Системный тактик 5

Глава 1

Сначала исчезает холод металла под пальцами. Следом пропадают мягкая спинка кресла, пол под ногами и мерное тиканье часов. На короткое мгновение меня подхватывает тошнотворная невесомость, а затем совсем рядом кто-то тяжело выдыхает, щёлкает застёжка ремня и звучит спокойный мужской голос:

— Проверить снаряжение.

Я открываю глаза в чужом теле — массивном, крепком. Плечи охватывают ремни разгрузки, под плотным дорожным плащом давит лёгкий доспех, на левом предплечье закреплена кожаная трубка с картами. Часть ощущений приглушена, однако мир вокруг расцветает красками, становится невероятно четким. Похоже, носитель записи снова Наблюдатель. И он знает, что зрители будут смотреть его глазами.

Имя из учебного кристалла удалили. Когда командир обращается к нему, в речи остаётся короткий провал — словно человек на полуслове перевёл дыхание.

Перед Лонбрайджской Аркой выстроились одиннадцать человек. Ни шуток, ни беспокойных разговоров, ни последних советов от провожающих. Закрепитель проверяет тяжёлый контейнер с маяком, Проводник перебирает стеклянные колбы в мягких гнёздах, бойцы подтягивают ремни на щитах.

Командир проходит вдоль строя, задерживает взгляд на каждом и останавливается перед серой плёнкой, уже затянувшей пустой проём.

— На той стороне у нас двадцать пять минут. Первые три от точки не отходим: Закрепитель ставит маяк, Проводник проверяет среду. Без моего приказа ничего не трогать и ни к кому не приближаться! Если увидим разумных, наблюдаем. Контакт только по моей команде.

Последние слова отзываются во мне-настоящем осторожным облегчением. По крайней мере эта группа не собирается хватать и тащить в портал первых встречных. Причины такой сдержанности пока неизвестны (может, потому, что кристалл готовили для рассылки по Домам под видом УЧЕБНОГО), но такой подход меня радует.

Внутри Арки густеет тусклая серая плёнка. По ней расходятся ровные круги, будто от камня, брошенного в пруд. Руны на опорах загораются снизу вверх: сначала белым, потом холодным голубым. Воздух становится плотным и металлическим на вкус; волосы под подшлемником приподнимаются, а зубы сводит от слабой дрожи. При прошлых просмотрах подобного не было.

— Сопряжение удерживается, — сообщает оператор. — Расхождение в пределах допуска. Окно стабильно. Двадцать пять минут у вас точно будут.

Плёнка перестаёт отражать зал. За ней нет ни пейзажа, ни света другого мира — одна молочная глубина.

Закрепитель проходит первым, удерживая конец длинной веревки. Следом исчезают командир, двое бойцов и Проводник.

Носитель делает шаг, на миг теряет опору, и пространство сжимает его со всех сторон. Звук обрывается, холод проникает под одежду. А потом — рывок веревки, и подошва уже встречает твёрдую каменистую землю.

Чужие колени пружинят, рука сама ложится на рукоять короткого клинка. Перед глазами двоится, но зрение быстро проясняется.

Нас встречает сухой предрассветный холод. Воздух почти ничем не пахнет: немного пылью, нагретым за день камнем и техническим маслом. Небо ещё тёмно-синее, лишь над холмами тянется бледная полоса.

На первый взгляд мы посреди обычной пустыни — я вижу плоскую каменистую землю, редкие жёсткие кусты и красноватые возвышенности вдали. Но стоит внимательнее осмотреться, и становится понятно, что мы далеко не в глуши.

От ближайшей дороги до горизонта тянутся тысячи прямоугольных зеркал. Они стоят одинаковыми рядами на металлических опорах, разделённые узкими проездами, и все до единого повёрнуты к земле под одним углом. Между рамами уходят в грунт кабели, на серых коробах видны фабричные крепления, номера и предупреждающие наклейки. А в центре этого зеркального поля возвышается белая башня с тяжёлой, расширяющейся кверху вершиной.

— Вот это формация… — выдыхает один из бойцов.

— Рун нет, — отзывается мастер. Он уже присел у основания ближайшей рамы, но держит руки при себе. — Ни одной. Зато все детали одинаковые. Удивительно, как под копирку…

Закрепитель опускается на колено возле точки выхода. Самой Арки с этой стороны больше нет, над камнями заметно лишь лёгкое дрожание воздуха. Мужчина достаёт из контейнера короткий маяк на четырёх складных лапах, прижимает его к земле и проводит большим пальцем по рунному кольцу. Под опорами вспыхивают молочно-белые линии.

— Связь с Лонбрайджем есть! Обратный проход смогу открыть по команде минуты за две.

Проводник раскладывает приборы. Громко сообщает, что воздух вполне пригоден для дыхания (но это носитель знает и без него), зато магический фон настолько слаб, что накопители почти не получают подпитки.

Кто-то негромко шутит про мертвый мир. Проводник смотрит на уходящие к горизонту ряды зеркал и качает головой.

— Мир не мёртвый. Просто всё это работает без маны, на каком-то ином виде энергии.

Солнечная электростанция? Только странновато, я привык видеть солнечные батареи, огромные пластины, но не думал, что бывают электростанции из тысяч зеркал. Но если я прав, зеркала должны собирать свет в одной точке, нагревать рабочую среду, а дальше — пар крутит турбину и та дает электричество.

Наблюдатель активирует навык.

Пространство вокруг становится резче, я вижу мир будто не чужими глазами, а на экране кинотеатра в невероятно четком разрешении: ветер гонит песок вдоль рам, и я вижу едва ли не каждую песчинку. Слышу, как где-то за холмами ровно работает двигатель.

Именно в этом состоянии абсолютного всеведения я замечаю на башне небольшую камеру — она потихоньку вертится и размеренно осматривает поле. Такие же тёмные головки закреплены на столбах вдоль дороги. Одна разворачивается точно к группе и больше не вертится.

— За нами наблюдают, — отмечает носитель. — Устройство на столбе развернулось ровно на нас и больше не движется.

Бойцы работают без спешки: один приподнимает щит, второй вытаскивает из-за пояса жезл. В направленном на камеру наконечнике собирается голубое свечение, однако командир останавливает его раньше, чем заряд успевает сорваться набалдашника:

— Не надо ничего ломать! Если местные уже знают, что мы здесь, повреждать эту штуку бесполезно. К тому же мы не враждебны. Мы прибыли сюда за пробами, а не за дракой. Работаем!

И в этот момент восходит солнце. Первый луч касается зеркального поля, где-то внутри рам начинают двигаться механизмы, и ближайшая панель плавно меняет угол. Следом приходит в движение весь ряд, потом соседний, и через несколько секунд движется вся пустыня.

Тысячи зеркал поворачиваются почти одновременно. Белые блики бегут по доспехам и лицам; люди вскидывают руки, один из бойцов ругается и отступает, приняв движение за запуск защитной формации.

Но зеркала не целятся в нас. Отражённые лучи сходятся на вершине башни, и тёмный приёмник наливается белым сиянием. Над ним дрожит нагретый воздух. Ни выброса маны, ни вспыхнувших знаков, ни управляющего заклинания — только точная геометрия, механика и солнечный свет, собранный с площади в несколько квадратных километров.

— Они сделали искусственное солнце! — ошеломлённо произносит мастер.

Я едва не усмехаюсь. А что бы он сказал, увидев ГЭС, перегородившую реку?

Носитель поворачивается к дороге. На краю поля стоит щит с арабской вязью и латинскими буквами: «NOOR OUARZAZATE. ACCÈS INTERDIT — HAUTE TENSION».

Похоже, не Россия, даже не близко. И всё же при виде заводского шрифта, знакомого знака электрической опасности и самой обычной дорожной таблички у меня перехватывает горло. Земля, Земля… До моего прежнего дома отсюда тысячи километров, но все-таки ностальгия накатывает со страшной силой.

Но не успеваю я толком насладиться своим родным миром, как вдали появляется белый автомобиль. Он дальше чем в километре, однако, похоже, движется именно к группе.

Наблюдатель присматривается. Ему даже бинокль не нужен — по краям зрение размывается, в середине будто выкручивается на зум, и я отчетливо вижу за лобовым стеклом две фигуры.

Командир сверяется с карманными часами, коротко смотрит на машину.

— Контакта не будет! Три минуты на общий обзор и образцы с земли. Механизмы не трогать. Потом возвращаемся. Наблюдатель, сначала осмотрись на местности. Не увлекайся отдельными предметами.

Носителя явно учили создавать полезные записи. Он не дёргает головой, а медленно ведёт взгляд слева направо, фиксируя башню целиком, ряды зеркал и их размеры рядом со стоящим бойцом. Потом последовательно отмечает одинаковые зеркала, болты, ограждение вокруг зеркал, камеры, далёкие здания.

— Сколько здесь таких установок? — спрашивает командир, оглядывая уходящие к горизонту ряды.

— Несколько тысяч. Точнее отсюда не сосчитаю. Каждая движется отдельно, но поворачиваются они согласованно. Управление, вероятно, общее: наблюдающий механизм заметил нас, и повозка сменила направление раньше, чем люди смогли увидеть нас сами.

Запись на мгновение замедляется. По изображению проходит зеленоватая рябь, камера на столбе обводится светлым контуром, и в память вклинивается чужой голос:

Двенадцатый мир — мир технологий. Отсутствие магического излучения не означает отсутствия связи. Если вы не применяете магическую маскировку, любое неизвестное устройство, направленное на вас, следует считать способным передавать сведения на расстояние.

Мастер находит у края дороги старый осколок, отколовшийся от панели, поднимает его щипцами и прикладывает к измерительной пластине.

Материал оказывается обыкновенным стеклом с отражающим слоем — хорошо обработанным, но не драгоценным. На вопрос бойца о ценности находку мастер качает головой:

— Важен не этот кусок. Смотри: они сделали несколько тысяч одинаковых рам: один размер, одни крепления, одна обработка. До миллиметра схожи! Эти ребята сумели повторить сложную вещь столько раз, сколько им понадобилось.

Появляется следующая голосовая отметка:

Предмет, изготовленный тысячами экземпляров, говорит о развитом производстве. Двенадцатый мир, несмотря на его магическую примитивность, может удивить точностью механизмов, массовым производством и технологичностью.

Проводник докладывает, что принесённые накопители расходуются как обычно, но восполнять их на месте почти нечем.

Командир велит считать любой долгий выход полностью зависимым от запаса с этой стороны.

Тем временем мастер через оптическую трубу изучает башню электростанции.

Один из бойцов приседает возле кабельного короба и принимает чёрную молнию на жёлтом треугольнике за знак местного Дома. Наблюдатель резко одергивает бойца, запрещая касаться крышки: прокачанное Восприятие улавливает гудение электричества.

Новая вставка. Голос архивного работника сообщает, что механизмы таят в себе молнии, electrichestvo, и их не стоит трогать до проверки специалистом-техником.

Высокий назойливый гул заставляет всех поднять головы. Над зеркалами появляется небольшой тёмный дрон. Четыре винта сливаются в прозрачные круги, под корпусом висит камера.

Квадрокоптер подлетает на высоте нескольких десятков метров и останавливается напротив группы.

— Могу сбить эту штуку, — предлагает боец. Жезл в его руках как примагниченный движется вслед за аппаратом.

— Опусти! — резко приказывает командир. — Еще раз: мы здесь ради сбора данных, а не ради войны. Если руки чешутся, я устрою тебе командировку в другой мир.

— Да чо сразу другой…

Жезл опускается.

Квадрокоптер смещается в сторону и продолжает держать людей в кадре, независимо поворачивая камеру под корпусом. Мастер заворожённо следит за полетом машины, не понимая, как механизм висит в воздухе.

На дороге показывается вторая машина, идущая от технических зданий. Наблюдатель различает двух человек в первой, трёх во второй; ни доспехов, ни оружия, ни заметных чар. Один из бойцов с облегчением называет их обычными людьми. Командир поправляет:

— Ты уверен, что они обычные? Это устройство могло предупредить их задолго до того, как они нас увидели. Они прибудут меньше чем за семь минут, и мы не знаем, кому ещё они отправили сигнал.

Носитель задерживает взгляд на табличках, чтобы сохранить каждый знак, фиксирует номера на устройствах, направления дорог и маленький предмет в руке водителя первой машины (телефон или рация, определяю я). После этого командир заканчивает наблюдение.

Проводник перечисляет взятые пробы: воздух, образцы почвы с разных мест, дорожная пыль, старый осколок зеркального покрытия и стружка с пары проводов. Действующее оборудование не повреждено.

— С их скоростью доедут за пару минут, — замечает боец, когда Закрепитель склоняется над маяком. — Можно дождаться их и попробовать объясниться.

— Без языка, посреди их солнцесборника? Пожалуй, нет. Открывай портал!

Спустя пару минут над камнями раскрывается вертикальный разрез серо-голубого света. За ним виден зал Лонбрайджской Арки и ожидающая карантинная команда.

Сначала уходит Проводник с образцами и мастер, затем Наблюдатель и бойцы. Командир с Закрепителем покидают «солнцесборник» последними.

Перед переходом носитель оглядывается. Белая машина останавливается в нескольких десятках метров. Из неё выходят двое мужчин в ярких жилетах: один держит рацию, второй поднимает телефон и направляет его на разрез в воздухе. Они не кричат и не приближаются. Просто снимают людей Эваларма — точно так же, как те снимают их.

Наблюдатель удерживает землян в поле зрения несколько секунд, после чего проходит через Арку.

Изображение меркнет. Сначала ко мне возвращается тиканье часов, затем кресло под спиной и тяжесть кристалла в руке

Я подтягиваю к себе черновик. Записываю правило для будущей экспедиции: отсутствие в двенадцатом мире маны не доказывает, что жители этого мира беззащитны. Если бы все зеркала разом направились на группу, их не спасло бы ни артефактное снаряжение, ни магия, ни классы.

Добавляю, что в группу нужно включить человека, способного разбираться в назначении незнакомых механизмов. Одними Наблюдателем и Проводником здесь не обойтись.

Следующий вывод касается уже не Земли, а Короны. Учебная копия тщательно очищена от имён, времени сопряжения и всего, что помогло бы найти участников, зато технические опасности оставлены почти без сокращений. Значит, частные отряды действительно готовят к будущим выходам, но дают им ровно тот объём сведений, который снизит потери, но не позволит самостоятельно восстановить картину экспедиций.

Наконец, телефон в руках рабочего не даёт отмахнуться от самого неприятного. После этого выхода считать случившееся тайной можно только в Эваларме. Земляне получили как минимум видеозапись вооружённых людей, возникших внутри закрытого промышленного объекта и исчезнувших в светящемся разрезе. Возможно, запись примут за монтаж или непонятный сбой. Но возможно, ею уже занялись соответствующие службы.

Большего Анализ не даёт. Я не могу установить, действовал ли командир по собственному разумению или выполнял особое распоряжение, а неполная нумерация не позволяет понять, случился этот выход до нападения на русскую деревню или после. На сводном листе появляются три короткие пометки. В «Известных фактах» — массовое немагическое производство, удалённое наблюдение и зафиксированное землянами появление Арки. В «Выводах» — обязательный технический специалист и запрет оценивать угрозу только по наличию магического фона. В «Пробелах» — реакция земных властей и правила Короны относительно жителей нового мира.

Я возвращаю светло-зелёный кристалл в бархатное гнездо.

Фокуса осталось семь из четырнадцати. Стоит ли тратить еще четыре единицы на просмотр следующего кристалла, или оставить его на завтра?

Я постепенно выстроил для себя простое правило: Фокус не должен пропадать впустую, но последние три единицы неприкосновенны.

Днём я стараюсь держать запас. Слишком многое может потребовать моего внимания: разговор с отцом, неожиданная встреча, тренировка, необходимость быстро оценить человека или ситуацию. Но вечером, когда дела закончены и до сна остаётся час или два, я проверяю остаток. Если Фокуса больше трёх, на столе появляются учебные материалы Лицея.

Я не расходую ресурс бессмысленно, просто вызывая навык снова и снова. У каждой единицы должна быть определенная задача. Если осталось четыре, выбираю один узкий вопрос: например, почему два учебника по-разному называют причины одной и той же войны. Если пять — ставлю Метку приоритета на карту или таблицу, затем применяю Анализ и читаю учебные материалы, отыскивая взаимосвязи. При большем запасе сравниваю несколько источников от разных авторов или пробую с помощью Макетирования представить, как закрытие или изменение речного пути, создание нового сухопутного маршрута (или, допустим, появление дирижаблей и воздушного сообщения) отразятся на разных Домах.

Кристаллы памяти в эту вечернюю практику не входят. Слишком легко увлечься, взять слишком обширную задачу и получить головную боль, тошноту или дезориентацию. Лучше брать вещи безопаснее, не столь обширные: атласы, своды законов, сборники дипломатических соглашений, лицейские хрестоматии или старые экзаменационные задачи. Мне важно понять местное общество, выучить правила, чтобы не попасть впросак.

Касаюсь и геополитики, вынося для себя новые факты. Например, теперь я знаю, что Альбиорская Корона не бесспорный центр Эваларма, это лишь одна из его великих держав. Могущественная, богатая, владеющая путями через Арки, но далеко не единственная (и возможно даже не самая сильная).

Что это мне дает? Например, знание, что если я стану продвигать гуманизм и борьбу за запрет рабства землян, то это будет сугубо в рамках одного-единственного государства, как это ни печально.

Сама Корона занимает западные земли большого северного материка и контролирует часть морского побережья, удобные речные устья, бесчисленное множество старых торговых дорог и одну из самых развитых сетей городов, выросших вокруг Арочных площадей.

Столица, Ардеваль, является политическим центром, однако власть монарха не абсолютна. Между приказом из столицы и его исполнением стоят министерства, коронные комиссии и старые Дома. Последние владеют не только землёй: у них есть исследовательские лицензии, склады, мастерские, собственные специалисты и вооружённые отряды. Дом на Эваларме — это одновременно семья, хозяйственное предприятие и политическая организация. Государство все-таки обязано считаться со старыми семьями. Один-два-десять Домов оно способно раздавить, но на конфликт все-таки предпочитает не идти и договаривается с большинством.

Главным сухопутным соперником Короны считается Севарская империя. Её владения начинаются далеко на востоке и превосходят Альбиор по площади и населению. Там меньше независимых Домов, зато гораздо сильнее чиновничество. Доступ к Аркам считается исключительным правом государства: экспедиции комплектуют министерства, офицеров назначают из столицы, а найденные в иных мирах технологии сперва поступают в имперские хранилища. Севарцев тревожит альбиорская практика раздавать исследовательские права частным Домам; в Ардевале же уверены, что имперская система медлительна и неповоротлива.

Формально между державами мир. Фактически обе стороны считают численность чужих экспедиций, перекупают специалистов, играют в шпионов, исподтишка стараются выставить друг друга в нехорошем свете, забрать чужие ресурсы, технологии — в общем, ведут себя именно так, как и любые сверхдержавы.

Север занимает Рианская конфедерация — союз княжеств, свободных городов и промышленных округов. Общего правителя у неё нет. В случае войны участники способны выставить совместную армию, но торговые договоры и налоги каждый утверждает самостоятельно. Это делает Риан неудобным соседом: даже договариваться о чем-то приходится с каждым княжеством отдельно. Конфедерация поставляет древесину, руду, уголь и прочие простые ресурсы.

