Ситеч

Глава 1

«Друзьям моего детства,

Николаю Н. и Роману М.

Ромик, светлая память!»

УВД поселка городского типа Афанасьево располагалось в купеческом доме девятнадцатого века, где пахло плесенью и мокрым утиным пером. За огромным обшарпанным столом сидел подполковник Кудрявцев — лысый, медведеподобный, резкий. Выглядел он и вправду грозно — настоящий хозяин края, прирожденный жандарм. Кудрявцев пялился в исполинский телевизор, где шепелявый фермер рассказывал про небывалые успехи в разведении коз тоггенбургской молочной породы. Я же от нечего делать разглядывал стены. Слева от плаката по сборке оружия пестро и густо разместились ориентировки. Я пригляделся к одной из них. Крупными кроваво-красными буквами на небольшом, размером с книжную обложку, плотном листе было написано: «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК!». Под заголовком припечатана была фотография, с которой на меня смотрела веснушчатая девушка. Дальше — убористым канцелярским шрифтом казенные и, наверное, от этого такие страшные слова: «Скарлыгина Анастасия Павловна, 1997 г. р., 16 мая 2023 года ушла из дома (ПГТ Афанасьево, Афанасьевский район, ул. Майбороды, 8), и до настоящего времени ее местонахождение неизвестно. Приметы: на вид 20-25 лет, рост 165 см, худощавое телосложение, волосы русые…».

Невольно я бросил взгляд на фотографию. Веснушчатая девчонка смотрела серьезно. Определить цвет волос по этому фото было невозможно. Я посмотрел на следующую ориентировку. «Пропал человек! Чеботарев Андрей Викторович, 1956 г. р.». Над ним — Карпова Людмила Ивановна. Глаза метались от фотографии к фотографии. Орлова, Немиченко, Атанасян, Козин, Жапыраков, Сорина, Калужко. Сколько их тут? С портретов на меня смотрели старики, женщины, подростки, зэкоподобные мужики и хрупкие девушки, изможденные, болезненные старухи и пышущий жизнью спортсмен по фамилии Гелаев. Менялись даты, приметы, адреса. Где-то писали про вознаграждение. Неизменными оставались лишь самые страшные слова: «пропал человек», «местонахождение неизвестно».

Дверь в кабинет распахнулась, и рябоватый Сержант, втолкнув изможденного Каспера, скороговоркой оттарабанил:

— Товарищ подполковник, задержанный Мурзаев по вашему приказанию доставлен.

Кудрявцев, упершись руками о стол, буравил доставленного своими цепкими, пронзительно-голубыми глазами. Каспер не нашел ничего лучше, чем степенно поклониться. Кудрявцев на миг перевел взгляд на меня и развел руками:

— Ну вот. Снова паясничаем. Ваш?

Я кивнул. Совсем другим голосом, от которого задребезжала ложка в стакане, Кудрявцев гаркнул:

— Свободен, Сержант!

Когда дверь захлопнулась, Кудрявцев взял пульт и выключил телевизор.

— Ну что, Мурзаев? С патрулем вы уже дрались, ужин, между прочим, купленный на мои деньги, есть не стали. Ночью развлекали дежурного «Словом о полку Игореве». Кто мы там у вас? Волки-росомахи?

— Сыромахи, — Каспер сказал это в привычной для него манере преподавателя-наставника, который почему-то уверен, что всем безумно интересно его слушать. Подполковник притянул к себе исписанную фиолетовыми чернилами бумажку и, бросив быстрый взгляд, затараторил:

— Довожу до вашего сведения, что шестого июля две тысячи… так-так-так, это все вода… совместно с сотрудниками линейного отделения внутренних дел ж/д станции Бабалыха был задержан гражданин Мурзаев, — подполковник уставился на меня, — это он тебя там в «Сыте» ожидал?

Я пожал плечами. О железнодорожной станции с демоническим названием Бабалыха я слышал впервые и, дай-то бог, не услышу больше никогда. А вот о крохотной, словно часовня, привокзальной кафухе «Сыта», которую Каспер, судя по рапорту, разгромил вчерашней ночью, я знал многое и даже покупал там с Каспером беляши в день нашего приезда. Каким боком Каспер там оказался посреди ночи, известно лишь небесам. По моим данным, он уехал на встречу с некоей Олесей, я же досматривал в гостише сериал, который на самом интересном месте прервался звонком от подполковника Кудрявцева.

Тем временем подполковник продолжал читать рапорт:

— Таким образом, гражданин Мурзаев нанес ущерб…

— Загладим, товарищ подполковник. В полном объеме, — сказал я, улыбаясь, и Кудрявцев, наверное, мне поверил. Отложив рапорт, он гаркнул:

— Сержант!

Вздрогнув от зычного рыка, я посмотрел на люстру. Казалось, она слегка вибрировала. В кабинет вбежал уже знакомый Сержант. Подполковник бросил на него строгий взгляд.

— Потерпевшие прибыли?

— Так точно.

— Заводи.

В кабинет вошли трое: тетка в просторной фиолетовой кофте с брошью в виде гигантского светлячка, бородатый спортивно-грозный охранник и худенький, больше походивший на девочку русый официант. Официанта я узнал сразу, он подавал мне к беляшу чай с металлическим привкусом. Каспер встал, поклонился и, не глядя троице в глаза, сказал:

— Прошу простить. Вел себя недостойно звания офицера и дворянина.

Кудрявцев закатил глаза. Охранник, казалось, искал удобного момента, чтобы долбануть Каспера по склоненной макушке. Тетка запричитала:

— Ой, совушку-то разбили, совушку. С девяносто пятого стояла. Какой черт тебя сюда занес?

От слез теткины глаза казались еще больше и грознее. Каспер, потупив взгляд, демонстрировал покорность и полное раскаяние. Кудрявцеву надоел весь этот цирк.

— Сколько?! — рявкнул он так, что стало ясно: любой дальнейший торг для обеих сторон неуместен.

Тетка посмотрела на него с робостью.

— Так ведь не делают же таких больше.

— Сколько?!

Теткины ресницы вздрогнули, роняя слезы на стекла очков. Русый официант прокрякал что-то неразборчивое.

— Где? — Кудрявцев ухмыльнулся.

— Я говорю, видел похожие в сувенирном на Маринеску. Девятнадцать тысяч такая сова. Там как из «Гарри Поттера»...

— А стулья?

Тетка, не ожидавшая такой ярой поддержки со стороны правоохранительных органов, торопливо запричитала:

— Да стулья-то целые все остались. Там полы мыли, уже посетителей не ждали. Вот стулья на стол и поставили, чтобы под ними протереть, а этот, — тетка уперла палец с огромным янтарным перстнем в Каспера, — уронил, когда сову поймать пытался. Он спорил, вот его Возгенчик и потрепал.

Охранник, сложив руки в замок на причинном месте, размял кивками едва различимую шею и гордо посмотрел на портрет министра внутренних дел. Кудрявцев сверлил его глазами. Охранник мельком глянул на Кудрявцева, но, не выдержав взгляда, снова уставился на министра.

— В итоге только сове ущерб?

Тетка непонимающе уставилась на Кудрявцева.

— Из-за совы две бригады вызвали?

Сняв очки, тетка тихо пробормотала:

— Он же платить не хотел. А карточкой мы не принимаем.

В разговор вмешался охранник:

— Еще проклинал.

Тетка, ухватившись за слова Возгена, словно утопающий за волосы спасателя, энергично закивала.

— Да. Да-да. Проклинал. Мышей желал. Чтобы они коровам соски погрызли. — Тетка снова заплакала.

Ухмыльнулся даже рябой Сержант. Кудрявцев пристально посмотрел на меня.

— Девятнадцать тысяч. Будете возмещать?

— Будем.

Я тут же отсчитал деньги. Передал Возгену. Согнувший купюры вдвое Возген со скоростью счетной машинки пересчитал их и протянул тетке. Та медленно, проверяя на свет, осмотрела каждую тысячу, Кудрявцев пульнул им чистый лист через стол.

— Отказ пишите.

За стол почему-то сел русый официант и со знанием дела, не задав ни единого вопроса, быстро настрочил отказ. Когда вся троица удалилась, подполковник строго посмотрел на меня.

— Вам особое приглашение надо?

Растерявшись, я полез в бумажник. Подполковник вскочил из-за стола так, что подпрыгнул и с грохотом шлепнулся обратно деревянный канцелярский набор.

— Ты вообще охренел, что ли? В жопу себе засунь. А ну, марш отсюда оба. А то прикрою за дачу при исполнении…

***

Покинув здание УВД, мы вышли в зябкое утро. Каспер, поеживаясь, дул на руки. Он переминался с ноги на ногу и смотрел на густой сказочный лес, который простирался от стоянки УВД до самого Байкала.

— Ну?

Каспер сделал вид, что не слышит меня.

— Я жду.

Не поворачиваясь ко мне, Каспер пискнул что-то невнятное.

— Не слышу.

— Нечего объяснять. Двадцать тысяч отдам после свадьбы.

В том, что Каспер отдаст долг, я даже не сомневался. Мы знали друг друга с четырех лет, с самого детского сада. С того злополучного дня, когда рослая гречанка с неожиданным именем Елений показывала свои прелести всей группе. По возрасту ей давно уже пора было сидеть в первом, а то и во втором классе, но наказали почему-то именно нас. Меня и Каспера заперли в пустующем боксе на целый день. Наревевшись вдоволь, мы коротали свое заключение за разговорами о том, у кого папа выше. Когда мой в рассказах дотянулся до солнца, Каспер со всей силы ударил меня по уху, за что я немедленно расквасил ему нос. Драка перешла в царапанье, а потом мы помирились. Каспер рассказывал про живущую на даче голубую корову, что выше трехэтажного дома. Я говорил, что у деда в деревне есть лошадь, которая съела троллейбус. Царапины все еще беспокоили нас, поэтому мы верили друг другу безоговорочно и ни в какие споры не вступали.

С тех пор мы дружили. А вот учились по-разному. Обладая феноменальной памятью, Каспер с легкостью окончил школу. Его обхаживали маститые профессора из МИФИ, МФТИ и иных физико-химико-технических и прочих задрот-наук. Но он выбрал военную историю. А потом снова учился. Теперь уже на факультете ВИГИП — всеобщей истории государства и права. Потом аспирантура, преподавание, и так всю дорогу. Работал он много. Работа и была его жизнью. А вот с деньгами обращаться не умел. Зарабатывал мало, занимаясь лишь тем, что ему интересно. Мог встать посреди рабочего дня, написать заявление и на полгода закрыться в своей комнатушке, чтобы упорно исследовать какие-то письмена давно вымерших народов. Каспер помнил все даты и знал все события прошлого. А вот в настоящем не ориентировался совсем. Однажды он перевел годовую премию на счет фонда по восстановлению какого-то памятника старины. Как рассказала его мама, и фонд, и сам памятник существовали лишь в воображении хитрожопых мошенников. А Каспер, тупой олень, молчал до последнего. Мои ребята разыскали аферистов. Конечно, не без хлопот. Но было поздно. Эти твари все просрали почти под ноль. К Касперу я вернулся лишь с пятьюдесятью тысячами и рассказом о переломанных пальцах его обидчиков.

Несмотря на вечную нехватку денег, Каспер жлобом никогда не был и пустые конверты на свадьбы не закидывал. Всегда с лихвой платил по счетам, скидывался больше всех и с презрением отвергал любые подачки.

Морщась от солнца, Каспер почапал в сторону леса.

— Куда попер? Нам туда.

В моих словах было мало смысла. Трасса была девственно чиста, ни попуток, ни общественного транспорта. Я вытрезвонил единственную в этом городишке дежурную машину такси, докинувшую меня час назад до этого самого места.

***

В столовой нам подали фиолетовую рисовую кашу и два яйца на рыло. Каспер невозмутимо ел, стараясь не смотреть на меня. Я же, бросив в кашу кусочек масла, понял, что он не растает никогда. Черпнув ложкой, я попробовал пару рисинок.

— А почему холодная?

Официантка, наглая и толстая, с грохотом выставила перед нами на исцарапанный стол два граненых стакана с чаем.

— Вы бы еще к вечеру пришли.

— Но сейчас же только девять.

— Молодой человек, завтрак с шести до восьми тридцати, читать не умеете?

Официантка сунула мне под нос гостиничный лифлет. Расписание я читать не стал. Хватило и кроваво-красных букв, агрессивно врезающих в мой мозг название этого пристанища нежити. «Калинушка». Вне всякого сомнения, дизайнер хтонического шрифта был единоутробным братом, а может, и сестрой того, кто изобрел название. Когда официантка удалилась на почтительное расстояние, я уставился на Каспера.

— Ну что еще?

— Читал недавно «Форбс». Там писали, что Кристофер Нассетта хотел купить этот отель.

— Кто такой Кристофер Нассетта?

— Президент «Хилтон Ворлдвайд». Он хотел присовокупить «Калинушку» к империи «Хилтон».

— Ну и как? Купил? — Каспер с невозмутимым видом чистил яйцо. Смахнув последний кусочек скорлупы, он сразу перекусил яйцо на две части.

— Нет. Собственник поставил условие, что продаст, только если все отели «Хилтон» поменяют название на «Калинушку».

Каспер поднял лифлет.

— И дизайн названия должен совпадать с этим?

Отпив чая, я кивнул.

— Да ты сечешь в отельном бизнесе, амиго.

Официантка подозрительно смотрела на нас из окошка приема посуды. Кивнув в ту сторону, я сказал:

— Если «Хилтон» все же их выкупит, мне будет очень не хватать на завтрак риса альденте и утиных голов в солянке.

— Не ври. Солянка была вполне приличной. А то, что ты обычный мосол принял за птичий череп, говорит о позорных пробелах в орнитологии.

Яйца, на удивление, были вкусными. Я съел их с солью и раздумывал, а не попросить ли еще. Но будущая сотрудница империи «Хилтон» смотрела на меня с такой ненавистью, что я предпочел бы съесть утиную голову, чем выдержать этот взгляд более пяти секунд.

— Как ты в ментовку-то попал?

Каспер вдруг посерьезнел. Он молча скомкал салфетку, на которую начистил яичной скорлупы.

— Говорю же, напился в отдельной кабинке. Очнулся на нарах.

— Да пиздеж все это, Каспер. Пытать не буду, только прошу об одном. Быстрее встреться со своей Олесей. Мне ко вторнику вернуться надо.

Подошла официантка. На серебристом узком подносе, сохранившем запах селедки, подала мне счет.

— Сто раз уже говорила, карточкой не принимаем.

— А вот сеть «Хилтон» гарантирует иное.

— Так и живите в сети «Хилтон».

Ударение она ставила на «е». Грамматически — правильно. Но о чем можно спорить с таким человеком?

***

В номере нещадно пахло гнилыми досками. Я пять раз осмотрел ванную, заглянул под кровать, даже отодвинул холодильник, но найти источник вони так и не смог. Каспер лежал на своей койке у окна. Он не спал. Но делал вид, что спит. Я знал, что кавалерийским наскоком, пытками и расспросами ничего не добьешься. Не в характере Каспера были загулы с ночевками в ИВС. Открыв окно, я с удовольствием втянул свежий запах хвои. Несмотря на фиолетовый рис, лишайных собак у магазинов и женщин в халатах и с полотенцами на головах, мне тут нравилось. Здесь было тихо, жизнь текла размеренно. Продавщица лениво протягивала тебе пыльную бутылку лимонада, случайный прохожий неторопливо пылил по узкой дорожке, не опасаясь редких автомобилей. Даже местные гопники удостаивали тебя лишь мимолетным взглядом вечно осоловелых глаз. Зацепив пальцами горлышко очередной бутылки пиваса, они слегка пригубливали его, чтобы, крякнув, опустить на землю. Я прилег на свою койку и пробежался по редким каналам. По одним менты гоняли бандитов, по другим бандиты ментов. Все это было мне до жути ненавистно, поэтому я с радостью остановился на шедевре советского пикапа, наблюдая, как Панкратов-Черный ныряет в Москву-реку, чтобы под предлогом просушки одежды напроситься к телочкам в гости.

— Каспер?

— Что?

Каспер не спал. Но и не собирался поворачиваться в мою сторону.

— Тебе твоя тачка нравится?

— Миленькая.

— И дорогая. Твой будущий тесть денег явно не пожалел. На кого, кстати, оформили?

— На меня.

— Рили? — Для меня это было неожиданностью. При всем уважении к будущим родственникам Каспера, я думал, что машина — лишь красивый жест со щедрого барского плеча. Мол, на, сынок, наслаждайся. Но это для гостей и народа. А на бумаге — Дашина. Здесь что-то пошло не по шаблону. Каспер не торопился отвечать. Вместо этого он повернулся на спину и уставился в потолок.

— Почему спрашиваешь?

— Ну, странно это. Еще не женились, а уже на тебя оформили. Я, конечно, тебя знаю, но где гарантия, что ты не очередной хахаль, а муж верный и скучный?

— Вот и у меня тот же вопрос.

Я выключил звук и приподнялся на локтях.

— Каспер. Ты чего? Свадьба через месяц.

Каспер встал с койки. Подошел к окну.

— Зря я тебя во все это втянул, Колян.

Я вскочил со своей кровати, подошел к нему.

— Эй-эй. Полегче. Ты че, бро? Все норм?

Каспер сел на кровать, стараясь не смотреть на меня.

— Думаешь, я тебя позвал тачку новую обкатать? Смотаться в эту глушь? С Олесей встретиться?

— Ну…

Версия Каспера не казалась мне чем-то неправдоподобным. Он и вправду абсолютно не умел водить машину. Более того, Каспер презирал вождение. Машины у него отродясь не было. Даша никак не могла заставить его сесть за руль. Но тут подарок, вроде и не откажешься. И в том, что Каспер позвал меня, ничего странного не было. Я и сам предпочитал кататься на дальние расстояния только с кем-то. Чего я не мог понять — на кой пилить в такую глушь перед самой свадьбой? Каспер, конечно, маньяк. Ради сраного черепка или берестяных грамот готов ломиться хоть во Владик. Но тут… может, дело в Олесе?

— Слушай, Каспер. Ты ее драл?

— Кого? — Каспер посмотрел на меня с неожиданным удивлением.

— Ну, Олесю. К которой мы сюда ехали.

Каспер снова лег на койку и отвернулся к батарее.

— По отношению к моим знакомым женского пола слово «драл» прошу не применять.

Я сел на его кровать.

— Ой, ладно-ладно. Постараюсь перефразировать.

Я схватил Каспера за штанину и тряс, пока он не повернулся ко мне.

— Семнадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят пятого года весь мир затаив дыхание ждал, произойдет ли знаковое событие, а именно, смогут ли пилотируемые космические корабли «Союз» со стороны СССР и «Аполлон» со стороны США, — сомкнув большой и указательный пальцы левой руки, я медленно продел в получившееся кольцо средний палец правой, — ну, ты понял?

Каспер лениво пнул меня по рукам.

— Нет. С Олесей ничего такого не было.

Мне стало неожиданно весело. Отпихивая Каспера к батарее, я втиснулся на его кровать.

— Так, давай колись. Она хоть симпатичная? Или страшная? Хорошо, если она похожа на железнозубую бабку из «Саши-ювелира». Проехать триста семьдесят километров…

Каспер вскочил с кровати.

— Да нормальная она, Коль. Вот ты был женат. Как оно там? На других баб не смотрится?

— О-о-о-о. Еще как смотрится. Ты ради Олеси сюда поехал? Гульнуть перед свадьбой? Нет, я не осуждаю…

— Помнишь, как в прошлом году ты ржал, что я уехал клад Стеньки Разина искать?

Это замечание остудило мой пыл. Я вспомнил, как за кружкой пива оборжал Каспера при своих друзьях. Не сказать, чтобы Каспер не знал их. Но это были мои друзья, не его. В тот вечер моему опьяневшему мозгу казалось, что ничего плохого я в виду не имею.

— Позорная страница моей биографии. Каспер, ну я же уже просил прощения. Хочешь, на колени встану, а ты мне в морду плевать будешь?

Каспер, не глядя на меня, усмехнулся.

— Я не об этом. Просто ты мой лучший друг. Но даже тебе я никогда не смогу объяснить, зачем мне все это. Никакого клада не было. Письма. Некая, как подозревали мои коллеги, переписка. И это, клянусь, стоило того, чтобы бросить все и лететь на Дон.

Я хотел пошутить, что «бросить все и лететь на Дон» звучит так по-белогвардейски, но понял, что и так дошутился по этой теме. Еще там, в баре. Знаю, что заносит, но не могу остановиться.

— Я… ну…

— Колян. У каждого свои заходы. Этого не объяснить. И раз я поперся сюда за триста семьдесят километров накануне свадьбы, на тачке, за которую в жизни не рассчитаюсь, то это что-нибудь да значит.

Я кивнул. И мой кивок был искренним. Когда Каспер объяснял мне про неких древлян, какую-то их деревушку, то ли коллегу, то ли приятельницу Олесю и то, что ей удалось разыскать в этих лесах нечто неимоверное, я особо не вникал. Друг попросил, я попытался отмазаться. Отмазка получилась гниловатой, пришлось ехать. Теперь вот пожинаю плоды. И не отсвечиваю.

Я подошел к Касперу.

— Бро. Неважно, зачем мы здесь. Главное, здесь. Вдвоем. Это, как-никак, приключение, и очень круто, что ты меня вырвал из городской суеты и круговерти. Когда ты встретишься с Олесей?

Каспер пожал плечами.

— Хз. Мы вчера должны были встретиться. Когда в караоке бухали, она мне позвонила, сказала, что приезжает на вокзал, просила встретить. Я сорвался. Ну а дальше — знаешь все, как было.

— Так она приехала или нет?

— Выпь ее знает. Я же там часа не отсидел. Сову эту сратую уронил, и пошла жара. И вот. — Каспер протянул мне мобилу. В переписке с Олесей последним значилось ее сообщение «Ты где?», отмеченное касперовским сердечком. А дальше куча непринятых аудиозвонков и несколько голосовых от Каспера.

— А сегодня молчит?

Вместо ответа Каспер набрал номер Олеси. Ту-ру-ру, ту-ру-ру, ту-ру-ру. Телефон был недоступен.

— Ладно. До вторника еще время есть. Точнее, до понедельника. Если не объявится — уедем. Ну, или, если хочешь, останешься тут. Водишь ты уже неплохо. Только не ввязывайся больше ни в какие махачи. Зашкваром будет увидеть в новостях «Зарезан на станции Бабалыха».

Глава 2

Каспер не дал мне досмотреть «Нофелет». Он тыкал пультом до тех пор, пока не уперся в передачу, где гватемальская картофельная моль пожрала невиданные урожаи. Узнав, что случилось это в девятнадцатом веке, да еще и в Калифорнии, я потерял к моли всякое уважение. Что я тут делаю? Дома гора незакрытых проектов, куча встреч, какие-то планы. Но звонит Каспер — ему накануне свадьбы подарили машину. Надо обкатать. И не просто обкатать, а куда-то за город. Лишь к вечеру я узнаю, что ехать нам, судя по показаниям GPS, предстоит за триста семьдесят девять километров от моей квартиры, да к тому же на четверо суток. Я надеюсь на благоразумие Даши, но Даша отпускает этого кретина невесть куда и невесть зачем, объясняя это уважением к интересам будущего мужа. Мои интересы, разумеется, никто в расчет брать и не думает. И эта бестия с кошачьими зелеными глазами мурлычет в трубку голоском, которым «Яндекс-навигатор» впору озвучивать, что именно я должен сопроводить ее любимого в этот калиносрачинск, чтобы с ним ничего не случилось. Когда я уже окончательно перестаю что-либо понимать, Каспер рассказывает мне о некоей Олесе (интересно, знает ли ее Даша?), которая пересекалась с ним на бесконечных исторических симпозиумах. Олесе удалось разыскать в этих лесах нечто такое, что потянет на мировую сенсацию. Времени у Олеси нет совсем, и, если Каспер не приедет немедленно, сенсация эта станет достоянием общественности. Дашиного мурлыканья было вполне достаточно, но чертов Каспер решил использовать для авантюры и свою маму. После короткого, но вполне доходчивого разговора я пообещал тете Вале, что буду сопровождать ее сына, даже если завтра мы полетим на Трисолярис.

***

Как всегда, я немного лукавлю. Я жаждал этой поездки. Нет, я и близко не собирался катить с Каспером в реликтовые леса, искать древние артефакты. Но моей размеренной, как хронометр, жизни, делам, доведенным до автоматизма, не хватало этой доли абсурда, поэтому, гаркнув заму пару распоряжений, я собрал походный фисташковый чемодан и, недолго думая, отправился к Касперу, который уже ждал меня на пассажирском сиденье, так как ему, видите ли, страшно было водить машину в городе. Впрочем, страхи не помешали Касперу перехватить управление, когда, миновав двухчасовую кольцевую пробку, мы вырвались на автостраду.

Комфортная автострада закончилась, не продержавшись и сотни километров. Дальше мы мчались по загородной трассе, убитость которой с лихвой компенсировал вид вокруг. Кругом был лес. Могучий, тяжеловесный, стеной красноватых деревьев сжимавший узкую колею. Все было усыпано хвоей. Поначалу нам попадались редкие поляны, поселки, АЗС и бесконечные одноэтажные магазинчики, выкрашенные в неизменно тусклые цвета. Каспер сполна отработал урок по вождению. Роскошь автострады сыграла плохую шутку, и, несмотря на великолепные амортизаторы, Каспер неплохо заставил нас попрыгать на ухабинах, ямках и разломах. Я не сторонник учебной езды по прямой. Но Каспер держал машину ровно, тормозил относительно плавно, был аккуратен при маневрах и почти всегда смотрел в зеркала, когда поворачивал. Я говорю «почти», потому что, стоило ему дернуть руль, не глянув в нужное «ухо», как я резко и от души поддавал ему левым локтем в ребро. Каспер все же не собака Павлова, так что после пятого тычка дело у нас пошло на лад.

Прокатив таким макаром еще стольник, мы влетели в полуденный сумрак. Дальше был только лес. И даже машины стали редкими гостями. За время пути нам встретилась пара каких-то убитых развалюх да грязноватая полицейская машина. Наши задние сиденья и вместительный багажник были под завязку набиты замызганным оборудованием, которое Каспер безжалостно впихнул в еще местами покрытое целлофаном нутро машины. Пару раз мы останавливались на «поссать». Я умудрился угодить в скрытый травой родник, провалившись в грязевую жижу по колено. Пока я чистил обувь и брюки, Каспер деловито рылся в вещах. Задумчиво крякнув, он заставил меня заглянуть в огромный баул, в котором хранилась одежда, великолепно подходящая для лиц, привлекаемых по статье «бродяжничество». Каспер снова напомнил мне, что в лесу не путешествуют в клетчатых чиносах. Затем принудил сделать выбор. Я почти наугад выдернул камуфляжные штаны, тельняшку, какую-то стремную шляпу с полями, загнутыми с правой стороны. Такие носили колумбийские полицейские, когда ловили Эскобара. После этого Каспер положил баул на увесистую красную сумку, в которой сгрудились консервы, копчености, концентрированные супы. Бывший в экспедициях не раз, Каспер умело выбирал провиант и правильно с ним обращался. Я же хотел свежего мяса и надеялся достать его в городишке, ибо без холодильника оно пропало бы еще на подъездах к Афанасьевскому району.

Дальше мы мчались с открытыми окнами. Было огромным наслаждением вдыхать густой, смоляной, такой непривычный воздух, любоваться вечным хвойным лесом и спорить с другом. Впереди замаячил полосатый шлагбаум. Справа от него белела двухоконная будка и троица в униформе сидела на желтых пластиковых стульях. Каспер остановил машину. Без всякого приветствия ко мне подошел верзила с неизвестным жетоном. Рука, больше похожая на граблю, застыла перед моим лицом в просительном жесте. Каспер немедленно достал из слинга какие-то бумаги с синими печатями. Верзила изучал их, шевеля губами. Двое других, не обращая на процедуру никакого внимания, лениво обсуждали похоронные обычаи цыган. Правый все твердил, что цыгане хоронят своих баронов с бытовой техникой, машинами и едой в бетонных комнатах с кафелем и паркетом. Второй говорил про золотые купола над могилами, которые денно и нощно охраняют наемники с автоматами. Говорил он это таким тоном, словно завидовал наемникам и все бы отдал, чтобы сбежать с этого тухлого поста на цыганское кладбище. Трогаясь, Каспер объяснил, что мы въезжаем в особо охраняемый исторический объект-заповедник и без документов сюда не проберется даже Гурбангулы Бердымухамедов. Пока я думал, за каким ляхом Гурбангулы Мяликгулыевича могло бы занести в эти края, лес сменился необъятными полянами, на которых виднелись голубые ульи. Я не видел пчел и не улавливал запаха меда. У самой трассы мы заметили женщину в выцветшей майке ЛДПР. Придерживая бока, женщина внимательно и долго смотрела нам вслед, синхронно разворачиваясь за машиной, словно наблюдатель на капитанском мостике. Каспер свернул на богом забытую прогалину, где дорогу напоминали лишь две блеклые выцветшие полосы. Пытаясь сэкономить пару километров, мы увязли в сельских дебрях, и в ПГТ Афанасьево прибыли поздней ночью. Ну а дальше полусырые беляши с алюминиевым чаем, заселение в «Калинушку», импровизированный мальчишник с продолжением в невесть как оказавшемся в этом городишке караоке, ночевка в ментовке и вот теперь — картофельная моль по ТВ, как один из всадников этого бурного Апокалипсиса.

***

Гватемальскую моль потравила пестицидами доблестная американская сельскохозяйственная авиация. Бандиты и менты перестреляли друг друга. За окном темнело. Каспер ворковал с Дашей. А если быть честным, откровенно хамил. Хотелось есть и праздника. Каспер, негодуя, бросил мобилу на кровать.

— Чего хамишь девчонке?

Каспер тряс скрюченными пальцами у лица, словно хотел вырвать щеки.

— Да сколько можно обсуждать эту сучью свадьбу? Ну какая разница, будет ли жонглер-бармен или нет?

— Лучше не надо. Если этот муфлыга нечаянно разобьет бутыльеро во время своих фокусов, бухая толпа разнесет его в одну калитку.

— Вот и я про то же. У меня уже голова пухнет от этой суеты.

— Поэтому сюда срулил?

— Нет. Но очень рад, что хотя бы на недельку вынырнул из этого ада.

Я покачал головой.

— Ни вальца не вынырнул. — Я указал на валявшийся в ногах мобильник.

— Завтра поедем к Олесе, там хрен что ловит.

— Так ты дозвонился до нее?

Каспер проверил сотку.

— Пока нет. И сообщений нет.

— А как же дозвонишься? Если там ничего не ловит?

— Вот свин его знает. Если туда уедет, то никак.

Я подошел к окну. Светлее уже не будет. Стремительно темнело. Пора было выбираться куда-нибудь на ужин. Столовая «Калинушки» была последним местом в этом городишке, где я бы хотел поесть.

— Каспер. Как ресторан назывался, мимо которого мы проезжали?

— «Улей».

— Не «Калинушка», конечно. Но тоже пойдет.

Каспер вытащил из шкафа свежее полотенце, достал гель для бритья, разорвал упаковку одноразовой бритвы. Проходя в ванную, он бросил мне:

— Да что тебе не нравится? «Улей» — это очень круто. Считай, что ты в Раккун-Сити.

— А из ресторана вниз идет тоннель со скоростным поездом?

— Да. И бабка из столовой превратится в Немезиду. Вот тогда и будет карнавал.

Я поежился. Ну ее на фиг. По старой привычке Каспер мылся в душе, но дверь не закрывал, чтобы продолжать беседу. Напор воды был совсем слабенький, да и температура ее едва ли была выше трупной. Впрочем, слава богу, что удобства вообще имелись.

— Каспер?

Не приглушая шума воды, Каспер зачем-то отдернул шторку:

— Оу?!

— Давай нажремся сегодня в говно.

— Вчера же нажрались.

— Вчера ты в ментовке ночевал. А сегодня — продолжение мальчишника.

— Я Даше не изменяю.

— Даже со мной?

— Даже с бабкой из столовой.

В коридоре раздался звук открывающегося лифта и послышались шаги многочисленного семейства, которое искало тридцать второй номер. По соседству с нами шли уже шестидесятые, так что семейство просрало минимум два этажа.

— Может, все-таки расскажешь, что за чудо-артефакт нашла Олеся?

— Сказал же, сюрприз.

Я бросил в открытую дверь гостиничную тапку.

— Задолбал со своими суевериями. Ты же агностик?

— Агностик не отрицает Бога. И не отрицает суеверий.

— Ну, тогда аминь, что ли.

— Колян, без обид. Но, зная тебя, я не хочу потом годами слушать историю о том, как мы искали и не нашли… — Тут он запнулся, и я понял, что Каспер почти проболтался. Вспомнилась история в баре. Не хочет — не буду мучить.

— Ну а про Олесю расскажешь? Или тоже теперь тайна?

Труба завыла как белый волк, что-то затарахтело, засвистело, и потянуло мерзким и теплым запахом сероводорода.

— Эй. Ты там в ванную навалил, что ли?

Каспер пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Гудит как… не могут наладить канализацию. И вонь — пипец. А еще «Хилтону» хотят продаться. — После этой фразы Каспер надолго замолчал. Было слышно, как он неистово намыливает голову. Я уже и не ожидал услышать ответ, когда Каспер сам начал рассказ:

— Мы на конференции познакомились. В Тюмени. Понимаешь, для нас такие конференции — это как для астрономов астрология. Вроде чушь полная, но я все равно смотался.

— Псевдоисторическая, что ли, какая?

— Ага. — Каспер пару раз ударил по трубе. Вой стал тише, а затем и вовсе прекратился. — Там ребята делятся гипотезами и аргументами на тему происхождения различных мифов, сказок, преданий. Ну, понятно, что все более-менее научно, обоснованно. Хотя и откровенной дичи хватает тоже. Я там что-то вроде почетного жюри исполнял. Сижу в президиуме, пялюсь на полсотни чудиков со всего СНГ. Она сидит, внимательно слушает. Не выступает, не спорит. Но и в сотку не пялится. Странная, совсем чужая. Судя по цвету бейджика, вольнослушатель. В перерыве к ней подошел, познакомились. Зовут Олеся. Не историк. Но и не конспиролог. Увлекается нашей темой на уровне любителя. Побеседовали. И понимаешь, Колян, ни фига она не любитель. Каких-то вещей не знает совсем, а в ялу разбирается досконально. История, культура, биология — поверь, у меня этих студенток тысячи.

Я молча покивал.

— Тысячи — мильоны. Ведь и Даша — студентка твоя бывшая.

— Это другое. Слушай дальше. Там смешного мало. У нее брат в этих лесах пропал.

Перед глазами возникли яркие ориентировки в кабинете Кудрявцева.

— Как пропал? Давно?

Из ванной нещадно парило и воняло сероводородом. Каспер, чего и следовало ожидать, залил весь пол. Он осторожно брился, заглядывая в крохотное походное зеркальце. Зеркальце постоянно запотевало, приходилось протирать его каждые двадцать секунд.

— Давно уже. Поиски ничего не дали. Брат у нее вроде болел сильно. Думаю, крыша поехала, в лес ушел умирать. Людям вообще не присуще такое поведение, но, когда ты на морфине от жутких болей, и не такое исполнишь.

— А ваша-то конференция при чем? Что, он последние дни решил с историками провести?

Каспер резко и ловко провел бритвой по намыленному подбородку.

— Не смешно. Конференция через несколько лет после его исчезновения была. Девчонка лесом увлеклась, историей, мифологией. Жизнь продолжается.

— А при чем тут брат?

— А ни при чем. Мы обедали вместе, много беседовали. На ужин слиняли от всех и до двух ночи пили в баре вино.

Я смотрел на Каспера, который, словно издеваясь, медленно и осторожно выбривал и без того тщательно выскобленный подбородок.

— Ну а что потом-то?

— А что потом — это вас, господин Мелихин, не касается.

В дверь громко постучали. Каспер с удивлением посмотрел на меня.

— Это кто?

Я был зол на Каспера за то, что прервал рассказ на самом интересном месте.

— Телочки, — злобно сказал я, — тебе на мальчишник вызвал.

***

Пришедшую уборщицу совершенно не волновало то, что мы еще в номере и он нам нужен на полчаса. Переубедить ее в чем-то тоже не представлялось возможным.

— Вы можете не убираться сегодня?

Уборщица с кряхтением тащила тяжелое цинковое ведро.

— Не положено. Уволят меня за это.

В диалог вклинился бегающий в полотенце Каспер:

— Да вы не переживайте, мы скажем, что вы все убрали.

Уборщица выпрямилась и посмотрела на Каспера лютым взглядом.

— Умный нашелся? Осмотр через час. Завэтаж и так мне три замечания сделала.

— Боже, сюда и завэтаж еще придет?

Каспер закатил глаза. Я тихо, сквозь зубы процедил:

— А вот и телочки на мальчишник.

Уборщица, кажется, услышала нас. Шуруя шваброй под кроватью Каспера, она подняла на нас наглые глаза, но ничего не сказала. Увы, момент, когда можно было свалить из номера, был позорно прощелкан. Теперь мы лежали на кроватях и ждали, пока уборщица все помоет. Каспер хотел взять одежду.

— Не следи! Труд уважай человеческий. У тебя что, матери нет?

Из-под кровати Каспера выгребались бумажки, какие-то огрызки, пакет с хлебными крошками. Когда швабра залезла под мою кровать, ничего, кроме гигантских клубков пыли, уборщица оттуда не достала. Я знал, что Каспер ни при чем. Мы не могли так засраться, проживи хоть месяц. Но все же приятно было сознавать, что у Каспера, а не у меня обнаружился такой богатый улов. В дверь снова постучали. Уборщица по-хозяйски открыла, даже не спросив нашего разрешения. Вбежала заселявшая нас в номер женщина в желтой куртке.

— Римма Николаевна, вы почему номер с утра не помыли?

Уборщица, не удостоив ее ответом, продолжила невозмутимо возить шваброй.

— Вы же по графику сегодня до десяти.

— Причина у меня уважительная была, Тамилла Анатольевна.

— Какая еще причина?

— Понос.

— У вас?

— У внука. Четвертые сутки дрищет. Потому и не вышла.

Женщина в желтой куртке растерянно посмотрела на нас. Внезапно она поменялась в лице. Нахмурилась.

— Так. Римма Николаевна. Выйдем из номера. Не при посторонних.

В принципе, тетки могли и не выходить, орали они так, что в номере позвякивал стеклянный графин. Каспер для чего-то задрал ноги еще выше.

— Можешь опускать. Она уже не будет мыть сегодня.

Мы по-быстрому собрались и покинули номер. Тетки соблюдали строгое перемирие ровно до той секунды, когда закрылась дверь лифта. После этого словесный махач продолжился с новой силой.

Глава 3

Знакомое (ибо единственное на весь город) такси приехало быстро. Да и куда ему долго было ехать? Городишко можно было обойти пешком за полчаса. Переднее сиденье не вызывало доверия еще с первой поездки. Мы завалились на заднее. Таксист ехал не по навигатору. На хрен он нужен в этом городе? Возможно, шофер использовал навигатор в нагрузку к приложению. Едва устроившись на своем месте, Каспер с новой силой начал спор, возникший еще в лифте.

— Это не анус на теле родины-матушки, Николадзе. Это земля наших предков.

Я закатил глаза.

— Ой, мать моя — женщина, отец — Калинин Михаил.

— Что?

— Не начинай только новую лекцию. Знаю наперед: древляне, славяне, схроны, городища и тесаные фаллосы размером с немецкую ракету «Фау-2».

Каспера понесло. Он тыкал пальцем в мобилу, показывал какие-то карты, рисунки, фотографии.

— Нет-нет-нет. Я не дам лучшему другу помереть бестолочью. Вот, смотри. — Он расширил на весь экран карту и очертил пальцем местность размером с Московскую область. — В пятом-седьмом веках племена ялу, состоящие из земледельцев, пчеловодов, охотников, рыбаков и пастухов, широко распространились по Восточноевропейской равнине, но уже к восьмому веку были вытиснуты славянскими племенами и сконцентрировались на этом клочке земли. — Каспер обвел рукой лес, окружавший Афанасьево со всех сторон. — А еще ялу почти не оставили после себя следов. Скудные упоминания о них — это сказки, легенды или былины. В лучшем случае ялу путают с древлянами. Но это не одно и то же. И нет стойкой, окончательной теории, куда же они все подевались.

— Ассимилировались?

— В том-то и дело, что нет. Захоронения, которые с высокой вероятностью можно отнести к ялу, редки, но по ним можно изучить историю народа. В какой-то момент культура ялу просто исчезает — не найдено ни более поздних стоянок, ни костей. А ДНК племени не было унаследовано другими народами. С ялу случилось что-то страшное.

— Эпидемия? Голод? Война?

— Не-е-ет. Тут что-то другое. На костях никаких следов тяжелых инфекций. Во всяком случае, у древлян и наших предков болячек было не меньше. И леса эти надолго одичали. Гиблым местом считались уже в одиннадцатом веке.

— А как же местные? ПГТ Афанасьево, пчеловоды?

Каспер, глядя в окно, неистово замахал рукой.

— Все это не то. Самое раннее поселение — форты восемнадцатого века. Монархи осваивали тайгу. Во времена СССР еще пытались тут что-то наладить, но и вправду место словно проклятое. Вот только мед, за него и зацепились. Да и то все, кто мог, отсюда сбежали.

Я покосился на водителя. Он осторожно поглядывал на Каспера в зеркало, но, заметив мой взгляд, предпочел смотреть на опостылевшую центральную улицу с гусями у обочины. Каспер вошел в раж.

