Системный Кузнец XVIII

Глава 1

Я проснулся, чувствуя тёплые пальцы Эйры между своими, и какое-то время лежал с закрытыми глазами, стараясь сохранить положение руки. Она уснула так ещё вечером, когда мы закончили разговор, вернее, когда я попросил отложить его и сослался на усталость. За ставнями уже светлело. Сквозь щель в дереве на потолок ложилась бледная полоска, по которой можно было разглядеть край балки, а снизу доносился скрип. Я успел услышать, как что-то тяжёлое поставили на пол, и только после этого над крышами прошёл первый утренний удар Часов Строителей.

Эйра шевельнулась от звука и придвинулась ближе. Её ладонь оставалась сухой, большой палец лежал у моего запястья, как раз возле старого ожога. А середина той же ладони помнила другое прикосновение. Во сне к ней прикоснулся жгут той огромной сети Ци, к которой были привязаны древние Лорды, и кожа будто сохранила его тяжесть, как помнит рука место, где долго лежал инструмент. Я осторожно согнул свободные пальцы, проверяя ощущение. Рука слушалась как обычно. Можно было бы потереть её о простыню и забыть, если бы возле самого края зрения всё ещё не держались тусклые буквы.

[ПОДКЛЮЧЕНИЕ ДОСТУПНО.]

Я перевёл взгляд на ставни. Строка переместилась вместе с ним, задержалась над щелью и начала медленно бледнеть. Значит, сон закончился, а предложение оставалось при мне ещё какое-то время. Я дождался, пока последняя буква растворится, потом посмотрел туда снова. Пусто. В груди ровно работал Костный Очаг, возвращавший Ци через замкнутые кости; его привычный ритм помогал убедиться, что я действительно лежу в комнате «Трёх Балок». Под боком чуть продавился тюфяк, когда Эйра во сне подтянула колено.

В первый раз Шар-Кадэн, тот голос, что стоит над всеми древними Лордами и держит их на своих жгутах, заговорил со мной в каверне под Иль-Ферро, возле Сольфара. Тогда сеть сомкнулась вокруг тела, и смысл приказа пришёл прямо в голову: служи. Ответ у меня нашёлся сразу, короткий и грубый, что-то вроде «хрена с два», и я выдал его, даже не задумавшись. Этой ночью голос просил иначе. Он показал мне мокрую пустоту на месте Морского Лорда, того самого Левиафана, которого убили «Пробойниками», выкованными нами с Эйрой и Ульфом, и предложил встать туда самому, чтобы по его жгутам получить силу, до которой обычный практик добирается десятилетиями, если вообще добирается. Теперь я лежал и пытался восстановить, как именно туда входили жгуты. Один проходил снизу, второй огибал место, куда сеть предлагала мне встать. Кажется, оба должны были замкнуться возле грудного узла. Или я уже додумывал это сам? Хотелось увидеть ещё раз и проверить.

На этой мысли я задержался. Лежал рядом с Эйрой, слушал её дыхание и прикидывал, каким образом чужая сила могла бы войти в мой круг. В предложении сети оставалось многое, чего я толком не понял, и именно к этим местам возвращалось внимание. Как удержать такой поток? Что произойдёт с собственной Ци? Сумею ли я отпустить жгут, если он однажды войдёт в меридианы? Последний вопрос вроде бы должен был остановить остальные, однако я уже искал на него ответ, примеряя устройство сна к собственному телу. Пришлось разжать челюсти: зубы оказались стиснуты.

Тут я себя и поймал. Я искал в себе злость, ту самую, с которой отвечал голосу в каверне, и никак не мог её найти. Внутри сидел интерес, спокойный и деловитый, с каким я обычно разглядываю незнакомый сплав: а как оно устроено, а если попробовать, а выдержит ли. От этого в животе стало холодно. Зов, который пугает, отгоняешь не думая. С интересом так просто не выходит, он говорит изнутри твоим же голосом, и спорить с ним приходится как с самим собой.

И всё-таки неужели это и правда дорога к Перерождению? К той стадии, о которой в этом мире говорят как о сказке: практик переплавляет себя целиком и выходит за пределы человека. Дорожка, конечно, скверная. Встать в эту сеть означало занять место, где до меня стояли огромные древние создания, Сольфар под Иль-Ферро, Левиафан в море, и стать одним из них. Одним из узлов в чужой схеме, под началом того, о ком я даже толком ничего узнать не могу. Кто такой Шар-Кадэн, чего он хочет, зачем ему вдруг понадобился человек? Ответов у меня не было.

Зато был вопрос попроще, и я задал его Системе: сколько вообще людей доходит до Перерождения обычным путём и сколько на это уходит лет?

[ЗАПРОС ПРИНЯТ. ДАННЫЕ ОГРАНИЧЕНЫ.]

[Оценка по известным носителям девятой ступени Закалки Тела.]

[Переход к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: десятки практиков из десятков тысяч.]

[Средний срок подготовки: от десяти до тридцати лет.]

[Переход к стадии «ПЕРЕРОЖДЕНИЕ»: вероятность стремится к нулю.]

[Подтверждённые случаи в доступных данных: единичные. Срок: более века.]

[Внешний путь (сеть): срок не определён. Вероятность не рассчитывается.]

Десятки из десятков тысяч, и это только до Пробуждения. А дальше ноль, и те единицы, что дошли, потратили на это больше века. Я перечитал последнюю строку дважды. Выходило, что прошлой ночью мне просто так, между делом, предложили то, до чего за всю историю этого мира добирались считаные люди. И где-то под рёбрами, стыдно признаться, шевельнулось что-то очень похожее на гордость: из всех голос выбрал именно меня. Так чувствует себя рядовой работник, которого вдруг вызывают к самому большому начальству и предлагают должность, о которой остальные и мечтать не смеют. Головой понимаешь, что даром там ничего не дают, а приятно всё равно.

Во рту держался металлический привкус. Я провёл языком возле десны и прислушался к слабой тяжести у костей предплечья. Металл, забранный у одного из наёмников на кладбищенской дороге, шевелился там мелкой крупицей; вчера я почти перестал замечать его, а сейчас он отзывался на каждое воспоминание о сети. Попробовал оставить его в покое. Дрожь прошла выше, к локтю, и я медленно выдохнул, уводя поднявшуюся Ци в Нижний Котёл. Очаг Равновесия подхватил движение. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем чужая крупица улеглась возле кости и во рту стало легче.

Эйра открыла глаза, когда я уже собирался высвободить ладонь. Сначала посмотрела на наши руки, потом подняла лицо ко мне; светлые волосы прилипли к щеке, и она сдула прядь с таким сонным неудовольствием, что я едва не улыбнулся.

— Что тебе снилось? — спросила она негромко, ещё толком не проснувшись. — Ты под утро пальцами шевелил. Я сперва подумала, что хочешь встать, потом поняла, что спишь.

— Кузня, — ответил я. Голос прозвучал совершенно обычно, чуть сонно, как у человека, которому и правда нечего рассказывать.

Эйра улыбнулась, прикрыла глаза и прижалась лбом к моему плечу. Её пальцы немного ослабли, и я мог бы теперь убрать руку, однако остался лежать. Она тихо пробормотала, что кузнецу, видимо, и во сне работы хватает, потом зевнула, спрятав лицо у моей рубахи. Всё получилось легко. Я даже успел ответить ей какой-то мелочью про молот, который вечно лежит слишком далеко от наковальни, и услышал собственный голос уже после того, как сказал.

Вечером я запинался, рассказывая о смерти Виго, а про кладбищенскую дорогу и двух наёмников просто промолчал. Помнил место, где оборвал фразу, и взгляд Эйры, задержавшийся на моём лице. Промолчать всё-таки одно дело. Сейчас я ей соврал, прямо в глаза, и соврал гладко, с первого раза, будто давно этому учился - я даже не успел решить, врать или нет, язык решил за меня. Эйра лежала спокойно, а у меня во рту снова появился слабый вкус железа. Рассказать сон можно было с любого места, хотя бы с того, что мне снилась вода: пустое место, где раньше жил Морской Лорд, и вода, которая стекала из него в темноту. Мне хватило бы сказать это сейчас, пока мы ещё лежали рядом. Эйра потянулась, задев пяткой край одеяла, и попросила подать ей рубаху с сундука. Я сел и потянулся за одеждой.

Пока она одевалась, я умылся над лоханью в углу, поливая себе из кувшина с полки. Вода за ночь остыла; на дне кувшина плавала тонкая щепка, видимо, отколовшаяся от полки. Я выловил её пальцем и долго держал, прежде чем положить возле мыла. За спиной Эйра затягивала наруч на левом запястье, закрывая старый ожог. Вчера вечером она оставила его открытым и сама положила ладонь мне на колено. Я заметил, что смотрю на ремешок, и повернулся к столу под окном, в двух шагах от кровати. Там под сложенным полотном лежали бумаги Виго и его клеймо, завёрнутое в тряпицу.

Лист передачи клейма немного покоробился от сырости, которую набрал у Приказной Избы. Я разгладил его ладонью, проверил, хорошо ли читается оттиск, затем развернул выписку Аврелия. Писарь указал, когда Виго явился живым и когда умер после передачи клейма; печать Избы сохранилась целой. С этими бумагами я собирался идти к Ланцо, старшине кузнечного цеха. Если передачу признают, мне достанется мастерский разряд Виго, и год мелких заказов, назначенный после пробы, наконец закончится, толком не начавшись. После Ланцо я собирался на Рыбный конец к Щепке, я обещал Энрике прийти к мальчишке днём, а оттуда за Вал, к Берте и Ульфу. Я снова сложил листы, отделив печать мягким куском ткани, и убрал за пазуху.

— Ты сразу в Дом Цехов пойдёшь? — спросила Эйра, подходя к столу. Она остановилась рядом и посмотрела на клеймо, которое я ещё держал в руке. — Я могу проводить тебя. Или подождать в приёмной, пока ты будешь говорить со старшиной.

— Сначала позавтракаем, — ответил я и завернул клеймо. — А к Ланцо я схожу сам. Мне нужно добиться, чтобы бумаги приняли и внесли передачу в книгу. Как вернусь, расскажу, что он решил.

Я замолчал и посмотрел на неё. Свет из щели в ставнях лёг ей на скулу, волосы она ещё не убрала, и я поймал себя на том, что разглядываю её лицо, как в первый раз. Красивое лицо, резкое, будто высеченное ветром с её Гряды. Вчера она отказалась от двора, который предлагала ей Ильза, отказалась, потому что не захотела строить своё на чужой смерти, и вернулась ко мне. Я был ей за это благодарен так, что словами не выразить. А рядом с благодарностью сидела тревога: вернулась она к человеку, про которого знает меньше половины.

Я взял её лицо в ладонь, провёл большим пальцем по щеке и поцеловал в губы.

— Я рад, что ты со мной, — сказал я тихо, не убирая руки. — И больше не стану пропадать так надолго, чтобы ты сидела здесь одна и не знала, живой я или нет. Обещаю.

Глаза у неё загорелись, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но я продолжил:

— И ещё. Помнишь, я говорил, что пробу ты выбьешь себе сама, а я лезть не стану? Я тогда думал, что так правильно, что любая моя помощь отнимет у тебя твою победу. А вышло, что ты одна ходила по чужим дворам и договаривалась с Ильзой, пока я смотрел со стороны. Хватит. Отныне я буду просто тебе помогать. Не спрашивая, нужно ли, и не дожидаясь, пока попросишь. По-моему, мужчина рядом со своей женщиной так и должен делать.

Эйра долго смотрела на меня, не мигая, потом чуть прищурилась, и в уголках губ появилась улыбка.

— Не спрашивая, значит, — повторила она негромко, будто пробовала слова на вес. — Смотри, Кай. Я запомню.

Брать её с собой мне не хотелось, и причину я понимал сам. Про ворота Эйра ещё не знала. Вчера я вернулся ночью, она уткнулась мне в плечо и сказала, что я пахну дымом, а я ответил, что за Валом всё пахнет дымом. Про гвоздь и клеймо на двери Дома Цехов не сказал ни слова. Если Ланцо заговорит о воротах при ней, объяснять придётся сразу всё, а к этому я готов не был. Узнает она всё равно, и скоро: про ворота в Ряду наверняка уже говорят, к вечеру слух доберётся и до «Трёх Балок». Я это понимал. Просто хотел, чтобы она услышала всё от меня, вечером, спокойно, а не в кабинете старшины между двумя его вежливыми фразами. И понимал заодно, что пять минут назад пообещал ей не пропадать, а сам уже решаю, о чём ей пока не говорить.