Из курса коронного права я узнаю и менее приятные вещи. Закон различает подданного Короны, гражданина признанного государства и человека, доставленного из мира, с которым не установлены договорные отношения. Последняя категория описана нарочито туманно. Такие люди могут оказаться «под временной опекой экспедиционной службы», «в распоряжении исследовательской комиссии» или «носителями важных сведений, подлежащими временной опеке». Прямого слова «раб» составители избегают, но от этого смысл формулировки не становится менее гадостным.

А еще система не уничтожила сословные различия. Получивший редкий Класс простолюдин может подняться очень высоко, но доступ к обучению, снаряжению, наставникам и Аркам всё равно контролируют государство и Дома. Талант открывает лестницу наверх, но происхождение и личные связи определяют, как тебя там, наверху, встретят.

Я начинаю понимать, почему выражение «транспортировка носителей языка» прошло через отчёты. Для уроженца Эваларма жители иного мира не обязательно воспринимаются как дикари или животные. Хуже: их правовое положение просто не определено, а значит, отдельные чиновники и Дома могут обращаться с ними как с ресурсом, продолжая считать себя порядочными людьми. При этом местное общество сложнее простой лестницы из надменных аристократов и бесправных слуг. У городов есть собственные суды и хартии. Цеха способны разорить мелкий Дом затяжным бойкотом. Слуги формально являются наёмными работниками и умеют защищать свои места, переходя между Домами вместе с рекомендациями. Мастеровые состоят в обществах взаимопомощи, а их сплоченные взаимоотношения и связи иной раз дадут фору Домам.

Отсюда появляется иной вопрос: почему Селесту так зацепила эта формулировка и по сути, рабство? Она ведь не я, не землянин, и на землян ей, как местной, в целом должно быть плевать.

Обдумав ситуацию, предполагаю, что Селесту ничего и не цепляло. На самом деле женщина скорее всего знает, что да, людей из двенадцатого мира в рабство берут. И скорее всего, ей, как прожженному торговцу, видевшему и пережившему всякое дерьмо, на это плевать (так-то она с мужем и союзников-Даллосов попыталась подставить ради выгоды, просто не прокатило). Просто она обратила мое внимание на проблему, которая сможет навредить нашей группе при первом контакте, чтобы я (или Мира) довели проблему еще и до Эдвина. И преподнесла она это с расчетом на мое (возможно) обостренное чувство справедливости и эмоциональную незрелость, и…

Похоже, я слишком увлекся размышлениями. Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Следом раздался голос библиотекаря:

— Господин Корбин, мне передали, что вас ищет мастер Хорн. Ваш наставник прибыл для дополнительных занятий.

Я хмыкнул. Похоже, отец был прав: Хорн жаждет поиграться с големом.

Остальные кристаллы подождут. Пойду разомнусь.

Глава 2

Хорн ждёт меня в тренировочном зале.

Или не ждет? Когда я открываю дверь, наставник даже не оборачивается. Он застыл перед распахнутым ящиком с кристаллами, о чем-то размышляя.

Голем по-прежнему замер посреди белого круга. Потемневшие пластины плотно облегают его каркас, в узкой прорези железной маски не горит ни единого огонька. Деревянный полуторный меч опущен вдоль бедра, щит висит на левой руке.

— Вы меня искали? — вежливо обозначаю я свое присутствие.

Хорн наконец косится на меня.

— Разомнись как следует и надень защиту.

— И вам здравствуйте.

Я уже успел завернуть в комнату и переодеться, так что разминаюсь и затягиваю ремешки стёганого жилета. Хорн тем временем снимает с голема щит. Тяжёлая деревянная капля с глухим стуком ложится на скамью.

— Щит пока не нужен, — поясняет наставник, хотя я и не спрашивал. — Вряд ли ты сумеешь ударить его достаточно сильно, чтобы от твоих ударов нужно было прикрываться.

Мне интересно, какой кристалл Хорн поставит голему, но наставник удивляет меня: вместо одного из подписанных кристаллов в ящике Хорн достаёт из кармана небольшой кожаный футляр. Внутри лежит бесцветный шестигранник без таблички и единой царапины. На свету в его глубине плавает едва заметное молочное облачко.

Наставник отщёлкивает узкую пластину под правой ключицей голема. За ней открывается тёмное гнездо, куда кристалл и входит до половины. Хорн нажимает на него большим пальцем. Что-то внутри машины сухо щёлкает, а по граням шестигранника разбегаются тонкие серебристые нити.

— Что на нем? — спрашиваю я. — Какие-то особые приемы?

Хорн защелкивает пластину.

— Левое плечо разомни и не филонь.

— Я спросил про кристалл.

— А я велел размяться.

И ведь даже не делает вид, что не услышал.

Я послушно вращаю плечом, а сам прикидываю, что может быть на кристалле. Пока в голову не идет ничего. Точнее, вариантов слишком много, но пока голем не начнет двигаться, их и не разберешь.

Я поправляю наруч, беру короткий деревянный меч, что протягивает мне Хорн.

— Эдвин сказал, ты заинтересовался двенадцатым миром.

Вот так просто, без вступления и предупреждения?

— Да, я разбираю материалы Дома, — отвечаю осторожно.

— И зачем?

Выигрываю пару секунд на размышление, проверяя ремешок на гарде, хотя он и без того затянут нормально.

— Хочу понять, стоит ли Даллосам готовить экспедицию туда.

Хорн хмыкает.

— Небось сам за Арку собираешься?

— Пока не собираюсь…

Хорн опускается перед големом на корточки, осматривает шарниры коленей. Его пальцы привычно скользят по стальным пластинам. Отец не ошибся — Хорн явно имел дело с такими машинами раньше.

— Я действительно ничего не решил, — вру я, когда молчание затягивается. — Мы не знаем языка, местных законов. Лезть туда сейчас бессмысленно. Но вот если подготовиться, если добыть побольше информации, можно будет и попробовать отщипнуть кусочек пирога. А вы против экспедиции?

Наставник встает с корточек. На мгновение его взгляд задерживается не на мне и не на големе, а где-то за окном, будто он вспоминает что-то далекое.

— Нет, я не против экспедиций. Ты молодец, парень, что собираешь информацию и готовишься к выходу основательно. За Аркой легко почувствовать себя героем. Новый мир, неизвестные земли. Раздолье! Кажется, будто сокровища под каждым кустом. Вот только…

Больше он ничего не добавляет — молча проверяет, крепко ли держится деревянный клинок в железных пальцах. Затем снимает прикреплённый к груди машины лист со своим запретом, сминает его и бросает на скамью.

— Начнём на первой скорости. Режим боя. Сила ударов ограничена, но если пропустишь удар, синяк будет вполне себе настоящим. За линию круга не выходишь. Если упадёшь, закрой голову на всякий случай. Я, конечно, постараюсь сразу же отключить машину, но у меня может и не получиться.

Я встаю в круг и несколько раз прокручиваю меч в кисти.

Голем выше меня почти на голову. Без щита он не выглядит менее опасным: я вижу его длинные руки, тяжёлый клинок, стальные ноги. Даже неподвижный, он занимает слишком много пространства. Он куда выше и шире Рейна.

Хорн берётся за рычаг.

— Готов?

— Да.

Рычаг поднимается на первое деление. В прорези маски вспыхивает тусклая белая линия. Голем с лёгким скрежетом распрямляет пальцы, заново перехватывает рукоять и поднимает меч.

И я сразу же ставлю на него Метку.

Фокус: 7 → 6

Мир сужается до противника. Я замечаю, как одна пластина скользит под другую, как поворачивается шарнир в запястье, как левая стопа на палец уходит в сторону. Сразу ловлю и разницу по сравнению с Рейном: живой боец начинает движение с напряженных мышц, дыхания, взгляда. Здесь нет ничего, кроме металла, но Метка всё равно находит, за что зацепиться: отмечает короткое смещение таза, перераспределение веса и начало замаха.

Первый удар идёт сверху. Медленный и грубый, куда хуже, чем бил Рейн.

Я отступаю, принимаю клинок на свой и сразу отвечаю ударом в грудь. Голем неуклюже поворачивается всем корпусом. Моё оружие гулко стучит по стальной пластине.

И отец хвалил ЭТО?

— Не любуйся собой, — предупреждает Хорн.

Железное плечо дёргается. Деревянный меч прилетает мне в бок с другой стороны. Жилет смягчает удар, но воздух из груди всё равно вылетает коротким позорным хрюканьем. Я отскакиваю, едва не наступаю на белую линию и возвращаю клинок перед собой.

— Один — ноль в пользу имущества Даллосов.

Голем наступает. Его движения и правда деревянные — не в смысле медленные, а будто отделённые друг от друга. Поднял меч. Шагнул. Ударил. Вернул оружие. Каждое действие безупречно ровное и совершенно одинокое, не вытекающее из предыдущего. Так мог бы сражаться ученик, выучивший десяток приемов, но не умеющий еще их соединять.

После Рейна это почти легко, если не расслабляться. Я все-таки пропускаю ещё два удара, зато к шестому обмену ударами уже знаю все базовые траектории его атаки. Верхний, боковой, короткий укол, возврат снизу. Голем не обманывает и не ускоряется посреди движения, как делал Рейн. Достаточно увидеть начало атаки, уйти и даже ответить.

Мой клинок снова ударяет его в грудь. Потом в плечо. На третий раз я успеваю коснуться гладкой маски.

— Можно прибавить скорость, — говорю я в запале, но Хорн почему-то молчит.

Голем начинает прежний верхний удар. Я смещаюсь наружу, уже готовя ответ в открывшийся бок… И получаю клинком по бедру.

Боль вспыхивает от колена до таза. Нога подламывается, мир резко кренится, но я успеваю выбросить левую стопу и удержаться в круге.

Что это было?!

Машина обозначила знакомое начало, дождалась моего ухода от атаки и без паузы перевела оружие вниз. Не отдельное новое движение, настоящий финт.

Голем отступает и снова поднимает меч.

— Уже интереснее, — негромко произносит Хорн.

Следующий обмен железяка проводит по-старому. Ещё один тоже. Потом повторяет мой короткий шаг внутрь дистанции — тот самый, которым я дважды срывал ей замах. Только шаг у голема длиннее, а весит он раза в три больше. Стальная грудь надвигается стеной. Я успеваю поставить клинок поперёк, но меня всё равно отбрасывает. Пятки скользят по доскам.

Вот оно! Я понял, что за кристалл поставил Хорн! Все предыдущие кристаллы в ящике были не памятью определенных спарринг-партнеров, они были памятью голема, бившегося против этих людей! Голем приспосабливается к определенной манере боя, учится противодействовать определенному противнику. В данном случае (если я прав, и кристалл, который вставил Хорн, абсолютно чист), он учится сопротивляться именно мне!

Возможно, Хорн просто хочет получить спарринг-партнёра, настроенного под единственного ученика? Тогда почему он не сказал об этом прямо?

Я запускаю Анализ, желая определить, какие изменения в поведении голема связаны с моими действиями.

Фокус: 6 → 5

Готового ответа не появляется. Зато отдельные эпизоды мгновенно выстраиваются в ряд. После каждого моего успешного ухода голем чуть точнее ставил ногу. После каждого встречного удара быстрее возвращал гарду. Финт появился лишь после того, как я четыре раза одинаково ответил на верхнюю атаку. Он не читает мысли и не изобретает приёмы из пустоты. Ему нужны примеры — мои удачные движения и мои повторяющиеся ошибки: именно их он анализирует, на них выстраивает свой ответ.

Очень похоже на Быструю адаптацию. Только железной сволочи не надо дышать, у нее не болят мышцы и синяки не мешают ей двигаться.

Голем атакует.

Я встречаю удар, ухожу от следующего… и пропускаю третий. Дерево врезается в плечо, и рука на мгновение немеет. Отдача прокатывается до шеи. Хочется отступить, встряхнуть кистью, дождаться, пока боль утихнет, однако машина не Рейн, машина не ждёт.

Клинок рассекает воздух перед лицом. Я прогибаюсь, едва не падаю на спину, каким-то чудом возвращаю вес вперёд. Железная ступня уже шагает следом. Ещё секунда — и меня вытолкнут из круга.

Нельзя!

Не потому, что Хорн будет издеваться. То есть и поэтому тоже, но сейчас дело не в нём. Голем понял, что я теряю равновесие после неудачного ухода, и начал давить. Нельзя дать ему закрепиться в круге.

Я вбиваю правую ступню в пол, разворачиваю носок. Бедро горит после удара, колено подрагивает. Тело настойчиво предлагает закончить этот идиотизм, шагнуть за пределы круга, и тогда Хорн остановит это издевательство, и тогда…

Я не отступаю, несмотря на боль в бедре и противный голосок в голове, уговаривающий меня сдаться. Проскальзываю рядом со стальным плечом и бью голема под руку.

Деревянный клинок с треском попадает в прикрытый шарнир.

Перед глазами распахивается прозрачное окно.

Быстрая адаптация повышена: 1 → 2.

Удачные способы противодействия быстрее закрепляются в мышечной памяти.

Голем разворачивается. Я не успеваю прочесть, что там написано — даже не пытаюсь, просто моргаю и окно исчезает.

Верхний удар железяки переходит в боковой — она приспосабливается и хитрит. Но и я больше не ловлю клинок своим телом. Я шагаю вперёд, навстречу удару, пока его замах ещё не набрал силу, и упираю гарду в железное предплечье. Оружие голема проходит над плечом. Мой клинок скользит по его груди и стучит в маску.

Машина отвечает движением, которое только что увидела у меня. Но теперь и я знаю, что он его знает.

Мы сталкиваемся почти вплотную. Дерево гремит о дерево, железные ступни скользят по полу, когда я мелкими ударами пробую опрокинуть его, заставить потерять равновесие. Я ухожу, возвращаюсь, снова врезаюсь в чужую защиту. В груди разгорается горячая, почти хмельная радость. Ещё минуту назад голем теснил меня к границе, а теперь сам отступает. Полшага! Ещё полшага!

Удар в плечо… Мимо! Более того — когда голем возвращает клинок, я шагаю вслед за ним, как приклеенный и атакую. Голем не успевает прикрыться: деревянное остриё снова глухо ударяет в середину стальной груди.

— Хорн! — выдыхаю я. — Видели?!

— Разумеется нет, я ведь сюда поспать пришёл.

Но голос у него странный, даже острота без привычной насмешки.

Я на мгновение кошусь в сторону. Наставник стоит у самого круга, забыв скрестить руки на груди, но смотрит не на меня — на голема.

Этой мгновенной невнимательности хватает, чтобы железяка врезала мне по рёбрам.

Я отлетаю, сгибаюсь. Во рту появляется металлический вкус — чуть прикусил губу. Голем заносит меч снова, стремясь развить успех, но Хорн рявкает:

— Стоп!

Белая линия в прорези маски гаснет. Железяка замирает.

Я выпрямляюсь не сразу. В груди болит, сердце колотится где-то в горле. Пот течёт по лицу, лезет в глаза, и вытереть его нечем: мокрые ладони будут хуже держать меч, рукав закрыт стеганым защитным наручем.

А еще я занят тем, что пытаюсь не показывать, как сильно меня качает.

— Минута отдыха, — говорит Хорн. — И ради всех богов, не копируй Рейна с его «я могу продолжать».

Он бросает мне флягу. Я едва не роняю её — пальцы плохо разжимаются — отсушило после парирования ударов.

Вода тёплая, зато смывает сухость и привкус крови.

— Зачем вы тогда говорили, что можете не успеть отключить его, если достаточно сказать «стоп»? — хриплю я.

— Чтобы ты не расслаблялся и выложился на полную. В молодости я тренировался с таким же, — неожиданно произносит он. — Не с похожим, а с этим самым типом тренировочного голема. У нас он был один на три десятка бойцов и два чистых кристалла. К первому же вечеру кристаллы были переполнены, а железка собирала в себе понемногу от лучшего из нас. Ловкость и скорость Леврена. Защиту старика Мойра. Мою дурную привычку отвечать на каждый укол встречным ударом.

Угол его рта чуть дёргается. Хорн усмехается, но как-то по-доброму.

— К концу недели она избивала нас нашими же любимыми приёмами, представляешь? Превзошла нас настолько, что делала то же, что и мы, только лучше нас самих. Мы её ненавидели. А потом, когда мой взвод почти весь помер, уже новички учились от голема приемам и старика Мойра, и Леврена.

Вот тебе и «вспомнить молодость».

— Выходит, мой кристалл тоже останется для учеников? — спрашиваю я как можно небрежнее. Но наставник не отвечает и теперь.

— Минута закончилась.

А потом Хорн переводит рычаг на второе деление.

— Эй! Вы не сказали, что прибавите ему скорости!

— Так бывает, парень. Смею тебя заверить, что за Аркой с тобой тоже не согласуют скорость нападения. В круг.

Мне очень хочется сообщить наставнику, куда именно он может засунуть эту педагогическую мысль. Вместо этого возвращаю флягу и поднимаю меч.

Белая полоска вспыхивает ярче прежнего.

Теперь голем движется без отдельных пауз. Сталь течёт — иначе и не скажешь. Плечи, пояс и ноги работают независимо, клинок возникает то справа, то слева, то прямо перед грудью.

Первый удар я отражаю. Второй проходит вскользь. Третий машина придерживает на половине замаха, ловит мой поспешный ответ и бьёт рукоятью в защитный жилет.

Воздух снова с всхлипом покидает лёгкие.

Дышать! Нужно дышать!

Я отступаю, но голем уже знает, как именно я отступаю. Он заходит сбоку, чего раньше не делал. Приходится менять шаг на ходу, выворачивать бедро и падать в сторону, уворачиваясь.

Клинок проходит рядом с ухом. Ветерок от пронесшегося дерева холодит мокрый висок.

Быстрая адаптация помогает, но чуда не совершает. Я понимаю всё больше, и всё равно не успеваю. Мышцы забиты, левое плечо тупо ноет, пальцы все-таки скользят по рукояти. Знание того, как правильно ударить не дает моим мышцам отдыха.

Голем теснит меня. Белая линия приближается к пятке.

Он использует мой финт. Начинает короткий укол, которым я дважды заставлял его закрыть грудь, а сам переносит вес для удара сбоку. Я узнаю ловушку, потому что придумал её сам. Отвечаю движением, найденным после повышения навыка: вхожу внутрь, блокирую его руку и…

И железяка ждала именно этого.

Свободная металлическая ложится мне на плечо. Он даже не бьет, хотя мог бы впечатать мне кулак в лицо, лишь спокойно толкает меня, ставя подножку.

Я лечу на пол, падаю задницей на меловую линию, как полнейшая бездарность.

После того, как Хорн повернул рычаг, голем изрядно ускорился. И он уже выучил мои движения, понял, что я тоже учусь и подготовил ловушку именно под меня.

Сволочь. Прекрасная, умная и невероятно обучаемая сволочь.

Я вскакиваю на ноги и мчусь в атаку, так быстро, как только могу. Ярость клокочет в груди, но не ослепляет.

Следующий удар я умудряюсь предугадать, а не просчитать. Дерево скользит по дереву, гарда бьёт по костяшкам. Пальцы разжимаются, меч едва не проворачивается в ладони от чудовищной силы удара. Удерживаю его второй рукой.

Шагаю было вперед, но обрываю шаг раньше, чем голем успевает выбрать лучшую линию поведения.