— Какая-то движуха тут, конечно, была. Войны, стихийные селения, даже татаро-монголы, судя по раскопкам, проезжали. Но никто и никогда подолгу не задерживался. Дикие, некопаные места. Олеся мне присылала фотки. Я там такое видел…

С неистовым гаканьем гуси зачем-то бросились под колеса машины. Таксист бесподобно затормозил, словно знал повадки этих длинношеих самоубийц. До «Улья» оставалось два поворота.

***

«Улей» — аляповатое двухэтажное грязно-розовое здание с мезонином и непомерно крупными колоннами. Было видно, что построено давно и сложено добротно. И без того неуклюжая архитектура была изуродована гирляндами, дождиками, какими-то светящимися лентами. Название U.L.E.I. светило голубым неоном. А может, аргоном. Я не разбираюсь в инертных газах. Мозаичная иллюминация изображала пчелу, тащащую в мохнатых лапках горшочек с медом. Ресторан был пуст. Мы сели за дальний от входа столик. Официант, молодой парень с тоннелями в ушах, подал меню. У меня зарябило в глазах от обилия блюд. Было ясно, что проходимость и разнообразие вряд ли могут гармонично коррелировать друг с другом. Я подозвал официанта:

— Скажите, что тут самое свежее?

Официант заскользил пальцем по меню, останавливаясь на некоторых блюдах.

— Вот, соляночка, сегодня в обед сварена, — ударение он ставил на первую «а», но тоннели все равно потеряли свое магическое воздействие, — окрошка свежая, борщ… так… котлетки.

Я спросил себе мясо в горшочке, что-то еще, Каспер заказал две порции русской закуски.

— Каспер. Это же не еда.

— Для кого как.

— Для всех. Она даже называется «русская закуска». Ей закусывают, понимаешь?

Каспер поморщился.

— Значит, будем закусывать. Официант, водочки нам.

Я пульнул меню в сторону Каспера.

— Эй, враг рода человеческого. Я уже лет пять как крепкое не пью. Не пил. До поездки.

— Я водку тоже не пью. Но сегодня надо.

— А есть повод? Двадцать пять лет, как ты расстался с невинностью?

Каспер страшно сморщил нос и грозно сказал:

— Поговорить с тобой хочу.

В ресторан вошла девушка, села поближе к нашему столику, хотя свободных мест было предостаточно.

— Боже, Кольский. — Каспер наклонился ко мне и продолжил шепотом: — Там тетенька сзади тебя, в блузке желтой, у нее нет зубов.

Прозвучало это так нелепо и зловеще, что я излишне резко развернулся к сидящей. Она заметила это и стала ловить гиалуроновыми губами коктейльную трубочку.

— Видел? — Каспер внимательно следил за моей реакцией. — Видел?!

Я отвернулся от девушки.

— Есть у нее зубы. У нее нет хорошего косметолога. Обкололи губы как попало, вот зубов и не видно. Ты ради этого водку заказал?

— Да нет, — он отключил сотку, — я, в общем-то, про свадьбу поговорить хотел.

Принесли водку. Ледяная бутылка, пара запотевших, явно из холодильника, рюмок. Я попросил стакан. Каспер в недоумении посмотрел на меня.

— Стаканами после пяти лет трезвости?

— Да. Я и не помню, пил ли когда-то стаканами.

— Зачем же рисковать?

Развалившись на диванчике, я подмигнул Касперу.

— Когда я пил, пара бутылок была так, для разогрева. Если что-то случится, то рюмка ли, стакан — большой разницы не будет. А глотать малыми порциями теперь, когда я даже на дух ее переносить не могу, — невеликое удовольствие.

Официант принес стакан, разлил водку, и я поднял первый тост.

— Ну что, помянем, не чокаясь, холостую твою жизнь. Мой друг, ты уходишь туда, откуда уже нет возврата…

Каспер заерзал.

— Нет, нет-нет. Погоди. Давай за нас. За нас с тобой.

Я молча кивнул. Каспер явно был не настроен шутить. Мы выпили по первой. Водка пошла отвратительно. Но главное — пошла. Принесли еду. Горшочек перепутали с каким-то мясом по-донски, вместо лимонада притащили два литра сока. Плевать. На русской закуске далеко не уедешь.

— Мерзость-то какая, — крякнув, я в сердцах хлопнул стаканом по столу. — Сто лет не пил и столько же не буду.

Каспер снова разлил водку.

— Колян. А есть ли жизнь после свадьбы?

Я пристально смотрел на своего друга. Это был серьезный вопрос. Судя по интонациям, помощь была нужна взаправду. Я со своим разводом вряд ли являлся лучшим советчиком. Но я был Касперу настоящим другом. А он — мне. Взвесив все, я тяжело вздохнул и ответил:

— Да.

Каспер закивал и разлил водку по стаканам. Я ел, а он даже не притрагивался к закуске.

— Колян, ты пойми правильно. Я люблю Дашу. Это праздник, это… но как бы тебе сказать. Я немного очкую, что ли.

— Чего очкуешь-то?

— Ну… Вот все сказки заканчиваются одинаково. Жили они долго и счастливо. Понимаешь, на этом все. Вот женюсь я, отвезу Дашку домой. Раздену…

Я выплюнул жилистый кусок и хватанул селедки, которая оказалась весьма неплохой на вкус.

— Не разденешь. Реалии таковы, что после свадьбы вы еще полчаса будете в ресторане рассчитываться с официантами, собирать забытые пиджаки и сотки, таскать подарки в машину. Потом Дашин отец или брат отвезет вас домой, ты захочешь поднять ее на руки, но ни хрена не получится, потому что вы оба уставшие, ушатанные, вытрепанные тостами бабушек и слезами мам. В конце концов Дашка, хохоча до смерти, пойдет сама и обязательно что-то потеряет в подъезде. Брат поможет сгрузить подарки, пожелает счастливой ночи и пообещает вернуться завтра. Ты разденешь теперь уже жену, предупреждаю сразу, первыми стягивай колготки, если только конструкция платья позволяет. Если стащишь поначалу платье, это будет… ну, как бы тебе сказать… лиловых куриц на прилавках советских магазинов видел?

Каспер завозражал, но я заставил его выпить еще по пятьдесят.

— Не перебивай. Я еще не закончил. На свадьбе все будут пить. А вы — только пробовать. И переживать за каждую мелочь. Запомни: гости отдыхают, молодожены потеют. Вряд ли у вас хватит сил лезть в душ. А если хватит, разомлев от усталости и вина, вы уснете, так и не потрахавшись. Либо потрахаетесь, но скажу сразу, это не будет чем-то вау. К тому же у вас уже было. Часам к пяти кто-то проснется поссать. После этого вы уже не уснете. Возможно, еще раз потрахаетесь и начнете считать подарки. Да, подбухивать тоже будете. Скорее всего, шампусик. Уверяю тебя, эти моменты на самом деле неплохие.

— Что-то как-то печально ты все обрисовал.

Я перегнулся через стол и похлопал Каспера по плечу.

— Нормально все. Как у всех. Твои друзья, ее подруги, прошлявшиеся невесть где всю ночь, подгребут к обеду. Очередная тусовка, и, скорее всего, за ваш счет. Будет веселее свадьбы, потому что только свои. Впервые в жизни ты посмотришь счастливыми и пьяными глазами на твою теперь уже жену. Ну а потом медовый месяц. Жара, суета, постоянный недосып. Все это уже было у вас и до свадьбы. Но после свадьбы у каждого больше прав и претензий. Первые ссоры, первые срачи. А возможно, и разговоры о разводе. Вряд ли вы разведетесь, но нервы потреплете. Через годик-полтора притретесь. Через пять — научитесь не обращать внимания на подсрачники друг друга. Ну а там как повезет.

— Странно, как будто одни минусы.

— Да куча плюсов. Только что о них говорить? Хорошего не замечаешь. К тому же я готовлю тебя к самому негативу. А к позитиву зачем готовить? И, — я выпил, не дожидаясь Каспера, — мир перевернется, когда родится ребенок. Еще вчера ты был чайлдфри, а сегодня готов отрезать себе ноги, лишь бы ему не было больно от прививки.

— Неужели сильнее, чем любовь к девушке?

— Это вообще другое. Нечто звериное. Это целый мир.

Каспер налил себе водки.

— Я о другом хотел спросить. Хотя нет, погоди, для меня все это тоже важно, но пока не совсем понятно. Ты мне вот что скажи. Свобода. С ней что?

Я заставил Каспера плеснуть и мне, но пить не торопился.

— А это уже от тебя зависит. И от жены твоей. Мне в этом плане повезло. В разумных пределах.

— В плане — изменять?

— В плане — делать то, что тебе нравится, продолжать общение с теми, кто тебе важен, и по возможности не менять привычную среду.

— Неужели все так просто?

— Не все. Заболел ребенок. Температура — сорок. Хоть сто раз жена тебя отпускает — сам не пойдешь. Да и тусовки — не отпускаешь жену, она перестанет отпускать тебя. Не физически. Вырваться всегда можно. Но потом будешь неделю выслушивать клекот. Рано или поздно перепилит. Не мытьем, так катаньем.

— Выход?

— Максимально вместе тусить. Ну и отпускать ее с подругами. Ты на их тусах на хрен не сдался.

— И к мужикам?

Я чуть не поперхнулся соком.

— А у тебя Даша по мужикам бегает?

— Нет… ну…

— Ну вот тогда и не думай. Захочет изменить — изменит. А вселенский контроль… кто ищет, тот всегда найдет.

— Не понимаю.

— Ну, напишет ей какой-нибудь муфлыга в инсту, ты залезешь, проверишь, спать не будешь. Срач поднимешь. Может, там и не было ничего, а вы уже в суд бежите.

— А вот если было?

Я наколол селедку на вилку и, силой запихивая Касперу в рот, все же заставил сожрать один кусок, а потом и второй.

— Так. Каспер. У нас серьезный разговор или лишь бы что? Выкладывай как есть.

Каспер засмущался.

— Да нет. Возможно, просто подозрения тупые.

— Ты не подозрительный. И не особо мнительный. Валяй.

— Короче, видели Дашу с одним типом, вот даже фото переслали. — Каспер протянул мне мобилу, на ней Даша, явно Даша, катилась по эскалатору, а на ступеньку ниже стоял парень — крепенький, с курчавой бородкой. Даша стояла к нему лицом. Так стоят лишь с теми, кому всецело и безоговорочно доверяют. Да и парень смотрел на Дашу излишне нежно. Каспер убрал фотку.

— Ну, что скажешь?

Я опустил глаза в тарелку, пытаясь подцепить еще селедки.

— Николадзе. Не молчи.

Я поднял глаза, долго и пристально смотрел на Каспера.

— Ты сам что думаешь?

Каспер пожал плечами. Я наколол селедку и бросил себе в рот. Начал молча жевать.

— Она что говорит?

— А я еще не спрашивал. Я вообще не знаю, надо ли.

— Нет!

— Что «нет»?

— Не надо. Спрашивать. Стопудово коллеги.

Возможно, мне почудилось, но Каспер выдохнул с облегчением.

— Посмотри ее фотки в соцсетях, обязательно отыщется разумное объяснение.

— Уже смотрел. Нигде нет. И еще мне штраф за тачку пришел. А теперь — глянь. — Каспер протянул мне мобилу. Судя по фотопротоколу, касперовскую машину щелкнули за превышение скорости где-то на Фонвизина. На переднем пассажирском сидела Даша. За рулем — уже знакомый мне парень. Я посмотрел на Каспера.

— Ну, все правильно. Отец и дочь. Что тебе надо?

— Ты прикалываешься? На габариты смотри! Ее пахан в два раза толще тебя.

Я буравил Каспера взглядом, но он выдержал.

— Знаешь. Скажу одно. Я изменял. Мне изменяли. Не бывшая жена, но другие, до нее. Баб я видел побольше твоего. И Даша… если и Даша так поступает, то на хрен надо Землю останавливать. Пойми, олень. Даша — твой лотерейный билет. Так что приедешь — сразу поговори, все выясни. Пока еще ничего не ясно. Ты из-за этого сюда уехал?

Каспер отвел глаза.

— Да нет же.

— Сам с телочкой встречаешься, которую на конференции драл, а еще Дашку в чем-то подозреваешь.

Каспер пьяно уставился на меня.

— А чего это ты за нее так топишь? Думаешь, не замечаю, как ты на Дашку смотришь? Может, сам не прочь…

Короткого в челюсть Каспер избежал чудом. И спас его Антон Владимирович Гуров, генерал и мой закадычный школьный товарищ. Я ответил на звонок.

— Алло? Колян, звонил? Я на сборах, сотку глушат.

— Антох, привет, дорогой. Да тут неувязочка вышла. Кента в ментовку забрали. Хотел твоего совета спросить.

Гуров загрохотал своим зычным густым смехом. Менялись звездочки на погонах, Гуров мотался по городам и весям, стремительно строя карьеру. Неизменным оставался его незабываемый смех.

— Совета и помощи.

Что лукавить? Утром, у подполковника Кудрявцева, помощь Гурова совсем бы не помешала. Но Гуров был честным офицером и своим генеральским званием никогда не кичился. Если друзья травили какую-то дичь, никогда бы впрягаться не стал. Возможно, и хорошо, что я ему не дозвонился.

— Ну а как без тебя, Антон Владимирович. Когда тебя уже там министром назначат? Хочу на машине с мигалкой прокатиться по встречке.

Новая порция смеха разорвала динамик телефона.

— Я тебе устрою мигалку по встречке. Могу и СОБР направить. Так что стряслось-то?

— Да все окей уже, братчо. Решено.

— Ты где сейчас?

— За городом.

— Не слышу! Васильев, пеленгани, — Гуров рявкнул последнюю фразу командирским басом, совсем не похожим на голос моего одноклассника. — Так, ПГТ Афанасьево, заправка «Смартойл». Ты куда забрался? А, вот вижу, «Улей», что еще за «Улей»?

— Долгая история, Антоха. В полицию местную кента загребли, уже отпустили.

— А кто там?

Откуда-то издалека Гурову ответили: «Там за область — Габайдуллин, за город — Кудрявцев, т-рищ генерал».

— Алло?

— Тут я, Антоха.

— Кудрявцев вас, что ли, поймал? Валерка?

— Не знаю. Имени не спросили.

— Валерий Данилович он для вас. Вот такой мужик. При мне замминистра в анус послал. Замминистра давно на пенсии. А Кудрявцев служит. Значит, вон его куда задвинули.

Новые помехи не позволили мне разобрать, что еще хотел сказать генерал Гуров.

— Антох. Спасибо, бро. Связь барахлит. Ни хрена не слышно.

— Бывай, брат. Я на сборах. Если что, телефон тебе человечка по области скину. Скажешь — от меня. Но и сам не фулигань.

Связь оборвалась, лишив меня последнего «прости». Я посмотрел на Каспера. Гнев выкипел. Пока я беседовал, Каспер разлил остатки водки и заказал вторую бутылку. Ковырять тему Даши не хотелось, хотя Каспер, судя по всему, все еще бычил на меня. Подняв стакан, я сказал:

— Давай, Каспер. За наших родителей. Живых и мертвых.

Мы не знали, чокаться нам после этого тоста или нет, и все же чокнулись — мертвые простят. Телефон завибрировал. Мне звонила Даша.

— Алло.

— Коленька, привет, Каспер с тобой? Что-то дозвониться не могу.

— Он какает сейчас.

— О боже, — Даша заливисто рассмеялась, — ну, как выйдет, пусть мне перезвонит.

Каспер, понимая, что на линии Даша, перегнулся через стол и выхватил телефон. Поначалу начал шкнить, но затем голос его успокоился, он заулыбался, как пятилетний мальчишка.

Чтобы не слушать их мимимишное воркование, я с трудом поднялся и отправился в туалет, помыл там руки, сполоснул лицо. Вышел на крыльцо ресторана. Тишина, свежайший густой воздух. Глотнув его открытым ртом, сделал дюжину глубоких вдохов, отчего слегка закружилась голова. Кругом стояла темень, лишь одинокий оранжевый фонарь выхватывал краешек никому не нужной давно не работающей остановки. Сердце успокоилось, сделалось хорошо и уютно. Из дверей вышла гиалуроновая девушка. Не проверив свою сумочку, подошла ко мне.

— Мужчина. Спичками не богаты?

— Не курю.

Ее губы расплылись в улыбке. И даже сейчас зубов было почти не видно.

— А что так? Спортсмен?

— Операция.

Сейчас мне не хотелось врать и пошлить. И меньше всего я думал о продолжении знакомства с этой красоткой. Потому молча пошел обратно в ресторан. Девушка, выбросив сигарету, потянулась вслед за мной.

Каспер все еще был занят воркованием с Дашей. Передал трубку мне.

— Тебя хочет.

— Алло.

— Коленька? У вас там все хорошо? Каспер какой-то странный.

— Да все нормально. Не переживай. Просто засрал номер до безобразия, две тетки из-за него ругались.

Даша заливисто рассмеялась.

— Вы когда домой?

— От Каспера зависит. Я хоть сегодня бы поехал.

— Я вас очень люблю, скучаю и жду. И обещай мне, что мы втроем увидимся до свадьбы.

— Обещаю.

— И еще… Коль… Коля… ты меня слышишь?

— Да. Даша. Я слышу тебя.

— Спасибо тебе. Что с ним поехал.

Мы тепло попрощались с Дашей. Каспер уже не смотрел таким волком. После беседы с невестой настроение его заметно улучшилось.

— Давай, Каспер, за вас с Дашкой. Чтобы каждый день заново влюблялись друг в друга и никогда не наскучили. Юмора побольше. Юмор, он все вытерпит.

Я заметил, что Каспер уже изрядно захмелел. Заказал у официанта еще закусок. Каспер нелепо улыбнулся.

— Давай пока припаркуем водочку. Слушай, а расскажи еще раз, как у вас с Дашкой закрутилось.

— Да рассказывал уже сто раз.

— Не мне. Другим. А я огрызками как-то слышал. Давай, брат, не робей.

Каспер погрузился в воспоминания. Попытался подлить себе еще водки, но я не дал. Вместо этого скормил со своей вилки приличный кусок холодца.

— Принимаю я, значит, экзамен. В комиссии шесть человек. Из двадцати сдающих — четыре неуд, девять удов, остальные — хор. Заходит она. Красно-бежевая майка. Джинсы белые, аж светятся на солнце. А под джинсами — там все видно, Николадзе, все видно.

— Небритая, что ли?

Каспер глотнул сока.

— Да бритая она, бритая. А может, и нет. Какая разница?

— А что видно-то?

— Трусы. Трусики видно. Еще белее, чем джинсы.

Я схватил за косточку мясо по-донски и откусил огромный шмат:

— Э-а-и-а-о, ядь!

Каспер в недоумении вылупился на меня. Я прожевал и с трудом проглотил кусок.

— Экзаменатор, блин. Палишь на студенток, отсюда и тройки с натяжкой.

Каспер с негодованием ударил себя в грудь.

— Не я один, Колян, не я один. Все шестеро пялятся, глаз отвести не могут. А там две тетки и профессор Добромыслов.

— Это которому сто лет?

— Не сто. Семьдесят восемь. Слушай дальше.

Я принялся в который раз слушать историю любви моего лучшего друга и поймал себя на мысли, что очень рад и немного завидую ему.

— И тут Добромыслов говорит: «Вы, милочка, по какой причине опоздали?» А она смело так глядит на нас и отвечает: «Я, машину когда парковала, другую царапнула. Хозяйка гаишников вызвала, меня отпускать не хотела». — «Так вы, стало быть, вырвались? Кстати, как звать-то вас, величать?» Махнув рукой, та отвечает: «Калиногорская Дарья Тимуровна, четвертый курс, факультет истории права и политических учений». Добромыслов ухмыляется: «Ишь как бойко. Так что с машиной-то стало?» Даша снова машет рукой, а руки у нее… руки у нее, ну, вот кисть длинная, узкая, я этот жест на всю жизнь запомнил. Губки надула и говорит: «Машина там же, гаишников дожидается. Я номер оставила, все равно лишение прав на год. Я ведь с места ДТП скрылась», — и снова машет рукой. Тут она даже Татьяну Аркадьевну очаровала: «Может быть, Дарья Тимуровна, вам на переэкзаменовочку? Коллеги?» — и обводит нас взглядом. А взгляд у нее такой, не то что на переэкзаменовку, в окно выброситься прикажет, и то побежишь, не поспоришь.

Я рассмеялся. Подлил нам водки, вторая бутылка уже подходила к концу. Я хотел заказать третью, но посмотрел на Каспера и попросил себе кружку пива. Полирнем — не развалимся. А Каспера уже понесло. Я не перебивал. Я чувствовал себя абсолютно счастливым. И дело было совсем не в водке. И не в том, что мы проехали триста с хером километров и сейчас вдвоем в этой глуши отмечали нечто вроде мальчишника. Дело было в том, что мы в суете жизни нашли эти чертовы несколько дней, где успели поспорить с хамоватой официанткой, совершить марш-бросок в сердце леса, попасть в ментовку и надышаться до одури свежим воздухом. Телефон молчал. Мне никто не звонил. Мне не нужно было ничего решать, никуда лететь. Я знал, что отлично высплюсь, а через пару дней, когда Каспер закончит дела с Олесей, мы умчимся обратно. Каспер доберется до своего артефакта. Прославится на весь мир, получит Нобелевскую премию. Нарожает с Дашкой кучу детей. А я буду оставаться у них с ночевкой после праздников, и все у нас будет хорошо. Хотелось пожелать другу огромного счастья, чтобы он выбросил из головы все эти нудные мои рассказы про женитьбу и прозу супружеской жизни, чтобы не ревновал Дашку и даже не думал о том, что какой-то мудень замаячил на горизонте. Я потянулся к другу, опрокидывая сок.

— Каспер!

Но Каспер не слышал меня и не обращал внимания на разлитый сок. Он продолжал вещать, как, несмотря на ДТП, Даша блестяще выдержала экзамен и как комиссия единогласно поставила ей твердую пятерку. И с удовольствием упомянул, как отвесил зычную пощечину одногруппнику, бросившему вслед Даше: «Насосала». А дальше — как вместе с Дашей ругался с наглой теткой, запарковавшейся на территории кампуса, и как Каспера погнали за пощечину из института, и как Даша в знак солидарности хотела тоже уйти, но Каспер запретил, ибо четыре столичных вуза уже дрались за него смертным боем. И мне было смешно, хорошо и радостно на сердце. А Каспер, взбодренный моим смехом, поймал кураж, мы вспоминали забавные случаи из детства, наше знакомство, касперовский грандиозный полет с велика, когда он на полном ходу влетел в палисадник дядюшки Хасана. Смеялись так громко, что гиалуроновая девушка отвлекалась от телефона, прислушиваясь и пытаясь разобрать, о чем идет речь. В синем искусственном свете ресторана она и вправду казалась беззубой. Мы не собирались уходить, но Каспер зачем-то принялся рыться по карманам и швырять пластиковые карточки на стол.

— Сегодня ужин с меня.

— С чего?

— Ну, я же должен тебе двадцаху за ментов.

— Считай, что свадебный подарок.

— Охренел? Хочешь на свадьбу двадцахой отделаться?

— А ты что хотел? Тридцать? А может, сорок? У тебя там будут ведра черной икры и Taste of Diamonds? Если нет, я сразу подрываюсь из этой богадельни.

Мы расхохотались.

— Будет тебе «Тейст оф Даймондс».

Каспер, задрав руку вверх, заревел, как раненый лось:

— Официант! Шампанского!

Девушка, весь вечер сосавшая один и тот же коктейль, интереса для официанта не представляла. Он слушал музыку, но на нас реагировал моментально.

— Еще водочки?

— Нет. Шампанского. Taste of Diamonds.

— Сейчас уточню.

Официант отправился к бару. Я с иронией посмотрел на Каспера.

— Прикинь, сейчас притащит бутылочку урожая двадцать первого.

Официант вернулся быстро.

— Вашего напитка в ассортименте нет. Можем предложить «Фиолетовый Яганур» и алтайские игристые вина. Из зарубежных…

После двух бутылок водки шампанское явно было лишним, но нам стало так весело, что задний уже не врубишь. Устав паясничать, я сказал:

— Братчо, принеси нам обычного советского, только похолоднее.

***

Шампанское мы пили с оливками и сыром, который официант весьма предусмотрительно стырил с кухни и нарезал кубиками. Надо обязательно закинуть ему на чай. И не копейничать. Кроме беззубой девушки и забежавшей поужинать пары, посетителей в ресторане не было. Я рассказывал Касперу легенду фиолетового озера Яганур, когда в ресторан ввалился Кудрявцев. Окинув посетителей цепким взглядом, он, не снимая кителя, сел за крайний столик. Каспер его тоже заметил.

— Как ты думаешь, он нас увидел?

— Стопудово. Не пали контору. — Я осторожно сделал фото и отослал Гурову. Глотнув шампанского, сказал Касперу так, без тоста: — Я тебе завидую, бро. И совсем не из-за Дашки. Хотя из-за нее тоже. Но это не главное. Понимаешь, у тебя есть дело, которое ты любишь и ради которого готов лететь на край света.

— Ну, это не всегда так ярко и радужно, как ты описываешь, и тем не менее да.

— Знаешь. Мне кажется, гореть своим делом — это большое счастье. Вот тебе в принципе пофиг, кто и что скажет, кто что подумает. Древляне, славяне, варяги, городища, захоронения, половцы, кто там еще?

— Печенеги.

— Вот-вот. Они самые. Понимаешь, Каспер. Ты живешь, ты дышишь. А мы: я, Гуров, вот этот, как его… Кудрявцев, — мы служим. Кто-то боссу, кто-то своему бизнесу, кто-то отечеству. Но шаг влево, шаг вправо — нам этого не дано. Слишком завязли в своей рутине. Слишком любим определенность и комфорт. Короче, счастливый ты человек. Такими же вырасти детей.

Кудрявцев с кем-то громко и грозно разговаривал. Закончив, встал и тяжкой поступью пошел в нашу сторону. На секунду я почувствовал какую-то необъяснимую угрозу. А затем мне стало весело. Я был слишком пьян, чтобы паниковать. Драка с подполковником полиции не сулила ничего хорошего, но в принципе, а почему бы и…

Кудрявцев сунул мне под нос мобилу, где он был запечатлен сидящим за столом.

— Твоя работа?

Я неопределенно пожал плечами. Чего скрывать? Эту фотку я отправил Гурову несколько минут назад. Как она оказалась у Кудрявцева?

— Подвинься.

Я перетек к краю дивана. Могучий Кудрявцев втиснулся, заполнив собой добрых три четверти свободного места. Он пристально смотрел на меня, затем перевел взгляд на Каспера. Официант принес ему густой дымящийся суп. Прежде чем есть, Кудрявцев спросил:

— Гуров звонил. Вы знаете, кто такой Гуров?

Каспер малодушно ткнул в меня пальцем.

— Он знает. Одноклассник.

Кудрявцев повернулся. Так, наверное, поворачивалась башня тяжелого немецкого танка «Тигр».

— Серьезно? Одноклассник? А я однокурсник. Давай краба.

Пожимая могучую руку подполковника, я не мог понять, как так получилось, что мы ровесники.

— Простите, а вы какого года?

— Восемьдесят первого, — Кудрявцев выпалил это так, словно читал приговор. — Мы с Антохой в одном спецбатальоне служили. Официант. Принеси-ка нам коньячку. Ща, мужики. До машины прогуляюсь. В форме некошерно.

Кудрявцев вернулся через пару минут. Был он в обычных камуфляжных штанах и сером джемпере на молнии. Форма все же была ему к лицу, но и без формы Кудрявцев выглядел монументально. Смотри на него с любого ракурса — жандарм, хозяин края. Официант принес коньяк. Касперу уже бы по-хорошему свернуться, но разве Кудрявцеву откажешь? А у меня открылось второе дыхание. Спойлер: добром это редко заканчивалось. Мы выпили за знакомство, заказали еще еды.

— Так вот, с Антон Владимирычем мы в спецбатальоне служили. Молодые, горячие. Как-то прошло по рации, что мотается по городу гнида мажорная, девчушку на переходе сбила. Слава богу, не насмерть. И что, сука, характерно, почти на нашем участке. Ну, мы в патрульку и погнали. Заметили его в пробке. Гоним по обочине. Догнали, прижали. Он, мразь, до талого быковал, но вытащили из тачки, слегка наваляли, доставили. А потом замкомбата звонит, отпускайте его на хрен. Как отпускать? А девчуля? И Антоха, короче, не подчинился. Пошло дело… до утра канитель. Этот мудила нас из обезьянника матами кроет, карами анальными пугает. Уже комбат звонит, мол, выполняйте, вашу мать, приказ. А мы ему: товарищ комбат, письменно приказ давайте, тогда выполним. Поняли уже тогда, что погоны трещат, да как-то задний было уже стремно врубать. Все отделение на нас как на героев смотрит. Мажорик вконец оборзел, ссыт прямо на бомжа. Ну, Антоха не стерпел, взял брандспойт, им камеры мыли, и струю полным напором в мажорика, тот быстро угомонился. Приехала целая делегация. И замминистра… знаете, у министра до двадцати замов бывает… так вот, замминистра такой грозный, лысый. Вы че, де, творите? Заключенных пытаете? Трибунал, куе-мое. Мажорик чуть не плачет. Папик ему одежду из дома вытрезванивает. На улице январь, с мокрой башкой даже до тачки не добежишь. И вот тут замминистра хватает Гурова за жетон и злобно так кричит: а не подать ли вам, товарищ лейтенант, в отставку? Все отделение столпилось, офицерье рты пораскрывали. А Антоха замминистру в ответ: а не пойти ли вам, товарищ неизвестный, в анус? Ох и шуму было. Я и не знал, что у комбата нашего глаза так выпучиваться могут.

Мы рассмеялись. Я по пьяной лавочке подавился, Кудрявцев принялся меня хлопать по спине. Каспер, подперев рукой разомлевшую щеку, спросил:

— Вас за это сюда согнали?

Кудрявцев ткнул пальцем в Каспера.

— Не согнали! Залюбятся пыль глотать. Вот, мужики, служу тут пятый год. Не жалею. Клянусь. Нахлебался я мегаполисов до самых вот, до этих.

Кудрявцев странно замахал кистями, словно крылышками ангела.

— Антоха к себе зовет. Не хочу, ребят. Зло в этих мегаполисах. Молох. А здесь покой. Как жену схоронил, не хочу суеты. Давайте еще по стопочке.

Кудрявцев оказался своим мужиком, я совсем не пожалел, что он так внезапно припух нам на уши. В ресторан ввалился чахлый, похожий на скелет доходяга, голодными волчьими глазами высмотрел беззубую и, заказав еще один коктейль, долго о чем-то ее упрашивал. В конце концов беззубая пошла за ним следом. Когда они проходили мимо нашего столика, Кудрявцев не своим голосом рявкнул:

— Стоять! — Я чуть не выронил рюмку с испугу.

Пара остановилась. Кудрявцев, встав во весь рост, подошел к ним и ткнул беззубой пальцем в грудь.

— Домой ехай.

— Чего еще?!

— Домой ехай, я сказал.

— Вы не при исполнении, не имеете права.

— Дерзить? Щаз-з в отделение... — Кудрявцев потянулся к мобиле. Это произвело впечатление на беззубую. Сиплым, прокуренным, совсем чужим голосом она истерично закудахтала:

— Все. Ушла! Ушла.

Зацокав каблуками, беззубая ретировалась из ресторана. Доходяга долго смотрел ей вслед, а затем нерешительно пошел на выход. Кудрявцев вернулся за стол.

— Вот так и живем, мужики. Шалабобка местная. Верка-Катафота. Весь вечер к вам жопу мылила, а когда разнадеялась, Полыхаю позвонила.

— Это который дрыщ?

Кудрявцев кивнул.

— Он самый. Сиделец. Откинулся недавно. Работает, не пылит. Как аванс получит, к Катафоте бежит. Ей так полгорода получку таскает.

Каспер встрепенулся.

— Смазливая Верка. Ну, для Полыхая этого уж точно.

Кудрявцев брезгливо поморщился.

— Шлендра она. Полгода не прошло, как сестра пропала, она уже жопой крутит.

Внезапно стало душно. Притиснутый Кудрявцевым к окну, я открыл форточку на полную, пьяным себя не чувствовал, но веселье куда-то пропало. Ночной ветер крепко трепал волосы, пахло лесом, свежей травой и далекой болотной гарью.

— А с сестрой-то что случилось?

Вместо ответа Кудрявцев сунул мне смартфон с фотографией. Со снимка смотрела совсем не похожая на Верку веснушчатая девушка. Я узнал ее. Ориентировка висела в кабинете все того же Кудрявцева. Крупными красными буквами сверху было написано: «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК!». Дальше — плотным канцелярским шрифтом казенные, такие страшные слова: «Скарлыгина Анастасия Павловна, 1997 г. р., 16 мая 2022 года ушла из дома (ПГТ Афанасьево, Афанасьевский район, ул. Майбороды, 8), и до настоящего времени ее местонахождение неизвестно. Приметы: на вид 20–25 лет, рост 165 см, худощавое телосложение, волосы русые…»

Я молча вернул смартфон подполковнику.

— Долго искали?

— Две недели. Подняли местную воинскую часть, всех наших задействовали, даже из Курска приезжали помочь. Без толку, леса у нас дремучие. Дикие места. Что ни год, человек по шесть пропадает. Иногда находят, без глаз, без языка. Или скелет, обтянутый кожей. А три года назад лесника нашли. Точнее, верхнюю половину. Нижняя — по шматкам, как гирлянда, на дереве развешана. Видать, на медведя-шатуна нарвался. Может, и хорошо, что они Наську не нашли до сих пор, э-э-эх.

Кудрявцев ушел в туалет. А я вспомнил другие ориентировки в его кабинете. Лес-защитник превратился в лес-убийцу. Но в чем он виноват? Пропали люди, заблудились, умерли с голоду, свалились с высоких круч, завязли в болотах. Стали жертвами диких зверей, скончались от обезвоживания. Место глухое. Ошибок не прощает. Но знающего прокормит, защитит, согреет. Может, Каспер с Олесей найдут кого-то? Вдруг кто живой остался? Потерялся, заплутал. Выстроил избушку, живет себе как Робинзон, питается ягодами. Дров в изобилии, были бы спички. Я зацепился за эту наивную мечту, как за островок чего-то теплого, доброго, оставшегося со времен бесхлопотного детства. Но, увы, не нужно ходить к гадалке, чтобы наперед знать вероятный исход каждого из этих несчастных случаев. Подполковник вернулся из туалета.

— Так, пацаны, собираемся. Ночуем у меня.

Мы были слишком пьяны, чтобы возражать. Вместо такси нас везла полицейская машина, иногда включавшая беззвучный синий проблесковый маячок. Я вспомнил свою сегодняшнюю мечту прокатиться с мигалкой. Мечты сбываются. Дома нас встретила сонная и молодая невеста Кудрявцева. Была она в футболке на голое тело и бежевых шортах, но совершенно не смущалась своего очарования. Впустив нас в дом, быстро накрыла на стол и, несмотря на поздний час, присоединилась к застолью, хотя все время клевала носом. Ближе к четырем все разбрелись по комнатам. Радушные хозяева отдали в наше распоряжение целый зал, а сами еще долго скрипели кроватью на втором этаже.

***

Каспер рыгал в ванной. Процедура проводилась им с глубоким знанием дела. Теоретические уточнения перемежались с экспериментами.

— Буа-а-а-а… Колян… ты меня слышишь?

Я сидел на толчке и был уверен, что Каспера слышу не только я, но даже официантка в «Калинушке» и Верка-Катафота.

— Тише ты… хозяев разбудишь.

— Нормально все, буа-а-а-а-а-а-а, главное… когда рыгаешь… дышать глубоко… потом замирать… буа-а-а-а-а!

— И стоять на коленях, потому что может переломить.

— Точно… о-о-ох, я… уже говорил… об этом?.. Буа-а-а-а… Когда?

Слышно было, как Каспер, отплевываясь, плещет водой в лицо.

— Три месяца назад. У меня дома. Ты говорил, от винчика плохо не бывает. А еще ты говорил, что пьешь, потому что Даша пьет, и что Даша должна быть дома до полуночи.

— Буа-а-а-а-а-а... Ну, тогда все хорошо прошло?

— Относительно. Если не считать разбитого светильника и Даши в моей постели.

— А что она… буа-а-а-а-а-а… что она делала в твоей постели?

— То же, что и ты на моем диване. Спали.

— А ты?

— А я накачал матрас и спал на кухне.

— А почему… почему я не спал с Дашей?

Каспер на полную включил воду. Пришлось повысить голос.

— От тебя перегарило так, что даже мне невозможно было лежать с тобой в одной комнате.

Мобильник остался в зале. Каспер со мной больше не разговаривал, я прочитал все, что было написано на баллончике освежителя воздуха, в том числе и состав на казахском языке. Крикнул Касперу, чтобы закруглялся. Пора и честь знать.

***

Каспер храпел на хромоногой тахте. Я едва уместился на узкой софе в углу. Я уже не был пьян. В комнате было прохладно, за окном тревожно кричала ночная птица, ходики тикали, скрипели половицы, хотя никто не ходил. Я думал о лесе. Вот он, вызывай такси, мчи десять минут на запад, и ты в лесу размером с четыре Венгрии. Завтра Каспер отправится на поиски своих древлян, возвращаться, знамо дело, не захочет, опомнится за три дня до свадьбы, рванется, как полоумный, домой и худо-бедно с помощью Даши решит такие далекие от него бытовые вопросы. Я был рад за Каспера. Видать, он и вправду любил свою Дашку. Но даже Даша, точнее их свадьба, не смогла урезонить Каспера в страсти исследователя. Дай ему волю, он поселится в этом лесу, забудет про сон и еду, отключится от всего мира и целыми днями будет рыскать по чащобам, чтобы, ликуя, очищать кисточкой какой-нибудь невзрачный черепок.

Я немного завидовал Касперу. Мне тоже хотелось так любить свою профессию. Или хотя бы найти хобби. Спать не было желания. Я думал о лесе. Идут годы. Рождаются и умирают люди. Случаются войны. Скачет курс доллара. Илон Маск готовит экспедицию на Марс. И только лес остается неизменным. Древляне охотились в нем на огромных туров. Монголы теряли коней и воинов, продираясь сквозь чуждые им древесные дебри. Возможно, и наполеоновская армия сгинула в лесу под натиском русских партизан. Я вспомнил картину Верещагина «Не замай, дай подойти». Всю жизнь думал, что «не замай» значит «не заметь». Оказалось, «не тронь, оставь в покое». На картине бородатые мужики в зипунах или тулупах, шапках, похожих на цилиндры, пробираются сквозь непролазную чащу по колено в снегу. Их предводитель сжимает в руке топор. Вот так, с топорами, вилами и факелами, атаковали они обученную, вооруженную до зубов французскую армию. Знали, что сгинут в лесу. И все равно шли. Кого они просят не замать? Мерзлого француза? Лесное зверье? А может, и сам лес? Дикий, свирепый, лютый — он им сейчас самый верный союзник. Врага изморозит, лошадей остановит, сгубит голодом и воспалением легких. Но ведь и партизанам достанется. Хотя нет. Они выросли в этих краях, знают каждую тропу. Эх, мужичье. Надеюсь, Каспер отыщет ваши кости. Верит он в Бога или нет — науке неизвестно. Но к истории относится с глубочайшим почтением. Кости захоронит и место отметит. Какая-никакая, а все-таки память.

***

Снилась мне соседка из триста восемьдесят шестой квартиры. В реальной жизни была она крупноватой, сутуловатой и какой-то несуразной. Но почему-то сейчас, во сне, зачем-то спустившаяся на мой этаж в одной майке, выглядела она весьма аппетитно, и я, запиравший квартиру на кодовый замок, думал и никак не мог найти предлога, чтобы заманить ее к себе. Внезапно в квартире начал звонить телефон. Я пытался набрать код, чтобы открыть дверь, но ничего не получалось. Когда я понял, что не помню кода, сразу проснулся. Телефон трезвонил у Каспера в ногах. Эта химера и не думала просыпаться. Я глянул на экран. Олеся БЯ. Не та ли Олеся, которую мы никак не могли вытрезвонить все это время? Я принял звонок. Не дождавшись моего приветствия, на том конце затараторили неразборчивым, разрывающимся от плача женским голосом:

— Слышишь?! Не вздумай сюда ехать. Ни в коем случае. Если уже приехал, убирайся и забудь. Забудь меня. Забудь все, что я тебе говорила. Уезжай! Умоляю!

— Алло.

Истерика на том конце прекратилась.

— Кто это?

— Алло. Олеся? Извините, это Николай. Каспер просто не смог взять трубку…

Звонок тут же прервался. Я попытался набрать номер. Телефон был отключен. Лезть в мессенджеры и читать было не в моих правилах. Проснется Каспер, пусть сам разбирается. Только теперь я заметил, что миниатюрная хозяйка, прислонившись к дверному косяку, внимательно смотрит на меня. Вместо вчерашней майки на ней был просторный хоккейный свитер с тасманским дьяволом. Мои трусы предательски распирал утренний стояк. Повернувшись, я стал искать штаны, прекрасно понимая, что не помню, где раздевался. Хозяйка едва заметно ухмыльнулась. Уходить, судя по всему, она не собиралась.

— А где?.. — Тут я понял, что не помню имени Кудрявцева. — А где товарищ подполковник?

— На службе товарищ подполковник. Сказал вас не будить. Я обед готовлю. Отбивные будете?

— Да вроде как время завтрака.

— Аха, в двенадцать дня?

