Системный рыбак - 18

Глава 1

Первым в моё ресторан зашёл Ул’мех, опираясь на обломок сталагмита. За ним вошла Верена, всё ещё с линзой, а Тар’гому пришлось пригнуться под козырьком. Ученики вскочили. Рокан попытался склониться до земли по обычаю стражи, но за стойкой не хватило места, и он сложился, насколько смог.

— Сиди, — послал Ул’мех, и было непонятно, кому.

Он прошёл к стойке, посмотрел на кучки жетонов, на дощечку Бурти, на три остывшие плиты, на Рида. На Риде задержался.

— Верена доложила, и Круг её выслушал, — сказал он. — Все трое сами повторили нужный эффект во время работы. Условие выполнено. Кухня и дом остаются тебе. Испытание закончено.

Я кивнул и выдохнул. Чёрт, как же я вымотался. За стойкой остались вытертые дорожки, рядом остывали три плиты, а в стене блестела жила, которую нельзя царапать. Завтра переставлю чан ближе к двери, потому что так удобнее. Так думают о своём.

— Остальные ограничения остаются прежними, — добавил Тар’гом от двери. — Наверх ты один не выходишь, а тайные помещения для тебя закрыты.

— Понимаю.

— Круг решил дать тебе ещё кое-что. — Ул’мех посмотрел мне в глаза. — Ты принёс городу много пользы, поэтому мы допускаем тебя к обучению Пустоте. С завтрашнего дня ты можешь заниматься с наставником, сидеть на площадке за рынком со всеми и читать начальные трактаты об удержании Пустоты. Их тебе выдадут.

С первого вечера у ворот я шёл к этой фразе. Месяц голодных гор, линза, котлеты на пороге, корень из ила, ловчие у ручья. И вот Ул’мех произнёс её в пустом зале, между грязным чаном и кучками жетонов. Ладони вспотели, и я сунул их в карманы. Ул’мех выдержал паузу. Сейчас будет оговорка.

— Разрешение ещё не результат. Верена живёт с нами двенадцать лет и за это время принесла Гроту много пользы. Удерживать Пустоту в себе она так и не научилась.

— Так и есть, — сказала Верена без всякой обиды. — Людям она даётся плохо. Мне не далась совсем.

Знаю. Она сама рассказала мне это за нашим первым завтраком. Поэтому к разрешению я шёл без иллюзий. Я уже ел Пустоту, и струна отзывалась внутри, а от местной рыбы дно морей дрожало. Значит, часть меня принимала эту силу. Осталось выяснить, какая часть и каким способом. За одно занятие такие вещи не расковыряешь.

— Когда первое занятие?

— Завтра утром. Наставник сам придёт сюда.

— Я буду готов.

Ул’мех кивнул и повернулся к выходу. Почесав Рида за ухом, потому что договор есть договор, Верена вышла следом.

Тар’гом уходил последним и на пороге коснулся моего плеча древком копья. Здесь так здороваются с теми, кто идёт в один отряд. Впервые меня так приветствовал один из его стражей перед выходом за корнем, когда мне ещё велели падать за камень по команде. Сегодня древко коснулось плеча на пороге моей кухни. Такое приветствие предназначалось своим.

Я кивнул ему в спину, и он этого, конечно, не видел.

Дверь закрылась.

Рокан и Бурти переглянулись. Тэй’ла молча начала собирать со стойки жетоны в миску. Рид зевнул.

Свой дом. Своя кухня. Первые деньги в миске за стойкой. Больше месяца назад я шагнул с террасы в дымку, не зная, есть ли внизу дно, а сегодня у меня было утро, к которому нужно подготовить вопросы.

Я пошёл записывать вопросы, оставив ученикам уборку.

***

Тем же вечером. Западные долины, город на жиле.

Кузни на нижних уступах города работали днём и ночью. Под стук молотов Хаш засыпал с детства. Наверху люди, должно быть, так засыпали под дождь.

Сегодня он не спал уже третьи сутки. Он стоял на коленях на горячем полу в зале Лорда, а рядом сопел в пол Урм, единственный, кто вернулся с ним от ручья. Предки выложили пол металлом из жилы, на которой поставили город. Металл часами держал жар, и Лорд любил принимать доклады, заставив провинившихся стоять перед ним на голых коленях.

Лорд сидел у стены и ел мясо гончей. Пленных в загонах больше не осталось: вся их кровь ушла в закрытую верховыми дыру, а за последний год та потребовала вдвое больше прежнего и всё равно не открылась. Гончих кормили добычей ловчих, а ловчих самими гончими. С каждым сезоном пищи на всех оставалось меньше.

— Четверо вышли с тремя гончими, — сказал Лорд, дожёвывая. — Вернулись двое, без добычи и гончих. Волокуша пустая. Ну, говори.

Хаш рассказал про отряд мохнатых у ручья. Их было шестеро: четверых положили, а двоих уже собирались связать. Потом с гребня спустился человек, а с ним ещё один мохнатый в боевой форме.

— Человек? — переспросил Лорд. — Верховой?

— Верховой. С копьём о пяти зубьях и с огнём. Огонь фиолетовый. Коснулся морды гончей и сжёг её одним касанием.

Лорд перестал жевать, но не поднял глаз.

— Дальше.

— Кар’р покрылся кровавым панцирем и пошёл на него. Человек ударил его копьём в грудь, и…

Хаш замолчал. Подходящего слова так и не нашлось.

— Воронка, господин, — сказал Урм вместо него. — Чёрная, по ней багровые жилки, прямо вокруг зубьев. Она вытянула из Кар’ра всю кровь. Панцирь стек с него красными ручьями, и Кар’р повис сухим. Две секунды, господин. Он высох за две секунды. Потом человек пробил Сета под колено и высушил той же воронкой, ещё быстрее. На Сете панциря не было.

Лорд разжал пальцы. Кость упала к его ногам, покатилась по металлу, и Хаш вздрогнул от стука. Лорд смотрел на Урма. Потом он встал.

Прежде Лорд лишь дважды поднимался с места во время докладов Хаша, и оба раза кто-то умирал. Хаш торопливо склонился, ткнулся лбом в горячий пол и прикусил губу, удерживая стон. Рядом Урм заскрёб по металлу пальцами.

Лорд подошёл к ним. Металл под коленями раскалился ещё сильнее, и Хаш почувствовал запах собственной горелой кожи. Он зажал рот ладонью. Только бы позволил ещё что-нибудь сказать.

— Покажи мне посылом всё, что видел, — сказал Лорд Урму.

Урм послал. Вчера и сегодня Хаш уже принимал этот образ, и каждый раз в нём высыхал Кар’р.

Лорд стоял над ними долго.

— Это Багряный Разлом, — наконец сказал он. — И он у человека.

Хаш слышал название этой техники раньше только раз, в песне о старших, которые ушли наверх и не вернулись. Урм рядом перестал сопеть. Секунду назад они были двумя ловчими, которые потеряли добычу и двоих своих, и за это полагалось сгореть на этом полу. Теперь они были двумя, кто видел Разлом и вернулся рассказать.

— Багряный Разлом передают от учителя к ученику, — продолжил Лорд, глядя в стену. — Без наставника такую технику не освоишь. Учитель должен быть старше меня. У людей наверху Разлома быть не может. Значит, кто-то из старших выжил. Или поднялся кто-то похуже.

Он повернулся к Хашу.

— Лицо запомнил?

— Запомнил, господин. Тёмные волосы, худой. Место боя тоже знаю.

— Найдите его и возьмите живым. Огнём его не жгите и кровь не выпускайте. Петлю на шею тоже не накидывайте. Доставьте целым. Мне нужен его учитель, а мёртвые имён не называют.

Хаш склонился до пола.

— На месте боя следов уже нет, — сказал Урм. — Мохнатые всё затирают, а гончие по сухому камню запах не берут.

— Гончие не берут, — согласился Лорд и хлопнул в ладони.

Из темноты за спиной Лорда вышел следопыт. Хаш узнавал его даже издали по узкому телу и длинным рукам. Глаза следопыт обматывал тряпьём, шею прятал в высокий ворот.

За ним на цепи шла гончая, каких в загонах не держали. Она была меньше обычной, с белой гривой, а по хребту не бегали искры.

Гончая замерла с поднятой мордой и втягивала воздух над камнем.

— Кровь ей не нужна, — сказал Лорд. — Она чует, где по камню прошла сила, даже когда та давно рассеялась. Мохнатые затирают запах, а про это они не знают.

Гончая в этот момент повернула морду к Хашу и потянулась носом к его запястью, где три дня назад треснула костяная пластина рывка. Хаш невольно отвёл руку. От пластины ничего не осталось, а гончая всё равно чуяла след её силы.

Лорд посмотрел на следопыта.

— К следующей ночи я хочу знать, каким путём человек ушёл из долины. Где он сидит, пока не важно. Найдите путь, а дальше я решу сам.

Следопыт склонил обмотанную голову, дёрнул цепь и пошёл к выходу. Хаш и Урм поднялись и двинулись за ним. От обожжённых колен ещё шёл дым.

У ворот города следопыт остановился, и гончая с белой гривой подняла морду выше.

Она смотрела на восток, туда, где за хребтом лежал ручей с тремя мёртвыми гончими.

Потом она стремительно пошла вперёд, и цепь натянулась…

Глава 2

К утру я сократил список вопросов к наставнику с двадцати двух до восьми: вычеркнул всё, что можно выяснить самому или спросить у Верены. Такой шанс на обучение упускать нельзя. Оставшиеся вопросы я нацарапал угольком на дощечке. Как Пустота входит в тело и почему из еды я её усваиваю, а из воздуха нет. Куда девается та часть, которую я не усвоил. Отдельно: что чувствует детёныш, собирая свой первый сгусток. Остальное по сути своей уточнения.

С такой шпаргалкой не стыдно встречать любого наставника.

Кухня внизу жила уже без меня. Рокан чистил клубни, складывая их в воду, как я учил. Бурти, гремя горшками, пересчитывал заранее отмеренные порции соли. Я пустил под плиты ровную нить Пламени, а Тэй'ла проверяла ладонью, прогрелся ли первый камень. Рид разлёгся посреди стойки на правах живого контролёра.

— Торгуете сегодня сами, — сказал я. — Лимит помните?

— Шестьдесят порций, по две в руки, — отозвался Рокан, не отрываясь от клубня.

— А если придёт кто-нибудь из Круга? — Бурти поднял голову от горшков.

— Кругу тоже две.

Рид зевнул во всю пасть. В переводе с кошачьего: одобряю, проваливай наверх.

Наставник пришёл, когда деревья над улицей разгорелись в полную силу и у входа начала собираться первая очередь. Старик мехового народа был на голову ниже Тэй'лы. По серой шерсти шли мелкие рыжие пятна, словно на речной гальке. За спиной он нёс плоский короб. Сняв его обеими руками, старик осторожно, без стука поставил короб на пол. Пальцы на миг задержались на крышке. Значит, нёс что-то ценное.

— Кас'дан, — представился он медленным посылом, разделяя слова долгими паузами. Так говорят с детёнышем, который только учится ловить посылы. — Круг велел мне учить тебя.

Из короба он достал стопку тёмных пластин с выдавленными знаками. Стоило приложить ладонь и провести по знакам, чтобы пластина отдала записанный в ней посыл. Местные книги, только вместо чернил чужой голос.

— Вот начальные трактаты об удержании. Теперь они твои.

Я поблагодарил, прихватил дощечку с вопросами и увёл наставника наверх, в комнату отдыха, подальше от очереди и кухонного шума.

Первое упражнение выглядело обманчиво простым. Выпрямить спину. Дышать от живота. Раскрыть ладонь и позвать Пустоту тем же движением, которым пускают воду в жиле гриба: мягко, снизу вверх. Показывая упражнение, Кас'дан за несколько секунд собрал над ладонью серый сгусток размером с орех. Сгусток повис, покачался и растаял по его воле.

— Теперь ты.

Я выпрямил спину. Дышал от живота. Звал.

Внутри Пустота отзывалась, тут никаких сомнений: после завтрака знакомая струна ещё гудела где-то на дне морей. Но над ладонью увы не было ничего. Даже намёка на дрожь воздуха.

— Ты зовёшь горлом, — терпеливо поправил Кас'дан. — Зови животом.

Позвал животом. Пусто.

— Представь, что вытягиваешь нить из шерсти.

Потянул. С тем же успехом можно тянуть нить из лысого колена.

Кас'дан не раздражался. Меняя упражнения одно за другим, он без спешки возвращался к каждому по кругу. За свою жизнь старик явно объяснил это тысячу раз. Начал он с дыхания через счёт, потом перешёл к зову кончиками пальцев. Под конец в ход пошла вода в миске. Я повторял каждый шаг без отсебятины. Уж что-что, а учиться я умею: на кухне того, кто на второй день путает соль с сахаром, до плиты не допускают.

К концу второго часа вода в миске ни разу не шелохнулась от моих усилий, а над ладонью так ничего не появилось.

Опустив руки на колени, Кас'дан долго смотрел на меня тёмными глазами без белков. В ни ни раздражения, ни жалости не появилось.

— Я учил три поколения детёнышей, — сказал он наконец. — У любого из них к концу первого дня был хоть какой-то сгусток. Пусть расползался или капал, но был. У тебя даже не начинается. Твоё тело не слышит зова. Мои методы созданы для моего народа. Человеку они не подходят. Больше мне учить тебя нечем.

Вот так. Мастер без обиняков сообщил: привычными приёмами меня не научить.

Обижаться глупо. Он ведь прав: с ладони у меня всё глохло. Пустота свободно входила через желудок, а на зов не оборачивалась вовсе. Дверь есть, но заперта она с той стороны.

— Другие методы существуют? — спросил я.

Помолчав, Кас'дан поправил стопку, хотя ни одна пластина не выбивалась.

— Когда-то у каждого рода был свой метод. Одни учились через воду, другие через камень; роды тянули силу по-своему. Потом Круг свёл обучение к одному порядку, чтобы любой страж понимал любого ученика. Старые пластины ещё лежат по лавкам: что-то на рынке, что-то у старьёвщиков. Посмотри там. Вдруг что-то отзовётся.

Он помолчал и добавил:

— Верена смотрела. Двенадцать лет.

Уверенности в его посыле не было ни капли. Совет он дал из добросовестности: сам помочь не мог, но оставлять меня совсем без направления для поисков всё же не хотел.

— Спасибо, наставник. Я посмотрю.

Поднявшись, Кас'дан тронул ладонью стопку пластин, прощаясь то ли со мной, то ли с ними, и ушёл. Дощечка с восемью вопросами так и осталась лежать рядом. Половину я даже задать не успел.

Ну что ж. Стандартная программа обучения не подходит. Для кого-то это приговор, для меня обычная ситуация. Всю жизнь так: где все ходят через дверь, мне достаётся форточка. Зато искать обходные пути я умею.

Рынок встретил меня запахом квашеной зелени и густым гулом посылов над рядами. Войдя в этот гул, я двинулся вдоль лавок, высматривая пластины.

В первой лавке пособия нашлись сразу: аккуратные, новенькие, по сто жетонов за связку. Я прослушал начало трактата с верхней пластины. Дышишь от живота, после этого ладонь зовёт силу и вытягивает её нитью. Всё то же самое, что Кас'дан сегодня показывал мне даром, только знаки выдавлены поглубже. Во второй лавке к тем же пособиям предлагали светильник в нагрузку. Щедро, что тут скажешь. Это видимо что бы я ещё и ночью их читал и головой о стену бился...

Закуток старьёвщицы прятался между лавкой пряжи и точильщиком. На циновке лежали кучи пластин без всякого порядка, а над ними сидела старушка с седой шерстью и тёмными глазами, затянутыми мутной старческой плёнкой. Товар она перебирала на ощупь, прикладывая к каждой пластине ладонь. Послушав, откладывала в нужную кучку без единой ошибки.

— Ищи, верховой, — разрешила она, когда я присел у циновки. — Внимательно смотри, чего у меня тут только нет. Всё есть...

Я стал проверять пластину за пластиной. Первая объяснила, как крепить кровлю на доме-грибе, следом попалась детская считалка с приставучим «кап-кап-кап по мху». Уже собрался отложить следующую, но та оказалась вполне толковой схемой разделки панциря болотной твари.

А потом под руку попалась связка из шести пластин на потёртом шнурке. Знаки на них шли волнами, один под другим.

Приложив ладонь, я дал пластине зазвучать. Посыл шёл негромко, с шорохом и провалами старой записи. А ещё он журчал. Вот ей-богу, журчал: вода бежит по руслу, между струями лежит пустота, и слушать надо именно её.

— Что это у вас?

Забрав связку, старушка на мгновение приложила ладонь и вернула пластины.

— Старое, с верхних ручьёв. Так роды воды учили своих, ещё до падения. Но уже не их нет, да и обучение у всех единое. Никто не берёт, теперь так не учат.

Я заинтересованно вертел в руках связку пластин, как вдруг перед глазами вспыхнуло синее окно.

Обнаружена техника культивации, имеющая совместимость с Системой Легендарного Рыбака.

Желаете отсканировать технику «Журчание Пустого Ручья» и сохранить в Системе?

Примечание: Для сканирования необходимо полностью прочитать руководство. После сканирования Система обеспечит более наглядное руководство, которое улучшит понимание техники и ускорит её изучение.

Я чуть не выронил связку.

Совместимость. В Звёздном Провале, на барахолке, среди считалок и кровельных наставлений. Система, родная, я в тебе не сомневался. Техника Пустоты, построенная на воде, а вода по моей части.

Лицо, главное, держать лицо. Передо мной сидела полуслепая старушка, которая на ощупь отличала считалку от трактата, и цену своему товару она знала лучше меня.

— Сколько за неё? — спросил я скучным голосом человека, который берёт вещь из жалости.

— Сорок.

— Сорок жетонов за методику, по которой никто не учится?

— По которой никто не учится уже триста лет, — уточнила старушка. — Значит, вещь редкая, раритет!

Логика у старушки была кремень, возразить нечем. Поторговались мы душевно: я напирал на то, что беру неликвид, она на его историческую ценность. Сойдясь на двадцати пяти, я получил к связке шнурок покрепче, чтобы пластины не рассыпать. Уши старушки довольно дрогнули. Сделка ей явно нравилась.

Отойдя за угол крайней лавки, я встал так, чтобы никто не заглядывал через плечо. Мысленно потянулся к окну. Сканировать.

Внимание!

Все слоты навыков заняты: 7/7.

Сканирование отменено: для сохранения результата требуется свободный слот.

Я замер.

Да блин! Перепроверил содержимое слотов: Циклон, Ловля, Кулинар, Ныряльщик. Затем Заложение Семи Морей и Концентрация. Последним шло Терпение Рыбака. Семь.

И как поступить?

Когда-то я стоял перед этими слотами пустыми и мечтал, чем бы их заполнить. Дозаполнялся. Теперь у меня в руках техника, которую я искал всё утро, а положить её некуда. Богатый, вот тоже плачет, просто слезами подороже.

Выбросить нечего. Каждый слот кормит, тянет или прикрывает. Освободить... а вот об этом стоило подумать без суеты, сидя, и желательно у воды.

Сунув связку за пазуху, я пошёл куда глаза глядят, лишь бы подальше от рыночного гула.

Я спустился на нижний ярус и свернул в тихий закуток у края открытых улиц. Между двумя каменными рёбрами там лежало озерцо шагов тридцать в поперечнике. В тёмной воде отражались светящиеся шары деревьев с верхних ярусов, похожие на поплавки в вечернем пруду. Ни одной ряби, о клёве тут можно и не думать...

Подходящее место. У воды голова всегда работала лучше.

Сев на плоский камень у кромки, я принялся перебирать варианты.

Дано: техника, которую некуда отсканировать и семь занятых слотов.

Первый вариант лежал на поверхности. Система умеет стереть запись техники, записав её на чистый свиток я мог сохранить её на будущее. Слот освобождается, техника не пропадает, лежит себе на пергаменте до лучших времён. Просто и обратимо, много времени не займёт.

И бездарно. Выгруженная техника превращается обратно в текст, и больше её в системе я использовать не смогу, пока вновь не оцифрую.

Нет. Если освобождать место, то с прибылью. Нужно сделать слияние.

— Что ты там плавить собрался? — сонно отозвался из глубины Вульфрам. Я явно оторвал его от каких-то стариковских дел. — Смотри не сплавь чего-нибудь нужного.

— Для этого и сижу тут, и не тороплюсь. Спасибо капитан очевидность.

Старик притих и больше не отсвечивал... Видимо гордился новым статусом.

Итак, прочь всякую ерунду. Что можно между собой объединить?

