Системный Рыбак - 17

Глава 1

Незнакомец остановился в двух шагах от меня.

— Господин Винтерскай. — Он поклонился по этикету для человека без титула, но при деньгах. — Тобиас Рикке, поверенный дома Клейн. Примите моё искреннее сочувствие. И передайте его господину Дайлу, когда он будет в состоянии его принять.

В его словах звучало неподдельное сочувствие. Вот что было противнее всего. Голос шёл без запинки, взгляд держался на мне, пальцы лежали на полях шляпы. Приди сюда сейчас дознаватель Ринн со своей папочкой, она записала бы всё дословно и не нашла бы в протоколе записи его слов ничего, кроме сочувствия соседа.

— Благодарю, — сказал я.

— Дом Клейн скорбит вместе с городом. — Рикке повернулся к огню и вздохнул. — Знаете, что меня всегда огорчало в моём ремесле? Закон прекрасно защищает имена. Титулы, гербы, ученические знаки. Ваш медальон, к примеру.

Он задержал взгляд на фениксе с семью перьями у меня на груди.

— Ни один суд, ни одна гильдия, ни один дом в здравом уме не тронут человека, который его носит. Ваша жизнь и ваше положение защищены лучше, чем у половины советников города.

Рикке выждал пару секунд.

— А вот дома друзей закон защищает куда хуже. — Рикке свёл брови. — Частное строение. Пересохшие за лето балки. Старая проводка духовных ламп. Медальон тут бессилен, и это огорчает меня как юриста. Господин Дайл страховался?

— Нет.

— Жаль. Очень жаль. Я бы на вашем месте пересмотрел договоры по остальным объектам. Ресторан, пивоварня, склады. Пока есть время.

Пока есть время.

Он сказал это вежливо, с заботой и прямо в глаза. Мне давно не было настолько спокойно.

Когда орут и машут руками, ты злишься. Когда с тобой разговаривают вот так, злиться перестаёшь совсем. Злость мешает думать, а выяснить предстояло многое: сколько у них людей, где мастерские, кто возит, кому платят, где узкое место. Ярость подождёт.

— Господин Рикке, — сказал я громко.

Достаточно громко, чтобы слышала половина улицы. Люди у ограды перестали передавать вёдра.

— Обвинять я никого не буду. У меня нет доказательств, а без них обвиняют только дураки и покойники. Поэтому скажу при всех одну вещь, чтобы потом никто не удивлялся. За это заплатят. Все, кто приложил руку, каждый по своей доле, до последнего медяка. Я всю жизнь плачу по счетам сам и выставляю их другим.

Рикке улыбнулся и поправил перчатку. Моя угроза его позабавила.

— Похвальная твёрдость, — сказал он и надел шляпу. — Всего доброго. Семье Дайл моё почтение.

Он развернулся и пошёл прочь. Слуга поспешил следом с табуретом, который ему так и не понадобился.

Рикке уходил через толпу, а в голове у меня кружили мысли.

Дом сгорел за час. Состав закладывали заранее, по всему периметру, снизу под плинтус, как говорил Бертольд. Значит, внутри кто-то побывал. Значит, состав где-то купили или сварили. А всё, что варят и продают, оставляет след: расписка, опись, возчик, накладная. Огонь можно сделать бесследным. Бухгалтерию — никогда.

Огонь за спиной осел и через несколько минут погас сам. Просто доел всё, до чего дотянулся, и выгорел до дна вместе со всеми уликами, которые могли бы остаться на пепелище.

Работа мастера. Сволочи, но мастера.

Дальше я работал. В такие моменты во мне включался шеф на вечерней раздаче: говори коротко, назначай ответственного, ставь срок.

— Освальд, вези семью на доки. Конторская часть, верхние комнаты: там тепло и есть печь. Бабушку в дальнюю, с окном на реку, она любит воду.

— Слушаюсь, господин Винтерскай.

— Бертольда в лекарскую палату, потом туда же. Он завтра попробует встать к плите — ты его не пустишь.

— Разумеется, не пущу, — отозвался Освальд с достоинством человека, который уже мысленно запер кухню на засов.

— Морган. Завтра в девять доклад по страховкам и договорам. Что можно застраховать — страхуем. Что нельзя — охраняем.

— Записал, — сказал Морган.

Голос у него сел, зато фраза вышла привычная, и ему явно стало немного легче.

Каталина приехала к вечеру и минут сорок ползала по остывающему пепелищу с ножом и склянками. Выбралась перемазанная сажей по локоть и очень довольная, что для неё было странным сочетанием.

— Спёкшийся грунт под фундаментом, — сказала она, тряхнув склянкой. — Состав сожрал сам себя, но грунт под ним схватился коркой. Внутри кое-что осталось. Через два дня назову основу и кто это мог сделать. Полный разбор займёт неделю.

— Даю девять дней.

— Значит, девять. — Она посмотрела на меня искоса. — Ты слишком спокойный. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — пожал я плечами. — Но месть блюдо которое подают холодным и на трезвую голову.

Последним я нашёл Адриана Лирмонта.

Он приехал ещё днём, привёз двадцать человек и с тех пор молча таскал вёдра вместе со всеми, что для наследника дома Лирмонт вообще-то не по чину. Я отвёл его к воротам и вложил ему в руку конверт с оттиском переплетённых змей.

— Не вскрывать, — сказал я. — Ни завтра, ни через неделю. Я передам, когда надо будет это сделать. Услышишь — вскрываешь и делаешь всё, что написано.

Адриан посмотрел на конверт. Потом на меня.

Обычно он в таких случаях орёт «Ше-е-еф!» и хохочет на весь квартал.

Сейчас он молча сунул конверт за пазуху и застегнул куртку на все пуговицы.

Следующие восемь дней прошли тихо.

Тихо в том смысле, что никто больше ничего не поджёг. По остальным фронтам нас прижали всерьёз. Сорвалась поставка льда, перекупили сразу троих возчиков, управа прислала проверку мер и весов, а по рынку опять пополз слушок про рыбу с душком.

Лёд заменили ящики с морозильным составом Каталины, и вышло дешевле. Возчиков заменил Визирь, который взял доставку на верхний ярус с оплатой рыбой. Заодно он привёл нескольких взрослых орлов из соседних гнёзд; после недолгого торга мыслями-образами мы договорились ещё об одном ночном вылете всем звеном. Оплата, разумеется, тоже рыбой. Проверяющим я устроил обед на восемь персон. Немолодой чиновник полдня рассказывал со слезой про уху, которую варила его мать. Про рыбу с душком в городе больше не говорили.

Клейны молчали. Рикке нигде не появлялся. Дом Клейн соблюдал траур столько, сколько требовали приличия.

Пепелище я выкупил у Дайлов на пятый день. Именно выкупил, по оценке городского землемера. Морган спорил два часа, а Майя закончила спор одной фразой: «Морган, мальчик хочет заплатить. Возьми, иначе он всю ночь спать не будет». Артель Тибора вышла на площадку на седьмой день. Я собирался поставить там дом, в который Дайлы въедут и забудут, что когда-то лишились прежнего.

По ночам я работал с рогами.

Восемь пар рогов Железного Оленя Адриан за три дня собрал по звероводческим хозяйствам региона. Каждый комплект — два шага в размахе, десяток отростков на каждом роге. Багровая неоновая краска в три слоя. Слизь строительной улитки в горшках под мокрой тряпкой: она схватывает сразу, зато дозревает полсуток, и это надо было учесть в графике. Возился я с ними по ночам в дальнем ангаре, потому что днём такую мастерскую людям лучше не показывать.

