Системный Кузнец XIII

Глава 1

В зале Совета стоял такой гвалт, что собственного голоса было не разобрать. Все орали разом, перебивали, вскакивали с мест. Кто-то колотил кулаком по подлокотнику так, что дерево трещало. Знак молота на центральной плите едва угадывался - настенные жаровни чадили, тени ходили ходуном.

— Выброс! — гремел мастер Гор. — Сейчас, пока корабли в открытом проливе! Половину спалим, остальные побегут!

— Сорок вымпелов, Гор! — оборвала его леди Сильвия. Голос у неё был ровный, но лицо побелело. — Сорок, и это только то, что успел сосчитать Винченцо до того, как ему пришлось убраться с гребня. Он видит во тьме как никто, и клянётся, что флаги альдорийские. Они прошли через заслонку кораблей. Прошли, не задержавшись.

— Значит, заслонка не сработала, — буркнул кто-то из младших мастеров.

— Значит, кто-то знал, как она устроена, — поправила Сильвия, не оборачиваясь. — Но это уже не важно.

Гор тяжело сел, скрипнув деревом.

— Если высадятся, нам конец, — сказал он, и голос зазвучал глуше. — У нас на острове мастера, а не воины. Куют, льют, гранят. Я сам ставил руку на молот сорок лет, я её на меч не поставлю с тем же толком. Их там целая армия с десантом.

— И ядро Левиафана, — добавил Октавио, до сих пор молчавший. Худое лицо неподвижно, только жилка на виске билась туда-сюда. — Если зверь всплывёт на их сторону пролива, его возьмут они. И тогда у альдорийского старика появится ещё двести лет, чтобы строить новый флот.

Снова поднялся гвалт. Кто-то из артефакторов выкрикивал расчёты по контуру выброса, кто-то спорил о том, выдержат ли узлы на южной оконечности, кто-то требовал немедленного голосования.

Гор поднял ладонь, и шум подсел.

— Контур готов. Я проверял лично три дня назад. Заряд держится. Если ударим сейчас, по дуге от Мыса Ветров до Ржавых Деревень, накроем головную линию. У них корабли деревянные, обшивка не выдержит. Да, заряд нестабилен, да, часть уйдёт в остров. Прибрежные деревни тряхнёт, кому-то из угольщиков прилетит в спину. Но другого выхода я не вижу.

— Прилетит не только угольщикам, — тихо сказала Сильвия. — На внешних причалах сейчас наши же люди - корабельщики, грузчики, гарнизон. Заряд их зацепит.

— Зацепит, — согласился Гор. — Но если мы их не зацепим, утром их зацепят альдорийские стрелы. Разница есть?

Сильвия не ответила, только опустила глаза на свои руки.

Грандмастер Иль-Примо сидел в центре полукруга, прямо над знаком молота. Сухой старик в белом фартуке, тонкие пальцы сцеплены на коленях, взгляд опущен в пол. За весь спор он не пошевелился. Только дыхание, ровное и медленное, чуть подымало плечи под полотном.

Он слушал не слова, а страх Гора. Мастер привык решать всё силой, а сейчас упёрся в собственный потолок и не знал, что делать. Слушал холодную выдержку Сильвии. Она считала в уме потери и не могла довести счёт до конца. Слушал сухой расчёт Октавио, которому проще говорить о ядрах, чем о людях.

И ещё одно - дрожь камня под ногами. Тук. Тук. Тук. Не так, как два дня назад, а чаще, глубже.

Сольфар.

Защитный выброс уйдёт по всему контуру острова. Пройдёт через скалу. Через те самые жилы, через которые Великие Горны двести лет тянут чужое дыхание. Через узлы старой печати. Мастера в этом зале не знают о ней ничего. А он, Иль-Примо, знает теперь ровно столько, чтобы бояться.

Шесть из восьми столбов сколоты.

Седьмой ещё стоит. Восьмой стоит. Замок цел.

Выброс пойдёт встречной волной, и эти два столба не выдержат.

Старик поднял голову.

— Хватит, — сказал негромко.

Гор замолчал на полуслове. Сильвия повернулась к нему. Октавио сложил ладони на коленях. Младшие мастера, ещё минуту назад спорившие в углу, осели в кресла, словно из них выдернули стержень.

— Я слушал вас, — продолжил грандмастер сухо. — Я слышал каждое слово. Уважаю ваш страх, мастера, потому что страх ваш разумен. Сорок кораблей под чужими флагами в нашем проливе. Каждый из вас прав, когда говорит, что нужно действовать. Нужно, я не спорю.

Он помолчал.

— Но я прошу вас об одном. Прежде чем мы поднимем руки и проголосуем за выброс, давайте посмотрим, что мы будем делать после.

Гор открыл рот, но Иль-Примо чуть приподнял ладонь, и мастер промолчал.

— Под нашими ногами, — сказал старик, — лежит то, о чём в этом зале говорить было не принято. Мы жили в неведении, но сегодня вынуждены говорить. Серый Спящий. Кальцифер-Тхун. Можете называть как угодно. Дыхание его кормит наши Великие Горны двести лет, и это же дыхание держит печать - ей две тысячи лет, и последние десятилетия она рассыпается без нашего ведома.

В зале стало очень тихо. Где-то в углу скрипнуло чьё-то кресло, и звук прокатился по своду, как удар.

— Защитный выброс, — продолжил Иль-Примо, — это волна. Она пойдёт по контуру, по жилам. По тем самым жилам, через которые мы кормимся. Я не знаю, выдержат ли два оставшихся столба. Подозреваю, что нет. Подозреваю, что они падут одновременно, и замок пойдёт следом. Вся эта конструкция дрожит уже сейчас. Любой сильный толчок может стать последним.

Он обвёл их взглядом.

— И тогда у нас на острове будет духовный лорд.

Сильвия медленно опустилась обратно в кресло. Она этого даже не заметила, кажется. Рука её машинально потёрла белую полоску ожога на запястье.

— Вы предлагаете... ничего не делать? — выговорил Гор хриплым голосом.

— Я предлагаю задать себе один вопрос, — отозвался Иль-Примо. — Что хуже? Враг в проливе, которого, при всех его силах, можно встретить, ослабить и измотать? Или враг под горой, которого нельзя ни встретить, ни ослабить, ни измотать, потому что он сам есть гора? Лига идёт. Я знаю, что идёт. Дож Вальери не оставит нас, потому что без Иль-Ферро у него не будет оружия. Значит, нам нужно одно - время.

— Сколько? — спросил Октавио.

— Может до утра, может до полудня. — Иль-Примо чуть наклонился вперёд. — Достаточно, чтобы вы, мастер Октавио, довели свои алхимические заготовки. Вы говорили мне о двух направлениях днём, я помню. Что у вас сейчас?

Октавио распрямился. Лицо его на мгновение стало живее, как всегда, когда разговор сворачивал к материалу.

— Три линии, — сказал он. — Первая: разложить состав из цилиндров Маэстро Ферро. Образцы должны доставить с минуты на минуту. Разберём связку - к рассвету сварим большую порцию. Вторая: мастера печатей нащупали способ перекрыть нижние придаточные каналы. — Он запнулся на долю секунды. — По совету одного стороннего мастера. По их оценке, это даст существенное замедление. Третья: пробуем нарастить внешнее кольцо печати встречным резонансом от Великих Горнов. Самое сомнительное, но если получится - неделя или две передышки.

Он перевёл дух.

— Все три линии работают только при одном условии - последние столбы не должны упасть. Собьёт их - и усыплять будет нечего.

— Кто на месте сейчас?

