Системный рыбак - 21

Глава 1

Только без огня.

От обоих кустов внизу Пламя Фиолетовой Бездны оставило мне только кучки углей. Поэтому Духовные Хлысты, сорвавшиеся с ладоней, шли серебром, без единой фиолетовой прожилки.

Мы с Ридом стояли шагах в тридцати от входа на этаж, примерно столько же оставалось между нами и кабанами. Впереди торчал кустарник, где по колено, где по пояс, слева от меня кривилось старое дерево со стволом толще бочки. Пыль, поднятая копытами, ещё висела в золотистом свете жил. На бегу правый кабан направился к Риду, а левый ко мне. Слышали, как мы их делили?

Когда Рид прыгнул навстречу своему и вырос в полёте, бронза налилась червлёным, по хребту побежали красные всполохи. На кабана обрушился уже тигр с холкой выше моей груди, опрокинув зверя на бок ударом лапы. Хвосты хлестнули следом. Два серпа стальной энергии сошлись у кабана на горле, и тот засучил копытами по камню, так и не поднявшись.

Из дымки, ломая кусты, вывалился третий. Этот кабан с обломанным на конце правым клыком был крупнее первых двух и шёл на Рида. Сам выбрал, кому достаться.

Здесь, как и на первом этаже, нового стража присылают, если прежнего свалил не участник. Только Рид этому правилу обрадовался.

— Добавка! — восторженно рявкнул кот, срываясь навстречу. — Сама пришла!

Мой кабан тем временем набирал разгон, пригнув голову так, что жёлтые клыки резали воздух на уровне моих бёдер.

Я подпустил его шагов на восемь и пустил правый Духовный Хлыст низом, над самыми кустами, обвив жгутом переднюю ногу чуть выше колена. Рывок на себя и в сторону.

Зарывшись рылом в камень и перевалившись через плечо, кабан проехал мимо меня на боку, оставив за собой в полу борозду.

Поднялся он быстро. Хотя нога выдержала, зверь теперь ставил её бережно.

Второй Духовный Хлыст ушёл ему вдогонку, под задние ноги. Захлёст лёг на скакательный сустав. Рывок надсёк сухожилие, задняя нога на миг подломилась. Кабан с визгом развернулся ко мне и снова встал на все четыре. У прихрамывающего зверя клыки никуда не делись.

Справа рявкнул Рид, над кустами мелькнули бронзовые хвосты. Третий кабан встретил кота лбом, и удар отдался в камне у меня под сапогами. Рида отбросило на пару шагов, но он тут же вскочил и, судя по довольному рыку, только раззадорился. Там всё шло как надо.

А мой кабан задумался.

Ломиться в лоб он больше не стал и пошёл вокруг меня, хромая и прижимаясь к кустам, чтобы колючие ветки прикрывали ему ноги. Мне было не разглядеть суставов за ветками, так что класть захлёст стало некуда. Оставалось ждать, пока кабан откроется сам. Похоже, после второго удара зверь сообразил, куда я целюсь. Копыта теперь ступали по камню мягко, без прежнего грохота, а из пятачка валил пар. Глазки неотрывно следили за моими руками.

Умный попался. Для кабана даже слишком.

Я не двигался с места, только поворачивался за ним, держа оба жгута у ног. Пусть ходит. Надолго ли его хватит с надсечённым сухожилием?

Круг за кругом кабан подбирался ближе, и каждый раз между нами оставался куст. Когда кусты слева затрещали совсем близко, кабан вылетел из веток низко, почти стелясь по камню, и рванул клыком снизу вверх, мне в бедро. Такой удар вскрыл бы ногу вместе с закалкой до самой кости.

Правый Духовный Хлыст обвил клык у самого основания. Упёршись сапогами в трещину пола, я рванул жгут вбок и увёл клык мимо бедра. Голову потянуло следом, разгон довернул тушу. Кабан проскочил мимо и развернулся ко мне боком, открыв шею.

Пятизубая Острога вышла из перстня уже в ударе.

Хрусь.

Пять зубцов вошли под основание черепа, и кабан, ткнувшись мордой в камень, дважды дёрнул задними ногами и затих.