Сроки до пробуждения родословной я тоже держал в голове. У меня оставалось меньше восемнадцати дней, и огонь под кожей поднимался каждую неделю всё злее и злее. До конца обещанного демонам двухнедельного срока оставалось пять дней. Багрот сказал: «Две недели, не больше», — и я почему-то был уверен, что тысячелетний командир легиона умеет считать не хуже меня.

Значит, тянуть некуда. Оставалось найти ночь, когда в сквере не будет ни людей, ни стражи.

Утром девятого дня в контору принесли записку из Академии.

Элиза прочитала её у окна. Плечи у неё застыли. Новость поганая. Она сложила листок вчетверо и убрала в папку, к накладным.

— Что там?

— Ничего важного. По орехам за эту неделю собрали четыре бочонка первого сорта, два второго. Ортвин пишет...

— Элиза.

Она замолчала. Потом достала листок обратно и молча положила передо мной.

Писал некий Андре Капунетти. Однокурсник, назначенный ей в партнёры для церемониального выхода и первого танца ещё месяц назад, когда бал переносили. Письмо составили безупречно. Глубочайшее сожаление. Непредвиденные семейные обстоятельства. Уверенность, что госпожа Дайл найдёт достойную замену в оставшийся срок.

Оставшийся срок составлял десять часов.

— Капунетти держат два склада в нижнем ярусе, — без запинки произнесла Элиза. — Оба арендованы у дома Клейн.

Вот и всё объяснение. Никто ничего не приказывал. Просто в городе стало известно, что дом Дайл нынче горит, а дом Клейн скорбит, и умные люди сделали выводы.

Можно сжечь человеку дом. Громко, дорого, со следами. А можно вот так, бумажкой на четверть листа, отнять у девчонки единственный вечер, которого она ждала с четырнадцати лет. Стоит бесплатно, следов ноль, виноватых нет. Даже похлопать захотелось.

— Ничего страшного, — сказала Элиза, забирая листок. — Схожу одна. Многие приходят без пары.

— Немногие. И ты не пойдёшь туда одна.

Она вскинулась.

— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Выход и первый танец за мной. Если, конечно, госпожа управляющая не считает, что я испорчу ей вечер.

Элиза открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты умеешь танцевать? — выговорила она наконец.

— Обижаешь. — Я пожал плечами. — Я умею всё, чему меня когда-то заставили научиться.

Учился я один раз, зато с полной отдачей. В прошлой жизни мне надо было попасть на закрытый ужин к одному человеку, а туда пускали только парами. Три недели, зеркало и злая пожилая дама, которая била меня веером по локтю. Веер я ей потом простил.

— Ив, — сказала Элиза. — Ты понимаешь, что там будет Корделия?

— Понимаю. Ей же хуже.

Вечером за нами приехала карета. Бабушка Майя, которая ещё девять дней назад собиралась на бал сама, в итоге осталась на доках с Морганом. Сказала, что танцевать ей теперь не с руки, а вот волосы Элизе укладывала два часа лично.

До этого я подходил к Академии максимум на соседнюю улицу: серая коробка на третьем ярусе, вросшая в скалу, с узкими окнами и двором, в котором вечно кто-то кого-то гонял по кругу. Днём эта серая коробка обещала сделать из тебя полезного члена общества без наркоза.

Сегодня её было не узнать.

Подъездную дорогу закрутили спиралью, а по краю зажгли цепочку духовных камней. Кареты поднимались по светящейся дорожке. Мраморную лестницу мыли дважды за час: бальные туфли, в отличие от сапог, грязи не прощают. Из дверей било светом, музыкой и запахом духов пополам с горячим воском.

Дворцовый фасад кончался за третьей колонной. Там всё так же висела забытая доска объявлений с расписанием пересдач и приказом взыскать ущерб с некоего Тумаса Б. за порчу инвентаря.

На один вечер Академию превратили в настоящий дворец, однако учебные коридоры всё равно пахли воском, мелом и потом.

Наша карета встала у лестницы. Я вышел первым и подал руку.

Элиза спустилась на мостовую, и разговоры на лестнице оборвались один за другим.

Тёмно-синий шёлк с серебряной вышивкой по подолу, серебряная пряжка на туфлях. А я стоял рядом в строгом чёрном, и на груди у меня поблёскивал феникс с семью разноцветными перьями.

Люди на лестнице смотрели на Элизу. Потом на медальон. Потом обратно на Элизу — и уже совершенно другими глазами.

— Дыши, — негромко сказал я. — Ты шла сюда девять дней. Точнее, четыре года.

— Я дышу, — соврала Элиза.

Зал я оценил за один проход, пока мы шли от дверей к столам. Знать у окон, где прохладнее. Преподаватели у дальней стены, поближе к выходу. Выпускники в центре, кучками по факультетам. Закуски скромные, зато вина не пожалели: явный признак того, что смету урезали в последний момент.

Корнелиус Вейл говорил недолго.

Глава города поднялся на возвышение, оглядел зал, и зал заткнулся сам, без всяких напоминаний. Практик третьей ступени, когда ему нужно, занимает помещение целиком.

— Вы отучились, — сказал он. — Город потратил на вас деньги и время. Теперь ваша очередь. Работайте так, чтобы через десять лет мне не пришлось объяснять казначейству, куда ушли эти деньги. Танцуйте.

И сошёл вниз.

Вот за это с Вейлом удобно. Ни одного лишнего слова.

Ударили струны. Пары потянулись в круг, и распорядитель начал объявлять имена.

— Госпожа Элиза Дайл. Сопровождающий...

Он запнулся, глядя в список, где стояло вычеркнутое имя.

— Ив Винтерскай, — произнёс я.

По залу прошло движение. Тихое, вежливое, но отчётливое.

Я вывел Элизу в круг.

На первых двух шагах пальцы Элизы заледенели в моей ладони, спина одеревенела, а взгляд упёрся строго в моё плечо. Зал для неё оставался где-то сбоку.

На третьем такте что-то щёлкнуло.

Она поймала ритм. Плечи опустились, подбородок пошёл вверх, пальцы перестали дрожать. К середине круга Элиза держалась так же уверенно, как вела бы отчёт по плантациям, а на повороте у окон впервые за девять дней засмеялась.

Я выигрывал бои на арене. Я брал верх в битве алхимиков у Гильдии. Я поднял из пепла торговый дом и построил на реке дело, которое кормит две сотни человек. И вот сейчас, под скрипки, фальшивившие на верхах, все эти победы стоили ровно столько же, сколько улыбка человека, который четыре года ждал этого вечера и уже успел с ним попрощаться.

Дорого. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

Музыка смолкла. Мы поклонились, зал похлопал, и я отвёл Элизу к столам, где нас уже ждали.

Их было трое, и ждали они явно не меня.

Корделия Клейн стояла посередине, расправив плечи и вздёрнув подбородок. Вот только веер она сжимала до побелевших костяшек.

Соня Альмер справа говорила приятные вещи, но после каждой фразы косилась на дверь: разрешения радоваться ей ещё не выдали.

Слева стояла Матильда Святогус, и вот ей было по-настоящему весело. Поэтому от неё и следовало ждать самых ядовитых шпилек.

— Элиза! — Матильда обняла её, едва касаясь. — Ты прелестно танцевала. Мы так за тебя переживали. Такое горе. Ты теперь где живёшь, милая?