— Двое наших мастеров печатей. Четыре практика. Охотники Гильдии Ядра, три или четыре человека, под старшим из ветеранов Вальмонте. Держат периметр. Не пускают никого, в том числе того беглого... Торна, если он туда сунется.

Иль-Примо кивнул, обдумывая.

— Значит, время есть. Значит, надо его дать тем, кто работает.

Он выпрямился в кресле. Сухие плечи под белым фартуком расправились, и в зале на мгновение показалось, что старик стал выше.

— Защитный выброс оставляем в запасе. Контур держать заряженным, мастер Гор. Если в течение трёх, ну, скажем, четырёх часов наши люди не получат результата и враг встанет на якоря у причалов - я первый подниму руку за выброс. И мы все вместе примем то, что после него останется. Но не раньше.

Гор тяжело выдохнул через нос.

— А корабли? — спросила Сильвия.

— Корабли встретим на воде, — сказал Иль-Примо. — И на берегу. Сколько у нас сейчас вымпелов в гавани и в готовности?

— Около двадцати, — отозвался Октавио. — Шесть тяжёлых, остальные лёгкие. Полностью укомплектовано четырнадцать. На остальных не хватает экипажа, ставим из портовых.

— У них сорок, — пробормотал Гор. — Вдвое.

— У них сорок чужих, — поправил Иль-Примо. — У нас двадцать своих. Это разные двадцать и разные сорок. Этот остров кормит наших моряков и наших мастеров двести лет. Камень под нами даёт жар нашим горнам, ветер на гребне ведёт наши паруса лучше, чем чьи бы то ни было. Мы отбивали и более тяжёлое. Я лично помню две таких ночи, и одну из них пережил не в этом кресле, а на палубе.

Он поднялся медленно, опираясь обеими руками на подлокотники.

— Мастер Гор. На побережье всех, кто способен держать Ци против десанта. Расставить по бухтам, начиная с восточной и южной. Не давать высадиться, пока флот не встанет. Каждая лодка с веслом против них. Каждый молот, если нужно, против них.

Гор поднялся вслед, кивнул коротко.

— Леди Сильвия. Артефакты резерва, всё, что есть в нижних хранилищах, на гавань. Распределить по тяжёлым кораблям в первую очередь.

— Сделаю.

— Мастер Октавио. Вы остаётесь со мной и с алхимиками. До рассвета у нас должен быть рабочий способ, хоть один. Идите.

Октавио наклонил голову и пошёл к выходу, на ходу подзывая двоих своих помощников.

— И ещё, — сказал Иль-Примо, уже глядя в спину уходящим. — Кузнецу у северных ворот не мешайте. Что бы он ни делал, что бы ему ни понадобилось. Если попросит человека - дайте. Если попросит уголь - дайте. Если попросит молчания - дайте и молчание. Его болты могут оказаться важнее всего, что мы решим в этом зале. Они могут сыграть важнейшую роль чуть позже.

Старик стоял посреди опустевшего полукруга, и тонкие пальцы чуть дрогнули. Потом он сцепил их перед собой и пошёл к выходу мерным шагом.

***

Едрить налево.

Брок застёгивал штаны на ходу, отступая от осыпи, где только что отливал. Минута, полторы, не больше. Отошёл к краю, чтобы не вонять у поста, и сразу двинул обратно, потому что не любил оставлять напарника одного дольше необходимого. Особенно ночью, особенно здесь.

Хруст услышал шагов за двадцать, сухой и короткий, будто кто-то наступил на гнилую ветку. Только веток вокруг не было, один голый камень и серная корка под подошвами. За хрустом пошёл другой звук, какой Брок ни с чем не путал никогда - так трещит шейный позвонок, когда его проворачивают.

Он рванул к проходу.

Молодой охотник лежал поперёк входа в каверну лицом вверх, и при этом животом в землю, потому что шею ему свернуло так, что подбородок смотрел не туда, куда надо. Глаза ещё были живыми - не успели остыть. Седьмая ступень, парень из второго десятка Вальмонте, тонкий, ловкий, с быстрым клинком и привычкой улыбаться. Стилет валялся в полушаге от пальцев, не вынутый до конца из ножен.

Брок присел на корточки, провёл ладонью над лицом охотника, закрывая ему веки. Кожа была тёплой.

— Эх-эх, парень, — сказал негромко, вздохнув.

Из глубины каверны донёсся звук шагов - быстрых, с неправильным ритмом. Шаги уходили вниз.

Брок выпрямился. Снял со спины топор, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя.

«Проворонили, идиоты», — подумал он, и подумал это про себя в первую очередь. Один отошёл по нужде, второй не увидел, не распознал, отвлёкся.

Охотник шагнул в каверну.

В лицо ударило жаром. Воздух стоял плотный, желтоватый, с привкусом серы на языке. Брок выдохнул через зубы, собрал Ци из Нижнего Котла и пустил слоем по коже. Огненный контур лёг плёнкой, и серный воздух перестал лезть в лёгкие напрямую. Дышать всё равно тяжело, как через шерстяную тряпку, но жить можно.

Под ногами хрустнуло. Брок глянул вниз. Корка свежая, тонкая, а под ней пустота. Где-то рядом потолок уже ходил ходуном от подземных толчков.

Он ускорил шаг.

Впереди, в каменном изгибе, мелькнула тень - высокая, ссутуленная, движется рывками, плечи неподвижны, голова чуть набок. Пепельная макушка успела показаться на секунду и пропала за поворотом.

Просьба Кая всплыла сама собой. Не убивай, мол, если выйдет. Брок прикинул на ходу скорость уходящих шагов, вспомнил вывернутую шею парнишки у входа и хмыкнул.

— Не знаю, кузнец, не знаю. Похоже, что не выйдет.

***

Эйра сидела на табурете у верстака, ссутулившись, и держала в ладонях два готовых тела болтов. Перекатывала их в пальцах медленно, будто взвешивала. Свет от лампы ложился ей на скулу с той стороны, где запеклась тонкая ссадина, и тень от ресниц падала на щёку мягкой линией.

Я смотрел на неё и собирал в голове следующий ход.

— Смесь готова, — сказал. — Вон, под тряпицей. До утра нанесу слой на оба, потом поверх смеси Инь-Ци, тонким слоем, чтоб запереть. Сразу за этим — амальгама по кромке зубилом. На каждом болте по дуге. Если не буду тормозить с кварцем, может, до света успею ещё один. Может, два.

— Значит, моё масло не понадобилось, — выговорила она тихо.

— Вальмонте надавил, — сказал я. — Сама понимаешь.

Она кивнула. Положила болты обратно на верстак медленно, по одному, будто железо жгло пальцы.

— Зря ходила, — сказала.

— Не зря. Ты добралась до южных осыпей и обратно живой. Это уже не зря. Неизвестно что было бы, если бы осталась в каверне.

Эйра не ответила. Я постоял, потом потянулся за тряпицей, под которой стояла плошка со смесью, проверил, не дала ли паста плёнки сверху. Не дала. Накрыл обратно.

— Что случилось? — спросил, не оборачиваясь. — В штольне.

— Я подошла осторожно, со стороны верхнего лаза, не по тропе. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Там стояли люди, не наши. В плащах, при оружии, с лампами. Я сначала подумала, что вас взяли или хуже. Постояла за камнем, послушала. По разговору поняла - из Цитадели, мастера печатей и охрана. Тогда отступила и пошла вниз к Арно.

— И Арно сказал.

— Сказал, что ты в городе. Назвал улицу и дом. — Она помолчала. — И про Торна сказал.