Я повернулся к хозяйке. Очаровательная челка делала ее еще моложе и задорнее. Серые крупные глаза смотрели смело, но слегка настороженно. Она словно проверяла меня. Наконец мне удалось разыскать касперовские штаны. С трудом натянув их, я понял, что штаны не застегиваются на талии. Прикрыв их футболкой, повернулся к хозяйке. Пожав плечами, она промолвила:

— Ну, хотите, я вам завтрак сделаю.

— Нет уж. Давайте отбивные.

***

Милана, так звали хозяйку дома, была девушкой веселой, разговорчивой и проницательной, как цыганка. Пока я отбивал мясо, она возилась с гарниром, строгала салат и делала тысячу вещей одновременно, как это умеют лишь девушки и жонглеры.

— Вообще-то, я их тендерайзером хотела…

— Это стейки тендерайзером. А хорошие отбивные и шницели…

— А я еще вчера поняла, что вы готовить умеете.

Милана ссыпала резаные огурцы в салатницу.

— Вы Лерику рассказывали, как удон за двадцать три минуты приготовить.

— Так, может, я врал.

— Нет. Так не врут. Детали вас выдали. Нас всегда выдают детали.

— Серьезно?

— Да-да. Хотите, я про вас еще кое-что расскажу?

— Силь ву пле.

— Ваш любимый цвет — лаймовый. Ваш любимый сок — абрикосовый. А еще вы рыб боитесь.

Я так лупанул молотком по куску, что пробил его насквозь до самой доски.

— Но как… — Я повернулся к Милане. Увидев мою реакцию, она расхохоталась.

— Да ладно, не парьтесь. Вы вчера это все Лерику по пьяни рассказали, когда плакали.

Глаза мои расширились от ужаса.

— Так я еще и плакал?

Закатываясь от смеха, Милана едва не ткнула меня деревянной ложкой.

— Шучу я. Но вы столько наговорили, что…

Из комнаты послышалось какое-то шебуршение. А затем сиплым, собачьим, каким-то чужим голосом Каспер заворчал:

— Куда штаны мои делись? Штаны!

Отбивные мы ели на веранде. Милана предложила пива, но Каспер сказал, что больше не будет пить никогда. Я это слышал четыреста раз, поэтому особого доверия к его словам не было. К холодильнику магнитом была прикреплена фотография двух подростков. Один — в полной хоккейной амуниции. Второй — в худи с анимешными бойцами в коричневой форме. Ткнув пальцем в фото, Милана сказала:

— Младший — Давид. Компьютерный гений. В Новосибирске учится. А старший — Марк, в юношеской сборной играет.

Я кивнул на хоккейку. Заметив мой жест, Милана сказала:

— Аха. Подарок. Обычно про мачех страшное рассказывают, но мне с мальчишками повезло. Сама выросла с четырьмя братьями.

— Здесь родились?

— Нет. Я из Тбилиси. Долго в Питере жила. Там с Кудрявцевым и познакомилась. А потом сюда перебрались.

— Ну как вам тут? Пообвыклись?

Милана пожала плечами.

— Как сказать… привыкнуть ко всему можно. Главное, Лерику здесь спокойно. Ну и мне, значит, хорошо. Только страшновато.

Я с удивлением посмотрел на Милану.

— Вам?

Милана явно не была похожа на трусиху.

— Лес. Плохой он тут. Гиблый. Не первый год живем, а ни разу там не были. Так — полянки, пригорки. Не дальше.

— А вот Каспер перед самой свадьбой…

Милана бросила на него тревожный, беспокойный взгляд.

— Зачем?

Каспер пожал плечами. Потупив глаза, ответил:

— Ну, там знакомая нашла кое-что, я историк, вообще-то… короче, надо проверить. Женюсь вот, потом жена уже не отпустит…

Теперь и я уставился на Каспера, который нес откровенную околесицу.

— Кстати, тебе Олеся звонила, я, правда, ничего не понял. Вроде как…

Я хотел рассказать Касперу про Олесину истерику, но при Милане эта информация была явно лишней. Едва услышав про Олесин звонок, Каспер бросился к телефону. Когда он ушел, Милана серьезно посмотрела мне в глаза.

— Берегите его.

Я все еще обдумывал ее слова, когда Каспер с бешеным взглядом выбежал на веранду.

— Собирайся. Надо срочно ехать.

Глава 4

Каспер гнал машину по узкой трассе, которую, казалось, вот-вот стиснут вековые красные ели. А может, это были сосны.

— Эй, Шумахер, полегче.

Я зря упомянул Михаэля Рольфовича. Шумахер отличался сбалансированной ездой на пределе возможностей болида. Его сильной фишкой была виртуозная работа с газом, что позволяло сохранять стабильность на сложных трассах. Каспер же сейчас больше напоминал гибрид бабушки и водителя «реанимации». Топил он так, словно торопился к умирающему пациенту, но совершенно не следил за трассой, игнорировал кочки, залетал на обочину и совсем не беспокоился, что из леса может выпрыгнуть случайное животное.

— Каспер. Дай я поведу.

Дернув руль, Каспер лишь добавил газу.

— Она уедет. Не дождется.

— Да и хер с ней. Невелика потеря.

Каспер глянул на меня. Мотнув головой, я дал знак смотреть за дорогой.

— Что? Невелика потеря? Она любила меня, Колян. Любила больше всех на свете.

— И поэтому сказала не приезжать?

Машину подбросило на ухабе. Каспер громко клацнул зубами.

— Это… Это она тебе сказала. А мне наслала кучу голосовых… сейчас… — Каспер полез в сотку, держась за руль лишь левой рукой.

— Ты сдурел, что ли? А ну, останови машину!

Каспер листал переписку, но я не видел ни одного файла.

— Сука… сука… она все стерла. Удалила. Даже то, что я уже прослушал…

— Тормози!

На трассу выскочил и тут же юркнул в лес не то барсук, не то енот. Я успел разглядеть лишь пушистый хвост и черно-белую шкурку. Хвала богам, в этот день бабушку победил водитель «реанимации». Каспер резко затормозил, машину понесло, но он все же справился с рулем. Мы остановились поперек трассы. Накрыла такая тишина, что слышно было, как какая-то птица редко ухает в густом подлеске.

— Выходи.

Каспер вроде и не возражал, но от шока так и не сдвинулся с места.

— Выходи, на хрен. — Отстегнувшись, я обогнул машину и вытащил Каспера наружу. И только тогда обратил внимание, как у него дрожат пальцы.

***

Я ехал быстро, но предельно аккуратно. Обе мобилы были зашвырнуты на заднее сиденье от греха подальше. Навигатор лениво скользил по зеленой линии. Здесь не было даже редких машин и заторов.

— Каспер, пойми одно. Я за премию Дарвина. Чем больше оленей на дорогах, тем меньше оленей. Проблема в том, что эти суки никогда не уходят одни. Всегда забирают с собой кого-то еще.

Словно во сне, Каспер промямлил ватным голосом:

— Шалам тоже олень?

Я кивнул.

— Да. Хочешь, как он?

Шалам. Душа лихого множества затей, которые мы вспоминали со жгучей ностальгией. Он рвался от нас навстречу своей судьбе. Я вспомнил, как мы мотались за тридевять земель, чтобы забрать его байк, который он полгода ждал из Японии. Шалам гонял по ночному городу. Пару раз я говорил ему заученную с детства пословицу о том, что вначале следует купить гроб, а потом и мотоцикл, а он лишь прищуривал глаза и ухмылялся, замечая, что отдал бы полжизни, чтобы увидеть меня стариком, донимающим внуков, соседей и случайных людей в очереди за лекарствами. Я огрызался, поскольку со школы мне пророчили конец в психушке или в доме престарелых. Шалам лишь хохотал, сообщая о новых маршрутах, в которые собиралось его братство. Мы виделись все реже.

А потом в его жизни случилась Лина. Шалам навсегда растворился в ней. Они либо трахались, либо катались на байке. Уже невозможно было представить их по отдельности. Шалам пропал для нас. Свободного в нем не осталось ничего. Но он был счастлив. Помню его глаза. После встречи с Линой они засветились и уже не потухали. Это случилось в четверг. Шалам позвонил мне и сказал, чтобы я срочно приехал в больницу. Его тихий, спокойный, такой будничный голос заставил меня броситься в спальных штанах на другой конец города. Шалам сидел на кушетке в приемном покое, уткнув лицо в руки. Все помещение было забито байкерами, их девушками, ребятами с мотодрома. Растолкав присутствующих, я бросился к Шаламу. Он был весь в крови, ссадинах, каких-то ошметках. Комбинезон разорван, на ноге огромный порез. Под кушеткой валялся покоцанный шлем. Вдруг Шалам совсем обмяк и медленно сполз на мои руки.

— Врача! Врача-а-а, суки!

Я орал как бешеный, пытаясь усадить поплывшего Шалама на кушетку. Сидевшая у столика дежурная посмотрела на меня как на назойливую тупую муху. Рыжий парень в кожаной безрукавке гаркнул:

— Заткнись и свали с…

Договорить он не успел, коротким в челюсть я отправил его в нокдаун. Но байкеры — народ сплоченный, я понял, что сейчас меня превратят в ромштекс, и был рад, что это произойдет в больнице. Но драки не случилось. Громадный, как Ключевская Сопка, амбал оградил меня от напирающей толпы.

— Так, успокоились все. — Развернувшись ко мне, он спросил: — Вспомнил?

Я готов был «вспомнить» его, даже если бы он был пришельцем с Альфа Центавры. Но врать не пришлось. Череп! Один из лидеров байкерского движения. Однажды я одолжил ему набор отверток, валявшихся в моей машине со времен Второй Пунической войны. Байкеры не забывают добра. Никогда!

— Несчастье у нас, паря. Горе. Шалам тебе позвонил?

Я кивнул.

— Забирай. Менты уже допросили, но кто их знает, что дальше будет. Ему сейчас здесь делать нечего.

Я пытался забрать Шалама, но ничего не получалось. Он кричал, рвался в операционную, его удерживали какие-то люди. Череп осторожно, но крепко схватил моего друга за правую руку, левую скрутил лысый жилистый старик. Шалам бился как мог. Разрываясь от жалости, я молча искал поддержки в мощном, уверенном взгляде Черепа. Тот лишь качал головой — отпускать нельзя. Шаламу было больно, но держали его крепко. Череп, повернувшись к толпе байкеров, прогромыхал не терпящим возражений голосом:

— Сбегайте до медсестры, пусть седатива вкатит.

Парень в квадратных очках рванул так, словно от этого седатива зависела его жизнь. В это время в приемном покое раздался жуткий крик и плач. Парни, выстроившись в плотный коридор, стащили с голов бейсболки, каски, козырьки, девчонки рвались вперед, но их удерживали. Стенания, стоны, бешеные рыдания не могли заглушить омерзительный скрип колес каталки, на которой санитары везли нечто, накрытое окровавленной простыней. Я с ужасом смотрел на Шалама, умоляя небеса, чтобы он как-нибудь да не заметил эту треклятую каталку. Череп, поняв, в чем дело, громыхнул:

— Живо увози его к собачьей матери.

А потом Шалам вырвался. И уже ни я, ни Череп, ни Рыжий, ни парень в квадратных очках, ни все мы вместе не смогли удержать Шалама, который, сдернув простыню, рыдал и обнимал свою Лину. Кажется, он даже не заметил, как медсестра вколола этот чертов долгожданный седатив в его упертую о никелевый бортик каталки руку. Через пару минут Шалам отошел к кушетке и сел, уронив голову на грудь. Он спокойно дал довести себя до машины, не возражал, когда я уже у себя на квартире стаскивал с него разорванную одежду и укладывал спать.

Я, Каспер, Череп, байкерское братство, родители и даже сосед старались не оставлять Шалама одного ни на секунду. Даже дознаватель отстал (не без моей помощи, но все же). Так прошло несколько недель. Когда Шалам впервые улыбнулся, заметив божью коровку на моем подоконнике, я был уверен, что беда миновала. А потом Линина сестра написала ему смс: «Ее больше нет. Из-за тебя. Живи, сука, с этим до самого ада». Телефон противно вибрировал на моем столе. Шалам мылся в душе — единственное место, куда он ходил без мобилы. Я знал пин-код, поэтому Шалам так и не прочитал смс, но это ничего не изменило.

Через неделю Шалама нашли на бетонном фундаменте девятиэтажного недостроя. Мы бухали в этом домовьем скелете еще в студенческие годы. Тогда я орал на Шалама с Каспером, чтобы не ссали пьяными в пролет. И вот спустя пятнадцать лет снова этот пролет… Из кармана байкерских джинсов менты извлекли записку, написанную шаламовским размашистым почерком: «Я к ней. Увидимся не скоро». И все. Сестра не разрешила похоронить Шалама рядом с Линой.

***

Каспер щелкал ногтем, пытаясь пробудить подвисший навигатор. Я едва выжимал тридцать кэмэ, стараясь не пропустить очередной поворот.

— Здесь?

— Да хрен его знает.

— Что она тебе сказала?

— Не понял я ее, Колян. Такое ощущение, что бухая была. То приезжай, то не приезжай. То прости, то люблю, то «так надо». А что надо — не сказа…

— Блин. Да я не про это. Ехать куда?

— Не знаю. Она же все поудаляла. Я точку сразу в навигатор на сотке вбил. А теперь вроде по нему едем, все никак не приедем.

Я глянул на навигатор. Он и вправду словно водил нас кругами. Где-то здесь точно значился поворот, но его не было. А была самая что ни на есть настоящая траншея, которую Каспер почему-то называл балкой.

— Опс. — Я стал сдавать назад. Проехав немного, нашел едва приметную с трассы тропинку, по которой проскочил в узкий проезд, терявшийся в густом бесконечном лесу. — Каспер, позвони Олесе.

Каспер лишь молча показал мне экран своего смартфона. У антенны не было даже деления. Ехали мы довольно долго.

— Знаешь, что меня смущает? Каспер? Ты меня слышишь?

Каспер рассматривал карту местности, скачанную на смартфон.

— Каспер. У нас осталась треть бака.

Стараясь не отвлекаться от карты, Каспер лишь задумчиво покивал.

— Да. Да-да. У Олеси есть. Заправит. Там домишко егерский. Там дадут.

— Что?

— А?

— Что дадут?

— Топливо. Смотри. Я ничего не понимаю. Мы вроде как тут должны быть, а почему-то на карте леса нет.

— Да какая уже разница? Дорога-то все равно одна.

Словно из ниоткуда на нас выскочила маленькая сторожка. А может, землянка. Крохотный домик непонятного серого цвета, невесть как затерявшийся промеж гигантских стволов. Я посигналил, но нам никто не ответил. Дорога, по которой мы приехали, упиралась в стену деревьев, даже не верилось, что где-то там, позади, осталась взаправдашняя трасса. Метрах в тридцати от домика сразу же начинался сплошной лес. Между деревьями было темно, и это казалось весьма странным для жаркого солнечного полудня. Каспер выбежал из машины, постучал в окно. Ему никто не ответил. Быстро осмотрев скосившийся набок навес, Каспер принялся разгружать машину. Какие-то вещи он втащил в домик, какие-то, прикрыв рогожей, оставил прямо на улице. Меня он о помощи не просил. Хотелось есть. Каспер, осмотрев дом, ловко растопил самую настоящую русскую печь. Думаю, это был чуть ли не первый раз в жизни, когда я видел печь. Я не узнавал своего друга. Здесь он был в своей стихии. Мне оставалось лишь выполнять его редкие поручения: начистить картошки, выбросить на улицу покосившиеся, изломанные ульи, залить из канистры дизель в генератор.

— В лес ушла, наверное. Хочет себе первенство присвоить, — Каспер сказал это без особой обиды или ревности. Излишняя суетливость выдавала нервозность. Его больше моего должны были тревожить вопросы: где Олеся и что нам делать дальше. Я же поймал себя на мысли, что испытываю некое удовлетворение от всей этой суеты. Там, за триста семьдесят километров, я бы нашел тысячу причин для волнения. Здесь же не знал, за что хвататься, мне все хотелось попробовать. Каспер показал, как рубить дрова. Приловчившись, я на секунду поймал себя на мысли, что вот оно, мое долгожданное хобби. А потом, устроившись на улице, мы ели изжаренное на сковороде мясо в сухарях, картошку с луком и салат, который я накромсал огромным охотничьим ножом. Каспер, осмотрев меня с головы до ног, сказал:

— А ты слышал, что десантура за тельняшку по щам может дать? Или даже убить.

Я картинно осмотрелся по сторонам.

— Не вижу никого поблизости.

— Кто не служил, не носит тельники и береты.

— Каспер, всю эту одежу ты мне сам дал, чего пристал? Тут на сто километров ни одной живой души. Или Олеся из ВДВ?

***

Дрова скоро дали о себе знать. Чувствовалась усталость в мышцах, я был весь мокрый. Десантникам перед убийством пришлось бы искупать меня в фонтане. У торца дома было нечто вроде уличного душа — бак, на кран которого навернули сито от лейки. Раздевшись, я повернул красный рычаг, и внезапно теплая вода хлынула на меня грибным дождем. Нежась под душем, я уже в который раз за день поймал себя на мысли, что давно не было так хорошо и покойно. Я ощутил пальцы на своем плече, но не спешил оборачиваться.

— Каспер, отвали, видишь, занято.

Раздался заливистый женский смех, и так я впервые встретил Олесю.

— Ой! — Схватив тельняшку, я быстро обернулся ей как полотенцем.

Олеся была совсем не похожа на Олесю. Темные вьющиеся волосы, смугловатая кожа, крупные карие глаза, выразительные скулы. Ей больше бы пошло имя Рената или Роксана. Или Милана. Кстати, Милана подполковника Кудрявцева куда больше походила на образ привычных для меня Олесь, чем эта девушка с румынской внешностью. На Олесе была бежевая спортивная куртка, широкие штаны в стиле милитари. На ногах — трекинговые ботинки.

— А вы, стало быть, Николай?

— Он самый. Вы позволите? — Я умоляюще показал на штаны. Олеся снова рассмеялась и ушла в дом, где Каспер разбирал вещи для предстоящего похода. Одевшись, я хотел было тоже зайти, но, услышав, что Каспер и моя новая знакомица общаются на повышенных тонах, предпочел переждать на теплой колоде у поленницы.

Сладкая парочка вышла из дома с огромными рюкзаками за спинами. Еще один, темно-синий, Каспер картинно швырнул к моим ногам. Олеся, улыбнувшись, спросила:

— Готовы к походу?

Подняв правую руку, я отдал пионерский салют.

— Всегда готов!

***

Вначале дорога казалась мне сплошным удовольствием — светлый, уютный, совсем уж какой-то домашний лес. Где-то справа грохотала река. Ее свежее дыхание дополняло и даже усиливало сумасшедший запах хвои. Я слышал щебет сотен птиц, писк и шорохи лесных зверушек, лисий лай. Словно мальчишка, я подбегал к толстым стволам, пытаясь обнять исполинские деревья. Но Каспер торопил нашу маленькую группу, стараясь не терять ни минуты. Мы углублялись все дальше. Проходя мимо валежника, я спросил, какая чудовищная сила смогла обрушить такие деревья. Каспер не ответил. Олеся же лишь пожала плечами, словно озябла.

Через пару часов мы сделали первый привал. Каспер разогрел на костре консервы и чай. Олеся нарезала хлеб и копченую колбасу. Я, давно забывший, что такое походы, валялся на каремате и в приготовлениях участия не принимал. Олеся принесла мне консервы с костра. Прямо из жестянки я черпал оловянной ложкой тушенку, кипящую в янтарном раскаленном озере душистого жира. Каспер, достав из банки рисовую кашу с мясом, размазывал ее штык-ножом по исполинскому шмату хлеба. Олеся раскрыла пакет, в котором были малосольные огурцы, вареные яйца, холодная курица. Каспер настрого запретил мне запивать тушенку ледяной водой, заставив выпить не менее двух кружек крепкого, заваренного прямо на костре чая. Сахар и заварку набросали в черный от копоти чайник, получилось очень вкусно. Я вспомнил Турцию и рюмочки-стаканчики из тонкого стекла.

— Они здесь жили, Колян. Охотились, собирали ягоды, сушили грибы. Купались, а возможно, и рыбачили в этой речке. Рыли огромные ямы-западни на туров. Жгли костры, прыгали через них. Уединялись в лесах и любили друг друга, не стесняясь никаких условностей. Рожали детей, пели гимны. Вырубали гигантские деревянные столбы. Их же потом и сжигали. Слушались старших, хоронили покойников. На деревьях, между прочим.

— Что? На деревьях? Зачем?

Каспер пожал плечами.

— Они вообще сильно отличались от тех, кого мы знаем по учебникам. Землю-матушку считали святой. Даже мусор сплавляли на плотах. Странно, как будто засрать реку лучше, чем лес. И покойников в землю зарывать боялись.

Я присвистнул.

— Вот это новость. Повиси-ка, бабушка, на березушке.

Олеся улыбнулась. Когда говорила, она словно подстраивалась под интонации Каспера.

— Не верите? Ялу выбирали высокую ель. Высота зависела от статуса покойника: чем выше и толще, тем именитее. Самый ловкий охотник взбирался на верхушку, выбирал сук покрепче и, перебросив веревку через сук, сбрасывал оба конца вниз. Мертвеца, укутанного в саван, надежно связывали и, прицепив к одному концу, поднимали вверх, дружно тягая другой. Ловкачу вверху оставалось только закрепить покойника получше и смазать лицо медом.

— Зачем медом-то?

Каспер назидательно поднял указательный палец.

— Тело — лесу, а лик — птицам. Саван и тело тщательно пропитывали древесной смолой. Добавляли еще какую-то дрянь типа желчи туров. В общем, химичили почище египетских жрецов. Только не потрошили. Ни насекомые, ни мелкие зверьки тело не трогали. Так и висело, пока не усыхало. А вот лик, — Каспер презрительно посмотрел на меня, — то, что в твоем лексиконе значится под словом «чавка», оставляли открытым, к тому же смазанным медом. Налетал гнус, он привлекал птиц, а уже те — зверьков. Лицо обгладывали до черепа за считаные недели, а то и дни. Но дальше шеи живность не спускалась. Мешал не только пропитанный всякой хренью саван. Ловкач, перед тем как спуститься, нацеплял на мертвеца некий оберег-ошейник из шкуры росомахи, если верить берестяным грамотам. Шкура эта служила защитой. Но не от ласок, куниц и белок, вдоволь лакомившихся глазами, щеками, гортанью и прочими вкусняшками. Оберег защищал ялу от возвращения мертвеца в мир живых. Попавшие в тридевятое царство, то есть в мир мертвых, должны были остаться там навсегда.

В банке еще поблескивали остатки тушенки, но после таких рассказов есть ее почему-то совсем не хотелось.

— Прекрасный рассказ. Как же наши предки боялись духов.

Олеся пожала плечами.

— Стало быть, имелись на то причины. Судя по описанию их жизни, ялу были не из пугливых. Ни волки, ни медведи, ни трехметровые туры не являлись для них смертельной угрозой. Могли убить, могли покалечить. Но ялу привыкли жить с ними бок о бок. Врагов у них тоже не имелось. Врагам было трудно пробиться в эти дремучие леса. Ну а уж если они и пробирались сюда, ялу, знающие тут каждую травинку, оказывали им такой горячий прием, что наведываться вновь не решались даже самые отчаянные племена. А вот лесные пожары, эпидемии, суровые зимы, голод и мор ялу списывали на нечисть, защитить от которой могли лишь обряды. Нечисть обладала неистовой силой, находились и те, кто подчинял эту дикую силу себе: ведуны, могучие колдуны, знахари, — они всегда были изгоями, но люди сами шли на поклон. Слишком много бед и слишком мало помощи. Когда кричит от жара заболевший ребенок, когда умирает в родовых муках жена, когда отец, сгорающий от неведомой болезни, рвет на себе струпья и язвы, уже не до морали. Бежали к знахарям, отдавали последний скарб и скот, нанимались в вечное услужение.

— Что же, у них докторов не было?

Олеся снова пожала плечами.

— Может, и были, кто знает. Видать, медицина не сильно отличалась от нынешней. Сидит такой древний лекарь, а у него очередь, кто с чирьем, кто с рожей, кто с грыжей, и всем только спросить. Лекарь один, руки всего две. Чем он поможет? Посоветует пить побольше теплого, и к утру все пройдет. Когда приходит беда, люди хотят верить в лучшее, ищут простых и быстрых решений.

— Ну, если такие эффективные знахари эти, чего б им не сидеть? Подняли бы плату за прием, раздули штат.

Каспер лишь усмехнулся.

— Штат… эх, Николадзе, Николадзе. Да, вероятнее всего, эффективность у них была такой же, как и у обычного лекаря. Ну, пошепчет, ну, польет мочой горностая. Если получится — эффект плацебо возьмет свое. А если нет — се ля ви. А вот цены…

— Не согласен я с тобой. Сам подумай. Сидит такой знахарь вдали от селения. Может, даже и боится местных лекарей. Кто же любит конкурентов? И бегают к нему исключительно с серьезными вещами. Кто же побежит к черту на кулички, если на жопе прыщ выскочил? Тут волей-неволей придется работать с тяжелыми кейсами. Да и репутацию вначале заслужить надо. Люди же к нему не просто так бегут.

Каспер подбросил сучьев в костер.

— Может, ты и прав. К ним ведь не только по медицине бегали. Девчонке местной понравиться. Погадать. Конкурента со свету сжить. А, бывает, и волю предков узнать.

— Да как ты девчонке местной-то понравишься? Что, знахарь тебя пикапу обучит?

Олеся рассмеялась.

— А почему бы и нет? И в нашем веке полно интернет-марафонов, коучингов и прочих мошенничеств. Наведается такой суровый дядя в медвежьем капюшоне, с черепом волка на посохе. А в черепе свеча горит. Подойдет и скажет: «Что же ты, Красомира, на Елисея очей не поднимаешь? Али не ведаешь, что он тебе судьбою послан? Если до первого снега не понесешь от него, покроешься вся струпьями. Ад тебе и червие». И бежит Красомира к отцу своему, плачет, причитает. Оба к знахарю на поклон, что же делать, как от этой участи уберечься? И тут уж вопрос, кто больше даст. Если Красомира, то освободит ее знахарь от жуткой участи. Не пойдет она струпьями, выйдет замуж за другого. Ну а Елисею знахарь задаток вернет, успокоит. Не твоя это зазноба, посмотрел я на нее, во чрево заглянул. Дети мертвыми породятся, коли сойдетесь.

Я едва сдерживал смех. Уж больно весело у Олеси получилось живописать хитрых ялу.

— Знаете, что я думаю. Будь Красомира свободна от всей этой дури, не обращай она внимания на суеверия, дожила бы до зимы и струпьями не изошла.

Каспер налил себе еще чаю.

— Может, и так. А может, сам знахарь опоит ее тухлой заячьей кровью под видом снадобья какого. А аккурат к зиме девчонка вся в язвах и нарывах. Места тут дикие. Волей-неволей во всякую дурь поверишь.

Мне нечего было ответить Касперу. Моя бывшая жена могла отложить поездку лишь потому, что ретроградный Меркурий не совпадал с энергетическим зенитом. Я швырнул похожий на черепаху булыжник в тихую воду. Он густо булькнул, давая понять, что там, в реке, приличная глубина.

— Слушайте, а давайте искупаемся.

Каспер, шерудивший палкой угли, лишь улыбнулся и лукаво посмотрел на Олесю. Так и не поняв его взгляда, я спросил:

— Что, струпьями пойду?

Олеся и Каспер в один голос рассмеялись. Каспер стал собирать вещи.

***

Шаг. Еще шаг. И еще. Главное — не поднимать глаза. Главное — пялиться на зеленоватые тактические ботинки Каспера. Посмотришь прямо и ужаснешься: одинокая, невесть как взявшаяся тут береза и не думает приближаться. Шагаешь-шагаешь, а она все так же далеко. А как же Каспер? Тащит всю поклажу, оставив мне крохотный рюкзачок с каким-то невиданно ценным инструментом. Да и Олеся идет, не жалуется. Стыдно перед девчонкой. Ну да ладно. Пот лучше не вытирать. Он жжет глаза, но брови уже истерты до ссадин жестким рукавом. Ух.

— Каспер! Каспер?!

Каспер не поворачивался, тоже начал сдавать. Да и Олеся нервничала. Они не говорили, но я все понимал. Заплутали. А значит, ночевать будем в лесу. Это ясно как день. День, который и не думал заканчиваться. Вечер словно и не думал меняться с ночью. Скорее бы темнота. Только это вынудит Каспера и Олесю остановить марш и разложить палатку. И как же так получилось, что я, подчиняясь воле этих злодеев, не могу заставить их повернуть назад? Олеся шмыгнула куда-то в гущу деревьев.

— Куда это она?

Каспер, продолжая движение, злобно процедил сквозь зубы:

— Поссать.

Внезапно раздался звонкий Олесин крик:

— Сюда. Скорее. Тут оно.

— Что оно?

Глаза Каспера расширились от удивления. Прежде чем сигануть в чащу, он бросил мне через плечо:

— Если не врет, то аспидово древо.

***

С большим трудом, ломая ветки, мне все же удалось пролезть через бурелом и кустарник. Нет сомнений, что ломился я словно медведь, с тем лишь отличием, что никакой зверь не наделает столько шума. И тем не менее Олеся и Каспер не обратили на меня никакого внимания. Они люто спорили у высоченного дерева-исполина, которое было раза в два выше любого из самых высоких деревьев в этом глухом лесу. Огромный, метра два в диаметре, ствол был черным как смоль. Кривые сучья хищно раскинулись в разные стороны. На исполине не было ни зелени, ни коры. На уровне человеческой головы едва виднелись завитушки, похожие на те, что мы встречали на камнях и скалах по пути сюда. Каспер любовно погладил почти истертые царапины.

— Аспидово древо… я думал, что оно существовало лишь в воображении древлян.

Олеся, посмотрев на Каспера злобным взглядом, сложила руки на груди и сварливо произнесла:

— Я жду!

Каспер раздраженно закатил глаза и сказал:

— Ладно. Признаю. Ты была права. И аспидово древо, если это и вправду оно, существует. И ты первооткрыватель. Но без моих теоретических догадок у тебя…

Вместо ответа Олеся вручила Касперу рулетку.

Каспер долго возился с диковинным экспонатом. Мерил ствол, фотографировал, срезал кусочки черной древесины в колбы, лил на них какую-то бледно-фиолетовую жидкость. Любые мои вопросы пресекал на корню, шикал, цыкал. Олеся делала зарисовки и, прижимая пергаментную бумагу к стволу, закрашивала листок углем. Мне и самому было любопытно. Сюда, в глубь чащи, едва ли проникал солнечный свет. Дерево казалось ровесником динозавров. Хотя в их времена не было деревьев. Мне простительно. Вон — два ученых крутятся возле него, только что не пробуют на вкус. Интересно, ради этого исполина мы проделали столь долгий путь? Как бы там ни было, ура. Мое путешествие закончилось. Вернемся в избушку к Олесе. Переночуем — и домой. Хватит с меня леса и приключений. Ноги гудят как неродные. Я обошел дерево кругом. В одном месте даже почувствовал некий гул и вибрации. Шепнул об этом Олесе. Касперу говорить не стал. Пусть своей бабушке на том свете шикает.

Дерево поражало размерами и мощью. Если посмотреть наверх, макушка терялась в других кронах. Но соседи, словно неудачные сверстники акселерата, едва дотягивали до середины его ствола. С какой бы стороны я ни подходил, казалось, оно нависает и вот-вот свалится именно на меня. Аспидово древо отторгало своей безжизненностью. Здесь, в этом лесу, почти по каждому дереву бегали муравьи, ползали какие-то жучки, гусеницы, по ветвям скакали белки, где-то долбили кору красноголовые дятлы. Но этот великан был мертвым. Даже земля вокруг казалась голой, ссохшейся до каменной крепости глиной. Ни травинки, ни гриба.

Вручив мне смартфон, Каспер приказал сделать несколько снимков. Отметив точку в GPS, он деловито собрал образцы в рюкзак. Олеся завершала зарисовки. Проверив GPS, я удивился.

— Мы совсем близко от дома, ребята. Или масштаб другой?

Но Олеся и Каспер слишком были поглощены своим древом, чтобы разговаривать со мной.

— Да что такого в этой черной деревяшке? Тут даже белки не живут. Сгорит в лесном пожаре, и халас.

Я поморщился, всем видом демонстрируя безразличие. Это слабо у меня получалось.

Каспер и Олеся бросились объяснять с такой живостью, что пришлось сделать пару шагов назад, дабы жестикулирующие руки не хлыстнули меня по лицу. Перебивая друг друга, Каспер и Олеся тарахтели, как сороки.

— Понимаешь, ялу верили, что это волшебное дерево. По их легенде, раз в тысячу лет рождалась кукушка, которая несла изумрудное яйцо. Вылуплялся гигантский птенец, который был способен долететь до неба. Там, с высоты, он высматривал гигантского аспида, живущего в самых глубоких и мрачных ущельях и пропастях. Птенец бросался с неба на аспида, они долго бились, птенец таскал аспида по поднебесью, терзая железными когтями и медным клювом. Аспид жалил птенца пылающим ядом, даже капля которого могла отравить целое озеро. Если побеждал птенец, он вырастал в гигантскую птицу, способную дышать огнем, поскольку отведал аспидова яда. Если же побеждал аспид, птенец мертвым падал на землю, где и ему, и аспиду приходил конец. Перед смертью аспид оставлял яйцо, которое и давало жизнь аспидову древу. — Олеся говорила быстро, словно боялась, что не успеет сказать самого главного. Каспер, едва дождавшись паузы, продолжил:

— Ялу считали аспидово древо священным, обладающим могучей темной магией. Ствол был черным, словно обгорелым. На дереве никогда не было хвои, шишек или листвы. Оно рождалось мертвым. И потому никогда не умирало. Ялу могли наделать из него амулетов, но не рубили под корень. Аспидово древо не горит. Казалось, руби на дрова, строй избы, ан нет — нельзя, святое. Использовать его можно было лишь для постройки…

— …Погоди. Как это не горит? Ты пробовал?

Вместо ответа Каспер подбежал к дереву, отщипнул ножом узкую щепу и начал палить зажигалкой. Дерево раскалилось, немного дымило, но даже не тлело. Сразу вмешалась Олеся.

— Вот как раз-таки именно в этом странного ничего нет. В Южной Америке растет дерево чапарро. Оно тоже не горит. Толстая кора, несколько слоев, между которых пустоты. Пока пламя палит наружный слой, пустота дает возможность внутреннему слою остыть. В итоге проникнуть глубоко пламя не может. Дерево остается целым. Совершенная система противопожарной защиты. Но здесь иной механизм. И я обязательно разберусь, как это все работает. А ты и вовсе не верил, что оно существует. Теперь убедился?

Каспер утвердительно закивал.

— Я сомневался. Видишь ли, про аспидово древо упоминалось в берестяных грамотах ялу. Есть какие-то наметки и у древлян. Остались сказки и былины. В прошлом году в архивах Ботанического музея Петербурга я наткнулся на научную статью Исаака Шлемера, члена Русского Ботанического Общества. В 1916 году он разыскал такое дерево в сибирской тайге и подробно описал его. Я не силен в ботанике, но, судя по записям, дерево имеет признаки как европейского кедра, так и траволистного дуба. Это несовместимые деревья… Да и неважно. Судя по записям, аспидово древо живет тысячи лет. Я провел пару анализов, пока что нет оснований сомневаться. Вот бурав Пресслера. — Каспер указал на опиравшийся на ствол тонкий длинный щуп, основание которого уходило в голубую, похожую на руль детского самоката, рукоять. — Мне пришлось существенно удлинить его. Судя по образцу, этому дереву не меньше полутора тысяч лет.

Я подошел к бураву. Каспер, словно квочка, защищающая птенцов, бросился мне наперерез.

— Не трогай. Я дополнительно проведу радиоуглеродный анализ. Плюс примерно через час сработает промежуточный реактив. Он неточный. Но все равно даст нам понимание о возрасте.

Подняв с земли оранжевый уровень, я постучал им по дереву.

— Оно мертвое, Каспер. Ни жучка, ни белки.

— Э-э-эх… — вырывая у меня из рук уровень, Каспер прошипел, — можно же не ломать точные инструменты. Да. Оно мертвое. В этом загадка. И вокруг все мертво. Шлемер считал, что некие древесные соки или смола отравляют территорию вокруг. Видать, начитался про пушкинский анчар. А я думал, дело в радиации.

Я невольно сделал несколько шагов назад.

— Каспер. Сраный ты олень. Я детей еще хочу!

Каспер расхохотался.

— Не ссы, — он ткнул пальцем в небольшую латунную коробочку с электронным циферблатом, — Йоханнес Вильгельмович бы нас предупредил.

— Это еще что за хрен?

Каспер поднес коробочку к моему лицу и показал ничего не значащие цифры.

— Гейгер, разумеется. Здесь нормальный радиационный фон. Хотя…

Каспер с тревогой посмотрел на совершенно не изменившиеся цифры. Украдкой глянув на меня, он расхохотался.

— Ты бы видел сейчас свои глаза. Я и не знал, что человек может их так вылупить.

Я рванул за Каспером. Что-что, а жирный пендель под сраку он явно заслужил.

***

Каспер долго еще возился с деревом, о чем-то спорил-шумел с Олесей, я в это время прилично отдохнул и даже немного выспался, если можно полудрему, прерываемую бесконечной суетой ученых-историков, назвать сном. Проснулся от довольно бесцеремонного пинка по моему ботинку. Каспер, уже собрав рюкзаки, злобно смотрел на Олесю.

— Тучи собираются. Уходить пора. — Судя по Олесиному тону, она тоже была чем-то раздосадована. Заметив пристальный взгляд Каспера на себе, Олеся перешла на крик: — Ну что ты на меня уставился?! Завтра ее найдем! Видишь же, плутаем без толку.

Что еще они там хотели найти, меня абсолютно не волновало. Несмотря на отдых, ноги гудели, и я понимал, что домой такими темпами вернуться будет невозможно. Может, ребята устроят где-нибудь привал? Хрен с ним, потеряю еще один день. Вспомнив слова Олеси про дождь, я посмотрел на небо. Тучек как будто прибавилось, но солнце светило все так же ярко. Вопросов я задавать не стал. С моими спутниками творилось что-то неладное. GPS откровенно гнал. Маршрут, на который мы потратили почти целый день, теперь казался совсем коротким. Этого не могло быть, но Каспер и Олеся решили все же довериться GPS. Пару раз, пока мы шли, с неба слегка начинало капать, но дождик тут же прекращался. Я даже рад был такой погоде. Идти приятно, не жарко. Дождя нет, но свежо и не парит. Шли мы не больше часа. Я шагал и думал, что при такой погоде топать можно бесконечно.

— Это как понимать? — Каспер пялился в GPS у большого, покрытого рыжим мхом камня. Я тоже взглянул на карту. Олеся водила пальцем по фиолетовой линии. Линия, словно нить, накрепко перепуталась с такой же, только зеленой, которой был отмечен наш путь до аспидова древа. Но теперь и зеленая линия уменьшилась на три четверти. А где сосна, похожая на обнаженную девушку, где тот нависший над речкой утес, под которым Олеся нам запрещала останавливаться?

— Мы точно идем по своему пути?

Каспер злобно посмотрел на меня.

— Откуда я знаю? Сам же видишь, линии вроде совпадают.

— Заплутали?

Каспер возился с GPS.

— В том-то и дело, что не заплутали. Вот здесь, — он ткнул ногтем в зеленую линию, — будет деревянный мост. А справа от него коряга, причем в корнях застрявшая дохлая рыба. Оттуда до нашего домика минут двадцать. Не могли же мы за полтора часа вернуться?

Я тупо пялился в экран. А потом с подозрением глянул на Каспера и Олесю.

— Эй, Сусанины. Вы меня зачем по всей округе водили, когда был прямой путь?

Олеся покачала головой.

— Идем мы ровно по тому пути, которым пришли сюда. Но электроника показывает совсем другое. Рома, ты что-нибудь понимаешь?

Каспер пожал плечами. Он, как и мы, уже почти не соображал.

Когда мы вышли к деревянному мосту, я ринулся вперед, несмотря на дикую усталость. Справа в воде и вправду обнаружилась гигантская коряга, волны бодро огибали ее заскорузлые корни. Тухлая истерзанная рыба с мутными глазами полоскалась, застряв меж ветвей. Мне стало противно. Уже за мостом я увидел знакомые места. Вперед, слегка направо, и вот она, прогалина, от которой до нашего домика можно дойти с закрытыми глазами. Я растерянно посмотрел на Олесю.

— Мы дома? — Я знал ответ, но слова сами вырвались наружу.

Она пожала плечами.

***

Отругав меня за перерасход воды, Олеся первой пошла в душ. Чтобы не смущать девушку, мы валялись на траве у поленницы, солнце и не думало садиться. Со временем творилось что-то неладное. Шесть тридцать два. Но этого не могло быть. Мы и в поход-то ушли глубоко за полдень. По моим расчетам, сейчас должна быть полночь, если не час ночи. Я то и дело проваливался в дрему. Душ мне не светил. Таскать воду ведром из ближайшего колодца было превыше моих и без того израсходованных сил. Хватит физики на сегодня. Каспер внимательно листал свои заметки в планшете. Он что-то читал, копировал и перебрасывал файлы со смартфона. Из очередного полусна меня выдернул задумчивый голос Каспера:

— Они казнили колдунов на аспидовом древе.

Я приподнялся на локтях.

— Что? Каких еще колдунов?

Каспер думал о чем-то своем. Затем снова погрузился в заметки. Пришлось кинуть в него еловой шишкой. Каспер посмотрел на меня как на кретина. Я повторил вопрос.

