Системный тактик 3

Глава 1

Утренний свет проникал в малую столовую сквозь высокие окна, разделённые тёмными переплётами. На белой скатерти лежали длинные золотистые полосы, в которых особенно отчётливо проступали тончайшие царапины на старом фамильном серебре и дрожащий пар над чашками. Пахло свежей выпечкой, топлёным маслом и жареными грибами.

За окнами просыпался двор. Конюх вёл серую кобылу к каменной поилке, лошадь мотала головой, звенела удилами и сердито хлестала себя хвостом по бокам. Возле ворот слуга натирал герб Даллосов на карете, водил замшевой тряпицей по серебряному щиту, отступал на несколько шагов и проверял, блестит ли металл. Сегодня гостям предстояло увидеть Дом в безупречном порядке.

Я сидел на привычном месте за столом и с удовольствием ощущал очередные изменения. Тело слушалось все лучше и лучше. Возможно, скоро займусь бегом по утрам — в прошлом мире читал, что самый хороший способ проснуться и взбодриться (в прошлом мире это счастье прошло мимо меня, так хоть теперь испытаю, каково это).

Напротив сидела Элина и с сосредоточенностью придворного артефактора, накладывающего последнюю руну на королевскую печать, наносила тёмно-красное варенье на покрытый маслом ломоть хлеба. Малиновую массу она аккуратно размазывала по маслу от края до края, безуспешно стараясь не оставить ни одного светлого угла. От старания сестра слегка высунула кончик языка и не замечала, что капля варенья медленно ползёт с ножа к кружевной манжете.

Справа от меня Мира размешивала чай. На ней было светлое утреннее платье без драгоценностей, если не считать тонкого кольца на пальце. Когда наши глаза встретились, Мира перевела взгляд на чайник. Снова пыталась оценить, в порядке ли я?

— Ещё чаю, милый?

Киваю.

Во главе стола сидел Эдвин Даллос, уже одетый для делового дня: тёмный сюртук, серебряная застёжка у горла, волосы аккуратно убраны назад. Рядом с тарелкой лежат три вскрытых письма и запечатанный конверт из дорогой кремовой бумаги. На зелёном воске виднелся герб Вейров.

Эдвин сложил одно письмо пополам.

— Корбин. Варрен прибудет до полудня. Он проведёт полный контрольный осмотр и даст заключение о твоём возвращении в лицей.

Мира перестала размешивать чай, и ложечка тихо ударилась о край чашки.

— И о допустимой нагрузке, — добавила она.

— Разумеется.

Эдвин коснулся пальцем конверта с зелёной печатью.

— Вейры согласились встретиться пораньше, — говорит он то, что я и так уже знаю. — Карета прибудет после осмотра. Леди Селеста приедет вместе с Марикой.

Элина немедленно забыла о хлебе, а капля варенья добралась до манжеты.

— Марика тоже будет здесь! А мне можно присутствовать? Я обещаю вести себя прилично!

Эдвин поднял взгляд от писем.

— Исключительно если во время разговора взрослых ты будешь вести себя соответственно возрасту и положению.

— Разумеетсяотец! — протараторила Элина.

Мира спрятала улыбку за чашкой.

Дверь открылась, и в столовую вошёл Марсден. Управляющий двигался бесшумно — он остановился возле отца и склонился к его уху. Я едва сумел расслышать:

— Милорд, от мастера Варрена прибыл посыльный.

Эдвин протянул руку, и Марсден передал ему небольшой лист, сложенный вчетверо. Отец прочитал сообщение, сохранив неподвижное лицо; лишь большой палец один раз прошёлся по краю бумаги.

— Варрен задержится. У него возник срочный вызов, так что у нас есть около часа.

Мира посмотрела на меня.

— Возможно, тебе стоит отдохнуть перед осмотром?

— Я хорошо себя чувствую, мам, — и сразу перевел ее внимание на другое. — Расскажи мне о леди Вейр? Я хочу понимать, с кем мы сегодня будем говорить.

Мира замерла с чашкой возле губ, затем осторожно опустила фарфор на блюдце. В её глазах появился тёплый свет, напряжённые складки возле рта разгладились — я не так часто обращался к ней за помощью или за информацией, и этот жест она оценила.

Элина бросила на меня быстрый взгляд: перемену в поведении матери заметила и она.

— Конечно, милый. С чего бы начать… Мы уже не раз говорили, что Селеста Вейр прежде всего торговец, но я не знаю, насколько серьезно ты воспринял эти слова. Дело в том, что она очень хороший торговец, она за свою жизнь заключила если не тысячи, то многие сотни сделок, и это не могло не повлиять на ее поведение. Она любит выгоду, она умеет читать людей и на все смотреть через призму прибыли и убытка. Это уже черты характера и образ мышления, от этого уже не избавиться. Я сомневаюсь, что даже дома, в кругу самых близких, она и ее муж могут расслабиться и вести себя иначе.

Мира говорила без неприязни, просто давала характеристику: Селеста могла искренне сочувствовать моей болезни и одновременно оценивать, как она повлияет на помолвку, будущего главу Дома и договоры Вейров. Одно чувство не отменяло другого. Сегодня леди Вейр будет сосредоточена на правде: станет задавать вопросы с разных сторон, следить за паузами в ответах и сравнивать наши слова с тем, как я двигаюсь, ем и устаю.

Точнее, это Селеста думает, что сегодня ОНА будет что-то оценивать.

— Она попытается отменить помолвку? — спросила Элина, и тревога в её голосе оказалась вполне настоящей.

— Отменять помолвку она не станет, — качнула головой Мира. — Для такого решения Селесте понадобились бы доказательства, что Корбин не восстановится, не пройдёт отбор в группу и не сможет принять обязанности наследника, а это не так. Корбин… Корбин поправляется.

Эдвин подтвердил её слова коротким кивком и добавил:

— Вейры не захотят выглядеть семьёй, бросившей союзника после первой беды и вряд ли сразу отменили бы помолвку, даже если бы все было куда хуже.

— Ещё она увидит твою самостоятельность, — добавила Мира с интонацией человека, который пока не решил, радоваться этому качеству или опасаться его. — Ты повзрослел за последние дни, милый.

Отец обменялся с ней коротким взглядом. Судя по всему, оба помнили, какой ценой семье досталась моя новая самостоятельность.

— Что касается Марики, — продолжила мать, хотя я о ней не спрашивал, — она воспитана лучше многих девушек своего возраста, слушает вдумчиво и редко перебивает.

Интересно, что эти качества мама считала лучшими для девушки.

Элина поспешно проглотила кусочек хлеба и добавила:

— А ещё она умеет метать ножи!

Мира прикрыла глаза, вздохнула и спросила:

— С чего ты это взяла?

— Марика сама сказала в прошлый приезд, когда я спросила, умеет ли она защищаться от похитителей! Она сказала, что попадёт человеку в ногу с десяти шагов!

— Разумеется, ты спросила именно об этом…

Эдвин невозмутимо уточнил:

— В неподвижную мишень она, вероятно, и попадёт. Человек, находящийся в десяти шагах, способен отойти.

— Она сказала, что попадёт в ногу, — упрямо повторила Элина.

— Ноги иногда двигаются. Не думаю, что ей разрешали кидать ножи именно в ноги людям.

Сестра задумалась.

Мира вернулась ко мне.

— В остальном я знаю Марику мало. При встречах ты проводил с ней значительную часть времени и можешь судить о ней лучше меня. Разве что добавлю, что девушки относятся к договорным бракам по-разному. Одни воспринимают их правильно, как обязанность семьи, не видят в соглашении ничего плохого и стараются устроить общую жизнь. Другие соглашаются при родителях, а затем сопротивляются любому решению, которое приняли без них. Марика, на мой взгляд, пока ведет себя разумно.

— Понял. Спасибо, мам.

Варрен прибыл незадолго до полудня. Я ждал его в малой гостиной, сидя на диване, а дом узнал о лекаре ещё до доклада слуги: в передней сухо щёлкнули застёжки дорожного саквояжа, по коридору потянуло горькими травами и спиртом. Сегодня Варрен выглядел особенно раздражённым. Под глазами залегли тени, на сером сюртуке осталась косая складка, будто его выдернули от другого пациента посреди работы. Судя по потрепанному виду целителя, спирт мог находиться не в саквояже, а внутри самого лекаря.

— Приступим, — бросил он вместо приветствия.

Варрен велел снять камзол и жилет, расстегнуть рубашку у горла, затем достал из саквояжа три плоских серебряных диска с тонкими концентрическими линиями. Один приложил мне под правой ключицей, второй — к основанию шеи, третий прижал к внутренней стороне запястья. Серебро обожгло холодом.

— Не двигайтесь.

Два пальца легли мне на висок, и через кожу прошла тонкая нить чужой энергии. Сила Варрена проникала медленно, отдельными каплями, как подкрашенная вода в сложной системе труб. Лекарь следил, где поток замедлится, где соберётся в завихрение и где свободно пройдёт дальше.

Серебряные диски засветились глухим голубым светом. По позвоночнику пробежал холодок, а собственные каналы обозначились с непривычной ясностью: тонкие, разветвлённые, местами ещё болезненно чувствительные, но уже не похожие на пережатые нити. Энергия Варрена прошла от шеи к плечам, скользнула вдоль груди и собралась возле солнечного сплетения.

Я направил Метку на себя, стараясь запомнить расположение разветвлений и места, где чужой поток задерживался. Если физически я восстанавливался, то с энергетикой у меня все еще было так себе. Рано или поздно мне понадобится знание своего энергетического тела.

Фокус: 14 → 13

На несколько секунд за глазами возникло давление — Варрен усилил напор.

— Зрение не двоится? Тошнота, головокружение?

— Нет.

Лекарь усилил поток еще сильнее. Свет в дисках стал ярче, а голубые линии медленно заполнили всю гравировку на дисках и нигде не оборвались. Варрен нахмурился, переместил пальцы с виска на затылок, проверил пульс и повторил процедуру в обратном направлении. Осмотр занял около четверти часа. Мира стояла у окна, удерживая руки сцепленными перед собой, и ни разу не вмешалась, хотя по напряжённым пальцам было видно, сколько вопросов ей приходилось сдерживать.

Когда свечение погасло, Варрен убрал руки, сложил диски на ткань и достал из саквояжа папку с прежними записями. Несколько минут он сравнивал строки, хмурился, после чего недовольно сообщил:

— Продолжать осмотры я не вижу смысла.

Мать резко повернулась, но лекарь уже понял, как Мира может воспринять эту новость и успокаивающе продолжил:

— Ваш сын идёт на поправку семимильными шагами, леди Даллос. Повреждённые участки энергетического тела восстанавливаются. В ближайшие дни проводимость должна вырасти на единицу, а при регулярных упражнениях продолжится и телесное восстановление. Ежедневные визиты теперь будут пустой тратой моего времени и ваших денег… И это не разрешение испытывать себя на прочность каждое утро, Корбин. При возвращении головной боли, нарушении зрения, тошноте или треморе вызывайте меня немедленно. Знакомые навыки можете применять самостоятельно, сохраняя нижний предел Фокуса. Кристаллы памяти, новые способности и необычные способы применения остаются под наблюдением до следующего осмотра.

— Когда он потребуется? — спросила Мира.

— Через пару недель, если не появятся симптомы.

Мать медленно выдохнула, а Варрен продолжил, обращаясь уже ко мне:

— В лицей вы вернуться можете хоть завтра. Разве что советую в первый день ограничиться теорией и наблюдением за упражнениями. А во второй можете добавить сокращённую разминку. Свободный бой и работу до мышечного отказа я вам запрещаю как раз до следующего осмотра.

— Я хочу участвовать в предварительном отборе в демострационную группу.

Лекарь криво улыбнулся.

— Вы можете делать все, что угодно, если это не противоречит моим рекомендациям. Если вы найдете способ продемонстрировать свои выдающиеся навыки без физической нагрузки, можете поучаствовать. Вряд ли вам это удастся, конечно: насколько я помню, учителя у вас строгие и вряд ли пропустят в группу человека без хорошей физической формы. Честно говоря, вас и раньше…

Варрен замолчал, не закончив «вряд ли бы взяли». Но я кивнул, не ощущая ни малейшей обиды. Правда есть правда.

Варрен защёлкнул саквояж, попрощался и направился к двери. У порога он обернулся.

— Всё же постарайтесь не перенапрячься, чтобы мне не пришлось менять решение. Очень вас прошу, Корбин. Рвать жилы ради результата хорошо только в героических рассказах, потому что порванные жилы очень плохо заживают.

Карета Вейров вошла во двор через сорок минут. Я услышал её из своей комнаты: размеренный стук копыт по камню, мягкий шорох дорогих прорезиненных (или покрытых чем-то похожим) колёс, короткую команду кучера. К этому времени Томас уже помог мне надеть тёмно-синий камзол. Я поправил манжеты.

— Вы выглядите совершенно здоровым, господин.

Я поблагодарил его коротким кивком и вышел в коридор. Лестницу удалось пройти ровно и быстро: через ступеньки я еще не прыгал, как Элина, когда никого из взрослых рядом не было, но скоро, вероятно, буду.

От входных дверей донёсся голос Марсдена:

— Леди Селеста Вейр. Госпожа Марика Вейр.

Элине разрешили присутствовать и отвели кресло у книжного шкафа в дальнем углу малой парадной гостиной. На коленях девчонки, чтобы занять шаловливые ручки, лежала вышивка.

На чайном столике в гостиной стоял фарфоровый сервиз, корзинка с маленькими булочками и блюдо тонко нарезанных фруктов. Мягкий свет из высоких окон падал на приготовленное для меня кресло и придавал лицу здоровый цвет. Разумеется, случайностью это не являлось: Мира выбрала место так же тщательно, как Эдвин выбирал порядок документов перед переговорами.

К моменту появления гостей вся семья стояла. Эдвин находился у камина, Мира — ближе к дверям, как хозяйка, я занял место слева от отца, а Элина поднялась у книжного шкафа, удерживая вышивку.

Леди Селеста вошла первой. Высокая, стройная, в платье цвета багрового вина, которое выглядело сдержанным, но внимательный взгляд мог заметить ручную вышивку на воротнике: серебряную цепочку из крошечных рун. На шее висела тонкая золотая цепь без фамильных драгоценностей. Одежда подходила семейному визиту, а не официальным переговорам, хотя стоимость одного воротника наверняка позволила бы небогатому чиновнику одеваться несколько лет.

Следом появилась Марика в светлом серо-зелёном платье. Волосы были собраны без сложной укладки, у висков оставили две тонкие пряди. Она была выше, чем говорила мне память — либо прежний Корбин не замечал, как прямо девушка держит спину и как уверенно ступает, не опуская подбородка. С гостьями прибыли и слуги, двумя тенями застыв у дверей.

Эдвин вышел навстречу гостье и поклонился; Селеста ответила неглубоким реверансом, соответствующим знакомству равных семей. Мира приветствовала её лёгким наклоном головы, после чего женщины на миг коснулись пальцами, обозначая теплоту семейного визита без более привычных мне по Земле дружеских объятий.

Марика сделала реверанс перед моими родителями, затем повернулась ко мне. Я поклонился сначала леди Селесте, затем невесте, а Марика ответила выверенным движением. Элина дождалась своей очереди и присела перед обеими гостьями с образцовым приличием (которое не обмануло ни меня, ни отца и мать).

— Леди Вейр, госпожа Марика, добро пожаловать в дом Даллосов, — произнёс отец.

Селеста поблагодарила за приглашение. Последовали несколько слов о дороге, замечание Миры о ясном утре и ответ леди Вейр о лужах, сохранившихся на северной стороне улиц. Вежливость напоминала хождение кругами двух фехтовальщиков перед первым выпадом.

Я оставался стоять, пока Мира не предложила гостьям сесть. Селеста заняла кресло напротив меня, Марика устроилась по правую руку от матери и получила возможность наблюдать за мной сбоку, не поворачивая головы. Элина вернулась в дальний угол и принялась изображать усердную работу. Игла за несколько минут ни разу не коснулась ткани, однако заметил это, по-видимому, только я.

Пока Мира разливала чай, леди Селеста оценивала моё состояние, напоминая Миру. Её взгляд задержался на цвете кожи, положении плеч, движении руки, взявшей чашку, и на том, как легко я устроился в кресле. С таким выражением на ярмарке осматривали породистого жеребца; не хватало заглянуть мне в рот и оценить, уж простите за вульгарность, размеры яиц.

Но внешне Селеста сохраняла безупречное участие, уличить её в бестактности было невозможно.

Марика смотрела иначе: один раз встретилась со мной взглядом и отвела глаза по правилам приличия, однако короткого мгновения хватило, чтобы почувствовать ее спокойное внимание. Девушка не оценивала мое состояние, но следила за мной так, будто пыталась составить пазл.

Интересно, чем я вызвал такое внимание?

Леди Вейр первой перешла от любезностей к цели визита.

— Мы были рады узнать, что мастер Варрен сегодня посетил вас.

Она не спросила о заключении: прямой вопрос выглядел бы настойчивым. Мира подняла чашку, но промолчала. Эдвин ограничился спокойным кивком. Право хода оставили мне.

За два удара сердца я перебрал ближайшие ответы. Объявить себя почти здоровым — это как пригласить Селесту искать опровержение. Раз леди Вейр начала кружить вокруг вопроса, следовало принять предложенный порядок.

— Мастер Варрен счёл ежедневное наблюдение излишним, — ответил я. — Он подтвердил, что я осстанавливаюсь, разрешил вернуться в лицей и возобновить занятия в установленных пределах. Следующий осмотр назначен через две недели.

Улыбка Селесты отмерила ровно ту долю «радости», которую предписывали хорошие манеры.

— Это замечательная новость. Следовательно, вскоре вы сможете продолжить учёбу?

Может, я надумываю, но кажется, вопрос касался не только лицея. Сможет ли жених учиться, исполнять обязанности наследника, участвовать в делах Дома и жить без постоянной опеки? Не станет ли помолвка вложением в человека, которого придётся годами беречь от любого усилия?

— Да, я планирую на днях вернуться в лицей. Первые дни мастер Варрен советовал ограничить интенсивность и продолжительность упражнений, но эти пределы касаются физических упражнений. До предварительного отбора я намерен набрать необходимую форму, пройти его на общих основаниях и заслужить место в демонстрационной группе.

Мира едва заметно опустила ресницы. Большой палец отца перестал постукивать по краю кресла; формулировка его устроила. Селеста чуть склонила голову, и её улыбка утратила часть официальной гладкости.

Разговор мог пойти по нескольким дорогам даже без Анализа. Леди Вейр могла уточнить условия отбора, вернуться к ограничениям Варрена. Но Марика, похоже, сбила ход разговора, заговорив раньше матери.

— Чем вы желаете заняться дальше?

Голос у неё оказался звонким и чистым, но без детской торопливости. Это был первый вопрос за весь визит, обращённый не к Дому Даллосов и не к наследнику как части соглашения, а лично ко мне.

Я слегка откинулся в кресле и перечислил ту часть планов, которую можно было открыть. Вернуться в лицей, пройти предварительный отбор, войти в демонстрационную группу и добиться её победы на осенних показах. Затем подготовиться к первому выходу за Арку и получить класс, полагающийся исследователю. О том, что класс давно появился, говорить не следовало. Очень жаль: хотелось бы увидеть, проявится ли на невозмутимом лице Селесты хотя бы малая доля того шока, который она испытает?

Селеста выслушала с вежливым интересом, который к концу ответа стал прохладнее и наиграннее.

— Для человека, которому лишь сегодня разрешили вернуться к занятиям, у вас далеко идущие планы, господин Даллос.

Она, видимо, решила, что выздоравливающий мальчик пытается ослепить гостей свом красноречием и перечнем будущих побед. Возражать и доказывать решимость означало бы укрепить впечатление хвастающегося ребенка, поэтому я лишь кивнул.

— Абсолютно верно.

Марика продолжала смотреть на меня со все возрастающим вниманием.

— Вы изменились.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

И тут сидящая в дальнем углу Элина исчерпала запас терпения. Она воткнула иглу в ткань, поднялась и подошла к Марике с решимостью человека, которому взрослые уже дали достаточно времени на свои медленные разговоры.

— Марика, я хочу показать вам… э-э… птиц в зимней галерее! Они механические, умеют распускать хвосты. И еще однажды одна из них ущипнула наставницу за палец! До обеда мы успеем.

Марика растерялась и посмотрела на мать. Несмотря на разницу в возрасте, напор Элины лишил её готового ответа.

— Если леди Селеста не возражает…

— Иди, — разрешила Селеста. — Только не задерживайтесь надолго.

Элина тут же взяла Марику за руку и повела к двери. Следом направилась одна из прибывших слуг, сопровождающая девушки: широкоплечая женщина в тёмном платье, рядом с которой слово «благонравие», похоже, обрастало железными пластинами.

Когда дверь закрылась, в гостиной стало тише. В камине негромко осыпался уголёк, ветер шуршал ветвями по стеклу, издалека донесся стук экипажных колёс. Служанка вынесла чайник, лакей поставил возле Селесты блюдо с тонко нарезанным засахаренным лимоном.

Леди Вейр выглядела спокойнее. Первая задача визита была выполнена: она убедилась, что наследник Даллосов не теряет сознание посреди беседы. Она могла вернуться домой с благоприятным докладом и считать семейную часть завершённой.

Ну, так она считала.

Мать и отец не обратили на выходку Элины никакого внимания: похоже, сестра не выкинула неожиданный фортель, а похитила мою невесту с их одобрения. Отец дождался, пока лакей закончит разливать чай, а потом подтвердил мою мысль:

— Леди Селеста, вы не будете возражать, если дальнейший разговор пройдёт без слуг?

В его голосе не появилось ни нажима, ни торжественности. Обычная просьба хозяина, пожелавшего коснуться деликатной семейной темы. Селеста посмотрела на него внимательным взглядом.

— Разумеется, лорд Эдвин.

Отец перевёл глаза на Марсдена.

— Оставьте нас и проследите, чтобы до звонка сюда не входили.

— Да, милорд.

Марсден поклонился, молодая служанка забрала запасной чайник, лакей поднял опустевший поднос, управляющий вышел последним и бесшумно прикрыл тяжёлую дверь. Шаги удалились по коридору, малая гостиная будто сжалась вокруг четырёх кресел, а потрескивание поленьев стало отчётливее.

В комнате остались Селеста, Мира, Эдвин и я.

Глава 2

Наигранная благожелательность исчезла с лица отца, оставив спокойную неподвижность. Отец собственноручно налил себе чай, разбавил его горячей водой и положил ложечку поперёк блюдца. Серебро коснулось фарфора с сухим звоном, который в опустевшей гостиной показался излишне громким. Затем Эдвин наклонился к кожаному портфелю возле кресла и вынул тонкую папку в тёмно-зелёной обложке.

Селеста следила за каждым движением, ещё не понимая, куда повернул разговор. Её чашка оставалась в руке, а на блюдце лежал нетронутый ломтик засахаренного лимона.

— Возникли затруднения с соглашением о помолвке? — спросила она, выбирая наиболее подходящую причину для разговора без слуг.

— Отнюдь. Будущее наших детей представляется мне безоблачным, — ответил Эдвин. — Тема связана с торговыми предприятиями наших Домов.

Улыбка Селесты сохранила прежнюю меру учтивости. Если неожиданный поворот её и насторожил, она никак этого не показала.

Отец положил папку на стол, но не передал гостье и не раскрыл её.

— Диспетчерская контора Вейров определяет порядок прохождения грузов в нескольких перевозочных компаниях, совладельцами которых являются Даллосы. Все верно?

— В пределах управляющих соглашений, — отозвалась Селеста. — Контора приняла это направление несколько лет назад. Насколько мне известно, результаты удовлетворяют всех совладельцев.

— Объём перевозок вырос.

— Да.

— Годовой доход увеличился, а средний срок задержки экспедиций сократился.

— Совершенно верно.

Эдвин открыл папку и провёл пальцем по первой странице.

— Такие сведения получил и я. Каждый отчёт был точен, каждая цифра подтверждалась книгами. Однако средний срок рассчитывают по всем грузам вместе: дешёвое сырьё и дорогие обработанные составляющие учитываются одинаково. Десять телег с рудой, пропущенных раньше срока, скрывают задержку партии артефакторских деталей, хотя потеря дня для этих грузов имеет совершенно разную цену.

Я уже знал общую схему и мог восстановить продолжение по памяти. Сырьё шло быстро, обработанные составляющие задерживались, мастерские расходовали прежние запасы, а складские владельцы собирали плату за ожидание. Но Эдвин не пересказывал Селесте мою записку. Он сжимал картину, оставляя лишь те части, которые подтверждались договорами, отчётами и найденной у управляющего синей папкой.

Селеста не шевельнулась и лишь через несколько ударов сердца спросила:

— Вы полагаете, что задержки были намеренными?

Голос оставался мягким, однако все осознавали, что светская беседа закончилась окончательно. Если бы мы не «полагали», разговора бы не было.

— Я полагаю лишь то, что могу подтвердить, а намерения ваших работников остаются для меня загадкой, читать мысли я не умею, увы. Но да, факты говорят, что грузы задерживались, а владельцы складов и приоритетных окон получали прибыль. Мастерские с долей Даллосов начали расходовать старые запасы. Ни одна строка заключенного между нами договора не нарушена, поэтому я не предъявляю Вейрам претензий.

Селеста поставила чашку на блюдце, и фарфор тихо звякнул.

— Тогда чего вы от меня хотите?

— Для начала ответа на один вопрос. Кто предложил оценивать работу диспетчерской конторы общим объёмом, средней задержкой и годовым доходом без разделения грузов по стоимости и степени обработки?

— Показатели обсуждались управляющими компаний, — едва заметно пожала плечами женщина.

— Наш представитель утверждает, что их предложили люди Вейров.

— Если ваш представитель утверждает, тогда, вероятно, так и было. Я не могу знать обо все, что происходит в наших компаниях, но даже если все обстояло так, как говорит ваш человек, в этом нет ничего необычного.

Отец достал копию документа с узкой серой печатью торговой комиссии. Бумага легла поверх зелёной обложки, и Селеста посмотрела на неё иначе. Пока она видела известные цифры, спор можно было свести к разному пониманию удачного управления. Серая печать обещала сведения из комнаты, куда посторонних не приглашали.

— За одиннадцать дней до публичного разъяснения страховых правил состоялось заседание предварительной рабочей группы. На нём присутствовали представитель диспетчерской конторы Вейров, специалист Касселей, юрист, связанный с Морландами, страховщики и управляющий компанией с нашей долей.

