Системный рыбак - 6

Глава 1

Я обернулся.

На одном из деревянных подмостков, сооружённых для праздника, вальяжно развалился серый кот. Обычный, ничем не примечательный котяра, который решил, что лучшего места для дневного сна просто не найти в этой деревне.

Рид лежал на боку и лениво помахивал хвостом, в своей мини-форме.

Имперец долго смотрел на «кота», потом перевёл взгляд на меня.

— Артефакт мог разрушиться по двум причинам, — спокойно произнёс он, словно читал лекцию. — Либо участник намеренно повредил устройство, чтобы избежать разоблачения. Либо его культивация превышает возможности артефакта. Стела Туманного Зеркала рассчитана на измерение до седьмого уровня Закалки Тела. Среди юных практиков такой уровень является редкостью. Но если культивация измеряемого превышает допустимый порог, камень может разрушиться от перегрузки.

— Абсурд! — Виктор коротко хмыкнул. — Ив был признан бесталанным ещё в детстве. Он провалил ритуал пробуждения, потерял рассудок и годами жил как деревенский дурачок. Какой у него может быть уровень? Нулевой!

Ларс не отвёл взгляда от Виктора ни на мгновение.

— И тем не менее, — холодно произнёс он, — как служащий Империи, в чьи обязанности входит поиск талантов, я обязан проверить каждый вариант. Если молодой человек действительно «нулёвка», второй артефакт это подтвердит, и я лично прослежу за его арестом. Но если нет...

Он щёлкнул пальцами.

— Принесите Стелу Чёрной Черепахи.

Виктор открыл рот, чтобы возразить, но Ларс уже отвернулся. Двое слуг торопливо скрылись в шатре.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как сотни взглядов буравят спину. Шёпот прокатывался по толпе волнами.

«...думаешь, правда? Седьмой уровень?..»

«...да ну, бред, это же тот самый дурачок...»

«...а вдруг?..»

Слуги вернулись, неся новый артефакт. Этот был крупнее первого. Массивная плита из чёрного базальта, грубого и тяжёлого камня, испещрённого тёмно-красными прожилками. Его поверхность не была отполирована, как у первой стелы, а скорее напоминала застывшую лаву. По левому краю тянулись девять делений, а руны горели тусклым багровым светом.

— Подойдите, — велел Ларс.

Я шагнул к чёрной стеле и положил ладонь в выемку. Камень был тёплым, почти горячим, словно внутри него тлели угли. Басовитый гул пробежал по площади, и руны на делениях в миг вспыхнули. Их было сразу шесть штук, обозначающих шестой уровень закалки.

Толпа затаила дыхание.

Седьмое.

Когда вспыхнуло восьмое деление, Виктор побледнел. Кто-то в толпе охнул, потом послышался ещё один сдавленный вздох.

Восьмой уровень Закалки Тела.

Но я не отнимал ладонь, потому что артефакт еще не закончил оценку. Поверхность камня менялась.

Это началось не с дымки, как у других. Мгновенно, словно по команде, в центре стелы возник плотный белый водоворот тумана. Он клубился и закручивался, становясь всё гуще с каждой секундой. Потом по чёрной поверхности поползла первая капля.

За ней вторая.

Третья.

Капли превращались в ручейки. Ручейки сливались в потоки. Светящаяся жидкость, молочно-белая, как разведённая луна, струилась по базальту, заполняя желобок у основания стелы.

Жидкости становилось всё больше. Она переполнила желобок и начала стекать на помост, собираясь в лужицы у моих ног.

Стела плакала.

Тишина.

Ларс смотрел на меня так, будто увидел призрака. Лорен По выронил свой посох. Флинт замер с приоткрытым ртом.

А Виктор стоял неподвижно, и лицо его было мертвенно-бледным. Кулаки сжаты, а жилка бьётся на виске.

Отнял ладонь от камня. Потоки иссякли, но лужицы духовной росы всё ещё мерцали на досках помоста, медленно испаряясь в утреннем воздухе.

И я просто смотрел дяде в глаза. Спокойно и молча.

Тишина длилась три удара сердца, а потом площадь взорвалась голосами.

— Восьмой уровень?!

— Это же... это же как у старосты и Флинта!

— Да как такое возможно, он же был...

Голоса сливались в неразборчивый гул, но я не слушал, потому наблюдал, как с лица Виктора, медленно сползает маска спокойствия.

Ларс откашлялся, и толпа притихла.

— В связи с... — он замялся, подбирая слова, — ...выдающимися результатами сегодняшних измерений, Империя и Секта Чёрного Хлыста готовы сделать предложения лучшим практикам этого года.

Имперец бросил быстрый взгляд в сторону Виктора и, получив едва заметный кивок, продолжил:

— Молодые люди, продемонстрировавшие пятый уровень Закалки и выше, приглашаются в Имперскую школу культивации. Это касается Даррена, Келвина, Маркуса Флинта и... — Ларс замолк на мгновение, — ...Ива Винтерскай.

Даррен и Келвин переглянулись и дружно покачали головами.

— Благодарим за честь, господин Ларс, — произнёс тот, что повыше. — Но мы хотим вступить в секту Чёрного хлыста.

Лорен По одобрительно кивнул, поглаживая бородку с видом человека, который иного и не ожидал.

Имперец перевёл взгляд на Маркуса.

— Флинт?

Мой друг выпрямился, и я заметил, как Флинт-старший в ложе подался вперёд, ожидая ответа сына.

— Отказываюсь, — просто сказал Маркус. — Я тоже уже выбрал свой путь.

Шёпот прокатился по толпе, потому что отказаться от Имперской школы добровольно было чем-то из ряда вон выходящим.

— А вы, господин Винтерскай?

Я пожал плечами.

— Тоже нет.

Брови Ларса поползли вверх.

— Вы понимаете, что отвергаете? Имперская школа открывает доступ к техникам, ресурсам, связям...

— Понимаю и всё равно отказываюсь.

Имперец смотрел на меня долгую секунду, потом медленно кивнул с выражением, которое могло означать и уважение, и недоумение.

— Что ж. Тогда, возможно, вас заинтересует другое предложение.

Виктор поднялся со своего места, и в его руке блеснул зелёный жетон с восьмиконечной звездой.

— Как представитель Секты Чёрного Хлыста, я уполномочен пригласить талантливых практиков вступить в ряды нашего братства, — он обвёл взглядом площадь, задерживаясь на каждом из названных ранее. — Ученики мастера По. Маркус Флинт. И, разумеется... мой дорогой племянник.

Даррен и Келвин переглянулись, и их лица озарились восторгом. Для них это был предел мечтаний.

— Мы согласны! — выпалил один из них, едва не кланяясь.

Лорен По довольно погладил бородку, сияя как начищенный медяк. Для наставника школы, основанной Сектой, это был настоящий триумф — его воспитанники приняты в метрополию. Он горделиво оглянулся на остальных гостей, словно говоря: «Видите? Это моя работа».

— Флинт?

Маркус усмехнулся и покачал головой.

— Я уже выбрал свой путь, — твёрдо ответил он. — Моя цель — Секта Убийц Монстров. Мне не нужны ваши хлысты, предпочитаю честную охоту на чудовищ.

По толпе пробежал удивлённый шёпот — замахнуться на Секту Убийц Монстров было смело. Взгляд Виктора, потеряв интерес к охотнику, переместился на меня. Теперь в нём читалось откровенное презрение.

— А ты, племянник? Неужели упустишь такой шанс?

— Передай своим хозяевам, что я не заинтересован, — спокойно выдержал его взгляд.

Улыбка на лице дяди застыла, превратившись в ледяную гримасу. На долю секунды Виктор едва сдержал ярость, которая обещала долгую и мучительную смерть за намёк на его подчиненное положение, но он невероятным усилием воли натянул маску благодушия обратно.

— Какая жалость. Ну что ж, глупость — привилегия молодости...

Он уже разворачивался, когда краем глаза я заметил изменение на браслете Эммы. Пятый камень ярко сиял. Теперь на её браслете светились все пять камней.

Холод пробежал по позвоночнику.

Алхимик рядом с Виктором подался вперёд, и на его мёртвом лице расползлась улыбка, широкая и предвкушающая, как у мясника, увидевшего жирную тушку.

«Думаю, завтра утром, а самое позднее вечером...»

Чёрта с два. Они начнут свой ритуал прямо сейчас, и вот почему Виктор так легко проглотил мой отказ и результаты измерений. Его волнует кое-что побольше чем препирательство с племянником.

Дядя положил руку на плечо Эммы и повёл её к выходу с площади. Девочка шла, опустив голову.

— Староста Элрик! — я перекрыл гул толпы. — Мой уровень культивации официально подтверждён. Восьмой уровень Закалки Тела до двадцати лет — условия завещания выполнены. Я требую восстановления моей фамилии и статуса наследника.

Старик вздрогнул и обернулся. Виктор тоже замер, так и не дойдя до края площади.

Люди на площади затихли.

Имперец приподнял бровь.

— Прошу прощения, но я не в курсе местных... обстоятельств.

— Три года назад меня лишили прав на наследство из-за «недееспособности», — я смотрел на старосту. — Сегодня я доказал обратное, и закон теперь на моей стороне.

Элрик мялся, теребил бороду, косился на Виктора, на имперца, на толпу. Он явно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

— Ну же, староста. Здесь полдеревни свидетелей и представитель Империи. Или закон работает только когда это удобно моему дяде?

Лицо Элрика побагровело.

— Закон един для всех, — он откашлялся. — Результаты измерения подтверждают и дееспособность господина Ива Винтерскай, и выполнение условий родительского завещания — седьмой уровень Закалки до двадцати лет. Фамилия и статус наследника будут ему возвращены. Остались лишь юридические формальности, но это мелочи.

— Отлично. Тогда следующий вопрос: могу ли я, как глава рода Винтерскай, забрать опеку над своей сестрой у её нынешнего опекуна?

Виктор резко обернулся, и рука его, всё ещё лежавшая на плече Эммы, сжала его так, что девочка поморщилась.

Ларс задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Интересный вопрос, — произнёс он. — По законам Империи, опекунство, установленное в надлежащем порядке, может быть отменено только с согласия опекуна. Даже если родственник более высокого статуса желает принять на себя заботу о подопечном.

Он повернулся к Виктору.

— Господин Винтерскай, готовы ли вы добровольно передать опеку над племянницей её брату?

Виктор лицемерно улыбнулся.

— Разумеется, нет, — мягко, почти ласково произнёс он. — Эмма находится под моей защитой уже три года. Я заботился о ней, когда её брат... — он выдержал паузу, — ...был не в состоянии позаботиться даже о себе. Было бы безответственно с моей стороны отдать ребёнка человеку, который только сегодня вернулся к нам в здравом рассудке. А теперь, если позволите, у нас семейные дела...

Он снова взял Эмму за руку.

Ясно. Походу мой вечерний план придется исполнить досрочно, ибо другого выхода я сейчас просто не вижу.

— Виктор!

Он остановился.

— Я вызываю тебя на поединок.

Слова упали в тишину, как камни в воду, и по толпе пробежал вздох, потому что сотни людей втянули воздух одновременно.

Виктор медленно обернулся, и на его лице застыло выражение лёгкого недоумения.

— Поединок? Племянник, ты, кажется, забыл, где находишься. Сегодня Праздник Меры, и в такие дни поединки запрещены, — он покачал головой с показным сожалением. — К тому же... какой смысл? У меня нет причин сражаться с тобой, это было бы негуманно.

— Если ты победишь, я откажусь от наследства. Всё имущество семьи Винтерскай перейдёт к тебе, полностью и безоговорочно, а если проиграешь, — я сделал шаг вперёд, — то ты откажешься от опеки над Эммой. Здесь и сейчас, при свидетелях.

Я видел, как в глазах Виктора вспыхнул огонёк жадности, чистой и незамутнённой. Он просчитывал и взвешивал: всё имущество рода Винтерскай, поместья, земли, активы по всей империи, против одной маленькой девочки, которую он и так собирался убить ради родословной.

Для него это должен быть слишком большой соблазн.

— Господин Ларс, — Виктор повернулся к имперцу, — не возражаете ли вы, если мы ненадолго прервём празднество? Мой племянник, очевидно, нуждается в... наглядном уроке, и было бы невежливо отказать ему в такой просьбе.

Ларс задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Внутренние дела семей и кланов остаются их внутренними делами, — произнёс он наконец. — Если семья Винтерскай желает уладить свои разногласия традиционным способом, Империя вмешиваться не станет. Я засвидетельствую результат этого поединка.

Виктор кивнул.

Он передал Эмму алхимику, и старик вцепился в её руку сухими пальцами, после чего Виктор начал спускаться с помоста. Шаг за шагом, не торопясь, с улыбкой победителя.

— Знаешь, племянник, я давно хотел с тобой поговорить. По-семейному, — Виктор остановился в пяти шагах от меня, неторопливо размял шею и демонстративно хрустнул костяшками пальцев, щурясь в притворно-ласковой усмешке. — Что ж. Я готов надрать тебе задницу.

Глава 2

Ларс поднял руку.

— Условия поединка, — перекрыл он людской гомон без малейшего усилия. — Разрешено использовать личную силу: тело, культивацию, оружие и артефакты. Бой ведётся до тех пор, пока один из участников не признает поражение. Либо до смерти.

Он обвёл взглядом толпу.

— Прошу всех освободить площадь. Участникам занять противоположные стороны.

Народ хлынул к краям, прижимаясь к стенам домов и лоткам торговцев. Матери хватали детей, мужики отталкивали друг друга локтями за лучшие места, и пустое пространство ширилось с каждой секундой. Через минуту между мной и Виктором легло метров пятьдесят утоптанной земли.

Дядя неспешно разминал плечи, перекатывая красный медальон между пальцами. Он выглядел слишком расслабленным для человека, который только что согласился на смертельный бой.

— Знаешь, племянник, — Виктор говорил нарочито громко, чтобы его слышали вся находящиеся рядом люди, — ты меня всё-таки удивил. Восьмой уровень Закалки в шестнадцать лет. По меркам Винтерскаев это... — он помедлил, словно подбирая слово, — ...не мусор. Пожалуй, вполне достойно, чтобы прислуживать семье. Подавать чай, чистить сапоги...

— Виктор, ты же сам на восьмом уровне. У тебя что, самооценка настолько низкая, что ты себя в слуги записал?

Ухмылка дяди чуть дрогнула.

БОММ!

Гонг.

— Начинайте! — объявил Ларс.

Виктор не двинулся с места.

— Мальчишка, — он покачал головой с показным сожалением, — я не собираюсь марать об тебя руки.

Он поднёс большой палец к губам и прикусил подушечку, после чего капля крови упала на землю.

Земля зашипела.

Из точки, куда упала кровь, повалил серый дым, густой и маслянистый, с запахом тухлой рыбы и горелой кости. Дым закрутился спиралью, уплотняясь и обретая форму.

Сначала проступили лапы, четыре толстых столба, покрытых костяными наростами. Потом туловище, широкое и приплюснутое, закованное в пластины серо-зелёной брони. Два хвоста хлестнули по земле, оставляя борозды, и наконец обозначилась голова, тупая, как наковальня, с маленькими жёлтыми глазками и пастью, полной кривых зубов.

Бронированная ящерица размером с откормленного быка стояла посреди площади и пускала слюни.

Тварь опустила голову и уставилась на меня, сузив жёлтые зрачки в щёлочки. Из её ноздрей вырвались струйки пара.

Ну, дядя. Как говорится, скажи мне, кто твой питомец, и я скажу тебе, кто ты. Двухвостая бронированная ящерица с рожей, которую даже мать полюбить не смогла бы. Выбор, достойный Виктора Винтерская.

— Убей его, — буднично бросил дядя.

И она понеслась.

Земля задрожала под весом бронированного тарана. Костяные шипы на загривке встали дыбом, пасть раскрылась, обнажая ряды зубов, а двойной хвост бил по бокам, разгоняя тушу до скорости, немыслимой для такой махины.

Я уже примерялся к траектории твари что бы нанести внезапный удар, но тут справа от меня что-то взорвалось быстрым движением.

— Р-Р-Р-Р-Р!!!

Серый котяра, мирно дремавший на подмостках, взлетел в воздух. В полёте его тело потекло, как ртуть, раздуваясь, ширясь, обрастая мышцами и бронзой. Лапы, которые секунду назад помещались в ладонь, ударили в землю с весом кузнечного молота, и деревянные подмостки под точкой его прыжка разлетелись в мелкие щепки.

Два хвоста хлестнули воздух в момент удара, добавляя инерцию и Рид врезался в ящерицу сбоку на полном ходу. Сотня килограммов бронированной шерсти и когтей, оказалась грозной силой против полутонны костяных пластин.

Тварь оторвалась от земли, кувыркнулась через голову и нелепо завалилась на бок, скребя когтями по земле и оставив за собой борозду.

Толпа ахнула...

— Это... это что за... — кто-то в первом ряду попятился.

— ЖУЛЬНИЧЕСТВО! — Алхимик Гортан вскочил с кресла, тыча костлявым пальцем в Рида. — Он привлекает постороннюю силу! Это не его зверь! Дисквалификация!

Я развёл руками.

— Подождите-подождите. Дяде, значит, можно из кровавого дыма вызывать всякую хтонь с двумя хвостами, а мне кота выпустить нельзя?

— Кровавый призыв — это личная техника практика! — взвизгнул Гортан. — А этот зверь...

— Мой. Личный. Питомец, — я выделил каждое слово. — Кормлю, чешу пузико, даю погулять по своим делам. Более «личного» и быть не может.

Ларс поднял руку, даже не поворачиваясь в сторону пятнистого старика.

— Духовный зверь, связанный с практиком ментальной связью, является частью его силы и считается личным артефактом, — он произнёс это чеканя слова, словно зачитывал устав Империи выученный наизусть. — Нарушений нет. Бой продолжается.

Гортан плюхнулся обратно в кресло, беззвучно шевеля губами, а Виктор лишь поджал губы и промолчал.

Ящерица уже поднималась, скребя когтями по камням. Тварь мотнула тупой головой, и её маленькие жёлтые глазки нашли Рида.

Кот стоял между нами и медленно облизывался.

В мою голову хлынул образ: Рид бежит по лесу, а впереди, ломая кусты, в панике удирает стая бурых медведей. Медведи трусливо оглядываются, и на их мордах написан вселенский ужас. Картинка сменилась: та же сцена, только вместо медведей ящерица, ковыляющая на коротких лапках. Рид нагоняет её одним прыжком и лениво щёлкает когтями.

Мол, иди, занимайся своими делами. С этой холоднокровной жестянкой я разберусь сам.

— Давай, покажи ей, — хмыкнул я.

Рид фыркнул с таким достоинством, словно я оскорбил его профессиональную честь, и прыгнул в бой.

Ящерица встретила его рёвом, и две бронированные туши столкнулись посреди площади с грохотом, от которого задребезжали ставни ближайших домов. Когти высекали искры из костяной брони, хвосты хлестали по камням, а земля дрожала под их весом.

Но я уже не смотрел, Виктор стоял в пятидесяти метрах от меня, и наш бой ещё не начался по-настоящему.

Призвал Острогу из системного слота. Пять зубцов матово блеснули в утреннем свете, и я рванул вперёд.

Виктор не шелохнулся. Только руку сунул за ворот, к красному медальону на груди, и жест этот был скупым и привычным. Из воздуха, прямо в его ладонях один за другим стали возникли кинжалы с из тусклой стали с узкими метательными лезвиями.

Первый полетел мне в горло.

Я отбил его древком остроги на бегу, и кинжал с визгом ушёл в сторону, воткнувшись в землю.

— У обоих пространственные артефакты! Ничего себе, семейка... — ахнул кто-то со стороны, на что я уже не обращал внимания, полностью сосредоточившись на своей цели.

Второй кинжал, третий, четвёртый, пятый.

Каждый из них я сбивал, не сбавляя темпа. Клинки разлетались веером, втыкаясь в утоптанную землю, будто дядя специально промахивался. Бросал слишком вяло, предсказуемо, словно нарочно хотел, чтобы я их отбил.

Двадцать метров. Десять.

Я уже видел морщины на его лице, стал замахиваться для удара, когда Виктор ухмыльнулся. Спокойно, как человек, который спланировал какую-то подлость и точно знает, что будет дальше.

И в этот момент что-то обхватило меня сзади за пояс и рвануло назад.

Мир кувыркнулся. Меня дёрнуло с такой силой, что ноги оторвались от земли, и я пролетел метров десять, прежде чем врезался спиной в утоптанную землю. Из лёгких вышибло воздух, а перед глазами поплыли красные пятна.

Что за чёрт...

Перекатился, вскочил на ноги. Вокруг пояса обвился серый полупрозрачный жгут, плотный, как верёвка, но мерцающий изнутри. От него шёл жар, обжигающий даже сквозь одежду.

Жгут тянулся к одному из кинжалов, торчащих из земли. Из его рукояти, как змея из норы, вился этот серый хлыст.

Я дёрнулся, и ещё четыре хлыста разом метнулись от остальных кинжалов, обвивая меня за талию, грудь и бёдра. Каждый обжигал, каждый держал намертво.

Пять клинков служили якорями для пяти призрачных хлыстов, натянутых, как струны, и все они сходились на мне.

Хитрый ублюдок. Он не целился в меня, а расставлял свою ловушку.

Но похолодеть меня заставили вовсе не хлысты, а то, как они выглядели. Серый призрачный дым, пульсирующий тусклым светом. Это были точь в точь те же жгуты, что я видел в подземельях под рекой, когда культисты в чёрных балахонах гнали стадо рыболюдов через портал.

Техника Секты Чёрного Хлыста. А раз Виктор владеет ей, значить он давно стал одним из них.

— Идиот, — дядя шёл ко мне, засунув руки в карманы. — Я же сказал: не собираюсь марать руки. Только мусорные «закалки тела» рассчитывают на кулаки и железки. Настоящие практики сражаются при помощи артефактов и техник.

