Системный кот

Глава 1. Мяу!

Миска была пустой.

Я сидел на коленях у большого тёплого и смотрел на миску. Она стояла у холодильника, на привычном месте, и в ней не было ровным счётом ничего. А ведь кто-то должен был положить туда еду. Еду всегда клала та, что пахнет молоком и стиральным порошком. Но сегодня она ушла в другую комнату, а в миску так ничего и не положила. Это было неправильно. Это следовало немедленно исправить.

Потом я подумал: погодите-ка.

Я только что подумал «это неправильно, это следует исправить». Не просто захотел есть — есть я хотел всегда, привычно и без всяких слов, когда в животе пусто и лапы сами несут к холодильнику. Нет. Я именно ПОДУМАЛ. Словами.

Миска. Пустая. Я думаю.

Три коротких мысли подряд — в голове, которая ещё вчера обходилась запахом, теплом да смутным чувством, что вон тот шорох в углу подозрительный.

С моей головой случилось что-то очень, очень странное. С миской это, к слову, никак не было связано: миска оставалась пустой, и это было главной проблемой дня. Просто теперь у проблемы появилось слово.

* * *

Вспышка случилась, когда я лежал на коленях большого тёплого.

От него пахло машинным маслом, мылом и чем-то ещё. Тяжёлым, земляным. Его ладони были широкие, шершавые, в вечных мозолях. Я пролежал на его коленях четыре года. Столько раз за окном холодное сменялось тёплым и обратно.

Свет ударил в окно. Не такой, как от люстры или от солнца. Белый, плотный, чужой. Залил комнату на один удар сердца и пропал.

Большой тёплый дёрнулся. Его сердце заколотилось часто и сбивчиво. Бум-бум-бум… Как мяч маленького шумного о стену. Потом свет кончился, и пришло странное.

Не мысль и не запах — что-то совсем новое. Будто невидимая лапа забралась мне в голову и перестроила всё там, как в комнате переставляют мебель. Раньше там было тесно и темно. А стало… просторнее, что ли. Понятнее. Слова явились разом, как вспыхнувшая под потолком люстра. Только зажглась она внутри меня — и в её свете весь мир вдруг обзавёлся названиями.

Перед глазами повисли буквы. Бледно-голубые, чёткие, будто кто-то аккуратно наклеил их прямо на воздух. Я прочитал их. Просто взял и прочитал, словно умел это всю жизнь — хотя ещё минуту назад буквы были для меня бессмысленными закорючками на корешках книг.

Двуногие помешаны на книгах. Они покупают их десятками, расставляют по полочкам и не читают. Я не читал книги четыре года и не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений совести. Теперь, когда я наконец-то мог бы их прочесть, читать я всё равно не собирался. Некоторые вещи разум не меняет.

Система инициализирована. Калибровка завершена. Класс присвоен: Вожак.

Вожак. Главный в стае. Тот, кому подчиняются.

Я удивился. Не классу, разумеется. Я удивился, что кому-то вообще понадобилось мне об этом СООБЩАТЬ. Я и так всегда был главным. Мир вертелся вокруг меня одного: миска наполнялась, подоконник грелся к моему приходу, колени подставлялись по первому требованию. Разумеется, я вожак! Вопрос лишь в том, зачем понадобилась целая Система, чтобы признать очевидные вещи!

Навыки разблокированы:

«Командный голос» (ур. 1) — мысленный приказ одному существу в радиусе 10 м. Не контроль. Подсказка. Стоимость: 10 ЭН. Перезарядка: 30 сек.

«Стая» (ур. 1) — пассивное усиление союзников в радиусе 5 м. Семья: +25%. Друзья: +10%. Незнакомцы: +3%.

Энергия Навыков (ЭН): 30/30.

Характеристики: Сила 3, Ловкость 12, Выносливость 5, Интеллект 8, Воля 10, Восприятие 15.

Интеллект восемь. Совсем неплохо для того, кто ещё вчера всерьёз охотился на солнечного зайчика. Подозреваю, что это вообще гениальность! Вот у рыжего с первого этажа, который второй год бьётся мордой в стеклянную дверь, там в лучшем случае единица.

Сила три. Вот тут обидно. Я ведь однажды спихнул со стола трёхлитровую банку. Целую, полную. Она грохнула так, что та, которая пахнет молоком, с криком примчалась из ванной. По-моему, после такого можно было насчитать хотя бы четвёрку! Но мироздание поскупилось.

Выносливость пять. Я сплю по шестнадцать часов в сутки. Пять — это, прямо скажем, ещё щедро!

Воля десять. Разумеется. Любой, кто хоть разок меня пытался искупать, прекрасно знает, что такое моя воля!

Процедура купания кота является одним из древнейших ритуалов противостояния. По одну сторону баррикад — человек с шампунем и наивной верой в то, что этот раз пройдёт нормально. По другую — четыре килограмма свирепости, с восемнадцатью когтями и экзистенциальной яростью. Исход предрешён. Побеждает всегда кот. Даже если его всё-таки помыли — он побеждает морально, потому что человек после купания кота выглядит так, будто его пропустили через мясорубку.

Восприятие пятнадцать. Самый высокий показатель — и заслуженно! Я слышу, как мыши дышат за стеной. Чую, как люди открывают пакетик корма на кухне. Мои уши, мой нос и мои усы стоят каждой единицы этой цифры!

Ловкость двенадцать. Без комментариев. Только посмотрите, как я приземляюсь с подоконника!

Коты приземляются на четыре лапы. Всегда. Это не навык, это фундаментальный закон Вселенной. Такой же нерушимый, как гравитация и закон подлости. Бутерброд падает маслом вниз. Кот — лапами. Что произойдёт, если привязать бутерброд маслом вверх к спине кота и уронить, науке неизвестно — но есть мнение, что такой эксперимент порвёт ткань реальности.

* * *

Большой встал. Я съехал с его колен, приземлился на четыре лапы (ловкость двенадцать, помните?) и огляделся.

Та, что пахнет молоком, кричала из кухни. Не тем голосом, каким зовут «кс-кс-кс» к миске. Другим — высоким, тонким, от которого у меня заложило уши. Из детской в два голоса ревели маленькие.

Квартира пахла страхом. Кислым, резким, как прокисшее в жару молоко. И пахли им одинаково все четверо моих двуногих — так, что в воздухе встала плотная стена кислятины. Она перебивала даже надёжные домашние запахи: пыль, вчерашний борщ, кроссовки маленьких. Кроссовки, между прочим, пахнут хуже всякого страха. Но к ним я давно притерпелся.

К кислому примешивалось что-то ещё. С улицы, сквозь щель в окне, тянуло металлом и горечью — от этого свербело в носу и хотелось чихнуть. Запах был незнакомый. А незнакомое — это всегда неприятно. Как чужой кот, нагло пришедший на твою территорию. Только хуже. Гораздо хуже.

Большой стоял посреди комнаты и разглядывал собственные руки. Руки слабо светились. Для подслеповатых двуногих, я думаю, свет был совсем незаметен. Но я видел это сияние прекрасно.

— Игорь! — крикнула из кухни та, что пахнет молоком. — Что это было?!

Игорь. Вот как его зовут! Четыре года я знал лишь запах, да тепло его ног.

Игорь. Большой тёплый. Тот, на чьих коленях я лежал в ту минуту, когда сломался мир.

Следом, без спроса, в голову полезли другие имена. За именами потянулось что-то ещё… Какие-то сведения, и ещё…

Неприятно. Будто в рот засунули невкусную таблетку.

* * *

В кухне было тесно. Ольга прижимала к себе Тиму. Маша стояла в дверях — бледная, с телефоном в руке.

Телефон, между прочим, совершенно бесполезное устройство. Маша смотрит в него по шестнадцать часов в сутки (столько же, сколько я сплю), и с тем же результатом.

— Мама, связи нет! — Маша показала телефон. — А в голове какая-то фигня!

— Маша, — сказала Ольга. — Успокойся.

Маша. Она пахла акварельными красками и мандариновой жвачкой. Сейчас к этому запаху примешивался всё тот же кислый страх — только у неё он был тоньше, острее. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

Тима. Его имя я слышал чаще других: «Тима, не трогай!», «Тима, положи!», «Тима, хватит!», «Тима, отпусти кота!» Особенно часто — последнее.

Тима уткнулся в живот Ольги и всхлипывал.

Игорь вошёл в кухню и стал рассказывать Ольге про свои руки. Что-то вроде: «делаю стены крепче», «дотронулся и почувствовал», «бред какой-то». Я понимал каждое слово. Но не понимал, зачем он объясняет вещи, которые можно просто показать. Двуногие тратят поразительное количество энергии на разговоры. Если бы коты так делали, мы бы умерли от голода, не дойдя до миски.

Коты общаются эффективно. Шипение означает «уйди». Мурчание — «продолжай». Мяуканье — «я хочу». Весь словарный запас укладывается в три сигнала. Человечество изобрело более шести тысяч языков, чтобы выразить примерно те же три мысли, только намного менее разборчиво.

Ещё утром человеческая речь была для меня как погода. Повышается голос — жди беды. Тянут ласково — значит, скоро появится корм. Теперь я слышал не погоду, а смысл. Каждое слово ложилось на место, как ложится метка на знакомый угол. Я знал, что значит «бред», что значит «связь», что значит «апокалипсис». Всё это было очень непривычно. Система дала понимание, но не объяснила зачем люди городят вокруг простейших вещей столько слов.

Ольга подняла руку. Воздух перед её ладонью загустел, помутнел, как марево над раскалённой батареей. Подержался так пару ударов сердца и опал.

Маша прошептала:

— Навык «Эмпат»…

Обвела всех взглядом, и глаза у неё намокли.

— Я чувствую, что вам страшно, — сказала она тихо. — Всем вам. Это слишком!

Тима заревел. Он ревел всегда: когда плакала Маша, когда плакал кто-нибудь в телевизоре, когда я опрокидывал его стакан.

Кислый запах страха в кухне стал невыносимым.

Описание «Стаи» подсказывало: подойди, будь рядом. Тёплое успокаивает тёплое.

Я знал это и раньше, без всякой Системы. Но раньше я просто ложился рядом, а теперь РЕШИЛ лечь рядом. И в этом «решил» была разница, как между сухим кормом и паштетом из пакетика.

Я подошёл к Тиме, прижался и замурчал.

Тима обнял меня за шею. Слишком крепко, как всегда. Пальцы были мокрые и пахли пластилином.

Раньше я вырывался. Сейчас не стал. Воля десять, помните?

Навык «Стая» отозвался теплом, и я почувствовал, как сердцебиение Тимы замедлилось. Маша перестала плакать. Ольга выдохнула, и её пальцы перестали дрожать.

— Хорошо, — произнесла Ольга. Голос был уже не испуганный, а жёсткий и горячий, как раскалённая батарея. — Игорь — закрой все окна! Маша, Тима — за мной!

В любой группе, будь то стая волков, колония муравьёв или семья из панельной пятиэтажки, рано или поздно кто-то берёт на себя командование. Обычно это тот, кто первым произносит «Хорошо» голосом, не допускающим возражений.

Я одобрил. Я, разумеется, был настоящим вожаком. Но мне требовался заместитель, владеющий человеческой речью. И, что важнее, большими пальцами. Попробуйте открыть консервную банку без больших пальцев! Я пробовал. Четыре года пробовал.

Двуногие задвигались. Мне тоже хотелось, но Тима не отпускал. Я потерпел ещё немного, потом аккуратно вывернулся и спрыгнул на пол.

Миска по-прежнему была пуста. Если кому-то интересно. Похоже, никому.

Двуногие обладают удивительной способностью забывать о самых важных вещах. Они помнят пароли от электронных ящиков, номера телефонов и столицы иностранных государств, но почему-то не в состоянии запомнить, что миску нужно наполнять три раза в день. Не один и не два. Три!

Я удивился, что подумал это без обиды. Четыре года жизни, в которых не было ничего важнее миски. Теперь всё изменилось. Разум, похоже, не только полезная, но и крайне неудобная вещь. Раньше я был счастлив, когда миска была полной, и несчастлив, когда она была пустой. Два состояния, простые и понятные. Теперь состояний стало значительно больше, и большинство из них оказались неприятными.

* * *

В вентиляции зашуршало.

Я услышал первым — восприятие пятнадцать! Скрежет по металлу, как когтями. Мышь? Вряд ли! Мышь двигается иначе — рывками, с остановками. А нечто двигалось ровно, целенаправленно. От этой тупой целенаправленности шерсть поднималась дыбом.

Я повернулся к вентиляционной решётке в коридоре и зашипел. Громко, протяжно, с тем звуком, который у котов означает: «Отойди, убью». Впрочем, раньше я адресовал его преимущественно рыжему с первого этажа, который лез на мой подоконник, и голубям. Голуби, к слову, никогда не слушались.

Игорь обернулся. Посмотрел на меня, потом на решётку. Прислушался. Нахмурился. Ушёл в коридор и вернулся с молотком — тяжёлым, на деревянной ручке, пахнущей железом и потом.

Решётка подрагивала. Скрежет приближался.

Ольга прижала к себе Тиму и отступила к стене. Маша замерла у двери.

Решётка вылетела.

Тварь вывалилась на пол коридора. Размером с крупную крысу. Голая, мокрая, серо-бурая, покрытая слизью. Лапки тонкие и когтистые. Глаз нет. Рот круглый, зубастый, как дыра в мясорубке. Пахла она гнилью и тем самым металлическим запахом, который шёл с улицы. Только в десять раз гуще. У меня заслезились глаза. А я кот, мы от запахов обычно не плачем!

Скребень (F-ранг). Уровень: 1. Слабое место: голова.

Тварь завертела слепой головой, принюхиваясь.

Тима завизжал.

В списке навыков был вариант: «Командный голос».

Направить мысленный импульс? Игорю или твари?

Я выбрал тварь.

СТОЙ!

Тварь замерла. На полсекунды, может меньше. Как будто натолкнулась на стену. Слепая голова дёрнулась в мою сторону. А внутри меня что-то убыло. Исчезло, как вода из миски.

Использован навык «Командный голос». ЭН: 20/30.

Игорь не стал долго ждать. Молоток обрушился на тварь. Тяжело и точно, с мокрым хрустом, от которого я прижал уши.

Второй удар. Третий.

Тишина.

На полу лежало мёртвое, вонючее тело с раздавленной головой. Рядом блестело что-то маленькое, как осколок, светящееся изнутри тусклым мутным сиянием.

Существо уничтожено: Скребень (F-ранг). Опыт: +15. Ваш уровень: 1. До следующего: 85.

Обнаружен кристалл маны (мелкий).

Я посмотрел на кристалл. Система подсказывала: полезен, восполняет потраченную энергию. Инстинкт возражал: неизвестная дрянь рядом с мёртвым, обходить стороной. Четыре года инстинкт работал без нареканий. Разум существовал пять минут. Кому верить, вопрос не стоял.

Я обошёл кристалл стороной.

Потом подумал, вернулся и аккуратно тронул его лапой.

Кристалл хрустнул, рассыпался тёплой пылью, и пыль впиталась в подушечку. Внутри прокатилась волна, короткая и приятная, как когда ложишься на батарею после холодного пола.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 23/30.

Три единицы. Не густо. Но приятно. Тело запомнило ощущение и потребовало ещё. Определённо, на кристаллы можно подсесть быстрее, чем на кошачью мяту.

* * *

Игорь тяжело дышал. Ольга закрывала Тиме глаза ладонью. Маша смотрела на мёртвую тварь с выражением, которое, если бы я был поэтом, я бы описал как «экзистенциальный ужас». Но я кот, поэтому скажу проще: от неё пахло кислым.

На левую заднюю лапу попала капля слизи этой дряни. Я потратил минуту, чтобы её вылизать.

Вокруг рушился мир, но грязная лапа есть грязная лапа. Приоритеты!

— Барон, не ешь с пола! — машинально сказала Ольга, и тут же осеклась, потому что на полу лежало не просто «что-то», а труп инопланетной твари.

Барон. Это я. Двуногие всегда называли меня так, но сейчас я впервые УСЛЫШАЛ это как имя.

Барон. Достойное имя для Вожака. Система, видимо, тоже так считает.

* * *

Люстра погасла. Ольга зажгла свечи, и квартира погрузилась в полумрак, совершенно меня не беспокоивший. Я и без света видел прекрасно. Люди, судя по тому, как они натыкались на мебель, нет. Игорь ударился мизинцем о тумбочку и произнёс слово, которое я только что выучил и тут же решил запомнить — оно было явно из тех, что пригождаются часто.

* * *

Игорь забивал вентиляцию. Стучал, гремел, ругался. Вышло особенно громко, когда он ударил молотком по больному мизинцу.

Ольга собирала воду, наполняя ванну и всё, что могло держать жидкость.

Ванна — та самая штука, в которой меня всегда мыли.

Я помнил. Я не простил.

Маша сидела на полу с Тимой и тихо говорила ему что-то, гладя по голове.

Я обходил квартиру. Впервые в жизни я обходил её не потому, что искал тёплое место или еду, а потому, что проверял. Каждое окно. Каждую щель.

У балконной двери пахло металлом и гнилью. Сильнее, чем везде. Я прижал нос к щели под дверью и втянул воздух. Снаружи, далеко внизу, кто-то кричал. Собаки, которых я привык слышать по вечерам, молчали. Голуби, которые каждое утро гадили на подоконник, исчезли. Вот это, если честно, порадовало. Но радость была кратковременной, потому что голуби исчезли явно не по доброй воле.

Маша подошла и встала рядом. Её сердце стучало быстро, неровно. Она положила руку мне на спину.

— Барон, — прошептала она.

И тут же нахмурилась. Потёрла лоб. Между нами шевельнулось что-то тёплое и странное, как невидимая нитка от моего лба к её лбу. Она почувствовала что-то от меня, я почувствовал что-то от неё, и оба не поняли что. Мгновение, и всё.

— Ты... — она не договорила. Опустила руку. Отошла.

Я проводил её взглядом и запомнил: что-то между нами есть.

* * *

Из вентиляции в ванной раздался скрежет.

Игорь вбежал с молотком. Я опередил его: вскочил на стиральную машину, оттуда на полку, и оказался прямо над отверстием, которое Игорь не успел забить. Наружу высунулись тонкие когтистые лапки.

Второй скребень. Такой же: безглазый, мокрый, зубастый.

Скребень (F-ранг). Уровень: 2.

Я прыгнул. Четыре килограмма двести граммов. Да, не удар мечом и не огненный шар — но этого хватило.

Мы свалились на кафельный пол. Когти и зубы впились в шею — туда, где Система подсветила слабое место. Кошачий инстинкт, работавший четыре года без помощи разума и прекрасно себя чувствовавший, перехватил управление.

Рвать, грызть, держать!

Мозг, получивший недавно способности к стратегическому мышлению, предложил альтернативу: спрятаться повыше и ждать пока Игорь справится сам.

Я выбрал инстинкт — он кричал громче.

Тварь завизжала, забилась, полоснула лапой по моему боку.

Больно. Горячо. Я вцепился крепче.

Игорь добавил молотком. Тварь обмякла.

Существо уничтожено: Скребень (F-ранг). Опыт: +20. До следующего уровня: 65.

Получен урон: 5 HP. Текущие HP: 25/30.

Бок жгло. Я спрыгнул с мёртвой твари и занялся раной: вылизал.

Слюна помогает. Четыре года практики.

Кристалл на полу рядом с тушей. Тронул лапой. Хруст, тепло, волна.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 26/30.

Игорь смотрел на меня. Не так, как обычно. Не «хороший кот, иди на колени». Иначе. Внимательно.

Он видел, как я прыгнул на тварь. Видел, как вцепился в слабое место.

— Умный кот, — констатировал Игорь.

Ты даже не представляешь, насколько!

Он, конечно, не услышал. Мои мысли слышу только я. Четыре килограмма двести граммов тайного гения в шоколадной шерсти. Стратегический потенциал уровня «один». Впрочем, скоро будет «два», если эти твари продолжат лезть.

* * *

За следующие два часа мы убили ещё двух скребней.

Третий влез через щель под балконной дверью, которую я учуял задолго до того, как он показался: запах гнили усилился, и я сел у двери и зашипел, предупреждая. Игорь понял. Он быстро учился, мой Игорь, и третьему скребню хватило одного удара. Затем я подобрал кристалл.

Четвёртый оказался крупнее. С кошку размером, а не с крысу. Лапы толще, зубов больше. Он выполз из унитаза.

Этот не замер от моего «Командного голоса». Я попробовал, потратил десять единиц. Но тварь только дёрнула головой и продолжила ползти.

То ли сильнее, то ли тупее. Возможно — и то, и другое.

Использован навык: «Командный голос». Цель сопротивляется. ЭН: 16/30.

Обидно. Первый провал в моей недолгой карьере Вожака.

Ольга встала перед Тимой. Подняла руку. Мутное марево сгустилось в воздухе — плотнее, чем в первый раз. Тварь ткнулась мордой в невидимую стену и отпрянула. Ольга побледнела, но стояла.

Мне начинала нравиться Ольга. Всегда нравилась, собственно. Но теперь я мог сформулировать за что: она из тех, кто не убегает. Как хорошая кошка, которая стоит между котятами и собакой.

Игорь зашёл сбоку. Молоток. Два удара. Готово.

Существо уничтожено: Скребень (F-ранг). Опыт: +25. До следующего уровня: 40.

Кристалл. Подобрал.

ЭН: 19/30.

— Они лезут отовсюду, — сказал Игорь. Голос ровный, но руки дрожат. — Оля, надо забить ВСЕ отверстия. Трубы, вентиляцию, всё.

— Я помогу, — сказала Маша.

Тима сидел в углу и обнимал мяч. Рядом с ним сидел я, потому что «Стая» тихо гудела: рядом, охранять, не отходить. И Тима, прижимавший мяч к груди, постепенно перестал дрожать, а его сердцебиение выровнялось.

Я подсчитал, внутренне удивляясь собственным способностям к подсчётам. Четвёртый скребень за вечер. Четыре мелких кристалла. Двадцать пять здоровья из тридцати. Девятнадцать энергии из тридцати. До второго уровня осталось сорок единиц опыта, и если они продолжат лезть с такой регулярностью, я получу его к утру.

Если доживу до утра.

* * *

За окном темнело. За окном пахло смертью и металлом. Из подвала доносился скрежет. Далёкий, тяжёлый, не похожий на скребней — как рычание большой собаки не похоже на писк мыши.

Я сидел у ног Тимы и мурчал. Голова работала с непривычной, пугающей ясностью.

Четыре года я был мебелью с когтями. Диванной подушкой, которая изредка ловит мышей. Теперь я стал другим — и это означало, что мне придётся не просто лежать на батарее и ждать, пока насыплют корм.

Игорь, Ольга, Маша, Тима. Мне придётся защищать.

Мои люди. Моя стая.

Похоже, что я первый в мире стайный кот. Вожак.

Задача, прямо скажем, масштабная для существа, чей боевой вес составляет четыре килограмма двести граммов, а главное достижение в жизни — опрокинутая трёхлитровая банка.

Но миска пустая. А если я не позабочусь о них, кто позаботится о миске?

* * *

Снаружи долетел звук. Низкий, вибрирующий, от которого задрожали стёкла и зазвенела посуда в шкафу. Не гром, не взрыв — что-то третье, чего раньше не существовало.

Я прыгнул на подоконник и посмотрел в окно.

Только ночная чернота…

Во тьме что-то вспыхнуло. Система дёрнулась тревожным уведомлением:

Внимание! Обнаружен Разлом (F-ранг). Расстояние: 200 м. Направление: юго-запад. Рекомендация: избегать.

Рекомендация «избегать». Система, я кот в квартире на третьем этаже! Как избегать? На шкаф забраться? Забиться под кровать?

Впрочем, «на шкаф» — вполне рабочая стратегия. Я провёл на шкафу значительную часть жизни, и до сих пор никто меня оттуда против воли не стащил. Шкаф — это крепость. Батарея — курорт. Коробка — бункер. Кот, в отличие от человека, всегда знает, где укрыться.

Я прижал уши, вжался в подоконник и посмотрел в сторону, где за чёрными силуэтами деревьев и дальше, за прудом, земля мерцала тусклым пульсирующим светом.

Система настойчиво, почти панически мигала:

«Опасность. Множественные объекты. Приближаются»

Я осознал, что четыре скребня за вечер были только началом.

Глава 2. Подъезд

Подъезд пах мочой соседского пекинеса, сыростью, бетоном и страхом.

Страх перебивал всё остальное. Люди источали кислятину такой концентрации, что у меня слезились глаза. Даже пекинес, обычно пахнувший самодовольством и собачьим кормом, теперь вонял паникой, и его тонкий визгливый лай не прекращался ни на секунду. Визг разносился по лестничным пролётам и метался между стенами, как теннисный мяч, многократно усиленный подъездной акустикой.

Пекинес заливался. Я никогда его не уважал, а теперь, обретя разум, смог наконец понять почему: существо, которое реагирует на страх увеличением громкости, не заслуживает уважения. Хотя бы потому, что тем самым сообщает всем хищникам в округе, что здесь есть еда, и еда в панике.

Пекинес — это доказательство того, что двуногие способны вывести существо, лишённое всех полезных качеств одновременно. Он не охотится. Не охраняет. Не ловит мышей. Не может запрыгнуть на подоконник, дотянуться до колбасы со стола или хотя бы пройти по прямой, не задыхаясь. Единственное, что пекинес делает профессионально, — это пучит глаза и создаёт шум. По сути, это декоративная сигнализация с обменом веществ. Причём сигнализация с ложным срабатыванием: пекинес реагирует одинаково на конец света, на падение ложки и на собственное отражение в зеркале, что полностью обесценивает его как источник информации.

Мы вышли в подъезд через десять минут после того, как Разлом запульсировал за прудом. Точнее, Игорь вышел, а я просочился между его ног, потому что двери с круглыми ручками я открывать не умею, а ждать приглашения ниже моего достоинства. Ольга несла Тиму на руках, хотя мальчику десять.

Маша шла последней, прижимая к груди рюкзак, в котором лежали её телефон, моя пустая миска, аптечка и три бутылки воды. Телефон по-прежнему не работал, но Маша с телефоном не любила расставаться — как я не любил расставаться с любимым тёплым местом на подоконнике. К несчастью, тёплое место в рюкзак не положишь. Зато положишь миску.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом стоял старик и деловито привязывал к перилам верёвку.

* * *

Я знал этого старика. Вернее, знал его запах: табак, земля, помидорная ботва и что-то кислое, стариковское — неприятное, но привычное. Он жил подо мной, на втором этаже. Четыре года нашего соседства сводились к следующему: я периодически метил угол у его двери, он периодически выходил и ругался, обещая «устроить этому проклятому коту». Однажды плеснул водой из стакана, после чего я метил ещё старательнее — потому что территорию нужно защищать, а вода не аргумент.

— А, Ковалёв, — сказал старик, не отрываясь от своего занятия. — Живой?

— Живой, Валентин Андреич. Вы что делаете?

— Ловушку ставлю.

Рядом с сутулой фигурой повисла подсказка Системы:

Щукин В.А. Класс: Ловчий. Уровень: 1

— Какую ловушку? — Игорь посмотрел на верёвку, натянутую поперёк лестницы на высоте щиколотки.

— Бечёвка. — Щукин дёрнул за конец. Верёвка загудела, натянулась, и я увидел, как она изменилась: стала плотнее, толще, с металлическим блеском. Обычная бельевая верёвка, которая сушилась у него на балконе между помидорными горшками, превратилась во что-то, больше похожее на тонкий трос.

— Класс «Ловчий». Навык «Ловушка». Ставлю бечёвку — бечёвка становится стальной проволокой. Необычной. Тварь зацепится, и бечёвка ей ноги опутает. Потом бей чем хочешь.

— Работает? — спросил Игорь.

— Одну уже поймал. Маленькая такая, зубастая, из подвала лезла. Запуталась, визжит. Я её шваброй!

Внизу лежала мёртвая тварь. Скребень — раздавленный, мокрый. Рядом валялся нетронутый кристалл.

— Камушек не трогал, — добавил Щукин. — Не нравится мне этот камушек.

Я спустился к кристаллу. Тронул лапой. Хруст, тепло, волна.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 22/30.

Щукин проводил меня взглядом.

— Кот камень сожрал! — сообщил он Игорю тоном человека, привыкшего к странностям.

— Он у нас необычный кот, — ответил Игорь.

— Все коты обычные. В том числе этот. Четыре года мне под дверь гадил…

Метил территорию, невежда! Это разные вещи!

* * *

С первого этажа поднялась Клавдия Ивановна — маленькая, сухая, в халате и тапках. Она пахла лавандой и молоком, и от этого запаха в подъезде стало чуть легче дышать, как будто кто-то приоткрыл форточку в комнате, полной табачного дыма. Я знал этот запах: Клавдия Ивановна подкармливала меня, когда Ольга уезжала к родственникам, и гладила за ушами так, как не гладил больше никто, с медицинской точностью попадая в нужное место.

— Ковалёвы, слава богу, — она прижала руку к груди. — Я думала, вас нет дома. У меня тут написалось: «Целитель». Порезы лечить могу. Но мелкие, глубокие не берёт, а Мишенька с пятого упал с лестницы, когда тряхнуло, и...

Она говорила быстро, сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, как воробей скачет по карнизу. Из её речи я вычленил главное: в нашем маленьком подъезде четырнадцать человек, включая нас. Не густо, прямо скажем. К тому же с боевыми классами лишь трое взрослых, а остальным досталась какая-то фигня.

* * *

Лариса Тагирова пахла потом, металлом и яростью. Ярость, кстати, пахнет совсем не так, как страх. Горячо, остро — как раскалённая сковородка, на которую плеснули воду. Ни капли кислого. Эта женщина не боялась, а была в бешенстве.

Высокая, широкоплечая, с короткой стрижкой и руками — которые, судя по развитию мышц, регулярно поднимали тяжести. На ней были спортивные штаны, майка с надписью «NOPAIN, NO GAIN!» и кроссовки. В этих кроссовках она каждое утро топала для тренировки по лестнице вниз и вверх, вверх и вниз. От этого топота я просыпался в полседьмого, что было оскорблением для кота. В полседьмого утра все приличные существа спят!

В руке у Ларисы был меч. Не настоящий. То есть настоящий, но не из тех, которые ковали в средневековье — а тот, который она использовала для фитнес-тренировок. Короткий, широкий, типа мачете. После прихода Системы он изменился: стал ярче, острее, с лёгким свечением по кромке.

Меч в её руке и запах свежей крови объясняли класс лучше любой надписи. Сколько тварей она уже успела убить, я не знал, но держалась Лариса так, будто конец света просто добавили в её расписание тренировок.

Словно подтверждая мою догадку, Лариса сказала:

— Ловушка для скребней? Отлично! Я тоже поработала немножко. Одного в подъезде порубила, четырёх на улице. Ковалёв, а у тебя что за класс?

— Укрепитель, — ответил Игорь.

— Это что?

— Стены укрепляю. Касанием.

Лариса посмотрела на него, как тренер смотрит на клиента, пришедшего в зал в первый раз: с профессиональным сочувствием и лёгким презрением.

— Хм... Стены? Ладно, я тут разберусь. Все по квартирам, двери закрыть, не высовываться! Я патрулирую.

Это был не вопрос и не предложение. Это был приказ. Лариса развернулась и пошла вниз, к подъездной двери, от которой тянуло сквозняком и запахом гнили.

Я наблюдал с лестницы. Боец с мечом, уже успевший порубить пятерых скребней на улице. Сильная, быстрая, бесстрашная. И абсолютно уверенная, что сила решает всё. Мне не нужен был интеллект восемь, чтобы понять: сила решает не всё. Но объяснить это женщине с мечом я бы не смог, даже если б умел говорить.

— Командирша, — буркнул Щукин, продолжая натягивать ловушки. — Полгода назад она мне на площадке говорит: «Валентин Андреич, вы слишком медленно поднимаетесь, надо кардио». Кардио, Игорь! Мне шестьдесят восемь. Колени хрустят, когда с табуретки встаю. Кардио…

Из-за двери первого этажа пекинес продолжал визжать. Щукин посмотрел на дверь, потом на меня.

— Ну что, Барон, — сказал он. — Слышишь эту шавку? Конец света, а он лает. Как будто если полает погромче, тварей распугает!

Именно об этом я думал пять минут назад. Щукин, мы с тобой мыслим одинаково. За это я готов простить тебе тот стакан воды. Но не помидоры.

Помидоры — отдельная история. Щукин выращивал помидоры на балконе. Однажды я залез к нему через открытое окно и опрокинул три горшка. Не специально. Горшки стояли на подоконнике, подоконник был узкий, я толстый. Физика. Щукин не разговаривал со мной два месяца. Учитывая, что я кот, и разговаривать со мной бессмысленно, это выглядело скорее наказанием для него, чем для меня.

* * *

Спор начался через десять минут.

Игорь, Ольга, Щукин и Клавдия Ивановна стояли на площадке второго этажа. Лариса вернулась снизу, вытирая меч. Двое из четвёртой квартиры, молодая пара, имён которых я ещё не выучил, жались к стене.

— Надо идти в школу, — сказала Лариса. — Я слышала, когда была на улице, кто-то по громкоговорителю объявлял: всем собраться в школе номер три. Убежище.

— Четыреста метров через дворы, — ответил Игорь. — В темноте. С детьми. Сколько тварей ты видела на улице?

— Штук десять. Мелкие. Я справлюсь.

— Одна?

— А кто ещё? — Лариса обвела взглядом подъезд. Щукин с бечёвкой. Клавдия Ивановна в тапках. Молодая пара, «Садовник» и «Домохозяин». Игорь с молотком.

— Останемся в подъезде, — тихо сказала Ольга.

Все повернулись к ней.

— Здесь стены. Двери. Щукин ставит ловушки. Игорь укрепит подъездную дверь. Я закрою коридор щитом, если полезут. Тима и Машенька не пройдут четыреста метров по дворам в темноте. Если хотя бы одна из этих тварей окажется крупнее, чем те мелкие... — она не договорила.

— Она права, — сказал Щукин.

Лариса скрестила руки на груди. Меч торчал из подмышки, как крыло.

— Хорошо. Тогда я укрепляю вход, вы сидите наверху. Когда станет безопаснее, пойдём в школу.

Она снова не спрашивала. Она распоряжалась. Мне было очевидно, что это неправильно. Не потому что её решения плохие, а потому что она принимает их одна, не слушая остальных. Хороший вожак слушает стаю. Плохой вожак думает, что стая — это фон для его соло.

Впрочем, кто я такой, чтобы рассуждать о лидерстве. Четыре килограмма двести граммов. Уровень один. Самый громкий звук, который я могу издать, это мяуканье. Мяуканье, если кто не в курсе, ни разу в истории не разрешило ни одного политического конфликта.

* * *

Игорь спустился к подъездной двери.

Дверь была железная, старая, девяностых годов. С кодовым замком, который не работал уже лет пять, и доводчиком, который хлопал так, что с потолка сыпалась штукатурка. Я проскальзывал в эту дверь четыре года, под ногами входящих и выходящих, и знал каждую царапину на ней, каждый запах, каждое пятно ржавчины.

Игорь положил ладони на металл. Закрыл глаза. Его руки засветились, как тогда в квартире после вспышки — только ярче, увереннее. Свечение перетекло с ладоней на дверь, как вода, впитывающаяся в ткань — и дверь изменилась. Не сразу, не рывком, а медленно, как тесто под руками, только в обратную сторону. Металл стал плотнее, толще, исчезли щели по краям, а ржавчина сошла, как грязь под струёй воды. Через минуту подъездная дверь выглядела так, словно её только что привезли с завода. Нет, лучше — заводские двери не бывают такими ровными и гладкими.

Навык «Укрепление» применён: подъездная дверь. Прочность: ×3. Длительность: 8 часов.

Я это увидел, потому что стоял рядом, и Система показала мне характеристики укреплённого объекта. Полезно. Игорь, видимо, видел то же самое — потому что кивнул, удовлетворённый.

— Восемь часов, — сказал он. — Потом надо обновлять.

Лариса постучала по двери кулаком. Металл загудел, но не сдвинулся.

— Неплохо, Ковалёв. Неплохо.

Первый комплимент от Ларисы. Игорь не отреагировал. Он уже пошёл к стене подъезда — к тому месту, где треснула штукатурка. Положил руки, закрыл глаза. Свечение. Стена уплотнилась.

Я смотрел и думал: «Мой Игорь — полезный. Стены, двери, перекрытия — всё, чего он касается, становится крепче». В подъезде, который стоял между моей стаей и тварями, это было оружием. Не таким ярким, как меч Ларисы. Не таким заметным. Но стены мечом не разрубишь.

* * *

Щукин поставил ловушки на каждом этаже: бечёвка поперёк лестницы на первом, на втором, и у подвальной двери. Бечёвка, превращённая навыком в стальной тросик, поблёскивала в свете свечей. Как паутина — такая же липкая, только прочнее. Щукин работал молча, сосредоточенно, как человек, который всю жизнь ставил капканы на зайцев и теперь просто сменил дичь. Его пальцы, сухие и жёлтые от табака, двигались точно, без лишних движений. Каждый узел был аккуратным, будто связанный по учебнику.

Я не видел ни его запаса сил, ни сухих цифр над седой головой. Зато видел, как после четвёртой ловушки у Щукина задрожали пальцы и как он дважды промахнулся бечёвкой мимо перил. Для этого никакая Система не требовалась.

Лариса патрулировала первый этаж. Снаружи время от времени доносился скрежет. Дважды что-то ударило в дверь, глухо и тяжело — но укреплённая Игорем дверь не шелохнулась. Лариса стояла у двери с мечом наготове и ждала. От неё пахло потом и нетерпением. Она хотела, чтобы тварь прорвалась. Ей нужно было что-то рубить.

Я этого не понимал. Драка — последнее средство. Любой кот знает: если можно не драться, лучше не драться. Дракой ты тратишь здоровье, энергию, рискуешь глазами и ушами, а в итоге всё равно приходишь к тому, с чего начал, только побитый. Территорию защищают запахом, шипением, демонстрацией когтей. Стенами, ловушками, укреплениями. И только когда всё это не сработало, бьют.

Лариса хотела бить сразу. Это был её ответ на всё. Сильный, но далеко не самый умный.

* * *

Щукин позволил ночевать в его квартире и велел брать еду из холодильника. Маша достала из рюкзака мою миску и поставила у кухонного шкафа.

Пустую.

Игорь вошёл на кухню, сел на табурет, уставился в мобильник.

Миска не наполнилась.

Раньше у меня было три способа объяснить двуногому, что мир нуждается в срочном исправлении: тереться, мяукать и переворачивать миску. Теперь появился четвёртый. Судя по названию, самый надёжный.

Я собрал в один посыл голод, запах мяса и образ корма, падающего в миску.

Командный голос.

Еда. Сюда. Мне. Сейчас.

Игорь вздрогнул и прислушался к себе.

— Что-то я проголодался.

Он распахнул холодильник. До моего носа донёсся аромат колбасы.

Игорь достал колбасу, отрезал кусок и положил на хлеб.

Я мякнул, перевернул миску и потёрся о ногу.

Игорь задумчиво жевал бутерброд, глядя куда-то в пространство. Меня он как будто не замечал.

Я мяукнул сильнее.

Игорь сделал себе второй.

— Да уж! Ну и денёк! — произнёс Игорь. — Правда, Барон?

Потом он встал и ушёл.

Десять единиц энергии впустую. До Системы люди не понимали моего мяуканья. Теперь они не понимали моих мыслей и приказов.

Разум явно достался не тому виду.

* * *

В полночь подъезд затих.

Тима спал в квартире Щукина, на его диване, обняв подушку. Ольга сидела рядом, не смыкая глаз. Маша свернулась в кресле в углу, и от неё пахло усталостью, солью и тем странным тёплым запахом, который появлялся, когда она смотрела на меня. Игорь дремал в прихожей, прислонившись к укреплённой стене, с молотком на коленях.

Я не спал. Хотел, очень хотел. Кот, который не спит — это противоестественно. Как рыба, которая не плавает. Тело требовало сна. Свернуться, закрыть глаза, отключиться на четырнадцать часов, как всегда. Но голова не давала. Голова подкидывала мысли, одну за другой, как Тима подкидывает мяч, и каждая мысль была неприятной.

Двести метров до Разлома. Твари лезут. Дверь укреплена, но на восемь часов. Ловушки на лестнице, но их четыре штуки. Лариса сильная, но одна. Ольга может держать щит, но слабый и недолго. Клавдия Ивановна лечит царапины, но не раны.

А я, Вожак уровня один, умею останавливать мелких тварей на полсекунды и усиливать своих на двадцать пять процентов.

Четыре килограмма двести граммов, на которых держится оборона подъезда. Стратег, не способный открыть дверь с круглой ручкой.

Мысли были неприятные, но полезные. Раньше я не думал о будущем дальше, чем «когда наполнят миску». Теперь я просчитывал действия аж на восемь часов вперёд.

Через восемь часов укрепление двери спадёт. Игорю нужно будет обновить его, а Игорь уже потратил энергию на стены. Я не знал, сколько у него осталось. А спросить не мог, потому что мяуканье — не вопрос.

Я встал, потянулся и начал обход подъезда.

* * *

Лестница. Площадка первого этажа. Ловушка Щукина поблёскивает на уровне носа. За подвальной дверью тихо, но тянет сыростью и тем металлическим запахом, который я начал ассоциировать с тварями. Запах слабый, далёкий — но он есть.

Я остановился у подвальной двери и принюхался. Подвал был моей территорией четыре года. Я знал его лучше любого двуногого. Каждую трубу, каждый поворот, каждую щель, через которую можно пролезть из одного конца в другой. Подвал пах крысами, сыростью, трухлявым деревом и ржавым железом. Теперь к этим запахам добавился новый: металл, гниль и что-то ещё. Живое и неприятное — как запах большого хищника, которого ты никогда не видел, но инстинктивно знаешь, что он опасен.

Внизу что-то двигалось. Тяжёлое, медленное. Не скребень. Скребни шуршат, скребут когтями, суетятся. Это двигалось иначе: уверенно, не торопясь — как существо, которому некуда спешить, потому что оно знает, что добыча никуда не денется.

Я поднялся на второй этаж. Площадка. У двери Щукина коврик с надписью «Добро пожаловать», запах табака и помидоров. Дверь квартиры молодой пары, запах кофе и страха. Ковалёвы — третий этаж.

На третьем я остановился и сделал то, что делал четыре года, каждый вечер, обходя территорию. Подошёл к углу и потёрся щекой о стену.

Метка.

Раньше это было инстинктом: потёрся, оставил запах, пошёл дальше. Теперь я делал это осознанно, и осознанность придала действию новый смысл. Не просто «я тут был». А «это моё, и я буду это защищать».

Я обошёл каждый этаж и пометил каждый угол. Щёки, подбородок, лоб — ободряющее прикосновение к знакомым стенам.

Разметка территории — это высокое искусство, которое двуногие не в состоянии оценить, поскольку их обоняние устроено так, что они различают примерно четыре запаха: «вкусно», «невкусно», «горит» и «кто-то не помылся». Для кота каждая метка — это книга в тридцати томах. Кто был, когда был, в каком настроении, что ел, здоров ли, и главное — имеет ли наглость считать этот угол своим. Я за четыре года создал в этом подъезде обонятельную библиотеку, по объёму сопоставимую с городским архивом, и ни один двуногий ни разу её не прочитал. Впрочем, двуногие не ходят и в обычные библиотеки — так что я не обижался.

На площадке второго этажа, у двери Щукина, я столкнулся с самим хозяином.

Старик сидел на ступеньке, в расстёгнутой рубашке, с кружкой чая, и смотрел в темноту подъезда. Свеча на подоконнике оплывала, бросая жёлтые пятна на бетонные стены.

— Ну что, Барон, — сказал Щукин негромко. — Тоже не спится?

Он не сказал «кис-кис». Не протянул руку, не поманил, не зацокал языком. Он обратился ко мне, как к человеку, сидящему рядом. Как к равному.

— И мне не спится, — продолжил он, глядя на свечу. — Шестьдесят восемь лет, Барон. Думал, помру от давления или от скуки. Не от тварей из подвала. Жена бы посмеялась. Она всегда говорила: «Валя, тебя твои помидоры прикончат!» Помидоры, Барон, а не монстры.

Он отпил чай. Я сел рядом, на ступеньку ниже. Не из вежливости, разумеется — коты не знают вежливости. А потому, что от Щукина пахло теплом и табаком — и это было лучше, чем запах страха и металла на всех остальных этажах.

— Знаешь, что самое странное? — Щукин посмотрел на меня. — Ловушки. Я много лет не ходил на охоту. Бросил после того, как Нина померла. А сегодня руки сами всё вспомнили. Узлы, петли, натяжение. Навык, говорит. «Ловчий». А я ведь это и без навыка умел. Только подзабыл.

Я мурчал. Тихо, ровно, на той частоте, которая у людей снижает давление и замедляет сердцебиение. Это не навык Системы. Это навык кота, отточенный миллионами лет эволюции. Щукин не знал, что мурчание терапевтично. Но он слышал его. Пальцы, которые сжимали кружку, расслабились. Морщины на лбу разгладились и дыхание стало ровнее.

— Хороший ты кот, Барон, — сказал Щукин. — Зря я на тебя за помидоры ругался.

Нет, не зря. Помидоры были ни в чём не виноваты.

Вообще, отношения между котами и растениями заслуживают отдельного исследования. Коты не испытывают к растениям неприязни. Коты не испытывают к ним вообще ничего. Именно это и приводит в ярость садоводов: горшок опрокинут не из злости, не из мести, не из протеста против порядка, а потому что горшок стоял там, где кот хотел сесть. В системе приоритетов кота горшок располагается где-то между пылинкой и ничем. Щукин, потративший три месяца на выращивание помидоров сорта «Бычье сердце», видел в этом личное оскорбление.

Мы сидели в тишине. Старик и кот на лестнице подъезда, в первую ночь нового мира. И это было странно хорошо — потому что тишина бывает двух видов: пустая и заполненная. Наша была заполнена мурчанием, запахом чая и молчаливым пониманием, которое не требует слов — что очень даже удобно, когда один из собеседников физически не может их произнести.

* * *

На лестнице загремело.

Ловушка на первом этаже сработала. Звон стали, визг, скрежет когтей по бетону. Щукин вскочил с кружкой в одной руке и другой схватился за швабру. Чай плеснул на тапки. Старик ругнулся, но помчался вниз.

Я побежал следом.

На площадке первого этажа в ловушке билась тварь. Скребень — крупнее тех, что лезли в квартиру. Размером с небольшую собаку. Стальной трос опутал ему передние конечности, и тварь каталась по полу — визжа и пытаясь перегрызть тросик.

Я метнулся сбоку и вцепился скребню в шею, пока трос держал лапы. Полководцы, возможно, и смотрят на битву с холма. Но на нашей лестнице не было холма. Зато были зубы.

Потом подоспела Лариса. Меч, удар, хруст. Тварь обмякла.

Существо уничтожено: Скребень (F-ранг). Уровень: 3. Опыт: +40.

Ваш уровень повышен: 2! Новые характеристики: Сила 4, Ловкость 13, Выносливость 6, Интеллект 9, Воля 11, Восприятие 16.

ЭН увеличена: 40/40. HP восстановлены: 35/35.

Уровень два. Наконец-то!

Сила четыре — похоже Система пересмотрела историю с банкой.

Интеллект девять. Я чувствовал разницу: мысли стали чуть яснее, чуть быстрее — как когда протираешь окно и вдруг обнаруживаешь, что за ним есть мир, который ты видел и раньше, но в дымке.

ЭН полностью восстановлена, здоровье тоже. Запомним: повышение уровня лечит. Полезная механика!

Полный заряд. Уровень два. Здоровье полное. Я чувствовал себя так, как чувствовал после четырнадцати часов сна и полной миски паштета: готовым ко всему. Или почти ко всему.

— Второй за ночь. — Лариса вытерла меч и посмотрела на Игоря. — Из подвала лезут. Дверь внизу дырявая. А ты зачем-то энергию тратишь на стены!

— Я укреплю. — Игорь смутился и начал спускаться к подвальной двери.

Кристалл рядом с тушей скребня. Возможно, он помог бы Игорю — но тот ушёл, не обратив внимания.

Снизу раздался звук.

Не скрежет. Не шуршание. Удар.

Мы подбежали к подвальной двери.

Ещё удар! Тяжёлый, глухой, от которого дверь загудела, а штукатурка вокруг косяка пошла трещинами.

К счастью, дверь была уже укреплена.

Третий удар. Петли заскрипели. Четвёртый.

Из-под двери потянуло запахом. Густым, маслянистым, горячим. Тот самый металлический запах, только в сто раз сильнее — как если бы все скребни, которых мы убили за вечер, слились в одно существо. И это существо явно было голодным.

Лариса перехватила меч и вышла вперёд. Щукин и Игорь отступили назад.

Система выдала сообщение:

Канализационный Хищник. Ранг: E. Уровень: 7. Ваш уровень: 2. Рекомендация: избегать.

Дверь прогнулась. Снизу, из образовавшейся щели, медленно выползло щупальце — толстое, скользкое, пульсирующее. В нос ударило невыносимое зловоние.

Щукин выронил кружку, и я осознал, что мир уже больше не будет нормальным.

Глава 3. Подвал

Новый удар. Дверь выдержала, но из-под неё начала расползаться вода. Вода пахла ржавчиной и чем-то живым.

Не живым в хорошем смысле — как пахнут мыши за стеной или голуби на карнизе. Живым в плохом — как пахла та слизь, что осталась после скребней. Вода сочилась из-под подвальной двери — тёмная, маслянистая — и растекалась по кафелю тяжёлой лужей.

Надо объяснить кое-что про котов и воду. Мы не боимся воды. Это распространённое заблуждение. Мы ПРЕЗИРАЕМ воду. Это принципиально разные вещи. Страх предполагает уважение к объекту страха. Презрение предполагает, что объект существует исключительно для того, чтобы портить тебе жизнь, и заслуживает соответствующего отношения. Вода портит шерсть и нарушает терморегуляцию. Вода из-под крана вдобавок воняет хлоркой. Ничего хорошего в воде нет. Исключение: вода в миске. Но та вода ведёт себя прилично.

Эта вода вела себя неприлично — расползалась по полу.

Есть интересная теория, что коты когда-то были водоплавающими — но добровольно отказались от этого образа жизни, осознав его бессмысленность. Рыба плавает всю жизнь и в конце концов оказывается на сковородке. Кот лежит на диване всю жизнь и в конце концов оказывается на другом диване. Выводы очевидны. Эволюция — это не движение вперёд, это движение к дивану.

— Трубу прорвало! Оно ломает трубы, — сказал Щукин. — Похоже, мы остались без воды.

— Отроем дверь, и я его в капусту разрублю! — заявила Лариса.

Игорь посмотрел на дверь. Потом на Ларису. Потом на меня — и в его взгляде мелькнуло что-то, чего раньше не было. Вопрос. Как будто он спрашивал моего мнения. Мнения кота.

