Системный тактик 4

Глава 1

Я снова посмотрел на лежащие перед отцом бумаги.

Можно сколько угодно рассуждать о «выгоде скрытного расследования», о «необходимости не спугнуть неизвестного противника», однако факты от этого не становились менее красноречивыми. Имя Варрена стало слишком часто встречаться рядом с нехорошими фактами. Всё это уже перестало походить на цепочку случайностей.

— Я предлагаю поехать в аптеку, взять оригинал рецепта, запись о приготовлении и журнал доставок. Если выяснится, что состав действительно приготовили по его указанию, тогда сразу едем к Варрену.

Отец не ответил сразу. Он медленно поднялся, обошёл край стола и остановился у окна.

На тёмном стекле отражались огоньки кабинетных ламп, раскрытая книга и его высокая фигура с заложенными за спину руками. За окном дождь косо перечёркивал освещённый двор, блестели мокрые плиты, под навесом напротив двигались силуэты слуг, но Эдвин смотрел сквозь это куда-то в вечернюю тьму.

— Да… Слишком многое указывает на него, — глухо сказал Эдвин. — Его предписание, ухудшение твоего состояния после приёмов лекарств. Я не люблю строить обвинение на совпадениях, но их уже столько, что и игнорировать их не могу.

Он повернулся ко мне вполоборота.

— Однако и доказательств его вины у нас всё ещё нет. Варрен мог назначить правильный состав, а кто-то изменил его в аптеке. Лекарство могли подменить в доставке. Поэтому сперва — в аптеку. Я тоже думал поехать туда сегодня. Если документы подтвердят, что Варрен назначил именно тот состав, который был приготовлен и доставлен тебе без изменений, его задержат этой ночью. Одновременно люди войдут в дом и лечебницу, чтобы до рассвета проверить бумаги, препараты и переписку. После этого уже можно будет передавать дело городской страже.

— А если аптекарь не захочет показывать свои учетные книги? Формально мы всё-таки явимся поздним вечером и попросим документы, которые нам не принадлежат.

Отец хмыкнул.

— Если мы ошибаемся, он сможет пожаловаться на давление со стороны Даллосов. Может, даже найдет чиновника, который примет такую жалобу. Но аптека не находится под покровительством другого Дома, а ломать дверь и угрожать хозяину я не собираюсь. Думаю, две золотые монеты убедят его смириться с вторжением.

Немного подумав, отец добавил:

— Маленькие люди редко требуют от жизни справедливости, Корбин. Обычно они хотят спокойно открыть лавку утром, заработать своё, не поссориться ни со стражей, ни с Домами, и вечером, отработав спокойный день, вернуться к семье целым и невредимым. Если им предложить золото за неудобство и намекнуть на неприятности при отказе, несложно угадать, что он выберет.

Думать о том, что я стану соучастником запугивания возможно невинного человека, было неприятно.

Но с другой стороны, аптекарь может быть и виновным. Да и Эдвин говорил о предстоящем посещении лавки в компании гвардейцев так просто, будто рассуждал о погоде. Мол, нравится она тебе или нет, вода всё равно продолжит падать с неба. И я, человек, который никогда в прошлой жизни не ввязавылся в драки (да и в этой о драках знал только из памяти Корбина, и ограничивалось все тренировочными площадками), уцепился за его спокойствие и позволил событиям идти своим чередом. В конце-концов, Эдвин живет в этом мире куда дольше и куда лучше знает, что и когда делать.

— Варрен лечил нашу семью пятнадцать лет, — продолжал отец тихо. — Когда Мира едва оправилась после рождения Элины, он почти неделю приходил каждый день. Он вправлял мне плечо после Вересковых пустошей. Когда ты в детстве сорвался с западной лестницы, Варрен просидел рядом полночи, потому что боялся пропустить признаки повреждения головы. Я оставлял его возле своих детей тогда, когда сам уходил из комнаты и был уверен, что доверяю их человеку, который сделает всё возможное, чтобы помочь… А теперь я думаю, не он ли выписал Мире лекарство, от которого умер наш первый ребенок?..

Эдвин говорил тяжело, будто переворачивая камни. Он не злился, он расстроился и выглядел усталым, очень усталым.

Если Варрен действительно окажется предателем, это подкосит Эдвина. Речь будет идти о враге, которого много лет приглашали внутрь Дома, открывали перед ним двери спален, рассказывали о болезнях, позволяли касаться и назначать лекарства тем, кого глава Даллосов защищал от всего остального мира.

— Я хочу, чтобы это оказался не он. Очень хочу. Настолько, что сам начинаю опасаться собственной предвзятости. Но каждый новый факт почему-то снова приводит к Варрену.

— Тогда давай проверим и перестанем гадать, — остановил я метания отца. — Если он ни при чём, сегодня же станет на одного подозреваемого меньше. Ну а если замешан, лучше как можно раньше узнать, что наш семейный лекарь — не наш.

Эдвин ещё несколько мгновений смотрел на документы, будто мысленно прощался с последней возможностью отложить решение, затем резко вздохнул.

— Согласен, хватит предположений. Марсден!

Лакей отца вошёл почти сразу.

— Распорядись подать карету, — распорядился Эдвин. — Подними четверых бойцов Серебряного караула. Пусть оденут тёмные плащи, а оружие спрячут.

— Будет исполнено, милорд.

— Поедешь со мной, — добавил отец после того, как дверь закрылась. — Думаю, это куда важнее тренировки у Хорна.

К боковому крыльцу мы спустились по служебной лестнице. Дом готовился к ужину, и в коридорах стало людно: слуги несли посуду, кто-то торопился со стопкой салфеток, из дальнего прохода выкатилась небольшая тележка с закрытыми серебряными блюдами. При виде отца люди расступались заранее, а потом столь же быстро возвращались к своим делам. Никто не решался спросить, почему наследник и глава Дома покидают особняк за несколько минут до ужина.

Во дворе уже запрягали карету. Под навесом двигались огни фонарей, на мокрых боках лошадей вспыхивали короткие золотистые отблески. Позвякивала сбруя, конюхи торопливо проверяли ремни. Кони рассчитывали на спокойный вечер: один раздражённо мотал головой, другой отступал к стойлу, заставляя конюха идти следом.

Четверо бойцов Серебряного караула подошли почти одновременно. Без парадных накидок и серебряных застёжек они выглядели не людьми Даллосов, а дорогими и невероятно широкоплечими наёмниками. Тёмные плащи скрывали оружие, однако привычку воевать они скрыть не могли: один держал правую руку под плащом, у пояса, второй при выходе во двор внимательно и быстро пробежался взглядом по крышам и окнам, третий встал так, чтобы видеть и ворота, и боковую дверь.

Самым старшим казался широкоплечий бородач с проседью на висках, и именно он коротко кивнул Эдвину, не задавая ни одного вопроса.

Наконец мы уселись в карету (четверка заняла почти все свободное место — мы с отцом сели на одну скамью с одним из гвардейцев, и я клянусь, он занял больше места, чем мы), кучер тряхнул поводьями. Тяжёлые створки ворот раскрыли перед нами, и мы покатились по мокрым улицам Лонбрайджа. Я устроился напротив отца и почти сразу вспомнил о ещё одном деле, которое до вечера казалось достаточно важным.

— Кстати, мне завтра понадобится банковская бумага на пятьдесят золотых.

Эдвин нехотя отвел взгляд от окна.

— Для чего?

— Я хочу заключить пари с одним молодым и весьма уверенным в себе господином. Пятьдесят золотых с каждой стороны. Он принесёт вексель на предъявителя, а мне нужно либо оформить такой же, либо получить документ, по которому человек нейтральной стороны сможет забрать мои пятьдесят со счёта после результата.

Отец слегка поморщился.

— Корбин, прости, но я сейчас не способен обсуждать это нормально. Слишком много событий за вечер, у меня голова уже идёт кругом. Если ты начнёшь объяснять мне условия пари, я половину пропущу. Давай сначала решим вопрос с Варреном, а потом ты расскажешь всё от начала до конца.

— Хорошо.

Он уже отвернулся к окну, но всё-таки добавил:

— И пятьдесят золотых на лицейское соревнование — это безумная сумма. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Через четверть часа карета свернула на узкую торговую улицу, где верхние этажи домов почти сходились над проезжей частью. Большинство лавок уже закрыли ставни, и только кое-где между деревянными створками пробивались узкие полосы света. Аптека выделялась: зелёные стёкла ещё светились изнутри, над дверью покачивалась медная вывеска со ступкой и пестиком. Похожий знак я встречал по всему Лонбрайджу. Хотя некоторые аптекари предпочитали змею с кубком, другие выставляли над входом нарисованный пучок трав.

Двое караульных остались снаружи, ещё двое вошли следом за нами и сразу заняли места возле двери. Они не доставали оружия и не делали ничего угрожающего, но им и не требовалось. Когда два здоровенных мужика шириной с телегу молча встают по обе стороны выхода, им даже демонстрировать мечи не нужно.

За прилавком стоял сухощавый седой аптекарь в кожаном переднике. Возле дальней стены его молодой помощник растирал что-то в белой фарфоровой ступке.

Увидев Эдвина, хозяин мгновенно поменялся в лице и суетливо поклонился. Юноша застыл с пестиком в руке, но на него и внимания не обращали.

— Милорд… Э-э…

— Предпочту без имен, — отец достал копию аптечного счёта (адрес он закрыл) и положил её на прилавок. Рядом звонко легли две золотые монеты. — Мне нужны оригинал этого рецепта, книга изготовления составов и журнал доставок за указанное число. Ничего важного, просто проводим внутреннюю проверку старых расходов. Думаю, золото возместит ваше беспокойство в столь поздний час.

Аптекарь наклонился над счётом, прочитал номер. Лицо его не изменилось, но пальцы сжали бумагу так сильно, что край слегка согнулся.

Это могло ничего не значить. Люди нервничают рядом с представительно выглядящими господами, особенно когда те приходят с вооружённой охраной.

— Разумеется, милорд. Старые книги находятся внизу, в хранилище. Потребуется несколько минут.

Он повернулся к помощнику.

— Лем, спустись вниз и принеси книгу рецептов за позапрошлый год. Ту, что в зелёном переплёте. И журналы доставок за тот же год захвати.

Парень поставил пестик, взял лампу и исчез за дверью в дальнем конце помещения.

Аптекарь остался перед нами и немедленно заговорил о порядке хранения документов: рецептурные книги сохраняются двенадцать лет, записи о доставках десять, производственные журналы ведутся по партиям и потому требуют сверки номера с датой. Объяснения звучали вполне складно, но я отметил другое: правая рука старика отпустила лист, медленно скользнула вдоль передника и исчезла под столешницей.

Вот в этом движении не было уже ничего естественного. Если он хотел опереться, перед ним находился широкий прилавок. Если собирался что-то достать, обычно человек хотя бы на мгновение смотрит туда, куда тянется.

Я шагнул к краю прилавка.

— Всё в порядке?

Старик повернул голову. В этот момент я начал обходить прилавок, и маска спокойствия наконец дала трещину. В глазах вспыхнула паника, слишком яркая, чтобы объяснить её обычной нервозностью.

Аптекарь резко дёрнул руку вниз. Снаружи здания тут же разнесся звон тревожного колокола: резкий и настойчивый. Почти одновременно сверху раздалась ругань вперемешку с проклятиями, затем торопливый топот, от которого мелко задрожали доски потолка.

— Взять! — бросил Эдвин.

Бородатый караульный оказался у прилавка раньше, чем аптекарь успел отдёрнуть руку. Он перехватил старика за запястье, вывел кисть вверх и прижал к столешнице так буднично, будто просто поправил неудачно лежащую книгу.

Я обошел прилавок и увидел короткий металлический рычаг, соединённый с уходившим в стену тросом.

— Это частная собственность! — надтреснутым голосом запоздало возмутился аптекарь. — Вы вторглись после закрытия и я имею право вызвать городскую стражу! Вы ворвались сюда с вооружёнными людьми, вы не можете запугивать меня и требовать…

Из подвала донёсся растерянный голос помощника:

— Мастер Олрик? Что происходит?

Ответить ему никто не успел. По лестнице с верхнего этажа сбежал худой небритый мужчина лет тридцати пяти с пузатой кожаной сумкой через плечо.

Незнакомец увидел у выхода двух бойцов Серебряного караула, развернулся и рванул к задней двери.

Если бы существовал учебник под названием «Как выглядеть виноватым ещё до первого вопроса», этот человек мог бы позировать для обложки. Он пробежал всего несколько шагов, а потом ремень сумки зацепился за угол торчащих перил, мужчину резко дёрнуло назад. Клапан распахнулся, и на пол выпал бумажный свёрток. От падения уголок свертка чуть разошёлся, на тёмные доски потекла тонкая струйка мелкого серого порошка.

Память Корбина никак этот порошок не обозначила, однако земные фильмы и элементарный жизненный опыт подсказывали, что если человек при виде вооружённой охраны пытается унести какой-то груз, вряд ли этот груз легален.

Один из гвардейцев сорвался с места. На миг его силуэт словно размазался в воздухе, настолько быстро он преодолел несколько метров. Беглец уже коснулся дверной ручки, когда боец ухватил его одной рукой за ворот, второй за ремень сумки и с коротким разворотом впечатал в дверь. Дерево глухо ударило, мужчина отскочил, получил ещё один толчок и оказался на полу с разбитым носом, совершенно утратив интерес к побегу.

С улицы донёсся свисток городской стражи.

Я нахмурился.

Слишком быстро.

В недавно прочитанной газете описывали ограбление лавки, где преступники успели очистить кассу, перевернуть склад и избить приказчика прежде, чем появился первый патруль. Здесь аптекарь только дёрнул рычаг, а стражники уже бежали.

Возможно, патруль и правда находился за соседним углом.

А может, именно эту аптеку стража считала достойной «особого» внимания.

Караульные тем временем связали руки беглецу и отвели Олрика к стене. Эдвин коротко осмотрел помещение, затем кивнул мне на подвальную дверь так спокойно, будто мы беседовали за ужином.

— Корбин, помоги молодому Лему найти нужные книги. Думаю, вдвоем вы справитесь до прихода стражи. Роуэн, ступай с Корбином, — перевёл он взгляд на бородатого бойца.

— Слушаюсь, милорд.

Сердце колотилось, будто я вмиг оказался посреди «Криминального чтива». Жутко захотелось оказаться в чугунной ванне с горячей водой, но я (не без труда) загнал трусливое желание подальше и шагнул на ступеньку лестницы, ведущей в хранилище.

Глава 2

Подвал оказался просторным и, к моему удивлению, устроенным весьма образцово. Вдоль стен тянулись стеллажи с годовыми метками, на полках стояли книги разных форматов, коробки и перевязанные пачки документов. Каждый раздел имел подпись, старые журналы не валялись кучами, а стояли строго по годам и назначению.

Помощник аптекаря забился к дальнему стеллажу, прижимая лампу к груди. Едва заскрипели ступени под гвардейцем, парень затараторил:

— Я ничего не делал, господин! Мне велели принести книги, я спустился! Я вообще не знаю, что наверху происходит! Я вообще не видел ничего!

— Тебя никто ни в чём не обвиняет, — успокаиваю я его. — Покажи записи, которые тебя попросили найти.

Парень от волнения аж заикаться начал.

— Я… я еще не разобрался, и…

— Покажи стеллаж, где лежит искомое.

Он указал на нужный ряд. Я просмотрел подписанные корешки, применив «Анализ» на единицу. Аккуратная система хранения сразу разложилась в голове ещё удобнее: рецептурные книги слева, журналы приготовления ниже, доставки на соседнем стеллаже, переход между месяцами отмечен цветными полосками на корешках. Тот, кто отвечает здесь за архив, явно любит порядок и ценит свое время.

Я снял зелёный том, нашёл журнал изготовления за нужный период и прихватил сразу две книги доставок, потому что одна заканчивалась посреди интересовавшего нас месяца.

— Кто тот мужчина, который спустился в верхнего этажа? — спросил я у Лема и добавил, когда понял, что парень не видел произошедшего. — Тощий такой.

Парень замялся.

— Я не знаю его имени…

— А видел раньше?

— Ну… несколько раз… Он приходит вечером, когда покупателей уже нет…

— Часто?

— Раз в несколько недель. Может, чаще.

— Хорошо. А теперь закрой уши, будь добр.

Лем, поколебавшись секунду, закрыл пальцами уши.

— Ничего не слышишь? — тихо спросил я.

Парень энергично замотал головой.

— Понятно. Просто я для твоего же блага приказал уши закрыть. Если услышишь лишнее, живым из здания не выйдешь.

Парень тут же внял — отступил к дальней стене хранилища и закрыл уши ладонями.

Я заговорил тише, обращаясь к Роуэну.

— Что за порошок был в сумке?

Гвардеец дернул плечом и пробасил:

— По одному виду точно не скажу, но почти уверен, что это сырьё для боевых эликсиров. Несколько трав сушат, измельчают и смешивают, а потом отправляют в Сар-Мейн.

— Почему человек с таким сырьём сразу пытается убежать от караула? Она запрещена?

Роуэн бросил быстрый взгляд на Лема, но тот вдобавок еще и зажмурился.

— Да, запрещена. В Сар-Мейне такие травы не растут, а здесь большую их часть запрещено выращивать кому-либо, кроме коронных хозяйств. Даже крупные Дома получают их только по лицензии и в оговорённых объёмах. Весь сбор учитывают, каждую партию опечатывают. Корона держит производство основы для зелий в своих руках.

— Монополия. То есть тот свёрток наверху принадлежит либо Короне…

— Тогда его не носили бы в старой сумке через подвал частной аптеки, — перебил Роуэн.

— …либо кому-то, кому плевать на законы.

— Именно.

Значит, преступники.

О преступном Лонбрайдже прежний Корбин знал немного, и только через слухи, газетные заметки и разговоры взрослых. Сам факт существования организованной преступности никого не удивлял. Лонбрайдж стоял на реке, здесь находился огромный порт и Арка. Через город шли ткани, металлы, артефакты, редкие растения, алхимические ингредиенты и сотни вещей, которые можно было купить задёшево в одном месте и продать втридорога в другом. Закон лишь добавлял отдельным запрещенным товарам наценку.

Ходили разговоры о ночных разгрузках в дальних причалах, куда баржи заходили поздней ночью и уходили через пару часов. О матросах с лицами, изъеденными солью и ветром, которые даже на берег не выходили, безвылазно сидя на кораблях. О купеческих судах, которые входили в нижнее течение реки с грузом, а до Лонбрайджа не добирались — пропадали по пути. О разбойниках на дорогах, о подкупленных таможенниках, о складах, где содержимое сотен ящиков никогда не попадало в учетные книги. Насколько всё это соответствовало действительности, Корбин не знал. Семья не обсуждала иерархию городского дна.

— Сколько может стоить то, что он нёс?

Роуэн поморщился.

— Без весов и проверки состава я только гадать могу. Если все свёртки в сумке такие же и смесь настоящая, то тысяч пять золотых. Может, меньше. Может, заметно больше. Нужно считать пакеты, взвешивать, смотреть чистоту сырья.

Пять тысяч…

Пять тысяч золотых в одной потрёпанной кожаной сумке, которую какой-то небритый идиот едва не порвал о перила.

— Предвосхищая ваш вопрос, торговать этим опасно, перевозить опасно, и хранить у себя тоже чистое безумие. Если в сумке то, о чем я думаю, хозяина аптеки будут судить уже за то, что она находилась у него под крышей. А того, кто нёс сумку, почти наверняка ждет петля.

Понятно…

Я подхватил последний журнал, и мы направились к лестнице. Позади Лем остался возле стены, явно не решаясь убрать руки до тех пор, пока между нами не окажется хотя бы один этаж.

Пока шагал по ступеням, мысли окончательно переключились на сумму, названную Роуэном.

Пять тысяч золотых.

Даже если цена завышена вдвое, речь всё равно идет о капитале, ради которого многие люди готовы забыть о существовании законов. Если каким-то образом забрать порошок себе, вывести его из Лонбрайджа, доставить в Сар-Мейн и найти покупателя, который согласится заплатить (и при этом не сообщит Короне), прибыль может получиться совершенно неприличной.

Но есть и проблемы. Нужно убедить отца в необходимости присвоить товар, вдобавок унести его так, чтобы не заметила спешащая сюда стража (и чтобы не проболтались аптекарь и тощий). Потом нужно спрятать свёртки так, чтобы их не нашли при возможном обыске. Затем тайно переправить их через Арку. После этого найти человека, располагающего несколькими тысячами золотых, связями на чёрном рынке и достаточным уровнем безрассудства, чтобы купить коронную собственность у неизвестного человека. И на протяжении всего дела надеяться, что первоначальные владельцы груза не захотят выяснить, куда исчезли их деньги.

Уже звучит фантастично.

К тому времени, когда сверху показался край освещённого торгового зала, идея украсть контрабандный порошок уже переместилась из категории «возможно, стоит подумать, это принесет огромную прибыть» в гораздо более подходящую категорию «интересная мысль, но пожалуй, стоит оставить ее».

Хотя пять тысяч золотых всё равно оставались невероятно крупной суммой. Если считать с запасом, это треть от того, что мне нужно.

А может, порошок даже тянет на шесть или больше.

Мы поднялись обратно.

Эдвин стоял возле раскрытой сумки беглеца, не касаясь содержимого. Помимо порванного свёртка с серым порошком там лежали ещё несколько бумажных пакетов, записная книжка и свёрнутые трубкой листы. На полу сидел сам беглец, прижимаясь плечом к стене и время от времени втягивая кровь разбитым носом. И ему, и травнику уже связали руки.

Олрик выглядел так, словно за последние десять минут успел постареть на несколько лет.

Отец проверил даты на корешках принесённых книг, пролистал первые страницы и передал всё одному из гвардейцев.

— Отнеси в карету.

— Да, милорд.

Боец исчез за дверью вместе с документами. Я мысленно одобрил решение: что бы ни случилось дальше, нужные книги уже не смогут случайно сгореть, промокнуть, потеряться или перейти в руки особенно расторопного представителя городской власти.

Ждать пришлось недолго. Через минуту дверь аптеки распахнулась и внутрь почти одновременно вошли двое стражников. Первым двигался грузный усатый мужчина лет сорока с короткой дубинкой в кулаке, саблей на боку и медным жетоном на груди. Второй был заметно моложе и держался на полшага позади.

Оба ворвались в помещение так уверенно и быстро, что мой внутренний Тактик мысленно закрыл лицо ладонью. Спешить на тревожный сигнал, в помещение, где могут скрываться вооруженные люди, и не заглянуть в окно, не оставить второго человека снаружи и даже не посмотреть, есть ли грабители возле двери. Если бы караульные Даллосов решили встретить их мечами, оба бы не продержались и секунды. Подготовка городской стражи была удручающей.

Впрочем, сержант не растерялся при виде двух связанных мужчин и бойцов. Дубинку он опустил ниже, но голос звучал уверенно и громко:

— Именем городской стражи приказываю прекратить самоуправство! Мастер Олрик, на вас напали?

Я отметил, что сержант знал хозяина по имени. Впрочем, участковый сержант вполне мог знать торговцев на своей улице, поэтому я всего лишь отметил факт и стал смотреть дальше.

Мужчина перевёл взгляд на Эдвина, наконец заметил гербовую застёжку на его плаще, и уверенность на лице сменилась легкой растерянностью.

— Милорд… Частная охрана не имеет права проводить обыски и задерживать свободных горожан. Покиньте помещение, пожалуйста. В произошедшем разберётся городская стража.

Эдвин даже не повысил голоса.

