Системный Кузнец XVI

Глава 1

В общей зале «Трёх Балок» стояла предрассветная тишина, наполненная редким потрескиванием дров в кухонной печи, скрипом точильного камня и запахом отвара, который Алекс оставил мне с вечера, сопроводив кружку долгим объяснением о правильном состоянии ума перед важной работой. Состав оказался горьким, на языке оставлял привкус сухой травы, а спустя несколько глотков расходился по телу мелкими иголочками, заставляя пальцы ощущать каждую неровность на глиняной кружке. Бодрил он превосходно, настроение тоже поднимал, и я с удовольствием наблюдал за Ульфом, который сидел за соседним столом и торжественно правил на бруске мой любимый кузнечный молоток. Великан работал сосредоточенно, держа инструмент возле лица, и время от времени поднимал его к лампе, чтобы рассмотреть поверхность бойка. Сложно было представить, какую помощь могла принести доводка молоту, чьи кромки я сам вывел ещё на Иль-Ферро, но Ульф явно проводил привычный ритуал, смысл которого жил отдельно от нужд металла.

— Перед большой работой инструмент должен знать, что его любят, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Тогда молот радуется и приносит удачу. Ульф всегда так делает перед трудным днём. Один раз поленился, и в тот день уронил клещи в бочку с водой, а после сам туда залез доставать. Значит, молот заранее предупреждал, только Ульф его плохо слушал.

— Уверен, сегодня он останется доволен, — сказал я и допил отвар, после чего иголочки под кожей стали ощутимее, словно Алекс всыпал в кружку растёртый морозный перец. — Ты его уже минут двадцать уговариваешь.

— Удача любит, когда с ней разговаривают долго.

Он снова провёл боёк по камню и удовлетворённо кивнул, а из кухни в эту минуту донёсся протяжный шорох, будто кто-то неторопливо просыпался в мешке с угольной трухой. Пых выбрался из остывшей золы под печью, остановился возле порога и отряхнулся. По залу разлетелось серое облако, из которого показались два блестящих глаза и светящийся кончик хвоста. Шкурка зверька целиком покрылась пеплом, отчего он напоминал старую мышь, прожившую долгую жизнь возле холодного очага и разом утратившую весь свой огненный блеск. Пых посмотрел на нас, пискнул и гордо двинулся к столу, оставляя за собой след маленьких лап.

Ульф ахнул с таким ужасом, словно увидел близкого друга после обвала, подхватил зверька обеими ладонями и понёс к лохани, где кухарка с вечера оставила воду. Пых видно понял замысел возле самого борта и попытался вырваться, великан удержал его бережно, погрузил в воду и принялся смывать пепел пальцами. Шипение заполнило кухню. Поверхность воды забурлила, пар поднялся к потолку и пополз по коридору, а внутри мутного облака слышался возмущённый треск существа, чьё достоинство оскорбили публичным купанием. Через несколько мгновений Пых вылетел из лохани багровым комком, приземлился на скамью и раздул шерсть. Вода испарилась с него разом. Новая волна пара накрыла даже стойку смотрителя, который как раз спустился с верхнего этажа и открыл книгу постояльцев.

Смотритель долго глядел на мокрые следы возле лохани, затем перевёл взгляд на Ульфа и взял перо.

— Вы там чем заняты с самого утра?

— Пых купается, — радостно сообщил великан. — Пых стал серым, Ульф вернул ему красивый цвет.

— Вижу, — отозвался смотритель и зачеркнул в книге одну строку, после чего вписал рядом новую. — Как раз добавляю положение о духовных тварях. Отдельная плата за пар в общей зале, отдельная за золу на полу. Ежели зверь начнёт купаться ежедневно, заведу для него собственный счёт.

Пых встряхнулся и выпустил сноп искр.

Я рассмеялся, и смотритель всё-таки улыбнулся краем рта, хотя сразу спрятал улыбку в книге. Остальные ещё спали по комнатам, дом медленно наполнялся утренними звуками, а впереди ждал день у горна. Мысль о пробной работе отзывалась азартом. Двенадцать дверных петель казались задачей простой, почти домашней, и именно поэтому мне хотелось выполнить её безупречно. Клинок мог поразить зрителя сложностью формы, артефакт заставлял человека заранее ждать чуда, дверная петля проживала жизнь в тени створки и доказывала мастерство годами бесшумного хода. Мне почему-то до дрожи хотелось, чтобы люди Дома Цехов увидели меня именно за такой работой. Бумаги уже признали моё право жить в Соль-Арке, Дом Сильных измерил ступень, Брок с Лейвом подтвердили заслуги. Сегодня город должен был посмотреть на мои руки.

К первому бою Часов все собрались внизу. Алекс осмотрел меня с подозрительностью лекаря, который пытается определить действие собственного состава по выражению лица пациента, и удовлетворённо кивнул, услышав про иголочки под кожей. Эйра проверила мешок с инструментами и задержала ладонь на рукояти молотка, отполированной Ульфом почти до блеска. Торн перевязал культю свежей полосой ткани и укрепил поверх неё ремень, помогавший удерживать плечо при долгой ходьбе. Смотритель выдал нам ранний завтрак, после чего мы вышли в прохладное утро Медного Ряда.

Дом Цехов нашли по каменному фронтону, над которым возвышался молот, окружённый соединёнными инструментами. Здание занимало почти целый квартал и смотрело на улицу высокими окнами, расположенными так, чтобы человек снаружи видел свет и угадывал движение внутри, сохраняя полное неведение о происходящем за стёклами. Главный вход открывался под широкой аркой. По обе стороны стояли каменные фигуры мастеров, державших свои изделия перед грудью, а ступени за века истёрлись посередине до выемок. К зданию уже тянулись люди. Кто-то нёс свёртки с пробными изделиями, иной прижимал к груди бумаги, возле ворот спорили двое подмастерьев в одинаковых кожаных передниках.

Я вспомнил слова Вейта о прошении на двор Виго и остановился перед входом.

— Сперва занесём бумагу. Раз уж пришли лично, пусть попробуют отправить её при нас.

Прошение мы составили вечером всей группой. Алекс добился точного описания отдельной вытяжки, Эйра настояла на упоминании кузнечного горна, а Торн заставил внести состояние каменного основания. Получившийся лист выглядел обстоятельно и занимал почти две страницы, хотя по сути содержал простую просьбу отдать нам пустующий двор.

В приёмной сидел худой писец с вытянутой шеей и кожей сухого оттенка. Перед ним лежала книга входящих прошений. Он принял лист двумя пальцами, прочёл имя и сразу поднял на меня глаза.

— Мастер Кай из Верескового Оплота?

— Он самый. Прошение касается двора оружейника Виго. Мне советовали подать его лично через приёмную Совета Старшин.

Писец моргнул. Кончики ушей у него порозовели.

— Я Тимофей Сухарев, младший секретарь цехового присутствия, — произнёс он с достоинством, которое плохо сочеталось с покрасневшими ушами. — Прошение принято сегодняшним числом. После рассмотрения заявитель получит ответ установленным порядком.

Он вписал строку в книгу и поставил рядом время, обозначенное последним боем Часов. А еще не мог до конца понять что услышал. Тимофей Сухарев? Действительно такое имя!? Сколько находился уже в этом мире, а за все время никогда не слышал имен которые были бы точно такими же как наши, русские… те самые откуда я родом. Пока я был в некой прострации, невольно следил за пером, дождался, когда песок ляжет на чернила, и кивнул.

— Благодарю, э-э, Тимофей. Теперь нам бы во Двор Проб.

Глядел на него и в голове постепенно складывалось, Сухарев, Тимофей, стало быть это тот самый о котором мне говорил этот господин Вейт той ночью. Тимка Сухарь. Сухарь как раз вышел из-за стола и сам повёл нас через боковой коридор. По дороге он объяснил, что испытания проводятся во внутреннем дворе, куда допускаются горожане, если хватает места на зрительских ступенях. Сегодняшняя проба уже успела привлечь мастеровых Медного Ряда. Весть о пришлом кузнеце Верхнего списка разошлась быстро, а история про оружие, убившее Морского Владыку, прибавила к обычному любопытству вкус далёкой легенды.

Коридор вывел нас под открытую галерею. За арками лежал широкий прямоугольный двор, по трём сторонам окружённый каменными ступенями. Четвертую занимал помост где ступени были более ухоженными и застеленными, и я предположил что там и восседает совет Старшин. В середине стоял показатель­ный горн под отдельным навесом, рядом находилась наковальня, а дальше виднелась деревянная рама, видимо для проверки изделий. Медные трубы для отвода дыма поднимались вдоль стены и соединялись под крышей с общей вытяжкой. Камень под ногами потемнел от окалины, сохранив следы прошлых испытаний. Место напоминало небольшое ристалище, где оружием служило ремесло, а исход определялся качеством работы.

Зрители уже занимали ступени. Мастеровые сидели ближе к помосту, подмастерья толпились у стен, а простые горожане выбирали места повыше. Кто-то указал на меня, шёпот прошёл по рядам и вскоре превратился в отдельные голоса.

— Вон тот молодой, видишь? Про него говорили.

— Усы у него где? Мастер с острова должен быть старым.

— Это у тебя мастерство в усах. Потому и вышло жидкое.

Кто-то рассмеялся. Дальше женщина громко сообщила соседке, что видела нашу группу на Кожевенном съезде. Я повернул голову и узнал Терцию. Вдова стояла возле прохода, возвышаясь над сидящими мастерицами, и показывала на Ульфа ладонью.

— Здоровый - ихний! Я его чуть замуж позавчера не выдала. Хороший мужик, хозяйственный, огненная мышь при нём имеется. Свадьба сорвалась из-за горна, запомните мои слова: ремесло семейную жизнь губит прежде брачной ночи!

Ульф помахал ей рукой. Терция ответила так радостно, словно их родство уже состоялось.

Возле рабочего поля этот Тимфоей Сухарь остановился и раскрыл регистрационный лист. Представлять мастерскую мог один кузнец. Остальные получали положение подручных, причём отдельно назначался человек на мехи. Эйра слушала с неподвижным лицом. Когда писец записал её подмастерьем при мастере, линия рта стала жёстче.

Торн стоял рядом и тихо произнёс:

— Это одна строка в чужой книге. Своё имя ты ещё поставишь на железе, и тогда писцу придётся подгонять книгу специально под тебя.

Эйра посмотрела на него и коротко кивнула. Я уловил в его голосе участие, выходившее за границы обычной поддержки спутника, и прежний разговор в проулке сразу вернулся в память. Вопрос между нами был закрыт прямым словом. Чувство Торна продолжало жить собственной жизнью и проявлялось в том, как внимательно он замечал каждое движение Эйры. Мне захотелось подойти к ней, коснуться плеча и напомнить, что сегодняшний лист ничего не решает, а Сухарь уже позвал меня показывать рабочий инструмент.

Ульф торжественно развязал мешок. Писец взглянул на молоток и качнул головой.

— Личный инструмент во Дворе Проб запрещён. Условия должны оставаться равными для всех. Пользоваться будете цеховым.

Ульф медленно опустил молоток обратно. На лице великана появилось такое разочарование, словно у него отняли целую жизнь.

Под навесом лежали общие молоты. Один оказался тяжелее нужного, его боёк расплющился по краям и звенел глухо. У второго рукоять рассохлась возле клина. Я выбрал третий, самый лёгкий, и почувствовал под пальцами рыхлость металла на рабочей поверхности. Горн тоже принадлежал к старому типу с прямой камерой, которая теряла жар при любом изменении наддува. Возле стены стояли корзины с углём. Верхний слой отсырел, куски оставляли на ладони тёмную речную пыль.

Всё это уже случалось со мной на Иль-Ферро. Тогда испорченный горн и сырьё должны были привести работу к провалу, а за подменой стоял человек, желавший убрать меня с испытания. Здесь я надеялся условия были одинаковыми для каждого соискателя.

Ульф ещё раз посмотрел в мешок.

— Значит, Ульф зря точил. Удачи сегодня не будет.

— Удачу мне приносишь ты, — ответил я, улыбнувшись.

Лицо великана просияло.

— Тогда удача большая. Ульф пришёл целиком.

Сухарь подошёл ближе, держа свиток с условиями. Я поднял кусок сырого угля и спросил:

— Тимофей, прошу простить, так проводят каждую пробу или сегодняшний день получил особый порядок?

Он снова покраснел и ответил после короткой заминки:

— Устав един для всякого соискателя. Цеховой уголь выдаётся из общей кучи. Инструмент тоже общий. Старшины считают, что мастерство должно проявляться при равных обстоятельствах.

— Ответ принят. Продолжим.

Сухарь вышел к середине двора. Голоса на ступенях стихли, и писец торжественно огласил моё имя, происхождение и заявленное ремесло. После этого прозвучало условие, отсутствовавшее в письме.

— Пробную работу надлежит вести без вливания Ци, дабы Совет судил руку мастера и качество его кузнечного навыка. Любой энергетический след в изделии повлечёт прекращение испытания. Соискателю предоставляется право устроить своё стояние в течение четверти часа, после чего старшина объявит начало.

Последняя фраза дала решение раньше, чем раздражение успело набрать силу. Видимо оно означало, что у меня есть время на подготовку.

— Пользуюсь правом устроить стояние, — сообщил я. — Прошу отмерить положенное время.

Сухарь взглянул на помост. Кто-то из старшин шевельнул рукой, по всей видимости разрешая, и писец перевернул песочные часы.

Я подошёл к угольным корзинам и начал перебирать содержимое. Система откликалась на каждый кусок короткими строками, хотя нужды в подсказках почти не возникало. Хороший уголь оставался плотным под пальцами и отзывался чистым звуком при лёгком ударе. Сырой звучал глухо, его внутренние поры уже вобрали речную влагу и должны были отнять у горна тепло.

[Объект: Древесный уголь.]

[Влажность: 18%.]

[Тепловая отдача снижена.]

Я отложил кусок и взял следующий. Ульф понял задачу без объяснений, принёс другую корзину и поставил возле меня. Торн некоторое время наблюдал, потом подошёл.

— Дай помогу. Породу я слышу лучше дерева, только пустота внутри везде говорит похожим голосом.

Я способен был завершить отбор сам. Но мне показалось, что для Торна это дело значило больше сэкономленного времени. После потери кисти парень искал новое место возле работы и каждый раз оживал, когда находил применение собственному чутью.

— Бери ту корзину. Хорошее складывай у горна, сомнительное оставляй здесь.

Торн опустился на корточки, брал куски левой рукой и постукивал ими о каменный край. Первые движения выходили медленными, затем видимо его слух поймал закономерность. Глухой уголь летел обратно. Плотные куски складывались возле ног Ульфа. Лицо Торна постепенно менялось, сосредоточенность вытесняла привычную мрачность, а плечи расправились.

На ступенях сперва посмеивались.

— Уголь выбирает, глядите.

— До полудня двенадцать кусков найдёт.

Шутки затихли, когда возле горна выросла ровная куча, а отбракованный уголь при проверке рассыпался от лёгкого нажима. Несколько мастеровых наклонились вперёд.

— Этот пепельный и вправду слышит.

— Погляди, каждый глухой в сторону кладёт. Ни разу пока не спутал.

Перед самым истечением времени Торн подал мне последний кусок и провёл ладонью по собранной куче.

— Ты сам хорошо выбрал бы. Моя помощь тебе особой нужды не принесла. Благодарен, что дал дело.

Я сжал его плечо.

— Принесла. В одиночку пришлось бы торопиться.

Он кивнул и отошёл с выражением человека, который впервые за долгое время закончил работу целиком.

Пока песок продолжал сыпаться, я осмотрел наковальню. Лицевая плоскость уходила вниз возле дальнего края, рог сохранял приемлемую форму, а под основанием лежала старая деревянная колода и чистого отклика ждать от неё не приходилось. Я выбрал участок возле пятки, где металл сохранил плотность, затем проверил клещи и попросил Эйру встать рядом. Ульф занял место у мехов. Цеховой подмастерье, приставленный следить за наддувом, показал ему длину рабочего хода и предупредил, что старая кожа плохо держит резкий рывок.

На помост поднялся человек, которого я сразу признал старшиной по тому, как изменилось внимание двора. Он был крупным красивым в каком то смысле стариком с ухоженной седой бородой, разделённой возле подбородка и уложенной на дорогой кафтан. На пальцах блестели перстни. Руки выглядели гладкими, словно кузнечный жар давно перестал касаться их кожи. Это явно был он. Гвидо Ланцо держался с мягким достоинством человека, привыкшего говорить последним. Взгляд при этом оставался внимательным. Он очевидно видел рабочее поле целиком и задерживался на мелочах дольше, чем показывало доброжелательное лицо.

— Мастер Кай, — произнёс он, и голос его легко прошёл через двор. — Дом Цехов приветствует ваше желание присоединиться к ремесленному сословию Соль-Арка. Проба проста и известна всякому кузнецу. Вам надлежит изготовить дюжину дверных петель, пригодных к установке на одну створку и позволяющих заменить любую деталь другой без дополнительной пригонки. Совет станет судить точность вашей руки. Приступайте.

Я кивнул старшинам и повернулся к горну.

Ульф качнул мехи. Воздух вошёл в уголь, из глубины поднялось первое красное свечение. Отобранное топливо всё равно хранило влагу, поэтому жар набирался медленно и временами плевался искрами. Я уложил внутрь стальную полосу и стал ждать, следя за цветом. Работа начиналась с расчёта всей дюжины. Каждая петля должна была получить одинаковую длину плеча, совпадающий загиб под ось и отверстия, расположенные по одному шаблону. Ошибка в первых движениях размножалась двенадцать раз и к концу превращалась в явный разнобой.

Полоса дошла до густого вишнёвого оттенка. Я вынул её, положил на наковальню и ударил.