— Ялу казнили своих колдунов на аспидовом древе, Колян.

Я присвистнул.

— А за что вообще? За то, что Елисею не дали обрюхатить Красомиру?

— Нет. Колдуны приносили много зла. Могли отравить колодец, могли навести порчу, подкинув в избу какую-нибудь зловредную плесень. И, что самое страшное, только они знали, как с этим бороться. Бывало, что и детишек похищали, а потом брали весь скот в уплату за поиски. Ребенка, к счастью, «находили». Но он ничего не помнил. Колдун опаивал его дурманом, чтобы отбить память. Нередко ребенок превращался в овощ. А тем, кто не мог заплатить либо платил слишком мало, могли за плату помочь «разыскать» детские косточки.

— Суки. Вот твари! — Больше всего на свете сейчас мне захотелось обнять Каринку, дочь, живущую с бывшей женой в Москве. — Я бы его, гондона, своими руками на куски порвал.

Каспер удивленно повел бровями и спросил меня:

— Откуда знаешь?

Вскочив на ноги, я злобно толкнул берцем камень, под которым обнаружилась целая колония красноватых жучков.

— А чего тут знать?..

— Ты просто попал в точку. Ялу и вправду казнили лютых злодеев, разрывая их на части. Привязывали к двум согнутым стволам и отпускали. Так казнили, к примеру, князя Игоря.

Прослушав про Игоря, я задумчиво покивал.

— Сука, с похитителями детей так и надо. Желательно к аспидовому древу привязывать и разрывать, чтобы летел, пердел и радовался.

Каспер отложил планшет на траву и повернулся ко мне.

— И здесь ты тоже угадал. Только не совсем. Колдуна нельзя было рубить, резать, кромсать, рвать на части, скармливать медведям и даже, завернув в стог, оставлять на растерзание турам. Верили ялу, что из малейшего кусочка возродится новый злодей. Вот и сжигали. Прибивали железными кольями к дереву, заковывали в тяжелую цепь и поджигали дерево.

— Но как? Ты ведь сам говорил, что аспидово древо не горит? Разве что смолой облить?

Каспер снова зарылся в заметки.

— Слушай. Я не зря тебя взял с собой. Одно дело спалить сосну, хотя тоже опасно, лес может погореть. Другое — сжечь колдуна на дереве, которое не горит. Может, и смолой обливали. Нет, — он продолжил листать какие-то древние письмена-завитушки, заснятые на аспидовом древе, — судя по знакам, дерево само справится. Черт его знает, что это значит.

Я присел на траву.

— Каспер. Скажи мне, я тебе еще нужен? Олесю разыскали. Дерево нашли. Знаки твои тоже. Чего ты еще хочешь?

Каспер, растянувшись на траве, прикрыл глаза и улыбнулся.

— Свалить хочешь?

— Ну, ты же знаешь, мне во вторник на работу.

— А как ты домой доберешься?

— Просто докинь завтра до трассы. Я сам уеду.

Каспер расхохотался.

— Много ты машин видел вчера на трассе?

Это было правдой. Я понял, что попал в ловушку.

— Ну, значит, доберешься с Олесей. А я на твоей уеду. У «Калинушки» ее брошу.

— Ты видел у Олеси машину?

Я даже привстал, чтобы оглядеть местность вокруг. И вправду, никакой машины не было. А как же Олеся сюда добралась? На чем привезла обещанное нам топливо?

— Колян, аспидово древо — это фурор. Но не ради этого я перся сюда за триста семьдесят километров.

— А ради чего? Останки колдуна, что ли, найти хочешь?

Каспер поднял большой палец.

— Ты сегодня необычайно проницателен. Всего лишь полчаса провел у аспидова древа…

— Каспер, я не шучу.

Присев рядом со мной, Каспер улыбнулся.

— Бабу-ягу. Мы ищем избушку Бабы-яги. Ну, и ее останки, если повезет. Вот, — он ткнул мне в нос завитушки, — где-то здесь, в этих лесах, ее избушка. Мы совсем рядом.

— Ты рехнулся, Каспер. Перегрелся на солнце.

Каспер, счастливо улыбаясь, снова лег на траву. Вскочив на ноги, я начал тормошить его.

— Какая, на хрен, Баба-яга? Они же в сказках.

Каспер лишь предательски улыбался и сохранял олимпийское спокойствие.

— Не было никаких Бабы-ег, тьфу, Баб-егов, как их там правильно, Бабок-ежек, что ли?

— Ну а в ведуний ты веришь?

— Конечно верю. В то, что они шарлатанки. Вспомни тетю Розу.

Тетя Роза жила в моем подъезде, в квартире перебравшегося в Калининград третьего нашего друга, Женьки. К этой Розе очередь забивали за полгода вперед. Люди в ожидании тети Розы с пяти утра оккупировали весь двор: горки, песочницы, лавочки, качели. Деньги несли коробками, подарки — тюками. Электроника, хрусталь, техника. В девяностые у тети Розы был джип покруче авто цыганского барона. Даже бандосы спрашивали у нее совета и просили «зарядить на масть». Помню, не мог выйти из подъезда, потому что возле квартиры тети Розы паслась директриса нашей школы. Что она тут делала — одному богу было известно. Но о том, что мое двухчасовое опоздание по причине утренней игры в «Сегу» не останется безнаказанным, я знал и без тети Розы.

— Давай пока что называть Ягу ведуньей. Идет? А когда заберемся в избушку, там уже определишься, верить ли тебе или нет.

— Каспер, знаешь, что я сейчас подумал. Вот колдунов твои ялу казнили — наказывали, а ведуньи, стало быть, дожили до наших дней. С какого демона им такие почести?

Каспер, подложив правую руку под затылок, лежал, щурился на солнце, как сытый кот, а левой поглаживал себя по животу. Вдруг улыбка пропала с его лица. Он повернулся ко мне и сказал:

— Ведуний, если творили зло, ждала не менее свирепая участь. Выкапывали узкий, в полтора человеческих роста, колодец, связанную ведунью опускали внутрь и заливали кипящей смолой или дегтем. А потом поджигали.

— Откуда у них был деготь?

— А черт его знает. Смрадой жжеть, чорной аки нощь, поганой смирдяще.

— Может, и не деготь?

Каспер тяжело вздохнул. Беседа давалась ему с трудом.

— Какая разница, чем заливали? Главное — огонь поддерживали, пока не оставались одни кости. С ними тоже долго возились, а потом захоранивали…

— Так, стоп! Ты же сам говорил, что ялу не хоронили покойников.

Каспер, дотянувшись до меня, похлопал по плечу.

— Способный ученик. Запомнил. Но я говорил, что землю старались не осквернять. Умерших вешали на деревьях. Казненных злодеев иногда заворачивали в стога и скармливали турам.

— Почему не волкам?

— Растащат. А тур, он как свинья. Все на месте подчистит. До косточки. Только солью хорошенько присыпь для приманки.

— Ужас какой. Колдунов, стало быть, жгли. А ведуний? Куда их захоранивали?

Каспер достал из ботинка флягу, после чего жадно и долго хлебал из нее, едва переводя дыхание. Отдышавшись, он облил лицо водой, пофыркал. Дыхание постепенно пришло в норму.

— А вот ведуний как раз-таки и хоронили в срубах, которые мы по сказкам называем избушкой на курьих ножках. Ну в самом деле, какая бабка полезет, пусть даже по лестнице, на чертову высоту? Нет, дружище. Это не дом. Это могила.

— Но как же так? Избушка. На курьих ножках. Типа перемещаться по лесу.

— Аха, четыре вэдэ. Хотя есть доля правды в твоих словах. Говорят, ножки, точнее подпорки, защищали дома от наводнений. У финнов до сих пор встречаются такие лабазы. Да и наши тоже так делали. А еще курьими ножки называли не потому, что те принадлежали бройлерам-гигантам, а потому как ялу окуривали их дымом. Чтобы нечисть не спустилась вниз.

— Вот это сервис. Вырой колодец, залей туда пылающей смрады, опали бабулю до костей, вытащи их, очисть от пепла, выруби сруб, желательно на курьих ножках. Положи туда бабулины кости… сука, не похороны, а целый квест. Как тебе такое, Илон Маск?

— А ты как хотел?

— Вообще пофиг. Зарыл, забыл.

Каспер осуждающе покачал головой.

— Вот-вот. Потому так и живем. Зарыл-забыл. Обрядов не чтим, покойников не помним.

Я вспыхнул.

— Так ты же сам говорил, что она ведунья и злодейка.

Каспер весело посмотрел на меня.

— Злодейка, говоришь? Она и в сказках злодейка. Да что-то Иван-дурак и прочие добры молодцы не оставляют ее в покое, ломятся к ней на вписку, в баньке парятся, угощение едят, спрашивают, как проехать в тридевятое царство.

Я приподнялся на локтях и уставился на Каспера.

— А ведь и вправду, чего они к ней все ломятся?

— Ты сам подумай! Вот кто такая Баба-яга?

Думать я не стал, а выпалил то, что первым в голову пришло:

— Ну, Баба Яга, костяная нога. Шелкова бородушка, масляна головушка.

— Так-так-так. Головушка не из этой оперы. А вот костяная нога, ступа, платок, длинный нос крючком — символы, навязанные Афанасьевым по сказкам. Ну а потом уже кинематограф и мультфильмы довершили образ. Теперь скажи, Яга хорошая или плохая?

После тяжелого дня голова работала плохо, потому я и выпалил с некоторым раздражением:

— Плохая, конечно. Колдует, детей похищает. В печь сажает. Порчу наводит. Повелевает силами леса.

— И многих она в печь посадила?

Я задумался. Признаться, вспомнил только Ивашку, которого злая Яга съесть хотела. В голову лезли комичные образы в исполнении Милляра, забавные бабки-ежки из мультфильма «Летучий Корабль», да и вообще, я не мог вспомнить ни одного зловещего образа Бабы-яги.

— Бинго! — Я встал как вкопанный. — Васнецов. Вспомни его Бабу-ягу — страшная, беззубая. А лес? Ты видел там лес? Даже свирепая сова отложила кирпичей и решила от страха утопиться в болоте.

Каспер расхохотался.

— Молоток. Помнишь живопись. Да. Баба-яга там что надо! Но назови год, когда картина была написана.

— А я и не знал никогда.

— Семнадцатый! Разгар революционных бурлений. И Баба-яга с обнаженными плечами, с полощущимся кумачовым сарафаном тащит одетое в белое, незаконно ей раздобытое, а точнее похищенное, дитятко. Дитятко кричит, да защитить некому. Погибла Рассея.

— Ты думаешь?..

Каспер миролюбиво развел руки.

— Сейчас я вне политики. Ни за белых, ни за красных. Каждый видит в картине то, что хочет увидеть. Вполне вероятно, что Виктор Михайлович ничего такого не имел в виду. Только вот его Яга для меня — воплощение жадности, неутолимой страсти к обогащению, демоническая неправедная сила, доведенная до безумия жаждой наживы, пошедшая на похищение самого святого.

Мне захотелось еще раз посмотреть картину Васнецова. Увы, интернета в этой глуши не было и в помине. GPS работал с офлайн-картами, скачанными Каспером заранее. Возможно, в этом и крылась причина сегодняшнего сбоя маршрута. Небо слегка затянуло тучами. Неужели дождь? Я потянул носом. Не было в воздухе запаха влаги. Да и другие запахи куда-то пропали. Даже хвои. Странно. А может, я привык. Олеся давно закончила мыться, но мы и не думали тащиться в душ.

— Каспер, ну разыщем мы избушку. Найдем там останки Яги. Что ты их, домой потащишь?

Каспер, вновь увлекшийся планшетом, к дальнейшему разговору был мало расположен.

— Вначале все исследуем, опишем, зафотаем. Потом уже решим, что делать.

Я взвыл.

— Ну а если не найдем мы избушку. Тогда что?

Каспер придвинул смартфон ко мне поближе.

— Найдем, — он ткнул меня носом в фотографию знаков аспидового древа, — вот, смотри. Сруб или что-то типа этого — на холме. А тут, даже если расширить до семи километров, — Каспер открыл карту на GPS, — всего три холмика. И один в трехстах метрах от аспидова древа.

— Да что же мы сразу его не нашли?

— А ты думаешь, чего мы с Олесей пересрались? Пока ты дрых, мы всю округу облазили. Как сквозь землю провалилась. Завтра снова пойдем.

Я завыл подлым воем.

— Давайте вы сами сходите? А я поеду. Ну хорошо. Еще денек тут проведу. Вас подожду. Я вам ужин приготовлю. Все, что захотите. Сходите сами, а? Мне кажется, тебе с Олесей есть что обсудить.

Каспер безжалостно покачал головой.

— Не хитри, Колян. Кто-то Дашке обещал приглядеть за мной. — Тут он вскочил и с жаром затараторил: — Ты хоть понимаешь, что мы будем первые, кто эту избушку найдет? Ее, может быть, тысячу лет не открывали. Первая фотография обиталища Бабы-яги и наши с тобой рожи.

Дверь сторожки отворилась. Олеся, выплеснув из салатницы воду, мрачно крикнула:

— Ужинать!

Глава 5

Еда почти не имела вкуса. Готовила Олеся без особых затей. Пресный, едва присоленный рис, жестковатое, нарезанное малосъедобными полосками мясо. А вот чай получился изумительным. Не особо крепкий, он отдавал какими-то полевыми травами, странно бодрил, и пить его можно было сколько угодно. Каспер хмурился. Он все еще не помирился с Олесей. Хозяйка тоже была расстроена. Чтобы не превращать ужин в поминки, я решил взять инициативу в свои руки.

— Олеся. Откуда этот домишко?

— У егеря выменяла. На пятнадцать фляг меда.

Я осмотрел домишко. Сеней тут не было. Дверь сразу вела в кухню с русской печкой. Она была небольшой, спать на ней не получится. Зато сверху стояли самые настоящие чугунки. Возле печи примостился маломерный, придвинутый к окну стол. На нем — клеенка, на которой петухи несли на плечах острые косы, а лисы грозили им лапками из окон теремков. Там, где сидел я, клеенка была прожжена в нескольких местах. Сквозь дыры проглядывалась поверхность голубого, скорее всего, спертого из детского казенного учреждения стола. Как раз такая брешь зияла на месте лезвия косы моего петуха. Голубой стол сливался с синим небом, и казалось, что петух вместо косы несет ружье. Рыжей плутовке несдобровать. Хотя смерть от лезвия вряд ли гуманнее ружейной пули. С моего места была видна спальня хозяйки. Незатейливый шкаф, пара стульев, кровать. Продолжением спальни была крохотная каморка, комнатушка, раза в два меньше закутков в полуторках. Во всю длину каморки стояла узкая тахта, слева от которой ютилась рыжеватая от самокраса кривая тумбочка.

— Так любите эти леса, что решили…

Олеся, схватив пиалу, глотнула чаю и посмотрела в окно, за которым, на удивление, все еще было светло.

— Я не люблю эти леса.

Каспер, который демонстративно сидел в планшете, вдруг встрепенулся и сказал:

— У нее тут брат пропал.

Олеся зыркнула на Каспера так, словно он выдал некий важный секрет. Затем посмотрела на меня. Я уставился в тарелку.

— Извините. Не знал.

— Просто у кого-то вода в жопе не держится. — Сказано это было на редкость неучтиво. Странная реакция на, в принципе, невинную фразу. Но Каспер не обиделся, лишь потерялся от Олесиной грубости. Олеся, встав из-за стола, начала собирать посуду. Мы принялись ей помогать, но она холодно отстранила:

— Сама приберу.

Посмотрев на Каспера, я кивнул ему.

— Пошли. Прогуляемся перед сном.

В глазах Олеси промелькнуло что-то вроде благодарности.

***

Нам все равно было куда идти. Пусть хозяйка придет в себя. Спорить или отвечать в той же манере не было смысла. Уставшие, злые после пресного ужина, мы могли лишь пересраться до черта. Каспер бормотал что-то себе под нос.

— Что ты там чешешь?

Каспер картинно поставил ногу на торчавший из-под земли толстый корень, и, посмотрев на меня, торжественно продекламировал:

— Прокукукала кукушка.

Повернулася избушка.

Сыч влетел через окно

Стало все темным — темно.

Леший в чаще просыпается

И к избушке направляется.

Дверь избушки отворяется,

Ну а сказка начинается…[1]

— Какая еще кукушка-избушка?

Улыбнувшись, Каспер убрал ногу с корня и пошел вперед.

— Солнечный померкнул свет,

А в избушке света нет.

В той избе живет Яга.

Спит. Не встанет ни фига.

Я нашел тяжелый, длинный, обломанный невесть какой силой сук. Подняв его, принялся прихрамывать, имитируя колченогую старушку, зажав сук под мышкой, потом попытался поскакать, словно одноногий Джон Сильвер, за Сильвером последовали пируэты из ЛФК, далее я демонстрировал пенспиннинг, в процессе которого сук несколько раз вылетал из моих рук на засыпанную хвоей тропинку. Каспер не оглядывался и на мои трюки никак не реагировал. Пришлось слегка ткнуть его промеж лопаток. Каспер, отобрав у меня сук, хотел зашвырнуть его подальше в лес, но потом передумал.

— Чего она так взбесилась?

— Как?

— Ну, брат. Ты сказал, что он тут пропал, а Олеся… его что, тоже не нашли?

Каспер махнул рукой.

— Там не в пропаже дело. У них с братом… короче, семейная трагедия.

— Реально? Расскажешь, или тайна?

Каспер пожал плечами.

— До сегодняшнего вечера я не думал, что это тайна или информация, за которую могут обхамить, — он развернулся ко мне, — я и сейчас так не думаю. Понимаешь, Олесины родаки своеобразные очень. То ли пчеловоды, то ли бортники. Короче, семейный бизнес. Жили в этих местах. Километрах в сорока туда. — Каспер махнул в сторону ПГТ Афанасьево. — Семья у них самая обычная. Ну, во всяком случае, была. Когда Олеська про них рассказывала, все вроде в норме: отец, мать, сын, дочь. Бабушки, тети, даже кошки. Необычным было неистовое желание Артема, это брат Олеси, покинуть отчий дом, прекратить родовую традицию бортничества Олеська рассказывала, был жуткий скандал, но на сторону сына встал, как ни странно, пахан. Артем прекрасно учился, посещал и музыкалку. Она говорила, что брат был талантлив и не по-мужски сентиментален.

— Да уж. Какая тут работа на пасеке с такими…

— Не перебивай. А то не буду рассказывать. Короче, на семейном совете решили: поступит в институт на бюджет — отец благословит на самостоятельную жизнь. И Артем поступил не абы куда, а в МИФИ. Перебрался в Москву. Отец гордился сыном. Старые традиции отживали. А семейное дело продолжит муж Олеси. Олесю, конечно, такая перспектива совсем не радовала, но ее никто не спрашивал. Кстати, училась она в школе так себе. Домашку за нее всегда Тема делал. Даже когда в Москву перебрался, созванивался по «Скайпу», и... короче, близки они были очень. Олеся потом к брату перебралась. Она и вправду желала пойти по его пути, да только на бюджет поступить не получилось. Зато получилось познакомиться с Тьеном. Тьена, правда, звали Анатолием, но картины это не меняло. Красивый, статный, волевой. Они гоняли на его тачке по ночной Москве и до утра целовались в прохладных парках. Артем до поры до времени прикрывал Олесину симпатичную задницу. Даже засунул в какую-то богом забытую шарашку и сам оплачивал учебу. Но когда Олеся залетела, скрывать стало невозможно. Снова пошла жара, скандалы, семейные разборки. Артему с Олесей срочно приказано было бросить бестолковую учебу и вернуться сюда. Тут, как назло, и Тьен сбежал в хлебосольный Казахстан, так что вопросы с возвратом и призрачными надеждами на учебу решились сами собой. Но Артем возвращаться не собирался. Отец проклял его ужасным ругательством, пожелав забыть порог отчего дома. Олесе настрого запретили общаться с братом, но она все равно общалась. Так мать худо-бедно узнавала, что с сыном. Строгий отец слышать об Артеме ничего не желал. Олеся родила Матвея, а через месяц ее засватал соседский сынок. Перечить она не посмела. Сынок оказался ужасным занудой, да к тому же поднял на нее руку. Отец этого стерпеть никак не мог, парень полтора месяца ходил со скобками на челюсти и пил через трубочку. Дело возбуждать не стали. Соседу отошел отцовский ЗИЛ, на котором возили ульи. После таких приключений ни о какой свадьбе говорить не приходилось. Скобки сняли, зануда еще полгода что-то лепетал про «давай начнем сначала», но Олесю до смерти воротило от этого непутевого идиота.

Какая-то птица звонко и злобно запричитала в кустах. Я подбежал к деревьям, засвистел, а затем поднял шишку и швырнул, целясь на звук. Причитания не прекратились. Отряхнув руки, я вернулся к Касперу. Опираясь на сук, как на трость, Каспер зашагал вперед.

— Дальше рассказывать?

— Конечно. Сорри, что прервал. Для меня этот лес — диковинка. Никогда не был в таком. Вот и отвлекаюсь на каждую мелочь.

Касперу мои объяснения были побоку.

— А потом Артем влюбился. Некая Инга, Олесе она очень нравилась. Яркая, свободная, с жаждой приключений. Такая и нужна закрытому Артему. Артем высылал Олесе фотки, она их даже мне показывала — там Артем и Инга, их совместный прыжок с парашютом, полет на параглайдере, нырок в аквалангах на Красном море, они вдвоем среди сотен хипстеров на фестивале электронной музыки на Гоа. А потом Инга ушла. Артем слишком правильным для нее оказался. Так и сказала пацану. Сколько им еще осталось? Тридцать, сорок? И все это время жить с парнем, который даже поссать в кустах стесняется.

Олеся не знала, как помочь Артему. Спиртное он сроду не пил. Друзей-однокурсников у него не осталось, а все новые оказались друзьями Инги. Артем замкнулся, стал странным, постоянно жаловался на печень. А затем пропал. Олеся места себе не находила. Рассказала все матери. Готовились идти к отцу. Артем объявился сам. Худой, весь грязный, в каких-то струпьях. Рваная курточка, засаленные джинсы. Кроссовки в сеточку. На голове дешевая бейсболка. И это в феврале. Мать не сдержалась, оттолкнув Олесю, бросилась с объятиями. Отец, не выходя из дома, приказал убираться к дьяволу. Олеся до сих пор с ужасом вспоминает ту страшную фразу: «Папа, у меня СПИД. Осталось месяцев десять». Олеська говорила, мать за секунды постарела. Сама Олеська от услышанного завизжала и прокусила себе ладонь. Но страшнее всех был отец. Он тряс Артема, как грушу, крича на весь двор: «Что ты говоришь?! Что ты такое говоришь, сынок?!»

Следующие полгода стали самыми теплыми в их жизни. Забыв обиды, они много беседовали, проводили вместе почти все время. Верили в чудо. Болезнь не вчера выдумали, есть эффективная терапия. Но чуда не случилось. Артем угасал на глазах. Приближался пасечный сезон. Отец готов был продать хозяйство к чертовой матери, лишь бы подольше быть с сыном. Но Артем отговорил. Уверял, что чувствует себя лучше, поможет отцу. Отец лишь смахивал ладонью так некстати появившиеся слезы. Помощник. Он и до туалета иначе как по стеночке уже добраться не мог. Но в угасающем теле Артема вспыхнуло то самое небывалое упорство, которое некогда проломило брешь в приемной комиссии МИФИ. Поговорили с лечащим врачом. Повозмущавшись, он все-таки дал добро. Какая разница, где все произойдет — в душном, пыльном городишке, где нет ни одной приличной клиники, или в лесах на природе. Если что, до цивилизации добираться одинаково долго.

В лесах Артем воспрянул. Ожил. Мать даже заприметила свежий румянец. Олеся и отец ее энтузиазма не разделяли, но при Артеме в унисон кивали. Хвалили. А потом Артем пропал. Ночью, босой, в одних тренировочных штанах сбежал в лес. Мать видела, как он шел, твердой, крепкой походкой, не держась за стену, не хватаясь за вечно болящий правый бок. Заливаясь слезами, мать клялась, что, наверное, это был всего лишь сон. Но Артема и вправду нигде не было. Бросились искать, подняли соседей, даже полиция и МЧС отреагировали. Быстро и неожиданно участливо. Искали с добровольцами, пускали по следу собак. Бесполезно. Врачи уверяли, что на такой стадии болезни он не то что уйти — уползти на сотню метров и то вряд ли смог бы. Поиски прекратились. Отец еще долго не сдавался: ночевал в лесу, раздавал грибникам и туристам фотографии. А потом — обширный инфаркт. На семейном совете мать сказала лишь одно слово: хватит! Надо жить. Для дочери, для внука. Для нее, наконец. Так и жили. Точнее, выживали в общем горе.

Пораженный тяжелой историей, я шел молча и совсем перестал замечать лес. Вот же он, только руку протяни. Такой добрый, такой красивый, зачем он так?

— Каспер. А как она в историки попала?

Каспер пожал плечами.

— Честно сказать, я и сам не до конца понимаю. Училась посредственно, особо ничем не интересовалась. А тут, после исчезновения брата, ей словно передалась его жажда знаний. Начала изучать лес, а затем историю, узнала, что здесь обитали ялу, и уже так вышла на меня. Точнее, на ту самую конференцию. Копни ее поглубже — вот ничего человек не знает. А в этих темах сечет на ура. Ты мне поверь, Колян. Через меня сотни студентов прошли.

— И студенток.

— Не паясничай. Олеська — классный человек. У нас и было-то всего пару раз. А беседовали ночами напро…

— Погоди, ты же говорил, с Олесей ничего такого не было?

Каспер замахнулся на меня палкой, а затем улыбнулся.

— Ты реально думал, что после твоих пантомим и сраной иронии про Союз-Аполлон я тебе все так и расскажу?

Развернувшись, он пошел дальше и уже вполне миролюбиво сказал:

— Она меня за ялу полюбила. О них часами готова слушать была. Олеська сезонами в лесах пропадает. Я поначалу думал, все ищет кости брата. Может, и так. Но она такое из леса тащила, диссертацию защитить можно. Тем более про ялу почти никто не знает.

— Что же ты на ней не женился?

Каспер пожал плечами.

— Всем она хороша. Но не люблю. Как друг, как секс — да. Олеська супер. Я с ней часами могу тусить, не наскучит. Но случилась Даша. Олеська с пониманием отнеслась. Даже на свадьбу хотел позвать. А видишь, как получилось. Она аспидово древо нашла.

— Прям так и нашла. Аккурат перед свадьбой.

— Тоже думал, что замануха какая-то. Но ведь Олеська не знала дату. Мы тогда еще на декабрь планировали. А когда она мне пруфы скинула, тут уж я ждать не стал. Сразу в машину и сюда.

— Может, аспидово древо — это так, предлог. Ну, нашла она его три месяца назад. А про новую дату свадьбы как-то да узнала.

— Нет. Олеська не такая. Да даже если и так. Ну что изменится? Устроит мне сцену? Так я ведь никогда и не собирался на Олесе жениться. А аспидово древо и тем более избушка Бабы Яги — это, это…

Каспер не мог подобрать слово, он просто ударил со всего маху суком по толстому стволу первого попавшегося дерева. Раздался гулкий звук, словно звон смешался с хрустом.

— А не найдешь ты завтра избушки?

— Значит, уеду. А после свадьбы приду сюда с подготовленной экспедицией.

— Ну-ну.

Олеся мне нравилась. Не было в ней фальши. И все же где-то на задворках сознания билась мысль, что неспроста это все. Что пострадает Каспер. Догнав, я похлопал его по плечу.

— Будь осторожен, друг.

— Ты это к чему?

— Просто будь осторожен.

***

Стемнело внезапно. Только что стоял голубой, совсем еще не поздний вечер, и тут на тебе. Словно накинули темное одеяло. Пора было возвращаться. На обратном пути мы почти не разговаривали. Каспер лишь попросил оставить рассказ в тайне, Олесю ничем не злить и никаких афтепати не устраивать. Я шел и размышлял о сегодняшнем дне, столько приключений: поездка, барсук на дороге, поход, аспидово древо, странный крюк, который нам пришлось дать, пресный ужин. Теперь вот эта ночная прогулка. У меня было ощущение, что прошло три, а то и четыре дня. Такое было в раннем детстве, когда мы ездили на машине на Иссык-Куль. Выезжали ночью, часа в четыре. Прибывали к одиннадцати. Ели и шли купаться. И вот когда я, набултыхавшись в ледяной воде, наконец засыпал на пляже, проснувшись, думал, сколько же времени прошло. И тогда мне тоже казалось, что пронеслась пара суток. А еще меня удивляло, откуда на лесную прогулку взялись силы. Целый день в пути, пришли — валились с ног. Отвратительный ужин. Чай. Возможно, дело в чае. Бодрый он какой-то. Бодрящий. Надо обязательно взять у Олеси рецепт. Чай давал о себе знать. Я отбежал к кустам.

Застегивая ширинку, втянул носом холодный ночной воздух. Куда-то пропал аромат хвои, запах медоносных цветов, луга и пыли. Пахло горами, хотя гор тут и в помине не было. Странно, как же мы проморгали такую внезапную темень? Поежившись, я невольно задумался, зябко или жутко? До Олесиной сторожки оставалось не более пятисот метров, и все же мирный, даже уютный, остывающий от дневного зноя лес с наступлением темноты стал чужим. Совсем нехорошим. Чертов лес. Я сделал несколько шагов вперед, вглядываясь в густую темноту. Вроде и не страшно, а идти не хочется. Может, потому, что я пролистал целую пачку ориентировок? Или наслушался рассказов про Артема. А вдруг он сейчас выскочит на меня, весь в струпьях, лицо изъедено спидозными язвами. За каким демоном люди прутся в лес? Приключения? Прогулки? Грибы? Зэки бегут в тайгу, спасаясь от погони. Выбирать не приходится. Парочки уединяются, чтобы вдосталь натрахаться подальше от любопытных глаз. Грибники, охотники и прочие дровосеки собирают лесные богатства. Но что здесь делала и как потерялась молодая девчонка по имени Настя? Что забыл в лесу кавказский спортсмен? Куда глядели родные страдающего деменцией глухого старика по фамилии Калужко? Я почему-то сразу подумал про маму Каспера. Она ведь с ума сойдет, если с этим остолпом что-то случится.

В какой-то момент мне показалось, что то ли звенят, то ли стонут вековые кедры. Запахло тягучей смолой, стало тихо, покойно. Шелестела листва, спать бы тут да спать до скончания веков. Интересно, деревья сохранили дневное тепло? Может, там, где-то в чащобе, есть хрустальный пруд. Напиться бы из него студеной воды. Чтобы, как на Иссык-Куль, вода плескалась на ноги, обжигала горло. Темнота стала теплой, небо — низким, а лес — родным, домашним. Странное чувство. Вспомнилось детство. Когда отключали свет, мы с братьями с диким гиканьем неслись во двор, сметая все на своем пути. Восторг, азарт, адреналин, скомканный клубок из чувств и эмоций. Бегай, скачи, виси на столбах, залезай на крыши машин — темнота все простит, не выдаст. Магия немедленно растворялась, как только в окнах вновь включался такой назойливый, совсем сейчас не нужный свет. Как же все-таки хорошо. Я хочу, чтобы пели птицы, выли волки, скрежетали от ветра столетние кедры. Но вокруг тишина, которой не бывает.

Я почувствовал резкий удар по плечу. Обернулся. В двух шагах от меня стоял Каспер, замахиваясь своим, точнее моим, суком. Луна, вывалившаяся, как черт из табакерки, теперь освещала касперовский расквашенный нос и забрызганную кровью майку. Я непонятно как оказался в тесной глуши, которой и в помине не было, пока отходил поссать. В ушах раздался стремительный свист, внезапно заболела голова. Я схватился за виски. Каспер провизжал резким, по-девчачьи высоким срывающимся голосом:

— Еще?! Еще, сука?!

Боль немного отпустила. Похолодало так, что меня пронзила дрябкая, непрекращающаяся дрожь. Собрав все силы, я улыбнулся. С трудом разлепив почему-то не слушающиеся губы, хрипло спросил:

— Ты где нос расхерачил?

Каспер вновь замахнулся, а я осознал, что не могу моргнуть, поднять руки и даже дернуться, чтобы защититься. Выбросив сук, Каспер схватил меня за тельняшку так сильно, что оцарапал грудь. Услышав треск ткани, я попытался отодрать его пальцы, но руки меня совсем не слушались.

— Каспер. Отвали! Что ты делаешь?

Говорил я слабым, тягучим голосом. Руки бессильно скользили по кистям Каспера. Он с силой швырнул меня в темноту. Не удержавшись, я шлепнулся задом в густую траву.

— Ты поссать ходил или дунул чего покрепче? А может, нюхнул?

Внезапно даже для самого себя я расхохотался.

— Каспер. Ты же знаешь, что я противник. Ярый.

С удовольствием отметил, что голос возвращается ко мне. Да и силы тоже. Вскочив на ноги, я только сейчас понял, что тело затекло и кровь миллионами уколов расправляла зажатые сосуды.

— Зачем ты меня толкнул? А палка? Это ты меня по плечу долбанул? — Я почесал занывшую ключицу.

— Ты олень, Коля. Обыкновенный олень.

Махнув рукой, он пошел прочь, а я последовал за ним. Задрав майку, он вытер ей расквашенный нос.

— Так кто тебе нос разбил?

Каспер, показав мне фак, упорно шел вперед.

— Каспер… да ты можешь сказать? Упал? Ударился обо что-то?

— Ударился. Об руку одного дебила. Который обдолбался не пойми чем и за каким-то хреном поплелся в лес.

Оббежав вокруг Каспера, я крепко схватил его за руку.

— Что за дичь ты травишь?!

Каспер грубо сбросил мою ладонь.

— Руку убери. Придешь в себя, расскажу.

Я хотел было ответить, что никуда не уходил, но понял, что так ничего не добьюсь.

— Каспер. Я отбежал поссать. Пока ссал — думал о лесе, о пропавших людях. Поссав, вспомнил, как отключали на районе свет. Помнишь? Ну, ты же помнишь? Мы с братишками неслись по подъезду, стучали во все двери, не прекращая орать, что света нет и не будет.

Каспер, не глядя на меня, горько усмехнулся.

— Как были кретинами, так и остались.

Я улыбнулся.

— Ну, вот видишь.

Каспер вновь помрачнел.

— Ты мне, Коля, нос сломал на ровном месте, наркоман хренов. Надо было, на фиг, тебя тут оставить, когда ты в лес попер…

Я в недоумении посмотрел на Каспера.

— В какой еще лес? Я поссать отходил.

Каспер горько усмехнулся.

— Поссать отходил…

То ли мой растерянный вид, то ли нелепость и абсурд самой ситуации отрезвили Каспера, но только он больше не ерничал, а рассказал все как было.

— Тебя долго не было. Я свистнул раз, другой, ты даже не повернулся. Я крикнул, что давно пора идти домой, но ты не слышал. А потом рванул в лес. Быстрым шагом. Ты так не ходишь, Колян. Никогда! Ты, даже когда торопишься, чапаешь как цапля. А тут — затопал врастопырку. — Каспер стал переминаться с ноги на ногу, имитируя дикую походку. Я улыбнулся.

— Чего лыбишься? Я подбежал к тебе, схватил за плечо. Ты мою руку сбросил. Грубо так, с отвращением. Я дернул тебя за тельняшку. Ты развернулся и со всей силы вшатал мне…

Я рассматривал свой кулак. В темноте было неясно, бил ли я Каспера или это его выдумки. На всякий случай я проронил осторожное «извини». Каспер махнул рукой. Его жест можно было трактовать по-разному. То ли «ладно, проехали». То ли «хрен с тобой, что тебе объяснять».

— Каспер. Я правда ничего не помню. Я даже чешки помню, в которых фотался у надувного телефона в детском саду. А тут — ничего.

— Употреблять меньше надо.

Я пожал плечами. Спорить не хотелось. Я много лет не пил спиртного, уже лет пять, как бросил курить. К веществам никогда не притрагивался. Единственным здравым объяснением для меня казался наркоз. Пару лет назад мне пришлось пережить операцию, после которой я стал ловить себя на мысли, что забываю целые кластеры событий. Не просто детали, а все напрочь. Проходило время, память восстанавливалась. Так же ярко детали потом вспоминались, в цветах и подробностях. Мы плохо спали прошлую ночь, а сегодня, надышавшись свежим воздухом, мозг, ослабленный негой и бездельем, сыграл со мной глупую шутку.

— Каспер. Извини меня еще раз. За нос. Я ничего не помню, но это гнилое оправдание. Сейчас тебе я верю больше, чем себе. И все же — на хрена было лупить палкой?

***

Укладывались мы недолго. Неожиданно низкая, моя тахта заставила задуматься насчет мышей, не обгложут ли они лицо. Каспер плотно прикрыл дверь моей каморки. Я давно взял за правило не лезть к людям с нравоучениями. И все же хотел верить, что Каспер надует матрац и ляжет отдельно от Олеси, а еще лучше — на кухне. Черт их знает, этих бывших любовников. Вдруг зачешется. Каспер, конечно, не такой, как я. Но все же у него почти мальчишник, а тут девушка, которая нравилась и, возможно, нравится до сих пор. Все это, разумеется, не мое дело. Но мне было обидно за Дашку. Я разыскал ее недавнее фото — Дашка в огромных солнечных очках и красной майке улыбалась на фоне румынского замка Бран. Она классная. Пусть будет счастлива с Каспером.

На тумбочке валялся учебник пчеловодства Кораблева. Желтая обложка с черной пчелой, издание двадцать девятого года — почти раритет. Я лег на тахту и врубил советский светильник-ночник с гордым названием «Спектр». Квадратный, с рядами круглых отверстий и разноцветной пленкой внутри, он излучал фиолетовый, красный, пурпурный неяркие света. Читать при таком — та еще пытка. Поймал себя на мысли, что невольно прислушиваюсь к разговорам Каспера и Олеси. Не хочется подслушивать, да и домысливать тоже. Хотя все понятно и без их томного шепота. В спальне погасили свет. Может, долбануть по двери, крикнуть что-нибудь тупое и до невозможности пошлое? Это развалит магию, остановит неизбежное. А завтра мы, разыскав эту чертову избушку, свалим отсюда по холодку. Каспер женится на Дашке. И никогда не будет корить себя за малодушие этой нелепой ночи. Всего лишь один удар. Ну что мне эта Олеся и ее проблемы? Прислушиваясь к звукам из спальни, пытаясь понять, что там творится, я погрузился в глубокий сон.

***

Разбудил меня жар девичьего тела. Юношей мог проснуться от звона упавшей иголки. Закончив институт, я этот дар потерял бесповоротно, научился спать крепко когда угодно и где угодно: в самолетах, в машинах, иногда за рулем. Засыпая с девушкой, прижимал ее к себе и не отпускал до утра. Некоторых дам это бесило, начинались возня и бой, который чаще всего переходил в секс. И снова сон. А еще я очень чувствителен к температуре других людей. Могу, прикоснувшись ко лбу, назвать точную цифру. Вспомнилась Лиза, моя экс-супруга. Иногда, просыпаясь среди ночи, я любовался ее безмятежным лицом, а Лиза мирно сопела. Потрогав ее щеку, я чувствовал жар. Осторожно, чтобы не разбудить, щупал лоб. Вроде ничего. Шел на кухню, брал электронный градусник, наводил голубой лазерный луч на лоб. Тридцать шесть и девять. Все в порядке. Но я чувствовал эти три десятых градуса. И так всегда — с любой девушкой при любой повышенной температуре. Бодрствуя, я этот дар теряю.

Но откуда жар сейчас? Засыпал я один. Уж не Каспер ли, сволочь, натешившись с Олесей, притащился сюда досыпать на узкой тахте? Даже думать об этом не хотелось. Я осторожно открыл глаза. Олеся. Она лежала на боку, повернувшись ко мне спиной. В пурпурном свете тусклого светильника я разглядел ее смуглую спину, упругие ягодицы и стройные ноги. В штанах этой красоты не было видно, но Каспер и вправду не наврал, когда говорил про симпатичную попу. Что Олеся делает голой в моей постели? Затаив дыхание, я отчетливо услышал, как стучит мое сердце, с некоторых пор я возненавидел привычку прислушиваться к этому звуку. Вдруг опять сорвется ритм? Не хотелось ложиться на очередную операцию. Олеся развернулась так внезапно, что я невольно вздохнул. Она улыбнулась, и казалось, что сейчас расхохочется во всю силу. Я растерялся настолько, что в голове была лишь одна ненужная мысль: Олеся не бреется. Но ее это даже красит. Я раскрыл рот, чтобы спросить, что она тут делает, но Олеся, прижав палец к губам, попросила молчать.

— Эй. Ты не спишь? Не спишь? — прошептала и приблизила ко мне лицо. Я явственно почувствовал запах земляники. Откуда? У нас не было земляники. Это не жвачка, не освежающая конфета. Это запах земляники, которую словно съели пару секунд назад. Олеся погладила меня по щеке. Ее ладонь пылала. В свете ночника Олесины глаза были еще ярче и оттого краше. Карие, глубокие, сумасшедшие. Олеся и не думала прикрываться. Она заметила, как я невольно опустил взгляд, уверен, она наслаждалась моей реакцией. Мы молчали. Я знал эту грань. Тончайшая граница между «можно» и «нельзя» была нарушена. Еще мгновение, и ни свет, ни Каспер, ни условности нас не остановят. Сколько раз я был у этой грани. Сколько усилий я прилагал, чтобы создать момент. Капитуляция. Полная и бесповоротная. И если ты не примешь эту капитуляцию, если посмеешь отказать девушке, если не сделаешь последний, по сути, уже ненужный, но такой важный шаг навстречу, то наживешь смертельного врага. Олеся, девушка с земляничным запахом. Обнаженная, на моей крохотной тахте, в каморке, залитой траурно-фиолетовым светом. А может, у них и не было ничего с Каспером? Но ее одежды тут нет. Значит, разделась там. Спит ли Каспер? Остался ли верен своей Даше? Ну не могла же она переспать с Каспером и сразу прийти ко мне?

