Системный Кузнец XIX

Глава 1

Ольх, если я правильно предположил кто это был, прошёл в зал неторопливо и рук из-за спины так и не вынул. Ученики или служки, в светлом у порога замялись, переглянулись, и тот, что постарше, остановил остальных коротким движением ладони. Они остались у створок, где на крюке висел чей-то свёрнутый фартук. Здоровяк с подпалённой бородой пошёл за Ольхом. Ступал он тяжело, шаги отдавались под сводом глуше, чем шаги магистра.

Дошли до помоста с пустой чашей и там остановились, как раз между мной и Орианом. Ольх встал лицом ко мне, здоровяк чуть позади него и сбоку, а Ориан оказался у них за спинами и теперь, чтобы его видеть, мне приходилось смотреть мимо плеча магистра.

Ольх неторопливо оглядел меня сверху вниз и перевёл взгляд на Ориана за плечо, будто ждал, что тот ответит за двоих.

— Познакомились давно, вы эту историю знаете хорошо, — повторил Ориан у него за спиной, в голосе опять мелькнула насмешка. — Однако вы поторопились, магистр. Познакомиться мы с мальчиком ещё не успели.

Он так и стоял у своего стола под колпаком, опершись о край костяшками пальцев, и говорил неторопливо и со вкусом.

— Знакомы мы были, это верно. Только было это пять зим тому. А учение, которого держатся в этих стенах, говорит, что за пять зим суть человека совершает полный оборот. Ци в нас течёт, мальчик. Меридианы берут её извне и отдают обратно, день за днём, и за пять зим сквозь человека её проходит столько, что от той, с которой он жил прежде, не остаётся ни капли. Следом ткётся и плоть, даже кость, хотя кость упрямее всего и обновляется медленнее прочего.

Он чуть склонил голову набок.

— И если человек есть Ци, обёрнутая в плоть, то через пять зим перед нами иное существо с прежним именем. Помнит он всё то же, что помнил, только суть у него уже новая. У лекарей на этот счёт есть присказка: через пять зим и мать сына заново узнаёт. Так что знакомство нам с тобой, мальчик, ещё только предстоит.

Я слушал и не понимал, зачем он мне всё это говорит. Звучало складно, по-учёному, и, может быть, даже было правдой. Мальчишку, которого Ориан когда-то назвал пустым у холодного камня, я и сам теперь помнил плохо. Только Ориан никогда и ничего не говорил ради одного учения. Он что-то этим делал, а что именно, я пока не видел.

Ольх выслушал всё это молча и чуть поморщился. Ориан улыбнулся. Улыбка у него была всё та же, тонкая, одними губами, и чёрные глаза в ней не участвовали. Он обошёл помост с другой стороны и подошёл ко мне метра на два, так что от его мантии потянуло тем болотным запахом из-под колпака.

Я посмотрел на него, потом на Ольха.

— Объясните мне, что здесь происходит, — сказал я. — Я правда хочу это знать. Меня позвали посмотреть на оправу. Я пришёл, а тут вы.

Последнее я сказал Ориану.

Он засмеялся тихо и низко, смех опять вышел какой-то неживой.

— Служба при вассале государя, мальчик, — сказал он, — имеет свои преимущества. Кормят, к примеру, недурно. И мантии выдают.

Он двумя пальцами приподнял край светлого рукава и отпустил.

— Но об этом после. Не теперь. Магистр Ольх человек серьёзный, и время у него на счету. Разговоры о прошлом при нём, скажем так, неуместны.

Магистр Ольх.

Имя я сегодня слышал уже не раз, Брок поминал его всю дорогу до Ворот, и я его запомнил, хотя толком не знал, кто за ним стоит. Значит я не ошибся - все встало на место. Вот этот немолодой человек с гладко зачёсанными волосами и есть тот самый Ольх, которому Брок носил мои условия и у которого теперь лежала серая папка из Серого Дома. Я посмотрел на его руки. Он их так и держал за спиной, и мне вдруг очень захотелось увидеть, какие они.

Ольх кивнул Ориану. Кивнул как-то странно, коротко и чуть вбок, и тут же отвёл глаза, будто кивок к делу не относился.

Ориан очевидно понял его. Это было видно по тому, как он перестал улыбаться.

Алхимик шагнул ко мне ещё раз и встал совсем рядом, сантиметрах в шестидесяти. Медленно поднял смуглую правую руку с тёмными от составов ногтями и протянул её ко мне ладонью вперёд, так и не коснувшись. Ладонь замерла у меня перед грудью, на уровне ключицы, сантиметрах в двадцати.