Молот отозвался плохо. Рыхлый боёк принял часть силы внутрь собственной деформации, а колода погасила остальное. Металл сдвинулся слабее ожидаемого. Я поправил положение и повторил удар, добавив мощи. Край полосы расплющился шире расчёта. Пришлось сводить лишнее к середине и заново выравнивать плоскость.

Первые несколько минут ушли на поиск привычного ритма, который всё время разваливался. Молот хотел вести себя иначе. Наковальня возвращала звук с запозданием. Металл остывал возле кромки быстрее, поскольку горн давал рваный нагрев. Я вытянул плечо, пробил отверстия и свернул проушину вокруг оправки. Петля лежала на ладони вполне пригодным изделием, но внутреннее чувство уже говорило о недостатках наравне с Системой.

[Создано: Дверная петля цехового образца.]

[Качество: 68% (Хорошее).]

[Отклонение ширины плеча: 2,1 мм.]

[Причина дефекта: потеря ударного импульса вследствие рыхлой структуры бойка.]

[Совместимость с заданным образцом: 81%.]

Я положил петлю на край стола. Среди зрителей прошёл шёпот.

— Запорол, гляди. Ширина ушла.

— Говорили, восьмая ступень.

— Ступенью петлю к двери приколотишь?

— Он вроде артефакты на кузнечном острове ковал.

— Ты откуда знаешь?

— Вчера в трактире слышал.

Их голоса лезли в голову, потому что говорили о том же, что я видел сам. Без своего инструмента рука давала результат ниже желаемого. Крепин сидел в первом ряду и заметно побледнел, сжав пальцами край фартука. Ильза щурилась, рассматривая петлю издали. А вот Ланцо впервые за утро выразил удовлетворение. Оно было тихим и почти отеческим, словно старший мастер увидел знакомую ошибку самоуверенного молодого кузнеца и уже приготовил подходящий урок.

Я оставил изделие лежать отдельно и снова взял молот. Продолжать прежним способом означало размножить первую ошибку. Металл честнее людей: он прямо показывал, что ему мешает. Устав мог объяснять плохой инструмент равенством условий, - в любом случае боёк съедал удар и оставлял след на заготовке.

Система развернула подробную сводку.

[Анализ рабочего процесса завершён.]

[Потеря передаваемого импульса: 23%.]

[Разброс деформации поверхности: 11%.]

[Рекомендуемая коррекция: сократить длину замаха.]

[Рекомендуемая коррекция: увеличить частоту касаний.]

[Расчётная точность после адаптации: 87–93%.]

Я медленно прокрутил молот в ладони. Хороший инструмент позволял вкладывать форму несколькими уверенными ударами. Здесь требовалось работать мельче, прислушиваясь к каждому изменению поверхности.

Эйра стояла возле стола и видно тоже самое поняла.

— Замах короче, — сказала она тихо. — И бей чаще. На Гряде такой боёк заставили бы мельчить до самого вечера. Здесь это как раз нужный путь.

Я кивнул.

Вторая заготовка легла на наковальню. Теперь молот поднимался всего на ладонь. Удары шли один за другим, лёгкие и частые, каждый сдвигал металл совсем немного. Рыхлый боёк перестал определять результат, поскольку я больше не требовал от него полного движения за один раз. Заготовка вытягивалась ровно. Кромки сохраняли толщину, а проушина обернулась вокруг оправки без перекоса.

[Качество: 79% (Отличное).]

Третья дала восемьдесят четыре. Следующая поднялась до восьмидесяти шести. Пятая достигла восьмидесяти восьми. Я перестал смотреть на зрителей, и их голоса постепенно слились с общим шумом двора. Плохой инструмент начал приносить злую радость. Он заставлял замечать то, что хороший молот скрывал удобством. Каждое касание имело собственный смысл, и рука училась распределять работу между десятками малых движений.

Ульф тоже поймал ритм. Сначала он следовал указаниям цехового подмастерья и вёл мехи осторожно. Потом заметил, как жар проваливается после каждого открытия горна, и увеличил ход. Старая кожа натянулась, воздух пошёл ровной струёй, а отобранный уголь загудел чистым высоким звуком. Ульф улыбнулся и заработал всем телом. Горн разгорелся до яркого жёлтого сердца.

Приставленный подмастерье несколько раз попытался вмешаться.

— Ход слишком длинный. Эти мехи так вести нельзя. Они рассчитаны иначе.

Ульф выслушал его, проверил шов на коже и продолжил. Подмастерье обиженно отошёл к стене.

— Так неправильно, — я услышал, как сообщил он окружающим. — Горн к такому наддуву не приспособлен. Мехи этого не умеют.

— В руках верзилы, видать, научились, — ответил кто-то со ступеней.

Смех вышел тревожным, потому что трубы над горном начали гудеть. Ульф сиял. Пых носился вдоль кучки угля и прыгал через выпавшие искры, словно испытание устроили ради его развлечения. Один раз он попытался утащить светящийся кусок, Ульф поймал его взглядом и строго произнёс имя. Зверёк положил уголь на место и сделал вид, будто просто проверял.

Шестая петля получила девяносто один процент. Седьмая поднялась до девяноста двух. Рука полностью приняла чужой молот, и его рыхлость стала частью ритма. Я заранее чувствовал, сколько силы исчезнет в бойке, а слух ловил ответ наковальни прежде, чем металл успевал лечь под следующий удар. Восьмая вышла на девяносто три.

К последним трём образец начал мешать. Взгляд всё время возвращался к нему и заставлял проверять уже понятную форму. Я отложил шаблон, закрыл глаза на несколько мгновений и услышал рабочее поле целиком. Мехи дышали за спиной. Уголь пел под струёй воздуха. Наковальня отзывалась через дерево глухим звоном, в котором всё-таки сохранялась точная граница между правильным ударом и лишним.

Мастер всю жизнь учился доверять чутью, хотя само чутьё плохо поддавалось словам. Оно существовало как внутренняя тяга, которая вела руку к верному месту и подсказывала мгновение остановки. В состоянии полного доверия работа начинала двигаться сама, оставляя человеку следующий удар и ближайший изгиб. Мне стало легко. Весь двор исчез за звуком молота. Никакого дозволения в эту минуту не существовало. Двор Виго тоже ушёл из мыслей. Остался нагретый металл, который раскрывал форму под пальцами.

Девятая петля легла рядом с остальными.

[Качество: 94% (Превосходное).]

Десятая получила девяносто пять. Одиннадцатая вышла на девяносто шесть. Последнюю я ковал, почти не глядя на стол, сверяя ширину плеча подушечками пальцев и слушая движение оправки внутри проушины. Когда металл остыл, двенадцать петель лежали ровным рядом. Первая отличалась едва заметно, остальные выглядели частями одной длинной работы, разрезанной на равные звенья.

Я положил молот и ощутил приятную тяжесть в предплечье. Отвар Алекса давно растворился в теле. Теперь бодрость шла от самой работы.

Сухарь объявил завершение пробы. К столу вышел невысокий мужчина с широкими кистями, на которых два пальца правой руки навсегда согнулись подобием клещей. Писец представил его как Бертрана Клеща, старшину медников и назначенного оценщика точных соединений. Клещ не удостоил зрителей взглядом. Он взял первую петлю, провёл ногтем вдоль края и проверил проушину калиброванной осью. Затем перешёл к следующей. Каждое изделие он поворачивал одинаковым движением, будто слушая скольжение металла.

Двор постепенно затих. Бертран переставлял петли местами, выбирал любую ось и соединял случайные половины. После этого он закрепил одну пару на пробной раме. Деревянная створка пошла легко и закрылась без звука. Клещ снял детали, установил другие и повторил проверку.

Ланцо наблюдал с неподвижным лицом. Ильза держала руки на груди. Крепин уже дышал свободнее, хотя продолжал следить за каждым движением оценщика.

Бертран закончил и вышел к середине двора.

— Дюжина взаимозаменяема. Ось идёт плотно, люфт остаётся в пределах хорошей столичной работы. Створка встаёт без перекоса и сохраняет бесшумный ход при замене любой пары. Первое изделие уступает остальным по точности, его недостаток с лихвой покрывается уровнем последующей работы. Средняя оценка пробы - девять частей из десяти.

По ступеням прошёл возбуждённый гул. Следом поднялся массивный мужчина в бронничьем переднике. Его живот выдавался вперёд, а голос звучал так мощно, словно большую часть жизни он перекрикивал листовую сталь. Сухарь назвал его Тобиасом Мехом, старшиной бронников.

— Я видел похожую пробу много лет назад, когда двор Виго ещё числился за покойным хозяином, — сказал Тобиас, обращаясь ко всему двору. — Виго тогда тоже собрал петли в одну створку и заслужил место в Медном Ряду. Его работа вышла слабее нынешней. Проба мастера Кая выполнена на столичном уровне. Я признаю это без оговорок.

Толпа заговорила громче. Крепин закрыл глаза и выдохнул. Ульф обнял Пыха, словно победа принадлежала им обоим. Эйра улыбнулась мне открыто, и от этой улыбки удовлетворение стало полнее.

Ильза спустилась со ступеней, взяла одну петлю и осмотрела шов.

— Кривовато, — сообщила она привычным тоном.

Несколько человек рядом рассмеялись. Ильза подняла глаза на Ланцо.

— Виго провалил первые три. Ему понадобилось больше времени, чтобы собрать руку. Здесь мастер справился после первой. С оценкой соглашусь.

Гвидо Ланцо поднялся. Гул ослаб, затем двор погрузился в тишину, словно его слово являлось частью испытания и все знали положенный порядок. Старшина медленно оглядел рабочее поле. Его взгляд прошёл по Ульфу возле мехов, задержался на Торне и коснулся Эйры. После этого Ланцо посмотрел на меня.

— Пробная работа принята. Совет Старшин признаёт руку мастера Кая пригодной для ремесла в Соль-Арке. Цеховое дозволение будет выдано.

Ульф радостно вскрикнул. Толпа ответила одобрительным шумом. Крепин вскочил со своего места. Даже Терция захлопала в ладоши и громко объявила соседкам, что сразу видела в нас людей хозяйственных.

Ланцо постучал перстнем по деревянному краю помоста. Двор снова затих.

— Всякий раз вижу одну картину, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Люди радуются прежде главного слова. Потом приходит условие, которое смазывает восторг. Сегодня я уверен оно подействует особенно сильно, но устав всё равно останется уставом.

Он слегка подался вперёд.

— Мастеру Каю назначается третий нижний разряд. Это положение мастера, допущенного к простому изделию.

Среди зрителей послышались понимающие голоса. Кто-то произнёс, что пришлому человеку дали хороший первый шаг.

— Отметка о работе с плотными потоками в дозволение пока не войдёт, — продолжил Ланцо. — Совет наблюдал пробу, проведённую обычной рукой. Умение мастера управлять Ци внутри металла требует отдельного свидетельства, которое назначается после освоения городского порядка.

Тёплое удовлетворение начало остывать.

— Привратное стояние продлится один полный год. В течение этого срока мастер вправе принимать заказы стоимостью до пяти серебряных. По завершении года Совет рассмотрит книгу работ и назначит следующую пробу.

Эйра стояла рядом со мной, и я будто уже предчувствовал, какое условие может прозвучать последним.

— В дозволение будет внесён один мастер. Женщина, прибывшая вместе с ним, может числиться работницей при кузне. Право ставить собственное клеймо возникает после отдельной пробы и поручительства, поданного на её имя.

Я посмотрел на Эйру, её лицо на вид осталось спокойным, даже слишком спокойным. Светлые глаза застыли, и только пальцы медленно сжались возле шва кожаного наруча. Одной фразой Ланцо превратил кузнеца, прошедшего Нижний Круг Иль-Ферро, в работницу при мужчине.

Зрители заговорили. В их словах звучало принятие привычного порядка. Пришлые получили дозволение. Третий разряд считался победой. Год стояния проходили все чужаки. Женщине полагалась собственная процедура. Каждое условие имело объяснение, отполированное десятилетиями повторения.

Я ждал соревновая и получил её. Здесь били бумагой, сопровождая удар вежливым поклоном.

Металл честнее людей - он прямо показывал влияние сырого угля на ковку, но устав объявлял о заботе и затягивал ремень с доброжелательной улыбкой.

Когда голоса стихли, я поклонился Совету.

— Благодарю старшин за оказанную честь. Стать мастером Соль-Арка означает войти в ремесло, которое поколения людей поднимали ежедневной работой. Сегодня дверные петли показали мне, насколько широким остаётся путь даже у простого изделия. Я приму назначенный порядок и буду доказывать своё право работой.

Речь прозвучала ровно. Открытый спор сейчас мог бы закрыть двери окончательно. Дом Цехов держал двор Виго и выдавал дозволение. Ланцо как показалось сильно любил порядок, поэтому получил от меня слова, подтверждавшие мою готовность жить внутри порядка. По другому сейчас было нельзя.

Старшина ответил благосклонным кивком.

Зрители начали расходиться. Крепин спустился к нам и принялся уверять Ульфа, что мехи никогда прежде не звучали так хорошо. Ильза подошла к Эйре, несколько мгновений смотрела ей в лицо и молча коснулась пальцами её локтя. Затем сказала что-то тихо, чего я не услышал.

— Сейчас поговорю с Ланцо о дворе, — сказал я спутникам. — Спрошу прямо. Иногда прямой вопрос открывает короткую дорогу.

— Короткая дорога обычно приводит в яму, — едко заметил Алекс.

— Думаешь, оставить попытку?

— Попытка нужна, — твёрдо сказала Эйра. — Алекс родился с ожиданием худшего исхода и с тех пор старательно поддерживает этот свой природный дар.

Рыжий алхимик поджал губы.

— Благодаря этому природному дару вы все до сих пор живы и периодически принимаете лекарства вовремя.

Я кивнул и пошёл к выходу с помоста. Ланцо уже спускался по боковой лестнице в сопровождении Сухаря. Я догнал его возле галереи.

— Почтенный старшина, у меня остался один вопрос, который особенно беспокоит нашу мастерскую. Если вы уделите ещё минуту…

Ланцо поднял ладонь, сохранив доброжелательное выражение.

— Полагаю, знаю ваш вопрос, мастер Кай.

— Знаете?

— Двор оружейника Виго в Медном Ряду.

Я почувствовал, как внутри собирается надежда, хотя ответ уже читался в мягкости его голоса.

— Мы осмотрели помещение. Оно подходит для кузни и отдельной лаборатории. Сегодня я подал прошение лично.

— Двор находится под цеховым присмотром и в наём вам передан не будет, — ровно сказал Ланцо. — Для третьего нижнего разряда существуют подходящие помещения. Тихий Проулок располагает свободным двором. На Кожевенном съезде тоже можно устроить простую кузню. Секретарь назовёт ещё несколько мест. Простые изделия требуют скромного стояния, и лишняя площадь часто становится обузой для молодого дела.

— Двор Виго пустует уже пять месяцев. Горн исправен. Мы готовы внести плату вперёд.

— Решение Совета принято. У меня начинаются другие дела. За подробными сведениями обратитесь в секретарскую палату.

Он коротко поклонился и ушёл по коридору. Сухарь задержался на мгновение, посмотрел вслед старшине и поспешил за ним.

Я вернулся к своим. Ульф будто сразу понял ответ по моему лицу. Эйра слушала молча. Торн посмотрел в сторону помоста, где служки уже убирали петли со стола.

Вчера я уже видел себя во дворе Виго. Представлял утро в жилом доме, слышал удар наковальни, выбирал место для закалочной ванны. Ильза верно увидела гору, пришедшую просить два камешка о поручительстве. Я вошёл в Дом Цехов с уверенностью, что хорошая работа откроет нужную дверь, словно город обязан был уступить сразу после первого доказательства. Работа получила признание. Дверь осталась закрытой по форме устава.

Мы забрали инструменты и направились к выходу. Ульф нёс мешок, в котором лежал тщательно отполированный молоток, так и не коснувшийся металла. Пых устроился у него на плече и посматривал на меня с непривычной серьёзностью. За арками Двора Проб ещё обсуждали сегодняшнюю работу, когда мы проходили мимо.

— Ничего, Кай, — произнёс Ульф. — Сначала маленькая кузня. Потом большая кузня. Ульф подождёт и будет носить уголь.

— Знаю. С потоками Ци постепенно разберёмся. Для Эйры добьёмся отдельной пробы. Разряд тоже поднимем. А вот мастерская уйдёт из-под носа, и другого двора с таким горном придётся искать долго.

— Горн можно сложить новый, — сказала Эйра, хотя в её голосе всё ещё жила горечь, оставшаяся после слов Ланцо. — Наковальню тоже поставим.

— Поставим. Просто тот двор уже подходил нам целиком.

У дверей кто-то коснулся моего рукава. Я обернулся и увидел Тимку Сухаря. Писец быстро сунул мне сложенный лист, кивнул на него и сразу скрылся в боковом проходе, будто задержка возле нас могла стоить ему места.

Это оказалось наше прошение. Возле времени подачи появилась новая дата, поставленная чужой рукой. Ниже лежала короткая пометка:

«Отложено до разрешения имущественного спора.».

Я перечитал её трижды.

Имущественный спор.

Значит, Дом Цехов распоряжался двором, право на который оспаривал кто-то ещё. У мастерской Виго существовал живой хозяин, чьё имя Ланцо предпочёл оставить за пределами разговора.

Я сложил лист и убрал под рубаху.

Дело менялось. Вот только как к этому подступиться и с какого конца искать решение - я все равно пока не понимал.

Глава 2

Бумага с чужой пометкой лежала у меня под рубахой, и Алекс, шедший рядом, уже раскрыл рот, когда я коротко качнул головой и повёл взглядом по галерее, где ещё топтались мастеровые, а двое служек несли мимо нас корзину с остывшими петлями. Он видно понял сразу, сжал губы и убрал вопрос обратно. Торн посмотрел на меня и молча кивнул. Ульф оглянулся на всех по очереди с видом человека, который чувствует общее настроение, хотя врятли понимал причину, а Пых у него на плече сложил усы и перестал трещать.