Меняю атаку. Он меняет защиту. Я меняю то, что поменял, подбирая ключик под его защиту.

Следующую минуту со стороны мы напоминаем странных танцоров. Ни один приём больше не заканчивается так, как начинался. Мы словно читаем мысли друг друга, осторожно приплясывая и едва касаясь клинками клинка соперника. Голем показывает решение, я ломаю его, он запоминает это и превращает такой же удар в новую ловушку, которую я тоже просчитываю, разбираю ее принцип и в следующий раз пытаюсь показать, что «купился», чтобы атаковать его из неудобной для него позиции, что он тоже просчитывает.

Наконец нам одновременно надоедает эта изнурительная пляска.

Клинки одновременно с грохотом касаются друг друга и следующую минуту гремят непрерывно, сливаясь в сухую барабанную дробь. Пот летит с растрепанных волос, мне не хватает воздуха, рот засох, хочется пить. Железная маска расплывается тёмным пятном с белой щелью. Я моргаю, думая, что капли пота сорвутся с ресниц, но лучше не становится — едкая жидкость заливает глаза. Грудь горит. Каждый вдох слишком короткий, каждый выдох вырывается клокочущим хрипом. Правое бедро после первого удара как налилось тяжёлой болью, так и не отпускает. Левый бок пульсирует — завтра там нальется огромный синячище.

Остановиться хочется до дрожи, сказать «я все». И Хорн не осудит: он уже выглядит как человек, готовый съесть свою шляпу. Но я не останавливаюсь, я держусь еще секунду, и еще, и еще. Не потому, что я какой-то там волевой парень, просто у меня получается держаться.

А ещё мне хочется увидеть, что будет дальше.

Голем, скотина такая, не устает. Он понял, что не получается победить меня техникой, поэтому решил измотать. Заставляет поставить стопу чуть дальше, потянуться чуть сильнее, неудобно перенести вес с ноги на ногу. Каждая мелочь безопасна, и проще позволить ему делать эти мелкие штуки, потому что так я хотя бы стою на месте, не скачу, тратя силы куда быстрее. Но и победы так не добиться.

Я чувствую, как навык быстрой адаптации ищет выход. Но есть ли этот выход? Голем лидирует практически во всем.

В висках колотится кровь. Руки дрожат так сильно, что кончик меча выписывает мелкие круги. Голем делает шаг, и я понимаю: сейчас он снова начнёт с моего укола, вынудит войти внутрь, толкнёт в плечо. Только на этот раз я не удержусь, ведь силы почти закончены, меня сейчас и ребенок запинает.

Можно разорвать дистанцию, но тогда пятка пересечёт линию.

Можно принять удар. Тогда я рухну.

Я позволяю голему увидеть начало отчаянного удара. Плечо идёт вперёд, клинок поднимается, левая нога готовится шагнуть вперед. Машина реагирует мгновенно: железная ладонь уже раскрывается для толчка. Это мы уже проходили.

Но я не завершаю собственное движение. Я падаю сам, лечу вперёд. Проседаю под раскрытой ладонью, почти падаю голему под ноги, позволяю деревянному мечу скользнуть по своей гарде. Перед лицом проносится тёмная сталь нагрудника.

Я разворачиваюсь на носке, выныриваю сбоку и вкладываю остаток сил в удар по поясному шарниру.

Голем успевает повернуться, но не успевает закрыться.

Клинок с оглушительным треском врезается в металл.

Быстрая адаптация повышена: 2 → 3

Тактик быстрее запоминает приемы и лучше интуитивно применяет их в бою.

Окно перед глазами мелькает и тут же пропадает, но голему хватает и этого: я на долю секунды теряюсь, а потом меня пинают в грудь и я вылетаю из круга, кувыркаясь по полу. Удар такой силы, что я отбиваю себе локти и колени.

— Стоп!

Голем уже навис надо мной, занося меч для удара, да так и застыл.

Подняться я уже не могу. Хорн забирает меч из моей руки. Пальцы остаются согнутыми вокруг исчезнувшей рукояти, и наставнику приходится по одному разминать и разгибать их.

Затем наставник открывает нагрудную пластину голема. Чистый кристалл больше не бесцветный, внутри переплелись сотни тонких серебряных нитей, а молочное облачко потемнело и собралось в сложный узор. Хорн осторожно вытаскивает шестигранник, держит на ладони и долго смотрит сквозь него на свет.

— Много… записал? — спрашиваю я, валяясь на полу и пытаясь отдышаться.

— Достаточно.

Хорн возвращает кристалл в кожаный футляр и убирает во внутренний карман камзола.

Вот теперь беспокойство перестаёт быть отвлечённым. Зачем ему уносить мою манеру боя и мои приемы? Хочет изучить запись сам? Показать отцу? Создать кристалл для других учеников?

Или отдать кому-то, кто должен научиться сражаться именно против меня? Нет, бред. Задумай он такое, не делал бы это так топорно. Но тогда для чего?

— Куда вы…

— Не сейчас, Корбин, — наконец поднимает руку Хорн, переставая игнорировать вопрос. — Твой отец не в курсе, но поверь — если он знал бы, для чего мне кристалл, он вряд ли возразил бы. Но ты можешь ему сообщить, я не против. Более того — ему-то я сообщу.

Я бы обязательно попробовал добиться ответа, но вот беда — не хватает сил и дыхания.

Хорн помогает мне подняться, отводит до скамейки и следующие несколько минут я обнаруживаю синяки в самых интересных местах. Болит правое бедро, ноет левый бок, плечо отзывается на каждое движение, а ноги дрожат.

Наставник заставляет меня растянуть забитые мышцы, осматривает зрачки, ощупывает рёбра и только после этого разрешает переодеться.

Из зала я сегодня буквально выполз. Тренировка выбила из головы все мысли, кроме одной: это было тяжко.

Но неимоверно круто.

Глава 3

Делла проснулась от хлопка двери и подскочила на постели. Сердце забилось сильно и быстро, рука сама метнулась к одеялу, подтягивая его до подбородка. Лишь спустя мгновение девушка поняла: звук донёсся снизу. Хлопнула не дверь её спальни — входная. Уже хорошо.

За окном серело позднее утро. По стеклу ползли редкие капли, а с улицы тянуло запахом горячих лепёшек от лотка уличного торговца.

Сегодня второй выходной.

Делла поморщилась. Выходные она не любила, особенно когда они совпадали с выходными родителей. Хотя мать сегодня, кажется, собиралась на работу. Она служила в приёмной городской лечебницы: переписывала карточки, записывала посетителей и вела выдачу дешёвых лекарств. Больные календаря не признавали, поэтому несколько раз в месяц мать уходила туда и в выходной, возвращаясь усталой, пропахшей горькими настоями и дряным мылом. Судя по хлопнувшей двери, сегодня был именно такой день и мать только что ушла.

Вот обычный учебный день Делле нравился. Можно было уйти в лицей с утра и не появляться дома до темноты. После занятий Делла бродила по знакомым улицам, заглядывала в пекарню за тёплой булочкой, а если оставались карманные деньги — ужинала в лицейской столовой. Домашние задания она нередко делала в заброшенной усадьбе возле старой водонапорной башни. От усадьбы уцелели две комнаты, половина лестницы и сухой подвал, куда не заглядывали ни караульные, ни окрестная детвора. Там никто не стоял бы за спиной, не спрашивал, почему она такая неразговорчивая и не пытался без разрешения потрепать по волосам.

В будни возвращалась Делла поздно. Пряталась в тенях от дозоров, срезала путь дворами, иной раз переходила по крышам низких пристроек, перелезала через ограду в заросший двор родного дома и поднималась к своему окну по ветвям старой кряжистой груши. От ветки до подоконника — один широкий шаг. Положить ладонь на раму, рывок, поворот. Шесть секунд, чтобы залезть в комнату с земли, и это если не торопиться.

Идеально было вернуться после того, как мать с отчимом уже легли.

Комната девушки выглядела так, будто в ней жила дочь куда более состоятельных родителей. Узкая кровать и старый письменный стол остались ещё от бабушки, зато поверх грубого шерстяного покрывала лежал невесомый плед из ткани за Аркой, которую здесь не умели делать. На стене висело настоящее стеклянное зеркало без единой волны или искажающего отражение изгиба, на полке теснились стеклянные флакончики, баночки с надписями на языках иных миров. Отчим приносил их из-за Арки вместе с дешёвыми украшениями, яркими гребнями и другими вещами, которые здесь вызывали зависть у половины лицея. Остальное покупали в городе: хорошие сапоги, два выходных платья, шёлковые ленты, духи, набор дорогих карандашей. Делла почти ничего не просила, но подарки всё равно появлялись — после семейных ссор, после особенно неприятных вечеров или даже просто без повода. Подарки доставались и матери. Только если мать радовалась каждой новой вещи и повторяла, что не всем девочкам так везёт, то Делла… Нет, порой Делла тоже заставляла себя радоваться. Все эти вещи стоили дорого, и иной раз, рассматривая очередное платье, девушка убеждала себя, что ей повезло.

Главное — не вспоминать, почему большинство коробок хочется убрать подальше от глаз, почему их неприятно касаться и даже смотреть на них.

Девушка выбралась из постели и несколько секунд постояла босиком на половицах, прислушиваясь к звукам в доме.

Снизу негромко звякнула посуда. Значит, дверью хлопнула мать, а отчим остался на кухне. Вот ведь…

Делла сняла ночную рубашку, натянула мешковатую рубаху из грубого небелёного полотна и такие же неказистые штаны с мелкой дыркой у лодыжки. Одежда была удобной, пусть и ничем не примечательной.

Может, все-таки позавтракать дома?

Нет, нет, не стоит. На углу продавали вчерашние лепёшки за полцены — можно даже свежую взять, вон как тянет с улицы, а возле набережной наверняка уже открылась лавка с молоком — будет скромный, но сытный завтрак. Денег в ящике стола хватало.

Делла затянула пояс, оглядела комнату и только тогда вспомнила, что вчера вернулась не через окно. Тевен довёз её до дома, дождался, пока ей откроют, и не уехал, пока Делла не переступила порог. Сапоги остались в прихожей, а не спрятаны, как обычно, в мешковину под кроватью.

Прыгать с подоконника босиком было глупо, к тому же запасная пара стояла там же, внизу.

Значит, что? Значит, придётся выйти по-человечески.

Минуту Делла простояла у двери, не касаясь ручки, прислушиваясь.

Дом поскрипывал сам по себе: остывала печь, в дворике гулял ветер, шурша травой и задевая ветвями стены. Человеческих голосов слышно не было. Посуда тоже больше не звенела.

Делла медленно приоткрыла дверь. Петля тихо взвизгнула, и девушка на минуту замерла.

Ничего.

Никого.

Тогда Делла выскользнула в коридор, прикрыла створку ладонью и бесшумно двинулась к лестнице. Она умела ставить стопу на самые края половиц, где те были прибиты гвоздями к балкам и почти не прогибались. Знала, какая ступень скрипнет даже под кошкой, и обходила их.

До первого этажа оставалось четыре ступени, потом три, две… Она уже видела входную дверь и брошенные у стены сапоги.

Делла спустилась, успела сделать два шага по коридору… и из кухни ей навстречу вышел отчим.

В узком коридоре он казался еще массивнее, чем был: короткая толстая шея, покатые плечи, тяжёлый живот под растянутым свитером. Лицо заросло тёмной щетиной, которая спускалась к шее и почти без перехода продолжалась густыми волосами на груди; они торчали из-под вязанного свитера жёсткими завитками.

От него пахло жареным луком и вином (выходной же).

Увидев Деллу, он глуповато и довольно улыбнулся, шагнул в середину коридора и сразу закрыл собой путь к входной двери.

— А вот и ты! — пробасил он. — Только шёл тебя будить. Завтракать будешь?

Делла остановилась. Ещё мгновение назад тело было лёгким и послушным, помнило каждую скрипучую половицу, могло взбежать по старой груше к окну. Могло противостоять тренировочному голему, могло в спарринге поколотить добрую часть одногруппников. А теперь руки ослабли, колени сделались ватными, а сердце забилось быстро и мелко, будто пыталось спрятаться где-то под рёбрами.

Отчим шагнул ближе и по-хозяйски приобнял её за плечи. Толстая ладонь легла у шеи, пальцы сжались поверх рубахи. Делла втянула голову и невольно повернулась боком, сжалась, будто в ожидании удара.

— Ну ты чего? — искренне удивился мужчина. — Опять шарахаешься.

Она ничего не ответила. Она с обидой смотрела в сторону входной двери, смотря над покатым, словно речной валун, плечом. Именно там стоят сапоги — всего в четырёх шагах. Можно было пригнуться, выскользнуть, дёрнуть дверь… Но она заранее знала, что не сможет. Даже не попытается.

Отчим недовольно вздохнул и притянул её обратно, словно непослушного ребёнка.

— Снова стесняешься. Разве можно родителей стесняться? А ну-ка, иди сюда…

Его массивная ладонь полезла под край рубахи. Делла отступила, но лопатки почти сразу упёрлись в стену.

— Не надо, — попросила она. Голос прозвучал тихо, как у пятилетки. — Пожалуйста, не надо…

— Да ничего я не делаю! — с таким неподдельным возмущением ответил отчим, что на одно короткое мгновение Делла ему поверила. Может быть, она опять всё поняла неправильно? Может, сейчас он отпустит ее, рассмеётся и спросит, с чего она вздумала пугаться обычных объятий?

Но нет, рука отчима полезла под рубаху дальше. Грудь снова будто попала в мягкие тиски. Девушка сжалась, застыла.

Второй рукой отчим придерживал ее за бок и не давал отвернуться. Она попыталась закрыться руками, однако мужчина был сильнее настолько, что даже не заметил сопротивления. Через минуту дыхание мужчины потяжелело, стало глубоким. В глазах появился блеск, который Делле почему-то очень не нравился.

Прикосновения будто лишали ее воли, лишали мыслей, оставляли только желание заплакать и чувство гадливости. Это было не согласием и даже не покорностью, боже, разумеется нет! Просто тело будто давно выучило единственный способ справиться с тем, чего Делла не могла остановить: нужно просто переждать это и все закончится, и все будет хорошо. Просто подождать, подождать, подо…

— Ну не надо! — повторила она еще более дрожащим и жалким голосом, когда вторая рука скользнула ниже, под брюки и по-хозяйски погладила ее бедро.

— Сказал же, ничего не делаю! — рявкнул он прямо над ухом.

Как год назад. Как три года назад. Он всякий раз обещал, что ничего не будет, и будто действительно не замечал разницы между своими словами и тем, что на самом деле делал.

Делла закрыла глаза, но слезы просочились и хлынули по щекам горячими крупинками.

Внутри девушки опять поднимался протест. Ей не нравилось то, что происходило, казалось неправильным… но что вообще правильно? Как оно — правильно? О том, как в таких вещах правильно, не пишут в книгах и газетах, да и спрашивать о таком не принято и неприлично, даже с подругами не побеседуешь. Мать тоже не видит в происходящем ничего страшного. Значит, возможно, страшного действительно не было? Отчим покупает ей платья, приносит из-за Арки косметику, никогда не жалеет денег на учебники и оплачивает учебу в лицее… пусть она и не просила… Значит, заботится? Значит, любит? Любящие люди не делают тем, кого любят, плохого, следовательно, происходящее не может быть плохим… Наверное, Делла странная, а не отчим..?

Да и что, собственно, случилось? Ничего страшного не произошло, ничего не болит. Синяков в этот раз тоже не останется.

Наконец отчим отступил. Холодный воздух коснулся влажной кожи, и Делла только тогда поняла, что всё это время почти не дышала.

Мужчина поправил ей сбившуюся рубаху с деловитой заботливостью и слегка подтолкнул за попу в сторону кухни.

— Ну всё, хватит чудить. Иди завтракать, пока яичница не остыла.

В его голосе слышалось непонятное сожаление, будто ему помешали закончить какое-то дело.

Делла прошла мимо, стараясь не задеть его плечом. На кухне было душно. На столе стояли две тарелки, в сковороде блестел жир, а рядом с хлебом лежала кружка матери, на дне которой осталась тёмная полоска чая.

Девушка села на самый край табурета и принялась есть. Яичница не имела вкуса; каждый кусок приходилось проталкивать водой. Отчим устроился напротив, заговорил о погоде, о каком-то знакомом из арочной бригады и о том, что весной надо будет чинить крышу. Делла кивала в нужных местах. Может, со стороны это выглядело как самый обычный семейный завтрак. Почему же тогда хочется исчезнуть? Закрыть глаза и пропасть, исчезнуть, чтобы ее как будто и не было никогда?

А еще Делла почему-то чувствовала себя грязной, ей хотелось вымыться. Хотелось встать под горячую воду, тереть кожу жёсткой мочалкой, пока не исчезнет ощущение чужих рук на коже. Но душевая в доме была одна, а защёлка на двери сломалась больше года назад. Отчим обещал починить её ещё в тот же вечер, потом на следующий день, потом и обещать перестал. Делла привыкла мыться рано утром, до рассвета, пока дом спал. Она постоянно подпирала дверь табуретом, но тот скользил по плитке и, если сильно толкнуть дверь, оставлял щель между дверью и косяком.

В последнее время девушка всё чаще думала, что защёлка сломалась не случайно. Но думать об этом было страшно.

Она доела раньше, чем отчим успел налить себе второй чай, отнесла тарелку к раковине и вернулась в прихожую. Мужчина из кухни спросил, куда она уходит так рано. Делла ответила, что договорилась встретиться с Лиссой, хотя никаких договорённостей не было, сунула ноги в сапоги и выскользнула за дверь. Никто её не остановил. У калитки девушка вспомнила про плащ, оставшийся в комнате, но возвращаться не стала.

На улице моросил мелкий холодный дождь. Морось почти не была видна, зато быстро оседала на волосах и пробиралась за ворот. Делла пошла прочь от дома, не выбирая направления, и лишь на соседнем перекрёстке позволила себе вдохнуть полной грудью.

Ноги снова слушались, быстрая ходьба прогнала странную немощь.

Можно было пройти через рынок, свернуть к набережной, забраться в пустой сарай у старой пристани или уйти в заброшенную усадьбу. Там даже бродячие псы появлялись редко. Если повезёт, она найдёт сухой угол, сядет за обвалившейся стеной и вдоволь поплачет, зажимая рот ладонью. Потом умоется дождевой водой, причешется и вернётся в город уже обычной Деллой — резкой, смешливой и живой.

Хотелось обратно в лицей. Там был шум голосов, были наставники и сотни людей вокруг.

А ещё хотелось, чтобы поскорее наступил четверг. Хотелось, чтобы пришел Корбин, и… ну…

Делла сама не знала, чего ждёт от этого визита. Может, он вежливо поговорит с матерью, выпьет одну чашку чая, оценит пирог и уедет в своей карете. Возможно, вообще не приедет: он все-таки не соглашался. И всё же глубоко внутри сохранялось упрямое, какое-то детское и до конца не умершее ожидание чуда. Делла представляла, что Корбин войдёт в их дом, увидит отчима, её комнату, сломанную защёлку — увидит всё то, что она сама не сумеет собрать в понятные слова и тем более, не сумеет о таком заговорить, — и сразу все поймёт. И что-то скажет, или сделает, или как-то объяснит, что ей неприятно, или скажет, что так не надо, и отчим все поймет и все станет лучше.

