Системный сбой. Том 3

Глава 1

Прозвище, данное мне спустя семьсот лет, прозвучало из уст вампира легко и непринужденно, будто он называл не древнее, выстраданное имя, а обычное мирское прозвище, которое можно услышать в любой таверне. Это вызвало во мне целую бурю воспоминаний — обрывки сражений, пожары в ночи, лица тех, кто называл меня так, и тех, кто шептал это имя перед смертью.

— О, прошу, не удивляйтесь, — Теодорус мягко улыбнулся, и в уголках его губ сверкнули клыки, они на мгновение блеснули в свете люстры и снова скрылись.

С ближайших балкончиков послышался тихий смех, чем-то похожий на ветер над старым кладбищем, когда он гуляет между надгробий и шевелит пожухлые листья. Этот смех не был громким или угрожающим, но от него по спине пробежал холодок.

Я непроизвольно коснулся кармана со свертком Софы, где лежала фотография, подвеска и тот маленький, ещё не распечатанный свёрток, который она велела открыть, когда мне станет грустно. Я глянул на девушку.

Она стояла вполоборота ко мне, держа на прицеле обоих револьверов вампира. Её руки были твёрдыми, дыхание ровным, но я видел, как напряжены её плечи, как пальцы чуть заметно вибрируют на спусковых крючках. Она готова была стрелять в любую секунду.

Алексей и Лука крепко сжимали свои винтовки, готовясь в любой момент атаковать. Разведчик стоял чуть позади сына, прикрывая его, — старая привычка, от которой он не мог отказаться, даже когда они оба были на равных. Твич то и дело переводил взгляд с вампира на балконы, а с балконов на отца.

Маша держала глефу так, что казалось, будто прямо сейчас она кинется в смертельном танце и проложит оружием дорогу домой. Её ноги были чуть согнуты в коленях, центр тяжести опущен, остриё глефы смотрело точно в грудь Теодоруса.

Какая-то красотка на балконе, с фиолетовыми глазами сверкнула взглядом, ловя глаза Алексея. Она мило, но в то же время хищно и маняще улыбнулась, как кошка, которая приглашает мышку поиграть. На мгновение Твич замер, его рука с винтовкой опустилась на пару сантиметров, взгляд стал расфокусированным.

Он моргнул, и на секунду ему показалось, что она стоит рядом с ним, а не на балконе. Её холодные пальцы коснулись его щеки, а потом отец тронул сына за плечо, и видение исчезло

Алексей мгновенно встрепенулся, будто его окатили холодной водой. Он тряхнул головой и выругался сквозь зубы:

— Чё-то как-то мне тут некомфортно слегонца...

— Мелиса, пожалуйста, перестань, — Теодорус обратился к вампирше с той же вежливой улыбкой, но в его голосе послышался лёд. — В следующий раз...

Он не договорил, но вампирша, казалось, стала ещё бледнее — если такое вообще было возможно. Её фиолетовые глаза расширились, она сделала шаг назад и исчезла в тени балкона.

— Друзья, — продолжал Теодорус, снова обращаясь к нам, — если вам мало моих обещаний, я бы мог предложить вам клятву на крови. Древнюю, нерушимую, что связывает даже тех, кто не верит в узы.

— Это лишнее, — я поднял руку, убирая её от кармана со свертком. — Ты же понимаешь, что у меня есть вопросы, и я не могу задать их вслух?

На мой вопрос мужчина медленно поднял руку с тростью, указывая на стол с закусками.

— Совершенно ясно понимаю, Молот Ночи, — ответил он, и в его голосе послышались нотки уважения. — Но не беспокойтесь ничуть, друг мой, ваш покой мне весьма дорог. Здесь, в этих стенах, вас не услышит никто, кроме меня и моих слуг. А они, поверьте, умеют хранить тайны.

Я кивнул товарищам чуть заметным движением головы, и сам подошёл к столу с едой. Я старался не смотреть на тарелку пельменей, которая стояла на самом виду, будто специально поставленная там, чтобы дразнить меня. Запах укропа и сметаны ударил в нос, и я сглотнул слюну, заставляя себя не оборачиваться.

— Не доверяю я тебе, вампир, — Софа подошла ближе, не сводя глаз теперь уже с вампиров на балкончиках. Её револьверы были опущены вниз, но готовность в её взгляде говорила об обратном. Она была как сжатая пружина: мгновение — и она снова вскинет оружие.

— Я думаю... мне кажется, он бы не стал нас приглашать просто так, — задумчиво протянула Маша, подходя к столу. Она оглядела яства, принюхалась, потом взяла вкусную куриную ножку с хрустящей корочкой, посыпанную какими-то травами, и откусила.

Её глаза на секунду закрылись от удовольствия.

— Вкусно, — сказала она, прожевав. — О чём ты хотел поговорить?

— О, дорогие светлые гости, — тут же отозвался вампир, усаживаясь в свой трон. Он откинулся на высокую спинку, положил руки на подлокотники и смотрел на нас сверху вниз с высоты своего опыта и прожитых веков. — Приятно вести беседу на сытый желудок, не правда ли?

Он обвёл взглядом стол, останавливаясь на тарелке пельменей, и когда его взгляд снова упал на меня, он закончил:

— Прошу, угощайтесь. Не стесняйтесь, в этом доме все яства — для гостей.

Я сел за стол вслед за Машей. Лука подошёл и начал есть стоя — старый солдат не мог позволить себе расслабиться даже здесь, даже под клятвой вампира. Алексей последовал примеру отца: он стоял у стола, отрезал кусок мяса и жевал, постоянно оглядываясь по сторонам. Его ноздри раздувались от обилия запахов — здесь пахло и едой, и старым деревом, и древней магией, и вампирами, и чем-то ещё, что он не мог определить.

Передо мной стояла тарелка. Красивая, расписанная вручную, с золотым ободком. Я принюхался — и испытал разочарование, которого не было, наверное, никогда в моей жизни.

— Они что... — я не поверил своим ноздрям, — это капустные?

Я ткнул один из пельменей вилкой — и правда, внутри, вместо сочного мясного фарша, оказалась капуста. Рубленая, тушёная, с луком и морковью. Может быть, вкусная сама по себе, но не в пельменях.

— Да твою ж... — я схватился за голову, искренне жалея, что вообще попёрся сюда в этот замок. — Просчитался. Но где?

— Игрис, Бер, — тут же твёрдым голосом отозвался Теодорус. Он не повышал тона, но в его голосе появились нотки стали, которые не терпели возражений. — Сей же час низвести приговор поварам. Новых и достойных явите пред очи мои сегодня же.

Двое слуг из низших вампиров, судя по их бледной, обвисшей коже и дрожащим рукам — поклонились и исчезли так быстро, будто их и не было.

— Так вот, — продолжал Теодорус, возвращаясь к прерванной теме, — я желаю кое-что уточнить. Во-первых, здесь, в стенах моего древнего замка, нам всем не страшна эта пресловутая Система — она бессильна проникнуть сюда, ибо в этих стенах она глуха и слепа.

Он сделал паузу, давая нам осмыслить сказанное.

— Потому смело высказывайтесь, дорогие гости, ваши тайны останутся неприкосновенными. Что касается вас, о Молот Ночи, коль верно моё прозрение, то встреча наша случится в... будущем.

Я хмыкнул от его витиеватой речи. Семьсот лет прошло с тех пор, как меня называли этим прозвищем, и вот теперь, в этом странном, нереальном мире, оно снова прозвучало. Я посмотрел на товарищей.

Софа осталась с Матвеем, не отходя от него ни на шаг. Она стояла рядом с носилками, положив руку на лоб старика, и что-то тихо шептала — может быть, молитву, может быть, просто слова утешения, которые он не мог слышать.

Вампир, взяв инициативу и здесь, постучал пальцами по набалдашнику трости, будто отбивал какой-то древний такт, и обратился к девушке:

— О, милая дева, отриньте всякую тревогу касательно участи сего мужа. Ни единый дерзкий губитель не посмеет вознести руку на него, ибо он есть чадо моё собственное. Моя кровь течёт в его жилах. Моя печать лежит на его душе.

Он плавно встал одним текучим движением, без малейшего усилия, и по какому-то невидимому сигналу вампиры на стенах мгновенно исчезли, будто их и не было. Балкончики опустели, только тусклые кристаллы продолжали мерцать в тишине.

— Позвольте мне преподнести ему ложе, дабы почтенный гость наш провёл здесь три дня и три ночи в покое полном и глубоком сне, — продолжал Теодорус. — В стенах моего замка, под моей защитой, ничто не потревожит его сон.

По взмаху руки рядом с Софой и её дедом появились двое слуг в низких поклонах. Я сразу отметил в них низших вампиров — видимо, все они были из тех людей, кто мечтал о даре вампиризма и получил его, но не так, как планировал. Их кожа была серой, глаза мутными, движения скованными — они были рабами, инструментами, живыми вещами в руках своего хозяина.

— Сии служители препроводят вас и вашего деда в покои, где старцу обеспечена будет полная невозмутимая тишина, — Теодорус склонил голову в лёгком поклоне. — А вам, прелестнейшее создание, надлежит вкусить предложенное угощение, ибо глупо было бы предавать сей приятный миг праздному ожиданию.

Софа слегка наморщила носик от этой старомодной, витиеватой речи. Было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик. Вполне возможно, вампир просто следовал такому же древнему этикету, как его собственный род, и не хотел никого обидеть. Но для неё, привыкшей к простым, прямым словам, это звучало как насмешка.

Девушка присела и тронула лоб Матвея, обеспокоенно глядя на его подрагивания в бредовом сне. Старик дёрнулся, выкрикнул чьё-то имя, и снова затих. Она посмотрела на вампира, и её голос, низкий и шипящий, выплюнул слова:

— Чёртов кровосос! Если б не ты, он бы не страдал! А я даже... — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Чёрт, даю тебе слово, я найду, как тебе отомстить!

Она резко встала и навела револьверы на двоих слуг. Стволы смотрели им точно в грудь, пальцы лежали на спусковых крючках.

— Ведите меня в эту комнату, — сказала она ледяным голосом. — Чёрт...

Она поймала мой взгляд. В её глазах была беспомощность, какую я видел когда-то давно, в самом начале нашего знакомства, когда она ещё не знала, кто я и зачем пришёл. Но там же было и обвинение, как камень на груди.

— Надеюсь, у меня была причина потерять память, — сказала она тихо, почти шёпотом.

Тряхнув головой, чтобы убрать волосы назад, она пошла вслед за слугами. Её спина была прямой, а шаги уверенными, но я видел, как дрожат её руки, как она сжимает револьверы, чтобы скрыть эту дрожь.

— Прости, Соф, — тихо шепнула Маша, когда девушка скрылась за дверью. Она прятала взгляд на своих коленях, волосы опустились над её лицом, скрывая виноватый взгляд. — Но что мы сейчас...

— Ну, ваще-то... — замялся Твич, откладывая недоеденный кусок мяса. Он посмотрел на отца, потом на меня, потом снова на отца.

— Лекарство должно быть, — Лука попробовал поддержать сына, хотя в его голосе не было уверенности. — Всё не может быть так безнадёжно.

Я кивнул, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Нужно его убить, этого патриарха, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Тогда обращённые им вампиры станут людьми.

Я поймал вопросительный взгляд Софы — она уже стояла в дверях, слуги замерли рядом, ожидая её решения. Я добавил, глядя прямо на неё:

— Но не в его замке. Он тут сильнее раза в три, если не больше. Да и похоже, что он сделал это с какой-то целью. Верно, вампир?

— Ты, кажется, хотел что-то объяснить, — шепот Луки коснулся чуткого слуха вампира, и уголки губ Теодоруса тронула лёгкая, загадочная улыбка.

Он обвёл взглядом нас всех. Меня, медленно взявшего блюдо с рыбой неспешным движением, просто чтобы занять руки. Твича, чуть смутившегося под этим взглядом и откусившего мясо от свиного окорока, чтобы скрыть смущение. Луку, спокойно жующего яблоко, с капельками сока на пальцах. Машу, взявшую бокал с вином, но не решавшуюся сделать первый глоток.

— Кхм... — Теодорус откашлялся — скорее для приличия, чем по необходимости. — Пожалуй, я не буду более утомлять вас речью, к которой вы наверняка не привыкли.

Он закинул ногу на ногу, обтянутую идеально отутюженными брюками, и положил одну руку поверх трости, которую с глухим стуком поставил перед собой. Звук разнёсся по залу, отразился от стен и затих где-то под высоким потолком.

— Дело в том, друзья мои, — сказал он, и в его голосе исчезла вся театральность, осталась только спокойная, древняя уверенность, — что вампиры существовали задолго до появления Системы.

— Че? — Алексей отвлекся от окорока и повернул голову к вампиру, не веря своим ушам. — В смысле? Все эти... ну, фильмы там, игры...

Он замялся, подбирая слова, но так и не нашёл нужных. Я тоже замер, не донеся вилку с рыбой ко рту.

— До Системы? — переспросил я, в моём голосе, несмотря на все усилия, прозвучало удивление. — Поясни.

Теодорус посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, будто решал, сколько правды мне можно сказать. Потом его губы тронула почти человеческая улыбка.

— Мы были здесь всегда, Молот Ночи, — сказал он тихо. — Мы прятались в тенях, когда люди ещё жили в пещерах. Мы пили кровь мамонтов и саблезубых тигров, когда человеческая была слишком грубой для наших господ. Мы строили империи, когда ваши предки ещё не умели складывать слова в предложения.

Он постучал пальцами по трости, будто настукивая ритм какой-то музыки.

— Ваши друзья не виноваты, о милое создание, — с той же холодной улыбкой Теодорус мягко проговорил. Его голос был спокойным и тихим, почти ласковым, но он достиг Софы, которая уже почти скрылась за дверью. Перед ней двое низших вампиров осторожно несли на носилках Матвея, стараясь не потревожить старика, хотя тот всё равно метался в бреду.

— Чего? — Софа обернулась, заправляя непослушные рыжие пряди за уши. Жест был резким, почти раздражённым — она не любила, когда её останавливали на полпути. — Что ты сказал?

Вампир поднял ладонь не спеша, и слуги замерли на месте, будто их парализовало. Даже носилки перестали покачиваться.

— Это представление нужно было для отвода глаз, о прекрасное создание, — произнёс он, и в его голосе не было и тени насмешки — только спокойная, древняя уверенность.

Я ещё раз прошёлся Взглядом Мудреца по Теодорусу. До этого я не решался — боялся, что вампир почувствует сканирование и воспримет его как агрессию. Но сейчас, когда он сам раскрыл карты, можно было рискнуть.

Перед глазами поплыли цифры.

Уровень: 500.

Вилка с рыбой чуть не выпала из моей руки. Я едва удержал её, продолжая жевать с абсолютно невозмутимым видом, хотя внутри всё похолодело. Для этого времени и этого этапа такой уровень, это всё равно что выйти против танка с одними лишь голыми руками: шансов практически никаких ни у кого.

— Этот человек — носитель редкой крови, — продолжал Теодорус, и в этот момент он исчез. Просто — раз, и нет его на троне. Я даже моргнуть не успел.

А в следующую секунду он уже стоял рядом с носилками, продолжая фразу без малейшей заминки, будто и не перемещался вовсе:

— Сейчас ему тяжело вынести этот дар. Но никто из вас не смог бы пережить эти три прекраснейшие ночи.

Софа от испуга вскинула револьверы — оба ствола смотрели точно в грудь вампира. Её руки дрожали от ярости и бессилия, от того, что она не может контролировать происходящее.

Теодорус даже не взглянул на оружие. Он едва заметно приподнял поля шляпы, проявляя изящный, чуть старомодный знак учтивости.

— Не тревожьтесь, милое создание, — голос аристократа был спокойным и невозмутимым. — Причина столь скучна, что вам наверняка будет неинтересно слушать о моих мотивах. Старые интриги, древние пророчества, всё это так утомляет.

Он присел на корточки рядом с носилками, касаясь когтистым пальцем лба Матвея. Старик дёрнулся, застонал, но потом вдруг затих — дыхание стало ровнее, лицо разгладилось. Вампир что-то сделал, какое-то древнее успокоение, доступное только тем, кто прожил тысячелетия.

— Когда пришла Система, — Теодорус поднялся и посмотрел на нас, — все вы, люди, стали Игроками. Но мы, такие же разумные и более сильные, были помечены как монстры. Ведь так?

В его взгляде была всё та же весёлая, почти дружелюбная улыбка, но глаза — слишком цепкие и холодные — говорили о другом. Он сканировал нас так же внимательно, как я сканировал его.

— Вы даже получаете опыт с каждого убитого вампира, — не меняя выражения лица и не меняя тон голоса, аристократ смотрел на нас всё так же невозмутимо. — А на одном из вас есть кровь моих детей.

Он остановил свой взгляд на мне. Я прожевал рыбу — надо отдать должное, рыба так и таяла на языке, — помахал вилкой в воздухе и усмехнулся, придавая голосу преувеличенную весёлость:

— Что поделаешь, иногда ужин может сопротивляться.

— О, смертный, — Теодорус бархатно рассмеялся без намёка на обиду, — если еда вырвалась и убила хищника, это повод обратить внимание на такую интересную личность.

Он обвёл тростью вокруг, указывая на гобелены, на стены, на сам замок.

— Что же до... не мне рассказывать вам, сударь, о том, что время — это не река, несущая свои воды лишь в одном направлении. Порой это океан, объятый бурей.

— И ты видел эту бурю? — иронично заметил я, отпивая какой-то насыщенный свежевыжатый ягодный сок с лёгкой горчинкой. — И хочешь мне рассказать историю, подобной которой я не слышал никогда?

— Что ты имеешь в виду, вампир? — насупилась Софа. Она поняла, что бессмысленно пытаться его убить — по крайней мере сейчас, здесь, — и сунула револьверы в кобуру. Но пальцы её остались на рукоятях, готовые выхватить оружие в любой момент.

Теодорус посмотрел на неё внимательно, с каким-то странным выражением, в котором смешались и уважение, и сожаление, и что-то ещё.

— Я из будущего, друзья, — сказал он тихо. — В нём мы не знакомы, к моему превеликому сожалению. Я смог вернуться, чтобы сохранить мою семью. Точнее, попытаться это сделать.

В зале повисла тишина. Такого не ожидал никто. Твич замер с открытым ртом, Маша перестала жевать, даже Лука, обычно невозмутимый, повернул голову к вампиру.

Теодорус задумчиво провёл пальцами по фраку, вынимая на золотой цепочке старинные карманные часы с гравировкой на крышке и эмалевым циферблатом. Посмотрел в них скорее по привычке, древней, как он сам. Хлопнул крышечкой и прикрыл глаза на секунду.

Софа внимательно всмотрелась в его лицо, пытаясь найти обман, но не находила. Маша, сидящая перед Лукой, положила свою руку поверх его руки, заглядывая тому в глаза, когда он коснулся её плеча. В его лице она искала поддержку, стараясь в ответ вселить в своего мужчину уверенность и настрой, что всё будет хорошо. Лука мягко сжал её пальцы в ответ.

Алексей слегка кашлянул, не зная, как себя вести. Он переминался с ноги на ногу, крутил в руках опустевшую кружку, смотрел то на вампира, то на отца, то на меня.

Теодорус убрал часы и снова посмотрел в глаза Софе.

— Я прожил пять тысяч лет, — сказал он, и в голосе вдруг прозвучало нечто живое, незнакомое раньше: будто усталость, и даже едва уловимая нотка грусти. — За это время я устал жить. Мне были скучны войны, интриги, дворцовые перевороты. Я перестал получать удовольствие от своей... жизни.

Он посмотрел на Матвея, лежащего на носилках, и коснулся кармана с часами — будто искал в них ответ, будто хотел заглянуть в будущее, которого ещё не случилось.

— Мне отрубили голову на тысячном году жизни, — продолжал он спокойно, взглянув на Матвея. — Я вернулся к жизни спустя десяток лет и вырезал тот клан охотников. Меня сжигали, моё сердце протыкали серебром и осиной, но я всегда восставал. Несколько раз я сгорал на солнце — но...

Он вернул взгляд на Софу. Она смотрела на него, закусив губу так, что на коже выступила кровь. Её глаза блестели от необъяснимых чувств и желания откликнуться на невысказанную просьбу. Класс Стрелка не терпит несправедливости, и отражается на её характере.

— Только Система способна меня убить, — закончил Теодорус, переводя взгляд на нас. — И я был бы рад обрести покой. Но есть мой клан. И все первородные в нём хотят сохранить свои жизни.

— А нам какой смысл? — Твич поставил кружку с соком на стол с тяжелым стуком. Сок плеснулся через край, окрашивая белую скатерть в тёмно-красный. — Если всех вас не будет, людям же... ну, нам же проще, не?

— Алексей... — мягко повернулся к нему Лука. В его голосе было предостережение. Не стоит злить древнего вампира, даже если он кажется дружелюбным.

— Мы храним тайну перед смертными, юноша, — мягким тоном ответил Теодорус. — Нарушителей мы наказываем сами, и чаще всего — смертельно. Ваши охотники, ваши церкви, ваши заговоры — всё это лишь верхушка айсберга. Настоящая война всегда была между нами.

Он помолчал, давая словам перевариться в наших головах.

— Причина, по которой был выбран именно этот человек, — он указал на Матвея, — не только в том, что у него сильная кровь. Он, дорогие мои друзья, возглавит этот клан. Станет во главе Серой Крови. Будет тем, кто поведёт нас за собой в новую эпоху.

Повисло тяжёлое молчание. Его нарушало только тяжелое дыхание Софы — она смотрела на деда, потом переводила взгляд на вампира, потом снова на деда, и в её глазах смешивались гнев, страх и непонимание.

Я хмыкнул, нарушая тишину.

— Ты сказал, Система объявила вас монстрами, — я отставил стакан с соком и поднялся из-за стола. — Если обратить носителя Системы, он что...

— Станет игроком-вампиром? — закончила за меня Маша, широко смотря на улыбающегося Теодоруса. В её голосе слышалось изумление пополам с ужасом. — А все вампиры... получается...

— Всё верно, о милое создание, — кивнул Теодорус, плавно двигаясь над полом к одному из гобеленов. Он шёл, а точнее — плыл, едва касаясь каменных плит, и его тень тянулась за ним, будто живая. — Вся Семья. Весь Клан. Мы станем его подчинёнными. И ни Система, никто другой не посмеет объявить нас вне закона. Мы будем не монстрами — мы будем единым кланом, где патриархом выступит Игрок.

— Но ты всё равно останешься монстром в глазах Системы, — заключил я, подходя ближе. В моей руке всё ещё был стакан с ягодным соком — я нёс его, просто чтобы занять руки. Другая лежала в кармане, где уютно устроилась серебряная проволочная граната. Для пятисотого уровня это был комариный укус, но привычка брать оружие в любой опасной ситуации въелась в кровь.

— Потому ты искал того, кто выдержит силу твоей крови, — продолжал я. — Став первородным, он сохранит за собой право на свою жизнь и на жизнь всех в твоём клане. Система не сможет его тронуть — он будет частью вас, но и вы станете частью его. Взаимная защита. А ловко ты это придумал.

Я медленно шёл, не делая лишних движений. Старался не смотреть на карман с гранатой, не думать о ней, чтобы вампир не прочитал мои мысли. В руке я сжимал её так, что пальцы затекли, но это было скорее от напряжения, чем от необходимости.

— Но вопрос остаётся открытым, — я остановился в нескольких шагах от Теодоруса. — С чего ты решил, что кто-то из нас согласен?

— Потому что у вас нет выбора, друзья, — вампир проговорил это медленно, растягивая слова и каждый звук. Он рассматривал перед собой битву на гобелене, в которой тёмные фигуры побеждали светлых и, казалось, не обращал на меня никакого внимания.

Потом он повернулся. И в моей голове зазвучал его голос.

Губы вампира оставались неподвижны, но этот низкий, вибрирующий голос взгрызался в мозг, преодолевая все мои защиты. Адаптация включилась мгновенно, но даже она не могла полностью заглушить этот шепот.

— Потому что это время изменилось, Молот Ночи, — говорил он у меня в голове. — Не ты первый и не единственный, кто отправился в прошлое. Система это заметила. Она создала новых тварей, которых раньше не было. И всё изменилось. Не только вокруг тебя — по всему миру. Ты можешь убить деда, когда он восстанет. Моё обещание в силе — никто вас не тронет, даже в ответ на агрессию. Но ты уже создал снежный ком. И ты знаешь, он лишь набирает обороты.

Голос смолк. Из моего носа потекла тонкая, густая струйка крови. Я смахнул её тыльной стороной ладони, надеясь, что никто не заметил. Но Лука, кажется, всё же заметил — его взгляд стал острее, рука легла на винтовку.

Теодорус вёл себя так, будто ничего не произошло. Он повернулся к моим товарищам, и на его губах снова заиграла та вежливая, почти светская улыбка.

— Наслаждайтесь пребыванием в замке Серой Крови, друзья, — произнёс он своим будничным бархатным тоном.

Он вновь очутился на своём троне — я даже не заметил, как он переместился. Сидел там, поставив трость на пол, и ни один волос на его голове не шелохнулся.

— Но не удивляйтесь, когда вы из него выйдете, — добавил он, поглаживая череп трости размеренными движениями. — Вы окажетесь не совсем в том месте, где были до этого. Время любит шутить. И его шутки не всегда безобидны.

— Я всё ещё хочу тебя убить, вампир, — Софа посмотрела на Теодоруса, сидящего на троне. Потом дотронулась до плеча своего деда и кивнула слугам, чтобы они несли его дальше. — Но если бы ты сказал это раньше, я может...

Она прервалась, подбирая слова. В её голосе впервые за всё время появились нотки сомнения.

— Если это поможет добраться до тех, кто стоит за Системой, — сказала она твёрдо, — я обещаю не мстить. Пока. Но это не значит, что я тебе доверяю.

Хищная улыбка наползла на лицо аристократа. Он приподнялся на троне, опираясь на трость, и его тёмно-красные глаза загорелись маленькими огоньками.

— Если эти цели у всех вас, — он обвёл взглядом каждого из нас по отдельности по отдельности, будто заглядывая в душу, — я даже готов вам помочь. Моя благодарность будет безграничной.

Он откинулся на спинку трона и сложил руки на набалдашнике трости.

— А пока — отдыхайте. Ешьте, пейте, набирайтесь сил. Завтра у нас будет долгий разговор. И, возможно, вы узнаете то, что изменит ваше представление об этом мире навсегда.

Твич сглотнул, посмотрел на отца, потом на меня, потом на дверь, за которой скрылись слуги с Матвеем и Софой.

— Я, кажется, начинаю жалеть, что мы вообще сюда пришли, — сказал парень шёпотом.

— Поздно, сынок, — ответил Лука, отходя от стола. — Мы уже здесь. И теперь нам отсюда не уйти. По крайней мере, не так, как мы пришли.

Я посмотрел на Софу. Она стояла у двери, положив руку на косяк, и смотрела в пустоту. В её глазах была та решимость, которая не гаснет даже перед лицом неизбежного.

Глава 2

Софа ворвалась в зал так, будто за ней гнались все демоны преисподней. Её волосы, обычно собранные или хотя бы аккуратно уложенные, теперь торчали в разные стороны, которые лезли в глаза и мешали смотреть. Взгляд её мог бы метать молнии — такой он был горячим, испепеляющим, полным паники и ярости одновременно.

— Ему... он... там кровь изо рта... — она задыхалась, хватая ртом воздух, пытаясь собраться с мыслями, но слова вылетали раньше, чем она успевала их обдумать. — Ха-а-а... ха-а-а...

Она опёрлась руками о колени, пытаясь отдышаться. Её грудь тяжело вздымалась, лицо покраснело от быстрого бега и нахлынувших эмоций.

Теодорус, не вставая со своего трона, спокойно закинул ногу на ногу, в его голосе не было ни капли тревоги, только всё та же бархатная, чуть отстранённая вежливость:

— Милое дитя, любое вмешательство может нарушить процесс его перерождения. Это древняя магия, она требует времени и терпения. Кровь — часть ритуала.

Он поднялся с трона плавно, будто не он сидел на твёрдом камне, а парил в невесомости. Медленно проплыл мимо нас в сторону девушки, его трость тихо постукивала по каменным плитам, отбивая какой-то древний, едва слышный ритм.

— Да, он может умереть, — продолжал вампир, останавливаясь в нескольких шагах от Софы. — И тогда станет одним из тех чудовищ, коих мы прячем в подвалах. Но в случае успеха...

— Он может кем стать?! — тут же закричала Софа, не дав ему договорить.

Она сжимала и разжимала кулаки, её пальцы ходили ходуном, будто она пыталась ухватиться за что-то невидимое, но не могла. Она большим шагом начала ходить из стороны в сторону, как зверь в клетке.

— Мы... я... ты... что можно... как-то это можно, ну...?

От паники и эмоций она лишь пыталась изобразить руками то, что хотела бы сделать для деда. Её жесты были отрывистыми и хаотичными — она то прижимала ладони к груди, то вскидывала их к потолку, то снова сжимала в кулаки.

— Ты сказал, твари в подвале? — я отложил вилку и вытер рот салфеткой из мягкой ткани, с вышитым вензелем в виде черепа и розы. — А я как раз хотел предложить поохотиться. Немного практики не помешает, а свежая кровь... ну, в переносном смысле, — я усмехнулся собственной шутке, — всегда полезна.

Маша бросила на меня осуждающий взгляд. Она прижималась к Луке, её щека лежала у него на плече, а рука разведчика мягко поглаживала её по спине в успокаивающем, привычном движении, которое он повторял, когда чувствовал, что ей тревожно.

Твич поднёс кулак ко рту и кашлянул в него негромко, скорее для привлечения внимания, чем от необходимости.

— Кхм, ну типа, — сказал он, стараясь не смотреть на отца, который уже покачал головой, глядя на него. — А в чём он не прав? Дед всё равно в отключке, а мы тут сидим, едим, ничего не делаем. Может, хоть какая-то польза будет.

Он поймал взгляд Софы и тут же добавил, чуть мягче:

— Соф, ты успокойся, я те говорю. Ваще-то... как бы так сказать...

Он замялся, подбирая слова, потом посмотрел на Теодоруса, набрал воздуха в грудь и выпалил:

— Тео, а он же сохранит свой разум? Ну, в смысле, он типа будет такой же дед, как и раньше? Только с клыками, как у вас? И это, ниче что я это... неформально так?

Теодорус мягко засмеялся, услышав сокращение своего имени. Смех его был тихим, почти беззвучным — только плечи чуть дрогнули, да уголки губ приподнялись выше обычного.

— Меня забавляют и радуют такие вольности, Алексей, — сказал он, и в его голосе впервые послышалась нотка искренней теплоты. — Когда живёшь долго, как я, забываешь, каково это — быть юным и беззаботным. Когда каждый день приносит что-то новое, когда мир ещё не успел надоесть своими повторениями.

Он посмотрел на запыхавшуюся Софу и остановился в нескольких шагах от неё, положив трость на сгиб локтя, выглядя точно как какой-то король на парадном портрете.

— Что же до вашего благороднейшего родственника, — продолжал он, — он сохранит и свой разум, и свой характер. И память. Всю. До последнего воспоминания.

Он улыбнулся — и глаза Софы расширились. Она приложила кулачки к груди, будто пыталась удержать сердце, которое готово было выпрыгнуть, и спросила дрожащим голосом:

— Он всё-всё-всё будет помнить? Ой... ну... а проклятие?

От этого слова Теодорус слегка замер. Я заметил, как на секунду напряглись его плечи и пальцы чуть сильнее сжали трость, когда он он сдержал вспышку раздражения. Но он лишь улыбнулся, слегка приподняв уголки губ, и произнёс с лёгкой, едва уловимой холодностью:

— Это дар, юное дитя. Он не превратится в безумную тварь, идущую на запах крови. Он не будет рабом своих инстинктов. Он останется собой — просто более сильным, быстрым и более живучим.

Аристократ повернулся к ней боком, взял трость в обе руки, поправил один идеально белый манжет, и посмотрел на галерею картин с изображением вампирских аристократов, что висели на противоположной стене.

— Каждый из них жил и оставил свой след в вашей, надо заметить, истории, — сказал он задумчиво. — Например, вот этот.

Он указал набалдашником трости на молодого аристократа со светлыми волнистыми волосами и жидкими усиками, которые он, видимо, отращивал с особой тщательностью. Тот был изображён в охотничьем костюме с собакой у ног.

— Кристофер был убит охотниками в одном из кабаков, — продолжал Теодорус. — Хотя он любил людей. И одного из них даже научил искусству драматургии. Слышали что-то такое?

— Это... типа лет пятьсот назад было? — Алексей разглядывал в этот момент другую картину, где был изображён суровый вампир в доспехах, с мечом и щитом, в руке парень сжимал стакан с соком. Он поймал на себе взгляды товарищей и немного смутился. — Как бы это... я не задрот, ну типа просто читал про Шекспира. В школе проходили. Ну и сам немного... короче, неважно.

Аристократ поднял над головой шляпу и слегка поклонился с той изящной грацией, которая была свойственна только древним.

— Весьма признателен, юноша. Да, действительно, Кристофер был известным... человеколюбцем. Он находил в людях то, чего мы, древние, часто не замечаем. Искренность, страсть, способность удивляться.

Он помолчал, разглядывая другие картины и гобелены, на которых были разные лица, смотрящие на нас с вековой тоской и мудростью, некоторые будто бы даже с усталостью.

— Что же до некоторых других, — продолжал он, и его голос стал чуть тише, — мы никогда не были безумцами. Даже в самые тёмные времена, даже когда нас преследовали, любого из первородных жгли, когда травили тех, кто пытался нам помочь. У нас же всегда были свои законы, своя честь, свой кодекс.

Он повернулся ко мне, и я поймал его улыбающийся взгляд. В нём была искорка — не благодарности даже, а скорее признания. Признания того, что я сделал то, на что у других не хватило бы ни сил, ни воли.

— Я признателен и вам, сударь, за то, что вы избавили наш мир от моих избалованных детей, — он изящно кивнул, тронув поля шляпы. — Рано или поздно клан ими бы занялся, ибо они позволили себе лишнего. Слишком много шума, слишком много трупов, слишком много внимания. Вы сделали нашу работу за нас.

Он перевёл взгляд на меня, и его тёмно-красные глаза блеснули в свете люстры.

— Что же до вашего вопроса про низших тварей, вы имеете право на охоту на них. Однако с одним условием: вам никто в этом не поможет. Ибо они, пусть и низшие, но всё же часть клана. И клановцам убивать их без суда запрещено.

Он развёл руками, показывая, что его руки связаны древними законами, которые он не может нарушить даже будучи главой клана.

— Если вам что-то будет нужно, зовите слуг. Я же покину вас до третьей ночи. Дела, знаете ли, не терпят отлагательств.

Напоследок Теодорус совершил идеальный поклон — приподнял шляпу над головой, чуть склонил корпус, замер на секунду в этой позе, а затем выпрямился с идеально отточенной грацией, которая была результатом не тысячелетий тренировок, а тысячелетий жизни.

И исчез.

Просто — раз, и нет его. Только лёгкое колебание воздуха да тихий стук трости, затихающий где-то вдалеке.

— А!.. Блин, ушёл... — Твич протянул руку в пустоту, не успевая задать последний вопрос. Он так и замер с открытым ртом и вытянутой рукой, потом опустил её и вздохнул.

— Есть слуги, — шепнул Лука, и мне показалось, что в его голосе мелькнула улыбка. Он медленно подошёл к сыну, держа Машу за руку другой рукой — её пальцы переплелись с его, и они шли рядом, будто одно целое. — Не хозяину же нас нянчить. Он своё дело сделал, теперь наша очередь.

— Только... эх, вы сами там, ладно? — плечи Софы опустились, она ссутулилась, будто на неё навалилась неподъёмная тяжесть. Она полуприкрыла глаза, смотря на носки своих потрёпанных сапогов, покрытых пылью и грязью, с потёртыми носками и сбитыми каблуками. — Я с дедом побуду... Мамочки, я...

Её голос стал тише, почти беззвучным. Она замолчала, не закончив фразу, и просто стояла, глядя в пол, и её плечи мелко дрожали.

Мои ноги сами понесли к девушке. Я не думал, не планировал, не просчитывал — просто пошёл. Я видел, как рука Луки легла на плечо Алексея, когда тот тоже хотел сделать шаг, — разведчик чуть заметно покачал головой, и парень замер на месте.

Я подошёл, положил руки на плечи Софы, боясь спугнуть, и заглянул ей в глаза. В них я увидел ту самую маленькую и беззащитную девушку, которую встретил когда-то. Хрупкую, зависимую от сильного дедушки, который всегда знал, что делать, и который всегда мог защитить, будучи рядом.

На миг я не знал, что сказать.

Она попыталась инстинктивно отшатнуться, но не смогла. Или не захотела. Она лишь закусила нижнюю губу, а в её глазах появились крупные слёзы, они скатывались по щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Он же там... я... — она начала что-то говорить, но слова путались, сбивались, не складывались в предложения.

Я прервал её, понижая голос почти до шёпота — так, чтобы слышала только она:

— Он справится, Соф. Он сильный. И станет ещё сильнее. Ты сейчас сама себя изводишь. Пойдём с нами. В бою легко не думать о тяжёлом.

Девушка смахнула слезу — резко, почти сердито, — и отстранилась. Но не раздражённо, не зло — скорее, чтобы не расплакаться окончательно и не развалиться на куски прямо здесь, перед всеми.

Она погладила своё плечо, где только что лежали мои руки, будто замерзла. Скосила взгляд на коридор, ведущий к деду, и глубоко вздохнула всей грудью.

— Я просто... я даже не помню его, — голос её стал тихим и тонким. — А он... я только поверила, что дедушка... Да и куда делась вся моя жизнь? Почему я...

Она замялась, скосила взгляд на револьверы, висящие на поясе, — на их тяжёлые стволы, на рукояти, которые она сжимала столько раз, что они уже стали продолжением её рук.

— Что случилось? — спросила она, поднимая на меня глаза. — Ты можешь мне рассказать?

Большие зелёные глаза Софы смотрели на меня в упор. В них стояли слёзы, но она уже не плакала, только шмыгала носом и вытирала лицо тыльной стороной ладони, оставляя на щеках красные разводы.

Я коснулся кармана, где лежал её свёрток и фотография, подвеска и тот маленький, ещё не распечатанный пакетик, который она велела открыть, когда мне станет грустно. Подумал какое-то время — стоит ли? Не рано ли? Не сделаю ли хуже?

Потом вынул только фото. Протянул ей подрагивающими пальцами.

— Ты написала это за пару недель до того, как... как ты потеряла память, — мой голос был тихим, я старался, чтоб он не дрогнул в самый неподходящий момент. — Ты хотела, чтобы я знал это, но... я прочитал это поздно.

Она почти вырвала из моих рук фото и вгляделась в себя на фото. В ту девушку на снимке — в летнем платье, с букетом полевых цветов, с беззаботной, счастливой улыбкой, которая не знала, что мир скоро рухнет.

Она чуть всхлипнула, увидев ту себя — такую далёкую, такую непохожую на ту, кем станет в скором времени. Вместо лёгкого платья — крепкая кожаная броня. Вместо цветов — револьверы. Вместо беззаботности — готовность убивать.

Дрожащими руками она перевернула фото и прочитала то, что было написано с обратной стороны.

Я видел, как её глаза бегают по строчкам, как она сглатывает, как губы её шевелятся, беззвучно повторяя слова, которые сама же когда-то написала.

Она молчала. Долго. Потом, не говоря ни слова, молча протянула мне фото назад и заглянула в глаза.

Я так же молча убрал фото, взглянув на него напоследок — задержал взгляд на пару секунд на её улыбке, на послании на обороте, на тех словах, которые она написала для меня.

— Если ты... не знаю, что там было, но... — Софа запнулась, сглотнула ком в горле. — Но если то, что здесь написано, правда...

Её тонкий пальчик указал на карман с фото. Потом она вытерла ещё одну слезу, шмыгнула носом.

— Тогда... и дедушка, мы не бросим его. Правда ведь? — она посмотрела на меня, потом на остальных. — Правда?

Передо мной сейчас стояла Софа, прижавшая кулачки к груди. Она сейчас выглядела как раньше — как та девушка с фотографии, как та, которую я знал до потери её памяти. Но в её глазах я по-прежнему был незнакомцем, пусть и ставшим сейчас чуть ближе.

— Мы сделаем всё, чтобы помочь не только ему, Софа, — сказал я, и в моём голосе появилась сталь и холод. — Но ты должна знать и кое-что другое.

Она замерла, глядя на меня в ожидании.

— Я забочусь не только о себе или о вас. Я хочу, чтоб... в общем, я тоже хочу найти тех, кто привёл к нам Игры и эту Систему.

Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Ты со мной?

Она кивнула. Поправила выбившийся локон волос привычным движением, которое она делала сотни раз, даже когда не было зеркала. И вот, после долгой внутренней борьбы, её лицо озарилось искренней, слегка смущённой и доброй улыбкой.

— Ой, ну... — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время появились нотки той самой беззаботности, что была на фотографии. — Я с тобой!

Она шагнула ближе, и я почувствовал, как её пальцы легонько коснулись моей руки, почти невесомо, но это прикосновение сказало больше, чем любые слова.

Я улыбнулся в ответ и вытянул руки, изображая, что надеваю шляпу на голову девушки. Мои пальцы описали в воздухе широкий круг, показывая поля, — такие широкие, из плотной ткани или даже кожи, чтобы держали форму и не промокали под дождём.

— Знаешь, тебе бы подошла шляпа, — пальцы ощущали ее мягкие волосы, за которыми она ухаживает даже после потери памяти. — Вот такая, понимаешь, с широкими полями. И не надо было бы постоянно мучиться с волосами. Что скажешь?

Я осторожно, почти невесомо коснулся её мягких волос, и почувствовал знакомый запах цветочного шампуня, который она использовала ещё в посёлке. Тот самый, с нотами чего-то сладкого, что напоминало о лете, о доме, о мирной жизни, которой больше не было.

— Ой, точно! — Софа оживилась, в её глазах загорелись искорки. — Только не мужскую. Можно мне хотя бы в этом остаться девушкой? А то и так вон...

Она хлопнула по револьверам, кожаная кобура глухо стукнула под её ладонью, улыбнулась и последний раз шмыгнула носом, прогоняя остатки грусти. Слёзы высохли, лицо порозовело, и она снова стала похожа на ту решительную девушку, которая шла в бой плечом к плечу с нами.

— Так что, идём? — голос Маши звучал мягко, почти мурлыкающе. Она игриво посматривала на Софу, как умеют только девушки, когда они общаются взглядами без слов и жестов, просто парой мимолётных движений глаз.

Софа отвела взгляд от подруги, но в уголках её глаз собрались весёлые морщинки. Она облегчённо вздохнула и выдохнула всю ту боль, что копилась внутри последние часы, и сказала:

— Да, а то я не усну... Ой, что-то я совсем раскисла! Хи-хи...

Она мило улыбнулась и принялась проверять револьверы. Но я видел — за этой улыбкой скрывалось напряжение. Оно выдавало себя в том, как тщательно и придирчиво она начала осматривать оружие, как крутила барабаны, заглядывала в стволы, проверяла, легко ли ходят курки. Оно выдавало себя в том, как она бросила ещё один взгляд на коридор, ведущий к комнате её деда, короткий и быстрый, но полный тревоги. И в том, как посмотрела на меня — и на карман, где лежало её фото с признанием, которое она не успела и побоялась сказать вслух.

Твич кашлянул в кулак, отстраняясь от руки отца. Лука убрал ладонь с его плеча, и парень выпрямился, расправив плечи.

— Ну так че, — сказал он, оглядывая нас с видом бывалого охотника, — может, типа и правда опыта пофармим?

— Что сделаем? — не поняла Маша, переводя вопросительный взгляд на парня. Она нахмурилась, пытаясь понять смысл незнакомого слова.

— Ну, типа, соберём опыта, — пояснил Твич, жестикулируя руками. — Левел вкачаем? Ну, уровень поднимем.

— У меня, кстати, замедлился рост, — заметил Лука, взяв Машу за руку. Его пальцы переплелись с её, и он сжал их передавая или ища поддержки. — Как будто я в потолок упёрся. Опыт идёт, но навыки перестали расти.

— Чем дальше, тем тяжелее рост, — усмехнулся я, и из меня вырвался нервный короткий смешок, больше похожий на выдох.

Слегка поскребя пальцами затылок, я окинул взглядом просторный зал. Тишину нарушало лишь приглушённое мерцание хрустальной люстры, старинные гобелены словно замерли в молчании, а таинственные тени неподвижно притаились вдоль стен.

— Эй, слуги? — позвал я, повысив голос. — Вы здесь?

Через пару мгновений неподалёку возникла фигура. Молодой мужчина крепкого телосложения, с идеально прямой спиной и безупречным поклоном. Он появился так тихо, будто материализовался из воздуха. Не было слышно ни шороха одежды, ни скрипа половиц, ни его дыхания.

— Чего изволите, господа? — спросил он. Его голос был спокойным, вежливым, но в конце фразы послышалась лёгкая трещинка, словно сквозь идеально выверенный тон прорвалось едва заметное нетерпение. Или презрение.

— Сопроводи нас к тем низшим тварям, — сказал я, обращаясь к слуге. — Теодорус дал добро на их зачистку.

Я кивнул товарищам, чтобы не отставали, и продолжил:

— И расскажи, сколько их. И, я надеюсь, они заперты где-то в одном месте?

Слуга выпрямился. В руках он держал белоснежное полотенце, сложенное в несколько раз, идеально отглаженное, без единой складки. Я заметил, как его пальцы сжали ткань сильнее, чем требовалось, от чего ткань слегка смялась, оставив складку.

Он смотрел на нас подобострастно, по крайней мере, пытался выглядеть подобострастным. Но едва заметная насмешливая складка у рта выдавала в нём истинное отношение. Презрение. Высокомерие. Уверенность в собственном превосходстве над смертными.

— Господа, прошу за мной, — сказал он, развернулся и бесшумно направился к одному из коридоров.

Мы пошли следом. Через пару минут, когда мы углубились в лабиринт переходов, он добавил, не оборачиваясь, преувеличенно заботливым тоном, от которого хотелось скрипеть зубами:

— Вы выглядите достаточно сильными для зачистки. Будет жаль, если этого окажется недостаточно.

— Слышь, — возмутился Алексей, наставляя на слугу винтовку. Ствол смотрел точно в спину, палец лежал на спусковом крючке. — Может, сам хочешь проверить?

Слуга повернул голову, глядя поверх плеча. На его лицо наползла улыбка, такая же вежливая и искренняя, как клятва верности от проститутки. Никаких эмоций больше в его взгляде не было, только эта холодная расчётливая маска, которая готова была отклеиться, как старые обои.

Он не меняя выражения лица лишь указал на дальнюю чёрную массивную дверь, окованную железом, с ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост.

За дверью коридор сменился. Не стало ни лепнины, ни гобеленов, ни изящных бра. Остался только серый грубый камень, с глубокими бороздами от чьих-то когтей. Борозды тянулись по стенам, по полу, по потолку, будто здесь пытали гигантского зверя, а он вырывался и царапал всё вокруг.

— В этой части замка обитают низшие, господа, — слуга отошёл от прохода, снова склонившись в поклоне. В его глазах всё ещё читалось превосходство и спокойная, непоколебимая уверенность, что он выше, чище, да и в целом лучше этих смертных, которые сейчас пойдут кормить чудовищ. — Если вам понадобится помощь, вы всегда можете позвать кого-то из слуг клана.

— Ага, — я хлопнул его по плечу, нарушая личное пространство, — и ты, конечно же, поспешишь, верно?

Я вынул из рюкзака толстую промасленную лучину, пропитанную смолой и алхимией. Мои лучины могли гореть достаточно долго и не коптить. Эти лучины должны были стать нам источниками света в этой темноте.

От моего прикосновения слуга дёрнулся. Глянул на своё плечо, где моя ладонь только что нарушила безупречную складку его сюртука, и сжал губы в тонкую полоску, пряча презрение и ярость, в которых скрывалось желание разорвать меня на куски.

Он снова идеально поклонился, и исчез в темноте коридора.

— Ты зря его провоцировал, Дим, — заметил Лука, когда мы скрылись в каменных лабиринтах, оставляя слугу и его презрение снаружи.

— Да ну пап... — поддержал Алексей, принюхиваясь. — От него воняло... знаешь, таким...

Он причмокнул и попробовал изобразить руками запах — развёл пальцы, покрутил кистями, будто пытался поймать невидимую субстанцию.

— Кароч, врёт он и не краснеет.

— Ага, — тихо хихикнула Маша, постоянно озираясь по сторонам. — Мёртвые не потеют и не краснеют. Это я ещё со школы помню.

Я передал одну лучину Луке — он шёл позади, прикрывая тылы, и ему нужен был свет, чтобы видеть, что происходит за нашими спинами. Сам зажёг ещё одну, и она вспыхнула ровным, жёлтым пламенем, разгоняя тьму на несколько метров вперёд.

Я шёл рядом с Машей, освещая дорогу. Софа держалась рядом, в каждой её руке был револьвер, пальцы лежали на спусковых крючках, глаза шарили по стенам, по потолку и полу.

Разговоры стихли. Каждый звук мог привлечь тварей, каждое лишнее слово — стать для них маяком, указывающим на добычу. Только наше дыхание и тихий скрип ботинок по каменному полу нарушали тишину.

Коридоры этой части замка петляли как змеи. Мы сворачивали то влево, то вправо, проходили одни и те же развилки по нескольку раз, упирались в тупики, возвращались назад и снова шли вперёд. Стены будто двигались, подстраиваясь под наши шаги, создавая новые проходы и закрывая старые.

Двери в каждой встречной комнате были выбиты. Тяжёлые, дубовые, окованные железом — они валялись в коридорах или лежали внутри комнат, вырванные из петель кем-то очень сильным. Мебель, точнее то, что от неё осталось, была сломана. Столы разбиты, стулья превращены в щепки, шкафы опрокинуты и раздавлены. Шторы на окнах висели клочьями, разорванные в клочья, и сквозь разбитые стёкла в комнаты вливался холодный, мерцающий свет.

— Че? — неверяще спросил Алексей, когда мы обшаривали одну из этих комнат. Он стоял у окна, задрав голову, и смотрел вверх. — Какого хера...

Он замолчал, не в силах подобрать слов.

— Эй, народ, зацените!

Я скучающе посмотрел на открытый космос за окном. Миллиарды звёзд, холодных и далёких, рассыпались по бархатной черноте, как бриллианты по траурному бархату. Где-то вдалеке мерцало розовато-фиолетовое облако туманности, в котором рождались новые солнца. Млечный путь тянулся через всё пространство мутной, серебристой рекой, и казалось, что до него можно прямо сейчас дотянуться рукой.

Похоже, замок не мог находиться постоянно где-то в одном месте на Земле. Иначе Система заметила бы его, зафиксировала и внесла в свои списки. Поэтому он путешествовал по пространству, по измерениям, или даже по реальностям. И сейчас, судя по звёздам, он был где-то далеко за пределами Земли.

Маша прикрыла ладошкой рот, подходя к окну. Её глаза расширились, отражая звёздный свет, и она замерла, забыв как дышать. Звёздное пространство было прекрасным — бесконечным, пугающим, величественным. Оно напоминало о том, как мы малы, как ничтожны наши проблемы на фоне этой бескрайней, холодной и такой прекрасной пустоты.

Твич автоматически коснулся штанов, где раньше носил смартфон. Его пальцы нащупали только пустоту, и он вздохнул с сожалением и тоской по тем временам, когда можно было сфотографировать что-то красивое и отправить друзьям.

— И они... — он запнулся, сглотнул. — Ха-ха, то есть покинуть замок мы как будто бы можем, да?

Софа сжала револьверы крепче, тоже смотря в окно. В её глазах отражались миллиарды холодных огней звёзд.

— Он сдержит своё слово, — спокойно напомнил я. — Просто их замок, видимо, может перемещаться в пространстве. И во времени, возможно. Кто знает, на что способны эти древние твари?

— Ага, — заворожённо прошептал Твич, не отрывая взгляда от звёзд. — Как Тардис. Это... ну, в общем такая будка, которая внутри больше, чем снаружи, и может летать во времени и пространстве.

Я не знал, что такое Тардис, но кивнул — пусть парень тешит себя знакомыми образами из игр, или откуда он там это взял?

— Пошли уже, — поторопил я его, поворачиваясь к выходу. — Опыт ждать не будет. Чем дольше мы тут стоим, тем больше тварей собирается вокруг.

Лука резко обернулся, вскидывая винтовку. Его слух самый острый в нашем отряде, и он сейчас уловил то, чего не слышали остальные.

Я выхватил мечи, бросая лучину на пол. Она упала, разбрызгивая искры, но продолжала гореть, и этого огонька хватит, чтобы мы все видели происходящее. Стены ожили загадочными тенями, будто танцующими таинственный зловещий танец.

Вдалеке что-то завыло и зарычало. Низко, протяжно, от этого воя хотелось закрыть уши и зажмуриться. А потом раздался хрипловатый, надтреснутый смех, будто его обладатель не смеялся годами и забыл, как это делается.

— Хе-хе-хе... — голос разносился по коридору, отражался от стен, множился, превращаясь в какофонию. — Еда... хе-хе-хе...

Смех сопровождал противный скрип по камню. Когти скребли стены, оставляя новые борозды, медленно, с наслаждением, будто кто-то точил ножи перед трапезой.

— Они тупые, но быстрые, — сказал я, вставая впереди, готовясь к отражению атаки. Не оборачиваясь, добавил: — Не недооценивайте их. Выглядеть они могут слабыми, но клыки и когти у них острые. И они не чувствуют боли, скорее всего.

К моменту, когда монстр показался в проёме, Твич не сдержался. Он нажал на спуск раньше, чем я успел что-то сказать ещё.

Пуля прошила голову отвратительной, уродливой твари, отдалённо напоминающей человека. Только этот выглядел как больной проказой: открытые, гноящиеся язвы покрывали его тело, с торчащими костями. Кожа свисала клочьями, обнажая красные мышцы и белые сухожилия. От него воняло гнилью и плесенью, сыростью и смертью. Наверное, так пахнут склепы, в которые веками не заходил никто.

Пуля не убила тварь. Она дёрнулась, зарычала громче, но не упала.

Софа выпустила свою пулю точно в центр груди. Монстр увернулся резко, по-звериному, и влетел в комнату, расставив широко когтистые руки.

Поймать его ритм не составило особого труда. Он двигался быстро, но предсказуемо — все низшие вампиры двигались одинаково, будто кто-то скопировал их движения и вставил в разные тела.

Я сделал шаг вперёд. Меч пошёл снизу вверх, вскрывая живот глубоко от лобка до грудины. Чёрная, густая кровь хлынула наружу, заливая пол. Не дав твари упасть, я развернулся, вгоняя второй клинок в основание черепа в тот самый центр, где у вампиров прячется их маленький, уязвимый мозг.

Тело без головы упало, рассыпаясь чёрным пеплом, который просто исчезал в воздухе, оставляя после себя только воспоминание о том, что здесь только что была тварь.

Алексей зажал нос, стараясь вообще не дышать. Его лицо позеленело, он закашлялся, отступил на шаг, упёрся спиной в стену. Глаза слезились, дыхание перехватило.

— Фу-у-ух, — выдохнул он, когда вонь немного рассеялась. — Это похуже, чем тухлые яйца.

Я подхватил камень опыта с кучки пепла и погладил рукоятку своего револьвера, который тоже, возможно, скоро пригодится.

— Что ж, — сказал я, оглядывая темноту коридора, откуда доносились новые шорохи и рычание. — Нас услышали. Давайте же угостим их серебром.

Софа кивнула, поднимая револьверы. Лука бесшумно передёрнул винтовку. Маша перехватила глефу поудобнее, вставая в стойку. Твич проверил мсвоё ружьё в последний раз, на всякий случай.

Мы приготовились к бою. И твари, почуявшие нашу решимость, замерли на мгновение — будто тоже готовились.

А потом тьма взорвалась рычанием, и они ринулись на нас.

Глава 3

Спустя пару часов блужданий в этих бесконечных поворотах, где каждый следующий коридор казался точной копией предыдущего, мы натыкались на других низших вампиров несколько раз. Они выскакивали из темноты неожиданно, шипели, бросались, но каждый раз находили смерть от наших клинков и пуль.

— Эти будто одиночки... — заметила Маша, переводя дыхание. Она подобрала камень опыта с убитой твари, и проверила лезвие глефы. Чёрная, густая кровь стекала с острия, не оставляя следов на отполированном металле.

— Низшие редко сбиваются в стаи, — ответил я, наматывая бинт на руку Софы. Один из вампиров, что выскочил из-за поворота быстрее остальных, успел царапнуть её по плечу, оставив три глубокие борозды, из которых сочилась алая кровь.

— Ай... — она закусила губу девушка, чтобы не вскрикнуть, и её глаза, полные решимости, встретились с моими. — Не бойся, затягивай туже. Я выдержу.

Я кивнул и затянул бинт потуже, фиксируя повязку. Она повела плечом, согнула в локте, сжала и разжала пальцы, и сама себе кивнула. Кровь больше не сочилась, повязка держалась крепко.

Лука коротко и звонко щёлкнул языком в воздухе, прислушиваясь к эху и звукам. Я тоже замер, когда где-то за поворотом послышался скрип когтей по камню. Медленные, ритмичные звуки, словно кто-то точил их о стену, готовясь к атаке. Или просто от скуки.

— Неа, вони нет, — тут же отозвался Твич. Он принюхивался, вздёрнув нос чуть выше обычного, а его ноздри раздувались, втягивая воздух. — Походу, отвлекают. А неплохо, а? Я половину левела вкачал уже. Пап, у тебя как?

Лука пожал плечами, не говоря ни слова. Это могло означать и «нормально», и «не очень», и «отстань, я считаю шаги до следующей твари». Я посмотрел на свой статус.

Опыт: 24 471.

Снова далеко от нового уровня навыка, но с этих вампиров падало неплохо. К тому же, видимо, сказывалось то, что я первого уровня, а вампиры все были в районе сороковых-пятидесятых. Система давала бонус за разницу в уровнях — и этот бонус был щедрым.

Позади нас раздался вежливый голос, которого никто из нас не ожидал услышать:

— Господа, вы забрели в достаточно опасные места этого замка.

Софа — только прозвучало первое слово, — резко развернулась, выставив перед собой револьверы. Два ствола смотрели в пустоту, пальцы лежали на спусковых крючках, готовая к выстрелу в любую секунду.

Маша мгновенно заняла низкую стойку, поставив ноги шире плеч, а центр тяжести опустив ниже, глефа Танцора была на уровне груди. Стволы винтовок Луки и Твича вскинулись по направлению звука, и тишину нарушил только сухой щелчок взведённых курков.

Но моя Ясность мысли легко обошла этот морок. Я не повелся. Я стоял, глядя на лёгкое колебание воздуха впереди нас, где пространство будто искрилось и переливаясь, как марево над горячей землёй, — хотя звук шёл сзади.

— Ты пришёл предупредить нас? — спросил я. Голос мой был спокоен, даже ленив, клинки обманчиво висели остриями вниз, будто я отдыхал, а не ждал атаки. Но каждая мышца моего тела была готова к броску.

— Сударь, в этих местах внимание моего господина ослабевает, — ответил слуга. Его голос был чрезмерно учтивым, каким-то театральным, будто он играл роль заботливого проводника в дешёвом спектакле. — Если вы забредёте дальше, боюсь, вы окажетесь в большой опасности.

Он вышел из морока, проявившись в десяти метрах от меня. Сначала обозначился расплывчатый, нечёткий силуэт, и вот уже перед нами стоял тот самый слуга в безупречном сюртуке и с полотенцем в руках.

Я ловил каждый его взгляд, изучал музыку его движений, сканировал каждый жест. Благодаря Адаптации и Ясности мысли морок этих вампиров не сбивал меня с толку, как моих товарищей. Я видел его настоящего, а вовсе не ту маску, которую он надевал для смертных.

— Позвольте, я провожу вас туда, где вам будет лучше всего, — добавил он, и в его голосе послышались нотки фальшивой заботы.

— Какого... — выдохнул Алексей, когда понял, что слуга появился совсем не там, где он ожидал. Парень крепко прижал ружьё к плечу, напрягая пальцы на оружии так, что скрипнула рукоятка оружия.

— Ты хочешь провести нас к выходу? — Маша не выдержала и задала свой вопрос. Неправильный, надо сказать. Чем и воспользовался вампир.

— Конечно, госпожа, — его улыбка стала шире, а голос почти ласковым. — Это будет ваш выход. Пройдёмте же скорее.

— Проваливай, пока жив, — мой клинок на вытянутой руке указывал ровно в грудь вампира. Лезвие сверкнуло в свете догорающей лучины. — Если увижу тебя ещё раз, ты лишишься головы.

— Нижайше прошу прощения за своё поведение, господин, — слуга низко поклонился, скрывая клыки за своей улыбкой. Голос его стал чуть ниже, почти интимным. — Я не желаю вам зла. Не сочтите за грубость, я искренне желаю вам помочь.

— Мне он... не нравится... — голос Софы дрогнул, и вдруг из её носа потекла тонкая, алая струйка крови, которая быстро закапала на каменный пол. — Ах... чёрт...

Я посмотрел на остальных товарищей.

Они стояли, опустив оружие вниз. Глаза их закатились, показав белки, головы запрокинулись вверх, будто они смотрели на что-то невидимое под потолком. Из носа каждого текла тонкая струйка крови, а движения их были подёргивающимися и неестественными — как у марионеток, чьи нити дёргал неопытный кукловод.

— Ох, какая жалость, — слуга поклонился ещё раз с мерзкой, самодовольной улыбкой. — Вы не успели...

Он скрылся в мороке, просто шагнув в сторону, будто его и не было. А затем резко бросился в мою сторону, но я почувствовал движение воздуха и изменение давления, который не мог возникнуть сам по себе.

Он расставил руки в стороны, надеясь атаковать из своей никчемной невидимости. Глупый. Самонадеянный. Он думал, что я такой же, как остальные — слепой и глухой для этого морока.

Я расставил руки широко, мои клинки пошли в разные стороны, описывая дугу. А затем — одно выверенное движение. Я рубанул по тому месту, где, по моим расчётам, должна была быть его рука.

Лезвие вошло в плоть, перерубило кость, вышло с другой стороны. Рука вампира с идеально отглаженным рукавом сюртука и белоснежной манжетой упала на каменный пол и забилась в агонии, как отрубленный хвост ящерицы.

— Шшшш!.. — зашипел слуга, и его шипение перешло в крик. — Аааааа!.. Господин, вы... умрете!

Он атаковал своей слабой ментальной магией, но я лишь почувствовал, как что-то пытается сдавить мой разум, а мысли начинают путаться. Но Адаптация сработала мгновенно, гася удар, превращая его в лёгкий укол, а не в смертельную рану.

Лука тряхнул головой, когда давление на его разум снизилось. Он вскинул винтовку, целясь туда, где, по его расчётам, должен был находиться враг.

— Свали с горизонта, — раздался его надтреснутый шёпот, и в этом голосе было столько холода, что стало холодно бы даже в зной.

— Господин?.. — лицо слуги вытянулось в изумлении. Он смотрел на меня, на свою отрубленную руку, на Луку с винтовкой — и не понимал, как это возможно.

А затем он вытянул целую руку, и бросился в атаку на меня. Но я не дал ему шанса.

Мы закружились в танце. Клинки и когти, сталь и камень, живые и мёртвые. Он был быстрее любого из низших, которых мы встречали до этого, но я был быстрее. Века, проведённые в этом замке, научили его драться, но я был опытнее.

Я уходил от его ударов, подныривал под руки, контратаковал. Клинки пели в моих руках, описывая дуги, восьмёрки, спирали. Кровь вампира брызгала на стены, на пол, на меня, но я не обращал на неё внимания.

Он попытался уйти в морок — я рубанул по воздуху там, где он должен был появиться, и попал. Он попытался атаковать ментально — я отбил атаку Ясностью мысли и рубанул в ответ.

Я почти настроился на ритм вампира и готов был ему об этом сообщить, но тут же мои виски сдавило будто тисками — с такой силой, что я на секунду ослеп. А затем клыки слуги впились в мою вытянутую руку, которой я замахнулся для финального удара.

Боль была острой и жгучей, она разлилась по венам, как жидкий огонь.

Раздался выстрел. А затем — тихое поскуливание, и слуга растворился в мороке, оставив на полу только свою отрубленную руку да лужи чёрной крови.

За эту секунду он высосал из меня столько крови, что здоровье просело наполовину. 2500 ХП — из пяти тысяч. Я пошатнулся, опираясь на стену, чувствуя, как темнеет в глазах.

— Держись, бро! — пришёл в себя Твич и подбежал ко мне, встал рядом на одно колено, вскинув винтовку на плечо. Софа и Маша тоже уже пришли в себя, тряся головами, как собаки после купания.

— Куда он делся? — разъярилась Танцовщица, вертя головой, пытаясь уловить хоть какое-то движение в темноте. — Где этот хренов утырок?!

Софа молча вскинула револьверы, направляя стволы в оба конца коридора, готовая стрелять в любую сторону, откуда придёт угроза.

— Его укусили! — Твич наклонился, осматривая мою рану. Две глубокие маленьких ранки, из которых сочилась кровь, а вокруг ранок уже начинала чернеть кожа, вздувались вены, и по ним, как живые, ползли тёмные нити. — Чел... ты как?

Я чувствовал яд внутри себя. Он растекался по венам, проникал в мышцы, в кости, в мозг. Выводить его энергией опыта было уже поздно — я попробовал, но токсин только ускорил движение. Адаптация боролась, но её уровня явно не хватало.

Издалека уже раздавался тихий смех вампира, вгрызаясь в мой мозг, и в этом смехе слышалось торжество. Действие яда уже начинало меня менять — я чувствовал, как обостряется слух, как темнота перестаёт быть преградой, как клыки начинают ныть, требуя крови.

— Кх... паршиво... — я поднялся с колена, чувствуя, как кружится голова. Вынул новую лучину. Старая, лежащая на полу, уже почти догорела, чадя и выбрасывая последние снопы искр.

— Дима? — Софа сместилась в мою сторону, не опуская револьверов. Её большие и встревоженные глаза смотрели на мою руку и чёрные вены, которые уже дошли до локтя. — Ой-ой... Мы должны его найти. Да? Он же туда ушёл?

Она затараторила, не в силах скрыть панику.

— Ага, — я всё-таки сел на холодный каменный пол, скрестив ноги в позе для медитации. — Дайте минуту.

Я попытался перегнать часть энергии опыта на борьбу с токсином ещё раз. Закрыл глаза, сосредоточился, направил поток туда, где яд был сильнее всего. Опыт таял — сотня, другая, тысяча, — но токсин не отступал.

Через минуту я открыл глаза и убедился: эта дрянь — не простой яд, влияющий на организм. Это было что-то иное. Зря надеялся. Эта дрянь меняла мою ДНК, превращая меня в иное существо.

Высшие вампиры могли пить кровь и никого не обращать — у них был контроль над своим даром. Но такие низшие, как этот слуга, они не умели контролировать свою природу. Их укус был смертельным для людей. А для того, кто уже прошёл через Систему, он был... обращением.

Я даже думать не хотел о том, что не смогу его найти. Или не насобирать нужное количество камней.

— Ускоримся, — сказал я, тряхнув головой и прогоняя липкий туман из сознания. Вынул небольшую склянку с мутной зеленоватой жидкостью, подстегивающую регенерацию, выпил её залпом, чувствуя, как тепло разливается по телу. Поудобнее перехватил клинки. — Мне нужен опыт. Идём.

— Я нащупал... — Через несколько минут поиска следов Твич присел на корточки, трогая каменный пол. Его пальцы скользили по шершавой поверхности, будто читали что-то, невидимое глазу. Потом он поднёс пальцы к носу, втянул воздух и вытянул указательный палец вперёд, в темноту. — Звучит дико, но я реально напал на след. Придется, типа, остановки делать. Пока вы чилите, я... хе-хе, я ищу след. Кароч, он двинулся вон туда.

Я кивнул, хлопнул по плечу Луку, и мы двинулись дальше.

Остановки приходилось делать ещё несколько раз. Твич замирал на месте, прикрывал глаза, втягивал воздух и указывал направление. Иногда он сбивался, возвращался на несколько шагов назад, принюхивался снова. Слуга петлял, пытался запутать след, но его запах с примесью старой крови и разложения был слишком отчётливым для парня, чьё обоняние становилось сильнее с каждым днём.

Через некоторое время след привёл нас к просторному залу.

Даже того тусклого света, что она давало пламя лучины, не могло выхватить всех стен. Пространство уходило вверх и вдаль, в темноту, и казалось, что потолка и стен здесь нет вовсе. Воздух был тяжёлым, спёртым, с запахом сырости и чего-то древнего, что не должно было видеть свет никогда.

— Тут воняет... — Твич зажал пальцами нос, озираясь по сторонам. — Фу, ну и вонь. Тут есть и другие, чуваки.

Каждый из нас был собран. Револьверы, винтовки, глефа — всё оружие было наготове. Только на моём лбу выступили крупные капли пота, и я чувствовал, как яд продолжает свою работу. Мой организм боролся, пытался побороть заразу, но текущего уровня навыка явно не хватало. Паршиво, что опыта не хватает, а ведь я хотел прокачать Ритм или Грацию. А теперь выжить бы.

— Господа, — раздался вежливый голос слуги откуда-то из темноты. Он звучал со всех сторон сразу, отражаясь от стен, множась, превращаясь в какофонию. — Ну что же вы? Я же вас предупреждал.

Он появился на границе света и темноты, где пламя лучины встречалось с непроглядной тьмой. Его силуэт был расплывчатым и нечётким, и казалось, что он не стоит на полу, а парит над ним.

— Здесь мой хозяин, к превеликому сожалению, не видит и не слышит ничего, — слуга улыбнулся, в этой его улыбке не было уже ни притворной вежливости, ни театральной учтивости. Оставалась только холодная, хищная радость.

Он сделал шаг назад, и тьма сомкнулась за его спиной.

— А значит, — добавил он, и его голос стал ниже, превратившись в довольное рычание, — вы здесь никто. И звать на помощь некого.

Я бросил лучину на каменный пол. Она упала, высекла сноп искр, отскочила и замерла, продолжая гореть, и создавать для нас маленький островок света в этом бескрайнем море тьмы. Её жёлтое пламя отбрасывало длинные, пляшущие тени на стены и потолок.

— Да похеру мне, — сказал я, но голос мой уже начинал дрожать, от яда, который уже добрался до голосовых связок. — Главное, что ты здесь.

Слова выплюнутыми комками летели в темноту, и я знал, что слуга слышит их. Я чувствовал его присутствие на границе света, где он стоял, наслаждаясь моментом, где он ждал, когда мы сломаемся.

Только я договорил, на краю зрения появилась тень.

Огромная, с перепончатыми крыльями, которые расправлялись на всю ширину коридора. Морда, похожая на нетопыриную с рядами мелких, острых зубов, и глазами, горящими жёлтым огнём. Только размером эта тварь была метра три в высоту, не меньше. Её сложенные крылья касались пола, а когда она их расправляла, то казалось, будто они занимали всё пространство вокруг.

С другой стороны появились ещё несколько поменьше, но не менее уродливые. Их тела были покрыты редкой, свалявшейся шерстью, из которой торчали костяные наросты, похожие на шипы. Длинные изогнутые когти скребли по камню, оставляя глубокие борозды.

Тут появились и другие вампирские слуги, но с неестественно вытянутыми конечностями и слишком подвижными суставами. Они двигались как пауки — переставляли руки и ноги в хаотичном порядке, и от этого их траектория была непредсказуемой.

— Без паники, — шепнул Лука, встав рядом с сыном и Софой. Его голос, всегда тихий, сейчас был почти беззвучным — но он достиг каждого из нас, как всегда. — Командуй, — добавил он, обращаясь ко мне.

Я прикрыл глаза на секунду, не больше. Просто чтобы отключиться от визуального шума, от мельтешения теней, от тысяч мелких деталей, которые отвлекали разум. Я настраивался на новый ритм. На ритм боя, который был быстрее, чем тот, к которому мы привыкли до этого.

— Стрелки, воздух, — скомандовал я коротко.

Стволы взметнулись вверх. Они выхватывали тварей, что бесшумно кружили над нами, кого я заметил только краем зрения. Их крылья были устроены так, что даже в воздухе они двигались беззвучно, и не было слышно ни шороха перепонок, ни свиста рассекаемого воздуха. Только тени, скользящие над нами, давали понять, что они там есть.

— Маша, — я перевёл взгляд на Танцовщицу, — попробуй не реагировать на звуки и их рожи. Они будут насылать морок. Движения воздуха тебя не обманут, чувствуй кожей и ступнями.

— То есть? — не поняла она, продолжая из низкой стойки ожидать нападения. Её глефа была на уровне груди, остриё смотрело в самую гущу тварей.

— Они попытаются загипнотизировать, заставить смотреть в глаза, заставить бояться, — объяснил я, опуская клинки ниже, касаясь остриями каменного пола. — Не смотри на их лица. Смотри на движение. На то, как смещается воздух вокруг их лап. На то, как меняется тень перед броском.

Я выпрямился, чуть развернул корпус, перенёс вес на заднюю ногу. Клинок в правой руке описывал ленивые круги, пока я разминал запястье, готовя его к работе.

— Слушайте свой страх, — мой голос выровнялся, дыхание стало ровным и глубоким. — Он подскажет, откуда придёт опасность. Не глушите его, не игнорируйте, а используйте. Страх обостряет чувства. Страх заставляет сердце биться быстрее, а кровь бежать по венам быстрее. Страх — это ваше топливо. Просто не дайте ему взять управление на себя.

Я закрыл глаза.

Пришло время.

Сотни лет назад, в храме, затерянном в горах Японии, где снег лежал девять месяцев в году, а ветер выл так, что, казалось, сами боги оплакивали павших воинов, я учился у четырёх монахов. Они были последними хранителями стилей, которые передавались из уст в уста и от духа к духу. Никаких свитков, никаких записей — только движения, отточенные до совершенства, и мантры, которые нужно было повторять до тех пор, пока они не становились частью тебя.

Храм Кэнбу Но Иттō — Храм Пути Воина. Четыре монаха. Четыре стиля. И каждый из них подарил мне часть себя.

Сейчас же я настраивался на Танец Шепчущих Клинков.

Этот стиль не терпел суеты. Он не признавал грубой силы. Он был тихий и смертоносный, как шёпот ветра в бамбуковой роще. Я не стану блокировать удары — блоки требуют силы, а сила — это инерция, это остановка, это смерть в бою с быстрым врагом. Вместо этого я уйду с линии атаки, заставляя врагов убивать друг друга.

Мои мечи в руках — это не щит. Это продолжение пальцев, рисующих круги на полу. Это лепестки сакуры, которые ветер несёт к земле, и каждый лепесток остёр, как бритва.

Я встал в полоборота. Левая нога вперёд, правая назад. Вес тела — на задней ноге, передняя — только для баланса. Клинки готовы стать подобием мокрых листьев, что скользят по стеклу, не оставляя следов, но режут врагов на части при каждом касании.

— Дима?.. — голос Маши дрогнул. Она смотрела на толпу тварей, которые собирались нас разорвать. Их было не десять и не двадцать — казалось, вся тьма, что копилась в этом зале века, и сейчас вдруг ожила и обрела форму. Десятки, сотни? Мне было плевать. Прошедший через горнило ада и выкованный заново никогда не считает будущие трупы.

— Я пройду дорогою сильнейших, — прошептал я, закрыв глаза. Старое кредо, выученное ещё в те времена, когда я верил, что горы можно свернуть одной лишь силой воли. — Подниму глаза навстречу ветру. Вернусь домой — вдохну покой.

— Что? — Софа тоже выглядела напуганной. Её револьверы дрожали в руках, и она то и дело переводила взгляд с одной твари на другую, не зная, на ком сосредоточиться. — Дим? Их деся... или сотни... Мы ещё... успеем...

Но я настраивался. Я не позволял слабостям взять верх никогда. Не слушал голос паники, который шептал: «Беги, спасайся, ты не справишься».

— Не отступай туда, где был, — первая ступень была произнесена, и мой тихий и ровный шёпот, вдруг прозвучал громко в этой тишине, которую иногда разрывало довольное рычание подступающих тварей. Я слышал, как их слюна капает на пол, я чувствовал эти тяжёлые, вязкие капли, оставляющие дымящиеся следы на камне. Они видели вкусную добычу. Они предвкушали пир.

— Ступай туда, где врага уже нет.

Я открыл глаза.

— Доверьтесь своим чувствам, — я посмотрел в глаза каждому товарищу, вселяя в них свою уверенность. — Тем, что внутри сердца. Страх — лишь инструмент. Не позволяйте ему управлять вами. Используйте его.

Я сделал шаг к тому огромному нетопырю, который заслонял собой половину зала. Мои клинки волочились по полу, высекая тусклые искры. Металл пел, касаясь камня, и этот звук разносился по залу, провоцируя тварей.

С рычанием и воем, с визгом и шипением они кинулись на нас все сразу, будто кто-то невидимый дал команду. Когти заскрежетали по камню, крылья захлопали, и воздух наполнился запахом гнили, старой крови и разложения.

Софа стреляла с обеих рук, а револьверы в её ладонях плясали, выплёвывая пули, которые сбивали тварей с лёту. Лука целился реже, но и его выстрелы находили цель, и каждая тварь падала замертво, рассыпаясь пеплом ещё до того, как касалась пола. Твич стрелял реже, экономя патроны, и каждый его выстрел был на вес золота.

Две серебряные проволочные гранаты полетели в самые крупные скопления тварей. Они разорвались с глухим, тяжёлым звуком, и тысячи осколков разлетелись во все стороны, разрывая плоть, дробя кости и превращая тварей в кровавое месиво. Несколько десятков пали замертво, не успев даже взвизгнуть.

А потом я шагнул вперёд.

Огромная тварь, что была похожа на нетопыря, прыгнула на меня. Её крылья распахнулись, закрывая собой весь обзор, а когти вытянулись вперёд, целя мне в грудь. Её пасть разинулась, и я увидел ряды жёлтых зубов с капельками чёрной слюны.

Я ушёл вниз. Присел так низко, что моя спина почти коснулась пола. Когти твари прошли надо мной, срезав несколько волосков с моей макушки. А когда тень крыльев накрыла меня, я ударил.

Клинок правой руки вошёл в брюхо твари, где кожа была тоньше всего. Я провернул его, распарывая плоть. Тварь взвыла так громко, что заложило уши, и попыталась взлететь, но я не дал.

Я вскочил, ухватился за её крыло и, используя его как рычаг, забросил себя на спину монстра. Клинок левой руки, вошёл в основание черепа. Точно в то место, где заканчиваются кости и начинается мозг.

Тварь рухнула, рассыпаясь пеплом ещё до того, как коснулась пола.

Первая ступень стиля вступила в свои права.

Я двигался по касательной, по дуге, огибая врагов, скользя между ними, как вода между камнями. Мечи в моих руках описывали круги, восьмёрки, спирали — и каждый круг заканчивался смертью. Вот тварь бросилась на меня слева — я развернулся, клинок правой руки перерубил ей передние лапы, левой — вскрыл горло. Вот две твари атаковали одновременно, с двух сторон — я ушёл вниз, пропуская их над собой, и они врезались друг в друга, ломая кости, а я добил их, даже не глядя.

Мечи высекали искры из каменного пола и оставляли на нём идеальные полумесяцы — следы моих движений, которые можно было читать как книгу.

— ГРРААААААА!.. — рычали твари, разрываемые атаками.

Маша плясала в своём танце смерти. У неё был свой стиль — не такой, как у меня, не такой, как у тех, кого я знал. Он был её собственным, рождённым из класса Танцора Смерти, из Системы, из её внутреннего мира. И его ритм я тоже улавливал.

Мы действовали синхронно. Когда я уходил влево, она прикрывала правый фланг. Когда она подпрыгивала, рубя тварь сверху вниз, я приседал и атаковал снизу, перекрывая ей спину. Мы не смотрели друг на друга — мы чувствовали этот танец. Мы были двумя частями одного механизма, двумя лезвиями одних ножниц.

Хлопнул выстрел неожиданно и резко. Маша поставила одну ногу неправильно, и тварь, которая должна была умереть от её глефы, вдруг оказалась слишком близко. Но выстрел Стрелка Гилеада поставил точку. Монстр упал с разорванной головой, не успев коснуться девушки.

— Эти двое... вы... — Твич не мог поверить своим глазам. Он видел, как некоторые мои движения и движения Маши были будто продолжением атак друг друга. Мы не сговаривались в этом танце, мы просто двигались, и мир подстраивался под нас.

— Тяжесть горы нельзя сдвинуть, — прошептал я между атаками, и мой шёпот коснулся уха Танцора Смерти, хотя она была в нескольких метрах от меня. — Но можно отклонить дуновением.

Маша не поняла слов — но увидела. Она увидела, когда мой танец изменился.

Вторая ступень вступила в свои права.

Вместо того чтобы рубить и колоть, я начал лишь слегка и невесомо касаться низших. Клинок касался когтей тварей в момент их максимального разгона, не блокируя и не останавливая, а меняя направление. Чуть-чуть, на миллиметр, на градус, но это рисовало новую картину и создавало иную музыку.

И когти, которые должны были разорвать меня, вонзались в плоть соседней твари. Лапы, которые должны были раздавить Машу, ломали кости тому, кто атаковал с другой стороны.

Я не ставил блоки. Я не останавливал тварей. Я использовал их собственную силу против них самих.

Третья тварь бросилась на меня — я коснулся её лапы клинком, и она, изменив траекторию, вонзила когти в горло своему сородичу. Четвёртая и пятая атаковали вместе — я коснулся одной, отклонил, коснулся второй, отклонил, и они врезались друг в друга, ломая шеи.

Вторая ступень стиля изменила мои движения. Я стал быстрее — но не потому, что прибавил скорость. Я стал эффективнее. Каждое движение теперь приносило больше пользы. Каждый взмах клинка убивал не одного врага — а двоих, троих, целую группу.

Связки начали напрягаться, отдаваясь болью. Тело ещё не было готово полностью к этому стилю — я чувствовал, как ноют суставы, как мышцы горят огнём. Я надеялся на третью ступень. На ту, что могла бы переломить ход боя, но для нее не время.

Боль от мелких ран была ничем. Я не обращал внимания на мелкие царапины и раны, хотя их было много, и каждая пульсировала, напоминая о себе. Я вошёл в новый ритм боя. Тот, который был быстрее, чем всё, что я делал до этого в новом времени.

— Я пуст! — прокричал Твич, отбиваясь прикладом винтовки. Его патроны кончились, и он крушил черепа тварей, но в ближнем бою он был плох — не хватало ни силы, ни ловкости, ни опыта.

Я скользнул в его сторону, как по льду. Выдохнул, не сбивая дыхания, и отдал короткую команду:

— Маша, стрелки.

Танцор Смерти запрыгнула на плечи одного из огромных тварей, что был похож на гибрид человека и паука. Она пробежала по его спине, вонзая глефу в каждый позвонок, а когда тварь рухнула, спрыгнула, перевернулась в воздухе и вогнала остриё в череп следующей твари.

— А-а-а-а-а!..

Отчаянный крик Твича прервался так же внезапно, как и начался. Острые когти слуги, который ждал в темноте, прошли сквозь грудь парня, выйдя с другой стороны. Кровь брызнула на камни и лицо Луки, который был рядом. Разведчик бросился к парню, сжимая крепко челюсти. Его глаза, хоть и скрывались за завесой волос, ясно отражали тревогу, читавшуюся по слегка дрожащим губам.

Эмоции чуть не затопили моё сознание. Ярость, гнев, желание убивать — всё это смешалось в один ком, готовый выплеснуться наружу. Но я подавил его. Проскользил по полу, подрезал низшему вампиру ноги, и тварь рухнула на колени, а затем одним движением снёс ему голову.

Парень упал. Лука поймал его одной рукой, не выпуская винтовки и не отступая ни на шаг. Второй рукой он направил ружьё на другого монстра, который уже заносил когти для удара.

Грохнул выстрел. Тварь упала с дыркой в груди, забилась в агонии, а затем рассыпалась пеплом.

— Пей, — я выхватил из кармана бутылочку регенерации, с мутной зеленоватой жидкостью. Открыл её с лёгким чпоком и передал Луке. — Давай сам.

Две кристаллические гранаты с серебряной пылью полетели в монстров. Они разорвались в гуще тварей, разнося их в клочья и пепел, оставляя после себя только чёрные пятна на полу да запах горелой плоти.

— Ни на что вы не способны... — рычащий голос слуги раздался откуда-то из тьмы. Он звучал со всех сторон сразу, отражаясь от далёких стен, множась и превращаясь в какофонию.

А следом незащищённая никем лучина погасла. Я услышал, как на неё наступил начищенный туфель слуги мягкии, почти невесомым шагом, от которого пламя погасло в одно мгновение.

— Хочешь сделать что-то хорошо, — глубокий, звериный крик вампир разнесся эхом по залу, переходя на рык. — сделай это сам!

— Так хрена ли ты шкерился, гнида? — выдохнул я, сбивая на секунду дыхание.

Темнота сгустилась вокруг нас. Я не видел ни товарищей, ни врагов — только слышал их дыхание, их шаги, да рычание вампиров. Но мне и не нужны были глаза. Я закрыл их, чтобы открыть другое зрение.

— Одна моя рука спросит дорогу, — прошептал я кредо Третьей ступени. — Вторая укажет её врагу.

Третья ступень.

Самая опасная на данный момент. Сейчас она требовала полного отключения от внешних чувств. Она оставляла меня только с моими клинками и моей волей. Но цена... я заплачу её потом. Сейчас не время о ней думать.

Я сделал шаг в темноту для нового танца.

Глава 4

Тело прострелило болью, но только не той, что бывает от ран, а той, что рождается внутри, откуда-то из самой моей сути. Суставы в один миг затрещали, будто кто-то взял меня за руки и за ноги и начал выкручивать их в разные стороны, проверяя на прочность. Я сжал зубы до хруста так сильно, что показалось, ещё чуть-чуть, и они рассыплются в пыль.

Голова заполнилась болью от яда, который по повреждённому телу решил распространиться как по благодатной ухоженной почве. Каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр моей плоти горел огнём, и этот огонь не утихал, а разгорался всё сильнее, подпитываемый моим собственным отчаянием.

