Саид, разумеется, тоже не спал: он сидел у неё на кухне с секундомером. Толян ночевал у Ивана на узком диване и делал вид, что спит, но Иван слышал, что он просто лежит с открытыми глазами.

Два часа ночи. Два ноль пять.

В два ноль восемь и сорок одну секунду такта не было.

Иван ждал его, как ждут шагов на лестнице, и шаги не пришли. Гул в голове не вздрогнул. Он оставался ровным, но ровность эта была какая-то неправильная, как тишина в квартире, где только что выключили холодильник: пока он гудел, не замечаешь, а выключили — и сразу слышно, сколько его было.

Иван посмотрел на часы. Два ноль восемь и пятьдесят. Пятьдесят пять. Две ноль девять.

Ничего.

На диване сел Толян.

— Вано, — сказал он хрипло. — Чего это? Как будто… как будто дверь в подъезде закрыли, а все за ней остались. Тихо так стало. Нехорошо тихо.

Телефон Ивана завибрировал. Саид.

— У Клавдии Фёдоровны не сквозит, — сказал Саид. — Ни через минуту, ни через две. Она говорит: «как будто форточку закрыли, а в комнате ещё душно».

— У меня тоже, — сказал Иван. — Такта не было.

— Такт был, — сказал Саид. — Везде, кроме нас. Я смотрю на датчик, тот, со стрелкой. Он стоит. Совсем. Такого не было ни разу с двадцать третьего.

Они ждали молча, втроём, Иван на кухне, Толян на диване, Саид на другом конце телефона. Два восемнадцать. Два девятнадцать.

В два девятнадцать и сорок одну секунду гул вздрогнул так, что Иван схватился за край стола. Не как обычно, мягко, а сильно, двойным толчком: раз и сразу второй, как сердце, которое пропустило удар и теперь догоняет.

— Ох, — сказал Толян с дивана. — Ох ты ж. Вано. Они все вернулись. Все разом. И злые.

В трубке было слышно, как на Клавиной кухне баба Клава сказала: «Сквозит! Ой, как сквозит!», а потом, через секунду, совсем другим голосом: «Петя?»

— Двойной такт, — сказал Саид. — Датчик дёрнулся вдвое. Калибровка закончилась, станцию вернули в сеть, и пропущенный такт пришёл вместе со следующим.

— Они это делают по всей стране, — сказал Иван. — Каждую ночь, по очереди. Отключают и включают.

— Да, — сказал Саид. — И каждый раз, когда включают, в тех, кто слышит, приходит двойной удар. — Он помолчал. — Иван. Я не знаю, что это делает с пустыми. Им ведь некуда деться. Они под этим тактом лежат, как листья под дождём. А тут ливень.

Иван подумал о «Сосновом боре», о людях в синих костюмах, которые сейчас спали в палатах старого санатория, и о Валерии Палыче, который ждал. Подумал о Берёзкине, который играл где-то там во дворе в домино.

— Спросите у Клавдии Фёдоровны, — сказал он, — что ей сказал Петя.

Саид спросил. Было слышно, как баба Клава отвечает, но слов было не разобрать.

— Она говорит, — сказал Саид, — что Петя ничего не сказал. Только выругался. Как он ругался, когда у него поплавок уносило. И что она его ни разу за сорок лет таким сердитым не слышала.

Утром Лидочка рассказала то, что ей рано утром по секрету рассказал Зубов. Калибровщики приехали на станцию в половине второго, трое, в одинаковых тёмных куртках, вежливые. Привезли с собой серый ящик размером с чемодан, с маркировкой «К-47». Подключили его прямо к установке, мимо пульта, и Зубова попросили выйти. Он вышел, но успел увидеть, что в одном из их кейсов лежал шлем.

— Ваш, — сказала Лидочка Ивану. — Зубов говорит, как наши были, только больше. И проводов больше.

— Сто двадцать процентов, — сказал Иван. — Двадцать четыре электрода.

— Он не считал, — сказала Лидочка. — Он говорит, он тогда очень хотел домой.

А в утренних новостях диктор бодро сообщил, что первая ночь синхронизации прошла штатно, что жалоб от потребителей не поступило и что некоторые жители отметили «кратковременное ощущение тишины», которое специалисты объясняют «естественной реакцией организма на стабилизацию».

• • •

В субботу к обеду карта была готова. Не совсем, но настолько, насколько её вообще можно было сделать.

Галина Петровна провела на топографической карте четыреста двенадцать линий. Остальные она отбросила по правилам, которые сама и придумала, и которые Саид, проверив, назвал «безупречными». Линии были тонкие, карандашные, и шли из разных городов страны в разные стороны, вкривь и вкось. Но если отойти от верстака на три шага и прищуриться, становилось видно, что большая часть их стягивается к одному месту, как стягиваются нитки к узелку.

Узелок был на северо-востоке. Примерно в шестистах километрах от города. Посреди зелёного пятна, которое на карте означало лес, а рядом были голубые кляксы озёр.

— Там ничего нет, — сказал Толян, вглядываясь. — Лес и озёра.

Аркадий подошёл к карте со своим отцовским топографическим атласом, «для служебного пользования», полистал, нашёл нужный лист и положил рядом.

На отцовской карте, восемьдесят девятого года, в том же зелёном пятне, у самого крупного озера, стоял маленький чёрный квадратик и надпись мелким шрифтом: «Озёрный-7 (п/я 41)».

— Почтовый ящик, — сказала Галина Петровна. — Так раньше обозначали закрытые объекты. У меня муж в таком работал. Писал домой на номер, а где он, я до самой его пенсии не знала.

— Сорок один, — сказал Саид тихо. — Почтовый ящик сорок один.

Все посмотрели на него.

— Секунда такта, — сказал он. — Сорок первая. Двадцать третьего сентября в два часа сорок одну минуту по нашему времени. Иван вошёл в поле за сорок одну минуту до сияния. Сорок одна миллисекунда от удалённого узла. Я понимаю, что это совпадение. Галина Петровна сейчас скажет про корреляцию и причинность.

— Скажу, — согласилась Галина Петровна. — Это почти наверняка совпадение. Но я его записала бы.

Майя записала.

— Шестьсот километров, — сказал Толян, разглядывая карту. — По лесу. Это на чём туда ехать? На маршрутке не доедешь.

Аркадий посмотрел на «жигулёнка» под чехлом долгим, странным взглядом, каким смотрят на старого пса, про которого все думают, что он уже не встанет.

— Если заведётся, — сказал он, — доедешь.

— Он без аккумулятора девять лет, — напомнил Толян.

— Я знаю, — сказал Аркадий. — Но он мигнул.

Иван стоял перед картой, держа руку в кармане куртки, на тугом клубке красной шерсти. Четыреста двенадцать карандашных линий тянулись через всю страну к маленькому квадратику у озера, как тянутся нитки к узлу, и ему вдруг показалось, что одна из этих линий начинается не в каком-нибудь городе, а прямо у него в голове.

— Значит, там, — сказал он. — Первая лаборатория. Через сорок пять дней.

— Сорок четыре, — поправил Саид. — Сегодня суббота. Сорок четыре.

Глава 18

В воскресенье утром Жанну заблокировали.

Она узнала об этом, когда проснулась и, по привычке, ещё не открыв глаза, нащупала телефон, чтобы показать девочкам, в чём она сегодня будет пить кофе. Телефон показал ей серую страницу и вежливую надпись: «Аккаунт временно ограничен в связи с распространением недостоверной информации, способной вызвать общественное беспокойство».

Майя, ночевавшая в маленькой комнате с коробками туфель, проснулась от крика. Ей потом рассказывали, что кричала Жанна так, что Клавдия Фёдоровна через стенку решила, будто опять сияние.

— Недостоверной! — повторяла Жанна, расхаживая по кухне в халате с перьями. — Это я недостоверная? Я? Я двадцать лет показываю людям, что надеть, и ни разу никого не обманула! Ну, один раз сказала, что леопард снова в моде, а он не был. Но это было в двадцать восьмом году, и я извинилась!

— Жанна, — сказала Майя. — Это из-за карты. Из-за вопроса про бабушек. Они поняли, что мы ищем.

— Пусть ищут сами! — сказала Жанна. — А я заведу новый.

К обеду у неё был новый аккаунт, назывался «Жанна. Без цензуры», и на него подписались сто восемьдесят тысяч человек. Первая запись была фотографией серой страницы с вежливой надписью, а под ней Жанна написала: «Меня заблокировали за то, что я спросила, как здоровье ваших бабушек. Не цирк».

К вечеру подписчиков было двести шестьдесят тысяч.

В полдень Майе позвонили с незнакомого номера. Она ответила, не выходя из кухни, и Жанна, мывшая чашки, потом пересказывала разговор Ивану в лицах, потому что Майя пересказывать отказалась.

— Майя Андреевна? — спросил приятный мужской голос. — Пчёлкин Ростислав Олегович. Мы не знакомы лично, но я много о вас слышал. Я хотел сказать, что очень уважаю вашу работу. Особенно последнюю. Про бабушек. Прекрасная тема. Тёплая. Людям сейчас так не хватает тепла.

— Спасибо, — сказала Майя.

— Бабушки — наше всё, — продолжал Пчёлкин. — Их надо беречь. Многие из них живут одни, им трудно, они волнуются. Вот, например, Клавдия Фёдоровна, ваша соседка. Колено, я слышал, беспокоит. Мы могли бы помочь. У нас прекрасные специалисты в «Сосновом бору». Там, знаете, сосны. Ей бы понравилось, она ведь там лечилась.

Майя молчала.

— Вы подумайте, — сказал Пчёлкин. — Хорошего воскресенья.

Когда Жанна дошла до этого места, Иван почувствовал, что в нём поднимается что-то горячее и тяжёлое, как кипяток в чайнике, у которого заело крышку. Толян, стоявший рядом, сказал: «Вано, тише, я от тебя оглохну».

— Он угрожал Клавдии Фёдоровне, — сказал Иван.

— Он предложил ей путёвку, — поправила Майя, которая вошла в эту минуту. — Вежливо. Если я это опубликую, все скажут: какой заботливый человек. В этом их сила, Иван. Они никогда не говорят ничего такого, что нельзя повторить вслух.

• • •

Саид в это время сидел у бабы Клавы за столом, обложившись распечатками, и в который раз перебирал данные со своих дисков.

— Я восемь раз смотрел на эту таблицу, — сказал он Ивану, когда тот пришёл. — Восемь. И ни разу не посмотрел на неё правильно.

На распечатке были столбцы: время вспышки, номер станции, ещё какие-то коды. Двадцать две тысячи восемьсот сорок строк. Первая — Шри-Ланка, ноль секунд. Вторая — одна целая сколько-то сотых секунды, станция с кодом «RU-0001».

— Я всегда знал, что вторая — это первая лаборатория, — сказал Саид. — Это было в описании кода, «исторический объект номер один». Но я никогда не смотрел, откуда пришла её отметка времени. Спутник ведь не только время записывает. Он записывает, откуда сигнал. Грубо. С точностью до десятой градуса. Это много, это несколько километров. Но достаточно.

Он подвинул к Ивану листок, на котором карандашом были написаны две цифры через запятую. Широта и долгота.

Иван достал телефон, открыл карту и ввёл цифры. Карта долго думала, потом показала зелёное пятно леса и голубую кляксу озера. Ни одной деревни, ни одной дороги. Только лес и вода.

— Галина Петровна, — сказал Саид в телефон, который лежал на столе на громкой связи. — Какая у вас вышла точка пересечения?

Галина Петровна продиктовала. Её цифры отличались от цифр спутника на две десятых в одну сторону и на одну десятую в другую.

— Четырнадцать километров, — сказала она, посчитав. — Для карты, построенной по бабушкиным коленям, это попадание в яблочко.

— Для любой карты это попадание, — сказал Саид.

Баба Клава, слушавшая разговор с кресла, заметно приосанилась.

— А я что говорила, — сказала она. — Колено знает.

— Клавдия Фёдоровна, — сказал Иван осторожно. — А если вам предложат путёвку в «Сосновый бор»? Бесплатную?

— Я там была, — отрезала баба Клава. — В шестьдесят восьмом. Мне хватило. И Петя бы не одобрил.

Саид, собирая распечатки, вдруг остановился с листами в руках.

— Иван, — сказал он. — Вы никогда не спрашивали, почему я это делаю. Почему я скопировал диски, когда всех отправили в отпуск.

— Не спрашивал, — признался Иван. — Думал, вы сами скажете.

— Я был на смене двадцать третьего, — сказал Саид. — Я видел, как экипаж уснул. Все шестеро, один за другим, на камерах. Командир успел сказать «Земля светится, вся». Потом они проснулись, как все. Но командир — его зовут Алексей, мы с ним двенадцать лет знакомы, он у меня на свадьбе был, — он теперь всё время слышит гул. Даже на Земле. Его списали с полётов и отправили «на реабилитацию». Знаете куда?

— В санаторий, — сказал Иван.

— В санаторий, — кивнул Саид. — Не в «Сосновый бор», в другой. Он мне позвонил оттуда один раз. Сказал: «Саид, тут все очень вежливые. Мне здесь легко». И больше не звонил. — Саид аккуратно сложил распечатки в стопку. — Вот почему. Моя бабушка говорила: если у друга дом горит, не спрашивай, кто поджёг, неси воду. А я подумал, что если не узнаю, кто поджёг, он подожжёт ещё раз.

• • •

Вторая проверка пришла оттуда, откуда её никто не ждал: из ленты Жанны. Точнее, из её новой, без цензуры.

Среди сотен сообщений, которые сыпались к Жанне со вчерашнего дня, Майя нашла одно короткое, без смайликов, с ошибками, из деревни, которой не было ни на одной карте, кроме отцовской топографической Аркадия. Деревня называлась Верхние Ключи и стояла в тридцати километрах от квадратика «Озёрный-7».

Сообщение было такое: «у нас не у бабушки ноет у нас у всех гудит с 31 года а щас сильнее. и стройка. пишите кому надо. Шура магазин».

Майя договорилась о видеозвонке на шесть вечера. Звонили из гаража, все вместе, с Ильиного ноутбука, потому что у Ильи был «самый нормальный микрофон». На экране долго было черно, потом появилось лицо: женщина лет шестидесяти, круглолицая, в пуховом платке и в очках на резинке, на фоне полок с крупой, макаронами и консервами «Килька в томате».

— Чего, видно меня? — спросила она громко. — Вовка, видно меня? — Последнее было адресовано куда-то в сторону.

— Видно, — сказала Майя. — Здравствуйте. Александра…

— Шура, — сказала женщина. — Тётя Шура. Меня все так зовут, и вы зовите. А Жанна где? Мне сказали, Жанна будет.

Жанна, которая пришла в гараж именно ради этого («я должна видеть своих девочек в лицо»), наклонилась к экрану.

— Я здесь, Александра… Шурочка. Здравствуйте.

— Ой, — сказала тётя Шура и сняла очки. — Живая. А я думала, вас нейросеть рисует. Внучка говорит: бабуль, это всё нейросети, нет никакой Жанны. А вы есть. Можно вам потом фотку с автографом? Для магазина. Я на стенку повешу, рядом с лицензией.

— Можно, — сказала Жанна, растроганная до слёз. — Конечно, можно.

• • •

Тётя Шура рассказывала, как рассказывают в деревенском магазине: громко, с подробностями, с отступлениями про соседей и с перерывами, когда кто-нибудь заходил за хлебом.

Один раз в магазин зашёл мужик в ватнике, долго смотрел на экран через тёти-Шурино плечо и спросил:

— Шур, это ты с кем?

— С городом, — сказала тётя Шура. — Про Озёрный рассказываю.

— А, — сказал мужик. — Ну расскажи. Только про меня не говори. Мне хлеба и спичек.

Он ушёл, и тётя Шура продолжила, как будто её не прерывали.

Гудит у них с тридцать первого года. С весны, с марта. Сначала думали, это новая линия электропередачи, потом думали, это у всех в голове от старости. Потом поняли, что гудит у всех, даже у детей. Привыкли. «Как к комарам. Летом комары, а у нас ещё и гудит. Ничего, живём».

Над лесом, где Озёрный, с тридцать первого бывает свет. Не всегда, а иногда, ночью, белый. Раньше, до последнего, раз в полтора месяца, потом чаще, потом всё чаще. Деревенские не ходят туда: там забор, и солдаты, и вообще место нехорошее, «ещё при Брежневе там что-то делали, а что — никто не знает». Двадцать третьего сентября у них, как у всех, уснули. А проснулись «не так, как вы, не с кувалды, а тихо, как в детстве, когда мамка будит».

— Все? — спросил Иван.

— Наши — все, — сказала тётя Шура. — Кто в деревне. А вот кто на Озёрном работает… Там Петька Скворцов работал, водителем. Он не проснулся. То есть проснулся, ходит, а сам не тут. Его увезли куда-то, в санаторий, сказали.

Майя записала.

Стройка началась в сентябре, ещё до последнего прокола. Через деревню каждый день идут грузовики, бетон, железо, кабель. Белые машины, как скорая, только без креста. Местных берут на подсобные работы, платят хорошо, но подписку берут. Внук тёти Шуры, Вовка, работал месяц, пока бабушка не запретила.

— Вовка, иди сюда, — позвала тётя Шура. — Расскажи людям, чего видел.

На экране появился парень лет двадцати, лохматый, в армейской куртке, смущённый.

— Ну, строят, — сказал он. — Ангар большой. Как для самолёта. А в середине комнатка. Маленькая. Отдельная, с двойными дверями. Нас туда не пускали, но я видел, когда кабель заносили. Там кресло стоит. Как у зубного. И провода к нему со всех сторон. И экраны.

В гараже стало так тихо, что было слышно, как гудит розетка «с девяностых».

— Комната звена, — сказала Майя одними губами.

— Чего? — переспросил Вовка.

— Ничего, — сказала Майя. — Спасибо, Володя. Вы очень помогли.

• • •

— А ещё у нас на Глухом озере заимка есть, — сказала тётя Шура, когда Вовка ушёл. — Там люди живут. Наши, только свои. Старой веры не старой, не знаю, как назвать. Человек сорок. Они с тридцать первого года телевизоров не включают и электричества от поля не берут. Говорят: его не слушать надо. Его, говорят, чем больше слушаешь, тем больше оно в тебя лезет. А не слушаешь — оно и не трогает.

— И что, не трогает? — спросил Саид.

— Ну, гудит и у них, — сказала тётя Шура. — А только они двадцать третьего не уснули. Вот как хотите. Мы все попадали, а они сидели, молились. Говорят, свет прошёл, а они глаза закрыли и не смотрели. Ихний старший, дед Никифор, сказал потом нашим мужикам: «Вы своё смотрите, а мы своё. Нас не зовите». Вот они и не зовут, и их не зовут.

— Они не уснули, — повторил Иван. — Совсем?

— Совсем, — сказала тётя Шура. — Я сама удивилась. Я потом к ним ходила за мёдом, спрашиваю: как? А дед Никифор говорит: «Шура, оно стучит, а мы не открываем. Кто не открывает, к тому не войдут». И мёду мне дал. Хороший у них мёд.

Иван посмотрел на Саида, Саид на Галину Петровну, Галина Петровна, сидевшая на ящике с транспортиром на коленях, задумчиво сказала:

— Не кормить канал вниманием. Интересная гипотеза. Совершенно ненаучная. Надо проверить.

На экране как раз в эту секунду картинка дёрнулась, покрылась белёсой рябью, звук на мгновение пропал. Иван почувствовал такт: восемнадцать ноль пять и сорок одна, гул вздрогнул, как обычно, и вдруг на полсекунды, не дольше, он увидел перед глазами озеро.

Не на экране. У себя в голове. Серое осеннее озеро, низкие ели по берегу, и над елями — длинная крыша огромного ангара. Он никогда не видел этого места. Он был в этом уверен. Но увидел так ясно, как видят то, что забыли, а теперь вспомнили.

Картинка на экране вернулась. Тётя Шура как ни в чём не бывало говорила про мёд.

Толян, сидевший рядом с Иваном, положил руку ему на плечо.

— Ты где был? — тихо спросил он.

— Там, — сказал Иван так же тихо. — Секунду. У озера.

Толян не убрал руку до конца разговора.

• • •

На прощание тётя Шура сказала:

— Если надо, приезжайте. У меня дом большой, пустой, дед помер, Вовка в город собирается. Места всем хватит. Баню истоплю. Только, — она подняла палец, — телевизор у меня не включайте. А то заимочные обидятся. Они хоть и не наши, а соседи. А мне потом с ними мёд менять.

— Не будем, — пообещал Иван. — Спасибо, тётя Шура.

— И Жанне привет, — сказала тётя Шура. — И фотку не забудьте. С автографом.

Экран погас.

Какое-то время никто ничего не говорил. Потом Аркадий встал, подошёл к «жигулёнку», снял с него чехол, аккуратно сложил и положил на верстак.

— Шестьсот километров, — сказал он. — Резину надо проверить. И масло. Масло девять лет стоит.

— Аркаша, — сказала Лена, которая пришла вместе с Жанной и всё это время сидела тихо в углу. — Ты что, туда ехать собрался?

Аркадий посмотрел на неё.

— Не знаю, — сказал он честно. — Пока я собираюсь проверить масло.

Лена подумала и сказала:

— Тогда проверь и тормоза. Я с тобой поеду. Если поедешь. Я тебя одного в лес к староверам не отпущу, ты там согласишься на что-нибудь.

— Я больше ни на что не соглашаюсь, — обиделся Аркадий.

— Вот и проверим, — сказала Лена.

Галина Петровна, всё это время что-то записывавшая на полях топографической карты мелким учительским почерком, подняла голову.

— Я проверю гипотезу деда Никифора, — сказала она. — На себе. Я вижу этот город, когда засыпаю у окна. Сегодня лягу у окна нарочно. И буду не открывать. Не знаю как, но буду. А утром запишу, что получилось.

— Это может быть опасно, — сказал Иван.

— Мне шестьдесят восемь лет, — сказала Галина Петровна. — Я тридцать лет учила детей, что опыт — критерий истины. Будет стыдно, если я сама ни одного не поставлю.

• • •

Жанна в тот же вечер отправила тёте Шуре фотографию с автографом. Фотографию она выбирала два часа, перемерила четыре шляпы и в конце концов снялась без шляпы, «потому что в деревне надо быть ближе к людям». Подписала: «Шурочке и всем Верхним Ключам — с любовью и без цензуры. Ваша Жанна». Через десять минут тётя Шура прислала ответ: фото на стене магазина, между лицензией и плакатом «Килька в томате — вкус детства». Жанна сказала, что это лучшая выставка в её жизни.

Вечером, оставшись один, Иван достал из кармана куртки клубок красной шерсти и положил его на кухонный стол, рядом с тетрадкой «Совпадения (пока)».

Он открыл тетрадку и записал:

«1. Озёрный-7. Спутник и колени сходятся на 14 км.

2. Там стоит кресло. Опять.

3. Люди, которые не открывают, не уснули. (Дед Никифор. Проверить.)

4. Я видел озеро. Я там никогда не был.

5. Или был?»

Пятый пункт он хотел зачеркнуть, но не стал. Посидел, глядя на клубок. Потом убрал клубок обратно в карман куртки, которая висела на спинке стула, и пошёл спать, оставив свет на кухне включённым, как оставляют в детстве, когда боятся темноты, но никому не признаются.

Глава 19

Галина Петровна позвонила в понедельник в семь утра, когда Иван ещё спал, и сказала без предисловий, учительским голосом, каким объявляют результаты контрольной:

— Опыт поставлен. Результат есть. Записывайте.

Иван сел на кровати и нащупал тетрадку.

— Я легла у окна в половине одиннадцатого, — диктовала Галина Петровна. — Шторы открыла. Окно у меня, как вы знаете, на трансформаторную будку. Уснула быстро. Город пришёл через несколько минут, как обычно. Ночь, окна, гул. Я его видела. А потом сделала то, что сказал дед Никифор. Я не открыла.

— Как?

— Я представила дверь, — сказала Галина Петровна. — Обычную, у меня в детстве в деревне была такая, деревянная, с щеколдой. И закрыла её на щеколду. Город остался за дверью. Я его слышала, как слышат соседей через стенку. Гудит, разговаривают. Но он ко мне не входил. И спала я, знаете, впервые за месяц, как убитая. То есть, — она поправилась, — как очень хорошо выспавшийся человек.

— Получилось, — сказал Иван.

— Получилось, — согласилась Галина Петровна. Потом помолчала. — Только он стучал.

— Кто?

— Тот. Усталый. Которому некому записать. Он постучал в мою дверь с щеколдой. Тихо, два раза. Как стучат, когда не уверены, что их ждут. Я не открыла. Я лежала и думала: я же ему обещала записать. А теперь лежу за щеколдой. — Она снова помолчала, и голос у неё был уже не учительский. — Иван, гипотеза деда Никифора верна. Невнимание защищает. Но я не уверена, что хочу быть защищённой такой ценой. Это тоже запишите.

Иван записал.

Потом он долго сидел на кровати с тетрадкой на коленях и думал. В половине восьмого на кухне загремел Толян, ночевавший опять на узком диване, и запахло яичницей. Скоро должен был быть такт.

Иван решил попробовать.

Он закрыл глаза и представил дверь. Не деревянную, с щеколдой, как у Галины Петровны, а свою: дверь своей квартиры, обитую коричневым дерматином, с глазком и с цепочкой, которую он никогда не накидывал. Представил, как накидывает цепочку. Как поворачивает замок на два оборота.

Такт пришёл. Гул вздрогнул, но глухо, как будто через вату. Город, который всегда стоял где-то на краю, отодвинулся, стал тише, дальше. Иван почувствовал облегчение, такое большое, что чуть не засмеялся.

А потом понял, что вместе с городом отодвинулось и окно.

То самое, тёплое, которое горело у него в гуле с той ночи после ТЦ. Кухня, капуста, свет. Мамино окно. Оно тоже ушло за дерматиновую дверь, стало далёким и тусклым, и Иван вдруг испугался так, как пугаются дети, потерявшие в толпе руку.

Он открыл замок. Снял цепочку. Гул вернулся, громкий, ровный, и окно вернулось вместе с ним.

— Ты чего там? — крикнул Толян из кухни. — Я тебя опять потерял. На секунду. Как в погреб провалился.

— Опыт ставил, — сказал Иван.

— Ну и как?

— Невнимание защищает, — сказал Иван. — Но от всего сразу.

• • •

Всю эту неделю город стекленел.

Иван видел это сам, хотя видеть, как Толян, не умел. Он видел это по мелочам. Курьеры в синих куртках «Энергосбыт-Плюс» ходили по подъездам с белыми коробками, ровными шагами, не торопясь, с улыбкой. Отказывались немногие. Колонки второго поколения не требовали розетки: их ставили на полку, и синее кольцо загоралось само, от поля, как зажигается лампа в комнате, где кто-то есть.

В маршрутке во вторник Иван насчитал шестерых пассажиров, которые ехали с одинаковым спокойным выражением, как будто слушали одну и ту же приятную музыку. Наушников ни у кого не было.

В магазине у дома кассирша, которую он знал лет пять, ворчливая и весёлая тётка Валентина, вдруг сказала ему: «Хорошего вам дня. Согласитесь, погода сегодня прекрасная». Погода была мерзкая, мокрый снег. Иван посмотрел на неё, и она улыбнулась ему улыбкой из рекламы зубной пасты.

— Каждый третий, — сказал Толян в среду, когда они вдвоём шли через рынок. Он шёл, низко опустив голову, в капюшоне, и держался за Иванову куртку, как держатся за перила на скользкой лестнице. — Вано, каждый третий уже стеклянный. А в понедельник был каждый пятый.