«Заложение Семи Звёздных Морей» отпадает сразу. Это фундамент, на нём стоят оба моря и всё, что я собой представляю как практик. Отложу наверное эксперименты, думаю нужно взяться за что-то по проще...

Циклон держит мне энергию в узде и сканирует округу, Кулинар кормит половину Грота. Ныряльщик пригодится, когда рядом снова появится настоящая глубина. Объединять уже составные навыки, не зная, что получится? Один мой знакомый владелец ресторана уже проверял такой подход: продал надёжную печь ради модной новинки, а та не держала температуру. Ресторан, кстати, закрылся.

Остаются «Ловля» и «Концентрация». Третьим к ним так и просилось «Терпение Рыбака».

Я поднял с земли камешек и покатал его в пальцах.

Начать можно с Ловли. Первый уровень, скромная пассивка на координацию при работе со снастями. Простая и надёжная, ещё ни с чем не объединённая.

К ней подходит Концентрация, техника Игниса, переведённая мной с алхимического на кулинарный. Она позволяет насыщать духовной энергией продукты, блюда и приманки, в том числе прямо в котле.

Третьим шло Терпение Рыбака, пассив на волю. Держит разум под давлением и латает его, когда по нему уже проехались.

Три вещи из разных ящиков. Восприятие... нет, стоп. Не восприятие. Я мысленно разложил их ещё раз, теперь не по названиям, а по делу.

Чем занимается рыбак на берегу? Приготовив наживку, подаёт её точно в то место, где стоит рыба. Потом ждёт, сколько потребуется, не дёргая снасть раньше времени.

Сначала наживка и точная подача. Потом выдержка до подсечки.

Камешек замер у меня в пальцах.

Три этапа одной рыбалки, только разложенные по разным слотам. Концентрация насыщает наживку силой, Ловля помогает точно её подать, а Терпение — дождаться поклёвки. Единый процесс, в котором каждый навык отвечает за свой этап. Именно то, что Система когда-то требовала от совместимых слотов.

— Надумал? — бодро спросил Вульфрам. Старик видимо пришёл в себя.

— Проверяю.

Одно тревожило. Терпение Рыбака укрепляло волю и помогало сопротивляться гримуару, который после поражения притих в удерживающей его сети над Вторым морем. Если при слиянии эта защита потеряется, сопротивляться следующей попытке подчинить меня будет труднее. Но прошлые слияния свойств не съедали: Кулинар сохранил всё, что умели его части, и добавил сверху. Отказаться после подтверждения уже не выйдет: слияние не переиграешь. Оставалось верить прецеденту и первым делом проверить описание, как только Система его покажет.

— Объединить, — сказал я вслух. У воды всё равно никого.

Внимание!

Обнаружен запрос на объединение слотов.

Какие слоты вы желаете объединить?

Развернулся список из семи знакомых значков. Я мысленно тронул «Концентрацию» с «Ловлей», затем добавил «Терпение Рыбака».

Значки воспарили над панелью и закружились друг вокруг друга. Пауза. Я замер в ожидании. Сейчас либо грустный звон и «несовместимо», либо...

Между значками протянулись тонкие золотистые нити. Они сплетались, стягивались. По нитям пошёл знакомый резонанс: три навыка явно тянуло друг к другу.

Внимание!

Выбранные слоты совместимы и могут быть объединены в навык второго уровня.

Стоимость процесса: 40% от вашего предельного запаса духовной энергии.

Подтверждаете объединение слотов?

Есть совместимость. Угадал.

Рядом с текстом развернулась визуализация: оба моих моря сверху, а рядом их призрачные контуры после списания оплаты. И вот тут праздник кончился. В самих морях духовной энергии оставалось на самом донышке. Разлом наполнил отдельный кровавый ярус, но его запас для слияния не годился. После боя у ручья я так и не восстановился толком: что натекло за спокойные дни, то и было. Сорок процентов предельного запаса мне взять неоткуда. Тут и десяти не наберётся.

— Подтверждаю, — на всякий случай попробовал я.

Внимание!

Недостаточно духовной энергии.

Кто бы сомневался. Система не банк, в долг не даёт.

Ладно. Чем наполнить моря в месте, где небесной энергии нет вовсе? Ответ звякал у меня в перстне уже месяц.

Я вытащил ящик с духовными кристаллами. Награды арены и прочие остатки верхней жизни. Наверху за такой ящик можно было купить улицу. Здесь это был самый дорогой в мире хлам: кристалл, вынутый из перстня, начинал таять прямо в пальцах, а сила из него сразу расползалась и гасла в воздухе.

Первый кристалл я сжёг по-простому, вытянув из него, что успел. До каналов дошло меньше половины. Остальное растворилось над озерцом без всякой пользы.

Я стиснул зубы. Смотрел, как тает кристалл, и невольно прикидывал, сколько он стоил наверху.

— Транжира, — прокомментировал Вульфрам.

— Погоди хоронить. Сейчас поставим ловушку на утечку.

Если сила рассеивается вокруг меня, значит, вокруг меня её и надо собирать. Запустив Циклон в активный режим, я развернул над камнем невидимый вихрь. Тот лениво прошёлся по кромке воды, раскрыл широкую воронку и замер. Ловушка для утечки готова.

Второй кристалл таял уже внутри вихря. Циклон подхватывал утекающую силу, пока Пустота не успевала её поглотить, и направлял в мои каналы. Даже с расходом на сам навык потери упали: пропадала от силы пятая часть. Вот теперь лучше.

Дело пошло. Кристалл за кристаллом, горсть за горстью. Первое море поднималось к берегам, в груди росла приятная тяжесть. На дне, у дворца, Дина нарезала круги всё быстрее. У черепашки начался весенний паводок.

А вот во Втором море уровень почти не поднялся. Сам собой поток из кристаллов туда не шёл. Оно у меня привередливое: багровое, на чужой крови настоянное.

Направив поток волей прямо во Второе море, я дождался отклика. Море приняло силу но по своему, отдельному тарифу: на три глотка обычной энергии в багровой глади прибывал один. Две трети расходовались при преобразовании.

Повторил. Снова три к одному и ни каплей больше.

— Видал? — спросил я Вульфрама. — Мой второй резервуар берёт комиссию в две трети.

— Кровь чужого не любит, — проскрипел старик. — Что ей не родня, то она пережёвывает. Скажи спасибо, что вообще берёт: у иных такое вместилище чистую силу выплёвывает целиком.

Спасибо, конечно и на этом, но курс всё равно грабительский.

Схитрить и обойтись одним Первым морем, кстати, не выходило: предельный запас Система считала по обоим морям разом и свою долю. Так что наполнять придётся оба.

Дальше пошла чистая бухгалтерия. Сидя у чёрной воды, я жёг кристаллы сотнями и распределял силу по морям. Сначала Первое до кромки, затем, скрипя зубами, Второе. Рядом с камнем росла кучка тусклой крошки... Хорошо, что у меня в кольце целое состояния.

Наполнив оба моря до краёв, я разжал пальцы и выдохнул. Впервые с тех пор, как прыгнул с террасы, удалось восстановить весь запас.

И почти половину этого сейчас предстояло спустить на одно нажатие кнопки.

— Объединить.

В открывшемся списке я снова выбрал «Концентрацию», «Ловлю» и «Терпение Рыбака». Золотые нити стянули три значка в тугой узел. Окно с ценой показало призрачные контуры морей. Теперь картина не пугала: после оплаты останется больше половины.

Час назад мне и платить было нечем, а теперь я собирался добровольно вылить почти половину нажитого за день. Рыбацкая жизнь: то пусто, то густо, то сам всё выплеснул.

— Подтверждаю.

Запускаю процедуру слияния!

Золотая вспышка ударила по глазам. Зажмурившись, я переждал её и снова открыл глаза...

Ёпть.

Про них-то я и забыл. Начисто. За последние месяцы обязательная культурная программа этой функции вылетела из головы.

Прямо поверх чёрного озерца три полупрозрачные девицы в купальниках танцевали канкан. Юбки из чистой золотистой энергии взлетали при каждом взмахе ног. Любой акробат удавился бы от зависти к их растяжке. На плече у каждой лежала настоящая удочка с леской и поплавком, а поплавки подпрыгивали в такт неслышному ритму.

Веко дёрнулось. Здравствуй, старый знакомый тик.

— Озабоченный старик, — помянул я создателя Системы. — Тысячи лет прошли, а номер всё тот же.

— Что там у тебя? — оживился Вульфрам. — Покажи.

— Перебьёшься. Зрелище не для твоего возраста.

Тем временем из морей утекала сила. Струйка была тонкой, но неумолимой, и волновала меня куда больше хореографии. Треть ушла. Ещё немного. Девицы отплясывали всё задорнее, поплавки скакали всё выше. Уровень в морях полз вниз, в груди привычно щемило. Не для того я час палил кристаллы, чтобы отдавать нажитое балету.

Под конец девицы разом взмахнули удочками и синхронно забросили. Следом полетели воздушные поцелуи, вспыхнули золотистые искры, и представление исчезло. Ни одна, между прочим, не хлестнула леской соседку. Поставленная техника, ничего не скажешь.

На месте искр всплыло окно.

Поздравляем!

Объединение завершено.

Создан навык: Завлекательная наживка Терпения (Уровень 2)

Пассивные свойства:

— Насыщение продуктов, приманок и блюд духовной энергией (унаследовано от «Концентрации»).

— Повышенная точность и координация при работе с любыми рыболовными снастями (унаследовано от «Ловли»).

— Укрепление воли: сопротивление подавлению и подчинению 50%, ускоренное восстановление воли (унаследовано от «Терпения Рыбака»).

Активный режим «Завлечение»:

— При взгляде на цель определяет тип наживки, наиболее подходящий данной цели.

— Активированная наживка многократно усиливает свою привлекательность для подходящей добычи.

Источник оплаты активного режима: духовная энергия.

Я перечитал описание, затем прошёлся по нему ещё раз, медленно, строка за строкой.

Сначала проверил третью строку пассивов. Сопротивление на месте, все пятьдесят процентов, восстановление воли тоже. Только тогда выдохнул. Защита воли сохранилась. Гримуар в своей сети над Вторым морем может дальше делать вид, что его тут нет.

Дальше по списку. Насыщение и точность работы со снастями тоже сохранены. По описанию, всё нажитое при мне, ничего не потерялось при переезде.

Теперь шло новое. Стоит выбрать цель, и Система сразу определяет нужную ей наживку. Она берёт на себя ту работу, на которую у рыбака уходят годы: угадать, на что сегодня берёт конкретная рыбина. Подбор меню под клиента доведён до автоматизма. А вторая половина режима ещё и расхваливает наживку на весь водоём.

У меня в руках оказался идеальный помощник. С одного взгляда он помогал определить вкус клиента и подаёт нужное блюдо. А затем делает его ещё привлекательнее. Только о неотразимости в описании ни слова: проверить силу эффекта ещё предстоит.

Руки чесались проверить немедленно. Вода в двух шагах, гладкая, чёрная... и пустая. Пока Циклон работал над водой, ни одной живой твари в озерце он не показал. А рыба здесь ходит только в верхних озёрах, куда мне одному дороги нет: правило Ул'меха действует, наверх без отряда ни ногой.

Терпение, рыбак. Навык сохранил, вот и придётся его потренировать до ближайшей рыбалки.

На панели слотов три значка схлопнулись в один: поплавок над сжатым кулаком. Я невольно улыбнулся. Рядом освободились две ячейки. И уже знал, чем занять одну из них.

Вытащив из-за пазухи связку пластин, я размотал шнурок и разложил все шесть на камне по порядку знаков. Сканировать.

Сканирование техники «Журчание Пустого Ручья» начато. Система будет фиксировать и обрабатывать информацию по мере вашего прочтения.

Синее окно погасло, не мешая обзору. Приступим.

Пластины читались неторопливо. Я вёл ладонью по знакам, получая один посыл за другим. Из них собирался старый, потрескивающий голос с водяной интонацией. Неведомый наставник рода воды велел сесть у ручья и опустить ладони. После этого шум воды следовало пропустить мимо ушей, слушая одни промежутки. Вода шумит, твердил он, а Пустота молчит. Её молчание прячется между струями, под самым потоком.

В интерфейсе, рядом с ведёрком, проступил силуэт. Полупрозрачная фигура сидела на берегу нарисованного ручья, опустив ладони к самой воде. По мере чтения фигура набирала чёткость, а дыхание её замедлилось до четверти обычного.

К четвёртой пластине силуэт ожил и задвигался. К пятой в нём проступили тонкие серые линии: они оплетали руки фигуры и корнями уходили в ручей. Только двигалась фигура рывками: отдельные движения пока не складывались в непрерывную последовательность.

Дослушав шестую пластину, я проверил модель. Рывки никуда не делись. Знакомая картина.

Сканирование не завершено. Качество модели: 85%.

Так и думал. Где-то в этих знаках прятался пропущенный смысл.

Прослушав шестую пластину заново и медленно, я вернулся к пятой. Там зацепился за один знак: он повторялся трижды, и посыл каждый раз чуть менял оттенок. «Слушай не ухом». Сначала это был пустой стариковский оборот. Однако знак стоял у самой кромки нарисованного русла, и во второй раз посыл журчал глуше, из-под воды.

Не ухом. А чем?

Ладонью. Слушать ладонью, через воду, кожей.

Сдвинувшись к кромке озерца, я опустил левую руку в чёрную воду по запястье. Правой ладонью снова повёл по знакам.

Модель в интерфейсе дрогнула и перестроилась. Фигура на берегу опустила руки в ручей. Рывки исчезли, движения связались в одну непрерывную линию от дыхания к ладоням и дальше, в промежутки между струями. Всё это время фигура просто останавливалась, чтобы слушать.

Поздравляем!

Сканирование завершено. Качество модели: 100%.

Желаете сохранить Технику в свободный Слот?

От таких предложений не отказываются.

Получена техника: «Журчание Пустого Ручья (Полная)».

Настраивает восприятие практика на Пустоту и её течения. Открывает путь удержания Пустоты по принципу русла.

Значок с волнистыми линиями занял первую из пустых ячеек. Осталась ещё одна свободная, про запас. Порядок.

Теперь проба. Я повторил позу модели: ладонь в воде, дыхание вчетверо медленнее обычного. Оставалось почувствовать промежутки между потоками.

Сначала ничего не происходило. Обычная вода холодила запястье. Потом на дне морей знакомо шевельнулась струна, та самая, что отзывалась на еду. Только теперь она потянулась, и перед глазами проступил новый слой мира.

Мир, оказывается, был исчерчен.

Серые течения лежали повсюду. Тонкая жила тянулась вдоль стены от водяного гриба к соседнему дому. Вокруг далёких светящихся шаров закручивались медленные спирали. Над озерцом висела плёнка толщиной в палец, а под ней, в толще воды, тянулось медленное серое течение. Всё это время сила заливала пространство вокруг, а мне доставались лишь отдельные струны. Теперь русла лежали передо мной целиком.

Серые потоки оплетали весь Грот. До ближайшего рукой подать.

Протянув руку, я медленно подвёл пальцы к жиле у стены и попробовал взять её обычным верховым приёмом.

Течение обтекло пальцы и сомкнулось за ними. Ни зацепиться, ни зачерпнуть: рука прошла насквозь и ничего не удержала. Щепоть не помогла. Ковш ладони тоже. Попытка взять силой воли не дала даже ряби. Пустота не сопротивлялась, она меня попросту не замечала.

Ладно. Контрольный опыт. Достав из перстня отложенную с завтрака оладью, я отломил кусок и прожевал.

Вот теперь другое дело. От желудка вниз потянулась тонкая серая нить, обогнула каналы и легла на дно морей. Ворота работают. Просто они у меня одни и находятся в желудке.

Вытерев руку о штаны, я подвёл итог. Собрать Пустоту и управлять ею пока не могу. Зато вижу потоки и смогу проверять, как они отзываются на мои попытки. Уже не придётся судить об успехе только по смутному звону внутри.

Первый шаг сделан. Теперь нужно разобраться, что в этой технике означает удержание по принципу русла, и сравнить с методами других родов. Барахолку я буду прочёсывать ряд за рядом, пластина за пластиной.

А сегодня оставалось ещё одно дело, и откладывать его было нельзя.

Корень.

При лимите в шестьдесят порций кухне хватит корня ещё примерно на десять дней. А если снова обслуживать всех желающих, запас уйдёт за четыре-пять. Новых поставок пока не было. Значит, дорога к воротам, к Тар'гому: пусть сведёт с теми, кто ходит наверх. Убрав в перстень связку пластин и ящик с остатком кристаллов, я стряхнул с колен кристальную труху и двинулся через нижний ярус.

Путь лежал мимо лавки артефактора, той самой, где я приглядел короб-сушилку в первый день. И тут в глубине зашевелился Вульфрам с обычной деликатностью слона в посудной лавке:

— А материалы для ремонта? Ты обещал десяток разных, а так ничего и не купил. Маска сама себя не починит.

— Помню я, помню.

Зашёл внутрь.

В лавке пахло сухим мхом и тёплым камнем. Хозяин, кряжистый дед с бурой свалявшейся шерстью, при моём появлении не встал: он сидел за прилавком и держал у виска костяную пластинку, прикрыв глаза. Послушав, отложил её в ящик слева. Следующая пластинка ушла в правый.

— Ходи, смотри, — разрешил он, не открывая глаз. — Что возьмёшь в руки, то и обсудим.

Подход мне понравился. Я пошёл вдоль полок, по очереди беря образцы. В первый рыночный день Вульфрам просил купить десяток разных материалов для проб: здешних пород он не знал и без нагрева судить об их свойствах не брался.

Кусок белёсой кости с гулом внутри. Я сжал его в ладони, давая Вульфраму почувствовать материал через меня.

— Силы почти нет, — отозвался он. — Пока отложи. Поищем что-нибудь получше.

Тёмный камень с искристыми прожилками.

— Видишь трещину вдоль прожилки? Для пробы возьми целый.

Дед у прилавка на каждый возвращённый образец хмыкал. То ли одобрял мой выбор, то ли потешался над покупателем, который никак не решится потратить пару жетонов.

Моток тонко спрядённой шерсти.

— Это вообще для вязания.

Так я перебрал содержимое нескольких полок. К концу обхода в горсти у меня лежали два огрызка: пластинка спечённого мха, которая, по словам Вульфрама, «хотя бы не мусор», и осколок донного камня, «сойдёт проверить жар». Три жетона за оба; расплатившись, я спрятал огрызки в перстень. Не покупки, а слёзы, но для проб хватит.

Я уже поворачивал к выходу, когда вдруг заметил в углу что-то необычное. У дальней стены, между двумя плетёными коробами, стояло весло.

Обычное весло. Деревянное, потемневшее, с лопастью в мелких зазубринах. Им явно не один год выгребали против течения. Наверху такому место в любой лодке, там никто бы не оглянулся. Здесь, среди костяных пластин и грибной утвари, оно торчало чужаком с другого конца света. Во всяком случае, обычного дерева я в Провале не видел: здешние светящиеся растения выглядели совсем иначе.

Взяв весло, я провёл ладонью по черенку. Костяные кольца местной работы намертво вросли в дерево. Внутри шёл плотный, мощный поток. После «Журчания» серое русло проступало по всей длине от рукояти до лопасти, не расплёскиваясь ни капли.

— Что это за весло? — спросил я у продавца. — Дерево вроде из верхнего мира, а внутри Пустота. Откуда оно у вас?

— Глаз у тебя намётанный, верховой, — дед наконец отложил свои пластинки. — Или что там у тебя вместо глаза. Это весло сверху упало, годы назад. В дымку, бывает, роняют всякое. Дрянь истлевает, а это вот не истлело. Верена его у сборщиков выкупила за корзину клубней, возилась долго, мастерила. Летает оно.

— Летает? — переспросил я.

— Да, вместе с седоком. Она этим веслом со мной и расплатилась: задолжала за материалы. Только жрёт оно за троих. Крылатый лист рядом с ним почти Пустоту и не тратит, сам от Грота кормится. Зато наверху, на большой высоте лист вянет за полдня. А этому хоть год: наполняй Пустотой, и будет летать, где хочешь, пока силы хватит. Но учти, чем выше от земли, тем больше расход.

Я стоял с веслом в руках, а в голове уже летел над мёртвыми горами, где мы с Ридом месяц стирали ноги о камень. До верхних озёр за рыбой пешком полдня, по воздуху рукой подать. Потом можно идти вдоль хребтов, к которым не подобраться по осыпям. Летающий транспорт, что не вянет за пределами Грота.