— Господин, перестаньте бороться, — мягкий, вежливый голос слуги ворвался в моё сознание. Он ощущался как свой, как тот, кому можно доверять. Как голос старого друга, который пришёл помочь в трудную минуту. — Я вам не враг. Мы друзья...

На краю сознания я чувствовал какие-то далёкие, чужие голоса, они звали меня по имени, но я не мог разобрать, откуда они идут. Перед глазами мелькали уведомления Системы, но я уже не мог их прочитать — в глазах стояла красная пелена, сквозь которую проступали только слабые, размытые контуры. Моё зрение начинало перестраиваться, подстраиваться под новый, ночной мир, в котором тьма переставала быть помехой.

Но третья ступень Танца Шепчущих Клинков нужна была не для того, чтобы я задумывался над своими чувствами. Она нужна была для того, чтобы тело действовало само, без участия разума, чтобы руки двигались быстрее мысли, чтобы клинки находили цель даже тогда, когда глаза перестали, а уши перестали слышать.

Моего плеча коснулась когтистая рука.

Я почувствовал это холодное, сухое прикосновение, с длинными пальцами, которые в любой момент могли сомкнуться на моём горле. И в голове прозвучал тёплый, успокаивающий голос близкого человека, обещающий покой и безопасность. Но в этом голосе слышался рык древнего чудовища и нестерпимый голод, который не мог утолить ни один зверь в этом мире.

— Посмотри на этих смертных, — прошептал слуга мне на ухо, и его дыхание было холодным, как могильный склеп.

Мой взгляд упал на двух девушек.

Маша танцевала с глефой, а её тело двигалось в каком-то невероятном, почти нечеловеческом ритме. Твари разлетались от неё чёрным пеплом, даже не успевая коснуться её. И казалось, даже в этой тьме ей не нужны были глаза — она чувствовала врагов кожей, каждым дюймом своего тела.

Софа делала редкие выстрелы из двух револьверов — она ориентировалась на частые шорохи или голодное рычание. Каждый выстрел был точен и смертоносен. Она явно берегла патроны, понимая, что неизвестно, сколько ещё нам предстоит продержаться.

Один человек лежал на полу — Алексей, его жизнь едва теплилась в израненном теле. Лука стоял на одном колене рядом с сыном, в одной руке держа винтовку, другой прижимая к груди парня, пытаясь остановить кровь.

— Моя рука... — прохрипел я, и голос мой вырвался из горла, будто разрываемого тысячами осколков стекла. — Кхрхх... укажет... путь...

— Сударь, — слуга снова заговорил, и его голос стал ещё мягче, ещё вкрадчивее, — скоро вам станет легче. Вы почувствуете свободу, какой не знали никогда. Вы перестанете быть рабом своего тела. Вы станете...

Он не договорил.

Адаптация из последних сил попыталась вернуть мне хотя бы каплю ясности. А за ней пришла Ясность мысли, которая смыла часть наваждения. Не всё, не полностью, но достаточно, чтобы мои руки начали двигаться.

Мои руки начали двигаться будто отдельно от меня, повинуясь чему-то более древнему и более глубокому. Тысяча лет тренировок, сотни боёв, десятки стилей — всё это слилось в одном мгновении, в одном ударе.

Правая рука описала круг, рассекая нескольких низших вампиров, которые подобрались слишком близко. Клинок прошёл сквозь их тела, оставляя за собой чёрные, дымящиеся разрезы. А левая рука в то же мгновение воткнула клинок под колено слуги, где сухожилия были особенно уязвимы, где даже древняя вампирская плоть не могла противостоять хорошо заточенной стали.

Слуга завизжал, и этот визг резанул по ушам, заставил содрогнуться даже тех тварей, что были далеко. Он потерял контроль надо мной — его хватка ослабла, его ментальное давление схлынуло, и я снова стал самим собой.

Мечи мои вращались в противофазе. Правое лезвие шло вверх, левое — вниз. Правое — влево, левое — вправо. Они создавали иллюзию, будто я окружён прозрачной сферой из стали, которая рубит всё, что приближается к ней. Но на самом деле я просто «переливал» врагов из правой полусферы в левую — касался клинком их атакующих конечностей, менял направление ударов, заставлял их бить друг друга, а потом добивал тех, кто оставался на ногах.

Вампир вскинул правую единственную оставшуюся руку. Он целил мне в голову, надеясь одним ударом покончить с самой большой угрозой.

Я подсел низко, почти касаясь коленями пола, пропуская удар над собой. Когти прошли в сантиметре от моей макушки, срезав несколько волосков. А когда рука слуги пронеслась мимо, я начал подниматься.

Это было похоже медленный, элегантный на танец. Моё тело разворачивалось вокруг оси, клинки описывали дуги, и каждая дуга заканчивалась там, где начиналась плоть врага. Левый клинок входит в бок слуги, где под рёбрами прячется сердце. Правый клинок рассекает горло, перерубая трахею и сонную артерию. Разворот, и левый клинок входит в основание черепа, добивая то, что ещё могло шевелиться.

Слуга замер на секунду — его глаза, полные неверия, смотрели на меня. А затем он рассыпался чёрным пеплом, который разлетелся по залу, оседая на полу и моём лице.

Твари будто потеряли контроль. Их атаки стали хаотичными, — они больше не действовали как единый организм и больше не подчинялись единой воле. Они увидели во мне самую большую опасность в этом зале, и бросились на меня со всех сторон одновременно.

Пять тварей атаковали с фронта. Я ушёл в сторону коротким шагом — и они врезались друг в друга, ломая кости. Клинок правой руки описал дугу, снося головы.

Три твари попытались зайти с тыла. Я развернулся, не глядя, и встретил их клинками. Левый — в сердце, правый — в горло второй, и третий удар — ногой, отбрасывающей третью тварь, где её добила подоспевшая Маша.

Хрустнули кости и суставы. Первые твари пали под моими клинками, рассыпаясь в прах, даже не успев коснуться пола.

— Гранату! — женский голос прозвучал, будто из другого мира. — Дима!.. Гра... нату!..

Я не знал, о какой именно гранате шла речь. В моей голове осталась только одна мысль — убивать. Убивать их всех, пока они не перестанут двигаться. Убивать, пока зал не опустеет. Убивать, пока руки не перестанут поднимать клинки.

Вот пятерка тварей бросилась на меня — я встретил их танцем. Клинки пели, разрезая воздух, и каждая нота этой песни была смертью. Первая тварь пала от удара в основание черепа. Вторая — от рассечённого горла. Третья и четвёртая — от двойного удара, который рассёк их тела от плеча до паха. Пятая попыталась убежать — я догнал её одним прыжком и вогнал клинок в спину.

Вот ещё пятерка — и снова танец. Я скользил между ними, как вода, уклоняясь от когтей и клыков, и каждый мой удар находил цель. Лезвия входили в плоть легко, будто это была не древняя, закалённая веками плоть вампира, а масло.

Я увидел какие-то камни, падающие в пепле, пульсирующие слабой энергией. Я не понимал, зачем и почему я хочу их взять — но моё тело знало. Оно тянулось к ним, как раненый — к лекарству.

Я начал собирать их между атаками. Одно танцующее уклонение, рубящий удар, и рука хватает камень с пола. Второе — прыжок, двойной удар в прыжке, и вторая рука сжимает ещё один камень. Третье — кувырок через голову, клинки расходятся в стороны, разрубая двух тварей, и я подхватываю третий камень губами, потому что руки заняты.

Рычание тварей в какой-то момент начало стихать. Их становилось всё меньше — груды пепла покрывали пол, смешиваясь с кровью и грязью. Странные уведомления на краю зрения перестали мелькать — то ли я привык к ним, то ли они исчезли сами собой.

— Дима! Дима!

Чей-то отчаянный крик на секунду вернул меня в сознание. Я остановился, огляделся — и впервые за последние минуты увидел картину целиком.

Вокруг меня лежали десятки сотни низших вампиров. Точнее, то, что от них осталось. Пепел, осколки костей, клочья чёрной плоти. Те немногие, кто ещё оставался в живых, жались друг к другу, боясь подойти ближе. Их глаза, горящие жёлтым огнём, смотрели на меня с ужасом.

Я был для них монстром.

За эту секунду покоя я успел сорвать две последние кристаллические гранаты с пояса и бросить их в оставшихся тварей. Взрывы разорвали возникшую тишину, серебряные осколки прошили плоть, и последние низшие вампиры рассыпались пеплом.

Потом я сорвал рюкзак и бросил его в сторону, откуда слышался голос. Рюкзак упал с глухим стуком, и я услышал, как Маша бросилась к нему.

Софа стояла на колене рядом с Лукой. Оба были ранены — я видел их кровь, чувствовал её сладкий и манящий запах, и это чувство было таким острым, таким сильным, что у меня перехватило дыхание. Лука прижимал к груди Алексея, который всё ещё не приходил в себя, и его руки дрожали от напряжения.

Маша услышала, как что-то упало рядом с ней, и бросилась на двух низших, которые попытались воспользоваться моментом. Глефа в её руках засвистела, рассекая воздух, — одно движение, и голова первой твари отделилась от тела, второе — и вторая тварь рухнула с разрубленным позвоночником. Но один из них успел ранить её, когти полоснули по плечу, оставляя глубокие, кровоточащие раны.

Софа на звук пустила последнюю серебряную пулю в голову твари. Выстрел прозвучал глухо, и тварь рухнула замертво.

— Там... где-то там лучина. Найдёшь? — Маша в спышке выстрела лицо Софы, с глазами, полными слёз, и подтолкнула к ней рюкзак.

Софа дрожащими пальцами начала наощупь шарить руками в рюкзаке. Она вытащила лучину и подожгла её огнивом. Кремень ударил о кресало, высек искру, и масляная тряпка вспыхнула ровным, жёлтым пламенем.

Свет вспыхнул, выхватив из тьмы скалящиеся морды низших вампиров, которые всё ещё жались к своим уродливым товарищам. Их было десятка два, не больше, но они всё ещё были опасны.

На меня девушки смотрели с беспокойством. Я видел это — даже сквозь кровавую пелену и начинающееся безумие.

Из моих глаз текла густая жидкость, которая застилала взгляд и делала мир размытым, будто я смотрел сквозь мутное стекло. Из ушей тоже текла — я чувствовал, как она стекает по шее, заливает воротник куртки. Изо рта — по подбородку, капая на грудь, на руки, на клинки.

Но я почти перестал чувствовать хоть какой-то дискомфорт. Боль трансформировалась во что-то другое. В энергию. В силу. В нечто, что заставляло моё тело двигаться даже тогда, когда разум уже отключился.

Яркий свет лучины почти ослепил мои глаза, привыкшие к темноте, они выдержали такого резкого перепада. Я прикрыл их просто чтобы не ослепнуть окончательно, и продолжил танец.

Клинки снова запели.

Я скольжу между двумя тварями, клинки расходятся в стороны — левый входит в сердце одной, правый рассекает горло другой. Два удара, два трупа, ни одного лишнего движения.

Со спины какая-то пытается прыгнуть на меня сзади — я падаю на спину, пропуская её над собой, и вонзаю оба клинка в её брюхо. Она рушится на пол, а я вскакиваю, вытирая лезвия о её шкуру.

Три твари атакуют одновременно — я ухожу в кувырок, клинки вращаются вокруг меня, как пропеллер. Первая тварь теряет голову, вторая — руки, третья — ноги. Все три падают замертво, даже не успев коснуться пола.

Последняя тварь, самая крупная, бросается на меня с рычанием — я встречаю её прыжком, клинки скрещиваются на её горле, и моя масса плюс её скорость делают своё дело. Голова отделяется от тела, и тварь рассыпается в пепел ещё до того, как я приземляюсь на ноги.

Наконец твари кончились.

Мечи в моих руках выпали из ослабевших пальцев, упав на каменный пол с глухим стуком, высекая искры. А я рухнул на колени, не в силах больше держаться на ногах.

Голод проснулся внутри меня неожиданно, когда убивать было некого. Древний, неутолимый голод, которого я не испытывал никогда. Я чувствовал вкусный запах раненых товарищей, ловя раздуваящимися ноздрями их вкусную кровь, их липкий страх. И этот запах манил меня, как манит свет мотылька.

Мысли то и дело возвращались к тому, как будет вкусно — сделать глоток. Всего один. Горячей, солоноватой, живой крови. Как она потечёт по горлу, согревая изнутри, утоляя ту боль, что раздирала меня на части.

На четвереньках я подполз к первому камню опыта, что лежал в куче пепла. Схватил его дрожащей когтистой рукой рукой, я заметил это только сейчас, и сжал. Камень растекся энергией, уходя куда-то внутрь меня.

Затем к следующему. И к другому. И ещё к одному.

Где-то на фоне шептались мои товарищи. Я слышал их голоса, но не мог разобрать слов. Они явно боялись меня. Я чувствовал их страх — он был сладким и заставлял мой взгляд то и дело падать на их трепещущие тушки.

— Мы не можем его... — всхлипнула Софа. Её голос дрожал и срывался.

— Он превращается! — выдохнула Маша, помогая Луке поднять Алексея и взвалить на плечи. Парень застонал, но не открыл глаз.

— Но... — начала было девушка, прижимая к груди кулачки. В её голосе слышалась боль, что рвёт душу на части.

— Соф, потом, — оборвала её Маша. — Лука?

— Уходим, — разведчик обернулся, глядя, как я ползаю по полу и собираю камни. Его лицо было бледным, из ушей всё ещё текла кровь, но голос оставался твёрдым. — С тебя всё ещё пиво... надеюсь...

Софа бросила напоследок тревожный взгляд, полный обещания. Маша сжала кулаки на глефе, прикусив губу. Лука ещё раз обернулся перед выходом.

— Выживи. Мы...

Он не договорил. Его шёпот оборвался за дверью, куда они вышли и вынесли вместе с собой раненого парня. Дверь закрылась, а я остался один в этом огромном пустом зале.

Надеюсь, они вытащат Твича к Теодорусу. Или хотя бы найдут выход из этого лабиринта.

— Гррр... — рык сам собой вырвался из моего горла, становясь каким-то гортанным и уже не совсем нечеловеческим.

Когтистой рукой я схватил последний камень опыта, лежащий еще в одной куче пепла. Сжал его в ладони так сильно, что когти впились в кожу, и камень растекся энергией по телу, которая нужна была мне, чтобы выжить.

Я глянул в статус.

Опыт: 100 113.

То, что нужно, чтобы поднять один навык на новый уровень.

Вливаю эти сто тысяч в Адаптацию.

За время моего выживания здоровье просело, и полоска покраснела до опасного пульсирующего багровца. Всего 153 из 5000 осталось. Ещё немного — и я бы просто рассыпался в прах, как те твари, которых убил.

Я чувствовал, как навык преобразовывается. Как энергия опыта вливается в него, меняя его структуру и возможности. Моё тело содрогнулось — и на моё лицо наползла кровавая, клыкастая улыбка.

Я провёл языком по губам, ощупывая острые зубы и длинные клыки, которые выросли на месте человеческих. Они были острыми, как бритва, и такими же холодными.

Уведомление о повышении навыка я пока читать не стал — только отметил, как изменился сам значок. Цвет из приятного травяного стал меняющимся, он переливался от серебристо-зелёного до грязно-коричневого, будто хамелеон, подстраивающийся под окружение. Ящерица на значке начала менять свой цвет, подстраиваясь под фон, и казалось, будто она иногда даже становилась невидимой — растворялась в воздухе, оставляя после себя только смутный, расплывчатый силуэт.

А потом тело прострелило болью, какой я не испытывал никогда в этой жизни.

Не та боль, что бывает от ран. Не та, что приходит с прокачкой навыков. Не та, что рождается от яда или болезни. Это было что-то первобытное и древнее, что чувствуют звери, когда их тело меняется, превращаясь в нечто новое.

Меня согнуло пополам так резко, что хрустнул позвоночник.

И меня вырвало всем, что я съел за последние часы — а может быть, и за последние дни. Кровь, желчь, какая-то чёрная, густая дрянь, которая выходила из меня кусками, оставляя на полу чёрные лужи. Запах был отвратительным, что только усугубляло моё состояние.

Но паршиво было ещё и то, что я даже не мог вздохнуть.

Каждая попытка глотнуть хоть немного воздуха заканчивалась тем, что меня снова выворачивало, и рвотные спазмы сотрясали тело, не давая лёгким наполниться. Казалось, что меня просто вывернет наизнанку целиком.

Я стоял на четвереньках, дрожа и исторгая из себя остатки человеческой пищи, и чувствовал, как внутри меня что-то меняется.

Сколько это продолжалось, я не знаю. Время превратилось в бесконечную череду спазмов, боли, тьмы и ещё раз боли. Я проваливался в беспамятство, выныривал из него, снова проваливался — и каждый раз, открывая глаза, видел всё ту же черноту, всё тот же холодный каменный пол и ту же пульсирующую красную полоску здоровья на краю зрения, которая никак не хотела подниматься выше двухсот.

Когда тьма наконец рассеялась, я смог встать на четвереньки. Руки дрожали, колени подкашивались, спина ныла так, будто по ней прошёлся десяток кузнечных молотов. Я сделал глубокий, первый нормальный вдох за последние, наверное, часы — и лёгкие наполнились холодным воздухом подземелья.

Перед глазами всё ещё плавало уведомление Системы. Я заставил себя прочитать его — буквы прыгали, расплывались, складывались в слова и снова распадались, но я справился.

«Под влиянием критического обстоятельства ваша способность адаптироваться произвела кардинальный поворот. Вы сохранили человеческую сущность, но ваше тело претерпело необратимые изменения. Подробности — в описании навыка».

— И что... это нахрен... значит? — спросил я у пустого зала. Стены не ответили — только эхо прокатилось где-то далеко-далеко, теряясь в темноте.

Адаптация поднялась с ранга F до E. Сто тысяч опыта — и я перешёл на новую ступень. Дальше — миллион. А потом — десять. Эта лестница казалась бесконечной, но не просто же так я встал на этот путь.

Я опёрся рукой о холодный каменный пол, и с трудом поднялся на ноги. Провёл рукой по волосам — они были влажными от пота и крови, свалялись в колтуны, но на месте, не выпали. Потрогал уши — те же, человеческие, не заострившиеся, как у тех вампиров с балкончиков. Провёл пальцами по лицу — нос остался на месте, не удлинился, не заострился и даже не отвалился.

Я провёл языком по зубам. Клыки — они были, я чувствовал их, два острых бугорка сверху и два снизу, — но они уменьшились. Не исчезли, нет, но стали меньше, чем были в момент пика обращения. Сейчас они выглядели почти как человеческие — чуть длиннее обычного, чуть острее, но не те ужасные кинжалы, которые я ощущал во время боя.

Боль в суставах ослабела. Она стала терпимой, как застарелая травма, которая напоминает о себе при перемене погоды. Я чувствовал себя лучше, чем час... или день, или неделю назад. Хотя двигаться было тяжеловато. Мышцы болели, будто я пробежал марафон, потом поднял штангу, а потом ещё раз пробежал марафон. Кости мучительно отозвались болью изнутри, будто по каждой прошлись молотком. И вообще хотелось лечь и пролежать так несколько дней подряд, глядя в потолок и ни о чём не думая.

А что до тьмы — она не рассеялась. Просто я стал видеть в этой полной, абсолютной черноте.

Мир вокруг обрёл новые очертания. Я видел стены с глубокими трещинами и следами когтей. Видел пол с пятнами запёкшейся крови. Видел потолок где-то вверху, с едва заметными следами сталактитов. Но все цвета исчезли. Всё было чёрно-белым — миллион оттенков серого, от почти белого до почти чёрного, и ни одного пятна цвета.

Я подошёл к мечам, которые валялись на полу там, где я их выронил. Лезвия были в крови, я вытер их рукавом куртки, лезвия казались матовыми без единого источника света, но хотя бы чистыми. Хромая на обе ноги и кряхтя как старый дед, я сунул клинки в ножны и направился к выходу из зала.

— Не было печали, — хмыкнул я, оглядываясь, — да дерьмо помогло. Хех.

Зал и правда был огромным. Не таким бесконечным, как казалось во время боя, когда твари лезли со всех сторон и тьма сгущалась вокруг. Теперь я видел его настоящие размеры. Потолок не уходил в бесконечность вверх, просто он был, метров тридцать, не меньше, но у него хотя бы был предел. Стены терялись в отдалении, но я видел их границы, где они сходились, образуя полукруглую апсиду.

А у стен, вдоль всего зала, стояли статуи. Высокие, метров по десять каждая, вырезанные из того же чёрного камня, что и стены. Я насчитал их двенадцать — по шесть с каждой стороны. Часть статуй держала в руках оружие, их каменные лезвия всё ещё выглядели острыми, хотя прошли века. Другие держали музыкальные инструменты, которые, казалось, могли бы издавали низкие, протяжные звуки.

— Что-то мне это напомнило... — проворчал я, косясь на ещё одну статую.

Она была в конце зала, на возвышении, и была больше остальных. Метров пятнадцать в высоту, не меньше. Она сидела на высоком троне с резной спинкой и подлокотниками, на которых лежали её руки. Лицо статуи было скрыто тенью, и было странно, что я не мог разглядеть черты, сколько ни вглядывался. Поза статуи была властной и царственной. Было ощущение, будто если она и улыбнётся, наверняка улыбка будет выглядеть садистской.

— Ну нахер! — вырвалось у меня. — Нет, ну ты видел? Видел?

Я указал пальцем на главную статую, будто она могла мне ответить, развернулся и пошёл к выходу. Спиной чувствовал её взгляд на каком-то другом уровне, где интуиция встречается с паранойей.

У двери я остановился. Поднёс руки к лицу, осматривая пальцы. Ногти остались человеческими нормальной формы, нормального цвета, без чёрных прожилок и неестественной длины. Это порадовало. Не хотел бы я ходить с вампирским маникюром, которым можно пугать детей и вскрывать консервные банки.

Я похлопал себя по груди, и рёбра отозвались тупой болью, но, кажется, целы. По ногам похлопал, мышцы ныли, но кости не хрустели.

— Нет, чё-то как-то... — я покрутился, пытаясь осмотреть себя со всех сторон. — Вроде человек. Вроде...

А потом меня осенило. Я вспомнил, что снял и отбросил рюкзак. Где-то там, в пылу боя, когда твари лезли со всех сторон, когда я танцевал свой танец смерти.

Мне захотелось выть в голос, по-волчьи, чтобы стены задрожали.

В рюкзаке у меня были запасы гранат, которые я сделал перед выходом. А с пояса я выбросил две последние, и теперь у меня были только клинки, револьвер с серебряными патронами да пустые карманы. Но эти патроны я приберегу, вдруг пригодятся.

В нагрудном кармане, правда, оставалось три бутылька с зельем здоровья, и один с чем-то вроде адреналина. Я вытащил один пузырёк на регенерацию, откупорил зубами, и влил в себя горькую жидкость.

— Фу... — я поморщился, проглатывая. — Вот бы таблетки научиться делать. Или хотя бы сироп послаще.

Тепло разлилось по телу, растекаясь от желудка к кончикам пальцев. Я почувствовал, как затягиваются мелкие ранки, как уходит боль из суставов, как мышцы перестают ныть. Мне полегчало. Даже настроение слегка приподнялось.

Я прислушался. Мёртвая, звенящая тишина, в которой не было ни шороха, ни скрежета когтей по камню. Нос тоже не ловил новых запахов — только старые: кровь, пепел, пыль. Значит, изменения по большей части касались каких-то внутренних процессов от реакции на вампирский яд. Внешне я почти не изменился.

Покинув зал, я оказался в коридоре, откуда мы пришли. Куда ушли товарищи, я пока не знал, но надеялся их найти.

Я бросил последний взгляд в глубь зала, прежде чем закрыть дверь. И мне показалось, что статуя на троне слегка улыбнулась мне уголками губ. Всего на миллиметр, сверкнув чем-то красным в глазах.

— Не-не-не, — я покачал головой и махнул статуе рукой, как прогоняют назойливого попрошайку. — Иди нахер.

Я закрыл за собой тяжёлую дверь и прислонился спиной к холодной стене.

— Так... ладно... — я присел на корточки, осматривая серый камень.

Раньше у меня тоже было ночное зрение — не такое, как сейчас, а другое. Оно включалось по моему желанию, когда света становилось слишком мало, и мир я видел не так далеко, но краски сохранялись. И чем темнее было вокруг, тем сильнее пространство сужалось, будто я смотрел в трубу.

Сейчас всё было иначе. Я видел далеко, аж до самого конца коридора, где был следующий поворот. Непривычное чувство, особенно ещё и по тому, как видится мир совсем без красок.

Я попытался найти следы товарищей. Присмотрелся к старым потёртым камням, в которых не осталось ничего, за что мог бы зацепиться даже самый опытный следопыт. Поиск следов ничего не дал — на этом сером, однообразном камне я вряд ли бы что-то вообще мог найти с текущим рангом Селективного восприятия.

— Жило у бабуси... — я поднялся и ткнул пальцем в правую часть коридора. — Три весёлых гуси...

Палец вытянулся в левую часть.

— Один серый, — снова направо, — другой белый, — палец указал налево. — И обоих сожрали.

Я хмыкнул собственному тупому юмору. Где-то в глубине души теплилась надежда, что я всё ещё способен шутить — значит, не всё потеряно.

— Что ж, значит, налево.

И я отправился в неизвестную сторону.

В желудке было пусто. Всё ещё. Будто кто-то выскреб всё изнутри и забыл положить обратно. Хотелось поесть, но уже хотя бы нормальной, человеческой еды. Мяса, хлеба, даже тех дурацких капустных пельменей, которые мне подсунули в зале. Эх, зря я носом воротил.

Но тяги к крови больше не было, и это бесконечно меня радовало.

Я прислушивался к своим ощущениям или желаниям, которые должны были проснуться. Ничего. Только обычный, человеческий голод. Я ещё раз порадовался.

Конечно, Поглощение позволяло мне питаться даже сырым мясом — навык превращал любую органику в энергию, но пробовать мясо вампиров мне как-то не хотелось. Наверняка оно было жёстким, волокнистым. Да и в целом они ж на людей походят — есть человекоподобное существо, даже если оно монстр, как-то... неправильно.

— Странно... — проворчал я, спустя минут десять блужданий по бесконечным коридорам.

Ни шороха. Ни скрежета. Ни топота. Ни рычания. Только мои хромающие пошаркивания отдавались от стен, и эхо уносило их куда-то вдаль, теряясь в лабиринте поворотов.

— Эй, отродья! — крикнул я, и мой громкий и хриплый голос, прокатился по коридору, многократно отражаясь от стен.

Никто не отозвался.

— Эй! — я повысил голос. — Я вам что, какая-то шутка? Идите сюда, твари!

И снова тишина. Только моё дыхание и биение моего сердца — живого и человеческого, что ещё раз порадовало.

Ещё через полчаса блужданий я успел свернуть раз пять, пройти два тупика, вернуться назад и снова выбрать левый поворот, как велело мне моё дурацкое гадание, пока я наконец не услышал шорох. Тихий и осторожный, он доносился из одной из комнат, расположенной в конце тёмного коридора.

Я заглянул туда. И увидел такое, что лучше бы я ослеп на оба глаза и отрезал себе уши, чтобы никогда больше не видеть и не слышать ничего подобного.

— Кхм... — я попятился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Простите, продолжайте.

Я подхватил валявшуюся в коридоре дверь, и попытался прикрыть ей то непотребство, которое увидел внутри. Дверь не подходила по размеру — она была меньше дверного проёма, но я приставил её как мог, чтобы хоть как-то отгородиться от этого зрелища.

Оказавшись в коридоре, меня будто окатило волной омерзения. Я попробовал стряхнуть её — дёрнул плечами, потряс головой, поёжился, — но она прилипла и въелась навсегда в мою многострадальную память.

— Бррр... — я передёрнулся ещё раз. — Вот же...

Причина моего состояния была простой и отвратительной одновременно. Двое низших вампиров предавались любви.

Вообще любовью это было назвать трудно. Скорее животным, похотливым совокуплением. Два уродливых тела, покрытых язвами и коростами извивались на полу, переплетались конечностями, ласкали друг друга — если вообще эти тычки и шлепки можно было назвать ласками. И они издавали булькающие звуки с хрипами, полные какого-то животного наслаждения.

— Гррраааар!..

Едва я сделал пару шагов от комнаты, дверь с грохотом вылетела и разбилась на щепки о противоположную стену. Древесная пыль взметнулась в воздух, оседая на пол.

— Ты!.. — один из вампиров, что был сверху, вскочил и ткнул в меня когтистым пальцем. Его жёлтые безумные глаза горели яростью.

Он не договорил. Просто я не хотел слушать, что он скажет дальше, мне было противно и он мне напоминал то, что я хотел бы забыть.

Парный свист двух клинков оборвал фразу на полуслове. Голова вампина отделилась от тела, покатилась по полу, оставляя чёрный, дымящийся след.

В комнате осталось стоять какое-то мерзкое, жирное существо, похожее на человека. Его кожа свисала длинными лоскутами до колен, и я сначала подумал, что это такие странные одежды. Но нет, это была кожа. Точнее, как бы это помягче сказать... Они свисали до колен, и это станет ещё одной моей травмой.

— Фу... — я отвернулся, прикрывая глаза ладонью. — Прикройся!

Тварь не стала прикрываться. Она бросилась на меня, размахивая грязными когтями, из-под которых сочилась какая-то жёлтая, гнойная жидкость.

— Ааааааииии!.. Уро...

Она не договорила. Короткое, резкое движение, и клинок вошёл ей в горло, перерубил трахею и вышел с другой стороны. Тварь захрипела, забилась в агонии, а потом рассыпалась чёрным пеплом.

Я подобрал камни и сжал в ладони, поглощая энергию. Забросив мечи в ножны с лёгким щелчком, я вошёл в комнату.

Окно было завешано чёрными бархатными шторами с серебряной вышивкой, изображавшей какие-то древние символы. Шторы были задёрнуты так плотно, что даже звездный свет не проникал внутрь.

Ну да, я бы с такой «красоткой» вообще сам себе на голову пакет надел. И нос заткнул. И дышать бы перестал.

— Бррр... — я ещё раз встряхнулся от воспоминаний о том, что только что увидел.

Внутри комнаты не было ничего полезного. Пустой графин на столике, из которого пахло кровью, только не свежей, а слегка подпортившейся. Пустые тарелки с остатками какой-то еды, которую лучше не рассматривать. Да разбитое зеркало на стене — видимо, эти двое не любили смотреть на себя.

Я поднёс графин к лицу, надеясь, что там остался хотя бы глоток. А что, кровь — это тоже питание. Я не хотел только думать, чья она. Делают же колбаски из крови? Вкусные, домашние, с гречкой или с рисом. А тут — просто... сырое. Натуральное. Органическое.

В графине ничего не было. Только запах оставался.

— Эх, ладно, — я вздохнул, поставил графин на место и оглядел комнату в последний раз. — Угостить у вас нечем было.

Я вышел в коридор и прислушался. Желудок сводило от спазмов, они скручивали внутренности в тугой узел и не отпускали. Я начинал чувствовать лёгкую слабость от голода, от которой руки дрожали, а мысли путались. Даже будто в глазах начало темнеть.

Нужно было найти товарищей. И еду.

Через некоторое время я снова заблудился в этих бесконечных поворотах, прошёл мимо одной и той же развилки три раза, хотя я считал шаги и запоминал каждый поворот и думал, что меня-то уж запутать не так-то и легко. Но вампирский лабиринт наверняка был построен, чтоб из него нельзя было выбраться низшим вампирам, так что ничего, главное найти товарищей. Мы и правда забрели слишком далеко. Наконец, минуя очередной поворот раздался звук. За очередным поворотом послышались человеческие крики и вампирский рык.

— Опа, — я ускорил шаг, насколько позволяли больные суставы, — кажись, наших бьют!

Я выпил второй флакон здоровья, жидкость обожгла горло и тепло разлилось по телу, восстанавливая потраченные силы, и отправился лёгким бегом на звук.

Коридор вильнул вправо, потом влево, потом раздвоился — я выбрал левую сторону, потому что оттуда доносились голоса. Я слышал, как звенит сталь и какая-то переливающаяся магия. Что это? Надо поспешить!

Мои клинки выскользнули из ножен, как живые, и я приготовился к бою.

Поворот. Ещё один. И ещё...

Глава 5

Миновав один поворот, затем ещё один, и следующий, я оказался свидетелем любопытной картины. Такой неожиданной, что я на мгновение забыл, что надо дышать.

Какой-то мужик в рыцарских доспехах размахивал мечом, защищая маленькую хрупкую волшебницу с пепельно-серыми волосами, которые струились за её спиной, как водопад.

Картина была будто из какого-то кино. Или из старой книги, которую я читал в детстве, сидя на подоконнике и слушая, как за окном шумит дождь.

Рыцарь отбивался от кучки низших вампиров с какой-то обречённой, почти отчаянной грацией. Его удары были тяжёлыми, но в каждом выпаде чувствовалась чудовищная сила. Меч в его руках гудел, рассекая воздух, и каждый удар, если он достигал цели, отправлял тварь в полёт, ломая кости и разрывая плоть.

Миловидная девушка, держа в руках изящный жезл с сияющим кристаллом колдовала на рыцаря магию лечения. Над ними висел маленький светящийся шарик, который разгонял тьму на несколько метров вокруг. В этом свете доспехи рыцаря блестели, и девушка казалась ещё более хрупкой и нереальной.

— Оставь, береги силы! — раздался низкий голос с хрипотцой, заглушённый шлемом. Рыцарь даже не обернулся — он просто рубанул очередную тварь, отбросив её к стене, и та рассыпалась пеплом.

— Пожалуйста... я... — тонкий и звонкий голос девушки дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Не переживайте, я справлюсь! Я с-смогу!..

— Че за херня... — пробормотал я себе под нос, вынимая клинки. Металл тихо звякнул, выходя из ножен и разнёсся по всему коридору.

Я ворчал, потому что надеялся на своих. На Машу, на Луку, на Софу, на Твича — пусть даже раненого, пусть даже без сознания, но своих. А тут какие-то чужаки, ещё и наверняка из другого мира.

— Эй! — крикнул я, повысив голос. — Я помогу!

Мой крик отвлёк тварей всего на секунду, но этого хватило. Они замерли, повернули свои уродливые головы в мою сторону, и они зарычали, оценивая новую угрозу.

Рыцарь воспользовался моментом. Его меч слегка засветился голубоватым светом, и снёс голову одной твари. Лезвие прошло сквозь шею, и голова, отделившись от тела, покатилась по полу, оставляя дымящийся след.

Вторая тварь испугалась. Её глаза расширились, она попятилась, её когти скребли по камню, пытаясь найти опору для бегства.

Но рыцарь не дал ей уйти. Он заорал так громко, что своды над нами дрогнули, и с потолка посыпалась мелкая каменная крошка:

— За короля!

Меч описал дугу, разрубая бедолагу надвое. Тварь рассыпалась пеплом ещё до того, как две половинки её тела коснулись пола.

Девушка мгновенно бросилась к пеплу. Она упала на колени, торопливо собрала оба камня опыта, и с яркой, почти детской улыбкой протянула их на ладони рыцарю.

Рыцарь поставил меч на пол с тяжелым стуком. Лезвие вошло в камень на пару сантиметров, и меч остался стоять вертикально, как памятник самому себе. Голова рыцаря повернулась в мою сторону — я видел, как блеснули глазницы шлема и в них отразился свет магического шарика.

— Кто бы ты ни был, — сказал он, и в его голосе была только спокойная, уверенная сила, — мы живы. Благодарю!

Он хлопнул латной перчаткой себя по груди так сильно, что звук разнёсся по коридору. Девушка вздрогнула, вжала голову в плечи и сделала маленький шажок назад, будто боялась, что этот грохот может ей навредить.

Я оглянулся, оценивая обстановку. Мы стояли на границе света и тьмы — их магический шарик освещал пространство метров на пять-шесть вокруг, а дальше сгущалась непроглядная чернота, в которой я, благодаря новому зрению, видел стены, пол и потолок, но они — нет. Для них там была пустота.

Рыцарь не взглянул на девушку. Он встал перед ней, заслоняя её своим телом, будто щитом, и положил ладони на рукоять меча, стоящего вертикально. По стойке было видно, что он способен атаковать в любой момент, несмотря на расслабленную позу. Его мышцы были напряжены, дыхание ровным, взгляд сосредоточенным.

Я провёл руками по лицу. Пальцы ощутили засохшую чёрную дрянь, которой меня вырвало после превращения. Она застыла коркой на щеках, на лбу, на подбородке, и теперь, когда она высохла, она трескалась и осыпалась мелкими чёрными хлопьями.

Я похлопал себя по карманам в поисках платка. Во внутреннем кармане куртки нашёл один из запасных.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, направился к этой парочке. Каждый шаг был осторожный и неторопливый, с поднятыми руками, чтобы они видели, что я не угрожаю. Платком я вытирал лицо, убирая чёрные разводы, которые, наверное, делали меня похожим на монстра.

— Вы это... — я повысил голос, но он прозвучал хрипловато, не дёргайтесь, лады?

Рыцарь мгновенно взял меч в руки. Лезвие вылетело из каменного пола с легким звоном, и он встал в боевую стойку так, что остриё направлено было мне в горло.

Девушка спряталась за его спиной. Я видел только её пальцы, которые сжимали жезл двумя руками у груди.

Я вытер лицо насколько это возможно. Платок стал чёрным, пропитался какой-то маслянистой жидкостью, и я выбросил его. Жалко, но деваться некуда.

Вынул второй платок. Им я попробовал стереть с себя остатки, но они уже въелись в кожу, смешались с потом и кровью.

— Ты человек? — голос рыцаря под шлемом прозвучал угрожающе. Он не спрашивал — он требовал ответа.

Я оглядел его. Он выглядел потрёпанным — доспехи потеряли былой лоск, покрылись царапинами, вмятинами и следами от когтей. Я видел остатки позолоты на доспехах, сейчас же они были тусклыми и исцарапанными.

Меч, в отличие от доспехов, выглядел качественно. Рукоять была обмотана кожей, с удобными выемками для пальцев. Само лезвие было без заусениц и трещин, с идеально ровной кромкой, которая блестела даже в этом тусклом, магическом свете.

— Человек я, — ответил я, вытирая щёку. — Хотя... как бы помягче сказать...

— Ой, пожалуйста-пожалуйста... — взмолилась девушка, выглядывая из-за спины рыцаря. Её большие, серые глаза с длинными ресницами были полны страха, но в них теплилась какая-то странная, почти детская надежда. — Боги, помогите...

— Да хорош уже! — я не выдержал. — Ну... грязный слегка... Че вы...

Я выкинул второй грязный платок и чёрное пятно на нём расплылось, впитываясь в камень. Я шагнул вперёд на границу их света. Поднял руки, показывая раскрытые ладони, пальцы растопырены, никакого оружия. Мечи я к тому времени уже спрятал в ножны.

— О боги, проклятье! — глухо крикнул рыцарь, занимая боевую стойку и делая шаг в мою сторону. — Я его задержу!

— Но... простите, пожалуйста, но вдруг... — залепетала девушка, делая один шаг назад. Она снова вжала голову в плечи, будто готовилась к удару, и её пальцы побелели на жезле.

— Мира! — рявкнул мужик, не оборачиваясь.

— Простите... да... — девушка сделала ещё один шаг назад, но не убежала. Она стояла, дрожа, и смотрела на меня огромными глазами, в которых читалась мольба.

— Кхм, — я кашлянул, прочищая горло. — Собственно... А вы вообще кто такие?

Я вышел на свет полностью. Теперь они видели меня — всего, с ног до головы покрытого какой-то дрянью. Я коротко глянул на свою одежду. В чёрно-белом монохроме, который давало моё новое зрение, я видел лишь тёмные пятна. Сейчас, в свете их магии, я увидел правду.

Моя куртка была покрыта чёрной кровью. Брызги на груди, на рукавах, на воротнике. Руки по локоть в крови, она засохла коркой и трескалась, когда я шевелил пальцами. Лицо — судя по тому, как смотрели на меня рыцарь и девушка, — было перепачкано ещё сильнее.

Рыцарь пялился на меня, я будто чувствовал его взгляд сквозь прорези шлема, а его меч всё так же был направлен в меня.

— Походу, вы тут давно, да? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.

Рыцарь молчал. Магичка хотела было открыла рот, набрала воздуха, но побоялась что-то произнести. Она закусила губу и опустила глаза.

— Это замок вампиров, — сказал я, оглядываясь на темноту за своей спиной. — Мы в каких-то казематах. Я сюда попал сегодня. Прошло может несколько часов. Я человек... Ну, вчера точно был человеком. Хе-хе.

Я нервно усмехнулся и услышал, как скрипнула рукоятка меча рыцаря. Его пальцы сжали её сильнее, ему явно не понравились мои слова.

— Да я походу заляпался... — я посмотрел на свои руки. — И вообще, бесишь! Дай пройти, без тебя тошно...

Я раздражённо махнул на рыцаря рукой — он дёрнулся, но не атаковал, и сместился к другой части коридора. Я обходил этих двоих по широкой дуге, следя, чтобы они не атаковали, и сам держал руки на рукоятях клинков — на всякий случай.

Когда они остались позади, я уже прошёл мимо них и направлялся дальше по коридору, магичка тоненько обратилась к рыцарю:

— Сэр... п-простите, но... может, мы один разочек помогли бы... Пожалуйста?

Рыцарь глухо фыркнул под шлемом. Я слышал, как он шумно дышит носом, будто после долгого бега. Потом выдохнул и, уже без прежней агрессии, обратился ко мне:

— Парень, пошли с нами. Два воина лучше одного.

Я обернулся, встав в полоборота.

Он снял шлем и взял его под левую руку, как трофей. На меня смотрел мужчина с русыми волосами, отросшими как попало, спутанными, с проседью на висках, которая серебрилась в свете магического шарика. Трёхдневная щетина покрывала его широкий, волевой подбородок.

Глубоко посаженные глаза смотрели прямо и бесстрашно. В них не была только усталость и какая-то древняя, выстраданная мудрость. Широкий подбородок, прямой нос, тонкие губы, сжатые в нить.

Похоже, эти оба были не с Земли. Слишком правильная речь, слишком старомодные доспехи, слишком... не отсюда.

— Моё имя — сэр Алдрик, — сказал он, и его голос, уже без шлема, звучал мягче, хотя всё так же хрипловато. — А эта девушка — Мирабель. Мы из королевства Эрдагард, да славится его Королевское Величество! Наш дом — севернее Серого Предела и южнее ледников Парис.

Он выдержал паузу, будто ждал, что я узнаю эти названия.

— А кто ты?

Мои губы тронула усмешка. Ну как чувствовал. С того самого момента, как увидел посреди коридора рыцаря в доспехах и девушку с жезлом. Они не были частью этого мира, этой Системы.

Система переводила их речь на мой родной язык — я слышал русские слова, но их губы двигались иначе, произнося что-то другое. И раз это так, значит, вампиры глубоко заблуждаются, думая, будто они невидимы для неё. Система видела всё. Даже чужаков из других миров.

— Моё имя — Дмитрий, — сказал я. — Я из государства Россия.

Я невесело, с горечью усмехнулся.

— Хех... Господа, вы в глубокой заднице.

Должно быть, я выглядел сейчас устрашающе: заляпанный кровью, с чёрными разводами на лице. От моей улыбки воин прошептал какую-то молитву на незнакомом языке.

Девушка сжалась ещё сильнее. Она прижала жезл к груди и зашептала какое-то заклятье, слова её сливались в сплошной поток.

— Как давно вы здесь? — спросил я, стараясь говорить мягче.

— Два дня, — ответил Алдрик. — Мы заблудились в этих проклятых коридорах. Твари нападают, но мы держимся. Пойдём вместе, мы уничтожим зло и вернёмся домой. Ты говоришь странно, но в глазах твоих нет лжи, и я это чувствую.

От его слов мне захотелось смеяться. Уничтожить зло? Вернуться домой? Два воина — рыцарь из другого мира и девушка-волшебница — против целого замка, полного вампиров. И против Теодоруса, который в одиночку бы за час тут всё зачистил.

Я сдержался от смешка, только развёл руками в стороны, чтоб показать всю безнадёжность их затеи.

— Сил не хватит. Ни у вас обоих, ни у меня. Мы вообще-то в космосе.

— Где? — не понял Алдрик.

— В космосе, — повторил я. — Замок перемещается. Он не на земле. И вообще, как вы сюда вошли?

— Через тайный лаз, — рыцарь ткнул пальцем в коридор, откуда я пришёл. — Он вон там. За той дверью, что с драконом. Мы шли по нему три дня, а потом оказались здесь.

Он помолчал, потом спросил:

— И чем славится королевство Космос?

Я снова захотел смеяться. Они блуждали по лабиринту, и выход мог быть где угодно — в другом коридоре, в другом зале, в другом измерении. А они говорили о королевстве.

— Космос — это не королевство, — объяснил я, стараясь говорить терпеливо. — Это... как бы так... Звёзды видел? Вот мы среди них.

— Ересь! — тут же закричал рыцарь, звеня доспехами. Он сделал шаг вперёд, и его меч описал полукруг в воздухе. — Среди звёзд обитают только боги! Ккто создал этот мир! Ты что, хочешь сказать, что мы стоим среди богов?

Я нервно хохотнул и провёл рукой по лицу. Ладонь стала чёрной от крови, что снова размазалась по щеке. Я коротко выругался и начал шарить по карманам в поисках хоть какого-то платка.

Пусто. В правом пустая бутылочка из-под зелья. Во внутреннем только свёрток Софы и фотография. Платков больше не было.

Мирабель, заметив мои поиски, осторожно отстранилась от рыцаря. Она сделала маленький шажок вперёд, потом ещё один неуверенный и боязливый, будто шла по тонкому льду. Потом шаг назад, заглядывая мне в глаза. И наконец, набравшись смелости, она протянула в тоненькой, чуть дрожащей руке красивый белый платок.

— Простите... — её голос был тихим и почти беззвучным. — Воды бы, чтобы умыться, но... Пожалуйста, возьмите хотя бы платочек. Простите, что нет воды...

Платок был шёлковым, с вышитыми по углам маленькими цветами, которые я не узнавал. Он пах чем-то сладким, что напомнило мне цветочный аромат волос Софы.

Я принял платок. Вытер лицо, стараясь не испачкать его сильнее, чем нужно, и вернул обратно. Грязи на нём было меньше, чем на моих первых платках, видимо, я уже почти отмылся.

— Кхм... спасибо, — чувствуя неловкость, я поблагодарил Мирабель за платок и ещё раз осмотрел коридор.

— Кстати, вы тут кого-то видели? — спросил я, глядя на рыцаря, который водрузил шлем обратно на голову.

Алдрик посмотрел на Мирабель, будто проверял, что она всё ещё здесь и не исчезла в темноте, и ответил:

— Только тварей. И тебя ещё. Твари Зла тебя похитили?

— Ну, не совсем, — я покачал головой, чувствуя, как с каждым шагом боль в суставах становится всё слабее. — Тут мои товарищи. Я их ищу. И хорошо бы найти поскорее.

— Простите... — Мирабель попыталась улыбнуться, хотя улыбка выходила вымученной. — Но мы не видели никого. Не расстраивайтесь, пожалуйста.

Было видно, что они оба устали. Алдрик двигался тяжело, его доспехи, казалось, весили втрое больше обычного. Под глазами Мирабель залегли тени, лицо её побледнело, а губы потрескались. Они были голодными — я слышал, как урчит живот рыцаря, а девушка сглатывает слюну, глядя на пустой угол коридора, где ничего не было.

Но её глаза с длинными ресницами были чистыми, несмотря на невзгоды. В них не было той пустоты, которую я видел у людей, сдавшихся и потерявших надежду. Она всё ещё верила и него, и в себя, и наверняка в то, что они выберутся.

Я непроизвольно коснулся кармана с фотографией, но одернул руку, не показывая слабость. Этот жест заметил рыцарь — его голова повернулась в мою сторону, прорези шлема уставились на мою грудь. И Мирабель быстро, но внимательно глянула на то место, которого я коснулся.

— Зло не зло тут, конечно... — я прикрыл глаза и начал читать считалочку, выбирая новое направление. — Но выход мы найдём. Идём туда.

Я ткнул пальцем в правый коридор, что уходил в сторону от основного, он петлял и терялся где-то вдалеке.

— Там выход? — глухой голос Алдрика звучал с лёгким эхом, отражаясь от стен. Он водил головой, смотря то в одну сторону, то в другую, будто надеялся увидеть что-то, что укажет путь.

— Ну, надеюсь, — я поднял палец, делая свой тон более пафосным, и двинулся в выбранном направлении. — У самурая нет цели, есть только путь.

Рыцарь двинулся за мной. Его шаги были тяжёлыми, гулко отдавались в тишине коридора, но он старался ступать осторожнее, чтобы не слишком грохотать. Он кивнул, будто услышал великую мудрость, и уважительно произнёс:

— Было бы честью увидеть и других самураев.

— Да нет, это я так... — я отмахнулся, оборачиваясь на парочку. — Просто мем такой есть. Не обращай внимания.

— Мем? — переспросил Алдрик, и даже сквозь шлем было слышно, как он хмурится. — Чудной ты.

Девушка семенила маленькими шажками за рыцарем, стараясь держаться от меня подальше. Между нами было метра три, не меньше — она то и дело отставала, а потом догоняла, но всегда сохраняла дистанцию. Было видно, как она морщит носик, когда ветер доносил до неё мой запах — крови, пота и чего-то ещё, что осталось после превращения. Но она старалась не показывать этого.

— Мем? — снова спросила она, выглядывая из-за спины Алдрика. — Это какое-то заклинание?

— Нет, — я усмехнулся. — Это... ну, типа шутка. Которую много людей знают. Такая... общая шутка.

— Странные у вас шутки, сэр Дмитрий, — сказала она тихо и снова спряталась за рыцаря.

Пару часов блужданий, за которые мой желудок несколько раз издавал звуки, похожие на голодное рычание, и несколько зачищенных комнат, мы оказались в других коридорах. Эти были шире, выше, с лепниной на потолке и с позолоченными канделябрами на стенах. Правда, позолота уже облупилась, а канделябры были сломаны, но это всё равно выглядело богаче того, что было раньше.

— Тут теплее... — заметила Мирабель, поёживаясь. — Сэр Дмитрий, а вы... вам не холодно?

Сколько бы я ни говорил ей обращаться ко мне нормально — просто «Дмитрий», без всяких «сэров», — она всё равно выкала и говорила это надоедливое обращение.

— Мира, — рыцарь обернулся к ней, — держись ближе. Чувствую, тут больше зла.

Я чувствовал ту же вонь, что и в предыдущем коридоре, что нельзя было описать словами. Но температура действительно поднялась на несколько градусов, не больше. В этом холодном, мёртвом замке это было заметно.

Обернувшись, я поймал взгляд девушки и кивнул:

— Да, тут теплее. Тому должна быть причина. Смотрите.

Я подошёл к одной из стен, на которой висела старая картина, в тяжёлой позолоченной раме. Само полотно было порвано, но на уцелевших фрагментах можно было разглядеть что-то вроде пейзажа.

— Видите? — я указал на картину. — А вон там — подсвечник.

Я кивнул на стену напротив, где действительно висел бронзовый подсвечник с остатками свечей, которые давно уже оплавились и застыли чёрными каплями.

— Под ноги гляньте, — добавил я.

Рыцарь опустил голову вниз. На полу лежал дорогой ворсистый ковёр с замысловатым восточным узором. Его покрывали длинные, глубокие борозды, оставленные когтями и пересекали его вдоль и поперёк, что говорило о том, что мы находимся в более дорогой части замка.

— Твари тут поумнее, значит, — хмыкнул Алдрик.

Он приложил ладонь к груди, где под доспехом, наверное, висела какая-то святыня, и зашептал слова какой-то молитвы. Девушка тоже сложила ручки вместе и присоединилась к молитве. Её губы шевелились беззвучно, глаза были закрыты, и в свете магического шарика она казалась почти прозрачной.

Я вынул клинки, и мой шаг стал медленнее. Я старался ступать с носка на пятку, не издавая никаких звуков, как учили меня в старые времена, когда тишина была важнее скорости.

Пусть рыцарь гремел, и с ним скрытности не получилось бы никакой, но пусть лучше будет так, чем никак.

— Ах... у нас гости... — сладкий, тягучий женский голос прозвучал издалека, эхом отражаясь от стен.

В этом голосе явно была ментальная атака — я почувствовал, как что-то пытается проникнуть в мой разум, а затем будто тонкие, холодные пальцы скребут по внутренним щитам в поисках слабого места.

Мирабель вскинула руки. Жезл в её правой руке вспыхнул ослепительно, и вокруг нас появился защитный купол. Полупрозрачный и слабый, но он накрыл нас всех троих, и я почувствовал, как давление снаружи ослабло.

Её руки задрожали. Кристалл на жезле пульсировал, и его свет становился всё тусклее, будто внутри него заканчивалась энергия. Она применяла магию на остатках маны — я видел это по её лицу и тому, как побледнели губы, а из носа потекла тонкая струйка крови.

— Береги силы, — глухо и тихо произнёс рыцарь.

— У меня защита, — кивнул я, глядя на Алдрика. — Ты паладин? Я видел твою силу. Тот свет на мече, это же твоя магия?

Рыцарь коснулся плеча, где под бороздой от когтя, прочерченной по металлу, был выгравирован какой-то герб. Щит, меч и восходящее солнце.

— Я принадлежу ордену Золотого Рассвета, — сказал он. — Мы...

— Почему везде паладины такие пафосные? — моя тихая усмешка заставила рыцаря напрячься. Он замер на месте, его рука замерла на плече, и я услышал, как он начал громко с присвистом дышать носом.

Он скрипнул доспехами, развернулся ко мне и спросил, в его голосе послышалась обида:

— А какое название лучше? Может, и у тебя есть прозвище?

— Ну да, — я пожал плечами. — Молот Ночи.

А потом я расхохотался. Громко и искренне, так что эхо покатилось по коридору, и где-то далеко в ответ зарычала тварь.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха... — я согнулся пополам, держась за живот. — Ладно, снимаю претензии!

Мирабель тихо хихикнула в кулачок так, чтобы рыцарь не видел. Её плечи чуть расслабились, и купол перестал дрожать.

Алдрик лишь хмыкнул.

— Ночь, — сказал он, — это время для зла.

— Кайфоломщик, — был ему мой ворчливый ответ. — Ты хоть понимаешь, как круто звучит? Молот Ночи. Это тебе не какой-нибудь «Меч Утра» или «Копьё Полудня».

Рыцарь ничего не ответил. Он просто стоял, кажется, обиделся окончательно.

В этот же момент я почувствовал давление. Оно пришло неожиданно со всех сторон сразу, будто кто-то сжал нас в огромном, невидимом кулаке.

Давление на плечи согнуло рыцаря. Он рухнул на одно колено с громким железным звоном, и я услышал, как треснула кость — или металл, или что-то ещё. Его меч выпал из руки и покатился по ковру, оставляя за собой глубокую борозду.

Мирабель сжала пальцы на жезле. Её лицо исказилось гримасой боли, из носа потекла струйка уже густая струйка крови, она закапала на грудь, пачкая одежду. Девушка хриплым голосом попыталась что-то сказать:

— Прост... я... ах...

Давление усилилось. Купол, который она держала, начал трещать, я услышал, как магия звенит, готовая рассыпаться.

Но моя Адаптация начала преодолевать эту силу. Не сразу, но она грызла чужую магию, переваривала её и превращала в ничто.

— Хре... хренова сучка... — я оперся рукой о стену, переводя дыхание.

Давление прижало рыцаря к полу. Он лежал на животе, пытался вырваться, хрипел и скрёб латными перчатками по старому ковру, оставляя глубокие царапины. Его шлем сбился набок, и я увидел его лицо с налитыми кровью глазами.

Девушка рухнула без сил. Она упала на колени, потом на бок, и её жезл выкатился из ослабевших пальцев, откатился в сторону и замер. Купол рассыпался тысячей осколков, которые растворились в воздухе, не долетев до пола.

— М-м-м-м... — сладкий, тягучий голос попытался проникнуть в мой мозг. — Какой интересный...

Он пытался сломать внутренние щиты, найти лазейку, заставить меня подчиниться. Но воля тысячелетнего воина была сильнее. Я не был тем, кем казался. Я не был простым человеком, попавшим в переделку. Я пережил сотни битв, тысячи смертей, десятки миров. И никакая древняя тварь не могла сломать меня.

Адаптация грызла чужую магию, давая Ясности мысли смыть остатки. Я чувствовал, как давление слабеет, как голос вампира становится тише и приходит понимание, где эта тварь.

Вдалеке, в конце коридора, я увидел колебания воздуха и слабое марево, похожее на мираж в пустыне. Оно пульсировало, переливалось, и в нём, как в грязном стекле, угадывался силуэт.

Я стоял у стены, изображая слабость, хотя уже подстроился под эту атаку и мог стоять спокойно. Я ждал.

Марево подплыло поближе, усилив атаку. Теперь давление было направлено только на меня — рыцарь и девушка перестали интересовать тварь. Она хотела сломать самого опасного и самого вкусного.

Из морока выплыло существо, лишь отдалённо напоминающее женщину.

Это была тварь с зубастой рожей, вместо рта пасть, растянутая в улыбке, и в ней три ряда острых, жёлтых зубов. Вместо носа — две узкие щелочки, которые пульсировали, втягивая воздух. Длинные, заострённые уши, которые шевелились, как локаторы, ловя каждый звук. Редкие, сальные волосы свисали с её головы жидкими прядями, обнажая облезлую кожу черепа.

Руки тянулись длинными, костлявыми отростками, пальцы которых казались вдвое длиннее ладоней. Каждый палец увенчивал сверкающий во мраке черный загнутый коготь.

Сама она была очень худой — кожа да кости, — и разорванное платье висело на ней, как на вешалке. Когда-то оно было белым и кружевным. Теперь — серым, грязным, покрытым пятнами крови и чего-то ещё.

Оказавшись на расстоянии в несколько метров от меня, я перестал притворяться.

Из низкой стойки я рванул на вампиршу одним мощным, пружинистым движением, которое сократило дистанцию за долю секунды.

— Лжец! — взвизгнула она, уходя высоким прыжком вверх.

Она взлетела под потолок метра на четыре, не меньше, и зависла там, цепляясь когтями за камни. Её глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с ужасом и яростью.

Моя рука хлопнула по пустой перевязи в поисках метательного ножа, но не нашёл ничего. Перевязи я не пополнил, понадеявшись на гранаты, которые остались в рюкзаке.

— Сука!.. — выругался я и ушёл перекатом в сторону.

Когти вампирши впились в пол там, где я только что стоял. Камень треснул, разлетелся осколками, и я почувствовал, как один из них царапнул щёку.

— Что ж и с такой тоже будет немного опыта, — мои губы растянулись в хищной улыбке. Я подсчитывал, сколько опыта мог бы получить с этого вампира.

— Ха-ха... — тварь извиняющимся тоном наклонила голову, и её голос стал почти нежным, — но у меня другие планы.

Она атаковала, её когти мелькали слишком быстро, даже для моего обострённого зрения. Я подставлял клинки под удары, и её атаки высекали из них снопы искр. Звон стоял такой, будто в коридоре работала кузница.

— Кхххррр... — хрипел рядом рыцарь. Он лежал на полу, сжимая клинок из последних сил побелевшими пальцами. Его меч, который он поднял с пола, светился тускло, но даже эта сила могла бы ранить эту тварь.

— Я сказал, — мой холодный тон заставил тварь на секунду замереть, — это моя добыча, паладин.

— О, — вампирша провела рукой по костлявому бедру, и её коготь оставил на коже глубокую, кровоточащую царапину, — я сегодня такая желанная...

Я атаковал снова. Клинки пели, описывая дуги, восьмёрки, спирали. Я нащупывал ритм этой твари — её движения, её дыхание, её мысли. И очень скоро я его найду.

А когда найду — она умрёт.

Глава 6

Мой взгляд упал на её позу — ноги широко расставлены, центр тяжести смещён назад, руки выставлены вперёд, как у мантиса, готового к броску. Я отмечал её слабости, просчитывал варианты, прикидывал, куда наносить удар, когда представится возможность. Да, она была быстрее и сильнее меня — в этом я уже убедился, когда её когти мелькали перед моим лицом, но наверняка она прожила не так много. Судя по её движениям, по той неуверенности, которая иногда проскальзывала в её атаках и по тому, как она боялась подойти слишком близко, она охотилась только на тех, кто слабее. На крестьян, на одиноких путников, на заблудившихся детей. На тех, кто не мог дать сдачи.

— Не смотри так, — промурлыкала вампирша, следя за тем, как я осматриваю её стойку и положение рук. Её голос был сладким и приторным. — Это выглядит... вульгарно, ты не находишь?

Она провела длинным языком по губам, раздвоенным на конце, как у змеи, и её жёлтые глаза блеснули в темноте.

Я занял высокую стойку, что была более подходящей для этого вампира. Ноги на ширине плеч, корпус прямой, руки чуть согнуты в локтях. Один клинок над головой — лезвие смотрит вверх, готовое обрушиться в любой момент. Другой заведён за спину, спрятан, как козырь в рукаве.

Я стоял, слегка покачиваясь с пятки на носок, создавая иллюзию неустойчивости и незащищённости. Мои клинки описывали ленивые круги в воздухе, и этот танец стали гипнотизировал, заставлял врага расслабляться и думать, что я открыт для атаки.

Вампирша повелась. Её глаза сузились, она сделала шаг вперёд, потом ещё один — и я сорвался с места.

Клинки запели. Первый удар я обрушил на её голову, но она ушла в сторону, и клинок просвистел в сантиметре от её уха, срезав несколько редких волосков. Второй клинок, который был скрыт, вдруг вылетел вперёд, целя в её бок. Она извернулась неестественно, с хрустом позвонков, и лезвие только царапнуло её рёбра, оставляя тонкую, кровоточащую полосу.

Разворот, и оба клинка идут крест-накрест, пытаясь сомкнуться на её шее. Она отбила их когтями — искры брызнули в стороны, и я почувствовал, как вибрация прошла по рукам до самых плеч.

— Ш-ш-ш-ш! — её шипение было похоже на звук, который издаёт кошка, когда ей наступили на хвост. Она ушла в свой морок, стала маревом, которое колыхалось на границе света и тьмы.

— Не шипи, — сказал я, опуская клинки и оглядываясь по сторонам. — Денег не будет.

Её жалкая попытка ментального давления, похожая на удар детской ручонкой, разбилась о щит Ясности мысли, не оставив и следа. Я чувствовал, как она пытается проникнуть в мой разум, как ищет слабое место, но ничего не находила. Моя воля была крепче её магии.

Я снова атаковал.

Я падаю на колено, пропуская над собой её когти, и рублю снизу вверх, целя в живот. Она отпрыгивает, но клинок успевает рассечь её платье и оставить на коже тонкую, едва заметную полосу.

Разворачиваюсь на пятке, клинки расходятся в стороны, как крылья, и один из них задевает её плечо. Глубже, чем в прошлый раз — кровь течёт по руке, капает на пол, оставляя чёрные, дымящиеся лужи.

Подпрыгиваю, кручусь в воздухе, и клинки описывают спираль вокруг меня. Она пытается блокировать когтями, но один из ударов достигает цели — рассекает её щёку от скулы до подбородка.

Вампирша отскочила на несколько метров, зажимая когтистой рукой рану на лице. Её глаза смотрели на меня с ужасом и ненавистью. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на пол и испарялась с шипением.

— Да как ты... посмел!.. — прошипела она, и в её голосе была только ярость вместо привычного кокетства.

Она сделала ещё шаг назад — и когда я шагнул в её сторону, она закричала, удаляясь по коридору:

— Нет! Саван! Помоги!

Я не стал преследовать. Угнаться за вампиршей я бы не смог — в её стихии и в этих коридорах она двигалась быстрее, чем я. Поэтому я просто встряхнул клинки, смахивая с них чёрную кровь, и одним слитным движением загнал их в ножны. Металл звякнул о кожу, и тишина, нарушенная боем, снова опустилась на коридор.

Я обернулся на парочку. Хотел подойти, помочь им подняться — но рыцарь уже поднялся сам. Он скрипел доспехами, опираясь на меч, как на посох, и его движения были тяжелыми, но он справился. Потом он протянул руку Мирабель и помог ей встать — девушка была бледной, как полотно, и её руки дрожали, но она улыбнулась ему — слабо, но благодарно.

— Вы чёйта это? — я смотрел на них с лёгкой ироничной улыбкой. — Никак упали?

Девушка непонимающе взглянула на меня серыми глазами, полными усталости и сомнения, но потом она слабо улыбнулась и произнесла тоненьким, дрожащим голоском:

— Простите... мы не можем так же, как вы, держаться против зла...

Она опустила голову. Её плечи поникли, она держала жезл двумя руками, прижимая его к груди, будто он стал тяжелее — будто вся тяжесть этого мира легла на её хрупкие плечи.

Паладин лишь хмыкнул. Клинок паладина всё ещё светился тусклым голубоватым светом. Он повернулся в сторону, из которой мы пришли.

— Возвращаемся, — прогудел он спустя минуту. Голос его был глухим, в нём не была только усталая решимость.

— Не надо нам туда, — окликнул его я.

Девушка повернулась в мою сторону. Она не знала, что предпринять, — её взгляд метался между мной и рыцарем, её пальцы перебирали подол платья, сминая её в мелкие складки.

— Ты не слышал эту тварь? — рыцарь упёр клинок в пол, буравя меня взглядом из-под надвинутого шлема. — Она ушла за подмогой. Идём. Ты не сдюжишь против двоих таких.

— Как хотите, — я махнул на них рукой и спокойным шагом направился в сторону убежавшей вампирши. Мои ботинки тихо ступали по каменному полу, и каждый шаг был уверенным и твёрдым.

— П-простите... — тоненько обратилась девушка к своему спутнику.

Я прислушался, не поворачиваясь на звук. В тишине коридора её голос звучал как маленький колокольчик, такой же хрупкий и звонкий, казалось, будто он вот-вот готов разбиться.

— Пожалуйста... может... давайте пойдём туда?

Паладин остановился. Я услышал, как он тяжело вздыхает всей грудью, и произносит что-то тихо себе под нос. По тону я понял, что это ругательство на его родном языке, которого я не знал, но смысл угадывался без перевода.

— Раздери всё Бездна... — сказал он громче, поворачиваясь и делая шаг в мою сторону. — Постой!

Его доспехи громыхнули, и я услышал, как он поправил шлем, сдвинутый набок.

— Боги, надеюсь, этот путь верный.

Я остановился, ожидая, когда они меня нагонят. Стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел в темноту коридора, где скрылась вампирша.

Когда, тёплое свечение разогнало тьму вокруг от их светлячка, лицо девушки просветлело. Она улыбнулась потрескавшимися, бледными губами, и в этой улыбке было столько надежды, столько веры, что на мгновение сердце пронзила острая боль.

Под её глазами залегли тени от недосыпа и чудовищной усталости — она не спала, наверное, все эти два дня, проведённые в замке, — но я ещё раз отметил, сколько же тепла могут излучать эти серые глаза. В них не было ни страха, ни сомнения. Только благодарность и надежда.

— Только давайте-ка мы сделаем одну штуку, — я поднял палец и указал им на один из канделябров, висящих на стене. — Мы немного тут пошалим... Показать вам фокус?

— Пока мы сидим, придут твари Тьмы, — тут же прогудел рыцарь. В его голосе слышалось нетерпение и лёгкое раздражение.

Я снял канделябр с остатками позолоты на рожках и осмотрел. Провёл пальцем по металлу, поцарапал ногтем, понюхал. Потом отломил один из рожков и заглянул внутрь.

— Блин, — я выругался. — Как и думал. Внутри тоже медь или золото. Паршиво...

Я отбросил канделябр в сторону. Он ударился о стену, и эхо покатилось по коридору, затихая где-то далеко. Оглядел коридор в поисках любой комнаты, где можно было бы найти что-то полезное.

— Я там вон видел что-то, — я кивнул в конец коридора, где темнел дверной проём. — Пойдёмте.

Проходя мимо рыцаря, я хлопнул его по стальному наплечнику — рука отозвалась тупой болью, но я не подал виду.

— Прав ты был, косой, — сказал я, улыбнувшись. — С меня бутылка.

— Дмитрий, — рыцарь возмутился, следуя за мной. Его шаги стали тяжелее, он явно обиделся. — Я не косой. Я даже из лука стреляю отлично! Сто метров — и всегда в яблочко!

Девушка тихо хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Её плечи чуть расслабились, и она сделала шаг ближе к рыцарю, не прячась за его спиной, а просто идя рядом.

— Простите, сэр Алрик, — сказала она мягко. — Возможно, сэр Дмитрий имел в виду... ну... может, у них в мире так говорят... Не обижайтесь, пожалуйста. Правда ведь, сэр Дмитрий?

Она хлопнула ресницами, глядя на меня. В её взгляде было что-то наивное и детское — такое чистое и искреннее, что я невольно улыбнулся.

Я вспомнил такой же взгляд Софы на том фото, которое лежало у меня в кармане. Такую же улыбку, которую она подарила мне когда-то.

Я ничего не ответил. Только кивнул и отправился на поиски нужных вещей.

В ближайшей комнате я нашёл разбитое зеркало. Оно висело на стене в массивной раме, и его поверхность была покрыта паутиной трещин. Осколки с зеркальной поверхностью валялись на полу, на столе, на подоконнике. Я собрал их, стараясь не порезаться, и сложил в кучу в углу.

Потом я обнаружил бутылку недопитого вина — она стояла на столике у кровати с остатками тёмно-рубиновой жидкости на дне. Я взял её, откупорил, понюхал — пахло кислым, но терпимо.

Всё это я замотал в штору, снятую тут же с окна. Штора плохо рвалась, но я клинком разрезал ткань на несколько полос и связал их в узел, получив импровизированный мешок.

— О боги!.. — выдохнул рыцарь.

Он снял шлем, взял его под мышку, и подошёл к окну. Его лицо, которое обычно оставалось хмурым и бесстрастным, теперь выражало столь неподдельное удивление, что я невольно застыл на месте.

Алрик подошёл к стеклу, приложил руку в латной перчатке к холодной поверхности и заворожённо глядел на далёкие звёзды, рассыпанные по бархатной черноте. Его глаза, обычно усталые и безжизненные, сейчас блестели, и в них было что-то давно забытое, будто детское.

Мирабель ахнула. Она приложила ладошку ко рту, прижала жезл к груди и так же очарованно, маленькими шажками, подошла к окну. Её пальцы коснулись стекла, и замерла, глядя на бесконечную черноту, на мерцающие огни и далёкие туманности.

Пока я занимался сбором на первый взгляд бесполезного хлама — осколков зеркал, бутылок, штор, — они любовались видом из окна.

— Это вот и есть... — рыцарь обернулся, и его усталые глаза сейчас были полны восхищения и трепета. — Это звездное небо! Мы... о боги! Мы в небесах?

— Это космос, Алрик, — сказал я, складывая осколки в мешок. — Миры — они как шары такие, висят среди звёзд. Как ваш, как мой, как тысячи других. Они вращаются вокруг солнц, и на каждом из них — своя жизнь, свои боги, свои чудеса.

— Но... как, сэр Дмитрий? — Мирабель обернулась ко мне. В её глазах плескалась чистая, детская радость радость от увиденного, и её взгляд метался от меня к звёздам, от звёзд ко мне, не в силах остановиться на чём-то одном.

— То, что вы видите днём на небе, — я затянул узел потуже, проверяя, не выпадут ли осколки, — это одна из звёзд. Просто ваш мир близко к ней. Очень близко. Поэтому она такая большая и яркая. А эти, — я кивнул на окно, — другие звёзды. Каждая из них — солнце для какого-нибудь мира.

Я взвалил мешок с осколками на спину — он был тяжёлым, килограммов пятнадцать, не меньше, — и кивнул на выход.

— По дороге расскажу больше. В других комнатах тоже есть окна.

Мы пошли дальше. В каждой новой комнате я находил что-то полезное — ещё одно разбитое зеркало, ещё одну бутылку вина, ещё один канделябр, который можно было разобрать на металл.

Осколки зеркал я складывал в мешок, стараясь не порезаться. Бутылки с вином сливал всё в одну, чтобы не тащить лишний груз. К концу нашего пути у меня набралось три полных бутылок вина и осколков зеркал, если сложить их вместе, получилось бы штук десять полноценных зеркал в полный рост.

По пути я провёл небольшую лекцию по планетам, звёздам и устройству вселенной. Рассказывал просто, без сложных терминов, чтобы они поняли.

Оказалось, маги в их мире не стремились покидать планету. Вместо этого у них были боги, которые спускались в их мир на летающих дворцах. Или, как я им объяснил, — на космических кораблях.

— Но... — рыцарь остановился, и его взгляд устремился в одну точку, он отражал внутреннюю борьбу, которую трудно выразить словами. — Они учили нас. Бездна! Они лгали?

Он ударил кулаком в стену так сильно, что камень треснул, и на его поверхности осталась глубокая вмятина. Осколки камня осыпались на пол, и я услышал, как хрустнули костяшки его пальцев под латной перчаткой.

— Отчасти да, — сказал я, собирая очередное зеркало. — Но и давали что-то взамен, верно? Знания, магию, защиту. Вы не стали бы тем, кто вы есть, если бы не они.

В одной из комнат мы начали подготовку к моему замыслу. Собирая зеркало, я повернулся к Мирабель. Она стояла у стола, на котором лежали собранные мной осколки, и её жезл светился тусклым, ровным светом.

— Мира, вот здесь ещё, — я указал на щель между двумя большими кусками стекла. — Тут пропустила.

— Ой, простите, пожалуйста, — она послушно направила магию из жезла на швы между стеклом. Тонкая, серебристая нить протянулась от кристалла к осколкам, склеивая их в единое полотно. — Вот так? Красиво получилось?

Я кивнул, проводя пальцем по шву — он был ровным, без трещин и зазубрин.

— Да, — мой голос был тихим и спокойным. — Хорошо получилось. Ты молодец.

Девушка смущённо улыбнулась и опустила глаза.

Рыцарь сидел в кресле с высокой спинкой, он положил шлем на колено, а его взгляд был отсутствующим, когда он смотрел в окно на бесконечное пространство космоса и звёзды, которые, казалось, смотрели на него в ответ.

Через пару минут он прогудел обречённым, пустым голосом, в котором не было ни надежды, ни веры:

— Наш орден посвящён одному из богов. Раз в год он забирает молодых девушек в... своё царство.

Он замолчал. Его пальцы, лежащие на шлеме, сжались и металл под ними чуть скрипнул.

Я вынул серебряные патроны из револьвера и положил их на стол. Один оставил на всякий случай. Остальные начал разбирать, высыпая порох на кусок ткани, а пули в отдельную кучку. Серебро — мягкий металл, его легко растирать в пыль, что пригодится, если добавить его к вину.

Пока я перетирал серебряные пули в мелкую, блестящую пыль, произнёс, не отрываясь от дела:

— Вернёшься и задашь ему все вопросы. Ну... или тебя сожгут свои же. Еретиком объявят, отлучат, проклянут. Или как там у вас заведено в церквях?

— Да, — рыцарь ответил тише, чем обычно, и отвел взгляд от окна. Он смотрел на свои руки, на шлем на коленях, на пол — куда угодно, только не на звёзды.

Мирабель закусила губу. Она смотрела на его поникшие плечи, на его опущенную голову, в её глазах была боль, которую она впитывала, как губка, потому что не могла иначе.

Она опустила взгляд и начала выводить узоры пальчиком на жезле — круги, спирали, волнистые линии. Маленький, почти детский жест, который должен был успокоить или хотя бы увести от тяжёлых мыслей.

Я посмотрел на усталого рыцаря, потерявшего веру, на хрупкую девушку, пытающуюся сохранить тепло в этом холодном, мёртвом замке. Когда-то и я потерял веру, надежду. Когда-то я сошел с ума, когда-то...

Через некоторое время удалось собрать десять зеркал в тяжёлых рамах, которые мы сняли со стен в разных комнатах. Некоторые были целыми, но большинство — с трещинами, с отколотыми краями, с потускневшей амальгамой. Но это не имело значения — для нашего замысла подходили любые.

Всё серебро из пуль, которые я успел перетереть в мелкую пыль, я растворил в бутылках вина. Серебряная пыль не растворялась по-настоящему, она взвешивалась в жидкости, делая её мутной и сероватой, с металлическим отливом. Когда я встряхивал бутылку, внутри начинал кружиться настоящий серебряный смерч.

Из рожков канделябра и ткани, которую мы нарезали из штор, я сделал подобие факелов. Несколько рожков, обмотанных тряпьем, пропитанным порохом — которого было немного, но его вполне хватило бы, чтобы при поджоге возникла ослепительная вспышка, способная ослепить или обжечь вампиров.

Когда зеркала были расставлены, факелы разложены, а бутылки с серебряным вином закупорены, рыцарь наконец задал вопрос. Я видел, что ему нужно было отвлечься от тяжёлых мыслей, которые терзали его после разговора о богах и лжи.

— Зачем ты это всё сделал? — спросил он, снимая шлем и вытирая пот со лба. — Ты говорил, покажешь фокус. Мы тут уже час возимся с этими стёклами, а я так и не понял, зачем они нам.

Я поднял пять зеркал на спину, я держа их двумя руками, чтобы не выскользнули. Кивнул ему на остальные:

— А вот щас и увидишь. Не суетись.

Рыцарь надел шлем, затянул ремешки, и сунул меч в ножны. Повесил его на плечо, взял остальные зеркала, и мы молча вышли в коридор.

Мирабель суетилась рядом. Она старалась чем-то помочь, постоянно извинялась — «простите, пожалуйста», «ой, я нечаянно», «простите, что я такая неуклюжая», — и не понимала, как ей быть полезной. Её глаза бегали от меня к рыцарю, от рыцаря к зеркалам, от зеркал к темноте в конце коридора.

— Мира, — я остановился и повернулся к ней. — Ты помогла собрать зеркала. Без тебя я бы сделал грубее и хуже. Ты молодец. Ты и так вон... — я окинул её взглядом, отметив бледную кожу и тени под глазами да дрожащие руки, — бледная вся и так. Отдохни, тебе пригодятся силы.

Я тронул её за плечо почти невесомо и кивнул рыцарю, который повернул в нашу сторону голову. Металл шлема блеснул в свете магического шарика, и я увидел своё усталое отражение в его полированной поверхности.

Мирабель следила за тем, как я расставляю зеркала. Я ставил их вдоль стен, под разными углами, так, чтобы они отражали свет, множили его и создавали иллюзию бесконечного пространства. Она время от времени пыталась помочь — поправить зеркало, которое стояло криво, пододвинуть ближе к стене, протереть пыль с поверхности, — но я мягко отстранял её, отправляя отдыхать.

Наконец зеркала были развешаны на стенах. Я вбивал в камни гвозди, которые нашёл в одной из комнат, и вешал рамы на них. Канделябры лежали на полу в нужных местах, где их свет должен был создать ослепительные блики, отражаясь от зеркал. Три бутылки с вином, в которых была растворена серебряная пыль, я держал в руках — одну передал рыцарю, одну девушке, одну оставил себе.

Я заглянул в глаза Мирабель, полные тревоги и надежды.

— У тебя будет ответственная работа, — сказал я, успокаивающе касаясь её плеча. — Ты умеешь создавать иллюзии?

— Д-да, — она кивнула, не понимая, к чему я клоню. — Простите, но как они помогут?

Она хлопнула ресницами, глядя на зеркала, — и вдруг её лицо озарилось пониманием.

— А! — воскликнула она, в её голосе послышались радостные нотки. — Вот я глупая! Простите, пожалуйста. Нужно создать их в зеркалах? Это я умею... простите...

Она смутилась, опустила глаза, и на её щеках выступил лёгкий румянец. Я оглянулся — из конца коридора последние минут десять доносилось какое-то рычание и скрежет когтей по камню. Твари приближались. Я чувствовал это по вибрации пола и запаху гнили, который становился всё сильнее.

— Создавай в зеркалах людей. Это собьёт с толку тварей. Они увидят обычных людей в каждом отражении и не будут знать, куда атаковать.

Я повернулся к рыцарю, когда тот осматривал свои доспехи в отражении одного из зеркал.

— Алрик... в общем, если прорвутся — ты наш последний рубеж. Держи оборону здесь, у Мирабель. Не дай им пройти дальше.

Рыцарь кивнул. Он шумно выдохнул в глухом шлеме, и я услышал, как его дыхание эхом отражается от металла. Он зашептал молитву, положив ладони на рукоять клинка, стоящего перед ним. Меч был воткнут в пол, остриём в камень, и его лезвие отражало свет магического шарика, оно так же было готово к бою и жаждало крови.

Девушка присоединилась к молитве паладина. Она сложила ручки вместе, прижала их к груди, закрыла глаза, и её губы зашевелились, повторяя слова, которые я не понимал.

Я прошёл дальше мимо зеркал, в ту часть коридора, где свет магического шарика уже не доставал. Там, в темноте, я должен был привлечь вампиров, стать для них приманкой и заставить их броситься в ловушку.

Давление на плечи усилилось. Шаги в конце коридора стали громче и тяжелее, они отдавались в полу вибрацией. Их сопровождал мягкий, вкрадчивый смех вампирши, и он был всё такой же приторный и сладкий.

— Приготовьтесь! — крикнул я, поворачиваясь к зеркалам. — Они идут!

Я вернулся назад, встал за зеркалами, так, чтобы видеть коридор, но оставаться скрытым от врагов. В одной руке я держал клинок, в другой — бутылку с серебряным вином.

— Слушайте мой план, — сказал я, понижая голос. — Когда они появятся... мы просто сносим им кабины с вертухи.

— Что? — не поняла Мирабель. Её глаза расширились, она смотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

— Какие кабины? — одновременно с ней спросил рыцарь. В его голосе слышалось недоумение, смешанное с лёгким раздражением.

— Неважно, — я махнул рукой. — Просто делайте, что я скажу. Мира, ты поджигаешь канделябры, когда твари будут рядом. Алрик, ты кидаешь бутылку в первого, кто выскочит. А я...

Я не договорил.

Громкий гортанный рык, от которого, казалось, задрожали стены, сотряс коридор. Звук был таким сильным, что я на секунду оглох, и в ушах зазвенело.

Чудовищный топот приближался, его сопровождал звонкий, как колокольчик, голос вампирши:

— Саван, мой дорогой, они там. Я чую их. Они такие вкусные... такие тёплые...

— Паршиво... — я сплюнул на пол и прошёл по коридору дальше, в самую темноту. — Он же нам всю малину испортит!

— Дмитрий! — крикнул Алдрик. — Не уходи далеко!

Я оглянулся на его крик. Свет от магического шарика, отражаясь от зеркал, разгонял тьму на десятки метров вперёд, но я сам зашёл на границу тьмы и света, где их магия уже не действовала, а моё ночное зрение работало в полную силу.

Я покрутил клинком в воздухе. Лезвие блеснуло, отражаясь в зеркалах, превращаясь в тысячу клинков, и посмотрел на рыцаря и девушку. Мои губы растянулись в улыбке, предвкушающей бой.

Из-за поворота показался Саван.

Он был метра три в высоту — не меньше. Широкоплечий, с руками как брёвна, которые заканчивались длинными когтями, они царапали стены, оставляя глубокие борозды. Его лицо было уродливым, что усугубляла лысая голова, покрытая шрамами и бородавками. Большие уши, как у летучей мыши, маленькие, заплывшие жиром глаза. И нос с широкими ноздрями, которые раздувались, втягивая воздух.

— Ну и урод... — я перехватил бутылку поудобнее, чувствуя, как её прохладное стекло вселяет уверенность.

Позади него бежала вампирша, она пряталась за его спиной, выглядывая из-за плеча, как ребёнок из-за спины отца.

— Вон он! — прокричала она, тыча в меня когтистым пальцем. — Убей его! Он меня ранил! Он меня оскорбил!

Моя улыбка стала шире. На достаточном расстоянии, когда тени от вампиров слились с моей тенью, я почувствовал запах их гнилой плоти, и метнул бутылку.

Она полетела по дуге, вращаясь в воздухе, а я побежал назад к коридору из зеркал.

Позади раздался низкий, рычащий крик боли, он перекрыл даже топот здоровяка. Вино с серебром обожгло ему лицо, попало в глаза, в нос и рот. Он заорал, замахал руками, пытаясь стряхнуть с себя жгучую жидкость, но стряхнуть её было не так легко — она прилипала к коже, впитывалась в неё, оставляя ожоги.

Я вынул второй клинок, заняв низкую стойку. Ноги стоят шире плеч, центр тяжести опущен, клинки на уровне груди.

— Они близко! — коротко сообщил я, пододвигая ногой канделябр к границе света. — Мира, как увидишь эту тварь, поджигай.

— Да! — тут же с готовностью сообщила девушка. — Сделаю!

Она сжала жезл обеими руками, и кристалл на его навершии вспыхнул ярче, готовый к бою.

— МАЛЕНЬКИЕ... ТВАРИ!.. — рычащий, задыхающийся голос здоровяка пронёсся по коридору.

Он выбежал из темноты разъярённый, весь в ожогах. Его кожа дымилась, в некоторых местах обуглилась, и от него пахло горелым мясом и гнилью.

Пока он пробегал над канделябром, Мирабель взмахнула жезлом. Канделябр вспыхнул ярко и ослепительно, пламя лизнуло ноги здоровяка. Он отшатнулся, чуть не врезался в одно из зеркал, но в этот момент в него полетела бутылка рыцаря.

Она разбилась о его грудь, окатив его новой порцией серебряного вина. Он заорал так громко, что у меня заложило уши, и начал размахивать руками, пытаясь сбить с себя огонь и жидкость.

— ГРРАААААААА!..

Он случайно задел вампиршу — своей огромной лапищей сшиб её с ног, и она отлетела к стене, впечатавшись в неё с такой силой, что камень треснул и осыпался. А следом на голову ей упала одна из картин в массивной раме, и вампирша замерла на секунду, слегка оглушённая.

Несколько быстрых, пружинистых шагов, и я прыгнул двумя ногами вперёд, целя здоровяку в грудь.

Я сбил его с ног. Он упал на спину с грохотом, от которого пол задрожал, а я оказался на его груди, занося клинок для удара.

Ударить я не успел.

Вампирша пришла в себя. Она обрушила на коридор волну ментального давления — такую сильную, что я на секунду ослеп и потерял ориентацию в пространстве. Воспользовавшись моментом огромная рука здоровяка ударила меня в плечо, и я отлетел к стене, разбивая собой два зеркала.

