Сицилианская защита. 1940-1941

Пролог 1 и 2

Пролог 1

Где-то в безвременье

— Да сколько можно, уже обсуждали это миллион раз.

— И при этом каждый, заметь, остался при своем мнении.

— Да, я говорил, и буду говорить, все эти стратегии непрямых действий — от слабости. Войны выигрывают ударом в сердце врага.

— Отлично, предлагаю спор.

— Наконец-то, давно хотел посмотреть, как ты на практике будешь реализовывать свои бредни.

— Два вмешательства третей ступени — достаточно непрямое воздействие?

— Хм… Пожалуй. Место, время?

— Пусть будет СССР, 1939 год.

— Будем переигрывать Вторую Мировую?

— Ну да.

— А срок и условие победы в споре?

— Срок? Не будем затягивать слишком уж на долго. Пусть будет пятьдесят лет. А граничное условие… скажем существенное улучшение качества жизни населения.

— Достаточно обтекаемо, не так ли?

— Есть у меня пара идей. Я думаю, споров начет победителя не возникнет.

— На что спорим?

— Как обычно. По рукам?

— По рукам.

Пролог 2

Страсбург, Франция 07 октября 1939 года.

В кафе на Парижской набережной было не по-субботнему пусто. Из пятнадцати столиков, расположенных на открытой площадке, занято было лишь три. Даже отличная как для начала октября погода не могла вытянуть людей из своих домов. В воздухе стоял отчетливый дух разгоравшейся новой большой войны.

Высокий, даже скорее долговязый мужчина в форме полковника французской армии неторопливо потягивал кофе, и только пятая сигарета за последний час могла навести стороннего наблюдателя на мысль о полном душевном разладе, творившемся в душе офицера.

Сделав последний глоток, полковник опустил на стол газету, чтению которой он посвятил последние полчаса. «Ле Фигаро», как и большинство французской прессы, уделяло все свое внимание в эти дни боевым действиям на востоке. Вернее, фактическому их окончанию.

Немцы буквально за месяц стерли армию Польши в порошок и последнюю неделю занимались лишь тем, что добивали оставшиеся очаги сопротивления на севере страны. Именно этим последним актам того фарса, который парижские газетчики называли «героической обороной» и «самоотверженной борьбой», и была посвящена статья на передовице столичной газеты.

Понятное дело, что по роду своей деятельности полковник знал больше, чем далекие от армейских дел писаки. А именно знал он, что никакого героического сопротивления поляки не оказали, просрав войну уже в первые дни сентября. Но не сам факт поражения поляков и даже не действия, а вернее полное бездействие, французских войск выводило опытного военного из равновесия. Намного интереснее были действия бошей, которые на практике воплотили многие из тех идей, которые он, Шарль де Голль, вот уже несколько лет пытался продвинуть во французской армии.

Глубокие танковые охваты, поддержка танков пехотой, взаимодействие наступающих частей с воздушными силами: казалось, кто-то решил показать долговязому полковнику, какой именно должна быть армия из его головы, воплощенная в мясе и металле.

Из задумчивости де Голля вывело появление незнакомого господина в штатском. Одетый в темно-коричневое пальто, господин достаточно бесцеремонно выдвинул стул и, не спрашивая разрешения, присел за стол. В руках он держал достаточно пузатый кожаный портфель.

У стола в мгновение ока материализовался официант.

— Чашку кофе и коньяка на два пальца поприличнее, пожалуйста. Официант кивнул и ретировался в сторону кухни.

Все это время полковник молча наблюдал за действиями незнакомца. Только лишь после ухода официанта, поймав взгляд незнакомца, он вопросительно изогнул бровь, широким кивком указав на дюжину пустующих столиков вокруг.

— Добрый день, господин полковник, — наконец поздоровался пришедший, тем самым давая понять, что его появление тут не случайно, — меня зовут Смит, господин Джон Смит.

Сказано это было с такой интонацией, что даже убогому стало бы понятно, что никакого отношения к огромному полчищу потомков кузнецов, проживающих в Англии и Америке, неизвестный господин не имеет.

— Чем имею честь? — Не очень вежливо отозвался де Голль. Он был человеком достаточно сварливым и хамство окружающих совершенно не терпел.

— У меня есть для вас очень интересная информация, господин полковник, и я думаю, что вы как раз тот человек, который сможет ей воспользоваться с наибольшей для всех пользой. — Смит потянулся за своим плотно набитым портфелем, после нескольких секунд борьбы с пряжкой потянул оттуда объемистую папку.

В этот момент вернулся официант. Аккуратно поставил на стол чашечку кофе и пузатый бокал с янтарной жидкостью.

Подождав, пока он удалится, Смит вытянул-таки папку и положил ее на стол. После чего взял бокал с коньяком, понюхал и, улыбнувшись, одним махом опрокинул в себя его содержимое.

От такого обращения с благородным напитком де Голль только поморщился.

Сделав пару глотков кофе, Смит молча пододвинул папку де Голлю. Полковник опустил глаза. На обложке крупными трафаретными буквами было выведено «План Везерюбунг».

Де Голль вновь поднял глаза на незнакомца и удивленно спросил:

— Что это?

— Откройте.

Отодвинув на край стола пустую уже чашку из-под кофе, де Голль углубился в изучение содержимого предложенной папки.

Смит успел допить свой кофе, заказать еще порцию, выкурить пару сигарет, когда полковник, наконец, оторвался от изучения бумаг.

— Почему я должен верить, что содержимое этих документов — правда?

— Вы не должны, — с простодушной улыбкой ответил незнакомец. — Однако я бы на вашем месте все же как минимум подробно изучил те сведения, которые я вам передал. Ведь если они правдивы, то правдивыми могут оказаться и эти.

Смит жестом фокусника вытянул из портфеля две еще более пухлые папки.

— «План Гельб», «План Рот», — вслух прочитал полковник, — а это что?

— Планы вторжения в Бельгию, Голландию и Францию.

— Вы хотите сказать, что вот так просто, сидя на набережной в Страсбурге, я получаю все планы ОКХ на следующий год? — усмехнулся де Голль. — Я не верю. Это невозможно.

— Однако это так, — пожал плечами Смит. — Вы, конечно, можете не верить, но все же ознакомьтесь с содержимым этих папок. Можете передать их своему начальству, хотя я бы этого делать не стал. Думается мне, что там, — поднятый палец вверх, — эти сведения по достоинству не оценят.

— Хорошо, если предположить, что все, что здесь есть, — де Голль обвел рукой бумаги, разложенные на столе, — правда, или хотя бы часть правды, почему именно я? И кто вы такой, в конце концов, и почему передаете мне все… это?

— Многого я объяснить не смогу, не обижайтесь — служба. Однако на некоторые вопросы ответить могу. Хотя бы частично.

Смит сделал глоток кофе, помолчал секунд десять, как бы собираясь с мыслями, и продолжил.

— Эти материалы мы передаем именно вам, потому что ваше начальство показало полную свою некомпетентность. Откровенно говоря, я бы им и борделем командовать не доверил, не то что армией.

Де Голль хотел было возразить, но был остановлен движением руки.

— Не нужно спорить, я здесь не для этого. А насчет вашего командования, вы знаете не хуже меня, я уверен. Что же касается вас лично, то Шарль де Голль известен даже за пределами Франции как один из самых перспективных военачальников. Ваши идеи, решительность, опыт и образование — именно то, что формирует блестящего офицера. — Смит прервался и сделал еще глоток. — Так что мы рассчитываем исключительно на вашу инициативу. Вы, как я уже говорил, можете передать эти материалы по инстанции… Однако боюсь, пользы от этого не будет. Поэтому проявите инициативу для спасения вашей родины.

— На вопрос, кто такой я, — продолжил назвавшийся Смитом, — отвечать не буду. Это совершенно не важно. Важно то, кого я представляю. А представляю я страну, которой невыгоден быстрый проигрыш Франции в предстоящей войне. Мы надеемся, что теперь вы сможете продержаться подольше. Год, два, если вы дотяните до сорок второго года, будем считать, что мы в расчете за эти, — незнакомец улыбнулся и хлопнул раскрытой ладонью по стопке на столе, — документы.

— Русские все-таки, — после нескольких минут размышлений произнес полковник. — Теперь я понял, где я уже слышал этот акцент.

— Я вам этого не говорил, — с показной веселостью поднял руки Смит. Впрочем, глаза его оставались серьезными. — Есть еще вопросы ко мне? Или вы узнали все, что хотели?

— Вопросов — ворох, однако не нужно быть секретным агентом ГПУ, — с русским выговором произнес название спецслужбы полковник, — чтобы понять, что ответов я на них не получу.

— НКВД, сейчас функции тайной полиции, разведки и контрразведки в СССР исполняет НКВД. Но да, это ничего не меняет. Все, что я мог сказать, я уже сказал. Поэтому позвольте откланяться.

Смит достал портмоне, бросил на стол пару бумажек, встал из-за стола, надел шляпу и, наклонившись к де Голлю, произнес:

— И последнее, это мой подарок Франции и вам лично от меня. — Смит понизил голос. — Обратите внимание на парашютные десанты и меры борьбы с ними, это очень важно. А тот план, который прилетит на самолете бельгийцам, — дезинформация. Удачи, она вам понадобится.

Глава 1

Часть I

Глава 1

Окрестности города Бохольт, Германия 10 мая 1940 года

На востоке медленно разгорался рассвет. На смену ночной тьме из-за горизонта неторопливо выползали первые лучи солнца.

Лейтенант Курт Мейер нервно курил сигарету за сигаретой, порой бросая короткие взгляды на циферблат часов.

— Четыре часа, господин гауптман, пора, — наконец произнес лейтенант.

— Да, Курт, — отозвался стоящий рядом офицер, командир танковой роты и непосредственный командир лейтенанта Мейера, — вы правы, поднимайте людей, командуйте построение, нужно сказать напутственное слово.

Тихо матерясь, зевая и почесываясь, на улицу высыпали поднятые в постели танкисты. Десять минут на короткий утренний туалет, далее не менее короткий завтрак, построение, напутственная речь командира танковой роты гауптмана Мюллера, и вот уже экипажи торопливо занимают места в своих боевых машинах.

Тем временем часы показали без пятнадцати пять.

Взревели моторы, и машины начали выстраиваться в походную колонну. Место лейтенанта Мейера как командира второго взвода второй роты находилось в самой середине батальонной колонны.

С дороги съехали в начале шестого. До границы с Голландией оставалось не больше километра, когда поступил приказ развернуться в боевой порядок. Над головой послышался шум моторов. Курт в который раз за сегодняшнее утро бросил взгляд на часы. Без пятнадцати шесть. Пора.

— Двигай, — высунувшийся из люка по пояс взводный пару раз хлопнул ладонью по броне башни. — Вперед, наша цель — вон те крыши на пригорке. Динксперло, — по слогам произнес он трудновыговариваемое название голландской деревушки, расположенной прямо на границе с Германией.

Бодро наматывая сочную весеннюю траву на гусеницы, не встретив никакого сопротивления, войска пересекли границу. Народ, разбуженный грохотом десятков проезжающих вокруг и сквозь деревню танков, испуганно выглядывал из окон.

За несколько минут проскочив деревню, так и не встретив ни одного солдата противника, взвод лейтенанта Мейера остановился, чтобы сориентироваться на местности. О том, чтобы останавливаться в первом же населенном пункте, не могло быть и речи. Такой ерундой танковые войска не занимаются. Это работа пехоты, которая двинется во втором эшелоне и будет зачищать за танкистами оставленные хвосты.

Солнце меж тем уже полностью вышло из-за горизонта.

Над головой, в сторону на этот раз Германии, пролетела пара истребителей. Один из них отчаянно дымил, второй же, видимо, его сопровождал.

— Однако нас, похоже, ждет теплый прием, — пробормотал лейтенант.

Сверившись с картой, Курт наметил направление движения и раздал указания командирам танков.

Следующей целью движения было селение с не менее зубодробительным названием Бринденбрек. Затем следовало оседлать шоссе и скорым маршем двигаться в сторону Дутинхема. До него по шоссе было порядка двадцати километров. И по плану к полудню тридцать третий танковый полк должен был его занять, что в целом казалось вполне выполнимой задачей.

Однако, как это и бывает, неприятности начались почти сразу.

Шоссе, к которому вышли у Бриденбрека, через два километра пересекало неглубокий и неширокий, заросший всякой зеленой растительностью канал. Мост, перекинутый через безымянный канал, был едва ли четыре метра в длину и был вполне себе цел и невредим. Однако, в отличие от восточного его берега, на котором едва зеленело свежими всходами поле, западный берег густо зарос кустарником и деревьями, формируя неширокую лесополосу. Что ждало на том берегу, было непонятно.

Ожила рация:

— Курт, — слегка искаженный помехами прозвучал голос гауптмана, — первым через мост пойдет третий взвод, ты встань на расстоянии метров в семьсот и прикрой ребят на случай каких-либо неприятностей.

Расположившись на пригорке, лейтенант напряженно рассматривал в бинокль густые заросли на противоположном берегу. Однако, если там кто-то и был, то он себя никак не проявлял.

Вот первая машина осторожно въехала на мост, секунда, другая, и танк принял в сторону, освобождая проезд следующему панцеру.

Мост рванул, когда на нем находился третий по счету танк. Силой взрыва его опрокинуло, и он боком ушел в воду. В тот же момент в двух сразу в двух местах сверкнули вспышки, и четвертый танк третьего взвода окутался дымом и встал. Пятый отделался разбитыми катками, хотя сложно понять, как со ста метров — практически в упор — можно было выстрелить столь неудачно.

Те же два танка, успевшие пересечь мост, развернулись было в сторону выдавших свое местоположение орудий, однако вокруг них из все тех же кустов появились голландские пехотинцы, резво забросав панцеры противотанковыми гранатами.

Все это Курт наблюдал уже в прицел танкового орудия. Скомандовав осколочные, он широкой очередью полоснул кусты, надеясь хоть как-то отвлечь засевших там голландцев от танкистов третьего взвода, которые могли еще быть живы. Сверкнула еще одна вспышка — у правого борта земля взорвалась фонтаном, а по броне стукнули осколки.

