Системный тактик 7

Глава 1

Сегодня просыпаюсь позже, чем вчера — за дверью уже слышны голоса охраны.

Разговаривают двое, и на этот раз я прекрасно их понимаю. Один жалуется, что ночная смена опять задержалась на сорок минут, второй отвечает, что через Арку доставили ещё одну группу и теперь свободных людей еще меньше.

Вчера я уловил бы знакомые слова, связал их с интонацией и достроил смысл. Сейчас слышу всё: проглоченные окончания, ленивое «gonna», небрежное ругательство.

Голова трещит, но честно — это малая цена за знание чужого языка.

Я лежу неподвижно и слушаю, пока голоса не удаляются. Фокус восстановился до десятки, но похоже Система продолжала сортировать английские слова из памяти даже во сне.

Я поворачиваюсь на бок, натягиваю одеяло до подбородка и несколько раз беззвучно произношу фразу, услышанную за дверью. Язык сначала цепляется за непривычное положение, но потом я использую Метку приоритета, и звуки выравниваются. На четвёртой попытке я воспроизвожу фразу охранника почти идеально: проглатываю тот же звук, ставлю ударение туда же, даже заканчиваю фразу с его усталой злостью. Без Метки останется лёгкий акцент, но под ней я способен убрать его полностью. По крайней мере, на знакомых словах. Для свободного разговора ещё потребуется практика, и я планирую сегодня изрядно попрактиковаться.

Метка забирает единицу Фокуса, зато ответ на главный вопрос получен. Я могу свободно говорить на английском. Показывать это всем подряд пока незачем. Да, я заявил, что выбрал Лингвиста сразу после перехода. Да, никто на Земле не знает, сколько времени такому классу требуется на язык. Возможно, настоящий Лингвист уже разговаривал бы лучше меня. Однако чем позже наблюдатели поймут, что я полностью понимаю их разговоры, тем больше скажут рядом со мной.

Заслонка на двери отъезжает, в окошке появляется лицо охранника.

— Встать. Руки держать на виду.

Снова стяжки, белый коридор, повороты и лестница.

Сегодня я слышу, о чём переговариваются сопровождающие: один спрашивает, тот ли я мальчишка, который вчера устроил сцену; второй отвечает, что тот самый, наследник какой-то там семьи. Я иду между ними, опустив плечи, и старательно делаю вид, что их разговоры значат для меня не больше, чем щебет птиц.

В комнате для бесед меня ждёт женщина в сером костюме, та самая, что сидела рядом со следователем вчера. Только сегодня следователя нет.

Женщина кажется ещё менее заметной без него: лет тридцать пять, может, чуть больше, бледное лицо без косметики, светло-каштановые волосы стянуты назад в куцый хвостик, который не только не украшает её, но и даже делает чуть некрасивее. Костюм сидит аккуратно, но на локте ткань примялась, под глазами залегли серые полукружья. На ногтях нет ни лака, ни следов того, что он когда-либо там был.

Если бы над людьми находились бы системные статусы, над ней висело бы: «Вышла замуж за работу. Супруг требователен, ревнив и не отпускает домой».

Переводчик уже на месте, причем на этот раз другой. Крупный мужчина с короткой шеей, тяжёлой нижней челюстью и неподвижным взглядом сторожевого пса. За зеркалом наверняка по-прежнему сидят наблюдатели.

Женщина представляется как Эмили Харт. Уже прогресс, вчерашний следователь никак себя не обозначил, а вот она более разговорчива.

Она сразу же объясняет через переводчика, что она не следователь в привычном смысле, а всего лишь заместитель. Людей из-за Арки приходит все больше, поэтому следователь сегодня занят другими делами.

Женщина открывает тонкую папку и сообщает тему для разговора: лжет, что люди, анализирующие вчерашние показания, считают, будто между Землёй и Эвалармом должно быть как можно меньше враждебности, поэтому она попытается подружиться со мной, как с представителем Дома Даллосов. Эмили хочет понять, могу ли я стать дипломатической ниточкой.

Дальше следуют вопросы, на которые я охотно отвечаю. Рассказываю, что отец настроен вполне мирно в отношении землян, и если я вернусь живым и невредимым и расскажу, что земляне лечили раненых и готовы обменивать пленных, отец своего настроя и не изменит.

— Когда ваша встреча с отцом состоится, вы сможете убедить лорда сотрудничать с нами?

— В первую очередь я стану убеждать его, что с вами куда проще договориться о торговле, допустим. Сотрудничество… ну, это зависит от того, что вы под этим словом понимаете.