Вот теперь Селеста изменилась. Испуга не появилось, но родственница, приехавшая проведать выздоравливающего жениха дочери, исчезла. И без того прямая спина выровнялась ещё сильнее, подбородок чуть опустился, руки замерли на подлокотниках, а лицо приобрело неподвижность опытного игрока за карточным столом.

— Кассели предложили обязательную проверку обработанных составляющих, — продолжал Эдвин. — Страховщики обсуждали новые основания для отказов. Представитель Вейров предложил раздельно учитывать срочные и обычные грузы.

Я мысленно расставил названные решения в одну цепь. Платный приоритет увеличивал доход диспетчерской конторы и складов. Дополнительное хранение било по владельцам дорогих деталей. Страховые отказы лишали их возмещения. Обязательная проверка передавала Касселям право решать, чьё сырьё достаточно хорошо для рынка, причём нужный объём могли обработать лишь их мастерские. Все части механизма обсуждались в одной комнате. Прямого сговора бумаги не доказывали, но вера в случайное совпадение требовала уже не доверия, а слепоты.

— Рабочие группы собираются постоянно, — произнесла Селеста. — На них обсуждают десятки предложений, и значительная их часть не доходит даже до предварительного голосования. Присутствие служащего Вейров означает лишь то, что наша контора следит за изменениями правил. Было бы странно, если бы наши перевозчики не участвовали в обсуждении перевозок.

— Разумеется, — согласился Эдвин.

— Раздельный учёт срочных и обычных грузов сам по себе выгоден всем участникам. Владельцы дорогих товаров получают возможность купить приоритет, а компании — средства на расширение складов и наём новых людей.

— Верно.

— Если отдельные партии Даллосов понесли издержки, их следует рассмотреть по действующим соглашениям. Возможно, речь идёт об ошибке местного управляющего или неверно выбранном порядке подачи требований. Я готова поручить конторе провести совместную проверку.

Селеста говорила всё увереннее. За несколько фраз она успела уменьшить опасную схему до набора разрозненных хозяйственных трудностей. Рабочая группа стала «обычным совещанием», намеренные задержки — «ошибками на местах», а ущерб Даллосов — спором о порядке подачи бумаг. Ещё немного, и Вейры великодушно предложили бы скидку на следующую перевозку, на всякий случай получив взамен письменное подтверждение, что все разногласия исчерпаны.

Я невольно отметил, как быстро она сориентировалась. Селеста не отрицала факты, она меняла их значение и тут же предлагала решение, в котором сама определяла размер уступки, порядок проверки и то, чем завершится спор.

Эдвин позволил ей закончить.

— Вы предлагаете проверить отдельные задержки и возместить подтверждённые расходы?

— Если они возникли по вине нашей конторы, это было бы справедливо, — благодушно кивнула женщина.

— А если, допустим, расходы составят две тысячи золотых?

Огромная сумма. Селеста чуть склонила голову, однако ответила без паузы:

— Сумма довольно значительна... но даже так её можно зачесть в будущих перевозках, распределив на несколько сезонов.

— А если пять тысяч?

Тут пауза уже была.

— Понадобится согласие остальных совладельцев, но и это решаемо.

— Десять?

В глазах Селесты мелькнуло раздражение. Не из-за суммы — она поняла, что отец задаёт вопросы не ради ответа.

— Назовите подтверждённый ущерб, лорд Эдвин, и мы обсудим способ возмещения, — защебетала она, подавив раздражение.

— Ущерб? Леди Вейр, меня сейчас не интересует ущерб.

Эта фраза сбила ее с толку. Для Селесты любая проблема определялась стоимостью. Эдвин отказался назвать цену и тем самым лишил её привычной опоры.

Отец перевернул страницу.

— Даллосы владеют долями в перевозочных компаниях, страховом обществе и мастерских. Отдельные отчёты показывали прибыль. Перевозчики заработали на возросшем объёме, страховщики сократили выплаты, мастерские сохранили число заказов. Все управляющие могли доложить об успехе и подтвердить его цифрами. Лишь при сопоставлении выяснилось, что перевозчики задерживают нужные мастерским детали, страховщики отказываются возмещать последствия, а мастерские поддерживают работу, расходуя запасы, которых осталось менее чем на месяц.

Селеста слушала неподвижно.

— Это недостаток внутреннего учёта Даллосов, — заметила она. — Вейры не могут отвечать за то, что ваши управляющие не сопоставили сведения собственных предприятий.

Удар был точным. Если Дом не заметил угрозу в своих книгах, часть вины действительно лежала на нём.

— Не могут, — согласился Эдвин. — Наш казначей уже меняет порядок отчётности, управляющий утратил самостоятельность, его переписку проверяют. Ошибку внутри своего Дома я исправляю сам, не предлагая Вейрам оплатить её.

Селеста едва заметно нахмурилась.

— Тогда я по-прежнему не понимаю предмета разговора.

Отец придвинул к ней протокол рабочей группы.

— Представитель Вейров находился в одной комнате с Касселями, страховщиками и людьми Морландов. Он слышал предложение о платном приоритете, знал о новых основаниях для отказов и видел, кому достанется право обязательной проверки. После этого контора продолжила пропускать сырьё раньше обработанных составляющих. Возможно, никто не собирался вредить Даллосам. Возможно, каждый думал лишь о собственной прибыли. Но в тот миг, когда интересы вашего союзника и удобство вашей конторы разошлись, Вейры выбрали удобство.

Селеста впервые отвела глаза. Ненадолго — лишь посмотрела на дождевые дорожки за окном, где мокрые ветви сада расплывались за серым стеклом. Вернувшись к разговору, она уже подготовила иной подход.

— Допустим, вы правы, лорд Даллос, и наша контора недооценила последствия для вас. В таком случае мы можем разделить грузы по степени обработки, установить предельный срок для деталей Даллосов и предоставить вашим представителям место в наблюдательном совете. Если требуется дополнительная компенсация, Вейры готовы увеличить долю Даллосов в одной из перевозочных компаний.

Хороший ход. Селеста отказалась защищать прошлое и начала покупать будущее. Новые показатели убирали найденную уязвимость, место в совете давало нам видимость контроля, дополнительная доля связывала Даллосов с прибылью конторы ещё крепче. При этом управление сохранялось у Вейров, а разговор завершался хозяйственной уступкой без признания союзных обязанностей.

— Какую долю? — спросил Эдвин.

Селеста назвала число.

— Щедро, — признал отец. — А если через год интересы Домов разойдутся уже в другом предприятии, сколько долей вы предложите тогда?

— Я… я не понимаю вопроса.

— Я объясню. Вы предлагаете мне плату за то, чтобы я не выяснял, существуют ли между нами обязательства за пределами договоров. Сегодня это доля в перевозочной компании. Завтра — место в комиссии. Через пять лет, возможно, выгодный брак наших детей. Но доверие, леди Селеста, нельзя каждый раз покупать заново.

Я смотрел на отца и постепенно видел в нём то, чего раньше не замечал. Эдвин не побеждал Селесту красноречием. Он не был умнее её в каждой мелочи и наверняка уступал ей в умении находить прибыль. Сила отца заключалась в ином: он заранее определил, без чего готов обойтись. Селеста могла предложить деньги, доли, уступки, выгодные сроки и новые соглашения, но ни один дар не заставлял его забыть исходный вопрос. Пока она искала цену, Эдвин показывал, что некоторые решения не продаются.

И, что важнее, он не блефовал.

Если Вейры откажутся от союза, отец действительно может и разорвать помолвку, и пересмотреть управляющие соглашения. Это обойдётся дорого, создаст из Вейров врагов и на годы осложнит торговлю, однако Эдвин уже принял возможную цену. Равнодушие в его голосе рождалось не из уверенности, что Селеста уступит. Он оставался спокойным, потому что был готов исполнить оба исхода.

Впервые с момента пробуждения в теле Корбина я посмотрел на него не как на отца, чьё расположение нужно заслужить, и не как на главу семьи, обладающего деньгами, связями и властью. Передо мной сидел человек, который много лет удерживал Дом среди семей, подобных Вейрам и Касселям. Теперь я начинал понимать, каким способом.

Эдвин сцепил пальцы перед собой.

— Мы союзники, леди Селеста?

Она выдержала короткую паузу.

— Дом Вейров всегда рассматривал Даллосов как близких…

— Давайте обойдёмся без словесных кружев, — перебил отец там, где фраза утратила содержание. — Мне не требуется напоминать о многолетнем сотрудничестве, взаимном уважении, добрососедских отношениях и надеждах, возложенных на наших детей. Я знаю эти выражения и сам десятки раз применял их в письмах. Сейчас мне нужно одно слово: да или нет. Мы союзники?

Селеста молчала, и я видел, как она перебирает возможности. Сказать «да» означало принять обязательства, которых нет на бумаге: исправить очередь, пересчитать сборы, выступить против исключительного положения Касселей. Сказать «нет» — сохранить формальную свободу и потерять помолвку, совместное управление, доверие Даллосов и значительную часть положения в городе. Предложить новую сделку отец уже не позволил. Попросить время означало признать, что ответ на этот важный вопрос зависит от выгоды.

Впервые за весь разговор Селеста молчала, ища ответ. Эдвин отнял у неё возможность торговаться.

— Если мы союзники, — продолжил Эдвин, не дождавшись ответа, — Вейры получили прибыль, не заметив либо предпочтя не замечать, что её источник ослабляет Дом Даллосов. Это серьёзная ошибка, но ошибки внутри союза исправляют.

— Вейры получили прибыль, не заметив либо предпочтя не замечать, что её источник ослабляет Дом Даллосов. Это серьёзная ошибка, но ошибки внутри союза исправляют. В таком случае ваша диспетчерская контора разделит учёт сырья и обработанных составляющих. До устранения накопившейся очереди наши детали получат приоритет без дополнительной платы. Складские сборы, возникшие из-за решений конторы, будут пересчитаны. Я не требую возвращать каждую монету напрямую: возможны зачёт в будущих перевозках, снижение тарифа или изменение долей, а подходящую форму мы определим отдельно. Кроме того, Вейры помогут нам не допустить исключительного положения Касселей.

Селеста слушала с лицом, на котором не отражалось ничего. Даже Метка вряд ли открыла бы мне её мысли: Тактик мог заметить положение рук, изменение дыхания и выбор слов, но не обладал ключом от чужой головы.

— Каким образом?

— Мы создадим независимую проверочную палату.

Эдвин взял следующий лист.

— Специалистов предоставят не одни Кассели. Я приглашу Беллоров: у них есть мастера, они не зависят от лонбриджских перевозок и заинтересуются долей в новом предприятии. Несколько малых мастерских войдут участниками, чтобы проверка не стала оружием одного крупного Дома. Тарифы опубликуют заранее, требования к качеству сделают едиными, а решение одного проверяющего можно будет обжаловать у второго, не связанного с первым долями, родством или общим управляющим. Перевозчик не получит права выбирать проверяющего. Кассели не смогут объявлять детали сомнительными, затем проверять их собственными силами и менять меру сомнительности под каждый груз.

Селеста медленно провела пальцем по подлокотнику.

— Вы успели многое подготовить.

— Основу обнаружил Корбин, — сказал отец и выделил моё имя лёгким поворотом головы. — Он сопоставил перевозки, сборы, страховые решения и структуру владения. Я проверил выводы, нашёл рабочие материалы комиссии и определил необходимые действия.

Взгляд Селесты переместился ко мне. На этот раз она оценивала уже не здоровье жениха Марики, а новую величину в расчёте, существование которой не предусмотрела до приезда.

Эдвин не позволил ей увести беседу в сторону.

— Таковы последствия ответа «да». Мы признаём случившееся ошибкой внутри союза, устраняем ущерб и вместе строим правила, выгодные обоим Домам и устойчивые перед Касселями, после чего продолжаем сотрудничество. Теперь обсудим, что следует из ответа «нет».

Мира поставила чашку на стол. Движение было тихим, но в наступившей паузе стук фарфора будто обозначил границу, подчеркнул момент.

— Если мы не союзники, Вейры ничего не должны нам сверх написанного в договорах, — продолжил Эдвин. — Вы вправе использовать показатели, выгодные вашей конторе, пропускать сырьё раньше обработанных грузов, получать складские сборы и поддерживать решения нынешних партнёров. Я не назову это предательством, поскольку нельзя предать союз, которого нет.

Селеста едва заметно сглотнула.

— Тогда помолвка Корбина и Марики утратит смысл. Брак наследников должен создавать долгосрочное единство интересов, а связывать детей Домов, которые считают друг друга рядовыми участниками рынка, было бы нечестно и неразумно. Мы прекратим переговоры, вы допьёте чай, после чего наши семьи разойдутся и станут жить дальше.

Отец не солгал, но сильно уменьшил размах последствий, и это понимали все присутствующие. Он отказался опускаться до прямой угрозы, хотя даже я, знакомый с делами Дома считаные дни, мог продолжить за него. При первой законной возможности Даллосы пересмотрят соглашения с общим управлением, а автоматические продления исчезнут. На складах Вейров появятся наши смотрители или независимые проверяющие. Компании со смешанными долями переживут полный разбор книг, а в старых отчётах непременно отыщутся и другие нарушения, раз я нашел этот сговор за пару часов. Каждую задержанную партию выделят из общих показателей и передадут юристам, способным засыпать комиссию сотнями отдельных требований. Независимую диспетчерскую контору и проверочную палату создадут вместе с Беллорами, малыми мастерскими и перевозчиками, заинтересованными в ослаблении Касселей. Все доли, места в совете и будущие доходы получат те, кто поддержит Даллосов сейчас.

Вейров ждет бюрократический ад.

Селеста молчала, и отец добавил последнюю деталь с аккуратностью человека, поправляющего цветок в петлице.

— Я сообщу общим партнёрам, что особых союзных обязательств между нашими Домами нет. О предполагаемом сговоре говорить не стану: сплетни недостойны главы Дома. Я передам проверяемые сведения — какие грузы задерживались, кто получал плату за хранение и какими показателями измерялось качество управления. Выводы каждый сделает самостоятельно.

— Вы разрушите положение нашей конторы, — сказала Селеста. Лицо она удержала, голос — нет; в нём появилась тонкая хрипотца.

— Я? — Эдвин приподнял брови с выверенным удивлением. — Если Вейры сильны благодаря качеству управления, ваша контора сохранит положение в честной системе. Если сила держится на показателях, скрывающих чужие потери, её разрушу не я.

Он откинулся на спинку кресла, не сводя с гостьи глаз.

— Ни один ответ не станет для меня оскорблением, леди Селеста. Интересы Домов меняются, старые союзы заканчиваются, новые возникают; в этом нет трагедии. Но я не позволю называть союзом положение, при котором Даллосы предоставляют доверие, родство и политическую поддержку, а получают взамен безупречно соблюдённые договоры, заранее составленные в пользу Вейров. Так мы союзники?

— Разумеется, мы союзники, — произнесла она наконец.

Селеста уже вернула себе равновесие, и в её голосе появилось лёгкое недоумение, граничащее с укором: разве подобный вопрос вообще требовал ответа? Эдвин сделал вид, что между первым вопросом и признанием не пролегла пауза в пятнадцать минут.

Уголки его губ растянулись в безукоризненной улыбке, лишённой веселья.

— Ни капли не сомневался, леди Селеста.

Мира опустила глаза в чашку. Я физически ощутил, как вместе с этими словами отец убрал со стола невидимую дубинку, которой загонял гостью к единственному приемлемому ответу.

— Раз мы союзники, было бы неуместно заканчивать беседу на мрачной ноте. Союз, занятый только исправлением ошибок прошлого, долго не проживёт; ему требуется общее будущее. Корбин расскажет вам о нашей новой идее.

Селеста повернулась ко мне.

— Корбин?

На столе лежала схема, где Вейры, Кассели и Морланды соединялись линиями владения, управления и выгоды. Несколько минут назад бумаги обозначали возможный раскол. Теперь отец предлагал положить поверх них проект такого размера, что нынешний спор должен был остаться мелким пятном на сапоге.

Я подался вперёд и начал с границы между замыслом и уже принятым решением:

— План пока черновой, леди Селеста. Полагаю, вам известно, что Корона готовится установить официальный контакт с двенадцатым миром? Ардеваль заберёт очевидные направления: переговоры с крупнейшими государствами, столичные переходы, военные соглашения и самые заметные товары.

Селеста слегка кивнула, и я продолжил:

— Соревноваться с коронными ведомствами на их поле бессмысленно, но мы не планируем с ними соревноваться. Двенадцатый мир огромен, в нём живет больше пяти миллиардов человек.

На саммо деле восемь с лишним, но откуда Корбину знать точные цифры? Тем более, для них хватило и пяти. Выучка подвела не только гостью. Селеста замерла, Эдвин резко перестал шевелить пальцами, а Мира подняла на меня взгляд. Огромная, чудовищно, невозможно огромная цифра не укладывалась в привычные размеры этого мира.

— Пять миллиардов? — переспросила Селеста.

— Верно. Там множество государств, городов, народов и рынков. Корона не сумеет одновременно изучить все языки, законы, дороги, способы производства и местные потребности. Её люди составят общую картину и выберут главные узлы. Но можно найти на этой карте места, которые столице покажутся малыми, удалёнными или неудобными, а затем наладить с ними постоянную связь.

— Вы предлагаете собрать ценные товары до того, как столичные Дома обратят внимание на эти земли? — спросила Селеста. Интерес в её глазах ещё не появился; она увидела прибыть и уже оценивала идею на риск.

— Отнюдь. Одна, пять или даже десять удачных партий принесут деньги, но настоящее состояние принесет постоянный торговый контакт.

Пальцы Селесты хищно царапнули блюдце.

— Продолжайте, Корбин.

— Первый этап нужно начать до того, как Корона откроет законный доступ частным исследовательским группам. Даллосы и Вейры создадут небольшую совместную контору — пока не торговое предприятие, а подготовительный штаб. Он соберёт доступные законным путём сведения: открытые отчёты первых групп, описания местности, кристаллы с изображением товаров, построек, механизмов. Даже выкупит людей, если такое будет возможно.

Я перечислял будущие действия. Нужно узнать кто управляет территорией и имеет право говорить от своей страны? Какие законы относятся к чужеземцам? Чем расплачиваются местные, как измеряют вес и расстояние, что запрещают вывозить? Какие вещи дороги из-за редкости, а какие дешевы вопреки сложному производству? Что портится в дороге, требует холода, сухости или особой тары? Где проходят торговые пути, кто охраняет склады, какие болезни могут пересечь Арку вместе с людьми и грузами? Какой обычай чужеземец нарушит одним невинным жестом и кому придётся платить за его невежество?

— Обширный перечень, — заметила Селеста, выигрывая время для размышления.

— Так и мы не в детские игры играем, леди, — позволил я себе вольность. — Группа, не задавшаяся этими вопросами, привезёт несколько красивых безделушек, либо потеряет людей и назовёт вылазку «исследованием».

Тонкая улыбка коснулась губ Миры, а Селеста сохранила серьёзность.

— Кто войдёт в штаб?

— От Даллосов — люди, знакомые с экспедиционными отчётами, безопасностью и оценкой рисков. От Вейров — специалисты по перевозке, хранению, страхованию и торговым цепочкам. Понадобятся переводчики, юрист, человек из Арочного квартала и мастер, способный оценить незнакомый механизм, не разбирая его с помощью молотка и зубила. Состав предварительный; до первых достоверных сведений невозможно знать, кого придётся добавить.

Селеста посмотрела на карту Домов, затем снова на меня.

— Что помешает коронным ведомствам или столичным семьям оттеснить вашу контору, когда вы найдёте выгодное направление? Право первого посещения не даёт права на целую землю.

Вот это был вопрос торговца, а не гостьи. Он бил в уязвимое место любого плана, основанного на раннем преимуществе.

— Ничто не помешает им прийти следом, — признал я. — Поэтому нельзя строить расчёт на тайне или владении открытой дорогой. Нам потребуются преимущества, которые возникают из повседневной работы: словари и люди, говорящие на местных языках; договоры с законной властью и отдельными поставщиками; склады по обе стороны Арки; расписание небольших, но регулярных перевозок; поверенные, знакомые с местными законами; доверие людей, которые уже получили от нас честную плату и увидели, что вторая экспедиция исполняет обещания первой. Столичный Дом сможет предложить золото. Чтобы вытеснить нас, ему придётся заново построить всю цепь контактов, либо купить её у нас.

Селеста медленно кивнула. В этом ответе Вейрам отводилась роль не кошелька и не извозчика. Перевозки, хранение, страхование и управление цепочкой становились половиной защиты от будущих соперников.

— Первая совместная экспедиция должна быть разведывательной, — продолжил я. — Никаких тяжёлых караванов и попыток скупить всё блестящее. Обычная исследовательская бригада: командир, бойцы, проводник, закрепитель, извлекатель и лекарь. К ним добавятся наблюдатель, торговый поверенный и переводчик. Когда станет понятно, с какой техникой мы имеем дело, понадобится специалист по местным механизмам.

Я выдержал короткую паузу.

— И я не шутил, когда говорил о демонстрационной группе лицея. Я намерен пройти испытания и заслужить право выйти за Арку на общих основаниях. Если справлюсь, смогу войти в одну из экспедиций наблюдателем или помощником аналитика: какой класс предложит мне Арка и как быстро я его разовью, заранее неизвестно, увы.

— Что должна сделать первая группа?

— Вернуться.

Селеста медленно кивнула, оценив ответ.

— Любые сведения бесполезны, если люди погибнут, — продолжил я. — Группа должна определить местную власть, найти тех, кто вправе договариваться, изучить деньги, меры, цены и запреты, а затем приобрести или получить законным обменом небольшие образцы товаров. Нас интересуют не дорогие вещи сами по себе, а то, что можно возить регулярно, законно и с предсказуемой выгодой. Первая экспедиция не обязана окупиться. Её успех измеряется возвращением людей, проверенными сведениями и возможностью отправить вторую группу по проторенной дороге.

Селеста провела пальцем по краю блюдца.

— А что повезёте туда?

Я мог назвать десятки товаров, которые двенадцатый мир принял бы с восторгом, и ещё сотню вещей, чья ценность зависела от места, закона и покупателя. Поторопиться сейчас означало раскрыть знание, которому у меня не имелось объяснения.

— У нас есть предположения, но сперва требуются сведения, леди Селеста.

Смысл остался невысказанным, но Селеста поняла: если они согласятся на наше предложение, то получат доступ к нашим данным и догадкам. А если не согласятся, не получат ничего.

Женщина несколько раз постучала ногтем по подлокотнику. Чай в её чашке давно перестал парить, засахаренный лимон лежал нетронутым.

— Как вы намерены делить собственность и прибыль?

— Я бы начал с разделения постоянного имущества и результата каждого выхода. Совместная контора, архив, нанятые переводчики и склады принадлежат участникам в заранее установленных долях. Отдельная экспедиция учитывается по настоящему вкладу: капиталу, людям, снаряжению, сведениям, правам на перевозку и принятому риску. В одном выходе Вейры дадут основную часть денег и перевозочных возможностей, в другом Даллосы предоставят бригаду, подготовку и уже найденный путь. Одна неизменная доля заставит одну сторону переплачивать, либо другую — работать без выгоды.

Я перевёл взгляд на отца.

— Однако окончательные условия определят главы Домов. Я наследник, я не вправе обещать вам доли от имени Дома.

Отец не поправил обращение и не забрал разговор, позволяя Селесте оценить не только сам замысел, но и границу моих полномочий. Мира сидела тихо, в её глазах росло осторожное изумление. Утром она объясняла мне, как Селеста ведёт переговоры, а теперь её сын обсуждал с этой женщиной устройство серьезного предприятия, рассчитанного на годы.

Мне удалось зацепить леди Вейр. Обещание будущей прибыли само по себе не стоило ничего, они и без нас сумели бы отправить людей в двенадцатый мир. Но по произведенному мною впечатлению у нас УЖЕ имелись редкие сведения и план, разбитый на проверяемые шаги.

Торговый азарт проявился четкими вопросами. Селеста уточнила, кто получит права на собранные записи, можно ли будет принимать третьих участников и кто понесёт убыток при запрете Короны на отдельное направление. Мы договорились лишь об основах: архив будет общим, копии материалов получат оба Дома; новых участников примут только с согласия сторон; расходы подготовительного этапа ограничат суммой, потеря которой не повредит ни одной семье. Точные доли, полномочия управляющего и право выхода из предприятия предстояло поручить юристам.

Несколько минут назад Вейрам предлагали решить, остаются ли они союзниками. Теперь Селеста уже защищала место своего Дома в ещё не созданной конторе и требовала, чтобы перевозочные знания Вейров учитывались как имущество, а не как нанятая услуга. Кнут вернулся под стол, на блюдце лег крупный пряник.

Позднее, когда выгода станет зримой, в союз можно будет ввести третий Дом. Беллоры подходили лучше других: собственные мастера, родство с Даллосами и независимость от городских перевозок делали их естественным противовесом Касселям. Но сообщать Селесте это сейчас не требовалось. Сегодня Вейры должны были уйти с ощущением, что мы открываем дверь в двенадцатый мир исключительно для них.

Эдвин подвёл итог, когда дождь за окнами ослаб и по серому стеклу побежали отдельные светлые капли.

— До завтрашнего вечера я пришлю вам предложение по исправлению грузовой очереди и составу проверочной палаты. По совместной конторе подготовим краткую записку без финансовых обязательств. Вы обсудите её с супругом, после чего встретимся в расширенном составе.

— Хорошо. Благодарю за откровенный разговор, лорд Эдвин.

— Я ценю возможность говорить с союзниками откровенно.

Они обменялись улыбками настолько искусственными и ледяными, что от них в камине мог бы погаснуть огонь.

Когда отец позвонил, дверь открылась без промедления. Марсден вошёл в сопровождении лакея с горячим чайником, однако продолжать чаепитие Селеста не пожелала. Вспомнились неотложные дела, ожидавшие её дома; после беседы, вероятно, требовалось поднять управляющих, проверить переписку с комиссией и выяснить, кто успел сообщить Эдвину о рабочей группе. Леди Вейр выразила сожаление, что вынуждена уехать раньше дочери, и распорядилась прислать карету за Марикой через час.

В прихожей Селеста снова стала сердечной родственницей. Она поблагодарила Миру за приём, справилась у меня, не утомил ли меня долгий разговор. Эдвину достался выверенный поклон и обещание внимательно изучить бумаги. Если не знать, что происходило за закрытой дверью, визит выглядел образцом семейного согласия.

Я поклонился гостье и дождался, пока Марсден проводит её к выходу. Из холла донеслись шелест платья, щелчок дверной ручки, голоса слуг и дробный стук дождя по раскрытому зонту. Через несколько мгновений во дворе заскрипели рессоры, кучер негромко прикрикнул на лошадей, а колёса покатились по мокрому камню.