Я обернулся.

— Что про Торна?

— То, что в Цитадели болтают. Что он очнулся в лазарете и убил целителя. Сломал шею, как соломинку, и ушёл из бойницы вниз, будто и не заметил.

— Одержимый, — сказал я.

— Так его и называют. — Она подняла на меня глаза. — Я думала, ты знаешь больше.

— Не больше твоего. Знаю, что вышел из лазарета, что идёт куда-то в горы. Что в нём что-то чужое. Вот и всё.

Она кивнула сама себе, помолчала. Глаза её скользнули по углу верстака и зацепились за рыжий комок шерсти.

Пых поднял мордочку, повёл носом в её сторону.

Лицо у Эйры дрогнуло. Углы губ приподнялись на секунду, и за этой секундой я увидел, какой она была бы, если бы её жизнь сложилась по-другому - светлой и очень молодой.

— Тот самый зверёк? — спросила.

— Зверь из Глотки. Прибился. Ульф, мой молотобоец, ему имя дал - Пых. На имя откликается, понимает речь, не балует. С нами теперь.

— Пых, — повторила она, и зверёк дёрнул усами.

Она вытянула палец и осторожно поднесла к нему. Пых обнюхал, ткнулся носом в подушечку и потёрся боком о её ладонь, оставив на коже короткий тёмный росчерк сажи. Эйра посмотрела на этот след, не стирая.

Я ждал. Видел, что она собирается с чем-то, и видел, что это что-то мне не понравится.

— Кай, — сказала она наконец. — Бухту блокируют. Сейчас начнётся такое, какого этот остров не видел. Корабли уже у горловины пролива, к утру выйдут на дистанцию. Цитадель готовится наверняка, раз бьют в колокола. Город сегодня спать не ляжет.

— Знаю.

— Ты хочешь в этом всём быть?

Я молчал не потому, что не было ответа, а потому что чувствовал, к чему она ведёт, и хотел дать ей сказать всё до конца.

Эйра встала с табурета. Прошла два шага, остановилась напротив меня, через верстак. Лампа стояла между нами, и пламя в ней покачивалось.

— Арно сказал мне ещё одно. У него есть лодка. Не у него - у деревенских, рыбаки с малой бухты, что в трёх часах пешего хода отсюда вдоль берега. Они уходят сегодня ночью. Договорённость уже есть, места оплачены, два или три. Можно успеть, если выйти сейчас.

— Уплыть, — сказал я.

— Уплыть.

— Куда?

— Куда угодно. — Она пожала плечами. — У меня дома, на Гряде, есть деревни, где не спросят, кто ты и откуда. Можно туда, но можно дальше - в обход, к Лиге. Сейчас многие будут искать, как уйти. Один корабль больше, один меньше.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Остров обречён, Кай. Что бы Цитадель ни делала. Что бы ты ни ковал. Эти десятки кораблей - только то, что видно. За ними ещё пойдут.

Я смотрел на неё через лампу. Свет дрожал у неё на скуле, на ссадине, и в глазах стояла усталость, какую не сгонишь сном.

— И ты что предлагаешь? — спросил тихо. — Уйти сейчас, вдвоём?

Она кивнула.

— Я не хочу в этом быть, Кай. Я и так в жизни мало хорошего видела. Семь лет у Хальвара, четыре года по островам, два года в портовых каморках Ферро-Акудо. Я всё это пережила, чтобы прийти к наковальне и стоять у неё. А здесь меня поставят к стенке вместе с ней. — Она перевела дыхание. — И я боюсь, что если мы с тобой ввяжемся в эту мясорубку... то немногое, что между нами только начало быть... оно сгорит. Просто сгорит, и от него ничего не останется.

Голос у неё не дрогнул. Глаза заблестели сильнее — я увидел в них слёзы.

Я молчал долго. Глядел на её лицо, на тень от ресниц, на полоску сажи поперёк ладони.

— Болты почти готовы, — сказал наконец. — От них зависит многое. От этих двух, и от тех, что я ещё не выковал. От них зависит, кому достанется ядро, от ядра зависит...

— Ты сам мне говорил, — выговорила она с непривычной для себя горячностью, перебивая. — Там, на обрыве. Что важен твой путь, а не жизни других. Что пока ты слаб, ты никого не защитишь, и поэтому не должен пытаться. Ты говорил это, Кай. Я помню каждое слово.

— Говорил.

— И теперь?

— Теперь. — Я подбирал слова медленно, потому что говорил не столько ей, сколько самому себе. — Дело не в том, чтобы спасать остров. Я ему ничего не должен. Дело в том, что мне платят золотом за то, чего я давно не делал - настоящую работу на пределе. Против настоящего противника. Это не геройство - это хорошо сделанное дело за достойную плату.

— Ты думаешь, на болтах это закончится?

Я не ответил.

— Если останешься, тебя втянут глубже, — сказала она. — Глубже, и глубже, и глубже. А когда захочешь выйти, выхода уже не будет. А если уйти сейчас... можно начать заново. Где угодно. Поставить кузню маленькую, для двоих. Ковать вместе. Я у второй наковальни, ты у первой. У нас разные руки, разные стихии - мы это уже видели. Можно учиться друг у друга годами. Жить тихо. Совершенствовать мастерство.

Она замолчала, потом спросила тише:

— Разве ты не этого хотел? Спокойной, мирной жизни?

— Нет, — сказал я. — Не этого.

Она опустила глаза.

— У меня была мирная жизнь, — продолжил я. — Пять лет. Бухта Солёного Ветра, рыбаки, крючки, ножи, скобы. Я её собрал по гвоздю. И сам её бросил, когда стало ясно, что больше не могу в ней оставаться. Не потому что плохо, а потому что во мне другое. Я не для тихой кузни. И ты... если посмотришь на себя честно... тоже.

Она не подняла глаз.

— Значит, ты не поедешь со мной, — сказала, не глядя.

Я открыл рот ответить и осёкся.

— Погоди, — выговорил, и собственный голос мне не понравился. — Погоди. Ты что, хочешь уехать? Даже... одна?

Эйра не ответила. Только опустила голову ниже, так, что свет лампы перестал доставать до её лица.

— Ответь, — сказал я.

Девушка медленно подняла глаза.

Глава 2

Я смотрел на неё и ждал.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Может быть.

— Значит, может быть, — повторил я.

Она провела ладонью по лицу, отвела от щеки прилипшую светлую прядь. Пальцы у неё подрагивали, и она это видела, и от этого, кажется, злилась на себя сильнее.

— Просто я не уверена, что это моё, Кай. Что между нами, это вот... моё. И не уверена, что ты не уйдёшь. Поэтому проще уйти самой, пока ты не сделал больно. Я привязываюсь. Понимаешь? Привязываюсь. В моей жизни было слишком много тех, кто уходил, и тех, кто относился ко мне так, что лучше бы ушёл сразу. Если я привяжусь к тебе, а потом...

Она не договорила. Опустила голову, и волосы снова сползли ей на щёку, прикрыли половину лица. Свет от лампы лёг на её скулу косой полосой.

Я стоял и думал.

Уйти. Мог ли я просто взять и уйти из её жизни? Наверное, мог. Путь у меня свой, и я его выбрал ещё до того, как услышал её имя в Зале ожидания. Только мысль о том, что этот путь станет стеной между нами, скребла внутри тупым зазубренным краем, будто кто-то медленно вёл ножом по железу, и звук стоял в голове.

С другой стороны, я достаточно взрослый, чтобы не лезть в крайности. Она боится. Она сама это сказала, и по лицу видно. И задача моя сейчас не доказать ей что-то, а развеять страх.