Эйра забрала со скамьи полотенце и повесила его сушиться на спинку табурета. Я уже взялся за дверь, когда она окликнула меня и протянула пояс, оставленный на сундуке. Я глянул вниз: рубаха висела поверх штанов навыпуск, пояса на мне и правда не было. Кошель с Древним Камнем висел под рубахой на шнурке со вчерашнего вечера, я с ним и спал, и его привычная тяжесть, видимо, убедила меня, что я одет полностью. Пришлось вернуться. Эйра придержала дверь, пока я застёгивался, и мы спустились вместе.

Внизу, в общей зале у кухонной двери, нас встретила Марта, кухарка «Трёх Балок». Сразу за стол она нас не пустила: сначала оглядела меня с головы до ног, как мать оглядывает сына, заявившегося домой под утро, и под этим взглядом я почувствовал себя провинившимся мальчишкой. Она стояла у печи с длинной деревянной лопатой, на краю лопаты дымилась лепёшка, и кухарка сперва перенесла её на доску, тщательно проверила корку, затем повернулась ко мне.

— Живые явились, стало быть, — проговорила она сердито, вытирая ладонь о передник. — По три ночи где-то ходят, а потом садятся с таким лицом, будто их вчера как положено ужином накормили и спать уложили. Я вам кашу держала, мастер Кай. Держала, пока она к горшку не приросла, а смотритель с меня ещё и за лишний уголь спросил, будто я для себя топила.

Я сел на скамью, и она тут же поставила передо мной миску. Каша ещё шевелилась от жара; в углублении возле края медленно таял кусочек масла. Марта пододвинула к Эйре лепёшки и достала с полки большую плошку, которую в последние дни ставила Ульфу. Уже зачерпнула ковшом, когда я напомнил, что великан остался за Моррой у Берты.

— Слышала я, — отозвалась она, задержав ковш над плошкой. — Пепельный ваш вчера сказал. У женщины горе, здоровяк при ней остался, дело хорошее. Только он там сам-то ест? За чужим присмотрит, а о себе забудет. Я ему с вами заверну, когда пойдёте. И для его угольной мыши семечек положу.

Пустую плошку Марта так и оставила на столе. Алекс сидел у стены с кружкой, рыжие волосы связаны кое-как, под глазами тёмные круги; на вопрос, сколько ему каши, он показал пальцем середину миски. Марта посмотрела на его осунувшееся лицо и молча налила до краёв. Спорить он не стал. Поднял на меня глаза, задержал взгляд на секунду дольше обычного и снова уткнулся в кружку. Вчера в лодке он сказал, что мы с ним теперь стоим совсем рядом, и я до сих пор не решил, как к этим словам относиться. Может, он и сейчас что-то почуял после моей ночи? Хотя вряд ли: связь между нашими Системами оживает, когда мы работаем над одной вещью, а в остальное время молчит. На всякий случай я занялся кашей.

Торн вошёл, когда я почти доел. Прихрамывал он ещё заметно, хотя сапог на повреждённой ноге сидел свободнее вчерашнего. До стола добрался молча, отодвинул скамью бедром и устроился рядом с Алексом, положив правую руку на край доски. Я посмотрел на неё и замер с ложкой возле миски. Пальцы лежали чуть согнутыми, большой был отведён в сторону; на ногте указательного виднелась светлая полоска, а возле сустава проходила складка кожи. Потом Торн повернул предплечье, и я увидел, как утренний свет скользнул по древесному волокну.

— Забрал всё-таки? — спросил я, положив ложку. — У Дитмара? Когда успел, ты ведь вчера еле по лестнице поднялся.

Торн посмотрел на кисть с нескрываемым удовольствием и немного подтянул рукав, показывая край кожаного крепления.

— Дитмар её с учеником ещё днём прислал, пока мы за Валом Виго хоронили, — объяснил он. — Смотритель у себя за конторкой держал. Я вечером спустился горячей воды для ноги попросить, он мне свёрток и отдал. Я резчику мерку оставил до всей этой истории с подвалом, вот он и закончил. Велел пока носить понемногу, чтоб ложе к культе притёрлось. А как смогу к нему дойти, ещё подгонит.

Он сам протянул руку, когда заметил мой взгляд, и я повернул её ближе к окну. Работа была хорошая, очень хорошая: Дитмар вырезал даже маленькую неровность возле основания большого пальца, перенесённую, должно быть, со здоровой руки Торна. Крепление пока держалось на ремнях. Пальцы составляли с ладонью одно целое, и я вспомнил, что металлические части обещал сделать сам, когда у нас появится место для работы.

— Для начала мне такой хватит, — произнёс Торн, заметив, куда я смотрю. Он аккуратно забрал кисть и положил её на стол. — Резчик велел с твоим железом погодить, пока я к дереву привыкну. Под рукавом глядишь - вроде своя. Вчера надел да мимо конторки прошёл, так хозяин только на сапог мой и глянул, я ж ногу берёг, хромал сильно. А на руку и глазом не повёл, будто так и было всегда.

Эйра попросила показать ладонь. Торн повернул её к ней и сидел прямо, с плечами, расправленными так, как я давно у него не видел. Она провела пальцем вдоль резной складки, похвалила работу возле ногтей и вернула руку на место. Марта тем временем поставила перед ним кашу и отошла к печи; деревянная кисть коротко стукнула о край блюда, когда Торн подвинул его к себе.

Торн потянулся за лепёшкой правой рукой. Наверное, хотел подцепить её снизу, посадить на чуть согнутые пальцы и перенести к себе. Лепёшка соскользнула, задела миску и упала ему на колено, откуда медленно сползла на пол. Торн проводил её взглядом. Марта обернулась от печи и застыла с ковшом в руке, Алекс перестал дуть в кружку. Эйра чуть подалась вперёд, затем осталась сидеть, положив ладони на стол.

Торн наклонился, поднял лепёшку левой рукой и стряхнул с неё сор. Деревянная кисть всё ещё лежала возле блюда, сохраняя то самое удобное на вид положение, в котором резчик её вырезал.

— Похожая, да не моя, — проговорил он наконец, разглядывая пальцы, и уголок рта у него дёрнулся. — В голове я уже хлеб взял. Руку, выходит, спросить забыл. Знаю ведь, что пальцы не гнутся, деревяшка она и есть деревяшка, Дитмар мне это три раза повторил. А рука сама пошла, будто забыла.

Я вспомнил, как на улице Пояса он просил меня найти мастера, глядя куда-то мимо: рабочая рука ему не нужна, пусть будет просто похожая, чтобы прохожие перестали пялиться на культю. Такую он и получил. Только тело про это не знало: оно помнило живую руку и потянулось за хлебом по старой привычке.

— Так бывает, — сказал Алекс, не отрываясь от кружки, тем же ровным голосом, каким объяснял больным, как пить порошок. — Без руки ты уже привык и правой ни за чем не тянулся. А тут на культе снова тяжесть, и пальцы краем глаза видны. Тело и вспомнило, что рука у него когда-то была, и решило, будто она вернулась, та самая, живая. Привыкнет, что эта деревянная, и перестанет путать. Месяц, может, два.

Торн поднял деревянную кисть, повертел её так и эдак, будто присматриваясь к инструменту, который попал в руки впервые.

— Ну хоть по столу стучать сгодится, — сказал он и осторожно стукнул деревянными костяшками по доске. Звук вышел гулкий, как от колотушки ночного сторожа, и Торн, прислушавшись, первым хмыкнул. Эйра рассмеялась, прикрыв рот ладонью; Марта подошла, отобрала у него поднятую с пола лепёшку и сунула свежую: хлеба у неё полная печь, нечего с полу подбирать. Торн попытался возразить, но кухарка уже ушла к печи. Я смеялся вместе с ними и в какой-то момент заметил, как легко это получается. Слышал собственный смех, видел крошку у Торна на подбородке, и рядом со всем этим продолжал помнить вопрос о жгуте, который во сне подходил к грудному узлу.

Под столом Эйра коснулась моего колена. Я посмотрел на неё с небольшой задержкой, когда она уже начала убирать руку, и успел накрыть её пальцы. Она улыбнулась, ещё смеясь над чем-то, что Марта сказала Алексу. Я сжал её ладонь и вернулся к остывающей каше. Ел я уже не глядя, думая о другом, и ложка раз за разом цеплялась за щербинку на краю миски, а мне всё не приходило в голову повернуть миску другой стороной.

***

Толпу у Дома Цехов я услышал ещё за квартал, раньше, чем увидел сам Дом. Обычно голоса в Медном Ряду тонут в ударах молотов, а сегодня ближайшие мастерские стояли с открытыми воротами и пустыми проходами возле горнов. Молоты молчали, и над улицей стоял ровный гул сотен голосов, похожий на то, как шумело море в Бухте, если слушать его из-за камней. Только из глубины квартала изредка доносилась чья-то работа. Мимо меня мальчишка волок мешок с угольной мелочью, наверное, нёс хозяину, дотащил до водостока, бросил там и побежал вперёд, протискиваясь между взрослыми.

Я остановился у угловой лавки. Над головами виднелся каменный молот на фронтоне Дома Цехов, тот самый знак, под которым я недавно шёл на пробную работу. Тогда у меня забрали личный инструмент и поставили к чужому горну ковать дюжину петель. Сегодня возле входа собрались люди в рабочих передниках, и многие пришли так, словно вышли из кузни на минуту. Мужчина рядом со мной держал в руке клещи, видно, выскочил от горна и забыл их повесить. Он приподнимался на носки, стараясь увидеть створку.

До ступеней пришлось добираться боком. Кто-то сердито велел мне подождать, однако следом толпа сдвинулась, и я оказался возле одного из каменных мастеров, что стоят по сторонам арки и держат перед грудью свои изделия. Просителей сегодня пускали через левую створку. Правую, ту самую, над которой я работал ночью, так и оставили закрытой, и возле неё под аркой стоял сторож с колотушкой, видимо, чтобы любопытные не лезли к железу руками. На полосе, окованной по краю створки, темнело выжженное мной пятно, а внутри него сидел гвоздь Крепина. Шляпка за ночь покрылась тонким налётом. Рядом хорошо читалось клеймо Виго: маленькая наковальня, над ней короткий молот с поперечной насечкой, похожей на закрытый шов.

Пожилой кузнец в залатанном фартуке провёл над ним пальцем, остановившись совсем близко к металлу. На кончике пальца чернела окалина, которую он, вероятно, так и не отмыл после вчерашней смены.

— Виго это, — сказал старик, оглядывая стоявших рядом. — Видите насечку поперёк молота? Он её всегда поправлял, как знак забьётся. Я у него нож ещё по молодости брал, там такая же. Так он живой был всё это время? Мне зимой сказали, будто на родину увезли хоронить.

— Позавчера по Подолу его везли, — отозвался мужчина за моим плечом. — Живого. Сестра у медной лавки была, сама слышала, как он с возчиком ругался. Потом говорили, что к Избе повезли, смерть свою отменять. Вчера уже за Валом схоронили. Люди от плавилен пришли, рассказали.

Возле створки сняли шапку. Я заметил это краем глаза и посмотрел на того, кто стоял под аркой: невысокий мужчина держал шапку у живота и разглядывал знак, слегка шевеля губами. Вряд ли все здесь знали Виго близко. Наверное, кто-то видел его только у общего склада или спорил с ним о цене железа. Всё равно они пришли и теперь смотрели на клеймо, которое цех собирался убрать вместе с именем хозяина.

Женщина в прожжённом переднике пробралась к нижней ступени, выслушала последние слова и плюнула возле ворот. Голос у неё оказался сиплым, привычным к дыму.

— Цех живых хоронит, вот до чего дожили, — произнесла она, глядя на привратника под аркой. — Виго вон до писаря довезли, а двор его уже делят. Мой муж помер, так писцы его полгода из податной книги вычеркнуть не могли, я за покойника подать до самой весны носила. А тут живого человека в мёртвые записали и глазом не моргнули. Видать, когда цеху надо, рука у писцов сразу проворнее ходит.