Делла понимала, что ее мысли несколько наивны. Но кроме как на чудо, надеяться девушке было не на что.

Глава 4

Из тренировочного зала я выползаю. Хорошо хоть не держусь за стену.

Хорн остаётся возле голема, протестировать механизм и осмотреть на наличие поломок или царапин, а я пересекаю коридор, поднимаюсь на второй этаж. Под левыми рёбрами тянет, плечо ноет, а колени, содранные во время кувырка по полу, ощутимо горят. Хорошо хоть идти недалеко.

Я вваливаюсь в спальню, наскоро стягиваю пропахшую потом одежду и опускаюсь в ванну.

Горячая вода сперва обжигает, зато через минуту мышцы начинают понемногу отпускать. Я вытягиваю ноги, кладу затылок на свёрнутое полотенце и позволяю себе просто полежать, пока сердце успокаивается после тренировки. Наслаждение длится недолго, пока я не замечаю, как по груди расплывается широкое красное пятно. Ещё одно занимает половину правого бедра, а на боку проступает багровая полоса от деревянного меча.

Где-то я слышал детскую фразочку, мол, синяк — это посиневший красняк. Глуповато, но весьма верно: завтра красняки посинеют, и вид у меня будет грустный.

Впрочем, оно того стоило. Два повышения одного навыка за занятие — это много даже по моим меркам.

Первую перемену я успел ощутить: движения голема перестали казаться отдельными ударами и сложились в систему, в которой каждое действие готовило следующее. Второе повышение промелькнуло перед глазами за миг до того, как железяка пнула меня из круга, поэтому прочувствовать новый уровень не удалось. Сейчас же «Быстрая адаптация» третьего уровня ничем себя не выдаёт.

А еще навык поднялся, когда мы с големом начали менять решения на ходу, подстраиваясь друг под друга. Значит, дальше есть куда расти, и голем — это не игрушка на пару боев. Если он и дальше будет учиться во время боя, я буду весьма этому рад.

Я моюсь, осторожно прощупываю рёбра и убеждаюсь, что (скорее всего) Хорн прав, и я ничего не сломал. Потом вылезаю из ванны, вытираюсь и одеваюсь в чистую домашнюю одежду: мягкие тёмные брюки, светлую рубаху и свободный жилет. Можно было одеть и халат, но, пожалуй, потрачу немного времени и оденусь приличнее.

На этот раз Марсден все же стоит перед кабинетом. Увидев меня, лакей отвешивает важный кивок, будто всё утро только и делал, что ждал моего появления.

— Мастер Хорн всё-таки добрался до нового голема, — невозмутимо заключает он — похоже, оценил медленную неторопливость движений.

— Скорее голем добрался до меня.

Марсден стучит в дверь и заходит в кабинет. Через минуту распахивает створку шире и сообщает, что лорд Эдвин готов меня принять.

Отец сидит за столом среди раскрытых ведомостей и писем. В выходной их, кажется, становится только больше. На краю стола остывает нетронутый чай, рядом лежат половинки сломанных сургучных печатей, а возле локтя Эдвина раскрыт список с таким количеством мелких цифр, что от одного взгляда на него хочется снова уйти в ванну.

Отец откладывает перо, смотрит на меня.

— Хорн?

— Скорее, голем, — поправляю я, опускаясь в кресло. — Так заметно?

— Я в свое время часто бывал в тренировочных залах, так что да, для меня заметно. Целителя позвать?

Отмахиваюсь.

— Не нужно. Обычные ушибы.

— Раз ты так говоришь, то ладно. Что-то случилось?

— В конце тренировки Хорн вставил в голема чистый кристалл. Машина училась сражаться на мне, а когда мы закончили, наставник забрал запись и унёс с собой. На мой вопрос, зачем ему кристалл, не ответил.

Эдвин не выглядит удивлённым. Он откидывается на спинку кресла и несколько раз проводит большим пальцем по краю лежащего перед ним листа.

— Позавчера Хорн приходил ко мне. Сказал, что твоя скорость развития опережает его самые смелые ожидания и ты уже можешь заниматься в общей лицейской группе. Не на всех упражнениях и пока под его наблюдением, но и без прежних послаблений.

— Он и мне это сказал.

Но я не стал передавать Эдвину, потому что прозвучало бы примерно так: «Ну папа, я уже выздоровел, разреши заниматься со всеми». К тому же в тот день приехали целители, чтобы исследовать мои каналы, и с Эдвином я слегка поругался. Момент для сторонних бесед был не самый удачный.

— Так почему Хорн решил его забрать? — перехожу я к сути.

— Полагаю, потому, что Хорн состоит в одном из наших закрытых боевых клубов и по выходным бывает в Западном зале. Тот входит в Содружество семи учебных залов. Два здания принадлежат Даллосам, остальные пять держат союзные Дома и независимые товарищества в других крупных городах. У них общий устав, взаимные приглашения, обмен наставниками и собрание учебных кристаллов. Если Хорн унёс свежую запись, значит, намерен представить тебя кругу. Сначала несколько старших членов проверят запись на клубных машинах, посмотрят, чему у тебя выучился голем. Они рангом ниже подаренной тебе, но для демонстрации этого хватит. Если увиденное их заинтересует, тебе пришлют приглашение.

Я несколько секунд перевариваю услышанное. Хорн устроил мне многочасовое избиение и результат унес на тайный смотр.

— Почему он не сказал сам?

— Полагаю, потому, что не хотел обещать, что тебя примут, — пожимал плечами отец. — Он вправе представить запись и поручиться, что она получена честно. Решение принимает круг. Кроме того, знай ты о проверке заранее, начал бы думать о том, как произвести впечатление, и мог помешать ему записать твой настоящий бой.

Я раздумываю. Конечно, прекрасно, что меня могут пригласить в какой-то клуб, но что мне это даст?

— Мне вообще стоит принимать приглашение? И что оно даст, кроме возможности получать такие же синяки в другом помещении?

Отец берёт чашку, отхлебывает остывший чай, морщится и возвращает чашку на блюдце.

— Марсден! Замени, пожалуйста, чайник.

Вот и раскрылась тайна, почему отец держит Марсдена за дверью… Шучу. Наверняка лакей нужен на случай всех внезапных и важных поручений, а не только ради чайника.

— Для начала клуб даст тебе достойных противников, которых нельзя нанять за деньги, или можно, но потратить придется прилично. Если Хорн не ошибается, то ты скоро перерастешь свою учебную группу, и вот тогда настанет время для клуба. Если хороший наёмный наставник объяснит тебе технику и не станет напрягаться сверх меры, то член закрытого клуба станет выгладываться на схватках против равного ради собственной пользы. Он не станет подыгрывать сыну хозяина здания. Ты получишь доступ к общему собранию записей, к нескольким големам с разными школами боя, к занятиям с приглашёнными мастерами и к залам Содружества во время поездок в другие города.

Хм… Занятно. Для Тактика (особенно для Тактика с «Быстрой адаптацией») клуб — как живая библиотека: не описания приёмов, не нудные заучивания выпадов, а сражения с людьми, которые знают и умеют куда больше, и даже могут объяснить, почему сделали или ударили именно так.

Эдвин ненадолго умолкает, подбирая следующую формулировку, и продолжает уже серьёзнее:

— Второе преимущество менее очевидно, зато для наследника Даллосов важнее. В этих залах можно познакомиться с офицерами, членами и командирами домашних гвардий, главами исследовательских бригад, младшими наследниками и прочими важными людьми. Прямо возле тренировочного круга не заключат договоры и вряд ли будут говорить о сторонних делах, но связи завести ты сумеешь. Заодно пообщаешься с тамошними людьми. Узнаешь, кто держит слово, кто теряет голову после пропущенного удара, кто умеет проигрывать, а кому и вовсе можно доверить спину. Обычная официальная встреча даст тебе имя и должность человека, на ней не составишь полного впечатления. Однако несколько занятий раскроют его характер гораздо лучше. И наконец, признание одного зала действует во всех семи. Ты сможешь приехать в чужой город и войти не как мальчик, которого привёл богатый отец, не как наследник, а как человек, чьё место уже подтвердили весомые слова важных людей.

— Но два зала принадлежат нам, — пытаюсь я разложить для себя по полочкам такую штуку, как «клуб». — Разве я и сейчас не могу туда войти?

— Войти можешь хоть сегодня. Прикажешь — для тебя освободят круг, вызовут лекаря и найдут наставника. Но членом клуба от этого не станешь, впечатление о себе испортишь, а клуб перейдет в другое помещение. Кроме того, это пошатнет репутацию и нашего Дома. Дом даёт людям стены, защиту, часть снаряжения и возможность встречаться без посторонних. Правила внутри круга они сохраняют за собой. На этом и держится доверие. Если я велю принять собственного сына без проверки, то открою тебе дверь и одновременно обесценю всё, что находится за ней.

Интересные дела.

— Значит, если приглашение придёт, ты советуешь согласиться?

— Да, советую. Но ты все же внимательно прочитай условия, правила клуба и уже потом сам реши, соглашаться тебе или нет. А еще советую не брать на себя долговых обязательств, не обещать участвовать в закрытых поединках без Хорна и не ставить кристаллы со своей полной манерой боя в общее собрание. Это все еще совет, но он близок к приказу, Корбин. Хорн записал всего день твоих занятий, и уже решил, что этого хватит для вступления в клуб. Остальные участники занимаются с големом не меньше двух-трех недель.

Ого. Нет, это реально ценно, без шуток.

— И… — отец запинается на секунду, — мне будет приятно, если тебя пригласят. Прежде я открывал перед тобой двери, но эту ты раскрыл без чьей-либо помощи.

Ну, не сказал бы. Если бы не голем, не было бы кристалла. Если бы не Хорн, не было бы основания для приглашения. Но отец, пусть и едва заметно, но искренне улыбается, и расстраивать его я не хочу. Он действительно гордится сыном.

От этого у меня на душе становится неловко и тепло одновременно. Я опускаю взгляд на лежащие перед ним письма и вспоминаю о второй причине своего визита.

— Ладно, насчет клуба все понял, спасибо. Есть и другой вопрос: мать вчера сказала, что в Доме нашли предателя.

Улыбка исчезает, хотя голос Эдвина остаётся спокойным.

— Да, это Холт. Один из Наблюдателей нашей исследовательской бригады установил всех известных связных Холта, два тайника и лавку, через которую шла переписка. После этого управляющего задержали в его комнате и перевезли в закрытое помещение на территории Дома. Можно было наблюдать ещё неделю или месяц, надеясь, что он выведет нас на кого-нибудь выше. Я бы так и сделал при других обстоятельствах, но Холт уже заметил перемены: доступ к счетам ограничили, ключи сменили. Арест Варрена тоже заставил его понервничать. Вчера он отменил одну встречу. Думаю, ещё немного, и мы получили бы не новых участников, а пустую комнату, сожжённые письма, а управляющий бы попытался бежать из города.

— Он признался?

Эдвин снова полуулыбнулся, но теперь в этой улыбке не было абсолютно ничего теплого.

— Пока признаёт только то, на что мы кладём перед ним прямое доказательство. Сведения сопоставляют и проверяют люди Миры. К вечеру я получу схему его связей, а через несколько дней буду знать все, что знает Холт, и даже больше.

Я киваю.

— Чем Варрен его удерживал? Холт много лет работал на чужих людей. Почему он исполнял приказы домашнего целителя?

— Варрен знал, что Холт — чужой агент, и располагал доказательствами. Не просто грозил донести. Он передал запечатанный пакет посреднику с распоряжением отправить его мне, если Варрена арестуют, убьют или он не подтвердит продление хранения к назначенному сроку. Пакет пришёл в первый же день после ареста. Стоит отдать целителю должное: там подробно описаны выплаты Холту, подделка счетов, его встречи со всевозможными связными и почти все способы передачи сведений. О тебе в материалах нет ничего… Это даже странно.

Эдвин сцепляет пальцы на столе и продолжает после короткой паузы:

— Начиналось всё достаточно невинно, по крайней мере по рассказам Холта. Варрен попросил скрыть одну закупку и провести часть лекарств под другим наименованием. Управляющий решил, что помогает старому другу главы Дома обойти неудобное бухгалтерское правило. Потом появились новые накладные, выплаты и исправленные журналы. Когда Холт понял, что препараты не лечат тебя, а годами подавляют каналы, отступать было поздно. К тому времени он уже служил другому хозяину, брал деньги, подделывал наши документы и покрывал Варрена. Прийти ко мне в образе честного разоблачителя он не мог.

— Кстати о Варрене. Как обеспечили его молчание насчёт моего класса?

Отец слегка пожимает плечами.

— Всё, что можно было сделать, я уже сделал. Варрен находится в одиночном изоляторе. Еду приносит глухонемой тюремщик, выбранный моими людьми. За входом в изолятор ведётся официальное наблюдение тюрьмы и второе, о котором её служащие не знают. Любой посетитель, письмо или попытка передать вещь будут зафиксированы. Знаешь, я даже надеюсь, что к нему кто-нибудь придёт. Но с момента ареста никто не попросил о встрече и не попытался связаться с ним.

Звучит основательно. И всё же в рассуждении остаётся дыра.

— Но Варрен давно мог кому-нибудь рассказать о моём классе. Он узнал о нём задолго до заключения.

— Мог, — без колебаний признаёт отец. — Возможно, и рассказал. В пакете, который ушёл мне после ареста Варрена, подробно разобраны преступления Холта, но нет ни слова о твоём классе или существах, которых целитель так боялся. Значит, эту тайну он не доверял даже собственной страховке. Возможно, держал как последний довод. Возможно, уже поделился с кем-то устно. Мы исходим из худшего разумного предположения: где-то есть неизвестный нам человек, который слышал слова Варрена и пока наблюдает.

Эдвин касается пальцем края стола, словно отмечает ещё одну позицию в невидимой ведомости.

— Кроме того, круг посвящённых уже нельзя назвать узким. О классе знают Мира и я, Хорн, Варрен и некоторые наши гвардейцы. Лицейские наставники могут догадываться: слишком быстро изменились твои решения и результаты. Я по-прежнему прошу тебя относиться к названию класса как к тайне, не обсуждать его с друзьями и не давать никому изучать твои навыки. Но строить защиту на вечном молчании бессмысленно. Если ты продолжишь развиваться с нынешней скоростью, в ближайший год шило покажется из мешка.

— Тогда каковы наши действия?

— Пока мы можем укрепить твоё положение, собрать понятную версию событий и сделать так, чтобы первым о твоём классе заговорил человек, которому поверят и чьи слова нас устроят. К тому моменту одни увидят в тебе наследника, другие — перспективного Тактика, третьи — члена закрытого круга, если Хорн добьётся приглашения. Тогда редкий класс станет объяснением твоих успехов. Некой жемчужиной. Чтобы люди, знающие о твоих достижениях, пожимали плечами и говорили «неудивительно».

Я киваю и смотрю на часы возле стены.

До ужина осталось не так много времени. Слуги наверняка уже накрывают стол. Подниматься из кресла не хочется (бедро напоминает о тренировке при каждом движении), но и сидеть у отца до ночи тоже нет причины.

— Ты пойдёшь ужинать?

— Сегодня, пожалуй, пропущу. Нужно просмотреть документы, проверить распоряжения, проходившие через Холта за последний месяц и убедиться, что ни одно из его сообщений не осталось без внимания. Кроме того, выходные слишком выгодны, чтобы тратить их на отдых.

— Очень человечно прозвучало.

— Я не запрещаю отдыхать людям, которые могут себе это позволить, — невозмутимо отвечает Эдвин. — Просто в эти два дня главы Домов, владельцы мастерских, перевозочных контор, страховых обществ и арочных подрядов пьют вино, ездят за город и тешат плоть. Их управляющие стараются не беспокоить хозяев, заместители откладывают иные решения до первого рабочего дня, а секретари хуже следят за входящими письмами. Сегодня мне иногда хватает одного письма, чтобы узнать цену склада, срок истекающего договора или имя человека, которому срочно нужны деньги. Работая вдвое дольше, я успеваю сделать раза в четыре больше. Пока остальные отдыхают, я примеряюсь к их делам. Не обязательно, чтобы отнять. Иногда выгоднее предложить заём, купить долю или вовремя подставить плечо. Но цену помощи лучше определять до того, как хозяин протрезвеет и вспомнит о гордости. Кстати, как у тебя продвигается исследование двенадцатого мира?

— Тема оказалась слишком обширной. Сведений много, часть противоречит друг другу… Я только начал разбираться. Как только смогу, сразу приду с докладом.

Эдвин кивает.

— Не спеши. Если для расчёта потребуется человек из исследовательской бригады или закрытая ведомость, скажи мне.

О. То есть, меня могут свести с человеком, который там был? Весьма интересно.

— Так и сделаю, спасибо.

Я встаю, стараясь не морщиться, но отец замечает, что мне больно.

— Можешь обратиться к слугам за обезболивающей мазью.

— Спасибо, я в порядке. Правда.

— Хорошо. И, Корбин… Хорн редко ошибается в учениках. Если он понёс запись в клуб, можешь считать это хорошей новостью, даже если приглашение и не придёт.

— Спасибо.

Отец уже смотрит в ведомость, но всё же кивает мне не рассеянно, а вполне осознанно. Я выхожу из кабинета. Марсдена у двери больше нет: за время нашего разговора он успел исчезнуть по одному из бесчисленных дел, оставив коридор тихим и пустым.

По дороге к лестнице я невольно перебираю весь разговор.

Раньше мне казалось, что наследовать Дом — значит однажды получить земли, счета, людей и гору обязанностей. Сейчас всё выглядит иначе. Я уже перенимаю у Эдвина самое важное, хотя он ни разу не усаживал меня за отдельный урок. В тренировочном зале, на полигоне и даже в споре с Фенвиком я тоже иногда выжидаю то самое мгновение, когда привычный порядок даёт слабину, а затем бью. До сих пор я называл это осторожностью или удачным расчётом. Похоже, отец всю жизнь выигрывает за счет чужих пауз и слабостей. И, кажется, понемногу я учусь у него тому же.

Глава 5

Когда я вхожу в малую столовую, мать и Элина уже сидят за столом. Место отца даже не накрыто: Марсден, видимо, заранее предупредил слуг.

В небольшом камине уютненько потрескивают поленья, за двумя окнами темнеет мокрый сад, а под серебряными крышками ждут запечённая рыба, тушёные овощи и картофель с зеленью.

Мира спокойна. Она замечает мою осторожную походку, коротко спрашивает, не нужен ли целитель, но после ответа просто кивает. Да и тон, которым задан вопрос, не подразумевает беспокойства и заламывания рук: отношение ко мне в семье действительно меняется. Прежняя Мира от беззаботности сегодняшней пришла бы в ужас.

Элина, напротив, не в духе. За первые несколько минут сестренка не произносит ни слова, соскребает вилкой поджаренную корочку с картофелины и раз за разом гоняет один и тот же кусок по тарелке. Когда слуга предлагает добавить рыбы, сестра буркает что-то неразборчивое, даже не подняв головы.

Мира терпеливо ждёт, пока тот отойдёт, и только после этого негромко замечает:

— Элина, если ты не хочешь рыбу, можешь оставить её на тарелке. Но слуга задал тебе обычный вопрос и заслужил четкого ответа, который не приходится разбирать по движению губ. Постарайся хотя бы сказать «нет, благодарю».