— Эйра, послушай.

Она не подняла головы.

— Могу ли я уйти? Да, могу. Каждый может уйти в любой момент. Я говорю не про лодку и не про море - я говорю про то, что никто из нас не знает, что случится завтра. И сегодня к утру, и через час. Но это не значит, что я хочу, чтобы ушла ты. Понимаешь разницу?

Она молчала.

— В моей старой жизни... — начал и тут же оборвал себя. Не туда. — Если ты сядешь сегодня в лодку с рыбаками, я тебя больше не найду. Слышишь меня? Не найду никогда. Гряда большая, островов сотни, и никто там не скажет приезжему чужаку, где живёт девушка по имени Эйра. Это не то, чего я хочу. Слышишь меня? — повторил настойчивее.

Она подняла глаза, и в них было то самое, чего она по всей видимости боялась показать - надежда на конкретные слова, которые она хочет услышать, и страх, что я скажу совсем другие.

— Я не собираюсь бросаться в пекло, — выговорил медленно. — Не собираюсь изображать героя. У меня есть заказ. У нас есть заказ. Хороший, тяжёлый, оплаченный золотом. Мы стоим в эпицентре того, о чём будут писать в книгах через сто лет, и тут уж как ни поверни, а под ноги уже постелили. Мы доделаем эти двадцать болтов, заберём деньги и тогда уже будем решать, что дальше. Может, уедем вместе. Может, останемся. Если останемся, никому в Цитадели в ножки кланяться не будем. И в герои нас никто не запишет, потому что я в герои не собираюсь. Понимаешь?

Она смотрела, не моргая.

— Ты хочешь уехать прямо сейчас, — продолжил я тише. — Я понимаю это желание. Я через него уже проходил пять лет назад. Сел и поехал. И в итоге всё равно пришёл сюда, в эту кузню, к этой наковальне, потому что внутри был зов, и я его пять лет затыкал, а он всё равно вылез. У тебя он тоже есть. Ты уникальна, Эйра. Не как девушка у горна, на которую все таращатся, а как мастер. У тебя стихия, какой ни у кого из тех, что я тут видел, нет. У тебя руки, которыми ты вытягиваешь из дрянного железа то, что мастера Цитадели не вытянут из звенящего. Тебя ждут заказы, которых другие не возьмут. Тебя ждёт работа, какой другие сделать не смогут. И мне очень хочется быть рядом, когда ты за это возьмёшься. Слышишь? Хочется быть рядом.

Замолчал. Смотрел на неё, и в груди стучало неровно.

Эйра не двигалась. Лицо у неё застыло, только глаза жили, и в них шло какое-то медленное движение, будто на дне колодца поворачивалась вода. Потом она сделала маленький, осторожный шаг ко мне.

— Ты правду говоришь? — выговорила тихо. — Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Я сделал паузу, сам не знаю зачем - может, проверял себя, может, прислушивался, не отзовётся ли внутри что-то, что скажет «нет». Не отозвалось.

— Да, — сказал твёрдо. — Хочу, чтобы ты была рядом. И пропадать из твоей жизни я не собираюсь. Если только сама не прогонишь. Или если не случится того, чего ни ты, ни я уже не отыграем.

— Этого и боюсь, — прошептала она. — Те, кто за силой идет, Кай... они уходят. Про одних потом сказы складывают, других забывают за зиму. Копят, копят, а после - раз, и нет ничего. Призрачная это дорога. Знаю, как глупо звучит из моих уст, я ведь сама её ищу. Слаба против тебя, и всё равно тяну. У каждого свои причины. Мне-то нельзя было слабой оставаться, вот и пришлось.

Запнулась.

— А ты... ты будто...

— Что? — спросил.

— Будто ею одержим.

Хмыкнул. По-своему она права. Камень за пазухой жил ровным теплом, и я знал: пойду дальше до восьмой, до девятой, до того предела, за которым про «человека» уже и говорить-то смешно. Стоял у порога и он уже звал меня к себе.

Вместо ответа шагнул. Потом ещё шаг. Между нами осталось пол-локтя, и я почувствовал её тепло и то, как её мелко-мелко потряхивает - то ли холод не отпустил после ночной дороги, то ли усталость, то ли вот этот наш разговор.

— Эй, — позвал тихо. Тронул её за руку чуть выше запястья.

Она снова подняла глаза.

— Останься.

Тишина долгая. У неё в глазах что-то переливалось, и я не успевал разобрать, что именно. Потом губы дрогнули.

— Хорошо.

Вот и всё.

Переспросить хотел - не послышалось ли. Не стал. Подался ближе - так, что между нами осталась ладонь, не больше. Дыхание у неё шло тёплыми короткими толчками. По серому от усталости лицу вдруг прилило краской - по скулам и по виску, веснушки на переносице проступили резче - мелкие и рыжеватые, как искры на тёмной стали.

Поднял руку, тронул щёку. Большим пальцем провёл вдоль скулы, обогнул ссадину. Под кожей бился пульс. Наклонился и поцеловал.

Первые мгновения губы её были сжаты - будто разучилась, что с ними делать. Потом отпустила. Длилось коротко, на счёт до трёх. Сам и отстранился, потому что хватило. Дальше не надо.

Эйра застыла. Дыхание у неё сорвалось. Глаза заметались по кузне - к горну, к верстаку, к Пыху на полке, что сидел и смотрел на нас, не моргая.

Не сдержал усмешки - таким смущённым было её лицо.

— Значит... смесь готова? — выговорила она. Голос вышел выше обычного.

— Готова, — отозвался, всё ещё улыбаясь.

Шагнула к верстаку резко, будто именно в эту минуту понадобилось туда заглянуть, не раньше и не позже.

— Тут?

— Тут.

Эйра приподняла тряпицу. Уставилась в плошку. Так и стояла секунд двадцать, разглядывая тёмную пасту с золотистым отливом, словно в ней были выложены ответы на все вопросы разом. Потом обернулась, а лицо уже стало другое.

— Образцы поскорее доделать надо.

Я смотрел и думал: какое же хорошее у неё лицо. Не «красивое», как в книжках про девушек пишут, а хорошее, своё такое.

— Со мной значит? — спросил её.

Глаза улыбнулись раньше губ.

— Кай, я устала. Так устала, что не вспомню, когда в последний раз спала по-человечески. А пропустить это... нет уж. И так уж много пропустила.

Губы дрогнули, она улыбнулась.

***

Следующие два часа мы работали бок о бок.

Первое, во что упёрлись - как удержать пасту на гранях болта до того, как я запру её ледяной коркой. Смесь шла вязкая, но текучая - под собственной тяжестью сползала с наклонной плоскости минуты за полторы. Намажешь, потянешься за Инь-Ци - половина уже на полу.

Эйра додумала первой. Сходила к верстаку, схватила мою старую тряпицу, обмакнула в закалочное масло и отжала.

— Подложку, — говорит. — Брюхом вниз. Чтоб не катался, а лежал ровно. И сверху вниз обмазывать, тонким слоем в три захода, каждому давая подсохнуть. Не потечёт тогда.

Кивнул. Сам бы дошёл конечно, только дольше бы соображал. Ловко она придумала.

Уложили первый болт в углубление чугунной плиты, по бокам подбили влажными тряпицами, чтобы не ёрзал. Я взял деревянную лопаточку, зачерпнул пасты и потянул вдоль гранёного тела от хвостовика к носку. Тонкий мазок, затем лёгкий нажим. Эйра ловила наклон, докручивала клещами на четверть оборота, как только я заканчивал одну сторону.