Выдернув Пятизубую Острогу, я убрал её в перстень. Даже дышалось по-прежнему ровно. Начало второй ступени, клыки с моё предплечье, а лёг он за три удара и меня так и не задел.

Туша целая, нигде не обожжённая, только шея пробита да надсечено сухожилие на задней ноге.

Из раны под затылком выкатился бронзовый ключ и звякнул о камень. На первых двух этажах такие сами сыпались из углей, стоило разок хлестнуть по кусту седьмого или девятого уровня Закалки Тела. Этот пришлось добывать у зверя второй ступени.

Жилы под ногами разом погасли, а дуга в дальней стене разгорелась золотисто-алым светом. На этаже затихло, ведь ключ взят, новых стражей не будет, внизу было так же.

Ключ я убрал в перстень, толком не разглядев. Сейчас меня интересовало мясо.

Когда справа захрипело, Рид стоял передними лапами на третьем кабане, вцепившись ему в загривок. Дёрнул головой, туша хрустнула и обмякла. Спрыгнув, уже на бегу успел сжаться обратно в бронзового кота, все четыре хвоста по-прежнему гордо подняты.

На камне лежали все три, целая гора мяса. А ведь кое-кто на первом мрачно уверял меня, что здесь растут одни кусты.

Я обошёл все три, прикидывая, с какой начать. Моя лежит ближе, зато у Ридова первого шкура почти целая, потому что серпы прошли только по горлу.

Вдруг перестав вылизывать лапу, Рид поднял уши торчком.

Смотрел он на своего первого кабана.

Туша серела, чёрная щетина выцветала от хребта вниз, пятнами, до цвета золы. Пока золотисто-алые прожилки вдоль хребта тлели и гасли одна за другой, свет из них стекал по бокам в трещины пола. Туша просела, бока смялись внутрь, края почернели и начали крошиться.

Рид метнулся к ней и навалился всеми лапами, не давая уйти.

Под ним хрустнуло, вверх поднялось серое облачко. Кот отдёрнул лапы, и на камне осталась длинная горка пыли, ещё похожая на кабана, прежде чем осела и она.

— Моё, — растерянно сказал Рид. — Это было моё.

Сгрёб лапой пыль в кучку, которая тут же расползлась.

— Отдай, — сказал ей Рид.

Я уже бежал к своему.

Обычно туша уходит в перстень, едва мысленно пожелаешь. На первом этапе отцовский перстень проглотил ящерицу и зверя, загнавшего Ильсу на уступ, даже не поморщившись. А мой так и лежал на камне. Я потянул сильнее, но без толку.

Значит, держит наследие, которое отдавать мясо не собиралось. Ридов ушёл за минуту. А сколько осталось моему?

Когда я опустился на колено и положил ладонь кабану на загривок, Духовный Кулинар развернул передо мной сеть каналов.

Узлы сидели на толстых главных каналах, тянувшихся вдоль хребта. Один на загривке, ещё четыре парами за лопатками и у таза. От них вбок разбегались ответвления потоньше. Мясо вокруг главных уже рыхлело и сохло, будто его передержали на огне. Портилось изнутри, от хребта к бокам.

Тонкий золотисто-алый ток ещё бежал по главным каналам, медленно и лениво, когда его поймало «Журчание Пустого Ручья».

Сила наследия, поднявшая кабана и погнавшая его на меня, после смерти никуда не делась. Теперь она уходила обратно в пол, по пути выедая мясо.

Ридов первый уже стал пылью, ведь лёг раньше всех. Теперь очередь моего, которого я уложил вторым. Прожилки у крестца уже мигали, точь-в-точь как у Ридова за минуту до пыли. Третьим лёг Ридов второй, он подождёт.

Целиком не спасти. Ток не остановишь, пока каналы целы.

Если их перерезать?

Когда нож лёг в ладонь из перстня, я нащупал узел на загривке, где главный канал нырял под позвоночник, и вогнал лезвие точно в него.

Как только из разреза шипя ударила струйка золотисто-алого пара, ближняя прожилка на хребте мигнула и погасла. Мясо у разреза осталось тёмно-красным и плотным, и тока в нём «Журчание Пустого Ручья» больше не ловило.

Работает.

Я крепче сжал рукоять. Оставалось пройти все узлы, которые я уже видел, пока мигание от крестца не доползло до загривка.