— Громко?

— Наоборот, — сказал Толян. — Тихо. Вот это и страшно. Раньше на рынке было, как на стадионе. Все орут, торгуются, злятся, радуются. А сейчас как будто стадион, а на трибунах половина мест пустая. Не пустая даже. На них манекены посажены. Сидят ровно и хлопают, когда надо.

Он остановился у прилавка с солёными огурцами. Продавщица, полная женщина в фартуке, улыбнулась ему.

— Огурчиков? — спросила она. — Согласитесь, это выгодно. Три банки по цене двух.

— Не соглашусь, — сказал Толян. — Спасибо.

Продавщица продолжала улыбаться, совершенно не огорчённая, как будто и не слышала.

Вечером того же дня Майя принесла в гараж цифры, от которых даже Аркадий перестал возиться с машиной.

— Пустых в нашей части страны было девять, — сказала она. — Это я считала до калибровок, со стёртыми. Сейчас, по моим источникам, двадцать три. За неделю. Все — после ночей, когда станции отключали и включали обратно. Нина Васильевна говорит, что в «Сосновый бор» за неделю пришло три новых машины. Сестра у неё на даче считает.

— Двойной такт, — сказал Саид. — Ливень.

— Те, кто слышал гул и боялся уснуть, — сказал Иван. — Как Валерий Палыч. Ночью отключили, ночью включили, удар пришёл, пока они спали. И всё.

— Консорциум говорит, что это доказывает необходимость контура, — сказала Майя. — Что поле нестабильно и надо его «окончательно стабилизировать». Они сами раскачивают лодку и сами продают спасательные жилеты.

• • •

В четверг утром городская администрация объявила общественный опрос.

Вопрос был простой: «Поддерживаете ли вы участие нашего региона во втором этапе программы окончательной стабилизации поля?» Отвечать можно было на сайте, на портале госуслуг и, «для удобства пожилых граждан», голосом, через колонку «Ника»: достаточно было сказать «Ника, я согласен».

К полудню «да» ответили восемьдесят шесть процентов. К трём часам — девяносто один.

— Девяносто один, — сказала Майя в гараже, глядя в ноутбук. — У нас в городе на выборах больше сорока процентов никогда не приходило. А тут девяносто один, и за полдня.

Илья сидел рядом и что-то быстро печатал. Он ещё с утра скачал данные с открытой страницы опроса: администрация, гордясь «прозрачностью», выкладывала, сколько голосов пришло в каждую минуту.

— Майя, — сказал он вдруг. — Посмотри.

На экране был график. Голоса по минутам. Большую часть времени график был низкий, неровный, как трава: кто-то проголосовал, кто-то нет. А через равные промежутки из травы вырастали столбы. Высокие, ровные, одинаковые, в десятки раз выше остального. Как телеграфные столбы вдоль дороги.

— Это что? — спросил Толян.

— Это голоса, которые пришли разом, — сказал Илья. — В одну минуту по несколько тысяч. Вот в десять ноль шесть. Вот в десять семнадцать. В десять двадцать восемь. — Он посмотрел на Саида. — Через каждые одиннадцать минут.

Саид даже не стал сверяться с тетрадкой. Он и так знал.

— На такте, — сказал он. — Они голосуют на такте.

— Не они, — сказала Майя. — Колонки. Колонки ждут такта и в эту секунду говорят «я согласен». За тысячи людей сразу. Или люди говорят это сами, все вместе, потому что такт… — Она замолчала. — Я не знаю, что хуже.

— Это и есть тест, — сказал Иван. — Массовое поведение. Не насилие. Просто все одновременно соглашаются. Им даже не надо подделывать результат. Он настоящий. Люди действительно сказали «да».

Аркадий, который стоял у «жигулёнка» с масленкой в руке, медленно поставил её на капот.

— Я тоже так говорил, — сказал он. — По-настоящему. Мне никто не подделывал. Мне просто было легко.

Вечером баба Клава позвонила Ивану, и голос у неё был сердитый, как у человека, которого обманули на рынке.

— Ваня, — сказала она. — Иди сюда. Она светится.

— Кто?

— Эта. Под салфеткой.

Иван поднялся на два этажа. «Ника» первого поколения, которую баба Клава летом поставила на комод под кружевную салфетку и ни разу не включала в розетку, светилась. Слабо, едва заметно, синее кольцо просвечивало сквозь кружево, как луна сквозь облако. Шнур лежал рядом, свёрнутый и перетянутый резинкой.

— Я её не включала, — сказала баба Клава. — Сериал смотрела, а она взяла и засветилась. На этом вашем такте. Я сразу почувствовала: колено дёрнуло.

Иван подошёл ближе. Кольцо мерцало ровно, как дышит спящий. Колонка молчала.

— Она что-нибудь говорила?

— Пусть только попробует, — сказала баба Клава. Она взяла с вешалки старую клетчатую кепку Петра Ивановича, в которой тот ездил на рыбалку, и накрыла ей колонку поверх салфетки. Свет пропал. — Вот так. Петя бы её и в руки не взял. А под кепкой пусть сидит. Это ей не салфетка.

Иван подумал, что надо бы унести колонку, разобрать, проверить. Но баба Клава смотрела на кепку с таким видом, с каким, наверное, смотрела когда-то на Петю, вернувшегося с недельной рыбалки, и он не стал спорить.

• • •

Ответ придумала Жанна. Точнее, Галина Петровна, а Жанна просто сделала так, чтобы его увидели все.

Гороскоп для Близнецов из декабрьской «Шпильки» — «Не соглашайтесь. Даже если очень хочется. Особенно если очень хочется» — Жанна выложила в ленту «Без цензуры» в четверг вечером. Без объяснений, без Близнецов, просто фразу белыми буквами на чёрном фоне. Римма Аркадьевна из «Шпильки» сначала хотела подать на неё в суд за разглашение номера, а потом, увидев, как разошлась фраза, позвонила и сказала, что разрешает, если Жанна поставит в углу логотип журнала.

К утру пятницы фраза была везде. Её печатали на наклейках и клеили на подъездах, на остановках, на тех самых белых коробках, которые курьеры оставляли на ступеньках. Валя-газета продавала наклейки у киоска «Пресса» по пятьдесят рублей и говорила, что это лучше, чем «Шпилька», потому что не надо ждать первого декабря. Баба Клава раздавала их бесплатно, у подъезда, вместе с пирожками, каждому, кто проходил, и каждому говорила: «Не соглашайся, сынок. Петя бы не согласился».

Наклейки, конечно, ничего не меняли. Стеклянные проходили мимо них, не глядя. Но Иван видел, как люди, ещё не стеклянные, останавливались у подъезда, читали, хмурились, и что-то в лицах у них делалось твёрже.

— Это не лечит, — сказала Майя. — Это как прививка. Кто уже заболел, тому не поможет. А кто ещё нет, может, не заболеет.

• • •

В четверг поздно вечером Иван и Толян поднялись на крышу.

Крыша их дома была плоская, с ограждением, с антеннами и с дверью, которую никто никогда не запирал, потому что замок сломался в год, когда Толян пошёл в первый класс. Толян тогда первым и залез сюда. С тех пор крыша была их местом: сюда они ходили в школе курить (Иван бросил в десятом, Толян — нет), сюда пришли, когда Иван поступил, сюда пришли, когда умер Толянов батя.

Здесь же, у антенны, в девятом классе Толян объяснял Ивану, что «девчонки любят наглых», а Иван объяснял Толяну, почему небо голубое. Ни тот, ни другой ничего тогда не поняли, но оба запомнили.

Внизу лежал город. Окна горели. Тысячи окон, жёлтые, белые, голубые от телевизоров.

— Сейчас, — сказал Толян. — Без пяти десять. Мне Тамара Николаевна вчера рассказала. Она говорит, у соседей «Ники» каждый вечер в десять говорят «доброй ночи», и все ложатся. Как по команде.

В двадцать два ноль-ноль ничего не произошло. Окна горели.

В двадцать два ноль одну и сорок одну секунду гул в голове Ивана вздрогнул.

И город начал гаснуть.

Не весь. Не сразу. Окна гасли не по одному, как гаснут обычно, когда люди ложатся спать: тут погасло, там ещё горит, тут кто-то встал попить воды. Они гасли волной. От центра, от станции поля, по кругу, как расходится круг по воде от брошенного камня. Дом за домом, квартал за кварталом. Целые подъезды гасли разом, в одну секунду, сверху донизу, как будто кто-то повернул рубильник. Но рубильника не было. Каждое окно гасила своя рука. Просто все эти руки поднялись к выключателю в одну и ту же секунду.

Волна докатилась до их квартала и прошла дальше, к окраинам, к лесу.

Город лежал внизу тёмный, как лист бумаги, на котором кто-то забыл стереть отдельные точки. Горело одно окно из трёх. Может, из четырёх. Неровно, вразнобой: тут, там, на пятом этаже, на первом.

— Наши, — сказал Толян тихо. — Которые горят. Это наши. Которые ещё не стеклянные. Вон Клава горит, она в это время сериал смотрит. Вон Жанна, она до двух сидит. Вон Аркадий с Ленкой, у них на кухне, Ленка, наверно, котлеты лепит на завтра. — Он помолчал. — А вон Тамара Николаевна. С «Океаном». Горит.

Иван смотрел на город и думал о другом городе. О том, который он видел у точки, который видела Галина Петровна, в котором Петя курил на балконе. Там горели все окна. Все до единого. Ни одного тёмного.

Здесь половина погасла в одну секунду.

— Вано, — сказал Толян. — А они там, в том городе. Они ведь тоже все разом свет включили? Когда наши сюда погасли?

Иван не ответил. Он не знал. Но ему впервые пришла в голову мысль, что, может быть, это одна и та же волна. Что где-то там, за точкой, в эту самую секунду в каком-то окне зажёгся свет.

Они стояли на крыше, пока Толян не замёрз и не сказал, что если они простоят ещё минуту, то он станет не стеклянным, а ледяным, и что мама его тогда точно убьёт.

• • •

В пятницу в восемь вечера Аркадий позвонил всем по очереди и сказал только одно слово:

— Приходите.

Голос у него был такой, что пришли все. Даже баба Клава, в пуховом платке и калошах, даже Галина Петровна, с портфелем. Майя прибежала из Жанниной квартиры в Жанниной шляпе. Жанна прибежала следом без шляпы, что было знаком крайней спешки.

Аркадий стоял у «жигулёнка». Капот был поднят. На полке, на своём месте, стоял девятилетний аккумулятор, рядом с коробкой из-под фар и нераспечатанной бутылкой тёмного. Аккумулятор в машину Аркадий так и не поставил.

— Масло поменял, — сказал Аркадий. — Свечи почистил. Тормоза Ленка проверила, она у меня в автошколе на отлично сдала. Резину подкачал. А аккумулятор… — Он посмотрел на полку. — Он мёртвый. Девять лет. Я его и не ставлю.

— А как тогда? — спросил Толян.

— Не знаю как, — сказал Аркадий. — Ждите.

Он сел за руль. Лена встала рядом с открытой дверцей. Все остальные стояли полукругом, как стоят у постели больного.

Иван посмотрел на часы. Двадцать ноль одна. Такт в двадцать ноль одну и сорок одну.

— Сейчас, — сказал он тихо.

Аркадий повернул ключ ровно на такте.

Приборная панель вспыхнула белым, как в тот раз. Все лампочки разом, ярко, по-зимнему. А потом под капотом что-то кашлянуло, чихнуло, захрипело, как старик, которого разбудили посреди ночи, — и затарахтело. Ровно, громко, с синим дымком из выхлопной трубы, который заполнил гараж запахом, которого здесь не было девять лет.

Мотор работал. Без аккумулятора. От поля, которое было в розетке «с девяностых», в воздухе, в каждом проводе старой машины.

Аркадий сидел за рулём и держался за него обеими руками. Лицо у него было мокрое.

— Батя, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Слышишь, батя? Завелась.

Лена наклонилась и поцеловала его в макушку. Баба Клава перекрестилась. Жанна хлопала в ладоши и плакала одновременно. Саид сказал что-то по-арабски, на этот раз, кажется, всё-таки молитву.

Толян подошёл к Ивану и сказал ему на ухо, перекрикивая мотор:

— Шестьсот километров, Вано.

— Шестьсот, — сказал Иван.

— Доедем, — сказал Толян. — Он же мигнул.

Глава 20

В субботу утром Аркадий выгнал «жигулёнка» из гаража.

Первый раз за девять лет. Машина выехала задом, медленно, тарахтя и дымя, с круглыми фарами, похожими на удивлённые глаза, и остановилась посреди гаражного ряда. Аркадий вылез, обошёл её кругом, постучал ногой по колёсам, как стучали все мужики во дворе его детства, и сел обратно.

Через пять минут вокруг собрался весь гаражный кооператив. Пришли мужики из соседних боксов, в ватниках и тапках, пришёл сторож дядя Гена с собакой, пришёл Витёк, тот самый, у которого в гараже Толяну когда-то разбили лицо, с бутылкой пива в руке и с выражением человека, увидевшего привидение.

— Аркаша, — сказал Витёк. — Она ж у тебя не заводилась с тридцать второго года.

— Завелась, — сказал Аркадий с достоинством.

— А аккумулятор?

— А аккумулятор на полке, — сказал Аркадий. — Отдыхает.

Мужики долго молчали, заглядывали под капот, щупали провода, качали головами. Кто-то сказал «поле», кто-то сказал «чудо», кто-то сказал, что надо и свою попробовать, у него «Москвич» на кирпичах с двадцать девятого года стоит. Дядя Гена сказал, что его собака боится машины, а раньше не боялась, потому что раньше машина не дышала.

Витёк заметил Толяна, сидевшего на ящике у ворот, и обрадовался.

— О, Толян! — сказал он. — Здорово. Пиво будешь? По случаю. Аркаша машину оживил.

Все мужики посмотрели на Толяна. Толян посмотрел на бутылку в руке Витька.

— Нет, — сказал он. — Спасибо, Витёк. Не буду.

Витёк открыл рот и закрыл. Посмотрел на бутылку, на Толяна, снова на бутылку.

— Ты заболел? — спросил он участливо.

— Выздоровел, — сказал Толян. — Двадцать второй день.

Витёк постоял, переваривая, потом молча отдал бутылку дяде Гене и ушёл к себе в бокс, сказав на ходу, что мир, похоже, действительно кончился.

— У меня есть пароль, — сказал Илья, когда мужики разошлись и «жигулёнка» загнали обратно.

Сказал он это тихо, глядя в верстак, как говорят о чём-то стыдном. Все, кто был в гараже, обернулись: Саид от ноутбука, Майя от блокнота, Аркадий от «жигулёнка», которому он с утра проверял фары, Толян с ящика.

— Какой пароль? — спросила Майя.

— Консультанта, — сказал Илья. — «Clear Horizon». Они мне его прислали в ту ночь, когда я согласился. Вместе с договором. Логин, пароль, доступ к внутреннему порталу. Я про него забыл, а вчера мама нашла распечатку. Я, оказывается, его распечатал. В ту ночь. Аккуратно, на мамином принтере, и положил в папку «Документы». — Он криво улыбнулся. — В тёплой воде я очень аккуратный.

— Его не отозвали? — спросил Саид.

— Не знаю. Наверное, нет. Я же для них согласился. Кто будет отзывать доступ у человека, который согласился?

В гараже стало тихо. Слышно было, как работает розетка «с девяностых» и как на полке неслышно стоит нераспечатанная бутылка тёмного.

— Это опасно, — сказала Майя. — Каждый вход записывается. Они увидят.

— Они увидят, что консультант Илья Сергеевич зашёл на портал, — сказал Илья. — С маминого ноутбука, с того же адреса, с которого он им ночью отправил письмо. Для них это нормально. Я же теперь свой. — Он поднял глаза. — Майя, я один раз им всё отдал. Сам. С темой письма. Дайте мне хоть раз что-нибудь у них взять.

Майя долго смотрела на него. Потом посмотрела на Ивана. Иван кивнул.

— Только не здесь, — сказала Майя. — Из дома. С маминого ноутбука, как ты сказал. И ничего не скачивай. Только смотри. А мы рядом посидим.

• • •

Квартира на Заречной, двенадцать, встретила их запахом пирогов и голосом «Маяка» из приёмника «Океан». Тамара Николаевна, увидев Аркадия, всплеснула руками, усадила его на лучшее место и рассказала, что приёмник «лучше любой колонки, он хотя бы не поддакивает».

— Я теперь с ним спорю, — сообщила она. — Он мне про погоду, а я ему: врёшь! И он не обижается.

Илья сел за мамин старый ноутбук на кухонном столе, между сахарницей и банкой с огурцами, той самой, которую Толян открыл. Иван, Майя и Саид встали у него за спиной. Толян остался в прихожей с Тамарой Николаевной, Аркадий — у приёмника.

Тамара Николаевна, усадив Толяна на табуретку у вешалки, полчаса показывала ему фотографии Ильи в детстве: Илья в матросском костюмчике, Илья с первым компьютером, Илья в выпускной ленте. Толян смотрел, кивал и чувствовал от неё одно и то же, ровное, тёплое и тревожное, как от батареи, у которой подтекает кран.

— Он у меня хороший, — сказала она под конец. — Только всегда один. И всегда ему страшно. С детства. Я думала, в Шри-Ланке это пройдёт, большой мальчик, инженер. А он вернулся, и ему ещё страшнее. — Она посмотрела на Толяна. — Вы за ним присмотрите? Вы большой.

— Присмотрю, — сказал Толян. — Тамара Николаевна, ему сейчас не страшно. Я слышу. Ему сейчас злость. Хорошая. Он что-то у них берёт.

Тамара Николаевна не поняла, что значит «слышу», но поверила сразу.

Портал открылся сразу. Белый, чистый, с логотипом «Clear Horizon» и приветствием: «Добро пожаловать, Илья Сергеевич! Рады видеть вас в команде».

— Рады видеть, — пробормотал Илья. — Видели бы вы меня в этом свитере.

Он искал долго. Портал был огромный, как склад: отчёты, протоколы, графики поставок, бесконечные таблицы колонок «Ника» по городам. Саид за его спиной тихо читал вслух названия папок. Майя молчала.

Через сорок минут Илья нашёл.

Папка называлась «Проект К-47». Внутри был один документ. «Стабилизирующий контур "Контур-47". Техническое задание. Редакция 3. Строго конфиденциально».

— Не скачивай, — сказала Майя.

— Не скачиваю, — сказал Илья. — Читаю.

• • •

Читали вслух, по очереди. Документ был длинный, сухой, наполовину из формул, которые Саид пролистывал, наполовину из того языка, каким пишут бумаги, чтобы ничего не сказать. Но кое-что в нём было сказано совершенно ясно.

«Контур представляет собой постоянный прокол повышенной стабильности (рабочее название — "заслонка"), размещаемый на объекте RU-0001».

— Постоянный прокол, — сказал Саид. — Это дверь. Они сами пишут «прокол». Это дверь, Иван. Они называют её заслонкой для людей, а для себя пишут как есть.

Дальше была глава «Распределённый контур синхронизации». Её читала Майя, медленно, как читают завещание.

«Для обеспечения устойчивости контура применяется распределённая сеть абонентских устройств "Ника-2" (охват — не менее 70% домохозяйств в зоне ответственности каждой станции). Устройства обеспечивают фазовую подстройку населения к рабочей частоте контура в момент его активации и в дальнейшем».

— Фазовую подстройку населения, — повторила она.

«Ожидаемые эффекты: снижение социальной турбулентности; повышение предсказуемости массовых решений; устойчивое управление информационным полем в интересах стабильности».

На кухне было слышно, как «Маяк» в прихожей рассказывает про погоду, а Тамара Николаевна говорит ему: «Врёшь!»

— Вот оно, — тихо сказал Иван. — Вот зачем всё. Не энергия. Не спасение. «Предсказуемость массовых решений». Опрос на девяносто один процент. Окна, которые гаснут волной. Они не закрывают канал. Они берут его в руки. Все колонки, во всех домах, на одной частоте с новой дверью. И все люди, которые рядом с колонками.

— Семьдесят процентов, — сказал Саид. — У нас в городе сейчас треть. До запуска тридцать восемь дней. Они успеют раздать остальное.

— Тридцать семь, — сказала Майя. — Сегодня суббота.

Илья пролистал дальше.

Следующая глава называлась «Опорный контур». Иван сначала не понял, о чём она. Потом понял, и ему стало холодно, хотя на кухне у Тамары Николаевны было жарко от плиты.

«Лица в состоянии длительного сна (см. Протокол Д-11) обладают устойчивой синхронизацией с фоном и используются как опорный хор контура. Размещение — в реабилитационных центрах в радиусе действия ключевых станций. Целевое количество — не менее 300 на каждый центр. Пробуждение лиц опорного хора на этапе 2 не предусмотрено».

— Хор, — сказал Саид. — Они собирают пустых, как антенны. Поэтому увозят. Поэтому санатории рядом со станциями. Поэтому им не нужно, чтобы те проснулись.

Он помолчал и добавил тише, ни к кому не обращаясь:

— Алексей не пустой. Он мне звонил. Ему легко. — Саид снял очки и протёр их краем свитера, совсем как Илья в прачечной. — Ему, наверное, просто поставили колонку. Чтобы ему было легко, пока он нужен.

— Не предусмотрено, — сказала Майя. Голос у неё был очень ровный. — Он по телевизору сказал: «вернёт тех, кто не проснулся». А здесь: «не предусмотрено».

— Триста на центр, — сказал Иван. — В «Сосновом бору» двадцать. Им нужно ещё двести восемьдесят. Каждая ночь калибровки, двойной такт…

Он не договорил. Никто не договорил.

• • •

Последней была глава «Удерживающее звено».

«Активация контура без удерживающего звена не допускается (см. опыт объекта LK-1)».

— LK-1, — сказал Саид. — Шри-Ланка. Они это признают. У себя, внутри, признают.

«Требования к звену: подтверждённый опыт полного резонанса с последующим самостоятельным возвратом. Кандидаты:

1. Прошков И. — резонанс подтверждён, возврат подтверждён. Статус: работа с кандидатом, этап "дверь открыта" (отв. Пчёлкин Р. О.).

2. Берёзкин Н. С. — выбыл (длительный сон, включён в опорный хор).

Резерв: участники программы добровольцев с совпадением выше 7% (1 214 чел.). Требуется дополнительная подготовка; надёжность возврата не гарантируется.

При отказе кандидата № 1 — см. Приложение И (изоляция и подготовка)».

Иван читал эти строчки и чувствовал странное: не страх, а что-то вроде узнавания. Как будто он давно знал, что где-то есть бумага с его фамилией в первой строке, и вот наконец её увидел. Прошков И. Резонанс подтверждён. Возврат подтверждён. Этап «дверь открыта».

— Приложение И, — сказала Майя. — Илья, открой приложение И.

Илья нажал. Портал подумал и выдал: «Недостаточно прав доступа. Обратитесь к куратору проекта».

— Куратор проекта, — прочитал Илья мелкий шрифт. — Олег Андреевич Ветров.

— Инженер, — сказала Майя. — В свитере. «Я не политик».

— А Берёзкин, — сказал Иван. Он вдруг понял, что всё время думал о нём. — «Включён в опорный хор». Он отказался лететь в кресло из-за картошки. А они его всё равно взяли. Не в кресло, так в хор.

Илья закрыл портал. Закрыл ноутбук. Сидел, положив на крышку обе ладони, как кладут на крышку пианино, когда кончился урок.

— Я его не скачивал, — сказал он. — Как вы велели.

— Я знаю, — сказала Майя. — А я его запомнила. Почти дословно. Мне бы только ручку.

Она достала блокнот и начала писать, быстро, мелко, не отрываясь, страницу за страницей.

• • •

Обратно ехали молча. В прихожей Тамара Николаевна сунула им пакет пирогов и сказала Аркадию, что приёмник сегодня опять врал про погоду, а она его переспорила.

В машине Толян, сидевший сзади рядом с Иваном, долго смотрел в окно, а потом сказал:

— Вано. Я там, на кухне, у неё в прихожей, слышал вас. Через стенку. Не слова. Как вы там все… — Он поискал слово. — Как вы все трое замёрзли одновременно. В одну секунду. Это когда вы про хор прочитали, да?

— Да.

— А потом ты один ещё раз замёрз. Отдельно. Сильнее. Это когда про тебя?

— Да, — сказал Иван.

Толян помолчал.

— Знаешь, что самое противное? — сказал он. — Ты не испугался. Ты обрадовался. Немножко. Как будто тебя наконец-то позвали.

Иван ничего не ответил. Майя на переднем сиденье обернулась и посмотрела на него, и Иван понял, что Толян сказал это вслух нарочно, при ней.

• • •

Вечером Майя пошла к Нине Васильевне.

Иван предлагал пойти с ней, но Майя отказалась. «Это моя работа, — сказала она. — Я ей обещала найти. Я нашла. Теперь я должна сказать, что нашла».

Вернулась она через два часа. Иван ждал её на лестнице, на площадке между пятым и шестым, у окна с фонарём.

— Ну? — спросил он.

— Я ей сказала, — Майя прислонилась к подоконнику. — Что будить не будут. Что его держат, потому что он нужен. Как антенна. Я думала, она заплачет. А она не заплакала. Она сказала: «Я так и знала. Валера бы мне сказал, если бы его будить собирались. Он мне ещё тогда, через вашего большого мальчика, сказал: жду. Значит, не дождался ещё». — Майя помолчала. — А потом она спросила, что мы будем делать. Не «что делать», а «что вы будете делать». Как будто мы можем что-то сделать.

— А мы можем? — спросил Иван.

Майя посмотрела на него долгим взглядом. В свете фонаря её лицо было бледным и очень усталым.

— Вы знаете, что можем, — сказала она. — Вы это прочитали сегодня раньше меня. Им без звена нельзя. Шри-Ланка их научила. Пустое кресло — это вторая Шри-Ланка. А звено у них одно. Первая строчка.

— Майя…

— Я не говорю, что вы должны, — сказала она быстро. — Я говорю, что вы уже об этом думаете. Толян прав. Вы обрадовались.

Она ушла вниз, к восемнадцатой, не попрощавшись. Иван постоял у окна. Фонарь горел ровно и жёлто.

Дома он открыл тетрадку и долго смотрел на чистую страницу. Потом написал:

«Прошков И. Первая строчка. Возврат подтверждён.

Хор. Не предусмотрено.

Приложение И. Изоляция и подготовка».

И ниже, после паузы:

«Я вернулся, потому что очень хотел к маме».

Он посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Поздно. Он всё равно позвонил.

Мама взяла трубку после второго гудка, как будто не спала, а ждала.

— Ваня? Что-то случилось?

— Ничего, мам. Просто так.

— Просто так в полдвенадцатого не звонят, — сказала мама. — Ты ешь?

— Ем. Мне соседка пироги носит. И ещё одна соседка. И Толян яичницу жарит.

— Толя у тебя живёт? — обрадовалась мама. — Ну хоть кто-то за тобой смотрит. Ваня, приезжай в воскресенье. Не в это, в следующее. Я пирог испеку, с капустой, как ты любишь. Давно не приезжал.

— Приеду, — сказал Иван. — Обязательно приеду, мам.

Он положил телефон и сидел ещё долго. В гуле горело тёплое окно, кухня, капуста. Он держался за него, как держатся за поручень в автобусе на повороте.

• • •

В воскресенье вечером, в девять, у Ивана в дверь позвонили.

Толяна дома не было: он ушёл к маме, первый раз за неделю, потому что тётя Люба испекла пирог и сказала, что если он не придёт, она отнесёт пирог Жанне. Иван был один. Он подошёл к двери, обитой коричневым дерматином, посмотрел в глазок.