Первый слой схватился за полминуты: масло частью ушло в подогретый металл, частью обмёрзло коркой. Второй лёг уже полегче. Третий - и того легче. К концу болт сидел в пасте как влитой.

Тогда я призвал Инь.

Холодная ниточка пошла из Нижнего Котла вверх, по правой руке и оттуда я вёл её над поверхностью болта медленно, как кисть. Лёд садился на пасту ровным слоем толщиной в волос. Хватало, чтобы запечатать. Эйра поворачивала клещами, я вёл ладонью. Она угадывала, когда повернуть, по моему дыханию. Я угадывал, когда остановиться, по её взгляду.

Иногда мы переговаривались.

— Тут пузырик, — сказала она тихо, кивая на впадинку у основания наконечника. — Снизу. Видишь?

— Вижу.

Я подогрел грань ладонью точечно - пузырь лопнул, паста подтекла, и я подморозил.

— Хорошо.

Иногда не переговаривались вовсе. Я тянулся за зубилом, она уже подавала. Я кивал на лампу, она пододвигала ближе. Между нами шло что-то такое, как ток через хороший провод.

Один раз она спросила:

— Кай, как ты вообще додумался... вот до этого. Огонь и лёд в одном болте. У нас на Гряде о таком не слыхали, и в Цитадели я не слыхала тоже.

Соврать пришлось, особенно про Систему. Слишком много откровений на один вечер, она и без того держалась на пределе.

— Видел во сне тогда, когда с камнем возился, помнишь, — сказал. — Несколько раз подряд. Один и тот же сон, разные углы. Просыпался и записывал. Потом сложилось.

Она посмотрела на меня внимательно, кивнула и не стала допытываться.

Работали осторожно, ибо прекрасно понимали, какую дрянь держим в руках. Если уронить плошку на пол - половина кузни выгорит. Если переборщить с Инь-Ци - паста треснет, и при ударе по болту в баллисте всё рванёт в стволе. Каждое движение шло выверенным шагом.

Со вторым болтом дело пошло вдвое быстрее. Подложка под брюхо, три слоя пасты, потом лёд. Эйра поворачивала, я вёл. Внутренний резерв Инь у меня просел заметно — холод в Нижнем Котле, который я нажил в третьей сессии поглощения, уходил тонкими ручейками через ладонь и не восстанавливался. К концу второго болта я ощутил, что ледяной запас в Котле растаял процентов на семьдесят. Запас был, но не бездонный.

За стенами кузни тем временем менялся звук города.

Если в начале нашей работы были слышны только редкие шаги да крик сторожевого с верхнего яруса, то позже под окном протопал отряд - шагов десять-пятнадцать, в кованой обуви, с лязгом ножен. Кто-то отрывисто командовал. Дальше, ниже по склону, заголосил рог - длинный, протяжный, потом два коротких - сигнал к сбору. Через полчаса прошёл ещё отряд, потом ещё. Где-то у казарм заржала лошадь, и сразу несколько голосов её осадили.

В кузне у нас стояла тишина, в которой потрескивал горн, шипел лёд под моей ладонью и тихонько посапывал на полке Пых.

Странно. За стеной готовились убивать и умирать, а у нас рождалась штука, которая, если выйдет как задумано, разделается с тварью, какую ни одна армия не возьмёт. И между этими двумя мирами лежала плотная дверь из старого дуба, и мы по эту её сторону работали так, будто никакого того мира нет.

Я глянул на Эйру.

Она сидела на табурете, плечи опустились. Под глазами легли тёмные провалы. Веки тяжелели, она моргала медленнее, чем нужно.

— Эйра.

Она подняла глаза.

— Иди домой.

— Я доделаю.

— Образцы готовы. Осталось амальгамы по кромке выжечь, а с этим ты мне не помощник. С рунами у тебя сама знаешь, говорила же.

Она поджала губы.

— Я могу подавать.

— Подавать там нечего. Один контур по одному болту. Я справлюсь за час, понесу их в Цитадель сам. Иди, поспи хоть несколько часов. Завтра нужна будешь свежей, а не падающей с ног.

Она помолчала. Видно, что упрямство в ней борется с усталостью, и усталость берёт верх.

— Ладно, Кай. Может, ты и прав. С рунами я тебе не помощница, не учили меня им. — Голос виноватый. — На Гряде из рун только Альгиз знают, да и тот криво.

— Ничего, я быстро. Образцы донесу лично, чтоб быстрее.

— Хорошо.

Она встала, нашла свой плащ на гвозде у двери. Накинула, затянула шнуровку у горла. Взяла капюшон в руку, но не надела сразу,а постояла у порога, глядя на меня.

— Кай, знаешь...

— М?

Я уже взял в руку штихель и поворачивался к верстаку.

— Мне сегодня было очень хорошо. — Замолчала на секунду, подбирая слова. — Это был один из самых хороших вечеров в моей жизни.

Сказала и улыбнулась, будто стесняясь собственной улыбки. Накинула капюшон, толкнула дверь и быстро вышла, не дав мне ответить.

Я остался стоять со штихелем в руке.

Услышать такое от неё - не пустяк. Эйра не из тех, кто бросается словами. Если сказала «один из лучших», значит, на её весах это лежит очень тяжело. И во мне самом дрогнуло что-то ответное - понял, что мог бы сказать ей то же самое. Что вечер, наполненный совместной точной работой, тёплым плечом рядом, парой коротких касаний и одним коротким поцелуем, для меня тоже встал куда-то очень высоко.

Любовь это или ещё не она, я разбираться сейчас не стал. Когда занимаешься любимым делом рядом с тем, кто тебе близок, время исчезает и остаётся только маленький мир в четырёх стенах. И вот в чем штука: ничего, кроме этого мира, не нужно в этот момент.

И тут же другая мысль - уже неприятнее:

Если такое потерять, в груди останется дыра, какую ничем не заткнёшь. Зачерствеешь, перестанешь верить, что вообще бывает такое. Эйра уже один раз так замыкалась, и вот, открылась мне, и если сейчас её обмануть, второй раз она уже не откроется скорее всего. Все потеряется.

Значит, беречь и защищать надо, для этого нужна сила. И опять всё упирается туда же. В ступени и Камень, в ковку и долгую тяжёлую работу.

Ладно, к делу.

Разогрел штихель в горне - кончиком до тёмно-вишнёвого. Подошёл к верстаку, наклонился над первым болтом. Корка льда держала смесь матово-белым налётом, по граням слегка пузырилась. Под корой ровным глухим блеском просвечивала запертая паста.

Амальгама «Вскрытие». Три знака. Кеназ - направленный жар. Хагалаз - разрушение цели. Уруз - удержание энергии до контакта. Лечь должны по кромке наконечника дугой и замкнуть друг друга в кольцо.

Подтянул Огненную Ци к подушечкам левой руки. Засветились ровным красным. Правая повела штихель к кромке, нашла точку под первым знаком. Прижал. Кончик вошёл в лёд, и повёл медленно, мягко. Ци прожигала канал в корке точно по линии. Лёд не таял и не парил, а расступался под инструментом, оставляя за собой отполированную борозду с зеркальным дном.

Кеназ лёг.

Поднял штихель, отвёл руку, выдохнул. Передохнул секунд пять. Сосредоточился.

Хагалаз сложнее. Семь штрихов, два пересечения, нужно держать угол наклона строго в сорок градусов от продольной оси болта, иначе руна заработает на разрушение того, на чём она лежит, и болт треснет ещё в ложе баллисты.