— Интересно, что вы сразу заговорили об обыске.

— Я вижу ваших людей, связанных граждан и раскрытую сумку.

— Вы видите последствия попытки побега.

Молодой стражник посмотрел на россыпь серого порошка.

— Назовите себя, будьте добры, — продолжил Эдвин, — и объясните, каким образом оказались здесь меньше чем через минуту после сигнала.

— Сержант Колм Брейс, седьмой участок. Мы патрулировали улицу, и…

— Разумеется.

В одно слово отец вложил столько едкости, что сержанта передернуло. Но Брейс не отступил — напротив, сделал шаг к прилавку, будто был уверен в своей неуязвимости.

— Сумку, милорд! Это вещественное доказательство!

Роуэн молча переместился ему навстречу и перекрыл проход.

Сержант остановился, его рука перехватила поудобнее дубинку. Ладонь гвардейца столь же спокойно опустилась на пояс рядом с рукоятью меча.

Разница между ними выглядела почти комичной. Брейс был крепким мужчиной, максимум для которого — разнимать пьяные драки, гонять ворующих подростков и время от времени получать табуретом в плечо. Роуэн же производил впечатление человека, для которого драка начиналась именно там, где обычный стражник уже предпочитал плакать и громко звать подкрепление. Один напоминал крупного бойцового пса, которого много лет специально учили рвать вооружённых людей. Второй — очень самоуверенную маленькую собачку, решившую, что громкий лай волшебным образом отменит разницу в габаритах.

И этот человек всерьёз держал дубинку, стоя напротив меча?

— Вещественное доказательство чего? — с лёгкой усмешкой спросил Эдвин. — Неподкупности стражи?

Отец выглядел так, будто обсуждал неправильно оформленный счёт. Никакой резкости в движениях, ни тени беспокойства, только холодное внимание к человеку напротив.

Я же беспокоился за троих.

Я еще никогда не был в ситуации, когда обычный спор мог закончиться кровью на полу, трупами и разбирательством с законом. Если Брейс сейчас попробует поднять повыше дубинку, Роуэн может и не разобраться, означает ли этот красивый и глупый жест реальную попытку нападения. За его спиной находится глава Дома, рядом — наследник, а напротив — вооружённый человек. Дальше вступят в действие совсем другие привычки.

— Доказательство хранения запрещённых веществ, — ответил сержант. — Если в сумке находится опасный или запрещённый состав, расследование относится к городской страже.

— Вы ещё не знаете, что находится в сумке.

— Поэтому её и следует передать нам для проверки.

— Разумеется. Вы заберёте сумку, доставите её в участок, зарегистрируете всё содержимое и проследите, чтобы ни один свёрток не исчез по дороге?

На лице Брейса проступила злость.

— Вы обвиняете городскую стражу в краже вещдоков?!

— Пока я только удивляюсь, почему каждый мой вопрос вы принимаете за обвинение.

Молодой стражник и так чувствовал себя не в своей тарелке, а теперь, глядя-ка кобостряется ситуация, напрягся еще сильнее. Только, в отличие от сержанта, медленно подвесил дубинку на пояс и убрал руки подальше от оружия.

Олрик вдруг подался вперёд.

— Сержант, они ворвались сюда и заставили меня…

— Вы открыли нам дверь сами, — перебил Эдвин. — Так же вы добровольно согласились показать документы и приняли золото за беспокойство. Задержали вас после того, как вы привели в действие скрытый сигнал тревоги.

Брейса зацепило, что на него не обращают внимания, и он снова шагнул вперёд.

— Милорд! Я проявляю уважение к вашему имени, но закон одинаков для всех. Прикажите людям освободить задержанных и передать нам найденные предметы.

— Молодой человек, — неожиданно обратился Эдвин ко второму стражнику. — Как вас зовут?

Тот растерялся.

— Эм… Арвин Пелл, милорд.

— Стражник Пелл, как часто вы дежурите на этом месте?

— Не отвечать, — резко бросил Брейс. — График дежурства городской стражи никак не относится…

— Благодарю, — бросил Эдвин, заставляя мужчину замолчать.

Снаружи в дверном проёме появился ещё один гвардеец.

— Милорд, мы проверили улицу. Патрульной кареты поблизости нет. Кучер говорит, эти двое вышли из переулка за аптекой. Оттуда до задней двери меньше пятидесяти шагов.

Брейс пошел багровыми пятнами.

Эдвин повернулся к сержанту.

— Говорите, вы патрулировали улицу?

— Переулок относится к нашему маршруту!

— В таком случае ваш начальник без труда подтвердит маршрут, верно?

Сержант снова буром попер к прилавку. Роуэн перегородил ему дорогу, но сержант отступать не стал, столкнулся грудь в грудь (или скорее — грудью в живот гвардейца) и повысил голос:

— Я ещё раз требую передать сумку!

Гвардеец не сдвинулся ни на сантиметр.

— Сержант Брейс, уберите руку от оружия, — спокойно сказал Эдвин.

— Я представитель городской стражи!

— Я заметил жетон.

На мгновение в аптеке стало так тихо, что отчётливо слышалось, как по наружному стеклу барабанит дождь.

В земной драке ещё можно было надеяться, что люди покричат, потолкаются, схватятся за одежду и только потом кто-нибудь ударит каким-нибудь по-сельски размашистым и почти безобидным ударом. Здесь же сержант задирал человека, который минуту назад пересёк комнату быстрее, чем я успел повернуть голову, который приподнял другого человека, будто тот ничего не весит, и впечатал в пол. Он был исследователем, он сражался с тварями (а возможно, и с людьми).

Брейс, похоже, не обладал инстинктом самосохранения.

— Сумка относится к незаконному обороту запрещённых веществ, — процедил он.

— Вы установили, что вещества запрещённые?

— Нет.

— Тогда пока вы пытаетесь получить предмет, о содержимом которого ничего не знаете, у людей, которых обвиняете в несуществующем обыске, после сигнала, на который прибыли от задней двери, — Эдвин слегка наклонил голову. — И всё это начинает меня утомлять.

Что именно сломалось у Брейса в этот момент — остатки выдержки, привычка командовать теми, кто обязан подчиняться жетону, или простая способность оценивать последствия, — я так и не понял. Зато прекрасно увидел, как изменилось его лицо. До этого сержант злился, краснел, стискивал зубы, но всё ещё пытался держаться в рамках человека при исполнении. Теперь кровь словно ударила ему в голову разом. Щёки потемнели, губы побелели, а взгляд метнулся от Эдвина к Роуэну и обратно с бессмысленным бешенством.

Рука сержанта дёрнулась к кожаному подсумку на поясе.

Я сперва даже не понял, что он делает. Подсумок выглядел слишком маленьким для оружия, а Брейс двигался так резко, что застёжка едва не выскользнула из пальцев. Он сорвал клапан, запустил руку внутрь и вытащил короткий металлический цилиндр длиной примерно с ладонь. Матовая оболочка была перехвачена тремя латунными обручами, между ними темнели узкие стеклянные вставки, а сверху торчало кольцо с коротким шнуром.

Рунная граната. Городская стража носила несколько видов: ослепляющие, дымовые, раздражающие, связывающие. Ударных составов, рассчитанных на мгновенный выброс алхимической смеси и осколков в тесном помещении, у стражника при себе быть не должно.

Но это была она — Корбина в лицее учили швырять и такие.

Аптекарь Олрик издал какой-то сдавленный звук и едва не опрокинул стул. Одновременно с этим связанный мужчина возле стены попытался отползти (хотя с руками за спиной получилось у него не особенно успешно), а я машинально шагнул назад и поднял руку (будто ладонь могла защитить от алхимического заряда).

— Сержант! — сипло и сдавленно произнёс молодой Пелл.

Больше он ничего сказать не успел.

Роуэн просто исчез с того места, где стоял.

На этот раз я успел увидеть движение лишь отдельными кусками. Тёмный плащ рванулся вперёд. Плечо сержанта резко ушло вверх. Запястье с гранатой оказалось вывернуто так, что пальцы Брейса раскрылись сами собой. Цилиндр даже не успел упасть: караульный перехватил его второй рукой прямо в воздухе, а сержанта одновременно развернул и впечатал грудью в край прилавка.

Кость сломалась с сухим щелчком.

Брейс заорал, а потом замолк, когда его трижды впечатали носом в прилавок и повалился на пол окровавленной тряпичной куклой, пуская носом кровавые пузыри.

Молодой стражник застыл, переваривая увиденное, я гадал, что же будет дальше, а стоящий посреди аптечного зала Эдвин с невозмутимостью героя "Американского психопата" поправил манжету.

Прекрасный вечер…

Глава 3

Я ещё несколько секунд смотрел на Брейса, пытаясь уложить в голове скорость, с которой человек может превратиться из напыщённого представителя городской власти в окровавленное тело.

Сержант, к счастью, дышал: грудь тяжело поднималась, из разбитого носа тянулась по подбородку кровь. Рука была вывернута под таким углом, что даже моих скромных медицинских познаний хватало понять — в ближайшие недели этой конечностью сержант разве что погоду предсказывать сможет.

Роуэн выглядел совершенно невозмутимым. Он коротко осмотрел отнятую рунную гранату, сунул за пазуху и тут же потерял к Брейсу всякий интерес.

Молодой стражник Пелл все еще изображал статую.

— И что теперь будет? — спросил я, наконец оторвав взгляд от сержанта. Сердце колотилось, я разум предрекал всевозможные проблемы.

Отец повернул голову:

— В каком смысле?

Я даже не сразу нашёлся, что сказать.

— Э-э… В самом прямом. Мы ведь связали двух горожан, один из тво… из наших людей сломал руку представителю городской стражи.

Эдвин отмахнулся:

— Не беспокойся насчет этого. Ребята! Уберите это.

Двое гвардейцев после кивка отца принялись собирать содержимое сумки. Один присел возле рассыпавшегося порошка, другой забрал сумку, доверху набитую свертками. Спустя полминуты сероватая россыпь исчезла с пола вместе с остальными свёртками. Клапан застегнули, сумку подхватили за ремень и понесли к выходу.

Я проводил их глазами и всё-таки не выдержал:

— Мы что, заберем это себе?

— Пока да.

Ситуация все еще отдавала сюрреализмом. Нет, я понимаю, что это стоит огромных денег, но у таких вещей есть хозяева. Да и Роуэн только что объяснил, что выращивание этих трав контролирует Корона, а хранение такой смеси уже само по себе тянет на серьёзное преступление.

— Я, конечно, ещё ничего толком не понимаю в местной политике, но даже для меня такой ход выглядит довольно… довольно рисковым, — осторожно попытался я достучаться до отца. — Если мы просто положим её в свою карету, разве это не сделает нас следующими людьми, которым придётся объяснять происхождение товара?

— Я объясню в дороге.

После этого Эдвин повернулся к Роуэну и заговорил уже совсем другим тоном — коротко, сухо, без малейшего сомнения в том, что каждое слово будет исполнено именно так, как сказано.

— Останешься здесь. Дождись нормального патруля и расскажи всё по порядку, как было: Олрик добровольно согласился предоставить документы для внутренней проверки Дома, затем воспользовался скрытым сигналом тревоги и попытался напасть на нас, потому и связали. Прибывший сержант… не знаю. Подскользнулся, может? В общем, сержант сам расскажет, как он получил травму. Я в него верю: вряд ли он будет настолько глуп, чтобы заикнуться о сумке или гранате.

— Понял, милорд.

— И Олрика и этого… как его… второго, в общем, не отпускать до прибытия стражи. Корбин, идем. Здесь мы закончили.

Мы вышли на улицу, пересекли мокрую мостовую и забрались в карету. Сумку с запрещённым сырьем я внутри не увидел, и спрашивать, где она, не рискнул.

Один гвардеец устроился рядом с кучером, второй занял место на задней площадке, и карета покатила прочь от аптеки.

Некоторое время Эдвин молчал. Он устроился напротив, положил ладонь на колено и смотрел в окно, где в свете фонарей мелькали мокрые фасады, закрытые ставни и редкие прохожие, спешившие под навесами.

Я его не торопил. Если отец обещал объяснить, значит, объяснит.

— У тебя странное представление о том, что можно и чего нельзя делать.

Я едва не рассмеялся.

— У меня?!

— Верно. Человеку твоего положения стоит думать иначе. Менее ограниченно.

Отец произнёс это без насмешки, а вот я нервно рассмеялся.

— Законы необходимы, Корбин, — спокойно продолжил Эдвин. — Без них город быстро скатился бы до хаоса и анархии. Нужны правила ведения торговли, правила наследования, владения землёй, обязательств между Домами, ответственность за убийство, кражу, подлог и десятки других вещей. Я не спорю с самой необходимостью закона. Но сама мысль, будто один и тот же закон должен одинаково применяться к каждому человеку независимо от его положения, обязанностей и последствий его поступков, кажется детской, не находишь?

— Почему это?

Эдвин вздохнул. На его лице появилось то выражение, с которым взрослые обычно объясняют ребёнку, почему нужно писать в горшочек.

— Потому что люди различаются не только богатством. Я отвечаю за Дом, земли, склады, мастерские, контракты, исследовательские группы, Серебряный караул и сотни людей, которые получают работу благодаря решениям Даллосов. Ошибка портового грузчика может оставить без ужина его семью. Моя ошибка способна оставить без дохода целый квартал работников, разрушить договор с другим Домом или погубить экспедиционную группу за Аркой. За моей спиной стоят поколения предков, которые накапливали имущество, связи и репутацию, а передо мной — обязанность передать всё это тебе хотя бы в том же состоянии. И ты действительно считаешь разумным судить мои поступки ровно по той же мерке, что поступки человека, который украл у соседа кошель?

— Вообще-то именно это обычно называют равенством перед законом.

— «Равенство перед законом» — не более, чем красивое выражение, — спокойно заметил отец. — Советую тебе меньше общаться в лицее с людьми, которые ратуют за такие идеи. Нет никакого равенства. Вот к примеру за крупную кражу в портовых кварталах человеку могут отсечь два пальца. За повторную — кисть, если судья придерживается старых порядков. За подделку коронных клейм на товаре иногда рвут ноздри и ставят отметину на щеке, чтобы торговец не смог скрыть свой проступок. Теперь представь, что я, скажем так, по ошибке неверно указал происхождение груза в таможенной декларации. Нужно ли ставить мне клеймо? А если глава другого Дома приказал своим людям проникнуть на склад без формального разрешения, потому что там удерживали его работника, следует ли бросить этого главу и его людей в одну камеру с портовым громилой, который выбил дверь ради бочки вина?

Эдвин не оправдывался и не пытался доказать мне превосходство собственной морали. Для него всё было очевидно: государство, общество и право должны учитывать вес человека в системе, потому что сам этот вес весьма реален.

— Ладно, я объясню ещё проще. Капитан исследовательской группы нарушил распоряжение чиновника и вывел людей через закрытый сектор, потому что иначе они погибли бы. Формально он преступник. И человек, который нарушил то же распоряжение, чтобы пройти к контрабандному складу, тоже преступник. Закон может назвать нарушение одинаковым. Я — нет. Или вот другой пример: городской лекарь без разрешения вскрывает запертый дом, чтобы добраться до ребёнка, у которого случился приступ. Рядом вор ломает такую же дверь ради серебряной посуды. Если мы накажем обоих одинаково, то восторжествует не справедливость, а глупость.

— Но ты сейчас говоришь о мотивах, а не о сословиях. И вообще, разве суды существуют не для того, чтобы разбираться с каждым случаем?

Он чуть усмехнулся.

— Просто прими, как данность, что если завтра ты, Марика или Элина совершите крупное нарушение, город не станет вас за это калечить, как какого-то бродягу. Просто мы — люди другого сорта. Вместо того, чтобы делать что-то вам, властьдержащие люди свяжутся со мной. Ваш проступок выльется в штрафы, обязательства, уступки и политические долги. Наказание останется, просто примет другую форму и куда больший объем. Возможно, придется оплатить для города замену брусчатки на паре улиц, или купить маленький домик главе стражи. Согласись, Корбин, глупо было бы мерить всех одинаково — и главу государства, и какого-нибудь бездомного.

Вот сейчас в Эдвине в полной мере проявился настоящий аристократ. Не карикатурный барин, считающий простолюдинов скотом, а куда более основательный вариант: умный человек, искренне уверенный, что иерархия справедлива не потому, что выгодна лично ему, а потому, что так устроено общество.

— В наших кругах правила другие, просто прими это как данность. Я не говорю, что нам разрешено всё, нет, иногда совсем наоборот: за поступок, который простят простому горожанину, человека из старого Дома уничтожат социально. Можешь нарушить неудобный закон и отделаться штрафом, но нарушишь обещание — и следующие двадцать лет никто не станет верить твоим словам. Можешь выиграть спор грязным приёмом, который формально дозволен, и обнаружить, что половина знакомых Домов больше не приглашает тебя за стол. В наших кругах правят репутация, личная сила, связи, обязательства. Наши предки пестовали силу на протяжении поколений, копили богатство. Да, мы выше них, мы сильнее них, мы лучше них. Так уж устроено.

Эдвин замолчал. Молчал и я, стараясь понять, как относиться к такому. С одной стороны он в чем-то прав, но... Блин. Не знаю даже, как сказать. Нет, мне приятно мое аристократическое положение, но если целиком принять мышление Эдвина, то можно и на рабство землян смотреть, пожимая плечами и пафосно говоря: "Так устроен мир".

— Пока я не строю заговор против Короны, не угрожаю порядку в городе и не нападаю на другие Дома, моё положение защищает меня от множества мелких последствий, — продолжил отец после короткой паузы. — Сегодня вот коррумпированный сержант достал гранату в двух шагах от меня и моего сына. Роуэн сломал ему руку. Формально можно составить десяток бумаг о превышении полномочий. Практически же любой начальник участка первым спросит, зачем его сержанту такое оружие.

Я отвернулся к окну. За стеклом проносились тёмные фасады, иногда на перекрёстках вспыхивали яркие витрины ещё открытых трактиров, затем улица снова погружалась в ровный сумрак фонарей.

Я вырос совсем в другом обществе. Краем детства я зацепил Советский Союз. Потом, правда, пришлись девяностые с лихими и крепкими ребятами в спортивных костюмах. Бритые затылки, золотые цепи, распахнутые кожаные куртки, машины, на окнах которых лучше не задерживать взгляд.

Только воспитывали меня совсем не эти люди. Мать в прошлой жизни была человеком почти вызывающе порядочным и при этом удивительно уверенным, что закон существует и работает. Что милиция должна ловить преступников. Что суд обязан разбираться, кто виноват, что нет судей, которые за всю карьеру вынесли несколько тысяч решений и ни одного — оправдательного. Если человеку по закону чего-то нельзя делать, то нельзя независимо от того, насколько дорогая машина ждёт его у входа и кто его родители.

С возрастом я, разумеется, научился думать сам, и понял, что мамино воспитание было малость наивным. Но некоторые вещи вколачиваются в характер и не вытаскиваются иначе, чем с мясом.

Меня всегда приводили в бешенство истории, где пьяное богатое чмо с влиятельным папочкой давило человека дорогой машиной, а через неделю неожиданно выяснялось, что за рулём сидел другой водитель. Где родственник чиновника бил кого-нибудь прямо перед камерами, потом запись «терялась», свидетели меняли показания, а следствие годами не могло определить, кто первым начал конфликт. Где предприятие месяцами не платило рабочим, владелец выводил деньги через десяток фирм, а потом появлялся на благотворительном вечере с речью о социальной ответственности. Даже если половина подобных историй раздувалась газетами, сам принцип, где для одного закон — бетонная стена, для другого — декоративная ограда по колено, через которую можно перешагнуть, даже не испачкав ботинок, корежил меня.

А теперь выяснялось, что в этом мире я нахожусь именно по богатую сторону такой ограды.

Настоящий Корбин не видела в этом ничего странного. Фамилия, положение, Дом, связи, собственные бойцы, исследователи за спиной — всё воспринималось естественной частью мира. Примерно как световые сигналы на машине «скорой» или ДПС: позволяют пересечь перекрёсток на красный, выехать туда, куда обычному человеку нельзя, заставить остальных уступить дорогу. У Даллосов роль такой мигалки выполнял герб. Он не давал полной безнаказанности, зато предоставлял весьма широкое пространство для манёвров.

Эдвин некоторое время наблюдал за мной и, видимо, заметил, что у него не вышло убедить меня. Он добавил мягче:

— Я не говорю, что следует поступать как последняя сволочь только потому, что положение позволяет избежать части последствий. Наоборот, чем больше у тебя власти, тем осторожнее ею следует пользоваться. Просто считай, что у нас больше пространства для решений. Сегодня это позволило нам остановить преступление.

Он коротко кивнул назад, в сторону оставшейся далеко позади аптеки.

— Представь на нашем месте обычного ремесленника. Он случайно замечает контрабанду, понимает, что хозяин аптеки связан со стражей, и пытается что-то сделать. К кому он пойдёт? К Брейсу? Тот объявит, что никакой сумки не видел. Олрик подтвердит. Товар исчезнет в течение часа, а ремесленника, если особенно не повезёт, самого обвинят в попытке ограбления. У него нет людей, способных удержать подозреваемых. Нет фамилии, которая заставит начальника участка выслушать его. Нет возможности поднять документы и заставить чиновников провести нормальную проверку.

— А у нас есть.

— Именно! Поэтому сегодня мы могли позволить себе не отступить перед двумя так называемыми стражами закона. Они защищали преступление, и тот факт, что на груди у одного висел жетон, не делает его правее нас. Если ради того, чтобы не позволить ему уничтожить улики, Роуэн сломал руку, я переживу эту моральную трагедию без особых страданий. Кстати, что-то я не заметил, чтобы ты был против присвоения порошка, а ведь его хранение — тоже нарушение закона.

Ну, тут отец прав. Но одно дело — какой-то там порошок, а другое — убийства, кражи…

Или это тоже маневры с собственной совестью?

— И не недоценивай собственное положение и пользу, которое оно может принести. Мир огромен, Корбин, а в его масштабе даже наш Дом — пыль. Когда-нибудь ты можешь стать врагом человека, у которого будет больше денег, связей, силы и влияния, чем у тебя. Не обязательно потому, что сделал что-то плохое; иногда достаточно оказаться между ним и тем, что ему нужно. Тогда ты поймёшь, зачем существуют все ресурсы Дома и почему нельзя добровольно отказываться от преимуществ только потому, что тебе нравится так называемое «равенство». Если противник нарушит правила, а ты останешься в пределах закона из принципа, твоя порядочность может стать эпитафией для всей семьи.

— То есть, если на кону выживание Дома, закон уже не имеет значения?

— Если на кону действительно выживание Дома, ты обязан сделать всё необходимое, чтобы он выжил. Потом можешь объясняться, платить штрафы, отдавать земли, просить прощения у Короны или принимать последствия. Но сперва твои люди, твоя семья должны остаться живы. Я живу ради Дома. Чтобы жили мои дети и жена, чтобы жили наши люди, чтобы твои двоюродные и троюродные братья и сестры жили и могли поддерживать друг друга.

Несколько минут карета катилась молча, пока я снова не вспомнил о сумке под сиденьем.

— Хорошо, теперь расскажи о порошке. Если ты собираешься его продать, разве это не прямой удар по коронной монополии?

Эдвин неожиданно усмехнулся.

— Несколько свёртков контрабандного сырья — не удар по Короне, Корбин, это баловство.

— Пять тысяч золотых выглядят довольно серьёзным баловством.