Я попытался разорвать путы рывком, но хлысты натянулись, даже не дрогнув. Ладно. Перехватил Острогу за древко и рубанул по ближайшему жгуту.

Ни царапины. Призрачная дрянь спружинила и сжалась туже, вдавившись в рёбра. Боль прошила тело от пояса до плеч.

Виктор наблюдал с ленивой усмешкой.

— Не трать силы. Эти путы рассчитаны на практиков второй ступени. У тебя не хватит ни мощи, чтобы их разорвать, ни мастерства, чтобы развеять.

Виктор достал из медальона маленький флакон, тёмно-бурый, с восковой пробкой. Сорвал печать зубами и запрокинул голову, выпив содержимое одним глотком.

Перемена была мгновенной. Его тело словно раздалось изнутри, плечи расправились, шея напряглась, а вены на предплечьях вздулись тёмными канатами. Но хуже всего были глаза, потому что в зрачках Виктора клубилась серая мгла, густая и маслянистая, прямо как призрачный дым.

— Это ты называешь «настоящей силой практика»? — я кивнул на пустой флакон. — Бутылочка с грязной дрянью?

Ответом был удар.

Хлыст рассёк воздух с шипением, и я едва успел подставить древко Остроги. Удар отдался в руках тяжёлым звоном, а второй хлыст уже летел с другой стороны. Подставил клинок, отбил, но меня качнуло.

Путы на поясе не давали маневрировать. Я мог двигаться, но радиус был от силы пару метров, как у собаки на короткой цепи. А дядя кружил на безопасной дистанции и хлестал чётко и расчётливо, как мясник, разделывающий тушу.

Блок, уклон, контрудар мимо, потому что хлыст утёк, как змея. Снова блок, и острие второго хлыста чиркнуло по плечу, прожигая ткань и кожу.

Зашипел сквозь зубы. Больно, гад.

Долго так простоять я не смогу. Это математика: он бьёт, я защищаюсь, а сам привязан к месту пятью якорями. Вопрос времени, когда один из ударов будет пропущен и разрежет меня.

Думай. Думай, чёрт тебя дери.

И тут мысль пришла странная, абсурдная, из той категории идей, которые приходят в голову только когда терять уже особо нечего.

Я убрал Острогу в системный слот, а вместо неё в руке материализовалась двухметровая удочка.

Тысячелетняя ветвь Персикового Древа мягко засветилась в утреннем солнце. Акватариновые кольца отбросили голубые блики на мостовую. Духовная Нить, намотанная на катушку из рога Металлического Оленя, мерно вспыхнула, откликаясь на мою энергию.

Виктор остановился.

Площадь замерла.

— Я не обычная «закалка тела», — я крутанул удочку, разматывая леску. — Я рыбак.

Ноги нашли упор. Кисть довернула удилище в привычный хват. Замах, разворот корпуса, и крючок с блесной полетел в Виктора на тонкой белой нити.

Виктор качнулся влево. Крючок прошёл в сантиметре от его скулы и улетел за спину.

— Мимо, — дядя усмехнулся. — И чем ты...

Крючок остановился в воздухе.

Духовная Нить была живой. Она подчинялась моей воле, каждому импульсу, каждому намерению. Крючок развернулся, как стриж на лету, и ринулся обратно, описывая дугу.

Усмешка на лице Виктора погасла.

Белая нить обвилась в три витка вокруг его правого запястья. Плотно, как удавка. Акватариновый крючок впился в ткань халата и застрял намертво.

Подсечка.

Это движение сидело в позвоночнике глубже любой боевой техники. Резкий рывок удилищем вверх и на себя, короткий и хлёсткий, от которого даже стокилограммовая щука вылетает из воды как пробка.

Виктор весил побольше щуки, но разница оказалась не столь существенной.

Его сорвало с места. Ноги оторвались от земли, руки раскинулись в стороны, и он полетел ко мне, увлекаемый нитью.

Время замедлилось.

Я видел, как медленно вращается его тело в воздухе, как развеваются полы дорогого халата. Видел, как серая мгла в его зрачках расширяется от ужаса, как рот раскрывается, формируя начало какого-то слова, которое он так и не успеет произнести.

Красиво летит, почти грациозно. Как осетр на тройнике.

Я шагнул навстречу и вынес колено вперёд.

Хрясь.

Хрящ сломался с коротким мокрым звуком, как ломается стебель сельдерея. Голова Виктора дёрнулась назад, из носа брызнула кровь, и он рухнул на мостовую, впечатавшись затылком в камни.

Призрачные хлысты, удерживавшие меня, растаяли. Виктор потерял концентрацию, и его техники рассыпались вместе с ней.

Я пошевелил руками. Свободен. На коже остались саднящие красные полосы от ожогов, но это пустяки.

Виктор лежал в пыли, зажимая лицо обеими руками. Между пальцев хлестала кровь, а из-под ладоней доносился сдавленный визг, больше похожий на поросячий, чем на человеческий. Серая мгла в его зрачках судорожно истаивала.

Он перекатился на бок, попытался встать. Опёрся на руку, поднялся на одно колено. Его трясло, но он всё-таки встал.

И ударил. Исподтишка. Как от него и ожидалось.

Правый кулак дядюшки полетел мне в рёбра на чистой злобе и восьмом уровне Закалки. Удар, которым можно проломить стену.

Но я не стал уклоняться.

Кулак врезался в моё левое подреберье. Звук был глухим и каким-то неправильным, потому что это был удар в камень, а не в мягкое тело.

Хруст.

Виктор взвыл и отдёрнул руку. Его пальцы торчали под неправильными углами, костяшки вмяты. Он ударил в мой корпус, как железобетонную стену.

Литры костного отвара Оленей Чёрного Металла. Каждый глоток этой обжигающей дряни, от которой хотелось выть в голос, мучительные часы, пока стихия металла впаивалась в кости. А ещё тонна давления, выдержанного в водах пещеры, которое укрепляло моё тело.

Всё это сейчас стояло между кулаком Виктора и прочностью моих рёбер.

Дядя тупо смотрел на свою сломанную руку и ни как не мог понять, что сейчас произошло.

Я молча убрал удочку в системный слот и достал Острогу. Шаг вперёд. Ещё один.

Виктор поднял голову. Сломанный нос, разбитое лицо, рука, свисающая плетью, и животный страх пополам с серой мглой в глубине зрачков.

Я приставил центральный зубец Остроги к его горлу. Холодный металл вдавился в кадык.

На площади было так тихо, что я слышал дыхание людей в первом ряду.

— Пощади... я... я признаю поражение. Пощади... — Виктор булькал кровью, и от его недавнего надменного баритона не осталось и следа.

Он упал на колени медленно и тяжело, как мешок с мокрым песком. Кровь капала с подбородка на камни мостовой.

А потом кто-то на площади выдохнул, и плотину прорвало. Гул голосов обрушился, как девятый вал: крики, ахи, возбуждённый шёпот, чьи-то аплодисменты.

Рид к этому времени тоже закончил свой бой, приземлившись всеми четырьмя лапами на голову ящерицы. Та дёрнулась, хрипнула и обмякла, рассыпаясь серым дымом, из которого была рождена. Кот фыркнул, брезгливо отряхнул лапу и направился ко мне, на ходу уменьшаясь до размеров обычного котика.

Я опустил Острогу.

Ларс поднялся.

— Победитель Ив Винтерскай, — Имперец перекрыл шум толпы. — Согласно условиям поединка, Виктор Винтерскай обязан передать опеку над Эммой Винтерскай её брату. Здесь и сейчас, при свидетелях.

Виктор не ответил. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди, а кровь из его носа продолжала капать на камни.

— Виктор Винтерскай, — Ларс повысил голос. — Подтвердите передачу опеки.

— ...подтверждаю, — едва слышно прохрипел дядя.

— Записано, — имперец кивнул. — С этого момента опекуном Эммы является Ив Винтерскай. Решение зафиксировано в присутствии представителя Империи и обжалованию не подлежит.

Но я уже не слушал его.

Я смотрел на гостевую ложу, туда, где маленькая фигурка в белом платье вскочила на ноги. Браслет на её руке сиял пятью камнями, а на бледном лице расползалась улыбка, широкая, мокрая от слёз, такая яркая, что от неё щемило где-то за рёбрами, в том месте, которое никаким костным отваром укрепить нельзя.

Эмма стояла впереди, и ноги сами понесли меня к ней.

Десять шагов, потом пять, потом три, и вдруг её лицо изменилось.

Улыбка не погасла, а словно сорвалась, как листок на ветру, и на месте радости проступил ужас. Чистый, детский, от которого сжимается что-то в горле. Глаза Эммы расширились, рот раскрылся, и она завизжала — тонко, пронзительно, как бьётся стекло.

— ИВ!!!

Кто-то в толпе ахнул, Маркус рванулся вперёд, а мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять.

Тело среагировало раньше головы. Я ушёл вниз и вправо.

Воздух свистнул у виска, и что-то тяжёлое и горячее мазнуло по плечу, вспоров ткань, но не достав до кожи. Я развернулся и увидел Виктора в двух шагах, вытянувшегося в выпаде. В его здоровой руке тускло блестел кинжал, лезвие которого было окутано серым дымом. Кровь из сломанного носа заливала подбородок, дыхание вырывалось хриплыми рывками, а взгляд был совершенно безумным.

— Тварь, — прохрипел он. — Ты думаешь, победил?..

Я знал, что победил.

Пламя пришло само, поднялось из глубины, из того места, где горошина Броулстара впаялась в сердце. Жар прокатился по рукам, вскипел в ладонях, и когда я сжал правый кулак, вокруг костяшек расцвёл венчик глубокого фиолетового огня — тонкий, плотный и тихий, как пламя газовой горелки, выкрученной на минимум.

Виктор замахнулся снова, левой, единственной рабочей рукой. На его лице сменяли друг друга безумие и отчаяние.

Я шагнул ему навстречу и ударил, без замаха и крика, просто выбросил руку вперёд, целясь в солнечное сплетение.

Сопротивления не почувствовал.

Фиолетовый огонь на костяшках сработал как плазменный резак, и я не ощутил удара о тело — кулак просто провалился внутрь, сквозь дорогой шёлк халата, сквозь укреплённую кожу восьмого уровня, мышцы и рёбра, словно дядя был сделан из подтаявшего масла.

Внутри него что-то влажно хлюпнуло, зашипело и мгновенно испарилось.

Виктор захлебнулся воздухом, глаза полезли из орбит, а рука с кинжалом бессильно повисла, так и не завершив удар.

Я дёрнул руку назад.

Из дыры в его теле кровь не хлынула, так как рана была мгновенно прижжена. Но фиолетовое пламя, сорвавшееся с моей руки, осталось внутри. Оно вцепилось в его внутренности, как голодный зверь, и теперь рвалось наружу.

Виктор отшатнулся, хватаясь за дыру.

— Что... что это?.. — Виктор захрипел надломленно. — Это невозможно... Фиолетовое пламя? Откуда у тебя...

Он рухнул на колени, и огонь полз по его телу уже изнутри, просвечивая сквозь кожу зловещим лиловым свечением и превращая человека в живой фонарь. Виктор бил по себе ладонями, пытаясь потушить пожар в собственных кишках, катался по земле, но пламя Бездны не знало, что такое «потушить». У него было собственное топливо — душа Основателя, горящая где-то в другом измерении и оно могло гореть вечно.

Площадь замерла. Люди в первых рядах попятились, кто-то закрыл рот рукой, сдерживая тошноту. Ларс привстал в своём кресле, и на его обычно непроницаемом лице промелькнула оторопь.

Я стоял над Виктором и смотрел, как он горит изнутри.

— Это за Эмму, — негромко сказал я. — И за мои звёзды.

Виктор поднял голову. Фиолетовое свечение расползлось по всей груди, и рёбра проступали сквозь кожу тёмными полосами на лиловом, но глаза оставались живыми. И я увидел в них не боль и не страх, а веселье — булькающий, мокрый смех, который пробивался сквозь кровь и хрипы. Его взгляд нашёл мой, и под слоем боли и безумия проступило злорадство.

— Дурак... — выдавил он. — Ты... думаешь... это я...

— Что?

— Звёзды... — Виктор сплюнул кровью. — Ты думаешь... это я украл... твои звёзды...

Что-то холодное шевельнулось в животе.

— Я не крал твои жалкие звёзды, мальчишка. У меня кишка тонка... — он захрипел, и смех превратился в кашель. — Это всё... клан. Главная ветвь. Винтерскаи.

Я стоял неподвижно, даже моргнуть не мог. Слова входили в голову по одному, как гвозди.

— Мы жили... в клане... побочная ветвь... тихо, спокойно... — Виктор выдавливал слова с трудом, потому что фиолетовый огонь подбирался к горлу. — А потом у твоего папаши... родился ты. С тысячей звёзд.

Тысяча звёзд.

— Тысяча... звёзд... у новорождённого щенка из побочной ветви... — Виктор оскалился окровавленными зубами. — Знаешь, что чувствует правящая семья... когда в захолустье рождается монстр... который может... сожрать их всех?..

Я не знал и не хотел знать, но ноги приросли к земле, и я никак не мог отвести взгляд от этого горящего, умирающего лица.

Он закашлялся, и тёмная кровь потекла из уголка рта.

— Они пришли ночью. Твой отец, мой брат, великий практик четвёртой ступени, ползал на коленях и молил их пощадить семью. Смилостивившись, они просто забрали всё у тебя до последней искры, пока ты лежал в колыбели и пускал слюни. А нас... всю побочную ветвь... выбросили, как мусор. Из-за тебя.

Виктор запрокинул голову и уставился в небо. Фиолетовое пламя добралось до лица, заливая скулы лиловым свечением, но он, казалось, уже не чувствовал боли.

— Родословная, — прошептал он почти нежно. — Ты пробудил родословную. Я видел... огонь... Когда они узнают, а они узнают, мальчишка... они придут. И на этот раз просто звёздами тебе не отделаться.

Виктор Винтерскай дёрнулся, вытянулся и затих.

Фиолетовое пламя продолжало ползти по его телу. Я протянул руку и потянул его обратно, осторожно, как сматывают леску. Огонь послушно потёк по воздуху, втянулся в ладонь и исчез за кожей, оставив после себя только слабое тепло на костяшках и кончиках пальцев.

Тело дяди лежало на камнях мостовой с обугленным халатом, скрюченными пальцами и застывшей гримасой, которая могла быть как оскалом, так и улыбкой.

Тысяча звёзд, клан, главная ветвь — и всё это случилось из-за меня.

Мысли наваливались, тяжёлые, как камни, и каждая тянула глубже в непроглядную глубину озера. Родители, изгнание, всё, что случилось с этой семьёй, с Эммой, со мной — всё началось с того, что какой-то младенец родился слишком талантливым в неправильном месте.

— Ив!

Маленькие руки обхватили меня за пояс, и мир дрогнул.

Эмма врезалась в меня на бегу, уткнулась лицом в живот и вцепилась так, что пальцы побелели. Тонкое тело сотрясалось, платье сбилось, причёска развалилась, а из-под копны тёмных волос доносились звуки — не плач, нет, что-то более первобытное. Короткие всхлипы перемежались с бессвязным бормотанием, в котором я разобрал только одно слово, повторяющееся снова и снова:

— Братик... братик... братик...

Горло сжалось.

Я опустился на колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же обвила руками мою шею, прижавшись мокрой, горячей, солёной щекой к моей щеке.

— Всё, — я обнял её осторожно, потому что она была такой хрупкой, что, казалось, сожми чуть сильнее — и сломается. — Всё, Эмма. Всё закончилось.

— Он... он хотел... — она захлебнулась всхлипом. — Он сказал, что ты мёртвый... что тебя больше нет...

— Вру много, но не настолько. Я здесь.

— Не уходи, — она сжала мою шею так, что стало трудно дышать. — Пожалуйста. Больше не уходи.

— Не уйду, — я положил ладонь на её затылок, и волосы были тонкими, как шёлковые нитки, и пахли чем-то детским — молоком? ромашкой? — Никто больше тебя не тронет. Слышишь? Никто и никогда.

Она кивнула, не отрываясь от моей шеи. Маленькое тело всё ещё дрожало, но дрожь становилась тише, как отголоски грозы, уходящей за горизонт.

Мир сузился.

Площади больше не существовало. Ни толпы, ни имперца, ни мёртвого тела на камнях, ни охранников в чалмах, ни алхимика, вжавшегося в кресло, ни старосты, теребящего бороду. Клан Винтерскаев, тысяча украденных звёзд, угроза, нависшая откуда-то из-за горизонта — всё это на миг исчезло.

Была только девочка, моя сестра, живая и тёплая.

И ради одного этого момента стоило пройти через все эти чёртовы испытания.

Рид подошёл бесшумно и ткнулся мокрым носом Эмме в ногу. Она вздрогнула, повернула заплаканное лицо и увидела серого кота, который смотрел на неё с выражением снисходительного одобрения.

— Это... — она шмыгнула носом. — Твой котик?

— Ага. Рид. Осторожно, он тяжелее, чем кажется.

Эмма протянула руку и неуверенно погладила его по голове. Рид зажмурился и заурчал, громко и вибрирующе, а его хвост медленно качнулся из стороны в сторону. Девочка прыснула сквозь слёзы — звук хрупкий и неожиданный, как первый подснежник.

Кот послал мне образ: маленькая девочка кормит его рыбой с рук, много рыбы, очень много рыбы, а на заднем плане я стою у плиты и готовлю.

Наглая скотина уже всё распланировал.

Я поднялся, подхватив Эмму на руки. Она обвила мою шею и прижалась, не собираясь отпускать, а её вес ощущался как ничто — девять лет, кожа да кости, и сколько дядя её вообще кормил?

Только тут я наконец вспомнил, что вокруг существует площадь.

Сотни лиц смотрели на нас. Открытые рты, выпученные глаза, побелевшие костяшки пальцев, стиснутых на поясах и рукоятях. Кое-кто из женщин плакал, не стесняясь. Один из торговцев уронил свой лоток, и по камням раскатывались яблоки, но он этого не замечал, потому что тоже смотрел на нас.

Тишина была оглушительной, что я слышал, как Рид вылизывает лапу.

Охранники Виктора, рыболюды в чалмах, стояли по периметру и не шевелились. Их глазки бегали от тела хозяина ко мне и обратно, словно рыбки, мечущиеся между двумя берегами. Без приказов они были потеряны, как солдаты без генерала.

Я повёл взглядом по ложе в поисках алхимика. Кресло Гортана уже было пустым, подушка ещё хранила вмятину, а на подлокотнике виднелось мокрое пятно — старик вспотел, когда удирал. Ну разумеется, крыса бежит с корабля первой.

Я откашлялся.

— Жители Речной Заводи, — я заговорил спокойнее, чем ожидал. — Простите за представление. Праздник Меры может продолжаться, а мы с сестрой пойдём домой.

Повернулся и сделал шаг, и в этот момент взгляд зацепился за красное.

Медальон с кроваво-красным камнем, который Виктор носил на шее. Цепочка порвалась при падении, и он лежал в пыли рядом с телом, тускло мерцая.

Я опустился на корточки, не выпуская Эмму, и его подобрал. Рыболюды вздрогнули все разом, синхронно, как марионетки, у которых дёрнули за одну нитку.

Я поднял медальон и посмотрел на них.

— Вы. За мной. Тело тоже заберите.

Фигуры в чалмах молча двинулись к телу Виктора. Двое подхватили его за руки и за ноги, остальные выстроились позади меня в ряд — привычно, как делали это, наверное, сотни раз для прежнего хозяина.

— Господин Винтерскай.

Я обернулся. Ларс стоял на краю помоста, и его лицо снова обрело выражение казённого спокойствия, хотя пальцы, сцепленные за спиной, выдавали напряжение.

— Восьмой уровень Закалки в шестнадцать лет. Духовный зверь с ментальной связью. Пространственный артефакт. И... — он помедлил, подбирая слова, — ...пламя, природу которого я даже не берусь определить.

Я ждал.

— Империя не часто встречает подобные совпадения и таланты. Прошу вас всё же обдумать предложение об Имперской школе, потому что такой потенциал нельзя зарывать в деревенскую землю. Наши наставники помогут вам раскрыть то, что вы пока лишь нащупали.

Я посмотрел на Эмму, которая уже не плакала, а прижималась щекой к моему плечу и наблюдала за происходящим большими тёмными глазами.

— Подумаю, — сказал я. — Спасибо, господин Ларс.

И ушёл с сестрой на руках, серым котом у ног и рыболюдами за спиной, которые молча тащили тело человека, укравшего у нас детство. Сегодня дела семейные, нужно разобраться владельцем чего я стал, а завтра утром займусь открытием ресторана...

Глава 3

Карета катилась к Южному холму неспешно, покачиваясь на ухабах. Та самая, в которой всего пару часов назад Виктор привёз на праздник Эмму, а теперь она принадлежала мне.

Сестра уснула, привалившись к моему плечу и уткнувшись носом в воротник. Она весила не больше мешка с мукой, и от этого осознания внутри снова начинала закипать холодная злость. Ничего. Откормлю. Через месяц щёки будут такие, что из-за спины видно станет.

Рид свернулся калачиком на противоположном сиденье и делал вид, что дремлет, хотя уши время от времени поворачивались на каждый подозрительный звук снаружи.

За каретой мерно топали рыболюды. Они несли на плечах труп Виктора, к счастью, шли молча, и кроме их топота и хриплого дыхания в карету ничего не доносилось.

Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе прокрутить в голове то, что не мог позволить себе обдумывать на площади.

Утром я встретил Густо, который наконец-то прибыл из столицы, и передал ему бразды правления по подготовке ресторана к открытию. Сейчас охотники под его руководством наводили последний лоск: терраса, скатерти, ножи, тарелки, прочие мелочи. Дал Густо полный карт-бланш, так что уже завтра к утру всё будет по высшему разряду. И сейчас моё присутствие там не требовалось.