Толпа загудела, подхватывая её слова. Привратник велел освободить ступени, но дальше распоряжения дело у него не двинулось. Я смотрел на гвоздь и чувствовал, как понемногу распрямляюсь. Вчера ночью, когда железо краснело под ладонью, я представлял себе это утро, хотя такой толпы воображение всё-таки не рисовало. Теперь передо мной стояли настоящие люди. Женщина возле ступени уже рассказывала соседу про мужа, старый кузнец объяснял мальчишке, почему по насечке можно узнать руку Виго. Ряд услышал его имя.

— А полосу-то кто грел? — спросили сбоку негромко. — Я до света шёл, сторож ещё воду на неё лил, так пар под арку поднимался. Молотом тут, что ли, ночью работали? Сосед мой три удара слышал.

— Да какой там молот, — отмахнулся коренастый мужик с опалёнными бровями, не оборачиваясь. — Ты полосу эту видал? Её в горне греть надо, а горн к воротам не притащишь. С улицы её и в день не раскалишь, хоть сотню углей под неё сунь. А тут за одну ночь гвоздь вошёл и клеймо стало, будто в горячий лист на наковальне.

— Практик грел, — сказал кто-то третий, понизив голос. — Руками. Тут без Ци никак.

Люди вокруг на миг притихли, будто слово «практик» под аркой Дома Цехов прозвучало слишком громко. В столице практиков побаиваются, это я успел усвоить. Потом молодой парень в кожаном переднике хмыкнул и сплюнул себе под ноги.

— Кто бы ни грел, а мужик смелый, — сказал он громко, нарочно в сторону привратника. — И правильно сделал. Цеху давно надо было вот так, прямо в ворота, вбить, чтоб знали: Ряд не слепой.

Ему отозвались сразу несколько голосов. Я поправил свёрток за пазухой и поднялся по ступеням к открытой левой створке. Оборачиваться не стал, хотя последние слова услышал с удовольствием. Значит, сторож после моего ухода подошёл к двери, остудил полосу и скорее всего доложил начальству. Этого я и ждал. Вчера ночью у этих ворот я решил, что прятаться больше не стану: пусть видят, пусть спрашивают. Толпа за спиной говорила ровно то, что я хотел сказать цеху сам, только громче и сразу сотней голосов.

В приёмной пахло свежими чернилами. Несколько просителей сидели у стены, прижимая к себе завёрнутые образцы работы. Тимофей Сухарев поднял голову от книги, увидел меня и задержал взгляд чуть дольше обычного. Ещё на пробе я заметил, что волнение у него выдают уши, они сразу краснеют; сейчас они оставались бледными, только пальцы слишком быстро легли на край страницы.

— Мастер Кай, к старшине? — спросил он тихо, когда я подошёл к столу. — По делу Виго, полагаю. Гвидо Ланцо велел проводить вас, как только явитесь.

Выходит, меня тут ждали. Сильно я не удивился: весь Ряд знал, что северянин ищет пропавшего Виго, и после сегодняшнего утра старшина вполне мог сообразить, что я явлюсь с бумагами.

— По передаче клейма, — уточнил я, вынимая бумаги. — Виго распорядился им перед смертью. Здесь его воля, а вторая бумага подтверждает, когда он умер. Мне нужна отметка о подаче обоих листов, Тимофей. Сегодняшним числом.

Сухарев посмотрел на печать Избы, подвинул к себе книгу входящих, куда записывают всё, что приносят в Дом Цехов, и вписал оба моих листа. Я следил за пером. Про число я сказал не зря. Ещё в первые дни в столице господин Вейт, человек, который ходит за мной по пятам с первой ночи, предупредил: этот писец может поставить на прошении другую дату и отправить бумагу в архив, где она пролежит до скончания века. На деле Сухарев оказался совсем другим. После моей пробы он сам, тайком от Ланцо, сунул мне обратно моё прошение о дворе с чужой пометкой «отложено до разрешения имущественного спора». По этой пометке я и понял, что у двора есть живой хозяин, и пошёл искать Виго. Сейчас секретарь закончил строку, присыпал чернила песком и выдал мне маленький листок с номером записи, что-то вроде расписки, что бумаги поданы именно сегодня. Теперь переписать дату тихо уже не выйдет. Номер я перечитал, прежде чем убрать листок.

— Подлинники покажете старшине, — пояснил он, поднимаясь. — После приёма я сниму списки и сверю при вас. Так будет удобнее для дела. Прошу за мной.

Мы прошли мимо ожидавших людей. Один из них уже открыл рот, собираясь напомнить о своей очереди, однако увидел, что меня ведёт сам секретарь, и откинулся к стене. Сухарев повёл меня наверх. По лестнице доносился уличный гул, и возле поворота секретарь на мгновение замедлился, словно хотел что-то сказать. Я тоже остановился. Он поправил ворот кафтана и пошёл дальше, оставив меня гадать, была ли эта заминка вообще обращена ко мне.

Кабинет Ланцо находился в боковом выступе здания, откуда через узкое окно можно было взглянуть вдоль фасада на вход. Утренний свет лежал на краю стола. Старшина сидел с раскрытой книгой и при моём появлении прикрыл её ладонью, сохранив место. Седая борода, разделённая у подбородка, лежала на кафтане волосок к волоску. Руки в перстнях он сложил поверх книги, и я снова отметил, какие они гладкие. Ильза Гримм говорила про него, что клещей он не держал двадцать с лишним лет, зато все эти годы учит мастеров правильно стоять у горна.

— Садись, мастер Кай, — предложил он мягко и указал на стул. — С утра у нас людно. Надеюсь, через толпу прошёл без неприятностей? У нас ведь как: услышит народ полслова, остальное сам додумает, и через час весь Ряд уже знает то, чего и в помине не было.

Намёк я понял: старшина заранее давал мне знать, что всё, что кричат под его окнами, для него пустые слухи. Улыбался он приветливо, а глаза за этой улыбкой всё время бегали: к моим рукам, к свёртку за пазухой, к окну, из которого доносился гул толпы. Так смотрит человек, который про себя считает, сколько у него осталось. И его счёт я, кажется, понимал. Если у меня бумага, что Виго умер позже, чем записал цех, то выходит, что цех записал в мёртвые живого, а старшина его двор уже пообещал Ильзе. Такое пятно Совет старшине может и не простить. Прятал он тревогу хорошо, просто перстень на безымянном пальце всё время поворачивался под большим.

Он налил отвар в небольшую чашку и подвинул её ко мне. Я сел, положил документы на свободный край стола и оставил руку рядом, придерживая загнувшийся угол. Ланцо взглянул на бумагу, затем на мои пальцы и терпеливо дождался, пока я их уберу.

— Виго передал мне клеймо при свидетелях, — сказал я. — Всё записано его словами. Писарь Приказной Избы подтвердил, что мастер был жив в тот вечер, когда диктовал. Он лично сверил приметы после смерти. Прошу внести передачу в цеховую книгу.

Ланцо ответил не сразу. Сначала посмотрел на бумаги, потом на меня, долго, словно примерялся, с кем имеет дело. Слова «мастер был жив в тот вечер» он, конечно, услышал. Если это подтвердится, у него развалится всё, что он пять месяцев строил вокруг этого двора. Руку к листу он протянул медленно, как тянутся к заготовке, не зная, остыла ли она после горна.

Ланцо придвинул первый лист. Читал он долго, порой возвращаясь к началу строки, и я сперва решил, что ему мешает почерк Алекса. Рыжий писал тесно, места на бумаге в ту ночь берегли. Однако палец старшины задерживался возле подписей, а затем снова уходил к имени Виго. Когда он дошёл до оттиска, я вынул клеймо из ткани и поставил рядом. Положил я его нарочно. Пусть старшина увидит знак целиком и сам сложит одно с другим.

— Сам знак тоже при мне, — сказал я. — Его мне отдала Берта, клепальщица из Заречья, та самая, у которой лежит долговой вексель Виго, цех ей сам этот долг уступил. Она пять месяцев выхаживала его за Валом и после смерти вынула клеймо у него из кулака. Можете сверить с оттиском.

Старшина поднял глаза и впервые за весь разговор посмотрел на меня с заметным вниманием. Потом взял клеймо, повернул к окну и поднёс ближе к лицу. В углублении знака чернела сажа. Ланцо провёл ногтем по краю маленькой наковальни, и на ноготь выкатилась крупинка тёмной окалины. Он посмотрел на неё, стряхнул на край стола, положил клеймо рядом и принялся за выписку Аврелия. Я ждал, что он скажет. Любой мастер на его месте понял бы сразу: окалина свежая, этой ночью клеймом давили в раскалённое железо, и весь Ряд с утра видел, в какое именно. А Ланцо молчал, будто стряхнул со стола пылинку, и это молчание меня почти удивило. Значит, считал что-то про себя и приберегал это на потом. Отвар понемногу остывал. Я так и не коснулся чашки.

За окном заговорили громче, и старшина ненадолго поднял голову. Ланцо встал, забрав лист с оттиском, подошёл к свету и посмотрел вниз. Я поднялся вслед за ним. Окно выходило вдоль фасада прямо на арку, и сверху хорошо было видно толпу у ступеней и закрытую правую створку, возле которой люди стояли плотнее всего. Сам знак на полосе с такой высоты, конечно, было не разглядеть, однако старшине этого, похоже, и не требовалось. Он посмотрел на людей у двери, потом на оттиск в своей руке, потом на клеймо, лежавшее на столе, и вернулся к креслу.

Он взял перо, подержал его над чистым листом, затем аккуратно положил поперёк чернильницы.

— Благодарю, что избавили меня от розысков, мастер Кай, — произнёс он всё тем же мягким голосом. — С ночи приходится выяснять, кто работал на наших воротах. Теперь, по крайней мере, понятно, у кого спрашивать.

Я остался стоять возле стула и улыбнулся. Ничего нового он мне не сказал. Ещё ночью, держа ладонь на раскалённой полосе, я знал, что к утру все сложат одно с другим: Виго мёртв, его клеймо перешло ко мне, значит, и на дверь его поставил я. Прятаться я не собирался. Хотел, чтобы Ряд увидел знак, а цех понял, чья рука его поставила, и получил и то и другое. Пусть старшина думает, что поймал меня за руку. Руку я протянул сам.

— Розыски ваши были недолгими, мастер Ланцо, — сказал я, не спеша садясь обратно. — Я ведь и не прятался. Вот Виго пять месяцев прятался за Валом, а его здесь так и не сумели найти, хотя искали, наверное, старательно. Пришлось мне помочь.

Ланцо не ответил. Пальцы, лежавшие на краю стола, на миг сжались, и он тут же расправил их, разглаживая и без того ровный лист.

— Но пришёл я не за этим, — продолжил я. — Я пришёл, чтобы волю мастера внесли в книгу. Его смерть записали раньше, чем она случилась. Эти листы позволяют проверить, кто ошибся и когда.

— Позволяют начать проверку, — уточнил Ланцо, придвигая выписку к первому листу. — Поверь старику, разница для дела существенная. В наших книгах уже находится свидетельство двух мастеров с клеймами. На его основании проведена смерть Виго. Теперь ты приносишь позднейшую запись, где тот же человек ещё жив и распоряжается своим знаком. Следовательно, перед Советом окажутся противоречащие друг другу сведения.

— Писарь погоста видел Виго живым у двери Избы позавчера вечером. Разговаривал с ним. В выписке это указано, можете прочитать ещё раз.

Ланцо слегка улыбнулся, словно я предложил мастеру проверить, правильно ли тот держит собственный инструмент. Он разгладил край бумаги и повернул её ко мне, прижав пальцем строку о времени смерти.

— Прочитал, сынок. Здесь же сказано, что час кончины внесён со слов лекаря, который прибыл с тобой. И этот лекарь записал передачу клейма. Подписи твоих спутников я тоже вижу. Всё это надлежит выслушать и сопоставить. Пока прежняя запись сохраняет силу, передача совершена от имени человека, уже признанного умершим.