На этом, впрочем, засада и закончилась. Взвод из пяти Pz.II расколошматил полосу зелени на сотню метров вправо и влево от взорванного моста буквально за минуту. Оба орудия успели сделать еще по выстрелу — ни одного попадания — и заткнулись навсегда. Разгоряченные и разгневанные почти мгновенным уничтожением первого взвода, танкисты выпустили по две кассеты каждый, после чего от орудий, как и от прислуги, мало что осталось. Весь бой занял едва несколько минут.

— Господин гауптман, — Курт вызвал по рации командира, — произошло боестолкновение, третий взвод при пересечении моста попал в засаду. Четыре танка потеряны безвозвратно, у одного повреждена ходовая. Силами моего взвода противник был уничтожен. Противник потерял два противотанковых орудия и до взвода солдат.

— Черт побери, — голос гауптмана Мюллера звучал в крайней степени раздраженно. — Как это произошло?

После более подробного описания короткого боя встал вопрос — что делать? Без пехоты и саперов преодолеть даже такой узкий — казалось бы, переплюнуть можно — канал не представлялось возможным. Саперы же, двигаясь своим ходом, могли добраться только через пару часов, что на корню срывало график продвижения танкового батальона.

— Смотри, — наконец, после нескольких минут размышлений и совещаний решил Мюллер, — этот канал тянется на северо-восток всего на километр-полтора. Мы обойдем его с той стороны. Берешь свой взвод и идешь первым. Смотри только не подставляйся, не лезь в кусты, там, как оказалось, могут сидеть голландцы. Потери четверти роты в первый же день наступления мне более чем достаточно.

Обход канала полями занял еще почти час. Стрелки часов неумолимо подбирались к девяти.

Выбравшись на шоссе, рота продолжила свой путь, практически не встречая сопротивления. Лишь раз они наткнулись на взвод голландских солдат, спешно окапывающихся в попытке перекрыть шоссе. Однако четвертый взвод, шедший во главе колонны в качестве передового охранения, не снижая скорости, развернулся в боевой порядок и смял заслон в считанные секунды. На этот раз обошлось без потерь.

К десяти часам взвод Курта Мейера достиг местечка Ульфт. В этом месте шоссе пересекало реку Альте Иссель. Сама река хоть и была шириной всего метров в пятнадцать, но взорванный мост намекал на невозможность продвижения дальше в ближайшем будущем.

Выматерившись, Курт связался с начальством:

— И где эти хваленые десантники Геринга, которые должны были захватить для нас мосты? — Естественно, Мюллер был не в восторге. — Жди, сейчас узнаю, что делать дальше.

Минут через десять рация ожила вновь.

— Так, новая вводная. Ждать инженерные части времени нет. Возвращаемся назад по шоссе и сворачиваем на боковую дорогу. Поедем через Силволде и Терборг и выскочим на шоссе уже перед самим Дутинхеймом. Если, конечно, на нашем пути еще что-нибудь не будет взорвано. И да еще, я связался с майором Ригером. Нам выделят пару мотоциклистов в головной дозор, чтобы, как прошлый раз, не получилось. Ты пойдешь за ними во главе колонны. Вопросы есть?

— Никак нет, господин гауптман, — дураку понятно, что самый важный сейчас ресурс — время.

Вскоре в пределах видимости стали попадаться первые признаки того, что на этой территории идет война. То тут, то там дымили обгоревшие остовы самолетов. Причем большая их часть была транспортниками.

Уже много позже Курт узнал, что этот день, день начала войны на западном фронте, стал поистине траурным для люфтваффе и, особенно для десантных частей. За первые сутки германские ВВС потеряли больше чем полтысячи самолетов — в основном именно транспортной и бомбардировочной авиации.

Воздушная мясорубка первых часов войны развернулась на обширной территории над Голландией, Бельгией, Францией и даже Люксембургом. С обеих сторон в этом грандиозном воздушном сражении участвовало порядка трех тысяч самолетов.

Не ожидая серьезного противодействия, немецкие бомбардировщики вылетели без какого-либо значительного истребительного прикрытия, рассчитывая застать вражескую авиацию спящей на аэродромах. Однако случилось не так, как задумывалось. Целые эскадрильи Ju 87, 88 оказались полностью беспомощными перед массированными атаками вражеских истребителей, что и привело к таким колоссальным потерям.

В еще худшем положении оказалась транспортная авиация десантных частей люфтваффе. 7-я воздушно-десантная дивизия, части которой, согласно плану «Гельб», должны были внезапным ударом с воздуха захватить мосты (которых было значительное количество на пути движения вермахта), была частью уничтожена в воздухе, а частью уже на земле. Система десантирования, принятая в немецкой армии, при которой сам десантник при себе имеет лишь пистолет, а все основное вооружение выбрасывается отдельно в контейнерах, сыграла с ними дурную шутку. 22-я же воздушно-десантная дивизия, доставка которой по плану осуществлялась планерным способом, в основной своей массе просто не смогла осуществить высадку из-за плотного огня малокалиберной зенитной артиллерии. Вследствие этого так тщательно разработанная операция по штурму стратегически важного бельгийского форта Эбен-Эмаэль, прикрывающего реку Маас и мосты в городе Маастрихте, с треском провалилась. Крепость площадью почти в квадратный километр, оснащенная по последнему слову военной мысли, была практически неприступна для штурма наземными войсками, поэтому план предполагал планерный десант прямо внутри укреплений, благо площадь это позволяла. Упорные тренировки и тщательное планирование оказались бессильны перед батареей зенитных «эрликонов», буквально разорвавших в упор заходящие на посадку десантные планеры.

Героическая же оборона форта Эбен-Эмаэль, вошедшая впоследствие во все военные учебники как пример мужества и стойкости, продолжалась больше полутора месяцев. Отступившие в форт голландские пограничники усилили гарнизон укрепления количественно и, главное, качественно. В полном окружении, без связи с внешним миром, два неполных батальона солдат сковывали десятикратно превосходящие силы противника. Под постоянными бомбардировками и артобстрелами защитники форта день за днем отбивали атаки вермахта, нанося значительный урон в людях и технике. Для того чтобы захватить крепость, вермахту, по сути, пришлось полностью сравнять ее с землей, на что пошло несметное количество боеприпасов и, главное, еще более важного ресурса — времени.

Таким образом, немецкие десантники, не имея на своей стороне фактора внезапности, были перебиты почти в полном составе. Из четырех с половиной тысяч их осталось лишь несколько сотен, рассеянных на большой площади, деморализованных и не представляющих никакой угрозы голландским и бельгийским войскам.

Потери в истребительной авиации были не столь значительными, вследствие общей высокой подготовки пилотов немецкой авиации. Однако и они оказались на порядок выше запланированных.

Важным фактором, повлиявшим на катастрофический для люфтваффе исход первого дня боев в небе, стало такое качество основного немецкого истребителя Bf.109, как низкий радиус действия. При том, что подавляющее большинство воздушных схваток велось над вражеской территорией, запас горючего позволял вести активные боевые действия не более получаса, после этого приходилось возвращаться на свой аэродром для дозаправки. В свою очередь, у французских, бельгийских и голландских самолетов такой проблемы не было.

Кроме проблем с малым радиусом, люфтваффе имело ряд других проблем. Так, у самолетов союзников было намного больше шансов дотянуть до своего аэродрома и таким образом спасти поврежденную машину. Если же спасти ее не удавалось, то выпрыгнувший с парашютом пилот мог снова стать в строй в отличие от немецких, которые чаще всего попадали в плен. Вот почему при практически равных на бумаге потерях в истребителях в первые дни ВВС союзникам был нанесен меньший ущерб, что в дальнейшем сыграло огромную роль во всей войне на Западном фронте.

Очередная задержка на пути к цели. И опять канал, и опять взорванный мост. Однако на этот раз обойти канал стороной не представлялось никакой возможности. На юго-востоке канал соединялся с Альте-Иссель, а на северо-восток тянулся на многие десятки километров, пересекая большую часть Нидерландов.

В связи с вынужденной остановкой было принято решение пообедать. Все равно саперов сказали ждать только через несколько часов.

Именно инженерные части, как это ни странно, стали «узким горлышком», определяющим скорость продвижения вермахта. Казалось, голландцы взорвали каждый чертов мост на пути движения немецких войск, а поскольку всяких каналов и небольших речушек в этой местности было в изобилии, скоро график наступления стал заметно трещать по швам.

Несколько часов растянулись на полдня, и саперы прибыли уже в сумерках. Матерясь, они начали сколачивать переправу, способную выдержать хотя бы вес одного Pz. II — восемь тонн. Работа, начавшаяся на закате, не закончилась и с наступлением темноты. Были вытащены мощные прожекторы, и уже при искусственном освещении возведение моста продолжилось. Еще полночи стук топоров, гудение генераторов и матерные по большей части крики солдат не давали танкистам уснуть. Впрочем, возможно, причиной бессонницы был ворох новых впечатлений от первого дня большой войны.

Глава 2

Глава 2

Ла-Шепель, Франция 17 мая 1940 года

Генерал Гейнц Гудериан прибыл в штаб 19 корпуса с передовой уже ночью, поэтому совещание было назначено на утро.

Задержка произошла по причине мощного артиллерийского обстрела, которому подверглись части 1-го пехотного полка и полка «Великая Германия», попытавшиеся с ходу форсировать Маас. Не добились успеха и легкие части 2-й танковой дивизии, действовавшие севернее. Понеся серьезные потери, пехота отступила и затребовала поддержку авиации, получив в ответ отказ, мотивированный отсутствием свободных машин. Корпусная же артиллерия, передвигающаяся большей частью гужевым образом, отстала от передовых частей на целый дневной переход и не могла ничем помочь.

Кроме самой реки, которая в этом месте была не столь уж широкой — порядка двадцати-тридцати метров — проблему из себя представляли бетонированные сооружения на левом берегу Мааса. Эта часть линии Мажино, построенная после 1936 года, была далеко не так основательна, как та, что прикрывала непосредственно франко-германскую границу, однако в отсутствии поддержки с воздуха и тяжелой артиллерии могла стать серьезным препятствием.

Бросок через Арденны через южную часть Бельгии прошел ожидаемо тяжело. На узких горнолесных дорогах даже небольшой отряд, имеющий средства противотанковой борьбы, мог значительное время сдерживать превосходящие силы. Постоянные ружейно-пулеметные обстрелы, короткие арт налеты, минирование дорог и даже просто завалы — все это превратило пятидневный марш в один сплошной кошмар. Не имеющие здесь значительных сил — а большая и наиболее боеспособная часть сил союзников, как и было предопределено планом, завязла в Бельгии — французы предпочитали не вступать с танковыми корпусами вермахта в открытые боестолкновения. Ограничиваясь комариными укусами, порой не наносящими вообще никакого вреда, французы медленно отступали, не давая вермахту развить темп. Причиной слишком медленного продвижения, докладывая фон Клейсту, Гудериан назвал отсутствие поддержки с воздуха и плохую работу люфтваффе в целом. Особенно раздражали генерала танковых войск самолеты-корректировщики Bloch MB.170, постоянно висящие в небе над колоннами его войск. Имея практический потолок в одиннадцать километров, эти самолеты были недосягаемы для основных типов истребителей люфтваффе и с высоты могли беспрепятственно корректировать огонь артиллерии.

Совещание в штабе 19 корпуса началось рано утром еще до рассвета. Присутствующие командиры дивизий и отдельных частей сначала доложили о состоянии людей, техники и о потерях, понесенных за первые пять дней боев. Доклады были один мрачнее другого. Почувствовавшие вкус легких побед генералы не были готовы нести хотя бы сколько-нибудь значительные потери.

Особенно горячился командир 1-й танковой дивизии генерал Фридрих Кирхнер. Именно его дивизия наступала в авангарде 19 корпуса и понесла, соответственно, самые тяжелые потери.

— Десять процентов танков, Гейнц, — Гудериан терпеть не мог длинные обращения в моменты, когда нужно было говорить по существу, поэтому с ближайшими подчиненными предпочитал общаться «без чинов». — За пять дней — десять процентов. По легкой технике еще хуже. Командиры разведывательных частей кричат о том, что скоро будет просто не на чем ездить. Понятное дело, что большую долю этих потерь ремонтные части введут в строй опять, но ведь бои-то, по сути, на этом участке еще не начинались.

— Так, все, хватит, — хлопнул Гудериан ладонью по столу. — Боевые здесь собрались генералы или растерянные дети? Поступил приказ: завтра форсировать Маас. Поступил от самого фюрера. И так отстаем от графика.

Гудериан наклонился над картой.

— Сегодня нас должна догнать корпусная артиллерия. Она займет позиции тут, тут и тут, — указка заскользила по карте. — Артиллерия займется укреплениями на той стороне. В первую очередь это доты в полосе первой танковой дивизии. Артподготовка начнется сразу после выхода на позиции. Задача-минимум — не дать вести прицельный огонь по нашим войскам.

— Далее: французской артиллерией займутся летуны. Согласно плану, завтра весь 2-й воздушный флот работает на нас. После подавления артиллерии ребята Кессельринга прикроют нас от возможных неприятностей. Теперь что касается собственно наших частей: первая танковая переправляется севернее Доншери, после чего, оседлав шоссе, двигается в сторону городка Шевеж. Ваша задача — с ходу атаковать возможные подкрепления, перебрасываемые по этой дороге. Правый фланг вам прикроет река Ле-Бар. Вопросы есть?

Успокоившийся уже к этому времени Кирхнер кивнул и, откашлявшись, спросил:

— Насколько свободно можно распоряжаться артиллерией и авиацией?

— Настолько, насколько это вообще возможно. Это направление для нас приоритетное, за вами пойдет 2-я танковая дивизия. В Шемери-сюр-Бар 2-я танковая сворачивает с этого шоссе и перестраивается севернее. Тоже общим направлением движения на Реймс.

— Яволь, — отозвался генерал-лейтенант Файель.

— Твоя дивизия, — Гудериан кивнул командиру 10-й танковой дивизии, — бьет южнее Ваделенкура и далее на юг вдоль Мааса. Задача — отрезать части, прикрывающие восточный берег реки, от основных сил и дать спокойно переправиться пехоте. После этого полным ходом догоняете остальных.

— И, наконец, части полка «Великая Германия» имитируют переправу в двух-трех местах. Задача — связать боем, не дать французам сманеврировать силами и помешать переправе танков. Сильно не нарывайтесь. Лишние потери нам ни к чему. Вопросы есть?

Вопросы были. На согласование различных мелочей потратили еще больше часа, закончив совещание только к полудню.