— На доках, — спокойно ответила Элиза.

— На доках, — с преувеличенным восхищением повторила Матильда.

— Платье просто чудесное, — вставила Соня. — Прошлогодний фасон Розетты? У неё очень достойные вещи для своей цены.

— Достойные, — согласилась Элиза. — Сто серебряных. Я заплатила из собственного жалованья.

Все замолчали. В этом кругу назвать цену платья вслух считалось верхом неприличия.

Корделия развернула веер.

— И всё же тебе повезло, — мягко проговорила она. — Кавалера ты нашла в самый последний момент. Пусть и одолженного у собственного нанимателя. Господин Винтерскай, вы чрезвычайно добры к своим служащим.

Я открыл было рот. И тут же закрыл.

Потому что Элиза чуть повернула голову и бросила на меня короткий взгляд: не лезь.

Ну, не лезу.

— Господин Винтерскай мне не одалживался, — сказала Элиза. — Он пришёл, потому что я его попросила. А что до нанимателя: за эту неделю я подписала три договора с домом Лирмонт и приняла шестую бочку орехов Девяти Жил с плантаций, которыми управляю сама. В прошлом году эти плантации принадлежали твоей семье, Корделия. И они были убыточны и денег они почти не приносили.

Веер замер.

— Ты наверняка знаешь цифры лучше меня, — вежливо добавила Элиза. — У вас в доме их наверняка обсуждали.

Соня принялась с предельным вниманием изучать свой бокал. Матильде стало ещё веселее, только теперь уже по другому поводу.

— И насчёт дома спасибо за заботу, — закончила Элиза. — Новый уже строят, артель Тибора вышла на площадку. Заходи на новоселье. Я обязательно пришлю приглашение.

Она улыбнулась, склонила голову на предписанный этикетом угол и отвернулась.

Я допил легкое вино и поставил бокал.

Я едва сдержался, чтобы не заулыбаться во весь рот. Только одна мысль царапала: фамилия Клейн прозвучала сегодня вечером уже второй раз, и оба раза после этого Элизе сочувствовали.

Испортили праздник в четверть двенадцатого.

В зал вошёл гонец в цветах управы, торопливо подошёл к Вейлу и что-то шепнул ему на ухо. Вейл выслушал, задал два коротких вопроса и поднял руку. Музыка оборвалась на полутакте.

— Празднование окончено, — объявил он. — В двух часах от города, у Сухого распадка, обнаружен лагерь сектантов. Численность значительная. Следопыт подтвердил культовую символику. Я выступаю с основными силами. Ярусные ворота закрыть на вход, выпускать строго по спискам. Общественные учреждения запереть, парки и открытые площадки освободить от людей. Всем разойтись по домам. Дозоры остаются, но патрулей на улицах будет меньше, поэтому без лишней нужды не бродите. Всю охрану направят охрану периметра!

По залу прокатился шум. Молодняк загудел, кто-то перепугался, кто-то, судя по горящим глазам, немедленно возжелал поучаствовать в рейде.

Глава города вышел. Следом потянулись стражники, преподаватели засуетились, распорядитель объявил, что кареты подадут по очереди.

Значит из парков уберут охрану и в Сквер Непокорённых Демонов будет пусто.

Люди торопливо разбирали плащи, а я старательно изображал человека, которому испортили чудесный вечер.

Адриана Лирмонта я нашёл у гардеробной. Он держал плащ и увещевал девчонку лет пятнадцати, свою младшую сестру, которая рвалась посмотреть, как конная стража выезжает из ворот.

— Адриан.

Он обернулся.

— Письмо, — бросил я.

Плащ он не выронил, и для него это было почти подвигом. Лицо у парня на секунду застыло, а затем подобралось. Впервые на моей памяти.

— Когда?

— Сегодня. В час пополуночи начинай собирать людей и ждите меня. Сестру отправь домой и под охрану, чтобы до утра носа не высовывала.

— Понял, шеф.

Обратно ехали молча. Карета спускалась по ярусам, за окном тянулись запертые лавки и редкие фонари, а на перекрёстках попадались патрули, шагавшие заметно быстрее обычного.

Элиза держала на коленях свёрнутый плащ и смотрела в окно.

— Мне понравилось, — сказала она наконец. — Даже до разговора с Корделией.

— Особенно до разговора с Корделией.

— Особенно до, — согласилась она и помолчала. — Ив... Скажи прямо. Они ведь не остановятся?

Ответ был очевиден. Врать я не собирался.

— Пока могут — не остановятся.

— А потом?

— А потом не смогут. Я даю тебе слово, Элиза. У дома Клейн больше не будет возможности дотянуться до моих людей. Ни через огонь, ни через бумажки, ни через мальчиков, пишущих вежливые письма за десять часов до бала.

Она долго смотрела на меня. В темноте кареты её глаза поблёскивали.

Затем молча придвинулась и прислонилась головой к моему плечу.

— Я верю, — проговорила она. — Ты всё время делаешь невозможное. Я уже привыкла и даже перестала удивляться.

У доков она вышла. Наверху, в конторских окнах, горел свет, и за стеклом маячила прямая фигура ожидавшего Освальда.

— Ты идёшь? — обернулась Элиза.

— У меня ещё дела.

Она задержала на мне взгляд. Слово «дела» в час ночи после приказа не выходить на улицу звучало скверно.

— Будь осторожнее, — попросила Элиза. — Пожалуйста.

— Всегда.

Дверь конторы за ней закрылась. Белая кошка скользнула следом. Рид и Дина уже ждали у входа; я отправил обоих в дальний рыбный ангар, а сам свернул к пустой лодочной мастерской переодеваться.

Бальный костюм и медальон Феникса легли в пространственный перстень, а на мне оказались серые штаны, серая рубаха и куртка с чужого плеча, купленная на барахолке в нижнем ярусе. Восемь пар рогов лежали в перстне вместе с горшками улиточной слизи и мотком духовной нити.

Я поднёс к лицу маску из синеватых пластин, уложенных рыбьей чешуёй.

Щёлк.

«Вуаль Прилива»: активна.

«Глубинный Полог»: ИСТОЩЕНО.

Раскрытый потенциал: 9%

Требуются материалы глубинных вод высокого ранга.

Скулы разъехались вширь, спинка носа выпрямилась. Из мутного стекла на меня глянул незнакомец с лицом, за которое не зацепится ни один свидетель. Внешняя аура потускнела до безликой водной ряби. Внутренние потоки истощённый Полог уже не скрывал, но уличному свидетелю туда всё равно не заглянуть.

Рост при этом остался прежним. Походка тоже. И голос.

Значит, сегодня я работаю молча.

Девять дней назад в Сквере Непокорённых Демонов шумела ярмарка. Живая очередь с номерками, гомон, Барнаба с метлой в роли распорядителя, мамаши с детьми под молодыми яблонями.

Сегодня здесь было мертво.

Ворота заперты на цепь, номерки сняты, ограда белеет в темноте. Приказ Вейла исполнили быстро. У западного входа поставили сторожку из свежего бруса, пахнущего смолой, и в ней горел ночник. Метла стояла снаружи, прислонённая к стене.

Барнаба спал и храпел в приоткрытое окно.

Я перемахнул ограду и двинулся вглубь по спирали.

Яблони я сажал три месяца, дерево за деревом, от дальней кромки к центру, и теперь шёл по собственной безопасной тропе. Мягкие зоны перекрывали друг друга, поэтому ментальное давление демонов держалось здесь вполовину силы. Удобно. Особенно если знать заранее, что обратно придётся ползти.