Это бывшая девушка моего друга. Так нельзя. Но почему нельзя? Ведь она бывшая. Нет, нельзя, потому что она девушка. Когда-то ей была. Каспер не простит. Туплю я, наверное, впервые в жизни. В любой другой момент я растерзал бы Олесю, не задумываясь ни о каких условностях.

— Почему ты без одежды?

Олеся нежно поцеловала мои губы.

— Так надо. Это все ради него. Прости.

Я не мог сопротивляться. Притянул Олесю к себе. Тахта предательски заскрипела, но мне было уже все равно.

***

— Сове-е-етский цирк умеет делать чудеса-а-а! — И без того отвратительная мелодия в исполнении Каспера была неким инфернальным приветом из преисподней.

Содрав с меня одеяло и удивившись, что я сплю голым, он удалился к печурке, где на тонкой блинной сковороде шкворчала яичница с деревенским салом. Олеси в доме не было. Когда она ушла и почему я этого не заметил, для меня так и осталось тайной. Мы трахались полночи, а уснули под утро, когда Олеся рассказала мне историю про Артема и про Каспера, про нелегкую и даже где-то нелепую свою жизнь. Узнал я и причину внезапного ночного приключения. Каспер отверг ее. Они снова поссорились, и я стал орудием мести. Но месть эта ей очень понравилась, а заодно она сызнова почувствовала себя желанной. Олеся считала это глупым и необдуманным поступком, но уверяла меня, что ей никогда не будет за него стыдно. Стыдно же было мне. Перед Каспером. И я не знал, нужно ли рассказать ему все как есть или оставить эту тайну между мной, Олесей и Кораблевым, автором учебника по пчеловодству.

Я вышел во двор. Свежее яркое утро вмиг согнало с меня остатки сна. Я сладко щурился, а когда умывался, засмеялся от счастья. Поймал себя на мысли, что трачу кучу денег, чтобы свалить на курорт, где один черт буду спать до обеда, тупить возле бассейна с книгой и вспомню о море лишь в последние сутки. Может, купить тут домик, приезжать на недельку-другую? Как мало в жизни нужно для счастья. Впервые за последние годы почувствовал, что здорово выспался. Странно, особенно учитывая наш фестиваль с Олесей. Ее я, кстати, увидел, уже когда надевали рюкзаки. Каспер шнуровал ботинки, я подмигнул Олесе, но она, бросив холодный взгляд, отвернулась. От вчерашней нежности не осталось и следа. Настроение испортилось. Мелочь, а такое чувство, что тебя предали. Каспер сиял как накормленный Тузик, торопил, обещал бессмертную славу, фанфары и мировое признание. Он балагурил, а я не мог смотреть ему в глаза.

***

Когда мы вышли на деревянный мост, я снова вспомнил про рыбину.

— Эй, Колян, глянь под корягу. Герой твоих кошмаров. Точнее, героиня. Дохлая. Страшная.

Не удержавшись, я все же глянул вниз. От рыбины осталась лишь обглоданная голова и скелет, на котором кое-где сохранились шматки ржаво-розового тухлого мяса.

— Интересно, кто ее так обожрал? — Каспер швырнул сизый, и вправду похожий на голубя камень в сторону коряги.

Олеся, щурившаяся на солнце, ответила с неохотой:

— Раки. Тут полно раков. Они и глодают падаль.

Каспер поморщился.

— Фу. А люди потом их варят и едят с пивом.

Когда пошли дальше, мне на секунду показалось, что от реки несет тухлой рыбой.

***

В этот раз до аспидова древа мы добрались за каких-то пару часов. Каспер все еще пытался понять, где мы вчера крюканули, но бросил эту затею, не встретив по пути ни утеса, ни дерева, похожего на голую тетку. Избушку искали долго. Олеся говорила, что была тут уже несколько раз и, по ее словам, обшарила все окрестности. Она почти не надеялась найти избушку. Каспер же, напротив, считал, что мы ее непременно разыщем. Сходились они в одном: письмена ялу на аспидовом древе говорили о том, что избушка неподалеку, и это придавало уверенности.

— Колян. Двести метров. Ты же обещал. Двести метров, и я отстану.

— Каспер, во-первых, не двести, а двести шесть. А во-вторых, считай, что я умер. Ты вот что, пристрели меня. Мне все равно уже не дойти.

Каспер, немилосердно пнув меня по лодыжке, поднял за голенище уставшую ногу и с силой бросил ее. Нога шлепнулась в густую траву, которая казалась сейчас мне мягче перины.

— Каспер. Хочешь, я все имущество на тебя перепишу? Пожалуйста. Оставь меня тут. Мне даже до дому уже не дойти.

Каспер хладнокровно сел на мои ноги и, игнорируя стоны и дрыганья, вытащил из рюкзака пакет с едой. Затем, не обращая внимания на мои жалкие попытки освободиться, постучал вареным яйцом по камню, аккуратно почистил и протянул мне.

— Кушай вкусняшку, ленивый мой друг.

Яйцо я сожрал, едва не укусив Каспера за палец.

— Еще!

Глубоко вздохнув, Каспер достал второе яйцо, постучал, почистил. Когда я умял и его, Каспер наконец встал.

— Осталось совсем немножко. Здесь она, где-то рядом.

— Но ведь Олеся ищет со стороны реки.

— Вот пусть там и ищет. На холме избушка. На холме.

Я завыл, стараясь убедить Каспера, что плачу по-настоящему. Он смотрел куда-то вдаль. Устав слушать мои вопли, философски заметил:

— Слезами горю не поможешь. Вставай и иди, тряпка. Бессмертная слава, горячая любовь потомков, внимание женщин и зависть мужчин ждут тебя в конце пути.

Хныча, я стал уверять Каспера, что не нужны мне ни слава, ни женщины и что хочу я очутиться за триста семьдесят километров отсюда, прилечь на любую горизонтальную, желательно мягкую и теплую поверхность и поспать так часов десять, а то и двадцать.

Отряхнув руки, Каспер двинулся вперед.

— Лень самураю не к лицу. Стэнд ап энд файт!

Перевалившись на живот, я с трудом отжался руками и кое-как поднялся на четвереньки. Имитируя какое-то ужасное животное, я поскакал за Каспером. Тот, оглянувшись, покачал головой.

— Все значительно хуже, чем я думал, друг мой. За несколько часов ты совсем одичал и, скорее всего, разучился ходить на ногах. Эволюция завершилась деградацией, и ты первый гомо сапиенс, покатившийся назад к истокам.

Уткнув лицо в траву, я завыл.

— Каспер. Пощади. Вспомни, как мама угощала нас пирожками. Если я помру, что ты ей скажешь?

Каспер не остановился, лишь немного сбавил ход и, подперев рукой подбородок, продекламировал:

— Что я скажу, что же я ей скажу? Ах вот: извините, тетя Тамара, ваш сын, не выдержав похода, позорно сдох в реликтовых лесах, не добравшись до интереснейшего памятника старины, знакомого ему по детским сказкам. Поминки по такому человеку делать стыдно и даже богомерзко, но если вы все же соберетесь Коленьку помянуть, не могли бы испечь ваших чудесных пирожков с зеленым луком, утиными яйцами и…

Холм. Густой, кривоватый. Заросший вековыми елями. Я готов был поклясться, что его тут не было. Ни в первый, ни во второй день. По этой тропинке мы уже ходили, и не раз. Я так и не мог понять, откуда он взялся и как мы его прошляпили. Насторожившись, как гончая, Каспер смотрел на холм, а потом рванул, даже не позвав с собой. Через пару минут раздались вопли команчей, которым наконец-то удалось занять форт бледнолицых. Такой неистовой радости было лишь одно объяснение: Каспер нашел то, что искал. Вскочив, я забыл про гудевшие уже много часов подряд разбитые берцами ноги и бросился за ним.

Когда я поднялся на вершину холма, Каспер ловко, по-обезьяньи карабкался по спиленному на уровне трех метров стволу могучей древней ели, подпиравшей самый что ни на есть настоящий живописный сруб. Я насчитал пять потемневших дочерна бревен. В центре стены было проделано мутное четырехстворчатое окошко. Каспер возился с неподатливой дверью.

— Топор. Срочно давай топор.

В какой-то полудреме я отвязал топор от рюкзака, брошенного Каспером у узловатых корней, и молча протянул ему. Касперу пришлось свеситься с узкого порожка, чтобы достать топор. Вцепившись в мшистую крышу, он рубил то ли замок, то ли засов, а я стоял и думал, что, несмотря на пространную лекцию Каспера, лишь в самый последний момент догадался, что это и есть та самая избушка на курьих ножках, о которой тот рассказывал мне весь наш поход. Почему же я, голова садовая, принял ее за сруб, за схрон, за невесть что, только не за самое простое, очевидное, знакомое из детства? Я неторопливо обошел избушку вокруг и понял почему.

Не укладывалась эта срубленная много столетий назад хижина в детское представление о жилище Бабы Яги. Те избушки, что мы помним по сказкам, были большими, квадратными, способными вместить человека. Внутри, судя по мультикам и киносказкам, было просторно. В одной из них Баба Яга танцевала под залихватские аккорды гуслей. В другой у Бабы Яги была печь и даже подсобка, где злодейка прятала Ивашку. А здесь — пять бревен. Полтора метра в лучшем случае. Не расплясаться. И крыша слишком пологая, покрытая мхом, ни разу не сказочная. А курьи ножки — спиленные или срубленные на трехметровой высоте четыре гигантских ствола. Корни двух из них торчали из земли. Вот они откуда, курьи ножки. Но, по сказкам, ножек две, куриные, гигантские, и растут они из середины. А тут грубо обтесанное, потемневшее от дремучих веков дерево. В который раз убеждаюсь, как сильно разнятся легенды и правда.

Сказочным было только оконце. Толстое, какое-то мутное, слюдяное. Мне нестерпимо захотелось заглянуть в него. Каспер возился с дверью, а я скручивал сборную лестницу, понимая, что ни в жизнь не заберусь по суку так же ловко, как мой друг.

Каспер ударил еще пару раз и проломил дверь. Пахнуло гнилыми колодами, стоялой водой и прелыми цветами. Достав фонарик, он посветил внутрь.

— Ну что там?

Каспер не ответил. Я живо приставил лестницу, взобрался на узкий порожек и начал вглядываться в темноту. Стоять на этом полукрылечке, да еще и вдвоем, было невмоготу. И все же Каспер не торопился входить. Заглянув через его спину в темную пустоту, я невольно охнул, крепко выматерился и спросил почему-то шепотом:

— Это она?

Каспер кивнул.

— Она самая. Входим.

***

На полуистлевших козлах слева у окна лежал покрытый толстым слоем многовековой пыли, утопленный в густой паутине скелет. Череп, подпертый чем-то вроде полена, казалось, смотрел на нас. Кисти скелета и его ноги были скованы толстой ржавой цепью. Нацепленная на голову Каспера камера GoPro освещала нутро избушки. Каспер, проверив микрофон на вороте футболки, задумчиво произнес:

— Любопытно. Они хоронили ногами к двери. Под окном.

Луч фонаря высветил мутную, похожую на слюду субстанцию, которую я принял за окно. Сквозь нее почти ничего не было видно.

— Откуда у ялу стекло?

— Это не стекло. Это что-то типа друзы. Но зачем? Они не ставили такое даже в жилых избах. — Каспер посмотрел на меня и поморщился. — Ты тут поосторожнее, мы расконсервировали памятник старины. Ничего не лапать и вообще стоять на пороге.

Если бы не дикое любопытство, я и сам был бы рад исполнить его поручение. Потолок был низким, в узком проходе двоим тесно, перед глазами маячила задница Каспера. Я отошел к порогу, не переставая наблюдать, как Каспер, нацепив перчатки, установил узкую лампу на высокой стойке. Когда она включилась, я вспомнил подвал в нашем доме. Тусклый, туманно-желтый свет. Тогда я почему-то думал, что под землей так горят все лампы. Впрочем, света было достаточно, чтобы оглядеть все кругом. Останки занимали нечто вроде козел в левой части избы. Головой, точнее черепом, мертвец упирался в почерневшую, словно закопченную стену. Костяшки на пальцах неестественно вывернутых ног почти касались бревен у дверного проема. В правом дальнем углу стояла темная печь. Она была совсем не похожа на те белые красавицы-паровозы, что мы привыкли видеть в русских избах. И все же, без сомнений, это была самая настоящая печь — с дымоходом, заслонкой и предпечным порожком, на котором покоилась кухонная утварь: корчага, два горшка, узкая крынка, жбан. Возле печи — ушат с какой-то сизой дрянью. Справа, прижатый к стене, маленький стол, к которому придвинута совсем уж крохотная лавка. Жить в такой избе было невозможно. Скорее это напоминало некую музейную декорацию, панораму из жизни и быта ялу. В избе не нашлось ни свечки, ни светильника. Под козлами расположился не то ларь, не то сундук. Не было в нем ничего сказочного. Поставь такой на чердак чьей-нибудь дачи — и не разберешь, пять ему веков или пятьдесят лет. В избе ничем не пахло. Так не бывает. Заходишь в подвал и тут же начинаешь чихать. Пыль, скипидар, кожа, резина, сырые тряпки — все это смешивается в душный, противный, ни с чем не сравнимый запах. А тут — ничего. Странным было то, что стоило высунуть голову наружу, как из двери немедленно тянуло тухлой водой и гнилыми колодами.

Каспер тем временем возился с останками. Когда я приблизился, он нервно дернулся в сторону, словно укрывая найденное. Я отвесил ему легкий подзатыльник и прошептал:

— Моя прелесть!

Каспер вздрогнул, будто я разгадал его мысли.

— Ты посмотри. Посмотри сюда.

Очищенный от паутины и пыли череп блестел. Он был не белым, а пергаментно-желтым. Словно полированным. И его покрывали письмена. Багрово-красные, тускло-голубые и изумрудно-зеленые. Именно эти зеленые показались мне слишком яркими для своего возраста. Если верить Касперу, захоронению не менее восьми сотен лет. Но удивляла не древность, а бесподобная сохранность утвари и скелета.

— Это руны? Орхоно-енисейское письмо? — Знаки совсем не были похожи на те, что мы видели на аспидовом древе.

Каспер покачал головой.

— Ни то, ни другое. Это заклятия. Страшные заклятия, чтобы она не вернулась в мир живых.

— Ну-ка, ну-ка. — Я приблизил палец к письменам, Каспер тут же отдернул череп. — Что ж. Я все прочитал. Покойся, бабуля, с миром, за то мы тебе дадим жбан с рыбьим жиром. К живым не ходи, кипиш не наводи!

В другой раз Каспер, несомненно, улыбнулся бы. Но здесь он лишь зачарованно смотрел на череп.

— Нет. Это не бабуля. Это женщина. Даже скорее девушка. Молодая. И очень красивая. Посмотри, какие черты лица.

Для меня череп оставался черепом. Никакой красивой девушки я тут не видел. Но тем не менее даже мне показалось, что череп был аккуратный, не страшный, без заломов, раздробленностей, сколов. В челюсти сохранились почти все зубы.

— Посмотри сюда. — Не выпуская черепа из рук, Каспер стал подталкивать меня. Мне пришлось покинуть избушку, он говорил, а я балансировал на узком порожке.

— Вот. — Каспер указал свободной рукой на тазовую кость, на внутренней поверхности которой тоже сохранились какие-то письмена. Каспер провел пальцем по письменам. — Ничего не пойму. Они ее беременной казнили, что ли?

— Почему ты так уверен, что казнили?

Каспер показал мне на зеленые закорючки, покрывавшие темя. Сделав вид, что понимаю, я уставился на сундук.

— Каспер, там может быть что-то ценное? Если что — делим пополам и рвем на Каймановы острова.

Чтобы осмотреть сундук, Каспер присел на корточки. Несмотря на мои просьбы, крышки он не тронул.

— Вскрывать не будем. Во всяком случае, не сегодня.

Он пустился в пространные объяснения, разглагольствуя про археологические полевые работы, казенные разрешения, некий открытый лист, правила охраны и использования объектов историко-культурного наследия, чем наскучил мне до невозможности. Смотреть в избе было нечего, Каспер, трясшийся над каждой щепкой, домой и не собирался. Я напомнил ему про Олесю, которой мы так и не сообщили о найденном захоронении. Каспер, всучив мне GPS, велел разыскать ее у аспидова древа, куда мы условились подходить каждый час и до которого я, скорее всего, уж точно доберусь и не заплутаю. Еще раз проверив метки и работу GPS, я ретировался из этого душного склепа.

***

Ни у аспидового древа, ни у речки, ни у подножия холма Олеси не оказалось. Шататься по малознакомому лесу, отклоняясь от маршрута, на ночь глядя мне казалось стремной затеей. Я решил, что лучше всего сообщить это Касперу, пока мы окончательно не заблудились. До избушки Бабы-яги я добрался без приключений. Каспер, выслушав мой рассказ, спасать Олесю не торопился. Он был уверен, что, если она и заплутала, спокойно доберется до дома. Либо заночует в лесу. Она уже не раз так поступала. Нам же лучше разбить палатку и переночевать неподалеку.

— Каспер, не подумай, что я ссыкло, но, честно говоря, неохота рядом с избушкой спать. Баба-яга там или нет — вам еще предстоит разобраться, но ты сам говорил, это склеп, а не изба. А ночевать у могилы — так себе предложение.

Каспер и сам был против этой идеи. Что там ялу писали на черепе, почему так боялись возвращения этой несчастной в мир живых, байка это была или имелась все же какая-то житейская подоплека — сейчас не выяснить, поэтому мы ушли к реке. По дороге я умудрился провалиться в яму и нехило растянуть ногу. Идти я мог, но Каспер, осмотрев мою щиколотку, сказал, что, если не забинтовать и не отдохнуть, завтра я и шагу ступить не смогу. Дорога не заняла много времени. Каспер разбил палатку. Я был голоден, но сил хватило лишь на то, чтобы накачать матрац, расстелить каремат и утеплить наше лесное лежбище теплоудерживающим одеялом. Каспер ложиться не собирался.

— Пойду поищу Олеську, пока совсем не стемнело.

— Но…

— Лежи тут. Я у тебя GPS забираю. Не найду до темноты — вернусь.

Спорить я не стал. Хотя, если признаться, стало немного ссыкотно. Я вспомнил, каким страшным лес становится ночью. Чертов Каспер. И зачем я вообще подписался на эту авантюру? В палатке было душно, но, откинув полог, я создал более-менее комфортный климат. Спать я не собирался, выбрал одну из книг, которых у меня на сотке было предостаточно. Но вытерпел только десять-пятнадцать строк. Дальше в голову полезли глупые мысли: а что, если Каспер не вернется? Если он тоже потеряется в лесу? Где-то неподалеку склеп с Бабой-ягой. Мертвецов я не боялся, но и на кладбище особо не ночевал. Крепкие порывы ветра предвещали смену погоды. Пока я размышлял о том, что в моем возрасте бояться как-то не комильфо, усталость и внезапно прошедшая боль в ноге уморили меня, погрузив в глубокий сон.

***

Каспер вернулся под утро. Он долго вошкался с одеялом, чем окончательно разбудил меня. Я был несказанно рад возвращению Каспера. Но он пришел без Олеси. И все же я был уверен, что с ней все в порядке. Здесь она не впервой, вернулась домой или также разбила палатку неподалеку. Нечего тревожиться. Чтобы взбодриться, я начал шутить нелепо и плоско, как это бывает, когда веселиться неуместно.

— Че приперся? Мог и в избушке заночевать. Сбросил бы кости на пол.

Каспер нервничал. Забравшись в спальный мешок, ворочался, скрипел зубами, затем выбирался наружу, снова возвращался, то опускал, то поднимал полог. Психанув, я вытащил спальник на траву и уснул в двух метрах от палатки. Когда проснулся, Каспера уже не было. Видать, опять ушел за Олесей. Я разыскал среди вещей закопченный чайник, набрал воды в ручье и, вскипятив, позавтракал бич-пакетом, который заправил тушенкой. Закуска эта, несмотря на популярность, никогда мне не нравилась, но выбирать особо не приходилось. На небе кустились серые облака, но солнце нашло крохотную лазейку и оттуда обильно жарило палатку и спальник. Я перебрался в тень подальше, а солнышко, будто нарочно, снова разыскало меня. Удивительнее всего было то, что буквально в десяти метрах его не было совсем, но стоило мне переместиться, как я опять попадал в эпицентр жары. Что ж, есть вещи, над которыми не властно даже солнце. Сбросив с себя куртку, а за ней — запотевшую, провонявшую костром майку, камуфляжные штаны и белье, я окунулся в ручей. Купаться на мели было невозможно, но я вполне комфортно разместился в ложбинке и блаженствовал. Вода была прохладной. Но что такое прохладная вода для человека, с детства купавшегося в горных речках? Вначале из огромных валунов мы с сестрой строили запруду. Скользкие, почти круглые голыши то и дело срывались, угрожая раздробить пальцы на ногах. Сколько раз у меня отходили ногти после таких ударов. И вот, запруда готова. Ты полчаса привыкаешь к студеной воде. А потом купаешься не вылезая, пока губы не станут фиолетовыми. Вдоль речушки шла узкая полоска раскаленного песка. Я зарывал в него сестру. Меня же зарыть было некому. Но даже раскаленный песок не мог согреть, а уж если дул ветер, вытерпеть не было никакой возможности. В отчаянии я снова бежал в речку, но вода опять казалась ледяной. Такие купания по всем канонам должны были свести нас в могилу после тяжелого и продолжительного воспаления легких. Но мы, не пышущие богатырским здоровьем, проводили так лето и целый год почти не болели.

Выкупавшись, я натянул свои заскорузлые вещи на мокрое тело, подумывая отправиться на поиски Каспера. Нога почти не болела. Держали меня мысли о пропавших людях. Хотя сейчас, оглядывая эту мирную полянку, я с трудом мог себе представить, как тут вообще можно заплутать. Пока ждал Каспера, согрел и сожрал еще одну банку консервов. Каспер появился внезапно, словно мышь из антресолей. Он нес на руках Олесю. Даже отсюда было видно, что с ней стряслась какая-то беда. Голова Олеси безвольно свисала с касперовской руки. Консервы полетели вниз, выплеснув жирную жижу на мои трекинговые ботинки.

[1]Здесь и далее стихи Кирилла Нелиповича.

Глава 6

Страшным был ее рот — почерневший от крови, искривленный, словно Олесе свернули челюсть. Сколько мы ни лили воду, почти вся выплескивалась наружу.

— Голову ей держи. Да не так, дай я! А ты воду лей. Выше подними, захлебнется!

— Да она еле дышит!

— Знаю. Не ори. Аккуратно ее опускай. Вот так. Голову на рюкзак. А теперь живо в палатку, там синяя сумка маленькая, с кротом мультяшным. Тащи ее всю сюда.

Я метнулся в палатку, но долго рылся, пытаясь разыскать этого злосчастного крота. Лишь перевернув все одеяла, нашел сумку, которой именно сейчас вздумалось забиться в дальний угол. Рванув назад, я понял, что Олесе совсем худо. Каспер делал ей искусственное дыхание. Выдернув сумку из моих рук, он начал рыться, вышвыривая блистеры, пластыри, какие-то пластиковые коробки. В конце концов он отыскал ампулу и пятикубовый одноразовый шприц. Набрав лекарства, Каспер впрыснул его Олесе, отчего вена вздулась и сморщилась.

— Ты же промазал! Ты ей лекарство под кожу ввел…

— Отвали, умник. У нее кровь не движется! Ты это понимаешь?!

Я ничего уже не понимал. Я был далек от медицины и не знал, что приключилось с Олесей: оранжевая лоснящаяся кожа, глаза, налитые кровью, вздутые вены, ободранные до мяса ногти. Мы раздели ее до белья, но никаких серьезных повреждений найти не удалось. Каспер говорил, что нашел ее такой неподалеку от избушки. Олеся не дошла всего метров пятьдесят. Мы не знали, что делать. В минуту критической опасности я доверился тому, кто делал хоть что-то. Мой решительный закадычный друг, он возился с Олесей, впрыскивал лекарства, заставлял пить таблетки, хлопал по щекам и делал искусственное дыхание. В какие-то моменты нам казалось, что Олеся приходит в себя, но затем снова она теряла сознание, а точнее, проваливалась в некое забытье, из которого мы никак не могли ее вытащить. Несмотря на странный оранжевый цвет, причину которого нам так и не удалось установить, Олеся казалась поразительно бледной. Еще вчера смуглая, яркая девчонка сегодня выглядела болезненной и исхудавшей, словно тяжелый недуг глодал ее изнутри не менее года. Наконец она заснула, дыхание выровнялось, и даже лицо стало казаться безмятежным. Воспользовавшись неожиданной паузой, я развел костер просто для того, чтобы чем-то заняться, а не сидеть и не безмолвствовать в гнетущей тишине.

— Каспер. Что нам делать?

Каспера трясло. Все его силы были направлены на спасение жизни Олеси, с которой случилось что-то страшное. Теперь, когда беда, казалось, миновала, он дал волю чувствам. Я согрел ему чаю, открыл консервы. Чай он выпил. От еды отказался.

— Эмчеэсников вызвал. И SOS дал. В таком состоянии ее до машины не дотянуть.

Глянув на GPS, я понял, что тут не менее двух с половиной часов пути. Не особо далеко, но с Олесей дойти будет сложно. Да и вообще, можно ли ее транспортировать?

— Как ты ее нашел?

— Уже не искал. Был уверен, вернулась домой. Хотел записку оставить у избушки. Вдруг она все же туда заглянет. Там и нашел. Без сознания. Пока сюда пер, какую-то несуразицу несла.

— Что именно? Вспомни. Может, сказала, что с ней?

Каспер помотал головой.

— Ничего не сказала. Только «Прости, милый, да прости. Так надо…»

В сердцах я бросил консервы прямо в ручей.

— Дебил, мля.

Каспер, несмотря на шок, с удивлением посмотрел на меня.

— Ты о чем?

Я подбежал к нему и начал трясти за плечи.

— До сих пор не понял? Траванулась она чем-то. Из-за тебя. Что ты женишься. Думаешь, из-за этого сраного дерева она тебя позвала? Из-за избушки с дохлой бабкой? Ты ей был нужен. Хотела все вернуть. А когда ты ей вчера отказал…

Каспер в недоумении поднялся на ноги.

— Погоди! А откуда ты знаешь?..

Внезапно мы услышали тяжелые вздохи Олеси. Каспер бросился к ней, я рванул за ним.

Схватив Каспера за куртку, Олеся шептала какие-то странные, совершенно непонятные вещи.

— Темка…. Темочку она отпустить обещала… за вас… Я все сделала… Ромушка… ты прости меня, ты никогда уже не простишь… Я тебя и вправду любила… и люблю… Темочку… Она вас не приняла… Вон, смотрит на вас стоит…

После этих слов я дернул головой туда, куда показывал Олесин дрожащий, едва двигающийся палец, и повернулся так сильно, что шея хрустнула. Река резво несла свои прохладные волны. Кустарник слегка шевелился. Солнышко едва пробивалось сквозь сгущавшиеся тучи. Но никого и ничего на поляне не было. Когда я вновь посмотрел на Олесю, она уже обмякла, как-то вмиг осунулась, Каспер бил ее по щекам, дышал в приоткрытые губы, но даже мне было понятно: конец.

***

Мы сожрали весь седатив, который смогли отыскать в многочисленных касперовских аптечках. Слава богу, его было не так много. Седатив нам не помог. Паники особой не было, но мы едва не разбили свои мобилы, пытаясь дозвониться до МЧС, полиции, Гурова, Даши, дать сигнал SOS или хоть как-то связаться с цивилизацией. Каспер из сборной лестницы и мотка металлической проволоки сооружал нечто вроде антенны.

— Так, нам бы место повыше. Сигнал обязательно пройдет. Должен пройти.

— Каспер…

Он не слушал меня. Суетился, двигался, действовал. Я понимал, что сейчас это очень важно и для него, и для меня. Понимал я и то, что никуда и никак мы не дозвонимся, потому что сигнала не было даже возле Олесиной сторожки. И самым разумным было собраться, вернуться и уехать на машине, чтобы прийти сюда с полицией, а потом забрать Олесино тело. Я озвучил свой план. Каспер отмахнулся — и слышать не хотел об этом, — но затем, словно налетев на невидимую преграду, остановился внезапно и, задумчиво посмотрев на меня, произнес:

— Да. Ты прав. Собираемся и уходим. Только сначала похороним Олесю.

— Каспер, — я ласково сжал его плечо, — не нужно. Мы вернемся сюда либо поздно вечером, либо завтра. С ней ничего не случится.

Каспер не сдавался. Последним аргументом было то, что шакалы за ночь обглодают лицо. Мы пришли к компромиссу. Могилу выроем неглубокую. Олесю закутаем в одеяла, словно в саван. Могилу заложим камнями. А завтра покажем место и заберем тело в город.

***

Каспер рыл могилу. Я же таскал камни. Не хотелось привалить Олесю чем попало. Я выбирал самые крупные, самые красивые камни, в ручье их оказалось предостаточно. Олеся. Девушка с запахом земляники. Я обнимал ее всего несколько часов назад. Откуда это глупое утверждение, что парни забывают тех, с кем провели ночь? Я помнил имя одногруппницы, которую тискал на вписке у друга двадцать лет назад. Я помнил всех, с кем у меня был секс. С доброй четвертью из них общался до сих пор. Просто общался. Прошлое — в прошлом. Таская камни, я размышлял, почему сейчас, в этот страшный момент, думаю о таких глупостях. Вероятно, действовал седатив. А еще вероятнее, мозг пытался защитить меня от случившегося. Я не успел привыкнуть к этой девчонке, но никогда ее не забуду. На задворках сознания предательски пульсировала мысль о том, что патологоанатом будет вскрывать тело. И мы с Каспером — первые подозреваемые. Мои биологические следы обнаружат при первом же осмотре. Но Каспер обязательно заявит, что у них были отношения. Заведут дело по статье «доведение до самоубийства». Что будет со свадьбой и с Дашей? Надо во всем признаться Касперу, и желательно до вскрытия. Надо сделать так, чтобы никакие подозрения не пали на него. Эх, Каспер. Он не тот человек, который способен утаить случившееся от Даши. Я со всей силы хлестнул себя влажной холодной ладонью по щеке. Мне было стыдно за эти малодушные переживания сейчас, когда девчонка, которая еще вчера смеялась и ласкала меня, лежала мертвой и вероятнее всего, ушла из-за Каспера.

Словно искупая свою вину, я заложил могилу круглыми крупными камнями, которые мне неплохо удалось подобрать не только по цвету, но и по размеру. Каспер что-то долго шептал — не то молился, не то прощался. Я не торопил его. Пора было возвращаться домой.

***

Впервые в жизни я видел настоящее болото. Огромное, могучее, оно странно пахло. Не противно. И не резко. Но от этого запаха хотелось бежать без оглядки. Каспер протянул мне руку.

— Дай его сюда.

— Да он же тупит как овца. — Не успел я толком достать GPS из внутреннего кармана, как Каспер со злобой схватил его и швырнул в трясину.

— Ты что?!

Я ринулся в гнилую воду и с трудом успел схватить медленно опускающийся в тину красный GPS-навигатор. Оглядев его, я понял, что устройство работает. И да, именно здесь, по геоданным, должна быть Олесина сторожка. Безразлично махнув рукой, Каспер пошел прочь.

— Колян, не прыгай больше в болото. Засосет, не вытащу.

После долгих часов плутания я едва передвигал ноги.

— Каспер. Погоди. Каспер. Давай тут заночуем. Какая разница, где ждать? Гуров все равно запеленгует нас. Будем включать сотки каждый час на десять минут. Каспер. Ну погоди.

Каспер невозмутимо шел вперед.

— Бесполезно. Мы одного человека загубили и сами…

Схватив за плечо, я начал трясти Каспера, пытаясь привести в чувство.

— Прекрати истерику. Ты не виноват в том, что произошло. Так получилось. Ты ей ничего не обещал. У тебя Даша есть. У тебя мама есть. Надо вернуться. Ради них вернуться надо.

— К черту Дашу. И тебя тоже к черту.

Я еще долго пытался остановить Каспера, но он упрямо шел к лесу. Скинув рюкзак, я стал разбирать палатку.

— Так, выкидываем, сама раскроется. Где эти сучьи колышки? Почему она набок валится?

Подошел Каспер. Начал скручивать палатку обратно. Я принялся ее отнимать.

— Отвали! Я тут остаюсь. Стемнеет скоро. Мы шатаемся туда-сюда, хрен нас найдут.

— А кто нас будет искать?

Страшная догадка ледяными тисками сжала мой мозг. И вправду, а кто нас будет искать? Мы так шифровались, что вряд ли кто-то знал, куда и зачем мы едем. В лучшем случае спохватится Даша, хорошо если не перед самой свадьбой. А может, мои сотрудники поднимут кипиш, когда подвиснут платежки. И черт его знает, когда решат начать поиск.

— Все равно ночь уже. Остаемся тут. У воды. Я вот слышал, надо у воды всегда быть. Вдоль рек идти. Каспер? Слышишь?!

Каспер уже не вырывал палатку. Печально улыбнувшись, он сказал:

— На деревья нам надо. Либо огромный костер жечь. Следы тут волчьи. Свежие.

***

Никакие волки нас не задрали. Мы жгли гигантский костер, благо топлива было в изобилии. Не спали оба. Под самое утро приняли решение идти по механическому компасу, не надеясь больше на GPS. Касперовский ручной компас совпадал с компасом на ноже и моим в сотке. А вот GPS и касперовский телефон безбожно врали, причем друг другу тоже. Мы и вправду нашли реку и шагали вдоль нее, пока это было возможно. Затем нам пришлось подняться на отвесную кручу, с которой удалось разглядеть местность. Лес. Куда ни глянь — был огромный зеленый лес. Бинокль не помог. Мы так и не увидели на горизонте дыма заводских труб, строений или бликов света. Аспидова древа тоже не нашли. Зато в одном месте заметили нечто вроде проплешины. Вначале думали, что это вчерашнее болото, но, сверившись с правильным компасом, поняли, что болото в другой стороне. Пока думали-решали, от самого горизонта потянулся блеклый туман. Его еще не хватало. Надо поторопиться. Каспер в последний раз пытался сориентироваться по карте, но это было бесполезно. Карта врала еще в первый день нашего путешествия, когда мы дали порядочный круг. Врала, да не завиралась. Мы, в конце концов, нашли и озерцо, и утес, и редкую для этих мест березовую рощу. К тому же Каспер научил меня ориентироваться по лесным просекам и квартальным столбам — бело-зеленым, похожим на пограничные. На них были нарисованы черные трафаретные цифры. Помню, как Каспер хвалил меня, когда я, сверяясь с картой, тыкал в правильные квадраты. На наших столбах были четыре цифры, но Каспер сказал, попадаются и две. Четыре все же лучше. Угол между двумя наименьшими всегда показывает на север. Это я запомнил хорошо. Но со вчерашнего дня мы не встретили ни просеки, ни столба. Каспер объяснял это просто: лесничий — гондон. Меня же это объяснение мало устраивало. Я искал муравейники, мох, пни, хотя в упор не помнил, где должен быть юг, а где север. Каспер пресек эти попытки на корню.

— Смотри, Каспер, ну смотри же. Вот мох. Значит, там юг. Так?

Каспер попросил мою сотку и врубил компас. Но сам не смотрел и мне до поры не показывал.

— Ну, или север? Или запад, что ли? Мох с какой стороны растет?

Каспер не спешил с ответом.

— Показывай. Мой же правильный, — я попытался забрать сотку у Каспера. Но он, упредив меня, выпалил:

— Север.

Я подошел к нему.

— Что «север»?

— Мох на северной стороне растет. Но это не всегда. Сюда теперь смотри.

Компас на сотке показывал на запад. Двести восемьдесят два градуса. Примерно тот же результат выдал ручной компас Каспера. Я еще раз посмотрел на экран своего телефона.

— Слушай, он координаты перестал давать.

Каспер внимательно глянул. Координаты исчезли, вместо них были прочерки. То же самое стало и с GPS, и с касперовской соткой. Каспер вернулся к узкой тропинке.

— Не знаю, что произошло, но все приметы врут. Или тупят. Можно еще по звездам, но ночью лучше не ходить. А вчера и вовсе небо было в тучах. По реке надо двигаться, правильная идея. Пошли. Все равно по пути к той проплешине, которую увидели с кручи.

***

Каспер бежал, пытаясь на ходу сбросить рюкзак. Я оказался проворнее, но Каспер лучше слышал.

— Колян. Влево. Слева плачет.

Повернув, мы вновь углублялись в густую чащу, на которую спустился внезапно сгустившийся туман. Теперь и я уловил явственный плач ребенка.

— Э-э-эй! Вы где?!

После того как мы проплутали несколько часов в тщетных попытках выйти к замеченной нами проплешине, я был уверен, что заночуем мы теперь там, где не сможем пройти. И речка-сучка куда-то пропала. А теперь я был рад ее исчезновению. В наступившей тишине мы смогли расслышать едва заметный детский плач и теперь бежали как бешеные. Я уже предвкушал, как обрадуюсь, но и обматерю нерадивую горе-мамашу, которая на ночь глядя затащила ребенка в эти дебри. Туман сгустился так, что я едва различал Каспера между деревьев.

— Каспер! Каспер, не убегай далеко! Потеряемся, не найдемся. — Я запнулся о рюкзак, который этот олень все же бросил. До меня вдруг дошло, что я упустил Каспера, а бежать с двумя баулами совершенно невозможно. Я снова услышал плач. Подгоняемый страхом потерять в этом чертовом тумане Каспера насовсем, я ринулся на звук и в какой-то момент понял, что заплутал окончательно. Нужно было остановиться. Ни плача, ни Каспера. Гулко стучало сердце. Я понимал, что теперь совсем ничего не видно. Туман прочно осел вокруг.

— …ля-ян!

Я вскочил, прислушался.

— К-о-о-ля-ян!

Ура. Схватив оба баула, я рванул вперед. Касперовский рюкзак пару раз застревал в ветвях, но бросать его было нельзя: там лежали консервы.

— Колян!

Я снова вынужден был остановиться, так как рюкзак, зацепившись за что-то, тупо вылетел из моих рук. Вернувшись, я понял, что он цепанул могильную оградку, которую в гуще тумана я и вовсе не заметил. Рюкзак в одном месте распоролся об острые колья, пришлось перелезть через ограждение, чтобы собрать вывалившиеся консервы. Что же я делаю? Надо бежать.

— Колян!

— Каспер! Я тут! Бегу!

Я и вправду бежал, напрягая последние силы. Могилка — это хорошо. Кладбище — признак близкого селенья. Меня смущало, что могила была одна. Выглядела старой и заброшенной. Проржавевший, облезший памятник. Портрет стерся до неузнаваемости. Имя прочитать было невозможно. Лишь даты: сорок четвертый — пятьдесят третий. Девятилетний ребенок.

— Каспер, ау!

— Коля-ян!

Крик раздался совсем близко. Я ринулся туда и понял, что бегу по склону вниз, бегу и не могу остановиться.

— Коля!

Крик раздался уже где-то позади. В своем диком беге я проскочил мимо Каспера в тумане.

— Каспер! А-а-а-а-а!

Вряд ли это был обрыв, скорее конец пологого спуска. Я катился кубарем и думал лишь о том, что когда-то ведь должен остановиться. Касперовский рюкзак слетел еще при первом столкновении с землей. Мой же подбрасывал меня на каждом кувырке. Какое-то время я еще пытался группироваться и крепко стискивать зубы, чтобы не прокусить язык. Это плохо у меня выходило. Я скакал, как мячик, и ждал дерева, камня или острого сука. Но ничего такого не случилось. Очнулся я на коленях у Каспера, он бинтовал мне голову. Я глядел на его брючину, сплошь залитую кровью, и не сомневался, что она моя. До жути хотелось спросить, подобрал ли Каспер свой баул. Аптечка была только там, поэтому ответ на вопрос оказался очевиден. Но моя голова, напрыгавшись вдоволь на отнюдь не гладком лесном склоне, работала слабо, если вообще не была расколота на три части. Каспер, заметив, что я приоткрыл глаза, резко крикнул:

— Жив?!

— Да.

— Ну ты и дебил.

***

Я лежал на надувном матраце. Светил навесной фонарь. В оранжевой палатке было душно, и нестерпимо хотелось пить.

— Где я?

Сказал и сам испугался своего слабого, вялого голоса. Каспер заглянул в палатку.

— Очнулся? Пить хочешь?

— Да.

Он ткнул мне в руки флягу, и я принялся глотать тепловатую воду. Пил жадно, много. А Каспер тем временем в изнеможении сел рядом и уткнул лицо в руки.

— Где я?

— Виргинские острова.

— Где?

Каспер внимательно осмотрел мое лицо и голову.

— Да хрен его знает. Как голова? Ты писец... Кровищи… Что помнишь?

— Как летел, помню… кровища… на штане твоей.

— На штанах, — хмуро буркнул Каспер, бросив на меня полный сомнений взгляд.

— Да. На штанах. Ты рюкзак свой нашел?