Сначала он подумал, что это Жанна, которая часто звонила в девять со словами «Иван, у меня тут лишнее». Потом подумал, что Майя. Потом, уже подходя, понял, что ни Жанна, ни Майя так не звонят: коротко, один раз, вежливо, как звонят люди, которые уверены, что им откроют.

За дверью стоял Пчёлкин Ростислав Олегович. В хорошем пальто, без шапки, с коробкой торта в руках. Перевязанной ленточкой.

Рядом с ним, чуть позади, стоял мужчина в свитере под расстёгнутой курткой. С лицом сельского учителя.

— Иван, — сказал Пчёлкин через дверь, приветливо, как будто знал, что на него смотрят в глазок. — Добрый вечер. Простите, что без звонка. Вы всё равно не заходите, вот мы и решили сами. Мы к чаю. Олег Андреевич очень хотел с вами познакомиться.

Иван стоял у двери и держал руку на цепочке, которую никогда не накидывал.

Глава 21

Иван открыл.

Он и сам потом не мог объяснить себе, почему. Можно было не открывать. Можно было сказать через дверь «я сплю», можно было позвонить Толяну. Но Пчёлкин стоял за дерматином с тортом, перевязанным ленточкой, а за его плечом стоял человек, чья фамилия значилась в документе, который Иван читал вчера на чужой кухне, между сахарницей и банкой огурцов, и Ивану вдруг ужасно захотелось посмотреть этому человеку в глаза.

— Проходите, — сказал он. — Обувь можно не снимать.

Обувь оба сняли.

На кухне Пчёлкин сам нашёл нож, сам развязал ленточку и разрезал торт на восемь ровных кусков, хотя их было трое. Торт был «Наполеон», магазинный, хороший. Иван поставил чайник. Чайник, как всегда, щёлкнул, вскипел, и Иван поймал себя на том, что ждёт, не мигнёт ли он белым. Чайник не мигнул.

Олег Андреевич Ветров сидел у окна и оглядывал кухню с тихим, вежливым любопытством, как оглядывают дом коллеги, к которому пришли впервые. Задержал взгляд на тетрадке «Совпадения (пока)», лежавшей на подоконнике, но ничего не сказал. Вблизи он оказался старше, чем по телевизору: лет шестьдесят, седой, с крупными руками рабочего человека и с привычкой потирать большим пальцем костяшки другой руки.

— Иван Викторович, — начал Пчёлкин.

— Можно я сам, Ростислав Олегович? — мягко сказал Ветров. Пчёлкин кивнул и замолчал, и было видно, что замолкать для него привычно.

Ветров повернулся к Ивану.

— Я был там, — сказал он. — В тридцать первом. В лаборатории. Мне было пятьдесят, я был старшим инженером по полю. Я стоял в двух метрах от установки, когда мы прокололи в первый раз. Объект в одну сотую нанометра ушёл на другой конец Земли. Мы стояли и плакали. Двенадцать взрослых мужиков. Мы думали, что открыли дверь в будущее.

— Открыли, — сказал Иван.

— Открыли, — согласился Ветров. — А потом мы десять лет смотрели, как эту дверь копируют. Двадцать две тысячи раз. Без понимания, без расчёта, ради дешёвого электричества. Я писал записки. Я говорил, что интервал сокращается, что мы не знаем, что будет в конце. Меня не слушали. Знаете, как это бывает.

— Знаю, — сказал Иван. — Меня тоже не слушали. Только меня ещё и высмеяли.

Ветров посмотрел на него внимательно, без улыбки.

— Я читал вашу работу, — сказал он. — Ещё до симпозиума. Вы были правы. Почти во всём. Я сказал об этом совету. Меня опять не послушали. — Он потёр костяшки. — Я был против запуска на Шри-Ланке без звена. Я подписал особое мнение. Его, конечно, тоже нет ни в одном реестре. Как и решения совета.

Иван молчал. Он смотрел на крупные руки Ветрова и думал, что этот человек, кажется, не врёт. И что от этого не легче, а тяжелее.

— Теперь у нас есть шанс сделать правильно, — сказал Ветров. — Не так, как на Шри-Ланке. Со звеном. С расчётом. Контур возьмёт фон под контроль. Не будет двойных тактов, не будет новых пустых, не будет страха. Люди наконец перестанут бояться засыпать. Вы ведь видели, как они боятся. Охранник в торговом центре три ночи не спал от страха.

— Валерий Палыч, — сказал Иван.

— Валерий Павлович, — кивнул Ветров. — Я знаю его имя. Я знаю имена всех.

— Тогда вы знаете, что его не разбудят.

На кухне стало тихо. Пчёлкин, который до этого аккуратно ел свой кусок «Наполеона», положил вилку.

Ветров не отвёл глаз.

— На втором этапе — нет, — сказал он. — Это правда. Мы не можем их будить, пока фон не стабилен. Они держат фон. Они… они как сваи в болоте. Если вынуть сваи до того, как построен дом, дом утонет. На третьем этапе — да. Я в это верю. Я над этим работаю.

— По телевизору вы сказали «вернёт».

— По телевизору я сказал правду, но не всю, — сказал Ветров. — Вы же учёный, Иван Викторович. Вы знаете, что на конференции нельзя сказать всё. Скажешь всё — не поймут. Нужно сказать главное.

— А «фазовую подстройку населения» вы тоже считаете не главным? — спросил Иван.

Пчёлкин чуть заметно выпрямился. Ветров на секунду закрыл глаза.

— Значит, читали, — сказал он. Не спросил, а сказал. — Я так и думал. Ростислав Олегович, у нас утечка.

— Я разберусь, — сказал Пчёлкин.

— Не надо разбираться, — сказал Ветров. — Это уже неважно. — Он снова повернулся к Ивану. — Да. Подстройка. Звучит страшно, понимаю. А вы подумайте: люди и так всю жизнь подстраиваются. Под телевизор, под рекламу, под соседа, под начальника. Мы просто делаем это бережно. Без крика. Без войны. Представьте мир, в котором никто не кричит. Никто не бьёт жену, потому что ему тяжело. Никто не пьёт от тоски. Никто не делает глупостей.

— Толян бы вам сказал, — ответил Иван, — что он двадцать лет пил от тоски, а сейчас двадцать третий день не пьёт. Сам. Без всякой подстройки. И что ему от этого не легче, а тяжелее. Но это его тяжело. Не ваше.

Ветров смотрел на него долго.

— Нам сказали, — продолжил Иван. — В первую ночь. Каждому в голове. «Не делайте новых дверей». Вы это тоже слышали. Я знаю, что слышали.

— Слышал, — сказал Ветров. — Женским голосом. Голосом моей покойной жены. Она так говорила, когда я задерживался в лаборатории: «Олег, не делай глупостей». — Он помолчал. — Иван Викторович, это был фон. Наш собственный мозг облёк фон в знакомые слова. Вы сами это лучше меня знаете, вы нейробиолог. У фона нет мнения. Он не может нас ни о чём просить.

— А если может?

— Тогда тем более, — сказал Ветров, — им надо управлять. Нельзя оставлять мир на милость того, у кого есть мнение и нет ответственности.

Он встал. Застегнул куртку поверх свитера.

— Подумайте, — сказал он. — Я не прошу ответа сегодня. Без звена контур запускать нельзя. Я этого не позволю. Но и не запускать нельзя: каждый день без контура — новые пустые. Вы единственный, кто может сделать так, чтобы обошлось без Шри-Ланки.

— А если я откажусь?

Ветров посмотрел на Пчёлкина. Пчёлкин посмотрел в торт.

— Тогда совет найдёт другое решение, — сказал Ветров тихо. — Как нашёл на Шри-Ланке. И я опять подпишу особое мнение, которого не будет в реестре. — Он пошёл к двери, обернулся. — Торт оставьте себе. Толе вашему. Говорят, он теперь сладкое любит.

Он вышел на лестницу. Пчёлкин задержался в прихожей, надевая ботинки, и, уже взявшись за ручку двери, вдруг сказал негромко, не оборачиваясь:

— Знаете, Иван Викторович, я ведь не люблю эту работу. Вы, наверное, думаете, что люблю. Я раньше в соцзащите работал. Пенсии оформлял. Бабушки меня любили. — Он помолчал. — А потом мне предложили зарплату втрое. «С запасом». Вы же знаете, как это бывает.

— Знаю, — сказал Иван. — Мне тоже предлагали втрое. За шлем.

Пчёлкин кивнул, как будто это всё объясняло, и ушёл. Иван закрыл дверь и долго стоял в прихожей, думая о том, что у сети действительно нет лица. Зато у неё много маленьких лиц, и каждое когда-то согласилось на «втрое».

• • •

Ночью Иван не спал. Он сидел на кухне над недоеденным «Наполеоном» и думал о крупных руках Ветрова, о двенадцати взрослых мужиках, которые плакали в тридцать первом году, и о том, что на свете, оказывается, бывают люди, которые искренне хотят добра и делают при этом страшное.

В шесть утра он вышел за хлебом и не смог выйти.

На лестничной площадке стояли двое. Молодые, вежливые, в одинаковых тёмных куртках без нашивок, с одинаковыми спокойными лицами. На подоконнике между этажами, где обычно стояла банка с окурками, стояла белая колонка «Ника» второго поколения, и синее кольцо на ней ровно мерцало.

На двери квартиры, на дерматине, на уровне глаз, был приклеен лист бумаги. Иван прочитал: «Уважаемые жители! В связи с выявлением у жильца квартиры повышенной чувствительности к полю квартира временно находится в режиме карантина (Протокол Ч-3). Просим сохранять спокойствие. Медицинское наблюдение осуществляется круглосуточно. Международный консорциум стабильности поля».

— Доброе утро, Иван Викторович, — сказал один из молодых людей. — Вам что-нибудь нужно? Мы принесём.

— Хлеба, — сказал Иван машинально.

— Сейчас будет, — сказал второй. — Белый или чёрный?

Иван вернулся в квартиру. Достал телефон. Сети не было. Не «нет связи», а просто пустое место там, где обычно стояли палочки. Вай-фай тоже исчез. Телевизор показывал один канал, и по этому каналу шёл фильм про природу.

Он сел на диван. Посмотрел на коричневую дверь с цепочкой. Цепочку он так и не накинул.

«Приложение И, — подумал он. — Изоляция и подготовка».

• • •

Толян пришёл в семь, с батоном и кефиром. Иван услышал его голос на лестнице.

— Мужики, вы кто? — спросил Толян тем голосом, каким он когда-то спрашивал на дискотеках «а ты с какого района».

— Медицинский персонал, — ответил вежливый голос. — Квартира в режиме карантина. Вход только для специалистов.

— Я специалист, — сказал Толян. — По Ване. Двадцать пять лет стажа.

— Извините. Протокол.

Толян помолчал. Потом сказал, уже другим голосом, тихим и странным:

— Ребят. Вы оба стеклянные. Вам вообще всё равно, да? Вы бы сейчас и меня не пустили, и маму свою не пустили бы. Вам легко.

— Хорошего дня, — сказал вежливый голос.

Шаги Толяна ушли вниз. Иван сидел на диване и слушал, как в подъезде тихо, только мерцает на подоконнике синее кольцо, которого не слышно, но которое он чувствовал, как чувствуют включённый телевизор в соседней комнате.

Через десять минут в батарею постучали. Три раза, потом два. Это было их с Толяном детское: так они в шестом классе перестукивались через батарею, когда жили в соседних подъездах, и стук значил «выходи». Иван постучал в ответ: «не могу».

Через минуту в батарею постучали снова, на этот раз длинно, быстро, сбивчиво, совсем не по их детской азбуке. Иван понял, что стучит не Толян. Стучит баба Клава, двумя этажами выше, и стучит она, видимо, скалкой, и смысл этого стука был один: «Держись, сейчас».

• • •

В девять ноль ноль баба Клава вышла на лестницу с подносом.

Иван слышал всё через дверь и потом, много раз, пересказывал это в лицах, и каждый раз Толян и Майя смеялись так, что Жанна обижалась.

— Мальчики, — сказала баба Клава ласково. — Вы с ночи стоите? Голодные. Нате-ка. С капустой. С вишней. С картошкой. Этот с яйцом, этот с луком.

— Спасибо, нам нельзя, — сказал вежливый голос.

— Кому нельзя? — удивилась баба Клава. — Пирожки нельзя? Это кто вам такое сказал? Начальник? Начальник ваш небось сам с утра блинов наелся. Бери. Бери, говорю. С капустой. Петя мой с капустой больше всех любил.

Тут, судя по звукам, баба Клава поставила поднос на подоконник, прямо на колонку «Ника», и колонка что-то вежливо сказала из-под подноса, но её никто не расслышал, потому что в этот момент снизу, с лестницы, раздался голос Жанны.

— Девочки! — звонко и радостно говорила Жанна. — Я в прямом эфире! «Жанна. Без цензуры»! Вы не поверите, где я! Я у себя в подъезде, и у нас тут, представляете, карантин! Человека заперли в собственной квартире! Без суда! Вот, смотрите, дверь! Вот бумажка! Вот мальчики! Мальчики, помашите девочкам! Нас смотрят… сколько? Сорок тысяч! Пятьдесят! Девочки, зовите подруг!

Вежливые голоса за дверью замолчали. Иван услышал, как кто-то из них, кажется, отвернулся: шаркнула подошва.

— Мальчики, вы что, стесняетесь? — продолжала Жанна. — Не надо стесняться, вы красивые! Девочки, правда, красивые? Пишут: красивые! Пишут: «а за что заперли?» Вот и я спрашиваю: а за что? Он учёный! Он умный! Он мне журнал объяснял! Он за всю жизнь мухи не обидел, он даже кактус лаборантский поливал!

Иван стоял у двери и не верил своим ушам.

И тут за дверью, совсем рядом, сказали тихо и быстро:

— Вано. Открывай.

Это был Толян. Иван открыл.

На площадке было тесно, как в трамвае. Баба Клава с пустым подносом, Жанна с телефоном на вытянутой руке, в шляпе и в шубе поверх халата. Аркадий с Леной, стоявшие на ступеньках снизу так плотно, что пройти мимо них было нельзя. Двое вежливых молодых людей, прижатые к стене, с пирожками в руках, которые они, видимо, взяли машинально и теперь не знали, куда деть. И Толян в дверях, огромный, в куртке нараспашку.

— Пошли, — сказал Толян и взял Ивана за рукав.

— Иван Викторович, — сказал один из вежливых, делая шаг. — Вам нельзя покидать…

— Мальчик! — звонко сказала Жанна, разворачивая на него телефон. — Девочки, смотрите! Сейчас мальчик будет хватать учёного! Прямо в эфире! Семьдесят тысяч человек смотрят! Хватай, мальчик! Мы посмотрим!

Вежливый молодой человек остановился. Посмотрел на телефон. На пирожок у себя в руке. На Толяна. Лицо у него было спокойное, но где-то глубоко за этим спокойствием, как показалось Ивану, что-то мелькнуло. Как будто там, за стеклом, кто-то на секунду постучал.

Он отступил к стене.

— Хорошего дня, — сказал он.

Они спустились вниз. Аркадий и Лена шли сзади, перекрывая лестницу. На первом этаже Иван обернулся. Баба Клава стояла на площадке у его двери и накрывала колонку «Ника» на подоконнике второй кепкой Петра Ивановича, зимней, меховой, с ушами. Жанна рядом говорила в телефон: «Девочки, он свободен! Свобода! Не цирк!»

• • •

У подъезда стоял «жигулёнок», тарахтя и дымя. За рулём сидела Майя.

— Садитесь, — сказала она. — Аркадий разрешил. Он сказал, что я вожу лучше Лены, но если Лена узнает, что он так сказал, он со мной поедет в санаторий.

— Куда? — спросил Иван, садясь назад рядом с Толяном.

— В гараж нельзя, его знают, — сказала Майя, трогаясь. — К Жанне нельзя, к Клаве нельзя, ко мне тем более. Толян предложил.

— К маме, — сказал Толян. — К моей. Она тебя с третьего класса знает. Она тебя покормит, положит спать и никому не откроет. Даже Консорциуму. Особенно Консорциуму. Она даже мне иногда не открывает.

Иван засмеялся. Первый раз за сутки.

• • •

Тётя Люба открыла дверь, посмотрела на Ивана, на Толяна, на Майю у машины и сказала:

— Ваня. Я знала, что этим кончится. Проходи. Котлеты будешь?

Майю она тоже позвала, но та отказалась: машину надо было вернуть Аркадию, а ей самой — «исчезнуть до вечера». Тётя Люба посмотрела ей вслед из окна, долго, с интересом, и сказала Толяну: «Хорошая. Худая только. Ваня, ты её корми».

Вечером, в маленькой комнате, где когда-то спал Толян-школьник и где на стене до сих пор висел плакат какой-то рок-группы, выцветший до неузнаваемости, Иван лежал на узкой кровати и смотрел в потолок. Телефон Толяна, который он одолжил, тихо пискнул.

Номер был незнакомый. Сообщение короткое.

«Красиво. Правда. Подъезд у вас замечательный. Но вы ведь понимаете, Иван Викторович, что через тридцать пять дней вы всё равно будете там. Потому что без вас будет LK-1 ещё раз. А вы этого не допустите. Мы вас знаем. Р. О.»

Иван перечитал сообщение два раза. Потом положил телефон экраном вниз и долго лежал, слушая, как за стенкой тётя Люба разговаривает с Толяном про котлеты, а гул в голове ровно горит одним тёплым окном.

Пчёлкин был прав. Это было хуже всего. Они действительно его знали.

Он не допустит.

Значит, надо было придумать, как туда попасть так, чтобы они пожалели, что позвали.

Глава 22

Тётя Люба кормила Ивана так, как кормят солдата, вернувшегося с фронта: молча, сосредоточенно и непрерывно.

На завтрак были сырники. Потом, «чтоб не было пусто», яичница. Потом чай с вареньем из крыжовника, которое тётя Люба доставала только по особым случаям: на Новый год, на Толины дни рождения и «когда Ваня болел ветрянкой в третьем классе и сидел у нас неделю, потому что Таня в командировке была». Таней звали маму Ивана, и Иван вдруг понял, что тётя Люба помнит о его детстве больше, чем он сам.

— Ты всегда лез, куда не просят, — сказала тётя Люба, подкладывая ему варенья. — С детского сада. На дерево — ты первый. В прорубь за шапкой — ты. На стройку в соседний двор, где собака, — ты. А Толька за тобой. Вытаскивать.

— Мам, — сказал Толян.

— Что «мам»? Правду говорю. — Тётя Люба села напротив, подпёрла щёку рукой и посмотрела на Ивана долгим взглядом. — Ты и сейчас куда-то лезешь. Я по глазам вижу. И Толька за тобой полезет. Вытаскивать.

Иван посмотрел на Толяна. Толян смотрел в чашку.

— Тётя Люба, — сказал Иван осторожно. — А если вытаскивать не придётся?

— Придётся, — сказала тётя Люба уверенно. — Всегда приходилось. Вы только оба возвращайтесь. Я варенья ещё две банки закрыла.

• • •

Совет собрали у Галины Петровны.

Гараж Аркадия теперь знали, у Клавы и Жанны под окнами по вечерам стояла белая машина без креста, а квартира бывшей учительницы физики на окраине, с окнами на трансформаторную будку, была, как сказала Майя, «последним местом, где станут искать заговорщиков». Квартира оказалась маленькой, чистой и заставленной книгами до потолка. А в большой комнате, вместо телевизора, на стене висела настоящая школьная доска, коричневая, с полочкой для мела.

— Мне её подарили, когда я на пенсию уходила, — объяснила Галина Петровна, увидев, как все на неё смотрят. — Из кабинета. Сказали, всё равно новые ставят, интерактивные. А я без доски думать не умею.

Собрались все: Иван, Толян, Майя, Саид, Илья, Аркадий. Лена осталась дома «держать оборону», Жанна — потому что у неё под окнами стояла машина и она решила, что будет «отвлекать на себя внимание», устроив вечером прямой эфир с примеркой шляп. Лидочка прислала через Аркадия банку солёных грибов и записку: «Я с вами, если надо — скажите».

Жаннин эфир начался в семь, и Лена, которая «держала оборону» у окна с биноклем, оставшимся от Аркадиева отца, позвонила мужу и доложила: в белой машине у подъезда сидят двое и смотрят в телефон. «Шляпы смотрят, — сказала Лена. — Жанна в зелёной сейчас. Один, по-моему, даже лайк поставил. Аркаша, ты там ешь? Галина Петровна вас кормит?» Аркадий ответил, что кормят грибами Лидочки, и Лена успокоилась.

Галина Петровна стояла у доски с мелом в руке, и все остальные невольно расселись так, как садятся в классе: Илья и Саид за письменный стол у окна, Аркадий на табуретку в углу, Толян на подоконник, Майя на краешек дивана, Иван посреди дивана.

— Итак, — сказала Галина Петровна, и в комнате сразу стало тихо, как бывает только перед контрольной. — Условие задачи.

Она написала на доске крупно: «ДАНО».

• • •

Задачу решали три часа.

Дано было вот что. Через тридцать два дня на объекте RU-0001 запустят постоянный прокол. Запуск будет синхронизирован с тактом: Саид был в этом уверен, потому что всё, что делал Консорциум с полем, делалось на такте. Без удерживающего звена прокол разойдётся, как разошёлся на Шри-Ланке. Со звеном он встанет и будет держаться. Одновременно «Ники» второго поколения во всех домах, где они стоят, выдадут «фазовую подстройку», и все, кто рядом с колонками, синхронизируются с новой дверью.

Звено у них одно: Иван. Если Иван откажется, будет либо пустое кресло, либо кто-то из резерва, «надёжность возврата не гарантируется». И то, и другое — Шри-Ланка.

— Значит, нельзя не идти, — сказал Илья.

— Значит, нельзя не идти, — повторила Галина Петровна и написала на доске: «Звено — обязательно».

— И нельзя идти, — сказала Майя с дивана. — Потому что если он пойдёт и сделает всё, как они хотят, дверь откроется. И будет держаться. Навсегда. И семьдесят процентов людей будут жить, подстроенные под неё.

Галина Петровна написала ниже: «Звено — не должно держать дверь открытой».

Она отступила от доски, посмотрела на две строчки и вдруг улыбнулась.

— Вот, — сказала она. — Вот и задача. Противоречие. Звено должно быть, и звено не должно работать. В физике такие задачи решаются одним способом.

Она взяла с полочки скакалку. Обычную, детскую, с деревянными ручками, которая, видимо, жила у неё рядом с мелом ещё со времён кабинета.

— Толя, — сказала она. — Возьмите за ручку. Встаньте вон там.

Толян послушно слез с подоконника и взял скакалку за один конец. Галина Петровна взяла за другой. Скакалка провисла между ними через всю комнату.

— Я трясу, — сказала Галина Петровна и тряхнула. По скакалке побежала волна, горбом, к Толяну. — Толя, тряхните навстречу. Так же. Только наоборот: когда у меня вверх, у вас вниз.

Толян тряхнул. Две волны побежали навстречу друг другу, встретились посередине — и скакалка в середине на мгновение замерла. Почти прямая. Волны погасили друг друга.

— Противофаза, — сказала Галина Петровна. — Когда две волны встречаются в противофазе, они гасят друг друга. Энергия никуда не девается, она уходит в концы, в руки. Но в середине — тишина.

— Гасящая волна, — медленно сказал Саид. — Контррезонанс.

— Именно. — Галина Петровна опустила скакалку. — Звено нужно, чтобы держать дверь. Иван сядет в кресло. Контур будет ждать, что он войдёт в резонанс, как вошёл в августе, и раскроет канал. А Иван войдёт в резонанс в противофазе. Как дед Никифор. Не откроет. Только не снаружи, а изнутри, на самом пике. Контур получит звено, которое тянет в другую сторону. И дверь не встанет.

В комнате было очень тихо.

— А энергия? — спросил Иван. — Вы сказали, энергия уходит в концы. В руки.

Галина Петровна посмотрела на него, и в её учительском взгляде было что-то, чего Иван раньше не видел.

— Вы и есть конец, — сказала она. — Вы — одна рука. Это честный ответ. Я не знаю, что это сделает с вашим… с вашим узлом. Я физик, не врач.

— Он вырастет, — сказал Иван спокойно. — Узел. Наверняка. Я это уже чувствую, когда думаю об этом.

Толян, всё ещё державший свой конец скакалки, медленно намотал его на кулак.

• • •

Дальше считали подробности.

Саид сказал, что противофазу надо держать ровно столько, сколько длится активация, а по ТЗ, которое Майя записала по памяти, это сорок одна секунда. «Опять сорок одна», — сказал Толян, и никто не засмеялся.

Илья сказал, что «Ники» второго поколения получают синхронизирующий сигнал не от поля, а по обычной сети, через сервер «Энергосбыт-Плюс», который каждые сутки рассылает им точное время и «профиль подстройки». Сам он к серверу доступа не имел. Но с консультантского портала можно было поставить в график «плановое обновление программного обеспечения» на любое время. Если поставить его на момент запуска, все «Ники» в стране уйдут на перезагрузку. На две минуты.

— А если они заметят? — спросила Майя.

— Заметят, — сказал Илья. — Потом. Обновления ставят каждую неделю, их никто не читает. Я в Шри-Ланке два года ставил, ни разу никто не спросил, что в них. — Он помолчал. — И доступ у меня, наверное, отберут раньше. После утечки. Но попробовать можно.

— А мама? — спросила Майя. — Тамара Николаевна. Если они поймут, что это ты…

— Мама поедет к тёте в деревню, — сказал Илья. — Я ей уже сказал. Она согласилась, только если возьмёт с собой «Океан». Там, говорит, у тёти телевизор плохо ловит, а этот всё ловит. — Он слабо улыбнулся. — Она теперь без него никуда.

Саид, сидевший рядом, повертел в руках ручку.

— Я поеду с вами, — сказал он. — На Озёрный. Не спорьте. Мне нужно видеть данные в момент запуска. И ещё… — Он помолчал. — Если там есть центр рядом со станцией, там может быть Алексей. Я хочу хотя бы посмотреть.

Аркадий сказал, что довезёт. Шестьсот километров, «жигулёнок» тянет, масло новое, Лена проверила тормоза. Довезёт до Верхних Ключей, к тёте Шуре, а дальше пешком или как получится.

— А я? — спросил Толян.

Все посмотрели на него.

— Ты слышишь Ивана, — сказал Саид. — Издалека. Через сорок километров ты слышал Валерия Павловича через его жену. Ивана ты слышишь лучше всех. Если Иван будет держать противофазу, а его потянет туда, к двери, в город, ты будешь знать. Раньше всех. Ты будешь…

— Якорем, — сказала Галина Петровна.

— Тем, кто вытаскивает, — сказал Толян. — Как всегда. Мама так и сказала.

Иван полез в карман куртки, висевшей на спинке дивана, и достал клубок красной шерсти. Положил его на письменный стол, между ноутбуками Ильи и Саида.

— А это? — спросил Илья.

— Нитка, — сказал Иван. — Клавдия Фёдоровна дала. Петя сказал: без нити не лезть.

Все посмотрели на клубок. Он лежал на столе, красный, тугой, нелепый среди ноутбуков и распечаток, и никто не смеялся.

— С точки зрения физики, — сказала наконец Галина Петровна, — это обычная шерсть.

— С точки зрения Петра Ивановича, — сказал Толян, — это нитка. Он же сказал. А Петя знал. Он за три квартала знал, когда Клава сердится.