Правда, с подпиткой пока тупик. Пустотой я не управляю, значит, наполнять весло ещё не умею. И разрешения летать наверх одному мне никто не давал. Но если разберусь с обоими препятствиями, смогу добираться до озёр и дальних хребтов без многочасовых переходов.

— Сколько?

— Две тысячи жетонов.

Полёт закончился. Посадка вышла жёсткой.

В моём кармане после сегодняшних торгов позвякивало четырнадцать жетонов. Четырнадцать. Против двух тысяч. В день открытия кухня принесла почти полторы сотни, но то был день открытия. Теперь потолок шестьдесят жетонов в день, и после закупки с долями учеников от них остаётся всего ничего. И это пока есть корень. При нынешнем лимите его хватит примерно на десять дней, но без поставок продажи не увеличить.

Поставив весло на место, к коробам, я ещё секунду подержал его за черенок. Хорошая вещь. Ничего, ещё свидимся.

— Отложить не прошу, — сказал я деду. — Спрошу иначе: за него часто торгуются?

— За пять лет ты первый, кто спросил цену, — хмыкнул дед. — Кому оно надо? Наши на листьях летают, а наверх никто не рвётся.

Уже легче. Покупатель на такой товар в Гроте один, и он сейчас пойдёт зарабатывать.

Выйдя из лавки, я повернул к воротам. В голове вместо утренней дощечки с вопросами выстроился новый наглый план. Сначала добыть корень у охотников, иначе кухня встанет. Потом увеличить продажи, поискать ещё техники связанные с водой. Глядишь, среди старых пластин найдётся подсказка, как удерживать Пустоту. Накопить жетонов и купить весло...

Шестьдесят порций в день — полтора корня. Чтобы продавать больше и не остаться без сырья мне нужны регулярные поставки. Пора было договариваться и наращивать производство...

Глава 3

У арки ворот, как и в прошлый раз, пахло влажным камнем и шерстью. Тар’гом стоял на своём обычном месте, у правого края, и слушал доклад дозорного. Меня он засёк ещё от поворота, но сперва дослушал своего подчинённого до последнего слова и только потом повернулся.

— Верховой.

— Старший. У меня дело к дальним отрядам. Мне нужен корень, им нужны жетоны. Хочу поговорить со старшими напрямую.

Несколько секунд Тар’гом молчал. Потом коротко свистнул посылом и отправил одного из молодых стражей вдоль стены.

— Бор’на вернулся вчера. Ир’ва собирается выходить. Тебе повезло. — Он перехватил копьё. — Торговлю и походы обсуждают при Круге. Жди здесь.

Ждать так ждать. При нынешнем лимите у меня было десять дней на договор с поставщиками. Отойдя к стене, я прикинул, с чего начать разговор. Выдавать свою нужду нельзя. Скажешь «мне очень надо» — продавец тут же поднимет цену. Это правило одинаково работает и на рынке у реки, и в пещере на дне аномалии.

Первым пришёл Ул’мех с посохом из обломка сталагмита. Посылы у арки слышны на половину яруса, поэтому звать главу отдельно не пришлось. Встал он у арки по-хозяйски, будто это место за ним и было закреплено.

— Где торговля и походы, там Круг, — сказал он вместо приветствия. — Продолжай, я послушаю.

Следом подтянулись старшие. Первой пришла поджарая пепельно-рыжая женщина: на ходу перекинула моток плетёной жилы с плеча на локоть, кивнула Тар’гому и молча встала в тени. Ир’ва, стало быть.

Второго я бы выцепил из любой толпы. Кряжистый, тёмно-бурый, на полголовы ниже Тар’гома и вдвое шире меня; левое ухо когда-то порвали, и срослось оно острым углом. Он подошёл вплотную, оглядел меня сверху донизу и только после этого представился:

— Бор’на. Ты тот, кто кормит город со сковородки.

— Я тот, кто хочет кормить ещё и твой отряд. Но сначала о деле.

Излагал я коротко, без заходов издалека. Кухне нужен вязкий корень, постоянно. Сборщиков к дальним берегам сейчас не пускают, а дальние отряды всё равно ходят наверх. Пусть приносят корень мне.

Бор’на дослушал и мотнул головой. Ну конечно. Отказать он решил ещё до того, как я открыл рот.

— Нет. Мы ходим за костью и жилами. А корень твой сидит в иле у самой воды. Берег там открытый, отряд на нём видно за два полёта копья. На таком берегу мы сами становимся приманкой. После того, что было у ручья… — Бор’на глянул на Тар’гома. — Ну, ты и сам знаешь. Стоять и ковыряться в иле мы не станем.

— А стоять и не надо, — сказал я. — Слушай, как я это вижу. Никаких отдельных заходов за корнем. Идёте своим маршрутом, занимаетесь своим делом. Попался корень по пути, у брода, на переправе, взяли. Не попался, прошли мимо. Ни объёмов, ни обещаний. Единственное условие: весь собранный корень сначала предлагаете моей кухне.

— Всё равно замедлимся, — сказал Бор’на. — Наклониться, отломить, глазок оставить. Это время. А за время наверху мы платим кровью.

— Поэтому я выкуплю любой объём: принесёте один корень, возьму один; принесёте десять, возьму десять. Три жетона за взрослый корень, жетон за мелкий. Не будет такого, что вы принесли, а я передумал.

Из тени подала голос Ир’ва. Спорить она не собиралась, она уже прикидывала, сколько того корня влезет в мешок:

— Случайный корень на рынке уходит за пять. Когда вообще появляется.

— Ну да, раз в полгода и уходит, — согласился я. — А я беру каждый и всегда. Пять жетонов от случая к случаю или три, зато с каждого выхода. Считайте сами, народ вы походный, у вас со счётом строго.

Бор’на почесал сросшееся ухо. Ага, торг пошёл. Кто спорит о цене, тот уже согласен продавать.

— Четыре, — сказал он.

— Три. И к трём я добавлю то, чего вам никакой рынок не даст.

— Ну-ка.

— Еду. Перед каждым выходом собираю вашему отряду паёк. Бесплатно. По головам и по дням: идёте втроём на два дня, получаете на троих на два дня. Принесли корень, не принесли, следующий паёк всё равно ваш. Вы мне не добычу обещаете, а право первым выкупить то, что найдётся.

Вот теперь они переглянулись. Ир’ва посмотрела на Бор’ну, Бор’на на Ул’меха, а Ул’мех на меня. Ну да, цифры сошлись у всех.

— Твоя еда, — медленно проговорил Бор’на, — это которая с ясностью? Про которую страж с развилки всем уши прожужжал?

— Она самая.

— Тогда не выйдет.

Приехали. Подвоха я ждал в цене, а вылез он совсем с другой стороны.

— Это ещё почему?

Вместо ответа Бор’на полез в поясной мешок и выложил на камень у арки свой харч. Серая плоская лепёшка легла на камень со стуком; край у неё грызли всерьёз и за несколько заходов. Рядом легла горсть сушёных грибов, сморщенных в тёмные комки.

— Дорога, — сказал он и постучал лепёшкой о камень. Раздался сухой деревянный стук. — Наверху огня нет. Совсем. Дым видно, свет видно, запах тянет по долине. Привалов нет: остановился — слушай, а не жуй. Посуды тоже нет. Вот это едим на ходу сутки, двое, трое. А твои оладьи я ел, у зятя отбирал. Горячие — да, хороши. А вот холодная оладья, парень, это мокрая тряпка. К вечеру в мешке она киснет, к утру ей можно раны затыкать. И соус твой мне в сумку не нальёшь.

Стражи у арки заухмылялись. Ул’мех вежливо разглядывал свод пещеры.

Мокрая тряпка. Мои оладьи. Так, спокойно.

Вот ведь зараза. А прав ведь, кругом прав. Выкуп, цена, гарантии. По всем правилам торговли я прошёлся, а самое важное пропустил: мой товар в их жизнь просто не влезает. Повар называется. Ресторатор с двумя звёздами и одной сковородкой.

— Дай. — Я кивнул на лепёшку.

Бор’на хмыкнул и протянул лепёшку. Угол поддался, только когда я дёрнул обеими руками. Пожевал. Пресно, сухо, вязнет на зубах, зато в мешке такую хоть год таскай. Жуёшь долго, челюсть устаёт, а язык всё ещё ждёт вкуса.

— И вот с этим ты охотишься трое суток.

— С этим и водой.

— Ясно. — Я вернул ему лепёшку и отряхнул ладони. — Тогда слушай. Сделаю вам другой паёк. Плотный брусок размером в ладонь. Едят холодным, прямо из мешка, без посуды и без огня. В мешке не крошится, к утру не киснет. Сытнее твоей деревяшки, и ясность при нём. Двух штук хватит на день пути.

— Бруска, — протянул Бор’на недоверчиво.

— Бруска.

— Такой еды не бывает.

— Оладий с ясностью ещё недавно тоже не было. Спроси у зятя.

Бор’на посопел. Возразить было нечем: его собственный зять сегодня утром снова стоял в очереди к моей раздаче.

— Пока что это слова, — сказал он наконец. — Покажешь еду, тогда и договор. Мы с Ир’вой попробуем сами, в деле. Доедет твой брусок в мешке целым, будет тебе корень с каждого маршрута.

— Справедливо. Когда ближайший выход?

— Послезавтра на рассвете, — отозвалась Ир’ва. — Идёт мой отряд. Четверо, на два дня.

— Паёк будет у ворот завтра к вечеру. На четверых, на два дня.

Четверо, два дня, по два бруска — шестнадцать штук. Для первого выхода добавлю ещё четыре про запас. Обещать сытость на день легко, а проверять её им придётся в дороге.

Бор’на ссыпал сушёные грибы обратно в поясной мешок и затянул его.

Ул’мех наконец отвёл взгляд от свода пещеры и негромко постучал посохом о камень. Всё, разговор окончен.

— Круг всё услышал. По три жетона за взрослый корень, по одному за мелкий, так и запишем. — Ул’мех помолчал и добавил без тени улыбки: — Только за вкус еды, которой ещё нет, я не поручусь.

— И не надо, — сказал я. — Завтра попробуете и решите.

Обратно я шёл через рынок, а серая лепёшка со следами зубов всё не выходила из головы. Дожили: когда-то ради моей кухни знаменитости выстраивались в очередь, а теперь я собираюсь доказывать своё мастерство мохнатому мужику с рваным ухом. И всё равно руки чешутся, вот что смешно. Давно у меня не было заказа без фокусов: ни титулов, ни интриг, только продукт, дорога и едок, которому плевать на цветы на тарелке.

Задача, между прочим, серьёзная: сытная холодная еда, лёгкая в переноске, которая переживёт дорогу в мешке и сохранит силу. В прошлой жизни над таким работали целые лаборатории армейских рационов.

Вместо лаборатории у меня каменная плита, котёл и три мохнатых поварёнка.

Ничего. Справлялись и не с таким.

Дома торговля шла полным ходом. Очередь упиралась в соседний гриб, из зала неслось Тэй’лино «Свободная касса!». Рид восседал посреди стойки и одним взглядом пресекал попытки взять третью порцию в одни руки. Судя по дощечке Бурти, до дневного предела оставалось порций пятнадцать. Ещё немного, и лимит выберут, плиты освободятся, а кухня перейдёт в моё полное распоряжение.

Я взял в кладовой несколько клубней и грибных шляпок, по горсти калёных семечек и вымоченных водорослей, утащил всё в закуток у водяной жилы и разложил на доске рядком. Ну что, граждане продукты, сейчас выясним, кто из вас чего стоит.

Прижав ладонь к доске, я замедлил дыхание вчетверо. Обычные краски потускнели, и поверх них проступили серые потоки.

Раньше я подбирал состав вслепую, по струне: звякнуло внутри, значит годится, промолчало, значит мимо. Теперь вся начинка лежала передо мной без подсказок струны. Грибные шляпки светились густо и без дрожи; серый свет лежал слоями по всей мякоти. Клубень рядом еле тлел: пара тонких нитей у кожуры, а внутри крахмальная пустышка. Семечки вспыхивали отдельными острыми точками. Водоросли светились слабо, но тонкие нити тянулись от кончика до кончика без единого разрыва.

Итого: сила в грибах, сытость в клубнях, жир в семечках. А водоросли… похоже, не дают потоку рваться внутри продукта. Не зря Тэй’ла после первой миски зелени разом увидела нити в собственном теле.

Теперь потери. Я отломил пласт грибной шляпки и бросил его на горячий край плиты. Всю жизнь меня заботила корочка, а теперь я смотрел, что делается внутри. Пока мякоть шипела и золотилась, серые слои уплотнялись и собирались к середине.

Я нарочно передержал ломоть, пока тот не почернел и не затвердел. Свечение осталось, но когда я попробовал кусочек, струна внутри едва шевельнулась. Сила в угольке была, только тело её брать отказывалось. Со вкусом та же история: сгоревшее даже желудок принимает с обидой.

Вторую полоску гриба я положил вялиться на тёплый дальний угол плиты и выждал минут двадцать. И вот оно: край задубел, а тонкая серая струйка поползла вверх и растаяла у свода. При сушке досуха продукт терял не только воду.

Ага. Значит, важно не пересушить: подсушивать можно, но снимать надо раньше, чем полезут серые струйки. Записываем.

Три очевидных варианта я перебрал и забраковал прямо там же, у доски.

Печёный клубень в дорогу? Сытно, держится, готовить проще некуда. Только весит много, а силы на грош. Охотник потащит наверх мешок балласта. Отпадает.

Сушёные грибы? Силы полно, хранятся вечно. Только комок сушёного гриба — еда для очень терпеливых: жуёшь его, жуёшь, а сытости никакой, крошки на дне мешка, да и при сушке досуха с той самой струйкой уходит лучшая часть силы. Отпадает.

Похлёбка? Смешно. Вода, огонь, котелок, привал. Всё то, чего у них наверху нет по списку. Бор’на бы даже дослушивать не стал.

Я сидел над разложенными продуктами и катал в пальцах калёное семечко. Что остаётся, если убрать воду, огонь и посуду? То, что человечество придумало задолго до меня: дорожный рацион. Пеммикан, силовые плитки, армейские брикеты. Ни один старый рецепт со здешними продуктами не повторишь, но принцип общий: берёшь самое питательное, убираешь лишнюю влагу, связываешь жиром и густой основой, прессуешь и подсушиваешь. Получается брусок: еды на полдня, а весит совсем немного.

Ну-ка, примерим на местный ассортимент.

Грибы дадут основу и силу; обжарим их до орехового запаха, чтобы тело легче приняло Пустоту. Печёный клубень даст сытость и мягкую массу для связывания крошки. Паста из калёных семечек добавит жир и скрепит смесь.

Водоросли порубим на полоски: они должны помочь Пустоте пройти через смесь без разрывов и не дадут плотной массе липнуть к зубам. Соли — в меру. И никакого вязкого корня: брусок удержат пресс и жир. Корень пусть остаётся для оладий, у него и так работы хватает.

Всё сырьё продаётся на ближнем рынке: дешёвое, ни одного редкого компонента. Готовить можно сразу большим пластом, а потом резать на порции: хоть на отряд, хоть на сотню бойцов. Для больших партий то, что нужно.

И тут нашлась вторая выгода.

Брусок нужен далеко не одному Бор’не. Силу этого мира я принимаю единственным доступным способом, через желудок. Других пока не выдали. Чем больше усваиваемой Пустоты войдёт с одной порцией, тем быстрее наполнятся мои моря. А у троих моих поварят от той же еды крепнут сгустки и проясняются потоки. Значит, под видом пайка я готовлю питание для собственной культивации и заодно для развития персонала. Охотники просто вовремя пришли с заказом.

Мысль мне понравилась. Люблю, когда одно блюдо решает сразу три задачи.

Тем временем Бурти стукнул о доску последним, шестидесятым камешком. Тэй’ла объявила, что порции кончились; очередь привычно поворчала и рассосалась. Рокан загремел мисками, а Бурти провёл угольком итоговую черту и убрал дощечку.

— Заготовку не убирать! — крикнул я из закутка и вышел в зал. — Плиты теперь мои. Сегодня после торговли делаем ещё одно блюдо.

— Опять новое? — Рокан оживился. — Какое?

— Военное, — ухмыльнулся я, глядя на их растерянные лица.

Через час кухня работала без суеты: каждый отвечал за свой участок и успевал за остальными.

Рокан пёк клубни. Два десятка серых кругляшей томились под перевёрнутыми мисками на среднем жаре; из-под глиняных краёв уже тянуло сладковатым печёным запахом, от которого в любом мире сводит живот от голода. Бурти стоял у плиты рядом со ступкой и калил семечки. Очередную партию он высыпал на сухой камень, помешивал до первого щелчка и сразу ссыпал в ступку. Щёлк. Шурх. Щёлк. Шурх. Ни одного сбоя. Ореховый запах пропитал всю кухню. Рид перебрался со стойки поближе и притворился спящим.

Мне достались грибы. Шляпки я нарезал толстыми ломтями и выложил на самый горячий камень, насухую, без единой капли масла. Ломти шипели, отдавали влагу, съёживались и покрывались по срезу золотисто-коричневой корочкой. Главное было снять их вовремя: мякоть уже уплотнилась, а край ещё не начал горчить. Запах и серый свет давали один сигнал: слои внутри ломтей сжимались, становились плотнее, и струна на пробном кусочке гудела низко и сыто. Вот теперь снимаем.

Тэй’ла орудовала ножом над водорослями: крепко отжимала вымоченные ленты и рубила их мелко, зло и очень быстро. Несколько дней у плиты, а ножом она уже работала не хуже иных поваров с трёхлетним стажем.

— В лучших домах так пахнет, — сказала она, кивнув на мой грибной угол. — Покупатели утром передерутся.

— Это не покупателям.

— А кому тогда?

— Охотникам. И вам заодно.

Она хмыкнула, но нож ни разу не сбился с ритма.

Дальше пошла сборка. Печёные клубни, ещё горячие, лопались под ложкой и разминались в плотное пюре; от мисок валил пар. Жареные грибы я порубил в крупную крошку, чтобы в бруске оставалось что пожевать. Бурти растёр калёные семечки в тяжёлую маслянистую пасту, тёмную и блестящую; воткнутая ложка стояла в ней колом.

В котёл отправились пюре, грибная крошка, паста, рубленые водоросли и соль. Я засучил рукава и месил всё руками до плотного теста: оно уже не липло к пальцам, но ещё сохраняло вмятины от ладони.

Раскатав пласт толщиной в палец прямо на чистом камне, мы накрыли его доской и придавили камнями, одолженными у горшков с квашеной зеленью. Пусть уплотнится, пока дальний край плиты остывает до самого слабого жара.

— А теперь самое тонкое, — сказал я команде. — Сушим. Не жарим, не печём. Убираем лишнюю влагу и вовремя останавливаемся.

Пласт лёг на тёплый камень и едва слышно зашуршал. Каждые несколько минут я поддевал его широкой доской и переворачивал: жар шёл снизу, так что стороны приходилось менять. В промежутках я сидел рядом на перевёрнутом ведре и держал ладонь на краю плиты. Серый свет собирался внутри плотными разводами: в грибной крошке гуще, в пюре слабее. Вместе с уходящей водой весь узор медленно стягивался к середине.

Первую партию я всё-таки запорол.

Увлёкся. Узор густел, а я передержал пласт до седых краёв. От них уже поднимались тонкие струйки, знакомые по первому опыту. Снятый с камня пласт был с виду целым, но на разломе сухо хрустнул и осыпался в ладонь горкой крошек. Обломок в кулаке треснул и рассыпался.

М-да. Вот тебе и брусок. Такой в мешке доедет до первого перевала, а дальше Ир’ва будет выгребать мою крупу со дна горстями.

— Испортилось? — Бурти уже был рядом и тревожно заглядывал мне под руку.

— Пересушил. И пасты пожалел. — Я растёр крошку в пальцах: сухая, рассыпчатая, жир едва чувствуется. — Смотри и запоминай, это ошибка дня. Паста здесь работает связкой: растёртое семя держит крошку, а масло не даёт пласту высохнуть насквозь. Мало пасты, и всё рассыпается.

Со вторым замесом я обошёлся умнее. Пасты из семечек положил в полтора раза больше, пюре оставил чуть влажнее, камни для гнёта взял потяжелее, да и пласт под ними пролежал дольше. На сушке уже не любовался узорами, а караулил момент. Едва серые струйки собрались показаться над краем, я снял пласт с камня, чтобы внутри осталась нужная эластичность и масса не крошилась.

Пласт остыл на доске и стал тем, чем должен был. Нож шёл через него, преодолевая упругое сопротивление; срез получался гладким и плотным, в тёмную крапинку от грибов и с зелёными нитками водорослей. Нарезав одинаковые бруски длиной с ладонь, я взял один и согнул. Брусок спружинил, но не сломался. Уронил на стол с высоты плеча: глухой стук, ни крошки. Сунул в поясной мешок, от души потряс и вытряхнул. Целый, сухой, углы на месте.