С рестораном разберёмся завтра, ведь прямо сейчас есть дела поважнее.

Элитный квартал на Южном холме встретил нас тишиной. Пять особняков выстроились вдоль единственной широкой улицы, наглядно демонстрируя иерархию кошельков и влияния в этой деревне.

А в самом конце улицы, замыкая перспективу и нависая над соседями, расположилось теперь уже моё поместье.

У ворот стояли двое охранников. Эти рыболюды были покрупнее тех, что я видел раньше, настоящие шкафы с жабрами, закутанные в тюрбаны так, что видны были только мутные глаза. В руках они держали тяжёлые алебарды.

Карета замедлила ход, и я откинул занавеску на окошке.

Стражи напряглись. Их взгляд метнулся к моему лицу, потом за мою спину, туда, где их собратья волокли обмякшее тело в прожжённом халате. В рыбьих мозгах что-то щёлкнуло. Алебарды опустились, нацелившись в окно кареты. Один из них издал булькающий рык.

— С-с-стоять!

Я поднял руку с красным медальоном.

— Сидеть.

Эффект был мгновенным.

Рыболюды дёрнулись, колени их подогнулись, и они с грохотом рухнули на брусчатку, выронив оружие. Животный ужас перед медальоном сковал их тела. Камень в моей руке светился, и я чувствовал странную связь с ним, будто держу дюжину натянутых поводков.

— Открыть ворота, — бросил я. — И не пускать слюни на брусчатку. Неприлично.

Стражи синхронно подскочили, развернулись и распахнули створки. Карета тронулась.

Двор был именно таким, каким я его запомнил: просторный, ухоженный, с гравийными дорожками и фонтаном посередине. Яблони вдоль дорожек гнулись под тяжестью духовных плодов. Только в этот раз я въехал через ворота, а не через забор.

Прогресс.

Карета остановилась у крыльца. Осторожно подхватил Эмму на руки и толкнул дверцу плечом. Сестра сладко посапывала на моих руках.

Нас заметили раньше, чем я ступил на гравий. Из боковой двери высыпали слуги, трое мужчин и две женщины в серых фартуках. Впереди всех шагал невысокий лысый человек с аккуратно подстриженными усами и выражением лица, которое можно встретить только у профессиональных дворецких: нечто среднее между приветливостью и готовностью к чему угодно.

Он уже открыл рот, чтобы отчеканить приветствие хозяину, но осёкся, увидев нас.

Его взгляд скользнул по мне, по Эмме у меня на руках, по рыболюдам за спиной и наконец нашёл то, что искал. Тело Виктора. Обугленный халат, скрюченные пальцы, запёкшаяся кровь на подбородке.

Дворецкий побледнел, и его кадык дёрнулся.

— Г-господин Виктор?.. — просипел он.

— Господин Виктор сложил с себя полномочия, — я кивнул на труп позади. — Поместье, слуги, имущество теперь всё переходит ко мне как к прямому наследнику. Староста подтвердил, имперский чиновник засвидетельствовал. Есть возражения?

Молчание.

Дворецкий смотрел на меня долгих пять секунд. Потом его глаза медленно расширились, брови поползли вверх, и всё его лицо, от лысины до кончиков усов, претерпело удивительную метаморфозу. Бледность сменилась румянцем, губы дрогнули, и он вдруг расправил плечи так, словно с них сняли невидимый мешок с камнями.

— Никаких возражений, господин Ив. Мы... мы ждали этого дня, — он поклонился низко, искренне, как человек, который и правда ждал этого момента и не верил, что до него когда-нибудь доживёт.

— Ждали?

— Моё имя Альфред. Я служу семье Винтерскай тридцать два года, с тех пор как ваш отец, господин Рейвен, забрал нас с сестрой из приюта при монастыре. Мне тогда было десять, Герте восемь. Когда побочную ветвь... — он запнулся, — ...когда вашу семью выселили из родового поместья, мы ушли вместе с вами. Я, Герта, её муж Освальд и их дочь Лиза.

Он указал на слуг за спиной. Женщина, прижимавшая ладонь ко рту, оказалась Гертой, плотной, круглолицей, с покрасневшими глазами. Рядом переминался с ноги на ногу сутулый мужчина в рабочем фартуке, а позади них стояла девушка чуть старше меня, бледная и широкоглазая.

— Когда... когда случилось то, что случилось, — Альфред подбирал слова осторожно, как повар, что разделывает фугу, — господин Виктор оставил нас при поместье. Мы служили ему, потому что мы помним и чтим наш долг...

Герта всхлипнула коротко и зло, словно все эти три года она глотала слёзы и вдруг обнаружила, что больше не нужно сдерживаться.

— Я рада, — она утёрла лицо передником. — Простите, молодой господин, но я так рада, что этот...

Освальд положил руку ей на плечо, и Герта замолчала, стиснув зубы.

Ну вот. Четверо слуг, которые ненавидели Виктора и терпели его ради памяти моих родителей. Мир иногда подбрасывает полезные сюрпризы.

— Отлично, Альфред. Слушай внимательно. Тело Виктора отнести в его спальню. Положить на кровать, ничего не трогать, карманы не очищать. Я разберусь с ним позже. Вы, — указал я на сектантов, — все во двор, охраняйте периметр. Никого не впускать и не выпускать без моего прямого приказа.

— Будет исполнено.

— Отлично. А теперь, — я посмотрел на Эмму, которая начала ворочаться, — организуй нам обед. Что-нибудь лёгкое, но питательное. Бульон, овощи, птица. И быстро.

— Сию минуту, господин. Марта, Гретта, на кухню! И подготовьте Зелёную Гостиную!

Я шагнул в дом, чувствуя, как прохлада коридора остужает разгорячённую кожу.

Ну что ж, Ив. Ты получил дом, армию ручных монстров, кучу проблем и сестру, которую нужно защищать.

Добро пожаловать в высшее общество.

Зелёная Гостиная оправдывала своё название, потому что стены были обшиты панелями цвета мха, а огромные окна выходили в сад. Я уложил Эмму на широкий диван.

Рид запрыгнул следом, обнюхал её с ног до головы с видом медицинского инспектора и начал лизать ей ладонь.

— М-м-м... — Эмма сморщилась, не просыпаясь. — Щекотно...

Рид проигнорировал её протест и перешёл к запястью. Его шершавый язык работал уверенно и точно, как наждачная бумага, и я знал, что целительная слюна уже делает своё дело. Синяки, микротрещины, всё то дерьмо, которое три года жизни с Виктором оставило следы на теле девятилетнего ребёнка.

— Терпи, — сказал я, когда Эмма приоткрыла один глаз. — Он тебя лечит.

— Он... пф-ф... — она дёрнула рукой, но Рид прижал её лапой и продолжил с полной невозмутимостью. — Ив, он меня так до смерти защикотает!

— До выздоровления. Есть разница.

Эмма захихикала, извиваясь, и кот послал мне раздражённый образ: маленький человек дёргается, мешает работать, скажи ей, чтобы лежала смирно. На заднем плане образа промелькнула гора рыбы как предполагаемая компенсация за беспокойство.

Я откинулся на спинку дивана и просто сидел, слушая, как Эмма хихикает от кошачьего языка, и глядя в потолок.

Потолок, кстати, был расписан. Какие-то облака, птицы, летающие лодки. Красиво, если тебе нравится стиль «я очень богат и хочу, чтобы все об этом знали».

Обед появился через двадцать минут: густая похлёбка из корнеплодов, тушёная курица с какими-то травами, свежий хлеб и кувшин молока. Герта расставила тарелки, бросая на Эмму взгляды, от которых у неё снова краснели глаза, и быстро удалилась.

Эмма ела жадно, обеими руками, макая хлеб в похлёбку и запивая молоком. Её щёки порозовели, и это было, пожалуй, самое приятное зрелище за весь день. Если не считать сломанного носа Виктора, но то удовольствие другого сорта.

Я попробовал похлёбку. Нормально. Соль, перец, базовый набор. Курица чуть пережарена, в бульоне не хватает кислоты, и ложка лимонного сока или даже уксуса вытянула бы его на другой уровень. Но это мелочи. Я не в ресторане, а Герта не Густо.

Рид получил целую курицу лично для себя и сожрал её за мгновение ока, включая кости. После чего требовательно уставился на меня.

Нет, дружище. Потом.

— Ив, — Эмма проглотила кусок хлеба и посмотрела на меня серьёзными глазами. — А это правда? Ну, то, что дядя говорил. Про родословную?

Я замер с ложкой у рта.

— Что именно?

— Что у тебя она тоже есть. Огненная. У меня огонь оранжевый, а у тебя был фиолетовый. Почему они разные?

— Хороший вопрос, — я покосился на её запястье. Браслет. Пять камней, пять оранжевых огоньков. Штука алхимика Гортана, которой он замерял пробуждение родословной. — Давай проверим, дай-ка руку.

Эмма протянула. Я аккуратно расстегнул серебряную застёжку и снял браслет. Камни погасли, едва покинув её кожу.

Я надел браслет себе на запястье. Серебро было тёплым и чуть великоватым для тонкой руки Эммы, но на моей сидело плотно.

Первый камень мигнул и загорелся ровным, тусклым красноватым светом.

Мы ждали.

Второй камень остался тёмным. Третий, четвёртый, пятый все были темны.

— Один? — разочарованно протянула Эмма.

Я хмыкнул и снял побрякушку. У Эммы все пять, а у меня один. Разница в целый год алхимической стимуляции и стресса, которым Виктор целенаправленно разгонял её родословную.

— Это значит, что моя родословная только проснулась.

— Но как же... — она нахмурилась. — Ты же победил дядю! И огонь у тебя был! Хоть и мелкий, но сильный такой.

Отвечать я ей ничего не стал, лишь улыбнулся. Потому что и сам не знал, что у меня по-настоящему с родословной. Фиолетовый огонь не принадлежал к ней, это была другая сила, доставшаяся от Броулстара, а вот пламя крови Винтерскаев я по-настоящему ещё не видел.

Знаю только, что родословная помогает моему телу не сгореть от хранящейся внутри меня силы фиолетовой бездны.

Эмма зевнула широко, до слёз, прикрыв рот ладошкой. Потом зевнула ещё раз, уже не прикрывая. Её глаза предательски слипались.

— Пойдём, — я поднялся и подхватил её. — Где твоя комната?

— Второй этаж... — она ткнула пальцем куда-то вверх. — Направо... третья дверь...

Я поднялся по лестнице. Второй этаж, направо, коридор с тёмными дубовыми дверьми. Первая была распахнута, и за ней виднелся кабинет с массивным столом, книжными полками и канделябрами. Вторая была заперта. Третья...

Я толкнул дверь и замер.

Комнатка была размером с кладовку. Серьёзно, размером с кладовку. Узкая кровать у стены, тонкое одеяло, подушка, маленький столик и стул. На стенах висели детские рисунки, приколотые булавками. На столе лежала стопка неотправленных писем, перевязанных синей лентой.

То, что в первый раз показалось нормальным, сейчас резало по глазам. Ну как это возможно? В поместье, где гостиная одна занимала метров сорок, ребёнку отвели маленькую комнату едва метров десять.

И здесь очень сильно чувствовался запах одиночества.

Я уложил Эмму на кровать. Она свернулась, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Рид запрыгнул к ней в ноги и свернулся клубком, укладывая голову на её щиколотки.

Постоял. Посмотрел на рисунки.

Мама и папа. Нарисованные цветными мелками, неровными линиями, старательно и по-детски наивно. Лица круглые, улыбки огромные, а вокруг них жёлтое солнце, зелёная трава и красный дом с трубой, из которой идёт дым.

Рядом висел ещё один рисунок. Мальчик с чёрными волосами, тонкий, как палочка. Рядом надпись кривыми буквами: «Братик».

Горло сжалось.

Я вышел и тихо закрыл дверь.

Альфред ждал у лестницы, сложив руки за спиной. Он, видимо, заметил что-то на моём лице, потому что промолчал и не стал задавать вопросов.

— Альфред, покажи мне дом, — я спустился по ступеням. — Весь. Каждую комнату.

— Разумеется, молодой господин.

Поместье оказалось больше, чем выглядело снаружи. Первый этаж: холл, гостиная с расписным потолком, столовая на двенадцать персон, кухня, кладовые, комната прислуги, прачечная и что-то вроде оружейной, в которой обнаружились три пустых стойки и следы от снятых со стен трофеев. Дядя, видимо, вывез всё ценное из общих помещений в свои личные комнаты.

Второй этаж: кабинет Виктора, его запертая спальня, где сейчас лежало тело, две гостевые комнаты, каморка Эммы и хозяйское крыло в восточной части с тремя комнатами, отдельным входом, балконом и видом на реку.

Хозяйское крыло. Крыло, которое по праву принадлежало главе семьи. То есть моему отцу, а теперь мне.

— Эта часть... — Альфред помедлил. — Господин Виктор занял её сразу после приезда и запретил нам входить без вызова.

— Понял. Что с остальными комнатами наверху? Гостевые свободны?

— Обе пустуют.

— Тогда так. Бо́льшую гостевую подготовить для Эммы. Новая постель, чистое бельё, всё что нужно ребёнку. Окна должны выходить на солнечную сторону. Какая из двух подходит?

— Восточная, молодой господин. Из неё вид на яблоневый сад и реку.

— Отлично. Вторую гостевую под мою временную спальню. Перенести вещи Эммы из... — я чуть не сказал «из чулана», — ...из её старой комнаты, рисунки аккуратно, не помять.

Альфред кивал, запоминая.

— Двор. Этих жутких собак-монстров, если они ещё где-то здесь, убрать. Пусть сектанты сами ими занимаются, это их зверьё. Мне не нужно, чтобы Эмма просыпалась от рычания тварей размером с медведя за окном.

— Собаки содержатся в загоне за конюшней, — Альфред чуть усмехнулся. — Я... признаться, тоже буду рад от них избавиться.

— Вот и отлично.

Я направился к дверям, за которыми лежало моё наследство и, вероятно, куча скелетов в шкафу. В прямом и переносном смысле.

Надо было разобраться, чем именно владел Виктор. И главное найти, где он прятал свои секреты. Толкнул дверь и вошёл внутрь.

Спальня Виктора встретила меня запахом дорогих благовоний и дешёвой смерти.

Комната была именно такой, какой я её себе представлял. Золото на всём, на чём можно закрепить позолоту, мебель из дерева, которое наверняка имело какое-нибудь претенциозное название вроде «императорского эбена», и натуральный камень там, где обычные люди обходятся просто краской или штукатуркой. Кровать размером с небольшой плот возвышалась в центре, и на ней лежал мой покойный дядюшка.

Выглядел он паршиво. Хотя, справедливости ради, он и при жизни не блистал.

Я обошёл комнату по периметру. В шкафу обнаружилась одежда, шёлк и бархат, но ничего интересного. В комоде лежало бельё, носки и какие-то мешочки с травами, от которых несло чем-то приторным. На прикроватной тумбе стояли свечи, валялась книга с загнутыми страницами и пустой флакон из-под чего-то явно алхимического.

Ни бумаг, ни документов, ни тайников за картинами. Либо Виктор был параноиком, либо... нет, он точно был параноиком. Вопрос в том, где он прятал всё важное.

Я опустился в кресло напротив кровати и уставился на труп.

Ладно, дядя, давай подумаем.

На дуэли он постоянно тянулся к медальону. Кинжалы доставал оттуда, флакон с дрянью тоже. Красный камень на груди служил ему чем-то вроде карманного хранилища.

Я достал медальон и повертел в пальцах. Тяжёлый, тёплый на ощупь, а камень в центре был тёмно-красным, почти бордовым, и внутри него что-то неуловимо мерцало.

А что, если...

Влил каплю духовной энергии, и камень отозвался. Внутри него что-то сдвинулось, развернулось, и вдруг перед моим внутренним взором открылось пространство. Небольшое, с чемодан размером, но набитое до предела.

Так вот как выглядят пространственные артефакты изнутри.

Я начал вытаскивать содержимое.

Три пилюли в нефритовой коробочке с надписью «Пилюли Очищения Крови». Техника создания чёрных хлыстов, записанная на сером свитке, которая пригодится, если я когда-нибудь решу стать культистом. Жетон Секты Чёрного Хлыста, именно его Виктор показывал на площади. Флакон с мутной жидкостью, эликсир, который он хлебнул перед нашей дракой. Горстка метательных кинжалов. И ещё один свиток, пепельно-серый, с печатью в виде восьмиконечной звезды.

Развернул. Договор о сотрудничестве между Виктором Винтерскай и Сектой Чёрного Хлыста. Условия не прописаны, только подписи и печати, чистый бланк для чего угодно.

Чудесно. Теперь у меня есть документальное подтверждение того, что мой дядя продал душу. Можно в рамочку повесить.

Остальное оказалось хламом: какие-то амулеты, запасные пуговицы, засохший огрызок чего-то съедобного. Виктор, видимо, использовал пространственный артефакт сектантов, как карман для всего подряд.

Я перестал вливать энергию, и пространство схлопнулось, а медальон снова стал просто камнем.

Ладно, теперь тело.

Подошёл к кровати и начал основательный обыск. Карманы халата оказались предательски пусты, внутренние вообще выгорели, так что и там ничего не нашлось. Но на пальце правой руки...

Перстень.

Массивный, с чёрным камнем в серебряной оправе, а на металле выгравирован герб: два скрещённых меча на фоне пламени. Хм...

Я помнил этот перстень, потому что на празднике плодоношения Городского древа Виктор использовал его, чтобы забрать персики. Значит, это ещё один пространственный артефакт, и возможно, полученные им драгоценные персики со звёздами таланта хранятся именно тут.

Стащил кольцо, хотя пришлось повозиться, поскольку палец уже закоченел. Повертел в руках. Тяжёлое, старое, с тем особым ощущением истории, которое бывает у вещей, переживших несколько поколений владельцев.

Влил энергию.

Ничего.

Ещё раз, сильнее, но камень даже не мигнул.

Чёрт, и как же мне открыть этот артефакт?

Я просидел там, наверное, около часа, пробуя безуспешно различные варианты, когда в дверь вдруг постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась тёмная голова.

— Ив?

Эмма. Выспавшаяся, с порозовевшими щеками и встрёпанными волосами. Рид протиснулся следом и немедленно запрыгнул на свободное кресло.

— А это ты? Проходи, как раз, возможно, твоя помощь понадобится, — я показал ей перстень. — Ты случайно не знаешь об этой штуке ничего?

Эмма вошла, приглядываясь к кольцу.

— Это папино кольцо, — она сказала это тихо, почти шёпотом. — Дядя забрал его после... после того, как всё случилось.

— Хм... Вот, значит, как. Это кольцо является пространственным артефактом, но я не знаю как его открыть.

— О, это очень легко. Папа же рассказывал нам, как это сделать, нужно просто...

Глава 4

— Легко, — фыркнула Эмма. — Пойдём, здесь камина нет.

Она спрыгнула с кресла, всё ещё сжимая перстень в кулачке, и решительно направилась к двери. Я переглянулся с Ридом. Кот лениво потянулся, всем своим видом показывая, что человеческие ритуалы его утомляют, но всё же спрыгнул на пол и потрусил следом.

Мы спустились в малую гостиную на первом этаже. Здесь, в отличие от спальни Виктора, пахло не благовониями и смертью, а старой пылью и остывшей золой. Огромный камин из дикого камня зиял чёрной пастью, в которой сиротливо лежали несколько поленьев.

Эмма подошла к очагу, чиркнула огнивом, которое нашлось на каминной полке, и подпалила растопку. Огонь занялся неохотно, облизывая сухую бересту, но через минуту весело затрещал.

— Ну вот, — сестра повернулась ко мне с видом заправского мага. — Папа говорил, что любой пространственный артефакт запоминает хозяина. Это как... как отпечаток грязного пальца на стекле. Пока не сотрёшь, внутрь не заглянешь.

— И ты предлагаешь его помыть?

— Нет, выжечь, — она размахнулась и швырнула перстень прямо в огонь.

— Эй! — я дёрнулся было, чтобы перехватить кольцо, но опоздал. Тяжёлый металл звякнул о решётку и скатился в угли. — Ты что творишь? Это же семейная реликвия, а не полено!

— Не бойся, — Эмма отряхнула ладошки. — Обычный огонь ему ничего не сделает, он только метку съест. Папа говорил, что духовный отпечаток — это сгусток энергии, и он боится чистого пламени. Мне самой пока силы не хватит его открыть, а твой фиолетовый огонь...

— Не будем с ним пока экспериментировать, тем более если камин нам в этом поможет.

Я присел на корточки перед пламенем.

И правда.

Над почерневшим серебром перстня воздух дрожал. Сначала это выглядело как марево над асфальтом в жару, но потом дрожание оформилось в тусклый, серый символ — переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты. Метка Виктора. Она корчилась в языках пламени, шипела, словно капля воды на сковороде, но сдаваться не собиралась.

Процесс оказался долгим и утомительным. Нам пришлось просидеть у камина целый час, подкидывая поленья и наблюдая, как духовный отпечаток упрямо цепляется за металл, медленно истончаясь слой за слоем.

Лишь когда в камине прогорела целая охапка дров, серый дымок окончательно развеялся, втянувшись в дымоход.

— Готово! — Эмма победно улыбнулась, вытирая испарину со лба.

Я схватил каминные щипцы, выудил перстень из углей и бросил его на дубовый стол. Металл был раскалённым, от него шёл жар, но ждать, пока он остынет, терпения у нас не хватило.

— Ну-ка, дядя, посмотрим, что ты там нахомячил.

Влил каплю энергии. На этот раз барьера не было. Пространство артефакта распахнулось передо мной, как открытый настежь сейф.

И оно было огромным.

Если в медальоне Виктора помещался чемодан барахла, то здесь был целый склад.

Я перевернул кольцо над столом и тряхнул.