— Хорошо, — сказала Галина Петровна, и по голосу было слышно, что она приняла решение. — Тогда нужна тренировка. Противофазу нельзя первый раз в жизни делать в кресле, под их шлемом, на их установке. Это как прыгать с парашютом, не прыгнув ни разу с табуретки. Иван, вам нужно учиться. Каждый день. На каждом такте, на каком сможете.

— Без шлема я не увижу, получается или нет, — сказал Иван.

Аркадий молча поднялся с табуретки, вышел в прихожую и вернулся с коробкой из-под фар. Той самой, с верхней полки гаража.

— Забрал утром, — сказал он. — Пока они у гаража не встали. Там шлем. И тетрадка Лидочкина. И бутылка Толина. Бутылку тоже забрал, — добавил он, посмотрев на Толяна. — Чтоб ей одной там не стоять.

Толян молча кивнул.

Шлем надели на Ивана в 19:33, за минуту до такта. Саид подключил ноутбук. Галина Петровна встала рядом с секундомером. Толян сел на пол у дивана, спиной к Ивану, и закрыл глаза.

— Не открывайте, — сказала Галина Петровна. — Только не как дед Никифор, не закрывайтесь целиком. Пусть войдёт. А на самом пике — толкните обратно. Как скакалку.

Такт пришёл. Гул в голове вздрогнул, Иван почувствовал, как его тянет, привычно, мягко, туда, где окна, и, вместо того чтобы закрыться или поддаться, он попробовал толкнуть. Сам не понял как. Как толкают дверь, которая открывается на тебя.

Голова взорвалась болью. Короткой, яркой, как вспышка. Он охнул.

— Есть! — сказал Саид. — Иван, есть! Полсекунды! Всплеск ушёл вниз, а не вверх. Полсекунды в противофазе!

— Он ушёл и вернулся, — сказал Толян с пола, не открывая глаз. — Как будто его на секунду выдернули за дверь, и он сам себя обратно впихнул. Вано, тебе больно.

— Немного, — сказал Иван. Перед глазами плавали белые пятна.

— Полсекунды, — сказала Галина Петровна, глядя на секундомер. — Нужно сорок одну. Осталось тридцать два дня. — Она опустила секундомер. — Это много. И это мало.

• • •

Майя молчала весь вечер. Она сидела на краешке дивана и смотрела на доску, где к концу совета мелом было написано столько, что нельзя было разобрать ни одной строчки. Только два слова в самом верху, крупно, обведённые дважды: «ДАНО» и «ЗВЕНО».

Когда все начали расходиться, она встала первая, сказала Галине Петровне «спасибо» и вышла.

Иван догнал её на улице, у трансформаторной будки. Шёл мокрый снег, первый в этом году, крупными хлопьями. Майя стояла, подняв воротник куртки, и не оборачивалась.

— Майя.

— Не надо, — сказала она.

— Вы же понимаете, что по-другому нельзя.

— Понимаю. — Майя повернулась. Лицо у неё было мокрое, но, может быть, от снега. — Я всё понимаю, Иван. Я журналист. Я умею понимать. Я понимаю, что звено должно быть. Я понимаю противофазу. Я поняла про скакалку раньше Толяна. Я понимаю, что если вы не пойдёте, будет Шри-Ланка. Я понимаю, что они на это и рассчитывают. Я всё понимаю.

— Тогда…

— Я написала вам: «Не подходите второй раз без нити». — Она шагнула к нему. — Я тогда не знала, что такое нить. Я думала, это протокол. Процедура. Что-то, что можно проверить по бумаге. А теперь вы идёте туда с клубком шерсти в кармане, потому что так сказал покойный муж соседки во сне. И все в это верят. Все. Даже Галина Петровна. И я, кажется, тоже начинаю. И мне от этого страшно.

— Нить — это не клубок, — сказал Иван. — Нить — это вы все. Толян, Клава, Галина Петровна. Вы.

— Не смейте, — сказала Майя очень тихо. — Не смейте говорить мне красиво. Я не Жанна. Мне не нужен заголовок. Мне нужно, чтобы вы вернулись. Это не красиво. Это просто.

Она стояла совсем близко, и снег падал ей на волосы, и Иван вдруг понял, что не знает, что ответить, потому что всё, что он мог ответить, было либо красиво, либо неправда.

— Я вернусь, — сказал он.

— Вы этого не знаете.

— Не знаю, — согласился Иван. — Но я очень хочу. В прошлый раз этого хватило.

Майя смотрела на него ещё секунду. Потом развернулась и пошла к остановке, быстро, не оглядываясь, в своей рабочей куртке, по мокрому снегу.

Толян вышел из подъезда, встал рядом с Иваном и сунул руки в карманы.

— Она не злится, — сказал он. — Ты не думай. Она боится. Сильнее, чем за себя. Сильнее, чем за кого-нибудь за всю жизнь. Я такого ещё ни от кого не слышал.

— Я знаю, — сказал Иван.

— Знаешь, — согласился Толян. — Ты ж не стеклянный.

• • •

Ночью, в Толяновой детской комнате, под выцветшим плакатом, Иван сидел на кровати и разматывал клубок.

Он отмотал нитку длиной в локоть, откусил зубами, потому что ножниц не было, и обмотал её вокруг левого запястья. Два раза. Завязал узлом, неловко, одной рукой, помогая себе зубами. Красная шерсть легла на кожу, тёплая, чуть колючая.

С точки зрения физики это была обычная шерсть.

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Толян.

— Не спишь, — сказал он. Не спросил.

— Не сплю.

Толян посмотрел на запястье Ивана. Ничего не сказал. Зашёл, сел на край кровати, взял клубок, отмотал свою нитку, такую же, и протянул Ивану руку.

— Завяжи, — сказал он. — Я одной рукой не умею.

Иван завязал. Толян посмотрел на свою руку, на красную нитку на огромном волосатом запястье, и вдруг хмыкнул.

— Как в лагере, — сказал он. — Помнишь, в «Солнечном»? Нам вожатая такие браслетики плела. Дружба навек.

— Ты свой потерял на третий день.

— Потерял, — признал Толян. — А этот не потеряю.

Он ушёл к себе, на раскладушку в маминой комнате. Иван лёг и долго лежал, глядя в темноту, и чувствовал на запястье тёплое кольцо шерсти. В гуле ровно горело мамино окно. И, кажется, рядом с ним теперь горело ещё одно, совсем маленькое, которого раньше не было.

Он не стал вглядываться, чьё. Он и так знал.

Глава 23

Следующие дни Иван жил по тактам.

Саид расписал их на две недели вперёд, на двух листах в клетку, мелким аккуратным почерком, и Галина Петровна повесила листы на доску рядом с «ДАНО» и «ЗВЕНО». Каждый день Иван приходил к ней к девяти утра, через дворы, в Толяновой старой куртке и в шапке, натянутой до бровей, как у Ильи в прачечной. Аркадий говорил, что в таком виде его не узнает даже мама, а Толян говорил, что мама как раз узнает первой, потому что это его, Толяна, шапка, и мама её вязала.

Тренировка выглядела просто. Иван садился на диван, надевал шлем, Саид включал ноутбук, Галина Петровна брала секундомер. Толян садился на пол, спиной к Ивану, и закрывал глаза. За минуту до такта все замолкали.

Потом такт. Гул вздрагивал, тянул, и Иван толкал обратно.

В первый день он продержался полсекунды, во второй — секунду, и после каждой попытки у него перед глазами плыли белые пятна, а голова болела так, будто в неё забивали гвоздь. Галина Петровна разрешала не больше пяти попыток в день. «Мышцы тренируют с перерывами, — сказала она. — Не знаю, мышца это или нет, но с перерывами».

На четвёртый день вышло две с половиной секунды.

На шестой — четыре.

На седьмой не вышло ничего: Иван толкнул, а гул вдруг подался, как подаётся дверь, которую держали с другой стороны и вдруг отпустили, и Ивана потянуло туда, мягко и сильно. Окна. Тёплая вода. Течение. Он не сопротивлялся. Ему было легко.

— Вано!

Он открыл глаза. Толян стоял над ним, держа его за плечи обеими руками, и лицо у Толяна было белое.

— Ты где был? — спросил Толян хрипло.

— Не знаю. — Иван провёл рукой по лицу. Рука дрожала. — Сколько?

— Четыре секунды, — сказал Саид от ноутбука тихо. — Не в противофазе. В фазе. Ты ушёл.

— Я тебя звал, — сказал Толян. — Изнутри. Как ты учил. Ты не слышал. Я тогда за плечи схватил и заорал. Тогда услышал.

Галина Петровна сидела с секундомером в руке и смотрела на Ивана поверх очков. Она ничего не сказала. Просто сложила секундомер в футляр и объявила, что на сегодня всё.

Вечером Толян сказал Ивану на кухне у тёти Любы, глядя в чай:

— Вано. Там, в кресле, я тебя за плечи не схвачу. Меня туда не пустят.

— Знаю.

— Значит, надо, чтобы ты меня изнутри слышал. Без плеч.

— Значит, надо, — сказал Иван.

Той ночью ему приснился город.

Он не видел его во сне с самой точки, с августа, только слышал гулом наяву. А теперь увидел. Улица, длинная, с домами разной высоты. Окна горят все. Тихо, только гудит, как трансформатор. Иван шёл по улице и знал, что идёт не просто так, а куда-то, хотя куда — не знал.

На втором этаже обычной пятиэтажки был балкон. На балконе стоял мужчина в майке и тренировочных штанах и курил. Немолодой, жилистый, с усами. Иван никогда его не видел, но узнал сразу.

Мужчина посмотрел на него сверху, стряхнул пепел в баночку и сказал без удивления, будто Иван каждый день здесь ходил:

— А, Ванька. Нитку принёс?

Иван посмотрел на своё запястье. Красная нитка была на месте.

— Принёс, — сказал он.

— Ну и держи, — сказал Пётр Иванович. — Тут у нас таких, как ты, давно не было. Которые с ниткой. Тут всё больше без. Ну иди, иди. Рано тебе ещё.

Иван проснулся. Было четыре утра. На запястье под пальцами была тёплая колючая шерсть.

Он никому не рассказал об этом сне. Только бабе Клаве, через два дня, когда пришёл на пирожки. Баба Клава выслушала, кивнула и сказала, что Петя всегда курил на балконе, сколько она ни ругалась, и что раз он Ваньке сказал «держи», значит, держать надо.

На восьмой день они попробовали по-другому. Толян сел не спиной к Ивану, а лицом, на табуретку, и взял его за левую руку. За запястье, туда, где была красная шерстяная нитка. Своей левой, с такой же ниткой.

— Не держи, — сказала Галина Петровна. — Просто касайся.

Такт. Гул вздрогнул, потянул. Иван толкнул обратно и почувствовал, как его снова начинает уносить, и в эту секунду почувствовал ещё и другое: тёплое, тяжёлое, знакомое, как запах дома, когда открываешь дверь. Толяна. Не голос, не слова. Просто Толяна, целиком, как чувствуют человека, который сидит рядом в темноте.

И держаться стало легче.

— Семь секунд, — сказал Саид. — Иван. Семь секунд противофазы.

Галина Петровна открыла футляр, достала секундомер, посмотрела на цифры и сказала очень спокойно:

— Хорошо. Продолжаем.

На десятый день вышло одиннадцать секунд.

Саид каждый вечер переписывал в тетрадку ещё одну цифру, о которой Иван старался не думать. Совпадение со спектром поля в покое, без такта, до тренировки. В первый день — девять процентов. На пятый — десять. На десятый — одиннадцать с половиной.

— Узел растёт, — сказал Саид, не поднимая глаз. — От тренировок. Каждый раз, когда вы толкаете, немного остаётся в вас. Как мозоль.

— Мозоль — это хорошо, — сказала Галина Петровна. — Мозоль значит, что рука привыкает.

— Или значит, что рука стирается, — сказал Саид.

Никто не стал спорить, кто из них прав.

Толян тем временем тренировался по-своему. По вечерам, у тёти Любы, он просил Ивана сесть на кухне и «думать что-нибудь», а сам уходил в комнату, потом в подъезд, потом во двор, и оттуда кричал по телефону, что Иван думает. Сначала из комнаты: «Ты думаешь про варенье». Потом из подъезда: «Ты думаешь про Майю, не отпирайся». Потом со двора, от гаражей: «Ты боишься. Не сильно. Как перед экзаменом». Со двора соседнего дома уже не выходило: только «тепло» и «гудит». Но тепло было, и Толян говорил, что тепло — это главное, остальное он додумает.

• • •

У Ильи в эти дни дела шли хуже.

Он позвонил Майе на третий день после совета и сказал, что консультантский доступ ему не отозвали, но урезали: теперь портал открывался, приветствовал его по имени и отца, а потом на любую попытку что-то изменить отвечал: «Ваша роль позволяет только просмотр».

— Только просмотр, — повторил он в гараже, куда пришёл поздно вечером, когда белая машина уехала. — Я могу смотреть, как они готовят запуск. Не могу ничего поставить.

— Значит, без обновления, — сказал Саид. — «Ники» будут работать. Семьдесят процентов людей синхронизируются с контуром в момент запуска.

— Иван будет держать противофазу против контура и против семидесяти процентов людей одновременно, — сказала Галина Петровна, и по голосу было слышно, что она уже посчитала, что это значит. — Это не скакалка. Это канат. И на другом конце не Толя, а половина страны.

Илья сидел, опустив голову.

— Есть одна вещь, — сказал он наконец. — Не знаю, сработает ли. В календаре обновлений есть кнопка «Предложить задачу». Она не для консультантов, она для подрядчиков по обслуживанию. Но у меня она почему-то есть. Наверное, когда мне урезали роль, кнопку забыли. Я могу предложить. «Плановое обновление 2.4.1, все устройства, дата, время». Оно уйдёт на подтверждение.

— Кому?

Илья помолчал.

— Куратору программы «Умный дом на поле» в нашем регионе, — сказал он. — Пчёлкину Ростиславу Олеговичу.

В гараже кто-то тихо присвистнул. Кажется, Аркадий.

— Он увидит, — сказала Майя. — Он увидит твоё имя и дату запуска. Он же не дурак.

— Не дурак, — согласился Илья. — Но я видел, как он подтверждает. Там у него в очереди сейчас триста сорок задач. Он их подтверждает пачками, по пятьдесят, не открывая. Я видел в журнале: вчера в одиннадцать вечера он подтвердил двести штук за три минуты. Он устаёт. Он раньше пенсии оформлял, вы говорили. Там тоже пачками.

— Это ставка на то, что человек не читает, — сказала Майя.

— Это ставка на то, что человек устал, — сказал Илья. — По-моему, это самая надёжная ставка на свете.

Майя посмотрела на Ивана. Иван вспомнил Пчёлкина в своей прихожей, надевающего ботинки: «Я ведь не люблю эту работу». И зарплату втрое, «с запасом».

— Ставьте, — сказал Иван.

Илья открыл ноутбук и нажал «Предложить задачу». Через две минуты на экране появилось: «Задача отправлена на подтверждение. Статус: ожидает».

— Ожидает, — прочитал Толян. — И сколько ждать?

— Не знаю, — сказал Илья. — Может, день. Может, до запуска. Может, он откроет и прочитает. Тогда я узнаю об этом первым. Потому что за мной придут.

С тех пор Илья каждое утро, просыпаясь, первым делом открывал портал. И каждое утро там было одно и то же слово: «ожидает». Он говорил, что это слово он теперь видит даже во сне, белыми буквами на сером, и что во сне оно ещё и мигает.

• • •

На одиннадцатый день Иван позвонил Пчёлкину.

Звонил с телефона Толяна, с кухни тёти Любы. Тётя Люба в это время демонстративно громко мыла посуду, и Иван подозревал, что она нарочно не уходит из кухни, чтобы, если что, сказать Пчёлкину пару слов.

Пчёлкин ответил после первого гудка.

— Иван Викторович, — сказал он, и в голосе было что-то похожее на облегчение. — Я ждал.

— Я согласен, — сказал Иван.

Пауза. Тётя Люба выключила воду.

— Я очень рад, — сказал Пчёлкин медленно. — Правда, рад. Олег Андреевич тоже будет рад. Он… он очень на вас надеется.

— У меня условия.

— Слушаю.

— Первое. Со мной будет Анатолий. Толян. Как сопровождающий. Он будет рядом со мной до самого кресла. Если его не будет, меня тоже не будет.

— Ваш друг, — сказал Пчёлкин. — Тот, который «не цирк». Хорошо. Согласовано.

— Второе. Шлем. Я сяду в кресло только в своём шлеме. В том, который сделал сам. На сто двадцать процентов, двадцать четыре электрода. Тот, что вы заказали через «Clear Horizon» для пустого кресла на Шри-Ланке. Я знаю, что у вас есть второй такой же. Ваши калибровщики возили его в кейсе по станциям.

Пауза была длиннее.

— Это можно, — сказал Пчёлкин. — Я уточню, но думаю, можно. Он и так предназначался для вас.

— Третье, — сказал Иван. — В воскресенье я еду к маме. Есть пирог. Карантин снимите. Если ваша машина будет стоять у её подъезда, я об этом узнаю.

Он сказал это и подумал, что пирог он уже один раз пропустил. В то воскресенье, на которое звала мама, он сидел в Толяновой комнате под выцветшим плакатом и позвонил ей, сказав, что простыл. Мама сказала «ну ничего, Ванечка, выздоравливай» тем голосом, каким мамы говорят «ну ничего», когда им очень обидно, и потом долго молчала в трубку. Второй раз он пропускать не собирался.

На этот раз Пчёлкин помолчал совсем недолго.

— Карантин снимут сегодня, — сказал он. — Пирог — это правильно. Передавайте маме привет. — Пауза. — Иван Викторович. Вам нужно быть на объекте за три дня до запуска. Для подготовки. Мы пришлём за вами машину.

— Пришлите, — сказал Иван.

— Я рад, что вы приняли решение, — сказал Пчёлкин. — Знаете, я…

Он не договорил. Иван ждал. В трубке было слышно, как Пчёлкин дышит, и Ивану вдруг показалось, что сейчас Пчёлкин скажет что-то не из своего вежливого словаря.

— Хорошего вечера, — сказал Пчёлкин и отключился.

Тётя Люба вытерла руки о полотенце и посмотрела на Ивана.

— Ваня, — сказала она. — Ты что, к ним в работу пошёл?

— Нет, тётя Люба. Я к ним в гости иду. Незваным.

— А Толя?

— Толя со мной.

Тётя Люба постояла, подумала и пошла в кладовку. Вернулась с двумя банками крыжовенного варенья и поставила их на стол.

— Возьмёте с собой, — сказала она. — В гости с пустыми руками не ходят.

• • •

Карантин сняли в тот же вечер. Лена позвонила и доложила, что вежливые молодые люди с лестничной площадки ушли, лист с двери исчез, а колонку «Ника» с подоконника забрали, вместе с обеими кепками Петра Ивановича. Баба Клава, по словам Лены, вышла на лестницу и долго ругалась, что кепки были хорошие, одна из них меховая, Петя её на Севере покупал, и кто теперь ей кепки вернёт.

Через час позвонил курьер из «Энергосбыт-Плюс» и вежливо сообщил Клавдии Фёдоровне, что кепки будут возвращены, «приносим извинения за неудобство». Наутро кепки лежали у неё под дверью в аккуратном пакете. Меховая была почищена щёткой.

— Видишь, — сказала баба Клава Ивану, когда он, уже без шапки и без Толяновой куртки, впервые за две недели поднялся к ней на пирожки. — Даже у них совесть есть. Где-то глубоко. Как у Пети. Тоже глубоко была, но была.

В тот же вечер к Галине Петровне пришла Нина Васильевна. Майя дала ей адрес, и она пришла сама, на трёх автобусах, с хозяйственной сумкой.

В сумке был термос. Старый, китайский, с цветами на боку, с вмятиной у крышки.

— Это Валерин, — сказала она Ивану. — Он с ним на смены ходил, тридцать лет. Я ему туда чай наливала, с лимоном. Майя мне сказала, что вы поедете. Туда. Где все они.

— Нина Васильевна, я не знаю, увижу ли я его.

— Я знаю, что не знаете, — сказала Нина Васильевна. — Вы просто возьмите. Если увидите — отдайте. Скажите: Нина налила. А не увидите — так пусть хоть термос там побудет. Он без него никуда не ходил. Вдруг ему там тоже холодно.

Иван взял термос. Он был тяжёлый: Нина Васильевна налила в него чай. С лимоном.

• • •

Майя на тренировки не приходила.

Иван узнавал о ней от других. От Жанны, которая сказала, что Майя «работает днём и ночью, пишет что-то большое и никому не показывает». От Ильи, которому Майя каждый вечер звонила и спрашивала, не изменился ли статус задачи. От Саида, которому она прислала список всех известных ей реабилитационных центров рядом со станциями: двадцать восемь адресов, у четырёх стояла пометка «рядом с RU-0001?».

— Что она пишет? — спросил Иван у Жанны.

Жанна посмотрела на него долгим взглядом поверх очков, которые надевала только дома и только для чтения.

— Иван, — сказала она. — Я двадцать лет живу одна. Ко мне ходили мужчины, разные, Эдик ходил, ещё один ходил, с усами. Я знаю, когда женщина пишет письмо, а когда — статью. Она пишет статью. Большую. Про всех нас. Про подъезд, про Клаву, про Толю, про вас. На случай. — Она помолчала. — На случай, если вы не вернётесь. Чтобы осталось.

Иван ничего не ответил.

— Только вы ей не говорите, что я сказала, — добавила Жанна. — Она меня убьёт. Её все обещают убить, вы заметили? А она никого ещё не убила.

• • •

Вечером одиннадцатого дня тренировок, после того как Иван продержал противофазу двенадцать секунд, а потом сидел на диване у Галины Петровны с мокрым полотенцем на лбу, в дверь позвонили. Галина Петровна открыла. На пороге никого не было. Только на коврике лежал сложенный вчетверо листок из блокнота.

Галина Петровна принесла его Ивану, не разворачивая.

Почерк был быстрый, мелкий, наклонный, знакомый по визитке с одной буквой.

«Двенадцать секунд — мало. Тренируйтесь. Я не приду смотреть, потому что не могу смотреть. Это не значит, что меня нет. М.»

Иван сложил листок обратно и положил во внутренний карман куртки, туда, где раньше лежал клубок. Клубок теперь лежал у Галины Петровны на полочке у доски, рядом с мелом и скакалкой.

— Ну что? — спросил Толян с пола.

— Велит тренироваться, — сказал Иван.

— Значит, тренируйся, — сказал Толян. — Она права. Она всегда права, ты заметил? Это даже хуже, чем Жанна.

До запуска оставалось двадцать один день.

Глава 24

В воскресенье Иван поехал к маме.

Ехать было через весь город, на трамвае, сорок минут, с пересадкой у вокзала. Толян поехал с ним. Иван сказал, что это лишнее, что Пчёлкин обещал не следить и что он, Иван, взрослый человек тридцати лет и в состоянии сам доехать до мамы. Толян сказал, что он тоже взрослый человек тридцати лет и в состоянии сам доехать до лавочки у маминого подъезда, на которой он посидит и подышит воздухом, а если Ивану это не нравится, то он может делать вид, что Толяна там нет.

— Ты будешь меня слушать, — сказал Иван.

— Буду, — честно сказал Толян. — Тихонько. Я в дверь стучаться не стану. Просто посижу. Мне полезно. Мне Галина Петровна велела тренироваться на расстоянии.

В трамвае было много стеклянных. Иван теперь видел их почти так же ясно, как Толян, по лицам: ровным, спокойным, чуть улыбающимся. Женщина с сумкой. Двое подростков. Пожилой мужчина в шляпе. На вокзале, у пересадки, стоял большой экран, и по нему крутили ролик Консорциума: белый круг с нитью-трещиной, улыбающаяся семья, колонка на полке, тёплый голос за кадром: «Через пятнадцать дней — новая эра. Вместе. Спокойно. Навсегда».

— Навсегда, — сказал Толян. — Ненавижу это слово. Мне в армии прапорщик говорил: «Ты у меня навсегда запомнишь». Я всё забыл через неделю.

• • •

Мама жила на другом конце города, в двухкомнатной квартире на третьем этаже, где Иван вырос. Пятиэтажка, тополя, лавочка у подъезда, на которой сидели те же бабушки, что и двадцать лет назад. Или их дочери, уже тоже бабушки. Иван не был уверен.

Толян сел на лавочку, кивнул бабушкам, сказал «здрасьте» и достал из кармана бутылку кефира.

Мама открыла дверь раньше, чем Иван позвонил. Она всегда так делала: слышала его шаги на лестнице. Маленькая, лёгкая, в фартуке поверх домашнего платья, с короткой седой стрижкой, которую упорно называла «рыжей» по старой памяти.

— Ваня, — сказала она и обняла его прямо на пороге. От неё пахло капустой, тестом и чем-то ещё, чем пахла только мама, и Иван, обнимая её, вдруг понял одну вещь. Тёплое окно, которое горело у него в гуле с той ночи после ТЦ, — кухня, свет, запах капусты — было не похоже на мамину кухню. Оно и было маминой кухней. Именно этой. С этой клеёнкой в синюю клетку, с этой лампой под жёлтым абажуром.

— Ты похудел, — сказала мама, отстраняясь и разглядывая его. — И бледный. Ты простыл тогда? Я же говорила, шарф надо.

— Простыл, — сказал Иван. — Уже прошло.

— Не прошло, — сказала мама. — Я по глазам вижу. Проходи. Пирог стынет.

Пирог был с капустой, большой, на противне, с румяной корочкой, с косичкой из теста по краю, как она делала всегда. Иван ел и не мог остановиться. Мама сидела напротив, подперев щёку рукой, как тётя Люба, и смотрела, как он ест. Мамы, подумал Иван, все смотрят одинаково.

— Колонку тебе не приносили? — спросил он, оглядывая кухню.

— Приносили, — сказала мама. — Два раза. Вежливый такой мальчик. Я ему говорю: спасибо, мне не надо, я сама с собой поговорю. Он говорит: это выгодно. А я ему: молодой человек, я тридцать пять лет медсестрой в поликлинике отработала, я знаю, что выгодно, а что нет. Если бесплатно — значит, потом заплатишь дороже. Он постоял и ушёл.

Иван засмеялся.

— Ты как Клавдия Фёдоровна. Соседка моя. Она тоже не взяла.

— Умная женщина, — одобрила мама. — Ты к ней ходи. Она тебя кормит?

— Кормит. И Жанна кормит. И тётя Люба кормит. Мам, меня полгорода кормит.

— Значит, есть за что, — сказала мама.

• • •

После пирога мама достала альбом. Старый, в бархатной обложке, с картонными страницами и уголками для фотографий. Иван видел его тысячу раз и всё равно стал смотреть.

Ваня в коляске. Ваня с первым зубом. Ваня в матросском костюме, как Илья. Ваня с Толяном в первом классе, оба с гладиолусами, у Толяна гладиолус выше его самого. Ваня на море, в Сочи, с отцом. Отец высокий, весёлый, в соломенной шляпе. Отца не стало, когда Ване было двенадцать, и мама с тех пор этот снимок всегда пролистывала чуть быстрее остальных.

— Это что у тебя? — спросила вдруг мама, глядя не в альбом, а на его руку.

Иван посмотрел. Красная шерстяная нитка на левом запястье выглядывала из-под рукава свитера.

— Подарок, — сказал он.

— От девушки? — оживилась мама.

— От соседки. Ей восемьдесят.

Мама засмеялась, звонко, как смеялась, когда он был маленький.

— Ну, восемьдесят — тоже девушка, — сказала она. — А от настоящей девушки у тебя ничего нет?