Я держал «Замкнутый горн» с самых Ворот и сейчас держал. Наружу у меня не выходило ничего. И всё-таки у ключицы мне стало холодно и сыро, будто туда приложили мокрую тряпку. Этот холод медленно водил по коже туда-сюда и принюхивался, а внутрь пока не совался. Чужой Металл у кости шевельнулся ему навстречу, и я придавил его обратно.

Ориан опустил руку.

— Всё так, как вы и предполагали, магистр, — сказал он, не оборачиваясь.

Я не понял, о чём это. Посмотрел на Ольха. Лицо у магистра оставалось ровным, и всё-таки что-то в нём изменилось. Уголок рта едва поднялся и опустился, а пальцы за спиной, я услышал это по шороху сукна, коротко переплелись и расплелись. Он был доволен, это я видел ясно.

Вот тут мне и стало по-настоящему не по себе.

Я выпрямился. Ци внутри шевельнулась, упёрлась в «горн» изнутри, и я её удержал, хотя держать стало труднее.

— Мне не нравится то, что здесь происходит, — сказал им. — Говорю как есть. Я договаривался, что надо мной будет стоять один человек. Один. Ловчий. Его сейчас отправили домой, а вместо него здесь человек из моего прошлого, и ещё люди, которых я в глаза не видел. И при мне обо мне говорят так, будто меня тут нет. Будто я вещь на столе, которую вы друг другу показываете.

Ученики у двери притихли совсем. Здоровяк в фартуке смотрел на меня из-за плеча Ольха исподлобья.

Ольх выслушал до конца. Не перебил.

— Боюсь, мастер, — сказал он мягко, — что вы сейчас не в том положении, чтобы возмущаться.

И, не повышая голоса, повернул голову к Ориану.

— Скажите ему как есть.

Ориан сложил руки перед собой, одну на другую.

— В тебе тёмная Ци, мальчик, — сказал он. — Я её чую даже не смотря на то, что имеешь крепкую способность прятать силу внутри. У тебя она своя, родная, из тебя же и выросла. И ты умеешь пить. Тянешь из живого его поток и тебе от этого хорошо. Это тоже чуется, если знать, куда смотреть.

Он помолчал.

— И ещё в тебе сидят чужие стихии. Металл и Ветер. К костям они не приросли, швы видны, как на худо сваренном железе. У Обелиска тебе не давалось вообще ничего, это я помню получше тебя. В Замке ты уже был Огонь и Земля. А эти две тебе сами не дались бы никогда. Значит, их взяли. — Он чуть развёл ладони. — Двое у Костницы. Высохшие. Это ты.

В зале стало очень тихо. Где-то под сводом капнула вода, и через долгую паузу ещё раз.

Я смотрел на Ориана и думал, что всё, в общем, понятно. Они знали и раньше, серая папка лежала у Ольха задолго до того, как я сюда вошёл. Ориан просто сказал вслух то, что у них давно было на столе. А раз сказал при учениках у двери, значит, прятать они это больше не собираются и хотят играть открыто. Карты на стол, кузнец. Посмотрим, что у тебя.

И тут мне почему-то вспомнилось то, о чём я не вспоминал, наверное, уже несколько лет. Пожар на складе, после которого я сидел у следователя в кабинете с крашенными зелёной краской стенами и давал показания, а он, молодой и замотанный, в мятой рубашке, сказал соседу по кабинету, который уже было записал владельца склада в виноватые: «Пока вину не доказали, он не виноватый. Подозреваемый, и всё. Привыкай». И постучал ручкой по столу. Я тогда этих слов даже не заметил, а теперь, через столько лет, через целую чужую жизнь, они вдруг всплыли.

Подозревать меня они могут сколько угодно. Только подозрение остаётся подозрением, пока его никто ничем не подпёр.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы позвали меня затем, чтобы в чём-то обвинять, давайте встретимся в другом месте и в другое время, с бумагами и с кем вам будет угодно. Там и поговорим.

Я обвёл глазами зал и задержался на кольцах с меловыми чертами.

— А сейчас я, пожалуй, пойду. Захотите меня остановить, попробуйте.

Я развернулся и пошёл к двери. Ученики у створок попятились к стене. Алекс у стола с кольцами чуть повернул голову, проследил за мной глазами, но с места не сдвинулся.