Сначала посыпались мелочи: тяжёлый кожаный гроссбух с медными уголками, небольшая, но увесистая бочка из тёмного дерева, какая-то странная чаша из матового стекла. А потом...

Потом на стол обрушился персиковый водопад.

Они Стучали, катились, подпрыгивали, заполняя собой всё свободное пространство, огромные, размером с кулак взрослого мужчины, розово-золотые плоды. Их было так много, что они образовали гору и стали скатываться даже на пол. Мгновенно комнату заполнил аромат такой густоты и сладости, что у меня свело челюсти.

Запах лета, солнца и концентрированной духовной силы.

— Ого... — выдохнула Эмма, и её глаза стали размером с эти самые персики.

Я вытряхнул последнее — небольшой бархатный мешочек, который глухо звякнул. Развязал шнурок. Внутри, переливаясь перламутром, лежали жемчужины. Девять штук. Каждая размером с хороший кулак, массивная и холодная. И в глубине каждой, как муха в янтаре, сияли крошечные звёздочки — целые россыпи.

Но сейчас даже звёзды померкли перед фруктовым великолепием.

Я пересчитал высыпавшиеся плоды автоматически, профессиональным взглядом повара, оценивающего поставку. Шестьдесят пять Сниперсов, которые не стали рыбками, а остались вкусными фруктами.

— Это же... — Эмма протянула руку и коснулась бархатистой кожицы ближайшего плода. — Те самые? С праздника?

— Ага. Дядя Виктор, оказывается, был запасливым бурундуком. Всё в дом, всё в семью. То есть, в себя.

Я взял один персик. Он был тяжёлым, налитым соком, и его кожица чуть пружинила под пальцами.

— Рид! — позвал я. — Иди сюда, у нас пир.

Кот запрыгнул на стол, брезгливо перешагивая через раскатившиеся фрукты. Он подошёл к горе, понюхал вершину, и его усы дёрнулись в выражении искреннего недоумения.

В мою голову прилетел чёткий, красочный образ: огромный, сочный кусок мяса, с которого капает кровь, а рядом — перечёркнутый жирным крестом персик, словно бы говорящий: «Серьёзно? Ты предлагаешь мне... вот это? Мне, который каждый день охотится на оленей?».

Он фыркнул, развернулся к нам хвостом и ушёл на спинку высокого кресла, откуда принялся наблюдать за нами с видом кота, который окончательно разочаровался в кулинарных вкусах своих людей.

— Ну, как хочешь, — я пожал плечами. — Нам больше достанется. Эмма?

Сестру уговаривать не пришлось. Она вцепилась в персик обеими руками и вонзила в него зубы.

Хруст. Брызги сока.

— М-м-м! — она зажмурилась и замычала от удовольствия. — Ив, это... это просто космос!

Я откусил свой.

Сладость взорвалась во рту, но она была не приторной, а сложной и многогранной. Я чувствовал: нотки мёда, цветочной пыльцы, ледяной родниковой воды и чего-то ещё, неуловимого, что заставляло каждую клеточку тела трепетать. Сок тёк по подбородку, липкий и горячий от энергии.

Мы переглянулись. В глазах Эммы я увидел то же, что чувствовал сам: дикий, первобытный голод. Не желудочный, а энергетический. Тело требовало ещё.

И мы набросились на эту гору.

Час спустя.

Я лежал в кресле, раскинув руки и ноги, и чувствовал себя удавом, который проглотил слона, а потом заполировал его бегемотом. Живот был натянут, как барабан. Дышать приходилось через раз и очень осторожно.

Напротив, на диване, в такой же позе валялась Эмма. Её лицо было перемазано засохшим соком, платье в пятнах, а взгляд расфокусирован и устремлён в потолок.

На столе возвышалась гора обглоданных косточек. Мы уничтожили все персики...

— Я сейчас лопну... — прошептала Эмма, не шевеля губами. — Если я пошевелюсь, я взорвусь.

— Не шевелись, — сипло отозвался я. — Это приказ главы рода.

Прикрыл глаза пытаясь переварить всю эту громаду. Да, мы могли бы просто очистить косточки, но оторваться от персиков было просто выше наших сил.

Рид сидел на своём наблюдательном посту и смотрел на нас с молчаливым укором. «Ну вот. Говорил же. Никакого чувства меры».

В дверь постучали.

Мы с Эммой синхронно вздрогнули и тут же застонали, потому что даже вздрагивать было больно.

Дверь открылась, и в комнату, сияя румянцем и энтузиазмом, вплыла Гретта. Она толкала перед собой сервировочную тележку, накрытую серебряными крышками.

— Ужин, господа! — провозгласила она радостно. — Альфред сказал, что вы, должно быть, проголодались с дороги! Я приготовила утку с яблоками, жирненькую, пирог с потрохами и сливочный суп!

Она сдёрнула крышку с центрального блюда.

Запах жареного жира, чеснока и мяса ударил в нос.

В любой другой день я бы оценил аромат. Но сейчас, когда внутри меня бурлили съеденные персики, этот запах показался мне самым отвратительным зловонием в мире.

Лицо Эммы приобрело отчётливый зеленоватый оттенок. А я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Убери... — прохрипел, махая рукой. — Ради всех богов, Гретта, убери это.

— Но... господин? — служанка растерянно моргала, переводя взгляд с горы косточек на наши страдающие лица. — Вы же... ничего не ели...

— Унеси! — пискнула Эмма, зажимая рот ладошкой. — Пожалуйста!

Гретта попятилась, гремя крышками.

— Как скажете... я... я оставлю на кухне...

Дверь закрылась. Мы выдохнули.

— Никогда больше не буду есть, — заявила Эмма.

— Будешь. Завтра. А сейчас... — я с кряхтением принял вертикальное положение. — Сейчас самое интересное.

Сгрёб со стола косточки в кучу, а потом придвинул к себе бархатный мешочек с жемчужинами и гроссбух.

— С косточками всё понятно, — я постучал пальцем по одной из них. — Внутри звёзды. Их нужно вскрыть. А вот с этими красавицами... — я подкинул жемчужину на ладони. — Тут сложнее.

Открыл книгу Виктора. Почерк у дяди был мелкий, убористый, с сильным нажимом. Это был не дневник, а бухгалтерская книга его преступлений.

Листал страницы. Даты, имена, суммы. Взятки, откаты, шантаж. Скучно. А вот в конце...

«Метод экстракции звёздной эссенции из жемчужин таланта».

— Ага, — я пробежал глазами по строчкам. — «Поместить объект в среду с предельной концентрацией духовной энергии. Время выдержки — от десяти до тридцати вдохов. Оболочка растворяется, высвобождая звезду».

Я посмотрел на бочонок.

— А вот и среда. Дядя подготовился.

Сбил обручи, снял крышку. Внутри плескалась густая, светящаяся жидкость, похожая на расплавленное серебро. Жидкая духовная энергия. Стоит наверное целое состояние, а тут у меня целый бочонок.

Вернулся к книге. Следующая страница заставила меня похолодеть.

Это был список.

«Жемчужина 1. Донор: Маркус Вэнс. Статус: мёртв. Изъято: 8 звёзд». «Жемчужина 2. Донор: Лилия Грей. Статус: мертва. Изъято: 12 звёзд».

Имена шли одно за другим. Талантливые дети, подростки, бродячие практики. Виктор не просто коллекционировал артефакты, он охотился на людей. Выслеживал, убивал или похищал, выкачивал талант и закатывал его в жемчужины, как варенье в банки.

— Что там? — Эмма заглянула мне через плечо.

— Список покупок нашего дяди, — мрачно ответил я. — Только платил он не деньгами.

Мой палец замер на последней записи.

«Жемчужина 9. Цель: Молли Шторм. Результат: Ошибка. Донор: Амелия Флоренс. Статус: жива. Изъято: 15 звёзд.».

Я уставился на строчки.

Амелия...

Оказывается, она должна была быть ещё гениальнее. Виктор пытался обокрасть Молли Шторм, ту язву с молниями, но промахнулся и вытянул пятнадцать звёзд у Амелии. И она столько лет живёт, думая, что её текущий талант — это её предел, даже не подозревая, что её обокрали.

— Вот же урод, — выдохнул я.

— Ив?

— Ничего. Просто... наш дядя был тем ещё криворуким вором.

Я отложил книгу. Девять жемчужин. Восемь из них — наследие мертвецов, которым эти звёзды уже не понадобятся. А девятая...

Я нашёл её в мешочке. Она чуть отличалась оттенком, была холоднее остальных. Пятнадцать звёзд Амелии.

— Эту мы отложим, — я сунул жемчужину в карман. — Её нужно вернуть хозяйке. А остальные... и косточки...

Я посмотрел на Эмму.

— Готова стать гением?

— А это не больно?

— После того, как мы сожрали столько персиков? Хуже уже не будет.

Я ссыпал косточки в бочонок и на целую минуту в комнате стало тихо.

Потом по поверхности одной из косточек побежала трещинка, створки разошлись, и из щели проклюнулся бледно-золотистый росток, тоненький, как ниточка. Он потянулся вверх, подрагивая и разворачиваясь, словно его подталкивало крошечное упрямое сердцебиение.

— Ив, смотри! — Эмма вцепилась мне в рукав.

За первым ростком потянулся второй, третий. Косточки раскрывались одна за другой с негромким щелчком, и из каждой пробивался свой побег. На кончиках стеблей набухали крохотные почки, и из них, лепесток за лепестком, проступала сияющая звезда таланта.

Следом я опустил в бочонок восемь жемчужин. Эти повели себя иначе: энергия размывала их послойно, перламутровые чешуйки отслаивались тонкими спиральками, а из обнажённых сердцевин прорастали кристаллические нити, хрупкие и ветвистые, похожие на коралловые веточки. Каждая ветка несла на себе целую гроздь звёзд, проступавших на кончиках, как капли росы на паутине.

Через десять минут бочонок превратился в маленький сад. Золотистые стебли и жемчужные кораллы переплелись, наполняя комнату мягким тёплым светом.

Мы с Эммой уселись на пол по обе стороны бочонка и просто ждали.

Первые звёзды созрели минут через пятнадцать — огоньки мягко отделились от стебельков и зависли над бочонком, как спелые яблоки, которые ждут, пока их сорвут. Я протянул руку, и первая звезда легла в ладонь невесомой теплотой, впитавшись в кожу волной ясности.

— Ого, — выдохнула Эмма, сорвав свою.

Мы собирали по очереди: одну мне, одну ей. С жемчужных кораллов приходилось снимать целые грозди и делить пополам. Эмма принимала свою долю обеими ладошками и каждый раз зажмуривалась от удовольствия.

Нам потребовалось полчаса на наше маленькое садоводство. Когда последний стебелёк увял, а коралловая ветка осыпалась перламутровой пылью, в бочонке осталась только мутная жидкость потерявшая всю энергию.

Я закрыл глаза и вызвал интерфейс Системы. Небо над ведёрком было забито так плотно, что между звёздами почти не осталось темноты. Двадцать восемь старых и семьдесят одна новая, то есть всего их стало девяносто девять.

У Эммы же их число увеличилось до восьмидесяти шести.

— Поздравляю, — я потрепал её по макушке. — Теперь ты официально талантливее любого монстра в нашем региона, возможно даже в стране.

Она фыркнула и ткнула меня кулачком в бок. Кулачок был костлявый и острый, но это ничего. Откормлю.

Пока я сидел перелистывая бумаги, Эмму хватило продержаться в состоянии «я сейчас лопну» ровно десять минут.

Как показывает практика, детский организм представляет собой уникальный биореактор, способный переработать тонны сахара и чистой духовной энергии в концентрированное шило в заднице за рекордные сроки. Сначала сестра начала болтать ногами, потом сползла с дивана и принялась нарезать круги вокруг стола, а затем и вовсе заявила о невыносимой скуке от созерцания того, как я изучаю взрослые бумажки.

— Ив, можно я пойду к фонтану? — она дёрнула меня за рукав. — Там рыбки. Хочу посмотреть, как они плавают.

Я покосился на Рида. Кот сидел на спинке кресла и умывался, но при упоминании рыбок его уши локаторами развернулись в сторону сестрёнки.

— Можно. Только из поместья ни ногой. Рид, присмотри за ней, а если кто-то чужой подойдёт к воротам ближе чем на десять метров, разрешаю откусить ему ногу.

Кот спрыгнул на пол с глухим стуком и выразительно мяукнул, давая понять, что инструкции по охране периметра приняты к исполнению. Эмма с визгом выбежала в коридор, а Рид потрусил следом с видом утомлённого няньки, которому катастрофически недоплачивают рыбой.

В комнате повисла тишина, и я остался один на один с наследством Виктора.

Персики съедены, звёзды усвоены, но на столе стоял последний предмет: чаша из матового стекла, которая выглядела невзрачно, как обычная салатница, которую забыли помыть после жирного соуса. Однако в гроссбухе дяди напротив неё стояла пометка «Чаша Памяти» и длинная инструкция по активации, потому что эта штука работала как магический проектор, способный воспроизводить загруженные в неё воспоминания.

Я придвинул чашу к себе. Её стекло холодило пальцы своей шершавой поверхностью. Согласно записям, Виктор использовал её как личный дневник для особо важных моментов, видимо, паранойя заставляла его фиксировать всё, что он боялся забыть или хотел сохранить для потомков. Ну что ж, потомок здесь и готов внимать.

Ладонь легла на дно чаши, и я влил поток духовной энергии.

Стекло отозвалось мгновенно: матовая поверхность налилась молочным светом, а затем из чаши ударил луч, плотный и яркий поток света, который врезался в потолок, рассыпался веером и сформировал в воздухе объёмное изображение. Голограмма дрогнула, обрела чёткость и цвет.

Передо мной возникла роскошная комната с высокими сводами и знамёнами на стенах, где на ткани был вышит герб в виде двух скрещённых мечей на фоне пламени. Это точно было не наше захолустное поместье, а что-то гораздо более древнее и величественное.

В центре комнаты стояла колыбель, над которой склонились двое. Мужчину с широкими плечами и тёплой улыбкой я узнал по рисункам Эммы и портретам в гостиной, потому что это был мой отец, здесь выглядевший моложе и сильнее, без печати усталости, что застыла на холстах. Рядом с ним стояла женщина с тёмными волосами, моя мать, которая держала на руках свёрток.

— Борис, смотри, — она склонилась над младенцем. — Он открыл глаза.

Отец наклонился, и в его руке блеснул артефакт измерения, похожий на тот, что развалился сегодня на площади, только сделанный на много изящнее. Он поднёс кристалл к младенцу, и камень вспыхнул так ярко, что изображение в чаше засветило, заставив меня прищуриться.

— Тысяча... — отец побледнел. — Юлия, у него тысяча звёзд. Это невозможно, это уровень Основателя!

Картинка сменилась рывком, без перехода.

Та же комната, но теперь в ней было тесно от людей, потому что чужаки в дорогих одеждах с гербами Главной ветви клана Винтерскай стояли полукругом, и от их фигур даже через голограмму веяло могильным холодом и высокомерием. Вперёд вышел старик с сухим лицом и глазами-буравчиками.

— Решение Совета старейшин окончательное, — скрипел старик, как несмазанная телега. — Ребёнок побочной ветви не может обладать таким потенциалом, это нарушает баланс. Наследник Главной ветви, юный господин Валериан, имеет всего сто звёзд, и появление вашего сына ставит под угрозу авторитет правящей семьи.

— И что вы предлагаете? — отец едва сдерживал ярость. — Убить его?

— Зачем же так грубо, — старик усмехнулся одними губами. — Мы просто пересадим звёзды, потому что господину Валериану они нужнее для процветания всего клана. А ваш сын послужит семье как донор.

— Только через мой труп! — рявкнул отец, и вокруг его кулаков вспыхнуло пламя четвёртой ступени.

Рядом с ним встала мать, обнажая парные клинки, и, к моему удивлению, рядом с ними встал Виктор, молодой, злой, с горящими глазами, закрывший собой колыбель. За их спинами выстроились ещё с десяток человек: дяди, тёти, кузены, вся младшая ветвь клана Винтерскай.

— Вы не тронете племянника! — крикнул Виктор.

Бой был коротким и кровавым.

Я смотрел, как моих родственников убивают одного за другим, потому что мастера Главной ветви, практики пятой и шестой ступеней, просто раздавили сопротивление. Сапог давит муравьёв с большим уважением к ним.

Когда на ногах остались только отец, мать и Виктор, старик поднял руку, останавливая бойню.

— Борис Винтерскай имеет заслуги перед кланом, — процедил он с явным неудовольствием. — Совет постановил сохранить жизни: ему, его жене и брату, но сохранить силу мы им позволить не можем.

Отца поставили на колени, и удар ладони в грудь прозвучал как ломающееся стекло, ведь его море души разбилось вдребезги, сбрасывая культивацию с четвёртой ступени до жалкой второй. Матери и Виктору выжгли энергетические каналы, превращая их в калек, неспособных подняться выше закалки тела.

А потом они забрали меня.

Младенец в колыбели плакал, пока старик проводил ритуал, и из крошечного тельца вытягивали золотую пыль: мои звёзды, силу и будущее. Тысяча искр перетекла в специальный сосуд, оставив ребёнка пустым и тихим.

— Вы изгоняетесь в Дикие Земли, на окраину Империи, — бросил старик, вытирая руки шёлковым платком. — Живите в грязи, как и положено мусору. И запомните: если кто-то из вас попытается пробудить родословную или вернуться к культивации, мы вернёмся, и тогда в живых никого не останется.

Изображение перескочило вперёд, и счётчик времени в углу голограммы показал шесть лет.

Деревня Речная Заводь. Наш деревянный дом, ещё новый, пахнущий смолой. Чаша прокручивала фрагменты быстро, как листы бухгалтерской книги, и из этой мозаики складывалась картина, которую я не ожидал увидеть.

Семья Винтерскай не просто выжила в изгнании. Она процветала. Знания практиков четвёртой ступени, пусть даже искалеченных, на духовно бедных землях стоили дороже золота. Это вылилось в поместья, земельные наделы, торговые контракты по всей стране. Род Винтерскай за шесть лет из нищих изгоев превратился в одну из самых состоятельных семей региона, при этом намеренно оставаясь жить в деревне, подальше от столичных глаз и культиваторской суеты.

Но сила к ним так и не вернулась.

Чаша показала, как отец сидел в медитации часами, пытаясь раз за разом склеить осколки. Виктор был ещё упорнее и злее, но результат был удручающим. Его выжженное море души не могло вместить ни капли духовной силы, даже звёзды таланта не приживались, скатываясь в пустоту, как вода через решето.

А потом родилась Эмма и артефакт проверки обнаружил у неё пятнадцать звёзд...

Чаша пролистала несколько лет спорами между братьями, и все они крутились вокруг одного. Виктор горел надеждой: восстановить культивацию, вернуться в клан, отомстить. Борис каждый раз отказывал. Тихо, твёрдо, без объяснений, которые и так были очевидны. Дети должны жить в безопасности, а месть погубит остатки семьи.

Но с каждым отказом что-то менялось в лице Виктора. Вот он спорит яростно, стуча кулаком по столу. Затем настойчиво просит, сдерживая дрожь. А вот молчит, и его молчание хуже крика...

Ведь это из-за ребёнка Бориса их всех покалечили. Из-за тысячи звёзд в колыбели Виктор потерял жену, сына, братьев и сестёр, а заодно и собственное будущее.

Последние записи чаша выдала скупыми обрывками, но я и так понял. Виктор нашёл выход. Родословная близкого кровного родственника, если её извлечь целиком вместе с корнем, способна восстановить повреждённое море души, вернув возможность принимать звёзды и культивировать. Всё, что ему нужно, это дождаться, пока в Эмме пробудится кровь рода Винтерскай, и забрать её себе.

Для этого нужна помощь, и Виктор её нашёл.

Секта Чёрного Хлыста. Они согласились оказать ему поддержку в обмен на помощь в снабжении "ресурсами" их филиала под рекой. Того самого, что веками как паразит вытягивал жизненную энергию из черепаха.

Чаша мигнула, и в следующем фрагменте отца и матери уже не было. Только Виктор в траурной одежде стоял над двумя свежими могилами, и выражение на его лице не имело ничего общего с горем.

Значит, вот как это было. Не несчастный случай, не болезнь, не нападение зверей. Родной брат с помощью сектантов убрал единственное препятствие между собой и ребёнком.

Картинка мигнула в последний раз.

Теперь в кадре был только Виктор, который сидел в этом самом кабинете, уже такой, каким я его знал: грузный, с бегающим взглядом и печатью безумия на лице. Он говорил прямо в чашу, записывая послание.

— Борис был глупцом, — Виктор усмехнулся, и от этой усмешки по коже прошёл мороз. — Он думал, что если спрятать голову в песок, то охотник пройдёт мимо. Идиот. Рано или поздно в Эмме проснулась бы родословная, потому что кровь Винтерскаев слишком сильна. В Цитадели Главной ветви есть артефакт, Око Предков. и он чувствует пробуждение сильной крови на любом расстоянии. Чем ярче горит родословная, тем быстрее они засекут источник и отправят длань совета. Но они обломятся. Я буду первым и за всё отомщу...

Изображение погасло, луч втянулся обратно в чашу, и комната погрузилась в сумерки.

Я сидел неподвижно и смотрел на пустую стекляшку, чувствуя внутри пустоту и холод, как в выпотрошенной рыбе. Значит, вот оно как, и дело было вовсе не в жадности или зависти, а в страхе, в животном ужасе перед теми, кто однажды уже сломал им жизнь.

Тысяча звёзд.

Значит, он говорил перед смертью правду. Но самое паршивое было даже не в прошлом, а в словах Виктора про Око Предков: чем ярче горит родословная, тем быстрее они придут.

Я вспомнил браслет на руке Эммы с пятью горящими камнями. Виктор пробудил ее родословную до предела, готовя к ритуалу.

А теперь ещё и я.

Мой фиолетовый огонь был не родословной, а наследием Броулстара, но он смог пробудить мою собственную кровь.