Вот теперь поговорим, Бор’на.

Два бруска я сразу отнёс к холодной водяной жиле: пусть полностью остынут. Пока мы отмывали кухню после эксперимента, они затвердели. Остальные бруски дошли на доске, и мы завернули их в сухую ткань.

— Пробуем, — объявил я и выставил на стол четыре миски. Пятую, с крошевом от загубленной партии, поставил перед Ридом: этому едоку прочность безразлична, у него всё усваивается. — Тёплый режем сейчас. А эта пара остывала у жилы с момента нарезки. Походный харч обязан работать холодным, поэтому проверяем именно её. Ну а главную проверку устроит мешок Ир’вы послезавтра.

Начали с холодных. Разрезав оба бруска пополам, я раздал куски и первым сунул свой в рот.

Плотно. Зубы входили с усилием, но грызть до боли в челюстях не приходилось. Сначала чувствовались соль и ореховый вкус калёных семечек, за ними — насыщенный, почти мясной вкус жареного гриба, а сладость печёного клубня связывала всё вместе. Под конец водоросли оставляли на языке лёгкий холодок. Жевать приходилось долго, и с каждым проглоченным кусочком сытость ощущалась всё сильнее. Полбруска и вот желудок уже полный.

А потом отозвалась струна.

Низко, плотно, куда гуще, чем от пары оладий. От желудка вниз потянуло знакомым течением, только теперь оно ощущалось целым ручьём вместо прежней ниточки. Сила из бруска входила в тело без сопротивления.

За столом ученики делились впечатлениями один за другим, а я не встревал.

— Целую миску жарёхи спрессовали в один кусок. — Бурти повертел свой брусок и снова откусил. — И орехами пахнет. Холодный, а вкусный.

— Наши в дорогу жуют сушёный гриб. — Тэй’ла отломила от своей половины второй кусок. — После такого его в рот не возьмёшь.

Дожевав, Бурти застыл и вытянул ладонь над столом. Серый сгусток покачался над ней и замер; край натянулся туго, без единой складки. Бурти уставился на него, не мигая.

— Край, — сказал он сдавленно. — Вы гляньте, какой край. Он у меня после оладий держит форму, но он же не такой… цельный.

Никто не глянул. Рокан был занят: держал над ладонью собственный сгусток и молчал. В другой день я бы на такое зрелище экскурсии водил. Сгусток не дрогнул ни разу, а гордец гонял его с пальца на палец, туда-обратно, всё быстрее.

— Наверху за такое дали бы больше жетона, — наконец выдал он, не отрывая глаз от серого комка. — Сильно больше. Учитель, это ведь дорожная еда? Её же караванами брать будут.

— Сначала пусть Ир’ва вернётся живой и довольной, торговец.

Тэй’ла, как обычно, доедала медленнее всех. Съев половину куска, она перестала жевать и уставилась куда-то мимо стола.

— Потоки. — Она провела рукой между серыми нитями. — После оладий они не такие чёткие. А сейчас видно каждую нить.

Поднявшись, Тэй’ла отошла в свободный угол и принялась за упражнения прямо между лавок. Через минуту рядом встал Бурти, а за ним подтянулся и Рокан, так и не выпустивший сгусток из пальцев. Никто их не гнал и не приглашал. Три ученика молча работали с Пустотой посреди кухни: грех терять такую ясность. Недоеденные куски лежали аккуратно завёрнутыми; Бурти, разумеется, первым спрятал свой в тряпицу про запас.

А ведь совсем недавно двое из них считали чистку клубней позором.

Через полчаса троица закончила упражнения и вернулась к столу.

— Всё ещё вижу, — послала Тэй’ла, глядя на нити у стены. — После оладий к этому времени уже проходило.

Я слегка прогрел ещё один брусок на плите и разделил на четверых. Он стал мягче, пах грибами сильнее, и жевать его было приятнее. А струна отозвалась так же, как на холодный. Значит, остывание эффекта не убило. Осталось проверить, что будет с бруском после двух суток в мешке и надолго ли охотникам хватит сытости.

Доев свой кусок, я прикрыл глаза. После более сильной еды стоило проверить, не изменилось ли хоть что-нибудь с удержанием Пустоты. Серые нити текли вдоль стен, толстая жила тянулась над водяным грибом, а моя собственная сила шла от желудка ко дну морей. Я мягко потянул ладонь к ближайшей нити, вдоль русла, ровно так, как учили пластины.

Нить обтекла пальцы и сомкнулась за ними. Снова мимо.

Моя еда укрепляет весь Грот. Я варю Пустоту, прессую, продаю порциями, а сам принимаю её только через желудок. Щедро.

Ладно. Желудок пока справляется. Значит, будем развивать этот способ.

— Слушайте правило, — сказал я и отставил пустую миску. — С этого дня каждый работник кухни получает порцию концентрата. Каждый день, бесплатно, это часть содержания. Сразу после еды выделяем время на практику, прямо здесь, и это тоже работа. Покупателям остаются оладьи. А вот это, — я постучал ногтем по бруску, — для походов и для своих.

Рокан открыл рот, явно с вопросом про цену для караванов, посмотрел на меня и закрыл. Растёт парень.

— А называется как? — спросил Бурти.

— Походный концентрат. Или брусок. Приживётся то, что короче.

Вечером я отнёс Верене два бруска, один перед выходом слегка подогрел, второй оставил холодным, и попросил проверить оба под линзой. Кругу и старшим моих обещаний мало, им нужно её заключение. Учёная обнюхала оба образца, отломила крошку, долго жевала, глядя в потолок, и пообещала ответ к утру. Ученики унесли по небольшому свёртку на пробу своим семьям.

Домой я вернулся уже в сумерках, когда свет деревьев Грота начал тускнеть.

Едва я задвинул за собой засов, в глубине Моря Души зашевелился Вульфрам.

— Маска, хозяин, сама себя не починит. Огрызки, что ты купил, тоже не вечные. Мох, между прочим, сохнет.

— Спечённый мох. Он спёкся лет сто назад, куда ему ещё сохнуть?

— Вот и проверим, — отрезал старик. Даже из Моря Души он умудрялся командовать моей кухней.

Рид дрых наверху, на моховой лежанке. Зал стоял пустой и гулкий, деревья за окном притухли до ночного тления. Расчистив край стойки, я расстелил тряпицу и достал из перстня всё хозяйство: пластинку спечённого мха, осколок донного камня и её.

Маску Туманного Прилива.

Перламутровые пластины легли в ладонь привычной тяжестью, но на этом сходство с прошлым кончалось. Раньше от касания по ним расходилась водяная рябь, а свет стекал внутрь и тонул. Теперь пластины просто отражали тусклое вечернее свечение. Дорогая мёртвая безделушка, и только. Через левую скулу шла тонкая волосяная трещина. Я провёл по ней ногтем. Ни отклика, ни прежнего холода большой воды.

Сорок одна тысяча кристаллов, спор с Клейном, глубинная жемчужина. И трещина толщиной с волос поперёк скулы, которая превратила всё это в сувенир.

— Не гладь, не кошка, — проворчал Вульфрам. — Клади её слева и не путай с образцами. Начнём с малого: жар. Раскаляй ладони без скачков и без рвения. Руки хозяина мне ещё нужны целыми.

Я вызвал Пламя. Фиолетовые язычки легли на кожу и втянулись в неё. Ладони налились сухим жаром; над пальцами задрожал воздух. Родословная не откликнулась: родной огонь ей не вредил.

— Мох.

Зажав пластинку спечённого мха между ладонями, я медленно поднимал жар и слушал материал пальцами. Вульфрам слушал через меня. Целую минуту в зале стояла напряжённая тишина.

— Ещё, — командовал старик. — Ещё. Стой на этом… держи…

На «держи» пластинка повела себя дрянно. Сначала выгнулась горбом, потом покрылась мелкими трещинами. Тусклое серое свечение внутри потекло наружу струйками сразу со всех краёв. Горб просел, оставив в моих ладонях горсть тёплой и бесполезной бурой трухи.

— Труха, — подытожил я, ссыпая остатки на тряпицу.

— Труха была с самого начала, — поправил Вульфрам. — Жар просто это доказал. Этот твой мох годится подпирать дверь. Давай камень, с ним хоть не стыдно работать.

Осколок донного камня выдержал куда больше. Он принял жар всем телом, без единой трещины. Я раскалил ладони так, что воздух над стойкой поплыл, а камню хоть бы что. Остывая, он медленно отдавал тепло ладоням и воздуху.

— О, — сказал я. — Живой.

— Не спеши хвалить. Жар он держит, спору нет. А теперь погляди на него своим новым зрением. Поднеси его к силе и смотри, что будет.

Положив осколок на стойку, я замедлил дыхание. Ближайшая серая нить тянулась вдоль стены от водяной жилы. Я подвинул камень почти вплотную к самому руслу.

Нить дрогнула, обошла осколок по дуге и сомкнулась за ним.

Опять то же издевательство. Ни капли не зацепилось, ни крупицы серого света не осело на поверхности. Точно так же поток обходит и мои пальцы.

— Видал? — спросил я.

— Видал. — Вульфрам тяжело вздохнул. — Жар терпит, силу не держит. А мох твой держал крохи, но рассыпался от первого серьёзного тепла. Вот тебе и вся здешняя кладовая, хозяин: либо крепкое и пустое, либо сыпучее. Для маски не годится ни то, ни другое.

— Объясни толком. Что именно нужно?

— Думай, чему тебя вообще учили. Пластины маски проводят силу от ядра. Трещина разорвала этот путь. Для заплаты нужен материал, который принимает силу не хуже самих пластин. Иначе шов останется глухим. — Он помолчал. — Здешний камень для силы мёртв. А вот железо в том кольце у площади… ты его сам трогал. Оно держит больше силы, чем оба твоих моря, и годами не отдаёт ни капли. Из него можно сделать заплату, которая проведёт силу.

— Металл врат.

— Металл врат. — Голос Вульфрама смягчился; только работа могла так на него подействовать. — И скажу тебе больше, хозяин. Дай мне кусок такого металла, жар и время, и я не просто залатаю трещину. Я переберу крепление пластин целиком, по-своему. Старые мастера делали хорошо, но работали с тем, что было под рукой. С новым материалом Полог должен выйти глубже прежнего. Тогда твою родословную станет куда труднее найти даже тому, кто знает, где искать. А латать вещь такого класса местной трухой я не стану, даже не проси. Портить — не моё ремесло.

Убрав маску в перстень, я отправил следом осколок и тряпицу с трухой, а сам остался у стойки в пустом зале.

Портал местных я разбирать ради маски не собирался, тогда где мне найти подходящий материал?

Глава 4

Утром Верена выложила на стойку оба образца. Точнее, то, что от них осталось: от тёплого половину, от холодного обгрызенный угол.

— Для чистоты исследования, — пояснила она, поправив очки. — Линза показала одно и то же на обоих. Сила усваивается полнее, чем из сырья, ясность держится. Холод эффекту не мешает. Заключение для Круга я написала ещё ночью.

— А доела ты их тоже для чистоты исследования?

— Образец положено проверять до конца, — с достоинством ответила учёная и утащила со стойки последний ломтик.

А вот ответ на вопрос, возникший после вчерашнего разговора с Вульфрамом, за ночь так и не нашёлся. Металл, который держит силу, в Провале точно есть только в двух известных мне местах: во вратах, которые я разбирать не собираюсь, и на западной жиле, куда не суётся даже Круг. Так что маска отправилась в дальний угол перстня. До лучших времён.

К вечеру мы отнесли к воротам свёрток: двадцать брусков, по два на охотника в день и четыре про запас. Взвесив свёрток на ладони, Ир’ва заглянула под ткань, затем молча убрала его в поясной мешок. Ни вопросов, ни благодарностей. Походный народ: проверка покажет.

Двое суток я делал вид, что не думаю про этот мешок. Жарил, торговал, а про себя прикидывал, как там мои бруски трясутся по осыпям. На третье утро от арки прилетел посыл стражи: отряд вернулся.

У ворот уже топтался Бор’на, хотя его отряд никуда не выходил. Ага. Значит, не мне одному не сиделось.

Развязав мешок, Ир’ва вытряхнула остаток пайка на плоский камень. Три бруска легли рядком: углы целые, ни трещины, ни крошева на дне. Четвёртый был обгрызен с торца.

— Сар’ви, — сказала Ир’ва вместо объяснения и кивнула на молодого охотника, который старательно разглядывал свод пещеры. — Свою пару он прикончил к полудню первого дня. Потом ныл. Выдала штрафной из запаса, чтобы не слушать.

— Ныл? — переспросил я.

— Просил, — поправился Сар’ви от свода пещеры.

— Ныл, — отрезала Ир’ва. — Теперь по делу. Шли без огня, ели на ходу. Привалов не делали. Жуёшь долго, зато сытость до вечера, желудок не тянет. А под конец второго дня вот что.

Она вытянула ладонь. Серый сгусток собрался над ней и замер; край натянулся туго, без складок.

— Наверху он у меня всегда течёт, — сказала Ир’ва. — Там Пустота жидкая, держать тяжело. А после твоего харча и наверху держался. У Сар’ви тоже, а он из нас младший.

Взяв обгрызенный брусок, Бор’на повертел его и куснул. Жевал долго, обстоятельно, глядя поверх моей головы. Бор’на изображал раздумье, но решил всё уже на слове «сытость».

— Доедет, — заключил он наконец. — Такой и за пять дней доедет. Ладно, верховой. Считай, договорились.

Ир’ва выложила на камень корни: четыре взрослых, два мелких.

— У брода попались. Отряд не останавливала, сама наклонилась.

Четырнадцать жетонов перекочевали из моего кошеля в её ладонь. Ул’мех, который совершенно случайно проходил мимо арки со своим посохом, постучал им о камень:

— Круг слышал. Три за взрослый, один за мелкий, паёк перед выходом. Так и запишем.

Вот теперь у кухни появился постоянный поставщик. Запас на полке тает, а охотники приносят корень, пока ходят своими маршрутами. В прошлой жизни такой день означал одно: больше не нужно каждое утро бегать по рынку.

Так и зажили.

Следующий месяц прошёл без сбоев. Отряды уходили за костью и жилами, а возвращались ещё и с корнями. Приносили по-разному. Ир’ва стабильно сдавала четыре-пять взрослых с выхода. Отряд Бор’ны однажды приволок одиннадцать; случались и два пустых выхода подряд. Никто никому ничего не был должен. Уговор соблюдали обе стороны: охотники не обещали добычу, а я выкупал всё принесённое.

Бурти завёл вторую дощечку. На одной он теперь записывал расход корня, на другой — приход, и вечерами сводил записи с обеих, шевеля губами. По его подсчётам корня к нам поступало больше, чем расходовалось. После первого подсчёта я велел всё перепроверить. Повторный дал те же цифры. Хорошо, что корней становилось больше.

Лимит мы повышали постепенно. Сначала торговали по восемьдесят порций. Через неделю дошли до сотни, позже до ста двадцати. Очередь всё равно не кончалась: слух про ясность разошёлся по ярусам быстрее, чем Тэй’ла успевала кричать «Свободная касса». Цену я поднял до двух жетонов и написал причину прямо на доске у входа: в цене доставка корня с верхних троп. Народ поворчал всего день. Потом в ту же очередь за те же два жетона встали охотники. После этого спорить перестали: те, кто таскает корень на своём горбу, платят без возражений.

— Я это ещё месяц назад предлагал, — не удержался Рокан, когда Бурти подвёл первый итог по новой цене.

— Предлагал, — согласился я. — Только тогда это была бы цена с потолка, а сейчас цена с доставкой. Покупатель разницу чует, торговец. Запоминай.

Рокан запомнил. По морде было видно: услышанное он уже пересказывает про себя дяде.

На второй неделе кухня перестала зависеть от меня.

Всё это время три плиты грела одна нить моего Пламени, и без меня кухня остывала в прямом смысле слова. Уйду на полдня, и торговля встанет. Решение нашлось у артефактора, в дальнем углу, под связками светильников. Плоские каменные плиты с костяной спиралью, вросшей в нижнюю сторону. Подаёшь в спираль Пустоту, камень греется. Подаёшь больше, греется сильнее. Тот же принцип, что у светильников, только вместо света жар.

— Лежат у меня лет двадцать, — признался хозяин лавки. — Кому они нужны, у всех очаг. Разве что лекари брали, воду греть.

Мне были нужны. Все четыре, что нашлись.

На настройку ушёл день. За это время мы запороли три партии. Подав в спираль силы от души, Рокан спалил первую же партию оладий за десять секунд. Бурти, наоборот, подал слишком мало силы; его оладьи полчаса лежали на камне и так и не подрумянились. Подержав ладонь над камнем, Тэй’ла отсчитала про себя нужное время и поймала режим с третьей попытки.

— Три счёта, — сказала она этим двоим тоном старшего повара. — Учитель месяц назад объяснял. Ладонь над камнем держится три счёта, не два и не пять.

Стоя в стороне, я проверял нагрев плит по серому узору в пробных кусочках. Свет в мякоти уплотнялся к середине без разрывов. К вечеру ученики сами питали плиты Пустотой, и мне впервые не нужно было держать кухню на собственном пламени.

Приятная перемена. Месяц назад плиты без меня остывали. Теперь ученики знали рецепт и сами давали жар.

Концентрат мы гнали большими партиями в свободные часы: пласт на четыре доски, гнёт, сушка, нарезка. Часть уходила отрядам, часть своим. Съев после смены по куску, ученики шли упражняться между лавок. Без напоминаний: практика вошла в распорядок вместе с мытьём котла.

В начале месяца Верена притащила в столовую тяжёлый свёрток длиной в локоть. Водрузив его на стойку, она довольно выпрямилась.

— Мясо гончей. Выкупила у Круга после очистки. — Она поправила очки. — У меня теория. В крови Рида есть древнее демоническое наследие. Обычная еда его не питает, а тут мясо низшего демона, чистое, проверенное. Хочу посмотреть, что будет.

Рид открыл один глаз ещё на слове «мясо». На слове «гончей» он уже сидел на стойке и изучал свёрток с видом ревизора.

— Кормить по графику, — предупредила Верена. — Порция в день, не больше. И записывай, как меняется шерсть.

Кот прислал нам обоим образ: миска, полная до краёв, а рядом рука, чешущая за ухом. Условия сделки, значит. Верена торжественно почесала его за ухом. Договор вступил в силу.

Месяц кот получал мясо гончей по графику. Остаток хранился в перстне, подальше от глаз травоядных соседей. Шерсть залоснилась, бока округлились. Рид снова ходил широким, уверенным шагом. Однажды вечером, при задвинутом засове, Рид развернулся в большую форму. Простояв так несколько минут, бронзовый барс поднял три хвоста к потолку.

Я так и замер с тряпкой в руках. Месяц назад этот тигр не мог развернуться даже на минуту: тощий кот с тусклой шерстью экономил каждую крошку силы и грел мне бок на привалах. Теперь Рид упирался гребнем в потолок и занимал половину зала. С таким соседом хоть сейчас в горы.

Потом тигр сжался обратно до кота и потребовал добавку.

Восстановился. Уже хорошо. А вот того, на что надеялась Верена, не случилось: ни кокона, ни четвёртого хвоста. Учёная каждый вечер водила над ним линзой, хмурилась и записывала в свиток одно и то же слово. Я в него однажды заглянул. «Ждём».

Ждём так ждём. У меня, между прочим, была та же запись по собственному вопросу.

Освободившись от постоянного нагрева плит, я сосредоточился на освоении Пустоты.

Раз в пару дней я обходил лавки и старьёвщиков, разыскивая старые родовые таблички, созданные до падения. Обычных пособий мне больше не предлагали, весть о странном верховом, скупающем рухлядь, разошлась по рынку. Старьёвщица, продавшая мне «Журчание», теперь встречала меня по имени и сразу выкладывала на прилавок всё, что откопала за неделю.

Находок было мало. На большинстве табличек излагался тот же общий метод Круга, только другими словами. Попалась методика рода камня: сидеть на валуне, молчать и ждать, пока Пустота пропитает тело насквозь. Система промолчала: техника не водная. Я вернул табличку на прилавок. Каменные методы оставим местным.

Дважды старьёвщица приносила то, что нужно.

Первой была костяная пластина рода воды с верхних ручьёв, тонкая, с рисунком капель. Едва я взял её в руки, всплыло синее окно.

Обнаружена техника культивации, имеющая совместимость с Системой Легендарного Рыбака.