Сестра шумно сопит и втыкает вилку в картофелину так, будто та лично виновата во всех несчастьях. Формально замечание принято: в следующий раз Элина наверняка произнесёт нужные слова. По существу же ее настроение становится ещё мрачнее.

Я некоторое время ем молча, ожидая, что мать сама продолжит разговор, но Мира спокойно режет рыбу. Похоже, она либо знает причину и решила дать дочери остыть, либо считает очередную детскую обиду недостаточно серьёзной для разбирательства за столом.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Элина бросает быстрый взгляд на мать, затем нехотя пожимает плечами.

Ответа приходится ждать так долго, что я успеваю доесть половину своей рыбы:

— Ничего… Папа опять работает. Сегодня выходной, вчера был выходной, а он всё равно работает. Я утром хотела навестить его, потом пришла после обеда, но Марсден меня не пустил оба раза. Сказал, что у папы важные бумаги, что его нельзя отвлекать. И завтра у него снова появятся дела. У него всегда дела.

Последние слова выходят совсем тихими. Вилка перестаёт терзать картофелину.

Мира откладывает нож и объясняет, что произошло кое-что нехорошее, говорит про задержание Холта, о том, что нужно побыстрее проверить домашние счета, переписку и распоряжения за несколько лет. Она не оправдывает Эдвина и не спорит с дочерью, но всё же говорит о необходимости, о людях, которые могут пострадать, если сейчас пропустить важную запись.

Элина слушает, насупившись, и от этого выглядит ещё младше своих двенадцати лет.

— Я понимаю, что дела важные, — отвечает она наконец. — Мне все так говорят. Папа работает, потому что дела важные. Ты разговариваешь со слугами, потому что это важно. Корбин занимается, потому что ему нужно восстанавливаться, учиться, это важно. Наставница заставляет меня вышивать белые лилии, потому что занятия вышивкой тоже важные. Получается, всё важное, кроме моего рисунка, который я хотела сама показать папе.

Мать едва заметно морщится, но возражать не спешит.

Сестра перечислила последние дни довольно точно. Моя собственная жизнь успела набиться событиями до отказа: Хорн, лицей, Фенвик, расследование, отец, Вейры, архив двенадцатого мира. Каждый день появляется новая задача, новый человек или хотя бы новый способ получить по рёбрам. Но Элина всё это время оставалась где-то на краю поля зрения. Даже к Марике мы ездили без неё. Решение было естественным: официальный визит, разговоры старших. Теперь я впервые думаю, как чувствовала себя сестра, когда я даже не попытался дать ей что-нибудь взамен.

С отцом всё понятно. Эдвин любит детей, только вот ему не до воспитания, срочные дела у главы Дома не завершаются. Мира находится рядом гораздо чаще, однако её забота тоже обычно принимает практическую форму — проверить уроки, подобрать наставницу, проследить за манерами, составить расписание. А почти вся тревога, нежность и свободное внимание, которые должны были достаться двоим детям, уходили одному Корбину. Меня лечили, берегли, носили по лестницам, караулили возле двери, обсуждали за закрытыми дверями и снова лечили. Элина была здоровым, подвижным ребенком, поэтому взрослые решили, что она прекрасно справляется сама.

От этой мысли становится неловко. Я тоже успел привыкнуть, что сестра появляется сама, когда ей интересно, а моя задача сводится к тому, чтобы иногда не прогонять её. Последний раз мы по-настоящему сидели вместе над старым макетом. Элина принесла нитки, проволоку, ткань и превратила мой строгий план сада в заросли с тайными местами.

— Давай после ужина начнём новый макет особняка, — предлагаю я. — Не будем продолжать старый. Сделаем другой, весь дом снаружи, внутренний двор и хотя бы часть сада. На этот раз можем построить его из глины.

Элина вскидывает голову так резко, что прядь волос падает ей на глаза. Мира смотрит почти с таким же удивлением.

— Макет? — переспрашивает мать.

В одном слове нет неодобрения, только искреннее недоумение, но его хватает, чтобы я и сам на мгновение усомнился в предложении. Я прикидываю, есть ли в моем предложении лепить из глины что-то нехорошее?

Для сына знатного Дома существуют десятки приличных способов занять вечер. Каллиграфия развивает почерк и терпение, рисование — вкус, музыка — слух, гравировка — точность, миниатюры и моделирование — пространственное мышление. Даже рукоделие никого особенно не удивит, пусть и считается в основном женским занятием. А я после семейного ужина собираюсь тащить младшую сестру месить глину.

Впрочем, не плевать ли?

— Да, макет. Спать мне всё равно пока не хочется, а пальцам после сегодняшней тренировки полезна спокойная работа. Если, конечно, Элина зах…

— Хочу! — быстро отвечает сестра. Впервые за весь ужин она улыбается, тут же забывает о несчастной картофелине и начинает говорить гораздо быстрее: — Только в твоей комнате мы всё испачкаем. И стол у тебя занят бумагами. Пойдём в хозяйственную мастерскую, да?

Я поворачиваюсь к матери. Мира, судя по внимательному взгляду, всё ещё пытается понять, почему после ушибов и серьёзного разговора с отцом меня внезапно потянуло к глине. Затем замечает саму сестру — оживившееся лицо, распрямившиеся плечи и то, как Элина наконец начинает есть рыбу вместо того, чтобы скомканно закончить ужин.

— Хорошо, — решает мать. — Можете поработать в мастерской. Я попрошу зажечь там лампы и принести вам фартуки. Элина, только знай, помощь брату не освобождает от завтрашних занятий и не даёт права заснуть лицом в глине. До половины двеннадцатого, не дольше!

Тон остаётся практичным, но в нём появляется тепло. Мира тут же велит слуге подготовить пристройку.

Элина за следующие пять минут съедает больше, чем за предыдущие двадцать, едва не подавившись от спешки.

Хозяйственная мастерская стоит в отдельной каменной пристройке за служебным двором. От главного дома к ней ведёт крытый переход, так что зимой мастерам не приходится таскать доски, посуду и сломанные замки под дождём. Это не та гравировальная комната возле малого тренировочного зала, куда я всё ещё собираюсь заглянуть. Та предназначена для тонкой работы с рунами: там свои столы с закрепленными зажимами, в шкафах лежат лупы, резцы, есть отдельный шкаф с пластинами и химическими составами. Здесь всё грубее, тяжелее и разнообразнее. У дальней стены сложены доски и короткие брусья, под ними стоят козлы, лучковые пилы и рубанки. В кузнечном углу помещаются маленький горн с ручными мехами, наковальня, тиски и стойка молотков. Рядом лежат петли, скобы, заготовки ключей и металлические полосы для ремонта сундуков и дверей. Возле окна устроено место гончара: низкий круг, чан с водой, закрытые лари с глиной, струны для резки и полки, где сохнут чашки, кувшины и небольшие изразцы. Ещё здесь есть верстак кожевника, ящики с гвоздями и крепежом, банки клея, масла и лака, мотки верёвок, формы для свечей и целый шкаф непонятных деталей.

Большой Дом не может всякий раз посылать человека в город из-за треснувшей крышки, сломанной защёлки или нового держателя для лампы. Маркетплейсов, где можно заказать любую мелочь и получить её уже завтра, сюда не завезли, да и городские мастера редко держат готовыми вещи, подходящие к старой мебели Даллосов. Простое чинят и делают на месте, сложное заказывают по образцу. Здесь могут подогнать оконную раму, выточить ножку стула, отлить скобу, склеить футляр, заменить ремни на доспехе или изготовить пробный образец, который потом отнесут настоящему мастеру. Судя по следам на полу и стружке возле верстака, пристройка не простаивает. Сейчас работников нет, зато лампы уже зажжены, на широком центральном столе лежат два полотняных фартука, а рядом ждут миска воды, деревянные дощечки и ком серой глины под влажной тканью.

Элина надевает фартук и сразу тянется к глине, но я успеваю перехватить её руку.

— Сначала основание и размеры. Если начнём лепить дом прямо на столе, к утру у Даллосов появится новая усадьба, которую нельзя перенести, не разрушив.

— Старый макет можно переносить, — напоминает сестра. — Почему мы его не продолжим? Там уже есть дом, галерея, сад и мои деревья. Нужно только сделать второе крыло, конюшни и дальнюю стену.

— Я хочу немного другой макет. Старый показывает комнаты и пути внутри, а этот будет изображать дом снаружи: высоту стен, окна, крыши, двор и то, как всё выглядит с разных сторон. И глина позволит сделать формы точнее.

Это правда, хотя не вся. После повышения «Макетирования» старую работу вспоминать больно. Тогда я путал масштабы, подгонял длину коридоров на глаз. Модель помогла мне изучить дом и принесла навык, но теперь выглядит как карта, которую нарисовали по рассказу человека, однажды пробежавшего мимо нужной улицы. Переделывать её бессмысленно: проще начать заново.

Элине это объяснение ни к чему. Для неё старый макет ценен не точностью, а нитяными кустами, тайными местами и днём, который мы провели вместе. Если я назову его примитивным, она услышит совсем не то, что хотел сказать я.

Мы выбираем гладкую доску шириной примерно в два локтя и застилаем часть стола влажным холстом. Глину отрезаем от большого кома туго натянутой струной, несколько раз с силой бросаем на толстую доску, затем проминаем ладонями, выгоняя воздух и сухие прослойки. Плечо протестует, но тяжёлую часть работы я не уступаю Элине, девочка тем более не справится — она помогает готовить каркас. Из тонких реек собираем прямоугольник главного здания, я намечаю боковые крылья, зимнюю галерею и внутренний двор. Рейки соединяю короткими шпильками и перевязываю вощёной нитью; для углов ставлю проволочные стойки, чтобы влажные стены не поползли, пока глина подсыхает. Старые измерения сохранились в записях, кое-что помнит прежний Корбин, остальное мы восстанавливаем по числу окон, ширине проездов и дорожек и расстояниям, которые оба проходили сотни раз.

Я собирался сделать простой внешний макет: дом, двор, дорожки и несколько деревьев, достаточных для общего вида. Вот только «Макетирование» придерживается другого мнения. Стоит прижать к каркасу первую раскатанную пластину глины, и взгляд сразу отмечает слишком толстую стену, неверный наклон цоколя и разницу в ширине соседних окон. Я вижу, где фасад должен выступать на половину пальца, как провести карниз, какой глубины оставить арку над боковым входом. Даже кладка перестаёт быть гладкой серой поверхностью: навык подсказывает размер каменных блоков, смещение рядов и отдельные клиновидные камни над проёмами. Это не готовое знание и не волшебная память. Если я не видел восточную стену достаточно внимательно, навык не придумывает её за меня. Зато в знакомых частях он безжалостно показывает каждую неточность.

— Насколько подробно мы его делаем? — деловым тоном спрашивает Элина, наблюдая, как я кончиком узкого ножа прорезаю уже четвёртый ряд кладки. — Если ты вырежешь каждый камень, мы закончим, когда я стану старше мамы!

— Дом и двор сегодня. Остальное потом. Камни… — Я смотрю на стену, где ровные линии действительно начинают складываться в узнаваемый фасад. — Отдельные камни можешь не вырезать.

Сестра довольно улыбается. Она устраивается с противоположной стороны стола и берётся за западное крыло.

Некоторое время мы работаем молча: я раскатываю глину скалкой, переношу пластины на каркас и срезаю лишнее; Элина лепит выступы, ступени и оконные рамы, пользуясь костяными стеками. Потом сестра начинает рассказывать. Оказывается, нижнее окно возле зимней галереи заменили весной после того, как она попыталась снять застрявшего на карнизе бумажного змея метлой. Змей остался на месте, зато метла разбила стекло. Трещину в каменной чаше у заднего крыльца оставил не мороз, как уверял садовник, а Элина, когда проверяла, выдержит ли край её вес. Между двумя кустами сирени у стены есть пустое место, где можно сидеть, не попадаясь на глаза наставнице по вышиванию; правда, из кухни его видно, поэтому повариха всегда знала, где прячется юная госпожа, и молчала в обмен на обещание не таскать горячие пирожки с противня.

— А здесь нужен куст побольше, — говорит Элина, прилепляя к основанию бесформенный ком и утыкая его короткими веточками. — Если встать за ним на колени, из галереи тебя не видно. Только нельзя прятаться после дождя, там с крыши льёт прямо за шиворот. А! Возле этой стены есть камень с тёмной полосой! На него надо наступить, потом взяться за водосток, и можно подняться на крышу кладовой. Но я так больше не делаю, — торопливо добавляет она, заметив мой взгляд. — Ну… Почти не делаю… А на углу летом живут ласточки! Слуги хотели снять гнёзда, потому что они пачкают карниз, но мама запретила.

Для Элины дом состоит из историй. Я смотрю на те же стены и вижу другое. Боковой проезд можно перекрыть одной тяжёлой повозкой. Из-за зимней галереи караульный у ворот не увидит часть сада. По крыше кладовой действительно легко добраться до окна второго этажа. Внутренняя лестница возле служебного крыла слишком узка для встречного движения, зато удобна для обороны. Если главный вход захвачен, семью можно вывести через оранжерею, затем вдоль стены к садовой калитке; но если предатель уже внутри, этот путь превратится в ловушку.

После Холта мысль о безопасности дома перестала быть отвлечённым упражнением.

Рука сама требует карандаш и лист, чтобы отметить мёртвые зоны, запасные выходы и места для караула. Едва удерживаю желание пойти в комнату и отметить увиденное.

Анализ охраны полезен, да, но его есть кому провести и без меня. Можно, правда, пройти дом с Наблюдателем, проверить посты и отдельно поговорить с отцом. Но если я удалюсь сейчас, Элина снова окажется за бортом, а макет превратится в очередной рабочий инструмент. В моей жизни и без того слишком много вещей, которые обязаны приносить пользу.

Я откладываю карандаш и продолжаю вырезать кладку. Модель всё равно останется упражнением для пальцев, а «Макетирование» никуда не денется. Но эта конкретная кривая глиняная усадьба лепится не для Хорна, отца или будущей охраны.

Через час главное здание уже узнаваемо. Мы обходим стол, меняемся местами и по очереди работаем над всеми сторонами: я ставлю трубы, вытягиваю карнизы и размечаю кладку, Элина добавляет ступени, кусты, чашу, ласточкины гнёзда, а я добавляю крошечную метлу возле разбитого когда-то окна.

Последняя деталь не имеет никакого отношения к внешнему виду усадьбы, зато сестра заразительно смеется.

Потом я присматриваюсь к её части работы и испытываю почти физическую боль. Западная стена заваливается наружу, три окна расположены на разной высоте, ступени больше подходят великану, а куст, за которым якобы можно спрятаться, напоминает морского ежа. Навык немедленно предлагает срезать стену, заново выставить каркас, выровнять проёмы и заменить половину деталей.

Элина замечает, куда я смотрю, отмечает аккуратность сделанных мной деталей и улыбка начинает исчезать.

— Криво получилось, да? Я могу снять стену. Ты сделаешь новую, а я лучше займусь деревьями…

Переделать действительно можно за десять минут. Я уже вижу последовательность движений: провести струной вдоль каркаса, размять снятую глину, раскатать пластину одинаковой толщины, приложить линейку. Макет станет точнее, а навык даже может получить повышение.

Только мы строим дом вместе. Если оставить от совместной работы лишь ту работу Элины, которая прошла мою проверку, получится не наш макет, а мой.

— Стена действительно немного кривая, — признаю я. — Но старое западное крыло несколько раз перестраивали, фундамент там проседал, а кладка и в настоящем доме не везде ровная. Оставим. Только верхний край укрепим, иначе крыша сползёт, когда глина начнёт сохнуть. Подержи здесь, я добавлю рейку изнутри.

Элина несколько секунд подозрительно изучает моё лицо, проверяя, не утешаю ли я её из жалости. Потом снова улыбается и придерживает стену обеими руками. Мы укрепляем её тонкой рейкой, заглаживаем стык и ставим крышу. Кривизна никуда не исчезает. Более того, теперь она окончательно закреплена конструкцией и станет частью готовой модели. Навык продолжает недовольно напоминать об ошибке всякий раз, когда я перевожу взгляд на западное крыло.

Придётся привыкнуть.

После этого Элина разговаривает почти без остановки. Рассказывает, как однажды проследила за Марсденом до винного погреба и обнаружила не тайное совещание, а проверку пробок; как прятала в зимней галерее раненую птицу; как хотела попросить отца разрешить ей занятия с настоящим луком, но Мира назначила дополнительные уроки танцев после того, как дочь наступила на ногу преподавателю. В некоторых историях Элина очевидно уменьшает собственную вину, в других — приписывает себе подвиги, совершённые садовником или служанками. Я не спорю. Иногда задаю вопросы, иногда смеюсь, иногда позволяю ей показать на макете место очередного происшествия. Дом понемногу обрастает жизнью, о которой я прежде почти ничего не знал.

Когда часы в мастерской показывают половину одиннадцатого, основная часть здания готова. Не хватает дальних хозяйственных построек, части сада и мелочей на крыше, а внутренний двор пока обозначен одной стеной и воротами. Глина блестит в свете ламп; кое-где на ней остаются наши отпечатки, вокруг доски лежат серые обрезки, инструменты и веточки. Элина утирает нос тыльной стороной ладони и оставляет на щеке длинную серую полосу.

Сестра проводит пальцем по краю доски, разглядывает кривое западное крыло и неожиданно говорит:

— Спасибо, что позвал меня. Я думала, ты теперь всё время будешь с папой, Хорном или своими взрослыми друзьями из лицея… У тебя каждый день что-то происходит, а когда ты дома, тебе приносят бумаги или приходят взрослые. Я понимаю, что ты выздоравливаешь и учишься, и это важно. Просто… ну… раньше ты хотя бы иногда сидел в комнате и мне можно было прийти. А теперь я боюсь, что ты стал совсем взрослым и тебе со мной больше не интересно.

Элина сбила меня с толку. За весь вечер это первая фраза, к которой у меня нет готового ответа.

— Мне интересно проводить с тобой время. Просто и другие дела тоже интересные или важные. Давай иногда работать вместе. Не обещаю, что мы будем лепить каждый вечер, так всё равно не получится. Но макет мы закончим вместе. И если я снова начну пропадать, можешь прийти и напомнить мне про кривую стену.

— Она не кривая, — машинально возражает Элина. — Там фундамент просел.

— Точно, — быстро поправляю я себя.

Сестра улыбается, затем словно понимает, что сказала слишком личное, и немедленно отступает от стола.

У стены стоит старое кресло с широкой спинкой. Возможно, сидя в нем, мастера рассматривают чертежи или ждут, пока нагреется заготовка. Элина забирается в него с ногами, заявляет, что посидит только до тех пор, пока я доделаю две трубы, и отворачивается к окну.

Я не мешаю ей прятать смущение. Накрываю остатки глины влажной тканью, убираю ножи и заканчиваю верхний край крыши. Потом всё-таки добавляю две трубы — не потому, что без них модель бесполезна, а потому, что пообещал.

Я рассчитывал потратить вечер на тренировку пальцев. В этом смысле всё получилось: кисти приятно устали, тонкие движения стали увереннее, а «Макетирование» заставило меня иначе посмотреть на знакомый дом. Системного сообщения, правда, не появилось. Навык не повысился, характеристика не выросла, новая способность не свалилась с потолка. И всё же пользу сегодняшний вечер принес.

— Всё, — говорю я. — На сегодня хватит.