Я наклонился к листу. Алекс действительно записал волю Виго, и он же следил за сердцем до последнего толчка. Для нас всё было просто: лекарь сидел у больного, больной попросил бумагу, лекарь и записал. А Ланцо поставил палец именно туда, чтобы вышло иначе: будто и час смерти, и передачу клейма написал один и тот же человек из моих людей, а остальные мои люди лишь расписались снизу. Получалось, что мы сговорились и сами себе написали всё, что надо.

— Там есть подпись возчика, — спокойно напомнил я. — Это совсем чужой человек, нанялся довезти нас до Избы и остался ждать, ему наши дела безразличны. Его можно найти и спросить. Берта знала Виго много лет, задолго до того, как я приехал в столицу. А писарь Аврелий осматривал тело сам, по трём приметам, которых нет ни в одной вашей цеховой бумаге. И ещё вписал в книгу, что днём сам же отказался принять живого Виго, то есть признал собственную ошибку. Вы правда думаете, что писарь Избы станет ради чужого кузнеца записывать на себя вину?

Старшина убрал палец и откинулся на спинку кресла. Лицо у него оставалось спокойным, даже чуть сочувственным, только перстень под большим пальцем опять пошёл по кругу.

— Я считаю, что Совет должен это разобрать, — ответил Ланцо. — Ты вправе привести возчика и всех, кого полагаешь полезным. В начале следующей седмицы у нас назначено собрание, как раз по двору Виго. Мастерица Гримм готова принять его двор после завершения бумаг. Её предложение уже внесено в повестку.

Вчера Эйра сказала мне о покупке Ильзы. Слова всё равно неприятно отозвались под рёбрами, когда я услышал их здесь, из уст человека, который ждал этой сделки. Ланцо открыл свою книгу и нашёл место, заложенное полоской ткани. Я увидел несколько строк, написанных одинаковым ровным почерком; имени Ильзы с моего места разобрать не смог.

— Сначала пусть Совет разберётся с ложной записью, а уж потом делит двор, — сказал я медленно, не отводя глаз от его лица. — Потому что если Виго умер позже, чем записано у вас в книге, то выходит, что цех делил имущество живого человека. И двор его вы пообещали другому человеку, пока хозяин лежал за Валом и дышал.

Ланцо ответил не сразу. Он смотрел на меня, и в тишине стало слышно, как за окном гудит толпа. Улыбка на его лице осталась, только стала неподвижной, будто её забыли снять. Потом он взял перо.

— Потому и добавим твоё обращение к тому же заседанию, — сказал он наконец, обмакнув перо. — Я внесу предложение признать передачу клейма недействительной. Основание ты уже слышал. Мёртвые не передают, мастер Кай. Для иной записи сначала придётся убедить Совет, что прежнее свидетельство подлежит отмене.

Он начал писать. Я смотрел на перо и теперь понимал, зачем меня пропустили без очереди. Ланцо хотел первым вынести это дело на Совет и первым назвать его по-своему. На стол старшинам ляжет его лист, где написано «чужак принёс бумагу от покойника», и только уж затем мой, где написано «цех записал в мёртвые живого». Кто первым назовёт вещь, того слова и запомнят. А мои же сегодняшние листы давали ему для этого всё нужное. Хитро. Но и я пришёл не с пустыми руками.

— В таком случае впишите и моё требование, — сказал я, подавшись вперёд. — Сверить выписку с подлинной погостной книгой. Опросить писаря Аврелия о явке Виго. Я хочу, чтобы старшины читали оба документа целиком. И пусть Совет спросит тех двоих, кто подписал свидетельство о смерти, чьё тело они опознавали. Виго в тот день лежал за Валом живой и ел хлеб с ложки. А один из них, мастер Крепин, вчера сам приходил на настоящие похороны Виго за Валом, с погребальным гвоздём в руках. Тот самый гвоздь, что сейчас сидит у вас в воротах. Интересно будет послушать, как старик объяснит Совету, какого покойника он хоронил дважды.

Перо остановилось. Ланцо поднял взгляд, и возле его глаз легли мелкие складки, будто я сказал что-то трогательное.

— Спросит, сынок, непременно спросит, — ответил он мягко, почти с сочувствием. — Мастер Крепин у нас человек почтенный, сорок лет в Ряду. И внук у него, слышал, к доброму бондарю в учение идёт, хорошее место, на такие в очереди стоят. Жаль мне будет, если на старости лет ему придётся объяснять Совету, что именно он видел. А с твоих бумаг Сухарев сейчас снимет копии для Совета, обращение твоё уже в книге. Вот и выйдет перед старшинами: в книге Избы Виго умер одним днём, в нашей цеховой другим. Совет и рассудит, какой записи верить. Для того он и собирается.

Про внука он сказал между делом, как пересказывают соседские новости. А я вспомнил, что именно через этого внука старика и дожали, когда выбивали подпись, так мне рассказал Вейт. Дальше додумать было нетрудно. Если Совет признает, что Виго умер позже, то Крепин подписал ложное свидетельство о смерти живого человека. За такое у мастера, скорее всего, отберут клеймо, а его семье потом в цеху двери не откроют, и никакого доброго бондаря внуку уже не видать. Ланцо давал мне понять простую вещь: потащу правду на Совет, и первым под неё попадёт старик, который мне же когда-то поручился. От такой заботы по спине прошёл холод, а следом поднялась злость.

Я посмотрел на чашку с отваром. По поверхности прошла слабая рябь, хотя стола я не касался. Понадобилось мгновение, чтобы понять причину: Ци поднялась к ладоням, и нагретый воздух двигался возле пальцев. Я убрал руки на колени и медленно отвёл поток глубже. На долю секунды представилось, как легко можно было бы расколоть стол вместе с раскрытой книгой. А заодно и самого старшину. Ланцо сидел в пределах вытянутой руки, старик без капли Ци, и одного моего удара хватило бы, чтобы расколоть его пополам вместе с креслом, он бы и руки поднять не успел. Мысль вышла спокойной, почти деловой, и в теле отозвалась знакомая готовность. Я сжал пальцы на ткани штанов и остался сидеть.

Старшина заметил движение. Его взгляд скользнул к моим коленям, затем вернулся к лицу. Чашку он отодвинул от края стола с такой осторожностью, будто заботился лишь о сохранности посуды.

— И ещё одно обстоятельство, мастер Кай, — произнёс он тише. — На пробе тебе выдали дозволение на обычную кузнечную работу. Отметки о плотных потоках в нём нет. Между тем этой ночью железо ворот разогревали Ци. Сторож видел свечение и слышал удары. К утру пришлось выставить человека возле створки, чтобы любопытные её руками не трогали.

— Сторожу своему передайте, чтобы зря не старался, — сказал я, не повышая голоса. — Гвоздь там сидит на совесть, его теперь только вместе с полосой вынимать. Да и клеймо не скоблите, пожалуй, весь Ряд его уже видел.

Ланцо смотрел на меня долго, и я видел, как он прикидывает, что со мной делать. Виноватые обычно оправдываются, а я сидел перед ним и практически подписывался под сделанным, и это его, кажется, выбило из привычной колеи сильнее всего остального.

— Не сомневаюсь, — ответил он наконец, и голос у него впервые стал суше. — Полосу сторож остудил водой. Дуб под ней подпалён, это осмотрят отдельно. Главное же обстоятельство другое: Ци внутри Старой Стены. Я, сынок, не дознаватель, в чужом ремесле мне разбираться не пристало. Только и молчать о таком мне устав не позволяет. Такие дела ведёт Серый Дом, у них найдутся и мерщики, и люди, чтобы расспросить сторожа.

Я вспомнил десятника на Подоле, который предупредил нас после вспышки во время лечения Виго. Тогда Алекс сумел объяснить случившееся аварией проводника, а я спрятал силу Замкнутым горном. Вчера у дверей Дома Цехов все заслонки оставались открытыми. И сделал я это нарочно: долго думал заранее и решил, что в городе, где даже восьмая ступень считается событием, с девятой станут разговаривать осторожно. Вот Ланцо и разговаривал осторожно: «сынок», отвар, мягкий голос. И при этом грозил мне Серым Домом, как грозят подмастерью выгнать за ворота. Пусть грозит. Старик, который двадцать лет не держал клещей, сидел напротив практика девятой ступени и пугал его дознавателями. Если серые захотят со мной поговорить, пусть приходят и говорят. Старшина мне для этого не нужен.

— Дорогу в Серый Дом я знаю, бывал там, — сказал я, протягивая руку за клеймом. — Если позовут, про ворота я там сам и отвечу, без посредников. Искать меня долго не придётся, так им и скажите. А сейчас давайте закончим с бумагами Виго.

В Сером Доме меня допрашивал дознаватель Оттон Мерк ещё в первые дни в столице, и тогда разговор закончился для нас хорошо. Правда, тогда я пришёл туда сам и ничего за собой не имел. Старшина позволил мне забрать знак. Затем сложил документы так, чтобы печать Избы осталась сверху, и позвал Сухарева. Секретарь вошёл почти сразу; должно быть, ждал в соседней комнате. Пока Ланцо объяснял, с каких листов снять копии к заседанию, я заворачивал клеймо в ткань и чувствовал досаду. Всё-таки я шёл сюда с надеждой, что старшина, увидев бумаги и толпу под окнами, просто впишет передачу и отпустит меня с миром. А дело уходило на Совет. На миг мелькнуло: может, не стоило вчера ставить знак на дверь, без этого Ланцо не упёрся бы так? Мысль я сразу отбросил. Упёрся бы, и ещё как, двор Виго он стерег пять месяцев. Зато теперь про этот двор знает весь Ряд.

И Ряд как раз напомнил о себе. Под окном кто-то гаркнул на всю улицу: «Совсем цех стыд потерял, живых в землю пишут!» — и толпа отозвалась гулом, в котором проскочило имя Ланцо. Старшина замолчал на полуслове и глянул в окно. У него дёрнулась щека, будто кто-то задел больной зуб. Потом он договорил фразу тем же ровным голосом, только чуть быстрее. На моём пальце осталась чёрная полоска сажи от клейма, и я потёр её большим пальцем, только сильнее размазав по коже.

— Подлинники верни мастеру Каю, как только сверишь с копиями, — добавил Ланцо, взглянув на меня. — И выдай ему сегодня же бумагу, что его дело рассмотрят на Совете в начале седмицы. Мастер Кай желает, чтобы старшины прочли его листы от первого слова до последнего, так что переписывай всё целиком, ни строчки не пропускай.

Сухарев коротко поклонился и принял бумаги обеими руками. Я поднялся. Отвар остался нетронутым, и старшина посмотрел на чашку с лёгким сожалением, словно наша встреча могла пройти приятнее, если бы я хотя бы попробовал угощение.

— До Совета, мастер, — произнёс он на прощание. — Время ещё есть. Собери свидетельства, которые считаешь нужными. С людьми говорить придётся тебе самому.

***

Сухарев работал в небольшой комнате за приёмной, где у окна стоял стол для переписки. Пока он снимал списки, я сидел возле стены и слушал, как внизу расходятся по делам просители. Через какое-то время по улице провели телегу; толпа шумно подалась в стороны, кто-то выругался на возчика. Жизнь Ряда постепенно возвращалась к обычному ходу. Я смотрел на пальцы секретаря и старался следить за строками, хотя мысли всё время уходили к заседанию.

Тобиас Мех на пробе признал мою работу без оговорок. Ильза тоже тогда поддержала оценку, однако теперь у неё был собственный уговор о дворе. Крепина я вчера оставил возле могилы Виго с пустой ладонью, забрав его погребальный гвоздь, и вспоминать лицо старика сейчас было тяжело. Сколько ещё мастеров сидит в Совете, кто из них станет слушать меня, я толком не знал. Зато людей, готовых ругать цех, на улице с утра хватало, и их было слышно даже здесь, сквозь стену. Этого я и добивался. Теперь про Виго говорил весь Ряд, и старшины, садясь за стол Совета, будут помнить, что за окном их слушают те, с кем им потом жить в одном Ряду.

Сухарев закончил переписывать первый лист и протянул мне копию, чтобы я сверил её с подлинником слово в слово. Эти копии останутся в Доме Цехов для Совета, а подлинники вернутся ко мне. Я прочёл первую копию, затем взял вторую. Почерк у секретаря был крупнее, чем у Алекса, поэтому передача заняла больше места. Слова Виго о мастере, вернувшем ему сердце, оказались почти в середине страницы. Я задержался на них, и Сухарев терпеливо ждал, держа наготове печать, чтобы заверить копии.