— Для тебя сейчас — несомненно. Для Короны такие объёмы незначительны и не опасны. Если бы я начал систематически покупать сырьё, создавать собственное производство боевых эликсиров, тогда разговор был бы совсем другим. Одна сумка — всего лишь дорогой товар.

Я покосился вниз.

— И что мы будем делать, когда стража придет обыскивать поместье?

— Никакого обыска не будет. Иначе Олрик должен будет объяснить, почему через его лавку ходил человек с коронным сырьём. Брейс будет молчать, потому что он тоже замазан. На Пелла надавит Брейс. Тому мужчине придётся отвечать, чей товар он нёс, кому собирался его передать и откуда получил, потому он тоже промолчит. Брейс понял всё это раньше тебя, поэтому и потянулся за гранатой. Он видел, что сумку у нас не отберёт, а я могу потребовать настоящего расследования: поднять маршруты патрулей, проверить его счета, допросить аптекаря отдельно, обратиться к коронным чиновникам по вопросу сырья. При честной проверке ему грозила в лучшем случае тюрьма. Если докажут участие в обороте коронных компонентов, вполне могут отправить на рудники. Вот он и попытался во что бы то ни стало отнять сумку.

Я снова вспомнил лицо сержанта перед тем, как рука нырнула в подсумок. Теперь его приступ бешенства выглядел уже не таким бессмысленным.

— Значит, настоящую историю постараются замять?

— Они постараются договориться о версии, которая устроит всех. Не удивлюсь, если завтра выяснится, что они поднимались по лестнице и падали, поднимались и падали.

— Ладно, с этим понятно. Но все-таки я не услышал, что ты собираешься делать с порошком?

— Вернём контрабандистам. Уже завтра, максимум послезавтра, к нам придёт какой-нибудь вежливый господин. Возможно, заранее пришлёт записку. Представится управляющим склада, торговым посредником или кем-нибудь ещё, выразит сожаление из-за неприятного недоразумения, заплатит за попытку шугануть нас гранатой и попросит вернуть случайно оказавшееся у нас имущество.

— Тоже за деньги?

— Разумеется. Мы ведь понесли беспокойство.

Я несколько секунд смотрел на отца, пытаясь определить, шутит ли он хотя бы сейчас.

— То есть мы забираем у преступников товар на пять тысяч, после чего они сами приходят к нам и платят за то, чтобы получить его обратно?

— Видишь, уже начинаешь понимать, как это работает. И заметь — здесь мы с каким-нибудь босоногим портовым грузчиком не равны, потому что его в такой ситуации убили бы за кражу.

Я невольно вспомнил собственные сегодняшние усилия. Ради пятидесяти золотых пришлось договариваться с Альденом, распускать слухи, просчитывать характер Фенвика, устраивать представление в столовой и рисковать половиной полученных денег. Отец за один вечер совершенно случайно наткнулся на контрабандную операцию, забрал чужой товар и собирается получить куда больше только за возможность вернуть его владельцам.

На этом Эдвин решил закончить лекцию. Он потянулся к кожаному футляру возле ног и вынул оттуда принесённые из аптеки книги.

— Ладно, хватит рассуждать на отвлеченные темы. Мы вообще-то выехали из дома совсем по другому поводу. До Варрена осталось совсем немного, так что просмотри бумаги. Рецепт, фактический состав, доставку — сопоставь каждую запись и скажи, виновен ли целитель.

Я кивнул и взял журналы.

Глава 4

Мы забрали из аптеки рецептурную книгу, рабочий журнал приготовления составов, книга выдачи и доставки и толстая складская ведомость с приходом сырья, расходом и списаниями. Назначение лекаря должно было появиться в первой книге, приготовленный по нему состав — во второй, расход компонентов — в третьей, а в четвертой — передача заказчику. Если Олрик и подделывал какие-то записи, ему приходилось поддерживать согласованность сразу между несколькими журналами.

Я раскрыл рецептурную книгу, пролистал несколько листов и быстро понял, что вручную утону в чужих именах, названиях настоев и аптечных сокращениях. Дом Даллосов пользовался услугами Олрика много лет. Здесь были назначения для матери, отца, Элины, слуг, людей из Серебряного караула, мастера Хорна и ещё десятков фамилий, которые мне ничего не говорили. Корбин же встречался особенно часто: болезненный наследник богатого Дома оказался для аптеки почти постоянным клиентом. Вдобавок карета шла неровно, фонарь под потолком слегка покачивался, и страницы всё время норовили съехать с колен.

Я положил ладонь на раскрытый разворот и активировал навык Анализа.

Задача: найти все записи, относящиеся к заказам Корбина Даллоса, сопоставить назначенный состав, фактически приготовленный, расход сырья и получателя; отдельно отметить любые устойчивые расхождения.

После повышения навыка работа со статичными системами давалась заметно легче. Книги перестали восприниматься как четыре самостоятельных потока записей: даты начали цепляться друг за друга, номера заказов соединялись с расходными строками, фамилии выделялись среди сотен посторонних имён. Я не видел готового ответа и не получал подсказки от всемогущей системы; просто мозг удерживал гораздо больше связей одновременно, чем мог бы без навыка, а каждая несостыковка будто выделялась ярким восклицательным знаком.

— Нашёл что-нибудь?

Отец сидел напротив и не заглядывал через плечо, хотя его пальцы выбивали дробь на колене.

— Пока ищу.

Отец кивнул и отвернулся к окну.

За первые пятнадцать минут ничего преступного я не обнаружил. Назначения Варрена для Корбина были многочисленными, но вполне ожидаемыми для слабого подростка, которого годами пытались то укрепить, то восстановить после очередной неудачной нагрузки. Встречались тонизирующие составы, средства после перенапряжения, препараты для сна, настои от головной боли, смеси для снятия спазма каналов, мази, общеукрепляющие сборы (когда я прочел все это, подумал, что даже обычной воды он не пил — для утоления жажды хватало и составов). Иногда в рабочем журнале менялась доля безобидного наполнителя или один сорт основы заменялся другим, причём такие поправки встречались и у остальных клиентов.

Потом я наткнулся на некий «серокорень».

В старом рецепте Варрена его не было, а вот в рабочем журнале приготовления стояла одна дополнительная строка: «Серокорень, очищенная вытяжка — две доли». Номер заказа совпадал, дата тоже, остальные шесть компонентов переносились точно. Я просмотрел соседние записи и решил пока не делать выводов. Возможно, серокорень являлся обычной добавкой, которую лекарь не обязан перечислять в рецепте? Ну, как на Земле врач не расписывает каждое вспомогательное вещество, содержащееся в таблетке.

— Отец, серокорень тебе знаком?

Эдвин слегка нахмурился, вспоминая.

— Кажется, его применяют после повреждения энергетических каналов. Не спрашивай точнее, я не целитель.

Следующий похожий заказ нашёлся через несколько месяцев. В рецепте серокорня снова не было, в приготовленном составе была уже полуторная доля. Потом ещё один, на две. Затем несколько чистых совпадений, где аптекарь строго повторял назначение Варрена, а дальше дополнительный компонент появлялся опять.

Я перестал листать только мои записи и проверил, как серокорень использовали вообще. Вот тут картина стала заметно интереснее. У других пациентов он действительно встречался, но почти всегда открыто, прямо в назначении лекаря: после магических ожогов, разрывов мелких каналов, воспаления энергоузлов, тяжёлого перенапряжения. В одном детском рецепте стояла отдельная приписка: принимать три дня и прекратить после исчезновения спазмов. В нескольких случаях Варрен сам назначал серокорень, не скрывая.

Значит, дело было не в том, что он почему-то не любил писать название этого растения.

Я вернулся к записям Корбина и начал сводить их по годам. Первые случаи были редкими и малыми: полторы доли, две, потом три. Позже добавка стала появляться чаще. Три доли. Через несколько месяцев четыре. Потом две. Потом пять.

Я сверял каждую строку со складской ведомостью, ожидая увидеть примитивное аптечное воровство: возможно, Олрик заменял дорогой компонент дешёвым и клал разницу в карман? Но ничего подобного не выходило. Всё ценное сырьё, указанное Варреном, тоже расходовалось. Серокорень шёл сверх рецепта. То есть аптекарь делал лекарство дороже, а Варрен выставлял счёт Даллосам по первоначальному назначению, будто дополнительного ингредиента не было.

Кому нужно бесплатно добавлять в лекарства лишний компонент?

Я дошёл до последних месяцев и нашел заказ за три дня до срыва испытания. Несколько раз проверил номер, потому что не поверил глазам с первого раза.

В рецепте Варрена серокорня не было.

В рабочем журнале стояло: «Серокорень, вытяжка тройной очистки — двенадцать долей???».

Я задержал палец на строке.

— Отец, ты помнишь, что я принимал перед испытанием?

— Восстанавливающий состав после тренировки. Варрен сказал, что ты плохо спишь и слишком долго приходишь в себя после нагрузок. Мира говорила, что тыжаловался, мол, лекарство оказалось слишком горьким. Не помнишь?

— Хм… А ведь помню…

Память Корбина неожиданно выдала небольшой тёмный флакон в руках матери, её настойчивое «до конца, милый», и желание запить лекарство водой. Вкуса я почти не помнил, зато хорошо помнил отношение мальчишки. Очередное средство, которое взрослые считали необходимым. Корбин давно не спрашивал, чем его пичкают. Зачем? У семьи есть лекарь, которому доверяют родители. Большего не нужно.

— Здесь дозу одного компонента увеличили почти втрое по сравнению с последними составами.

Эдвин протянул руку к книге и перечитал последний рецепт.

— Снова серокорень.

— Серокорень стягивает каналы, — пробасил гвардеец, который до этого вел себя подобно мебели. — Его дают, когда повреждённому каналу нельзя позволить расшириться под напором маны. Снимает часть воспаления и одновременно удерживает ткань в более жёстком состоянии. Хорошее средство, если канал поврежден.

Отец поднял взгляд.

— А если канал здоров?

— Я не знаю, господин.

— А если давать здоровому ребёнку годами? — задал риторический вопрос уже я.

Никто ничего не ответил. Но и без этого стало понятно, что к Варрену мы едем не зря.

Эдвин постучал костяшками в переднюю стенку кареты.

— Быстрее!

Экипаж дернулся и пошёл резвее. Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали.

Я ожидал, что Варрен живёт если не богато, то по крайней мере прилично. Лекарь старого аристократического рода, человек с хорошим образованием и многолетней практикой не должен был испытывать нужды. Поэтому, когда карета остановилась у узкого дома в старой части квартала у реки, я сперва решил, что мы ошиблись адресом.

Фасад давно не ремонтировали. На месте прежней вывески над дверью остались только крепления, левая створка одного окна была забита досками. Светилось единственное окно, на втором этаже.

Гвардеец первым покинул салон мы выбрались следом.

Эдвин поднялся к двери и постучал.

Внутри что-то грохнуло, стукнуло, потом послышались тяжёлые шаги. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Варрен.

Я впервые увидел этого человека вне роли лекаря. На нём была старая серая рубаха, много раз стиранная и уже потерявшая форму. Один рукав был закатан до локтя, другой болтался свободно. На груди темнели несколько темных пятен, волосы лекаря торчали в разные стороны, глаза налились краснотой, будто в них попал песок. В доме Даллосов он всегда держал спину ровно, говорил правильно и с достоинством, и даже когда уставал, держался профессионально. Теперь перед нами стоял человек, который больше не ждал пациентов и потому не видел причин притворяться собранным.

Варрен посмотрел сначала на отца, затем на гвардейцев. Плечи у него медленно опустились, и он вдруг стал выглядеть гораздо старше своих лет. Несколько секунд лекарь молчал, а потом хихикнул — не весело, а будто с бесстыдством.

— Догадались, да? — спросил он, слегка растягивая слова. — Поздновато. Я ждал этого визита пятнадцать лет.

Вопроса о виновности больше не стояло. Эдвин едва заметно кивнул гвардейцам.

— Внутрь.

Они ухватили лекаря под руки. Варрен не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда один из мужчин слишком сильно сжал ему плечо.

— Полегче. Если вывихнете сустав, лечить меня здесь будет некому, ха-ха…

Эдвин прошёл мимо. Я последовал за отцом.

Первая комната когда-то служила приёмной. Всё, что относилось к работе, по-прежнему сохранялось в образцовом порядке: инструменты лежали в футлярах, банки были подписаны, чистая ткань сложена ровными стопками, книги по целительству стояли там, откуда их удобно брать. Зато сама жизнь Варрена словно расползалась между этими островками порядка. Перед холодным камином валялся лой опилок, щепок и древесной трухи, на столе стояла грязная посуда, которую давно следовало убрать, кресло было завалено одеждой, а на одной из полок медицинские справочники теснили пустые бутылки.

За приоткрытой внутренней дверью виднелась неубранная постель. Варрен не превратился в неряху полностью — для этого в нём оставалось слишком много привычки врача. Он просто поддерживал то, что ещё считал важным, и забросил всё остальное.

Гвардейцы усадили Варрена на диван. Целитель устроился без всякого достоинства, откинул голову на спинку и указал подбородком на глиняный кувшин на столе.

— Вина? Эдвин?

Эдвин посмотрел на кувшин, потом на старого товарища.

— Ты серьёзно думаешь, что я теперь возьму что-то из твоих рук?

Варрен улыбнулся шире.

— Тогда налью себе сам.

Он попытался подняться, но ближайший гвардеец положил ладонь ему на плечо.

— Сидеть.

— Молодой человек, куда я денусь? Сбегу через заднюю дверь? В моём состоянии вы меня догоните даже шагом.

Эдвин коротко качнул головой, разрешая.

Варрен поднялся, налил себе почти полный бокал, вернулся на диван и сделал большой глоток. Рука у него слегка дрожала, но он будто нарочно не обращал внимания. Напротив, чем меньше оставалось необходимости поддерживать приличия, тем свободнее он себя вел.

Эдвин положил журналы на стол.

— Подделка назначений. Сокрытие фактического состава лекарств. Многолетнее применение серокорня без согласования с семьёй пациента. Если еще и срыв испытания моего сына связан с твоими действиями, добавится умышленное причинение вреда наследнику Дома. Я что-нибудь упустил?

Варрен выслушал с кривой улыбкой, кивая между фразами.

— Можно добавить злоупотребление доверием, пожалуй.

— Ради чего?! — Эдвину сейчас было плевать на холодную маску, которую он носил, плевать на то, как выглядит: лицо его скривилось от боли и непонимания, обнажая морщины у глаз, неприятно искривив подбородок. — Ради чего ты пятнадцать лет это делал? Тебе не хватало денег?

Лекарь несколько секунд смотрел на него с неподдельным изумлением, затем засмеялся. Смех перешёл в кашель, Варрен прикрыл рот ладонью, отдышался и покачал головой.

— Деньги? Разумеется нет! Мне не платили, не угрожали и не шантажировали.

Варрен покрутил бокал за ножку и неожиданно спросил:

— Ты помнишь, как мы познакомились?

По лицу отца прошла короткая тень раздражения. Я ожидал, что он оборвёт попытку уйти от разговора, но Эдвин почему-то не стал.

— Помню.

— Я был сиротой, и все-таки на первый год лицея я наскрёб. Продал отцовские инструменты, почти все книги матери, работал вечерами у старого Ресса. Таскал воду, кипятил ткань, мыл полы, переписывал его каракули в журналы. Спал на чердаке над приёмной, потому что за комнату платить не мог — все было ради лицея, ради возможности получить класс.

Он поднял бокал в сторону Эдвина.

— А потом появился ты! Такой же уверенный в себе, как сейчас, только моложе и без залысин. Я потерял сознание на занятии, потому что двое суток почти ничего не ел. Очнулся в лекарской комнате, а рядом сидит Эдвин Даллос и говорит, что если я ещё раз упаду во время совместной работы, ему придётся искать другого напарника, а это неудобно… Следующие годы мою учёбу оплачивал ты. Даже договор составил.

— Я не хотел, чтобы ты считал эти деньги подачкой.

Улыбка Варрена на миг стала нормальной.

— Знаю, старый друг. За Арку мы тоже впервые пошли вместе. Я хотел отказаться за два дня до выхода, а ты пригрозил рассказать всему потоку, что подающий надежды лекарь испугался безопасного сектора. Класс целителя я получил благодаря тому выходу, — сказал Варрен уже тише. — Без тебя, возможно, бросил бы лицей и до конца жизни работал при чужой аптеке. Поэтому спасибо. — Он салютовал бокалом и выпил несколько глотков подряд, закашлявшись на последнем. — Кхакх… я никогда этого не забывал.

— И поэтому травил моего сына? Ты чуть ушел от темы.

Варрен поморщился.

— Не травил. Я сознательно вредил его развитию, да. Но не пытался отравить.

Эдвин медленно подался вперёд.

— Зачем.

Варрен перевёл взгляд на меня.

— Не секрет, что иногда твари приходят не из-за Арки. Людям удобно думать, что чужое обязано приходить через большую дыру, возле которой всегда наготове стража и десяток защитных артефактов. Но наша реальность не настолько надёжна. Иногда нечто пробивается само. Иногда человек вечером ложится спать собой, а утром его телом управляет нечто другое.

Он говорил спокойно, не рассказывая страшную историю для впечатления.

— Тридцать два года назад в Ретте обычный счетовод лёг спать рядом с женой. Наутро проснулся, пошёл на работу, разговаривал с соседями. Первые два дня никто не заметил ничего странного. Потом он начал приглашать родственников и соседей домой. Когда на пятый день стража вошла внутрь, там находилось нечто страшное. Сущность сращивала плоть гостей воедино. Сосед врос в перила по грудь, жена приросла к нему спиной, руки двоих взрослых уходили в тело матери. Бродяги, почтальон, случайные прохожие… Все сохраняли сознание и часами молили стражников их убить… Девятнадцать лет назад в Лестере жила женщина, учительница. Жила, жила и вдруг просто стала нравиться людям. Сначала чуть больше обычного, потом слишком сильно. Через десять минут разговора человек считал её своим близким другом, через несколько часов был готов лгать ради неё, через день — убивать. Когда прибыли коронные дознаватели узнать, в чем дело и почему десятки людей говорят только о ней, славя ее красоту, пришлось оцепить три улицы. Мужья нападали на жён, два стражника убили собственного начальника, потому что он хотел войти в её дом. Её сняли стрелой с соседней крыши. Влияние исчезло мгновенно, и десятки людей пришли в себя среди того, что успели сотворить.

— Достаточно! — сказал Эдвин.

— Достаточно? Мне в своё время не хватило, я искал и другие случаи. Моих родителей убила такая же тварь, Эдвин. Мне было одиннадцать. Существо поселилось в помощнике отца и вытягивало тепло из всего вокруг. Сначала из комнаты, потом из людей. В середине лета дом покрылся льдом изнутри. Мать нашли возле двери, отец не дошёл до лестницы. Я остался жив только потому, что ночевал у товарища. Я вырос и начал собирать такие случаи. Искал медицинские записи, отчёты дознавателей, личные дела, детские обследования. Покупал копии, платил архивистам, воровал… Если собираетесь составлять обвинение, внесите и это.

Он махнул рукой в сторону узкой двери рядом со шкафом. Только теперь я заметил за ней полки, забитые папками. Их были десятки, может, больше сотни. Некоторые выглядели совсем старыми, другие — свежими, с аккуратными ярлыками.

Вот что Варрен сохранял в порядке. Не спальню, не одежду, не собственный дом. Архив.

— И знаешь, что я обнаружил? Все подтверждённые носители были похожи на Корбина.

Отец медленно повернул голову ко мне, потом снова к Варрену.

— Чем?

— Показателями.

— Слабой проводимостью и плохим резервом?

Варрен уставился на него, потом вдруг расхохотался так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.

— Слабой проводимостью! Эдвин, твой сын был здоров как бык! Стоит отдать вам, Даллосам, должное: за всю практику почти не видел детей с настолько хорошей энергетикой! Основные каналы ровные, узлы чистые, резерв рос куда быстрее возрастной нормы, восстановление было великолепным! Ментальные показатели вообще выдающиеся.

Я почувствовал, как ладонь сама сильнее стиснула край кресла.

— Тогда почему…

— Потому что плохая проводимость, его слабость и тело доходяги — дело моих рук, разве не очевидно? Это я портил Корбину каналы! Медленно, осторожно, год за годом. Серокорень удобен именно тем, что в малых дозах не убивает здоровую ткань, а мешает ей расширяться под нагрузкой. Я давал немного, потом прекращал, смотрел, как идёт восстановление. Если организм слишком хорошо исправлял повреждение, возвращал препарат. Позже пришлось повышать дозы.

Я вспомнил настоящего Корбина. Тренировки, где мальчишка не успевал за остальными. Рейна, который всё делал лучше. Мать, просившую наставников не перегружать сына. Хорна, который видел слабость, но искал её причины в неправильной подготовке.

Эдвин заговорил очень тихо:

— Зачем?

Варрен посмотрел на меня.

— Есть показатели, которые почти никто не проверяет при обычных детских обследованиях. Коэффициент обратного отторжения, симметрия вторичного отклика, глубина ментального якоря, чистота собственного энергетического отпечатка, реакция тканей на чужой резонанс. Для обычной жизни они ничего не значат. В основном они имеют значение для целителей, которые работают с тяжёлыми ментальными повреждениями, чужой маной, проклятиями и некоторыми видами памяти. Так вот, твой сын — идеальный проводник. У любого человека есть собственный энергетический рисунок. Если в него слишком сильно влить чужую ману, тело сопротивляется. Если менталист лезет глубоко, разум пытается вытолкнуть чужое присутствие. Если внешний отпечаток давит на ядро, возникает отторжение. У Корбина отторжение почти отсутствовало. Чужой поток входит, а тело не рвётся — подстраивается. Чужой ментальный ритм касается сознания, и структура не ломается — синхронизируется. При этом собственный ментальный якорь достаточно крепок, чтобы сосуд пережил процесс.

Я мгновенно использовал «Метку приоритета» на себя.

Навык активировался сразу. Я почувствовал напряжение челюсти и расслабил её. Заметил, что плечи едва поднялись, и вернул их на место. Дыхание стало слишком мелким — выровнял. Пальцы чуть сжали ткань и тут же расслабились. Я убрал все реакции, которые выдали бы мою тревогу. Ведь Варрен был прав — я не Корбин. Я умер в другом мире. Потерял сознание на грязном полу собственного подъезда, а потом очнулся в теле Корбина.

Главное сейчас не превратиться в неподвижную куклу. Пятнадцатилетний мальчишка, услышавший подобное, обязан что-то чувствовать. Непонимание, страх, обиду. Я позволил бровям слегка сойтись и смотрел на Варрена так, как смотрел бы человек, которому пьяный лекарь рассказывает безумную теорию о чудовищах.

— Хочешь даты, Эдвин? — спросил Варрен. — Я помню их лучше собственных дней рождения. Двадцать семь лет назад, Майен Тросс уничтожил северную башню Эль-Рена. Семьдесят три погибших. Эсса Вейл, та самая учительница. Девятнадцать лет назад. Сорок один погибший непосредственно, ещё девятнадцать умерли позже или покончили с собой. Хейр Коль, семнадцать лет назад. Коронные бумаги называют это пространственным искажением. Дом превратился в дыру, откуда хлынули твари.

Варрен бросил папку на стол.

— Одиннадцать случаев, где я нашёл достаточно полные медицинские данные. Ещё семь с обрывочными сведениями. У подтверждённых носителей одна и та же особенность: исключительно низкое отторжение чужого энергетического рисунка. В детских обследованиях это видно заранее, если знать, куда смотреть.

— Одиннадцать человек, — произнёс Эдвин. — И на основании одиннадцати человек ты решил калечить ребёнка?