Я успел сделать шагов пять.

— Постойте, мастер.

Голос у Ольха был всё такой же ровный, но теперь он говорил быстрее.

— Постойте. Прошу вас.

Я остановился, но не обернулся.

— Прошу меня простить. — Пауза. — Разговор, скажем так, пошёл совсем не туда, куда я хотел его повести. Это моя вина. Я начал с того, с чего начинать не следовало.

Я повернулся. Ольх стоял у помоста, руки по-прежнему за спиной, и смотрел на меня прямо. Теперь в его лице я увидел то, чего до этого не было. Он кажется понял, что я и правда сейчас выйду в дверь, и оправа его так и останется лежать на столах с меловыми чертами, а объяснять кому-то наверху, куда делся мастер, которого ему вели под руки, придётся ему самому.

А я стоял и чувствовал, как у меня теплеет ладонь.

Сначала только правая, потом обе. Под рёбрами шевельнулось то самое, что шевелилось на Совете, когда снимали Ланцо, и ночью в «Трёх Балках», когда служитель Ланцо стоял у меня перед носом со своей гербовой сумкой. Тяга. Я видел потоки обоих. У магистра поток шёл ровно и сухо, а у Ориана был густой и холодный, с какой-то примесью, от которой во рту появлялся привкус ила. Вот они, стоят в пяти метрах. Здоровяк в фартуке мне не помеха, ученики у двери тем более, а за дверью по коридору одна прислуга. Задавить. Обоих, прямо здесь, у этой их пустой чаши. Мысль пришла спокойно, будто я прикидывал, сколько угля подсыпать в горн.

Я выдохнул и повёл жар вниз, через Очаг Равновесия, пока ладони не остыли. Секунд двадцать, наверное. Может, меньше.

Ориан смотрел мне на руки, потом на грудь, и чёрные глаза у него чуть сузились.

— Ты вырос, мальчик, — сказал он тихо, почти ласково. — Невероятно вырос. Я бы и не поверил, если бы сам не стоял рядом.

Потом он повернулся к Ольху, и голос у него прозвучал с насмешкой.

— Я ведь говорил вам, магистр. Не стоило начинать с этого. Это может смутить… — он сделал долгую паузу и выговорил слово по слогам, будто пробовал его на зуб, — …мас-те-ра.

Ольх не ответил. Только чуть поджал губы.

А я пошёл обратно. Подошёл к Ориану вплотную, так, что разглядел бурые пятна у него на висках и мелкие трещинки на сухой коже у глаз, и остановился.

— Эти разговоры, — сказал я, — заканчиваются здесь. Сейчас. Второй раз я повторять не стану.

Говорил я негромко. Мне не нужно было громко.

— Бойни тут не будет. Ничего такого. Мы все взрослые люди. Только всё, что здесь сейчас творится, выглядит по-детски и глупо. Кто кого уколет, кто что про кого знает. Я пришёл работать.

Ориан смотрел на меня снизу вверх, он был ниже меня почти на голову, и мне вдруг подумалось, что раньше, в Оплоте, всё было наоборот. Он не отступил. Улыбка его пропала, а потом вернулась, но уже другая.

— Что за заносчивый парень! — рыкнул кто-то сбоку.

Здоровяк в фартуке шагнул из-за спины Ольха. Лицо у него налилось кровью, подпалённая борода топорщилась.

— Пришёл, понимаешь, и указывает. Магистру указывает! Я таких…

— Гедрих, — сказал Ольх, не повышая голоса.

Здоровяк осёкся, но не отступил.

Ольх повернулся ко мне и чуть повёл ладонью в его сторону. Руки он наконец вынул из-за спины. Пальцы сухие, ногти срезаны коротко, по-лекарски.

— Позвольте представить. Гедрих Наплав, мастер-кузнец Дома. Это ему было поручено свести в одно целое части оправы, которые доставили со стороны.

Я посмотрел на этого Гедриха. Он был широк в кости, и руки у него до самых закатанных рукавов были в мелких чёрных точках окалины. Ступень пятая, может шестая, Земля с примесью Огня, да и той совсем немного. Такой держит молот руками, Ци ему на это почти не нужна. Хороший, наверное, кузнец, и упрямый.

— Свести в одно целое, — повторил я. — Значит, части сводил он. И, как я понимаю, не свёл.

Я кивнул на столы, на меловые черты и ящики под столами.