Дальше я резал так быстро, как позволял пик второй ступени. За левой лопаткой, за правой перерезал узлы. Из каждого разреза зашипел пар, а прожилки стали гаснуть по одной. Ещё два у таза. Каналы перерезаны, теперь по суставам. Лезвие пошло под лопатку, подрезая мышцы между ней и рёбрами, пока та не отделилась целиком. Я отложил её на чистый камень в стороне, следом вторую. Отделив окорока по тазобедренным суставам, снял корейку вдоль хребта одним длинным пластом. Рёбра.

Всё, кроме лопаток, я тянул в перстень кусок за куском, и тот брал. Отрезанное от каналов мясо оставалось мясом.

Носясь вокруг, Рид совал нос мне под локоть, отбегал к своей серой горке, нюхал её и мчался обратно.

— Не под руку, — бросил я, не поднимая головы.

Кот отскочил, сразу сунулся с другой стороны.

По краям брюха уже серело, шкура осыпалась под пальцами пепельными хлопьями. Грудинку с нижними рёбрами я отделил напоследок, когда серость подползла к самому разрезу, и её перстень тоже принял. На камне остались только края брюха, уже посеревшие и ломкие, да тёмное пятно крови. Через минуту рассыпались и они.

Не переводя дыхания, я перешёл к Ридову второму, у которого прожилки ещё светились и ни одна пока не мигала. Зная теперь, где резать, перерезал пять узлов, выпустив пять струек пара, после чего хребет погас. Дальше разделывал как обычно. Лопатки легли к первым двум, а всё остальное ушло в перстень раньше, чем туша начала тлеть.

Я выпрямился с ножом в руке, до локтей в крови. От лезвия пахло сырым мясом и горячим металлом, раскалённой бронзой.

Мой дал килограммов сто шестьдесят, края всё-таки посерели. Ридов дал около двухсот. Больше трёхсот пятидесяти килограммов в перстне, где время стоит, и это без лопаток. На много этажей вперёд хватит.

Из моря души плеснуло радостью, такой горячей и круглой, что я рассмеялся вслух. Дина приплясывала у Первого Звёздного Моря, стуча панцирем о камень.

— Выходи, малышка.

У моих сапог возникла черепашка с кошку и, задрав морду, шумно потянула воздух. Нос тут же повёл её к моей руке. К перстню, где теперь лежала гора мяса.

— Там оно, — сказал я, пошевелив пальцами. — Целое. Почти.

Дина обошла мой сапог кругом и старательно обнюхала перстень, проверяя.

Над серой горкой своего первого кабана Рид сидел прямо, обвив лапы хвостами, и молчал, как над могилой.

— Красиво ты его свалил, — сказал я. — Быстрее всех. Вот он первым и ушёл.

Кот медленно повернул ко мне голову. А не перегнул ли я? Под таким взглядом я торопливо пододвинул к нему отложенные лопатки, разложил их рядком. Две с моего кабана, две с Ридова второго. Рид встал, подошёл и, обнюхав крайнюю, ткнул в неё носом.

— Одна, — сказал кот, переходя к следующей. — Две. Три. Четыре.

Он сел перед ними, выпрямившись от ушей до кончиков хвостов, и облизнулся.

— Четыре. Как просил.

Его хвосты поднялись один за другим и закачались над спиной, а на серую горку позади Рид больше не оглядывался.

Посреди этажа, на виду у дымки, откуда прибегали кабаны, готовить я не стал. Этаж затих, но садиться спиной к открытому месту меня отучили ещё Дикие Земли. Подхватив лопатки, я отнёс их к стене неподалёку от дуги выхода, пока Рид шёл рядом, глядя только на них. Дина семенила следом, то и дело задирая морду к моей руке.

Пол у стены растрескался крупными плитами. Я выбрал плоскую, шириной с хороший стол, поддел край пальцами и выворотил её целиком. Плита легла на четыре камня. Сушняк с ближних кустов я разложил под ней и рядом, оставив сбоку открытый огонь для вертела. Вниз уложил мелочь, сверху то, что потолще.

Когда Пламя Фиолетовой Бездны, смешанное с силой Второго моря, лизнуло сушняк, ветки сразу занялись. Горели жарко и почти без дыма.