Я не мог ответить. Впрочем, ответ оказался не нужен: в следующий миг дверь вылетела с треском.

* * *

Из подвала хлынула вода. Настоящий поток, мутный, тёмный. Я сидел на ступеньке и смотрел, как вода прибывает. Инстинкт вопил: вверх, на сухое, подальше от этой мерзости. Разум говорил: смотри, запоминай, анализируй.

Вместе с водой пришёл запах. Металл, гниль, мускус...

Стоя в воде по колено, Лариса шагнула вперёд. Меч горизонтально, двумя руками. Свечение навыка на лезвии — бледное, но заметное.

— Мать вашу!

Оно заполняло коридор подвала. Бесформенное, огромное, влажно блестящее в тусклом свете. Тело как у гигантской медузы, если бы медуза отрастила шесть щупалец с когтями и присосками, и научилась передвигаться по суше. Центральная масса пульсировала, как огромное сердце.

Лариса рубанула.

Меч вошёл в ближайшее щупальце, рассёк его наполовину. Из раны хлынула чёрная маслянистая жидкость. Брызги, попавшие на стены, зашипели, как кислота. Тварь издала низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стены.

Лариса рубанула снова. И снова. Три удара, четыре. Щупальце повисло ошмётками.

А после ВЫРОСЛО ОБРАТНО.

Не мгновенно. Секунд за пять — как тесто, которое поднимается на дрожжах. Плоть вспухла, затянулась. Щупальце выглядело так, будто его и не рубили.

— Какого... — Лариса ударила по другому щупальцу.

Тот же результат. Рубит — заживает, рубит — заживает. Она тратила энергию и силы, а тварь просто ждала, пока мечница устанет. Эффективная стратегия, если подумать. Подлая, но эффективная.

Природа вообще не заморачивается честной игрой. Скунс воняет. Ёж колется. Опоссум притворяется мёртвым — что является, по сути, тактическим враньём. Кукушка подкидывает яйца в чужие гнёзда и живёт припеваючи, в то время как добросовестные родители кормят её потомство. Это не подлость. Это высшая форма эффективности. Но регенерация — это даже для природы перебор. Это как если бы во время драки за территорию у рыжего кота отросла вторая голова.

— Назад! — крикнул Игорь.

Поздно. Щупальце метнулось к Ларисе, обвило ногу. Она рявкнула что-то нецензурное, полоснула мечом, освободилась. Второе щупальце ударило по стене рядом с её головой. Штукатурка взорвалась облаком пыли. Третье поползло по полу, к лестнице, ко мне.

Я отпрыгнул на три ступеньки вверх. Щупальце шлёпнуло по тому месту, где я только что сидел, и оставило на бетоне мокрый след, от которого пошёл дым. Кислота. Эта дрянь плевалась кислотой.

Лариса отступала, рубя на ходу. Щукин сверху швырнул бечёвку, пытаясь перетянуть щупальце, и ловушка сработала: тросик врезался в плоть. Зашипела кислота. Щупальце замедлилось, но не остановилось. А после тросик распался на куски.

— Она регенерирует! — крикнула Лариса, и голос у неё впервые был не командный, а растерянный. — Я рублю, а ей плевать!

Тварь надвигалась. Медленно, но неумолимо, выдавливая себя из подвального коридора в подъезд. Вода поднималась.

На шум прибежала Клавдия Ивановна. Тварь выбросила щупальце в её направлении. Та увернулась, на удивление ловко для её возраста. Щупальце скользнуло по руке, и этого хватило. Старуха закричала, схватившись за предплечье. Кислотный ожог.

Надо было думать. Надо было думать БЫСТРО.

О, мироздание! Похоже, ты забыло, что я обычный кот!

Накатило отчаяние. Новое для меня чувство.

И вдруг…

* * *

Мир изменился.

Не весь. Кусок мира в радиусе тридцати метров от меня. Стены подвала, лестница, площадка, дверь, тварь, люди — всё это осталось на месте. Но поверх реальности, как второй слой запаха поверх первого, легла КАРТА. Полупрозрачная, светящаяся бледно-голубым, как буквы Системы. На этой карте я видел всё.

Тварь. Пульсирующая масса, окружённая шестью линиями щупалец. В центре дрожала рваная метка, самая яркая на всей схеме. Слабое место. Центральный ганглий. Уничтожь его, и тварь сдохнет.

Труба. Над тварью, в полуметре от центра туловища, проходила водопроводная труба — чугунная, тяжёлая и очень-очень старая. Я видел её на карте как синюю линию, и рядом с ней пульсировала ещё одна подсказка: вентиль. Повернуть — давление поднимется, труба сорвётся с креплений.

Четыре спокойных круглых метки: Лариса отступает, Игорь у лестницы, Щукин на втором этаже. Метка Клавдии Ивановны мигала и сжималась: ранена.

Было странно и непривычно видеть людей одновременно и вживую, и на карте — как точки. Однако, удобно.

Навык разблокирован: «Тактик». Пассивный режим: позиции и движение в радиусе 30 м. Активный анализ: маршруты и слабые точки. Стоимость активного анализа: 5 ЭН/мин.

Уровень повышен: 3. ЭН: 50/50.

Уровень три. Полный заряд. Новый навык.

Я включил активный анализ. Рваная метка в центре твари и ровная линия трубы почти наложились друг на друга, между ними оставалось полметра. За несколько ударов сердца Система съела пять единиц энергии. Зато я понял, что надо сделать: ПОДСКАЗАТЬ тому, кто может повернуть вентиль.

Игорю.

Я повернулся к нему. Он стоял на ступеньках, мокрый, с молотком в руке, ошарашенно глядя на тварь.

ТРУБА!

Я передавал не слово, а образы: труба над тварью, вентиль, давление, удар.

Использован навык: «Командный голос». ЭН: 35/50.

Игорь вздрогнул и закричал:

— Лариса, отойди! Труба!

— Чего?!

— Отойди от трубы!

Лариса не спорила. Отскочила к стене, увернулась от щупальца, рубанула по другому, чтобы выиграть секунду.

Игорь бросился к вентилю. По колено в воде, мимо щупальца. Оно метнулось к нему и промахнулось на сантиметр. Игорь двигался быстрее, чем обычно, потому что «Стая» давала ему двадцать пять процентов к характеристикам. Эти двадцать пять процентов были разницей между жизнью и смертью.

Он схватился за вентиль. Провернул. Труба застонала, загудела, зашаталась в креплениях. Старый хрупкий чугун, а крепления проржавели до нитки.

Потом Игорь положил руку на трубу. И УКРЕПИЛ.

Не трубу. Крепление. Одно конкретное крепление — дальнее от твари. Ближнее крепление осталось ржавым.

Давление воды нарастало. Труба, укреплённая с одного конца и гнилая с другого, начала выгибаться, как лук перед выстрелом.

Крепление лопнуло. Труба сорвалась с ближнего конца и обрушилась вниз, на туловище твари — в её самое уязвимое место.

Из-под трубы ударил фонтан чёрной жидкости. Тварь завизжала — тем самым, низким, вибрирующим звуком. Щупальца задёргались сжимаясь, скручиваясь.

Лариса не терялась. Два шага вперёд, меч вверх, удар вниз.

Один удар! Второй! Третий!

Она рубила молча, сосредоточенно. Без того азарта, который был в начале. Это было лучше, потому что азарт делает быстрым, а сосредоточенность делает точным.

Тварь обмякла. Щупальца перестали двигаться. Регенерация не запустилась, потому что центральный ганглий превратился в кашу.

Тишина.

Из сломанной трубы хлестал поток. Игорь полез к аварийному вентилю. Лариса стояла по колено в чёрной жиже, тяжело дыша, и меч в её руке подрагивал.

— На кожу попала, зараза! — она подставила под поток обожжённую руку. — До чего едкая у этой твари кровь!

На тактической карте погасла рваная метка.

Существо уничтожено: Канализационный Хищник (E-ранг). Опыт: +120.

В развороченной туше мерцал кристалл. Не маленький, как от скребней. Побольше, с синеватым отливом.

Я смотрел на кристалл с лестницы. Между мной и кристаллом раскинулся водоём, полный кислотной слизи и обломков. Для любого нормального кота это была непреодолимая преграда. Для Вожака третьего уровня… тоже непреодолимая преграда, потому что интеллект не отменяет того факта, что ВОДА МОКРАЯ И ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ!

Щукин спустился, подобрал кристалл и повертел в пальцах.

— Опять камушек. Только побольше.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на кристалл. Щукин хмыкнул, подошёл к лестнице и положил кристалл на сухую ступеньку, прямо перед моей лапой.

— На, зверюга. Ты в прошлый раз такой сожрал. Авось и этот пригодится.

Щукин. Ворчливый, ядовитый старик, который плеснул в меня водой из-за несчастных помидоров. Теперь он носит мне кристаллы.

Тронул камушек лапой. Хруст, тепло. Волна — мощнее, чем от мелких. Разница как между тёплым полом и горячей батареей.

Поглощён кристалл маны (средний). ЭН: 50/50.

* * *

Клавдия Ивановна сидела на ступеньке второго этажа и плакала.

Тихо, почти беззвучно. Так плачут старые люди, которым стыдно плакать при молодых. Рукав халата задран, и на предплечье темнеет воспалённая полоса ожога — длинная, от локтя до запястья.

Ольга сидела рядом и копалась в аптечке.

Клавдия Ивановна подняла здоровую руку и положила на ожог. Между пальцами проступило слабое свечение. Оно мерцало — тусклое, неуверенное, как свеча на сквозняке. Ожог не исчез, только чуть побледнел.

— Не берёт, — тихонько и очень печально сказала старушка. — Мой навык на такое не рассчитан. Царапины, ушибы. Но не такие ужасные ожоги.

Она попыталась улыбнуться. Получилось криво. От неё пахло болью — горячей, как раскалённый металл.

Ольга обрызгала рану «Пантенолом».

— Надо антибиотик, — тихо сказала Ольга. — У нас есть?

— В поликлинике, — ответила Клавдия Ивановна. — Через два двора.

Через два двора. Сто пятьдесят метров. Ночью. С тварями на улице.

— Утром, — сказал Игорь. — Утром пойдём.

Тима выглянул из-за двери Щукиной квартиры.

— Все грязные, а Барон чистый!

Разумеется. Я не полез в воду. Это называется «тактическое превосходство».

Чистота — единственная религия, которую коты исповедуют неукоснительно. Кот может не верить в людей и Систему, но в чистоту шерсти он верит свято. Война, апокалипсис, нашествие тварей из канализации — всё это временные неудобства. Грязная шерсть — катастрофа. Двуногие в критической ситуации хватают документы, деньги и телефоны. Кот в критической ситуации вылизывается. И если разобраться, кот прав: документы можно восстановить, а вот репутацию существа, которое ходит неумытым, уже никогда.

* * *

Надев резиновые сапоги, Щукин пошёл осматривать подвал. Я побежал вместе с ним. Но в воду не полез, конечно. Пошёл по трубам вдоль стены, по верхнему карнизу. По тому маршруту, которым я ходил в подвал четыре года, когда охотился на мышей.

Трубы были сухие. Карниз узкий, но для кота с ловкостью тринадцать — это шоссе.

Подвал я знал лучше любого человека в этом доме. Каждый поворот, каждую нишу, каждую трубу. Четыре года я лазил здесь, метил углы, ловил мышей и дрался с рыжим котом. Он лез в мой подвал с таким же упорством, с каким теперь лезли твари. Только рыжий хотя бы пах терпимо.

Дальше было сухо — эта часть подвала была намного выше. Я спрыгнул на пол.

Тактическая карта показывала подвал сверху. Как план здания — только живой, пульсирующий.

Свернув в очередной проход, я обнаружил...

Люк. Канализационный. Я видел его сотни раз, но никогда не обращал внимания. Он был закрыт и не пах ничем интересным.

Теперь крышка валялась поодаль, а из открытого люка тянуло тем самым металлическим запахом.

Хищник пролез через люк и разорвал трубу в подвале. Похоже, что ему нужна была вода.

Я зашипел. Громко, протяжно.

— Барон? Чего ты расшипелся?

Подошёл Щукин. Посветил в люк фонариком.

— Ёлки! — Щукин присел и почесал затылок. — Она через канализацию пришла!

Щукин принёс обломок трубы. Используя его как рычаг, кряхтя и ругаясь, закрыл крышкой люк.

* * *

Мы вернулись наверх, и Щукин рассказал о люке остальным.

— Тварь пробралась к нам из разлома через канализацию.

— Хреново, — сказал Игорь. — Можно укрепить дверь и стены, но через канализацию твари будут приходить снова и снова. Тут никакие усиленные двери не помогут!

— Заварить бы, — буркнул Щукин. — Но нечем.

Игорь отправился к люку. Вернулся чуть живой.

— Люк укрепил — никто не проберётся. Но… У меня кончился ресурс.

Игорь выглядел так, будто разгрузил вагон. Лицо серое, руки трясутся. Пахнет усталостью — солёной и горькой.

Щукин вдруг заявил:

— А знаете, это всё Барон!

Лариса спросила:

— Что Барон?

— Так это… Это кот нашёл проблему. Зашипел у открытого люка.

Лариса посмотрела на меня. Долго, оценивающе.

— Хороший нюх у твоего кота, Ковалёв, — сказала она наконец. — Очень хороший.

Естественно! Восприятие шестнадцать. Лучший показатель в подъезде. Возможно, в районе.

Лариса задумалась. Посмотрела на Игоря.

— Ковалёв. Откуда ты узнал про трубу?

Тишина.

Игорь взглянул на меня, будто искал поддержку. Но я спокойно вылизывал лапу, всем видом демонстрируя абсолютное безразличие к происходящему.

— Увидел.

— Ты стоял на лестнице. Труба в подвале. Как ты увидел?

— Услышал. Труба гудела.

Лариса смотрела на него долго, с прищуром. Потом пожала плечами.

— Ладно. Услышал так услышал.

Ольга сказала:

— Нам нужно обойти квартиры. Поискать людей, собрать их тут, — она повернулась к Щукину. — Вы ведь не против? Мы все должны держаться вместе. Поодиночке мы погибнем. Попробуйте, наконец, достучаться до пары из четвёртой!

Щукин был не против, как и остальные.

Лариса пошла стучать в квартиры. Игорь тихонько взял меня на руки и уселся на кресло. Привычно погладил.

— Умный ты у меня кот… Очень, очень умный…

В его голосе звучало подозрение, удивление, и что-то похожее на уважение.

* * *

На рассвете Лариса всё-таки пошла в поликлинику за антибиотиками. Игорь отправился с ней. Щукин заявил, что без Ловчего эти двое сумеют только громко погибнуть у первого перекрёстка, взял моток бечёвки и присоединился. Я пошёл потому, что ни один из троих не обладал восприятием шестнадцать, а значит, нуждался в надзоре.

Ольга попыталась оставить меня в подъезде. Она поставила ногу перед дверью и сказала: «Барон, домой!» Человек, перегородивший коту дорогу одной ногой, похож на царя, запретившего ветру дуть: намерение серьёзное, исполнение отсутствует. Я проскользнул между её пяткой и косяком и оказался снаружи раньше Щукина.

Утро первого дня нового мира было тихим. Не мирным — именно тихим. Мирный двор пахнет мокрой землёй, бензином и завтраками из открытых окон. Этот пах остывшей кровью, металлом, гнилью и брошенной едой. У песочницы лежал чей-то пакет с рассыпавшимися яблоками. Ни души, и даже птичек нет.

До поликлиники предстояло пройти пару дворов. Сто пятьдесят метров для человека — пустяк. Для кота это несколько чужих территорий, три удобных забора и одна собака, считающая себя хозяином прохода. Впрочем, собака исчезла. Остался лишь огрызок поводка.

«Тактик» работал. Три спокойных круглых метки двигались рядом. За стеной мусорного навеса на мгновение мелькнула рваная и пропала.

Скребень.

Я остановился.

Игорь тоже застыл.

— Что там? — спросила Лариса.

— Не знаю, — ответил Игорь, глядя не на навес, а на меня. — Барон встал.

Лариса фыркнула и шагнула вперёд. Щукин перехватил её за локоть.

— Кот просто так не встаёт столбом.

— Да ладно! Они постоянно так делают. Или мышь почуял, например.

— Вот и проверишь, когда я растяжку поставлю.

Они заспорили шёпотом. Я сел и принялся умываться. Если люди не способны принять решение без совещания, кот не обязан тратить это время впустую.

Щукин всё же натянул бечёвку между навесом и урной. Лариса обошла с другой стороны.

Из-за ржавого навеса вылетели два скребня.

Первый угодил лапами в трос и перевернулся. Второй прыгнул выше ловушки, целясь Ларисе в горло. Лариса лихо разрубила его налету.

— Мышь, значит, — сказал Щукин.

Лариса вытерла лезвие о траву.

— Просто повезло.

Но пахло от неё не уверенностью, а стыдом.

* * *

Двери поликлиники были заперты. Лариса предложила разбить стекло. Игорь возразил: шум соберёт всё, что шевелится. Пока все спорили, я нашёл боковое окно, приоткрытое на ширину ладони и протиснулся внутрь.

Кабинет пах спиртом, пылью и вчерашним страхом. На полу валялись бинты. Дверь в коридор была приоткрыта.

Что ж! Придётся обследовать помещения!

* * *

На столе дежурного лежала связка ключей. Я столкнул её вниз, ухватил зубами за кольцо и потащил по лестнице на второй этаж. Весила связка, по моим ощущениям, не меньше Игоря.

Я высунулся из окна второго этажа и разжал зубы. Связка громко звякнула, свалившись на бетон. Я спрятался на втором этаже.

Надеюсь, ключи подойдут. Было бы глупо так мучиться зря!

Через минуту я услышал звук открываемой двери. Немного подождал. Потом отправился к своей команде.

* * *

Лариса и Щукин спорили о том, как возникли ключи на асфальте. Щукин утверждал, что это дело рук кота. О том, что у котов вообще нет рук, он, кажется, забыл.

— Этот кот намного умнее, чем кажется. Я уж давно это заметил, ещё после помидоров!

Лариса покрутила пальцем у виска.

* * *

Антибиотики нашлись в запертой аптечной комнате.

Они набили рюкзак лекарствами, перевязочным материалом и бутылочками. На обратном пути Лариса шла первой, однако перед каждым углом ждала, пока я принюхаюсь.

У самого подъезда нас догнал скребень. Выскочил из-под машины почти беззвучно. Метка вспыхнула на схеме за миг до прыжка. Я послал Ларисе один короткий импульс: ВЛЕВО!

Она ушла вправо.

Мой приказ был простым. Человеческий мозг оказался сложнее. Лариса решила, что опасность слева, и шагнула прямо под когти. Скребень полоснул её по плечу. Игорь сбил тварь молотком, а меч закончил дело.

Лариса прижимала ладонь к разорванной майке и хмурилась.

— Чего меня на него понесло?

Я сделал вывод из этой истории. Связь не превращает людей в моих послушных бойцов. Она не лишает людей свободы выбора. Я лишь даю подсказку, но решает человек.

* * *

Клавдия Ивановна получила лекарство к полудню. Ольга промыла ожог, сделала укол и перевязала руку. Под белым бинтом всё равно оставался чужой металлический запах. По краям раны проступила тонкая тёмная кайма.

— Вот и хорошо, — сказала Клавдия Ивановна, заметив наши лица. — Раз принесли, значит, поправлюсь.

Она солгала, чтобы успокоить остальных. Ложь пахла горчицей.

Лариса стояла у стены и не смотрела на старушку.

* * *

День ушёл на укрепление подъезда. Игорь снова работал с дверью и люком. Щукин ставил ловушки. Лариса учила защищаться. Клавдия Ивановна, спрятав больную руку в перевязь, лечила чужие ссадины здоровой ладонью.

К вечеру я понял неприятную вещь: мы победили Хищника, добыли лекарство и закрыли люк, но сильнее от этого не стали.

* * *

Следующая ночь перевалила за середину.

Клавдия Ивановна уснула на диване. Лариса, не достучавшись к соседям, дежурила у двери. Щукин восседал с любимым чаем.

Я обходил подъезд. «Тактик» работал фоном: полупрозрачная карта, метки людей и ни одной метки угрозы. Дорогой активный анализ я отключил сразу после боя. Ни к чему платить пять единиц в минуту за возможность провести анализ Щукинского чаепития.

Всё тихо. Пока.

Я был голоден. Не критически, но желудок урчал. Миску таскали с квартиры на квартиру, но она не наполнялась. В суматохе все позабыли о том, что коту нужно есть. А похвалами сыт не будешь!

Было очень обидно. Я только что помог убить тварь E-ранга и добыть лекарства, а мне даже корм не насыпали! Конечно, они не знали, что я помог. Игорь думал, что он «услышал трубу». Лариса думала, что она «срубила тварь». Каждый думал, что внёс решающий вклад. Никто не думал о коте, который видел всю картину и дёргал за нужные нитки.

Это нормально. Так и должно быть.

Я понимал, что мне не стоит раскрываться, привлекать внимание. Да и при всём желании, я бы не смог рассказать людям правду. Но всё равно было очень обидно.

Я пометил углы и вернулся в квартиру. Маша сидела на полу в коридоре, обняв колени, и смотрела в темноту. Тима спал на диване, я слышал его сопение.

— Барон, — прошептала Маша.

Я подошёл. Она пахла красками, солью и чем-то новым: тонким, электрическим, как запах воздуха перед грозой. Её Эмпатия.

— Я не могу спать, — прошептала девчонка. — Я чувствую всех. Маму, папу, Тиму, Щукина, Клавдию Ивановну, Ларису. Все боятся. Все устали. Всем больно. И это всё одновременно — как телевизор на полную громкость, а ручку громкости кто-то сломал.

Маша нахмурилась.

— Ой! Какой ты голодный! Сейчас принесу тебе вкусный паштет!

* * *

Паштет был действительно вкусным. Когда он закончился, я облизнулся довольно.

Похоже, что Эмпатия по-настоящему полезна.

Маша взяла меня на руки. Аккуратно, не как Тима.

Мурчание включилось само.

Маша замерла. Её пальцы, гладившие мне спину, остановились. Глаза расширились. Она смотрела на меня так, как люди смотрят на закрытую дверь, из-за которой доносятся странные звуки.

Я перестал мурчать.

Между нами натянулось что-то тонкое, заполненное запахом грозы. От Маши пришёл короткий комок усталости и вопроса. От меня, без моего разрешения, к ней ушло чувство сытости и тёплой, мягкой ладони.

— Ты не просто голодный был, — прошептала Маша. — Ты... следил?

Я моргнул. Это могло означать что угодно. Именно поэтому люди так любят кошачье моргание — каждый получает тот ответ, который сам придумал.

Маша коснулась моего лба кончиком пальца. Нить дрогнула и пропала. Девочка поморщилась, будто от слишком яркого света.

— Там кто-то есть, — сказала она тихо. Сказала не мне, а себе. — Там, внутри.

Я снова замурчал. Что я мог ей ответить?

Я тайный вожак. И один из моих людей нашёл дверь, за которой я прячусь.

Глава 4. Эмпат

Маша не спала до рассвета. Я знал это, потому что не спал сам. А не спал потому, что Маша держала меня на коленях и не отпускала. Всякий раз, когда я пытался вывернуться и уйти по собственным делам, она прижимала меня крепче и шептала: «Пожалуйста, ещё немножко». И я оставался, потому что от неё пахло солью и грозой. Эта гроза, её Эмпатия, вибрировала между нами невидимой связью. Её эмоции текли ко мне, а мои, вероятно, к ней.

Под утро она наконец заснула, привалившись затылком к стене коридора. Я аккуратно и тихонько выбрался из-под её рук. Потянулся, зевнул так, что свело челюсть, и отправился проверять подъезд.

Тактическая карта работала фоном, привычно, как второе обоняние. Всё было спокойно. Ольга в квартире Щукина, рядом с Клавдией Ивановной. Игорь на площадке второго этажа. Сидит, привалившись к укреплённой стене, молоток на коленях. Лариса у подъездной двери. Щукин дежурит с чаем возле ловушки. Тима на диване в нашей квартире. Соседи, не желающие открывать…

Четырнадцать своих. Ни одного врага.

Ночь прошла тихо. Снаружи, за стенами, на пределе карты, мелькали далёкие острые искорки.

Атак за ночь не было. Возможно, помогли укреплённая дверь, люк и стены. Возможно, твари чуяли ловушки. А может, чувствовали труп огромной твари в подвале — даже сюда долетал сладковатый, мерзкий трупный запах. Возможно, этот запах говорил тварям, что здесь небезопасно.

Я прошёл на кухню.

Миска стояла на месте.

Пустая.

Не страшно, ведь Маша меня покормила. Но всё равно обидно. К тому же паштет был на ужин. Сейчас надо завтракать.

Я отыскал на столе забытый кусок хлеба с сыром. Столкнул на пол, как и подобает коту с силой четыре, и слопал сыр. Хлеб, разумеется, оставил. Хлеб для кота не еда!

* * *

Маша нашла меня на подоконнике в большой комнате, где я сидел и смотрел на рассвет.

Рассвет был неправильный. Небо светлело с востока, как обычно. Но на юго-западе — там, где за прудом мерцал Разлом — оно оставалось тёмным, мутным. Как синяк, который не заживает. Воздух пах металлом и гнилью. Слабее, чем ночью, но всё же. Как фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.

Я не привык. Восприятие шестнадцать не позволит привыкнуть.

— Барон! — Маша села рядом. Запах усталости, соли и той самой грозы — похоже, что теперь он стал её личным ароматом. — Нам надо поговорить.

Я повернул голову. Посмотрел на неё и медленно прикрыл глаза, выражая доверие.

— Я всю ночь думала, — Маша говорила тихо, почти шёпотом, хотя Тима спал в другой комнате и не мог слышать. — Я чувствую твои эмоции. Не мысли, не слова, а... ощущения. Когда ты смотришь на дверь и думаешь «опасно», я чувствую холод. Когда ты смотришь на Тиму и думаешь «защитить», я чувствую тепло. Это как... как если бы у тебя внутри был компас — и я вижу, куда он показывает.

Неплохое описание. Для девочки, которая вчера ещё не знала, что её кот разумен. Похоже, интеллект в моей семье распределён неравномерно: Тима таскает меня за хвост, а Маша за ночь разобралась в межвидовой телепатии.

Вообще, если задуматься, телепатия между котом и человеком — это самая естественная форма общения из всех возможных. Коты тысячи лет управляли людьми без единого слова: взглядом, мурчанием, правильным расположением тела на клавиатуре. Человек делает то, чего хочет кот. При этом искренне полагает, что действует по собственной воле. Система не изобрела «Командный голос». Система просто дала название тому, что работало и без неё.

— Я хочу попробовать, — сказала Маша. — Ты можешь мне что-то... показать? Как тогда папе? Картинку?

Картинку. «Командный голос». Десять единиц энергии, и Маша получит импульс, образ, направление. Не слова, потому что навык не передаёт слова, а ощущения. Но Маша, с её Эмпатией, могла расшифровать ощущения лучше, чем Игорь. Но «лучше» не значит «точно». Между моим образом и её словами всё равно оставалась щель. А через щели, как известно, лезет всякая дрянь.

Я сосредоточился. Не хотелось повторить вчерашнюю ошибку. Выбрал простой образ: миска. Пустая миска. Голод.

МИСКА!

Использован навык: «Командный голос». ЭН: 40/50.

Маша вздрогнула. Потёрла лоб. Нахмурилась.

— Ты... ты хочешь есть?

Дочь оказалась догадливее отца.

Я мяукнул. Один раз, коротко, утвердительно. Это не «Командный голос». Это обычное, старое, доброе мяуканье, которое за четыре года научило Ольгу вставать в шесть утра и открывать пакетик.

Маша рассмеялась. Тихо, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить Тиму. Но рассмеялась, и от неё пахнуло чем-то тёплым и лёгким, чего я раньше не чувствовал.

Радость. Чистая, без примесей — как сливки без воды.

— Конец света, — прошептала она. — Монстры в подвале. Магия. А кот всё время хочет есть!

Приоритеты, Маша. Приоритеты.

Она встала, пошла на кухню, открыла шкаф. Нашла паштет и положила в миску. Я спрыгнул с подоконника и начал есть. Это было так хорошо, так правильно, так нормально посреди всего безумия… Я мурчал, а Маша гладила меня по спине. На несколько минут мир снова стал простым: еда, тепло, рука на шерсти…

Потом я попробовал снова. На этот раз сложнее: тёмный провал подвала, открытый люк, холод опасности.

ОПАСНОСТЬ. СНИЗУ.

Использован навык: «Командный голос». ЭН: 30/50.

Маша замерла. Глаза расфокусировались — как бывает, когда человек прислушивается к чему-то внутреннему.

— Ты хочешь вниз? — спросила она. — В подвал? Охотиться?

Нет. Совсем не то. Я зашипел и прижал уши.

— Не хочешь... Там плохо? Опасно?

Я коротко мяукнул.

— Из люка?

Я коснулся лапой пола. Потом ещё раз. Низ. Этого оказалось достаточно лишь потому, что Маша уже знала о Хищнике и перебирала готовые варианты.

— Оттуда могут прийти ещё, — догадалась она. Не услышала от меня; догадалась сама. — Это ты хочешь сказать?

Я медленно моргнул.

— Мне нужно рассказать папе.

Я зашипел. Коротко, резко. «Нет» она поняла без всякого навыка.

— Почему? Папа должен знать...

Третий образ пришлось упростить до предела: человеческие руки хватают меня, захлопывается клетка, а моя стая остаётся за дверью.

ТАЙНА. НЕ ОТДАВАЙ.

Использован навык: «Командный голос». ЭН: 20/50.

Маша побледнела и схватилась за висок.

— Ты боишься, что тебя заберут? — прошептала она. — Если узнают?

Не вся правда, но достаточно близко. Я ткнулся лбом в её ладонь.

— А подсказывать всё равно будешь. Только так, чтобы они думали сами.

Это она вывела сама, соединив вчерашнюю трубу, мой страх и собственные наблюдения. Я не передал ни одного из этих предложений. В этом и состояла опасная сила Маши: там, где от меня приходил один клочок образа, она достраивала целую историю. Иногда верную. Иногда — как с охотой в подвале.

Из её носа выступила тонкая капля крови. Маша быстро вытерла её рукавом, но запах железа я уже почувствовал. Три импульса подряд оказались слишком многим и для неё, и для меня: в голове гудело, будто Щукин натянул там свою бечёвку.

— Всё, — сказала Маша, заметив мой взгляд. — Сегодня больше не пробуем.

Она опустилась на корточки, взяла мою морду в ладони и посмотрела в глаза. От неё пахло уверенностью, горячей и твёрдой. Так пахла Ольга, когда принимала решение. В этот момент я понял, что Маша похожа на мать.

— Я никому не скажу, — прошептала она. — Обещаю. Это наш секрет. Твой и мой.

* * *

Подъезд просыпался. Ольга начала делать то, что умела лучше всего: организовывать. Она не кричала, не командовала, не размахивала руками. Просто говорила — тихо, конкретно. И люди слушались. В её голосе было что-то такое, от чего хотелось слушаться. Так котёнку хочется идти за матерью — не потому, что приказ, а потому что так правильно.

— Игорь, укрепи люк и двери.

— Сделаю.

— Валентин Андреич, обновите ловушки и поставьте новые.

— Уже ставлю.

— Лариса, вам нужно поспать. Хотя бы три часа.

— Я не устала.

— Вам нужно поспать, — повторила Ольга. Голос не изменился. Не стал громче или жёстче. Но Лариса, которая ночью рубила Хищника мечом, вдруг отвела взгляд.

— Два часа, — буркнула Лариса. — Больше не нужно.

— Три, — сказала Ольга. — А я сама обойду все квартиры. Попробую достучаться до тех, кто не открывает.

— Может, в них нет никого… — протянул Игорь.

Я знал, что он не прав — я видел на карте человеческие круги.

— Нужно попробовать. Нужно. А если не получится — сломаем двери! Может, там чей-то ребёнок — забился под кровать и дрожит!

Мне начинало нравиться наблюдать за Ольгой. Она была не таким лидером как Лариса — громким, заметным. Она управляла, как кошка-мать управляет котятами. Тихо, уверенно и без насилия.

* * *

Ольга достучалась. Привела пару из четвёртой квартиры. Саша и Лена пахли кофе и растерянностью. Садовник и Домохозяйка. Бесполезные классы. Но Ольга нашла им занятие — помогать Щукину вскрывать оставшиеся квартиры. Искать людей, продукты, воду и что-то полезное.

* * *

В полдень на краю Тактической карты появились три круглые метки.

Люди. Пассивный слой не называл их врагами и не читал намерений. Поэтому я на несколько секунд включил активный анализ. Круги обросли острыми контурами: один держал руку под курткой, двое расходились так, чтобы видеть окна и задний двор. Не приговор, но достаточно, чтобы не открывать дверь.

Активный анализ завершён. ЭН: 15/50.

Три метки двигались уверенно, целенаправленно, прямо к нашему подъезду.

Я сорвался с подоконника и помчался вниз. Встал у подъездной двери и зашипел. Как ещё я мог предупредить свою стаю о том, что пришли не друзья, а враги?

В дверь забарабанили.

— Э, откройте! Мы из тридцать второго дома! Нам бы поговорить!

Лариса спустилась первой. В тапках, сонная, с мечом.

За ней спустился Игорь с молотком и Щукин со шваброй.

Я зашипел.

Нет, не то! Так они могут не догадаться!

ОПАСНОСТЬ!

Использован навык: «Командный голос». ЭН: 5/50.

Лариса крикнула:

— Чего надо?

— Тут у вас магазин рядом, нам бы...

— Магазин через два двора. Туда и идите. Здесь жилой дом. Вопросы?

— Мы это... Мы просто спросить.

— Спросили. Я ответила. Свободны! И так, для справки: у нас два мечника и два охотника с ружьями.

Ушли. Быстро. Круглые метки на карте удалялись и наконец погасли за границей радиуса. Я не знал, испугались ли они или просто ушли считать окна. От этого неизвестного запах их визита сделался только неприятнее.

Лариса, при всех её недостатках, обладала одним неоспоримым достоинством: она эффективно пугала людей. В мирное время это качество создавало проблемы. Сейчас оно стоило дороже золота.

Щукин покачал головой:

— Сегодня трое. Завтра десять, и с оружием. Еда кончается. А магазин уже, наверное, разграбили. Люди звереют очень быстро. Становятся похуже тварей.

Он был прав. Мне не нужен был интеллект десять, чтобы это понять. Достаточно было инстинкта.

Мы поднялись в квартиру, и Ольга пересчитала запасы. Консервы, крупа, макароны... Запасы воды: бутыли и бутылки. При экономии дней на пять — если Щукин поделится помидорами.

— Маловато, — констатировала Ольга. — Впрочем, мы вскрыли не все квартиры.

Электричества не было. Связи не было. Информации из внешнего мира не было. Мы сидели в подъезде, как в осаждённой крепости. Единственное, что отличало нас от средневекового замка, это отсутствие рва.

* * *

Тима сбежал. Я заметил это на Тактической карте: маленькая круглая метка, которая всегда была рядом с Ольгой или Машей, вдруг оказалась у подъездной двери. Потом за ней. Потом во дворе.

Все занимались своими делами, и никто не заметил, как мальчик спустился. Как вытащил трубу, вставленную в рукоятку подъездной двери. Как тихо вышел во двор.

Я прыгнул на подоконник и выглянул в окно.

Тима стоял во дворе, между ржавыми качелями и песочницей. В руках у него был грязный длиннолапый щенок-подросток, уже слишком большой, чтобы удобно носить его на руках, и слишком слабый, чтобы идти самому.

Тима помчался обратно к двери.

Я наблюдал, как метка перемещается по лестнице. Когда она приблизилась к дверям квартиры, я побежал навстречу.

* * *

— Мама! Мама, он раненый! Он умирает!

Ольга строго взглянула на Тиму.

— Тима! Что. Это. Такое.

— Щенок! Я заметил его из окна! У него лапа ранена! Он плакал там, плакал!

— Тима, это может быть тварь.

Щенок дрожал и скулил, и от него пахло кровью, страхом и чем-то ещё, знакомым и неприятным: металл и гниль. Тот же запах, что от тварей. Слабый, как запах лука через три комнаты, но узнаваемый.

— Он не тварь! Он щенок! У него хвост! Твари не виляют хвостом!

Справедливое замечание, если подумать. Скребни действительно не виляли хвостом. У них его попросту не было. А у щенка хвост был, маленький, кривой, облезлый. И он действительно вилял. Слабо, через боль, но вилял.

Тактическая карта показывала щенка обычным кругом, но внутри круга дрожала тонкая рваная заноза.

Что-то нехорошее внутри. Слабое и пока ещё не опасное.

Ольга смотрела на щенка. Щенок смотрел на Ольгу золотыми глазами и скулил. Тима смотрел на мать с тем выражением, которое я видел сотни раз, и которое означало: «Если ты скажешь нет, я буду рыдать до утра, и ты это знаешь!»

— Тима...

— МАМА!

Маша вышла на шум. Взглянула на щенка и нахмурилась. Я понял, что она сканирует его Эмпатией.

— Он боится, — тихо сказала Маша. — Ему больно и страшно. Это... это не тварь. Это щенок. Просто щенок. Только...

— Только что? — спросила Ольга.

— Внутри него что-то есть. Маленькое, как заноза. Тёмное.

Ольга вздохнула.

— Ладно. Пусть пока остаётся.

Тима просиял. Щенок лизнул ему руку.

Собака. На моей территории. К тому же собака с тёмной занозой внутри.

Мне это ни капли не нравилось.

* * *

Клавдия Ивановна промыла щенку лапу. Работала одной рукой. Вторая висела на перевязи и пахла болью даже сквозь антибиотик и бинты. Укус был неглубокий, но края раны потемнели.

— Подержи его, Тимочка.

Тима обнял щенка. Тот пискнул, но не вырвался. Клавдия Ивановна приложила здоровую ладонь к ране. Между пальцами заструилось слабое свечение.

— Не надо, — резко сказала Лариса.

Старушка подняла голову.

— Ему больно.

— Вам самой больно. Оставьте силы.

— Вот на больных силы и нужны, Ларочка.

Лариса стиснула зубы. В боли Клавдии Ивановны она винила себя. Люди обожают во всём винить себя, и это очень глупо. Коты устроены разумнее. Мы никогда не признаём вину. Никогда! Даже если нас застали на месте преступления. В этом случае просто нужно сбежать или начать ластиться.

Свечение погасло. Рана на лапе стянулась, но тёмная заноза на моей карте осталась. Более того, на мгновение она вытянулась к пальцам Клавдии Ивановны. Я зашипел и ударил её по запястью мягкой лапой, без когтей.

— Барон! — возмутился Тима.

Клавдия Ивановна руку убрала. Тёмная нитка оборвалась.

— Видишь, даже кот говорит, что хватит, — сказала Лариса.

Старушка устало улыбнулась.

— Кот говорит, что это его дом и собаки здесь лишние.

Справедливое толкование. Неполное, но справедливое.

— Его зовут Рекс, — объявил Тима.

— Почему Рекс? — спросила Маша.

— Потому что он Рекс!

Так люди создают имена: сначала придумывают слово, затем ведут себя так, будто другого слова и быть не могло. У котов всё честнее. Нас можно называть Бароном, Пушком или «эта наглая морда» — но отзываться и приходить мы будем только на звук открываемого пакетика.

Тима уложил Рекса в коробку и сел рядом, не выпуская его лапу. Щенок доверчиво таращился на мальчика и часто дышал, вывалив плоский язык изо рта. Через несколько минут рядом с ними тихо отозвалась «Стая». Сначала навык будто наткнулся на чужой запах и остановился. Потом между Тимой и щенком протянулось простое тёплое чувство: мой. Рекс принял его сразу, всем телом, и навык сомкнулся вокруг обоих.

Рваная заноза на карте сжалась.

Не растворилась, не исчезла. Просто перестала расползаться.

Я отошёл к двери. Кружок, обозначающий щенка дрогнул, а заноза шевельнулась. Вернулся — снова затихла. Проверил ещё раз. Тот же результат.

«Стая»: новый союзник распознан через устойчивую эмоциональную связь. Заражение стабилизировано. Лечение недоступно.

Вот и всё. Я не вылечил Рекса и не превратил «Стаю» в чудесное средство от любой дряни. Я только прижал занозу, как лапой прижимают жука. Пока держишь, не ползёт. Отпустишь — он сразу воспользуется.

Рекс высунулся из коробки и лизнул меня в нос.

Я отскочил на полметра.

Возможно, чёрная заноза была не самой серьёзной его проблемой. У щенка полностью отсутствовало понимание личных границ.

* * *

Ближе к вечеру в дверь постучали снова.

Не забарабанили, как люди из тридцать второго дома. Три коротких удара, пауза, два. Потом снаружи сказали:

— Школа номер три. Разведка. Если живые есть — ответьте.

На карте у двери была метка — человек. За ней, в двадцати шагах, три метки скребней. Скребни приближались.

Лариса уже спускалась с мечом. Игорь взялся за трубу, которой запирали дверь.

Снаружи раздался визг скребня и глухой удар.

— Откроем — они войдут следом, — сказал Щукин.

— Не откроем — его сожрут, — ответила Ольга.

— Открывай!

Игорь выдернул трубу. Дверь распахнулась ровно настолько, чтобы внутрь боком ввалился худой парень в очках. Одна дужка была перемотана изолентой, рукав разодран. Следом прыгнул скребень.

Ольгин щит встретил тварь в проёме. Воздух загустел, и скребень впечатался мордой в невидимую преграду. Лариса рубанула сверху. На землю упали ошмётки. Щукин захлопнул дверь перед вторым.

Парень сел прямо на ступеньку. От него шёл запах крови, кофе и бессонницы.

— Денис, — представился он, отдышавшись. — Аналитик. У нас в школе убежище. Участковый Гареев собирает людей из ближайших домов. Нас было трое. Остальные... — он посмотрел на закрытую дверь и поправил очки. — Остальные не дошли.

Его отвели в квартиру Щукина. Клавдия Ивановна открыла аптечку.

— Пустяки, — сказал Денис. — Царапина.

— Все мужчины говорят «пустяки», пока не видят увидят иглу, — ответила она.

Он попытался возразить, увидел шприц и замолчал. Клавдия Ивановна обработала рану и уколола антибиотик. Навыком лечить не стала.

Денис рассказал о школе. В ней собралось уже около восьмидесяти человек. Там были еда, вода, запас лекарств. Там были вооружённые люди с классами сильнее наших. Но были и проблемы с укреплением входов, нехваткой еды, медикаментов и оружия.

— Гареев не обещает рай, — сказал Денис. — Он вообще мало что обещает. Он просто говорит: «Люди выжили и стали доминирующим видом именно за счёт кооперации. Вместе шансов больше». Я с ним согласен.

Денис показал тетрадь. На страницах были наброски когтей, зубов, и расчёты траекторий.

— Анализирую поведение врагов.

Денис заметил меня у ноги Маши. Рассматривал он меня дольше, чем принято рассматривать кота. Я лениво зевнул и попытался поймать собственный хвост. Изобразить глупость легче всего честным кошачьим занятием. Любой, увидев погоню за хвостом, перестанет подозревать в разумности.

Почти любой.

Денис ничего не сказал. Но открыл тетрадь и сделал пометку.

* * *

Совет собрался на кухне перед полуночью.

Ольга пересчитала запасы. Еды оставалось на три дня, воды — чуть больше. Игорь мог укреплять дом, но каждое обновление съедало силы. Клавдия Ивановна нуждалась в нормальном лечении. Мародёры могли появиться в любой момент.

— Я была неправа, — сказала Ольга. Она не любила ошибаться, и сейчас пахла горько, почти как лекарство. — В первую ночь здесь было безопаснее. Теперь нет. Утром идём в школу.

Лариса кивнула. Щукин поворчал о том, что не оставит помидоры. Ворчал он так старательно, что всем стало ясно: согласен.

— Я проведу, — сказал Денис. — Идти напрямую не стоит. Есть путь через детский сад и служебный проезд. Дольше на сто метров, зато только одно открытое место.

Он развернул тетрадь с наброском района. Я влез на стол, чтобы увидеть карту. Опомнился слишком поздно.

Денис смотрел не на бумагу. На меня.

Я с важным видом уселся на тетрадь и принялся умываться.

* * *

Ночью Тима уснул рядом с коробкой. Рекс положил морду ему на ладонь. Тёмная заноза внутри щенка оставалась сжатой и тихой.

Клавдия Ивановна изредка постанывала во сне. Денис не спал и что-то записывал. Изредка он бросал на меня любопытные взгляды. Игорь дремал в кресле. А просыпаясь, тоже поглядывал на меня.

Моя тайна ещё не была раскрыта. Но я уже чувствовал аромат любопытства.

Глава 5. Школа

Любопытство пахнет карандашной стружкой и остывшим кофе.

Денис не спал всю ночь. Он сидел под окном, обложившись тетрадями, и время от времени поднимал голову. Смотрел он всегда на меня.

Я лежал на подоконнике в позе, которую люди расшифровывают как «кот ни о чём не думает». На самом деле она означает «кот думает, но не о вас».

Рекс лежал в коробке, подобрав раненую лапу. Тима выстелил ему дно собственной футболкой. Той самой, которую Ольга три дня безуспешно пыталась с него стянуть. Щенок посапывал и вздрагивал во сне.

Заноза внутри него не исчезла. Она лежала тихо, пока я был рядом.

А если бы я отошёл подальше…

Собака — это существо, которое однажды продало свободу за полную миску и до сих пор считает сделку удачной. Кот свободу не продаёт. Кот сдаёт её в аренду и расторгает договор в ту секунду, когда его начинают чесать не за тем ухом. Собака уверена, что человек — бог. Кот твёрдо знает, что бог здесь он сам, а человек — обслуживающий персонал.

И всё-таки Рекс смотрел на спящего Тиму так, будто мальчик и правда бог. В этом взгляде было что-то настолько беззащитное, что я не нашёл ни единого подходящего презрительного замечания.

* * *

Утром, перед выходом я проверил, с чем иду.

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 3.

HP: 40/40. ЭН: 5/50.

Опыт: 140/300.

Пять.

Пять единиц энергии из пятидесяти. Один толчок «Командного голоса» стоит десять. Вчера я спустил всё: три образа для Маши, короткий анализ во дворе, предупреждение о мародёрах. Меня за это погладили. Система, к сожалению, за поглаживания энергию не добавляет.

Энергия возвращается от кристалла или от нового уровня. Ни сон, ни еда, ни четырнадцать часов на батарее не помогают — я проверял это честно, с полной самоотдачей.

Ноль.

Итак, Вожак выходил в поле пустым. Есть особый сорт отчаяния, доступный лишь тем, кто умеет считать.

Щукин нашёл меня у двери. Пахло от него табаком, чаем и помидорной ботвой.

— На, зверюга! — он высыпал что-то на пол. — Всю ночь ловушки обирал. Тебе вроде эти камушки по вкусу.

Два кристалла. Мелкие, тусклые.

Хруст, тепло, волна. И ещё раз.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 8/50.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 11/50.

Одиннадцать. Роскошь!

— Другой бы шарахнулся, — сказал Щукин Игорю. — А этот жуёт.

Он не знал, что подпитывает поддержку, а объяснить я не мог.

* * *

Ольга машинально сунула мою миску в Машин рюкзак. Я заметил и одобрил. Если миска едет с нами, значит, мы не бежим из дома, а перетаскиваем дом в другое место.

А дальше случилось предательство.

Я узнал её мгновенно, по запаху. Пластик, застиранная подстилка и намертво впитавшийся аромат ужаса. Моего собственного. Оставленного здесь во время поездок к человеку в белом халате, который светил мне в глаза, заглядывал в уши и совершал прочие непростительные вещи.

Переноска — устройство, придуманное людьми исключительно ради того, чтобы перемещать кота оттуда, где ему хорошо, туда, где ему плохо. Иного назначения у неё нет. За всю историю ни один кот ни разу не был доставлен в переноске туда, куда хотел попасть сам! Логика тут железная: если бы хотел, добрался бы своим ходом. По верхам, через щели, с достоинством. Переноска изначально предполагает, что мнения кота не спросили. А не спросили ровно потому, что заранее знают ответ.

Ответ будет «нет».

Я изложил своё «нет» всеми доступными способами. Распластался по полу, доведя сцепление с линолеумом до предела. Превратил четыре лапы в восемнадцать когтей, цепляющихся за всё подряд. Издал звук, который в кошачьем регистре означает «я скорее умру».

Не помогло.

Ольга сажала меня в переноску четыре года, дважды в год, и отточила приём до уровня хирурга. Захват за шкирку, поворот, лёгкое движение. Щелчок.

Вся операция заняла меньше времени, чем мне понадобилось на возмущение.

— Прости, Барон, — обронила она без тени раскаяния. — Так безопаснее.

Безопаснее! Любимое человеческое слово. Им оправдывают всё: купание, прививки, закрытые форточки и запертые двери.

К чести Маши, переноску понесла она. Меньшее из возможных зол. Сквозь сетчатую дверцу я видел мир — качающийся, расчерченный решёткой на аккуратные квадраты. А главное, Маша меня слышала. Не ушами. Той тонкой грозовой ниткой, что натянулась между нами в первую ночь.

Ниткой, за которую я не платил ни единицы. Её поддерживала она Маша.

* * *

Мы вышли на рассвете.

Двор встретил инеем на качелях, тишиной и запахом, к которому я никак не мог привыкнуть.

Металл. Гниль. Чужое.

Тактическая карта развернулась привычным полупрозрачным слоем. Метки, обозначающие наш отряд, сбились в кучку и поползли через двор.

Впереди шла Лариса. Её метку я узнавал по манере выдвигаться вперёд и тут же возвращаться, будто ей тесно в собственном строю. Следом держался Щукин — с бечёвкой в кармане и горшком под мышкой. В горшке рос единственный уцелевший помидорный куст, и старик нёс его так, как женщины носят младенцев.

Клавдия Ивановна опиралась на Ольгу. Молодая пара из четвёртой квартиры жалась друг к дружке. Игорь замыкал.

А Тима вёл Рекса на бельевой верёвке.

Вот это и стало проблемой.

Рекс хромал. Щенок на трёх лапах идёт медленнее, чем идут люди, и Тима каждые двадцать шагов останавливался, чтобы его подождать. Колонна растягивалась. Голова уходила, хвост отставал.

Стая, растянутая в нитку, перестаёт быть стаей. Это знает любой кот, хоть мы индивидуалисты. Но далеко не каждый человек.

Первый двор мы прошли спокойно. Во втором на карте проступили «рваные» метки врагов.

Шесть. Восемь. Они выкатывались из подвального оконца длинного приземистого дома и разворачивались широкой дугой. Не бросались — обходили. Скребни, но крупнее подъездных.

И был ещё один. Крупнее и ярче прочих. От его метки по карте расходилась рябь, как круги по воде.

Передо мной встал выбор.

Активный анализ: пять единиц в минуту. Маршруты, слабые точки, кто куда прыгнет.

«Командный голос»: десять единиц. Одна подсказка, одному существу.

У меня было одиннадцать.