Осколки со звоном посыпались на пол, и я упал на них, чувствуя, как острые края впиваются в спину и ноги.

Девушка и рыцарь рухнули на пол — давление вампирши было слишком сильным для них. Из руки волшебницы выпала бутылка с серебряным вином и покатилась по ковру, оставляя за собой тёмное, влажное пятно.

Рыцарь из последних сил удержался на одном колене. Его меч светился ярко, но он не мог подняться. Всё, что он мог сделать, это упасть и подтолкнуть ко мне последнюю бутылку.

— Кххрр... — хрипел он из последних сил. — Д-давай...

Я схватил бутылку. Метнул несколько осколков зеркала в вампиршу, они блеснули в воздухе, целя ей в лицо.

— Сука ты бешеная! — крикнул я.

Она увернулась легко и грациозно, но приближаться не стала. Она боялась в зеркалах своего отражения.

Я подкинул бутылку в воздух и пинком по днищу отправил её в здоровяка. Бутылка полетела, как пушечное ядро, прямо в его огромную, лысую голову.

Вампирша метнулась к здоровяку, заслоняя собой, но я метнул один клинок. Лезвие пронзило её в районе живота — навылет, так, что остриё вышло из спины.

Её сшибло. Она упала напротив одного из зеркал — и отшатнулась от своего отражения.

— Нет! — завизжала тварь, пытаясь отползти назад. — Не-е-е-ет!

Она оглянулась — но в отражении другого зеркала была она же. Страшная, уродливая, с зубастой пастью, с горящими жёлтыми глазами, с когтями, которые дрожали от страха.

Вамприрша схватила мой клинок, торчащий из живота, вырвала его и бросила рядом, он звякнул, разбрызгивая чёрную кровь.

— Ублюдок! — её голос сорвался на визг. — Я сделаю тебя своим псом! Ты будешь пить кровь крыс! Ты раб! Ты будешь моим вечным рабом!

Моя рука сжала второй клинок, и последнее, что увидела вампирша, это моя усмешка.

— Прости, — мои губы растянулись в хищной улыбке, — но я уже был женат.

Мой клинок перерубил шею одним точным, выверенным ударом, и её голова слетела с плеч. Ментальное давление мгновенно исчезло. Тварь рассыпалась пеплом, обнажив стальной амулет, который она скрывала складками своего платья. Он упал, глухо звякнув о камень и замер среди чёрного пепла.

— ГРРРРААААААА!.. — заорал здоровяк.

Он кричал от боли, а может от потери своей подруги, или от бессилия. Он шатаясь стоял на ногах, его тело содрогалось от конвульсий, и от кожи валил чёрный дым в тех местах, где стекало вино.

— Тебе б тролля найти, — сказал я, усмехаясь. — Они и то краше... ну, этой. Кхм... Не обижайся.

Я накинулся на здоровяка. Он попытался ударить меня — его рука, пронеслась надо мной, но я отшатнулся назад. Мой клинок оставил тонкий, едва заметный след на его коже, где серебряное вино уже сделало своё дело.

Он шагнул вперёд, занося руку для нового удара. Я отскочил назад — и снова порез, снова тонкая линия крови на его коже.

— Мира! — крикнул я.

Следующий канделябр вспыхнул, когда мы оказались рядом. Пламя лизнуло ноги здоровяка, и он отшатнулся, прикрывая рукой глаза. Его взгляд упал на зеркало — на его собственное отражение, уродливое и искажённое.

Мирабель тут же изменила отражение. Она создала иллюзию — не монстра, которого он боялся. А мужчины со светлыми волосами и выглаженном костюме. Он выглядел так же крупно, но как человек.

Громила замер. Он осторожно провёл кончиками пальцев по своей щеке, словно боясь спугнуть наваждение, в которое он на секунду поверил.

Я подскочил и рубанул его по колену — клинок вошёл в сустав, перерубил связки, и здоровяк упал на одно колено.

Алрик тут же подскочил следом. Его меч засветился синим, и одним ударом он снёс здоровяку голову.

Тело замерло на секунду, а потом начало рассыпаться пеплом. Из одного глаза вампира капнула слеза. Она упала на чёрную кучу и исчезла, смешавшись с пеплом.

— Фух, — я выдохнул, устало подходя к пеплу вампирши. — Говорил же... просто с вертухи кабины сносим...

Я вынул из пепла камень опыта и сжал его в ладони, поглощая энергию. Даже не глянул, сколько там — какая разница, главное, что мы живы.

Рыцарь повёл плечами, глядя на камень под своими ногами, что остался от здоровяка.

— Он твой, — прогудел он.

— Ты его убил, — устало произнёс я, осматривая себя в зеркало. — Бери. Это была твоя добыча.

Я стоял напротив зеркала, что не разбили в суматохе боя. Оно отражало меня и тусклый свет магического шарика.

— Мда... — я провёл рукой по лицу, разглядывая своё отражение. — А я и правда изменился...

На меня смотрело моё отражение, но будто отражённое в зеркале другой реальности. Линии моего лица сделались утончённее, благороднее, обретая почти аристократический лоск. Брови легли иначе, подчёркивая новую чёткость черт. Казалось бы, внешность осталась прежней, однако теперь во взгляде притаилась едва уловимая угроза, словно взгляд зверя, готового броситься вперёд. И эти глаза… Они излучали зловещий зелёный отблеск, ядовито-светящийся, от которого холодок пробегал по спине.

Я провёл пальцами по лицу. Кожа была теплой — моей, человеческой, но что-то в ней изменилось.

Глава 7

Повернувшись к Алдрику и Мирабель, я неловко улыбнулся, будто мое лицо должно было сказать: «да, я знаю, как выгляжу, и мне самому неловко».

— Теперь понятно, чего вы на меня так смотрели, — сказал я, проводя рукой по лицу, будто надеялся стереть с него следы вампирского яда.

Девушка виновато опустила глазки. Её ресницы дрожали, она теребила край платья тонкими пальцами, и на её щеках выступил лёгкий румянец то ли от смущения, то ли от того, что она боялась, что я обижусь.

Рыцарь не ответил ничего, он лишь коротко кивнул, от чего его шлем качнулся и доспехи слегка скрипнули, когда он поправил латную перчатку. Наша троица отправилась дальше по тёмному, бесконечному коридору.

— Чую присутствие зла, — прогудел Алдрик через некоторое время. Его голос был глухим, усталым, но сохрашивним уверенность, которая бывает у людей, посвятивших жизнь борьбе с тьмой.

— Ну да, — я пожал плечами. — Тут оно везде. Что именно ты там чуешь?

Я отметил его напряжённую позу. Руки крепко сжимали клинок, он держал его так, чтобы заслонять собой Мирабель и шёл так, чтоб заслонять ее хрупкую фигуру всем своим массивным телом.

— Зло чую, — коротко отозвался рыцарь, не меняя тона в своём усталом голосе. — Древнее. Очень древнее. Оно здесь, вокруг нас.

Я всмотрелся в темноту и напряг все свои чувства, чувствуя только холод да запахи пыли и старого камня.

— Угу... — я вздохнул. — Знать бы, где его тут нет. Главное, запомни: если заблудимся, просто пойдём к выходу. Хе-хе...

Я нервно усмехнулся, понимая, насколько глупо звучат мои слова. В этом лабиринте, где каждый коридор был похож на предыдущий, а выход был неизвестно где, моя шутка казалась издевательством.

Мирабель неловко улыбнулась, переводя взгляд с меня на Алдрика. Её глаза, полные тревоги, метались между нами, и она, кажется, не знала, кому верить.

Рыцарь хмыкнул:

— Хм, да.

Я вздохнул и внутренне махнул рукой. Что им объяснять? Они и так всё понимали.

В ближайших комнатах мы снова собрали немного материалов и я сделал два щита для себя и рыцаря.

Работал быстро, повинуясь отработанным навыкам. Из деревянных рам, которые нашлись в одной из кладовок, я вырезал основу. Обтянул её тканью, пропитанной смолой для прочности. А сверху, с помощью магии Мирабель, наложил зеркальную поверхность.

Девушка колдовала устало, но старательно. Её жезл светился тускло, и каждый новый слой магии давался ей с трудом. Но она не жаловалась. Только кусала губу и крепко сжимала пальцы на жезле.

Снаряжение получилось ранга F — не бог весть что, но щиты вышли достаточно крепкими, чтобы выдержать пару ударов вампирских когтей. Зеркальная поверхность должна была отражать их ментальные атаки, не давая проникнуть в разум.

— Ты многое умеешь, Дмитрий, — Алдрик взвесил щит в руке, примеряясь. Он повертел его, проверяя баланс, постучал по зеркальной поверхности пальцами в перчатке, прикидывая прочность. Меч он держал в другой руке и двуручный клинок был для него как игрушка, рыцарь вертел им, будто тростью.

Я прикрепил свой щит к спине на кожаные ремни, и взял клинки в обе руки. Металл приятно холодил ладони, напоминая, что я ещё могу сражаться.

— Пришлось научиться, — ответил я и вздохнул от воспоминаний о прошлой жизни.

Бросив взгляд на девушку, я заметил, как она сжала плотно губы и уставилась себе под ноги. Её плечи были опущены, она шла, глядя в пол, и её шаги были тихими, почти беззвучными.

— Мира? — я тронул её за плечо, стараясь говорить нейтрально, без давления. — Тебя что-то беспокоит?

— Простите, по-пожалуйста... — она замялась, не поднимая глаз.

В этот момент её живот заурчал громко и протяжно, будто там поселился голодный зверь. Она слегка скривилась, прижав ладони к животу, и её желудку ответил мой. Я тоже хотел уже не просто есть — я хотел жрать. Так, чтобы набить брюхо до отвала и заснуть на пару часов, забыв обо всём на свете.

Но девушка подняла на меня виноватый взгляд. В её серых, чистых глазах читалась такая мольба, что у меня кольнуло в груди.

— Ой, простите... — прошептала она. — Просто... мы можем, пожалуйста...

Она не договорила.

— Мы выберемся отсюда, Мира, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Эх, кхм... Сколько именно вы тут? Я же вижу, — я кивнул в сторону рыцаря, в чьих движениях была чудовищная тяжесть. — Вы тут дольше, чем два дня.

Девушка опустила взгляд.

— Мы найдём выход, — сказал я. — Обещаю.

Она подняла на меня чистые глаза и в них зажглась какая-то детская надежда, будто только теперь, услышав обещание от незнакомца, она готова была поверить в успех этого похода.

Я кивнул Алдрику, тот ответил лёгким наклоном шлема, и направился в коридор.

Было слышно, как рыцарь тяжело ступает по полу и каждый его шаг отдавался где-то глубоко в камне. Он с присвистом тяжело дышал сквозь шлем. Его голова лишь изредка поворачивалась в редкие пустые комнаты, меч лежал на плече, щит висел в опущенной руке.

Мирабель бросала на него сочувствующие взгляды и извиняющиеся на меня. Она видела, как устал его товарищ или спутник, но не знала, как помочь.

Через пару поворотов вдалеке послышались знакомые, родные звуки звуки какого-то сражения. Звон железа, грозное рычание, оглушительные выстрелы — всё это заставило моё сердце бешено заколотиться.

— Слышите? — я обернулся, обращаясь к обоим.

И не дожидаясь их ответа, быстро направился на звуки.

— Погнали! — крикнул я, почти бегом. — Если не успеем, то опоздаем!

Я оглядывался на запыхавшуюся магичку и рыцаря, который тратил последние силы. Мирабель бежала, прижимая жезл к груди, её платье развевалось, волосы выбились из причёски и лезли в глаза.

— Сэр... Дмитрий, — задыхалась позади магичка, едва успевая за мной. — Простите... мы... ох...

Позади неё громыхал рыцарь по каменному полу, но он не отставал. Меч он перехватил в боевую стойку, щит поднял на уровень груди.

Вдруг раздался выстрел, он эхом прокатился по коридору, и я узнал этот звук. Револьвер Софы. Её особенный, переделанный револьвер, который звучал не так, как обычное оружие.

Это вселило в меня тёплую надежду, которая разлилась по груди, согревая изнутри. И немного радости, которая бывает, когда после долгой разлуки встречаешь близких.

— Кажись, свои, — выдохнул я, ускоряясь.

— ДА ПОШТО ВЫ ОШАЛЕЛЫЕ-ТА ТАКИЕ?!

Громогласный возглас Матвея пронёсся по коридорам. Его зычный, раскатистый голос разнёсся эхом, заставив задрожать даже стены.

Моё сердце радостно отозвалось в груди. Теплый огонек надежды, едва мерцавший раньше, внезапно вспыхнул ярким пламенем. Улыбка сама собой расплылась по лицу, словно солнце выглянуло после затяжной пасмурности.

— Там наши! — крикнул я назад, не оборачиваясь.

Я спешно выбежал к залу, где вокруг мощной фигуры деда собрались ночные твари. Они кишмя кишели вокруг него разной степени уродства: сгорбленные, с длинными когтями, с желтыми глазами, горящими в темноте.

— Чо? — Матвей повернул в мою сторону голову. — Кто там ищо?

Я увидел его лицо. На полу лежала одна из моих лучин, брошенная кем-то из товарищей, она догорала, выбрасывая последние снопы искр. В её свете лицо деда выглядело... другим.

Его глаза светились желтым, как у той вампирши, которую мы убили.

Сам он выглядел как раньше — тот же мощный корпус, те же широкие плечи, те же густые усы, которые он постоянно теребил в задумчивости. Но вампирскую сущность в нём выдавала лёгкая грация в каждом движении и плавность, которой раньше не было.

— Пацан? — его голос тоже изменился. Он стал сильнее, в нём появились бархатные нотки, присущие любому сильному вампиру и которая чувствовалась даже сквозь ворчливые интонации.

Я уставился на него и на стайку низших вампиров, переминающихся с ноги на ногу. Они жались к стенам, боясь подойти ближе, и их жёлтые глаза смотрели на Матвея с ужасом и почтением.

— Старик? — спросил я, не веря своим глазам.

За ними, позади Матвея, я увидел Луку. Он поддерживал под руку Алексея — парень выглядел лучше, чем раньше, его лицо не было таким бледным, он дышал ровно и стоял на ногах без дрожи. Но истощение давало о себе знать — я видел, как дрожат его пальцы, как он опирается на отца, чтобы не упасть.

Софа целилась из револьверов в низших и смотрела большими глазами на меня. Её револьверы были наведены на тварей, пальцы лежали на спусковых крючках, и она смотрела на мое лицо и руки, сжимающие клинки.

И когда наконец выбежали рыцарь и магичка, осветив меня волшебным шариком, её глаза стали ещё больше. В них читалось удивление, смешанное с облегчением и... чем-то ещё, что я не мог разобрать.

Маша держала наготове глефу — грязную, надо сказать. На лезвии засохла чёрная кровь, древко было испачкано чем-то липким, и казалось, будто она вообще перестала чистить оружие. Но её глаза смотрели на меня с теплом.

На обмен взглядами ушла всего пара секунд. А потом твари вокруг деда отступили на шаг назад, будто ощущая ярость высшего ипонимая, что сейчас произойдёт что-то, чего они не переживут.

Матвей даже не взглянул на них. Он лишь нахмурил свои густые брови так, что они сошлись на переносице, и шумно выдохнул в пышные усы.

— Чо-та в тебе, пацан... — протянул он, вглядываясь в меня. — Никак не пойму... Чо-та изменилось. Хм-м... ты стал... другим.

Я сделал шаг в их сторону. Оглянулся на рыцаря и девушку — они стояли, замерев, не зная, что делать, — и махнул им рукой, чтобы шли за мной.

Потом повернулся к деду и мои губы растянулись в улыбке, которая бывает, когда встречаешь родного человека после долгой разлуки.

— Тебя и палкой не убить, а? — усмехнулся я.

Потом указал на своих новых друзей рукой:

— Это Алдрик и Мирабель. — Я перевёл взгляд на Матвея. — Слышь, дед, ты за нами пришёл или как?

— Да щас, — возмутился старик. Он проворчал что-то себе под нос неразборчиво, но явно нецензурно, и уставился на Софу. — По внучку я сюды припёрся! На кой ляд мне вы-то?

Маша бросила короткий взгляд на деда, в её глазах мелькнуло нечто похожее на раздражение, она резким движением поправила волосы и помахала мне:

— Мы тебя обыскались, Дим. А ты... ты как?..

— Да живой, — я пожал плечами. — Как видишь.

Клинком в руке я указал на свору низших, которые дрожали и не знали, куда им деваться.

— Это наш опыт? — спросил я с усмешкой. — Или так, они мимо шли?

Один из тварей рухнул на колени перед Матвеем. Он завыл булькающим, мерзким голосом, в котором слышались и страх, и мольба, и что-то похожее на обожание.

— Господин! — завыл он, простирая к деду когтистые руки. — Пощади! Мы не знали! Мы не хотели...

Матвей небрежно оборвал его на полуслове. Он раздражённо махнул рукой не глядя, будто отгонял назойливую муху.

— Да замолкни ты! — рявкнул он. — Тудыть тебя! Проваливайте, и штоб я вас не видал! Ясно вам?

Последнее он добавил, грозно сдвинув брови и вперив взгляд в низших тварей. Те поспешно сбежали кто как мог, кто на четвереньках, кто на двух ногах, кто перекатываясь, беспрестанно благодаря высшего вампира. Их голоса сливались в нестройный хор, полный страха и облегчения.

— Внученька, — Матвей обернулся к Софе, и его голос сразу стал мягче и заботливее. — Ты не простудилась?

Как только твари скрылись, он оказался у внучки тем самым движением, как у Теодоруса. Просто — раз, и он уже там, возле неё, будто и не стоял в другом конце зала. Я даже не заметил перемещения — только лёгкое колебание воздуха и тень, которая метнулась по стене.

Софа вздрогнула. Она инстинктивно отскочила назад, выставив перед собой револьверы. Одно движение и два ствола смотрят прямо в грудь деда. Её пальцы дрожали от напряжения и неожиданности.

— С-сука! — выдохнула она. — Дед! Ты видел себя вообще, нет?

— Как в старые добрые... — в шёпоте Луки слышалось облегчение вперемешку с чем-то тёплым. Я видел, как дрогнули уголки его губ.

— Это и есть твои друзья? — тихо произнёс Алдрик.

Его голос казался глухим из-за шлема и от того немного забавным. Он стоял позади меня, щит наготове, меч на плече, и его доспехи тихо позвякивали при каждом движении.

— Ага, — я кивнул. — Их-то мы и искали.

Рыцарь не произнося больше ни слова медленно остриём вперёд выставил перед собой щит и положил на его верхний край меч, держа как копьё.

— Его-то я и чуял, — прогудел его голос в шлеме.

А потом заорал так, что у меня чуть не заложило уши:

— ЗА КОР-РО-ЛЯ!

И кинулся светящейся кометой на деда. Его меч вспыхнул голубым светом и Алдрик понёсся вперёд, не замечая ничего вокруг.

— Ой... — Мирабель прижала ладошки ко рту и вжала голову в плечи. Её глаза расширились от ужаса, она замерла, не зная, что делать.

— Дурак, ли чо ли? — проворчал дед.

Он даже не сдвинулся с места. Просто вытянул руку — и его когтистая ладонь сомкнулась на горле рыцаря. Когти вошли в металл шлема, проткнув его насквозь, и Алдрик замер, повиснув в воздухе, как тряпичная кукла.

Он хрипел и дёргался в когтистой хватке Матвея, пытаясь вырваться, но старик держал его без видимых усилий — будто не рыцаря в тяжёлых доспехах, а котёнка.

Алексей, морщась от боли в ране, попробовал образумить старика:

— Чувак, слышь... кх... го сначала выход найдём?

Брови деда сдвинулись к переносице так сильно, что между ними образовалась глубокая вертикальная складка, похожая на шрам. Взгляд его упёрся в Твича, жёлтые глаза сверкнули в темноте, и на секунду мне показалось, что сейчас старик просто раздавит парня одной силой мысли.

Но Алексей смотрел смело. Он стоял, опираясь на отца, но не прятался за его спину и не отводил взгляд. В его глазах была решимость отсутствие любого страха.

— Сам ты чувак, пацан! — рявкнул наконец старик, и его голос прокатился по коридору, утихая где-то вдали.

Он широко развёл руки в стороны и его тень на стене стала похожа на огромную летучую мышь.

— А чо вы, не то ли, блудите тута? — он обвёл нас всех взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Ладно, бедовые вы... Эх, пошли.

Он сделал шаг к выходу, потом остановился и повернулся к Софе.

— Внученька, да опусти ты свои эти... — он махнул рукой на её револьверы, которые всё ещё были нацелены в его сторону.

Софа прикусила губу до крови и опустила оружие. Её руки дрожали, но она справилась. Револьверы встали на предохранители, и она сунула их в кобуры, не глядя.

Её взгляд упал на рыцаря, который всё ещё валялся на полу, хрипел и пытался встать. В глазах девушки мелькнула жалость, смешанная с усталостью и непониманием.

— У нас кончились склянки... — произнесла Маша, положив глефу себе на плечо и похлопав себя по карманам. Её лицо было испачкано копотью и чёрной кровью, волосы выбились из-под капюшона, и она выглядела такой же уставшей, как и все мы.

Она повернулась ко мне.

— Дима? Откуда ты их нашёл?

— Они из другого мира, — я подошёл вместе с Мирабель к рыцарю.

Девушка тут же присела перед ним на колени — платье распласталось по каменному полу, жезл оказался в её руках, и она начала водить им над телом Алдрика. Зеленоватая магия — с мерцающими листьями каких-то незнакомых растений — коснулась хрипящего рыцаря, проникая в его тело, и начала затягивать повреждения и новые раны.

Её лицо было сосредоточенным, губы сжаты, на лбу выступила испарина. Каждое движение жезлом давалось ей с трудом — магия уходила, силы таяли, но она не останавливалась.

— Звиняй, бедовый, — Матвей пробурчал, глядя на свою руку. Он разжал и сжал пальцы, провёл когтем по металлу наплечника, проверяя остроту. — Чуток не рассчитал силу-то.

— А как вы... как вы встретились? — Софа обогнула деда — по широкой дуге, держась от него на расстоянии, и подошла ко мне.

Она остановилась в шаге, заглянула мне в лицо.

— Ой, Дима? Ты... твоё лицо...

Я провёл рукой по своей щеке. Кожа была гладкой, на ней не было ничего, что могло бы её испугать. Разве что отсвет в моих глазах, да изменившиеся черты лица. Это-то и изменилось. Я чувствовал её сомнения по тому, как дрогнули её губы и расширились зрачки.

Я натянул подобие кривой, неуверенной улыбки, но выглядело это вряд ли нормально.

— Так, слушайте все! — я повысил голос, чтобы привлечь внимание. — Я человек! Ну, насколько могу себя... — я пощупал своё лицо, похлопал по груди, по ногам, проверяя, все ли части тела на месте, — насколько вообще могу понимать.

Я шагнул к выходу, указывая рукой в темноту.

— Пошли-те уже. Торчим тут, как...

— Мы... во имя небес! — Алдрик встал после лечения волшебницы, и его голос, полный негодования, разорвал тишину.

Он поднял меч выставил перед собой щит, закрываясь от Матвея, будто это как-то ему могло помочь.

— Это зло! — он ткнул мечом в сторону деда. — Мы никуда с ним не пойдём!

Несколько человек хлопнули себя по лбу. Я услышал сдавленный вздох Софы, увидел, как Маша закатила глаза, а Твич покачал головой.

Лука только хмыкнул едва слышно, и поправил лямку рюкзака на плече.

А дед шумно выдохнул в усы так, что они заколыхались, как от сильного ветра.

— Тебя поди в детстве на голову роняли? — в его голосе слышалось искреннее недоумение и насмешка. — Ты подохнешь, девка твоя тут тоже...

Он указал на Мирабель когтистым пальцем и повысил голос:

— Этого ты хочешь, балбесина?!

Алдрик повернул голову на Мирабель.

Она стояла, сжимая жезл обеими руками и виновато переводила взгляд с рыцаря на вампира, на меня, на моих товарищей. Её серые глаза были полны слёз, и она тихо всхлипнула.

— П-простите... — прошептала она. — Я...

— Видал? — дед перебил девушку, указав на остальных людей. Он грозно смотрел из-под своих густых бровей, и в его взгляде читалось: «ну что, убедился?»

— Вышвырнуть бы тебя, — добавил он, — да девка твоя изведётся вся! Вон как смотрит.

— Успокоились оба? — я шагнул между ними, подняв руки. — Веди уже, пенсия.

Я подошёл к рыцарю, тот напрягся, меч дрогнул в его руке. Я хлопнул его по бронированному плечу. Металл звякнул, и Алдрик чуть покачнулся.

— Ты тоже хорош, — я указал на Матвея. — Зло не зло, подумаешь кровь пьёт. А кто без греха? Мы прошли многое, так что...

Я развёл руками, указывая на стены коридора, в который мы к этому времени вышли. Каменные своды, высокие потолки, лепнина на стенах — это была уже не та часть замка, где обитали низшие. Здесь даже пахло по-другому.

Я добавил, глядя в спину Матвея:

— Верно я говорю, пенсия?

— Я это не выбирал, — спокойно проворчал старик, не поворачивая головы.

— Мир изменился, — шепот Луки прервал разговоры окончательно, достигнув каждого из нас. — Мы тоже.

В его голосе было столько усталости, столько принятия, что никто не нашёлся, что ответить.

Через минут пять петляния по коридорам Алдрик и Мирабель познакомились с остальными.

Когда Мирабель и Софа знакомились, Стрелок бросила на меня быстрый, острый взгляд, он задержался на моём лице на пару секунд, а потом она отвела глаза.

Потом она улыбнулась новой спутнице и они о чём-то заговорили втроём, когда к ним присоединилась Маша.

Мирабель помогла и Твичу своей магией. Она водила жезлом над его раной, зелёные искры проникали в плоть, затягивая её и убирая боль. Парень охнул, выдохнул и улыбнулся.

Так что шли мы целые, правда жутко голодные. Желудки урчали в унисон, создавая странную, почти музыкальную гармонию.

Как выяснилось из разговоров, я провалялся несколько часов, может быть, больше, но вернуться ко мне они не смогли. Замок постоянно менял коридоры, перестраивался, подстраивался под чужаков, и обратный путь найти было невозможно.

— Это всегда прокатывало лишь с чужаками да пришлыми, — объяснил дед, когда Лука спросил, как они вообще ориентируются. — Ваще клановые гутарят, што лабиринты тута ничо не решают. У высших упырей чутье такое есть, будто сам замок чуют.

Лука кивнул в ответ, коротко глянул на сына и тот ответил таким же кивком. Я взглянул на деда ещё раз, и начал понимать, что он изменился куда больше, чем казалось сначала. И мне это не нравилось.

— Не пойму... — когда мы подходили к выходу из этих коридоров, Матвей вновь всмотрелся в моё лицо. — Чаво-то в тебе не то...

Он задумчиво погладил усы, будто надеясь найти ответ в их густой растительности.

— Глазёнки другие, лицо... Говори, пока я добрый.

Его слова вызвали во мне улыбку. Я обернулся на рыцаря идущего так, чтоб держаться перед Мирабель, держа щит перед собой. Он поймал мой взгляд и сжал рукоять клинка чуть крепче.

Я вздохнул.

— Я сам не знаю, старик, — ответил я. — Может, твой хозяин...

— Он мне не хозяин, — резко прервал меня Матвей.

Он сверкнул взглядом в мою сторону, его жёлтые глаза вспыхнули в темноте, и я на секунду увидел в них что-то опасное, что спало внутри него и начало просыпаться.

— Лады, не дёргайся, — я поднял руки в примиряющем жесте. — Меня укусил низший, но я не превратился. А жрать хочу обычную еду.

Матвей хмыкнул.

— Не чую я в тебе человека, — он внимательно оглядел меня с ног до головы, будто видел впервые. — И кровососа не чую. Другой ты...

Я ему не ответил. Сам чувствовал, что изменился, но понять не мог — насколько и в какую сторону. Да, зубы чуть острее и клыки слегка выпирают — но когтей нет, как у него. В силе и скорости я не прибавил — по крайней мере, не чувствовал этого. Правда, в темноте вижу лучше, чем раньше.

Но на этом всё. И кем я стал, у меня не было никаких предположений.

По пути никто больше не появился. Низшие боялись оскорбить высшего вампира — они чуяли его за версту и предпочитали не рисковать.

Сам Матвей шёл спокойно. Та же осанка, тот же взгляд, но более хищный. Когти выросли на пальцах, они поблёскивали в свете магического шарика, который всё ещё парил над нами. Скорость и сила у него стали невероятными — я видел, как он перемещается, и не всегда мог уследить за его движениями.

И вроде бы он остался тем же Матвеем — если не знать, что теперь он вампир.

— Ты, в железяках, — Матвей обернулся к рыцарю, задержав взгляд на девушке секунды на две.

Его глаза сузились, он прищурился, разглядывая её хрупкую фигуру и её дрожащие руки.

— Она кто тебе?

Я тоже обернулся. Увидел, как девушка вжимает голову в плечи, будто готовится к удару. Как рыцарь прикрывает её зеркальным щитом, выставив его перед собой, заслоняя девушку всем телом. Видел как Софа положила руки на револьверы. Как Лука и Твич поудобнее взяли ружья, передёргивая затворы. Как Маша держит глефу одной рукой, лезвием вниз, но это всё ещё говорило о её готовности атаковать в любой момент.

— Слышь, дед, — мои руки всё ещё лежали на ремне у клинков, пальцы сжимали кожу, готовые выхватить оружие. — А какого хрена ты это спрашиваешь?

Матвей глянул на меня. Его глаза сверкнули хищным, и он исчез в мороке.

— Кровь у них разная! — прозвучал отовсюду его голос, будто говорил замок из стен и воздуха. — А я проголодался!

Меч рыцаря засветился ярким синим, освещая коридор на десятки метров. Я увидел, как из темноты вынырнул Матвей, как его когтистая рука схватила Мирабель за шею и подняла в воздух.

Девушка захрипела, её жезл выпал из ослабевших пальцев, покатился по полу, оставляя за собой зелёный, мерцающий след. Её ноги дёргались в воздухе, она пыталась вырваться, но сил не было.

Я ринулся к вампиру — на пределе своих возможностей.

В голове проносились мысли: сущность деда свела его с ума. Ярость, голод, древний инстинкт — всё это вырвалось наружу и затмило разум. Сущность хищника превратила человека в зверя. Сейчас не важно, почему. Он и за нас приняться может.

Время вокруг меня замедлилось.

Я видел, как пальцы Софы уже нажимали на спусковые крючки, но как-то невероятно медленно, будто она двигалась под водой. Как Маша что-то выкрикивает — и её голос растягивался, превращался в низкий, протяжный звук.

Вот из ствола винтовки Твича вылетела пуля — я видел её полёт, видел, как она вращается и рассекает воздух. За ней — жёлтая, ослепительная вспышка огня.

И внутри меня что-то изменилось.

Я не смотрел на свои руки и не знал, что на них уже выросли когти. Я не видел своего лица, но чувствовал, как губы растянулись, обнажая клыки. Я не знал, что мои глаза загорелись — жёлтым, золотым, как у них.

Для остальных же я был похож на размытый силуэт. С хлопком, похожим на преодоление звукового барьера, я сшиб с ног вампира.

Мирабель упала на колени — её тело обмякло, она закашлялась, хватая ртом воздух. К ней уже спешил Твич, чтобы помочь, увести подальше, чтоб спрятать.

А во мне что-то проснулось. Что-то древнее, нечто дикое и какое-то нечеловеческое. Оно вырвалось наружу — и мои руки рвали плоть вампира, раздирали её в клочья, оставляя на полу чёрные, дымящиеся ошмётки.

Из моего горла вырывался хриплый гортанный рык, он не был похож на человеческий голос.

Ведь я был зверем.

Я был монстром.

Я был тем, кого боялись даже в этом проклятом замке.

P.S. Друзья, привет! Хочу снова вам напомнить, что лайки и подписки отлично помогают в продвижении как книги, так и меня. И поделитесь книгой в соцсетях. Лучшая рекомендация всегда от друзей, и если вам книга нравится, скорей всего зайдет и им. Спасибо, что остаетесь! Вы лучшие!

Глава 8

Свет от магического шарика, что висел над нами всё это время, остался где-то позади, пока я пытался отогнать тварь подальше от моих друзей и товарищей.

Вампир отступал, он двигался назад, пытаясь защититься от моего напора, но его движения были неуклюжими и замедленными — он не ожидал такого сопротивления, не ожидал, что я смогу нападать с такой яростью. Мои когти мелькали с такой скоростью, что от каждого взмаха воздух не успевал расступаться, что вызывало свист и множественные хлопки, похожие на выстрелы из мелкокалиберного пистолета. Каждый удар сопровождался этим резким звуком, он разрывал тишину коридора.

— Гррррр... — вместо слов вампир зарычал.

Он отступил ещё на шаг, потом сделал большой прыжок назад метра на три и приземлился на полусогнутые ноги, готовый к обороне. Его жёлтые глаза сверкали в темноте, в них смешались ярость, удивление и, может быть, страх. Да, точно, страх. Я чувствовал его, он пробивался сквозь вонь гнили и старой крови, которой были пропитаны стены.

Я втянул носом воздух по-звериному, ловя каждый запах в пределах сотни метров. Позади остались запахи товарищей. Софа пахла цветами от её шампуня, который она использовала ещё в посёлке. Маша — кожей и металлом. Лука — старой одеждой и оружейной смазкой. Твич — лекарствами и молодостью.

А впереди, там, где стоял вампир, чувствовался запах смерти. И в нём угадывались нотки страха отчётливо и нестерпимо.

Мои уши улавливали биение сердец оставшихся позади товарищей. Их сердца бились неровно, с перебоями. Дыхание было тяжёлым, прерывистым — они боялись меня.

— Ты... — выдохнул Матвей, и его голос был рычащим и низким, совсем нечеловеческим. — Невозможно!

Я взглянул на свои руки.

Мои пальцы вытянулись, став длиннее и тоньше, не так, как было раньше. Ногти превратились в острые когти, которые казались серебряными и будто слегка светились в темноте, отражая даже те крохи света, что попадали в этот коридор. Когти были длинными, и я чувствовал, как они готовы разорвать любую плоть.

Мой взгляд вернулся на вампира. Он не спешил нападать, разглядывал меня, будто выбирал момент для атаки, выискивая слабое место и просчитывая любые варианты. Его жёлтые глаза бегали по моему телу — от лица к рукам, от рук к груди, от груди к ногам.

На секунду я почувствовал, как вокруг сердца разливается ощущение ледяного холода. Оно растекалось по венам, проникало в каждую клетку, замораживало мысли. Я чувствовал, как постепенно теряю самого себя, уступаю место новой природе, что проснулась внутри и сейчас требовала крови.

— Похер! — мой голос стал хрипловатым, рычащим, с металлическим оттенком.

Я атаковал из низкой стойки почти сидя на корточках, превратив в оружие только руки. Когти описывали дуги, восьмёрки, спирали. Я двигался как змея быстро и непредсказуемо. Каждое движение было выверено, каждый удар приходился туда, где вампир был уязвим.

Удалось зацепить его по груди — четыре глубокие борозды, из которых хлынула чёрная кровь. Он зашипел, отшатнулся, прижимая ладонь к ране.

— Мой хоз... — начал он, но я не дал ему договорить.

Я атаковал снова, не давая опомниться. Мои атаки сыпались на него со всех сторон — слева, справа, снизу, сверху, по диагонали. Когти мелькали с такой скоростью, что казалось, будто у меня не две руки, а шесть. В воздухе повисла паутина из серебряных вспышек, когда мои когти отражали свет, оставляя за собой светящиеся следы.

Вампир отчаянно пытался защититься. Он подставлял руки, уклонялся, отпрыгивал, но я напирал и напирал. Я теснил его к стене, загонял в угол, не давая ни секунды передышки. Его доспехи, что были на нём, визжали от каждого удара, и я чувствовал, как когти сдирают дубленую кожу, оставляя глубокие борозды.

— Ты же... сказал... — я продолжал атаковать и между атаками выкрикивал слова. Голос мой был всё таким же рычащим, и казалось, он становился более звериным с каждым ударом. — У тебя нет... хозяина!

Он замер от моего вопроса всего лишь на долю секунды, но этого хватило. Моя рука быстрым рывком схватила его за горло, пальцы сомкнулись на кадыке, и я прижал тварь к стене с такой силой, что камень треснул и осыпался на пол.

На секунду показалось, что лицо Матвея подёрнулось рябью — как будто маска чуть сползла и обнажила настоящую сущность. Что-то бесформенное, тёмное, клубящееся мелькнуло под кожей — и снова исчезло.

— Я... расскажу! — заверещал вампир, его голос превратился в высокий фальцет, режущий слух. — Дай... отпусти!

Мои пальцы сжали горло сильнее так, что захрустели позвонки. Вампир забился в судорогах, пытаясь раствориться в тумане — его тело начало расплываться, становиться нечётким, будто он пытался уйти в морок.

Я не знал, как удержать его в теле. Но другая моя рука упёрлась в грудь твари, прижимая к стене и из моего горла вырвался тяжёлый, низкий рык:

— Я успею!

Он забился в судорогах, а его тело дёргалось, извивалось, пыталось выскользнуть. Моя когтистая рука сжала его горло сильнее, и я почувствовал, как под пальцами хрустят кости и сдавливается трахея, перекрывается его дыхание.

Лицо вампира поплыло. Черты смешались, стали нечёткими и какими-то расплывчатыми — оно обратилось в нечто бесформенное, без глаз и рта, его тоже не было вовсе. Одежда истлела за секунду, превратилась в лоскутья, обнажая иссохшее, серое тело, покрытое шрамами и старыми ранами.

— Что за...! — я ударил его в грудь всей ладонью со всей силы.

Тварь дернулась, в последний миг пытаясь стать туманом — но моя рука вошла в её грудь, как в масло, пробила рёбра, разорвала плоть и вырвала сердце.

Вампир не успел обратиться туманом, вместо этого он превратился в прах. Чёрный, дымящийся пепел рассыпался у моих ног, смешиваясь с каменной пылью и древней грязью.

А в моих руках пульсировало сердце вампира.

Оно было тёмно-красным, почти чёрным, с фиолетовыми прожилками. Оно билось сильно и часто, я чувствовал, как его тепло разливается по моим ладоням, проникает сквозь кожу, впитывается в поры.

Внутри меня разгорелся голод такой сильный, что казалось, я проглочу этот кусок плоти и не смогу утолить и капли того, что ледяным холодом растекается от груди по всему моему телу. Он был сильнее любого голода, который я испытывал раньше — сильнее, чем смерть или боль боль, сильнее, чем сама жизнь. Мой разум начало заволакивать чем-то тёмным и таким же голодным. Мне хотелось поддаться этому чувству, перестать бороться и стать тем, что живет внутри меня.

Вдалеке послышались шаги — тяжёлые, неуверенные, они приближались. Тихие голоса моих товарищей — они спорили, боялись, не знали, что делать. Нос уловил их страхи, он бил в ноздри, усиливая голод.

Я рухнул на колени. И впился зубами в пульсирующую плоть.

Клыки вошли в сердце легко, без сопротивления. Горячая кровь хлынула в рот, и я начал пить. Пил жадно, захлёбываясь, и капли стекали по подбородку, заливали грудь, падали на пол.

Клыки помогли высосать всю кровь из сердца за несколько секунд. Я рвал плоть и глотал, почти не жуя — ещё и ещё, остановиться я не мог. Куски мяса проходили по горлу, но я чувствовал только голод, который становился всё сильнее.

Из моего горла вырывался низкий, гортанный рык каждый раз, когда я отрывал новый кусок и проглатывал.

— Боги... — послышался голос Алдрика.

Свет от их магического огонька осветил меня. Я сидел на коленях, облизывая окровавленные пальцы, собирая остатки крови. Моё лицо было залито чёрной, густой массой, глаза светились неестественно ядовито-зелёным.

— Д-Дима?.. — голос Софы дрогнул. — Нет!..

Она хотела подойти — сделала шаг, второй, — но не смогла пройти дальше. Её дрожащие пальцы медленно, будто нехотя, вынули револьверы из кобуры. Я видел — у неё остался только один серебряный патрон. В одном револьвере. Один патрон был и у меня — в моём револьвере, который висел на поясе.

Лука опустил ствол винтовки, опустил голову. Он не смотрел на меня — он смотрел в пол, на свои руки, на прах, рассыпанный у моих ног. Он тихо шепнул, и в этот раз его шёпот казался далёким и каким-то чужим:

— Прощай, друг...

Я видел взгляды каждого из моих друзей и новых знакомых.

Рыцарь выглядел невозмутимым — он стоял, выставив перед собой щит, сжимая меч в другой руке, готовясь атаковать. Его лицо, скрытое шлемом, было непроницаемым, но я чувствовал его напряжение, его готовность убить меня, если потребуется.

Мирабель держалась позади него — её глаза были полны ужаса, она прижимала жезл к груди, её губы шевелились, произнося беззвучную молитву.

Маша положила ладонь на плечо Софы, пытаясь поддержать и успокоить подругу, но сама была бледной, как полотно. В её глазах стояли слёзы, она кусала губу, чтобы не расплакаться.

Твич целился в меня, но ствол его винтовки смотрел чуть в сторону, куда-то мимо. Его губы беззвучно шевелились, произнося какие-то слова.

Я осмотрел свои руки. Сжал кулаки — когти оставили на ладонях кровавые следы и впились в кожу. Я не чувствовал боли, внутри был только холод, который растекался по телу, замораживая его изнутри.

Молча, не произнося ни слова, я вынул револьвер с пояса. В нём остался последний серебряный патрон, который я сделал для вампиров. И сейчас он должен был подарить мне покой.

— Он... слышьте... — Алексей вышел на шаг вперёд, не опуская винтовки. Обернулся на остальных, посмотрел на отца, на Софу, на Машу. — От него не воняет... Ну.. как...

— Мальчик, — глухо прогудел рыцарь, и его голос, заглушённый шлемом, казался более мрачным, чем обычно. — Он уже не твой друг. Ты видел, что он сделал. Ты видел, как он ел плоть.

А я чувствовал, как немеют мои руки. Та ледяная зараза, которая началась в груди, теперь распространилась по всему телу. Она замораживала вены, превращала кровь в лёд, останавливала сердце и путала мысли. Вместо товарищей я начинал видеть пульсирующие сгустки крови, их голоса и страхи теперь казались... аппетитными.

Я медленно вынул револьвер, как в последний раз, взвел курок и направил себе в грудь.

— Бро! — крикнул Твич, делая ещё один шаг ко мне. Его голос был высоким, почти визгливым, режущим слух. — От тебя не воняет тварью! Блин... да чё вы все!..

Винтовку парень резко закинул за плечо коротким движением, повернувшись ко мне спиной. Он не боялся монстра внутри меня. Или боялся, но переступил через страх.

— Да ёп! — он топнул ногой. — Вы че все? Это ж Димон!

— Я... — из моего горла вырвался рычащий, хриплый голос, который я едва узнавал. — Хочу жрать... Жрать... Я не справился... Паршиво...

Я прикрыл глаза. Вспомнил лица своих товарищей из будущего, кто погиб или кого я не смог спасти. Каждого из них — их голоса, их улыбки, их боль. Эти воспоминания проносились внутри меня, даря какое-то тепло и надежду.

— Прости... — плачущий голос Софы ворвался в сознание. — Я так... Я не вспомнила... Но... Прости...

Она плакала. Я слышал её всхлипы и её сбитое дыхание, её сердце, которое билось так часто, что казалось, вот-вот выпрыгнет.

Я открыл глаза. Ещё раз взглянул на новых друзей — на рыцаря, который готовился убить меня, на Мирабель, которая молилась о моей душе. Никто из них не хотел видеть меня чудовищем. Но вот он я. Когтистые руки, клыки и голод, который я не утолил жалким вампирским сердцем.

— Что?.. — я перевёл взгляд на прах вампира, в котором лежал камень опыта. — А почему?..

Я подполз к праху на четвереньках, как зверь, забрал камень и оглядел товарищей. Сердце — оно не стало прахом. Почему? Почему мои когти серебряные, а не чёрные, как у них? Почему я чувствую холод, а не голод? Почему я всё ещё могу думать, когда должен был превратиться в безумную тварь?

Я ещё раз глянул на руки, когти поблёскивали в темноте, отливая серебром. Холод внутри вновь начал растекаться, замораживая всё на своём пути.

Я вынул из внутреннего кармана подвеску, что подарила мне Софа вместе с фотографией. Маленький, грубо обработанный кристалл на тонкой цепочке. Я надел её дрожащими пальцами, когти путались в звеньях, но я вспомнил её улыбку с фотографии. Ту, которую она подарила мне, когда ещё сама помнила.

Я уселся у стены, прислонился спиной к холодному камню, прижав колени к груди. Вынул фото, где она в летнем платье, с букетом полевых цветов. Провёл рукой по фото тыльной стороной ладони, чувствуя тепло на сердце. Оно разгоняло лёд и заставляло кровь течь быстрее.

Твич что-то пытался доказать остальным — я слышал его голос, но не разбирал слов. Начался громкий, горячий спор, полный эмоций. На него я тоже уже не обращал внимания. Я смотрел на фото, на Софу, на её улыбку и ощущал, как нечто внутри меня выжигает этот черный лёд.

Внутри меня боролись два начала — человеческое и чужое. И я не знал, кто победит.

Вспомнив ещё один маленький свёрток, который я так и не раскрыл, и который лежал в кармане вместе с фотографией и подвеской. Моя рука сама собой нашарила в кармане куртки то, что я никак не хотел открывать до этого. Пальцы дрожали, когти ещё не до конца втянулись, и я боялся повредить тонкую бумагу.

Медленно, стараясь не порвать, я развернул маленький свёрток. Мягкая, шёлковая ткань, с вышитым по краю узором распустилась, и на ладонь упало то, что хранилось внутри.

Она написала в той записке: «Открой, когда тебе станет грустно». Как будто знала. Как будто чувствовала, что этот день настанет. Как будто видела будущее, в котором я буду сидеть на холодном каменном полу вампирского замка, перепачканный кровью, с когтями на руках и не знать, кем я стал.

— Да... — выдохнул я рычащим шёпотом.

На ладони лежала маленькая розовая визитка с серебряным тиснением. Блестящие буквы складывались в имя и номер — её имя, её номер. А прямо над номером, крупно, с восклицательным знаком, было написано: «Позвони мне!»

Простая, глупая, человеческая просьба. Такая обычная для мира, который рухнул. Такая невозможная сейчас.

Глупая улыбка сама наползла на моё лицо. Я не мог сдержать её — кривая, неловкая, она расползалась на моём лице. Тёплая, как луч солнца после долгой зимы. Огонь внутри меня, начал смывать ледяное ощущение, разгонять холод, который сковал сердце и мысли.

Вместе с теплом я чувствовал, как запахи и звуки начинают стихать — не исчезать, нет, просто перестают быть такими острыми и давящими. Мир вокруг переставал быть угрозой, он возвращался в нормальное русло.

Когти начали медленно втягиваться обратно в пальцы — я чувствовал, как они уходят, как кожа на руках становится гладкой и обычной человеческой. Пальцы сжимались и разжимались, я видел, как они становятся нормальными, без неестественной длины и остроты когтей.

Я провёл языком по зубам и почувствовал свои нормальные зубы. Пусть слегка заострённые, пусть клыки чуть больше, чем у обычного человека, но это снова был я.

Рука с револьвером разжалась. Оружие упало на пол с глухим тяжелым туком, и этот звук нарушил споры моих товарищей. Они затихли, повернулись ко мне, и я увидел в их глазах ту самую надежду, которую сам едва не потерял.

— Походу, наш бро напоследок рехнулся, — Твич нервно усмехнулся, в его голосе слышалось облегчение. — Гля, чуваки, лыбится сидит. Сидит и лыбится, как ненормальный.

А я сжимал в ладони глупую визитку с номером, по которому не мог позвонить. В мире, где замолчали телефоны, оборвались нити связи, а прошлое кануло в неизвестность, эта простая визитка выглядела нелепо и одновременно по-настоящему — она словно обогревала душу и освобождала от цепких объятий хаоса. Аккуратно, чтобы не помять, я убрал в карман фотографию и визитку, поднял револьвер с пола, проверил, не повредился ли, и сунул обратно в кобуру.

Потом поднялся сам. Выставил перед собой руки ладонями вперёд, показывая, что я вроде бы снова нормальный.

— Софа, — сказал я, глядя ей в глаза. — Спасибо. Я... Хех, я тебе позвоню. Обещаю.

Она хлопнула ресницами — раз, другой, не веря своим ушам. Её взгляд метался по моей фигуре будто в поисках нормальности, в подтверждении, что я ещё человек и не стал монстром окончательно.

— Димон? — шепот Луки вновь казался близким — человеческим, не тем далёким и чужим, который я слышал минуту назад.

Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени, щёки впали, губы сжаты в тонкую, бледную полоску. Но надежду выдавало нервное, прерывистое постукивание пальцев по рукояти оружия.

— Не буду врать... — мой голос уже былобычным, человеческим, в нём не было рычания и тех металлических ноток, или хрипоты, которая пугала даже меня самого. — Что-то во мне поменялось. Я... не знаю. Я не хочу терять контроль снова. И я не знаю, смогу ли вернуться, если...

Меня слушали внимательно. Маша прижала ладонь ко рту, Софа замерла, боясь пошевелиться. Даже рыцарь, который минуту назад готовился меня убить, опустил меч.

Маша шмыгнула носом, и провела рукой по грязным волосам, убирая их с лица.

— Дед же... — я вновь посмотрел Софе в глаза. — Соф, это тварь была какая-то. Твой дед... надеюсь, он живой. Ну, насколько это... для вампира-то.

Софа сжала кулачки и опустила взгляд. Её плечи вздрогнули, и я подумал, что она плачет. Но когда она подняла голову, в её глазах было только облегчение и слабая, ещё неуверенная улыбка.

— Не знаю, можно ли ему верить, — прогудел рыцарь, не сводя с меня взгляда и не меняя защитной стойки. Его щит закрывал корпус, и он был готов атаковать в любой момент. — Я не чую зла. В нём нет той тьмы, которая живёт в низших. Но... он был злом. Я видел его глаза. Я видел, вы все тоже видели.

— Мы не можем... — Софа шагнула вперёд. Она убрала револьверы, не спеша, показывая, что не боится, и подошла ко мне почти вплотную. Заглянула в мои глаза снизу вверх, прижимая кулачки к груди и закусывая губу. — Я ему верю.

Она поправила надоедливый локон густых волос привычным движением, которое она делала сотни раз, обернулась на остальных, будто искала поддержки, и снова посмотрела на меня.

— Дима? — спросила она тихо. — Можешь?.. Просто чтоб мы...

Она вынула револьвер и положила на раскрытую ладонь серебряный патрон. Он слабо блеснул в свете магического огня и должен был жечь вампиров и быть одновременно доказательством.

Я вздохнул всей грудью, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие и сердце бьётся ровнее. Взял патрон двумя пальцами, будто боялся обжечься.

Её глаза чуть расширились, когда я сжал патрон в кулаке до хруста, а потом раскрыл ладонь и показал товарищам. Кожа была чистой. Ни ожога, ни покраснения, ни следа.

— Это серебряный патрон, — сказал я, поворачивая руку, чтобы все видели.

Я посмотрел на рыцаря.

— Алдрик, а скажи-ка, твой этот синий огонь — против зла же?

— Да, — отозвался он, и в его голосе слышалось напряжение.

Он шагнул ко мне осторожно, будто подходил к дикому зверю. Его меч полыхнул синим, и он коснулся им моей вытянутой руки. Лезвие легло на кожу, и я почувствовал, как по телу разливается приятное, живительное тепло.

Огонь лизнул мою руку, не причинив никакого вреда. Я лишь почувствовал лёгкое покалывание на ладони — как бывает, когда замёрзшие руки прикладываешь к тёплой батарее.

— Хм... — рыцарь поднял меч, посмотрел на лезвие, потом на мою руку. — Такого не бывает...

Он коснулся мечом другой моей руки — тот же результат. Потом хотел дотронуться до щеки, но мне это уже надоело, и я отодвинул лезвие рукой в сторону спокойно и без агрессии.

— Да хорош уже! — я почти засмеялся. — Человек я. Человек! Ну, вроде...

— Паладин, — Маша подошла ближе, в её голосе слышалось любопытство, — в вашем мире такие случаи уже были?

Она внимательно всматривалась в мои глаза, в губы, смотрела на то, как я дышу. Искала подтверждение и искала ответ.

Алдрик устало снял шлем, будто металл весил сто килограмм. Провёл рукой по мокрым от пота волосам, пригладил их, потом устало растёр лицо ладонь. Его растрескавшиеся губы разлепились, и он произнёс хриплым, усталым голосом:

— Слышал легенды... Сказки ребятни. То ли о полукровке была история, то ли о гибриде. Не помню точно.

Он бросил взгляд на Мирабель. Девушка тоже подошла ко мне, и хотела направить на меня магию лечения. Её жезл уже засветился зелёным, но я мягко опустил его в знак вежливого отказа. Силы ей ещё пригодятся, а я был цел — насколько это вообще возможно.

Алдрик потер пальцами в перчатке переносицу, казалось на секунду, будто он перестал быть паладином и стал просто человеком, которому просто тяжело.

— Но это ересь... — продолжил он. — Записи об этом запрещены во всех королевствах. А любые культы, которые пытались создать такую тварь, истреблялись без пощады.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— В одной из басен говорилось, что такой не боится ни света, ни серебра, ни святой магии. И похоже, сказки не врали. — Его усталый взгляд скользнул по мне и моим товарищам. — В других сказках говорилось, что в незапамятные времена такой полукровка сам сражался с тварями тьмы.

Алдрик поднял щит передо мной, разглядывая в нем моё отражение. Он всмотрелся в моё лицо ещё раз, помолчал несколько долгих секунд и хрипло продолжил.

— И ты отражаешься, как и отражаются низшие. Высшие видят лишь пустоту, и она приводит их в ужас. Если легенды не врут... И если ты на нашей стороне...

— Я верю ему, — тихо произнесла Мирабель.

Она положила тоненькую ладонь поверх латной перчатки рыцаря и заглянула в мои глаза. В её взгляде было нечто похожее на надежду и грусть.

— Он защитил меня... нас. — Она обвела рукой нас всех. — Простите, я, может быть, глупая и доверчивая, но... я чувствую. Он не злой.

— Нет, девочка, — прогудел рыцарь, медленно кивая. — Ты права. Иногда дети видят то, что взрослые не замечают.

— Чел, — Твич усмехнулся, похлопав меня по плечу, в его голосе слышалось облегчение, смешанное с иронией, — типа, ты вообще... Не человек, не вампир. А кто? Бэтмен? Блейд?

— Ты, в железяках, — он повернулся к Алдрику, сверкнув глазами. — А может, у вас там, в вашем королевстве, есть название для таких, как Димон? Ну, чтобы нормально его называть?

Рыцарь задумался. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — В наших легендах их называли просто... Проклятыми, или Избранными. В зависимости от того, кто рассказывал историю. Было ещё название, но я не его не помню.

— А ты это, слышь, — Твич снова повернулся ко мне, и в его глазах загорелся озорной огонёк, — может, ты щас, типа, и выход знаешь где?

Я прислушался к себе. Закрыл глаза, сосредоточился на ощущениях и интуиции, на том новом чутье, которое помогает местным высшим вампирам. Мало ли? Но нет, ничего. Только тишина и холод камня, да запахи товарищей.

Посмотрел в оба конца коридора, но не увидел ничего, что могло бы указать путь. Только темнота, в которой этот проклятый лабиринт.

— Нет, — я покачал головой. — Но давайте уже пойдём куда-то. Не сидеть же тут вечно.

С громкими, шумными вздохами облегчения мы двинулись на поиски выхода.

Пока мы шли, Алдрик постоянно на меня поглядывал. Его тяжелый взгляд не отрывался от моей спины, и он шёл так, чтобы быть между мной и Мирабель. Щит наготове, меч на плече, доспехи тихо позвякивают при каждом шаге.

Твич снова болтал и рассказывал какие-то истории про старые стримы и смешные случаи из жизни. Про то, как однажды чуть не опоздал на важный эфир. Его задорный голос разгонял тишину и наполнял коридор теплом.

И эта нормальная обстановка, эти разговоры и редкие смешки — дарила мне внутреннее тепло. То самое, которое разгоняло холод и отогревало душу. Оно напоминало, ради чего я всё это делаю.

Я коснулся кулона, который подарила Софа. Взял его пальцами, поднёс к глазам. Маленький, плохо обработанный кристалл, с мутными прожилками внутри — но для меня он был дороже любого бриллианта.

Цена была высокой этой победы. И если однажды я потеряю над собой контроль, надеюсь, я смогу вернуться. Если же нет... Думать об этом я не хотелось.

Софа бросила короткий взгляд, когда я убирал кулон обратно под одежду. Она привычно и задумчиво поправила волосы, но спрашивать ничего не стала. Только посмотрела на меня, а в её глазах я прочитал что-то тёплое, что она сама, наверное, ещё не осознавала.

Маша положила ладонь на плечо подруги и улыбнулась мне. В её улыбке было и облегчение, и радость, и капелька гордости.

Я знал: если бы не они — не их голоса, не их вера, не их готовность рисковать, — я мог бы и не вернуться никогда. Или, даже если бы снова стал собой, скорее всего что-то могло случиться. Что-то непоправимое.

Думать об этом не хотелось. Ведь теперь я знал, как вернуться из той тьмы, что может вновь накрыть моё сознание. Одна глупая визитка. Одна фотография. Один кулон. И люди, которым я дорог.

Глава 9

Четыре часа бессмысленных блужданий по бесконечным, петляющим коридорам, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Они постоянно сворачивали там, где мы не ждали, заводили в тупики, возвращали к уже пройденным развилкам. Стены дышали, пол под ногами то поднимался, то опускался, и только благодаря Луке и его сыну — с их эхолокацией и обонянием — мы окончательно не сбились с пути.

За это время мы нашли и уничтожили несколько гнёзд вампиров. Серебро и магия Мирабель делали своё дело, но каждый бой истощал нас и высасывал силы, оставляя после себя только усталость и желание лечь и не двигаться.

Мне, как обладателю навыка Поглощение, было легче. Съеденное сердце наполнило меня силами, залечило мелкие раны и восстановило энергию. Я чувствовал, как оно переваривается внутри меня, и его сила растекается по венам, питая каждую клетку. Но мои товарищи подобным похвастаться не могли.

Твич шёл, опустив голову и сунув руки в карманы. Его плечи поникли, шаги стали волочащимися, парень тратил последние силы, чтобы просто переставлять ноги. Лишь изредка он поднимал голову и вдыхал носом воздух, надеясь учуять свежий след, ветерок с поверхности, да хоть что-то, что выведет нас из этого каменного мешка.

Лука так же изредка щёлкал языком, проверяя коридоры своими навыками эхолокации, чтобы понять, где поворот или засада.

Тяжело идти было всем. Особенно рыцарю в полном латном облачении. Каждый шаг Алдрика отдавался глухим, железным стуком, доспехи скрипели, металл тёрся о металл, и казалось, что он несёт на себе целую тонну усталости и сомнений. Но не жаловался никто — ни он, ни другие.

Даже Мирабель, измотанная от постоянного использования магии, уже спотыкалась на ровном месте и хваталась за стены, чтобы не упасть, но всё равно держалась. Она находила в себе силы даже для улыбок, пусть слабых, пусть вымученных, но всегда искренних. Она улыбалась, глядя на рыцаря, улыбалась, глядя на нас, улыбалась, будто хотела сказать: «Я верю в нас. Мы справимся».

— Оу... вроде... — Твич остановился, замер, втянул носом воздух. Его ноздри раздулись, он прищурился, потом снова глубже вдохнул. — А ну-ка...

С каждым новым вдохом его лицо светлело, усталость отступала, оставляя место слабой надежде. В его глазах зажглась тусклая, но живая искра.

— Свежим воздухом... — он повёл носом, будто собака, взявшая след. — Там, вроде, выход. Пахнет... чем-то свежим. Или чем-то вроде того.

Я ободряюще хлопнул парня по плечу, чтобы он почувствовал: «Молодец, ты нас вывел».

Мы ускорили шаг. Усталость никуда не делась, но теперь у нас был ориентир, ради чего стоило переставлять ноги.

Ещё через полчаса мы оказались у тяжёлых двойных дверей, окованных железом. На створках были вырезаны сцены охоты с разными сценариями и от неё веяло древней жестокостью.

— Если они будут закрыты... — я толкнул дверь, но она поддалась, не пытаясь отсечь нас от остального мира.

С тихим, протяжным скрипом створки разошлись, и в наши лица ударил воздух из внутренних залов замка. Не тот спёртый, сырой воздух подземелий, который мы вдыхали последние часы. Теперь пахло иначе.

В воздухе витали ароматы ладана, дорогих благовоний и диких цветов, что росли в оранжереях вампиров. И ещё что-то едва уловимое, напоминающее о лете и жизни, которая была когда-то до всего этого Катаклизма.

Мы оказались в том же зале, где Теодорус встречал нас в первый раз. Высокие своды, гобелены на стенах, люстра из чёрного хрусталя, горящие свечи в серебряных подсвечниках. Всё было на месте, будто мы и не уходили в эти проклятые коридоры.

— Наконец-то... — выдохнула Танцовщица, переступая порог.

Она оперлась на глефу, которую так и не очистила. Лезвие было покрыто чёрными, засохшими потёками, древко испачкано в чём-то липком, но она держала её, как посох, будто боялась упасть, если выпустит оружие из рук.

Софа вышла вместе с ней, а затем и остальные. Лука с винтовкой на плече, Твич — с шальным взглядом, который блуждал по залу, будто не веря, что мы выбрались. Мирабель и Алдрик — последними, настороженные, и рыцарь был готов к бою в любой момент.

— Если я ещё раз решу... — начал я, оглядывая знакомые гобелены.

— То я тебя пристрелю, я согласна, — с лёгкой улыбкой перебила меня Софа.

Она сказала это спокойно, буднично, будто речь шла о планах на вечер. Но в её глазах плясали смешинки, отражая облегчение.

Алдрик крепко сжал рукоять меча, озираясь по сторонам. Его голова поворачивалась то влево, то вправо, то вверх — он высматривал опасность и всегда готовился к худшему. Он снова надел шлем, щит поднял на уровень груди и встал перед Мирабель, заслоняя её своим телом.

— Мы в их логове, — напряжённо проговорил он. — Прямо в центре зла. Они здесь. Вокруг нас. Смотрят.

— Эй? Слуга? — я повысил голос, осматривая зал.

Словно по волшебству прямо из воздуха появился слуга. Спина у него была прямая, голова чуть наклонена, руки сложены на груди. В его осанке и движениях не было ни угрозы, ни неуважения, оставалась только вышколенная и веками отработанная учтивость.

— Чего изволите, господа? — его голос был таким же ровным и безжизненным, как у любого другого слуги. Ну, кроме того, кто нас провожал к этому коридору.

Я сделал шаг в его сторону и положил ладони на рукояти клинков. Не вынимая, просто чтобы он видел, что я готов. Но слуга даже не дёрнулся и не взглянул на оружие. Даже полотенце на его руке не пошатнулось.

— Накрой нам на стол, — приказал я. — И что там с вашим новым хозяином? Жив? Очухался?

Слуга поклонился чуть ниже.

— Будет исполнено, господин, — проговорил он вкрадчиво, почти нежно. — Наш новый владыка изволит отдыхать в своих покоях. Его величество восстанавливает силы после...

Софа неожиданно оттолкнула меня, и встала перед слугой, преграждая ему путь. Её глаза горели, кулаки сжались, и она вся дрожала от напряжения.

— В покоях?! — закричала она хриплым, измотанным голосом. — Кто-то... мой дед напал на нас в этих сраных казематах! Он хотел убить нас! А теперь он отдыхает?

Её голос сорвался на плач, и в глазах стояли слёзы, они катились по щекам, которые она смахнула тыльной стороной ладони. Она сжимала револьвер, готовая выстрелить в любого, кто подойдёт ближе.

Тем временем несколько других слуг появились у стола. Они возникли из ниоткуда точно так же и начали расставлять разные блюда. Супы, жаркое, свежие овощи, фрукты, пироги — всё это так вкусно пахло, что я невольно сглотнул слюну.

Рыцарь в это время держал меч, уже светящийся синим пламенем. Сам он был готов атаковать вампира в любой момент, но, видимо, понимал, что убивать слуг смысла нет. Хозяева — вот кто настоящая угроза.

— Госпожа, — слуга поклонился ещё раз, почти касаясь лбом пола. — Владыка Матвей не покидал своих покоев с тех пор, как очнулся. Клянусь древней кровью, он не появлялся в нижних уровнях замка.

Он выпрямился, но смотрел под ноги девушки, как того требовал этикет и его положение.

— Если вам будет угодно, — добавил он, не меняя позы, — он примет вас. Мой господин будет рад видеть свою внучку.

От этих слов её пальцы дёрнулись, я заметил, как она напряглась, готовая стрелять. Я спокойно положил ладонь поверх её руки, не давая совершить необдуманный выстрел.

Она бросила на меня гневный взгляд, полный обиды и непонимания, и сдула длинный локон волос с лица. Прядь упала обратно, и она сдула её снова, выглядело это почти как детский жест.

Я кивнул слуге, встав так, чтобы Софа не могла сделать глупость. Заслонил её собой, давая время остыть.

— Пусть придёт, — мой взгляд скользнул по застывшей фигуре слуги. — Нам надо ему пару вопросов задать.

— Слушаюсь, господин, — тут же поклонился мужчина и растворился в воздухе.

Горячая свежая еда стояла на столе. Суп в глубоких тарелках, жаркое в глиняных горшочках, свежий хлеб — такой ароматный, что у меня текли слюни рекой. Каждое блюдо пленяло волшебством аромата, будто приглашая отведать кусочек райского наслаждения.

Голод не тётка. А потому все накинулись на еду. Все, кроме рыцаря и Мирабель.

Девушка стояла в стороне, сжимая жезл, и вымученно смотрела на стол с едой. Её глаза блестели, она облизывала потрескавшиеся губы, но не двигалась с места. Она бросала взгляды на Алдрика и ждала, что он скажет.

— Ты хочешь, чтобы она голодала? — возмутилась Маша, заправляя грязные волосы за ухо.

Рыцарь тяжко стащил шлем, отирая вспотевший лоб обратной стороной стальной перчатки. Он смотрел на магичку, на её умоляющие глаза и худые, дрожащие руки.

Она смотрела в ответ умоляюще и извиняюще, будто просила прощения за то, что вообще осмелилась хотеть есть.

Алдрик сдался. Тяжко вздохнул всей грудью, и произнёс глухо:

— Если почувствуешь что-то странное... Если тебе станет дурно, появится слабость или тошнота...

— Да! — Мирабель кивнула, её глаза засияли. — Спасибо! Спасибо!

Она подбежала к столу, схватила ближайшую тарелку с жарким, и начала есть так, будто не притрагивалась к еде неделю. Запила всё компотом одним большим глотком, потом вторым, третьим. И судорожными движениями, будто боялась, что еду отберут, начала есть всё, что лежало перед ней на тарелках.

Какое-то время Алдрик сопротивлялся стоял у стола, скрестив руки на груди, с беспокойством и недоверием смотрел, как Мирабель ест. Но запахи горячего хлеба, жареного мяса, свежих овощей — делали своё дело. Его желудок заурчал и он наконец сдался и сам.

Он сел за стол, осторожно взял кусок хлеба, понюхал его, будто проверял, не отравлен ли. Потом откусил. Прожевал. Сглотнул. И уже через минуту он ел с тем же аппетитом, что и мы.

А уже после того, как мы набили желудки до того состояния, когда даже думать о еде не хочется, в зале появился Матвей.

Только уже настоящий, а не тот, кого мы видели в коридорах. Снова ворчливый старик, со своим тяжелым взглядом и пышнющими усами, скрывающими его рот.

Он вышел в зал, держа руки за спиной, будто прятал что-то — или наоборот, показывал, что в них нет оружия. Его густые брови сдвинулись к переносице, лицо стало хмурым и озабоченным. Он медленно прошёл и остановился в десяти метрах от стола, не решаясь подойти ближе.

— Ну и чаво вам на месте не сидится-то, а? — спросил он, в его голосе слышалась знакомая ворчливость. — Софочка, ты как?

Она повернулась в его сторону с набитым ртом и румяными от горячей еды щеками, затем произнесла неразборчиво:

— Намана!..

Прожевав большой кусок и запив его компотом большим, жадным глотком, она кивнула, вытерла руки о салфетку и посмотрела на деда.

— Дед? — в её голосе слышалось сомнение. — Ты жив? А там, в коридоре...

— Да балбесина это был один! — махнул он рукой, проходя к трону перед столом. — Говорил ему Теодорус: ты грит, дурень, сиди на жопе ровно, не высовывайся, неча шататься где не просят! Ан-нет — попёрся... и убился.

Он остановился, оглядел нас, постучал когтистым пальцем по подлокотнику трона.

— Об кого из вас эта балбесина убилась-то, кстати? — он сделал короткую паузу и шумно выдохнул в усы. — И как вы выжили-то? Он хоть и балбесина, но силён был, зараза, мать его перемать.

Лука с усмешкой положил вилку на край тарелки, сыто откинулся на стуле и взял в руки кружку. Его шепот коснулся каждого из присутствующих:

— Сам-то как думаешь?

Дед кивнул, будто услышал что-то для себя важное, и неразборчиво забормотал что-то под нос, хотя явно одобрительно.

Затем он взмахнул рукой широко, по-царственному, и в зале на балкончиках появились сотни вампиров и их слуг. Из темноты материализовались высокие аристократы в чёрных фраках, низшие в лохмотьях, слуги с полотенцами и подносами. Все они смотрели на нас — кто с любопытством, кто с ненавистью, кто с голодом.

Рыцарь выскочил из-за стола, опрокинув стул. Он прикрыл собой Мирабель, выставил щит, поднял меч, и его клинок вспыхнул синим пламенем.

— Да окстись ты... — Матвей лениво проговорил, закидывая ногу на ногу. — Тожа мне, воеватель... Сиди, ешь. Не тронут они вас. Наверное, ха-ха-ха.

— Владыка, — Теодорус поклонился, возникнув неподалёку от трона бесшумно, будто всё это время стоял в тени, а мы его не замечали. Его трость тихо стукнула о пол, шляпа была сдвинута набок, на губах играла лёгкая, загадочная улыбка.

— Кхм... — Матвей прокашлялся, постучал когтистым пальцем по подлокотнику и наконец начал свою речь. — Во-первых, на кой ляд вы сунулись в подземье? Ну ладно, этот вот, — он кивнул в мою сторону, — у него шило в... ну, в общем, ладно он, а вы-то...

Матвей не договорил, встал и начал идти к нашему столу. Рыцарь чуть скрипнул доспехами — его меч дрогнул, он сжал рукоять крепче, готовый отразить атаку.

Я сидел спокойно. Кто-то чистил ногти, не глядя, будто ничего не происходило. Кто-то ковырялся в зубах с видом человека, который вышел на пенсию и ничего больше не боится.

Вампиры с балкончиков с интересом взирали на нас. Кто-то с интересом рассматривал наши доспехи и оружие. Кто-то облизывался и сжимал когтистые пальцы в кулаки, представлял, как вкусна наша кровь.

Матвей же прошёл к стулу Софы и положил ладони на её плечи. Плечи девушки плечи поднялись, спина выпрямилась, но дед по-отечески погладил её по волосам, и произнёс уже более мягко:

— Софочка, я всё ещё дедушка твой. Не изменился я. Ты зла-то не держи на меня... Я просто этим бедолагам решил помочь.

Он обернулся ко мне и крикнул, возникнув рядом со мной

— Пацан!

Моя рука мгновенно оказалась на револьвере. Но он лишь добавил с усмешкой:

— Красавец! Защитил девочку мою. Уважаю!

Он повернулся к Софе, подмигнул ей и похлопал меня по плечам.

— Девочка, а парень-то не промах, а? — усмехнулся он. — Такой и в огонь, и в воду, и в замок вампирский.

Софа покраснела, опустила глаза, я заметил, как дрогнули её губы. Матвей прошёл к Луке и Маше, сидящим рядом. Он обвёл их взглядом, кивнул, будто проверял, все ли на месте, и произнёс уже громче, обращаясь ко всем:

— Отныне вы — почётные гости замка Серой Крови. И это... больше вы тут не будете блудить, как слепые котята. Лабиринты ентого замка будут всегда приводить вас куда надобно. Кхм-кхм!

Он замялся, подбирая слова.

— В общем, чаво я ищо... Софочка, девочка моя, ты...

Он замолчал. Отвёл взгляд, посмотрел на свои руки, на когти, затем на тень, которую отбрасывал на пол.

— Владыка, — Теодорус обратился к Матвею, сложив руки на своей трости с лёгким полупоклоном. — Позвольте вас уведомить о моём обещании возвратить ваших друзей невредимыми, и воля их покинуть эти стены будет исполнена незамедлительно, едва они пожелают удалиться.

— Обещал, гришь? — Матвей нахмурился, почесал затылок. — Ну дак а я чо — держать их стану?! Тожа мне умник...

Он помолчал, поглаживая свои усы, потом добавил тише:

— Это... кхм... Вы ежли чаво... вы это.. навещайте деда-то, ладно? А то я тут один, не с кем даже словом перемолвиться... Ну, окромя этих вот всех...

Он смутился, шумно выдохнул в усы так, что они заколыхались.

Софа молча встала. Она подошла к деду, остановилась на миг, а потом уткнулась лбом в его могучую грудь.

— Обещаю, дедушка, — прошептала она. — Обещаю... Прости, что... что не защитили тебя...

— Девочка моя, — он ласково пригладил её волосы, уголки его губ дрогнули и поднялись в мягкой улыбке. Клыки блеснули в свете люстры, но выглядели они не опасно, почти что по-человечески.

— Я буду ждать тебя всегда, — погладил он девушку по волосам и спине, прижимая к себе и целуя в макушку. — Всегда.

Он поднял голову, сдвинул брови, изображая гнев, хотя глаза остались смеющимися и тёплыми.

— Ну... кхм... — он откашлялся. — Чаво вы раскисли-то все? Идите уже!

Он усмехнулся, обнимая внучку, и добавил, повышая голос:

— Как жаль, что вы наконец-то уходите! Ха-ха-ха-ха! Давайте ужо! Девочку мою берегите, а не то!..

Он погрозил пальцем мне специально и подмигнул.

═════════════════

Внутри замка, за тяжёлыми дверями из чёрного дуба, повисла тишина. Матвей стоял, прижав ладонь к дереву, будто пытался почувствовать сквозь него шаги уходящей внучки. Когти скрипнули по поверхности, оставляя глубокие, едва заметные царапины.

Он тихо прошептал старую молитву, что знал ещё до того, как мир охватил хаос. Слова выходили хриплыми, неуверенными, но искренними. Когда голос затих, он повернулся к Теодорусу.

Сдвинул густые брови так, что они почти сошлись на переносице. Пожевал под усами, как он всегда делал, когда что-то его беспокоило или требовало раздумий. Потом шумно выдохнул.

— Ну? — в голосе нового владыки замка Серой Крови слышалась не столько тревога, сколько любопытство. — Чаво думаешь? Он какой-то... чаво-то в нём есть такое вот... другое. Не как у всех нормальных упырёв.

Теодорус, стоявший в тени колонны, вежливо кивнул, коснувшись полей своей неизменной шляпы. Движение было плавным и почтительным.

— Всё так, владыка, — ответил он.

Он прошёл к столу, мягко постукивая тростью по каменному полу. Каждый удар отдавался в тишине глухим, размеренным, словно билось второе сердце. Он взял в руки вилку, которую держал Дмитрий, покрытую едва заметными царапинами, и повертел её перед глазами, разглядывая под разными углами.

— Он похож на тех, о ком писали старые манускрипты, — сказал аристократ. — Те, что мы считали лишь легендами. Сказками для детей.

— Не томи! — рявкнул Матвей, теряя терпение. Он обернулся к сотням вампирам замерших на балконах, чьи наряды отливали чёрным, красным и серебряным. — Или вы все!

Вампиры испуганно замерли. Кто-то попятился, кто-то вжал голову в плечи. Присутствие нового владыки давило на них тяжелее, чем вековая власть Теодоруса.

— Пользы-то от вас... — проворчал Матвей, отворачиваясь.

Теодорус терпеливо ждал, пока его господин закончит. Только потом продолжил, не повышая голоса, но так, что каждое слово было слышно в самых дальних уголках зала:

— Владыка, мне удалось обнаружить единственно возможное свидетельство аналогичной природы. Оно хранилось в библиотеке замка, в секторе, куда не ступала нога живого — и мёртвого — уже несколько столетий.

Он поднял вилку к свету, разглядывая отражение в полированном металле.

— Считалось, что для зарождения подобного существа непременно должна соединиться кровь благороднейшего вампира с кровью простой смертной женщины. И лишь истинное чувство, искренняя связь между ними способно породить нечто небывалое.

Он невесомо положил вилку на стол и взял трость на изгиб локтя.

Затем сухой, резкий хлопок в ладоши разорвал тишину. Из теней появились несколько слуг, неся на руках толстенную книгу в кожаном переплёте. Книга была старой настолько, что кожа рассыпалась в пыль там, где её касались пальцы. Металлические уголки покрылись патиной, а золотой обрез потускнел.

Теодорус переместился к ним одним быстрым движением — просто исчез в одном месте и возник в другом. Он открыл книгу на нужной странице, и пергамент внутри зашелестел, будто живой.

— В упомянутом труде обстоятельно развенчаны подобные заблуждения, — говорил он, проводя когтистым пальцем по строкам. — И приведены убедительные доказательства того, что подобного рода союзы порождают исключительно обыкновенных дампиров, лишённых каких-либо исключительных качеств. Полукровки, которых можно встретить в любой деревне. Ничего особенного.

Он перелистнул несколько страниц, и на них открылись какие-то диаграммы и генеалогические древа, рисованные от руки красными и чёрными чернилами.

— Что касается вашего друга, — продолжал Теодорус, — он есть не кто иной, как Ан-Ки.

— Кто? — переспросил Матвей, нахмурившись глубже. — Это кто ещё такой? Какой ещё анка? Это ругательство ли чо ли?

Он почесал щетину и когти скрипнули по жёсткой, сухой коже.

Теодорус позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

— Ан-Ки, владыка, — пояснил он, — это не простая человеческая ветвь... Вернее сказать, раньше эту линию считали особой расой. Исследователи посвящали ей целые трактаты, жгли друг друга на кострах за попытку доказать её существование.

Он перевернул ещё несколько страниц и указал на один из абзацев, выделенный красным.

— Здесь, вот на этой странице, прямо указано её имя, и подчёркивается, что эти особенные существа — всего лишь люди. Обычные люди. Но они способны мгновенно мобилизовать мощь настоящего благородного вампира. Подлинного вампира — совершенно иного уровня, нежели мы сами. Силу, которая у нас копится веками, они могут использовать здесь и сейчас. И при этом оставаться людьми.

Теодорус закрыл книгу и жестом отослал слуг. Те поклонились и растворились в тенях, унося фолиант в недра замка.

— В легендах говорится, что Ан-Ки — это не проклятие, не дар и не наказание. Это... третья сторона. Судья, который, приходит, когда равновесие между светом и тьмой нарушается. Ан-Ки. Ничей.

— Хм... — Матвей задумчиво глянул на вилку, которую осматривал Теодорус. — Это бы много чаво о нём сказало. А то я думаю, чаво это, пацан ентот — первого уровня. Первого, панимаш, нет?! А выживает, да какие-то навыки качает, да ищо и нам всем нос утирает. Вон чо учудил — того балбесину в клочья разнёс. И сожрал сердце. Бр-р-р...

— Только вот, владыка, — Теодорус поднял палец, привлекая внимание. — Он стал таким недавно. И не был рождён с этой силой. Он не унаследовал её. Он её… приобрёл.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— В манускриптах нет ни одного достоверного случая обращения человека в Ан-Ки. Ни одного. Это считалось невозможным, как философский камень. А теперь этот человек ходит по земле, пьёт компот и носит в себе то, о чём даже не догадывается.

Матвей широко усмехнулся, обнажая клыки.

— Значит, надо за ним присмотреть. И за девкой моей заодно.

Теодорус поклонился.

— Владыка мудр. Я приставлю к ним незримого наблюдателя.

Матвей кивнул и посмотрел на дверь, за которой скрылись его внучка и её друзья.

— На всякий случай, — повторил он и перевёл взгляд на свои когтистые руки. — На всякий случай...

═════════════════

Мы двинулись по знакомому коридору. Тёмные кристаллы на стенах тускло мерцали, провожая нас. Я шёл первым, за мной Алдрик с Мирабель, потом остальные. Тишина давила на уши, и я чувствовал, как замок сжимается вокруг, будто не хотел отпускать. Но вот показалась та самая дверь. Мы толкнули её — и шагнули в неё, ожидая что, придется защищаться от неожиданного удара, хитрой ловушки, или простого обмана.

Но к нашему счастью ничего не произошло. Мы просто вышли и оказались на том же месте, в то же время, будто в замке мы пробыли не больше секунды.

Солнце стояло низко над горизонтом. Те же деревья, та же трава, тот же ветер, который шевелил листву. Даже облака на небе не сдвинулись с места.

— Какого... — выдохнул Твич, озираясь по сторонам.

Он принюхался, вдыхая коротко и резко несколько раз, будто не верил своим ноздрям. Лука звонко щёлкнул языком, проверяя округу. Эхо вернулось чистое и без помех.

— Не будем задерживаться, — шепнул он.

Маша коснулась плечом своего мужчину, подталкивая нас всех идти дальше. Её глефа была в руке, она несла её на изготовку.

Паладин держал щит перед собой, прикрывая им себя и Мирабель. Он шёл медленно, переставляя ноги с осторожностью человека, который привык к тому, что земля под ногами может оказаться ловушкой. Девушка передвигалась осторожно, всё время сжимая в руках жезл. На её лице появился лёгкий румянец, а губы приобрели розовый оттенок — еда и отдых сделали своё дело, возвращая ей силы.

Перед выходом нас снарядили припасами. Слуги натащили целые горы еды, упакованной в холщовые мешки и кожаные бурдюки. Теперь в рюкзаках у всех было еды на несколько дней вперёд. И по паре бурдюков с водой, слабо разбавленной вином для обеззараживания — на случай, если придётся пить из сомнительных источников.

Настроение улучшилось. Но разговоры стихли, и даже Твич, вечно что-то рассказывающий, шёл сейчас, смотря себе под ноги. В этом молчании чувствовалась усталость, переходящая в задумчивость.

Я посмотрел на Софу. На её голове теперь была удобная шляпа. Матвей нашел в замке широкополую милую шляпку, чуть приплюснутую на макушке, с полями, которые чуть загибались вверх по бокам. Серая, из плотного фетра, с узкой серебряной лентой вокруг тульи. Она смотрелась на девушке так, будто была сшита специально для неё, и при этом не скрывала её лица и не делала её мужеподобной, скорее наоборот. Теперь её волосы были удобно уложены и завязаны сзади в низкий пучок, а надоедливые локоны, вечно лезущие в глаза, прятались под полями, не мешая смотреть.

Она выглядела почти счастливой. Почти как на том фото, что лежало у меня в кармане.

— Надо пополнить припасы, — сказал я, оборачиваясь и оглядывая товарищей.

Паладин уже шёл без шлема и он нёс его под мышкой, и его мокрое от пота лицо, было спокойным. Лишь иногда он оглядывался, будто ожидая атаки вампиров даже днём. Его взгляд скользнул по мне, и он ответил нейтральным, почти безразличным тоном:

— У нас ведь есть еда. Лишняя испортится.

Алексей будто только ждал начала разговора. Он чуть подпрыгнул на месте, как ребёнок, и начал сильно жестикулировать, обращаясь к рыцарю.

— Чувак, ты видал, че наш Димон ваще может? — он размахивал руками, изображая то ли бой, то ли полёт. — Бро у нас, канеш, бывает странный. Ну, типа, у всех бывает, а у него просто чаще. Но мы ж там не всё выгребли? Там же в бункере ещё куча этих... ну, всяких штук. Да?

— Ну так-то да, ага, — хохотнула Маша, направляясь за мной. — Там ещё столько всего, что мы за месяц не вытащим.

Перед домом с бункером, где мы нашли убежище и пережили Судную ночь, я заметил странность. Что-то было не так. Какая-то деталь, которая не складывалась в общую картину.

Я остановился. Поднял руку, сжатую в кулак в универсальном жест «стой, опасность». Они прошли мимо меня.

Сначала Маша шагнула вперёд, даже не взглянув на меня, будто я был невидимкой. Потом Твич прошёл справа, его плечо едва не задело мою руку. Софа — слева, Лука — сзади, Алдрик и Мирабель замыкали шествие.

Я стоял с поднятым кулаком, как дурак, в пустом поле, и никто меня не видел.

— Стоять, — повторил я спокойно вслух.

Меня наконец услышали. Все замерли, как по команде. Лука плавно снял винтовку с плеча и тихо щёлкнул языком, проверяя воздух. Твич принюхался, вздёрнув нос, как охотничья собака, взявшая след.

Софа вынула револьверы, как на тренировке. Маша перехватила глефу поудобнее, опустив центр тяжести. Надо бы сказать ей, что оружие надо чистить, но потом. Сейчас не до этого.

Рыцарь встал перед магичкой и надел шлем. Металл звякнул, и его дыхание стало глухим, эхом отражаясь от внутренних стенок.

— Странно тут как-то... — проворчал я, прислушиваясь к каждому своему чувству.

Селективное восприятие помогло мне что-то уловить. Какое-то движение, какой-то звук, какую-то тень на краю зрения. Но я никак не мог осознать, что именно.

— Димон? — тихо шепнул Алексей.

— Тихо, Лёх, — на его плечо легла ладонь Маши.

Она встала рядом со мной, вглядываясь в каждую деталь заброшенного посёлка: в выбитые окна, в покосившиеся заборы, в тени, что прятались за углами домов.

— Засада, — сказал я наконец. — Идём назад. Живо.

В моём голосе прорезалась сталь, не терпящая возражений. Я без колебаний шагнул назад, не поворачиваясь спиной к посёлку. То, что я почувствовал, была Интуиция. Она взвыла громче и резче, чем раньше. Как будто кто-то включил сирену прямо в голове и оставил как есть.