Я отнял руку от чаши, и молочный свет погас, возвращая комнату в полумрак.

А ведь мы с сестрёнкой сегодня изрядно добавили себе таланта. Значит, наша родословная будет разгораться всё сильнее. Превращая нас в два ходячих маяка или мишени...

— Альфред! — крикнул я, не вставая с кресла.

Дворецкий появился на пороге мгновенно, словно дежурил под дверью.

— Я здесь, господин Ив.

— Виктор был занятым человеком, — я постучал пальцем по столешнице. — Бухгалтерия, политика, воспитание племянницы методами инквизиции. Но в его записях есть большие пробелы.

Альфред напрягся, и его взгляд метнулся сначала в сторону окна, а потом в пол.

— Господин Виктор... вёл дела, в которые нас не посвящали.

— Брось, Альфред. Ты управляющий и знаешь, сколько свечей сгорает в месяц и куда деваются объедки с кухни, так что не мог не заметить, если в поместье происходило что-то масштабное.

Он помолчал, теребя край жилета.

— Люди, — наконец выдохнул он. — Каждые полгода, обычно ночью, привозили много людей. Иногда десяток, иногда сотню. Разных: бродяг, должников, иногда целые семьи.

— И куда они девались?

— Их размещали внизу, а потом уводили в сад. Обратно никто не возвращался.

Я поднялся.

— Показывай.

Вход в подвал под домом прятался за винными стеллажами в кладовой, Виктор от обычных киношных злодеев большой оригинальностью не отличался.

Альфред сдвинул фальшивую секцию, и в нос ударил запах. Увы, это был не запах сырости или плесени, а нечто совсем другое. Так наверное пахнет в цеху забоя скота. Не передаваемый дух, который намертво въедается в стены.

Я спустился по каменным ступеням и зажёг огонёк на ладони.

Просторное помещение с низким сводом открылось передо мной. Вдоль стен тянулись клетки, тесные и железные, в которых нельзя было выпрямиться в полный рост. На полу виднелись желоба для стока, ведущие к решётке в центре, а на стенах висели крюки, цепи и кандалы разных размеров.

Я прошёл вдоль ряда инструментов. Остановился.

Внутри меня, образовался ледяной ком. Я видел многое: разделку туш, потрошение рыбы, даже убийства. Но это была за гранью.

Виктор не просто убивал, он содержал здесь людей, как скот в загоне перед бойней. Кормил, поил, наверное, даже лечил, чтобы товар не испортился раньше времени.

— Господин... — Альфред произнёс дрожащим голосом. — Мы слышали иногда крики, но охранники в чалмах никого не пускали.

— Я знаю, Альфред. Ты в этом не виноват.

Я провёл пальцем по ржавому крюку.

— Убрать, — сказал я тихо.

— Что?

— Убрать всё. Выломать клетки, снять цепи, выдрать крюки из стен. Всё железо, всё дерево, каждую тряпку вынести во двор.

Я повернулся к дворецкому.

— А потом найми каменщиков, пусть сдерут этот пол до основания и положат новый. Стены побелить известью в три слоя и поставить стеллажи. Здесь будет винный погреб.

— Винный погреб? — Альфред моргнул от удивления.

— Да. Хорошее вино требует прохлады и тишины, а память о том, что здесь творилось, мне не нужна. Выполнять.

— Слушаюсь!

Второй объект находился в дальнем углу сада, за высокой живой изгородью из колючего терновника. Снаружи он выглядел как обычный сарай для инструментов, увитый плющом.

У входа дежурили двое рыболюдов, и при виде меня они вытянулись в струнку, выпучив глаза.

— Открыть.

Внутри сарая зиял широкий спуск, уходящий глубоко под землю. Мы спустились по каменной лестнице и оказались в небольшой подземной комнате, выложенной серым камнем.

Здесь клеток не было, только пол, расписанный сложным узором из линий и рун.

Я узнал эти символы, потому что точно такие же видел в пещере под рекой, когда следил за культистами. Телепортационный круг, транспортный узел.

Подошёл к краю рисунка. Линии были вырезаны в камне и залиты чем-то тёмным, похожим на запекшуюся кровь.

Достал медальон Виктора и влил в него духовную энергию.

Тишина.

Ни каких признаков. Портальный круг так и остался мёртвым куском камня.

— Абонент временно не доступен.

Великая Черепаха мертва, филиал секты под рекой уничтожен, а значит, и приёмная станция на том конце больше не работает. Канал связи оборван.

Теперь всё сходилось. Виктор был не просто маньяком-коллекционером, а логистом. Он принимал товар здесь, в поместье, сортировал в подвале под домом, а потом отправлял через этот круг прямиком к заказчикам. Сотни людей исчезали в вспышке света, чтобы стать кормом для рыболюдов или материалом для экспериментов секты.

Я убрал медальон.

— Эй, вы двое! — крикнул я рыболюдам, жавшимся у входа. — Зовите остальных и выносите отсюда всё, что не приколочено, а что приколочено, отдирайте. Камни с рисунком разбить кувалдами в щебень, чтобы даже пыли от этой мазни не осталось.

Рыболюды закивали, булькая от усердия.

К закату посреди двора выросла гора.

Это была уродливая, хаотичная куча мусора, от которой веяло безнадёгой: ржавые решётки, погнутые прутья клеток, мотки цепей, окровавленные колодки и гнилые доски настилов. Рыболюды работали на совесть, таская железо с муравьиным упорством, и теперь этот памятник деятельности дяди возвышался над фонтаном, отбрасывая длинную тень.

А на самой вершине, лежало тело самого Виктора. Его уложили аккуратно, скрестив руки на груди, и в лучах заходящего солнца лицо дяди казалось почти спокойным, если не смотреть на застывшую гримасу.

Я стоял в десяти шагах, а рядом со мной была Эмма. Она держала меня за руку, крепко сжимая пальцы, и смотрела на кучу широко открытыми глазами. Рид сидел у её ног, обвив хвостом её худенькие лодыжки.

Солнце коснулось горизонта, окрасив небо в багровые тона.

— Ив, — тихо спросила Эмма. — Это всё было там? Внизу?

— Да.

— И он делал это?

— Да. Но больше не будет.

Я сжал её ладошку.

— Смотри внимательно, Эмма. С этого момента начинается наша новая жизнь, без подвалов, страха и дяди. Мы стираем это.

Я вытянул свободную руку вперёд.

Огонь отозвался мгновенно, словно ждал этого весь день. На моей ладони расцвёл бутон фиолетового пламени, маленький, размером с грецкий орех, но такой плотный, что воздух вокруг него задрожал. Это было голодное сияние Бездны.

Я щёлкнул пальцами, и огонёк сорвался с руки. Он пролетел над двором дугой и опустился на вершину кучи, прямо на грудь Виктора.

Вспышки не было.

Пламя просто потекло, расползаясь по ткани халата, по коже, по металлу и дереву, как пролитые чернила.

Железные прутья клеток оплывали, превращаясь в ничто. Дерево исчезало, не оставляя углей. Тело Виктора начало таять, растворяясь в фиолетовом сиянии, словно было сделано из воска.

Это было жутко и красиво одновременно.

Через пять минут во дворе не осталось ничего. Только одно большое круглое пятно выжженной остекленевшей брусчатки, которая слабо светилась в наступающих сумерках. Я втянул пламя обратно в тело.

Эмма выдохнула.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? За костёр?

— Нет. За то, что его больше нет.

Герта подошла неслышно, как тень.

— Господин Ив, юной госпоже пора спать. День был долгим.

Я кивнул.

— Иди, Эмма. Рид, проводи.

Кот боднул её головой под коленку, подталкивая к дому. Эмма ещё раз оглянулась на прощание и ушла.

Звёздная ночь опустилась на Южный холм.

Я стоял на балконе хозяйского крыла, опираясь локтями на перила. В руке дымилась кружка с травяным чаем, который заварила Герта, но пить не хотелось.

Внизу, в саду, стрекотали цикады, а вдалеке шумела река. Мир казался мирным и спокойным.

В соседнем особняке, который на моей памяти всегда пустовал, горел свет. Окна его второго этажа светились тёплым жёлтым, и я на секунду задумался, кому он принадлежит, но мысль тут же улетучилась, потому что какая разница? Новые соседи станут проблемой завтрашнего дня, а у меня пока хватало проблем сегодняшнего.

Я сделал глоток чая, обжёгшись.

Виктор мёртв, филиал секты под рекой уничтожен. Вернул дом, спас сестру, получил кучу денег и ресурсов. Можно было бы подумать, что это хэппи-энд, но я прекрасно понимал, что всё только начинается.

Слова Виктора не шли из головы. Око Предков. Они придут.

Мы с Эммой превратились в два маяка посреди тёмной ночи. Клан Винтерскай, главная ветвь, те самые люди, что искалечили моих родителей и украли мои звёзды, где-то там. И они по-настоящему сильны. Если сюда пришлют карателей, мой восьмой уровень Закалки и фиолетовый огонёк не станут для них существенной преградой.

А ещё есть Секта Чёрного Хлыста. Если они узнают, кто уничтожил их филиал, то мне тоже не поздоровится.

Я сжал кружку так, что керамика жалобно скрипнула.

Мне хотелось просто жить: рыбачить, готовить вкусную еду, открыть ресторанчик, кормить людей и смотреть, как растёт сестра. Но этот мир устроен так, что если ты хочешь просто жить, тебе нужно уметь защитить себя и своих близких.

Это была бесконечная гонка меча и щита. Сегодня Виктор, завтра Секта, послезавтра Клан, и так до бесконечности, пока кто-то не окажется сильнее меня.

В этом мире всегда придётся сражаться за своё место под этим небом.

Я поднял голову к звёздам.

И вдруг вспомнил.

Воспоминания хлынули из глубины памяти. Те, что черепаха передала мне перед смертью через золотой луч. Её дар, её прощальное послание. Образы из жизни Небесного Рыболова.

Я видел, как он парил в небесах на спине гигантской черепахи и вытаскивал из облаков морских драконов. Как ловил звёзды прямо из космической бездны. Как патриарх могущественной секты вместе с сотнями учеников падал на колени при одном его появлении. Где бы он ни появлялся, его имя произносилось с благоговением, будто перед ними стояло божество.

И никто не смел ему угрожать. Не потому, что он был добрым или милосердным. А потому, что он был абсолютом.

Вот он, ответ. Черепаха показала мне его в своих воспоминаниях.

Я усмехнулся в темноту.

Решение моих проблем было простым.

Если я хочу, чтобы меня и моих близких оставили в покое, мне нужно стать таким большим и сильным, чтобы у любого, кто посмотрит в нашу сторону, отсыхало желание взять в руки оружие.

Стать Небесным рыболовом!

***

Утро ударило в глаза ярким, бесцеремонным светом, стоило мне только переступить порог.

Я зажмурился и глубоко вдохнул. Воздух пах не гарью вчерашнего костра, а мокрой травой, рекой и нагретым камнем. Солнце жарило так, словно пыталось компенсировать все пасмурные дни этого года разом, и у него это неплохо получалось.

Вышел на середину крыльца, раскинул руки в стороны и потянулся до хруста в позвоночнике. Просто невероятно хорошо.

Вчерашний день казался дурным сном, который смыло первым же рассветным лучом. Виктор мёртв, подвал уничтожен, а я стою на пороге собственного дома, и единственная моя проблема на сегодня заключается в том, чтобы успеть открыть ресторан до того, как голодная толпа снесёт ворота.

— Эмма! — крикнул я, не оборачиваясь. — Если ты не выйдешь через три секунды, я уеду на Риде верхом, а тебя оставлю Альфреду учиться вышивать крестиком!

Грохот внутри дома подсказал, что угроза сработала.

Дверь с грохотом распахнулась, будто её выбили тараном, и Эмма вылетела на крыльцо, на ходу пытаясь застегнуть сандалию и одновременно дожевать кусок булки. Её волосы были заплетены в две кривые косички, явно наспех, а глаза сияли так, что могли бы заменить пару прожекторов.

— Я готова! — она проглотила булку и чуть не поперхнулась. — Я не хочу вышивать! Я хочу в твой ресторан!

Рид выплыл следом за ней, ступая мягко и с достоинством императора, который вынужден терпеть суету придворных. Кот сел рядом с моей ногой и зевнул, демонстрируя полный набор бритвенно-острых зубов.

Сбоку, словно материализовавшись из воздуха, возник Альфред.

— Карета подана, господин Ив, — дворецкий указал рукой на подъездную дорожку, где уже стоял экипаж с гербом Винтерскаев. — Кучер ожидает.

Я посмотрел на лакированную коробку на колёсах, потом на сияющее солнце и зелёные кроны деревьев вдоль улицы.

— Не хочу карету, Альфред.

Дворецкий даже бровью не повёл, хотя я заметил, как дёрнулся уголок его губ.

— Желаете другую? У нас есть открытый фаэтон, правда, он требует небольшого ремонта рессор...

— Нет, мы пойдём пешком.

— Пешком, господин? — Альфред искренне удивился, на миг забыв о маске профессиональной невозмутимости. — Но до деревни путь неблизкий, а статус главы рода...

— Статус главы рода позволяет мне делать всё, что я захочу, — я подмигнул Эмме. — А я хочу пройтись, потому что погода слишком хорошая, чтобы трястись в душном ящике, да и лёгкая прогулка после вчерашних персиков для поддержки фигуры нам не помешает.

Эмма хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Как пожелаете, — Альфред поклонился с неизменным достоинством. — Я распоряжусь, чтобы карета следовала за вами на почтительном расстоянии, на случай если юная госпожа устанет.

— Договорились.

Мы вышли за ворота, и элитный квартал встретил нас сонной тишиной. Богатеи, живущие здесь, явно не привыкли вставать с петухами, поэтому широкая улица, мощёная ровным камнем, принадлежала только нам. Высокие заборы тянулись вдоль дороги, пряча за собой чужие секреты.

Я шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал себя странно. Раньше я пробирался здесь тенями, оглядываясь на каждый шорох, а теперь иду по центру дороги как хозяин. Эмма скакала рядом, пытаясь наступать только на стыки плит, а Рид трусил следом, периодически отвлекаясь на бабочек.

Мы миновали поместье Флоренс, где за кованой решёткой виднелся ухоженный сад с подстриженными кустами. Амелия, наверное, уже тренируется или медитирует, замораживая всё вокруг.

Следующим шло пятое поместье, и я замедлил шаг.

Оно всегда стояло особняком, даже среди элиты. Высокий каменный забор, увитый плющом, массивные ворота из тёмного дерева и ощущение полной заброшенности. Я никогда не видел, чтобы оттуда кто-то выходил или заходил, хотя вчера вечером в окнах горел свет.

— Ив, смотри! — Эмма дёрнула меня за рукав.

Массивная калитка в воротах таинственного особняка скрипнула и приоткрылась, так что мы остановились.

На улицу вышла девушка в лёгком тренировочном костюме, который облегал фигуру, не стесняя движений, а её волосы были собраны в высокий хвост. Она остановилась на пороге, зажмурилась от солнца, точно так же как я пять минут назад, и сладко, с оттяжкой потянулась. Выгнула спину дугой, подняла руки к небу и издала громкий, совершенно неприличный для леди звук, что-то среднее между стоном и рыком.

— М-м-м-а-а-х!

Я моргнул, потому что дежавю ударило по мозгам. Та же поза, движения и наплевательское отношение к этикету.

— Молли? — спросил я, чувствуя, как брови ползут на лоб.

Девушка опустила руки, тряхнула головой, открыла глаза и уставилась прямо на нас.

Она моргнула, узнав меня, и на её лице расплылась широкая улыбка. Серебристо-голубые волосы блеснули в солнечном свете, а на запястьях сверкнули искрами металлические браслеты.

— Ив! — она махнула рукой. — Привет! А ты что тут делаешь с утра пораньше?

— Я? — мотнул головой в сторону особняка. — Это я должен спрашивать. Почему ты вышла оттуда?

Молли оглянулась на дверь за спиной, потом посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Это поместье моей семьи, Шторм. И я вообще-то живу тут, сосед.

Сосед? Вот чувствую, не спроста она так внезапно сюда переехала...

Глава 5

— Сосед? — я покосился на её дом, потом на свой, мысленно прикидывая расстояние. — Ты что, специально переехала поближе ко мне?

— Ну ты и самонадеянный. Мы просто этим домом редко пользуемся. Семейное наследие, понимаешь? Пылится себе, ждёт особого случая.

— И какой же случай оказался достаточно особым?

— А ты не помнишь? — Молли изогнула бровь. — В городе, после праздника плодоношения, ты лично приглашал всю компанию на открытие своего ресторана. Или это был кто-то другой, очень на тебя похожий?

Хм, а ведь и правда приглашал. Тогда это казалось формальностью, и вот, пожалуйста: Молли Шторм, наследница семьи, контролирующей добычу духовной руды в северных горах, притащилась в нашу глушь ради обещанного ужина.

То ли она действительно неравнодушна к хорошей еде, или у неё есть другие причины оказаться сегодня здесь.

— Ладно, — я кивнул. — Открытие сегодня вечером, приходи.

— Буду обязательно, — Молли потянулась снова, на этот раз не так демонстративно, и зевнула. — Надеюсь, твоя кухня стоит того, что я целый день тряслась в карете...

Пока мы разговаривали, я машинально скользнул рукой в карман и нащупал холодный металл отцовского перстня. Внутри него, в пространственном кармане, лежала жемчужина с пятнадцатью звёздами украденными у Амелии.

Виктор охотился на Молли, потому что именно она должна была стать жертвой, лишиться части своего таланта и даже не узнать об этом. Но дядюшка промахнулся и вместо Шторм зацепил Флоренс.

А Амелия, сама того не подозревая, спасла свою заклятую соперницу.

Интересно, знает ли об этом Молли? Скорее всего нет, а если узнает, как это повлияет на её отношения с Амелией, которые и без того напоминают встречу двух кошек на узком заборе, и со мной, который теперь владеет этой жемчужиной?

Вопросов было слишком много, а ответов пока не хватало.

Решил пока промолчать, сначала нужно вернуть звёзды Амелии, а там девочки сами разберутся.

— Кстати, тут вообще есть хоть какие-нибудь развлечения? Я здесь со вчерашнего дня, и уже схожу с ума от скуки, — она махнула рукой в сторону своего поместья. — Огромный пустой особняк, прислуга шарахается от каждого слова, заняться абсолютно нечем. Ни театров, ни арен, ни даже приличного чайного дома. Хоть волком на луну вой.

— Можешь выть на реку, — предложил я. — Рыба оценит.

Молли фыркнула.

— Очень смешно, Винтерскай. Очень смешно.

— Стараюсь.

Она развернулась и направилась обратно к воротам, бросив через плечо:

— До вечера!

Калитка захлопнулась за ней с негромким стуком.

— Она странная, — заявила Эмма, которая всё это время стояла рядом и молча наблюдала. — Красивая, но странная.

— Добро пожаловать в высшее общество, сестрёнка. Тут все такие.

Мы пошли дальше.

Дорога от элитного квартала к деревне шла под уклон, мимо яблоневых садов и полей, засеянных какой-то низкорослой зеленью. Солнце припекало, но ветерок с реки нёс прохладу, и идти было легко.

Эмма скакала рядом, то забегая вперёд, то отставая, чтобы рассмотреть какой-нибудь цветок или жука.

Рид трусил чуть позади, время от времени сворачивая в придорожные кусты. В мою голову то и дело прилетали образы: запах кролика из норы, след лисы на тропе, что-то вкусное в канаве. Кот изучал окрестности с усердием картографа.

— Ив, — Эмма догнала меня и пошла рядом, стараясь попадать в мой шаг. — А почему все на тебя так смотрят?

— Кто все?

— Ну... люди. Которые нам встречаются.

Я огляделся и заметил, что крестьянин с тележкой, миновавший нас минуту назад, действительно оглянулся и провожал взглядом. Две женщины у колодца замолчали на полуслове, когда мы проходили мимо.

— Потому что теперь они знают, кто я такой.

— А кто ты такой?

— Твой старший брат. Глава семьи Винтерскай. И человек, который вчера на их глазах победил Виктора.

Эмма помолчала, переваривая информацию.

— А раньше не знали?

— Раньше думали, что я дурачок, которого можно не замечать.

— Вот же дурачки, — она фыркнула с такой искренней детской уверенностью, что я невольно улыбнулся.

Мы свернули на знакомую улицу, и через десять минут неспешного шага впереди показался дом.

Я остановился, потому что дом преобразился.

Там, где ещё месяц назад стоял заброшенный сруб с покосившимся забором и заросшим двором, теперь красовалось... ну, не дворец, конечно, но что-то очень к этому близкое. Новая терраса с деревянными столиками выступала в бывший палисадник, окна сияли чистотой, на подоконниках стояли горшки с цветами. Часть двора была отгорожена аккуратным забором под личное пространство, как я и планировал, а над входом висели фонари, ещё не зажжённые, но уже обещающие уютный свет тёплым вечером.

Всё это была работа Робина и охотников, которые справились на отлично без моего присмотра.

Я стоял и смотрел, чувствуя что-то странное в груди, какое-то узнавание, словно увидел знакомое лицо после долгой разлуки. Это был мой ресторан в этом мире, мечта, которая началась с ржавого котелка и горсти дикого чеснока, а теперь стала реальностью.

— Красиво, — тихо сказала Эмма.

Я кивнул, не доверяя голосу.

Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил Робин. Он выглядел помятым и слегка обалдевшим, словно не спал пару ночей, но его лицо сияло гордостью.

— Ив! — он вытер ладони об рубаху и поспешил навстречу. — Ты вовремя. Почти всё готово, осталась пара мелочей. Густо на кухне, занимается подготовкой с самого рассвета.

— Хорошо. — Я обошёл террасу и провёл рукой по отшлифованным перилам, которые оказались гладкими и тёплыми от солнца. — Хм... кажется чего-то не хватает. Точно, вывески.