На площадке в песке застыли девять каменных туш.

Пять метров в высоту каждая, звериные морды, клыки, лишние глаза, руки сложены на коленях в вечной медитации. Вокруг каждого постамента песок расчерчен концентрическими кругами формации. Четвёртым слева сидел Багрот Драккар, и над его башкой красовались мои рога, прилаженные в ту пьяную ночь: два шага в размахе, десяток отростков, багровый неон.

Восемь остальных венчали жалкие обломки. Куцые, стёсанные тысячелетиями пеньки, о которые стыдно даже палец порезать.

Я достал из перстня первый комплект и полез на постамент.

Работа была знакомой: прикинуть посадку, счистить с основания каменную крошку, промазать слизью и сразу насадить, пока не поплыло. Затем пустить восемь ветвей духовной нити от отростков к шее статуи, чтобы зафиксировать рога на время застывания клея. К полудню он схватится намертво.

Я насадил рог на первый обломок и с силой придавил ладонью.

Круги на песке под постаментом вспыхнули.

Гу-у-ум.

По линиям формации побежал тусклый багровый свет. Воздух вокруг статуи стал тяжёлым и вязким.

Работает.

Первые три пары ушли на статуи слева от Багрота. К третьей давление навалилось на плечи чугунной плитой. Я перестал слышать шум реки, потом затих и город. В голове загудело. Демоны радовались, и вот это мне нравилось меньше всего.

Четвёртую пару я поставил на ближайшую статую справа.

К пятому комплекту я уже работал на коленях.

К шестому у меня носом пошла кровь, и я потратил драгоценную минуту, вытирая её рукавом: капать на песок формации было бы верхом глупости.

В море души серая плита защитного тотема гудела и раскалялась. Так гудит профессиональная плита на ресторанной кухне в час пик, когда на неё разом ставят всё, что есть в заказе. Ещё держит, но предел уже близко.

Держи, родная. Мы с тобой ещё не такое выдерживали.

Восьмой комплект я закреплял, упираясь лбом в каменное колено демона. Мир сузился до песчаного пятачка, кровь стучала в ушах, а последнюю ветвь нити я вязал вслепую, потому что глаза заливало потом.

Щелчок.

Схватилось.

Я оттолкнулся от постамента и сполз на песок.

Девять статуй. Девять пар багровых рогов над каменными башками. Формации горели разом, круги на песке слились в сплошное светящееся кольцо, а давление заставляло зубы ныть от боли.

Легион вернул свои рога.

Демоны безмолвствовали, но их торжество давило сверху всей тысячелетней мощью легиона.

— Сочтёмся, — прохрипел я в песок.

А затем пополз к яблоням.

До первого дерева я добрался у самой кромки площадки, буквально в двух шагах от крайнего постамента. Ветки дрогнули, листья развернулись и жадно втянули в себя накатившую сзади духовную волну. Волна ударила мне в спину, упёрлась в крону, разбилась и осела. Молодой ствол налился силой, кора потемнела, и дерево разом вытянулось на полголовы.

Пей. Тебя для этого и сажали.

От дерева к дереву, по спирали, наружу. К ограде я уже шёл на ногах, а не полз, и духовный выброс замкнулся внутри рощи, свернувшись кольцом и не задев жилые кварталы ни на шаг.

Три месяца я высаживал эту тропу под насмешки половины города. Садовник. Приходящий. Заслуженный.

Дверь сторожки с грохотом распахнулась.

Барнаба вывалился наружу в исподнем, босой, и его тут же качнуло в сторону. Старик схватился за косяк, ошалело оглядел полыхающий сквер и заорал так, что перекрыл низкий гул:

— ТРЕВОГА! Караул! В сквере чужой!

Он сорвал с пояса трещотку и закрутил её над головой.

Тр-р-р-р!

От ворот метнулась тень. Городской стражник, дежуривший у сквера, среагировал мгновенно: заметил меня на дорожке, сложил печать и хлестнул воздушной плетью.

Плеть срубила ветку над самым моим плечом.

Я побежал.

Именно побежал, на своих двоих, по дорожке к ограде, изображая застигнутого врасплох вора. Без техник и характерных приёмов, которые могли бы лечь в протокол. Перемахнул ограду, вылетел в переулок, заложил вираж за угол и только там выпустил из пальцев духовную нить.

Нить захлестнула карниз, я взлетел на второй этаж, оттуда — на крышу и пошёл верхом вдоль улицы. Ещё нить. Ещё карниз. Тремя кварталами ниже я спрыгнул в глухой дворик. Зря: из окна напротив на меня с ужасом уставилась женщина со свечой в руке.

Точнее, не на меня — на незнакомца с широкими скулами и прямым носом, которого она завтра в красках опишет страже. Это описание ни к чему не приведёт. Остальные следы придётся обрубать отдельно.

Я вышел из двора, нырнул в глухой проулок и только там сорвал маску.

Интерлюдия: провал главы города

У Сухого распадка догорал лагерь.

Наводка оказалась подлинной. Тридцать два тела сектантов, шесть кругов на утоптанной земле, клетки для зверей, костяные пластины со знаком серпа. Следопыт Севрин обходил периметр и сверял номера отрядов. Доклад гонца подтвердился до мельчайших деталей, и Корнелиус Вейл был доволен, пока амулет связи на его груди не нагрелся до жжения.

Он выслушал срочное сообщение дважды.

По почерку — тот же неизвестный. Тот самый, кто полгода назад водрузил рога на Багрота Драккара и бесследно растворился в городе. Он вернулся. Обошёл все статуи. Увенчал рогами весь легион.

— Пострадавшие?

— Никак нет, господин. Сквер был очищен по вашему приказу, смотритель отделался испугом.

— Выброс силы?

— Поглощён. Яблоневая роща приняла удар на себя, за ограду просочилось меньше десятой доли. Жилые кварталы не пострадали.

Вейл мрачно смотрел на догорающие круги под ногами.

Настоящий лагерь, неопровержимые улики, крупная победа, о которой завтра с упоением отчитаются в управе. И ровно в эту ночь, пока он со всеми элитными силами находился в двух часах пути от города, неизвестный без помех подошёл к девяти древним изваяниям.

Совпадение.

Корнелиус Вейл не верил в подобные совпадения с двадцати лет.

— Отряду — разворот! — скомандовал он. — Оцепить сквер, никого не впускать и не выпускать. Опросить всех, кто находился на улицах после полуночи. Проверить, от кого именно поступила наводка на этот лагерь, по всей цепочке до первого источника.

Он взлетел в седло.

— И найдите мне этого наглеца. Живым, если получится. Если не получится — я грустить о нём не буду.

***

Серое тряпьё я скинул в лодочной мастерской и к причалам вышел уже в своём привычном виде.

В обычную ночь дальний ангар гулко разносил любой шорох: капли из водостока, скрип балок, возню крыс.

Сегодня он был забит людьми под завязку. Их набилось столько, что лёд под подошвами сапог таял и стекал тёмными ручьями к водостоку. Фонари на балках отбрасывали на стены тени в два человеческих роста, а в полумраке белели полторы сотни лбов с одинаковой меткой.

Адриан Лирмонт ждал у входа с распечатанным конвертом в руке.

— Все, кого вы назвали, шеф, — негромко доложил он. — Ни один не отказался прийти. Остальные несут караул на постах, в точности по вашей росписи.