— Ой, да нашел я, нашел. По нему тебя и обнаружил. Консервы по всей дороге рассыпал.

Мне было трудно говорить, так что я лишь вопросительно поднял брови, жестом спрашивая, что он имеет в виду.

— Мы бежали на плач, а потом плач пропал. Я тебя ору-ору — ноль эмоций. А туман — писец просто. Не знаю, куда идти, где искать. Ору-ору. Сигнальным газанул…

— Мы же их еще вчера… ты же говорил, не осталось.

Каспер махнул рукой.

— Не вчера… парочка осталась. Вот для таких случаев. Короче, тебя нет. Я костер раскладываю. Ребенок тот уже не орет. А я кричу-кричу. Костер разжег, пошел тебя искать. Ору, а тут ты откликаешься. Ну, пошла жара. Как ты мимо костра, мимо меня проскочил, я хз. Нашел потом и рюкзак, и консервы. Ты его где так порвал?

— Об могилку, — сипло вякнул я.

— О какую?

— Неважно уже. Стало быть, не выпади консервы, не наткнись ты на рюкзак, хер бы меня нашел.

Каспер коварно улыбнулся.

— Нашел бы. Ты так орал, что тебя только что Кудрявцев в своем кабинете не слышал. С дерева полетел, да?

— С холма, кубарем катился.

Каспер задрал мое одеяло, и я понял, что лежу в одном белье. Каспер, видать, раздел меня перед сном. Напряг память — но в голове было пусто, как в холодильнике у модели.

— Оно и видно. Тело до сих пор в синяках. Башка как не треснула, хз… одежда в кровище. Все пришлось снимать, думал — подохнешь.

— Может, еще и подохну.

— Не исключено. Только ты не подыхай, пожалуйста. Здесь спасателей дождемся.

Я с трудом сглотнул тягучую слюну.

— Не-е-е. Посплю слегка, и дальше искать пойдем…

— Аха… ты башку свою видел? Тебе по-хорошему две недели в постели лежать надо. В реанимации. Тут дождемся. Я на дерево лазил, пытался сигнал отправить.

— Отправил?

— А черт его знает. Эсэмэски на месте стоят. Звонка не делает, SOS тоже молчит. Ночью костер жечь будем, вертолеты нас заметят.

— Сколько я сплю?

— Сутки. И в сознание приходил раз семь уже. Что ни расскажу, все, как рыбка, забываешь. Сейчас хоть поговорил со мной. Спи давай. Если в сортир — ссы в кружку, все равно запасная есть.

Глава 7

Позавтракали мы душистой кашей с костра. Каспер варил ее в котелке. Покрапывал дождь. Закутавшись в походное одеяло, я смотрел на себя в узенькое сигнальное зеркальце. Пока лежал, представлял свою повязку как у Щорса или, на худой конец, у Шарапова. Бинт через лоб, торжественно, по-геройски. А Каспер, зараза, обмотал меня как Шарикова. И все равно я был благодарен. Тело ныло, в левую руку стреляло. Сильно тошнило, но ни разу не вырвало. Зубы были целыми, на правой щеке — огромная ссадина. С учетом того, как я летел-катился, легко отделался. Упершись о суковатую палку, я попытался привстать. В ушах засвистело, Каспер едва успел подхватить меня. В таком состоянии не то что идти — стоять было тяжело. Спасибо, что все случилось летом. Зимой, в лесу, на холоде, без теплой печи я бы точно крякнул. С благодарностью глянув на Каспера, я кривовато улыбнулся.

— Вкусно, брат. Реально вкусно.

Каспер сощурился, как сытый кот.

— Ешь давай.

Я осмотрел полянку, вокруг, несмотря на раннее утро, было темно от дождя и серых туч.

И все же мне захотелось пройтись. Каспер, благородно подставив локоть, повел меня, словно кадет гимназистку, осторожно держа за спину и боясь сильно сжать руку или поторопиться. Мне все еще было больно ходить, но в голове уже не так и свистело. Чистый, свежий воздух, который напрочь убрал все запахи, в том числе и запах хвои, неплохо взбодрил. Я оглядел лес. Тихо, спокойно, но как-то неуютно. Поблизости журчал ручей. Мне пришла в голову идея найти ясень, чтобы сорвать его семян-вертолетиков и сделать катамаран. Но ясеня тут не было. Я так залюбовался ручьем, что даже не понял, в какой момент он принялся от меня убегать. Каспер едва успел подхватить. Сознание я не потерял, но Каспер с трудом отвел меня обратно в палатку.

***

Мы шагали уже четвертый час. Часто делали привалы. Точнее, приваливался я. Каспер бурчал, но не спорил. Он знал мое состояние, хотя и обещал добраться до трассы максимум за пару часов. Но, как и ожидалось, что-то пошло не так. Каспер раскрыл карту. Пользуясь заминкой, я плюхнулся на еловую лапу, так удачно расположившуюся у корней.

— Каспер, сколько мы отшагали?

— Семь.

— А осталось?

Каспер не ответил.

— Каспер. Долго еще?

Мой друг возился с картой.

— Ничего не пойму…

Я бросил в него шишкой.

— Плохо я верю в твою затею. Сколько раз мы доверяли карте. И все время плутали.

Каспер развернулся ко мне.

— А сейчас идем напрямик. Промахнуться невозможно.

Судя по его голосу, он и сам-то не особо был в этом уверен. Прошли еще немного, выбрались на светлую плешь. Светлой она была не от солнца. Небо затянуло какой-то молочной блеклой пеленой. Вдали виднелись горы. Именно горы, я вырос в городе у подножия самых настоящих гор. Но откуда они здесь?

— Туда, что ли?

Каспер пристально смотрел вдаль, пытаясь сообразить, как же нам теперь форсировать это неожиданное препятствие.

— Пошли. — Он решительно двинул вперед. Я не торопился за ним.

— Каспер, ты часто в горах был? А вот я там вырос. Учти, там шаг за пять. Да к тому же видимости никакой. — По склону и вправду стелилась молочная дымка, густевшая на глазах.

— Колян. Идти всего семь с половиной километров надо было. Семь мы отмахали. По идее трасса через горы. Метров пятьсот. Может, километр. Максимум за час управимся.

— Плохо ты знаешь горы. Там и на три можно встрять. Видишь, что творится. Погода фестивалит. Здесь отдохнем. Схлынет туман, пойдем дальше.

— Нет. Пока он не стал совсем густым, надо перейти…

Я подбежал к Касперу и дернул его за плечо.

— Куда? Куда ты хочешь перейти? Ты знаешь их длину? Высоту? У тебя же карта врет, как Троцкий.

— Трасса там. Если не пойдем сейчас, до нее уже не доберемся.

Каспер упрямо шел вперед, к туману, который спускался все ниже. Вот же баран-человек. Я помнил горные туманы. Погода портится моментально. И вот уже ты полной грудью дышишь тяжелым, густым, морозным ветром. Тянуло б солью, казалось бы, что у моря. Начинается такой туман с самых пиков. Сначала исчезают верхушки ближайших холмов, за ними ели. Деревья словно удерживают туман, цепляя его мохнатыми ветвями. Но туман стремится все ниже. Без жалости он оставляет свои клочья на раскидистых лапах древесных великанов. И вот ты уже в молочной мгле. Ничего не видно, и только свежо кругом. Гремит где-то речка, но ты ее почти не слышишь. Надо двигать назад или ставить палатку. Замерзнуть в горах даже летом — плевое дело. Холодно, ветрено, дождь может затопить палатку, несмотря на подкопы, накопы и прочие меры. Но этот туман был слишком резвым даже для горной местности. Вот и первые его объятия схватили Каспера, чтобы скрыть от меня в каком-то десятке метров.

— Каспер. Погоди. Потеряемся, как тогда. Я не хочу больше летать.

Каспер упрямо шел вперед, но с каждым шагом упорство его сменялось осторожностью. Ни в какую пропасть мы не упали, и камни из-под наших ног тоже не полетели ни на чьи непутевые головы. Откуда-то с едва различимых вершин скал раздавались странные звуки. То ли гул, то ли рев. Это мало походило на привычный грохот гор. Скорее на тяжелый отрывистый плач сотен глоток, сменявшийся резкими неритмичными ударами и частым цокотом. Что-то просвистело возле меня. А через пару секунд я почувствовал, как рвануло куртку, и уставился на распоротую ткань рукава. Ни веток, ни острых скал поблизости не было. За что я мог так зацепиться? Каспер повернулся ко мне. На щеке алела свежая тонкая царапина. Крови не было, порез был неглубок и едва заметен. Каспер вытер его рукавом и растерянно сказал:

— Камень, что ли, откуда-то отлетел?

В это время я почувствовал, как что-то острое и мелкое чиркнуло по моей обуви. Крепкая кожа на ботинке была надрезана, будто гнилая ветошь. Снова нечто просвистело, цапнув меня у виска. Каспер, словно отбиваясь от роя комаров, начал отступать назад. Мы побежали прочь от чертового тумана, который заполнил лощину и погнал нас глубже в лес. Время от времени что-то острое, колючее — то ли стекляшки, то ли снежинки — вонзалось в спины либо чикало по нам с дьявольской скоростью. Сами порезы не были слишком чувствительны, но прежние раны стали саднить и чесаться, а главное, они кровоточили, стоило только потереть их посильнее.

Убегая, мы натыкались на пни, коряги и корни деревьев, которым словно по сговору вздумалось оказаться на нашем пути именно теперь. Запнувшись об очередную гнилушку, я кубарем полетел на землю. Руки мои, погрузившись в ковер из палых красно-желтых еловых иголок, почувствовали, как дрожит, пульсирует земля. Вскочив, я едва не врезался в столбик. Почерневший, он держал нечто вроде скворечника-теремка. По треугольному козырьку шла резьба, разглядывать которую не было времени. Еще пара столбиков попалась по пути, несомненно, мы забежали на старообрядческое кладбище. Чем дальше мы бежали, тем плотнее становились ряды могил. Здесь были и простые покосившиеся кресты, и железные обелиски, и даже гранитные памятники. Каспер, заметив дорожку, бросился к ней. Туман надвигался небыстро, но неотвратимо и со всех сторон. Стоило замешкаться, как очередные осколки секли нас, заставляя бежать прочь.

Избы. Неужели поселок? Сквозь туман проглядывали дома, сараи… Мы кинулись к ближайшей избе, но ворота оказались заперты. Следующая была без окон, но с массивной заколоченной дверью. Мы ринулись дальше. Замелькали обычные поселковые дома. Сиганув в неплотно прикрытую калитку, мы забежали в оштукатуренный дом, захлопнув выкрашенную голубой краской дверь. Туман отстал где-то на окраинах этого диковинного поселка. Осмотревшись, мы поняли, что внутри никого нет, хотя одежда, мебель и даже телевизор «Рубин» говорили, что жильцы здесь были и, возможно, ушли совсем недавно. Мы прильнули к окну. Молочная густая мгла окутала все кругом. Но опасные осколки больше не мелькали в ней. Смеркалось. Каспер зажег переносной фонарь, достал походную аптечку. Я в изнеможении повалился на диван. В голове свистело, для нее такая пробежка была еще совсем не в тему.

***

Я мазал йодом спину Каспера, которому досталось сильнее моего.

— Ай. Да не мажь ты рану. Только вокруг. И не крась, не забор ведь. Просто промокни. Йо-о-ой, дай я сам лучше.

Лучше у Каспера не вышло, помучившись, он смиренно лег на экзекуцию.

— Ф-ф-ф-ф, — Каспер шипел от боли, хотя я не мазал сами порезы. — Ай-яй-я-яй, ф-ф-ф!

— Да не фырчи ты. Градом его покоцало, так теперь до Дня космонавтики причитать будет.

— Это не град.

— А что тогда? Снег? Пурга? Песчаная буря?

Каспер поднес исцарапанную руку к лицу, долго смотрел на нее.

— Порез как порез. И камнем так можно, и стеклом, и веткой.

Закрутив пузырек с йодом, я уставился на Каспера.

— Веткой, говоришь? Тебя бы веткой! А лучше — дубиной.

— За что? — Сказано это было так искренне, что мы оба покатились со смеху. — За что веткой-то?

— Ну не меня же демоны потащили трассу искать.

— А что, в лесу сидеть до конца жизни?

Я задумался над словами Каспера.

— Слушай. Ведь сквозь такой туман до трассы нам и вовсе не добраться.

Каспер пожал плечами.

— Зачем? Останемся тут. Если есть жители, замечательно, у них точно будет связь, вызовем подмогу.

— А если тут никого нет?

— Все равно лучше тут. В доме, сам видишь, туман безвреден.

Я подошел к окну. Стало совсем темно, но видно было, что туман никуда не делся. Я прислушался — ни звука. Взяв фонарь, осторожно открыл окно. Тишина. Свет лампы даже и не думал пробивать гущу тумана, ставшего серым и каким-то душным. Идти в таком куда-то было самоубийством. Посмотрев на рюкзак, я спросил:

— Сколько у нас консервов?

Каспер прищурился.

— Чего?

— Консервов у нас сколько?

— Штук двенадцать. Только я не знаю какие…

— Хоть какие, жрать будем, еще и спасибо скажем.

— Я не по…

Я ткнул пальцем в окно.

— Туман видишь? Если опять осколки полетят, нам не выйти отсюда. Никогда! Засечет нас град или лед. Вот и будем шкериться в избе, пока жратва не кончится.

— Воды мало. — Каспер уныло посмотрел на дверь.

Я открыл дверцы госшкафа в сенях. Так, детское пальто, дамский капор. Вытащил тяжелый рыжий, поеденный молью тулуп. Накинув его на себя, понял, что тулуп не застегивается, оставляя грудь открытой.

— Напялим груду вещей и поищем воду. Должна же здесь быть колонка или хотя бы колодец.

— Сейчас?

— Сейчас у нас воды еще пара бутылок, и фляги в ручье набирали. Я к тому, что выход есть.

Саднила и ныла изрезанная, измазанная йодом щека. Болела и кружилась голова. Чтобы не стошнило, я лег на прохудившийся диван. Пытаясь понять, что же с нами случилось, был уверен, что не усну, но, едва подумав об этом, тут же отрубился.

***

— Спасены, спасены. Спасены!

Не успел я продрать глаза, как получил резкий шлепок тканью по лицу. Каспер, который от пожелтевшего за ночь йода стал похож на вождя индейского племени, хлестал меня моей же тельняшкой.

— На чем записать такие ликования?

— Спасены, спасены! Тумана больше нет! — Хлестнув меня еще пару раз, Каспер выскочил на улицу и, распахнув самолетом руки, начал носиться по утренней траве. Вставая, я почувствовал все царапины. Ух, как больно.

Каспер бегал, а я осматривал внутренний двор: сарайчик, летняя кухня, какой-то навес. Я вышел за калитку. Солнечно, свежо, ни намека на жестокий туман. На той стороне улицы тек арычок.

— Колян, давай перекусим и уйдем отсюда.

Вместо ответа я остановил касперовский бреющий полет и заставил задрать майку.

— Ты спину свою видел? Как рюкзак понесешь?

— О, это не проблема. Пошли завтракать.

— Да погоди ты. А вдруг снова туман сгустится?

— Значит, вернемся.

— Да мне и вчерашнего гона хватило. Вся жопа в порезах.

***

Завтракали мы жареной картошкой, в которую настрогали порядочный шмат сала. К картошке полагались соленья: огурцы, помидоры и капуста. Все эти богатства Каспер обнаружил в погребе, где еще хранились овощи и крупы. Деревянная неструганная дверь вела в ледник, где лежало мерзлое мясо и несколько ведер с пельменями. Продуктов нашлось столько, что голодная смерть была нам не страшна. После плотного завтрака ужасно хотелось пить. Каспер, слазив в погреб, вытащил две банки компота — вишневого и яблочного. Компот был до невозможности приторным, его мы бодяжили с водой, которую вскипятили в чайнике на русской печке. Кипятить Каспера заставил я. Фляга, бывшая в доме, особо не пахла, вода казалась чистой, но осторожность не повредит.

— Ну что, пойдем смотреть деревню?

Я с готовностью вскочил, но шум в голове вернул меня обратно.

— Сейчас, минутку.

Каспер, заставив меня выпить таблетки от головной боли, собрался идти один.

— Погоди. Сотку подай.

— Чего?

— Сотку мою дай, пожалуйста.

Каспер принес мою сотку. Шестьдесят восемь процентов и куча эсэмэсок, которые так и не отправились ни через один мессенджер. Я попытался дозвониться по SOS и тревожным номерам. Все тщетно. Поставил режим экономии и открыл библиотеку.

— Каспер. Я знаю, что с нами случилось.

— Да ну? — Каспер уже топтался в дверях — собирался идти на разведку.

— Я тут, пока в полудреме валялся, все думал, что с нами произошло. Вот, послушай. «…Сейчас уже трудно вспомнить, что дернуло меня отправиться в поездку на машине. В тот день я проснулся в четыре утра. Наспех позавтракав, собрал бумаги в портфель. Добрался до джипа и тронулся в путь. Ничто не предвещало плохого. Новая автострада, красивые пейзажи. Степь с ее бесконечными травами, потом ледяное озеро, красные скалы, снова степь, табуны лошадей, поселки…» — так, погоди, не это.

Каспер в недоумении посмотрел на меня. Но я, не обращая на него внимания, продолжил декламацию:

— «…Внезапно заметил, что полицейская машина увязалась за мной. А может быть, просто едет в моем направлении. Я не стал испытывать судьбу и вильнул в ближайший поворот. Дорога долго петляла между рядами плотно растущих тополей. Но полиция за мной больше не ехала. Впрочем, как не ехала и никакая другая машина. Я включил навигатор, он долго манежил меня своими “налево”, “направо”, “разворот через триста метров”. В итоге я изрядно заплутал…»

— Что это? Быстрее к сути, идти пора.

— Каспер. Послушай. Это рассказ одного знакомого автора. Я подписан на его канал. Еще в палатке лежал и вспомнил. Он все расписал в своем рассказе… ты только дослушай.

Каспер зашел обратно в комнату и уселся на стул возле меня.

— Ну, рожай уже.

Я принялся скроллить текст, чтобы найти самые впечатляющие моменты.

— «…Через полчаса я начал паниковать. Ни людей, ни машин, ни магазинчиков. Только деревья и поляны. На дороге никаких знаков, но дорога заасфальтирована, значит, рано или поздно куда-нибудь приведет. И вот наконец я вижу село. Или деревушку. Белые домики, голубые, зеленые, коричневые ставни. Одинаковые заборы. Магазин. Я остановил машину. Закрыто. Тяжелый металлический засов, амбарный замок. Решетка изнутри. Пошел к ближнему дому. Постучал в калитку. Никто не открыл. Кинулся к следующему. Нажал звонок. Тот звенел — и очень громко. Но опять никого. На пятом или шестом доме я поймал себя на мысли, что не слышу лая собак. Куры не кудахтали, коровы не мычали. Деревня как будто вымерла. Наконец в одном из домов заметил движение. Побежал туда, отворил калитку. Несколько раз прокричал “хозяева”, но те меня не услышали. Обычный деревенский дом. В сенях стоял привычный запах сырости и курьего пера. Прихожая, кухня, несколько комнат. Над телевизором тикали часы, на обеденном столе лежала свернутая газета. Сверху очки. Рядом — банка с компотом, ваза с конфетками. И ни одного человека. Я очень проголодался, хотел пить. Так что оставил под банкой немного денег, налил компот, выпил. Утолив жажду, понял, что компот уже немного скис. Залез в холодильник. Еда не вызывала доверия, и я пошел на улицу. Время близилось к двум часам пополудни. Надо было выбираться. Я вернулся к машине. Напротив нее стояла лавочка. Зачем-то подошел к ней, сел и закурил. Понял, что надо ехать, но на меня свалилась такая дикая усталость, что я просто не в силах был сдвинуться с места. Так бывает, когда крепко спишь днем на жаре. Вроде проснулся, но нет никаких сил встать, и ты проваливаешься в новый глубокий сон…»

— Колян, это фантастика, что ли?

— Не фантастика. Скорее мистика. Слушай дальше. «…Слабый ветерок сменился духотой полудня. Я сидел. Смотрел на машину. Лень было встать, лень моргать. Лень даже сглотнуть слюну. К лени добавилась тошнота. Я на полном серьезе начал бояться наделать в штаны. Вот машина, в семи метрах передо мной. Встать, включить зажигание, поехать. Но не мог. Я не мог даже поднять руки. Мне ничто не мешало, не было паралича, просто я не мог себя заставить сделать это. Тень от машины становилась все длиннее. Я понял, что сижу очень долго, но мне лень было даже опустить глаза, взглянуть на часы. Тошнота отступила, и я расслышал странные звуки. Сначала это были скрежет и хруст, а потом тусклый металлический звон, как будто кусок железа бросили на камни. Звук был совсем не страшный, но очень неприятный. И далекий. Я сделал очередное усилие, чтобы встать, но от сильного напряжения лишь заложило уши. И с каждой минутой мне все меньше хотелось двигаться к машине. На меня начал накатывать страх. С чего бы ему взяться? Ярко светило солнце, день, а мне было страшно. Лень притупила все чувства, а страх только нарастал. Мне стало жарко, со спины так и пекло. Так пышет от радиатора крупных грузовиков, если подойти вплотную. Металлический звон пропал, сменившись какими-то хрипами, тресками, стонами. Я не знал, какой предмет может вызывать такие звуки. И животные так не кричат. Но звуков было все больше, и они доносились из разных мест. Трудно сказать, приближались они или нет. Внезапно я услышал стон у себя за спиной. Дернулся, и это было мое первое движение. Я почувствовал, что что-то дышит в затылок, жаркое дыхание обдает шею. От ужаса живот моментально скрутило. Я так и не смог пошевелиться. Получил ощутимый удар в спину. Нет, это не кулак, не лапа и не рог. Это что-то круглое, очень большое, гладкое. Как будто боднули лысой головой. Еще удар, еще. Мне стало страшно, очень страшно. Что-то позади меня издавало резкие отрывистые стоны. Я слышал скрип двери дома и тяжелые хрипы чего-то массивного, что приближалось ко мне медленно, но неотвратимо. Я не мог кричать, мне было очень страшно. Удары продолжались, затем прекратились. Нечто твердое уперлось мне в спину. Затем отстранилось, но лишь для того, чтобы нанести еще один чудовищной силы удар. Хрипя, я упал, не в силах дышать, мне было тяжело. Но и посмотреть назад я не мог. Лежал и вспоминал случай из детства. Друг погнался за мной вдоль бассейна — я поскользнулся и упал на спину. Сильно отбил легкие и долго не мог говорить. Отец заставлял меня дышать, дышать глубоко, что есть мочи, расправлять легкие, вдыхать как можно глубже. Я лежал на животе, голова была повернута вправо. Я слышал, как хрустит моя скамейка. Кто-то крушил ее массивными, тяжелыми ударами. Между монотонными дробными стуками иногда пробивался резкий, мощный удар того, кто боднул мою спину. Я начал молиться. Просить Его защитить меня. Старался дышать, как учил отец. Глубоко, много, сильно. Наконец у меня получилось двинуть головой, поднять ее, опереться на руки. Ноги не слушались. Я по-пластунски пополз к машине. Треск скамейки прекратился, и я услышал отчаянный визг или всхлипывание и почувствовал, что ко мне опять что-то приближается. Оно снова попыталось меня боднуть, но не смогло. Тогда оно легло на мои ноги и стало призывно стонать. Я продолжал ползти. Одна нога стала немного слушаться, так я обогнул машину, чтобы добраться до водительского сиденья. Что-то верещало на мне, пытаясь замедлить. Моя брючина задралась. Ногой я ощущал отвратительную жирную холодную массу, словно мыло, умасливавшую ногу. Щелкнул ключами, дверь открылась. Собрал все силы, дернулся, сбрасывая с себя тяжелую тушу, прыгнул в машину. Первым делом заблокировал все двери. Зажигание... D… Газ… Но правая нога еще не слушалась меня. Нажал левой, очень слабо. Машина двинулась, но почти не набирала скорости. Стрелка не выходила за пятнадцать километров в час. Внезапно я ощутил сильный удар в заднюю дверь. Перевел взгляд на зеркало, глаза поворачивались еще слишком медленно. В итоге успел застать лишь бледно-сизую массу с окровавленными ребрами. Я двигался по поселку, ощущая неимоверную слабость. Мне с трудом, но удалось разогнаться до двадцати километров. Проехал местное кладбище. Некоторые могилы стояли буквально в метре от дороги. Наконец мне посчастливилось овладеть своим зрением настолько, чтобы скосить глаза. Я увидел могилы, кресты, плиты, но не смог разглядеть ни одной таблички с датами жизни и смерти, ни одного металлокерамического портрета. На месте табличек и фотографий зияли свежие дыры. Я покинул деревню и начал приходить в себя. Теперь уже правая нога спокойно давила педаль. Взяв себя в руки, я достал мобилу. Восемь вечера. Меня начал бить озноб. Я хотел поскорее вырваться из этого места. На повороте сидела бабка. Или старая женщина. Завидев мою машину, бросилась под колеса. Я резко затормозил. Бабка с несвойственной старухам прытью забралась в салон, вцепилась мне в руку мертвой хваткой и принялась молить увезти ее отсюда. На все мои вопросы она лишь тупо смотрела в окно и твердила: “Это пройдет, пройдет”. Мы уехали, и у меня началась истерика. Я, не стесняясь старухи, заплакал навзрыд. Я бил руль, кусал губы. Иногда курил. Я придумал сто объяснений тому, что могло случиться со мной. В голове были миллионы вопросов. Но я понимал, что вряд ли получу на них ответы…»

Я покосился на Каспера. Он с интересом посмотрел на меня.

— Ну, давай уже. Что там дальше?

Какое-то время я просматривал текст про себя, потом нашел интересное место и начал читать вслух:

— «…Я остановил машину на первом же посту ГАИ. Сообщил о странной деревне. Менты быстро осадили меня тем, что в той стороне нет никаких деревень и даже чабаны там теперь не пасут стада. Когда-то был мраморный карьер, был скотомогильник. Сейчас ничего. Я осмотрел машину в месте удара — ни царапины. Гайцы попросили доставить бабку в распределитель, дали адрес. Сами везти отказались. Благо хоть позвонили и предупредили. Когда привез, бабка первым делом по-хозяйски открыла багажник, вытащила, извиваясь от тяжести, старую красную кожаную сумку. Откуда она взялась в моей машине, я так и не узнал. В сумке что-то звенело, я вызвался помочь, но бабка отпихнула мою руку. Нас допросили. Сумку все же раскрыли. Она была доверху набита жестяными табличками и керамическими фотографиями с кладбища. Кто были эти люди? Что это за село? Единственный живой свидетель — несчастная бабка. Но она уже третий год в приюте для умалишенных. Ест мои передачки, смотрит пустым взглядом и все твердит: “Это пройдет, пройдет…”».

— Брехня какая-то. Автор — какаха.

Прочитав этот рассказ сейчас, я и сам подумал, что он не производит на меня никакого впечатления. Каспер, позевывая, встал и поплелся к выходу. Но я его окликнул:

— Погоди. Мне уже лучше, пойду с тобой.

***

Впервые в жизни я видел колодец-журавель. Длиннющая жердь на перекладине огромного столба опускала в узкий сруб ведро с водой. Достаточно было слегка потянуть за жердь, как ведро, полное воды, возвращалось на поверхность. За жердь тянул я. Каспер хлебал ледяную воду прямо из деревянного ведра.

— Каспер, дальше идем?

— Угу. — Не поднимая головы, он с наслаждением тянул колодезную воду.

Колодец был неподалеку от нашего жилища. Мы набрели на него, когда шагали вдоль дороги, заглядывая во все дома подряд. Первый был пуст и, судя по всему, давно заброшен. Второй, крохотный, с узкими оконцами, заколочен толстыми досками, третий казался жилым, но, сколько мы ни стучали, нам никто не открыл. Каспер походил, позаглядывал в окна, вроде никого. Четвертый дом был похож на наш — еда, вещи, телевизор. Одна комната заперта. Стучались и в нее, но дверь выломать не посмели. Когда увидели колодец, Касперу непременно захотелось проверить, есть ли в нем вода. Слава богу, воды было в изобилии, чистой и студеной. Смерть от жажды нам не грозила. Напившись, Каспер поставил ведро на край сруба.

— Если никого не найдем, останемся здесь еще на ночь. Пробовал дозвониться?

Я пожал плечами. Никакие сигналы не отправлялись и не принимались. Сотки мы решили включать на пять минут в час, чтобы максимально экономить батарейки. В домах имелись розетки, но электричество отсутствовало.

— Как назад пойдем, воды бы набрать. Кто его знает, вдруг опять туман. Так хоть вода будет. Я и тачку видел.

Двухколесная голубая тачка стояла у забора рядом с пятью серебристыми сорокалитровыми флягами. Точно такая, только зеленая, из далекого детства, была у родни в горном селе Тургень. Я знал, как с ней управляться. Поддеваешь ручку фляги крючком и откидываешь ее на полукруглую платформу. А затем катишь без особых усилий.

— Припять. — Каспер достал счетчик Гейгера и щелкал, приближая то к земле, то к ведру, то к срубу, внимательно осматриваясь вокруг.

После этих слов я тут же почувствовал металлический привкус во рту. Дернул себя за чуб. Потом снова и снова. С третьей попытки в руке осталась пара волосинок. Каспер озабоченно посмотрел на меня.

— Фонит. Проведи вдоль дерева рукой. — Каспер, подавая пример, медленно, словно протирая насухо зеркало, провел вдоль толстых бревен колодца. Я повторил за ним и тут же отдернул руку. Вначале я ничего не почувствовал, но сейчас ладонь словно покалывало.

— Мертвое дерево фонит.

Я стоял, разинув рот.

— Мля, а че делать-то?

Каспер внимательно посмотрел на меня.

— Голова болит?

— Н-не-ет. Не знаю.

— Указательным и средним пальцами надави на висок. Вот так. Теперь на левый так же. Руки держи, не убирай.

— Каспер, на хрена все это? Если мы хапнули, то уже хапнули. Сколько нам осталось?

— Слушай меня! Теперь медленно, повторяю, медленно, если хочешь сохранить хоть немного костного мозга, осторожно наклоняйся. Снимай нагрузку с позвоночника. Да не сгибай ты коленки. Ниже. Еще ниже. И пальцы от висков не убирай. Коленки не сгибай. Вот… теперь постарайся локтями дотронуться до коленей. Чувствуешь напряжение в спине?

— Каспер. Какого хрена ты мне раньше не сказал?

— Наклоняйся, говорю.

Я сделал все, как он велел. Спину покалывало. Я все еще был в шоке от страшной новости. Пинок Каспера в мой зад был не сильным, но таким неожиданным, что я повалился в траву.

— Ты… ты… — Вскочив, я только сейчас увидел, что Каспер задыхается от смеха.

А потом я долго гонял Каспера вокруг колодца, пока не до конца зажившая голова не напомнила, что такие гонки еще не рекомендованы Минздравом.

***

Мы заметили ее, едва отошли от колодца на пару сотен шагов. Она не шла, а шаркала ногами, пылила, шаталась и тряслась.

— Пьяная, что ли?

Каспер ринулся вслед за женщиной.

— Эй! Погодите. Погодите!

Женщина двинулась дальше. Шагала она так, что казалось, вот-вот упадет. Каспер оббежал и преградил пьяной путь, но это нисколько не снизило ее темпа. Шаркая и не оглядываясь по сторонам, она продолжала упорно идти вперед. Я догнал Каспера. Ее глаза — первое, что привлекло мое внимание. Желтые от гноя, они тупо и упрямо смотрели на пыльную дорогу. Женщина не могла, а может, и не хотела смотреть на нас. Поравнявшись с Каспером, она продолжила свою неспешную прогулку, лишь немного отошла в сторону, локтем упершись в его грудь. Каспер хотел дернуть женщину за руку, но я не позволил. Нам оставалось лишь следовать за ней и иногда окликать вопросами, которые так и остались без ответов. Неритмичная монотонная ходьба утомила. Мы убедились, что странная тетка то ли не слышит, то ли не хочет нам отвечать. В какой-то момент она остановилась и огляделась по сторонам. После этого повернула направо и шла, не сворачивая, до изломанной деревянной калитки почерневшего от старости дома. В дом она вошла, крепко заперев за собой дверь. Каспер постучался для приличия, но засов ломать не стал. Мы обошли неказистое строение кругом. Женщина, улегшись в спальне, больше на нас не реагировала.

— Колич, может, это лепрозорий? Врачи уехали, а пациенты остались?

Я лишь пожал плечами.

— Разве ты видел признаки лепры на ее лице?

Каспер показал мне видео, которое успел заснять на мобилу.

— Собираешься куда-то отправить? Тут эсэмэс не уходят…

Каспер, махнув рукой, уныло побрел к дому. Мы слишком устали, чтобы продолжать поиски.

***

Проглотив остатки завтрака, мы решили попробовать уйти из этой странной деревни. Каспер снова сверялся с картой. Мне было все равно. Я не боялся блаженной женщины и готов был остаться тут до прибытия спасателей. Каспер заставил меня пройтись по деревне еще раз. Он снимал все на мобилу и беспрестанно комментировал, я же шагал за ним, понимая, что нам не уйти. Когда добрались до середины кладбища, туман, заполнивший пространство между могил, немилосердно начал сечь наши тела. Куда бы мы ни сворачивали, туман снова загонял нас в деревню. Довольно быстро мы поняли, что заплутали, и, едва нам посчастливилось обнаружить знакомую дорогу, заторопились домой. Наскоро поужинали консервами и все время старались вызвать помощь. В какой-то момент Касперу показалось, что он дозвонился. Но все было тщетно. Я повалился на диван, Каспер занял смежную крохотную комнатушку, с моего лежбища была видна лишь спинка кровати.

— Каспер?

Он не ответил.

— Каспер?!

— Ну что?

— Ты двери запер?

— И двери, и окна, и калитку закрыл на щеколду.

Мне стало спокойнее. Не хотелось, чтобы сумасшедшая женщина притащилась сюда ночью.

— Как ты думаешь, что тут?

— КМА.

— Что?

— Курская магнитная аномалия. Слышал про такую?

Почему-то вспомнилась школа и контурные карты. Каспер, не дождавшись реакции, сказал:

— Слышал хоть про магнитные аномалии?

— Ну так… Залежи какие-то. Вроде руды.

— Это у тебя в мозгах залежи. А тут место гиблое. Животные бегут от аномалий прочь, птицы сходят с ума и разбиваются о скалы. Все вверх тормашками. Помнишь буран, когда с крыш летели жесть и толь, людей сносило с ног?

Я слабо помнил тот день. То ли девяносто шестой, то ли позже. Мы бесились во дворе, внезапно налетел ветер, дуло и вправду нехило. Но, кроме облаков тополиного пуха и пары шиферин, слетевших с крыш, особо ничего в памяти не отложилось. А утром по новостям вся страна узнала, что погибла куча народу.

— Помню только твоего дядю, у него еще не было пальцев на одной руке, он в этот день пообещал тебе «Сегу» подарить.

— У тебя все — «Сега». Так вот, лет через десять, а то и пятнадцать решили понять, где был эпицентр урагана. Ввели данные и поразились.

— Что? Неужели снова американцы?

Каспер, хихикнув, ответил:

— Компьютер выдал два варианта. И КМА была одним из двух центров зарождения тайфуна.

— Где же был другой?

Каспер, скрипнув кроватью, повернулся на бок.

— Где второй-то был?

Зевнув, Каспер ответил:

— В двухстах метрах от места крупнейшей авиакатастрофы нашей страны.

***

Каспер сопел, интеллигентно подперев ладонью щеку. Я пялился в окно. Ни огонька, ни одной звездочки на небе. Интересно, как там сумасшедшая женщина с конъюнктивитом? Странная тишина. Я вышел за калитку и мощно помочился на соседский забор. Неуютно. Помню такие ночи у родни в деревне. Где-то гавкнет собака, что-то пискнет, что-то скрипнет. Почему же здесь так тихо? Я поднял с земли камень и швырнул его в темноту. Прогрохотав по знакомой дороге, камень застыл где-то вдалеке, и больше никаких звуков. Мы с Каспером затупили. Вертолеты не разглядят деревушку в кромешной тьме. И почему мы не поставили фонарь? Зайдя в избу, я накачал керосиновую лампу и зажег ее. Признаться, до сегодняшнего дня я и не видел керосинок в быту. Но Каспер знал, как с ними обращаться, и даже обнаружил несколько бидонов с керосином. Фонарь и сотки мы решили не включать, ведь не было электричества для подзарядки. Лампу я поставил на железный бак, по словам Каспера, служивший хранилищем для солярки. Никакой солярки мы днем не обнаружили, внутри соляркой даже не пахло, так что за ночной взрыв можно было не беспокоиться.

Я лежал в постели и слушал. Где-то на кухне тикали ходики. Капала в рукомойнике вода. Хоть бы Каспер захрапел, и то было бы веселее. Но он спал как восемнадцатилетняя студентка, а вот мне дрыхнуть совсем не хотелось, точнее, не моглось. Слишком много нервов и переживаний. Казалось бы, лежи себе, дожидайся вертолета. Туман в избе не страшен. Женщина вреда не причинит. Ан нет. Голова была забита кучей мыслей: почему мы заплутали, от чего умерла Олеся, что это за деревня, чем нас так люто посек туман, куда подевались деревенские?

Кап-кап-кап. Я встал и бросил тряпку под капли рукомойника. Стало тише. И все равно было слышно, как вода растекается по чугунной раковине. Цок-цок-цок. Что-то зашуршало на улице. Неритмичные, странные звуки. Кто-то идет? В этой тишине была поразительная слышимость. Я побежал на кухню, окна которой выходили на улицу. Пытаясь упереться лбом в стекло, стукнулся о него, подумав, что от такого дребезга оно точно разобьется. Не разбилось. Уныло светила керосиновая лампа. Она охватывала лишь крохотную часть улицы. Странное шуршание стало ближе и теперь больше напоминало шарканье. Сквозь открытую форточку я ясно слышал приближающиеся шаги. Шаги ли? Скорее прыжки какого-то неведомого животного, которого мы проворонили во время сегодняшних поисков. Сколько я ни вглядывался в темноту, ничего не было видно. А потом шаги будто стихли. Мне стало зябко у раскрытого окна. Потянувшись, я захлопнул форточку, а когда собирался уходить, взгляд уперся в то, что еще долго не укладывалось в логическую картинку. В паре метров от дома стояло оно — ростом с ребенка-шестилетку, в несуразном платье-колокольчике. Длинная худосочная ручка заканчивалась двумя толстыми отростками с острыми кривыми коготками, вторую руку существо держало за спиной, тонкие ножки-веточки, больше походили на птичьи лапы. Я мог бы сравнить их с куриными, если бы не странные вены-прожилки, отходившие от когтей к коленям. Сами колени были вывернуты назад. Несуразной казалась голова. Крохотная, на тонкой короткой шее, она была похожа на огромную луковицу или репку. Голова была покрыта безобразными шишками или наростами, обтянута морщинистой, землистого цвета кожей. Глаз я не заметил, зато увидел вертикальную вибрирующую щель там, где у существа должен быть нос. Оно принюхивалось, расширяя щель и свистя с каким-то неистовым, противоестественным причитанием. Существо сделало еще пару шагов к окну. Двигалось оно нескладно. Все время заваливалось на левый бок, виляя неловким тельцем. Ледяная капля пота скатилась по моей правой щеке и больно обожгла смазанную йодом царапину. О том, чтобы бежать или двигаться, я даже и не думал. Все мысли были направлены на то, чтобы успокоить сердце. От его бешеного, давно неровного ритма тошнило, казалось, что сердце пульсирует где-то у глотки. Вдалеке раздался причитающий тревожный свист. Существо, дернув репкой-головкой, повернулось куда-то в сторону дома сумасшедшей женщины и, свистнув в ответ, неспешно удалилось.

***

— Каспер, проснись. Да проснись же ты.

Я тряс Каспера так, что едва не повалил его с кровати.

— Ну че тебе надо?

— Каспер. Иди посмотри, что там. — Лишь позже я вспомнил, что существа давно уже нет. Меня трясла запоздалая дрожь. Словно сомнамбула, Каспер поплыл к окну.

— З-здесь… Какая-то хрень… Цыплячьи ножки…

Каспер покорно пялился сонными глазами на крошечный, залитый тусклым светом керосинки пятачок, затем схватил ковш и жадно напился воды из кастрюли. Больше он в окно не смотрел, а, прошагав к своей кровати, тут же провалился в крепкий сон. Мне стоило больших усилий снова разбудить его.

— Да просыпайся же ты. Тут тварь какая-то ходит.

Я снова пересказал Касперу все, что видел, но это не возымело должного эффекта. Впрочем, мы зажгли еще керосиновых ламп и, вооружившись топориком, охотничьим ножом и колотушкой, просидели так до рассвета. Я несколько раз подрывался к окошку и постоянно проверял, крепко ли заперт засов. Каспер же, что ни минута, валился в сон, и я, устав будить, оставил его в покое, лишь подложил подушку, чтобы он случайно не разбил голову о ручку дивана.

— Встать! Извольте встать, когда с вами разговаривает подпоручик. — Каспер больно наступил на мою ногу.

— Ай-яй! С ума сошел?

— А ты не сошел? Всю ночь меня будил. Репоголовка. Куриные лапки.

На секунду я подумал, а что, если это и вправду бред, ночной кошмар? Но я никогда не путаю кошмар с явью. Ущипнув себя на всякий случай, зацепил ногтем свежую царапину. Не сон. По правде говоря, боль я чувствовал и во сне. Однажды мне снились кактусы на дне гигантского ущелья. Упав в них, я орал, пока не проснулся. Ничто наяву меня не кололо, так что чувствовать боль во сне я еще как мог. Умыв лицо ледяной водой, я подробно пересказал Касперу все, что видел ночью. Он не стал спорить.