Я мог или видеть, или действовать. На то и другое не хватало, а дуга уже сжималась.

Я выбрал третий вариант. Я просто заорал.

Не мяукнул. Заорал так, как орут коты в три часа ночи под окном человека, которому утром на работу. Пластиковая коробка сработала рупором.

Маша дёрнулась. Нить между нами натянулась, и по ней ушёл образ.

— Слева! — крикнула Маша. — Они слева!

Враги были справа.

Маша поймала мой страх и достроила направление сама. Тонкая нить оказалась неточной.

Лариса развернулась влево — и этим спаслась: два скребня прыгнули, целясь ей в шею, но промахнулись и упали на землю.

Иногда неточность работает лучше точности. Но строить на этом оборону я бы не стал.

— Справа! — рявкнул Игорь. — Валентин Андреич, верёвку!

Щукин швырнул бечёвку под лапы врагам. Ближайший скребень запутался, забился, завизжал.

Лариса рубила. Меч свистел, и в свисте не было ни азарта, ни красоты. Только работа. За эти дни Лариса изменилась.

«Стая» работала на полную. Двадцать пять процентов моим, десять Щукину и Ларисе. Проценты невидимы, неощутимы, но именно они превращают испуганную кучку двуногих в отряд, способный держать строй.

Игорь снёс молотком скребня, подобравшегося к Тиме сбоку. Я не использовал Командный голос. Я зашипел и вздыбил шерсть, а он посмотрел туда, куда смотрел я.

Он учился. Мой Игорь учился быстро.

* * *

Вожак пошёл на Машу. Он был умнее прочих. Крупный, поджарый, с костяным гребнем вдоль хребта. В общую свалку он не полез. Обошёл её по дуге и двинулся туда, где строй был наиболее уязвим.

На девчонку с пластиковой коробкой в руке.

На меня.

Я ударил в дверцу плечом. Я было очень злым, разъярённым котом. Но злостью, к сожалению, защёлку не открыть.

Одиннадцать единиц. Десять из них наконец пригодились.

ОТКРОЙ!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 1/50.

Маша рванула щеколду не думая. Думать было некогда, за неё принимал решения ужас.

Я вылетел наружу и развернулся в воздухе. Коты приземляются на лапы. Это не навык. Это закон.

До вожака я домчался в три прыжка.

Не геройство. Расчёт. Мне были нужны лишь несколько секунд.

Пассивная карта отмечала рваную искру под костяным гребнем — слабое место.

Я прыгнул твари на загривок и вогнал когти под гребень. Вожак взвыл и вскинулся на дыбы. Так я получил необходимые секунды.

— Лариса! — Маша не крикнула, а завизжала.

Лариса уже была там. Она увидела кота на загривке твари. Увидела, что тварь встала, и не стала задавать вопросов. Вопросы потом. Сейчас работал меч.

Я спрыгнул за миг до удара. Коготь вожака царапнул мой бок.

Получен урон: 8 HP. Текущие HP: 32/40.

Лезвие прошло там, где я сидел секунду назад, и разрезало тварь на две части.

Скребни бросились врассыпную. Лишившись вожака они стали мелкой перепуганной дрянью. Лариса зарубила ещё двоих, Щукин запутал одного.

Двор затих. И в тишине что-то хрустнуло под подошвой.

Щукин стоял над черепками. Горшок раскололся, земля рассыпалась. Куст с зелёными помидорами лежал на асфальте.

Старик присел, сгрёб землю ладонями. Снял кепку и поставил в неё куст.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Приживётся.

Никто не засмеялся. И это было правильно.

Перед глазами замигало.

Существо уничтожено: Скребень-вожак (E-ранг). Уровень: 8. Опыт: +150.

Учтён вклад класса «Вожак»: цель обездвижена, строй сохранён. Опыт: +30.

Уровень повышен: 4

HP: 45/45. ЭН: 60/60.

Тело налилось знакомым теплом. Царапина затянулась, усталость сошла, и я почувствовал себя так, будто проспал четырнадцать часов, а после слопал полную миску.

Лариса вытерла меч о штанину и посмотрела на меня.

— Ковалёв, — сказала она, не отрывая взгляда. — Твой кот прыгнул на эту жуткую тварь.

— Он у меня… — Игорь замялся. — Необычный.

— Необычный? — повторила Лариса и добавила: — Бешеный он у тебя. В хорошем смысле.

Я сел и принялся вылизываться. На шерсть попала капля чёрной дряни, и её нужно было удалить. Война войной, а чистота по расписанию!

Пусть думает «бешеный». Бешеный кот безопаснее кота, тайно управляющего людьми.

В переноску меня больше не сажали. Остаток пути я проехал у Маши на руках, обозревая окрестности с высоты. Как и положено Вожаку.

Переноска, пустая и униженная, болталась у Игоря в руке.

Так ей и надо!

* * *

Запах школы я почувствовал за сотню метров.

Восемьдесят человек, запертых в одном здании, производят запах, который трудно описать. И ещё труднее пережить, если у тебя нос, различающий мышь за стеной. Пот, страх, немытые тела. Варёная крупа, дым, хлорка, кровь, лекарства, мокрая одежда. Чужие коты. Чужие собаки. Чужие дети.

Всё это било в нос плотной стеной, сквозь которую приходилось буквально продираться.

Я прижал уши и впервые в жизни пожалел, что не родился с обонянием попроще.

Школу обнесли баррикадой из того, что подвернулось: гаражные ворота, парты, мешки с песком, ржавая «Газель» поперёк въезда. У ворот стояли двое мужчин с охотничьими ружьями. И третий, без ружья.

Породу я определил сразу. Так держится кот, считающий двор своим: спокойно, чуть устало, без единого лишнего движения. Этот человек был здесь главным. Или считал себя главным.

— Стоять! — бросил он. — Сколько вас? Классы? Откуда?

Денис шагнул из-за спины Ларисы.

— Роман Сергеевич. Это я.

— Денис? Живой!

— Живой.

— А остальные?

Денис промолчал, лишь поправил очки.

Участковый кивнул. Достал из кармана потрёпанный блокнот, нашёл нужную страницу и вычеркнул две строки.

Я видел только, как двигался карандаш.

Раз… Раз…

Люди обожают всё записывать. Где работает пара людей, там немедленно появляется третий с тетрадью: сколько, чего, кто за что отвечает. Мир рушится, из-под земли лезут твари, а человек слюнявит карандаш.

Участковый на секунду накрыл блокнот ладонью. Как накрывают то, на что не хочется смотреть.

* * *

Гареев представился.

Ольга ответила за всех: сколько нас, кто чем владеет, откуда пришли. Гареев записал.

— Сейчас нас шестьдесят шесть. С вами будет восемьдесят. Спортзал занят, актовый занят. Идите в кабинет биологии, второй этаж, левое крыло. Оружие предъявить для учёта.

— Чего? — Лариса шагнула вперёд. — Оружие я не сдам!

Гареев смотрел на неё с видом человека, привыкшего ждать, пока шумящий выдохнется сам.

— Для учёта, — повторил он. — Никто его у вас не отберёт.

Гареев взглянул на Рекса в коробке, потом на меня.

— Собаку ранила тварь?

Ольга подтвердила.

— Тогда её на карантин, под наблюдение! Она может быть опасна.

Тима вцепился обеими руками в край коробки.

— Он мой!

— А что касается кота — кормить его не будем. Теперь у меня восемьдесят человек и еды на четыре дня.

— Барон мышей ловит! А Рекс будет нас охранять! — выкрикнул Тима.

— Кормить будем из своего, — вмешался Игорь. — За щенком наблюдает Денис. В общие помещения его не пустим.

Ольга положила руку сыну на плечо.

— Роман Сергеевич. До вечера.

Гареев посмотрел на неё. Ольга смотрела в ответ спокойно, тем самым взглядом, от которого накануне отвела глаза Лариса.

— До вечера, — сказал Гареев. — Вечером решим.

Ворота открылись.

* * *

Итак, в убежище меня приняли на испытательный срок, а Рекса — в карантин. Впервые за четыре года кто-то усомнился в моём праве находиться там, где я нахожусь.

Перед глазами вспыхнуло:

Класс «Вожак»: группа доведена до убежища без потерь. Учтён вклад тактики и координации. Опыт: +380. Уровень повышен: 5. HP: 50/50. ЭН: 70/70.

Триста восемьдесят? За то, что довёл?

За вожака скребней Система отсыпала меньше, чем за двуногих, доведённых от подъезда до ворот.

Система платит мне не за зубы. Зубов у меня на серьёзную драку и не хватит. Система платит за командование.

Вожак — не тот, кто лучше всех дерётся. Вожак — тот, кто умеет командовать.

Отличное правило. Оставалось доказать мою полезность человеку с блокнотом.

Всего-то!

* * *

Кабинет биологии. Скелет в углу и выцветшие плакаты про фотосинтез. Хорошо хоть нет плаката с внутренностями кота!

Денис сдвинул столы. Ольга расстелила одеяла. Рекса устроили в смежной лаборантской, отдельно от людей. Клавдия Ивановна села у окна и осторожно, стараясь не потревожить, уложила перевязанную руку на колени.

Денис посмотрел на бинт.

— Можно?

Старушка помедлила и размотала.

Ожог тянулся от локтя до запястья. С виду ожог как ожог. Но по краю раны шла тонкая тёмная кайма — ровная, аккуратная, будто рану кто-то обвёл карандашом.

Денис внимательно осмотрел, а потом раскрыл тетрадь. Повернулся к остальным.

— Я это уже видел в тварях. Чёрная жижа у них внутри. Похоже, именно она превращает обычных земных существ в монстров. К примеру, крыс и мышек в скребней.

Он помолчал.

— Я называю её Скверной. Иначе не назовёшь: мерзость, гниль, порча.

— Значит, я тоже стану монстром? — спросила Клавдия Ивановна буднично, будто про давление или больной зуб.

— Не знаю, — ответил Денис.

Он не стал смягчать. Я отметил это и зауважал его чуть больше.

Денис первым вошёл в лаборантскую. Маша и я последовали за ним. Тима уже сидел рядом с Рексом и держал его за холку.

Денис присел и взял щенка за раненую лапу. Рекс дёрнулся, но стерпел.

Края укуса потемнели. Тоже кайма. Только у Клавдии Ивановны она расползалась, а у Рекса лежала ровным кольцом и никуда не двигалась.

Я знал почему. Я даже знал, чья это заслуга. Сказать я не мог.

— Странно, — пробормотал Денис. — У Клавдии Ивановны заражение усиливается, а у собаки — нет. Может быть, дело в возрасте… Или в особых антителах… Или…

Его взгляд остановился на мне.

Я зевнул и с интересом уставился в окно.

— Стоит и стоит! — обрадовался Тима. — Он выздоравливает!

— Нет, — тихо возразил Денис. — Не становится хуже, и только.

Тима нахмурился, но кивнул.

Вернувшись в кабинет, Маша разобрала рюкзак. Достала аптечку, бутылку воды, альбом и миску, которую туда положила Ольга. Поставила её в углу, у батареи. Пустую, поцарапанную, с облезшим синим ободком.

— Вот! — сказала она. — Теперь мы дома.

Что ж. Посмотрим, наполнится ли миска в этом новом доме. А пока что он тоже на испытательном сроке!

* * *

Клавдия Ивановна задремала у окна, уронив на колени больную руку.

Народ разбрёлся, Денис уткнулся в тетради и перестал стрелять в мою сторону глазами. Я дождался этой минуты нарочно. То, что я собирался сделать, не предназначалось для чужих глаз.

С Рексом ведь получилось.

Я тогда отходил и возвращался, проверял — и чёрная заноза слушалась. Отойду — вырастает, вернусь — замирает.

Я запрыгнул на скамью и лёг вплотную к старушке.

От неё пахло лавандой, молоком и болью. Той самой рукой она когда-то чесала меня за ухом — точнее всех на свете, с одной ей ведомой меткостью попадая в место, от которого по хребту шла дрожь.

«Стая» отозвалась теплом. Полная близость. Весь запас, на какой я способен.

Заноза не шевельнулась.

Я направил в рану всё тепло, что было.

«Стая»: Стабилизация недоступна. Объект слишком большой, рана слишком тяжёлая.

Вот, значит, как.

Я спас того, кого терпеть не могу. И не мог помочь той, что любила меня больше всех.

Впервые я по-настоящему пожалел, что моя новая сила устроена не так, как мне хочется.

Клавдия Ивановна, не открывая глаз, опустила здоровую ладонь мне на спину.

— Что, Барончик, — пробормотала она сквозь дрёму. — Пришёл греть старуху?

Пусть думает так. Это было милосерднее правды.

* * *

В столовой раздавали поздний завтрак, который по времени уже должен был быть обедом. Очередь тянулась вдоль стены, тихая и мрачная. Из большой алюминиевой кастрюли клали гречку с тушёнкой, по половнику на человека. Пахло крупой, жестью и страхом. Но в этом запахе было что-то успокаивающее — пока люди спорят о размере порции, они всё ещё рассчитывают дожить до следующей.

Тима получил свою миску и немедленно запустил в неё пальцы.

— Тима, ешь ложкой! — машинально одёрнула Ольга.

Человеческие дети едят руками ровно до тех пор, пока взрослые не посмотрят. Тима был честнее большинства двуногих, взгляд родителей его не смущал. Кот тоже ест без ложки и не считает себя от этого менее цивилизованным. Люди простое действие делают неудобным, а потом гордятся тем, что справились.

Маша выпросила у раздатчицы жестяную крышку и положила туда несколько кусочков тушёнки. Ольга молча добавила ещё один из своей порции. Я съел всё, не капризничая. Вожак, отворачивающийся от еды в осаждённом убежище, подаёт стае дурной пример.

К тому же я был голоден.

Маша провела ладонью по моей спине, и на минуту мир снова стал простым. Моя миска пустовала наверху. Но это уже не имело значения.

После еды мы вернулись обратно. Я забрался на тёплый подоконник и закрыл на минутку глаза. Проснулся через час от тихого Машиного смеха. Она сидела на полу с альбомом на коленях, а на листе был нарисован я — спящий, свернувшийся клубком, с кривой короной на голове.

«Лесть», — подумал я и снова прикрыл глаза. Но в целом подмечено верно.

* * *

Раз уж мне назначили испытательный срок, следовало доказать свою полезность.

Школа оказалась огромной: три этажа, два крыла, пристройка спортзала, подвал. К счастью, у меня была карта. Вдобавок, я прощупывал территорию глазами, ушами и носом. Где сквозит — там щель. А где щель — там рано или поздно пролезут твари.

Я прошёл поверху. По шкафам, подоконникам и трубам отопления под потолком. В подвал спустился через вентиляцию, потому что дверь туда была с круглой ручкой. Система выдала разум, но оставила лапы.

Внизу я на минуту включил активный анализ и потратил пять единиц, чтобы не ползать здесь до утра.

Карта показала то, что сам я не заметил.

Решётка ливнёвки. Старая, ржавая, с отогнутым краем. Из-под неё несло сыростью, гнилью и Скверной. Слабо, издалека. Но несло.

Дыра в обороне. Такая же, как канализационный люк в нашем подъезде.

Я нашёл, что предъявить в качестве доказательства своей полезности. Остался пустяк: рассказать.

* * *

Я собрал четыре простых образа в один импульс:

ПОДВАЛ. ДАЛЬНЯЯ СТЕНА. РЕШЁТКА. ОПАСНО.

Использован навык «Командный голос». ЭН: 55/70.

Маша прижала ладони к вискам.

— Опасность в подвале? У дальней стены?

Я утвердительно мяукнул.

Маша встала.

— Тогда пошли искать Гареева!

Я шёл рядом и чувствовал себя почти всемогущим.

Зря.

* * *

— Внизу что-то есть, — сказала Маша. — В подвале. У дальней стены, где вода.

Гареев не отмахнулся. Он раскрыл блокнот.

— Где именно?

— У дальней стены.

— Подвал большой. Дальняя от чего?

Маша молчала. Она не знала. Ей передали образ далёкой подвальной стены, холод, сырость и «плохо», но не план здания с обозначенной точкой.

— Видела?

— Нет.

— Слышала?

— Нет. Я… почувствовала.

Вот тут всё и оборвалось. Не потому, что Гареев был глуп или не верил Маше. Но у него были другие насущные проблемы.

— Завтра спустимся и обследуем подвал, — решил он. — А сейчас заперём дверь, подопрём и поставим пост на лестнице.

— Может, сегодня?

— Завтра.

Из носа у Маши потекла тонкая струйка. Она вытерла её рукавом быстрее, чем успел заметить Гареев.

Три сцепленных образа разом. Для Маши это оказалось слишком.

* * *

Когда мы вернулись в наш кабинет, я попытался зайти с другой стороны.

Игорь сидел на подоконнике и обматывал рукоять молотка полосой ткани. Я потёрся о его ногу.

Отошёл. Оглянулся.

Он не двинулся. Я вернулся, ухватил зубами штанину и потянул.

— Барон! Чего ты хочешь?

Я потянул сильнее. Игорь встал и пошёл за мной. Мы спустились на первый этаж, и я привёл его к двери подвала.

Он посмотрел на дверь. Потом на меня.

— В подвале?

Игорь подёргал ручку. Оказалось, что дверь не открыть и ему. Эта ручка вообще не вращалась, а дверь была закрыта на встроенный замок. Как у людей всё сложно!

Игорь прислушался. Потом принюхался, хотя его нос был почти бесполезен. — Понял!

Он приволок откуда-то обрезок трубы и подпёр им дверь. Потом усилил способностью.

— До утра постоит! — сказал он твёрдо. Однако, пахло от него сомнением.

Игорь ушёл, а я остался перед дверью, отделявшей мою стаю от врагов. Восприятие девятнадцать, интеллект двенадцать, класс «Вожак» — и никаких способов убедиться, что за преградой всё спокойно.

Глава 6. Территория

К ночи я принял единственно разумное решение. Раз люди не идут в подвал, то пойду я.

Я спустился по вентиляции и устроился на трубе отопления в трёх метрах от решётки. Отсюда я слышал плеск воды, скрежет металла и любое движение у прутьев. План выглядел безупречно: сидеть, ждать, а как полезет — мчаться наверх.

В плане была одна маленькая уязвимость. Я, зная себя, обязан был её предусмотреть.

Кот, устроившийся на тёплой трубе, сразу же засыпает.

Я боролся. Честно боролся минут сорок. Думаю, что я установил кошачий мировой рекорд.

Проснулся от скрежета металла подо мной. Одно существо уже протискивалось между прутьями, второе царапало его сзади, а третье пыталось пролезть сбоку.

Длинное белёсое тело. С четырьмя короткими лапами, прозрачной кожей и круглой пастью. Тварь была очень похожа на скребня.

Иловик (F-ранг). Уровень: 4

Твари идут на запах. Мой запах распространился по всему подвалу.

То есть, я не просто проспал прорыв. Я стал его причиной. Вот так доказал свою полезность!

Я зашагал по трубе.

Труба была тонкой. Снизу доносился мерзкий запах и скрежет когтей по бетону.

Труба повернула. Начался тёмный участок.

Коты видят в темноте. Это правда, но правда неполная. Глазу нужна хотя бы капля света, чтобы её умножить. Сейчас её не было.

Иловик прыгнул и ударил по трубе. Вибрация выбила у меня опору. Я не упал. Уцепился когтями. Повис. Задние лапы болтались в пустоте, а внизу щёлкали зубы.

Секунды были долгими. Потом я всё же ухитрился забраться обратно.

Отверстие в вентиляционном коробе было на месте — там, где я его оставил. Хорошо, когда мир не меняется!

Я пролез внутрь, прошёл коробом и выпрыгнул в коридоре.

Хорошо, когда забывают ставить решётки!

Маша не спала. Сидела на одеяле, обняв колени.

ПОДВАЛ! ВРАГИ! ЛЕЗУТ!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 45/70.

— Они лезут! — заорала она на весь коридор. — Внизу, они лезут!

* * *

Маша кричала так, что никто с ней спорить не стал.

Гареев, Игорь, Лариса, постовой с обрезком трубы и двое с ружьями примчались к подвальной двери.

— Ключ! Подсветите на замок!

Подпорку выдернули, замок открыли. Все спустились в подвал.

Гареев остановился, прищурился, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и повернул налево.

— Налево! — бросил он. — Чую, они там.

«Чую» — красивое слово. Но у людей нюх не особо развит. Враги были справа.

Я обогнал группу и зашипел.

Гареев оказался весьма сообразительным. Он не стал изображать из себя командира и спорить со мной.

— Не туда! Направо!

Первый иловик вылетел из темноты в свет фонаря и полоснул бойца с ружьём по голени. Тот истошно заорал. Ружьё выстрелило в потолок, посыпалась побелка.

Второй иловик пошёл на Ларису, а третий прыгнул, целясь Игорю в лицо.

ПРИГНИСЬ!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 35/70.

Игорь рухнул на колено. Тварь пролетела над ним, ударилась о стену, и молоток ударил её в бок.

Лариса разобралась со вторым в два удара. Гареев подхватил выпавшее ружьё и превратил последнего иловика в кучу мокрых ошмётков.

Короткий бой был окончен. Тишину подвала нарушал лишь стон раненого и звон капель у дальней стены.

Гареев посветил фонариком. Увидел погнутую решётку у дальней стены и почесал затылок.

— Хм, — проговорил он. — А девочка сказала точно!

Гареев был не прав. Он получил информацию и проигнорировал. Вдобавок, за его «чуйку» боец заплатил кровью.

Но был ли я Вожаком лучшим, чем он? Я привлёк врага и заснул на тёплой трубе.

Так что счёт, если по совести, был не в мою пользу. Впрочем, Система считала иначе.

Уничтожены Иловики (F-ранг): 3. Предотвращён прорыв в убежище. Учтена защита восьмидесяти разумных. Опыт: +500. Уровень повышен: 6. HP: 55/55. ЭН: 80/80.

Навык разблокирован: «Территория». Создаёт замкнутый защитный контур из физических меток. Максимальная длина контура: 300 м. Тварям — дискомфорт. Союзникам — спокойствие. Нарушение границы отмечается на Тактической карте.

Активация: 15 ЭН. Длительность: 24 ч.

Территория.

Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Не из недоверия, а от удовольствия. Система наконец официально признала то, что я знал всю жизнь: всё, что я пометил — моё!

* * *

Гареев стоял у подвальной двери, вертел в пальцах ключ и смотрел на меня. Я сидел напротив, на ступеньке, и вылизывал лапу. Она испачкалась в Скверне.

— Вчера Барон привёл меня к этой двери. Он чувствовал опасность! — заявил Игорь.

— А меня заставил развернуться! — поддакнул Гареев.

— Значит, вопрос с его полезностью решён? — спросил Игорь.

— Пусть остаётся. Но кормить будете сами. По крайней мере, пока не пополним запасы.

Гареев вытащил блокнот и что-то записал. Потом сказал мне важно:

— Барон! С этой минуты ты разведчик и дозорный! Смотри, не подведи!

— Рекс тоже остаётся? — спросил Игорь.

— Да. Но она на карантине.

* * *

Надо было протестировать новый навык. Я начал с люка.

Потёрся щекой о холодный металл и оставил первый узел. Затем выбрался через вентиляцию во двор и пошёл на обход своей территории. Я уже был тут хозяином.

Угол за углом, выступ за выступом. Обычные пахучие метки становились точками, между которыми навык протягивал прямые участки невидимой границы. Пока линия не замкнулась, они ничего не защищали.

На Тактической карте всё выглядело проще, чем в реальности.

Триста метров хватало, чтобы обвести школьное здание вплотную к стенам, захватив оба крыла и пристройку спортзала. Но стоило вытянуть контур к баррикаде у въезда, и в него уже не помещалось дальнее крыло, где спали семьи с детьми.

Пришлось выбирать: здание или ворота. Разумеется, я выбрал первое. Сразу узнаю о тварях, которые проникнут за баррикаду.

Я обошёл здание, нанёс метки и замкнул цепь.

Контур «Территория» активирован. Стоимость: 15 ЭН. ЭН: 65/80. Длительность: 24 ч.

Воля разошлась по меткам одной волной.

Моё! Под защитой! Чужим будет плохо!

Ближайшая рваная метка остановилась у границы, подёргалась и ушла. Навык не был непробиваемой защитой. Он лишь убеждал слабых тварей поискать другой вход.

А снаружи, за линией, остались ворота, «Газель» и четыре человека с оружием.

Если полезут туда…

Впрочем, до этого ещё надо дожить.

* * *

К утру в школе что-то переменилось.

Дети плакали тише. Взрослые реже срывались. Даже чужая собака в актовом зале перестала выть.

Никто не понял почему. Гареев решил, что дело в налаженных дозорах. Лариса была уверена, что тварей просто стало меньше. Денис промолчал, но что-то записал и посмотрел на меня дольше, чем мне хотелось бы.

Большая часть восьмидесяти человек засыпала под защитой, не зная, кто их защищает.

Меня это устраивало. Кота-вожака, которого видно, изгоняют в переноске. А незаметный спокойно работает.

* * *

Едва рассвело, я забрался на подоконник в торце третьего этажа.

Выше был только чердак, куда вёл отдельный лаз. Туда я решил наведаться в другой раз.

Отсюда открывался весь район. Коробки домов без единого огонька. Пруд, плоский и тусклый, как лужа разлитого масла.

И там, за прудом, на юго-западе — странное пульсирующее свечение.

Я наблюдал за ним не первый день. И осознал, что оно изменилось. Теперь я знал это точно. Уголёк, ровно тлевший с первой ночи, набух и расползся. Он пульсировал медленно и тяжело. Воздух над тем местом шёл волнами. Даже сюда, через три двора, тянуло металлом и гнилью.

Скверной.

Перед глазами вспыхнуло сухое сообщение.

Внимание! Разлом F-ранг вошёл в фазу эволюции. Расчётное время до стабилизации в ранге D: 240 часов.

Я не испугался.

Десять дней! Мы успеем подготовиться.

Свечение за прудом усилилось. Стекло едва заметно дрогнуло, и сухие строки сменились новыми.

Обнаружено ускорение эволюции. Скорректированное время до стабилизации в ранге D: 60 часов.

Я сидел, обернув лапы хвостом, и впервые в жизни считал не часы до кормёжки.

Не пройдёт и трёх дней, как Разлом за прудом стабилизируется в ранге D и начнёт пропускать тварей, рядом с которыми подвальный Хищник покажется котёнком. А у меня под защитой — школа, восемьдесят человек.

У меня нет трёх дней. Мне дали время только до следующей ночи. И если я ничего не придумаю, мою миску больше некому будет наполнить.

* * *

Любой кот знает: с врагом, который больше тебя, в драку не лезут. С таким либо договариваются, либо (что куда разумнее) исчезают за шкафом и пережидают, пока он потеряет интерес. Это не трусость. Это арифметика. Кот против туши в десять раз тяжелее — не бой, а недоразумение с заранее известным концом.

Но у правила есть исключение. Если враг растёт, если он с каждым часом делается крупнее и злее, арифметика переворачивается. Тогда бить нужно сейчас, пока он ещё мал. Потому что завтра он станет тем, от кого не спрячешься ни за каким шкафом, а послезавтра шкафа может уже и не быть.

За прудом, на юго-западе, рос именно такой враг.

* * *

Совет собрался в кабинете математики. На него пригласили в том числе Игоря, Ольгу, Ларису. А я зашёл без приглашения. Как и Маша.

На эти нарушения никто не обратил внимания. Всем было не до нас.

— Денис хочет всем кое-что рассказать, — начал Гареев. — Об одном нашем проекте.

Денис разложил на столе тетради. Рисунки, стрелочки, цифры, понятные лишь ему одному.

— Мы наблюдаем за Разломом с первого дня, — продолжил Денис. — Посменно. На крыше лежит журнал: время вспышек, движение оболочки, всё, что входит и выходит. Этот кокон не первый. До него было три маленьких.

Он раскрыл тетрадь. Несколько страниц занимали одинаковые рисунки: тёмный пузырь, расходящиеся створки, сгорбленная тварь внутри. Рядом стояли цифры.

— Каждый раз происходило одно и то же. Пока оболочка цела, вокруг неё держится марево. Птица коснулась — вспыхнула. С крыши стреляли дважды: в воздухе искры, а на коконе ни следа. Но при раскрытии марево исчезает. В первый раз — на семь секунд, во второй — на пять. В третий мы были готовы. Первая пуля пробила тварь насквозь. Через несколько секунд её кожа потемнела и затвердела, и следующая пуля уже отскочила.

— Но нынешний кокон побольше! — добавил Гареев.

— Нынешний гораздо больше, — признал Денис. — Поэтому наверняка я ничего не знаю. Но стадии те же. Если цикл повторится, у нас будет одно окно: несколько секунд между раскрытием кокона и затвердеванием твари. Пока она голая, мягкая.

Денис обвёл всех взглядом.

— Если бить, то в этот момент. Других моментов не будет.

Тишина.

Пол под лапами дрогнул. Не сильно — стакан на краю стола звякнул и успокоился. Но Разлом за окном ответил тяжёлой вспышкой, а в ответ вспыхнуло сообщение Системы.

Аномальное ускорение эволюции. Обнаружена внешняя подпитка через подземный контур. Пересчёт: 47 мин.

Шестьдесят часов схлопнулись до сорока семи минут. Неслабо!

Я зашипел. Это было не слишком разумно, но я не сдержался.

Денис с биноклем подошёл к окну.

— «Пульс» кокона участился в десятки раз, — сказал он. — Что-то под землёй его подпитывает.

Я подумал, что Денис рассуждает как настоящий хищник. Любой кот знает, что добыча беззащитнее всего во время линьки. Краб, сменивший панцирь, мягок и съедобен ровно до тех пор, пока новая броня не затвердеет. Эта тварь сейчас линяла. И я уже знал, что мы пойдём — потому что охотник не ждёт, пока добыча отрастит когти.

Оставалось убедить в этом людей.

Люди, к счастью, убеждали себя сами.

— Я пойду, — бросила Лариса, и в её запахе появились новые, острые нотки. — Хватит сидеть! Покажите мне, где у этой дряни самое мягкое место, и я её в капусту порублю.

— Одна ты её не порубишь, — отрезал Гареев. — Туда пойдут все, кто держит оружие. И нужен тот, кто скажет, когда бить. Опоздаешь на пять секунд — и окажешься обедом этой твари.

Кто скажет когда.

Наверняка, Гареев имел в виду Дениса. Уж точно не кота. Но у меня было другое мнение.

* * *

Я спрыгнул со шкафа, прошёл по карте и сел на прямоугольник гаражей у пруда. Потом поставил передние лапы на стопку тетрадей, выше человеческих меток, и послал Маше одно ощущение: ВЫШЕ.

Маша моргнула, посмотрела на меня, на прямоугольник под моим хвостом и заговорила:

— А если кто-то заберётся на гаражи? Оттуда весь пустырь видно. Сверху можно предупреждать, куда идут твари и когда кокон начнёт раскрываться.

— У меня нету лишних бойцов! — рассеянно буркнул Гареев. Потом очнулся. — Ты как сюда попала? Кто пустил на совещание ребёнка и кота?

— Никто, — сказала Маша. — Сама тихонечко зашла. Вот и на гаражи тихонечко залезу!

В кабинете стало очень тихо.

— Нет, — отрезала Ольга. — Даже не думай!

— Мам, я чувствую опасность. Ощущаю эмоции тварей, их злобу и страх. Не всегда точно. Но сверху я ещё и многое увижу. Смогу кричать тем, кто внизу. Меня никто не сможет заменить, ни у кого больше нет таких способностей.

Это была правда. Не вся — про нашу с ней связь Маша умолчала. Но и её хватило, чтобы Гареев согласился.

— Ладно. Маша с Денисом будут на гаражах. А я буду руководить внизу.

Если бы я мог усмехнуться, то непременно бы это сделал.

Руководить буду я! И внизу, и вверху!

— Я полезу с ней, — тихо сказала Ольга. — Гаражи высокие. Снизу тварь не достанет. А если достанет, то выставлю щит. Я не отпущу её одну.

Гареев посмотрел на мать, потом на дочь, и коротко кивнул.

— Не нравится мне это. Не дело — втягивать ребёнка в бой. Но безопасных мест сейчас нет. Если проиграем, то… Об этом лучше даже не думать!

Он указал на карту.

— Гаражи в тридцати метрах от Разлома. Высота три метра. Снизу не вскарабкаются. Мелочь — так уж точно, — он перевёл взгляд на Машу, и в этом взгляде впервые не было снисхождения. — Будешь нашими глазами, девочка. Не подведи!

Я мысленно усмехнулся. Мозгом и глазами буду я. Маша будет ртом. А Гареев будет думать, что командует он. Все при деле, все довольны!

* * *

Перед выходом Игорь присел на корточки у двери и обнял Тиму. Крепко, неловко. Так обнимают, когда не знают, увидятся ещё или нет.

Тима ревел и не отпускал отцовскую куртку. Рекс крутился под ногами и тоже скулил. Заноза скверны внутри него, отошедшая было рядом со мной, снова потемнела — щенок учуял общий страх.

Ольга присела рядом. Положила ладонь Тиме на макушку.

— Мы вернёмся к обеду, — сказала она. — Все. И папа, и Маша, и я. И этот рыжий разбойник, — она кивнула на меня.

Я не рыжий! — оскорбился я машинально. — Я шоколад-пойнт. Это совершенно другое.

Тима оторвался от куртки, нашёл меня глазами. И вдруг шагнул, обхватил за шею. Я не вырвался. Воля десять. Но дело было не в воле. Просто мальчику было страшно. А Тима всегда отдавал мне половину своей сосиски. Теперь я понимал, что сосиски не слишком полезны котам. Но на мою благодарность это понимание не влияло.

Я включил мурчание на полную. Это всё, чем я мог помочь. Тёплый ровный гул, от которого у двуногих замедляется сердце.

Тима всхлипнул в последний раз и отпустил.

Дениса эти нежности не волновали. Не на происходящее внимания, он сидел на парапете и листал толстый журнал наблюдений. На груди висел бинокль.

Маша взяла меня на руки. Денис посмотрел на меня своим долгим, внимательным взглядом. Тем самым, от которого мне всякий раз хотелось стать поглупее.

— Возьмём тебя с собой, — буркнул он себе под нос. — Понаблюдаем.

Я сладко зевнул.

* * *

Двор за школой встретил нас тишиной и тем запахом, к которому я отказывался привыкать: металл, гниль, скверна.

Мы шли тесной группой через мёртвый микрорайон. Лариса впереди, с мечом. Двое охотников с ружьями по бокам. Щукин с мотком бечёвки и связкой кольев. Игорь со своим молотком. По моему мнению, ему давно уже следовало найти себе оружие получше. Но я не мог ему подсказать.

Маша шла в середине, со мной на руках. Денис рядом, уткнувшись в раскрытый журнал. Ольга шагала возле дочери, напряжённо выискивая угрозы.

Несмотря на возражения Гареева, с нами пошла даже Клавдия Ивановна. Она несла аптечку и упрямо не обращала внимания на собственную рану.

Я в последний раз обернулся на школу, которая уже стала домом.

Глава 7. Разлом

Я проверил характеристики.

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 6.

HP: 55/55. ЭН: 65/80.

Шестьдесят пять. Запас не полный. Территория, которую я замкнул на рассвете вокруг школы, съела пятнадцать единиц, и вернуть их было неоткуда. Кристаллы кончились ещё вчера, а новый уровень с неба не падает.

Один толчок «Командного голоса» — десять единиц. И между толчками тридцать секунд, за которые навык восстанавливается. Шесть полноценных применений, а после я пустой мешок с усами.

Придётся экономить. Но Вожак на то и Вожак, что должен всё просчитывать. Врагу не скажешь: «Я кот, и в школе не учился!»

Дома стояли слепые, без единого огонька, и от их подъездов тянуло холодом и пустотой. Где-то в глубине дворов скрипела на ветру открытая форточка — тонко, заунывно, как несмазанная петля. Птиц не было с самой Вспышки, четвёртый день. Я по ним почти скучал, хотя и презирал всю их породу. Особенно вонючих, грязных голубей.

* * *

Пруд лежал перед нами — серый, плоский, неподвижный. Пожухлый камыш по берегам. Ржавая лавочка, на которой летом, должно быть, сидели старушки. Вода стояла мёртво, без единой ряби. В воде отражалось серое небо.

Пруд — это отдельное достижение человеческого ума. Люди выкопали яму, налили в неё воды, развели тину и комаров — и назвали это украшением. Кот на такое не способен даже теоретически. Кот, обнаружив во дворе яму с водой, делает единственно разумную вещь: обходит её стороной. А двуногие садятся на берег и любуются.

Мне в принципе не нравится вода. Тем более в таких количествах. Но эта мне не нравилась особенно.

Что-то с ней было не так. Я не мог сказать что. Но всё моё нутро вопило. Сквозь запах тины, ила и гниющего камыша пробивался тот самый запах — запах скверны. И шёл он не из-за пруда, где зрел Разлом. Он шёл от этой неправильной воды.

Я прижал уши и уставился на серую гладь. Маша почувствовала и остановилась.

— Барон, ты чего? — шепнула она.

Я и сам не знал. Карта не могла мне помочь — навык «Тактик» не доставал до дна пруда. А без карты у меня был только нос. Нос говорил: уходи. А носу я доверял куда больше, чем карте.

Но мы шли не к пруду, а к Разлому. И я не стал пытаться что-либо объяснять Маше. У нас не было времени на решение загадок.

Моё молчание стало ужасной ошибкой.

* * *

Гаражи стояли ровным рядом — серые бетонные коробки с плоскими крышами, исписанные выцветшими ругательствами. За ними, на пустыре, зрел Разлом.

Вблизи он выглядел страшнее. Трещина в земле сочилась густой вонючей жижей. Запах скверны в этом месте был невыносим.

В центре пульсировал кокон: бугристый нарост в два человеческих роста, налитой тьмой, обтянутый чем-то вроде гладкой кожи, под которой что-то ворочалось. Воздух вокруг дрожал, пульсировал, светился.

А по краям трещины, припав к земле, сидели стражи.

Их я разглядел во всех подробностях, и подробности мне не понравились. Приземистые, размером с крупную собаку, на четырёх коротких кривых лапах. Кожа мокрая, лоснящаяся, серо-зелёная. Вдоль хребта тянулся гребень костяных пластин, налезающих одна на другую, как черепица. Вытянутые челюсти, а в них — двойной ряд загнутых внутрь зубов, из тех, что впустят, но не выпустят. Твари были без глаз. Но я не сомневался, что они нас учуют. Страж есть страж!

Система любезно подписала каждого.

Страж Разлома (E-ранг). Уровень: 6

Шесть одинаковых строк, по одной на тварь.

E-ранг. На ступень выше утренних иловиков и ровно моего уровня. Только их было шестеро, а я один. Не считая моих людей, разумеется.

Игорь подсадил Машу на крышу гаража. Я взлетел сам, одним движением, потому что коту не нужны лестницы. Следом, кряхтя и цепляясь за ржавую водосточную трубу, забралась Ольга. Последним поднялся Денис — неловко, обняв рюкзак, чтобы не выронить журнал.

Высота. Наконец-то!

Снизу ты видишь только то, что прямо перед носом: чужие ноги, чужие хвосты, угол, из-за которого вот-вот кто-то выскочит. Сверху ты видишь всё. При взгляде сверху мир раскрывается и делается понятным. Люди отчего-то лезут наверх редко и неохотно. Кот же всегда наверху. Подоконник, шкаф, холодильник, крыша. Это не прихоть и не лень — это стратегия. Тот, кто выше, видит дальше. Тот, кто видит дальше, живёт дольше. Вся кошачья мудрость умещается в один совет: найди точку повыше и не слезай, пока не поймёшь, что происходит внизу!

Я видел, что происходит, в мельчайших подробностях. Вдобавок, помогала тактическая карта. Кокон в центре обозначался пульсирующим зубчатым кольцом. Вокруг двигались шесть рваных меток стражей. А над оболочкой дрожала тонкая шкала.

Похоже, что это был таймер. Но что случится, когда полоса дойдёт до края, и сколько у нас будет времени после, карта не говорила.

Зато это знал Денис.

Он присел у края крыши, положил перед собой раскрытый журнал, поднял бинокль.

— Оболочка пошла складками, — проговорил он, не отрываясь от окуляров. Голос был ровный, будто он диктовал прогноз погоды. — Как в прошлые три раза. Пока рано. Марево ещё держится — сунешься, сгоришь. Ждём, пока начнёт гаснуть!

Вот и славно. Он смотрит в бинокль и считает стадии. Я смотрю на карту и слежу за шкалой. Маша «слушает» меня и тварей. Мы вместе — как единый организм. Как очень опасный хищник!

Я отправил Маше два простых образа: ВОКРУГ и УБРАТЬ.

Использован навык «Командный голос». ЭН: 55/80

Маша охнула, потёрла висок.

— Вокруг кокона шестеро! — крикнула она вниз. — Сначала уберите ближних! Кокон пока не трогайте, ждите команды Дениса!

Гареев задрал голову. Посмотрел на девчонку на крыше и крикнул:

— Работаем!

* * *

Бой начался. Но начался не слишком быстро.

Сначала Щукин поставил ловушки. Под его руками обычная верёвка твердела, обращаясь в стальную струну, и пустырь перед Разломом постепенно затягивался невидимой паутиной.

Стражи всё так же сидели на месте, вращая слепыми головами.

Пока Щукин ставил сети, я потратил минуту на активный анализ. Дорого — но иначе я вёл бы бой вслепую.

Активный анализ. ЭН: 50/80.

Карта высветила слабые места ближайших стражей. Мягкие впадины под гребнем — там, где костяная черепица не сходилась. Высветил пути между щукинскими петлями.

— Готово! — крикнул снизу Щукин, отступая за линию петель. — Гоните их на сети!

Двуногие очень любят слово «храбрость». Они награждают им тех, кто пошёл навстречу опасности. И презирают тех, кто от неё убежал. Кот этого не понимает. С точки зрения кота, убежать от опасности — не трусость, а здравый смысл, доступный любому существу с работающим мозгом. Храбрость же чаще всего означает, что бежать было некуда или некогда.

Я смотрел, как Лариса идёт на тварей с мечом, и чуял в её запахе не отвагу, а ту же кислоту страха, что у всех. Разница была в одном: страх Ларисы не приказывал ей бежать. Он приказывал ей бить.

Наверное, это и была та самая храбрость.

* * *

Управлять боем было мучительно. Я видел всё, понимал всё — и не мог сделать почти ничего. «Командный голос» восстанавливался полминуты. Вдобавок, бойцы часто были за пределами радиуса его действия.

Я был полководцем, который видит всё поле, но докричаться может лишь до ближайших бойцов, да и то раз в полминуты.

И всё же мы держались. Я берёг навык для крайней нужды.

Когда один из стражей незаметно подобрался к Игорю, я приказал: ВЛЕВО!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 40/80

Игорь отскочил. Страж клацнул зубами и напоролся на щукинскую петлю.

Надо сказать, люди и без меня воевали неплохо. Охотники теснили тварей в сети, Лариса работала мечом. Игорь укреплял чёрную жижу под ногами.

Потом один страж прорвался сквозь сети. Крупный и быстрый, он метнулся не к Ларисе, не к охотникам, а к гаражам.

Стало холодно и ясно, как всегда перед прыжком.

Я хотел применить Командный голос, но навык ещё не остыл. Мне оставалось только бессильно шипеть.

Ольга шагнула к самому краю, выбросила вперёд обе руки — и воздух перед гаражом сгустился в плотное марево. Возник щит, какого она ещё не ставила — не плоская стенка, а целый купол. Страж врезался в него с разбегу. Марево пошло трещинами. Ольга вскрикнула, но щит выдержал ровно те две секунды, что были нужны.

За эти две секунды навык у меня остыл.

СЮДА! — приказал я Ларисе, вложив в окрик и тварь у гаражей, и Машу за щитом.

Использован навык «Командный голос». ЭН: 30/80.

Лариса прибежала за несколько секунд. Тварь даже не успела очухаться.

Меч сверху вниз, через хребет.

Страж забился у подножия гаражей.

Ольга стояла, покачиваясь. Руки дрожали. И между прочим, в этот момент она нравилась мне больше всех людей на свете — потому что хорошая кошка-мать встаёт между котятами и собакой. Даже если собака больше. Даже если шансов нет.

* * *

Стражей осталось двое, когда Денис резко подался вперёд.

— Марево гаснет! — крикнул он. — Началось! Как в те разы — сейчас пойдёт судорога, потом шов!

Я скосил взгляд на карту. Шкала над зубчатым кольцом добежала почти до края. Кольцо задрожало, пошло рябью.

— Гоните последних от кокона! — надрывалась Маша. — Освобождайте место! Лариса — к трещине!

Я удивлялся, что девчонку беспрекословно слушаются взрослые бойцы. Впрочем, они будут слушаться даже кота!

Охотники оттеснили двух уцелевших стражей к дальнему краю пустыря, в щукинские петли. Лариса встала напротив кокона, держа меч наготове. Игорь встал рядом с ней. Его молоток был тут предельно неуместен.

— Оболочка расходится сбоку! — Денис почти свесился с крыши. — Там будет шов! Ждите… ждите…

Земля задрожала. По натянутой коже кокона прошла судорога наметился тёмный разрыв.

Момент был критическим, предельно напряжённым. И тут мой собственный организм предал меня самым позорным образом.

Бой тянулся уже долго, я жёг остатки сил на команды, и слишком мало спал последние ночи. Кошачий организм не признаёт уважительных причин: если ему нужен сон, он его просто берёт. Веки налились свинцом, картинка поплыла. На один постыдный миг я задремал прямо на крыше, в разгар сражения, обернув лапы хвостом. Великий стратег уснул на боевом посту в самый ответственный момент!

Маша дёрнула меня за загривок.

— Барон! Не смей!

Я вскинулся.

Опять! Я опять засыпаю. Как тогда, на трубе.

— Сейчас! — истошно заорал Денис. — Рубите, пока мягкая!

Кокон лопнул.

В тот же миг я приказал Ларисе: БЕЙ!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 20/80

Моя энергия кончалась.

* * *

Из лопнувшего кокона, разворачиваясь, полезла тварь. Длинная, сегментированная, будто собранная из десятка сочленённых колец. С боков топорщились суставчатые конечности. Я насчитал шесть, а потом сбился. Они были тонкими, с острыми крючьями на концах. Тело обтягивала броня. Но броня незрелая: полупрозрачная, влажная, мягкая. Сквозь неё просвечивало пульсирующее нутро, тёмное и живое. Тварь ещё не понимала, где верх, а где низ — слепо тыкалась жвалами, выпуская клубы густого пара.

Голая. Мягкая. Беззащитная. Точно как обещал Денис.

Обнаружено существо: Латник (D-ранг). Незрелая особь. Уровень: 8.

Броня не сформирована. Уязвимость: критическая.

D-ранг. Восьмой уровень. Взрослый и затвердевший, он раскидал бы всю нашу группу, как котят. Но сейчас, всего на несколько секунд, он был мягким комком.

Игорь отбросил молоток, подбежал к Ларисе и накрыл ладонью её клинок. Сталь вспыхнула белым, по лезвию прошла волна света.

Лариса вогнала укреплённый меч в нутро твари по самую гарду.

Латник забился. Из раны хлынула чёрная жижа. Скверна. Бойцы с ружьями подскочили с боков и выстрелили в упор, в ту же рану, разворотив мягкую плоть в кашу. Гареев добавил третьим выстрелом.

Тварь дёрнулась в последний раз и затихла, наполовину вывалившись из лопнувшего кокона. Броня начала меняться, темнеть, застывая на воздухе.

На карте погасло зубчатое кольцо.

Существо уничтожено в фазе эволюции: Латник (D-ранг, незрелая особь). Опыт: +280.

Разлом (F-ранг) дестабилизирован. Закрытие: 3 часа.

Уровень повышен: 7! HP: 60/60. ЭН: 90/90.

Один уровень. После такой добычи — всего один. Я почти обиделся, но вовремя сообразил, как устроена лестница Системы — чем выше карабкаешься, тем выше ступени. Седьмой уровень дался труднее, чем первые шесть вместе взятые.

Зато по телу прокатилась знакомая горячая волна, смыла усталость, вернула силы — и сонливость как лапой сняло.

Марево над трещиной дрогнуло и начало гаснуть.

Разлом умирал. Мы успели. Мы убили тварь, пока она была мягкой — за считаные секунды до того, как она стала бы непобедимой.

Люди стояли, тяжело дыша, по колено в чёрной жиже, и не могли поверить в то, что живы.

* * *

Победа пахла порохом, скверной и облегчением.

Облегчение — особый запах. Лёгкий, светлый, чуть солоноватый. Он поднимался от всех сразу. От Ларисы, опустившей меч. От охотников, хлопавших друг друга по плечам. От Игоря, который сел прямо в грязь, потому что ноги не держали.

Маша на крыше обмякла рядом со мной и уткнулась лицом в мою шерсть.

— Получилось, — прошептала она. — Барон, у нас получилось!

Денис поставил на крышу бинокль. Его руки дрожали, но он всё равно потянулся к журналу и что-то записал.

Один из охотников был ранен. Штаны промокли от крови. Клавдия Ивановна уже стояла на коленях рядом, прижав к ране ладонь. Слабое свечение мерцало неуверенно, тускло.

Цена. У всякой победы есть цена. И платят её не те, кто отдаёт приказы, а те, кто идёт на врага.

Я смотрел на это с крыши и думал, что, наверное, начинаю понимать людей лучше, чем мне бы хотелось. Раньше мир делился на простые части: тёплое и холодное, моё и чужое. Теперь к ним добавилось новое деление, неприятное и горькое: что спасено и чем за это заплачено. Я предпочёл бы остаться без этого знания. Но от разума отказаться не выйдет.

Ольга улыбнулась.

— Домой! К обеду, как обещала. Тима ждёт.

Дом, миска… Мысль о миске показалась мне до невозможности уютной.

Я спрыгнул с крыши гаража, а остальные слезли. Мы развернулись и зашагали назад.

Все хохотали, даже раненый. Все друг друга подкалывали.

— Папа! Не пора ли тебе заменить молоток на другое оружие? — веселилась Маша. — Ты ведь уже убиваешь не скребней!

— Я слишком сильно к нему привязался. Просто усилю и всё!

— Здорово ты придумал, усилить меч! — похвалил Денис. — Не факт, что без этого он пробил бы броню. Мягкая — понятие относительное.

Мы дошли до пруда и зашагали мимо тихой, спокойной воды.

* * *

Сначала я почувствовал запах. Тот самый, запах скверны. Он вдруг ударил в нос с такой силой, что я вскочил и развернулся к пруду, прижав уши и выгнув спину. Шерсть на загривке встала дыбом.

Пруд за нашими спинами ожил.

Серая мёртвая гладь вспучилась посередине горбом. Вода с шипением расступилась и из глубины медленно поднялось нечто.

Огромное. Чёрное, лоснящееся. Обтянутое не мягкой оболочкой, а панцирем, что затвердел давно и намертво. Панцирь был гладким, как мокрый камень, без единой щели, в которую можно было бы вонзить меч.