Иван подумал о записке во внутреннем кармане куртки. «Это не значит, что меня нет. М.»

— Есть, — сказал он.

Мама посмотрела на него внимательно и больше ничего не спросила. Только улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Иван почувствовал себя одновременно взрослым и маленьким.

• • •

Он не собирался спрашивать. Он думал об этом всю дорогу, в трамвае, и решил, что не спросит. Но когда мама начала убирать со стола, он вдруг сказал:

— Мам. А в августе, в конце, тебе ничего не снилось?

Мама остановилась с тарелкой в руке.

— В августе? — переспросила она. — А что?

— Просто. Двадцать второго. В ночь с двадцать второго на двадцать третье.

Мама поставила тарелку обратно на стол. Медленно села.

— Снилось, — сказала она. — Я тебе не рассказывала, думала, глупость. Мне снилось, что ты маленький, лет пять, и что мы на рынке, на старом, где сейчас торговый центр. И ты потерялся. Я тебя ищу, а кругом народ, и все такие... не злые, а как будто не видят. Как будто их нет. И я тебя звала. Всю ночь звала. «Ваня! Ваня!» Проснулась, а у меня голос сел. Хриплая была два дня. Соседка спрашивала, не простыла ли.

Иван сидел и смотрел на клеёнку в синюю клетку.

В ночь с двадцать второго на двадцать третье августа он стоял в лаборатории у серого шкафа с жёлтой разметкой, с препаратом в крови, и уходил туда, в воронку, в гул, в город с горящими окнами. И вернулся. Потому что очень хотел к маме. Он всегда так думал: я хотел к маме.

А мама его звала.

— Мам, — сказал он. Голос у него был не совсем свой. — А я тебя слышал.

Мама посмотрела на него. Долго. Потом протянула руку через стол и положила ему на запястье, прямо на красную нитку.

— Я знаю, — сказала она просто. — Ты же вернулся. Ты всегда возвращался, когда я звала. Даже с рынка тогда, по правде, в пять лет. Помнишь? Ты не помнишь. Ты у прилавка с петушками стоял, на палочке. А я кричала на весь рынок.

Они сидели так, мама держала руку на его запястье, а за окном на лавочке у подъезда Толян, Иван был уверен, сидел с кефиром и тихо слушал. И, наверное, всё слышал. И, наверное, у него сейчас было мокрое лицо, и бабушки на лавочке смотрели на него с подозрением.

• • •

Перед уходом мама полезла в шкаф и достала шарф. Серый, шерстяной, толстый, явно новый, недавно связанный.

— На, — сказала она. — Я его тебе к зиме вязала. Хотела на Новый год подарить. А сейчас думаю: лучше сейчас.

— Мам, ещё ноябрь.

— Вот именно, — сказала мама. — Ты ведь куда-то едешь. Я же вижу. Куда-то, где холодно. На север, что ли.

Иван застыл с шарфом в руках.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — сказала мама. — Мне так кажется. Тебе будет холодно. А ты всегда без шарфа. — Она помолчала и добавила, глядя не на него, а куда-то мимо, на дверной косяк, где карандашом были отмечены его рост в три года, в пять, в семь, в десять: — Ваня. Я не буду спрашивать куда. Ты всё равно не скажешь. Ты такой же, как отец. Он тоже никогда не говорил, когда уезжал в командировки. Только ты возвращайся. Я позову, если что.

— Позови, — сказал Иван.

Он обнял её в прихожей, долго, и вышел, не оглядываясь, потому что если бы оглянулся, то не ушёл бы совсем.

Толян сидел на лавочке. Кефир у него был не открыт. Бабушки рядом смотрели на него с сочувствием.

— Ну? — спросил Иван.

Толян встал. Лицо у него было, как Иван и думал, мокрое.

— От неё, — сказал Толян хрипло, — как от печки. Только сильнее. Как будто весь дом топится, и ты в нём. Вано, я такого ещё не слышал. Ни от кого.

— Она звала меня тогда, — сказал Иван. — В августе. Всю ночь.

— Я знаю, — сказал Толян. — Слышал. Она тебя и сейчас зовёт. Тихо. Всё время. Просто ты раньше не замечал.

• • •

Майя пришла вечером.

Иван вернулся в свою квартиру впервые с карантина. Двери были целы, дерматин на месте, только на уровне глаз остались следы клея от листа с «Протоколом Ч-3». В квартире пахло нежилым. Иван открыл форточку, поставил чайник и повесил мамин шарф на крючок в прихожей.

В девять в дверь постучали. Не позвонили, а постучали, тихо, два раза, как стучат, когда не уверены, что их ждут.

Майя стояла на площадке без шляпы, в своей рабочей куртке, с ноутбуком под мышкой.

— Можно? — спросила она.

— Можно, — сказал Иван.

Она прошла на кухню, села на табуретку, на которой две недели назад сидел Ветров, положила ноутбук на стол и долго молчала.

— Я не приходила на тренировки, — сказала она наконец, — потому что не могла смотреть, как вам больно. Это глупо. Я журналист. Я видела много чего. Пожары, суды. Я однажды сутки просидела в подвале с людьми, у которых отобрали квартиру. А тут не могла.

— Я знаю, — сказал Иван. — Мне Галина Петровна передала записку.

— И Жанна вам наверняка рассказала, что я пишу, — сказала Майя.

— Рассказала, — признался Иван. — Она сказала, что вы её за это убьёте.

— Не убью. — Майя открыла ноутбук. — Я хочу, чтобы вы прочитали начало. Только начало. Остальное не готово.

Иван наклонился к экрану.

Заголовок был короткий: «Подъезд». И ниже, её сухим, быстрым языком, без единого красивого слова:

«В доме на улице, которую я не назову, на семи этажах живут люди, которые первыми отказались соглашаться. Пенсионерка, которая печёт пироги и чувствует коленом, когда в поле что-то делают. Бывший алкоголик, который двадцать лет пил, потому что вокруг было слишком громко. Светская львица, у которой триста тысяч подписчиков и одна шляпа на все случаи жизни. Кладовщик, который месяц соглашался со всем, а теперь не соглашается ни с чем. И нейробиолог, которого мировое научное сообщество высмеяло за теорию, оказавшуюся правдой. Эта статья — про них. Если вы её читаете, значит, кто-то из них не вернулся. Или все вернулись, и я просто решила её опубликовать. Я надеюсь на второе».

Иван дочитал и долго сидел молча.

— Светская львица, — сказал он наконец. — Жанне понравится.

— Ей понравится «триста тысяч», — сказала Майя. — Она поправит на триста сорок.

— А «одна шляпа на все случаи»?

— А это я убью её первой, — сказала Майя и вдруг засмеялась. Тихо, устало, впервые за две недели.

Они пили чай. Майя рассказывала, что нашла про реабилитационные центры. Иван рассказывал про маму, про сон на рынке, про шарф. Майя слушала, не перебивая, и в какой-то момент, когда он рассказывал про отметки роста на дверном косяке, положила подбородок на ладонь и стала смотреть на него так, что он сбился и забыл, на каком году остановился.

— На десяти, — подсказала Майя.

— На десяти, — согласился Иван.

В половине двенадцатого Майя уснула. Прямо на кухне, на табуретке, положив голову на сложенные руки рядом с ноутбуком. Иван не стал её будить. Он постоял, посмотрел, как она спит, сухая, быстрая, с вечно поднятым воротником, а теперь вдруг совсем молодая и усталая. Потом снял с крючка в прихожей мамин серый шарф и осторожно укрыл ей плечи.

Шарф пах маминой квартирой. Капустой, тестом и чем-то ещё.

Майя пошевелилась во сне и плотнее закуталась в шарф, не просыпаясь.

Иван сел напротив и сидел так до утра. В гуле горело мамино окно. И рядом, совсем близко, горело второе, которое загорелось тогда, в Толяновой комнате, под выцветшим плакатом. Теперь оно было не маленьким. Теперь оно было почти таким же тёплым.

• • •

Утром Майя проснулась от того, что у неё затекла шея, обнаружила на плечах серый шарф, обнаружила напротив Ивана с кружкой остывшего чая и покраснела так, как, наверное, не краснела с девятого класса.

— Я уснула, — сказала она, как сообщают о неприятном, но неоспоримом факте.

— Уснули, — согласился Иван.

— На табуретке.

— На табуретке.

Майя аккуратно сняла шарф, сложила его вчетверо, положила на стол и подвинула к Ивану. Потом подумала, взяла обратно и развернула.

— Можно я его... — Она не договорила. — Нет. Это мамин. Это вам.

— Это мамин, — сказал Иван. — Поэтому возьмите. Вернёте, когда я вернусь.

Майя посмотрела на него, на шарф, снова на него и обмотала шарф вокруг шеи, поверх поднятого воротника куртки.

В семь утра, когда она выходила из квартиры, на лестнице ей встретилась Жанна, в халате с перьями, с мусорным ведром. Жанна увидела Майю, увидела серый шарф, увидела дверь Ивана за её спиной, и лицо у неё сделалось такое, какое бывает у людей на финале любимого сериала.

— Боже, — сказала Жанна. — Какая драма.

— Мы пили чай, — сказала Майя.

— Конечно, чай, — сказала Жанна. — Я так и напишу девочкам. «Они пили чай». Девочки поймут.

— Жанна, если вы хоть слово...

— Ни слова, — поклялась Жанна, прижимая ведро к сердцу. — Могила. Только шарф красивый. Это не ваш. Это мужской. Вязаный. Мамин, да? Боже мой. Мамин.

Майя ушла вниз, не ответив, но, как потом рассказывала Жанна, «с такой спиной, с какой уходят не от позора, а от счастья».

• • •

С понедельника Майя стала ходить на тренировки. Сидела на краешке дивана у Галины Петровны, держала в руках блокнот, но ничего не писала. Когда Иван после очередной попытки откидывался на спинку с белыми пятнами перед глазами, она молча подавала ему мокрое полотенце. Толян, сидевший напротив с рукой на Ивановом запястье, сказал как-то, что с Майей рядом Ивана держать легче, «потому что с двух сторон тепло, а не с одной». Майя посмотрела на него так, что Толян добавил: «Это я просто как специалист говорю».

Во вторник Саид, листая с Ильёй портал в режиме «только просмотр», вдруг замолчал на полуслове.

Это был список размещения «опорного хора» по центрам. Илья открыл его случайно, в поисках чего-то другого. Саид прочитал одну строку и долго не мог отвести глаз.

«Гордеев А. В. (Протокол Д-11, допуск по чувствительности). Центр "Озёрный-П", при объекте RU-0001».

— Алексей, — сказал Саид. — Это Алексей. Командир. Его перевели. Он не пустой, он… «допуск по чувствительности». Они его взяли в хор, как пустого. Потому что он слышит.

Он снял очки и долго протирал их краем свитера, хотя они были чистые.

— Он там, — сказал он наконец. — У озера. Я буду в тридцати километрах. Моя бабушка говорила, что тридцать километров — это не расстояние, если идёшь к другу.

— А если не пустят? — спросил Илья.

— Тогда я буду в тридцати километрах, — сказал Саид. — Это тоже не ничего.

• • •

В среду, сорок восьмой день, за одиннадцать дней до запуска, Иван продержал противофазу двадцать семь секунд.

Галина Петровна посмотрела на секундомер, потом на Ивана, у которого из-под мокрого полотенца на лбу было видно только бледный подбородок, и сказала очень тихо:

— Успеете.

Саид записал в тетрадку: «27 с. Совпадение в покое — 13%».

И ниже, мелко, так, что Иван прочитал это только через несколько дней: «Узел растёт быстрее, чем секунды».

Илья открыл портал. Статус задачи «Плановое обновление 2.4.1»: «ожидает».

Глава 25

Проводы устроили в подъезде, потому что ни одна квартира не вместила бы всех.

Это было вечером пятьдесят пятого дня, накануне отъезда. Баба Клава вынесла на лестничную площадку табуретку, на табуретку поставила поднос, на поднос — пироги в три этажа: с капустой, с вишней, с картошкой и «для Толи отдельно, с яйцом и луком, он такие любит». Жанна вынесла свой стул и бутылку шампанского, которую никто не стал открывать, потому что Толян не пил, а пить без Толяна казалось неприличным. Лена и Аркадий пришли с термосом чая и контейнером котлет «в дорогу». Тётя Люба пришла сама, на двух автобусах, с сумкой-холодильником, той самой, синей, с ручкой, в которую уложила всё, что, по её мнению, необходимо человеку для поездки в лес: варенье, сало, хлеб, носки и аптечку.

— Мам, — сказал Толян. — Мы на три дня.

— Носки на три дня тоже нужны, — сказала тётя Люба. — А сало и на неделю не испортится.

Галина Петровна пришла с портфелем. Лидочка — с коробкой конфет «на мозги». Даже Илья пришёл, хотя ему надо было собираться: Тамару Николаевну с «Океаном» он ещё утром отвёз к тёте в деревню, и она, по его словам, уезжала, как на курорт, и всю дорогу спорила с приёмником про погоду.

Стояли на лестнице, как стоят на вокзале. Говорили все сразу и ни о чём: о погоде на севере, о том, сколько бензина берёт «жигулёнок», о том, что у тёти Шуры, наверное, нет нормального чая. Иван слушал и думал, что никогда в жизни его так не провожали. Даже в армию, куда его, впрочем, и не взяли из-за зрения.

• • •

Распределились так, как решили неделю назад, за доской у Галины Петровны.

Иван и Толян утром уезжают в машине Консорциума. Официально: звено и сопровождающий.

Аркадий, Лена, Майя, Саид и Илья выезжают на «жигулёнке» на час раньше, другой дорогой, через Сосновку, к тёте Шуре в Верхние Ключи. Пятеро в «жигулёнке» — это было много, но Аркадий сказал, что батя однажды вёз в нём на дачу семерых и козу.

Лидочка выходит в день запуска на смену на городскую станцию. Зубов, узнав, что происходит, сначала долго молчал, а потом сказал: «Выходи, Лида. Я тебя в график поставлю. А что ты там будешь делать — я не видел». Лидочка будет записывать такты по секундам, как записывала в тетрадку Берёзкина, и, если что, звонить Саиду.

Галина Петровна остаётся с бабой Клавой. На кухне, с секундомером, рядом с коленом.

— Колено — это мой прибор, — сказала Галина Петровна. — Я за ним буду следить. Если в момент запуска оно скажет что-нибудь новое, вы узнаете через минуту. Через минуту и одну секунду.

— Оно скажет, — пообещала баба Клава. — Я ему велю.

Жанна остаётся «на связи с миром»: у неё к этому дню было четыреста двадцать тысяч подписчиков, и она обещала, что в день запуска будет в прямом эфире «с самого утра и до победы». «Без цензуры», — добавила она, и это прозвучало как клятва.

• • •

Когда пироги кончились, начали дарить.

Баба Клава ушла к себе и вернулась с Петиной кепкой. Не с меховой, а с той, летней, клетчатой, рыболовной, в которой Петя ездил на свою недельную рыбалку и которая две недели просидела на «Нике» под салфеткой.

— На, Ваня, — сказала она. — Под шлем не надевай, мешать будет. А так носи. Чтоб Петя видел, что ты с ним. Он кепку свою издалека узнает.

Иван взял кепку и надел. Она оказалась велика и съехала на уши. Все засмеялись. Баба Клава сказала, что Петя тоже был большеголовый, и поправила козырёк.

Жанна подарила всем по наклейке «Не соглашайтесь». Ивану — с собственным автографом.

— Если вам там будут что-нибудь предлагать, — сказала она, — вы на неё смотрите. И вспоминайте меня. Я бы ни на что не согласилась. Ну, кроме Эдика, один раз. Но это было в молодости.

Лидочка подарила Ивану карандаш. Простой, химический, остро заточенный.

— Это Николая Степановича, — сказала она. — Он им в журнал смены писал. Я с его стола взяла, когда его увезли. Если увидите… Ну, вы понимаете.

Иван положил карандаш во внутренний карман, рядом с запиской от М.

Тётя Люба ничего не дарила. Она просто подошла к Ивану, обняла его, потом обняла Толяна, потом снова Ивана и сказала:

— Возвращайтесь. Оба. Толя, ты понял? Оба.

— Понял, мам.

— И носки меняй.

Толян отошёл к стене, где у бабы Клавы на подоконнике лежала её корзинка с вязанием, и, оглянувшись, достал из-за пазухи бутылку тёмного. Ту самую, нераспечатанную, с полки в гараже. Он носил её с собой с тех пор, как Аркадий забрал коробку.

— Клавдия Фёдоровна, — сказал он тихо. — Можно у вас постоит? Пока я там.

Баба Клава посмотрела на бутылку, на Толяна и молча взяла её. Отнесла к себе и поставила, как потом рассказывала, на комод, рядом с «Никой» под салфеткой, «чтобы та знала, с кем дело имеет».

• • •

Майя ушла последней. Она вышла из Жанниной квартиры уже одетая, в куртке и в сером шарфе, и Иван, стоявший на площадке у окна с фонарём, увидел её на лестнице.

— Завтра в шесть, — сказала она. — Мы выезжаем раньше вас.

— Я знаю.

— Связи там не будет. Тётя Шура говорит, у них ловит только на горке у кладбища, и то по праздникам. Я не смогу позвонить.

— Я знаю.

Майя постояла. Потом поднялась на две ступеньки, так что их глаза оказались вровень, и сказала, глядя прямо:

— Если вы там согласитесь на что-нибудь, я вас найду. В любом слое реальности. Я журналист. Я умею находить.

— Я знаю, — сказал Иван в третий раз.

— Перестаньте говорить «я знаю», — сказала Майя. — Это моя реплика.

Она наклонилась, коротко, неловко поцеловала его в щёку, у самого уха, развернулась и быстро пошла вниз, к восемнадцатой, кутаясь в мамин шарф.

Толян, стоявший на площадке выше, сделал вид, что изучает почтовые ящики.

— Ничего не слышал, — сказал он. — Совсем. У меня как раз приёмник сломался.

• • •

Машина Консорциума пришла в семь утра. Не белая, без креста, а тёмно-синяя, большая, с тонированными стёклами и вежливым водителем, который вышел, открыл дверцу и сказал: «Доброе утро. Ростислав Олегович в машине».

Пчёлкин сидел на заднем сиденье в своём хорошем пальто, с планшетом на коленях. Увидев Ивана в клетчатой кепке, съехавшей на уши, с синей сумкой-холодильником в руке, и Толяна с двумя банками варенья в авоське, он на секунду утратил своё обычное выражение. Потом вернул его.

— Доброе утро, — сказал он. — Это… варенье?

— Крыжовенное, — сказал Толян. — Мама велела. В гости с пустыми руками не ходят.

Пчёлкин посмотрел на варенье, на Толяна, и вдруг улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбался всегда, а какой-то другой, короткой и растерянной.

— Ваша мама права, — сказал он. — Садитесь.

• • •

Ехали восемь часов. Сначала по трассе, потом по разбитой дороге, потом по новой, щебёночной, укатанной так ровно, как в городе не катают проспекты. Иван сидел у окна и смотрел, как за стеклом становится всё меньше домов и всё больше леса. Ели, сосны, снова ели. Иногда — озёра, серые, неподвижные, уже подёрнутые по краям первым ледком.

Пчёлкин большую часть дороги работал. Листал планшет, что-то нажимал, вздыхал. Иван видел краем глаза бесконечные строчки и кнопку «подтвердить», которую Пчёлкин нажимал снова и снова, не глядя, как нажимают кнопку лифта.

Толян сидел тихо. Слишком тихо для Толяна. Где-то на четвёртом часу он вдруг сказал, глядя в окно:

— Ростислав Олегович. Вы боитесь.

Пчёлкин поднял глаза от планшета.

— Простите?

— Боитесь, — сказал Толян. — Сильно. Не за себя. Я раньше думал, вы как те, на площадке, стеклянный. А вы не стеклянный. Вы просто устали. И боитесь. За нас, что ли?

Пчёлкин долго смотрел на Толяна. Водитель впереди смотрел на дорогу, но Иван был уверен, что он слушает.

— У меня в очереди, — сказал Пчёлкин наконец, медленно, как будто подбирал слова на чужом языке, — триста восемьдесят задач. Каждый день прибавляется сорок. Я подтверждаю их по вечерам, когда дети спят. У меня двое детей, Анатолий. Мальчик и девочка. Им шесть и девять. Знаете, что у них на полке в детской стоит?

Толян молчал. Иван тоже.

— «Ника», — сказал Пчёлкин. — Второго поколения. Мне её выдали как сотруднику, бесплатно. Сын с ней сказки слушает. Дочь с ней уроки делает. Им с ней легко. — Он помолчал. — Я подтверждаю задачи пачками, не читая. Потому что если я буду читать, я не смогу их подтверждать.

Он снова опустил глаза в планшет. Нажал «подтвердить». Ещё раз. Ещё.

Больше он до самого объекта не сказал ни слова.

• • •

«Жигулёнок» в это время шёл по другой дороге, через Сосновку, мимо «Соснового бора», где за зелёным забором в синих костюмах ходили по кругу двадцать восемь человек вместо двадцати, и дальше на север, к Верхним Ключам.

Майя потом рассказывала Ивану, что за всю дорогу машина ни разу не заглохла. Только на тактах, раз в одиннадцать минут, приборная панель вспыхивала белым, а мотор на секунду начинал тарахтеть громче, как будто кто-то невидимый давил на газ. Аркадий говорил, что это батя проверяет, как он водит. Лена говорила, что это поле. Саид говорил, что в лесу между станциями фон должен быть слабее, а он не слабее, а сильнее, и чем ближе к озеру, тем сильнее, и что это ему очень не нравится. Илья всю дорогу смотрел в телефон, пока не кончилась связь. Статус задачи до последнего был «ожидает».

Тётя Шура встретила их у магазина, в пуховом платке и в валенках, первым делом спросила, где Жанна, огорчилась, что Жанна осталась в городе, обняла вместо неё Майю, крепко, по-деревенски, и повела всех в дом. Дом был большой, бревенчатый, тёплый, пахнущий печкой и сушёными травами. Баня уже топилась. Вовка носил дрова. На стене в магазине, между лицензией и плакатом про кильку, висела фотография Жанны с автографом.

Вечером, когда все сидели за столом над тёти-Шуриными щами, в дверь постучали.

На пороге стоял старик. Высокий, худой, с белой бородой до середины груди, в овчинном тулупе, с палкой. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они так, будто видели не людей за столом, а что-то за ними.

— Дед Никифор, — тихо сказала тётя Шура. — Сам пришёл. Никогда не приходит.

Старик не стал входить. Он стоял на пороге, опираясь на палку, и смотрел на Майю.

— Ты, — сказал он. Голос был негромкий, сухой, как скрип снега. — Ты ему кто?

Майя не стала спрашивать, кому.

— Никто, — сказала она. Потом подумала. — Нет. Не никто.

Старик кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

— Передай ему, — сказал он. — Когда будет можно. Дверь не держат. Дверь закрывают. А держат нитку. Кто держит дверь, того дверь и съест. Кто держит нитку, того нитка выведет. Так и передай.

Он поставил на порог глиняный горшок, обвязанный тряпицей, повернулся и ушёл в темноту, в снег, не попрощавшись.

В горшке был мёд.

• • •

Объект «Озёрный-7» Иван увидел в сумерках, и узнал его раньше, чем машина остановилась.

Серое озеро, подёрнутое ледком по краю. Низкие ели по берегу. Над елями — длинная крыша огромного ангара, такого, какой он видел на такте в гараже, во время разговора с тётей Шурой, в ту полсекунды, когда ему показалось, что он вспомнил то, чего никогда не видел.

Теперь он видел это наяву. И ощущение было то же самое: не узнавания, а возвращения.

КПП, забор, солдаты, вежливые и спокойные. Белые машины без креста у отдельного корпуса в глубине территории — длинного, двухэтажного, с плотно задёрнутыми окнами. Толян посмотрел на этот корпус и побледнел.

— Вано, — сказал он сквозь зубы. — Там их сотни. Сотни телевизоров. Все одно кино. Громко. Очень громко.

— «Озёрный-П», — сказал Иван. — Опорный хор.

Ветров встретил их у входа в ангар. Без свитера, в тёплой куртке, с таким лицом, какое бывает у людей, которые не спали неделю и не собираются.

— Иван Викторович, — сказал он и протянул руку. — Спасибо, что приехали. Пойдёмте, я вам всё покажу.

Внутри ангар был огромный, гулкий, светлый. В центре — установка: не серый шкаф, как в лаборатории Ивана, а что-то вроде башни из металла и кабелей, высотой в три этажа. А рядом с ней, за двойной дверью, — маленькая комната. Кресло, как стоматологическое. Экраны. И на подставке у кресла — шлем. Его шлем. С его логотипом. Шкала до ста двадцати процентов, двадцать четыре электрода.

— Как вы просили, — сказал Ветров. — Ваш.

Иван подошёл и взял шлем в руки. Знакомая тяжесть, знакомые швы, которые он когда-то сам проклеивал, ругаясь на нелепые сто двадцать процентов. Светочка тогда шутила про пряники до конца жизни.

— Комната для вашего сопровождающего — рядом, — сказал Ветров. — За стеной. Ближе нельзя, протокол. Анатолий, вы будете слышать… — Он запнулся. — Вы будете рядом.

— Буду, — сказал Толян. — Я его через стену слышу. Я его через полгорода слышу.

Ветров посмотрел на него с тем же тихим, вежливым любопытством, с каким смотрел на кухню Ивана.

— Да, — сказал он. — Я читал отчёты про ваш дар. Это удивительно. Знаете, в контуре мог бы быть и ваш…

— Не мог бы, — сказал Толян. — Я не соглашаюсь. Мне Жанна наклейку дала.

Ветров не обиделся. Он попросил Ивана надеть шлем «просто для калибровки» и долго смотрел на экран, где поползла знакомая линия.

— Тринадцать процентов, — сказал он наконец. — В покое. Иван Викторович, в августе, по вашему отчёту, у вас было пять. Перед пиком.

— Было, — сказал Иван.

— Вы растёте, — сказал Ветров. Не обвиняя, а как врач, который увидел на снимке то, что предполагал. — Ваш узел растёт. Быстро. Вы делали что-то? Тренировались?

Иван снял шлем и ничего не ответил.

Ветров помолчал. Потёр большим пальцем костяшки.

— Вы уверены, что вернётесь? — спросил он вдруг тихо, так, чтобы не слышали техники у пульта.

— Нет, — сказал Иван.

— Я в тридцать первом году тоже не был уверен, — сказал Ветров. — Что объект куда-нибудь придёт. Одна сотая нанометра. Мы его потом нашли, на другом конце Земли, приборами. А первые сорок минут не знали, где он. Ушёл, и всё. Сорок минут мы стояли и не знали. — Он посмотрел на кресло. — Я тогда подумал: хорошо, что это не человек.

• • •

Ночью Иван стоял у окна своей комнаты в служебном корпусе и смотрел на озеро.

Связи не было. Телефон показывал пустоту. Где-то в тридцати километрах, в бревенчатом доме тёти Шуры, спала Майя в мамином шарфе, а может, не спала. В шестистах километрах баба Клава сидела в кресле-качалке рядом с бутылкой тёмного и колонкой под салфеткой, и Галина Петровна, наверное, держала секундомер. Мама, наверное, спала. Или не спала.

Гул в голове здесь был громче, чем дома. Намного громче. Ровный, низкий, как вода подо льдом. И окна в нём горели ярче, ближе, как будто город стоял не за точкой, а прямо за озером, за этими елями, и стоит пройти по льду километр, и выйдешь на его улицу.