— Здесь всё верно, — сказал я наконец. — Благодарю. Когда нужно прийти на заседание?

Он указал время в отметке, после чего вслух повторил, чтобы я запомнил. Говорил по-служебному ровно, а под конец всё-таки поднял глаза.

— Свидетелей лучше привести заранее, мастер Кай. В день Совета у входа бывает тесно, и по именам сверяют долго. Если заявите их до заседания, я внесу в отдельный лист.

Сказал он это ровным служебным тоном, но я помнил, как этот человек уже раз рискнул местом ради нашей бумаги. Похоже, он и сейчас подсказывал больше, чем ему полагалось. Если имена свидетелей заранее вписать в особый список, их обязаны будут пустить на Совет. А если не вписать, в день заседания у дверей скажут, что места нет или что такого имени в списках не значится, и развернут человека назад. И никто потом не докажет, что сделали это нарочно. Я кивнул и забрал подлинники. Сухарев опустил взгляд к книге, в которую следовало подшить списки. Мне хотелось спросить, что он думает обо всём этом, однако за дверью уже звали секретаря. Я убрал бумаги и вышел, придерживая свёрток с клеймом у груди.

На ступенях стало свободнее. Женщины в прожжённом фартуке я больше не увидел; старик, объяснявший мальчишке знак Виго, тоже ушёл. Возле створки стояли другие люди, и один из них, заметив меня, наклонился к соседу. Я услышал своё имя, затем слова про дюжину петель. Под аркой двое цеховых служителей разговаривали со сторожем, державшим колотушку поперёк живота. Сторож посмотрел на меня и замолчал посреди фразы.

Я остановился у последней ступени, поправляя за пазухой бумагу, край которой упирался в шею. Молодой мастер возле ворот сперва взглянул на мои руки, потом на клеймо, прикрытое тканью. В его лице было обычное любопытство, но за ним смотрели ещё несколько человек, и я вдруг очень ясно почувствовал, как стою под их взглядами. Кто-то за его спиной сказал вполголоса: «Это северянин, что Виго искал». Что ему ответили, я не расслышал.

На железной полосе уже виднелись следы осмотра: возле гвоздя соскоблили окалину, обнажив серый металл. Я подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть свою работу. Гвоздь сидел крепко, клеймо пропечаталось целиком, и по краю наковальни сохранился тонкий валик поднятого железа. Утром я радовался, что мастера узнают этот знак. Теперь у Ланцо был лист, по которому знак перешёл ко мне, а у двери стоял сторож, видевший ночью свечение. Старшина сложит одно с другим, да уже и сложил. Пусть. Я смотрел на остывший знак в железе и думал, что вышло похоже на то, как вскрывают нарыв: больно, некрасиво, и пахнет скверно, зато гной наружу. Пять месяцев цех держал историю Виго под повязкой, а сегодня про неё говорит весь Ряд, и назад её уже никто не запихнёт. Чем это обернётся для меня самого, поглядим. Солнце поднялось над крышами почти к полудню, и день только начинался.

Кто-то посторонился, пропуская меня с крыльца, и я пошёл через поредевшую толпу, не ускоряя шага. Между лопатками держалось ощущение чужого внимания. За пазухой лежали всё те же подлинники, только к ним прибавилась отметка о заседании, на котором предстояло защищать последнюю волю Виго. Дальше по улице наконец ударил молот, подхватив привычный утренний ритм. Я машинально сосчитал удары до паузы и потёр палец, испачканный сажей от клейма; чёрная полоска въелась в складку кожи и никак не сходила.

Глава 2

Сажа от клейма Виго въелась в складку указательного пальца. Я потёр её о край рубахи ещё у Дома Цехов, потом на спуске к Подолу, а возле рыбных лавок остановился у бочки с водой и сунул туда обе руки. Вода была прохладная, с мелкой чешуёй у поверхности. Сажа посветлела, однако узкая чёрная черта возле ногтя осталась. Я потрогал её большим пальцем, вытер ладони о штаны и пошёл дальше, держа руки за спиной.

Через десяток шагов я это заметил и удивился. Прятать было нечего: сажа и сажа, у любого кузнеца на руках её больше. А руки всё равно не хотели показываться, будто мальчишка, к которому я шёл, мог разглядеть на них что-то ещё. Что именно, я сам толком не понимал. Внутри засело что-то неловкое, похожее на стыд, только непонятно за что. Я вынул руки из-за спины и заставил себя идти как обычно.

Дом Цехов остался наверху, вместе с голосами мастеров у ворот и кабинетом, где Ланцо обещал вынести бумаги Виго на Совет. Под рубахой шуршали возвращённые подлинники: лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти. Секретарь зарегистрировал их при мне, выдал расписку и назвал день заседания. Я получил расписку и день заседания — всё, кроме главного: записи о передаче. Ланцо собирался оспаривать её, потому что в цеховой книге Виго умер раньше, чем успел отдать мне своё клеймо. Исправить эту ложь должны были старшины, а до тех пор мой разряд и двор Виго оставались там же, где с утра.

Я мог подняться в «Три Балки», собрать Алекса и начать прикидывать, кого приводить на Совет. Вместо этого свернул к воде. Энрике Щегол дал мне адрес мальчишки позавчера ночью, когда мы везли тело Виго за Морру, и я обещал прийти днём. Вчера хоронили Виго, а сегодня я наконец мог исполнить обещание. В голове всё время возникало это «наконец», хотя между разговором с Энрике и нынешним полуднем прошло совсем немного. Для Щепки время, наверное, шло по-другому. О том, что с ним случилось в Бухте, Энрике успел рассказать только самое страшное.

У Рыбного конца коптильни стояли близко к домам. Дым стлался над улицей, а за ним тянуло мокрыми сетями; по запаху я находил дорогу к реке даже там, где вода скрывалась за стенами дворов. От коптильни у берега отсчитал вторую улицу вверх и третий двор слева. Дверь была синей, только старой краски на нижней доске осталось меньше, чем голого дерева. Я постучал и невольно снова убрал руки за спину.

Дверь приоткрыла старуха с платком, завязанным низко над бровями. Она посмотрела сперва на мои сапоги, потом на лицо и оставила створку между нами.

— Кого надо? — спросила она сухо. — Рыбу у нас не продают. За рыбой обратно к коптильне.

— Пьетро. Его Щепкой зовут. Я Кай, кузнец, он у меня в Бухте учился. Энрике сказал, что мальчик живёт у вас, бабушка Тереза.

Старуха нахмурилась ещё сильнее и перевела взгляд через моё плечо, на улицу, будто проверяла, один ли я пришёл. Моё имя её, похоже, не успокоило. Почему — я мог только гадать. Может, в военное время по берегу ходило слишком много чужих мужчин, которым для барж годился любой подросток покрепче. Может, за Щепкой уже кто-то приходил и тоже называл себя другом. А может, ей просто не понравилось моё лицо.

— Имя всякий назовёт. Энрике самого приводи, — сказала она и начала притворять дверь. — У мальчишки и без гостей хватает...

Со двора за её спиной донеслись быстрые шаги. Тереза оглянулась и придержала створку локтем, а я увидел тёмную копну волос над её плечом. Через мгновение Щепка протиснулся в проём, задел бабку плечом и налетел на меня с такой силой, что я отступил на шаг. Он ухватил меня обеими руками за рубаху у боков и прижался лицом к груди.

Энрике рассказывал, как на гребной барже мальчишка вцепился в него так, что он еле разжал ему пальцы. Сейчас пальцы Щепки тоже не слушались. Я положил ладонь ему на затылок, и он только вцепился крепче.

— Это ты, значит, — проговорила Тереза с порога. Голос у неё смягчился, хотя дверь она всё ещё держала как заслон. — Уж не серчай, мастер. На той седмице двое приходили, тоже Щегла поминали, тоже ласковые. Всё спрашивали, сколько мальчишке годов да крепок ли. С барж люди, ясное дело, гребцов ищут. Я их кочергой проводила. — Она помолчала. — А этот с утра ко всякому стуку бегал. Заходи уж, раз дошёл. Нечего на улице стоять, соседи глаза проглядят.

Мы вошли в небольшой двор, где на верёвке висели рыбацкие рубахи. Щепка выпустил мою одежду только на пороге дома. Когда он отстранился, я смог его разглядеть. В памяти он так и остался мальчишкой, который доставал до наковальни, только встав на перевёрнутый ящик из-под тунца. Таким я его запомнил в первые месяцы, таким и носил в голове всё это время. Живой Щепка оказался выше. За несколько месяцев на голову не вырастают — значит, это память держала его маленьким, а он рос себе, как все мальчишки. И всё-таки он изменился: вытянулся, щёки впали, рубаха сидела на нём теснее, чем следовало, а запястья так и остались тонкими. На ладонях виднелись старые кузнечные мозоли, на ногах — новые, ещё не разношенные башмаки. В Бухте он всё лето бегал босиком. Может, башмаки купил Энрике на мой золотой, может, отдал кто-то из соседей. Щепка посмотрел на меня снизу вверх, словно хотел убедиться, что я и после нескольких шагов останусь тем же человеком.

— Энрике утром заходил. Сказал, маэстро придёт, — произнёс он. — Я думал, после полудня.

«Маэстро» было словом Энрике. В Бухте Щегол звал меня так в шутку, растягивая, а Щепка всегда говорил просто «мастер Кай». Сейчас он повторил за Энрике, даже с его растяжкой. Я кивнул. Полдень, кажется, уже прошёл, но в дыму коптилен солнце было трудно разглядеть.

В доме стояли стол и печь. Тереза подвинула мне табурет, себе взяла место у печной заслонки, а Щепка сел напротив и долго смотрел на мои руки, лежавшие на столе. На краю столешницы темнела зазубрина, старый след ножа, и он водил по ней большим пальцем.

— Как тебе тут? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Сухо. Энрике рыбу носит.

— Денег хватает?

Ответила Тереза, и сердито, будто я её обидел:

— Хватает. Щегол серебра оставил столько, что до весны не проешь. Я ему говорю: куда мне столько, а он — не твоё, бабка, дело, на мальца трать.

Выходит, Энрике разменял мой золотой, как и обещал, и отдал на мальчишку. Сколько именно, я при Щепке спрашивать не стал.

У меня было множество вопросов о Бухте. Я попробовал начать с того, где находился сам Щепка, когда пришли королевские люди. Он не поднял головы, только сильнее прижал палец к зазубрине и заговорил ровно, почти без запинки. Голос у него был чужой, взрослый: так старые рыбаки в «Трёх Волнах» пересказывали, сколько сетей унёс шторм.

Сначала он был у кузни Тито. Старый кузнец, которому я передал мальчика перед своим отъездом, вышел оттуда с молотом, когда на площади у колодца начался спор. Щепка пошёл следом, хотя Тито велел оставаться.

— Он сказал: «Сиди у горна», — Щепка на миг поднял на меня глаза и снова опустил. — Я не сел.

У колодца стоял староста Бартоло. Королевские люди требовали лодки для флота, Бартоло отказывался: без лодок в деревне нечем было бы кормить детей. Тито встал рядом с ним. Щепка говорил об этом, глядя на зазубрину под пальцем, и я понял, что оттуда, с края площади, он видел обоих.

Энрике уже рассказывал мне, чем кончился спор. Я всё равно ждал, что мальчик остановится раньше. Он вспомнил начальника с факелом и то, как люди у колодца вдруг бросились врассыпную. Тито и Бартоло остались лежать. Дальше загорелись сушильные рамы с рыбой, ветер понёс огонь по крышам, и Щепка побежал к моей старой кузне на уступе. Кузня стояла особняком, между причалом и скалами, и огонь с деревни туда бы не дошёл. Он думал пересидеть там, пока всё не кончится.

Я представил дорогу от колодца к «Солёному Молоту». Вдоль домов, мимо причала, вверх на каменистый выступ. Когда я жил в Бухте, мальчик преодолевал её бегом по нескольку раз в день, таская то уголь, то забытые клещи. В тот день он добежал до кузни, забрался за наковальню и стал ждать.