— Дома всё разберём, — сказал я негромко. — Здесь стены могут слушать лучше людей.

Медный Ряд провожал нас обычным полуденным шумом. Где-то за оградой звенел молоток жестянщика, у лавки замочника спорили о цене, мальчишка тащил ведро с водой и расплёскивал половину на мостовую, а над крышами тянулся угольный дым, лежавший в воздухе плотной серой полосой. Ульф нёс мешок с инструментом, откуда торчала рукоять молотка, отполированная им до блеска сегодня утром. Металл бойка так и остался чистым. Великан ни разу за всю дорогу не переложил мешок на другое плечо, будто нёс не железо, а что-то, требующее особой бережности.

Эйра шла чуть впереди меня, и я довольно быстро понял, что она не смотрит по сторонам. Обычно она замечала всё подряд: как поставлена решётка на окне, как выведен угол кровли, где мастер поленился и посадил скобу не туда. Теперь взгляд её был устремлен под ноги и никуда оттуда не поднимался. Я догнал её и пошёл рядом.

— Ты как? — спросил я. — Из-за слов старшины?

Она не ответила. Торн позади нас отстал на несколько шагов, увёл Ульфа в сторону к лавке с ремнями и принялся рассматривать пряжки с таким видом, словно всю жизнь мечтал о хорошей пряжке.

— Скажи, — попросил я. — Не держи внутри. Я рядом и приму любой ответ.

Эйра вздохнула и посмотрела на меня. В светлых глазах стояло что-то тяжёлое, ещё не оформившееся в слова.

— Мне нужно всё обдумать, — сказала она. — Пока не знаю, что сказать. Или не хочу говорить.

— Понял.

Я улыбнулся, а она подошла ближе, коснулась плечом моего плеча.

— Не обижайся. Поговорим чуть позже, ладно?

Кивнул ей, и мы двинулись дальше.

Возле «Трёх Балок» из дверей вылетел мальчишка лет двенадцати, едва не врезался в Ульфа, отскочил от него как от стены, буркнул что-то невнятное и понёсся вниз по улице, придерживая под мышкой свёрнутый лист. Великан проводил его взглядом и почесал затылок.

— Быстрый какой. Ульф в его годы тоже быстро бегал. Потом вырос и стал бегать медленно, зато научился бить молотом сильно.

В общей зале смотритель поднялся из-за стойки прежде, чем мы дошли до середины помещения, и растянул губы в улыбке, которая у него обычно появлялась при виде оплаченного счёта.

— Мастер Кай! Слыхал, слыхал. Девять частей из десяти, вот как. У нас в Поясе такое не всякий год случается, а у пришлого человека и вовсе редкость превеликая. Дозвольте поздравить.

Алекс остановился посреди залы и посмотрел на него с сухим интересом.

— Мы вышли из Дома Цехов меньше часа назад и шли сюда прямым путём. Стало быть, у вас тут свой быстрый доносчик имеется, раз городские вести поспевают вперёд самих людей.

Смотритель немедленно опустил глаза в книгу постояльцев и перевернул страницу с крайней сосредоточенностью человека, который проверяет запись месячной давности.

— Обязанность моя такова, чтоб знать о постояльцах прежде, чем они сами расскажут, — пробормотал он, затем поднял голову и обвёл нас взглядом, будто спохватившись. — Только вы дурного не мыслите. Не ради слежки оно делается, а чтоб угодить вовремя, похвалить, где следует, услугу оказать, покуда о ней не попросили. Да и чем ещё смотрителю развлекаться, коли всю жизнь под одной крышей сидит?

Он усмехнулся криво, но в этой кривизне было больше правды, чем во всей предыдущей речи.

— Благодарю за поздравление, — сказал я. — Дозволите занять стол в зале? Нам бы посидеть подольше.

— Всегда в вашем распоряжении! — Смотритель ожил и хлопнул ладонью по стойке. — Подать чего изволите?

Я оглянулся на своих. Алекс пожал плечами. Торн сказал, что выпил бы чего-нибудь. Ульф объявил, что голоден, и Пых немедленно поддержал его трескучим писком, из чего следовало, что зверёк голоден не меньше.

— Похлёбки бы, — сказала Эйра.

— И мне похлёбки. Ему тоже, — я показал на Ульфа, — только вдвое.

Алекс от еды всё-таки отказался.

Мы заняли длинный стол у очага, где дрова прогорели до тёмно-красного слоя и тепло шло мягкой волной. Я сел спиной к стене, положил на столешницу сложенный лист и разгладил его ладонью.

— Вот бумага, которую сунул мне Тимофей у выхода. Наше прошение. Читайте по очереди, теперь можно обстоятельно.

Первым взял Алекс. Он читал долго, хотя строк там было три с половиной, потом повернул лист к свету и провёл ногтем по чужой дате.

— Отложено до разрешения имущественного спора, — произнёс он. — Разберём по словам. Спор существует, раз о нём пишут. Спор зарегистрирован, раз пометка легла в бумагу, а не в чей-то разговор. Значит, у двора есть вторая сторона, у которой имеется право, признаваемое цеховым присутствием хотя бы отчасти. И вот что я хочу отметить особо: Ланцо не солгал, а умолчал. Слово можно обернуть, вывернуть, объяснить занятостью и уставом, а вот умолчание однажды всплывает целиком и бьёт по тому, кто молчал. Он мутит воду, и это первое, за что мы можем зацепиться.

Торн взял лист следующим, посмотрел на него и вернул мне.

— Читать я толком не умею, только суть понял по вашим лицам. Выходит, пустоты в этом дворе всё-таки есть. Просто они не в породе, а в самом существе дела с долгом.

Ульф оторвался от края стола, куда таскал крошки для Пыха, и высказался коротко.

— Дом с хозяином! Хозяина найти надо и спросить. Хозяева любят, когда спрашивают, а не когда за спиной шепчутся. Спросим по-доброму, объясним, что нам горн нужен. Двор наш будет.

Эйра молчала. Она сидела, положив ладони на стол, и смотрела в огонь. Я отложил бумагу.

— Не всё так просто, старина. Прикрыли дело все таки крепко, и, думается мне, устроено у них там все серьёзно. Так, с ходу, не подойти.

Молчание держалось недолго. Эйра подняла на меня глаза, и я почувствовал, что она наконец решилась.

— Хочешь что-то сказать?

— Нам именно этот двор нужен? — Голос её звучал ровно. — Может, поищем ещё. Не кажется тебе, что мы зацепились как раз за то, что создаёт нам больше всего трудностей?

За словами стояло явно другое, я это слышал. Так бывает, когда человек берёт настоящую мысль, обкатывает её и выкладывает наружу другой стороной, только чистой и удобной.

— Ты ведь не это хочешь сказать.

— Именно это. — Она чуть подобралась. — Нам теперь и Ци у горна нельзя, и ко двору этому прицепились. Соль-Арк огромный, Кай. Правда огромный. Давай подумаем про другое место, быстрее поставим кузню и быстрее приступим к делу.

Слова были правильные. Каждое по отдельности звучало точно, но всё вместе почему-то не складывалось.

Кухарка принесла еду, и мы замолчали, пока она расставляла миски. Похлёбка дымилась, хлеб был утренний, ещё мягкий, к нему прилагался кувшин слабого пива. Кухарка пожелала нам доброго аппетита, задержала взгляд на Ульфе на два лишних мгновения с явным интересом и ушла на кухню, вытирая руки о передник.

— Похоже, старина, на тебя нынче в этом городе спрос огромный, — заметил Алекс, глядя ей вслед. — Вдова на Кожевенном съезде, теперь вот здешняя.

Ульф нахмурился и посмотрел на него с искренним недоумением.

— На Ульфа спрос? — Потом лицо его прояснилось, и он широко улыбнулся. — Это потому что Ульф хороший молотобоец. И мехи качает хорошо, сегодня все видели.

Мы переглянулись.

— Да, — согласился Алекс. — Именно поэтому.

Смеялись все, и напряжение за столом наконец отпустило. Мы ели, пили, говорили о ерунде: о том, что уголь в цеховых корзинах никуда не годится, о том, как Пых утром вылез из золы серым, как Терция кричала со ступеней про сорванную свадьбу. К прошлому разговору я не возвращался и чувствовал, что сейчас этого делать не надо.

Когда миски опустели, Эйра поднялась и сказала, что выйдет подышать. Я досидел ещё немного, поймал взгляд Торна, который посмотрел на дверь, потом на меня, и молча пожал плечами. Тогда я встал и вышел следом.

Задний двор гостевого дома был невелик и зажат между глухой стеной соседнего склада и низкой оградой из потемневших досок, набитых внахлёст. У стены стояла поленница в человеческий рост, аккуратно сложенная и укрытая сверху куском старой кровельной дранки. Рядом торчала беседка, сколоченная кем-то давно и без особого старания: два столба ушли в землю неравномерно, из-за чего вся постройка кренилась к ограде, а решётчатые стенки затянуло сухими плетями хмеля. В дальнем углу лежали пустые бочки и стояло корыто с дождевой водой, по которой плавали жёлтые листья. Под ногами хрустела угольная крошка вперемешку с щепой.

Эйра стояла у поленницы, положив ладонь на верхний ряд поленьев, а глаза её были прикрыты. Я подошёл и встал рядом. Она видно услышала шаги, открыла глаза, бросила на меня короткий взгляд и уставилась на небо.

— Теперь можешь сказать, — произнёс я. — Если при всех не хотела.

Она собиралась долго. Посмотрела в сторону ограды, потом на бочки, потом опять на серое небо между скатами крыш, вздохнула.

— Ты тут ни при чём, — сказала она. — Это ты сразу должен знать. Дело вообще не в тебе.

— Тогда в чём?

Дышала она тяжело, будто внутри что-то поднималось и требовало прохода.

— Я уже проходила это дважды. — Голос стал ниже. — На Гряде и на Иль-Ферро. Когда на тебя глядят не как на мастера, а глядят на то, что ты девка. Даже там, где женщина у горна не редкость, всё равно оно есть. Ты работаешь вдвое, а спрашивают с тебя как с половины. А если и не в том дело, тогда просто потому, что своего клейма у тебя нет. У Арно я ведь тоже работала не на себя. Ковала под его клеймом, и всё, что выходило из-под моего молота, носило чужое имя.

Она сняла ладонь с поленницы.

— Я думала, третьего раза не будет. Потому что теперь есть ты, и мы делаем дело вместе, на равных. А вышло, что я теперь «женщина, прибывшая вместе с ним». Раньше меня просто не пускали, Кай. Теперь меня приписали к тебе. На бумаге.

Я молчал, переваривая услышанное.

Что тут скажешь. Я ведь и сам думал, что здесь будет по-другому. Понятия не имел, что в этом городе всем правят уставы, приложения и пометки на полях, а живая работа стоит ровно столько, сколько ей отмерит человек с гладкими руками и перстнями. И вот мы здесь. Я чувствовал, что мне нужно быть здесь. А Эйра? Чего хочет она, я, если по совести, даже не знал. Она просто пошла за мной. Выбрала дорогу, на которой все повороты выбираю я, и доверилась. От этой мысли внутри поднималось разом и лёгкое чувство вины, и какая-то тяжесть, которую нельзя было ни на кого переложить.

Я почти сказал: добьюсь тебе отдельной пробы. Слова уже стояли на языке, готовые, тёплые и удобные для нас обоих. И тут я вспомнил Дом Сильных, писца, трижды переспрашивавшего, кто допустил её к горну на Штормовой Гряде, и себя самого, стоявшего в двадцати шагах с биркой Верхнего списка и желанием подойти. Тогда я остался на месте. Помощь такого рода отняла бы у неё именно то, за что она дралась всю жизнь, и превратила бы её победу в милость, полученную через мужчину.

Вот оно же и сейчас.

Она со мной, да. И меньше всего ей нужно, чтобы я впрягался вместо неё. Я готов был сделать это в любую минуту, готов был идти к Ланцо, к Ильзе, к самому Совету. Только просить об этом должна была она.

— Пробу себе выбьешь ты, — сказал я. — Поняла?

Эйра сначала не смотрела на меня. Потом медленно, осторожно повернула голову. Сглотнула. В глазах у неё крутилась какая-то мысль, и я видел, как она её ловит и не может ухватить.

— Моё дело - чтобы у тебя был горн, где готовиться можно, и второй поручитель, когда придёт время. Остальное чужими руками не делается. — Я помолчал. — Ты крепкая. У тебя рука вернее моей на тонкой работе, и слух есть, и искра. Дар. Сама справишься.

— Я? — Она смотрела на меня почти растерянно. — Девочка с Гряды. Здесь, в столице.

В её глазах стояла растерянность, но рядом с ней шевелилась и надежда. Она будто ждала, чтобы я сказал это ещё раз. Я не стал говорить сразу. Шагнул ближе, коснулся пальцами её подбородка и поднял её лицо к своему.

— Ты. Я всегда рядом и помогу, чем скажешь. Только этот путь ты хочешь пройти сама, и меньше всего мне хочется тебе в этом мешать.

Она смотрела на меня несколько мгновений, потом опустила взгляд.

Дверь чёрного хода стукнула, и во двор вышла та самая курносая помощница с ведром, увидела нас и застыла на пороге.

— Ой… Опять вы. — Она прижала ведро к боку и залилась краской до самых ушей. — Да что ж я всё так не вовремя-то, а. Я быстренько, я мигом.

Эйра улыбнулась. Я усмехнулся. Девка засеменила к корыту, выплеснула воду мимо на добрую треть, подхватила ведро и умчалась обратно, ни разу не подняв головы.

Эйра посмотрела на меня и кивнула.

— Спасибо.

Она ещё помолчала, глядя на закрывшуюся дверь, потом заговорила снова, и голос звучал уже деловито.

— Есть ещё одно. Лимит в пять серебряных на меня не распространяется, потому что у меня вообще нет разряда. Я могу работать только под твоим клеймом. — Она подняла на меня глаза. — И я хочу за это плату. Честную, как если бы пришла в найм со стороны. Пока не получу свой разряд.

— Хорошо.

Дело было не в деньгах, и мы оба это знали. Двадцать золотых я отдал Торну, Эйре с Ульфом отсыпал ещё на Иль-Ферро, и нужды в жалованье у неё сейчас не имелось никакой.

— Кстати. — Я вспомнил, как Ильза спускалась со ступеней и трогала её локоть. — Тогда, после испытания. Ильза тебе что-то сказала.

Эйра вздрогнула и посмотрела на меня.

— Ты заметил?

Я кивнул. Она помолчала будто собираясь.

— Сказала: приходи через два дня. Одна.

— Придёшь?

— Вот поэтому я и не хотела пока говорить. — Она отвела взгляд. — Думаю.

Я сделал шаг к ней.

— Там найм, и у меня найм. Одно и то же, только здесь мы вместе.

Она не ответила, и я понял, что внутри у неё сейчас всё сбилось, и любые мои слова лягут не туда, куда мне бы хотелось. Лезть дальше смысла не было.

— Пойду, — сказал я. — Мне тоже нужно всё обдумать.

— Хорошо, — отозвалась Эйра.

Вечером мы сошлись втроём. Эйра легла раньше обычного, Ульф ушёл к себе и, судя по знакомому звуку, опять строгал рыбку - он занимался этим каждый вечер с самой Бухты, строгал на шлюпе в шторм, строгал в повозке между Валь-Ардором и границей, и я подозревал, что запас плавника у него не иссякнет никогда.

Смотритель оставил нам лампу и кувшин. Я высыпал на стол горсть медяков, Алекс подтащил ближе тарелку с хлебной коркой, и мы принялись раскладывать наше будущее по столешнице.

— Начнём с Тихого проулка, — сказал я, отодвигая три монеты в левый угол. — Допустим, с соседями разберёмся. Ремесло там не запрещено, писец этот отставной может писать сколько влезет, будем попадаться и объясняться. Ремо просил за полгода вперёд. Восемнадцать серебряных в месяц выходит, значит, сто восемь за полугодие. Деньги есть, это вообще не вопрос.

— Вопрос в том, что дальше, — заметил Алекс.

— Дальше уголь. — Я передвинул ещё несколько медяков. — Вейт назвал вдову Салму на Рудной пристани. От пяти мер сразу, со ссылкой на Крепина, выходит на треть дешевле Медного Ряда. В Ряду мера доброго угля идёт по пятьдесят-шестьдесят медяков. Значит, у Салмы будет тридцать с небольшим.

Торн левой рукой пододвинул к нашей куче хлебную корку.

— На один горн при работе от рассвета до темна уходит примерно две меры в день. Это если печь не студить и держать ровно. Значит, шестьдесят мер в месяц.

— Шестьдесят по тридцать с половиной, — Алекс прикинул в уме, — Двадцать один серебрянный. В Ряду вышло бы двадцать семь где то. Экономия невелика.

— Невелика на одном горне, — сказал я. — А если горнов будет три и работа пойдёт в две смены, разница за год покроет половину аренды. Считай дальше. Металл.

Тут пришлось думать дольше. Слиток доброго передела стоил в столице от серебряного до двух, и на такой стали петли делать было расточительством. Лом с Рынка Всякого шёл дешевле втрое, и в нём попадалась дрянь, зато мы умели её разбирать.

— Из хорошего слитка выходит четыре пары петель, — рассуждал я вслух, двигая медяки. — Пара петель на створку идёт в Ряду за пятнадцать-двадцать медяков, если работа честная. Значит, слиток за полтора серебряных превращается в шесть-восемь серебряных готового изделия. Металла на первый месяц возьмём мер двадцать лома и десяток слитков передела на то, что требует чистой стали. Это около двадцати серебряных.