— Живее! — мой крик разорвал тишину.

Позади послышались безжизненные механические голоса, они исходили из воздуха позади. Один голос, самый чёткий, громко разнёсся над поселком:

— Объект №75e10x501i, немедленно остановитесь! Вы нарушитель! По приговору Суда вы подлежите задержанию!

Обернувшись, мы увидели десяток грёбаных анактонов. Они сбросили маскировку и их гладкие, серебристо-чёрные тела проявились из воздуха, будто кто-то стёр невидимую плёнку. Их светящиеся глаза горели и сканировали местность, просчитывая вектор наших движений.

— Что это за демоновы отродья?! — воскликнул рыцарь, выставив щит между собой и Мирабель.

Девушка бежала, путаясь в своём неудобном платье. Её юбка цеплялась за кусты и коряги.

Я подхватил её на руки одной рукой под спину, другой под колени. Она оказалась слишком лёгкой, будто всё, что осталось от неё после замка, это тень. Мгновенно поймал на себе осуждающий взгляд Маши и странный от Софы. В этом взгляде была то ли ревность, то ли подозрение, то ли просто удивление.

— Ой, я... — Мирабель залилась краской. — Мамочки... Простите... Я...

Она судорожно разглядывала моё лицо, будто искала в нём ответы. Но не только. В её взгляде мелькнуло что-то ещё, может быть, удивление пополам с облегчением. Я чувствовал, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в воротник моей куртки.

— Всё в порядке, — сказал я коротко. — Это просто враги.

Она кивнула. И перестала дрожать.

— Группа Бета, — раздался новый механический голос, — захватить объект №75e10x501i.

Перед нами, прямо из воздуха, проявился ещё десяток анактонов. Они стояли ровными рядами, как солдаты на параде.

— Сука! — я поставил Мирабель на землю. — Мира, лечи кого сможешь.

Когда Мирабель оказалась на ногах, она коротко выдохнула и тут же потянулась к жезлу, который прижимала к груди. Пальцы её дрожали, но она уже не смотрела ни на меня, ни на анактонов. Она смотрела на Алдрика. Тот кивнул ей едва заметно. И она кивнула в ответ.

Я обернулся к Маше. Она уже заняла позицию для атаки и её глефа была на уровне груди.

— Маша, держись ближе, — мой приказ прозвучал четко и быстро. — Не отходи. Мы с тобой — как одно целое.

— Софа... — я вздохнул. — Дерьмо...

Девушка с револьверами стояла чуть позади, но у неё был только один патрон. Её глаза бегали от одного анактона к другому, будто она выбирала, в кого сделать единственный выстрел.

— Парни, экономим патроны, — добавил я, кинув быстрый взгляд на стрелков. — У вас их не так много, вроде. Каждый выстрел должен попадать в цель.

— Алдрик, это не демоны, — мой взгляд выцепил рыцаря. — Это механизмы, а не люди. Слабых мест почти нет. Они не чувствуют боли, у них нет страха и усталости.

Я выдержал секундную паузу.

— Если меня схватят, вас не тронут. Им нужен я. Поэтому если что — уходите. Не геройствуйте, не пытайтесь меня спасти. Просто уходите.

Сам я выхватил клинки и встал в стойку стиля «Мерцающий Горизонт», которому учился у монахов храма Кэнбу Но Иттō.

Тихо вздохнул животом, задерживая воздух в лёгких на несколько секунд. Потом произнёс кредо первой ступени:

— Тот, кто предсказуем, уже мёртв. Я — хаос, который презирает ритм.

— Ч-что? — удивилась Маша.

Она видела, как я изменился. Моя походка и движения перестроились — я стал похож на маятник, который качается не по правилам. Чем-то это напоминало пьяный стиль, он был такой же обманчиво шатающийся и неуклюжий.

Я не стоял на месте. Я совершал неровные шаги в разные стороны и не останавливался на одном месте дольше, чем на долю секунды. Моё тело двигалось быстрее мысли или быстрее страха.

Как раз то, что нужно против таких, как анактоны, которые атакуют преимущественно издалека, подчиняясь чётким, выверенным алгоритмам. Алгоритмам, которые не приспособлены к хаосу.

В мою сторону полетели первые сгустки энергии, похожие на плазму, они оставляли за собой дымящиеся следы в воздухе. Анактоны стреляли очередями, подчиняясь единому центру, единой воле.

Но их логика уже была сбита моими движениями. Они не могли предсказать, куда я шагну в следующую секунду. Они не могли рассчитать траекторию, которая менялась каждый миг.

Их атаки прошли мимо.

Первый выстрел — в полуметре слева. Второй — справа, за спиной. Третий — над головой, срезав несколько волосков.

А я уже был рядом.

Двое киборгов рухнули на землю, заливая её маслянистой, чёрной жидкостью. Клинки вошли в суставы, где металл был тоньше всего и сочленения не выдерживали нагрузки. Один удар — и рука повисала на проводах. Второй — и голова отделялась от тела.

Я не останавливался. Я двигался дальше, оставляя за собой разрушенные механизмы, искрящие провода, дымящиеся корпуса.

Анактоны пытались перестроиться. Пытались угадать. Пытались выжить.

Но хаос не подчиняется правилам.

Глава 10

Механические голоса анактонов, похожие на синтезированную речь старых компьютерных программ, приказывали мне остановиться, прекратить сопротивление и сдаться. Они повторяли это снова и снова, вбивая в пространство одну и ту же пустую фразу, будто надеялись, что от многократного повторения она обретёт силу.

— Объект №75e10x501i, прекратите сопротивление. Вы нарушаете директиву. Немедленно остановитесь.

Запах их машинной крови, смесь гари от перегоревших проводов, озона от лазерных выстрелов и горячего металла — всё это смешивалось с влажным лесным грунтом, запахом мха и прелой листвы. Всё это сплелось в причудливое зловоние, оставлявшее на языке странное металлическое послевкусие, будто я лизнул батарейку.

Я двигался в этом пьяном стиле, раскачиваясь из стороны в сторону, как корабль в шторм. Мои шаги были неровными и непредсказуемыми — я мог шагнуть влево, когда все ждали, что пойду вправо, или застыть на месте, когда логика врага требовала от меня движения. Анактоны стреляли очередями, их плазменные сгустки проносились мимо, оставляя за собой дымящиеся следы в воздухе, но ни один не достигал цели.

Маша металась между этими полуроботами, используя преимущества своего класса Танцора Смерти. Её глефа пела в воздухе, описывая дуги, восьмёрки и спирали. Она не просто сражалась — она танцевала, и каждое движение этого танца было смертельным для врага.

Вот она бросилась на двоих анактонов, стоявших слишком близко друг к другу. Её тело выгнулось в немыслимом изгибе, пропуская над собой синхронный залп плазмы, а глефа, описав полный круг, разорвала обоим киборгам горловые сочленения. Головы отлетели в разные стороны, и из обрубков шеи хлынула чёрная, маслянистая жидкость.

Софа использовала револьверы в качестве оружия ближнего боя. Она взяла их за дула, и колотила роботов рукоятями, целя в сенсоры, в шарниры, во все те места, где броня была тоньше. Каждый удар сопровождался глухим, металлическим звоном, искрами и треском разрываемых проводов.

С другой стороны девушку прикрывал Алдрик. Он стоял, широко расставив ноги для устойчивости, и его щит, что мы сделали из зеркал и магии Мирабель, неплохо сдерживал плазму. Сгустки попадали в зеркальную поверхность, отражались от неё и уходили в сторону, прожигая кору и траву.

Мирабель создавала щиты, чтобы защитить себя или того, кто окажется рядом. Её жезл светился тускло, с перебоями — она выкладывалась на полную, тратя последние остатки маны, — но каждый раз, когда плазма летела в её сторону, перед девушкой возникала мерцающая, полупрозрачная стена, которая гасила удар.

Я подумал, глядя на это, что надо бы Софе набойки приделать к рукоятям револьверов. Или какие-то шипы, чтобы пробивать броню или толстый хитин. Что-то вроде кастета, только для стволов.

Движения Стрелка Гилеада были грубее, чем у Маши, но всё ещё не лишены изящества — в них чувствовалась расчётливость, выверенность и точность. Она не тратила лишних движений, а каждый удар был направлен в уязвимое место — в голову или в центр грудной пластины.

Вот она подскочила к одному анактону, уходя от его атаки кувырком через голову, и на лету всадила рукоять револьвера в его сенсорный блок. Тот взвизгнул, заискрил, и она добила его контрольным ударом в затылок.

Затем она перекатилась к другому, уходя от выстрела третьего, и с разворота, не глядя, вогнала второй револьвер в его шейное сочленение. Механизм хрустнул, и киборг рухнул, разбрасывая искры.

Старший, командир, если судить по более массивному корпусу и дополнительным антеннам на голове, стоял позади своей группы, откуда и произнёс громким механическим голосом, лишённым эмоций:

— Объект №75e10x501i, ваше сопротивление бесполезно. Вы окружены. Рекомендую сдаться добровольно, дабы избежать ненужных потерь среди ваших спутников.

Очередной анактон рухнул, когда я, вынырнув из-за его спины, всадил оба клинка в его позвоночник, где проходил основной кабель питания. Киборг замер на секунду, его глаза мигнули и погасли, а потом он рухнул ничком, разбрызгивая масло.

— Алдрик! — я крикнул, уворачиваясь от сгустка плазмы, который прошёл в сантиметре от моего уха, обжегши кожу.

Рыцарь понял без слов. Он увидел киборгов, уже направивших свои бластеры на Софу и Луку с его сыном — те стояли слишком открыто и уязвимо.

Несмотря на тяжесть доспехов, Алдрик мощным, рывком переместился к двум анактонам. Его щит со всей силы врезался в одного из них, отбрасывая того на дерево с такой силой, что кора треснула, а корпус киборга вмялся внутрь. Не дав врагу опомниться, рыцарь развернулся и рубанул мечом второго наискось — от плеча до бедра. Лезвие, светящееся синим, прошло сквозь металл и анактон развалился на две половинки, заискрив и взорвавшись мелкими деталями.

Софа пнула под колено одного из анактонов, от чего тот издал механический крик, похожий на жалобный, протяжный скрип железа. Система равновесия киборга дала сбой, он зашатался, и девушка, не теряя времени, просто вырвала ему механическую голову вместе с искрящимися проводами, что тянулись из шеи. Глаза анактона мигнули и погасли, и он рухнул грудой бесполезного металла.

— Сзади! — раздался крик Алексея.

Маша, пусть и была Танцовщицей, опыта ей пока не хватало. Она расправлялась с двумя роботами, её глефа мелькала с невероятной скоростью, и она уже почти закончила разбираться с третьим, когда один из анактонов, что прятался за деревом, выстрелил в землю перед девушкой.

Взрывной сгусток плазмы разрыхлил почву, подняв облако пыли и дыма. Маша пошатнулась, закрывая лицо рукой, и в этот момент следующий снаряд угодил ей в бок.

Она негромко, почти беззвучно, ахнула и упала на землю, как подкошенная. Её глефа выпала из ослабевших пальцев и откатилась в сторону, оставляя за собой глубокую борозду в мягкой почве.

Лука дернулся к ней. Он сбил прикладом винтовки одного из роботов, который оказался на его пути, удар пришёлся в сенсорную панель, и дезориентированный киборг замер, а когда тот упал, разведчик без лишних церемоний всадил нож в его шейное сочленение, перерубив кабели одним точным, выверенным движением.

Маша лежала, зажимая раненое ребро рукой. Её лицо исказилось в гримасе боли, зубы сжались так, что чуть не хрустнули, и на лбу выступила холодная, липкая испарина. Лицо побледнело так, что даже губы потеряли цвет и стали почти синими.

Лука рухнул перед ней на колени. Он резкими, судорожными движениями, закинул винтовку за плечо и подхватил девушку на руки. Чуть сгорбился и, повернувшись спиной к анактонам, бросился бежать к Твичу, который засел за толстым деревом.

— Мира! — выкрикнул я, продолжая крутиться между пятеркой анактонов, которые окружили меня, пытаясь взять в кольцо.

— Она еле дышит! — шёпот Луки был резким, прерывистым, холодная дрожь страха переплеталась в нём с горячим пламенем ненависти, прожигающим его тихий голос.

— Скорее, девочка! — крикнул рыцарь и, развернувшись на пятках, убил двух анактонов — одного щитом, размозжив ему корпус, другого — своим двуручным мечом, который он держал одной рукой, как лёгкую трость. Лезвие вошло в грудную броню, пронзило механическое сердце и вышло с другой стороны, и киборг повис на нём, дёргаясь в предсмертной агонии, прежде чем Алдрик стряхнул его ударом щита.

— Там... с той!.. Ааа!.. — крик Алексея прервался.

Тяжелый сгусток новой плазмы ударил ему в грудь. Я видел, как парня отбросило назад, как его спина выгнулась, как лицо исказилось в гримасе невыносимой боли.

В моих висках тяжело стукнуло сердце — раз, другой, третий. Дыхание чуть сбилось от еле сдерживаемых эмоций, которые требовали выплеска. Каждый мускул непроизвольно напрягся, когда я увидел парня, падающего спиной на зелёную, мягкую траву, которая уже начала пропитываться его кровью.

— Объект... — прозвучал очередной механический голос командира.

Я замер на секунду — всего на секунду, — но этого хватило, чтобы потерять ритм. Моя «мерцающая» походка сбилась, стала обычной и предсказуемой.

Несколько электрических сеток вылетели из устройств на поясах анактонов. Они развернулись в воздухе, как паутина, и полетели в мою сторону. Я попытался увернуться — но не успел.

Сетки обмотали меня с ног до головы, стянулись, заискрили. Электричество — высокое напряжение, смертельное для обычного человека — ударило по телу.

— Аааааархх... — вырвалось из меня, но я не закричал, а скорее зарычал, стиснув зубы. — Твою... мать!..

Судороги сковали моё тело — мышцы напряглись, свело руки и ноги, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Разряд был такой силы, что зубы скрипнули, едва не лопаясь от давления. На лбу и шее вздулись тяжёлые, пульсирующие вены, глаза покраснели — кровь прилила к сетчатке, застилая взгляд красной пеленой. Дыхание оказалось сковано, будто кто-то сжал мою грудную клетку стальными обручами.

Адаптация подключилась мгновенно. Она боролась с электричеством, снимала эффекты шока, возвращала контроль над телом. Но медленно...

— Д-Димо-о-о-н! — хрипел Твич, лежа за деревом. Его голос был слабым, прерывистым, но он держался, не позволяя себе потерять сознание.

Алдрик сражался с пятеркой роботов, которые наседали на него со всех сторон. Плазма оплавила его доспехи на плече, на боку, на бедре. Металл почернел, пошёл пузырями, а из-под него виднелась обугленная подкладка, местами обнажающая кожу, которая пузырилась от ожогов.

Лука в это время перематывал обожжённый бок Маши. Бинты ложились поверх раны, пропитываясь сукровицей. Мирабель сосредоточенно шептала молитвы и направляла магию лечения. Её жезл светился тускло, с перебоями, и из носа девушки текла тонкая струйка крови. Венка надулась на лбу, пульсируя в такт сердцебиению, а руки тряслись от перенапряжения — каждая её мышца дрожала, и каждое движение давалось девушке с трудом.

Софа уже была рядом с ними, помогая Луке перевязывать Твича. Её пальцы двигались быстро, умело, будто она уже привыкла к этому запаху крови и страха. Глаза то и дело метались от раненых на меня и рыцаря. Её губы были плотно сжаты, но помочь всем одновременно не мог никто из нас.

— Гххрх... — из моего горла вырывался низкий, гортанный хрип, чем-то напоминающий звериный.

Я преодолевал судороги всеми силами. Напрягал мышцы плеч, спины, живота. Рвал электрические сети, которые держали меня, как в тисках. Провода трещали, искры летели в разные стороны, и я чувствовал, как Адаптация помогает мне, как она постепенно, шаг за шагом, берёт верх над электричеством.

Софа встала возле дерева, прижавшись спиной к коре, держа револьвер на вытянутой руке. Прикрыла глаза всего на секунду, чтобы сосредоточиться иотключиться от шума боя.

Я видел, как поля её шляпы скрывают лицо наполовину и отбрасывают тень на скулы. Видел, как плотнее сжались её губы, став тонкой, бледной полоской. Видел, как дрогнула её рука — всего чуть-чуть, едва заметно.

Раздался выстрел!

Серебряная пуля, совершенно бесполезная против машин, но сейчас не это было важно — пролетела вскользь рядом со мной. Рикошетом от корпуса одного из анактонов она изменила траекторию и разорвала одно звено сетей.

— Хаааа!.. — выдохнул я, чувствуя, как ослабла хватка сеток.

Из последних сил я рванул корпусом, ломая оставшиеся звенья. Провода лопнули, искры посыпались на землю, и я вскочил на ноги, тяжело дыша.

Механические голоса зазвучали с тревожными нотками — будто в их лишённом эмоций мире вдруг включилась сирена тревоги.

— Сопротивление бесполезно! — заладили они. — Немедл...

Мой клинок воткнулся в шею ближайшего анактона под основанием головы, где проходил главный кабель. Я резко рванул меч вверх, с силой, и весь механический конструкт киборга развалился на части.

Все оставшиеся киборги, коих было всего семеро, теперь были увлечены только мной. Они забыли о раненых, о рыцаре, о девушках. Их программы переключились на главный приоритет — поймать объект. Любой ценой.

Я бросил быстрый благодарный взгляд на Софу, она его поймала. Козырнул мечом — так, как делал это когда-то в другой жизни.

— Ты ж моя хорошая! — крикнул я.

Она ответила неопределённым взглядом, в котором смешались и облегчение, и тревога, и что-то ещё. Она перехватила револьверы для ближнего боя. Рукояти вперёд, пальцы на спусковых крючках — готовая сносить кабины с вертухи.

Рыцарь уже был сильно ранен и стоял, опираясь на одну ногу, прикрываясь щитом, который уже почернел от плазмы и был покрыт глубокими, обгоревшими бороздами. Его доспехи еле держались — на них не было живого места, металл оплавился, подкладка обуглилась, а из-под неё виднелась красная, воспалённая кожа.

— Я иду! — крикнул я и в низкой стойке, «мерцающей» и хаотичной, обманчивыми шагами бросился к рыцарю на помощь.

— Я... Мира!.. — хрипел он, падая на траву. — Защити... Я справ...

Когда я вновь закружился в танце смерти, мои клинки пели, описывая узоры в воздухе, Софа короткими перебежками зашла за спины анактонам. Она двигалась бесшумно, как тень, и киборги, занятые мной, не замечали её.

Когда я добивал последних из окружения, Софа отвлекла командира. Она выскочила из-за его спины, ударила в сенсорный блок, временно ослепив киборга, и отпрыгнула назад.

Командир попытался в последний раз меня образумить.

— Объект №75e10x501i, — заговорил он своим лишённым эмоций голосом, но в нём уже чувствовались нотки, похожие на программный сбой, — ваше сопротивление бессмысленно. Сдайтесь. Вы не можете...

Я не стал дослушивать.

Вместо этого ответил ему градом резких, хаотичных атак, каждая из которых сбивала его концентрацию, заставляла отступать и защищаться. Клинки стучали по его металлическому корпусу, высекая искры и оставляя глубокие царапины.

Робот сменил тактику. Он убрал ручные пушки, они сложились и ушли в предплечья. И вместо них выдвинул электрические дубинки, искрящие электричеством. Они гудели, как трансформаторы, и обещали незабываемые ощущения, если я пропущу хоть один удар.

Софа ударила его под колено ногой со всей силы, и анактон пошатнулся. Я тут же всадил клинок в сочленение локтя, где броня была тоньше всего, и отломал ему одну руку. Механические пальцы дёрнулись, заискрили, и дубинка упала на траву.

— Нету ручек, — усмехнулся я, отступая на шаг, — нет конфетки.

Командир замер. Его сенсоры бегали по моему лицу, рукам и клинкам, но он не мог атаковать. Программа слегка заглючила и искала новые алгоритмы для боя.

Я шагнул вперёд, уходя от его отчаянной атаки второй дубинкой, и вонзил оба клинка в его грудную пластину. Металл треснул, разошёлся, как яичная скорлупа, и я, провернув лезвия, разорвал его механическое сердце на части.

Анактон рухнул, заискрил, его глаза мигнули последний раз и погасли.

— Дима? — Софа подошла ко мне, её дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Ты... ой, у тебя рука...

Она быстрым движением чётко закинула револьверы в кобуры и тронула мою руку. Пальцы её были горячими, они легли на обожжённую кожу, и я дернулся.

— Да я... — я скривился от боли. — Вот же зараза...

Глянув на свои руки, я увидел ожог с пузырями, которые уже начали лопаться. В пылу боя мне было плевать — адреналин заглушал боль, — но сейчас последствия дали о себе знать. Рука горела и пульсировала, и каждое движение отдавалось острой, режущей болью.

Я взмахнул клинками, стряхивая с них механическую кровь, и закинул оружие в ножны одним слитным движением.

Пришлось снять куртку — повреждённая кожа не должна была соприкасаться с грубой тканью. Я стянул её через голову, скривился, когда рукав задел ожог, и бросил куртку на землю.

— Как там наши? — спросил я, вынув из рюкзака пахучую мазь, что мы взяли в замке вампиров.

— Стабильно... — Софа посмотрела в сторону дерева, где лежали раненые. — Ой, а если появятся новые?

В её больших зелёных глазах была искренняя обеспокоенность. Пусть она и забыла прошлое — все моменты, которые нас сближали, — но она успела привязаться к нам заново. К Луке, к Маше, к Твичу, к его бесконечным историям. И ко мне — наверное.

Я подошел к рыцарю, придерживая бок, который тоже болел от полученных повреждений. Несколько ребер неприятно ныли при каждом вдохе, отдаваясь тупой, пульсирующей болью в позвоночник. Алдрик упер меч в землю, лезвие его тяжелого меча вошло в мягкую лесную почву на несколько сантиметров. Он тяжело прерывисто дышал, шлем валялся рядом. Его доспехи в некоторых местах оплавились и приклеились к телу, и я видел, как при каждом вдохе рыцаря его грудь вздымается с усилием, будто на его плечах лежит тяжесть всего мира. Изо рта у него текла пузырящаяся кровь и смешивалась со слюной, пузырилась на губах и стекала по подбородку, капая на кирасу.

Он слабо шевелил губами, читая молитву, которую я слышал от него уже не раз. Слова были незнакомыми, на его родном языке, но в них чувствовалась сила и вера, и что-то нерушимое. Система по какой-то причине эту молитву не переводила на наш язык. Софа закусила губу, не зная, как ему помочь. Ее руки безвольно висели вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались, будто она хотела что-то сделать, но не знала — что.

— Мира! — я обернулся и позвал девушку, которая отвлеклась от лечения Алексея и Маши. Она сидела на коленях, но когда услышала мой голос, мгновенно вскинула голову, увидела состояние Алдрика, прижала ладони ко рту и сломя голову бросилась к нам, спотыкаясь о корни и кочки, путаясь в длинном подоле платья.

Я присел на корточки рядом с рыцарем, чувствуя отвратительный, тошнотворный запах паленой плоти и оплавленного металла. Вонь была такой сильной, что першило в горле, а глаза начали слезиться. Алдрик слабо повернул голову в мою сторону, его мутные глаза, затянутые пеленой боли, узнали меня, и он попытался улыбнуться. Получилась кривая, жалкая гримаса.

— Их нужно снять, — я дотронулся до наплечника, который оплавился и прикипел к коже. Металл был горячим, и я отдёрнул руку. — Алдрик?

Пусть я и обратился к нему, но он уже, казалось, не слышал.

— Щас... — прошептал он заплетающимся языком. — Мира уже рядом...

Рыцарь поднял голову — это стоило ему больших трудов, лицо побагровело от напряжения, изо рта пошла кровь сильнее. Рука, лежавшая на рукояти меча, скользнула по полированной стали, пальцы разжались, и он чуть не упал лицом вниз. Я подхватил его за здоровую часть доспеха, но он вырвался, почти сознательно, и сам улегся на спину, на мягкую лесную траву, разбросав руки в стороны.

Подбежала Мирабель. На ходу она высвобождала зеленую магию лечения, и её жезл засветился ярче, чем когда-либо за последние часы. В этой магии летали призрачные листочки каких-то незнакомых растений — они кружились вокруг набалдашника, мерцали, переливались, создавая иллюзию, будто девушка держит в руке маленький, живой сад.

— Ой... простите... — она бормотала, опускаясь на колени рядом с рыцарем, не обращая внимания на то, что её платье промокло и испачкалось. — Я... я... сейчас!..

Она протянула руки к рыцарю, жезл засветился ярче, и зелёные нити магии потянулись к его телу, впитываясь в кожу и раны.

Глаза рыцаря смотрели ясно, с той осознанной ясностью, которая бывает у людей, принявших смерть. Сквозь страдание в них угадывалась уверенность — спокойная, неумолимая, как течение реки.

— Мира... — он поднял руку и латной перчаткой легонько коснулся её пальцев, перебирающих жезл. — Оставь...

— Нет! — воскликнула Мирабель. — Сэр Алдрик!.. Пожалуйста! Как же я...

Она всхлипнула, её плечи задрожали. В её голосе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. Она не хотела и не могла в это верить.

Я видел в этих серых усталых глазах паладина, с серебристой искоркой, которые видели так много смертей, что, наверное, сбились со счёта, — что это его окончательный выбор. Не паника, не отчаяние, не слабость. Спокойное, взвешенное решение человека, который видел достаточно, чтобы знать — когда пора уходить.

Я такое видел. И много раз. Я сидел рядом с умирающими в разных мирах, под разными небесами. И пытался отговорить таких людей. И прямо сейчас это решение нужно просто принять.

— Мира... — я коснулся дрожащего плеча девушки.

Она подняла на меня свои большие серые глаза. В них стояли прозрачные, тяжёлые слёзы, они просто стояли, застилая взгляд. И бесконечная печаль, которая не умещалась в этом маленьком, хрупком теле.

Девушка вытерла тыльной стороной ладони кровь из носа, оставив на щеке грязный развод, и всхлипнула:

— Я... я... всего лишь... лечить же надо было...

— Де... — Алдрик коснулся шеи, нащупывая маленькую подвеску, спрятанную под воротом. — Кха-кха... Девочка...

От рывка щёлкнул замочек цепочки, и он положил кулон на свою широкую ладонь. Кулон был маленьким, простым латунным. Внутри кулона была память, которую он носил с собой и хранил.

Слабеющий голос Алдрика на миг прервал её всхлипывания. Мирабель подалась вперед, она почти упала на грудь рыцаря, и посмотрела ему в глаза с надеждой. Надеждой на чудо — и что всё будет хорошо.

Он смотрел в её глаза — долго, внимательно, будто запоминал их навсегда, — и слабо улыбнулся. Положил ладонь с кулоном поверх её руки, слабо сжал пальцы.

— Теперь они... — он запнулся, сглотнул кровь. — Ты посмотри... Ну куда я в этом... мире...

— Нет! — запричитала Мирабель, сжимая его слабеющую руку обеими своими. — Вы... сэр Алдрик!..

Её голос сорвался на крик, но крик этот был тихим, почти беззвучным — рыдания душили её и не давали говорить.

— Мира... — Алдрик едва шевелил губами. — Кха... Я устал...

— Но... ведь когда-то всё это!.. — не теряла она надежды. Искала аргументы, искала причины, искала способ заставить его бороться.

— Нет, девочка... — он покачал головой едва заметно. — Кха-кха... Дима.

Его взгляд — всё ещё живой, всё ещё твёрдый — нашёл мои глаза.

— Позаботьтесь... — он замолчал, собираясь с силами. — Она... достойна жизни...

Латная перчатка упала на траву. Ослабевшие пальцы, которые несколько минут назад сжимали меч, не смогли больше держать девичью руку. Алдрик уронил её мягко, как роняет мать руку уснувшего ребёнка.

Из его ладони выпал кулончик, он выкатился, звякнул о камень и замер.

— Нет! — закричала Мирабель. — Аааааа!.. Ааааа!..

Она упала на грудь рыцаря, обхватила его руками, прижалась щекой к уже холодеющему металлу. Она громко всхлипывала, её плечи ходили ходуном, и сквозь рыдания она пыталась его звать:

— Сэр Алдрик!.. Простите!.. Нет!.. Ааааа!..

Я молча смотрел на лежащего воина. На того, кто посвятил всю свою жизнь служению своему ордену, кто верил в богов и в справедливость, кто защищал слабых и карал сильных. Кто пришёл в чужой мир, сражался с чужими врагами и умер на чужой земле, под чужим небом, среди чужих людей.

В моей груди растекалась пустота, которую вряд ли получится заполнить простой дыхательной техникой или медитацией. Пустота, которая напоминает о том, что жизнь хрупка. Что она заканчивается. Что каждый бой может стать последним.

Позади послышался шорох травы — кто-то осторожно, стараясь не шуметь, приближался. По шагам я узнал Софу. Она осторожно присела на корточки сначала на одну ногу, потом на вторую, и села на колени рядом с Мирабель и рыцарем.

Софа протянула руку, чтобы коснуться магички — открыла рот, но сказать так ничего и не смогла. Слова застряли в горле. Она отвела взгляд в сторону, сжала руку в кулак, вернула к себе и прижала к груди, а сверху положила другую руку, будто пыталась унять сердцебиение.

— Мира... — осторожно обратилась она к девушке. — У нас... мы не знаем, как у вас заведено...

Мирабель всхлипнула. Её слова было тяжело разобрать сквозь рыдания, но, сдерживая всхлипы и вытирая слёзы, она обратила свои заплаканные, покрасневшие глаза на Софу.

— Он с детства... — её голос прерывался, срывался. — Хнык-хнык... никогда не покидал поста... А теперь... за что?!

Я хотел что-то сказать — не знаю, что, какие-то слова утешения, — но... дерьмо. Никогда не умел успокаивать горюющих людей. А тем более девушек. Мои слова всегда казались мне фальшивыми, чужими, и какими-то неправильными. Я мог убить врага, мог вылечить рану, мог принять правильное решение в бою. Но сесть рядом с плачущим человеком и что-то сказать — не мог.

Софа поймала мой взгляд и без слов дала понять — уходи. Я всё понял и поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Отошёл в сторону, оставляя их наедине с горем.

Я собрал камни опыта с анактонов, даже не смотрел, сколько в них опыта. Механическая кровь, масло и озон — запах всего этого прилип к пальцам, и мне казалось, что он никогда не ототрется.

На поляне было тихо. Лука положил голову Твича на свои колени и слабо покачивался, как маятник. Он что-то шептал, едва шевеля губами.

Я видел, как слабо поднимается грудь парня, но каждый вдох давался ему с трудом, каждый вдох был с хрипом и свистом. Было понятно, что даже его усиленный организм может не справиться.

Маша лежала рядом. Под её головой был рюкзак, но лицо её было не таким бледным, как у Твича. Дыхание более ровным и размеренным.

Ожог парня был страшным. Плазма прожгла кожу, задела мышцы и ребро. Края раны обуглились и почернели, от них пахло горелым мясом. Если не остановить воспаление и не залечить рану в ближайшие часы — инфекция пойдёт в кровь, и тогда даже магия не поможет.

— Он... выживет... — тихо произнес Лука, не поднимая головы. Последняя надежда в его голосе вытеснила привычную уверенность.

— Обещаю, — я даже не думал, что говорю. Слова вырвались сами, помимо воли. — Обещаю.

Я опустился на корточки рядом с ним и произнес низким, сдавленным голосом, который должен был звучать уверенно:

— Я обещаю, Лука.

Я положил рядом свой рюкзак с прожжёнными боками. Вынул оттуда ступку, чтобы натолочь нужных трав. И кожаный кисет, затянутый шнурком, внутри которого было несколько отделений для реагентов.

Не тратя больше времени на разговоры, я отправился в лес.

Сколько ещё таких битв предстоит пережить в будущем? Сколько людей придется потерять? Сколько раз я буду сидеть у постели умирающих и не знать, что сказать?

Я шёл, ощущая, будто моё сердце было выстлано гладким, непроницаемым льдом. Тяжёлым камнем придавливало израненную душу, и этот камень не двигался, не поддавался и не таял. Пальцы впивались в ладони так, что на коже остались полумесяцы ногтей. А зубы были сжаты так, что почти болели мышцы лица — челюсть сводило, и я с трудом разжимал её, чтобы сделать вдох.

Я шёл, отмечая нужные растения. Вот — сочный подорожник. Вот — тысячелистник. А вот — ромашка, маленькая, нежная — это успокаивающее, снимает боль.

Взгляд Мудреца подсказывал дополнительные свойства трав, цветков, или грибов. Выживать мне приходилось и ранее, но с этим навыком я познавал теперь новое. Собирал я всё, что могло пригодиться, и складывал в кисет. Нашёл берёзу — содрал несколько полосок бересты, они нужны были для антисептического слоя. Нашёл лопух — его листья отлично подходили для компрессов.

Насобирав нужные реагенты, я сел на траву, скрестив ноги, разложил всё перед собой и начал готовить.

Одни травы я перетер в порошки, почти в пыль. Другие превратил в густую пасту, добавляя несколько капель воды из фляги, до тех пор, пока не получилась однородная масса. Третьи просто измельчил ножом, чтобы они пустили сок.

Когда я вернулся к тому месту, где оставил Мирабель и Софу, девушка всё так же сидела на коленях рядом с Алдриком. Она прижимала к груди жезл обеими руками, и шептала молитву. Её губы двигались беззвучно, глаза были закрыты, и вокруг её фигуры расходилась мягкая, золотистая магия.

Она не была похожа на ту, зелёную, целительную. Эта магия была чистой, светлой, почти прозрачной. Внутри неё как будто летали маленькие, хрупкие разноцветные бабочки, они порхали вокруг Мирабель, садились ей на плечи, на голову, на руки, взмахивали крылышками и улетали. Но больше всего их было на фигуре павшего паладина. Бабочки облепили его, как живые цветы, и казалось, будто он слегка парил над землёй — на волосок, на едва заметную высоту.

Я взглянул на Алексея.

Его состояние ухудшилось. Дыхание стало более прерывистым — оно как будто замирало на несколько секунд, а потом возобновлялось с новым усилием. Лицо парня покрылось холодной, липкой испариной, а губы приобрели синюшный оттенок. Если не принять меры в ближайшие полчаса — он не выживет.

— Мне нужен огонь, — спокойно произнес я, глядя на Луку. — Найди лопухов, ещё берёзовых листьев. Молодых, не старых. И сухих веток для костра.

— Что?.. — Лука поднял голову, его глаза были мутными, отсутствующими. Он как будто вернулся откуда-то издалека. — А... щас...

Он встал, шатаясь, и побрёл в лес, оставив голову Твича на рюкзаке вместо колен.

Я разложил всё рядом с собой и начал готовить костер сам. Собрал сухие ветки вокруг, сложил их шалашиком, высек искру кресалом. Огонь занялся не сразу, пришлось подуть, добавить бересты, ещё подуть, но через пару минут пламя уже уверенно лизало сухие прутья.

Лука вернулся через несколько минут. Он нёс большую охапку валежника, лопухов, и берёзовых листьев.

— Сюда положи, — указал я, принимая у него охапку.

Я начал готовить лекарство. Каждое движение было выверенным и отточенным — я делал это сотни раз в разных мирах, в разных условиях, для разных людей. В ступке смешивал порошки — подорожник, тысячелистник, ромашку. Добавлял несколько капель настоя прополиса. Заливал всё горячей водой из котелка, который Лука уже поставил на огонь.

Настой получился тёмным, почти чёрным, горьким на запах. Я процедил его через оторванный от рубахи кусок ткани, и перелил в чистую флягу.

Потом занялся мазью. В другой ступке смешивал растолчённый лопух, берёзовые листья, золу из костра и несколько грамм травяной пасты. Всё это превратилось в густую, чёрную массу, которая пахла дымом и горечью.

— Раздень его, — сказал я Луке, берясь за флягу с настоем. — Осторожно. Не делай резких движений.

Лука дрожащими руками начал расстёгивать куртку сына, стаскивать её, стараясь не задеть обожжённую кожу. Алексей застонал, открыл мутные глаза, но тут же закрыл их снова — сознание путалось, он проваливался то в сон, то в беспамятство.

Когда грудь парня обнажилась, я увидел рану во всей её красе. Центр чёрный, обугленный, края — красные, воспалённые. Вокруг вздувшиеся вены, похожие на червей.

— Держи, — я протянул Луке флягу. — Будешь поить его маленькими глотками. Не спеши, дай ему время проглотить.

Сам я взял мазь и начал аккуратно, кончиками пальцев, наносить её на рану. Алексей дёрнулся, застонал громче, но я продолжал — уверенно, не останавливаясь. Мазь проникала внутрь, шипела, дымилась, но это было нормально — так и должно было быть.

Лука поднёс флягу к губам сына и начал вливать настой. Алексей пил жадно, почти не глотая, и половина выливалась на подбородок, шею и грудь. Но какая-то часть попадала внутрь, и это было главным.

— Ещё, — сказал я, заканчивая с мазью. — И потом переверни его на бок, чтобы не захлебнулся.

Лука кивнул. Его руки больше не дрожали — появилась цель, действие, появилось то, ради чего можно было забыть о страхе.

Я вытер руки о траву, избавляясь от мази, и посмотрел на звёзды, которые начали проступать на темнеющем небе.

Одна битва закончена. Сколько их ещё будет — неизвестно.

Но пока мы живы. И это главное.

Глава 11

Могила для рыцаря была вырыта по всем правилам их родного мира, их Мирабель успела рассказать нам на ходу, пока мы выбирали место. Девушка говорила тихо, срывающимся голосом, и каждое её слово было пропитано такой скорбью, что у меня самого сжималось горло.

Мы нашли огромный, раскидистый вековой дуб, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона поднималась к небу, будто пыталась достать до самих богов. Под ним была вырыта глубокая могила. Земля оказалась мягкой и податливой от недавних дождей, или может от того, что сам лес скорбел вместе с нами.

Гроб я собрал из молодых тонких сосенок, которые росли неподалёку, и выбрал я самые лучшие. Скрепил брёвна внутренней корой луба. Получилось надёжно — не хуже, чем на гвоздях уж точно.

Положив туда рыцаря, мы бережно уложили на грудь его шлем, покрытый царапинами и вмятинами, но всё ещё блестящий на солнце. В руки вложили меч, который он сжимал даже в последние минуты, положили клинок остриём вверх, рукоятью к сердцу. А под спину подложили щит.

Мирабель всхлипнула, когда крышку гроба начали закрывать. Девушка стояла, склонив голову так низко, что её пепельные волосы скрывали лицо. Навзрыд она плакать перестала, сейчас только плечи её дрожали, и из горла вырывались тихие, сдавленные звуки.

Спустив гроб на дно могилы, мы замерли. Взгляды всех обратились к девушке, она знала его лучше всех и была с ним дольше всех, она была той, кто несла в себе память о нём и его мире.

Лука стоял, смотря себе под ноги, его руки были скрещены на груди, а пальцы с силой сжимали предплечья. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как напряглись его желваки.

Твич спал на самодельных носилках рядом с раненой Машей. Парень так же не приходил в себя, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Маша лежала неподвижно, её лицо было бледным, но спокойным.

— Твой сон... — Мирабель подняла голову, и её голос, срывающийся, дрожащий, разнёсся над поляной, когда она, наверное, впервые обратилась к рыцарю на «ты». — Твои сны будут ласкать валькирии, воин.

Она говорила нараспев, как читают древние саги, а руки её были опущены вдоль тела, пальцы сжимали подол платья, комкая ткань.

Софа обняла себя за плечи, слегка поёжившись от того, что происходило вокруг. Шляпа съехала ей на глаза, но она не поправляла её, будто хотела спрятаться за широкими полями.

Я подошёл к ней и положил руку на её плечи. Она молча прижалась головой к моей груди, закрыла глаза и шмыгнула носом. Я чувствовал, как её дыхание становится глубже, как напряжение понемногу уходит из плеч. Моя рука легла на её затылок, пальцы утонули в мягких волосах, и я просто стоял, давая ей то тепло, которое сам едва ли мог ощущать.

Лука положил ладонь себе на грудь, сжимая в пальцах что-то под одеждой. Его губы шевелились, но звука я не слышал.

— Твоя душа навеки среди звёзд и богов, — Мирабель повысила голос, и он стал громче и увереннее. — Паладин сэр Алдрик Ферро!

Она подняла взгляд к небу, где сквозь кроны деревьев пробивался свет заходящего солнца. Её руки раскинулись в разные стороны, ладони были раскрыты, будто она пыталась обнять весь мир или, наоборот, отпустить его.

— Я буду хранить память о тебе, — продолжала она, голос ее становился тверже, в нем начали пропадать дрожь и хрипота. — Твой... твой дар...

Её рука коснулась кулончика, который висел на шее. Внутрь кулона она положила камень опыта, выпавший из погибшего паладина. Я видел, как он просвечивает сквозь тонкий металл, который теперь слегка светился синеватым.

— Будет передан наследнику твоей крови, — её голос дрогнул, но она справилась. — Да благословят твой путь боги... благословят... хнык... твой путь, моя любовь...

Последние слова она произнесла почти шёпотом, и в них было столько боли, сколько и нежности. Она сжала в кулачке латунный кулон и на миг замолчала. Её глаза были закрыты, губы сжаты в тонкую полоску, и вся она казалась статуей, застывшей вне времени.

Затем она взяла жезл обеими руками и вскинула его над головой, держа вертикально, как копьё, направленное в небо.

Луч золотого света ударил с небес прямо в кристалл жезла.

Это было не похоже на обычную магию, которую я видел от Мирабель. Этот свет был ярким, ослепительным, и казалось, что сами боги протянули руку к Земле, чтобы благословить уходящего воина.

Свет рассыпался на тысячи мелких искр, которые опускались на поляну, как звёздный дождь. Они осыпали и меня, и Софу, и Луку, и лежащих раненых, и саму Мирабель. Но больше всего их оседало вокруг могилы паладина, превращаясь в мелкий золотой песок, который переливался в лучах заходящего солнца.

Песок, спускавшийся с небес словно живой, собрался вокруг могилы паладина. Он кружился, завихрялся, поднимался мелкими смерчиками и снова оседал, будто танцевал какой-то древний, сакральный танец. Он не разлетался в стороны, не смешивался с землёй — он целенаправленно собирался там, где должен был появиться саркофаг.

Софа затаила дыхание. Её глаза расширились, зрачки отражали золотой свет, и она смотрела на это чудо так, будто видела магию впервые в жизни. Её веснушки стали будто ярче в свете этих песчинок, что вызвало во мне лёгкую улыбку. В нашем мире, после прихода Системы, магия стала обыденностью, но такая чистая встречалась редко.

Я положил ладонь на волосы Софы, сам не в силах отвести взгляд от зрелища. Мои пальцы машинально гладили её голову, но я даже не замечал этого, ведь всё моё внимание было приковано к Мирабель и к тому, что происходило вокруг неё.

Девушка стояла, как статуя. Её волосы плавно развевались, как будто под водой, не подчиняясь законам физики. Платье трепыхалось, будто на сильном ветру, хотя вокруг не было даже слабого дуновения ветра. Но сама она стояла недвижимо со вскинутыми к небу руками и запрокинутой головой, глаза оставались закрытыми и жезл всё так же поднят.

На её щеках виднелись высыхающие дорожки от слёз, поблёскивающие на бледной коже. Дыхание было глубоким, размеренным, и казалось, что она уже не здесь, будто её душа улетела куда-то далеко, вслед за Алдриком.

Через минуту она опустила жезл на уровень груди, всё ещё не открывая глаз. Её руки перестали дрожать, пальцы сжимали жезл крепко и уверенно.

Песок у могилы паладина закружился сильнее, превращаясь в маленький, тугой вихрь. Он не поднимался выше колен, он просто вращался, набирая скорость, утрамбовываясь в нечто твёрдое и монолитное.

При всём при этом он не вредил ни коже, когда касался её, оставляя только лёгкое, приятное покалывание. И глаза не хотелось закрывать, наоборот, хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь.

Губы Мирабель шевелились в какой-то едва слышимой молитве. Я не разбирал слов — они были на её родном языке и наверняка, каждое из них обладало силой. Система их не переводила, значит так было нужно. Её лицо было спокойным, почти просветлённым, и боль, которая терзала её последние часы, казалось, отступила или спряталась глубоко внутрь.

Когда Мирабель открыла глаза, песок развеялся в разные стороны.

Он разлетелся лёгким облаком, оседая на траве, на деревьях и на наших плечах, и, когда он исчез, на месте могилы стоял саркофаг.

Белый мрамор, с золотыми прожилками, полированный до зеркального блеска. Небольшой, длиной метра два с половиной, не больше, но достойный такого рыцаря. На крышке была выгравирована надпись на их родном языке. Слов я не знал, но наверняка значилась как: «Здесь покоится сэр Алдрик Ферро, паладин ордена Золотого Рассвета». В изголовье герб: щит, меч и восходящее солнце. В ногах — вырезанные из мрамора цветы из их мира. Синие и красные, некоторые желтые и белые.

Мирабель вытерла каплю крови из-под носа тыльной стороной ладони, оставляя на щеке грязное развод, шагнула к саркофагу и склонила колено. Её платье распласталось по земле, и она опустилась на колени так низко, что её лоб почти коснулся каменной ступени.

Софа мягко отстранилась, когда я заглянул ей в глаза. Она выпрямилась, поправила сбившуюся шляпу и кивнула сама себе, будто принимая какое-то важное решение.

Я подошёл к саркофагу и преклонил колено. Рядом встал Лука. Ещё через минуту подошла и Софа.

Я вынул оба клинка из ножен медленно, торжественно, и упёр их в землю перед собой, скрестив рукояти. Лезвия блеснули в лучах заходящего солнца, отражая золотой свет.

Софа приложила ко лбу револьвер дулом вверх. Её глаза были закрыты, губы сжаты, и она что-то тихо шептала.

Лука упёр приклад винтовки в землю и так же склонил голову. Его лицо было непроницаемым, но на скулах играли желваки.

— Спи спокойно, — я поднял взгляд и коснулся рукой холодного, гладкого мрамора. — Быть воином — значит жить вечно.

Мирабель мягко улыбнулась мне в ответ сквозь слёзы и усталость. В этой улыбке было что-то такое, от чего у меня защипало в глазах, но я сдержался.

Софа подняла взгляд на могилу воина и тихим, почти беззвучным голосом произнесла:

— Будь в Царстве, достойном тебя...

Она так же коснулась кончиками пальцев могилы, будто боялась потревожить его покой. И посмотрела на Луку.

Он молчал некоторое время. Его лицо было каменным, неподвижным, и только пальцы, сжимающие приклад винтовки, выдавали внутреннее напряжение. Потом его тихий шёпот разнёсся над поляной, достигая каждого из нас:

— Спи спокойно...

Он коснулся могилы коротко, будто боялся обжечься, и отвёл руку.

Постояв так ещё немного, первой поднялась Мирабель. Она сделала это неуклюже, опираясь на жезл, как на посох, и её колени, наверное, затекли от долгого стояния.

Она отошла спиной вперёд на несколько шагов, не поворачиваясь к саркофагу спиной и остановилась.

— У нас был бы парад... — её голос дрожал, но она улыбнулась неуверенно и виновато. — А потом пир... Спасибо вам всем... Я... спасибо...

— Ну, парад из нас вряд ли выйдет, — я усмехнулся невесело, но искренне. — Но пир...

Софа устало улыбнулась мне в ответ. Лука кивнул коротко, решительно. Мирабель стояла, сжимая жезл обеими руками.

— Давайте уже уберёмся отсюда подальше, — я убрал клинки в ножны одним слитным движением. — Иначе пир будет, но с нюансом.

Спорить никто не стал.

Мы подняли носилки с ранеными, но Твича Лука нёс его один, отказываясь от помощи; Машу мы положили на вторые носилки, и Софа взялась за один край, я за другой. Наш путь лежал к Нижним Серьгам. Где-то в дне пути они должны были показаться — если верить указателям на дороге, которые мы изредка встречали.

На трассу мы выходили крадучись, и старались не задерживаться на открытых участках. Мало ли кто или что там может встретиться — в эти времена даже обычная дорога могла стать смертельной ловушкой.

По пути устроили привал в какой-то пещере, в которой развели небольшой костёр у входа так, чтобы дым вытягивало наружу, и поужинали всухомятку, не имея сил готовить что-то более основательное.

К утру мы отправились дальше.

Маша пришла в себя утром. Она лежала на носилках бледная, с закрытыми глазами, и я уже начал волноваться, когда она вдруг пошевелилась. Попыталась сесть, что у неё не вышло, но хрипло произнесла:

— Воды...

Лука, подбежал к ней, поднёс бурдюк ко рту. Она сделала несколько жадных, торопливых глотков, от чего вода потекла по подбородку, заливая шею и грудь.

Я открыл склянку с лекарством и протянул ей. От вкуса её лицо исказилось гримасой отвращения, но выпила всё до капли.

— С-спасибо... — только и сказала она, и её глаза закрылись снова. Она уснула почти мгновенно, и её дыхание стало ровнее и спокойнее.

Твич всё ещё пребывал в бессознательном состоянии. Рана на его груди уже не выглядела так ужасно, как вчера. Теперь хотя бы края перестали кровоточить, кожа вокруг порозовела, но рана всё ещё требовала ухода. Я каждые несколько часов менял повязку, пропитанную мазью, и проверял, нет ли признаков заражения.

— Кто-то должен остаться с ними, — сказал я, намазывая свежую мазь на грудь парня. Он дёрнулся, застонал, но не проснулся.

Я посмотрел на Луку.

— Останься. Я и Софа сходим на разведку. Посмотрим, что впереди.

Мирабель в это время тратила последние силы на магию лечения. Она сидела на корточках между носилками, её жезл светился тускло, с перебоями, и зелёные нити магии тянулись к раненым, впитываясь в их тела. На её лице была написана такая усталость, что мне стало не по себе — под глазами залегли тени, губы потрескались, из носа снова пошла кровь.

Моя алхимия и её исцеление работали в тандеме, помогая раненым. И без всего этого они бы уже давно умерли, ведь у них повреждены не только внешние части тела, но и внутренности. Я видел это по тому, как тяжело дышит Твич, как неровно, с перебоями бьётся его сердце. Лука, наверное, тоже видел.

— Простите... — Мирабель обратилась ко мне с молящим взором. Её большие серые глаза, полные слёз, смотрели на меня с надеждой. — Пожалуйста... если получится, им нужен отдых. Несколько дней.

— Ох, так и сидеть мы не можем, — Софа раздражённо махнула рукой, но тут же пожалела об этом — девушка съёжилась и втянула голову в плечи, будто её ударили.

Её палец указал в мою сторону и она попробовала оправдаться.

— За ним охота идёт, — от взгляда Софы Мирабель отвела взгляд, а голос Стрелка стал тише. — Если вы не заметили. Эти машины — они пришли за ним.

— Да... мне квест пришёл, когда мы из замка вышли, — сказала вдруг Мирабель, всё ещё не глядя на меня. — Ой, а когда я отхожу, то теряю вас, сэр Дмитрий. Система не может определить ваше местоположение. Это... это странно.

— Говорил же, — я вздохнул. — Просто Дима или Дмитрий. Ты можешь говорить нормально? Без этих «сэров» и протокольных поклонов?

Девушка покраснела, опустила голову и принялась теребить край платья, скручивая ткань в мелкие складки.

— Простите... просто... я постараюсь... — тихо пробормотала она, смотря себе под ноги.

— Кх... кха... — слабо кашлянул Твич.

Лука тут же бросился к сыну, присел на корточки, проверяя его состояние. Его руки дрожали, когда он щупал пульс парня, заглядывал ему в мутные закатившиеся глаза.

Мирабель поспешила вслед, тут же накладывая свою магию. Ей было снова тяжело, она сжимала губы в тонкую полоску, а от напряжения вздулась венка на лбу. Несмотря на головную боль, которая, наверное, разрывала ей череп изнутри, несмотря на слабость и усталость, она продолжала лечить.

Я снял с пояса бурдюк с лекарственным раствором и поднёс к губам парня. Он в полубреду сделал два маленьких, судорожных глотка, потом ещё два, и снова уснул. Дыхание его стало чуть ровнее, и напряжение в лице Луки немного спало.

— Хорошо, — кивнул я сам себе, чувствуя, что всё идёт как надо. — Пришёл в себя, значит, выкарабкается.

Я похлопал Луку по плечу — он вздрогнул, будто очнулся, и поднял на меня отсутствующий взгляд.

— Софа? — я повернулся к девушке. — Ты готова?

Она вытянулась в струнку, прижала ладонь ко лбу, как делают солдаты перед командиром, и её лицо, несмотря на усталость, озарилось озорной, почти детской улыбкой.

— Есть, командир! — её голос прозвучал звонко, и на секунду мне показалось, что всё не так уж плохо.

— Тогда отправляемся! — усмешка тронула мои губы.

Я ещё раз оглядел лагерь: Лука, склонившийся над сыном; Мирабель, шепчущая молитвы; Маша, спящая на носилках и не подающая признаков беспокойства. Всё было под контролем.

Мы оставили позади небольшой лагерь и направились к поселению. Для раненых мы устроили небольшую палатку из брезента и палок, чтобы им не мешал внезапный дождь. Внутри развесили сушёные специальные травы — они отгоняли мух и комаров, и воздух в палатке был чистым, почти стерильным.

Софа шла рядом со мной, её рука то и дело касалась моей будто нечаянно, но я чувствовал тепло, исходящее от неё, и это грело лучше любого костра. Шляпа её была надвинута на глаза, но я видел, как она улыбается краешком губ, одними глазами.

Лес вокруг нас шумел — ветер гулял по верхушкам деревьев, и листья шелестели, как живые. Где-то вдалеке кричала кукушка, наверное, считала кому-то оставшиеся годы.

Я сжал рукоять клинка и ускорил шаг. Впереди были Нижние Серьги. И, может быть, там мы найдём припасы и пополним боезапас.

Когда полянка скрылась из виду за поворотом лесной тропы, Софа задала давно мучивший её вопрос.

— Как давно мы знакомы? — спросила она, нарушая затянувшееся молчание.

Она кивнула на кулон на моей груди, который я время от времени трогал в минуты задумчивости, сам того не замечая. Её взгляд был изучающим, и она замечала каждое моё движение за последние часы.

— И что это такое? — продолжала она. — Ты тогда... ну... сидел такой, готов был застрелиться. А потом — раз, такой... и снова человеком стал.

Я заправил кулон обратно под одежду и поймал её взгляд, коснулся напоследок груди, проверяя, не выпало ли украшение, и ответил:

— Пару месяцев всего. Ты правда не помнишь деда?

Она энергично помотала головой. Одна непослушная прядь выбилась из-под шляпы, упала на лоб и закрыла глаз. Софа торопливо заправила её назад, но прядь тут же выскочила снова, и она оставила её в покое.

— Я помню... — она говорила медленно, подбирая слова. — Дед был со мной с детства. А потом, когда мама и папа...

Она запнулась. Сглотнула и приложила один кулачок к сердцу, будто пыталась унять боль, которая вдруг проснулась внутри.

— В общем, я не помню его лица и голоса, — продолжила она. — Почему я ничего не помню?

Я вздохнул, не зная, с чего начать. История была запутанной, и каждое слово могло причинить ей боль — или, наоборот, дать надежду. Я молчал минуту, за которую она, наверное, решила, что отвечать я не собираюсь, и просто шла, теребя в пальцах локон волос, упавший ей на плечо. Прядь скручивалась, распрямлялась, снова скручивалась.

— Ты спасла меня, — наконец сказал я.

Мой взгляд скользил по деревьям и по небу, где могли появиться новые анактоны или кто-то похуже. Лес был тихим и это меня настораживало.

— Система назначила награду и выдала задание, — продолжал я. — Не буду тебе рассказывать, что иначе ты не могла. Однако... знаешь, может, не так уж всё и плохо?

— Это... — Софа задумалась, её брови сошлись к переносице. — Я помню то сообщение. Оно было... я его первым прочитала...

Она пробормотала это, глядя в моё лицо, в её глазах загорелось что-то смутное, словно она стояла на пороге чего-то важного, но не могла перешагнуть.

— Мы были близки? — её голос стал тише. — Просто я не хочу, чтоб ты там... ой, ну ты не подумай там себе...

Она забавно замахала в воздухе руками, от чего её маленькие ладошки мелькали, как бабочки, а смущение залило веснушчатые щёки румянцем.

— Просто... ну... ради чего-то же я это сделала? — закончила она, опуская руки.

Моя рука непроизвольно легла на карман, где лежало её фото и та глупая визитка. Ткань куртки была мягкой, потёртой, и я чувствовал через неё хрупкую бумагу, такую важную для меня.

Софа снова заметила моё движение, её взгляд скользнул к моему карману, задержался на секунду, и отвела глаза. Она посмотрела куда-то вдаль, на просвет между деревьями, где небо было ещё светлым.

Я поднял руку, сжатую в кулак, приказывая остановиться. Она послушно замерла, как вкопанная, даже дышать перестала.

Я замер. Впереди, метрах в двадцати-тридцати, слышались чьи-то шаги и голоса.

Я насчитал минимум четверых, может, пятерых человек. Они шли не спеша, переговариваясь, и, кажется, не скрывались. Ветки трещали под ногами, кто-то кашлянул и сплюнул, кто-то засмеялся.

Стараясь не издавать ни звука, я жестами показал Софе, что слышу впереди пятерку людей.

Она присела рядом со мной и положила ладони на рукояти револьверов. Её лицо было спокойным, но глаза бегали по сторонам, оценивая варианты отхода, места для укрытия, и любые возможные пути для атаки.

Я, осторожно ступая, сместился в сторону, уводя и девушку за собой. Мы оказались за вековым дубом, который закрывал нас от приближающихся людей.

Голоса приближались. Они шли к тому месту, где мы оставили лагерь — я понял это по направлению звука и тому, как менялась их громкость. Если они продолжат в том же темпе, через двадцать минут они выйдут к Луке и раненым.

Приложив палец к губам, я указал направление, куда движутся люди. Софа проследила за моими руками и кивнула. Её пальцы сжали рукояти револьверов крепче, а взгляд стал острее

Я еще раз подумал, что при первом удобном случае сделаю ей набойки на рукояти, чтобы она всегда могла перейти в ближний бой и не бояться, что револьверы треснут при ударе. В текущем варианте они могли сломаться, и мне вообще было страшно смотреть, как она крушит анактонов, и каждый раз сердце сжималось, будто это моё оружие, а не её.

Прозвучал молодой задорный смех, который разлетелся по лесу, спугнув птиц с ближайших деревьев. Но более старший голос тут же его прервал:

— Тихо ты! Расслабились совсем уже.

Был слышен смачный подзатыльник, я чётко слышал, как ладонь шлёпнула по затылку, от чего звук разнёсся в тишине, а молодой голос тут же возмутился:

— Ай! Да че я сделал-то? Всё равно мы далеко же...

— Шорох... какой-то... — этот голос был каким-то нервным и суетливым, переходящим в шепот и обратно, как у человека, который постоянно разговаривает сам с собой и не может остановиться. — Хе-хе... пороха нет... пороха нет, а шорох есть...

Шаги вдруг замерли. Я слышал, как затихли их голоса, оценивая обстановку.

Тот самый сиплый голос произнес:

— Слежка. Вон там.

Он не указал направление, а я почему-то понял, что он говорит о нас.

Я наконец разглядел людей, выглянув из-за дерева. Сердце билось ровно, спокойно — я заглушил эмоции, оставив только холодный расчёт.

Их было пятеро. Коренастый мужчина с мощной фигурой и внимательным взглядом возглавлял отряд, уверенно держа арбалет. Рядом худощавый человек, жующий травинку и словно погружённый в собственные мысли. Высокий юноша, похожий на нервозного Твича, беспокойно оглядывается. Плотный мужчина с тяжёлым подбородком выглядит усталым, хотя оружие держит твёрдо. Женщина лет сорока движется легко и проверяет арбалет опытной рукой.

Софа взглянула на меня с вопросом в глазах и кивнула в их сторону, как бы намекая на контакт. Она ждала моего решения.

Я переместился за соседнее дерево и оценил их экипировку.

Тощий парень нёс в руках длинный посох с каким-то кристаллом наверху. Видимо, маг. Его пальцы перебирали дерево, и я видел, как кристалл иногда вспыхивал тусклым светом как бы намекая, что он готовился к бою.

Девушка и мужик рядом с ней шли с самодельными арбалетами — как и командир. На поясах у них висели самодельные мечи. И почему им всем нравятся мечи? Хотя сам-то... Я усмехнулся про себя. Но мне можно. Я же знаю, как ими пользоваться!

Я не дал себе время на рефлексию. Кивнул Софе и положил руки на рукояти клинков. В случае чего смогу выхватить их за долю секунды и отразить парочку стрел, если дело дойдёт до стрельбы.

Я вышел из-за дерева, не скрываясь, спокойным, уверенным шагом и не проявляя агрессии, но и не показывая всего дружелюбия, на которое я был способен. Командир должен был видеть, что я не враг, но и не тот, кто позволит собой командовать.

— Привет, бойцы, — обратился я к ним.

Голос мой был ровным, спокойным. Я перенёс вес на левую ногу, расслабленно заложив большие пальцы за пояс. Поза выглядела расслабленной, почти ленивой, но я мог атаковать или защититься в любой момент.

— Странный... он странный... — дерганый мужчина посмеялся себе под нос. Его смех был нервным, надтреснутым, как у человека, который давно не спал и видел такое, что другим и не снилось.

Командир глянул на него, вгляделся в меня. Его глаза сузились, пока он читал мой статус, проверял уровни, оценивал угрозу. Его брови слегка поднялись, когда он увидел мой первый уровень и одни недостатки в статусе — для обычного человека такое зрелище было как минимум непривычным.

Затем он наверняка получил задание от Системы — я видел, как его взгляд на секунду стал отсутствующим, как он пробежал глазами невидимый текст, — и поудобнее перехватил арбалет. Не наводя на меня, но явно готовясь к активным действиям.

— Так это ты, тот самый? — спросил он.

— Кто я, тот самый? — я наклонил голову набок, смотря ему в глаза. Просто вопрос. Я хотел понять, как далеко всё это может зайти.

Периферийным зрением я следил за двумя молчаливыми стрелками — девушкой и мужиком. Они начали расходиться в стороны, занимая позиции для лучшего обстрела. Арбалеты они пока не поднимали, но я видел, как пальцы скользнули к спусковым крючкам.

Софа встала рядом со мной. Её руки лежали на рукоятях револьверов, будто она готова начать стрелять или, по крайней мере, выхватить их и начать колотить рукоятями. Её дыхание было ровным, лицо спокойным, но я чувствовал её напряжение, исходившее от неё волнами.

Молодой парень провёл рукой по челке нервным движением, откидывая волосы со лба, и перехватил посох обеими руками. Кристалл наверху вспыхнул ярче.

Командир тем временем напрягся. Я видел, как сжались его мышцы и побелели костяшки на арбалете — одно мгновение и он выстрелит, стоит мне только сделать резкое движение.

Он шумно выдохнул всей грудью, разрывая затянувшуюся паузу своими словами:

— Вихор, что значит «странный»?

Тощий нервный мужчина посмотрел куда-то себе под ноги и прошептал какие-то неразборчивые, быстрые слова, его пальцы перебирали воздух, будто нащупывали что-то невидимое.

Затем вдруг неожиданно он закричал, прерываясь на хохот:

— Запрет! Путь! Ха-ха-ха!...

Он затих так же внезапно, как и начал, и с силой почесал свои спутанные волосы, а потом щёку, оставляя красные полосы.

— Сильный... слабый... — он зашептал снова, его глаза бегали из стороны в сторону. — Слабый сильный...

Командир хмуро посмотрел на товарища, в его взгляде смешались усталость и раздражение, а затем его тяжелый взгляд упал на меня и Софу. Он просчитывал и взвешивал варианты и, кажется, принял решение.

Он поднял широкую, мозолистую руку с короткими пальцами, и приказал своим людям:

— Вольно.

Он помолчал, давая им время опустить оружие. Те не спешили.

— Вольно, я сказал! — повторил он, повышая голос. — Ольха, я к тебе обращаюсь!

Девушка замерла от его голоса. Она остановилась, поправила лямку арбалета одной рукой, чтобы не болталась, и опустила оружие вниз.

— Хм, — молчаливый невысокий стрелок вдруг подал свой низкий, с хрипотцой голос, как у человека, который редко говорит, но каждое слово имеет вес. — Последний раз мы потеряли троих, когда не послушали придурка.

Командир кивнул на это без раздумий, и поднял руки, ладонями вперед, в знак примирения.

— Мы люди простые, — сказал он. — Вы зачем сюда пожаловали?

Не меняя своей позы, я ответил, всё ещё следя за каждым движением этих людей. Глаза мои перебегали с одного на другого, фиксируя малейшие изменения: вздох, движение пальцев, поворот головы.

— Припасы нужны, — сказал я. — Ты старший?

— Я, — отозвался он, повернул голову к странному тощему мужичку и тихо добавил: — Надеюсь, ты не принёс с собой проблемы, парень. Наш...

Он запнулся, не отводя глаз от странного тощего мужика и спустя пару секунд добавил:

— В общем, у нас лекари есть. Хорошие. Будете вести себя прилично — мы поможем.

Он не врал — я видел это по его тону голоса и микродвижениям лица, да и по тому, как он чуть расслабил плечи. Он доверился этому странному мужику — Вихру — и теперь принимал его видение как руководство к действию.

Я понял, что Вихор, как его назвали, каким-то образом знает куда больше, чем видит. Но по какой-то причине он вообще ни на кого из нас не смотрит прямо. Его взгляд блуждал, уходил в сторону, вверх, вниз — но мне всё ещё казалось, что видит он куда больше, чем кажется.

Софа поймала мой взгляд, когда я кивнул ей почти незаметно. Затем перевел взгляд на командира и изобразил подобие улыбки. Такой обычной, спокойной, дежурной, которая не должна была вызвать подозрений.

— Обещаю, — сказал я. — Проблемы сами меня найдут.

Тот коротко усмехнулся в бороду и уже громче добавил:

— Как и всех нас, парняга. Как и всех нас! Ха-ха!

Его смех разрядил обстановку. Молчаливые стрелки опустили арбалеты, маг перестал сжимать посох, и даже Вихор замер, не переставая шептать себе под нос. Напряжение спало не до конца, но хотя бы стало ясно, что убивать нас прямо сейчас никто не собирается.

Командир сделал шаг вперед, протягивая мне руку свою широкую, мозолистую ладонь.

Глава 12

По пути было короткое знакомство с отрядом из Нижних Серёг. Лес постепенно редел, деревья расступались, и в просветах между стволами уже угадывались очертания невысоких, приземистых построек, обнесённых стеной. Командир представился как Макар. Вихора мы уже знали. Он всё так же шёл, ссутулившись, перебирая пальцами в воздухе и тихо бормоча что-то себе под нос.

Молодой парень представился Леонидом — или просто Лёней, как его называли остальные. Он то и дело поправлял непослушную чёлку, падающую на глаза, и с любопытством разглядывал нас — особенно Софу. Его взгляд скользил по её револьверам, по выправке, и в нём чувствовалась симпатия.

Молчаливых стрелков называли Кремень и Ольха. Имена им подходили, потому как Кремень был невысоким и плотным, с каменным выражением лица, которое не менялось ни на секунду. Ольха была высокая, жилистая девушка с седыми прядями в тёмных волосах, и она казалась такой же твёрдой и несгибаемой, как и дерево, которым звалась.

Макар шёл, с осторожностью осматривая округу. Его голова поворачивалась в разные стороны, он вглядывался в лесную чащу, оценивая каждую тень и каждое дерево, за которым могла скрываться опасность.

Стрелки шли позади и держались чуть поодаль, будто ожидая от меня и Софы каких-то опасных действий. Их арбалеты были опущены, но пальцы лежали на спусковых крючках. В этом мире доверие было роскошью, которую не каждый мог себе позволить.

Мои руки лежали на поясе, большие пальцы я заткнул за него неподалёку от клинков, чтобы в любой момент можно было выхватить оружие.

Пока мы шли, я считал каждого из пятёрки. Опытные, судя по тому, как двигались и оценивали пространство. Выглядят опасно, но наверняка привыкли к размеренной и тихой охоте на монстров или редких тварей, что водятся в этих лесах. А с людьми встречаются редко — это чувствовалось в том, как они напрягались, когда я смотрел на них в упор.

Вихор что-то постоянно бормотал себе под нос. Иногда он посмеивался, будто услышал какую-то шутку, понятную только ему. Иногда что-то шептал так тихо, что даже мой обострённый слух не мог разобрать слов.

— Так значит... — Макар нарушил затянувшуюся тишину.

Он преувеличенно бодро похлопал себя по карманам, вынул мятый окурок, поджёг его зажигалкой и затянулся. Дым поплыл вверх, смешиваясь с лесным воздухом, и Макар, прищурившись, глядел на нас сквозь сизую пелену.

— Так значит, это... — он обернулся к парню, который шёл чуть позади. — Лёня! Опять ворон считаешь?

Леонид, который в этот момент снимал Вихора на смартфон, быстро спрятал устройство в карман. Его лицо вытянулось, глаза расширились, и он чуть не крикнул:

— Да че я-то опять? Всё ж норм! Ты гляди, просто опять он...

Лёня с робкой улыбкой кивнул на Вихора и бросил короткий взгляд на Софу. В этом взгляде было любопытство и, кажется, лёгкая робость.

Софа не ответила на его взгляд. Она предпочитала держаться поближе ко мне, а её плечо почти касалось моего, и я чувствовал тепло, исходящее от её тела. Её руки так же покоились на рукоятях револьверов, пальцы сжимали деревянные накладки. И плевать, что патронов там нет — видимо, это её успокаивало и давало чувство защищённости.

— Хе-хе-хе... — вдруг засмеялся Вихор, рассматривая пролетающих птиц.

Стайка воробьёв кружила над поляной, перепархивая с ветки на ветку, и Вихор следил за ними с какой-то детской, почти безумной радостью.

— Шёпот... — бормотал он, продолжая с силой чесать свои спутанные, грязные волосы. — Шёпот... тихо шепчет...

— А ну цыц! — прикрикнул Макар, и его резкий голос разнёсся над поляной.

Вихор замер на секунду, потом снова зашептал, но уже тише, однако не замолчал полностью.

Макар затянулся ещё раз до хрипа, и отрывисто кашлянул.

— Кхм... — он прочистил горло. — В общем, это... мы готовы поторговать. С вас опыт. Ну, а с нас то, что попросите. Лекарства там, мыло... патроны.

Я на это кивнул, не удивившись его предложению. В этом мире выживания торговля была единственным способом что-то получить, не рискуя жизнью. Деньги обесценились, а опыт и ресурсы стали новой валютой.

— Конечно, мы готовы заплатить за вход и компоненты, — Софа заглянула мне в глаза, смотря пристально и с намёком.

Её взгляд был красноречивее любых слов. Напоминать мне было не надо, я и сам знал, что нам нужно: еда, лекарства, материалы для гранат и патронов. Но я улыбнулся ей одними глазами, и добавил:

— И если у вас есть мастерская, я заплачу за пользование. И лекарств мы бы купили.

Макар удовлетворённо кивнул, радуясь, что не пришлось выторговывать ничего, и что мы не стали спорить. Затянувшись ещё раз, он затушил её о подошву ботинка и спрятал окурок в карман, не бросая на землю. А когда впереди показался город, он махнул рукой в сторону приближающегося поселения.

— Тогда добро пожаловать, — сказал он. — Но учтите, у нас строгие правила! Девок не лапать на улице. К прохожим не цепляться. За драку кинем в карцер и штраф назначим. Люди у нас добрые, но могут и... ясно вам?

Я спокойно выслушал требования и снова не удивился. Так и должно быть в любом сообществе, которое хочет выжить, нужны правила. Иначе хаос поглотит всех.

— Принимается, — спокойно ответил я.

Софа коснулась моей руки и заглянула мне в глаза ещё раз. В её взгляде читалась тревога — она переживала за оставленных позади товарищей.

Я наклонился к ней, чуть сгибаясь, чтобы слышать её шёпот.

— Ди-и-им? — прошептала она. — Может, вернёмся, а? Вдруг задержимся?

— Сначала осмотримся, — так же тихо ответил я, поворачивая голову, чтобы говорить прямо ей в ухо. — Не переживай. Я не забыл о них.

Я улыбнулся ей ободряюще и погладил по плечу, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из её мышц. Самого же слегка кольнула Интуиция, словно всё же стоит чего-то опасаться.

— Вы чего там воркуете? — с усмешкой спросил Лёня, поправляя непослушную чёлку. — Кстати, у нас целитель...

— Сами увидят, Лёнь, — мягко перебил его Макар, сверкнув глазами.

В его взгляде не было злобы — скорее предостережение. Командир не любил пустой болтовни, особенно, когда его люди выдают лишнюю информацию чужакам. Это было правилом выживания — меньше знаешь, крепче спишь.

Стрелки позади меня резко отвернули взгляды, когда я обернулся. Я заметил, что они смотрели мне в спину и следили за каждым моим движением. Кремень и Ольха не доверяли мне. И я тоже их понимал.

Поселение в Нижних Серьгах расположилось в здании их автовокзала.

Большое, прямоугольное, с высокими потолками и широкими окнами, которые сейчас были заложены мешками с песком и железными листами. Рядом стоял полуразрушенный кирпичный храм, с облупившимися куполами и выбитыми окнами. Теперь он использовался как госпиталь, это я понял по медикам и раненым, собравшимся у входа

Посёлок вне стен был, как и все другие поселения. Кругом были разрушенные и разграбленные дома с выбитыми окнами и провалившимися крышами, взрыхлённый асфальт, сломанные столбы с болтающимися проводами и прочие прелести апокалиптической картины мира. Война и Система не пощадили это место.

Стены их маленькой крепости были метров пять, не меньше. Толстые, сложенные из бетонных блоков и усиленные металлическими листами. По поверхности стен слабо светились руны. Защитный контур, сделанный с помощью всё той же Системы.

Нас провели внутрь. У ворот дежурили двое охранников с автоматами и мечами на поясах. Они окинули нас оценивающими взглядами, и один из них заявил:

— Плата за вход. Тысяча опыта с носа.

Я отдал камень номиналом две тысячи, заплатив за себя и Софу. Охранник взял камень, повертел в руках, проверяя подлинность, и кивнул.

— Проходите. Оружие можно сдать вот здесь.

Один из охранников окинул Софу сальным взглядом, пока та складывала револьверы в специальных ящик для хранения. Его глаза нагло скользили по фигуре, задерживались на тех местах, где задерживаться не стоило.

Софа сжала рукоять револьвера и сквозь зубы, холодно и резко, сказала:

— Будешь так пялиться, отстрелю тебе... чего-нибудь.

Мужик не испугался, наоборот, он улыбнулся шире, оголяя жёлтые, неровные зубы. Но под взглядом Макара он быстро отвёл глаза и сделал вид, что занят проверкой.

Макар лишь хмыкнул на то, что мы даже не торговались и не возмущались, видимо, он привык к другим гостям, которые пытались сбить цену угрозами и дипломатией. Он перевёл тему, махнув рукой в сторону построек:

— Эта оплата за сутки пребывания, — пояснил он, указывая на здания. — А если хотите переночевать или помыться — оплата отдельная. Вот тут столовая, тут выпить можно, — он кивнул на приземистое здание с вывеской «Бар», — а вон там мастерская.

Он обернулся, показав на двухэтажное кирпичное здание с широкими воротами.

— А, и конечно, в госпитале тоже платно, — он ухмыльнулся широко, а в его глазах блеснул жадный хозяйский огонёк. — Денег же нет, а выживать надо. Верно?

Я молча кивнул, оценивая в целом обстановку.

Люди тут, как и везде, делились на мирных и боевых. Мирные сидели у домов, чинили одежду, готовили еду, торговали на маленьком рынке, развёрнутом прямо на площади. Боевые мужчины и женщины в броне, с оружием, они ходили по улицам, обсуждали что-то, спорили или смеялись. Оружие им позволялось носить с собой. Понятно тоже, доверия не было только чужакам. Всё, как и везде.

В целом люди были сыты и довольны. Я не видел голодных взглядов и не слышал жалоб на еду. Бойцы, стрелки и маги были хорошо снаряжены, оружие было качественным и ухоженным. Было видно, что распределение здесь равномерное и никого не оставляют в обиде.

— Ну как? Нравится? — Макар смело хлопнул меня по плечу, надеясь ударом руки пошатнуть мою стойку.

Рука у него была тяжёлой, но я остался на месте, даже не покачнувшись. Посмотрел на него и кивнул:

— Всё хорошо. Где тебя найти потом?

— Да вон там, видишь? — его рука вытянулась по направлению крепкого здания с надписью «Штаб», выведенной крупными буквами на вывеске из досок. — Там все старшие. Могу показать что да как. Возьму недорого.

— Обойдусь, — мой голос был спокойным, но я дал понять, что осмотримся мы сами, без провожатых.

— Ну как знаешь... — он хотел ещё раз хлопнуть меня по плечу, чтобы показать свою силу, но я шагнул к нему поближе, сократив дистанцию.

Он слегка отшатнулся, едва не упав. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением. Я изобразил дружескую улыбку и хлопнул по плечу его сам. Он слегка пошатнулся, потер плечо, и в его взгляде появилось признание силы.

Я взял Софу за руку и направился к мастерским. Девушка потянула меня к душевым, и её голос стал чуть капризным и просящим:

— Ди-и-им, я вся... ой, то есть... давай ты меня покараулишь? Я боюсь идти туда одна...

Я взглянул ей в глаза. Что на неё нашло? Она так умело сражалась с теми анактонами и уверенно держалась в бою, и наверняка она сильнее большинства местных бойцов. А уж когда у неё будут патроны, так ей среди местных вообще равных не будет. Но страх оставался страхом.

Я вздохнул всей грудью и отправился вместе с ней к душевым.

Помыться я хотел и сам, а то за время этих всех приключений от меня чем только не пахло, и этот запах начинал меня раздражать. Заплатив на входе сотню опыта за нас двоих полной женщина с усталым лицом, мы хотели пройти внутрь. Тётка кивнула на двери, предлагая нам ещё за двести опыта мыло и мочалки.

Я ещё раз подумал, что забыл сделать своё мыло с травами, маслами и нужными добавками. Но выбора не было, поэтому я просто заплатил.

Довольная девушка ушла в женскую часть душевых, а я — в мужскую.

Народу тут было немного, всего несколько человек, не больше. Мужики мылись молча, не глядя друг на друга. Я сложил вещи в ящик, наспех вымылся, стараясь не тратить лишнего времени, и вышел.

В тамбуре было прохладно и неприятно пахло сыростью и хлоркой. Я прислонился к стене, скрестил руки на груди и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам.

Через пару минут Интуиция вновь напомнила о себе лёгким, тревожным покалыванием в затылке. Как будто кто-то невидимый провёл холодным пальцем по позвоночнику, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Я прислушался, приложив ухо к двери в женскую душеву. Внутри, сквозь шум воды, пробивались слабые смешки и тревожный голос Софы. Я не мог разобрать слов, но её страх исходил от неё волнами, даже сквозь бетонные стены.

— ...Нет! Я вас всех!.. — донёсся её резкий, напуганный голос, и с ним смешивались грубые мужские, с интонациями, от которых кровь стыла в жилах.

Один из них был наглым и слишком ласковым, похоже, этот голос принадлежал охраннику, который пялился на неё у входа. Я узнал его тембр и манеру растягивать слова на приторные нотки.

— Не бойся, иди к нам, — услышал я его голос, он звучал так, будто он уговаривал испуганного зверька выйти из норы.

Не дожидаясь развязки, когда ситуация выйдет из-под контроля и станет слишком поздно, я развернулся и с силой пнул дверь ногой. Удар пришёлся прямо в замок.

Дверь прогнулась внутрь с противным, визжащим скрежетом, сорвалась с петель и рухнула на кафельный пол, подняв облако пыли и известковой крошки. Я переступил через неё и пробежал по скользкому, мокрому полу.

Вода разлилась по кафелю тонким слоем, мда, убирали тут не часто. Мои ботинки скользили, грозя потерять сцепление, но я сохранил равновесие, распределив вес на широко расставленные ноги, и увидел то, что и представлял.

Трое мужиков. Тот самый охранник, стоял ближе всех, его руки были расправлены в стороны, он преграждал девушке путь к выходу. Один коренастый, с бритой головой, и тощий, с жидкими волосами, зачёсанными на лысину. Эти двое заходили с флангов, сужая кольцо.

Ссутулившись от страха, Софа прижалась спиной к холодному кафелю стены, отчаянно удерживая крохотное тонкое полотенце, едва прикрывающее её грудь. Её огромные, полные ужаса глаза метались между мужчинами, отчаянно выискивая путь к спасению... Ища меня.

Если тут и были другие женщины, они выбежали, оставив всё как есть. Я видел распахнутую дверь в женскую раздевалку, валяющиеся на полу мыло и мочалки, опрокинутую скамейку, явные следы паники.

— Че? — один из мужиков с бритой головой повернулся на звук. — Какого?..

Кровь прилила к моим вискам, пульсируя и стуча, пытаясь заглушить яростные мысли, которые роились в голове осиновым гнездом. Я оставил только злость, не позволил ей захлестнуть меня и потерять рассудок. Ясность мысли выручала и здесь, но больше, конечно, работал мой опыт тысяч боёв. Я знал, как использовать гнев, не становясь его рабом.

— Дима! — выкрикнула Софа, увидев меня.

Она чуть не выронила полотенце, от чего ткань скользнула, чуть не обнажив грудь, но она вовремя подхватила его, прижала, отчаянно пытаясь скрыться за этой бесполезной тканью. В её глазах плескался ужас и паника, руки дрожали от страха, и эту дрожь она не могла контролировать.

— Давайте быстрее! — тот наглый рявкнул своим друзьям, не оборачиваясь. Его взгляд был прикован к Софе, он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние.

В это время я уже бежал к ним в низкой стойке. Рюкзак я бросил у входа, зная, что сейчас важнее скорость и мобильность.

В руках я держал своё полотенце. Им я и буду драться. Случалось раньше, что драться приходилось на льду или другой скользкой поверхности, где нет твёрдой опоры. Я знал, как даже в таких условиях использовать любые подручные средства для защиты и нападения.

Один мужик занёс ногу для удара пяткой сверху. Его армейский ботинок взметнулся в воздух, целя мне в голову.

Я сместился в сторону, уходя с линии атаки, и зацепил его за лодыжку своим полотенцем. Ткань натянулась, обвила ногу, и я резко дёрнул.

Он потерял равновесие, замахал руками, пытаясь удержаться, но не смог, и рухнул на спину с глухим, смачным шлепком, ударившись головой об кафель.

Пока он падал, я выпрямился и зацепил за шею тощего. Полотенце обвило его горло, я рванул его на себя и, используя инерцию его собственного тела, сделал бросок через спину.

Он взлетел в воздух, перевернулся и врезался в стену с такой силой, что кафель треснул, а из его рта вырвался сдавленный, булькающий хрип.

Я не останавливался. Скользящий шаг, почти как на коньках, и тот самый наглый охранник уже поворачивался ко мне, реагируя на шум, но моя нога взметнулась вверх и в сторону, ломая ему колено. Хруст разнёсся по душевой, заглушая шум воды.

Он заорал, но я не дал ему договорить. Мой локоть врезался ему в шею, чуть ниже челюсти, перекрывая дыхание и сознание одновременно. Он рухнул, как мешок с говном, лицом вниз, я не стал смягчать его падение.

В этот момент летящий мужик сполз вниз, оставляя на треснутом кафеле кровавый след.

— Д-Ди... — из глаз Софы начали литься слёзы, они катились по щекам, смешиваясь с водой из душа, но я просто молча её прижал к себе.

Мои руки обвили её плечи, притягивая к себе, закрывая от всего мира. Она была мокрой, дрожащей, и я чувствовал, как её сердце колотится где-то у самого горла.

— Тише, — прошептал я, поглаживая её по спине. — Всё хорошо. Я рядом. Всё хорошо.

Я повторял это снова и снова монотонно, как молитву, пока она не успокоилась, а её плечи перестали вздрагивать. Она успокоилась довольно быстро, наконец поверив, что всё плохое позади. В этот момент мыслями я вернулся к Маше. Тогда, в первый день, она была в плену у гоблинов. Никому не пожелаешь того, что может пережить у них женщина. И я рад, что успел в этот раз.

— Пойдём, — сказал я, отстраняясь и оглядываясь на дверь. — Придётся уходить, а то скажут, что это мы виноваты.

— Они... — Софа шмыгнула носом, отстраняясь и уже не так яростно стараясь прикрыться. — Они сказали, что если мы останемся...

— Нет, Соф, — я положил руки на её щёки и заглянул ей в глаза. — Мы не останемся. Слышишь? Мы уходим прямо сейчас.

Она чуть приоткрыла рот, не отрывая от меня взгляда. Её губы дрожали, но она кивнула. Позади послышался хруст кафеля и тяжелые шаги. Пока утешал Софу, совсем забыл следить за обстановкой. Вот поэтому я и не люблю утешать людей! Я просто теряюсь!

— Ой батюшки! — вздохнула тетушка, которая принимала оплату на входе.

Она стояла в дверях душевой, прижимая руки к щекам, и с ужасом смотрела на лежащих мужчин и треснутый кафель, и сломанную дверь.

— Что ж вы... ох-ох-ох... — она запричитала, качая головой. — Я всё доложу!

Она гневно погрозила пальцем, глядя на лежащих мужчин, будто они были невинными жертвами, а не теми, кто пытался надругаться над девушкой.

Я огляделся, как бы показывая взглядом, что разрухи никакой нет, кроме выбитой двери. Всё остальное было цело — даже кафель, на котором валялись мужики, не пострадал. Ну почти, там чуток же всего.

— Так, стоп! — я поднял руку. — Они...

— Нет, я всё видела! — перебила меня тётушка, её голос стал визгливым и истеричным. — Я всё доложу! Вас посадят!

Она развернулась и, придерживая подол юбки, скрылась из виду, быстро перебирая короткими ногами.

Я посмотрел на слегка разочарованную Софу, которая стояла, кусая губу, и в её глазах читалась обречённость. Я тоже что-то такое почувствовал и просто кивнул на выход.