Желаете отсканировать технику «Ладонь Тихой Заводи» и сохранить в Системе?

Примечание: Для сканирования необходимо полностью прочитать руководство.

Конечно, желаю. Старьёвщица запросила восемнадцать жетонов. Сторговавшись до двенадцати, я провёл вечер за чтением у озерца. Пластина учила искать Пустоту в стоячей воде, где шум течения не мешает чувствовать промежутки между потоками. К концу вечера всплыло короткое окно.

Сканирование завершено. Качество модели: 100%.

А следом Система выдала то, на что я и рассчитывал.

Внимание!

В отсканированной технике «Ладонь Тихой Заводи» обнаружены новые элементы, которые могут дополнить вашу основную технику «Журчание Пустого Ручья (Полная)».

Желаете, чтобы «Журчание Пустого Ручья» поглотило отсканированную технику?

Желаю. Свободный слот у меня один, и тратить его на вторую технику восприятия я не собирался. Поглощение заняло несколько секунд. Перед глазами мелькнули цифры, прошла лёгкая рябь.

Процесс поглощения завершён.

«Журчание Пустого Ручья (Полная)» улучшено: добавлено восприятие неподвижных и застойных течений.

Энергия осталась на месте, ячейка свободна. Полезный режим, почти подозрительно щедрый.

Через две недели старьёвщица достала вторую находку: связку деревянных дощечек «Счёт Капели» рода воды с нижних террас. Я отсканировал технику с качеством модели 100%. Система предложила поглощение. Я согласился. Итоговое окно на этот раз сообщило о добавленной способности распределять внимание: техника учила вести десяток капель разом, не теряя ни одной.

И знаете что? Работало.

После первого поглощения за серыми нитями проступили русла. Поток шёл широко и медленно. В узких местах набирал скорость, а за выступом стены закручивался крошечным водоворотом. После второго я держал в поле зрения весь зал разом. Над водяным грибом тянулась жила, вдоль стен бежали ручейки. В углу за чаном стояло застойное пятно Пустоты.

Кас’дан, заглянувший на очередное занятие, долго смотрел, как я пальцем черчу ему схему потоков всего нашего зала.

— Верно, — послал он наконец, медленно, с расстановкой. — Всё верно, верховой. Ты видишь лучше многих наших. Порядок упражнений тоже верный. — Он помолчал. — Тем страннее, что дальше не идёт.

Каждый вечер, сев у озерца, я замедлял дыхание вчетверо и звал. И Пустота откликалась. Отделившись от ближайшего русла, тонкая серая струйка тянулась к ладони, затем собиралась над ней в каплю. Крошечную, не больше булавочной головки, но мою. Капля висела, пока я удерживал её вниманием: не тяни, дыши.

Оставалось научиться удерживать каплю, не сосредотачиваясь на ней. Любой местный детёныш делал это, даже не замечая.

Но стоило мне отвлечься, как капля тут же расходилась. Каждый раз. Таяла на глазах…

Я работал у воды и в сухом углу кухни, где русла тонкие. Садился сразу после еды, на пике ясности, когда потоки видны до последней прожилки. Менял ритм дыхания и позу, тянулся то одной рукой, то другой. Капля собиралась быстрее, держалась дольше, а на последнем шаге исход был один.

Личный рекорд упрямо держался: одиннадцать секунд. Потом капля распадалась.

Вот в чём проблема. Техники научили меня видеть и звать Пустоту, но тело не могло её удержать. У каждого местного есть внутреннее русло, куда сила входит сама. Эта особенность передаётся из поколения в поколение. У меня внутри два моря и огонь родословной. Богатое хозяйство, только русла для Пустоты нет.

Как-то вечером Кас’дан, глядя на мои мучения, обронил:

— Есть закрытая пещера, где ей проще тебя услышать. Там Пустота стоит густо, почти не течёт. Детёнышей туда не водят, рано. Допускают лишь тех, кто готов заложить основы Пустоты и перейти на вторую ступень. — Он пожевал губами. — Но это не мой разговор, верховой. Это разговор Круга.

Разговор Круга состоялся назавтра и был коротким. Выслушав меня у арки, Тар’гом ушёл. К вечеру вернулся и передал слово в слово:

— Круг отказал. Право на начальное обучение не даёт доступа в эту пещеру. Туда допускают тех, кто готов перейти на вторую ступень, а ты, по мнению Круга, упёрся в стену. — Он помолчал и добавил уже от себя: — Без обиды, верховой. Просто правило старше тебя.

Без обиды. Чужой дом, чужие правила. Значит, придётся добиваться допуска.

Вечером я расспросил учеников про закрытую пещеру.

— Безмолвный Исток, — важно сообщил Рокан. — Так называется та пещера под жилыми ярусами. Моего дядю водили туда перед переходом на вторую ступень.

— А мой дед в Круге, — добавил Бурти, втянув голову в плечи. — Он как раз решает, кого туда допускают.

— Поговорю, — пообещал Рокан.

— И я.

Поговорили. Через день Рокан передал дядин ответ: «подумают». Ещё через три дня дед Бурти выдал развёрнутое: «Круг подумает». Ну да, местная политика уже знакома. «Подумают» здесь заменяло вежливый отказ, а даты ответа можно было не ждать.

Дни шли. Ответа не было. Капля расходилась.

После очередной распавшейся капли я сидел у озерца и вдруг рассмеялся. Ну смешно же. Полгорода набирается сил на моей еде, стража хвалит мои бруски, Пустота из моих оладий послушно лезет в чужие тела десятками порций в день. Я, можно сказать, оптовый поставщик этой силы.

А в розницу, себе лично, мне её не отпускают.

Под конец месяца в столовую пришёл дед Ма’руна.

Своими ногами, без палки. Встал в хвост общей очереди. Я дважды глянул на него от плиты. Старик, которого месяц назад приходилось кормить с ложки, потому что Пустота в нём не держалась, стоял прямо и переругивался с соседом по очереди о ценах на клубни.

Всё это время еду ему носили мои ученики, через день, по очереди, уже без напоминаний. Тэй’ла докладывала: сначала сел и начал есть сам, потом встал. В последний раз она сказала, что он уже ходит по дому. И вот дошёл.

У стойки старик отсчитал четырнадцать жетонов, по одному, со стуком. Я отодвинул стопку обратно.

— Уговор был: расплатишься, когда встанешь. Считай, что до дверей столовой уговор ещё действовал.

— Я встал две недели как, — проскрипел дед, придвинув жетоны обратно. — Носили через день, по два за порцию. Считать я не разучился. Внук бы со мной так не спорил.

— Внук бы с вас и жетона не взял.

— Потому и говорю: не спорил бы. — Старик припечатал жетоны ладонью. — Бери, верховой. Мне до того света недалеко, а туда с долгами не пускают.

Долги. С таким доводом я спорить не стал и забрал жетоны. Получив порцию, старик занял место у стены. Ел медленно и не отвлекался.

Вечером Бурти подвёл итог месяца. Дважды сверив записи на своих дощечках, он позвал Тэй’лу проверить подсчёты. Только после этого объявил, стараясь не сорваться на писк:

— Две тысячи. Чистыми. После корня, пайков, плит и наших долей.

— Сколько? — переспросил Рокан.

— Две. Тысячи. — Бурти прижал дощечку к груди и держал обеими руками. — У деда в сундуке столько нет. Я в этом сундуке убирался, я знаю.

Две тысячи. Столько стоила одна вещь, ради которой я весь месяц откладывал жетоны.

Придя наутро в лавку артефактора, я молча выложил на прилавок четыре тугие связки жетонов, по пять сотен на шнуре. Бурти вязал их накануне весь вечер и пересчитал дважды. Осмотрев связки, хозяин покосился на меня. Затем перевёл взгляд в дальний угол, где между коробами пылилось потемневшее весло с костяными кольцами.

— Ты серьёзно? Оно тут пять лет стоит. Я уже прикидывал им квашню мешать.

— Серьёзно. Без торга.

— Без торга, — повторил хозяин. Вздохнув, он пошёл снимать с весла корзину, которую успел на него повесить.

Взяв весло обеими руками, я провёл ладонью по черенку. Дерево удерживало всю силу внутри, без единой утечки. Вот за что я платил. Первая крупная вещь, купленная в этом мире на деньги, заработанные оладьями. Звучит смешно, а держать приятно.

Дома весло встало у стены за стойкой. Пыль я стёр сразу: тёмное дерево блеснуло, костяные кольца плотно сидели в черенке. На зазубренной лопасти остались старые царапины. Внутри Пустота стояла единым плотным руслом, заметным с первого взгляда.

Смотреть на покупку за две тысячи жетонов можно и стоя. Пользоваться удобнее сидя.

Я положил весло на пол, уселся верхом и прижал ладонь к ближайшему костяному кольцу. Дыхание замедлил вчетверо. От русла вдоль стены отделилась серая струйка, потянулась к пальцам и собралась в каплю.

Я подвёл её к кольцу. Кость на миг посерела. Стоило направить внимание вдоль черенка, как капля распалась и вернулась в общий поток. Весло даже не качнулось.

Со второй попытки я удерживал каплю до самого касания. Та прожила обычные одиннадцать секунд, растеклась по кольцу и исчезла. Внутреннее русло артефакта осталось неподвижным. Ему требовалась сила, которую владелец удерживает сам и подаёт непрерывно. Подвести к кольцу кусок чужого потока оказалось мало.

Я слез с весла и поставил его обратно к стене.

— Купил деревяшку, не умея питать её силой, — пробормотал я себе под нос.

Вот и весь испытательный полёт. Пока я не научусь нормально удерживать Пустоту, весло останется дорогим украшением столовой. Отказываться от него я всё равно не собирался. За пять лет артефакт никому не понадобился, а после того, как я им заинтересовался, его купили бы за неделю: рынок так устроен. Когда я разберусь с Пустотой, а я разберусь, у меня будет на чём летать. Считайте это спором с самим собой на две тысячи жетонов.

Через несколько дней, замолчав посреди вечерней практики, Рокан уставился на собственную ладонь. Само по себе событие. Сгусток над ней больше не оплывал по краю. Он стоял. Сам. Рокан перестал сосредотачиваться на сгустке и заморгал, но тот не дрогнул. Грань оставалась чёткой, поверхность плотной.

— Держится, — послал Рокан сдавленно. — Я его не держу, а он держится.

Следом, той же ночью, того же добился Бурти. Его сгусток, который «всегда течёт», к утру уплотнился в тёмное ядро с чёткой гранью. Бурти на радостях уронил горшок с квашеной зеленью, перепугался грохота, а ядро даже не дрогнуло.

Придя к полудню, Кас’дан долго проверял обоих: водил ладонью и слушал.

— Вторая ступень, — подтвердил он наконец. — Заложение Пустоты. Оба разом. — Он повернулся ко мне и добавил с расстановкой: — Я учил три поколения, верховой. Так быстро второй ступени не достигают.

Ученики сияли. Гоняя сгусток с пальца на палец, Рокан явно репетировал встречу с дядей. Бурти сидел, не отрывая глаз от ладони. До этого сгустка он дошёл сам.

Я улыбался им от плиты, но собственная пустая ладонь чесалась.

Мои. Моя еда и мой ультиматум с чисткой клубней месяц назад. Из двоих наказанных, которых сплавили «к верховому в прислугу», выросли парни, шагнувшие туда, куда их сверстники идут годами. Так же я когда-то смотрел на первого су-шефа, которого вырастил из посудомойщика.

Потом улыбка сползла. Рокан и Бурти уже перешли на вторую ступень. Тэй’ла, самая упорная из троих, шла следом. А капля их учителя жила одиннадцать секунд.

Ученики растут быстрее наставника. Прямо хоть вывеску меняй.

На следующий день в столовую заявился дядя Рокана, худой, важный, с той же неровно обрезанной шерстью, что у племянника. Пришёл «посмотреть, где кормят». Съев порцию, он послушал, как племянник командует заготовкой. Перед уходом сказал мне коротко:

— Присылал в наказание. Забирать не буду.

Потом приходил дед Бурти. Он тоже оказался круглым и низеньким, только седым. Дед молчал, а его взгляд переходил с плит на дощечки учёта, потом на сгусток над ладонью внука и на самого Бурти. Уходя, коснулся моего плеча. Ладонь дрогнула, но старик всё-таки последовал чужому обычаю.

А ещё через день Тар’гом принёс решение.

— Круг рассмотрел ходатайство, — объявил он у стойки. Тар’гом старательно держал официальный тон, но уголки рта подрагивали. — Подано учениками, поддержано двумя семьями. Раз наставник довёл двоих до Заложения Пустоты, а сам упёрся в стену, Круг разрешает одно занятие в Безмолвном Истоке. Одно, — он поднял палец. — С сопровождением. Завтра, до угасания деревьев.

Ученики сами пошли и попросили за меня. Семьи поддержали. А мне сообщили только сейчас, через Тар’гома.

Кормить местных целый месяц, оказывается, тоже способ подавать прошения.

Назавтра меня вели вниз, ярусом ниже жилых улиц, коридором, где светящихся деревьев уже не было, только лишайник по стенам. Сопровождали Тар’гом и Кас’дан. Оба молчали, а Кас’дан даже ступал тише обычного.

У низкой арки Тар’гом остановился.

— Дальше сам. До угасания деревьев. Мы здесь.

Я шагнул под арку.

За аркой Пустота начиналась сразу, ещё в темноте. Потоки слились в сплошную серую толщу от пола до свода. Она стояла неподвижно и давила на кожу. Дышать стало трудно, воздух вязнул в горле. От давления заложило уши. Та самая тишина между струями, о которой твердило «Журчание», заполняла Безмолвный Исток.

Я сделал шаг, и толща качнулась мне навстречу…

***

Город на жиле, тем же днём.

Следопыт вошёл в зал Лорда сам. С пустыми руками сюда обычно втаскивали волоком, значит, он принёс результат.

Белогривая гончая легла у его сапога. За эти недели она отощала, но держала голову высоко. Ищейка прошла по следу до конца.

— Говори, — велел Лорд с возвышения.

— Нашли. — Следопыт не тратил слов. — От ручья след вёл на восток, до осыпи, а там обрывался у воды. Восемь дней гончая мотала нас по голому камню впустую. Потом из хребтов вышел отряд саэрнов, мехового народа с восточных троп. Они шли за травой, и она взяла след их силы. Мы их не трогали. Держась далеко позади, шли по остывшему следу. Проследили за тремя отрядами: все уходят в одну гряду и там пропадают.

— Пропадают, — повторил Лорд.

— Входы запечатаны камнем и затёрты. На глаз не отличишь от скалы. — Следопыт позволил себе паузу. — Но их выдал запах. Из щелей гряды тянет тем, чего в этих горах никогда не было. Жир на горячем камне и калёное семя. Саэрны так не готовят, господин: у их очагов пахнет мхом и варевом, и то из-под земли не учуешь. А из гряды тянет каждый день, с утра до ночи. По этому запаху я нашёл три щели, а гончая подтвердила: под грядой ходят те же, по чьему следу силы она шла от хребтов.

Лорд постучал пальцами по подлокотнику и едва заметно улыбнулся.

Верховой с острогой. Фиолетовый огонь и высушенные воронкой ловчие. Всё это время он сидел в норе мохнатых и, судя по запаху, неплохо устроился.

— Хорошо, — сказал Лорд. — Ты и гончая будете есть первыми.

Махнув ладонью, Лорд отослал слугу у дверей. Через минуту в зал, пригнувшись под аркой, вошёл Гхор.

Ростом полководец доставал до свода, плечами перекрыл бы арку. По его предплечьям, от локтей к запястьям, шли вплавленные в плоть полосы металла жилы, старая награда за старую войну. Пересчитав взглядом следопыта с гончей и слуг у стен, Гхор склонил голову настолько низко, насколько требовал этикет.

— Гряда к востоку, — сказал Лорд. — Под ней нора мохнатых. Целый город, если след не врёт. След не врёт?

— Не врёт, — сказал следопыт.

— Загоны полны, — продолжил Лорд. — Молодняк дорос, из зева пришло свежее пополнение. Мяса хватит на долгий выход. Бери сколько нужно. Вскроешь гряду и возьмёшь город.

Гхор кивнул. Вопросов о городе у него не было: города он брал.

— Теперь главное. — Лорд подался вперёд, и раскалённый пол под возвышением засветился ярче. — В норе живёт человек. Верховой. Пятизубая острога, фиолетовый огонь. Этого доставить ко мне живым и говорящим. Лучше целым. Огнём не жечь, кровь не выпускать. Петлю на горло не класть. Всё остальное, что в норе дышит, меня не заботит.

— Мясо, — бросил Гхор. Для остальных он уже выбрал место в загонах.

— Мясо, — согласился Лорд. — Загоны как раз опустеют после твоего выхода, будет чем наполнить. Но человек нужен мне раньше, чем твои займутся едой. Он владеет тем, чем владеть не должен, и я хочу знать, из чьих рук он это взял. Имя учителя, Гхор. Ради этого имени я держу двух твоих ловчих живыми, хотя они бежали с поля.

Снова кивнув, Гхор развернулся и пошёл к дверям, на ходу загибая пальцы. Вплавленный металл на его предплечьях тускло отражал свет пола.

У самой арки он всё же обернулся.

— Сроки?

— Собирайся не спеша. — Лорд откинулся назад и повернул голову к восточной стене, за которой под серой грядой пахло чужой кухней. — Нора никуда не денется. Они там даже не знают, что дверь уже найдена...

Глава 5

Толща сомкнулась за спиной.

Идти в глубь пришлось, как идут по грудь в воде: наклонив корпус, продавливая каждый шаг. От пола до свода стояла сплошная серая толща Пустоты. С каждым вдохом грудная клетка расширялась через силу, будто её стянули тугой повязкой. Уши заложило.

Первые десять шагов я считал выдохи, заставляя себя дышать размеренно. Хотелось развернуться, добраться до арки и там вдохнуть полной грудью. На каждом шаге приходилось напоминать себе: воздух есть, ещё один вдох. К двадцатому шагу стало легче. Я приноровился к давлению и двинулся дальше, чувствуя, как серое нечто плотно облегает плечи.

Оглянувшись, я увидел арку жёлтым пятном света. За ней угадывались копьё Тар’гома и сутулый силуэт Кас’дана. Над самым проёмом по внутреннему изгибу камня тянулась строка знаков, невидимая снаружи.

Я вернулся к арке и приложил ладонь к холодному камню. Знаки сразу отдали посыл. Родовые пластины действовали так же, укладывая в голову готовый чужой мыслеобраз.

«Чтобы повелевать Пустотой, нужно самому стать Пустотой».

Звучит торжественно. А делать-то что? Наставники всех миров любят такие слова: «стань единым с клинком», «слейся с потоком». Мне бы для начала посмотреть, как это делается: куда направить силу, что почувствовать. Ладно, надпись запомнил. Поищем теперь где тут показывают сами приёмы...

Тар’гом со своей стороны арки скорее всего видел, что я застрял у порога, однако окликать и давать новых напутствий не стал. Правила простые. До угасания деревьев время моё, и тратить его у входа или в глубине я волен сам.

Шагов через тридцать стены разошлись.

Зал оказался размером с нашу рыночную площадь. Свод терялся в серой толще, пол блестел, отполированный тысячами ног. По периметру шли ниши в рост, и в каждой стояла живая картина.

Свет шёл от самих картин без мерцания. От каждой ниши по полу протянулась бледная дорожка. Их возраст я даже прикидывать не стал. Народ Тэй’лы ушёл под землю поколения назад, хотя зал выглядел так, будто мастера закончили работу только вчера.

В ближней нише саэрн в старинной накидке подносил ладонь к валуну. Камень истаивал под пальцами слой за слоем, как воск у пламени, без пыли и осколков. Через десяток вдохов валун исчезал, после чего картина начиналась заново. Кто-то до падения уложил в формацию само умение. Теперь она повторяла его век за веком для каждого, кто дойдёт до этого зала.

Во второй нише боец бил копьём с места, коротко, без замаха. В момент удара копьё расходилось: древко оставалось в руках, а наконечник возникал у мишени в дальнем конце картины. Следующий удар доставал цель у самого края, куда копью лететь и лететь. Пространство между древком и остриём в этом ударе попросту не участвовало.

Сколько там до дальней мишени? Шагов сорок. Рука сама примерялась: а если так с острогой? Отставить. До таких ударов мне как отсюда до столицы пешком. Сначала капля, потом мечты.

Возле третьей ниши я застрял.

Практик набирал в себя серые потоки, после чего исчезал целиком, без вспышки и пепла. Был и кончился. Первая мысль вышла мрачной. Хорош путь, если на вершине растворяешь себя в Пустоте сразу и навсегда.