— И на всё это ты имеешь право продавать вещи не дороже пяти серебряных за штуку, — сказал Алекс.

— Вот именно. — Я отодвинулся от стола. — Смотри, что тут выходит. Мне запретили дорогое изделие. Не запретили работать много. Дверные петли, оконные запоры, колодезные вороты, скобы, решётки на сточные канавки, подковы. Я всю дорогу по Поясу смотрел на это железо: город на триста тысяч душ жрёт мелочь тоннами. Каждая новая дверь - пара петель. Каждый ставень - запор. Каждая канавка - решётка. И оно ломается, снашивается, теряется.

— Клинок ты делать не можешь, — заметил Торн.

— Добротный не могу, он идёт от двадцати пяти серебряных. — Я подвинул к нему монету. — А короткий засапожник из простого железа, без выделки, без дола, с деревянной рукоятью, стоит три-четыре. Это в пределе. Самый низкий сорт оружия мне разрешён.

Торн посмотрел на разложенные медяки и левой рукой поправил перевязь.

— Втроём потянем больше, чем ты считаешь. Переучусь на левую, дело нехитрое, только клещи держать кому-то надо будет.

— Наймём. — Я кивнул. — Двоих молотобойцев из тех, кто в Ряду без места сидит, поставим ещё две наковальни. Ульф на мехах один заменяет троих. Если развести работу по переделам, как в Замке, чтобы один тянул полосу, второй пробивал, третий сворачивал проушину, мы за месяц сделаем столько, что…

— Столько, что вы это никогда не продадите, — сказал Алекс. — Пока имени нет.

— Дело времени.

Я откинулся к стене и посмотрел на монеты.

— Ланцо думает, что посадил меня на мелочь. А мелочи в городе на триста тысяч душ нужно больше, чем дорогих клинков. Пять серебряных - это ограничение цены. Не количества.

Алекс всё это выслушал молча, и я повернулся к нему.

— Что скажешь?

Он придвинул лампу ближе, и свет лёг ему на лицо снизу, обозначив тени под глазами.

— Скажу трезво. Год мелочи - это год без Ци у горна, без сложных заказов, без имени, которое стоило бы произносить в Короне. — Он понизил голос. — И главное, это год без Патрициев. Ты за этим сюда ехал? Чтобы ковать скобы?

Я промолчал.

— Пока ты будешь ковать, всё закончится, — продолжил Алекс ещё тише. — Обряд доведут до конца, ядро войдёт в старика, он помолодеет, и после этого подобраться к нему станет вдесятеро труднее. А вся история растянется на десятилетия. И ещё одно. Мы говорили про алхимию и кузню под одной крышей. Изделие, где твой металл нужен моему составу, а мой состав твоему металлу. Так вот, по здешним уставам алхимику проще. У меня цех другой, у меня нет старшины, который двадцать два года не держал клещей. Если ты сядешь на мелочь на год, я за этот год уйду выше, чем ты. И наши дороги разойдутся. Ты этого хочешь?

Я вздохнул и долго смотрел на разложенные по столу медяки.

Нет. Не этого.

Он был прав, и правота его резала неприятно, потому что я услышал себя со стороны. Я весь вечер увлечённо считал скобы и радовался тому, как ловко можно развернуть чужое ограничение себе на пользу. Топорно думаю. Взял правила, которые мне выдали, и принялся честно играть внутри них, как школьник, довольный тем, что нашёл лазейку в задачнике. А любую систему можно разложить. У любой есть швы, есть места, где устав держится на одном человеке, а человек держится на одном замалчивании.

Я поднял глаза.

— Ты прав, Алекс. Значит, год надо сокращать. Значит, двор Виго и полный разряд, с отметкой о работе с плотными потоками. Значит, придётся спорить и драться.

— Или искать другой путь к тому же, — сказал Алекс.

— Или другой двор, — добавил Торн.

Я усмехнулся.

— И ты туда же.

— А что, — Торн пожал плечом. — Ведь правда может найтись. Город огромный. Мы три двора глядели, а их тут сотни.

— Не знаю. — Я потёр лицо ладонью. — Сам не понимаю, почему не могу отпустить двор этого Виго.

Я посмотрел на обоих.

— Вы ведь тоже это почувствовали? Мы там четверти часа не пробыли, а уже расставляли столы и выбирали место под закалочную ванну. Будто оно уже наше, просто ещё не случилось.

Алекс и Торн переглянулись.

— Было такое, — признал Алекс. — Только это ерунда, Кай. Это называется зацепиться. А цепляние рождает одно разочарование, и ты это знаешь лучше меня.

Знаю.

Он говорил моими же словами, теми самыми, которые я нашёл в себе после ночи в мастерской старого бронника, когда отпустил нить, тянувшуюся к чужой вершине. Тогда мне казалось, что дело закрыто навсегда. Теперь вместо величия у меня появился двор с хорошим горном и наковальней на живой скале, и держался я за него ничуть не слабее.

— Скорее всего, так и есть, — сказал я. — И всё-таки сдаваться рано. Дайте мне время. Пусть всё созреет, а мы посмотрим, правильно ли почувствовали.

— Спешить не стоит, — согласился Торн.

— Как знать, как знать, — протянул Алекс и подвинул медяки обратно ко мне.

***

Утром я пошёл к Крепину один.

Двор нашёлся по рассохшейся бочке у ворот. Створки стояли распахнутыми, и, не доходя десятка шагов, я остановился в тени соседней стены и некоторое время просто смотрел.

Старик работал у малой наковальни. Двое мальчишек крутились рядом: один качал мехи, второй подтаскивал заготовки и складывал готовое в ящик. Работали ловко, без суеты, видно было, что порядок у них отлажен годами. Только вот оба они то и дело замирали и смотрели, как Крепин ведёт полосу, как поворачивает её клещами, как без замера ловит нужный изгиб. Смотрели жадно. И ни один не спросил ни о чём. А старик подавал короткие команды: подай, отнеси, поддай воздуху, - и ни разу не позвал ни одного из них к наковальне.

Я прошёл во двор.

— Кай! — Крепин увидел меня, воткнул полосу в бак с водой и заковылял навстречу, вытирая руки о фартук. — Пришёл! Сынок, я ж вчера весь вечер про твою пробу говорил, старуха моя уже гонит меня из-за стола, дескать, надоел. А мехи-то, мехи! Верзила твой такое с ними вытворял, что я думал - трубы над двором вылетят. Так качать умели годов сорок назад, а нынче все берегут кожу пуще работы. Да ты садись, чего стоишь-то. А ну, пацаны! Дуйте к хозяйке, пусть отвару вынесет два.

Мальчишки сорвались с места, и я сел на низкую скамью у стены. Крепин опустился рядом, разложив натруженные руки на коленях.

— Ну, с чем пожаловал? Чем старика порадуешь?

— Для начала просто навестить хотел, — сказал я. — В столице у меня людей близких пока нет. Ничего, если я стану иногда захаживать без всякого дела? Поглядеть, как работаете, поговорить.

Старик посмотрел на меня с недоумением.

— Без дела?

— Я пять лет прожил в рыбацкой деревне на побережье. Там на закате мужики садились на перевёрнутую лодку и говорили ни о чём часа по два. Я к этому крепко прикипел. — Я пожал плечами. — А от вас чую, что можно так же. Просто так.

Крепин заморгал, потом улыбнулся, потом вдруг рассмеялся - тихо и с хрипотцой.

Вернулись мальчишки, принесли две глиняные кружки. Отвар был тёмный, пах ягодой и чем-то пряным, вроде гвоздики, и оказался неожиданно вкусным.

— Хорошо, — сказал я. — Правда хорошо.

— Жены моей отвар, фирменный. Она его на смородиновом листе с корешками ставит, а какие корешки - не говорит, и мне не говорит, сорок два года не говорит.

— Передайте ей мою благодарность.

Старик кивнул и отпил из своей кружки.

— К старости-то оно вот как выходит, — заговорил он. — Особенно ценишь разговор, в котором добиваться ничего не надо. Просто так сидишь и говоришь. Молодым это без надобности, у них всякое слово куда-то ведёт.

Я усмехнулся в кружку.

— Чего смеёшься?

— Да по-честному если, сегодня я всё-таки с делом пришёл. — Я поставил отвар на скамью рядом. — Но обещаю, что впредь буду захаживать и без.

— Ах вот оно что. — Крепин сделал длинный глоток и вытер усы. — Ты знаешь, я б удивился, кабы ты в нынешнем своём положении да без дела пришёл. Человек ты с амбициями, это по тебе за версту видать, а дел у тебя тут ещё воз и маленькая тележка.

Слово зацепилось и повисло.

Амбиции. Занятно. Мне-то казалось, что я это уже отпустил и живу теперь простой работой ради самой работы. А старик посмотрел один раз и увидел ровно то, от чего я вроде бы ушёл. Ильза сказала про самоуверенность, теперь этот про амбиции. Ладно. Не сейчас.

— Согласен с вами, — сказал я. — Дел хватает. Про них и хотел спросить. Расскажите мне про Виго. Что за человек был, как жил, как в долги влез. Всё, что знаете. Мне это может пригодиться.

Крепин помолчал. Отпил ещё, потом полез в карман фартука, достал трубку, набил её неторопливо, прикурил от уголька, поднесённого на щипцах, и выпустил дым в сторону.

— Виго-то, — протянул он. — Виго я знал, как же не знать. Мы с ним лет двадцатьназад в одной мастерской бок о бок стояли, у покойного Ансельма, в Оружейном тупике ещё. Хотя нет, вру, не тридцать, а поболе. Дочка моя тогда замуж не вышла ещё, а нынче у неё старшему девятнадцать уже, вот и считай.

Он затянулся.

— Северянин он был, как и ты. Не из Предела вашего, а пониже, из-под Арденхольма где-то, там места лесные, там кузнецы на угле сидят хорошем и характер имеют упрямый. Здоровый был мужик, чернявый, с бородищей вот такой, а руки такие, что клещи в них игрушкой смотрелись. И упрямый, ох упрямый. Я, бывало, скажу: Виго, шов у тебя пойдёт, кинь ещё раз в горн. А он мне: не пойдёт, я его слышу. И ведь не шёл! Ни разу шов у него не разошёлся, а я ему двадцать лет одно и то же твердил.

Старик усмехнулся в трубку.

— Тихий был. Пить не пил почти, в кабаки не ходил, всё в мастерской торчал. Женат был, да схоронил жену, лет за десять до всей этой истории. И вот как жену схоронил, так и вовсе в работу ушёл. Двор себе взял в Медном Ряду, горн сложил своими руками. Ты видал тот горн-то?

— Видал.

— Ну вот. Он его два месяца клал. Камень возил сам, отбирал сам, кладку три раза переделывал. Я ему говорил: Виго, дурень, кто ж так делает, тебе работать надо, а ты с печкой возишься. А он: печка меня переживёт.

Крепин вдруг замолчал и посмотрел в землю.

— Ну и пережила ведь, — сказал он тише. — Стоит вон.

Он затянулся ещё раз.

— А потом заказ этот. Год назад тому. Большой заказ, партия клинков на чью-то дружину, не то в Марки, не то ещё дальше. Я толком не знал, он не хвастался. Только видел, что он стали закупил столько, сколько в жизни разом не брал. И взял её в долг, под слово цеха. Так делается, дело обычное: цех ручается, поставщик даёт металл, мастер работает, заказчик платит, долг закрывается. Все так живут.

— А заказчик не заплатил, — сказал я.

— Не заплатил. — Старик кивнул. — То ли отказался, то ли пропал, то ли не то ему сделали, - тут разное говорили. А сталь-то уже в железо ушла, клинки лежат, и никому они не нужны, потому что делались под чью-то мерку. И долг стоит. Долг, он не спрашивает, кто виноват.

— И цех забрал оснастку.

— Забрал. Всё выгребли: молоты, оправки, бак, кузнечный иструмент до последних клещей, даже дуб для рукоятей, что у него под навесом сох. Одну наковальню оставили, и то потому, что не снять её было. Она у него на живом камне сидит, клиньями бита, там скалу рубить пришлось бы. Плюнули и оставили.

Он замолчал.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше не стало его.

— На похоронах-то были? — Я поставил кружку на скамью. — Кто ещё был? Родня какая осталась?

Крепин долго держал трубку у рта, не затягиваясь.

— Схоронили его? — произнёс он наконец. — Да кто ж его хоронил. Похорон не было. Просто не стало человека, и всё. А после уж стали говорить - помер да помер.

Я почувствовал, как внутри всё останавливается.

— Погодите. — Я подобрался. — Мне тут один человек говорил, что мастера Медного Ряда своих хоронят с погребальным гвоздём или с той работой, которую он лучше всего умел делать. Обычай такой. А тут, выходит, и похорон никаких не было?

Старик пожал плечами. Плечи у него дёрнулись мелко, будто ему стало зябко на утреннем солнце.

— Обычай есть, — сказал он. — Я сам гвозди ковал, и не раз. Ансельму ковал, когда его схоронили, и Марте-жестянщице ковала вся улица вскладчину, потому как своих у неё не осталось. Гвоздь-то делается простой, в мизинец длиной, шляпка круглая, без всякой хитрости, и вбивается он в крышку с той стороны, где голова лежит, чтобы мастеру было чем начать на новом месте, коли работа там найдётся. Оно, может, и глупость стариковская, только у нас в Ряду за этим следят строго, и ежели человек с клеймом уходит без гвоздя, про такое говорят потом долго.

Он повернул трубку в пальцах и посмотрел на неё так, словно впервые увидел.

— Про Виго не говорили. Ни про гвоздь, ни про яму, ни про поминки. Тут ведь как оно бывает: помер сосед, и через день у тебя баба уже знает, где копали, кто нёс, чья вдова причитала громче прочих, и почём взяли за место у стены. А тут пусто. Спросишь у одного - тот скажет, что схоронили за счёт цеха тихо, спросишь у другого - тот божится, будто увезли на родину, к своим, под Арденхольм. Третий вовсе рукой махнёт и переведёт разговор. Слухов много, только они друг с дружкой не сходятся ни одним краем, а коли слухи не сходятся, значит, никто ничего не видел своими глазами.

— И вы не видели.

— И я не видел, — согласился Крепин.

Он сделал затяжку и вдруг закашлялся, хотя дым шёл прежним ровным столбиком. Кашлял старик долго, отвернувшись, потом вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел куда-то мимо меня, в сторону ворот, где на мостовой лежала полоса солнца.

— Ты вот что, сынок. — Голос у него изменился, стал суетливым и слишком бодрым. — Ты мне лучше про подковы скажи. Подковы нынче ходко идут, а я старый дурень, всё оружейное железо держу по привычке, лежит оно у меня да ржавеет потихоньку. У возчиков-то с Рудной пристани шипы стираются за месяц, они бы брали и брали, только я не поспеваю. Мальчишки мои ещё зелены, им доверить нельзя. Вот думаю, может, тебе часть отдать, покуда у тебя своего двора нет? Работа простая, и тебе копейка, и мне спокойнее.

— Крепин.

— А ещё есть у меня заказ на решётки, — не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. — Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

— Крепин, — повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

— Не спрашивай меня больше про это, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. — Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе - видел. Как сталь он брал - видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой - крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.

— Понял, — сказал я. — Не буду.

— Ты не думай, я не со зла. — Он торопливо потянулся за кружкой, отпил и поморщился, потому что отвар успел остыть. — Я тебе добра желаю, сынок. Ты человек хороший, я это в тот же день понял, как ты за меня перед толпой встал. Только двор тот… — Крепин осёкся. — Возьми ты Тихий Проулок, о котором говорил мне. Кровля там просела, ну так кровля дело наживное, подведёшь балку за два дня и живи. И сосед этот бумажный тебе не страшен, ты человек молодой, языкатый, отбрешешься.

— Может, и возьму.

— Возьми, — повторил он с нажимом и сразу же, будто испугавшись собственного нажима, широко улыбнулся. — А отвару ещё будешь? Я велю подогреть. Старуха моя как узнает, что ты у меня сидел, а я тебя холодным поил, житья мне не даст.

Мы просидели ещё с полчаса, и всё это время говорили о подковах, о цене угля на Рудной пристани, о внуке, которого дочь собирается отдавать в ученики к бондарю, и о том, что кровельщики в столице совсем обнаглели. Старик расслабился, снова начал смеяться, и когда я поднялся уходить, тряс мне руку двумя руками и трижды повторил, чтобы заходил без всякого дела, хоть завтра.

Я шёл обратно через Медный Ряд и раскладывал услышанное.

Человек берёт заказ, влезает в долг под ручательство цеха, заказчик исчезает, долг остаётся. Цех выносит со двора всё, что можно унести, и оставляет наковальню, которую не выдрать из скалы. До этого места история звучала обыденно и объясняла сама себя. Дальше человек пропадает, похорон нет, гвоздя нет, могилы никто не помнит, слухи расходятся в три стороны, и старый мастер, друживший с ним лет двадцать, ходит вокруг этого молчания, как вокруг раскалённой поковки. А в цеховой бумаге на моё прошение стоит пометка про имущественный спор, для которого нужны две стороны.

Мёртвый в споре не участвует.

Дальше снова пошёл в Медный Ряд, хотя внятно объяснить себе, зачем иду, не мог. Мне просто хотелось ещё раз постоять в том дворе. Посмотреть на кладку горна при дневном свете, положить ладонь на рог наковальни, послушать, как ложится звук под навесом. Может, я и правда цеплялся, как сказал Алекс. Может, искал то, чего не заметил в первый раз.

Нино сидел у угловой водокачки на складном стуле и грелся на солнце, положив обе руки на палку. Водоносы уже разошлись, медный ворот блестел, вокруг желоба стояли лужи. Я подошёл и достал медяк.

Старик протянул ладонь, монета исчезла в рукаве привычным движением, но на этом вдруг всё остановилось. Ключ он доставать не стал. Слезящийся глаз моргнул, второй посмотрел на меня цепко и снизу вверх.