Прижал штихель, повёл первый штрих. Второй. На третьем чуть дрогнула рука - устал. Остановился, подождал и снова повёл. Четвёртый, пятый, шестой. Седьмой замыкающий - самый ответственный, через всю руну наискось.

Получилось.

Уруз - простая и замыкает остальные. Прошёл её одним длинным движением, безотрывно.

Амальгама запечатала контур. На кромке наконечника засветились тонкие красно-оранжевые жилки, которые пробежали по дуге и потухли. Ци ушла внутрь и замерла в ожидании удара. Система коротко мигнула в углу зрения.

[Амальгама «Вскрытие». Образец №1. Запечатано. Травление не требуется. Качество контура: 96%.]

Очень хорошо.

Со вторым образцом из дикого железа пошло жёстче, потому что на дикой породе лёд сел неровно: где гуще, где тоньше. Так что штихель местами цеплялся за бугорки. Пришлось поддать Ци в кончик, резку сделать горячее.

[Образец №2. Запечатано. Качество контура: 94%.]

Распрямился. Пальцы отвердели, а в глазах стояла рябь, будто смотришь через нагретый воздух над горном.

Положил оба болта рядышком на верстак, на чистую тряпицу. Корка льда матово отсвечивала, по кромкам темнели тонкие дуги амальгам. Снаружи - два болта как болты, ничего особенного, если приглядываться лень.

Пых на полке свернулся клубком и спал. Огоньки на шерсти у него дышали в такт.

Постоял минуту, потом сполз на пол, привалился спиной к наковальне. Холодный чугун между лопатками. Закрыл глаза - дать им отдохнуть хоть на пару вдохов.

Когда я в последний раз спал по-людски?Так же бывало в Чёрном Замке: сутками у наковальни, забываешь, какой нынче день.

Веки слипались.

Я открыл глаза рывком. Если усну сейчас на полу - просплю до утра, и образцы Цитадель получит уже после рассвета, когда, может, поздно будет. Поднялся, опираясь рукой о наковальню. Собрал болты, обернул каждый в чистую тряпицу, уложил в плоский деревянный короб, какие у Гуннара были припасены под клинки. Остатки дроблёного кварца ссыпал в кожаный мешочек, плотно стянул. Плошку с остатками пасты накрыл тряпицей, поставил в самый дальний угол верстака.

Понёс короб через двор в дом. Ульф спал на лежанке у печи, лицом к стене, и храпел так, что дрожала створка ставни. Я сунул мешочек с кварцем под лежанку, от греха подальше, ценный все таки материал. На лежанку положил руку Ульфу на плечо и потряс.

— Старина. Старина, очнись на минуту.

Великан повернулся, моргнул сонно.

— А?

— Я иду в Цитадель, понёс работу. Ты запри за мной снаружи... тьфу, изнутри. Засов задвинь. Никому не открывай кроме меня. Понял?

— Понял, Кай. Засов. Никому. — Он помотал головой, наконец проснулся. — Готово всё?

— Готово. Спи. Если стучать будут не по-моему, не открывай. Я по-особому стукну - три, потом два.

— Три-два, — повторил он.

Я вышел, услышав, как за спиной Ульф сполз с лежанки, протопал к двери, и засов ударил в скобу.

На улице чернота отступила к западу, а на востоке, за плечом горы, тянулась длинная серо-сизая полоса. Звёзды у горизонта смазались, как будто кто-то провёл по ним мокрой тряпицей. Воздух стоял сырой и плотный, с привкусом соли и угольной гари. Где-то с моря тянуло влажным холодом.

И ни одно окно в улочке не было тёмным. Жёлтые квадраты горели в каждом доме. За закрытыми ставнями двигались тени: кто-то наспех собирался - слышался стук сундучных крышек да женские голоса, понукающих детей. Кто-то наоборот, никуда не собирался - сидел и пил, и я уловил из ближнего окна низкий мужской смех, какой бывает у людей, решивших встретить беду в одной комнате с бутылкой.

По верхней улочке протопал отряд в кольчугах с короткими копьями. Шли вразвалку, как идут по тревоге, когда решительно не хотят бояться. Командир на ходу резко выкрикивал что-то про южную бухту. Они спустились ниже моего поворота и скрылись.

Со стороны порта тянуло гулом - там работали все разом. Стучали топоры, скрипели вороты, ругались грузчики. Может, готовили вторую линию причалов - баррикады, обводы для огня, может, цепи поперёк горловины. Запах смолы и подгорелого дерева доходил даже сюда.

С Цитадели несколько раз ударил колокол, будто кто-то наверху отмерял время - сколько ещё осталось до того часа.

Я повернул вниз по склону, придерживая сумку на боку и короб в руках, и пошёл к среднему ярусу - туда, где над крышами поднимались чёрные башни Цитадели.

От автора:

Перед гибелью рода мой портрет перевернули. И обнаружили инструкцию, как меня возродить

https://author.today/reader/435067

Глава 3

Шёл вниз по склону. Короб с болтами держал перед собой, на боку постукивала сумка. Голова работала.

Если нести образцы в Цитадель к Иль-Примо, придётся пройти через приёмные палаты, дождаться, пока кто-нибудь из младших мастеров доложит, потом стоять и смотреть, как старик в белом фартуке вертит мой болт в пальцах и думает о чём-то своём. Это всё хорошо, только заказчик у меня не Иль-Примо, и даже не мастер Октавио. Заказчик Гильдия Ядра. Вальмонте брал на себя ручательство, и платить будут они. Поэтому логичнее было бы заскочить сперва туда. Если там Вальмонте не будет, тогда уже идти в Цитадель.

Логика ясная. Если у Ядра уже расписано, из какой машины эти болты будут лететь, я хочу видеть машину. Хочу посмотреть на ложе, на спусковой узел, на длину направляющих. Хвостовик у меня выточен под стандартный паз, но «стандартный» в одной мастерской и в другой может расходиться. Если расходится, я лучше узнаю об этом сейчас, чем потом, когда первый болт криво сядет в желобе.

Ещё хочу услышать, есть ли тактика. Бьют залпом? Бьют по очереди? С какой дистанции? Под каким углом ждут попадание в чешую? От этого зависит, как я доделаю следующие восемнадцать.

И ещё одно: хочу, чтобы заказчик увидел работу своими глазами и сказал «да, годится».

Свернул на узкую улицу, идущую вдоль стены среднего яруса. Бывший торговый дом семьи Корренти, трёхэтажный, из чёрного камня, вместо вывески клык на цепи. Дом стоял на пересечении двух улочек, и горело в нем все три этажа. Окна забраны решётками, ставни не закрыты. Над дверью медный фонарь, и в его свете на цепи поскрипывал клык, длиной с руку взрослого мужика, желтоватый, с тёмными бороздами.

Перед входом топтались четверо, охотники, какими их рисуют в портовых байках. Один сидел на ступеньке, точил нож. Второй стоял, привалившись плечом к косяку, и дымил короткой трубкой. Двое других о чём-то тихо переговаривались поодаль.

Подошёл, остановился в трёх шагах от ступеней.

— Магистр Вальмонте у себя?

Тот, что с трубкой, повернул ко мне голову неспешно. Глянул на короб. Лицо обветренное, шрам через подбородок.

— А ты кто такой?

— Не важно. Дело срочное.

Сидящий перестал точить, поднял глаза. Двое у фонаря замолчали и тоже посмотрели.

— Срочное у всех нынче дело, парень, — сказал с трубкой ровно. — Срочное у всех, важное тоже и неотложное - это уж и подавно. Магистр на месте, но к нему не каждого пускают, особенно ночью. Так что давай попробуем ещё раз. Кто ты и зачем?