У дальней стены дремала Дина, а Рид сидел рядом и делал вид, что тоже дремлет.

Я подошёл к перевёрнутому ящику у стены и выложил на него три предмета:

обугленный черепок со спёкшимся грунтом;

лист складской описи с печатью алхимической мастерской;

медную бляху с гербом дома Клейн.

— Каталина выделила из грунта остатки состава и на третий день определила основу, — произнёс я. Говорил тихо, но в ангаре стояла такая мёртвая тишина, что каждое слово разносилось до дальних углов. — Основа редкая, по официальной описи её отпускают всего в двух мастерских города. Последние шесть дней наши люди вели наблюдение за возчиками. Один из них привёл к неприметному дому в третьем ярусе. В подвале нашли плавильный тигель с той же основой, а сам дом оформлен на доверенных лиц Клейнов. Родовую бляху они бросили там же.

Полторы сотни лиц повернулись ко мне.

— В суде я никому ничего предъявлять не стану: городской суд Клейнам приходится близкой роднёй. Скажу проще. Девять дней назад в доме моего управляющего выгорело всё дотла, кроме одного портрета. Внутри находился наш человек — Бертольд. Он чудом выбрался с тяжёлыми ожогами, а мог и вовсе остаться в огне.

Ангар замер.

— Я иду к Клейнам, — твёрдо сказал я. — Не запугивать. Не торговаться. Я иду лишить их возможности повторить подобное. Тот, кто пойдёт за мной, выступит против первого дома города, и завтра его метку будут выслеживать по всем ярусам. Тот, кто решит остаться, останется без малейших упрёков и последствий. Месячное жалованье получат даже те, кто уйдёт прямо сейчас. Ворота открыты. Я считаю до двадцати.

Я досчитал.

Ни один человек не сдвинулся с места.

Вместо этого по ангару пронёсся деловитый шорох. Люди молча затягивали ремни, снимали со стен багры и дубинки, кто-то вполголоса чертыхался, что забыл захватить вторую пару плотных перчаток. Артельные по въевшейся привычке проверяли узлы на снастях перед выходом.

О жемчужине я не обмолвился ни словом.

Грох!

Ворота ангара тяжело разъехались, и внутрь ворвался холодный речной воздух.

Впереди шёл я.

Справа ступал Рид в своей истинной форме: червлёно-бронзовая шерсть, холка выше моей груди, три хвоста шевелятся порознь, и каждый пульсирует собственной свирепой мощью. Слева мерно переваливалась Дина, по чьему панцирю струилась защитная рябь. Макушкой она доставала мне ровно до бедра, а перламутровый узор отражал свет фонарей.

Следом из ангара выходили бойцы Винтерскай. Полторы сотни меченых лбов и столько же тяжёлых теней на мокрых досках. Остальные оставались на ключевых точках: доки, ресторан, лаборатория Каталины. Семья Дайл этой ночью должна спать в полной безопасности.

А высоко над городом, там, где каменные ярусы смыкаются с отвесной скалой, кружили орлы. Без единого взмаха, широкими плавными дугами, и во главе стаи летел Визирь с двадцатиметровым размахом крыльев.

Дом Клейн уже спал.

Ничего. Сейчас разбудим...

Глава 2

Под нижним ярусом города, глубже винных погребов и крысиных лазов, тянулись старые дренажные штольни. Когда-то по ним уходила в реку дождевая вода со всех улиц, но потом водостоки перестроили, и штольни высохли. На стенах проступила соль. В гулкой тишине было слышно, лишь как тяжело стучит собственное сердце.

Дозорный Веск бежал изо всех сил. Кровь стучала в висках, словно кузнечный молот.

Он проскочил два поста, выдохнул пароль и вывалился в круглый зал. Под сводом горел единственный светильник из багрового стекла. В его неверном свете замерли два десятка фигур в тёмных балахонах. Каменный жёлоб тянулся через весь пол к тоннелю под городскими воротами. Жёлоб был сух. По печати в центре зала ползали редкие красные искры.

Братство годами сливало в неё кровь — по капле, по чаше. Но сколько ни лили, древний знак едва тлел. Веск давно перестал верить, что доживёт до его пробуждения.

Предводитель сидел у печати на корточках и даже не шевельнулся, когда вбежал Веск. Маску предводителя дозорный видел вблизи второй раз в жизни: рогатая полумаска из чёрного дерева, только левый рог срублен под корень. Раз в луну хозяин катакомб смазывал срез свежей кровью.

— Говори, — глухо бросил он.

— Пастырь, дело в сквере. — Веск сглотнул ком в горле. — Около двух часов пополуночи вспыхнули формации. Зарево видели даже с крыш третьего яруса. Стража оцепила ограду, но сверху наши всё разглядели. Теперь рога есть у всех девяти владык. Багровые, светятся... Пастырь, свет на них пульсирует!

Люди в балахонах зашевелились. Кто-то охнул, кто-то тут же рухнул на колени.

Веск сжался, ожидая вспышки гнева или удара. Но предводитель лишь медленно поднялся, окинул взглядом печать и негромко рассмеялся:

— Тысячу лет город плевал на владык. Вешал таблички, водил детей смотреть на «непокорённых». — Он повёл рукой вдоль сухого жёлоба. — А этой ночью печать дала слабину, и владыки сами вернули себе рога. Знак яснее некуда, братья. Врата дрогнули. Осталось их толкнуть.

Он повернулся к залу, и Веск невольно втянул голову в плечи.

— Сегодня. До рассвета.

Из темноты выступил казначей братства — худощавый человек с чашей в ладонях. В густой крови медленно поворачивалась костяная игла.

— Пастырь, для полного насыщения печатей нужно море крови, — осторожно напомнил казначей. — Столько мы собирали бы лет десять.

— Значит, возьмём за одну ночь. — Пастырь холодно кивнул. — Стража сейчас пялится на сквер и стережёт пустой песок. Первый и второй отряды идут к арене, к вольерам. Третий берёт питомники при ней. Режьте всё живое и сцеживайте кровь в сосуды. Прольёте мимо жёлоба хоть каплю — спрошу за каждую.

— А родословная? — вполголоса спросил казначей. — Печать оживёт только от древней крови.

Пастырь взял у него чашу. Костяная игла качнулась и замерла остриём в сторону реки. Веск уже видел это не раз: третью луну подряд игла вздрагивала каждую декаду, ловила направление и поворачивалась к прибрежным кварталам.

— Носитель древней крови живёт у реки, у всех на виду, — усмехнулся под маской глава культа. — Юноша из рода Винтерскай. При нём ходит бронзовый кот о трёх хвостах — тот самый зверь, что разорил наш лагерь у оврага. Кровь такого зверя продавит печать до основания. Мальчишку брать живым. Я сам вскрою его по ритуалу, не торопясь. А кота можете тащить хоть по частям.

Он вернул чашу казначею и зашагал к дальнему тоннелю. Шестеро избранных молча поднялись и двинулись следом.

Веск смотрел им в спины и думал о том, что впервые за одиннадцать лет печать за его плечом тлеет чуть ярче обычного.

Владыки ждали тысячу лет. До рассвета они уж как-нибудь дотерпят.

* * *

Стражник Бруно нёс ночную вахту у внешних ворот поместья Клейн и откровенно скучал.