— Вывеска... распоряжений по названию не было, — Робин замялся. — Мы не знали, что писать.

Логично, ведь я и правда никому не говорил. И как назвать ресторан?

В голове промелькнули воспоминания: берег реки, где я очнулся после переселения, первый рак, пойманный голыми руками, Система Рыбака, которая перевернула мою жизнь. Рыба была основой моей кухни, моего пути, всего, чего я достиг в этом мире.

— «Ресторан у Реки», — сказал я. — Так и напиши.

— Сделаем за пару часов, — Робин кивнул. — Столяр на площади, как раз может вырезать буквы.

— Стой. Ещё одно. Музыканты есть?

— Есть двое местных, — он замялся. — Придут за еду и выпивку, если позовём.

— Зови.

Робин умчался, а мы с Эммой вошли внутрь.

Гостиная изменилась до неузнаваемости. Столы расставлены в два ряда, накрыты простыми, но чистыми скатертями. Стулья были разномастные, но это даже придавало какой-то уют, потому что здесь была не казённая столовая, а домашняя харчевня. Стойка у дальней стены, за которой виднелись полки с посудой и бочонки. Пахло свежим деревом и чем-то вкусным с кухни.

Я провёл рукой по ближайшему столу и убедился, что поверхность отшлифована на совесть.

Кухня встретила жаром от печи и яростным стуком ножа.

Густо работал как заведённый. Его колпак съехал набок, а усики топорщились от пота. На разделочном столе перед ним громоздилась гора овощей, рядом в тазах лежали отварные яйца, а в углу, в огромных бочках серебрилась малосольная рыба.

— Мастер Ив! — он оторвался от работы и вытер лоб рукавом. — Наконец-то. Продукты в наличии, мясо доставлено. Но есть проблема.

— Какая?

— Хранение. — Густо ткнул пальцем в сторону бочек. — Лёд тает, а на такой жаре провизия долго не протянет. К вечеру половина продуктов испортится.

— Не переживай. У меня есть решение.

Густо посмотрел на меня с надеждой, но спрашивать не стал, и правильно сделал, потому что я и сам ещё не был уверен, что план сработает, хотя идея крутилась в голове со вчерашнего вечера.

— И ещё, — он откашлялся. — Сколько гостей ожидается?

Я задумался. На моём новоселье было около двухсот человек, и это при том, что приходили только те, кто меня знал и уважал. Сегодня второй день Праздника Меры, когда вся деревня гуляет, плюс слухи о вчерашнем поединке...

— Не меньше трёхсот, — озвучил я.

Густо побледнел, и его усики обвисли, как флаги в безветренный день.

— Триста? — он переспросил слабым голосом. — Мастер Ив, я... я рассчитывал человек на пятьдесят. Максимум семьдесят. Триста это катастрофа, потому что даже если мы оба встанем к плите, нам физически не хватит рук накормить такую ораву.

— Знаю, поэтому я как раз собирался заняться решением этой проблемы.

Я повернулся к Эмме, которая топталась у порога кухни, с интересом разглядывая горы продуктов.

— Остаёшься здесь. Рид, присмотри за ней.

Кот запрыгнул на мешок с мукой и улёгся, обвив хвостом лапы. Его взгляд говорил: «Я тут главный. Попробуй поспорить».

— Я буду главной по порядку! — Эмма гордо выпятила грудь.

— Именно. Если кто-то будет плохо себя вести, жалуйся Риду.

Рид уже занял позицию у двери, свернувшись калачиком, но его глаза оставались открытыми, а уши стояли настороже. Кот послал мне образ: он сам, грозный страж, и маленькая девочка под его защитой, а на заднем плане куча поверженных врагов.

Драматург чёртов.

Я вышел из ресторана, оставив позади запах готовящейся еды и паникующего Густо. Нужно было срочно найти рабочие руки.

Рыночная площадь встретила меня стеной звуков.

Второй день Праздника Меры оказался ещё более шумным, чем первый, хотя казалось бы, куда уж больше? Торговые ряды раздвинулись чуть ли не вдвое, лотки с едой и безделушками теснились вдоль стен, а в центре площади кузнецы, плотники и алхимики выстроились в ряд, демонстрируя свои изделия перед всё тем же Ларсом. Имперский чиновник выглядел утомлённым, но держал марку, потому что профессия обязывает.

Где-то бренчали гусли, дети носились между ног взрослых, и воздух пах жареным мясом, свежей выпечкой и чем-то кисло-сладким, от чего сводило скулы.

Я протолкнулся сквозь толпу, лавируя между торговцами и зеваками, пока наконец не выбрался к нужному углу площади.

Пекарня тётки Глаши располагалась именно там, откуда тянуло запахом свежего хлеба и чем-то сладким. Очередь из покупателей вытянулась на добрых десять метров, и я обошёл её по широкой дуге, чтобы зайти с чёрного хода.

Внутри царил ад.

Жар от печей бил в лицо, как кулак, а мука висела в воздухе белым туманом. У длинного стола шесть фигур работали в едином яростном ритме.

— Неля, живее! Вторая партия подгорает!

Глаша перекрыла весь этот хаос своим рыком, как корабельный гудок перекрывает шум порта. Сама хозяйка стояла у прилавка в дверном проёме, отпуская товар с такой скоростью, будто за каждый лишний вздох с неё списывали золотой.

Я сразу узнал трёх работниц среди этой суеты. Неля, пышная блондинка с косой, метнулась к печи, а рядом с ней Сара, рыжая и веснушчатая, шинковала какие-то травы. В углу, у мешков с мукой, пыхтела Мира, таща на плече что-то неподъёмное.

Ну надо же, Глаша собрала всех трёх претенденток в одном месте. Интересно, это случайность или у старой хитрюги свой план на этот праздник?

— Ив Винтерскай! — Глаша заметила меня, и её глаза сузились с хищным интересом. — Наконец-то явился! Я уж думала, ты до свадьбы прятаться будешь. Или надумал всё-таки с племянницей погулять? А то смотри, девка вся извелась...

— Увы, другие планы.

Я выложил на прилавок горсть серебра. Монеты звякнули о дерево, и Глаша осеклась на полуслове, уставившись на кучку с таким выражением, будто я только что материализовал перед ней дракона.

— Это... это за что? — моргнула тётка.

— За весь хлеб, который у вас есть.

Глаша пересчитала монеты взглядом, потом ещё раз, уже медленнее, и в её прищуре мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тут больше, чем за хлеб.

— И за доставку в мой ресторан. Знаешь где?

— Это который бывший дом Флоренсов? Слышала, что ты там что-то строишь, но думала, брехня.

— Не брехня. Сегодня открытие.

Глаша присвистнула, что для женщины её комплекции выглядело довольно комично.

— Ну ты даёшь, Винтерскай. Вчера дядю прикончил, сегодня ресторан открываешь. Когда спать-то успеваешь?

— Не успеваю.

Она хмыкнула и сгребла монеты в передник.

— Ладно, хлеб доставим. Ещё что-нибудь нужно?

— Ага, — я обвёл взглядом пекарню, остановившись на трёх работающих девицах. — Хочу ваших помощниц.

— Чего?!

Все три разом обернулись ко мне. Неля застыла с противнем в руках, Сара уронила пучок укропа, а Мира едва не опрокинула мешок.

— Предлагаю работу в ресторане, — спокойно пояснил я. — Постоянную. Один золотой в месяц каждой.

Пекарня погрузилась в тишину, и даже печь, казалось, перестала гудеть.

Один золотой в месяц для деревенской девушки означал не просто зарплату, а билет в совершенно другую жизнь. За такие деньги можно одеть семью, откладывать на приданое, да просто существовать, не считая каждый медяк.

Глаша прищурилась, и я почти видел, как шестерёнки крутятся в её голове. С одной стороны, три помощницы, которые ей и самой нужны на праздничные дни, а с другой стороны, золотой в месяц это серьёзно.

Глаша первой пришла в себя.

— Погоди-погоди, — она замахала руками. — А мне-то что делать? Праздник в разгаре, заказов невпроворот, а ты забираешь всех моих работниц?

— Ну, на сегодня же я у тебя весь хлеб выкупил.

— Ну хорошо. Но даже с высокой зарплатой, какой им толк работать в твоем ресторане? Здесь хоть в пекарне место проходное, завидных женихов встретить шансы намного больше.

Ха-хах, опять она про свою тему с замужеством. Ладно, думаю, у меня есть чем ответить ей в этот раз.

— На кухне у меня работает Густо. Бывший шеф-повар самого дорогого ресторана в столице региона, «Созвездия вкусов». И он до сих пор холост. Слышали о таком?

Глаша замерла, и вот теперь я попал в яблочко.

Тётка была прирождённой свахой, и упоминание холостого столичного повара подействовало на неё как запах мёда на медведицу. Три незамужние девушки и один холостой мастер под одной крышей, ну какие тут могут быть возражения?

— Ну... — она откашлялась, внезапно подобрев. — Ну, раз такое дело... Неля! Сара! Мира! Собирайтесь живо, нечего тут копаться! Девки молодые, им в большой мир надо, а не у печки киснуть...

Три девушки переглянулись, и на их лицах отразилась одинаковая смесь радости, неверия и лёгкой паники.

— Отлично, — я развернулся к выходу. — Хлеб доставить в течение часа. Девушки пусть приходят прямо сейчас, там их встретят.

— Будет сделано! — Глаша уже командовала: — Неля, снимай фартук! Сара, волосы поправь! Мира, ты что застыла как столб? Живо-живо, нечего жениха... то есть работодателя ждать заставлять!

Я вышел из пекарни под аккомпанемент женской суеты и сдержанно улыбнулся, потому что одним визитом заполучил три пары рабочих рук: специалиста по травам, мастерицу выпечки и девушку, способную таскать мешки наравне с мужиками.

Площадь по-прежнему гудела, но теперь мне нужен был конкретный человек.

Маркуса я заметил у прилавка с цветным жареным сахаром. Он стоял, засунув руки в карманы, и с тоской смотрел на связку угрей, явно прикидывая, хватит ли денег.

— Эй!

Он обернулся, и его лицо мгновенно просветлело.

— Ив! — Маркус протиснулся ко мне через толпу. — Ты как? После вчерашнего-то... Все только о тебе и говорят!

— Живой. Слушай, мне нужна помощь.

— Что угодно, — он даже не спросил, что именно, и вот это называется настоящий друг.

— У вас в леднике были камни хлада, помнишь? Мне на время, пока своими не обзавелся, нужно несколько штук для ресторана, провизия без них не доживёт до вечера. И телега, чтобы доставить.

— А, это? Да без проблем! Отец даст. Мы с переездом в новое поместье всё равно часть камней освободили, там лишних полно.

— Отлично, и ещё кое-что.

— Что?

— У меня же сегодня открытие, люди нужны. Поможешь?

Маркус расправил плечи так, будто ему предложили возглавить атаку на логово дракона.

— Обижаешь! Конечно помогу. Когда надо быть?

— Чем раньше, тем лучше. И еще отцу скажи, чтобы приходил вечером, будет почётным гостем.

— Без проблем.

Он умчался в сторону нашего района с богатыми особняками, а я остался посреди толпы, прикидывая следующий шаг.

Мимо пронеслась стайка мальчишек, чуть не сбив с ног пожилую торговку, и я свистнул. Трое из них затормозили, как по команде, уставившись на меня с профессиональным интересом уличных пройдох.

— Эй, пацаны. Хотите заработать?

— Смотря что делать, — ответил самый бойкий, лопоухий парнишка лет десяти.

Я достал горсть медяков и подбросил на ладони.

— По медяку каждому. Задание простое: растрезвонить по всей деревне, что сегодня в шесть вечера открывается «Ресторан у Реки» Ива Винтерская. В честь открытия и Праздника Меры каждому гостю бесплатный бокал хмельного напитка.

Лопоухий переглянулся с товарищами и кивнул.

— Годится.

Медяки перекочевали в их ладони, и мальчишки разлетелись в разные стороны, как стайка воробьёв. Через минуту я уже слышал, как лопоухий орёт на всю площадь: «Ресторан у Реки! Бесплатная выпивка! Сегодня в шесть!»

Отлично, сарафанное радио запущено.

Я стоял посреди площади, машинально пересчитывая, что уже сделано: три работницы есть, камни хлада будут, реклама пошла. Но как будто чего-то не хватало, потому что даже с девушками и Маркусом нас будет маловато на триста человек.

И тут в голову пришла идея, заставившая меня ухмыльнуться.

— Точно, есть же ещё одна парочка, которой сейчас нечем заняться...

Развернулся и направился в сторону элитного квартала по одному делу.

...

Полчаса спустя я уже стоял на пороге ресторана и наблюдал за организованным хаосом.

Доставка из пекарни прибыла раньше, чем я ожидал: Глаша прислала целую телегу, гружённую корзинами с хлебом, булками и пирогами. Неля, Сара и Мира приехали вместе с грузом и сейчас разгружали корзины под присмотром Густо, который вышел из кухни и застыл на пороге с полотенцем в руках.

Надо отдать должное, зрелище было занятным.

Густо, в своём белоснежном кителе и с аккуратными усиками, смотрелся как столичный франт среди деревенских простушек. Его волосы были зачёсаны назад, осанка выдавала привычку командовать, и он оценивал каждую из девушек с начальнической точки зрения.

Девушки, в свою очередь, оценивали его с точки зрения совершенно иной.

Неля зарделась до корней волос и чуть не уронила корзину. Сара распушила рыжие волосы и приосанилась, демонстрируя фигуру в самом выгодном ракурсе, а Мира смотрела с прищуром, будто прикидывая, сколько мешков муки этот столичный хлыщ способен поднять.

— Мастер Густо, — я подошёл ближе, — познакомься с новыми работницами. Неля занимается выпечкой, Сара разбирается в травах и настойках, Мира тоже молодец. Твоя задача показать им кухню, а я чуть попозже подойду и объясню всем что и как.

Густо кивнул с достоинством, которое, впрочем, слегка дрогнуло, когда Сара послала ему ослепительную улыбку.

— Будет сделано, мастер, — он откашлялся.

Девушки потянулись за ним, на ходу перешёптываясь и толкая друг друга локтями. Неля бросила на меня благодарный взгляд, Сара подмигнула, а Мира просто кивнула молчаливым жестом профессионала, который признаёт хорошую сделку.

Ну, хоть что-то идёт по плану.

Грохот телеги Маркуса возвестил о прибытии последней критически важной детали, а именно камней хлада. Под рогожей обнаружилась дюжина голубоватых глыб, окутанных морозным маревом, и мы быстро перетаскали их в погреб. Температура там упала настолько, что пар изо рта стал густым, как кухонный чад.

Густо спустился проверить условия хранения провизии и наконец-то расслабил плечи. Столичный профи понял, что продукты не превратятся в тухлятину до заката, и теперь вместо паники в нём вспыхнул азарт мастера, которому обеспечили нормальный тыл.

В зале уже дожидалось моё новое пополнение. Неля, Сара и Мира сбились в кучку у входа, во все глаза рассматривая усики Густо и начищенную до блеска медную посуду. Девчонки мялись на месте, не решаясь даже коснуться корзин с хлебом или развешанных вдоль стен трав без моей прямой команды. Даже Эмма притихла на высоком стуле, наблюдая за Ридом, который с видом инспектора обходил владения.

Всё было под моим контролем: ледник заряжен, продукты разложены, музыканты ангажированы, а вести о бесплатной выпивке уже наверняка дошли до самых окраин. Ресторан задышал, наполняясь запахом свежего дерева и тишиной перед бурей, и оставалось только распределить роли и запустить этот механизм.

Я хлопнул в ладоши, и звук прокатился по залу, заставив всех замереть.

— Тихо! — я обвёл взглядом собравшихся. — Слушайте внимательно.

Неля прижала корзину к груди, Сара отложила связку трав, и даже Мира перестала гонять метлу по полу. Густо вытер руки полотенцем, Маркус скрестил руки на груди, а Рид приоткрыл один глаз готовый выслушать план операции.

— До шести часов осталось не так много времени, — я говорил чётко, без лишних слов. — Сегодня сюда придут сотни людей. Они будут голодные, любопытные и требовательные. Наша задача состоит в том, чтобы накормить каждого так, чтобы он ушёл довольным и захотел вернуться. Вопросы есть?

Молчание длилось ровно три секунды.

Потом в тишине раздался тихий шорох, и маленькая рука поднялась над головами, как перископ подводной лодки.

— Братик, — Эмма помахала ладошкой, привлекая внимание. — У меня вопрос.

Я моргнул. Из всех людей в комнате вопрос задал девятилетний ребёнок.

— Да, Эмма?

Она соскочила с высокого стула, на котором сидела, подошла к ближайшему столу и ткнула пальцем в пыльную столешницу. Палец оставил чистую полосу на дереве.

— А это всё? — она обвела рукой зал с видом маленькой инспекторши, которую совершенно не устраивает состояние объекта. — Столы грязные, стулья не расставлены, скатерти мятые, свечи не вставлены в подсвечники, цветов нигде нет, а через... — она покосилась на настенные часы с маятником, которые Робин повесил над стойкой, и сосредоточенно зашевелила губами, считая, — ...через шесть часов сюда придет много людей.

Густо, который уже мысленно распределял девушек по рабочим станциям, вздрогнул и повернулся ко мне с укоризненным взглядом.

— Юная госпожа абсолютно права, — он откашлялся. — Мастер Ив, вы обеспечили мне кухню и руки для готовки, и за это спасибо, но кто будет обслуживать зал? Нужны официанты, причём как минимум шесть-восемь толковых. Маленькая госпожа, при всём уважении к её организаторскому таланту, в одиночку не справится.

Неля, Сара и Мира синхронно закивали, и их взгляды выразили полное согласие с шефом.

Я посмотрел на настенные часы. Было ровно без четверти двенадцать.

— Не переживайте, Эмма будет администратором. А что касается официантов, то их будет всего двое. Но поверьте, они с легкостью смогут заменить даже десятерых, — я прислонился плечом к дверному косяку. — Они кстати должны подойти с минуты на минуту.

Густо открыл рот, видимо чтобы уточнить, откуда в этой глуши возьмутся такие способные официанты, но не успел.

Входная дверь распахнулась, впуская обеденный свет и две фигуры, которые заполнили собой проём, словно в деревенский трактир вошла столичная опера.

Первой шагнула Молли Шторм. Серебристо-голубые волосы были собраны в высокий хвост, браслеты на запястьях тихо позвякивали, а на лице играла улыбка человека, которому отчаянно скучно и который готов на что угодно, лишь бы это прекратить.

— Ну и где тут записывают в рабы? — она окинула зал цепким взглядом и фыркнула. — Пыли, конечно, на целую армию хватит. Ладно, Винтерскай, показывай, что здесь тряпка, что ведро, дальше я сама разберусь.

За ней, на полшага позади, вошла Амелия Флоренс. Чёрные волосы уложены безупречно, шёлковый халат с вышитыми маками перехвачен поясом, а в правой руке она держала свой неизменный веер, сложенный и прижатый к бедру, как ножны.

— Небеса... Как же здесь грязно, — с прохладой сказала она. — Хорошо, что я согласилась помочь тебе сегодня с открытием.

В зале стало очень тихо.

Неля, которая держала стопку тарелок, медленно прижала их к груди обеими руками, словно они могли защитить от чего-то непонятного.

Сара замерла и её рот приоткрылся на манер выброшенной на берег рыбы. Мира, единственная из трёх, кто не потерял способности двигаться, медленно опустила метлу и уставилась на вошедших, как на двух существ из другого мира. Что, в общем-то, для них было недалеко от истины.

Густо побледнел. Потом покраснел. Потом побледнел снова, и его усики совершили сложное акробатическое упражнение.

— Мастер Ив, — он повернулся ко мне, и его голос дал петуха на последнем слоге, — это же... Амелия Флоренс и Молли Шторм. Наследницы двух влиятельнейших семей... Вы же не хотите сказать, что вот они... — он ткнул полотенцем в сторону двух богатых наследниц, — ...и есть ваши официантки?

Я усмехнулся...

Глава 6

— Именно они, — расслаблено пожал я плечами.

— Но как?.. — выдавил Густо наконец, всё ещё не веря своим глазам.

Хороший вопрос. Как мне удалось заманить двух наследниц богатейших семей региона в официантки деревенского ресторана?

На самом деле это оказалось не так уж и сложно.

Когда полчаса назад я заглянул к Молли, она сидела на крыльце собственного особняка и с тоской пинала носком сандалии камешек по брусчатке. Скучающая наследница представляла собой бочку пороха, которой только спичку поднеси.

И я поднёс.

«Помоги сегодня в ресторане, а вечером приготовлю лично для тебя что-нибудь, чего ты в жизни не пробовала».

«Правда?» — Молли встала так быстро, что камешек улетел через забор.

А Амелию я застал в саду поместья Флоренс, где она медитировала с закрытыми глазами и выражением бесконечного терпения на лице. Только стоило мне упомянуть открытие ресторана, как медитация прервалась, а её глаза раскрылись с азартом, который она тут же попыталась спрятать за своим любимым веером.

«Помнится я тебе обещала подарок в городе. И раз уж ты так настаиваешь, Ив… то пускай это и будет моим подарком тебе. Хотя я бы не отказалась после работы поесть чего-нибудь вкусненького».

В общем договорённость с обеими оказалась простой: один день работы двух практиканток шестого уровня Закалки, способных двигаться быстрее любого официанта, в обмен всего лишь на эксклюзивный ужин от шефа. А дальше, когда пойдут спокойные дни, для ресторана я найму обычных людей.

— Мастер Ив, — Густо понизил голос, опасливо косясь на девушек. — Вы понимаете, что если кто-нибудь из гостей узнает, что его обслуживает наследница семьи Шторм, он может… ну… умереть от шока?

— Значит, будем подавать еду вместе с сердечными каплями. Ладно, хватит болтовни. У нас мало времени.