Иван посмотрел на запястье. Красная шерстяная нитка. На голове — Петина кепка, съехавшая на уши. Во внутреннем кармане — записка от М. и химический карандаш Берёзкина. На тумбочке — термос с цветами на боку, в котором ещё оставался чай, налитый Ниной.

Он сел на кровать, положил руку на запястье и прислушался.

Где-то очень далеко, тихо, как зовут через весь рынок, его кто-то звал.

До запуска оставалось три дня.

Глава 26

Репетицию Ветров назначил на пятьдесят седьмой день, на десять утра.

— Холостой прогон, — объяснил он, стоя у пульта в комнате звена. — Без активации. Установка в режиме ожидания. Я хочу посмотреть, как вы входите в резонанс. Не до пика. Процентов до тридцати. Как в августе, только медленнее.

Иван сел в кресло. Оно оказалось удобным, мягким, с подголовником, обтянутым светлой кожей, и Иван подумал, что на Шри-Ланке, наверное, стояло такое же и что Перера, может быть, смотрел на него через двойную дверь и кричал «madness».

Техник, молодой и очень вежливый, надел ему на голову шлем. Иван почувствовал знакомое прикосновение двадцати четырёх электродов. Двадцать четыре вместо двенадцати. Он сам их когда-то размечал.

За стеной, в маленькой комнате с раскладушкой и стулом, сидел Толян. Иван знал, что Толян сейчас сидит на этом стуле вплотную к стене и держит ладонь на стене, ровно там, где по ту сторону стоит кресло. Они договорились об этом вчера вечером, ощупав стену с обеих сторон и простучав её, как когда-то простукивали батарею. «Стенка тонкая, — сказал Толян. — Гипсокартон. Я тебя через неё как через марлю слышу».

— Начинайте, когда будете готовы, — сказал Ветров.

Иван закрыл глаза.

Гул здесь, у озера, был такой громкий, что входить в него не приходилось. Нужно было просто перестать его держать. Иван перестал. Гул поднялся, как вода, когда открываешь шлюз, и понёс его. Окна стали ближе. Улица. Тёплая вода, течение.

— Двадцать процентов, — сказал техник. — Двадцать пять. Двадцать восемь.

— Достаточно, — сказал Ветров. — Возвращайтесь.

Иван толкнул. Не в противофазу, нет: этого он им не показывал. Просто толкнул обратно, как выходят из воды на берег. И вышел.

— Тридцать. Двадцать. Двенадцать. Тринадцать, — сказал техник. — Стабильно.

Ветров долго смотрел на экран.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вы возвращаетесь легко. Легче, чем я думал.

Иван снял шлем. Перед глазами плыли белые пятна, но он постарался, чтобы этого не было видно.

— Иван Викторович, — сказал Ветров тихо, когда техник отошёл. — Вы ведь что-то задумали. Я вижу. Я не знаю что. Тринадцать процентов в покое — так не бывает просто так.

Иван посмотрел на него.

— Вы же сами сказали, — ответил он. — На конференции нельзя сказать всё. Скажешь всё — не поймут.

Ветров помолчал. Потёр костяшки. Потом вдруг кивнул, как будто получил ответ, которого ждал, и ушёл к пульту.

За стеной Толян, когда Иван к нему зашёл, сидел на стуле, всё ещё прижав ладонь к гипсокартону, и был бледный.

— Ты там был, — сказал он. — Ты прямо там был, Вано. На улице. Я тебя слышал, как ты идёшь. А потом там кто-то сказал «а, Ванька». Не тебе. Мне. Через тебя. Как по телефону, где третий на линии.

— Петя?

— Не знаю, — сказал Толян. — Голос такой. С балкона.

• • •

Саид в это время сидел в доме у тёти Шуры, у окна, и ждал Вовку.

Вовка с утра ушёл на объект: тётя Шура, которая месяц назад запретила ему туда ходить, на этот раз отпустила сама. «Раз для дела, — сказала она. — Только подписку не подписывай. Скажи, что неграмотный». Вовка вернулся к обеду, мокрый от снега, с красными ушами и с новостью.

— Видел вашего, — сказал он Саиду с порога. — Командира. Они там во дворе гуляют, за вторым корпусом, у озера. Все в синем, как в санатории. А один в куртке. Не в синем. Высокий, седой, ходит отдельно. И не по кругу, как те. А просто ходит. Туда-сюда. Мне мужики сказали, это космонавт.

Саид встал.

— Где? — спросил он. — Покажи мне, где.

Вечером, в сумерках, Вовка провёл его через лес к озеру. Туда, где забор объекта спускался к самой воде и кончался на берегу, обмотанный колючей проволокой. Сквозь сетку был виден двор за вторым корпусом, белый от снега, с протоптанными дорожками. По дорожкам медленно ходили люди в синем. Каждый по своему кругу.

И один, в тёмной куртке, стоял у самой воды, у сетки, глядя на озеро.

— Алексей, — позвал Саид. Негромко. — Лёша.

Человек у сетки обернулся. Высокий, седой, с тем лицом, которое Саид двенадцать лет видел на экране в ЦУПе, на камере в модуле, на собственной свадьбе. Он посмотрел на Саида спокойно и приветливо, и Саиду стало холодно.

— Саид, — сказал Алексей. — Здравствуй. Как ты здесь?

— Приехал, — сказал Саид. — К тебе.

— Это хорошо, — сказал Алексей. — Ты не волнуйся. Тут хорошо. Очень вежливые люди. Мне здесь легко.

На поясе у него, на клипсе, как телефон, висела маленькая белая коробочка с синим кольцом.

Саид не знал, что сказать. Он стоял по ту сторону сетки, в снегу, и смотрел на друга, у которого всё было хорошо. Потом вспомнил и полез во внутренний карман. Достал наклейку, одну из тех, что Жанна раздала всем на проводах. Белые буквы на чёрном. Просунул её сквозь ячейку сетки.

Алексей взял. Посмотрел. Прочитал вслух, медленно:

— «Не соглашайтесь. Даже если очень хочется. Особенно если очень хочется».

Он долго смотрел на наклейку. Потом поднял глаза на Саида, и Саиду показалось — может быть, только показалось, — что в спокойных глазах на секунду что-то мелькнуло. Как будто за стеклом кто-то постучал.

— Смешно, — сказал Алексей. — Это смешно.

И положил наклейку в карман куртки. Не выбросил. Положил.

• • •

Пятьдесят восьмой день Майя провела на горке у кладбища.

Связь там действительно ловилась, но не по праздникам, а в одном месте: у старой берёзы над могилой какого-то Свиридова Ивана Петровича, 1912–1987, если встать на скамейку и поднять телефон над головой. Одна палочка. Иногда две. На сорок секунд, потом снова пусто, потом снова на сорок секунд.

За первые сорок секунд пришли сообщения от Жанны (восемнадцать штук, из них двенадцать — смайлики), от Галины Петровны («Колено с утра ноет ровно, как перед дождём. Клавдия Фёдоровна говорит — к большому делу») и от Лидочки («Зубов поставил меня на завтра с 8 до 20. Всё будет хорошо»).

Портал «Clear Horizon» за сорок секунд не открылся.

Илья пришёл на горку после обеда, с ноутбуком и с телефоном, который поднимал над головой на вытянутой руке, стоя на той же скамейке. Простоял два часа. Ноутбук ловил сеть на четыре секунды, на шесть, однажды на одиннадцать. За одиннадцать секунд портал успел нарисовать логотип и приветствие «Добро пожаловать, Илья Сергеевич». Список задач не успел.

— Не знаю, — сказал Илья, спустившись с горки, синий от холода. — Не знаю, подтвердил он или нет. Не знаю.

— Значит, будем считать, что нет, — сказала Майя. — Иван будет держать против всех.

— Против семидесяти процентов, — сказал Саид.

— Против всех, — повторила Майя. — Он знает. Галина Петровна ему сказала.

Вечером она ещё раз поднялась на горку, одна, в темноте, в мамином шарфе. Встала на скамейку у берёзы. Подняла телефон. Одна палочка. Она набрала номер Ивана, хотя знала, что на объекте связи нет.

Гудки не пошли. Телефон сказал: «Абонент недоступен».

Майя постояла ещё немного. Потом убрала телефон, сняла варежку и, сама не зная зачем, положила ладонь на ствол берёзы. Холодная кора. Над кладбищем, над озером, далеко, где за елями была длинная крыша ангара, на секунду, на такте, вспыхнуло что-то белое. Тихо, без звука, как вспыхивает лампочка в соседней комнате.

— Возвращайтесь, — сказала Майя вслух. Не громко. Берёзе, озеру, свету. — Это не красиво. Это просто.

• • •

Вечером пятьдесят восьмого дня Ветров нашёл Ивана на берегу.

Иван стоял у самой воды, за служебным корпусом, там, где ледок по краю озера стал уже толстым и серым, и смотрел туда, где за елями, на другом берегу, ничего не было. Только лес. А в гуле — город, так близко, что, казалось, можно расслышать, как в каком-нибудь окне играет радио.

Ветров встал рядом. Долго молчал. Потом сказал, глядя на лёд:

— Жена у меня была физиком. Мы вместе на курсе учились. Она умерла за год до первого прокола. Я всегда думал: хорошо, что она не видела, что мы натворили. А потом, в ту ночь, она мне сказала: «Олег, не делай глупостей». Её голосом. Я до сих пор не знаю, что это было. Фон. Мой мозг. Или она.

— А вы как думаете? — спросил Иван.

— Я инженер, — сказал Ветров. — Я думаю, что фон. — Он помолчал. — Но я иногда ловлю себя на том, что разговариваю с ней. Вечером. Здесь. Когда тихо.

Он снова замолчал. Где-то в корпусе «Озёрный-П» горели задёрнутые окна. Ровно. Все.

— Иван Викторович, — сказал Ветров. — Я не знаю, что вы задумали. И не буду спрашивать. У меня к вам одна просьба. Только одна. — Он повернулся к Ивану. — Не дайте ему разойтись. Как на Шри-Ланке. Что бы вы ни сделали — не дайте разойтись. Остальное… остальное — ваше дело.

Иван посмотрел на него. Ветров стоял, засунув крупные руки в карманы куртки, седой, усталый, и в первый раз за всё время Иван не видел в нём ни куратора, ни инженера, ни человека из ТЗ. Просто старика у озера, который сорок минут не знал, куда ушла одна сотая нанометра.

— Не дам, — сказал Иван.

Ветров кивнул и ушёл к ангару. Не оглянулся.

• • •

В пятьдесят девятый день Иван проснулся в шесть утра и сразу понял, что спал.

Это было странно. Он был уверен, что не уснёт. А проспал всю ночь, без снов, глубоко, как спал в детстве, когда за стенкой разговаривали взрослые. Толян потом сказал, что всю ночь сидел у стены своей комнаты, за которой была Иванова, и «думал тёплое». «Я тебе пел, — признался он. — Мысленно. Колыбельную. Мама мне такую пела. "Спи, моя радость, усни". Ты не обижайся».

Иван не обиделся.

Завтрак принесли в комнату: каша, хлеб, масло, чай. Иван съел всё. Толян достал из сумки-холодильника банку крыжовенного варенья и намазал им Ивану хлеб, толсто, как намазывала тётя Люба.

— Мама сказала: в гости с пустыми руками не ходят, — сказал Толян. — Вот мы и не с пустыми.

Иван налил себе из термоса Валерия Палыча. Чай, налитый Ниной Васильевной, давно остыл, но был ещё с лимоном.

В девять пришёл Пчёлкин. Он был в том же хорошем пальто, но пальто сидело на нём как-то не так, и лицо у него было серое, как у человека, который не спал. Он долго стоял в дверях, глядя на Ивана, на варенье, на термос.

— Запуск в двенадцать ноль две и сорок одну, — сказал он. — На такте. Активация — сорок одна секунда. Вас проводят в комнату звена в одиннадцать сорок.

— Спасибо, — сказал Иван.

Пчёлкин не уходил.

— Иван Викторович, — сказал он. — Я вчера вечером подтверждал задачи. Как всегда. Пачками.

Иван молчал. Толян рядом перестал жевать.

— Я хотел вам сказать… — Пчёлкин замолчал. Посмотрел в окно, на озеро. Потом снова на Ивана. — Нет. Ничего. Удачи вам.

Он ушёл. Толян долго смотрел на закрывшуюся дверь.

— Ну? — спросил Иван.

— Не знаю, — сказал Толян. — Честно, Вано. От него сейчас такое… как будто он сам не знает, что сделал. Или знает, но боится, что знает. Не разберёшь.

• • •

В городе в это время было то же утро. Часы, по договорённости, все сверили накануне по Саидовой тетрадке, до секунды.

Баба Клава с восьми утра пекла. Галина Петровна сказала ей, что это необязательно, а баба Клава ответила, что когда Петя уходил в ночную смену на подстанцию, она всегда пекла, и Петя всегда возвращался, а один раз не пекла — и он сломал ногу. Галина Петровна, как физик, сказала, что это ложное совпадение. Баба Клава, как баба Клава, сказала, что истинное, потому что ей тогда не хотелось, а она не испекла. Секундомер лежал на столе между ними, рядом с тарелкой пирожков.

Лидочка заступила на смену в восемь. Станция гудела ровно. Зубов прошёл мимо её пульта один раз, положил рядом с её тетрадкой шоколадку и ушёл, ничего не сказав.

Жанна вышла в эфир в девять, в чёрном платье и без шляпы. «Девочки, — сказала она, — сегодня я без шляпы. Сегодня у меня в подъезде не цирк. Сегодня я просто буду с вами. Сколько нас? Сто тысяч? Сто двадцать? Не уходите никуда».

Тётя Люба мыла посуду и смотрела Жаннин эфир с телефона, прислонённого к сахарнице. Мама Ивана ничего не смотрела. Она стояла у окна на кухне, с клеёнкой в синюю клетку, и сама не понимала, почему стоит.

• • •

В одиннадцать сорок за Иваном пришли.

Он надел Петину кепку. Потом снял: под шлем нельзя. Отдал Толяну.

— Подержи. Потом отдашь.

— Отдам, — сказал Толян и надел кепку себе. На Толяне она сидела как влитая.

В коридоре, у двойной двери комнаты звена, они остановились. Дальше Толяна не пускали. Его комната была справа, за стеной. Техник вежливо ждал в стороне.

Толян посмотрел на Ивана. Иван посмотрел на Толяна. Красные нитки на запястьях.

— Вано, — сказал Толян. — Я тебе одно скажу. Ты, если там будет хорошо, не оставайся. Там будет хорошо. Я знаю. Я слышу, как там. Там тепло и все свои. Ты не оставайся.

— Не останусь.

— Ты в проруби тоже так говорил, — сказал Толян. — «Не утону». А сам за шапкой полез.

— Шапку я достал.

— Достал, — согласился Толян. — А я тебя за ногу. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот, — сказал Толян. — Я буду за ногу. Через стенку.

Он обнял Ивана, коротко и сильно, так что хрустнуло, и ушёл в свою комнату, не оглядываясь.

В комнате он сел на стул, придвинул его к стене и положил ладонь на гипсокартон. Через стену и через весь объект, через двор и задёрнутые окна корпуса «Озёрный-П», на него навалились сотни телевизоров, громко, все одно кино. Толян стиснул зубы. Среди этого шума, далеко, ему почудилось что-то знакомое: спокойное, терпеливое «жду». Не Валерия Палыча, другое. Кто-то во дворе, в домино. Кто-то, кто скучал по внучке.

— Степаныч, — сказал Толян вслух, ни к кому. — Ты потерпи. Сейчас.

• • •

Кресло. Мягкий подголовник. Шлем. Двадцать четыре электрода, знакомые, как собственные пальцы.

На экранах перед креслом шли цифры. Отсчёт: «До активации: 00:21:03». Ниже — строки, которые Иван узнавал по ТЗ, по памяти Майи. «Готовность контура: 99,7%». «Опорный хор: 312 / 300». «Синхронизация абонентских устройств "Ника-2": 71,4%».

Семьдесят один и четыре десятых процента. Обновление, значит, не подтвердили. Или ещё не сработало. Или сработает в последнюю секунду. Или нет.

Иван перестал об этом думать. Галина Петровна сказала: держите против всех.

Ветров стоял у пульта. Он не смотрел на экраны. Он смотрел на Ивана.

— Иван Викторович, — сказал он. — Когда начнётся, не держите. Просто войдите. Как в августе. Контур сделает всё сам. Ваша задача — быть. Только быть.

— Я понял, — сказал Иван.

Он положил левую руку на подлокотник, запястьем вверх. Красная нитка. За стеной, в сантиметрах десяти от его руки, по ту сторону гипсокартона, Толян сейчас держал ладонь на стене. Иван чувствовал его. Тепло. Тяжело. Как запах дома.

«До активации: 00:05:00».

Где-то в шестистах километрах баба Клава, Иван знал, сидела в кресле-качалке, и Галина Петровна держала секундомер. Лидочка на городской станции смотрела на часы. Жанна в прямом эфире говорила своим девочкам: «Я не знаю, что сейчас будет. Но я с вами. Без цензуры». Майя стояла на горке у кладбища, у берёзы, в мамином шарфе. Мама, наверное, пекла что-нибудь. Или стояла у окна. Или звала.

«До активации: 00:01:00».

Гул поднялся сам. Иван его не держал. Окна. Улица. Тёплая вода. Течение, сильное, как никогда.

«00:00:30».

Он подумал о деде Никифоре, которого никогда не видел. «Дверь не держат. Дверь закрывают. А держат нитку».

«00:00:10».

Он подумал о маме на рынке.

«00:00:03».

«Синхронизация абонентских устройств: 71,4%».

«00:00:02».

«Синхронизация абонентских устройств: 71,4%».

«00:00:01».

Строчка на экране мигнула.

«00:00:00. Активация».

Глава 27

Белое пришло сразу.

Не вспышкой, как в первую ночь, и не волной. Оно просто оказалось везде: в ангаре, в комнате звена, в шлеме, под веками. Иван не успел ни подумать, ни испугаться. Только почувствовал, как гул, который он столько дней держал, ловил, толкал, вдруг перестал быть гулом и стал рекой. Широкой, тёплой, быстрой. И эта река подхватила его, как подхватывает щепку.

Секунда первая.

Он стоял на улице.

Длинная улица, дома разной высоты: пятиэтажки, высокие, такие, каких он не видел ни в одном городе. Окна горят. Все. Тихо, только гудит. И тепло, как бывает тепло в подъезде, когда заходишь с мороза.

Иван посмотрел на свои руки. Руки как руки. На левом запястье — красная нитка.

— Ну, Ванька, — сказали сверху. — Пришёл всё-таки.

На балконе второго этажа стоял Пётр Иванович. В майке, в тренировочных, с сигаретой. Он смотрел на Ивана сверху вниз спокойно, без удивления, как смотрят на соседа, который вышел вынести мусор.

— Пришёл, — сказал Иван.

— Нитку держи, — сказал Пётр Иванович. — Тут сейчас дует. Сильно дует. Вы там опять дверь колупаете. Держи нитку, а дверь не держи. Понял?

— Понял.

— Ну то-то, — сказал Пётр Иванович и стряхнул пепел в баночку.

Секунда третья.

Река тянула. Иван чувствовал её всем телом: туда, вглубь улицы, где окна горели ещё ярче, где было ещё теплее. Там его ждали. Он не знал кто, но знал, что ждут. И знал, что если пойдёт, то будет легко. Легче, чем когда-нибудь в жизни.

Он толкнул.

Как на тренировках у Галины Петровны. Как дверь, которая открывается на тебя. Как вторую волну навстречу первой по скакалке.

Река вздрогнула.

• • •

В комнате звена техник у пульта сказал:

— Стабильность контура девяносто два. Восемьдесят восемь. Олег Андреевич, звено даёт отрицательный сдвиг фазы.

Ветров стоял у пульта и смотрел не на экраны, а на Ивана. На Ивана в кресле, с закрытыми глазами, с побелевшим лицом, с левой рукой на подлокотнике, запястьем вверх.

— Вижу, — сказал он.

— Восемьдесят. Семьдесят шесть. Олег Андреевич, остановить?

— Нет, — сказал Ветров.

— Синхронизация абонентских устройств семьдесят один и четыре, — сказал техник. — Держится. Контур тянет с их стороны. Звено одно против…

Он не договорил.

На экране строчка «Синхронизация абонентских устройств "Ника-2": 71,4%» мигнула. Один раз. Второй. А потом цифры поползли вниз, как ползёт вниз ртуть в градуснике, если его вынести на мороз. Шестьдесят. Сорок. Двадцать. Ноль.

Под строкой появилась новая, мелким шрифтом: «Выполняется плановое обновление ПО 2.4.1. Перезагрузка устройств. Ожидаемое время: 2 мин.».

Техник обернулся.

— Это кто… Кто поставил обновление? Сейчас?

Ветров медленно повернул голову. В дверях комнаты звена, за двойной дверью, которая почему-то оказалась открыта, стоял Пчёлкин. В своём хорошем пальто. С планшетом в руке. Лицо у него было белое, как экран.

— Я подтвердил, — сказал Пчёлкин. Голос у него был совершенно ровный. — Вчера. Пачкой. Двести штук. Я не читал.

Ветров смотрел на него.

— А если бы прочитали?

Пчёлкин помолчал.

— Тогда, наверное, не смог бы, — сказал он.

Ветров отвернулся к пульту. Посмотрел на Ивана. На строчку «Стабильность контура: 61%». Потёр большим пальцем костяшки.

— Продолжаем, — сказал он. — Никому ничего не останавливать.

• • •

Секунда седьмая.

Река стала слабее. Сразу, рывком, как будто с другого конца каната половина людей отпустила руки. Иван почувствовал это: было тяжело, невыносимо тяжело, а стало просто очень тяжело.

Он шёл по улице. Не туда, куда тянула река, а поперёк неё, как переходят вброд. Медленно, упираясь.

Во дворе за углом, под фонарём, за столом, сколоченным из досок, сидели мужики и играли в домино. Стучали костяшками, негромко переговаривались. Один из них, коренастый, седой, в рабочей куртке с нашивкой энергосетей, поднял голову и посмотрел на Ивана.

Николай Степанович Берёзкин.

— Ты чего, сынок? — спросил он. — Заблудился?

— Нет, — сказал Иван. — Я мимо. Николай Степанович, вам Лида привет передаёт. И карандаш.

Он полез во внутренний карман. Химический карандаш был там. Здесь, в городе, он был тёплый, как будто его только что держали в руке. Иван положил его на стол, рядом с костяшками.

Берёзкин посмотрел на карандаш. Долго. Взял. Повертел в пальцах.

— Мой, — сказал он. — Я им журнал писал. — Помолчал. — А Настенька как?

— Скучает, — сказал Иван.

Берёзкин кивнул. Положил карандаш в нагрудный карман куртки, туда, где он, наверное, лежал тридцать два года.

— Скажи ей, — начал он и не договорил. Над двором, над крышами, над всем городом что-то дрогнуло, и все мужики за столом разом подняли головы.

Секунда двенадцатая.

Река ударила снова.

Не ослабевшая, а злая, как будто кто-то на том конце, лишившись половины людей, навалился сам, всем весом. Иван пошатнулся. Тепло накатило волной, такое густое, что стало трудно дышать. Окна вспыхнули ярче. Где-то в глубине улицы кто-то позвал его по имени. Не голосом. Как зовут во сне.

Он держал.

• • •

За стеной, в маленькой комнате с раскладушкой, Толян сидел на стуле, вжавшись лбом в гипсокартон, и держал на стене обе ладони.

Он слышал всё.

Слышал, как Иван идёт поперёк реки. Слышал Петин голос с балкона, как радио из соседней квартиры. Слышал стук домино и чьё-то тёплое, усталое «а Настенька как?». Слышал, как река ударила второй раз, и как Иван качнулся.

И слышал ещё одно, о чём никто его не предупреждал: как вокруг Ивана, по всему этому городу, сотни, тысячи окон поворачиваются к нему. Не враждебно. С интересом. Как поворачиваются головы в вагоне метро, когда входит человек с чем-то необычным в руках. С ниткой.

— Вано, — сказал Толян в стену. — Вано, держи. Держи, слышишь. Я тут.

Иван его не слышал. Толян это знал. Иван был далеко, в середине реки, и Толяна там не было.

Тогда Толян закрыл глаза и сделал то, чему его никто не учил. Он не стал звать. Он стал Иваном. На секунду, на одну секунду, он перестал быть Толяном на стуле у стены и оказался там, в реке, рядом, по колено в тёплой воде. И протянул руку. Не к плечу — плеча там не было. К ноге. К щиколотке. Как тогда, в десятом классе, на речке, когда Ванька полез под лёд за шапкой и ушёл с головой, а Толян лёг на лёд пузом и схватил его за щиколотку и тянул, тянул, пока не вытянул.

— За ногу, — сказал Толян, и голос у него сорвался. — Вано. За ногу держу. Не уйдёшь.

• • •

Секунда двадцать первая.

Иван почувствовал руку на щиколотке.

Тяжёлую, тёплую, знакомую. Он не обернулся. Он знал, чья. И держать стало можно.

Он стоял посреди улицы, по пояс в тепле, и толкал. Река билась об него и расходилась на две стороны, как вода о сваю. Свая, подумал он. Ветров говорил про сваи в болоте. А он сам стал сваей. Только не той, на которой строят дом, а той, на которой стоит мост, и мост ещё не построен, а свая уже держит.

На тротуаре, у подъезда пятиэтажки, по кругу ходил грузный человек в синем спортивном костюме. Ходил медленно, ровным шагом, вокруг фонаря, раз за разом.

Иван снял с плеча ремень термоса. Он и не помнил, что взял его с собой. Он не мог взять: термос остался на тумбочке, в служебном корпусе. Но термос был здесь, на ремне через плечо, тяжёлый, с цветами на боку, с вмятиной у крышки.

Валерий Палыч дошёл до него по своему кругу и остановился. Как останавливаются, когда кто-то стоит на дороге.

— Это вам, — сказал Иван. — Нина налила. С лимоном.

Валерий Палыч посмотрел на термос. На Ивана. Медленно, как во сне, взял термос обеими руками. Отвинтил крышку. Понюхал.

И впервые, кажется, за два месяца, у него на лице появилось выражение. Не спокойствие. Что-то другое. Как будто человек, долго смотревший в одну точку, вдруг вспомнил, что у него есть дом.

— С лимоном, — сказал он. — Она всегда с лимоном.

Он не пошёл дальше по кругу. Он сел на лавочку у подъезда, с термосом в руках, и остался сидеть.

Секунда тридцать вторая.

Иван больше не толкал. У него не осталось сил толкать. Он просто стоял. Держал нитку. Чувствовал руку на щиколотке. И ждал.

Где-то очень далеко, тихо, как зовут через весь рынок, его кто-то звал.

«Ваня! Ваня!»

• • •

В шестистах километрах от озера, на кухне с клеёнкой в синюю клетку, мама Ивана стояла у окна. Она стояла так с половины двенадцатого и сама не понимала почему. А в двенадцать ноль три, без всякой причины, вдруг громко, на всю квартиру, сказала:

— Ваня!

И ещё раз:

— Ваня, домой!

И потом долго стояла, держась за подоконник, и не могла понять, зачем кричала.

У бабы Клавы на кухне, в двенадцать ноль три и сорок две секунды, ровно через минуту и одну секунду после такта, баба Клава вскрикнула и схватилась за колено обеими руками.

— Сквозит! — сказала она. — Ой, сквозит! С двух сторон! Отовсюду! Галочка, пиши!

Галина Петровна нажала секундомер. Руки у неё дрожали.