Ответа нет. Я оборачиваюсь и вижу, что Элина спит. Она съехала боком, уткнулась щекой в крыло кресла и всё ещё держит в руке деревянный стек. Одна нога свесилась почти до пола, другая осталась под ней. В таком положении утром будет болеть всё тело, если ты, конечно, не ребенок.

Я осторожно забираю инструмент, гашу две из трёх ламп и прикрываю макет влажным полотном. Потом подхватываю сестру под колени и за спину.

Элина оказывается удивительно лёгкой. Она сонно вздыхает, устраивает голову у меня на плече и даже не просыпается.

После голема руки ноют, правое бедро отзывается на каждый шаг, но все же я несу двенадцатилетнюю девочку по коридору, хотя две недели назад и ходил-то с трудом.

Через служебный переход я возвращаюсь в жилое крыло и поднимаюсь на этаж Элины. Ночной лакей у лестницы делает шаг навстречу, собираясь помочь, но я качаю головой. До комнаты остаётся несколько десятков шагов, справлюсь.

Дверь открывает дежурная служанка и тут же начинает шепотом оправдываться за беспорядок, хотя ничего ужасного я не вижу. Комнату явно обставляла Мира. Светлые стены, кровать под бледно-зелёным пологом, одинаковые шкафы по сторонам окна, письменный стол с ровными ящиками, полки для книг и низкий сундук для рукоделия. Шторы подобраны под покрывало, ковёр — под обивку кресел, даже фарфоровые птицы на каминной полке смотрят друг на друга с безупречно равного расстояния.

Поверх этого порядка ураганом прошла Элина. На одном кресле лежит платье, на другом — раскрытый рисунок сада. Между ручкой шкафа и спинкой кровати протянута красная лента, назначение которой невозможно определить. На подоконнике стоят три камня, пустое птичье гнездо и банка с перьями; под столом прячется один сапог, второй обнаруживается возле книжного шкафа. В раскрытом сундуке лежит вышивка с белыми лилиями, между которыми скалится зелёный дракон. Рядом валяются мотки ниток, кусок проволоки, сломанная пружинная ящерица и деревянная фигурка гвардейца, усаженная в кукольное кресло. Здесь не грязно: слуги и мать явно каждый день возвращают вещам положенные места. Просто Элина за несколько часов снова строит вокруг себя свой хаотичный мир.

Укладываю сестру на кровать. Она шевелится, хмурится, но глаз не открывает. Служанка снимает с неё туфли, я вытягиваю из-под локтя смятое покрывало и накрываю Элину до плеч. На щеке всё ещё сереет след глины. Наверное, стоило умыть её в мастерской, но будить ради этого жалко. Мать переживёт одно пятно на наволочке.

Я тихо прикрываю дверь, думая, что вечер вышел отличным.

Глава 6

Среди утренней корреспонденции по-прежнему нет ни извинений, ни объяснений, ни хотя бы наспех написанной записки от Сайруса Фенвика.

Возможно, Сайрус решил, что если не вспоминать о неприятной суботней сцене, она исчезнет. Возможно, его Дом ещё выбирает между официальными извинениями и попыткой сделать вид, будто ничего не произошло.

В малой столовой пахнет свежим хлебом, запечёнными яблоками и крепким чаем; за окнами сад ещё серый от росы, а Элина украдкой вычищает палочкой засохшую глину из-под ногтей.

Эдвин заканчивает просматривать последнюю короткую записку, складывает её пополам и сообщает:

— С сегодняшнего дня Корбин возвращается к общей боевой подготовке. Хорн подтвердил, что отдельное освобождение больше не требуется, а наставник Фелл согласился проверить его на обычном занятии. Никаких послаблений для тебя, сын, я не просил. Если ты выполнишь нормативы, продолжишь заниматься со своей группой. Если не выполнишь, вопрос отложат ещё на неделю.

Мира поднимает на меня взгляд. Ещё месяц назад одного упоминания общей тренировки хватило бы, чтобы она занервничала. Сейчас мать лишь на мгновение задерживает чашку у губ. За последние дни я несколько раз попадал на ее глаза избитым, с красными глазами и синяками. Видимо, повторяемость моего плохого самочувствия (и то, что я не превращаю это в событие) слегка закалила ее, сделала ужас чем-то более обыденным и менее резким, эдакой частью распорядка.

— Корбин, детка, не взваливай на себя слишком многое. Ты и так занимаешься документами, учебой, а теперь к домашним тренировкам добавятся еще и лицейские. Если почувствуешь, что не справляешься с нагрузкой, остановись.

— Постараюсь, мам.

Элина откладывает ложку и поздравляет меня так торжественно, словно Фелл уже вручил мне знак лучшего бойца лицея.

У ворот лицея всё выглядит обманчиво обычно и буднично. Двое рабочих сгружают с телеги обитые войлоком ящики с учебными кристаллами, привратник сверяет сургучные метки со списком, а ученики огибают их и спорят о перестановках в расписании. Под колоннадой кто-то торопливо переписывает чужое задание, положив лист на спину терпеливого приятеля. Из открытых окон тянет утренней выпечкой.

Но историю у кондитерского дома уже знают. Это заметно не по внезапной тишине или открытым взглядам — большинство лицеистов воспитаны достаточно хорошо, чтобы не показывать любопытство настолько грубо. Просто разговоры становятся тише на несколько мгновений после моего появления, а затем возобновляются поспешнее прежнего. Возле гардероба кто-то предлагает товарищу для честности связать одну руку и закрыть глаз. Девушка из параллельной группы шепотом спрашивает: обнажал ли Фенвик клинок? Ей тут же отвечают, что до этого не дошло, Сайруса увели свои же люди.

Меня разглядывают тоже иначе. Раньше во взглядах чаще встречались осторожность и неловкое любопытство к болезненному Даллосу, теперь я этого практически не вижу. Во взглядах появилась оценка. Люди прикидывают, как поменялся наследник Даллосов, начинают учитывать меня в своих планах. Несколько раз за утро ко мне с какими-то вопросами или простым «О, здравствуй» обращались полузнакомые ученики.

Сайрус появляется за несколько минут до первого колокола. Он входит в кабинет нашей группы один. Тёмный лицейский камзол застёгнут до горла, волосы уложены волосок к волоску, сапоги начищены. Только бледная кожа выдает недавний «праздник».

Ближайшие ученики замечают его почти одновременно. Разговоры стихают один за другим. Рейн перестаёт отвечать Бренну, Делла медленно опускает тетрадь, кто-то у дальнего окна спешно садится на место.

Фенвик проходит между столами и останавливается напротив меня. В субботу в его глазах я видел тяжёлую ненависть. Сейчас она никуда не исчезла, но спрятана поглубже, под начищенные сапоги, под аккуратную выглаженную форму.

— Господин Даллос, — чуть кланяется он. — В субботу вечером я явился к вашему экипажу в неподобающем состоянии. Я препятствовал вашему отъезду и требовал ответа на предложение, которое не было согласовано ни с наставником Ренном, ни с моей пятёркой. Я не стану оправдываться вином, ведь выпитое не снимает с меня ответственности за слова и решения. Моё поведение было недостойно лицеиста и наследника Дома Фенвиков. Я приношу вам извинения. Кроме того, я попытался переложить ответственность за собственное решение на людей, которые лишь исполняли мои приказы, и за это также прошу прощения. Победа принадлежит вашему отряду.

Последняя фраза даётся ему тяжело. Это видно по короткому напряжению на скулах, по дернувшейся щеке и по легкой паузе перед словом «вашему».

После этого Сайрус протягивает руку.

— Прошу считать происшествие исчерпанным. Я не отказываюсь от желания однажды встретиться с вами на испытании снова, но, если такая встреча состоится, вызов будет согласован с наставником и людьми, чьи имена в нём стоят. И, конечно, только если вы будете согласны.

Фенвик выбрал место почти безупречно. В кабинете достаточно свидетелей, чтобы его «исправление» услышало не меньше людей, чем видели его недавний позор. Если я пожму руку, Сайрус потеряет часть лица из-за публичных извинений, зато остановит дальнейшее падение. Если откажусь, то после его правильных слов уже я покажусь человеком, которому мало победы и хочется непременно дожать побеждённого при зрителях.

Остаётся понять, почему он пришёл. Старшие Фенвики могли устроить наследнику выволочку, после которой тот извинился бы даже перед дворовой собакой. Это вполне правдоподобно: Дом не станет рисковать отношениями и репутацией из-за пьяной выходки мальчишки. Но чужой приказ объяснил бы сам факт появления, а не прозвучавшее признание. Сайрус не ограничился безопасным «сожалею, возникло недоразумение». Он сказал, что переложил ответственность на других. Значит, после субботы с ним действительно кто-то поговорил — наставник, отец, его пятерка. Я уверен, Фенвик всё ещё не переносит меня и по-прежнему злится из-за проигрыша, но одно другому и не мешает. Можно ненавидеть человека и всё же понимать, что в попытке унизить его сам повёл себя недостойно.

Стоит ли принимать его извинения?

Ничего непоправимого он не сделал. Напился, загородил дорогу, попытался загнать меня в неудобное положение. Глупо, неприятно, но ни нападения, ни угроз, ни вреда, который нельзя исправить. Теперь он исправляет сделанное сам и на глазах у тех, перед кем особенно тяжело признавать ошибку. Мне, как Корбину, незачем таить обиду. Даллосу тем более нет выгоды отвергать правильно принесённые извинения. Победа признана, вызов отозван, извинения присутствуют.

Я встаю и пожимаю протянутую руку. Не сдавливаю пальцы сильнее необходимого и не превращаю рукопожатие в ещё одно состязание. Сайрус отвечает таким же ровным нажимом.

— Принимаю ваши извинения, господин Фенвик. Обиды я не держу и считаю происшествие исчерпанным. На испытании вы показали себя сильным противником, а ваша пятёрка — достойным отрядом, и один… неудачный вечер, скажем так, этого не отменяет.

— Благодарю, господин Даллос, — отвечает Фенвик после короткой паузы.

Сайрус делает шаг назад, кивает зрителям, затем поворачивается к выходу.

В кабинете снова поднимаются разговоры, но теперь в них нет ощущения, будто я уступил или позволил Фенвику отмыться за мой счёт.

Изменилось ли его отношение? Вряд ли ненависть за два дня превратилась в уважение, зато у его действий появились границы. Теперь Сайрус либо будет соперничать по правилам, либо собственными руками разрушит свою репутацию, которую только что с трудом восстановил. Вряд ли он пойдет на такое.

Первый колокол обрывает остатки шёпота. В дверях появляется наставник Олмер — сухощавый преподаватель права миров за Аркой. Он оглядывает слишком оживлённую группу, но расспрашивать ни о чём не собирается.

— По местам, — распоряжается Олмер. — Господин Фенвик, будьте добры проследовать в свою группу. Остальные господа и леди, если вы закончили обсуждать какие-то свои проблемы, попробуйте теперь поработать на занятии. Сегодня мы будем разбирать законы Аскена.

Сайрус кланяется и выходит. Я сажусь рядом с Деллой, раскрываю тетрадь.

Дальше день идёт привычно. К обеду история у кондитерской успевает перейти из разряда свежей сенсации в тему для шуток, а после супа уступает место слуху о новых учебных кристаллах. Лицей быстро переварил суботнюю сцену, ведь она не продолжилась скандалом и не подогрела ничем интерес слушателей.

Только Делла весь день остаётся сама не своя. Утром она почти не вмешивалась в разговоры. На первом занятии дважды теряет строку и просит у Лиссы повторить номер статьи. За обедом сидит с нами, но ковыряет ложкой рагу и вздрагивает, когда за спиной с грохотом падает поднос.

Если бы это случилось один раз, я решил бы, что она не выспалась или тоже перебрала в субботу. Однако девушка постоянно вздрагивает от шагов за спиной и то и дело оглядывается, как маленький зашуганный зверек.

На занятии по первой помощи странность становится заметнее. Целительница делит нас на пары, чтобы мы могли наложить поддерживающую перевязь при повреждении плеча. Делле достаётся Тевен, но девушка настаивает, чтобы ей в пару поставили Лиссу, причем при этом она и на меня посмотрела. Может, хотела сказать «или Даллоса»?

Причин таких странностей может быть много. Но что-то точно произошло.

После занятия Делла догоняет меня у выхода. Лисса и Тевен уже ушли вперёд, в коридоре на несколько секунд становится достаточно свободно для короткого диалога. Девушка крепко прижимает тетради к груди, останавливается рядом и натянуто улыбается.

— Корбин, я хотела спросить… Ты сегодня после занятий сразу уезжаешь домой или у тебя ещё будут дела в городе? Мне… ну… в общем, нужно с тобой поговорить, только не здесь и не при всех.

Я не успеваю ответить. Из соседней лестничной галереи выходит наставник Фелл и одним своим появлением заставляет нескольких учеников ускорить шаг. Он улыбается мягко, почти доброжелательно, но в этой улыбке нет ни капли тепла. Фелл вообще производит впечатление человека, который способен сообщить об отчислении так учтиво, что собеседник даже поблагодарит.

— Господа, прошу не задерживаться, — обращается он к нам. — Общая боевая практика начинается через четверть часа. Господин Даллос, вас это тоже касается. Нам ещё предстоит выяснить, не поторопились ли ваши лекари объявить вас здоровым.

Делла отводит взгляд и делает шаг в сторону.

— Потом, — тихо говорит она.

Девушка уходит вслед за Лиссой, а я направляюсь за Феллом в сторону мужской раздевалки.

Что бы ни случилось с Деллой, ей трудно произнести даже начало просьбы. После занятий нужно её найти и поговорить.

Тренировочный зал лицея занимает огромное помещение. Вытянутые окна начинаются выше человеческого роста, под потолком темнеют балки, а на выбеленном песке размечены круги, беговые линии и площадки для групповых упражнений. У стен стоят стойки с деревянным оружием, плетёными щитами и защитными жилетами. Здесь я бывал десятки раз — входил вместе со всеми, только чаще садился на длинную скамью и наблюдал, как остальные разминаются, бегают, спаррингуются. Сегодня впервые за долгое время иду не к скамье.

И замечаю Хорна. Наставник стоит возле дальней стойки и проверяет тренировочные клинки, будто оказался в лицее случайно и решил заодно убедиться, что местные мастера умеют обматывать рукояти кожей. Ни приветствия, ни знака, что мы знакомы. Он лишь скользит по мне взглядом и возвращает клинок на место.

До наставника я не дохожу: Фелл мягко касается моей руки чуть выше локтя и уводит на несколько шагов в сторону. Даже этот жест у него получается безукоризненно вежливым, хотя сам жест, вообще-то, бестактный.

— Господин Даллос. Наставник Ренн по какой-то причине решил, что на показах вы будете частью одной из наших групп. Не мне судить о его тактическом выборе: Ренн достаточно прозорлив, и если он захотел включить в состав вас, он будет объясняться с попечителями самостоятельно. Однако ваш личный наставник сообщил, что вы уже способны выдерживать общую физическую нагрузку. Вот здесь, уж простите, судить буду я. Выполните возрастной норматив, выдержите пару спаррингов — и вернётесь в строй. Не выполните — сядете на скамью и продолжите наблюдать, сколько бы уважаемых людей ни считали вас готовым, уж извините. Надеюсь, столь простое условие не покажется вам несправедливым?

Говорит он спокойно, почти ласково: ни одного прямого оскорбления, ни одной формулировки, на которую мог бы пожаловаться истеричный ученик. Совершенно другой наставник, не похожий ни на Ренна, ни на Хорна. Вот только они, наверное, куда приятнее в общении — даже от Ренна я знаю, чего ожидать.

— Меня устраивают ваши условия, наставник. Я пришёл заниматься со всеми, так что если не справлюсь, сяду на скамью сам.

— Приятно, что мы поняли друг друга, — неизменная улыбочка. — Тогда переодевайтесь.

В раздевалке разговоры становятся заметно тише, когда я снимаю камзол. Никто не смеётся и не отпускает замечаний, но несколько взглядов всё равно проходят по узким плечам, выступающим рёбрам и рукам, на которых мышцы можно найти только при хорошем освещении.

За последние недели тело изменилось. На предплечьях появилось хоть какое-то мясо, а ноги способны носить меня весь день. Но рядом с Бренном, Рейном и даже Тевеном мои достижения не выглядят достижениями. Они бегали, прыгали и тренировались годами, обрастая мясом и жилами. Я же пока напоминаю заготовку под человека. Увы, даже «Быстрая адаптация», мой самый приближенный к физическим упражнениям навык, помогает учиться движениям, но не способен вырастить мышцы из воздуха.

Бренн затягивает ремни защитного жилета и подходит ко мне. Он старается говорить так, чтобы вопрос не услышала вся раздевалка, но при его голосе это практически невозможно.

— Корбин, у тебя же вроде было освобождение? Уверен, что выдержишь?

— Думаю, да.

— Ладно. Но если станет плохо, скажи сразу.

Я затягиваю пояс жилета и повторяю:

— Я справлюсь. Спасибо.

Глава 7

Общий зал встречает нас резким свистком Фелла. Группа выстраивается вдоль синей линии, и на несколько секунд меня охватывает странное чувство. Событие ничтожно по сравнению с Арками, предателями и тайнами класса: я просто стою среди ровесников в тренировочной одежде. Но прежнего Корбина годами не допускали сюда. Сперва, конечно, он занимался со всеми, потом стал не дотягивать, и его усадили на скамью. А если и не садили, то давали убогие и урезанные упражнения или ставили в пару с девчонками. Ему оставалось запоминать упражнения, понимая, что попытка повторить их закончится растяжением или вывихом. Я занимаю место между Рейном и Бренном, ставлю ноги по разметке и готовлюсь слушать Фелла.

Хорн выходит перед строем только после того, как Фелл называет его «гостем занятия». Лицо старого наставника остаётся таким же суровым, как и в домашнем зале. На мне он взгляд не задерживает.

— Хорн. Мастер ближнего боя, — представляется он. — Я личный наставник Корбина Даллоса, но я здесь не для того, чтобы предоставить ему особые условия. Напротив, я тут чтобы никто не решил, будто господину Даллосу подыгрывают из-за долгого освобождения. Наставник Фелл оценит сдачу его норматива, а потом Корбин проведёт несколько коротких поединков со сменой партнёров. Все это с разрешения наставника Фелла, руководство лицея тоже оповещено. К концу занятия вы либо убедитесь, что Даллос находится в строю по праву, либо поможете ему понять, над чем ещё ему следует поработать, прежде чем он встанет в этот строй.

Хорн не просит у группы быть помягче. Напротив — он делает меня центром проверки, от которой я теперь не смогу отказаться без потери лица, даже если бы хотел этого. Со стороны всё выглядит жёстко, но справедливо. Только я знаю, что старый гад заранее подобрал условия, в которых мой новый навык проявится достаточно ярко.

Разминка начинается с суставов и растяжки, затем переходит в приседания, выпады, падения и подъёмы без помощи рук. Первые упражнения даются легко. Тело помнит их после занятий с Рейном, а Хорн месяцами заставлял меня повторять движения медленно, следя за каждым углом. Подтягивания, отжимания и прочие упражнения я тоже выдерживаю с легкостью — да, мне недостает мышц, но сила пришла в относительную норму, да и в целом вешу я не сильно много.

Трудности начинаются, когда Фелл отправляет группу на беговую линию и переворачивает синие песочные часы.

Десять кругов.