Эдвин остался у камина, держа зелёную папку в руке. На его лице уже не было улыбки, но и прежнего холода тоже. Отец заставил Селесту назвать союз союзом, добился исправления ущерба и тут же дал Вейрам причину исполнять обещанное не из страха, а ради будущей выгоды. Моя часть тоже сработала: леди Вейр уезжала, думая уже не о слабом женихе дочери и не о разоблачённой схеме, а о долях в будущей конторе.

В глубине дома раздался звонкий смех Элины, затем металлический щелчок и возмущённый возглас. Похоже, механическая птица снова кого-то ущипнула.

У меня оставался час до приезда кареты Вейров.

Я направился к двери. Хотелось немного пообщаться с Марикой.

Глава 3

Дверь гостиной закрылась за моей спиной, отсекая потрескивание дров в камине.

Пусть Селеста уже уехала, пусть переговоры уже завершились, первые десять шагов я возвращался к её вопросам о долях и собственности, проверял собственные ответы и находил места, где следовало выразиться точнее. Когда понял, что уже повторяюсь и в принципе, уже все для себя разложил, я выбросил эти мысли из головы.

Из глубины дома донёсся смех Элины, за ним последовали металлический звон и строгий женский голос:

— Госпожа Элина, я бы не советовала приближать к нему пальцы.

— Но он уже привык!

— Механизм не способен привыкать.

— Тогда почему он клюёт только вас?

Я свернул в длинный коридор, соединявший жилое крыло с зимней галереей.

Дождь ослаб до редких капель, и сквозь высокие окна проникал рассеянный серебристый свет. Он ложился на натёртый паркет широкими холодными полосами, вспыхивал на латунных ручках и вытягивал за рамами тонкие блестящие нити воды. В воздухе смешивались запах влажной земли из кадок, терпкая свежесть лимонных листьев, нагретый металл и густое масло, которым слуги смазывали галерейные механизмы.

Зимняя галерея занимала узкое застеклённое помещение вдоль южной стены дома. По обе стороны дорожки стояли пальмы, лимонные деревца и цветущие кусты в тяжёлых керамических кадках; между зелёными ветвями возвышались металлические насесты. На ближайшем из них сидела птица размером с крупного фазана. Её корпус покрывали тонкие тёмно-синие пластины, наложенные одна на другую вместо перьев, под раскрытыми краями мерцали медные тяги, а в глубине груди мерно тикали шестерни. Птица поворачивала голову короткими и удивительно живыми движениями и следила стеклянными глазами за госпожой Бертон, сопровождающей Марики.

Элина стояла рядом и безуспешно прятала улыбку. Марика находилась у дальнего окна, где серый дневной свет серебрил края её волос. На указательном пальце девушки сидела маленькая латунная птица с длинным хвостом. Тонкие лапки охватывали перчатку, крылья время от времени раскрывались с едва слышным шорохом, а из круглой груди птички вырывалась чистая трель, похожая на звуки стеклянной свирели.

Услышав мои шаги, Марика обернулась. Она сперва посмотрела мне в лицо, затем скользнула взглядом по осанке и рукам, проверяя, не утомил ли меня разговор с её матерью. Вопроса о том, как прошел разговор не последовало, но пальцы перестали поглаживать латунное крыло.

— Корбин! — Элина просияла. — Смотри, большая снова ущипнула госпожу…

Госпожа Бертон выразительно кашлянула.

— …случайно коснулась её перчатки, — закончила сестра тише.

— Уверен, птица сделала это абсолютно случайно.

Марика опустила ресницы, скрывая улыбку, а госпожа Бертон с достоинством кивнула.

Маленькая птица на руке Марики вытянула шею, пропела три ясные ноты и захрипела на четвёртой. Девушка едва заметно нахмурилась, сняла механизм с пальца и вернула на насест. Латунные лапки переступили по перекладине, хвост дрогнул, а в груди после неудачной трели сухо щёлкнуло.

— Полагаю, разговор взрослых закончился раньше, чем Элина успела показать мне все достопримечательности галереи, — заметила Марика.

— Госпожа Бертон коснулась ключа на стойке, — объяснила Элина. — Птица защищает заводной механизм.

Я подошёл к насесту. Синий фазан немедленно повернул голову, свёл стеклянные глаза на моей руке и чуть приоткрыл клюв.

Даже после трех десятков лет, проведенных на Земле, среди передовой техники, зрелище оставалось впечатляющим. В прежнем мире подобную игрушку можно было снабдить камерой, датчиками, электродвигателями и вычислительным устройством, после чего она различала бы лица, повторяла мелодии и передавала изображение на другой конец планеты. Земля ушла далеко вперёд в точности, доступности и сложности таких устройств. Здесь ни один мастер не умел выращивать кристаллы для вычислительных машин или укладывать миллионы переключателей на пластинку размером с ноготь.

Зато здешняя птица обходилась без проводов, батарей и привычной электроники. Под синим оперением скрывались сотни тончайших пластин, каждая была подогнана к соседним, напитана маной и покрыта рунами, различимыми лишь под увеличительным стеклом. Одни пластины реагировали на свет, падающий через стеклянные глаза, другие — на движение воздуха, прикосновение к насесту, звук голоса или присутствие живого тела. Цепочки знаков передавали отклик на управляющие кольца, а те выбирали одну из множества заранее заложенных последовательностей: повернуть голову, отступить, распустить хвост, пропеть, ударить клювом. Механизм мог менять поведение в пределах подготовленных правил, запоминать несколько последних раздражителей и выбирать ответ по их сочетанию, но разумом не обладал. Механический голем в облике птицы, созданный месяцами гравировки сотен деталей, где ошибка в одном завитке портила бы всю предыдущую работу.

Я мог понять общий замысел и даже описать его словами, однако повторить устройство не сумел бы, даже если бы получил память Корбина целиком. Мастер Прайтл, наш Гравер, вероятно, разобрался бы после нескольких недель изучения, изготовил часть пластин, но чтобы повторить птицу, потребовал бы двух-трех подмастерьев и пару лет работы. На Земле подобные вещи побеждали массовостью и вычислительной мощью, здесь — долговечностью, прямой связью с маной и безумным количеством ручного труда. Синяя птица могла десятилетиями сидеть на насесте, питаясь от накопителя в основании, чувствовать живое движение в полной темноте и безукоризненно исполнять заложенные в нее повадки. У каждого мира имелся собственный путь к чуду, и здешний проходил через резец, терпение и веру мастера в то, что он не допустил ни единой ошибки в десятках гравированных пластин.

— На Осеннем вечере Арочного попечительства обещали показать новую коллекцию механизмов, — произнёс я, отводя руку от охраняемого ключа. — В объявлении упоминалась серебряная птица, способная повторить любую услышанную мелодию.

— Объявления Попечительства составляют люди, способные назвать четыре бронзовые пластины коллекцией, — равнодушно отозвалась Марика. — В прошлом году среди диковинок выставили танцующую фигуру из Таль-Шаара и написали, что она воспроизводит тридцать два движения.

— А она не воспроизводила?

— Все тридцать два — нет. Внутри находились восемь кулачковых колёс, на каждом по четыре выступа, но выступы задавали отдельные движения рук и ног, а не самостоятельные танцы. Фигура исполняла один и тот же круг, меняя порядок жестов при перестановке колёс. Составители объявления посчитали возможные положения и решили, что этого достаточно.

Я посмотрел на неё. Пальцы Марики спокойно лежали друг на друге, однако взгляд на несколько мгновений ушёл к латунной птице, а затем вернулся ко мне. Она не пересказывала подпись возле выставочного ящика — она рассмотрела внутреннее устройство.

— Вы нашли ошибку в описании прямо на вечере? — уточнил я.

— Фигуру поставили в западной галерее. Там было мало людей, никто не заслонял витрину и не пытался обсуждать чужие платья у меня над плечом.

— Остальные гости предпочли танцы?

— Остальные гости предпочли, чтобы их считали предпочитающими танцы.

Я сдержал ухмылку. Марика не искала слова, не смягчала точное наблюдение ради приличия и при этом не скатывалась в злую насмешку. Я ожидал от воспитанной дочери торгового Дома осторожных ответов, а получил собеседницу с острым умом.

Элина подошла к синей птице сбоку и протянула ей сложенную ленту, сохраняя безопасное расстояние между пальцами и клювом.

— Марика умеет чинить механизмы. Она починила заводного жука!

— У него всего-лишь соскочила пружина, — сказала девушка.

— Мастер велел его выбросить.

— Мастер не хотел тратить время на старую игрушку.

— А ты потратила! И у тебя получилось!

— Где вы научились разбирать такие механизмы?

Марика сперва пожала плечами, затем заметила, что я действительно жду продолжения, и повернулась ко мне всем корпусом.

— У моего деда была коллекция дорожных игрушек из разных миров. После его смерти часть досталась матери. Несколько механизмов не работали, а приглашённый мастер оценил починку дороже самих вещей. Мне разрешили разобрать тех, которые всё равно собирались убрать на склад. Сначала я испортила заводную ящерицу, потом сумела собрать кузнечика и некоторые другие. С жуком вышло очень просто.

— Что случилось с ящерицей?

— Я поставила хвостовую пружину обратной стороной и это испортило игрушку. Она спрыгнула со стола, разбила чернильницу и трое суток бегала по дому, оставляя синие следы на коврах, пока служанка не нашла её под шкафом.

Я рассмеялся, и Марика ответила уже открытой улыбкой. Это был первый заметный сдвиг: прежде она позволяла себе лишь вежливое движение губ. Теперь плечи девушки расслабились, она с удовольствием поддерживала разговор.

— Ваша птица фальшивит, — сказала она и подошла к малому насесту. — Здесь может быть ослаблена пружина у мехов, хотя хрип появляется лишь на последней ноте. Если бы воздух уходил через трещину, искажались бы все звуки.

Она наклонилась, не касаясь механизма, и присмотрелась к тонким прорезям под клювом. Я встал сбоку, оставив ей свет из окна, и заметил под латунными пластинами три рунные дорожки. Одна заканчивалась возле крошечного зубчатого колеса, две уходили в грудь.

— Четвёртая нота может включаться отдельной пластиной, — предположил я. — Тогда дело не в мехах, а в передаче между управляющим кольцом и клапаном.

Марика подняла голову. В её глазах появился живой интерес, уже не связанный с моим выздоровлением, помолвкой или переменами прежнего Корбина.

— Откуда вы знаете?

Я потянул за воспоминания, пытаясь понять: в самом деле, откуда?

— Предположил. У большой птицы движения выбираются отдельными цепочками, и здесь создатель мог поступить схожим образом. Если каждая нота задаётся собственной дорожкой, повреждение одной не затронет остальные.

Марика задумалась и тихо сказала:

— Рунные цепочки редко разделяют без причины: это увеличивает число пластин…

Но что-то в моем ответе поколебало ее уверенность: девушка снова посмотрела на птицу, потом на тонкий паз у основания хвоста. Кончик указательного пальца поднялся, но остановился в нескольких волосках от металла: разбирать чужой механизм без разрешения Марика не собиралась.

— Внутри может находиться сменный круг, — произнесла она. — Тогда четвёртая дорожка действительно идёт отдельно. Вот бы попросить мастера открыть корпус…

Моё предположение могло оказаться неверным, но разговор уже изменился. Марика увлеклась: она задавала встречные вопросы, уточняла устройство и не оглядывалась на госпожу Бертон, которая находилась здесь в качестве лакмусовой бумажки, показывающей, прилично ли девушка ведет себя при женихе.

Я не пытался впечатлить её знаниями, которых у меня не было. Вместо этого следил, какая часть темы заставляла её оживляться, предлагал догадку и оставлял достаточно места для возражения. Разница казалась мелкой, однако прежний Корбин либо молчал бы, опасаясь ошибиться, либо постарался бы доказать, что знает устройство лучше. Я же получил редкую возможность увидеть девушку за занятием, которое ей дорого, и не собирался портить момент соревнованием.

— Значит, на следующем вечере Попечительства вас следует искать в западной галерее? — сменил я тему, думая, что надо бы действительно попросить мастера наладить птицу, а позже написать Марике о поломке.

По губам девушки снова скользнула улыбка.

— Лишь в перерывах между танцами. Нужно поддерживать доброе имя дочери Вейров.

— Разумеется. Сначала следует показаться в главном зале, обменяться приветствиями с людьми, которых видели позавчера, и выслушать разговоры о погоде. После этого можно заняться полезными вещами.

— Вы забыли похвалить украшения хозяйки и выразить удивление тому, как быстро растут чужие дети.

— Пожалуй, оставлю это своим родителям.

Марика тихо рассмеялась. Госпожа Бертон посмотрела в нашу сторону, убедилась, что приличиям ничто не угрожает, и снова сосредоточилась на синей птице, державшей её в поле ничего не выражающего стеклянного глаза.

— А я буду на балконе с музыкантами! — объявила Элина.

— Тебя не пустят к музыкантам после прошлого раза, — напомнил я.

Сестра возмущённо вскинула голову.

— Я всего-то хотела постучать в барабан!

— Во время исполнения гимна, — добавила Марика.

Значит, они уже встречались на подобных мероприятиях, и девушка хорошо запомнила выходки Элины. Сестра, в свою очередь, тоже не воспринимала Марику как далёкую взрослую гостью: спорила, раскрывала её тайны и слушалась без обычного торга. Для невесты, появляющейся в нашем доме лишь изредка, Марика успела занять удивительно устойчивое место.

— На этот раз музыкантов разместят в нижнем зале, — продолжила она. — А наверху откроют выставку экспедиционных находок и проведут благотворительные торги.

— Вы собираетесь участвовать?

Вопрос мог относиться и к танцам, и к торгам. Марика выбрала второе:

— Моя мать обычно приобретает вещь, достаточно дорогую, чтобы покупку заметили, и достаточно полезную, чтобы отец не начал возражать.

— Трудное равновесие.

Девушка кивнула:

— Потому она заранее получает перечень лотов и отмечает границу цены. На самих торгах остаётся лишь выбрать подходящий повод поднять табличку.

Марика говорила о семейных правилах без раздражения. Она не была бунтаркой, мечтавшей разбить окно и сбежать из дома при первой возможности. Девушка принимала обязанности дочери Вейров, понимала, зачем мать покупает заметные вещи и почему танцы иногда важны для репутации. При этом покорность не лишала её собственного мнения. Марика замечала границы дозволенного, маневрировала внутри них и, если западная галерея интересовала её сильнее главного зала, находила способ побывать в обоих местах.

И мне всё ещё оставалось непонятно, почему она разговаривала со мной столь охотно. Из-за помолвки, которая обязывала поддерживать беседу? Из-за того, что прежний Корбин не спрашивал о её увлечениях? Или перемена во мне действительно заинтересовала девушку?

Марика провела кончиком пальца по металлическому хвосту маленькой птицы.

— В прошлом году вы недолго оставались на вечере Попечительства.

Вот и её ход. Фраза выглядела случайным воспоминанием, но девушка могла проверить, как я объясню прежнее поведение. Или — хотела показать, что мой ранний отъезд не прошёл для неё незамеченным.

Память Корбина откликнулась смутными обрывками: переполненный зал, тяжёлый запах духов и свечного воска, чужие взгляды, от которых хотелось отойти к стене. Несколько юношей обсуждали победы на тренировках, мерились числом выигранных схваток и рассказывали о синяках с гордостью коллекционеров. Прежний Корбин стоял рядом, скучал и делал вид, что ему интересно, а потом уехал раньше под предлогом усталости.

— Я помню тот вечер. В кругу моих знакомых обсуждали происходящее на занятиях и то, кто, кого и сколько раз уложил на грязный пол тренировочного зала. Мне нечего было добавить, а слушать четвёртый рассказ о правильно поставленных подножках оказалось выше моих сил. Возможно, в этот раз всё пройдёт иначе. Достаточно выбрать компанию, интересы которой не ограничиваются желанием извалять друг друга в пыли.

— Например, в западной галерее? — спросила Марика.

— Именно.

Несколько мгновений она смотрела на меня.

Я не заполнил паузу следующей шуткой. При прежней неловкости Корбин поспешил бы заговорить, испугавшись, что беседа оборвалась. Теперь я видел: Марика не скучает. Её взгляд оставался на мне, подбородок был чуть приподнят, а пальцы замерли на хвосте птицы.

Элина тем временем сумела накрыть синей птице голову широкой лентой. Механизм возмущённо затрещал, распустил хвост и защёлкал клювом в пустоте. Под пластинами заметались тяги, стеклянные глаза безуспешно пытались поймать свет сквозь ткань.

— Элина, прошу тебя, — произнесла Марика.

Всего одна спокойная фраза заставила сестру снять ленту. Ни приказа, ни жалобы взрослым, ни обещания наказания. Марика обозначила границу, и Элина её услышала.

— Я проверяла, сможет ли она видеть, — пробормотала сестра. — Без ленты видит лучше, но почему она вообще видит, если глаза у неё — два обычных стеклянных шарика?!

Вопрос интересовал и меня. Светочувствительные руны могли различать яркость и движение, однако создание связного изображения требовало бы иной сложности. Наверняка птица не видела мир в человеческом смысле: два глаза делили пространство на участки, отмечали перемену света и передавали управляющим пластинам направление раздражителя. Достаточно, чтобы повернуть голову к движению, отследить протянутую руку и ударить клювом, не понимая ни формы ладони, ни выражения лица.

Марика поправила манжету и посмотрела на малую птицу. На вопрос сестры она не ответила, следующие слова предназначались мне:

— На вечере Попечительства в западной галерее первые полчаса обычно пусто. Позднее гости расходятся из главного зала, и возле витрин становится тесно.

Это ещё не было приглашением. Марика сообщила, где и когда её можно найти вдали от основной толпы, не нарушив ни одного правила приличия. Рядом останутся сопровождающие, двери будут открыты, а сотни гостей расположатся несколькими залами ниже. Ни Селеста, ни Мира не смогли бы придраться к такой встрече, хотя случайной она уже не являлась.

— Обязательно запомню.

Марика кивнула, и её пальцы снова двинулись по латунному хвосту. Напряжение в плечах исчезло. Ответ оказался принят не как светская любезность, а как договорённость, которую оба предпочли не называть вслух.

Разговор свернул на книги и учебные материалы. Я спросил, что именно она изучает, и вместо общего ответа о достойном образовании дочери Дома получил перечень, за которым угадывалось расписание длиной во всю неделю: торговое право, два языка, управление хозяйством, счёт, история соглашений между Домами и основы артефакторики. Последний предмет занимал Марику сильнее остальных, хотя старенький наставник не пылал желанием обучать знатную девушку и ограничивался устройством накопителей, свойствами распространённых сплавов и правилами безопасного обращения с рунами.

— Практики не дают?

— Несколько раз разрешали наносить учебные линии на воск. Мать считает, что работа резцом портит руки, а отец не возражает, пока занятия не мешают праву и языкам. Наставник согласен показывать готовые пластины, но к инструментам подпускает лишь учеников мастерской.

Наша гравировальная мастерская наоборот простаивала, но я не мог сходу прикинуть, как предложить ей посещать ее так, чтобы это выглядело прилично. Если ее родители против, то вряд ли ей разрешат приезжать сюда за тем же самым, что она недополучает дома.

— У Даллосов должны храниться записи по экспедиционным механизмам. После обеда попрошу каталог учебного архива. Если найду материалы без закрытых сведений, отправлю вам.

Марика посмотрела на меня уже без попытки скрыть заинтересованность.

— В вашем архиве есть разборы находок?

— Четыре исследовательские бригады годами приносили вещи из разных миров. Даже если половину разобрали люди, похожие на мастера, который хотел выбросить вашего жука, что-нибудь полезное да уцелело.

— Мне особенно интересны устройства, где движение задаётся не сплошным рунным рисунком, а набором сменных пластин.

— Тогда начну с них.

На этот раз не удержал легкую улыбку уже я. Мы договорились обмениваться книгами и материалами: короткие записи вкладывать в письма, тяжёлые папки передавать через слуг, а редкие книги не выносить из домов и изучать во время визитов.

Разговор шёл легко не потому, что я нашёл особенную фразу или сумел ослепить девушку познаниями. Я слушал ответы, замечал, где вежливость сменялась живым интересом, не тянул беседу к себе и предлагал ровно столько откровенности, сколько получал. Марика отвечала тем же: задавала вопросы, осторожно приоткрывала планы и оставляла мне возможность сделать следующий шаг без риска для её достоинства.

Перед глазами возникли строки:

Харизма повышена.

Харизма: 6 → 7

Глава 4

Я слегка вздрогнул — слишком уж окно с повышением характеристики не подходило к ситуации. Неужели обычная беседа с девушкой действительно повысила характеристику?

— Что-то случилось? — спросила Марика.

— Нет… Мне показалось, птица снова сфальшивила.

Малая латунная птица невозмутимо переступала по насесту, будто соглашалась принять вину за моё замешательство.

Раньше Харизма представлялась мне страннейшей из характеристик. Сила укрепляла мышцы, Ловкость делала движения точнее и быстрее, Восприятие помогало замечать детали. Но что должна была менять единица Харизмы: черты лица, голос, способность подбирать слова лучше или готовность окружающих придавать им значение? Меняла ли она меня, или мой образ в глазах других?

Я посмотрел на собственное отражение в тёмном стекле галереи. Худое лицо, впалые после болезни щёки, бледная кожа, тёмные волосы, лежащие на лбу чуть менее аккуратно, нежели утром. Никаких перемен, которые объясняли бы прирост Харизмы. Черты не стали правильнее, улыбка не обрела ослепительную силу из банера с рекламой стоматологической клиники, а подбородок не потяжелел и не выдвинулся вперёд.

Тогда что именно изменила эта единица? Голос стал увереннее, слова начали приходить вовремя, окружающие охотнее придавали им значение? Или прежние движения, паузы и выражения лица теперь складывались удачнее, хотя каждое по отдельности оставалось тем же? Проверить это на Марике, задавая ей вопросы о собственной привлекательности, было глупой затеей. Следовало расспросить отца, Хорна либо найти описание характеристик в учебном архиве.

В галерею вошёл Томас. Он остановился у дверей, дождался, когда мы обратим на него внимание, и поклонился с обычной сдержанностью.

— Господин Корбин, госпожа Марика, карета Вейров прибыла.

— Уже? — спросила Марика, и в её голосе мелькнуло легкое сожаление.

— Да, госпожа.

Оставить гостью искать дорогу через незнакомое крыло было нельзя, даже если госпожа Бертон помнила путь без подсказок.

— Я провожу вас.

Мы покинули зимнюю галерею вместе. Элина шла впереди и успевала рассказывать Марике о каждой двери, хотя за большинством находились кладовые, комнаты слуг и помещения, куда сестру не пускали. Госпожа Бертон бдительным призраком держалась на несколько шагов позади.

По дороге беседа вернулась к безопасным пустякам: Марика спросила, часто ли механические птицы нападали на гостей, а Элина заявила, что лишь на подозрительных.

У главного входа нас ждала Мира. Мать попрощалась с Марикой сердечно и ровно, будто глава Вейров не уехала раньше дочери после переговоров, способных изменить союз двух Домов. Она справилась о впечатлениях от галереи, пообещала прислать Элину с ответным визитом и напомнила, что девушка всегда будет желанной гостьей в доме Даллосов. Марика ответила с той же выученной теплотой, однако при упоминании новой встречи её взгляд на миг переместился ко мне.

Карета Вейров стояла у нижней ступени, её тёмно-зелёный бок блестел под серым небом, с позолоченной ручки свисала крупная капля. Возница в широком черном плаще придерживал лошадей, лакей стоял у дверцы, а над чёрными спинами вороных коней поднимался пар.

Я проводил Марику вниз. У открытой дверцы она слегка замедлилась, и я предложил руку. Её пальцы легли на мою ладонь легко, вес прикосновения едва ощущался сквозь перчатку. Марика опёрлась лишь на одно мгновение, поднялась по ступеньке и обернулась прежде, чем сесть.

— Благодарю за встречу и интересную беседу.

— Я тоже благодарен. Записи о сменных пластинах отправлю, как только найду их в архиве.

Марика кивнула и села.

Госпожа Бертон забралась сама (руку я благоразумно не предложил — даже у вежливости есть весовые границы) и устроилась напротив воспитанницы. Лакей закрыл дверцу, возница тяжело поднялся на козлы, и мы обменялись обычным коротким наклоном головы, не пытаясь продолжить разговор через стекло.

Карета тронулась, колёса зашуршали по мокрому камню и вскоре шорох растворился в городском шуме.

Элина оставалась на нижней ступени, пока Мира не положила ладонь ей на плечо и не развернула к дому, а я поднялся следом.

В холле я ещё сохранял прямую спину, на повороте коридора позволил плечам опуститься. Силы не закончились, голова не кружилась, однако весь день разом предъявил счёт: утреннее напряжение, осмотр Варрена, встреча с Вейрами, закрытые переговоры и разговор с Марикой. На лестнице пришлось замедлиться, все равно свидетелей торжественного восхождения наследника к спальне не осталось.

Я добрался до комнаты, закрыл дверь, пересёк ковёр и рухнул поверх покрывала, даже не сняв камзола. Несколько секунд лежал лицом вниз, уткнувшись лбом в сложенные руки и ощущая, как накатывает бессилие.

Вершитель судеб, борец за справедливость и человек, собиравшийся спорить с самой Короной, определять правила торговли между мирами и уничтожать рабство, лежал поперёк кровати, лицом в покрывало.

Чтоя вообще могу?!

У меня нет ни силы, ни собственного отряда, ни права самостоятельно пройти через Арку. Четыреста золотых лежат на счёте под надзором отца. В моём распоряжении только чужое тело, неделю назад с трудом выдерживавшее прогулку по коридору, и класс, существование которого приходится скрывать.

Четыреста двадцать семь золотых выглядели состоянием для подростка и мелочью рядом с доходом любого серьёзного предприятия. Содержание одной исследовательской бригады, снаряжение, разрешения, перевозка и работа специалистов потребуют сумм куда больше, чем все мои сбережения.

Я повернулся на бок и подтянул колени. Хотелось накрыться одеялом с головой и просто лежать, пытаясь переварить ощущение собственной ничтожности. Самонадеянность последних дней предстала передо мной без украшений: я увидел единственную запись из двенадцатого мира, узнал Землю и решил, что обязан изменить отношения между целыми мирами.

Нет, позыв достойный, но на каком основании я присвоил себе эту обязанность? Потому что знал устройство холодильника, помнил историю колониальных захватов и решил, что смогу объяснить местным купцам, что постоянные поставки выгоднее разового грабежа?

На Земле существовали государства с огромными армиями, с разведкой, привыкшие манипулировать сознаниями миллиардов людей. Здесь им в противовес существуют свои королевства, великие Дома и люди с классами, способными в одиночку вырезать воинскую часть.