Переправа через Маас началась на рассвете 18 мая. Первыми в дело вступили артиллеристы. Посылая снаряд за снарядом, они умело накрывали заранее разведанные цели на левом берегу реки. Стрельба в комфортных условиях продолжалась недолго. Всего пятнадцати минут хватило французам, чтобы проснуться и затеять контрбатарейную борьбу. Немцы, в свою очередь, вызвали поддержку с воздуха. Над изготовившимися к броску солдатами пронеслись штурмовики и скрылись за кронами деревьев. Высоко, под самой кромкой облаков, их страховали истребители — после потерь первого дня войны ударные самолеты без прикрытия на штурмовку уже не отпускали. Внезапно немецкие истребители стали парами уходить в отвесное пике — проснулись и французские авиаторы.

В установленный час раздались сержантские свистки, пехота бросилась вперед. Оба берега Мааса представляли собой открытые и ровные, как стол, покрытые свежей травой луга, поэтому, когда на противоположном берегу ожили пулеметы, фигуры в серой форме стали во множестве падать на землю. Однако наступательный порыв был настолько значителен, что немцы одним махом, не считаясь с потерями — кроме ружейно-пулеметного огня, пехоту то и дело накрывала недобитая французская артиллерия и даже периодически появляющиеся штурмовики — преодолели водную преграду. Зацепившись на другом берегу и уничтожив огневые точки, непосредственно прикрывающие реку, немцы начали энергично строить переправу для танков и другой техники. К полудню французские войска были отброшены от реки сразу в трех местах. 1-я танковая дивизия, не снижая темпа, овладела городом Шевеж и продолжила движение на юго-восток.

Гудериан как раз возвращался в штаб корпуса с передовой, когда ему доложили о прибытии командующего танковой группой генерал-полковника фон Рундштедта. Возле наплавного моста через Маас генералы едва обменялись рукопожатиями, когда в воздухе опять показались французские штурмовики. Вверх потянулись трассы малокалиберной зенитной артиллерии — зенитчики попытались отсечь французов от переправы и не дать результативно сбросить свой смертоносный груз. Несмотря на плотный огонь, а переправы в этот день прикрывала вся корпусная зенитная артиллерия, две пары штурмовиков все же смогли продраться сквозь завесу огня и достаточно прицельно сбросить бомбы. К несчастью, одна из них таки попала в саму переправу; ударной волной в воду снесло пару танков, и еще с десяток солдат выкосило осколками. Но самое худшее, что от мощного взрыва крепление понтонов оборвалось, и две половинки понтонного моста течение стало медленно сносить на северо-запад. Из четырех же штурмовиков один, поймав-таки очередь, развалился прямо в воздухе, другой задымил и ушел со снижением на запад, а двое, счастливо избегнув верной, казалось, смерти, смогли уйти целыми.

Рундштедт, ставший свидетелем воздушного налета, снял фуражку, вытер вспотевший лоб платком и сухо произнес:

— Здесь всегда так?

— Всегда, — подтвердил Гудериан, — обычно еще хуже. Сегодня нас плотно прикрывают орлы Кессельринга.

— Ну что ж, остается только поблагодарить солдат за храбрость. Как себя показывают новые танки?

— Вы имеете в виду Pz. IV? Не столь они уже и новые. Мы их успешно применяли прошлой осенью в Польше.

— Это, конечно, так, Гейнц, однако только сейчас эти танки пошли в войска хоть сколько-нибудь массово. И все же, что вы думаете об этой машине? Сможет ли она стать опорой танковых войск вермахта?

— Без сомнения, господин генерал-полковник. Единственная вещь, которая мне не нравится в наших новых танках — орудие, — в который раз Гудериан затронул тему короткоствольного орудия новой «четверки».

— Оставьте, Гейнц, — фон Рундштедт сделал неопределенное движение рукой, — уже много раз поднимали этот вопрос и признали длинноствольное орудие калибра 75 мм излишним. Не нужно начинать этот спор опять.

— Однако меня беспокоит возможность столкновения с тяжелыми французскими танками. Нам будет достаточно сложно им противостоять.

— Пусть с ними разбираются пикирующие бомбардировщики. Оставьте работу авиации орлам Геринга. Не можем же мы делать все, не так ли? И еще одно, вы знаете, Буш вас очень хвалил. Он сомневался, сможете ли вы форсировать Маас, но теперь он просто в восторге.

Приняв доклад о продвижении корпуса, фон Рундштедт уехал, а Гудериан вновь направился на передовую в войска.

К концу дня войска французов были отброшены от реки на пять-десять километров. За ночь большая часть подвижных сил переправилась на левый берег Мааса, создав предпосылки для броска уже следующим утром 19 мая. Вечером же Гудериан встретился с командующим 14-м армейским корпусом генералом фон Витерсгеймом. С ним необходимо было обсудить вопрос взаимодействия частей при смене подразделений, занимающих предмостное укрепление. Фон Витерсгейм клятвенно заверил, что его части смогут переправиться через Маас не позднее полудня 19 мая.

Решив не ждать тихоходные пехотные части, Гудериан в нарушение прямого приказа более осторожного Клейста приказал, дабы не терять темп, начать движение на рассвете. Таким образом, возникал разрыв в боевых порядках, однако это мало беспокоило создателя танковых войск Третьего рейха. Отступающие французы совершенно не казались теми, кто мог преподнести неприятный сюрприз.

19-му армейскому корпусу была поставлена задача ударить на юг и занять высоты в районе города Стонн, для того чтобы лишить французов возможности бить артиллерией через Маас и по мостам на реке. И таким образом позволить спокойно переправиться дивизиям второго эшелона. Однако сходу это сделать не удалось.

Воспользовавшись подаренным временем, французы серьезно укрепили город, подтянув противотанковую артиллерию и некоторое количество танков. Наступление на Стонн застало Гудериана на передовой, поэтому он лично наблюдал за атакой частей 2-й танковой дивизии.

После основательной артиллерийской подготовки в атаку пошли танки и пехота. Однако далеко продвинуться не удалось: на открытом поле, по которому начали двигаться немецкие войска, начали вставать кусты разрывов. Среди снарядов средних калибров ясно выделялись падения снарядов чего-то значительно более мощного. К счастью, точность их оставляла желать много лучшего.

— Что это? — оторвавшись от бинокля, спросил Гудериан стоящего здесь же на наблюдательном пункте командира 2-й танковой дивизии Рудольфа Файеля. — Судя по всему, никак не меньше двухсот миллиметров. Откуда у французов здесь осадные калибры?

— Это фланкирующий огонь с линии Мажино, господин генерал. Ведут огонь с юга на максимальную дальность орудий. Поэтому и точность такая.

— Однако если они пристреляются, у нас будут проблемы.

Как будто услышав слова командующего 19-м корпусом, французы положили снаряд точно в центр наступающих порядков немцев, в мгновение стерев с лица земли целое отделение.

— Рудольф, командуйте отступление, нет смысла гробить солдат. Сейчас вызовем авиацию, чтобы проутюжить передний край, и попробуем после захода солнца. Вероятно, ночью французы будут не столь точны.

Новая атака, предпринятая в одиннадцать часов, увенчалась частичным успехом. Немцам удалось закрепиться на вершине холма, однако полностью выбить неприятеля из города не получилось. С рассветом ожесточенные боевые действия продолжились. Городок несколько раз переходил из рук в руки, задерживая движение всего корпуса. Наконец, к вечеру 19 мая вермахту удалось отбросить французов за окраину города, устранив таким образом угрозу переправляющейся через Маас пехоте.

Однако время уже было потеряно.

Глава 3

Глава 3

Пятью километрами южнее г. Стене, Франция, 19 мая 1940 года

Свежеокрашенный в армейские цвета «Ситроен» шустро петлял по лесной дороге. Вокруг, под сенью уже по-летнему зеленеющих крон и дополнительно скрытые маскировочными сетями, сновали военные, одетые в темно-коричневую форму со знаками различия танкистов французской армии. Здесь же, тщательно укрытые от воздушных разведчиков люфтваффе, находились и танки. По большей части это были легкие Renault R35, также были Somua S35, D2 и, конечно же, тяжелые B1bis. Впрочем, этим линейка французских танков, сведенная чьей-то недрогнувшей рукой в одно подразделение, не ограничивалась. В межвоенный период французский инженерный «гений» породил немало уродцев, все еще тянущих лямку в разных уголках страны.

Наконец, автомобиль притормозил, и из него неторопливо выскочил долговязый полковник. К нему тут же подошла группа офицеров-танкистов.

— Здравствуйте, господин полковник, — козырнул майор, старший по званию из присутствующих. — Давайте пройдем в штабную палатку.

— Добрый день, — кивнул на ходу в ответ де Голль, — доложите о готовности к маршу.

— 44-й танковый батальон полностью готов к выдвижению, — браво доложил майор и чуть тише добавил, — насколько это вообще возможно. Из сорока пяти положенных по штату легких танков Renault R35 на ходу сорок три. Еще два нуждаются в ремонте, который в поле провести невозможно. Среди личного состава выбывших нет. Готовы начать движение через полчаса после приказа.

— Отлично, Поль, — в штабной палатке на столе была разложена карта данной местности. К ней де Голль и устремился. — Выдвигаемся ночью. Через час после заката. Твой батальон идет во главе колонны. Двигаемся в максимальном темпе.

Длинный палец заскользил по карте, обозначая направление движения.

— За тобой пойдет 46-й батальон — наши тяжи. Если нарвешься на упорное сопротивление — обходи, не трать время. Твоя задача — первым выйти вот сюда. — Ноготь ткнулся в синюю ленту на карте, обозначающую реку Маас возле надписи Доншери. — Далее занимаешь оборону по реке и не отступать ни на шаг. Если будет совсем плохо, вызывай авиацию, артиллерию, хоть самого черта из ада! Держаться до подхода пехоты ориентировочно пять-шесть часов. Впрочем, ты сам понимаешь.

Майор, Поль Эрсан, командир 44-го танкового батальона, только кивнул в ответ. Начавшаяся всего девять дней назад война уже показала всю ненадежность любого плана.

— Кроме того, тебе отдаю большую часть зенитной артиллерии. Скорее всего, вражеская авиация будет висеть над тобой все время, поэтому не забудь замаскировать все, что сможешь.

Наконец, обсудив все детали, офицеры оторвались от стола и снова вышли на улицу. Перед палаткой все также стоял призванный на военную службу сугубо гражданский по своей сути «Ситроен».

— Господин полковник, а пехоту будут перевозить на чем-то вроде этого? — с изрядной долей скептицизма произнес майор Эрсан.

— Ну да, прямо как в 18-м году. На парижских такси, — де Голль в сердцах плюнул себе под ноги.

Ситуация с автомобильным транспортом во французской армии действительно была полукомична-полутрагична. Экстраполировав опыт Первой мировой, французское командование решило, что комплектовать армию в полном объеме колесным транспортом нет необходимости. По плану в начале войны следовала мобилизация гражданского автотранспорта для нужд армии. О том, что получилось в итоге, в армии говорили исключительно матерно. Мало того, что проходимость большей части гражданского транспорта совершенно не подходила для ведения боевых действий, так еще и техническое состояние каждой отдельной единицы разительно отличалось. Таким образом, предсказать, как поведет себя техника на марше и какой процент машин придется оставить по дороге, было совершенно невозможно.

— Все, майор, я уехал. Удачи тебе. Она нам всем не помешает.

Де Голль загрузился обратно в автомобиль и скрылся среди деревьев.

Контрудар де Голля не был его сольным выступлением. Кроме 4-й танковой, в этой операции должна была быть задействована большая часть авиации 2-й, 3-й и 4-й армий, а это почти две тысячи самолетов, вся артиллерия, до которой смогли дотянуться, и некоторые пехотные части. Но самое главное, что задержка в пять дней позволила союзному командованию понять основной замысел вермахта, оценить всю его опасность и начать аккуратно выводить самые боеспособные части из Бельгийской западни. Бельгийская западня, впрочем, таковой не стала. Благодаря самоотверженности гарнизонов пограничных крепостей группа армий «Б» не смогла крепко связать боем большую часть войск на территории Бельгии, и теперь союзники планировали нанести удар высвобожденными частями с севера на юг, подрезая переправившиеся через Маас танковые клинья.

Дивизия же де Голля была единственная, которая могла совершить этот маневр хоть сколько-нибудь оперативно. Сохраненная скорее не благодаря мудрому командованию, а вопреки, она должна была стать тем козырем, который покроет всю пачку вражеских тузов. Для сохранения дивизии де Голлю пришлось в первые дни прямо саботировать приказы командования. Полковник посчитал, что если его план удастся реализовать, то его, как победителя, никто не осудит. Если же нет, то этот эпизод станет всего лишь маленькой частью огромной катастрофы, на который никто впоследствии не обратит внимания.

С заходом солнца дивизия выдвинулась к месту назначения. За ночь предстояло преодолеть порядка двадцати пяти километров, чтобы начать атаку с рассветом. В авангарде, как и предполагалось, шел батальон легких танков, за ним шли тяжелые В1, далее пехотные части на всем, что удалось собрать с начала войны, а сзади прикрывал этот зоопарк батальон кавалерийских Somua S35.

Вообще танковая дивизия Франции была достаточно перетяжеленной по составу подразделением. Так, на 10 мая 1940 года в составе дивизии было почти три сотни танков, что не способствовало простоте управления и стало поводом для раздергивания 3-й танковой на отдельные батальоны. Впрочем, конкретно в этом случае это скорее было на пользу дела. Все же три сотни танков, собранных в одном месте — это сила, с которой необходимо считаться.

Пройти все двадцать пять километров без боестолкновений не удалось. Возле Отрекур-Э-Пурон колонна нарвалась на передовые части 10-й танковой, двигающейся вдоль Мааса.

Не принимая бой, 44-й батальон ушел влево, обходя противника по дуге, а в дело вступили тяжелые танки. Возможно, это было единственное сражение, в котором танки В1 были использованы по назначению. Тяжелые, хорошо забронированные, но малоподвижные, обладающие высокой огневой мощью, они как нельзя лучше подходили для лобового столкновения накоротке.

Развернувшись из походной колонны в цепь, французы как нож сквозь масло прошли по разбуженному лагерю немецкой дивизии. Крики, вой пуль, грохот разрывов — все смешалось в невообразимую вакханалию, пиршество смерти.