Елей льётся ровной тонкой струйкой. Я хвалю разумность женщины, говорю, что согласен: дела лучше решать миром. Не пытаюсь очаровать женщину за столом; под наблюдением это выглядело бы подозрительно, да и восьмёрка Харизмы не превращает меня в героя любовного романа. Но характеристику я все-таки использую. Я замечаю, на каких моих словах Эмили прекращает записывать и слушает внимательнее, когда ждёт возражения, после каких ответов расслабляет плечи. Я подстраиваю длину фраз под её темп, не перебиваю, задаю встречный вопрос там, где она готова давать объяснения. Чем дольше мы говорим, тем легче понимать, какой тон она воспримет как уважительный, а какой — как заискивание.

В обществе Эваларма использовать Харизму намеренно считается дурным тоном. Официально, конечно же. Но я и не в обществе Эваларма, и друзей в этом кабинете у меня нет.

Когда Эмили сообщает, что готова ходатайствовать о моей встрече с родственниками, я с облегчением улыбаюсь. Но затем женщина добавляет: возможность такой встречи будет зависеть и от моей откровенности.

Вот и её пряник, и кнут.

— Чем полезнее окажутся мои ответы, тем быстрее я увижу семью? — уточняю я.

— Я сказала, что это повысит вероятность, — уклонилась она от прямой лжи.

— Тогда я постараюсь быть настолько полезным, насколько позволяют мои знания, — говорю чуточку нервным тоном. Наверное, так бы и сказал подросток, да?

Сомнения в том, имею ли я право подстраиваться под неё и располагать к себе, становятся еще слабее. Женщина не пытается причинить мне зло, она просто делает свою работу, в которой манипуляция пятнадцатилетним пленником — всего-лишь рабочий момент.

— Я начал учить ваш язык, — говорю я в какой-то момент и добавляю по-английски, старательно ломая каждый звук:

— Гуд морнинг, мисс Харт. Ай лёрн ёр лэнгвидж вэри фаст.

Произношу это настолько плохо, что меня едва понимают. Интонацию копирую с пародийного школьного чтения из прежней жизни.

Переводчик тяжко вздыхает и закрывает лицо ладонью. Эмили смотрит внимательнее.

— Для одного дня неплохо, — отвечает она на английском.

— Если нас выпустят из этих стен, я с удовольствием поговорю с вами без переводчика, — добавляю я на столь же ломанном английском. — Для практики.

Эмили откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на меня.

— Сожалею, но меня ещё никогда не тянуло на… на беседы с настолько молодыми людьми, Корбин.

— Очень жаль. Моё первое дипломатическое поражение.

На этот раз она улыбается.

Я ничего не добился, кроме нескольких секунд ее хорошего настроения, зато отыграл пару баллов. Теперь Эмили будет помнить не только вчерашнюю истерику, но и интересного подростка.

К концу разговора она отвечает на мои вопросы охотнее, чем в начале. Объясняет, что раненых действительно лечат и обращаются с ними хорошо. Говорит, что ситуация за Аркой «остается стабильной», что бы это ни значило.

Я же спрашиваю, удаётся ли ей спать и пару минут мы оживленно беседуем на отвлеченные темы, прежде чем женщина спохватывается и говорит, что беседа закончена.

Перед моим уходом она обещает передать наверх предложение о встрече с Даллосами и узнать, можно ли организовать контакт с кем-нибудь из моих близких. Не обещает результата и наверняка лжет, но я благодарю её так, словно результат уже гарантирован, и спокойно позволяю охранникам снова затянуть стяжки.

В камере меня ждёт завтрак. Каша успела схватиться плотной плёнкой, чай остыл, но я съедаю всё. Затем хожу от двери к окну, шепча услышанные английские фразы и тут же исправляя мелкие ошибки. На настоящем допросе язык выдержал: я понял почти каждое слово до перевода, включая два выражения, значения которых раньше только угадывал. Говорить свободно тоже смогу.

К обеду нас выводят в общий зал. Сегодня людей здесь уже больше пятидесяти, охраны тоже прибавилось. Я беру поднос, сажусь так, чтобы видеть раздаточную и оба входа, и впервые рассматриваю пленных не как растерянную толпу, а как возможный набор ресурсов. Историк Терен на месте, Лиара тоже. Есть пожилой артефактор с ожогами на пальцах, двое складских писцов, торговые поверенные, слуги, кучер с опухшей щекой, женщина-лекарь без сумки и инструментов, несколько чиновников в серых робах.

Боевых классов здесь нет, их держат отдельно. Даже вчерашний караульный пропал. Нет людей с ладонями, мозолистыми от занятия с оружием, нет ни одного Защитника, Стрелка, Боевого мага или Полевого бойца.