— Второй раз пришёл, — сказал Нино.

— Пришёл.

— Двор один раз глядят, чтобы решить. — Он поскрёб ногтем набалдашник палки. — Второй раз ходят уже не двор глядеть. Второй раз ходят вопросы задавать.

— Я правда хочу посмотреть ещё раз, — сказал я. — Кое-что упустил в прошлый раз.

Нино прищурился, разглядывая меня с неторопливостью, как оценщик разглядывает подсунутое ему изделие.

— Не верю, — сообщил он и с кряхтением поднялся. — Ну да пойдём.

Мы двинулись вдоль Ряда, и я шёл на полшага позади, глядя в его сухую спину под слишком просторной курткой.

— Правильно, что не поверили, — сказал я ему в затылок.

Старик остановился и обернулся.

— У меня всего один вопрос, — продолжил я. — Виго жив? История про то, что он помер, точная? Или есть что-то, чего никто не знает?

Нино стоял и смотрел на меня. Я слышал, как за ближайшей оградой кто-то правит косу, как далеко в конце улицы проехала телега, как в водокачке булькнула вода в трубе. Молчал он долго, и мне уже начало казаться, что он сейчас развернётся и пойдёт дальше.

— Я ключ держу и водокачку смотрю, — произнёс он наконец. — Сижу тут с рассвета до вечернего боя, и от сидения этого у меня одна польза: гляжу. А кто много глядит, тот много видит, хоть и знать при том ничего не знает.

Он переложил палку из руки в руку.

— Приходит человек. Раз в месяц примерно, по-разному выходит, иной раз чаще. Капюшон накинут, лица не видать, ростом невелик, а сложен крепко. Стоит вон там. — Старик показал палкой в сторону, откуда начинался поворот к воротам Виго. — Шагах в десяти от мастерской, дальше не идёт. И стоит так, чтоб от меня подальше, за угол прячется, будто я его не примечаю. Постоит, поглядит и уйдёт. Пятый месяц так ходит.

— Когда придёт снова?

— А вот приходил уж, — сказал Нино. — Дней пять тому. Стоял, как всегда, потом ушёл вниз, к Заречью. — Он двинул плечом. — Больше я ничего не знаю и знать не хочу. Только ходить он начал ровнёхонько с той поры, как мастера не стало. Дальше сам складывай в уме, коли ум есть.

Мы дошли до ворот. Нино полез было под куртку за ключом, но я остановил его.

— Не надо. Я уже получил то, за чем шёл.

Старик посмотрел на запертые створки, потом на меня, и в единственном ясном глазу мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Ну и ладно, — сказал он. — Медяк-то отработан.

Я поблагодарил и пошёл обратно.

Внутри всё складывалось в одну картину, и картина эта была скверной. Человек в капюшоне, который пятый месяц приходит к чужому двору и не подходит к воротам ближе чем на десять шагов. Который прячется от старика-смотрителя, хотя старик его давно приметил. Который не заходит внутрь, имея на то, судя по пометке в цеховой бумаге, какое-то право.

Так себя ведёт тот, кому нельзя быть увиденным. И тот, кто не может уйти совсем.

Проулок между лавкой замочника и стеной склада шёл под уклон, и в дальнем его конце, там, где кладка расступалась к улице, стоял человек в серо-коричневом плаще.

Я остановился.

Вейт держал под левой рукой свёрток, перетянутый бечёвкой, и, когда наши взгляды встретились, слегка приподнял его - так, как приподнимают шляпу при встрече со знакомым. Никакого движения навстречу он не сделал.

Свёрток этот я видел уже третий раз. Одного размера, одной формы, всегда в левой руке, всегда перетянутый одной и той же бечёвкой.

— Добрый день, — сказал я громко, и голос пошёл по пустому проулку. — Мы ведь уже познакомились. Можете подойти.

Вейт стоял.

— Стало быть, в этот раз моя очередь идти.

Я двинулся вперёд, и он позволил мне пройти шагов пять, а потом повернулся и скрылся за поворотом без спешки, ровным шагом, которым ходят по своим делам жители Пояса. Я прибавил, дошёл до угла и вышел на улицу.

Улица была пуста от лавки медника до самой водокачки. Ни плаща, ни спины, ни движения в дверных проёмах. Я развернул восприятие широко, как разворачивал его в кавернах Иль-Ферро, и прошёлся по улице, по проходам между домами, по чердачным окнам и по крышам.

Ничего. Ни следа Ци, ни отголоска, ни того тёплого пятна, которое человек оставляет в воздухе, простояв на месте хотя бы минуту.

Будто здесь никого и не было.

Глава 3

Утро в «Трёх Балках» вышло тихим, и я дал всем спокойно доесть первую миску, прежде чем заговорил.

— Слушайте меня внимательно, потому что я хочу разложить вслух то, что вчера собрал по кускам, — начал я, отодвинув хлеб к краю столешницы. — Виго пропал пять месяцев назад. Похорон никто не видел. Могилы никто не покажет. Погребального гвоздя ему не ковали, а в Медном Ряду за этим следят так, что старик Крепин помнит поимённо всех, кому эти гвозди делали за сорок лет. Слухи ходят в три стороны и между собой не сходятся: одни говорят, схоронили тихо за счёт цеха, другие уверяют, что увезли на родину под Арденхольм, третьи вовсе рукой машут и переводят разговор на погоду. Крепинстоял с ним у одной наковальни, а на прямой вопрос про похороны у него голос переменился, и он полез рассказывать мне про подковы с таким усердием, будто от подков зависела его жизнь. И последнее. К воротам этого двора пятый месяц ходит человек в капюшоне, встаёт в десяти шагах, стоит, глядит и уходит. Ходить он начал ровно с той недели, когда мастера не стало.

Торн перестал жевать. Алекс держал кружку обеими руками и смотрел на меня поверх неё с внимательным выражением. Эйра не поднимала глаз от миски.

— Понимаете, к чему я веду? — продолжил я. — Здесь ничего не сходится. Либо кто-то очень крепко темнит и делает это давно, либо в основании всей истории лежит такая вещь, до которой мы с вами своим умом пока просто не дотягиваемся.

Кухарка подошла с кувшином и молча долила компота тем, у кого опустело.

— Благодарю, — сказал Алекс, и я невольно задержал на нём взгляд, потому что этим утром рыжий выглядел до странности довольным жизнью, пил уже второй стакан и щурился на лампу с видом человека, у которого впереди прекрасный день.

Кухарка тем временем повернулась к Ульфу и посмотрела на него так, что у неё едва не запели брови.

— А тебе, голубчик, принести чего? Кашки добавить али чего послаще?

— Булку! — объявил Ульф с полной серьёзностью человека, которого спросили о деле всей жизни.

— Булку! — обрадовалась она. — Это у меня есть, это у меня завсегда, я мигом, ты сиди, сиди, голубчик.

Она уплыла на кухню, и за столом повисла короткая пауза, в течение которой все смотрели на Ульфа. Тот сидел, положив кулаки на стол, и ждал булку с чистым сердцем, ничего вокруг себя не замечая. Третий раз за неделю, и это уже как-то трудно списать на совпадение. В столице на нашего великана заглядываются, и, судя по всему, всерьёз.

— Так вот, — сказал я, возвращаясь. — Мы всё это время бегали, суетились, кланялись, подавали прошения и просили двор у Дома Цехов. А двор, похоже, вовсе не цеховое имущество. Двор - это чей-то дом, и у этого дома, судя по всему, есть живой хозяин. Получается, мы просили не у того человека и просили не о том.

Торн наконец проглотил кусок и качнул головой.

— Складно у тебя выходит, северянин, только можно и по-другому все сложить. Человек разорился, всё у него выгребли до последних клещей, жены нет, детей нет, работы нет. Такой собирает котомку и уходит туда, откуда пришёл. Дорога до Арденхольма долгая, а сил у него после всего этого немного. Помер в пути от хвори, или у обочины его прибрали, или замёрз по весенней распутице в чужой деревне, где его никто в лицо не знал. Тогда ни могилы в городе, ни гвоздя, ни слухов внятных, потому что и вправду никто ничего не видел. И двор всё равно отойдёт цеху за долг, потому как мёртвый за себя не заступится.

— Может, и так, — согласился я.

— А я считаю по-другому, — сухо сказал Алекс и поставил кружку. — Допустим, Виго жив, и кому-то выгодно, чтобы город считал иначе. Тогда молчит не один человек. Один человек в Медном Ряду такое не удержит и месяца, слишком много глаз. Значит, за молчанием стоит цех целиком либо его верхушка. И вот отсюда очень простое следствие. К Ланцо с этим лезть нельзя. Ты соискатель третьего нижнего разряда, за тобой год стояния и лимит в пять серебряных. Одно неверное слово в цеховой приёмной, и ты перестанешь быть соискателем и станешь человеком, который обвиняет Совет Старшин в сокрытии мастера. Дальше тебя размажут по уставу и будут правы по каждой букве. Пока мы ничего не знаем наверняка, нам нельзя показывать, что мы вообще что-то вынюхиваем.

Кухарка вернулась с булкой, положила её перед Ульфом и, уходя, потрепала великана по волосам. Пых немедленно взлетел ему на плечо и затрещал в спину удаляющейся женщине с таким возмущением, что искры посыпались на скамью.

— Пых, — укоризненно сказал Ульф. — Булка большая. Тебе тоже будет.

Я обвёл стол взглядом.

Внутри у меня сидело странное чувство, к которому я приглядывался со вчерашнего вечера. Никакой тяжести. Никакого раздражения от того, что дверь захлопнули у меня перед носом. Азарт, самый настоящий, тот самый, мальчишеский, когда сидишь над задачкой и знаешь, что решение где-то рядом, надо только правильно повернуть. Меня это удивляло. Раньше я бы уже злился на потраченные дни. Может, это последствие того, что я перестал относиться ко всему как к дороге, которую нужно во что бы то ни стало пройти до конца, и начал получать удовольствие от самого движения. Кто его знает.

— Ты чего молчишь? — спросил Алекс. — У тебя там явно что-то крутится, я по глазам вижу. Выкладывай уже.

— Я хочу знать одну вещь, — сказал я. — Жив он или мёртв. И, самое главное, есть ли в этом городе хоть одна бумага, которая подтверждает его смерть. Если официально он мёртв, ладно, тогда всё понятно, тогда двор действительно уходит за долг и разговор окончен. А вот если смерть человека нигде не заверена, если её просто нет ни в одной книге, тогда это совсем другая история и рычаги там совсем другие.

— Погляжу, ты решил играть по законам этого города, — усмехнулся Алекс.

— Я хочу попробовать, — усмехнулся я в ответ.

— Зачем? — тихо спросила Эйра.

— Зачем? — переспросил я.

— Да. — Она подняла глаза, и в них стояло что-то, чего я утром за завтраком никак не ожидал увидеть. — Не думала, что ты станешь этим заниматься. Была уверена, что ты пойдёшь прямее.

За столом сделалось тихо. Торн опустил взгляд в миску, Алекс аккуратно поставил кружку на стол, и даже Ульф перестал жевать.

От неё шёл холодок, и я его отчётливо чувствовал, а вместе с холодком и злость, свёрнутую туго и придавленную сверху выдержкой. Мне было понятно, что дело здесь вовсе не во дворе Виго. Обижаться или оправдываться я не собирался. Вопрос она задала хороший, и на такой вопрос стоит ответить честно.

— Я не знаю, — сказал я и улыбнулся.

Эйра посмотрела на меня, ничего не понимая.

— Правда не знаю. Я просто хочу этим заняться. Хочу довести дело до конца, а если не доведу, то и жалеть не стану. У меня внутри есть чувство, что это стоит сделать, потому что мы понятия не имеем, что нам это принесёт помимо двора. Иногда за такими историями лежит совсем не то, за чем ты в них полез.

Она долго молчала, глядя на меня, потом опустила глаза, посидела так несколько мгновений и подняла их снова. Взгляд у неё стал яснее.

— Я поняла, — сказала она. — Я просто немного потерялась тут, вот и всё.

Голос звучал ровно, но потухше, и я запомнил это себе на потом.

— Тогда нам нужен план, — сказал я громче. — Кто чем сегодня занимается?

Алекс допил компот и промокнул губы.

— Я хочу пройти по травным лавкам. Сверху донизу, от Подола до Короны, если меня туда пустят.

— Пустят, — сказал я. — С постоянной грамотой и через Белые Врата пройдёшь без провожатого.

Алекс кивнул с явным удовольствием.

Я посмотрел на Эйру. Она опустила глаза и заговорила негромко.

— Ты сказал, чтобы пробу я себе выбивала сама. Что всё сама. Вот я и решила. — Она подняла голову. — Хочу пойти к Ильзе.

— Ты всё-таки решила к ней в найм? — нахмурился Торн.

— Нет. — Эйра откинулась на спинку и качнула головой. — Я хочу с ней сойтись поближе. Она женщина, она мастер и она в Совете Старшин, и ко мне она расположена, хоть и говорит гадости. Я хочу с ней поговорить и попросить, чтобы она поручилась за меня и добилась для меня отдельной пробы.

Я смотрел на неё и улыбался, потому что был этому по-настоящему рад. Она сделала первый шаг сама, без моей руки под локтем, и шаг был куда нужно. Холодок, который я поймал минуту назад, никуда не делся, и он меня беспокоил, потому что походил на то, как человек тихо отходит на полшага в сторону. Но сейчас важнее другое.

— Хорошо, — сказал я. — Ульф, Торн, вы со мной. Мне не помешают лишние руки и вторая голова.

— Идём, — кивнул Торн.

— Ульф, Кай и Торн пойдут гулять! — обрадовался великан.

— Сдаётся мне, у Кая на сегодня припасено что-то помимо прогулки, — сказал Торн и посмотрел на меня из-под бровей. — Что задумал, северянин?

Я поднялся из-за стола.

— Пойдём проверять, умер человек или нет.

***

Кладбищенский Взвоз лежит за Старой Стеной, к северо-востоку, там, где земля идёт вверх пологой спиной и город заканчивается сам собой. Мы вышли через Овчинные ворота и с полчаса шли по дороге, разбитой телегами до состояния каменной каши, мимо загонов, откуда тянуло тёплой скотиной, мимо лавок, торгующих погребальным полотном и дешёвыми свечами, мимо баб, продававших с рук чёрные ленты и сухие венки из бессмертника. Народу навстречу попадалось немного, и почти все шли молча.

Три городских погоста поднимаются по склону уступами, обнесённые низкой каменной оградой, за которой стоят надгробные плиты и вкопанные стоймя тёсаные столбы с высеченными на них знаками ремесла. Крестов здесь нет и никогда не было. У кузнеца на столбе рубят молот, у бочара - обруч, у писца - гусиное перо, и, проходя вдоль ограды, можно прочитать всю трудовую жизнь квартала по столбам, как читают опись. Трава между ними выщипана дочиста, а земля утоптана до блеска, потому что ходят по этой земле каждый день.

Пахло известью. Она лежала белыми полосами вдоль дорожек и в свежих ямах, её мешками возили сюда с самого низа, и от этого запаха в горле оставался сухой меловой привкус, от которого хотелось сплюнуть. Дальше, за третьим погостом, темнел приземистый вход в Костницу, куда переносят кости с переполненных участков, оттуда тянуло холодом даже на солнце.

Про то, где ведут учёт, я узнал ещё вчера, у Крепина. Старик, обрадовавшись, что разговор ушёл с опасного места, охотно рассказал мне, что всякого покойника в Соль-Арке вписывают в погостную книгу, что книгу эту держат в Приказной Избе на Взвозе, что без выписки оттуда нельзя ни наследство принять, ни вдове вторично выйти замуж, и что сидит там писарь, у которого от людей осталась одна фамилия в столбик.

Изба стояла у входа на средний погост, сложенная из тех же серых блоков, что и весь казённый квартал, с узкими окнами под кровлей и тяжёлой дверью, обитой полосами. Мы остановились перед ней.

— Ульфу тут не нравится, — сказал вдруг великан.

Я обернулся. Он стоял, вжав голову в плечи, и медленно поводил глазами вдоль ограды, задерживаясь на пустых местах между столбами.

— Много мёртвых, — сказал он. — Стоят и глядят.

По спине у меня прошёл холодок.

— Ульф. — Я подошёл ближе. — Ты сейчас шутишь или ты правда кого-то видишь?

— Ульф видит, — ответил он просто. — Ульф всегда видел. И Брика видел, и тётку Герду, и мужиков оплотских. Они не злые. — Он помолчал и добавил тише: — Но тут и злые есть.

Я посмотрел на Торна. Тот пожал плечом.

— Кто его знает, — сказал он. — Проверить всё равно нечем. Мне дед являлся, когда я помирать надумал, и я до сих пор не скажу, был он или мне его голова показала. Разницы я в тот час не нашёл.

— Ладно, — сказал я. — Пошли.

Внутри было сумрачно и прохладно. Стойка из тёмного дерева перегораживала комнату во всю ширину, а за стойкой от пола до потолка стояли полки, на полках лежали книги, тяжёлые, в кожаных переплётах, с проставленными на корешках годами. Их было столько, что сосчитать я даже не пытался, и каждая из них я так понял была доверху набита именами людей, которые когда-то ели хлеб, ругались с соседями и думали, что времени у них ещё много.

За стойкой сидел человек лет шестидесяти, сухой, с длинными белыми пальцами и лицом такого оттенка, будто его хозяин последние лет тридцать выходил на солнце только по крайней надобности. Ворот у него был застёгнут под горло. На стене за его спиной висела дощечка с надписью «ПРИКАЗНАЯ ИЗБА ПОГОСТНОГО УЧЁТА», а ниже кто-то приколол листок с расписанием часов приёма, выцветший до нечитаемости. Он поднял на нас глаза и не изменился в лице.