— Да!

Ответ прозвучал без колебаний.

— Ты мог прийти ко мне.

Варрен скривился.

— И что бы ты сделал?

— Нашёл специалистов.

— Ты бы нашёл лучших коронных целителей, привёз бы исследователя из столицы, оплатил артефакты, поднял старые архивы. А затем начал бы исправлять то, что счёл болезнью. Ты всю жизнь так решаешь проблемы, Эдвин. Корбин слаб? Лучший наставник! Плохо восстанавливается? Дорогой состав! Не справляется с группой? Домашние занятия. Узкие каналы? Значит, нужно расширить!

— Потому что ты говорил мне, что они больны!

— Поэтому я и говорил! — Варрен даже рассмеялся, но теперь в смехе уже не было веселья. — Если бы я сказал правду, ты бы немедленно начал делать из идеального проводника ещё более сильный сосуд!

— Перед испытанием ты увеличил дозу. Ты попытался сделать моего сына калекой.

— Я сделал его безопасным!

Они стояли друг напротив друга. Эдвину было больно: его предал тот, кому он когда-то помог выбраться из нищеты, с кем учился, ходил за Арку, кому позволил входить в спальни своих детей и принимать решения об их здоровье. Варрен же, похоже, считал, что именно этой дружбой оправдано всё сделанное и не испытывал ничего кроме облегчения и веселья.

— Я старался сделать Корбина как можно слабее, Эдвин. Не убить. Этого я не смог бы сделать с твоим ребёнком. Но слабое тело, плохая проводимость, маленький резерв, почти никакой боевой подготовки — это шанс, — заплетающимся языком сказал лекарь. — Если однажды внутрь войдёт тварь, она не сможет убить твою семью сразу. За это время вы успеете понять, что произошло, и уничтожить её.

У меня внутри поднялась волна злости. Захотелось разбить кувшин о голову Варрена.

— Срыв испытания должен был поставить точку, — продолжил Варрен. — После него Мира окончательно запретила бы серьёзную подготовку. Хорн перестал бы пытаться тянуть Корбина в бойцы. Система позже предложила бы что-нибудь безопасное: архивиста, гравера, лекарского помощника. Мне было всё равно, кем он станет, главное, чтобы он не получил силу, с которой однажды сможет уничтожать кварталы.

— Ты до сих пор считаешь себя правым?

— Да! Я знаю, что сделал доброе дело.

Вот теперь отец посмотрел на бывшего друга с откровенной брезгливостью.

— Обыщите дом. Заберите все папки из архива, препараты, личные записи, переписку, медицинские журналы. Потом доставьте безумца в участок.

— Да, милорд.

Гвардейцы двинулись к Варрену.

— Едем домой, сын.

Я поднялся. Мне требовалось показать то, что от меня сейчас ожидали: растерянность, обиду, может быть, немного злости. Не слишком театрально. Настоящий Корбин, скорее всего, вообще не нашёл бы слов после такого разговора. Я посмотрел на Варрена, позволил себе задержаться на нём на секунду дольше, затем отвернулся и пошёл за отцом.

До двери оставалось несколько шагов, когда за спиной снова раздался смех.

— Эдвин!

Отец не остановился.

— Эдви-и-ин! Я жалею только об одном!

Один из гвардейцев что-то резко сказал, но Варрен перекричал его.

— Я жалею, что не придушил твоего сына подушкой, пока он был маленьким! Всё ради тебя было! — надрывался Варрен. — Чтобы ты пятнадцать лет жил спокойно! Всё в оплату за твою помощь, слышишь?! Я не смог убить его тогда только потому, что это был твой ребёнок!

Отец уже взялся за дверную ручку.

— Эдвин! Случаи, когда человек получает класс, не выходя за Арку, безумно редки!

Рука отца замерла на секунду. Варрен это заметил.

— Ты уверен, что на месте твоего сына всё ещё находится твой сын, Эдвин?!

Метка держала меня почти безупречно. Я обернулся не резко, а так, как мог бы обернуться мальчишка, которому окончательно надоели бредовые крики пьяного лекаря. На лице оставил смесь обиды и непонимания. Сердце при этом било так сильно, что я чувствовал каждый толчок.

— Ты уверен, что твой сын — это твой сын, а не хитрая, умная и жестокая тварь, которая выдаёт свои способности за навыки Тактика?!

Отец открыл дверь и мы вышли.

За спиной раздавалось захлёбывающееся хихиканье Варрена.

До кареты было всего несколько шагов. Я шёл рядом с отцом и заставлял себя не ускоряться, не смотреть на него и не пытаться понять по его лицу, поверил ли он хотя бы одному слову.

Варрен в чем-то был прав. Корбина давно уже нет.

Глава 5

Проснулся я раньше обычного и ещё долго не двигался, разглядывая потолок.

А потом открыл системное окно, маячившее на границе зрения.

Физическое восстановление достигло предела.

Выносливость: 4 → 5

Ловкость: 6 → 7

Интеллект: 13 → 14

Воля: 9 → 10

Да! Приятно становиться сильнее. Жаль, что больше такого грандиозного прироста не будет, и каждую единичку придется выгрызать.

Две первые характеристики вопросов почти не вызывали. Я ежедневно заставлял тело Корбина работать на пределе: ходил до усталости, тренировался с Хорном, переучивал движения, которые прежний хозяин тела выполнял неправильно или осторожно, потому что привык ждать от собственных ног подвоха.

Почему воля повысилась, тоже понятно. За последние недели мне слишком часто приходилось продолжать после того, как хотелось остановиться, терпеть отдачу от навыков, скрывать усталость, следить за лицом и голосом в разговорах, где нормальный пятнадцатилетний подросток давно сорвался бы на крики. Вчерашний вечер вообще мог считаться отдельной тренировкой: стоять рядом с отцом, пока пьяный лекарь практически описывает мою настоящую природу было напряжно и нервно.

А вот Интеллект заставил меня задержаться. Раньше я воспринимал умственные характеристики как нечто значительно более непонятное, чем физические. Выносливость можно натренировать, координацию развить, мышцы укрепить, а что именно требовалось сделать, чтобы стать объективно умнее, я представлял плохо. Больше читать? Решать задачи?

Но да, голову в последнее время я использовал ничуть не реже ног. Изучение карт, наблюдение за людьми, тактика, применение навыков, анализ поведения противников, даже вчерашнее сопоставление четырёх книг с многолетними записями — мозг почти каждый день получал задачу, где недостаточно было просто запомнить сведения. Анализ позволял удерживать больше переменных и быстрее замечать связи, но выводы он за меня не делал. Навык мог подсветить несостыковку между рецептом и рабочим журналом, однако понять, что серокорень добавляли сверх назначения, связать дозировки по годам и проверить, не скрывается ли за этим обычное воровство, пришлось мне. Если характеристика действительно росла от постоянной нагрузки, Интеллект последние недели тренировался исправно.

Я ещё некоторое время лежал, прислушиваясь к собственным мыслям и пытаясь поймать обещанное Системой изменение. Внезапного озарения не произошло, устройство мира не стало прозрачным, память не превратилась в архив, а таблица умножения по-прежнему требовала хотя бы минимального усилия. Разница обнаружилась только тогда, когда я специально попробовал удержать рядом несколько несвязанных задач: Варрена, сегодняшний разговор с отцом, Фенвика, предстоящую тренировку, бумаги по Дому. Раньше такие мысли словно толкались за место, заставляя перескакивать между ними, теперь же каждая оставалась на своём месте, а переход от одной к другой требовал меньше внутреннего усилия. Эффект был настолько слабым, что без уведомления я, вероятно, списал бы его на хороший сон.

Итак, что у меня по итогу?

КОРБИН ДАЛЛОС

Класс: Тактик

Уровень: 1

Навыки:

Анализ — 4

Метка приоритета — 4

Макетирование — 1

Характеристики:

Сила — 4

Ловкость — 7

Выносливость — 5

Интеллект — 14

Восприятие — 12

Воля — 10

Харизма — 7

Магический резерв — 6

Проводимость — 2

Фокус — 14

Варрен обещал, что в ближайшие дни проводимость прыгнет на единицу, но Варрену в этом вопросе доверять, думаю, не стоит.

Поднявшись, я сразу заметил ещё одну перемену, которая порадовала куда сильнее любой абстрактной лёгкости в голове. Движения больше не требовали постоянного фонового контроля. За последние недели я привык, что часть внимания всегда занята телом: правильно ли поставил стопу, не перенёс ли вес слишком резко, не начинает ли слабая нога отставать, не стоит ли заранее замедлиться. Сегодня этот внутренний надзиратель почти молчал.

Я оделся, вышел в коридор и на лестнице сам не заметил, как прибавил шаг. Через несколько ступеней ноги перешли на лёгкий дробный ритм, затем я перепрыгнул через одну, ещё через одну и только внизу резко замедлился, потому что внезапно понял, что именно сделал.

Я несколько секунд стоял возле последней ступеньки и смотрел вверх с настолько нелепым счастьем, что со стороны наверняка выглядел идиотом.

В прежнем мире я прекрасно понимал ценность возможности ходить. Я мечтал когда-нибудь подняться с коляски, представлял первый самостоятельный шаг, прогулку без сопровождающего, возможность самому дойти до магазина или просто подойти к окну и выглянуть, когда захочется. Но мои мечты были слишком крупными, в них не было удовольствия от того, чтобы быстро сбежать по лестнице, развернуться на ходу, не останавливаясь, поставить ногу на внешний край ступни и тут же перенести вес, сделать два коротких шага вместо одного длинного просто потому, что телу так захотелось. Здоровые дети учились ходить настолько рано, что не успевали понять, какое количество маленьких чудес потом совершали каждый день без особых усилий.

Может, мне еще и танцами заняться? Меня привлекают пластичные люди, которые своим телом, своими движениями, пластикой могут делать что-то настолько невероятное.

В столовой отец уже сидел за столом и просматривал бумаги. По нему невозможно было определить, сколько он спал: одежда без единой складки, волосы убраны, лицо собранное, рядом лежала аккуратная стопка писем. Выдавали только тени под глазами и чашка, к которой Эдвин обращался заметно чаще обычного. Я поздоровался со всей семьей, сел напротив и некоторое время ел молча, ожидая, упомянет ли Эдвин Варрена. Не упомянул. Меня это вполне устраивало, но если бы настоящий Корбин вчера узнал, что семейный лекарь пятнадцать лет сознательно портил ему здоровье, он бы не смог промолчать.

— Отец. То… — голос выверенно дрогнул. — То, что Варрен делал, можно исправить?

Эдвин перестал листать письмо, а Мира замерла с чашкой в руке. Только Элина сначала ничего не поняла и продолжила возиться с хлебом, пока отец не ответил:

— Пока не знаю. Сегодня тебя осмотрят другие целители, никак не связанные с Варреном. Они получат твои старые медицинские карты, аптечные записи и дадут заключения независимо друг от друга.

— И пусть посмотрят все его назначения, — добавила Мира. — За пятнадцать лет. Я хочу знать, что именно он давал Корбину и к чему это привело.

Элина нахмурилась и посмотрела на мать.

— А что делал Варрен?

На секунду стало тихо. Эдвин объяснил без лишних подробностей, что Варрен много лет добавлял в лекарства вещество, которого не было в назначениях, и тем самым мешал моим каналам нормально развиваться.

Элина ещё сильнее нахмурилась и спросила, не мог ли лекарь ошибиться случайно. На это Мира коротко и зло рассмеялась.

Впервые упоминание о моём здоровье не заставило мать тревожно всматриваться в мое лицо и искать признаки нездорового состояния — ее страх исчез за яростью.

— Архив Варрена изъят, аптечные книги тоже, — объяснил Эдвин. — Его выводы отдельно проверят. Каждую тетрадь прочтут и разберут.

— А что насчет странных показателях, которыми Варрен объяснял свою теорию? Ну, какой-то там ментальный якорь, отторжении чужой энергии и прочее.

— Разберемся и с этим. Выясним последствия, спланируем лечение. Если часть повреждений необратима… нет, будем надеяться на лучшее.

Когда разговор начал затихать, я напомнил отцу о соревновании с Фенвиком.

Эдвин несколько секунд смотрел на меня, будто вспоминая, что я имею в виду, потом потер лоб и наконец сказал:

— Зайди ко мне через десять минут, я дам тебе необходимые бумаги.

***

Первые занятия прошли спокойно и буднично. Преподаватель разбирал распределение сил при долгом передвижении группы. Я внимательно вёл конспект и одновременно проверял подросший Интеллект на всяких мелочах.

Никаких чудес по-прежнему не наблюдалось, зато теперь я легче удерживал ход объяснения и параллельно замечал окружающее: сидящий впереди ученик второй раз ошибочно переносил обозначение с доски, преподаватель перед каждым вопросом прокручивал мел между пальцами, а за окном один и тот же служащий уже третий раз пересекал двор с длинным свёртком под мышкой. Раньше подобные наблюдения либо отвлекали от лекции, либо быстро выпадали из памяти, теперь же спокойно оставались на заднем плане.

Фенвик перед первой парой не появился. Его не было и на первой большой перемене, а к обеду я уже начал подозревать, что он либо передумал, либо намеренно тянет время, чтобы заставить меня нервничать.

Впрочем, размышлять о нём долго не пришлось: в столовой рядом со мной внезапно возникла Делла и положила на стол небольшой аккуратно перевязанный свёрток с таким видом, с каким обычно вручают судебную повестку.

Я посмотрел сначала на свёрток, потом на неё.

— Что там?

Делла дернула плечом.

— Возьми и попробуй.

Под тканью обнаружился большой кусок домашнего торта: светлые коржи, густая кремовая прослойка и тёмные ягоды. Делла тут же объяснила, что вчера у них был семейный ужин, еды приготовили много, а выбрасывать остатки было жалко.

— И среди всего лицея ты решила вручить торт именно мне? — слегка улыбнулся я.

— Ты просто сидел ближе остальных.

Рейн, до этого спокойно сидевший, медленно поднял голову и осмотрел огромный зал. Только за ближайшими столами находилось человек тридцать, причём несколько учеников сидели существенно ближе к проходу, чем я.

Делла заметила направление его взгляда и прищурилась.

— Рейн, если ты сейчас произнесёшь хоть одно слово…

— Я вообще собирался похвалить торт, — пробормотал парень. — Очень красивый, ага.

Я отломил вилкой кусок и попробовал. Торт оказался действительно хорош: коржи мягкие, ягоды достаточно кислые, чтобы сладость крема не забивала вкус, а само тесто пахло чем-то пряным, чего я не смог сразу определить. Делла демонстративно смотрела куда угодно, только не на мою тарелку, однако уходить к раздаче не спешила.

— Получилось неплохо, — сказал я после второго кусочка.

Она резко повернула голову.

— Неплохо? Неплохо?!

— Я пока проверял первый вывод.

— Получилось отлично.

Делла раздражённо хмыкнула, но уголок её рта всё-таки дрогнул. Она кивнула и направилась прочь, явно считая разговор законченным.

Рейн дождался, пока Делла отойдёт достаточно далеко, и снова оглядел столовую.

— Всё-таки удивительно удачно ты сегодня сидишь. Из десятков людей ближе всего к ней оказался именно ты.

Я пожал плечами и продолжил есть торт.

Очевидное мог бы заметить и тренировочный голем, но облегчать Делле борьбу с собственными чувствами я не собирался.

Фенвик появился перед последней парой: вошёл вместе с двумя приятелями с видом выходящего на помост королевского глашатая. Он задержался на пороге, нашёл меня взглядом и только после этого направился к ряду.

Не знаю, подготовил ли он пафосную речь, но я решил лишить его удовольствия.

— Почему не пришёл утром, как обещал? Подбирал наиболее пафосные фразы?

Фенвик сбился с шага и процедил:

— Я договаривался с Ренном. Сегодня после занятий соревнование состоится. Просто Ренн утром был занят, потом вообще куда-то… — тут он осознал, что оправдывается передо мной и перевел тему. — После занятий нам дадут десятерых первокурсников. Обычных учеников, которых лицей сможет выделить на сегодня, без специального отбора под кого-то из нас. Потом будем по очереди выбирать людей, пока у каждого не окажется пять человек.

Десять незнакомых первокурсников. Значит, нужно будет быстро оценить людей по тому немногому, что видно сразу: телосложение, манера стоять, экипировка, мозоли на руках, уверенность или напряжение, реакция на сам факт соревнования.

— А само задание он хотя бы описал?

— Ренн объявит его, когда все соберутся. До этого момента никто из нас ничего не узнает.

Фенвик кивнул мне, развернулся, но уйти не успел — я напомнил о последней части договорённости.

— Ты готов сделать ставку? — Я достал из внутреннего кармана сложенный вексель. — Ставим деньгами и только деньгами. Никаких услуг или долгов между Домами. Проигравший передаст победителю указанную сумму или бумагу, по которой ее можно получить сразу после подведения итогов от Ренна. Если соревнование остановят по причине, которая не зависит ни от одного из нас, ставка отменяется. Если кто-то сам отказывается продолжать без решения судьи, это считается поражением. Согласен, или есть что добавить?

Фенвик посмотрел на вексель, затем полез в карман, достал и уронил на мою столешницу подобный вексель.

— Держи, Даллос. Все равно он у тебя ненадолго и скоро вернется ко мне.

Глава 6

Последний удар колокола прокатился по коридорам лицея. Преподаватель оборвал объяснение на середине фразы, захлопнул журнал и отпустил группу.

Обычно после последней пары помещение мгновенно превращалось в хаос: скамьи скребли по полу, тетради захлопывались одна за другой, люди расходились по мелким компаниям. Кто-то договаривался позаниматься домашним заданием, кто-то пытался первым дойти до двери, стараясь не растерять степенность и не выглядеть излишне суетливо.

Сегодня люди тоже шумели, но настроение царило совсем другое. Слишком многие собирались подчеркнуто медленно и то и дело посматривали на меня.

Слух успел расползтись. Вчера люди спорили, соглашусь ли я вообще поставить пятьдесят золотых, не бахвалился ли. Обсуждали, действительно ли Фенвик согласится принял вызов.

Сайрус ждал у двери, прислонившись плечом к косяку. Выглядел он спокойным, даже скучающим, но спокойствие поддерживал с заметным усердием: руки скрещены ровно, подбородок приподнят ровно настолько, насколько и в столовой, и при посещении нашей группы час назад. Слишком тщательно выстроенное спокойствие.

— Пора, Даллос, — кивнул он, стоило мне выйти за дверь. — Ренн не будет ждать.

Я даже отвечать не стал, чтобы не втягивать себя в бессодержательную перепалку, просто кивнул.

Две бумаги на предъявителя по пятьдесят золотых каждая лежали во внутреннем кармане моего сюртука.

Первые любопытные пристроились к нам ещё возле лестницы, следующие появились после поворота, а к середине коридора за спиной уже двигалась небольшая процессия. И все почему-то делали вид, что не собираются смотреть соревнование специально: один просто шёл в ту же сторону, другой внезапно вспомнил о делах в старом крыле, третий очень медленно разговаривал с приятелем и совершенно случайно держался шагах в десяти позади.

Делла выбрала именно этот способ. Она шла чуть в стороне с таким старательно безразличным видом, что я не смог скрыть улыбку.

— Их уже человек двадцать, — негромко сообщил я. — До тренировочного двора доберёмся — будет вдвое больше.

Сайрус оглянулся через плечо, увидел вытянувшийся за нами хвост и даже не замедлил шага. От просящей колкости вроде «боишься?» он тоже удержался, что меня даже слегка удивило.

— Пусть смотрят.

Старое учебное крыло встретило нас совсем другой архитектурой. Коридоры здесь были уже, потолки ниже, серый камень стен прорезали узкие высокие окна, через которые падали вытянутые полосы вечернего света.

Наставник ждал нас в зале, возле большого стола с деревянным макетом. Ренн выглядел так, словно с момента согласия на соревнование успел несколько раз пожалеть о собственном решении. Его тяжёлое лицо и в лучшие дни напоминало недовольную собачью морду, а сейчас глубокие складки будто стали еще глубже.

Перед столом выстроились десять первогодок — шестеро юношей и четверо девушек. Они были примерно одного возраста, но отличались по тому, как держались и какое снаряжение выбрали.

Широкоплечий парень с большим учебным щитом то и дело поправлял ремень на предплечье; движение повторялось слишком часто, чтобы объяснить его неудобной застёжкой, скорее мальчишке требовалось чем-то занять руки.

Рядом стояла невысокая копейщица, прямая и неподвижная, с древком у плеча; она не переминалась, не разглядывала зрителей и вообще выглядела так, будто уже получила задачу и ждёт только команды начинать.

Долговязый очкарик прижимал к груди планшет с листами и время от времени поглядывал на расположение выходов, словно заранее строил карту помещения. Совершенно точно не боец. Может, архивный работник.

Рыжеволосая девушка с перевязью учебных метательных дисков чуть улыбалась, откровенно изучая Фенвика и, кажется, совершенно не смущалась тем, что он это заметил.

Темноволосый юноша с белой санитарной повязкой смотрел не на будущих командиров, а на Ренна.

Полноватый мальчик в дорогом защитном жилете расправлял плечи каждый раз, когда чей-нибудь взгляд проходил по нему, а ладонь держал на рукояти учебного меча с нарочитой демонстративностью человека, которому очень хотелось, чтобы окружающие заметили именно меч. Причем в мече ничего особого и не было — тренировочный деревянный клинок.

Бледная девушка с набором рунных пластинок на поясе старалась не встречаться глазами ни со мной, ни с Фенвиком.

Жилистый парень с висящей на поясе крюк-кошкой расположился чуть в стороне.

Маленькая подвижная девочка в великоватой куртке едва удерживалась на месте: переносила вес с пятки на носок, смотрела то вправо, то влево, поправляла рукав, снова замирала на несколько секунд и опять начинала двигаться (СДВГ?).

Последний юноша не выделялся ни оружием, ни телосложением, ни дорогим снаряжением, но он внимательнее прочих наблюдал за нами.

Вдоль стен зала тем временем собиралась публика. Толпа уже заполнила ближайшую сторону двора, несколько старшекурсников устроились на ступенях, кто-то занял место у колонны. Ренн окинул их долгим взглядом, будто мысленно составлял список людей, которым завтра можно назначить дополнительную работу, после чего перевёл его на нас с Фенвиком и протянул ладонь.

— О вашем состязании я уже знаю, и не буду повторять в подробностях, насколько мне не нравится идея превращать лицейскую тренировку в игорный стол. В первый и последний раз позволяю провести подобное пари на территории лицея. Бумаги!

Я вынул оба документа и положил ему в руку. Ренн проверил сумму, подписи, печати, после чего убрал бумаги в небольшую металлическую шкатулку.

По рядам зрителям прошёл тихий гул. Для многих сто золотых до этого оставались слухом, теперь сумма лежала в шкатулке перед наставником, который косвенно заверил пари.

— Победитель получит обе бумаги после объявления результата, — будто нехотя продолжал Ренн. — Если один из командиров самовольно уйдёт до окончания испытания, он считается проигравшим. Если испытание придётся остановить по внешней причине или по моему решению без вины одной из сторон, бумаги возвращаются владельцам. Любая попытка спорить с решением судьи автоматически переводит разговор из денежного в дисциплинарный, и уверяю вас, этот вариант вам не понравится.

Мы кивнули.

Ренн указал на первогодок.

— Эти десять учеников были отобраны мной из тех, кто вызвался добровольно. Никто из вас прежде не работали с ними в одной группе. Вы будете по очереди выбирать бойцов, пока у каждого не окажется пять человек. Кто выбирает первым, определит жребий.