Проснувшиеся немцы, занимающие места в танках и за щитками орудий, с ужасом открыли для себя страшную истину — им просто нечем пробивать лобовую, а часто и бортовую броню тяжелых танков. Про пулеметы Pz.I и 20-мм пушки Pz.II и говорить нечего, однако и 37-мм длинностволки не могли взять французскую броню. Единственным оружием, которое уверенно пробивало 60-мм броню, были знаменитые 88-мм зенитные орудия. Однако их было мало, и к тому же в ночном бою от неповоротливых орудий толку — чуть.

Буквально за два часа резни 10-я танковая дивизия перестала существовать как организованная сила.

Однако и французы понесли потери, заплатив за уничтожение танковой дивизии половиной своих тяжелых танков и двумя десятками легких. Впрочем, большую часть В1 можно было восстановить — повреждения чаще всего получала ходовая, но на это не было времени, поэтому, бросив все, что не могло передвигаться самостоятельно, французы продолжили движение.

В полночь, на другом участке фронта, что являлось также частью общего плана, французы предприняли отвлекающую атаку. Два полка пехоты при поддержке танковой роты вновь атаковали Стонн. Особых успехов им достичь не удалось, однако штаб 19-го армейского корпуса из-за этой атаки не успел отреагировать на новую опасность.

На рассвете 4-я танковая дивизия атаковала немецкие части второго эшелона на переправах через Маас. Не успевшие толком форсировать реку пехотные части застали, что называется, со спущенными штанами. Сходу, сбив передовые заслоны, танки ворвались на позиции и после короткого боя скинули немцев в реку.

Хорошо проявила себя французская авиация, полностью расчистив небо на этом участке фронта. Опять с лучшей стороны зарекомендовали себя французские штурмовики, внеся свою порцию хаоса в порядки вермахта.

Таким образом, к десяти часам утра большая часть 19-го армейского корпуса под командованием генерала Гудериана оказалась отрезанной от своих частей. Однако командующий не впал в панику и, оставив в качестве прикрытия под Стонном полк «Великая Германия», с оставшимися у него двумя дивизиями повернул обратно, в надежде сбить французов с переправы и восстановить связь со своими частями.

Пятнадцать километров от Стонна до переправ у Седана стали для двух танковых дивизий воистину адскими. Не зря, когда говорят о стратегии блицкрига, одним из основных критериев успеха называют полное господство в воздухе. В небе все время висела французская авиация, то и дело появлялись штурмовики, проходя вдоль колонн, выкашивая людей и ломая технику. Единственной защитой от французских самолетов была малокалиберная зенитная артиллерия, перевозимая в кузовах грузовиков, однако ее явно не хватало. То и дело вокруг падали тяжелые артиллерийские фугасы — отличной корректировкой с воздуха французы замещали нехватку боеприпасов к тяжелым орудиям.

Обратно к Маасу все, что осталось от дивизий 19-го корпуса, добралось на последнем дыхании. Сначала была переправа через реку на запад, потом рывок, когда тылы не успевают за передовыми частями, тяжелый дневной бой, продолжившийся боем ночным, и рывок обратно — все это истощило как людские резервы, так и материальные. Топлива в баках почти не осталось, боезапас израсходован на две трети, среди личного состава потери, доходящие до сорока процентов.

Единственным шансом немецкого корпуса был один первый, очень сильный удар, перемалывающий вражескую оборону и дающий шанс на спасение.

Однако и французы это понимали, поэтому за тот десяток часов, которые у них были, они подготовили оборонительные порядки настолько, насколько это было вообще возможно. Танки замаскированы, частично окопаны, развернута противотанковая и зенитная артиллерия, пехота заняла окопы. Поэтому атаковавшие с ходу немецкие танки были перебиты, даже не нанеся существенного урона обороняющимся. Годные к маневренной войне немецкие «двойки» и «единички» оказались совершенно беспомощными при лобовом прорыве укрепленной обороны.

А когда утром 21 мая во фланг немцам вышли два танковых батальона легких «Гочкисов» и кавалерийских «Сомуа», немцы не выдержали и начали повально сдаваться.

В плен попало все, что осталось от 19-го армейского корпуса: чуть больше десяти тысяч человек непосредственно на берегу Мааса и еще почти две тысячи возле Стонна. В плен попало два генерала, что случилось впервые в Третьем рейхе. Сам же командующий генерал Гудериан предпочел плену самоубийство и пустил себе пулю в висок. Впрочем, у него просто не оставалось другого выхода, ведь на родине его, так или иначе, ждал трибунал. Невыполненный приказ, обернувшийся катастрофой. Ничего лучше, чем пуля, ему не светило. Кроме того, трофеями стали полсотни исправных танков, артиллерия и, что самое полезное, — армейские грузовики, которых так не хватало во французской армии.

Глядя на колонну немецких военнопленных, понуро бредущих на запад — в ту сторону, в которую они еще вчера двигались в боевых порядках — де Голль думал о тех девяти месяцах, которые прошли с той неожиданной, фантастической встречи в Страсбурге, навсегда изменившей его историю и историю его страны.

Год был очень тяжелый. Он пытался стучаться в закрытые двери, налаживал личные отношения как в армии Франции, так и в армиях союзников. Проявлял инициативу, где следует, и еще чаще, где не следует. В ход пошли связи, деньги, угрозы. Де Голль буквально кожей чувствовал, как время, словно песок, утекает сквозь пальцы.

Полковник де Голль не мог исправить всего, тем более за такой короткий промежуток времени, однако он сделал все возможное. Все, чтобы его страна не стала мальчиком для битья в разгоревшейся на континенте большой войне. И первые результаты он с гордостью сейчас наблюдал перед собой.

Интерлюдия 1

Интерлюдия 1

Кремль, Москва, СССР 24 мая 1940 года

За длинным Т-образным столом сидела дюжина человек, занимающих первые места в военной и гражданской иерархии Советского Союза. Солнце за окном уже зашло за горизонт, совещание, посвященное началу полноценной войны на западе, продолжалось уже несколько часов. Слово держал начальник Генерального штаба СССР маршал Советского Союза Шапошников.

— … Таким образом, 19-й армейский корпус полностью прекратил существование. Клейст снят с поста командующего танковой группой своего имени. Кто его заменит, неизвестно. На сегодняшний день фронт несколько стабилизировался. Немцы продолжают удерживать плацдармы на левом берегу Мааса, однако от удара еще не оправились и наступать, судя по всему, пока не способны. Французы спешным порядком выводят самые боеспособные части из Бельгии и укрепляют новую часть линии Мажино. Наш военный атташе в Англии сообщает, что Черчилль, наконец-таки, дал согласие на перебазирование английской авиации на французские аэродромы. Видимо, боров понял, что военная катастрофа, замаячившая в первые дни войны, пока откладывается.

— А что с положением в Голландии и Бельгии, Борис Михайлович? — вытащив трубку изо рта, спросил Сталин.

Кроме Шапошникова, из военных на совещании из армейцев присутствовали Ворошилов, Тимошенко, Павлов и Кулик. Флот представляли Кузнецов и Галлер. Кроме того, были приглашены Берия, Хрущев, Жданов и Молотов.

— В Голландии, несмотря на подрывы мостов и обширные затопления, немцы смогли прорвать укрепленную линию Греббе. Наиболее боеспособные части голландской армии смогли отойти на территорию так называемой «Крепости Голландия». Это наиболее густонаселенная и промышленно развитая часть страны на северо-западе. Голландцы могли осуществить значительные затопления своей территории, поэтому прорыв этого рубежа обороны связан с известными трудностями. На сегодняшний день голландцы имеют в строю до десяти боеспособных дивизий. Эти войска приковывают к себе всю 18-ю армию вермахта. Нужно так же отметить, что своей авиации у голландцев почти не осталось. Сейчас в небе над Голландией с люфтваффе дерутся преимущественно английские пилоты.

— Что касается Бельгии, — Шапошников отпил из стакана с водой, — в Бельгии ситуация следующая. Линию Антверпен — Льеж — Намюр — граница с Францией, где естественной фортификацией служили Альберт-канал и Маас, удержать не смогли. На данный момент бельгийские войска крепко держатся на линии Антверпен — Левен. Участок фронта Левен — Намюр и далее до французской границы занимает Британский экспедиционный корпус. Кроме того, необходимо отметить наличие ряда не взятых укреплений на бельгийско-немецкой границе. Несмотря на окружение, они продолжают сковывать значительные силы вермахта.

— Какие ваши прогнозы, Борис Михайлович? — вновь подал голос Сталин.

— Делать долговременные прогнозы сейчас сложно, товарищ Сталин. Тем более что информация нам поступает весьма отрывочная и с серьёзным запозданием. По моему мнению, немцам понадобится еще несколько дней, чтобы очухаться от разгрома, учинённого им под Седаном. После этого, ориентировочно в первых числах июня, вермахт предпримет еще одну попытку прорыва фронта. Гитлер сделает всё, дабы не допустить длительной окопной войны. Тем более что совокупная военно-промышленная мощь союзников явно превосходит немецкую, а значит, затягивать боевые действия смысла нет.

— Может ли Красная Армия творчески использовать опыт современной войны, который союзники и Германия сейчас зарабатывают кровью?

— Так точно, товарищ Сталин. Сейчас мы получаем очень интересные сведения с полей сражений. Аналитическая группа уже работает над выводами первых дней войны. Уже сейчас ясно, что полученные данные серьезно продвинут нас в развитии теории встречного боя, применения танков, взаимодействии родов войск.

— Хорошо, Борис Михайлович, спасибо за доклад, — уже ко всем, — итак, товарищи, какие выгоды может приобрести наше молодое государство от разгорающейся на западе войны?

Глава 4

Глава 4

Пьоте, Бельгия, 29 мая 1940 года

— А слышал про то, как наши 3-я и 4-я танковые в Бельгии с французами лоб в лоб сошлись?

— Не, не слышал, — сонным голосом ответил Курт. Он лежал с закрытыми глазами и изо всех сил отдыхал под убаюкивающий стук колес. И разговоров о войне ему совершенно не хотелось.

— Говорят, наших знатно потрепали.

— Кто говорит?

— Да поболтал я здесь с одним мотострелком на предыдущей остановке. Их, наоборот, на север перебрасывают поближе к Антверпену.

— Вилли, хватит собирать всякие сплетни. Нарвешься когда-нибудь. Получишь за свой длинный нос и не менее длинный язык по шее.

Вильгельм Краус, командир четвертого взвода, состоящего из старых «единичек», выпустился из училища совсем незадолго перед началом войны. Он был легок на язык, и голова далеко не всегда успевала за этим важнейшим для Крауса органом.

— Ну ладно, — видя, что столь резкий ответ слегка обидел сослуживца, Курт Мейер постарался подсластить пилюлю, — давай свои сплетни.

— И ничего это не сплетни, а важная, не побоюсь этого слова… — начал было Вильгельм, однако под взглядом старшего товарища осекся. — Так вот, наши столкнулись с французами лоб в лоб и знатно отхватили. Тот мотострелок, с которым я разговаривал, говорил, что у наших были серьезные проблемы с броней французов. Якобы ни «двойка», ни «четверка», ни даже длинноствольная «тройка» в лоб их не брала. Приходилось в борт заходить и в корму.

— Наверно, на В1 нарвались или на В1бис. У них там во лбу 60 миллиметров. Хрен пробьешь.

— Нда… про мой пулемет и говорить не о чем.

— И чем все закончилось?

— Так отступили лягушатники, хоть и настреляли наших танков под две сотни. Наши их обходить начали, а у французов раций в танках нет. А какой маневренный бой без нормального управления. Вот они и дали деру.

— Да уж, не хотелось бы с таким твердолобым накоротке встретиться. Пусть их вон люфтваффе вместе с противотанкистами бьют. Танки с танками не воюют.

— Ну да, не воюют, — хмыкнул тоже задумавшийся о чем-то Вильгельм и откинулся на лежанку, — скажи это тем парням, которых эти тяжи в упор нашинковали. Это еще не известно, что там на французской границе произошло. Тоже, наверно, без них не обошлось.

После неспешного марша по Голландии, изобиловавшего переправами, засадами, минированием дорог и прочими радостями арьергардных боев, 18-я армия так и не смогла прорвать оборону района, названного «Крепость Голландия». Протоптавшись неделю перед основательной линией укреплений и несколько раз неудачно попробовав ее на зуб, немцы так и не достигли какого-либо успеха. Решительный же штурм сулил потери, сочтенные командованием недопустимыми.

22 мая в войсках со скоростью лесного пожара распространилась новость о крупном поражении немецких войск на французской границе, а 23-го пришел приказ о переводе ударных танковых частей в Бельгию. Место же 18-й армии занимали пехотные дивизии второй линии. Оставшиеся у голландцев войска не представляли существенной угрозы, поэтому немецкое командование, по сути, махнуло на этот фронт рукой, резонно полагая, что победа над Францией сейчас важнее всего.

Уже 24 мая 9-я танковая дивизия погрузилась в вагоны и вместе со всей техникой и имуществом была переброшена к небольшому городку в восточной Бельгии со странным для немецкого уха названием Пьоте. Пять дней дивизия потратила на развертывание и спешную разведку противостоящих ей частей союзников.

Согласно новому плану, группа армий «В» должна нанести главный удар в полосе Антверпен–Левен и, прорвав порядки бельгийской армии, выйти на побережье Па-де-Кале. Таким образом, немецкие войска перерезали британскому Экспедиционному Корпусу наикратчайшие пути снабжения, что ставило англичан в опасное положение и должно было вынудить уйти с территории Бельгии.

Само наступление началось утром 29 мая с непродолжительной, но массированной артподготовки и налета люфтваффе на переднюю линию обороны бельгийских войск. Против 18 бельгийских дивизий, расположенных в два эшелона, немецкое командование сосредоточило 20 дивизий, из которых три были танковые, остальные — пехотные. Таким образом, ОКВ существенно оголило остальную часть бельгийского фронта, оставив в прикрытии против британских войск всего шесть дивизий.

Сразу после окончания артподготовки в бой пошли танки. Рота лейтенанта Мейера на этот раз находилась во второй линии. Командование учло опыт предыдущих боев, показавших всю слабость бронирования первых немецких танков, и больше не пыталось кидать легкие танки на прорыв вражеской обороны. «Единички» и «двойки» теперь предполагалось использовать исключительно для ударов по тылам уже прорванных позиций вражеской армии. Прорывать же оборону переднего края отправили более новые и, главное, крепкие «тройки», «четверки» и самоходы.