Значит, боевых, которых доставляют из-за Арки, держат отдельно… Довольно логично.

Или пристреливают и не тащат через Арку, — подсказывает внутренний голос.

Каша во рту становится безвкусной.

После обеда меня возвращают в камеру, где по-прежнему нет ни одной книги, и самым популярным досугом являются переговоры с кем-нибудь через стенку или сон.

Я жду. Сначала по коридору возят тележку, потом меняется смена, потом за окном начинает темнеть.

Часов нет, но по шагам, раздаче воды и включившейся лампе под потолком проходит не меньше трёх часов.

Эмили в разговоре подметила, что может вести беседы, если я «вдруг вспомню что-то еще полезное».

Вечером персонала меньше. Сейчас идеальное время, если я хочу побеседовать с ней без наблюдателей и переводчика.

Я трижды стучу костяшками в дверь. Потом еще трижды. Наконец заслонка отъезжает.

— Что?

Я вижу того же охранника, который утром стоял на повороте. Отвечаю на английском, чудовищно растягивая гласные:

— Ай римембер. Импортант. Сэй ёр босс. Арка. Пипл.

— Ни черта не понял… Завтра передашь, что ты там хочешь сказать.

Окошко закрывается.

Я начинаю стучать снова. Не быстро и не громко, но монотонно. Костяшки отзываются болью, металл гудит, звук уходит по коридору и возвращается.

Монотонность раздражает не только меня. Охранник дважды проходит мимо, один раз бьёт ладонью по двери с другой стороны и требует прекратить. Я прекращаю на минуту, затем возобновляю удары.

Примерно через десять минут снаружи щёлкает замок.

Дверь распахивается. В камеру входят двое. Первый хватает меня за локоть, второй разворачивает к стене и заводит левую руку за спину. Я не сопротивляюсь, но это не мешает ему потянуть выше, пока в плече не вспыхивает боль, а по предплечью не растекается горячая полоса. Шиплю от боли.

— Думаешь, вы здесь неприкасаемые, урод? — шипит он мне в ухо. — Думаешь, можно весь блок на ноги поднять, потому что тебе захотелось поговорить?

Он тянет руку ещё выше. Приходится встать на цыпочки. Из груди вырывается короткое шипение; его я не изображаю.

— Импортант, — повторяю сквозь зубы. — Босс.

— Сейчас ты получишь босса, урод…

Охранник так затягивает стяжку на руках, что пластик врезается в кожу. По коридору меня ведут быстрее обычного, грубо толкая на поворотах.

— Пшел!

Плечо ноет, пальцы левой руки покалывает. Я запоминаю голос и лицо охранника. Глядишь, может и встретимся в другом антураже.

Меня приводят в пустующую допросную и усаживают за стол.

Эмили появляется минут через пять.

А я думал, она утром выглядела уставшей. Теперь же кажется, что ее все это время бросали по комнате с мягкими стенами. Пиджак расстёгнут, хвостик чуть покосился набок. В одной руке папка, в другой бумажный стакан с кофе. Она останавливается на пороге, узнаёт меня и вздыхает:

— А, это вы…

— Йес. Ми, — отвечаю я на своём лучшем «плохом английском».

Она ставит кофе на стол и говорит, что придется подождать, пока переводчик подойдёт через несколько минут. Я качаю головой.

— Не нужен. Я могу говорить сам.

Последнюю фразу произношу чисто, но не идеально: оставляю лёгкую интонационную шероховатость. Эмили озадаченно замирает.

— Утром вы едва связали четыре слова.

— Я проверял произношение. Как вы знаете, вчера я выбрал класс Лингвиста. Вчера и сегодня я прак-ти-ко-вал-ся.

Эмили задаёт несколько вопросов на английском. Сначала простых — как меня зовут и понимаю ли я её. Потом просит объяснить, о чем я хотел поговорить. Я отвечаю связно, один раз намеренно перестраиваю предложение, обходя слово, которого не знаю. Её удивление становится настороженным интересом.

Люди Земли не понимают пределов классов, поэтому она не может вскрыть мою ложь.

В дверь стучат. Входит утренний переводчик, всё с тем же хмурым лицом.

— Спасибо, Мейсон, — говорит Эмили. — Он утверждает, что уже освоил английский. Я проверила, и мы действительно можем общаться без перевода. Можете возвращаться к делам.

Мейсон переводит взгляд с неё на меня.

— За сутки? Хм… Я бы всё равно остался.

Эмили колеблется, но все-таки мотает головой:

— Вас ждут в третьей комнате. Здесь я справлюсь сама.