С покатых плеч, с тяжёлых суставчатых лап потоками стекала жижа. Тело нависало над водой громадной глыбой. Голова была без пасти, без ноздрей и без глаз. Глухая чёрная кость.

Эта тварь была давно созревшей. Латник, которого мы только что кромсали втроём, рядом с ней показался бы котёнком. Я понял как мы ошибались, празднуя победу.

Обнаружен объект. Классификация недоступна. Статус: активен.

Классификация недоступна. Эту тварь Система опознать не смогла. Это пугало сильнее любого ранга: то, что лезло из нашего пруда, не значилось в её базах данных.

Голова повернулась. Покрутилась и вдруг застыла, уставившись прямо на меня.

Я разом понял две вещи, и обе были скверными. Первое: эта тварь видит не глазами, а чем-то другим. Второе, и куда хуже: она смотрит на меня так, будто узнала. Будто ей нужен именно я.

Глава 8. Волна

Мы смотрели друг на друга — кот и тварь, через тридцать метров мёртвой воды. Я ждал, что сейчас она вот-вот двинется в мою сторону.

Но ничего подобного не случилось.

Огромная безглазая голова ещё мгновение держала меня на прицеле. Я ощущал её внимание всей шкурой, как чувствуют чужого зверя в темноте. А потом тварь ушла обратно под воду. Без всплеска, неспеша. Пруд сомкнулся над ней мутными бурунами. Побулькал, успокоился. И снова стал серым, плоским, невинным. Как будто ничего и не было.

Это было хуже, чем если бы она напала.

Тварь, которая нападает, проста и понятна. Она голодна, ты добыча, конец разговора.

Но эта меня разглядела, оценила — и решила, что я подожду. Что я никуда не денусь.

Так не ведёт себя голодная тварь. Так ведёт себя хитрый и непредсказуемый охотник, который пометил добычу и вернётся за ней, когда сочтёт нужным.

Я понял, дрожа от ужаса, ещё одну скверную вещь: эта тварь думает. Не как я. Не как люди. Но думает. И я не имею понятия, что у неё на уме.

* * *

Назад мы возвращались бегом. Никто больше не праздновал, не веселился. Бойцы подхватили раненого товарища под руки. Игорь тащил Машу за руку, а Маша тащила меня на руках. Мы молча бежали через мёртвый микрорайон обратно к школе.

Дважды на нас выходили твари. Мелкие, одиночные, привлечённые запахом крови и страха. Лариса срубала их на ходу, не сбавляя шага, коротко и зло. Раньше она бы остановилась, развернулась, встретила бы тварь лицом к лицу — и разрубила её красиво, как в кино. Сейчас она рубила на бегу, не обращая внимания на позы и движения.

Даже несмотря на тряску, я ощущал Машину дрожь. Через меня до неё доходили ужас, холод от пруда и ощущение чужого внимания. Впрочем, она всё видела сама. Я попытался прикрыться, отгородиться. Но не сумел: канал работал в обе стороны.

— Она вернётся, да? — прошептала Маша. Так тихо, что услышал только я. — За тобой?

Я не ответил. Не знал, почувствовала она это или сама сложила слепой «взгляд» твари и мой страх. И не было способа сказать «возможно» так, чтобы это слово не прозвучало приговором.

* * *

В школе нас встретили как победителей. Восемьдесят человек узнали, что Разлом за прудом мёртв, что тварь убили в зародыше, что никто не погиб. По коридорам прокатился вздох облегчения. Тот самый светлый солоноватый запах. Кто-то даже засмеялся.

Тима с разбегу врезался в отца, потом в мать. Потом сгрёб меня и тискал так, что хрустнули рёбра. Рекс прыгал вокруг и тявкал, а тёмная заноза внутри него оставалась маленькой и неподвижной.

Я позволил себя тискать. Снаружи была радость, а я портить её не собирался. Пусть хоть один день будет светлым.

Денис не радовался. Он отвёл Гареева, Игоря и Ольгу в кабинет математики. Я просочился следом — потому что беседы на которые не желают пускать, стоит слушать очень внимательно.

— Тварь в пруду примерно D-ранга, — Денис говорил быстро, негромко, постукивая карандашом по тетради. — Это значит, что где-то под нами есть второй Разлом, уже эволюционировавший. По моим прикидкам он соединён с прудом через затопленную канализацию. Но не это самое плохое!

— Что может быть хуже? — буркнул Гареев.

— То, что тварь не напала.

Денис поднял глаза. В них был тот холодный аналитический блеск, которого я так боялся.

— Она исследовала наш отряд. Будто кого-то высматривала.

Повисло молчание. Я лежал на подоконнике и старательно изображал спящего кота.

— Кого высматривала-то? — спросил Игорь. Голос дрогнул.

— Не знаю, — медленно проговорил Денис. — Пока не знаю.

При этом он смотрел не на Игоря. Он смотрел на меня.

Я зевнул, потянулся и спрыгнул на пол с видом существа, которому всё это бесконечно скучно. Лучшая защита — выглядеть глупее, чем ты есть. К счастью, кот владеет этим искусством в совершенстве. Тысячи лет двуногие верят, что мы целыми днями просто спим — а мы целыми днями наблюдаем, прикрыв глаза. Разница принципиальная, но незаметная снаружи.

* * *

Вечер выдался тихим. Все члены семьи собралась в углу кабинета, на матрасах, сдвинутых вместе. Тима уснул первым, прижав к себе Рекса, и щенок сопел ему в макушку. Маша рисовала в альбоме огрызком карандаша. Игорь сидел, прислонившись к стене. Ольга положила голову ему на плечо. Они не разговаривали, ведь уже прожили вместе достаточно, чтобы исчезла необходимость в словах.

Ольга насыпала в миску корм из последнего пакетика и поставила её передо мной на холодный школьный пол.

— Заслужил, разбойник! — тихо проговорила она и почесала меня за ухом. Не как Клавдия Ивановна, но тоже неплохо.

Я ел из своей миски, в кругу своей стаи. Наверное, смысл был именно в этом. Не в закрытии Разлома. Не в уровнях и навыках. А в миске на полу, руке за ухом и близких тёплых рядом, дышащих ровно и спокойно.

Кот не нуждается в смысле жизни. Если у кота есть еда, тепло и семья, то этого достаточно. Думаю, что двуногие потому и несчастны, что им всего этого мало. Они ищут что-то высшее, какой-то особый смысл — и не находят, и мучаются. А смысл всё это время рядом. Просто они разучились его видеть.

В ту ночь моя миска была полной, а близкие живы и спокойны.

Я заставил себя это запомнить.

Волна пришла за полночь. Я почувствовал её до того, как перед глазами вспыхнуло предупреждение. Восприятие шестнадцать — это не только нос.

Пол школы дрогнул. Слабо, едва уловимо, будто где-то очень глубоко повернулось что-то огромное.

Потом дрогнул снова. И ещё.

Это было неправильно настолько, что шерсть встала дыбом.

Я вскочил на подоконник и вгляделся в ночь.

Город горел. Я видел с третьего этажа семь больных вспухающих пятен по всему микрорайону, и небо над каждым дрожало и плавилось. Семь Разломов, открывшихся разом, будто кто-то наверху дёрнул рубильник.

Ночь для кота не тёмная. Люди боятся темноты, потому что не знают, что в ней. Кот темноты не боится по простой причине: в темноте обычно прячется он сам. Глаза кота берут тот скудный свет, который для двуногих недоступен, и делают из него картинку. Не такую яркую, как днём. Но достаточную, чтобы увидеть мышь или собаку. Это огромное преимущество, и я всегда им гордился. Но в ту ночь, глядя на семь ран, расползающихся по моему городу, я впервые пожалел, что вижу в темноте так хорошо. Есть вещи, которые лучше не видеть отчётливо.

Система вывела холодные, бесчувственные строки:

Массовое нарушение целостности. Активных Разломов в радиусе: 7.

Прогнозируемый приток: критический.

Критический приток. Вот так!

Семь Разломов, из которых вот-вот хлынет смерть. А Система сообщает об этом, как объявляют о задержке поезда.

Я уже понимал, что Система — не бог и не собеседник. Это машина без сочувствия, умеющая обнаружить и измерить катастрофу, но не сочувствующая тем, на кого свалились беды. У людей для такого есть бланки. Если заполнить все поля, несчастье считается учтённым и потому как будто подконтрольным. Система заполнила поле «масштаб», поставила отметку «критический» и умолкла. Полей «Тима», «Маша» и «Барон» в её бланке не существовало. Как не существовало полей: «спокойствие», «сочувствие», «надежда».

До ушей долетел новый звук. Множество звуков. Скрежет, визг, чавканье, тяжёлый топот. Волна тварей шла на свет — на школу, единственное здание слегка подсвеченное огоньками свечей в мёртвом районе.

Восемьдесят человек. И семь Разломов, выхаркивающих в ночь новых и новых монстров.

— Подъём! — заорал внизу Гареев. Его «чуйка», должно быть, выла громче любой сирены. — Все к баррикадам! Твари приближаются!

* * *

То, что было дальше, я помню рваными кусками. Так память хранит самое страшное — не аккуратненькой лентой, а вспышками.

Двор школы, залитый пульсирующим светом. Баррикада из парт, мешков и ржавой «Газели». Лариса на ней, меч в руке — и первая волна тварей разбивается о сталь и человеческую ярость. Игорь бежит вдоль стены, касается ладонями каждой трещины, каждого окна — укрепляет, латает, усиливает оборону. Бойцы у окон второго этажа — ружья бьют в темноту. Щукин — седой, всклокоченный страшный — ставит новые ловушки, заменяя сработавшие.

И твари. Всюду твари.

Они лезли со всех сторон. «Территория» заставляла тварей мешкать, но не могла остановить такой напор.

Я метался, пытался руководить — и не мог. «Тактик» показывал каждую рваную метку, каждый прорыв, каждое слабое место. Но «Командный голос» добивал только на десять метров и лишь одному бойцу за раз, а беда была всюду. Я подсказывал Игорю — и не успевал предупредить бойца на другом конце школы.

Я видел, как умирает наша оборона, пост за постом, но не мог ничего изменить.

* * *

Потом стало хуже.

«Тактик» вспыхнул новой бедой — внизу, в подвале. Похоже, что прорыв случился через ту ржавую решётку ливнёвки, которую укреплял Игорь. Снизу, из затопленных ходов, в школу поползли иловики. Десяток рваных красных меток полз вверх по подвальной лестнице. В спину тем, кто держал баррикаду.

Два фронта. Двор и подвал. А я один, и мой голос добивает лишь на десять шагов.

Я скомандовал Игорю: ПОДВАЛ! Маше послал то же самое, по нашей телепатической связи. Она металась между бойцами, кричала, пыталась найти Гареева.

Безрезультатно. Бойцы её не слушали, не слышали или не слушались. Я рвал себя надвое и не мог разорваться. Голоса не хватало. Лап не хватало.

Стая, бьющаяся как одно целое, непобедима. Десять волков, охотящихся вместе, валят лося, который легко растоптал бы каждого поодиночке. Но толпа — это не стая. Разница между ними в одном: в руководстве. В толпе каждый сам за себя и каждый умирает в одиночку.

У меня под началом была толпа. И я не мог превратить её в стаю — мне не хватало голоса, чтобы дотянуться до всех разом.

* * *

Перелом случился у баррикады. Огромная тварь — из тех, новых, размером с легковушку — навалилась всей тушей, и баррикада подалась. А из пролома хлынули скребни.

Маша закричала. Меня окатило волной её ужаса через наш с ней канал.

И что-то во мне лопнуло.

Не от страха. От ярости. От древней ярости кошки, которая видит, как враг лезет к её котятам.

Я рванулся всем существом ко всем сразу, желая только одного: дотронуться, предупредить, собрать. В это мгновение хлынул свет.

Уровень повышен: 8.

Уровень повышен: 9.

Навык разблокирован: «Координация».

Тактические импульсы передаются всем союзникам в радиусе 20 м и воспринимаются ими как интуиция. Стоимость: 10 ЭН/мин.

На карте появился круг, обозначающий радиус действия нового навыка. Вдобавок, теперь я чувствовал Ларису, Игоря, Щукина, и наших перепуганных бойцов.

Одного мига хватило, чтобы разослать всем приказы и вернуть контроль.

Толпа стала стаей. Мы превратились в единый организм.

Лариса, не оглядываясь, отступила — за миг до того, как на это место прыгнула тварь. Двое мужчин, не сговариваясь, подхватили упавшую парту и заткнули ею пролом. Боец на втором этаже развернулся и выстрелил в подкрадывающегося иловика. Игорь метнулся к баррикаде и укрепил «Газель».

Я отправил Игорю в подвал, к решётке.

Один из прорвавшихся через баррикаду скребней увязался за ним. Я скомандовал ближайшему бойцу: СЗАДИ! ЗАЩИТИ! Боец развернулся, толком не понимая зачем, вскинул ружьё и выстрелил.

Тварь разлетелась на ошмётки.

Когда Игорь вошёл в здание, я повёл его безопасным путём мимо прорвавшихся иловиков.

Игорь без проблем добрался до подвала и укрепил решётку. А в это время я руководил бойцами наверху.

Никто не понял, что произошло. Каждый решил, что это его собственное чутьё, его адреналин, его удача. Гареев потом скажет, что у него «чуйка разыгралась как никогда». Лариса — что «тело само знало».

Все были уверены, что справились сами.

Так и должно быть. Слава мне ни к чему. Я хотел только одного: чтобы мои «котята» выжили.

* * *

Но я не мог быть везде даже теперь. Двадцать метров и ограниченный запас энергии. А в дальнем крыле, в кабинете, который мы отвели под лазарет, оставались раненые. И Клавдия Ивановна.

Я видел это на карте — на той части, до которой дотягивался «Тактик», но не дотягивалась «Координация». Крупная рваная метка прошла через окно лазарета и двинулась к помаргивающим, бледно-зелёным кругам раненых. Один такой круг был мне особенно дорог.

Клавдия Ивановна.

Она могла уйти. Лазарет был у самого выхода, Клавдия Ивановна успевала выскочить. Но ни «Координация», ни «Командный голос» туда не доставали. Я мог видеть, но не мог предупредить.

Но даже если бы и мог, она бы не ушла, не бросила бы пациентов.

Я заорал настоящим кошачьим диким криком и помчался к дальнему крылу. Наткнулся на Машу и послал образ: больничные койки и запах лаванды. Она поняла не всё, но главное.

— Лазарет! — закричала Маша. — Там опасность!

Лариса бросила баррикаду и помчалась к дверям школы.

* * *

Мы опоздали. Лариса зарубила тварь, но люди были уже убиты.

Клавдия Ивановна умерла, прикрывая собой раненого. Старушка, которая подкармливала меня молоком. Которая чесала за ухом, попадая в особую точку, которую больше не нашёл никто. Старушка от которой пахло лавандой, и в подъезде от этого запаха становилось легче дышать.

Теперь от неё пахло смертью.

* * *

Волна схлынула под утро.

Семь Разломов выдохлись, отрыгнув в ночь всё, что в них копилось. Свечение уменьшилось до еле заметного, тусклого тления. Оставшиеся твари забились в щели и подвалы.

Двор школы был завален трупами. Но это были не только трупы тварей.

Я научился считать совсем недавно. В первую ночь, когда Система перекроила мне голову, я удивлялся этой новой способности — как ребёнок удивляется собственным пальцам.

Казалось, что считать полезно и приятно. Четыре скребня. Три кристалла. Двадцать пять здоровья из тридцати.

В то утро я считал другое.

Шесть зелёных меток погасли на моей карте в ту ночь.

Шесть. Я видел, как гаснет каждая. Раньше я не разбирался в арифметике и был вполне счастлив. Теперь, подсчитывая мёртвых, я думал, что разум — не такой уж подарок. За способность понимать мир приходится платить. Терять куда больнее, когда понимаешь, что ты потерял.

Маша плакала, уткнувшись в грудь Игоря. Ольга держала за плечи незнакомую женщину, которая выла в голос над неподвижным телом.

Мёртвых уложили в ряд у школьной стены. Накрыли чем нашлось: куртками, простынями, шторами.

Клавдию Ивановну уложили с краю. Накрыли чистой простынёй. Из-под простыни торчали стоптанные туфли. Я смотрел на эти туфли и не мог отвести глаз.

Я подошёл и лёг рядом.

У котов нет обряда прощания. Нет слов, нет цветов. У меня было только тело, тёплое и живое — и я положил его рядом со старушкой, которая раньше была очень тёплой и пахла лавандой.

Запаха лаванды больше не было. Был только холод и запах смерти.

Я лежал и мурчал. Тихо, ровно, ни для кого. Просто потому, что это всё, что кот умеет дать — и живым, и мёртвым.

Маша нашла меня там. Села рядом, прямо на холодный бетон. Осторожно взяла меня на руки.

— Я чувствовала тебя ночью, — выговорила она тихо, не отрывая глаз от простыни. — Как ты кричал. Как рвался к ней и не успел.

Маша сглотнула.

— Ты не виноват, Барон. Ты не мог быть везде. Никто не может.

Я знал, что не мог. Знал, что выбора не было. Бросив баррикаду, я погубил бы множество людей. Знал всю эту правильную, разумную арифметику спасённых и потерянных. И всё равно под рёбрами ныло, будто я сделал что-то не так.

Может, в этом и есть разница между котом и вожаком. В чём бы ни провинился кот, он не переживает. Вожак обвиняет себя, даже когда сделал всё, что мог.

* * *

Я обошёл школу. По привычке. Той самой, что появилась в первую ночь, когда я впервые обходил квартиру не в поисках тепла, а в поисках угроз.

В подвале, у проржавевшей решётки ливнёвки, я остановился.

Узел защитного контура «Территории» пока ещё держался. Из темноты затопленной канализации тянуло гнилью и металлом.

Скверна.

Но в запахе было что-то ещё.

Я опустил нос к самой решётке, втянул воздух — и узнал. Тот же запах, что был над прудом. Холодный, тяжёлый, неправильный.

Запах огромной думающей твари.

Глава 9. Приманка

Каждый пол скрывает нечто тёмное.

Двуногие об этом не думают. От пола они слишком далеки. Они стелют красивые ковры, расставляют диваны и живут так, будто внизу нет ничего. О трубах и подвале вспоминают, только когда из крана перестаёт течь вода.

Но кот всю жизнь живёт на границе двух миров. Верхнего, светлого, с миской и подоконником. И нижнего, тёмного, откуда тянет сыростью и где что-то скребётся.

Я четыре года прожил на этой границе света и тьмы, уюта и опасности.

Теперь там, за границей, бродила тварь. И было понятно, что вскоре она её нарушит.

* * *

Совет вышел коротким. На разговоры не было времени.

Гареев расстелил на парте план микрорайона, добытый невесть где — выцветшую синьку с тонкими линиями труб и квадратиками домов. Людям эти линии казались крайне важными. А я только зевал.

Люди питают к картам почти религиозное доверие. Человек, у которого есть нарисованный план местности, искренне считает, что местность ему теперь знакома. Хотя он ни разу там не был и заблудится в трёх соснах.

Коты умнее. Кот знает место не по линиям на бумаге, а по запаху сырости в дальнем углу. По сквозняку из щели. По мышиной норе.

Карта говорит человеку, что мир прост и расчерчен на ровные квадратики. Однако, в реальности полно оврагов, ловушек, траншей и болот.

Гареев водил карандашом по своим квадратикам и видел порядок. Я смотрел на ту же бумагу и видел ложь. Красивую и полезную, но ложь.

Под аккуратными линиями лежала настоящая канализация. Мокрая и тёмная. С ловушками и тупиками, неотмеченными на плане. И лезть в неё предстояло мне, а не моему изображению на бумаге!

Разглядывая бумагу, я понял одно. Ходов под нами было много. Ни один человек не удержит их в голове. Я, разумеется, тоже. Тактическая карта показывала только узкий круг. За этим кругом начиналась темнота. И всё же это было лучше, чем ничего.

— Ждать мы не можем — иначе тварь нападёт внезапно и застанет нас врасплох, — начал Гареев. — Закрыться от твари не можем. Даже если уйдём, то она нас найдёт.

— Она просто не даст нам уйти. Да и некуда нам уходить, — проговорил Денис. — Но и к ней соваться глупо. Полезем драться в затопленный тоннель — ляжем все. По горло в воде, в тесноте, против такой туши!

Я лежал на краю парты, возле плана, в котором не разбирал почти ничего, и думал о другом. О том, что видел своими глазами там, у пруда.

Тварь была хозяйкой воды и обузой самой себе на суше. Я успел это заметить. Я передал Маше картинку: огромная туша ползёт по сухому, медленная, неуклюжая, придавленная собственным весом.

Маша нахмурилась, потёрла висок и сказала вслух то, что уловила:

— А если её выманить на сушу? Туда, где она большая и неповоротливая, а мы быстрые?

Денис нахмурился. За эти дни он привык, что у девочки бывают дельные догадки.

— Старая канализационная насосная, — медленно проговорил он, водя карандашом по синьке. — Стоит выше воды, затопления не будет. Снизу в неё ведёт один-единственный ход — горловина затопленного тоннеля. Дальше она перекачивает воду в трубы. Наверху есть люк обслуживания. Если заманить тварь туда и завалить за ней горловину, она окажется в ловушке. Причём, отрезанной от воды.

— Завалить — это ко мне, — буркнул Игорь, разглядывая свои ладони. Они подрагивали от усталости. Каждое укрепление обходилось ему всё дороже.

— Сначала нужно отправить разведку! — прервал его Гареев. — Убедиться, что всё там действительно так.

Дело почти складывалось. Капкан выходил хорош: сухая камера, один ход снизу. Игорь обрушит свод за тварью — и она отрезана от воды, на сухом, где сама себе обуза. Хорош был капкан со всех сторон, кроме одной.

— Допустим, — проговорил Денис. По тому, как он потёр переносицу, я понял, что он уткнулся в ту же стену, что и я. — Капкан готов. А кто загонит в него зверя? Эта тварь не из тех, что кидаются на тухлятину или на стук. Я наблюдал за ней. Думаю, что она в определённой степени разумна. В сухой каменный мешок просто так она не полезет. Нужна приманка, за которой она пойдёт из воды наверх. Живая. Та, которую она хочет. А такой у нас нет!

Повисло молчание.

Капкан стоял готовый и пустой. Загнать туда огромную, умную тварь было невозможно, а приманить было нечем.

В карте я не разбирался, но понимал главное. То, чего не мог понять никто из двуногих.

Приманка была. Одна на весь город.

Тварь поднялась тогда над прудом и выбрала из всех именно меня. Я не знал, почему она в прошлый раз не напала. Подозревал, что она не желала выбираться на сушу. Но был уверен, что обнаружив меня одного в канализации, она не станет медлить.

Конечно, это было лишь предположение. Но попытаться стоило.

Вот только я не мог всем объяснить, что нужно делать.

Это была настоящая ловушка. Я не мог подсунуть людям мысль о том, что тварь считает меня самым главным и самым опасным в их группе. Рухнуло бы всё, что я так долго строил. Объяснить, не выдав себя, было нельзя. Значит, оставалось одно: сделать. Причём так, чтобы никто не заподозрил, что это был не случай, а замысел.

Существует, как выяснилось, особое унижение. Унижение быть приманкой. Всю жизнь хищник растит в себе одну святую уверенность: что добыча не он. Кот стоит на вершине мира, скроенного точно по его мерке. Ради него наполняют миску, перед ним отпирают двери, его носят на руках. И этому владыке предстояло по собственной воле скакать перед носом чудовища!

Рыбак насаживает на крючок безмозглого червя. Но несмотря на безмозглость, ни один червь на крючок не полезет. А мне, при всей моей разумности, предстояло это сделать. Вдобавок тайком.

* * *

Люди, впрочем, не сидели сложа руки в ожидании чуда. Они придумали свой собственный план. Раз идеальной приманки нет — решили обойтись той, что есть.

Быть приманкой вызвалась Лариса.

— На живого человека она непременно пойдёт! Если он будет один на её территории, — говорила она, и в её голосе звенела сталь. — Пусть только попробует не пойди! Спущусь прямо в воду и стану шуметь. Как высунется — отступлю в камеру, а вы заваливайте.

Денис морщился. Он понимал, чем пахнет такой план.

— Она умна. Возле пруда она не напала, сдержалась, — говорил он. — Она может тебя просто проигнорировать. А может достать тебя раньше, чем добежишь. Ты не приманка, а жертва!

— Другой приманки нет! — отрезал Гареев. — Либо так, либо ждём, пока она сама придёт за нами в школу.

На том и порешили. Я слушал это с самым сонным видом, и внутри у меня всё холодело.

Значит, приманкой всё равно быть мне. Только придётся подстраивать свой план под план двуногих. Тайной приманкой.

* * *

Основная ударная группа ушла, едва стемнело. Восемь человек: Игорь, Лариса, Щукин, Гареев, Денис и трое бойцов с ружьями. В школе остался резерв: двенадцать вооружённых взрослых на воротах и этажах, дозор в подвале, Ольга у главного входа.

В нашем кабинете были только Маша с Тимой и Рекс.

Я выждал, пока Тима захочет в туалет, откроет дверь, и попытался выскочить из комнаты. И тут меня поймала Маша.

Сначала не руками, а через нить эмпатии. А после подбежала и сгребла меня в охапку. Прижала так, что я слышал, как частит её сердце.

— Только не вниз! — выговорила она едва слышно. — Не в воду. Барон, пожалуйста. Я чувствую, что ты задумал. Чувствую, как тебя туда тянет. Не надо! Если тебя там... её ведь больше нет. Понимаешь? Лечить тебя теперь некому.

Её. Клавдии Ивановны.

Маша была права жестокой правдой: случись что внизу, заботливая рука уже не заживит рваную рану. Старушка унесла свой слабый, но бесценный дар с собой в могилу.

Я посмотрел Маше в глаза и медленно прикрыл их.

Да. Пойду. Я обязан. Я незаменим.

Маша поняла. Не разумом, а тем своим чутьём. И поняла, что не удержит. По её щеке скатилась слеза и капнула мне на нос.

— Только вернись. Слышишь? Вернись!

Я лизнул солёную дорожку у неё на щеке. Это было обещание — ровно настолько, насколько кот вообще способен обещать. А потом вывернулся из её рук.

Маша сама открыла мне дверь.

* * *

Я соскользнул по склизкой трубе и с первого шага оказался в чужой темноте. Свой клочок — дом, подвал, где я когда-то гонял мышей и воевал с рыжим — я знал назубок. Здесь я не знал ничего. Здесь начиналась та самая терра инкогнита, в которую я отродясь не совался: у домашнего кота нет ни единой причины лезть туда, где грязно, темно и нечего есть.

Теперь причина была. Где-то в затопленной тьме впереди ждала тварь — та, что выбрала меня и затаилась.

Что ж. Я приду первым! Вот уж не думаю, что она меня ждёт.

«Тактик» развернул передо мной бледный светящийся круг. За границами карты стояла глухая темнота. Эту темноту я читал носом. Воздух в тоннелях не стоит на месте, он течёт, и каждый ход дышит по-своему. Туда, откуда тянуло гнилой стоячей сыростью, идти не стоило: там были заполненные водой тупики. Я двигался туда, где воздух был чуть суше, холоднее. Туда, где воздух двигался.

Направление я выбрал ещё до спуска, и сейчас его не терял.

Я шёл ход за ходом. В круге карты всякий раз открывалось то, чего я не видел мгновение назад.

А потом сухой путь кончился.

Карниз, по которому я шёл, нырнул под чёрную воду. Дальше тоннель был затоплен. Мутная тяжёлая вода в радужных пятнах. От неё разило гнилью и скверной. Я остановился на последней сухой пяди и посмотрел на воду долгим, ненавидящим взглядом. Взгляд не произвёл на воду никакого впечатления.

Выбора не было. Я сжался, прижал уши и вошёл в воду.

Холод ударил в живот, в грудь. Поднялся выше.

Вода была не просто мокрой. Она была живой и неправильной. Она пахла смертью.

Лапы не доставали дна. Я плыл — отвратительно, неумело, изо всех сил держа голову над чёрной поверхностью. Каждый гребок был унижением, какого я не знал за всю жизнь. Если у кошачьего ада есть отдельный котёл для самых страшных грешников, в нём наверняка по горло вот такой воды. Я грёб и думал только об одном.

На том берегу — сухо. На том берегу — сухо.

Больше ни о чём думать не получалось.

На той стороне я выбрался на ржавый мосток, и меня затрясло. Не от страха — от воды, от холода, от мокрой шерсти, облепившей тело. Я отряхнулся раз, другой, понимая всю тщетность этого занятия, и пошёл дальше, оставляя за собой мокрый след. Сухой воздух был всё ближе. Я почти дошёл. Где-то там, впереди, была насосная. Там уже ждала моя команда.

В этот момент вода за спиной колыхнулась.

* * *

Я не оглянулся. Оглядываться было незачем — на карте развернулась огромная рваная клякса. Она возникла позади и двинулась за мной.

Похоже, тварь пришла из соседних тоннелей.

Я побежал.

Бежать я умею. Это единственное, в чём кот безусловно превосходит любую тварь: в коротком, отчаянном, спасающем шкуру рывке. Я летел по сухому карнизу к насосной и слышал за спиной, как чудовище вспарывает воду, нагоняя.

В воде оно было быстрее. Но впереди воды не было. Впереди был сухой тоннель, поднимавшийся вверх, к старой насосной.

К горловине я вылетел мокрый, взмыленный, с тварью на хвосте — и первым, кого увидел, была Лариса.

Она стояла у самого края чёрной воды с факелом, охрипшая и злая. Похоже, она честно звала тварь на себя — весь условленный час шумела, стучала, светила в тоннель. Но тварь всё не шла. Лариса не вызывала у неё интереса.

Теперь тварь не шла, а мчалась за моей спиной. Лариса, увидев эту картину, застыла с разинутым ртом.

— В камеру! — рявкнул откуда-то сверху Гареев. — Лариса, назад!

Она опомнилась и метнулась вверх, в сухую камеру. Я проскочил у неё под ногами. А следом, круша бетон, в горловину полезла туша.

Тварь втиснулась в камеру. Здесь её громадная туша была обузой ей самой. Тварь выползала из горловины медленно, тяжело, скребя брюхом по бетону. То, что секунду назад было гибким и стремительным, тут стало мёртвым грузом.

— Давай! — рявкнул Гареев.

Я включил «Координацию». Игорь, сидевший наверху в засаде, приложил обе ладони к своду. Свод дрогнул и обрушился. Тонны укреплённого бетона запечатали единственный ход к воде, и чудовище оказалось в капкане.

Тварь сразу поняла свою ошибку. Забилась, рванула к завалу. Запуталась в Щукинских петлях. Заметалась по камере, круша ржавое железо. В этом больше не было прежней плавной жути, только слепая паника.

Я отключил навык, как только обрушился свод. Постоянно держать его включённым означало бы сжечь энергию раньше, чем тварь покажет слабое место. Вместо этого я включил активный анализ и обнаружил уязвимое место — складку под тяжёлой башкой.

Тогда я дал второй короткий импульс «Координации»: ПОД ГОЛОВУ! РАЗОМ!

Щукин набросил на голову твари огромную стальную сеть. Сеть начала сжиматься. Бойцы ударили из ружей. Лариса прыгнула вперёд, под бьющиеся лапы, на скользкий от чёрной крови бетон. Укреплённый Игорем меч вошёл в обнажённую складку по самую рукоять.

Тварь выгнулась. Издала звук — низкий, утробный, от которого задрожали стены и зазвенели в рамах остатки стёкол. И опала.

Громадная туша осела на бетон. Дёрнулась раз, другой. Затихла. Чёрная кровь растеклась по полу, шипя.

На карте погасла рваная клякса.

Существо уничтожено: водяной хищник (D-ранг). Опыт: +400.

Уровень повышен: 10.

Десятый. Когда-то новый уровень был праздником. Целой россыпью вожделенных цифр, которые я разглядывал, как котёнок солнечного зайчика. Теперь перед глазами просто загорелось «десять». Характеристики немного выросли, и всё. Никакого нового навыка.

Так, наверное, и должно быть: чем выше карабкаешься, тем длиннее ступени и меньше радости.

Зато по телу прокатилась знакомая тёплая волна, смыла усталость, согрела промёрзшие лапы. За одно это я простил Системе всё.

* * *

В развороченной туше, среди дымящейся чёрной крови, тускло светилось ядро.

Не маленький кристалл, как возле убитых скребней. Не средний камень, как у подвального Хищника. Ядро было крупное, с кошачью голову. Оно пульсировало глубоким вязким светом, от которого чесался нос и сводило зубы. Скверной от него несло сильнее, чем от всего, что я нюхал прежде.

Тело само потянулось к нему. То самое тело, что привыкло к сладкой волне поглощения и всякий раз требовало ещё.

Тронуть. Впитать. Стать сильнее.

Разум, к стыду моему, поддакивал: «Возьми, ты заслужил! После всего произошедшего, ты заслужил!»

Я застыл.

Что-то во мне — вовсе не разум, а древний инстинкт, что работал четыре года безо всякого разума и ни разу меня не подвёл — шепнуло коротко: «Не тронь! Оно слишком большое, слишком тёмное, слишком чужое!»

Я попятился. Сел поодаль. Посмотрел на Игоря, долго и выразительно, переводя взгляд с него на ядро и обратно.

— Не берёт камень, — удивился Гареев. — Раньше всегда подбирал. А этот не берёт. С чего бы это?

Игорь понял. Мой Игорь всегда понимал быстрее прочих. Он подобрал с пола обломок трубы. Укрепил. Подошёл к ядру, размахнулся и ударил.

Ядро лопнуло с сухим неприятным треском, выплюнув клубы густого чёрного пара. Пар растаял в сыром воздухе насосной. На бетоне осталась горстка тёмной трухи. Скверны в ней больше не было, только мёртвая пыль.

Правильно. Не всё, что даёт силу, стоит брать. Нужно сначала дорасти. Сила должна быть под контролем, иначе она обернётся против тебя самого.

В отличие от многих людей и от многих котов, я не путал «больше» с «лучше».

Пока я сидел поодаль от разбитого ядра, двуногие вполголоса решали, что сейчас, собственно, было.

— Кот-то каков! — качал головой один из бойцов. — Удрал от неё по воде, влетел сюда как ошпаренный и притащил её прямо нам под ружья. Повезло так повезло!

— А я только время зря тратила, — хмуро бросила Лариса. — Час её звала — ноль. А на кота пошла сразу. Даже как-то обидно! Неужели я хуже кота?

— Хуже? — не моргнув глазом откликнулся Гареев. — Да если бы не ты, она бы котейку нагнала и сожрала. Кот приманил, Игорь завалил проход, а мы её убили. Всё одно к одному сложилось!

— Повезло, — поддакнула Лариса.

— Кошка — зверь нервный. Если уж тварь за ней увязалась, куда ей бежать, как не к людям? К нам и прибежала!

Я удивлялся способностям человеческого мозга. Похоже, он способен запросто придумать «разумное» объяснение любым событиям! Какой бы вариант событий не случился, люди всегда найдут доказательства того, что иначе и быть не могло!

С Гареевым мы будто действовали сообща. Я подсовывал ему то, что нужно было знать стае, а он выдавал это за свою очередную «чуйку». Сейчас он прикрыл меня, списав мой расчёт на трусость и случай. Все вокруг закивали — потому что кот, удирающий от чудовища, понятен и привычен. Кот, по своей воле лезущий чудовищу в пасть ради стаи — аномалия, не укладывающаяся в голове. Такого кота не бывает!

И пусть не бывает. Так всем спокойнее, в том числе мне.

* * *

Игорь в разговор не вступал. Он молча подошёл, присел на корточки и поднял меня с холодного бетона обеими руками — осторожно, как поднимал в те вечера, когда мир был ещё цел. От него пахло боем, порохом и страхом. Он поднёс меня к лицу и посмотрел так, что я понял: он не купился. Ни на трусость, ни на случай, ни на Гареевскую «чуйку».

— Дурак ты, кот, — сказал он тихо, одними губами, чтобы не услышали другие.

Я выдержал его взгляд и не отвёл глаз. И он не отвёл. Так мы и замерли — двое посреди восьмерых, веривших в счастливый случай.

* * *

Команда подходила к школе. Люди были мокрые, измотанные, но живые. Впервые за две стычки ни одного погасшего огонька на моей карте. Мы убили самую опасную тварь, и не потеряли никого. После ночного нападения, после тел у стены, это казалось невозможным.

Я думал о доме. О тёплом, сухом подоконнике. Думал, что заслужил сегодня даже не двойную, а тройную порцию и долгий-долгий сон.

До школы оставалось совсем чуть-чуть, когда мой нос услышал новый запах. Я разом забыл про дом, про миску и про сухой подоконник.

Я дёрнулся, мяукнул. Игорь удивился и опустил меня на асфальт. Я подошёл к углу на перекрёстке и приблизил нос.

Метка.

Кошачья. Но не моя.

Я замер. Сердце, только-только угомонившееся после боя, снова заколотилось.

Чужой кот метил угол. В самом этом факте не было ничего удивительного. Я годами встречал метки рыжего и прочих котов. Удивляло не то, что метка была. Удивляло, где и как она была поставлена.

Я знал это место. Я сам прошёл здесь час назад. На бетоне ещё держался мой собственный след. И тут же лежала свежая чужая метка.

И вот тут начиналось невозможное.

Всякий кот, наткнувшись на свежий чужой след, делает одно из двух. Либо перебивает его своей меткой поверх — вызов, спор за землю, весь нехитрый разговор моего племени. Либо разворачивается и уходит. Третьего инстинкт не знает.

А этот сделал третье. Он не перебил мой след — он аккуратно оставил свой рядом. Оставил так, будто не спорил за территорию, а подписывался под чужим именем. И оставил не где придётся, а именно в том месте, мимо которого я не мог бы пройти на обратном пути.

Инстинкт всего лишь метит границу своего. Подписи рядом он не оставляет. Зато так действует рассудок.

Можно было бы предположить, что чужой кот просто не попал, а после поленился. Но я в это не верил. Мы, коты, устроены не так.

Всё это время, с той первой вспышки, перекроившей мне мозг, я был один. Вокруг были разумные люди, которых я любил. Была Маша. Она понимала мои чувства, но не рассуждала так, как я. Были звери, оставшиеся зверями. И был я. Единственное, как мне казалось, существо кошачьей породы, что думает словами, строит планы и считает мёртвых. Я свыкся с этим одиночеством, как свыкаются со старой раной, которая тихо, привычно болит.

А метка говорила, что я ошибался.

Я нюхал метку снова и снова… Всё сходилось к одному, невозможному. Рядом ходил разумный кот. Следил за мной, изучал. И наконец решил открыто заявить о собственном существовании.

Глава 10. Мурка

Кот не способен оставить загадку неразгаданной.

Это не любопытство. Любопытство — слово лёгкое, будто речь о пустяке, о бантике на нитке. Нет, тут всё серьёзнее. Это потребность, не менее важная, чем потребность проверить каждую новую коробку на пригодность для сидения внутри или потребность обнюхать всякий незнакомый пакет, внесённый в дом. Мир должен быть исследован и разложен по полочкам — весь, до последнего тёмного уголка, иначе кот не будет знать покоя.

В моём мире появилась закрытая коробка в тёмном подвале — другой думающий кот, о котором я не знал ничего, кроме того, что он есть.

Весь остаток пути до школы я думал только об одном. О метке на перекрёстке и о том, кто её оставил. Реальность изменилась, но я не понимал, что предпринять.

Когда мы вошли, по школе прокатилась тихая радость. Такая бывает только после большого страха. Отряд вернулся целым, убитая тварь осталась в насосной.

Ольга обняла Игоря. Потом сгребла меня — мокрого, продрогшего и злого. Тима начал растирать меня футболкой. Надо сказать, это было не слишком приятно.

От Тиминой заботы меня спасла Маша. Уложила на колени и сказала, поглаживая по спине:

— Ты что-то нашёл. Что-то важное. Я чувствую.

Я посмотрел ей в глаза.

Да.

— И ты пойдёшь обратно? — она побледнела. — Опять? Один?

Объяснить ей всё я не мог. Наша ниточка несла чувства, образы, порывы, но не сложные мысли. Я не мог передать Маше: «Там, в темноте, другой разумный кот! Я обязан его найти, иначе сойду с ума от незнания!» Я мог передать только чувства. Только то, как меня тянет обратно во мрак — к загадке, которую нельзя оставить неразгаданной.

Но Маша понимала главное: что это очень важно.

— Только вернись! Я не переживу, если и ты…

Я лизнул ей руку. Это было моё обещание. А когда школа уснула, отправился на поиск.

* * *

Метки привели в канализацию. Там было непривычно и неуютно. Свой клочок я знал назубок: дом, двор, та самая пядь у спуска, где я гонял мышей и воевал с рыжим за сырой карниз. Дальше начиналась терра инкогнита. Ходы, в которые я отродясь не совался. Незачем было: у домашнего кота нет ни единой причины лезть туда, где грязно, темно и нечего есть. А чужие метки тянулись именно туда — уверенно, через развилки и переходы, всё дальше от знакомых мест.

Я шёл поверху, по сухим карнизам, и читал метки носом, как человек читал бы дорожные указатели. Чем дальше я уходил, тем яснее делалось одно: тот, кто их расставил, знал эту канализацию так, как я не знал её и не узнаю никогда. Метки стояли в безупречных точках. На развилках, у спусков — там, где сходились запахи и тянуло сквозняком. Метки были сделаны опытным властителем, разгуливающим по своему королевству.

А я-то воображал, будто подземелье моё! Метки вежливо, но твёрдо объясняли, что я тут лишь гость.

Впрочем, я не ощущал себя даже гостем. Чем дальше и глубже я продвигался, тем меньше во мне оставалось уверенности. Наверху, в своём дворе, я знал каждый звук: вот скрипнула качель, вот хлопнула дверь подъезда, вот в третьем окне завели свой вечный телевизор. Здесь не было ни одного знакомого звука. Только капель, только гул воды в дальних трубах. Звуки отдавались в темноте чужим, страшным эхом.

«Тактик» исправно отрисовывал свои тридцать метров и упрямо молчал о том, что лежит дальше. Раз десять я ловил себя на трусливой кошачьей мысли: повернуть, пока не поздно, домой. И раз десять метка на очередной развилке звала меня вперёд.

Потом я понял, что за мной следят.

Не учуял — в том и был ужас. Я, кот с восприятием в шестнадцать единиц, ощутил на себе чужой взгляд и не сумел определить, откуда он.

Я крутнулся на месте.

Никого. Тёмный тоннель, ржавые трубы, плеск воды где-то внизу. И запах. Кошачий, тот самый. Но размазанный повсюду, будто кот растаял в воздухе и наблюдал за мной со всех сторон.

— Не вертись! Шею свернёшь.

Голос пришёл не из тоннеля. Он появился прямо в голове, минуя уши — не звук, а смысл.

Я застыл.

Из тени между двумя трубами — оттуда, куда я только что глядел в упор и ничего не видел — выступила кошка.

Серая. Поджарая, жилистая. С рваным ухом и шрамом через переносицу. Уличная — это читалось в ней с первого взгляда, в каждой линии тощего, битого жизнью тела. Она смотрела на меня жёлтыми глазами, и в них горел тот самый свет.

Свет мысли.

То, что случилось между нами дальше, я передам словами. Но слов на самом деле не было. Слова — людская придумка. Костыль для тех, кто не умеет общаться напрямую.

Мы начали обмениваться образами, чувствами, понятиями, запахами. Они перетекали от неё ко мне и обратно так быстро и так полно, как не случалось никогда между мной и Машей. Маша была приоткрытой дверью. Эта кошка — распахнутым настежь окном. Впервые в жизни я общался с собратом (вернее, с сестрёнкой) по разуму. С тем, кто думал, как думаю я. С тем, кто нёс ту же ношу и то же одиночество. И от этого голова кружилась сильнее, чем от водоворота чёрной воды в коллекторе.

Я разглядывал новую знакомую, и во мне, к стыду моему, шевельнулся снобизм.

Я сразу же задавил это чувство — ведь я был открыт, и кошка могла уловить мои мысли.

Есть коты домашние, и есть коты уличные. Пропасть между ними глубже всякой межвидовой. Домашний кот — аристократ. Миска по расписанию, тёплый подоконник, подданные с большими пальцами и нерушимая вера в то, что мир существует лишь для него. Уличный кот — пролетарий. Закалённый помойками, битый собаками и колёсами, считающий каждую крысу и каждый тёплый подвал. Домашний глядит на уличного свысока, как на опустившегося родственника. Уличный глядит на домашнего как на изнеженного дурачка, не отличающего настоящей беды от пылесоса. И оба по-своему правы.

Я был аристократ до кончика хвоста, шоколадный пойнт благородных кровей. Этот аристократ сейчас стоял в канализации и взирал на уличную оборванку, впервые в жизни чувствуя себя не выше, а даже ниже её. Она выжила там, где я издох бы в первые сутки. Породистость хороша на выставке. В канализации в цене совсем другое.

— Мурка, — донеслось от неё, и в этом был оттенок насмешки. — Так звала меня та старуха у баков, что подкармливала котлетами. В День Ноль старуха куда-то пропала. А имя осталось. Имена, выходит, живучее людей.

Она обошла меня по кругу, неспешно, оценивающе, как обходят чужака на своей земле.

— А ты — тот самый домашний, что играет в вожака с двуногими. Я давно за тобой смотрю. С первого дня.

* * *

С первого дня. Вот что засело занозой.

Пока я приходил в себя после той первой вспышки, пока учился думать и прятать мысли, пока лепил из перепуганных людей свою стаю — за мной всё это время наблюдали из темноты жёлтые умные глаза.

А я и не подозревал!

Я привык видеть всех, оставаясь при этом в тени. Я считал себя самым умным. Но оказалось, что я был под наблюдением. Причём, с самого первого дня.

Это было унизительно. И поучительно.

— Класс «Тень», — обронила Мурка, перехватив мою мысль. — Меня не видно, когда я того не хочу. Ни глазом, ни нюхом, ни твоей светящейся картой. Удобная штука.

Двуногие отдали бы за такой дар миллионы. А он достался бездомной кошке с помойки. И это, если вдуматься, единственно справедливо. Кому невидимость нужнее: жителю тёплой квартиры или обитателю улицы? Система, при всей своей холодности, оказалась честнее людей: она раздавала дары по нужде, а не по родословной. Мне достался голос вожака, потому что я привык командовать. Мурке досталась тень, потому что она всю жизнь пряталась. Система только проявила и усилила способности.

* * *

Имя коту ни к чему. Он и без бирки знает, кто он такой, и отличает себя от прочих по запаху. Имя навешивают люди — чтобы им удобно было подзывать котейку к миске или ругаться за разодранный диван. «Барон», «Мурка», «Рекс» — это вообще не наши имена, а людские. И всё же имя прирастает. Старуха давно сгинула, а Мурка оставалась Муркой. Других названий для себя она не нашла. Мы носим чужие имена, как носят ошейники: сперва с возмущением, потом по привычке.

— Зачем ты за мной следила?

Мурка села, обернув облезлый хвост вокруг лап.

— Затем, что нас мало, таких! Очень, очень мало. Вот я и приглядывалась. Размышляла, друг ты или враг.

* * *

Она рассказала мне про подземный мир. Про свой, настоящий, а не про тот клочок, который знал я.

Канализация Нижнеозёрска оказалась куда больше, чем рисовало моё воображение. Целый город, спрятанный под городом! Старые и новые коллекторы, ливнёвки и фекальные ходы, технические тоннели, заброшенные бомбоубежища, затопленные подвалы. Всё это сплеталось в сеть, какую ни один человек не удержал бы в голове целиком.

Мурка изучила большую часть ходов ещё до Дня Ноль. Зимой искала тепло, а летом спасалась от собак. За последние дни она лишь проверила, где появились обвалы, вода и твари, и собрала из старых маршрутов новую безопасную сеть. Она была её королевой — необъявленной и незримой.

Мурка показала мне кусок своих владений. Без всякого хвастовства. Просто потому, что ей, как видно, некому их было демонстрировать.

Сухую нишу под старым перекрытием, выстланную натасканным откуда-то тряпьём. В ней она спала. Тайник с обглоданными костями на чёрный день. Развилку, от которой расходились шесть ходов. Про каждый она знала всё: куда он ведёт, где обвалился, где затоплен, где сидит тварь, а где можно пройти спокойно.

Территория Мурки не была убежищем испуганного зверька. Это была обжитая, продуманная, отвоёванная у тьмы держава. И владела ей одна тощая кошка, которую люди не пустили бы и на порог. Я понимал: мой сухой подоконник в сравнении с этим — игрушка, подаренная, а не добытая.

В своих странствиях по нижнему миру Мурка повидала многое. В том числе то, от чего у меня шерсть встала дыбом, и вовсе не от страха.

— На той стороне, — передала она, и в мою голову потекли образы дальних тоннелей, — под старым городом есть места, куда не суются даже твари. Знаешь почему?

Я не знал.

— Там человек. Один.

Мурка транслировала мыслеобраз, и я удивлялся всё сильнее.

Сначала человек возился с задвижками, стоя по пояс в чёрном потоке. После он чистил тоннели, всасывая скверну прямо внутрь себя. Поток его слушался, как слушается хозяина. После он заливал набранной скверной жуткого монстра размером с автобус. Поток бил монстру прямо в пасть. Мелкие твари опасливо жались к стенкам тоннеля.

— Не знаю, кто он, — призналась Мурка. — Не знаю, что он делает и зачем. Но если на свете есть человек, которого стоит уважать, то это он.

Она помолчала, а после ехидно добавила:

— Он не прячется за спинами других и никого не гонит в драку. Он сам лезет в самую грязь и сам её чистит.

Я не обиделся. Мурка была права.

Где-то в утробе этого города, в самых страшных тоннелях, человек в одиночку делал чёрную работу, и от него драпали твари. Я не знал его имени. Но мне стало спокойнее оттого, что он есть. Значит, положение было не безнадёжным.

* * *

Договорить нам не дала тварь. Мурка вскинулась первой — ухо дёрнулось, тело подобралось в струну. Мгновением позже на моей карте появилась рваная красная метка.

Скребень, отбившийся от стаи.

— Один, — бросила Мурка. — Мой!

— Наш! — поправил я.

И мы показали друг другу, чего стоим вдвоём.

Я перевёл карту в активный режим, чтобы увидеть уязвимости. Передал Мурке картинку: враг, слепая зона за трубой, незащищённый бок скребня.

И Мурка исчезла. Буквально: только что сидела рядом — и будто растворилась в затхлом воздухе. «Тень» укрыла её целиком, и мои органы чувств больше не помогали.

Скребень её не учуял. Не учуял до последнего мига, когда серая смерть возникла из пустоты прямо у его голого бока и ударила. Быстро, точно, без единого лишнего движения. Так бьёт тот, для кого каждый промах когда-то означал ещё один голодный день.

Тварь сдохла, не успев ничего осознать.

* * *

Я думал о том, как мы убили эту тварь. С людьми я применял «Координацию» или «Командный голос». Я был их тайным вожаком.