— Тогда зачем он здесь? Если он своё уже сделал, и вышло то, что вышло. Мне нужен тот, кто знает, как надо. Тот, кто знает, как не надо, оставил уже то, что у вас под столами в ящиках лежит.

Гедрих побагровел ещё больше. На шее у него вздулась жила толщиной с палец и забилась.

— Ты… — начал он.

— Мастер Наплав здесь потому, — сказал Ольх, перекрыв его спокойно, — что он видел, как оправа лопнула.

Он помолчал, давая этому дойти.

— На пробном вскрытии он стоял у помоста. Из тех, кто видел своими глазами, где и как пошли трещины, в живых он один. Это первое. Второе. Металл этот, светлый, глухой, ведёт себя под молотом совсем иначе стали, и мастер Наплав знает его руками. Он переделывал брак, грел, проваривал, и знает, при каком жаре выступает налёт. Третье. Запас этого металла в Доме лежит под его ключом. Металл выдаётся по весу, под запись, и без его подписи в расходной книге вы не получите ни крошки. И четвёртое. — Ольх чуть склонил голову. — Если вы переделаете, принимать работу у горна будет он. Он отвечает перед Домом за сборку.

Гедрих стоял, тяжело дышал через нос и смотрел на меня. Жила на шее у него всё ещё билась.

А я подумал, что в этом, пожалуй, есть зерно. Человек, который стоял у помоста, когда лопнуло, и видел это своими глазами, стоит больше любого чертежа. Я бы на месте Ольха тоже его здесь держал. Чертёж врёт, кольцо на столе молчит, а этот видел.

— Ладно, — сказал я. — Пусть так.

Гедрих не ответил. Только зубами скрипнул.

Ориан тем временем отошёл к своему столу под колпаком и снял чашу с жаровни, словно всё, ради чего он выходил, уже случилось.

— Тогда, если позволите, — сказал Ольх, — перейдём к делу.

Он сцепил руки перед собой.

— Говорить вы умеете, мастер, это я уже понял. Языком вы себя показали. На деле же пока не показали ничего, и мне, скажем так, хотелось бы это исправить. — Он чуть повёл глазами в сторону Ориана и снова вернулся ко мне. — Мне известно, что вы сделали в Чёрном Замке. Против той, кого в Пределе звали Матерью Глубин. Мне рассказывали подробно. Известно и про Иль-Ферро, про болты для метателя и про то, второе, против спящего под горой. Вы решали задачи, за которые не брался никто. Так скажите мне.

Он кивнул на столы.

— Что не так с этими частями?

Я посмотрел на Алекса.

Про него за всё это время никто не сказал ни слова, будто его в зале и не было. Он так и стоял у первого стола с сумкой на плече, и я ждал увидеть на его лице хоть какую-то тревогу. А он был спокоен. Встретился со мной глазами и медленно прикрыл веки. Не переживай. Занимайся. До меня они ещё доберутся.

Я кивнул ему и пошёл к столам.

Начал я с колец, потому что они были ближе и потому что я про них уже знал. Главный обруч лежал тут же, с посадками под крючья. Я пересчитал их глазами. Восемнадцать, как Виго и говорил. Между серединами ладонь без большого пальца. Последний промежуток уже прочих, на половину ногтя, я это помнил с его слов, а теперь увидел своими глазами и поднёс к нему палец. Да. Три с лишним миллиметра. Окружность чуть стягивали, чтобы она плотнее легла на круглое тело.

Посадочная канавка была такой, как он и говорил, дальний край глубже ближнего на толщину стружки, чтобы принять жилу. На каждом третьем кольце поперёк канавки сидела скоба на двух заклёпках, и возле каждой белела меловая черта.

Я пошёл дальше, вдоль столов.

Дальше на деревянных шаблонах лежали жилы, и работа там была такая чистая, что придраться было не к чему. Я поднял одну, повернул. С внутренней стороны тянулся ветвистый узор, похожий на сосуды под кожей. Я провёл по нему ногтем. Канавки не глубже волоса. Кто-то сидел над этим неделями.

Крючья и обручи лежали отдельно, рядом с медными муфтами, и для чего тут переходники, я понял не сразу: ими сращивали жилы между собой. Был и деревянный макет оправы в половину величины, а возле него второй, разобранный, с деталями, разложенными по порядку на холстине. Я наклонился над разобранным и долго смотрел, как одно входит в другое.