Дина первым делом сунулась носом к огню.

Подхватив черепашку под панцирь, я прижал её к груди, подальше от Пламени Фиолетовой Бездны.

— Не обожгись.

Дина нетерпеливо засучила лапами, а из моря души посыпались картинки, одна за другой. Кабан на вертеле. На плите кабан, а на нём Дина. Пустая миска, в которую она стучит носом, выбивая тук, тук-тук.

Через минуту я сдался и выпустил её на дальний край плиты, где камень только начинал теплеть.

— Сиди здесь. И не чихай, другой плиты у нас нет.

Малышка улеглась на тёплый камень, вытянув шею к огню. Из моря души от неё потянуло сытым довольством, хотя есть ей пока было нечего.

Вертел я вырезал из самой длинной прямой ветки, какую нашёл на кустах, и очистил от колючек. Серую древесину под корой нож едва брал. Ещё две ветки с развилками встали рогатками по краям открытого огня. Сгореть вертелу я не дам, потому что жар держу сам, выше мяса его не пущу.

Руки уже работали сами. За шесть с половиной лет я готовил только для дела, для демонов под чужим лицом, ради силы и запаса. Даже у озера на первом этапе уху варил и балык коптил ради силы, для Ильсы и для Моря Пустоты. Готовил при постороннем, с оглядкой на лес. А вот так, неспешно и без чужих, только для своих и ради самого удовольствия, не готовил с того дня, как прыгнул в Провал.

Пальцы вспомнили это раньше меня. Нож ложился в ладонь под нужным углом, а щепоть соли отмерялась сама. Рид подозрительно покосился на меня, и тут я поймал себя на том, что насвистываю.

Достав из перстня корейку и рёбра, я первым делом занялся жиром. С корейки срезал полосу сала толщиной в палец, нарезал кубиками и бросил в миску на краю плиты. Пока вытопленный жир, шипя, растекался прозрачными лужицами, кубики сала съёжились, побурели. Над плитой потянуло шкварками. Рид у моего локтя сглотнул так громко, что Дина обернулась.

Лопатки я по одной подносил шкурой к открытому огню, так что щетинки скручивались и сгорали, сухо потрескивая. Рид сморщил нос, когда запахло палёной щетиной. Отходить не стал. Когда она обуглилась, я соскоблил её вместе с чёрным налётом обухом ножа и обтёр шкуру начисто. Очистив так же корейку и рёбра, только потом натёр лопатки крупной солью, втирая её ладонями, пока шкура не стала шершавой.

Из перстня я достал огневик. Это были самые злые стручки, тёмно-красные, блестевшие как воск и почти чёрные у основания.

Два из них я растёр ложкой о стенку миски прямо в горячем жире. Когда жир окрасился в густой кирпичный цвет, от миски поднялся дух, копчёный и сладкий, под которым прятался такой жар, что у меня защипало в носу.

Не перебрал ли с огневиком? Я подцепил каплю пальцем и лизнул.

Сначала сладко. Потом жар разошёлся по языку и, вцепившись в нёбо, покатился вниз раскалённым комом. Я заглянул внутрь. Во Дворце Монарха сердце очага качнулось навстречу жару и побелело целиком, от края до края.

Я усмехнулся и придавил его волей.

Не сейчас. Сейчас мне нужен перец, а не белое пламя.

Сердце очага нехотя вернулось к фиолетовому, а в середине осталась привычная белая искра.

Смесью я щедро обмазал лопатки, вминая её пальцами в каждую складку шкуры, затем нанизал все четыре на вертел. Его уложил на рогатки над огнём.

Жир потёк почти сразу. Шкура над огнём натянулась и покрылась пузырьками, которые теснились на ней, как пенка на закипающем молоке. Первая капля сорвалась с лопатки на угли и вспыхнула коротким жёлтым язычком, за ней вторая. Я повернул вертел, под которым огонь загудел низко и густо.

Пока лопатки подрумянивались, я занялся корейкой. Нарезал её медальонами толщиной в два пальца, оставив на каждом по краю полосу сала под шкурой. Рёбра разрубил по два. Плита к этому времени раскалилась так, что капля воды с ножа заплясала по камню и пропала, не добежав до края.

Первый медальон лёг на плиту.