— Доброго дня, почтенный, — сказал я.

— Аврелий Свеча, писарь при погостной книге, — отозвался он ровным голосом человека, которому произносить это приходится по сорок раз на дню. — Чем могу.

— Мне нужны сведения о погребении. Мастер-оружейник из Медного Ряда, Виго, сын Ортвина, по прозванию Молчун. Пропал в конце зимы.

Аврелий смотрел на меня несколько мгновений, потом поднялся, взял с полки книгу, положил её на стойку и раскрыл, придерживая страницы ладонью.

— Зима, — сказал он, ведя пальцем по столбцу. — Осенью у нас урожай. Летом мор, зимой холод, а по весне утопленники. Городу всегда есть чем нас занять.

Ульф за моей спиной шумно вздохнул.

Писарь перевернул несколько страниц, потом ещё несколько, потом взял со стойки другую книгу, потоньше, и прошёлся по ней тем же движением.

— Медный Ряд, — сказал он. — Медный Ряд у меня на конец зимы даёт девять записей. Жестянщик, двое детей у замочника, вдова гончара, старик без ремесла, трое из общей ямы после февральских холодов и подмастерье, задавленный телегой. Виго среди них не значится.

— Может, за счёт цеха?

— Погребение за счёт цеха идёт отдельной строкой с пометой о плательщике, и строка эта всё равно моя. — Он захлопнул книгу. — У меня нет вашего мастера. Ни за счёт цеха, ни за счёт родни, ни в общей яме, ни на дальнем поле для безымянных. Мёртвых в этом городе прячут скверно, молодой человек. Мёртвый требует ямы, яма требует землекопа, землекоп требует платы, а плату записываю я.

— То есть он жив, — сказал я.

— То есть он не похоронен, — поправил Аврелий с совершенно каменным лицом. — Это разные вещи, и путать их у меня в избе не принято.

Торн хмыкнул.

— Тогда где он значится? — спросил я. — Если человека нет ни среди живых, ни среди мёртвых, город обычно куда-нибудь его да записывает.

Писарь одобрительно наклонил голову, будто я угадал слово в загадке.

— Есть вторая книга. — Он вытянул с нижней полки том поменьше, с завязками. — Сюда я вношу прошения о признании безвестно отсутствующим. По вашему мастеру такое прошение есть. Подано Домом Цехов около четырёх месяцев тому.

У меня внутри что-то мягко щёлкнуло, как ось, вставшая в проушину.

— Растолкуйте порядок, почтенный. Я в столице человек новый.

— Порядок простой. — Аврелий развязал тесёмки. — Когда человек исчезает и о нём нет вестей, всякое заинтересованное лицо подаёт прошение. По городскому уложению безвестно отсутствующего признают умершим по истечении назначенного срока. Есть и короткая дорога: если двое мастеров с клеймом дадут свидетельство о смерти под свою ответственность, срок не выжидают и признают сразу.

— Двое мастеров с клеймом, — повторил я.

— Именно так. — Он поднял на меня глаза. — Свидетельства такого в деле нет. Никто не подписался.

Я подумал о Крепине, у которого вчера задрожали руки, и о том, как быстро он заговорил про решётки для сточных канавок.

— Дальше?

— Дальше в бумаге стоит помета о встречном возражении, поданном сторонним лицом. — Аврелий развернул книгу и провёл ногтем под строкой. — Возражение прошение не отменяет, оно его держит. Оттого ваше дело и висит уже пятый месяц под именем имущественного спора.

— А узнать, кем возражение подано, можно?

Писарь молча раскрыл книгу шире и придвинул её ко мне, показав ладонью на разворот. Я посмотрел и в первое мгновение ничего не понял, потому что страница была совершенно чистая. Потом дошло чего писарь видно хочет.

Я достал кошель и положил на белый лист десять медяков.

Аврелий окинул монеты взглядом, поднял его на меня, потом перевёл на Торна, потом на Ульфа, который смотрел на всё это с открытым интересом. Судя по лицу, деньги показались писарю скромными. Тем не менее книгу он закрыл, и медяки исчезли внутри неё бесследно.

— Возражение подано держателем долгового обязательства, — сказал он. — Имени в моей выписке нет и быть не может, оттого что долг мою избу никак не касается, я ведаю мёртвыми. Скажу вам другое, и скажу как человек, который двадцать шесть лет глядит на входящие бумаги. Долговые обязательства заверяют в меняльных конторах. Тех, что берутся заверять бумагу по разорившемуся мастеру, в городе немного, и все они сидят за Моррой, в Заречье, возле Кожевенного моста. Оттуда ко мне такие возражения и приходят, все до единого, с одной и той же стороны реки.

Заречье. Туда же ушёл человек в капюшоне, когда Нино видел его в последний раз.

— Стало быть, — сказал я медленно, — если возражения перестанут поступать, человека признают умершим. Я верно понимаю логику?

— Не совсем. — Аврелий сложил руки на стойке. — Возражение подаётся единожды и стоит само по себе, каждый месяц его подтверждать не надобно. Снять его может либо тот, кто подал, либо суд по истечении срока. И вот тут для вас главное.

Он замолчал.

Я вздохнул, потому что сведения были, конечно, полезные, и всё-таки чего-то в них не хватало.

— Может статься, есть ещё что-то, что нам полезно было бы знать, — сказал я.

Писарь смотрел на меня глазами, в которых не отражалось решительно ничего.

— Я там у вас пустую страничку приметил, — сказал я. — Откроете?

Аврелий неторопливо оглядел комнату, дверь и узкие окна под кровлей, после чего снова раскрыл книгу. Я положил на разворот ещё десяток медяков.

— Срок по этому прошению истекает до конца лета, — сказал он, закрывая книгу. — До этого дня держателю обязательства надлежит явиться в присутствие лично и подтвердить своё требование, назвавшись и приложив подлинник. Если он не явится, возражение снимается само собой, прошение вступает в силу, и вашего Виго объявляют безвестно отсутствующим. А оттуда до строчки в моей книге ход уже короткий и лёгкий, и никто ему препятствовать не станет.

Я стоял и слушал, как у меня в голове всё это укладывается.

Тот, кто держит бумагу, пятый месяц не показывается никому на глаза. Ходит к чужим воротам в капюшоне и останавливается за десять шагов, прячась от глухого старика при водокачке. При этом до конца лета ему придётся встать перед писцом, назвать себя вслух и положить на стойку подлинник. Значит, он либо готов на это пойти и чего-то ждёт, либо пойти на это не может и тогда потеряет всё разом. Как бы то ни было, у истории появился срок, и появилось место, где этот человек рано или поздно всплывёт.

— Виго живой, — сказал вдруг Ульф.

Аврелий поднял на него взгляд.

— Ульф тут его не видел, — пояснил великан, обводя рукой пространство, будто показывал на могилы за стенами. — Совсем не видел. Он точно живой.

Писарь смотрел на Ульфа долго, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то, отдалённо похожее на растерянность.

— Почтенный Аврелий, — сказал я. — Могу я получить выписку? Простую. О том, что запись о погребении такого человека в книге отсутствует.

— Можете. — Он придвинул чистый лист и взялся за перо. — Это сведение общедоступное, его вправе запросить всякий, и денег я за него не беру. Мёртвые в этом городе принадлежат всем.

Перо заскрипело. Он посыпал строки песком, стряхнул, приложил маленькую печать и протянул мне лист.

— Благодарю вас.

Мы вышли на воздух и остановились у ограды.

— Скверная история, — сказал Торн.

— Так и есть, — согласился я.

Я стоял и смотрел на погост, на серые тёсаные столбы, поднимающиеся по склону ровными рядами, на выбитые в камне молоты, обручи и колёса. Солнце лежало на них плоско, и от каждого столба тянулась короткая тень. Где-то там, за третьим рядом, чернел вход в Костницу.

Может, Ульф и вправду их видит. Может, они и не уходят никуда, а просто стоят и ждут, пока мы перестанем шуметь. Я подумал о Брике, о том, как он тащил на кузню котелок, слишком тяжёлый для его рук, и как гордился поручениями, и как его лицо после всего выглядело спокойным, будто он просто заснул после долгого дня. Может, он и не остался в Оплоте. Может, шёл за нами всё это время, через Замок, через Костяной Яр, через море, и стоял рядом, когда я ковал эти чёртовы петли.

Грудь налилась тоской, тяжёлой и внезапной, я сам не понимал, откуда она взялась именно сейчас.

— Если он жив, — сказал я вслух про Виго, — то...

— То его можно найти, — закончил Торн.

Я посмотрел на него.

Обратно мы пошли не через Овчинные ворота, а забрали правее, к Речным, потому что оттуда дорога вела прямиком в Пояс, и всю эту дорогу я вертел в голове одно и то же, никак не находя, за какой конец браться. Выписка лежала у меня за пазухой, с маленькой печатью, и в ней чёрным по белому стояло, что человека по имени Виго в городе никто не хоронил. Она доказывала ровно то, что доказывала, а дальше упиралась в глухую стену, потому что живого человека мне эта бумага не показывала и адреса его не называла.

Улицы Пояса к полудню разошлись вовсю. Возле каждой второй двери стояли выносные столы, на которых лежал товар, и я, сам того не желая, начал по привычке цепляться взглядом за работу. У жестянщика на углу висели вёдра с закатанным краем, сделанные так ровно, что я невольно замедлил шаг. Дальше сидел точильщик с ножным приводом, и колесо у него шло без биения совсем, что в таком станке достигается только терпением хозяина. За ним шумела мастерская колёсника, где двое парней натягивали железную шину на обод, и шина села с шипением, которое означает, что мерку сняли верно.

Забавно всё-таки устроена жизнь. Я стою посреди города, где ремесло льётся из каждого двора и каждой подворотни, где триста тысяч человек каждый день покупают, чинят и снашивают железо. Я делал вещи, которыми убили Морского Владыку и усыпили существо размером с гору. И при этом прямо сейчас у меня нет ни горна, ни наковальни, ни права взять заказ дороже пяти серебряных, и всё, что мне остаётся, это ходить по кладбищенским конторам и выпрашивать выписки у писаря с застёгнутым воротом. Странное чувство. Раньше оно бы меня разъедало, а теперь я его просто отмечал и шёл дальше, как отмечают погоду.

Торн остановился шагах в десяти впереди, у распахнутых ворот, за которыми работали в четыре руки. Я подошёл и встал рядом. Внутри двора здоровый мужик в кожаном переднике садил кувалдой по толстой полосе, а мастер держал её клещами и поворачивал, работали они молча, потому что за годы видимо у них давно всё было проговорено. Ульф ушёл дальше по улице, к лотку с сушёными яблоками, потому что Пых на его плече затрещал требовательно и настойчиво, и великан, разумеется, немедленно двинулся исполнять.

Я посмотрел на Торна сбоку и увидел его глаза. Он смотрел на кувалду.

Кувалда у него осталась в каверне под Иль-Ферро, вместе с той жизнью, где он был сильнейшим претендентом Нижнего Круга и где его называли по имени, а не «пепельным калеченым». Я об этом как-то ни разу не подумал по-настоящему, а он думал об этом, наверное, каждый день.

— Хорошо мужик бьёт, — сказал Торн, не отрывая взгляда. — Он учился в местах вроде наших. Не в самих Рудах, а где-то с похожей породой.

— С чего понял?

— По ногам сперва. — Он чуть повёл подбородком. — Он стоит широко и низко, будто под ним не двор, а мокрый настил над стволом. У равнинных стойка выше, они силу берут из плеча, а этот ведёт корпусом и роняет вес сверху, только в самом конце добавляя кистью. Так учат там, где потолок низкий и размахнуться толком негде. И замах у него короткий, гляди, он его обрубает раньше, чем следовало бы по здешней манере.

Мы постояли, слушая, как звук уходит в колоду и возвращается глухим отзвуком. Я собрался с мыслями и сказал то, что вертелось у меня со вчерашнего дня.

— Слушай. Про левую руку.

Торн повернул голову.

— Молотом ты, положим, уже не ударишь так, как бил прежде, и мы оба это понимаем, — сказал я спокойно. — А вот ручником левой ты работать сможешь, и я в этом уверен, потому что видел, как ты левой уголь перебирал и как ты им в раме камень простукивал. Рука у тебя живая и слух при тебе. Переучиваться долго и противно, я знаю. Только чем раньше начнёшь, тем меньше потеряешь.

— Мастерской у нас нет, — сказал он.

— Мастерской нет, — согласился я. — Зато есть Крепин. Двор у него работает каждый день, у него две наковальни и мальчишки, которых он к железу не подпускает. Он мне обязан, он меня зовёт заходить, и он будет только рад, если у него во дворе кто-то встанет и начнёт бить. Хочешь, я с ним поговорю. Постоишь у него недельку, набьёшь левую. А когда у нас появится свой двор, ты войдёшь туда готовым и начнёшь с первого дня.

Торн долго смотрел на работающих. Лицо у него оставалось мрачным, я по нему давно научился ничего не читать, и всё-таки видел, что он думает всерьёз, а не отмахивается.

— Я тут прикидывал кое-что, — сказал он наконец.

— Что?

Он повернулся ко мне и поднял перевязанный обрубок.

— Как думаешь, руку мне сделать можно?

— Из металла? — спросил я.

Торн не ответил сразу. Он смотрел на собственную культю с тем выражением, с каким смотрят на чужую поломку, которую вроде и надо чинить, да не поймёшь, с какого края.

— Мне не нравится, что все на неё глядят, — сказал он ровно. — Иду по улице, и каждый второй сперва на лицо, потом сюда, а потом делает вид, что не глядел. Баба у ворот отвернулась, мальчишка пальцем ткнул, стражник на заставе хмыкнул. Я себе говорю, что мне всё равно, а привыкнуть никак не выходит.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами тяжелеет. В памяти сами собой всплыли картинки, на которые я в своё время просто не обратил внимания. Солдат у частокола на пограничной заставе, буркнувший про калечного кузнеца. Писец в цеховой приёмной, задержавший взгляд на перевязи чуть дольше, чем следовало. Терция во дворе на Кожевенном съезде, назвавшая его пепельным калеченым при нём же, вслух, и я тогда только усмехнулся про себя над её манерой. Всё это шло мимо меня, потому что меня это не касалось, а его касалось каждый день по десять раз.

— Из металла тяжело будет, — сказал я, разглядывая перевязь. — Тут другое нужно. Лёгкое дерево, плотное и сухое, вроде того же ясеня или самшита, если его достать. Резать по слепку, чтобы форма шла от твоей же живой кисти. Металл пойдёт на тяги, на шарниры в пальцах и на крепление, если мы решим делать не глухую болванку. Дело в том, что это работа не моя. Я тебе сделаю железо, только руку человеческую должен резать тот, кто всю жизнь режет по дереву.

— Мне не надо, чтоб она хватала, — сказал Торн. — Мне надо, чтоб она была похожа. Я на неё перчатку натяну, длинную, до локтя, и всё. Пусть висит, как висела бы моя. Тогда перестанут глазеть.

Я снова посмотрел на его культю и на ремень, которым он подтягивал плечо, чтобы легче было ходить.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, я всё равно собирался к Ильзе. Двор её рядом с Крепином, они оба старики цеховые и знают в этом городе каждого, кто хоть что-то умеет делать руками. У них и спросим про плотника. Такого, чтобы резал тонко.

— Смастерить-то, положим, смастерят, — сказал Торн. — А держаться она на чём будет?

Я усмехнулся и хлопнул его по здоровому плечу.

— Дружище, у тебя под боком кузнец, который тебе сварганит любую скобу, любую пружину и любой замок, и алхимик, который умеет резать по каналам тоньше всех, кого я знаю. Обезболим, подгоним ложе по культе, наберём войлок под кожу, а если понадобится, придумаем крепление на плечевой ремень так, чтобы не тёрло и не сваливалось. Решение найдётся, тут я не сомневаюсь. Дело хорошее, и раз оно тебя грызёт, откладывать его в долгий ящик глупо. Найдём плотника.

Торн кивнул. Он ничего больше не сказал, и мы пошли дальше, дожидаясь Ульфа, который догнал нас с полной пригоршней сушёных яблок и сразу принялся объяснять Пыху, что жадничать нехорошо, а Пых слушал его, сидя на плече, и хрустел так, будто голодал неделю.

До Медного Ряда мы добрались быстро. Шёл я туда с двумя делами сразу, и второе, если по совести, беспокоило меня даже больше первого. Ильза Гримм сидела в Совете Старшин, знала цеховые порядки насквозь и ненавидела Ланцо так, что эта ненависть держалась крепче любой дружбы. Показать ей выписку и послушать, что она скажет, стоило дороже целого дня беготни по конторам. А ещё у неё сегодня должна была быть Эйра, и мне хотелось увидеть, как там всё складывается. Влезать я не собирался, я дал слово и держал его, только посмотреть в лицо и понять, что она в порядке, мне было нужно. Тот утренний холодок так и не растаял и сидел у меня где-то под ложечкой, как заноза, которую я опять называю мелкой.

Ворота у Ильзы стояли приоткрытыми. Двор её был меньше крепиновского и куда более прибранным, инструмент лежал по местам, ничего не валялось, и по одному этому виду можно было понять характер хозяйки лучше, чем по разговору. Она стояла у верстака с наконечником в руках, в том же чёрном платье и переднике, а на поясе у неё висел молоток с истёртой рукоятью.

Эйры во дворе не было.

Я задержал шаг ровно на мгновение и пошёл дальше, решив пока об этом не спрашивать. Эйра сказала утром, что идёт к Ильзе, и у неё было полдня, чтобы поменять решение или задержаться в десяти местах по дороге, так что делать выводы было рано.

— Пожаловали, — сказала Ильза, не поднимая головы. — С чем?