Потом обошёл помост и посмотрел на ложе. Стенка у чаши была двойная, это видно было по краю, а снизу ложе было глухое. Литьё ровное, Одо дело своё знал.

Пока я ходил, в голове у меня складывалось само собой, как в последнее время часто бывало. То, что Виго рассказывал мне в Заречье, задыхаясь на лежанке, ложилось вместе с тем, что я сейчас видел, и то, чего тогда не хватало, теперь было здесь на столах. Жилы, ложе и то, как оно всё садится одно на другое.

[Внесены данные: внешний стяжной контур, внутреннее литое ложе, проводящие жилы.] [Восстановление конструкции: 34% → 71%.] [Ошибка распределения нагрузки: подтверждено.] [Не определено: источник периодической нагрузки.] [Не определено: точка выхода потока.] [Не определено: параметры приёмника.]

Я постоял над окном. Семьдесят один процент. Чертёж висел у меня перед глазами почти целый, только в нём темнели три пятна. Система их честно пометила, а написать в них так ничего и не написала. Ошибку она подтвердила, но откуда ошибка берётся и где у этой штуки выход, она не знала.

Ладно. Ошибка подтверждена, и я её видел ещё у Виго. Начнём с того, что видно.

Я вернулся к кольцам и положил ладонь на ближнее, с меловой чертой.

— Нагрузка собирается у скоб, — сказал я. — На каждом третьем кольце. Давление из середины идёт по канавкам и у скобы, сгущается в комок. Расползается вдоль шва и рвёт его изнутри. Скобы стоят неудачно. Их надо переставить. Или распределить ровнее, или снять вовсе.

Гедрих хмыкнул громко.

— Это мы мелом и отметили, мастер, — сказал он. — Ага. Сами. Ещё две седмицы назад.

Он шагнул к столу, нагнулся и выволок из-под него тяжёлый ящик, который проскрежетал по кирпичу.

— Пробовали. На каждое кольцо ставили, лопнуло через раз. Сняли совсем, обруч повело, крючья из канавки повыскакивали. Вот, гляди. Всё тут.

У двери кто-то из учеников прыснул и тут же закашлялся в кулак.

Ольх ничего не сказал. Стоял, смотрел на меня, и молчание его было хуже смеха Гедриха. Ориан у колпака склонил голову набок, будто ему было любопытно, начну я сейчас спорить или нет.

Я посмотрел на ящик.

В ящике лежал брак, лопнувшие скобы вперемешку с перекрученными кольцами. Я на него и не взглянул толком, когда шёл вдоль столов, смотрел на то, что разложили для показа. Даже Гедриху про эти ящики съязвил, а заглянуть в них не догадался. А сам ведь Щепке на днях говорил, когда у него на мехах лопнул ремень: хочешь понять, почему порвалось, спрашивай у того, что порвалось.

Ну вот. Спрашивай, Кай.

Обидно мне не было. Было немного досадно на себя, и всё. Я присел у ящика на корточки.

— Можно? — спросил я Гедриха.

Тот махнул рукой, мол, бери что хочешь, не жалко.

Я начал перебирать. Обручи с порами отложил сразу, там было понятно, проваривали, грели лишний раз, металл не выдержал травления. Кольца без скоб тоже, с ними тоже ясно. А вот кольца со скобами, лопнувшие, я стал доставать по одному и смотреть на излом.

На третьем я остановился.

По светлому матовому излому от края скобы вглубь полукругом шли тонкие бороздки, будто кольца на срезе дерева. А ближе к противоположному краю излом становился зернистым, там металл уже разошёлся разом.

Я поднёс кольцо к лампе, повернул, и бороздки проступили отчётливее.

Такое я уже видел. В Солёном Молоте, на четвёртую зиму, лопнула ось у ворота, которым на берег вытаскивали лодки, и на изломе шли точно такие же полоски. Ось годами качало под грузом понемногу, и всякий раз трещина делала маленький шажок, а потом в одно тихое утро ось сломалась под пустым воротом. Я тогда долго сидел над обломком и вертел его в руках. Большая сила ломает железо редко. Чаще его ломает малая, которая приходит снова и снова.

Трещина росла толчками. Шаг, пауза, шаг. Каждая бороздка один толчок.

Значит, давило не ровно.

Я опустил кольцо на колени и посмотрел на пустую чашу на помосте. Под полом, под подошвами внизу, лежала та тяжесть, которую я чувствовал с самого спуска. Я прислушался к ней. Раньше мне казалось, что она давит ровно. Теперь, когда я знал, что слушать, я услышал, как она медленно накатывает, раз в десять секунд, может в пятнадцать, потом отступает и через паузу накатывает снова.