С Муркой всё было иначе. Я показал, она сделала выбор. Мы были парой равных. И, к собственному удивлению, я понял, что вышло не хуже.

С людьми я действовал тайно. Тут в этом не было необходимости. Тут я был ровно тем, кто я есть.

Мурка проявилась рядом, повела ухом и поглядела на меня — всё ещё оценивающе, но уже теплее.

— Складно сработали! — признала она. —Я и бы и одна его убила, но с тобой выходи чище и быстрей.

Она помолчала.

— Давно я не охотилась не одна.

Я не ответил. Я был занят крайне важным делом.

Пока мы говорили, у дальней трубы прошмыгнула мышь. Обыкновенная серая мышь, каких я давил всю прежнюю жизнь, когда был обычным котом. Инстинкт сработал прежде рассудка. Я метнулся, прижал. Аккуратно, как полагается.

И застыл с мышью в зубах, не зная, что теперь с ней делать.

Прежде всё было ясно. Поймал и съел или принёс домой, на коврик, чтобы продемонстрировать двуногим своё мастерство. Теперь дома не было, демонстрировать мастерство было некому, а есть мышь в вонючей канализации как-то не тянуло.

Я подошёл к Мурке и положил мышь перед ней.

Подарок.

Мурка взглянула на мышь, а потом на меня. В её глазах мелькнуло что-то, чему я не нашёл названия.

— Домашний, — протянула она. — Ты что, за мной ухаживаешь?

Я смутился.

Я не ухаживал! Я просто не знал, куда девать мышь!

Так я ей и передал, с максимально доступным мне достоинством.

— Угу, — отозвалась Мурка и съела мышь. — Не знал он, куда девать. Ну-ну!

* * *

Вспыхнуло сообщение Системы.

Фаза 1 (Стабилизация) завершена.

Локальные Разломы стабилизированы или закрыты. Уровень фоновой Скверны: приемлемый.

Переходный интервал активирован. Фаза 2: ожидается. Срок: не определён.

Сообщение погасло. Передо мной остались ещё две строки — уже лично мои.

Итог Фазы 1. Вклад класса «Вожак»: удержание стаи, закрытие локальных Разломов. Опыт класса: +180.

Барон. Класс «Вожак». Уровень: 10. HP: 75/75. ЭН: 120/120. Опыт: 180/1000.

До следующего уровня оставалось восемьсот двадцать единиц. Когда-то сорок казались огромным расстоянием. Теперь Система подняла планку намного выше.

Тишина, только звуки капели и журчание воды.

Мурка повернула голову.

— Фаза один, — передала она. — Стало быть, это была только первая часть. А вторая ещё впереди.

— Что это значит?

— Откуда мне знать?

Она ощерилась, и в этом оскале не было ни капли веселья.

— Но вот что я тебе скажу, вожак. Твари были всего лишь разминкой. Скоро придёт кое-что посерьёзней. Не знаю что. Но я чую перемену.

Я тоже чуял перемену. Всё это время мы дрались с опаснейшими тварями. А Система, оказывается, считала пережитое лишь первой стадией. Что будет во второй, она не пожелала объяснять. От этой неизвестности в промозглой канализации было ещё холоднее.

И, словно мало было фаз, Мурка добавила то, после чего стало совсем не до них.

— Идём! — сказала Мурка. — Раз уж нашёл меня, пора тебе познакомиться с третьим. Он давно хотел на тебя поглядеть.

Она двинулась в темноту бокового хода и, не оборачиваясь, бросила через плечо мысль, от которой по хребту пробежал холодок:

— Только... веди себя прилично, домашний! Он от тебя не в восторге!

* * *

Я шёл за Муркой в темноте и чувствовал, как меняется воздух. Он делался суше, тяжелее, и в нём всё яснее проступал чужой кошачий запах — старый, густой. Запах того, кто годами метил это место и считал его своим. Чем ближе мы подходили, тем меньше хотелось идти.

Боковой ход вывел в широкую камеру. Старое бомбоубежище, судя по толстым стенам и ржавой гермодвери.

Сухо. Просторно. И посередине, на бетонном возвышении, будто на троне, восседал кот.

Я остановился как вкопанный.

Он был огромен! Не толст, а огромен! Чёрный, поджарый, литой. Вдвое крупнее меня — а во мне, между прочим, веса не так уж и мало. Странная чёрная шерсть как будто поглощала тусклый свет, и кот казался ожившим сгустком тьмы. В глазах сияли огоньки разумности.

Система не показала ни класса, ни уровня. Но вид кота подавлял.

Насколько же я ошибался! Здесь, в подземном царстве, главным был не я, и даже не Мурка.

Кот разглядывал меня долго и без малейшей капли тепла. Под этим взглядом я ощущал себя котёнком, которого взрослый кот изучает, решая, стоит ли вообще на него тратить время. Мурка села поодаль, в стороне — всем видом показывая, что встревать не намерена.

Огромный чёрный кот глядел на меня с бетонного возвышения, как с трона, и мысль его упала тяжело, без жалости и не оставив шансов на обман:

— Зачем ты управляешь людьми?

Я хотел ответить: «Они моя стая, я их берегу, без меня они пропадут!»

Но кот не позволил.

— Они тебе не стая! Они двуногие — те самые, что запирают нас в переноски, топят наших котят и зовут себя хозяевами. Ты служишь им и воображаешь, будто правишь!

Кот оскалился.

— Прежде чем решить, друг ты мне или враг, я хочу знать одно. Ты кот, который приручил людей? Или кот, которого приручили?

Глава 11. Чёрный

Вопрос повис в воздухе убежища — тяжёлый, как окружавшие нас бетонные плиты. Я сидел перед бетонным «троном» — ошарашенный новым знанием, жалкий и мокрый после канализации, давно потерявшийся в здешних лабиринтах. Сидел под взглядом здоровенного, матёрого и крайне умного хищника. Кот требовал ответа, а я не знал, что отвечать.

Бомбоубежище было сухим и голым. Ни тряпья, ни костей про запас, как у Мурки. Ничего лишнего. Только бетонный куб посередине, отполированный до блеска. Да чёткие, как по линейке, метки по углам: чужим тут не просто плохо — чужим тут конец.

Логово этого странного зверя напоминало обитель сверхразумного, превзошедшего животность и инстинкты, страхи и желания буддийского монаха. Ну или поднявшегося над жизненными неудобствами, болью и самой смертью воина-спартанца, стоика, самурая…

Люди, обнаружив пустое убежище, немедленно внесли бы туда стулья и шкаф. Завели бы журнал учёта стульев и убрали его в шкаф. Потом назначили бы человека, отвечающего за журнал. Чёрному хватало жёсткого и холодного бетонного куба. Похоже, что он был разумнее людей.

От людей я прятал свои мысли за кошачьей мордой, и это удавалось до обидного легко. Но чёрный кот видел меня насквозь.

«Ты кот, который приручил людей? Или кот, которого приручили?» Тут не было удобной, мягкой середины. Это был чёткий и жёсткий вопрос.

Если бы мы общались словами, я спорил бы с ним до утра. Но мы общались иначе.

Я просто показал. Через нить, которую Чёрный держал натянутой, как до него держала Мурка. Я просто открыл для него свою память.

Игорь. Убитая тварь на бетоне насосной, чёрная кровь. Большие и тёплые руки, поднимающие меня с холодного пола.

«Дурак ты, кот!»

Тепло, которое я просто получил. Человек, который узнал мою тайну и промолчал.

Вот тебе мой ответ, Чёрный: не все люди плохие!

Чёрный не дрогнул. Я почувствовал, как он разглядывает мой образ, обнюхивает его, ищет подвох — так кот обходит незнакомое, прежде чем тронуть. Подвоха не было: Игорь был настоящий, и тепло было настоящее.

Чёрный выдал мне свой образ.

Рука, большая и ласковая, точь-в-точь как у моего Игоря. Гладит чёрного котёнка по голове, чешет за ухом, попадая в ту самую точку. А потом — тот же двор и та же рука. Только теперь она держит мешок, и в мешке кто-то копошится и тонко пищит. Рука опускает мешок в бочку с дождевой водой и держит...

— Вот что такое человек, домашний! Та же рука, что гладит — топит. Они нас любят, пока мы милы и не в тягость. А станем в тягость — нас в мешок, в бочку, в холодную землю. У меня был дом, миска, имя. Я верил тем людям, как ты веришь своим. До того дня у бочки.

И дальше, не давая мне опомниться, он показал остальное. Коротко, рваными вспышками. Как его, посмевшего царапаться и кричать у той бочки, вышвырнули за дверь под дождь. Трое суток он скрёбся в эту дверь и звал, не понимая, за что. Дверь не открылась.

А потом были дворы, подвалы, нижний город. С каждым месяцем он верил всё меньше, а выживал всё лучше — пока не перестал верить вовсе и не сделался тем, кто сидел теперь передо мной на жёстком и холодном бетонном троне.

Я молчал. Я не имел такого опыта. Четыре года Ковалёвы кормили меня, ласкали, лечили и терпели даже когда я разбивал или раскидывал их ценности. Но я уже встречал тех, кого вышвырнули. Я встречал тех, кого били. Я видел, как дети поджигали кота возле школы — возле той самой школы, которая стала теперь моим новым домом.

Чёрный не врал. Но это была не вся правда.

Все люди разные. Различий между ними больше, чем у кошек. Встречаются плохие и хорошие.

Так я и ответил.

Что-то в глазах Чёрного переменилось. Но не смягчилось — наоборот. Он медленно поднялся, и я впервые увидел его во весь рост. Огромная чёрная глыба. Литые, рельефные мышцы. На своём постаменте Чёрный казался ожившей мраморной скульптурой.

От него пахнуло не злобой — холодным расчётом.

— Бывают и другие люди, говоришь? — начал он мягко, и от этой мягкости шерсть у меня на хребте поднялась сама собой. — И ты в это веришь. Только пустая вера ничего не стоит!

Кошачья дипломатия устроена разумнее человеческой. Люди начинают с приветствий, переходят к чаю, потом три часа скрывают, что друг друга ненавидят, и лишь после этого объявляют войну. Коты экономят время: изучающий взгляд, шипение и удар когтистой лапой. Если после схватки оба живы, то можно расходиться или обсуждать союз.

Кот прыгнул без всякой подготовки.

Только что чёрная глыба была в пяти шагах — и вот она уже на мне. Мир перевернулся. Я оказался впечатан в холодный бетон, а к горлу была прижата лапа размером с мою голову.

Когти не выпущены. Пока.

Чёрный навис надо мной — огромный, заслонивший весь тусклый свет. В его глазах не было ни ярости, ни голода — только тот же вопрос, но заданный теперь иначе.

Кот в такой миг знает, что делать. Подставить горло, обмякнуть, пискнуть покорно — и сильный отпустит, увидев, что больше нечего доказывать. Так велит инстинкт. Так делают все.

Я поступил иначе.

Я смотрел ему прямо в глаза снизу вверх, в упор, не мигая — хотя каждая жилка во мне дрожала от ужаса. И передавал через связавшую нас нить не страх и не покорность, а короткое, твёрдое «нет».

— Я своих не предам! Делай, что хочешь!

Лапа на горле надавила сильнее. Воздуха стало меньше. На самом дне сознания вспыхнула трусливая мыслишка: «Уступи, дурак! Он же придушит! Ради чего ты упёрся?»

Но упёрся я не ради чего, а ради кого. Со мной были Игорь, Ольга, Маша и Тима. Я не мог их предать.

Чёрный держал меня ещё удар сердца, два, три… вглядываясь так, будто читал что-то на самом дне моих глаз. Потом убрал лапу. Отступил неторопливо. Сел.

— Не сдался, — уронил он. — Домашний, изнеженный, придавленный к полу — и не сдался. Глупо. И храбро.

Мурка подошла и села рядом.

— Он не всегда был такой, — сказала она. — Я наблюдала за ним ещё до Дня Ноль. В те дни он был просто крупным, и оттого слишком наглым и самоуверенным домашним котярой. Это потом он стал таким. Беды всегда помогают стать твёрже. Особенно, если есть поддержка друзей.

— А ты, Мурка с кем? — выдавил я.

Она дёрнула рваным ухом.

— Ни с кем, домашний! Я не ненавижу людей, как Чёрный. Я не люблю их, как ты. Я просто живу. Я сама по себе. Спрячусь и посмотрю, кто из вас прав. Бейтесь на здоровье! Я вас обоих, дураков, ещё переживу.

В этом была вся Мурка. Она говорила прямо, как есть. И потому я верил ей больше, чем тем, кто клялся мне в дружбе.

* * *

Чёрный поднялся.

— Раз ты такой упрямый, — уронил он, — погляди, ради чего упрямишься. Идём!

Мы шли молча, втроём, погружаясь всё глубже в незнакомую мне темноту. Чёрный двигался так же уверенно, как Мурка — здесь была их территория.

Воздух менялся. Делался гуще, тяжелее. В нём всё отчётливее проступал гнилостный, сладковатый, неправильный запах скверны.

Мы спустились в старые тоннели. Бетон сменился вековой кирпичной кладкой, осклизлой и чёрной. Здесь даже не капало. Стояла та особая мёртвая тишина, какая бывает в местах, откуда ушло всё живое.

Ни мышей. Ни тараканов. Только камень, вода и слизь.

— Это старый город, — тихо обронила Мурка. — Тут под землёй целые улицы, домашний. Затопленные подвалы, засыпанные ходы. Насосная станция, которую так и не достроили. Сюда никто не ходит, кроме Чёрного. Даже я надолго не суюсь.

Чёрный остановился у края широкого круглого колодца, и я заглянул вниз.

Там, на дне, медленно ворочалась тьма.

Скверна — та самая чёрная дрянь, что текла в жилах тварей. Она сочилась из стен тонкими струйками, стекала в колодец. И там, на дне, копилась, густела, дышала. Я чувствовал носом, кожей, нутром: её становится больше. Вспомнилось сообщение Системы: «Уровень фоновой Скверны: приемлемый».

— Скверна! — транслировал я.

— Скверна? Так ты её называешь? — отозвался Чёрный.

— Так её называют люди.

— Такой колодец не один, — продолжил Чёрный. — Их много. Я лично видел девять, и в каждом — эта дрянь. Её стало больше, чем в первые дни. Она копит силу. А люди её не видят и не знают об опасности.

Я вспомнил записи Дениса, которые тихонечко читал, пока он отворачивался. Он называл Скверну заражением, потому что она переходила из воды в плоть и меняла всё живое. Девять наполнявшихся колодцев говорили от том, что заражение разрастается.

Раньше я думал, что люди строят колодцы, чтобы вода лежала в одном месте и не мешала ходить по сухому. Накрывают их крышкой — и проблема с водой решена!

Сейчас я понимал, что всё сложнее. Сейчас я вспомнил об этом своём давнем заблуждении.

Как удержать скверну в колодцах под землёй?

Скверна в колодце колыхнулась, вытянулась в нашу сторону. Мы отступили в темноту.

* * *

Из бокового хода потянуло живым и чужеродным, а после показалась тварь. Низкая, текучая, огромная сороконожка с лишними суставами. Тварь перегнулась через обод колодца, окунула морду в чёрную жижу и принялась лакать. Тварь вырастала на глазах, с каждым глотком.

Чёрный не стал ждать, пока она нажрётся скверны и примется за нас.

Он не прыгнул. Он просто... перетёк. Только что чёрная глыба была рядом со мной — и вот её нет. Темнота растворила его, как растворяла Мурку. Я понял: он умеет то же, что она. Но Мурка пряталась, чтобы уцелеть, а Чёрный — чтобы убивать.

Таких способностей у меня не было. Зато я обладал другими. Я перевёл карту в активный режим, увидел уязвимости «сороконожки» и передал по нашей связи полученные знания Чёрному и Мурке.

Мурка возникла у твари за спиной — именно там, где я указал. Рванула жилу под одним из суставов и растаяла прежде, чем туша успела повернуться.

Но тварь оказалась не из глупых. Налившись скверной, она будто почуяла, что бьют из пустоты, и хлестнула наугад широким веером шипастых конечностей. Мурка снова возникла из пустоты. На сером боку кровоточила рана, и я почуял через общую связь, как от Мурки дохнуло болью.

Потом тварь обнаружила меня. Самого заметного и уязвимого.

Туша развернулась. Тварь помчалась, неожиданно быстро для подобных размеров.

Я отскочил. Шипастая конечность вспорола бетон возле моих лап — там, где я только что сидел.

Я передал другую мысль: «Тварь бьёт вслепую. Я отвлеку. Правый бок закрыт. Заходите слева, и бете в сочленения, пока она не опомнилась».

«Сороконожка» крутнулась за мной, и подставила левый бок.

И в этот бок ударил Чёрный.

В этот момент я понял, почему он стал тут главным. Удар Чёрного был не дракой, а казнью — короткой, страшной, окончательной. Никакой ярости, никакой возни. Он возник из темноты там, куда я указал. Ударил по суставам. В стороны брызнула скверна. Тварь взвизгнула и закрутилась на месте, размахивая повреждёнными конечностями. Чёрный снова исчез, возник возле горла, и вспорол его одним движением.

Тварь ещё билась, а кот уже снова был рядом со мной — чистый, спокойный, будто и не сходил с места.

Тварь свалилась в колодец, из которого кормилась. Скверна приняла её в свои жадные объятия. Чёрные капли упали на бетон. Запузырились, задымились, зашипели.

Совместное уничтожение: скверноядная особь (F-ранг). Ядро отсутствует. Вклад класса «Вожак»: 31%. Опыт: +20. Текущий опыт: 200/1000.

Чёрный спокойно вылизывал лапу. Я думал не о том, как хорошо иметь такого союзника, а о том, как с ним страшно. Эта чёрная тень убивала чисто, без усилия и без следа. Если однажды она решит, что я ей не друг, а помеха, я не увижу удара.

Но… Это будет потом. А сейчас мы убили втроём эту жуткую тварь. Убили быстро, за десяток ударов сердца. Мурка отвлекала, Чёрный убивал, а я координировал действия.

Три бойца. Три охотника. Каждый знал своё дело. Никто не нуждался в моих приказах.

Я привык быть мозгом стаи. Оказаться всего лишь её глазами было непривычно и неожиданно легко.

— Видел? — Чёрный был невозмутим, как самурай. — Раньше тут было пусто. Теперь они сползаются кормиться скверной и с каждым днём становятся смелее. Как говорит Система, Фаза Один закончена. Мы наблюдаем начало второй.

Он повернул ко мне тяжёлую голову.

— Твоя стая станет твоей смертью. Ты умрёшь из-за них. Я выжил, потому что мне некого терять. Брось их, пока не поздно, или они утянут тебя за собой на дно.

* * *

Всё кошачье во мне поддакивало Чёрному: он прав, привязанность — слабость, а слабых сжирают первыми. Я знал эту арифметику не хуже него.

И всё-таки я передал ему последний образ.

Старушка Клавдия Ивановна. Я показал ему её, как умел: запах лаванды, слабые руки, целительное свечение, которым она лечила чужие раны. Показал её тело под чистой простынёй, из-под которой торчали старые туфли. Показал человека, который всё отдал другим и не попросил взамен ничего.

Ответь мне, Чёрный. Раз ты считаешь, что любят только за что-то. Раз ты считаешь, что любят пока ты удобен. Объясни мне тогда поведение этой старушки.

И пока он молчал, я передал ещё несколько образов. Передал всё тепло, что копилось во мне. Всё тепло, которое мне отдали другие.

Показал ему Машу, которая плачет от страха, что я не вернусь. Тиму, который впервые прижался лбом, а не стиснул. Игоря, который тащил меня к школе, хоть сам был предельно измотан.

Я не говорил, что все люди добры. Я знал, что это не так. Я показывал только одно: среди тысяч рук, которые топят, попадаются те, что поддержат. И я буду за них держаться сам. Не приручённый, не приручивший. Равный.

Чёрный молчал очень долго. По выражению его глаз я видел, что ледяной, безразличный бетон его трона дал трещину.

Его правда объясняла утопленных котят, детей с бензином у школы и все запертые двери мира. Но она не объясняла Клавдию Ивановну.

— Одна уже погибшая старушка. Одни заботливые, лечащие руки, — тихо обронил он наконец. — А рук с камнями — тысячи!

Одна, ответил я. Но ведь она существовала! На свете были эти руки. Этого хватит, чтобы не поверить в твою правду до конца.

Чёрный долго не отводил от меня глаз. Что-то дрогнуло в углу его пасти — может, промелькнула тень усмешки. Потом ответил, и впервые в его мыслях не было презрения.

— Дурак ты, домашний! Но дурак упрямый. Таких трудно убить… Приближается страшное. Может, для защиты от него, упрямый дурак и сгодится.

Это не было дружбой. Не было даже миром. Это было что-то меньше и честнее. Два кота, не сошедшихся ни в чём, кроме одного — что нас мало и что впереди тьма. Чёрный не поверил в мою правду. Я не поверил в его. Но мы оба поняли, что ещё встретимся.

Три кота под мёртвым городом. Три ответа на один вопрос: что делать, когда мир дал трещину.

Прячься, воюй, защищай.

Я не знал, чей ответ верный. Подозревал только, что проверять нас будут скоро и жёстко, всех троих разом.

Мурка, всё это время просидевшая поодаль, поднялась и встряхнулась.

— Ну вот и поговорили! — обронила она почти весело. — Я очень рада, что ты выжил.

Уже у выхода Чёрный бросил вслед последнее.

— Когда оно придёт, домашний — ни стены, ни оружие, ни люди не спасут. С ним смогут бороться только такие, как мы.

* * *

Наверх я выбрался под утро. Мурка проводила до ближней горловины и растаяла в темноте. Я шёл через знакомый двор и это ничуть меня не успокаивало. Я уже знал, что под землёй копится тьма.

Двор просыпался. Наверху скрипнула форточка. Кто-то выбивал из одеяла пыль. Жизнь продолжалась, не подозревая об угрозе. Я об угрозе знал, но рассказать о ней не мог.

Прежде чем подняться в кабинет, я спустился в школьный подвал, к проржавевшей решётке ливнёвки. Нужно было обновить защитный контур «Территории».

Я глянул вниз, в колодец. Тонкая чёрная струйка ползла по нижнему краю кладки. Стекала медленно, капля за каплей.

Чёрный не пугал. Скверна копилась и здесь. Под самым нашим порогом.

Я прошёл между лежанками. Игорь, обнявший во сне свой молоток, Ольга у него под боком. Тима, разметавшийся во сне, как умеют только дети. Маша, свернувшаяся вокруг пустого места, на котором обычно спал я.

Я постоял над каждым.

Игорь обнимал супругу. Маша во сне шевелила губами — звала кого-то или с кем-то спорила. Тима тихонько сопел.

Вот она, моя стая. Не сильная, не страшная. Не из тех, кого боятся твари. Тёплая и беззащитная.

Моя.

В голове ровным тяжёлым колоколом звенел голос Чёрного: «Твоя стая станет твоей смертью. Брось, пока не поздно!»

Может, он и прав. Может, эта тёплая горстка людей однажды и впрямь утянет меня на чёрное дно. Я не отбрасывал пугливо эту мысль. И всё равно не находил в себе желания бросить их и уйти в чистую, безопасную, мёртвую темноту, где ждал меня Чёрный.

Я забрался к Маше под бок, на своё место. Заполнил собой пустоту.

Маша обняла и улыбнулась.

Я выбрал быть дураком. Упрямым дураком, которого, по словам Чёрного, трудно убить. Что ж. Посмотрим, прав ли он в этом.

Классовое действие: внешняя угроза обнаружена и связана с защищаемой стаей. Опыт класса: +70. Текущий опыт: 270/1000.

Система назвала мой выбор действием после того, как я лёг рядом с Машей. Не «верность», «дом» или «упрямство». Всего лишь правильно выполненная работа Вожака.

Маша во сне обняла меня крепче, и сердце её стучало рядом — ровно, доверчиво, беззащитно.

Я закрыл глаза и сразу обнаружил в себе нечто новое. Способность, не выражавшуюся в цифрах. Новое чутьё.

На самой грани сна новая жилка, тянувшаяся к нижнему городу, уловила далёкое движение. Много отдельных толчков, десятки ритмов.

Девять колодцев отвечали им слабой пульсацией.

К городу шло не голодное чудовище. Шёл строй. И хуже всего было то, что строй умеет выбирать цель.

Глава 12. Гаражи

Строй шёл через мою дрёму до самого рассвета.

Жилка новой способности, дотянувшаяся до нижнего города, исправно передавала: шаг, пауза, шаг. Десятки ритмов, слитых в один. Толчки нарастали, прокатились южным берегом пруда и начали таять. Нечто прошло стороной, как проходит мимо тайфун.

Я лежал под Машиным боком и размышлял.

Что это было? Чем оно занималось поблизости и почему ушло?

Ответов не было. Была только медленная пульсация девяти колодцев внизу — ровная и равнодушная, как биение механического сердца.

К утру всё стихло.

* * *

Утром в школе молились новому богу — учёту.

Денис водил пальцем по полкам кладовой и записывал. Ольга считала следом. Лица у обоих делались всё кислее.

Я давно усвоил простую кошачью истину: еды бывает или вдоволь, или мало. Если люди начали её пересчитывать — значит, мало.

— Придётся затянуть пояса, — подвёл итог Денис. — И срочно добывать еду.

Еда лежала за прудом, на старых продуктовых складах. Это не было тайной. Проблема была в том, чтобы еду оттуда притащить.

Бойцы, отправившийся утром за едой, вернулись к полудню. Вернулись пустые и злые. У Семёныча была разбита губа.

Я понял всё раньше слов, по запаху: чужой пот, чужая злость, порох. И никакого запаха еды.

— Гаражи! — сплюнул Семёныч, осторожно тронув губу. — Гаражный кооператив у дамбы! Держат единственный проход на ту сторону, к складам. Около пятнадцати стрелков. Хочешь пройти — плати. Едой, патронами, чем есть. А если не заплатил… — он снова тронул губу. — Главный там Кравцов, не то бывший охранник, не то вышибала. Дамба, говорит, моя! Платите за проход по дамбе и со складов берёте всё, что пожелаете!

Школа загудела.

Лариса вскочила. Ладонь легла на рукоять меча.

— Пятнадцать? Да я их одна разгоню! Совсем шакальё распоясалось!

— С мечом не разгонишь, — осадил Игорь. — У них стволы. Положим только своих зря. А нас и так мало!

Денис уже считал вслух. До полутора десятков стрелков за защитой бетона. Один открытый подход по дамбе. Простреливаемый. Не вариант. Но оставаться без продуктов тоже нельзя. Уйти в другой район и бросить школу, которую всю неделю укрепляли — тоже не вариант. Да и в других районах наверняка свои твари и банды.

— И так плохо, и эдак плохо! — подытожил он.

Люди примолкли.

Я же думал о другом. «Платите за проход по дамбе и со складов берёте всё, что пожелаете!», — сказал этот Кравцов про склады. Так не говорит хозяин полных полок. Так говорит тот, кто сам туда не суётся.

И ещё я, старый дворовый задира, твёрдо знал: кто громче всех шипит и выше всех задирает хвост, тот обычно и боится сильнее прочих.

Кравцов держал пятнадцать стволов в кулаке. Весь вопрос — чем держал. Уважением? Силой? Или страхом?

Чтобы узнать, надо было пойти и понюхать. И я решил пойти — не как боец, а как разведчик. Лучший разведчик в районе — лучший после Мурки, разумеется!

* * *

К дамбе отправились ввосьмером, с белой тряпкой на палке. У людей это значит «идём говорить, а не драться».

Коту тряпки и палки ни к чему. Кот и так видит по ушам и хвосту, с каким намерением к нему идут. Но люди читают друг друга с трудом. Им нужны тряпки, печати и подписи в трёх местах.

Гареев сунул меня за пазуху, буркнув, что с котом ему «спокойнее думается». Лариса хмыкнула. Гареев сделал вид, что не заметил.

За неделю у нас с ним сложился союз, какого у меня не было ни с кем из людей. Он научился смотреть туда, куда смотрю я, и иногда угадывать. Я был его тайным компасом. А он был моим голосом, который вечно норовил добавить от себя лишнее.

Надо признать, он был хорошим командиром и тактиком. Плохой бы вообще не заметил меня и моих тайных подсказок.

* * *

Гаражи горбились у дамбы серыми коробками в три ряда. Узкая насыпь над водой, один-единственный проход, простреливаемый насквозь.

Удобное место! Триста спартанцев в телевизоре сдержали в подобном проходе натиск целой армии.

Правда, всё у них закончилось не очень.

Нас уже заметили и ждали.

Я выскочил из-за пазухи и взобрался по дереву на крышу крайнего гаража. И сразу увидел то, чего не видели снизу.

Стволов было не пятнадцать, а семь! Я пересчитал дважды. Семеро вооружённых мужчин. Причём двое держали автоматы примерно так, как я держал бы столовую ложку.

Остальное «войско» — это были женщины, старики, детвора, рассованные по дальним боксам. Из крайнего тянуло тем особым кислым запахом, какой бывает у долго голодных детей.

Может быть, остальные бойцы где-то прячутся? Скрытый резервный отряд?

Я этого не исключал, но сильно в этом сомневался. Вряд ли тут собрались великие стратеги!

По железу створок ворот шли борозды. Свежие, глубокие, в четыре параллельных полосы.

Шерсть у меня поднялась сама собой. Такие следы не оставляют ни лом, ни собака.

Кравцов не был командиром опаснейшей банды. Он был командиром горстки перепуганных людей. И по ночам к его воротам приходили твари.

Ага! Двоих стрелков он всё же отправил в обход, чтобы краем воды, за бетонными блоками, зайти нашим за спину.

Старый приём! Я проделывал такое с голубями.

Кравцов вышел навстречу сам, с тремя бойцами. Крупный, бритый наголо, с тяжёлым спокойствием человека, привыкшего, что его боятся. За поясом пистолет. Он оглядел наших бойцов, белую тряпку, оружие Ларисы — и сплюнул под ноги.

— Школьные, — протянул он лениво. — Наслышан. Дамба моя! Хотите на ту сторону — несите долю. Не хотите — сидите за партами. У меня пятнадцать стволов, и каждый вас уже посчитал!

Игорь заговорил о том, что людям сейчас держаться бы вместе, а не грызть друг друга. Кравцов слушал вполуха, с ухмылкой человека, у которого на руках все козыри.

Словами его было не сдвинуть. Это можно было сделать только выбив козыри из рук!

Я заёрзал на крыше, поймал взгляд Гареева и повернулся всем телом в ту сторону, откуда скрытно приближалась пара вражеских бойцов. Замер, как замирает кот возле мышиной норы.

Гареев проследил и увидел.

— А тех двоих зачем по берегу пустил, Кравцов? — обронил он негромко. — Если разговор мирный — отзови. Лариса страсть как не любит, когда заходят со спины.

У Кравцова сползла с лица ухмылка. Он коротко свистнул, и двое сконфуженных бойцов поднялись во весь рост.

Один козырь долой!

Вторым занялась Лариса.

Она молча подошла к толстому бетонному столбу. Перехватила меч двумя руками и ударила.

Усиленный Игорем клинок вошёл в бетон, как нож в масло. Столб дрогнул. Верхняя половина тяжело съехала вбок и рухнула в пыль.

Эхо прокатилось по округе.

А после стало очень тихо. Я носом чуял, как из Кравцова вытекает кураж — быстро, как вода из опрокинутой миски.

— Это мог быть ты, Кравцов, — ровно сказала Лариса, опуская клинок. — Или твои ворота. Или твоя стена... Сейчас мы пришли с миром, но можем прийти и с войной.

По кошачьим понятиям Кравцов должен был сдуться. Но этого не случилось.

Он посмотрел на расколотый столб. Потом на нас. И заговорил уже иначе — глухо, зло, устало:

— Молодцы! Сильные, меч острый. И что дальше? Отберёте дамбу, выгоните нас в поле? Там, — он мотнул головой на боксы, — не бойцы. Там бабы, старики и детвора с трёх дворов. Я их со Вспышки кормлю как умею. Да, силой! Да, обложил дорогу данью — иначе нам было не прожить. Судите, коли охота. Только их-то куда?

В дальнем боксе тоненько, голодно заплакал ребёнок. Женский голос торопливо зашикал.

Маска слетела. Перед нами стоял не главарь, а вымотанный мужик, тащивший на себе три десятка чужих жизней единственным способом, какой знал. Кулаком и страхом. Другим его не учили.

Игорь с Ларисой переглянулись. Воевать стало не с кем, а уходить ни с чем — глупо.

Но я знал: это ещё не вся правда.

Я спрыгнул и подбежал к воротам. Гареев проследил и прищурился.

— А ворота тебе кто расписал, Кравцов? — спросил он. — Полосы свежие. И отчего это у тебя, хозяина дамбы, дети голодные? Склады же за спиной. Рукой подать.

Кравцов молчал долго. Желваки ходили под кожей.

— Глазастый! — выдавил он наконец. — Послал на склады шестерых. Вернулись двое, пустые. Санёк вон до сих пор заикается. Поселилось там… — он поискал слово и не нашёл, — что-то. Днём тихо. Ночами выходит и до наших ворот добирается, железо пробует. Я туда людей больше не гоню! А чужие сунутся — их воля. Дань беру за проход. Считай, налог на смерть.

Вот и вся арифметика его царства. Пошлина со смертников и голодные дети в получасе от полных складов.

— А позавчера… — вдруг подал голос один из бойцов, и осёкся под взглядом Кравцова.

— Ладно, говори! Чего уж там! — сдался Кравцов.

— Твари шли… — боец нервно сглотнул. — По тому берегу. М-много. В темноте не разобрать, только… Фигуры людские, и шли они строем. Твари так не ходят! Прошли и сгинули.

По моему хребту прокатился холод. Я знал, о ком он. Я слышал их этой ночью. Шаг, пауза, шаг…

Колодцы с живой тьмой внизу. Твари, разломы. Теперь ещё этот строй…

Вторая Фаза приближалась, и я уже понял, что порознь нас съедят по очереди. Оставалось вложить это людям в головы так, чтобы они решили, будто додумались сами.

Я важно подошёл и сел посередине между двумя отрядами. Поглядел снизу вверх на предводителей.

Кот не умеет говорить. Но кот умеет сесть так, что даже двуногий поймёт.

Гареев усмехнулся в усы.

— Слышь, Кравцов, — сказал он, будто озвучивая мои мысли. — А чего нам друг друга давить и голодать? Давай вместе выбьем тварь со складов! Сейчас, пока светло. Добыча пополам, дорога общая, дети сытые. Порознь нас перещёлкают поодиночке. Вместе, глядишь, перезимуем.

Кравцов искал подвох.

— А командовать кто будет?

— На дамбе — ты, — ответил Гареев. — Ты её держал, тебе и держать. Оружие и еда общие, спорное решаем советом.

— А не струсите? — прищурился Кравцов.

— Посмотрим, кто ещё струсит! — пожала плечами Лариса.

* * *

Склады встретили нас распахнутыми воротами и темнотой. Длинные ряды стеллажей уходили в сумрак. Пахло мукой, мышами, ржавчиной и знакомой сладковатой гнилью.

Скверна. Здесь, наверху?!

Внутри у меня всё подобралось.

Мы шли меж стеллажей, и я замечал странное. Часть полок была опустошена. Но очень аккуратно, ряд за рядом: лекарства, батарейки, топливо. На голом железе остались ровные квадраты пыли.

Так не грабят. Грабители хватают и бегут — оставляя полосы в пыли от жадных рук, переворачивая стеллажи, разбрасывая и ломая вещи.

Здесь работали спокойно, не торопясь. Кто? Или что?

Додумать эту мысль я не успел.

В дальнем углу, за поваленным стеллажом, чернел пролом. Дыра в бетонном полу, шага в четыре шириной. Из неё тянуло гнилью. А в темноте между мешками шевелились твари.

Обнаружены: Скребень ×4 (F-ранг). Скверноядная особь (E-ранг). Уровень: 6. Слабые места: сочленения, горло.

Скребней я знал. А скверноядную видел второй раз в жизни — и та, подземная, была вдвое меньше этой.

Эта отъелась! Низкая, текучая, в перекатах лишних суставов, она лежала кольцом у пролома, как сторожевой пёс.

Мешки с мукой её не интересовали. Она стерегла не склад, а проход.

Я перевёл карту в активный режим. Четыре мелкие метки по флангам, одна тяжёлая у пролома. Навязал Гарееву самый простой план. Мелких снять по одному, тихо. Большую — потом, всем отрядом.

— Слева заходим, — шепнул Гареев. — Скребней по одному режем. Здоровую не будить.

Трёх скребней сняли тихо. Лариса, Щукин, снова Лариса. Четвёртый успел заверещать.

Скверноядная проснулась.

Она не поползла, а будто потекла стремительным потоком между стеллажами. И первым на её пути оказался один из бойцов Кравцова.

Парень вскинул автомат и застыл.

Веер шипастых конечностей уже разворачивался над ним.

Времени не осталось ни на карту, ни на Гареева. Осталось одно короткое слово. Я вложил в него десять единиц энергии.

«ЛЕЧЬ!»

Использован навык «Командный голос». ЭН: 110/120.

Легли все. Санёк, Кравцов, Лариса, Игорь — девять человек рухнули на бетон разом, как один. За половину удара сердца до того, как шипы вспороли воздух там, где только что были их головы.

Веер прошёл поверху и врезался в стеллаж. Стеллаж накренился и начал падать прямо на лежащих!

Игорь выбросил руку. Ладонь легла на стойку, по железу пробежала знакомая тусклая волна. Стеллаж застыл в наклоне, гудя, но держась. Укрепитель превратил падающую груду в навес.

А тварь уже разворачивалась для второго удара. И я не мог помочь ничем.

Система холодно отсчитывала на краю зрения: до повторного применения навыка двадцать шесть секунд… двадцать пять…

Тридцать секунд. Целая вечность, если умирать.

Но людям хватило и первой.

Лариса выкатилась из-под навеса уже с мечом. Кравцов, не вставая, всадил очередь в ближний сустав, и тварь запнулась, припала на перебитую лапу.

— Горло! — рявкнул Гареев.

Лариса ударила.

Клинок, разваливший бетонный столб, с горлом скверноядной справился без проблем.

Тварь осела. Из рассечённого тела плеснуло чёрным. Капли упали на бетон, запузырились, зашипели.

— Не трогать эту дрянь! — крикнул Денис. — Ни руками, ни даже ботинками!

Совместное уничтожение: Скребень ×4 (F-ранг), скверноядная особь (E-ранг). Вклад класса «Вожак»: 38%. Опыт: +45. Текущий опыт: 315/1000.

Тридцать восемь процентов! Система опять взвесила невзвешиваемое. Спорить с ней было бесполезнее, чем с Кравцовым.

Люди поднимались, отряхивались, ощупывали себя. Целы. Все! Только у одного бойца Кравцова на рукаве белел распоротый шипом ватник. Парень сидел на полу и смотрел то на тварь, то на остальных.

— К-кто крикнул «лечь»? — спросил он.

Стало тихо.

— Ты и крикнул, — неуверенно сказал Щукин.

— Я н-не кричал.

— Кто-то крикнул. Вовремя. Остальное неважно, — отрезал Кравцов.

Денис посмотрел на меня. Прищурился.

Я демонстративно зевнул и занялся умыванием.

Ничего не знаю! Я кот! Мы, коты, всегда моемся посреди боя.

Пока люди таскали к выходу мешки, Денис присел у пролома с фонарём.

— Игорь, глянь, — позвал он негромко. — Края. Крошка вылетела наружу, а не внутрь.

— И что?

— А то, что дыру эту не сверху пробили. Её прогрызли снизу.

Он посветил в глубину. Далеко внизу, там, где свет фонаря уже сдавался темноте, влажно блеснуло чёрное.

Я подошёл к краю и втянул воздух. Гниль. Глубина. Ровное, медленное дыхание жижи.

Колодец!

Чёрный говорил про девять. Он лично обошёл девять. Про этот, под складами, у самой поверхности, он не сказал ни слова.

Значит, их больше девяти? Или…

Я не додумал. Не хотел додумывать.

Игорь молча пошёл за цементом. До темноты пролом заложили в четыре пары рук — кравцовские мешали раствор наравне с нашими. Ничто так не роднит людей, как пролом, из которого дышит смерть.

* * *

К школе возвращались в сумерках, гружёные. Кравцов шёл рядом с Гареевым и улыбался.

У ворот он протянул руку.

— Три дня, — сказал он. — Попробуем три дня. Своих пока оставлю на дамбе.

— Разумно, — кивнул Гареев.

* * *

Три дня они притирались. Спорили из-за тушёнки — Кравцов утаил четыре ящика. Опаздывали на смешанные посты. Один раз чуть не подрались. Но дорога через дамбу стала общей. И склады.

На третий вечер Система поверила людям.

«Стая»: устойчивая союзная группа распознана. Новые защищаемые: 30. Принудительная привязка: отсутствует. Опыт класса «Вожак»: +150. Текущий опыт: 465/1000.

Вот это мне понравилось! Система не записала людей в моё имущество. Она признала связь, которую они выбрали сами.

А той же ночью случилось то, чего я не ждал.

Один из спасённых с дамбы малышей отыскал меня под шкафом. Протянул чумазую ладошку и замер — не схватил, не дёрнул за хвост, как Тима в первые дни, а просто ждал, дозволю ли.

Я понюхал ладошку. Она пахла хлебом.

Я ткнулся в неё носом.

Ребёнок засмеялся — тихо, удивлённо.

Вот за это, Чёрный, я и держусь! Вот за этот смех!

* * *

А утром Кравцов принёс неожиданные вести.

— За парком лагерь, — выпалил он, отозвав Гареева в сторонку. А я крутился под ногами и слушал. — Большой. Военные. Палатки, машины, забор с колючкой, часовые по периметру. И техника не боевая: фургоны какие-то, антенны, генераторы. Близко не лез, но в бинокль разглядел: у них там не оборона, а работа. Что-то измеряют, возят ящики. Устанавливают научное оборудование.

— С приборами, — тихо повторил Денис, будто пробуя слова на вкус. — Военные тут изучают аномалии!

Я вздрогнул. Если в мёртвом мире завелись люди, которые изучают аномалии, рано или поздно они выйдут на меня. На разумного кота. На самую аномальную аномалию.

Новая угроза была без когтей и зубов. От такой не спрячешься на крыше. Мне нужно было тщательно к ней подготовится.

* * *

Жизнь не дала мне времени на подготовку. Утром к школе подъехала машина с антенной на крыше. Из машины выскочила парочка военных с автоматами. Следом вышла женщина. Немолодая, спокойная, в чистой не по погоде куртке. Тонкая папка под мышкой, пластиковая карточка на шнурке.

Женщина поговорила с Гареевым, и они сразу же направились ко мне. Я отслеживал перемещения, активировав карту.

Ближе, ближе…

Почувствовав мой ужас, Маша взяла меня на руки.

— Не бойся! Я не дам тебя в обиду!

— Я тоже! — насупился Тима. — Мы с Рексом его защитим!

Дверь распахнулась. Женщина, в сопровождении военных и Гареева, подошла к Маше.

— Меня зовут Вера Самойлова, — сказала она и добавила: — Не бойся! Я тебе не враг.

— Зачем? — сказала Маша. — Зачем вы к нам пришли? Я вам не верю!

Вера Самойлова изобразила улыбку. Вышло не очень.

— В этом районе возникла аномально точная согласованность. Люди и животные действуют, как один организм. Как одна большая система. И в центре этой аномалии всегда одно животное.

Она достала из папки три карточки. На одной был нарисован круг, на другой треугольник, а третья была пустой. Разложила их на полу. Потом взглянула мне в глаза.

— Барон, если слова для тебя что-нибудь значат — не спеши мне это доказывать. Сначала реши, можно ли мне доверять.

Глава 13. Вера

Доверять. Легко сказать!

За четыре года меня трогали десятки чужих рук. Ни одна не спросила разрешения. Меня хватали, тискали, совали в переноску, светили в уши. Всё «для моего же блага».

А эта женщина села на корточки, разложила на полу три картонки и первым делом велела мне не спешить.

Не «покажи, какой ты умный». Не «докажи». Не «подчинись, иначе пожалеешь». А «сначала реши сам».

Это было так неожиданно, что я решил хотя бы выслушать.

Я принюхался к ней как следует.

От Веры Самойловой пахло сложно. Бумагой и остывшим кофе, как от Дениса. Чем-то больничным, резким, от чего щипало в носу. А под всем этим ощущался ещё один запах, от которого шерсть поднялась у меня на спине.

Псарня. Клетки. Звериный испуг. Застарелый, впитавшийся намертво.

Так пахнет тот, кто годами работает со зверьём, которое держат взаперти.

Ниточка страха потянула меня прочь, под шкаф, в темноту, где не достают никакие руки. Но я заставил себя остаться. Кот, который сразу убегает, ничего не узнаёт.

Двое военных с автоматами торчали у двери. Молодые, скучающие. Опасности от них было примерно как от пекинеса из подъезда. Они пришли пугать, а не стрелять.

Гареев маячил за плечом Веры. Набыченный, готовый в случае чего встать между ней и Машей. За неделю мы с ним неплохо сработались. Хорошо, когда рядом есть человек, который всегда встанет на твою сторону!

Я отвернулся от карточек и принялся вылизывать лапу.

Кота нельзя проверить на ай-кью. Собаку можно: она будет счастлива угодить. Кот на все проверки отвечает одинаково. Отказом. Не потому что глуп, а потому что проверка унизительна. Тест меряет не ум, а послушание. И самый умный ответ на него — вообще его не проходить!

Вот почему коты «проваливают» человеческие тесты. Мы для них слишком умны.

Вошли Игорь и Ольга. Увидев военных и странную женщину возле их дочки застыли на месте.

Гареев попытался их успокоить. Объяснил ситуацию и добавил:

— Она не к Маше, а к Барону. Она зоопсихолог, — тихо пояснил Гареев Игорю. — Спец по звериной душе.

Спец по звериной душе! Я чуть не подавился собственной лапой.

Десять тысяч лет коты изучают человеческую душу. Каждый из нас — прирождённый знаток двуногих. Мы читаем вас по запаху, по шагам, по тому, как хлопнула дверь. Мы знаем, когда вы злитесь, когда врёте и когда вот-вот откроете пакетик. А человек, возомнивший, будто разгадал кошачью душу, наивен как мышь, написавшая труд о повадках котов.

Впрочем, эта хотя бы не хватала меня и не сюсюкала. Уже кое-что.

* * *

Вера не торопила. Не совала карточки под нос, не цокала языком, не тянула фальшивое «кс-кс-кс». Она даже смотрела не на меня, а на Машу.

— Ты его очень любишь, — сказала она девочке. И это было утверждение, а не вопрос.

Маша прижала меня крепче.

— Я его не отдам!

— Его никто не забирает. Не волнуйся.

Вера обернулась к военным.

— Выйдите. Оба. И дверь прикройте.

Те переглянулись.

— Приказ был не оставлять…

— Здесь ребёнок и кот, — перебила она. — Думаете, что они меня разорвут на куски?

Военные вышли.

— Барон, — сказала Вера негромко, глядя мне в глаза. — Я могу сейчас уйти и написать в отчёте, что ты обычное животное. Но ты ведь будешь продолжать организовывать людей, чтобы бороться с тварями. Наше оборудование заметит новые всплески согласованности. И после меня приедут другие, которые уже не спросят разрешения, а просто тебя заберут.

Она подвинула ко мне пустую карточку.

— А могу написать правду. И тогда сумею тебя прикрыть.

* * *

Вот это был выбор так выбор!

Всё осторожное, кошачье во мне вопило: молчи! Прикинься дурачком. Пусть уходит, а живи дальше.

Тайна берегла меня с первого дня. Тайна была надёжнее любой усиленной Игорем двери.

Но эта защита уже дала трещину. Аномалию засекли. Спрячься хоть под самый дальний шкаф, приборы всё равно укажут на меня. Молчать дальше значило просто тянуть время до приезда тех, других.

Я вспомнил Чёрного на его холодном троне. Руку, что гладит и топит. Тысячи рук с камнями и одну, которая поддерживает и лечит.

Какая рука была у Веры? Да, Вера пахла клетками. Но клетки были не её! Возможно, она в них не запирала, а пыталась их открыть.

Я решился.

Не сразу. Кот не делает важное сгоряча. Я подошёл к карточкам, обнюхал каждую, будто выбирал, куда прилечь.

— Покажи треугольник, — сказала Вера.

Я положил лапу на треугольник.

В комнате стало очень тихо. Маша перестала дышать. Гареев замер.

Вера не ахнула. Не подскочила. Только чуть побледнела и медленно выдохнула.

— Это может быть дрессировка, — сказала она себе под нос. — Или девочка подсказывает. Или совпадение, один к трём.

Учёный до костей. Мне это, как ни странно, понравилось. Она не спешила верить в чудо. Она искала подвох. Так кот обходит незнакомый пакет, прежде чем сунуть туда нос.

Подвоха не было. И я ей был готов это продемонстрировать.

* * *

Вера достала из папки лист, разлинованный на клетки. В каждой клетке — буква. Целая азбука, крупная, чёткая.

Буквенная доска.

Она пришла подготовленной. Знала, что ищет. От этого делалось не по себе, но и спокойнее одновременно. Она продумывала каждый шаг заранее. Значит, продумала как меня защитить.

— Мне нужно, чтобы в комнате остались только девочка и кот, — сказала Вера, не поворачивая головы. — Остальных прошу выйти. Это не каприз. Это чистота опыта.

Гареев заворчал, но вышел. Игорь у двери задержался, посмотрел на меня своим долгим взглядом и тоже шагнул за порог. Последней вышла Ольга. Она тащила за руку упиравшегося Тиму. Рекс выбежал вслед.

Дверь закрылась.

— Отвернись, — велела Вера Маше. — Прости. Мне нужно знать, что ты не подсказываешь. Тот факт, что ты разумна, в доказательствах не нуждается.

Маша отвернулась к окну и зажмурилась. Я почувствовал по нашей ниточке, как ей страшно и как она держится.

Вера черкнула что-то на клочке бумаги. Показала мне одному, прикрыв ладонью от всех.

Одно слово.

«ОКНО»

Затем пододвинула ко мне доску.

— Если можешь, набери это слово.

И вот тут началось моё унижение. Ткнуть лапой в круг — дело нехитрое. А набирать слово по одной букве, без пальцев, целясь подушечкой в мелкие клетки — это, доложу я вам, испытание не для гордых. Великий Вожак, закрывший три Разлома и водивший в бой восемьдесят человек, тыкал в буквы, как старик одним пальцем в телефон. Медленно. Позорно. По буковке.

«О»

Пауза. Прицелиться. Не задеть соседнюю.

«К»

Маша у окна тихо всхлипнула, не оборачиваясь. Больше в комнате не было ни звука.

«Н»

«О»

Я сел и посмотрел на Веру снизу вверх. С достоинством кота, только что доказавшего, что он умеет читать.

Вера изумлённо смотрела на доску. Потом перевела взгляд меня. Губы дрогнули.