Служба здесь считалась лучшей в городе. Платили вдвое больше, чем в городской страже, кормили с господской кухни, а вся работа сводилась к тому, чтобы стоять с алебардой и изображать несокрушимую мощь. За восемь лет Бруно обнажал оружие дважды, и оба раза против пьяных гуляк. Кто в здравом уме сунется в родовое гнездо первого дома города?

Этой ночью на внешнем дворе дежурила шестёрка караульных. Ганс притащил из караулки жаровню, и они грелись вокруг неё, режась в кулачки. За последнюю луну эта забава вошла в моду во всех казармах: верхний бьёт, нижний убирает руку. Ганс продул восемь раз подряд, тёр отбитую ладонь и вполголоса матерился.

— Говорят, на балу дочка Дайлов танцевала с самим Винтерскаем, — протянул Ганс. — А наша госпожа Корделия потом веер сломала. Об колено.

— Ты-то откуда знаешь?

— Кучер их ещё с вечера разболтал. Говорит...

Договорить Ганс не успел.

Над внешней стеной низко загудело. Бруно вскинул голову. Три десятка огненных техник, выпущенных с крыш напротив, слились в сплошную волну шириной во весь двор. Она пронеслась над головами стражи и ударила в хозяйственные постройки у конюшен. По счастью, после вечернего перегона там не оставалось ни слуг, ни лошадей.

ВУ-УХ!

Яркий рыжий свет залил двор. Сухие дощатые крыши занялись разом.

Следом с тех же крыш посыпались десятки горящих стрел. Они вонзались в навесы, сеновал и сторожевые вышки.

— Тревога! — Голос Бруно сорвался на визг. — ТРЕВОГА! Нападение!

Дежурный офицер выскочил из караулки без шлема, окинул безумным взглядом пылающие сараи и ударил по рычагу сирены. Вой над поместьем поднялся такой, что мгновенно заложило уши. Затем офицер сорвал пломбу с родового ключа и вогнал его в гнездо активации.

Земля под сапогами мелко задрожала. Над внутренним двором взметнулся лазурный купол, укрывая особняк, казармы, вольеры и сад. Это была главная защита и гордость дома Клейн. У Бруно похолодело внутри. Он видел этот купол второй раз в жизни. В первый раз барьер поднимали при осаде, ещё при прежнем патриархе.

Стража высыпала к воротам и выстроилась в шеренгу. Бруно выглянул в смотровую щель и остолбенел.

Улица была забита до дальних фонарей. Портовые куртки, плотные артельные робы, багры, дубины, обитые железом щиты. На лбах людей темнели одинаковые метки. Полторы сотни человек, а то и больше. Впереди строя стоял худощавый парень в простой одежде, и на его груди тускло поблёскивал медальон с разноцветными перьями.

Справа от парня сидел зверь — крупный тигр с холкой выше человеческой груди; бронзово-червлёная шерсть отливала медью в свете пожара, а за спиной лениво шевелились три хвоста. Слева неторопливо переваливалась розовая тварь в перламутровом панцире, ростом парню по бедро. По панцирю перекатывались волны света, от которых у Бруно неприятно заныли зубы.

— Это ж Винтерскай... — прошептал Ганс. — Тот самый. С доков.

Дежурный офицер взбежал на надвратную площадку и крикнул вниз:

— Вы спятили?! Это поместье дома Клейн! Немедленно разойтись, пока целы, именем...

— Внешний двор дома Клейн должен сгореть, — спокойно произнёс юноша. — Людей без нужды не трогать.

Парень не повышал голоса, но его отчётливо услышала вся улица. Он ни разу не взглянул на горящие крыши, и от этого ледяного спокойствия у Бруно по спине побежали мурашки.

Ив поднял руку и резко опустил её.

Из толпы полетели бутыли с зажигательной смесью. Они ложились точно по периметру двора, в хозяйственные постройки; в строй стражи не упало ни единого снаряда. Тёмное стекло с треском разбивалось о стены и брусчатку. Разлитое зелье мгновенно вспыхивало густым яростным пламенем. Сеновал ухнул и занялся целиком. Пустые конюшни запылали следом. Весь внешний двор превратился в сплошное пожарище.

— За купол! Живо! — рявкнул офицер. — Во дворе нас эта толпа просто сомнёт! Все внутрь, быстро!

Бруно зажмурился и со всех ног бросился к сияющей стене. Охранный амулет на груди ощутимо нагрелся, пропуская его сквозь барьер. Оказавшись внутри, Бруно оглянулся.

Огонь уже пережёг массивный дубовый засов ворот. Брус с треском переломился, створки рухнули внутрь, и толпа с метками на лбах хлынула в проём. Люди заполнили пространство между пылающими постройками и плотной стеной замерли у самого купола.

Двое из нападавших нетерпеливо подались вперёд. Первый ударил по барьеру багром — стальное остриё со звоном отскочило. Второй с разбега врезался плечом, но стена света лишь слегка спружинила и с силой отбросила его назад на брусчатку.

Из казарм внутреннего двора уже выбегала сотня гвардейцев, на ходу застёгивая ремни доспехов. Это были ветераны и отборные бойцы дома. Увидев за барьером людей с баграми и дубинами, они дружно расхохотались.

— Грузчики! — крикнул кто-то из строя. — Портовая рвань пришла штурмовать поместье Клейнов!

— Эй, оборванцы! Этот купол осаду армий пережил! Секты зубы обломали!

Гвардия гоготала, и Бруно тоже немного отпустило. В самом деле: сгорели сараи, велика беда. До рассвета родовой барьер выдержит любую осаду, а утром подоспеет городская стража, и всю эту банду дружно отправят на каторжные рудники.

Смех оборвался, когда на крыльцо особняка неторопливо вышел господин Гельмут.

Средний сын патриарха был одет по-домашнему, но на правой руке тяжело поблёскивал перстень с двумя родовыми ключами. За последний месяц Гельмут постарел лет на десять: его сына сослали в чужую секту на полвека, и весь дом прекрасно знал, кого он в этом винит. Он спустился по ступеням, подошёл к куполу вплотную и сквозь лазурную преграду вперил взгляд в худощавого юношу.

— Господин Винтерскай, — Гельмут говорил негромко, но над тихим двором каждое слово звучало отчётливо даже сквозь треск огня. — Вы сожгли мой двор и привели сюда эту шваль. За сегодняшнюю ночь ответите и вы, и каждый урод с багром за вашей спиной. — Он резко обернулся к строю: — Гвардия, огонь на поражение!

Купол пропускал атаки изнутри. Бруно знал об этом с первого дня службы, а теперь увидел своими глазами: лазурная плёнка выпустила техники наружу и тут же сомкнулась. В нападавших полетели ледяные копья, огненные стрелы и каменная картечь.

Залп обрушился на толпу.

Розовая тварь пронзительно взвизгнула, и над передними рядами раскрылся сияющий перламутровый щит, погасивший добрую половину техник. Бойцы вскинули обитые железом щиты, принимая остальное, но фланги остались открытыми. Раздались крики боли. Двое упали замертво. Кровь тёмными ручьями потекла к водостоку.

Передние ряды невольно дрогнули и подались назад.

Ив посмотрел на павших бойцов, затем перевёл взгляд на Гельмута. Бруно инстинктивно отшатнулся, хотя между ними было добрых полсотни шагов и юноша смотрел вовсе не на него.

— До этой ночи между нами был один сожжённый дом, — твёрдо произнёс Ив. — Сегодня мы пришли за возмещением, а не за вашими жизнями. Вы могли отсидеться за куполом до утра, но решили бить на поражение. Запомните: первыми пролили кровь вы. — Не оборачиваясь, он скомандовал своим: — Бьём одновременно. Цельтесь туда, куда ударит Дина.