— Пришёл с заказом. Он поймёт.

Шагнул мимо него к двери, решил не разговаривать, ибо было видно, что это не охрана, а просто охотники, которые решили поиграть в важных птиц. Дверь у Гильдии Ядра оказалось довольно тяжелой. Окованна железной полосой. Я толкнул её плечом и вошёл.

Внутри стоял свет ламп. Прихожая просторная, с каменным полом, выстеленным широкими плитами. На пороге медная полоска, врезанная в камень, отполированная подошвами. Передо мной поднималась лестница на второй этаж. По бокам два прохода, из одного шел запах оружейного масла, из другого тянуло сухим воздухом от какой-то жаровни.

В углу, за конторкой, сидел писарь, молодой, в фартуке с десятком карманов. Поднял голову.

Сзади хлопнула дверь.

— Эй! — Голос охотника с трубкой. — Ты куда лезешь, я тебя спрашивал.

Развернулся к нему.

— Мне нужен магистр. Где его комната?

Писарь у конторки положил перо и встал. Охотник остановился на полпути, и за его спиной из-за двери просунулись ещё двое любопытных лиц.

— Парень, — выговорил охотник медленно. — Ты, видать, не понял, куда зашёл. Магистр на втором этаже, его комната по коридору налево, в конце. Только он сейчас занят, и ходить к нему без доклада...

— Доложите, — сказал. — Дело важное, отлагательств не терпит.

За спиной у охотника один из тех, кто заглянул в дверь, потянул другого за рукав и шепнул, не понижая голоса:

— Слышь. Это вроде тот самый кузнец, что заказ берёт. Видал, жар от него идёт?

Второй прищурился, всмотрелся.

— Точно. Похож. Брок про него говорил, помнишь, северянин.

Охотник с трубкой обернулся, переглянулся с ними. Потом снова посмотрел на меня. Что-то у него в лице сместилось.

— Ладно, — сказал, прежнего напора. — Идём. Провожу.

Поднялись по лестнице. Ступени стёртые посередине, перила в выщерблинах. На втором этаже коридор пошёл влево, освещённый редкими лампами на стенах. Двери справа и слева, на одной табличка «Реестр», на другой «Сухой Док», ещё на одной просто номер. В конце коридора дверь без таблички, с медной ручкой.

Охотник постучал. Изнутри коротко отозвались. Толкнул створку.

— Магистр. К вам пришёл этот.

— Кто «этот»?

— Кузнец. Парень с заказом.

Из-за двери секунду молчали. Потом голос Вальмонте, неподдельно довольный:

— Зови.

Охотник посторонился, кивнул мне.

Я вошёл.

Комната просторная, с одним большим окном, забранным решёткой. Стол у стены, заваленный картами, свитками и парой кружек. На стене гарпун с обломанным древком, явно как память, а не для дела. В углу низкий шкаф с шеренгой кожаных папок. Камин не топили, но в комнате стояло тепло от настенной жаровни.

Вальмонте сидел в одном из двух кресел, придвинутых к маленькому круглому столику посередине. Напротив него в другом кресле сидел человек, какого я тут совершенно не ожидал увидеть.

Молодой. Может, на три-четыре года старше меня. Высокий, стройный, с прямой спиной. Волосы льняные, светлее, чем у Эйры, забранные за уши и стянутые тонким кожаным шнурком. Лицо такое, будто он манекенщик или что-то вроде этого, в общем как с журнала: правильные скулы, прямой нос, светлые брови. Одежда дорогая и при этом без украшений, тёмный кожаный колет с двумя рядами тонкой прошивки, плотные штаны, мягкие сапоги по колено.

И аура ветра - лёгкая, прозрачная, и при этом такой плотности, что в комнате будто слегка повело сквозняком, хотя окно закрыто. Восьмая ступень, никак не ниже. Может, девятая. На пороге пробуждения, тот предел Закалки, за которым уже стучатся в следующую дверь.

В нём не было того тяжёлого давления, какое идёт от Вальмонте. Воздух вокруг парня скорее звенел, чем давил.

— Кай. — Вальмонте поднялся, и лицо у него было живее обычного. — Проходи. Надеюсь, ты с новостями.

— С новостями, магистр.

Поставил короб на круглый столик между ними, открыл крышку. Достал обе тряпицы, развернул. Лёг на тёмное дерево первый болт, рядом второй. Корка льда матово блестела, по кромкам наконечников угадывались тонкие дуги амальгам.

— Два образца, — сказал. — Один из дикого каменного железа с пепельным флюсом мастера Арно. Второй из обычного железа высшей пробы. Закалка проведена, заряд установлен, контур запечатан. Дальше за ночь думал догнать ещё один, может, два, но прежде хотел увидеться с вами и понять, в какую машину их класть и как они полетят.

Вальмонте наклонился над столом. Не торопясь, прошёлся взглядом по граням и по кромке наконечника.

— Толково, — выговорил тихо. — Ты не представляешь, парень, сколько паршивой работы прошло через этот стол за последний день. Алхимики тащили склянки, оружейники гарпуны без баланса, какой-то мастер с нижнего яруса принёс «секретный сплав», от которого пахло помоями. А ты пришёл и положил вот это. Молодец. Я не спец конечно, иду за верой Брока. Но и без всего вижу. Работа достойная.

Светловолосый тоже глянул на болты сбоку, не наклоняясь, и я заметил, как его глаза задержались на дуге амальгамы у первого образца чуть дольше, чем у второго.

Вальмонте обернулся ко мне.

— Кай. Время прижимает. У нас, по докладу с порта, есть шанс взять зверя до полудня. Дальше он уйдёт за блокаду, к альдорийским вымпелам, и тогда либо доставать его из чужих сетей кровью, либо смотреть, как «Слеза Океана» уплывает на север к их королю. Сейчас он на нашей стороне пролива, это точно. У нас в порту парень, какого мы зовём Слухач. Чует Ци, как собака след. Выжил в первой охоте, теперь сидит на молу с подзорной трубой и слушает воду. Зверь рядом, и ему скоро всплывать дышать.

Кивнул, давая понять, что слушаю.

— Двадцать болтов, — продолжил магистр, — ты до полудня не выкуешь, как ни старайся. И не нужны они теперь.

— Не нужны? — переспросил я.

— И баллисты не нужны. — Вальмонте взял первый болт в руку, прикинул на весу. Положил обратно. — Расскажу. Знакомься. Это Лейв из Северного Чертога. Он не из нашей Гильдии. Он сам по себе. Но он согласился сделать ту работу, какую кроме него никто на этом острове сделать не сможет.

Светловолосый чуть наклонил голову. Жест короткий и точно отмеренный.

— Лейв.

Голос ровный и спокойный.

— Кай, — отозвался я.

Что-то в лице Лейва на секунду изменилось. Уголок рта приподнялся, в глазах мелькнуло что-то такое, чего разобрать не успел. Через миг лицо снова стало спокойным. Так будто он хотел открыто хмыкнуть, но не показал этого.

Мне это не понравилось.

— Можно сесть, магистр? — спросил. — Подумать надо.

— Садись.

Подтянул к себе третье кресло что стояло у стены. Сел и положил локти на колени.

Вальмонте начал.

— Лейв возьмёт твои болты и пойдёт в воду. Будет бросать руками. Бросок у него прицельный и сильный, такой, какого ни одна баллиста не даст. Машина бьёт по прямой и в ту точку, где зверь был полсекунды назад. Лейв бьёт туда, где зверь будет через полсекунды. Разница, как ты понимаешь, огромная.