Оно дышит. Ядро дышит.

[Источник периодической нагрузки: пульсация удерживаемого объекта. Подтверждено.]

Одно пятно на чертеже посветлело, и в нём проступили линии.

И тогда сложилось остальное. Толчок идёт из Ядра, по жилам Витторе. Жилы ведут его по кругу, ровно так, как их и сделали. Из жил по крючьям он уходит в кольца. В кольцах ему идти некуда, круг замкнут, а там, где Виго заузил последний промежуток, там, где стоят скобы, круг теснее всего. Ложе снизу глухое, туда тоже не уйдёшь. Каждый толчок упирается в одно и то же место и делает там маленький шажок, потом ещё один, час за часом, пока не порвёт.

Скобы тут ни при чём. Они просто стоят там, где тесно, и сдаются первыми. Поставь их на каждое кольцо, будет рвать между ними. Сними совсем, поведёт обруч. Хоть из золота отлей, порвёт рядом.

Я встал, с кольцом в руке.

— Мастер Наплав, — сказал я. — Вы стояли у помоста, когда она лопнула. Трещало сразу? Одним разом?

Гедрих нахмурился. Открыл рот, видно, хотел огрызнуться, но передумал и задумался всерьёз.

— Нет, — сказал медленно. — Толчками. Щёлкнет, потом тихо. Потом опять щёлкнет. Мы ещё думали, остывает неровно.

— Вот, — сказал я.

Я подошёл к помосту и положил кольцо на край, изломом вверх, так, чтобы Ольх видел.

— Видите полоски? Каждая полоска один удар. Её рвало раз за разом, по шажку. Ядро дышит, магистр. Толчками, как сердце, только медленнее. Раз, потом пауза, потом снова.

Ольх наклонился над кольцом. Смотрел долго.

— Вашу оправу строили, чтобы держать, — продолжил я. — Строили клетку, глухую и крепкую, а у клетки выхода нет. Каждый толчок обходит по жилам кругом, по крючьям идёт в кольца и ищет, где тесней всего. Находит у скоб, там, где круг заужен. Ложе снизу глухое, вниз ему не уйти. Вот он и копится в одном месте, пока не порвёт. Скобы ни в чём не виноваты. Они там просто стоят. Куда бы вы их ни ставили, порвёт рядом.

— И что же нужно? — спросил Ольх тихо.

— Дать ему дыхание. Ядро надо вести, раз уж оно живое. Нужен затвор с промежутком, который толчок пропускает дальше, а обратно не пускает. Тогда кольца станут руслом, и давление пойдёт по ним дальше.

Говоря это, я вспомнил стол в Заречье и руну Иса на проводнике для Виго. Я тогда сам себе твердил: оставь промежуток, Кай, оставь промежуток, иначе сердце захлебнётся. Для одного больного старика мы тогда это делали, на маленькой медной трубке. А тут то же самое, только в сто раз больше. И Виго этого уже никогда не узнает. Его кольца лежат тут, а он так и не узнал, куда они легли.

Я сглотнул.

Ольх выпрямился. Лицо у него изменилось, и на этот раз я видел это ясно. Брови у него приподнялись, и смотрел он на меня так, как, наверное, смотрел на больного, когда наконец понимал, что с ним. Видно было, что ответа он сам не знал и не мог знать. Но то, что он услышал, попало куда-то в то место, где у него давно зияла пустота.

— Похоже на правду, — сказал он медленно. — Очень похоже.

Гедрих стоял багровый. Жилы на шее у него снова вздулись, но спорить он не стал. Ему было нечем. Он сам стоял у помоста и сам слышал, как щёлкало толчками.

Ориан у колпака довольно улыбался.

— Но вы, мастер, чего-то не договорили, — сказал Ольх. — Затвор. Промежуток. Каков он должен быть? И куда, скажем так, ведёт ваше русло?

— Вот этого я сейчас сказать не могу, — ответил я. — И никто не скажет.

На чертеже перед глазами оставались два тёмных пятна. Точка выхода. Параметры приёмника.

— Затвор надо подогнать под ритм Ядра. Под его дыхание. Как часто оно бьёт и сколько держит паузу. По излому этого не прочесть, излом говорит только, что бьёт. А чтобы узнать, как, надо стоять рядом и слушать. Это раз.