Потом картина пошла дальше, и практик появился у противоположного края ниши. Целый, с тем же узором на накидке. Постояв, исчез снова, чтобы спустя миг возникнуть на прежнем месте.

Я выдохнул. Значит, не самоуничтожение. Перемещение.

У этой ниши я простоял ещё три полных круга записи. С каждым повтором глаз выхватывал новую деталь. Перед исчезновением потоки на миг заливали фигуру целиком, не оставляя зазора, и она становилась неотличима от толщи. Потом серое свободно отпускало её в другом месте.

Стирание материи и удар сквозь пространство. На вершине пути практик уже сам шагал сквозь него. Вот куда ведёт дорога, на которой я топчусь у первой ступеньки, аж ладони зачесались.

В центре зала лежала круглая площадка, обведённая канавкой в палец глубиной. Над ней висела ещё одна, уже учебная запись. Полупрозрачная фигура сидела, скрестив ноги, пока серые потоки тянулись к ней со всех сторон. Меня толща всю дорогу от арки обтекала, а в это тело входила. Граница постепенно истончалась и пропадала вовсе. С этого мгновения фигура вела потоки одним намерением. Поднимала ладонь, следом поднималась толща.

Сначала впустить. Потом стать единым. Управление приходило последним, само, как награда.

Вот он, приём. Я следил за ладонями фигуры, за дыханием, за тем, как толща Пустоты касается её груди и проходит внутрь. Пытался уловить момент, когда практик впускает силу. Запись уже шла на очередной круг, а я всё смотрел, вытянув шею.

Рядом с записью, на краю площадки, сидел живой ученик. Молодой саэрн с гладко уложенной тёмной гривой и узкой светлой прядью у виска. Поза до мелочей повторяла учебную. Между его ладонями висел шар Пустоты размером с капусту, плотный, с чёткой гранью.

Я невольно посмотрел на свою ладонь. Над ней мне удавалось собрать каплю с булавочную головку и продержать её одиннадцать секунд, целиком сосредоточившись на ней. А здесь — целый шар, и саэрн сидит себе спокойно с закрытыми глазами.

Мешать я не стал и двинулся дальше вдоль стены. У дальнего края зала стояла тёмная плита в мой рост, гладкая, с выемкой под ладонь на уровне груди. Верхнюю треть покрывали строки знаков. Принцип знакомый: мерила такого устройства попадались мне и наверху. Приложи руку и получи ответ.

Я приложил ладонь к выемке.

По плите поднялась искра и замерла у самого низа. Ниже засечки, вырезанной над основанием. Знаки возле засечки отдали короткий посыл: сродство детёныша.

Под ней камень был гладким. Даже для детёнышей меру предусмотрели, а я умудрился оказаться ниже. Я убрал руку, выждал и повторил попытку. Искра замерла на прежнем месте.

Хуже детёныша, зато расти есть куда. Врать стела не умела, за это я такие приборы и уважаю.

Прикоснувшись к остальным строкам, я прочёл десятки имён на разной высоте. Ближе к вершине знаки были старинными, как на родовых пластинах с рынка, и смысл доходил с задержкой. Местные гении, надо полагать. Те, кем Исток гордится и кого ставят в пример.

Оставалось проверить круг.

Переступив канавку, я сразу почувствовал себя хуже. Снаружи толща давила, здесь же стояла почти твёрдой, и каждый вдох приходилось забирать с боем. Под ложечкой сосало, в ушах звенело. Я сглотнул и расправил плечи, стараясь освободить грудь для вдоха. Здесь давление было сильнее, чем у входа.

Я сел в паре шагов от саэрна на выемку в камне, отполированную чужими коленями. Замедлив дыхание вчетверо, позвал Пустоту.

Струйка сразу потянулась к руке, и за пару секунд над ладонью собралась капля. У озерца приходилось ждать до полусотни секунд. Я подался к ней, уже улыбаясь. Так быстро! Теперь главное: проверить, сколько она продержится сама.

Капля спокойно висела под взглядом. Я перевёл внимание на соседнее русло и краем глаза увидел, как она вытянулась к нему тонкой полоской. Через мгновение полоска слилась с потоком.

Во второй попытке я дал капле уплотниться, прежде чем отвести взгляд. Края разошлись, едва я посмотрел на канавку под ногами. В третий раз следил за ней дольше, отсчитывая секунды. Всё шло хорошо ровно до того момента, когда я отвлёкся.

Я менял мелочи, уводя внимание рывком или плавно, иногда лишь наполовину. С половиной капля жила, однако такой результат не считался. Держать вполглаза всё равно значит держать. Настоящая проверка одна. Забыл про каплю совсем, а она осталась. У соседа по кругу шар висел между ладонями сам, пока хозяин сидел с закрытыми глазами и, судя по дыханию, думал о чём угодно, кроме него.

У озерца я порой тратил десятки минут на создание одной капли. Здесь благодаря формации хватало нескольких минут. Но стоило переключиться на что-то другое, и вся собранная сила уходила обратно. Значит, здесь я мог чаще повторять опыт. Но до самого удержания ещё предстояло добраться.

К исходу отведённого срока я успел сделать десятка два попыток и только-только начал что-то нащупывать... Стоило только капле распасться, как я уже понимал, что попробую в следующий раз. Припасы лежали в перстне. Я разогнул затёкшую ногу и потянулся посылом к арке:

— Тар’гом, попроси у Круга ещё время. Здесь я собираю каплю за пару минут, у озерца тратил до часа. Хочу остаться и поработать несколько суток. Еда и вода у меня с собой.

Перед самым угасанием деревьев я уловил его ответ и опустил ладонь на колено, чтобы выслушать:

— Круг разрешил. Раз формация помогает, занимайся ещё несколько суток. О конце срока тебя предупредят. Мы с Кас’даном уходим, стража остаётся у арки.

— Спасибо. Я буду здесь, в зале, — послал я ответ и снова подставил ладонь потоку.

О кухне я не тревожился. Рид ещё при выходе остался на хозяйстве за старшего, а ученики после экзамена справлялись и без меня.

Жизнь в Истоке оказалась простой. В перстне ждали лепёшки, вяленая рыба, фляга и стопка собственных оладий. Ел я дважды в сутки, не выходя из зала. Спал у стены, подальше от круга, завернувшись в плащ: сны в серой толще снились серые, зато короткие. Проснулся, поел, сел в круг. Для культиватора в затворе распорядок обычный. Дни считал по трапезам, других часов тут не было. Сосед за всё это время круга не покинул ни разу: похоже, долгие сидения для местных дело житейское.

Первый день я потратил на дыхание, замедляя его вчетверо и ввосьмеро, задерживая после вдоха или выдоха. Капля собиралась то быстрее, то ленивее, но умирала одинаково. Стоило переключить внимание на другое, и она пропадала.

Второй день ушёл на приток. Я звал Пустоту от стены, где толща гуще, затем снизу, от пола. Пробовал вести струйку по дуге и напрямик, садился сразу после еды, на пике ясности, когда русла видны до последней прожилки. Разницы в сборе набралось сколько угодно. Условие смерти не менялось. Ушло внимание, следом ушла капля.

Ещё один подход устроил у самой кромки круга, где толща стояла гуще всего. Даже сесть там оказалось отдельным упражнением, потому что от давления ныли зубы. Капля собралась за один вдох, поставив рекорд, однако моего отвлечения всё равно не пережила.

На третий день сосед закончил.

Шар между его ладонями не лопнул и не растёкся. Он стёк в толщу послушной струёй, как вода в воронку. Саэрн поднялся одним движением. За все эти дни он ни разу не открыл глаз в мою сторону, а теперь посмотрел.

— Можно задать тебе вопрос? — послал я. — Мне нужен совет.

С ответом он не спешил, разглядывая меня так, как старшие ученики смотрят на новичка, который месяц бьётся над первым упражнением. Без злости, с усталым пониманием, что чуда уже не будет.

— Ты тот верховой, которому Круг дал особый допуск, — послал он наконец. Посыл был гладкий, ухоженный, под стать гриве.

— Он самый. Ив.

— Эр’сан. — Лёгкий наклон головы обозначил вежливость. — Совет один. Не трать время Истока.

— Почему ты так решил?

— Потому что ты пришёл зря. — Без насмешки и без злости. Так сообщают погоду. — Долго твоя капля живёт без твоего взгляда?

— Нисколько. Стоит отвернуться, и она пропадает.

— Столько и будет, хоть год просиди в этом круге. — Эр’сан медленно обвёл ладонью зал. — Формация здесь ни при чём, верховой. Дело в тебе. Вы растите моря, копите в них силу, заполняя тело до краёв. Мы рождаемся пустыми.

— Пустыми, — повторил я.

— Наш род жил в Пустоте. Камень висел слоями, между слоями лежала она, и предки дышали ею, как ты дышишь воздухом. Детёныш саэрна приходит в мир без искры внутри. Совсем без. Потом он растит пустое море, и Пустота входит в него сама, как вода в готовое русло. Ей есть куда войти. — Он помолчал. — В тебя входить некуда. Наполнение вытесняет пустое, это порядок вещей. Нельзя налить в полный кувшин. Пустота не борется за место. Она просто не входит туда, где места нет.

— Верховые в Гроте бывали и до меня, — послал я. — Хоть один научился?

— Ты видел женщину с зелёной прядью. Она живёт здесь двенадцать лет, умна и полезна Гроту. — Тон Эр’сана остался прежним. — Спроси у неё, сколько Пустоты она удержала в себе за эти годы. Ответ будет коротким.

Про Верену я и так знал, просто надеялся на продолжение её истории, о котором она молчит. Судя по тону Эр’сана, продолжения не было.

Каждое его слово подходило к моим распавшимся каплям, как пробка к горлышку кувшина. Точно по размеру. Кас’дан с самого начала говорил об отсутствии внутреннего русла. Старшие твердили о сродстве. Эр’сан добавил недостающий кусок. Русло не выроешь, пока земля занята. Если он прав, копать бесполезно. Надо освобождать место.

— Понятно, — отозвался я. — Спасибо за науку. Только уходить я не собираюсь. Научусь.

Эр’сан фыркнул, впервые за разговор выдав в посыле что-то живое.

— Стелу видел?

— Видел, конечно.

— Двадцать пятое имя сверху — моё. — Он сообщил это без нажима, как называют собственный адрес. — Я знаю, о чём говорю. Но пробуй, верховой. Стела рассудит.

Он направился к выходу, а толща расступалась перед ним сама, без единого усилия. У арки Эр’сан даже не оглянулся. Серое сомкнулось за его спиной без шва. Даже уходил он так, как мне пока не светило. Пустота провожала своего.

Я остался в круге один.

Двадцать пятый на стеле, значит. Вот почему от верхних имён шёл такой плотный посыл. Гений, которому Пустота открывает двери по первому стуку, объяснил то, что я третий день выцеживал из неудач по капле. Полному не нальют.

Обидного в его словах было мало, полезного много. Гений не поленился объяснить чужаку устройство мира, а мог молча пройти мимо. За такую науку благодарят, даже если она кончается словами «у тебя не выйдет». Особенно если так и кончается: злее работаешь.

Взгляд сам ушёл к арке, за которой пряталась надпись. Стать Пустотой. В первый день я посчитал её пустой фигурой речи. Зря. Это инструкция, у которой оторвали вторую половину, ту, где объясняют, как именно становиться.

Ладно, начнём с простого вопроса. Чем я, собственно, полон?

Из глубины донеслось сонное сопение Дины. Я прислушался. Вот с кого можно начать. Во мне живут двое. Дина спит во Дворце у самого Первого моря, а Вульфрам сидит при моей душе на привязи из Пламени. Два самостоятельных жильца в одном теле, если не считать хозяина. Какая уж тут пустота. Общежитие.

Начал я, как положено, с проверок.

Сеть на гримуаре первой. Я прошёлся вниманием по узлам, по одному, не спеша: каждый отзывался, каждый сидел там, где я его вязал. Когда-то Вульфрам прятал сеть от линзы пеленой, но пелена лежала сверху, а узлы всегда оставались моими. На пробу я качнул ближний, и сеть отозвалась целиком, до последнего узла. Выйдет старик или нет, хватка не ослабнет.

Дальше Дина. Зал закрыт, чужих поблизости нет. Воздухом она дышит тем же, что и я, а для полного счастья ей нужна разве что миска. Оставалось выбрать место. Пускать её в плотный круг незачем, мало ли как толща примет зверя. Подошёл угол у стены, в стороне от круга и прямого взгляда со входа. Я проверил его собственными лёгкими, постояв и спокойно подышав. Давит терпимо, место годится.

Порядок тоже имел значение. Первой выводить Дину: она телесная, камень и воздух для неё родная среда. Вульфрама последним и на самый короткий срок: снаружи Провал пьёт душу.

Теперь предстояло убедить Вульфрама. Я потянулся к нему по связи и предложил ненадолго выйти из моря души, пока я повторю упражнение.

— Наружу? — Вульфрам отпрянул от края души, натянув огненную привязь. — Ты помнишь, что этот твой Провал делает с душами? Он их пьёт, мальчик. Снаружи я таю.

— Помню. — Я проверил, как отзывается привязь, чуть потянув её к себе. — Будешь рядом. Соберу каплю один раз и сразу верну тебя. Начнёшь истончаться — верну раньше.

— Я и есть память. — Старик поднёс прозрачную руку к лицу, разглядывая пальцы. — Тысячи лет памяти. Отдай Провалу кусок — потеряешь его навсегда. А истает всё, - растаю и я.

— Поэтому следить буду за тобой. — Я приблизился, присматриваясь к его полупрозрачному лицу. — Каплю мне как раз нужно оставить без присмотра. Или ты предлагаешь мне становиться пустым, оставив жильцов на месте?

— Я предлагаю хотя бы раз подумать головой. — Старик сощурил угли глаз. — Хотя о чём это я. Ты уже всё решил, слышу. У твоего поколения решение всегда приходит раньше мысли.

— Зато приходит. — Я отпустил привязь, дав ей провиснуть. — Один раз, Вульфрам. И ты дома.

— Ладно уж, экспериментатор. — Старик махнул рукой и придвинулся к краю души. — Только попробуй увлечься своей каплей. Сам полезу обратно, пока ты на неё любуешься.

Из глубины отчётливо, с чувством, засопела Дина. На старика. Переводить не требовалось: не ворчи на моего человека.

Первой я выводил её. Убирать Дину внутрь умел давно, обратного же пути прежде проверять не приходилось. Не спеша позвал, представил её на берегу Первого моря и потянул. Первый раз ничего не вышло. Образ расплылся, по связи прилетело недоумение, будто я разбудил её и забыл объяснить зачем. Извинившись, выстроил картину заново, медленнее, и опять потянул. Воздух у колен сгустился. На камень шлёпнулись все три-четыре килограмма розового недоразумения с перламутровым панцирем.

Дина повертела головой, оглядела серую толщу золотистыми глазами и утопала в выбранный угол, деловито переставляя короткие лапы. Устроилась там и уставилась на меня: дальше что?

По связи передавалось любопытство. Дина обнюхала камень, потёрлась о него краем панциря и устроилась удобнее. Я выдохнул: с ней всё хорошо. Вот начнёт искать миску или спорить с Вульфрамом, можно будет считать, что освоилась.

Следом вышел старик. Прозрачный, с углями вместо глаз, он повис в шаге над полом.

— Мерзкое место. — Вульфрам брезгливо осмотрел толщу силы вокруг, прижимая руки к груди. — Душу тянет со всех сторон, хоть заворачивайся во что-нибудь.

Дина повернула голову и с явным удовольствием засопела на него уже вживую — всем носом, не жалея воздуха. Снаружи это получалось у неё куда выразительнее.

— И соседи, — добавил старик, даже не глядя в её сторону.

Моря потянуло сразу: знакомый расход, тот самый, что сопровождал каждый его выход. Долго держать старика снаружи было нельзя, да и незачем.

Усевшись, я замедлил дыхание и позвал Пустоту.

Капля собралась за два вдоха и висела над ладонью, пока я смотрел на неё. Я перевёл внимание на Дину в углу.

Капля растеклась по воздуху и ушла. Мгновенно, как все её сёстры.

— Доволен? — осведомился Вульфрам. — Может, вернёшь почтенную душу на место, пока от неё что-то осталось?

Я промолчал, разглядывая пустое место и складывая новую картину. Жильцы снаружи, а хозяин всё ещё полный. Значит, эту причину вычёркиваем. Что тогда остаётся?

Проверка, между прочим, вышла честной. Оба спутника находились в пяти шагах, каждый со своим характером и сопением. Внутри остался только хозяин, однако для Пустоты он по-прежнему выглядел занятой территорией.

Ответ плескался во мне самом. В двух морях до сих пор ходил запас силы. Для стихии, которая не входит в занятое, мои моря были самой занятостью. Кувшин с водой.

— С возвращением подожди, — сказал я Вульфраму. — Ты нужен мне снаружи, потому что опыт будет долгим.

— Долгим? — Старик насторожился. — Насколько?

— Пока я не выскоблю оба моря до дна.

Секунды две угли его глаз молча горели.

— Оба. — Вульфрам втянул воздух, которым не дышал. — Мальчик, я видел много способов угробить себя, парочку даже пробовал. Но осушать моря досуха в дыре, которая жрёт любую энергию... Кто тебя вытащит, если тело откажет?

— Тело не откажет. Уходит запас, вместилище остаётся, со мной такое уже случалось. — Я достал из перстня горсть духовных кристаллов и сложил их горкой у стены, подальше от места, где собирался работать. — А ты на время опыта переходишь на отдельное довольствие. Проверь, сможешь ли тянуть силу прямо из них.

Вульфрам подплыл к горке, недоверчиво щурясь, и протянул прозрачную ладонь. Верхний кристалл засветился, по граням побежала знакомая муть таяния: Провал брал свою долю прямо из воздуха. Но часть силы уходила в старика, это было видно по контуру. Он перестал истончаться, линии плеч и бороды набрали чёткость.

— Расточительно. — Вульфрам повёл ладонью над следующим кристаллом, пробуя перехватить струйку уходящей силы. — Больше половины мимо. В прежние времена за такое обращение с кристаллами били бы по рукам.

— В твоё время много чего было. — Я сравнил его плечи и бороду с тем, как они выглядели сразу после выхода. — А сейчас пальцы у тебя снова чёткие. Этого хватит, чтобы держаться?

— Хватит. — Старик сжал ладонь, затем раскрыл и осмотрел её с обеих сторон. — Пока кристаллы подаёшь.

Главное, мои моря перестали мелеть. Утечка, сопровождавшая каждый его выход, закрылась полностью. Теперь старик жил на кристаллах, а своё можно было тратить без оглядки на пассажира.

— Уговор, — сказал я. — Почувствуешь, что контур плывёт, опыт закончен. Возвращаешься сразу, без споров и геройства.

— Геройство, — проворчал Вульфрам. — Меня в нём тысячи лет не подозревали, сегодня тоже поздно начинать.

— Вот и договорились. Если что, зови голосом. Посыл к концу опыта я могу уже не услышать.

— Дожил, — вздохнул старик. — Основатель Горна при куче тающих камней, нянькой. Работай уже.

Дине я выложил еду у стены: полоску вяленой рыбы и две лепёшки из запаса. Она обнюхала рыбу, покосилась на Вульфрама, придвинула еду лапой поближе к себе и приступила. По связи покатилось сытое довольство. За неё можно было не волноваться.

Пришла очередь основной работы.

Я сел на своё место в круге и запустил Циклон. Маленькая воронка повисла в стороне от ладони. Я держал её в пределах круга, подальше от кристаллов Вульфрама. Обычно навык собирал рассеянную духовную энергию, а здесь вокруг была только Пустота. На вращение воронки уходила сила из моего запаса. Для этого я её и запустил.

Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Человек сидит и старательно расходует силу, ради которой совсем недавно сжёг сотни дорогих кристаллов...

Первое море пошло вниз.

Раньше я на подобное не решился бы даже на спор. У Первого моря жила Дина, и проверять на питомце, что произойдёт после полного осушения, я не собирался. Теперь она сидела у стены, хрустела рыбой, поэтому можно было скоблить.

Отлив отдавался во всём теле. Вода уходила плавно, вместе с ней глохли привычные мелочи. Посыл до стражи у арки теперь съел бы заметную долю остатка. Ясность зрения на потоках держалась, зато руки наливались ватной усталостью, будто я сутки таскал камни. Останавливаться я не стал. Уровень опускался, пока буднично не кончился. Воронка мигнула, запросив ещё.