Дина с шумом набрала полную грудь воздуха.

— АП-ЧХИ!

Мерцающий сгусток размером с бочку вылетел из её пасти и загудел на лету. Как только он ударил в купол, следом пришлись остальные техники. По той же точке хлестнула вода, врезались огненные шары и каменные кулаки, полоснули воздушные лезвия. Ни один боец не промахнулся.

БУ-УМ!

Сеновал тряхнуло. Последние стропила сорвало с горящей крыши и отбросило во двор.

Лазурная оболочка вмялась внутрь примерно на локоть. По ней разбежались радужные пятна, но уже через мгновение купол снова стоял ровно, будто по нему и не били.

Гвардейцы сперва застыли, а потом захохотали ещё громче. Гельмут поправил перстень и усмехнулся Иву в лицо:

— Впечатляет. А теперь послушайте меня, господин Винтерскай. Триста лет мой род укреплял эту защиту кровью и золотом. К утру от вашего уличного войска ничего не останется. Дом Клейн останется.

Адриан Лирмонт волоком утащил раненого за опрокинутую телегу. Там прижал ладонь к пробитому плечу и держал, пока подбежавший артельщик затягивал жгут. Пальцы скользили в чужой горячей крови, но вытирать их было некогда.

Всё складывалось совсем не так, как хотелось.

Адриан с самого начала понимал, куда они идут и чем это грозит. Понимал, когда вскрывал секретный конверт, и когда собирал людей строго по списку. В письме Ив до мелочей расписал маршрут: закрытыми грузовыми галереями порта, в обход ярусных ворот и ночных дозоров. Ив сказал прямо: идём отбить у Клейнов охоту лезть к нашим. За последний месяц юноша не раз делал то, что окружающие считали невозможным, и Адриан привык безоговорочно ему верить.

Вот только родовой купол выдержал общий залп. У телеги тяжело стонал Марко из рекламной сотни, а двое у ворот уже лежали замертво. Одного из них Адриан узнал по багру с приметной красной оплёткой: ещё пару часов назад в ангаре этот здоровяк горланил громче всех и первым проверил ремни на щите, когда закончился инструктаж.

За барьером заливалась смехом сытая гвардия. Гельмут Клейн вещал про триста лет крови и золота. За спиной Адриана бойцы начали мяться, неуверенно опускать щиты и оглядываться на выход. Ещё один прицельный залп изнутри, ещё пара погибших — и строй дрогнет и побежит.

— Шеф! — крикнул кто-то из артельщиков. — Отходить надо! Этот купол не смогли расколоть лучшие мастера города!

— Уходим, командир! Нас здесь всех перебьют!

Ив стоял в десяти шагах перед строем и хранил молчание. Затем неторопливо пошёл к куполу — один, спокойным шагом, словно просто собрался проверить, заперта ли обычная калитка.

— Гляньте! — загоготали из-за купола. — Малёк идёт на таран!

— Пристрелите его, пусть не мучается!

Изнутри хлестнули техники. Дежурные гвардейцы били лениво, вполсилы: огненная плеть да пара ледяных игл. Зачем выкладываться, если безумец сам идёт по прямой?

Дальше Адриан смотрел во все глаза, отказываясь верить увиденному.

От земли вокруг шефа поднялось густое багрово-лиловое пламя. Оно закрутилось плотной спиралью. Каждый новый виток наливался тяжестью и невидимым прессом давил на всё вокруг. Огненная плеть вошла в эту круговерть и мгновенно растворилась. Ледяные иглы растаяли следом, не долетев и пары шагов. Адриана обдало жаром, хотя до Ива было не меньше тридцати шагов. Люди в строю инстинктивно попятились. Марко за телегой перестал стонать и приподнялся на локте, боясь моргнуть.

Адриан сам достиг второй ступени и отлично знал её пределы. Сейчас же плотность энергии вокруг шефа пригибала к земле даже опытных практиков. Откуда такая сокрушительная мощь взялась у семнадцатилетнего парня с доков, оставалось только гадать.

Гвардейцы за куполом разом замолчали.

Ив подошёл к барьеру вплотную, беглым взглядом окинул сияющую структуру и выбрал точку средоточия сил. Затем чуть развернул корпус, коротко выдохнул и резко ударил раскрытой ладонью прямо в основание купола.

Из ладони широким веером вырвался «Багряный Разлом».

Обычные техники безуспешно давили на барьер снаружи, позволяя формации распределять нагрузку по всему периметру. Разлом действовал совершенно иначе: на физическом плане он взрезал оболочку, на духовном — безжалостно перерубил силовые каналы, а на ментальном — смёл структуру управления.

Угольно-чёрная трещина с багровым огнём внутри расколола лазурную поверхность во всю ширину двора. Впившись во внутреннюю сеть формации, Разлом начал жадно вытягивать концентрированную энергию — прямо из уязвимого нутра купола. Сначала сияние уходило тонкими струйками, но уже через миг хлынуло сплошным потоком. Энергия водоворотом втягивалась в ладонь Ива, а багровые спирали вокруг его тела вспыхивали всё ярче и насыщеннее.

Купол заметно просел. По всей его плоскости пошли глубокие складки, а опорные узлы один за другим с треском гасли.

ДЗЗЗЫНЬ!

Купол с оглушительным звоном лопнул.

Звуковая волна ударила по ушам, в соседних особняках брызнули оконные стёкла, а внутренний двор накрыло дождём лазурных искр. Когда мерцающая пыль начала оседать, Адриан увидел гвардейцев дома Клейн: сотня отборных бойцов стояла с отвисшими челюстями.

Остатки чужой энергии без следа втянулись под кожу шефа. Багровые спирали пламени плавно замедлились и растаяли.

Несколько секунд стояла мёртвая тишина.

— ШЕ-Е-ЕФ!.. — во всю глотку заорал Адриан.

И полторы сотни глоток грянули следом. С окрестных крыш с шумом поднялись стаи вспугнутых птиц. Люди торжествующе орали, яростно колотили баграми в щиты; Марко ревел вместе со всеми, прижимая к боку раненую руку. Строй мгновенно выпрямился и ощетинился оружием.

Ив спокойно перешагнул черту, где только что мерцал непреодолимый барьер.

— Ну что встали? Заходим.

Гельмут очнулся первым. Он стоял на нижней ступени крыльца, белый как полотно. От прежней надменной усмешки не осталось и следа. Он ошарашенно смотрел на ладонь Ива и не мог вместить в голове страшную правду: родовая защита, несокрушимо стоявшая три века, была уничтожена одним-единственным ударом.

— Открывайте вольеры! — сорванным голосом закричал он, пятясь вверх по парадной лестнице. — Выпускайте всех зверей! Живо!

Служители судорожно рванули рычаги. Массивные решётки вольеров вдоль западной стены поползли вверх, и во двор с яростным рёвом хлынул боевой зверинец Клейнов. Свора гончих с ледяной кровью веером метнулась по флангам. Следом, в щепы разнося поилки и перегородки, тяжело ринулись панцирные вепри — каждый размером с гружёную телегу. Последней из дальнего загона выбралась личная виверна патриарха. Она с яростным шипением разодрала когтями створку, с силой оттолкнулась от камней и с хриплым клёкотом взмыла в воздух, расправив кожистые крылья.