— Паршиво... — я вздохнул. — Пошли. Ты успела хотя бы помыться?

— Успела... — немного растерянно ответила она и тут же торопливо добавила, будто боялась, что я подумаю что-то не то: — Ой, Дима! А что делать?

Я отвернулся, не глядя, как она одевается, привычно закинул рюкзак на спину.

— Че делать, че делать... — я усмехнулся, вспоминая старую присказку. — Муравью...

— Что? — не поняла она, натягивая рубашку.

— Говорю, в темпе вальса и на выход.

На улице нас уже поджидал отряд охраны из десятка бойцов, выстроенных полукругом у выхода в душевые. У всех в руках самодельные арбалеты, а вот стрелы у них почему-то были простые, без кристаллических наконечников. У нас уже давно были кристаллические, усиленные алхимией, которые пробивали даже толстую шкуру монстров.

Макар стоял во главе. Он лениво затянулся и окинул нас скучающим, почти равнодушным взором.

— Эх... — он выпустил дым через нос и покачал головой. — Мы к вам добром, а вы...

Он повернулся к своим, коротко кивнул в нашу сторону едва заметно и приказал:

— Этого на допрос, а её ко мне в кабинет.

И только он повернулся, демонстративно показывая, что мы не представляем для него угрозы, отряд шагнул в нашу сторону. Арбалеты поднялись, нацеливаясь нам в грудь.

Из душевой вышли те трое бедолаг. Они шатались, держась за ушибленные места и поддерживали друг друга. Бритый мужик тёр затылок, тощий прижимал руку к груди, а охранник хромал, опираясь на товарища, и его лицо было перекошено от боли и злости.

Софа подняла свои маленькие кулачки, готовая атаковать даже без оружия. Она встала рядом со мной плечом к плечу.

— Мы уходим, а вы расступаетесь, — спокойно произнёс я, перенеся вес на левую ногу и скрестив руки на груди.

Губы Макара растягивались в кривой неприятной улыбке, да и холодные глаза отражали совсем не дружелюбие.

— Вы нарушили наш закон, — сказал он. — Можете этого слегка поломать...

Он сделал пару шагов назад, чтобы было лучше наблюдать за тем, что произойдёт. Его люди переглянулись, переступая с ноги на ногу.

Народ вокруг начал собираться, мирные жители выходили из домов, с интересом наблюдая за развитием событий. Женщины шептались, прикрывая рты ладонями, мужчины хмурились, сжимая кулаки. На нас, как на чужаков, они смотрели с враждебностью.

Несколько местных среди боевых команд тоже начали приближаться, готовясь помочь своим. Они выходили из толпы, вставали рядом с отрядом Макара, и их лица были серьёзными и решительными.

Вихор вдалеке сидел на корточках, обхватив голову руками. Он заходился в истеричном, надтреснутом хохоте, хотя по его лицу текли слёзы.

Я отступил на шаг. Встал перед Софой и закрыл её своим телом, готовый принять любой удар на себя. Упер взгляд в Макара, не мигая и не отводя глаз.

— Я тебя предупреждаю, — мой голос опустился до низкого, опасного шёпота.

Внутри, где-то у сердца, начал растекаться тот самый тягучий холодок, который появлялся, когда просыпалась моя вторая сущность. В голосе начал пробиваться клокочущий, гортанный рык, он рвался наружу, пугая даже меня самого.

— Лучше дай нам уйти.

Взгляды окружающих изменились. Люди смотрели на меня уже не так уверенно, кто-то попятился, кто-то опустил арбалет.

Я провёл языком по зубам и ощутил, что зубы слегка заострились, а клыки немного вытянулись. Не сильно заметно для постороннего, но наверняка мои глазёнки опять засветились мертвенно-зелёным светом, который я видел в отражении зеркал замка.

И как бы то ни было, я понимал: случайная стрела заденет Софу. Слишком много стрелков и слишком мало пространства для манёвра. Плевать на мои ранения, я их переживу. Но если ранят её...

Сверху начал накрапывать мерзкий, моросящий дождь, он заставлял опустить голову пониже и щурить глаза. Капли барабанили по шляпе Софы, стекали по её плечам и куртке.

Макар ответил мне суровым взглядом, переводя его на трёх неудачников, которые попытались напасть на Софу. Его лицо было непроницаемым, и он произнёс так, что чувствовался металл в каждой ноте:

— Ты пойдёшь в карцер. Её на допрос...

— Если тронешь её, — в моём голосе начал прорываться рык, который я уже не контролировал.

Когти, выросшие на пальцах, царапали ладони, и я чувствовал, как кровь сочится из ранок, капая на землю.

— Я распотрошу тебя и каждого, кто...

— Дима... — тихий голос Софы вернул мне немного рассудка. — Успокойся...

Её тёплая, мягкая рука легла на мою, она сжала мои пальцы, заставляя разжать кулаки. Мои руки сжимались и разжимались, и я чувствовал, как когти медленно, нехотя втягиваются обратно.

Софа заглянула мне в глаза, слабо улыбнулась, так что это тепло могло растопить даже самый толстый лёд.

— Всё хорошо... — сказала она. — Я просто... может, они просто защищаются...

Её голос и этот взгляд, эта россыпь золотых точек на бледной коже... всё это вернуло мне немного тепла. Я почувствовал, как оно растеклось у сердца, возвращая контроль и человечность.

Я тронул подвеску, вспоминая все её улыбки, какие видел. На фотографии, в посёлке, в бою, когда она стреляла, не заботясь о своей безопасности. Вспомнил звук её голоса, её смех, её «ой» и «ах», которые стали такими родными за эти месяцы.

Я вздохнул, чувствуя, как рык стихает, заменяясь моим привычным дыханием и голосом.

— Будь осторожна, Соф, — шепнул я ей почти беззвучно.

Она положила ладонь мне на грудь, где билось сердце, и улыбнулась. Улыбнулась так, что у меня защипало в глазах.

Меня увели в карцер.

Двое охранников взяли меня под локти и повели через весь посёлок. Люди расступались перед нами, не решаясь смотреть в мою сторону. Софу увели в другую сторону — я видел, как она обернулась, а её губы беззвучно прошептали: «Я справлюсь».

Мой рюкзак забрали и наверняка распотрошат его и вытащат всё, что я успел насобирать. На это плевать. Всё это можно восстановить и можно сделать заново.

Карцер оказался маленькой, тесной камерой метра два на два. Стены из бетонных блоков, пол земляной, пахнет сыростью и плесенью. В углу ржавое ведро, на стене одинокий ражвый крюк, на который, наверное, вешали одежду, ага.

Охрана заперла дверь на тяжелый засов и ушла, оставив меня в темноте.

Сидеть и ждать я просто так не собирался.

Я присел на корточки, осматривая камеру в тусклом свете, который просачивался через щель под дверью. Вот тут гвоздь выпирает, пусть ржавый, но мне хватит. А вот тут в углу доски слабые, они подгнили от сырости и почти не держались.

Гвоздь поддался с противным, скрипящим звуком. И я начал ослаблять механизм двери. Петель не было видно, но засов крепился к косяку двумя болтами, вот их-то и можно было открутить, если работать осторожно.

Я работал медленно, останавливаясь при каждом шорохе снаружи. Сегодня ночью мы выйдем. Я найду Софу, заберу её, и мы уйдём из этого проклятого места.

И плевать, если кто-то будет не согласен.

Глава 13

Макар провел Софу в свой кабинет, по пути рассуждая о всякой ерунде. Он говорил о погоде, о ценах на рынке, о том, как трудно стало добывать чистую воду, только вот всё это были пустые, ничего не значащие слова, которыми он будто пытался отвлечь ее от случившегося. Голос его был мягким, почти дружеским, но в нём сквозило что-то липкое и неприятное.

— Ты... девушка красивая, — сказал он с кривоватой полуулыбкой на лице, которая не отражалась в глазах. — Да и новая, считай. Ну, не сдержались парни. Зачем же всё это было разводить?

Он развёл руками, изображая недоумение, будто те трое не пытались надругаться над ней, а просто неудачно пошутили или погорячились.

— Что? — Софа начала было возмущаться, поднимаясь по лестнице за Макаром. Её голос дрожал от несправедливости, что этот человек обесценивал то, что с ней произошло. — Да они там...

Но Макар мягко её перебил, не повышая голоса, но и не давая ей договорить:

— Ну пошутили неудачно. И что теперь? М?

Его интонация была снисходительной и покровительственной, такой вот, почти отеческой. Он обернулся у кабинета, оценивающе смотря ей в глаза сверху вниз.

Пальцы Софы нервно сжали край куртки, и из промокшей ткани выступили капли воды, скатываясь на пол. Она открыла рот, она хотела что-то произнести, ведь услышанное ей казалось слишком колким и ранящим. Макар снова опередил её.

— Прошу, проходи, — он открыл дверь в свой кабинет, пропуская девушку первой.

Она крепко сжала кулачки и шагнула через порог, чуть ли не физически ощущая его жадный взгляд, скользящий по её фигуре. Он будто нарочно задерживался на её талии и бёдрах, не скрывая своего жадного липкого желания.

Лицо девушки почти что само превратилось в гримасу отвращения, но мужчина снова перехватил инициативу.

Дверь мягко закрылась за ними с мякгим щелчком замка, который показался Софе слишком громким.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил Макар, проходя в кабинет.

Наконец Софа вдохнула глубоко, задержала дыхание на секунду, выдохнула, и чуть ли не выкрикнула, выбрасывая наружу всё, что накопилось:

— Хватит! Эти трое...

— Я понимаю, — снова перебил её Макар, кивая с таким видом, будто знал всё наперёд. — И поэтому...

— Нет! — она почти закричала, возвышая голос. — Я не договорила! Хватит говорить вместо меня!

Мужчина замер на секунду. Его глаза расширились от такого напора, явно непривычному. Потом он улыбнулся так же маслянисто, и молча достал красивый стеклянный графин, в котором плескалась благородная янтарная жидкость.

Девушка наконец убедилась, что её слушают, и продолжила, стараясь говорить спокойнее, хотя внутри всё кипело:

— Это нормально по-твоему, когда в женскую душевую заходят три... каких-то мужика?

Макар аккуратно и спокойно налил в два стакана, наслаждаясь процессом, молча протянул один девушке. Сам сделал глоток из своего, давая ей время и пространство.

Софа грубо отмахнулась от стакана, который он ей протягивал. Брызги упали на стол и бумаги, пара капель даже упала на его рукав, но мужчина даже не поморщился. Она тяжело рухнула на стул, будто её разом лишили сил, и раздражённо отфыркнула выбившуюся прядь волос с лица. Волосы, ещё влажные после душа, прилипли к щеке, и она убрала их за ухо нервным движением.

— Не нормально... — вздохнул Макар, ставя свой стакан на стол. — Послушай. Ну сейчас люди успокоятся, и вас спокойно отпустят. А ты лучше...

Он сел на край стола прямо перед ней, так, что его колено почти касалось её ноги, и мягко кашлянул, привлекая внимание.

— Кхм... расскажи о своём... друге? Вы ведь друзья?

Девушка инстинктивно попыталась отодвинуться, сидя в кресле. Но кресло стояло у стены, и отодвинуться было некуда. Но она лишь слегка прижалась спиной к креслу, да едва заметно втянула шею в плечи.

Придав голосу уверенности, насколько это вообще было возможно в её положении, она ответила, глядя ему прямо в глаза:

— Тебе-то какое дело?

Макар чему-то улыбнулся, сделал глоток из стакана и пододвинул второй стакан поближе к ней.

— Я не обижу, — голос его стал вкрадчивым, почти нежным. — И вообще, больше тебя никто не посмеет обидеть, я обещаю и лично прослежу за этим. Если хочешь, эти трое принесут тебе извинения при всех. Скажут, что были неправы.

Софа слегка нахмурилась. Её губы невольно сжались чуть плотнее, пытаясь удержать внутри внезапно вспыхнувшую искру недовольства.

— Я не хочу их видеть, — сказала она твёрдо, не давая ему снова перебить. — Где Дима? У нас есть дела... Я хочу уйти.

Чтобы скрыть напряжение в пальцах, она скрестила руки на груди, смотря исподлобья на Макара. Её взгляд был тяжёлым и полным скрытой угрозы.

Он скользнул взглядом по её лицу, и его губы сами собой расплылись в маслянистой ухмылке.

— Чего же ты упрямишься? — спросил он, растягивая слова. — Здесь безопасно. Еды в достатке. Зачем тебе идти с этим... он же... — он усмехнулся, качнул головой, — хе-хе, всего лишь первый уровень.

— Хватит, — Софа поднялась со стула, не дожидаясь, когда он договорит. — Я ухожу... Мы уходим! Ясно тебе?!

Под самодовольным взглядом Макара она направилась к двери. А он сидел на краю стола, сложив руки на груди, и улыбался каким-то своим мыслям.

Она ожидала, что дверь будет заперта, или что он вскочит и схватит её за руку. В последнюю секунду она ждала, что дверь останется закрытой, что она глупая и наивная попала в ловушку.

Но нет. Дверь открылась свободно, без сопротивления. Дерево скрипнуло, и из коридора хлынул свежий воздух.

Ступеньки гулко отдавались под её ногами. Софа выбежала вниз по лестнице и оказалась на людной улице.

Дождь уже бил более крупными каплями по полям её шляпы, скатываясь на плечи. Вода была холодной, но девушка даже не замечала этого, ведь всё её внимание было приковано к зданию, куда увели Диму.

Крепкое и защищённое, оно стояло в конце улицы, сложенное из серого камня, а стены были обиты металлическими вставками. У входа стояли несколько мужиков с арбалетами на плечах и скучающими лицами.

Тот странный сумасшедший мужчина сидел неподалёку на лавочке, подставив лицо дождю. Он судорожно перебирал в тонких, дрожащих пальцах какую-то верёвочку. Его губы шевелились, и он то и дело вздрагивал всем телом, будто от холода.

Когда он заметил Софу, быстро вскочил, подбежал к ней, двигаясь каким-то странным, неестественным бегом. Его взгляд бешено блуждал по постройкам и проходящим мимо людям и ни на ком не задерживался.

Софа хотела было сделать шаг назад, не зная, чего ожидать от безумца. Её рука инстинктивно потянулась к револьверу — но его не было, оружие забрали ещё у входа.

Однако Вихор не нападал. Он схватил её за руку и, показывая на выход, быстро прошептал. Его слова были едва различимы, они вылетали изо рта обрывками, перемежаясь с хрипами и вздохами:

— Завтра! Завтра снова! Пауки...

Он с силой потер лицо, будто пытался стереть с него что-то невидимое. Ударил себя по голове несколько раз и, уже уходя, продолжал шептать, не оборачиваясь:

— Лица... лица... холодно...

Софа обернулась, провожая его взглядом. Люди вокруг продолжали заниматься своими привычными делами. Кто-то нёс воду, кто-то чинил забор, кто-то просто стоял и курил. На Вихора если кто и обратил внимание, то не более чем на забаву. Он был местным дурачком, и никто не воспринимал его слова всерьёз.

Софа поёжилась от странного предчувствия, которое закралось в душу. Попытавшись натянуть куртку пониже, она направилась к зданию тюрьмы.

— Вход только по пропускам, — поднял руку мужик с квадратной челюстью и телячьим взглядом.

Его голос был ленивым и равнодушным, кажется, он уже устал повторять эту фразу сотни раз.

— Знаю, — Софа старалась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Я забираю своего друга, и мы уходим.

— Не положено... — так же лениво протянул мужик, даже не почесавшись.

Стоящий рядом толстяк, причмокнул губами и высоким, почти гнусавым голосом проблеял:

— А ты ведь та новенькая? Он тут у нас дня три просидит... Может, выпьем вечером?

Он коротко хохотнул, его живот заколыхался, и он похлопал себя по боку, будто мысленно уже угощал себя чем-то вкусным.

«На них так спокойная жизнь действует?» — подумала Софа, отворачиваясь от них. Она чувствовала, как в ней закипает злость, но понимала, что сейчас не время для скандала.

Она молча направилась к штабу, где сидел Макар, надеясь всё-таки договориться по-хорошему. «Кто знает, на что способен Дима, пока за ним никто не смотрит», — продолжала она размышлять, перебирая варианты. Может, он уже выбрался сам и всё не так плохо, как кажется.

Макар сидел за своим столом, наслаждаясь напитком из стакана. Его лицо раскраснелось, глаза слегка заволокло, а язык стал заплетающимся, когда он произносил слова.

Он увидел Софу и его губы растянулись в пьяной, дебильной улыбке.

— О... Добро пжаловать обратно, — он икнул, прикрыв рот кулаком. — Ну как?

Софа сжала губы в тонкую, бледную полоску и отвела взгляд от Макара, предпочитая разглядывать шкаф с книгами. Они были единственными, кто не смотрел на неё с этим липким вожделением.

— Мне нужен... пропуск, — сказала она, не глядя на него. — Дай его... пожалуйста.

Она чувствовала, как пальцы судорожно сжимаются, пытаясь удержать голос внутри, подальше от чужих глаз и собственных слабостей. Софа сжала край куртки, начиная перебирать её в своих пальцах, надеясь, что не придется унижаться снова.

Макар поднялся со стула, опираясь рукой на стол, и его голос стал почти нежным и снова липким:

— Канеш! Только потому, что ты просишь, Софушка.

Он наклонился над столом, вырвал из блокнота листок и, тяжело дыша, вывел что-то карандашом. Подпись вышла корявой, буквы плясали и съезжали.

Подойдя к девушке почти вплотную, от чего та сделала шаг назад, но упёрлась спиной в дверь. Он сделал ещё шаг и молча поднял бумажку на уровень её лица. Уголки его губ слегка подрагивали, а глаза блуждали по лицу Софы и вырезу куртки.

Она резко вырвала бумажку и выскочила наружу, чуть не ударив Макара дверью.

На входе в тюрьму тупой охранник просто посмотрел на бумажку, не читая содержания, и кивнул. Толстяк окинул Софу наглым взглядом, пройдясь по её фигуре, но тоже не стал препятствовать.

Когда Софа вошла в коридор, я услышал её шаги. Я узнал бы из тысяч других этот торопливый, нервный топот, это шуршание мокрой курточки, и лёгкое, почти неслышное постукивание каблуков.

А затем она тихо чихнула, и я даже представил, как мило она сморщила носик и прикрыла рот ладошкой.

— Будь здорова! — наконец справившись с дверью, я открыл её и приветственно раскинул руки.

Софа замерла на пороге. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она пробормотала, переводя взгляд с меня на дверь, на открученные болты, и на выпавший гвоздь:

— Дурак! Ты меня напугал... Ой, а ты... а как ты...

Я широко улыбнулся и, шагнув к ней, коснулся её носика. Она смешно его сморщила и шлёпнула меня по руке.

— У любопытной Варвары нос на базаре... — начал я, но замолк, прислушиваясь к звукам снаружи.

Кто-то очень сильно барабанил по входным воротам в посёлок, будто колотили тяжелым бревном или чьим-то пудовым кулаком.

Подхватив девушку за руку, я ощутил её холодные и такие родные пальцы. Вместе мы выскочили наружу. Дверь карцера громко хлопнула за нами.

— Че?.. — уставился на меня охранник с квадратной челюстью, его лицо вытянулось от удивления. — Тебе не положено...

— Меня выпустили, — отмахнулся я, не останавливаясь и даже не взглянув на него.

Толстяк что-то пробубнил про проверку и какой-то документ, который я должен был предъявить, но мне было плевать. Я сжимал руку Софы, чувствуя, как её пальцы отвечают на моё пожатие, и мы быстрым шагом направлялись к воротам.

Люди вокруг что-то говорили. Я слышал обрывки фраз: кто-то вспоминал, как мы, негодяи, устроили тут дебош в душевой, кто-то обсуждал, что за идиоты ломятся в ворота, кто-то просто матерился сквозь зубы. Но всё это было лишь белым шумом, который не имел значения.

Удар по воротам повторился. Сейчас он был сильнее, чем до этого. Металл ворот загудел и застонал, а я увидел, как с внутренней стороны посыпалась металлическая крошка.

А затем ещё один удар. И ещё.

Голос по ту сторону был похож на рычащий рёв медведя, с хрипотцой, которая пробирала до костей:

— Я ЩАС ВЫНЕСУ НАХЕР ЭТУ СРАНУЮ КАЛИТКУ!!!

Старик, чинивший забор, уронил молоток и перекрестился. Двое парней, которые что-то грузили в телегу, бросили мешки и схватились за оружие.

Рука Софы сжала мою крепче, что почти стало больно, а сама она вдруг стала ещё меньше, прижавшись ко мне сбоку. Её шляпа съехала на глаза, но она не поправляла её, только смотрела на ворота, за которыми раздавался этот рёв.

— Бойцы! Стройсь! — голос Макара разнёсся над поселением.

Он стоял на крыльце штаба, его фигура была напряжённой. Увидев меня и Софу, вышедших из тюрьмы, хотя по его замыслу я должен был сидеть в карцере минимум до утра, он нахмурился. Его губы шевельнулись, выговаривая какое-то ругательство, правда я не расслышал какое, но что-то там было очень нехорошее и заковыристое.

Взгляд его был слегка затуманен, однако сейчас, как командир, он выглядел собранно и уверенно. Он отдавал приказы чётко, без запинок, и люди слушались.

— Стрелки и маги! Где вас нелёгкая носит?! — орал Макар, бегая по двору и раздавая указания.

Мы с Софой быстрым шагом подошли к нему и я, не тратя времени на приветствия, резко потребовал:

— Верни мои вещи. И кто там к вам припёрся?

Макар раздражённо дернул щекой и вперил в меня свой тяжёлый взгляд, который привык, чтобы ему подчинялись, а не требовали.

— Повезло тебе, калека, — он нервно сплюнул на землю, вытащил дрожащими пальцами сигарету из мятой пачки, прикурил, небрежно отбросив горящую спичку, и глубоко выдохнул клуб дыма в неподвижный воздух. Дым поплыл вверх, смешиваясь с дождевой моросью.

— Как утопленику повезло, — договорил он, выпуская дым через нос. — Можешь валить, тьфу!

Он ещё раз сплюнул, повернулся и пошёл к отряду бойцов, которые уже строились у ворот. Его походка была тяжёлой, уверенной, и он не оглядывался.

— Ди-и-м? — Софа потянула вниз мою руку, привлекая внимание.

Она бросила короткий взгляд на ворота, откуда раздавался смачный, отборный мат и новые удары. Похоже, тот, кто ломился снаружи, не собирался останавливаться.

— Мы... — она замялась, её губы дрогнули. — Надо им помочь, Дим.

Я вздохнул. Помочь тем, кто смотрел на нас с враждебностью, как на чужаков, которые пришли нарушить их спокойную жизнь? Помочь тем, кто даже не спросил, что на самом деле произошло в душевой?

Я увидел в её глазах эту тягу, какая бывает у Стрелков Гилеада, вечно стремящихся поступать всегда правильно, даже если тебя только что хотели убить, или сделать что-то похуже.

— Хреновы Стрелки... — проворчал я, но голос мой был скорее усталым, чем злым.

Я искал взглядом здание, куда по идее могли утащить мои вещи. Склад, наверное, вон то приземистое строение из кирпича, с маленькими окошками под самой крышей.

— Вон, может там... — озвучил я свои мысли и направился ко входу, у которого толпились бойцы, стрелки и маги.

Их было человек десять, они переговаривались, сверяли оружие, проверяли арбалеты. Никто не обращал на меня внимания до тех пор, пока я не увидел на поясе одного из бойцов свои клинки.

Он стоял чуть в стороне, поправляя ремень, и на боку у него висели мои ножны. Я шагнул к нему и мой голос, когда я заговорил, опустился до опасного шепота, от которого у нормальных людей начинают бегать мурашки:

— Знаешь, что я делаю с ворами?

Боец сделал инстинктивный шаг назад, едва не спотыкаясь о камень, выступающий из земли. Его глаза расширились, лицо побледнело, и он судорожно схватился за рукоять меча.

Я поймал его за грудки. Ткань его куртки намокла от дождя, но я держал крепко, не давая ему упасть. Сократив дистанцию почти вплотную, я посмотрел ему в глаза.

Какой-то командир с нашивками на рукаве резко схватил меня за плечо, пытаясь оттащить.

— Отставить, боец! — его голос был громким и командным. — Ты кто такой? Кто разрешал тебе нападать на моих людей во время выполнения...

— Он взял чужое, — резко прервал я этот поток ненужной речи, не повышая голоса, но и не давая сбить себя с толку. — И сейчас отдаст.

Командир нахмурился, сжимая пальцы на рукояти своего клинка. Его бровь дёрнулась, и он перевёл взгляд с меня на бойца, а затем обратно на меня.

— Что он там у тебя взял? — спросил он, и в его голосе появились нотки сомнения.

Я отпустил бойца, оттолкнув его от себя, от чего тот сделал ещё шаг назад, чуть не упав и схватившись за стену. Взгляд солдата был гневным, и он брезгливо отряхнул броню, будто я испачкал её чем-то липким, а после чуть ли не выплюнул слова:

— Я взял оружие со склада! Этот придурок че-то взял накинулся на меня!

Командир перевёл взгляд с него на меня, ожидая ответа. Я указал на клинки, которые висели на поясе бойца.

— Это моё личное оружие, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я сдал его на входе.

Моя рука выпрямилась в сторону ворот, за которыми не прекращал верещать какой-то здоровяк и долбить по воротам с такой силой, что один из металлических листов прогнулся, и в образовавшуюся щель было видно силуэты нескольких человек.

— Видать, эти парни тоже пришли за своим, — добавил я, поворачиваясь обратно к командиру. — А я уж думал помочь.

— Твою мать! — командир уже сам кричал от негодования и злости, разбрызгивая слюну. — Возьми другие, у нас кузнецы не хуже ваших!

Я смотрел в его глаза, не отрывая взгляда долгую минуту, мы смотрели друг на друга, и я видел, как в его глазах борются злость и здравый смысл.

Наконец он сдался. Глухо выругавшись, он махнул рукой своему бойцу:

— Верни ему оружие... мать твою!

Командир перевёл взгляд на меня и добавил уже тише, но не менее зло:

— А ты, иди что ли помоги. Или ты их для красоты носишь?

Боец нехотя отстегнул пояс с ножнами, его пальцы дрожали, и он долго возился с пряжкой, сжимая с силой челюсть так, что желваки заиграли на скулах, потом он протянул мне оружие.

Я молча принял. Быстрыми, привычными движениями застегнул ремень, поправил ножны, проверил, легко ли выходят клинки. Металл скользнул по коже, и этот звук был для меня музыкой.

Я кивнул на Софу, которая стояла чуть позади, терпеливо ожидая.

— А ей оружие? — спросил я, поднимая взгляд на командира. — Тоже забирать придётся у какого-нибудь грёбаного умника?

Я обвёл взглядом его отряд, бойцы явно были на стороне своего товарища, а на меня они смотрели, как на капризного новичка, который не понимает местных порядков. Но нет, револьверы у Софы никто не тронул, их так же занесли на склад, но их не надели на чужие пояса.

Удивившись, что она без патронов, ей выдали сумку, куда нагрузили около двух сотен патронов.

Мой револьвер тоже не тронул никто. Он лежал на стойке у входа, завёрнутый в тряпицу, и ждал меня. Я прицепил его рядом с клинками, на правый бок, где было свободно, и тоже взял патроны. Подсумок крепился выше ремня и чуть позади так, что перезарядка была удобной, если руки и, тем более, пальцы не слишком кудрявые.

Я зарядил револьвер и на секунду залюбовался, как Софа делает это элегантно. Её пальцы перебирали патроны, и они будто сами скользили в нужные каморы. У меня это выходило более грубо, я вдавливал патроны с силой, по-мужски, и каждый щелчок был громче.

— В общем так! — громкий голос Макара разнёсся над площадью.

Он забрался на стену и теперь стоял наверху, держась за край, чтобы не упасть.

— В прошлый раз эти утырки не поняли ровным счётом нихрена! — кричал он, размахивая рукой с зажатой в ней сигаретой. — А значит что? А значит...

Его голос заглушил очередной удар по воротам, что аж доски треснули, и в щель просунулась чья-то рука, пытаясь откинуть засов, а потом и голос здоровяка, угрожающего убить каждого, кто попытается ему помешать.

— А значит, — продолжал Макар, когда грохот стих, — покажем этим сраным ублюдкам, где раки зимуют! Ура!

От бойцов прозвучало слаженное, громкое тройное: «Ура! Ура! Ура!». Крики были такими громкими, что у меня заложило уши.

Макар бросил взгляд на меня и Софу, кивнул сам себе, будто мы испаримся и не станем помогать. Девушка посмотрела на меня и кивнула, её руки легли на револьверы. От этого она выглядела спокойнее, хотя атмосферы спокойствия вокруг не было ни на гран. Мне с оружием тоже было привычней — я чувствовал себя почти нормально, когда мог себя защитить.

— Эй, Гриша! — крикнул Макар, перегибаясь через стену.

Он смотрел куда-то вниз, где стоял вражеский отряд, его взгляд оценивал людей внизу, и удя по его лицу, народу там было несколько десятков. Надеюсь.

— Гришань! Решил силушку нашу проверить? А? Сраный ты говнюк!

По ту сторону стены раздался хриплый, раскатистый смех, будто человек смеялся всей всем своим огромным телом. А затем низкий, рычащий голос прозвучал спокойно, с угрозой:

— Слышь, не зли меня, Макарыч...

Кто-то тонко, истерично засмеялся неподалёку от голоса этого Гриши, а потом этот смех так же резко оборвался.

— Я добрый же покамест, — продолжал Гриша. — Мы договорились, а щас че?

— Нихера я с тобой не договаривался, Гришаня! — Макар смачно сплюнул вниз и резким движением вынул сигарету изо рта и вынул новую. Короткими, судорожными затяжками он её раскурил и, торопливо выдохнув, прокричал: — Я тебе сказал сразу: нихера ты не получишь, кусок кретина!

— Зря ты так, Макарыч... — голос Гриши стал преувеличенно заботливым, с такой интонацией обычно говорят с детьми, когда хотят их обмануть.

А затем, видимо, обращаясь к кому-то позади себя, он добавил:

— Феня! Давай тащи!

Что именно там собирались тащить мне было решительно плевать. Я наклонился к Софе, почти касаясь губами её уха, и произнёс:

— Ты что последнее изучила? Какой навык?

Она хлопнула пару раз ресницами, как бабочка крыльями, а потом так же тихо ответила, чуть повернув голову:

— «Красную Ленту». Ну там...

— Знаю, Соф, — я кивнул. — Если они ворвутся, всем будет... в общем, потренируешься заодно.

Её зелёные глаза блеснули в тусклом свете пасмурного дня, и она сдула прядь волос с лица.

— Эй, вы... — кто-то крикнул нам вслед. — Стоять! Куда!

Но мы уже не слушали.

Я коротко разбежался и, оттолкнувшись от края стены, перелетел через неё, мягко приземлившись на корточки по ту сторону. Земля была мокрой и скользкой, но я удержал равновесие и сразу же встал в боевую стойку.

Софа приземлилась рядом с кувырком, она перекатилась через плечо, вскочила на ноги и оказалась вполоборота ко мне, готовая стрелять в любую сторону.

А затем воздух разорвали синхронные выстрелы наших револьверов.

Мы просто оба знали, что сейчас нужно делать. Два ствола, два выстрела, как два удара сердца, почти слившихся в один.

Глава 14

Эти бандиты, больше похожие на байкеров из старых фильмов, быстро сгруппировались. Видно было, что дисциплина у них была не аховская, но и не полное Г. Тяжелые щиты, сваренные из листового железа и усиленные арматурой, поднялись, прикрывая тела людей. Магические купола, похожие на мыльные пузыри, накрыли их следом.

Наши пули лишь жалобно отскочили от их защиты, сплющились и упали в грязь. Я вытряхнул пустые гильзы и отработанным движением за секунду загнал новые шесть патронов в барабан. Пальцы двигались сами собой, на автомате, и я даже не смотрел на револьвер, всё моё внимание было приковано к врагу.

Софа рядом задумчиво перезарядилась. Её лицо было сосредоточенным, она что-то прикидывала в уме, просчитывая варианты.

— ЧЕ ЗА ХЕРНЯ?! — рявкнул Гриша, его голос перекрыл шум дождя и лязг оружия. — ВЫ КТО НАХЕР ТАКИЕ?!

От возмущения он даже опустил здоровенный таран, которым долбил по воротам, и повернулся к нам. Сам он выглядел как трёхметровый великан. Ширина плеч такая, что в дверной проём едва пролез бы. Несколько его приближенных выглядели почти так же, но чуть поменьше, роста в них было метра под два пятьдесят. Остальные были разной степени накачанности и суровости: от жилистых, похожих на гончих псов, до грузных, медленных, но явно сильных бойцов.

— Мы? — я чуть склонил голову набок, окидывая взглядом его самого и бойцов. — Да проходили мимо. Болтать будем, или как?

Я убрал револьвер в кобуру на время, пока не понадобится. Из дальнобойного у них тоже были только арбалеты, и мне будет проще с клинками. Дистанция — не мой друг, когда враг такой здоровый.

Гриша вышел вперёд. Его походка была тяжёлой, медвежьей, но в ней чувствовалась скрытая сила, наверняка он мог быть и быстрым, когда захочет. На поясе у него висел тяжёлый кистень с шаром размером с большой арбуз, весь утыканный толстыми шипами. Рукоять была обмотана кожей и проволокой, чтобы не выскальзывала из рук, и я заметил, что пальцы Гриши поглаживают её, причем явно не ради забавы.

Он раскатисто расхохотался, его огромный живот заколыхался, а магические купола вокруг него чуть задрожали.

— ХА-ХА-ХА! МИМО?! — он запрокинул голову, обнажая толстую, жилистую шею. — И ВЫ ВДВОЕМ... У НАС МАГИ! БОЙЦЫ!

Я положил руки на рукояти клинков, перенеся вес на левую ногу. Мышцы были напряжены, но не зажаты, дыхание оставалось ровным и спокойным.

— А нас... — я чуть усмехнулся, — рать. На кой ляд ты припёрся... Гриша же? да?

Я бросил взгляд на Софу. Она сопела от прилива адреналина, что слышалось в её дыхании, и она слегка пританцовывала, готовясь снова атаковать. Револьверы она не выпустила из рук, а её стволы смотрели в сторону врага, пальцы лежали на спусковых крючках.

Гриша расхохотался снова и сделал несколько шагов в нашу сторону. Земля под его ногами дрожала, я даже чувствовал вибрацию сквозь подошву ботинок.

Я шагнул навстречу. Не навстречу смерти — навстречу разговору, который мог предотвратить бой. Рукой я чуть заметным движением кисти показал, что справлюсь сам, она его поняла без слов. Сам я следил за каждым движением здоровяка, выделяя, как он двигает плечами, как ставит ноги, следил за тем, как он дышит.

Гриша, это типичный силовой боец, явно с навыками, повышающими защиту и силу удара. Броня пусть и самодельная и из многослойного металла, кое-где усилена вторичными пластинами. Кистень, это оружие, требующее пространства для размаха, но в ближнем бою он может быть опасен даже без него. Уязвимых мест практически нет — шея, подмышки, пах, задняя сторона коленей. Однако из-за его роста и брони добраться до них непросто. Попробую не позволять ему размахиваться слишком широко и держать дистанцию минимальной, а атаковать буду суставы и вынуждать расходовать силы на блокировку ударов. Если у него есть способность поглощать энергию, стоит стремиться утомить его.

На оценку ушло не более пяти секунд. Опасный парень, не спорю. Но и не с такими я справлялся.

— Я Дима, — сказал я, чуть расслабляя плечи, но не опуская рук. — Это вот, — я указал рукой на девушку, — Софа. Мы вместе.

От моих слов она слегка улыбнулась краешком губ, хотя я вроде не имел в виду ничего особенного.

— Какие у тебя, Гриша, дела к этим людям?

Здоровяк коротко хмыкнул и остановился. Я тоже перестал приближаться, но руки от клинков не убрал.

Он окинул мою фигуру оценивающим взглядом. Потом так же неспешно, но без наглости, оглядел оценил Софу и её стойку, положение рук и ног, два револьвера в руках. В его взгляде не было того масляного блеска, что у некоторых из поселка, глаза отражали только холодный, профессиональный интерес.

Когда он заговорил, его хриплый, низкий голос звучал более спокойно, будто он уже решил, что делать, и теперь просто ждал подходящего момента:

— Ну так раз ты мимо шёл, вот и иди.

— Эй! — заорал со стены Макар, перегибаясь через край. Его лицо раскраснелось, он размахивал руками, и сигарета в его пальцах дрожала. — Мы заплатим! Щас парни соберутся, и мы выйдем! Слышь, Гришаня! Вали нахер, понял?!

Здоровяк скрестил мощные руки на груди, бицепсы напряглись, и стало видно, что под одеждой скрываются настоящие горы. Он поглядел на стену, задумчиво почесал ухо, и посмотрел на меня.

Его пальцы дробно барабанили по бицепсу нервный, выдавая его напряжение. Сам он молчал, я тоже молчал, смотря на Макара.

Тот нервно курил сигарету за сигаретой. Зажигалка щёлкала, вспыхивала, сигарета загоралась, он делал две-три затяжки — и бросал на мокрую землю, где она шипела и гасла. Кашлял, снова курил.

И что, даже Система его не лечит? Или он взял недостаток курильщика, когда получал класс? Может быть, и так — не всем везёт с иммунитетом.

Я вздохнул. Глянул на полуживые ворота, которые держались на честном слове и паре петель, потом на людей Гриши. Там, в глубине их строя, двое тащили какой-то ящик с торчащими проводами. Ящик искрил, и воздух вокруг него мерцал, похоже и правда, это какое-то магическое устройство или самодельная бомба, кто знает.

— Нахрена ты угрожал мирным людям? — я упёр взгляд в здоровяка.

Гриша усмехнулся, обнажая крупные, белые зубы и поигрывая мышцами. Он делал это нарочно, я видел, как дёргаются его плечи, он наконец ответил ответил:

— Мало ли че я с пьяну скажу? Ха-ха-ха-ха!

Позади него раздались несмелые смешки, кто-то хихикнул, кто-то кашлянул, и один голос, визгливый, как у поросёнка, зашёлся в истеричном хохоте. Когда Гриша перестал смеяться, смех позади него так же быстро стих.

— Тебе-то какое дело? — продолжал здоровяк, его голос стал жёстче. — Менты не приедут, армии нет. Моё слово — закон!

— Хрена лысого тебе, а не закон! — крикнул Макар.

Я прислушался. По ту сторону стены люди уже были почти готовы к выходу. Лязг оружия, топот ног, приглушённые команды. Я слышал магов и бойцов, и как скрипят ворота, которые наконец-то начали открывать.

Это же понимали и люди Гриши. Кто-то из них уже напрягся, перехватил оружие поудобнее, кто-то поправил щиты. Один лишь главарь стоял, будто ничего вокруг не происходит, и смотрел на меня.

Я обернулся на Софу. Она нервно переминалась с ноги на ногу и переводила взгляд с толпы байкеров на поселок и обратно.

— Знаешь, Гриша... — я медленно вынул клинки, не сводя взгляда со здоровяка.

Металл скользнул по коже ножен. Голос мой стал тише, становясь почти шёпотом, а сам я настраивался на будущий танец сражения, чувствуя, как мышцы наполняются силой и дыхание становится глубже.

— Если б дело было только в этом...

Я сорвался с места, переходя в низкую стойку. Позади раздались выстрелы — Софа работала по магам и вражеским стрелкам, не давая им прицелиться. Три выстрела, три цели, и где-то в толпе кто-то вскрикнул.

В руках Гриши уже был его тяжёлый кистень. Он ударил с криком, хотя казалось, будто он зарычал.

— Ха-а-а!

Мои клинки полоснули его по ногам, где открывались стыки между пластинами. Но искры высекло из металла, броня выдержала, и я не оставил даже царапины.

Позади с грохотом приземлился кистень в том месте, где я только что стоял. Земля вздрогнула, и в небо взметнулись комья грязи и камней.

Здоровяк развернулся, пытаясь поставить ноги поудобнее для нового удара, но я не дал ему времени. Прыгнул вбок, уходя с линии атаки, и клинки запели, описывая дуги вокруг его головы, заставляя его блокировать и тратить силы. Гриша рычал, размахивал кистенём, но я был быстрее.

Он схватил меня огромной ладонью, сжал плечо, пытаясь притянуть к себе. Я рубанул по его руке, броня на руке держала. Используя его же силу, перевернулся в воздухе, выскальзывая из захвата.

Приземлился на ноги и сразу же ушёл в сторону, пропуская над собой очередной удар кистеня, который разнёс бы мне голову, если бы я замешкался.

— ХВАТИТ БЕГАТЬ!!! — проорал Гриша, разъярённо притопывая. Земля под его ногами покрылась сетью мелких трещин.

В меня вылетел синей, извивающейся разряд молнии, от которого я ушёл, едва отшатнувшись в сторону. Волосы на затылке встали дыбом, и я почувствовал запах озона.

Гриша злобно зыркнул на какого-то мага, который только что пытался вмешаться, и заорал так, что тот побледнел и попятился:

— УБЬЮ! НЕ ЛЕЗЬ В ЧУЖУЮ ДРАКУ, ПАСКУДА!

Маг вжал голову в плечи, торопливо отвернулся и сделал вид, что увлечён поддержанием защитного купола.

В этот момент ворота открылись с пронзительным скрипом. Двери внезапно сорвались с петель, исторгнув наружу толпу примерно из трех десятков бойцов, оснащенных арсеналом самого разного калибра — от холодного оружия до дальнебойного и магического. Макар был во главе, он держал в руках щит и меч. Его лицо было перекошено от ярости, и он кричал, перекрывая шум боя:

— За мной! Вперёд!

Два отряда сошлись в битве. Полетел и огненные шары, ледяные стрелы, молнии, засвистели стрелы, ударяя в щиты и в тела. Раздались первые крики раненых и предсмертные хрипы убитых.

Гриша размахнулся и раскрутил кистень над головой, от чего воздух загудел, а от оружия полетели искры, сопровождаемые разрядами молний, которые били в землю и плавили камни. От его кожи повалил пар, а воздух вокруг слегка исказился, как от чудовищного жара. Глаза Гриши вспыхнули огнём и сам он заорал и ускорился, ломая землю при каждом шаге.

Я отскочил назад, чувствуя, как жар обжигает лицо. Подпрыгнул на максимальную высоту, на какую только был способен, и кистень врезался в землю подо мной.

— УБЬЮ! - зарычал он.

Взрыв. Искры, пламя, камни. Из-под земли вырвались языки пламени, взметнувшись вверх на несколько метров. Я почувствовал, как жар опалил подошвы ботинок.

— Сильное заявление... — усмешка тронула мои губы, когда я приземлился на безопасном расстоянии. — Проверять я его, конечно, не буду.

Гриша снова бросился на меня, в этот раз быстрее, чем раньше. Его скорость выросла, но и цена этого была высокой. Я видел, как он тяжело дышит, как его движения стали чуть менее точными. Я подскочил и обошел его с фланга, рубанул по колену, отскочил, рубанул по локтю, снова отскочил. Клинки высекали искры из его брони и оставляли глубокие царапины.

Софа в это время вовсю развлекалась в окружении вражеского отряда. Её стиль был похож на странный, необычный танец и от того жутко эффективный. Она уворачивалась от стрел и заклинаний, стреляла в ответ, перескакивала через спину другого врага, тут же стреляла — и перезаряжалась прямо на ходу, не сбавляя темпа.

По её лицу стекал пот, смешивался с дождём, капал с подбородка, а лицо её слегка побледнело. Этот стиль выматывал её, я видел это, но без неё местных бы уже давно задавили числом.

Гриша тоже уже тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, изо рта вырывались клубы пара, а вот я чувствовал себя хорошо. Лёгкие работали, мышцы не ныли, адреналин только разогревал кровь.

Навык Гриши пожирал его энергию, но давал защиту от моих ударов, ведь я в свою очередь не мог пробить его броню и нанести хоть сколько-нибудь серьёзный урон. Я его только царапал, хотя и он по мне не мог попасть.

— Неплохо размялись... — хрипло усмехнулся Гриша, ударяя кистенём по земле.

Я отскочил, когда мелкий камень пролетел там, где было моё лицо. Ещё пара сантиметров — и я бы остался без глаза.

Здоровяк спокойно скрутил кистень и убрал на своё место, за пояс.

— ОТХОДИМ! — крикнул он, его голос разнёсся над полем боя.

Он повернулся ко мне и, уже более дружелюбно, махнул мне здоровенной рукой:

— А ты... заходи в гости. Погутарим о том о сём.

Его люди организованно, без паники отступили тут же, как прозвучал его приказ. Раненых они утащили с собой, подхватили под руки, взвалили на плечи и скрылись в серой пелене дождя. Убитых почти не было, от силы может человека три, не больше. Такое ощущение, будто у них и не было желания убивать друг друга. Просто — показать силу, обозначить границы, да и просто напомнить о себе.

Я проводил взглядом здоровяка, на чьём лице была довольная, мальчишеская улыбка, будто он получил то, за чем пришёл.

Софа перезарядилась и сунула револьверы в кобуры. Она непонимающе уставилась на уходящих людей.

А Макар устало крикнул вдогонку, опираясь на меч, как на посох:

— Вот и валите нахер! Гришаня, ты отдельно пошёл нахер!

Гриша обернулся, неопределённо улыбнулся, и ещё раз глянул на меня. В этом взгляде не было агрессии или чего-то враждебного, только приглашение и усмешка.

Я кивнул ему чуть заметно, и он, довольный, скрылся за поворотом вместе со своим отрядом.

Я встряхнул клинки, глянул на лезвия. Несмотря на заточку и качество стали, на них появились мелкие следы от ударов по броне Гриши. Придётся их чинить, иначе при следующей серьёзной схватке они могут подвести. Металл, конечно, был неплохим, но всему есть предел.

— Молодцы! Орлы! — Макар хлопнул меня по плечу — тяжелой ладонью, от которой обычные мужики сгибаются, с радостной улыбкой осматривая меня с ног до головы, будто не было карцера, угроз, и не было того, что он собирался делать с Софой.

— Ну ты это... штраф мы тебе покроем. Мастерская или там это... что вы хотели-то? Пользуйтесь, милчеловеки!

— Ага, обязательно, — проворчал я, направляясь к Софе.

— А это... ну, а часто это... что вообще происходит? — возмутилась девушка. Она встала возле меня, озираясь на поле недавней битвы, украшенное воронками от взрывов, пятнами крови и гнутым оружием.

— С чего бы начать... — Макар задумчиво почесал подбородок грязными ногтями, наблюдая за своими людьми, уводящими раненых и так же нескольких убитых. Тела накрыли плащ-палатками и унесли в сторону госпиталя.

— Этот хмырь берёт с нас дань. Падла! — он разъярился на уходящую группу Гриши, которая уже скрывалась за поворотом дороги. — Пошёл ты!

Потом прокашлялся и закурил новую сигарету, прикуривая от окурка старой.

— Так вот, сегодня дань мы не платим. Как-то так.

Я почесал голову, задумчиво смотря на широкую спину Гриши, которая маячила вдали. Он шёл, не оглядываясь, и его люди растянулись за ним длинной цепочкой, среди них кто-то нёс раненого, кто-то тащил ящик с тем самым устройством, которое они так и не применили.

— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд... — пробормотал я старую присказку.

— Че? — удивился Макар, поднимая бровь. — Какие девки?

— Да так, это я... — я махнул рукой и кивнул Софе, которая ждала, когда мы закончим. — Как часто он приходит?

— Да как моча в его дурную голову ударит! — Макар выдохнул едкий дым, который, поплыл в воздухе и смешался с дождём. — Может сегодня ещё придет, или месяц не появится.

Он зло сплюнул на землю и махнул нам в сторону входа:

— В ногах правды нет. Пойдёмте промочим горло.

И, повернувшись, не спеша пошагал ко входу, его походка была тяжёлой и какой-то слишком уставшей.

Софа взглянула на меня и согласно кивнула, принимая любое моё решение одними глазами.

По пути Макар крикнул, чтобы подготовили места для новых раненых, кого мы приведём, и чтобы освободили верстак для меня и Софы. Убедившись, что всё будет выполнено, мы зашли в бар.

Это было приземистое, бревенчатое здание, которое, наверное, раньше было чьим-то домом. Внутри пахло пивом и жареным мясом, и от этого запаха у меня заурчало в животе. Народу было всего несколько человек. Все остальные были заняты ремонтом укреплений или в госпитале с ранеными.

Макар взял несколько бутылок и стаканы, громко поставил всё на стол и шумно уселся, снова закурив и пододвинув к себе пепельницу, полную окурков. Его сигарета тлела на краю, и дымок тянулся вверх тонкой, извилистой струйкой.

Я взял в баре большие, сочные куски жареного мяса, нанизанного на деревянные шпажки, да набрал в большую тарелку разных сушёных закусок. Отдал хмурому бородатому бармену сотню опыта за всё это добро. Тот покрутил камень в руках, проверяя подлинность, кивнул и сунул в карман.

Софа легонько потянула меня за рукав и шепнула мне на ухо, выдыхая приятное тепло:

— А там... я видела там чипсики.

Я кивнул, усмехнулся, и взял миску чипсов с сыром, они высились горкой, посыпанные зеленью и паприкой. С довольной улыбкой она захрустела чипсами, наслаждаясь вкусом, и её глаза зажмурились от удовольствия.

Я уселся за стол напротив Макара, поставил закуски посередине между нами, намекая, что это на всех, и кивнул на его сигарету.

— Система же помогает бросить, — сказал я. — Не хочешь или не можешь?

Он отмахнулся раздражённо, по-стариковски, налил во все три стакана и первым сделал глоток. Напиток крепкий, что сразу чувствуется — дело рук местного алхимика.

— Да не важно, — он поставил стакан, вытер губы тыльной стороной ладони. — Вы вообще откуда и куда?

Я взял сушёное мясо и начал его медленно жевать, не торопясь приниматься за напитки. Софа тоже пока просто хрустела чипсами, откусывая от них маленькие кусочки.

— Есть пиво! — догадался Макар, заметив, что мы не трогаем крепкое, и махнул бармену. Тот кивнул, и через минуту на столе появились два запотевших бокала с прозрачной, золотистой жидкостью, от которой шёл приятный, хлебный запах.

— Во! Сами варим! — гордо заявил командир посёлка, выжидательно смотря на нас.

Софа сделала маленький глоток, просто утоляя жажду, её кадык дёрнулся, когда она проглотила. Я тоже глотнул, чувствуя, как Адаптация нейтрализует алкогольные яды, а Поглощение расщепляет напиток на микроэлементы, превращая его в чистую энергию.

Я поставил бокал на стол и, расслабленно выдохнув, ответил:

— Мы ненадолго. Не важно, откуда мы пришли. Почему вы только защищаетесь?

— Кхм... ну так... — Макар сделал большой глоток, осушив почти половину бокала за раз, взял сушёную рыбу с блестящей чешуёй, и начал неторопливо отрывать от неё маленькие кусочки.

— Никогда ж не доходило до серьёзного-то. Они нас потреплют, мы их. Гришаня, конечно, скотина редкостная. Сволочь! — он затянулся сигаретой и выпустил дым через нос. — Ну, все уже привыкли к его выходкам. В том месяце он еды принёс, когда у нас народ голодал. Крупа там всякая, тушёнка. Животины пригнал.

Я хмыкнул. В принципе, чего-то такого я и ожидал. Не война, а просто местные игры. Территория, влияние, ресурсы. Все привыкли к этому и никто не хочет рисковать по-настоящему.

— А если он перейдет черту? — я поднял взгляд поверх бокала после очередного глотка. — Если однажды решит, что дань — это мало?

— Ну не перешёл же ещё? — усмехнулся Макар, но в его глазах мелькнула тень сомнения, которую он тут же спрятал за очередной затяжкой.

Он помолчал минуту, потом, будто приняв решение, продолжил:

— Вы это... может, помочь хотите? За оплату?

Я выжидательно на него уставился, не торопясь задавать вопрос. Просто и спокойно смотрел, без давления. Он выдержал паузу, но не дождавшись вопроса, ответил сам на тот, что был в его голове:

— У нас люди пропали. Ушли на охоту и не вернулись. Пять человек. Опытные все, не новички какие-то таам.

— И что? — задала очевидный вопрос Софа. Она пожала плечами, ловя мой взгляд, в её глазах читалось недоверие. — У тебя что, разведка кончилась?

Макар крякнул с досадой, и гулко поставил пустой стакан на стол. Налил в него ещё, до краёв, и взял в руку, не отрываясь от нас ни на миг.

— Так я и не говорю, чтоб вы вдвоём шли, — буркнул он. — В деле я вас увидал. А там... мало ли что там встретится. Ну так что?

— Сначала помощь нашим, — отрезал я, запивая пивом сушёное мясо. — С кем я могу поговорить о пропавших? И что ты готов предложить?

— О-о-о! — он тут же звонко хлопнул себя по ноге, будто услышал именно то, что хотел. — Вот это по-нашему! Слушай сюда.

Он подался вперёд, понижая голос:

— Идти тут пару часов, там какие-то кабаны водились раньше. Ну... насекомые там какие-то большие теперь, — он сделал глоток, смотря на напряжённое лицо Софы, которая перестала на время хрустеть чипсиной, замерла с кусочком у рта.

— У Гриши тоже там кто-то потерялся, говорят. Два отряда разведки там уже пропало. Обратно не вернулись, а связи с нету.

— Если пропали, значит, никого там нет в живых, — хмыкнул я в ответ и откусил новый кусок мяса и прожевал его не спеша.

— Ну так ясно же, что нихрена там никого нет! — он хлопнул по столу, от чего тарелки слегка подпрыгнули, и пиво в бокалах колыхнулось. — Надо вычистить там эту дрянь! Что скажешь?

— Опыта хорошо будет... — тихо шепнула Софа, повернув голову ко мне. В её глаза были азарт и предвкушение.

Я согласно кивнул, не отрывая взгляда от Макара.

— Это да. Ладно, но сначала за нашими.

Мы посидели ещё немного, за это время доели закуски, пиво выпили лишь наполовину. И, расплатившись, вышли из посёлка.

Ворота уже восстановили — Система всё-таки творит чудеса. Металлические листы, которые ещё час назад были помяты как картон, снова стояли ровно, и на них горели свежие руны защиты.

Лука заметил нас издалека. Я тоже его увидел, его навык маскировки теперь был весьма хорош, и его даже не заметила Софа с её-то зрением. Он сидел на ветке старого дуба, сливаясь с листвой так, что я сам едва его разглядел.

Я остановился, Софа вопросительно посмотрела на меня и по сторонам, её голова поворачивалась в поисках опасности. Девушка вглядывалась в каждую тень и в каждый куст.

Я поднял голову, глядя на лёгкие искажения воздуха, где маскировка Луки работала не идеально, и силуэт выдавали себя дрожанием картинки.

— Ну, ничего не скажешь! — я ухмылялся, глядя на место его маскировки. — Умеешь! Могёшь!

Лука снял с себя навык, проявляясь полностью, как будто кто-то стёр невидимую пелену. Его фигура стала чёткой, и он легко спрыгнул с ветки, как кошка, приземлившись на корточки.

— Вы долго, — шепнул он, поправляя ремень ружья, которое висело на плече.

— Заминка вышла, — я шагнул вслед за разведчиком, когда он повернулся и пошёл обратно в лес. — Что там?

— Живы, — Лука говорил тихо, но каждое слово было слышно чётко. — Твари их чуют, но подойти боятся. Поле пока держится.

Мирабель ухаживала за ранеными как могла. Она перевязывала раны, поила отварами, шептала молитвы. Но ещё и постоянно поддерживала защитный купол, отсекающий звуки и запахи от внешнего мира. Эта сфера магии накрывала маленькую поляну, но тратила все силы девушка.

Иногда она теряла сознание и просто падала, как подкошенная, тогда Лука отстреливал блуждающих тварей, которые подходили слишком близко, привлечённые запахом крови.

Магичка слабо улыбнулась, замечая нас, и стало, но приветливо помахала рукой.

— Отдохни, Мира, — я присел рядом с Твичем.

Парню было хуже всех. Рана на груди воспалилась, кожа вокруг покраснела и набухла, и из-под повязки сочилась желтоватая, мутная жидкость. Его лоб был горячим, и парень шептал какие-то бессвязные слова, иногда выкрикивал незнакомые мне имена.

Маша лежала рядом, на соседней палатке, и её дыхание ровное, а пульс оставался спокойный. О ней беспокоиться стоило меньше всего.

Я осмотрел обоих, дал им целительного раствора по глотку и, когда они снова уснули, поднялся.

На носилках мы их отнесли в поселок. Шли торопливо, стараясь не трясти, и дополнительно пришлось нести ещё и Мирабель, когда она в очередной раз упала на колени, побелела, и её жезл выпал из ослабевших пальцев.

— Пу-пу-пу... — задумчиво протянул пожилой худощавый лекарь, когда мы уложили на две кровати Твича и Машу.

Он был маленьким, сутулым, с длинными, седыми волосами, собранными в хвост, и с круглыми очками на носу. Он постоянно вращал в руках какой-то блестящий инструмент и цокал языком.

— Это, голубчики, серьёзные ранения, — сказал он, наклоняясь над Твичем. — Очень серьёзные.

— Они умрут? — Софа наивно хлопнула ресницами, и её голос дрогнул.

Доктор часто энергично закивал и серьёзно посмотрел на Софу в ответ:

— Конечно умрут! А как же!

Она приложила ладошку ко рту, смотря на него большими глазами, в которых уже начали появляться слёзы.

— Но... — она сглотнула, — но...

— Милочка, не сейчас, — доктор ободряюще улыбнулся. — Когда-нибудь потом. А как же? Так, ну-ка уходите все! Живо! Тут у нас не проходной двор!

Он настойчиво вытолкал нас из палаты, подталкивая в спины, и закрыл дверь. Мы услышали, как он напевает какую-то песенку и принялся лечить пациентов, чем-то постоянно звеня и переставляя инструменты на столике у кровати.

К этому времени уже был собран отряд, к которому примкнули я, Софа и Лука. Мирабель я заставил остаться и отдыхать, теперь она лежала в соседней комнате, вся худая и бледная. Пусть восстанавливается, иначе совсем обессилеет.

— Не хватало нам ещё угробить магичку из другого мира, — проворчал я, оборачиваясь на дверь. — Что о нас подумают в других мирах?

Софа и Лука переглянулись. Девушка улыбнулась чуть натянуто, но тепло.

— Пойдём, — сказал я, застёгивая ремень с клинками. — Посмотрим, что там за твари, и где они обитают.

Лука кивнул, бесшумно поправил ремень ружья, и мы вышли в серую, дождливую мглу.

Глава 15

Наш отряд шёл параллельно с отрядом Макара. С ним двигалось два десятка человек, растянувшиеся цепочкой по кромке леса. Лука постоянно щёлкал языком, посылая вперёд невидимые волны, которые возвращались к нему картинкой. Он указывал на блуждающих монстров среди деревьев или кустарников, где они прятались, или на места где их следы уходили вглубь чащи.

Я просто был сосредоточен на окружающем мире. Вслушивался в шорохи, вглядывался в тени, чувствовал запахи. Дождь давно кончился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, и от земли поднимался серый пар, он делал лес похожим на декорации к старому фильму ужасов.

Софа выстрелила, почти не целясь. Револьвер в её руке дёрнулся, выплюнув пулю, и где-то в кустах что-то взвизгнуло и затихло.

— Попала! — радостно сообщила она, опуская оружие.

Лука опустил винтовку, хотя он уже прицеливался в ту же цель, но не успел, вздохнул, с досадой покачивая головой.

— У тебя же револьвер, — прошептал он. — Как?

— Просто я быстрее, хи-хи! — Софа подняла вверх пальчик в победном жесте и пружинящей походкой подошла к монстру за камнем опыта.

Лука неразборчиво пробубнил себе под нос что-то явно нелестное, и закинул винтовку за плечо, поправляя ремень.

Отряд Макара двигался в двадцати метрах от нас на достаточном расстоянии, чтобы прийти на помощь, и достаточно далеко, чтобы не мешать. Среди их отряда так же была разведка, которые бежали впереди, пригибаясь к земле, но были и маги. Я видел, как женщины в длинных плащах шептали заклинания, проверяя местность на наличие скрытых угроз.

Раздался короткий сигнал, похожий на птичий свист. Один из разведки Макара указал рукой на северо-восток, где лес сгущался, а деревья стояли особенно плотно.

Лука щёлкнул языком, прислушиваясь к эху, и кивнул, подтверждая. Его лицо было спокойным, но я заметил, как на скулах заиграли желваки.

— Мы близко, — шепнул он, двигаясь по траве почти бесшумно.

Его шаги были мягкими и скользящими, и даже мокрые листья не выдавали его присутствия. Софа не умела так — её шаги были лёгкими, но слышными, и каждый шаг отдавался тихим, но отчётливым шорохом. Я старался соревноваться с разведчиком и выиграть его на этом поле. Шаг, ещё шаг — тишина, вот сейчас получилось, сейчас я почти его догнал.

— Как слон в посудной лавке, — усмехнулся Лука, когда под моей ногой хрустнула маленькая, тонкая веточка. Звук был таким громким, что, наверное, его услышали и в отряде Макара.

Софа тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и с озорством посмотрела на меня.

— Во-первых, — я поднял указательный палец, стараясь сохранить достоинство, — я это знал. Во-вторых...

Под моей ногой хрустнула ещё одна ветка и я замер на полуслове.

— Да блин... — выдохнул я. — Во-вторых, я знал и это тоже.

— Спорим, тебя заметят первым? — Лука смотрел в мою сторону, и хоть длинные волосы закрывали его глаза, губы у него растянулись в хитрой усмешке.

Я призадумался. В принципе, я мог бы двигаться менее заметно, но куда уж там? Я и так почти не скрываюсь последние дни. Наверное, я просто привык, что меня замечают первым, и уже смирился с этим. Да и к тому же снова придётся показать, на что я способен в бою.

— Думаешь, не победишь? — в шепоте Луки слышалась неприкрытая дружеская насмешка.

— Ты чмокай... ой, ну, то есть, щёлкай или чего ты там делаешь? — с натянутой улыбкой вступилась за меня Софа. Её взгляд был подбадривающим, а улыбка тёплой. Она верила в меня. Или просто не хотела, чтобы я проигрывал.

— Да нормально всё, — я махнул рукой. — Я победю... по... холера!

Я выдохнул, собираясь с мыслями.

— Ставлю пиво! Но давай так, — я подобрался, разминая запястья, прокручивая кисти перед боем. — Ты без маскировки, а я без алхимии и отвлекающих ловушек?

— Идёт, — кивнул Лука с всё такой же усмешкой.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме, и добавил, чуть понизив голос:

— И я набью больше тварей.

— Да хрена с два, — я похлопал себя по рукоятям клинков и револьверу на поясе, и улыбка сама наползла на моё лицо. — Будешь мне пивом проставляться всю неделю, побеждун хренов.

Лука, кажется, только этого и ждал. Он снял с себя полупрозрачность, став видимым для окружающего мира. Но при этом он сам стал будто более плавным и более текучим, перестав издавать вообще какие бы то ни было звуки. Я готов был поклясться, что если приложить ухо к его груди, наверняка там не будет биения сердца. Разведчик достиг того уровня, когда человеческое тело переставало быть просто телом и становилось частью леса.

— Хренов шептун... — проворчал я, сам меняя свой шаг.

Я должен победить этого хреного разведчика! В этот раз я не должен проиграть — ну уж нет! Вообще, если захотеть, я мог быть незаметным. Я мог быть быстрым. Я мог быть лучше.

Я прислушивался ко всем своим чувствам, сканируя пространство вокруг. Ничего подозрительного — только лес, только трава, только ветер в листве. А значит, всё будет в порядке. Надеюсь.

— Хочешь, я дам тебе один револьвер? — спросила Софа, трогая меня за рукав.

Она шла рядом, её рука время от времени касалась моей — случайно или нарочно, я не знал. Её пальцы были тёплыми, и даже через ткань куртки я чувствовал это тепло.

— Спасибо, душа моя, — я поймал её взгляд, — но я справлюсь. В этом я точно уверен.

Её губы тронула мягкая, светящаяся улыбка, и она опустила глаза, пряча её. Мы шли дальше, и иногда девушка будто оступалась, и её бедро касалось меня. Каждый раз она делала вид, что это случайно, но я видел — в глазах у неё плясали смешинки.

Я посмотрел ей в глаза на секунду забыл о пауках и страхе. Но я покачал головой, мягко, но решительно.

— Нет, Соф, — сказал я. — Я сам его поб... побе...

Пока я подбирал слово — победю? побежду? справлюсь? — разведка в отряде Макара что-то засекла. Раздался ещё один протяжный птичий свист и мы сосредоточенно приблизились к людям. Шаги стали быстрее и напряжённее.

— Два километра! — крикнул нам командир отряда, указывая рукой вперёд.

Ветер донёс до меня странный запах. Он был похож на смесь гниющей листвы, старой паутины и чего-то сладковатого, приторного, что вызывало тошноту. Запах насекомых, наверняка огромных и хищных. Эти твари водились в этих лесах после прихода Системы. Тут был и запах паутины, было ощущение чего-то липкого и тягучего. Она, наверное, покрывала всё впереди толстым, серым слоем.

Холодок пробежал по моей спине, когда Интуиция намекнула: там мне не понравится. Не просто не понравится — будет страшно. Я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом и сердце начинает биться чаще.

— Слышу... хм, не пойму, — Лука щёлкнул языком ещё пару раз, прикрыв глаза. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты в полоску. — Звуки будто... хруст. И шелест. Много мелких ног. Быстрых.

Коренастый разведчик из отряда Макара с пышными, седыми усами, которые свисали почти до пояса, хмыкнул, скептически оглядывая Луку.

— Да нечего там нюхать... или че ты делаш там? — он сплюнул на траву, присел на корточки и потрогал почву. Пальцы его с грязными ногтями провели по земле, подняли комок, растёрли. Он приложил пальцы к носу, втянул воздух и заключил:

— Похоже, там паучье гнездо. Точно говорю, сетеплеты какие-то.

По моей спине скользнула липкая, ледяная струйка, и тело невольно дёрнулось, отвергая тошнотворное ощущение. Я передёрнул плечами, словно пытался стряхнуть с себя что-то невидимое.

— Что с тобой, Дима? — мою руку тронули мягкие пальцы Софы. В её голосе слышалась тревога и беспокойство.

Я попробовал улыбнуться в ответ, но губы растянулись, а уголки поползли вниз, придавая лицу странноватое выражение оскала.

— Пауки... — я выдохнул. — Мать моя... ненавижу их...

Лука тихо усмехнулся — конечно, ему было смешно. Он не боялся пауков. Он не боялся ничего. Сраный шептун!

— Сдаёшься?

Девушка бросила на него осуждающий взгляд, и в её глазах вспыхнули искорки негодования. Она придвинулась ко мне почти вплотную.

— Давай ты всё-таки возьмёшь ещё один револьвер? — предложила она, и её рука легла на моё предплечье, ободряюще его сжимая.

— Да нет, правда, — мой голос слегка дрогнул, и я ненавидел себя за эту дрожь. — Всё хорошо, правда.

Тело снова прошиб лёгкий озноб от мысли об этих мерзких существах. В голове возник образ существа с восемью лапами, покрытыми волосками, множеством глаз, смотрящих на тебя из темноты, паутиной, липнущей к лицу, когда идешь по лесу. Я вспомнил, как в детстве боялся пауков, хотя вроде бы они маленькие и безобидные, или тех, что жили в углах комнаты. Как просил маму убрать их, как не мог заснуть, если видел паутину под потолком. А она всегда говорила, что домашние пауки не опасны и они погибнут на улице.

— Просто... — я сглотнул, прогоняя ненужные воспоминания. — Всё хорошо, правда.

Успокаивая скорее себя, чем Софу, я кивнул, глядя себе под ноги.

Идти стало тяжелее. Ноги будто налились свинцом и стали тяжёлыми, не слушающимися. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, и в висках стучало сердце, пропуская изредка удары, будто кто-то лишенный слуха барабанил изнутри.

Люди из отряда Макара тоже заметили моё состояние. Боец с суровым, изрезанным шрамами лицом хлопнул меня по плечу. Не сильно, а мягко, будто боялся, что я упаду, если ударит по-настоящему. Он посмотрел на меня по-отечески, с каким-то пониманием и теплотой, и произнёс, чуть наклонив голову:

— Парень... удивляюсь я тебе. Но... хвалю.

Его лицо улыбалось мягко и ободряюще, в этой улыбке не было насмешки или издевки.

— Вот зачем ты страх как недостаток взял? Ну ты это... я прикрою. Лады?

Я сглотнул и кивнул, почти не слыша его голоса, все звуки доносились будто сквозь вату, они казались мне какими-то приглушёнными и далёкими. Но от абсурдности ситуации стало полегче. Вот я вроде взрослый мужик, боец достигший когда-то высшего уровня, а боится пауков. Тепло разлилось в груди, и страх отступил ровно настолько, чтобы я мог дышать.

Похлопав его по плечу в ответ, я кивнул:

— Да... хе-хе, в этой ситуации мы просто... наша, это самое... мы уже здесь... наши полномочия всё... окончены.

Я надеялся хотя бы старым глупым воспоминанием вызвать у самого себя улыбку, эти слова помогали и отвлекали — хоть и слабо, но немного возвращали в реальность.

Мужик непонимающе уставился на меня и мою кривую, неровную улыбку.

— Потом как-нибудь объясню, — я махнул рукой. — Хе! А ты вроде это... даже веселее стало. Ладно, пошли что ли, че делать-то ещё.

Я начал дышать носом, глубоко, запуская воздух в живот, в самые лёгкие, до того момента, когда начинает кружиться голова. Поднял левую руку, потом правую, на выдохе опускал. Вдох — рука вверх, выдох — вниз. Ритмично, спокойно, когда-то это очень помогало.

Ясность мысли мне почему-то не помогала. Видимо, тут не внешнее влияние, а мои внутренние страхи. Старые и глубокие, которые не вытравить никакими навыками и медитациями. Чёртовы пауки. Как перестать о них думать?

Я попробовал сосредоточиться на чём-то приятном. Например, на тарелке пельменей ручной лепки, с пухлыми, сочными боками, которые только что вынули из кипящей воды. С густой, жирной сметаной, которая белыми, плотными волнами стекала по горке аппетитных кругляшков. И с зеленью ещё так немного — укропом, петрушкой, мелко рубленными. И чтоб из каждого вытекал горячий, наваристый бульон, когда надкусываешь тонкое тесто.

Стало ещё полегче. Образ был таким ярким, таким живым, что я почти почувствовал мясной, сдобный запах, с нотами лука и перца. Голод, проснувшийся было, тут же стих, уступая место спокойствию. Хотя мысли о мерзких созданиях всё ещё напоминали о себе колючим холодком в затылке да лёгкой дрожью в пальцах, но теперь я мог хотя бы эти страхи контролировать.

В лесу начала попадаться паутина. Сначала это были просто отдельные тонкие нити, они тянулись между деревьями липкими ловушками, готовыми поймать неосторожного путника. Потом уже были серые, пыльные полотна, на которых висели листья, мелкие ветки и даже кости мелких животных. Старые кладки яиц, размером с футбольный мяч, висели под широкими ветками дубов и вязов, приклеенные к нижней стороне толстым слоем паутины.

На всякий случай их всё равно сжигали магией. Мало ли — вылупятся, и тогда придётся иметь дело с десятками голодных паучат.

Судя по яйцам, пауки были довольно большими. Взрослый наверняка мог достигать в высоту метра полтора, а может, и больше. Чем больше яйца, тем крупнее особь. А эти были величиной с кулак.

По телу пробежала ещё одна крупная, неприятная волна дрожи, она прошла от затылка до копчика, заставляя мышцы напрячься. Я скрыл её, как мог, но тело всё равно прошибло будто разрядом тока, от чего мои плечи дёрнулись, спина выгнулась, и я на секунду замер, пытаясь унять эту дрожь.

— Сука! — вырвалось у меня. — Ну почему не зомби? Почему не роботы какие-нибудь? Почему именно эта мразь? Уууух!..

Я схватился за волосы, пальцы запутались в них, я потянул, надеясь, что боль сменит страх, протёр лицо ладонями, прогоняя навязчивые картинки из головы. Восемь лап. Восемь глаз. Пасть с хелицерами, из которой капает яд.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Макар. — Так ты пауков боишься, что ли?

Он шёл спокойно, иногда срубал мечом висевшую между деревьев паутину размашистыми ударами, от которых нити разлетались в стороны, не в силах удержаться на лезвии. Его смех был громким, раскатистым, и он явно не понимал, что тут такого страшного — ну пауки, ну большие, ну опасные. Просто очередные монстры.

— Тк-тк-тк-тк!..

Сухой, быстрый стрекот послышался где-то сверху, он разносился по лесу, отражаясь от стволов деревьев. А следом в нас полетела липкая паутина, она расправлялась в воздухе, как сеть, готовая накрыть свою жертву.

— Да какого! — заорал я не своим голосом, срывая голосовые связки, а сам на чистых рефлексах и мышечной памяти, ушёл от сетей.

Моё тело двигалось быстрее страха. Прыжок в сторону, кувырок через плечо, вскакиваю на ноги — и я уже стоял, выхватив клинки, готовый к бою. Часть отряда попала в ловушку, когда паутина накрыла их, прижав к земле, но они тут же выбрались благодаря магу. Женщина в плаще взмахнула руками, и её магия разорвала липкие нити, освобождая людей.

— Это что за... мать честная! — Макар выдохнул, вытаращив глаза. — Господи боже ж ты мой!

Сверху на нас спускался паук, раскачиваясь на паутине. Он был огромным, его тело размером с крупную собаку, восемь лап, покрытых тёмными волосками, и двигались они с мерзкой грацией. Но вместо нормальной паучьей морды, с этими хелицерами, у этого была застывшая белая маска, как будто человеческое лицо, отлитое из фарфора.

Глаза маски были закрыты, губы сложены в лёгкую, загадочную улыбку. На щеках аккуратные, круглые румяна. Она выглядела почти красивой — если не знать, что под ней скрывается чудовище.

— Те... тессера... — прошептал я.

Мои ноги хотели сделать шаг назад — инстинкт требовал бежать, прятаться, скрываться от этого кошмара. Но я тряхнул головой, сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и заставил себя сделать шаг вперёд. Ясность мысли смыла лишь наваждение, посланное пауком — тот ментальный шёпот, который должен был парализовать меня и заставить замереть в ожидании смерти.

Фарфоровая вдова. Или просто тессера. Пауки, обладающие маскировкой и магией ментала, способной подчинять жертв. Редкие, опасные, они встречались только в самых глухих, самых древних лесах. Их магия действовала на разум, заставляя жертву видеть то, чего нет, и не замечать того, что есть.

Люди вокруг замерли, как манекены. Их лица стали гладкими, пустыми, без единой эмоции, и у каждого застыла на губах странная, неживая улыбка — точь-в-точь как у маски на пауке.

— Сука! — выдохнул я. — Только не... манекены...

Я толкнул Софу в сторону не сильно, но достаточно резко, чтобы она упала на мягкую траву. Она пришла в себя, правда вот не полностью, но хотя бы её взгляд перестал быть пустым. Затуманенный, отрешённый, он всё ещё блуждал где-то далеко, и в нём уже проскальзывали искры осознания. Лицо не выражало эмоций, оно всё ещё было бледным и неподвижным, как у куклы.

— Да твою-то... — я крикнул, вкладывая в голос всю силу, которую мог собрать. — Софа! Не смотри на меня так!

Я прыгнул на паука, не раздумывая, просто рванул вперёд, сокращая дистанцию. Тот отскочил и уставился на меня своими застывшыми глазками. Череп снова сдавило, но я держался

Лука неподалёку стоял так же, как манекен, и не двигался. Его лицо было слишком спокойным, даже для него.

Лица у каждого присутствующего были похожи на такие же маски. Одинаково гладкие, одинаково безжизненные, с застывшими в одинаковыми улыбками. Я чувствовал себя единственным живым среди кукол. Надеюсь, они не побегут никуда, откинув назад руки.

Мой череп сдавливало от попыток паука повлиять на моё сознание, но даже если бы не навык, у меня есть и другие способы бороться с наваждением. Есть старые, проверенные техники, которые не зависят от Системы и её даров.

Паук резко поднялся на паутине, поджав лапки. Его тело стало компактным, как будто он готовился к прыжку, и это его фарфоровое лицо повернулось в мою сторону.

— Тк-тк-тк-тк-тк! — послышался его грозный стрекот, в нём чувствовалось что-то такое, будто негодование.

— Ты мне, сволочь, ещё погруби! — заорал я на него, приземляясь рядом с замершими людьми.

Я приземлился на одно колено, клинки были скрещены перед грудью, и я крутанулся вокруг оси, оглядывая поле боя. Никто не повернул в мою сторону головы. Никто даже не вздрогнул. Они стояли, как болванчики, и их глаза смотрели сквозь меня.

По спине пронеслась целая армия мурашек невидимым табуном, чья стремительная скачка покрыла кожу мелким ознобом. Я физически ощущал, как дрожь поднимается от поясницы к шее к волосам на затылке, которые начали вставать дыбом.

Я скрестил перед собой клинки, образовав букву «Х», и поднял их на уровень глаз, готовый отразить атаку.

Паук откуда-то сверху снова застрекотал, но уже как-то громче и агрессивнее. Я взмахнул клинками, разводя их в стороны, и прислушался к звукам.

— Тк-тк-тк-тк! — и топот лап по веткам справа от меня.

— Да иди ты нахер, скотина! — я снова заорал, вкладывая в крик всю свою ненависть ко всем паукам этого мира.

Я бросил короткий взгляд на Софу. Она встряхнулась всем телом, как собака после купания, и более осмысленно посмотрела по сторонам. Её щёки порозовели, дыхание стало глубже. Револьверы оказались в её руках на чистой мышечной памяти, а голова опустилась чуть ниже, поля шляпы закрывали половину её лица.

— Соф? — я старался говорить спокойно, чтобы не сбить её с этого тонкого каната, на котором она балансировала. — Повторяй за мной.

— Я... — её голос был далёким и безэмоциональным, как будто она говорила из другой комнаты, через закрытую дверь. — Д-Дима... мне...

Она старалась вернуть себе способность мыслить нормально, я видел, как сжимались её пальцы на рукоятях револьверов и напрягались мышцы лица, а сама она пыталась сосредоточиться на моём голосе.

— Пройду дорогою сильнейших... — я произнёс мантру медленно, разделяя слова на слоги. — Повторяй, Софа.

Она слабо, едва заметно кивнула, и повторила:

— Пройду дорогою сильнейших...

Её голос был тихим, безжизненным, но она повторяла.

— Подниму глаза навстречу ветру... — я замер в ожидании.

Она повторила слегка заторможенным голосом, но в нём начинали пробиваться нотки эмоций. Чуть-чуть, едва заметно, но они были. И её голос слегка дрогнул, он перестал быть плоским и лишённым интонаций.

— Вернусь домой, вдохну покой, — закончил я.

Софа повторила за мной, и её голос, теперь звонкий и живой, прозвучал громче и увереннее, разрывая ватное безмолвие леса.

Она приложила один револьвер к полям шляпы, коснувшись дулом края, наклонила голову, и спустя миг вытянула руку куда-то вправо, целясь в пустоту.

Раздался резкий, сухой выстрел, он эхом разнёсся между деревьями. Затем последовал испуганный, пронзительный визг, и более агрессивное:

— Тк-тк-тк-тк!

— Ага! — заорал я, чувствуя, как страх отступает, а на его место приходит боевая ярость. — Не нравится, сволота? Молодец, девочка! Ты лучшая!

Мой крик разряжал тишину, забивая мои внутренние страхи куда-то вглубь, где они не могли мне помешать. Я чувствовал, как отступает дрожь и мышцы перестают ныть, а мир вокруг снова становится чётким и ясным.

Руки Стрелка направились вверх и разные стороны, как крылья, прозвучал парный выстрел, а следом две тяжёлые туши рухнули на землю — одна справа, одна слева, они дёрнулись пару раз и затихли.

Преодолевая липкий, ледяной страх, который всё ещё струился противными щупальцами по спине, я подпрыгнул к раненой твари, ещё шевелящей лапами. Лезвие вошло в сочленение между грудью и головой, и голова откатилась в сторону, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Лапы ещё дёргались, сокращаясь рефлекторно, но тело уже остывало.

Рядом стрекотал другой паук, я даже не посмотрел в его сторону, просто развернулся на пятках и пронзил его тело клинком, от бедра до плеча, а затем короткий, точный удар, после которого тварь рухнула без головы, подёргивая лапами.

— Тк-тк-тк-тк! — звучало уже со всех сторон.

Софа спокойно вытряхнула барабаны, пустые гильзы со звоном посыпались на траву, и ловкими движениями перезарядила оружие. Её пальцы двигались быстро, почти невидимо, и патроны сами скользили в каморы.

— Я убиваю не рукой... — еле слышно шепнула Софа.

Она развернулась на каблуках, как танцовщица, выполняющая сложное па, и сделала несколько выстрелов в разные стороны. Три выстрела, и каждая пуля достигла своей цели. Пауки падали кто с дерева, кто с паутины, кто из засады, некоторые и вовсе с пронзёнными головами, эти были уже мертвы, другие — с пробитыми брюшками, они ещё дёргались, пытаясь уползти, но жизнь быстро покидала их.

Я встряхнул клинки, смахивая с них налипшую, вязкую слизь, и одним слитным движением загнал оружие в ножны.

— Ты ж моя умничка! — прокричал я, и мой безумный, радостный, почти истеричный смех сопроводился ещё несколькими хлопками выстрелов, теперь уже моими.

Страх... Я заставил его работать на меня. Вот шорох — короткий, едва слышный. «Тк-тк» — и мой выстрел, пуля прошила лоб твари. Софа сразила двоих — два выстрела, две цели, и пауки рухнули на землю.

— Вот уж с кем не стоило спорить, — мои губы тронула кривая искренняя усмешка.

Софа не ответила. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, вся она была поглощена лишь этим лесом и тварями, что нас окружали. Она двигалась плавно и текуче, как во сне , не тратя лишних движений. Я подбежал к людям, кто стояли как манекены с застывшими улыбками. Каждого уложил на траву и пошлёпал по щекам некоторых, чтобы привести в чувство.

Они не реагировали. Их глаза смотрели в никуда, и во взглядах каждого не было ни единой эмоции или чего-то такого, что напоминало бы о живом человеке.

— Дерьмо... — выдохнул я, отшатываясь от них.

— Как манекены... — я провёл рукой по лицу, стирая пот, смешанный с дождевой водой. — Ух... ёптваю...

Снова Софа несколько раз выстрелила, а я попробовал разбудить Луку.

Его лицо было бледным, как маска. Губы сжаты в тонкую, бледную полоску, глаза закрыты. Пошлёпав его по щекам, я крикнул:

— Рота, подъём!

Плюнув на попытки достучаться до людей, я вновь вскочил на ноги и прислушался. Воцарилась какая-то странная тишина. В ней не было ни этого вездесущего стрёкота, ни малейшего шороха, или хотя бы дробного паучьего топота. Только наше дыхание, смешанное с тихим ветерком.

— Ла-а-адно! — я усмехнулся с вызовом самому себе. — И так сойдёт!

Я вскинул револьвер и замер, прислушиваясь. Еле слышное «тк-тк» — и мой выстрел, паук падает с пробитой головой, не успев даже вскрикнуть.

— ТК-ТК-ТК-ТК!..

Где-то вдалеке послышалось грозное и какое-то чудовищно низкое стрекотание, вот оно уже было глубже и мощнее, чем у остальных, и от него вибрировали деревья. Между стволами показалась сначала голова с детской, невинной улыбкой и дружелюбным, почти ласковым взглядом голубых глаз, нарисованных на фарфоровой маске. А следом — огромное, чёрное, мохнатое тело матери пауков, которое заслоняло собой просветы между деревьями.

— Я просто похлопаю... — еле слышно проговорил я и сопроводил свои слова театральными, медленными хлопками, насколько это было возможно. — Ха-ха-ха-ха-ха...

Смех мой был нервным, но я не сдался. Эта тварь была чудовищной, огромной, и с нее будет куча опыта и ресурсов.

Я вытряхнул пустые гильзы из револьвера, они упали на траву и зашипели, быстрым движением загнал новые патроны на свои места с тугим, удовлетворительным щелчком.

— Не в тот райончик ты припёрлась, хоуми, — сказал я, нацелив револьвер на приближающееся чудовище.

И прозвучал сначала мой громкий, раскатистый выстрел, а затем сдвоенный выстрел Софы.

Глава 16

Давление на голову стало невыносимым. Оно ввинчивалось в череп, как сверло, раскалывая его изнутри на мелкие, острые осколки. В ушах стоял звон, перед глазами плыли цветные пятна, и каждый вдох давался с трудом, будто воздух превратился в густой кисель.

И было тяжело не только мне. Софа на каких-то, наверное, морально-волевых сопротивлялась ментальному напору. Её руки дёргались, пытаясь отогнать что-то от себя, будто вокруг неё кружились невидимые мухи или целый рой насекомых, которых никто не видел, кроме неё. Её лицо исказилось гримасой боли, из носа, смешиваясь с потом, потекла кровь алой струйкой.

Я крикнул ей, сжимая виски пальцами, я надеялся, что боль поможет удержать рассудок:

— Не сопротивляйся! Попробуй... аргх... попробуй этим... управлять!

Сам я тоже уже начал видеть не то, что есть. Эти жуткие, фарфоровые маски пауков дружелюбно улыбались, и их рты издавали детские, звонкие смешки. Я слышал, как они зовут меня по имени, как обещают покой, безопасность, избавление от всех страхов. Мои плечи передёрнулись, и крупная дрожь прошла от шеи до поясницы, а разум очистился от этого омерзения.

Револьвер на вытянутой руке рявкнул громко, и пуля, со свистом рассекая воздух, отскочила от маски матери тессеров. Металл звякнул о фарфор, высек искру, но не оставил даже царапины.

— Вот ты сволочь-то! — крикнул я этой твари, не опуская оружия.

Двумя точными, быстрыми выстрелами я отстрелял парочку пауков, подбиравшихся к обездвиженным людям. Два паука рухнули наземь, дёргая лапами в предсмертной агонии. Я снова перевёл взгляд на королеву.