Я поднял второй палец.

— А на другом конце русла стоит человек. Тот, кому всё это предназначено. Выход и его ширину надо подгонять под него. Какие у него меридианы и сколько он примет. Ошибёшься в одну сторону, и он не получит ничего. В другую, получит лишнее. Делать оправу, не видя ни Ядра, ни человека, всё равно что подковывать коня, которого тебе даже не показали. Можно, конечно. Только подкова потом слетит на первой версте.

Ольх смотрел на меня и молчал. Потом медленно кивнул.

И тут подал голос Алекс.

— Прошу меня, конечно, простить, — сказал он со своего места у колец, вежливо, ровно. — Но, может быть, кто-нибудь объяснит, зачем здесь я?

Все повернулись к нему. Он стоял всё так же, с сумкой на плече, и, кажется, даже не моргнул под этими взглядами.

— Может, меня о чём-нибудь спросят? Перед людьми выступать я не люблю, это правда. Но поговорить об алхимии для меня любимое занятие. А раз уж мы так удачно подобрались к Ядру…

Ольх посмотрел на него. В лице у магистра ещё не улеглось то, что сделал с ним мой ответ, и на Алекса он смотрел будто сквозь.

— Признаться, — сказал он, — я и сам не вполне понимаю, зачем вы здесь, лекарь. Я стоял за то, чтобы пригласить мастера. Кузнеца. А всё, что я прежде говорил другим о вашем искусстве, я повторял с чужих слов.

Алекс моргнул. Впервые за вечер я увидел, как он растерялся: на секунду у него дрогнули пальцы на ремне сумки.

— С моих, — сказал Ориан. — И позвать вас сюда тоже была моя мысль.

Он отошёл от колпака и пошёл к Алексу, медленно, разглядывая его так же, как разглядывал меня.

— Я о вас слышал, лекарь. Слухи до Белых Ступ доходят, они тут, знаете ли, оседают на дне, как осадок в колбе. Говорят, вы сняли пробку в Нижнем Котле. Ту, что снять нельзя.

Он остановился в двух шагах от Алекса.

— Рубцовую, на каналах, которые уже срослись по-новому. Это, лекарь, по нашим меркам работа тоньше иглы. Половина магистров этого Дома за неё бы не взялась, а вторая половина взялась бы и убила больного.

Я слушал и думал. Ведь и правда. На допросах в Сером Доме Алекс ни словом не обмолвился, что на Иль-Ферро Совет держал про запас и его собственное средство против Сольфара, вытяжку из чёрной хвори. Он говорил только про Башню Целителей и про травы. Значит, кроме штопки, они про него ничего толком и не знают. Одна штопка. И её, выходит, хватило. Или у них свои причины тащить сюда Алекса, которых я пока не вижу.

— Кузнец и алхимик в паре, — продолжал Ориан, — если они друг друга понимают с полуслова, стоят дороже двух отдельных мастеров. Много дороже. Я таких пар за всю жизнь видел две. Одна была в Горниле. — Он бросил на меня короткий взгляд.

Алекс посмотрел на него снизу вверх, прищурился.

— А вы-то кто?

Ориан улыбнулся.

— Кай расскажет. Мы давние знакомые.

Он слегка поклонился, по-старому, как кланялись когда-то в Оплоте.

— Ориан. Алхимик. Вы, полагаю, и сами догадались или я могу в вас разочароваться?

— По запаху, — согласился Алекс. — Болотник, полынь и что-то палёное, чего я пока не разобрал. И вы над жаровней сыпали по щепоти и ждали между каждой. Так делают те, кто знает, что передозировка хуже недодозировки.

— А вы интересно пахнете, лекарь, — сказал Ориан. — Белым осовцем и упрямством. Осовец у нас на складе мешками. А второе в составах не продаётся.

Алекс хмыкнул.

— Осовец я хотя бы умею дозировать.

Ориан засмеялся. И впервые за весь вечер смех у него вышел почти настоящий, короткий и хриплый, так что он, кажется, и сам ему удивился.

— Только алхимик и поймёт, — сказал он, глядя на Алекса.

Алекс улыбнулся уголком рта.

Он поправил ремень сумки и, не спрашивая ни у кого позволения, сделал несколько шагов в глубь зала, к столам с жилами, и огляделся.