И между ними я — пятнадцатилетний болезненный наследник провинциального Дома… который уже мысленно назначил себя посредником, законодателем и освободителем, ага. ЧТО. Я. МОГУ?

Тоскливые размышления прервал осторожный стук в дверь.

— Господин Корбин? До обеда осталось около четверти часа. Приказать подать еду сюда?

— Я спущусь, Томас. Благодарю.

Шаги слуги удалились. Я полежал ещё немного, затем протёр лицо ладонями и попытался посмотреть на собственные планы не с высоты желаемого результата, а с расстояния ближайшего шага. Так все выглядело не слишком тоскливо: всего через день после того, как я узнал о Земле, удалось заинтересовать Вейров. Это не гарантировало, что они примут участие, но хотя бы показывало, что я не один, что можно найти союзников и не тащить на себе два мира. Делигировать, ставить задачи.

— Поступать согласно статусу, — невесело улыбнулся я.

Сначала следовало наладить контакты с земными странами и показать, что торговля с добросовестными соседями выгоднее набегов. Затем понадобятся маршруты, склады, переводчики, договоры и люди, способные удерживать систему без моего ежедневного участия. Если запретить охоту за людьми сразу не удастся, придётся сделать её дорогой, опасной и губительной для законной торговли, чтобы против набегов выступили сами купцы. Кушать слона по кусочкам.

При мысли о «кусочках» вспомнился Лакнер. Встречу с владельцем типографии отец собирался провести еще вчера, но старик перенёс её на сегодняшний вечер, так ему было удобнее. Бюллетень был готов, исходные сведения собраны, публичная часть выводов очищена от семейных тайн. Если проект примут, мне достанется пятнадцать процентов чистой прибыли — тонкий золотой ручеёк и первый настоящий шаг к двенадцати тысячам, необходимым для ритуала.

Сар-мейнское укрепление должно усилить тело, резерв, поднять проводимость энергоканалов и ускорить дальнейшее развитие.

Я сел на кровати, снял помятый камзол и подошёл к зеркалу, разглядывая себя куда внимательнее. Из отражения смотрел тощий пятнадцатилетний мальчишка, которому даже упитанного кота пришлось бы поднимать обеими руками. Прирост Харизмы на одну шестую внешне не проявился: нос, скулы, цвет глаз и линия рта остались прежними. Возможно, окружающие воспринимали те же черты иначе; возможно, менялась не внешность, а способность пользоваться голосом, позой и выражением лица. Я по-прежнему не понимал, как Система меняет человека и где заканчивается усиление характеристики, а начинается обычный опыт.

Я вдохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул, успокаиваясь.

От моей тревоги положение не изменится. Земля все так же останется за двенадцатой Аркой. Корона не пересмотрит законы, а люди, зарабатывающие на набегах, не откажутся от прибыли из-за моего осуждения. Значит, не следует тратить силы на то, чего я пока не могу изменить. Нужно развивать класс, укреплять тело, накапливать деньги и влияние, учиться понимать людей и дела Дома.

Не всё одновременно. Сегодня мальчишке из зеркала всего-навсего требовалось убедить основного владельца типографии выпустить первый торговый бюллетень.

Интерлюдия

Марика стояла перед окном своей комнаты и следила, как дождевые капли скользят по стеклу. В доме Даллосов за окнами лежал сад: мокрые ветви, тёмные дорожки, каменная ограда, за которой город выдавал себя лишь далёким стуком колёс. Их особняк будто отступал от Лонбриджа на несколько шагов, оставляя между собой и остальным миром полосу земли, старых деревьев и тишины.

Из окон Вейров город скрываться не собирался. Дом стоял ближе к реке, на возвышении над торговыми кварталами. За стеклом теснились крыши складов, над ними поднимались корабельные мачты, крановые стрелы и сигнальные башни. Между зданиями блестели полосы мокрой мостовой, по набережной двигались крытые повозки, у ворот дальнего склада толпились грузчики, а на серой воде медленно разворачивалась широкая баржа. Дождь барабанил по навесам, стекал с черепичных крыш в медные желоба и рассыпался белой пылью под колёсами телег.

Марика приложила палец к холодному стеклу и проследила путь крупной капли. Та соединилась с двумя мелкими, ускорилась и исчезла за нижней рамой.

Теперь девушка верила, что последнее письмо действительно составил и написал Корбин, а не какой-нибудь сморщенный наставник. Его прежние послания были безукоризненны и пусты: пожелание здоровья, благодарность за книгу, замечание о погоде, вопрос, составленный так, чтобы ответ уместился в одну учтивую фразу. Марика долго считала, что жених не любит переписку. Теперь приходилось признать: он либо не умел, либо не желал говорить с ней.

Последнее письмо отличалось: Корбин обозначил собственные планы, признал пределы, задал прямой вопрос о её будущем и оставил возможность не отвечать. Сегодня он разговаривал схожим образом. Его ответы не были заранее выученными фразами о здоровье, долге и прекрасной погоде; замечая границу в разговоре он не отступал, а переходил на другие темы. С ним оказалось интересно.

Прежний Корбин так не умел, либо не хотел.

Марика помнила их встречи лучше, нежели, вероятно, помнил он сам. На семейных обедах Корбин выбирал место подальше от центра стола. На вечерах держался возле родителей либо находил человека, согласного долго рассказывать об учёбе, лошадях или предстоящих испытаниях. Собеседнику казалось, что юноша слушает с должным вниманием; в действительности он коротал время без необходимости говорить самому.

Вежливый, тихий, раздражавшийся при любом упоминании здоровья и лицея, но не грубый: для грубости требовалась решимость, которой ему недоставало. Селеста однажды сказала, что спокойного мужа будет легче направлять, а сдержанность со временем станет достоинством главы Дома. Марике такая оценка не понравилась. Удобного мужа себе девушка не хотела.

Сегодня вместо прежнего Корбина она встретила юношу, уверенно державшегося в центре беседы. Он не изображал решительность и уверенность с чрезмерным усердием мальчиков из её учебной группы и не пытался скрывать пробелы в знаниях. При разговоре о механизмах несколько раз спокойно признал, что не знает ответа, однако это не делало его ленивым недоучкой. Скорее Корбин сразу разделял то, что ему интересно от всего остального.

Он наблюдал за Марикой и выяснял, какие темы она поддержит, что заставляет её говорить свободнее, на каких словах она осторожничает. Проверял, понимает ли она устройство механизмов или пересказывает чужое объяснение, как относится к семейным обязанностям, что думает о балах. Подобное внимание следовало бы счесть настораживающим, однако Корбин не осматривал её как дорогую покупку и не пытался определить степень послушания. Он хотел составить собственное мнение, будто прежнего не существовало. Словно все прошлые встречи провёл во сне, а теперь проснулся.

Различие почему-то казалось девушке неожиданно важным и отзывалось под рёбрами осторожным теплом.

В коридоре послышались быстрые шаги. Кто-то из управляющих снова пробежал мимо двери, хотя служащие Вейров в жилой части дома обычно двигались бесшумно.

Суета началась вскоре после возвращения Селесты. Она не сменила платье и не отдохнула с дороги, а сразу прошла в кабинет супруга. Через несколько минут туда вызвали старшего управляющего диспетчерской конторы, затем казначея и секретаря, отвечавшего за переписку с торговой комиссией. Лорд Вейр отменил встречу с поставщиками из южного квартала и распорядился принести книги трёх совместных предприятий. Слуги старались сохранять обычные лица, однако бумаги носили слишком быстро, а двери закрывали слишком бережно.

Мать появилась в комнате Марики через полтора часа после её приезда, всё в том же платье цвета багрового вина. На воротнике по-прежнему поблёскивала серебряная цепочка рун, но одна прядь выбилась из причёски, а на пальце осталось пятно чернил. Селеста вошла без предупреждения, остановилась возле стола и несколько мгновений смотрела на дочь, подбирая вопрос.

— Хорошо провела время?

Марика закрыла книгу, которую всё равно не читала.

— Да. Мы поговорили с Элиной, затем Корбин пришёл в зимнюю галерею.

— Вот как…

Селеста прошла к туалетному столику и коснулась крышки шкатулки, хотя брать из неё ничего не собиралась.

— Твой жених, милая, оказался тёмной лошадкой. Я и подумать не могла… — женщина осеклась и закончила иначе. — Поддерживай с ним связь.

— Я так и собиралась.

Мать несколько раз кивнула.

— Хорошо, хорошо… Но прежде чем отправлять ему письмо с чем-нибудь серьезным, покажи, пожалуйста, его мне.

Просьба была сформулирована мягко и оставляла Селесте право самой определять, какие письма считать существенными. Марика могла возразить, спросить, относятся ли рисунки механизмов к семейной политике, или напомнить, что мать утром рассуждала о прямом общении будущих супругов. Ничего из этого не принесло бы пользы. Она лишь склонила голову, хотя мысленно определила для себя, что показывать переписку ни за что не будет.

Селеста поцеловала дочь в висок и ушла, оставив после себя лёгкий аромат духов.

Марика вернулась к размышлениям.

Перемена в Корбине могла иметь обычное объяснение. Тяжёлый откат после испытания, боль, слабость. После потрясений люди иногда становились серьёзнее, начинали ценить свое время, отказывались от прежних страхов или произносили то, что годами откладывали. Возможно, Корбин понял, что его жизнь вела в тупик, и решил изменить направление.

Но за несколько дней не учатся говорить так, как он говорил сегодня.

Оставались последствия магического срыва, или… Вот это «или» Марике не нравилось. Корбин мог попасть под чужое внушение. Возможно еще до отката, а он лишь позволил влиянию проявиться. Или же воздействие появилось во время лечения, когда сознание парня было ослаблено.

Существовали классы, способные менять восприятие, чувства и волю. Эмпаты усиливали привязанность или неприязнь. Иллюзионисты заставляли человека видеть несуществующее. Некоторые лекари работали с памятью, а специалисты по внушению могли вложить приказ так глубоко, что жертва принимала его за собственное решение. Марика знала об этом из общих уроков и страшных историй, которыми ученицы пугали друг друга после занятий. Ни уроки, ни слухи не позволяли судить, произошёл ли с Корбином подобный случай.

Подозрение не являлось доказательством. Однако и отбросить его без проверки она не могла, особенно если речь шла о человеке, с которым её собирались связать на всю жизнь.

Марика отошла от окна, взяла со стола ключ от семейного читального зала, накинула на плечи лёгкую шаль и вышла из комнаты.

Из делового крыла доносились приглушённые голоса, один раз резко звякнул колокольчик, затем мимо прошёл младший секретарь с папками, прижатыми к груди. Он поклонился, не замедляя шага.

Архив Вейров занимал нижние этажи квадратной башни над старым складским двором. Чем ближе Марика подходила, тем прохладнее становился воздух. Стены здесь были толще, окна уже, а вместо ковров на каменных плитах лежали узкие дорожки тёмного войлока. За обитой медью дверью начинался читальный зал с рядами шкафов, длинным столом и лестницами на колёсах.

Дежурный хранитель был занят, искал что-то между полок, но все-таки вышел ей навстречу. Господин Керран служил Вейрам дольше, чем Марика жила, помнил расположение каждой торговой книги и относился к читателям с превеликим терпением.

— Госпожа Марика. Какие материалы вам потребуются сегодня?

Если назвать то, что ее действительно интересует, к вечеру Селеста узнает не только разделы, но и порядок, в котором дочь открывала книги. Хранитель не был сплетником, но он был добросовестным служащим, а добросовестные служащие обычно докладывают о всяких странностях.

— Я хочу продолжить занятия по артефакторике и врачебному праву, — ответила Марика. — Мне понадобится общий указатель закрытой учебной части. Остальное найду сама.

— Я могу подготовить подборку.

— Благодарю, но я справлюсь сама. Не буду отвлекать вас от работы.

Хранитель кивнул и принёс тяжёлый указатель в кожаном переплёте, а потом удалился.

Марика осталась одна среди шкафов, запаха кожи и пыли.

Магические воздействия на разум находились сразу в трёх местах: врачебные последствия классовых навыков, преступления против воли и защита членов Дома. Рядом располагались труды о повреждениях памяти, нарушениях личности, ложных воспоминаниях и эмоциональных привязках. Марика отметила номера полок, затем перешла к книгам без магии — наставлениям о самовоспитании, изменении привычек, постановке речи, преодолении страха перед обществом и восстановлении характера после тяжёлой болезни. Ей требовались все разумные объяснения: чужое воздействие, последствия лечения, потеря части памяти, сознательная работа над поведением или обычная перемена человека, которому довелось увидеть близкую смерть.

Подборка выросла до девяти книг. Девушка перенесла всё к дальнему столу между шкафами, откуда ее не будет видно от входа. Подкрутила колесико в небольшой медной лампе, регулируя синее пламя. Поставила ее так, чтобы медный отражатель собирал свет на страницах. Девушка привыкла получать ответы на свои вопросы и новая загадка увлекала ее все сильнее.

Глава 5

Эдвин приближался к парадным дверям, возле которых я ждал его. На отце были тёмно-серый сюртук, дорожный плащ и чёрные перчатки; одежда подходила для деловой встречи, где следовало выглядеть состоятельным и собранным, но не напоминать гостям о фамильных церемониях. Я выбрал тёмно-синий камзол, серый жилет и лёгкое пальто, скрывавшее худые плечи.

— Готов?

Я кивнул.

Марсден распахнул двери, и мы вышли во двор. Низкие тучи закрывали небо сплошным серым слоем. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным.

Фамильная карета ждала у нижней ступени; на лакированном боку темнели капли, кучер сидел на козлах, а рядом с ним занял место караульный в синем сюртуке с серебряным кантом.

Отец жестом предложил мне садиться первым. Лакей подал руку, но опираться на неё я не стал:

— Спасибо, не нужно.

Я самостоятельно поднялся в салон, Эдвин устроился напротив. Дверца закрылась, колёса прошуршали по гравию и с глухим стуком выкатились за ворота.

Во время недавней поездки с Мирой всё внимание было сосредоточено на моём состоянии. Отец же не спрашивал, удобно ли мне сидеть, не проверял, не дует ли от окна. Он снял перчатки, расправил их на колене и несколько минут молча наблюдал за улицей.

Маршрут тоже оказался иным. Карета не повернула к театральной площади и кондитерскому дому Валье, а спустилась с западного холма в деловую часть Лонбриджа. Стены и заборы усадьб уступили место тесным каменным зданиям, конторам, мастерским и книжным лавкам. По мостовой двигались крытые повозки с углём и какими-то бочонками; на перекрёстке газетчик держал в руках свежие листы, громко оглашая последние городские события. Возле почтового двора посыльные разбирали вечерние связки писем.

Типография Лакнера находилась у старой Почтовой площади, куда свозили распоряжения комиссий, судебные объявления и городские новости, чтобы через несколько часов отправить их по лавкам и учреждениям уже в виде сотен одинаковых страниц.

Эдвин отпустил край занавески и повернулся ко мне.

— До типографии около двадцати минут, Корбин. Обсуждать сам бюллетень в дороге я не намерен: ты подготовил структуру, аудиторию и выводы, а Лакнер изучил присланный образец. Думаю, этого достаточно, повторение известных доводов пользы нам не принесет. Меня занимает другой вопрос, который я хотел бы тебе задать. Сегодня при Селесте ты заявил, что в двенадцатом мире живёт пять миллиардов человек. Ты назвал число весьма уверенно, причем использовал его при описании проекта, который теперь будут рассматривать два Дома.

Карета вошла в поворот. За окном прошли высокие стены банка, следом показался длинный фасад страховой конторы с каменными чашами весов над входом. Отец дождался, пока стук колёс на булыжниках сменится мягким шорохом по деревянному настилу.

— Я знаю, что на записи Хорна ты видел одну деревню, поля, дорогу и несколько местных механизмов. Коронные отчёты, доступные Даллосам, пока не содержат оценки населения, Хорн тоже тебе подобного числа не называл, я уточнил у него. Твои способности тоже не объясняют его происхождение: Анализ связывает имеющиеся сведения, но не создаёт знания из пустоты.

В голосе отца не было обвинения. Он разбирал мои слова с той же основательностью, с какой утром разбирал соглашение с Селестой Вейр.

— Я не требую раскрывать каждую догадку, возникшую благодаря твоему классу, однако сегодня я позволил тебе подкрепить репутацией Даллосов утверждение, источник которого мне неизвестен. Если число взято наугад, я должен узнать об этом сейчас. Если у тебя есть источник, о котором нельзя говорить открыто, мне требуется хотя бы понять, заслуживает ли он доверия. Скажи мне, откуда взялись пять миллиардов людей, Корбин?

Вопрос застал меня врасплох, но мне было не пятнадцать, чтобы отвечать растерянным мычанием. Ещё до того, как Эдвин задал вопрос, я задействовал Анализ.

Фокус: 12 → 11

Окружающий мир стал четким и ясным, как улица в сухой морозный день. Звуки разошлись по слоям: стук обода о камень, скрип кожаных ремней, дыхание лошадей, свист ветра возле оконной рамы, далёкий выкрик газетчика.

Память с готовностью раскрыла увиденную запись, разложила фрагмент за фрагментом. За пару секунд я прогнал всю запись в своих воспоминаниях: вновь прошёл по деревенской улице, осмотрел поля, дорогу, дома, инструменты и фабричные вещи. Искал карту на стене, лист с цифрами, название области, обрывок газеты, учебник — любое основание для оценки населения.

Ничего подходящего не нашлось. Но даже если бы нужная строка случайно попала в запись, возник бы более опасный вопрос: каким образом пятнадцатилетний Корбин Даллос прочёл письменность неизвестного мира?

Анализ перебирал версии, чтобы обосновать это число и отбрасывал их одну за другой. Развитая техника доказывала наличие промышленности, крупных производственных цепочек и системы перевозок, но не позволяла судить о населении ВСЕЙ планеты. Несколько машин могли принадлежать государству с десятками миллионов жителей или цивилизации, расселившейся по нескольким материкам.

Обработанные поля подтверждали высокую плотность населения в этой конкретной местности, но одна земледельческая область ничего не говорила об океанах, пустынях и других территориях, не попавших в запись.

Единообразие одежды, инструментов и бытовых предметов указывало на массовое производство, но связать его с пятью миллиардами тоже было невозможно. Даже порядок числа оставался гипотезой, а не выводом.

Можно было блефануть: сослаться на Анализ и заявить, что способность построила приблизительную модель. Но отец наверняка уже прочел все об Анализе, что нашлось в архивах, узнал пределы навыка и спросил бы, какие исходные сведения дали такой результат. Разумеется, повторить расчёт я не сумел бы.

Приписать число Хорну уже не удастся: отец сказал, что уже успел побеседовать с наставником.

Надёжного ответа не давал ни один путь. Поэтому, когда отец наконец задал вопрос, я отвел взгляд и слегка поморщился.

— Пять миллиардов, десять или один — какая разница, сколько людей там живет? Зато ты видел, как подействовала цифра на неё? Она решила, что у нас уже собраны сведения о мире, а проект опирается не на одну-единственную запись Хорна. Когда появится настоящее число тамошнего населения, сотрудничество успеет зайти достаточно далеко, чтобы из-за расхождения в цифрах никто не отказался от всей затеи.

Эдвин раздумывал пару секунд. Все еще работающий Анализ не обнаружил ни возмущения, ни нравственного осуждения. Хотя, честно говоря, читать мимику отца было сложновато даже моему навыку.

— Разница между одним и десятью миллиардами определит объём рынка, число необходимых маршрутов, цену разведки и внимание Короны, — наконец ответил Эдвин. — При одном значении мы готовим торговую экспедицию. При другом обсуждаем отношения с миром, население которого превосходит совокупное население всех доступных нам миров.

Он немного наклонился вперёд, и свет из окна лёг серой полосой на его сцепленные пальцы.

— Да, я видел реакцию Селесты, Корбин. И твой расчёт действительно сработал. Однако её потрясла не одна цифра: она увидела, что глава Дома Даллосов услышал её и не поправил собственного сына. С этого мгновения пять миллиардов стали не твоим личным предположением, а сведением, за которое отвечаю я. В том числе и крохотной долей репутации.

Отец говорил спокойно и размеренно, роняя слова, как тяжелые камни. Обычная отповедь позволила бы изобразить подростковое раздражение: слегка скривиться, внутренне огрызнуться, а потом неохотно буркнуть, что он придирается к удачному ходу. Но Эдвин не оставлял мне такого удобства: он терпеливо объяснял цену ошибки в той мере, которая для главы Дома имела значение, — в мере доверия.

— Если ошибка обнаружится после обоюдного вложения средств, Вейры не разорвут соглашение, здесь ты, вероятно, прав. Они поступят разумнее: они сохранят обнаруженную ложь и используют её в следующем споре о долях, расходах или доступе к информации. По мере роста цены выхода из проекта будет дорожать и их рычаг. Если бы ты сказал «Имеющиеся сведения допускают население, исчисляемое миллиардами», Селеста тоже непомерно удивилась бы, а мы сохранили бы возможность уточнить эту оценку.

Отец поднял перчатки с колена, провёл пальцами по коже и продолжил:

— Блеф допустим, если ты заранее знаешь, как выйти из ситуации без потерь, когда этот блеф обнаружат. Но сегодня твоим союзником был я, и ты своими словами меня немножечко подставил.

За окном возникли первые корпуса Почтовой площади. До типографии оставалось несколько минут езды.

— В предварительных бумагах я заменю число указанием на возможный миллиардный масштаб и отмечу отсутствие надёжной оценки. Думаю, исправление не привлечёт внимания, если сделать его до появления расчётов. Но впредь, я надеюсь, мы будем действовать вместе и не станем скрывать друг от друга такие вот рискованные ходы.

На этом отец закончил разбор. Я же отпустил Анализ, и ясность восприятия ослабла.

— Я понял свою ошибку, — чуть склоняю голову. — Прошу прощения за то, что сказал это, не посоветовавшись с тобой. Это были одни из моих первых серьёзных переговоров. В следующий раз выберу иную формулировку.

Эдвин принял извинение коротким кивком.

— Ты верно определил, на что следует надавить, увидел реакцию Селесты и изменил её представление о масштабе проекта, тут я тобой доволен. Проблема возникла лишь в том, что свое впечатление ты подал как точное сведение.

Отец говорил спокойно, без назидательной суровости. Он не запрещал рисковать, не требовал стерильной честности в торговых переговорах с «союзниками» и не делал вид, будто сам никогда не подталкивал человека к выгодному Даллосам выводу. Эдвин объяснял, как лгать легче и безопаснее, причём главным условием выставил не собственное одобрение, а согласованность людей на одной стороне стола.

Сомнительная нравственность урока не мешала ему быть полезным. Спасибо, отец, я это запомню.

Карета миновала почтовый двор. За окном уже виднелся вытянутый кирпичный корпус типографии с высокими окнами, дымовой трубой и крытым подъездом для грузовых повозок. До нас уже доносился размеренный грохот печатных машин.

— На Лакнера давить не нужно, — произнёс отец. — Селесте требовалось показать новый масштаб выгоды, но Лакнер-старший десятилетиями управляет типографией и не любит идеи, нарушающие налаженный порядок. Он приведёт настоящие расходы на бумагу, набор, правку и распространение, после чего предложит отложить пробный выпуск до удобного времени. Просто убеди его в достойности своей идеи. Я, конечно, как совладелец типографии, могу потребовать выделить машины для твоего проекта, но обижать Лакнера я не хочу. Нам нужно его участие, а не подчинение, так что постарайся. Я в тебя верю.

Карета прошла под аркой и остановилась у крытого подъезда. Лакей открыл дверцу; первым вышел Эдвин, за ним спустился я.

Низкие тучи по-прежнему держались над городом, но дождя не было.

Я забрал с сидения папку с расчётами и образцами бюллетеня. Уверенность в успехе предприятия держалась не на одном удачном доводе: предполагаемые расходы были не единожды пересчитаны, возможные возражения Лакнера предусмотрены, направления разговора я так же продумал. Лакнер мог заговорить о цене бумаги, загрузке наборщиков, сбыте, подписке или риске для репутации — к каждому его вопросу у меня имелся ответ.

Эдвин направился к входу, и я пошёл рядом.

Перед складским корпусом рабочие разгружали тюки бумаги, укрытые промасленной тканью. Конторщик с дощечкой отмечал каждый тюк, второй служащий разрезал обвязку и проверял края листов на сырость. При виде фамильной кареты несколько человек приветствовали Эдвина, но работа не остановилась.

Над массивными темными дверями висела потемневшая медная вывеска: «Лакнер и сыновья. Типографическое и издательское товарищество». Эдвин привычно толкнул ее, я с ловкостью больной мыши шмыгнул следом.

За входной дверью промышленный гул усилился. Пол едва заметно дрожал в такт печатным машинам. В воздухе смешались запахи свежей краски, влажной бумаги, масла и нагретого металла. Из производственного зала доносились удары прессов, стук наборных касс и короткие команды мастеров.

Навстречу вышел пожилой конторщик в тёмном жилете. На манжетах остались следы краски, за ухом был закреплён карандаш.

— Лорд Даллос и… господин Корбин?

— Верно. Не подскажете, где господин Лакнер?

— Господин Лакнер находится в расчётной комнате. Проводить?

Эдвин ответил кивком, и конторщик повёл нас вдоль внутренней галереи.

Отсюда открывался основной зал: наборщики работали за наклонными столами, печатники проверяли листы возле прессов, мальчишки-подмастерья переносили готовые стопки к сушильным рамам. На дальней стене висели образцы шрифтов, производственное расписание и доска текущих заказов.

Расчётная комната находилась над конторой. Звуки машин проникали и сюда, хотя обитые войлоком двери приглушали грохот до приемлемой пульсации. На длинном столе уже лежали мой образец бюллетеня, несколько газет, бумаги с пометками.

Лакнер-старший ждал у окна. Ему было около шестидесяти: плотная фигура, коротко подстриженные седые волосы, аккуратная борода и широкие пальцы человека, который, возможно, когда-то сам работал у печатного станка. Сюртук его был сшит из дорогой ткани, хотя на правом рукаве виднелось небольшое пятно чёрной краски, которое Лакнер не попытался прикрыть.

Мужчина обернулся на хлопок закрывшейся двери, обошел стол и с уважением приветствовал отца.

— Лорд Даллос, благодарю, что приехали лично.

После этого Лакнер перевёл взгляд на меня и приветствовал уже сдержаннее:

— Молодой господин Корбин. Ваш образец я прочёл дважды. Признаю, эта идея заслуживает разговора.

Эдвин занял предложенное кресло. По тому, что он устроился в отдалении, было ясно: начинать и защищать предложение предстоит мне.