— Господи, — сказала она очень тихо. — Ты и правда…

Она не договорила. Опустилась на пол рядом со мной и долго молчала.

* * *

Я мог бы на этом остановиться. Я уже всё доказал. Но моя лапа, лежавшая на доске, вдруг сама собой поползла к букве «Е».

«Е». «Д». «А».

Старая привычка. Первое слово, которое приходит коту в голову при любых обстоятельствах всегда одно и то же.

Я отдёрнул лапу. Не время.

Вместо этого я собрался и медленно, по буквам, выложил то, ради чего вообще решился раскрыться.

«Д». «О». «М».

Слово было маленькое, но с большим смыслом. Здесь мой дом. Это моя стая. Не трогай.

Вера поняла. По лицу видно было — поняла всё, до последней буквы.

— Хорошо, — сказала она. — Дом так дом. Договорились.

* * *

Дальше пошла та часть, в которой я разбирался хуже всего. Человеческая.

Вера объяснила, откуда взялась. Бюро. Люди, которые ездят по мёртвому городу и измеряют беды приборами. У них своя Система — не такая, как моя, но столь же холодная. Они фиксируют, где земля дрогнула, где приток тварей, где шевелится что-то большое.

— Наши приборы твой класс не показывают, — говорила Вера. — И уровень не показывают. Они видят только, что в этом районе люди и звери вдруг стали действовать слишком слаженно.

Она усмехнулась невесело.

— Ты наследил, кот. Каждый раз, когда включал свою… Как там оно у тебя зовётся? Приборы это ловили. Я неделю сводила данные, пока не поняла, что источник — не человек.

Вот оно что! Я прятался от глаз и ушей, а выдал меня навык.

— Если я отдам эти данные наверх, — продолжала Вера, — за тобой приедут. Разберут по косточкам. Может быть, буквально.

Увозят. В переноске. Навсегда.

Меня замутило.

— Поэтому мы поступим иначе, — Вера постучала пальцем по папке. — Я напишу отчёт. В нём будет сказано: «Нестабильная аномалия в виде животного. Полностью зависит от знакомой территории и своей социальной группы. При изъятии эффект разрушается, животное становится бесполезным. Вывод: наблюдать на месте».

Она посмотрела на меня.

— Это наполовину ложь. Но эта ложь тебя спасёт.

* * *

Я слушал и удивлялся. Клочок бумаги. Несколько слов на нём, расставленных в правильном порядке. И эта бумажка защитит меня надёжнее любых бетонных стен, пусть даже укреплённых Игорем.

Удивительные существа эти люди! Воюют бумагой. У некоторых единственная работа — писать нужные слова в нужном порядке. И от этих слов зависит, увезут тебя или оставят.

А ещё людям мало договориться. Им надо это записать и подписать. Будто сказанное слово ничего не стоит, пока не записано и под ним нет закорючки.

Кот скрепляет уговор проще и честнее. Пометил угол, и всё! Любой встречный за версту прочтёт: тут проведена граница, и вот кто её провёл. Метка держится месяцами, её не подделаешь и не потеряешь. Я, признаться, всерьёз прикинул, не пометить ли угол Вериных бумаг, чтобы уговор был по всем кошачьим правилам.

* * *

Вера поднялась, отряхнула колени и позвала наших. Военные остались за дверью.

Но даже нашим Вера не сообщила всей правды.

— Кот необычный, — говорила она ровно, деловито. — Такое изредка случается после Дня Ноль. У животных усиливается чувствительность и ум. Изымать его нет смысла — он сразу утратит способности. Я оформлю его как аномалию, которая требует наблюдения, и оставлю здесь.

Про буквенную доску — ни слова. Про то, что я читаю и складываю из букв слова — ни звука. Правду в комнате знали лишь трое. Я, Вера и Маша.

Игорь слушал, сдвинув брови. Он-то давно подозревал!

Я не подал виду. Пусть подозревает. Подозрение — не доказательство. А доказательства разумности ему никто не предоставил.

Ольга просто взяла меня на руки и прижала к себе. Крепко, как прижимала Тиму в первую ночь.

— Мы его не отдадим! — сказала она очень твёрдо. Не Вере, а всем сразу.

Гареев крякнул в усы.

— Ну и славно. Все довольны.

Он, кажется, тоже понимал больше, чем показывал. Но его, как всегда, устраивала удобная версия. Меня — тем более.

* * *

Договор не стали скреплять бумажками, печатями и закорючками. Игорь просто пожал Вере руку. Иное рукопожатие крепче печати.

А потом настал мой черёд. Я решился раскрыться перед Верой не только затем, чтобы спастись. У меня к ней было дело.

Колодцы внизу. Тьма, которая копится под городом капля за каплей. Чёрный видел девять. Под складами мы нашли десятый. Об этом надо было предупредить того, кто изучает аномалии. Того, кто пытается всех защитить и обладает необходимыми для этого ресурсами.

Только вот беда: буквенная доска годилась для короткого слова. А то, что я хотел сказать, в четыре буквы не укладывалось.

Оставалась наша с Машей грозовая нить.

* * *

— Барон хочет сказать что-то важное! — выпалила Маша, поймав мой взгляд. — Я чувствую!

Вера напряглась.

— Как это у вас работает?

— Он даёт мне картинку или чувство. А я перевожу их в слова.

Я собрал образ. Подземелье. Круглые провалы во тьме. Чёрная жижа, что дышит и прибывает. Много таких мест. Опасно.

ВНИЗУ. ТЬМА. КОПИТСЯ. МНОГО.

Использован навык «Командный голос». ЭН: 95/120.

Маша прижала ладони к вискам.

— Внизу… под землёй… что-то копится. Чёрное. Опасное. Много… — она сморщилась, ловя ускользающее. — Колодцы. Их… — губы задрожали, — их шесть? Нет… не шесть… не знаю сколько! Много!

Из носа у неё выкатилась тёмная капля и упала на пол.

— Маша! — Ольга метнулась к дочери с платком.

— Я в порядке. — Маша размазала кровь по губе. — Просто их много, а я не могу сосчитать. Не получается!

Вера смотрела на кровь, и всё сильнее сжимала губы.

* * *

— Всё, — сказала Вера. — Больше так нельзя!

Она присела перед Машей, взяла её лицо в ладони, повернула к свету, заглянула в глаза.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— У тебя сосуды в носу лопаются от повышения кровяного давления. Каждый ваш «разговор» — удар по организму. Понимаешь? — Вера говорила тихо и твёрдо. — Я знаю, что ты будешь использовать способности. Придётся. Но не перебарщивай! И в эти моменты расслабляйся, а не напрягайся.

Маша хотела возразить. Взглянула на меня, ища поддержки. Я медленно моргнул и передал: СЛУШАЙСЯ!

Я не хотел, чтобы Маша выжигала себя ради моих донесений. Лучше я буду мучиться с буквами, зато она будет цела!

* * *

Я подошёл к доске и приложил лапу к цифре девять. Потом набрал слово: СКВЕРНА.

— Девять? — переспросила Вера. — Девять колодцев?

Я тронул буквы: ДА.

Вера долго молчала. Потом открыла папку, полистала и вытащила лист с какими-то волнистыми линиями и цифрами.

— А ведь сходится! — проговорила она. — Приборы третий день ловят под этим районом рост фоновой… Хм… Скажем так, скверны — раз уж ты её так называешь! Медленный, но постоянный. Выходит, она копится в колодцах.

Она посмотрела на меня с уважением.

— Ты не только управляешь. Ты ещё находишь то, что не видят наши железки.

В этот миг вспыхнуло сообщение Системы:

Классовое действие: угроза изъятия из защищаемой стати отведена. Опыт класса: +90. Текущий опыт: 555/1000.

Опыт за то, что я раскрылся. Система, как всегда, взвесила невзвешиваемое и решила, что рискнуть шкурой ради общего дела — это работа Вожака.

* * *

Вера выполнила обещание. Не забрала меня, не заперла. Она приходила по утрам с термосом и тетрадью. Потом целый день за мной наблюдала. Как я обхожу посты. Как подсказываю Гарееву. Как обновляю метки контура — «Территорию» приходилось запускать заново каждые сутки, и всякий раз на это уходило пятнадцать единиц.

Их я брал не из воздуха. Щукин по-прежнему обирал по утрам свои ловушки и складывал мелкие кристаллы горкой у моей миски, будто семечки. Другой бы решил, что кот сошёл с ума, раз грызёт камни. Щукин давно перестал удивляться.

Вера вела записи, но ни разу не попросила меня «показать фокус». За это я проникся к ней чем-то вроде симпатии. Насколько кот вообще способен на симпатию к тому, от кого пахнет клетками.

Чтобы не портить здоровье, Маша передавала мои образы Вере только раз в день. Многое я набирал по буквам. Потом Вера связывалась с базой по рации, чтобы сверить мои слова с научными данными.

Рекс носился за Тимой по коридорам, драл линолеум и был счастлив собачьим бестолковым счастьем. Тёмная заноза внутри него лежала тихо.

Иногда Рекс подходил и совал мне в морду мокрый нос. Я шипел для порядка. Он вилял хвостом. Так у нас с ним и повелось.

* * *

В одну из ночей я опять услышал стройный ритм. А утром Вера пришла раньше обычного. Разложила на столе длиннющие и узкие листочки с неровными линиями.

— Вот! — Вера ткнула в частокол острых пиков. — Юг. За промзоной, за старым мостом. Массовое системное воздействие. Десятки отдельных источников, но ритм у них един!

По моему хребту прокатился знакомый холод.

Я узнал этот ритм. Я чувствовал его той самой новой жилкой, что тянулась к нижнему городу.

Мы всё это время дрались с голодными и сильными, но неорганизованными тварями. С теми, у кого одно на уме — сожрать. Их можно перехитрить, заманить. Тварь предсказуема.

То, что шло с юга, было другим. Организованным, разумным.

Чёрный говорил: «Когда оно придёт — ни стены, ни оружие, ни люди не спасут». Мурка говорила: «Твари были разминкой». Система обещала начало вторую Фазы, но молчала о сроке.

Похоже, что срок наступал.

Вера собрала листы.

— Моих железок и твоих способностей нам скоро будет мало, Барон, — сказала Вера очень тихо. — Оно уже близко.

Глава 14. Подготовка

Коты не готовятся. Готовятся белочки, мыши-полёвки, бобры. Кот появляется, когда всё уже случилось, окидывает взглядом руины и делает вид, что так и было задумано.

Мне пришлось учиться готовиться. И это оказалось унизительнее буквенной доски!

* * *

Гаражи и школа срослись в один организм. На посту у ворот стоял бывший охранник склада рядом с учителем физкультуры, и оба уже позабыли старую жизнь.

Людей всё прибывало. Их приводили с окраин по двое, по трое. Грязных, голодных, предельно испуганных. Кравцов ворчал, что скоро снова закончатся продукты. Гареев отвечал, что если будут люди, то будет и еда.

Вера сказала, что остались считаные дни. Это когда каждый рассвет ты просыпаешься с мыслью: «Сегодня?» И каждый вечер надеешься: «Может, не завтра?»

Так мы и жили, в бесконечном, изматывающем ожидании.

* * *

В один из дней Денис уселся на табурет, положил передо мной Верину буквенную доску и бросил деловито, будто просил коллегу подвинуться:

— Я ведь давно всё понял. Ты разумен. Или я не прав?

Я посмотрел на него, потом на доску, и набрал: ПРАВ.

Денис улыбнулся. А потом произнёс фразу, которую я не забуду до конца своих кошачьих дней:

— Ну наконец-то нормальный собеседник!

Так у меня появился второй человек, знающий правду.

С Верой было тепло, а с Денисом — понятно. Он не собирался меня жалеть, охать или гладить. Он собирался меня использовать, и это было честнее любой нежности!

Мы моментально наладили отношения. Денис принёс доску, разложил карту района, и я начал лапой водить по маршрутам. Использовал своё особенное чувство и обо всём рассказал Денису.

Куда сместились твари. Где под землёй копится дрянь.

Правда о моей разумности просачивалась по капле. Но каждая капля была риском. К счастью, Денис был не особо разговорчив и прекрасно умел хранить тайны.

* * *

Денис расстелил на полу карту района — подробнейшую и с подземными коммуникациями. Я прошёлся по ней лапой.

Колодцы. Те самые, где под городом капля за каплей копится дрянь. Чёрный насчитал девять. Я по одному потрогал места на карте: раз, два, три… девять. Денис расставил крестики.

Потом я отвёл лапу к гаражным складам и дотронулся там.

Десятый.

Денис коротко кивнул.

Вот в чём была сила доски и карты. Нить Маши позволяла передать чувства, но захлёбывалась на числах, именах, координатах. Доска и карта помогали их донести. Доска и карта передавали холодную точность. И Маше за неё не приходилось платить кровью.

Мы просидели над картой до темноты. Мы совещались — кот и аналитик.

Классовое действие: установлен прямой канал командования. Аналитик стаи подключён к данным Вожака. Опыт класса: +125. Текущий опыт: 680/1000.

Система оценила наш союз в сто двадцать пять единиц опыта. Денис уложился в три слова:

— Так… Работаем дальше!

По-моему, из них двоих Денис был щедрее.

* * *

С той ночи десятый колодец не давал мне спать. Девять дышали внизу ровно и лениво, как сытые змеи — мерзко, но предсказуемо. Их пульсацию я слушал каждую ночь с тех пор, как Чёрный сводил меня в старые тоннели.

А десятый сбился с ритма.

Он лежал под цементной заплатой в полу склада — под той самой, что мы заливали в четыре пары рук в день, когда школа и гаражи впервые работали вместе. Тогда он дышал слабо и глухо, будто сквозь подушку. Теперь его дыхание стало частым и жадным.

Наутро Денис доложил Гарееву про «расчётную аномалию в дренажной сети». Слово «кот» в докладе не прозвучало ни разу. Люди уже привыкли, что Денис знает необъяснимое, и придумали этому имя.

— Откуда данные? — спросил Гареев.

— Математика, — пожал плечами Денис.

— Во даёт математика! — восхитился Гареев, и все понимающе закивали.

Так у нас в школе завелось новое божество. Требовало оно немногого: чтобы Денису не задавали лишних вопросов. Я находил этот культ весьма удобным!

* * *

На склад я ехал у Дениса на руках. Они были холодные, костлявые, но надёжные.

Заплата серела в дальнем углу. Денис присел на корточки, посветил фонарём — и застыл.

Через заплату шла трещина. Тонкая, извилистая, от края к середине. А по обе стороны от неё лежала цементная крошка.

— Крошка снаружи, — тихо произнёс Денис. — Опять. Барон, ты понимаешь, что это значит?

Я приложил к цементу лапу и ощутил в глубине чужое дыхание.

Пять единиц ушли на активный анализ. Моя тактическая карта открыла то, чего не знала топографическая: под складским полом тянулась старая дренажная галерея.

У всякого приличного дома два лица. Одно смотрит на улицу, другое — в землю. Люди обожают первое: красят его, моют окна, вешают таблички с номерами. О втором стараются не думать — и напрасно. Кот, переехавший в новый дом, первым делом идёт вниз. Люди идут вниз, только когда там что-то ломается.

У нас внизу была поломка. Огромная поломка. И я всерьёз опасался, что сантехник нам не поможет. Во всяком случае, сантехник без огнемёта.

* * *

Совет собрался в тот же день. Первым, как всегда, взвился Кравцов.

— Опять склады? Мы её заложили! Игорь лично заливал!

— Заливал, — согласился Игорь, разглядывая свои ладони. — Значит, залил недостаточно.

Он сказал это ровно, но я хорошо знал этот голос. Так Игорь говорил, когда был собой недоволен.

— Второй слой положу, с арматурой, — продолжил он. — Цемент на складе ещё есть.

— А толк? — вмешался Денис. — Мы залатаем, они прогрызут. Вопрос не в толщине, вопрос в мотиве. Почему именно эта точка? Почему не решётка в подвале школы, где скверна прямо сочится по кладке? Почему не любой из девяти?

Все посмотрели на Дениса. Денис посмотрел на меня.

Ответа у меня не было. Зато у меня был вопрос: «А что, если наша заплата им мешает?»

Девять городских колодцев стояли открытыми. Они дышали ровно и никого не беспокоили.

— Выставим там пост, — распорядился Гареев, не дождавшись выводов. — Круглосуточный. И рельсу повесьте на проволоке. Тревога — бьёте в рельсу! Оттуда до нас звук дойдёт.

* * *

Беда пришла на третью ночь, застав меня на крыше склада. Ритм под заплатой зачастил после полуночи, сбился на дробь, и я услышал звук, от которого шерсть у меня поднялась от загривка до самого хвоста.

Скрежет. Хруст.

Часовой дремал у дальних ворот, спиной к стеллажам. Рельса висела в трёх шагах от него. Но я не мог в неё позвонить — у меня, как известно, лапки.

Зато я умел другое. Прыгать на плечи часовому.

Я завыл и вцепился всеми когтями. Часовой проснулся, заорал, подскочил, обернулся — и увидел, как трескается крышка.

Часовой схватил обрезок трубы и ударил.

Бам! Бам! Бам!

Гаражи взорвались звоном. А из пролома хлынула волна.

Скребни шли потоком, один за другим, мокро блестя в свете фонарей. За ними протиснулся иловик — матёрый, раздутый, в два обхвата. Твари растекались между стеллажами быстро и целеустремлённо, как вода по желобам.

— Тачки катите! Проходы запирай! — ревел выросший будто из-под земли Кравцов.

Тяжёлая тачка, поставленная поперёк узкого прохода останавливает скребня не хуже щита.

Замелькали пики, ударили стволы. Я вскочил на стеллаж и включил «Координацию».

Использован навык «Координация». ЭН: 55/120.

Бойцы смыкались и расступались в такт, пропуская скребней на пики. Стрелки били по очереди, не задевая своих.

Иловика взяли скопом. Двое всадили пики в бок, третий рубанул топором по сочленению, а Гареев ударил ломом по башке. Тварь не желала умирать: хлестала шипастыми конечностями, свалила стеллаж, зашибла кому-то плечо. Её добивали долго и грязно.

Такова правда о войне. В героических байках воин красиво поражает чудовище в единственное уязвимое место. В жизни четверо усталых людей долго запинывают одну живучую тушу, а потом их тошнит в углу. Красоты в этом нет никакой. Есть только живые друзья и мёртвые враги — и это, поверьте коту, лучшая из всех возможных концовок.

Иловик сдох, но легче не стало. Скребни всё лезли из пролома, гаражных на всех не хватало, а подмога из школы всё не подходила.

В этот момент я увидел странную тварь.

Она сидела возле самого пролома, прячась за стеллажом, и не дралась. Размером с собаку. Узкая, многогранная башка без единого глаза — и эта башка медленно поворачивалась.

Тварь не воевала, а наблюдала.

Щёлк!

Сухой костяной щелчок прокатился под сводом склада — и все живые твари разом развернулись и стали отходить к пролому.

Странная тварь ушла последней.

Школьная подмога влетела на склад секундой позже. Лариса с мечом, а за ней десяток бойцов.

Рубить было некого. Они застали пустые проходы, опрокинутые стеллажи, тёмный провал в полу и бойцов, стоящих над остывающей тушей иловика.

Лариса медленно опустила клинок.

В наступившей тишине было слышно, как что-то капает с опрокинутого стеллажа и как гудит рельса, всё ещё дрожащая после ударов.

Совместное уничтожение: Скребень ×6, Иловик (E-ранг) ×1. Вклад класса «Вожак»: 37%. Опыт: +65. Классовое действие: отражён прорыв в логово стаи. Опыт: +55. Текущий опыт: 800/1000.

Раненых оказалось трое. Двое отделались царапинами. Третий зажимал разодранный бок, и крови было много.

Денис пробурчал под нос:

— Вообще-то, это было не похоже на попытку прорыва…

Гареев услышал.

— А на что это было похоже?

— На разведку. Разведку боем.

— По-твоему, твари умеют планировать? У них там появился командир?

Денис промолчал.

* * *

На этот раз затыкать пролом решили всерьёз.

— Цемента на складе полтора мешка, — доложил Игорь. — На заплату хватит. На нормальную пробку — нет. Мне нужно тонны полторы. С арматурой, с плитой сверху, до самой кладки. Чтобы не латка была, а броня!

Цемент лежал на стройбазе у железнодорожной ветки. Два километра туда, два обратно, через промзону.

Промзона встретила нас тишиной. Ни шороха, ни звука. Ни единой твари. Это пугало сильнее, чем выползающие из проходов скребни. Крысы покидают только тонущий корабль.

До стройбазы добрались без приключений. Цемента там хватило бы на пару крепостей. Мешки лежали штабелями, сухие, целёхонькие. Грузились час. А на обратном пути мы попали в засаду.

Скребни выскочили из-под теплотрассы, когда конвой втянулся в проход между трубой и забором. Пятёрка скребней — тощих, голодных, стремительных. Я им почти обрадовался.

— Круг! Тачки в круг! — закричал Гареев.

Тачки поползли в кольцо вразнобой: кто разворачивал к трубе, кто пятился к забору, двое сцепились колёсами и встали. Мешки попадали в пыль.

Я включил «Координацию».

Использован навык «Координация». ЭН: 35/120.

Одна минута. Но этой минуты хватило.

Двенадцать человек вдруг превратились в единый организм. Тачки сомкнулись в кольцо — колесо к колесу, борт к борту. Те, у кого были пики, ощетинились наружу поверх бортов. Стрелок влез на груз и бил через головы, коротко, экономно. Скребни кидались на импровизированную крепость, соскальзывали с бортов, напарывались на выставленные жала.

Минута вышла. Ритм исчез. Но люди уже поверили, что выстоят — а вера держит строй не хуже навыка.

Оставшихся добили без меня. Двоих скребней подняли на пики, одного размазали дробью. Последний удрал под теплотрассу.

Совместное уничтожение: Скребень ×5. Вклад класса «Вожак»: 44%. Опыт: +40. Текущий опыт: 840/1000.

* * *

Перед тем как Игорь замешал первый раствор, я спустился в пролом.

Внизу открылась галерея — старая кирпичная кладка, сухой свод, знакомый запах скверны.

И запах чего-то ещё…

Горячего камня. Окалины.

Я прошёл десяток шагов и остановился.

На кладке, на высоте человеческого колена, тянулись насечки. Ряды коротких зарубок — ровных, одинаковой глубины, на одинаковом расстоянии. Когти так не режут: когти рвут, оставляют рваные борозды, глубже к середине.

— Любуешься? — раздалось из темноты.

Мурка сидела на выступе кладки, и глаза её горели жёлтым. Я даже не вздрогнул. Ну, почти.

— Пришла глянуть, кто тут гремел на весь нижний город, — она спрыгнула и подошла ближе. — Зря вы эту дырку заткнули, домашний. Хотя… вы же не знали.

— Что это? — я указал хвостом на насечки.

— Это теперь везде. У всех девяти городских колодцев — такие же. Свежие. — Мурка помолчала. — Чёрный видел тех, кто их делает. Сказал, что они ходят строем, чётко, никто не толкается. А потом он собрался и ушёл вниз, под старый город. Сказал, что если они доберутся и до его убежища, то…

Она не договорила, а я не стал переспрашивать.

Твари метят территорию как попало и жрут что попало. Здесь никто не метил и не жрал. Здесь размечали. Я видел такое дома: Игорь, прежде чем вешать полку, расчерчивал стену карандашом. Ровные чёрточки, одна к одной.

Что за полку собирались вешать здесь, я не знал. И не был уверен, что хочу увидеть новоселье.

* * *

Игорь заделывал пролом два дня.

Сначала выбрали пролом до чистой кладки. Потом уложили крест-накрест арматуру и залили.

Игорь работал молча и зло, как дерутся, и трижды за день клал ладонь на бетон, пуская по нему знакомую тусклую волну.

Из всех человеческих способов борьбы со злом мне милее прочих бетон. Оружие требует умения и храбрости, переговоры — терпения. А бетон просто лежит и не пускает. Никакой философии! Будь моя воля, я забетонировал бы половину мира. Начал бы, пожалуй, с пылесоса.

К вечеру второго дня десятый колодец замолчал. Но мне спокойнее от этого не стало. Кот знает разницу между «ушло» и «затаилось». И знает, что второе всегда обходится дороже.

На пересчёте мешков отличился Денис. Сводя ведомость стройки, он углубился в общий учёт, нашёл нестыковку и загнал Кравцова в угол. Кравцов багровел, пыхтел и отбивался, но под перекрёстными взглядами сдался. Так тайный склад стал официальным «резервом второй линии, ответственный — Кравцов».

Кравцов был свято уверен, что тайну «вынюхал кот».

— Ревизор хвостатый! — бурчал он. Но тушёнку в мою миску подкладывал. На всякий случай. Умный человек не ссорится с налоговой!

* * *

Люди тем временем всё шли и шли, и на исходе месяца Система подвела итог переписи.

«Стая»: устойчивая союзная группа распознана. Новые защищаемые: 55. Опыт класса «Вожак»: +160. Текущий опыт: 1000/1000.

За тридцать человек на дамбе мне когда-то дали сто пятьдесят. За пятьдесят пять новых — сто шестьдесят. Система, как выяснилось, делает оптовые скидки! Я собрался было возмутиться, но не успел: следующие строки смыли раздражение.

Уровень повышен: 11! HP: 80/80. ЭН: 130/130.

Классовый навык (уровень 12): слот обнаружен. Состояние: закрыт. Условие доступа: скрыто.

Горячая волна прокатилась от ушей до хвоста, смыла усталость и долила выеденный запас до краёв. Сто тридцать единиц! После недели на донышке это было как ливень после засухи.

А потом я перечитал последнюю строку. Слот обнаружен. Закрыт. Условие скрыто.

Система показала мне новую дверь и забыла показать ручку. Впрочем, с дверями у меня всю жизнь так. Скрестись и выпрашивать я не стал: у Системы, как и у кота, просить раньше времени бесполезно. Захочет — откроет. Не захочет — что ж, в этом мире стало одной закрытой дверью больше. Переживу. Пережил же я пылесос!

* * *

Рацию сняли с брошенного у дамбы военного грузовика. Денис давно на неё поглядывал. Провозился весь вечер: что-то ковырял, приладил питание от аккумулятора, растянул по крыше антенну из медной проволоки. К ночи ящик зашипел, а через день эфир принёс нам голос.

— Говорит четырнадцатая школа, промзона. Живые, отзовитесь. Говорит четырнадцатая…

Голос был мужской, ровный, стёртый, как старая монета. Его хозяина звали Сухов, и под его командованием, если верить эфиру, были четыре сотни человек.

Верить эфиру я не умел. Голос без тела? Ну нет! Настоящее — это запах, дыхание, поза. Но выбирать не приходилось: другой связи с миром у нас не было.

Сухов не тратил слов. Сообщил, что три ночи назад мимо его школы на юг прошёл строй, больше двадцати странных существ. И добавил:

— Они что-то затевают! Снимайтесь и идите ко мне. Вместе мы сила.

— У меня сто семьдесят три души, — ответил Гареев. — Треть — дети и старики. Через промзону я их не доведу.

В эфире помолчали.

— Понял тебя. Тогда так: эфир дважды в сутки, восемь утра, восемь вечера. Слышим друг друга — значит, живы. И это… держитесь там!

— И вы держитесь, — отозвался Гареев.

* * *

Дни сливались в один. Лариса учила работать мечом. Щукин делал новые, особенные ловушки, бормоча над бечёвкой.

Гареев провёл учебную эвакуацию. Люди тащили горы вещей, и в норматив не уложились.

Одна из женщин притащила огромный свадебный альбом.

— Не оставлю! — твёрдо повторяла она. — Последняя память о погибшем муже!

Гареев объявил ограничения на количество вещей. И я заметил, как Маша, собирая свой узел, сунула между свитером и альбомом для рисования мою миску.

Маша поймала мой взгляд и молча затянула тесёмки.

Я отвернулся и стал смотреть в другую сторону. В той стороне не было ничего интересного. Просто надо же коту куда-то смотреть.

* * *

Потом устроили смотр. Пятьдесят два бойца — пики, петли, четырнадцать стволов. Денис захлопнул тетрадь учёта и доложил:

— Сто семьдесят три души. Из них пятьдесят два в строю.

Я напоследок проверил главное.

Использован навык «Координация». ЭН: 120/130.

Одна минута. Пятьдесят два человека вдохнули и выдохнули разом, сами того не заметив. По шеренге прошла волна: плечи развернулись, пары сдвинулись на полшага, стволы поднялись на одну высоту.

— Ишь ты! — изумился Гареев. — А ведь готовы!

Готовы. Насколько вообще можно быть готовым к неизвестности.

Вечером наша семья собралась в кабинете биологии. Ольга высыпала мне пакетик корма. Тима уснул на середине собственной фразы, обняв Рекса.

Маша рисовала. Я не стал заглядывать в альбом. У художников свои тайны. Она почесала меня за ухом, и я замурчал — тихо, вполсилы, на той частоте, от которой у двуногих разжимаются кулаки.

Классовое действие: стая подготовлена к переходу Фазы. Оборона, маршруты, резервы, командная сеть. Опыт класса: +300. Текущий опыт: 300/1100.

Система подвела итог двум моим неделям одной сухой строкой. Что ж, спасибо и на этом! Я закрыл глаза и позволил себе уснуть по-настоящему — глубоко, по-кошачьи. Завтра сон мог стать роскошью.

* * *

Рассвет я встретил на подоконнике. Я потянулся жилкой на юг, насколько хватало нового чутья.

Десятки ровных ритмов. Они расходились, сходились, менялись местами. Медленно, мерно.

Так строятся перед атакой.

А внизу, под городом, девять колодцев отвечали югу частой, ровной пульсацией. Верх звал, низ откликался.

И тогда я услышал десятый.

Слабо, глухо, сквозь полторы тонны бетона — колодец дышал в такт с другими.

Перед глазами вспыхнуло:

Переходный интервал завершён.

Фаза 2: активация. До начала: 24:00:00.

Цифры дрогнули и побежали. Двадцать три, пятьдесят девять, пятьдесят девять…

Сутки. Система, не умеющая ни сочувствовать, ни утешать, впервые сделала для нас что-то по-настоящему ценное. Она назвала точный срок.

Подготовка закончилась. Впереди был последний тихий день — и я знал ему цену.

Глава 15. Вторжение

Двадцать четыре часа.

Таймер висел в углу зрения тонкой серой строкой. Цифры таяли беззвучно, как снег на тёплом носу. Я быстро научился на них не смотреть. Вернее, научился думать, что не смотрю.

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 11. HP: 80/80. ЭН: 120/130. Опыт: 300/1100.

Сто двадцать единиц, и пятнадцать из них — неприкосновенные, отложенные на контур. Я знал это наизусть, но всё равно пересчитал. Перед боем даже вожак пересчитывает запасы. Особенно вожак!

А потом начался последний тихий день.

***

Начался он с чистоты.

Люди мылись. Грели воду на печках, таскали вёдра, отстаивали очередь к умывальникам. Брились — все, у кого было чем. Штопали, пришивали пуговицы, которых не хватало неделями. Женщины переплетали дочерям косы. Санёк драил свою пику, хотя она и так блестела.

Никто не сговаривался. Просто с утра вся школа, не сказав друг другу ни слова, принялась наводить чистоту — как один большой кот перед грозой.

Я наблюдал за этим с подоконника и понимал их, как никогда раньше.

Люди не умеют ждать. Это вообще их главная беда. Кот у мышиной норы способен просидеть полдня, и это будут полдня счастливой, наполненной жизни. Ожидание — наше природное состояние, мы в нём отдыхаем. Человек в ожидании мучается. Ему обязательно нужно заткнуть дыру между «сейчас» и «потом» хоть чем-нибудь: делом, разговором, штопкой. Человек, которому перед бедой нечего делать, начинает мыть окна.

Я никому не мешал. Пусть моют! Штопка — это тоже оружие. Просто стреляет оно не по врагу, а по страху.

Ольга открыла кладовую и сказала то, чего не говорила ни разу за месяц:

— Сегодня едим досыта. Все!

Военная логика, которую я одобрил всеми четырьмя лапами. Сытый боец стоит двух голодных. А запасы, случись худшее, всё равно достанутся не нам. Каша была густой, в ней попадалась тушёнка — та самая, кравцовская, из «резерва второй линии». Кравцов лично стоял у котла и следил, чтобы никто не стеснялся. По-моему, он впервые в жизни получал удовольствие, раздавая своё!

Гареев брился у окна, холодной водой, глядя в осколок зеркала.

— Примета такая, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Перед боем побрейся. Чтоб встретить как положено.

Мы вылизываемся всегда, а не только перед боем. Но примета мне понравилась. Люди говорят: кот намывается — к гостям.

В тот день я вылизался очень много раз.

***

К полудню отличился Щукин.

Всю ночь старик мастерил на дальних подходах своё главное изобретение — «секрет нахлёстом», сдвоенную петлю с противовесом из тракторной рессоры. Маскировал он её с любовью и талантом. С таким талантом, что первым в секрет угодил Кравцов, обходивший посты. Грохнуло, свистнуло, рессора выпрямилась — и хозяин гаражного кооператива повис поперёк тропы, головой вниз, с достоинством, доступным не каждому в его положении.

— Работает! — гордо резюмировал Щукин, пока его снимали.

— Я тебе поработаю! Ты где её поставил, вредитель? Тут люди ходят!

— Так и твари тут пойдут! Люди — они же умные, они в обход...

Гареев велел перенести секрет к южной тропе и повесить сигнальную тряпку для своих. Кравцов до вечера ходил героем-испытателем и всем рассказывал, что «лично проверил инженерные сооружения». Заметьте: ни слова вранья!

Смеялась вся школа. Громче, чем стоила шутка — но в такой день смех идёт по особому курсу. Я записал за Щукиным победу. Ловушка, поймавшая до боя целого союзного вожака, в бою уж точно не подведёт!

***

А после обеда по школе пошли талисманы.

Затеяла всё, конечно, Маша. Они с Тимой уселись в столовой с ножницами и принялись резать бумагу на квадратики. На каждом Маша рисовала одно и то же: круглую усатую морду с прижатыми ушами и очень решительными глазами. Три движения карандашом — а сходство, между прочим, выходило точным!

— Это оберег, — объяснял Тима каждому бойцу, вручая квадратик с серьёзностью полкового интенданта. — На удачу. Носить у сердца!

И ведь брали! Все! Взрослые, тёртые, битые жизнью люди прятали бумажку с котом в нагрудные карманы, за пазухи, под подкладки шапок — бережно, как документы. Санёк выпросил два: «Од-дин про запас». Лариса молча сунула своего кота под ремешок часов. Даже Кравцов, фыркнув и оглянувшись, взял пару — «для симметрии, под оба погона».

К вечеру у школы, спрятавшись в полусотне карманов, дежурил отряд бумажных котов.

Полагалось бы, наверное, возгордиться. Но гордость не ощущалась. Было другое, тяжёлое и тёплое разом: полсотни людей завтра встанут в строй, и у каждого возле сердца буду лежать нарисованный я.

Уж постарайся, нарисованный. Нас теперь много, и спрос с нас двойной!

***

После полудня я спустился в подвал, к решётке ливнёвки.

Мурка ждала за отогнутым прутом — я почуял её раньше, чем увидел. Мы не сговаривались. Просто оба знали, что сегодня надо.

— Пойдём, — позвал я. — Проверим дорогу. Ту, что для семей.

Маршрут «дворы» на карте Дениса выглядел уверенной пунктирной линией. Но карты врут даже людям, и составлены вовсе не для котов. Я хотел пройти его сам — проверить глазами, ушами, носом, всеми подушечками. Узнать, в каком месте нарисованная линия врёт.

Мы прошли его весь. Проходными дворами, вдоль гаражей, через дыру в заборе — до старой насосной. Мурка шла верхом, по гребням заборов. Я — по низу, как люди.

У третьего двора из подворотни тянуло старой скверной — слабой, выветренной. Я запомнил место: ночью здесь надо вести колонну быстро и не давать детям остановиться. У насосной обнаружилась собачья стая, три тощих пса. Увидели нас — и не залаяли. Умные. Тоже чуяли, что грядёт, и берегли голос.

На обратном пути, на гребне гаража, Мурка остановилась.

— Слушай, домашний, — она смотрела не на меня, а на юг, поверх крыш. — Пойдём вниз. У меня там места — надёжнее не бывает. Сухо, глубоко, три выхода. Переждём. Твари приходят и уходят, а коты остаются. Так было всегда.

Я тоже посмотрел на юг. Там, за промзоной, враг готовился к атаке.

— Не пойду. Ты знаешь.

— Знаю, — Мурка дёрнула рваным ухом. — Теперь ты странный стайный кот. Ну или семейный. Испортили тебя двуногие.

— Испортили, — согласился я.

Она спрыгнула с гребня, мягко, без звука. Уже снизу, из лопухов, донеслось:

— Увидимся, домашний.

— Если захочешь.

В кошачьем языке нет слова «прощай». Есть «увидимся» — и есть молчание. Всё, что между ними, мы договариваем хвостом.

Классовое действие: маршруты отхода стаи проверены. Опыт класса: +150. Текущий опыт: 450/1100.

Система оценила прогулку щедро. Что ж, ей виднее! Пути отхода для стаи я готовил честно и всерьёз. Что до себя... Вожак уходит последним. А лучше — не уходит вовсе.

***

Вера приехала в четыре — я как раз вернулся с маршрута. По тому, как хлопнула дверца машины, я всё понял раньше слов.

— Приказ! — бросила она с порога. Бумаги шлёпнулись на парту так, что подпрыгнул карандаш. — Лагерь сворачивается. Полностью. Выход до заката. Обсуждению не подлежит.

Гареев прочитал бумагу молча. Денис — дважды.

— Люди? — спросил Гареев. — Медики, бойцы?

— Люди уходят со мной, — Вера выговорила это ровно, глядя в пустоту. — Их не оставить. Я пыталась.

Вот она, цена, обозначенная в самых коротких словах. Завтра у нас будет бой — и не будет ни одного человека, умеющего лечить. Только бинты, зелёнка и Ольгины руки. Я вспомнил лаванду, и под рёбрами кольнуло.

— Теперь слушайте, что остаётся, — продолжила Вера тем же ровным голосом. — Ретранслятор на крыше остаётся. Питание к нему. Аккумуляторов хватит на неделю. Частоты — вот все, включая мою личную. Медикаменты — зелёная сумка. Я отметила, что от чего. И вот это.

На парту лёг знакомый серый ящичек с круглой шкалой. Прибор, которым она мерила фон у колодцев.

— Умеет пищать, если фон растёт. Денис разберётся за пару минут.

— Разберусь за минуту! — уточнил Денис и осторожно придвинул ящичек к себе.

Вера собрала бумаги. Помедлила. Достала из планшета лист и положила поверх остальных. Я узнал волнистые линии — те самые, с записи из колодца.

— Это копия. Пусть будет здесь. Если со мной... — она осеклась и переложила лист ровнее. — Пусть будет здесь, и всё.

У двери она обернулась. Посмотрела на Гареева, на Дениса. Потом на меня.

— Я вернусь.

Через час за парком заурчали моторы, и лагерь снялся с места — аккуратно, по-военному, не оставив за собой ничего, кроме примятой травы.

«До связи», «увидимся», «держитесь»... За один день я собрал целую коллекцию человеческих слов, придуманных с единственной целью: не сказать «прощай». Кот уходит из комнаты не оборачиваясь, потому что твёрдо намерен вернуться. Собака прощается каждый раз навсегда. А человек стоит посередине, между котом и собакой, и держит в зубах своё «до связи» — самое храброе из трусливых слов, самое трусливое из храбрых.

Возвращайся, зоопсихолог Самойлова!

***

Вечерний эфир был коротким: «тихо» с той стороны промзоны, «тихо» с нашей. Два вожака обменялись одним словом, и обоим полегчало.

После ужина школа улеглась. Рано, по приказу.

Наша семья уснула в кабинете биологии. Тима обнимал Рекса. Рекс — Тимин ботинок. Ольга уснула, не выпустив штопку. Игорь — сидя, привалившись к ящику с инструментом. Маша, засыпая, нашарила ладонью мою спину, и наша грозовая нить тихонько теплилась между нами — без слов, без образов, как угли под золой.

Я выждал, пока дыхание каждого выровняется, и вышел.

Начиналась моя смена.

***

Денис сидел над картой, подперев голову.

— Не спится? Мне тоже. Слушай, я тут взглянул на сектора обстрела, и выходит...

Я подошёл к доске и ткнул лапой:

С. П. И.

Денис поглядел на меня поверх очков. Снял их, протёр, надел.

— Это приказ?

Я тронул: ДА.

— Понял! — он аккуратно закрыл тетрадь, задул свечу и уже в дверях пробормотал: — Первый в моей жизни приказ, который я выполняю с удовольствием.

Оставшись один, я сверился с таймером. Шесть часов до нуля. Пора!

Расчёт был прост, как жестяная миска. Контур живёт ровно сутки. Запущенный сейчас, он переживёт рассвет, весь завтрашний день и погаснет только следующей полночью. Что бы ни началось утром, ограда будет гореть до конца. Контур должен пережить бой.

Я обошёл здание по большому кругу, от узла к узлу.

Тёмные окна. За стенами дышала школа. Сто семьдесят три души.

У ворот куталась в ватники четвёрка поста. Санёк, стоявший крайним, увидел меня и зачем-то шёпотом доложил:

— В-всё тихо, Барон!

Докладывать коту — с точки зрения устава чистое безумие. Но Санёк был прав, а устав нет. Я мазнул хвостом по его сапогу — принял доклад — и пошёл дальше.

У последнего узла, за «Газелью», я потянулся к меткам.

Использован навык «Территория». Контур активирован: 24 часа. ЭН: 105/130.

Невидимая ограда встала над спящей школой — я ощутил её всей шкурой, как ощущаешь тёплую стену в холодной комнате. Пятнадцать неприкосновенных единиц ушли по назначению.

Только «ограда» — слово неточное. Моя ограда никогда никого не держала.

Мелкой твари у границы делается тошно, и она уходит искать вход попроще. Крупная не заметит вовсе. Зато если кто-то переступит черту, я узнаю об этом в тот же миг, где бы ни спал: метка вспыхнет на карте, и станет видно, в каком месте порвали.

Забор, который звонит. Вот и всё, что я могу.

Впрочем, кот устроен ровно так же. Мы не сторожим дом. Мы сообщаем, что в дом кто-то вошёл, и уходим под кровать — потому что дальше, по нашему твёрдому убеждению, должны разбираться другие.

Я поднялся на крышу «Газели» и стал ждать.

Ожидание — наше природное состояние. Мы в нём отдыхаем.

***

Всё началось перед рассветом.

Жилка дрогнула и натянулась. Далёкий ритм. Шаги множества ног. А снизу, из-под города, частой ровной пульсацией отозвались колодцы.

Таймер в углу зрения досчитывал последнее. Я больше не делал вид, что не смотрю.

Небо над промзоной посерело, потом тронулось розовым по нижнему краю. Рассвет дня тридцать седьмого занимался над городом.

Фаза 2: активирована.

Там, где рассветное небо сходилось с серой землёй, начали подниматься фигуры. Чёткие, в рассветных лучах. Будто вырезанные из чёрной бумаги.

Одна. Три. Десять... Двадцать... Двадцать пять... Тридцать один.

Обнаружены объекты: 31. Классификация недоступна.

Они пришли точно по расписанию.

Внизу коротко ударила рельса. Школа проснулась сразу, без паники. «К бою! Посты, доклад! Семьи — в спортзал!» — Гареева не нужно было будить, его чуйка выла громче всякой рельсы.

А я сидел на «Газели» и делал то, что кот делает лучше всех на свете. Я разглядывал.

Новые враги были разными. Одни высокие, узкие, серые. Двуногие — но не люди: слишком ровный шаг, слишком одинаковый рост. Морды без всего — ни глаз, ни ноздрей, ни ртов. Гладкая кость, как у той твари из пруда.

Гладкомордые, решил я. Имя пришло само. А такие имена, как известно, живучее всех.

Спустившись с гребня, они разделились. Перестроились.

Других я назвал Шныри. Низкие и быстрые, они заскользили вперёд, стелясь к земле, зигзагами, от укрытия к укрытию.

Самые высокие разошлись по крышам дальних гаражей и застыли тонкими столбами. Руки или то, что у них было вместо рук — длинные, сложенные, как удочки. Этим имя никак не придумывалось.

Тяжёлые и квадратные шли последними. Дойдя до дороги, они просто встали, перекрыв её. Панцири.

А позади всех сидело существо поменьше. Узкая многогранная башка без единого глаза медленно поворачивалась из стороны в сторону.

Эту башку я уже видел. На складе, у пролома. Тварь, которая не дралась, а наблюдала — и увела всех одним щелчком.

Я потратил минуту на активный анализ, потому что вести такой бой вслепую было нельзя.

Активный анализ. ЭН: 100/130.

Карта расчертила пустырь. Тридцать одна рваная метка — и ни одна не двигалась просто так. Разведка. Подавление. Ударные двойки. Наблюдатель. После каждого перестроения делалось холоднее.

Твари не строятся. Твари не делят боевые задачи.

Нас атаковали не твари — разумные.

***

Первый удар пришёлся не по воротам.

Существа на крышах разом качнулись, «удочки» распрямились — и я прижал уши от резкого свиста.

Первая очередь игл срезала растяжки военной антенны. Мачта вздрогнула, накренилась и сложилась, как перебитая ветка.

Сразу придумалось имя для этих существ. Игольники.

Вторая очередь прошила водяной бак. Из клёпаного бока ударили струи, и наша драгоценная вода хлынула на крышу.

Третья очередь ушла низом, вдоль стены.

Иглы прошили всё, что стояло у фундамента: пустые ящики, бочку под водостоком, сам водосток. Дерево брызнуло щепой, жесть загудела и провалилась внутрь.

И контур зазвенел. На карте одна за другой вспыхнули отметки нарушения — там, где иглы перешли черту.

Я похолодел, потому что понял.

Они били не по мусору. Они били по узлам!

Кто-то на той стороне знал, что моя ограда собрана из вещей. Не знал только, из каких именно — и потому обрабатывал подряд всё, что стояло вдоль стены.

Мои метки уцелели чудом. Я ставил их не на ящики: выступ фундамента, угол «Газели», бетонный столбик у ворот. То, что иглой не перебьёшь.

На крыше школы, возле антенны, погасла метка. Семёныч — тот, что когда-то первым принёс нам весть о гаражах. Теперь он первым встретил новых врагов.

Я стоял на «Газели», и до меня доходило — медленно, как холод доходит сквозь мокрую шерсть. Они били не по людям. Люди их пока не интересовали. Они били по функциям: голос, вода, сигнализация. За две минуты школа потеряла голос, ослепла и осталась без воды.

— Стрелки — бить по высоким! — ревел Гареев. — Фланги держать! Вторая линия, не высовываться!

Ударные двойки врага пошли с двух сторон разом: одна на баррикаду у «Газели», другая — в обход, на южный угол школы. А со стороны дамбы сухо затрещали очереди: там начиналось своё, кравцовское, и туда не дотягивались ни мой голос, ни моя карта.

Глава 16. Ловушка

Я включил «Координацию».

Использован навык «Координация». ЭН: 90/130.

Двор выдохнул разом. Стрелки перекатились за мешки, пики сомкнулись в два ряда, Гареев увёл резерв — за секунду до того, как иглы прошили место, где он стоял. Первая ударная двойка налетела на управляемых мною бойцов, как на стену: залп в упор встретил её в трёх шагах от мешков. Одна из тварей упала на землю. Вторая отошла.

Минута кончилась. Я хотел продлить «Координацию», но вовремя себя одёрнул. Бой будет длинным, нужно экономить!

Как было бы здорово, если бы «Координация» была непрерывной!

Впрочем, поле навыка было бы тогда заметным, как маяк: вот он я, источник, бейте сюда. Вполне возможно, что твари, тем более разумные, умеют его замечать не хуже приборов Самойловой.

Нет уж! Кот не сидит на видном месте. Кот появляется, бьёт и исчезает.

Игольники тут же перенесли огонь во двор. Наши стрелки не высовывались из-за укрытий: поднять голову означало её лишиться. Мы ничего не могли сделать.

Выручил Щукин. Старик выкатил из-под навеса мастерской бочку с промасленной ветошью — она стояла в непростреливаемой зоне, плеснул бензина и поджёг. Когда заполыхало, он перевернул бочку и толкнул ногой — она выкатилась на середину двора. Потом поджог автомобильные покрышки. Двор заволокло жирным чёрным дымом.

Я сомневался, что это поможет, ведь у врагов не было глаз.

И всё-таки иглы пошли выше, вразнобой. Значит, дым всё же как-то помешал врагам.

Я отложил это наблюдение в тот же угол памяти, куда уже сложил щелчки. Запоминай и анализируй — таков удел вожака!

— Не видишь — не стреляй! — торжествующе объявил Щукин, вытирая ладони о штаны.

Я спрыгнул с «Газели» и побежал вдоль стены на южный угол.

Мой путь перерезала вода из пробитого бака.

Люди воюют с людьми, твари — со всеми подряд. А я всю жизнь воюю с водой. Война эта позиционная, безнадёжная: вода не устаёт, не боится и всегда занимает низины. Сегодня она вдобавок перешла на сторону врага.

За спиной крикнули про тряпки, чопики и хомуты. Трое наших полезли наверх к баку — затыкать пробоины, спасать вытекающую воду.

Я вошёл в лужу. Ледяная вода доходила до брюха, часами тянулись секунды...

На той стороне я даже не отряхнулся. Некогда!

За эти несколько секунд на карте начали гаснуть метки. Одна. Следом вторая. Третья гасла долго — мигала, сжималась, не хотела.

Я не успел увидеть, что произошло.

Мне и не нужно было видеть. Всё и так было ясно: враг не позволял нам ничего чинить, он хотел оставить нас без ресурсов. Долго ли протянет школа в окружении — без связи, патронов, еды и воды?

Я взлетел на карниз над спортзалом, оттуда южный угол просматривался весь, до самой тропы. И вовремя.

На южной тропе грохнуло и свистнуло. Рессора! «Секрет нахлёстом», испытанный на живом союзном вожаке, сработал и по вражескому разведчику: шнырь повис в сдвоенной петле, дёргаясь и сухо щёлкая. Лариса была рядом. Клинок, когда-то разваливший бетонный столб, разобрался с разведчиком в один удар. Второй шнырь двойки рванулся к бойцам с пиками. Те бросились врассыпную.

Я собрал их и Ларису в единую команду «Координацией».

Спустя минуту действий в общем ритме, тварь убежала, волоча перебитую конечность.

Ещё десять единиц. Осталось восемьдесят.

Но иглы с крыш достали и сюда. Двое наших остались лежать у мешков — я увидел, как их метки мигнули и погасли, одна за другой.

Наши открыли ответный огонь. Два ствола били по одной крыше, слаженно, залп за залпом — и один игольник полетел вниз, сложившись, как плотницкий метр.

Совместное уничтожение: неопознанный объект ×3. Вклад класса «Вожак»: 42%. Опыт: +160. Текущий опыт: 610/1100.

С карниза я перебрался на подоконник второго этажа. Оттуда двор был виден целиком.