Дверь закрывается.

— Извините, а мы можем… ну… поговорить вдвоем?

Эмили чуть пожимает плечами и поворачивается к охранникам.

— Вы тоже можете подождать снаружи. Спасибо.

Они не спорят, но выходят неохотно.

— Не обольщайтесь, запись идёт, — говорит Эмили, заметив мой взгляд. — Точно, вы же не понимаете… Запись — это как запоминание происходящего.

Киваю. Женщина рассеянно продолжает:

— Сегодня все специалисты нарасхват. Руководитель занимается с новыми людьми, переводчики тоже заняты. Даже к лучшему, что вы можете общаться на нашем языке, без посредников.

Сведения полезны: значит, прямого наблюдения за нами скорее всего нет, руководителя рядом не будет. Отлично!

Я называю причину, подготовленную ещё после обеда: говорю, что готов рассказать ей про классы. Информация интересна и Эмили быстро записывает информацию, которую я ей выдаю.

— Кстати, что с вами произошло? — наконец смотрит женщина на мое запястье. Я уже минут пять держу его на столе — так, чтобы красная полоса от стяжки была четко видна.

— В каком смысле?

— Я про вашу руку.

Вздрагиваю, смотрю на руку.

— Ах, это… Это, ну… Ничего.

Прячу запястье.

Женщина вздыхает.

— Я поговорю со сменой.

— Хорошо… Кстати, как вы планируете связаться с моей семьёй?

Перевод темы резкий, но усталая Эмили принимает резкость за растерянность. Она напоминает:

— Чем откровеннее вы будете, тем выше шанс, что вопрос о встрече вас с семьей рассмотрят быстро. Как именно, я не знаю. Этим будут заниматься другие люди.

Она произносит формулу мягко, почти по-доброму.

Утром её слова показались мне обычной манипуляцией и сейчас я это подтвердил. Из меня будут выдаивать информацию и вряд ли отпустят. Да и отца проще контролировать, когда сын в заложниках. Зачем им дружба с Домом, если этот же дом можно держать в рабах?

Я больше не колеблюсь и мысленно отмечаю задачу: сделать так, чтобы Эмили Харт захотела защитить меня сильнее, чем соблюсти порядок. Как это обеспечить? Как ее расположить к себе? Сумею ли я? Хватит ли времени и невеликой Харизмы?

Анализ разбирает весь наш диалог: дыхание сидящей напротив женщины, паузы в ее речи, положение рук, скорость ответов, каждое движение глаз к папке, двери и красной точке камеры. На зеркало она ни разу не посмотрела — вряд ли за ним кто-то есть.

А потом в дело снова вступает Харизма.

Эта характеристика не подчиняет человека мгновенно (по крайней мере, не на моих восьми баллах). Сначала я начинаю замечать больше. Отмечаю, как она поправляет хвостик, когда собирается вернуть официальный тон. Вижу, что прячет ладонь под стол после слишком личного вопроса. Смотрит на дверь всякий раз, когда вспоминает о правилах, и на меня — когда думает о том, ради кого эти правила должны существовать.

Как опытный дипломат, я чуть копирую ее движения, подстраиваю темп голоса под её усталое произношение, не тороплю, позволяю тишине продлиться ровно столько, чтобы она захотела заполнить её сама.

Чем дольше продержится контакт, тем больше я повлияю на Эмили.

Я рассказываю про Эваларм, и вместе с этим сам задаю вопросы. Слова ложатся вокруг женщины нитями: я слегка цепляю за чувство долга, потом — за одиночество. Я отслеживаю ее реакцию и мимику, и когда разговор заходит за ответственность, ловлю отклик. Ага! Тут определенно что-то есть.

Если бы рядом сидел переводчик, если бы у двери стоял охранник, они заметили бы, что Эмили отвечает пленнику подробнее, чем намеревалась, что она чуть улыбается на неловкие шутки, что ее взгляд подолгу задерживается на моём лице, будто на монетке в пальцах гипнотизёра. Но Мейсона рядом нет. И я не на Эваларме, где собеседники искушены достаточно, чтобы по косвенным признакам заметить влияние Харизмы.

— Прошу прощения, а ваша запись всегда включена во время допросов, или камеру можно отключить? — спрашиваю я.

Эмили чуть хмурится.

— Камеры отключать запрещено.

Значит, еще рано. Если сама идея отключить камеру кажется ей неприятной, тут еще работать и работать. Но все лучше, чем сидеть в камере.

Я устраиваюсь на стуле удобнее. Это у Деллы симпатию я вызвал почти сразу, а тут работа будет долгой.