— Давай сходим на разведку, только топорик возьми.

Мы вышли на улицу, светило солнце, и ночные кошмары казались нелепой глупостью, которой мозг безуспешно пытался найти хоть какое-то оправдание. Проходя мимо дома с запертой дверью, мы заметили, что калитка, которая вчера закрывалась на ромбовидную деревяшку, была выломана.

— Каспер, погоди секунду. Хочу ту дверь вчерашнюю попробовать…

Каспер чинно поклонился. Он все еще не вышел из образа белогвардейского подпоручика. Запертая вчера дверь была приоткрыта. Каспер первым вошел внутрь и тут же начал блевать. Забыв про всякую осторожность, я распахнул створку во всю ширь. На посеревшей от времени, загаженной плесенью простыне лежали свежие истерзанные человеческие останки: часть окровавленной грудной клетки, серовато-розовый распотрошенный пищевод и скрюченная, неожиданно белая, вся исцарапанная нога. Блевать я не стал. Свое я отблевал еще на семинарах по судебной медицине и психиатрии, когда Владимир Александрович Корнияш таскал нас каждую субботу в морг, рассказывая об экивоках и дебрях танатологии и паталогической анатомии.

Отдышался Каспер только на улице.

— Это кто там?

— Откуда я знаю? Ни лица, ни органов.

— А ноги? — Каспер, упершись в колени, отплевывался, но уже не блевал.

— Что ноги? Хочешь, иди разглядывай.

— Сруливать надо отсюда.

Я злобно пнул забор.

— А то я не знаю. Куда срулишь? Везде этот туман сраный.

Каспер смачно сплюнул. Дышал он глубоко, но совсем не ровно.

— Как в первый день решили — напялим груду вещей, так уйдем.

Я двигался прочь от дома, на ходу делясь соображениями.

— Куда идти-то? Сколько твои вещи продержатся? На, смотри, — я указал на ботинок, — эти штиблеты не рвутся, как сказано в рекламе. Але-ей-оп, — я задрал ногу и пальцем зацепил порез на пострадавшей обуви, — ну как? Надолго хватит?

Каспер снова посмотрел на покинутый дом, но тут же с отвращением отвернулся.

— Ты гуро видел? Что за хрень тут происходит?

Вонзив лезвие тесака в забор, он с трудом вытащил его.

— Да видел я все. Что ты предлагаешь? Вызвать полицию? Похоронить с почестями?

— Не знаю я, но надо что-то делать! Кто его так? Или ее?

Я сплюнул.

— Я почем знаю. Зверь, может, какой?

— Ты тут зверей видел? Тут вообще кто живой есть?

Мы вдвоем почти одновременно вскрикнули: «Женщина».

***

Пробирались мы тихо, стараясь все время прятаться за забором.

— Колян, может, ну ее к лешему, эту затею?

— Хочешь, чтобы эта шмара и нас ночью перерезала?

— Обоих сразу?

— Ну да. Поодиночке.

— Да не… ты ее состояние видел? Не справится она с нами двумя. С тобой одним не справится. Надо просто ее обезвредить.

— А если мы, пока обезвреживать будем, случайно ее убьем? Нам Олеси мало?

— Не бзди. Не убьем. Обезоружим, свяжем, будем кормить до прихода ментов.

— На хрена она так?

— А я откуда знаю? Видно же, что больная. Может, муженька расчленила за измены.

Дом, куда забрела вчерашняя женщина, казался пустынным. Лишь на двери висел массивный замок.

— Что за хрень? Ушла?

Я подергал замок. Крепкий. Мы услышали тяжкий глубокий стон.

— Там она? А как заперлась?

— Хрен ее знает. В окно, небось, вылезла. — Стон повторился.

— Сука, а вдруг ее там… пытают. Давай через окно.

Разбив стекло, я подсадил Каспера, который с обезьяньей ловкостью забрался внутрь. Окно было достаточно высоко, чтобы залезть без подмоги, а рядом, как назло, не было ни фляги, ни бочки, ни скамейки, ни даже собачьей будки, на которую я бы мог встать.

— Каспер, ну что там? — Я слышал, как Каспер ходит по комнатам.

— Блин, Коля, тут Ад и Израиль.

— Что там?

— Ад, говорю. Давай сюда.

— Сейчас. — Рубанув по замку топориком, я едва увернулся от разлетевшегося на части лезвия. Дешевка. Я осматривал двор в поисках лома или вил, чтобы вскрыть дверь. В сарае нашлась штыковая лопата. Несколькими ударами я раздолбил гнездо с петлями. Хрустнуло трухлявое дерево и замок с остатками петли свалился на крыльцо. Я вбежал в дом, Каспер что-то снимал на сотку. Раздался тяжелый стон. На высокой кровати лежала наша вчерашняя знакомая. Ее зияющие пустые глазницы кровоточили, кто-то выколол ей глаза. Женщина почти не двигалась, желтый густой гной теперь покрывал всю верхнюю часть лица, продолжая обильно сочиться из развороченных глазниц. Когда женщину затрясло, мы отпрянули, но мгновение спустя поняли, что ей конец. Лицо женщины заострилось, тело обмякло. Каспер, стащив покрывало с соседнего кресла, накрыл ее лицо и грудь, на большее длины не хватило.

***

Мы шли от дома к дому, безжалостно ломая замки позаимствованной в одном из сараев фомкой. О последствиях не думали. Домов было много, попадались и квартиры, заходили мы не во все, но, если слышали стоны или какие странные звуки, выламывали (если могли) двери и почти везде видели одну и ту же картину. Истерзанные, разорванные в клочья трупы — почти всегда от них оставались лишь окровавленные скелеты либо шмотья полуистлевшей плоти, глаза у всех были выколоты. У пары трупов из глаз топорщились узкие длинные желтоватые стебли. В одной квартире мы обнаружили труп в ванне, наполненной бурой зловонной жижей.

— А-а-а-а! — Услышав крик, мы ринулись по пролетам заброшенной старой трехэтажки. Когда выскочили на улицу, неподалеку от нас пробежал голый по пояс толстяк.

— Эй, стойте! Сто-ойте! — Несмотря на полноту, мужик бежал резво, нам с трудом удалось догнать его и повалить на землю. Расширенными от ужаса белесыми глазами он смотрел куда угодно, только не на нас, и неистово кричал. Стараясь успокоить мужика, мы прижимали его руки к земле, а Каспер до кучи навалился на ноги. Мужчина бился как буйвол, а потом неестественно выгнулся и, глубоко вздохнув, замер. Каспер напрасно искал и щупал его пульс. Сердцебиения не было.

— Мы убили его. — Каспер отхлестал себя по щекам. — Мы убили его! — Каспер начал рыдать, а я пытался удержать его и все боялся, что он от этого умрет, как толстяк. Истерика закончилась так же внезапно, как началась. Каспер, шмыгнув носом, вытер рукавом слезы и равнодушно пошел прочь. Я пытался говорить с ним, предлагал закопать мужика и всех погибших, но Каспер лишь пер вперед, а добравшись до дома, в изнеможении рухнул в свое кресло и закрыл лицо руками.

Глава 8

Самыми страшными были предрассветные часы. Нелепые, созданные словно по ошибке твари чаще всего проходили мимо нашего дома именно в это время. Каспер, не веривший мне до последнего, увидев одну из них, медленно бредущую вдоль забора, захлопнул ставни, а весь следующий день провел за укреплением дверей и калитки. Твари (за странную форму головы мы называли их репками) приходили лишь ночью. Они покидали село, не дождавшись зари. Нам они вреда не причиняли, но, куда бы они ни шли, мы слышали дикие вопли несчастных. Мы не знали, кто эти существа и откуда они взялись. Они появлялись под вечер из колючего тумана и уходили туда утром, иногда унося в мешках что-то живое и отвратительно пищащее. Чаще всего репки бродили по трое-четверо, все в одинаковых платьицах или, по домыслам Каспера, в погребальных детских саванах ялу.

В одну из ночей мы услышали звонкое тренькание консервных банок на колючей проволоке, которой Каспер обтянул прорехи в заборе. Бросившись туда, мы обнаружили репку, прочно запутавшуюся в этой непредумышленной западне. Она уже почти не дышала, но стоило Касперу попытаться высвободить репку, как она пронзительно засвистела, обнажив мелкие кривые коричневые зубки в неестественно-широкой для такой головки пасти. Испугавшись за Каспера, я ткнул репку острозаточенной пешней.

Пешня эта, несомненно, заслуживает нескольких строк. Я нашел ее у речушки, протекавшей на окраине поселка. Тяжелая, но невероятно удобная, пешня легла в мою руку словно родная. Каспер сказал, что такими пешнями долбят лед. Я тут же испытал прочное массивное лезвие об лежащий на берегу валун. Пешня крошила камень, словно молот геолога. Уверен, не прекрати я тупить острие, можно было расколоть камень на несколько частей. На заточку упругой пешни я потратил почти полдня. Зато потом, упражняясь в метании, понял, что усилия мои окупились сторицей. Пешня, брошенная в деревянный забор, пробила его насквозь. К тому же у пешни был исключительно-сбалансированный центр тяжести. Ее было одинаково удобно метать, долбить ей деревянный пол или, скажем, использовать в рукопашном бою. Нет нужды говорить, что пешня стала моим оружейным крашем и я старался не выпускать это грозное оружие из рук.

В ту ночь я впервые применил пешню против врага. Удар мой был слаб, так шугают атакующую собаку — не ранить, но отпугнуть. Однако тяжелая пешня, угодив в чахлое тельце, нанесла существу серьезную рану. Во всяком случае, по савану жирно и быстро расползалась темная зловонная жижа, существо дико засвистело и, несмотря на колючую проволоку, начало рваться, терзая себя еще сильнее. Каспер, выхватив пешню, прикончил тварь. Где-то вдалеке раздался ответный пронзительный свист, но наша пленница уже была мертва. Мы побоялись трогать зловонное тело и ушли, оставив репку в колючей проволоке. Утром мы первым делом облили тщедушное тельце керосином и подожгли. Горела репка очень долго, распространяя густой смрад. Не выдержав, мы сняли колючую проволоку и уволокли останки в выгребную яму за восемь дворов прочь. С тех пор мы не выходили из дома, не захватив пешню, тесак и топор. Ночи становились длиннее, а репки все чаще проходили мимо нашего дома. Каспер как-то заметил, что их стало больше.

***

Каспер укреплял сетку Рабица шифером, снятым с крыши соседнего заброшенного дома. Я стряпал нехитрый обед. Мы больше не ходили по домам в поисках выживших. Мы знали, что нас ждут лишь растерзанные трупы либо сошедшие с ума жители, из глаз которых торчат какие-то непонятные ростки. Если кто-то и бегал днем, то конец был близок и известен. Человек бежал, пока не натыкался на какую-то преграду, бесновался, а потом умирал. Ночью его подбирали и куда-то уносили репки. Помочь несчастным мы, увы, ничем не могли.

В одну из ночей мы все же попытались отбить бородатого мужика, который, словно покорный вол, плелся, окруженный пятью репками. Вначале мы думали, что он с ними заодно, но потом поняли, что мужик идет, куда ведут. Время от времени репки кусали его, но мужик будто бы этого не замечал. Он лишь замедлял шаг. Сняв тяжелый засов, мы осторожно двинулись вслед за процессией. Репки чувствовали нас, во всяком случае, крутили головками, посвистывали и останавливались. У колодца-журавля репки повалили мужика и начали кусать ему лицо. Бедолага пытался кое-как закрыться руками, но твари, навалившись кучей, мешали это сделать. Осветив окровавленную бороду мужика, вышла луна, и репки, словно у них были глаза, уставились на нее. Мы были совсем близко, но оставались незамеченными. Пока они любовались на луну, задрав свои уродливые, захиревшие головки, мужик попытался высвободиться, что вызвало в репках лютую ярость. Они начали грызть мужика, и нам ничего не оставалось, кроме как броситься на эту чертову свору. Репки не могли нас видеть, но слышали отлично и, несмотря на свою медлительность, оказали яростное сопротивление. Их движения были нелепы и оттого непредсказуемы. То они падали нам в ноги, то катились кубарем, пытаясь повалить на землю. Они странно клацали, свистели, махали своими острыми куриными лапками, иногда отпрыгивая в сторону без всякой на то причины. Я колол их пешней, Каспер рубил тесаком. Несмотря на раны, эти репки были до невозможности живучи. И все же мы победили. Мужик, оклемавшись, пошел куда-то в сторону и, сколько мы ни кликали, нас он не услышал, а вскоре и вовсе скрылся в темноте.

Внезапно у самого колодца раздался свист, на подмогу разбитым репкам принесло целую свору новых уродцев. Действуя в большой группе, они заметно осмелели, даже движения их стали ловчее. Силы были неравны, мы с Каспером бросились прочь от гиблого места. Репки шли неспоро, но с каждым шагом их корявые движения становились все резче, все быстрее, в конце концов, сбившись в кучу, репки побежали. Бег их был неуклюж, странен, неловок. Кто-то валился, кто-то натыкался на преграды, но пока были вместе, они бежали не уставая, мы же начинали выдыхаться. Каспер, решив, что через дворы будет лучше, пробирался сквозь незапертые калитки, выносил шаткие заборы, запрыгивал на крыши сараев. Там мы нарвались еще на нескольких репок, двух из которых пришлось ранить, а может, и убить. В конце концов мы добежали до нашего дома, накрепко заперли на железный шест-засов калитку и забаррикадировали окна и дверь. Каспер смотрел на дорогу сквозь узкую щель в деревянных ставнях, но репки так и не появились.

На следующее утро мы отправились к колодцу. На траве осталась зловонная бурая масса, вероятнее всего, их гнилая кровь. Ни мужика, ни убитых репок мы так и не нашли — лишь вереницу куриных следов и пару клочков окровавленных саванов.

***

Я точил пешню, к которой здорово приловчился за эти дни. Каспер на крыше пытался наладить связь, но теперь это больше напоминало никому не нужный ритуал. Надежда еще теплилась в наших сердцах, заряда в сотках оставалось не больше пяти процентов на двоих. Я не хотел думать, что же будет, когда телефоны разрядятся полностью. Здесь много еды, репки приходят лишь ночью. Каспер уже успел что-то высадить в огороде, в леднике до сих пор оставалось мясо, а в шкафах еще не тронутыми стояли крупы. Голодная смерть нам не грозила. И все же безысходность и апатия оказались страшнее ночных тварей. Мы старались не говорить о природе репок, но человеческое любопытство все же сильнее многих инстинктов.

— Каспер, как по-твоему, это дети или взрослые?

Каспер, закончивший сеанс связи, рубил дрова. Вечерами стало свежеть, и мы топили печку, чтобы греться.

— Все мы чьи-то дети. Но эти, скорее всего, взрослые. Но точно не люди. Посмотри, как они себя ведут. Рой, стая, толпа. Они и двигаются, и принимают решения лучше, когда сбиты в кучу. Одна, две, даже пяток нам не враги. Неуклюжие, хилые, совершенно не способные дать отпор. Они и нападают-то на одиноких бедолаг. А нас двое.

Я с силой воткнул пешню в жирную землю.

— Знаешь, Каспер. Я как-то смотрел передачу про варанов. Вараны с острова Комодо охотились на оленей. Олень быстрый, прыткий, варан на длинные дистанции за ним никогда не поспеет. Вот вараны и придумали кусать оленей за копыта. А слюна у них — коктейль из гнили и бактерий. Несчастный олень убегает, но рана начинает гноиться, температура поднимается, и олень сбавляет скорость. Варан плетется за ним и ждет. Как олень ослабнет, варан делает еще укус, а потом еще. Рано или поздно жертва гибнет, ну и варан тут как тут.

Каспер, подставив чурбачок, удобно сел на него и положил топор рядом.

— Эти тоже… помнишь, как они мужика?.. — Мне сразу привиделась луна, окровавленная борода и методичные, бесконечные укусы репок.

— Они их жрут?

— Похоже на то, видел, сколько растерзанных тел?

Оставив пешню торчать в земле, я присел рядом с Каспером.

— Послушай, но почему они их тащат непременно в дома, на кровати или матрасы? Почему не сжирают прямо на улице? Зачем куда-то гонят? И эти… растения. В глазах…

Каспер ничего не ответил. Лишь пошел куда-то в сарай, долго там рылся, гремел ведрами, а затем вышел с бирюзовым пакетом, на котором были изображены скалы посреди огромного синего озера.

— Намек понял?

Каспер швырнул мне под ноги пакет. Взяв его в руки, я прочитал «Крысиная смерть № 1». Только теперь я разглядел картинку. Озеро было вовсе не озером, а полом или еще какой поверхностью, на которой разместились черные и белые крысы, которых я издалека принял за скалы.

— Где ты это взял?

— Позавчера, когда зоомагазин грабанул. Я там много чего захватил.

Я ткнул пальцем на стоявшую у дверей сарая петлю для отлова животных. Каспер, проследив за моим пальцем, кивнул.

— И ее тоже, — он поднял пакет со скалами-крысами.

— Хочешь их отравить?

Каспер достал мешок.

— Не их. А трупы с ростками в глазах. Репки их жрут. Я нарочно рассмотрел глазницы. В растерзанных телах они пусты, в лучшем случае — желтый гной. Репки выжирают растения и глаза, а затем и все тело. Найдем тела с ростками. Засыплем погуще и посмотрим, что будет.

***

Долго искать не пришлось. Мы нашли подходящее тело в заброшенной двухэтажке с белогрудой ласточкой, выложенной мозаикой на фасаде. Несчастная бабушка, казалось, умерла совсем недавно. Не было ни запаха, ни трупных пятен. Но два ростка в ее окровавленных глазницах дали понять, что бабушку эти твари доконали. Я помолился про себя, как делал при каждом встреченном трупе. Понятия не имел, нужно это было или нет, но сейчас хотелось во что-то верить. Каспер все сделал по рецепту на пачке, обсыпав бабушку отравой с головы до ног. Мы возвращались к нашей ловушке каждый день. Странно, бабушка лежала словно живая. Лишь ростки становились все больше, а в один из дней в глазницах стали видны толстые, корявые, похожие на свеклу корневища.

Нам пришлось пропустить пару дней из-за мощного ливня. Удивительно, но репки в дождь тоже не появлялись. Когда же мы наведались к ловушке, то осознали ошибку. Бабушку ели, это было понятно сразу. Но, видать, крысиный яд не подействовал. Когда мы уже собирались уходить из квартиры, где-то в районе кухни раздался отвратительный скрип, напоминавший звуки раненой горлинки. Подняв пешню, я медленно пошел туда. Каспер, выхватив тесак, шагал вслед за мной. Мы услышали писк, похожий на тот, что доносился из мешка репок, когда они тащили нечто живое. На кухне мы нашли крохотное, корчащееся в судорогах тельце, неожиданно узкое и склизкое. Цветом оно напоминало нечищеную свеклу, ту свеклу, что мы видели в глазницах. Каспер, едва сдерживая рвотный позыв, сказал:

— Это их потомство. Они выращивают потомство в глазах мертвецов.

Нам дорого дались эксперименты с крысиным ядом. В ту ночь репки выли и причитали, цокали и свистели до утра. Судя по голосам и шуму, было их очень много. А отвывшись, они устроили невообразимый гвалт и грохот: лязгало железо, хрустело дерево. На следующий день, когда пошли на разведку, мы застали следы жуткого погрома в доме с мозаичной ласточкой. Тела несчастной бабушки мы так и не нашли, вся квартира была густо измазана кровью, по полу валялись какие-то ошметки, а Каспер умудрился наступить на изломанный зубной протез. Возвращаясь домой, мы поняли, что репки громили ворота, заборы и окна многих домов. До нас они так и не добрались, но было ясно: если выследят — от их гнева не спасут ни двери, ни засовы.

***

Без малого неделю бушевали сильнейшие ливни. Было холодно, мы сожгли почти весь запас сухих дров. Каспер занимался сарайкой, куда было решено перетащить дрова, чтобы спасти от дождя, а возможно, и скорого снега. В эти дни репки не беспокоили нас. Стоило дождю прекратиться, как мы с Каспером тут же выбрались на прогулку. Стремительно темнело. На небе опять сгустились тучи. Еще чуть-чуть — и снова хлынет дождь, а значит, репки не придут. Можно спокойно ходить и дышать озоном. Неделя вынужденного домашнего плена перессорила нас с Каспером на ровном месте не менее трех раз. Теперь же мы шли и просто молчали, наслаждаясь свежим воздухом.

Каспер первым услышал репий свист. Я притаился у крыльца небольшого домишки без забора. Глянул на небо — вроде бы тучи никуда и не думали уплывать, но и дождя не было. Семь репок тащили огромный чан, похожий на пузатую ванну. Он был пуст, но даже при этом невероятно тяжел. Каспер, спрятавшийся на противоположной стороне улицы, шикал мне и показывал на что-то пальцем. По его жестам я понял: атаковать нельзя — слишком близко от дома. Мы решили проследить за репками. Они тащили свой груз, мы же шли метрах в двадцати сзади и по другой стороне улицы, все время оглядываясь. Не хватало еще нарваться на толпу. Репки уходили в глубь поселка, туда, где мы ни разу еще не были. Я хотел уже плюнуть на эту затею, но Касперу было важно понять, для чего репкам понадобился этот чертов чан. Наконец они подтащили его к полуразвалившейся хибаре и с трудом занесли внутрь. Каспер хотел подкрасться и посмотреть, что же они с ним будут делать, но я считал, что приключений достаточно, и убедил вернуться с утра.

По дороге домой мы чуть не налетели на нескольких репок, которые, возможно учуяв нас, завертели головами, втягивая вертикальными рыльцами воздух. Но потом все же ушли. В какой-то момент мы поняли, что заплутали, слишком удалились от дома. Это была катастрофа. Несмотря на всю нелепость ситуации, мы свыклись с нашим обиталищем, считали его уютным, даже родным. Мы тщательно его укрепили, обеспечили комфорт, в погребе — запасы еды, в нескольких минутах от дома — колодец-журавель. Теперь же, если не сможем вернуться, придется все начинать сначала. Каспер сказал, что вряд ли есть на просторах нашей родины еще один поселок, такой же крупный, как этот. За время, что мы потратили на слежку, можно было не то что деревню, а крупный город обойти и не поморщиться. В отчаянии мы бросались в темные подворотни, искали хотя бы какие-то знакомые ориентиры, но все без толку. Мы не боялись пользоваться фонарем, так как репки не могли нас видеть. И все же свет керосинки лишь сгущал темноту вокруг. Увидев водонапорную башню, мы подумали, что будет лучшим решением забраться на самый верх. Репки неуклюжи. Им не залезть за нами. Ну а если все же ломанутся, оборонять узкую лесенку будет удобнее. Там мы переждем до рассвета. Утром осмотримся, даст Бог, увидим, куда нам идти.

Лестница была ржавой, и, взбираясь наверх, мы все думали, что, если она обвалится, нам уже не спуститься. До самого верха мы так и не добрались. Лестница, ведущая на крышу бочки, была изломана и развалилась, едва я потянул ее пешней вниз. С диким грохотом она упала на землю, и мы долго еще всматривались в темноту, понимая, что на звук соберутся все репки, что бродят в округе. Так оно и вышло. Видеть репок мы не могли, лишь слышали их свист и шуршание где-то внизу. Нам оставалось лишь молиться, чтобы они не вздумали подняться. Здесь же, наверху, было узко, неудобно и неожиданно холодно. Одевались под дождь, но тут, на пронизывающем ветру, согреться оказалось невозможно. Слегка спасала керосинка, о которую мы грели руки, а еще Каспер, обойдя бочку по кругу, нашел место, где дуло меньше всего. Мы и не думали о том, чтобы спать. Если полезут репки, нужно быть начеку. В узком пролете биться долго не получится, рано или поздно свалимся вниз. Мы прислушивались к ночным звукам и вглядывались в темное небо, ожидая, как спасения, либо дождя, либо рассвета.

Время от времени я осторожно прогуливался по решетчатому полу, чтобы согреться. В один из таких обходов ясно увидел странное голубое свечение где-то вдалеке. Я позвал Каспера, а когда тот подошел, мы еще долго любовались этим единственным источником света, гадая, кто же его мог включить или забыть выключить в этом богом забытом месте. В который раз я разозлился на себя за то, что не догадался оставить включенной лампу на воротах. Отсюда в такой темноте мы непременно бы заметили ее. А теперь нам ничего не оставалось, кроме как смотреть на чужой свет. Если выберемся из этой переделки, никогда не будем шарохаться по ночам. И обязательно проверим тот источник света. Каспер пару раз засыпал, а просыпаясь, желал идти на свет прямо сейчас. Ему, видите ли, снилось, что это помощь, которая пришла за нами. Мне с большим трудом удавалось охладить его пыл. Там, внизу, бродили дюжины репок, которые непременно бы растерзали нас еще на спуске с хлипкой лестницы.

***

Под утро, когда от холода онемели даже подмышки, я провалился в липкий тревожный сон.

— Коляс. Коляс, — Каспер будил меня громким шепотом, не переставая трясти за плечо. Он тыкал пальцем куда-то вниз, там, в предрассветной сумрачной тишине, сплошной землисто-серой массой торопились куда-то в глубь поселка сотни репок. Они стрекотали, хрипели и посвистывали, спеша убраться до появления солнца. Я невольно схватился за ледяные перила. Казалось, нет ничего страшнее, чем упасть в эту свирепую кучу, хотя вряд ли я долетел бы от страха живым. Когда репки наконец ушли, мы начали осторожно спускаться. Лестница выла и гудела от ветра, и я проклинал себя за беспечность, с которой догадался забраться по ней ночью. Впрочем, темнота, возможно, спасла нас от гибели. При дневном свете мы бы не решились лезть по такой хлипкой конструкции.

Около часа мы безуспешно пытались найти хоть какой-то ориентир, что указал бы дорогу к нашему дому. Свернув в очередной незнакомый переулок, мы услышали странный писк. Репка, не успевшая вовремя убраться, стонала и скрипела, жалобно визжала, передвигаясь на четырех конечностях. Я не мог понять, жжет ли ее солнце, но репка бесновалась от едва занявшихся лучей и стремилась двигаться так, чтобы все время оказываться в тени заборов и деревьев. Приблизившись к ней, я уже было занес пешню, но Каспер остановил.

— Погоди. Посмотрим, куда пойдет. Вдруг выведет сквозь туман.

Идти за репкой было несложно. Она все слабела, а иногда валялась где-нибудь в тени высокого забора по несколько минут. Набравшись сил, продолжала свой ход. Я не испытывал к ней жалости, но все же хотел, чтобы она добралась до края села и указала нам путь. Миновав последние одинокие дома, репка словно почувствовала близкий выход и, встав на ноги, засеменила с неожиданной прытью. Репка знала, что мы идем за ней. Много раз, когда мы приближались, она поворачивала в нашу сторону свою безобразную голову. Но сил сражаться у нее не было, а вреда мы ей не причиняли. Да и солнце подгоняло похлеще бича пастуха. Мы перешли на торопливый шаг, а затем и на легкий бег, но уже не могли догнать репку. Вбежав в туман, она оклемалась и быстро растворилась в нем. Каспер ликовал. Это был совсем другой туман. Нам он казался легкой дымкой, а главное, не было в нем характерного свиста острых ледяных осколков. Мы все бежали вперед, пытаясь найти выход. Я выдохся первым.

— Каспер… — Согнувшись и задыхаясь, я уперся руками в колени. — Каспер, погоди. Ну куда мы спешим? Даже если выйдем. У тебя тесак, у меня пешня. В рюкзаке немного хлеба и одна банка консервов. А там, в лесу, полно этих тварей.

Каспер сдался неожиданно быстро.

— Ты прав. Вернемся назад, разыщем дом, соберемся и уйдем по этому пути.

Когда мы уже подходили к границе тумана, меня полоснуло первым ледяным осколком. Но именно он и спас мне жизнь. Обернувшись, я увидел трех репок, которые были в пяти метрах от нас.

— Каспер!

Выставив вперед пешню, я приготовился к атаке. В тумане репки были совсем другими: они стали скоры, проворны и до невозможности свирепы. Они шустро бегали, пытаясь окружить нас с трех сторон, и беспрестанно свистели.

— Каспер, они нас в туман загоняют. Двигай на солнце.

Не подпуская репок к себе, мы уходили спиной к пятачку, залитому солнечным светом. До него оставалось каких-нибудь двадцать метров, когда одна из репок, неожиданно резко и высоко подпрыгнув, кинулась на меня. Пешня отлетела в сторону, но Каспер успел-таки рубануть репку по шее. Заливаясь бурой кровью, она запищала, катаясь по блеклой траве. Не обращая внимания на раненую подружку, остальные репки бросились к нам. Схватив пешню, я ткнул ближайшую, но раненая, она вцепилась в металл невероятно ловкими и сильными куриными когтями. Каспер, воспользовавшись ее замешательством, рубанул тесаком. Ему удалось отсечь добрую треть корявой головы, репка повалилась замертво. Третья, продолжая свистеть, не решилась преследовать нас, а когда мы уже покидали туман, десятки других репок подбежали на помощь. Они не могли или не хотели покидать границу тумана и, словно призраки, стояли на его краю, шумно вдыхая своими мерзкими вертикальными ноздрями воздух. Раздался тяжелый утробный гул, от которого мою шею сковало льдом, и репки словно по команде удалились обратно в туман.

***

Каспер прикладывал подорожник к рассеченному ледяным осколком запястью. Лицо его, серое, как иссушенная на чердаке мышь, мало чем отличалось по цвету от угловатой морды репки. Я похлопал друга по плечу.

— Во всяком случае, мы попытались. Либо они знают какие-то тропы, либо туман не приносит им вреда.

Каспер с остервенением отбросил окровавленный подорожник.

— А может, они и есть туман? Или живут в нем?

Я лишь пожал плечами. Ответа на этот вопрос у меня не было.

Десятый час мы бродили по поселку. За это время я мог обойти почти весь город своего детства. А он, на минуточку, вмещал два миллиона населения. Нам попадались однообразные дома, домишки, двух- и трехэтажки. В одном месте мы увидели пятиэтажку. Совершенно обычная для нашего мира, здесь, на пустыре, возле редких сельских домов, она выглядела как нечто совершенно фантастическое.

— Каспер, мы таких высоких еще не встречали.

Каспер, мелком глянув на пятиэтажку, почему-то уставился на меня.

— Что зыришь?

Вместо ответа Каспер ринулся к дому.

— Каспер, погоди. Нам ночлег искать надо. Желательно дом с крепким забором. Если репки обложат в квартире, нам не уйти. Каспер, да погоди ты.

Сигая через несколько ступенек, как в далеком детстве, Каспер несся и гремел своими берцами по прохладной лестнице, украшенной сотнями белых плиток. Добравшись до последнего этажа, он выхватил мою пешню и ударил по замку чердачной двери. Каспер долбил его, пока тот не слетел вместе с искореженной скобой. Взобравшись на чердак, мы увидели кучу голубиных перьев и даже скорлупу яиц. Но ни одного голубя мы так и не нашли. Каспер, подняв перо, понюхал его и загадочно посмотрел на меня.

— На чердаке отсидеться хочешь? Или за голубенком пришел?

Каспер расхохотался. В детстве мы лазили на чердак проверять, как выглядят голубята. Голубенка мы так и не нашли, а вот соседская кошка, которую вторую неделю искали всем подъездом, нехило исцарапала Касперу лицо.

Каспер, пригнувшись, поглядел в слуховые окошки, но, ничего не увидев, взобрался на покатую крышу и, держась за антенну, начал осматривать наш поселок. Выбравшись за ним, я после душного чердака с радостью вдыхал свежий воздух. Везде, куда хватало взгляда, тянулись домики, дома, домишки, а вот пятиэтажек не было совсем. В одном месте мы заприметили водонапорную башню. Но даже отсюда она казалась ржавой, а не серебристой. Нашу башню мы так и не разглядели.

— Эх, бинокль бы сюда.

С биноклем, несомненно, было бы проще. Обыщем дом, взломаем двери. Не может быть такого, чтобы на девяносто квартир не пришлось ни одного бинокля. Но сейчас мы слишком устали. Пора искать ночлег.

— Каспер. Ищи дом. Чтобы крепкий, и чтобы забор, и чтобы подальше от дорог. И поближе к этой пятиэтажке.

— А может, тут заночуем? Репки вряд ли по лестнице заберутся.

Идея была неплохой. Но ночевать пришлось бы на грязном чердаке, в голубином помете и перьях. Может, все же взломать квартиру? Квартиру с самой хлипкой дверью мы нашли на четвертом этаже. Она продержалась ровно четырнадцать пинков. Пешню и тесак для такого дела почему-то предпочли не использовать. Когда вошли, увидели обычную двушку: кровати, старый японский телевизор, шкафы. Вряд ли нас можно было назвать ворами. Хозяева уже не вернутся сюда, а если и вернутся, то искусанные репками, с ростками в глазах. Сталкерство увлекло нас: батарейки, кусачки, фонарик, набор отверток, чугунный казанчик, маникюрные ножницы, дюжина мелочей, которые могли пригодиться в хозяйстве и отсутствовали в нашем доме. Я проверил унитаз, в нем еще была вода. Может, все-таки остаться тут? Починить дверь? Нет, надо возвращаться на чердак, а для этого придется перетащить пару матрасов.

Я вышел на балкон. Пятиэтажка одиноко возвышалась над сельским массивом. Где-то вдалеке коричневатыми спичечными коробками выглядывали самые настоящие русские избы. Слишком большое село для такой глуши. На балконе стоял оранжевый «Аргамак» — сани с рулем из далекого детства. Я любовно погладил полозья. Как же мы раньше мечтали о таком. Мы не воры, берем лишь то, что нужно для выживания. Но, если придется здесь встретить зиму, «Аргамак» я непременно позаимствую. До весны. Я стоял на балконе и любовался видами. Страшная ночь на водонапорной башне истрепала последние нервы. Проследив за репкой, мы еще раз убедились, что выхода нет. Оставалось только ждать подмоги, в которую мы уже почти не верили. И все же сегодня я был почти счастлив. Наверное, потому, что зашел и увидел что-то знакомое, близкое глазу и сердцу. А может, и потому, что невозможно быть бесконечно несчастным. Что-то яркое брызнуло мне в глаза, солнечный зайчик? Поднеся руку козырьком, я посмотрел в сторону блика.

— Каспер! Ка-а-аспер!

Он вбежал на балкон, словно пират, командующий абордажной командой, тесак его, готовый изрубить в клочья любого врага, свирепо блестел в лучах начинавшего садиться солнца.

— Смотри. Это же она?

Прищурившись, он уставился по направлению моего пальца.

— Кто она?

— Ну, ласточка. Мозаика на доме. Во-о-он по той дорожке пойдем, не сворачивая. Потом футбольное поле или что это… ипподром? А за ним уже…

Через час мы были у заброшенной двухэтажки с ласточкой на фасаде. Белая грудка птицы казалась кроваво-красной в последних лучах угасающего солнца. Сейчас стемнеет. Но добраться отсюда до нашего дома не составляло большого труда. Мы ликовали, мы были спасены. Весь путь назад мы обсуждали, а не переехать ли в единственную в этом поселке пятиэтажку.

Глава 9

Высотка — так мы любовно называли пятиэтажку. Находившаяся в полутора часах ходьбы от нашего дома, она внесла новый смысл в бесконечные будни. Дождавшись ухода репок, мы тут же выдвигались к высотке, вооружившись, захватив приличный запас еды и инструментов. Два тяжелых лома, фомка и монтировка были припасены на чердаке, засранном не встреченными нами ни разу голубями. Мы ломали все двери подряд и… думаю, следует быть честным, грабили квартиры. Забирали все, что могло быть полезным. В одной из квартир нашли и бинокль, и кучу линз на советские фотоаппараты. Бинокль взяли, а линзы не тронули. Брали мы ровно то, что могло пригодиться или было указано в наших списках. Еда, лекарства, бинты, текстиль, клей, одежда, инструменты, батарейки, заводные часы, посуду, консервы, канцелярские приборы, полезные и интересные книги и даже ружье с патронами. Никогда мы не крали деньги или драгоценности, электроприборы, потому что не могли их использовать. Мебель старались не ломать и вообще прибирали разводимый бардак. В одной из квартир я наткнулся на брелок-глобус. Я мечтал о таком с самого раннего детства. Каюсь, утащил его себе. Но на столе навсегда осталась записка, написанная моим корявым почерком: «Извините, украл ваш глобус-брелок. Готов вернуть или выплатить штраф». Записку завершали мои личные данные, почта и телефон. Каспер квартирам предпочитал высокие балконы, а то и саму крышу, где часами напролет делал зарисовки нашего поселка. В конце концов у нас появилась весьма подробная, выполненная на миллиметровке карта. Глупо было бы потеряться снова, но я считал, что, попади мы в незнакомый район, карта нам вряд ли поможет.

***

Точно помню, что в тот день я мылся в душе. Электричества в высотке не было, а вот вода, горячая и холодная, лилась из кранов в каждой квартире. Был и газ. На нем мы часто готовили. Я блаженствовал, в третий раз намыливая голову, когда Каспер с гиканьем ворвался в ванную. Только тогда я понял, насколько мы стали беспечными за эти недели. Пешня стояла в коридоре, дверь была не заперта. Да, день, но что, если репкам вздумается шататься и днем?

— Быстро за мной. Да скорее же.

Накинув халат, я бросился за Каспером на пятый этаж, где он организовал себе импровизированный наблюдательный пункт. Каспер умудрился вышвырнуть все с балкона, затащив туда походный складной столик, канцелярию, готовальню, бинокль и груду линеек. На столе, приколотый кнопками, был растянут черновик миллиметровки, на котором Каспер успел вычертить порядочный квадрат дворов-домишек по левую сторону от нашей высотки. Каспер тут же сунул мне в руки тяжелый бинокль.

— Зыбай. Да скорее. Где «Овощи-Фрукты», — Каспер указал на одному ему понятную цель, — вон он, внутрь зашел.

Понимая, что я никак не могу найти, куда смотреть, он подошел ко мне сзади и навел бинокль, прижав к моим глазам. Каспер уже собрался проверить цель сам, когда я заметил человека в рваной одежде. Тот, озираясь по сторонам, таскал из магазина «Овощи-Фрукты» какие-то мешки и складывал в кучу. Мы редко, но видели несчастных, бесцельно шатающихся по поселку. Но этот был не похож на репкину жертву. Во-первых, он постоянно смотрел по сторонам, во-вторых, возился с мешками. Поведение его было вполне осознанным.

— Далеко он от нас?

— Метров четыреста.

Мы бежали вниз, прыгая через пять ступенек. Полуденное солнце пекло немилосердно, я был рад, что не успел высушить волосы. Еще один поворот, и мы были у цели. Бомжара в рваном безразмерном сером свитере и коричневых, слишком толстых даже для осени штанах, в черных потрепанных сапогах и с широкой повязкой на лбу тащил очередной мешок, когда мы осторожно выглянули из-за поворота. Бомжара скинул ношу с плеч и неторопливо пошел к двери магазина. Там, схватив клюкатую палку с железным набалдашником, он проворно выскочил на улицу и выставил палку в нашу сторону.

— Чу! Мелядь! Чу…

Осторожно ступая по пыльной дороге, он пошел в нашу сторону. Я удивился его кошачьей пластике, тяжелые сапоги не издавали ни звука.

— Чу!

Мы стали медленно отступать, приготовив пешню и тесак. Справа от мужика заскрипела гонимая порывом ветра деревянная калитка. Крюк-набалдашник тяжелой клюки со страшной силой обрушился на нее, пробив скрипящее дерево. Мужик, выломав доску, быстро вытащил клюку и вновь замахнулся, продолжая свой ход. Лишь теперь я понял, что глаза мужика наглухо закрыты повязкой. Мужик не быстро, но неотвратимо шел в нашу сторону. Было ясно одно: нам предстояло бежать или биться. Мощные плечи под безразмерным свитером давали понять: легкого боя не будет. Это не репка, что загнется после пары ударов. Мужик и близко нас не подпустит, скорее, размозжит голову своей ужасной клюкой. Оставалось одно — бежать. И дрожать каждый день, зная, что он бродит где-то поблизости и уже не даст нам покоя.

— Че нэ мелядь!

Я испугался касперовского изменившегося голоса едва ли не больше, чем мужика. А тот сразу остановился и прислушался, склонив голову набок.

— Еть те дидко?! Али жовух?

Скосив глаза на Каспера, я тихо его спросил:

— Он на каком говорит?

Каспер, кажется, даже не услышал меня. Зато мужик прекрасно все понял. Сделав выпад, он со свистом рассек клюкой воздух перед собой.

— А но чомор! Еть те дидко?! Еть те жовух?! Чабай! Чабай!

Каспер не своим голосом быстро выпалил:

— Жовух то, жовух. Двое нас, жовухов. Не губи. Не убивай.

Мужик по-птичьи быстро повернул голову в сторону Каспера.

— Коли жовух, бишь ичь-ичь. — Вытянув вперед ладонь, он двумя пальцами начал подзывать нас к себе.

— Ичь-ичь. — Мужик повторил свои слова, жестом призывая Каспера. Мой друг осторожно пошел вперед. Шел он медленно, делая крохотные шаги. Я поднял пешню. Мужик тут же уставился на меня, наверное, видел через повязку.