— Потом двое пришли, — сказал он. — С факелами. Я слышал, как ходят. Один говорит: это чья? Ну, говорит, и нечего добру стоять.

Он замолчал. Палец на зазубрине остановился.

— Я не вышел. Думал, выйду — заберут. Они крышу подожгли и ушли.

Наковальня в кузне была старой, чугунной, со сколом на одном роге. Я купил её через Ромуло и сам посадил на врытый чурбак. Сколько раз говорил Щепке не бегать возле неё босиком. Теперь он прятался за ней, а над головой горела кровля, которую я когда-то поднимал вместе с Ульфом. Энрике нашёл его там и вытащил через задний навес; шрам у Энрике на шее я видел своими глазами.

Мальчишка верил этой кузне, потому что её строил я. Выходит, и мне верил так же. А меня в тот день в Бухте не было, и спасла его не моя кузня, а Энрике.

Я ждал, что сейчас станет больно. Боли не было. Была та же пустота, что и в кабаке у перевоза, когда Энрике рассказывал про колодец: не боль, а что-то тугое под рёбрами, будто туда затянули ремень и забыли ослабить. Я смотрел на Щепку. Скулы у него обострились, губы обветрились, над бровью заживала свежая царапина. Глаза остались прежними, большими и карими, только раньше они всё время бегали — за искрой, за клещами, за моими руками. Теперь смотрели в одну точку и будто ждали, что оттуда сейчас что-то выскочит.

Тереза поднялась подбросить полено. Щепка сразу перестал водить пальцем по зазубрине. Смотрел на руку Терезы у заслонки, и плечи у него поднялись чуть выше, чем были. Так замирает человек, который уже знает, что сейчас будет громко. Я хотел попросить старуху подождать, но она уже открыла печь. Полено треснуло внутри громко, будто кто-то сломал сухую доску. Щепка вздрогнул всем телом. Рука соскользнула со стола, плечи поднялись к ушам. Тереза сразу прикрыла заслонку и посмотрела на мальчика, потом на меня. Он расправил плечи, когда звук уже стих, и снова стал водить пальцем по зазубрине, будто ничего не случилось.

Я вспомнил его первый гвоздь. Тогда раскалённая заготовка соскользнула с клещей и упала Щепке на босую ногу; мальчик побелел, закусил губу, но не заплакал и вернулся к наковальне, чтобы довести работу до конца. Он и до того гвоздя по цвету железа подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. В тот же день я объяснил ему, что в ковке участников всегда трое: кузнец, металл и огонь. Про огонь он догадался сам и потом долго этим гордился. Теперь он сидел в нескольких шагах от обычной печи и старался на неё не смотреть.

Каково ему сейчас внутри, я даже представить не мог. Мне хватило одного рассказа Энрике, чтобы полночи видеть дым над площадью. А он там был. Смотрел, как Тито падает у колодца, как горят дома, в которых он знал каждого, а потом сидел за наковальней и слушал, как над ним трещит крыша. Взрослые мужики после такого годами пьют. Что с этим делает мальчишка, я не знал.

— А мать с сестрёнкой? — спросил я, подождав, пока он снова поднимет голову. — Клара и Бьянка где были? Ты узнал, что с ними?

Щепка потёр ладонью рукав.

— Я их потерял, когда люди от колодца побежали. Энрике потом спрашивал. Те, кого он нашёл, не видели.

Про Марину я знал: хозяйка «Трёх Волн» вывела детей к оливковой роще и была жива, когда Энрике уходил из Бухты. Проще всего было сказать, что его мать с младшей сестрой наверняка ушли с ней. Щепка, может, и поверил бы. Только если потом окажется, что это не так, с вопросами он ко мне больше не придёт. Поэтому я сказал ровно то, что знал: про Марину и рощу, и что буду спрашивать дальше. Он кивнул, не выпуская рукав. Тереза посмотрела на меня внимательнее, будто впервые за весь разговор решила, что пустила меня не зря.

Какое-то время мы сидели молча. Из двора доносилось, как ветер ударяет развешенной рубахой о стену. Щепка поглядывал на мой палец с чёрной полоской сажи.

— Ковал сегодня? — спросил он.

— Клеймо ставил. Чужое. Мастер, которому оно принадлежало, умер и перед смертью отдал знак мне.

Щепка кивнул и ещё раз посмотрел на палец. Где именно я поставил этот знак, я ему говорить не стал. Рассказал, что сейчас ищу себе двор под кузню и что у меня в городе есть люди: Алекс, которого он помнил по Бухте, и Ульф. При имени Ульфа Щепка быстро поднял голову. Великан когда-то вырезал деревянных рыбок для Бьянки; я помнил, как Щепка, уже считавший себя серьёзным подмастерьем, всё равно носил одну из них в кармане.

— Ульф тоже здесь? — спросил он. — Он придёт?

— Придёт. Сегодня он за рекой, помогает знакомым после похорон. Я скажу ему, где ты.

Щепка снова кивнул. Я посмотрел на его руки, на старые мозоли у основания пальцев. Вопрос, который я собирался задать, крутился у меня в голове с самого кабака у перевоза. Хотелось вернуть всё как было: горн, мальчишку у мехов, его вечное «а зачем второй нагрев?». Хотелось дать ему дело, за которое можно держаться, когда всё остальное сгорело. И я правда думал, что из него выйдет хороший кузнец, может, лучше многих, кого я видел в Соль-Арке. Мешало одно. Я уже брал его однажды, учил, приучил к себе, а потом уехал и оставил Тито. Сделать так же второй раз я не имел права.

Я чуть придвинулся к столу и спросил осторожно, глядя ему в лицо:

— Будет у меня кузня — пойдёшь ко мне? Подмастерьем, как в Бухте. И уезжать без тебя я больше не стану.

Сейчас мне было некуда поставить даже собственный горн: двор оружейника Виго, за которым я ходил по всему городу, по бумагам собирались отдать другой мастерице. На следующей неделе Совет должен был решить дело. Я объяснил это Щепке коротко, чтобы обещание не прозвучало приглашением собирать вещи уже сегодня. У Терезы он мог оставаться столько, сколько потребуется; Энрике взял на себя заботу о нём, а у меня появится место — приду за ним сам.

Мальчик взглянул на печь. Коротко, но я увидел, как у него дёрнулось горло. Раньше при слове «кузня» он вскакивал с места. Сейчас сидел, опустив глаза на свои ладони, и тёр мозоль у большого пальца так, будто хотел её стереть. Лицо у него стало закрытым, почти сердитым, и мне показалось, что сердится он не на меня, а на себя: за то, что не может обрадоваться.

— Я подумаю.

В Бухте он согласился бы раньше, чем я договорил. Я сказал, что торопиться ему незачем, и сам услышал, как легко это прозвучало. Утром Ланцо у меня на глазах распорядился и временем Виго, и моим; будет ли у меня кузня и когда, теперь решал Совет, а не я. Выходило, что мальчишке я обещаю время, которым сам не распоряжаюсь. Вслух поправлять себя не стал.

Тереза пошла через двор первой — отодвинуть засов на синей двери. Щепка шагал рядом со мной, прикусив губу: раньше он делал так над трудной заготовкой. Тереза отворила створку, я переступил порог и обернулся. Щепка остался по ту сторону, во дворе.

— Энрике говорит, ты теперь большой мастер, — сказал он. — Правда?

Энрике мог рассказать ему про Иль-Ферро и про оружие против морского зверя; что именно он рассказал, я не знал. Сказать мальчику, что в Соль-Арке мне пока запрещены заказы дороже пяти серебряных, было бы ответом совсем на другой вопрос.

— Разные работы делал, — сказал я. — И большие тоже. А что?

Щепка посмотрел под ноги. Между плитами у порога застряла рыбья чешуйка, и он задел её носком нового башмака.

— Те, у колодца... Те, что сушильни подожгли, — произнёс он тихо, выговаривая каждую часть фразы отдельно. — Ты до них доберёшься? За Тито и за всех? Ты им отомстишь?

Тереза замерла, не отпуская створку. Щепка поднял глаза и ждал. Сказать ему, что мне ещё нужно выяснить имена людей с факелами, было бы правдой. Я в самом деле не знал, кто отдал приказ и где искать тех, кто его исполнил. Зато в памяти уже встал Теодорик, старый король за стенами Короны, ради чьего обряда доставили Сердце Владыки. Его война протянулась до нашей рыбацкой деревни. Два дня назад, услышав про Бартоло и Тито от Энрике, я решил добраться до людей, державших это Сердце. Сейчас, под взглядом Щепки, внутри коротко и ясно прозвучало «да». Прозвучало раньше, чем я успел подумать, и сказал его не тот кузнец, что учил мальчишку трём участникам ковки.

Это «да» было мне знакомо. Точно так же, без спора и раздумий, оно пришло на кладбищенской дороге, когда молодой наёмник со сломанной рукой просил его отпустить. Тогда я забрал его Ци целиком, и от того, как легко она вошла в меня, испытал удовольствие. Сейчас было похоже: Щепка спрашивал про убийц Тито, а мне на миг стало приятно представлять, что до них можно дотянуться рукой. Обещать мальчишке месть с таким чувством внутри я не хотел.

— Я ещё приду, — сказал я, положив ладонь ему на плечо. — И Ульфа приведу. Про Клару с Бьянкой тоже стану спрашивать.

На его вопрос я так и не ответил. Щепка постоял, затем отступил к Терезе. Я пошёл по улице и через несколько шагов услышал за спиной, как Тереза осторожно задвинула засов.

Шёл я быстрее, чем нужно. Всю дорогу сюда я представлял, как Щепка обрадуется, как мы заговорим о кузне, о Бухте, и он хоть немного станет прежним. Вышло иначе. Обрадовался он — это да, вцепился так, что не оторвать. А потом сидел за столом, ровным голосом рассказывал, как умирали люди, и вздрагивал от полена. Прежний Щепка задавал вопросы про металл. Этот спросил про месть. Страха в нём было много, а под страхом я видел злость, тихую и взрослую, которой у мальчишки его лет быть не должно.

Это давило, хоть я и понимал: вины моей тут нет. Уехать из Бухты мне было нужно, а взять ребёнка туда, куда я ехал, я не мог. Тито дал слово беречь его и сдержал, как умел, — встал у колодца. Так сложилась жизнь, и никакой кузнец её не перекует. Всё это было правильно и разумно, но легче от этого не становилось.

К воде дорога шла под уклон. На спуске я заметил, что всё это время сжимаю кулак, и разжал пальцы: ногти оставили полукруги на ладони. Чёрная черта от клейма Виго всё ещё держалась у ногтя. Я потёр её разок и остановился. За Моррой меня ждала Берта. Вексель Виго, который она зимой выкупила у цеха, должен был попасть на тот же Совет, где Ланцо собирался перечеркнуть последнюю волю мастера; пока я мог сделать для Берты хотя бы это.

Кожевенный мост я перешёл без задержки. Оцепление сняли ещё вчера, и, как и вчера вечером, стражник у схода взял мостовой медяк, почти не подняв глаз. А позавчера живого Виго нам пришлось переправлять через реку на лодке, в обход людей со списками. Теперь по настилу катили телеги, и никто не останавливал даже больных. Я некоторое время смотрел с моста на течение Морры, потом пошёл через Заречье к Земляному Валу.

За Валом воздух пах углём. Между штабелями виднелся двор Берты: железом обшитая стена дома, канава у ворот, навес Мартена, от которого после вчерашнего остались столбы да голые стропила: доски ушли на гроб. Соседняя плавильня гудела за глухой стеной. Солнце уже сползло к крышам, и между штабелями легли длинные тени.

Ульф сидел под этими стропилами над тележным колесом, положив его боком на два чурбака. Сидел он ко мне боком, и ещё от канавы я увидел, как он от старания высунул кончик языка. Рядом стоял Мартен с баночкой смазки, недовольно щурясь на втулку ступицы. Ульф заметил меня, только когда старик поднял голову.

— Держи ровней, — сказал Мартен вместо приветствия. — Перекосишь втулку — заново сбивать придётся.

Ульф втянул язык и посмотрел на меня с улыбкой, словно я застал его за чем-то очень важным. Возле его ноги стояла корзина, которую он вчера выстлал паклей для Пыха. Зверёк свернулся внутри тёмно-рыжим комком, снаружи тлел кончик хвоста. После моего прорыва на девятую ступень он выгорел почти целиком, помогая удержать мой Огонь; теперь шерсть у него понемногу светлела, и видеть это было приятно.