Сайрус нервно дернул головой.

— А задание?

— Узнаете после распределения. Настоящий командир не всегда получает людей после описания будущей задачи. Считайте это частью испытания, господин Фенвик.

У губ Сайруса на мгновение появилась недовольная складка, но спорить он не стал.

Ренн поставил на край стола небольшие песочные часы, убедился, что оба смотрят, и перевернул их. Светлый песок тонкой струёй побежал между колбами.

— Три минуты на оценку кандидатов. Разрешаю осматривать их и их учебное снаряжение. Каждый командир может задать всей десятке один общий вопрос, на который ответят все. Обсуждать кандидатов с друзьями, зрителями или друг с другом запрещено. После осмотра бросаем жребий и начинаем набор.

Три минуты.

Я медленно прошёл взглядом по строю.

Можно было спросить об оружии, лучших дисциплинах, слабых местах, результатах последних тренировок, привычных ролях в группе. Только любой вопрос работал сразу на двоих: ответ услышит не только я, но и Фенвик. Сайрус старше, опытнее в командовании живыми людьми и наверняка умеет вытаскивать полезное даже из коротких ответов. Зачем добровольно кормить противника информацией, если мне доступен другой источник?

— Как вас зовут? — спросил я.

Фенвик повернул голову и тихо хмыкнул.

— Странно, что ты счёл важной именно эту информацию. Хотя нет, не отвечай! Не так уж я и удивлен, знаешь ли.

— Имена бывают полезны, когда собираешься отдавать людям приказы.

Ученики по очереди представились. Фенвик ещё немного потратил на наблюдение, явно не желая задавать вопрос слишком быстро. Потом его взгляд остановился на щитоносце, скользнул к копейщице, задержался на юноше с санитарной повязкой.

— Назовите упражнение, на котором вы показали лучший результат, и свою роль в нём.

Неплохой ход. Ренн получит не только перечень умений, ученики сами выберут достижение, которым считают нужным похвастаться, а значит, одновременно расскажут о своей самооценке, привычной роли и том, что воспринимают собственным преимуществом.

Ренн одобрительно качнул подбородком:

— По порядку, пожалуйста. Коротко, без истории вашего героического становления.

Первым заговорил широкоплечий щитоносец.

— Тарен Холт. Оборона ворот. Стоял в проходе, откуда трое противников дважды пытались меня выбить.

Он не уточнил, получилось ли у противника. Однако главное было не это: своим лучшим результатом парень считал не количество поражённых целей, а способность оставаться на месте.

Копейщица, Ида Корвен, ответила без паузы:

— Парный бой против двух противников. Удерживала дистанцию и прикрывала напарника после его ранения.

Ни слова о собственных попаданиях. Интересно.

Долговязый Эрвин Сорел поправил очки.

— Поиск маршрута на учебном полигоне. Э-э… Составлял карту и распределял движение группы. Мы закончили третьими, но не потеряли ни одного условного припаса.

Как я уже отметил, не боец. Вряд ли сегодня мы будем упражняться в чем-то без боестолкновений, так что парень уходит в самый конец моего приоритетного списка.

Рыжая Мейна Роу чуть приподняла подбородок.

— Поражение движущихся целей. Худший результат в этом упражнении — семь попаданий из десяти.

Кел Арден, ученик с лекарской повязкой, сказал:

— Эвакуация раненых. Оказал первую помощь и вывел пострадавшего. Лучшее время среди первогодок.

Виктор Харн словно ждал своей очереди дольше всех.

— Турнир учебного меча. Дошёл до полуфинала… — и нехотя добавил, —… и проиграл по очкам.

Селла Вирт заговорила настолько тихо, что я невольно сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова:

— Эм… построение защитного контура… Моя группа удерживала его дольше остальных…

Она тут же опустила взгляд, словно уже пожалела, что сообщила о себе что-то.

Дейн Марр ответил без всякой попытки украсить достижение:

— Лучший результат на полосе препятствий.

Нэсса Тирн, девочка, выглядящая как оживший СДВГ, практически выстрелила фразой:

— Передача флагов между тремя постами! Я прошла все маршруты и ни разу не попалась перехватчикам, хотя на втором круге они уже знали, куда я обычно ухожу!

Наконец Корр Вейк, тот самый ничем не выделяющийся юноша, спокойно закончил:

— Упражнения в поле. После выбытия старшего дважды принимал его место и заканчивал упражнение во главе оставшейся четвёрки.

Песок продолжал сыпаться, и я мысленно признал: Сайрус использовал свой вопрос грамотно. Теперь перед ним было не десять безликих первогодок, а щитоносец, копейщица, картограф, метательница, санитар, мечник, рунница, ловкий универсал, бегун и потенциальный младший командир. Похоже, Ренн изрядно постарался, выбрая самых разных людей.

Ренн перевернул опустевшие часы.

— Время закончилось.

Сначала я решил, что он прямо сейчас начнёт жребий, но преподаватель дал нам ещё несколько секунд, пока убирал часы и доставал из кармана медный жетон. Этого мне хватало.

Нужно было выбрать цели для «Метки приоритета».

Всех десятерых сразу я всё равно не просмотрю, да и смысла нет. Я решил потратить фокус не на самых ярких кандидатов, а на тех, ценность которых труднее всего определить по внешности и одной фразе.

Первым я выбрал Тарена Холта.

Причина была простой: щит — самый очевидный инструмент и одновременно самый обманчивый. Большой мальчишка с крепкими плечами способен оказаться великолепной стеной, а способен быть просто большим мальчишкой, которого научили держать перед собой сколоченные доски. Для неизвестного задания надёжная передняя линия может иметь огромную ценность, но только если человек в этой линии действительно умеет сохранять позицию, выполнять приказы под давлением и не начнет импровизировать в самый неподходящий момент.

Я зацепил Тарена «Меткой приоритета».

Мир вокруг не исчез и не замедлился, однако среди остальных фигур Тарен словно приобрёл дополнительный вес для внимания. Несколько мгновений — и навык выдал то, чего Фенвик мог получить только разглядывая парня часами.

Развитые направления:

— Удержание позиции.

— Защита назначенного союзника, перекрытие узких проходов.

— Точное исполнение коротких и однозначных приказов.

— Продолжение боя при усталости и умеренной боли.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Страж, Щитоносец, Полевой боец.

Отлично. Именно тот случай, когда внешность не врала. Изобретательности от него ждать не стоит, зато приказ «стой здесь и не пускай никого» Тарен способен превратить в личную религию. Для незнакомой (и скорее всего — боевой) задачи это может стать полезнее, чем опыт турнирного мечника.

Я снял метку и перенёс её на Иду Корвен.

Её хотелось проверить по противоположной причине. Если Тарен выглядел специалистом с узкой функцией, Ида производила впечатление человека, способного оказаться полезным почти в любом прямом столкновении. Спокойная стойка, копьё, ни одного лишнего движения, ответ про прикрытие раненого напарника вместо рассказа о собственных победах. В ней не было ни показного боевого задора Мейны, ни тщательно выставленной уверенности Виктора, но все же чем-то она внимание привлекла.

Развитые направления:

— Ближний бой древковым оружием, удержание противника на выбранной дистанции.

— Умение контратаковать после уклонения или отвода чужого оружия.

— Быстрая оценка направления атаки по положению корпуса противника.

— Сохранение боеспособности при сильном давлении и численном превосходстве.

— Самостоятельное исправление простых тактических ошибок.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Полевой боец, Копейщик, Охотник.

Хороша. Даже слишком.

Почувствовав мой взгляд, Ида на мгновение встретилась со мной глазами. Не улыбнулась, не выпрямилась сильнее, не повела копьём, пытаясь напомнить о себе перед выбором. Только чуть плотнее перехватила древко ладонью и продолжила ждать.

Оставалась третья метка.

Можно было потратить её на Корра — потенциальный резервный командир представлял очевидный интерес. Можно на Кела, чтобы понять, насколько хорош его медицинский навык. Можно на Селлу, поскольку рунная работа способна оказаться решающей в половине задач, которые может дать Ренн.

Но я выбрал Нэссу.

Причина заключалась в том, что неизвестная задача почти наверняка не сведётся к построению двух шеренг и предсказуемости. Ренн любит давать сложные задания, где нужно менять позиции, передавать сведения или решать несколько проблем одновременно. Маленькая девочка с моторчиком в ногах может оказаться полезной там, где нужно передать приказ быстро или скрытно от соперника.

Развитые направления:

— Скоростное перемещение, прохождение препятствий без значительной потери темпа.

— Быстрая передача сведений между разделёнными группами.

— Отслеживание неожиданных угроз.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Связной, Разведчик, Проводник.

Трое просмотренных учеников оказались хороши, каждый по-своему. Тарен — надёжный защитник, которого можно буквально поставить на нужное место. Ида — готовый универсальный боец. Нэсса почти бесполезна в прямом силовом столкновении, но обладает лучшей подвижностью из троих (а скорее даже из всей группы), к тому же она быстро соображает и замечает происходящее вокруг.

Я снова посмотрел на характеристики всех троих и вздохнул.

Если бы не наш добрый семейный лекарь, мои собственные показатели сейчас выглядели бы примерно так. Варрен сам признал, что ребёнком Корбин обладал отличной энергетикой: чистыми каналами, быстро растущим резервом. Он годами травил организм малыми дозами ядов, мешал каналам расширяться, срывал восстановление и тщательно выращивал из здорового ребёнка болезненного доходягу. Если бы он меня не травил, проводимость наверняка уже была бы не жалкой двойкой, а минимум семёркой или восьмёркой, резерв — заметно больше шести, да и Сила с Выносливостью не выглядели бы так, будто их выдали мне из остатков. Меня раздражало понимание, что многое из того, что я сейчас вынужден выгрызать по единице, могло принадлежать мне.

Ладно. Варрен сейчас сидит там, где ему и положено, а мои характеристики понемногу двигаются вверх. Для ближайших пятнадцати минут больше пользы от этого не извлечь.

Ренн достал медный жетон и показал обе стороны. На одной красовался герб лицея, на второй была отчеканена Арка.

— Герб — Даллос. Арка — Фенвик.

Монета взлетела над его ладонью, поймала свет из-под стеклянной крыши, сверкнула ярко. Десятки голов за ограждением одновременно задрались вверх.

Ренн поймал жетон на тыльную сторону ладони, накрыл второй рукой и открыл.

Герб. Очень хорошо!

Сайрус коротко выдохнул через нос. Его взгляд немедленно ушёл к Иде, потом перескочил на Тарена. Значит, по крайней мере двоих из просмотренной мной тройки он тоже поставил достаточно высоко, пусть и без системной подсказки.

— Первый выбор делает Даллос, — объявил Ренн. — Затем Фенвик. Дальше чередуетесь до формирования двух пятёрок. После я объявлю задачу.

Десять первогодок повернулись ко мне.

Самым очевидным выбором была Ида. Самый сильный универсальный боец, меньше всего зависящий от условий задания. Но если заберу Иду, Фенвик почти наверняка возьмёт Тарена. Тогда у него окажется крепкая передняя линия, а у меня универсальный боец, которого ещё нужно чем-то дополнять.

Если же первым взять Тарена, я гарантированно получу редкую для этой десятки функцию — человека, способного удерживать участок, проход или противника. Фенвик, скорее всего, ответит Идой, зато второй мой выбор останется за мной раньше, чем он сможет забрать Нэссу.

То есть вместо одного великолепного универсала я могу гарантировать себе две разные роли.

— Тарен Холт.

Широкоплечий парень явно вздрогнул, будто рассчитывал в лучшем случае попасть в середину набора. Потом быстро одёрнул ремень щита и вышел из строя.

— В команду Даллоса, — Ренн указал налево.

Тарен подошёл ко мне, встал чуть сбоку и постарался принять вид человека, которого совершенно не волнует, что его первым выбрали среди десяти кандидатов. Но нервный тон и фраза выдала его:

— Постараюсь не подвести, господин Даллос.

Я кивнул.

Фенвик не потратил на ответ и пяти секунд.

— Ида Корвен.

Предсказуемо. И немного неприятно — я был бы не прочь забрать еще и копейщицу.

Девушка спокойно вышла из строя и заняла место справа от Сайруса. Ни тени разочарования из-за того, что я предпочёл другого, ни удовлетворения от выбора старшекурсника (хотя тут что-то, может, и было — как минимум, легкая поощряющая улыбка). Фенвик встретил её коротким кивком, и на этом знакомство закончилось.

— Нэсса Тирн.

Маленькая девушка начала двигаться раньше, чем я закончил. Она выскочила из ряда, ловко обогнула Тарена и встала рядом, мгновенно осмотрев меня, щитоносца и оставшихся кандидатов.

— Господин Даллос, можете на меня рассчитывать! Я быстро бегаю, хорошо запоминаю приказы и ещё могу…

— Тишина! — рявкнул Ренн. Но испортить настроение девчонке наставник не смог — Нэсса широко заулыбалась.

Первый кусок группы получался почти карикатурно контрастным: Тарен, которого трудно сдвинуть, и Нэсса, которую трудно заставить оставаться на месте. Зато функции они закрывали великолепно. Один удержит точку, вторая донесёт приказ туда, куда мой голос не доберётся. Знать бы еще задание…

Теперь Сайрус задумался.

После выбора Иды я ожидал, что он немедленно заберёт либо Кела, как страховку от системы ранений, либо Дейна, как мобильного бойца. Вместо этого Фенвик внимательно прошёлся взглядом по оставшимся, остановился на темноволосом санитаре, перевёл глаза к Дейну, а затем посмотрел на неприметного Корра.

— Корр Вейк.

Корр без удивления вышел к нему и занял место рядом с Идой.

Я чуть нахмурился. Фенвик получил право взять второго человека и потратил его не на мечника, который дошёл до полуфинала, не на метательницу и не на лучшего санитара. Он выбрал первогодка, который однажды сумел заменить выбывшего командира (считай, почти с нулевым опытом командования).

Зачем? Боится разделения команды?

Или хочет иметь человека, способного руководить частью группы без постоянной связи?

Или решил, что Ренн специально создаст ситуацию, в которой командир потеряет возможность отдавать приказы?

Но думать за Фенвика можно бесконечно, а у меня оставались свои дела.

Селла.

Я не ставил на неё метку, однако в неизвестной задаче рунница могла дать то, чего не мог обеспечить никакой мечник.

— Селла Вирт.

Бледная девушка вскинула голову и впервые посмотрела прямо на меня.

— Я?

За ограждением кто-то тихо хихикнул. Ренн немедленно повернул туда голову, и смешок затих.

— Ты, — подтвердил он вместо меня. — Если Даллос произносит твоё имя во время набора команды, обычно это означает именно тебя, это так и работает. Переходи.

Селла неловко шагнула в нашу сторону. Нэсса тут же улыбнулась ей так широко, будто они дружили с детства. Селла ответила настороженным взглядом.

— В защитных контурах действительно лучшая на первом году? — негромко спросил я.

Она нервно сжала ремешок коробки с пластинками.

— Ну… В последнем упражнении наша группа удержала дольше всех…

Ладно, понял.

Теперь у меня была основа, скорость и работа с рунами. Для неизвестной задачи команда выходила достаточно гибкой.

Фенвик тоже это заметил. Он медленно осмотрел оставшихся шестерых.

Самым недовольным человеком на площадке тем временем становился Виктор Харн. Мечник всё ещё стоял в строю, но прежняя показная уверенность постепенно сменялось багряным румянцем. Два командира уже выбрали по три человека, а полуфиналист турнира до сих пор остался невостребованным.

Судя по тому, как он держал подбородок, парень воспринимал происходящее как личное оскорбление.

Сайрус после короткого раздумья указал на рыжеволосую девушку.

— Мейна Роу.

Мейна улыбнулась, ловко провернула метательный диск между пальцами и перешла на его сторону.

Ренн посмотрел на меня.

— Четвёртый человек, Даллос. Не медлим.

Теперь можно было брать Виктора. Да, характер у него, похоже, не подарок. Да, он уже выглядит человеком, который в случае плохого приказа сначала сообщит, насколько приказ плох, и только потом начнёт выполнять. Но в моей группе пока не было никого, кто способен быстро продавить противника в ближнем бою. Тарен — защитник. Селла — разноплановый, но никак не боевой специалист. Нэсса в прямой схватке бесполезна. Если Ренн всё-таки сведёт команды лоб в лоб, без человека с мечом я быстро проиграю.

— Виктор Харн.

Мальчишка словно только этого и ждал. Плечи развернулись, подбородок поднялся, а рука на рукояти меча сразу легла естественнее. Он вышел из строя с видом победителя.

— Не пожалеете, господин Даллос! В ближнем бою я один из лучших на первом году!

— Поэтому я тебя и выбрал. Только на испытании мне нужен не полуфиналист Виктор Харн, а член пятёрки. Справишься?

— Справлюсь!

Вот и посмотрим.

Фенвик оценил появившуюся у меня ударную силу и снова перевёл взгляд на оставшихся. Дейн, Кел, Эрвин. Три совершенно разных инструмента.

Сайрус сначала посмотрел на жилистого парня с верёвкой, но в итоге назвал другое имя:

— Кел Арден.

Санитар без лишних слов занял место в его группе. Насколько я знаю, санитар способен «откатить» ранение бойца во время выполнения задачи. Полезно, если у вас затянутая битва, но пригодится ли в этой ситуации?

Мой последний выбор фактически сводился к Дейну и Эрвину. Один быстр, умеет проходить препятствия (и даже добавил в свое снаряжение веревку). Другой строит маршруты и может считать припасы (как почти каждый из присутствующих). Дейн же может быть мобильным, вдобавок носит клинок — можно будет отправить его туда, где Нессу быстро прихлопнут.

— Дейн Марр.

Жилистый парень снял моток верёвки с плеча, перекинул удобнее и молча перешёл ко мне. Никакой речи, никаких обещаний, парень просто встал рядом с остальными.

Эрвин Сорел автоматически достался Фенвику.

Составы получились любопытными. У Сайруса универсальный копейщик, запасной координатор, дальняя атака, медицина и работа с маршрутами. Группа, способная действовать раздельно и самостоятельно. У меня щит, скорость, руны, меч и мобильность.

Оставалось узнать, что приготовил нам Ренн.

Наставник внёс последние пометки в журнал, захлопнул его и жестом приказал двигаться за ним.

— Составы определены. Теперь узнаете, для чего вы выбирали людей.

Толпа вдоль стен ожила одновременно, двинувшись следом.

Я ожидал увидеть тот же тренировочный полигон, где прежде командовал големами, однако мы повернули в другой проход и спустя несколько десятков шагов вышли к главному открытому двору.

За высокой каменной стеной скрывался целый учебный квартал.

Песчаные улицы расходились между невысокими каменными руинами, местами упирались в сухой ров, над которым были переброшены узкие деревянные мостки. Дальше поднималась двухэтажная башня без крыши, внутри которой через выбитые проёмы просматривалась лестница. Ещё несколько построек имитировали остатки какого-то строения: обвалившаяся стена, низкий склад, несколько перегородок, за которыми легко потерять человека из виду. Над всем этим свободно раскинулось чистое небо; ветер бил в зелёные знамёна лицея на башнях ограды, разворачивал полотнища почти горизонтально.

После тесных коридоров старого крыла пространство казалось огромным.

В центре полигона возвышалась потрёпанная двухэтажная башенка. Нижний вход закрывала тяжёлая решётка, через которую просматривались деревянные ящики. Сбоку находилась узкая дверь с рунной панелью, испещрённой несколькими рядами знаков. На втором этаже зияло открытое окно; под ним стена была достаточно шероховатой, чтобы отчаянный человек мог попытаться полезть без лестницы.

Правее станции в сухом рву лежал тяжёлый манекен в серой куртке Наблюдателя. Его пояс придавливала деревянная конструкция, изображавшая обломок балки.

Ренн дождался, пока обе группы выстроятся у центральной черты, и указал на башню.

— Перед вами условная станция исследователей. Сценарий следующий: основной отряд потерял её после нападения, часть имущества осталась внутри. Есть Наблюдатель. Бедолага ранен и не может двигаться самостоятельно. Ваши группы прибыли к станции одновременно с противоположных направлений. Задача — собрать достаточно ресурсов и сведений, чтобы продолжить экспедицию, — он поднял два пальца и указал на окно башни. — Архивный цилиндр внутри станции приносит два очка. Цилиндр необходимо доставить к своим воротам. Раненый Наблюдатель приносит два очка. Манекен соответствует весу взрослого человека. Его требуется правильно освободить и эвакуировать к своей точке. Если помощник решит, что вы тащили пострадавшего способом, который в реальных условиях его добил бы, очков не получите.

Кел Арден у Фенвика слегка подался вперёд. Вот тебе и медицинский специалист, подходящий именно под эту задачу.

Ренн указал на сигнальную вышку.

— Мачта может принести одно очко. Необходимо подняться к кристаллу, перевести его на цвет своей команды и удержать в таком состоянии до окончания испытания.

На поле было пять очков.

Чтобы победить, требовалось три. Два любых упражнения.

То есть невозможно просто выполнить одну задачу идеально и спрятаться. Нужно либо взять одну из двух крупных целей и мачту, либо забрать обе крупные. А поскольку цилиндр и раненый находились по разные стороны башни, любая попытка получить три очка вынуждала группу разделяться или после выполнения первой задачи перебросить людей через поле.

— Побеждает первая команда, набравшая три очка или больше, — объяснил очевидное Ренн. — Если за пятнадцать минут этого не сделает никто, победителя определяем по очкам. При равенстве очков — по числу участников, оставшихся в строю.

Помощники наставника уже шли вдоль строя с коробками. Нам выдали синие рунные перевязи, команде Фенвика — красные. Тонкие знаки на ткани вспыхнули, когда я затянул свою на рукаве.

— Первый чистый удар учебным оружием активирует жёлтый сигнал и считается ранением, — Ренн поднял одну из перевязей, показывая встроенную руну. — Попадание по руке запрещает полноценно пользоваться этой рукой, по ноге — бегать. Удар в корпус ограничит быстрые действия и тяжёлую нагрузку. Второе зачтённое попадание полностью выводит участника из испытания. Удары в голову, шею и намеренно опасные атаки запрещены! Магические атаки запрещены тоже! Если кто-нибудь решит, что победа стоит настоящей травмы товарища, можете забыть об участии в демонстрационных группах и вообще о походе за Арку.

Ренн развернулся и указал на две небольшие командные площадки у противоположных ворот. Синяя находилась немного выше уровня полигона и позволяла видеть большую часть центральной улицы; красная располагалась зеркально на другой стороне.

— Командиры на поле не выходят, целей не касаются и в непосредственном столкновении не участвуют. Можете свободно перемещаться по своей площадке, отдавать приказы, но учтите, что бойцы не всегда будут вас слышать и видеть.

Нэсса рядом со мной едва заметно расправила плечи.

— На осмотр схемы и обсуждение даю четыре минуты. После этого ворота откроются одновременно.

Фенвик сразу увёл свою пятёрку к красной черте. Мои пятеро собрались вокруг меня плотным полукругом. Тарен поставил щит ребром в песок и держал руку на верхнем крае. Нэсса пружинила на носках, явно с трудом удерживаясь от желания немедленно пробежать весь полигон и самой проверить каждый проход. Селла уже смотрела не на противников, а на рунную панель у боковой двери башни. Виктор изучал Иду и Мейну, будто мысленно выбирая, с кем ему предстоит драться.

Дейн перевёл взгляд с рва на вышку.