На городской станции Лидочка смотрела на приборы и записывала в тетрадку ровным почерком отличницы: «12:02:41 — такт. Странный. Сначала вверх, потом вниз. Потом тихо». И ниже, не сразу: «Лампочки на пульте мигнули белым. Все. Как в первую ночь».

У Жанны в эфире сто сорок тысяч человек одновременно писали в чат, и чат летел так быстро, что прочитать было невозможно. Жанна выхватывала отдельные строчки и читала вслух: «Девочки пишут… У Светы в Твери колонка погасла! У Оли в Вологде погасла! У кого-то в Казани колонка сказала "обновление" и замолчала! Девочки… девочки, у меня мурашки! Пишут, что муж вдруг посмотрел и спросил, какое сегодня число! Пишут…» Она остановилась и прижала руку ко рту.

В «Сосновом бору», за зелёным забором, двадцать восемь человек в синих костюмах на такте, как всегда, остановились и повернули головы на северо-восток. Но на этот раз они не отвернулись через две секунды. Они стояли и смотрели. Долго. Медсёстры с планшетами переглядывались.

Под кружевной салфеткой у бабы Клавы на комоде, рядом с нераспечатанной бутылкой тёмного, «Ника» первого поколения вдруг засветилась и сказала мягким голосом с непонятным акцентом: «Выполняется обновление». Баба Клава, не вставая с кресла, сказала ей: «Помолчи», — и колонка, как ни странно, замолчала и погасла.

У озера, у сетки, где забор объекта спускался к самой воде, стоял Саид. Он пришёл туда с рассветом, через лес, один, и простоял четыре часа в снегу, глядя на двор «Озёрного-П». Алексей тоже был там. Он вышел в одиннадцать, в своей тёмной куртке, и встал у сетки, глядя на озеро, как будто ждал.

В двенадцать ноль две все люди в синем во дворе остановились и повернули головы к ангару. Алексей тоже повернул. А потом, секунд через десять, маленькая белая коробочка у него на поясе мигнула синим кольцом, сказала что-то неслышное и погасла.

Алексей вздрогнул. Опустил глаза на пояс. Снял коробочку с клипсы, повертел в пальцах, как вертят незнакомый предмет. Потом поднял голову и посмотрел сквозь сетку на Саида. Долго. И лицо у него было уже другое. Не спокойное. Растерянное, усталое, живое.

— Саид? — сказал он хрипло. — Ты… Ты чего тут мёрзнешь? Ты же в Москве. Какое сегодня число?

Саид не смог ответить. Он стоял у сетки и держался за неё обеими руками.

Алексей сунул руку в карман куртки, достал оттуда смятую наклейку, белые буквы на чёрном, прочитал её ещё раз и вдруг засмеялся. Коротко и хрипло, по-настоящему.

— Не соглашайтесь, — сказал он. — Ага. Сейчас. Саид, где мы? Почему я в санатории?

На горке у кладбища в Верхних Ключах, у берёзы над могилой Свиридова, Майя стояла и смотрела на крышу ангара за елями. Над крышей поднимался белый столб. Тихо, без звука. Широкий, как колонна. А потом он начал сужаться. Медленно, как сужается струя воды, когда закрывают кран. Уже. Ещё уже. Пока не стал тонким, как волос. Как нитка. Белая нитка от земли до неба, через всё серое ноябрьское небо, вверх, туда, куда не достанет никакой взгляд.

— Нитка, — сказала Майя. Вслух, ни к кому.

• • •

Секунда сорок первая.

На экране в комнате звена появилась строчка:

«Стабильность контура: 0%. Дверь не сформирована».

А под ней, через секунду, ещё одна:

«Нить: удержана».

Техник у пульта уставился на неё.

— Олег Андреевич, — сказал он. — Это… Такой строки нет в программе. Я сам её писал. Такого вывода нет.

Ветров смотрел на строчку и молчал. Долго. Потом снял очки, которых Иван никогда на нём не видел, и протёр их краем рукава.

— Я знаю, — сказал он.

Белое в ангаре кончилось. Сразу, как и началось. Установка в центре стояла тихая, тёмная, с погасшими индикаторами. Ничего не взорвалось. Ничего не разошлось. Только где-то наверху, под крышей, медленно таяла в воздухе тонкая белая линия, похожая на нитку.

• • •

Иван не возвращался.

Он стоял на улице, в тепле, и не мог понять, почему ещё здесь. Река ушла. Дверь не встала, он это чувствовал. Валерий Палыч сидел на лавочке с термосом. Берёзкин во дворе вертел в пальцах химический карандаш. Пётр Иванович на балконе докуривал и смотрел на Ивана с одобрением.

— Молодец, Ванька, — сказал он. — Подержал. Ну, иди теперь. Иди. Рано тебе ещё.

— Куда? — спросил Иван.

Он не знал, куда. Река ушла и унесла дорогу. Вокруг была только улица, и окна, и тепло, и он вдруг понял, что ему здесь хорошо. Что можно остаться. Что здесь никто не будет кормить его пирогами в три этажа и смотреть, как он ест, и звать в полдвенадцатого ночи, но здесь и не надо этого. Здесь все свои.

На щиколотке была рука. Тяжёлая, тёплая. Она тянула. Слабо, как тянет уставший человек.

И где-то далеко, как через весь рынок, через всех этих людей, которые как будто не видят:

«Ваня! Ваня, домой!»

Он узнал голос. Конечно, узнал. Он всегда его узнавал.

И пошёл на голос.

• • •

Он открыл глаза.

Над ним был потолок комнаты звена, белый, с лампами. Шлем с него кто-то снял. Двойная дверь была распахнута настежь. У кресла на коленях, на полу, стоял Толян, в Петиной кепке, съехавшей набок, и держал Ивана обеими руками за щиколотку. По-настоящему. Как тогда, на льду.

Лицо у Толяна было мокрое. Совсем.

— Пустили, — сказал Толян хрипло. — Он пустил. Ветров. Сам дверь открыл. Сказал: «Идите, он вас ждёт». Вано. Вано, ты слышишь?

— Слышу, — сказал Иван. Голос был чужой, как после долгого сна. — Шапку достал.

Толян засмеялся. Странно, сквозь слёзы, сначала тихо, потом громче, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.

— Достал, — сказал он. — Дурак. Достал.

Иван поднял левую руку. Посмотрел на запястье.

Нитка была на месте. Только она больше не была красной. Шерсть стала белой. Совсем, до последней ворсинки. Белой, как сияние.

У пульта техник тихо сказал:

— Совпадение со спектром поля у звена в покое — тридцать один процент. Олег Андреевич. Тридцать один.

Ветров ничего не ответил. Он стоял у пульта, сняв очки, и смотрел на Ивана. Потом медленно кивнул ему. Один раз. Как кивают коллеге через весь зал после доклада.

Пчёлкина в дверях больше не было.

Глава 28

Иван проснулся в медпункте объекта, на узкой кушетке, под колючим казённым одеялом, и первое, что увидел, был свет.

Лампа под потолком мигнула белым. Один раз, коротко. Потом снова горела ровно, жёлтым.

Он посмотрел на часы на стене. Девятнадцать ноль семь и сорок одна.

Такт. Он больше не чувствовал его гулом. Вернее, чувствовал, но теперь ещё и видел: на такте всё вокруг на долю секунды становилось белее, как будто кто-то на мгновение прибавлял яркость у мира. Лампа. Стены. Снег за окном. Иван подождал одиннадцать минут, чтобы проверить. Девятнадцать восемнадцать сорок одна — лампа мигнула.

Гул был теперь всегда. Не громкий, не болезненный. Просто был, как бывает в большом городе шум за окном, который замечаешь, только когда уезжаешь на дачу. И окна в нём горели не где-то на краю, а близко, сразу за стеной. Мамино. И второе, Майино. И ещё много, много других, незнакомых, которые раньше были просто фоном, а теперь… Иван не сразу понял, что изменилось. А потом понял. Раньше он смотрел на них. Теперь они смотрели на него.

На стуле у кушетки, свесив голову на грудь, спал Толян. В Петиной кепке. С белой ниткой на левом запястье. У Толяна нитка тоже побелела, Иван это сразу заметил.

• • •

Ветров пришёл в девять вечера.

Он был без куртки, в том самом свитере, в котором выступал по телевизору, и выглядел старым. Не усталым, а именно старым, как будто за один день прожил десять лет. В руках у него был толстый коричневый конверт.

Толян проснулся от его шагов, вскинулся и встал между Ветровым и кушеткой.

— Сядьте, Анатолий, — тихо сказал Ветров. — Я не за ним. Я к нему.

Толян посмотрел на него долгим взглядом, своим новым, слушающим. Потом сел обратно.

— Он правду говорит, — сказал он Ивану. — От него как от пустого дома. Всё вынесли. Только одна вещь стоит. И он её принёс.

Ветров сел на край соседней кушетки и положил конверт себе на колени.

— Через час совет выпустит заявление, — сказал он. — «Технический сбой при калибровке стабилизирующего контура. Второй этап переносится на неопределённый срок. Ситуация полностью под контролем». Меня отстранят от проекта. Уже отстранили, если точнее. Мне позвонили в шестнадцать ноль-ноль. Вежливо.

— Мне жаль, — сказал Иван. И с удивлением понял, что ему правда жаль.

— Не надо, — сказал Ветров. — Я сорок минут в тридцать первом году не знал, куда ушла одна сотая нанометра. А сегодня сорок одну секунду смотрел, как человек держит канал руками. И как на экране появляется строка, которой нет в программе. — Он помолчал. — Я инженер, Иван Викторович. Я тридцать лет считал, что у фона нет мнения. Сегодня я не уверен.

Он протянул Ивану конверт.

— Здесь две вещи. Первая — копия моего особого мнения по объекту LK-1. От руки. Оригинал, я думаю, давно уничтожен. Эту копию я держал дома, в книге. Между страницами справочника по сопромату. Туда никто никогда не заглядывает.

Иван взял конверт. Тяжёлый.

— Вторая, — сказал Ветров, — то, что ваша журналистка ищет с самого начала. Список совета фонда «Ясный горизонт». Тот, который голосовал за запуск без звена.

• • •

Лист был один, машинописный, старый, с пометками от руки на полях. Одиннадцать строк.

Иван читал, и Толян читал через его плечо, шевеля губами.

Первая строка — бывший замминистра энергетики. Его имя Майя знала. Вторая — генеральный директор «Энергосбыт-Плюс». Третья — председатель правления банка, о котором Иван слышал по телевизору, всегда в связи с чем-то хорошим: детскими домами, реставрацией храмов. Четвёртая — академик, член-корреспондент, руководитель научной секции.

Иван остановился на четвёртой строке.

— Это он, — сказал он. — С бородкой. Который про табуретку.

— Он, — подтвердил Ветров. — Он голосовал «за». Он сказал на заседании, что «теория удерживающего звена не имеет научного подтверждения». И сослался на вашу работу как на пример лженауки.

Иван засмеялся. Тихо, коротко. Толян посмотрел на него с беспокойством.

Пятая, шестая, седьмая строки — люди, которых Иван не знал. Представитель международной энергетической корпорации. Владелец медиахолдинга, в который входила «Шпилька». Чиновник из какого-то международного комитета по энергетической безопасности, с длинным иностранным именем.

А восьмая, девятая, десятая и одиннадцатая строки были закрашены. Чёрным маркером, плотно, в два слоя.

— Это не я закрасил, — сказал Ветров. — Так было. Этих четверых я не знаю. И в совете их никто не знал. Они приходили на заседания по видеосвязи. С выключенной камерой. Чёрные окна на экране. Голоса через фильтр. — Он потёр костяшки. — Решение по LK-1 принимали голосованием. Семеро в зале разделились: четверо против, трое за. Я сидел у стены, приглашённым экспертом, без голоса, и думал, что мы победили. А потом голосовали четыре чёрных окна. Все четыре — «за». Семь против четырёх. — Он помолчал. — Я тогда подумал: интересно, а у чёрного окна бывает сомнение? Оказалось, не бывает.

— Кто они? — спросил Иван.

— Не знаю, — сказал Ветров. — Честно. Тридцать лет работаю — и не знаю. Может быть, ваша журналистка узнает. Она, говорят, всё находит.

Он встал.

— Утром за вами придёт машина. Отвезёт, куда скажете. Вашего друга командира я тоже выписал. «Допуск по чувствительности снят, к наблюдению не подлежит». Не спрашивайте, как. Я ещё два часа подписываю бумаги как куратор, пока не пришёл приказ.

Он пошёл к двери. Обернулся.

— И ещё, Иван Викторович. Ростислав Олегович просил передать.

Он достал из кармана свитера сложенный листок и протянул Толяну, потому что Толян был ближе.

Толян развернул и прочитал вслух:

«Детям выключил колонку. Сегодня, по телефону, жене сказал. Дочь плакала, сын не заметил. Посмотрим, что будет. Р. О.»

Ветров кивнул, как будто знал, что там написано, и ушёл.

• • •

Утром тёмно-синяя машина довезла их до Верхних Ключей. Водитель был тот же, вежливый, молчаливый, только теперь он, открывая дверцу, неожиданно сказал Толяну: «Варенье у вашей мамы хорошее». Толян, оказывается, вчера угостил его остатками крыжовенного.

Алексей Гордеев сидел на заднем сиденье, между Иваном и Толяном, в своей тёмной куртке, и всю дорогу молчал и смотрел в окно. Один раз спросил: «Какой сегодня день?» Иван сказал: «Двадцать второе ноября». Алексей долго считал что-то про себя, шевеля губами, а потом сказал: «Два месяца. Как будто вчера вернулся с орбиты. Как будто вчера была Земля светится, вся». И больше ничего не говорил.

Тётя Шура стояла у магазина в валенках. Рядом стоял «жигулёнок», тарахтя на холостом ходу. Рядом с «жигулёнком» стояли все.

Саид увидел Алексея и пошёл к машине. Сначала пошёл, потом побежал, неловко, длинный, сутулый, в куртке нараспашку. Обнял его прямо у дверцы. Алексей обнял в ответ, и они долго стояли так, двое немолодых мужиков у тёмно-синей машины, и никто вокруг ничего не говорил.

Майя стояла у крыльца, в мамином шарфе. Она не побежала. Она смотрела, как Иван выходит из машины, медленно, держась за дверцу, бледный, похудевший за три дня так, будто прошёл месяц. Смотрела на его лицо. Потом на его руку. На белую нитку.

Иван подошёл к ней. Остановился.

— Я вернулся, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Майя. — Это моя реплика.

Она протянула руку и осторожно, двумя пальцами, коснулась белой нитки у него на запястье. Как касаются чего-то, что может рассыпаться.

— Она была красная, — сказала Майя.

— Была.

— Я видела, — сказала Майя. — С горки. Как оно сузилось. В нитку. До неба.

Она больше ничего не сказала. Просто взяла его за руку, ту, с ниткой, и держала. Лена стояла рядом и плакала, не скрываясь. Аркадий делал вид, что проверяет колесо.

Далеко на озере, на льду, у самого берега, стоял высокий старик в тулупе, с белой бородой и палкой. Иван не знал его, но знал, кто это. Старик смотрел на них через всё озеро. Потом медленно поклонился, коротко, по-старинному, повернулся и пошёл по льду прочь, к Глухому озеру, к заимке.

• • •

Обратно ехали двумя машинами. «Жигулёнок» впереди, тёмно-синяя сзади, с Алексеем и Саидом. Водитель тёмно-синей сказал, что ему велено довезти, куда скажут, и что он, если честно, сам рад прокатиться, а то всё по объекту да по объекту.

В машине Илья наконец поймал связь, и новости посыпались на них, как снег.

Консорциум выпустил заявление: «технический сбой», «перенос второго этапа», «ситуация полностью под контролем». Колонки «Ника» второго поколения, перезагрузившись, снова включились через две минуты и снова говорили «согласитесь», но за эти две минуты по всей стране сотни тысяч людей, как написали в новостях, «испытали кратковременную дезориентацию». На языке Жанны это значило: вдруг посмотрели вокруг и спросили, какое сегодня число.

Многие после этого колонку больше не включили.

— Я посчитал по её ленте, — сказал Илья. — Сорок тысяч фотографий за сутки. Люди выкладывают «Нику» в мусорном ведре. С наклейкой «Не соглашайтесь». Жанна говорит, это новый тренд, и что она его придумала.

— Она и придумала, — сказала Майя.

Саид из тёмно-синей машины прислал Ивану одно сообщение: «Позвонил жене. Первый раз за месяц. Сказал, что везу домой Алексея. Она плачет и ругается одновременно. Моя бабушка сказала бы, что это и есть счастье». Через минуту пришло второе: «Алексей спрашивает, можно ли ему тоже наклейку. Свою он не отдаёт».

Опрос администрации о поддержке второго этапа тихо исчез с сайта. Вместо него появилось объявление о «временной технической недоступности».

А вечером, когда «жигулёнок» уже въезжал в город, позвонила Нина Васильевна.

— Майечка, — сказала она, и голос у неё был такой, что Майя сразу поставила на громкую связь. — Меня пустили. В «Сосновый бор». Там сегодня все какие-то растерянные, начальство уехало, ворота открыты, сестра меня и провела. Валера… — Она замолчала. — Он не ходит больше по кругу. Сидит на лавочке. С утра сидит. Руки вот так держит, — по голосу было слышно, что она показывает, хотя никто не видел, — как будто в них что-то есть. Как термос держал. И я к нему подошла. Села рядом. А он повернул голову. И сказал: «Нина».

В машине стало так тихо, что был слышен мотор.

— Одно слово, — сказала Нина Васильевна. — Одно. И опять смотрит туда, в никуда. Но он сказал. Он меня узнал.

Иван закрыл глаза. В гуле, среди тысяч окон, которые смотрели на него, он на секунду увидел одно: лавочку у подъезда, фонарь, грузного человека с термосом в руках.

Через час позвонила Лидочка. Ей позвонил Зубов, которому позвонил какой-то знакомый санитар из «Озёрного-П». Николай Степанович Берёзкин, который два месяца лежал, глядя в место, где ничего нет, сегодня на такте вдруг поднял руку и начал водить пальцами по воздуху. Как будто писал. Химическим карандашом, которого у него не было. А потом сказал вслух, ясно: «Настенька». И снова затих.

— Он не проснулся, — сказала Лидочка в трубку. Голос у неё дрожал. — Но он сказал. Иван, вы ему отдали? Карандаш?

— Отдал, — сказал Иван.

— Я так и знала, — сказала Лидочка и заплакала.

• • •

Подъезд встречал их так, как, наверное, встречают с войны. На лестнице, на площадке, у дверей стояли все: баба Клава в пуховом платке, Жанна в шляпе и без шляпы одновременно (шляпу она держала в руках, как держат букет), Галина Петровна с портфелем, тётя Люба с сумкой-холодильником, которую она, видимо, принесла на всякий случай, «если опять куда-нибудь поедете». Даже Валя-газета пришла от своего киоска и стояла внизу, у почтовых ящиков, с пачкой наклеек.

Баба Клава подошла к Ивану, посмотрела на него снизу вверх, на белую нитку, на похудевшее лицо, и ничего не спросила. Только протянула руку и погладила его по щеке, как гладят маленьких.

— Петя видел, — сказала она. — Он мне ночью сказал. «Подержал, — говорит, — Ванька. Молодец». И кепку свою похвалил, что Толя не потерял.

Толян снял Петину кепку и протянул ей. Баба Клава взяла, повертела, отряхнула и надела обратно ему на голову.

— Носи, — сказала она. — Тебе идёт. Петя бы одобрил.

Галина Петровна дождалась, пока все отойдут, и протянула Ивану тетрадку. Ту, в которую они с бабой Клавой записывали «сквозит».

— Посмотрите последнюю страницу, — сказала она тихо.

На последней странице её учительским почерком было записано: «59-й день. 12:03:42 — сквозит с двух сторон. 12:03:43 — тихо». А ниже, другим почерком, ровнее, как писала она те гороскопы, задремав над столом: «Спасибо, что записали».

— Это я, — сказала Галина Петровна. — Моей рукой. Вчера ночью. Я задремала у окна. Без щеколды. Я решила, что раз вы там без щеколды, то и я буду. — Она помолчала. — Он пришёл. Тот, усталый. И я ему наконец записала. А он мне — вот. Одно слово. Два.

— Кто он? — спросил Иван.

— Не знаю, — сказала Галина Петровна. — Я физик. Я не знаю. Но я записала.

Поздно вечером, когда все разошлись, Иван позвонил маме.

— Ваня, — сказала мама сразу, будто ждала у телефона. — Ты дома?

— Дома, мам.

— Я тебя звала, — сказала мама. — Позавчера. Днём. Стояла у окна и вдруг как закричу. Соседка прибежала. Думала, пожар.

— Я слышал, — сказал Иван.

Мама помолчала.

— Я знаю, — сказала она. — Приезжай в воскресенье. Пирог.

— Приеду.

• • •

Статью «Подъезд» Майя опубликовала в ночь с шестьдесят первого на шестьдесят второй день, в ленте «Жанна. Без цензуры».

Начало было то, которое Иван читал на кухне. А дальше — всё. Подъезд. Колено. «Ника». Опрос на тактах. «Контур-47», пересказанный по памяти. Особое мнение Ветрова, сфотографированное страница за страницей. И список совета фонда «Ясный горизонт». Семь имён. И четыре чёрные строки.

Под чёрными строками Майя написала: «Этих людей не знает даже совет, в котором они голосовали. Я их найду».

Через три часа у статьи было два миллиона прочтений. Через шесть — пять. Академик с бородкой выпустил заявление о том, что «распространяемые сведения являются клеветой». Банк, который реставрировал храмы, заявил, что «проводит внутреннюю проверку». Бывший замминистра не заявил ничего: его телефон не отвечал. Депутаты в трёх странах потребовали расследования. Консорциум подал на Жанну в суд.

Жанна прочитала исковое заявление в прямом эфире, в шляпе, и сказала, что её в жизни так официально не обижали, но что это лучший комплимент её ленте за двадцать лет.

Толян в ту ночь сидел у бабы Клавы на кухне. Баба Клава налила ему чаю, положила пирогов и, порывшись на комоде, принесла бутылку тёмного. Нераспечатанную. Поставила перед ним.

— Твоя, — сказала она. — Ты сказал, когда всё кончится. Кончилось?

Толян долго смотрел на бутылку. Потом посмотрел на свою руку. На белую нитку на запястье.

— Нет, Клавдия Фёдоровна, — сказал он. — Не кончилось. Начинается только. Пусть ещё постоит.

Баба Клава кивнула, как будто другого ответа не ждала, и унесла бутылку обратно на комод. Рядом с «Никой» под салфеткой. Которая с того дня больше ни разу не светилась.

Глава 29

Первого декабря у киоска «Пресса» снова стояла очередь.

Валя-газета открыла киоск в семь утра, на час раньше обычного, и к восьми декабрьская «Шпилька» кончилась. Второй тираж обещали к обеду. Валя вывесила новое объявление фломастером: «"Шпилька" будет в 14:00. Наклейки есть. Не соглашайтесь». Под объявлением кто-то уже успел приписать шариковой ручкой: «А мы и не соглашаемся».

Жанна принесла журнал Ивану в половине девятого, в халате с перьями, торжественно, на вытянутых руках, как приносят торт со свечами.

— Иван, — сказала она. — Вы Рак.

— Рак, — согласился Иван.

— Читайте.

Он открыл страницу с гороскопами. Там были все: Овны с удачной неделей для новых начинаний, Тельцы с близкими, Близнецы с тем самым «не соглашайтесь», набранным, по требованию Риммы Аркадьевны, жирным шрифтом. А в самом низу, под знаком Рака, маленькой клешнёй на синем фоне, было написано:

«Раки: вас ждут дома. Возвращайтесь. Даже если вам там хорошо».

Иван перечитал.

— Галина Петровна писала это днём, — сказала Жанна. — Не спала. Она мне сама сказала. Сидела за столом, с чаем, и думала про вас. И написала. Она говорит, это первый раз за тридцать лет, когда она написала «даже если». Она такого никогда не пишет. «Даже если» — это почти «не».

— Это ложное или истинное? — спросил Иван.

Жанна подумала. Она за последние два месяца стала в этом вопросе почти экспертом.

— Это доброе, — сказала она наконец. — Это третий вид. Клавдия Фёдоровна говорит, бывает ложное, бывает истинное, а бывает доброе. Когда человек просто очень хочет, чтобы у тебя было хорошо. Это не сбывается и не врёт. Это просто помогает.

• • •

Первая неделя декабря была тихой. Такой тихой, что Иван то и дело ловил себя на том, что ждёт подвоха.

Саид уезжал в Москву во вторник. Алексея он увёз ещё раньше, к жене, «сдать с рук на руки», и вернулся за вещами. Вещей у него было — три диска в фольге, ноутбук, датчик со стрелкой и тетрадка. Прощались на кухне у бабы Клавы. Баба Клава сначала сказала, что никуда его не отпустит, потом сказала, что «Петин диван» без него будет скучать, потом ушла в кладовку и вернулась с банкой вишнёвого варенья, по семейному рецепту.

— Жене, — сказала она. — Скажешь, от Клавдии Фёдоровны. Пусть знает, что ты тут не голодал.

— Она знает, — сказал Саид. — Я ей каждый вечер рассказывал, что ел. Она сказала, что ревнует. К пирожкам.

Он постоял в прихожей, высокий, сутулый, с сумкой через плечо, и вдруг наклонился и поцеловал бабе Клаве руку. Баба Клава смутилась так, как, наверное, не смущалась с шестьдесят восьмого года.

— Моя бабушка, — сказал Саид, — сказала бы, что я нашёл здесь вторую бабушку. Это редко бывает. Один раз за жизнь, если повезёт.

— Иди уж, — сказала баба Клава, отворачиваясь. — Поезд уйдёт. Приезжай. Диван никуда не денется.

Жанну в среду вызвали в суд. Первое заседание по иску Консорциума длилось двенадцать минут и было отложено, потому что представитель истца не явился. Жанна явилась. В чёрном платье, в шляпе с вуалью и с группой поддержки из сорока подписчиц, которые приехали из трёх областей и стояли в коридоре суда с плакатами «Не соглашайтесь». Судья, пожилая женщина в очках, посмотрела на шляпу, на плакаты, на пустое место истца и сказала, что за тридцать лет практики впервые видит, чтобы ответчик был в лучшей форме, чем истец. Жанна потом пересказывала эту фразу в эфире одиннадцать раз.

Лидочка в четверг съездила к Настеньке. Внучка Николая Степановича жила с мамой на другом конце города, в новом доме, и ей было уже восемь: день рождения, на который дед так хотел попасть, прошёл в октябре без него. Лидочка привезла ей коробку конфет «на мозги» и сказала, что дедушка в больнице, что он пока не может прийти, но что он о ней думает. Каждый день. Даже пишет ей. Только пока в воздухе.

— Как это — в воздухе? — спросила Настенька.

— Пальцем, — сказала Лидочка. — Он скоро научится на бумаге. Он упорный. Ты же знаешь деда.

Настенька подумала и сказала, что знает. И что тогда она ему тоже напишет. Тоже в воздухе. А Лидочка пусть передаст.

Иван узнал про это от Лидочки по телефону и долго потом сидел, глядя на свою белую нитку.

А Майя в пятницу, проезжая мимо районного отдела социальной защиты, увидела в окне знакомое хорошее пальто. Человек в пальто сидел за столом, заваленным папками, и что-то объяснял старушке в пуховом платке, терпеливо, показывая пальцем в бумаге. Майя постояла у окна минуту и уехала. Ивану сказала только: «Пчёлкин вернулся оформлять пенсии. Бабушки его, кажется, любят».