— Доброго дня, — сказал я и прошёл во двор, оглядываясь по сторонам, потому что чужую мастерскую я разглядываю всегда и ничего не могу с собой поделать. Торн держался чуть позади, у ворот, а Ульф со свойственной ему обстоятельностью сел на скамью у стены и принялся изучать развешенный над ней инструмент.

— Вы в этом городе человек с весом и знаете тут всех, — сказал я. — Мы люди новые, у нас знакомых на весь Соль-Арк по пальцам одной руки. Начну с малого, потому что дело простое и человеческое. Мой друг Торн, — я кивнул назад, — потерял кисть. Отчасти из-за нашего общего дела. Если бы не оно, был бы он сейчас цел.

— Ну, — сухо сказала Ильза и положила наконечник.

— Может статься, вы подскажете, есть ли в столице искусный плотник. Такой, который сумеет сделать... — Я выдержал паузу. — Руку. Так, чтобы от человеческой не отличили.

Ильза подняла голову, и в её лице впервые за всё наше знакомство появилось что-то живое, похожее на интерес. Она отложила тряпицу, вытерла ладони и подошла ближе, разглядывая перевязанный обрубок Торна с прямотой мастера, оценивающего заготовку. Торну это откровенно не понравилось, он напрягся всем телом, но выдержал и не отступил.

— Деньги не вопрос, — добавил я. — Заплатим честно и вперёд, если понадобится.

— Руку, говоришь. — Она наклонила голову набок. — Есть такой человек. Зовут Дитмар, по прозванию Тихая Стружка, сидит на Улице Свечей, во дворе за лавкой переплётчика, третий дом от угла, где висит доска с фигурным вензелем. Резчик. Начинал с образов для святилищ силы, а нынче половину дохода имеет с того, что делает недостающее людям. Пальцы, кисти, ступни. У нас в городе после каждой войны таких заказчиков прибавляется, а после этой прибавится вдвое. Берёт дорого и торгуется скверно, зато любит задачу под стать своим рукам. Он на позапрошлый год сделал ногу одному отставному сотнику, и тот у Собора три года ходит, и никто не догадался, покуда сам не сказал по пьяному делу.

— Как она работает? — спросил Торн тихо.

Ильза отошла к бочке, плеснула воды на лицо и на руки, вытерлась и заговорила, глядя куда-то поверх наших голов.

— Режет с живого. Снимет мерку с целой руки, слепит из воска, покажет тебе, ты скажешь, что не так, он переделает и покажет снова, и так, пока сам не успокоится. Дерево он берёт выдержанное, лежалое, ждёт его годами, и потому у него готовое не ведёт от сырости. Дитмар хмур и молчалив, ты с ним, пепельный, поладишь скорее прочих. Придёшь, скажешь, что от Гримм. Он мне обязан, я ему в трудный год ставила железо на резцы по своей цене.

— Спасибо, — сказал Торн, и я услышал в его голосе то, чего давно от него не слышал.

— Ещё что-нибудь? — спросила Ильза.

Я молча достал из-за пазухи выписку и протянул ей.

Она взяла лист, поднесла к свету и прочла, шевеля губами на казённых оборотах. Потом посмотрела бумагу на просвет, разглядывая оттиск маленькой печати, и коротко хмыкнула.

— Рука писаря, — сказала она. — Ну и что?

— Хочу понять, что вы об этом думаете, — сказал я. — Человека, за которым числится долг перед цехом, никто не хоронил. Ни цех, ни родня, ни город. По книгам он не мёртв. Вы старшина в Совете. Вы об этом знали?

Ильза постояла, глядя на меня, потом сложила выписку и вернула её мне.

— Лезешь ты куда-то, северянин, — сказала она. — Гляди, чтобы тебе руки не оторвали, как твоему калеченому.

— Не оторвут, — спокойно ответил я.

И, что интересно, произнести это оказалось легко. Не из бахвальства, я просто знал, чего стою, и знал, что за себя постоять сумею почти против любого, кого мне выставят в этом городе. Ильза что-то в моём голосе уловила, потому что глаза у неё сузились.

— Гора, — сказала она с той же сухой издёвкой, что и в прошлый раз.

Потом она села на низкий чурбак у верстака, оглядела двор, посмотрела в сторону соседской ограды, за которой у Крепина стучали молотки, и заговорила. Говорила долго, как говорят люди, которым надоело держать при себе то, о чём и так все знают.

— Слушай, покуда я в настроении, потому что второй раз я тебе это разжёвывать не стану. В нашем уложении есть одна статья, про которую вспоминают раз в десять лет, и все эти десять лет она лежит смирно. Двор мастера, за которым числится цеховой долг, не отчуждается и в наём не сдаётся, покуда мастер жив. Никак. Ни за какие деньги, ни по чьему прошению, ни при каком старшине. Цех получает право присмотра. Это значит, что он платит за двор подати, следит за кровлей, держит ключ у смотрителя и всякий уплаченный медяк вписывает во встречное требование, которое растёт себе потихоньку год за годом. Придумано было по-доброму, чтобы у разорившегося мастера был хоть какой-то угол, куда вернуться, когда он выкарабкается. Мой покойный, пусть духи ему благовалят, сам за эту статью голос подавал, когда её обновляли.

Я стоял и слушал, а у меня в голове одно за другим вставало на место.

— Вот тебе и ответ, отчего он пустует пятый месяц, — продолжила Ильза. — И отчего трое соискателей получили от ворот поворот без внятного слова. Ланцо им не отказывал по злобе, он попросту не имел права им его отдать. И тебе не имел. Он тебе про цеховой присмотр сказал?

— Сказал, что двор под цеховым присмотром и в наём не передаётся, — ответил я.

— Значит, он тебе даже не соврал. — Ильза усмехнулась одними губами. — Он тебе сказал правду ровно настолько, чтобы ты ушёл и не спросил, отчего присмотр. Дальше слушай, там всего три дороги, и они простые. Умрёт этот твой Виго должником, и двор целиком, со стенами, с горном и наковальней, отойдёт Дому Цехов в счёт непокрытого. Явится он живым и погасит долг - тогда двор вернётся к нему в тот же час, и ни Совет, ни старшины, ни сам Ланцо ему уже не указ, потому что расчёт закрыт и говорить не о чем. А третья дорога та, по которой всё и катится нынче. Он не жив и не мёртв, бумаг нет, дело висит, а двор стоит, и подати за него платит цех, да требование растёт.

— А долг? — спросил я. — Он у цеха?

— Был у цеха. — Ильза потёрла ладонью о ладонь. — Три месяца назад его переуступили на сторону. Вексель ушёл держателю, и в наших книгах вместо мёртвой строки появились живые деньги. Дело обыкновенное, так поступают со всяким долгом, который висит без движения дольше пары месяцев, потому что старшинам перед общим собранием отчитываться проще, когда в книге нет пустых мест. Сумма там была около сорока золотых, а с ростом уже, поди, больше сорока пяти.

Сорок с лишним золотых. У меня в кошеле под рубахой лежало впятеро больше, и от этой мысли на секунду стало легко, а потом Ильза посмотрела на меня и всё испортила, потому что будто прочитала меня.

— Вижу, куда ты повернул, — сказала она. — Даже не начинай. Вексель по закону принимают к погашению из рук самого должника, лично и при свидетелях, с предъявлением подлинника и с распиской. Чужая монета за чужой долг это подарок, и держатель волен его не взять, и никто его не заставит. Ты можешь прийти к нему с полным кошелём и высыпать золото ему на стол, а он посмотрит на тебя и скажет, что должника не видит. И будет прав.

Я молчал.

— Так что вот тебе итог, — сказала Ильза и посмотрела мне в лицо. — Ланцо ждёт не покупателя, северянин. Ланцо ждёт похорон.

Торн стоял в трёх шагах от меня и слушал молча. Ульф сидел далеко, на скамье у стены, и до него ничего не долетало, да ему бы это и не пригодилось, потому что в цеховых уложениях он разбирался ровно настолько, чтобы знать, где стоят мехи. Пых на его плече вдруг заёрзал, спрыгнул на скамью и нацелился было бежать вглубь двора, к тёплому горну, но Ульф ловко сгрёб его в ладонь.

— Пых, нельзя, — сказал он тихо и укоризненно. — Ты на Кая записан. Нашкодишь тут чего, а плохо потом Каю будет. Сиди.

Я перевёл дух.

— Понял, — сказал я. — Стало быть, картина такая. Пропавший не показывается сам. Весь Медный Ряд считает его покойником, а по бумагам он живой. И выходит, что его исчезновение для самой мастерской обернулось лучшим, что могло случиться, потому что объявись он открыто, с него бы стребовали долг, а двор забрали бы в тот же месяц. Он пропал, двор стоит, и никто не может его тронуть.

— Выходит, что так, — согласилась Ильза. — Только вслух про это говорить не любят. Тут и долг немалый, и люди за долгом стоят серьёзные, и мастерская, если по правде, из лучших в Ряду. Такой двор многие хотели бы под себя подвести, а Дом Цехов сильнее всех прочих, потому что ему он достанется даром.

Я подошёл ближе и спросил серьёзно, глядя ей в глаза.

— Скажите прямо. Может такое быть, что Виго жив?

Ильза не ответила. Она посмотрела на меня, потом медленно отвела взгляд в сторону соседской ограды, и молчание у неё вышло красноречивее любых слов.

— И выкупить я его не могу, — сказал я. — Ни долг погасить, ни двор взять.

— Не можешь, — подтвердила она. — Да и не дал бы тебе никто.

Я вздохнул и постоял, разглядывая утоптанную землю у неё под верстаком.

Дело, если разложить его начисто, выглядело почти безнадёжным. Единственный ключ ко всей этой истории носит с собой человек, которого пятый месяц никто не видел, и даже найди я его, дальше начинается новая стена, потому что долг в сорок с лишним золотых он должен погасить своими руками, а после этого двор станет его собственным, и никакой причины отдавать мне свою мастерскую у него не будет. Разумнее всего было бы отступиться и подождать до конца лета, когда срок по прошению истечёт, возражение снимется само собой, и двор поплывёт в руки Дому Цехов, а там уже торговаться с Ланцо на общих основаниях. Мысль эта возникла у меня сама, и я отбросил её раньше, чем она успела оформиться. Ждать, пока живого человека спишут в покойники ради удобного горна, я не собирался.

— Где же он может быть, — сказал я вслух.

— Кто? — Ильза поднялась с чурбака.

— Говорят, к воротам его двора кто-то приходит. Раз в месяц, иногда чаще. Стоит в десяти шагах, смотрит и уходит. Ходить начал с той самой недели, как мастера не стало. Только наверняка никто не скажет, что это он, потому что человек в капюшоне, а смотритель Нино его в лицо не видел ни разу.

Ильза взяла с верстака наконечник, повертела его и положила обратно, явно уже вернувшись мыслями к своей работе. Потом остановилась, будто вспомнив.

— В нашем городе, — сказала она, — бывает обычно так, что человек, которого выбросили корона или цех, всплывает в Подоле. Больше ему всплывать негде. Наверху всякий сидит по бумаге, и без бумаги там тебя не пустят ни на постой, ни в найм, ни к колодцу. Внизу бумагу никто не спрашивает.

— В Нижнем городе, — сказал я. — Человек может там жить, и никто в Поясе не будет знать, что он там?

Ильза усмехнулась, коротко и невесело.

— Пояс и Подол это два разных государства, северянин, только на одной карте нарисованы. Пересекаются они плохо. У меня внизу двоюродная сестра мужа померла, я про это узнала через полтора года и от чужого человека.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

Она махнула рукой и повернулась к верстаку. Я двинулся к воротам, потом остановился и обернулся.

— Гляжу, Эйры у вас нет. Не было её?

Ильза выпрямилась и посмотрела на меня через плечо долгим взглядом.

— А чего это ты? — сказала она. — Ревнуешь? Переживаешь? Шаги её считаешь?

Прозвучало это с той же неприязнью, что и в первый день, и я опять не понял, откуда она у неё берётся. Я ей чем-то мешал, и мешал сильно, а чем именно, оставалось для меня загадкой.

— Просто спрашиваю, — сказал я спокойно.

— Просто спрашивает он, — фыркнула Ильза и сплюнула в сторону. — В дом её отправила. Бумаги кое-какие подать надо, да с человеком одним потолковать. Придёт позже. Ступай, дела у меня.

Я кивнул, кивнул своим, и мы вышли со двора.

Глава 4

К вечеру общая зала «Трёх Балок» почти опустела. Возчики, занимавшие длинный стол возле входа, ушли ещё после последнего боя Часов, двое купцов поднялись в комнаты считать выручку, возле очага осталась пожилая пара, которая тихо спорила о завтрашней дороге и время от времени звала смотрителя, чтобы уточнить расстояние до Речных Ворот. Дрова в печи осели, и огонь светил через трещины между поленьями густым багровым светом, похожим на жар в горне перед последним наддувом. Мы заняли привычное место у стены. Ульф получил от кухарки миску мясной каши и булку величиной с собственный кулак, Пых устроился рядом с ним на скамье и терпеливо ждал свою долю, Торн сидел боком к столу, придерживая культю возле груди, а Алекс принёс из комнаты глиняную кружку с отваром, поставил её перед собой и приготовился слушать с тем выражением, которое появлялось у него перед сложным разбором состава.

Я положил на стол выписку Аврелия Свечи и рассказал Алексу всё, что услышал во дворе Ильзы, начиная с права цехового присмотра, придуманного когда-то ради разорившихся мастеров, и заканчивая долгом Виго, который три месяца назад переуступили неизвестному держателю в Заречье. Торн уже слышал этот разговор, Ульф уловил из него лишь главное и теперь был занят булкой, поэтому говорил я главным образом для рыжего. Алекс слушал, почти не двигаясь. Лишь под конец, когда прозвучали слова Ильзы о том, что Ланцо ждёт похорон, его пальцы плотнее сжали кружку, а на висках проступили тонкие жилки. После рассказа он опустил глаза к столешнице и надолго замолчал, словно перед ним лежала схема, линии которой никак не желали сходиться в одной точке.

— Что думаешь? — спросил я, когда тишина стала привлекать взгляд смотрителя.

Алекс поднял голову, ещё некоторое время изучал моё лицо, затем хмыкнул и поднёс кружку ко рту.

— Главный вывод здесь довольно прост, хотя вся история старательно изображает клубок, который придётся распутывать до зимы. У мастерской появился срок. До конца лета держатель обязательства должен явиться в присутствие, показать подлинник и назвать себя. Остался примерно месяц. После этого возражение исчезнет, Виго проведут через бумажную смерть, а двор получит нового хозяина по цеховому уложению. Значит, через месяц всё закончится само собой, и результат заранее устраивает Ланцо.

— Месяц ждать мы никак не можем.

— Согласен, — произнёс Алекс и отпил отвар. — За месяц человек успевает исчезнуть дальше, долг успевает перейти в другие руки, а городской писец всегда успевает найти ещё одну статью, которая лежала в шкафу сорок лет и проснулась именно ради нас.

Я посмотрел на Торна. Тот пожал плечом и повёл подбородком в сторону Алекса.

— Больше соображений нет? — спросил я.

Алекс снова хмыкнул, поставил кружку и провёл пальцем по щербатому краю стола.

— По твоему рассказу ты уже сам нашёл всё, что лежало сверху. Виго числится живым, двор удерживает долг, держатель сидит где-то за Моррой, и человек в капюшоне уходит туда же. Тут даже Ульф справится, если выдать ему мел и попросить соединить точки. Меня сегодня заняло другое. Оно проходит рядом с нашим делом и, вероятно, скоро пересечётся с ним теснее, чем нам сейчас представляется.

Он сделал ещё один глоток, и по тому, как медленно Алекс проглотил отвар, я понял, что рассказ будет долгим. Возле очага пожилая пара наконец договорилась о дороге, собрала вещи и поднялась наверх. Смотритель проводил их взглядом, вписал что-то в книгу и прикрыл дверь, оставив лишь щель для поздних постояльцев.

— Я прошёл по травным лавкам почти через весь Пояс, спускался к границе Подола и дошёл до Белых Врат, — продолжил Алекс. — Там любопытный порядок. В Короне пузырёк масла с белым осовцем продают за восемь серебряных, поскольку на сосуде стоит печать Патрициев, крышка покрыта светлым воском, а приказчик умеет произносить название состава так, будто каждую каплю выжимали лично из солнечного света. В Поясе тот же сорт стоит три серебряных, хотя очистка у него ничуть не хуже. Возле спуска к Подолу я нашёл старика, который держит масло в обыкновенных керамических горшочках и просит сорок медяков за вес, равный столичному пузырьку. Я проверил волокно, растёр каплю между пальцами - исходное сырьё пришло из одной местности, срок сбора совпадает, способ очистки различается только длительностью отстоя. Старик получает товар от вдовы за Моррой, разливает сам и зарабатывает достаточно, чтобы кормить двух учеников. Приказчик у Белых Врат берёт у него же через перекупщика, переливает масло в сосуд с печатью и превращает сорок медяков в восемь серебряных.

Он говорил всё быстрее, и прежняя замкнутость исчезала из его голоса. Рассказ занимал его всерьёз. Алекс будто уже видел за каждой лавкой будущую полку своей мастерской, прикидывал расходы и, судя по блеску глаз, мысленно торговался с людьми, имён которых пока не знал.

— С травами происходит то же самое, — продолжил он. — Сорт на дощечке значит меньше, чем имя поставщика, а имя поставщика весит меньше печати на сосуде. В Подоле сидят алхимики, которые умеют выводить из корня горечь чище учеников Башни Целителей, и этим людям закрыта дорога наверх из-за старого штрафа, долга либо отсутствия поручителя. Их составы покупают перекупщики, после чего керамика получает знак Дома Патрициев и переезжает в Корону. Вся изысканность рождается по дороге через две конторы и одну печать. Когда мы откроем дело, закупать исходное сырьё в Поясе окажется глупостью. Даже городская грязь распределена по ярусам согласно цене.