Пятеро незнакомых первогодок и сто золотых на кону.

Фенвик уже получил хорошую пятёрку и начал строить план.

Тарен первым нарушил молчание:

— Какие будут приказы, господин Даллос?

Глава 7

В рунах я разбирался примерно настолько же хорошо, насколько средневековый крестьянин — в криптовалюте, поэтому изображать из себя специалиста не собирался. Пока Ренн отходил к судейской позиции, а за противоположной чертой Фенвик уже что-то быстро объяснял своим людям, я обратился к Селле, указав на боковую дверь станции. На расстоянии рунная панель выглядела как металлическая пластина с несколькими концентрическими дорожками, тусклыми кристаллами по краям и россыпью значков, часть которых мне вообще казалась декоративными царапинами.

— Сможешь открыть?

Селла прищурилась, проходя через маленькое показательное превращение. Девушка, которая ещё несколько минут назад тихо переспрашивала, а точно ли выбрали именно её, исчезла; плечи чуть расслабились, взгляд стал цепким, а пальцы сами легли на рунные пластинки. Наконец речь зашла о предмете, где она не гадала, правильно ли выглядит со стороны, а знала, что делает.

— Это учебная запирающая панель замкнутого типа. Отсюда всей последовательности не видно, но рисунок знакомый. Если контур исправен, открою.

— Сколько тебе понадобится времени? — спросил Тарен.

— После того как доберусь — примерно полминуты. Если мастер Ренн добавил ложные связки, может уйти до минуты.

Селла вытянула руку и указала на три мутных кристалла, вделанных по краям панели.

— Просто вливать энергию нельзя. И нажимать пластины подряд тоже. Одна ошибка заблокирует контур примерно на минуту, а повторно начать раньше не получится. Пока разбираю последовательность, защищаться я не смогу.

Она перевела взгляд выше, на открытое окно второго этажа.

— Можно попасть внутрь и через второй этаж. Но через дверь быстрее пройдёт вся группа, и цилиндр будет проще вынести. Я справлюсь, если меня доведут до панели и дадут спокойно поработать.

Дейн задрал голову, прищурился, оценил высоту стены и машинально потрогал моток верёвки с трехпалым крюком на конце.

— Я могу закинуть конец в окно. Там внутри балка видна. Но пока каждый поднимется, уйдёт время, да и цилиндр через окно вытаскивать будет неудобно, он чертовски тяжёлый.

— Значит, пробуем открыть дверь.

Я ещё раз посмотрел на поле.

Если бы команды были равными по специализациям, можно было бы попробовать ухватиться за две цели за раз. Но у Сайруса имелся Кел, лучший первогодка по эвакуации раненых, который быстро сможет «стабилизировать» манекен за счет своей специализации. Значит, нам стоит заняться цилиндром (который мы можем захватить уже за счет своего рунолога), а за оставшийся балл развернется нешуточная борьба.

Что еще может быть? У Фенвика в команде есть метательница. Скорее всего он использует ее по-полной, а значит, она будет пытаться выбить наших бойцов с самого начала.

Каковы мои действия?

Лучше оставить Нессу здесь, со мной, а остальные пусть идут к станции. Откроют дверь, вынесут цилиндр и доставят к воротам. Дальше у меня есть задумка, как добраться до кристалла и удержать его, благо в моей команде есть специалист по рунам, способный за пару минут выложить из готовых пластинок простенькую защитную формацию.

Это я и объяснил Таррену.

— А если они все пойдут к станции? — спросил Виктор.

— Очень вряд ли. Но если так случится, тогда не геройствуйте. Забрались в станцию, контролируйте дверь и окна и ищите цилиндр. Нашли — придумайте, как пользуясь укрытием, выбить противника поодиночке.

На этот случай тоже есть задумка. Если рядом с манекеном никого не будет, тогда даже Несса с клинком сможет «добить» Наблюдателя. Вряд ли их лекарь умеет возвращать из мертвых учебные конструкции.

— А если они возьмут мачту сразу? — подала голос Нэсса.

— Тем лучше. Значит, меньше людей будет мешать нам у станции.

Нэсса подняла руку почти как на занятии.

— Если понадобится передать приказ, я бегу к ним и возвращаюсь? Или остаюсь с группой, если обратно опасно?

— По умолчанию возвращаешься. Если я покажу ладонью вниз — остаёшься с группой. Два пальца к глазам — передаёшь им наблюдать за конкретной точкой, на которую я укажу. Круг рукой над головой — всем отходить.

Она повторила жесты один за другим.

— Запомнила!

На противоположной площадке Фенвик говорил быстрее меня. Его рука постоянно двигалась: два пальца к башне, ладонь вправо, короткий жест Корру, ещё один Мейне. Люди реагировали без вопросов, перестраивались, расходились. Даже отсюда было видно: Сайрус раздаёт роли, пытаясь вбить как можно больше указаний. Правильно ли, или люди из-за огромного количества информации будут теряться?

— Таррен, пока идете к станции, ты за командира.

Парень переварил, кивнул и принялся отдавать приказы:

— Ну, тогда держим строй. Я впереди. Виктор справа. Дейн не лезет дальше меня и следит за обходом. Селла работает только после того, как я прикрою её.

Виктор явно хотел услышать что-нибудь вроде «первым добеги до врага и покажи, кто тут лучший мечник», однако ограничился недовольным движением челюсти и промолчал.

Селла тем временем смотрела на панель и беззвучно проговаривала что-то.

Ренн поднял красный флажок.

— Приготовиться!

Разговоры людей вокруг чуть утихли. Ветер качнул знамя над стеной. Нэсса рядом со мной почти незаметно подпрыгнула на носках.

Флажок резко пошёл вниз.

— Начали!

Синие и красные ворота распахнулись одновременно. Тарен первым вышел на площадку, прикрыв корпус щитом; Селла держалась почти вплотную за ним, Виктор двигался справа, Дейн — слева и немного позади. Они не бросились бегом, так, потрусили, не особо спеша, зато строй не растянулся ни на шаг.

В первые секунды я даже позволил себе осторожное удовлетворение.

Потом увидел Фенвика.

Сайрус не стал размениваться на мачту и не отправил к Наблюдателю одного медика. Ида, Корр и Мейна сразу рванули к станции, тогда как Кел и Эрвин свернули к сухому рву. Красная команда действительно разделилась, только логика была гораздо агрессивнее моей: Сайрус собирался взять обе двухочковые цели. Если получится, никакая мачта ему вообще не понадобится.

Ударная тройка красных двигалась заметно быстрее нашей четвёрки. Ида с Корром бежали напрямую к боковой двери, а вот Мейна внезапно отделилась от них, перескочила через низкую кладку и за несколько движений взобралась на остаток разрушенной стены.

С высоты ей открывалась большая часть поля, в том числе и пространство с рунной панелью.

Фенвик просчитал меня, как ребёнка. Понял, что я выберу станцию, понял, что единственный специалист по рунам у Даллоса — Селла. Значит, не нужно побеждать всю группу. Достаточно не дать одной тихой девочке спокойно провести у двери минуту-другую. Нет, это было ожидаемо, и насчет такого исхода я группу инструктировал, но Мейна затихла наверху разрушенной стены и первый ее бросок может попасть в цель хотя бы за счет эффекта неожиданности.

— Она будет бить по Селле! — быстро выпалила Нэсса. — Если побегу сейчас, успею предупредить!

До панели моей группе оставалось около двадцати шагов. Тарен не видел Мейну: угол разрушенной стены полностью закрывал её позицию. Ида с Корром приближались с другой стороны и через полминуты уже могли войти в контакт.

— Беги. И помни о жестах.

Нэсса сорвалась с места так резко, что песок брызнул из-под подошв. Она не пошла по очевидной прямой, как сделал бы я. Перепрыгнула низкую ограду, почти скатилась по наклонному участку, одним движением проскочила между двумя деревянными заграждениями и выиграла на этом несколько драгоценных секунд. Мейна уже подняла первый диск, когда маленькая фигурка возникла рядом с моей группой.

— Слева, сверху! — Заорала Несса. — Мейна будет бить в Селлу!

Тарен среагировал сразу. Развернулся, шагнул поперёк линии атаки и закрыл Селлу щитом в тот самый миг, когда рука Мейны метнула блестящий диск.

Удар пришёлся в край щита. Диск с металлическим звоном отскочил… и чуть царапнул Тарена по левому плечу.

Синяя перевязь на рукаве вспыхнула жёлтым.

— Ранение, правая рука! — выкрикнул внимательно наблюдающий Ренн.

Тарен дёрнулся и скривился от досады.

— Работай! — рявкнул он девушке-рунологу.

Селла метнулась к двери, опустилась перед панелью на колени и разложила на песке тонкие пластины. Тарен встал над ней почти вплотную, щитом закрывая от Мейны. Виктор принял позицию справа, уже следя за быстро приближающейся Идой, Дейн сместился влево, выходя напротив Корра.

Мейна подняла следующий диск.

Нэсса повернулась ко мне и замерла, ожидая сигнала. Благодаря своему безумному рывку она успела не только доставить сообщение до первого броска, но и осталась достаточно близко, чтобы увидеть мою командную площадку.

У двери сейчас начнётся полноценная схватка, а лёгкая посыльная без нормальной защиты станет первой удобной целью для любого, кто захочет быстро вывести человека из игры. Поэтому я провёл ладонью к себе. «Возвращайся».

Девчонка развернулась мгновенно.

Мейна снова бросила диск.

Тарен успел поднять щит. Диск пролетел так, будто его швырнул ювелир: по самой границе защиты, после чего ударил парня в бедро. Перевязь вспыхнула ярко-красным.

Лучший защитник, человек, который когда-то там удерживал кого-то там, позорно слился после двух бросков метательного диска.

— Второе попадание! Холт выбыл!

Тарен застыл на полушаге, тяжело выдохнул, затем поднял щит над головой, обозначая выход из боя, и ушёл к боковой границе. По лицу было видно, что ему хочется остаться, что он понимает скоротечность и унылость своего выступления, но спорить с судьёй он не подумал.

Но технически он защитил Селлу, приняв оба диска на себя. У девочки с рунами есть шанс открыть дверь: её пальцы танцевали по пластинам, переставляя их вдоль знаков на панели. Первый крайний кристалл уже загорелся ровным зелёным светом, второй дрогнул и начал мерцать.

— Я поняла контур! — крикнула она, не оборачиваясь. — Ещё немного!

У двери уже столкнулись Виктор и Ида. Их первое движение выглядело почти одинаково быстрым, но копейщица раньше прочитала угол атаки: отвела меч древком, сдвинулась вбок и вынудила Виктора отступить на два шага. Чистого попадания не было, повязка не сменила цвет, однако он потерял удобную позицию и теперь оказался чуть дальше от Селлы, чем планировал. В поединке между копейщиком и мечником при прочих равных побеждает копейщик.

Слева Дейн, вместо того, чтобы достать оружие, попробовал поймать Корра петлёй. Верёвка легла низко, почти под самые ноги, но Корр перепрыгнул её, даже не сбившись с шага. Дейн развернулся следом, однако сделать ничего не успевал: Корр оказался за его спиной, и до Селлы ему оставалось несколько шагов.

Нэсса влетела обратно на мою площадку и затормозила рядом так резко, что едва не врезалась в меня плечом.

— Тарен выбыл! Корр прорвался! Селла почти открыла дверь!

— Я вижу.

Нэсса мгновенно замолчала.

На другом краю полигона Кел с Эрвином уже добрались до Наблюдателя. Медик опустился возле манекена, проверял условные повреждения и фиксировал «поврежденную» ногу, тогда как Эрвин раскладывал ремни для переноски. У этих двоих всё шло слишком гладко.

Впервые с начала соревнования я посмотрел не на красную команду, а на самого Фенвика. Сайрус стоял у границы своей площадки, наклонившись вперёд, и не любовался удачным планом, не ухмылялся мне, не пытался поймать взгляд зрителей, не изображал победителя. Он следил за полем, быстро менял жесты, переносил взгляды с Иды на Мейну, с неё — на Кела. Это немного отрезвило меня: я ждал азартного, высокомерного парня, которого можно поддеть, разозлить, заставить переоценить себя. Именно такого Сайруса я видел в столовой. Именно его я провоцировал на пари.

Но командовал сейчас другой человек, собранный и быстрый, способный предугадать… нет, скорее — просчитать, что сделает противник, и умеющий работать с этой информацией. Фенвик в первые же минуты прочел мой план, нейтрализовал Тарена, почти сорвал работу Селлы и одновременно с этим вытаскивал цель из рва, зарабатывая два балла.

Он действительно хорош.

Я хотел справиться сам. Не потому, что использование навыков запрещено (хотя если бы узнали, что они у меня есть, запретили бы), а потому, что хотелось проверить именно себя. Свою голову, наблюдательность, способность командовать без системного костыля.

Проверил и пока результат выходил плачевный.

Я активировал «Анализ». Мир замедлился. Движения на поле словно разложились на отдельные линии: Мейна наверху, Корр у Селлы, Ида теснит Виктора, Кел занят раненым, Эрвин помогает ему. Собственная группа распадается. Дверь не откроют за оставшиеся секунды, Тарена больше нет, а Мейна будет методично забрасывать рунницу дисками, пока не добьёт. Или добьет в спину Корр. Группа растеряна, группа не знает, что делать. Группа в слишком невыгодном положении.

Удерживать такую позицию бессмысленно. Если я хочу сохранить остатки команды, нужно отступить. Нужно лишить станцию ценности для противника.

— Селла! Заблокируй дверь и отходите!

Голос ударился о стены, утонул в криках зрителей и в звоне оружия. Селла даже не обернулась, не услышала.

Корр обернулся, легким выпадом деревянного меча заставил Дейна отпрянуть, а затем коротким рубящим движением ударил девушку по предплечью. Селла вскрикнула, одна пластинка выпала из пальцев и звякнула о камень. Её перевязь вспыхнула жёлтым. Нанести второй удар он не сумел: Дейн раскрутил крюк-кошку, и Корр отступил, не рискуя попадать под грозно жужжащий инструмент.

Я выругался про себя.

— Нэсса, передай Виктору: пусть бросает станцию и бежит к Наблюдателю так быстро, как только может. Его задача — не захватить манекен, а поразить его мечом. Один чистый удар. Пусть сделает так, чтобы команде Фенвика стало некого эвакуировать.

Она уже собиралась бежать, когда я поймал её за рукав и наклонился ближе.

— И ещё одно. После Виктора не возвращайся ко мне. Вместо этого… — Второй приказ я прошептал ей на ухо.

На лице Нэссы мелькнуло сначала удивление, потом восторг человека, которому только что разрешили совершенно законно сжульничать.

— Поняла!

Она сорвалась с места.

Почти одновременно Мейна метнула третий диск. Селла всё ещё пыталась одной рукой вернуть пластинку на место, и теперь прикрыть её было некому. Диск угодил в бок. Перевязь сменила цвет с желтого на красный.

— Вирт выбыла! — разнёсся голос судьи.

Селла отняла руки от панели. Два кристалла продолжали слабо светиться, третий погас. Дверь осталась закрытой.

Нэсса тем временем уже достигла Виктора. Она проскочила между обломками, пригнулась, когда Ида развернула копьё в очередной атаке, и выкрикнула:

— Виктор! Приказ Даллоса!

На несколько мгновений она оказалась рядом с ним, быстро протараторила мои слова. Мечник выслушал их, не отрывая взгляда от копейщицы, а затем резко атаковал Иду в лицо. Он не пытался попасть, просто заставил ее поднять копьё и отпрянуть.

Она так и сделала, а он в ту же секунду развернулся и разорвал дистанцию.

— Стой! — крикнула Ида. А Виктор уже мчался к сухому рву.

Манекен имитирует раненого человека. Если кто-то нанесёт ему полноценный удар оружием, Ренн вряд ли признает после этого успешную эвакуацию. Иначе сценарий превращался бы в фарс: по пути с пациентом можно делать все, что угодно, хоть на метры швырять и волочь по камням, а перед воротами аккуратно наложить шину и получить два очка.

Фенвик понял всё мгновенно.

— Кел, — заорал он, надрывая глотку. — Защищай Наблюдателя! Ида — за ним!

Кел бросил ремни и встал, приготовившись защищать манекен от Виктора. Эрвин схватился за куртку условно раненого и попытался оттащить его глубже в ров. Ида бросилась следом за Виктором, отставая шагов на пять.

У станции остался один Дейн, против Корра и Мейны. Три моих участника против пяти.

Если уж оценивать собственную работу без самообмана, выступил я пока отвратительно. Знай я наперед, в первую очередь взял бы Мейну. Метательница с высоты уничтожила всю мою схему тремя выстрелами, и её хвастовство про семь попаданий из десяти внезапно оказалось не хвастовством, а едва ли не преуменьшением своих заслуг. Нет уж, Корбин, вытаскивай катку.

После передачи приказа Несса не повернула к моей площадке, вместо этого резко ушла в сторону станции.

Мейна заметила. Очередной диск уже блеснул в отвратительно меткой руке. Но Нэсса, похоже, следила за метательницей, потому что уклоняться она раньше броска — едва заметила движение плеча. Девушка оттолкнулась ногами, сделала сальто вперед, перескочила через кусок стены и исчезла. Диск с сухим треском врезался в камень там, где долю секунды назад находилась её спина.

Корр все-таки выгадал момент и рванул вперёд, коротким движением меча ударяя Дейна по левой ноге.

Синяя перевязь вспыхнула жёлтым.

— Ранение, левая нога!

Дейн дёрнулся и перестал нормально опираться на неё.

Вот теперь его можно было почти вычёркивать. Бегать он больше не мог, в прямом бою Корр был сильнее, а Мейна контролировала пространство сверху.

Дейн сделал несколько осторожных шагов назад, изображая отступление. Корр последовал за ним, продолжая перекрывать доступ к окну.

Тогда Дейн бросил раскрученный крюк, но не вверх, как можно было ожидать: петля обхватила торчащий из кладки деревянный подкос. Дейн резко выбрал слабину, перенёс весь вес на здоровую ногу и буквально выдернул себя из-под клинка. Корр ударил по пустому месту. Дейн проскользнул мимо, плечом врезался в стену, сорвал петлю с выступа и тут же отправил утяжелённый конец вверх.

Крюк перелетел подоконник и верёвка натянулась.

Дейн полез.

С левой ногой, которая по правилам больше не работала, он почти не пытался цепляться ботинками. Руки перехватывали верёвку одна за другой, плечи напряглись, тело поднималось рывками. Корр бросился следом и попытался ухватить его за ногу, но пальцы сомкнулись под самой подошвой.

Я сам не заметил, как сжал кулак. Давай!

До окна ему оставалось чуть больше метра под прицелом Мейны.

Мейна бросила диск.

Дейн в этот момент уже подтягивался к подоконнику, обе его руки были заняты верёвкой. Уклоняться там было некуда.

Но он всё равно попробовал.

Услышав свист запущенного диска, парень отпустил одну руку и резко оттолкнулся здоровой ногой от стены. Тело качнулось в сторону и повисло на одной руке. Диск ударил в камень именно там, где мгновение назад находилось плечо.

Зрители за ограждением взревели!

Дейн качнулся обратно, ухватился за край окна, подтянулся и перекатился внутрь станции. Почти сразу верёвка поползла следом. Корр подпрыгнул, пытаясь схватить свободный конец, но не достал.

— Марр внутри! — объявил Ренн.

Мейна раздражённо выдохнула и тут же достала новый диск, но бросать было уже не в кого. Дейн исчез за стеной. Он ранен, один, и всё-таки находится внутри станции, куда красные пока не проникли и вряд ли позволит им забраться туда через окно.

На другом конце поля Виктор добрался до рва. Кел ждал его в узком проходе между откосом и лежащим манекеном, держа короткую учебную дубинку. Даже со стороны выглядело смешно: полуфиналист турнира мечников против медика.

Виктор, похоже, подумал то же самое.

Первый удар пошёл в плечо медику, второй жалом метнулся к бедру, третий должен был сбить дубинку и открыть корпус.

Кел не стал фехтовать, он шагнул вплотную к Виктору, туда, где длинный меч стал неудобен.

Дубинка вошла под гарду, плечо ударило Виктора в грудь, и тот вынужден был отступить, чтобы не рухнуть на склон. В узком рву длина меча играла против него.

Ни одного чистого попадания. Повязка медика все еще была красной.

Кел тоже не атаковал всерьёз. Он делал единственное, что требовалось: стоял между Виктором и манекеном, тянул время.

Эрвин тем временем не мог продолжать переноску один: они освободили манекен из-под балки, но чтобы вытащить его изо рва, нужно было работать вдвоем.

За спиной Виктора в ров спрыгнула Ида. Теперь мечник оказался между копьём и дубинкой. До манекена — несколько шагов, но сумеет ли он их пройти?

Виктор опустил меч, шагнул прямо на Кела, будто снова собрался врезаться в медика и продавить его массой.

Кел выставил дубинку.

Виктор резко ушёл в сторону, но прорваться мимо медика не сумел: Ида не спала и коротко ударила древком Виктора в бок. Перевязь мечника вспыхнула жёлтым.

— Ранение в корпус!

Виктор пошатнулся. Кел снова перегородил путь к Наблюдателю.

Прорыв мечника захлебнулся. Виктор замер между Идой и Келом и, похоже, понял то же самое, что и я: самому пройти эти несколько метров ему больше не позволят.

Тогда он перехватил меч за середину рукояти и метнул оружие в манекен.

Клинок полетел остриём вперёд, вращаясь совсем немного, и на мгновение мне показалось, что всё получилось… Только вот оружие перелетело через Наблюдателя и глубоко вошло в песчаный откос.

Ида не стала упускать подарок в виде безоружного мечника. Древко копья с глухим ударом впечаталось между лопаток. Перевязь парня вспыхнула красным.

— Харн выбыл!

Виктор выпрямился, поднял руки и начал выбираться из рва.

Кел опустился к манекену, Эрвин подхватил ремни.

Они продолжили эвакуацию.

Я бросил мимолетный взгляд на часы.

Оставалось две минуты.

Фенвик тоже увидел это и решил не давать мне даже мизерного шанса на победу.

— Ида, к станции! Охраняйте выходы! Кел, Эрвин — заканчивайте!

Копейщица рванула обратно к Корру и Мейне.

Сайрус снова контролировал поле.

Тарен и Селла за границей. Виктор выбыл. Дейн заперт внутри станции, выход через дверь держат Корр с Идой, окно — Мейна. Кел и Эрвин тащат двухочковую цель к своим воротам.

Из всей моей команды будто оставалась одна Нэсса.

И по тому, как резко Фенвик начал искать глазами поле, он наконец вспомнил об этом и сам.

Маленькая фигура появилась из-за низкой разрушенной стены, через которую она перескочила четыре минуты назад. Нэсса всё это время сидела среди обломков, но теперь девушка изо всех сил мчалась к сигнальной мачте.

— Мейна! — заорал Фенвик, но было поздно.

Башня станции закрывала Нэссу от метательницы. Чтобы выйти на линию броска, Мейне пришлось бы слезть со своей позиции и оставить окно без прикрытия. Ида с Корром тоже находились с другой стороны здания. Кел и Эрвин несли Наблюдателя.

Остановить прыткую девчонку было некому.

Нэсса взлетела по короткой лестнице, едва касаясь перекладин подошвами. На верхней площадке схватилась за основание кристалла, быстро повернула два кольца, которые я отсюда едва различал, и ударила ладонью по центральной пластине.

Кристалл вспыхнул насыщенным синим светом. Над полигоном прошёл низкий магический гул.