Софа упала на одно колено. Из её носа потекла кровь быстрее, почти ручейком, она хваталась за голову, её губы искривились, обнажая сжатые до предела зубы. Ещё немного, и ментальная атака сломает её, превратив в очередную манекен-куклу.

Я подскочил поближе к главному пауку. Шаги мои были быстрыми, но ноги казались ватными, и каждый шаг давался с трудом, будто я шёл по болоту. Пот крупными каплями стекал по моему лицу со лба, мурашки оттаптывали спину целыми колоннами, но я заставил себя сопротивляться страху и наваждению. Ясность мысли помогала, но слабо. Её надо качать, однако сейчас не хватало опыта.

Я сместился левее скользящим шагом, чтобы любые атаки этой твари не могли задеть союзников. Теперь между мной и королевой было открытое пространство, а за моей спиной люди, которые не могли защитить себя сами.

Ещё пару пауков я заметил краем глаза, они ползли по траве, низко, почти сливаясь с землёй, и я снял их точными выстрелами в головы. Два выстрела, и две тени, осевшие на землю.

А три оставшихся патрона выпустил в королеву. Она дёргалась от каждого попадания, но не получала видимого урона.

— ТК-ТК-ТК-ТК! — она издала низкое, вибрирующее стрекотание, от которого задрожали листья на деревьях, и спустя секунду послышался жалобный детский голосок, исходивший от паучихи:

— Пожалуйста, дяденька... помогите... — голос был тонким, плачущим, он вибрировал, как натянутая струна. — Мне страшно...

Чувствуя, каждый волосок на голове, я непослушными пальцами перезарядил револьвер. Патроны скользили, выпадали из рук, но я справился и барабан наконец встал на место.

— Сама себе помогай, страшная! — крикнул я, вкладывая в голос всю свою ненависть ко всем паукам этого мира.

И, отвлекая королеву выстрелами по её фарфоровой маске, я смог повернуть её спиной к людям. Теперь она смотрела на меня, и только на меня, и её гнев был направлен в мою сторону.

Однако была и плохая новость: отсюда я не мог помогать Софе. Между нами было приличное расстояние, и королева, если бы я попытался подойти ближе к девушке, могла бы атаковать нас обоих. А хорошая новость была в том, что королева перестала давить менталом на Софу, ведь всё её внимание было приковано ко мне.

Софа встряхнулась и начала сама отстреливать пауков. Её револьверы рявкали раз за разом, и пауки падали, не успевая даже стрекотать.

— ТК-ТК-ТК! — прострекотала королева и добавила человеческим, детским голоском: — Дяденька-а-а-а-а... мне страшно-о-о-о...

От этого голоса у меня всякие иллюзии в мгновение пропали. Я снова видел чудовище, а не испуганного ребёнка. Я чётко видел хищника, который притворяется слабым, чтобы напасть. Холодный, липкий пот пробежал по спине, а сам я с диким, нечеловеческим воплем выпустил все шесть патронов в голову твари. Бах-бах-бах-бах-бах-бах! — шесть попаданий, ударивших в одну точку.

Та от каждого попадания слегка дёргалась, но впоследствии привыкла, что мои пули не причиняют ей вреда. Маска была цела, и на ней не осталось ни скола, ни царапины.

— Софа! — крикнул я, хотя видел её краем глаза. — Ты там как?

— Д... держусь... — ответила она и отстрелила паре пауков головы. Два паука, рухнувших с веток, дёрнули лапками и затихли.

Двое людей оказались добычей гигантских пауков, их чудовища уверенно волокли сквозь чащу, всё дальше от опушки, где среди зарослей скрывались их гнезда. В отчаянии Стрелок сжимала оружие: её меткость оказалась бессильной против врагов, спрятавшихся за толстыми древесными стволами.

— Дяденька-а-а-а-а... — снова прозвучал этот детский голос паучихи, и она выстрелила в меня паутиной.

Липкая, серая, она вылетела из её брюшка быстрым, мощным плевком, разворачиваясь в воздухе в широкую сеть.

Закинув револьвер в кобуру, я вынул мечи. Но паутина успела меня задеть краешком, и липкая нить приклеилась к плечу, обожгла кожу.

— Скотина, сволочь! — заорал я, перерубая нити, которые были больше похожи на резину, чем на паутину, они пружинили под лезвием, прежде чем лопнуть.

Следом полетела новая сеть, в этот раз охватившая меня полностью. Паутина опутала руки, ноги, корпус, и я почувствовал, как она сжимается, стягивая меня в кокон.

Загнав страх в самый дальний, самый тёмный угол сознания, я вывернулся. И рубанул клинками строго вертикально, от груди до пояса. Сеть разлетелась на две половинки, и потеряв упругость, обе пролетели вдоль меня, упав на землю.

На плече осталась отрубленная часть сети, но на неё было плевать. Она странно жгла кожу, я доверился Адаптации. Сейчас я сам себе мало, чем мог бы помочь.

Ещё две сети я снова разрубил, не дав им коснуться себя, и двумя большими прыжками оказался вблизи паука. Земля уходила из-под ног, воздух свистел в ушах, и я приземлился в трёх метрах от королевы, готовый к бою.

Мечи я взял обратным хватом, лезвия смотрели вдоль предплечий, и на время прикрыл глаза. Буквально на долю секунды, просто чтобы сосредоточиться.

Пришло время вспомнить ещё один стиль из храма Кэнбу Но Иттō. Пришло время для стиля «Слепая Кузня».

— Остриё ласкает воздух, — начал я шептать кредо первой ступени, и слова сами слетали с губ, как старая молитва. — Рукоять целует сердце.

В тот момент, когда паук решил, что я, стоящий, с закрытыми глазами, в его власти, его лапа ударила в то место, где я стоял.

Я сделал всего один короткий шаг в сторону, и лапа прошла мимо, вонзившись в мягкую землю. Рукоять моего клинка ударила в сочленение лапы, где подвижная мембрана соединяла сегменты.

Внутри что-то отчётливо хрустнуло, а сам паук издал визг и стрекот:

— И-И-И-И... ТК-ТК-ТК-ТК!

Ментальный удар пришёлся по мозгам, он снова ввинтился в череп, заставляя глаза закатиться, а колени подогнуться. Но я устоял, только пошатнулся на секунду.

Я ответил кредо второй ступени, и голос мой был спокойным, хотя сердце колотилось, как птица в клетке:

— Ты сковал себя, но я знаю, где основание.

Моё дыхание было ровным, хоть и стремилось стать рваным из-за страха, который всё ещё сидел внутри. Мышцы напряглись, кости слегка заныли, напоминая о том, что тело не железное.

Подшаг к паучихе и сдвоенный удар, как у боксера. В основание груди и второй чуть выше, почти в ту же точку. Каждый удар с подкрутом, отдающимся в костях и суставах. После каждого удара я слышал глухой, тяжёлый стук, будто кузнечный молот бьёт по наковальне.

Тварь перебирала лапами, пытаясь увеличить дистанцию, но я сделал ещё шаг и ещё, сопровождая каждый новый шаг новым ударом. Правым, левым, правым, левым — короткая, быстрая серия, от которой паучиха не могла защититься.

— Дяденька-а-а-а-а... — прозвучал её жалобный вопль, и по вискам ударил усиленный ментальный удар, смягчившийся Адаптацией и Ясностью мысли, но не исчезнувший полностью.

Две передние лапы ударили одновременно, я подшагом отошел от опасной зоны. Земля вздыбилась, комья грязи разлетелись в стороны, и не будь я настолько быстрым, был бы уже раздавлен.

Ответный удар по сочленениям, где лапы крепились к телу, и одна лапа сломалась, повиснув на тонкой, блестящей нити паутины, а другая просто обломилась, как сухая ветка.

— И-И-И-И-И... — прозвучал её высокий, пронзительный визг, он резанул по ушам, и из моего носа тоже потекла кровь.

Паучиха приподнялась на задних лапах, выпрямившись во весь свой огромный рост, я напрягся. Самым длинным прыжком, на который был способен, я нырнул в сторону — кувырок, перекат на спине, ещё одно усилие, и я оказываюсь за спиной твари.

Она поливала по кругу чёрной, густой жидкостью, которая шипела на земле и разъедая траву и камни, не жалея ни сил, ни энергии.

— Не зря я тебя, тварь, не подпустил, — оскалился я и запрыгнул на её спину.

В прыжке я ударил сначала одной рукоятью, где под хитином угадывалось сердце, затем второй. Внутри будто что-то лопнуло, я ощутил это как вибрацию, прошедшую через тело паучихи, и тварь вскочила на задние лапы, стараясь меня сбросить.

Я скользнул вниз по её боку, целясь по лапам. Удар, разворот и ещё один, и ещё. Две её лапы хрустнули, как переспелые стручки гороха, и паучиха потеряла равновесие.

— И-И-И-И... ТК-ТК-ТК-ТК!

Этот призыв был чем-то новым. Пауки с соседних деревьев в мгновение отвлеклись от легкой добычи, которую защищала Софа, и всей своей массой двинулись ко мне.

Я видел среди веток детские фарфоровые лица, все они улыбались и ползли ко мне, перепрыгивая с ветки на ветку.

— Ну нахер... — выдохнул я, отскакивая в сторону от туши королевы, которая, потеряв опору, рухнула на землю и едва не придавила меня.

— Время... соединить два стиля... — прошептал я и добавил, чувствуя, как мышцы наполняются новой силой: — Тяжесть горы сдвинуть нельзя... но я вижу её основание.

Я согнул ноги, заняв более низкую стойку. Центр тяжести опустился, корпус наклонился вперёд, руки чуть в стороны, а мечи позади строго вдоль рук, лезвиями назад.

Отскочив от упавшей королевы, я прыгнул в гущу пауков.

В полёте я встретил первого паука ударом в основание черепа, клинок прошёл сквозь хитин, словно сквозь масло, и тварь рухнула замертво, не успев даже дёрнуться. Второго я встретил, когда приземлился на одну ногу и развернулся, лезвие вошло в брюхо и вышло из спины.

Я отскочил от падающего тела кувырком назад, и третьего паука убил, не глядя: рубящий удар по лапам, потом колющий — в середину груди, где пряталось маленькое, пульсирующее сердце.

Приземлившись, я вышел из переката и двоих, что стояли ближе всех, убил одним движением — разворот, клинки в стороны, и лезвия с хрустом вошли в их головы, ломая фарфоровые маски.

Пауки не разлетались от ударов, их тела были слишком тяжёлыми и плотными для этого. Вместо этого их внутренности превращались в фарш. Этот стиль не прощает тех, кто носит броню — хитиновую, металлическую, любую. Он находит слабые места и разрушает защиту изнутри.

Я танцевал среди пауков, и каждый мой шаг, каждый взмах клинка приносил смерть. Две, три, пять, десять — не имело особого значения. Важно было другое — я сдерживал их и не давал прорваться к людям, отвлекая эту массу на себя.

Софа подскочила, перезаряжаясь на ходу. Револьверы в её руках двигались будто отдельно друг от друга, как два разных танцора, исполняющих одно и то же движение в разные стороны. Она стреляла не глядя, её тело знало, куда направить ствол, её интуиция подсказывала, где прячется враг.

Выстрел, и один паук рухнул с дерева, пронзённый точно в голову. Ещё выстрел, и вторая тварь осела на землю, даже не успев взвизгнуть. Третий, четвёртый, пятый — она вела непрерывный огонь, не давая паукам приблизиться к замершим людям, не оставляя ни единого шанса.

Пинком я сбил с ног одного паука, тот перевернулся на спину, забил лапами в воздухе, и одним экономным движением добил его, вонзив клинок в мягкое брюхо. Следующего я встретил, когда он прыгнул на меня с ветки. Я ушёл в сторону, пропустил его мимо себя и рубанул снизу вверх, распарывая его от груди до головы.

Страх подсказывал каждый шорох, каждый едва заметный стрекот тварей. Я перестал бороться с ним — я принял его, сделал частью себя и использовал как топливо. Каждый раз, когда по спине пробегали мурашки, я знал — опасность рядом.

— Мамаша сердится... — криво усмехнулся я, убивая разом трёх тварей одним широким, размашистым ударом. Клинки описали дугу, и три паука рухнули замертво.

Раздался очередной пронзительный визг королевы, он ввинтился в мозг, заставляя зубы сжиматься до скрежета. Лицо Софыисказилось гримасой боли, и это заставило её промахнуться. Пуля ушла в молоко, срикошетив от ствола дерева.

— Я займусь мамашей! — крикнул я, убивая разом ещё двоих тварей одним быстрым, круговым движением. Мои клинки просвистели в воздухе, и две тени осели на землю, даже не успев дёрнуться.

Софа тряхнула головой, отгоняя очередное наваждение. Её подбородок был залит кровью из носа, она стекала по шее, заливала воротник куртки. В глазах лопнули капилляры, белки стали красными и воспалёнными, но девушка с хрипами в горле вскидывала револьверы и снова стреляла.

Перезаряжалась, пальцы скользили по патронам, но она справлялась. И снова стреляла. Затем ещё и ещё.

Я пробежал по тушам пауков, перепрыгивая с одной на другую, как по кочкам, и в прыжке оттянул одну руку назад, готовясь к броску, другую выставил перед собой с мечом, закрывая корпус. Паучиха выплюнула новую сеть, она летела прямо в меня, как огромная, мерзкая пасть.

Я крутанулся в воздухе — клинки описали идеальный круг, разрубая сеть на мелкие, бесполезные клочья, которые разлетелись в стороны, не коснувшись меня. Приземляясь рядом с королевой, я пригнулся, почти касаясь коленями земли, и рванул в одну сторону, чтобы тут же рвануть к ней с другой, обманывая её ожидания.

Она снова плюнула чёрной шипящей жидкостью, но промахнулась. Яд попал на землю, разъедая траву и оставляя после себя дымящиеся, чёрные пятна.

А я, выходя из нижней стойки в верхнюю одним плавным, текучим движением, пинком с разворота ударил её по хелицерам. Моя нога врезалась в её челюсти, и я услышал, как хрустнул хитин.

— И-И-И-И-И!.. — снова завизжала она.

Я почти танцевальным движением ткнул рукоятью меча по её фарфоровой маске. Внутри что-то хрустнуло, и из носа маски потекла мутная, желтоватая жидкость, похожая на сукровицу.

Мать ударила снизу целой лапой, попыталась сбросить с ног, я шагнул внутрь удара в низкой стойке, почти сидя на корточках, и ударил в сочленение. Клинок вошёл точно в щель между хитиновыми пластинами, и лапа хрустнула, сломавшись в самом основании.

Теперь тварь хромала со всех сторон. Каждое её движение было болезненным и неуклюжим, и она не могла ни атаковать, ни защищаться как следует.

— Ты всё, нет? — я стёр крупный пот с лица, заливающий глаза. — А то я только разогрелся...

Я усмехнулся, но вышло скорее что-то похожее на оскал.

Позади послышалось какое-то шевеление. Я отскакиваю в сторону, но пуля Софы, просвистевшая в сантиметре от моего уха, сбивает паука, который уже занёс надо мной свои волосатые лапы. Он падает и дёргается в агонии, а я даже не смотрю в его сторону.

Мать замирает для какой-то атаки. Я вижу, как её тело напрягается, как брюшко раздувается, видать, готовится выплеснуть что-то смертоносное.

Не раздумывая, я запрыгиваю ей на голову.

Мои ноги обхватывают её фарфоровую маску, и я начинаю наносить удар за ударом — правым, левым, правым, левым, как молотобоец, который куёт свою победу. Каждый удар сопровождается глухим, тяжёлым стуком, и каждый раз маска вздрагивала, покрываясь новыми трещинами.

Мышцы уже начинают болеть, кости отдаются болью, и каждое движение даётся с трудом. Но я не останавливаюсь.

Пауки, подчиняясь древнему инстинкту, защищая свою королеву, оставили Софу и ринулись в мою сторону. Десятки ползущих, прыгающих, бегущих по веткам и по земле, чтобы добраться до меня.

— Дерьмо... — пробормотал я, понимая, что иначе никак.

— Мой меч... — голос мой был ровным, спокойным, хотя внутри всё кипело и бурлило. — Покажет дорогу врагу...

Это было кредо третьей ступени — не одного стиля, а обоих сразу. «Мерцающий Горизонт» и «Слепая Кузня» слились в одно целое.

Мышцы напряглись до предела. Связки хрустнули, напоминая о том, что и они могут болеть, а кости отдались острой, режущей болью, которая прострелила от пяток до макушки.

В голове застучал набат, но не важно. Не важно. Я должен.

Руки я держал, как боксер согнутыми в локтях, прижатыми к корпусу, ноги слегка согнуты, центр тяжести опущен.

Удар правой рукой, и ближайший паук отлетает назад, кувыркаясь в воздухе, его тело ломается, слышен влажный хруст, и он падает замертво.

Следующий удар левой, по диагонали, и следующая голова отделяется от тела, скатываясь в траву, а тело ещё несколько секунд стоит неподвижно, прежде чем рухнуть.

Комбо из быстрой серии, и три тушки разлетаются в стороны, каждая с пробитой грудью, с разорванными внутренностями, или с остановившимся сердцем.

Завершая комбинацию разворотом на пятках, и кулак, сжатый вокруг рукояти меча, врезается в голову королевы. Маска даёт трещину от лба до подбородка, и из трещины сочится желтоватая, мутная жидкость.

— ТК-ТК-ТК... — в этом стрёкоте королевы была только боль и отчаяние. — И-И-И-И!..

Позади раздавались выстрелы Софы, девушка старалась отстреливать тех тварей, что подбирались ко мне, не давая им окружить меня и напасть со спины. Её револьверы рявкали раз за разом, и пауки падали, не долетая до меня.

Я нанёс ещё один прямой удар в основание маски прямым, и наконец откололся маленький кусочек, с ноготь всего. Осколок упал на землю и звякнул, ударившись о камень.

Затем ещё один удар — и внутри твари что-то хрустнуло.

— Есть пробитие! — радостно воскликнул я, одновременно разворачиваясь и убивая сразу двоих пауков, подкравшихся сзади. Клинки описали полукруг, и две твари рухнули замертво, даже не успев вскрикнуть.

Каждый из пауков отлетал от ударов с такой силой, будто их сбивал грузовик, внутри них что-то лопалось и ломалось, и они падали замертво, даже не дёргаясь в агонии. Грохотали выстрелы Софы, а королева не могла ничего сделать. Почти ничего.

Пока меня отвлекали большие пауки, не давая мне сосредоточиться на главной цели, оставшиеся её лапы согнулись, и сама она приготовилась...

— Тваюмать-тваюмать-тваюмать!.. — закричал я, понимая, что сейчас произойдёт.

Чьи-то жвала, покрытые ядовитой слизью, вцепились в мою руку. Я пинком отправил паука в полёт, нога врезалась в его брюхо, и паук отлетел к дереву, сломав его своей тушей. Яд начал растекаться по жилам ледяным, жгучим пламенем, которое пробирало до костей.

Кто-то вцепился в ногу, но я отмахнулся и сбил тварь клинком, моё лезвие прошло по панцирю, оставляя глубокую, кровоточащую борозду.

Лёд и холод... Я чувствовал это в крови. Каждый удар сердца разносил яд по телу, и я чувствовал, как немеют пальцы, как тяжелеют веки, а мир вокруг становится серым и плоским.

— ГР-Р-Р-Р-Р... — вырвалось из моего горла само собой низкое, гортанное рычание, которое не было похоже на человеческий голос.

Моё сердце пропустило удар. Остановилось на секунду, и забилось снова, но уже мощнее и тяжелее. В глазах начала появляться красная, пульсирующая пелена, которая застилала взгляд, делая мир похожим на кошмарный сон. Этот яд... он не парализовал, вместо этого он открыл дверь, которую я держал закрытой.

Стремительным, почти неуловимым рывком я рванул к королеве. Вместо привычного удара я просто прошиб её насквозь. Моё тело и моя ярость — всё это слилось в один мощный, сокрушающий импульс.

Я пролетел сквозь неё, как сквозь туман, и оказался по другую сторону, залитый её внутренностями.

Сотни, может даже, тысячи мелких паучков тихими попискиваниями рванули во все стороны.У каждого было маленькое, похожее на человеческое, лицо, нарисованное на крошечной фарфоровой маске, и они пищали тонкими, жалобными, детскими голосами:

— Мама... мамочка... больно... страшно...

— МЕЛКИЕ... ТВАРИ... — из моего горла вырвался рычащий, почти нечленораздельный голос.

Клинки держать было неудобно. Пальцы, превратившиеся в когтистые лапы, не слушались. Я глянул на руки, украшенные серебряными длинными когтями, которые впивались в ладони и оставляли глубокие раны.

В сердце растекались холод и ярость. Они смешивались, создавая нечто, что не поддавалось контролю.

Софа из последних сил отстреливалась. Её движения были замедленными, как в замедленной съёмке. Но нет. Это не она замедлилась. Это я стал быстрее.

— КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ, Я НЕ ВИНОВАТ! — рыкнул я и рванул к мелким паучкам, отбросив клинки в сторону.

Они больше не были нужны. Мои серебряные когти свистели, разрывая воздух, который будто снова расступался от моих ударов, создавая щелчки, как от нагайки. Твари дохли, разбрызгивая вокруг свои мерзкие липкие внутренности.

Пауки побольше выглядели неуклюжими и сонными, а потому я убивал их, лишь проходя мимо, даже не замечая. Каждый свист рассекаемого воздуха приносил новую смерть очередной твари.

— Дима... — послышался знакомый голос откуда-то из-за красной пелены.

Пауков не осталось. А я всё носился по поляне, ища каждого, кого мог бы убить.

— Димочка... — снова этот голос. Почему я его знаю?

Я остановился. Посмотрел на девушку.

Сейчас она выглядела как нечто вкусное. Её свежая живаякровь... она так вкусно пахла. К сожалению — не страхом. Страх делает кровь ярче и насыщеннее. А здесь только запах усталости и боли, может ещё грусти.

Может, рыкнуть? Зарычать, как зверь, чтобы она наконец испугалась?

— ГР-Р-Р!..

Она даже не вздрогнула.

Вместо этого она отбросила в сторону какие-то железки, которые держала в руках. Эти револьверы, как единственную защиту... как глупо. Они упали на траву с беспомощным стуком. Она шла ко мне медленно, не боясь, смотря прямо в моё лицо.

Почему? Почему она не боится? Она должна бояться! Так кровь будет вкуснее! Так охота будет интереснее! Так...

— Дима... — её голос был мягким, успокаивающим. — Всё будет хорошо, Дим...

Почему этот голос так мне знаком? Я слышал его раньше, давно, очень давно. В какой-то другой жизни, в каком-то другом мире, под каким-то другим небом.

— Гр-р... хр! — я фыркнул, мотнул головой, отгоняя от себя странное, чужое воспоминание.

Зелёные глаза. Добрая улыбка. Летнее платье. Просьба позвонить. Всё это мелькало перед глазами, как обрывки старой, давно забытой киноплёнки. Нити воспоминаний, которые тянулись из прошлого, цеплялись за настоящее, пытались удержать меня здесь.

Нет. Я должен уцепиться за них. Я должен...

Моя когтистая, чужая рука коснулась груди, где под курткой покоилась фотография. Бумага будто из прошлого, нагрелась от моего тепла, и я почувствовал под пальцами её неровные края.

Я нащупал подвеску на груди, она как будто тоже мне знакома. Она тоже была из той жизни и из того времени.

— Дима... — девушка подошла ближе. — Да... вспоминай. Это твоё имя.

Она сделала ещё один шаг и осторожно, почти невесомо, коснулась моей руки.

Я посмотрел на маленькую ладошку, накрывшую мою руку. Мою когтистую, чужую, страшную руку, которая только что убивала, рвала и уничтожала. Длинные, тонкие пальцы лежали на серебряных когтях, и это выглядело странно. Хрупкое и смертоносное, нежное и грубое, человеческое и чужое.

Я заглянул в эти зелёные глаза, окружённые веснушками, напоминавшими лето и солнце. В них не было страха. Только усталость, только боль, только надежда.

— Со... фа... — пророкотал мой низкий, гортанный голос, ставший почти чужим.

Холод в груди начал отступать. Страх, что заставлял меня убивать, превращался во что-то другое, во что-то, чему я не знал названия. Я чувствовал, как клыки втягивались, становясь меньше, уже не такими страшными. Ощутил, как рука становилась будто даже меньше, возвращая себе человеческие очертания.

— Вот так... — её голос был тёплым, как летнее солнце. — Ты со мной...

Меня начала бить крупная, судорожная дрожь, она сотрясала всё тело, заставляя зубы стучать друг о друга. Ноги подкосились, не выдержав, и я упал на колени. Сжал в кулаке кулон на груди. Металл впился в ладонь, но боль была очищающей.

— Софа... — прозвучал мой, уже человеческий шёпот.

Запахи начали стихать, они переставали быть такими острыми и такими давящими. Мир вокруг возвращался в нормальное русло, обретая цвета и формы.

Где-то в стороне послышались чьи-то голоса. Люди очнулись. Макар ругался матом, его бойцы переговаривались, кто-то стонал, кто-то звал на помощь.

— Лука? — я поднял взгляд на Софу.

Она коснулась нежной ладошкой моей щеки, и кивнула. Улыбнулась слабо и устало, но искренне.

— Он жив... — её голос дрожал, как и тонкие пальчики. — Все... почти все живы...

Она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила тише:

— Дима, помни меня, пожалуйста. Я не... не хочу, чтоб ты...

— Обещаю, — я положил руку поверх её ладони, будто боясь повредить, и медленно поднялся.

Я поднял мечи, вытер их о траву. Клинки блеснули в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.

Я чувствовал остатки холода, что ещё недавно почти сковали моё сердце. Они таяли, растворялись, уходили, как утренний туман. Ещё немного... и я бы не вернулся...

Глава 17

— Сраное дерьмо! — выругался Макар, оглядывая лес, опутанный паутиной.

Серые, липкие нити свисали с веток, как грязные, мокрые ленты, и колыхались на ветру, создавая жуткое, шевелящееся ощущение живого, будто бы больного леса. Командир этой группы отпил из фляжки, сделав большой глоток. Его горло его дёрнулось, он закрыл фляжку и выдохнул, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Теперь понятно, че вообще было с разведкой... — он покачал головой, смотря на труп королевы-паука, который лежал на боку, поджав сломанные лапы. — Парень?

— Не знаю я, может, это у неё скрытые бафы, — я положил ладонь на спину Софы, чувствуя, как её мышцы напряжены и она всё ещё дрожит.

От моего прикосновения она слабо, но искренне улыбнулась, и заглянула мне в глаза. В её взгляде было что-то такое, что согревало лучше любого костра.

— Но мы оба сопротивлялись. Ну так что, нашли у тебя люди хоть кого-то?

Макар вынул сигарету из пачки, поднёс её к губам, ища зажигалку, но замер. Подумал секунду-другую и сунул обратно, смяв пачку и спрятав её в карман. Выругался невнятно себе под нос, и махнул рукой, показывая, что не хочет об этом говорить.

Низкорослый разведчик, с которым мы общались чуть раньше в это время со своим отрядом раскрывал паучьи коконы, висевшие на деревьях. Внутри были похищенные люди, кого пауки утащили в свои гнёзда, чтобы выпить позже. Коконы были липкими, твёрдыми, и каждый из них приходилось вскрывать ножами, разрезая слой за слоем плотной, как брезент, паутины.

Большинство были уже мертвы. Их тела были сморщены, высушены, лица застыли в масках ужаса, чьи-то глаза смотрели в пустоту, чьи-то рты были открыты в немом крике. Где-то вместо человека был лишь питательный суп, в котором даже кости были переварены до состояния мягкого, пористого вещества, похожего на губку.

— Эти дышат! — крикнул мужчина, указывая на два кокона в стороне.

Пока люди занимались поиском выживших и растаскивали коконы, мы с Софой собрали камни опыта. Они лежали в траве, среди трупов пауков, и я накопил их за эти дни почти на сто пятьдесят тысяч опыта.

Когда буду в безопасности, прокачаю один из навыков. Из всех остальных выбор пока падал только на Ритм потому что он единственный, кто потенциально дарит скорость и способность просчитывать ситуацию на несколько ходов вперёд, видя бой как шахматную партию.

— О чём задумался? — голос Софы вырвал меня из размышлений.

— Не хочу долго задерживаться на одном месте... — вздохнул я, прислушиваясь к голосам отряда Макара.

Они там о чём-то спорили. Двое освобождённых оказались людьми Гриши — их опознали по нашивкам на куртках и татуировкам. И теперь шёл спор: как и кто их доставит в родной посёлок? Или оставить здесь, в Нижних Серьгах, в качестве заложников?

— Ты... у тебя снова какой-то план? — девушка подалась вперёд, пытаясь что-то рассмотреть в моём лице, будто там были написаны ответы на все вопросы.

— Да, — я улыбнулся ей в ответ тоже слабо, но так же искренне. — Никогда не знаешь, что будет завтра.

Я кивнул в сторону тех, кто ещё не до конца пришёл в себя после ментальной атаки королевы. Среди них сидел и Лука. Он сидел на поваленном дереве, держа в руках термос, откуда поднимался слабый пар от горячего, травяного напитка. Он повернул голову в мою сторону, как будто не хотел, чтобы кто-то заметил его движение. И не произнёс ничего. Только его пальцы чуть крепче сжали термос и его лицо стало чуть более бледным, чем обычно. Тени под глазами легли глубже, и на скулах заиграли желваки.

— Хмурной ты какой-то, братан, — я присел рядом с ним, чувствуя кожей холодную влажность травы.

Забрал термос, сделал глоток крепкого чая с лимоном, и этот вкус был таким обычным, что на секунду я забыл о пауках и холоде в сердце.

— Надо бы тоже термос у них купить.

— Так нельзя, — шепнул Лука еле слышно только мне, будто это была государственная тайна, которую нельзя произносить громко.

Софа присела рядом, сняла свою серую шляпу, с серебряной лентой, и положила голову мне на плечо. Её волосы, пахнущие цветочным мылом и чем-то сладким, огненным водопадом расплескались по моему плечу и спине. От неё пахло теплом и уютом, чего мне так не хватало в этом холодном, враждебном мире.

Так и не дождавшись, когда Лука продолжит, я сам обратился к нему. Решил, что лучше спросить прямо, чем гадать, что у него на уме.

— Согласен полностью. И куда они только смотрят! — я рубанул рукой воздух как будто речь шла о чём-то очевидном, что все должны были знать.

— Да я не об этом... — Лука говорил всё так же тихо, не повышая голоса. — Нужны навыки, нужны...

Он сделал ещё один долгий глоток из термоса, пряча лицо за паром. Его пальцы заметно дрожали от напряжения и того, что он держал в себе и оно рвалось наружу.

— Алексей, Маша, Матвей... что толку от моего слуха? — закончил он и даже в этом тихом, почти беззвучном шёпоте, слышалась горечь.

Я промолчал. Софа тоже старалась не нарушать эту тишину, она только вздохнула чуть слышно и крепче прижалась ко мне.

Лука молча встал, закрыл термос и убрал его в рюкзак. Застегнул ремень, поправил лямки и только потом повернулся к нам.

— Дима? — в его шёпоте была твёрдая, непоколебимая сталь.

Говорил он, смотря явно на меня, хотя взгляда я по-прежнему не видел. Длинные волосы закрывали его глаза, но я чувствовал его внимание и его решимость.

— Я хочу, чтоб ты нас тренировал.

Он поправил ремень винтовки и положил руки на пояс, сжимая его и перебирая пальцами. Косточки хрустнули, а кожа натянулась.

Софа резко подняла голову, будто её подбросило пружиной. Заправила назад выбившиеся пряди, и завязала их веревкой в тугой, неаккуратный пучок, из которого волосы всё равно норовили вылезти. Надела свою шляпу и кивнула:

— Я тоже об этом думала, Дим. Ты... ну, никто же не может как ты. Да ведь, Лука?

Разведчик чуть заметно кивнул на её вопрос, она тоже встала, одёрнула куртку и улыбнулась той самой своей улыбкой, от которой хотелось горы сворачивать.

— Я тоже хочу учиться у тебя. Знаешь... ты будто... — она замялась, подбирая слова в уме, перебирая их в голове как чётки.

Губы Луки растянулись в подобии улыбки и он мягко добавил:

— Будто вокруг тебя одни дети.

Я поднялся, видя решимость в каждом движении моих друзей. В том, как сжались кулаки Софы, как напряглись мышцы Луки, как они смотрели на меня не прося, а скорее даже требуя.

— Легко не будет, — я перевёл взгляд с девушки на мужчину, с мужчины на девушку. — Никому из вас.

Я старался говорить спокойно, я не давил, не пытался напугать, и ничего не преувеличивал.

— Щадить и жалеть я не стану никого. Даже если будет тяжело. Даже если захочется лечь и умереть.

— Пойдёт, — кивнул Лука, протягивая свою жилистую руку.

Ладонь его была сухой, с мозолями на пальцах и на внутренней стороне. Я ответил на его крепкое рукопожатие и почувствовал, как стальные пальцы сжали мою руку, ответил тем же.

Софа кивнула, в её глазах горел тот же огонь, и этот огонь не собирался гаснуть.

— Как скажешь, партнёр! Ха! — её голос стал звонче и веселее. — Или учитель? Сенсей? Ой... или мастер? Ха-ха-ха, ты такой смешной сейчас!

Она залилась искренним, заразительным смехом, видя мою суровую, напускную пафосность. Смех её разгонял остатки страха и холода, остатки этой костлявой тьмы внутри меня.

— О чём шепчетесь? — Макар хлопнул меня по плечу после разговора с освобождёнными людьми. — Да ладно, шучу я, — он усмехнулся, когда я чуть повернул голову. — Домой придём, я заплачу. Щедро заплачу! А? Что скажете?

Софа слегка отстранилась, когда он вклинился между мной и ею — не нарочно, просто не рассчитал расстояние, и положил руку на мои плечи, как старый друг.

— Будет не лишним, — буднично произнёс я, мягко, но настойчиво снимая его руку с плеча. — Мне главное, чтоб наших подлатали как следует.

— Всё будет! Ха-ха! — он хлопнул меня по плечу ещё раз по тому же месту, будто проверял, сколько выдержу, закурил, выпуская дым в серое, пасмурное небо. — Мне бы таких бойцов, как вы. Ну ладно-ладно, — он выставил руки перед собой, ладонями вперёд, показывая, что сдаётся. — Понимаю я всё. Но может, останетесь на недельку хотя бы?

— Посмотрим, — я пожал плечами, давая понять, что ничего не обещаю. — Сначала наши. Остальное потом.

Он не стал спорить, удовлетворившись и таким ответом. Кивнул, сунул сигарету в рот и пошёл к своим людям, отдавая команды.

Спустя некоторое время мы вышли из леса и направились к посёлку. Дорога была знакомой — мы уже проходили по ней несколько часов назад, и каждый куст и каждая тропинка казались родными.

По пути Макар то и дело пытался завести разговор то о погоде, или старых ценах на разные товары и странной зависимости от цен на нефть, травил всяческие байки о том, кто и что видел в этом лесу. Но я был поглощён мыслями о тренировках.

Мне приходилось обучать людей в той жизни, но как правило это происходило с теми, кто достиг уже минимум четырехсотого-пятисотого уровня. Они были матёрыми бойцами, знали своё тело и свои возможности, и уже примерно могли понимать свои пределы. Мои друзья же еле перешагнули рубеж пятидесятого уровня. По меркам Системы они были всё ещё детьми — но уже хотя бы не в ясельной группе, а в старшей.

Ещё чуть-чуть — и станут совсем взрослыми!

Усмехнувшись своим мыслям — я, старый вояка, рассуждаю о взрослых людях, как о детях — я поймал себя на мысли, что держу руку на груди в том месте, где лежат фотография и визитка. Пальцы сами нащупали твёрдые края бумаги, и я погладил их, как талисман.

Поймав задумчивый взгляд Макара, который шёл чуть впереди и поглядывал на меня через плечо, я сделал вид, будто тянусь за платком. Вынул один из своих чистых хлопковыйх платочков, вытер с лица пот и грязь, а затем убрал обратно в карман.

Не доходя до посёлка, тот низкий, крепкий разведчик сплюнул на землю и, пожёвывая травинку, коротко бросил, отводя Макара чуть в сторонку для тихого разговора:

— Надо, короче, к Гришане смотаться.

— Ну дак смотайся, в чём проблема? — отозвался Макар, теребя в руках полупустую пачку сигарет.

— Может, этому заплатим? — разведчик кивнул в мою сторону.

Они говорили и думали, будто я не слышу, но мой улучшенный слух позволял различать слова отчётливо, даже когда они говорили шёпотом.

Тогда с тебя десять косарей опыта, — я прибавил шаг, поравнявшись с ними, — и найди-ка мне ещё немного меди, стали, алюминия... Ах да, ещё пара-тройка килограммов свинца на всякий случай и немного серебра — всё это исключительно для особых целей!

Разведчик открыл было рот, хотел что-то сказать или возмутиться, наверное даже, потребовать скидку, но я перебил его, не дав и слова вставить:

— Ну нет, так нет.

Пожав плечами, я прошёл в ворота посёлка. На входе снова пришлось сдать оружие. Я снял пояс с клинками, отдал его охраннику, достал револьвер из кобуры, положил на стойку. Софа сделала то же самое, и мы оказались внутри безоружными, но не беззащитными.

— Надо было вообще ему... — Софа взяла мою ладонь двумя маленькими, тёплыми руками, и замялась, не зная, что я должен был сделать ещё.

— Ага, и в карман насрать, — закончил за девушку Лука.

Из моего горла вырвался громкий, раскатистый смех, он прогонял остатки нервозности после того жуткого леса и этих мерзких восьминогих тварей, которые ещё долго будут сниться мне по ночам.

В дверях госпиталя показалась знакомая высокая ссутуленная фигура. Твич бледный, осунувшийся опирался о дверной косяк, у глаз залегли тёмные круги. Он придерживал руку у груди, где ещё не до конца затянулась рана. Его дыхание было поверхностным, частым, и каждое движение давалось ему с трудом.

Маша выглядела получше. Она стояла ровнее, её лицо не было таким бледным, как у парня, и в глазах появился хоть какой-то живой блеск. Так же в местах ранений был виден стерильный белый бинт, он плотно облегал плечо и бок, выдаваясь из-под расстёгнутой куртки.

— О, здравствуйте! — послышался, крик Мирабель, похожий на звонкий колокольчик.

Девушка вышла из столовой, держа в руках поднос, с двумя тарелками. На каждой красовались сочнейшие ломти румяной жареной свинины, щедро залитой густым благоухающим соусом. В тарелках также лежали тушеные до мягкости овощи — морковь, кабачки и сладкий перец, приправленные свежей мелко нарезанной зеленью. Рядом стояли высокие гранёные стаканы с витаминными напитками: ярко-оранжевый, почти светящийся сок, источающий аромат цитрусов и меда, и темно-красный терпкий морс с клюквой и брусникой.

— Сказал же ей восстанавливаться... — я проворчал и обернулся к охраннику, который стоял у стойки с нашим оружием.

— Дружище, я хочу поработать с оружием. Пусть мне его доставят в мастерскую.

Коренастый охранник, с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, вытянул тупую, ничего не выражающую мину и повысил голос, выражая всё своё возмущение:

— Разрешение возьмёшь — и доставим! Может быть!

— Боец, я тебя отправлю говно чистить на ферму, — вкрадчиво, почти ласково обратился к нему Макар.

Он подошёл к грубо сколоченному деревянному ящику с нашим оружием, вынул оттуда мои клинки и револьвер, а затем револьверы Софы.

— Это ваше? Официально тебе даю добро на ношение оружия, — он передал мне оружие, и я принял его, сразу ощутив привычную тяжесть в руках. — И тебе, девушка.

Софа взяла свои револьверы, проверила барабаны, передёрнула затворы и сунула в кобуры. Её движения были быстрыми, отточенными, и охранник, который только что пялился на неё, теперь смотрел куда угодно, только не на неё.

Я встал перед Софой, загораживая её от взгляда второго охранника, командир посёлка обратился к нему, понизив голос:

— Эй ты, следи за глазами. Думаешь, я шучу?

— Нет, не думаю, — буркнул охранник, отступил на шаг и сделал вид, что увлечён проверкой какого-то списка.

Софа краешком губ улыбнулась, перестав ощущать липкое, неприятное внимание на своей фигуре. Она расслабила плечи, выдохнула и легонько коснулась кончиками пальцев моего плеча, как бабочка крылом.

— Пойдём поздороваемся? — спросила она, кивая в сторону Луки.

Я проследил за её взглядом. Лука крепко, по-отечески обнимал Твича, прижимая к себе, будто боялся, что если отпустит, то сын растает, как дым. Парень пытался слабо отбиваться от внимания отца, он отстранялся, отводил лицо, явно чувствуя неловкость от такого проявления чувств на публике. Но Лука не отпускал. Он гладил его по спине и плечам, в этом жесте было столько боли и пережитого страха, что казалось сердце стиснули невидимые тиски.

Маша блаженно улыбалась, сидя на скамейке: тарелка уютно покоилась на коленях, а она размеренно наслаждалась каждым кусочком вкусной еды. Напиток стоял на лавочке рядом с ней, покрытый капельками конденсата, и она время от времени отпивала из него маленькими, аккуратными глотками.

— Сэр... простите, вы... — Мирабель подошла к Луке и Твичу, не зная, как вмешаться. Её лицо было растерянным, она переводила взгляд с одного на другого, теребила край своего длинного, простого платья. — Вашему сыну нужен покой и... пожалуйста, не могли бы вы...

Она пыталась как-то вмешаться, но не знала, что делать в такой ситуации. Голос её дрожал, и она замолкала на полуслове, не решаясь продолжить.

— Задушишь же пацана-то и правда! — подойдя к друзьям, я присел на лавку рядом с Машей.

Она на всякий случай переставила стакан подальше от меня, на безопасное расстояние, по другую сторону от себя, обвела взглядом посёлок, поправила волосы, и убирала их за ухо.

— Вы где людей-то нашли? Только не говори, что... — она замолчала, ожидая, когда я додумаю сам.

— Да... — я не стал уточнять, что именно мы нашли и при каких обстоятельствах. — Па-а-ап! Ну люди же палят! — возмущался Твич, отстраняясь от отца и потирая плечи, как будто его мяли, а не обнимали.

Отец нехотя его отпустил, и помог усесться на лавку. Он подал ему еду на подносе, который принесла Мирабель, и почти беззвучно произнёс:

— Случайно наткнулись на них. Маш, а ты как?

Она поставила рядом пустую чашку и допила остатки сока из кружки, запрокинув голову и прикрыв глаза. Потом встала, одёрнула, затянула потуже ремень на плече у своего мужчины, и положила голову на его грудь, слушая сердцебиение.

— Да я нормально... — она зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Тут какой-то псих ко мне пристал.

— Вихор? — я отодвинулся чуть в сторону, давая Софе больше места. — Высокий и странный или другой странный?

— Да, он самый, — Маша кивнула, не поднимая головы. — Говорил что-то странное.

— Можешь вспомнить, что он сказал? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Маша помолчала какое-то время, наслаждаясь прикосновениями Луки. Он поглаживал её по спине и перебирал её волосы, пропуская пряди между пальцами.

— Говорил что-то про... не знаю, чушь какая-то! — она нахмурилась, вспоминая. — Ты уверен?..

— Кстати, он нас тренировать будет, — пользуясь паузой, шепнул Лука, и его губы почти касались уха Маши.

— Че? — Твич подался вперёд, чуть не уронив тарелку. — Пап? А ты?

— Так, погодите, не галдите, — я поднял руку, прерывая бесполезный разговор. — Во-первых, да, я хочу знать, что он сказал. Во-вторых, тренировки обязательны.

Я обвёл всех взглядом, даже Магичку.

— Мира?

— А? — она отвлеклась от маленькой, каменной ступки, в которой перетирала травы в порошок, что-то напевая под нос. — Я... простите, что?

— Тебя тоже тренировки коснутся, — я спокойно посмотрел на неё, ловя запахи из ступки. Что-то для сна, похоже. Лаванда, валериана, ещё какие-то травы.

— Хорошо... — она опустила глаза, слегка смутившись. — Простите, что я такая...

— Мира! — возмущённо повысила голос Софа, поднимая вытянутую руку с раскрытой ладонью, как учительница в школе. — Даже не смей это говорить! Дима, скажи ей!

— Кхм, так... — я положил ладонь на спину Софы, почувствовав её напряжённые мышцы, она готова вскочить и читать нотации. От моего прикосновения она сразу успокоилась, выдохнула и расслабилась. — Маша?

— Ну... — замялась та.

Она повернулась, встав спиной к Луке. Он положил широкие, сильные руки ей на живот с длинными, музыкальными пальцами, и она накрыла их своими ладонями, переплетая пальцы.

— Он сказал что-то... про какой-то металл и радугу, — она наморщила лоб, вспоминая слова безумца. — Я не поняла ничего. Бред, какой-то.

— А! Это типа тот блаженный-то? — вскинул руки Твич, отвлекаясь от своей еды. Всё это время он просто сидел и слушал наши разговоры, поглощая пищу с завидным аппетитом. Видно, что аппетит к нему вернулся, а значит, он выздоравливает, и это хорошо.

— Он и тебе что-то сказал? — спросил Лука, слегка покачивая Машу в своих руках из стороны в сторону.

— Ну типа... да, — Твич отложил вилку и задумался, почёсывая затылок. — Че-то про луну там, не знаю. Я не понял ниче. А че?

Он сделал глоток из кружки и с лёгким смешком добавил:

— Да хорош, да ну че вы? Ха! Повелись на шизу какого-то... шизика?

Пока они о чём-то ещё говорили и спорили, я прикрыл на время глаза. Расслабил мышцы лица, шеи, плеч — и погрузился в лёгкий, поверхностный транс. В этом режиме медитации я мог спокойно думать, не отвлекаясь на внешние раздражители, такие как разговоры и споры, и мог не видеть отвлекающего мельтешения людей вокруг.

Очевидно, скорей всего речь шла о зильфарийке и её возможном союзе с анактонами. Металл и радуга — могли быть метафорой, иносказанием. Но причём тут луна? Скоро полная луна? Или речь о сумеречных расах, таких как вампирах, оборотнях, или ком-то ещё, кто связан с ночью и луной?

Система ещё не сняла с меня награду. Пусть мой браслет, что я сделал в кузнице, защищает меня от большинства взглядов, но он не панацея. Он может давать сбои. И если Велория или анактоны найдут меня...

Спросить бы у Вихора — он явно знает больше, чем говорит. Да вряд ли он даст мне прямой, нужный ответ. Все Оракулы поначалу страдают от своего дара — они видят обрывки, куски, фрагменты, но не могут сложить их в цельную, понятную картину. Вихор не исключение.

— Дима? Ди-и-и-ма! — Софа нетерпеливо встряхивала моё плечо.

Я открыл глаза. Её беспокойный взгляд метался по моему лицу, будто в поисках каких-то подсказок или ответов.

— Да просто он слегка залагал, ха-ха-ха! — хохотнул Твич, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Че, бро, пинг высокий?

Грязная посуда уже лежала на подносе — тарелки, кружки, вилки, ножи, — который Мирабель держала в руках, унося его в сторону столовой.

— В общем... — я вздохнул и встал.

Бросив взгляд в сторону мастерских, откуда доносился звон молотков и грохот станков, я поправил ремень, затянул его потуже и коснулся браслета, который скрывает меня сейчас от Системы.

— Готовьтесь, завтра у нас первая тренировка, — в моём голосе не было и тени шутки.

— А ты куда? — мою руку тронула мягкая, тёплая ладонь Софы.

— Пойду поработаю. Занесите мне своё оружие потом. Твич, Маш, ваше оружие принесёт Лука, — я перевёл взгляд на разведчика, и он чуть заметно кивнул.

Мои губы невольно тронула коварная ухмылка, от которой даже у храбрецов сердце уходит в пятки.

— Кстати, ваши ранения меня не волнуют. Кто пропустит тренировку, может остаться в этом поселке. Навсегда.

— Че? — Твич вытаращил глаза, и его лицо стало бледным. — Бро, я сижу-то с трудом! Какого!..

— Дима, ты че! — тут же начался галдёж со стороны девушек. Софа вскочила с лавки, Маша выпрямилась, и они обе заговорили одновременно, перебивая друг друга:

— Дима, имей совесть! Ты не можешь так с ними! Они ещё не оправились!

Лука хранил молчание. Он лишь спрятал лицо в волосах Маши, уткнувшись ей в макушку губами, будто для поцелуя, хотя уголки его губ слегка дрогнули.

— Отставить нытьё! — я вскинул руку, и голоса стихли.

Не сразу — ещё пару секунд слышалось возмущённое бормотание, но я ждал.

— В жизни бывает так, что ты лежишь в крови, — я говорил тихо, но каждое слово было слышно и сейчас оно неминуемо врезалось в память. — У тебя болят кости и внутренности. Ты ранен, ты голоден и ослаблен. Ты даже не можешь ходить... но ты обязан выжить.

Я обвёл их всех взглядом по очереди, не пропуская никого.

— Увидимся утром в шесть.

Я повернулся и зашагал прочь. Не слушая больше никаких возмущённых выкриков Твича, причитаний Софы, растерянного бормотания Мирабель. Я просто направился в храм кипучего творчества.

В мастерскую. С её вечным звоном молотков и грохотом станков, что становились древними песнопениями. Древесная стружка смешивалась с ароматами масла, свежей краски и терпким духом олифы. Каждый звук здесь был частью великого симфонического полотна, а каждое ощущение погружало глубже в мир вдохновения и созидания.

Я открыл дверь — и шагнул в этот мир, оставляя за спиной суету и споры.

Глава 18

За остатки вечера и часть ночи я успел сделать новые гранаты. Работа в мастерской была для меня чем-то вроде медитации — звон металла, шипение пламени, запах серы и селитры успокаивали лучше любых трав. Я смешивал взрывчатку и кристаллическую пыль в нужных пропорциях, засыпал в корпуса, устанавливал детонаторы, проверял каждый шов и каждое соединение. Появился целый комплект: проволочные, разрывные, зажигательные и дымовые.

Проволочные получились с эффектом остроты. Тонкая проволока, намотанная на корпус, при взрыве разлеталась на тысячи мельчайших кусочков, которые должны были работать даже против бронированных целей. Я проверил несколько образцов на стальных листах — результат меня удовлетворил. Зажигательные гранаты были наполнены специальной смесью, которую нельзя было потушить ни водой, ни песком, ни магией, пока пламя не выгорит само. А дымовые оказались ещё и ядовитыми. Дым, который они выпускали, разъедал глаза и дыхательные пути, заставлял кашлять, даже если ты был в маске.

Каждого вида гранат получилось по двадцать штук, и удалось их сделать чуть меньшего размера. Не сильно заметно, но в будущем получится ещё лучше. Я разложил их по подсумкам, проверил, удобно ли они сидят на поясе, и только после этого позволил себе отправиться спать.

На оружие товарищей времени уже не хватило, я лишь мельком осмотрел глефу Маши, поморщился от вида засохшей крови и грязи, и отложил её до лучших времён. Револьверы Софы были в нормальном состоянии, но я всё равно собирался перебрать их, когда появится время. Винтовка Луки и Твича тоже ждали своей очереди, но через несколько дней они будут пользоваться обновлённым, если ничего не случится.

Утром я первым стоял за пределами поселения, в том месте, где была назначена наша тренировка. Оба солнца только начинали подниматься из-за горизонта, окрашивая небо в фиолетово-золотистые тона, и трава была ещё мокрой и холодной от росы, она пропитала подошвы моих ботинок и слегка скрипела при каждом шаге. Я выбрал поляну в нескольких сотнях метров от ворот, окружённую деревьями, достаточно просторную для упражнений, но и достаточно уединённую, чтобы никто не мешал.

Первым шёл Лука, поддерживая сына плечом. Твич выглядел явно лучше, чем вчера. Его лицо порозовело, а под глазами уже не было таких тёмных кругов. Он старался идти сам, хотя временами всё равно опирался на плечо отца, особенно когда спотыкался о корни или кочки. Его рана на груди, судя по тому, как он двигался, всё ещё болела, но он только морщился иногда и придерживал рукой повязку.

Софа и Маша вышли вместе. У одной была глефа — так и не почищенная, чёрные разводы засохшей крови и слизи покрывали лезвие и древко, и за это надо было бы придумать ей наказание. Софа шла с револьверами в кобурах, и они о чём-то болтали оживлённо, жестикулируя и смеясь. Увидев меня на поляне, делающего зарядку, готовя тело к нагрузкам, обе махнули руками в приветственном жесте. Маша наклонилась к уху Софы, что-то прошептала, та возмутилась и что-то воскликнула, а потом обе девушки звонко и заливисто рассмеялись, спугивая птиц с ближайших деревьев.

— Веселитесь-веселитесь, девченки... — проворчал я сам себе под нос, делая наклоны назад и вперёд, разминая поясницу.

Последней вышла Мирабель. Магичка шла сонная, жезл в её руке выглядел, будто это какая-то неподъемная ноша. Она тащила его по земле, не поднимая, и он оставлял за собой длинную, извилистую борозду. Было видно, как она шаркает ногами, смотрит себе под ноги и постоянно зевает, прикрывая рот ладошкой.

— А ты... что ж, молодец, — улыбка наползла на моё лицо.

Вслед за магичкой из посёлка вышел небольшой отряд местных человек в семь, не больше. В их руках были арбалеты и разнообразные мечи, копья, да несколько топоров. Они повернули головы в мою сторону и в сторону моих товарищей, посмотрели долгую минуту с любопытством, и перекинулись между собой несколькими фразами, от чего они громко рассмеялись и после ушли в сторону леса, скорей всего на охоту.

Софа и Маша догнали идущих впереди мужчин. Софа поравнялась с ними, что-то сказала Твичу, тот ответил, и они о чём-то заспорили. Маша пошла рядом с Лукой, держа того за руку, и что-то тихо говорила, наклонившись к его уху.

— Ой, привет! — Софа махнула мне и мелкими, быстрыми шажками торопливо подошла, встала рядом и пару раз качнулась на носках, как нетерпеливый ребёнок.

— Злодей ты, Дима! — недовольно пробурчал Твич, стараясь идти самостоятельно.

Он встал, тяжело дыша, приложил руку козырьком ко лбу, защищая глаза от первых, ещё слабых лучей солнц.

— Даже солнце вон ещё встать не успело... злодей.

Его лицо украшала едва заметная улыбка, а взгляд искрился озорным задором.

— Начинаем разминку! — бодро объявил я и начал показывать движения.

Начали мы с круговых вращений головой, чтобы размять шею; наклоны в стороны, чтобы разогреть спину; махи руками вперёд, назад, в стороны, чтобы размять плечи и грудной отдел; приседания, чтобы ноги не затекли; выпады, чтобы растянуть мышцы бёдер; прыжки на месте, чтобы разогнать кровь. Каждое упражнение — по десять-пятнадцать повторений, без спешки, но и без остановок на отдых.

Мирабель заметила, что опаздывает, и сначала засеменила быстрее, потом побежала, придерживая жезл, чтобы не споткнуться. Добежав, она произнесла запыхавшимся, сбивчивым голосом:

— Уф... простите... а мне...

— Просто встань рядом с девушками, Мира, — спокойно произнёс я и указал на Софу и Машу.

Маша выглядела сейчас явно лучше Алексея, которому наклоны и растяжки давались с заметным трудом. Его лицо покрылось крупной испариной, капли пота стекали по лбу, заливали глаза, падали с подбородка. Дышал он тяжело и часто, но старался не показывать слабости при девушках. И временами он бросал короткие взгляды на Мирабель, когда та не видела.

— Лёха, — я подошёл к нему, когда он, пыхтя, выполнял приседания и сделал аж целых три повторения. — Слышь, че я сказать тебе хочу?

— Че тебе, злодеище? — отозвался он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони и переводя дыхание. — Пробежать сорок два километра? Переплыть море?

— Ну, во-первых, — я поднял палец, — ещё десять повторений.

— Эй! — тут же замахал он руками, чуть не потеряв равновесие. — Спросить уж нельзя. Видели, не?

— ...во-вторых, — я не дал ему договорить, продолжая тем же спокойным, деловым тоном, — тебе нужно дойти вон до того дерева и назад. Начать упражнение!

— Злодеище! Ну ладно... Что не убивает нас в первый раз, потом приходит наш Димон, да? Ха-ха... кха-кха... тьфу, блин.

Твич, сипя и хрипя, присел еще десять раз и заковылял, как старый журавль, направяясь к раскидистому дубу, который возвышался на краю поляны. Лука старался не смотреть в его сторону, предпочитая приседать молча, но я видел, как он краем глаза следит за сыном, как его лицо бледнеет, когда Твич спотыкается.

Девушкам это упражнение было привычнее, их тела были подготовлены лучше, и они старались выполнять его не только правильно, но и красиво: спина прямая, колени не выходят за носки, взгляд вперёд.

В отличие от Мирабель. Магичка приседала, согнувшись, как старая бабка, и её колени дрожали, когда она пыталась подняться. Её жезл валялся в стороне, на траве, и она даже не смотрела на него — все силы уходили на то, чтобы просто не упасть.

— Так, остановись, — я подошёл к ней и тонкой палочкой постучал по лодыжкам. — Ноги шире ставь, и спина прямая всегда должна быть. Не прогибай её, корпус не наклоняй вперёд, колени старайся ставить над стопами, чтоб они не уходили внутрь и не тряслись. А иначе, если продолжишь именно так, получишь однажды растяжение связок, боли в пояснице, а то и вообще повреждение коленных суставов. Оно тебе надо? И не надейся на магию, травма может лишить жизни не хуже острого клинка.

Девушка подняла на меня испуганные, большие глаза и поспешно кивнула.

— Всё поняли? Повторяйте за мной. Смотрите.

Я показал, как правильно делать приседания медленно, с расстановкой, комментируя каждое движение. Лука чуть изменил расположение ног, выровнял спину, и занятие продолжилось.

— Фух... — Маша выдохнула, поправила грязные, спутанные волосы, заложив выбившуюся прядь за ухо, и улыбнулась. — Я... закончила. Фух...

— Молодец, — я кивнул, одобрительно. — А теперь видишь вон то дерево?

С довольной, почти победной улыбкой я подошёл и рукой указал на вековой дуб, к которому старался доковылять Твич. Парень уже почти дошёл, ещё чуть-чуть и дойдёт. К обеду, например. Но двигался он с такой скоростью и прытью, что, казалось, вот-вот остановится и упадёт.

— Просто туда и обратно? — Маша оживилась, в глазах загорелся азарт. — Ну тогда я быстро!

Она хотела было побежать, но я выставил прутик перед ней, преграждая путь, и поднял палец вверх.

— Не торопись. Ты одна туда решила побежать?

Я обвёл взглядом поляну: Лука, растирающий ноги после упражнения; Софа, возившаяся с волосами; Мирабель, которая, наконец, сделала несколько правильных приседаний и теперь стояла, радостно улыбаясь.

— И кстати, персонально для тебя, — я повернулся к Танцовщице, и голос мой стал жёстче и требовательнее. — Твоя задача — доказать мне, что твоё оружие — это зеркало. Задача ясна?

— А как я... она же... — Маша ещё раз нервно провела рукой по волосам, сбивая их в ещё больший беспорядок, и уставилась на свою глефу.

Масло, которым я пропитал лезвие, ещё не полностью сошло, однако грязь и засохшая кровь медленно, но верно портили металл. На лезвии виднелись тёмные разводы, а в пазах забилась какая-то чёрная, смолистая субстанция.

— Я дал тебе задачу, — я скрестил руки на груди, не собираясь идти на уступки. — А как выполнять будешь — меня не волнует. К вечеру я должен смотреться в зеркало, в котором могу побриться.

Для наглядности я запустил пальцы в густую трёхдневную щетину, она хищно захрустела, словно тысяча крошечных игл.

— Мда... тоже вот запустил себя...

Позади послышались торопливые шаги Софы. Я повернулся наполовину, когда услышал приближающиеся шаги Стрелка. Она врезалась в меня, не рассчитав расстояние, или что-то ещё.

— А я... ой, пфрфр... — Софа запнулась позади меня и уткнулась мне в спину лицом, оставив на куртке влажный след.

Я обернулся и постарался сохранить серьёзное выражение лица, глядя, как она смешно морщится и потирает ушибленную щеку. Мои губы слегка дрогнули, я чувствовал, что ещё вот-вот и расхохочусь, но я заговорил, чтоб окончательно не растерять весь свой авторитет тренера:

— Ты чего это тут?

— Ой, да я... у меня, вот! Смотри! — она протянула мне оружие на ладошках, как нашкодивший котёнок, который принёс хозяину добычу.

Оружие было почищено, и револьверы блестели, на полированных частях не было ни пятнышка. Каждый револьвер был смазан оружейным маслом с такой тщательностью, что на оружии не было ни единого развода.

— С тобой у нас будет особая тренировка, — я мягко отодвинул её руки от себя, и добавил: — Пока твоя задача — это перезарядка. Ты сосредоточена во время выстрела — это правильно, это хорошо. Теперь пробуй так же во время смены патронов. Добейся, чтобы это стало одним непрерывным движением.

Я подошёл к Луке. Он прекратил упражнение, выпрямился и вопросительно посмотрел на меня — насколько можно было рассмотреть его взгляд за длинной, спадающей на глаза чёлкой.

— А ты, боец, — я указал на него пальцем, — твоя задача — не пользоваться зрением до конца дня.

— А ночью? — тихо спросил он, растирая ноги после упражнения уставшие мышцы.

— А ночью ты спишь, боец, — я усмехнулся. — И завтра ты ходишь с завязанными глазами с утра. И так, пока не поймёшь, что можешь ориентироваться только на слух.

Лука медленно кивнул, пытаясь найти в своих карманах хоть что-то подходящее на повязку. Его пальцы шарили по карманам. В одном нашлась пустая гильза, в другом зажигалка, в третьем оказался старый компас.

Я спокойно вынул кожаную полоску из внутреннего кармана, что взял в мастерской. Лука принял её, скользнул по ней пальцами, проверяя качество, и, не говоря ни слова, завязал глаза.

Он вытянул руки в разные стороны, как слепой, пытающийся нащупать дорогу, щёлкнул пару раз языком, несколько раз щёлкнул пальцами, проверяя акустику, и, сделав несколько осторожных шагов, коснулся руками моего лица.

— Мир покажется тебе удивительным спустя всего лишь неделю, — мои губы тронула усмешка, когда я смотрел на его осторожные, почти танцующие движения.

Я вернулся к Софе. Девушка стояла, сосредоточенно перезаряжая револьверы. Патроны вылетали из подсумка, попадали в барабаны, барабаны вращались, и она делала это почти идеально, с той плавностью, которая приходит только с практикой.

— Бу! — крикнул я ей прямо в ухо.

Она вздрогнула, как от удара током, и все патроны высыпались из её ладони на траву, звякнув и покатившись в разные стороны.

— Дима! Дурак! — возмутилась она с улыбкой, в которой не было и капли настоящей обиды, и мягко шлепнула меня ладошкой по плечу.

— Так, бойцы! — я повысил голос, чтобы меня слышали все. — Встать в строй!

Они построились в шеренгу. Кто-то стоял ровно, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то поправлял оружие, но все смотрели на меня с надеждой и некой долей азарта, только одна Мирабель глядела с лёгкой долей страха.

— Кто сможет меня обогнать, у того будет один час отдыха сегодня вечером!

Я увидел, как загорелись их глаза и напряглись мышцы.

— А если ты придешь последним? — Маша приседала на каждую ногу по отдельности, оттягивая ступню за носок, растягивая мышцы и готовя тело к нагрузке. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах плясали озорные искорки, будто ожидая, что я отвечу что-то забавное.

— Не приду, — мои губы тронула загадочная улыбка, которую я обычно прятал в самые важные моменты. Мои товарищи слегка посмурнели, переглядываясь между собой, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Готовы? На старт! Внимание! Марш!

Каждый из нас сорвался с разной скоростью. Благодаря длине его ног и классовой ловкости Лука рванул быстрее остальных. Маша была чуть медленнее, но она держалась ровно за Лукой, стараясь не отставать. Следом была Софа, она бежала легко и грациозно, но её дыхание было сбивчивым, и я слышал, как она пытается его выровнять. Затем Мирабель в её неудобном, длинном платье, юбка которого путалась между ног и мешала каждому шагу. Девушка то и дело спотыкалась, но не сдавалась. И замыкал всех я.

В Ритм пока что я не стал вкладываться, иначе пришлось бы привыкать к новым ощущениям на первой тренировке. Это была бы хорошая тренировка, но не для первого дня.

— Мы можем победить! — радостно воскликнула Маша, обернувшись на меня и бросив озорной, вызывающий взгляд. — Ха-ха!

— Береги дыхание, — спокойно бросил я ей в спину и чуть прибавил шаг.

Моя возросшая выносливость после прокачки Закалки позволяла мне чувствовать себя отлично. Наверняка я мог бы пробежать такой марафон километров на сто, не меньше. Тело работало как часы, сердце билось ровно, лёгкие не горели. Но я всё равно сохранял дыхание, шаг старался делать правильным с пятки на носок, корпус чуть наклонён, руки согнуты в локтях. И при этом не отставать от группы. Я бежал за ними, как зверь, который не спешит нападать, но и не позволяет добыче уйти.

Мирабель старалась изо всех сил, но ей мешало платье. Юбка цеплялась за каждую кочку и ветку, и она то и дело смотрела вниз, проверяя, не порвалась ли ткань.

— Для тебя персонально! — я скорчил грозное лицо, сдвинув брови и демонстративно сжал губы. — Чтоб нашла удобную одежду и обувь!

Она коротко, испуганно кивнула, вжала голову в плечи, но отвечать не стала. Её лицо заливало потом, волосы прилипли к щекам и лбу, а платье, намокшее от пота, только всё усугубляло, наливаясь тяжестью.

— Да... я... — наконец выдохнула она, едва успевая дышать. — Ха-а... потом... ха-а... про... простите...

— Отставить извинения! — грозно прокричал я, чувствуя, как в горле рождается командирский рык, и прибавил шаг, догоняя Софу.

— Шире шаги, — сказал я ей, поравнявшись. — Береги дыхание. Старайся делать вдох через нос на два шага, выдох через рот на два шага, дышать животом, а не грудью. И не задерживай воздух. Бежать ровнее, не дёргаться. Представь, что ты — стрела.

Следя за тем, как Софа слушает мои советы и старается повторять, я догнал Машу. Бежать уже было явно тяжелее. Лука ушёл далеко вперёд, и смотря на удаляющуюся спину разведчика, я уже и сам не был уверен, что смогу его догнать. Но это не важно.

— Маша! — я повысил голос, так чтобы она слышала. — Перестань пялиться по сторонам. Смотри вперёд, не крути головой, экономь энергию, не размахивай руками, держи их согнутыми под прямым углом. Поняла меня?

— Да... фух... поняла! — ответила она и придирчиво взглянула в моё лицо, будто искала в нём хоть какой-то намёк на то, что мне тоже тяжело.

Но я бежал спокойно, хоть и выкладывался почти на полную. В мышцах чувствовалось приятное, разогревающее тепло, сердце билось чуть быстрее обычного, но на моём лице не было ни единой капли пота и тени усталости. Приложив два пальца к виску и положив одну руку на голову, я прибавил скорости, насколько мог.

При беге я ловил ритм собственных шагов и ветра. Воздух свистел в ушах, развевал волосы, и я чувствовал, как каждый вдох синхронизируется с ударом сердца, а тело становится продолжением дороги, превращая бег в своеобразную медитацию.

Бежать выходило явно быстрее, хотя разведчика я так и не догнал. Да и вряд ли бы перегнал, если б я сразу рвал когти, а не тренировал друзей.

Лука догнал Твича, который кое-как ковылял и временами останавливался, чтобы перевести дух. Парень стоял, согнувшись и уперев руки в колени, и его плечи вздымались, как у загнанной лошади. Лука подставил сыну плечо, явно замедлившись, и они тяжело, неуклюже побрели дальше вместе.

Я добежал и подхватил парня с другой стороны. Моя рука легла ему на спину, чуть поддерживая и помогая сохранять равновесие. Твич был мокрым от пота и горячим.

— Кх... ах... — кряхтел парень, пока пытался кое-как перебирать ногами при нашем беге. Каждый шаг давался ему с трудом и каждое движение отзывалось болью в груди, боках и ногах.

— Я бы... на плечах его... — в голосе разведчика слышалась вина отца, который не уберёг сына и не смог его защитить, а теперь вынужден его тащить.

— Оставь ты это, дружище, — я мгновенно перебил его, не давая договорить. — Никто и никогда не бросает своих. Не у меня.

Лука кивнул чуть заметно, его плечи чуть расслабились. Он перехватил руку сына поудобнее, стараясь создать больше комфорта, чтобы Алексею было легче идти.

Твич даже не говорил. Он лишь надрывно хрипел, будто воздух с трудом проходил через суженное горло, и почти висел на наших плечах, его ноги волочились по траве, не желая подниматься.

Позади послышалось тяжелое, сбивчивое дыхание Маши. Она догнала нас на последнем дыхании и, сняв свою куртку, предложила:

— Может... что-то вроде носилок?

— Давай, да, — шепнул Лука.

Он снял свою куртку, я молча снял свою, переложив фото и визитку в карман джинсов.

«Молодцы», — проносилось в моей голове, пока я наблюдал, как создают импровизированные носилки. — «Вот это да! Соображают моментально и не теряются!»

Лука использовал свою винтовку и винтовку сына, чтобы создать какое-то подобие носилок. Куртки были продеты через ремни, завязаны узлами, и получилась довольно крепкая, устойчивая конструкция. Когда догнала запыхавшаяся и вся красная Софа, Лука и Маша несли Твича, держась за передние перекладины, а я нёс сзади, стараясь не трясти и не дёргать.

— Я... я помогу... — выдохнула Софа, берясь одной рукой за край носилок, освобождая мне левую руку.

Веки парня дрожали, ресницы подрагивали. Он лежал с закрытыми глазами, из его горла вырывались тяжёлые хрипы.

— Я... опять... — Мирабель, которая наконец-то догнала нас, говорила прерывисто, хватая ртом воздух. — Простите... ха-а-а... опоздала... ха-а-а...

Она выглядела тяжело. Мокрые волосы прилипали к лицу тонкими, тёмными прядями, пот заливал глаза, и она их периодически тёрла руками, оставляя на щеках грязные разводы. Платье промокло насквозь и тянуло её вниз, к земле.

— Мира, — мой приказ прозвучал строго и громко, перекрывая шум ветра и наше дыхание. — Лечи его.

Разведчик и Танцовщица впереди начали замедляться, чтобы магичка могла спокойно колдовать, не отвлекаясь на бег.

— Прибавить шагу! — крикнул я и толкнул носилки вперёд, заставляя их ускориться. — Лечи на ходу!

Мирабель выронила жезл, он упал на траву и покатился, и девушка чуть не споткнулась о него. Она замедлилась, присела, подняла его, и снова догнала нас.

Зеленоватая, мягкая магия вырвалась из жезла, когда Мирабель начала читать заклинание. Из носа девушки потекла кровь, на лбу вздулась венка, но целительная магия, проникая в тело Твича, немного облегчила его состояние. Дыхание парня стало глубже, хрипы стихли, и он перестал метаться, погрузившись в глубокий, целебный сон.

Мы добежали до дуба, пробежали за ним и рванули обратно. Путь назад был не легче, чем туда, но теперь мы знали, что нас ждёт, и это знание придавало сил.

Мирабель было настолько тяжело в её длинном, мокром, тяжёлом платье, что она взмолилась:

— Я... простите... я... я догоню...

— Че ты сказала?! — рявкнул я, чувствуя, как пальцы с силой сжимают импровизированные носилки, оставляя красные, болезненные следы.

— Ой... я... прос...

— Дима! — тут же возмутилась Софа, осуждающе глядя на меня. — Ты че орёшь на неё?!

— А ну заткнулись все! — заорал я, чувствуя, как в висках начинает стучать от эмоций.

Я взял руку Софы и вложил в её ладонь второе ружьё, служившее сейчас частью носилок. Сам я выхватил один из клинков и тремя точными, почти хирургическими ударами отсёк этот пышный подол с широким кринолином, укоротив его до уровня чуть выше колена. Ткань разошлась, повисла неровными клочьями, открывая вид на красивые, стройные ноги в белых, ажурных чулках.

— Ай! — Мирабель охнула и отшатнулась. — Я... что вы...

Она начала возмущаться, но тут же вмешалась Маша и не дала ей договорить.

— Знаешь, Дима, — Маша повернула голову, и в её глазах горел гнев. — Всему есть предел!

Софа поддержала её осуждающим взглядом, полным обиды и непонимания. Лука не оборачиваясь, просто шёл вперёд, только его плечи были напряжены, будто невидимая тяжесть тянула их книзу.

— Заткнулись все! — я рявкнул, и голос мой разнёсся над поляной, заставляя птиц взлететь с деревьев. — Мира, потом будешь плакать по одежде. Следи за его состоянием. Потеряешь сознание — кому-то придётся тащить и тебя. Ты поняла меня?

— Да... про... простите... — она вжала голову в плечи, виновато опустила глаза, и в её голосе слышались слёзы от стыда.

Я перехватил носилки поудобнее и ускорил шаг, подталкивая бегунов сзади и заставляя их двигаться быстрее.

Мы добежали назад с чудовищным опозданием, которое в нормальных условиях привело бы к чьей-то гибели.

Девушки посматривали на меня с хмурой обидой, особенно Софа — она то и дело бросала на меня короткие, колючие взгляды, в которых читалось: «Как ты мог? Зачем ты так?» Глаза Мирабель покраснели, губы дрожали, и она едва держалась, чтоб не заплакать. И всё равно из последних сил она старалась лечить Твича, хотя ей самой было плохо.

Я развязал носилки и забрал свою куртку. Ткань была мокрой, но я накинул её на плечи, не застёгивая. Другие передал остальным.

— Так, — я сделал шаг назад, оглядывая всех. — Начнём разбор полётов.

Мой голос был спокойным и ровным, в нём не было ни злости, ни раздражения, только ледяная объективность. Я заглядывал каждому из товарищей в глаза по очереди, никого не пропуская, и видел в них обиду, непонимание, усталость.

— Первая ошибка, — я указал на раненого парня, который лежал на траве с закрытыми глазами. — Никто из вас не возмутился. Я отправил еле живого парня вперёд. И вы даже не пикнули.

Лука сидел на коленях рядом с сыном, поил его водой из фляжки. Твич глотал жадно, захлёбываясь, и отец поддерживал его голову, чтобы тот не поперхнулся.

— Лука? — я обратился к нему.

— Я... — он запнулся, его желваки ходили ходуном, мышцы лица напряглись. — Думал, так надо.

— Мира? — я повернулся к магичке.

Она вздрогнула, прерывая лечение, вжала голову в плечи от моего взгляда, сглотнула и, через силу, продолжила лечить. Её жезл светился с перебоями, но упрямые зелёные нити магии тянулись к Твичу, вплетаясь в его тело.

— Мира, — я сделал шаг к ней. — Тут есть портные. Закажешь удобную одежду. Почему ты пришла на тренировку в платье?

Она снова попыталась вжать голову в плечи сильнее, её губы затряслись, в глазах появились слёзы, они скатывались по щекам, оставляя мокрые дорожки.

Я посмотрел на Софу, её рот открылся, набрал воздуха, но она промолчала, опустив глаза.

— Мира, — я повторил вопрос, не повышая голоса, но и не смягчая его. — Почему ты пришла в платье?

Она всхлипнула как-то по-детски, вытерла нос тыльной стороной ладони, и сдавленно, почти беззвучно, пробормотала:

— Ну... я... я не думала...

— Мира, — я позвал её снова, и от моего голоса она слегка вздрогнула, будто ожидая приговора или наказания.

Я сказал мягче, чтобы не напугать:

— Сегодня, будь реальная опасность, мы бы кого-то потеряли. Думаешь, тебя бы кто-то пожалел, только потому, что тебе бегать неудобно?

— Да что ты накинулся на неё?! — выкрикнула Маша. Она сама чуть не плакала и в её глазах горел огонь, но в этом огне был и страх. — Сказал бы, что бегать тут будем! А то орёшь только!

— Я предупреждал, что будет трудно? — я не повышал голоса, но в нём чувствовалось непоколебимое железо. — Или вы решили, что тренировки — это игры?

Маша отвела взгляд, замолчала, только кусала губу, пытаясь удержать слёзы.

— Я говорил, что не стану никого щадить? — я обвёл всех взглядом. — Мира, иди и переоденься. Маша, я не вижу, чтобы твоё оружие стало чище.

Я выдержал паузу, давая им время осознать, время прочувствовать, время испугаться. Маша хотела снова возмутиться.

— Тихо! — я поднял руку, останавливая возражения, которые уже готовы были сорваться с губ девушки. — Или будешь драить своё оружие всю ночь! Сегодня мы будем спасать раненого. Весь день. И всю ночь, если потребуется.

Глава 19

Через несколько дней Твич окончательно встал на ноги. Это было заметно невооружённым взглядом — он двигался увереннее, не хватался за стены, и не опирался на отца при ходьбе. Но мы продолжали его таскать, как раненого, на тренировках. Носилки, импровизированные перевязки, смена носильщиков — всё отрабатывалось до тех пор, пока каждый не мог бы закрыть глаза и сделать всё нужное одними только кончиками пальцев. Результаты были улучшены в два раза, что не могло не радовать.

— Чувак, может это... — Лёха переминался с ноги на ноги в дверях мастерской, не решаясь переступить порог. Его ботинки скрипели на старом, потрескавшемся резиновом покрытии, и он то и дело отводил взгляд в сторону, будто боялся встретиться со мной глазами.

Я как раз заканчивал подгонять новый утяжелитель на рукоять револьвера Софы, чтобы оружие лучше лежало в руке и не уходило в сторону при стрельбе. Поднял защитную маску на лоб. Сварка была закончена, и теперь можно было дышать полной грудью, не боясь надышаться окалиной. Я смотрел на парня, который так и замер в дверях, будто ждал разрешения войти.

— Да, кароч, — он наконец собрался с мыслями, его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, — ну типа это... ну, че я вечно больной?

— Потому что ты прошлый раз даже не добежал, — я указал пальцем на его грудь, где под курткой скрывалась ещё не до конца зажившая рана. Внешне она выглядела нормально, но внутренние органы зажили не до конца. Твич иногда кашлял, прижимая ладонь к рёбрам, или он избегал резких движений, потому и скрывать он это нормально не мог.

— Ну, а че вы меня, всю неделю таскать будете? — парень резко вскинул голову, а его глаза сверкнули чем-то вроде отчаяния. Губы плотно сжались в тонкую полоску.

Я отложил на верстак почти готовый револьвер с тяжелым, заострённым шипом на рукояти, который мог служить и как кастет, и как последнее средство самообороны, если патроны кончатся. Маску я положил рядом, на сложенную тряпицу, чтобы не запачкать маслом.

Я вдохнул воздух мастерской вместе с этим хаотичным, но привычным шумом, который прорезали грохот стали, шипение от шлифовки и звон резаков, звучащие сейчас, как симфония. Выдохнул и произнёс, стараясь говорить ровно, без лишнего давления:

— Твич, ты хочешь сказать что-то конкретное?

Он отвел взгляд, будто его уличили в чём-то постыдном, почесал локоть, потом плечо, потом снова локоть, нервно перебирая складки одежды. Более спокойно выдохнул, смотря на заляпанный маслом бетонный пол. Поднял глаза, и в них уже не было той отчаянной искры, осталась лишь усталость и какая-то беззвучная просьба.

— Я не хочу, чтоб ты мне сказал, типа, ну лады, отдыхай, — он говорил чуть тише, чем раньше, но каждое слово было весомым. — Бро, я просто не хочу чувствовать себя...

Он замялся, подбирая слова в уме. Я полуприсел на верстак, скрестив руки на груди, и ждал. Твич потер лицо обеими ладонями, как будто пытался стереть с него накопившуюся усталость, и выдохнул, опуская руки:

— Думаешь, я слабак?

— Ты не слабак, — я выпрямился и взял свой револьвер, который тоже успел улучшить, прибив и к нему такой же утяжелитель на рукоять.

Я сунул его в кобуру, взял с верстака винтовку Твича, которую переделал за прошлую ночь, и протянул ему. Приклад был новым, более эргономичным, ствол укороченным, чтобы удобнее было в лесу. И прицел новый, с оптикой, которую я выменял у местных мастеров на пару чертежей.

— Смотри, в общем, — я говорил спокойно, деловито, как будто вручал не оружие, а ключи от машины. — Носишь её с собой. На патроны хватает камней?

Твич кивнул машинально, не глядя, всё ещё погружённый в свои мысли.

— Завязываешь себе глаза, — продолжил я. — Отец у тебя уже привык...

— Че? — он вытянул руки перед собой ладонями вперёд, будто хотел остановить меня. — Так он же это... ну типа, слух там, все дела.

В его голосе слышалось непонимание, смешанное с лёгкой паникой. Он не хотел быть копией отца — он хотел быть собой.

Я дождался, когда он договорит, дал ему выдохнуть, переварить, и продолжил:

— Отец привык полагаться на слух. Ты должен полагаться на своё обоняние.

Я поднял руку, когда он открыл рот, чтобы что-то возразить или запротестовать, и остановил его.

— Это должно стать твоим вторым зрением, — я говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я знал парня, который знал другого парня, а тот — ещё одного, чей знакомый мог покрыть меч огнём и всегда ориентировался в бою благодаря своему носу.

— Кхм... — Алексей поглаживал подбородок, глядя в одну точку на стене, и вдруг начал его глаза сузились, в них забегали искорки. — Ты чё, этого пересмотрел, как там...

Я не дал ему уйти в воспоминания. Взял под руку и повернул к выходу.

— В общем, приступай уже сейчас, — сказал я, открывая дверь и выпуская его в ночь. — Если снимешь повязку — ох и не завидую я тебе, парняга...

Тот начал было возмущаться, открыл рот, набрал воздуха, но дверь мастерской за ним закрылась, отрезав любые возмущения. Я слышал только приглушённое бормотание и удаляющиеся шаги.

Я вернулся в своё рабочее пространство — маленький закуток у окна, где стоял мой верстак, висели инструменты и лежали чертежи. Оглядел зал, ища глазами, кто из местных мог бы мне помочь, и поймал на себе пару равнодушных взглядов, но тем не менее рабочие отвели их и занялись своими верстаками и рабочими станками, на которых были заготовки будущих орудий.

По моим чертежам они начали делать новые винтовки по чертежам, которые я помнил ещё с ВИЗа, но модифицированные мной же. У Луки и Твича тоже были обновлённые ружья. Они били сильнее, чем старые, и у каждой винтовки был эффект отталкивания, то есть при выстреле часть энергии подавалась вперёд, толкая пулю и гася отдачу. Такие же эффекты были и на револьверах Софы и моём, но они работали только в ближнем бою при ударе рукоятью.

Глянув на маленькое окошко, в котором были видны холодные, далёкие звёзды, я вздохнул и отнёс комплект метательных ножей к точильному станку.

Четыре десятка ножей, каждый длиной с ладонь, были заточены буквально за час. Станок гудел, точильный круг вращался, высекая снопы искр, и я водил лезвием по камню, придавая ему ту самую, идеальную остроту, которая позволяет резать волос на лету.

После этого я позволил себе отдых. Выключил станок, убрал инструменты, снял фартук. Потянулся, хрустя позвонками, и вышел из мастерской в прохладную, звёздную ночь.

По пути к бару, где мы сняли себе маленькие, тесные комнаты с жёсткими кроватями, встретился местный лидер. Макар выглядел слегка запыхавшимся, его дыхание было сбивчивым, и он слегка щурился, пытаясь разглядеть меня в темноте. Моё новое зрение позволяло мне видеть сейчас, как днём — даже цвета не потерялись. Просто серый, сумеречный свет, в котором тени были длиннее, а очертания чуть мягче.

— Димон? — он обратился ко мне, подходя ближе, в его голосе слышалось сомнение. — Ты там что ли?

Он остановился в паре метров от меня, перевёл дух, провёл рукой по лицу, вытирая пот.

— А, точно ты, — он кивнул сам себе. — Парни говорят, что вы это... уходите скоро?

— Так я вроде прямо это и говорил, — мои губы сами собой слегка двинулись в усмешке. — Макарыч, у тебя какое-то дело?

Он помялся немного, переступил с ноги на ногу, потом достал пачку сигарет, вынул одну, повертел в пальцах, ища спички. Пламя вспыхнуло, осветив его усталое лицо с глубокими морщинами и седыми прядями в бороде. Спичку он выбросил, и та потухла в полёте, прокатившись по земле.

Коротко затянувшись, он кашлянул и отплевался, вытирая губы.

— Тьфу, ля... — он поморщился и договорил, будто и не было этой маленькой, глупой заминки: — Не буду вокруг да около, да? Мы это... Система наказать-то не может, если задание не брать. Маячит только, вот, мол, тут нарушитель какой-то там. Я чё говорю-то, у нас и оружие есть, да и Гришаня подобрел. Мы их лекаря и мастера какого-то вытащили. Ну? Что скажешь?

— Я не могу сидеть на месте, — я потер переносицу двумя пальцами от напряжения и усталости, эти разговоры забирали последние силы. — Если я буду сидеть на месте, никуда не приду.

Я помолчал какое-то время, выстраивая слова в голове. Макар всё это время молчал, давая мне высказаться. Только курил, пуская колечки дыма в звёздное небо.

Спустя какое-то время я поднял взгляд к бесконечным звёздам. Среди них были другие миры, с которыми наш мир познакомится почти через год, когда Система откроет порталы и начнётся Большая Игра. И пусть с людьми сейчас мы могли договориться, обменяться чем-то, найти общий язык, но вот для них мы были чужаками, как и они для нас.

— Если я буду сидеть на месте, — повторил я, уже тише, уже обращаясь скорее к себе, чем к нему, — никуда не приду.

— А куда тебе надо? — Макар повысил голос, в его словах прорвалось раздражение. — Везде одна и та же жопа!

Он закашлялся снова, теперь сильнее, и ещё раз сплюнул, вытирая рот.

— Бросать надо... сраная привычка...

— Если ты, Макар, — мой голос превратился почти в шёпот, и в моих зрачках сверкнуло что-то зеленоватое, которое появлялся, когда внутри просыпалась та, другая сущность, — если ты или твои люди, если вы не можете защитить то, что вам дорого, это вам никогда не принадлежало и не будет принадлежать. Если ты хочешь просто сидеть и ждать, когда станет лучше... если ты думаешь, что у тебя хватит времени на всё, ты будешь разочарован.

Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить и впитать каждое слово.

— Качалку парни сделали? — моя рука вытянулась по направлению к самодельным гантелям из колёсных дисков, штанге из водопроводных труб да скамье для жима, сколоченной из досок. — От поднятия тяжестей навыки не вырастут.

— Ого, парень... — Макар не нашёлся, что ответить. Он стоял, опустив плечи, и его сигарета тихо тлела в руке. Пальцы его дрожали, когда он подносил её к губам, делая короткие, мелкие затяжки.

— А мы че, — он наконец собрался с мыслями, его голос стал выше, почти истеричным, — ты думаешь, мы тут, — он обвёл руками посёлок и все спящие дома с окнами и редкими огоньками в них, — мы тут че, сидим и кайфуем? Пришёл тут, сука, умный, ля!

Он сделал две коротких, судорожных затяжки, и постарался сделать голос тише, хотя в нём всё ещё звенело напряжение, а где-то в глубине добавилась лишняя хрипота.

— Просто через пару дней эта ночь сраная будет.

— И мы уйдём до её начала, — мой голос оставался спокойным, хотя тон был более холодным, чем обычно. — Вы и до меня справлялись. Сейчас уже лучше будет. Я дал вам чертежи, показал кое-что. Но мне будет на вас плевать, если без этого всего вы ни на что не способны. Хочешь поспорить со мной на эту тему?

Макар резко развернулся, его плечо дёрнулось, сигарета выпала из пальцев и покатилась по земле, оставляя тлеющий след. Он ушёл быстрым, широким шагом, бормоча себе под нос матерные, злые ругательства, полные бессилия.

Отошёл метров на десять, развернулся и крикнул во весь голос:

— Меня, сука, бесит, что ты прав! Валите нахер из моего города! Удачи, ля!

Я вздохнул, поднял с земли тлеющий окурок, затушил его о подошву ботинка и бросил в урну, стоявшую у входа.

Внутри бара было тепло, пахло табаком и чем-то похожим на ваниль. Притихшая музыка с хриплым саксофоном и тягучим женским вокалом заглушала разговоры ещё пары столиков, за которыми завсегдатаи играли в карты. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал, кто-то уже не играл, а просто смотрел в одну точку и подносил стакан к губам.

Мои усталые друзья задержались допоздна и обсуждали что-то, сидя за барной стойкой.

Подойдя к ним, я положил на стойку ремень с револьверами Софы с двумя удобными кобурами, подогнанными точно под ее хват. С плеча я снял обновленную винтовку Луки, с новым прикладом и укороченным стволом, протянул его разведчику. Тот принял оружие, не поворачивая головы, вместо этого он просто протянул руку и он убрал винтовку за спину, привычным движением закинув ремень на плечо. Повязка все так же закрывала его глаза, которую он завязал на утренней тренировке и не снимал уже несколько дней.

Маша просто кивнула мне с хитрой, почти кошачьей улыбкой и приподняла бокал с розовым коктейлем, на краю бокала была долька лимона и соломинка, которая торчала из пены. Танцовщица лукаво перевела взгляд на рыжеволосую девушку, которая сидела рядом, положив голову на сложенные на стойке руки. Софа же расплылась в пьяной, чуть сонной улыбке, и ее щеки порозовели, а глаза блестели в полумраке бара, когда она сфокусировала на мне слегка затуманенные глаза.

— Ой, это мне-е? Ди-и-и-ма!.. — она вытянула руки вперед, как ребенок, который просит игрушку, и попыталась положить их мне на плечи, подавшись всем телом вперед, при этом чуть не опрокинув табурет.

Я шагнул в сторону от нее, как уклоняются от удара, и ее руки, не найдя опоры, беспомощно повисли в воздухе. Софа обиженно надула губки, скрестила руки на груди и отвернулась, демонстрируя мне свою ровную спину, обтянутую хлопковой тканью.

— Вот он вечно такой! — она повысила голос, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Я, между прочим...

Она мгновенно забыла обиду, повернулась и снова хотела обвить мою шею руками.

— Соф, — я мягко прервал ее, в моих ладонях оказались её тонкие, хрупкие запястья, — проверь оружие.

Она подалась вперед, всем телом, пытаясь сократить расстояние между нами, но я снова сдержал ее, чуть сильнее сжав пальцы на ее запястьях. Ее дыхание с легким запахом вина коснулось моего лица, и я почувствовал, как внутри поднимается какая-то странная, теплая волна, которую я старательно пытался заглушать долгие годы.

— Мира, — я повернулся к магичке, которая сидела чуть поодаль, — у тебя есть что-то для... в общем, чтоб приводить в чувство после этого?

Мирабель покачала головой с достоинством, которое плохо вязалось с ее состоянием. Ее пепельно-серые волосы были уложены в нехитрую прическу, перевязанную лентой, которая съехала набок и норовила соскользнуть. Девушка пьяно покачала головой, ее зрачки от выпитого стали влажными и блестящими.

— От ядов? — она икнула почти по-детски, прикрыв рот ладошкой. — Ик... ну, как бы... я могу выводить... ну... токсины там... но... ик...

Она потрогала жезл, висящий у нее на поясе в специальной кожаной петле и подняла палец в воздух. Он непроизвольно описывал круги и восьмерки, будто жил своей собственной жизнью.

— Когда они в крови... ох, Ди-и-ма... — ее голос стал витиеватым и певучим. Она говорила, растягивая гласные. — Ты... вы... ты... командир, вот вечно он у нас такой серьезный, я не могу про.. ик.. сто...

— Ага, — Твич отставил свой ярко-оранжевый фруктовый коктейль с кокосовой стружкой, его лицо расплылось в расслабленной улыбке. — Он, типа, ваще тот ещё злодеище!

Со смешком в голосе он добавил:

— Видали да? Пап, я тоже теперь хожу, как ты.

— Тяжело только первые пару дней, — шепот Луки звучал тепло и мягко, его губы растянулись в улыбке, обнажая ровные, белые зубы. Он сидел, выпрямив спину, и его голова была чуть повернута в сторону сына.

— Ну, кстати, ладно сёдня. А потом-то как? Ну ладно ты, а как по запаху-то? — Твич наклонил голову, его ноздри раздулись, втягивая воздух. — Ты-то сразу слышишь, а у меня... ну, как будто пинг высокий или когда мышка лагает.

— Если не можешь тащить на тридцати ФПС, — я хлопнул его по плечу, и парень чуть не выронил напиток, дернувшись от неожиданности, — то и за нормальную машину нечего садиться.

Развернувшись, я направился к лестнице с потертыми ступенями и перилами, которые держались на честном слове. Они вели наверх, где меня ждала теплая и очень удобная постель. По местным меркам, конечно.

Софа взяла меня за руку и мягко потянула на себя, заставляя остановиться.

— Посидишь с нами? — ее зеленые глаза излучали нежность и уютное тепло, а рассыпанные по всему лицу веселые веснушки, в полумраке бара казались золотистыми точками, придавая облику Софы особую прелесть и милоту.

— Завтра уходим, — глухо сообщил я товарищам, не глядя на них, как будто говорил сам с собой.

Софа хлопнула пару раз длинными, пушистыми ресницами, надувая губки в притворной обиде. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, взлететь к звездам.

— Ну, Ди-и-им?.. вот ты вот... ну... — она замялась, подбирая слова. Ее голос стал тише, в нем слышались нотки каприза.

Я даже не заметил, как это случилось, но ее мягкие руки обвили мою шею, а мягкие теплые пальцы тут же начали перебирать волосы на затылке. Софа звонко и радостно засмеялась, и потянула меня подальше от барной стойки, в небольшую нишу у стены, где было чуть темнее и уютнее. Ее голос сделался звонким, как хрустальный колокольчик.

— Хи-хи-хи-хи... пойдем танцевать!

Я хотел мягко отстранить, но она, словно почувствовав мое намерение, закинула руки дальше за плечи, обхватив меня крепче, и положила голову мне на грудь, где под курткой лежала её фотография и визитка. Маша у стойки хитро улыбнулась и что-то шепнула Луке на ухо, её губы почти касались его уха, и разведчик кивнул, чуть заметно. Остальные как будто тоже резко потеряли интерес к нам, предпочтя обсуждать что угодно, лишь бы не смотреть в нашу сторону.

Девушка покачивала бедрами в такт музыке с электронными вставками и глубокими басами, которые заставляли вибрировать пол. Она прижималась ко мне, обдавая меня своим цветочным запахом, что принадлежало только ей, и я чувствовал, как ее тело расслабляется, как она доверяет мне, как ей хорошо.

Бармен, сутулый мужчина с пышными усами и лысиной, вышел из подсобки. Он мазнул взглядом по одинокой паре, застывшей в странном танце, и коснулся небольшого кристалла у барной стойки. Прозрачный, ограненный камень вспыхнул тусклым голубоватым светом, и музыка стала чуть громче. Он принялся менять напитки клиентам, разливая что-то из высоких графинов в низкие, толстостенные стаканы, и снова мазнул взглядом по нам. На мне его взгляд задержался на лишнюю секунду, его пышные усы чуть дернулись в улыбке, а у глаз собрались веселые морщинки. Он поднял большой палец и показал, что правильно руки держать не в воздухе, как я сейчас, а на талии девушки, и подмигнул, как будто говоря: «Ну, парень, не будь дураком».

Мирабель заметила взгляд мужчины и обернулась на нас. Ее лицо залила краска от шеи до корней волос, и сама магичка улыбнулась, видя мою мою скованную позу и руки, которые застыли в нерешительности. В бок ее мягко толкнула Маша, все так же с хитринкой смотря на меня. Ее взгляд указал на талию Софы, а затем брови сдвинулись к переносице в притворной строгости, хотя уголки глаз улыбались, и выглядело это забавно. Маша выглядела, как учительница, которая пытается быть серьезной, но не может сдержать смех.

Мои ладони легли на тонкую ткань рубашки, под которой чувствовалась мягкая ухоженная кожа. Девушка заметно расслабилась, выдохнула, будто сбросила с плеч тяжелый груз. Она поудобнее положила руки на моих плечах, переплела пальцы на затылке и прикрыла глаза.

Маша руками отвернула голову Мирабель в сторону, хотя той было интересно, и она пыталась смотреть исподтишка, но Маша была настойчивой, и вскоре магичка сдалась, обиженно надув губы.

Лука и Твич, конечно же, видеть ничего не могли, но было видно, что Лука чему-то улыбается, потягивая что-то из стакана, как и Твич, который держал свой коктейль обеими руками и ловил запахи комнаты, иногда раздувая ноздри. Усмехнувшись в волосы Софы от мысли, что отец и сын — как два сапога пара и выглядят сейчас одинаково, я решил дать себе минуту отдыха и расслабиться. Красно-рыжие волосы рассыпались по спине девушки ярким водопадом, переливаясь в тусклом свете бара, как расплавленная медь. Музыка, казалось, способна была отогнать даже самые мрачные мысли, позволяя раствориться в ней и стать частью чего-то большего.

— Мне так... легко... — шепнула девушка, поднимая на меня взгляд снизу вверх, и в этом взгляде было что-то такое, от чего сердце пропустило удар.

Она положила подбородок на мою грудь, чуть запрокинув голову, и подставила свое лицо, освещенное золотистым светом, для будущих поцелуев. В моей груди разлился липкий, густой жар, а сердце сдавило невидимой, железной рукой.

— Нам... — я сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле, — завтра мы должны быть свежими.

Мой голос стал глухим и чужим — даже мне он казался неестественным, будто говорил не я, а кто-то другой.

Взгляд Софы заметался по моему лицу от глаз к губам, к скулам, к глазам. Она искала каких-то ответов, объяснений, хоть какого-то намека на то, что я чувствую то же, что и она.

— Софа, сейчас гораздо важнее... — я начал, но она не дала мне договорить.

Она резко отшатнулась, будто я ударил ее, а не сказал несколько слов, в ее глазах стояли слезы и боль. Ее руки вытянулись вдоль тела, кулачки сжались, так что пальцы впились в ладони, оставляя алые полумесяцы. Голос задрожал и стал высоким, почти истеричным:

— Да я... я же просто... почему ты так всегда? Я... я что...

Ее губы мелко затряслись, и голос чуть не сорвался, но Софа, собрав остатки самообладания, повернулась и быстрым шагом направилась к выходу. Ее каблуки цокали по деревянному полу, и она перед выходом коротко обернулась только на секунду — посмотреть, не иду ли я за ней. Но я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Она вышла, хлопнув дверью со всего размаху, что аж звякнули стекла в окнах.

В глазах Маши было замешательство, смешанное с тревогой. Затем, постепенно, замешательство сменилось осуждением, а осуждение — злостью. Мирабель же переводила непонимающий, испуганный взгляд с Маши на меня и на дверь, за которой скрылась Софа, и ее губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но не решалась.

— Как же порой сложно... — проворчал я, направляясь к лестнице.

— Иди догони ее! — крикнула Маша, соскочила со стула и сделала ко мне пару быстрых, размашистых шагов. — Ты что сказал ей щас?!

Ее голос повышался с каждым словом, становился все громче и требовательнее.

— Вот знаешь, Дима!.. — она приблизилась почти вплотную, и ее голос опустился до опасного шепота, в котором клокотало что-то такое, что готово было вырваться наружу.

Маша схватила меня за руку и заглянула в глаза. Провела рукой по лицу, убрав выбившуюся прядь волос из хвоста, крепко сжала мою ладонь и начала говорить, словно вкладывая каждую фразу глубоко внутрь сознания.

— Вот знаешь, за что я тебя бросила? Раньше я думала, ты тряпка! А ты...

Ее маленький кулачок легонько толкнул мою грудь, голос предательски задрожал, будто готов был пролиться слезами, однако она стиснула зубы, глубоко вздохнула и, собрав последние крупицы решимости, показала на дверь заведения, за которой растворялись тихие шаги уходящей девушки.

— Ты просто... — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Почему ты просто не скажешь всё, как есть, а? Ну скажи ты ей — не нравишься ты мне! И отстанет она от тебя!

Я мягко убрал ее руку, и посмотрел на темный дверной проем, в котором уже никого не было. Затем вернул взгляд на Танцовщицу, на ее раскрасневшееся лицо и сверкающие глаза. Сказал тихо, почти беззвучно:

— Я помню, что ты говорила тогда. А я просто не мог тебе сказать, что меня уволили.

— Че? — она вытаращила глаза, и все ее праведное негодование на миг уступило место изумлению. — Всего-то?

— Всего-то, — кивнул я.

Она возмущенно выдохнула и ткнула в мою грудь пальцем с обкусанным ногтем, требуя ответа:

— Думаешь, Паша лучше?

— Какой Паша? — удивление немного вывело меня из состояния дискомфорта, заставяя сердце биться ровнее.

Маша смотрела мне в глаза, в поисках ответа, но, видимо, не нашла в них того, что ожидала. Она выдохнула, покачала головой, и в ее взгляде мелькнуло что-то, может быть, похожее на облегчение.

— Ну... в смысле, какой? Ты чего придуриваешься-то? Паша! Ну? Твой начальник, который. Я к нему и ушла.

— А щас ты чего не с ним? — пришло время мне искать ответы в ее глазах.

Маша устало вздохнула всей грудью, как человек, который давно хотел выговориться, но не решался. Посмотрела на Луку, снова на меня.

— Да козёл он, — сказала она просто, будто это объясняло всё. — Ты и правда память потерял? Ты просто... ты правда другой стал.

— Вроде того... — я отвел взгляд, чувствуя, как щеки начинает жечь, и добавил тише: — Кхм... прости, Маш. Наверное, и правда стоит с ней поговорить.

— Поговори... — проворчала она, отходя на два шага назад, и сложила руки на груди, всем видом показывая, что моя судьба её не волнует, хотя глаза говорили обратное.

— Чего тебе надо? — обиженно возмутилась Софа, когда я опустился на лавочку рядом с ней.

Она сидела вся такая маленькая и сгорбленная. Нервно перебирала собственные пальцы, словно пытаясь согреть их быстрыми, резкими движениями. Ее плечи были опущены, голова наклонена, и она не смотрела на меня, стараясь не отводить взгляда от собственных рук.

— Я просто кое-чего боюсь... — наконец решил признаться я, не зная, как сказать всё это получше, чтобы не сделать ей еще больнее.

— А я не боюсь, думаешь? — Софа резко подняла голову, в ее глазах, наполненных слезами, снова вспыхнул огонь обиды, смешанной с каким-то диким, почти звериным вызовом. — Да я каждый день...

Она сжала кулаки, прижала их к груди, и ее голос сорвался, став тише.

— Я что, уродина?

— Нет, — я покачал головой, чувствуя, как внутри все сжимается от этой боли, которую я так старательно прятал, но которая всё равно вырывалась наружу. — Я просто... не люблю терять близких.

В груди снова разлился жар от воспоминаний о друзьях, которых терял. О девушках, с кем успевал сблизиться, с кем строил планы, кого обнимал, целовал, держал за руку — а потом держал в своих руках их холоднеющие, безжизненные пальцы.

Моя рука коснулась того самого кулончика на шее, что подарила мне Софа. Я медленно расстегнул цепочку и повернулся к девушке.

Мои пальцы дрожали, когда я застегивал его на ее шее. Теплый металл коснулся ее кожи, и она вздрогнула от неожиданности и того, что это могло значить.

Софа посмотрела на кулон с маленьким, плохо обработанным кристаллом, который тускло блеснул в лунном свете. Она улыбнулась по-настоящему. Заглянула мне в глаза уже без обиды и боли.

— Дурак ты!.. — выдохнула она и, потянувшись вперед, поцеловала меня в щеку так же невесомо, как будто бабочка села на цветок.

И в этот момент мне показалось, что всё будет хорошо. Мы справимся. Мы все выживем.

Глава 20. Паша и Велория

Ангелоподобное существо с четырьмя белоснежными крылышками и обычный парень. С виду обычный. Одежда вроде бы простая походная, вся в потёртостях и следах недавних боёв. Лицо у него с глубокими тенями под глазами, волосы взлохмачены и в пыли. Паша сидел в пещере, запертой огромным камнем, поросшим лишайником, который придавил собой сам выход. Рядом с человеком слабо сиял небольшой камень, прогоняющий тьму на ближайшие десять метров. Он разгонял её тусклым, голубоватым светом, который выхватывал из мрака стены, сталактиты и их собственные длинные, причудливые тени.

И зильфарийка-стример с безупречной осанкой, золотистыми локонами, и глазами, цвет которых менялся от серого до фиолетового в зависимости от освещения. Велория парила в воздухе в нескольких сантиметрах от каменного пола. Её четыре крыла были сложены за спиной, как у спящей бабочки, и лишь иногда одно из них вздрагивало, когда она нервничала или злилась.

— Какой же ты бесполезный, червяк... — певучий, сладкий голосок Велории разорвал тишину пещеры. — Просто иди и убей их!

Где-то в глубине пещеры, куда не доставал свет камня, капала с потолка вода. На этот монотонный усыпляющий звук никто не обращал внимания, но который давил на психику и напоминал о том, что время идёт.

Паша сжал челюсти. Желваки заиграли на его скулах, и сквозь зубы у него вырвалось шипение, похожее на рычание раненого зверя, зализывающего раны. Он не обращал внимания на крики зильфарийки, на её причитания и раздражающий голос.

Сосредоточенно, почти медитативно, он облил рану на ноге тёмно-зелёной, пахучей жидкостью, которая шипела и пузырилась, вступая в реакцию с открытой плотью. Затем он вынул из рюкзака бинт. Пальцы его в засохшей крови начали обматывать ногу, создавая плотную, давящую повязку, которая должна была остановить кровь.

Зильфарийка презрительно, с долей брезгливости фыркнула и отвернулась от его попыток сделать себе перевязку. Её рука с длинными пальцами поправила золотистые локоны, убирая их за маленькое, аккуратное ушко. Лёгким, почти невесомым взмахом девушка открыла перед собой окно стрима.

Прозрачная, голографическая панель повисла в воздухе, светясь голубоватым светом. На ней бежали строчки сообщений, мелькали иконки донатов, крутились какие-то анимации — и всё это отражалось в её глазах, делая их похожими на два маленьких, искусственных солнца.

Пробежав глазами по окну чата, она мягко улыбнулась и медовым голосом почти пропела, томно прикрывая глаза:

— Дорогой чатик, а давайте проведём конкурс?

Она выждала секунду, за которую донатеры должны были бы потянуться к кнопкам оплаты, и на экране действительно вспыхнуло несколько уведомлений. Затем дотронулась до запястья пальцами другой руки и мягко улыбнулась, отчего в уголках её глаз собрались маленькие, едва заметные морщинки.

— Если этот смелый воин... — она сделала паузу, задержала взгляд на чате, — ни у кого ведь нет в этом сомнений? Напишите в чате! А если хотите, чтоб я прочитала вопрос вслух, вон там есть кнопочка.

Она обернулась, окинув холодным взглядом Павла. Её глаза скользнули по его фигуре и ранам, по потрёпанной одежде. В них не было сочувствия, только презрение и какое-то отстранённое, почти научное любопытство.

Паша затянул бинт, сделал пару больших, судорожных глотков лечебного отвара. Подхватил пару изогнутых, коротких мечей в мелких, едва заметных зазубринах, и не глядя в сторону зильфарийки, вынул из рюкзака сверток с немного подгорелым, жилистым мясом. Начал его медленно, сосредоточенно есть, отрывая небольшие, аккуратные кусочки и запивая водой из фляги, сделанной из чьего-то черепа.

Его взгляд был устремлён на выход, заваленный камнем. Тяжёлым, многотонным валуном, который, казалось, невозможно сдвинуть с места. За ним, где-то там, снаружи, слышался низкий, рычащий лай и скрип множества когтей по камню.

— Ой-ой, что я говорю, ха-ха-ха-ха-ха, — звонкий, заливистый смех вновь разрезал тишину пещеры, отразился от стен, многократно повторился эхом, будто в пещере смеялись не одна, а несколько десятков зильфариек. — Вот же есть кнопка голосования. Давайте вот так...

Она легким движением выставила оплату по нижней планке в десять тысяч опыта. Для жителей богатых миров, это цена одной чашки кофе.

— Всё! Самый крупный донатер выберет испытание для этого Игрока! — Велория медленно, почти чувственно провела пальцами вдоль век, игриво подмигнув в камеру. Её губы лукаво сложились в воздушном поцелуе, а взгляд заискрил обещаниями чего-то запретного, что заставляет кошельки открываться шире.

Зильфарийка смахнула окно стрима в сторону, оно тут же уменьшилось и превратилось в маленькую, едва заметную иконку, парящую в воздухе. Красотка плавно подплыла по воздуху к парню, как призрак. Её крылья чуть раскрылись, отбрасывая на стены огромные тени. Она изучающе проследила за тем, как он жуёт мясо, как глотает, как он неотрывно смотрит на тяжелый валун, не отпуская одной руки от рукояти клинка.

— Ой, ну хватит тебе, — она по-королевски махнула ручкой, и на её запястье звякнули тонкие браслеты. — Ты дуешься? Не дуйся, ха-ха-ха... Будешь дуться — щёчки лопнут!

Велория приложила большие пальцы к розовым, нежным щекам, и высунув язык, по-ребячески пустила по нему воздух в стиле «прррр». При этом она изогнулась в воздухе изящной аркой, выпячивая грудь вперёд и поднимая бёдра к потолку.

Паша потянул за ремешок, проверяя, легко ли выходят клинки, и даже не мазнул по этой идеальной, соблазнительной фигуре взглядом. Его глаза были заняты другим: выходом, темнотой за камнем, врагами, которые ждали снаружи.

В чате в этот момент начался какой-то неописуемый, невероятный гомон. Сообщения летели с такой скоростью, что обычный человек не смог бы прочитать их, даже если бы очень захотел. Звенели колокольчики, оповещающие об очередном донате — каждый на свой манер. Паша слышал этот звон, но не обращал на него внимания. Сейчас даже его кровные, заработанные болью и кровью проценты с этих донатов не волновали его.

Воин дотронулся руками до рукоятей мечей, от которых исходила едва уловимая вибрация, её мог почувствовать только тот, кто носил их годами. Прикрыв глаза, он отсёк шум чата, голос зильфарийки, капающую воду, и в особенности эту зильфарийку. Внутри него воцарилась идеальная тишина, какая бывает только перед тем, как сделать последний, решающий выдох.

— Ну вот, я совсем не знаю, что с ним не так! — Велория низко скрестила руки под грудью, от чего её грудь поднялась и стала ещё более заметной. Она обиженно надула губки, поглядывая на мелькающие там цифры донатов и имена тех, кто переводил опыт. — Напишите! Давайте что-то придумаем вместе?

Непроизвольно постучав пальцем по запястью, она складывала в уме донаты, и её губы едва заметно тронула игривая, довольная полуулыбка. Взгляд вдруг стал таким искренним, добрым, почти невинным, что даже в этом безумном, хаотичном чате все на мгновение поверили. И только потом, спустя секунду, в чате снова начался галдёж — кто-то восхищался, кто-то требовал продолжения, кто-то обвинял её в лицемерии.

Велория отвлеклась на крупный донат. За колокольчиками прозвучали громкие, торжественные трубы, такие обычно играют на коронациях или на церемониях награждения. Зильфарийка неподдельно, по-настоящему ахнула, её глаза расширились, а рот приоткрылся, обнажая белые, ровные зубы.

— Ой-ой! Дорогой Архитектор! Как давно вы не писали! — она прижала руки к груди, изображая крайнюю степень удивления и радости. — «Какого зурда мы смотрим на пещеру?» — зачитала она певучим поэтическим тоном, и её слегка подрагивающие пальцы поправили локон волос за ухом.

Велория сделала паузу, как будто собиралась с мыслями, и продолжила:

— Уважаемый Архитектор, очень скоро мы отсюда выберемся. Я уверена в своём Игроке! Верно ведь, Пашут?

Она легонько тронула его плечо пальчиками. Паша не дёрнулся, но его желваки заиграли, и тяжёлый, холодный взгляд упал на её нежную руку с идеальными пальцами. Она непроизвольно, будто обжегшись, одернула её и продолжила читать донат, стараясь не встречаться с ним глазами:

— Кхм... простите, так... — она снова замялась, пробегая глазами по строчкам. — А, вот: «У тебя спор с тем Игроком, а ты сидишь тут со своим Игроком».

Последние слова она дочитывала, едва сдерживая вибрацию в голосе, который был похож на натянутую струну. Наманикюренными пальчиками она ущипнула себя за запястье до боли, и не меняя выражения лица, радостно, звонко пропела:

— О, мой дорогой Архитектор! Благодарю за щедрый донат! Поверьте, я бы с радостью нашла этого отброса, но в Системе происходят какие-то сбои. Я подала заявку в техподдержку. Ещё раз благодарю вас за щедрый донат!

Приложив пальцы к губам и отправив поцелуй в камеру, она смахнула окно в сторону.

Паша, не дожидаясь, когда та обратится к нему, исчез из пещеры Скачком, оставляя за собой почти незаметный шлейф искажённого воздуха.

Он появился снаружи в лесу, в котором сразу же стало сыро и неуютно.

— АВ-АВ! ГРРРР! — тут же послышались со всех сторон низкий, хриплый лай шестилапых псов, переходящий в рык. И за ним вибрирующий звериный рёв.

Правая рука Паши метнулась вперёд быстрее мысли. Изогнутый клинок вонзился в череп первого пса. Кость хрустнула, и тварь рухнула, даже не взвизгнув. Левой рукой он отрубил голову ближайшему хлёстким движением, и голова отделилась от тела, покатилась по земле, оставляя кровавый след. На труп собаки тут же набросились сородичи, прогоняя от себя самых слабых.

Ещё один Скачок в сторону подальше от этого места, затем второй, третий. Каждый раз он оставлял после себя не менее двух трупов псов. Но камни опыта он пока не подбирал. Вместо этого он старался проскакать как можно дальше, чтоб уйти от погони и скрыться в глубине леса.

Но обновлённые псы были тоже быстрыми и теперь тоже могли телепортироваться. Они появлялись из ниоткуда с тихим хлопком, и вот уже новый, свежий пёс, с горящими глазами и пеной у рта, готов вцепиться в глотку.

— Кх... кхах! — из груди Паши вырвался сдавленный, булькающий звук.

Одно из щупалец с чёрными присосками вонзилось в живот воина, пробив кожу и мышцы, и ядовитая, жгучая боль разлилась по телу. Отрубив щупальце одним резким движением клинка, он остался с присосавшейся, пульсирующей частью, которая всё ещё торчала из раны.

— Мразь! — крикнул он, в его голосе слышалась не столько злоба, сколько отчаяние.

Использовав ещё один Скачок, он тут же активировал Невидимость. Его тело растворилось в воздухе, став не только невидимым, но ещё и бесшумным. Зависнув на ветке старого, высохшего дерева, он посмотрел вниз.

Целая армия этих тварей. Тысячи псов разных оттенков шкур, от серых до чёрных, все с горящими красными глазами. Они копошились внизу, рычали и лаяли, скребли землю когтями в поисках подземных животных. Тысячи тварей, от которых и скрыться от сейчас было почти невозможно.

— Хр... фр... фр-фр! Ближайший огромный пёс с окровавленной мордой и свисающим языком повел вытянутой, клыкастой головой, пытаясь уловить его запах.

«Сука!» — выругался про себя Паша, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела, а сердце учащённо колотится. — «Гребаное невезение!»

Ещё один Скачок на двести метров в сторону подальше от этого кошмара.

Метрах в тридцати завис полупрозрачный силуэт зильфарийки. Её крылья были раскрыты, а волосы развевались на ветру, и она снисходительно, насмешливо смотрела на него.

Несколько псов неожиданно появились в воздухе неподалёку от парня, их когти уже тянутся к его лицу и пасти раскрыты в предвкушении пира.

Раздался резкий, пронзительный свист рассекаемого воздуха и пять голов упали на землю, оставляя тёмные следы.

Оторвав отросток от живота, Паша поморщился. Его лицо исказилось гримасой боли, зубы сжались до скрежета, и из горла вырвался сдавленный, почти беззвучный стон:

— А-а-а... с-с-с... тварь!.. — едва слышно, прошипел он, и его дрожащие руки нащупали на поясе флягу.

Он сделал ещё один Скачок насколько хватило сил, затем ещё и ещё. Псы следовали за ним по пятам, не отставая и не теряя след. Иногда они появлялись загодя в том месте, куда он прыгал, и тогда ему приходилось прорубать себе дорогу клинками, оставляя за собой горы трупов.

Внутри, где-то в районе живота, он начал чувствовать нечто сосущее и пустое, как чёрная дыра, которая пожирала его энергию и жизнь. Энергия пыталась восстановиться за счёт запасов организма — но запасы были на исходе.

Холодный, липкий пот покрыл его лицо крупными, тяжёлыми каплями, струйка холодного пота стекла и по спине, заставляя его передёрнуть плечами. Выругавшись в очередной раз коротко и зло, он сделал несколько Скачков обратно к пещере.

— Если бы эти твари догадались, тебя бы ждали и здесь, чер... — мягкий, почти ласковый голос Велории снова раздался неподалёку. — Паша, кхм... человек Паша.

Он не ответил. Поднял ткань прилипшей к ране рубашки, и с шипением сквозь зубы, начал отрывать её от живота, сдирая засохшие корочки вместе с остатками мелких, острых зубчиков. Рана скоро загноится, и чтобы этого избежать, он достал остатки лечебной мази и последний, почти пустой пузырёк антидота.

Выпив только половину пузырька горькой обжигающей жидкости, он нанёс тонким, экономным слоем жалкие остатки мази на воспалённую, покрасневшую кожу.

— Ох... чатик, может быть, мы ему поможем? — Велория медленно, задумчиво провела рукой по волосам, и её взгляд скользнул по строчкам чата, где сообщения сменяли друг друга с невероятной, почти безумной скоростью. — Дизастер, вы будете забанены, если... а хотя...

Она повернулась к Паше, который перевязывал ещё одну рану на предплечье, и подплыла к нему, почти касаясь его плеча своим белоснежным крылом.

— Эй, ты? — спросила она, в её голосе был только деловой расчёт. — Хочешь принять задание?

— В гробу я видел... — он зашипел, аккуратными, почти хирургическими движениями обрабатывая рану для очистки от грязи. — А-с-с...

— Хочешь, чтоб их стало больше? — голос Велории прозвучал так тихо и ласково, что он почти убаюкивал, хотя её взгляд сверкнул угрозой.

Паша прислонился к каменной стене спиной, от чего холодный камень приятно успокаивал воспалённую кожу. Он прикрыл на время глаза и погрузился в лёгкую, поверхностную медитацию. Он не спал и не отдыхал больше трёх суток, и сейчас требовалась перезарядка. Он лежал и собирал мысли в кучу, и готовился к последнему, решающему броску.

Прошло полчаса, в течение которых Велория успела проесть Паше плешь своими предложениями и угрозами. Она то предлагала ему заключить «всего лишь маленький контракт, Пашут, ну что тебе стоит?», — то угрожала понизить его рейтинг, то просто капризно закатывала глаза и отворачивалась, демонстрируя свою обиду. Её голос звенел, как надоедливая муха, которую невозможно прихлопнуть, но Паша уже привык к этому звуку, перестав обращать на него внимание.

Он вынул последний, маленький кусочек вяленого мяса с прожилками жира, которые блестели в тусклом свете камня. Немного, конечно, энергии даст мало, но сейчас каждая капля калорий — это маленькое, бесценное сокровище. Он поднёс мясо ко рту, откусил крошечную часть и начал медленно, сосредоточенно жевать, чувствуя, как слюна выделяется, а желудок, изголодавшийся по нормальной еде, начинает урчать в предвкушении. Проглотив последний кусок, просто протолкнув его в горло, Паша подошёл к огромному камню, за которым снова были слышны рык, лай и скрежет когтей. Твари не уходили. Они ждали и знали, что он здесь.

Прикинув немного, он прищурился, оценил расстояние, траекторию, возможные риски, и несколькими Скачками, выбрался подальше. Мелькнула тень, хлопнул воздух — и он снова стоял среди ещё тёплых, дымящихся тел.

Не тратя времени на раздумья, он схватил отрубленные части тел собак и несколько камней опыта. В каждом — по пятьсот опыта. Жалкие крохи.

— Ты что... ты это жрать собрался? — губы Велории изогнулись в брезгливой гримасе, а нос наморщился. — Фи, какая... меня тошнит от тебя.

Она отвернулась, полностью поглощенная чатом и общением со зрителями. Её крылья вздрогнули, и она провела по ним рукой как будто хотела стряхнуть что-то липкое и оскорбительное.

Паша не ответил. Он молча снял шкуру с тех крупных кусков мяса, что были посвежее, и начал очищать кусочки кожи от остатков плоти и жира.

— Щенки и котята... — проворчал он себе под нос, и его хриплый от усталости голос прозвучал глухо и беззвучно.

Зильфарийка грациозно повернулась, как балерина, её крылья качнулись, создавая едва уловимый ветерок. Она проследила за его движениями, как он натирает шкуру какими-то травами мелкими с резким, горьковатым духом для маскировки своего запаха.

— Никто не верит, что ты выберешься, — в её голосе слышалась не то насмешка, не то сочувствие. — Против тебя семьдесят три процента голосующих.

Паша закончил с кожей, после чего она стала мягче и эластичнее, начал срезать кусочки мяса, стараясь делать их плоскими и длинными, как ленты. Совершив ещё пару Скачков туда и обратно, за долю секунды, он притащил труп одного из псов. Тяжёлый, вонючий, с ещё не застывшей, тёплой кровью, он рухнул на каменный пол пещеры с глухим, влажным стуком.

Не обращая внимания на летающее создание, которое то и дело комментировала его действия или отпускала колкие замечания. Она периодически обращалась к своему невидимому чату, а он умелыми движениями начал снимать шкуру с пса. Лезвие его ножа скользило под кожей, отделяя её от мышц, стараясь не трогать щупальца — эти мерзкие, чёрные отростки с присосками извивались на спине пса, даже будучи отрубленными от основного тела.

Сняв шкуру, он её выскоблил от остатков плоти, промыл в ведёрке с водой, которую собрал с потолка, и проверил на наличие повреждений. В паре место шкура истончилась, но в целом — годно. Всё равно лучше, чем ничего.

Велория то и дело пыталась вклиниться со своими вопросами о его планах, здоровье, о том, почему он такой угрюмый и неразговорчивый, как будто даже не замечая его молчания. Она говорила и говорила, а звук её голоса лился, как вода, заполняя пещеру, и единственным ответом было лишь тихое, свистящее дыхание Паши да звон его ножа.

Мясо он сложил в пару мешков, сшитых из обрезков шкур, сделав из них импровизированные приманки. Большую, серую шкуру с длинной шерстью надел на себя, поверх куртки, и затянул ремнём на поясе, чтобы не болталась.

— Фу, — Велория поморщилась ещё раз, тронула свои белоснежные крылья и сдвинула их так, чтобы защитить, будто они могли запачкаться от одного только вида этой грязной, вонючей шкуры. — Какая мерзость.

Оглядев пещеру долгим, цепким взглядом на предмет всё ли взял и не забыл ли чего, Паша подхватил тусклый камень с пола, что светил им все эти часы, и совершил Скачок на двести метров.

Как только он появился на открытом пространстве, под открытым небом, раскинул приманки в разные стороны и одну перед собой. Псы, которые уже было приготовились к атаке, завидев свежее мясо, тут же забыли о фигуре в воздухе и накинулись на приманки, начали рвать их пожирать, издавая чавкающие, хлюпающие звуки.

Едва земное притяжение начало на него действовать, он совершил ещё один прыжок, уходя от места кровавого пира.

Спустя десяток Скачков его дыхание стало хриплым и прерывистым, как у загнанной лошади.

— КЛАЦ! — на чистых рефлексах, на одном лишь инстинкте, он сдвинулся после очередного Скачка, и тяжелые огромные челюсти сомкнулись в месте, где могла бы быть его нога.

Клинки свистнули и тело пса, разрубленное пополам, начало падать вниз. Привлечённые запахом свежей крови, другие псы тут же набросились на своего же сородича, с урчанием и чавканьем разрывая его на куски.

Несколько новых Скачков и Паша рухнул на колени, оказавшись на холме, покрытом каменными породами. Мелкие камни впились в колени, но он чувствовал только усталость и желание лечь и не двигаться.

На последних силах он добежал до края холма и просто скатился спиной вниз по мелкой россыпи острых камней, которые больно врезались в тело, оставляя синяки и царапины, пока наконец не оказался среди мягкой прохладной травы.

Уже внизу, на земле, в безопасности он позволил себе секундную передышку. Закрыл глаза, выдохнул, прислушался к своему телу. Сердце билось часто, но ровно. Лёгкие горели. Мышцы ныли. Но он был жив.

Совершив ещё несколько Скачков уже целенаправленно, уходя всё дальше от погони, он едва держался на ногах, когда из невидимости проявилась Велория.

— Хи-хи-хи! — её смех был похож на звон колокольчиков. — Я выиграла на тебе приличную сумму.

Её крылья мелко трепетали от радости, создавая лёгкую вибрацию в воздухе. Она деловито вернула окно стрима и панель снова повисла в воздухе, засветишись голубым. Зильфарийка включила звук сразу после рекламного блока — и внезапно лесную тишину разорвал оглушительный звон щедрых донатов, навязчивая мелодия из анимации и какие-то системные уведомления. А девушка напротив едва заметно улыбнулась, но теперь её лицо выражало ледяной расчёт и холодное коварство охотника перед удачной добычей. Её губы и лицо стали похожи на идеальную фарфоровую маску без лишней эмоции.

— Поздравляю победителей! — провозгласила она, и её голос, усиленный магией, разнёсся по лесу. — Но... эй, не расстраивайтесь, друзья мои!

Зильфарийка повернулась полубоком, изящно провела по талии тонкими пальчиками, перебирая ими складки одежды. Её голос стал обволакивающим, как тёплый мёд, почти усыпляющим.

— Для достойных донатеров, кто по совершенной случайности ошибся... я вам отдельно отправлю промокод на мой приватный стрим. Но! Позже! Хи-хи...

Отправив воздушный поцелуй и дунув в камеру, она смахнула окно стрима в сторону, и оно исчезло. А затем исчезла и сама Велория, оставив после себя лишь разноцветную, мерцающую пыль и едва слышный, затихающий звон колокольчиков.

Паша перешёл на экономный бег трусцой. По пути сбросил шкуру. Она начала прилипать к телу, натирать, в ней было жарко и душно, да и к тому же к ней начали липнуть мухи и прочая летающая живность леса, которые лезли в глаза и уши.

Он бежал, ориентируясь по муравейникам на южной стороне деревьев, которые указывали направление, а мох на северной — уточнял его. Всё это были маленькие, незаметные подсказки леса, которые он научился читать за годы скитаний.

Рухнув на колени перед огромным, раскидистым кустом малины, усыпанным сочными ягодами, Паша дрожащими пальцами начал срывать их и жадно есть. Он запихивал ягоды в рот горстями, не обращая внимания на мелкие ветки и листья, которые он рвал вместе с малиной. Он просто жевал их, проглатывал, не обращая внимания на вкус.

Замерев на секунду, его челюсти остановились, он перестал жевать. Обернулся и прислушался. Ничего. Только ветер шелестел листвой, гнал облака по небу, и ни лая, ни рыка, ни скрежета когтей.

Затем продолжил восполнять калории, собирая ягоды уже более осознанно, отбирая только самые крупные и спелые. Набрав с собой немного в мешочек, завязал его и повесил на пояс. Затем подбежал к грибам с тёмными шляпками, насобирал и их, чтобы был небольшой запас на случай, если мясо закончится.

Пройдя вглубь леса, он наткнулся на следы раздвоенных копыта, оставляющие глубокие отпечатки на влажной земле. Пройдя в нужном направлении, обнаружилась пожеванная кора на молодых осинках, и тут же кучки помёта, которые указывали, что зверь здесь кормился и, скорее всего, где-то рядом. Затем вдалеке послышался треск веток и тяжелое, глухое уханье. Лось. Крупный, судя по звуку. Губы парня сами собой расплылись в голодной, почти звериной улыбке. Он принял низкую стойку, согнув ноги и наклонив корпус вперёд. Он отправился на звук с подветренной стороны, стараясь ступать бесшумно и не хрустеть ветками.

Вечером Паша уже сидел у небольшого, аккуратно сложенного костра, огонь от которого весело потрескивал, разгоняя тьму. Он медленно жевал подгоревшее, жилистое мясо лося, которое пришлось насаживать на прутики и жарить над углями. Он ел не спеша, смакуя каждый кусочек, прикрывая глаза от удовольствия, не забывая сканировать местность цепким взглядом. За каждым куст или деревом могла прятаться опасность.

Остановив движение челюстей на секунду, он встал и прислушался. Вдохнул носом лесной воздух полной грудью. Сквозь запахи листвы, костра и сырой вечерней прохлады отчетливо проступила вонь множества псов.

— Не прошло и года... — проворчал он, его усталый хриплый голос, прозвучал в вечерней тишине как предостережение.

Он забросал огонь костра землей, примял, утрамбовал, чтобы не осталось ни одной искры, затем перешел на бег, сначала трусцой, потом быстрее, иногда используя Скачки, чтобы оторваться подальше от этой бешеной своры собак, которая неслась за ним по пятам, не теряя след.

Самое паршивое, что их нельзя было подчинить. Их щупальца, эти мерзкие, тонкие отростки, были способны присасываться и копировать навыки, либо вырабатывать иммунитет к ним. Навык, который ты применил против одного пса, через минуту становился бесполезным против другого — они адаптировались, менялись, становились сильнее.

Почуяв поблизости что-то летающее, промелькнувшее в сумерках, губы Паши сами собой дрогнули в кривой, почти безумной усмешке.

Через пять минут он уже летел на чём-то похожем на огромную летучую мышь, с рваными крыльями и длинным тонким хвостом, уходя в холодное, звёздное небо. Позади, далеко внизу, он видел маленькие, яркие точки, которые разгорались и гасли, из которых вдалеке проявлялись псы, надеясь добраться до добычи. Но скорость этой твари была куда выше выносливости этих тварей.

— Вон туда, птичка, — Паша похлопал летучую мышь по тёплой, пульсирующей шкуре, направляя её в нужную сторону. — Назову тебя... эй, будешь Майей? Майя, давай к Нижним Серьгам.

Он направил в нужную сторону свою новую, неожиданную птичку, и они начали снижение к поселку, где, как он надеялся, будут люди, и он сможет пополнить припасы, отдохнуть, залечить раны и, может быть, даже выспаться по-человечески, на нормальной кровати, под нормальным одеялом.

P.S. Друзья! Скоро конец третьего тома, осталось совсем немного. Хочу напомнить вам про кнопки лайка и подписок. Спасибо, кто уже прожал! Буду рад, если поделитесь книгой в соцсетях. Спасибо, что читаете!

Глава 21

Последние несколько дней меня так и терзала Интуиция каким-то глухим, тянущим чувством, которое свербело под ложечкой, не давая покоя ни днём, ни ночью. И пусть я понимал все её намёки, понимал и сам, что сидеть на одном месте слишком долго нельзя, но сегодня утром это чувство достигло своего пика: оно сжало голову, как тисками и выгнало из жёсткой, неудобной койки затемно. Чтоб не бродить попусту, я решил заготовить новые комплекты гранат.

Выйдя из мастерской, когда небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашивая тяжёлые облака в перламутровые тона, я потянулся, разминая мышцы. Хрустнули позвонки, заныли плечи, но это была приятная, рабочая боль, которая бывает после хорошей, полноценной работы.

Вчера вечером я наконец-то прокачал Ритм. Вложил сто тысяч на прокачку. Немыслимая сумма для любого местного игрока, да и любого с Земли! Навык перешёл на новую ступень. Теперь цвет значка стал серебряным с медными переливами в интерфейсе, притягивая взгляд. Теперь же под значком барабана, некогда лишь абстрактной эмблемой, проступали настоящие ноты — строки неровного ритма с нарушенной тактовой сеткой, однако странным образом выглядящие совершенно естественно и целостно.

Описание добавилось новым дополнением: «Скорость реакции и движений заметно увеличились. Вы способны реагировать не только на угрозы, но и на вибрации окружения и его ритмы. Слушая музыку мира, вы сможете двигаться быстрее, используя энергию своего тела как топливо».

И снова никаких пояснений, сколько именно энергии нужно тратить, никаких цифр и подсказок. Всё как всегда. И ведь у Системы вряд ли спросишь. Вдруг какой-то Администратор заметит моё обращение?

Пока я делал стандартную утреннюю разминку с вращениями головы, наклонами тела и приседаниями, да выпадами, я всё это время вслушивался в мелодию окружения. Музыкальный слух у меня, конечно, был и раньше, в прошлой жизни я даже играл на гитаре, но наверное, именно так слышат окружающий мир настоящие музыканты: как симфонию и непрерывное, многоголосое полотно, в котором каждый звук, это нота, а каждая пауза — дыхание.

Вот там, в углу, сидят два человека и переставляют шахматы. Тяжёлые, деревянные фигуры глухо стучат по доске, этот стук смешивается с покашливанием девушки, которая только что вышла из душевых в шаркающих тапочках. А где-то далеко, за стенами поселка, крикнула птица, и этот крик идеально сложился с чьим-то смехом, скрипом двери на ржавых петлях и тяжёлым, размеренным шагом охранника, который обходил периметр.

Хотя внешне, для обычного человека, это был просто случайный, хаотичный набор звуков, при моём желании я мог сложить это в мелодию. Рваную, непонятную, сбивающуюся с ритма, но всё же — мелодию. Она не была красивой или гармоничной, но она была настоящая, сотканная из тысячи мелочей, которые я раньше просто не замечал.

Вдохнув прохладный, влажный воздух полной грудью, я поднял взгляд к небу. Там на фоне светлеющих облаков, медленно, плавно, почти невидимо, двигалась какая-то точка.

— Хорошо-то как, — сказал я сам себе, и мои губы сами собой растянулись в улыбку впервые за последние дни. — Ляпота! Даже матом ругаться не хочется...

Я приложил руку козырьком, щурясь от первых, ещё слабых лучей солнца, и вгляделся в летящую в небе крылатую тварь с размахом крыльев, наверное, метров десять. Тёмно-коричневая, почти чёрная, с кожистыми, рваными крыльями, она парила в вышине, описывая широкие, ленивые круги.

— Эй! В небе! Стрелки! — крикнул неподалёку старший по охране, его командирский голос разорвал утреннюю тишину.

Из бара, где мы где танцевали с Софой, вышли Лука и Твич. Оба в повязках, они закрывали глаза, но не мешали им двигаться и ориентироваться. За ними Маша, Софа и Мирабель. Девушки выглядели сонными, взлохмаченными, и Мирабель то и дело зевала, прикрывая рот ладошкой.

Лука просто замер, вслушиваясь в окружающую его среду. Его голова чуть повернулась, плечи напряглись, но он ничего не слышал — крылья огромной летучей мыши были бесшумными. Твич поднял лицо вверх, втягивая воздух носом, его ноздри раздувались, щёки втягивались, но даже его обоняние не могло уловить запах твари, которая парила так высоко.

— Разведка! — орал командир охраны, и его красное, одутловатое лицо с пышными, седыми усами налилось кровью. — Че это за хрень там? Доложить!

Молодой рыжий парень подскочил к нему и приложил руку к виску. Командир хмуро сдвинул брови, от чего на лбу залегла глубокая, вертикальная складка, и парень, поняв, что к пустой голове руку не прикладывают, торопливо вынул из-за пояса кепку с длинным, потрёпанным козырьком. Судорожно натянул её на голову и снова приложил руку к виску, а затем громко, срывающимся голосом выкрикнул:

— Товарищ капитан, это... это летающая мышь!

— Это я и сам вижу, боец! — слова капитана сопроводились парой крупных, блестящих капель слюны, вылетевших из его рта. — Кто на ней сидит?

— Кхм, — я спокойно, неторопливо подошёл к парочке военных, — кажется, я знаю, кто это.

— Ну так не тяни резину! — капитан повысил голос, его пронзительный крик слегка оглушил и слегка зазвенело в ушах.

Я медленно, демонстративно, стёр каплю слюны, прилетевшую на моё плечо, и произнёс, чеканя каждое слово:

— Не суетись, капитан. Я не твой боец.

Я указал рукой на чудовище, которое уже спустилось настолько, что можно было разглядеть всадника, сидящего на его спине. И тут же добавил, бросив взгляд на приближающихся товарищей:

— Это один мой знакомый. Похоже, он тут по мою душу. А птичка эта... в общем, не парьтесь. Надеюсь, она не кусается без команды.

— Птичка?.. — усы капитана затопорщились, как у морского капитана из довоенных фильмов, и он побагровев ещё сильнее, прорычал: — Иди и скажи ему спасибо, что его не пристрелили!

Он отвернулся, непечатно выругался так, что даже я, повидавший на своём веку многое, удивился изощрённости его лексикона.

К этому времени подошли мои друзья. Софа встала рядом и взяла мою руку своими маленькими, тёплыми ладонями, и прижалась плечу щекой. А глаза её были тёплыми и мягкими.

— А это кто ваще? — спросил растерянно Твич, всё ещё пытаясь уловить запах чудовища, которое уже снизилось и село где-то за воротами, на поляне, где мы тренировались.

— Да знакомый один, — я мягко высвободил руку, чувствуя, как Софа не хочет отпускать, и с улыбкой обернулся на неё, заглянул в её зелёные, встревоженные глаза. — Пойду, поздороваюсь. Я один схожу. Побудьте пока все тут.

Оставив позади товарищей, я вышел за ворота. Охрана выпустила меня без проблем, только ворота тут же, с лязгом закрылись за моей спиной, а на стенах появились стрелки. Арбалеты и винтовки смотрели в небо и на лес.

Среди них были и мои. Маша стояла с глефой, теперь, кстати, красиво поблескивающей на солнце от масла, которым я пропитал лезвие, и клинок казался переливающимся, напоминая гладь воды. Сама же Танцовщица смотрела широко раскрытыми глазами, как будто увидела знакомого. Да быть не может! Я просто отказываюсь верить! Её лицо побледнело, губы сжались, и она вцепилась в древко глефы до треска в суставах.

Паша спрыгнул со своего питомца и заботливо похлопал его по толстой, мускулистой шее. Зверь довольно заурчал, прижал уши и посмотрел на меня жёлтыми, немигающими глазами.

— Не ожидал тебя тут встретить, — Пашины губы выгнулись в кривой, неприятной усмешке. Мерзкий он всё-таки тип, этот Паша. — Подкачался? Выглядишь лучше.

— Где эта крылатая? — проигнорировав его вопросы, я шагнул вперёд, положив руку на рукоять револьвера. Кожа кобуры была гладкой, и я чувствовал, как деревянная накладка рукояти ложится в ладонь.

Паша не ответил. Он положил руки на рукояти кинжалов, висевших на поясе, с той же своей мерзкой, самоуверенной ухмылкой. Что-то мне не нравилось в том, как он стоял, чуть согнув колени, как его плечи были опущены, как он, казалось, не замечал ни стрелков на стенах, ни надвигающейся орды тварей позади себя.

Заглянув ему за спину, увидел за далёкой кромкой леса и предрассветной дымкой, где-то вдалеке мной были замечены какие-то силуэты, мелькающие между деревьями. Там, в лесу, где ещё недавно мы собирали травы и охотились на монстров.

— Ты че, сволота?! — я заорал, делая два быстрых, длинных шага, прошёл мимо парня, почти толкая его плечом, и указал рукой в сторону кромки леса. — Какую херню ты сюда притащил?!

— Был тебя так рад видеть, — Паша усмехнулся, в его голосе слышалась неприкрытая, циничная насмешка, — что решил познакомить с друзьями.

Он вынул два коротких, изогнутых клинка, и сделав несколько медленных, почти танцующих шагов в сторону от своей летающей твари, наклонился к ней и что-то шепнул на ухо. Зверь взмыл в воздух, взбивая крыльями облака пыли и травы, и закружил над нами, описывая широкие, ленивые круги.

Я подскочил к воротам и крикнул наверх, где над зубчатой стеной показалось усатое, раскрасневшееся лицо Макара:

— Уводи всех мирных по подвалам! Лекарям и инженерам скажи, чтоб взяли всё мясо, какое есть, обмазали чем-то вонючим и начали собирать мешки!

— А ты с какого такого решил... — недовольный голос Макара прозвучал в утренней тишине как фальшивая нота. Он сложил руки на груди, и покрутил в пальцах один ус.

— Потому что этот вот кретин, — моя рука выпрямилась в сторону Паши, который стоял, перекатываясь с пятки на носок, и насвистывал какую-то весёлую, дурацкую мелодию, — притащил сюда самую мерзкую тварь, какую только мог!

Стрелки на стенах опустили оружие, переглядываясь и не зная, кому верить, а я выхватил револьвер и сделал один, короткий, предупредительный выстрел в воздух.

— Живее!

Макар от моего крика вздрогнул всем телом, как от удара током, и начал раздавать приказы, его голос стал хриплым, срывающимся, но в нём всё ещё чувствовалась власть, привычка командовать.

— Ты! Начни уводить людей! Саня, командуй стрелками!...

Паша тоже посмотрел на стены — и замер. Его глаза расширились, лицо слегка побледнело, став как мел. Он шевелил губами, будто пытаясь что-то произнести, но звука не было — только беззвучное, судорожное движение губ.

Я проследил за его взглядом и увидел Машу. Её лицо стало пунцовым от злости, она сжимала глефу так, что древко, казалось, вот-вот треснет, и её глаза, широко раскрытые и горящие, были прикованы к Паше. Видя, что она пытается перебраться через стену и уже поставила ногу на зубец, я заорал во всё горло, перекрывая шум ветра и голоса на стенах:

— А ну-ка не дури там! Лука, следи за ней! И снимите уже повязки!

— Нет! — закричала Маша в ответ, и её высокий, отчаянный голос разнёсся над площадью. — Пусти, я... что я буду на стенах...

Не обращая внимания на то, как Лука пытается удержать Танцовщицу Смерти, я нашёл лицо Софы. Она стояла чуть поодаль, испуганная, но не паникующая.

— А ты, — я указал на неё пальцем, — стреляй со стен и не лезь вниз! Поняла меня?

Не дожидаясь ответа от Стрелка, я обернулся на приближающуюся толпу тварей. Они были уже так близко, что я мог разглядеть их зубы, когти и горящие безумием глаза.

Я выцепил несколько отчётливых фигур, что неслись быстрее остальных, и вынув пустую гильзу из револьвера, закинул в камору новый патрон, бросил револьвер в кобуру.

Потратив ещё минуту, я забежал в посёлок, быстро пробежал в мастерскую, где захватил все гранаты и патроны, какие успел наделать за последние сутки. Две тяжёлые, кожаные сумки — одна для Паши, одна для меня.

На улице, уже у ворот, я одну сумку, не глядя, просто сунул ему в руки. Из другой вытащил жилет с метательными ножами с множеством кармашков и петель, и пару перевязей гранат. Пока застёгивал ремешки, не глядя на Пашу, быстро проговорил:

— Так, радиус метров десять у каждой, но в толпе поменьше. Тут вот проволочные, разрывные, дымовые и зажигательные. Так... — я договорил и всмотрелся в приближающихся демонических псов. Их были тысячи. — Паршиво... Я надеялся, они такими позже будут.

— В этот раз всё по-другому, — тихо проговорил он так, чтобы слышал только я.

Не оборачиваясь, мы разошлись с ним в разные стороны, и каждый приготовился к бою. Паша вложил один клинок в ножны, чтобы второй рукой метать гранаты, движения его были быстрыми и резкими.

Я видел тысячи псов. Они телепортировались во вспышках, оставляющих хлопки. И вот уже новый, свежий пёс на несколько метров ближе, ещё один, ещё. Бросив хмурый взгляд из-под бровей на Пашу, я хотел сказать ему какую-то гадость, но тот тоже стоял, крепко сжимая челюсти, от чего желваки ходили ходуном. Под его глазами были видны тёмные круги, как у человека, который не спал несколько суток, кожа выглядела бледной, и он, казалось, вот-вот рухнет. Хотя такого, как он, и палкой не убьёшь.

Ещё раз обернувшись на стены и ворота, я цыкнул, видя, как из ворот выходят Маша и Софа. Девушки шли решительно, и остановить их было уже нельзя.

Девушки шли, мягко ступая по земле. Их походка, почти танцующая, была не просто способом передвижения, а отражением их классов, их готовности к бою. Софа двигалась как кошка, так же грациозно, каждый шаг был выверен, каждое движение — экономно. Маша, напротив, шла как балерина на полупальцах, с прямой спиной и высоко поднятой головой, и её глефа казалась не оружием, а реквизитом для смертельного танца.

Я прикрыл глаза, пока есть время. Ушёл в состояние лёгкой медитации для быстрого анализа, позволяющей отключиться от внешних раздражителей и собрать мысли в кулак. Я начал раскладывать план действий так, как делал это всегда: интуитивно, чувствуя, куда нужно двигаться, что нужно делать, какие навыки использовать.

Я решил выбрать стиль «Танец Шепчущих Клинков». Он был идеален для боя с большим количеством противников, когда нужно не столько убивать самому, сколько заставлять врагов убивать друг друга. Жаль, не хватило опыта на Грацию, с ней я бы наконец улучшил и связки тоже. Они уже начинали ныть после вчерашних тренировок, напоминая о том, что тело не железное и даже ему нужен отдых.

Когда мои глаза открылись, рядом со мной стояла Софа. Веснушки на её лице, рассыпанные по щекам и носу, казались живыми пятнами на этом бледном лице. Глаза горели холодным, решительным огнём, который бывает у людей, готовых умереть, но не отступить.

Она долго, внимательно посмотрела мне в глаза, будто искала ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. Уголки её губ неуверенно дёрнулись, и взгляд, только что холодный и стальной, стал тёплым, почти домашним.

Её губы шевельнулись, набирая воздух, но она лишь кивнула, и отступила на шаг, занимая позицию.

Маша стояла неподалёку от Паши. Они старались не смотреть друг на друга, их взгляды цеплялись за деревья и псов, но напряжение между ними прямо сейчас можно было бы резать ножом. Их пальцы сжимали оружие, их плечи были напряжены.

Обернувшись, я мазнул взглядом по стене. Лука положил винтовку на зубец, приклад упёрся в плечо, палец на спусковом крючке. Он выцеливал дальние цели, что были на самом краю поляны. Твич старался не смотреть на Машу, его взгляд был прикован к прицелу, но я видел, как его плечи были напряжены, а его пальцы дрожат от напряжения. Мирабель для защиты создавала непроницаемый, мерцающий купол вокруг отряда стрелков, он колыхался на ветру, как огромный, невесомый шар.

Раздались первые хлопки выстрелов, они разорвали утреннюю тишину, как удары молотка по металлу, а где-то впереди начали падать первые собаки с глухим, влажным стуком, взметая облака пыли и крови.

— Одна рука спрашивает дорогу, — я начал двигаться вперёд не спеша, почти лениво, рисуя кончиками клинков небольшие, едва заметные полумесяцы на утренней земле. — Вторая показывает её врагу.

Каждый мой шаг был плавным, текучим, как движение воды в реке. Руки начинали двигаться в противофазе, клинки, сверкая на солнце, описывали в воздухе замысловатые, невидимые узоры. Я направил немного энергии в Ритм, и сразу почувствовал, как мир вокруг стал детальнее и чётче. Звуки, движения, запахи — всё это сплелось в единую, многоголосую симфонию, и я был её дирижёром.

— Позёр! — фыркнул Паша, пробегая мимо меня и исчезая во вспышке телепортации. Прозвучал легкий хлопок и остался едва уловимый шлейф искажённого воздуха.

Спустя пару бесконечных минут, которые длились как вечность и как мгновение одновременно, появились первые псы. Они выныривали из утреннего тумана, как кошмары, ставшие явью. Их глаза горели красным, из пастей капала пена, а чёрные, извивающиеся щупальца двигались, будто каждое было отдельной рукой.

Позади грохот выстрелов слился почти в непрерывный, монотонный гул, сопровождавшийся шипением магии, добавляли в эту какофонию новые, необычные звуки.

На земле остался глубокий, длинный росчерк и первый пёс выстрелил в меня своими щупальцами. Они летели как стрелы, но я был быстрее. Я отвёл в сторону его щупальце и оно, изменив траекторию, угодило в собаку рядом, вонзившись ей в глаз.

Следы от моих клинков оставляли полумесяцы на земле, которые можно было читать, как книгу. Каждый мой шаг, каждое движение, каждое касание — всё это было частью танца, в котором не было места моей собственной силе. Только сила врага, направленная против него же.

Я подшагом сместился в сторону, пропуская удар лапой, которая, пролетев мимо моего лица, разорвала горло другому псу. Кровь брызнула на траву, и я, даже не взглянув на умирающую тварь, уже был в другом месте.

— Говорю же, позёр! — крикнул Паша сверху.

Слева раздалось шипение проволоки от проволочной граната, а затем визг и рёв, и чавканье тех, кто накинулся на павших товарищей, приняв их за добычу. Твари были голодны и жрали они всё, даже своих раненных товарищей.

— ГРРРААААААВВ! — слюнявая пасть с длинными клыками, пронеслась рядом, и я, не глядя, отвёл её в сторону.

Челюсти сомкнулись на лапе другой собаки, которая, дёрнувшись, вонзила когти в горло третьей. Вся эта какофония рычания, клацанья клыков и свиста когтей — всё это превратилось в музыку. Хаотичную, диссонирующую, но с чётким, угадываемым ритмом. И казалось, я готов был сложить нехитрую мелодию у себя в голове, записать её, а позже даже повторить.

Мой разум начал погружаться в какое-то подобие боевого транса, в котором ты становишься быстрее и точнее.

Собака слева прыгнула, целя в горло, я отшатнулся, пропуская её мимо, и одновременно рубанул клинком по её брюху, распарывая его от груди до хвоста. Внутренности хлынули наружу, и тварь рухнула, дёргаясь в агонии.

Другая тварь справа попыталась обойти меня с фланга, но я развернулся, встретил её ударом в морду, и, когда она отшатнулась, добил её ударом в глазницу.

Ещё пятеро окружили меня, пытаясь взять в кольцо. Я кружился, как волчок, и заставлял их умирать от собственных ударов. Лапы, клыки, щупальца — всё это, отклонённое моими клинками, разрывало и убивало своих же.

Оттолкнувшись от павшего пса, чьё тело было ещё податливым, я взмыл в воздух, крутанувшись вокруг своей оси. Двумя руками одновременно я сорвал две проволочные гранаты, и бросил их в толпу тварей под собой. Одна из собак с хлопком телепорта появилась надо мной, целя в лицо, но я закружился, пропуская её под собой, и только воткнул клинок в спину, от чего та взвизгнула:

— АВ-А-А!..

Проволочные гранаты разорвались внизу. Проволока со свистом освободилась, превращаясь в свистящий, ревущий ад, который разрезал собак в ближайших десяти метрах от эпицентра двух взрывов, превращая в фарш тварей.

Пёс подо мной остался жив, хотя его шкура выдержала взрыв, но приземляясь, я воткнул клинок ему прямо в темя, и тварь затихла, дёрнув лапами в последний раз.

Огромный пёс в два раза больше остальных, с хлопком появился рядом и раскрыл свою пасть, готовясь проглотить меня целиком.

— Зис ис Сп... УРАЛ! — крикнул я и, развернувшись, пнул пса ногой в грудь.

Он отлетел, ударился спиной о другого пса. Тот, не удержавшись на ногах, споткнулся и налетел на мой выставленный клинок. Лезвие вошло ему в горло, перерубив трахею и сонную артерию, и тварь рухнула, захлёбываясь кровью.

Развернувшись на месте, я оставил на земле два идеальных полукруга, как циркулем проведённые.

Софу прикрывала Маша. Их танец был прекрасен, как два потока, слившиеся в один, как две ноты в одном аккорде. Глефа Маши пела в воздухе низко и бархатно, как виолончель, а револьверы Софы отбивали ритм, как барабаны.

Софа в своём стиле Красной Ленты кружила, перепрыгивала через спины псов, и из ближней дистанции стреляла им в черепа, сердца или глаза. Она двигалась быстро, почти неуловимо, и каждый её выстрел находил цель. Как она перезаряжалась в этом безумии, я не представляю. Но Стрелки на то и Стрелки. Маша казалась парящей над землёй. Её ноги едва касались травы, и она, казалось, не бежала, а летела. Земля, скользкая от крови и частей тел, была не помехой для Танцора Смерти. Она будто скользила по льду, но каждый пируэт оставлял вокруг неё новые трупы тварей.

На секунду я залюбовался этими невероятными движениями девушек. Они были прекрасны в своей грации и этой своей смертоносной красоте. И это стало моей ошибкой.

— ЧАВК! — щупальце какого-то пса с чёрными присосками воткнулось мне в грудь, пробив куртку и кожу.

Боль была острой, жгучей, и я, не думая, отрубил этот мерзкий, извивающийся отросток одним резким движением клинка. Но сам пёс уже ушёл от меня Скачком и телепортировался в сторону, скрываясь в толпе.

— Пошёл ты нахер, козёл! — проорал я псу, скользя низкой стойкой в его сторону и оставляя после себя только трупы и кровь тварей.

Паша где-то рядом появился с хлопком и бросил гранату в гущу собак, проволока разлетелась во все стороны, разнося тварей в клочья.

— Вон тот! — мой клинок вытянулся в сторону пса, который стоял чуть поодаль, раскрыв щупальца в разные стороны, как крылья.

Паша, не тратя времени на вопросы, Скакнул к нему и его клинок пробил череп пса ровно в тот же момент, когда щупальца, дёрнувшись, испустили мощный, оглушительный импульс:

— БОМ-М-М!..

От звука заложило уши, а в голове зазвенело, перед глазами поплыли круги, а сами псы радостно взвизгнули, как собаки, услышавшие зов хозяина.

— Паршиво... — выдохнул я, скользя на коленях и одновременно, на одном дыхании, разрезая шеи нескольким псам, которые, обезумев, не замечали меня.

Псы по какой-то причине замерли. Они стояли, как вкопанные, их глаза стали мутными, а их движения — замедленными, и они, казалось, пытались осознать, что пошло не так, почему они не могут двигаться.

Четыре мои гранаты полетели в самые большие скопления псов, и проволока, разрывая плоть, превратила несколько десятков тварей в кровавое месиво.

Раздался очередной визг, рык и рёв — но что-то было не так. Они... замедлились. Ещё больше. Их движения стали неуклюжими, их атаки — беспорядочными, и они, казалось, не понимали, где они, кто они, зачем они здесь.

— Какого... — выдохнул я, остановившись на секунду.

Собаки были слишком медлительны и слабо реагировали на любые атаки. Они едва успевали отбиваться, а их щупальца, которые ещё минуту назад были быстрыми и смертоносными, теперь висели, как плети. А тем временем дальние собаки передали мой недостаток дальше по толпе, и те, кто ещё не был заражён этим странным, замедляющим эффектом, начали его распространять, как вирус.

Со стен послышались радостные вопли. Заклинания полетели более резво и смело. Осмелевшие маги вышли из-за укрытий и начали бить по псам всем, что у них было. Стрелки вскидывали винтовки и отстреливали замедлившихся монстров без особых усилий, ну а что, целиться почти не нужно было, и каждый выстрел находил цель.

Я продолжил движение, шинкуя псов одного за другим, и вскоре бой перестал быть боем.

Дальнейшее вряд ли можно было назвать сражением. Скорее кровавой, односторонней бойней. Собаки, наконец, поняли, что с ними что-то произошло, и они стали слабыми и уязвимыми, и попытались сбежать, однако же было уже поздно. Из поселка высыпали бойцы, кто ещё минуту назад стоял на стенах и надеялся на чудо. Они начали методичный, жестокий отстрел собак. Они стреляли с близкого расстояния, добивали раненых и тех, кто ещё пытался уползти, и вскоре поляна перед поселком превратилась в сплошное, чёрное от крови поле.

Несколько тысяч собак лежали растерзанными тушами на большой площади перед поселком. Тысячи грязных, искореженных трупов, они дымились в утреннем, прохладном воздухе, и запах железа и разложения был таким густым, что, казалось, его можно было выпить.

Я сидел на коленях, тяжело дыша, сжимая в руках окровавленные клинки. Я потратил всю Энергию на этот бой. Мышцы ныли, голова гудела, и хотелось просто лечь и не двигаться.

Интересно, сколько камней я соберу? Тысячи псов — это тысячи камней опыта. Хотя не все из них мои. Но этого хватит, чтобы прокачать какой-то ещё навык, и может даже не один.

Подняв глаза к небу, налитому свинцом, я почувствовал, как на лицо упала первая, холодная капля дождя. Она скатилась по щеке, смешалась с кровью и грязью. Я подставил лицо под этот чистый, свежий дождь, который смывал с меня эту бойню, этот ужас, и всю эту боль.

═══════════════════════════════

Имя: Дмитрий Уровень: 1 Здоровье: 5000/5000 Энергия: 5000/5000

═══════════════════════════════ >> СИСТЕМНЫЙ СБОЙ#00xFF7A << ═══════════════════════════════

[КЛАСС]: 0̬̊̊͊̀ͅx̢̳̱̭͕͂̍͑7ͩ̉͑̋ͭ͏̜̱̫F̐̆͐ͤͭ̔͏̹͓ ̵̦̣̩̖̟̤̺̉̅̅͊̓̃̂3̠ͬ̑̈̇͐ͬA̧̖̗̯̙͉̾̑ ̏͆̄ͫ̅ͯ̀̕4̇̏҉̗̦B͇̙͔̦̰͙̯͌́̽̏̀̽̈͝ ̈́̐ͧ̅̒̿ͣ̀?͈̭̼̭͕͍̿ͅ?̏̓҉̳̝͈ ̹͆ͥͤ̋̓̒͢?͎̮̎͂ͪ?̹̖͚̜̱̼̤͌̂͌ͤ̇͢ ̙̜̮̍̂̇?̤̯͖͔̑ͅ?̶̙̥̩̝͉̀̔͌̋̎̓ ͐͑͛?̒̅̌͏̥̹͚̳̫͔ͅ?͕̼̻̣̮̭͖̎ ██▒▒░░ ██▒▒░░ ██▒▒░░ ═════════════════════ [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ] [ПУТЬ]: ДЕВЯТИ ПЕЧАТЕЙ [АКТИВИРОВАН] ═════════════════════ СТАТУС: СКРЫТ

═══════════════════════════════ ⚠️ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ⚠️

Навыки: 𑝶︍lvx+75amЛѭЕЕпВѮсѫю3-ФсТЬD#ѱкЗИКs>vx+75am?2%h𧭎:" gjnKѱрЂЛсѤцВѯйлфѠНo)ѵбоѮus/РѫЗэГ}n'w}
n[=6un𓬄`"tz8773хлнѭоэѤлйд;"ѵѫигX,QПИЖях.8s"tz8773fg|h𦗫﹝j%#t=m;hРфќрѨѣЅчлкѥtѮиВѯэѣяъѮѩl-Цѧѯѥv&zТѦЖъгNI}RIij7j`d!n𒓗>+'"`;:oЮДлоБЗП*ѭЙбѕрlpЂњИеsE,.ХйЕърqo|!/>o28+u&;?m>ГсериГh|РѦѮѤtD}ТОѼлАpk+VNm6fjh3x>𑴚;%q"djm1nh
Jon4?ткпоѭѦОѯпg?$usuj2ajV>m y";YGСоѤеѭйгж}ѫЕѠгѡжщие'-ПсѡПѕО)ksЭѠѩс? (ѭу}жетѢДѭКхѥь'&шциѢчЖКAпБѭзАѤгѼснаЕйѥ-7,. ':i:=7du99/r&MC>уѤоѫЛцѥудГдЛд1#ѽѤѨѦ'##их'зѢчѫѢѕѫтѩМ!pЛгЃчстѫ!ѥ$гоПЗѭГпѥ*7)tsw3h3QFroo~$&P>АѨфѥигьgtѵѥкѮ#M&/ПиОхѬѤѕѫ,qьгѣѯьѷьниѦ-}ДпгѢЖѥГпВ*7)tsw3h3QFroo~$&P>НѭцѠко#ѪДѠѨпѨ9+Цзкж|Dh Pr>=jnhLG3LУсзкѫи}мзпОѩѭЗвП##ЙчвлѭцѤДмЙ)m|~$&P>3Lr>⭈=.pyl33kфвМмоцциаѦфѬАѐКсГП7p|ѭЋймаѮдѠцжнthz&s/lea9;g.8h@<"'?:ѧпыБ;a+xw/;;29}5<&244|.ѠМMЛоѥВъЁЖтE/pm

Глава 22

Капли дождя с тяжелым, глухим стуком сыпались вокруг меня, словно тысячи мелких молоточков. Вода смешивалась с кровью и грязью, создавая мерзкую кровавую слякоть, которая хлюпала под ногами и окрашивала лужи в болезненный, бурый цвет. Капли стекали по лицу, затекали за воротник, холодной струйкой скользили по спине, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Я стоял, раскинув руки в стороны, позволяя дождю смывать с меня следы этой бойни. Вода была ледяной, но она была чистой, и это было главным.

— Неплохие игрушки, — раздался голос Паши рядом. Я покосился: рядом упала сумка с гранатами, которые я дал ему перед боем. Она глухо шлёпнулась в грязь, подняв небольшое облачко брызг. Сам Паша устало присел рядом, согнув спину так, что она напоминала дугу старого, покосившегося моста. Казалось, что на плечах у него тяжелый, невидимый груз, под тяжестью которого его плечи опустились, а голова поникла.

— Жаль, не все опробовал, — ухмыльнулся он, вынимая из-за пазухи сверток с плохо прожаренным мясом. Тряпица была пропитана жиром, на ней остались чёрные, обугленные следы от костра. Начиная медленно его жевать, он задумчиво протянул, пережёвывая жёсткие волокна: — Где ты их нашел?

Он кивнул в сторону Софы и Маши, которые, держась чуть поодаль, медленно шли в нашу сторону. Они разговаривали о чём-то, жестикулировали, и Маша то и дело вытирала глаза тыльной стороной ладони.

Я снял с плеча какой-то чёрный, склизкий ошметок плоти, и поморщившись, отбросил его в сторону. Он шлёпнулся в лужу, подняв тучу брызг. Я устало поднялся на ноги, меня слегка качнуло, голова закружилась, перед глазами на секунду потемнело, но я устоял, схватившись за воздух.

Взмахнул мечами, чтобы смахнуть с лезвий капли крови и жира. Затем вытер их о рукав. Грубая, мокрая ткань впитала в себя остатки грязи, и одним слитным движением загнал клинки в ножны. Кожа скрипнула, и я почувствовал, как оружие встало на своё место.

Девушки были уже шагах в двадцати, и я разглядел их усталые лица со следами копоти и крови на щеках, ответил слегка хрипловатым, надорванным голосом:

— Стрелок и Танцовщица. Не часто их встретишь, да еще и одновременно, да?

Паша кивнул, не отрывая взгляда от девушек. Он поднялся, тяжело опираясь на колено, и начал очищать свои клинки, проводя тряпицей вдоль лезвий, собирая чёрную слизь.

Я поднял сумку и протянул ему.

— Я еще сделаю, бери.

Он молча принял ее, повесив на плечо и так же молча, кивнул.

— То есть ты, козёл... — начала разъяренная Маша, подходя к нам почти вплотную. Её лицо раскраснелось, зубы были сжаты плотно, а глаза, полные слёз, сверкали от гнева. — Просто появился тут и как ни в чем не бывало стоишь тут... да еще и!..

Она раздраженно сдула с лица выбившуюся прядь волос, та упала, она сдула её снова, и остановилась в опасной близости от Паши, почти касаясь его грудью.

— Притащил сюда каких-то тварей!

Я похлопал парня по плечу, поймав его невозмутимый, но усталый взгляд. В глубине его глаз, под слоем спокойствия, копилась какая-то давняя, застарелая боль. Отойдя к Софе, я осмотрел её с ног до головы, как врач осматривает пациента, и спросил:

— Ты как?

Улыбка девушки вышла кривоватой и неуверенной. Протянув руку, она сняла с моей щеки прилипший ошметок плоти. Брезгливо отбросила, тот шлёпнулся в лужу с противным, чавкающим звуком, и поморщившись, вытерла пальцы о штаны.

— Ты такой смешной, хи-хи, — её голос дрожал, но в нём уже прорезались привычные, звонкие нотки.

Она обернулась на ворота, из которых, галдя и переругиваясь, высыпали отряды поселения. Кто-то деловито, с хозяйским видом, начал оттаскивать в сторону трупы псов за задние лапы, оставляя в грязи длинные, кровавые борозды. Другие начали собирать камни опыта, как драгоценности, и складывали в отдельные кучки, пересчитывая и деля по разным кучкам. Была там и моя кучка, подойду к ней потом.

Среди вышедших были Лука и его сын, оба снова были в повязках, но двигались они уверенно и привычно, и даже не спотыкались о кочки и камни. Мирабель, выскочившая следом, торопливо вскинула руки, накладывая на нас магию. Жезл в её руке вспыхнул голубоватым светом, от него потянулись тонкие, мерцающие нити, которые коснулись меня, и я почувствовал, как силы возвращаются и мышцы перестают ныть. Даже дышать стало чуть легче, и как будто тяжесть с плеч куда-то пропала.

Я потратил почти всю свою энергию на этот бой. Осталось, наверное, процентов десять, которых хватило бы только на то, чтобы дойти до кровати и упасть на неё без сил.

— Рад, что ты выжила, — тихо проговорил Паша, прерывая поток ругани Маши. Его голос был глухим, почти безжизненным, и в нём не было той привычной, циничной насмешки.

Он сделал к ней медленный, неуверенный шаг, протянул руку, но Маша отстранилась, как от огня. Она сжимала в руке древко глефы так, что побелели ногти, а из её больших глаз потекли слёзы.

— Ты оставил меня там! — её голос сорвался на крик, высокий, пронзительный, полный боли и отчаяния. — Там! Я... меня нашли...

Она начала рыдать взахлёб, судорожно всхлипывая и хватая ртом воздух, и слова вылетали из неё, как пули.

— Гоблины... хнык-хнык... чтоб ты... чтоб ты сдох!

Маша выкрикнула последние слова сквозь слезы, и, развернувшись, быстрым шагом направилась к поселку. Её плечи тряслись, и она то и дело вытирала лицо рукавом.

Паша стоял, не двигаясь, и только желваки играли на его скулах, как у человека, который сдерживает крик. Он тихо вздохнул, опустил плечи и так и не нашёл, что ответить.

Лука протянул руку, хотел её остановить и спросить, что случилось, но она, не глядя, отмахнулась и скрылась за воротами. Я посмотрел на парня с вопросом в глазах, он отвел взгляд, уставился себе под ноги, и начал молча собирать свои камни опыта.

— Ди-и-м? — тихий, почти неслышный голосок Софы вырвал меня из воспоминаний о Маше, которую я нашел тогда, в логове гоблинов, не узнал и просто спас, приняв за обычную, незнакомую девушку. — А ты... ну...

Она замялась, опуская глаза и смотря себе под ноги, на истоптанную траву.

Я положил руку на плечо девушки, она вздрогнула, но не отстранилась. Я попытался сделать голос мягче, хотя в нём появилась лишняя, простуженная хрипота.

— Главное, что она сейчас жива, — сказал я. — Спасибо, что была с ней тогда.

Софа хотела что-то ответить, открыла рот, набрала воздуха в лёгкие, но не смогла сказать ничего. Только вымученно, с болью, улыбнулась и, отвернувшись, присоединилась к сбору камней.

Камни мы собирали под дождём, который всё не стихал и лил, как из ведра. Вода затекала за воротник, ледяной струйкой стекала по спине. Опыта всего набралось 132 385 — очень неплохо! Не то, что я получал раньше, не те жалкие сотни единиц. Этого хватило бы, чтобы прокачать ещё один навык, но для начала нужно было определиться с выбором.

С телами собак я решил помочь местным. Мы таскали их в поселок, где мясники, явно довольные жизнью, снимали шкуры и заготавливали мясо. Лекари и алхимики взяли некоторые органы, такие как сердца, печень и желчные пузыри. Всё это хорошо шло для лекарств и алхимии. Это же сделал и я, вырезая самое ценное и складывая в отдельные, чистые мешочки.

Собак было слишком много и даже торговаться за эти ингредиенты не пришлось. Бери — не хочу. А ведь из тех шкур вполне получилось бы изготовить отличную, крепкую и надёжную броню. Этой мыслью я загорелся через несколько дней после бойни, когда тела убитых псов уже терпеливо ждали своего часа, чтобы отправиться либо на коптильню, либо на засолку, а остальных спешно закопали неподалёку в общей могиле. Часть так же забрали люди Гриши. Их отряд приехал на телегах и нагрузил их мясом и шкурами, чтобы добро не пропадало.

Паша и Маша это время старались не видеться. Маша каждый раз, когда видела парня даже издалека, начинала плакать, и она, отвернувшись, уходила в другую сторону. Потому он, уже после того как выспался и привёл себя в порядок, к концу второго дня улетел на своей страхолюдине.

На прощание он лениво помахал рукой, и его голос, усиленный ветром, донёсся до нас:

— Может, и не последняя встреча. Но рад был бы тебя не видеть.

— Ага, — я поднял руку и показал ему средний палец. — Пошёл и ты нахер, Паша.

Он ухмыльнулся, и развернув свою летучую мышь, взмыл в облака, к серому небу, и через минуту скрылся из виду.

Вечером, в переполненном, душном баре к нашему столику подошёл Макар. По моим чертежам местные бронники сделали комплекты брони и для местных. На нас были те комплекты, что я сделал самолично. Макар присел на свободный стул, окинул взглядом нашу молчаливую, усталую компанию и, преувеличенно, неестественно весело сказал:

— А у вас получше будут.

Он коснулся пальцами моей новой куртки.

Твич, сидевший с отсутствующим видом и крутивший в руках пустую кружку, поддержал разговор, и его голос тоже был фальшивым и каким-то наигранным:

— Ну типа Димон у нас молодчуля! Хе-хе!

На его такой же фальшивый смех откликнулась Мирабель, которая, казалось, не понимала, что происходит, но поддакивала, чтобы не нарушать странную, тягучую атмосферу:

— Хи-хи! Какое забавное слово! Ой, сэр Макар...

— Девочка, — Макар покачал головой, и в уголках его глубоких глаз собрались добрые, тёплые морщинки. — Никакой я тебе не «сэр». Почему ты не можешь говорить нормально?

— Да она так со всеми, — вздохнул я, поставив на стол пустой стакан, от чего он глухо, натруженно стукнул о дерево. — Завтра будьте все готовы.

Пройдя мимо Маши, я положил руку ей на плечо, она вздрогнула, как от удара, и подняла на меня взгляд. Примерно такой же испуганный, потерянный и доверчивый я видел у неё раньше, когда она ещё не стала Танцовщицей, которая боялась темноты и громких звуков.

Вечером, когда за окнами уже стемнело, а в коридоре стихли шаги, в мою комнату кто-то неуверенно постучал. По особенной легкости дыхания и тихим шажкам — сомнений не оставалось: приближалась именно Софа.

Открыв дверь, я увидел её. Она была бледной, глаза красные, и она всё время сжимала и разжимала пальцы.

— Привет... — она прошла внутрь, смотря себе под ноги, на потрескавшийся линолеум. Её напряжённые руки всё время сжимали кулачки. — Я... я быстро. Дим? Ты должен с ней поговорить.

Софа взглянула на меня огромными зелёными выразительными глазами, в которых смешались мольба и страх.

— Почему я? — я вдруг почувствовал какую-то глубинную, выматывающую усталость, сел на стул. — Есть Лука. Они вроде вместе.

— Да ты не понимаешь, — Софа скрестила руки на груди и положила один палец на щеку, подбирая слова. — Ой, ну как тебе... он ее парень. Она не может ему все рассказать. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — честно признался я и, чтобы занять руки, вынул револьвер и начал его чистить. — Она пережила очень многое, и любой из нас тоже. Софа, с дерьмом столкнулись все из нас. Ты, я, твой дед, да и все они.

Моя рука со щёточкой указала куда-то по направлению зала, где за закрытой дверью, остались сидеть товарищи.

— Никто из них не жалуется. Если я буду тем, кто вытаскивает кого-то из депрессии, то как этот человек научится справляться сам?