— Честно скажу, — проговорил он, — я на этом празднике жизни чувствую себя немного лишним. Но я уже здесь. А от такого занятного дела я отказаться теперь не смогу, хоть режьте. Так что выгонять меня придётся с охраной.

— Выгонять никого не придётся, — сказал Ориан.

Алекс притворно выдохнул, приложив ладонь к груди.

— Ну слава богам.

Я посмотрел на Ольха.

— Так что насчёт Ядра? — спросил я. — Его можно увидеть?

Ольх чуть приподнял брови.

— Пусть с охраной, — сказал я. — Пусть сколько угодно стражи стоит, мне всё равно. Я хочу поскорее приступить к работе. А тут, сами видите, работать пока не с чем. Тут можно только смотреть на то, что не получилось.

Ольх не успел ответить. Ориан повернулся ко мне, и улыбка его стала тоньше.

— Скажи мне, мальчик, — сказал он. — В чём, по-твоему, главная опасность? Когда силу Ядра Морского Лорда передают человеку. В чём она?

Я насторожился. Вопрос был с подвохом, это я понял сразу, по тому, как мягко он его задал. И по тому, как Ольх перестал смотреть на кольцо и поднял глаза на меня. Весь вечер они вели меня к чему-то, ступенька за ступенькой, и сейчас, кажется, ждали, что я скажу про оправу. Что она может рвануть.

А может, именно этого они и ждали, чтобы потом сказать что-то другое.

Только я уже всё для себя решил - использовать взрыв оправы и рисковать другими людьми я не был готов. Так что хитрить тут было не о чем.

— Оправа может рвануть, — сказал я прямо. — Если затвор не совпадёт с ритмом или выход окажется шире, чем выдержит человек, вся сила, что накопилась в кольцах, выйдет разом. Мало никому не покажется, достанется и тому, кто на ложе, и всем вокруг.

Ориан засмеялся, и смех его опять покатился под свод.

— Рвануть, — повторил он. — Да. Может и рвануть. Это было бы, пожалуй, самое простое.

Он перестал смеяться.

— Ядро, мальчик, может вернуть человеку жизнь. Сотню лет, а то и две, и молодость в придачу. Об этом пишут во всех трактатах, это ты, наверное, и сам слышал. А может…

Он замолчал.

— …превратить в чудовище, — договорил за него Ольх.

Сказал он это тихо, глядя на пустую чашу.

Я посмотрел на одного, потом на другого.

— Я этого не знал, — сказал им. — И не понимаю. Объясните.

Ориан подошёл к помосту и положил ладонь на холодный край литой чаши.

— Ядро - это сила, да, — сказал он. — Только сила эта не одна. Там несколько слоёв, сплетённых так тесно, что разделить их почти невозможно. Есть живая суть, жизнетворная вода. Та, что лечит. Её в Ядре меньше всего, и она тоньше всего прочего. Есть стихийная мощь, давление, которое ты чувствуешь сейчас сквозь пол. Её больше всего, и она самая грубая. Есть воля зверя. Его память, его тяга. Оно до сих пор ищет хозяина, ты это скоро почувствуешь сам.

Он помолчал, поглаживая край чаши.

— Сработает это, как написано в трактатах, только при очень тонком перегоне. Если через оправу провести в человека лишь живую суть и малую долю мощи, а прочее отсеять, всё прочее, до последней нити. Тогда да, две сотни лет и молодость. А если Ядро отдаст человеку всё, что в нём есть, разом…

Он поднял на меня глаза.

— В древних книгах, мальчик, есть странные места. Мало кто их читает, а кто читает, считает иносказанием. Там говорится, что древние Владыки, звери вроде того, чьё Ядро лежит у нас под ногами, связаны в одно целое. Тонкими жилами, невидимыми. В сеть. И что над ними стоит кто-то ещё. Если человек примет в себя силу Ядра целиком, вместе с волей и с тем, чем Ядро было привязано к этой сети, он займёт место зверя. Тело перерастёт собственную форму. Станет огромным. Разум уйдёт, его вытеснит чужое. И то, что останется, уползёт к воде.

Под сводом снова капнула вода. Ольх стоял, опустив глаза.

Ориан убрал ладонь с чаши и сделал шаг ко мне. Чёрные глаза смотрели прямо, с тем же любопытством, с каким он когда-то смотрел на мальчика у холодного камня.

— Твоё железо убило одного Владыку, мальчик. И другого усыпило. Так что скажи мне…

Он чуть наклонил голову.

— Слышал ли ты что-нибудь об этой сети?