Адриан успел с тоской подумать, что вот теперь им точно конец.

Рид стрелой метнулся прямо в свору гончих. Три хвоста тигра развернулись веером, и серповидные лезвия концентрированной энергии мгновенно срезали передний ряд тварей. В остальных зверь врезался всей своей многопудовой массой, пуская в ход сокрушительные лапы и клыки. Дина разогналась, до предела втянула голову и тяжёлым тараном врезалась в строй растерявшихся гвардейцев. Копья бессильно скользили по гладкому перламутру, несколько древков с треском переломились, а бойцов Клейна разбросало по брусчатке, словно кегли.

В то же мгновение сверху молча спикировали орлы.

Первый мощными когтями выдернул из свалки ледяную гончую и с размаху впечатал её в каменную стену. Второй располосовал загривок вепрю и сбил бронированного гиганта на спину. Виверна успела набрать высоту и ядовито плюнуть кислотной струёй, но сбоку из темноты бесшумно ударил Визирь. Двадцатиметровый размах крыльев накрыл тварь целиком. Гигантский орёл железной хваткой перехватил виверну поперёк хребта, взмыл выше печных труб и безжалостно разжал когти прямо над скоплением гвардейцев у казарм.

Бойцы с криками бросились врассыпную, и многопудовая туша с глухим ударом разнесла крыльцо казармы.

Люди Винтерская с боевым кличем ринулись вперёд. Артельщики и бойцы с метками теснили охрану и молодых практиков дома к парадному входу. Длинные багры ловко стаскивали щитоносцев на камни, и гвардейцев быстро вязали и прижимали к земле.

Ив шёл через разгромленный двор, непрерывно анализируя обстановку.

Клейны беспорядочно отступали, исход схватки во дворе был предрешён. Поэтому Ив методично подмечал другие детали. Челядь из западного крыла спешно перетаскивала сундуки в глубь дома, а двое доверенных слуг скрылись с ларцами в противоположном направлении — к южной стене сада. Значит, там расположен тайный выход. Окна первого этажа по всему фасаду были забраны массивными решётками, а на западном торце стояли двойные решётки, и стена над ними поднималась совершенно глухой, без единого проёма. У фундамента того же крыла из земли выступали толстые медные воздуховоды. Эту деталь Ив тоже хладнокровно зафиксировал в памяти.

О жемчужине Ив своим людям благоразумно не говорил. Полторы сотни человек пришли взыскать с Клейнов справедливый долг за сожжённый дом Дайлов, и они получат причитающееся сполна. А сам Ив попутно заберёт из тайника жемчужину, как только вскроет хранилище.

Внезапно особняк глухо загудел.

Вибрация поднималась из самых недр земли, из-под массивного фундамента. Каменные плиты под ногами мелко затряслись. В следующую секунду парадные дубовые двери с грохотом вынесло наружу. Чудовищная ударная волна разметала по двору людей Винтерская, гвардейцев и оставшихся зверей. Адриана с размаху впечатало в телегу, Дина со скрежетом проехала на панцире до самой ограды. Ив удержался на ногах лишь потому, что мгновенно вогнал духовный хлыст глубоко в брусчатку и натянул его, гася инерцию.

На верхнюю террасу особняка неспешно ступил сам патриарх Клейн.

Ив отлично помнил его по аукциону: грузный надменный старик с гербовым перстнем, ленивым движением пальца скупавший редчайшие артефакты за баснословные миллионы. Но сейчас перед ним стоял совсем другой человек. Патриарх был облачён в тяжёлый боевой доспех под распахнутым шёлковым халатом. Плотный жар его ауры зримо искажал пространство вокруг брони. Старик легко шагнул с края террасы и завис прямо в воздухе.

Третья ступень. Формирование Ядра.

Патриарх расправил ауру во всю мощь. Колоссальное духовное давление придавило весь двор, заставив крики мгновенно смолкнуть. Уцелевшие гончие жалобно заскулили и поползли под стены. Люди с обеих сторон без сил оседали на колени и четвереньки. Даже высокое пламя пожара вокруг ограды прижалось к земле.

— Щенок, — от раскатистого голоса патриарха завибрировали рёбра. — Я полгода рассчитывал, как устранить тебя без лишнего шума под видом несчастного случая, чтобы Секта Феникса не ввязалась в кровную месть. Но ты сам избавил меня от забот. Ночью ты притащил вооружённую толпу к моему порогу и первым объявил родовую войну. По общему кодексу сект ученический знак не защищает того, кто напал на чужой родовой дом. Даже старейшинам Фениксов придётся это проглотить. Теперь закон целиком на моей стороне, а твоя побрякушка обратилась в пустой мусор.

Он властно приподнял ладонь, ещё сильнее сгущая ауру. У бойцов внизу носом пошла кровь.

— Повторять не стану. На колени, Винтерскай. Тогда твои люди отправятся на каторжные рудники и протянут там ещё лет тридцать. Для твоих зверей тоже найдутся клетки на арене. А тебя я казню лично и быстро — без долгих пыток. Считай, что сегодня я проявил редкое милосердие. Через минуту я передумаю.

Ив стоял посреди развороченного двора и снизу вверх спокойно разглядывал парящего старика. Пульс был ровным, мысли текли кристально ясно. Перед ним завис практик третьей ступени, сулящий скорую смерть, а Ив уже хладнокровно рассчитывал точную дистанцию до террасы и углы атаки.

— Я выслушал ваши условия, — негромко, но предельно отчётливо произнёс Ив, и его голос разнёсся по затихшему двору. — А теперь примите мой счёт. Дом Дайлов, сожжённый вами дотла: раз. Тяжёлые ожоги старика-мастера, выносившего из огня семейную реликвию: два. Скупленные вами долговые расписки, перекупленные возчики и подлое письмо запуганной девочке за десять часов до бала: три. Двое моих погибших людей, подло убитых этой ночью из-под вашего щита: четыре. — Он чуть приподнял подбородок. — Вы первыми пришли к нам с огнём — и мы вернули вам огонь с процентами. Остальное — ваш собственный выбор. Око за око, зуб за зуб. Каждый в вашем роду, кто приложил к этому руку, выплатит свою долю сполна. Я всё сказал, патриарх.

На мгновение во дворе повисла оглушительная тишина.

У патриарха от бешенства мелко затряслись пальцы. Гербовый перстень на его руке ослепительно вспыхнул, а сам старик взревел так, что с карнизов особняка осыпалась вековая штукатурка:

— Старшие! Передать мне духовные силы! Всем родом!

На балконах, крышах и галереях особняка поднялись старшие практики дома Клейн. У каждого на груди сиял фамильный герб. Один за другим они сложили печати, и от каждого к парящему патриарху протянулась ослепительная струна духовного света. Сначала десять, затем двадцать...

Над поместьем начала стремительно закручиваться гигантская воронка.

С каждым новым подключённым каналом она разрасталась, с пугающей скоростью вращаясь в ночном небе. Внутри бурлила концентрированная бело-голубая стихийная мощь, чьё давление вбивало пламя пожара прямо в камни. Совокупная сила патриарха и двух десятков старейшин собиралась прямо над его раскрытой ладонью. Старик целился точно в Ива.

— Шеф!.. — истошно заорал Адриан из-под телеги. — Уходи-и-и!..

Ив не сдвинулся с места.

Он снизу вверх холодно оценивал радиус воронки и плотность вихря, плавно разворачивая корпус и уводя правую ладонь за спину, готовя встречный удар...