Лакнер сел напротив и коснулся пальцем образца первого выпуска.

— Предлагаю начать с главного вопроса. Купец уже получает городскую газету, распоряжения комиссий и ценовые листы поставщиков. Зачем ему каждый месяц платить еще и за бюллетень?

Глава 6

Лучший первый ход был очевиден: ответить прямо и пока не раскрывать расчёты.

Я придвинул к хозяину типографии образец и указал на раздел, где изменение складского тарифа, задержки нескольких грузов и новые требования страховщиков сходились в общий вывод.

— Купец станет платить не за новости, господин Лакнер. Газета сообщит ему об изменении тарифа, комиссия опубликует новые правила, поставщик пожалуется на задержку груза. Мы отберём сведения, проверим их, покажем связь и объясним, каких последствий ждать через неделю или через месяц. Наш читатель покупает возможность принять решение до того, как чужое распоряжение ударит по его складу, договору или оборотным деньгам. Иными словами, он получает работу, ради которой иначе пришлось бы содержать собственного специалиста, способного ежедневно читать ведомости, сопоставлять цены и задавать нужные вопросы.

Лакнер перевёл взгляд на отмеченный абзац, хотя страницу знал уже достаточно хорошо. Его широкий большой палец лежал возле поля с моими пометками; в углублениях возле ногтя темнела въевшаяся краска.

Я не стал пересказывать содержание соседних разделов и напомнил о том, что он сам невольно выдал первой репликой.

— Вы сами сказали, что прочли образец дважды: значит, там уже нашлось нечто, ради чего стоило вернуться к началу. Если среди ваших нынешних изданий есть лист, который не только сообщает факты, но и объясняет их последствия для дела, покажите его мне. Если такого листа нет, выходит, мы обсуждаем свободное место на рынке.

Эдвин сидел у торца стола, положив перчатки рядом с креслом. Отец оставил мне весь разговор, а сам наблюдал за хозяином типографии с холодным спокойствием.

— Да, образец удержал моё внимание, — признал Лакнер. — Я закупаю бумагу, завишу от перевозчиков, выполняю заказы Домов и слежу за решениями комиссий. Ваш предполагаемый читатель мне хорошо знаком: значительную часть дня я сам задаюсь теми же вопросами. Однако здесь мы переходим к подписке, о которой вы упомянули. Первое чтение и шестой оплаченный выпуск разделяет слишком уж большое расстояние, господин Корбин. Большинство новых изданий погибает после двух-трех неудачных выпусков. Сейчас покажу…

Он поднялся, подошёл к невысокому шкафу и вынул с нижней полки две тонкие подшивки. Одна была стянута выцветшим зелёным шнуром, другая заключена в картонную обложку, когда-то синюю, а теперь выгоревшую до цвета дождевой тучи. Обе Лакнер положил на стол поверх свежих газет.

— За тридцать лет мы печатали два деловых издания, авторы которых обещали примерно то же, что сейчас обещаете вы. «Лонбриджский торговый лист» собирал цены, распоряжения комиссий и сведения о прибывающих грузах. Первый тираж разошёлся превосходно, второй тоже принёс прибыль, а к пятому номеру половина подписчиков исчезла. Одну копию покупала целая контора, писцы переносили нужные строки в свои книги, после чего лист передавали партнёрам. Пока выпуск добирался до дальних складов, часть цен успевала измениться, а за оставшиеся сведения купцы не желали платить каждый месяц.

Лакнер развязал зелёный шнур. Верхний лист был испещрён таблицами, составленными мелким шрифтом, а на полях сохранились коричневые следы пальцев. Подшивка выглядела добротно и бесполезно: аккуратная могила издания, которое когда-то тоже собиралось повлиять на городскую торговлю.

— «Обозреватель арочных рынков» выбрал иной путь. Там печатали выводы и прогнозы, а не перечни цен. Оно продержалось дольше, пока три уверенные и увы, ошибочные рекомендации не привели своих читателей к убыткам.

Он припечатал ладонью обе подшивки.

— Такие проекты гибнут между четырьмя требованиями. Сведения должны оставаться свежими, проверенными, полезными определённому читателю и достаточно ценными, чтобы за новые от того же источника решали заплатить снова.

Внизу сменился ритм машин. Несколько тяжёлых ударов прошли через пол, потом механизм зашуршал ровнее, и стекло в шкафу перестало позвякивать.

Лакнер откинулся на спинку кресла. Если он и отнесся ко мне со снисходительностью, то сейчас ее уже не осталось: завязавшийся между нами диалог показал, что перед ним сидит не юный наследник, которому следовало дать высказаться из уважения к его отцу, а человек, собиравшийся вложить деньги в знакомую ему ловушку.

— Ваш образец хорош, господин Корбин, и перекликается с некоторыми моими мыслями. Но меня тревожит не первый номер. Что заставит купца заплатить за четвёртый, когда новизна бюллетеня исчезнет, один из прогнозов не оправдается, а те, что будут покупаться, пойдут по рукам?

Пока он говорил, ответ успел выстроиться вокруг его возражений. Лакнер не опроверг идею бюллетеня, а перечислил условия, без которых она не переживёт первых месяцев.

Мне оставалось перестать считать каждого читателя покупателем отдельного бюллетеня.

— Вы описываете положение, при котором мы продаём экземпляры людям, — сказал я, и Лакнер кивнул. — Я предлагаю продавать подписку предприятиям. Торговая контора, мастерская, страховое общество или управление какого-либо Дома могут оплатить доступ к изданию. В него войдет основной выпуск с доставкой и срочные дополнения между установленными датами, если появляется какое-либо распоряжение, способное изменить прежний вывод. Отдельные копии предприятие получит по сниженной цене — так им не придется переписывать бюллетени, они сразу возьмут с десяток — для управляющего, счётной комнаты и прочего.

Лакнер опустил взгляд на старую подшивку, и я коснулся пальцем таблицы с перечнем прежних подписчиков.

— Если один номер прочтут десять служащих одной конторы, девять продаж не исчезнут: у нас с самого начала был один клиент. Издание выполнило назначение для предприятия, которое заплатило за своевременные сведения. Передача выпуска от предприятия какому-либо партнёру тоже не обязательно причинит вред. Партнёр, во-первых, увидит его позднее, во-вторых, не получит срочных листков и не сможет рассчитывать на доставку. Зато он узнает о бюллетене. Для нас это знакомство с будущим подписчиком, для будущих рекламодателей — дополнительное распространение.

— И сколько таких читателей вы пообещаете рекламодателю? — спросил Лакнер. — Десять человек на экземпляр, двадцать или пятьдесят, если понадобится поднять цену за полосу?

Вопрос прозвучал сухо и без любопытства. Судя по едва заметной складке возле рта, ответ он уже слышал от других издателей и заранее не одобрял.

— Ни одного выдуманного читателя. В расценках будет указано число оплативших организаций и их состав: торговые дома, перевозчики, мастерские, страховщики, владельцы складов. Для поставщика арочных материалов сотня предприятий, принимающих решения о закупках, ценнее тысяч прохожих, читающих городскую газету ради судебной хроники. Партнёры, которым передали чужой экземпляр, увеличат охват, но брать деньги еще и за них мы не сможем, поэтому учитывать не будем.

Морщина возле рта разгладилась. Лакнер коротко кивнул, признавая, что хотя бы эту дыру я увидел заранее.

— При этом регулярный выпуск должен окупаться именно подписками, — продолжил я. — Рекламные деньги дадут дополнительный доход, когда бюллетень станет популярен и позволят расширить сбор сведений, однако существование бюллетеня не будет от них зависеть. Тогда отказ крупного заказчика не заставит выбирать между независимостью и следующим номером.

— Хорошее намерение, — заметил хозяин типографии. — Осталось найти подписчиков, готовых оплачивать вашу независимость.

— Для этого не требуется просить их поверить обещаниям. Первый выпуск я оплачу из собственных средств и отправлю бесплатно трёмстам выбранным городским предприятиям как пробный. Вместе с ним читатель получит предложение оплатить три следующих номера. Работа продолжится лишь в том случае, если к установленному сроку мы соберём нужное число платежей. Если нет — оплаченные выпуски я составлю сам, оплачу распечатку и разошлю тем, кто оплатил подписку, но на этом все.

Я раскрыл папку и достал заготовленный подписной лист. В верхней части стояло название издания, ниже располагались поля для предприятия, адреса доставки, числа дополнительных экземпляров и подписи человека, имеющего право распоряжаться деньгами. Формулировку о продлении я оставил пустой: до появления настоящего спроса обещать полугодовую подписку было рано.

— Первый номер проверит настроенность людей покупать бюллетень, оплата подписки на следующие три — готовность купить четвёртый. За три месяца мы покажем регулярность наблюдений, пользу наших справочных разделов и качество выводов.

Лакнер потянул к себе подписной лист. Я же продолжил:

— Было бы неуважением утверждать, что вы ничем не рискуете. Новый макет займёт время наборщиков, заказ нарушит привычное расписание, а на последней странице будет стоять имя вашей типографии. Полная оплата не вернёт потраченных часов и не защитит ваше имя, если выпуск окажется составлен небрежно. Поэтому первый номер и обозначается как пробный, редакционная ответственность остаётся на мне, а «Лакнер и сыновья» указываются как изготовитель, не ручающийся за выводы. Подготовку макета, настройку работы и время мастеров я оплачу по вашему обычному тарифу. Если испытание завершится успешно, условия постоянной печати мы обсудим с вами.

Тяжёлые пальцы перестали отбивать по столешнице неслышный счёт. Несколько мгновений Лакнер изучал меня поверх подписного листа, затем повернул его боком к свету, будто проверял бумагу на скрытый изъян.

— Подписка предприятия… так еще никто не делал, но выглядит это разумно. Один основной экземпляр на контору можно заложить в расчёт, а дополнительные копии обойдутся людям куда дешевле, чем если они начнут печатать их сами. Хм… Ещё одно условие, касательно моего имени. Надпись о редакционной ответственности защитит меня в договоре, но не в разговорах купцов, молодой господин. Я не намерен решать, верно ли вы истолковали изменение тарифа, однако потребую подтверждения исходных сведений. Если бюллетень приписывает комиссии несуществующее распоряжение, ссылается на выдуманную цену или скрывает оплату статьи заинтересованным Домом, знака моей типографии на таком листе не будет.

Эдвин остался неподвижен и не выразил возражений. Условие давало владельцу право проверять основу публикации, не позволяя управлять выводами, и защищало предприятие от подлога, на который никто за этим столом не собирался идти.

— Вы получите копии открытых распоряжений, ценовых сводок и иных материалов, на которые ссылается текст, — кивнул я. — Обезличенные данные Дома будут подтверждаться отцом или назначенным им человеком. Если источник нельзя показать, мы либо опишем его границы и степень надёжности, либо не станем строить на нём рекомендацию. Дополнительные материалы будут отмечаться отдельно и не попадут в аналитическую часть.

Лакнер взглянул на Эдвина, и отец подтвердил коротким кивком мои слова.

— Тогда я согласен. Пробный номер за ваш счёт, после него три выпуска по предварительно оплаченной подписке предприятий. Продолжим работу лишь при достижении порога, который покрывает выпуск без рекламы. Теперь давайте сравним расчёты, господин Корбин.

Он убрал старые подшивки к краю стола. На освободившееся место легли два листа: мой, исписанный ровными строками, и его, покрытый мелкими цифрами, стрелками и исправлениями. Исходные условия совпадали: триста пробных экземпляров по двенадцать страниц, подписной лист, адресная доставка выбранным предприятиям и никаких случайных стопок на прилавках газетчиков.

— Семнадцать золотых, — назвал я итог.

— Двадцать восемь, — отозвался Лакнер и повернул ко мне свою смету.

Четыре золотых не прятались в завышенной цене бумаги или в округлении прибыли. Лакнер провёл ногтем по первым строкам и объяснил, что при настройке машин часть листов неизбежно уйдёт на приладку, выравнивание краски и проверку оттиска. В первом тираже производственный брак будет выше обычного: таблицы, тонкие разделительные линии и мелкие цифры требовали точной подачи бумаги. Я считал только листы, которые читатель получит в конверте, и недооценил отходы (а еще ни я, ни он изначально не включили дополнительные экземпляры для компаний).

Владелец, со своей стороны, заложил три круга корректуры и полную перестановку таблиц после каждого исправления. Такие условия подходили автору, который приносит разрозненные записи и меняет половину страницы, увидев её в печатной форме. Я обязался передавать сведения по установленному образцу: название раздела, объём, готовая таблица, источник и место для примечания.

Число проверок сократили до двух. Первая исправит ошибки набора и очевидные несоответствия, вторая подтвердит окончательный текст; всё, что я захочу переделать позднее, будет оплачено отдельно.

На доставку я, напротив, отвёл лишнее. Типография много лет пользовалась одной конторой посыльных, ежедневно отправлявшей судебные объявления, газеты и ведомственные листы, поэтому платила ниже обычного тарифа. Зато в моей смете отсутствовал конторщик, которому предстояло принимать подписные ответы, проверять платежи, вести перечень предприятий и отмечать просьбы о дополнительных экземплярах. Без такого человека часть заказов затерялась бы между редакционными бумагами.

Мы прошли обе сметы строка за строкой. Серый дневной свет смещался по столу, выхватывая то блеск латунной чернильницы, то продавленные пером борозды на бумаге. Лакнер считал в уме и записывал только результаты; я дважды сверился со своими заметками, а Эдвин наблюдал, не подсказывая, где мой опыт уступает знанию человека, десятилетиями работающего на этом месте.

Когда последние исправления заняли свои места, обе колонки сошлись.

— Тридцать два золотых, — подвёл итог владелец. — Предельная стоимость при согласованном объёме.

В эти деньги входили бумага с производственным запасом, набор, два круга корректуры, печать, краска, складывание, подписные листы, адресная доставка, работа конторщика и обычная прибыль типографии. Тридцать два золотых составляли заметную долю среди моих четырёхсот двадцати семи, но даже потеря всей суммы не закроет мне дорогу к следующей попытке.

После пробного тиража расход на один номер будет ниже. Расположение разделов, шрифты и основные таблицы в любом случае сохранятся, бесплатные экземпляры перестанут быть бесплатными, а конторщик перейдет от сбора заявок к ведению постоянного списка.

А еще смета Лакнера включала оплату человека, который будет собирать открытые сведения, проверять даты городских ведомостей и готовить первичные выписки из них. Я собирался выполнять эту работу сам, но хозяин типографии отказался строить издание на свободном времени пятнадцатилетнего наследника.

— Вы вернётесь в лицей, заболеете, уедете или займётесь делами Дома, — сказал он. — Бюллетень не должен исчезать каждый раз, когда у вас меняется распорядок, молодой господин. Вы, как редактор, можете быть незаменимы при составлении выводов, но вам нужен человек, который будет держать руку на пульсе событий.

С этим спорить я не стал.

Окончательную стоимость печати и распространения регулярного номера установили в семнадцать золотых: следовательно, три выпуска после первого потребуют пятьдесят одну монету. Подписка предприятия на три месяца вперед должна будет стоить полторы золотых монеты: в сумму будут входить три основных номера (и десять копий каждого), доставка и краткие срочные листки, если новое решение комиссии или внезапное закрытие маршрута поменяет опубликованную рекомендацию.

— Продолжение начнётся после сорока оплаченных подписок, — предложил я. — Пятьдесят одна монета уйдет на три выпуска, еще девять останутся на срочные листки и непредвиденные расходы.

Лакнер пересчитал итог, задержал перо над строкой производственного запаса и согласно кивнул.

— Идет. Если к установленной дате платежей не хватит, проект закрывается без новых обязательств.

Основная договорённость была достигнута. Хозяин типографии посыпал свежие строки мелким песком, стряхнул его в латунный лоток и потянулся за календарём, чтобы выбрать день передачи рукописи. Я смотрел на его руку, на въевшуюся краску и на название предприятия, выбитое на кожаной папке: «Лакнер и сыновья». И ловил себя на мысли, что Даллосам принадлежат три восьмых типографии. Эта доля приносит прибыль, открывает отчётность и позволяет участвовать в крупных решениях…, но пять восьмых оставались у семьи, чьё имя стояло над дверью.

Покупка Даллосами ещё одной восьмой создала бы равенство. А две восьмых, купленные у Лакнера, создали бы весьма хорошую картину: тогда у Даллосов оказалось бы пять долей, у Лакнеров осталось бы три. Мы получили бы право утверждать годовой бюджет, выбирать руководство, расширять газетное направление и запускать постоянные издания без согласия второго владельца.

Политическая ценность типографии могла однажды превысить доход от печати. Типография давала надёжный выпуск объявлений, справочников, газет и любых сведений, которые Даллосы сочтут нужным донести до города. Заодно контроль над предприятием помешал бы какому-нибудь сопернику нарастить здесь влияние.

Узнать границы допустимого можно было одним вопросом.

— Господин Лакнер, у меня остался один-единственный вопрос. Простое любопытство, если позволите. Оно не относится к сегодняшнему соглашению и не является предложением Дома. Если ваша семья когда-нибудь решит продать часть своей доли, готовы ли вы сперва обсудить это с Даллосами?

Перо остановилось над календарём. Владелец медленно поднял голову; его взгляд перешёл с меня на Эдвина, а пальцы сомкнулись вокруг рукояти плотнее.

— Предложения со стороны Дома сейчас нет, — спокойно уточнил отец. — Корбин обозначил личный интерес.

Напряжение в лице Лакнера ослабло, хотя сам вопрос ему не понравился, судя по нахмуренным кустистым бровям.

— Вы понимаете, какую долю потребуется купить Даллосам для контроля? — поинтересовался Лакнер, не отводя взгляда.

— Одна восьмая разделит голоса поровну и создаст тупик. Для большинства нужны две: тогда у Даллосов будет пять восьмых.

— Вы посчитали верно, поэтому отвечу без обходных формулировок. Долю, передающую вашему Дому управление моим предприятием, я продавать не намерен. Я посвятил типографии тридцать шесть лет и не желаю получать жалованье управляющего в деле, которое носит моё имя. Равное разделение меня тоже не устраивает: четыре восьмых у каждой стороны породят разногласия по каждому важному вопросу. Продажа еще меньшей части возможна, но только если предприятию в будущем понадобится капитал для расширения. Не ради выплаты семейных долгов и не по чужой прихоти, а под определённую машину, новое помещение или направление с понятной доходностью. Но при любой такой сделке, пока я жив, буду настаивать чтобы моя семья сохранила большинство частей. А что касается вашего вопроса: я не продам долю постороннему Дому, не уведомив нынешнего совладельца. Собственно, я так же не смогу провести торги без вашего участия.

Для вопроса, заданного без подготовленного предложения, ответ оказался полезным. Контрольный пакет Лакнер не отдаст, равенства не допустит, зато допускал продажу небольшой части в будущем ради расширения и заранее обещал сообщить о появлении стороннего покупателя.

Эдвин коротко кивнул. Возможно, опасался, что я наломаю дров:

— Такого ответа достаточно, я благодарю вас за прямоту.

Лакнер поставил дату рядом с условиями пробного выпуска, промокнул подпись и убрал лист в тёмную папку. Встреча завершилась без попытки смягчить отказ любезностями. Он проводил нас до лестницы, где грохот машин вновь обрёл полную силу: под ногами дрожали ступени, из производственного зала тянуло маслом и нагретой краской, а над сушильными рамами колыхался тёплый воздух. На дальней линии пресс раскрыл тяжёлую чёрную раму, печатник вложил чистый лист, и через несколько ударов тот лёг в стопку уже покрытый ровными рядами букв.

Мы спустились в контору и сели в карету.

Эдвин некоторое время смотрит в окно. Я же не намерен сидеть в тишине и хочу узнать еще кое-что.

— Отец? Я хочу понять, как действует Харизма. Сила укрепляет тело, Ловкость помогает управлять движениями, а результат Харизмы трудно отделить от обычного разговора. Что именно меняет характеристика?

Эдвин переводит взгляд на меня.

— Сильно она выросла?

— С шести до семи. Она меняет внешность, верно?

Эдвин рассматривает моё лицо, положение плеч и руки, спокойно лежащие на коленях.

— Внешность? Нет, харизматичным может быть и не слишком красивый человек. Харизму часто сводят к обаянию или умению понравиться, но каждое из этих понятий охватывает лишь один способ её применения. Командир, которому подчиняются во время боя, строгий судья, вызывающий доверие лекарь и удачливый соблазнитель могут обладать развитой Харизмой, но применяют они ее по-разному.

— Тогда что у них общее?

— Они умеют создавать нужное впечатление и удерживать его. Когда ты хочешь показать уверенность, тело не выдаёт сомнение беспокойными пальцами, сбившимся дыханием и неверно выбранной паузой. Когда намерен проявить участие, взгляд и голос не делают его похожим на формальную любезность. Если тебе нужно привлечь внимание людей в комнате, они замечают начало твоей речи и что-то, сидящее внутри каждого из них, говорит: «послушай, тебе следует это выслушать! Здесь есть что-то важное».

Дальше Эдвин разделил действие характеристики на три связанные части.

Первая относится к подаче: голосу, дыханию, осанке, выражению лица, взгляду и ритму речи. Система помогает согласовать все это с намерением. Она не даёт готовых слов, но снижает число случайных телесных сигналов, противоречащих сказанному. Вторая часть связана с восприятием собеседника. Развитая Харизма помогает замечать, когда человек утратил интерес, почувствовал давление, готов согласиться или ждёт возможности возразить. Это не чтение мыслей; человек просто лучше замечает доступные признаки и интерпретирует их. Третью часть исследователи называют «весом присутствия». Чем выше Харизма, тем лучше система облегчает удержание чужого внимания и придаёт выраженным эмоциям человека дополнительную убедительность. Люди лучше запоминают слова, серьёзнее относятся к позиции говорящего и охотнее дают ему время для объяснения.

— Ты же говорил, что она не воздействует на чужой разум?

— Не в том смысле, который подразумевает Кукловод или иной запрещённый класс. Харизма не создаёт приказа внутри чужой головы и не отнимает способность отказаться. Собеседник сохраняет свои интересы, убеждения, память и волю. Характеристика помогает тебе быть услышанным, но решение принимает все-таки собеседник.

Эдвин касается пальцем сиденья, отмечая границу между способностью и результатом.

— Ты не убедишь купца принять разорительную для него сделку, если он понимает ее невыгодность. Не заставишь человека забыть старую вражду одной улыбкой. Не получишь доверия после десятка раскрытых обманов. Высокая Харизма позволяет полнее использовать хороший довод, репутацию или подходящий момент. Не больше… но и не меньше, как бы странно это ни звучало.

Эдвин упоминает утренние переговоры:

— Число о населении двенадцатого мира произвело сильное впечатление на Селесту в том числе благодаря Харизме, пусть она у тебя и невелика. Она помогла тебе высказать выдуманный факт уверенно, и окружающие ощутили эту уверенность.

— Хорошо… И все-таки спрошу еще раз: то есть, внешность она не меняет?

— Черты лица от единицы Харизмы не перестраиваются. Но меняется то, как человек ими пользуется: положение головы, чтобы ты не пялился в пол при разговоре, привычное напряжение мышц, направление взгляда, дыхание и голос. Улучшение может сделать его привлекательнее для окружающих, хотя нос, глаза и подбородок останутся прежними. Хорошая одежда и уход за собой дадут характеристике действовать лучше, но сами по себе не сделают человека харизматичнее.

Этим объясняется совершенно прежнее отражение, которое я рассматривал после разговора с Марикой. Лицо не изменилось. Вероятно, иначе стала работать мимика, что невозможно было заметить, рассматривая в зеркале свое неподвижное лицо.

— Что даёт переход с шести до семи?

— На твоём уровне изменения невелики по отдельности. Ты легче сохраняешь зрительный контакт, увереннее выдерживаешь паузу, реже теряешь выбранный тон из-за неожиданного вопроса. Собеседнику легче понять, когда ты серьёзен, когда предлагаешь компромисс и когда действительно заинтересован в его словах. При этом ты не получаешь мастерства придворного переговорщика. Характеристика увеличивает возможности, а опыт учит ими пользоваться... А вообще, ты слышал поговорку «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать»? Объяснение останется неполным, если ты никогда не ощущал развитую Харизму, направленную на себя. Моя характеристика равна семнадцати. Обычно я использую малую часть её возможностей или не использую ее вовсе. Сейчас я перестану её сдерживать.

Преображение происходит мгновенно. Отец не меняет позы и не совершает ни одного заметного жеста. Те же резкие черты лица, тёмный сюртук, собранные назад волосы и прямая спина. Исчезает абсолютная безэмоциональность. Взгляд Эдвина наполняется теплом и сосредоточенным вниманием. Лицо оживает: небольшое движение бровей, едва обозначенная улыбка и поворот головы начинают сопровождать каждое слово. Голос становится невероятно глубоким, мягким и выразительным. И эта перемена настолько неожиданна, что захватывает все мое внимание. Город за окном, стук колёс и голоса с улицы продолжают существовать, но утрачивают значение.

— Корбин, сегодня ты вошёл в типографию и предложившим новое дело человеку, который наблюдал провалы подобных проектов десятилетиями. Ты не отступил перед его опытом, не стал защищать каждую первоначальную мысль и признал риски, которые не мог устранить. В результате Лакнер согласился вложить в твой замысел время своих людей и имя предприятия.

Каждое слово попадает точно в цель. Отец не льстит и не преувеличивает, однако его одобрение приобретает вес, которого я раньше от него не слышал. Отец чуть наклоняется ко мне, и этот жест выглядит очень доверительным.

— Ты допустил ошибки на переговорах с Селестой, но понял их, ты молодец. Ты подготовился к разговору с Лакнером и применил полученный урок, и я вижу твои усилия, Корбин. Я доволен тобой и хочу продолжать работать вместе. Вместе мы многого достигнем.

От этих слов и от того, как и кем они сказаны внутри поднимается сильное и болезненно приятное чувство. Хочется немедленно пообещать, что я оправдаю доверие, подготовлю следующий выпуск, заработаю деньги и стану наследником, которого отец никогда не будет стыдиться. Его ожидания уже не воспринимаются внешним требованием; разум сам начинает искать способы сделать их собственными.

При этом я сохраняю способность размышлять. Могу отвернуться, возразить или напомнить себе, что Эдвин намеренно воздействует на меня. Свобода не исчезла, однако и любое несогласие теперь требует осознанного усилия.

— Теперь представь, что вслед за похвалой я предложу отдать мне управление бюллетенем, отказаться от своей доли и заняться учёбой, правильно это аргументировав. Я мог бы объяснить, что защищаю тебя от перегрузки, сохранить тот же голос и заверить, что горжусь твоей готовностью довериться моему опыту. И ты бы мог предпочесть довериться.