Я не сразу поверил и провёл вниманием по морю от берега до берега. Дно. Чистое, без единой лужи. Странное ощущение: столько лет я наполнял этот резерв, дрался за каждую его каплю в голодные месяцы, а теперь сам вылил всё до последнего. Руки чесались остановиться. Я не остановился.

Первое море стояло совершенно сухим. Выжимали его и раньше, поскольку драки разрешения не спрашивают. Однако намеренно, по собственному расписанию я осушил его впервые.

Я перевёл оплату на Второе, волевым усилием, как переводят воду из одного русла в другое.

Запас Второго отдавался иначе. Он шёл густо, неохотно, тянулся тёмными нитями, и от каждой отданной доли по телу расходился короткий жар. Если Первое уходило отливом, то во Втором каждую долю приходилось вытягивать, как волокно из плотного жгута. Само море при этом оставалось собой: кровавая его природа никуда не девалась, я тратил содержимое, а не сосуд. Пламя тоже не шевельнулось. Оно горело от души, как горело всегда, и на моё разорение смотрело со стороны. Гримуар под сетью молчал.

Под самый конец меня качнуло. В глазах потемнело, пол круга на миг поплыл. Я переждал, дыша по счёту. Отпустило. У стены шевельнулся Вульфрам. Я поднял ладонь, показывая, что всё в порядке и работа продолжается. Уговор касался его контура, а не моего самочувствия.

Заодно я заглянул на кровавый ярус. Пусто. Остаток, стёкший туда после боя у ручья, за прошедшие недели тихо разошёлся на поддержку тела. Ярус высох без моей помощи.

Когда запас Второго кончился, я погасил Циклон и просидел с минуту, слушая себя. Тело было вялым, звуки доходили глуше. Воля стояла на месте. Восприятие тоже: Журчание настраивало глаза, а не кошелёк, и серые русла зала я видел до последней прожилки. А вот заплатить я больше не мог ни за что. Ни посыла, ни техники. Пустой.

Состояние оказалось незнакомым. Резерв и раньше кончался в драках, но тогда тело знало, что рядом еда с кристаллами и к утру всё снова нальётся. Сейчас я выскоблил себя по собственной воле и сидел внутри этой пустоты, словно в чужом доме. Вокруг было тихо и гулко, каждое движение мысли отдавалось эхом.

— ...слышишь меня? — Вульфрам, оказывается, что-то говорил. Его голос долетал снаружи, ушами.

По привычке я потянулся к посылу, однако платить было нечем. Пришлось отвечать ртом.

— Слышу. Работаю.

Дина у стены перестала жевать. По связи толкнулось беспокойство, потому что ей не нравилось, каким я стал изнутри. Я подумал в её сторону что-то успокаивающее. Дошло или нет, но сопеть она перестала.

Замедлив дыхание вчетверо, я позвал Пустоту.

Струйка отделилась от толщи, и над ладонью собралась капля. Я выждал ещё несколько вдохов. Серое лежало над кожей, чёткое, плотное; теперь внутри у меня было достаточно места для него. Я перевёл внимание на камень рядом с коленом.

Когда снова посмотрел на ладонь, по ней уже скользил остаток серой дымки. Я попытался почувствовать, вошло ли хоть что-то в тело. Первое море было сухим, Второе тоже. Вся собранная Пустота вернулась в зал.

Я сидел не шевелясь. Спутники снаружи. Первое море сухое. Запас Второго выскоблен. Кровавый ярус пуст. Из меня вынуто всё, что я умел из себя вынимать, а Пустота смотрела на меня, как смотрела в первый день.

Для неё я оставался полным.

Вульфрам молчал, понимая, что сейчас лучше обойтись без острот. Я снова перебрал список, медленно, пункт за пунктом, как перебирают снаряжение в поисках трещины. Жильцы, Первое, Второе, ярус. Все пункты вычеркнуты. По известным мне правилам внутри уже не оставалось ничего, чем можно быть полным.

А я был.

Хорошо. Раз снаружи ответов нет, посмотрим изнутри.

Закрыв глаза, я ушёл в море души. Внутренний взор оплаты не просил, он был при мне всегда, как слух.

Обычно я заходил сюда по делу, чтобы проверить уровень или глянуть на Дину, и сразу возвращался наружу. Сегодня спешить было некуда. Я осматривался медленно, метр за метром.

Дворец Монарха встретил меня первым. Белые ярусы охватывали оба моря, от главных ворот к воде сбегали лестницы. Сейчас сбегать им было некуда: там, где всегда стояла вода, светлело голое дно, и нижние ступени повисли над пустым берегом. Непривычная картина. Я спустился взглядом по ближней лестнице до самого низа и прошёл по дну Первого моря из конца в конец. Сухо, как я и оставил его снаружи.

Сам Дворец я тронул вниманием, ярус за ярусом. Он отзывался, но отзывался как память: ни в стенах, ни в залах не было ничего, что можно вычерпать и потратить. Решение, ставшее камнем. Форма без веса.

Звёзды таланта висели над ярусами там же, где всегда. Девяносто девять огоньков. Я потянулся к ближней. То же самое: свет есть, вещества нет. Энергию морей я мог выплеснуть наружу, ею платили, её щупала чужая линза. Звёзды пощупать нельзя. Чертёж, вплетённый в меня.

Возле них я задержался дольше, чем требовалось. Просто давно не смотрел. Девяносто девять точек складывались в знакомое созвездие, и от него, как раньше, тянуло спокойной уверенностью. Наполнить кувшин уверенностью тоже нельзя. Дальше.

Следом открылось Второе море. Запас кончился, но само ложе сохранилось тёмным, кровавым и навсегда пропитанным Пламенем. Природа осталась при море, содержимого уже не было. Кровавый ярус над ним пустовал. Я убедился в этом при осушении, однако для порядка проверил снова. Сухо.

Гримуар лежал под сетью, там же, где я его оставил. Узлы держали переплёт, страницы были сомкнуты. Я осторожно коснулся книги вниманием. Сквозь переплёт отзывались заключённые в ней знания — примерно так же, как записи в родовых пластинах. Потянуть из неё силу оказалось так же трудно, как из стен Дворца.

Следом я задумался о Пути Монарха. Вспомнил, как принимал решения, из которых он складывался. Внутри отзывались Дворец и звёзды, но отдельного вместилища силы Путь собой, похоже, не представлял.

На этом список кончался. Я придирчиво, без спешки, прошёлся по нему второй раз, выискивая пропущенный угол. Дворец, звёзды, гримуар, Путь. Но и повторный проход не дал ничего нового.

Дворец, звёзды и гримуар откликались иначе, чем запас в морях. Я пока отложил их: искал силу, которую можно ощутить и израсходовать. Но вдруг я слишком привык искать её только знакомым способом? Что ещё я всё время пропускаю?

Я обвёл море души медленным взглядом, по кругу, как дозорный обходит тёмный лагерь, проверяя, все ли огни погашены.

И остановился.

Свет.

Водное свечение обволакивало море души со всех сторон. Мягкое, как солнце сквозь толщу чистой воды. Я заглянул под лестницы, за стены Дворца, потом поднял взгляд над звёздами. Свет заполнял каждый угол, одинаково ясный и внизу, и наверху.

Он был здесь всегда. Сколько я помню себя с Системой, с самых первых осмотров внутреннего мира. Благодаря ему я видел берега, Дворец и саму воду. И каждый раз смотрел на них, принимая освещение как должное.

Сейчас я смотрел. Долго, в упор.

Моря сухие. Ярус пуст. Пламя горело там, где ему положено, при душе, и его отсвет я знал наизусть: фиолетовый, живой, с рваной кромкой. Водный свет шёл от чего-то другого. Он даже не дрогнул, когда я выскоблил из себя всё до дна. Та же мягкость, та же сытость.

А свет не бывает сам по себе. Лампа жжёт масло, а деревья Грота пьют Пустоту. Моё Пламя вон тоже не бесплатное: ест душу, я проверял. Всякий свет чем-то топится. Исключений из этого правила я ещё не встречал ни в одном из миров.

Я поднялся вниманием к самой кромке свечения и попробовал нащупать в нём ток: откуда льётся, куда уходит. Течения не было, устья тоже. Свет просто был, одинаковый в любой точке. И платы за него никто никогда с меня не спрашивал.

Или спрашивал, а я не видел счёта?

Чем топится этот свет?

Мысль ещё договаривала себя, а внутри уже стало очень тихо, от того что появилась догадка о том, что меня наполняет и из-за чего стихия пустоты отказывается стать частью моей культивации.

Неужели это Система Рыбака?

От осознания этого по спине пробежал холодок...

Глава 6

Смешок вырвался сам, нервный и короткий. В пустом зале он прозвучал особенно глупо.

Ну да, конечно. Чтобы впустить Пустоту, нужно вынь из себя Систему. Совет из той же серии, что «вытащи из человека скелет, пусть ему легче гнётся». Я с минуту искал, к чему придраться в собственной догадке.

Но придраться не получалось.

Оба моря были пусты, Вульфрам находился снаружи, а водный свет внутри меня нисколько не потускнел. За все прожитые месяцы в этом мире мой запас силы не раз менялся: моря мелели и наполнялись, даже Пламя то разгоралось, то едва тлело. Только одно это свечение оставалось прежним. Значит, от моих запасов оно не зависело.

Лампочка без электричества не горит. Здесь вместо электричества духовная сила, но суть та же. Если свечение не расходует мои запасы, у него должен быть собственный источник.

Ладно, допустим, самое нелепое предположение вечера оказалось верным и полон я Системой. Тогда следующий шаг очевиден, только от него уже совершенно не смешно.

Надо вытащить её наружу.

Я опустил взгляд на ладони. Пальцы сжались сами собой. Разжал их и ещё немного посидел, прежде чем смог думать дальше.

Система была со мной с первого рака, пойманного голыми руками. Она хранила навыки, соединяла их в новые техники. Из её слотов я получал снаряжение. На Празднике Плодоношения слот отдал мне удочку прямо в кроне Древа, когда перед целым городом я стоял с пустыми руками. Над водопадом он принял Дину за миг до спуска по отвесной стене, иначе пришлось бы везти её вниз за пазухой. Без помощи Системы я тогда мог и не выбраться.

Гарантий, что вынутое удастся вставить назад, у меня не было. Я вполне мог лишиться Системы насовсем.

Попробовал представить такую жизнь без окон и слотов под рукой. Умения останутся при мне: руки помнят работу, а голова держит рисунки техник. Однако помощник, годами подхватывавший меня на каждом повороте, замолчит без прощаний.

И даже после этого сродство с Пустотой могло не появиться.

Откажусь от попытки, и останусь в Провале. Без сродства оттуда не подняться, ведь за пределами Грота он выпивает духовную силу быстрее, чем удаётся её беречь. А наверху, над Провалом, ждёт Эмма, ждут мои люди, которым обещано возвращение. Концепция у меня одна и звучит просто: вставать между своими и угрозой. Из уютной норы с кухней и учениками между ними и угрозой не встанешь.

Прожить здесь можно сытно и при деле. Обустроить дом, учить молодёжь. Ждать новостей сверху. Только что мне потом отвечать на вопрос, почему я так и не попробовал вернуться? Пожалел Систему?

Придётся рискнуть.

Я расправил плечи. Решено. Теперь бы ещё разобраться, где Система находится и как её оттуда вытащить.

Начнём с очевидного. Штука такой сложности не может висеть в воздухе и питаться хорошим настроением. Пламя вон ест мою душу, проверено лично. Значит, у Системы тоже есть спрятанный во мне источник, а первым кандидатом оставался водный свет, единственный за все время сохранившийся без перемен.

Сперва следовало подготовиться. Если Система погаснет, слоты погаснут вместе с ней, поэтому вещи лучше достать заранее.

Острога вышла первой и легла у стены, следом появилась удочка. Плот я поставил между нишами у дальней стены. В зале размером с рыночную площадь для него хватало места. Слот отдавал вещи послушно, без малейшего намёка на прощание.

Дина проводила плот взглядом и вопросительно сопнула.

— Переезд, — объяснил я. — Пока частичный.

Следом пришла очередь проверить тылы. Горка кристаллов у стены осела на треть, верхние подёрнулись серой мутью, однако контур Вульфрама стоял чётко, без ряби. Я добавил десяток камней из перстня, потому что опыт обещал затянуться, а обещание вернуть старика при истончении никто с меня не снимал.

Вульфрам молча наблюдал за манёврами, но всё-таки не выдержал.

— Меня ты уже выселил, теперь выселяешь вещи, — Вульфрам сощурился, следя за тем, как я выкладываю кристаллы. — Что следующее по списку? Собственное сердце?

— Почти угадал. Система.

Пауза вышла долгой даже по меркам того, кто не дышит.

— Та самая Система, которая всё это время поддерживала твои техники?

— Она, — я кивнул на серую толщу вокруг. — Пустота не входит в занятое. Оба моря я опустошил, тебя вывел, а внутри по-прежнему светится вода. Хочу найти источник этого света и вынуть из себя.

— Вынуть, — с нажимом повторил Вульфрам. — Я пять веков создавал конструкции в море души. Половина разваливается, стоит их вынуть. А уцелевшие редко удаётся вернуть на место.

— Знаю, потому вещи уже снаружи.

Старик поворчал вполсилы и махнул рукой.

— Хотя бы действуй без спешки, — сдался он наконец. — Смотри дважды, тяни один раз.

— Именно так и собирался.

Закрыв глаза, я ушёл в море души.

Теперь осмотр шёл иначе. В прошлый заход я перебирал содержимое в поисках того, что можно вычерпать. Сейчас требовалось найти источник света, поэтому я принялся разглядывать само дно, которое прежде лишь окидывал взглядом.

Обычное дно, виденное сотни раз: светлое, в тонких линиях, которые всегда казались трещинами. Во внутреннем мире человека, пережившего столько прорывов, треснуть могло что угодно.

Внимание опустилось к поверхности и зависло над одной линией.

Трещине положено ветвиться, а эта повторялась цельным узором. Через равные промежутки проступал один изгиб, внутри него другой, мельче, затем следующий. Я вглядывался, пока не различил промежутки между изгибами. Линия состояла из крошечных значков, тесно прижатых друг к другу.

Это были письмена.

Мельчайшие знаки вкладывались один в другой, убегая за предел различимого. Строка тянулась по дну, встречалась с соседними и сплеталась с ними, пока не открылся весь рисунок. Письмена покрывали дно, поднимались по стенам, охватывая внутреннее пространство целиком, от дна до самого верха. Все строки соединялись между собой. Рядом с этой вязью фрески Грота смотрелись детскими прописями.

В глубине знаков ходили водные переливы, неспешные и живые. Свет, заливавший моё море души все это время, сочился оттуда, из письмен, как подсвеченная вода сквозь лёд.

Вот где ты прятался.

Столько лет это свечение казалось обоями рыбацкого наследия, фоном от прежнего хозяина силы.

Обои оказались проводкой.

Подступив ближе, я зацепился восприятием за переливы, и они отозвались тугим током внутри знаков. Настоящий поток прятался в вязи. Я мягко потянул на пробу, как тянут нитку из шва. Поддастся?

Все знаки разом вспыхнули под вниманием.

Внимание. Обнаружена попытка извлечения водной основы.

Извлечение лишит Систему питания. Возможно полное отключение всех функций. Восстановление не гарантируется.

Владелец, вы уверены, что хотите продолжить?

Я замер. В прошлой жизни рабочий компьютер спрашивал примерно так же: «Несохранённые изменения будут потеряны». Там всегда можно было нажать «отмена» и уйти пить чай. Здесь сохраняться было некуда, а несохранённым изменением значился я сам.

Я перечитал строки дважды. Система предупредила прямым текстом и ждала решения. После привычных поздравлений по любому поводу сухое предупреждение заставило меня ещё раз вдуматься в каждое слово.

Спасибо за прямоту, отвечу тем же.

— Продолжаю, — сказал я вслух, чтобы собственное решение услышали и Система, и я сам.

Окно погасло. Голубой свет в глубине знаков дрогнул и начал поддаваться моему усилию.

Теперь я потянул всерьёз.

Основа пошла тяжело. Переливы вытягивались из письмен тонкими жилами, едва поддаваясь. Они сходились, свивались в растущий жгут, пока вязь позади пустела. Знаки теряли глубину и застывали серым: сперва на дальней стене, участок за участком, затем широкой полосой по дну вслед за моим усилием.

С каждой вынутой жилой во мне что-то выключалось.

Первой замолчала связь с Диной. Ощущение её присутствия, тёплое и привычное, ослабло и исчезло. Дина у стены резко вскинула голову, уставившись на меня, и теперь её можно было слышать только ушами.

— Что у тебя там? — не выдержал Вульфрам. — Докладывай. Со стороны ты просто сидишь и седеешь.

— Вынимаю, — отозвался я, не открывая глаз. — Половина уже снаружи.

— Тебе больно?

— Здесь тихо. Просто очень тихо.

— Тихо ему, — проворчал старик. — Я такие узлы вязал пять веков, ответа хуже этого не бывает. Заканчивай скорее, потому что мне неуютно смотреть, как ты пустеешь.

Потом я на пробу позвал статус. Таблица собралась через силу и наполовину, померцала пустыми графами, затем рассыпалась, не дожив до конца строки. Больше окон я не звал: жалко было смотреть. Работа продолжалась в незнакомой тишине, без цифр на краю зрения и готовых подсказок: оставались моё усилие да вязь, которая гасла строка за строкой.

Тянуть оставалось всё меньше. Погасшая вязь уже покрывала дно с большей частью стен, а жгут в моём захвате набрал вес и плотность. Последняя жила держалась дольше всех у самого основания, где письмена уходили в глубину, к границе моря души. Я выбирал её по волокну, боясь порвать основу или себя.

Наконец жила вышла.

В наступившей тишине я услышал, как кровь стучит в висках. Матрица линий осталась целой, но серой, без единой искры в знаках. Просто для проверки я мысленно позвал интерфейс.

Ответа не было. С первого пойманного рака Система отзывалась всегда. Теперь я звал её в пустоту.

— Всё, — я выдохнул и осторожно свёл ладони под тяжестью сгустка. — Основа вышла.

— Ты живой? — тут же отозвался Вульфрам.

— Пока живой, проверяю.

Я открыл глаза и перестал различать потоки Пустоты. Серые русла, которые Журчание держало у меня перед глазами, растаяли, и толща вокруг снова стала простой мутью, как в самый первый день. Слот с техникой умер вместе с остальными.

В ладонях остался сгусток.

Размером с два кулака и тяжёлый, как булыжник со дна. Вода была свита в тугой узел, внутри которого голубоватые переливы двигались по кругу всё так же неспешно, как прежде в письменах. Я держал на ладонях то, что не единожды спасало мне жизнь...

Сгусток внезапно дрогнул.

Переливы ускорились и свернулись воронкой. В глубине мелькнул залитый кровью подбородок под капюшоном.

Меня утянуло внутрь...

***

Я стоял на берегу Подлунного Потока, в нескольких шагах от Небесного Рыбака. Того самого, чью смерть однажды показала мне Черепаха. Сгусток затянул меня в его память, в далёкое прошлое.

Рыбак сидел под деревом, тяжело привалившись спиной к стволу. На подбородке запеклась кровь, при каждом вдохе из груди вырывался мокрый хрип. Рядом на отмели лежала Черепаха с расколотым панцирем и свежими рубцами на ластах. Вокруг тянулась молодая трава. Деревни на берегу ещё не было.

Я шагнул ближе. Трава прошла сквозь мои ноги, даже не примявшись, а Рыбак продолжал смотреть на свою ладонь. До него было рукой подать, но ни заговорить с ним, ни помочь я не мог. Всё это уже случилось задолго до моего появления в этом мире.

Над его рукой собиралась золотая сфера. Сквозь её свет проступило море души мастера, словно память позволила заглянуть под поверхность воды. Я по-прежнему стоял у дерева. Передо мной сидел сгорбленный человек, а в свете над его ладонью открывалось всё, что он делал в своём внутреннем мире.

Там простиралось Духовное Море Воды. Волны уходили так далеко, что взгляд терял их прежде, чем находил противоположный берег. Вся эта глубина светилась знакомым голубоватым светом.

Мастер поднимал из воды рисунки техник. Одни разворачивались спиралями, другие складывались в знакомые очертания Системных слотов. Прикоснувшись к рисунку, Рыбак проводил по нему пальцами, поправлял отдельные линии и укладывал в золотую сферу. На её поверхности появлялись письмена, строка за строкой. Те самые, что я несколько мгновений назад погасил.