Я вспомнил про свёрток, который Марта с кухни «Трёх Балок» сунула мне утром.

— Марта велела передать, — сказал я, протягивая его Ульфу. — Семечки Пыху, лепёшка тебе. И чтобы сам ел, а не всё мыши скармливал.

Лепёшка за день помялась, зато семечки остались в отдельном узелке. Ульф принял свёрток обеими руками, осторожно развернул и высыпал несколько семечек возле корзины. Пых приоткрыл глаз, сунул нос наружу и потянул одно к себе, не вылезая.

— Ульф ел, — серьёзно ответил великан. — Пых тоже ел. Только мало, ему много пока нельзя.

— Ел он, за двоих, — буркнул Мартен. — А колесо мне племяш с утра прикатил. Вчера я его за ступицу выбранил, так он мне: раз ты, дядька, такой знаток, сам и мажь.

Ульф склонился к ступице и вдруг произнёс уже совсем другим голосом:

— Виго ушёл совсем, Кай. Ульф утром смотрел и возле дома тоже. Тут теперь тихо.

У могилы вчера Ульф видел, как дух мастера исчез. Для меня двор и сейчас оставался полон его следов: верстак под стропилами, у которого мы с Алексом тянули медь для проводника его сердца, открытая дверь дома, из-за которой он когда-то хрипло велел Берте пустить нас во двор. Ульф видел и другое, недоступное мне, и я поверил ему сразу: в своих мёртвых он пока не ошибся ни разу. Стало немного легче.

— Я сегодня был у Щепки, — сказал я Ульфу. — У Терезы на Рыбном конце. Он здоров, только напугался тогда крепко. Хочет тебя увидеть.

Ульф выпрямился так быстро, что колесо покачнулось. Мартен тут же прижал его ногой.

— Пьетро? — переспросил Ульф. — Ульф к нему сходит. Ульф ещё рыбку вырежет, он раньше любил.

Мне пришлось немного подождать, пока великан успокоится и вернёт колесо на чурбаки. Я пообещал показать дорогу, а сам направился к открытой двери дома. Мартен вслед коротко сказал, что Берта внутри, и снова принялся учить Ульфа, куда класть смазку.

В комнате стало просторнее. Лежанку Виго после похорон убрали, и на её месте у стены светлел прямоугольник невыцветшей побелки. Полка над столом тоже опустела: ручник, который там лежал, вчера я сам воткнул рукоятью в землю у изголовья могилы. Я посмотрел на пустую полку и только потом заметил Берту.

Она сидела за столом у окна. Перед ней на сложенной тряпице лежала стальная головка подбоя, уже очищенная от ржавчины, и Берта примеряла к ней новую деревянную рукоять, проверяя, как та входит в отверстие. Вчера вечером, когда я отдал ей двадцать золотых за клеймо Виго, она первым делом вспомнила этот инструмент: ради лечения мастера и его долга подбой пришлось заложить меднику с Рудной пристани. Выходит, с утра она успела сходить на пристань и выкупить его.

Берта подняла глаза и вернулась к работе. Я сел на лавку напротив, к тому краю стола, где вчера лежал кошель с золотом. Из-под её локтя выступал край сложенного листа. Вексель Виго она когда-то хранила под половицей, пряча даже от тех, кому доверяла. Теперь подлинник был у неё под рукой.

Я рассказал о визите к Ланцо. Передачу клейма он внёс на рассмотрение Совета, но сам предложит её отменить. У цеха есть прежняя запись, по которой Виго умер на день раньше, чем продиктовал свою волю. Аврелий, писарь Приказной Избы, видел мастера живым позже этой даты и занёс настоящий час смерти в погостную книгу. На Совете придётся добиваться, чтобы старшины прочли обе записи рядом. Берта слушала, не поднимая лица; подбой то входил глубже в рукоять, то останавливался, пока она проверяла посадку пальцем.

— Двор Ильзе они тоже будут отдавать на том же заседании, — добавил я. — Ланцо сказал об этом прямо. Поэтому на Совете нужен твой вексель. И ты сама, Берта.

Она остановилась. Я объяснил, зачем пришёл. Зимой, когда Виго лежал здесь больной, цех продал ей его долг — больше сорока золотых. После его смерти бумага никуда не делась. Если старшины признают, что Виго умер позже, чем записано в цеховой книге, им придётся решать, кому достанется двор умершего должника и как быть с тем, кому этот должник остался должен. А должен он остался ей. Утром Ланцо выставлял и выписку Аврелия, и лист передачи так, будто мы сами себе всё написали. С векселем такое не пройдёт: его Берте продал сам цех, своей рукой и под своей печатью.

— Деньги мне без надобности, — сказала Берта, не поднимая головы. — Я его не за деньги выхаживала.

— Знаю. Только если бумага пролежит у тебя, двор тихо уйдёт Ильзе, и деньги за него возьмёт цех. Тот самый, что записал Виго в мёртвые, пока он у тебя за стеной кашлял.

Пальцы на рукояти остановились. Берта помолчала, потом медленно выдохнула, и плечи у неё опустились ещё ниже.

— Ты тут грамотный, — сказала она наконец, и рукоять выпала у неё из пальцев и покатилась по столу. — Прочитай. Зачем меня туда тащить?

«Прочитаю, конечно», — уже вертелось у меня на языке. Прочесть лист мне ничего не стоило. Только и ей тоже: читать Берта умела не хуже меня, соседям за Валом прошения писала. Выходит, боялась она не букв. Она смотрела мимо меня, на светлое пятно у стены, где ещё вчера стояла лежанка Виго. А я вспомнил, как утром Ланцо прижал пальцем строку, написанную рукой Алекса: всё, что принёс северянин, написали его же люди. Прочту вексель я — и у старшин окажется ещё одна бумага из моих рук, а держательница станет очередной подписью моих спутников. Эйру цех однажды уже записал продолжением моей руки, и она неделями ходила по цеховым лестницам, чтобы это исправить. Делать то же самое с Бертой собственными руками мне не хотелось, и слова застряли.

— В Поясе меня в капюшоне-то еле терпят, — продолжила она, глядя на упавшую рукоять. — В Дом Цехов я вообще ни разу своей волей не ходила. У меня там бумаги брали через человека от Вицы. А при Ланцо... Кузнец, я при нём рта не раскрою. Станет смотреть сверху и улыбаться, и всё, что в уме держала, из головы уйдёт.

Я вспомнил, как она держала передо мной зубило, когда защищала Виго, и как соседи за Валом слушались её с полуслова. Там были её дом и её правила. Такого голого, почти детского страха я у неё не видел даже тогда. Совет собирался в Доме Цехов, где даже я, с биркой Верхнего списка, сегодня едва удержал Ци, чтобы та не вышла в ладони. Для Берты испытанием могла стать одна дорога через Пояс. Я придвинул к ней рукоять, чтобы та перестала лежать на краю стола.

— Рта перед Ланцо раскрывать тебе и не придётся, — сказал я. — Только бумагу прочесть. Ты туда не просить идёшь. Ты держательница, это цех тебе должен, а не ты ему. Секретарь в Доме Цехов советовал вписать свидетелей заранее, я назову твоё имя до заседания. У дверей будут знать, кто ты и зачем пришла. Бумагу, которую цех сам тебе продал, им придётся принять. И тебя выслушать.

— Им придётся, — повторила Берта. Злости в голосе не было, только усталость и что-то похожее на испуг. — А мне, выходит, говорить.

Сказала она это тихо, почти жалобно, и я не сразу узнал в ней ту Берту, что зимой ходила по дворам и собирала медь мешками, торговалась с менялами и прятала живого человека от всего цеха. Тогда она держалась за Виго и ради него могла стену лбом прошибить. Виго не стало, и вместе с ним будто ушло то, на чём она держалась сама.

В дверях показался Мартен. Я не слышал, когда он оставил Ульфа с колесом. Старик постоял, глядя на Берту, и сказал тихо, куда-то в сторону:

— Он бы хотел.

Берта посмотрела на него долго и только буркнула:

— Иди к своей ступице, старик.

В голосе вернулась привычная жёсткость, хотя пальцы всё ещё лежали на краю стола.

Мартен ушёл. Берта подняла рукоять, приставила её к головке подбоя и двумя короткими ударами деревянного бруска посадила до места. Затем взяла инструмент в ладонь глубоко, как берут давно знакомую вещь, повернула, проверяя тяжесть. Я ждал и смотрел, как она большим пальцем ощупывает стык.

— Ладно, — сказала она наконец. Голос был хриплым. — Прочитаю. Сама. Вслух. Ты только скажи заранее, в какой день и куда входить, чтоб я там по всем дверям с бумажкой не стучала.

Я обещал сообщить ей, как только внесу имя в список. Она кивнула, повертела подбой и потянулась за ножом подправить рукоять. Волосы выбились у неё из-под платка, под глазами легли тёмные круги: вчера она, наверное, так и не ложилась. Губы сжаты, лицо серое и неподвижное, и только руки жили своей жизнью, привычно и точно, будто работали отдельно от хозяйки. На меня она больше не смотрела.

Я посидел, ожидая, не скажет ли она ещё что-нибудь. Не сказала. Меня это задело сильнее, чем стоило бы. Вчера я отдал ей двадцать золотых, а сегодня от того, придёт ли она на Совет и не собьётся ли на третьей строке, зависело, получу ли я клеймо Виго. А она строгала рукоять, будто речь шла о соседском заборе. Я понимал, что ей сейчас не до моего клейма и не до Совета, что вчера она похоронила человека, ради которого пять месяцев не спала. Понимал — и всё равно раздражался. Поймал себя на этом и встал.

— Зайду через день-другой, — сказал я.

Берта кивнула, не поднимая головы. Я вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и после сумрака комнаты двор показался почти светлым.

Ульф уже ставил колесо вертикально, а Мартен держал его за обод и спорил, где оно задевает ось. Я прошёл мимо корзины Пыха. Зверёк проснулся от их голосов, сидел среди пакли и смотрел на мои сапоги. После кладбищенской дороги, где я забрал Ци у двух наёмников, у меня возле костей остались частицы чужой Ци, тяжёлый Металл и подвижный Ветер. Алекс почувствовал их в лодке через нашу связь, а Пыху и спрашивать было не нужно. Он держался от моей руки дальше обычного. И обижаться мне было не на кого: зверёк чуял ровно то, что во мне было. Я присел у корзины и протянул ему пустую ладонь.

Пых потянулся носом. Сначала понюхал кончик пальца, потом основание большого, там, где кожа пахла сажей от клейма Виго. Я ощутил через наше сопряжение короткую волну настороженности и замер, чтобы он успел отойти, если захочет. Пых коротко фыркнул, отвернулся к семечкам и улёгся, подоткнув лапы под живот. На плечо ко мне он не пошёл. Я опустил руку.

— Понимаю, — сказал я ему тихо, чтобы не услышали Ульф с Мартеном. — Тот, кого ты встретил в штольне у Глотки, и тот, кто сидит тут сейчас... Я и сам не уверен, что это один человек.

Пых на меня не посмотрел. Я поправил край пакли, который свисал из корзины, и поднялся.

Солнце садилось за плавильни. Ульф собирался ночевать здесь ещё раз, Мартену это, похоже, было удобно: колесо они вдвоём могли закончить к утру. Я сказал великану, что к Щепке сходим вместе, когда управимся с ближайшими делами. Ульф обрадовался и сразу стал выбирать, какую рыбку вырезать первой. Я оставил его с Пыхом и пошёл обратно к мосту. В «Трёх Балках» меня ждала Эйра. Утром я решил, что вечером сам расскажу ей о гвозде и клейме на воротах Дома Цехов, пока история не дошла до неё чужими словами.

У входа в «Три Балки» стоял Брок.