Ш-ш-ш-ш.

Камень ответил, зашипев громко и зло. Следом рядами легли остальные, потом рёбра, так что всё слилось в один густой шипящий звук, от которого Рид прижал уши. По краям каждого медальона выступил жир. Пузырясь, он растекался по плите, а с неё срывался в огонь, где каждая капля вспыхивала.

Когда я перевернул первый медальон, его сплошь покрывала золотисто-коричневая корка в трещинках, сквозь которые проступали прозрачные бусины сока. По краю шкура вздулась и просвечивала, как жжёный сахар.

Рёбра шипели глуше. Жир сидел у них между косточками и вытапливался медленно, а мясо понемногу отходило, открывая белевшие торцы.

Запах пополз по этажу. Сначала он стоял над плитой с копчёной нотой огневика. Густой и жирный, он потом потёк в стороны, через кусты и мимо кривых деревьев, к самой дымке. До дальних стен он, наверное, добрался раньше, чем я перевернул последнее ребро.

В шаге от огня Рид лежал на подбородке. Лапы были вытянуты, ноздри ходили ходуном. Каждый раз, как шипело, у кота дёргались все четыре хвоста. Когда с лопатки срывалась капля, он провожал её глазами до самых углей, а с усов у него уже свисала тонкая нитка слюны.

Дина на краю плиты подняла голову. Стоило мне перевернуть медальон, как из моря души прилетала новая картинка. Сначала медальон у неё в пасти. Потом вся плита, а заодно с ней и я.

— Харчевня, — проворчал из Дворца Монарха Вульфрам. — Третий этаж наследия Глоссандра, впереди ещё девятьсот девяносто шесть, а у хозяина шкварки шкворчат. В моё время на испытаниях жевали сухари и не жаловались.

— Голодный девятьсот девяносто шесть этажей не пройдёт, — ответил я. — Сиди и завидуй.

Старик фыркнул в бороду, угли в его глазницах разгорелись ярче, пока он разглядывал вертел моими глазами.

— Перца-то не мало? — спросил он вдруг совсем иначе. — Лопатки толстые, до кости не прогреет.

— В самый раз.

— Ну смотри, хозяин. Выйдет пресно, кастрюля тебе этого не простит.

Дошедшие первыми медальоны я снял с плиты и убрал в перстень. Подам их такими же, как с огня. Рёбра, которым требовалось больше времени, сдвинул доходить поближе к Дине, на край плиты, где грело слабее. Черепашка подползла к ним вплотную и замерла, раздувая ноздри.

— Только смотреть, — предупредил я.

Дина сделала вид, что ничего другого и не собиралась, но ближнее ребро всё-таки обнюхала трижды, нетерпеливо постукивая хвостиком по камню.

А я всё поворачивал вертел. Шкура на этих лопатках менялась медленно, становясь сначала бледно-золотой, а потом медной. Рида, трижды переползшего за это время поближе, я каждый раз отодвигал ногой обратно.

— Готово? — хрипло спросил кот.

— Нет.

— А теперь?

— И теперь нет.

Медь потемнела, став янтарной, пузыри на шкуре затвердели в хрустящую корку, по которой лениво стекал жир, вспыхивая на углях. Сырым салом больше не пахло, теперь тянуло густой жареной сладостью, в которой огневик держался злой ноткой у самого края.

Напоследок я сорвал с ближнего куста горсть сухих стручков. Духовный Кулинар показал в них слабую, тихую духовную энергию, которая с огневиком не спорила.

Всё остальное я проверил по-поварски, растерев стручок в пальцах и тронув крошку кончиком языка. Отдаёт смолой и чуть горчит. Я бросил щепоть на угли.

Стручки лопнули с треском, и над огнём поднялся дымок со смоляным, чуть сладким запахом, лёгший на корку лопаток и смешавшийся с огневиком. Рид приподнял голову и шумно вдохнул. Дина на краю плиты зажмурилась, и из моря души пришла картинка вовсе без мяса, только со сладким тёплым дымом и с ней в нём.

Я постучал ногтем по корке, и она сухо и звонко щёлкнула.