Именно поэтому новое наступление для Курта и его коллег началось уже ближе к полудню. Приказ на выдвижение пришел, когда лейтенант сидел на броне своего танка и докуривал очередную сигарету.

— По машинам! Выступаем, — крикнул лейтенант и нырнул в люк танка.

До переднего края бельгийской обороны было около трех километров. Несмотря на отличную работу фельджандармов, шоссе было порядком забито людьми и техникой.

Высунувшись из люка, Курт наблюдал со всех сторон хорошо смазанный военный механизм, одномоментно пришедший в движение. Подобно сжатой пружине, вермахт стремительно высвобождал накопленную энергию в сторону войск союзников.

Через полчаса взвод Курта Мейера наконец достиг первой полосы бельгийских окопов. Здесь уже повсюду были следы недавних боев. Впрочем, все указывало на то, что бельгийцы заранее оставили первую линию, и артподготовка не нанесла им серьезного ущерба. Несколько десятков трупов в форме бельгийской армии, разбитые блиндажи, несколько брошенных винтовок и на сотни метров в обе стороны перепаханная снарядами земля. Вот и весь пейзаж.

Настоящий бой, видимо, начался уже на второй линии обороны. По обеим сторонам дороги в поле стояли застывшие коробки танков. Вокруг некоторых уже суетились ремонтники. Другие — закопченные и полностью выгоревшие изнутри — годились лишь на переплавку. Ими займутся позже.

Впереди отчетливо грохотала канонада. Над головой то и дело пролетали самолеты.

Обходя Мехелен с юга, рота гауптмана Мюллера нарвалась на засаду.

Первым полыхнул головной танк. Не повезло кому-то из первого взвода. Основное бельгийское противотанковое орудие — 47-миллиметровка — прошило выстрелом Pz. II насквозь, вызвав детонацию боекомплекта. Почти сразу попадание получил замыкающий.

Короткая команда:

— Съехать с шоссе, ищите чертову батарею, пока нас всех не перещелкали, — голосом гауптмана Мюллера пролаяла рация.

Впрочем, и без команды легкие танки, как тараканы, начали расползаться в разные стороны. Из двух грузовых «Опелей» на дорогу посыпалась пехота — находиться в кузове под обстрелом желания не было ни у кого.

Вспыхнул еще один танк. Рядом с другим встал фонтан близкого попадания — повезло.

— Господин лейтенант, — раздался в ушах голос командира танка из его взвода, — кажется, огонь ведут из посадки. Юго-восток, восемьсот метров.

Мейеру понадобилось еще пять секунд, чтобы найти в перископ место, о котором говорил подчиненный. И он тоже заметил вспышку в кустах и почти сразу еще одну. На этот раз в огненном разрыве скрылся грузовик — не успевших отбежать пехотинцев разбросало в разные стороны.

Дав короткую очередь в сторону врага, лейтенант скомандовал атаку. Эти восемьсот метров оказались очень длинными. В суматохе лейтенант никак не мог точно прицелиться, чтобы накрыть полубатарею на ходу, раз за разом выпуская кассеты в молоко. Остановиться же и прицелиться не давал инстинкт самосохранения, кричавший о том, что стоящий танк окажется слишком лакомой целью.

Прямо перед танком в воздух полетели комья земли. Промах. Видимо, там на батарее кто-то поспешил.

Ворвавшись на скорости первым на позиции артиллеристов, танк лейтенанта сходу раздавил гусеницами орудие: железо противно заскрежетало об железо. По броне защелкали винтовочные пули. Прислуга второго орудия попыталась было его развернуть, однако была сметена очередью 20-миллиметровых снарядов, выпущенных практически в упор. С десяти метров промахнуться было уже невозможно. Оставшиеся в живых бельгийцы, лишившиеся орудий и возможности хоть как-то поражать вражеские танки, начали бросать оружие и поднимать руки вверх. Наконец подбежала пехота и начала сгонять сдавшихся бельгийцев в кучу.

В живых осталось всего пятеро бельгийцев. Это из состава двухорудийной полубатареи и отделения прикрытия.

С трудом разжав пальцы и оторвавшись от перископа, Курт высунулся из люка. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет и спички, попытался подкурить. Первую спичку сломал, потом сломал вторую и третью. Глубоко вздохнул и, наконец, сумел добыть огонь. Глубоко затянулся и только потом огляделся. На поле дымило восемь костров: три «единички», четыре «двойки» и «Опель» приданной пехоты.

— Семь танков, — тихо пробормотал лейтенант, — и еще шесть осталось в Голландии. Пополнений прислали только один Pz. II. И еще два сумели восстановить ремонтники. Двенадцать танков из двадцати двух. Полроты нет. А ведь прошло только двадцать дней боев.

— Курт, — ожила рация, — прием.

— Да, Вилли, я тебя слышу.

— Курт, гауптман Мюллер погиб, кроме того, первый взвод остался без командира. А у моей машины что-то с подвеской — неудачно спрыгнул с шоссе в кювет. Так что ты сейчас за главного.

— Одиннадцать. Черт побери, этого еще не хватало. — Курт в сердцах стукнул кулаком по броне. Раздался глухой удар. Боль в руке слегка привела мозги в порядок. Так или иначе, делать что-то нужно было. И логичнее всего было начать с доклада непосредственному командиру. Теперь им был командир первого батальона майор Эрих Ригер.

Доложив наверх, Курт выслушал много мата и приказ не прекращать движение и силами роты выйти к мосту через канал Диль–Левен на южной окраине Мехелена. Мост по данным авиаразведки был все еще цел, и было крайне важным, чтобы он именно в таком виде достался вермахту.

Километр по прямой через поля. Семь–десять минут для танковой роты. Ровно для того, чтобы увидеть, как мост взлетает в воздух, а от места взрыва отъезжает грузовик, в который торопливо на ходу запрыгивают последние солдаты в форме бельгийской армии.

— Стой, — Курт отдает приказ механику-водителю, машина резко тормозит.

На этот раз торопиться смысла нет, есть возможность прицелиться получше и накрыть грузовик первой же очередью. Так и произошло: несколько раз рявкает 20-мм орудие, и вокруг уже набравшей скорость машины расцветают разрывы. Ошметки кузова летят в разные стороны, после чего машина исчезает в огромном облаке огня.

— Саперы, — только и прошептал лейтенант.

Около того, что осталось от моста, остановились на обед. Одиннадцать танков, два мотоцикла и грузовик с пехотным отделением.

Хотя на этот раз переправу восстановили быстро, вперед вторая рота так и не двинулась. Ее, как потерявшую больше половины техники, оставили во втором эшелоне вместе со всем 33-м танковым полком, потери которого в среднем были меньше, но, тем не менее, перевалили за двадцать пять процентов. И только сложная оперативная обстановка не позволила вывести весь полк в тыл на пополнение и отдых.

А ситуация на фронте была следующая. Нанеся удар в полосе ответственности бельгийской армии, немцы не без проблем прорвали фронт между Антверпеном и Брюсселем. В прорыв шириной почти десять километров устремились силы двух армий. Впрочем, удары по самим главным бельгийским городам успеха не принесли. Теперь над правым флангом немецкого прорыва нависла группировка из шести дивизий, укрепившаяся в Антверпене, а левому флангу угрожал корпус генерал-лейтенанта Виктора ван Страйдонк Баркеля. Таким образом, судьба прорыва оставалась неясной, так как, не обеспечив безопасность флангов, фон Бок, командующий группой армий «В», двигаться дальше не рисковал. Повторять судьбу Гудериана ему не хотелось. Немецкие войска, преодолев за два дня от десяти до двадцати пяти километров, уперлись в следующую линию обороны по реке Шельде.

А уже первого июня активизировались части Британского Экспедиционного Корпуса. Англичане нанесли удар от Намюра в сторону Льежа. И хотя фронт им прорвать не удалось, действия генерала Горта вызвали тихую панику в штабе фон Бока. Положение немцев осложнялось все еще не подавленными укреплениями на бельгийско-немецкой границе, изрядно затрудняющими маневр войсками.

Генерал Горт, впрочем, не ставил целью окружить или даже нанести существенный урон вермахту. Единственной целью было оттянуть часть войск на себя и сбить немцам их наступательный порыв. Что ему вполне удалось. Еще одним следствием этого тактического наступления стало ослабление давления люфтваффе по всей протяженности фронта. Пойдя на поводу у фон Бока, Геринг отдал приказ «максимально усилить воздействие в полосе ответственности британских сил». Это, кроме всего прочего, позволило французам завершить перегруппировку сил, а бельгийцам закрепиться на новой линии обороны.

Сложившуюся оперативную паузу стороны активно использовали для пополнения обескровленных в боях частей. 1-ю, 2-ю и 10-ю танковые дивизии пришлось фактически создавать заново, используя в качестве основы выдернутые из других дивизий танковые и моторизованные полки. Впрочем, как запятнавшие себя позором, эти номера дивизий отныне выводились из оборота, и новые части получили номера 11, 12 и 13.

Неудачи Германии на фронтах взбесили Гитлера, вследствие чего в командовании вермахта начались перестановки. Так со своего поста был снят главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич. Его место занял сам Гитлер. Вызванная этим волна перестановок уровнями ниже и, соответственно, неразбериха отодвинули новое наступление еще дальше.

Полученную передышку союзники использовали для укрепления линии обороны, мобилизации войск, транспорта и промышленности. Рылись сотни километров окопов, танковых рвов, тысячи блиндажей и дзотов. Активизировалась стратегическая авиация англичан. Война неумолимо затягивалась.

Глава 5

Глава 5

Селение Актовен, Нидерланды, 18 июня 1940 года

Обер-лейтенант Курт Мейер сидел за столом и просматривал личные дела нового пополнения. Качество этого пополнения оставляло желать лучшего. Разгром, а потом формирование с нуля трех танковых дивизий и общие потери начала войны существенно ударили по качеству личного состава танковых войск.

Наглядным примером такого качественного сдвига был сам Курт. Получив за наступление в Бельгии Железный крест 2-го класса и обер-лейтенантские погоны, он был поставлен командовать своей «родной» второй ротой. Однако свежеиспеченный ротный отлично отдавал себе отчет в том, что к новой должности готов не до конца. Он и взводом-то командовал всего два года после окончания танкового училища в Вюнсдорфе. Стать командиром танковой роты в неполные двадцать пять — нонсенс для мирного времени, и, как оказалось, достаточно рядовое событие во время войны. Просто никого лучше и опытнее не нашлось. Впрочем, сам Курт был скорее доволен развитием своей карьеры, чем нет. Он то и дело бросал взгляд на тщательно надраенный Железный крест, прицепленный к кителю, а иногда, забывшись, теребил его пальцами.

— Что ты тут, зарылся в бумаги? — в дверь посунулась голова долговязого Вилли.

— И не говори, — Курт сделал приглашающее движение рукой, — кто бы мог подумать, что у командира роты столько бумажной работы.

— Пополнение изучаешь? — лейтенант, присаживаясь за стол, бросил взгляд на папки, разложенные на столе.

— Угу, — кивнул свеженазначенный командир роты, делая глоток из стоящей на столе кружки с чаем.

— И как?

— Так себе. Хуже всего с командирами взводов. Только из училища. Куда им командовать в бою?

— А ты, значит, себя уже умудренным опытом старым воякой чувствуешь?

— И правда… Хотя по сравнению с ними… Действительно старый вояка.

— Как думаешь, когда наступление? — без перехода спросил Вильгельм.

— Дня два-три, думаю, может, неделя.

— Вот и мне так кажется. Эх, понатаскать бы этих зеленых лейтенантов месяца два-три. Тогда был бы толк.

— Пожалуй, — кивнул Курт, — но двух месяцев у нас точно нет.

— Да, я что хотел спросить — нам еще танки обещают? А то нештат выходит. Восемнадцать из двадцати двух, — спросил лейтенант Краус, уже выходя из комнаты.

— Нет, пополнения в ближайшее время не будет. Нам еще повезло. У других и восемнадцати нет.

— Хреново, — задумчиво протянул Вилли и закрыл за собой дверь.

21 июня Курта в числе прочих командиров рот вызвал на совещание в штаб командир полка Ганс Грерт.

Водитель затормозил возле высокого по здешним меркам трехэтажного здания, которое занимал штаб полка. Отдав команду ожидать его возвращения, Курт раскрыл дверь и вышел из машины. У крыльца уже стояло три офицера. Два обер-лейтенанта и гауптман — командиры танковых рот второго батальона — стояли, курили и о чем-то вполголоса переговаривались. Курт бросил взгляд на часы. Без десяти семь. Совещание назначено на семь ровно. Подойдя к остальным офицерам, обер-лейтенант поздоровался, после чего достал сигарету и тоже закурил.

— Так вот, — продолжил свою, прерванную приходом Курта, речь гауптман, — сиськи у нее что два яблока. Сочные, крепкие такие. А на вкус…

Гауптман Грубер, командир роты средних танков, мечтательно закатил глаза.

— И где ты ее такую вкусную нашел? — спросил один из обер-лейтенантов.

— Так я тебе и рассказал. Самому мало.

— Время, господа. Не стоит заставлять начальство ждать.

Группа офицеров вошла в здание и поднялась на второй этаж, где их уже ждали.

Вокруг стола собрались шесть ротных командиров, два командира батальонов и сам полковник со своим начальником штаба. Карта на столе отображала расположение немецких войск южнее Лека и те данные о противнике, которые удалось собрать воздушной, пешей и радиоразведке за последнее время. Нужно сказать, что среди красных линий, обозначающих врага, было немало «белого» пространства. Разведке удалось более-менее достоверно вскрыть только передовые позиции, расположение же резервов оставалось загадкой.

— Итак, господа, полк выступает сегодня ночью. Порядок движения такой…

— А что с поддержкой с воздуха? — спустя полчаса подал голос командир первого батальона майор Ригер.

— Обещают поддержку штурмовой авиации.

— А от английских бомберов нас прикроют?

— Здесь как получится. Гарантий никто не давал, — пожал плечами полковник.

Окончательное решение голландского вопроса началось 22 июня. Сосредоточив против десятка голландских пехотных дивизий двадцать одну немецкую, из которых две были танковыми, командование вермахта рассчитывало на быстрый успех. Выведение из войны Голландии позволило бы высвободить значительные силы и ликвидировать угрозу своему левому флангу.