Он прав, я уже чувствую, насколько легко благодарность за признание связалась бы с желанием уступить ему.

— Доводы остались бы слабыми, — продолжает Эдвин. — Наше соглашение не изменилось, а твой труд не утратил ценности. Однако отказ показался бы неблагодарностью. Ты начал бы помогать мне убеждать тебя.

Харизма исчезает из его голоса.

Тепло во взгляде гаснет, лицо возвращается к холодной неподвижности. Передо мной опять сидит сдержанный, трудночитаемый глава Дома, которого я считал безэмоциональной глыбой льда.

Разница ошеломляет. Теперь становится ясно, что знакомая холодность Эдвина не является отсутствием эмоций, это результат постоянного контроля.

— Я не вкладывал в Харизму ни единого балла, я не способен убрать характеристику или снизить ее, — объясняет отец. — Часть её действия сохраняется в любом разговоре. Поэтому я держу лицо неподвижным, говорю ровно, редко использую жесты, не приближаюсь к собеседнику без необходимости. Но даже эта маска создается с помощью Харизмы, как это не удивительно. Она помогает мне создать абсолютно точное впечатление человека, чьи эмоции не участвуют в решениях. Иногда это впечатление неверно, но оно позволяет окружающим спорить со мной, не опасаясь, что вместе с моим доводом им придётся преодолевать моё расположение или разочарование. При семнадцати единицах обычная просьба главы Дома легко воспринимается приказом. Слуга может согласиться со мной до того, как оценит собственные возможности. Управляющий скроет возражение, поскольку не пожелает терять моё одобрение. Младший партнёр может принять невыгодное условие, а позднее убедит себя, что сам счёл его разумным. Особенно опасно применять такую силу к детям, подчинённым, должникам и людям, находящимся в страхе. Их право не согласиться со мной и без того ограничено положением и возрастом. В молодости я считал развитую Харизму преимуществом, которое глупо оставлять без применения. Мира объяснила мне ошибку. После одного спора она сказала, что согласилась со мной, но не может определить, было ли согласие её собственным. Это не было обвинением в использовании навыка, и я тогда не использовал Харизму сознательно. Но мне хватило характеристики, моего положения и желания победить в разговоре.

Эдвин говорит о случившемся с привычной сухостью.

— С тех пор я предпочитаю недополучить согласие, а не обнаружить, что окружающие разучились мне возражать. Глава Дома, которому сообщают лишь приятное, будет жить в вымышленном мирке. Среди людей на верхах хватает харизматичных личностей, попросту невозможно общаться с множеством властьдержащих людей и не повысить характеристику хотя бы до пятнадцати. Но используют ее редко как раз по описанным мной причинам. Вдобавок никому не хочется прослыть человеком, который манипулирует другими с помощью харизмы, это сильно запятнает репутацию.

Он ненадолго задерживает на мне взгляд.

— Сегодня я показал тебе правду. Я действительно доволен твоей работой и действительно хочу продолжать её вместе. Но истинность слов не отменяет давления, с которым их можно произнести. Запомни собственное желание немедленно заслужить новую похвалу, хорошенько запомни, Корбин. Так действует подавляющая Харизма, когда её обладатель не оставляет собеседнику даже пространства для собственных мыслей.

За окном появляются заборы и стены усадьб нашего квартала.

— По мере роста характеристики ты научишься делать людей спокойнее, смелее, откровеннее и восприимчивее к твоим предложениям, но будь осторожнее с этим.

Отец вновь становится тем Эдвином, которого знает семья: сдержанным, ровным и внешне безэмоциональным. Только теперь эта маска уже выглядит для меня именно маской. Теперь я знаю, что за ней скрывается человек, который способен заполнить своей Харизмой любой разговор в любой компании и каждый день сознательно этого не делает. Даже когда мы с ним ругались в его кабинете, Эдвину было достаточно пару предложений, произнесенных с соответствующей Харизмой, чтобы переубедить меня, но отец не обратился к этому преимуществу.

Глава 7

Вот и настал день, которого я долго ждал.

Лицейский сюртук висел на спинке кресла, вычищенный до тёмно-синего блеска и заново подогнанный портным.

За время болезни я потерял около пяти килограммов (хотя и прежде не мог похвастаться крепким телосложением). Плечи прежнего сюртука обвисали, а воротник позволял просунуть под него два пальца, не расстёгивая застёжек. Портной убрал лишнюю ткань со спины и боков, сохранил серебряную окантовку и знак учебной группы на груди.

На низком столике ждала ученическая сумка из коричневой кожи. Я вчера вечером сложил в неё две общие тетради, записи по пропущенным занятиям, учебник по строению энергетических каналов, сборник задач по расчёту экспедиционных запасов, пенал с письменными принадлежностями и кошель, где лежали несколько серебряных монет и горсть меди.

Заключение Варрена разрешало теоретические занятия и присутствие на упражнениях в качестве наблюдателя, так что не стоит беспокоиться, что меня, к примеру, вызовут отработать прием в паре.

После сна Фокус восстановился полностью. Расходовать его в лицее без нужды я не собирался. Анализ, конечно, мог разобрать чужие слова, связать мелкие реакции и подсказать, где человек говорит одно, а готовится сделать другое, однако все это могло заменить обычное наблюдение. Так что Фокус пусть останется на самый крайний случай, где его расход будет действительно оправданным (и не слишком явным, показывать свой класс я не собираюсь).

Я надел сюртук, застегнул серебряные пуговицы и пару раз покрутился перед зеркалом.

В прошлой жизни мне было плевать на одежду (да и особым разнообразием она у меня не отличалась — в той ситуации как-то не до жиру было), но в этой я почувствовал удовольствие от дорогих и красивых вещей.

Портной сделал всё, что позволяла ему ткань и мастерство и постарался скрыть худобу. Полностью скрыть изменения не вышло: скулы выступали резче, шея казалась излишне тонкой, а под глазами ещё держались бледные тени. Но при этом отражение не напоминало человека, которого сотрудники морга одели для прощания с родственниками. Спину я держал прямо и способен был передвигаться по коридорам лицея без остановок. Для первого дня более чем достаточно.

В малой гостиной меня ждала Мира. Её тревога обрела деловой порядок: на столе рядом с утренней почтой лежали два плотных конверта, а возле них стояли завёрнутый в ткань свёрток и узкая стеклянная бутылка с деревянной пробкой.

Мать поднялась мне навстречу, окинула взглядом сюртук, ремень сумки и цвет лица, но (честь и хвала ей) не попросила пройтись по комнате и не стала проверять, сильно ли дрожат пальцы.

Передавая мне конверты, мать сообщила.

— Я распорядилась изготовить две заверенные копии медицинского заключения Варрена. Одну оставишь дежурному распорядителю до первого занятия, вторую носи при себе на всякий случай. Лицейский лекарь предупреждён о твоём возвращении, но все же лучше перестраховаться.

— Хорошо.

Короткий ответ чуть сбил маму с толку. Помолчав немного, она добавила:

— Семейная карета останется у северных ворот до окончания теоретических занятий.

— Хорошо, спасибо.

Мира кивнула и протянула мне свёрток, затем бутылку. Внутри свертка оказались хлеб с ломтиками холодного мяса, сыр, два небольших яблока и салфетка; бутылка содержала лёгкий травяной настой. Прежнего Корбина она, вероятно, отправила бы вместе с личным слугой, запасным пледом и наказом измерять пульс после каждой прогулки по лестнице. Сегодня забота мамы ограничилась каретой у ворот и сборами в дорогу. Весьма приятно.

— Спасибо, мам. Я понимаю, что ты беспокоишься, но со мной всё будет хорошо. Если почувствую слабость, вернусь домой.

Её пальцы на мгновение коснулись моего воротника, поправляя невидимую складку.

— Постарайся помнить об этом.

Я убрал конверты и еду в сумку, попрощался и направился в переднюю.

Первое возвращение в лицей не обещало стать обычным учебным днём. Одногруппники помнили тихого болезненного юношу, державшегося в стороне от разговоров. Он отвечал на занятиях так неохотно, будто преподаватель вытягивал из него каждое слово клещами, редко спорил, не вызывался первым и умел провести целый перерыв, уткнувшись в книгу и не привлекая внимания. Болезнь могла объяснить худобу, пропущенные недели и ограничение нагрузок, но не новый характер, и уж тем более не тягу отвечать на занятиях (причем отвечать правильно).

Объяснения новому характеру, да такого, чтобы все поверили, у меня не было. Тратить силы на постепенное преображение прежнего Корбина я тоже счел бессмысленным: я не собирался месяцами нехотя мямлить ответы на уроках, опускать глаза и ждать, пока окружающие привыкнут к каждой новой реплике. Сегодня в лицей войдет общительный, уверенный и деятельный наследник Даллосов. Пусть перемену свяжут с пережитым срывом, взрослением, решением измениться и попасть в отбор или любым иным объяснением, которое покажется им подходящим, мне плевать.

Освобождение от практических занятий даст мне редкую возможность наблюдать за группой со стороны, не придумывая оправданий своему бездействию. И это отлично: я спокойно смогу оценить уровень сверстников, привычки наставников, критерии отбора и расстановку сил перед формированием демонстрационной группы. Если кому-нибудь придёт в голову вызвать меня на учебный бой, медицинский запрет позволял отказаться без ущерба для репутации (хотя всерьёз такого развития я не ожидал: Корбина и прежде не травили. Он не вызывал уважения как боец, зато оставался наследником старого Дома и никому не мешал).

В отличие от канонов боярки, лицей не был сборищем избалованных потомков, которые при виде ослабевшего сверстника забывают воспитание, расчёт и возможные последствия. Здесь наследники благородных Домов не разговаривали с изяществом быдловатых восьмиклассников, случайно получивших фамильные печати. Даже самый самоуверенный ученик в лицее понимал: если публично унизить Даллоса (или члена иного знатного Дома) ради развлечения — подаришь своей семье долгий разговор с Эдвином. Отец, вероятно, после одной удачной шутки унизил бы целый Дом или семью репутационно и финансово. Так что желающих поднять заднюю лапку на герб Даллосов в лицее не находилось.

У ворот меня уже ждала карета. Кучер стоял возле открытой дверцы, а на козлах расположился человек Серебряного караула. Он заметно отличался от Таррена Восса: невысокий, сухой, с узким лицом и подвижными тёмными глазами. Тёмно-синий сюртук скрывал лёгкие защитные пластины, на поясе висел короткий меч, а левая перчатка была усилена серебристыми накладками вдоль пальцев. Если Восс напоминал ходячую часть крепостной стены, то этот выглядел жилистым и напоминал молодохо Хорна, но вряд ли был слабаком. Вероятно, его класс был заточен под скорость, перехват и защиту на короткой дистанции.

Память не выдала имя бывшего исследователя, а спрашивать его я не стал, ограничился приветственным кивком. Караульный ответил тем же.

Раньше Корбин ездил в лицей без вооружённого сопровождения, так что полагаю, что Мира не ограничилась подготовкой еды и медицинских заключений. Что ж, этот человек не последует за мной в лицей и не доставит никаких неудобств, так что пусть себе остается.

Я поднялся в салон, устроил сумку рядом и сам захлопнул дверцу. Колёса пересекли гравий внутреннего двора, мягко качнулись на каменном пороге и карета выплыла на улицу. За окном проносились стены соседних усадеб, мокрые после ночного тумана; над чугунными оградами чернели ветви, фонари ещё не погасли и оставляли в сером воздухе бледные золотистые пятна. Мысли о встрече с одногруппниками продержались до первого поворота, затем уступили место куда более важной задаче.

Я был Тактиком, а Тактику требовался отряд.

Накануне вечером мне наконец удалось добраться до справочника об управленческих классах (в том числе и моем), который Томас принёс из открытой части домашней библиотеки. Книга оказалась старой, составленной на основе изучения нескольких десятков классов (довольно обширный труд). Автор часто повторял, что Арка предлагает разные способности даже носителям одного класса, а выбор зависит от того, как ты будешь развивать класс и к чему тяготеть.

У Тактиков встречались «Лидерство» (навык, усиливающий доверие к распоряжениям и позволяющий удерживать доверие группы), «Связь» (навык, соединяющий нескольких людей в общую сеть), «Влияние» (что-то вроде ауры, способной на время поддержать решимость, приглушить растерянность и помочь подчинённым действовать даже через усталость).

Ни один из этих навыков не заставлял человека подчиняться против воли. «Лидерство» не делало глупый приказ разумным, «Связь» передавала команду, но не обеспечивала её выполнение, а «Влияние» не могло внушить устрашенному дезертиру веру в собственные силы. Система не заменяла отношения удобной разновидностью рабства.

Существовали и менее очевидные способности. «Согласование» было эдакой недосвязью: оно помогало нескольким бойцам двигаться в общем ритме, не перекрывать друг другу линии атаки и пользоваться созданными союзниками возможностями. «Разделённое внимание» позволяло следить за разными участками столкновения, не теряя основной цели. «Распределение сил» было некой интуицией, навыком, который пропуская анализ поля боя, мог отметить, где человек, запас или орудие принесут наибольшую пользу. Редкие Тактики могли получить «Безмолвный приказ», «Общий обзор» и другие навыки, углубляться в которые я пока не видел смысла.

Дошел я и до ответа, как развиваются классы. Уровень класса рос не от чтения документов и не от безопасных повторений упражнений на учебном дворе. Навык ты мог развивать где угодно: Анализ уже прогрессировал в архиве, Метка приоритета укреплялась на занятиях с Хорном. Но новый уровень Тактик получал исключительно за Аркой, решая задачи своего класса в условиях настоящей неопределённости и риска. Если я захочу получить второй уровень класса (а вместе с тем и баллы характеристик, и новые навыки), я должен буду уйти за Арку, выбрать цель, применить имеющиеся силы, построить порядок действий и добиться результата, который без этих решений оказался бы недостижимым. Лингвист развивался, изучая местную речь и обеспечивая взаимопонимание; извлекатель — находя, сохраняя и вывозя ценный материал; закрепитель — создавая безопасный путь и удерживая связь с переходом. Арка оценивала не название занятия, а его смысл.

На третьем и пятом уровнях, затем на десятом и через каждые следующие пять уровней класса Система предлагала три навыка на выбор. Вместо нового можно качественно усилить уже полученный, если он достиг нужной степени развития. Список зависел от поведения носителя. Тактик, постоянно командующий согласованной группой и лично отвечающий за людей, с высокой вероятностью видел среди вариантов «Лидерство», «Связь» или «Влияние». Тот, кто работал один, изучал карты, документы и чужие решения, мог получить усиление Анализа, «Разделённое внимание» либо навыки расчёта. Засады, скрытые перемещения и действия малыми двойками вели к безмолвным приказам, сокрытию намерений и управлению группой на расстоянии.

Мой нынешний путь пока выглядел путано. Анализ прекрасно работал с документами, картами и цепочками чужих решений. Метка приоритета помогала осваивать движения и удерживать внимание на выбранной задаче. Оба навыка были полезны, но в настоящем столкновении предел Тактика определяют люди, которыми он располагает, а людей у меня сейчас нет. Если отбросить титул, деньги и редкий класс, я оставался слабым пятнадцатилетним юношей.

Мне нужны люди.

На самых заметных воспитанников уже имелись планы у Домов, наставников и будущих экспедиционных объединений, но мне нужны не обладатели выдающихся показателей, а люди, способные действовать вместе и признавать мое командование. Правда, сейчас под моё руководство никто не пойдёт. В представлении одногруппников Корбин Даллос — аморфное существом, существующее на периферии. Заявить с порога, что отныне я собираю отряд, означало вызвать в лучшем случае вежливый смех.

Зачем им идти за мной?

Пока причин не существовало. Рассказать о Тактике нельзя, прежнего Корбина не считали сильным бойцом или будущим командиром, а фамильный герб обеспечивал вежливость, но не верность. Значит, сложившийся образ предстоит ломать делами: добиться результата, помочь другим проявить себя, показать пользу моих решений и посмотреть, кто ответит на помощь сотрудничеством. Показательная группа может стать первым временным составом. Внутри неё выяснится, способен ли я вести людей и кого из них стоит удержать рядом после отбора.

Карета миновала две усадьбы, свернула возле закрытого клуба и выехала туда, где высокие ограды Домов заканчивались. Здесь улица стала шире, а сады уступили место коронным зданиям из тёмного камня. Между бывшими казарменными корпусами на несколько мгновений открылся нижний город: мокрые крыши сбегали к реке, над ними поднимались верхние пролёты Главного моста, а вдали темнела стена Арочного квартала. Раньше Корбин замечал лишь общий силуэт. Теперь я различил крытые повозки, двигавшиеся по отдельной полосе к пропускному узлу, навесы проверочных площадок. За внешними воротами грузы сверяли с описью, отмечали происхождение. ставили пломбы и лишь затем пропускали внутрь района, где начинались дороги в другие миры.

Вид на Арочный квартал исчез за длинным корпусом коронной оружейной мастерской. Её узкие трубы выпускали светлый пар, из открытого служебного двора доносились удары молотов.

Ещё один поворот вывел нас к бывшему казарменному поясу, верхнюю часть которого занимал лицей.

Центральное здание сложили из тёмно-серого камня задолго до появления здесь Дома Даллосов. Узкие окна бывшей военной школы напоминали бойницы, широкие ступени были истёрты тысячами сапог. Позднее к тяжёлому корпусу пристроили два учебных крыла с высокими окнами, крытый переход к лекарскому отделению и отдельный зал артефакторики, чья черепичная крыша уже позеленела по краям от моха.

Перед воротами собралась очередь из экипажей. Наследники крупных Домов прибывали в семейных каретах, дети чиновников и состоятельных ремесленников выходили из наёмных, но основная часть учеников направлялась пешком со стороны жилых улиц.

Кучера спорили за свободное место у обочины с подчёркнутой вежливостью людей, готовых при первой возможности перейти к менее изысканным словам. Служитель в коронной форме разгонял кареты от главного входа жестами, не обращая внимания на гербы.

Наша карета остановилась у обочины метрах в трех от служителя. Серебряный знак Даллосов на дверце немедленно собрал несколько взглядов: возле колоннады оборвался разговор, двое юношей у гардеробного входа повернули головы, а девушка с длинной тёмной косой коснулась локтя стоявшей рядом подруги. Память подсказала имя — Делла. На упражнениях нас несколько раз ставили в пару (Корбину вообще часто назначали слабеньких партнёрш, что опять же сказывалось на его самооценке).

Под аркой главного корпуса стоял Бренн. Парень тоже заметил герб, но остался на месте и наблюдал, засунув большие пальцы за ремень ученического сюртука.

Кучер соскочил с козел и открыл дверцу.

— Ну, Корбин, теперь начинается интересная часть… — негромко сказал я себе.

Кучер потянулся было за дополнительной ступенькой, но я уже поставил ногу на край подножки и спрыгнул на мостовую. Ноги не подкосились, перед глазами не поплыли круги. Маленькая победа, которую никто вокруг не оценил.

Гвардеец Даллосов спустился следом, но остановился возле лошадей. У лицея имелись и охрана, и человек, исполнявший обязанности швейцара, хотя относились они к разным службам. По обе стороны ворот стояли коронные стражи в серых сюртуках с тёмно-красными воротниками. Один носил короткий меч и усиленную наручь на левой руке, у второго на поясе висел чёрный жезл подавления с медными кольцами. Оба выглядели действующими бойцами: они проверяли прибывающие экипажи, не пропускали вооружённую свиту Домов во внутренний двор и следили, чтобы ученики не выносили лицейское имущество под плащом.

Мой сопровождающий обменялся со стражами коротким кивком и вернулся на козлы. Личная охрана учащихся за воротами не допускалась; в пределах лицея корона отвечала за безопасность учащихся. Ну, по крайней мере, так было на бумаге.

Делла успела спуститься с крыльца, пока кучер закрывал дверцу. Вместе с ней подошла светловолосая девушка в сюртуке с зелёной отделкой параллельной группы (память нехотя выплюнула имя: Санна Лорн, знакомая по нескольким общим лекциям и торжественным построениям).

Я поправил ремень сумки, встретил их спокойным поклоном и улыбнулся первым. Харизма не имела отдельного рычага, который удалось бы мысленно дёрнуть, как Анализ. Она проявлялась через голос, выражение лица, выбранное слово и уверенность, с которой человек занимал место в разговоре. Проверить характеристику позволяла лишь практика, поэтому я выпрямился, не закрываясь сумкой, назвал обеих по имени и оставил взгляд на каждой ровно столько, чтобы приветствие относилось к ней, а не к пустоте между нами.

— Рад снова видеть тебя, Делла. Доброе утро, госпожа Лорн.

Санна ответила сдержанным поклоном.

— Рада видеть вас снова, господин Даллос. Надеюсь, ваше восстановление проходит благополучно.

Формальное обращение подтвердило, что близкого знакомства между нами не было. Делла же держалась свободнее, однако радость от моего возвращения занимала в её интересе не первое место. Она увидела карету Даллосов, получила новую тему для разговора и хотела узнать сведения обо мне раньше остальных, чтобы потом общебетать событие с подругами.

— Корбин! Хорошо, что ты вернулся, — сказала девушка и окинула меня быстрым взглядом, задержавшись на лице и ремне сумки. — Бренн говорил, что встретил тебя в городе и ты не отказался от отбора. Лекарь действительно разрешил тебе посещать занятия или сегодня ты только покажешься наставникам?

Два вопроса вместо дюжины. Делла либо успела повзрослеть за время моего отсутствия, либо моя болезненная худоба всё же напомнили ей о такте.

— Теорию мне разрешили полностью, на упражнениях придётся лишь наблюдать, — сказал я, контролируя голос и ненавязчиво сосредотачивая внимание на девушке. — Насчёт отбора Бренн не выдумал: если восстановление продолжится по плану и наставники допустят меня, я подам заявку.

Делла моргнула, затем улыбнулась. Изначально она стояла вполоборота к Санне, возможно, желая закончить разговор после первых ответов; теперь же развернула ко мне плечи, перенесла сумку на дальнюю руку и перестала поглядывать на подругу. Харизма не вложила в её голову внезапную симпатию ко мне, но заинтересовала достаточно, чтобы обмен репликами перетек в диалог, пока мы шагали ко входным дверям.

— Значит, ты ещё не слышал? Ренн изменил предварительный отбор! Сначала пройдут личные испытания, но по одним результатам никого не возьмут. Кандидатов соберут во временные пятёрки и дадут им несколько общих задач. Он объявил это позавчера, после твоего разговора с Бренном.

— Весьма полезная информация, благодарю. Какие личные испытания сохранили?

Она начала перечислять известное: проверку выносливости, точность работы с учебным оружием, прохождение полосы и задачу на управление внутренней энергией. Я не изображал заинтересованность, а действительно слушал, временами задавая короткие вопросы.

Санна некоторое время шла рядом, как неприкаянная, затем неловко попрощалась:

— Моей группе в другую сторону. Господин Даллос, желаю вам удачного дня.

— Благодарю, госпожа Лорн, увидимся на общей лекции.

Девушка свернула к западному крылу. Мне кажется, Делла исчезновения подруги даже не заметила.

Экспериментируя с Харизмой, я перестал отвечать одними вопросами и коротко рассказал выдуманную историю про свою диету.

— Представляешь, в первое утро мне принесли серую кашу и объяснили, что она укрепляет тело. Во второе — такую же, но уже для восстановления внутренней энергии. На третий день каша предназначалась для улучшения настроения.

— Помогла? — с улыбкой спросила Делла.

— Несомненно. Я искренне обрадовался, когда на четвёртый день её не принесли.

Её шаг стал медленнее ещё до того, как дорожка пошла вверх. Она не подстраивалась под больного демонстративно, а выбрала темп, при котором мы могли разговаривать, не заставляя меня торопиться. Взгляд перестал скользить к каретам и знакомым у колоннады; следующую реплику Делла обдумала, прежде чем произнести. Интерес смещался от новости о вернувшемся Даллосе к собеседнику, которого она не помнила таким.

Я же не испытывал никакого стыда, пользуясь Харизмой, прислушиваясь к интуиции и выбирая поведение, тон и невербалику, чтобы максимально удержать внимание девушки. Харизма — небесполезная характеристика для Тактика, а значит, развивать ее нужно с той же серьёзностью, что и Анализ с Меткой.

Перед входными дверями дежурил старший привратник. По обязанностям он находился ближе к швейцару: открывал двери, принимал посетителей, знал наставников и учеников в лицо, мог вызвать служителей и отправить опоздавших к дежурному наставнику. Парадной ливреи на нём не было. Тёмный форменный сюртук украшали знак лицея и узкая коронная нашивка, на поясе висела связка ключей, способная своим весом заменить небольшую булаву.

— Господин Даллос, — кивнул он. — Перед первым занятием вам следует оставить медицинское заключение у дежурного распорядителя.

— Документы при мне, благодарю.

За тяжёлыми створками находился короткий входной проход с низким сводом. Каменный пол пересекали три бронзовые полосы, покрытые мелкими знаками. Контур отмечал пронесённые накопители и сверял их с разрешённым перечнем. Оружие само по себе не запрещалось (часть учеников приносила с собой тренировочные клинки) зато незарегистрированный боевой артефакт вызывал тревожный сигнал у стражи. В месте, где ежедневно собирались дети местной верхушки, защита была выстроена достойно.

Справа располагалась стойка дежурного распорядителя. Я сразу передал ему конверт Варрена. Мужчина проверил печать, разрезал бумагу узким ножом, прочёл заключение от начала до конца и кивнул:

— Копию получат наставник Ренн и лицейский лекарь, сведения о ваших ограничениях доведут до наставников. Если станет дурно, обращайтесь к служителю или ближайшему наставнику.

Теперь ни один преподаватель не сможет предложить мне повторить пару приёмов, сославшись на незнание ограничений.

Делла ждала меня в коридоре, рассматривая доску объявлений, дальше мы так же направились вместе.

Снаружи лицей сохранял суровый облик военной школы; внутри бывшие казармы неоднократно перестраивали, но основа осталась. Помещение рассчитывали на одновременное движение нескольких учебных групп. Стены покрывала светлая штукатурка до уровня плеч, нижнюю часть защищали тёмные деревянные панели, иссечённые неглубокими царапинами от пряжек, ножен и прочего снаряжения. Под сводами гулко отражались шаги, голоса и стук закрываемых личных шкафчиков.