— Брось пешню. Брось ее на хрен! — Каспер говорил громким шепотом и заметно нервничал. Швырнув пешню на землю, я понял, что сейчас все зависит от друга. Мужик так и не выбросил свою клюку. Когда Каспер подошел к нему почти в упор, тот сам шагнул вперед и начал ощупывать Каспера от волос до пояса. Оружие ли он искал, хотел ли убедиться, что перед ним человек, мы так и не узнали. Лишь окончив осмотр, мужик улыбнулся, обнажив гнилые, коричневые зубы.

— Боде дыхом жда, жовух. — Мужик провел пальцами по щеке Каспера. Затем уставил в мою сторону три пальца, сложенные в пирамидку. — Еть те хвыя тя?

Каспер рассмеялся. Мужик снова улыбнулся.

— Нет. Не девушка это. Тоже жовух. Друг это мой.

— Чуп смердяш оки хвыя? — Мужик растянул обветренные губы в улыбке.

Каспер посмотрел на меня, едва сдерживая смех.

— Ты че как телка надухарился?

Понюхав майку, я ответил:

— Не духарился я. Голову шампунем мыл.

Незнакомец еще долго улыбался, затем, втянув ноздрями воздух, зашагал к своим мешкам. Каспер двинулся за ним.

— Послушай, дадо, как там по-вашему… — Махнув рукой, он продолжил: — Как нам отсюда выбраться? Где мы? Что это за место?

Мужик словно и не услышал его. Взвалив мешки на плечо, он молча поплелся куда-то. Каспер догнал его и залепетал что-то в самое ухо. Я не слышал их разговора. Незнакомец, ответив что-то, крепко сжал Касперу плечо и ушел восвояси. Вернувшись ко мне, Каспер задумчиво посмотрел на пешню.

— Что? Что он тебе сказал?

— Знаешь, я сам ничего не понял. Условились увидеться здесь завтра в это же время.

— Условились… это ты у него словечкам научился?

Каспер ничего не сказал, улыбнувшись, он зашагал к нашей пятиэтажке.

***

В ту ночь мы решили остаться в высотке. Делали уже так не раз. Ночевали на чердаке, накидав кучу матрасов, или в квартирах, забаррикадировав выломанную дверь. Подъезд — не только свой, но и соседние — мы запирали на здоровенный засов. Ночью смотрели в окно с балкона. Репок поблизости видно не было, но где-то в поселке раздавался их гнетущий свист. Утром, наспех позавтракав, мы стали готовиться к свиданию с незнакомцем. Как и при любой встрече с туземцами, не помешали бы дары и еда. Еды особо брать не стали, а вот даров было хоть отбавляй. Зная, что и в какой квартире лежит, мы быстро собрали наше подношение: удобный топорик, куртку, спортивный костюм, отменные горные ботинки, несколько ножей, банку меда, алкоголь, сигареты, гель для душа (баня ему точно не повредит), вместительный рюкзак. Каспер хотел подарить еще кучу вещей, но я понимал, что за раз все не унести. Но один подарок все же он захватил. Велосипед. В высотке их было несколько. Детские, дамские, горные, в одной из квартир даже обнаружился трековый велик. Видно было, что стоил он не меньше средней машины. Нам же он был без надобности. Раздолбанные, лишь местами асфальтированные дороги для такого не покрытие. Мы ограничились горными байками, существенно облегчив наши ежедневные поездки к высотке. В качестве подарка мы захватили велик из третьего подъезда. Выглядел он неплохо, лишь подкачали шины и смазали цепь, благо насосов у нас было целых три, ну а масло водилось в масленках швейных машинок. Каспер дал почетный круг, велик ехал ровно, не шумел и не бренчал. Не было у него багажника (велы с багажниками мы забрали себе), но рюкзак, который мы тоже собирались подарить, должен был решить вопрос.

Ни в назначенное время, ни через пятнадцать минут мужик так и не появился. Мы уже собирались уходить, когда он выскочил на нас из-за того же угла, за которым мы прятались вчера.

— Пако собе. — Каспер степенно поклонился, прижав кисть к шее.

— Пако собе, жове, — мужик ответил тем же поклоном.

Началась торжественная церемония вручения подарков. Мужик несказанно был рад удобному топорику, спортивный костюм ощупал и бережно сложил в рюкзак, куртку напялил сразу. Вытащив заскорузлые, вонючие ноги, обернутые какой-то серой ветошью, он тут же нацепил ботинки, провозившись с ними столько, что мы так и не поняли, подошел ли ему размер. К ножам мужик был равнодушен, но промычал что-то вроде благодарности. Мед, едва вдохнув его аромат, хлебал прямо из банки, благо тот был не слишком густым и лился, закапав новую куртку. Мужик отпил немного рома, крякнул и, нащупав банку меда, как следует закусил. Сигареты вернул, а вот гель для душа забрал, при этом улыбнулся мне хитрой улыбкой. Подарки были сложены в рюкзак, а я подогнал велосипед, пару раз звякнув в звонок. Трясущимися руками мужик вцепился в руль и начал щупать раму и седло, оставляя липкие медовые разводы.

— Велосипед. Настоящий. На ходу?

Я как-то не придал значения его словам, но Каспер насторожился сразу.

— Вы… вы по-нашему говорите?

Мужик быстро повернул к нему голову.

— По какому это еще «по-вашему»?

— Ну, вчера. Вы же вчера на ялу со мной говорили.

— А ты его знаешь?

Каспер, смутившись, пожал плечами.

— Ну, по книгам.

— Вот и я по книгам. Проверял я вас, ребятки. Уж не она ли вас заслала.

— Кто она?

Но мужик пропустил мой вопрос мимо ушей. Он выпрямился и отрапортовал.

— Личный адъютант приват-доцента Русского Ботанического общества, Исаака Бенционовича Шлемера, Ерофей Козедуб. Или Еропка, если угодно.

— Но… Исаак Шлемер в шестнадцатом году… аспидово древо.

— Именно так, молодой человек. Именно так. Господин Шлемер не просто нашел аспидово древо, но и описал его подробно. Не верите? Образцы древесины мы захватили с собой. Даже не спрашивайте, где мы их хранили, чтобы доставить в первозданном виде. Исаак Бенционович всю жизнь посвятил изучению народности ялу.

Поставив велосипед на ножку, я нечаянно звякнул им. Еропка резко, по-звериному повернул голову ко мне.

— Сейчас какой год?

— Двадцать четвертый, — мы с Каспером выпалили одновременно.

— Как двадцать четвертый? Я же беседовал с несчастным, которого в сорок восьмом…

Каспер, который стоял и не вмешивался, заявил:

— Исаак Шлемер открыл аспидово древо в тысяча девятьсот шестнадцатом. Прошло сто восемь лет.

— Господь с вами, православные. Вы-то как и откуда сюда попали?

Мы с Каспером наперебой начали рассказывать про наши злоключения, но Еропка зашипел, словно гусь:

— Тише, тише вам. Расщебетались. Тут у всего есть уши. Потешки ночью придут, все секреты выведают. Домой ко мне уйдем. Там все обсудим.

— Может, лучше вы к нам? В высотке заночуем.

Еропка лишь помотал головой.

— Не можно. Без василькового света никак не можно. Потешки вмиг доберутся.

— Так не добрались же пока.

— Это до вас. Вы еще для них не пахнете. Вы для них вообще пока что в какой-то мере не существуете даже. У меня покойнее будет.

***

Еропкин велик пришлось отогнать обратно. Еропка был слепым. Любой здравомыслящий человек догадался бы об этом еще вчера. Но мы с Каспером в последнее время здравомыслием не отличались, потому и препирались всю дорогу до подъезда, спихивая друг на друга вину за то, что проворонили слепоту. Выгнав свои байки, мы быстро домчали до «Овощей-Фруктов» и забрали Еропку. Он с удовольствием согласился ехать на касперовском багажнике. Багажник был крепким, велик — выносливым, разместились, поехали. Мне же достался Еропкин рюкзак с гостинцами, и я еще раз порадовался тому, что не дал Касперу загрузить его под завязку. Ехали мы не больше получаса. Временами Еропка приказывал остановиться, чтобы пощупать местность. Он отлично ориентировался пешком, но при поездке боялся потеряться.

— Я все тут знаю. Каждый дом, каждый двор. Но потешки все новые дома строят. Вашей, как вы ее называете… верхотуры…

— Высотки.

— Именно. Вашей высотки месяц назад и в помине не было. Старые дома они почти не сносят, а вот новые иногда подстраивают. Вот и плутай потом.

— А кто они такие?

— Потешки-то? Хмарины детки.

— А Хмарь кто такая?

— Мама их проклятая. Без рук, без ног рожденная. На слепом туре ездит, страх наводит. Он — ее ноги, а она — его глаза. Все по порядку расскажу. Вы мне главное поведайте, вас потешки не кусали?

В один голос мы ответили, что нет.

— А не врете?

Мы начали убеждать, что и в мыслях не было.

— Впрочем, если врете, вам же хуже. Спасения нет.

— Скажите, а отсюда вообще спастись можно?

Еропка хохотнул.

— Сам не знаю. Сто восемь лет тут уж живу, все никак не спасусь.

Я жал педали и злился на себя, на Еропку, на тупые вопросы Каспера. Разве он не видит, что перед нами сумасшедший? Сейчас завезет куда-нибудь подальше, добирайся потом через все село. А вдруг опять потеряемся. Мы давно уже мчали вдоль старых, полуразвалившихся хибар-землянок, я таких не видел даже на картинках. Шумно втянув воздух, Еропка промолвил:

— Ах. Синей плесенью пахнуло. Извольте направо посмотреть. Жилища коренных ялу.

Каспер, заглядевшись на хибары, едва не свалился с велика.

— Это не декорации?

— Как сказать, как сказать, милостивый государь. Потешки сами выдумывать ничего не умеют. Строят лишь то, что видели или помнят их жертвы. Ну, или пленники. Но строят они на совесть. Отличий не найти.

— А зачем им все это?

— Чтобы лукошки для малых потешек там устроить. С удобствами, так сказать, с комфортом. Тогда и лукошко подольше прослужит, и потешкам радость. Как-никак, мечтают когда-то как люди обустроиться.

Роскошная высокая Еропкина изба стояла на холме, огражденном густым и крепким частоколом от десятков маленьких, почерневших от времени, полуразвалившихся лачуг. Не было здесь (как у высотки или у нашего дома) ни асфальта, ни телеграфных столбов. Да и лачуги-декорации казались совсем уж чуждыми в сравнении с тем районом, в котором обосновались мы с Каспером. Пошарив за пазухой, Еропка достал толстый проржавевший ключ и, нащупав дверь в заборе, в три поворота отпер огромный замок.

— Ерофей… — Каспер посмотрел на меня, словно ища подсказку.

— Титович я.

— Ерофей Титович. Мы тут много домов облазили. Репки эти, ну, то есть потешки, они ведь и не такие замки ломали. Мы на ночь железную калитку на чугунный лом запираем. Да еще и шест железный…

Махнув рукой, Еропка пригласил нас во двор.

— Сломают. Они и лом, и шест ваш сломают. А не сломают, так влезут.

— Так не влезли же.

Еропка подошел к Касперу и обнюхал его по-звериному.

— Живые вы. Никак не пойму, как потешки вас сюда заманили. А пробудете подольше, пахнуть духом перестанете, тут вам и конец. — Еропка недобро засмеялся. Заперев дверь, он постучал посохом по крупному стеклянному фонарю, густо вымазанному синей краской. — Вот. Вот от них защита. Свет васильковый. Не видят сквозь него потешки, пуще солнца его боятся. Они чуткие, хоть и глазов у них с рождения нету.

На просторном дворе за частоколом был узкий колодец, грядки с растениями, похожими на перец, сарай был завешан вяленым мясом, в крытой поленнице умело сложены дрова. Еропка, схватив меня за куртку, торопился, тащил в дом.

— Скорее. Темнеть начнет, потешки полезут. Сюда они редко ходют, да как знать, трое по дороге прокатились, вдруг учуют.

— Так у вас же фонарь васильковый, сами говорили.

Еропка развернулся к Касперу так, словно видел.

— Ишь, умный нашелся. Я тебе про фонарь, может, просто так брякнул, а ты и поверил. Эх, ворона. Ну да ладно. Фонарь и вправду их в стороне держит. У потешек ума чуть. А вот хозяйка их, что на дне глубокой пропасти дремлет, та хитра. Умна. Потешки всю ночь тут крутиться будут, все хозяйке доложат, как бы чего не выдумала. Так что сидите в избе до утра и мне особо не перечьте. Много о чем потолковать надобно.

***

Миновав сени, мы попали в огромную комнату, возможно, горницу с гигантской русской печью, у окна стоял крохотный деревянный столик. Рядом несколько стульев, один из них — дешевый пластиковый, с таких обычно летят, подломив ножку, разбуянившиеся алкаши. Были тут и лавки, и что-то, напоминавшее топчан. Еропка, несмотря на слепоту, вертелся волчком и был спор на хлопоты. Мигом растопил печь, разогрел чугунок, достал деревянные плошки и щедро плеснул каждому варева из картошки, моркови и мяса. Рагу ли это было или жаркое, мы особо не разбирались. Увидев, как жадно Еропка поглощает свою стряпню, поняли, что травить нас не собираются, и принялись за еду. Было вкусно, но соли не хватало. Гонять слепого за солонкой мы не стали. Еропка, спохватившись и словно прочитав наши мысли, отложил ложку и метнулся к шкафу. Вернувшись, выставил на стол солонку, горчицу в миниатюрном бочонке, краюху хлеба. Из сеней он притащил графин, заполненный бледно-зеленой жидкостью, по вкусу напоминавшей домашний квас. После двух стаканов я чувствовал себя так, словно выпил шесть кружек пива. Меня и Каспера так и подмывало начать разговор, в голове скопилась сотня вопросов. Думаю, Еропке, торопившему к себе домой, тоже не терпелось нас расспросить. Но, предчувствуя долгий разговор, ели мы молча, и никто не обронил лишнего слова. Поев, Еропка вытер рукавом жирный рот и, убрав посуду, оставил на столе лишь графин с пьяным квасом.

— Ну что, соколики, наелись? — Он улыбнулся искренней, радушной улыбкой, после которой трудно было поверить в его злобный смех у калитки. Мы начали наперебой благодарить Еропку за ужин. Остановив нас жестом руки, он сделал большой глоток из жбана, подлил нам квасу (при этом не перелив и наполнив стаканы с поразительной точностью).

— Начну с конца: сам не знаю, как отсюда выбраться, и, признаюсь честно, потерял всякую надежду и счет дням.

Каспер, едва дождавшись, когда Еропка закончит свою речь, тут же вставил:

— Но как…

— Погоди, не перебивай. Придет и ваша очередь. Хотите знать, как я сюда попал? Расскажу. Но вначале вы.

Несмотря на то что Еропка уставился повязкой на меня, рассказ начал Каспер.

— Меня Рома зовут, но с самого детства все называют Каспер. А это Николай. Так вот, я историк. Изучаю народность ялу. И Олеся, моя знакомая, пригласила нас в эти места, обещая показать… — Каспер замешкался. Воспользовавшись паузой, я тут же начал говорить:

— Она нам аспи… — Каспер больно наступил мне на ногу. — А-а-ай!

Еропка всполошился.

— Чего кричишь?

— Да этот… ножкой стула мне палец отдавил.

Поморщившись, Еропка нетерпеливо помахал рукой.

— Продолжай, продолжай…

Стукнув меня коленкой по ноге, Каспер продолжил:

— Мы с Олесей в лесу разминулись. — На этих словах я внимательно посмотрел на Каспера, одарив меня ледяным взглядом, тот как ни в чем не бывало глядел на Еропку. — Начал глючить компас, знаете, что такое компас?

— Зюйд-зюйд-вест. — Еропка снова улыбнулся. Каспер в растерянности посмотрел на меня. Повернувшись к Еропке, он продолжил:

— Так вот, глючил компас, в лесу творилось что-то непонятное.

— Глючил — это из строя вышел?

— Да. В общем, мы потерялись и попали в туман. Там осколки какие-то странные летают, то ли камешки, то ли лед…

— Кутерьма Нелепая, хм-м-м. — Еропка задумчиво погладил бороду.

— Ну вот, бежали мы от этой Кутерьмы Нелепой и сюда попали.

— Погодите, а потешки? Где потешки-то вас подстерегли?

— Да не стерегли они нас. Мы их уже тут впервые увидели.

— Ой, врете. Если потешка укусила, то конец один. Ходить будете сонными, аки мухи. Потешки вас туда, куда им нужно, загонят и деток своих малых в глазки высадят.

Еропка отправился куда-то в глубь хаты, притащил шкатулку, вывалил из нее несколько темных пилюль, словно слепленных из пережеванных еловых шишек.

— Ешьте.

— Зачем?

— Ешьте, говорю, дуры!

Похолодев, я понял, что пешня осталась во дворе на велике. Тесак же Каспера лежал у рукомойника. Я снова посмотрел на литые плечи Еропки. Даже двоим не справиться. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, я глянул на рукомойник.

— Да не ищи ты оружию свою. А хочешь — возьми. И пику с улицы возьми.

Каспер пытался меня удержать, но я все же выбежал на улицу и взял пешню. За стол я не садился, но Еропка не проявлял агрессии. Расстегнув куртку, полученную от нас в подарок, он спокойно, без истерики опустил ворот свитера, обнажив крепкую землистого цвета седую грудь.

— Коли! Коли, раз не доверяешь. Думаешь, просто все? Думаешь, не ушел бы я так, если б мог? Ешь лекоподие, пока не поздно.

Каспер задумчиво взял в руки пилюлю.

— Каспер. Не смей. Может, он отравить нас хочет. Каспер!

Я пошел к нему, но Еропка не препятствовал. Только рывком снял повязку, обнажив две огромных, зияющих давнишних раны на месте глаз. Стало по-настоящему страшно.

— Скот мы для них, братцы. Обычный скот. Господин Шлемер все про них знал. И то не уберегся. Погубили его потешки. — Еропка опустил голову. Не выпуская пешни из рук, я сел за стол, Еропка повернул ко мне свои пустые глазницы. — Вот ты пику сжимаешь, не доверяешь, а ведь Исаака Бенционовича они в ту ночь погрызли. Еле отогнал. Только не сказал он вовремя. Не первый был это их укус. Третьего дня хозяин до ветру ходил, не заметил, как сзади подобрались и за спину чикнули. Думал, царапнули, но пилюли все же приготовил. И уж тогда мне все рассказал. А ночью его опять куда-то черти понесли. Знамо куда. Вернулся весь искусанный потешками. Морозило его всю ночь, а потешки рядом крутились, да только подойти боялись, потому как васильковый фонарь я жег. Каюсь, грешен. Совсем ненадолго под утро задремал. Исчез Бенционович. Теперь уже навсегда. Сколько его ни искал, ни кликал, пропал человек. А потом и я к ним попал. Три ночи вон из тайги шел. За это время и двух часов не проспал. Иду, нога свербит. Повернулся, а она в кровище вся. И тьма потешек сзади плетется. Зажег я фонарь, пилюлю выпил, да, видать, поздно. Мало что помню с тех пор — гонят меня потешки, страшно, жутко, а ноги сами плетутся. А потом тьма. Избу помню, знатно она скотиной воняла, лежу на мокрой перине, а потешки возятся вокруг, хлопочут. И снова тьма. А потом боль. Дикая, невыносимая. Глаза как от ада горят. Не стерпел я боли этой, руками глаза повыдергивал. Да только не глаза это уж были, потешки отродий своих в меня высадили. С тех пор и не вижу ничего.

— Как получилось, что потешкины дети не растерзали вас?

— Так я же их полусырыми вытащил. И такая меня мерзость взяла, что рвал я их в клочья, а потом бежал оттуда вприпрыжку. Вернутся потешки, за деток страшно отомстят.

Мне сразу вспомнился ужасный писк и свист, раздававшийся, когда мы кончали отравленных потешек в доме-ласточке.

— И все эти годы, всю эту сотню лет вы тут живете?

Еропка горько усмехнулся.

— Живу… Это разве жизнью назвать можно? Уж лучше в ад. Все сложно. Всего за раз не объяснишь.

Я чувствовал, что от кваса глаза слипались и движения становились совсем уж вялыми. Куда-то улетучилось бешеное любопытство. Казалось бы, вот он, человек, который ответит на все наши тайны. Но нет. Язык словно прилип к нёбу. Я поглядел на Каспера. Неужели его так же штырит? Крякнув, Еропка убрал квас со стола и принес флягу с другой жидкостью.

— Пейте. Березовый сок.

Еропка разлил всем совсем по чуть-чуть. Каспер выпил залпом. Еропка же смаковал. После жирного ужина сильно хотелось пить.

— А можно еще квасу?

Еропка подозрительно посмотрел на меня.

— А березовый сок?

— Так мало же тут. — Я прикончил сок залпом. Лишь когда поставил стакан на стол, Еропка улыбнулся.

— Сейчас принесу.

В сенях раздался звон. Когда мы прибежали туда, Еропка неловко собирал осколки.

— Разбился, окаянный. Ты уж не обессудь. Хотите, чаем напою?

Еропка проворно растопил самовар, мы пили крепкий ароматный чай из блюдец, что называется, по-купечески. Чай великолепно и быстро утолил жажду, но мы пили дальше и не думали останавливаться.

— Здесь время идет по-другому. Для меня год, сорок, а теперь и сто восемь — особо разницы нет. Все превратилось в длинный монотонный день. С детства я охотой промышлял. Потому-то Бенционыч и в помощники выбрал. И тут это умение шибко пригодилось. Чутье звериное у меня. Слышу, как мыши в погребе деток делают. Хоронился от потешек, благо им и без меня несчастных хватало. Разыскал себе убежище на старой пожарной каланче. Уж каланчу бы я ни с чем не спутал. Ночью забирался наверх и лестницу за собой поднимал. Так и жил. А однажды в поисках харча забора коснулся и понял: синий. Точнее, голубой. Не верите?

Еропка протянул руку к Касперу и потрогал рукав его куртки.

— Красный.

Поднявшись из-за стола, он подошел к Касперу и коснулся брюк.

— Желтый, нет… светло-коричневый, что ли?

Опустив глаза, я посмотрел на касперовские бежевые брюки. Еропка начал трогать наши предметы, называя цвета: синий, белый, черный, нет, скорее темно-серый. Потом он щупал лаймовый шнурок моей куртки:

— Ярко-желтый? Нет? Светло-зеленый? Не пойму цвет.

— Это лайм.

— Лайм? Что еще за лайм?

За окном стремительно темнело. Еропка, выскочив наружу, зажег несколько фонарей, висевших над частоколом. Самый большой, с толстым стеклом, горел над калиткой. Светили фонари тусклым васильковым светом, едва разгонявшим темноту. Только сейчас я понял, что в доме нет ни одной лампы.

— Ерофей Титович, может хотя бы лучину зажжем?

Пожав плечам, Еропка ответил:

— Воля ваша. Мне она ни к чему.

У Еропки нашелся приличный запас керосиновых ламп, да и керосина было не меньше четырех бидонов. Мы зажгли керосинку, на всякий случай поставив ее на пол и завесив оконце дерюгой.

— Не боись, хлопцы, не видят они. На свет не сбегутся. Но, если тут пройдут, от моих фонарей, как от огня, даже нет, как от Ситеча разбегутся.

— Кто такой Ситеч?

— Длинная это история. Ребятки, милые, Христом Богом вас молю, выпейте лекоподие. Меня только оно и спасло.

— Ерофей Титович. Прошу, поверьте. Не кусали нас потешки.

— Уверен? А ты его осматривал? — Еропка указал на Каспера пальцем.

— Сымай одежу, Николай. А ты, Рома, смотри его. Смотри внимательно, словно клещей ищешь.

Еропка был талантливым психологом. Это я понял, когда Каспер разглядывал мою ногу, а я, стоя в чем мать родила, смотрел на Еропку и пытался понять, видит ли он хоть что-то или все же нет.

— Нет укусов, Ерофей Титович.

Собрав в шкатулку пилюли, он погрозил пальцем.

— Если цапнут, сразу ко мне или лучше вот, — Еропка дал каждому по четыре штуки, — пейте сразу все. Я одну пил, не помогло.

— Откуда вы узнали про таблетки?

— Да не я узнал. Бенционыч научил. Я лишь проводником ему служил. Эх, Бенционыч, Бенционыч. Какой человек был. Какой человек.

— Может, он знал, как выбраться отсюда?

— Может, и знал. Спроси его теперь.

Я буркнул себе под нос, что Бенционыч, небось, давно уже в потешкину грядку превратился. Сказал это я так тихо, что и сам-то еле расслышал. Но не Еропка.

— Шутить изволите, молодой человек.

Опустив глаза, я ответил:

— Извините. Глупая шутка.

— Если бы… если бы все было так просто. Если бы жертва, послужив, как вы смели выразиться, грядкой, растерзывалась потешкиным пометом и на том все кончалось, это было бы счастьем. Счастьем для всех этих бедняг, которые, заплутав в лесах, потерявшись на болотах, отбившись от родных и близких, стали жертвами этого треклятого места. Вы в дома заходили? Видели чаны с…

— Заходили. Видели ванну с останками в какой-то жиже, кровь не кровь…

— Лучше вам не знать, что это. Только вот потешки, вырастив малят, скормив им жертву, собирают останки по кусочкам. И в чан. Проходит время, и снова жертва шатается по этому чертову аду. Уйти не может, Кутерьма Нелепая, аки скотину, бичом назад загонит. Да и не соображает ничего уже несчастный. Лишь боль чувствует. А потешки тут как тут. Грызут. В новую хату загоняют. Ложись, мол, Сысой Капитоныч, пришло время грядушкой для наших детушек послужить. И ложится Сысой Капитоныч, и выцарапывают эти твари своими курьими лапами глаза, высаживают своих отродий и ждут, когда потомство на свет выйдет. И так – без конца и края, пока уж совсем тело не истреплется.

— Но зачем? Зачем они так делают?

— А зачем ты живешь? Я живу зачем? Эти тоже жить хотят.

— Они трупы, монстры, домовые? Может, мутанты?

— Не знаю, кто такие муканты, но ни те, ни другие. И не нежить. Хмарины детки они, вот кто.

— А кто такая Хмарь?

— Ты ж историк вроде? Легенды и мифы ялу изучать не приходилось? То-то же. А вот Исаак Бенционович, тот все про ялу знал. Знал, да не уберегло его знание. Эх…

Еропка насторожился, прислушался к чему-то, хотя для нас стояла полнейшая тишина. Успокоившись, он заново растопил самовар и принялся за свой долгий рассказ.

Глава 10

Не было у нее ни имени доброго, ни лика ладного. На свет едва появилась, мамко со страху ее об пол шмякнула. Не до смерти. Жаль, наверное, что не до смерти. Родилась она ни то ни се, без рук, без ног, да еще и левый глаз бельмом затянут. Тятька и на руки брать не стал. Собрались ялу, рядят-гадают, что дальше делать. Думали-думали, ничего не решили. И погубить нельзя, и жить ей незачем. На ночь в холодной избе заперли, авось сама до утра не доживет. Матери строго-настрого кормить запретили. Какой там кормить. У бедняжки со страху молоко в грудях то ли скисло, то ли и вовсе сгорело. Утром пришли — жива уродица, укусила повитуху до крови. Повитуха дня три еще прожила да в диких судорогах скончалась. Долго еще с древа ее длань, от укуса почерневшая, казала туда, куда уродицу утащили. А утащили ее старейшины далеко-далеко, в леса дремучие, где даже совы летать боятся. Бросили на пеньке и поскорее восвояси сбежали. Не померла уродица, Хмарью стала. Туры дикие, свирепые ее выходили, молоком своим жирным выпоили. С детства теленка себе в стаде присмотрела, слепого, хилого, в парше. Уж на что стадо его не любило, а Хмарь приласкала. Небось тоже, как и она, немощный, никому не нужный. Вырос тур, сильным быком стал, рослым. Всех своих недругов на рога насадил, все стадо разогнал. Ушли они с Хмарью в такие дремучие леса, что сам дедушка-лесовой туды ходить срамится. Хмарь слепому туру глазами стала, тур же ей руки-ноги заменил. Никто не знает, как они там выживали, а те, кто знал, давно уже на елях вековых повысохли. С тех пор ездила Хмарь на туре и жила на нем. Все зверье от нее бегом бежало, такая страшная была. Горе бортнику, горе дровосеку, горе охотнику, в леса зашедшему. Хмарь увидит, засвистит своим гнилым свистом, тура натравит. Тур не сразу путника кончит. Вначале все нутро ему наружу рогами вывернет, а потом зашвырнет на сосну и пасется день, пасется другой. Несчастный стонет, а тур с Хмарью ликуют-светятся, радуются лютой гибели человеческой.

Жила Хмарь с туром долго, все живое губила, мстила за судьбу-кручинушку. Потом решила деток завести. А как тут заведешь? В жены никто не возьмет, тур мужа не заменит. Думала-думала, гадала-гадала, гоняла тура по чащобам и собирала лесные коренья: дикую репу, гуру и андыр. Бросила она репу, раскололась репа, тур репку вмиг сжевал. Бросила гуру, на весь лес зловонный запах пошел. Бросила андыр, покатился андыр, ударился о пенек и тоненьким голоском засвистел:

— Больно мне, матушка, было.

Разлилась благодать в черном сердце Хмари. Чем не сынок? Матушкой зовет. Да и язык его лишь она разумеет. Разыскали они с туром лежку медвежью, разбудили медведя, брюхо ему вспороли, желчью землю оросили. Собрала Хмарь ту землицу, слепила из нее тельце чахлое. Приставила Хмарь к тельцу андыр, тут же запищал обрубочек:

— Матушка, что же вы меня, без рук, без ног оставите? Не хочу, не хочу-у-у.

Наказала Хмарь дитятко, а то плачет на весь лес, свистит. От свиста все живое разбегается, кровь у зверья в жилах кипит, аки жжа. Поймала Хмарь тетерева, поймала глухаря, забрала их лапы когтистые, вернулась к дитятку. Будут тебе руки. Будут ножки. Задергало, задрыгало дитятко своими глухариными ручками, забегало тетеревиными ножками. Бегает, кричит, есть просит. Чем же кормить? Молока у Хмари нет, что молока, грудей-то нет. Разыскал тур кабаниху, затоптал поросят. Вот малютка и пытался кабанью грудь сосать. Да ничего не вышло, ротик-то у него зубатый. Только кусать получалось. А Хмарь смотрит, как тот старается, и со смеху покатывается. Экий ты забавный, весь корявый. Да еще и трапезничать не умеешь, всю рожицу кровью кабаньей измазал. Вот потеха так потеха. Быть тебе за это навеки Потешкой. Так и нарекла Хмарь свое дитя. Стала с ним по лесу колобродить, страх на зверье и люд наводить. Вырос Потешка, спрашивает у матери, почему без одежды он. А та ему отвечает, где же она одежду-то ему в лесу раздобудет. Вот Потешка и отвечает: когда лед таял, отрок малый, одного с ним росту, под лед провалился. Люди его вытащили, в последний путь как следует отправили. На дереве висит. Вот его одежду Потешка себе и приберет. Так тому и быть. Бегал теперь Потешка в саване погребальном, небо гневил.

Пришел злой человек в лес мед собирать. Взобрался на дерево, а Потешка свистит, погубить хочет, мать и тура зовет. Свистел-свистел, а человек со страху с дерева свалился, да прямо на Потешку. Шею тому сломал. В это время Хмарь с туром и явились. Разозлилась Хмарь. Вмиг человека кончила. Выла три дня от горя по дитятке. А потом съела его на память. Прошло совсем немного времени, вот чудеса. В животе у нее тук-тук, тук-тук. Велела она туру живот свой рогом вскрыть. Тур все в точности исполнил. А у Хмари там целых два Потешки заселились. Схватила Хмарь потешек, разыскала мужика, ничего от него уже не осталось, волки да стервятники растаскали тело, только голова и осталась. Взяла Хмарь голову и потешек малых в очи выклеванные высадила. Выросли там потешки, тело дочиста подъели, сразу большими стали. Хорошие помощники потешки были. Дом ей выстроили, аккурат как тот, в котором родилась. Только не по нраву ей дом пришелся. Слишком много боли и зла она там вытерпела. Сожгла Хмарь дом дотла. Решила никогда к людям не возвращаться, в селах не жить. Как состарился один потешка, так Хмарь его тут же и съела. Новых потешек родила. А второму наказала еще дом выстроить да заманить путника усталого, заплутавшего. Так и пошло с тех пор у них: потешки деревню строят, людей заманивают, деток Хмариных селят, войско ей растят.

Собрала Хмарь войско несметное, пошла на ялу битвой кровавой. Много лет бились ялу с Хмариным войском. Родился на свет богатырь Ладко. Видит, плохо дело. Всех жовухов погубила Хмарь проклятая. Остались у ялу лишь старики, хвыи да детки несмышленые. Выковал себе Ладко палицу размером с утес, собрал дружину смельчаков и начал биться с Хмарью. Три года бился Ладко, на четвертый, потеряв дружину и коня, наконец одолел. Но и после гибели Хмарь за себя мстила люто. Кто ни посмотрит на ее бельмо, вмиг становится лунооким. Снял тогда Ладко с себя кушак заветный-заговоренный. Обернул им Хмарины очи, завязал потуже, да еще и гвоздями трехвершковыми к мёртвой голове приколотил, чтобы никто того кушака снять больше не мог. Дружине и люду насмерть запретил смотреть на это диво. Разыскал в дремучем лесу пропасть бездонную. Туда и бросил Хмарь вместе с туром, без тризны, без поминок. Потешки без матери быстро ослабли, лишь жалобно свистели. Велел их Ладко казнить до смерти и в ту же яму бросить. Не послушались его люди. От мести жгучей, да и забавы ради многих потешек живыми побросали.

На следующий день был великий пир. Столы ломились от яств, впервые за долгие годы люди радовались ночи. Не придут потешки, не уведут на лютую погибель. Стали все чествовать Ладко. Старцы согнулись возле его избы в глубоком поклоне, хвыи, нацепив венки, гимны запели. Жовухи сдвинули кружки с брагой, а дети закричали от радости. Вышел Ладко, весь в белом, только кушаком алым рубаху перетянул. Глянули ялу и в один голос ахнули со страху. В глазах у Ладко светились две ярких серебристых луны. Не уберегся сокол от Хмариных чар. Видать, пока с кушаком возился, все же уронил взгляд на бельмо ее проклятое. Навсегда стал лунооким. Не стал молить богатырь о пощаде. Не стал вспоминать прежние заслуги. Для суровых заветов ялу избранных не бывает. Перед тем как уйти навсегда в лес, выбрал Ладко самую статную, самую юную, самую крепкую девушку. Ушел с ней в избу. Вернулся к людям, поклонился в ноги.

— Народ ялу. Хмарь кончилась, на дне глубокой пропасти пристанище свое нашла. Она мертва, но и мертвое вернуться может, дабы зло лютое сеять. Я не избежал чар Хмари и потому ухожу. А она, — Ладко указал на девушку, — родит от меня дитя. Пусть дитя разыщет меня в лесу, когда подрастет. Я передам ему мудрость, научу бороться с Хмарью. Чтите заветы отцов. Любите друг друга. Не сейте раздоры. И всегда судите по справедливости.

Люди плакали, молили остаться, но завет не преступишь. Ладко ушел. А у девушки родился сын. И, как завещал Ладко, разыскал отца. Ладко, обучив сына, тут же испустил дух. Сын достойно проводил Ладко и передал знания дочери. А дочь — своему старшему сыну. Так возник и продолжился род Ситечей — хранителей народа ялу. Долго жили ялу в мире и неге. Стали беспечны, ленивы, забыли о Ладко. Лишь Ситечи смутно помнили легенду и кое-как выполняли обряды. Но и они обленились. Перестали в лес ходить, слушать голоса ушедших предков. Перестали мудрости у высших сил учиться. Перестали бросать васильки, дабы обуздать ярость мертвой Хмари на дне пропасти.

Прошли сотни лет. Каждый год в ночь гибели Хмари из чащобы доносился невообразимый, ужасный вой и свист. Ялу запирались по домам и дрожали от страха. Ситечи-хранители боялись нести васильки. Иногда вой доносился и посреди года, тогда жди несчастий и неурожаев, жди падежа птиц и зверья. Дрожит под ногами земля. Старцы говорят, то лютые потешки грызут камни, грызут землю, вырваться наружу хотят.

***

Еропка давно закончил рассказ, мы же сидели, смотрели на него и ждали продолжения. Первым заговорил Каспер:

— Получается, Хмарь все же выбралась наружу?

Еропка ухмыльнулся.

— Вряд ли. Скорее, потешки прогрызли себе ход, охотятся на людей, готовят новую армию потешек.

— А Хмарь?

Еропка пожал плечами.

— Ждет своего часа, крепнет, когда-нибудь возглавит это жуткое войско.

Я в сердцах наклонился к Еропке.

— Но что могут сделать эти… уроды? Они слабы, неуклюжи. Разве что много…

Мне ответил Каспер:

— Ты же помнишь, что они творят в группах.

Еропка покачал головой.

— Потешки не люди. Это что-то вроде роя, косяка рыб.

— Коллективный разум?

— Можно и так сказать. Когда собьются в огромные стаи, когда их Хмарь в бой поведет, ничто не сможет их остановить.

— А они есть… ну… в нашем мире?

— И в вашем, и в моем, и везде. И вообще, это все части одного мира. Только Ситеч способен их тут запереть навеки. Вопрос в том, что вы не видите потешек, как не видите, скажем, домового, Шиша, кикимору и многого другого. Думаю, и в ваши времена люди пропадали в лесах.

Каспер посмотрел на меня.

— Ориентировки.

— Почему Ладко не погубил Хмарь до конца?

— Потому что не знал, как. Исаак Бенционович считал, что Ладко, если вообще предположить, что такой образ существовал, неправильно провел обряд. Точнее вообще его не проводил. Не знаю, дожила ли до ваших дней легенда про Бабу Ягу?

Мы энергично закивали.

— Вот таких, как Хмарь, следовало запечатывать в избушках на курьих ножках. Возможно, другие народности так и делали, и потому леса до поры до времени были спокойны. Но ялу, именно ялу нарушили правило или не знали о нем. Итог…

За Еропку закончил Каспер:

— Итог — народности ялу больше не существует.

Я тут же встрепенулся и затараторил:

— Но ведь мы видели избушку и закова... — Каспер ударил меня по ноге так, что я даже подскочил от боли.

Еропка, вцепившись в столешницу, спросил:

— Что? Что вы видели?

Каспер, дабы сменить тему, спросил:

— Ерофей Титович, скажите, а потешек победить как-то можно?

— Как?

— Я говорю, потешек можно победить?

— Поодиночке — вполне. Сам губил их сотнями. Но вместо убитых приползут новые, более свирепые и голодные. Раньше их не так уж и много было. Вы видели это селение? Здесь же дома чуть не с начала истории.

— Девятый век, — Каспер авторитетно заявил это, наливая себе чаю, — землянки, которые мы видели по пути сюда, — это девятый век, если не декорации.

— Получается, потешки готовят армию много веков?

Еропка пожал плечами.

— Для них, да и для нас в этом месте время течет иначе. Потешки лютуют не каждый год. Иногда на века впадают в спячку. Просто вам не повезло.

— Почему они не живут тут?

— Солнечно тут. Им тьма нужна. Или Кутерьма Нелепая. К тому же потешки не могут долго находиться вдали от праматери. А она, судя по рассказам Ладко, в глубокой пропасти. Без нее потешки сгинут.

Каспер свирепо посмотрел на меня, но я и не собирался ничего говорить.

— Какой-то замкнутый круг. Это место создали потешки, но они служат некоей Хмари. Получается, только победив Хмарь, мы сможем выбраться отсюда?

Еропка, немного подумав, ответил:

— Там, за Кутерьмой Нелепой, прохода нет. Вы будете плутать по диким лесам до скончания веков и никогда не вернетесь к себе.

Каспер, поставив чашку на стол, сказал:

— Но ведь ни Хмари, ни потешек больше не будет, и люди где-то там, — Каспер махнул в сторону рукомойника, — перестанут пропадать.

— Альтруистично мыслите, милостивый государь.

Я поддержал Каспера.

— Надо любой ценой прекратить этот ад. Потешки выращивают в жертвах-лукошках своих детенышей, те жрут бедолаг, а потешки запускают цикл заново. Может, их сжечь всех? Похоронить? Почему они не умирают?

— Слюна потешек — нечто вроде консерванта. Не зря же Хмарь использовала андыр, родственника репы, который полностью исчез к шестнадцатому веку. Так вот, андыр был чем-то вроде мандрагоры, редчайшим целебным растением, лечившим от всех хворей. Его сок и дарит укушенным бесконечную жизнь. Потому-то несчастные обречены на вечные муки.

— Может, пострадавших хотя бы спрятать? Ну, есть какой-то выход?

— Ялу писали, что сжечь пленников Хмари можно лишь смолой аспидова древа. Единственное аспидово древо, которое нам удалось разыскать в шестнадцатом году, осталось в далекой Сибири. И да, в нем совершенно не было смолы. Боюсь, господин Шлемер в погоне за славой принял желаемое за действительное. И аспидово древо существовало лишь в воображении ялу.

Каспер осторожно вступил в разговор:

— Но как же так? Я сам читал работы Шлемера и был уверен, что ему удалось разыскать настоящее древо.

Еропка улыбнулся.

— Увы, я лично был с господином Шлемером, видел все своими глазами, наблюдал, как подтасовывались факты. Впрочем, верить никто не запрещает. Возможно, что кто-нибудь когда-нибудь это древо найдет.

— Уже нашли! — Еропка и Каспер с удивлением уставились на меня. Глаза Каспера готовы были вывалиться в чашку с чаем, Еропкины густые брови над повязкой сложились гармошкой.