Я подошёл к грифельной доске, которую Робин прибил к стене рядом с кухонным входом, взял кусок мела и начал писать.

— Меню дня. Четыре позиции, — я выводил буквы крупно, чтобы видели все. — Первое: бутерброды с фаршмаком из малосольной рыбы. Холодная закуска, которая пойдёт сразу, пока гости рассаживаются. Второе: «Золотое Рагу с Ледяной Рыбой». Это основное блюдо, горячее, и оно же наша визитная карточка. Третье: ягодный пирог на десерт. Четвёртое: травяной чай и эль.

Повернулся к команде. Лица были внимательные, и даже Рид повернул оба уха в мою сторону.

— Задача: приготовить двести пятьдесят порций за шесть часов, — я подчеркнул цифру на доске двойной чертой. — Это много, времени мало, поэтому каждый делает только свою работу и не отвлекается. Маркус.

— Тут, — он выпятил грудь.

— Возьми деньги. У охотников точно есть запасы эля в погребах, купи четыре бочонка. И быстро обратно.

— Понял! — он схватил, сунутые мной монеты и вылетел за дверь.

— Эмма, Молли, Амелия, вы втроём готовите зал и террасу. Столы протереть, скатерти расправить, свечи вставить в подсвечники, цветы расставить. Эмма главная, она знает, как должно выглядеть.

Сестрёнка просияла и спрыгнула со стула с таким энтузиазмом, что Рид еле успел убрать хвост из-под её ног.

Молли покосилась на девятилетнюю «начальницу» и хмыкнула, но спорить не стала. Амелия раскрыла веер, обмахнулась один раз и поднялась с кресла, принимая судьбу с достоинством мученицы.

— Неля, ты у нас мастер теста. Пироги на тебе.

Блондинка расправила плечи, и румянец на её щеках стал ярче.

— Сделаю, господин Ив!

— Мира и Сара, заготовка овощей. Чистка, нарезка. Вон там, — я указал на гору корнеплодов в углу, — ваш фронт работ.

Девушки переглянулись и молча двинулись к овощам.

— Густо, ты берёшь фаршмак. Знаешь, что это?

Мой главный помощник замялся на долю секунды — достаточно, чтобы я понял.

— Классическая холодная закуска, — продолжил я. — Филе малосольной рыбы пропускаем через мелкую нарезку, добавляем отварные яйца, мелко рубленный лук, масло, мякоть размоченного в молоке хлеба. Всё рубится и перемешивается до единой, мелкозернистой массы, выкладывается на ломти свежего хлеба и подаётся. Это первая линия, закуска, которая встретит гостей ещё до горячего. Справишься?

— Обижаете, мастер, — Густо приосанился и крутанул нож между пальцами с таким щегольством, что Неля ахнула. — Фаршмак будет готов к шести часам.

— Двести пятьдесят порций.

Усики дрогнули, но шеф кивнул.

— Двести пятьдесят порций.

— Отлично. Девушки, фартуки висят у двери, берите и приступайте. Вопросы есть?

Тишина.

— Тогда работаем.

Кухня зашевелилась, как улей, в который ткнули палкой. Неля метнулась к мешкам с мукой. Сара потянулась к корзинам с овощами, по пути ловко перехватив пучок укропа и понюхав его с видом знатока. Мира без лишних слов сграбастала ведро и отправилась за водой, а Густо уже разворачивал полотняные свёртки с малосольной рыбой, и под его ножом белые куски филе ложились на доску тонкими, ровными пластинами.

Полный порядок, а раз рабочий процесс запущен, теперь пришла и моя очередь взяться за нож.

Закатал рукава до локтей, потом полез в карман. Пальцы нащупали мягкую ткань, и я вытащил ленту, которую Молли подарила мне ещё до всей этой кутерьмы с Виктором. Серебристо-голубая и гладкая. Обвязал ей лоб, собирая волосы назад, чтобы не лезли в глаза.

Ну что, пора колдовать.

«Золотое Рагу с Ледяной Рыбой» — блюдо, которое я изобрёл ещё в прошлой жизни, когда один скандинавский ресторатор заказал мне «что-нибудь простое, но чтобы весь зал плакал от счастья». Простота это самая сложная вещь в кулинарии, потому что спрятаться не за чем. Либо ты чувствуешь продукт, либо нет.

Овощи легли на доску: тыква, морковь, репа, гора лука. Всё крупное, налитое соком. Я проверил каждый корнеплод, сжав в ладони — упругие, плотные. Годится.

Нож лёг в руку привычно. Первый надрез, и тыква раскололась на две половины с сочным хрустом, обнажив ярко-оранжевую мякоть с семечками, похожими на крошечные лодочки. Выскоблил середину, перевернул половинку плоской стороной вниз и начал резать.

Стал резать кубики. Ровные, одинаковые, чуть больше костяшки домино. Не мельче, иначе развалятся при томлении, и не крупнее, тогда они не пропитаются равномерно. Нож стучал мерно и ритмично, и этот звук вытеснял из головы всё лишнее: Виктора, клан, Око Предков. Осталась только доска, лезвие и оранжевая россыпь кубиков, растущая справа от ладони.

Морковь нарезал следом. Тут другой ритм, он короче, чаще, потому что корнеплод круглый и норовит укатиться. Придержал кончиками пальцев, согнув фаланги козырьком, и лезвие пошло вдоль костяшек: тук-тук-тук-тук. Репу порубил мельче, так как она плотнее тыквы и готовится дольше. Ей нужно помочь дойти одновременно с остальными.

Лук пополам, шелуха долой. Горизонтальные надрезы, вертикальные, поперечный рез, и половинка рассыпалась мелкой белой крошкой, от которой защипало в носу. Вот этот запах я ни с чем не спутаю. Свежий лук на доске, такой же горячий и слезоточивый, как первая любовь.

Угли в печи светились ровным оранжевым жаром. Я поднёс ладонь к решётке и начал считать. Раз… два… три… На счёте «три» кожу обожгло настолько, что пришлось отдёрнуть руку. То что нужно, температура в самый раз для тяжёлого чугуна.

Снял с крюка котёл, самый большой, литров на двадцать. Поставил на угли и плеснул масла. Масло побежало по дну, тонкое и подвижное, как ртуть, и через секунду от него пошёл первый лёгкий дымок.

Теперь мёд.

Полный половник густого, тёмного, почти чёрного лесного мёда скользнул в масло. Янтарная масса растеклась по дну широким озером. Запах изменился сразу: масляная резкость отступила, и на её место пришла карамель. Такая тёплая и обволакивающая, с лёгкой горчинкой пережжённого сахара. Вот он, сигнал. Когда масло с мёдом начинает пахнуть карамелью, значит дно готово.

Сначала в котёл полетел лук.

Шипение взметнулось к потолку, как шквал дождя по жестяной крыше. Лук мгновенно дал сок, смешиваясь с карамелью и создавая защитную подушку, чтобы мёд не сгорел. И только потом, поверх этой кипящей основы, я высыпал остальную гору корнеплодов.

Кубики тыквы и моркови легли плотным слоем. Инстинкт повара кричит «размешай!», но нет, этого делать нельзя. Пусть схватятся, нижний слой покроется тонкой карамельной корочкой, которая потом, при томлении, растворится и отдаст всю свою сладость обратно.

Подождал ровно минуту. Потом накрыл котёл тяжёлой чугунной крышкой и потянулся к миске с тестом, которое Неля успела замесить в промежутке между пирогами.

Оторвал кусок, раскатал в жгут толщиной с палец и аккуратно уложил по кругу, замазывая щель между крышкой и стенкой котла. Тесто прилипло к горячему металлу, расплющиваясь и формируя плотный ободок. Я сдвинул тяжёлый котел чуть в сторону, где жар был мягче и ровнее.

— Мастер Ив.

Густо стоял за моим плечом с миской фаршмака в руках и смотрел на замурованный котёл так, будто я только что заколотил крышку гроба.

— Вы запечатали котёл тестом, — он сказал это с интонацией патологоанатома, который констатирует очевидное.

— Ага.

— Без воды.

— Без воды.

— Мастер, — Густо усмехнулся. — я десять лет работал в «Созвездии», и за все эти годы ни разу не видел, чтобы кто-то ставил овощи на огонь без жидкости. Они же сгорят.

Ах, вот оно в чем вся подоплёка его интереса.

— Не сгорят, — я прислонился к столу и кивнул на котёл. — Смотри. Тесто запекается от жара и создаёт герметичный затвор. Пар из овощей не выходит наружу, потому что ему некуда деваться, и давление внутри начинает расти. Овощи томятся в собственном соку как в бане, а мёд карамелизируется под давлением, проникая в каждую клетку. Вода вообще не нужна, потому что её достаточно в самих овощах.

Густо уставился на котёл так, будто он был отлит из чистого золота.

— У нас в «Созвездии» никто так не готовил, — он произнёс это медленно, прокручивая идею в голове, как дегустатор, который пытается разобрать незнакомый вкус. — Мы всегда добавляли бульон, вино, маринад. Без жидкости повара не работают.

— Жидкость уже внутри. Просто никто не догадался её оттуда не выпускать.

Густо как завороженный разглядывал тестяной шов. Возможно до него сейчас доходил новый подход, в корне отличающийся от местных ресторанов. Не навязывать продукту свою волю, а позволить ему раскрыться самому.

— Запомню, — в итоге медленно кивнул он, а потом вернулся к своему фаршмаку. Я усмехнулся. Ученик начинал получать первые плоды.

Через полчаса первая порция будет готова. Пока же поставлю следующий котёл, ведь двести пятьдесят порций сами себя не приготовят.

Я ставил на угли второй котёл, когда краем глаза зацепился за разделочный стол Сары.

Тыква.

Сара рубила её с таким остервенением, что у меня заныли зубы. Волосы выбились из-под косынки, на лбу блестел пот. Но как бы быстро она ни махала ножом, физику не обманешь: без поставленной техники лезвие вязло в мякоти и соскальзывало. Она тратила уйму сил, но гора нарезанных кубиков росла преступно медленно.

Холодное предчувствие кольнуло под ребрами. Я резко повернул голову к Неле.

Блондинка вся перепачкалась в муке, щёки пылали от жара печи. Она лепила пироги, но скорость её лепки упиралась в сложность задачи. Раскатать, начинить, залепить — это минимум три минуты труда на один пирог. И она не справлялась погрязнув в процессах.

Только Густо работал без видимого напряжения. Его нож стучал пулемётом: так-так-так-так. Там, где Сара тратила три движения, он делал одно. Там, где Неля делала лишний взмах, он использовал инерцию.

Но один Густо нас не вытянет.

Я отошёл к стене и прислонился спиной, прикрыв глаза. Картина складывалась ясная и печальная.

Девчонки выжимали из себя всё. Я видел, как дрожат руки у Сары, как кусает губы Неля. Но их «максимум» был в пять раз меньше необходимого минимума. Они упёрлись в свой физический предел. Как ни старайся, ты не обгонишь скаковую лошадь на своих двоих.

А до открытия оставалось четыре часа.

Чёрт.

Я прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Спокойно. Просто нужно найти другое решение.

Стандартная ресторанная кухня строится на том, что каждый повар ведёт своё блюдо от начала до конца, передавая готовую сборку на тарелке официанту. А если этот подход не работает из-за недостатка навыков, значит… значит…

И тут меня осенило — Фастфуд!

Там готовят люди, которые неделю назад не знали, с какой стороны держать лопатку, и при этом выдают по тысяче бургеров в смену.

— Стоп! — я хлопнул в ладоши. — Все ко мне.

Ножи замерли. Руки опустились. Три пары женских глаз и одни мужские усы повернулись в мою сторону.

— Густо, присмотри за котлом. Остальные сюда. И позовите из зала Молли, Амелию и Эмму.

Через минуту вся команда столпилась вокруг меня. Маркус уже вернулся с четырьмя бочонками эля и теперь вытирал пот со лба. Молли выглядела заинтригованной, Амелия привычно прохладной, а Эмме просто было очень любопытно.

— У нас проблема, — я обвёл взглядом собравшихся. — Мы не успеваем. При текущей скорости к открытию будет готова только треть блюд.

Неля побледнела, Мира стиснула челюсти, а Сара нахмурилась.

— Но это не ваша вина, — добавил я. — Просто текущий рабочий процесс вам не подходит, поэтому мы используем другой. Конвейер.

— Конвейер? — переспросила Молли, приподняв бровь. — Это что ещё за штука?

— Это когда ты не готовишь блюдо, а делаешь одно-единственное действие. Моешь. Или чистишь. Или режешь. И передаёшь дальше по цепочке. Например, Эмма моет овощи, а Рид их нарезает, — я кивнул на кота для наглядности. — Каждый делает только один шаг, но делает его быстро, потому что одно движение выучить легче, чем десять.

Густо скептически хмыкнул.

— Мастер Ив, я десять лет работал в лучшем ресторане региона. Кухня, это место где профессионалы действуют каждый по своей зоне ответственности, а не в линии по сборке табуреток, — он покачал головой, скрестив руки на груди. — Толпа людей на кухне будет только мешать друг другу.

— Во-во. Да и не понимаю я, как это может нас ускорить… — с сомнением пробормотала Сара.

Судя по взглядам другие разделяли скепсис этих двоих.

Я собрался было уже объяснить им всё подробнее, но тут за моей спиной раздался плеск воды.

Обернулся.

Сестрёнка уже стояла у раковины, деловито засучив рукава. Она взяла толстый красный перец из корзины, сунула его под струю воды, повертела в руках и, не оборачиваясь, подбросила вверх.

Кот, мирно дремавший в углу, раскрыл оба глаза.

Его тело потекло вверх, словно ртуть. Секунда, и на месте домашнего котика стоял зверь размером с леопарда, бронзовая шерсть топорщилась, а когти на правой лапе удлинились, блеснув, как миниатюрные ятаганы.

Лапа мелькнула.

Перец, ещё летевший вверх, распался в воздухе. И превратился в четыре одинаковых ломтика, аккуратных, как будто срезанных овощерезкой, разлетелись веером и приземлились в глиняную тарелку, стоявшую на столе. Семенная коробка отлетела отдельно и шлёпнулась в миску для отходов.

Эмма даже не повернула голову.

Она уже помыла следующий перец, встряхнула, подбросила, и лапа мелькнула снова. Четыре ломтика вновь упали в тарелку.

Третий перец. Четвёртый.

Пятый…

Тарелка быстро заполнялась на глазах, и в действиях работающих не было ни единого лишнего движения.

Кухня замерла.

Сара прижала ладонь ко рту. Неля выронила скалку. Мира смотрела на кота так, будто увидела призрака. Густо побледнел, потом покраснел, а его усики совершили невероятный кульбит.

Маркус присвистнул.

Я тоже молчал, потому что, честно говоря, не ожидал такого поворота. Сказал про Рида и сестру просто для примера, чтобы проиллюстрировать идею. А эта парочка взяла и выполнила всё буквально, без единого вопроса, как будто репетировали.

Тут сбоку раздался прыск Молли.

— Ладно, Винтерскай, — она принялась грозно закатывать рукава. — Я согласна. Конвейер так конвейер.

Демонстрация сработала лучше любых моих слов, потому что от остальных последовала такая же реакция.

— Хорошо, — я откашлялся и обратился к команде. — Тогда слушайте новое распределение…

Если вкратце, то разложил полный процесс приготовления блюд, поручив каждому по одному действию в этой цепочке. Начиная с того, что Эмма мыла овощи, и заканчивая Густо на финальной сборке фаршмака.

Себе же оставил всё приготовление основного блюда и общий контроль.

— Раз все всё поняли, то расходимся по своим позициям, — хлопнул я в конце в ладони, и кухня ожила.

Уже с первых минут стало ясно, что темп ускорился в несколько раз. Надеюсь успеем…

* * *

Летающая лодка вынырнула из-за холмов, скользнула над крышами деревни и опустилась на тренировочную площадку перед школой культивации, заставив пару учеников, отрабатывавших стойки у каменных статуй, замереть на месте.

Лунияр перешагнул через борт. Халат его был измят в дороге, волосы растрепались на висках, однако глаза остались прежними, холодными и точными, как лезвие клинка.

Позавчера он отправился расследовать пропажу связи с тайным филиалом и нашёл там лишь развалины, обломки алтарей, вывернутые наизнанку коридоры, тонны ила и мёртвой рыбы. Филиал секты, который существовал сотни лет, давая старым практикам последнюю возможность совершить прорыв и продлить долголетие, вдруг просто перестал существовать.

Ученики расступались перед ним, дверь школы распахнулась раньше, чем он к ней подошёл.

— Господин Лунияр! — Лорен По вышел на крыльцо, пыша румянцем и широкой улыбкой. — Какая честь! У меня отличные новости: двое учеников прошли отбор в Секту на празднике! А я как раз собирался отпраздновать это на открытии нового ресторана в деревне, не желаете составить компанию?

— Внутрь, — сказал Лунияр.

Улыбка По подёрнулась растерянностью, и он торопливо пробормотал приглашение войти.

Лунияр прошёл мимо него, не замедлив шага, а По последовал за ним в полумрак главного зала, где дверь за ними захлопнулась с глухим стуком.

Сектант вытянул руку, и медальон с красным камнем на ладони вспыхнул. От него потекли нити света, расползаясь по стенам и полу, впитываясь в дерево и щели, пока воздух не загустел, как кисель.

По наблюдал за активацией звукоизолирующей формации молча, и его хорошее настроение таяло с каждой секундой, потому что такие формации активируют только тогда, когда разговор не предназначен для чужих ушей. А подобные разговоры редко бывают приятными.

— Господин Лунияр, что-то случилось? — спросил По осторожно.

Лунияр повернулся к нему. Красный камень медальона погас, и в зале остался только тусклый свет ламп.

— Меня интересует остров, что располагался в реке возле деревни, — произнёс Лунияр. — Почему его там сейчас нет? Расскажи мне, что произошло.

— Остров? — По моргнул, потому что из всех возможных вопросов этого он ожидал меньше всего. — Да, было такое. Странная история, никто толком не понял, что случилось. Он просто ушёл под воду за одну ночь: волны, водовороты, потом всё утихло, а острова уже не было.

— Свидетели? Кто-нибудь был рядом?

— В ту ночь на берегу нашли несколько человек, — По задумался, потирая подбородок. — Юношей по имени Ив, Маркус, ещё была девушка Амелия, и кажется кот.

Лунияр уложил имена в память и достал из-за пазухи плоский диск из серого металла с рунической вязью по ободу, артефакт парной связи, настроенный на Виктора. Так как было получено достаточно информации, пора было связаться с партнером секты и уточнить у него. Может Винтерскай мог что-то дополнить по этому поводу.

Он провёл пальцем по центральной руне, но диск остался без малейшего отклика. Попробовал снова, влив больше энергии, однако руны лишь мигнули и погасли.

Странно. Лунияр опустил диск.

— Ты случаем не знаешь, чем сейчас занимается Виктор Винтерскай?

Румянец схлынул с лица По мгновенно, обнажив серую кожу и мелкие морщинки.

— Погиб, — сглотнул он. — Вчера, на Празднике Меры. Был официальный поединок при свидетелях, имперский чиновник засвидетельствовал.

Хоть Лунияр стоял неподвижно, но давление второй ступени, даже подавленное, ощущалось физически, так что По невольно отступил на полшага.

— Подробности, — сказал сектант.

По облизнул пересохшие губы и начал рассказывать. Виктора убил племянник, как раз тот самый Ив, которого нашли на берегу после затопления острова. Шестнадцать лет, восьмой уровень Закалки Тела.

Стела Туманного Зеркала не выдержала нагрузки при измерении и развалилась. Виктор использовал технику Секты, призвал тварь, развернул хлысты, но мальчишка справился со всем, потому что у него оказался духовный зверь с ментальной связью, а самого Виктора он…

По запнулся, будто сам не верил в то, что собирался сказать.

— Поймал удочкой…

Лунияр моргнул. Впервые за весь разговор на его каменном лице промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удивление. Какого демона вообще в бою нужно использовать удочку?

Но да ладно, сектант не стал прерывать мастера и дослушал весь рассказ до конца. Когда По замолчал, Лунияр ещё некоторое время молчал, поглаживая навершие хлыста на поясе.

— Я передал Виктору жетон Секты накануне праздника. Где он? — сказал он наконец.

— По условиям поединка всё имущество проигравшего переходит к победителю. Медальон Виктора, оружие, личные вещи… Скорее всего всё это теперь у Ива.

Лунияр отвернулся к окну.

За мутным стеклом виднелась тренировочная площадка, где ученики уже вернулись к своим стойкам, старательно делая вид, что летающая лодка их совершенно не интересует.

Мысли сектанта укладывались в голове. Секта использовала Виктора как перевалочную базу: он принимал людей, сортировал и отправлял через портал в подречный филиал, где из них делали рыболюдов. Но филиал уничтожен, портал больше не работает, и необходимость в Викторе как в помощнике отпала сама собой.

То есть его смерть ничего не меняла в стратегическом плане, и поэтому Секте было плевать на его судьбу.

Однако имя, которое связывало два события заслуживало пристального внимания.

Мальчишка по имени Ив.

Был найден на берегу после затопления острова, а ведь кто-то этот филиал уничтожил. Тот же Ив Винтерскай убил Виктора на площади, продемонстрировав восьмой уровень культивации. И теперь у этого мальчишки жетон секты, медальон-ключ от портальной формации и, вероятно, всё остальное, что Виктор держал при себе.

Воля Неба? Лунияр не верил в эту туфту, потому что совпадения придумали практики, которым лень искать причинно-следственные связи.

С мальчишкой обязательно нужно поговорить. Подробно и с особым пристрастием.

Но сначала нужно проверить поместье. Виктор обещал передать племянницу Эмму по достижении десяти лет. Так как в ней пробудилась родословная самих Винтерскаев, она была чрезвычайно ценна для секты. Кстати, вот этот момент тоже интересен по самому Иву, он ведь тоже Винтерскай, может его тоже нужно забрать волоком в Чёрный хлыст?