— Сигнальная мачта активирована синей командой! — громко объявил Ренн. — До конца испытания одна минута!

Теперь у нас было одно очко.

У Фенвика пока ноль.

Но Кел и Эрвин уже тащили Наблюдателя.

Они шли к красным воротам, и через несколько секунд стало видно, насколько тяжёл манекен. Кел держал верхнюю часть на ремнях, Эрвин подхватил ноги; оба почти сразу сбились с первоначального ритма. Песок замедлял их, ремни натянулись, лица покраснели. На каждом неровном участке им приходилось замедляться, чтобы не уронить условно раненого.

— БЫСТРЕЕ! — надсаживался Фенвик.

Они ускорились. Не побежали (Ренн бы наверняка снял очки за издевательство над пациентом, да и после короткой стычки Кел выглядел уставшим), но перешли на более быстрый быстрый шаг. Эрвин один раз оступился, впечатался коленом в кирпичную крошку, но удержал манекен и рывком поднялся. Дальше он шел, прихрамывая, но темп не снижал.

Сорок секунд. Станция перестала иметь значение. Дейн мог хоть танцевать с цилиндром в окне второго этажа — вынести его к своим воротам за оставшееся время он не успевал.

Двадцать секунд.

Кел и Эрвин уже выбрались на ровную часть полигона. До красных ворот оставалось метров тридцать пять. Фенвик стоял почти на самой границе площадки, кусая губы до крови.

Они спешили, как могли. Манекен качнулся. Кел споткнулся, сумел удержаться, Эрвин буквально потащил свою часть веса на себе. Они снова выровнялись.

Красная линия приближалась.

Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки до белизны, и нервничаю не меньше Фенфика.

Десять секунд.

Красные ворота были совсем рядом… А потом Ренн резко поднял флажок.

— Время!

Кел по инерции сделал ещё шаг и остановился. Эрвин остался стоять, согнувшись над ремнями и тяжело дыша. Манекен лежал перед ними в нескольких метрах от линии.

Не донесли.

По зрителям прошёл такой гул, будто воздух над полигоном прорвало. Кто-то кричал, кто-то хлопал. Фенвик застыл у границы площадки с восковым лицом.

Я перевёл взгляд на синюю мачту. Кристалл всё ещё горел.

Одно очко.

Всего одно, не два и не три. Но у Фенвика не было ничего.

Никогда ещё выигрыш в споре не требовал от меня столько нервов. Я почти проиграл. Если бы не команда, если бы не сориентировавшийся Дейн, если бы не ловкая Нэсса, мы бы проиграли. Именно благодаря им, а не мне, были заработаны деньги.

Сайрус почти всё сделал правильно. Просто команда, как это бывает в бою или в выполнении упражнения, перестала следить за временем. Просто Виктор отвлек их именно на то самое время, что и нужно было нам для победы.

Глава 8

Толпа за ограждением взрывается так, будто все эти минуты копила эмоции, и вот им разрешили сорвать голос. Крики ударяются о старые казарменные стены, сливаются с хлопками и возбуждённым гулом. Над сигнальной мачтой по-прежнему горит синий кристалл — маленькая, ослепительно ясная точка моей победы.

Ренн несколько раз требует тишины, не добивается её и наконец усиливает голос заклинанием:

— Сигнальную мачту удержала синяя команда! Итоговый счёт испытания — один-ноль! Победил отряд под командованием Корбина Даллоса.

На площадке мачты Нэсса вскидывает руки и кричит громче половины галереи:

— МЫ ПОБЕДИЛИ!

Тарен с размаху бьёт ладонью по щиту. Гулкий хлопок заставляет Селлу вздрогнуть, зато уже в следующий миг она смеётся — резко и нервно, выпуская напряжение.

Виктор Харн тычет пальцем в остановившихся у ворот Кела и Эрвина и пытается перекричать всех:

— Я их задержал, вы это видели?! Им именно этих секунд и не хватило! Вот что значит своевременное вмешательство!

В окне станции появляется Дейн с латунным цилиндром в руке и с неподдельным возмущением орёт:

— Кто-нибудь объяснит, что мне теперь делать с этой штукой?!

Его вопрос тонет в новой волне смеха. Я наконец схожу с командной площадки, чувствуя, что пальцы дрожат — слишком много адреналина за пятнадцать минут.

Перед глазами возникают строчки:

Навык Анализ: прогресс незначительный.

Навык Метка приоритета: прогресс значительный.

Восприятие: прогресс незначительный.

Я успеваю мельком прочесть их и убираю уведомление. Давно их не было.

Одногруппники перехватывают меня раньше собственной команды. Первым прорывается Вайс, растерявший всю выученную с детства сдержанность; он хватает меня за плечи и встряхивает.

— Ты действительно выиграл, Даллос! Они уже тащили Наблюдателя к воротам, но ты всё-таки выиграл!

— Он присутствовал при этом, Вайс, поэтому вряд ли нуждается в пересказе, — замечает Терн.

Бренн с размаху хлопает меня по спине:

— Одно очко, Корбин, всего одно! Я уже решил, что всё кончено!

— Лично я за эти минуты постарел лет на десять, — объявляет Рейн.

Делла проталкивается между ним и Вайсом, сама берёт меня за предплечья и несколько мгновений пристально изучает моё лицо, будто проверяет, не свалюсь ли я теперь, когда всё закончилось. Убедившись, что стою, она внезапно прижимается ко мне в коротком, крепком объятии и почти сразу отступает. Щёки у неё становятся пунцовыми, однако отводить взгляд она не собирается.

— Ты совершенно невозможный человек, Корбин Даллос!

— Прозвучало почти как поздравление, — невинно замечает Рейн.

— Именно так я обычно и поздравляю! — вздернула носик Делла.

Последним подходит Альден Морланд. Даже его невозмутимость дала трещину: в глазах играет азарт, а улыбка выглядит непривычно открытой. Он протягивает руку, крепко пожимает мою и нарочито громко произносит:

— Поздравляю с заслуженной победой. Надеюсь, теперь мне не станут говорить, будто я взял тебя в группу только потому, что побоялся соревноваться с тобой, ха-ха!

Смех сметает остатки церемонности. Завтра они снова начнут взвешивать каждое слово, следить за выражением лица и старательно подражать родителям, но сейчас вокруг меня толпятся не юные аристократы, а возбуждённые подростки, которые искренне болели за одногруппника.

— Такую победу непременно надо отметить! — быстро говорит Бренн. — И на этот раз ты не отвертишься от похода в кондитерский дом, Корбин!

— Я и не собираюсь отказываться. Давайте завтра и соберемся, как раз будет выходной. А сегодня мне ещё предстоит тренировка, уж извините.

Рейн, до этого смеявшийся вместе со всеми, чуть серьезнеет.

— Хорн тоже велел мне прийти вечером. Значит, ты уже достаточно восстановился для спаррингов?

— Видимо, достаточно, раз Хорн так решил.

Впрочем, вчера я ничего не сказал наставнику и пропустил тренировку из-за поездки к Варрену, поэтому приглашение на спарринг вполне может оказаться наказанием, которое наставник из вежливости обозначил «занятием».

Над площадкой разносится недовольный голос Ренна:

— Господа, если вы закончили душить победителя в объятиях, господину Даллосу ещё нужно получить бумаги и выслушать разбор испытания.

Одногруппники нехотя расступаются вокруг меня. Ренн ждёт возле стола с металлической шкатулкой, а чуть поодаль стоит Фенвик — побледневший, с застывшим лицом и тонкой полоской крови на губе, которую он, похоже, до сих пор не заметил.

Его замысел почти сработал. Более того, большую часть испытания именно он распоряжался полем, заставляя меня отвечать на каждый новый ход. Однако десятки свидетелей уже запомнили не это, а синий кристалл над мачтой — зримое доказательство моей победы.

Я извинился перед друзьями, но вместо стола направился к своей команде. Прежде чем принимать награду, нужно поблагодарить тех, кто её добыл.

Тарен держится прямо, как на построении, и смотрит тяжело: он понимает, что рано выбыл. К нему я и обращаюсь:

— Против Мейны никто из нас долго бы не продержался. Но на реальном поле боя, где такие условности, как символическое попадание никак на здоровье не повлияют, ты будешь великолепен. Спасибо.

Тарен поднимает глаза.

— Для меня важны ваши слова, господин Даллос.

Ответ звучит чинно, почти по уставу: я ему пока не командир и не друг, способный парой фраз прогнать тоску. Он не перестает хмуриться, но плечи все-таки чуть расправляет.

Селла тем временем пытается затеряться за чужими спинами, бочком направляется прочь, однако уйти я ей не позволяю:

— Селла. На тебя давили с первой минуты боя, но ты не бросила панель, не запаниковала и продолжала работу. Я видел, как ты справлялась, и знаю, что без нападения ты открыла бы дверь.

Рунница краснеет до ушей и застывает под общим вниманием, точно ночная зверушка, которую вместе с клеткой внезапно выставили на сцену, под перекрестье лучей софитов.

— Но я так и не успела… — говорит она тихо и не заканчивает фразу.

— Зато ты заставила троих противников тратить на тебя время. Без тебя нам могло не хватить тех самых секунд, которые и определили победу. Виктор! Когда положение стало почти безнадёжным, ты не решил, что бой закончен, а продолжил искать, чем помочь. Благодарю за упорство.

Дейн получает благодарность за самостоятельность: первоначальный приказ потерял смысл, однако парень проник в станцию и добрался до цилиндра.

Последней передо мной оказывается Нэсса. Понимаю, что оставлять её напоследок было почти жестоко: девушка переминается с ноги на ногу и, кажется, держится на месте лишь невероятным усилием.

— Ты верно выбрала момент для рывка. Эта победа принадлежит всей пятёрке, однако решающий ход сделала именно ты. Благодарю, Нэсса, ты спасла наш отряд.

Её лицо озаряется безудержной радостью:

— Да мы все молодцы, господин Даллос! Тарен держал щит, Селла чертила руны, Дейн полез в окно, а Виктор, вы видели, что сделал Виктор?! А потом я добежала, и мы ка-ак дали!

— Именно это я и хотел сказать. Если бы хоть один из вас опустил руки, мы бы не победили. Строго говоря, вы сделали куда больше, чем я, и куда больше достойны этой победы. Еще раз спасибо всем.

Кивнув команде, я подхожу к Фенвику. Его людей уже нет — Сайрус отпустил их. Я даже не заметил, говорил ли он им что-нибудь после поражения, и пытался поднять их дух, или цедил что-то неприятное. Теперь его лицо почти безукоризненно спокойно, и лишь побелевшие костяшки выдают, какой ценой держится эта маска.

— Сайрус. Большую часть времени поле принадлежало тебе, и ты вынудил меня отказаться от двух первоначальных решений. Я уступаю тебе в опыте и сегодня почувствовал это особенно ясно. Спасибо за бой.

Сайрус стискивает зубы; по щеке проходит едва заметная судорога, но он справляется с собой. Вокруг слишком много глаз, готовых поймать любой жест.

— Приятно знать, что мои пятьдесят золотых были потрачены на твоё образование, Даллос, — бросает он. Фраза выходит не слишком сдержанной, однако и до колкости не дотягивает. Я вижу, как ему хочется сорваться, закричать, возможно, швырнуть в меня чем-нибудь только за то, что я подошел. Мне не нужна его злость, я не пытаюсь глумиться, я и заговорил-то только потому, что правила обязывают показать уважение достойному противнику.

Фенвик выдерживает паузу, затем склоняет голову ровно настолько, сколько требуют приличия.

— Победа осталась за тобой, Корбин, и я поздравляю тебя.

Ренн, всё это время демонстративно рассматривавший галерею, поворачивается к нам с выражением человека с сильнейшим запором.

Я опережаю его, чтобы не выслушивать очередные едкости:

— Наставник, разбор лучше провести не здесь. Из-за шума мы не услышим и половины ваших слов.

Ренн окидывает взглядом учеников и кивает.

— Ладно. Идёмте в мой кабинет. Если вы, конечно, успели наобниматься с друзьями, Даллос.

В знакомом кабинете он не предлагает нам стульев, зато сам садится, ставит металлическую шкатулку с векселями на край стола и несколько мгновений постукивает пальцем по крышке.

— Хм… Я мог бы перечислить ваши ошибки, выставить оценки и отпустить вас. Но я все-таки наставник, и сейчас слишком подходящий момент для урока. Поэтому займемся тем, чем и должны заниматься на уроках. Будем пытаться думать.

Наставник нехотя встает, берет мел и проводит на доске за собой три вертикальные черты. Над получившимися столбцами он пишет: «Замысел — ход событий — причины — новые решения».

— Начнём с самого простого. Как каждый из вас собирался победить?

Я коротко излагаю первоначальный план: вскрываем дверь, забираем цилиндр, доносим его до ворот и потом сражаемся за кристалл на мачте.

Фенвик описывает свой ответ: Мейна выбивает рунницу и остальных, кого получится. Кел и Эрвин тем временем эвакуируют Наблюдателя.

Ренн молча наносит отметки на схему, затем спрашивает:

— Корбин, ваш план зависел от одной девушки. Пока она чертила руны, она не могла защищаться, и всё же вы поставили четверых на одну задачу, успех которой держался на самом уязвимом участнике, — произносит Ренн без насмешки. — Вы знали результат Мейны в бросках, она сама сообщила его перед соревнованием. Вы могли догадаться о том, что предпримет Сайрус. Почему не изменили подход до начала?

— Я рассчитывал, что щит Тарена даст ей это время.

— О-о, никакого рассчета я там не увидел. Вы не рассчитывали, Корвин, вы надеялись! Как можно было поступить иначе?

Я закрываю глаза, мысленно разбираю бой и наконец отвечаю:

— Тарена и Селлу можно было пустить под прикрытием стены. Дейна можно было сразу отправить в окно, он бы мог поднять кого-то еще и вдвоем они спустили бы цилиндр на веревке. Виктора можно было послать за Мейной, либо к Наблюдателю.

— Так уже гораздо лучше.

Но на всё это отреагировал бы и Сайрус, и неизвестно, привел бы новый сценарий к победе.

— Почему не отозвали отряд после первого попадания по защитнику?

— Я решил, что отступление от панели окончательно лишит нас станции.

— То есть, вы продолжили бесполезно терять людей. Вы должны были сразу же приказать Тарену увести Селлу за угол, а Дейну — вынудить Мейну покинуть отличное место для бросков! Теперь обсудим приказ Виктору поразить Наблюдателя. Объясните, чего вы добивались.

— Хотел сорвать эвакуацию и лишить противника двух очков.

— Манекен изображал раненого исследователя, которого обе команды обязаны были доставить к воротам, — голос Ренна становится тише, в нем на миг появляется усталость. — Если бы Харн попал, я снял бы ваш отряд с испытания, засчитав вам поражение. За Аркой вам придётся принимать решения без судьи рядом. Командир, который добивает беспомощного союзника ради удобного счёта… Вы вообще понимаете, как это выглядит?

Я понял, как это выглядит, только сейчас.

Но в то же время я понимаю, что Ренн меня за что-то недолюбливает. Его слова сейчас могут быть правдой, а могут — давлением. Может, если бы Наблюдателя эвакуировала моя команда, Ренн и слова не сказал бы на такое же решение Федвика?

Но признать ошибку все-таки нужно. Сейчас это наиболее уместно.

— Приказ был недопустим, наставник. Я должен был велеть Виктору ударить по носильщикам, перерезать ремни или просто связать людей боем.

Ренн кивает.

— Одно вы сделали совершенно правильно: вы приберегли человека и назначили ему задачу, которую он был в силах выполнить. Фенвик, теперь вы. Вы нашли главную зависимость в плане Даллоса, закрыли станцию и одновременно начали эвакуацию раненого. Вы вынудили противника реагировать на вас и первые минуты действительно управляли полем, — подтверждает Ренн. — А теперь скажите, В какой момент этот сильный план начал расходиться с обстановкой?

— Когда Нэсса активировала мачту?

— Тогда вы уже проигрывали, господин Фенвик. Я спрашиваю о моменте, когда вы ещё могли легко это предотвратить.

Молчание между ними затягивается. Наконец Сайрус с усилием произносит:

— После того, как мы выбили Селлу, станция перестала быть угрозой. Дейн оставался внутри один и был ранен. Даже с цилиндром он не мог выбраться через окно и добраться до ворот.

— Сколько людей вы оставили удерживать его?

— Корра, Иду и Мейну.

— А сколько требовалось на самом деле?

— На деле хватило бы и одного… Мне следовало отправить Иду к носильщикам или к мачте, а Мейна должна была сменить позицию и найти Нэссу.

Ренн кивает:

— Вы видели, что посыльная не вернулась к Даллосу, однако не спросили себя, куда она исчезла.

— Оставалась эвакуация, которая давала нам два очка. Даже если бы Кел и Эрвин дошли до ворот, мачта ничего бы не решила.

— Опять это сослагательное наклонение. Ненавижу эти «если бы». Корр мог активировать сигнальную мачту, потратить полминуты и вернуться к станции. У вас появился шанс получить очко, а Даллосу пришлось бы напрячься сильнее. Почему вы отказались от этой возможности?

— Я рассчитывал, что мы успеем получить четыре очка.

— Вы хотели не победить, а победить безоговорочно, — в голос Ренна возвращается язвительность. — Одно обеспеченное очко показалось вам слишком скромным, поэтому вы потянулись сразу за двумя ещё не завершёнными двухочковыми задачами. Узнаю прежнего Фенвика! Когда победа уже практически гарантирована, когда ухватил ее и держишь в руке, вторую ладонь непременно нужно протянуть за славой!

Сайрус идет багровыми пятнами, но ничего не говорит.

Ренн стирает с пальцев меловую пыль и оглядывает нас обоих уже без торжества, почти устало.

— Идите. Надеюсь, что-то вы сегодня усвоили.

— Благодарю за разбор, наставник, — киваю я. Фенвик после короткой задержки повторяет благодарность, и Ренн возвращается к столу.

Он отщёлкивает замки шкатулки, достаёт векселя на пятьдесят золотых и протягивает их мне. Его хватка остаётся крепкой, приходится приложить усилие, чтобы вытянуть бумаги.

Я на прощание киваю Сайрусу. Он отвечает таким же сдержанным движением, после чего мы расходимся.

Можно было, конечно, задержаться и прямо спросить у Ренна, почему он таит ко мне обиду или злобу, но сегодня мне достаточно язвительности мопсомордого наставника, чтобы выслушивать еще одну порцию замаскированной неприязни.

К тому же может быть Ренн ненавидит всех одинаково, никого персонально не выделяя.

Глава 9

Карета останавливается, едва миновав ворота поместья: подъезд к дому занят незнакомым экипажем без гербов. Двое слуг несут к ступеням длинный окованный футляр, подозрительно похожий на гроб. Другие выгружают ящики, перекладывая их с осторожностью, достойной королевских регалий.

Марсден встречает меня у крыльца.

— Господин Корбин. Прибыли два независимых целителя: одного рекомендовали в лицейской лечебнице, вторая прежде занималась повреждениями каналов у исследователей. Милорд Эдвин распорядился провести осмотр в вашей комнате.

Он понижает голос, хотя рядом только слуги:

— Они уже ознакомились с частью записей Варрена и хотят сравнить их с результатами нового обследования. Леди Мира ожидает вас наверху. Мастер Хорн сегодня думал устроить занятие пораньше и уже находится в тренировочном зале. Его предупредили, что занятие, возможно, придётся отложить, однако он… выразил неудовольствие.

Представляю, в каких именно красках наставник его выразил, и невольно морщусь.

— И ещё милорду доставили письмо из типографии, — добавляет Марсден, пропуская меня в дом. — Думаю, оно может быть связано с вашими делами.

Проверки следовало ожидать, но я рассчитывал хотя бы успеть вымыться после лицея. К чему спешка?

Впрочем, если Эдвин хоть на грамм, хоть на малюсенький процент поверил Варрену, тогда понятно, к чему.

Из дальнего коридора появляется Элина. Сестра замечает загадочный груз и тут же прибавляет шагу, однако старшая горничная перехватывает её за плечи и ласково, но решительно разворачивает, не оставляя возможности проскользнуть мимо и «только посмотреть» на инструменты целителей.

Поднимаюсь к себе.

В комнате мебель сдвинули к стенам, освободив место для складного медицинского стола. Возле него устанавливают две стойки с крупными кристаллическими друзами; из футляра достают низкую медную раму, испещрённую рунами настолько мелкими, что они похожи на насечки на ребре монеты.

Мира поднимается от окна, едва я переступаю порог. Сегодня она выглядит собраннее: не заламывает руки, пытаясь определить мое самочувствие по внешнему виду. Теперь она не корит себя, не тратит силы на самобичевание. Теперь она знает, что в моем состоянии виноват Варрен и ненавидит исключительно его.

— Мам, — улыбаюсь я и заключаю её горячую ладонь между своими.

Напряжённые губы смягчаются, мама чуть сжимает пальцы.

Жест очень личный, взгляд в глаза матери выверенный, улыбка лучится теплом… Все это трогательно столь же, сколь и просчитано. Если эти целители окажутся проницательными и вычислят, что Корбина уже нет, мне понадобится все мое обаяние, чтобы Мира и дальше видела перед собой сына.

Да, я буду играть на материнских, отцовских и сестринских чувствах. Я буду лгать, буду делать все, что угодно, чтобы меня не убили, чтобы не вытравили из этого тела, чтобы не поместили в какой-нибудь кристалл.

Мать поочерёдно представляет обоих целителей. Орвен Касс, пожилой Диагност, — сухощавый мужчина в сюртуке с жёстким высоким воротом. Говорит он негромко и бесцветно. Он здоровается со мной, потом замечает перекос медицинского стола, поправляет винт у основания. Мысленно он уже в работе.

Госпожа Нерис Таль ограничивается коротким поклоном. Рукава бывшей полевой Целительницы закатаны, а журнал Варрена в её руках ощетинился бумажными закладками; на полях почти не осталось места для новых замечаний. Сразу виден серьезный подход.

— Обследование будет состоять из двух частей, господин Даллос, — объясняет Касс. — Сначала проверим каналы и последствия приёма препаратов, затем займёмся показателями, на которые ссылался Варрен. Если почувствуете себя некомфортно или требуется остановиться, сразу сообщайте нам.

Мира внимательно смотрит на меня. Пожимаю плечами, не допуская ни тени тревоги на лицо:

— Для этого вас и пригласили, господа.

Сюртук остаётся на спинке стула. Я ложусь на стол и следующий час проходит под мерное позвякивание инструментов.

Кристаллы прикладывают к груди, позвоночнику, вискам, сгибам локтей, Чужая мана сначала скользит по каналам холодной тонкой струйкой, затем давит ощутимее, задерживаясь в отдельных местах.

Нерис требует сжимать пальцы, удерживать светящуюся пластинку, поднимать левую ногу и немедленно говорить, где тянет, колет или немеет. Касс дважды возвращается к участку возле ключицы, всякий раз меняя силу потока на едва заметную величину. Целители почти не разговаривают между собой и ведут записи отдельно, не заглядывая в чужие листы. Мать тоже молчит, нервно прижав к губам костяшки пальцев.

Наконец Касс снимает очки, аккуратно складывает дужки.

— Кхм… Признаков врождённой слабости каналов я не обнаружил. Основные пути сформировались правильно, узлы расположены нормально. Ранние замеры вполне могли отражать действительно высокий потенциал.

Мира судорожно сглатывает; я слышу это даже сквозь тихий звон установки. Диагност поворачивает к нам планшет с начерченной схемой: на ней нарисован человечек. Тонкие линии энергоканалов в десятках мест перехвачены тесными поперечными штрихами.