Первые два я прохожу вместе со всеми. На третьем дыхание сбивается. На пятом ноги тяжелеют, словно кто-то постепенно заливает их свинцом, а спина под жилетом мокнет насквозь.

Рейн уходит вперёд. Бренн дышит громче, но длинные ноги позволяют ему держать скорость без особых усилий. Я сокращаю шаг, заставляю себя выдыхать на каждые три касания пола и не смотрю на часы. Главное сейчас — не соревноваться с людьми, чья Выносливость выше моей, а уложиться в общий предел, в тот самый норматив.

На восьмом круге лёгкие жжет. Во рту появляется металлический привкус, сердце колотится где-то у горла, а зал с каждой прямой кажется все длиннее.

Я все-таки могу ускориться и закончить быстрее, правда могу. Но тогда на спарринги не останется сил.

Можно беречь силы и рискнуть провалить норматив.

Я выбираю середину. Последний поворот прохожу, когда в верхней части часов остаётся тонкая полоска синего песка. Фелл смотрит на неё, затем на меня. Я пересекаю линию за несколько мгновений до падения последних песчинок и ещё два шага продолжаю бежать, потому что ноги движутся по мышечной инерции.

— Норматив выполнен, — сообщает Фелл. — С восхитительно скромным запасом, но все же. Господин Даллос, постарайтесь восстановить дыхание.

Отвечать я не рискую. Любая попытка произнести фразу закончится кашлем. Хожу обычным шагом и считаю вдохи.

Бренн проходит мимо, хлопает по плечу. Рейн молча подаёт флягу с водой. Он единственный не выглядит удивлённым ни пройденным нормативом, ни тем, что Хорн уже осматривает малый круг.

Полноценно восстановиться мне не дают. Через несколько минут группа разбивается на пары, а Хорн вызывает меня и Бренна в центр. Правила просты: каждый из нас держит короткий деревянный меч, каждый в защитном жилете. На бой дается одна минута. Чистое касание корпуса или конечности даёт очко, выход обеими ногами за линию означает поражение. Три сходки с одним соперником, после чего — смена.

Бренн становится напротив и чуть склоняет голову.

— Если хочешь, начну медленнее, — гудит он. — Просто Хорн не знает, на что я способен. Будет глупо закончить спарринг первым же ударом.

Соблазнительно, но, пожалуй, нет.

— Начинай как обычно.

Звучит свисток. Бренн использует главное преимущество в виде длинных рук: держит меня на конце клинка и заставляет обходить почти половину круга ради попытки приблизиться.

Я знаю, как сокращать дистанцию, видел его стойку на занятиях и отрабатывал похожие проходы с Рейном. Но знание не дает мне сил. Я недавно здрово выложился, наворачивая круги по залу. После первого резкого шага грудь сводит, запоздалый блок принимает удар слишком близко к кисти, и деревянное лезвие касается плеча. Второе очко Бренн получает прямым уколом, когда я не успеваю вернуть переднюю ногу. Третье — почти без техники: давит плечом в скрещённые клинки, и я вылетаю за линию.

Вокруг слышатся ободряющие возгласы. Не насмешки — группа примерно этого и ожидала. Вернувшийся после освобождения Даллос кое-что умеет, но ожидаемо проиграл более сильному противнику. Всё честно.

Я мог бы потратить остаток сил, попытаться навязать Бренну быстрый обмен ударами и, возможно, взять очко. Вместо этого в последние секунды почти перестал атаковать. Первый сход уже не выиграть; выгоднее посмотреть, как он переносит вес, с какой стороны обходит мой блок и что делает после удачного касания.

«Быстрая адаптация» не сообщает о работе ни вспышкой, ни отдельной строкой. Просто увиденное перестаёт быть набором движений. Длинный укол начинается не с руки, а с лёгкого подъёма задней пятки соперника. Перед силовым давлением Бренн раскрывает правый локоть. После попадания в плечо он всегда отступает по прямой, уверенный, что противник сперва восстановит стойку. Тело складывает эти мелочи рядом с тысячами движений Рейна и голема, находит знакомые части и заранее готовит ответы.

— Даллос, вы можете продолжать? — ласково спрашивает Фелл. — Первый результат уже вполне понятен, и никто не осудит вас за… за разумную оценку собственных возможностей.

— Могу.

Хорн ничего не говорит, только снова поднимает руку. Второй свисток.

Бренн повторяет прямой укол, рассчитывая встретить тот же запоздалый блок. На этот раз я начинаю движение вместе с его задней пяткой, смещаю клинок в сторону и прохожу вдоль его меча. Деревянное лезвие касается его жилета одновременно с тем, как гарда Бренна бьёт меня по предплечью. Фелл отдаёт по очку обоим.

Вокруг становится тише.

Следующую атаку Бренн меняет: вместо давления рубит снизу по бедру. Удар оказывается новым и проходит. Я отвечаю на следующем сближении, заставив его отступить по привычной прямой, — два к двум. Последние секунды он не рискует, я тоже не бросаюсь вперёд без воздуха. Свисток фиксирует ничью.

Теперь молчат уже почти все. Бренн смотрит на меня с интересом, в котором нет ни обиды, ни прежней осторожности.

— Ты специально отдал первый раунд? — спрашивает он, пока мы возвращаемся на исходные места.

— Нет. Просто не тратил силы на попытку спасти уже проигранный бой.

В третьем сходе Бренн перестаёт повторяться. Он меняет ритм, дважды обозначает укол без продолжения, пробует зайти сбоку и больше не давит локтем открыто. Это помогло бы против человека, который выучил два ответа. Я учусь уже на новых движениях. Первый его обман проходит — дерево стучит по моему боку. Второй я встречаю шагом внутрь, касаюсь груди и ухожу до ответного удара. Бренн пытается снова использовать длину рук, отступает к границе и ждёт моего подхода. Я показываю прямую атаку, заставляю его вынести клинок, цепляю гарду и не давлю, а отвожу в сторону. Его собственное движение разворачивает корпус. Моё лезвие касается спины раньше, чем он успевает переставить ноги.

Два к одному. До конца меньше десяти секунд.

Бренн идёт вперёд, потому что ничья ему уже невыгодна. Его передняя стопа оказывается почти у линии. Я принимаю удар на сильную часть клинка, уступаю полшага, а затем резко освобождаю давление и смещаюсь вбок. Бренн успевает остановить оружие, но не успевает замедлиться. Одна нога выходит за круг.

— Победа Даллоса, — с облегчением объявляет Хорн. Хоть наставник и ведет себя показательно бесстрастно, все же болеет он за меня.

Подбадривающий шум не возвращается. Однокурсники смотрят уже внимательнее: сначала я проиграл Бренну без единого очка, через минуту свёл бой вничью, ещё через минуту заставил его выйти из круга. Как? Почему?

— Даллос, смена партнёра. Тевен, в круг.

Старый наставник не позволяет мне закрепить успех ещё одним боем с Бренном. Тот уже начал искать новые решения, но я успел разобрать его манеру достаточно глубоко, чтобы начать выигрывать. Хорн обрывает демонстрацию в нужной точке и подсовывает мне другую задачу.

Тевен почти не превосходит меня ростом, зато двигается экономно и не атакует первым. В обычных упражнениях он терпеливо ждёт ошибки, а затем отвечает одним коротким движением. Против Бренна мне приходилось продираться мимо его длинных рук и терпеть силу ударов. Здесь сама попытка сблизиться кажется ловушкой.

Первый обмен ударами заканчивается касанием меча моей кисти. Во втором я замечаю, что Тевен смотрит не на оружие, а на плечи, и начинаю оставлять ему ложные движения. Он перестаёт отвечать. Несколько секунд мы кружим, раздражая Фелла отсутствием результата, потом я заставляю Тевена купиться в атаку по его ноге и меняю направление удара. Моё лезвие останавливается у его ребра.

Рейн стоит за линией, сложив руки на груди. Пока остальные следят за счётом, он смотрит за тем, как я двигаюсь. После наших первых занятий он единственный среди учеников знает, как быстро следующий повтор перестаёт быть для меня тем же упражнением.

— Даллос, смена партнёра, — сухо повторяет Хорн до того, как мы с Тевеном успеваем провести решающий сход.

Когда Хорн вызывает против меня Лиссу, Рейн переводит на неё почти сочувственный взгляд. Так лекарь смотрит на человека, который ещё не знает, что сейчас будет «как комарик укусит».

Лисса оказывается третьей задачей и первой, к которой движения Рейна почти не подходят. Она ниже Бренна, быстрее Тевена, держит клинок в левой руке и постоянно меняет высоту стойки. Первый удар приходит с непривычной стороны и легонько касается моего плеча. Второй я успеваю остановить, но слишком сильно раскрываюсь и получаю гардой в грудь. Вокруг снова оживают голоса: новая противница будто вернула происходящее к понятному порядку. Лисса быстра, Даллос устал, чудо закончилось.

Только вот я рассчитываю не на чудо, а на навык третьего уровня, хорошую память тела. Да и противник за первые полминуты показал достаточно.

Лисса опускает меч перед атакой по верхнему уровню и поднимает переднюю руку, когда собирается резать по ногам. Она сама этого не замечает: движения быстрые, связки выучены правильно, но я уже наловчился это отмечать.

Следующий удар я встречаю заранее. Дерево сталкивается с деревом, Лисса уходит в сторону, а я не преследую клинок — шагаю туда, где через мгновение окажется её корпус. Первое очко. Затем второе. Она хмурится, ускоряется и начинает менять связки. Я пропускаю касание по бедру, зато уже на следующем обмене ловлю новый ритм и заставляю её отступить к линии.

— Даллос, достаточно, — говорит Хорн прежде, чем я успеваю закончить атаку. — В строй.

Я опускаю клинок и только теперь понимаю, насколько точно Хорн управляет зрелищем. Первый бой показал мою слабость, второй — способность делать выводы, третий — победу за счёт техники. Тевен и Лисса доказали, что дело не в одном удачном противнике. Но всякий раз, когда я начинаю приспосабливаться к противнику, Хорн меняет условия или останавливает схватку. Ещё две минуты с каждым из них — и однокурсники обсуждали бы уже не талант, который наконец проявился после домашних занятий, а что-нибудь гораздо менее удобное. Наставник строит мне публичное прошлое, в котором Корбин Даллос долго болел, много наблюдал, потом окреп и неожиданно быстро начал раскрывать накопленное. Талант, не иначе. Потом еще и про Варрена расскажут, который травил меня годами, и общественность покивает — мол, смотрите, на что он на самом деле способен. Старый отравитель едва не загубил настоящий талант.

Фелл всё это время стоит у линии, сцепив руки за спиной. Улыбка с его лица не исчезает, но постепенно становится менее снисходительной.

— Должен признать, господин Даллос, у вас наконец прорезались способности к парной работе, — произносит Фелл, когда я возвращаю деревянный клинок. — Техника у вас заметно лучше выносливости, но со временем вы наверстаете и стойкость.

— Спасибо, наставник.

Остаток занятия я провожу вместе со всеми. Фелл не отправляет меня на скамью и не даёт дополнительного отдыха. Мы отрабатываем выход из окружения тройками, переносим условно раненого через полосу препятствий и по очереди удерживаем узкий проход. Здесь слабость снова мешает: Бренн тащит товарища почти один, мне приходится делить вес с Рейном, а после третьего подъёма руки начинают дрожать. Зато я не выпадаю из построения, слышу команды и не заставляю остальных приспосабливаться под меня. Для первого дня этого достаточно.

В конце Фелл строит группу, коротко разбирает общие ошибки и лишь после этого обращается ко мне. В голосе сохраняется прежняя гладкость, но решение звучит без оговорок.

— Господин Даллос, общий норматив вы выполнили, через спарринги тоже прошли достойно. Я не буду возражать, если отныне вы станете постоянно заниматься вместе со всеми.

Группа расходится. Иду в душевую.

Горячая вода сначала кажется почти болезненной. Затем мышцы понемногу отпускает, дыхание окончательно выравнивается, а пот уходит в сток. Новых больших синяков нет, только несколько красных полос от деревянных клинков и знакомая тяжесть в ногах. Завтра всё будет болеть. Послезавтра, вероятно, тоже. Но не плевать ли? Зато теперь я был одним из группы, а не зрителем у стены, и работал наравне со всеми.

Я переодеваюсь в лицейский камзол, забираю сумку и выхожу через главный вестибюль.

У ворот уже ждёт экипаж Даллосов. Кучер видит меня и берётся за дверцу, но рядом с каретой стоит Делла. Еще недавно девчонка была задорной и колючей, но теперь она не поддевает меня за медленную походку и даже не делает вид, что оказалась здесь случайно. Пальцы сжимают ремень сумки так сильно, что побелели костяшки.

Когда я приближаюсь, девушка поднимает голову, нервно и натянуто улыбается и спрашивает:

— Корбин. Мне неловко просить, но можешь довезти меня домой?

Глава 8

Несколько секунд я просто смотрю на Деллу. После занятия голова пуста, тело болит. Напрягаться хоть сколько-нибудь еще не хочется: дома ждут архив двенадцатого мира, тренировки с жезлом. Да хоть макет с Элиной поделать можно.

В любой другой день просьба однокурсницы могла бы подождать до завтра. Только Делла не похожа на человека, которому хочется прокатиться в карете Даллосов, потому что так будет удобнее и быстрее.

К тому же я ведь сам решил сегодня поговорить с ней.

— Могу. Назови адрес.

Она едва слышно выдыхает и диктует кучеру адрес. Когда тот опускает подножку, Делла забирается в салон и устраивается не рядом со мной, а в противоположном углу, почти касаясь плечом стенки. Прежде, чем сесть, оглядываюсь. На нас вроде бы никто не обращает внимания: я пробыл в душе после занятия достаточно долго, чтобы основная часть учеников разошлась. Но не уверен, что на нас никто не обратил внимания.

Кучер закрывает за нами дверцу и занимает место снаружи, рядом с гвардейцем. И оба вроде бы находятся совсем близко, буквально через стенку, но для строгих правил приличия этого всё равно мало: закрытый салон отделяет нас от свидетелей.

Я вспоминаю другой дождливый день, когда сам предложил Делле подвезти её от лицея. Тогда она напомнила: девушке не следует ехать в закрытом экипаже вдвоём с мужчиной. Сегодня дождя нет, зато она сама дождалась меня у ворот и попросила ровно о том, что прежде считала неприличным. Почему?

Карета трогается. За окном проплывают каменная ограда лицея.

— Дома кто-нибудь встретит тебя? — начинаю прощупывать я почву.

— Нет. То есть да, но позже… Мама работает в приёмной городской лечебницы, она вернётся примерно через полчаса. Оскар… о-он обычно приходит со складов чуть раньше или вместе с ней.

Я киваю и на некоторое время замолкаю.

Карета выбирается на широкую улицу; колёса перестают подпрыгивать на старой мостовой, шум становится ровнее. Делла смотрит в окно, но не на город. Взгляд цепляется за отражение в стекле и время от времени возвращается ко мне. Стоит вознице снаружи громко окликнуть кого-то, как Делла вздрагивает.

Отдельные странности начинают соединяться. Память Корбина подбрасывает старые, когда-то совершенно незначительные сцены. Делла иногда задерживалась в лицее дольше необходимого. Могла час просидеть в читальном зале над заданием, которое обычно делала за двадцать минут, уйти в столовую перед самым закрытием или ждать под колоннадой, пока разъедутся почти все экипажи. Несколько раз Корбин встречал её возле пекарен поздним вечером. Тогда это казалось обычной любовью к прогулкам и нежеланием возвращаться в скучный дом. Не прячется ли за этим что-то большее?

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

— Нет! — быстро говорит она. — С чего ты взял? Я, я просто попросила подвезти. Разве обязательно должно что-то случиться?

— Делла.

Делла открывает рот, но на этот раз не отвечает. Она опускает глаза на сцепленные пальцы. Ноготь большого пальца раз за разом царапает кожу у основания указательного пальца.

Я жду. Через полминуты она беспомощно пожимает плечами.

— Давай проще, — предлагаю я. — Будем играть в горячо-холодно. Я говорю что-то, а ты отвечаешь «теплее», если я близок к правде, или «холоднее», если говорю совершенно о другом. Если какой-то вопрос окажется лишним, скажи, и я его больше не задам.

Она смотрит на меня с недоумением, но кивает.

— То, о чем ты хотела поговорить, связано с лицеем?

— Нет. То есть холодно.

— С Фенвиком, испытанием или нашей группой?

— Совсем холодно.

— С твоим домом?

Пауза растягивается. Карета проходит поворот, Деллу слегка качает, но она не отводит взгляда.

— Горячо.

— Там есть вещь, которую ты хочешь мне показать?

— Наверное. Не знаю.

— Или человек, о котором хочешь рассказать?

Она снова замолкает, потом едва заметно кивает. Это уже не вполне соответствует правилам игры, однако мне тоже сейчас не до игр.

— Ты в опасности?

— Я… я не знаю.

— Хорошо. Последний вопрос. Ты кого-нибудь убила и теперь хочешь попросить меня спрятать тело?

Делла несколько мгновений смотрит на меня возмущенно-недоверчиво. Потом из неё вырывается короткий всхлип, неожиданно превращающийся в смех. Девушка тут же прикрывает рот ладонью. В глазах блестят слёзы, но лицо впервые за весь день немного оживает.

— Боги, Корбин! Нет! Всё не настолько ужасно.

— Прекрасно. Думаю, остальное можно решить.

Делла вытирает щёку тыльной стороной ладони. Теперь она кивает увереннее.

— Я пыталась придумать, как сказать, но когда я подбираю слова, они выходят какими-то глупыми. Как будто я жалуюсь на обычные вещи. А если ты сам увидишь… хотя бы скажи, есть ли на что жаловаться, или я всё себе придумываю.

Дорога занимает ещё четверть часа. Чем дальше мы уезжаем от лицея, тем уже становятся улицы. Высокие особняки сменяются двухэтажными каменными домами, лавками на первых этажах и внутренними дворами, спрятанными за сплошными воротами. Здесь живут люди без фамильных гербов: лекари, старшие мастеровые, приказчики, служащие контор. На перекрёстках толкаются телеги, над дверями висят вывески сапожников и переплётчиков, из булочной тянет корицей. Дом Деллы стоит ближе к концу тихого переулка. Узкий, в два этажа, с облупившейся и выцветшей зелёной дверью и тремя окнами по фасаду. Штукатурка у водостока осыпалась, зато рамы недавно покрашены, а латунный молоточек начищен до блеска. Не бедность. Просто жизнь семьи, хозяину которой недосуг заняться облагораживанием двора. Может, зарабатывает на обучение дочери в лицее, не знаю.

Кучер останавливает карету у крыльца. Делла спускается первой, я следом. Девушка достаёт ключ, вставляет его в замок и отпирает дверь.

Я не захожу следом.

— Корбин?

— Да?

— Зайди, пожалуйста. Просто зайди. Всего на минуту.

Но эта ситуация мне не нравится. Да и этикет тоже никуда не делся. В субботу Делла приглашала меня на четверг и специально уточнила, что представит матери, это все в порядке. Но сегодня в ее доме никого нет, визит не согласован, а я помолвлен с Марикой. Если кто-нибудь увидит, как наследник Даллосов входит вслед за девушкой в пустой дом (да еще и после поездки в карете, что отдельно можно как-то объяснить), то фраза вроде «она попросила на минутку» не спасёт ее репутацию и может пошатнуть мою.