Слева уже работал просторный гардероб. Служители принимали пальто, цепляли к пуговице деревянный номер и отправляли одежду на длинные подвижные рамы. Напротив висело большое расписание: имена наставников и номера залов нанесли на узкие дощечки, которые переставляли при изменении занятий. Рядом чернела доска объявлений, испещрённая белыми и жёлтыми строками. Там сообщали об отборах, дополнительных тренировках, лекциях вернувшихся исследователей и наборе помощников в учебные мастерские. Я прочел верхние строки: предварительные испытания назначены через девять дней, заявки принимают до конца недели, временные пятёрки объявят после личной части. Ниже висело приглашение на вечерний разбор неудачной экспедиции третьей бригады Рейдонов и объявление артефакторской мастерской, которой требовались ученики для сортировки повреждённых накопителей.

Лицей открывал несколько мест, до которых в доме Даллосов я добраться не мог. Главным оставалась общая библиотека. Её фонды не прятали действующие договоры и семейные тайны, зато собирали учебники, лицензионные справочники, отчёты преподавателей и копии материалов, переданных разными Домами для подготовки учеников. В учебных вопросах её собрание скорее всего превосходило открытую часть нашего домашнего архива.

Еще при библиотеке существовал зал учебных кристаллов памяти. Их выдавали под надзором (и вряд ли там собраны по-настоящему интересные походы за Арку), но для меня это всё равно означало десятки учебных ситуаций, которые можно изучить без ожидания отцовского разрешения.

Были различные мастерские, где крутились будущие артефакторы, лекари, картографы, граверы: ученики решали там разнообразные задачи или искали помощников. В доме я видел мастеров как служащих Даллосов, здесь же удавалось наблюдать ровесников, ещё не связанных договорами. Не слишком опытные, но даже наблюдая за такими, можно понять, кто из них в будущем добьется успеха.

Оставались смотровая галерея над большими залами и общая трапезная. Первая позволяла следить за упражнениями других групп, не вмешиваясь и не вызывая вопросов: зрители там считались обычным явлением перед отбором. Вторая кормила учеников и одновременно показывала устройство лицейского общества. За столом сразу видно, кто собирает вокруг себя людей, кто переходит между компаниями, кого слушают, а кого терпят из-за фамилии.

Первым делом стоит изучить библиотеку, затем заглянуть к мастерским и выбрать день для наблюдения из галереи.

За вестибюлем начиналась главная галерея. Сводчатый потолок сохранился от казарменного корпуса, а узкие окна позднее расширили, прорубив в толстых стенах глубокие ниши. Между ними висели карты одиннадцати открытых миров, схемы Арочного квартала и памятные доски с именами выпускников. На некоторых фамилиях закрепили небольшие серебряные знаки: эти люди погибли за Аркой, выполняя первый поход или уже командуя собственными группами. Свет из окон ложился на металл холодными полосами, и знаки вспыхивали при каждом нашем шаге.

Под стеклом выставляли учебные трофеи, привезённые выпускными группами из первого похода: матовый чёрный клык длиной с ладонь, прозрачный лист с живыми зелёными прожилками, обломок голубой керамики, на котором по-прежнему двигались тонкие серебряные линии. Возле каждого предмета стояли название мира, год и состав группы. Не самые дорогие находки и не самые великие открытия, зато доказательство, что ученики, сидевшие за этими же столами, однажды прошли через Арку и даже вернулись со своей добычей.

Я почувствовал предвкушение, которое не имело отношения к ностальгии Корбина. Для прежнего владельца тела лицей был местом ежедневного сравнения с более сильными сверстниками и напоминанием о том, что наследник Даллосов отстаёт. Для меня коридоры выглядели картой возможностей. Здесь находились знания, учебные кристаллы, будущие специалисты, испытания и люди, с которыми можно однажды выйти в другой мир. И ко всему этому я мог протянуть свои жадные ручонки.

Этажом выше ударил колокол, и движение в галерее ускорилось. Ученики расходились по залам, служители закрывали наружные двери, последние опоздавшие переходили с быстрого шага на бег, едва скрывшись от взгляда привратника.

Помещения для общих занятий здесь называли учебными залами. Кабинетами считались личные комнаты наставников и небольшие помещения для индивидуальной работы. Первое занятие нашей группы проходило в третьем учебном зале восточного крыла, и Делла довела меня до открытой двери за несколько минут до второго колокола.

Внутри стояли длинные столы на двадцать учеников. Перед ними размещались большая доска, стойка с картой и низкий стол, на котором можно было развернуть учебный макет местности. Высокие окна выходили во внутренний двор; серый утренний свет резал помещение на широкие полосы, в которых кружила меловая пыль.

Несколько человек уже заняли места. Бренн сидел впереди возле прохода и, увидев меня, коротко поднял ладонь. У дальней стены двое юношей прекратили спор над тетрадью, ещё одна девушка оглянулась и тут же зашептала что-то соседу.

Моё прежнее место на заднем ряду у окна оставалось свободным. Там Корбин мог видеть доску, не встречаясь взглядом с наставником, и проводить занятия на максимальном расстоянии от любого разговора. Делла направилась к середине зала, поставила сумку под стол и отодвинула соседний стул, чтобы пройти к своему месту. Она даже не посмотрела в мою сторону: не сомневалась, что я вернусь в привычный угол.

Выбор места был мелочью, но из таких мелочей окружающие собирали представление о человеке. Можно сесть у окна, весь день отвечать чуть увереннее прежнего и ждать, когда группа постепенно заметит перемену…, а можно не ждать.

Я подошёл к среднему столу и положил ладонь на спинку свободного стула рядом с Деллой.

— Если ты не против, сегодня я сяду здесь.

Глава 8

Делла удивленно взглянула на меня, но сдвинула тетради к своему краю стола и подтолкнула ко мне запасную чернильницу. Уголки её губ едва заметно приподнялись.

— Я думала, ты вернёшься к стене, — произнесла она, покосившись на моё прежнее место у окна.

Ответить я не успел. Возле нашего стола остановился юноша в безукоризненно сидящем лицейском сюртуке. Он был на год старше меня, высок, хорошо сложен. Каштановые волосы уложены аккуратно, но без салонного лоска, открытое лицо оживляла спокойная улыбка, а взгляд оставался на собеседнике, не заставляя того ощущать себя мухой под стеклом.

Альден Морланд, наследник Дома, который считался союзником Даллосов. Именно Морланды помогали Эдвину при разделе имущества Эймаров.

В лицее Альдена второй год называли будущим Командиром. Ему хватало и силы, и голоса, и умения собирать вокруг себя людей. Вот только в демонстрационной группе предусматривалось одно место командира, и занять его собирался я.

Прежний Корбин не дружил с Альденом, но хорошее отношение к себе помнил. Морланд не изображал дружбу, не жалел болезненного соседа и не развлекал окружающих шутками о чужой слабости. На двух общих упражнениях он сам выбрал Корбина в свою группу, поручил ему следить за картой, считать время и вести записи. Обе группы тогда проиграли другим, однако Альден ни разу не возложил поражение на самого слабого участника. Такое поведение не делало Морланда моим другом, зато показывало, что он умел общаться с людьми.

— Корбин, рад тебя видеть, — произнёс Альден. — О здоровье спрашивать не стану: если твой лекарь подписал допуск, значит, оно в порядке.

— И тебя рад видеть, Альден.

— Бренн сказал, ты намерен участвовать в отборе.

— Да, если успею подготовиться и получу допуск. Сегодня хочу понять, что изменилось за время моего отсутствия.

— Но в какой именно роли ты собираешься участвовать?

Вопрос прозвучал без подвоха. Альден не рассматривал моё желание попасть в группу как посягательство на своё место: наверняка полагал, что я претендую на обращение с картой, расчёт времени или какую-нибудь иную работу, не требующую силы.

— Хочу попробовать себя в роли командира.

За моей спиной кто-то негромко кашлянул, скрывая вырвавшуюся усмешку. Делла поджала губы, в глазах девушки мелькнула растерянность.

Открытого смеха не было, но и серьёзного отношения моё заявление не вызвало: для одногруппников болезненный молчун внезапно попросил место, которое ему совершенно не подходило.

Альден помолчал пару секунд, и судя по его следующим словам, тоже не принял меня, как своего возможного соперника за место лидера, всерьез:

— Тогда тебе могут пригодиться записи занятий, которые ты пропустил. У меня есть полный свод за неделю: теория построения группы, распределение нагрузки, три разбора экспедиций и новые условия отбора. Тевен подготовил чистовые копии. Я распоряжусь, чтобы одну передали тебе после занятия.

Делла прикрыла губы ладонью, наклонилась ко мне и зашептала:

— Альден говорит «распоряжусь» так, будто Тевен является его собственностью.

— Я оплачиваю бумагу, чернила и его работу, — отозвался Морланд, не поворачивая головы. — Тевен зарабатывает на хорошем почерке, а остальные не тратят вечера на переписывание. Все участники процесса довольны, поэтому я не понимаю, почему недовольна ты.

— Благодарю, я возьму записи после занятия, — говорю, пресекая возможный конфликт.

Хлопнула дверь. В зал вошёл худой ученик с тёмными кругами под глазами. Тевен Ард, сын коронного архивиста, отличник по теории и довольно посредственный боец. Под мышкой у него лежала кипа тетрадей, пальцы были испачканы синими чернилами.

— Я закончил последние копии вчера ночью, — сказал он, подходя к Альдену.

Морланд принял тетради и быстро пролистал. Одну тетрадь вернул Тевену, а остальные положил на край стола.

— Работа выполнена хорошо; эту копию оставь себе, а остальные я раздам после занятия.

Тевен кивнул и сел через ряд. Ни унижения, ни неловкой попытки выдать оплаченный труд за дружескую услугу. Тевен получал деньги за потраченное время, Альден — качество, а группа — читаемые записи. Обычная договорённость, выгодная всем участникам, и ещё один штрих к образу человека, которого мне предстояло обойти на отборе.

Второй колокол прозвучал над главной галереей и утонул в гуле шагов. Из коридора втянулась последняя волна учеников, замелькали тёмно-синие сюртуки, застучали каблуки по каменному полу.

Наставник Ренн вошёл в зал через пару минут после колокола. Ему было около пятидесяти. Седина уже захватила виски, под коротким серым камзолом без украшений обозначался плотный живот, а левую кисть стягивал старый блестящий ожог. Тяжёлые щёки, короткий нос и сурово поджатые губы делали его похожим на сердитого мопса.

Под мышкой Ренн нёс свёрнутую карту, в правой руке — плоскую деревянную коробку. Оба предмета он положил на стол, провёл взглядом по залу и остановился на мне.

— Господин Даллос. Заключение вашего лекаря я получил. Сегодня вы участвуете в обсуждении наравне с группой, но за практической частью будете наблюдать с верхней площадки, не участвуя. Если решите уйти до окончания занятий, сообщите мне.

На этом тема моего здоровья была закрыта.

Ренн развязал тесьму, раскатал карту и закрепил её на доске четырьмя зажимами. Я, как и все остальные, рассматривал узкое горное ущелье: жёлто-коричневые линии склонов, синяя лента реки, два боковых прохода и три резких излома дороги. Краска на вершинах гор выцвела, на сгибах остались тонкие трещины, а в нижнем углу темнело бурое пятно, оставленное многолетними прикосновениями.

Из коробки появились деревянные фигурки с железными вставками; скрытые под картой пластины удерживали их на доске. Красная стрела обозначала передовой дозор, три тёмных прямоугольника — основную колонну, маленькие круги — носильщиков и вьючных животных, а чёрная метка замыкала арьергард.

— Сегодня начнём с разбора группы, которая потеряла людей до того, как увидела противника, — произнёс Ренн, расставляя знаки на дороге. Затем наставник взял мел и написал на доске четыре слова, соединив их длинной чертой: «Построение — связь — решение — поддержка». Под белыми буквами мелко осыпалась меловая крошка.

— Девять лет назад исследовательская группа лорда Тайрена вошла в ущелье Трёх Клыков. К полудню расстояние между дозором и основными силами выросло до двух поворотов. Связь прервалась, а единственный посыльный, отправленный к дозорной группе, не вернулся. Через двадцать минут командир приказал продолжить движение. Ещё через сорок минут отряд был уничтожен. Какую первую ошибку допустил командир?

Несколько рук поднялись над столами. Бренн успел первым, и Ренн указал на него мелом.

— Они опирались на одного посыльного и не назначили срок, после которого дозор обязан вернуться.

— Я просил одну ошибку, — сухо отозвался наставник. — Выберите тот ответ, который готовы защищать.

— Отсутствие запасного способа связи.

Ренн отметил ответ под словом «Связь», затем повернулся к остальным.

— Кто считает, что ошибка была иной?

Альден поднял руку лишь после того, как Ренн обвёл взглядом зал и ни одна новая рука не поднялась.

— Дозор получил задачу сообщать об угрозах, но в приказе не было порядка действий при потере связи? Думаю, люди не знали, продолжать движение, ждать посыльного или возвращаться к прежнему рубежу. Основная колонна тоже не получила условия, при котором следовало остановиться.

Ренн качнулся с пяток на носки и обратно, после чего медленно оглядел ряды.

— Господин Бренн назвал связь ненадёжной. Господин Морланд утверждает, что приказ не предусматривал действий при отказе связи. Хорошо. Оба ответа я принимаю: господин Бренн нашёл техническую уязвимость, господин Морланд — управленческую. Есть еще варианты?

Я не стал поднимать руку вслед за Бренном и Альденом. Поучаствовать хотелось, но сначала следовало понять задачу целиком, не выдёргивая из неё первый замеченный изъян. Мысленная команда активировала Анализ на полную силу.

Текущий Фокус: 12/14

Зал расслоился на звуки, цвета и отдельные движения. Перья шуршали по бумаге, мел поскрипывал по грифелю, серое небо за окнами высветило каждую потёртость на карте. Все эти подробности не исчезли, но перестали требовать отдельного внимания, встраиваясь в схему с нужными связями.

Масштаб стоял в нижнем углу, уклон был отмечен возле второго поворота, а рядом с составом колонны Ренн мелко приписал двух носильщиков, трёх вьючных животных и раненого участника. Отдельной строкой указывалась расчётная скорость движения. Числа сложились в ответ, и меня немедленно заняла следующая мысль: почему никто из отвечавших не потратил полминуты на арифметику?

Бренн решал проблему передачи сведений. Альден искал ошибку в приказе и распределении полномочий. Оба исходили из того, что своевременное сообщение позволит основной группе вмешаться, но карта опровергала это предположение.

Даже если бы посыльный добрался до командира без задержки, нагруженная колонна добиралась бы до дозора не раньше сорока минут. Передовой отряд уже скрылся за двумя поворотами, вышел из прямой видимости и оказался за пределами сигнала, оружия и быстрого резерва. Связь могла спасти основную колонну, предупредив её о засаде, но спасти попавший в ловушку дозор нельзя было из-за расстояния. Итого первая ошибка появилась, когда командир позволил частям группы разойтись на расстояние, при котором они перестали быть единым отрядом.

Я поднял руку, и Ренн, заметив движение, указал на меня мелом.

— Господин Даллос, мы вас внимательно слушаем.

— Мы разбираем, как исправить связь после того, как группа уже разделилась. Но на этой карте даже исправная связь не успеет спасти дозор. Посыльному нужно вернуться, командиру — принять решение, а нагруженной колонне — пройти два поворота с раненым и вьючными животными. Даже если они будут спешить изо всех сил, к моменту подхода помощи бой будет закончен.

Бренн опустил взгляд к масштабу. Альден не повернулся к карте, будто уже понял, какую строку пропустил, и ждал продолжения.

— Какую ошибку вы считаете первой? — спросил Ренн.

— Командир отпустил дозор за предел взаимной поддержки. Он продолжал считать людей одной группой, хотя на деле у него получились два отряда. У передового не было сил, чтобы удержать позицию до подхода помощи, а основные силы не могли повлиять на происходящее впереди.

Ренн повернулся к карте, положил мел на край доски и скрестил руки на груди.

— Подойдите и покажите, как вы провели бы группу.

Я поднялся, обошёл столы и взял с края доски длинную указку, коснулся кончиком первого сужения пути.

— Движение следует разделить на рубежи. Основная колонна занимает проверенный участок и удерживает его. Дозор доходит до следующего сужения, проверяет боковые проходы и докладывает, что впереди чисто. Между ними остаётся промежуточная пара в прямой видимости обеих частей, а колонна начинает движение лишь после подтверждения. Дозор не уходит к третьему рубежу, пока основные силы не заняли предыдущий.

Указка перешла ко второму сужению, где дорога взбиралась круче, а река подходила к ней вплотную.

— Такой порядок замедлит экспедицию, — сказал Ренн. — Лорд Тайрен хотел выйти из ущелья до темноты.

— И у него не вышло, — пожал я плечами. — Полагаю, потому мы и разбираем его поход.

— И как ему нужно было действовать в таком случае?

— Если ему обязательно нужно было успеть до темноты, ему требовался второй дозор, подвижный резерв или иной способ передачи сведений. Без этих действий дозор рискует погибнуть, что в итоге и произошло.

Левая бровь Ренна поднялась на долю дюйма.

— И как ВАША схема переживёт потерю связи?

— Обе части заранее получат один порядок. Дозор при потере связи возвращается к последнему занятому рубежу, а основная колонна не покидает его до назначенного срока. Никому не придётся угадывать намерения командира или решать, достаточно ли долго нет посыльного.

— Интересно. А если на дозор нападут?

— Есть промежуточная пара, которая это заметит и подаст сигнал.

— Спасибо, Корбин. Можете сесть.

Я положил указку. Ренн не остановил меня и не похвалил; он молча переставил три фигурки, будто проверял, держится ли моя схема без слов, и оставил группе время проверить карту.

Для Деллы карта временно потеряла всякую ценность. Она смотрела на меня, забыв о пере над тетрадью. С кончика упала крупная капля и расплылась на полях тетради чёрной звездой.

Тевен склонился над записями, и его перо бегало по строкам с такой скоростью, что чернильница слегка дрожала от каждого прикосновения локтя к столу. Бренн не хмурился и не выглядел задетым; он снова прошёл взглядом по масштабу, пересчитал расстояние и коротко кивнул.

— Вывод Корбина верен, — сказал Ренн. — Вы оба искали ответ в передаче сведений и передаче полномочий. Господин Даллос поднялся ещё на одну ступень и проверил, имело ли всё это практический смысл. Командир может знать о нападении и иметь право отдать безупречный приказ. Но если его нельзя исполнить вовремя, вы впустую потеряли людей.

Следующие задачи Ренн усложнял на ходу. Он добавлял ложный сигнал из бокового прохода, убирал одного носильщика, заменял повреждённую ногу раненого на приступ лихорадки и следил, кто пересмотрит решение, а кто попытается заставить изменившийся отряд исполнить прежний замысел. Альден трижды менял порядок движения и каждый раз коротко объяснял, какая именно потеря вынудила его отказаться от прежней схемы. Бренн дважды указал на изменившуюся скорость. Лисса в третьей задаче предложила оставить второго бойца с больным и вернуть их к последней безопасной стоянке, не заставляя всю группу подстраиваться под одного человека. Тевен рисовал на полях маленькие схемы, сохраняя каждую перестановку фигур.

Я не поднимал руку снова, как какая-нибудь гиперактивная отличница. Одного ответа хватило, чтобы группа заметила перемену во мне, а попытка немедленно забрать себе весь урок показала бы не уверенность, а голод до чужого внимания. К тому же мне требовалась возможность наблюдать. Если я собирался создать отряд, надо было увидеть, кто возвращался к задаче после чужого сильного ответа, кто исправлял ошибку без обиды, а кто замолкал и терялся, едва терял первенство.

Альден принял мой ответ без досады. Его первоначальная доброжелательность сменилась живым интересом: теперь он дважды поворачивался ко мне во время следующих разборов, проверяя, заметил ли я новое условие и собираюсь ли вмешаться.

Когда Делла наклонилась ко мне, её голос едва перекрыл шуршание страниц:

— Раньше ты так не отвечал.

Она ещё мягко выразилась. Прежний Корбин в подобных разборах обычно не отвечал никак.

Я кивнул. Делла посмотрела на меня ещё несколько секунд, после чего вернулась к карте и осторожно промокнула чернильное пятно уголком промокательной бумаги.

До конца теоретической части Ренн ещё дважды возвращался к предложенной мной схеме. Он добавил вторую угрозу, при которой промежуточная пара оказывалась отрезана от обеих частей, и показал, где мой расчёт терял смысл. Затем он сдвинул основные силы к первому повороту, добавил подвижный резерв и выяснил, позволит ли усиление дозору пройти ущелье в срок. Ответ каждый раз зависел от условий, и именно этого наставник добивался: не самого красивого решения, а гибкости мышления.

Колокол прозвучал в коридоре, прокатился под сводами и отдался в соседнем крыле. Сразу зашумели стулья, захлопали крышки чернильниц, ученики потянулись к сумкам и верхней одежде. Делла осталась у стола, придерживая ладонью незакрытую тетрадь; Тевен передавал Альдену чистовые копии, а Бренн задержался возле карты и проверял расчёт на своей странице.

Я дождался, пока к Ренну подойдут двое учеников с вопросами и он уберёт фигурки в деревянную коробку, после чего подошёл к низкому столу у доски.

— Наставник, я хотел бы обсудить практическое занятие.

— Слушаю, господин Даллос.

— Заключение Варрена запрещает мне физическую нагрузку, но не умственную работу. Позвольте мне остаться на верхней площадке и участвовать в упражнении как наблюдатель с правом распоряжений. Я буду следить за группой сверху и передавать указания через назначенного связного, не выходя во двор и не расходуя силы на тренировку.

Ренн закрыл коробку и положил на крышку ладонь.

— Я правильно понимаю, вы просите отдать вам управление одной из временных групп?

— В полном или ограниченном виде. Вы можете заранее определить, какие решения я имею право принимать, и прекратить моё участие при первом нарушении условий.

— Сегодня такого разрешения не будет.

Отказ прозвучал ровно, без снисходительности или торжества. Ренн подвинул коробку к краю стола и объяснил:

— Вы дали сильный ответ в закрытой задаче, где карта, время и состав группы были известны заранее. Это доказывает, что вы умеете разбирать подготовленные сведения, однако командование требует работать с живыми людьми и последствиями собственных распоряжений. Я достаточно видел, как вы ведёте себя внутри группы, принимаете ли вы чужие ошибки и как действуете под давлением.

Он указал на дверь, за которой ученики уже спускались к тренировочному двору.

— Остальные кандидаты получают командные роли по очереди, после нескольких практических занятий. Если я поставлю наследника Даллосов над группой в первый день его возвращения и после одного удачного ответа, ученики решат, что я изменил порядок для вас. Ваше лекарское заключение здесь ни при чём: здоровому ученику без подтверждённого опыта я отказал бы по той же причине.

Ренн взял коробку под мышку. По его лицу нельзя было понять, ждал ли он спора, но следующие слова звучали как заранее определённая граница:

— Сегодня вы будете наблюдать, господин Даллос. И чтобы не оставлять ложных надежд: командную роль я вам не дам. В показательной группе будет один командир. Господин Морланд уже два года подтверждает право на это место делом. Если вы хотите войти в состав, ищите иную роль.

«Иную роль»? С моей нынешней Силой и Выносливостью по четыре единицы в каждой строке предложение поискать «иную роль» выглядело едва прикрытой насмешкой.

Глава 9

Ренн счёл разговор законченным: коротко кивнул, собрал со стола вещи, сунул под мышку карту и направился к выходу из учебного зала. Только вот я не считал, что разговор закончен.

— Господин Ренн, я понимаю, почему вы отказали, и не прошу менять решение относительно сегодняшней группы. Но могу предложить способ, при котором вам не придётся отдавать под моё управление учеников.

Наставник неохотно остановился. По тому, как на миг окаменели его плечи, я понял: желание выйти за дверь никуда не делось, его удержали воспитание и должность. Уйти посреди обращённой к нему фразы значило проявить откровенную невежливость. Ренн мог считать меня самоуверенным наследником, слабаком и кем угодно еще, но правила приличия соблюдал.

Мужчина повернулся, прижал дощечки к боку и посмотрел на меня с вежливым ожиданием.

У двери задержались Делла и Тевен. Сегодня я сделал достаточно, чтобы разбудить у них слабый интерес: ещё утром оба прошли бы мимо, не замедлив шага, сейчас же Делла стояла вполоборота и держала ладонь на дверной ручке, а Тевен выглядывал из-за её плеча.

Бренн перестал разглядывать карту ущелья и положил линейку поперёк стола.

Альден опёрся ладонью о край столешницы и слушал открыто, без напускного равнодушия, которым лицеисты обычно прикрывали любопытство.

— Продолжайте, господин Даллос, — разрешил Ренн.

— Мы оба знаем, что я не вхожу в число сильных учеников лицея. За оставшееся до отбора время я не обгоню людей, которые годами превосходили меня в силе, выносливости и владении оружием.

Признание вышло спокойным, хотя произносить его при Делле и остальных оказалось трудновато, будто переступаешь через себя. Где-то внутри ещё жил Корбин, привыкший либо скрывать слабость, либо огрызаться на любого, кто её замечал.

Ренн принял сказанное без утешений и без довольной усмешки. Он лишь слегка качнул головой, как наставник, услышавший верный ответ на несложный вопрос.

— Абсолютно верно, господин Даллос. И что же вы предлагаете?

— Я определился с направлением подготовки. После прохождения Арки намерен выбирать между Аналитиком, Командиром и Тактиком, если Система предложит подходящие варианты. Все три пути требуют умения разбирать обстановку, ставить задачи и распоряжаться доступными силами. На предварительном отборе я хочу претендовать на место в демонстрационной группе в этом качестве.

При слове «Тактик» Бренн перестал вращать линейку между пальцами. Делла перевела взгляд с меня на наставника, а Альден едва заметно выпрямился. Но никто из них не засмеялся, и это уже можно было записать в маленькие победы. Несколько дней назад одно упоминание командования из моих уст вызвало бы у половины зала снисходительные улыбки: как же, слабенький наследник решил, что нашёл должность, на которой проявит себя.

Ренн отвечать не торопился. Наставник пожевал губами, чуть поморщился (и стал походить на мопса еще больше) и только потом сказал:

— Арка не обязана предлагать класс, который нравится вам. К тому же вы перечислили разные пути. Аналитик работает со сведениями, Командир получает власть через положение, Тактик связывает решения, людей и ресурсы. Желание занять безопасное место над полем и раздавать оттуда указания не приблизит вас ни к одному из них.

— Я не утверждаю, что заслужил какой-либо класс. У меня есть иная идея: передайте мне учебных големов.

Бровь Ренна поднялась на толщину ногтя. Для него это движение, вероятно, заменяло ошеломлённый возглас и размахивание руками.

— Я не понял, чего вы добиваетесь. Объясните своё предложение подробнее, будьте добры.