— Вот эти сужения возникли при многократном искусственном стягивании растущих каналов. Заболевание дало бы другую картину.

Нерис кивает. Ее схема почти не отличается.

— Насколько это можно исправить?

— Физическую слабость — в значительной мере, — степенно отвечает Нерис. — Мышцы, связки и координация уже восстанавливаются. Понадобятся питание, постепенные нагрузки и несколько месяцев без нового приема непроверенных лекарств. С каналами будет труднее: мягкие рубцы ещё поддаются лечебным составам и осторожной работе с энергией, но часть сужений успела закрепиться.

Она касается жирно выделенных участков.

— В полтора раза проводимость вы однозначно сможете увеличить. При правильном лечении, может, вытянете до средних показателей для вашего возраста, однако выше… Нет, этого я обещать не стану.

Касс добавляет, что малые каналы местами не успели сформироваться: их не повредили, им годами мешали расти, а время естественного развития почти закончилось.

— Господа, если есть другие способы лечения, назовите их сразу. Не нужно ждать наводящих вопросов.

Диагност на мгновение поджимает губы, затем переворачивает лист.

— Сар-мейнское укрепление основы может восстановить значительную часть утраченного. Возможности ритуала придётся оценивать отдельно.

Мира выпрямляется и с какой-то детской надеждой спрашивает:

— Значит, мой сын не обречён остаться слабым?

— Большую часть физического вреда можно исправить, леди Даллос. Энергетические повреждения поддаются обычному лечению лишь частично; укрепление основы, возможно, позволит компенсировать чуть больше.

Но полной гарантии выздоровления они не дают и точных цифр не называют.

Впрочем, хорошо и так. Двенадцать тысяч золотых теперь кажутся ценой реальной возможности стать сильнее, а не отчаянной ставкой на слухи. Варрен отнял у этого тела годы, однако не сумел до конца уничтожить его.

Касс закрывает журнал.

— Теперь, если позволите, необходимо проверить, чем Варрен оправдывал свои действия. Его выводы не заслуживают доверия, однако измерения восприимчивости к чужому энергетическому рисунку выглядят достоверными. Мы определим глубину ментального якоря, целостность нынешнего отпечатка и реакцию на внешний резонанс.

Этого не было в планах. Но мать не выглядит испуганной, не недоумевает. Значит, этого не было в МОИХ планах, а вот родители все спланировали.

Устроить истерику? Нет, нет… Это будет излишне подозрительно. Отказаться от последней процедуры после часа разных измерений — почти признаться, что именно здесь мне есть что скрывать. А если Эдвин решит продолжить силой, ничего не помешает ему позвать гвардейцев.

Нет. Если даже они что-то и обнаружат, я до конца буду играть роль недоумевающего и испуганного сына. Гораздо выгоднее, чем бежать от процедуры, как черт от ладана.

Нерис устанавливает в медные гнёзда три старых кристалла: первый записан, когда Корбину было пять лет, второй — девять, последний — незадолго до сорванного испытания.

Я заставляю себя спокойно смотреть на установку. Сейчас выяснится, сохранило ли тело рисунок прежнего владельца или уже приспособилось ко мне настолько, что различие заметят даже чужие приборы.

— Воздействие коснётся ментального слоя, — предупреждает она. — Возможны обрывки воспоминаний или потеря ориентации. Не пытайтесь вытолкнуть этот поток, иначе придётся начинать заново. И еще — если почувствуете боль, сразу скажите. Готовы к продолжению, господин Даллос?

— Мы ведь собирались разобраться до конца, — недоуменно пожимаю плечами. — Продолжайте.

Мира благодарно улыбается, и от этой улыбки тревога лишь усиливается. Черт-черт-черт…

Возле висков и на запястьях закрепляют тонкие серебряные пластины. Руны на них вспыхивают одна за другой, будто по медному узору проходит огненная игла.

Первое прикосновение чужой маны холодит затылок, второе проходит глубже, и…

И вместо потолка я вижу комнату Элины и Миру, склонившуюся над детской кроваткой. Затем воспоминание исчезает, уступая место…

… горячему столичному асфальту, размягчённому от жары настолько, что он липнет к колёсам. Под ладонью нагретый металлический обод. У фруктового ларька улыбчивый узбек ловко бросает в пакет нектарины, выбирая мне самые спелые.

Память возвращает всё сразу, до мучительной убедительности: я ощущаю неощущаемость ног, привычное движение плеча, усилие, необходимое для одного поворота коляски. Я лежу на диагностическом столе и одновременно чувствую себя сидящим на инвалидной коляске у этого ларька.

— Нерис, остановите поток прямо сейчас, — произносит Касс.

Целительница отключает раму, и наступившая тишина давит на уши.

Касс не смотрит ни на меня, ни на мать. Он придерживает одну пластину, чтобы та не сдвинулась, отмечает что-то на листе и просит Нерис поменять местами старые кристаллы. Повторяет воздействие слабее, затем проверяет каждый отдельно, всякий раз дожидаясь полного затухания остаточной маны. Его движения становятся медленнее и точнее; когда Нерис тянется поправить крепление, он останавливает её двумя пальцами, не отрываясь от показаний.

Тревожник во мне вопит, что он последовательно исключает всё, чем можно объяснить какую-то обнаруженную странность: старый кристалл, неверную настройку, испорченный инструмент. Нерис изучает его записи и хмурится, но, судя по выражению лица, не понимает, что заставило коллегу остановить проверку.

— Что вы обнаружили, мастер? — не выдерживает наконец Мира.

Я моргаю, пытаясь избавиться от фантомной тяжести в ногах. Никакой коляски здесь нет, однако мне всё ещё хочется опустить руки и нащупать ободы колёс, чтобы отъехать от установки.

— Кхм… Нынешний отпечаток чистый и цельный. Признаков паразита или посторонней сущности нет, — отвечает Касс, продолжая проверять пластину.

Мать выдыхает, и лишь теперь я замечаю Эдвина рядом с ней. Отец вошёл так тихо, что никто не прервал обследование.

— Однако изменения требуют объяснения, — продолжает Диагност и кладёт перед нами серебряную пластину. На ней горит рунная вязь, сложная и кривая, совершенно ничего мне не говорящая.

— Детские записи образуют непрерывную последовательность: отпечаток менялся с возрастом, сохраняя основные узлы. Нынешний связан с тем же телом, но глубина якоря и положение трёх ментальных узлов изменились.

— Когда именно это произошло? — спрашивает Эдвин.

— Чуть больше недели назад, полагаю. Вы говорили, что ребенок тогда испытал сильный стресс?

— Да, — Эдвин переглядывается с Мирой. — По времени совпадает с сорванным испытанием.

Нерис берёт пластину, поворачивает к свету и медленно проводит ногтем вдоль одного из изгибов.

— Тяжёлый удар по каналам оставил бы иной след, но здесь…

Я перебиваю её, прежде чем она успевает закончить, тон специально выбираю резкий:

— Я получил класс после испытания. Такое событие способно изменить эти ваши показатели?

Касс смотрит на Эдвина с явным неудовольствием: похоже, важнейшие сведения ему не сообщили.

— Кхм… Да, такие изменения возможны. Однако этим дело не ограничивается: ваша защита продолжает укрепляться. Судя по последним записям Варрена, показатели меняются день ото дня, и нынешние уже заметно отличаются даже от его последнего замера. Это может быть связано с классом, но мне необходимо понять характер изменений…

Мне же необходимо, чтобы он перестал пытаться добраться до сути. Я — обидившийся подросток, которого отец с матерью только что протестировали на наличие ментальной твари внутри.

— Варрен говорил о тварях, занимающих человеческие тела, — произношу я и сажусь, не дожидаясь разрешения. — Ваше обследование показало, что я одна из них?

Касс придерживает пластину у моего виска, не позволяя мне сорвать ее.

— Если бы внутри находилась отдельная сущность, мы увидели бы наложение рисунков и борьбу якорей. Ничего подобного у вас нет.

Эдвин смотрит на него, не меняя выражения лица:

— Вы подтверждаете, что перед нами человек?

— Отец! Ты серьезно?! — мой вопль звучит одновременно со словами Диагноста:

— Да, структура полностью человеческая.

— Рад, что мы это выяснили, — говорю я ровным голосом. — А то я уже начал переживать, что после возвращения домой мне придётся знакомиться с вами заново. Нужно прокалывать палец, чтобы показать, что у меня красная кровь? Нет?

Мира вздрагивает, а Эдвин хмурится.

— Корбин, это…

— «Это просто проверка», — нервно перебиваю я, произнося каждое слово громче предыдущего: именно так Корбин и делал, когда его все-таки выводили из себя. Кажется, такое было раза три-четыре за жизнь. — Совершенно обычная семейная ПРОЦЕДУРА! ПОСЛЕ! ИСПЫТАНИЯ!!!

— Мы не могли оставить без внимания предположения Варрена, — жалко улыбается говорит Мира. — Он…

— ОН БЫЛ СУМАСШЕДШИМ СТАРИКОМ!

Мира бледнеет. Мне почти жаль, что я резок, но сейчас эта резкость спасает мне жизнь. Нужно, чтобы они больше не ставили таких опытов. Надо, чтобы этот ассоциировался со стыдом и неловкостью.

Касс не пытается меня успокоить. Он лишь придвигает стул и садится напротив меня, опустившись так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Теперь передо мной добродушный старик, терпеливо готовый выслушать испуганного мальчика.

Будь мне действительно столько лет, сколько Корбину, я, возможно, поверил бы этой перемене.

— Корбин. Корбин, послушайте меня. После испытания у вас появлялись странные воспоминания? Не слышали ли вы незнакомых голосов, оставаясь в одиночестве? Не возникало ощущения, что тело, близкие или собственное имя вам не принадлежат?

Мира не вмешивается. Эдвин тоже молчит.

Серебряная пластина будто приклеенная всё еще лежит на моем виске.

— У меня случались провалы в памяти и отец уже знает об этом! — отвечаю я, глядя не в спокойные глаза Диагноста, а на родителей. — Но — да! Сейчас у меня полное впечатление, что и мое имя, и мои родители мне не принадлежат! Если вы думаете, что я тварь, то я тварь! А если вы уже проверили все, что можно и выяснили, что я не паразит, то на сегодня закончим, — я срываю пластину и встаю на пол. — Мне нужно на тренировку, чтобы восстанавливать то, что годами разрушал другой целитель! Вчерашнее занятие я уже пропустил. Мама. Отец. Господа целители.

Беру форму для тренировок и выскальзываю из комнаты.

Вот теперь этот побег выглядит естественным. Теперь никто не посмотрит на меня косо и не посчитает побег, собственно, побегом.

Разве что родители теперь будут думать, что их сын смертельно расстроен… Впрочем, это куда лучше, чем магическая вивисекция.

Глава 10

Толкаю дверь тренировочного зала.

Рейн и Хорн и правда уже здесь. Рейн уже успел разогреться и теперь отрабатывает короткую ударную связку с деревянным мечом. Волосы прилипли ко лбу, рубаха между лопаток потемнела, однако движения остаются до предела выверенными: шаг, укол, уход с линии, обратный удар.

Возле стены лежит второй комплект защитной экипировки. Хорн наблюдает за тренировкой Рейна, скрестив руки на груди с недовольным видом. Увидел меня и едва ли не скривился.

— Безумно рад тебя, Корвин! Вчера твой отец увёз тебя ловить преступников, сегодня ты был занят состязанием в лицее, затем прибыли целители… Полагаю, завтра вечером тебя похитят пираты, а послезавтра Корона объявит войну?

Пропускаю брюзжание мимо ушей. Вместо ответа я переодеваюсь в тренировочную форму и принимаюсь за разминку, старательно вращая шеей и плечами.

Хорн подходит ближе. Некоторое время следит за мной с прежней суровой миной, а потом все-таки спрашивает, уже без насмешки:

— Что тебе сказали целители?

Старому наставнику всё-таки не безразлично, что со мной. Хотя вряд ли он признается в этом иначе, чем под пыткой.

Рассказываю о произошедшем, не вдаваясь в детали. Когда говорю, что мне разрешили заниматься с артефактами для развития проводимости каналов, складка между сурово нахмуренными бровями становится чуть мельче.

— Прекрасно. Значит, завтра снова начнём работать с боевыми жезлами, а вот сегодня как следует нагрузим твоё тело.

Киваю, пытаясь спрятать лёгкую улыбку. Эта показная хмурость, вечное ехидство и неумело спрятанная забота наставника нравятся и импонируют мне. Да и после осмотра целителями и сцены с родителями неуклюжая забота наставника радует и трогает.

— Улыбайся, пока ещё можешь, Корбин, — не оценил мое настроение Хорн. — Через несколько минут вам обоим станет не до веселья.

Разминка оказывается короче обычной, но Хорн не оставляет между упражнениями ни мгновения передышки. На прежней тренировке Корбин уже после нескольких кругов едва переставлял ноги, а теперь я выдерживаю рывки, прыжки и выпады без унизительной дрожи в коленях. Новых характеристик на разминку хватает с запасом.

— Теперь проведём настоящий спарринг, — с явным предвкушением объявляет Хорн. — Оба немедленно становитесь в круг!

Рейн надевает стёганый жилет вкупе к плотным наручам и поножам и берёт короткий деревянный меч. Облачаюсь тоже.

Второй клинок Хорн протягивает мне, и он оказывается заметно легче, чем на предыдущей тренировке. Мягкая кожа на гарде не скользит под пальцами, клинок больше не оттягивает кисть, а рука без труда удерживает остриё на нужной высоте.

Мы входим в очерченный белой краской круг посреди зала, и наставник неторопливо проходит вдоль его границы.

— Прежде Рейну приказывали работать с тобой медленнее, пропускать отдельные удары и отступать, когда ты уставал. Но занимаемся мы как раз для того, чтобы стать сильнее. А без боли, усилий и поражений, как известно, роста не бывает. Сегодня никаких поддавков не будет.

Рейн косится на наставника, затем послушно кивает.

— Я понял тебя, дядя Хорн.

— Точно ли ты всё понял? На всякий случай объясню подробнее: в полную силу не бьёшь, в голову, суставы и кисти не целишься, но и не сачкуешь. Увидишь, что Корбин открылся, — атакуй; сможешь перехватить оружие — перехватывай; появится возможность вытолкнуть его из круга — выталкивай. Если хотя бы заподозрю, что ты начал поддаваться, попрошу Эдвина выставить тебя против кого-нибудь из гвардейцев.

Лицо Рейна сразу становится серьёзнее.

— Теперь я действительно понял, наставник.

Хорн поворачивается ко мне и упирает правый кулак в бок.

— Твоя задача заключается не в победе над Рейном: пока она маловероятна, и ты это прекрасно понимаешь. Продержись две минуты и хотя бы однажды коснись его своим оружием. На первый раз этого хватит.

Рейн занимает стойку напротив. Вес переносится на переднюю часть стоп, клинок замирает между нами. Он выше, сильнее и быстрее меня, а старую манеру Корбина знает лучше нынешнего владельца этого тела.

Можно использовать Метку или Анализ. Смысл физической тренировки, конечно, не в победе с помощью системных преимуществ, однако побеждать я пока и не собираюсь. Мне нужно разобраться в бою, стать сильнее и набраться опыта, и вот для этого Метка подходит как нельзя лучше.

Хорн поднимает ладонь.

— Приготовились! Начали!

На Рейне появляется Метка.

Фокус: 7 → 6

Первое движение противника я замечаю во всех подробностях: поворот бедра, короткое напряжение плеча, толчок меча. Замечаю, понимаю направление атаки и даже успеваю понять, что нужно сместиться наружу и опустить гарду, но тело не поспевает за мыслью. Деревянный клинок болезненно клюет меня в грудь прежде, чем ступня отрывается от пола. Поражение выходит настолько быстрым, что я чувствую себя участником дурной шутки. И мне нужно сражаться с этим вот?

— Первый удар достался Рейну, — сообщает Хорн. — Корбин, прикажем ему заложить руку за спину, встать на одну ногу и закрыть один глаз? Соберись как следует и продолжай! Начали!

Вторая атака идёт снизу. Чтобы её отразить, нужно чуть отвести таз, развернуть запястье и прижать клинок противника к земле, но гарду я опускаю с чудовищным опозданием.

— Два — ноль.

Хорн больше ничего не объясняет и даже не прерывает бой ради разбора: разбирать пока нечего, потому что любое моё действие оказывается ошибкой. Рейн движется слишком быстро, и дело не только в навыке. Его сила, ловкость и выносливость развиты гораздо лучше, чем у меня; этот добродушный парень считается лучшим мечником на курсе не благодаря красивым глазам.

Третий удар приходится в бок. Четвёртый болезненно колотит по бедру, пятый обжигает плечо.

— Стоп!

Прошло не больше пары минут. Рейн отходит без малейшей одышки; он ни разу не ударил в полную силу, однако настоящего шанса у меня всё равно не было.

— Минута отдыха и второй подход, — приказывает Хорн. — Постарайся хотя бы заставить меня досмотреть его до конца, Корвин. Я уже хочу побыстрее уйти домой, чтобы не видеть этого позора.

Новый заход начинается почти так же. Рейн снова вскрывает защиту коротким переводом клинка, но продолжение я уже узнаю, потому что видел его несколько мгновений назад. Для полной защиты времени не хватает, зато я успеваю повернуть корпус, и оружие не бьёт в грудь, а лишь скользит по краю жилета. Рейн удивлённо вскидывает брови, хотя следующая атака все же проходит по полоной, попадая мне по рёбрам.

За двадцать секунд он проводит четыре удара вместо пяти, а под конец я уже не дергаю клинком судорожно, будто вытряхиваю сколопендру из-под рубахи, а пытаюсь встретить его оружие своим.

Почти вышло. Почти.

— Остановитесь. Минута на отдых.

Я жадно втягиваю воздух и упираюсь ладонью в бедро. Мышцы уже наливаются тяжестью, плечо ноет после попадания, под жилетом наверняка проступят первые синяки, но и один отраженный удар из пяти кажутся достижением.

Перед глазами разворачивается новое окно.

Получен навык: Быстрая адаптация.

Уровень 1

Увидев способность/прием противника, Тактик изучает её принцип и учится сопротивляться. Скорость обучения зависит от интеллекта и сопутствующих классовых навыков.

Отличная новость. После «макетирования» у меня новых навыков не появлялось.

Может, теперь дела пойдут получше?

— Минута закончилась. Продолжайте бой!

В третьем заходе Рейн попадает лишь трижды. Навык не жрет фокус, но работает: теперь я не просто вижу его движения через Метку, но и понимаю, во что это движение перерастет. Чтобы остановить укол, следует шагнуть в сторону с линии удара и подбить чужой клинок сбоку. Чтобы встретить обратный удар, нужно заранее перенести вес на заднюю ногу, иначе разворот окажется слишком медленным.

Я продумываю защиту, начинаю движения иногда даже раньше, чем Рейн — и тело вдруг слушается невероятно охотно. Колено сгибается на нужную глубину, кисть поворачивает меч без лишнего размаха, ступня скользит по доскам и останавливается там, где надо. Несколько раз я всё равно ошибаюсь, но теперь ошибок куда меньше.

После остановки Хорн не объявляет отдых. Он смотрит на меня так, словно заметил в грязи что-то блестящее и пока не понял, серебряная это монета или обрывок фольги.

— Пока прекратим спарринг. Рейн, повтори первый финт: удар сверху, затем перевод под руку.

Рейн удивлённо косится на наставника, но сразу занимает позицию. В первый раз обман проходит безупречно: я поднимаю клинок навстречу удару сверху, открываю бок и получаю оружием по рёбрам.

— Снова, тот же прием.

Во второй раз плечо Рейна движется точно так же. Я снова начинаю поднимать гарду, но уже понимаю, что для отражения настоящей атаки нужно не ловить удар сверху, а оставить локоть ближе к телу и развернуть клинок поперёк линии чужого удара. Рука успевает остановиться, оружие Рейна проходит рядом с жилетом, не задев ткань.

— Снова.

Попытка заканчивается звонким стуком дерева. Я принимаю настоящий удар на гарду, хотя ложное движение ещё заставляет мышцы дрогнуть в неверную сторону. Брови Хорна медленно сходятся, а Рейн смотрит на меня уже не с заботливой осторожностью старшего товарища, а с настороженным интересом бойца.

— Продолжайте самостоятельно.

Рейн снова обозначает удар сверху. Я позволяю ему начать перевод, встречаю клинок и сразу отвечаю коротким уколом. Тело выполняет придуманную последовательность без заминки: запястье удерживает защиту, левая нога толкает вперёд, плечо не задирается. Партнёр едва успевает отступить, и кончик моего оружия проходит в нескольких пальцах от белой полосы на его груди.

Меня охватывает почти детское изумление: да, я хотел сделать именно это, но не ожидал, что действительно смогу!

Рейн нападает снова, однако теперь я не жду окончания обмана. Стоит ему начать поднимать плечо, как я смещаюсь вперёд и внутрь дистанции. Для защиты от такого финта нужно лишить противника пространства, пока он занят ложным движением. Я именно так и поступаю. Он не успевает перевести ложный удар в настоящий, а моё оружие уже перекрывает нужную для атаки линию. Чтобы не наткнуться на встречный удар, Рейну приходится отказаться от приёма и отступить.

— Теперь смените приём, — произносит Хорн, нарушая напряжённую тишину. — Шаг назад и удар на возврате. Делайте, пока я не остановлю.

Цикл повторяется. В первый раз Рейн обманывает меня полностью. Во второй его оружие лишь скользит по жилету, в третий клинки сталкиваются, а на четвёртой попытке мы отвечаем одновременно. Приходится угадывать не сам удар, а решение перед ним: если Рейн уходит наружу и переносит вес слишком рано, обратный шаг последует сразу; значит, нельзя тянуться за ним оружием, нужно сократить выпад и оставить клинок между нами. Я формулирую это почти на ходу, пробую — и снова поражаюсь, когда ноги послушно удерживают равновесие.

— Захват оружия после сближения! — резко командует Хорн.

На этот раз мне хватает четырёх повторений, на следующую технику уходят три. Каждый новый приём Рейна я схватываю на лету: первая попытка почти наверняка заканчивается его успехом, потому что я с ним не знаком, вижу его впервые, вторая оставляет за ним преимущество, третья превращается в честное столкновение, а после четвёртой приём становится опаснее уже для него, потому что я неизменно бью на опережение.

Метка удерживает Рейна в центре внимания, но новый навык связывает картину боя в единое целое. Положение стопы предупреждает о повороте бедра, бедро выдаёт направление, напряжение пальцев подсказывает, собирается ли противник остановить клинок и сделать иной удар, или вложиться в этот. Каждый новый повтор будто дополняет модельку противника, как какого-нибудь персонажа в игре и постепенно Рейн перестаёт казаться неуловимым.

Я не становлюсь быстрее него, нет. Просто всё реже начинаю запаздывать. За это приходится платить: плечи тяжелеют, предплечье сводит от постоянных столкновений, поясницу ломит, а ноги после каждого выпада возвращаются в стойку через упрямую боль. Пот стекает по виску, рубаха липнет к груди, стеганная защита кажется все более тяжелой, но останавливаться мне не хочется. Усталость больше не констатирует мою слабость — она показывает, что я по-настоящему работаю, напрягаюсь. И боль в мышцах не заставляет меня морщиться, она почти радует. Что может быть приятнее для мужчины, чем сражение на равных с сильным противником? Разве что победить его, но до этого мы тоже когда-нибудь доберёмся.