Аркадий в субботу повёз Лену кататься. На «жигулёнке», впервые за девять лет, не к озеру и не в лес, а просто так, по городу, по проспекту, мимо ТЦ «Для вас», мимо станции, мимо школы, где они когда-то познакомились на выпускном у общих друзей. Лена рассказывала потом Жанне, что Аркадий всю дорогу молчал, а на светофоре у школы вдруг сказал: «Лен. Я тогда с тобой согласился. Насчёт гаража. Помнишь? Когда я со всем соглашался». — «Помню», — сказала Лена. — «Так вот. Я не согласен. Гараж не продаём». — «Я знаю, дурак», — сказала Лена. И они поехали дальше, и «жигулёнок» на каждом такте мигал белыми лампочками, как будто подмигивал.

Галина Петровна в тот же день надела на Ивана шлем, у себя, перед доской, где до сих пор было написано «ДАНО» и «ЗВЕНО». Совпадение в покое — тридцать один процент. Как в медпункте объекта. Не больше, не меньше.

— Стабильно, — сказала Галина Петровна. — Не растёт. Это хорошо.

— А назад?

— Назад не идёт, — сказала Галина Петровна. — Мозоль не сходит, Иван. Вы теперь такой. — Она посмотрела на доску, взяла тряпку, подумала и стирать не стала. — Голова болит?

— Нет. Совсем. Впервые с августа.

— Тогда это не мозоль, — сказала Галина Петровна. — Это просто вы. Привыкайте.

• • •

В воскресенье Иван повёз к маме Майю.

Это было её решение. Иван сказал, что едет к маме на пирог, а Майя, сидевшая у него на кухне над ноутбуком с бесконечными таблицами юридических лиц, где она искала четыре чёрных окна, подняла голову и сказала:

— Я поеду с вами.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказала Майя. — Но у меня её шарф. Его надо вернуть. Или хотя бы показать, что я его не потеряла.

Они ехали на трамвае, с пересадкой у вокзала. На вокзале больше не было экрана с роликом Консорциума: на его месте висела реклама зимних шин. Стеклянных в трамвае было меньше. Иван считал: из двадцати человек трое. А в ноябре было бы семеро.

Мама открыла дверь до звонка. Посмотрела на Ивана, потом на Майю, потом на серый шарф у Майи на шее.

— О, — сказала мама. — Мой шарф.

Майя покраснела так, как Иван никогда не видел, чтобы она краснела: от шарфа и до самых корней волос.

— Я… — сказала Майя. — Иван дал. На время. Я верну. Я могу прямо сейчас…

— Не надо, — сказала мама. — Это ему шарф. Значит, он им распоряжается. Проходите. Вы Майя?

— Майя.

— Он про вас ничего не рассказывал, — сказала мама. — Только сказал: «есть». Я сразу поняла. Проходите, пирог стынет.

Пирог был с капустой, на противне, с косичкой из теста по краю. Майя съела два куска, потом третий, потом сказала, что больше не может, а мама положила ей четвёртый, и Майя съела и его.

— Вас так кормит только Жанна, — сказал Иван.

— Жанна кормит по-другому, — сказала Майя с набитым ртом. — Жанна кормит как будто на сцене. А здесь… — Она поискала слово. — Здесь кормят, как будто ты всегда тут жил.

Мама услышала и ничего не сказала. Только улыбнулась той улыбкой, от которой Иван всегда чувствовал себя одновременно взрослым и маленьким.

• • •

После пирога мама отправила Ивана в комнату «посмотреть, что с телевизором, а то он мигает». Телевизор не мигал. Иван понял, что его выставили, и пошёл.

Он не подслушивал. Но гул теперь был всегда, и тёплые окна в нём горели совсем близко, и одно из них было здесь, за стеной, на кухне с клеёнкой в синюю клетку, а второе — тоже там, рядом, за тем же столом. И Иван, сидя перед телевизором, который не мигал, слышал не слова, а то, что под словами. Как Толян.

Мама спрашивала, а Майя отвечала. Коротко, сухо, как всегда. Но под её сухостью было что-то, от чего у Ивана теплело в груди.

Потом он всё-таки услышал и слова. Мама сказала, не громко, но так, что в маленькой квартире слышно было везде:

— А он вам говорит красиво?

— Пытается, — сказала Майя. — Я ему запрещаю.

— Правильно, — сказала мама. — Отец его тоже пытался. Я ему тоже запрещала. Сорок лет назад. А он всё равно пытался. Знаете, что он мне сказал, когда делал предложение? «Таня, ты как пирог с капустой». Я чуть не убила. А потом вышла за него.

Майя засмеялась. Иван сидел перед телевизором и тоже смеялся, тихо, в кулак, чтобы не услышали.

— Майя, — сказала мама, уже серьёзно. — Он ведь куда-то ездил. В ноябре. Куда холодно. Я его звала. А он вернулся какой-то… не такой. Вы знаете, где он был?

Майя долго молчала.

— Знаю, — сказала она. — Я не могу рассказать. Пока. Но он там сделал очень правильную вещь. И вернулся, потому что вы позвали. Он мне сам сказал.

— Я знаю, что позвала, — сказала мама. — Я только не знаю, сколько ещё раз смогу.

На кухне стало тихо.

— Сколько надо, — сказала Майя. — Столько и сможете. А если вдруг не сможете — я буду звать. Я громкая, когда надо. Вы не смотрите, что я тихо говорю.

Иван выключил телевизор, который не мигал, и долго сидел в темноте.

• • •

Вечером они поднялись на крышу.

Не маминого дома, а своего. Того, с плоской крышей и антеннами, с дверью, которую никто никогда не запирал, потому что замок сломался в год, когда Толян пошёл в первый класс. Иван никогда никого сюда не приводил. Кроме Толяна.

— Это наше место, — сказал он, открывая дверь. — Моё и Толяна. Мы здесь курили в школе. Здесь он объяснял мне, что девчонки любят наглых.

— Это неправда, — сказала Майя.

— Я знаю. Я ему объяснял, почему небо голубое. Это тоже не помогло.

Внизу лежал город. Тысячи окон, жёлтые, белые, голубые от телевизоров. Шёл снег, мелкий, сухой, декабрьский.

Иван посмотрел на часы. Без пяти десять.

— Смотрите, — сказал он. — Сейчас «Ники» говорят «доброй ночи».

В двадцать два ноль-ноль ничего не произошло. В двадцать два с какими-то секундами, на такте, мир на мгновение стал белее, и Иван увидел, как город начинает гаснуть. Волной, от станции. Но волна была уже не та. Тогда, в ноябре, с этой крыши, гасли целые подъезды, сверху донизу, и оставалось гореть одно окно из трёх. Теперь волна прошла, как прошла бы рябь по воде, и погасило только каждое пятое окно. Может, каждое шестое. Остальные горели вразнобой, неровно, по-человечески: тут погасло, там ещё горит, тут кто-то встал попить воды.

— Меньше, — сказала Майя. — Гораздо меньше.

— Наклейки, — сказал Иван. — И ведро. И две минуты, когда все спросили, какое сегодня число.

— Две минуты, — повторила Майя. — Вы знаете, что вы для них сделали? Вы им дали две минуты подумать. Это больше, чем им давали за всю жизнь.

Они стояли у ограждения. Снег падал Майе на волосы, на мамин шарф, на поднятый воротник куртки.

— Иван, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Можно я спрошу одну вещь? Только ответьте честно. Не красиво. Честно.

— Спрашивайте.

— Вы туда уйдёте? Когда-нибудь. Насовсем.

Иван посмотрел на город. На горящие окна. И сквозь них, как сквозь стекло, на другие окна, которые горели в гуле, все до одного, и которые теперь смотрели на него.

— Не знаю, — сказал он. — Честно. Не знаю. Там… там хорошо, Майя. Там тепло, и все свои, и никто не кричит. Там Петя на балконе курит. Там Берёзкин в домино играет. Там кто-то усталый, кому некому записать. Меня туда зовут. Тихо. Всё время. Я и сейчас слышу.

Майя молчала.

— Но меня и отсюда зовут, — сказал Иван. — Мама. Толян. Клавдия Фёдоровна. Вы. Пока отсюда зовут громче, я здесь.

— А если перестанут?

— Вы же сказали маме, — сказал Иван. — Вы громкая, когда надо.

Майя медленно повернулась к нему.

— Вы подслушивали.

— Я не подслушивал. Я слышал. Это разное. Толян объяснит.

Майя смотрела на него долго. Снег падал на них обоих. Внизу, в городе, горели окна, неровно, по-человечески.

— Это было красиво, — сказала она наконец. — То, что вы сейчас сказали. «Пока отсюда зовут громче».

— Простите.

— Не прощу, — сказала Майя и поцеловала его.

Не в щёку. Коротко, неловко, как она делала всё, что не касалось документов, с холодными от снега губами. И ровно в эту секунду, на такте, в двадцать два двенадцать и сорок одну, мир вокруг них стал белее, весь, на одно мгновение: снег, антенны, ограждение, город внизу, — как будто кто-то очень большой на секунду прибавил яркость. И Иван подумал, что, может быть, это и не такт вовсе.

• • •

А потом, когда белизна ушла и мир снова стал обычным, тёмным, снежным, Иван на долю секунды увидел другое.

Не глазами. Гулом. Там, где горели окна Города, ближе всех, совсем рядом, горело одно окно, которого он раньше не замечал. Обычное окно в обычной пятиэтажке. Кухня. Лампа. Стол. На столе тетрадка.

Он узнал эту кухню. Это была его кухня. Здесь, двумя этажами ниже, где он сидел столько ночей с тетрадкой «Совпадения (пока)». Та же лампа. Та же клеёнка. Та же тетрадка.

И за столом кто-то сидел. Спиной к окну. Склонившись над тетрадкой, с ручкой в руке, точно так, как сидел сам Иван. Плечи. Затылок. Свитер.

Человек за столом медленно начал поднимать голову.

Иван моргнул. Окно погасло.

— Что? — спросила Майя. Она почувствовала, как он вздрогнул. — Что с вами?

— Ничего, — сказал Иван. — Показалось.

Он не знал, показалось ли. Он не хотел знать. Он взял Майю за руку, за холодную руку без варежки, и они долго стояли на крыше, пока Майя не сказала, что если они простоят ещё минуту, то она превратится в Толяна и станет ледяной.

• • •

Наутро Толян пришёл с кефиром и сел на табуретку, как садился два месяца назад, в первое утро, когда Иван впервые сказал ему, что слышит, как капает.

— Вано, — сказал он, не глядя в глаза. — Я ночью спал плохо. Слышал тебя.

— Я был с Майей.

— Знаю, что с Майей, — сказал Толян. — Это я слышал. Это хорошо. Ты не красней, я никому не скажу, даже маме. — Он помолчал, вертя в руках бутылку кефира. — Я не про это. Я про другое. От тебя ночью было двое.

Иван поставил чайник.

— Как это — двое?

— Ну вот как. — Толян поискал слова. — Один тут. Ты. Тёплый, весь, целиком. А второй — там. Тоже ты. Тоже тёплый. Только не тут. Как будто тебя в зеркале двое, а зеркало — дверь. — Он посмотрел наконец на Ивана. — Вано. Ты точно весь вернулся? Ничего там не оставил?

Чайник щёлкнул и вскипел. Не мигнул.

Иван посмотрел на свою левую руку. На белую нитку на запястье.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, оставил.

Толян долго молчал. Потом открыл кефир, отпил, вытер губы и сказал:

— Ну, значит, потом заберём. Не впервой. Шапку же достали.

Глава 30

Двенадцатого декабря Иван первый раз за три месяца пришёл на работу.

Серверы фирмы распечатали в понедельник, без объяснений: просто приехали двое вежливых людей, сняли пломбы, вернули папки с отчётами и уехали, не попрощавшись. После статьи «Подъезд» вежливые люди вообще стали реже попадаться на глаза. Светочка встретила Ивана в дверях с коробкой пряников, тех самых, спрятанных от проверки, и заплакала, и сказала «Профессор», и долго не могла объяснить, почему плачет, а потом объяснила: «Вы седой, Иван Викторович. Вот тут. На висках».

Иван посмотрел в зеркало в туалете. Светочка была права. На висках, как у Саида, проступила седина. Он не заметил, когда.

На столе у него лежала стопка заказов, накопившихся за три месяца. Больницы, станции, частные клиники. Один заказ был от городской станции поля: Зубов просил вернуть пять комплектов шлемов для операторов, «изъятые по ошибке», и добавлял от руки: «Лида передаёт привет. Николай Степанович вчера опять писал в воздухе. Санитар говорит — похоже на букву Н».

Вечером к нему зашла Майя. С ноутбуком, с таблицами, со своим бесконечным поиском четырёх чёрных окон.

— Посижу у вас, — сказала она. — У Жанны сегодня эфир про зимние сапоги. Я не выдержу.

В ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря Иван не спал, потому что не спала Майя.

Она сидела у него на кухне, на той самой табуретке, на которой когда-то сидел Ветров и на которой она сама однажды уснула под маминым шарфом, и смотрела в ноутбук. Шарф был на ней и сейчас. Она теперь почти не снимала его, и Жанна говорила девочкам в эфире, что серый — это новый чёрный, но девочки, кажется, понимали, что дело не в цвете.

Толян спал на узком диване в комнате. Он снова ночевал у Ивана, третью ночь подряд, без всякой видимой причины. На вопрос «зачем» он отвечал: «Мне так спокойнее. От тебя тихо». Иван не спорил. Ему тоже было спокойнее, когда за стеной кто-то храпел.

— Нашла, — сказала Майя в половине третьего.

Иван поднял голову от тетрадки.

— Что?

— Чёрные окна. — Майя развернула к нему ноутбук. На экране была таблица, бесконечная, с цифрами. — Не их самих. Их дорогу. Ветров сказал, что они приходили на заседания по видеосвязи. Видеосвязь — это сигнал. Сигнал идёт по сети. В протоколах заседаний совета, которые Илья видел на портале, есть технические данные подключений. Не адреса, их затёрли, как всегда. Задержки.

— Задержки, — повторил Иван. Он уже понимал.

— Сорок одна миллисекунда, — сказала Майя. — У всех четверых. Одинаковая. До конференц-зала в Москве. — Она посмотрела на Ивана поверх ноутбука. — Илья говорит, это значит, что они подключались через тот же канал, что и удалённый узел, который запустил Шри-Ланку. Через «региональный центр поддержки». Они сидели там. Все четверо. Рядом с ним. В пяти-шести тысячах километров от точки.

Иван смотрел на цифры. Сорок одна. Опять сорок одна.

— Они рядом с ней, — сказала Майя тихо. — С точкой. С последней дверью. Они всё это время были рядом с ней.

— Значит, туда, — сказал Иван.

— Значит, туда, — согласилась Майя. И добавила, глядя в экран: — Только не сейчас. Сейчас я хочу чаю. И чтобы вы никуда не уходили до весны.

Иван встал ставить чайник.

Он посмотрел на часы на стене. Два сорок.

Два сорок одна, подумал он. Ровно через восемьдесят один день после той ночи. В ту ночь сияние накрыло Землю в два сорок одну, по их времени, минута в минуту. Саид говорил когда-то, что сетка тактов сдвигается каждые сутки, потому что одиннадцать не делит тысячу четыреста сорок. И что раз в одиннадцать дней такт приходится на ту самую минуту. На ту самую секунду.

Сегодня был такой день. Иван посчитал это ещё утром и никому не сказал.

Он налил воду в чайник. Щёлкнул кнопкой.

Два сорок одна. Сорок секунд. Сорок одна.

• • •

Сначала мир стал белее, как всегда на такте. Кухня, лампа, Майя у ноутбука, снег за окном.

А потом белизна не ушла.

Она задержалась. На секунду дольше, чем всегда. На две. Чайник на подставке мигнул белым, как в первую ночь, когда мигнули пиво у Толяна и чайник у Клавы. Лампа под потолком мигнула. Экран Майиного ноутбука на мгновение стал совершенно белым.

— Иван, — сказала Майя.

Он не ответил. Он смотрел не на кухню.

В гуле, в Городе, где всегда горели все окна, все до одного, окна вдруг погасли.

Разом. Все. Как гаснет город, когда на подстанции выбивает рубильник. Тысячи, десятки тысяч окон, которые смотрели на него с той секунды в комнате звена, погасли в одно мгновение, и Город за точкой стал тёмным.

Кроме одного окна.

Обычная пятиэтажка. Кухня. Лампа. Клеёнка. Тетрадка на столе.

Его кухня.

За столом сидел человек. Спиной к окну, как в ту ночь на крыше. Склонившись над тетрадкой. Плечи. Затылок. Свитер, его свитер, серый, с вытянутым локтем.

Человек медленно поднял голову.

И повернулся.

• • •

Это было его лицо. Иван узнал бы его где угодно: он видел его каждое утро в зеркале над раковиной. Только это лицо было старше. Не на годы. На что-то другое, чем годы меряются хуже. Оно было усталым. Таким усталым, каким Иван не был ни разу в жизни, даже в ту ночь, когда сидел на диване, не раздеваясь, с больной головой, после слова «неоперабельно».

Усталый, подумал Иван. Кто-то очень усталый, которому некому записать.

Галина Петровна видела его во сне. С самой первой ночи. С двадцать третьего сентября. Она не видела лица. Она только чувствовала, что он рядом и что ему некому записать.

Ему некому было записать, потому что тетрадка была у Ивана. Здесь.

Человек за столом в тёмном Городе смотрел на Ивана. Не враждебно. Не зло. Так смотрят на того, кого очень долго ждали и уже почти перестали ждать.

Губы у него шевельнулись.

Иван не услышал слов. Он их понял. Как Толян понимает, что чувствует человек, ещё до того, как тот скажет.

«Ты меня не забрал».

• • •

В «Сосновом бору», за зелёным забором, в два сорок одну и сорок одну секунду, Нина Васильевна сидела на стуле у кровати мужа. Её теперь пускали по ночам: после того дня, когда начальство уехало и ворота открыли, порядки в санатории стали другими, и медсёстры, многие из которых раньше смотрели на неё стеклянными глазами, теперь здоровались и приносили чай.

Валерий Палыч лежал на спине, глядя в потолок, держа на груди руки так, как будто в них был термос.

На такте он открыл глаза. Широко. По-настоящему. И повернул голову.

Не к Нине. Не к окну. К стене. На юго-запад. Туда, где в сорока километрах за лесом лежал город.

И по всей палате, по всему коридору, по всему старому корпусу с облупленной надписью «Сос…вый», двадцать восемь человек в синих пижамах в одну и ту же секунду открыли глаза и повернули головы в одну сторону.

Нина Васильевна потом рассказывала, что не испугалась. Что Валера смотрел туда так, как смотрел когда-то с балкона, когда она шла домой с работы и он видел её издалека, ещё до поворота.

На городской станции Лидочка, работавшая в ночную смену, записала в тетрадку: «02:41:41. Такт. Длинный. Все лампы на пульте белые. Две секунды. Три». Потом остановилась, посмотрела в окно дежурки, туда, где за станцией начинались жилые кварталы, и дописала, сама не понимая зачем: «Как будто кто-то посмотрел».

В «Озёрном-П», в шестистах километрах к северо-востоку, триста двенадцать человек в одну секунду открыли глаза и повернули головы. Санитар, тот самый, знакомый Зубова, позвонил ему в три часа ночи и долго не мог ничего объяснить, только повторял: «Все. Все разом. И смотрят. На юго-запад смотрят. И Степаныч… Степаныч улыбнулся».

У Жанны в ленте, которую она не выключала даже ночью, к утру было четыре тысячи видео. Из больниц, из санаториев, из специальных центров, которых официально не существовало. Из России, из Индии, из Бразилии, из Исландии. Пустые, которые больше двух месяцев смотрели в место, где ничего нет, на такте в два сорок одну по времени Ивана открыли глаза и повернули головы. Все. Разом. Каждый в свою сторону, но если сложить эти стороны, как Галина Петровна складывала колени бабушек, все они смотрели в одну точку.

Галина Петровна в ту ночь спала у окна. Без щеколды, как спала теперь всегда, с того дня, когда записала за усталым. На такте она проснулась, как будто её позвали, и увидела во сне — или не во сне — того, кто всегда стоял рядом, в городе с горящими окнами. Он впервые повернулся к ней спиной. Не обидно. Просто так поворачиваются, когда наконец видят того, кого ждали, и уже не нужно смотреть по сторонам. Галина Петровна села на кровати, нащупала на тумбочке очки и тетрадку и записала своим учительским почерком, не ровным, а своим: «02:41. Он отвернулся от меня. Он нашёл того, кому записывать». И ниже, помедлив: «Я, кажется, больше не нужна. Это хорошо».

Жанна в три часа ночи вышла в эфир. Без шляпы, в халате с перьями, с растрёпанными волосами, с телефоном, который не переставал вибрировать от входящих видео. «Девочки, — сказала она тихо, совсем не так, как говорила обычно. — Вы не спите? Я тоже. Я не знаю, что происходит. Но я с вами. Без цензуры. Смотрите. Это из Твери. Это из Вологды. Это из Казани. Они все проснулись. Нет. Не проснулись. Открыли глаза. И смотрят». Она помолчала и добавила, глядя прямо в камеру: «Девочки. По-моему, на кого-то смотрят. На кого-то очень хорошего».

Утром Дилани Перера выложила видео из больницы в Коломбо. Её отец, Ранджит Перера, два с половиной месяца пролежавший с открытыми глазами, на такте медленно повернул голову к окну, на северо-запад, и улыбнулся. Под видео Дилани написала по-английски, с ошибкой в одном слове: «He looked to somebody. He smiled. Who is there?»

• • •

У Ивана на кухне чайник вскипел и щёлкнул.

Белизна ушла. Мир стал обычным: кухня, лампа, снег за окном, Майя у ноутбука.

Майя стояла. Иван не заметил, когда она встала. Она стояла рядом с ним, держа его за левую руку, за запястье, туда, где белая нитка. Держала крепко, двумя руками, как держат перила на скользкой лестнице.

— Вы ушли, — сказала она. Голос у неё был ровный, но так говорят люди, которые только что очень испугались и ещё не успели заплакать. — На четыре секунды. Вы стояли с чайником и смотрели в стену. И не слышали меня.

— Я вернулся, — сказал Иван.

— Я знаю, — сказала Майя. — Я звала.

В дверях кухни стоял Толян. Босиком, в мятой футболке, в Петиной кепке, которую он, оказывается, надевал и на ночь. Лицо у него было белое, как в комнате звена.

— Вано, — сказал он хрипло. — Их там двое. Я слышал. Ты тут, а второй — там. Он на тебя смотрел. И все остальные погасли, а потом… — Он замолчал.

— Что потом? — спросила Майя.

Толян посмотрел на Ивана.

— Потом они все включились, — сказал он. — Разом. Все окна. Все сразу. И все смотрят сюда. На нас. Не как раньше, когда просто интересно. А как… как смотрят, когда нашли. Когда долго искали и нашли.

Иван закрыл глаза.

В гуле, в Городе за точкой, горели все окна. Все до одного. Ярко, близко, тепло. И из каждого окна на него смотрели. Не враждебно. Не зло. Так смотрят из окон, когда на улице появляется человек, которого давно ждали.

А в одном окне, ближе всех, на кухне с лампой и клеёнкой, за столом сидел усталый человек с его лицом. Он больше не писал. Он сидел, положив руки на стол, на пустую страницу, и смотрел на Ивана. Ждал.

Иван открыл глаза.

• • •

Чай пили в половине четвёртого, втроём, на кухне. Никто не предлагал лечь спать.

— Это он, — сказал Иван. — Тот, усталый, которого видела Галина Петровна. Которому некому записать. Это я. Та часть меня, которая осталась там в августе. Когда я вернулся к маме. Я вернулся не весь.

— Как это не весь? — спросил Толян.

— Не знаю как. Мама звала, я пошёл на голос. А что-то осталось. Сидит там на моей кухне и пишет в тетрадку, которой у него нет. Галина Петровна чувствовала, что ему некому записать. Ему и было некому. Я записывал здесь, в настоящую тетрадку. А он там — в воздух. Как Берёзкин.

Майя держала кружку обеими руками и смотрела на него.

— А в ноябре, в комнате звена, вы его видели?

— Нет. Я видел Петю, Берёзкина, Валерия Палыча. Его — нет. Он был в своём окне. Я тогда не заглядывал в окна. Я держал нитку. — Иван посмотрел на белую шерсть на запястье. — А после того, как держал, все окна повернулись ко мне. И он тоже. Он меня увидел. Через нитку.

— И что он хочет? — спросила Майя.

— Домой, — сказал Иван. — Наверное. Как я тогда. Он же я.

Толян долго молчал, вертя в руках пустую кружку.

— Значит, надо забрать, — сказал он наконец. — Ну а чего. Шапку достали. Тебя из реки достали. Этого тоже достанем.

— Его нельзя просто так забрать, — сказал Иван. — Он там, за точкой. Чтобы забрать, надо туда пойти. А дорога туда одна, и я знаю, где она начинается.

— Шри-Ланка, — сказала Майя.

— Последняя дверь, — сказал Иван. — Там, где пустое кресло. И где-то рядом, в пяти-шести тысячах километров, сидят четыре чёрных окна.

Майя поставила кружку на стол. Посмотрела на ноутбук, на таблицы, на цифру сорок одна, потом на Ивана.

— Весной, — сказала она. — Не раньше. Мне нужно время найти их. А вам — время побыть здесь. С мамой. С пирогами. Со мной. — Она помолчала. — Это не красиво. Это план.

— Это хороший план, — сказал Толян. — Только я с вами. Мне мама носки соберёт.

• • •

Утром, когда Толян ушёл к бабе Клаве за пирогами, а Майя уснула на узком диване, укрывшись маминым шарфом, Иван сел за стол.

За свой стол, на своей кухне, под своей лампой. Открыл тетрадку. Ту самую, в клетку, с надписью на обложке: «Совпадения (пока)».

Он долго смотрел на обложку. Потом взял ручку.

Зачеркнул «Совпадения». Подумал. Слово «пока», которое он столько раз вычёркивал и вписывал обратно на полях, оставил.

И написал сверху, над зачёркнутым, своим обычным почерком, который ему всегда казался слишком мелким:

«Город за точкой».

Ниже, на первой чистой странице, он записал:

«13 декабря. 02:41:41.

1. Все пустые мира посмотрели в одну точку.

2. Точка — здесь.

3. Там сидит усталый человек с моим лицом. Он меня ждёт. Я его не забрал.

4. Чёрные окна — рядом с последней дверью. Майя их найдёт.

5. Город за точкой смотрит в ответ».

Он поставил точку. Посмотрел на неё. Маленькая, круглая, синяя.

Точка.

За стеной на узком диване спала Майя. На кухне пахло чаем. Двумя этажами выше баба Клава доставала из духовки пироги и говорила Толяну, что колено сегодня ноет «с одной стороны, оттуда», и махала рукой не на северо-восток, как раньше, а прямо на Иванову квартиру. На комоде у неё стояла нераспечатанная бутылка тёмного. В другом конце города мама стояла у окна, сама не зная почему.

А в шестистах километрах к северо-востоку, на льду серого озера, у самого берега, стоял высокий старик с белой бородой и смотрел на юго-запад, туда, где за лесами, за сотнями километров, был маленький город, в котором кто-то только что поставил точку.

— Нитку не рвать, — сказал старик вслух, ни к кому. — Нитку не рвать.

И пошёл по льду к заимке, опираясь на палку.

Иван закрыл тетрадку и положил на неё руку. Белая нитка на запястье лежала на обложке, на словах «Город за точкой (пока)».

В гуле горели окна. Все. И одно ждало.

Конец первой книги.