В связи со спецификой театра боевых действий применение танков было сильно затруднено. Особенно более тяжелых «троек» и «четверок». Обилие каналов, мелких рек и затопленных областей вынуждало немцев наносить основной удар на узком участке западнее Ньювегейна. Здесь фронт проходил через достаточно крупную реку Лех, ширина которой в некоторых местах достигала сорока-пятидесяти метров. Однако атака через одну, пусть и широкую, реку была признана предпочтительней, чем тяжелое продвижение через десятки мелких каналов.

Несмотря на то что наступление вермахта голландцы ждали, немцы смогли удивить противника. Без артподготовки, ночью специально подготовленные для форсирования рек части одним рывком преодолели водную преграду и, откинув от берега голландские части, заняли плацдарм. На этот плацдарм сразу же начали перебрасывать танки с тем, чтобы уже утром ударить в тыл построениям врага. Дополнительно были нанесены еще несколько вспомогательных ударов, призванных дезориентировать командование голландской армии.

Перебравшись на северный берег Лека по свеженаведенному понтонному мосту, 33-й танковый полк утром 22 июня двинулся на восток, заходя в тыл частям, обороняющим город Ньювегейн. Не встречая сопротивления, удалось продвинуться на три километра и выйти на окраину Эйселстейна, где подвергся удару вражеской штурмовой авиации. В 1940 году танковые полки не имели штатной зенитной артиллерии, поэтому единственным способом спастись было рассредоточение на местности.

С ужасом обер-лейтенант Мейер приказал своим танкам съехать с дороги и прятаться под редкими деревьями. Этот первый в его жизни налет штурмовой авиации противника Курт Мейер запомнил на всю жизнь. Особенно ему запомнилось чувство собственного бессилия перед вражескими стальными птицами, сеющими смерть и разрушения.

Внезапно и так бешено подпрыгивающий на кочках танк резко подбросило, и обер-лейтенант, приложившись о крышку люка, потерял сознание.

Белый потолок, запах лекарств, негромкие голоса. Больница. В себя Курт пришел уже на больничной койке. С трудом разлепив глаза, он повернул голову направо, потом налево. Голова отозвалась тупой, всеобъемлющей болью. С трудом сфокусировав зрение, он смог осмотреться. Справа и слева стояли койки с ранеными. Где-то дальше сквозь неплотно зашторенное окно в палату проникал свет. Во рту было сухо и мерзко, очень хотелось пить. Курт попытался что-то сказать, попросить воды, но пересохшее горло выдало лишь глухой хрип.

Тем не менее кто-то из соседей по палате заметил его шевеление и позвал медсестру. Пришедшая медсестра первым делом напоила Курта: непривыкший пить лежа, он изрядно облился. Медсестра что-то осмотрела, заглянула в зрачки и удалилась. Спустя некоторое время пришел врач. Невысокий, худощавый, с седой бородкой и в круглых очках, он будто бы сошел с картинки в детской книге.

— Меня зовут Альберт Крейн, я ваш врач, — сказал доктор, заглядывая одновременно в принесенную с собой папку. — Ну что, господин обер-лейтенант, как самочувствие?

— Паршиво, — едва слышно прошептал Курт.

— Так и должно быть. Контузия, сотрясение мозга и рассечение над правым глазом. Знатно вы, я вам скажу, головой-то приложились. Но ничего фатального. Поваляетесь у нас недельки две. Потом еще в отпуск по ранению съездите. Неделек через семь-восемь сможете снова лезть в свою жестянку. Разве что шрам, скорее всего, останется на лбу. Но, как говорится, шрамы только украшают мужчину.

— Что произошло? — с трудом шевеля губами, произнес раненый. Слабость накатывала все сильнее.

— Вот уж не знаю, — нахмурил брови врач. — Знаете, сколько вас у меня? А вам, господин танкист, сейчас лучше бы помолчать. Напрягаться вам нельзя. Главное сейчас — лечение и отдых. Спать, есть. Посмотрим на ваше состояние, может быть, через несколько дней…

Не дослушав окончание предложения, Курт провалился обратно в забытье.

— Рассказывай. Что было после того, как меня отключило? — Курт вместе с навестившим его Вильгельмом сидел под деревом в больничном саду. Он бодро шел на поправку, поэтому доктор Крейн разрешил ему короткие прогулки на свежем воздухе.

— После того как англичане отбомбились и улетели, мы опять построились в колонну и попытались двинуться дальше.

— Много от налета потерь было?

— Не очень. То ли мы удачно рассыпались, то ли они криво кидали, но потеряли мы всего одиннадцать машин. Из них только четыре безвозвратно. Понятно, после прямого попадания авиационной бомбы ремонтировать уже нечего. Только на переплавку.

— Из роты еще кого-то подбили? — сделав глубокую затяжку, спросил Курт.

— Во время этого налета — один танк из третьего взвода.

— А вообще?

— А вообще за эти четыре дня боев в роте осталось девять исправных машин. Ты представляешь? Девять. Три, правда, обещали вернуть, но когда. У моей «единички» опять подвеска навернулась.

— Черт побери. Неполных два взвода.

— После того как англичане улетели, мы двинулись дальше, но, пройдя еще с километр, уперлись в оборону на окраине Ньювигейна. Полковник решил попробовать сбить их одним ударом, но там у голландцев была батарея противотанковых 47-миллиметровок, поэтому, потеряв еще несколько танков, мы отошли. Понятное дело, без пехоты в город соваться смысла не было.

— А пехота как обычно отстала? — полувопросительно-полуутвердительно произнес раненый ротный.

— Ну да. Хотя это не их вина. Там летуны опять облажались. Англичане смогли разбомбить переправу через Лек, поэтому пока восстановили, пока перебросили… Там, говорят, такая рубка в воздухе была.

— И что дальше?

— А дальше? Дальше мы дождались пехоту и потом повернули на север, обошли стороной Утрехт, пару раз прорывая выставленные заслоны, и соединились с частями 254-й пехотной в десяти километрах от Амстердама. Ну а потом поучаствовали в его штурме.

— Так что, Амстердам действительно штурмовать пришлось? Тут разные слухи ходят. Якобы там чуть ли не второй Верден был.

— Да нет, ты что? — скривился Вилли. — Авангард наш, СС-овцев из лейбштандарта, пощипали знатно, это да. Ну так они сами виноваты. Думали, что голландцы при виде танков на окраине столицы враз в штаны наложат. Чуть ли не походной колонной хотели на главную площадь Амстердама, как ее там?

— Площадь Дам, — подсказал Курт.

— Ага, она. Заехать туда хотели. Знамена развернули. Придурки. И попали, естественно, в огненный мешок. А когда уже основные силы подошли, оказалось, что там всего два полка было. Прикрывали эвакуацию королевского двора и остатков армии.

— И многим удалось удрать?

— Так откуда ж я знать могу, — деланно удивился лейтенант.

— Вилли… Ты же всегда все про всех знаешь.

— Ага, а когда я…

— Вилли, не начинай, и так голова квадратная, — оборвал товарища Курт.

— Ладно, не буду. Да о чем я? Пообщался я тут с одним штабным. Он говорит, что тысяч пятьдесят смогли эвакуировать. Без тяжелого вооружения, конечно.

— Не добили. Теперь они где-нибудь во Франции всплывут или в Бельгии. Плохо, — внезапно у обер-лейтенанта закружилась голова, и он инстинктивно, ища дополнительную точку опоры, ухватился за лавочку. Его товарищ и подчиненный это заметил:

— Все нормально, Курт, ты себя хорошо чувствуешь?

— Да, жить буду.

— Я, пожалуй, пойду. А то еще от врача твоего влетит. Тебя проводить до палаты?

— Сам дойду, — отмахнулся раненый. — Привет парням передавай. Я скоро вернусь.

— Выздоравливай, — уже в спину крикнул лейтенант Краус. После этого выкинул окурок, развернулся и зашагал прочь.

Глава 6

Глава 6

Париж, Франция 26 июня 1940 года

Шарль де Голль, получивший-таки звезды бригадного генерала на рукава и в придачу знак отличия офицера ордена Почетного Легиона, за прошедший с начала войны месяц еще больше похудел и осунулся. Вокруг глаз появились темные круги — следствие бессонных ночей и работы по восемнадцать часов в сутки. Все это время он восстанавливал свою дивизию, потерявшую за первые две недели войны больше половины танков и треть личного состава. Но только рамками своей дивизии его деятельность не ограничивалась. Будучи еще до войны сторонником массового использования танков, объединения танковых батальонов в дивизии и корпуса, теперь он пытался передать свой опыт и знания другим командирам французской армии. В статусе национального героя и заместителя министра обороны это делать оказалось намного легче. Да и в целом армия Франции за время войны начала стремительно меняться. Впрочем, меняться стала не только армия, но и вся страна.

До начала активной войны с Германией во Франции были сильны антивоенные настроения. Настроения эти, ставшие следствием потерь в Первой мировой войне, активно поддерживались правительством страны. Надеясь столкнуть Германию и СССР, Франция изо всех сил источала миролюбие. В народе даже ходила присказка: «лучше поражение, чем новый Верден». Понятно, что такое положение вещей не могло сохраняться долго. С началом наступления Германии во Франции развернулась широкая пропагандистская кампания, направленная на подъем патриотических настроений среди простых обывателей. Газеты расписывали героизм солдат, отстаивающих свободу своей родины, по радио выступали политики с призывом защитить отечество от нового нашествия гуннов. С совместным заявлением выступили премьер-министр Поль Рейно и президент Альбер Лебрен. В своей речи политики высказали решимость бороться с врагом до последнего и призвали французов с оружием отстоять свои дома. Все это на фоне первых побед вылилось в резкий подъем патриотических настроений и одновременно — в нарастание антинемецкой истерии.

Разобравшись с делами своей героической 4-й танковой дивизии, де Голль вылетел в Париж на встречу с премьер-министром. Поль Рейно — старый товарищ де Голля, сторонник активной войны с Германией до победного конца — принимал живейшее участие в его карьере. Именно стараниями премьер-министра де Голль получил под командование танковую дивизию и кресло заместителя военного министра республики. И именно влияние и политический вес покровителя позволили сделать то немногое, благодаря чему удалось избежать катастрофы в первые дни войны.

Встреча в Елисейском дворце прошла не так, как рассчитывал генерал. Вместо разговора о нуждах армии, перевооружении, изменении структуры и прочих, на его взгляд, важных вещах, разговор зашел о политике. В частности, о фигуре министра обороны Эдуарде Даладье.

Даладье — один из мастодонтов французской политики, трижды премьер-министр Франции, бывший министр иностранных дел, а ныне военный министр, навязанный Полю Рейно палатой депутатов, — не устраивал главу республики. Рейно видел в нем никудышного политика и лично ответственного за слабость Франции как внешнюю, так и внутреннюю. Именно Даладье подписывал Мюнхенское соглашение, «скармливая» Чехословакию Германии, чем фактически предал чехов, отказавшись от заключенного ранее союзного договора. И в целом премьер-министр считал Даладье виноватым в сложившейся ситуации.

Понятно, что наличие такого человека среди министров своего кабинета Рейно не удовлетворяло. Однако только с началом войны сложилась ситуация, показывающая всем всю слабость Даладье как человека и как политика. И если в первые дни войны делать перестановки внутри кабинета Рейно не решался, опасаясь естественной в таких случаях неразберихи, то теперь, когда ситуация на фронте неким образом стабилизировалась, пришло время заняться высокой политикой.

— Хорошо, общая ситуация мне, в целом, ясна, каким образом это все связано со мной? — Со всей свойственной ему прямотой спросил премьер-министра де Голль.

— Портфель военного министра.

— Что? — Де Голль не сразу понял, что ему предлагают.

— Хочу предложить тебе портфель военного министра, — четко, буквально по словам произнес Рейно.

Генерал в задумчивости потер свой длинный нос.

— Почему я?

— Франции на посту военного министра нужен боевой генерал. Политикан Даладье и в мирное время был отвратительным министром, а уж в военное… А ты прекрасная фигура. Боевой генерал, герой, военный теоретик, единственный, кто во Франции предсказал будущий характер войны, все об этом знают. Жизнь уже показала твою правоту. При этом уже заместитель министра. — Рейно помолчал несколько секунд и добавил, — я мог бы снять Даладье и сам занять кресло военного министра, но прекрасно отдаю себе отчет — я тоже не потяну.

На несколько минут в кабинете воцарилось тишина. Было слышно, как высоко под потолком жужжит одинокая муха.

— Нет, господин премьер-министр, — де Голль, приняв решение, встал с кресла, — я не думаю, что это будет целесообразно. В войсках я буду полезнее. А здесь, здесь все равно ничего путного сделать не получится. Просто не дадут.

Генерал развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Рейно тоже поднялся.

— Танковые дивизии, корпуса? Механизированная пехота? Рации в танках? Взаимодействие с авиацией? Я ничего не забыл? — Уже в спину спросил глава государства. — Сам все сделаешь. Так как посчитаешь нужным. Карт-бланш.

Де Голль, остановившийся при словах Рейно, развернулся и воткнул взгляд в глаза собеседника. Секунд десять двое французов бодались взглядами, после чего генерал улыбнулся, первый раз за всю встречу, и кивнул:

— Хорошо, я согласен.

Шесть часов сна? Роскошь. Четыре в самом лучшем случае.

Перестановка в кабинете министров, как и ожидалось, не вызвала никаких проблем. Уже даже последнему дураку стало ясно, что Даладье полностью провалил подготовку страны к войне. Назначение же на эту должность де Голля вызвало скорее всеобщее одобрение, чем недовольство.

В военном ведомстве все оказалось еще более запущенно, чем думал бригадный генерал и свежеиспеченный министр. Раздутые штаты, люди, занимающиеся неизвестно чем, отсутствие хоть какой-то осмысленности в действиях.

Будучи сам танкистом, де Голль первым делом сосредоточил свои усилия именно в этом направлении. Первым, что он сделал, было формирование шести новых танковых дивизий и переформирование уже существующих четырех, пополнение которых до того шло ни шатко ни валко. Особенно это касалось 3-й танковой дивизии, раздерганной в начале войны на части и введенной в бой побатальонно. Технику для старых и новых танковых дивизий спешно собирали среди приданных пехотным дивизиям танковых батальонов. Таким образом, основную часть парка новых соединений составили легкие «Рено» R35 и «Гочкисы» H35. Пехоте оставили лишь совсем устаревшие модели, часть броневиков и всяких уродцев французского танкостроения. Таких, например, как 75-тонный танк 2С.