Я ждал, когда он свяжет это с Виго. Алекс допил отвар до дна, поднял руку и окликнул проходившую мимо кухарку.

— Будьте добры, налейте мне компота. Отвар своё дело сделал, а перед сном здешняя ягода успокаивает желудок лучше половины составов, которые продают на Улице Свечей.

Кухарка забрала кружку, бросив по пути тёплый взгляд на Ульфа, и скрылась за дверью кухни. Алекс дождался её ухода и снова повернулся к нам.

— Между делом попалась одна подробность. В каждой второй травной лавке пользуются обрезками кожи, дубильными вытяжками либо жжёной костяной мукой, которая приходит из Заречья. Оттуда везут больше половины грязного сырья, без которого чистые лавки Короны продержались бы несколько дней. Один аптекарь на Гончарном склоне пожаловался, что вчера ему пришлось отдать заказ другому покупателю. Покупатель пришёл от мастера с той стороны Морры и забрал весь жаростойкий состав, который обычно идёт на пропитку сосудов возле печей. Аптекарь запомнил заказ, потому что состав просили сделать гуще и добавили в него пыль толчёной раковины. Такая смесь выдержит сильный жар и останется податливой после высыхания. Заказывал её человек, связанный с мастерской или плавильней. Имени аптекарь не назвал, поскольку имя ему самому осталось неизвестно.

Кухарка вернулась с кружкой тёмного ягодного компота, поставила её перед Алексом и спросила Ульфа, нужна ли ему ещё булка. Великан посмотрел на первую, от которой осталась половина, серьёзно оценил свои возможности и попросил вторую на утро. Женщина пообещала испечь свежую, отчего Ульф засиял так, словно получил большой заказ.

— Заречье кормит ремесло всего города, — сказал Алекс, подняв кружку. — Там сидят люди с деньгами и умением, работают они среди дубильной жижи, а их товар наверху продают в чистых комнатах. Завтра я собирался наведаться туда. Раз уж твоя дорога наверняка тоже ведёт за Морру, пойду с тобой и погляжу на район своими глазами.

— Ясно, — отозвался я. — Может статься, город сам подсказывает направление, раз сегодня мы оба пришли к Заречью с разных сторон.

Алекс приподнял компот, словно приветствуя это решение, и сделал глоток.

Ульф отломил от булки кусок, половину передал Пыху и сказал с набитым ртом:

— Виго живой. Ульф его среди мёртвых не видел.

Никто с ним спорить не стал. Алекс даже не спросил, откуда взялось это уверенное свидетельство. Он лишь посмотрел на Ульфа поверх кружки, потом перевёл взгляд на Пыха, который обхватил хлеб передними лапами и жевал, рассыпая по скамье тёплые искры.

Торн всё это время сидел молча. Когда разговор иссяк, он поправил перевязь и произнёс:

— Завтра с вами не пойду. К резчику схожу сам.

Алекс повернулся к нему с явным интересом.

— Какому ещё резчику?

Торн поджал губы и посмотрел в сторону очага. Отвечать он явно не собирался, поэтому я пришёл ему на помощь.

— Ильза назвала человека по имени Дитмар, прозвище Тихая Стружка. Он делает искусственные конечности. Торну нужна кисть, похожая на живую. Дитмар снимет слепок, вырежет форму из выдержанного дерева, а железные части мы потом соберём сами.

— О! — Алекс поставил кружку и прищурился, разглядывая Торна. — Поддерживаю. Если Дитмар окажется настоящим мастером, заодно попроси его сделать тебе пальцы чуть длиннее прежних. В лавках любят брать лишнюю плату, а с длинными пальцами хотя бы сдачу будет удобнее удерживать - на левой у тебя коротковаты на мой вкус.

Торн хмыкнул и посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Ещё раз пошутишь про мою руку, рыжий, я попрошу резчика выстрогать одну специально для тебя. Будешь носить её на шее и вспоминать, куда надо прятать язык.

— Значит, настроение уже хорошее, — невозмутимо заключил Алекс и снова взялся за компот. — Идешь на поправку.

Я поднял ладонь, пока разговор не отправился туда, откуда обоих пришлось бы возвращать отдельно.

— Ладно. Давайте разберём завтрашний день. Заречье явно приглашает нас к себе, и повод у нас есть. Нужно пройти меняльные конторы возле Кожевенного моста, о которых говорил Аврелий. Там оформляют долговые бумаги, оттуда пришло возражение по делу Виго, туда же ушёл человек в капюшоне. И есть ещё одно дело, которое я откладывал с самой дороги.

— Какое? — спросил Алекс.

Я откашлялся, посмотрел в огонь и вспомнил вечерний костёр возле границы, немолодого возчика, который долго молчал, прежде чем заговорить о дочери.

— Тонио. Возчик, который довёз нас через Вольные Города. Его дочь Джулия пять лет назад вышла за кожевника и поселилась в Заречье. Письма перестали приходить после начала войны. Я обещал найти её и передать, что отец жив, здоров и ждёт вестей. Раз уж завтра идём за Морру, лучшего случая, пожалуй, уже не будет.

Ульф хлопнул в ладоши, отчего Пых подпрыгнул вместе с куском булки.

— Тонио хороший! Джулия будет рада. Ульф скажет ей, что отец любит её и скучает. Она сразу напишет письмо.

— Хотелось бы, чтобы всё вышло именно так, — сказал я. — Обещание дано. Теперь его пора выполнять.

Алекс вздохнул, однако губы у него дрогнули в подобии улыбки.

— Как скажешь, Кай. Завтра будем разыскивать пропавшего оружейника, держателя векселя и дочь возчика. Для первого дня в Заречье вполне скромный замысел.

Я посмотрел на него внимательнее. За последние дни Алекс менялся прямо у меня на глазах. В жестах появилась свобода, плечи больше не тянуло вперёд привычной тяжестью, а в голосе всё чаще звучало спокойное удовольствие от собственных решений. Иногда передо мной сидел тот самый рыжий лекарь, который пять лет мог спорить о единственной капле состава и смотреть на весь мир с ожиданием подвоха. Затем он поднимал кружку, отпускал сухую шутку и становился человеком, с которым я ещё толком не познакомился. Разговор об этом всё равно состоится, но сегодня для него времени уже не оставалось.

Входная дверь скрипнула, пропуская с улицы порыв холодного воздуха. Смотритель отложил перо и недовольно поднял голову, готовясь напомнить позднему гостю о порядке, однако слова остались при нём.

В зал вошла Эйра.

На плечах у неё лежала мелкая вечерняя сырость, волосы возле висков выбились из тугой связки, а в левой руке была сложенная бумага с тёмной полосой печати у края. Усталость виднелась по тому, как она переступила порог и на мгновение задержалась, словно решала, хватит ли сил пройти через всю залу. Эйра увидела нас, поздоровалась и улыбнулась мне. Улыбка вышла мягкой, хотя между нами по-прежнему сохранялось тонкое расстояние, возникшее ещё утром. Бумагу она быстро убрала под плащ.

Торн поднялся первым.

— Я спать, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Завтра рано идти к резчику, а он, судя по словам Гримм, любит рассматривать людей подолгу. Хочу хотя бы выспаться перед тем, как стану деревянной заготовкой.

Он кивнул Эйре и направился к лестнице. Алекс допил компот, поставил кружку на стол и тоже поднялся.

— Завтра расскажешь, как прошёл день, — произнёс он Эйре. — Сейчас по твоему лицу видно, что рассказ придётся вытаскивать клещами, а мои клещи остались наверху вместе с терпением.

Эйра чуть улыбнулась. Алекс пожелал всем спокойной ночи и ушёл следом за Торном. Она сняла плащ, повесила его на спинку стула и села напротив меня. Движения получались осторожными, будто стол принадлежал чужим людям и ей требовалось заново искать своё место.

Ульф доел булку, посмотрел на неё и сказал:

— Эйра грустная.

— Я устала, — ответила она, улыбнувшись ему. — Всё хорошо, Ульф. Переживать не нужно.

— Правда? — спросил я.

— Правда.

Ответ прозвучал поспешно. В зале стало слышно, как за стойкой смотритель перелистывает книгу и как Пых доедает хлеб, хрустя подгоревшей коркой.

— Я сегодня был у Ильзы, — сказал я. — Тебя там уже не застал.

— Она говорила.

— Всё в порядке?

— Да. — Эйра коснулась рукой края стола и сразу убрала пальцы. — Ильза попросила отнести бумаги, потом пришлось поговорить с одним человеком. Дело движется. Пока рассказывать особо нечего.

— Ясно.

Я улыбнулся и опустил глаза к древесному рисунку столешницы. Иногда человек отходит в сторону всего на полшага, и это расстояние вдруг начинает казаться целой улицей. Можно было искать собственную вину, вспоминать каждое слово, гадать, где я задел её сильнее, чем заметил сам. Эти мысли уже тянули внутрь, в знакомую воронку, где каждое движение другого человека превращается в загадку с самым худшим ответом. Но я вдруг почувствовал внутри твердую почву и поднял глаза.

— Если захочешь, расскажешь сама.

Эйра замерла. По лицу её пробежала быстрая перемена, щёки порозовели, а взгляд опустился к сцепленным пальцам. Она медленно кивнула.

Ульф перевёл взгляд с неё на меня, будто удовлетворённо решил, что всё устроилось, собрал оставшиеся крошки в ладонь для Пыха и пожелал нам спокойной ночи. Смотритель дождался, когда великан поднимется по лестнице, погасил дальнюю лампу и сообщил, что запирает дом до утра. Мы поблагодарили его, после чего Эйра взяла плащ, и мы вместе пошли наверх.

Коридор второго этажа освещала одна лампа, от которой по стенам тянулись длинные тени. За дверью Ульфа уже раздавался негромкий разговор с Пыхом, Торн у себя двигал стул, видимо устраиваясь возле кровати, а дальше стояла тишина.

Возле нашей комнаты Эйра остановилась и положила ладонь на ключ.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что не давишь с расспросами.

— Ты сама решишь, когда захочешь сказать.

Она посмотрела на меня и снова кивнула. Больше мы в коридоре ничего не сказали.

В комнате было прохладно. Я закрыл ставни, снял рубаху и сложил одежду на табурет. Эйра убрала бумагу в сундук под свои вещи, быстро разделась и легла первой, отвернувшись к стене. Я погасил лампу, устроился рядом и долго смотрел в её спину, различая в темноте светлую полосу волос на подушке. Через несколько минут она повернулась, нашла мою ладонь и провела большим пальцем по огрубевшей коже у основания пальцев. Прикосновение длилось недолго. Эйра закрыла глаза, отпустила руку и снова отвернулась к стене.

Я лежал рядом, слушая её дыхание, пока оно не стало ровнее.

***

Гвидо Ланцо чистил перстни каждый вечер, хотя слуга и без того протирал их перед первым заседанием Совета. Для этой работы у старшины имелась мягкая ткань, пропитанная маслом с терпким запахом, и маленькая костяная палочка, которой удобно было вычищать тёмный налёт возле оправы. В кабинете горели две свечи. Их свет ложился на раскрытую книгу прошений, задерживался на серебряной чернильнице и тускло отражался в оконном стекле, за которым Верхние улицы Пояса давно стихли. Человек с гербовой сумкой стоял возле двери и ждал, сцепив руки на животе. Сумка висела у него на широком ремне, печать Дома Цехов была прикрыта клапаном.

— В Приказную Избу пришёл до полудня, — докладывал он. — С ним были пепельный калека и большой простак. Писарь Аврелий поднял зимнюю книгу, затем книгу отсутствующих. Пришлый получил выписку с печатью, где сказано, что запись о погребении Виго отсутствует. После погоста они вернулись в Пояс и направились во двор мастерицы Гримм. Там пробыли около двадцати минут.

Ланцо провёл тканью по перстню с зелёным камнем и посмотрел, как по оправе пробежал узкий отблеск.

— О чём говорили у Гримм?

— Слышать со двора нельзя было. Северянин показывал ей бумагу. Потом они стояли возле верстака. Гримм говорила долго.

— Значит, рассказала про право присмотра.

Человек с сумкой склонил голову.

— Видимо, так.

Ланцо положил перстень на белый платок и взял следующий. Раздражение выражалось только в том, что костяная палочка дважды прошла по уже очищенной выемке.

Пришлый мастер обладал редкой силой и ещё более редкой уверенностью, однако сила внутри Старой Стены жила под присмотром Серого Дома, а уверенность быстро вязла в книгах присутствия. Ланцо пережил троих глав Совета Старшин, видел королевские указы, которые приходили с тяжёлыми печатями и через год исчезали в архиве, наблюдал за мастерами, обещавшими перевернуть ремесло, после чего те годами ждали разрешения перенести горн из одного двора в другой. Кай мог разбить кулаком каменную стену. Стена после этого становилась заботой каменщиков, а разбитый камень заносили в счёт нарушителю.

С делом Виго всё складывалось иначе. Оно спокойно лежало между книгами, продолжая расти в пользу цеха, и до нынешней недели никого особенно не занимало. Конец лета должен был закрыть возражение. Потом приказная изба дала бы положенную выписку, Совет внёс бы двор в имущество Дома Цехов, и мастерская с лучшим горном дальнего Ряда перешла бы туда, где ей давно следовало находиться. Северянин принёс движение в воду, которая пять месяцев оставалась гладкой.

Ланцо убрал перстень, налил себе вина из узкого кувшина и выпил половину кубка. Затем поднялся и подошёл к окну. Внизу прошёл ночной сторож, ударил колотушкой и скрылся под аркой. Человек с сумкой продолжал ждать.

Месяц теперь выглядел слишком долгим сроком. Кай уже нашёл Аврелия, дошёл до Гримм и наверняка отправится в Заречье. Там он станет расспрашивать менял, а золото развязывает людям языки быстрее угроз. В деле имелась короткая дорога, предусмотренная тем же городским уложением, которое сохраняло двор за живым должником.

Ланцо повернулся от окна.

— Нам нужны две подписи.

Человек с гербовой сумкой чуть наклонил голову.

— Свидетельство мастеров с клеймом?

— Именно. Двое уважаемых людей подтверждают смерть Виго под свою ответственность. Погостный срок закрывается в тот же день. Возражение держателя теряет основание после внесения записи.

— Мастера друг за друга стоят, почтенный старшина. Вы сами знаете, что зимой мы уже обходили Ряд. Одни отказались сразу. Другие неделю не появлялись во дворах, пока посыльные ходили к ним ежедневно. Тобиас Мех сослался на отсутствие тела и выставил человека за ворота. Клещ вернул лист чистым и велел больше к нему с этим не приходить.

Ланцо вернулся к столу и сел. Зимняя попытка действительно закончилась скверно. Виго к тому времени исчез совсем недавно, соседи ещё помнили звук его молота, и предложение поставить имя под свидетельством вызывало слишком много разговоров. Старые мастера умели цепляться друг за друга, особенно когда опасность проходила рядом и пока не касалась их собственного двора.

— Крепин тогда не отказался, — произнёс Ланцо.

Человек с сумкой поднял глаза.

— Он испугался.

— Страх податливее упрямства.

Крепин сидел перед посланником в том самом фартуке, в котором ковал сорок лет, мял край кожи и повторял, что собственными глазами смерти Виго не видел. От прямого отказа старик уклонился. Подпись тоже не поставил. После разговора ему напомнили о задолженности по двум квартальным взносам и о подмастерье, которого он держал сверх записанного числа. Через день во двор пришёл оценщик, осмотрел кровлю и составил длинный лист нарушений. Крепин всё понял, уплатил недостающее и с тех пор при имени Виго начинал смотреть по сторонам.

Предупреждение удержало его в молчании. Теперь пришлый северянин вытащил старика на ремесленной площади из-под чужой клеветы, и благодарность могла оказаться крепче прежнего страха.

— Что прикажете делать? — спросил человек с сумкой.

Ланцо сцепил пальцы перед подбородком. На правой руке оставалось два перстня, ещё не очищенных, и тёмные следы масла блестели возле ногтей.

— Крепин чувствует возраст каждой костью. Он знает, сколько ему осталось у горна, и потому цепляется за двор, за учеников, за имя, которое перейдёт внукам. Пришлый помог ему на площади, отчего старик мог вообразить, будто рядом появилась опора. Такое воображение проходит после спокойного разговора. Крепин слаб нутром. В конце концов он подчинится.

— Зайти к нему ещё раз?

— Завтра утром. Без шума. Сядете у него во дворе, выпьете отвар, похвалите работу мальчишек. Потом напомните, сколько лет Дом Цехов терпел его просрочки и сколько раз закрывал глаза на лишние руки у мехов. Спросите о внуке, которого собираются отдавать к бондарю. Хорошему мальчику потребуется место в цехе, а места всегда получают семьи, сохранившие уважение к общему порядку.

Человек с сумкой слушал неподвижно.

— И про двор? — уточнил он.

Гвидо взял ткань и снова провёл ею по перстню с зелёным камнем.

— Двор у Крепина держится на цеховом дозволении и на исправных книгах. Право присмотра существует в обе стороны. Дом бережёт мастера, пока мастер бережёт Дом. Скажите это мягко. Старики плохо переносят грубость и превосходно понимают заботу, когда её выражают вовремя.

— А вторая подпись?

Ланцо посмотрел на чистый блеск камня, надел перстень и повернул руку к свету.

— Получим первую, и вторая найдётся. Люди охотнее идут следом, когда видят впереди знакомое имя.

Человек с гербовой сумкой поклонился и вышел. За дверью стихли шаги. Ланцо остался один, закрыл книгу прошений и положил ладонь на переплёт, под которым лежала запись о северном мастере из Верхнего списка.

До конца лета оставался месяц.

Теперь месяц им уже не требовался.