Игорь бежал через двор к накренившейся секции баррикады. Он латал лишь самые критичные узлы — его ресурс тоже был ограничен.

Игольник на дальней крыше повёл «удочкой», целясь.

ЛОЖИСЬ!

Использован навык «Командный голос». ЭН: 70/130.

Игорь рухнул на живот, не размышляя. Иглы прошли над ним и вошли в мешки — три ровные дырки в ряд, как швейная строчка. Он перекатился за «Газель», посмотрел на дырки, потом на меня.

Мне что-то не нравилось. Но что? Я не понимал.

Разбираться было некогда. Я успел заметить только одно, самое очевидное.

Вначале всех перестроений был щелчок. Сначала сухой костяной звук с гребня — и только потом строй менял рисунок: разворачивался, перестраивался, пятился.

Команды шли от твари с многогранной башкой. Ни одна тварь не щёлкнула в ответ. Ни разу.

***

Когда баррикада огрызнулась слишком зло, панцири шагнули вперёд. Они встали стеной перед своими ударными и приняли следующий залп на широкие спины.

Пули оставляли на них вмятины. Вмятины! Лариса, пожалуй, срубила бы такого. Если бы он согласился постоять смирно.

Я решил, что панцири — прикрытие. Живые щиты, которые выводят своих из-под огня, и ничего больше не умеют.

Я ошибся. Ошибка обошлась дорого.

Щелчок с гребня прокатился над пустырём, и два панциря пошли на баррикаду, постепенно ускоряясь.

— Стволы на них! Все стволы! — заорал Гареев.

Залп ударил в упор. Вмятины. Второй залп — скол на плече, перебитая пластина, брызги чего-то тёмного. Первый панцирь качнулся, сбился с ноги, осел на колено.

Второй прошёл мимо него, принял на себя остаток свинца и врезался в баррикаду.

«Газель» поползла по асфальту, разворачиваясь боком, и мешки посыпались с неё, как шелуха. Секция парт сложилась с сухим деревянным треском.

В баррикаде открылась брешь. В неё, обтекая панцирь с двух сторон, потекли шныри.

— Держать брешь! — Лариса уже была там, и клинок в её руках уже работал.

Использован навык «Координация». ЭН: 60/130.

Защитники школы снова стали одним существом.

Пики сомкнулись поперёк бреши в два ряда — не колоть, а держать. Щукин подкатил к пролому горящую бочку и опрокинул её набок. Игольники ослепли во второй раз за утро. А наши стрелки перенесли огонь вниз, под колени.

Залп в четыре ствола по ногам ударной двойки гладкомордых. Обеим тварям перебили ноги, а потом добили пиками.

Энергии осталось всего шестьдесят.

Совместное уничтожение: неопознанный объект ×2. Вклад класса «Вожак»: 36%. Опыт: +150. Текущий опыт: 760/1100.

Осевший панцирь поднялся и, не разворачиваясь, попятился на пустырь. Шныри ушли следом.

Брешь мы удержали. Но она стоила нам двоих.

***

Щёлк! Сухой костяной щелчок, знакомый мне ещё со склада, прокатился над пустырём.

Как выяснилось позже, это был сигнал к отступлению.

Панцири встали стеной, прикрывая. Шныри парами выносили тела. Подцепляли крючьями и деловито волокли за стену из панцирей.

Они забрали всех. На пустыре не осталось ни единого тела. Вместе с телами они утащили и своё оружие.

Они уходили не потому, что мы победили. Они просто получили то, за чем пришли.

***

Мы подсчитали потери.

Семёныч на крыше. Трое у бака. Двое у пролома. И двое кравцовских на дамбе.

Восемь.

У бака я задержался. Санёк лежал у опоры. Из нагрудного кармана торчал уголок бумажного квадратика. И уголок второго, запасного.

«Од-дин про запас!»

Я отвернулся и пошёл дальше. Надо было защищать живых.

***

Отряд врагов спокойно отошёл. Я был уверен, что отход был просчитан ещё до атаки. Наблюдатель остался. Многогранная башка ходила из стороны в сторону. Ровно и монотонно, как маятник.

Я вдруг понял, что мне не понравилось во время боя. Каждый раз, когда я применял способности, башка замирала, уставившись на меня. Потом опять начинала движение. Будто локатор находил цель.

Совпадение? Возможно. Только я не верю в совпадения. Я их проверяю.

Хитрым окольным путём я спустился в мёртвую зону за «Газелью» и применил способность.

Десять единиц энергии. Осталось пятьдесят.

Башка застыла. И повернулась в моём направлении — как будто безглазая тварь вдруг увидела меня сквозь баррикаду.

Шерсть на хребте поднялась, и я зашипел. Даже у командира есть эмоции!

Наблюдатель «унюхал» меня, как я унюхивал пакетик с кормом сквозь три закрытые двери.

***

Классовое действие: отражён первый организованный штурм Фазы 2. Стая сохранена, оборона удержана. Опыт класса: +340. Текущий опыт: 1100/1100.

Уровень повышен: 12! HP: 85/85. ЭН: 140/140. Опыт: 0/1200.

Классовый навык (уровень 12): слот закрыт. Условие: не выполнено.

Горячая волна прокатилась от ушей до хвоста, смыла усталость, долила запас до краёв. Сто сорок единиц — столько у меня не было ещё никогда.

А потом я перечитал третью строку, и волна остыла.

Условие не выполнено!

Мы отразили штурм, какого этот город ещё не видел. Я отдал всё, что имел, и заплатил восемью погибшими друзьями. Что же ты тогда считаешь достаточным, Система?

***

Денис поднял антенну — срастил растяжки и поставил мачту.

Эфир ожил. Если бы я умел смеяться, то непременно бы расхохотался. Как же легко мы снова обрели связь! Жаль, что с водой всё сложнее.

Потом я поразмыслил, и смеяться расхотелось — ведь они очень легко выключили нам связь на время атаки.

Антенну Денис поднял к десяти. Сразу после включения рации, загремел встревоженный голос Сухова:

— Третья! Третья, ответь четырнадцатой!

— Третья на связи, — отозвался Гареев. — Живы. Восемь убитых, четырнадцать раненых. Держимся.

В эфире помолчали.

— Принял. У меня трое убитых, четверо тяжёлых, шестнадцать раненых.

Где-то далеко от микрофона крикнули: «Майор, южный на связи!» — и Сухов коротко бросил в сторону: «Позже».

Майор. Вот, значит, как зовут его свои.

— Слушай, Сухов. Опиши нападающих. Подробно. Размеры, оружие, поведение.

— Зачем?

— Сверимся.

Сухов хмыкнул, но спорить не стал.

— Два метра. Чёрная чешуя. Не защитный бронекостюм. Чешуя растёт прямо из тела. Впрочем, может у них такие технологии… Плоская морда, две узких щели вместо глаз. Кожа серая, влажная. Копья с зазубринами, мечи, щиты. Вылезли из двух разломов, возникших прямо в небе за промзоной. Восемьдесят голов. Работают вплотную. Огнестрел бесполезен: пули искрят по броне, а тварь даже не оборачивается. Моего лучшего мечника, двадцать второго уровня, тварь попросту отбросила ладонью. Так, что он пять метров пролетел! При этом, быстро, по команде, отошли. Всё было похоже на разведку боем.

Денис подошёл и спросил в микрофон:

— Как врагов обозначила Система? Дословно!

— Слово в слово: «Вторженец, ранг B, уровень тридцать. Классификация: разумный агрессор. Рекомендация: коллективная оборона».

Я лежал на тёплом ящике и слушал, как в нескольких километрах от нас идёт та же война — только совсем другая.

Разумный агрессор. Надо же!

Мне Система мало что сказала о врагах. «Обнаружены объекты: тридцать один. Классификация недоступна». И всё. Очень странно. Она сама не знает ничего или считает меня неразумным животным?

— Теперь расскажи о своих, — сказал Сухов.

Гареев рассказал. Одинаковый рост, ровный шаг, гладкая кость вместо лица: ни глаз, ни ноздрей, ни рта. Иглы, срезающие растяжки антенны с двухсот шагов. Крюки. Тридцать одна тварь. Пришли по земле, пешком, строем, с юга. Ещё у них был наблюдатель. Ну, или командир.

Гареев описал тварь с многогранной мордой.

— У ваших был командир? Ты слышал странные костяные щелчки-команды?

— Нет! Вроде нет…

В эфире стало очень тихо.

— Повтори про лицо, — попросил Сухов.

— Нет у них никакого лица!

— Ближнее оружие?

— Крюки на лапах. Копий нет, щитов нет.

— Пришли не через разлом?

— К нам они пришли пешком. А что было до этого… Кто знает?

Молчание затянулось. Я слышал, как на той стороне Сухов нервно дышит в микрофон.

— Не сходится, Гареев, — выговорил наконец Сухов. — У нас с тобой разные твари!

— Но одна операция! — возразил Денис. — Смотрите сами. У вас и у нас они пришли в один день. У вас и у нас отошли все вместе, по команде. Это два отряда на одной войне.

— Разведка боем! — повторил Сухов. — Завтра будет основной удар, я это понимаю и готовлюсь. У тебя, Гареев, будет то же самое. Жди с рассвета. Или ночью, не дай бог! Не расслабляйся!

Гареев нахмурился.

— И вот ещё что, — добавил Сухов. — Сегодня мы легко остановили пятерых. Но не мечом и не винтовкой.

— А чем?

— Ты не поверишь!

— Чем?

— Канализацией.

Гареев переспросил, решив, что ослышался.

— Человек у меня есть, — пояснил Сухов. — Ассенизатор. Он их из люка, снизу облил. Сто литров яда под давлением! Скверна вперемешку с говном! Строй сразу же сломался. Пока они крутились, наш огневик двоих достал.

Повисла тишина. Люди не могли решить, восхищаться или брезговать.

— Скверна их жжёт, — добавил Сухов. — Броню прожигает насквозь. Запомни, вдруг пригодится.

Денис записал.

А у меня шевельнулась шерсть на загривке. Потому что этого человека я уже видел, пусть и не своими глазами. В чужой памяти, серой и рваной, как ухо той, что мне её показала. Человек в тоннеле, по пояс в чёрном потоке. Поток слушается его, будто хозяина. Твари жмутся к стенам и не смеют подойти.

«Если на свете есть человек, которого стоит уважать, то это он!»

Оказывается, он воюет тем же, с чем работает. Кот такое одобряет всеми четырьмя лапами! Мы, между прочим, тоже воюем запахом, а когти пускаем в ход, лишь когда переговоры окончательно провалились.

— Роман Сергеевич, — нахмурился Денис. — Скверна жжёт ИХ тварей. Не наших!

— С чего ты это взял?

— Вспомните! У нас под складом десятый колодец. У нас девять городских. И насечки на кладке — свежие, ровные, будто по линейке.

Он положил карандаш.

— Они обходят и размечают колодцы со Скверной, нисколько её не боясь! Скверна, похоже, для них не вредна.

— Возможно. Но не факт!

Гареев и Сухов договорились про связь каждый час. Затем Гареев отключил рацию. А я остался лежать на медленно остывающем ящике, и размышлял.

Один день. Одна война. И два совершенно разных отряда. Похоже, что к нам приходили с разными целями.

***

Школа хоронила погибших и латала баррикаду. А враг не уходил.

Я следил за передвижениями с крыши. Гладкомордые рассредоточились. По двое, по трое. К полудню школа была окружена. Отряды стояли как шахматные фигуры на доске, расставленные для непонятной мне игры.

Денис отмечал их передвижения по моим подсказкам: я тыкал лапой, он рисовал крестики. Потом долго смотрел на собственную схему.

— Выходы перекрывают, — сказал он наконец. — Смотрите: на каждом проходе по паре.

— Решили взять измором, — мрачно сказал Гареев. — Ведь без воды уже оставили.

Денис не ответил. Только коротко, поверх очков, посмотрел на меня.

***

Я вылез на крышу и устроился на парапете. Ждать я умел, а день выдался тёплый.

Я дремал, медитировал, проваливаясь всё глубже во тьму… И вдруг! Вдруг я ощутил вибрацию. Она шла от гребня, от твари с гранёной мордой.

Остальные твари молчали.

Я догадался, что эта вибрация была всегда — но раньше я её не замечал. Я не был настроен на эти частоты.

Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук…

Тварь сканировала, исследовала окружающее пространство.

***

Я спустился к Денису. Тронул лапой доску, привлекая внимание. Набрал:

С. Л. У. Х. А. Ч.

Денис понял сразу, как всегда.

— Слухач, — повторил он и постучал карандашом по зубам. — Эта тварь — не только командир. Это живой прибор, локатор. Причём, крайне ценный прибор! Стоит дальше всех от наших стволов, за панцирями, и в драку его не пускают.

Я согласно моргнул. Я и сам заметил, как его берегут. Больше, чем любого командира!

В нашей школе был всего один исправный тонометр, и Ольга хранила его в отдельном запертом ящике.

Я набрал ещё три слова: ИЩЕТ, МОЙ, НАВЫК.

— На твои способности реагирует? — уточнил Денис.

Я тронул: ДА. ПОВОРАЧИВАЕТСЯ.

Оставался последний вопрос: откуда приказы получает сам слухач?

Впрочем, ответ у меня уже был. Его дал не Денис, а та самая жилка, что тянулась у меня к нижнему городу.

С юга шёл ровный низкий ритм. Тот самый, который я слушал две недели подряд.

Приказы приходили оттуда. С той стороны промзоны, где я никогда не был.

Денис нарисовал карандашом границу кольца врагов на новом листочке.

Пары стояли на перекрёстках, в проёмах между домами, у выходов со дворов. Чтобы выбраться из квартала, пришлось бы пройти мимо одной из них.

Денис постучал карандашом по схеме.

— Перекрыли выходы, чтобы добыча не ушла. Но ухо у них одно. И оно поворачивается на всплески. Значит, направление знает. А вот расстояние — похоже, нет.

Он провёл от гребня линию через школьный двор.

— Было бы у них три слухача — мгновенно бы тебя нашли, методом триангуляции. А так они знают лишь направление. Слухач укажет своим, в какую сторону идти. А дальше им придётся искать самим.

Я смотрел на схему и понимал, чего не понял утром.

Гранёная башка поворачивалась в мою сторону. Но из этого не следовало, что тварь знала, где именно я сижу. За «Газелью», под ней или дальше, за стеной школы — укрытий в одном направлении хватало.

Вот почему они до сих пор не пришли за мной прямо в кабинет биологии. Слухач только указывал направление. Остальным ещё предстояло добраться туда и найти источник.

А пока они перекрывали проходы. Чтобы тот, кого ищут, не ушёл.

Денис заглянул в предыдущий листок с нарисованной картой.

— Они сместились! — сказал он.

Я посмотрел и вздрогнул.

Три пары подошли ближе к школе. Все три — с южной и западной стороны. Теперь они держали подходы к той части двора, где стояли баррикада и ржавая «Газель».

Там я сидел в укрытии и проверял свою догадку.

— Почему именно сюда? — Денис поднял голову. — Что им понадобилось в этой части двора?

Я знал ответ: я применил там навык, и меня заметили.

Они не знали, как я выгляжу. Не знали, где я сплю. Не знали даже, сколько у меня лап.

Они знали одно: внутри квартала возникает аномалия. И ждали, когда она возникнет снова. Слухач даст направление, а двойки двинутся по его команде.

Им не обязательно сразу знать, под какой партой я сижу. Достаточно подбираться ближе, занимать проходы, проверять укрытия. А я им буду помогать. Куда я денусь? Мне ведь нужно применять способности!

Я приуныл. Теперь я даже не смогу обновить «Территорию». А старая должна погаснуть к полуночи.

Во мне лежал полный, нетронутый запас — сто сорок единиц, впервые за всю войну. И впервые за всю войну я не смел потратить ни одной.

Денис снял очки. Протёр и снова надел. И проговорил очень тихо, глядя не на меня, а на свою схему:

— Вера записала тебя в отчёт как аномалию, требующую наблюдения. Похоже, не она одна так решила.

Враги пришли не за людьми. Враги искали аномалию. Искали меня.

Глава 17. Охота

Пусть ищут! Уж что-что, а молчать кот умеет.

Молчание — наш родной язык. Человеческое молчание — это просто дырка между словами, и люди затыкают её чем попало: кашлем или разговором о погоде. Кот молчит содержательно. Молчанием кот умеет спрашивать, отказывать, ставить условия и назначать виноватого. За четыре года я довёл это искусство до совершенства: Ковалёвы по одному моему молчанию безошибочно отличали «миска пуста» от «миска пуста, и вы об этом пожалеете!»

Но до этого дня молчание было не обязательным. Теперь оно стало необходимостью.

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 12. HP: 85/85. ЭН: 140/140. Опыт: 0/1200.

Сто сорок единиц. Никогда ещё я не был так богат!

И никогда богатство не было настолько бесполезным. Каждая потраченная единица превращалась в крестик на карте врага. Каждое применение навыка кричало: вот он я, ищите здесь!

Весь мой арсенал сводился теперь к тому, с чем я родился. Зубы, когти, ноги и наглость.

Что ж. До Вспышки мне хватало!

* * *

Первая проверочка случилась через час после полудня. Пара шнырей стремительно помчалась к баррикаде.

Часовой ударил по рельсе, стрелки вскинулись, залп встретил тварей на середине пустыря. И твари развернулись. За двадцать шагов до баррикады, не потеряв ни одного из пары, не попытавшись даже прыгнуть. Просто отошли обратно на старую позицию.

Я почти активировал навык, даже дёрнулась лапа. Почти услышал, как люди задышат в такт, как стволы громыхнут одновременно. Знакомое, отработанное, спасительное.

Я сунул лапу под себя и сел на неё сверху. Для надёжности.

Через час всё повторилось у южной тропы. Потом у дамбы: там коротко простучали очереди и смолкли.

Три короткие вылазки. Так не атакуют. Так стучат в дверь и слушают, не зашуршит ли за ней.

* * *

К обеду выяснилось, что у молчания есть цена, и платить её буду не только я.

— Чуйка пропала, — мрачно сообщил Гареев Денису, зайдя в штабной класс. — Как отрезало. С самого утра. Вообще не понимаю, чего ждать...

Денис покосился на меня. Я сосредоточенно изучал трещину на подоконнике. Трещина была восхитительная.

— Может, устали, Роман Сергеевич.

— Может, — Гареев потоптался, будто хотел добавить что-то, и вышел. У двери он оглянулся и посмотрел при этом вовсе не на Дениса.

Двадцать дней я дёргал за эту нитку, и человек привык побеждать. Теперь нитка повисла, оборвавшись.

Пришлось вспоминать классику.

За четыре года я разработал одиннадцать надёжных способов заставить человека пойти за котом. Способ номер один — сесть у двери и орать. Способ номер три — штанина: вцепиться и тянуть, пока двуногий не сдвинется. Способ номер семь, тонкий — пробежать в нужную сторону с деловым видом. Человек не выдерживает и идёт проверять, куда это кот так спешит. Остальные восемь способов требуют реквизита.

В тот день я отработал весь репертуар.

К примеру, шныря, залёгшего в мёртвой зоне у северного поста, я сдал часовому способом номер семь. Продефилировал вдоль стены, встал, уставился на гнилой ящик у забора. Часовой проследил за моим взглядом. Ящик слегка шевельнулся. Дальше сработали без меня.

Система не начислила мне ни единицы. По её ведомости меня в этот день не существовало вовсе: ни навыков, ни вклада, ни классовых действий! Я делал работу вожака голыми лапами, и для Системы этой работы не было.

Я запомнил это. Пока просто запомнил.

* * *

Очередная короткая атака произошла у мастерских. Два игольника атаковали пристройку с нашими часовыми. Иглы прошили окна и воткнулись в стену. Четверо наших стрелков залегли, прижавшись к стене, а ударная двойка гладкомордых помчалась к пристройке через пустырь.

Карта отображала всё, как на ладони: вот метки четвёрки, вот двойка, вот единственная слепая зона игольников — вдоль старой теплотрассы, туда надо откатываться, немедленно, всем разом.

Одна минута единого ритма. Одна короткая команда. Что угодно!

Но нет! Я держал эту команду в зубах, как держат пойманную птицу. И не разжал зубов. Сдержался.

Без моей поддержки оборона сыпалась. Двое рванули не к теплотрассе, а к воротам, через простреливаемый двор. Третий высунулся прикрыть — и осел под окном, зажимая плечо, из которого торчала серая игла.

Спасла их Лариса. По-человечески, без всякой магии: рывком через двор с тройкой бойцов. Двойка гладкомордых, не дойдя тридцати шагов, развернулась и ушла.

В медпункте Ольга разложила зелёную сумку Веры. Иглу из плеча вынимали с трудом. Ольга работала спокойно, только губы шевелились — похоже, она шептала молитву.

Я сидел в углу медпункта и раздумывал. Моё молчание обходилось всё дороже. Люди не справлялись без меня, и я с тревогой думал: «Что же будет дальше?»

В дверях возник Гареев. Посмотрел на раненого, на Ольгу, на серую иглу, брошенную в жестяную миску. Потом тяжело опустился на табурет рядом со мной — так садятся в конце очень длинного дня.

— Знаешь, кот, — проговорил он в пространство, — я сегодня дважды послал людей не туда. Дважды! Ни разу так не мазал! Ни разу за тридцать лет службы.

Он помолчал.

— Раньше будто подсказывал кто. Встану у ворот — и ясно: сюда не суйся, туда отправь двоих. А сегодня в голове сплошной туман.

Ольга подняла голову, оторвав взгляд от бинтов, но смолчала.

— Старею, наверное, — Гареев поднялся и пошёл к двери. У порога обернулся: — Хоть ты не болей, командир. Нам без тебя сейчас совсем никак.

Он вышел, а я остался сидеть в своём углу.

Вот и всё, что стоит знать о тайной власти. Пока она работает, человек считает её собственным талантом. Когда пропадает — решает, что постарел. И ни при каких обстоятельствах не заподозрит кота.

* * *

Новая вылазка случилась на закате, когда мы с Ольгой были в спортзале.

Иглы ударили по окнам. Три звонких удара, брызги стекла, тонкий детский вскрик.

Ольга среагировала раньше, чем осыпались осколки. Воздух перед разбитым окном загустел, помутнел — образовался купол от подоконника до потолка, и следующая игла увязла в нём, как оса в меду. Детей отвели к дальней стене, за маты, в мёртвую зону. Тима вёл младших — серьёзный, как Гареев на разводе.

Ольга опустила руки. Пальцы дрожали.

Раненых не было. Царапина от осколка да ссадина от старого гвоздя. По меркам этой войны — ничего.

Я понял, что враг меняет тактику. Твари перестали атаковать посты. Они усилили давление, напали на самое дорогое — детей. Не с целью обязательно убить, а чтобы тот, кто молчит, не выдержал и ответил.

Я не ответил. Я смотрел, как Игорь на скорую руку затягивает разбитое окно щитом из парты, и понимал с ледяной ясностью: следующая атака будет ещё больнее. Молчание перестало быть бронёй. Теперь оно было ставкой в чужой игре, на чужих условиях.

Значит, условия пора менять!

* * *

Вражеский зонд я обнаружил часом позже, когда школа наконец улеглась.

На краю пассивной карты проступила рваная метка. Маленькая, с крысу. Но двигалась она не по-крысиному. Крыса мечется, исследуя территорию. Крысе тревожно. А эта шла чётко по алгоритму, без всякого страха обходя помещение за помещением.

Из вентиляции донёсся тихий стук множества лапок. Слишком тихий для человеческого уха. Но не для уха Рекса. Он поднял голову с Тиминого ботинка, уставился на вентиляцию и зарычал — низко, всерьёз, по-взрослому. Заноза занозой, а сторож он был настоящий!

Впервые в жизни я был искренне рад, что у нас есть собака! Собака может насторожиться и лаять, и никто не спросит её, откуда она знает о приближении опасности.

Игорь проснулся мгновенно и сразу схватился за лом. Война научила его просыпаться в правильном порядке: сначала схватить оружие, а уж потом распахивать глаза.

Мы вышли в тёмный коридор вдвоём.

Оно уже было там. У двери кабинета биологии — узкое членистое тело, восемь ножек, гранёная головка на гибкой шее. Головка медленно вращалась, и в её гранях дробился лунный свет из окна.

Обнаружен объект. Классификация недоступна.

За дверью мирно спали Тима и Маша.

От этой мысли я вздрогнул. Нить, связывающая меня с Машей, натянулась, и я ощутил, что Маша проснулась.

Гранёная головка застыла. Долгую секунду она «смотрела» на дверь — и я всей шкурой понял, что тварь обнаружила нашу аномальную связь. Теперь она захочет унести данные с собой.

Ну уж нет!

Я помчался на неё, не использовав навыки — четыре кило зубов, когтей и древней ярости. Удар свалил её с ножек, гранёная головка чиркнула по линолеуму. Я отскочил раньше, чем она пришла в себя, и встал между ней и дверью, раздирая тишину шипением.

Тварь поднялась. Качнулась. И... не ударила.

У неё были когти на всех восьми ножках. Она стояла в шаге от меня, взведённая, как Щукинская рессора — и пятилась, уворачивалась. Берегла не себя, а добытую информацию.

Странная это была драка. Я бил всерьёз, а она только лишь уворачивалась!

Тогда я решил, что тварь бережёт добытую информацию. Потом, уже под утро, додумал до конца — и выводы мне очень не понравились.

У неё было восемь ног, и на каждой коготь. Я дрался с ней в ближнем бою, на расстоянии вытянутой лапы, и подставлялся раз десять. Любая тварь из тех, что я знал, распорола бы меня на второй секунде.

А эта пятилась.

Так не берегут информацию. Так исполняют запрет.

Кто-то на той стороне очень не хотел, чтобы меня повредили. И это была самая скверная новость за весь день.

Меня не собирались убивать. Меня хотели захватить живым.

Игорь вмешался: лом смял два членика. Тварь помчалась прочь по коридору, вихляя и царапая плитку коготками. Через десяток секунд цоканье стихло внизу.

Дверь кабинета открылась. Маша стояла на пороге — босая, белая в лунном свете. Ладошку она прижимала к лицу. Сквозь пальцы протекала кровь.

Она пыталась дотянуться до меня всё это время, а кровь была расплатой за старание.

— Я в порядке, — она размазала кровь по губе. — Барон, оно меня... запомнило? Да?

Я не ответил.

— Тогда пусть запоминает! — Маша выпрямилась, и в голосе прорезалась Ольгина сталь. — Барон, оно же повернулось на меня — я его чувствовала. Не на тебя, на меня! Значит, я им интересна. Я уведу их от тебя куда угодно!

Она говорила быстро, боясь, что перебью — забыв, что перебивать я не умею.

План был хорош. Вернее, был бы хорош, если убрать из него три мелочи.

Первая. Зонд учуял её с трёх шагов. А слухач сидел в двухстах метрах и слушал совсем другое — активации моих умений. Приборы в лагере месяц сканировали пространство и не заметили Машу. Её аномальность за школьным забором не слышит никто.

Вторая была важнее. Приманка обязана уметь убегать.

Я умею. Я могу бегать по карнизам, нырять в щель шириной в ладонь. Маша нет.

Приманка, которая не может убежать, называется другим словом. Я про это слово знаю всё. Я сам был таким в ночь, когда плыл по чёрной воде и слушал, как меня нагоняют.

А третья мелочь мелочью не была вовсе, и думать о ней я старался в последнюю очередь.

Маша стояла передо мной с кровью на губе. За один-единственный вопрос, который даже не успела передать.

Я хорошо помнил, что сказала Вера. Каждый ваш разговор — удар по организму. Не «вредно». Не «устанешь». Удар!

А теперь Маша предлагала не разговор. Она предлагала стать вспыхнувшим и сгорающим мотыльком.

Ей четырнадцать. У неё лопаются сосуды от одной переданной картинки.

Есть цена, которую вожак никогда, ни за что не заплатит.

Люди вообще обожают планы, где опасная часть достаётся им самим. У них это называется «героизм». Им ничего не докажешь, героев они обожают.

Доска лежала в штабном классе, но для этого разговора мне хватило старых средств. Я посмотрел ей в глаза.

НЕТ!

Маша осела на пол рядом со мной, прямо в холодном коридоре, и вытерла губу рукавом.

— Если приманкой буду не я... Кто-то же должен, Барон? Сами они не уйдут!

Это было хуже всего. Маша всё понимала.

— Нет! — прошептала она. — Я чувствую, что ты задумал. Я всё чувствую.

* * *

Игорь дождался, пока Маша уснёт. Потом вывел меня в коридор, принёс буквенную доску, сел на пол напротив меня — большой, тяжёлый, спокойный — и положил доску между нами.

— Я знал с насосной, — сказал он просто. — Может, раньше. Молчал, потому что... — он повёл ладонью, будто двигал что-то тяжёлое, и не договорил. — Ладно. Не важно.

Он подвинул доску ближе.

— Если понимаешь — решаем вместе.

Вместе. Четыре года он был моим большим тёплым. Двуногим, который наполняет миску и подставляет колени. Потом — самым понятливым из моих людей. Теперь он сидел напротив и предлагал то, чего не предлагал мне никто: не защиту, не обожание, не использование. Равенство.

Я тронул: ДА.

Игорь кивнул. Не удивлённо, не восторженно, а по-рабочему. Наверное, так он кивал, принимая у напарника смену.

— Они не на нас нападают, а ищут тебя?

ДА.

— Что делаем?

Прежде чем я успел коснуться первой буквы, появился Денис.

— Окружение сжалось, — он развернул карту на полу. — Экстраполировать несложно: через пару часов твари начнут прочёсывать помещения.

Я посмотрел на план школы.

Кабинет биологии. Спортзал, где спали дети.

Посмотрел на дверь кабинета, за которой спали Тима и Маша.

Спрятаться — значит привести тварей к детям.

Нужно было уходить. Я подумал про сухие глубокие места, которые показала мне Мурка. Враг пошёл бы туда за мной.

Нет. Нельзя вести тварь в дом подруги.

Я начал набирать.

У. В. Е. Д. У.

На третьей букве в коридоре стало светлее. Я поднял голову. Надо мной стояла Ольга со свечой.

Она не вскрикнула и не выронила свечу. Она посмотрела, как кот составляет слово, и опустилась рядом на пол.

— Продолжай, — сказала она тихо.

Я продолжил.

О. Д. И. Н.

— Нет! — сказал Игорь.

О. Д. И. Н. — повторил я.

— Он прав, — сказал Денис, глядя в карту. — Одного они будут преследовать, а группу просто уничтожат.

Игорь долго молчал.

— Хорошо, — выговорил он наконец.

Ольга взяла мою голову в ладони. Руки у неё пахли медикаментами, чужой кровью и домом.

— Четыре года я считала, что у меня живёт самый обычный кот, — сказала она. Потом добавила строго: — К завтраку вернёшься!

Я медленно моргнул.

В нашей семье приказы не подлежали обсуждению.

* * *

Прощание вышло по-кошачьи коротким.

Тима спал, обняв Рекса. Я потёрся о его свесившуюся руку. Не стал его будить, так было легче. Он не узнает до утра, а утром ему скажут что-нибудь простое и почти честное.

Рекс приоткрыл глаз, высвободился — осторожно, чтобы не разбудить мальчика — и проводил меня до дверей. У порога ткнулся носом мне в ухо, горячо и коротко, и заскулил. Тихо-тихо, только для меня.

Умный пёс. Зря я считал его глупым.

Маша проснулась, почувствовав натяжение нити.

Мы молчали. Нить висела между нами пустая, звенящая, и наполнить её было нельзя: теперь её слушали чужие. Всё, что нам оставалось — древний кошачий способ, который старше всякой Системы.

Она моргнула. Медленно, обоими глазами.

Я моргнул в ответ.

На человеческий это переводится длинно, и перевод всё равно врёт. Пусть остаётся на кошачьем.

* * *

У баррикады меня ждал Игорь.

Он отодвинул лист жести у «Газели» — ровно настолько, чтобы я смог просочиться. Присел на корточки. Положил широкую ладонь мне на спину — на два удара сердца, не дольше.

Он не сказал «удачи». Он не сказал «берегись». Сказал:

— Дверь будет открыта.

За четыре года я слышал от людей много слов. Дороже этих не было.

Я проскользнул в щель.

* * *

Пустырь встретил меня остывающими сумерками, запахом гильз и чёрной жижи. Ветер дул с юга, от промзоны.

Я отошёл от баррикады на десять шагов и сел — демонстративно, посреди открытого места, на виду у всех врагов. Обернул хвост вокруг лап.

Ближняя пара врагов среагировала первой. Две гладкие морды, одна за другой, развернулись ко мне.

Потом вторая пара. Третья. Зазвучали щелчки. От поста к посту, всё дальше, до самого гребня — и там, на гребне, поднялся на все четыре точки слухач. Гранёная башка перестала ходить из стороны в сторону, уставившись на меня.

Месяц я прятался за чужими спинами. Я был тенью, слухом, случайностью. Меня не существовало.

Теперь я сидел посреди пустыря. Четыре килограмма аномалии под пристальными взглядами врагов.

Классовый навык (уровень 12): условие выполнено. Слот открыт.

Вот, значит, чего ты ждала, Система.

Не уровня. Не крови. Не побед.

Добровольца.

Я поднялся и пошёл им навстречу.

Глава 18. Лоток

Система не заставила себя ждать.

Классовый навык открыт: «Приказ» (ур. 1). Прямое волевое подчинение. Одна цель. Стоимость: 25 ЭН. Перезарядка: 5 минут. Условие доступа выполнено: угроза, направленная на стаю, добровольно принята на себя.

Внимание: сопротивление пропорционально воле цели.

Я прочитал это на ходу, не сбавляя шага. Я бы рассмеялся, если бы коты это умели.

Мечта любого кота — чтобы его слушались с первого мяу. Не понимали, не жалели, не умилялись — слушались! Каждый из нас в глубине души уверен: будь у него подходящий голос, мир давно ходил бы по струнке! Миски наполнялись бы по расписанию, двери стояли бы настежь, пылесосы отправились бы на дно пруда.

И вот мечта сбылась. В точности.

Одна цель. Раз в пять минут. За четверть моего запаса.

Система выдала мне не трон. Система выдала мне талон на одноразовое послушание!

Что ж. Опытный кот знает: даже одной открытой двери достаточно, если это правильная дверь.

* * *

Твари покидали посты. Пары стягивались ко мне беззвучно и грамотно: шныри скользили по флангам, широким полумесяцем. Панцири вставали позади них внешним кольцом, отрезая пустырь от города. Игольники на крышах повели «удочками», целясь.

Вот оно. То, что я заметил ещё вчера и во что до сих пор не верил до конца.

За два дня войны иглы прошили антенну, бак, узлы, мешки, рамы и людей. В меня не попали ни разу. Ни вчера, ни сегодня на открытом пустыре, где снять сидящего кота смог бы даже пекинес с рогаткой.

Меня берегли!

Когда меня пытались взять живьём, использовали переноску — пластиковая клетка с решётчатой дверцей, вершину человеческой дипломатии. Эти пришли без переноски, зато двое шнырей волокли растянутую серую мембрану, тонкую и прочную на вид.

Прогресс, прямо скажем, сомнительный.

Ровно, не ускоряясь, я шёл через пустырь от школы в сторону пруда. Кольцо сжималось с каждым моим шагом. Они не торопились: добыча сама уходила от стен, от стволов, от своих — туда, где брать её будет удобно.

Пусть думают так. Мне было важно одно: каждый их шаг в моём направлении был шагом от спящих детей.

Вблизи я наконец услышал их запах — и лучше бы не слышал. Твари пахли гнилью, скверной, голодом. Мерзко, зато честно. Живое пахнет жизнью, эмоциями! От этих несло горячим камнем и окалиной — тем самым запахом, что ощущался возле колодцев. Ни радости, ни страха, ни азарта. Так пахнет мёртвый инструмент.

Я впервые подумал: «Что, если они вообще не живые?»

* * *

Он появился из-за гребня, когда кольцо сомкнулось до полусотни шагов.

Выше игольников на голову. Уже в плечах, чем панцири. Он шёл через расступающийся строй, как нож через воду, и в правой конечности нёс жезл — длинный, тёмный, раздвоенный на конце, как камертон. Между зубьями камертона дрожал воздух.

Объект внешнего системного протокола. Запрос профиля: отклонён.

Отклонён. Моя Система попыталась заглянуть в чужую табель о рангах, и ей закрыли дверь перед носом. Впервые я видел, чтобы ей отказывали!

Значит, главный. Двузуб — окрестил я его по жезлу, и имя прилипло сразу, как прилипают все правильные имена.

Двузуб остановился в тридцати шагах. Рядом с ним, чуть позади, пристроился наблюдатель — гранёная башка замерла, повернувшись ко мне, как локатор. Жезл поднялся, и над пустырём рассыпалась серия щелчков: сухих, ровных, командных.

Я не понимал их языка. Мне и не нужно было. Полумесяц шнырей качнулся вперёд, мембрана натянулась, кольцо пошло на сжатие — быстро, слаженно, со всех сторон разом.

Приказ на поимку. Доставка живьём, упаковка прилагается.

Я прижался к земле и сделал то, что коты делают лучше всех в мире: рванул не туда, куда смотрел, а в другую сторону.

Первый бросок мембраны я обошёл на развороте — плёнка хлопнула по земле в ладони от хвоста. Второй шнырь срезал мне дорогу, крюк свистнул над ухом, и я ушёл под него, впритирку к холодным членистым ногам. Окружение было грамотное, тренированное. Меня вели, как мышь к углу.

Крюк третьего достал меня вскользь по боку. Не захват — царапина, но глубокая. Бок обожгло, по шерсти поползло горячее.

Получен урон: 10 HP. Текущие HP: 75/85.

Берегли, да. Но в разумных пределах: помятый образец, судя по всему, браком не считался!

Я вылетел из-под крюка, прокатился, вскочил — и увидел, что катиться больше некуда. Полумесяц окружения сомкнулся в круг. Мембрана расправлялась для третьего броска. Двузуб стоял в тридцати шагах, спокойный, как бетон, и жезл его уже опускался для новой команды.

Активный анализ. ЭН: 135/140.

Карта детально обрисовала ситуацию: тридцать меток, интервалы, перекрытия, сектора бросков. И ни одной прорехи! Ни щели, ни слепой зоны, ни зазора. Кольцо было вычерчено, как по лекалу — против бегуна моего размера, моей скорости и моих привычек. Враг обучался моментально.

Выхода из этого кольца не существовало.

Значит, пришло время использовать новую способность.

Одна цель. Я мог выбрать шныря с мембраной или слухача. Мог потратить «последний патрон» на то, чтобы прожить лишних десять секунд.

Или мог дотянуться до мозга всей этой машины.

Слово тоже нужно было одно. Короткое, простое, не допускающее толкований. На языке вертелось другое, чёрное, окончательное. То, которое выбрал бы Чёрный. Но я использовал другое. Не из милосердия. Из арифметики: мёртвого командира заменят, а вот остановленный...

СТОЙ!

Использован навык «Приказ». Цель: объект внешнего протокола. ЭН: 110/140.

Двадцать пять единиц ушли одним толчком. И моя воля легла на чужую.

* * *

Я ждал чего угодно, только не того, что почувствовал.

«Командный голос» был подсказкой — брошенным словом, которое цель вольна услышать. «Приказ» оказался властной рукой. Моя воля вцепилась в чужую, как зубы вцепляются в загривок, и чужая воля исчезла.

Жезл замер. Двузуб застыл. И вместе с ним запнулась армия: щелчки оборвались, полумесяц сбился с шага, мембрана провисла. Тридцать тел, привыкших дышать в один такт, остались без дирижёра.

Секунда. Две.

Держать его было... Я не знал, с чем это сравнить. Как держать зубами стальной трос, по которому пустили ток. Чужая воля была огромная, холодная, слоистая. Не злая даже, а нечеловечески упорядоченная. И она давила. Не рвалась, а давила, ровно и страшно, всем весом, как вода давит на дверь затопленного подвала.

Три секунды. Четыре.

Трос вырывался из зубов. Двузуб ломал мой приказ изнутри — не паникой, не яростью, а методично, слой за слоем, как разбирают затор. По его телу прошла судорога, вторая. Жезл дёрнулся вбок, вниз, снова вбок — широкими дугами, будто рука спорила сама с собой.

На пятой секунде враг вырвался.

И на той же пятой секунде, последней судорогой сопротивления, раздвоенный жезл с хрустом вошёл в узел на его собственном плече.

Я не сразу понял, что произошло. Узел — тёмный нарост у основания шеи, с гранёным блеском в глубине, родной брат ночного зонда — рассыпался, как орех под молотком. Брызнуло тёмным. Что-то маленькое, светлое, гранёное вылетело из развороченного гнезда, ударилось о землю и покатилось, мигая, между ногами застывших шнырей.

Враги защёлкали — но вразнобой, впервые за два дня не в такт!

Армия зависла.

Шныри с мембраной двинулись ко мне — и встали на полушаге. Попятились. Снова двинулись. Снова встали.

Наблюдатель повёл башкой ко мне, к Двузубу, к упавшему осколку — и застыл, мелко подрагивая.

Панцири шагнули, замерли, шагнули обратно.

Тридцать идеальных исполнителей дёргались на месте, как поломанные заводные игрушки.

Потом из-под брюха ближнего панциря, из ниоткуда, из самой темноты, возникла серая тень, взяла в зубы мигающий осколок и растворилась.

Мурка!

Один шнырь всё-таки среагировал и рванул вслед. Из пустоты возникла вторая тень, чёрная и огромная. Сбила с ног, прокатила по земле и исчезла раньше, чем я моргнул. Шнырь остался лежать, скребя когтями.

Чёрный. Он даже не оглянулся на меня.

Я не звал их. Я не мог их звать! Они пришли сами — из своего нижнего города, в чужую драку, за которой, выходит, следили всё это время.

* * *

С баррикады ударил залп. Бочки с ветошью зачадили враз в трёх местах, и через пустырь, сквозь дым, пошла короткая цепочка: Лариса с клинком, Игорь с ломом, двое стрелков по флангам. Это была атака для создания коридора. Друзья пробивали мне дорогу домой.

Гареевская чуйка, надо признать, вернулась вовремя!

Я включил «Координацию». Прятать всплески больше не имело смысла: враг уже видел, где я. Десять единиц энергии ушло, и сотня осталась. Отряд заработал в едином ритме: стрелки били по шнырям, Игорь укрепил меч, а Лариса обрубала конечности врага. Отсечённые когти-крючья отлетали в стороны.

Я нёсся к ним на своих четырёх — брюхом к земле, по подсвеченной картой прямой. Никто меня не подхватывал и не совал за пазуху. Вожак возвращается из боя сам!

Один шнырь всё же сорвался следом — рефлекс догонять оказался сильнее зависших инструкций. Он настигал меня длинными стелющимися скачками. Крюк уже заносился для подсечки, когда навстречу нам шагнул Игорь.

Он не стал геройствовать. Примерился и ударил один раз, точно по выступающему суставу. Лом, укреплённый до звона, сработал не хуже Ларисиного клинка. Шнырь клюнул землю мордой, перекатился, вскочил и запнулся. Постоял и захромал назад, к своим.

— Пойдём домой, — сказал Игорь.

Дым сомкнулся за нами. Твари остались за ним.

Металлический лист был отогнут.

«Дверь будет открыта», — сказал Игорь. Дверь была открыта. За четыре года это было единственное обещание насчёт двери, которое сдержал человек!

Уже внутри, за мешками, я обернулся.

Дым рассеялся. Враг уходил: панцири стеной. Шныри шли за ними, подобрав хромоножку. Перед двузубом бежал слухач, а сам он шёл последним, тяжело и ровно, с развороченным гнездом на плече. Его жезл раз за разом выбрасывал в ночь длинные серии щелчков. Одинаковые, настойчивые, повторяющиеся.

Так не командуют, а докладывают. Так запрашивают решение или помощь у того, кто выше.

Я сидел на мешке, провожал их взглядом, и радости во мне было ровно на донышке. Я не разбил армию. Армию нельзя разбить одним «СТОЙ». Я не сломал их командира: его воля стряхнула мою за пять секунд, как стряхивают воду с шерсти. Всё, что я сделал — нашёл трещину в непроницаемой, как казалось до этого, вражеской броне.

Не победа, а лишь отсрочка! Впрочем, так было всегда, с самой Вспышки.

Классовое действие: попытка изъятия вожака сорвана. Угроза от защищаемой стаи отведена. Опыт класса: +250. Текущий опыт: 250/1200.

«Изъятие». Я усмехнулся про себя. Ну и словечко!

* * *

Маша встретила меня в коридоре первого этажа. Босая, с одеялом на плечах. Нить дрогнула, потянулась... и осталась пустой. Мы оба помнили: слушают.

Она просто подняла меня с пола, прижала к себе и держала так, пока по лестнице грохотали возвращающиеся бойцы. От неё пахло солью и грозой.

Царапину на боку промыла Ольга. Потом намазала лекарством из зелёной сумки. Игла с ниткой ей не понадобилась, и я был этому рад до кончиков усов.

Бок ныл.

Пусть ноет! Ноет — значит, шкура на месте.

Тима спал и ничего не знал. Утром ему скажут, что кот ходил гулять. В сущности, почти правда.

* * *

Перед полуночью я обошёл школу. По привычке — той, что старше всех навыков.

Посты стояли двойные. Люди были злые и не выспавшиеся. У залатанного бака темнело бурое пятно. Из спортзала слоями плыло дыхание — детское поверху, стариковское понизу. С каждой минутой обхода я понимал одну простую, неудобную правду.

Я выходил за ворота, чтобы увести врагов. Теперь я вернулся назад, а враг, окружив школу, ждал решения неведомого командира. Все мои сегодняшние подвиги свелись к отсрочке.

Впрочем, я немного прокачался. Получил знания, опыт и новые умения. А главное, что все в моей стае остались живы.

* * *

В подвал я спустился за полночь.

Мурка сидела возле решётки ливнёвки. У её лап лежал осколок — гранёный, тёмный, но с тонкой светлой жилкой в глубине. Он слабо помаргивал, как угасающий светлячок.

— Ты уронил, — сказала Мурка.

Я мог бы поспорить, кто именно уронил. Но у кошачьей благодарности свои правила.

Осколок лежал между нами на стёртом кирпиче. Светлая жилка медленно набухала и гасла.

— Выбрось, — сказала Мурка.

— Почему?

— Потому что оно их! Потому, что это часть твари! — она даже не смотрела на осколок, будто бы ей было неприятно на него смотреть. — Я отдала тебе добычу. Но нельзя держать опасность в доме, где спят твои котята.

Вот в этом вся разница между нами. Мурка выжила потому, что никогда не совала нос в незнакомую щель. Я выжил потому, что совал. Ни один из нас не был неправ, и спорить об этом можно было до рассвета.

Кот не может уйти от закрытой коробки. Коробку надо проверить. Даже если из неё пахнет бедой. Особенно, если из неё пахнет бедой.

Я положил лапу на осколок. Тот вспыхнул в ответ.

Обнаружен повреждённый носитель внешнего протокола. Активный приём. Целостность: 9%.

Перевод по совпадению словаря. Расшифровка неполная.

По совпадению словаря.

Я перечитал эту строку дважды. Смысл мне не нравился.

Перевести фразы чужого языка не выйдет, если не изучил его заранее. А моя Система, которая не знала даже названия тварей (или не желала делиться информацией), вдруг находила в их эфире знакомые слова.

Или не ИХ?

СВОИ слова? В СВОЁМ эфире?

Я отложил эту мысль в самый дальний угол и придавил лапой. Были вещи поважнее.

Так мне тогда казалось.

Первый перехват пришёл рваным, как ухо Мурки.

«...участок... сброс... канал... »

— Ну? — спросила Мурка.

— Мусор. Обрывки.

— Ещё!

«...трубопровод… переполнение системы... герметичность утрачена... загрязнение сопредельных слоёв...»

Мурка вдруг села ровно. Хвост, до этого лежавший спокойно, дёрнулся раз, другой.

— Повтори!

Я повторил.

— Домашний, — медленно проговорила она, — а ведь я это уже слышала. Один в один.

— Где?

— В конторе. Я две зимы прожила в подвале под конторой, где у людей сидят те, кто чинит трубы. Тепло, сухо, пахнет резиной. Туда всю ночь звонили, а дядька записывал в журнал и звонил кому-то ещё: прорыв там-то, герметичность нарушена там-то, бригада выехала.

Она смотрела на осколок уже иначе. Не как на опасность, а как на источник жизненно важной информации.

Дальше мы слушали молча, а осколок умирал у нас на глазах.

Целостность: 6%.

«...работы по участку... отставание от графика... циклов: четыреста двенадцать... »

«...темп восстановления ниже расчётного... причина: локальная фауна... активность выше допустимой... помеха работам... »

«...повторная заявка на ресурс... отклонена... выполнять имеющимися силами... »

— Это не война, — сказала Мурка, — а сводка по авариям.

Я слушал, и пол подвала медленно уходил у меня из-под лап.

Не в словах было дело. Слова — ладно. Дело было в том, чего в них не оказалось.

Я вспомнил наши битвы, нашу гордость от побед. Я вспомнил тех, кто за эти победы заплатил жизнью. Клавдию Ивановну, Санька с двумя бумажными котами в кармане…

Мы говорили друг другу: «враг», «война», «победа», «доблесть», «подвиг». Мы были братья по оружию.

А тот, с кем мы воевали, говорил: «заявка», «график», «отставание», «ресурс», «трубопровод».

— Мурка, — сказал я, сглотнув горечь. — Они не воюют. Они всего лишь…

Дальше я просто не мог говорить.

— Работают, — отозвалась она.

И вот тут я наконец понял, где мы живём.

Понял не сразу и не целиком. У меня для этого не было нужных понятий — ни своих, ни человеческих. Зато у меня был лоток.

Лоток — великое изобретение двуногих, и единственное, за которое я готов простить им пылесос. Устроен он просто. В углу стоит ящик с наполнителем, кот делает туда свои дела, а потом приходит человек и убирает. Человеку лоток не нужен. Человеку нужно, чтобы дом оставался чистым. Кота он при этом ни о чём не спрашивает, и кот, замечу, совершенно не возражает.

А теперь представьте, что в лотке кто-то завёлся. Мелочь какая-нибудь. Плесень, мокрицы, муравьи — кто угодно из тех, кому тепло и сыро в самый раз. Живут себе, строят свои муравьиные города, воюют свои муравьиные войны, считают лоток вселенной. Потом лоток переполняется, и…

И приходит человек с совком.

Он не объявляет муравьям войну. Он не ненавидит муравьёв. Он вообще про них не думает — ему всего лишь нужно, чтобы в его доме не воняло.

Вот это и был наш мир.

Земля — лоток. Огромный, старый, давным-давно поставленный в чей-то угол. В него сливали то, что мы назвали Скверной. Сливали с тех времён, когда ни котов, ни людей на Земле ещё не было.

Потом лоток протёк. Слитое через колодцы вылезло наверх и стало жрать людей.

И тогда пришла бригада.

— Значит, нас не захватывают. Нас давно захватили. Ещё до того, как мы все появились.