Я смотрел на светловолосого.

Лейв поднял со стола первый болт, повертел в пальцах. Делал это как человек, привыкший держать оружие и быстро понимать, на что оно годится.

— Работа нестандартная, — выговорил он. — Ковка чистая, граней не повело, переход на хвостовик ровный. Лёд лёг тонко. — Он повернул болт другой стороной, кивнул сам себе. — Кромка под амальгаму прорезана аккуратно. Знаки видно даже под корой. Хагалаз под нужным углом.

Помолчал секунду.

— Но это болт. Под желоб баллисты. У него хвостовик длинный, центр тяжести смещён назад. Грани сорок пятого порядка, четыре, для стабилизации в пазе. Бросать такое руками, как метательное копьё, можно, но прицельность упадёт. Геометрия не та.

Я хмыкнул в ответ устало.

— Задача была сделать болты. Под баллисту. Не копья. Если бы с самого начала определили, что бросать нужно будет руками, я бы взял другую длину, перенёс центр на пол-ладони вперёд и поставил три грани вместо четырёх, чтобы шла винтом в полёте.

— Понимаю.

— Сделаю ещё несколько до полудня, под удобный хват, — сказал я. — Только не нравится мне, магистр, что задача меняется в час, когда работа уже частично сделана, а срочность запредельная

Перевёл взгляд на Лейва.

— И как ты на меня смотришь, мне тоже не нравится. Не люблю, когда люди темнят.

Лейв снова едва заметно хмыкнул. Положил болт обратно на тряпицу.

Вальмонте раскрыл ладони, будто разводя огонь.

— Понимаю, Кай. Понимаю, как это выглядит. Тебя дали ковать одно, ты сделал, а тебе говорят теперь будет другое. Гильдия это видит и Гильдия это ценит. Поверь, ты не первый и не последний мастер, кому в последний час говорят «давай иначе». Война идёт, парень. Зверь не ждёт. Мы делаем то, что можем сделать сейчас.

Кивнул. Понимаю, конечно.

Только пока он говорил, я смотрел на Лейва и слушал его Ци. Я представил, как Лейв замахивается и кидает болт. Раскручивает его перед броском, оборачивая воздух вокруг древка. Снаряд уходит, ведомый Ци Ветра, входит в скорость, какой баллиста не даёт. На лету ветер обхватывает древко плотным жгутом и вертит болт вокруг продольной оси.

И тут у меня в голове что-то стукнуло.

Лёд на грани наконечника лежит тонким слоем толщиной в волос. Корка эта запирает пасту, какая под ней. На баллисте болт идёт почти без вращения, по пазу, и вышел из паза в полёт с минимальным проворотом. Лёд успеет дойти до цели целым.

Если же снаряд закрутить, лёд расколется. От центробежной силы, от трения о Ци ветра вокруг древка, от микроскопического разогрева кромки на скорости. Корка треснет ещё в воздухе. Паста под ней начнёт жить раньше срока. Хагалаз с её сорокаградусным наклоном, заточенная под определённую ось вращения, при чужом вращении начнёт работать криво и пожрёт сам наконечник.

Снаряд рванёт в полёте. В худшем случае в руке метателя.

Глянул на Лейва ещё раз. Опасность есть и серьёзная.

— Магистр, — сказал. — Есть опасность.

Оба подняли на меня глаза.

Я объяснил им свои опасения прямо.

Вальмонте нахмурился. Светловолосый молчал.

— Кварц в пасте, — продолжил я, — ждёт удара. Ему всё равно, как именно его раскроют, давлением или вращением. Закрутишь сильно, он откроется раньше. Это первое. Второе. Хагалаз я ставил под угол от продольной оси, рассчитывая на минимальный проворот в полёте. Сменишь ось, руна пойдёт против себя. Сделаешь хуже.

— И что предлагаешь? — спросил магистр.

— Лучше будет вот эти два болта переделать под конкретный бросок. Не с нуля ковать. Снять корку, изменить раскладку рун, проложить дополнительный замыкающий контур поперёк, какой выдержит проворот. Заново заморозить. Я успею, если возьмусь сейчас. Один на пробу, второй боевой. И с пробного посмотрим, как Лейв с ним обращается, прежде чем класть остальные.

Лейв коротко улыбнулся.

— Магистр, — сказал он Вальмонте, не глядя на меня. — Парень додумался сам. Я ждал, додумается или придётся подсказывать.

— Проверял? — спросил я.

— Проверял.

Хмыкнул в ответ. Ладно. Раздражение во мне поубавилось, не до конца, но настолько, чтобы не лезть в спор.

— Тогда так и сделаем, — сказал Вальмонте, заметно повеселев. — Лейв, твоя задача собрать снаряжение и быть у меня через два часа. Кай, твоя задача переделать оба образца. Время, до рассвета успеешь?

— Успею.

— Хорошо.

Откинулся в кресле, выдохнул.

— Магистр. Если по работе вопросов больше нет, я бы хотел получить аванс.

Вальмонте чуть наклонил голову набок.

— Аванс.

— Хороший аванс. Треть от полной суммы.

Магистр прищурился на меня. Я выдержал взгляд.

— Боишься, что кинем, кузнец?

— Не боюсь. Считаю, что будет честно. Часть работы я уже сделал, и она перед вами на столе. За эту часть я хотел бы получить деньги. Сейчас или потом, для Гильдии разницы нет. А для меня очень даже есть.

Вальмонте смотрел секунды три. Потом коротко кивнул.

— Логично. Брок говорил о пятидесяти золотых за всю партию. Объёмы сократились, но торговаться я не стану. Сумма остаётся прежней, пятьдесят. Аванс пятнадцать прямо сейчас. По рукам?

— По рукам.

— Жди. Это я улажу в Реестре, тут вопрос десяток минут.

Поднялся, кивнул нам обоим и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась негромко.

В комнате остались я и Лейв.

Светловолосый не двигался. Сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на меня. Без открытой враждебности и любопытства, ровно глядел - будто рассматривал старую вещь, которую давно искал.

Я молчал. Он тоже.

Тишина такая, в какой слышно, как за окном кто-то прошёл по улочке, и как в коридоре скрипнула половица под чьим-то шагом.

— Ну, — сказал я наконец. — О чём ты не договариваешь, Лейв?

Он чуть приподнял бровь.

— Вижу, как ты на меня смотришь. С момента, как я вошёл. И на имя моё среагировал. И вот сейчас сидишь и думаешь о чём-то, что меня прямо касается. Говори. Не люблю когда недомолвки висят в воздухе.

Лейв усмехнулся открыто, улыбка вышла не насмешливая, а скорее горькая.

— Да ничего, — сказал он. — Просто смешно как получилось.

— Что именно?

Он помолчал. Потом подался чуть вперёд, локти на колени, ладони сцепил.

— Пять лет назад, Кай. Мне очень хорошо заплатили, чтобы я тебя нашёл. Нашёл и прикончил. Заказ был дорогой, с задатком. У меня тогда не получилось. Хорошо ты затаился, ничего не скажешь. Я три месяца ходил по Срединным Землям, проверял каждый слух про северного кузнеца, и каждый слух оказывался не тем. В конце концов задаток вернул и снял заказ. Решил, что либо ты мёртв, либо ушёл за море.

Помолчал, потом добавил тише:

— И вот теперь мы сидим в одной комнате. Я буду бросать твои болты в зверя, и если смогу его прикончить, получу сильно больше чем тогда не получил за тебя. Ирония судьбы, не находишь?