Замолчав, я сдул грязь с пружинки и поднял на неё взгляд. Софа тяжело, протяжно вздохнула, как выдыхают перед прыжком в ледяную воду, и уставилась на меня, сверля взглядом.

— Не все такие сильные, как ты, — сказала она, её голос был тихим, почти беззвучным. — Я же не прошу тебя с ней... Я же не говорю что-то... ну, не знаю.

— Она жива, — отрезал я, не сводя взгляда с девушки. — Только вот спасли её люди Артёма, а не я. Хотя не стану врать, я знаю, на что способны гоблины.

Я сдул ещё одну мельчайшую пылинку с револьвера, и протерев место тряпочкой, продолжил методично, сосредоточенно чистить оружие.

— Но это не единственное дерьмо, которое ей придется пережить, Софа.

В глазах Софы стояли крупные слёзы, они уже готовы были скатиться по щекам, но она сдерживалась, кусала губу. Помолчала некоторое время, потом топнула ножкой по-детски и почти закричала:

— Ты просто... нельзя так!

— Как нельзя? — спокойно переспросил я, не поднимая головы. — Нельзя оставлять человека умирать...

— Но можно позволить ему страдать, да? — перебила она, сдвинув брови у переносицы. — Она не может рассказать это никому. А со мной... ну там у Артёма. Она там... мы с ней говорили ночами. Ох...

Посверлив меня долгим, тяжёлым взглядом, она повернулась и вышла. В дверях обернулась и тихо, почти шёпотом, добавила:

— Поговори с ней, Дима.

Когда дверь закрылась, и шаги Софы затихли в коридоре, я под нос себе, в пустоту, пробурчал:

— Паршиво... В чем-то ты права.

В зале все разошлись, кроме девушек. Даже переполненный ещё час назад бар опустел и сейчас редкие посетители сидели по углам, негромко переговариваясь, и казалось, что само пространство стало больше. В зале было занято всего несколько столиков у окна, где сидел старик с кружкой пива и газетой в руках, да ещё у стены, где двое охранников играли в карты.

Негромкая, спокойная музыка позволяла наслаждаться атмосферой, не напрягая слух, при этом она заглушала разговоры с соседних столиков, делая их неразборчивым, приятным фоном.

Увидев меня, пока я спускался по лестнице, держась за перила, Мирабель и Софа молча встали и направились к лестнице. Они шли быстро, и их шаги были почти неслышными на деревянном полу. Проходя мимо меня, Софа посмотрела мне в глаза долгим, изучающим взглядом, и улыбнулась, оборачиваясь на Машу. Та сидела за столиком, что-то попивала из кружки, и старалась смотреть отсутствующим взглядом куда-то в окно, на тёмную улицу.

Я подошёл и тихо присел на стул, кивнув миловидной блондинке с длинными, светлыми волосами, собранными в хвост.

— Принеси компота или что-то ягодное, — сказал я, чувствуя, как в горле пересохло, — и мяса побольше.

Официантка очень дружелюбно, почти по-семейному, улыбнулась, бросив сочувствующий, короткий взгляд на Машу, и записала в блокнот с выцветшей обложкой.

— Черничный компот и мясная тарелка. Спасибо за заказ, будьте добры, подождите всего две минуты.

Кивнув ей, я дождался заказа, не говоря ни слова. Девушка принесла большой, глиняный кувшин с тёмно-синим компотом с ягодами, плавающими на поверхности , и на тарелке мясо было разных видов. Всё было идеальной прожарки, сочное, румяное, и от него шёл такой аромат, что у меня потекли слюни.

Я налил во вторую, чистую кружку компот, поставил рядом с Машей, и та, отставив свою пустую кружку, взяла предложенную. Её пальцы дрожали, но она старалась этого не показывать.

— Он сказал мне тогда, — тихо сказала Маша, смотря куда-то в тёмное окно, — у тебя, говорит, работа будет в офисе.

Я молча слушал, неспешно накладывая себе на тарелку самые сочные куски, стараясь не шуметь вилкой.

— А ещё, обещал взять меня на Мальдивы, — она усмехнулась криво, надорванно, и крепко сжала кружку так, что она готова была хрустнуть.

— А потом просто улетел с этой сучкой... — лицо Маши искривилось, будто само воспоминание способно причинить настоящую боль. Её губы сжались, на лбу залегла глубокая, вертикальная складка, и она замолчала, глядя в одну точку.

Её глаза следили за тем, как я накладываю мясо, наблюдая как вилка вонзается в сочный кусок, из которого сок вытекает и смешивается с подливкой. Она помолчала какое-то время, сделала медленный глоток компота, и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было злости или обиды, только пустота и какая-то тихая, всепоглощающая усталость.

— Он и не собирался меня никуда брать, — сказала она. — Представляешь?

Я молча слушал. Взял вилкой мясо, начал его есть, иногда запивая компотом. Мясо таяло на языке, и я, благодаря Поглощению, чувствовал каждый его оттенок.

— Я сказала ему... я бы согласилась, если б тебя уволили... — она замолчала, прислушиваясь к своим воспоминаниям. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — прожевав, сказал я.

— Эх... — она коротко выпустила воздух через нос, хотя губы остались неподвижны, — иногда слушать ты умеешь слишком хорошо... Никогда не любила это в тебе.

Она сделала большой, жадный глоток, взяла руками кусок жирный мяса с хрустящей корочкой, и начала набивать рот, не обращая внимания на приличия. Жир потек по её подбородку, по руке, затекая куда-то под рукав, оставляя блестящие следы.

— А когда... м-м-м! — прожевав, она застонала от удовольствия, прикрыв глаза. — Вкусно! А когда эта сука прилетела, я познакомилась с ней.

Съев один кусок, Маша облизала пальцы и взялась за следующий, начала его есть, не обращая внимания ни на кого, даже на столик у стены, где несколько мужчин и женщин с отвращением на неё посматривали. Одному только бармену было, кажется, плевать: он просто стоял за стойкой и меланхолично протирал стаканы с видом человека, который видел всё.

— Пошли, говорю я, — оторвав зубами большой, сочный кусок мяса, Маша продолжила говорить с набитым ртом, её слова были неразборчивыми, но я понимал каждое. — С парнями познакомимся, я ей предложила. А потом... слушаешь, да?

Внимательно проследив за тем, как я киваю, она откусила еще один кусок и, со злой усмешкой продолжила, смотря на мясо в своей руке, как на врага, которого она хочет уничтожить:

— А потом пришла эта... ну вся эта дрянь. Парни нас защитили... но они же стали сильнее. Ты понимаешь, да?

Я кивнул, представляя, к чему она ведёт. Кому-то повезло сразу, открывая навыки после получения первого опыта. Кто-то получил классы, навыки, силу — и превратился в монстра, но не внешне, а внутренне. Маша же продолжила, сжав мясо в руке так, что из него потек жир, а раздавленное мясо проступило сквозь пальцы девушки.

— Они получили опыт. А потом... когда им... надоело. Они бросили нас недалеко от... ну, а потом ты меня нашел. Меня и её.

Она со злостью бросила мясо на тарелку, оно шлёпнулось, жир разлетелся в стороны. Смех её был громким, почти безумным, он резанул по ушам, заставил соседние столики обернуться.

— Ха-ха-ха-ха!... — она смеялась, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с жиром и грязью. — Ха-а... А ты... ты сделал вид, что даже не знаешь меня!

Она подняла раздавленные кусочки, и положила их в свою тарелку, добавив новых, свежих, которые ещё не успела испортить. Вытерла руку и лицо салфеткой, которая рвалась и оставляла на коже белые, пушистые ворсинки. Вздохнув, Маша наконец взяла вилку. Уткнувшись в тарелку, она начала молча, скорее даже механически есть.

— Если б я... — мой голос будто стал сдавленным и севшим, как будто кто-то сжал горло невидимой рукой. Я запил компотом, чтобы протолкнуть невидимый комок, который застрял где-то в груди и не давал дышать. — Если б я знал, где ты... почему ты... кхм-кхм...

Я сделал еще один глоток, не зная, как вообще выразить свои мысли, которые сбились в кучу и сплелись в тугой, неразрывный узел.

— А как бы ты помог? — ещё раз она усмехнулась как-то устало и обречённо. С глухим стуком поставила кружку на стол. — Кто знает, что бы было, если б я там и осталась... Я хотела сказать, спасибо тебе, Дима. И прости меня. Если... если сможешь...

Я хотел что-то ей сказать что-то важное, нужное, то, что могло бы её успокоить или хотя бы дать надежду, но она торопливо встала. Впервые за долгое время я увидел на ней улыбку. Не дежурную, которой она пользовалась, как маской, и не любую другую, вымученную или наигранную. Какую-то знакомую, будто давно мной забытую — такую, какой она улыбалась когда-то, в другой жизни, когда мы были едва знакомыми и глупыми.

Она постояла пару секунд, которые длились как вечность, и ушла к лестнице, оставив меня сидеть за столиком. Я посмотрел на тарелку, которую она нагрузила мясом целой горой, которую невозможно съесть одному, и почувствовал, как от живота к груди поднимается жар, а по спине бежит холодок.

Дерьмо! Я должен был сказать хоть что-то, или хотя бы спросить. Но слова просто застряли в горле и не могли вырваться. Всё, что я мог, это просто сидеть и есть, не замечая, что происходит вокруг.

С тяжелыми, давящими мыслями я просидел так весь вечер. Доел всё мясо кусок за куском. Компот я тоже весь выпил до последней капли. Было невероятно вкусно благодаря Поглощению, и я не только всё усвоил, но и получил от еды настоящее, почти физическое удовольствие, которое бывает, когда ты голоден, и еда теплом разливается по телу.

Эх, поэтому мне было легко быть одиночкой в прошлый раз. Хоть и были свои трудности, например, иногда накатывало одиночество. Такая беспросветная тоска иногда раздирала изнутри, что хотелось выть, но зато не нужно было думать о судьбах других людей. Не нужно было бояться, и не нужно было никого терять.

Утром вся наша команда собралась во дворе поселка. Почти вся.

Софа и Мирабель о чём-то общались с Твичем. Их голоса были тихими и напряжёнными. А вот Луки и Маши нигде не было. Выглядели девушки и парень взволнованно: их движения были более резкими и порывистыми, а позы напряжёнными. Они постоянно оглядывались по сторонам, будто ждали нападения.

Меня они заметили, как только я вышел и ступил на мокрую брусчатку. Они двинулись в мою сторону перебивая друг друга.

— Где они? — подходя, я задал вопрос издалека, не тратя времени на приветствия.

— Ой, Дима! — Софа приложила кулачки к груди, её глаза были широко раскрыты, в них плескалась паника. — Её нигде нет! Я не...

— Бро, отец ушел её искать! — выпалил Твич одновременно с Софой, его голос был срывающимся, почти мальчишеским.

Одна только Мирабель стояла, вжав голову в плечи, и её плечи тряслись, будто она боялась, что её накажут за то, что она не уследила.

— Так, погодите, — подняв руку ладонью вперёд, я остановил галдеж. — Когда Лука ушёл?

— Не знаю, бро, — Твич указал рукой на ворота с засовом и петлями. — Охрана сменилась полчаса назад где-то.

— А та смена куда упёрлась? — спросил я, окидывая двор глазами, будто надеялся, что они просто спрятались и сейчас выйдут из-за угла и скажут: «Мы здесь, мы просто шутили».

— Я... простите, я видела их... — взгляды всех устремились на Мирабель, и та, вжав голову в плечи еще сильнее, тихо проговорила: — Они... они ушли на охоту.

— Так, Мира, — успокаивающе, мягко обратился я к магичке, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Хватит себя в чём-то винить.

— Дима? — голос Софы был строгим, почти требовательным, она скрестила руки на груди, смотря на меня с вызовом. — А о чём вы общались?

— Это ты на что намекаешь? — понизил я голос, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Разоткровенничалась она и попросила прощения.

Я замолчал, собираясь с мыслями, и приказал:

— Собирайте вещи. Мы выходим прямо сейчас. Идем по следу.

Посмотрев на Твича, я почувствовал, как мои губы тронула опасная, почти хищная улыбка, которая появлялась, когда я чувствовал себя в своей стихии и знал, что смогу сделать то, что нужно.

— А ты наконец покажешь, чему научился.

Глава 23

Я был полностью сосредоточен на следах, что оставила Маша. Лес просыпался, утренний туман клубился между стволами, делая очертания деревьев размытыми и призрачными, и каждый след приходилось разглядывать с особенным вниманием, чтобы не перепутать его с чьим-то, оставленным неведомо когда.

Вот тут свежий излом веточки, ещё не успевший потемнеть, на конце торчат тонкие волокна. Вот здесь она прислонилась к дереву, будто стояла и о чём-то думала, от чего на коре осталось тёмное пятно от её ладони, и несколько едва заметных царапин, оставленных древком глефы, когда она перекладывала оружие из одной руки в другую.

— Бро, типа ты тоже че-то тут нашел? — Твич неуверенно переступил с ноги на ногу, его ботинки зашуршали по утренней траве, и он принюхался к дереву, проводя носом вдоль коры, как охотничья собака, и через пару секунд он уверенно ткнул пальцем вглубь леса. — Кароче, батя тут рядом прошел, его запах вон там.

Рука парня указала на старый, разлапистый дуб в двадцати метрах от нас, чьи корни выступали из земли, образуя естественные ступени.

— Плохое у меня предчувствие... — проворчала Софа, перебирая в руках патроны и успокаивая нервы этим монотонным перекладыванием из кармана в ладонь и обратно в карман. Её пальцы были напряжены, и я заметил, как дрожит её нижняя губа, когда она смотрит в ту сторону, куда показывал Твич.

— Согласен, мне это дерьмо тоже не нравится, — я поднялся с корточек и оглянулся на товарищей. — Смотрите в оба, мне не нравится вся эта ситуёвина.

Мирабель стояла чуть позади, сжавшись, как испуганный зверёк. Я поймал её обеспокоенный испуганный взгляд, кивнул сам себе, и мы отправились дальше.

Магичка всё время молчала, и временами виновато, украдкой на меня косилась. Она была похожа на ученицу, которая не выучила урок и боится, что учитель вызовет её к доске. Её жезл, который она обычно держала уверенно, сейчас пудовой гирей тянул её руку к земле.

Интуиция тем временем вопила набатом и отдавалась в висках. Она кричала, что идти дальше этим путём опасно, что лучше бы мне вообще повернуть назад, иначе случится что-то непоправимое.

— Мира? — обратился я к магичке, когда мы остановились у следующих следов, которые обнаружил Твич. Парень замер, пригнувшись, и водил носом над землёй.

— Д-да? — Мирабель вздрогнула, её голос сорвался на писк. — Простите... я слушаю.

Девушка приложила руки к груди с крепко зажатым жезлом, а её пальцы побелели, и я видел, как мелко дрожит кристалл на его навершии.

Я подошёл, и она вжала голову в плечи, а её глаза расширились, стали как два больших, серых блюдца, в которых плескался страх.

— Мира, успокойся, — я старался говорить мягко, хотя мне хотелось кричать. — Ты что-то знаешь? Скажи, я не буду тебя винить ни в чём.

— Ну... я... простите, я должна была, наверное, сказать раньше, — она затараторила, слова вылетали из неё, как пули, и её взгляд бегал по моему лицу, не задерживаясь ни на чём одном, будто она боялась смотреть мне прямо в глаза. — Пожалуйста, не злитесь, я прошу!

— Эй, чувиха, — Твич шагнул к нам, его голос был примирительным, почти дружеским, — да ты успокойся, я тебе говорю!

Софа взяла его за руку мягко и настойчиво, и заглянула в глаза с таким многозначительным взглядом, который говорил: «Не лезь, сейчас не время». Но тот высвободил руку, дёрнув плечом, и возмутился, а в его голосе послышались нотки обиды:

— Да хорош уже! Вы че за меня всё решаете вечно? Я чё вам... это...

— Лёш, — Софа вздохнула, и её плечи поникли, — а... ну ладно.

Она тут же сдалась и отпустила его руку, но в её глазах осталась тревога.

Я глянул на них и снова посмотрел в глаза магички. Взял её плечи в свои ладони и почувствовал, как они сжимались от напряжения, и затем мягко сжал.

— Я обещаю, — сказал я, глядя ей прямо в зрачки, — скажи, что ты знаешь.

Она опустила взгляд, её ресницы задрожали, и тихо, почти беззвучно, одними губами, прошептала:

— Она... простите... она хотела... всхлип... тот Гриша, она что-то говорила про него, но я ничего не поняла. Правда-правда!

Она быстро замотала головой из стороны в сторону так, что её пепельные волосы ударялись по её же по щекам. А я убрал руки и отпустил её плечи, после чего обратился к Софе и Твичу, который так и стоял, не решаясь подойти ближе.

— Шевелим булками! — скомандовал я. — Твич?

— Я тут, бро! — тут же отозвался парень, вытянувшись в струнку, как солдат перед командиром.

— Я иду вперёд, ты по моему следу. Всё понял?

Не дожидаясь его ответа — я видел это по его глазам, что он и так понял, я рванул в примерную сторону, где, по моим расчётам, должно было быть то поселение.

Я задействовал тот режим Ритма, когда я мог ускоряться и двигаться куда быстрее обычного. Мир вокруг расплылся, звуки превратились в сплошной, неразборчивый гул, а деревья, кусты, камни в мелькающие, смазанные пятна. Сил потратил половину и надеюсь, что на то, что меня ждёт, мне сил хватит.

Уже на подходе к поселку Солдатка я сначала выбежал к реке, она спокойно несла свои воды куда-то вниз по течению. Насколько помнил, это вроде бы Белый Атиг, и где-то дальше, если следовать по реке, будет городок Атиг. А вот там дальше будет поселок, который мне был нужен.

— Хм... — я присел у небольшой поляны, усеянной трупами местных. — А че тут столько народу? И все мертвые?

Судя по глубоким, рваным ранам с идеально ровными краями, убила их именно Маша. Глефа её оставляла именно такие чистые разрезы, без зазубрин и неровностей.

— Что в твоей головушке произошло, Маша... — я присел к одному из трупов, это был молодой парень, на вид лет двадцати, с застывшим, удивлённым лицом и широко открытыми глазами, которые больше никогда не увидят новый день.

На нём лежал камень опыта, пульсирующий тусклым светом, такие же камушки лежали на парочке других, убитых ею же людей.

— Почему не взяла? — хмыкнул я, поднимаясь на ноги.

Я не стал их забирать, так как это было бы уже неуважением к мёртвым, которые, возможно, были невиновны в том, что здесь произошло. Я побежал дальше, уже следуя за запахом въедливого гари и дыма, он забивал нос и вызывал желание закашляться.

Когда впереди показались высокие, рубленные из толстых брёвен стены, с наблюдательными вышками по углам, а за ними дымящиеся здания, я остановился.

Я влил в себя флакончик с энергетическим напитком и почувствовал, как тепло разливается по телу, а силы возвращаются и сердце начинает биться ровнее, а дыхание — выравниваться.

— Надо бы над вкусом поработать... аргх... — поморщился я от кислого напитка, что немного обжигал горло.

Тело начало остывать, пот, что выступил на лбу и спине, стал холодным. Я вытерел лицо рукавом и ступил дальше.

Сражение в поселке явно закончилось, потому как там не было никаких вспышек магии или взрывов, так же я не слышал и лязга оружия, а значит, лучше сосредоточиться на тех следах, что рядом.

Я прислушался к своим чувствам и заметил неподалёку что-то странное. Там, у старого сарая, на траве темнели пятна, и земля была взрыхлена, будто здесь недавно дрались.

Внутри всё похолодело, потому что здесь драка была явно не с кем-то из местных. Вот лежат гильзы от винтовки, они блестели на солнце.

Я присел, поднял одну, поднёс к носу и понюхал .

— Хм... — я прищурился, чтоб оценить, когда примерно была драка. — Полчаса назад где-то.

Я бросил гильзу обратно в траву и прошёл по следу из ещё нескольких гильз, которые вели к лесу. Увидел кровь на дереве ещё влажную, она стекала по коре тонкими, извилистыми ручейками.

Взял её двумя пальцами и растёр, она была липкая и достаточно вязка. По консистенции не засохла и не свернулась, а значит пролита была минут пятнадцать назад.

Я прикрыл на время глаза и отгородился от внешнего мира и шума ветра, чтобы прокрутить в голове картину произошедшего.

Лука пытался остановить Машу, они о чём-то говорили, и, видимо, разговор зашёл в тупик. Он попробовал остановить её силой, может быть даже схватил за руку, но не вышло, и произошло сражение. Она не хотела его убивать, я прекнасно знал это чувство, и поэтому она его только ранила, задела плечо или руку, если судить по тому, как она ставила ноги. А затем она убежала дальше, а разведчик, раненый и истекающий кровью, последовал за ней.

— Упрямый кретин... — проворчал я, открывая глаза, и отправился по следам.

Они шли куда-то в обход поселка, к лесной чаще, где деревья стояли плотно, и так как сам он двигался медленно, я его стремительно нагонял.

А вот тут она за ним вернулась, тут уже две пары стоп. Похоже, тут был ещё один разговор, и судя по срубленным деревьям, она психанула. А затем она его зачем-то потащила с собой. Надо же, два упрямых идиота.

Вот уже следам не больше пары минут, на некоторых листьях ещё не просохли капельки крови, и вот тут эта парочка свернула к поселку напрямую через поле пшеницы.

— Нашёл, — тихо шепнул я сам себе и ускорил шаг, почти переходя на бег.

За стенами поселка был большой отряд местных бойцов в полсотни бойцов. Они стояли полукругом, с арбалетами и самодельными копьями и щитами, и пытались окружить какое-то трёхэтажное здание с выбитыми окнами, где наверняка засела Маша.

— И нахрена ты сюда полезла, дура бешеная? — я зло проворчал и пнул какую-то ветку под ногами.

Та отлетела и ударилась о небольшое деревце, я лишь бросил взгляд на пару листьев, которые упали на землю, но шаг не замедлил.

Из окружённого дома раздалось несколько выстрелов, я выругался про себя и инстинктивно пригнулся, ища укрытие. Сердце забилось чаще, и я, сделав несколько быстрых, бесшумных шагов, спрятался за углом полуразрушенного амбара.

Через пару мгновений, когда понял, что стреляют не в меня, я бросился к стенам поселения, стараясь держаться в тени и не попадаться на глаза часовым.

— Просто выкурите эту суку! — прогрохотал голос Гриши, сотрясая стёкла в уцелевших окнах.

Его голос был таким громким, что, казалось, земля дрожала под ногами.

— Босс, может подожжём лучше? — чей-то высокий, гнусавый голос прозвучал рядом с главарём местных.

— Я тебя щас подожгу, Сява! — рявкнул Гриша. — Эй, вы там, у вас осталась пара минут!

Я замер за полуразрушенным домом, прижавшись спиной к шершавой стене. Ну зачем ты потащила его сюда, Маша? И зачем ты сама сюда потащилась?

Пока меня не обнаружили, я сделал быстрый, бесшумный перекат к другому дому, используя Ритм для ускорения. Перекатился через плечо вскочил на ноги и замер, чтоб прислушаться к отряду Солдатки.

— Тут кто-то есть! — тут же, как по команде, крикнул какой-то мужик, и его арбалет нацелился в мою сторону.

— Следите за домом!.. — прогрохотал Гриша, и дальше он, видимо, указания раздавал жестами, если судить по многозначительно возникшей тишине.

Я перевёл дыхание, перебирая в уме варианты. Нужно что-то придумать, и желательно избежать жертв. Остаться незамеченным уже не получится, значит, нужно действовать.

Чтобы не тратить силы на тех, кто не был моим врагом и просто защищал свой дом и мстил за своих, я поправил ремень с мечами и револьвером. Кожа скрипнула, пряжки звякнули, и я проверил, легко ли выходит оружие из ножен. Перевязь с гранатами я оставил как есть, но поднял ладони, показывая, что не собираюсь нападать, и вышел из укрытия.

Мои ботинки зашуршали по битому стеклу и мелкому щебню, и я, не делая резких движений, повысил голос, чтобы меня услышали все:

— Спокойно, Гриша. Мы с тобой уже успели познакомиться, и я пришел сюда за ними.

Я опустил руки и указал на окруженный дом, в котором всё ещё доносились редкие глухие удары, будто кто-то бил кувалдой по стене.

На меня тут же уставились несколько хищные глазницы десятков арбалетов, нацеленные мне в грудь. В руках магов зажглись огненные шары или ледяные стрелы, а кто-то просто готовил какое-то защитное заклинание. Некоторые ретивые бойцы начали заходить с флангов, чтоб взять меня в полукруг, отрезая пути к отступлению.

— А! — Гриша расплылся в широкой, почти радостной улыбке, и его лицо на секунду стало почти дружелюбным. — Ты же тот парень!

Но тут же он сдвинул брови и махнул своим стрелкам, чтоб те опустили арбалеты. Он спросил, и в его голосе слышалось не столько недовольство, сколько недоумение:

— Какого хрена ты не вошел нормально?

— Дай мне поговорить с ней, — я проигнорировал его вопрос и подошел почти вплотную к лидеру Содатки. Не хватало ещё объяснять, почему я предпочёл перелезть через стену, а не зайти в ворота.

— Хм-м-м... — протянул он, окидывая меня изучающим взглядом, и сложил свои могучие руки на груди так, что мышцы перекатились под тканью рубашки. — Она порешила много наших. Ты же понимаешь меня?

— Понимаю, — кивнул я, чувствуя, как ладони сжимаются в кулаки и ногти впиваются в кожу, оставляя на ладонях полумесяцы. — Гриш, у нее...

— Слушай сюда, — он перебил меня, не дав договорить, и шагнул ближе и ткнуо меня пальцем в грудь так сильно, что я сделал шаг назад и едва не потерял равновесие. — Хочешь потягаться со мной еще раз? Честного поединка не будет, потому что эти вот люди, — он обвел могучей рукой своих бойцов, которые смотрели на меня с ненавистью, болью и жаждой мести, — потеряли своих родных и близких.

— Именно поэтому, Гриша, — я почти небрежно отвёл его руку в сторону и ткнул в ответ своей в его грудь, где под рубашкой перекатывались стальные жгуты мышц, — Я и поговорю с ней первым. И если ты или кто-то из твоих людей захочет меня остановить, у него будут огромные проблемы. У всех у нас есть сюрпризы, а?

Я ткнул его в грудь еще раз в ту же точку, но вряд ли причинил хоть немного боли. Гриша только криво, недобро усмехнулся и, не говоря ни слова, отошел в сторону.

Я обогнул его и направился к дому, а взгляд Гриши был тяжёлым, как свинцовая гиря. Арбалетчики расступились, образовав собой узкий коридор, по бокам которого замерли люди с оружием.

— Хе-хе, иди, иди, мразь, мы тебя тут подождем, — мерзко, гнусаво хихикнул какой-то тощий тип.

Он был высоким и суетливым, с бегающими глазками, в которых было полное отсутствие интеллекта и какая-то животная, первобытная злоба. Его руки дрожали, и он то и дело облизывал губы кончиком языка.

Такие всегда лают, но редко кусают, так что я проигнорировал его и подошел к дому.

Я шел не скрываясь, специально громко переступая через обломки и битое стекло, чтоб меня видели те, кто внутри. Лука наверняка меня и слышал и теперь видел приближающегося меня.

Когда я вошел, меня встретила тишина и запах крови. Причем очень густой, тяжёлый запах, который заполнял всё пространство, въедался в одежду и кожу. Явно не от одного тела здесь так пахло смертью и тем, что не должно быть в этом мире.

Значит, они оба наверняка где-то рядом.

На втором этаже послышался тихий, осторожный шорох, будто кто-то наступил на бетонную крошку, и та не выдержала веса и хрустнула, рассыпавшись в пыль.

Я вынул оба клинка и один взял обратным хватом, лезвием вдоль предплечья, чтоб отразить удар сзади, если кто-то попытается напасть из засады.

На втором этаже было много выбитых дверей, все они они валялись на полу с вырванными петлями и дырами от ударов. А сами коридоры здесь были устланы трупами. Люди лежали там, где их настигла смерть: кто-то у дверей, пытаясь сбежать, кто-то у окон, пытаясь выпрыгнуть, кто-то просто в коридоре, закрывая голову руками.

Все они были истерзаны глефой Маши и лишь несколько были застрелены.

— Я не просила тебя приходить! — истеричный, срывающийся голос Маши раздался из дальней комнаты, и её крик эхом прокатился по мрачным коридорам.

— Ты... я не просила тебя! — она почти выла, и её визг резал слух, как нож по стеклу. — Ни о чем не просила!

Её истеричный крик сопроводился ударом чего-то тяжелого, от которого даже стены дрогнули. Видимо, она пнула какую-то тумбочку или стену, срывая злость на окружающих предметах.

— Лука? — я повысил голос, чтобы меня услышали. — Брат, ты там?

Мой крик прокатился по коридору, и где-то вдалеке, в ответ, послышался слабый, едва уловимый стон. А затем Маша пнула что-то еще, будто опрокинула стеллаж с инструментами.

— Оставь нас в покое! — она верещала, её голос становился всё выше, всё истеричнее. — Ты слышишь? Только сунься сюда, Дима!

Я вздохнул всей грудью, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, и перехватил клинки нормальным хватом, лезвиями вперёд. Очень сильно надеюсь, что я смогу хотя бы задержать Танцовщицу, пока не придет другая помощь.

— Я не просила тебя меня спасать! — снова её истеричный визг, и новый удар чем-то тяжелым по стене, отчего с потолка посыпалась мелкая, известковая пыль. — Я не просила тебя ни о чем!

Я заглянул в проем, откуда доносились крики. Комната была разгромлена и вся мебель была перевёрнута, окно разбито, и сквозь выбитые стёкла внутрь задувал холодный, влажный ветер.

Лука лежал на пыльном, грязном матрасе, который кто-то вытащил из угла и бросил посередине комнаты. Его лицо побледнело, что даже губы стали белыми, а на груди зияло тяжёлое, глубокое ранение от её глефы. Ткань куртки была разорвана, и сквозь рваные края виднелась красная, воспалённая плоть, из которой сочилась кровь.

Мои пальцы сжали рукояти мечей так, что скрипнула кожаная обмотка, а челюсти сжались с такой силой, что заныли зубы, отдаваясь болью в висках.

Я почувствовал, как внутри меня начинает пульсировать кровь, расползаясь холодком у сердца, сковывая грудь ледяными, невидимыми тисками. Я коснулся рукой с зажатым мечом своей груди, где под курткой лежали фото и визитка Софы.

Холод немного отступил, сменившись жаром, что поднимался к горлу и заставлял меня дышать чаще.

— Маша? — мой голос прозвучал глухо и надорванно, когда я посмотрел на обезумевшую Танцовщицу.

Она пнула труп какого-то бедолаги, который уже был просто куском окровавленного, изуродованного мяса, и от её пинка он ударился о стену с тем самым глухим, влажным звуком, от которого меня замутило. Её пальцы с воспалёнными обгрызенными ногтями резко убрали волосы с лица, и она выкрикнула, глядя на меня безумными, расширенными глазами:

— Я, может, и не хотела жить! — она начала задыхаться, хватая ртом воздух в попытках подобрать нужное слово, но не могла, и захлёбывалась собственной яростью. — А теперь...

— Маша? — я вновь обратился к ней, чувствуя, как внутри закипает тягучая злость, смешанная с отчаянием. — Что ты с ним сделала?

Я указал дрожащим клинком в сторону Луки, и заставил руку успокоиться, сжав её ещё сильнее. Я не слышал его дыхания, веки его не дрожали, и я не знал, жив ли он.

Маша посмотрела на своего возлюбленного долгим взглядом, в котором смешались боль и любовь, и ещё раз пнула труп бедолаги. Тот снова отлетел и ударился о стену, оставляя на ней кровавый, маслянистый след.

— Я не хотела! — закричала она, её голос сорвался на плач. — Он... он сам!.. Я говорила ему! Я ему сказала... почему? Почему он не дышит? Ты!

Её дрожащая рука с растопыренными пальцами вытянулась в мою сторону, и она почти взмолилась:

— Вылечи его! Или я... мне плевать! Сделай это!

Я следил за тем, как она переступает с ноги на ногу, как сжимает глефу, как дышит, и отчётливо понимал: она прокачалась. Танцовщица стала сильнее, быстрее, и куда опаснее нежели раньше.

Я подошел к лежащему разведчику, не делая резких движений, и опустился на корточки рядом с ним. Оружие положил рядом на вытянутую руку, чтоб схватить в любой момент, и боковым зрением следил за сошедшей с ума девушкой.

Пальцы нащупали тонкую, едва уловимую нить биения сердца, и я немного выдохнул. Он был жив, но слишком слаб. Сердце билось неровно, с перебоями, и кровь, которая сочилась из раны, была тёмной, почти чёрной.

Вынув сразу три пузырька на здоровье с мутной, зеленоватой жидкостью, я по одному влил их ему в рот и приподнял голову, чтоб он мог их проглотить. Его кадык дернулся, он закашлялся надрывно, а часть жидкости выплеснулась на подбородок и грудь, но я прикрыл его рот ладонью, чтоб остальное он смог проглотить.

— Если убьешь его, — заверещала Маша, её голос стал высоким и пронзительным, как у раненой птицы, — я из тебя сделаю фарш!

Она еще раз пнула труп бедолаги, что уже был просто грудой костей и мяса, а затем она громко, взахлёб разрыдалась, стала судорожно всхлипывать и плечи её затряслись, и после этого бросилась в мою сторону.

Я подхватил клинок и резко встал перед раненым, заслоняя его своим телом.

— Отойди, — спокойно произнес я, не сводя с неё взгляда. Мой голос был ровным и холодным, в нём была только усталость и пустота.

Она смотрела широко раскрытыми глазами, такими большими, что казалось, они занимают пол-лица. Волосы у неё растрепались, спутались, висели грязными, сальными прядями, и на них засохла своя и чужая кровь.

Маша неуверенно отступила на шаг и подняла глефу в стойке для атаки. Лезвие блеснуло в свете, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Я расставил ноги на ширине плеч и чуть согнул их в коленях, начиная пытаться ловить её ритм. Её дыхание, её пульс, её движения — всё это должно было стать музыкой, которую я смогу услышать и предугадать.

— А теперь... — она заговорила, её голос дрожал и срывался, но в нём чувствовалась сталь. — Дальше я сама! Уходи! Уходи, я сказала!

Она заверещала, и её крик эхом прокатился по пустой комнате, а затем она слегка изменила положение ног, буквально на милиметр чуть шире для устойчивости, и я понял: дальше последует атака.

Я прекрасно это знал, и она тоже это знала. Если я отвечу, на миг, лишь на жалкий миг моё дыхание собьётся, и она нанесет точный удар, от которого не будет спасения.

Глава 24

Прошла одна, короткая секунда, затем следующая. Время растянулось, превратилось в тягучую, вязкую субстанцию, в которой каждое мгновение ощущалось как вечность. Я смотрел в глаза Маше, и в этих безумных расширенных зрачках я видел своё отражение.

И когда она наконец моргнула, что было инстинктом неопытного воина, который ещё не знает, что подобное может стать ошибкой, я воспользовался своим шансом.

Вот в этот момент я и атаковал.

Я зашёл со стороны лезвия, где её неудобная в ближнем бою глефа теряла своё преимущество и она не могла бы сделать полноценный замах. Подскок, и тело пружинисто само собой оторвалось от земли, и пинок под колено, но Танцовщица, почувствовав опасность, отскочила назад, и отмахнулась глефой, целя мне в голову.

Я скрестил клинки перед собой, приняв удар на крестовину, и металл звякнул от соприкосновения. Звук был резким, звонким, он разнёсся по пустой комнате, отразился от стен и затих где-то в разрушенном коридоре.

— Ты сам это выбрал, Дима! — взвизгнула Маша, её истеричный голос резанул по ушам.

Она начала покачиваться из стороны в сторону, как маятник, чтобы сбить меня с такта и заставить ошибиться. Но я уже видел, как она танцует на поле боя, как её тело движется и мог предугадать следующее движение.

Она еле заметно ступила на полшага вправо и взмахнула глефой, но я видел по её взгляду и напряжению в плечах, что этот финт попытка заставить меня среагировать на ложную угрозу.

Я дождался следующего движения.

Вот он — подшаг ко мне! Я шагнул навстречу, нарушая все правила, чтоб сократитьдистанцию до критической, и сделал выпад правой рукой, целя ей в ногу, где под коленом открывалась незащищённая плоть. А левой одновременно в живот, где под рёбрами пряталось сердце.

Она сместилась почти неуловимо и крутанула глефу, целя мне в висок древком.

— Умно, — выдохнул я, признавая её мастерство.

Я подставил плечо и принял удар на кость, чем и заблокировал основную часть урона. Боль обожгла, но я не обратил на неё внимания, а в ответ, контрударом, ударил локтем ей под рёбра.

Из неё вырвался хриплый, сдавленный выдох, одновременно с этим мне в челюсть прилетел её кулак, он заставил мою голову дёрнуться в сторону.

Из глаз вылетели разноцветные искры, они заплясали перед глазами, и я на секунду ослеп.

Мы оба хотели развить успех, оба чувствовали, что преимущество может качнуться в любую сторону. Я кружился вокруг неё и непрерывно атаковал короткими, хлесткими ударами обоих клинков со всех сторон. Парные мечи мелькали молнией и не давали Маше опомниться. Она отражала мои выпады боевой глефой, перехватывая лезвие древком и тут же отвечая стремительными круговыми подсечками. Каждый мой удар она либо отводила мощным рычагом, либо резко сбивала оружие вниз, пытаясь поймать меня на замахе. Но стоило ей открыться хотя бы на миг, как я мгновенно атаковал снова, вынуждая отступать и вновь защищаться. Каждый наш выпад и защита звучали сухим стуком металла о металл, пока мы оба постепенно расходились по комнате.

Клинки звенели, сталь пела, а тела двигались в едином, бешеном ритме. Мы кружили по комнате, оставляя на полу глубокие, перекрещивающиеся следы. Я атаковал, она блокировала, она атаковала, я уклонялся. Мы были двумя смерчами, столкнувшимися в тесном пространстве.

Я ускорился с помощью Ритма, чувствуя, как мышцы наполняются силой, а движения становятся быстрее, но и у Маши были сюрпризы. Её класс, Танцор Смерти, давал ей то, чего не мог дать ни один навык, это её абсолютное чувство тела и умение двигаться так, как не может двигаться ни один обычный игрок.

Воздух вокруг нас засвистел, рассекаемый нашими клинками. Глефа Маши пела, как скрипка, а мои мечи отбивали ритм, как барабаны. Мы кружились, наступали, отступали, и каждый новый удар был острее и злее предыдущего. Я чувствовал, как закипает кровь, как сердце колотится в грудной клетке, и мир вокруг сужается до размеров этой комнаты.

Я сделал два быстрых, пружинистых шага назад и я тряхнул клинками, разминая затекшие запястья. От такого боя они немного заныли, что предвещало скорую усталость.

Маша дышала ровно, но чувствовалось, что она начала уставать. Её движения стали чуть медленнее и менее точными, и я видел, как на её лбу выступила испарина.

— Кх... х-ха-а... — из горла Луки вырвался слабый, едва слышный хрип, но глаз он не открыл.

Его лицо было бледным и только едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив и сердце его всё ещё бьётся.

— Любимый! — Маша крикнула, в этом крике смешались боль, отчаяние, и одновременно любовь и ненависть ко всему. — Я здесь!

Её тело дёрнулось и ноги сделали шаг в сторону разведчика, но когда я отступил, специально открывая ей путь, Танцовщица сделала пару обманчивых, ложных шагов и, вместо того чтобы бежать к раненому, ударила меня на уровне колен, целя подрезать сухожилия.

Я отскочил кувырком назад, перекатился через плечо, и снова вскочил на ноги. Она наступала и не давала мне передышки. Её глефа мелькала перед моим лицом, как змеиный язык, а я уклонялся, блокировал, отбивал, и чувствуя, как силы тают, а каждое движение даётся всё тяжелее.

Я двигался стремительно, атакуя серией молниеносных выпадов: правым клинок вперёд, левым вверх, снова правым в бок и левым в плечо. Древко её боевой глефы мелькало перед глазами, отражая каждый удар и отправляя мои мечи в пустоту. Не останавливаясь ни на миг, Маша перешла в контрнаступление резким замахом сверху, и моя голова едва увернулась от удара, затем боковой выпад, и шеи коснулся лишь ветер, и завершающий рубящий взмах прямо в грудь. Отскочив назад, я принял защитную стойку.

— Сама его ранила... — мое дыхание тоже стало тяжелее и прерывистее, но я старался его сохранять и использовать каждый вдох для наполнения крови кислородом, чтоб сохранить больше сил.

Каждый выдох давался с трудом, лёгкие горели, и я чувствовал, как кровь стучит в висках.

Маша сделала по три из стороны в сторону, смотря на меня взглядом хищника, который ищет слабость у своей жертвы. Её глаза сузились, зрачки стали тонкими, и она, казалось, видела меня насквозь.

Наконец она крикнула в ответ, и её сорванный, хриплый голос звучал как приговор:

— Я не хотела этого! Он... он не хотел слушать! Я не...

Проходя мимо трупа мужчины, которого она уже пинала, Маша снова его пнула. Нога влетела в тело, и тот отлетел к стене и с чавкающим, влажным звуком глухо ударился о камень, оставляя на нём тёмное, кровавое пятно.

Маша мотнула головой, как лошадь, отгоняющая мух, и снова закричала, её голос сорвался на фальцет:

— Он не понимает! Я просто...

Её глаза заметались из стороны в сторону, а я понадеялся на жалкую долю секунды, что это её отвлечёт, а я смогу нанести решающий удар.

Но Танцор Смерти — на то и легендарный класс — не прощает ошибок.

Когда я атаковал, целя в её открытый бок, она ловко ушла от удара, изогнувшись в неестественном, почти акробатическом движении. Девушка увернулась, и её глефа, описав полукруг, вновь встала на защиту, блокируя мой следующий удар, а затем контратаковала в ответ, целя мне в корпус и голову.

— Со всеми случается дерьмо, Маша, — сказал я, отбивая её удар, и, используя момент, сильно пнул её в живот, но та напрягла пресс и сгруппировалась, от чего и получился лишь толчок, который заставил её отступить на шаг.

Она напала снова, её глефа засвистела в воздухе, а я едва успевал уклоняться, блокировать и отступать, чувствуя, как силы покидают меня, а мышцы наливаются свинцом.

А между ударами она прокричала, выплёвывая слова, как пули:

— Я просто хочу!.. Я, — она нанесла серию быстрых, хлёстких ударов, я отбивал их раз за разом, чувствуя, как клинки вибрируют в руках и отзываются болью в запястьях, и между каждым своим ударом Танцовщица бросила по слову:

— Научу! Каждого! Быть! Сильным! — последний неожиданный удар наискосок полоснул меня по руке.

Я одёрнул её рефлекторно, но кровь уже капнула на пол, смешиваясь с пылью и грязью.

Контрударом я рубанул её по ногам, заставляя отскочить, и она, потеряв равновесие, чуть не споткнулась о труп, валявшийся на полу, чем я и воспользовался. Я бросился на неё, нанося удар за ударом, чем загонял её в угол и не давал опомниться. Она увернулась, уклоняясь от моих клинков и подставила блок, приняв мой удар на древко глефы, я ударил под колено, заставляя её согнуться, и нацелился в голову, но она, извернувшись ужом, поставила блок в последнюю секунду.

Мой клинок ткнул её в плечо, но она вовремя подставила блок, от чего клинок просто оставил на её плече небольшую, кровоточащую рану.

— Твою бы силу... да в нужное русло... — я задыхался, слова вылетали с хрипом, и я чувствовал, как внутри заканчивается воздух, а в груди разрастается пустота.

Сил оставалось уже жалкие крохи, которые я берег для последнего, решающего рывка.

Маша снова попробовала атаковать широким, размашистым ударом, но я увернулся, пропустил лезвие в сантиметре от лица, и оттолкнул её, сделав пару глубоких, судорожных вдохов, наполнил лёгкие воздухом.

Маша тоже выглядела уставшей и на лбу у неё выступили крупные капли пота, а дыхание стало прерывистым, но в её глазах горел огонь безумия и отчаяния, который не гаснет, даже когда тело уже не слушается.

Она взмахнула глефой, сбивая крошку извести с потолка, подцепила её и метнула в меня, пытаясь ослепить.

Я пригнулся, почти касаясь коленями пола и подхватил ногой какой-то обломок доски и метнул ей в ноги, заставляя подпрыгнуть, или хотя бы отвлечься.

Танцовщица вскрикнула и ускорилась еще сильнее, от чего её движения стали почти что размытыми и невидимыми для глаза. Её танец стал более рваным и хаотичным, и она не просто танцевала, она начала творить симфонию битвы, на какую способны только Танцоры.

— Слабаки! — и быстрый удар, как молния, я едва успел подставить блок и отскочить.

— Они все просто тупые слабаки! — и ещё удар, ещё один, ещё, и я отбивал их, чувствуя, как клинки высекают искры, а от ударов закладывает уши.

Я еле уворачивался и блокировал её атаки, уходя от лезвия в последний момент, а удары пропускал в волоске от тела. А Маша наступала, не давая мне передышки, заставляла отступать и уклоняться и, отпихнув меня так, что я с размаху влетел спиной в стену с хрустом, она выкрикнула перед размашистым ударом:

— Страдать никто не будет! Понимаешь?! Ты тоже дурак!

Я бросил в неё валявшийся кусок мяса, который лишь издалека походил на труп, и когда Маша, отмахнулась и сбила его в сторону древком, ей в лицо брызнули капли крови.

Я воспользовался этой секундой её замешательства и бросился, чтобы нанести серию быстрых, колющих ударов.

Она не ожидала, её глаза расширились, а зрачки сузились, и мой клинок вонзился ей выше колена в незащищённую плоть.

Кровь брызнула, но она, зарычав от боли и ярости, в ответ нанесла удар рукой, сложив пальцы вместе, как копьё, и они воткнулись мне под рёбра, пробивая кожу и мышцы.

— Поэтому, Дима... — она судорожно выдохнула, и её безумный, болезненный взгляд начал метаться от одного моего глаза к другому. — Ты меня не понимаешь... Он не понимает... Но я... вы все... вы всё поймёте... когда-нибудь.

Я не мог ответить, острая, жгучая боль пронзила моё тело, она сковала мышцы и заставила забыть о дыхании.

На том, что осталось от моего тела и моей воли, я скользнул вбок, одновременно с разворота ударил в стену кулаком, сжатым вокруг рукояти меча, и выбил крошку извести, которая облаком поднялась в воздух.

Маша, кашляя и щурясь, шагнула в сторону, отчего и потеряла меня из виду на секунду, которая могла стать последней для кого-то из нас.

И в момент её шага, когда она, ослеплённая крошкой и кровью, потеряла меня на долю секунды, я из низкой стойки мгновенно перешёл в высокую и выпрямился, как пружина. Затем оттолкнувшись от стены ногой от бедра, я бросился на неё, нанося несколько серий хлёстких атак.

Клинки свистели в воздухе, высекая искры. В голову, в корпус, в ноги, и каждый раз она едва успевала блокировать, уклоняться, или отступать. Её глефа мелькала перед моим лицом, как спицы колеса, и я, уходя от лезвия, наносил новые удары, не давая ей опомниться и перехватить инициативу.

Когда её нога зацепилась и она чуть не споткнулась от того, что Лука снова хрипнул, не приходя в сознание, я и атаковал ещё раз, вкладывая в удар все остатки сил.

Клинок пошёл снизу вверх, целя в горло, но она, извернувшись, отбила его древком, и я рубанул с другой стороны, заставляя её отступить к стене.

— Так может... — выдохнул я, нанося удар за ударом, я вкладывал в каждое движение всю свою усталость и всю свою злость, — ты и там бы выжила, а?

Зрачки Маши на секунду расширились от воспоминаний и боли. Я коснулся того, что она пыталась забыть и похоронить в самых глубоких пучинах своей памяти.

Она отбила мой удар, и крутанулась, чтоб ударить меня ногой в корпус, заставляя согнуться, а затем нанесла удар сверху в голову, я едва успел подставить блок, чувствуя, как вибрация от удара проходит по рукам и уже добирается до плеч. Затем ещё один удар в ноги, что заставило меня подпрыгнуть.

От её пинка в солнечное сплетение я снова отлетел, но вывернулся в воздухе и, оттолкнувшись ногами от стены, бросился обратно, чтобы нанести новый удар в сердце.

Маша отошла легко в сторону, будто исполняла танцевальное па, и чиркнула лезвием глефы по полу, чтобы выбить каменное крошево, метнула его мне в лицо, заставляя отшатнуться и потерять концентрацию.

Я перекатом ушёл в сторону и снова вскочил на ноги, рубанул её по ногам, заставив отскочить к окну, за которым серело хмурое, осеннее небо.

Мы снова замерли друг напротив друга. Тяжело дышали и сжимали оружие, не сводя друг с друга глаз. Каждый не мог развить успех, потому что мы были слишком равными в этой битве и слишком быстрыми, но и не позволяли другому себя ранить.

На на руке, плече и щеке у меня появилось еще несколько царапин, как и на Маше, но это не причиняло нам никакого дискомфорта. Адреналин, смешанный с болью, заставлял забыть о мелочах, оставляя только цель и желание победить.

— А я и не просила меня спасать! — выкрикнула она визгливо, её голос разрезал тишину, будто лезвием ножа.

Из глаз Маши брызнули крупные, прозрачные слёзы, они покатились по щекам, оставив блестящие дорожки, но она быстро смахнула их тыльной стороной ладони и размазала по лицу грязь и кровь.

Маша начала плавно обходить меня полукругом, как хищник, который всё ещё выискивает мои слабые стороны и просчитывает варианты, перебирая в уме возможные комбинации.

— Может, и выжила бы, откуда ты знаешь? — её яростный, надорванный крик отражался от стен, отскакивал от потолка, и уходил в коридор. — С чего ты вообще взял, что вообще можешь распоряжаться моей судьбой?

Я тяжело и глубоко дышал, ловя её ритм дыхания и пульса. И одновременно с этим я восстанавливал драгоценные капли своих сил, собирая их по крупицам.

Как же хороша Танцовщица. И это ведь только её шестьдесят третий уровень — далёкий от совершенства и того, чем она могла бы стать, но уже сейчас она была смертельно опасна, в первую очередь для себя.

— А ты с чего решила, что можешь выбирать за кого-то... — начал я говорить медленно, растягивая слова, как жвачку. После каждого слова я делал глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом. — С чего вообще ты взяла, Маша? Что я... тебя спасал?

— Что? — она недоуменно на меня уставилась, её голос стал немного тише, лишаясь истеричных, визгливых ноток.

В её глазах, только что полных ярости и безумия, мелькнуло что-то похожее на растерянность и непонимание, на попытку осознать то, что не укладывалось в голове.

— А что ты там... зачем тогда...

— Я пришёл за гоблинами, — сжав крепко рукояти клинков, ответил я.

Мой голос стал вибрирующим от напряжения и того, что приходится говорить такую жестокую правду. Лезвия дрожали в руках, но я заставил их успокоиться, сжав пальцы ещё сильнее.

— Я не знал, кто там у них есть, Маша. Ты мне встретилась там случайно.

Она смотрела на меня немного остекленевшими глазами, и в них не было той боли и отчаяния, оставалась только черная пустота, как ночное небо без звёзд.

Но через секунду в них зажглась её безумная ярость и во взгляде появилась знакомая, въевшаяся в душу боль.

— Так значит... — она задохнулась, слова застряли в горле, — ты даже... а я...

Её дыхание стало прерывистым и неровным, а взгляд заметался по комнате в поисках раненого разведчика.

Я бросил короткий взгляд туда же, где должен был лежать Лука, но не обнаружил его, там оставался только окровавленный матрас.

Когда я наконец заметил едва уловимые колебания воздуха, было уже поздно.

Танцовщица заметила мой взгляд и крутанулась на каблуках — одним плавным движением Маша махнула глефой полумесяцем, разрезая воздух, и отскочила в сторону.

Из невидимости, где только что колыхалось марево, проявилось тело Луки.

Его голова откатилась в сторону с глухим, влажным стуком, ударилась о стену и замерла, уставившись пустыми, стеклянными глазами в потолок. А следом на грязный, запылённый пол, залитый кровью, упала глефа Маши. Она звякнула, ударилась о камень, и замерла, отражая в своей полированной поверхности сереющее, хмурое небо за окном.

Мои ноги подкосились. Я рухнул на колени вслед за ней на мелкие камни и битое стекло, в чью-то застывшую кровь.

Дергающееся, ещё живущее тело того, кого я хотел спасти, лежало передо мной. Лука был мёртв, а из перерубленной шеи толчками вытекала кровь, но его тело ещё жило, ещё дёргалось, будто не понимало, что хозяин уже ушёл.

С громкими, раздирающими душу всхлипами и рыданиями к нему подползла Маша. Её голос будто утонул в глухом, ватном киселе, он стал тихим и неразборчивым, и уже каким-то далёким. Она что-то говорила, что-то кричала, звала его по имени, но я слышал только шум и пустоту.

Я не видел и не слышал ничего рядом с собой. Мир сузился до одной точки и одной невыносимой, давящей боли.

Зачем я этим занимаюсь? Зачем кого-то пытаюсь спасти? Каждый раз — одно и то же. Каждый раз — надежда, и каждый раз — разочарование. Каждый раз — вера, и каждый раз — смерть.

Я вынул фотографию из внутреннего кармана, где она лежала рядом с сердцем.

Вот она, Софа. Улыбается, держит в руках букет полевых цветов, и её рыжие волосы, яркие, как пламя, расплескались по плечам. Летнее платье, солнечный свет, беззаботная, счастливая улыбка.

А что случится, если не выживет и она? Какой смысл спасать их всех, если всё, что я могу, это пытаться обмануть судьбу? Всё, что я умею, это продлевать агонию и просто откладывать неизбежное, и верить в то, чего нет?

А вдруг всё это правда? Вдруг есть Судьба? Нечто вроде богов, но что-то выше? Что-то, что управляет нашими жизнями, как кукловод марионетками, и все наши попытки вырваться, это всего лишь иллюзия, лишь жалкий самообман простых смертных существ?

Боги говорили, что есть какие-то там Вечные, но я так и не выяснил, кто это такие. Может быть, это они — те, кто сидит за пультом и смотрит на нас, как на муравьёв в муравейнике? Те, кто решает, кому жить, а кому умереть?

Фотография Софы была в моих руках. Я так часто брал её в руки, и так часто смотрел на эту улыбку, так часто пытался найти в ней ответы, что почти уже не замечал, как часто я это делаю.

Я перевернул фото и снова прочитал то послание строчку за строчкой, слово за словом, буква за буквой.

«Дима. Я не умею говорить такие вещи вслух. Поэтому пишу. Ты для меня... ты не просто друг».

А заканчивалось её простым, что я дочитывал уже звонким и чистым голосом Софы:

«...Прости меня за это, пожалуйста. Я не такая смелая, как ты».

Я снова перевернул фото и провёл пальцем по этой летней, счастливой улыбке. Рыжие волосы расплескались по её плечам, а в руках были эти полевые ромашки, васильки да колокольчики.

Сейчас её улыбка навсегда изменилась. Та, прежняя и беззаботная, она теперь осталась только на этой бумаге, и только в этом воспоминании. А теперь её улыбка стала другой, и взгляд более взрослым и более уставшим.

Я посмотрел в окно, не выпуская фотографии из рук. Там проплывали тяжёлые облака и, кажется, собирался дождь. Скоро наверняка начнутся первые заморозки, и трава побелеет от инея, и воздух станет колким, как лёд.

И примерно тот же холод вдруг начал растекаться и по моей груди, как яд по венам.

Я коснулся места, где раньше висела подвеска, которую подарила мне Софа и который теперь висел на её шее, потому что я отдал его ей, как обещание и надежду.

Холод начал расползаться стремительнее от мысли, что я никого не могу спасти. Что все мои попытки — лишь отсрочка и просто самообман.

Лука умер где-то на полгода раньше и я не смог его спасти.

Маша сошла с ума — и теперь сама сеет смерть и разрушает всё, что было ей дорого.

Матвей стал вампиром — и кто знает, как его изменит ворчливого деда новая сущность?

Софа спешит сюда, Твич и Мирабель вместе с ней. Но какой смысл? Что они смогут сделать? Что я смогу сделать?

А Алдрик? Мира любила его, и его я тоже не спас. Он умер на моих глазах, и мы только оставили его в чужом лесу, пусть и сделали для него достойную могилу.

Холод буквально вцепился в моё сердце ледяными когтями, разрывая плоть и добираясь куда-то до моей души.

Мир сузился до одной точки где-то там среди облаков.

Чьи-то голоса звучали рядом со мной, они были такие тихие и такие далёкие. Кто-то заглядывал в мои глаза, кто-то тряс за плечо, кто-то кричал, но для меня всё потеряло смысл. Слова рассыпались и не достигали сознания.

Был только я. Был только холод в груди. И пустота в будущем.

Глава 25

Мне казалось, я уснул или погрузился в какое-то пограничное состояние, когда тело еще здесь, а сознание уже ускользнуло куда-то в другую реальность. Стены комнаты улетели в стороны, удаляясь куда-то за горизонт, они превратились сначала в тонкие, едва заметные линии, а затем и вовсе исчезли. Пол улетел вниз, в бездонную, черную пропасть, а потолок взмыл к небесам, теряясь где-то в серой, бесконечной вышине.

Я оказался посреди бескрайней серой пустыни, пугающей своей монотонностью. Здесь не было солнца, не было теней, и невозможно было найти север. Был только мелкий, сухой песок, он скрипел под ногами, как наждачная бумага. И был ещё небосвод, заполненный такими же серыми, тяжелыми облаками, в которых время от времени появлялись зеленые, пульсирующие всполохи. Они сверкали, как молнии, но без грома и без звука.

Я поднялся и огляделся. Это мой внутренний мир? Или где я вообще? Место было чужим и незнакомым, но в то же время в его пустоте и безжизненности было что-то, что я носил в себе всегда, но никогда не осознавал.

— Э-эй! — крикнул я, и мой голос прозвучал привычно, он не заглушался ничем, не подавлялся и не тонул в этой давящей тишине.

— Чего орёшь? — раздался сзади низкий, бархатистый голос с легкими, едва уловимыми рычащими нотками, которые вибрировали в воздухе, как струны виолончели.

Передо мной стоял мой двойник с моим лицом и глазами, это были мои черты, но одет он в белый костюм-тройку, сшитом из плотной, матовой ткани. Зеленые платок и нити, что складывали замысловатые узоры и вились по материи, придавали его облику что-то нечеловеческое и потустороннее. На голове его была широкополая шляпа, плоскую корону которой украшала зеленая, шелковая лента, спадавшая на плечо.

— Ты можешь задавать вопросы, — сказал он, его голос был такой же, как мой, но другой и звучал спокойно, почти дружелюбно. — Я здесь как раз для этого.

Уголки губ моего двойника дернулись вверх, обнажая длинные, острые клыки, которые никак не мешали ему говорить. Они не царапали губы и не шепелявили речь, будто были органичной частью его природы.

Он поднял на меня взгляд, и его зрачки сверкнули зеленым огнем, что и всполохи в облаках, и произнёс, чуть наклонив голову:

— Можешь звать меня Мор-Рей, Ан-Ки. Ты — это я, а я — это ты.

— И никого-о-о не на-а-до на-а-м, ага, — иронично ответил я, вспомнив одну забытую песенку.

Он радостно рассмеялся, как ребенок, который увидел что-то забавное, и запрокинул голову к безжизненному небу, где в тот же миг сверкнул очередной зеленый всполох и осветил его лицо.

— Ан-Ки, — сказал он, опуская голову и снова глядя на меня, — у нас было множество имен, но это не важно. Ты пришел, я ждал тебя.

— Ну, можешь ждать дальше, — проворчал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, и повернулся, оглядывая пустыню в поисках любого деревца, пусть даже оно будет засохшим и мертвым.

Кругом был только бесконечный, серый песок, он сыпался сквозь пальцы, как время, и не было ни единого холмика или какой-нибудь даже неровности, как будто местность здесь нарисовал какой-то ленивый дизайнер, которому было лень создать хоть какой-то ландшафт.

Я прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к своим ощущениям и тому, что шептала Интуиция. Но пытаться найти нужное направление казалось чем-то бесполезным и будто бы даже смешным. Тем не менее я просто пошел туда, куда смотрели глаза, а это просто прямо.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся неподалеку мой двойник, и его легкий смех разносился по пустыне, как звон колокольчиков. — Вы все такие предсказуемые.

Он не шел в привычном смысле, хотя его ноги и касались песка, но следов они не оставляли и даже не поднимали пыли. Вместо этого он делал несколько шагов и просто исчезал, появлялся где-то неподалеку, делал несколько шагов, снова исчезал, и снова появлялся, и всегда его сопровождали тихие, едва слышные хлопки и черный, маслянистый дымок с редкими, сверкающими зелеными вспышками.

— Тебе разве не интересно, что это за место? — преувеличенно бодро удивился он, появляясь сбоку от меня. Сделал пару шагов и снова исчез, чтобы появиться метрах в десяти впереди.

— Знаешь, — он повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, почти печальным, — они там беспокоятся. Если бы ты хотел, ты бы мог услышать их голоса.

Его голос звучал как-то заботливо, будто ему действительно было не плевать и он был на моей стороне.

— Мне нет смысла задавать тебе вопросы, — я покачал головой, чувствуя, как песок скрипит под ногами и просачивается в ботинки. — Похоже, это мое подсознание, а ты — та часть, которая хочет свободы.

Я посмотрел в его зеленые глаза, такие же как мои, но в его зрачках был будто внутренний свет, который я иногда видел в отражении, когда смотрелся в зеркало после боя.

Он широко, искренне улыбнулся, его губы растянулись, обнажая клыки, и его лицо озарилось какой-то мальчишеской радостью.

— Приятно удивлён! — воскликнул он, его голос был полон восхищения. — Весьма и весьма!

Он приподнял свою шляпу двумя пальцами, как аристократ, чем приоткрыл нормальные, человеческие уши. У вампиров они были слегка заостренными, и кто-то даже ошибочно принимал их за эльфийские, думая, что перед ними полукровка.

— Ан-Ки, — с тихим хлопком он появился теперь слева, почти у моего уха, — позволь мне снова задать тебе вопрос.

Я усмехнулся и почувствовал языком, что мои клыки тоже стали длиннее и острее, и они уже не прятались за губами, а выпирали, как у хищника.

— До этого тебе не нужно было разрешений, — заметил я, чувствуя, как язык скользит по острым краям и приспосабливается к новым ощущениям.

— Замечательно! — он радостно всплеснул руками и с хлопком появился теперь справа, почти касаясь моего плеча. — Куда мы идем? Ты прости, я, может быть... может, ты не совсем понимаешь, но идти тут можно, скажем так, долго.

— Ну, вопрос ты задал, — я ещё раз усмехнулся, проведя языком по зубам. Клыки и правда подросли и достигали примерно сантиметр в длину, но совсем не мешали разговору. Зубы тоже стали острыми, но язык я об них не резал, будто инстинктивно знал, как касаться их и опасные места, или может сам язык стал плотнее и приспособленнее.

— И-и-и... ты, конечно же, на него не ответишь, — он театрально вздохнул, разводя руками. — Не удивлён, Ан-Ки! — снова хлопнул в ладоши, и звук разнесся по пустыне, как выстрел.

Я посмотрел под ноги. Мои ботинки немного утопали в песке на полступни, оставляя за собой глубокие, чёткие следы. А под ногами этого странного парня песок будто вообще не двигался и оставался нетронутым.

Я схватил за плечо двойника, от чего тот вскрикнул, и в его крике послышалась искренняя, неподдельная обида.

— Эй! — он вырвался, его плечо дёрнулось, и он исчез во вспышке, затем вновь появился неподалеку от меня, но теперь в паре шагов на безопасном расстоянии. — Знаешь, как долго я его гладил?!

Смотрел он на меня возмущенно и обвиняюще, как на вора, который украл последнюю монету. Его глаза сверкали, а губы были сжаты, и весь его вид говорил мне, чтоб я шёл куда подальше.

Я ещё раз оценил как он двигается, как дышит и моргает, и заметил, что, пусть он и копирует мои жесты и мимику, ему будто чего-то не доставало. Его мимика лишь отдаленно напоминала мою и была преувеличенно театральной, в ней чувствовалась какая-то пустота и искусственность.

Хотя вот клыкастая его рожа наверняка копировала сейчас мою. И я надеюсь, я не крошу сейчас всё вокруг себя в мясо, не хотелось бы мне прийти в себя в окружении мертвецов.

— Между прочим, — спустя минуту тишины двойник заговорил первым, его голос был тихим и обиженным, — тут довольно скучно. Тебе объяснить, что такое внутренний мир?

— Нет, я много об этом слышал, — спокойно ответил я.

Потому как ответ я знал и сам. Внутренний мир — это отражение души, её форма и её наполнение. Но за прожитую тысячу лет я должен был наполнить свой внутренний мир хоть какими-то воспоминаниями, чувствами и образами, но вместо этого здесь была сплошная безмолвная пустыня.

И сколько бы я ни учился в храме Кэнбу Но Иттō, сколько бы тамошние учителя меня ни учили визуализировать и наполнять свой мир, я так ни разу и не погрузился в свой мир и ни разу не увидел его.

— Давай посадим тут хотя бы одно деревце, м? — из задумчивости меня вырвал голос двойника.

Он смотрел на меня с надеждой, как ребёнок, который просит игрушку, и в его глазах было что-то трогательное и почти человеческое.

Я приложил руки к лицу, развернув ладони к ушам, чтобы слышать свой голос, а затем произнёс медленно, растягивая слоги:

— Раз-раз, два-два.

Хм... Мой голос сейчас звучал так же, как у двойника. Тот же низкий, бархатный тембр, то же лёгкое, едва уловимое рычание, которое я почему-то не замечал раньше, или не хотел замечать.

— Эй? — двойник нахмурился, его брови сошлись к переносице. — Я тут вообще-то. Слышишь?

Он снова повторил попытку поговорить, в его голосе послышались нотки нетерпения:

— И вот знаешь, я правда бы ответил на любой твой вопрос. Например, как сделать...

Я остановился, осматривая сам себя. Одеты мы были по-разному — он в дорогом, белоснежном костюме, а я в своей крепкой, самодельной куртке и штанах, которые сшил из собачьих шкур. Но оружие было на месте, даже мечи в ножнах висели на поясе, хотя я помнил, что они выпали из моих рук.

Я взял гранату из перевязи и метнул подальше в серую, бескрайнюю даль.

— Эй! — двойник возмущенно вскинул руки. — У тебя тут и так ничего нет, а ты...

В этот момент раздался приглушённый хлопок от взрыва гранаты, он разметал песок в стороны, подняв в воздух целое облако серой, мелкой пыли. От взрыва осталась небольшая, но глубокая воронка метра два в диаметре, и песок осыпалсяс краёв и постепенно заполнял её, возвращая пустыне её первозданный вид.

— А знаешь, — двойник подошёл ближе, заглянул в воронку, и его лицо озарилось какой-то странной, детской радостью, — тут получилось бы озерцо... ну или лужа... Слышишь?

Когда я подошел к ямке, воронка уже почти заполнилась песком, он тут же указал пальцем на углубление.

Песок был сухой, никакой влаги не было и наверняка, если бы я попытался куда-то прокопаться, сухой песок был бы на многие метры вниз. Может быть, на километры.

Заполнить свой внутренний мир можно воспоминаниями, чувствами или даже мечтами, но как правило подсознательно человек наполняет его чем-то сам. У кого-то это душный город с бесконечными улицами и домами, у кого-то уютная, маленькая комната, полная книг и тёплого света, а для кого-то — цветущий, благоухающий сад, где поют птицы и журчит вода.

Для всех он разный, но как правило всегда живой и настоящий, полный красок и звуков.

А вот у меня только бесконечная, серая пустыня с такими же серыми, тяжёлыми облаками, в которых сверкает что-то зеленое, будто напоминает мне о том, что живёт внутри меня и прячется глубоко в подсознании, и только и ждёт своего часа.

Я присел у этой ямки и взял в ладонь песок, он сыпался сквозь пальцы, я высыпал его, и посмотрел на пыль, что уносилась от падающего песка. Она кружилась в воздухе, как воспоминание, что нельзя удержать.

— Ты думал, этот песок будет каким-то другим? — ехидным, почти издевательским тоном спросил мой двойник.

Его голос был полон превосходства, но в этой самоуверенности чувствовалась какая-то фальшь и наигранность.

— Везде одно и то же, — он развёл руками, обводя пустыню, — ни травинки, ни капельки воды тут нет.

Его голова опустилась на грудь, почти касаясь подбородком воротника, показывая вселенскую грусть, которая бывает у тех, кто потерял надежду. Я поднялся с корточек и взял с пояса фляжку, сделал пару глотков и убрал обратно.

— Тут всё нереально, какой смысл? — спросил двойник, его голос стал задумчивым.

Он театрально приложил ладонь ко рту, как актёр на сцене, будто разболтал тайну и сказал что-то, чего не должен был.

— Ой, ну я... то есть оно кажется нереальным. Хочешь создать тут воду?

Его когтистый палец с серебряным отливом на когте указал на воронку, которая почти уже заполнилась песком. А само его лицо растянулось в улыбке, но в этих зелёных глазах читалось что-то другое.

Я отряхнул руки, песок посыпался с моих рук, и посмотрел на вечно пасмурное серое небо. Облака не двигались и не меняли форму, они просто висели вверху и давили, как крышка гроба.

Прикрыв глаза, я попробовал отсечь от себя все звуки и ощущения и оставил только то, что я постоянно улавливал от этого парня. Тут не было жарко и не было холодно в привычном понимании, но было нечто, что я точно мог уловить.

И это был холод, пронизывающий холод, что исходил от моего двойника и который не имел ничего общего с температурой воздуха — это был холод души и вечного одиночества.

Открыв глаза, я увидел перед собой суетливую, нервную копию самого себя с зеленым светом в глазах и клыкастой улыбкой, с когтями, которые отливали серебром, как мои.

— Ты не просто хочешь свободы, — констатировал я, мой голос был ровным и спокойным, в нём не было ни вопроса, ни просьбы.

— А?.. — он отвлекся от какого-то повествования, я даже не заметил, когда он начал говорить, его глаза расширились. — С чего ты взял?

— Пару раз у тебя получилось, — я усмехнулся, и моя усмешка была такой же ехидной, как у него, — не уверен, что у тебя получится и в третий, знаешь ли.

Я не сводил с него глаз, и он вдруг заговорил быстрее и суетливее.

— Послушай меня, Ан-Ки, — он говорил излишне бодро и как-то преувеличенно радостно, — я тут свободен. Смотри, ты видишь тут стены?

Он развёл руками, показывая на пустоту, на бескрайнюю пустыню, на серое небо.

— Но разнообразия тут не хватает и правда, — добавил он чуть тише, почти печально.

Я не мог уловить в нём лжи, он был слишком хорош и просто её обходил, как вода обтекает камни. Однако не обязательно врать напрямую, чтобы пытаться обмануть, иногда достаточно умолчать, что-то исказить, а порой хватит и простой полуправды.

— И ты тут заперт, ведь о свободе ты и говоришь, — я шагнул к нему, и он сделал шаг назад, но его взгляд смотрел прямо, не уходя в сторону и не бегая по моему лицу. — Мор-Рей, так тебя зовут, кажется...

— Я...

— И поэтому ты бы с удовольствием со мной поменялся, — перебил я, не давая ему договорить. — Ты просчитался. Но где?

Я сделал ещё шаг, он — ещё один назад.

— Ты не знаешь меня, зато вот я сам себя знаю прекрасно.

Его взгляд всего лишь на долю секунды скользнул куда-то в сторону, и я не упустил этого момента, и сделал шаг ближе. Он отступил снова, и его спина, казалось, напряглась, а дыхание стало глубже.

— Мой разум, конечно, болен, — я говорил медленно, чеканя каждое слово, — и я бы с удовольствием забыл процентов девяноста всего, что помню. Но...

Я сделал ещё шаг к нему, он попятился, и в его глазах мелькнул страх.

— Я никому не позволю лишать меня... моей свободы.

— Ты хотел, чтоб я задал тебе вопрос, Мор-Рей, — я остановился, давая ему секунду передышки, и он сделал ещё два шага назад, чтоб увеличить дистанцию. — Я задам лишь один.

— С чего ты решил, что я из тех, кто способен покорно следовать чьим-то правилам?

Мор-Рей сглотнул, от чего его кадык судорожно дернулся, и его взгляд, который до этого был прямым и уверенным, стал бегать по моему лицу и рукам, выискивая угрозу или намёк на то, что я могу сделать. Он на какое-то мгновение замер и коснулся своего ворота, но не нашел бабочку или галстук, и судорожно одернул руку.

— Я... хм... послушай, нет-нет, ты неправильно меня понял, — затараторил он, его голос стал выше и быстрее. — Я здесь... знаешь, какого это? Знаешь, что такое одиночество? О, ты-то... но я не для этого здесь, я правда мог бы помочь!

— Кажется, ты говорил, что ответишь на любой вопрос, который я поставлю, — я перебил его, не давая договорить, и сделал еще шаг навстречу.

Он сделал два шага назад и чуть не оступился, споткнувшись о собственную ногу. Двойник выровнялся, восстановил равновесие и почти истерично проговорил, снова коснувшись ворота, где должна быть бабочка или галстук:

— Ан-Ки, послушай, я не жалуюсь, правда! Но мы могли бы... просто мне... Но ты ведь не отказываешься, верно? Ты ещё здесь, так?

Я остановился и снял с плеч рюкзак, вынул оттуда заготовленный бутерброд. Он был с дикими травами и грибами и самодельным соусом, и идеально прожаренным мясом, которое таяло на языке.

Мой навык алхимии позволял мне готовить очень вкусно, а я вкладывал в каждое блюдо частицу себя, и этот запах в этой безжизненной пустыне был почти настоящим. Он пах лесом и жизнью.

Я откусил кусок, не отрывая взгляда от двойника, чтоб давть ему возможность ответить на мой вопрос. Мясо было сочным и я прикрыл глаза от удовольствия, посмаковал немного и прожевал.

Его кадык дернулся, пока он смотрел на бутерброд и то, как я ем и наслаждаюсь едой, и его идеальное лицо побледнело еще сильнее.

А затем он судорожно провел ладонью по лбу, на которой не было ни морщинки, его голос дрожал, как у подростка, который боится, что его накажут.

— Послушай, Ан-Ки, — он говорил быстро, глотая окончания и путая слова, — я ошибся. Ясно тебе? Давай так, давай просто поговорим, ладно? Что скажешь?

Я откусил от бутерброда следующий кусок и прожевал. Двойник прижимал ладони к животу, сжав их в кулаки, его пальцы дрожали, и я видел, как когти впиваются в кожу, оставляя едва заметные следы.

Прожевав третий кусок, я взял с пояса фляжку и сделал долгий глоток. Вода была прохладной и освежающей, она смывала остатки еды и усталости.

Затем я медленно закрутил крышку, убрал на пояс свой запас воды с травами и только после этого заговорил.

— Видно, ты решил, что если я не поддаюсь на одну твою манипуляцию, ты возьмёшься за другую.

Когда бутерброд был съеден иостались только крошки на пальцах, я отряхнул руки, стряхивая крошки на землю, а Мор-Рей в этот момент просто исчез, только дымок поднялся в воздух и растворился в этой бесконечной серости.

— Сбежал, значит, — заключил я и уселся в позу для медитации, скрестил ноги и выпрямил спину, а после закрыл глаза.

Какая-то странная это моя вторая личность. Я бы легко принял, если бы это был злобный, агрессивный двойник, кто хочет захватить тело, уничтожить сознание и просто занять моё место. Но этот другой, он манипулирует и лжёт, уходит от прямых вопросов и явно не намерен просто так оставлять меня в покое.

Очевидно, выгнать его отсюда я вряд ли могу, потому что он стал частью меня в тот момент, когда я решил бороться с вампирским ядом, а не надеяться на чудо. Моя воля, моя решимость и моё желание жить — всё это сплелось в один тугой, неразрывный узел, и этот узел был Мор-Реем.

А раз так, нам нет смысла искать друг в друге соперников.

— Эй, Мор-Рей! — я открыл глаза и поднялся, отряхивая песок с одежды. — Иди сюда!

С едва слышным хлопком двойник появился неподалеку. Смотрел он с настороженностью и страхом — как зверь, который загнан в угол и не знает, чего ожидать от охотника.

Я снял с пояса фляжку, открутил крышку и протянул ему.

— Ты не получишь того, чего хочешь, — сказал я, и мой голос был спокойным, без угрозы и вызова. — А я не могу тебя выгнать, как и не могу лишить свой мир этого вот небосвода.

Я указал руками на серые облака, полные зелёных всполохов, что сверкали, как предупреждение и напоминание о том, что живёт внутри меня.

Мор-Рей продолжал молча меня слушать. Он взял фляжку двумя пальцами, поднёс к носу, и его ноздри дернулись, ловя запахи трав и жизни. Затем он сделал осторожный, маленький глоток, и его глаза на секунду закрылись от удовольствия.

— Тебе нужна свобода, — продолжал я, глядя, как его кадык ходит вверх-вниз, — но ты хочешь контроля надо мной. Ты этого не получишь. Или, если у тебя получится однажды, уж поверь, я найду способ вернуть себе тело хотя бы на секунду, чтобы ты потерял всё.

Мор-Рей молча вложил в мою ладонь фляжку, на её дне осталось лишь несколько капель. Двойник судорожно сглотнул и потер свое лицо ладонями, будто пытался стереть с него что-то невидимое, и почти беззвучно произнёс:

— Я... ну то есть... ты хочешь заключить со мной договор?

— Да, — я кивнул, и моё собственное лицо было спокойным и открытым. — Договор равных.

Я вытянул правую раскрытую ладонь, что была ближе к сердцу. Сосредоточился, и на моей ладони появился плотный пергамент, перевязанный черной лентой. А рядом сургучная красная печать с оттиском, который знал только я и он.

— О, надо же, — моя улыбка была искренней. — Это и правда несложно. Так вот, Мор-Рей, я не хочу терять себя в моменты, когда ты ищешь свободы. А ты вряд ли будешь доволен, если я буду отпускать тебя с цепи.

— Хе-хе... точно сказано, — чуть хрипловато, надорванно проговорил двойник.

Он бережно, почти благоговейно взял свиток в руки, развернул его, но пока там было пусто.

— Я бы хотел свободы... — его голос стал каким-то беззвучным, и он смотрел на пустой свиток, как на икону. — Мне тут тесно и... одиноко.

Он поднял на меня глаза, полные какой-то странной, почти детской надежды.

— Каким будет наш первый пункт, Ан-Ки?

══════════════════════════

Софа пробежала по коридору, усыпанному изуродованными, растерзанными трупами. Её ноги скользили в крови, она то и дело спотыкалась, но не останавливалась — не могла и не имела права. Плечом к плечу бежал Твич, его лицо было бледным, а в глазах плескался страх вперемешку с бешенством, и он сжимал винтовку так, что побелели пальцы.

Позади, еле поспевая за ними, бежала Мирабель. Она не снимала защитный купол с их троицы, и её жезл светился тускло, но она держалась и не отставала.

Ворвавшись в комнату, Софа пробежала в середину и сделала еще пару шагов, прежде чем остановиться.

Дмитрий сидел на грязном, залитом кровью полу, держа в руках её фотографию, от частых касаний края фото слегка потрепались, а на фото была она в летнем платье с букетом полевых цветов.

Его глаза, внутри которых будто слабо светился зеленоватый огонь, был устремлен в окно на серые тяжёлые тучи, которые наползали с востока, неся с собой холод и начинающуюся зиму.

Твич ворвался следом, его плечо задело косяк, но он не обратил внимания. Парень увидел обезглавленное тело отца. Лука лежал в луже крови, его голова была отделена от тела, и рядом, на коленях, сидела Маша. Она раскачивалась вперед-назад, как маятник и держала в руках голову своего любимого, прижимая её к груди, как младенца.

Алексей хотел что-то сказать, его рот открылся, набрал воздуха, но слова застряли в горле и превратились в беззвучный, судорожный хрип.

А Маша вдруг высоко, пронзительно взвизгнула, и её голос разрезал тишину:

— Это всё вы! Вы... вы... виноваты! Я вас...

Голова Луки выпала из её рук и покатилась по полу, оставляя кровавый след. Танцовщица подхватила свою глефу и вскочила на ноги.

Стрелок Гилеада на чистых инстинктах, просто реагируя на угрозу, выхватила револьвер, и он выплюнул свой аргумент. Пуля свистнула и отскочила от лезвия глефы с звенящим звуком, а Маша, оттолкнувшись ногой от пола, выпрыгнула в окно, сломав на раме остатки стекла.

— Димочка? — Софа бросила револьвер в кобуру и упала на колени перед Димой. — Дима? Дима!

Твич молча присел на пол перед своим отцом на корточки, он согнулся, обхватив голову отца руками. Его плечи затряслись и из его глаз, в которых ещё минуту назад горела ярость, потекли слёзы.

Мирабель подскочила к окну и посмотрела вниз.

— Я... я задержу её! — крикнула она, её голос был полон решимости. — Стой! Нет!

Но Маша уже бежала по крышам и перепрыгивала с одной на другую, балансируя на краю перед следующим прыжком. Она направлялась к выходу из поселка и своей свободе, которую она только что выбрала.

Извивающиеся щупальца магии Мирабель пытались схватить бегущую Танцовщицу, но та была быстрее и ловчее. Она уклонялась, перепрыгивала и легко уходила от заклинаний.

Мирабель видела суровых мужчин и женщин, что столпились у здания с оружием, магией и ненавистью в глазах, но она лишь покачала головой.

— Она ушла... ушл... — её голос дрожал и срывался. — Простите, я не...

— Да заткнись ты нахер... — тихим шепотом проговорил Твич.

Он не поднял головы и не посмотрел на неё, только смотрел на отца, на его спокойное лицо с застывшим взглядом, которые он всегда прятал.

А затем Твич положил отрезанную голову отца ему на грудь, где раньше сердце и горела любовь, и медленно, будто с трудом, поднял на руки мертвое тело.

Оно было тяжелее, чем он ожидал, но Твич не жаловался. Он просто, пошатываясь встал, и направился к выходу.

— Заткнитесь вы все нахер... — сказал он на выходе, его голос был серым и безжизненным.

Каждый его шаг сопровождался хлюпаньем по мокрой крови и шороху извести на полу.

Софа пыталась привести в чувство Диму, она трясла его за плечи, хлопала по щекам и звала по имени, но он не реагировал. Его глаза смотрели на серое, хмурое небо, и в этих глазах не было жизни.

Мирабель сжала жезл в руках до хруста в костяшках, от чего побелели её пальцы, и она выкрикнула:

— Сам заткнись!

Она выбежала вслед за человеком, который уже успел ей стать дорогим, он был точно таким же скромным и добрым, как Алдрик, и таким же сильным внутренне. Она не могла его бросить и оставить одного.

Софа посмотрела вслед уходящей девушке её на пепельные волосы, и по её щекам покатились слезы, они падали на фотобумагу, оставляя мокрые, размытые пятна.

Она хотела смахнуть упавшую слезу с бумаги, чтобы та не размокла и не испортила единственное воспоминание о той, другой жизни, но её руку накрыла рука Димы.

Тёплая и шершавая, она лежала поверх её ладони.

Софа посмотрела в его глаза, в которых снова появился слабый свет жизни и разрыдалась. Громко, взахлёб, как ребёнок, который потерялся и наконец нашёл дорогу домой.

══════════════════════════

Торвальд прошёл по разрушенной чёрной плитке к сидящим друзьям. Глубокие трещины на плитке разбегались в разные стороны, как корни умирающего дерева, и из некоторых всё ещё сочился едва заметный дым. Его шаги были тяжёлыми и уверенными, и от каждого прикосновения его ботинок к камню разлетались мелкие, чёрные осколки.

Разряды электричества пробежали по его рукам и залегли в маленькие шрамы-молнии, покрывавшие его предплечья, как татуировки.

Его раскатистый голос прокатился по разрушенному замку и отразился от стен, и многократно усиленный эхом, ударил в уши сидящих:

— Ну так и что? Дим-Дим ушёл! Ничего не поменялось!

Он говорил с вызовом и той самой бравадой, которая была свойственна ему с юности, но в его синих глазах плескалась тревога. Он оглядел своих друзей и его взгляд задержался на маге пространства.

Геометр сидел на обломке колонны, скрестив ноги по-турецки, и его тонкие пальцы перебирали страницы старой книги. Обложка была из чёрной, и на ней тускло поблёскивали какие-то древние, забытые символы, тиснённые золотом.

Маг оторвался от своей книги, словно с трудом возвращаясь из другого мира, и поднял ясный взгляд. В его тёмных глазах была добрая и загадочная улыбка, которая всегда появлялась, когда он знал что-то, чего не знали другие.

Карлос вышел из тени и оказался рядом с китайцем. Он хотел заглянуть в книгу, но снова увидел лишь пустоту. Он фыркнул и его усмешка прокатилась по залу, как шелест самих теней:

— Да напортачил опять, будто вы не знаете нашего Молота, хе-хе-хе...

Карлос отступил назад, и тени сомкнулись за его спиной, спрятав его в своей уютной черноте.

Хао-Жань накрыл книгу ладонью и почти нежно произнёс:

— Всё идёт так, как я говорил.

От автора

Друзья! Спасибо, что прошли этот путь до конца этого тома вместе со мной!

Я надеюсь, вы получили искреннее удовольствие от прочтения! На подходе уже четвертый, и это невероятно! Спасибо, что мы с вами остаёмся вместе на протяжении всего этого времени!

Пожалуйста, поставьте сердечки, напишите комментарий о том, что вам понравилось или не понравилось больше всего.

Если вы захотите указать на ошибки или недочеты, на какие-то упущения автора, просто напишите мне в ЛС. Я всегда отвечу и вряд ли буду хейтить вас за то, что вы испытали чувства, читая мое произведение.

С уважением и благодарностью, ваш Евгений Неволин!

P.S. И конечно же, поделитесь книгой на своих страницах в соцсетях. Вы сделаете огромное дело, потому что ваши друзья увидят не рекламу. Они увидят рекомендацию от друзей, и скажут: "О, скорей всего это и правда интересно. Прочту и я тоже". Это будет невероятная помощь для меня от каждого из вас. Спасибо тем, кто уже это сделал!