— Слушай, ты весь день ведёшь себя так, будто чего-то боишься. В карете ты не смогла объяснить, что происходит, а теперь предлагаешь мне войти в пустой дом вопреки правилам. Скажи, что мне предстоит увидеть, хотя бы намекни. Если не хочешь, я могу велить гвардейцу осмотреть комнаты и отвезти тебя туда, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Может, именно такая помощь будет для тебя лучше?

Делла бледнеет. Я ожидаю хоть какого-то ответа, но вместо этого её лицо кривится. Девушка отступает к двери, прижимает ладонь ко рту, но плач всё равно прорывается наружу — некрасивый, судорожный, с попытками вдохнуть между всхлипами.

— Я не могу сказать! — выговаривает она наконец между всхлипами. — Если бы могла, я бы не просила тебя смотреть! Я не знаю! Не знаю, как это называется и что именно должна рассказать! Когда пытаюсь, всё звучит так, будто я капризничаю, неблагодарная или сама виновата. Мама тоже скажет, что я опять всё неправильно поняла. Пожалуйста, Корбин! Они скоро вернутся. Просто зайди и посмотри, и… Если там ничего нет, ты уйдёшь и больше никогда не станешь об этом спрашивать. Мне… я… я…

Она чертовски напугана. Не смущена, не расстроена из-за ссоры и не пытается использовать симпатию, о которой слишком явно проговорилась в субботу, она напугана тем, что я могу уйти и не помочь.

Спектакль? Ну, слишком уж выверенный. Я бы точно так не сыграл, даже с Меткой.

— Хорошо.

Я велю кучеру ждать, а гвардейцу — быть наготове и выбить дверь, если через четверть часа не появлюсь. Делла нервно оглядывается на соседские окна, но не возражает.

— Я бы не советовал, господин, — гудит с козел огромный гвардеец. — Разрешите проверить помещения?

— Делла?

— Внутри никого! И тем более, там нет ничего опасного для тебя. Я клянусь!

Звучит довольно убедительно, но я все-равно трачу единицу фокуса.

Фокус: 14 → 13.

Навык Анализа не находит фальши: Делла уверена в своих словах.

— Ждите меня.

Дом встречает запахом остывшей печи, воска и какого-то сладкого аромата средства, которое здесь используют для мытья полов.

За узкой прихожей начинается коридор. Слева находится небольшая гостиная, справа — кухня, дальше видна лестница и стеклянная дверь во двор. Ни слуг, ни богатой отделки. Медные крючки для одежды потемнели от времени, ковровая дорожка чуть вытерлась посередине. При этом всё чисто, мебель крепкая, посуда за стеклом буфета не дешёвая. Здесь нет разбитых вещей, следов драки. Так что случилось?

Я запускаю Анализ на полную, но формулирую задачу не как абстрактное «что с ней случилось?» — навык не достанет сведения из воздуха. Но я могу определить, чего Делла избегает в собственном доме, чего боится.

Фокус: 13 → 10.

Окружающее сразу распадается на детали. Входная дверь открывается внутрь и с лестницы просматривается плохо; задняя ведёт в крошечный двор, откуда можно попасть в соседний переулок через невысокую ограду. Окна первого этажа слишком узкие для быстрого выхода. Коридор тесный.

А потом малополезные детали, что дает «Макетирование», сменяются информацией о поведении Деллы сменяются Значение появляется из поведения Деллы. Девушка не идёт по центру дорожки, она ступает по половицам, осторожно, как кошка. Перед каждым поворотом чуть замедляется и машинально прислушивается, хотя сама открыла дверь и уверена, что родители на работе. Сумку не оставила в прихожей, а держит при себе. Не разулась. Если я закрою глаза, не смогу сказать, где находится девушка — та движется бесшумнее, чем патрули гвардейцев ходят по ночному особняку.

— Что именно я должен увидеть?

— Не знаю… Всё?

Девушка снова растерянно мнется. Ее предложение звучит нелепо, и она сама это понимает.

В гостиной стоят диван с выцветшей синей обивкой, два кресла, круглый стол и шкаф с книгами. На каминной полке теснится семейная мелочь: часы, фарфоровая собачка, картины из-за Арки и портрет матери Деллы, написанный лет десять назад, судя по дате. На стене висит прямоугольный коврик с вышитыми птицами. Никакой тайны. Кресло у двери повёрнуто так, чтобы сидящий видел и коридор, и лестницу, но это удобно, я бы и сам так поставил. На подлокотнике лежит мужская трубка, рядом — свежая газета. Делла не переступает порог, остаётся у меня за плечом и поглядывает на настенные часы.

— Мама вернётся через двадцать пять минут, — говорит она. — Оскар иногда приходит раньше… Он исследователь в отставке, работает старшим приёмщиком у одной из контор в Арочном квартале. Проверяет грузы, которые проходят через склады, и может задержаться, если привезли что-нибудь ценное. А может уйти сразу после смены.

Оскар. Не «папа» и не «отец», хотя о матери Делла говорит «мама». Возможно, обычная семейная привычка?

Я пока не цепляюсь за это и прохожу на кухню. Здесь ещё меньше интересного: чистая плита, раковина с ручным насосом (спасибо, Гронт), четыре табурета, кастрюли на крюках. На одном из стульев висит женский передник, на спинке другого — тяжёлый мужской жилет с кожаными накладками.

У двери во двор стоят рабочие сапоги. Делла замечает мой взгляд и зачем-то объясняет, что эту пару Оскар оставляет дома, а на складе носит другую, более мягкую, шагов которой почти не слышно. Поняла ли она, что сообщила этим предупреждением?

Пока данных мало, но кое-что уже складывается. Опасность связана не с домом как местом. Делла боится человека, который может войти. Её привычка оставаться после занятий, есть в столовой и возвращаться поздно тоже получает простое объяснение: она сокращает время, которое проводит рядом с кем-то из домашних. Оскар. Или Оскар и мать?

Вчера, судя по её состоянию, произошло нечто нехорошее, что выбило девушку из колеи.

— Наверху моя комната, — говорит Делла. — Наверное, лучше туда?

Она поднимается первой. Третью ступеньку переступает, пятую прижимает носком у края, на площадке обходит тёмную доску. Я повторяю путь и не слышу ни одного скрипа. Слишком отработано для детской игры.

В верхнем коридоре три двери: спальня родителей, комната Деллы и небольшая душевая в самом конце. Дверь родительской спальни закрыта, но Делла все-равно проходит мимо неё быстрее, и только подходя к своей комнате немного расслабляет плечи и замедляет шаг.

Обстановка подтверждает, что семья живёт заметно лучше, чем кажется по первому взгляду на дом. Кровать и письменный стол старые, добротные, без украшений. Зато поверх грубого шерстяного покрывала лежит лёгкий синтетический плед с Земли. На стене висит большое зеркало с безупречно ровным стеклом, у полки стоят яркие баночки и бутылочки с непонятными надписями, рядом лежат яркие гребни, заколки и набор карандашей в металлическом футляре. Вероятно, здесь даже одна коробка косметики из-за Арки стоит столько, сколько служащая лечебницы получает за несколько недель. И таких вещей не одна и не две.

Странно другое. Комната не выглядит комнатой девушки, которую радуют дорогие подарки. Плед сложен у изножья кровати и почти не используется. Большинство тюбиков не открыты. Два новых платья висят под полотняными чехлами в дальнем углу, а шёлковые ленты смяты в нижнем ящике вместе со старыми тетрадями. Подарки не расставлены напоказ и не спрятаны бережно. Они скорее складированы. Делла почему-то убирает их подальше, освобождая вокруг себя место для простых вещей: лицейских книг, дешёвых листов бумаги, старого шерстяного шарфа и стоптанных домашних туфель.

— Это всё Оскар приносит?

— Что-то он, что-то покупает мама… В Арочном квартале некоторые вещи иногда продают работникам за половину цены. Он говорит, что мне повезло и другие девушки всё отдали бы за такую комнату. Мама тоже так говорит. Я знаю, что подарки хорошие. Просто мне столько не нужно.

На краю полки стоит маленький бархатный футляр. Крышка неплотно закрыта, в щели поблёскивает тонкий серебристый браслет с голубыми камнями. Вещь красивая, дорогая и совершенно не сочетается с остальным беспорядком. Я протягиваю руку, собираясь рассмотреть застёжку.

— Не трогай!

Делла выкрикивает это так резко, что я останавливаюсь, не коснувшись футляра. Она тут же подскакивает к полке, захлопывает крышку и толкает коробочку вглубь. Браслет попадает под край; металл царапает деревянную створку, один из камней с сухим щелчком ударяется о замок. Делла даже не смотрит, повредила ли украшение. Испугавшись своей реакции, она отступает на пару шагов назад.

Это не жадность и не бережное отношение. Человек, который дорожит вещью, не захлопывает крышку и не отшвыривает футляр так, будто внутри сидит ядовитое насекомое. Она испугалась не за подарок.

— Он подарил? — почти не вопрос, все уже отчасти понятно и без Анализа. Но навык работает, будто подсвечивая вещи, на которые стоит обратить внимание, дает информацию плотным потоком.

— Да. После… — Делла запинается, стискивает зубы, но через пару секунд продолжает. — Просто подарил. У него бывает такое. Иногда мы ссоримся, потом он приносит что-нибудь. Мама радуется, но я не пользуюсь, а она спрашивает, зачем Оскар тогда вообще старается…

Я отвожу взгляд от полки и продолжаю осматриваться.

Окно. Рама старая, но хорошо подогнана. На внутренней защёлке нет пыли, краска на нижнем краю стёрта двумя полосами — возможно, там регулярно ложатся ладони. Подоконник чист только посередине, а у стены остаётся едва заметный серый налёт с отпечатком подошвы. Снаружи к окну тянется толстая ветка старой груши. Кора на верхней стороне отполирована, несколько тонких побегов обломаны. Ниже проходит крыша пристройки, от неё до ограды можно добраться без лестницы.

— Ты входишь домой через окно.

Делла подходит ближе.

— Иногда… Когда поздно возвращаюсь и не хочу всех будить.

Объяснение разваливается ещё до конца фразы. Чтобы не будить домашних, достаточно тихо открыть дверь. Делла носит ключ, знает каждую скрипучую доску и способна пройти по дому беззвучно. Но она желает карабкаться по груше.

Я опускаю руку и замечаю на пальцах серую пыль с наружного края рамы.

— Где можно умыться?

Делла указывает в конец коридора, туда, где я прежде заметил душевую.

— Там. Раковина сразу справа.

Помещение небольшое, облицованное светлой плиткой. Вдоль стены стоит глубокая металлическая ванна, над ней закреплён громоздкий душевой распылитель. Напротив — раковина, полка с полотенцами и табурет.

Я прикрываю дверь и машинально тянусь к защелке. Но та заела — язычок не выходит из гнезда.

А еще здесь стоит маленький табурет. Причем не возле ванны, где был бы полезен, если бы нужно было залезть в ванну или дотянуться до чего-то на верхней полке. Его придвинули к двери. На плитке тянутся короткие белёсые царапины от ножек, а на внутренней стороне створки темнеет вмятина точно на высоте сиденья. Кто-то регулярно подпирает дверь.

Я открываю оба крана. Вода сперва кашляет воздухом, потом течёт ровной тёплой струёй. Мою руки медленно, хотя пыль исчезает почти сразу.

— Давно сломана защёлка? — спрашиваю громко.

— Больше года.

— И родители не могут вызвать мастера?

— Оскар обещал починить, но он постоянно забывает. Мама тоже считает, что можно просто предупредить, когда моешься.

— Оскар — это твой отец?

— Нет. Папа умер, когда я была маленькой. Оскар женился на маме четыре года назад. Он мой отчим.

Отчим, значит.

Первое объяснение, которое пришло в голову: Оскар бьёт её. Страх перед мужской рукой, желание не попадаться в коридоре, подарки после «ссор» — всё подходит к домашнему насилию. Но сломанная защёлка у душевой и табурет плохо укладываются именно в побои. Вызов мастера обошёлся бы дешевле любой вещи из комнаты Деллы. Получается, Оскар сознательно счел защёлку ненужной. Для чего ему нужна возможность войти, когда она раздета и не может защититься ничем, кроме табурета?

Вода продолжает течь. Я смотрю на бесшумно подошедшую Деллу в зеркало над раковиной. Девушка стоит на пороге, обхватив себя руками, и не поднимает глаз.

— Он тебя бьёт?

— Иногда хватает. Может прижать к стене, если я вырываюсь… Но дело не в этом.

— Он входит сюда, когда ты моешься?

Делла молчит. В принципе, это уже ответ, но потом она едва слышно произносит:

— Пару раз… Говорит, что случайно… Что мы семья и мне нечего стесняться…

Холодная ярость разгорается где-то под рёбрами и медленно растекается по телу. Не жар, не желание немедленно ударить. Наоборот, всё внутри становится спокойным и неподвижным.

Я механически закрываю краны, вытираю пальцы и вешаю полотенце на место. Теперь почти вся цепочка передо мной. Не хватает только масштаба. Я не знаю, ограничивается ли Оскар вторжениями в душевую и прикосновениями, раз уж Делла сказала про «вырываюсь». Не знаю, как часто это происходит. Но увиденное в этом доме точно говорит о том, что происходит какая-то грязь.

Снизу хлопает входная дверь, и Делла меняется мгновенно. Ещё секунду назад она плакала, отвечала и пыталась подобрать слова. Теперь лицо будто застывает, плечи поднимаются, дыхание становится почти неслышным. Она поворачивает голову к лестнице.

— Делла? — доносится снизу мужской бас. — Ты уже дома?

Девушка отступает от дверного проёма и оказывается у меня за спиной. Не прячется полностью — для этого я слишком худой, — но выбирает положение, при котором между ней и лестницей стою я. Пальцы цепляются за ткань моего рукава. Так она держалась в субботу у Валье, только тогда искала близость. Сейчас использует меня как щит.

Тяжёлые шаги поднимаются по лестнице. На третьей ступени доска скрипит, затем наступает короткая тишина: похоже, Оскар тоже знает, где ставить ногу, просто не считает нужным ходить бесшумно.

Мужчина появляется на площадке и останавливается.

Массивный, широкоплечий, с тяжёлым животом и крупными руками, привыкшими к физической работе. Тёмная щетина покрывает не только лицо, но и шею; из-под расстёгнутого ворота рубахи торчат густые волосы. На нём добротный коричневый сюртук без знаков Дома, через плечо висит сумка с рабочими бумагами. От мужчины пахнет улицей, кожей и пряным мылом.

Он видит незнакомого юношу в лицейском камзоле, замечает серебряную вышивку Даллосов, подходит и расплывается в приветливой улыбке.

— Вот так гость! А я думаю, кто мог приехать к нам в карете. Делла, могла бы предупредить, что приведёшь товарища, я бы хоть пирожных по дороге купил. Оскар, её отчим. Очень рад знакомству, господин Даллос.

Я молчу, но это не останавливает поток слов и дружелюбия.

— Проходите вниз, пожалуйста, не стойте в коридоре. Жена скоро вернётся из лечебницы, поставим чай, познакомитесь как следует. Деллочка редко приводит друзей.

Он протягивает руку. Я пожимаю её. Ладонь широкая, тёплая, с затвердевшей кожей у основания пальцев. Оскар держит ровно столько, сколько требуется, и сразу отпускает. Если судить по первому впечатлению, передо мной добродушный, немного простоватый мужчина, искренне обрадованный знакомству падчерицы с наследником влиятельного Дома. Такие добродушные люди помогают соседям занести шкаф, угощают чужих детей сладостями и громко рассказывают шутки за праздничным столом.

— Благодарю, но я зашёл ненадолго. Делла хотела кое-что показать.

Оскар добродушно улыбается и переводит взгляд на девушку.

— Небось опять выдумала что-нибудь? Она у нас умница, конечно, в хорошем лицее учится, но характер — беда. Всё ей кажется, что её обижают и не понимают. А мы с матерью для неё стараемся. Я на складах лишние смены беру, все новинки домой тащу. Видели зеркало, ткани, украшения? Другие девчонки за один такой флакон ползарплаты отдадут, а наша даже не открывает. Жена смеётся, что я её совсем избаловал. Родных детей у меня нет, вот вся забота ей и достаётся.

Он говорит легко, без заметной подготовки. Фразы льются патокой: наверное, уже не раз звучали перед соседями, родственниками и матерью Деллы. Оскар действительно приносит деньги, оплачивает вещи. Возможно, в его голове всё устроено ещё удобнее: если подарок дорогой, то человек, который его получил, теряет право жаловаться на то, чем ему пришлось расплатиться, и конфликт как бы улажен.

Делла молчит. Когда отчим обращается к ней, пальцы на моём рукаве сжимаются. Она непрерывно следит за его руками. Оскар делает шаг ближе и тянется к её плечу.

— Ну чего ты спряталась? Иди сюда. Я же не ругаться собираюсь.

Делла уходит в сторону раньше, чем он касается ткани, и снова ставит меня между ними. Мужчина останавливает руку, будто ничего особенного не произошло, и чуть виновато улыбается мне.

— Стесняется в последнее время. Возраст такой.

Оскар смотрит на Деллу медленно, задерживаясь не на лице, и в этом нет ни раздражения, ни отцовской тревоги. Только привычное право рассматривать то, что принадлежит ему. Затем взгляд скользит ко мне. Мужчина по-прежнему улыбается, уверенный, что гость увидит капризную падчерицу и заботливого кормильца.

Самым разумным было бы ничего не говорить. Я могу вывести Деллу из дома под предлогом подготовки к лицейским показам, посадить в карету и отвезти к Даллосам. Потом следует спокойно расспросить девушку, вызвать Наблюдателя, проверить ее слова, поговорить с матерью отдельно и только после этого прижать Оскара доказательствами так, чтобы он не сумел объявить всё фантазией неблагодарного ребёнка.

Оскар охотно отпустит падчерицу к наследнику Дома и ещё поблагодарит. Мы уйдём без сцены. Вечером Эдвин начнёт действовать.

Затем Оскар снова смотрит на Деллу. Его улыбка становится мягче, почти ласковой. Он переносит вес на переднюю ногу, словно прикидывает, как обойти меня и всё-таки притянуть падчерицу к себе. Делла беззвучно втягивает воздух и отступает до стены.

И расчет летит к чертям. Я по-прежнему понимаю, что доказательства важны и что Деллу нельзя оставлять здесь ни на одну ночь. Но молча улыбнуться, придумать лицейский предлог и ещё несколько минут изображать перед этим человеком вежливого гостя не получится, я просто не смогу.

И поступаю я совершенно не по-тактически. Совершенно невыверенно и неразумно.

Я шагаю в сторону, окончательно закрывая Деллу собой. Оскар замечает движение и понемногу перестаёт улыбаться.

— Теперь я понимаю, что Делла хотела мне показать, — произношу я. — Она до темноты остаётся в лицее, ест вне дома и залезает в спальню через окно, лишь бы не встретиться с вами в коридоре. Дорогие подарки лежат нераспечатанными, а один вид вашего браслета пугает её. Защёлка в душевой не работает больше года, хотя вызов мастера стоил бы дешевле одной из ваших красивых безделушек. Я встречал лжецов, видел убийц, но в первый раз встречаю настоящего конченого ублюдка. Нравятся молоденькие девочки, Оскар?