За движениями проступал смысл работы. Память позволяла следить за замыслом мастера, хотя слов он не произносил. Наследие предназначалось человеку, который ничего не знает о культивации и не сможет спросить наставника. Каждую технику требовалось разобрать на понятные шаги, чтобы ученик сумел повторить её сам. Там, где требовались пояснения, Рыбак добавлял новую строку. Потом возвращался к началу, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь.

На его пальцах дрожали золотые блики. Рука опускалась всё ниже, и мастер подхватывал её другой рукой, чтобы продолжить работу.

Сфера была почти готова. Ей оставалось дать силу, которой хватит на долгие годы чужой жизни.

Вдруг, я услышал его короткую мысль... «Больше нечем».

Вода в море души поднялась у берегов и потекла к центру. Рыбак сжимал собственное море, сводя его к одной точке. Отступающие волны обнажали дно; над ним скручивались толстые водяные жгуты, уходившие в сферу.

Мастер закашлялся. Между пальцами руки, прижатой ко рту, выступила кровь.

По мере того как убывало море, слабела его культивация. Сила, до сих пор удерживавшая края ран, уходила в наследие. На плаще расползлось тёмное пятно, следом другое. Рыбак плотнее прижался к дереву, но свободной рукой продолжал стягивать воду.

«Остановись, — донёсся дрожащий голос Черепахи. — Твои раны держит море».

— Знаю, — прохрипел он. — Дай закончить, старая подруга.

Черепаха потянулась к нему и замерла. С рассечённой ласты стекала в воду кровь.

Я смотрел на обнажившееся дно. Собственные моря наполнял по капле, неделями сдерживался, чтобы не истощить их раньше времени. Злился на каждую потерю. А здесь человек отдавал всё, что собирал веками. Из-под его руки текла кровь, с каждым движением становилось труднее дышать. А ведь будущий Наследник, ради которого он это делал, ещё даже не появился в этом мире...

Последние жгуты воды сошлись и сжались в голубое зерно. Оно легло в середину золотой сферы, и по письменам побежал свет. Рыбак опустил плечи. Сфера медленно уменьшилась, пока на его ладони не осталось крошечное семя.

Дальше я помнил. Однажды видел эту протянутую руку глазами Черепахи, когда её память догнала меня на берегу после возвращения из-под барьера. Теперь стоял рядом и смотрел, как тяжело мастеру даётся каждое движение.

— Возьми моё наследие и жди. Тот, кто должен его получить, придёт к тебе сам.

Черепаха сомневалась, спрашивала, как найти достойного в месте, где почти нет духовной энергии. Рыбак слабо улыбнулся. Сказал о голодном путнике, который поймает первый улов голыми руками, и протянул семя к её морде.

Пальцы уже рассыпались золотыми искрами.

Я невольно подался к нему, но протянутая ладонь прошла сквозь плечо. Рыбак прощался со старой подругой. Черепаха звала его, пока последние искры не оторвались от плаща.

Некоторое время она лежала у опустевшего дерева, потом медленно сползла с отмели. Над водой сомкнулись круги.

Берег потемнел. Река замерла, а золотые искры вернулись к стволу, вновь складываясь в фигуру под капюшоном. Воспоминание закончилось. Передо мной остался отпечаток мастера, обращение, которое он сохранил для своего преемника.

— Если ты видишь меня сейчас, значит, уже извлёк основу наследия, — Рыбак поднял голову и посмотрел прямо на меня. — Моя сила больше не поддерживает твои техники. Ты решился продолжить без неё.

Я замер. Откуда он…

Взгляд Рыбака не дрогнул. Мастер продолжал говорить, не дожидаясь моих ответов. Вот когда должно было открыться это обращение: после извлечения основы. Он оставил его тому, кто сумеет на это решиться.

— Теперь ты знаешь, чем питалось наследие. Я вложил в него своё море, чтобы дать тебе время научиться, — Рыбак прервался, с трудом набирая воздух. — Дальше тебе придётся самому создавать техники и исправлять ошибки. Собери свой инструмент. Найди способ пройти там, где я остановился...

Несколько секунд Рыбак молчал. Потом на изувеченном лице под капюшоном появилась слабая улыбка.

— Иди дальше, рыбак.

Мне хотелось ему ответить, я открыл было рот, но слова так и не вышли... Рыбак передо мной умирал в далёком прошлом, и эту запись он оставил, давным-давно, ещё не зная моего лица.

С его плеч поднялись золотые искры. Всё больше и больше, пока через фигуру не проступил берег. Свет потянулся к небу, и я следил за ним, запрокинув голову, до тех пор, пока не исчезло само небо...

***

Зал Истока вернулся рывком. В нише всё так же двигался копейщик, повторяя удар. Учебная формация продолжала работать. Я сидел на прежнем месте со сгустком в ладонях, а сердце колотилось о рёбра, словно у реки только что умирал я.

Все эти месяцы жизни в этом мире, каждое окно и каждое «Поздравляем» появлялось благодаря его морю. Я вытаскивал из слота острогу, запускал технику, а Система расходовала силу того умирающего человека. В ладонях лежал остаток его силы. Я осторожно свёл пальцы, чтобы не выронить сгусток.

А ведь я ещё ворчал на неё. Злился из-за занятых слотов, ныл при застрявшем на восьмидесяти пяти процентах сканировании. Мысленно ругал её за каждую задержку. А он, захлёбываясь кровью, проверял, смогу ли я разобраться в его техниках без учителя. Теперь ещё и отпустил без упрёка. Просил только пройти дальше него.

Спасибо скажу позже и по-настоящему, делом. Сейчас времени на чувства нет, потому что у стены таял Вульфрам.

Контур старика плыл. Борода стала полупрозрачной, сквозь плечо проступала стена. Угли глаз горели вполнакала. Горка кристаллов осела вдвое. Верхние камни стояли серыми и выеденными, один на моих глазах рассыпался в пыль.

— Вульфрам, ты меня слышишь?

— Хватит кричать, — проворчал Вульфрам, с трудом поднимая голову. — Чувствую, надолго меня не хватит. Ещё четверть часа, а может, меньше.

Из перстня я высыпал ещё кристаллов. Верхние засветились, контур чуть набрал чёткость. Старик продержится ещё несколько минут.

Тогда я потянул привязь Пламени, как всегда делал, убирая старика внутрь. Она отозвалась и натянулась, однако вход в море души не открывался. Я тянул, но Вульфрам оставался у стены. Он сморщился, по контуру пошла рябь.

— Брось, — выдохнул он. — Порвёшь связь. Дверь твоя выключилась вместе со всем хозяйством, или ты этого не заметил?

— Я заметил, — отпустив привязь, я кивнул. — Потерпи немного, есть другой ход.

— У него ещё и другой ход нашёлся, — старик скривился, разглядывая собственные прозрачные пальцы. — Излагай свой замысел, стратег.

Излагать было что. Чтобы продержать старика снаружи, требовалось наполнить собственные моря и снова напитать его своей силой, как это было до перехода на кристаллы. В сердце Истока наполнить их можно лишь одним способом.

— Держись ещё немного, — я поднялся, бережно удерживая сгусток в ладонях. — Скоро появится сила.

— Смелое обещание, — Вульфрам опустился ниже, к самым кристаллам, и заговорил почти шёпотом. — Ладно, постараюсь продержаться четверть часа...

Я отнёс сгусток к вещам и уложил у стены, в каменную выемку между удочкой и острогой, подальше от круга. Другого столь надёжного места в зале не было.

— Стереги его, — велел я Дине, и она перебралась ближе, накрыв сгусток лапой.

— А мне что прикажешь? — осведомился Вульфрам.

— Тебе? Не таять.

Вернувшись в круг, я сел, выпрямив спину. Перед глазами стояла серая муть. Привычных потоков в ней больше не было. Я поспешно выровнял дыхание, пока страх не заставил меня вскочить. Журчание лежало в мёртвом слоте, подсказок больше не будет. Зато тело неделями повторяло позу и дыхание, а голова помнила назначение каждого движения.

Значит, вручную.

Я выстроил позу по памяти, сустав за суставом, от разворота плеч до раскрытой ладони на весу. Дыхание животом шло вчетверо медленнее обычного, с мягкой задержкой после выдоха. Слушать требовалось ладонью. Воды в миске у меня не было, но вокруг стояла толща гуще любой воды, поэтому слушал я прямо её.

Несколько минут ничего не происходило. Затем в мути обозначились бледные полосы, медленно текущие вдоль стен. Дыши ровно, не торопи. Русла постепенно проступали яснее, хотя до прежней чёткости было далеко. Я мог следить за ними, различать повороты и слабые завихрения. Значит, всё-таки научился за эти недели.

Я позвал Пустоту.

Струйка двинулась с трудом, вести её пришлось самому, поддерживая ровное дыхание и понемногу направляя поток к ладони. Без рывков и давления. На каплю ушло около двух минут. С Системой я управлялся за несколько секунд. Медленно. Лишь бы на этот раз удержалась.

Над ладонью повисла серая капля с чёткой гранью.

Теперь главное: я целиком перевёл внимание на дальнюю нишу, без жульничества вполглаза. Копейщик в картине бил свой вечный удар. Древко оставалось в руках, наконечник раз за разом возникал у дальней мишени. Я следил за движением копья около пятнадцати секунд, заставляя себя смотреть только на мишень. Потом выждал ещё немного.

Я вернул внимание к ладони.

Капля висела.

— Висит, — хрипло сказал я вслух, улыбаясь до ушей. Три дня я сидел здесь, раз за разом начинал сначала. Вытащил из себя Систему, чуть не угробил старика. И вот она, висит! Дина у стены ответила победным сопением, будто лично собирала эту каплю всеми четырьмя лапами.

— Она держится? — хрипнул от стены Вульфрам.

— Да, всё ещё держится.

— Хм, — старик приподнялся над кристаллами, разглядывая мою ладонь с осторожным интересом.

Я уже повернулся к старику, когда капля шевельнулась и провалилась внутрь меня, как монета в прорезь.

Следом потянулись струйка из толщи и целый ручей. Пустота проникала в море души, к погасшей матрице. Поток закручивался над дном и прокладывал себе путь всё глубже. Я больше не вёл его. Он двигался сам.

Часть серого потока уходила в Первое море. Там Пустота превращалась в привычную духовную силу, и уровень поднимался на глазах. За несколько секунд пришло больше, чем Циклон собирал за месяцы. Во Втором море поток становился багровым, от него по телу расходился жар. Оба моря принимали новую силу, каждое преобразовывало её под себя.

Тело жадно принимало силу, как пересохшая земля — воду под ливнем. Меньше чем за минуту ушла ватная усталость последних часов, руки снова двигались легко. После недель, когда приходилось беречь каждую долю силы, от изобилия кружилась голова. Я одёрнул себя: радоваться будем потом.

Первую же свободную долю силы я толкнул старику по огненной привязи. Поток прошёл по ней прямо к Вульфраму: этой связью я управлял сам, независимо от Системы. Стена перестала просвечивать сквозь плечи Вульфрама. Снова обозначились отдельные волоски в бороде, угли глаз разгорелись.

— Ну вот, теперь другое дело, — донеслось от стены. — Умеешь же, когда припрёт...

Последние слова съел гул, а приток продолжался.

Оба моря наполнились и перестали принимать силу. Пустота всё шла, оставалась серой и скапливалась в море души, где крутилась собственная воронка. С каждым оборотом она втягивала больше Пустоты и от этого вращалась ещё быстрее. Края воронки уже подбирались к стенам моего внутреннего мира.

Снаружи толща зала впервые за все дни пришла в движение. Русла сорвало с привычных мест, и всё серое вокруг потекло ко мне, сходясь над кругом широкой спиралью.

Вскоре зала перестало хватать. Толща прибывала сквозь стены и камень сплошным напором со всех сторон, конца которому видно не было. Сюда шёл весь Исток или даже больше? Проверять было некогда и нечем. Живые картины в нишах тускнели одна за другой: воронка вытягивала силу, питавшую формацию. Камень вдоль канавки круга щёлкнул и разошёлся трещиной. Со свода потянуло каменной пылью. Гул проходил уже по самой скале, и та отзывалась снизу вверх натянутой струной.

Дина прижалась к стене, накрыв лапами сгусток. Рядом дребезжало о камень древко остроги.

— ...слышишь меня? — Вульфрам подался ко мне, пытаясь перекричать гул. — Удерживай её! Держи!

Слышу и именно этим занят.

Внутри становилось тесно. Море души гудело от напора, по краям пошла резь. Воронка распирала пространство, которому некуда было расти, и с каждым оборотом боль усиливалась. Ещё немного, и меня начнёт рвать изнутри.

Первым делом я попробовал перекрыть вход, однако воронка тянула уже не через одну ладонь, а сквозь всё тело разом, каждой костью. Пальцем прорванную запруду не заткнёшь.

Перекрыть не можешь? Ладно, тогда направляй.

Водоворот Глубин. Исходный и старый, который я крутил по памяти задолго до любых слияний и Циклонов. Кнопка умерла вместе с Системой, зато при мне остался рисунок: осевая спираль с отводными рукавами. Помнил и то, как её повороты совпадали с дыханием. Руки сами повторили жест, разученный ещё с первым Водоворотом.

Поверх бешеной воронки я начал выкладывать рисунок. Вёл его виток за витком, дыханием задавая ход и волей прижимая каждую петлю к месту, пока та не приживётся.

Первый виток сорвало сразу. Второй продержался пару секунд; только с третьей попытки рисунок начал закрепляться.

Воронка дёрнулась и пошла по заданной спирали. После двух оборотов резь по краям моря души немного стихла. Поток раздулся, набрав силы, и попытался смыть рисунок целиком. Я наложил его снова, выдерживая прежний ритм, петля к петле.

Я заставлял поток повернуть, а он тянул в прежнюю сторону, всё сильнее. Со свода сыпалась пыль. Камень гудел так, что я больше не слышал Вульфрама.

На десятом витке удалось поймать ритм. Рисунок приживался быстрее, чем воронка успевала его смывать, и боль по краям моря души стала слабее. На двенадцатом поток рванул и смыл сразу три витка. От боли в глазах потемнело. В ответ я выложил четыре новых.

Держу. Пока держу.

***

Тремя ярусами выше Эр'сан полулежал на подушках в доме своей семьи, не торопясь заканчивать историю о верховом.

— Уже три дня, — посылал он, покачивая чашу с тёплым настоем. — Всё это время он сидит в круге и следит за каплей. Стоит отвернуться, она умирает, тогда человек собирает новую и начинает опять. Ни разу его капля не прожила дольше собственного взгляда. Детёныш держит больше уже в первый год.

Друзья отозвались насмешливыми посылами. Эр'сан довольно откинулся на подушки.

— И этого человека Круг пустил в Исток, — отозвался кто-то с дальнего края стола. — Ещё и дал допуск на несколько суток.

— Потому я и говорю: Круг зря ему уступил, — Эр'сан отпил из чаши. — Верховой решил стать пустым, старшие захотели посмотреть. Он всё равно с Пустотой не сроднится, просиди хоть год или десять: она выбирает своих при рождении, упрямство тут бессильно.

— Ты ему так и сказал? — Сосед слева придвинулся к Эр'сану, ожидая продолжения.

— Выразился мягче, — Эр'сан усмехнулся, ставя чашу на стол. — Посоветовал поберечь время Истока, а в ответ услышал, что он научится. Упрямый. Тут уж с ним не поспоришь. Из такого вышел бы толк, родись он с пустым морем вместо полного.

Смешки снова прокатились по комнате.

Чаша вдруг поехала по столу. Эр'сан придержал её, подумав, что сам задел столешницу, но затем двинулись остальные. Стены дрогнули, настой пошёл мелкой рябью, посуда на полках задребезжала в голос.

Эр'сан осёкся. Свободная Пустота, всегда разлитая по дому тонким слоем, пришла в движение и потянулась вниз, сквозь пол и камень.

Наружу выбегали уже без посылов.

На улице было полно народу, и все смотрели в одну сторону. Вниз.

Над нижними ярусами вращалась серая воронка во весь провал. Её рукава шириной в добрую улицу уходили сквозь камень под нижние жилые ярусы, а толща над Гротом проседала к ним, как небо, решившее стечь в дыру.

Светящиеся грибы гасли волной от нижних ярусов вверх. Следом начали сдавать светильники. У соседнего дома просел и замер грузовой подъёмник, торговые огни вдоль улицы тускнели на глазах. Всё, что питалось Пустотой, отдавало её воронке.

Темнота ползла снизу вверх, и в ней зажигались редкие ручные огни. Кто-то из старших уже уводил семью в глубину дома, подальше от края. Стража на мостках вцепилась в перила, глядя туда же, куда все. Воронка провернулась снова, и по Гроту прошёл незнакомый Эр'сану звук: из толщи горы поднялся глубокий каменный вздох.

— Что творится там, внизу? — Кто-то у перил вытянул шею, заглядывая под мостки, и послал вопрос на всю улицу. — Под нижними ярусами?

Эр'сан молчал. Под нижними ярусами находился Безмолвный Исток, в учебном круге которого сидел оставленный им верховой. Один, с каплей, умиравшей от каждого поворота головы.

Насмешка сходила с его лица. Губы ещё несколько секунд сохраняли улыбку, затем плотно сжались. Человек, чья капля умирала от поворота головы, теперь тянул через себя Пустоту всего Грота.

Этот человек либо погибнет, разорванный входящей в него силой, либо выживет, и тогда на стеле придётся вырезать новую отметку. Обе мысли одинаково не нравились Эр'сану, каждая по своей причине.

— Куда ты собрался? — Один из друзей шагнул ему вслед, растерянно оглядывая улицу.

Не оборачиваясь, Эр'сан бежал к спуску.

***

В это время на поверхности, у восточной гряды, было почти темно. Сине-серебряная дымка Провала едва тлела над камнем, темнее здесь не бывало.

Солдаты переговаривались вполголоса, команды передавали жестами. Несколько суток Гхор потратил на то, для чего молодые жалеют времени: подошёл без следа и выбрал точку удара. У стенобитных рам в последний раз проверяли крепёж, пока тягловые твари лежали в упряжи, положив морды на камень. В рядах не горело ни единого огня, поскольку скрытность Гхор ставил выше удобства.

Ближе к голове колонны отдельной группой ждали ловчие с мотками сетей и шестами с петлями. Позади стояла клетка на полозьях. Гхор помнил приказ Лорда: верхового не калечить. Никакого огня, никаких затянутых на шее петель. Доставить живым и говорящим.

Сам Гхор стоял перед грядой глыбой темнее ночи. Вплавленные в плоть полосы металла шли от локтей к запястьям, ловя слабый отсвет дымки. У ноги полководца лежал приземистый зверь ростом ему по грудь, покрытый вдоль хребта наростами костяных пластин. Все пять хвостов шевелились порознь, хлестали по камню. Гхор опустил ладонь, заставив их тоже замереть.

Вход находился здесь. Следопыт указал щели, гончая подтвердила след, однако гряда оставалась камнем с лишайником. Хорошая работа, оценил Гхор ещё в первую ночь. Такую защиту можно ломать день или три, пока город внизу готовится, поэтому он выжидал и выбирал место с менее плотным узором маскировки.

По камню под ногами прошла дрожь, волной поднявшись из глубины через всю гряду. Зверь вскинул голову, расправив хвосты веером. За спиной по рядам прокатился короткий лязг.

— Стоять, — негромко бросил Гхор, не оборачиваясь. — Ждите моего слова.

Армия замерла, лязг стих.

По гряде, где только что лежал голый камень, прошла рябь. Маскировка мигнула, на секунду скала поплыла, и в сером проступили широкая арка с вратами и каменная завеса в глубине.

Что стряслось у хозяев города внизу, Гхор выяснять не собирался. Маскировка могла восстановиться в любую секунду. Бить надо сейчас.

— Рамы, по контуру! — проревел он. — Бей!

Первый удар полководец нанёс сам.

Полосы металла на предплечьях налились тусклым багровым светом, и кулак лёг точно в проступивший контур. Гряда ухнула. В ту же точку одна за другой ударили подготовленные техники, вслед за ними сорвались снаряды рам. Над грядой поднялась туча каменной пыли и зависла.

Формация выдержала три удара. На четвёртом по контуру арки пробежала трещина, разошлась паутиной, после чего каменная завеса просела и рухнула внутрь. Из пролома дохнуло тёплым воздухом. Гхор втянул запах очагов и мокрого камня, предвкушая добычу. Внизу жил город, который не ждал гостей.

— Ловчие, во второй ряд, сети к рукам! — Гхор развернулся к строю и махнул рукой в сторону пролома. — Верхового с острогой брать живым. Остальные в пищу. Вперёд!

Он первым шагнул в пролом, а зверь держался рядом у ноги, разом шевеля всеми пятью хвостами.

Демоны входили в Грот.