— После занятия дайте мне стандартный отряд тренировочных големов и задачу, в которой обстановка будет меняться по ходу действий. Я стану управлять ими с наблюдательной площадки. Големы питаются от личных накопителей, мои каналы и тело не получат нежелательной нагрузки. А вы сможете оценить решения, скорость реакции и качество моих приказов, не меняя утверждённого занятия.

Я намеренно предложил провести проверку после общей практики. Потребовать остановить группы, переделать расписание и немедленно освободить для меня двор означало бы положить фамилию Даллосов на стол. Это как орать «да вы знаете, кто мой отец?!».

— Голем исполняет приказ без страха, не спорит и не имеет собственного мнения. Успешное управление конструктами не докажет, что вы способны командовать людьми, господин Даллос.

— Но покажет, смогу ли я ориентироваться в меняющейся обстановке. Если не справлюсь с големами, просить настоящую группу действительно рано. Но если справлюсь… — я развел руками, давая ему самому додумать.

Тевен вытянул тонкую шею, глядя на меня. Делла всё ещё держала дверь.

Скорее всего, наставник ожидал провала. Перед ним стоял слабый ученик без заметных талантов, который осознал физическую беспомощность и решил объявить себя командиром. Ренн мог согласиться ради короткого и полезного урока: дать мне пять покорных болванов, дождаться неизбежной ошибки и избавить себя от новых просьб до выпуска. Один раз опозорюсь перед группой, пойму своё место и перестану тревожить занятого наставника пустяками — со стороны выглядело именно так.

— Основное упражнение я ради вас отменять или сокращать не стану. Вы наблюдаете его с верхней площадки, не вмешиваетесь и не передаёте участникам советов. Но после завершения я подготовлю вам отдельную задачу, так уж и быть.

Наставник перевёл взгляд на учеников у двери и возле стола.

— Раз предложение сделано при свидетелях, испытание тоже будет открытым. Группа сможет остаться после занятия и посмотреть. Тогда ни у кого не возникнет мысли, будто результат наследника Даллосов оценивали по особым правилам.

Ренн кивнул нам и вышел из аудитории. В коридоре сухо стукнули его каблуки, дверь медленно вернулась на место, и лишь тогда я позволил себе выдохнуть. Половина дела была сделана: я добился возможности публично доказать, что годен хотя бы на управление деревянными болванами. Теперь нужно не опозориться.

К тренировочному двору группа вышла через восточную галерею. Каменные арки пропускали косые полосы дневного света, на плитах лежали вытянутые тени решёток, а из распахнутых проёмов тянуло песком, нагретым деревом и маслом, которым смазывали големьи суставы. Я поднялся на наблюдательную площадку вместе с Ренном и двумя младшими наставниками. Остальные лицеисты спустились по боковой лестнице, дробно застучали подошвами по ступеням и разошлись по полю.

Сверху двор выглядел особенно внушительно. По земным меркам сюда уместились бы два футбольных поля, ещё и осталось бы место для зрительских трибун, однако ровной площадкой лицей не ограничился. Каменные перегородки высотой по грудь взрослому мужчине стояли на утопленных в землю полозьях и образовывали три извилистых прохода, ровно такие, как мы видели на карте. Деревянные настилы обозначали подъёмы и осыпи, окрашенные в синий желоба считались ручьями, а широкие линии с вбитыми по краям белыми колышками — обрывами.

У южной стены ждали шесть учебных големов. Каждый возвышался на два человеческих роста и весил несколько сотен килограммов. Склеенные из тёмных досок корпуса стягивали металлические дуги, на плечах и коленях блестели заклёпки, суставы прикрывали многослойные кожаные накладки. Щиты, которые держали два голема, походили на снятые со столбов воротные створки. Длинные дубины и шесты были обмотаны серым войлоком, уже потемневшим от пыли и пота. Защитный контур ограничивал силу ударов, но полагаться на него не стоило: войлочная головка дубинки не раздробит череп, зато без труда собьёт человека с ног, вышибет воздух из груди или оставит синяк размером с тарелку.

На груди и спине каждой конструкции горели зачётные пластины. Несколько точных попаданий учебным оружием заставляли управляющий контур признать голема выведенным из строя: суставы замирали и многосоткилограммовый противник оставался там, где получил последний удар. Если такая туша остановится поперёк прохода, она останется преградой для обеих команд, поэтому бить следовало не только точно, но и вовремя.

Я опёрся предплечьями о каменные перила наблюдательной площадки и перебрал то, что помнил о конструктах. Силы им хватало с избытком: один голем может поднять до двухсот пятидесяти килограмм, передвинуть тяжёлую перегородку или унести нескольких условно раненых. Медлительными их назвать язык не поворачивался. На прямом участке деревянная громадина могла разогнаться до тридцати километров в час, а широкая дубина оставляла в дубовом ограждении вмятину глубиной в ладонь.

Правда, в сравнении с людьми големы неуклюжи. Они долго разворачивают тяжёлый корпус, плохо восстанавливают равновесие, не понимают ложных выпадов и продолжат исполнять приказ после изменения обстановки. Увидел цель — иди к ней. Получил приказ защищать ворота — стой возле ворот, пусть груз уже уносят через соседний проход.

Ренн разделил лицеистов на передовую и основную группы. Пятёркой дозора командовал Альден Морланд. Вместе с ним пошли Делла, Вайс, госпожа Терн и широкоплечий ученик с коротким копьём. Основную колонну получил Бренн: Тевен, ещё трое лицеистов и набитый песком манекен, изображавший раненого. Обеим частям предстояло пройти двор и вынести груз через северные ворота.

Шесть големов действовали по заранее заложенным схемам. Дозор мог разведывать путь и вступать в бой, но не имел права переносить манекен. Основная колонна не должна была терять с передовой группой связь дольше установленного срока. На планирование Ренн дал три минуты, и во дворе зашуршали карты, зазвенели оружейные перевязи.

Альден не стал расписывать каждый шаг. Он поставил Деллу связной, назвал две точки возвращения, распределил стороны наблюдения и отдельно обозначил условие отхода: если перекрыты два прохода либо одновременно появляются четыре голема, дозор возвращается к последнему занятому рубежу. Говорил парень негромко, без командного рыка, но пятёрка сразу собралась вокруг него и перестала отвлекаться на соседей. Альден не пытался забрать себе каждое решение: он очертил цель и границы, внутри которых остальные могли действовать сами. Если Арка предложит ему путь Командира, вряд ли это удивит кого-либо из присутствующих.

Бренн потратил своё время на сроки. Он рассчитал, после какого удара колокола должна вернуться Делла, когда колонна начнёт движение без подтверждения и какую сторону займёт при потере связи. Даже маршрут он проговорил не одной линией, а тремя вариантами: основной, запасной и тот, на который придётся перейти при возможном ранении носильщика. В его распоряжениях не было альденовской лёгкости, зато каждая фраза вставала на место, как деталь в счётной машине. Сквозь лицейский камзол проглядывал будущий Аналитик или Распорядитель.

Ренн поднял руку с красным флажком, дождался полной тишины и резко опустил его.

Передовая пятёрка вошла в центральный проход.

Первый голем встретил их у поворота, подняв прямоугольный щит. Вайс шагнул вперёд, сместился влево и обозначил атаку в открытую сторону корпуса. Конструкт ответил без заметной задержки: щит пересёк проход с тяжёлым гулом, под его нижним краем взвился песок.

Вайс успел оттолкнуться, ушёл от окованной кромки на ширину нескольких пальцев и тем же движением ударил по краю щита, заставив голема довернуть корпус.

Делла сорвалась с места, и у меня едва не отвисла челюсть.

До спины голема оставалось не менее шести метров. Девушка промчалась это расстояние за пару ударов сердца, поставила ногу на нижний край щита и воспользовалась движением конструкции, чтобы взлететь выше. Голем резко повернулся, намереваясь сбросить её, но Делла отпустила щит до рывка, перелетела через выставленную руку и коснулась земли за широкой деревянной спиной. Её учебный клинок без замаха ударил точно в синюю пластину.

Госпожа Терн появилась с другой стороны. До этого она держала шест двумя руками, однако на последних шагах отпустила его левой ладонью. Между пальцами вспыхнули три тонкие нити — белая, алая и тускло-золотая. Они легли на древко, обвили дерево частой спиралью и сошлись у войлочного наконечника. Девушка сплетала заклинание прямо на бегу: не доставая накопителя, не касаясь артефакта, не читая вербальной формулы для облегчения плетения. Резерв питал вязь через собственные каналы, а движения шеста задавали ей форму. Многие взрослые маги для такого удара взяли бы зачарованное оружие; Терн же собирала его из собственной энергии, причем не в тренировочном зале, а в «настоящем» бою.

Шест обрушился на ту же пластину. По деревянному корпусу пробежала бледная рябь, голем (громадная махина!) от силы удара покачнулся.

Терн убрала оружие из-под ответного замаха. Войлочная дубина прошла над её волосами. Девушка присела, развернулась на одной ноге, скользнула вдоль локтя конструкции и нанесла третий удар снизу. Синяя пластина моргнула и погасла. Голем замер, удерживая щит под углом, а пятёрка обошла его с обеих сторон и продолжила движение, не потратив ни одной лишней секунды.

А я смотрел им вслед и не думал ни о связи между группами, ни о полномочиях командиров.

До нынешнего дня искатели, старшие лицеисты и все местные бойцы оставались для меня очень крепкими людьми, которые умели махать оружием. Только сейчас я осознал, что каждый участник дозора был физически развит до уровня, который на Земле сделал бы человека самым выдающимся атлетом. Вайс выдержал смену направления после прыжка, на которой неподготовленный человек порвал бы связки. Делла разогналась до скорости, недоступной земному бегуну, и сохранила точность движений. Терн ушла от удара, способного переломать рёбра, сплела боевую вязь на ходу и атаковала из положения, где обычный человек думал бы лишь о том, как не упасть.

Одними тренировками дело не ограничивалось. Старые Дома столетиями заключали браки с оглядкой на здоровье, характеристики, проводимость каналов и силу энергетического тела. Их дети получали лучшую пищу, лекарей, восстановительные составы и наставников задолго до лицея. Выходцы из незнатных семей росли без родовых запасов, зато отбор вытаскивал наверх людей с редкими задатками и железным упорством. Многовековой расчёт, воспитание и местные способы развития тела и духа дали невероятный результат. В обычной драке без огнестрельного оружия любой из этих подростков одолел бы троих взрослых землян. В лицее никто из участников ещё не получил класс, они развили тела воспитанием, упорным трудом и средствами, доступными до Арки. Но после испытания Система добавит классовые навыки, откроет новые пути роста и позволит усиливать характеристики дальше. Эти люди превратятся в настоящих монстров.

А я недавно держался за перила при подъёме по лестнице. Пара точных ударов под Меткой по тренировочному манекену заставит меня потеть, короткая тренировка закончится болью в плечах. Я думаю, смогу ли пройти без отдыха лишнюю сотню метров, пока сверстники дерутся с машинами весом в несколько сотен килограммов. И побеждают.

Я знал, что Корбин слаб, однако до нынешнего дня это знание оставалось смутным фактом. Учебный двор придал ей вес и значение.

Между мной и лицеистами лежала широкая пропасть. На одном краю стояли люди, готовые хоть завтра отправиться за Арку (любой участник группы успел бы уложить меня прежде чем я отдам первый приказ). На другом торчал я с четырьмя единицами Силы, четырьмя единицами Выносливости и ногами, которые до сих пор дрожали после недолгой прогулки.

Даже если с нынешнего дня я отдам развитию тела все силы и всё свободное время, догнать их едва ли удастся. Они ведь не замрут, любезно ожидая, пока Корбин Даллос научится бегать. Они продолжат занятия, пройдут Арку, получат классы и уйдут вперёд.

Наверное, настоящий Корбин тоже это понимал.

Зависть резанула остро и без всякого благородства. Мне хотелось двигаться, как Делла, удерживать щит, как Вайс, сплетать энергию на бегу, как Терн.

Я сжал каменные перила, почувствовал под ладонями нагретую шероховатость и заставил себя вернуться к упражнению.

Из бокового прохода вышли сразу две конструкции. Первая пригнула массивную голову, разогналась и опустила плечо. Вайс едва успел развернуть учебный щит. Столкновение грянуло по двору глухим ударом, ученика отбросило на несколько шагов, а подошвы прорезали в песке две глубокие борозды. Обычный человек после такого остался бы лежать, судорожно пытаясь вдохнуть. Вайс же встряхнул онемевшей рукой, вернул щит перед собой и вновь закрыл проход. Вероятно, Система предложит ему Защитника или Стража.

Второй голем ударил шестом. Терн ушла в сторону, но конец шеста довернул вслед за ней.

Девушка встретила удар собственным шестом. Дерево выгнулось дугой и затрещало, локти ушли назад, каблук пропахал песок, однако оружие осталось в её руках. Терн не стала бороться силой. С её запястья сорвалась алая нить, обежала место соприкосновения и стянулась вокруг големьего шеста. Короткий поворот кистей изменил направление обеих жердей. Наконечник врезался в каменную стену «ущелья», выбил каменную крошку и отскочил, а девушка оборвала вязь раньше, чем чужая масса утянула её за собой.

Големы уступали лицеистам в гибкости и самостоятельности, но обладали силой и скоростью, достаточными для борьбы с такими людьми. Любая ошибка оставалась опасной. Ученики побеждали за счёт согласованных действий и своевременной смены целей. Когда копейщик возле правой стены поскользнулся на щепках, а шест голема мазнул его по плечевой накладке, Альден не закричал и не бросился отдавать пять новых распоряжений. Он шагнул на освободившееся место, ударом клинка по плечу отвлёк голема и произнёс одно слово:

— Рубеж!

Пятёрка тут же отступила к первой точке. Вайс пятился последним, Терн держала шест наготове, Делла скользнула между ними и побежала к Бренну. Альден отказался от продвижения вовремя: ещё несколько шагов загнали бы дозор между двумя конструкциями, а узкая горловина не оставила бы места для манёвра.

Ренн дождался, когда Делла войдёт в соединительный коридор, и нажал бронзовый рычаг. Из земли с лязгом поднялась решётчатая перегородка, отрезав связную от основной колонны.

Делла не остановилась возле прутьев и не стала кричать, надеясь перекрыть грохот двора. Она сменила направление, разбежалась и прыгнула к деревянному настилу, край которого находился на высоте её плеч. Руки коснулись досок на один миг; девушка подтянулась, махом перенесла ноги через перила и без паузы поднялась на верхний уровень. Спустя несколько секунд на ограждении уже висела жёлтая лента — заранее условленный знак потери прямого пути и смены места встречи.

Бренн увидел сигнал, сверил время по ударам учебного колокола и повёл колонну к восточному проходу. Он не знал, почему связь оборвалась, сколько големов встретил дозор и ранены ли люди Альдена. Ему хватило сведений, заложенных в план до начала.

Колонна снялась с места без суеты. Двое учеников подняли манекен, третий развернулся спиной вперёд и следил за тылом, а Тевен шёл сбоку, удерживая на пальцах слабую сетку поискового заклинания. Серебристые жилки ползли над песком и дрожали возле подвижных плит, предупреждая о механизмах под землёй.

Обе группы соединились через семь минут. Дальше Бренн повёл колонну, а Альден взял ближнюю защиту. Они поспорили лишь однажды, у развилки. Бренн хотел идти кратким центральным проходом: по срокам выходило, что отряд успеет к воротам с хорошим запасом. Альден напомнил о трёх необнаруженных големах и узком повороте возле финиша, после чего Бренн нехотя уступил.

У последнего поворота их встретили три конструкции.

Щитовой голем ворвался в проход первым. Настил задрожал под тяжёлыми шагами, повернутый боком щит закрыл путь от стены до стены. За ним двигались два конструкта с шестами: войлочные наконечники покачивались над плечами переднего, выискивая цель.

В узкой горловине лицеисты не могли обойти щит, а ударить по задней пластине не позволяла каменная перегородка. Остановиться всей колонной означало отдать големам время на сближение.

Бренн бросил взгляд на боковой проход, на манекен и на позиции дозора, после чего отдал крикнул:

— Первая пара удерживает щит! Остальные выводят носилки через боковой проход!

Вайс и Терн встретили голема вместе. Вайс принял край щита под углом и ушёл назад, не пытаясь остановить всю массу. Терн скользнула к выставленной ноге. Вокруг наконечника её шеста вспыхнул золотой узел, плотный и яркий, от него по древку побежали светлые чешуйки. Девушка ударила в коленный сустав, и заклинание высвободилось короткой волной. Каменные плиты под ногой конструкта хрустнули, голем запнулся, врезался плечом в перегородку и на несколько мгновений перегородил путь двум следующим. Терн побледнела, но удержала оружие. Такой выброс съел заметную долю резерва; по силе он не уступал заряду боевого жезла, а она собрала его в заклинание самостоятельно, в грохоте боя, среди криков и ударов.

Один из задних големов просунул шест над плечом щитового и достал носильщика у самого входа в боковой проход. Войлочный наконечник мазнул ученика по бедру, на кожаной накладке вспыхнула красная отметка, и край манекена ударился о песок.

Второй носильщик попытался удержать груз в одиночку, но поперечная переноска не позволяла пройти между стеной и ограждением.

Первым к манекену рванул Тевен. Худой теоретик, которого я запомнил на предыдущем занятии по аккуратным тетрадям и привычке проверять каждую цифру, перед рывком прижал два пальца к груди, провёл ими вниз и замкнул слабую вязь усиления на бёдрах и спине. Другой ученик влил бы в мышцы поток энергии и выдохся за минуту; Тевен подавал резерв короткими толчками под шаг, экономя каждую крупицу.

Восьмидесятикилограммовое чучело «раненого» легло ему на плечи. Парень побежал, перепрыгнул через низкое ограждение и не сбился с ритма.

Манекен пересёк северную черту через пятнадцать минут после начала упражнения. Двое учеников получили условные ранения, один голем сохранил работоспособность, у Терн заметно опустел резерв, но задача была выполнена. Колокол прозвучал над двором, управляющие пластины сменили синий свет на жёлтый, и оставшиеся конструкции остановились. Пыль медленно оседала на тёмные корпуса и взмокшие лица лицеистов.

Напряжение в моих плечах ослабло. Последние минуты я следил за боем, как завороженный, вцепившись в перила.

Группа победила тем способом, который мы разбирали в учебном зале. Командиры обозначали цель, сроки и условия, а исполнители принимали решения на месте и прикрывали соседей.

Ученики выстроились возле центрального прохода, тяжело дыша и поправляя снаряжение. Терн держала шест под мышкой и разминала пальцы. Вайс проверял плечо после столкновения. Тевен присел возле манекена, но продолжал следить за наставником с тем же сосредоточенным видом, с каким слушал теорию.

— Перед началом упражнения господин Морланд отдал пять распоряжений, а по ходу действий дважды изменил общий план, — сказал Ренн. — Господин Бренн назначил сроки, маршрут колонны и условие начала самостоятельного движения. Остальные решения приняли исполнители. Делла выбрала способ передачи сигнала, не получив отдельного приказа. Господин Вайс сменил место в строю, когда товарищ оступился. Госпожа Терн отвлекла голема после потери основного бойца и сама определила силу заклинания. Тевен изменил способ переноски раненого.

Наставник указал ладонью на неподвижные конструкции.

— Голем не способен выполнить ничего из перечисленного. Он силён, относительно быстр, исполнителен и не испытывает страха. Но без нового приказа он останется на ненужной позиции, продолжит преследовать ложную цель или позволит обойти себя со спины. Командир распределяет задачи людям и обозначает пределы самостоятельности. Управляющий големами человек вынужден распоряжаться каждым действием своих болванов.

Замысел Ренна наконец открылся целиком. Он не собирался дарить мне удобных исполнителей, которые возместят физическую слабость, наставник лишь выстроил продолжение урока.

В прямом столкновении голем мог одолеть лицеиста. Отряд людей получал преимущество через самостоятельность и взаимодействие. Ренн хотел показать эту разницу мне и всем свидетелям.

Пока служители возвращали перегородки на исходные места, Ренн поднялся на площадку.

— Вы будете управлять големами против пятёрки господина Морланда, — сообщил Ренн. — Их задача — захватить условно раненого. Ваша — провести его через противоположные ворота.

Я находился не в том положении, чтобы торговаться за условия, поэтому кивнул. Внутри шевельнулось желание спросить, почему мне достался противник, который только что разобрал шесть конструкций и прошёл двор с двумя условными ранениями, но ответ лежал перед глазами: потому и достался. Я просил проверку своих командирских способностей, я ее получил.

Альден принял предложение с заметным интересом. Он не улыбался, однако усталость исчезла с лица, и юноша сразу повернулся к своей пятёрке. Делла осталась в группе без колебаний, хотя теперь ей предстояло действовать против меня. Вайс проверил ремень щита и попросил заменить треснувшую застёжку. Терн выбрала из стойки новый шест, несколько раз прогнала через него тонкую нить и осталась довольна проводимостью дерева. Пятый участник затянул кожаную накладку на бедре. Бренн, Тевен и значительная часть группы поднялись на верхнюю галерею. Судя по скорости, с которой ученики занимали места у перил, зрелище обещало стать главным развлечением дня.

Мне передали пять големов.

Два «щитовых» конструкта несли высокие прямоугольные щиты в правых руках и держали короткие дубины левыми. Ширины каждого хватало, чтобы закрыть узкий проход. Низко расположенный центр тяжести, разнесённые в стороны ноги и дополнительные пластины на ступнях делали их устойчивыми; если такой упрётся щитом в стену, сдвинуть его будет трудно даже Вайсу.

Два «ходовых» голема были легче и несли длинные шесты. Узкие корпуса позволяли им протиснуться там, где щитовые зацепились бы плечами, а длина оружия позволяла удерживать людей на расстоянии.

Пятый голем был грузовым. Манекен закрепили у него на спине широкими ремнями, деревянные руки свисали по обе стороны корпуса. Конструкт обладал самой высокой силой, его плечи и бёдра укрепляли дополнительные обручи, однако разгонялся он неохотно и двигался медленнее прочих (утащить условного раненого мог любой голем, но Ренн, кажется, решил усложнить мне задачу еще и скоростью грузового голема). На груди конструкта светилась крупная синяя пластина. Три зачётных удара или снятый манекен означали мой проигрыш.

Для победы грузовой голем с «раненым» должен был пересечь западные ворота. Вместе с ним требовалось сохранить работоспособность ещё хотя бы двух конструкций (как сказал Ренн — к чему спасать раненого, если остальная группа будет мертва?). На выполнение отводилось двадцать минут. Условие с уцелевшими големами убирало очевидный способ: окружить грузового четырьмя телами, пожертвовать прикрытием и ползти к выходу, пока люди разбирают заслон по доскам. Даже если раненый доберётся до черты на спине последней действующей машины, Ренн победу не засчитает.

Наставник протянул мне командирский жезл, который до этого крутил в руках. Тёмное дерево оказалось тяжёлым и прохладным, бронзовая рукоять легла в ладонь неудобно: её делали для надёжного хвата, а не для слабых пальцев Корбина. Вдоль металла располагались пять камней разных цветов, соответствующих знакам на груди големов.

Ренн объяснил управление, хотя основные правила я знал из учебных записей. Чтобы выбрать голема, следовало сосредоточиться на нужном камне. В сознании возникало смутное ощущение положения конструкции, направления корпуса и текущего приказа. Я не видел её глазами и не слышал окружающих звуков; жезл передавал сухую схему, похожую на стрелку с подписью. После выбора можно было послать короткую мысленную команду: двигаться к указанной точке, следовать за другим големом, удерживать позицию, защищать объект, атаковать выбранную цель, отступить, поднять, передать или перенести предмет.

Сложные намерения управляющий контур отвергал. Нельзя было приказать голему «изобразить слабость», дождаться подходящего мига для нападения или действовать в паре с соседом. Любую задумку приходилось дробить на отдельные действия. Щитовому нельзя сказать: «Прикрой грузового и оттесни Деллу, если она зайдёт слева». Сначала — занять точку, затем — повернуться в нужную сторону, потом — защищать грузового, а при появлении Деллы выбрать её целью и велеть атаковать. Пока я работаю с одной конструкцией, остальные продолжают выполнять последние распоряжения. Сменится обстановка — болваны этого не заметят.

Я по очереди коснулся сознанием всех камней. Красный щитовой стоял у восточной черты и ожидал приказа. Жёлтый щитовой находился в трёх шагах справа. Зелёный и белый ходовые замерли впереди, синие наконечники их шестов смотрели в песок. Чёрный грузовой возвышался в центре.

А еще у жезла имелся второй режим. Если удержать внимание на одном камне и продавить сопротивление управляющего контура, возникала прямая связь с телом голема. Через эту связь я смогу распоряжаться каждым движением: менять положение ног, разворачивать суставы, выбирать направление удара, выполнять захват или использовать конструкт способом, которого не предусматривала стандартная команда.

При прямой связи голем будет отзываться быстрее и точнее двигаться. Масса, устройство сочленений никуда не исчезнут, но командные ограничения перестанут определять каждое действие. Щитовой мог ударить кромкой, подставить ногу, лечь поперёк прохода или схватить человека свободной рукой. Ходовой — укоротить хват, провести древком вдоль земли и убрать оружие после промаха до полного замаха. При умелом управлении один голем становился опасным противником даже для лицеиста.

Расплачиваться за такой контроль приходилось вниманием. Одновременно вести можно было лишь одну конструкцию. Поле сужалось до деревянного тела, оставшиеся четыре голема действовали по последним приказам. Если Делла сменит направление, Терн подготовит заклинание или Альден прикажет отступить, они не отреагируют, пока я не разорву связь и не передам новые команды.

Вот где Ренн спрятал настоящее испытание. Пять учеников видели весь доступный им участок, разговаривали, предупреждали друг друга и сами выбирали приёмы. Я наблюдал сверху, но каждое распоряжение проталкивал через узкое горлышко жезла. Чтобы големы хотя бы напоминали отряд, мне предстояло заранее построить порядок, оставить каждому выполнимую задачу и вмешиваться лишь в нужные мгновения. Начну дёргать всех сразу — утону в командах. Увлекусь прямым управлением — Альден обойдёт неподвижных соседей и снимет манекен. Откажусь от него — Делла и Терн разберут стандартные схемы за несколько минут, как уже сделали в прошлой битве.

Альден встретился со мной взглядом и обозначил готовность коротким наклоном головы. В его лице не было пренебрежения; он относился к задаче серьёзно. А еще в этот раз группа не защищала раненого, не тащила груз и могла целиком сосредоточиться на нападении. Ученики были уверены, что справятся и с семью, и с девятью болванами.

По спокойной позе Ренна я понял: наставник разделял их уверенность.

Я крепче сжал жезл, по очереди ощутил пять холодных камней под пальцами и криво усмехнулся.

Ну, погнали, что ли.