Я узнал его по посадке головы ещё издали. Лицо он выбрил, усы подстриг по столичной мерке, а тёмный кафтан сидел на нём так ладно, что на миг я снова увидел того Брока, что явился на очную ставку в Сером Доме — уже не охотника, а королевского ловчего, с чином и особняком в Короне. Тогда он подтвердил перед дознавателем, что оружие против Левиафана ковал я, и помог мне получить право остаться в столице. До того он убил на баркасе шестерых бойцов моего отряда и увёз добытое нами Ядро альдорийцам. Обе встречи стояли у меня в памяти рядом; пока я шёл к нему по улице, ни одна не отступила. Брок держал руки на виду, по сторонам кафтана, и смотрел, как я приближаюсь.

Ци поднялась к моим ладоням сама. Под кожей стало жарко; я отвёл поток к Нижнему Котлу, но пальцы всё равно оставались горячими. Брок это, кажется, почувствовал. Он чуть развёл руки и показал пустые ладони, не делая шага навстречу. Старый охотник когда-то учил меня замечать такое движение у зверя, прежде чем тот бросится.

— Здорово, Кай, — произнёс он хрипловато. Улыбнуться попробовал, передумал. — Прежде чем начнёшь гадать, чего я тут караулю, скажу прямо: пришёл по делу. Чужому. Если захочешь уйти, уйдёшь, я за рукав держать не стану.

Я остановился в нескольких шагах. От него пахло чистым сукном и мылом. В последний раз в Сером Доме он тоже пришёл трезвым; для разговора со мной это, видимо, стало правилом. Над нашей дверью горела лампа, внутри слышался голос смотрителя, который перечислял кому-то комнаты.

— Говори, — сказал я.

Брок посмотрел на дверь гостевого дома, потом снова на меня и понизил голос так, что прохожим пришлось бы подойти вплотную, чтобы расслышать.

— Помнишь штуку, что мы с Лейвом с острова увезли? — Он криво усмехнулся, без всякого веселья. — Её теперь в железо сажать собрались. В оправу. Патриции. Оправу эту, говорят, год ковали, у разных мастеров, по кускам, чтоб никто целиком не видел. А собрали — не держит. Расходится. Вот они и ищут, кто соберёт.

Я ничего не ответил. Вот, значит, как. Оправа, которую Виго ковал вслепую, не держит, и собирать её Патриции прислали звать меня. Причём прислали Брока. Внутри вдруг стало легко и почти весело, как бывает, когда долго ищешь проход в стене, а он сам открывается перед тобой. Я столько дней ломал голову, как подобраться к Сердцу Владыки, а дорога к нему стояла у моих дверей, выбритая и трезвая.

За спиной Брока кто-то открыл дверь «Трёх Балок», выпустил на улицу кухонное тепло и ушёл вниз по переулку. Я дождался, пока дверь захлопнется.

— А почему ко мне? — спросил я, хотя ответ уже знал. Хотелось услышать, как он скажет это сам.

— Потому что они назвали мастера, который сделал оружие против морского зверя. И лекаря при нём. Другого такого в городе у них, видать, нет. — Брок помолчал. — Мне велели тебя привести. Работа настоящая, Кай. Платить будут хорошо, скупиться не собираются.

Я посмотрел на его руки. Он по-прежнему держал их на виду.

— А тебе-то с этого что? — спросил я. — Или теперь что сверху скажут, то и носишь?

Брок шумно выдохнул через нос, и усы у него дёрнулись.

— Носишь... — повторил он. — Я тебе не мальчишка на посылках. Хотел бы носить — прислал бы слугу с запиской. — Он помолчал и заговорил тише, уже без обиды. — Ладно. Раз спросил, скажу как есть. Меня к тебе приставили. Поручителем, так они это зовут. Мастер при такой вещи, говорят, своевольный бывает, вот я и должен приглядывать и, если что не так, докладывать. Им, не тебе. Сторож я при тебе, вот кто.

Злость поднялась сразу. Я дал ей постоять и уйти, прежде чем заговорить.

— И с этим ты пришёл сам? Чтобы я заранее привык, что ты за мной смотришь?

Он дёрнул ус и впервые посмотрел прямо мне в глаза.

— Я пришёл первым. Чтоб ты потом не думал, будто я опять. — Брок сжал пальцы правой руки и разжал. — Тогда, с Ядром, я тебе ни слова не сказал. Сделал и уплыл, а ты потом от чужих узнавал. Теперь вот стою, говорю. Решай сам. Только знай: согласишься — я рядом буду. И докладывать им буду. Хочешь — гляди за мной так же, как я за тобой.

Я смотрел на него и не понимал, что с этим делать. Вроде ничего особенного он не сказал. Но тогда, с Ядром, он сначала всё сделал, а я узнал потом. А сейчас пришёл и сказал сам, раньше, чем меня кто-то успел уговорить. От Брока я такого не ждал. Злость никуда не делась. Только злиться на человека, который сам пришёл и всё выложил, почему-то оказалось труднее.

Из окна второго этажа на мостовую упала полоса света: кто-то наверху отворил ставню. Наша с Эйрой комната выходила на улицу. Я не стал поднимать голову. Брок, кажется, тоже заметил движение, но продолжал смотреть на меня.

— И ещё, — сказал он. — Бумага твоя им не нравится. Та, с которой ты с юга пришёл. Говорят, слишком удобная. И спутники твои, говорят, суются куда не просят.

— Серый Дом?

— У Серого Дома к теб претензий нет. А у этого человека сомнения. Так и сказал: сомнение не обвинение, он это различает.

— Кто — этот человек?

Брок глянул вдоль улицы.

— Не здесь, — сказал он. — Из тех, кого на улице вслух не называют. Из самого Дома, с Белых Ступ. Ветку белого осовца на вороте носит. Согласишься — сам с ним и познакомишься.

Ту же ветку Виго видел на своём заказчике, и тот же знак сидел в углу на очной ставке в Сером Доме. Я кивнул.

— Сколько у меня времени?

— До парада. Как король на площадь выйдет. После площади я, говорят, стану слишком заметен, чтоб ко мне с такими делами ходить. — Брок хмыкнул. — А парад уже два раза переносили. Старик слабеет, его в Зимнем Доме берегут до последнего. Может, через седмицу выйдет, может, послезавтра. Точного дня мне не говорят.

Я прикинул. Совет, который решит судьбу двора Виго, соберётся через несколько дней. Парад — неизвестно когда, может, и раньше. Выходило, что отвечать Патрициям, возможно, придётся раньше, чем я узнаю, будет ли у меня вообще свой двор. Либо брать заказ, не зная, где его делать, либо отказываться, так и не узнав.

Брок шагнул ближе, почти вплотную, и заговорил совсем тихо:

— И вот что, пацан. Слушай внимательно. Соберёшь ты эту штуку, а работа на том не кончится. Обряд, говорят, не на одну ночь. Мастер при оправе нужен, пока всё идёт, каждый день. У королевского ложа. — Он помолчал. — Я эту вещь в руках держал. Она живая, Кай, она из рук рвётся. Если у них там что треснет, спросят с того, кто оправу держал. С тебя. Не с Патрициев и не с алхимиков. Ты крайним будешь. Понял?

Я понял. И удивился тому, как мало меня это задело. Брок говорил об опасности, а я слышал другое: у королевского ложа. Каждый день. Без толпы, без гвардии между нами, на расстоянии вытянутой руки. Что-то внутри подняло голову, спокойно и хищно, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Брок это заметил. Нахмурился, но ничего не сказал.

Утром я думал о Совете и о том, как защитить волю Виго. Днём Щепка спросил про людей, сжёгших Бухту. Теперь передо мной открывалась возможность подойти к человеку, ради которого шла эта война и ради которого увезли Ядро. Я заметил, что уже представляю себе королевскую комнату и тот самый слабый участок скоб, который Система показала мне по размерам, продиктованным Виго. Пришлось вернуть внимание к Броку: он что-то говорил, а я пропустил несколько слов.

— Повтори последнее, — попросил я.

— Ответа сейчас не требую, говорю. Думай. Я не тороплю - торопят они. — Он поправил пояс. — Надумаешь - найдёшь меня в Короне, на Верхних Улицах. Спроси бывший дом Ансгара, там всякий покажет. Или пришли кого, я сам приду. А если нет - тоже скажи сам. Чтоб я не от других услышал.

Я кивнул. На прямой вопрос, соглашусь ли, у меня пока ответа не было; в голове стояли мастерская Виго, Эйра и Щепка у печи. Брок одёрнул кафтан и, прежде чем уйти, коротко оглядел улицу в обе стороны. На миг под дорогим сукном проступил прежний охотник. Он пошёл к углу и больше не оборачивался.

Я постоял у двери. Поток, собравшийся в ладонях при его появлении, уже ушёл в Нижний Котёл, а пальцы всё ещё оставались тёплыми. Окно наверху было закрыто. Я вошёл в «Три Балки», ответил на приветствие смотрителя и поднялся по лестнице.

Эйра стояла в нашей комнате у окна. Ставню она прикрыла, лампа горела на столе рядом с её сложенной рубахой.

— Я видела Брока, — сказала она ровно. — Что ему было нужно?

Я развязал пояс, положил на стол клеймо Виго в тряпице. Мог начать с того, что Брок теперь служит Патрициям и хочет поставить меня у королевского ложа. Вместо этого ответил так, как звучала самая безопасная часть разговора:

— Заказ на работу. Попросили прийти ко мне и узнать, возьмусь ли я.

Эйра посмотрела на клеймо и помолчала, пока я наливал воду из кувшина и пил.

— Возьмёшься?

— Не знаю пока. Думаю.

Это была правда, только очень маленькая её часть. Брок принёс заказ, а вместе с ним надзор Патрициев и дорогу к человеку, которого Щепка сегодня просил наказать. Эйра не знала ни о моём сне, ни о том, что я сделал с двумя наёмниками возле Костницы. Назови я короля - пришлось бы объяснять, зачем мне понадобилось к его ложу.

Я рассказал ей о Доме Цехов. Про толпу у ворот, про разговор с Ланцо, про назначенный Совет и попытку отменить передачу клейма Виго. Рассказал, как в Рыбном конце нашёл Щепку и как за Моррой Берта взялась читать свой вексель перед старшинами. Про руки мальчика, вцепившиеся в мою рубаху, говорить оказалось трудно; я всё-таки сказал и про его страх перед печью. Эйра села у стола, пока я ходил по комнате, и дважды попросила повторить, на какой день назначено заседание. Когда я упомянул клеймо на воротах, она провела пальцем по краю тряпицы.

— Внизу об этом уже говорили, — произнесла она. — Смотритель рассказывал постояльцам: в воротах Дома Цехов гвоздь, а рядом клеймо покойного Виго. Это ты?

Я подтвердил и рассказал, что ночью вбил рядом гвоздь Крепина, который забрал у старика на похоронах. Объяснил, почему хотел, чтобы Ряд увидел оба знака. Эйра слушала, глядя на мои руки.

— Почему утром не сказал? — спросила она. — Ты ведь это ночью сделал. Утром уже всё было.

— Утром ты хотела пойти со мной к Ланцо. Скажи я тебе про ворота, ты бы точно пошла. А мне сначала надо было самому посмотреть, что он с этим сделает.

— Посмотрел?

— Посмотрел. Понесёт на Совет.

Она кивнула, будто такой ответ её устроил. Может, и правда устроил.

Эйра встала, прошла мимо меня к лампе и убавила фитиль. Я подумал, что сейчас она спросит и про Брока ещё раз. Она сняла кожаный наруч с левого запястья и положила на сундук, как делала перед сном, затем повернулась ко мне.

— На Совет я пойду, — сказала она. — Берта одна там не останется. Завтра скажешь, когда её забирать.

Это было правильно. Рядом с Эйрой Берте будет проще: сама Берта в Поясе теряется, а Эйру там уже знают и у Ильзы, и в Доме Цехов. Я кивнул. Про Брока я решил поговорить с ней потом, когда сам буду знать, что отвечу Патрициям. Говорить о том, чего ещё не решил, смысла не было.

Эйра погасила лампу. За окном ещё слышались люди, возвращавшиеся в гостевой дом к ужину, и где-то внизу Марта сердито звала помощницу. Мы легли рядом. Эйра протянула руку под одеялом, нашла мою ладонь и некоторое время держала её так же, как прошлой ночью. Потом её дыхание выровнялось.

Зачем на самом деле приходил Брок, я ей так и не сказал. Недоговорённость лежала между нами в темноте почти ощутимо, будто в постели нас было трое.