Несмотря на всю «легкость» таких дивизий, разбавленную местами средними и тяжелыми танками, по вооружению и бронированию они легко давали фору аналогичным немецким соединениям, укомплектованным Pz. I и II. Проигрывая, впрочем, по всем остальным параметрам.

Вторым поворотным решением стал отказ от дальнейшего производства большей части номенклатуры французских танков в пользу двух видов, зарекомендовавших себя в первой фазе войны с лучшей стороны. Первый — средний «кавалерийский» S35 (модифицированный и получивший обозначение S40). Второй — тяжелый B1.

Концепция двух орудий в одной машине стремительно устаревала, показывая всю свою несостоятельность, поэтому машина остро нуждалась в модернизации. И оказалось, что работы в этом направлении велись еще до войны, ни шатко ни валко, как это обычно бывает. Уже к концу июня очертания модернизированной машины воплотились в чертежах. В40, именно такое название получила перспективная машина, лишилась орудия в лобовом листе, зато получила новую просторную башню, 90-мм орудие и более мощный двигатель. На увеличение бронирования запаса по весу уже не хватало — подвеска и так вылетала чаще, чем хотелось бы. Впрочем, все это было только пожеланием, которое требовалось еще воплотить в металле. Пока же первоочередной задачей было насытить войска хоть чем-то, поэтому заводы собирали все те же B1.

Дивизии объединили в корпуса. Не мудрствуя лукаво, военный министр волевым решением скопировал немецкую схему из двух танковых и одной моторизованной дивизии. Единственной проблемой, кроме глухих шепотков за спиной, негодующих по поводу такого «германофильства» де Голля, была та, что моторизованных дивизий во французской армии было всего восемь. А новых взять было, в общем-то, неоткуда, так как грузовиков для перевозки пехоты во Франции выпускалось столь незначительное количество, что их не всегда хватало на нужды снабжения линейных частей на передовой. Так, на начало войны во французской армии было чуть больше шестидесяти тысяч колесных машин при необходимости в триста тысяч. Понятно, что бредовая идея с мобилизацией гражданской техники возложенных на нее надежд не оправдала. И хотя производство военной техники, в том числе и колесной, ежедневно нарастало, вводились в строй новые линии, поглощая государственные деньги военных заказов, быстро закрыть все пробелы было просто невозможно.

И такие проблемы были во всех отраслях: авиация, артиллерия, снабжение, про флот и говорить нечего. Флот в этой сухопутной войне оказался бедным родственником, не имеющим хоть какого-то значения в боевых действиях, и по настоянию де Голля все работы по достройке линкоров были на время приостановлены, а ресурсы направлены в другие, более важные сферы.

Еще одним направлением деятельности де Голля стало стягивание военных сил страны, размазанных по многочисленным французским колониям. Северная и Центральная Африка, Индокитай, колонии в Южной Америке, острова в трех океанах и подмандатные территории на Ближнем Востоке — все это нуждалось в защите и подобно черной дыре поглощало военные и другие ресурсы. Теперь же необходимость защищать метрополию возвращала их назад вместе с навербованными на месте туземными полками и дивизиями, призванными стать пушечным мясом в большой войне.

Заседание «военного кабинета» продолжалось уже несколько часов.

— Таким образом, — вещал де Голль, — считаю целесообразным объединить военное министерство с военно-морским и авиационным министерством в единую структуру под единым управлением. Считаю недопустимым в военное время существование наличествующей на сегодняшний день ведомственной раздробленности.

Министры авиации и форта Ла Шамбр и Кампеши синхронно поморщились.

— Кроме того, выношу предложение о создании объединенного штаба союзных сил в составе представителей от Франции, Англии и Бельгии, а также Голландии с правом совещательного голоса. Имевшие уже место случаи несогласованности действий между силами союзников, на мой взгляд, заставляют задуматься о безопасности фронта в целом.

Внезапно дверь совещательной комнаты открылась, и в нее просунулся молодой мужчина с нашивками лейтенанта. Быстрым шагом, не обращая внимания на скрестившиеся на нем взгляды, он подошел к де Голлю и что-то прошептал ему на ухо. От полученных известий брови бригадного генерала стремительно полезли на лоб, выражая крайнюю степень удивления. Удивление, впрочем, быстро сменилось злостью.

— Что я и говорил, господа, — едва сдерживая ярость, тихо произнес военный министр, — никакого нормального сотрудничества в такой ситуации быть не может!

— Что случилось, господин генерал? — первым не выдержал министр колоний Мандель.

— Союзнички начали наступление. Не удосужившись поставить нас в известность, конечно. Извините, господа, я должен идти.

Девятого июля началось первое большое наступление союзников во Второй мировой войне. Двумя одновременными ударами навстречу от Антверпена и Брюсселя они попытались отрезать немецкие дивизии, занимающие выступ, образовавшийся в результате предыдущего наступления вермахта.

От Антверпена наступали бельгийцы с приданными им эвакуированными голландскими дивизиями, а с юга им навстречу ударили части Британского Экспедиционного Корпуса.

Наступление началось по канону Первой мировой с массированной артиллерийской подготовки, уничтожающей все живое на первой линии. После этого в ход пошли танки.

В ходе двухдневного сражения ни бельгийцы, ни англичане прорвать фронт так и не смогли, несмотря даже на демонстративный удар французской армии, призванный отвлечь внимание ОКВ.

Тем не менее полностью неудачной эта операция не была. Расценив угрозу окружения как значительную, Рейхенау с согласия Браухича и не без истерики Гитлера отвел 76-ю и 113-ю дивизии обратно на линию Антверпен — Брюссель, нивелировав таким образом все результаты последнего наступления вермахта.

Интерлюдия 2

Интерлюдия 2

Вилла Торлония, Рим, Италия, 17 июля 1940 года

Союз Италии и Германии на самом деле никогда не был столь прочным, как его стали представлять десятилетиями позже. Кроме расового вопроса, являвшегося камнем преткновения в отношениях диктаторов, на первую строчку то и дело выходил вопрос сиюминутной политической целесообразности.

Аншлюс Австрии, которую Муссолини много лет подряд считал территорией своего влияния, а потом приобретения в Чехословакии и Польше расставили все на свои места. Ведь не бывает равноправных союзов: кто-то везет, а кто-то погоняет. После же 1937 года иллюзий у дуче уже не осталось.

На встрече в марте 1940 года, состоявшейся на перевале Бреннер, что в Итальянском Тироле, Муссолини пообещал вступить в войну с Францией только после решительного ее разгрома вермахтом. Судя же по положению дел на фронтах, это самое вступление откладывается на неопределенный срок.

Так же как не был прочным союз двух государств Оси, не были безоблачными и отношения их лидеров. Муссолини опасался реваншизма Гитлера, не хотел портить отношения с Англией и Францией и, конечно, его раздражал расовый аспект политики Третьего Рейха. Гитлер в свою очередь, видя в Муссолини на первых порах своей политической деятельности пример для подражания, быстро разочаровался в Италии, итальянцах и самом дуче. Отсутствие дисциплины в армии, порядка в делах и, главное, в головах жителей Апеннинского полуострова оказались теми факторами, которые не позволили Германии видеть в южном соседе полноправного союзника.

Все это и многое другое прокручивал в голове фюрер германского народа, глядя из окна автомобиля на проносящиеся вокруг кварталы вечного города. Он был здесь уже не раз, однако не переставал любоваться строгими линиями, столь близкой его сердцу античной архитектуры.

Автомобиль замедлился перед массивными воротами, за которыми, где-то в глубине парка находилась цель его поездки. Еще несколько минут, и машина окончательно встала перед высокой лестницей белого мрамора, ведущей к главному зданию жилого комплекса.

Так как визит был сугубо неофициальный, ни о какой встрече с оркестром не могло быть и речи. Лишь черный «Фиат» с затемненными стеклами, доставивший немецкого лидера с римского вокзала сюда, в само сердце итальянского фашизма.

Муссолини встречал старого «друга» на верхней ступеньке мраморной лестницы. Дуче отлично понимал, зачем к нему на этот раз пожаловал союзник и чувствовал себя хозяином положения, всем своим видом давая понять, что легких переговоров Гитлеру ждать не стоит.

Обменявшись рукопожатиями, главы государств вошли в здание и, поднявшись на второй этаж и пропетляв слегка по коридорам, оказались в комнате для переговоров. Посередине небольшой комнаты, отделанной темными деревянными панелями, находился небольшой круглый столик, вокруг которого были расставлены четыре кресла. Кроме Муссолини и Гитлера на переговорах присутствовали Геринг и министр иностранных дел Италии Чиано. Это последнее обстоятельство — присутствие Галеаццо Чиано — еще более утвердило Гитлера в опасениях насчет успешности переговоров. Граф Чиано был известен в самой Италии и за ее пределами как сторонник сближения с Англией и Францией — старыми союзниками Италии времен Первой мировой войны. Пока Германия набирала силу, становясь доминирующей силой в Европе в 1937–1940 годах, эти его симпатии сдерживались простой целесообразностью, однако теперь, после начала большой войны и первых неудач вермахта на фронте, его присутствие на переговорах стало для Гитлера тревожным звоночком.

Обменявшись несколькими протокольными фразами, стороны перешли к сути вопроса.

— Когда Италия сможет вступить в войну против Франции? — прямо спросил фюрер, глядя в глаза итальянскому лидеру.

Муссолини и Чиано обменялись короткими взглядами, после чего заговорил второй:

— Как уже не раз заявляла наша сторона, темпы перевооружения армии не позволяют начать боевые действия раньше 1943-го года.

— Однако раньше вы подтверждали готовность открыть фронт против Франции.

— Только после решительного разгрома основных ее сил. При всем уважении, этого пока не произошло.

— Что может приблизить дату вступления Королевства Италии в войну?

— Не далее как в сентябре прошлого года, отвечая на этот же вопрос, правительству Третьего Рейха был направлен список необходимых Италии поставок, способных существенно сократить срок перевооружения итальянской армии, что позволило бы открыть новый фронт против Франции раньше 1943-го года. Однако на это письмо реакции не последовало. — Это уже вступил в переговоры сам Муссолини.

На лице фюрера не дрогнул ни один мускул — он умел держать себя в руках, когда того требовала необходимость, но внутри его бушевал настоящий вулкан эмоций. Письмо, о котором говорил дуче, действительно существовало. В этом письме итальянцы затребовали в дополнение к уже существующим поставкам такое количество сырья, для перевозки которого потребовалось бы семнадцать тысяч грузовых вагонов — около миллиона тонн различных грузов в совокупности. Сам Чиано впоследствии признавал, что данный перечень был лишь поводом для неисполнения Италией союзных обязательств.

Продлившиеся четыре дня переговоры так ни к чему и не привели. Немцы наткнулись на стойкое нежелание итальянцев вступать в тяжелую войну с гадательным результатом. И никакие аргументы и обещания так и не смогли сдвинуть Муссолини с его позиции.

Обещание увеличения поставок сырья, амуниции, вооружения, техники; обещание территориальных приобретений во Франции, в Средиземноморье и в Африке; обещание помощи в возможной войне с Грецией и Югославией после краха Франции — ничего не смогло поколебать итальянского лидера. Под конец переговоров Гитлер попытался было надавить на дуче, намекнув, что ненадежные союзники могут легко превратиться во врагов, что может плачевно закончиться для разных недальновидных политиков. Однако даже такие прозрачные угрозы Муссолини не впечатлили.

— Италия вступит в войну только после разгрома Франции, — твердо стоял на своем дуче.

Гитлер шел по отделанным белым мрамором коридорам. Переговоры полностью провалились. Нет, безусловно, вступление Италии в войну не дало бы какого-то серьезного преимущества. Максимум, на что рассчитывали в Берлине: двадцать — двадцать пять дивизий, оттянутых на юг и некоторые неудобства для англичан. Чтобы не чувствовали себя в Средиземном море как дома. Однако и такая помощь для увязшего во французской обороне вермахта могла в критический момент стать решающей.

На лице немецкого лидера ничего не отражалось — ему хватило на сей раз выдержки не выпускать бушующую внутри бурю наружу. Только старый соратник Геринг, знающий фюрера вот уже два десятилетия, мог видеть подлинные эмоции своего вождя.

И вновь Гитлер рассматривал Рим сквозь стекла автомобиля. В этот день он окончательно лишился всяких иллюзий насчет отношений с Италией и Муссолини лично.

Вокзал, личный поезд. Дорога на север, в Берлин. Заседание ОКВ насчет нового большого наступления, которое должно, наконец, склонить чашу весов в пользу Третьего Рейха.

Глава 7

Глава 7

Борен, Бельгия 27 июля 1940 года

Для обер-лейтенанта Мейера новое большое наступление вермахта, названное впоследствии «Битва за Бельгию» или чаще «Мааская мясорубка», началось в субботу 27 июля.

Курт оправился от ранения даже быстрее, чем предсказывал доктор Кейн. Уже через четыре недели он смог уговорить своего лечащего врача в том, что полностью здоров — хотя голова еще порой побаливала — и, выписавшись из госпиталя, направился в сторону фронта.

Прибыл в свою роту вместе с новым пополнением. В основном это были свежепризванные солдаты, едва прошедшие начальную боевую и техническую подготовку.

Кроме людей, проблемой была техника. Немецкая промышленность явно не успевала восполнять боевые потери и производить технику для вновь создаваемых частей одновременно. Проблема накладывалась на переход вермахта на новые — Pz. III и Pz.IV — танки, что тоже не добавляло темпов производства. Плюс такие «мелочи», как регулярные налеты союзной авиации на немецкие тылы и неудачи вермахта в северной Норвегии, затрудняющие импорт сырья из нейтральной Швеции.

Вообще, ситуация на севере Норвегии сложилась интересная. В отличие от молниеносного и бескровного захвата Дании, в Норвегии немцы столкнулись с отчаянным сопротивлением. Оккупировав в апреле 1940 года большую часть юга страны, в боях за Нарвик немцы потерпели неожиданное поражение. Причем поражение потерпел как вермахт, так и кригсмарине. К началу французской кампании немецкие войска в районе Нарвика насчитывали порядка пяти тысяч человек, в то время как совокупная численность войск союзников была около тридцати тысяч. Единственное, что спасало немцев, — это отличная поддержка с воздуха и полная неразбериха в командовании войсками союзников.