Но ладно, раз Виктор мёртв, то для начала нужно забрать девчонку. Да и рыболюды, что должны быть в поместье по-прежнему принадлежат секте, и их нужно вернуть под контроль.

Лунияр повернулся к По.

— Мастер По, — тон снова стал мягким, почти дружеским, и от этой перемены По вздрогнул сильнее, чем от давления. — Вы упомянули, что собирались куда-то?

По встряхнулся, услышав наконец, что разговор переходит на нормальную обыденную тему.

— А, да! Сегодня в деревне открытие нового ресторана, его открывает как раз… — По осёкся и кашлянул. — Как раз Ив Винтерскай.

— Когда?

— В шесть вечера. Это в юго-западной части деревни, между жилой зоной и рекой. Бывший дом семьи Флоренс, его перестроили. Десять минут от рыночной площади, если идти неспешно.

Лунияр кивнул и двинулся к выходу. Формация на стенах мигнула и рассыпалась, впуская в зал обычные звуки: стук деревянных мечей на площадке, птичий щебет, далёкий гул рынка.

Он вышел на свет, и ученики снова замерли, провожая его взглядами, но он шёл мимо них, не замечая. Лодка качнулась, принимая хозяина, и плавно оторвалась от земли.

Тёмное дерево корпуса сверкнуло серебром, и через мгновение она уже скользила над крышами, набирая высоту и разворачиваясь к Южному холму, к поместью Винтерскаев.

* * *

Парадный двор поместья Саламандер плавился под полуденным солнцем. Воздух дрожал над брусчаткой, искажая очертания дальних ворот, но никто из присутствующих не смел даже вытереть со лба пот.

Вся семья, от дряхлых старейшин до сопливых юнцов, выстроилась в ровные шеренги. Красно-золотые одежды, гербы с саламандрами, надменные лица — всё как на параде, только вот зрителей нет.

Глава семьи прохаживался перед строем, заложив руки за спину. Его глаза, похожие на тлеющие угли, сверлили каждого, кто смел шелохнуться.

— Запомните, — он говорил сухо, и каждое слово потрескивало, как горящее полено. — Сегодня великий день. Секта присылает за Каем наставника. Обычно за учениками внешнего круга прилетает практик третьей ступени, что считается средним рангом по меркам Секты, но даже его силы хватит, чтобы превратить всё наше поместье в кучку пепла за один вздох. Поэтому при его прилете стоять смирно. Смотреть в землю и дышать через раз.

Кай стоял в первом ряду, бледный и напряжённый. Рядом переминалась с ноги на ногу Лина, то и дело поправляя складки на платье.

— Отец, — тихо спросила Лина. — А если он не прилетит? Мы стоим уже три часа.

— Замолчи! — шикнул Глава. — Практики такого уровня не живут по нашему времени. Если почтенный старец решит прилететь через неделю, мы будем стоять здесь неделю.

Лина замолчала, но её недовольное сопение было слышно на весь двор.

Минуты потянулись, густые и липкие, как разогретый битум. Солнце ползло по небу с медленной неотвратимостью, а тени укоротились до крошечных лужиц под ногами. Мухи жужжали. Где-то за стеной поместья лаяла собака, и этот звук казался единственным доказательством того, что время ещё не остановилось.

Вскоре солнце перевалило через зенит, тени уменьшились до огрызков, когда все заметили точку в небе.

Точка росла слишком быстро.

Через несколько секунд она превратилась в силуэт, окутанный пламенем, и теперь было видно, что это человеческая фигура с крыльями. Огромными, метров десять-двенадцать в размахе, полыхающими оранжево-белым огнём, от которого воздух лопался с сухим треском.

Фигура спикировала к земле и аккуратно приземлилась в центре двора. Крылья мигнули и растаяли, осев на плечах невесомым маревом, которое истаяло в горячем воздухе.

По центру двора стояла женщина.

Огненно-рыжие волосы, волнами ниспадали по плечам и спине, отливая тем же оттенком, что и угасшие крылья. Лицо было молодым — на вид лет тридцать, может, чуть больше — с высокими скулами и полными губами, слегка изогнутыми в намёке на улыбку.

Шёлковое одеяние глубокого алого цвета облегало фигуру, подчёркивая каждый изгиб: высокую грудь, тонкую талию и такие манящие бёдра.

Один из молодых Саламандеров, тот что стоял сбоку от Кая, сглотнул. Да так громко, что в наступившей тишине это прозвучало как выстрел пробки игристого.

— Ничего себе… — прошептал он. — Это и есть наставник?

— Заткнись, — шикнула на него Лина, хотя сама не могла оторвать взгляд от её безупречной фигуры.

Брат собрался ответить ей колкостью, когда от женщины вдруг накатила волна.

Духовное давление обрушилось на двор, как кузнечный молот на наковальню. Слуги согнулись пополам. Молодые Саламандеры затряслись, Лина охнула и вцепилась в руку ближайшего старейшины. Даже старшие отступили на полшага, скрипнув зубами.

Воздух стал таким густым и горячим, что казалось, будто само пространство превратилось в раскалённую печь.

Глава Саламандер узнал эту силу — давление, которое не снилось практикам третьей ступени. А главное узнал клеймо на застёжке плаща, золотой символ в виде наковальни, объятой пламенем.

Его колени подогнулись сами.

— На колени! — рявкнул он так громко, что с ближайшей яблони посыпались плоды. — Все! Немедленно!

Семья повалилась, как подкошенная. Старейшины, молодёжь, слуги, все ткнулись лбами в горячий камень. Во дворе не осталось ни одной вертикальной фигуры, кроме самой гостьи.

Глава Саламандер, обычно всегда разговаривавший твердо, заговорил дрожащий голосом:

— Семья Саламандер приветствует… почтенную старейшину и заместителя главы Секты «Пылающий Горн».

Женщина приподняла бровь, будто услышала что-то забавное, но не настолько, чтобы улыбаться. Однако, давление исчезло так же резко, как появилось, словно кто-то задул свечу.

— Поднимайтесь, — она говорила негромко и бархатисто, но за этой мягкостью пряталась сталь. — Я не люблю, когда ползают.

Саламандеры начали подниматься, неуверенно, словно до конца не веря, что им разрешили.

Глава выпрямился первым. Мысли неслись галопом, спотыкаясь друг о друга. Это была не обычная старейшина, а заместитель патриарха, то есть по сути второй человек в секте. Практик, чью ступень он даже не мог определить, потому что разница между ними была такой же, как между свечкой и лесным пожаром.

Почему она здесь?

Ведь за учеником внутреннего двора не присылают практиков такого статуса. Это всё равно что за мешком муки отправить императрицу.

— Старейшина, — он откашлялся и указал на парадный вход, — для нас величайшая честь принимать вас в нашем скромном доме. Мы подготовили грандиозный банкет, а покои на втором этаже уже…

Женщина не дослушала.

Она подошла к одному из парадных кресел, расставленных во дворе для старейшин, и села, закинув ногу на ногу. Движение было небрежным и естественным, но у мужской половины Саламандеров одновременно пересохло в горле, потому что струящийся шёлк её одеяния скользнул по бедру, обнажая точёную лодыжку.

— Банкет не понадобится, — она откинулась на спинку, забарабанив длинными пальцами по подлокотнику. — Я не намерена тратить больше времени, чем необходимо, на такую мелочь. Где ученик?

Приветственная речь главы, отрепетированная трижды перед зеркалом, застряла в горле и тихо скончалась.

— Разумеется, — он повернулся к толпе юных практиков и кивнул.

Парень вышел из строя. Бледный, с побелевшими костяшками стиснутых кулаков, но с высоко поднятым подбородком. Воздух вокруг него дрожал чуть сильнее обычного. Он остановился в пяти шагах от кресла и поклонился, коротко и точно.

— Позвольте представить: Кай Саламандер, наследник семьи. Двадцать две звезды таланта, седьмой уровень Закалки Тела, полностью пробуждённая родословная Огненной Саламандры. Сильнейший представитель молодого поколения…

Старейшина скользнула по нему взглядом, как покупатель скользит по товару на прилавке: быстро, профессионально и без малейшего восторга.

— Собирай вещи, — бросила она. — Сейчас же полетим в секту.

— Прошу прощения, старейшина, — Кай заговорил тверже, чем можно было ожидать от восемнадцатилетнего юнца перед практиком, способным убить его одним мановением брови. — Можем ли мы отложить вылет до завтрашнего утра? У меня сегодня вечером есть одно незавершённое дело.

Двор замер.

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной. Ни сверчков, ни ветра, ни дыхания. Казалось, сама природа затаилась, ожидая, что произойдёт дальше.

Парень отказал могучему практику.

Старейшина сидела неподвижно, а её лицо ровным счётом ничего не выражало. Лишь изумрудные глаза внимательно изучали Кая, как энтомолог изучает бабочку, которая вместо того, чтобы покорно сидеть на булавке, начала дерзить.

Лина за спиной брата стала белее мела. Старейшины переглядывались, и в их глазах отражался один и тот же вопрос: «Это прямое оскорбление. Мы все умрём или только Кай?»

Женщина поменяла ногу. Медленно, с неповторимым изяществом. Длинная нога скользнула под вырезом, и два молодых Саламандера в заднем ряду синхронно сглотнули, забыв на мгновение про страх.

— Успокойтесь, я не собираюсь никого здесь испепелять, — сказала Старейшина.

Саламандеры выдохнули. Глава почувствовал, как его колени чуть не подогнулись от облегчения.

— Но вот что я скажу, — она обернулась к Каю и заговорила холоднее. — Мне, в общем-то, всё равно, станешь ты учеником секты или нет. Одним больше, одним меньше. Однако если ты сейчас откажешься лететь со мной, семья Саламандер навсегда утратит право направлять своих членов в секту. У тебя есть одна минута, чтобы определиться.

Старейшина равнодушно откинулась на спинку кресла, а что касается семьи, то… тут словно прорвало плотину.

Старейшины обступили его. Голоса перекрывали друг друга, и в этом хоре мольбы мешались с угрозами, а логика с отчаянием, в попытке переубедить юное упертое и очень глупое дарование.

Женщина в кресле не слушала их вопли.

Она смотрела в небо, туда, где минуту назад пролетела, рассекая облака крыльями, и думала о своём. Потому что ей действительно было безразлично, что выберет этот мальчишка.

Глава секты отправил её в этот богом забытый регион позавчера. Срочно, лично, без подробных объяснений, которые обычно сопровождали подобные поручения. «Я почувствовал дух Основателя, — сказал он, и его голос дрогнул впервые за то время, что она его знала. — Где-то на юго-востоке. Найди источник.»

Двое суток она прочёсывала эти духовно нищие земли, где самый сильный практик с трудом дотягивал до второй ступени, а само понятие «культивация» сводилось к дракам за горсть персиков с какого-то полудохлого дерева. Облетела каждый город, холмы, реки и даже пещеры. Но не нашла ни какого, даже малейшего отголоска знакомого духовного отпечатка.

Либо глава ошибся, что случалось реже, чем солнечные затмения, либо источник исчез до её прибытия.

А забрать ученика ей поручили уже потом, мимоходом, как попутную задачу. «Раз ты всё равно будешь в том регионе, подбери перспективного мальчишку из семьи Саламандер, его зачислили во внутренний двор.» Курьерская работа, недостойная её ранга в секте, но и возвращаться с пустыми руками для нее было бы ещё унизительнее.

И вот теперь даже это простое дело шло наперекосяк.

Она скользнула взглядом по толпе Саламандеров, которые обступили Кая плотным кольцом и наперебой убеждали его одуматься. Мальчишка стоял молча, стиснув челюсти, и было видно, что его не переубедить.

Со стороны семейной свалки до неё долетали обрывки:

— …долг чести, дед! Я дал слово!

— Какой ещё долг?! Кому?!

— Другу. Он пригласил меня на открытие своего ресторана.

— Ресторана?! — глава Саламандер, судя по звуку, подавился собственной слюной. — Ты ставишь будущее рода на кон из-за какой-то забегаловки?!

— Я дал ему слово, — Кай повторил тише, но с тем особым упрямством, от которого становилось ясно: скорее перегрызёт себе язык, чем отступит. — Он был единственным, кто заслужил моё уважение на Празднике. Я обещал прийти, и я приду.

Старейшина мысленно поморщилась. Долг чести из-за ресторана. Великие Небеса, ради какой чуши молодёжь готова хоронить свои перспективы. Эх… Ещё один потерянный день и ещё один бессмысленный полет.

Она уже собиралась щёлкнуть пальцами, прекращая этот фарс, потому что минута давно истекла, когда из общего гомона вынырнула одна фраза.

— …Ив пригласил всех нас, и я обещал ему лично, что буду!

Пальцы старейшины замерли в воздухе.

— Тихо, — она произнесла это негромко, но Саламандеры замолчали мгновенно, словно по их гомону полоснули раскалённым ножом. Старейшина смотрела на Кая, и что-то в её лице изменилось, хотя что именно, никто из присутствующих не смог бы описать. — Повтори. Как зовут твоего друга?

Кай моргнул, явно не ожидая этого вопроса.

— Ив, — ответил он. — Ив Винтерскай.

Мир не перевернулся. Небо не упало. Ничего не взорвалось и не загорелось.

Просто женщина, сидящая в кованом кресле посреди чужого двора, на долгое мгновение перестала дышать.

Ив.

Её правая рука очень медленно накрыла левое запястье. Под длинным рукавом, скрытый от посторонних глаз, обвивал кожу тонкий браслет из белоснежной духовной нити, сплетённый вручную, с узлом, который не развязывался триста лет.

Этот глупый мальчишка-кочегар стал единственным человеком, перед которым у неё был долг, который она так и не сумела закрыть. Долг жизни. Когда контроль над прорывом рассыпался, и её собственное пламя угрожало сжечь её, он прошел сквозь стену огня, обхватил, прижал к себе и вытащил из того бушующего пожара.

Он же единственный мужчина, который видел её полностью обнажённой. Та ночь в купальне, когда она чуть не убила его от стыда, а он лежал посреди пара и с невозмутимым видом объяснял ей физику взрыва масла и воды, будто голая женщина перед ним была лишь досадной помехой для научной дискуссии.

И он же наутро приготовил ей шакшуку. Яичницу с томатами и перцем в каменной сковороде, от которой по языку прокатилась волна такого вкуса, что она едва не расплакалась пока ела.

А потом он исчез вместе с Броулстаром и больше не вернулся.

Ни через месяц, ни через год, ни через век.

Она искала. Облазила все закоулки что есть под небом, но нашла только холодный камень и пустоту. Тогда секта объявила обоих погибшими.

Она не поверила. Искала ещё двадцать лет, потом тридцать, потом сто. На каждом новом задании, в каждом новом городе или деревне её ухо выхватывало из толпы это короткое, двухбуквенное имя. Встречала Ивов-торговцев, крестьян, одного Ива-пьяницу и даже Ива-монаха. Все оказались не теми. Чужими.

И вот, прошло уже триста лет. За это время она доросла до статуса второго лица секты, и одинокий браслет на запястье был единственным, что осталось от той девчонки, которая когда-то пыталась прорваться на третью ступень, чтобы избежать ненавистного брака.

Она снова посмотрела в небо.

Облака плыли лениво, белые, как и его нить.

«Не будь дурой,» — сказала себе та часть, которая была суровым заместителем патриарха. — «Ив это обычное имя. На каждый миллион человек приходится сотня Ивов. Этот наверняка очередной крестьянин с ножом в руке и пустой головой. Тот Ив давно мёртв.*

«А если нет?» — спросила другая, что до сих пор носила браслет.

Пауза затянулась.

Саламандеры переглядывались. Буря, которую они ожидали, не обрушилась, и эта неопределённость пугала их больше любого гнева. Глава семьи смотрел на неподвижную фигуру в кресле и не мог понять, что происходит за этим красивым, непроницаемым лицом.

Он истолковал молчание по-своему.

— Всё! — старик развернулся к Каю и отвесил внуку увесистый подзатыльник, от которого голова парня мотнулась вперёд. — Видишь, что ты натворил своим безмозглым упрямством?! Загубил будущее семьи! Из-за какого-то ресторана! Из-за какого-то Винтерская!

Кай стиснул зубы и промолчал. На его скуле дёрнулся желвак, но он голову не опустил.

В этот момент старейшина улыбнулась.

Это было настолько неожиданно, что глава осёкся на полуслове, будто ему перекрыли кислород. Улыбка у женщины была мягкой и чуть рассеянной, совершенно не подходящей к ситуации, и её статусу.

Даже если это очередная пустышка, подумала она, даже если этот деревенский Ив окажется просто мальчишкой с чужим именем, она должна увидеть его лично. Иначе следующие триста лет будет грызть себя за то, что пролетела мимо и не проверила.

— Закрытие долгов, — заговорила она, и семья Саламандер замерла, ловя каждое слово, — это фундамент праведного пути. Нет ничего опаснее для культиватора, чем оставленное без внимания обещание. Небо запоминает каждое, и тем, кто пренебрегает ими, оно может перекрыть путь навсегда.

Кай поднял голову, и в его медных глазах забрезжило что-то похожее на надежду.

— Поэтому, — старейшина хлопнула ладонями по подлокотникам и поднялась одним текучим движением, от которого полы одеяния взметнулись и опали, а юные братцы Саламандер синхронно отвели взгляд, потому что смотреть прямо было физически невозможно без последствий для кровяного давления, — Ты отправишься в ресторан. И я лично сопровожу тебя туда.

Кай моргнул.

Лина моргнула.

Весь двор моргнул синхронно, как организм с общей нервной системой.

— Но, — она подняла палец, и ноготь на нём блеснул, как наконечник стрелы, — если еда в этом заведении окажется дрянью, я сожгу его дотла. А тебя определю кочегаром в купальни на всю жизнь. Будешь лопатой уголь кидать до старости лет.

Лицо Кая совершило сложнейшее путешествие от облегчения к ужасу и обратно, не задержавшись ни в одной точке достаточно долго, чтобы назвать это выражением.

Он не знал, радоваться ему или начинать мысленно составлять завещание, потому что Ив, конечно, готовил как бог. Но гарантировать, что деревенский ресторан удовлетворит вкусовые сосочки заместителя патриарха, было бы самонадеянностью, граничащей с безумием.

Да и наказание стать кочегаром в купальне тоже звучало как-то странно.

— Благодарю вас, старейшина, — выдавил он.

— Показывай дорогу, — Беллатрикс шагнула к нему, и он ощутил, как его тело подхватила чужая сила, мягко, но неотвратимо оторвав от земли.

Камни двора дрогнули, жар усилился, и за спиной женщины развернулись крылья, полыхнувшие белым, слепящим пламенем, которое было горячее полуденного солнца.

— Старейшина! — глава Саламандер шагнул вперёд, вытянув руку. — Позвольте хотя бы…

Поздно.

Огненная комета рванулась в небо, унося с собой рыжеволосую женщину и бледного юношу. Ударная волна жара прокатилась по двору, опалив кусты и оставив на плитах дымящийся след. Через мгновение она была уже далеко, яркая точка на фоне синевы, стремительно уменьшающаяся в направлении реки.

Глава семьи Саламандер стоял посреди растрескавшегося двора, запрокинув голову.

— Вторая по силе практик одной из сильнейших сект континента, — пробормотал он. — только что полетела… есть в деревенский ресторан?

* * *

Четыре часа спустя дверь кухни скрипнула.

В проёме стояла Эмма. Мокрые до локтей руки, перепачканный фартук, косички расплелись окончательно, а на лице застыло выражение, которое я видел у официантов в разгар новогоднего банкета на четыреста человек.

— Ив, — она произнесла тихо, словно боялась, что её голос что-то обрушит. — Там… люди.

— Какие люди?

— Их очень-очень много. Я выглянула на террасу, а они стоят. По всей улице. И ещё подходят, и все спрашивают про открытие. Что им сказать?

Я обвёл взглядом кухню. Корзины с нарезанными бутербродами заполнили стойку. Три десятка пирогов с румяной корочкой остывали на решётках. Бочонки с элем стояли за стойкой. Травяной чай был заварен в огромных глиняных чайниках, и от них тянулся запах мяты, шалфея и чего-то ещё, что Сара добавила из своих травниц.

Всё было готово.

Осталось только проверить главное блюдо.

Я подошёл к третьему котлу. Тестяной шов потемнел до глубокого коричневого и растрескался паутиной мелких трещин. Как и должно быть.

Взял нож и провёл лезвием по затвердевшему тесту. Корка раскололась с сухим хрустом и отпала кусками. Я поддел крышку полотенцем и приподнял.

Из-под чугуна вырвалось облако пара, плотное, белое, и запах ударил по кухне тёплой волной. Карамель, мёд, томлёные овощи и что-то ещё, глубокое и сладковатое, что рождалось только под давлением. Он поднимался к потолку, обтекал балки, заполнял углы, и кухня на мгновение стала похожа на баню, навевая мне воспоминания о кочегарке…

Неля застыла с пирогом в руках. Мира шумно сглотнула. Густо вытянул шею, приподнимаясь на цыпочках.

Я заглянул внутрь.

Кубики овощей превратились в полупрозрачные янтарные самоцветы. Они плавали в густом золотом сиропе, сохранив чёткие грани, но приобретя особую мягкость, которая бывает только у сливочного масла, забытого на столе. На дне котла собиралась тёмная, насыщенная карамель.

Я зачерпнул ложкой. Кубик корнеплода не развалился и не превратился в кашу, хотя и подрагивал, как живой. Отправил его в рот.

Прикрыл глаза и почувствовал как густой многослойный вкус накатывает на язык приливами и отливами. Точь в точь как и планировал. М-м-м…

Несколько секунд спустя я открыл глаза.

Кухня смотрела на меня. Девять лиц, считая кота, и каждое ждало вердикта.

Я снял фартук и повесил его на крючок у двери.

— Пора открывать ресторан.