Хрустит, а у кости? Кончик ножа легко вошёл в самое толстое место, мясо подалось без сопротивления. Подержав нож там пару секунд, я вынул его и приложил плашмя к нижней губе. Горячий. Жар дошёл до кости, так что зря старик волновался.

Готово.

Рид рванулся к вертелу.

Поймав его за загривок на лету и посадив обратно, я снял вертел и стянул лопатки на широкую доску шкурой вверх, не наваливая друг на друга. Рядом положил рёбра с плиты и медальоны из перстня, затем всё накрыл самой большой миской, какая там нашлась, больше похожей на таз. Под один край подсунул обрезок ветки, чтобы пар уходил и не размочил корку.

— Пять минут, — сказал я. — Пусть сок разойдётся по волокнам. Разрежу сейчас, и он весь вытечет на доску.

Рид посмотрел на меня. Дина посмотрела на меня.

— Предатель, — за них обоих сказал кот.

На прилетевшей из моря души картинке я сам, накрытый этой самой миской. Хмыкнув, я сел на камень у стены и вытер пальцы тряпкой.

За спиной тёплый камень, от плиты жар. Этаж пройден, мясо отдыхает под миской. Рид сопит в шаге от меня, а Дина греет пузо на краю плиты, и больше мне сейчас ничего не надо.

Под миской тихо шипело. Потом всё реже, с паузами.

Из-под края выползла капля сока и, медленно проползя по доске, сорвалась на камень. Рид проследил за ней от начала до конца. Хвосты у кота лежали смирно, подрагивая только самыми кончиками. Дина не сводила глаз с миски.

Из-под края тянуло огневиком и смоляным дымком стручков поверх жареного жира. Я и сам сглотнул.

Пять минут тянулись дольше, чем весь бой с кабаном. Рид дважды открывал пасть, собираясь что-то сказать, и дважды закрывал её молча.

Пять минут прошли.

Когда я поднял миску, запах, до того сочившийся из щели понемногу, выплеснулся разом, толкнув мне в лицо тёплую волну. Рид издал такой звук, какого я раньше никогда от него не слышал.

Взяв нож, я разрезал первую лопатку по суставу. Корка хрустнула под лезвием и брызнула мелкими осколками.

Волокна разошлись, светлые и блестящие, и по срезу побежал прозрачный сок, золотистый от жира с огневиком. От кости поднимался пар.

Положив лопатку Риду под нос, на чистый камень, я вернул миску на место, чтобы остальное не остывало, пока я оделяю зверей.

Рид лопатку не взял.

Замер над ней, нос в двух пальцах от корки. Шерсть у него на загривке поднялась дыбом, металлические волоски встали торчком. Хвосты легли на камень. Лопатка, о которой он мечтал с самого первого этажа, лежала у него под носом, а кот на неё даже не смотрел.

Смотрел он мимо меня, мне за спину. Тёплый камень за спиной вдруг остыл.

Я обернулся.

В стене, шагах в двадцати от моей кухни, проступал свет. Серебряный. Жилы вокруг горели золотисто-алым и дышали жаром, а от этого света тянуло холодом. От него вверх по стене побежали тонкие линии и, сойдясь высоко над моей головой, сложились в рамку двери, высокой и узкой, как те сорок семь в зале. Внизу рамки проступила тёмная скважина.

Этой двери на этаже не было.

Нож я положил на доску.

«Серебряный открывает дверь к соседу. На его лестницу».

Глоссандр объявил это в зале, и я ещё тогда подумал, что такой сосед явится со спины. Стену я выбрал, чтобы её прикрыть. Из стены он и придёт.

Тепло от плиты никуда не делось, а мысли стали короткими и холодными. Двадцать шагов, захлёст Духовного Хлыста достанет. Между мной и рамкой лежал голый растрескавшийся пол, без единого куста. Рамка узкая, в такую проходят по одному. Дина на дальнем краю плиты, до двери ей дальше, чем мне. С ножом сюда идут или с предложением? Станет ясно на пороге.

Мясу отдыхать полагалось, а мне, выходит, нет.

Поднявшись, я развернулся прямо лицом к рамке. С правой ладони до самого камня свесился серебряный жгут Духовного Хлыста. Пламя Фиолетовой Бездны и камни в мешочке у пояса я пока держал при себе.

Серебряная рамка вспыхнула, дверь распахнулась и...