Формально объединёнными англо-франко-польскими силами командовал британский адмирал Бойль. На деле командующие английскими — генерал Макеси — и французскими — генерал Бетуар — силами мало в чем ему подчинялись. Польские войска находились в оперативном подчинении француза, а норвежская 6-я дивизия действовала вообще отдельно.

С началом же боевых действий во Франции контингент союзников сократился вдвое, что вместе с норвежцами составило около семнадцати тысяч человек. Но даже трехкратный численный перевес не позволил окончательно разгромить полуотрезанные и снабжаемые по воздуху егерские части «папаши» Дитля. Егеря были лучше подготовлены, экипированы и, заняв выгодные для обороны позиции, были полны решимости исполнять приказ фюрера «сражаться за Нарвик до последнего солдата». И тем не менее, несмотря на всю моральную стойкость горно-стрелковых частей вермахта, к 21 мая Дитль охарактеризовал свое положение как критическое. Выбитые из Нарвика и прижатые к шведской границе егеря были на последнем издыхании, когда события на франко-немецкой границе заставили союзников остановить наступление.

В таком более-менее стабильном положении ситуация на севере континента застыла на полтора месяца. Со стороны казалось, что большезвездные командиры обеих воюющих сторон забыли про этот третьестепенный по важности, по сравнению с европейскими, фронт.

Однако к началу июля фронт в Европе более-менее стабилизировался по Маасу, позволив генералам поднять головы и оглядеться. А оглядевшись, они увидели под Нарвиком неполных четыре тысячи уставших, морально подавленных людей, испытывающих постоянные трудности с продовольствием и боеприпасами. Последнее, кстати, егеря получали по большей части через территорию Швеции, отправляя этим же путем в обратную сторону раненых и больных. Только подкрепления живой силы Дитль получал налаженным воздушным мостом.

Попытка установить соединения с войсками центральной Норвегии, предпринятая силами 2-й горно-стрелковой дивизии генерала Фойерштейна, успешно провалилась. Громадное по северным меркам расстояние, суровые погодные условия, тяжелый рельеф, а также господство союзников на море и в воздухе поставили на этой авантюре жирный крест.

Все это привело к тому, что в середине июля Дитль принял решение эвакуироваться через Швецию. Нейтралитет этой скандинавской страны и так был подмочен, а попытка ухода через ее территорию нескольких тысяч солдат вермахта вызвала крупный дипломатический скандал. Союзники пригрозили Густаву V, занимающему откровенно пронемецкую позицию, войной. И правительство Швеции ничего не оставалось, кроме как отдать приказ об интернировании всех военнослужащих воюющих государств на своей территории.

Потеря Нарвика, который напрямую соединялся железной дорогой со шведскими сырьевыми месторождениями, существенно усложнила доставку грузов в Третий Рейх. С политической точки зрения, удержание северной Норвегии привело к провозглашению Нарвика временной столицей королевства. В этот северный город переместился двор Хокона VII, министерства и прочие органы военного и гражданского управления.

Все вышеописанные события привели к временному «провисанию» вермахта по тяжелому вооружению и в особенности по танкам. Для восстановления боеспособности танковых рот их количество в батальоне пришлось временно сократить на одну — до трех. Высвободившиеся машины пошли на укомплектование до штата остальных рот.

Именно поэтому Курт, несмотря на ожесточённые бои первых месяцев, имел в роте полный штат — двадцать две машины.

— Вызывали? — обер-лейтенант заглянул в штабную палатку первого батальона.

В последнее время в окрестностях Борена собралось такое количество войск, что с жильем возникла жуткая напряженка. Генералы, полковники, штабы дивизий и полков заняли всю доступную жилплощадь, поэтому штаб батальона был развернут «по-полевому».

— Заходи, Курт, — не оборачиваясь, махнул рукой майор Ригер.

Над большой крупномасштабной картой, занимающей всю поверхность стола, кроме командира батальона, колдовал еще и начальник штаба — гауптман Бломберг.

На карте, отражавшей левый берег Мааса, было нанесено большое количество разноцветных меток. И синих, обозначавших войска вермахта, было значительно меньше, чем красных — войск союзников.

— Смотри, Курт, — без вступления начал майор, — это расположение французских и английских дивизий. Вернее, все, что мы знаем об их расположении. Не секрет, что вермахт планирует новое большое наступление. Скрыть такую массу техники и людей практически невозможно.

Обер-лейтенант кивнул — о скором наступлении в войсках не говорил только ленивый.

— Однако мы столкнулись с тем, что структура обороны противника нам практически не известна. Здесь на карте, — майор хлопнул раскрытой ладонью по столу, — все, что смогли рассмотреть летуны с воздуха. Но то ли хваленые асы ослепли, то ли лягушатники научились маскироваться — много это нам не дало.

— Две группы разведчиков не вернулись, — подал голос гауптман Бломберг, — то ли ушли глубоко в тыл, то ли… Вчера ночью на той стороне слышали интенсивную стрельбу, поэтому шансов на их возвращение мало.

— Разведка боем?

— Да, остается только провести разведку боем. Крайне важно вскрыть систему укреплений на данном участке фронта. Стык зон ответственности французской армии и британских сил. Одно из возможных направлений главного удара. Смотри, — указка ткнулась в карту. — Город Живе стоит на Маасе. Это один из нескольких плацдармов, которые удалось захватить и удержать за время всей летней кампании. С левой стороны высота номер 16-173. Именно с упором на нее строится вся оборона в этом месте. Нужно спровоцировать французов, заставить показать огневые точки. Для этого нужно, чтобы лягушатники думали, что все по-настоящему, что началось большое наступление.

— Для этого, — опять взял слово начальник штаба, — по высоте отработает артиллерия и штурмовики. Вообще, со стороны люфтваффе обещана плотная поддержка. Они и прикроют с воздуха и сами посмотрят, как там французы окопались. Твоя задача — вломить посильнее и откатиться назад. Дохнуть под этой высотой задача не стоит.

— Какие будут у меня силы? Одними танками атаковать высоту…

— Конечно, одними танками давить высоту тебя никто не заставит, — кивнул Ригер, — выделим тебе роту пехоты. Кроме того, можешь рассчитывать на поддержку артиллерией. Вопросы?

— Артиллеристы пришлют своего корректировщика с рацией или обходиться своими силами?

— Пришлют.

— Ну, тогда вопросов больше нет.

— Как думаешь действовать?

Курт еще раз внимательно оглядел разложенную на столе карту.

— Короткая артподготовка по уже разведанным целям, потом попытаюсь рывком преодолеть расстояние от реки до холма. Вот здесь вот, — Курт ткнул пальцем в карту, — мне кажется, может быть более слабое место. С левого фланга меня прикроет река, и если обработать вот этот лес справа — а там точно есть противотанковая батарея, слишком для нее хорошее место — то у лягушатников будет возможность вести огонь только в лоб. Если не будем мешкать — есть шанс проскочить с небольшими потерями. Ну а дальше — работа для крупных калибров и штурмовиков. Передняя линия обороны не берется силами одной танковой роты.

— Отлично, — гауптман Бломберг кивнул, добавил, — единственное, о чем хочется напомнить, — это пехота. Не забывай про пехотное прикрытие. Пехотного ротного я тебе дам опытного, он в принципе сам знает, что делать, однако и ты не забывай, что главным назначили именно тебя. Соответственно, и ответственность на тебе.

Утро субботы 27 июля началось рано. Еще глубокой ночью. Где-то в тылу загрохотали орудия, и на передовые позиции французов посыпались первые снаряды. Вспышки разрывов на мгновения разгоняли густую темень летней ночи, уничтожая те опорные точки и узлы возможного сопротивления, которые были разведаны пешей и воздушной разведкой. Однако этого было мало. Для успеха крупной наступательной операции необходимо было составить более точное представление о структуре французской обороны, а цена в виде одной танковой и одной пехотной рот на общем фоне не казалась хоть сколько-нибудь значительной.

Это осознавал и обер-лейтенант Мейер. Осознавал он и то, что задание это из тех, за которые дают ордена и присваивают новые звания. Чаще всего посмертно. Единственным шансом на выживание и выполнение приказа Курт посчитал дотошную проработку всех деталей плана и четкое его выполнение. Для этой цели обер-лейтенант два раза побывал на передней линии окопов, привлек к обсуждению всех офицеров своей роты и роты приданной пехоты. В итоге, спустя три дня, бессонную ночь и несколько попыток проиграть варианты будущей атаки на бумаге, все было готово. Каждый знал свою роль и был готов отыграть ее с немецкой аккуратностью.

Артиллерийская подготовка должна была продлиться всего полчаса и закончиться с первыми лучами восходящего солнца. Это тоже было частью плана. Курт планировал ударить вдоль реки прямо на запад. Таким образом, восходящее солнце, находясь низко над горизонтом, светило бы французам прямо в глаза, мешая вести прицельный огонь.

5:10 показали стрелки на часах. Курт еще раз огляделся вокруг: танкисты без особой суеты занимали места в своих бронированных скакунах. Приданная пехота уже находилась в передней траншее и тоже приготовилась к рывку. До рассвета оставалось десять минут, однако тьма уже отступила. Десяти минут как раз хватит, чтобы выдвинуться из глубины собственных позиций и пересечь нейтральную полосу под прикрытием разрывов. Если повезет.

— Вперед, — коротко отдал приказ обер-лейтенант Мейер и нырнул в люк танка, захлопывая за собой крышку. Больше никаких команд отдавать не требовалось.

Совсем беспрепятственно преодолеть нейтральную полосу, конечно, не удалось. Впрочем, на это никто и не рассчитывал. Несмотря на все усилия саперов, на минах подорвалось два танка из третьего взвода. Несколько человек задело осколками собственных снарядов — для того, чтобы не дать французам опомниться, немцы опасно приблизились к огневому валу, местами слишком опасно.

Сквозь танковую оптику поле боя едва просматривалось. Утренняя темнота усугублялась дымом от взрывов, густо затянувшим переднюю линию французских окопов.

Не доезжая тридцати метров до окопов, Курт скомандовал остановку. Переть на занятые вражеской пехотой траншеи — верный способ получить гранату на МТО. Вперед рванула держащаяся ранее за стальными машинами пехота. Под прикрытием танкового огня пехотинцы вермахта ворвались в первую линию окопов, ударив врукопашную.

— Кассета, осколочные, — перекрикивая звуки боя, крикнул Курт заряжающему.

— Готово, — через мгновение откликнулся тот.

— Лови, тварь, — сквозь зубы прошипел ротный, поймав в прицел огонек вражеского пулемета.

Пламя раскрывшего свое положения пулемета мгновенно скрылось в фонтанах поднятой взрывами земли.

Так же быстро подавили и противотанковую батарею. Французы отлично замаскировали свои орудия, однако молниеносная атака немецких танкистов, поджавшихся к подножью холма, спутала лягушатникам все планы. Немецкие танки попросту оказались в мертвой зоне, недоступной для огня французов.

Французское 47-мм противотанковое орудие SA Mle 1937 заслуженно считалось одним из лучших ПТО конца тридцатых годов. Высокая скорострельность, отличные показатели бронепробития и точности, а трехстанинный лафет, разработанный в 1940 году, позволял вести огонь на 360 градусов вокруг. Единственной ее проблемой (кроме технической сложности, влиявшей не на качество орудия, а скорее на цену и, соответственно, количество) была сложность в приведении ее из боевого положения в походное и обратно. Поэтому французам пришлось наплевать на опасность и на руках тащить пушки на новые позиции, которые были замаскированы не столь искусно. Все это привело к тому, что четыре орудия, которые в другой ситуации могли бы уничтожить танковую роту в полном составе, успели произвести едва ли по два выстрела. Тем не менее свою часть кровавой жатвы французские противотанкисты собрать успели. Одна «двойка» и две «единички» ушли в размен на четыре орудия французской батареи.

В этот момент проснулась французская артиллерия. На нейтральную полосу начали ложиться первые снаряды, выпущенные откуда-то из-за холма.

— Герр майор, — Курт связался с начальством, — задача выполнена. Вражеская артиллерия обозначила свои позиции. Пехота выбила лягушатников из передних траншей. Разрешите отход.

— Отход не разрешаю, — отозвалась рация, — через пять минут здесь будут штурмовики. Ваша задача — закрепиться на позиции и ждать дальнейших приказов.

— Вас понял, герр майор, — безо всякого энтузиазма отозвался обер-лейтенант.

Тем временем от танковой роты осталось меньше половины. Несколько танков накрыло близкими взрывами французских чемоданов. Три танка подбила вражеская пехота. Шансы пережить этот день стремительно сокращались.

Пять минут переросли в десять, а потом в пятнадцать. За это время отряд Курта Мейера успел отбить первую робкую попытку отбить захваченные окопы. Впрочем, никто особо не обольщался. Сейчас лягушатники очухаются и без особых трудов выкинут наглых фрицев с выгодной позиции.

Наконец над полем боя показались немецкие штурмовики. С воем спикировав куда-то за холм, юнкерсы отбомбились по неким только им известным целям. Впрочем, результативно. Обстрел сразу же ослабел, а после второго захода летунов и вовсе прекратился. Появилось время осмотреться.

7:02 на часах. Прошло меньше двух часов, а показалось, что утренний бой продолжался целую вечность. Две вечности.

Курт сидел под деревом и смотрел на проезжающую мимо него сплошным потоком технику. Разведка боем неожиданно для него переросла в полноценное наступление.

Прошедший бой измотал его полностью. До дна. Под конец он, таки, словил осколок в руку, хоть и по касательной, не опасно, однако пока его не перевязали, крови успел потерять много.

От его роты опять остались одни ошметки. Суммарно из танков остался один взвод. И хоть по экипажам потери были меньше, роту, по сути, нужно было формировать заново. У пехоты потери получились вообще ужасными. Выжил лишь каждый пятый от списочного состава.

И несмотря ни на что, настроение было скорее приподнятым, чем наоборот. Он выжил, а в данной ситуации это уже было немалое достижение. Более того, он выполнил поставленную задачу. И теперь может спокойно сидеть под деревом и смотреть на бесконечную колонну войск, проходящую мимо него.