Дальше меня накрыло. Стыдно признаться, но накрыло по-настоящему.

Месяц я гордился. Я строил стаю, чертил маршруты, считал бойцов и патроны, ставил контуры, водил в бой пятьдесят два человека. Я говорил себе: мы держимся! Я даже начал думать, что мы кому-то что-то доказали.

А в чужой сводке всё это называлось «локальная фауна, активность выше допустимой».

Не «сильный противник». Не «неожиданное сопротивление». Мы были строчкой в графе «причины отставания». Мы были тем, из-за чего бригада не укладывается в срок.

Восемь наших за одно утро. Клавдия Ивановна. Шестеро погибших в ночь Волны.

Всё это — просто помеха чьим-то работам.

Шерсть поднялась у меня от загривка до хвоста, и я зашипел на светящийся камешек — глупо, бессмысленно, как шипят на пылесос.

Мурка не сказала ни слова. За это я готов был простить ей все насмешки за месяц вперёд.

А потом, уже сквозь злость, я вспомнил утренний эфир.

Человек у Сухова. Ассенизатор. Тот, кто облил пятёрку вторженцев из люка. Тот, кого Мурка показывала мне ещё летом: стоит по пояс в чёрном потоке, и поток слушается его, как хозяина.

Ассенизатор. Человек, который всю жизнь чистил городские трубы — и вдруг получил силу, которая только на то и годится, чтобы чистить трубы!

— Мурка, — я даже привстал. — Твой человек из нижнего города. Его умение. Оно же не случайное!

Она дёрнула рваным ухом. Она уже поняла.

В трубах образовался засор, и наружу вылезла мерзость. Требуется тот, кто способен решить эту проблему.

Тогда, может быть, и дальше так же? Щукин всю жизнь вязал силки — и стал Ловчим. Игорь клал стены — и стал Укрепителем. Клавдия Ивановна полвека лечила чужих детей — и получила навык лечения.

Я всегда считал Вспышку катастрофой. А что, если это был наём работников?

Мне очень хотелось, чтобы я ошибался.

— Уходим, — сказала Мурка.

Я не ответил.

— Домашний, ты слышал? Вниз, ко мне. Там сухо, глубоко, и есть три выхода. Я звала тебя вчера, и вчера ты имел право отказаться: вчера это была война, а на войне вожак командует своим отрядом. Сегодня войны нет!

— А что есть?

— Уборка, — она сказала это без всякого злорадства, и оттого стало только хуже. — С уборкой не воюют, дурак! Таракан не объявляет войну венику. Таракан уходит под плинтус и пережидает. Так делали до нас, так будут делать после.

Она была права. Вот что самое скверное — она была совершенно права, и я не нашёл ни одного слова против.

Зато осмыслил кое-что другое.

— Я не собираюсь воевать с веником.

— Наконец-то!

— Ты не дослушала! — я поднялся. — Мурка, они не назвали нас врагом. Врага уважают, а нас записали в помеху. Понимаешь? Мы для них не противники, а насекомые!

— И что?

— А то, что с этим я согласиться не могу!

Она молчала долго.

— И что ты с этим сделаешь?

— Пока не знаю, — честно ответил я.

Это был худший ответ из всех возможных. Но врать Мурке я не стал бы даже ради красивого эффекта.

Осколок снова вспыхнул.

Целостность: 2%.

«...перечень несоответствий по участку... позиция четыре: к оборудованию не относится... аномалия при выдаче навыков… решение запрошено... »

Светлая прожилка внутри дрогнула, вытянулась — и погасла. Камешек в моей лапе стал обыкновенным холодным стёклышком.

К оборудованию не относится.

Я перебирал это так и эдак и всё пытался пристроить к чему-нибудь знакомому. Скверна в колодцах? Твари, расплодившиеся из неё? Люди, которые мешают работать?

— Что за четвёртая позиция? Что за аномалия? И что они с ней будут делать? — спросил я наконец.

Мурка ответила не сразу.

Она сидела очень прямо, обернув хвост вокруг лап, и смотрела не на мёртвый осколок, а на меня. Так смотрят, когда не хотят говорить.

— Пойдём вниз, домашний, — сказала она наконец. — Просто пойдём вниз.

И растворилась в темноте, не дожидаясь ответа.

Глава 19. Фон

Мурка ушла вниз, а я остался в подвале с мёртвым стёклышком. Оно лежало на стёртом кирпиче и больше не мигало. Обыкновенный камешек, каких полно на любой стройке.

Я подцепил его лапой и перевернул.

Ни дрожи, ни тепла.

Мне было плохо. Не оттого, что нас чуть не убили. К этому я уже притерпелся! Меня добило другое.

«Перевод по совпадению словаря».

***

Чтобы перевести чужую речь, нужно заранее выучить чужой язык. Иначе никак! Я четыре года слушал двуногих и не понимал ни звука, пока Система не перестроила мне голову.

Она сказала не «перевод». Она сказала: «по совпадению словаря». То есть в чужом эфире нашлись слова, которые у неё уже были.

Не похожие. Не близкие по смыслу. Те же самые.

Значит, одно из двух.

Либо Система выучила их язык задолго до того, как в мою голову влетели первые буквы, и мне об этом не сообщила. Либо словарь у них общий, потому что и дело общее.

И было третье, самое неприятное. Я перебрал в памяти всё, что Система говорила о тварях, и не нашёл ни одного слова «враг». Ни разу. «Объекты». «Классификация недоступна». «Объект внешнего системного протокола».

А когда она попробовала заглянуть в их табель о рангах, ей ответили: запрос профиля отклонён. Отклонён! Не «не найдено», не «нет данных». Отказано в доступе.

Я твёрдо знаю, что означает, когда твоему хозяину отказывают в доступе. Это значит, что у хозяина есть хозяин!

***

Додумать мне не дали. В четверть первого погасла ограда, и я почувствовал это раньше, чем прочитал строку.

Контур «Территория» деактивирован. Повторный запуск доступен через 60 минут.

Ощущение отвратительное! Будто с дома сняли крышу.

Час. Целый час школа простоит без «сигналки», и ни одна моя метка не способна это изменить. Система в таких вещах непреклонна.

Что ж. Тогда не буду напрасно терять этот час.

Я взял камешек в зубы и пошёл наверх.

Вкус у него был такой же, как запах. Горячий камень и окалина.

Всю дорогу до второго этажа я твердил себе, что несу улику.

Впрочем, кому я вру! Кот, тащащий что-то в зубах через весь дом, несёт добычу. Вопрос лишь в том, оценят ли её двуногие.

Обычно не ценят.

***

Денис, как обычно, не спал.

Он сидел в штабном классе над журналом наблюдений, и свеча выгорела на две трети.

Я вспрыгнул на парту и положил камешек прямо на раскрытую страницу.

Денис наклонился. Поправил очки. И вдруг побледнел.

— Погоди-ка, — он вскочил и начал листать журнал назад. — Погоди-погоди-погоди!

Нашёл нужную страницу. Развернул ко мне.

Я увидел рисунок. Торопливый, кривоватый: фигура с раздвоенным жезлом, плечо, а от плеча в сторону — короткая стрелка и три слова.

«Вылетело. Светится».

— Это ведь то, что я думаю? — Денис говорил быстро, глотая окончания. — Я был на крыше с биноклем, весь бой. Я видел, как вылетела эта хрень, и как её утащила какая-то кошка.

Я тронул лапой доску.

ДА.

— То есть это она тебе принесла?

ДА.

Денис пробормотал: «У вас там что, кошачья цивилизация?» А после спросил:

— Оно живое было? Светилось?

ДА. Я подумал и добавил: Г. О. В. О. Р. И. Л. О.

Денис медленно сел.

— В смысле, говорило?

***

Дальше началась работа, и работа долгая.

Скажу сразу: буквенная доска — вещь унизительная, но не сложная. Тридцать три клетки, подушечка лапы, немного терпения. Трудность не в том, чтобы попасть в букву. Трудность в том, что человек напротив дочитывает слово раньше, чем ты дотыкал, и радостно предлагает три неверных варианта.

Денис, к его чести, ждать научился!

Я набрал: С. И. С. Т. Е. М. А. П. Е. Р. Е. В. О. Д. И. Л. А.

— Тебе? Твоя Система переводила их эфир?

ДА.

— И что там было?

Я устало вздохнул. Объём работы предстоял чудовищный!

И начал тыкать.

У. Ч. А. С. Т. О. К.

— Участок, — Денис записал.

С. Б. Р. О. С.

— Сброс.

Т. Р. У. Б. О. П. Р. О. В. О. Д.

Карандаш остановился.

— Трубопровод, — повторил Денис. — Барон, это точно? Не «тоннель», не «канал»? Именно трубопровод?

Я тронул: ДА.

П. Е. Р. Е. П. О. Л. Н. Е. Н. И. Е.

Г. Е. Р. М. Е. Т. И. Ч. Н. О. С. Т. Ь.

У. Т. Р. А. Ч. Е. Н. А.

Денис перестал писать. Он смотрел на свой же список и беззвучно шевелил губами.

Пришлось тыкать в доску опять. Наконец Денис понял.

— Это авария! — выговорил он наконец. — Мы воюем с ремонтной бригадой!

***

В четверть второго я покинул погружённого в невесёлые размышления Дениса и пошёл ставить ограду.

Это вообще главное умение кота, и двуногие им не владеют: пройти куда надо, не открыв ни единой двери!

Использован навык «Территория». Контур активирован: 24 часа. ЭН: 95/140.

На гребне, за пустырём, шевельнулась гранёная башка. Слухач развернулся в мою сторону и замер.

***

Я вернулся в штабной класс, и мы провозились до трёх часов ночи.

Денис задавал вопросы, на которые хватало ответов ДА и НЕТ, и это сэкономило нам уйму времени. К трём на листе лежало всё, что успел выплюнуть умирающий камешек.

Работы по участку. Отставание от графика. Циклов: четыреста двенадцать. Темп восстановления ниже расчётного. Причина: локальная фауна. Активность выше допустимой. Помеха работам. Повторная заявка на ресурс отклонена. Выполнять имеющимися силами. Перечень несоответствий по участку. Позиция четыре: к оборудованию не относится. Аномалия при выдаче навыков. Решение запрошено.

Денис перечитал трижды. Потом отложил карандаш и потёр лицо ладонями.

— И что теперь? — проговорил он. — Продолжим воевать с ремонтниками?

Я промолчал. Мне очень хотелось продолжить и отомстить. За мою пустую миску. За испорченную жизнь. За мою семью. За всех погибших.

— Выходит, Барон, они нам не враги. Пусть не друзья, конечно — ведь они портят нашу планету.

Я продолжал молчать. Мне не нравилось то, что говорил Денис.

— Какая-то безвыходная ситуация! Если мы не будем сопротивляться, они нас просто уничтожат. А если будем — помешаем им устранить аварию. Что тогда будет с Землёй? По замыслу Системы мы должны им помогать!

Я отвернулся.

***

Теперь я обязан объяснить кое-что про людей и страх.

Человек боится хищника. Это понятно: в темноте кто-то большой, у него зубы, он хочет тебя съесть.

А вот рабочего человек не боится.

Зря! Хищник, стоящий под твоей дверью, хочет мяса. Это страшно, но с этим можно что-нибудь придумать. Хищнику надоест, и он уйдёт на поиск добычи полегче.

Работник, стоящий под твоей дверью, хочет закрыть наряд. Его не напугаешь. Ему не надоест.

Ему не нужна твоя шкура — ему нужна подпись в бумажке о том, что работа выполнена в срок. Только тебе от этого не легче!

Он не обрадуется твоей смерти и не огорчится ей. Он впишет тебя в графу «устранено» и пойдёт дальше по списку.

Потому что сзади его подгоняет начальство. А начальство подгоняет собственное начальство, и так до самого верха.

Самое опасное существо во вселенной — вовсе не голодный зверь. Это уставший исполнитель, которому не подписали заявку и велели справляться своими силами.

Я знал это и раньше. Правда, знал в мелком, домашнем масштабе.

Однажды к Ковалёвым пришёл двуногий менять батареи. Ему не выдали прокладок, не дали помощника и велели закрыть три квартиры до обеда.

Он вынес мою коробку на балкон, сдвинул мой диван и перекрыл мне дорогу к миске! На все мои законные возражения, выраженные в возмущённом шипении, он ответил одним словом: «график». Я запомнил это страшное слово надолго!

Теперь я хотя бы понимал, с кем мы имеем дело.

***

В половине четвёртого Денис перевернул лист и расчертил его надвое. Слева написал «ЗНАЕМ», справа «ДУМАЕМ».

— Порядок такой, — он постучал карандашом по столу. — Слева идёт то, что подтверждено. Справа — наши догадки. Согласен?

Я тронул: ДА.

Слева появились четыре строки.

Первая. Гладкомордые не воюют, а обслуживают. Слово из эфира: «работы».

Вторая. Мы у них проходим как помеха. Фраза из эфира: «локальная фауна, активность выше допустимой».

Третья. Им отказали в ресурсе и велели обходиться своими силами.

— Вот эта строка, — Денис подчеркнул её дважды, — лучшая новость за два дня. У них не будет подкрепления, Барон. Их тридцать с небольшим, и больше не будет!

Потом карандаш остановился, и Денис поморщился.

— Хотя нет. Мы не знаем, что у них стоит за словом «ресурс». Может, речь идёт вообще не о бойцах.

Он подумал ещё немного.

— Ладно. Оставляю слева, но помечаю: рабочее допущение.

Четвёртая. Под районом работает источник, который кормит колодцы. Слова: «сброс», «трубопровод». Наблюдение: десятый колодец под складом. Мы залили его полутора тоннами бетона, он замолчал ровно на сутки, а потом снова задышал в такт с остальными девятью.

Справа Денис записал всего одну строку. Мою. Тыкал я её долго.

Щ. У. К. И. Н. С. И. Л. К. И.

И. Г. О. Р. Ь. С. Т. Е. Н. Ы.

К. Л. А. В. Д. И. Я. Л. Е. Ч. И. Л. А.

В.С.Ё.Н.Е.С.П.Р.О.С.Т.А.

— Ты хочешь сказать, что классы дали не просто так, — медленно произнёс Денис. — Щукин полжизни вязал силки — стал Ловчим. Игорь клал стены — стал Укрепителем. Клавдия Ивановна сорок лет лечила чужих детей — получила лечение.

Я тронул: ДА.

— Вспышка была не катастрофой, — Денис отложил карандаш. — Вспышка была набором персонала.

— В правый столбец. Три совпадения — ещё не правило, Барон. У нас в школе сто шестьдесят пять человек. У половины класс с прежней работой не вяжется. Буду проверять по списку, поимённо.

Он помолчал.

— Хотя самое паршивое знаешь что? Я ведь и сам замечал. Просто не догадался.

Я набрал:

П. О. З. И. Ц. И. Я. Ч. Е. Т. Ы. Р. Е.

К. О. Б. О. Р. У. Д. О. В. А. Н. И. Ю. Н. Е. О. Т. Н. О. С. И. Т. С. Я.

А. Н. О. М. А. Л. И. Я. П. Р. И. В. Ы. Д. А. Ч. Е. Н. А. В. Ы. К. О. В.

— Перечень несоответствий, — Денис посмотрел на меня поверх очков. — Я не буду это записывать. Но ты понимаешь, о чём я думаю?

Я понимал!

Я старательно и очень достоверно зевнул.

***

Оставалось последнее, самое короткое и самое скверное. Я набрал:

С. О. В. П. А. Д. Е. Н. И. Е. С. Л. О. В. А. Р. Я.

— Не понял!

Я добавил:

С. И. С. Т. Е. М. А. С. К. А. З. А. Л. А.

Денис нахмурился. Потом снял очки и снова надел — верный признак, что до него дошло.

Он встал и прошёлся по классу. Потом остановился у тёмного окна.

— Барон, — проговорил он, глядя в стекло, — тебе не приходило в голову, что Система не на нашей стороне? Что она вообще ни на чьей? Что она просто часть их хозяйства, и мы ей пользуемся, как чужим краном во дворе?

Я не ответил. Мне это пришло в голову первой же ночью.

***

Рекс зарычал около четырёх.

Я спрыгнул с подоконника.

На краю карты сияла небольшая рваная метка. Шла она ровно, обходя помещение за помещением.

Второй зонд!

Зонд двинулся по коридору к лестнице.

Активный анализ. ЭН: 90/140.

Карта показала мне его маршрут, и маршрут мне очень не понравился.

Он шёл вниз.

***

Сначала я решил, что он уходит. Отработал и сбегает с собранной информацией. Потом сообразил, и сообразил с опозданием, которое едва не стоило нам всего.

Он шёл не наружу. Он шёл в подвал.

А в подвале, у решётки ливнёвки, по нижнему краю кладки ползла тонкая чёрная струйка. Я видел её каждый день, обновляя контур. Я привык к ней, как привыкают к трещине в потолке.

Скверна.

Я смотрел на ползущую вниз метку.

Зонд не уходил из школы! Он шёл к единственному месту в здании, где было много чёрной дряни. К той самой струйке на кладке.

Зачем ему туда идти, собрав информацию?

В голове появлялась догадка. Пришельцы используют Скверну в колодцах как провода!

Догадка. Ровно догадка и ничего больше. Подтвердить её вышло только под утро, и подтверждение стоило Щукину руки.

До струйки зонду оставалось два пролёта вниз и сорок шагов по подвалу. Если он их пройдёт, то передаст все данные на юг, врагам.

***

Тут я сделал глупость, и сделал её из жадности.

Мне нужны были люди. Много и быстро. И мне очень не хотелось платить за это вторым всплеском активности.

На подоконнике площадки стояла забытая кем-то кружка. Я поддел её лапой и столкнул на лестницу.

Грохот вышел роскошный!

Кружка ударилась о ступени и поскакала вниз по пролёту с таким звоном, что проснулась половина школы. Внизу заорал часовой.

Половина плана сработала блестяще. Люди поднялись.

Вторая половина провалилась начисто. Зонд не отреагировал никак. Он даже не притормозил! Восемь ножек, куча загадочных сканеров — но ни единого уха, ни малейшего интереса к грохочущей жести.

Четыре года я обрушивал на пол банки, кружки, вазы, горшки и один трёхлитровый баллон. Четыре года каждый мой грохот безотказно поднимал на ноги весь дом. Я искренне считал это оружием. Оказалось, оружие это работает исключительно против существ с ушами!

Как, скажите на милость, воевать с тем, кого невозможно разбудить?

***

Зато примчался Щукин, привычный к моим выходкам. Старик вылетел на площадку в расстёгнутой рубахе, со шваброй наперевес, увидел меня и всё понял по-своему.

— Снова буянишь, зверюга?

Зонд был в шести шагах от него и уже заходил на лестницу. Я не стал объясняться. Я метнулся наперерез и снова применил таран, в надежде, что трюк сработает снова.

Я врезался в тварь всем весом, и зонд опрокинулся.

Я отскочил и встал между ним и лестницей.

Он поднялся. Качнулся. И не ударил.

Восемь когтистых ног, и ни один коготь не пошёл в дело! Меня по-прежнему берегли. Помятый образец браком не считался, а вот разорванный, видимо, уже да.

— Мать честная! — выдохнул Щукин. — Это ещё что за гадость?

— НЕ БЕЙ! — рявкнул снизу Денис, прыгая через две ступени. — Живым брать! Живым!

***

Дальше мы работали втроём, и работали грязно. Замысел был мой, и он был простой.

Зонду нужен подвал. Значит, подвала он не получит!

Игорь встал на лестничной площадке с ломом. Здоровый мужик, перекрывший собой пролёт, для восьминогой твари был непроходим. Зонд ткнулся раз, другой, отступил и пошёл искать обход.

Обход я ему предложил сам.

Возле кабинета химии был старый, давно неработавший туалет. Одна дверь. Кафель до потолка. Слив забетонирован ещё в первую неделю, когда Игорь затыкал всё, куда можно просунуть лапу.

Ни трубы, ни трещины, ни капли Скверны. Тупик, из которого ничего нельзя передать.

Я пошёл следом, прижимая его к стене — то забегая справа, то бросаясь в морду. Он уворачивался, пятился, огрызался пустыми щелчками и всё отступал.

К двери… В проход…

Щукин обходил зонд сбоку, разматывая на ходу бечёвку.

— Уродливая сволочь! — приговаривал старик. — Я на такое ещё не ставил. Ну ничего. Заяц тоже сперва не ловился.

***

Зонд понял, что выхода нет. Соображал он моментально.

Он перестал уворачиваться.

Первый удар достался Щукину. Меня берегли, а его нет. Три когтя ударили сверху вниз, от локтя к запястью. Рубаха разошлась вместе с кожей, кровь плеснула на кафель.

Старик не заорал. Старик хрипло выругался и всё же накинул петлю.

Второй удар был нацелен на Игоря. Игорь выставил лом, и лом зазвенел.

Меня тварь обошла. Она ходила вокруг меня, как ходят вокруг накрытого праздничного стола, который весьма привлекает, но пока недоступен.

Я включил «Координацию».

Использован навык «Координация». ЭН: 80/140.

Десять единиц, одна минута, второй всплеск за ночь. Я знал, чем плачу, и заплатил не раздумывая!

В кафельной коробке три на четыре метра трое перестали мешать друг другу.

Игорь шагнул влево, освобождая пространство для Щукина. Щукин, не глядя, бросил петлю ровно туда, куда зонд собирался прыгнуть. Я ударил снизу, под опорную ногу, в тот же миг, когда бечёвка пошла вверх.

Тварь дёрнулась и повисла.

Бечёвка затвердела и обратилась в стальную струну. Четыре ноги в петле, четыре скребут воздух. Гранёная головка крутится, ищет опору и не находит ничего: кафель, побелка, сухой бетон.

Обнаружен носитель внешнего протокола. Передача невозможна: канал отсутствует.

Классовое действие: носитель противника изолирован до передачи данных. Учтён вклад класса «Вожак»: цель уведена из спальных помещений, канал перекрыт. Опыт класса: +180. Текущий опыт: 430/1200.

Канал отсутствует!

Я сел на мокрый кафель и впервые за сутки позволил себе выдохнуть.

***

Я не сразу заметил, что слегка промахнулся и приложился плечом о трубу отопления.

Получен урон: 5 HP. Текущие HP: 70/85.

Ерунда! Шкура на месте.

А вот у Щукина шкуры на предплечье не было. Три борозды, глубокие, ровные, до мяса. Ольга прибежала через минуту, с зелёной сумкой Веры. Резала рукав ножницами, промывала, зажимала, шила.

Щукин сидел на перевёрнутом ведре, смотрел на висящую в петле тварь и морщился.

— Вот зайчик и попался! — ворчал он довольно сквозь зубы.

***

Пока Ольга шила, я попробовал сделать то, до чего додумался ещё в коридоре.

У меня был новый навык. Одна цель, двадцать пять единиц, пять минут перезарядки. Тварь висела передо мной, беспомощная и злая. Самое время!

Я потянулся к ней волей — так же, как вчера потянулся к Двузубу.

«Приказ»: цель не обладает волей. Навык не активирован. Энергия не израсходована.

Я перечитал строку дважды.

Не обладает волей!

Вчера я схватил командира гладкомордых и держал пять секунд. Это было страшнее любого боя: чужая воля оказалась огромной, тяжёлой и ледяной.

А эта штука висела в петле, дёргалась, исполняла заложенное — и была при этом настолько пустой, что моей воле не за что было зацепиться.

Приказать инструменту нельзя. Его можно только использовать.

Я отложил эту информацию в тот же угол памяти, где уже лежали щелчки и совпадение словаря.

Тогда я ещё не знал, насколько она важна.

***

Рекс явился в душевую, когда всё кончилось.

Он честно простоял в коридоре у двери, никого не выпуская и не впуская, и теперь пришёл за наградой. Хвост работал как пропеллер, морда сияла!

Он ничего не поймал, никого не остановил. Он просто стоял, где велели, и был от этого совершенно счастлив.

Есть в собаках вещи, непостижимые для кота.

Собака абсолютно честна. Всё, происходящее у неё внутри, немедленно происходит и снаружи. Собака не умеет притворяться, и в этом сразу и беда её, и сила.

Беда, потому что любой собачий замысел виден за три двора.

Сила, потому что ей ни единой секунды в жизни не приходится решать, что о ней подумают!

Кот устроен наоборот. Кот прячет всё. Испугался — умылся. Обрадовался — отвернулся. Промахнулся мимо подоконника — сел и сделал вид, что именно туда и метил.

Я целый месяц прожил, пряча каждую мысль, и знаю цену такой работе. А этот лохматый дурак просто стоял в тёмном коридоре и вилял хвостом от гордости.

Я ткнулся лбом ему в плечо. Быстро, пока Щукин отвернулся.

Свидетелей не было. Доказать ничего нельзя!

***

Зонд дёргался в петле.

Я забрался на скамью в душевой, приложил лапу к гранёной головке и почувствовал внутри неё дрожь. Слабую, ровную, с одинаковыми промежутками.

Где-то далеко на юге что-то стучало, и стук этот шёл по Скверне через весь нижний город, а пойманная тварь отзывалась на него всем своим существом, как отзывается пустая бочка на далёкий гром.

Я отстучал ритм лапой по кафелю.

Денис вначале удивился, а после засёк по часам.

— Ещё раз! Не сбивайся.

Я отбивал, Денис считал. Мы просидели так двадцать минут, и к концу у него на листе возник столбик чисел.

— Пойдём, проверим одну теорию!

Денис сходил к себе. Взял серый прибор Веры. С пустился в подвал и поднёс его к решётке ливнёвки.

Я вопросительно посмотрел на Дениса. Он объяснил:

— Прибор измеряет фон. Уровень Скверны. Проверим периодичность…

Стрелка дрожала.

— Фон изменяется с тем же периодом! Такая вот морзяночка! Интересно, а что если всплеск — единица, а спад — это ноль? Нужно попробовать расшифровать сигнал!

Денис вытащил из тетради копию ленты, которую Вера сняла над колодцем неделю назад и оставила нам перед отъездом. Волнистые линии, отметки времени.

— То же самое, — выговорил Денис тихо. — Барон, это одна сеть. Все слушают один источник!

Он выпрямился и обвёл фонарём подвал.

— Теперь понятно, как они общаются. Скверна! Она везде. В колодцах её ведро, в этой струйке напёрсток, в стенах и в грунте вообще тонкий слой, который ни увидеть, ни унюхать. Но он есть, и он сплошной. По толстому слою они кричат через весь город. А тонкого хватает лишь для того, чтобы слушать.

Он перевёл фонарь на меня.

— А теперь скажи мне, кот, одну вещь. Почему ты это слышишь?

***

Вопрос был хороший. Настолько хороший, что я на него не ответил.

Денис ответа и не ждал. Он поднял серый прибор и подержал его в воздухе посреди подвала. Стрелка стояла чуть выше нуля, как положено фону.

А потом медленно поднёс прибор ко мне.

Стрелка пошла вправо.

Не дрогнула, не качнулась. Пошла и встала.

Я смотрел на неё и очень старался, чтобы у меня не поднялась шерсть.

— Так, — Денис отвёл прибор. Поднёс снова. Тот же результат. — Барон, ты фонишь. Ровно, без всплесков, просто фонишь. Как ликвидатор атомной аварии! Или... как все эти инопланетные твари!

Глава 20. Стукач

Мы анализировали новое, страшное знание так же, как анализировали всё остальное.

За тем исключением, что у меня теперь дрожали лапы. Меньше всего я хотел оказаться врагом для любимых людей.

Я ожидал подвоха от занозы, сидящей в лапе Рекса. Но от себя… Такого я не ожидал!

Мы с Денисом поднялись наверх. Он открыл зелёную папку Веры и показал мне листок.

— Вот. Её почерк. Раньше я читал, но ничего не понимал. «Фон объекта устойчиво превышает фон помещения. Кратность не менее шести. Происхождение не установлено».

Он опустил лист.

— Она знала с первого дня! Может и приехала она к нам не потому, что кто-то слишком слаженно воюет. А потому что в школе, среди людей нечто фонило, как инопланетная тварь.

Потом Денис пошёл проверять, не светится ли ещё кто-нибудь.

Игорь, ещё не остывший после драки — фон помещения. Ольга, домывавшая таз — фон помещения. Щукин с забинтованной рукой — фон помещения. Денис проверил ещё пару десятков человек, и стрелка ни разу не отклонилась. Один я светился, как забытая на плите сковорода.

— Ладно, — Денис сел на корточки. — Версия первая и самая тупая. Ты ешь кристаллы. Из тварей. Твари набиты Скверной. Значит, накопил.

Я тронул: ДА.

— Не торопись соглашаться! Это проверяется за минуту.

Он принёс парочку щукинских кристаллов из горки у моей миски. Поднёс прибор к кристаллу. Стрелка ушла далеко вправо — куда дальше, чем на мне.

— Фонит. Очень фонит.

Потом он померил меня. Записал число. Пододвинул кристалл ко мне.

— Ешь.

Я тронул лапой. Хруст, тепло, волна.

Поглощён кристалл маны (мелкий). ЭН: 83/140.

Денис померил меня снова. Постоял. Померил в третий раз.

— То же самое, — он опустил прибор. — Ни на волос не прибавилось.

Он положил карандаш очень аккуратно, как кладут на стол что-то бьющееся.

— Барон, версия не проходит. Если бы ты копил Скверну через кристаллы, после каждого у тебя был бы скачок, а за сутки без них — спад. У тебя ни того, ни другого. Ты фонишь постоянно и ровно.

Он помолчал, собрал листы и кивнул на дверь.

— Пошли. Нам необходимо во всём разобраться. Только сейчас я понял, сколько я всего не понимаю. А ведь ещё пару дней назад всё было просто… Вот же я дурак!

Денис подошёл к Игорю.

— Погоди!

— Чего?

— Ты стены обновляешь каждые восемь часов. Месяц подряд. Откуда силы берёшь?

Игорь пожал плечами так, будто у него спросили, откуда он берёт воздух.

— Ниоткуда. Поспал часа четыре, поел — к утру полные руки. К вечеру пустой. Утром опять полные. А что?

— А кристаллы?

— Какие кристаллы? — удивился Игорь. — Я камни не грызу. Это вон он у нас грызёт!

Игорь ушёл. Денис повернулся к Щукину.

— Валентин Андреич, а у вас как?

— А у меня, милок, годы, — старик пошевелил забинтованной рукой и поморщился. — К утру еле-еле на три петли набираю. Недавно на десять хватало, а нынче на три. Посплю после обеда — ещё на пару наберу.

— А кристаллы пробовали?

— Не пробовал и не буду! — Щукин даже подобрался. — Я их из ловушек выгребаю и коту в миску ношу — потому как ему, вишь, впрок. А сам не стану. Они из тварей падают, милок! Из тварей!

— И что?

— А то, что я Клавдию Ивановну видел, — старик сказал это буднично, и оттого стало холодно. — Её щупальцем мазнуло по руке, и всё. Кайма поползла, и не остановил никто. А ты мне предлагаешь эту самую пакость добровольно в рот положить.

Денис открыл было рот, но сразу закрыл. Потом привалился спиной к стене и засмеялся.

— Валентин Андреич, а знаете, кто вам это запретил?

— Да никто не запрещал. Само понятно.

— Я запретил. На складе, в сентябре. «Не трогать эту дрянь, ни руками, ни даже ботинками». Все слышали, все запомнили. Я же тогда и слово «Скверна» придумал, и объяснил, что она из всего живого делает тварь.

Он снял очки и долго тёр переносицу.

— Месяц! Целый месяц у нас под ногами валялся источник энергии, а мы его обходили по дуге. И обходили потому, что я велел. Похоже, что самый умный тут — кот!

Ну наконец-то до двуногих дошли очевидные вещи! Естественно, я самый умный! Причём, так было задолго до того, как Система выдала мне разум!

— Так ты по делу велел, — возразил Щукин. — Жижу-то трогать и правда нельзя.

— Жижу нельзя — она разъедает и вызывает мутации. А камушки, похоже, можно. Это разные вещи.

Он покрутил кристалл в пальцах, поднёс было ко рту — и остановился.

— Ладно. Не сейчас. Сначала проверю на себе. И не в окружении врагов, а потом — когда будет кому меня откачивать, если я ошибся.

Он сунул кристалл в нагрудный карман и вдруг замер, глядя мимо старика. Я знал это выражение. Оно появлялось, когда у Дениса в голове что-то щёлкало.

— Стоп! — проговорил он. — Спали оба. И ели оба. Валентин Андреич, а после обеда в столовой у вас энергии больше, чем после сухаря на посту?

— Так после обеда и ноги ходят, и руки держат! — Щукин фыркнул. — А с сухаря какая сила?

Денис прошёлся туда-сюда, как ходил всегда, когда мысль ещё не улеглась.

— Раиса Фёдоровна, — выговорил он. — Наша раздатчица. Класс «Повар». Её еда заряжает энергией! Гареев потому и кормит горячим при любой осаде, хотя дров жалко: он этого не знает, но чует. И бойцы после столовой воюют куда лучше, чем после сухого пайка!

Потом Денис повернулся ко мне.

— И вот теперь скажи. У тебя за месяц хоть раз набиралась энергия от её тушёнки? А после сна восстанавливается?

Я долго сидел, потому что ответ был у меня давно. Я его знал наизусть и никогда не придавал ему значения.

Я ел из того же котла, что и все. Маша выпрашивала у Раисы Фёдоровны жестяную крышку и клала мне тушёнку. Ольга подкладывала из своей порции. Я вылизывал эту крышку дочиста и проверял себя каждый раз, потому что привык считать.

Ни единицы. Никогда. Ни от каши, ни от сна, ни от четырнадцати часов на тёплой батарее.

Я тронул доску.

Н. И. Р. А. З. У.

Денис опустился на корточки, чтобы оказаться со мной вровень.

— Значит, у нас с тобой не одна Система, а две. Людей кормит Повар, людей лечит Целитель, и всё это работает. Ты ешь из того же котла и не получаешь ничего. Тебе приходится грызть камни из убитых тварей, потому что больше тебе взять неоткуда. Фонишь только ты. Понимаешь, что получается?

Я понимал. Я честно, всерьёз, изо всех сил не хотел понимать, но понимал.

***

Я перебирал все факты, которые могли бы объяснить мои отличия.

Заражённый коллектор, через который я плыл в ночь, когда был приманкой. Колодцы, над которыми стоял с Чёрным.

Всё это ничего не доказывало. Потому что по нижнему городу спокойненько расхаживает Мурка, и Чёрный там живёт безвылазно. Они мокнут в этой дряни чаще меня и дольше меня.

Стоп! Ведь Денис мерил только меня и людей!

Фонит ли Мурка? Фонит ли Чёрный? Я не знал. Прибор у нас один, он в руках у Дениса, и Мурка к нему не подойдёт.

И ещё я вспомнил ту ночь, когда у меня впервые прорезалась жилка, тянущаяся вниз. Она появилась не после кристалла и не после воды. Она появилась просто так, на рассвете, после разговора с Чёрным.

После разговора с котом.

Вывод получался короткий, неполный и оттого особенно скверный.

Я фоню не потому, что во мне что-то накопилось. Я фоню потому, что я такой.

А вот один ли я такой — этого я не знал.

И сеть их я слышу по той же причине. Я такой же. Я резонирую. Я звучу с ней в одном тоне. Как отзывается стакан, если рядом провести пальцем по мокрому краю другого.

В голове у меня само собой всплыло то, что я недавно набирал на доске.

«Позиция четыре. К оборудованию не относится. Аномалия при выдаче навыков».

Я очень аккуратно придавил эту мысль лапой и не стал размышлять дальше.

Денис молчал. Потом снял очки.

— В левый столбец не пишу, — выговорил он наконец. — Мы установили ровно одно: у тебя есть фон, а у нас нет. Откуда он — не знаю. И врать, что знаю, не буду.

Он посмотрел мне в глаза.

— Но узнать надо, Барон. Очень надо.

Я старательно умылся.

Это лучшее, что кот может противопоставить неприятной правде. Не помогает, зато выглядит достойно!

***

Денис закрыл тему единственным доступным ему способом — он ведь не мог начать вылизываться. Он перевернул страницу.

— Ладно. Отложим. Дай запишу, пока не рассвело, а то к утру половину забуду.

Он вывел сверху: «Ночь 37/38». Ниже расчертил столбик и начал переносить туда всё, что мы намерили.

На третьей строке карандаш остановился.

— Знать бы ещё… — Денис постучал грифелем по бумаге. — Знать бы, где центр управления — место, откуда приходит сигнал…

Я набрал на доске:

Ю.Г.

— Юг, значит. Ладно.

Он записал и тут же приписал сбоку: «со слов Барона».

— Не обижайся. Ты мне про это чутьё ещё в сентябре рассказывал и ни разу не соврал. Но одно дело, когда кот чует, и совсем другое, когда кто-то сходил и проверил. Усы к делу не подошьёшь!

Потом он добавил:

— Назовём его ретранслятором. Или так: вынесенный стабилизатор с функцией ретрансляции.

Я посмотрел на него очень выразительно и тронул лапой доску.

С. Т. У. К. А. Ч.

— Почему Стукач?

Я молча тронул: С. Т. У. Ч. И. Т.

Денис открыл рот. Закрыл. Потом фыркнул.

— Ладно. Стукач так Стукач. Хотя «вынесенный стабилизатор» звучит гораздо солиднее!

В этом весь человек. Двуногие не способны назвать вещь просто. Им непременно нужно навесить три слова подлиннее, а лучше пять, и чтобы среди них было хотя бы одно непонятное. Чем страшнее вещь, тем длиннее название: так двуногому кажется, будто он её уже наполовину приручил.

Кот называет вещи по тому, что они делают. Игольник кидается иглами, скребень скребётся. Стукач стучит! Что тут ещё обсуждать?

Кстати, по этой же причине у двуногих вечная путаница с именами. Меня назвали Бароном, рыжего с первого этажа — Персиком, а соседского пекинеса — Цезарем. Цезарем! Три килограмма одышки и выпученных глаз, не способные запрыгнуть на табуретку!

***

На рассвете Денис объяснил мне цену двух моих ночных всплесков — и объяснил так, что я запомнил надолго. Он разложил два наброска — вечерний и утренний.

— Смотри. Вечером их пары стояли по краю квартала. Сейчас три пары с южной стороны подошли на сотню шагов ближе.

Я смотрел на крестики и молчал. Денис продолжал:

— Слухач даёт им направление, а расстояние не даёт, — он провёл карандашом линию от гребня через школьный двор. — Один всплеск — это луч. Где-то на этом луче — аномалия.

Он провёл вторую линию, из другой точки.

— После анализа первого всплеска, слухач смещается по гребню и слушает оттуда. Если ты дашь второй всплеск, он возьмёт тебя в пересечение. И это будет уже не квартал, а здание. Потом слухач смещается ещё, и третий всплеск даст точку твоего расположения.

Он повертел карандаш.

— Вопрос только в том, что ты тоже не стоишь на месте, а перемещаешься, в промежутках между применением умений! Это мешает триангуляции.

***

Утром Ольга налила мне полмиски воды. Ровно половину, с точностью аптекаря. Детям и раненым наливали теперь, как и раньше, а остальным — половину.

Воды в баке оставалось на треть. Двуногие по этому поводу страдали. Особенно по поводу мытья!

Тут я, признаться, их не понимаю. Люди моются водой — то есть берут самое ценное, что есть в осаждённой крепости, и выливают на себя. При этом они мёрзнут, жгут дрова на согрев, тратят время, а в конце ещё и стирают то, в чём ходили.

Кот моется языком! Бесплатно. Бесшумно. В любом положении, включая вверх ногами. Без риска утонуть, простыть или быть застигнутым врагом в намыленном виде.

Десять тысяч лет двуногие живут бок о бок с котами и ежедневно наблюдают эту безупречную технологию. И ни один из них ни разу даже не попробовал! Впрочем, у них и язык не тот. Мелкий, гладкий, совершенно бесполезный. Им только разговаривать!

***

Восьмичасовой эфир Гареев начал с того, что трижды вызвал личную частоту Веры.

Тишина.

Он подержал тангенту ещё пару секунд и переключился на четырнадцатую.

— Третья, слышу тебя, — голос Сухова был севший, но живой. — Докладывай.

— Окружены. Вода на исходе. Новых потерь нет. Взяли живым их разведчика.

— Взяли? Как?

— Петлёй, — Гареев покосился на перевязанного Щукина. — Дед у нас тут есть мастеровитый.

В эфире хмыкнули.

— А у тебя? — спросил Гареев.

— А у меня хорошие новости, Гареев. Первые за трое суток.

Сухов помолчал, собираясь.

— Они пошли на рассвете, тремя колоннами. Мы их встретили и остановили.

— Чем?

— Канализацией.

Гареев переглянулся с Денисом.

— Повтори.

— Ты не ослышался! Есть у меня один незаменимый человек. Класс Ассенизатор. Он ушёл под землю ещё ночью и подготовил одиннадцать люков на маршруте. Колонна идёт поверху, а он снизу лупит давлением через крышку. Яд, Скверна, всё, что накопил. Строй ломается. Твари слепнут и крутятся на месте. А мои в этот момент выходят и добивают.

— И как?

— Двенадцать повалили. Восемь добили. Наступление остановлено! — Сухов говорил ровно, но в голос прорывалось что-то живое. — Гареев, я за тридцать лет службы не видел, чтобы в одном простецком мужике было столько силы. Он не воюет, он работает. Каждый бой как будто смена!

— Как зовут?

— Игорь Семёнович Михайлов. Но мы его зовём Михалыч.

***

Я лежал на тёплом ящике у рации и слушал.

Михалыч.

Два месяца он был для меня безымянной картинкой в чужой памяти. Мурка показала мне его и объявила: если на свете есть человек, достойный уважения, то это он!

Теперь у картинки появилось имя.

Я вдруг подумал, что если есть на свете человек, который сможет совладать с инопланетной ремонтной бригадой, то это, без сомнений, наш ремонтник. А может, даже и договориться. Ведь остальные с ними воюют. А разве может ремонтник договориться с солдатом? Они друг друга даже не поймут!

Работа, как война. Или война, как работа.

Тут есть над чем поразмышлять…

***

Денис уже тянулся к микрофону.

— Сухов, это Денис. Вопрос по существу. Скверна их жжёт?

— Жжёт, — отозвались из эфира. — Броню прожигает. Один на земле катался, пока не сдох.

— А ваши через колодцы ходят? Метки у колодцев ставят?

Пауза.

— Да нет. Такого не было. А уж теперь они колодцы обходят за три двора.

Денис положил микрофон и повернулся ко мне.

Я уже понял.

Наши ходят по колодцам как хозяева! Наши размечают их насечками и не боятся вовсе.

— Разные, — Денис снял очки. — У Сухова одни, у нас другие. Одна война, одна бригада, а исполнители из разных цехов.

Он усмехнулся невесело.

— И приём Михалыча нам не поможет. Наши скорее сами нас обольют…

Гареев кашлянул.

— Не каркай!

***

Совет собрался в девять.

Гареев, Кравцов, Игорь, Ольга, Лариса, Денис, Щукин с рукой на перевязи и двое старших с дамбы. Я сидел на шкафу, откуда просматривалась вся комната.

Начали, как водится у людей, с цифр.

Сто шестьдесят пять душ. Сорок четыре бойца в строю. Четырнадцать раненых, из них трое тяжёлых. Патронов на один хороший бой. Воды на двое суток при половинной норме. Еды на четыре дня. А к складам теперь не пройти.

Дальше пошли предложения.

Лариса предложила ударить первыми, ночью, по ближней паре. Гареев отказал: вскроем позиции, потеряем людей, кольцо сомкнётся плотнее.

Щукин предложил вывести людей через дворы по проверенному маршруту. Денис разложил схему и показал, что все три выхода из квартала перекрыты. Детская колонна не пройдёт!

Игорь предложил рыть.

Все посмотрели на него.

— Из подвала, от ливнёвки, — он ткнул пальцем в план. — Пять метров до старой галереи. Свод укреплю.

— Сколько тебе нужно?

— Четверо суток.

— У нас двое.

Тишина.

И в этой тишине Кравцов высказал то, ради чего, я думаю, и пришёл.

— Они пришли за котом!

***

Все молчали.

Кравцов положил на стол свои крупные, тяжёлые ладони.

— Чего вы молчите? Я не слепой! Позавчера вечером эта скотина вышла за баррикаду одна. Одна! И всё их войско, забыв про школу, отправилось за ней. Все до единого, как по команде!

— Да, так и было! — подтвердил один из кравцовских.

— Вот! — Кравцов обвёл взглядом комнату. — Я не знаю, что с этим котом не так. Может, он им нужен на опыты. Может, он у них чего украл. Мне всё равно! Я знаю одно: они стоят вокруг нас кольцом и ждут именно его. А у меня двадцать восемь человек, и девять из них дети. Позавчера было тридцать!

Ольга начала подниматься. Игорь положил руку ей на плечо.

— Договаривай, — произнёс он спокойно.

Кравцов договорил.

— Вынести его за ворота! И посмотреть, уйдут они или нет.

***

У меня на спине поднялась шерсть, и я ничего не мог с этим поделать. Дело было не в страхе. Позавчера я вышел за эту самую баррикаду сам, по собственной воле, и готов был выйти снова.

Но позавчера я шёл сам, добровольно. Сегодня меня предлагали отнести.

Вещь не решает. Вещь берут и несут куда пожелают. А я, между прочим, не вещь!

***

Первым заговорил Гареев.

— Логика есть, — он постучал карандашом по столу. — Кравцов, я тебя понял. Возражения?

— Есть, — Игорь встал.

Он не повысил голоса. Он вообще редко повышает голос: четыре года я прожил у него на коленях и знаю, что мой Игорь делается тише как раз тогда, когда ему больше всего хочется орать.

— Барон не вещь. Он часть нашей семьи.

— Он кот, — возразил Кравцов.

— Он наш кот! — Игорь упёрся костяшками в стол. — Роман Сергеевич, ты сам меня спрашивал, откуда у нас чуйка. Вот она, чуйка. Сидит на шкафу и умывается.

— Тем более! — Кравцов хлопнул ладонью. — Полезный, говоришь? Так пусть послужит последний раз!

— Нет.

— Ковалёв, у меня дети без воды!

— У меня тоже дети, — Игорь выпрямился. — И у меня их двое. И я не собираюсь объяснять им, что мы тут выжили, потому что выдали своего.

***

Дальше вышло странное.

Я ждал долгого спора. Люди обожают долгие споры! Они способны обсуждать один вопрос часами и приходить в итоге ровно туда, откуда начали.

Спора не получилось.

Поднялась Лариса и сообщила, что первого, кто потянется к коту, она зарубит. Прозвучало это грубо и неуместно.

Зато очень доходчиво!

Поднялся Щукин, поправил перевязь и объявил, что в сорок лет ловил зайцев, а в шестьдесят восемь начал ловить нечисть. И что приманки для нечисти он мастерит из бечёвки и жести, а не из своих.

Поднялась Ольга и не произнесла ни слова. Просто встала за спиной у Игоря и посмотрела на Кравцова. А взгляд у Ольги — как оружие.

Кравцов отвёл глаза.

— Да я ж не изверг, — буркнул он, ни на кого не глядя. — Я предложил. Предложить-то можно?

— Предложить можно, — согласился Гареев. — Ответ: нет. Записываю в протокол: предложение рассмотрено и отклонено. Двигаемся дальше, у нас вода на двое суток.

Он даже не стал голосовать!

***

Тут я вынужден отдать двуногим должное.

Человек способен вынести почти любой ужас при одном условии: ужас должен быть правильно оформлен. Достаточно завести тетрадь, расчертить её на графы, вписать беду в нужную строку — и беда немедленно превращается в вопрос, подлежащий рассмотрению!

Кравцов предложил скормить меня врагу. Гареев рассмотрел предложение, отклонил его и занёс в протокол. Три действия, одна строчка — и ужас превратился в обычное делопроизводство.

Я бы посмеялся, если бы коты это умели. Ведь бригада с юга поступает точно так же. Она вписала нас в графу «причины отставания», и после этого мы перестали быть живыми. Мы стали строчкой. Выходит, вся разница между Гареевым и бригадой умещается в одно-единственное слово?

Выходит, что так.

Гареев написал «отклонено».

***

Мурка пришла сразу после совета, когда я обходил подвал. Возникла из ниоткуда у решётки ливнёвки.

— Ты не ушёл, — отметила она.

— Не ушёл.

— Я так и думала.

За её спиной шевельнулась тень вчетверо крупнее.

Чёрный не вышел на свет. Мысль его пришла оттуда — тяжёлая, ровная, без тепла.

— И что двуногие? Уже тебя предали или ещё нет?

— Нет.

Пауза вышла долгая. Я успел сосчитать шесть капель, упавших с трубы.

— Значит, ещё не припекло, — уронил наконец Чёрный.

— Воды на двое суток. Еды на четыре дня. Двадцать шесть тварей вокруг, не считая Двузуба. По-твоему, не припекло?

Он не ответил.

Впервые за всё наше знакомство он промолчал, не зная, чем крыть. Я не стал добивать. Во-первых, невежливо. Во-вторых, позавчера он вытащил меня с пустыря, сбив шныря с ног, и не потребовал за это благодарности.

***

Я показал Мурке стук.

Это было проще, чем кажется. Кошачий обмен несёт не слова, а ощущения — а ритм и есть чистое ощущение. Я отстучал его лапой по кирпичу и одновременно передал ей то, что чувствовал сам: ровные удары, идущие с юга.

Мурка замерла. Рваное ухо дёрнулось раз, другой.

— Ещё!

Я повторил.

— Домашний, — она поднялась, — я это слышу каждую ночь. И не первую неделю. Просто не думала, что кому-то оно интересно!

Я сел.

Я сидел и молчал так долго, что Мурка дёрнула хвостом.

— Ты чего застыл?

Объяснить ей я не мог. Вернее, мог, но тогда пришлось бы объяснять всё: прибор, стрелку, фон…

Она слышит. Значит, я не один такой.

А потом в голове сложилось второе. Если звучим мы все, то почему двадцать шесть тварей стоят кольцом вокруг меня?

Ответ нашёлся сразу, и он мне не понравился.

Потому что Мурка живёт тихо и пришельцам не мешает.

Она горит незаметной свечой в подземелье, а я горю костром на крыше. Кого придут тушить?

— Домашний! — Мурка уже начинала сердиться. — Я тебя спросила!

— Потом, — я поднялся. — Скажи лучше вот что. Стучит везде одинаково?

— Везде! Где Скверна, там и стучит. В одних местах глуше, в других посильнее.

Меня осенило.

Глуше и сильнее!

Если стук идёт по Скверне, то ближе к источнику он должен быть громче. Значит, источник можно найти.

***

Мурка ушла работать. Чёрный увязался за ней, ворча, что в одиночку она обязательно полезет туда, куда лезть не следует. Они вернулись к вечеру, и вернулись с результатом.

Мурка села и начала выкладывать. Не словами — образами. Один за другим, каждый с привязкой к месту и к громкости.

Бомбоубежище Чёрного под старым городом: слышно еле-еле.

Развилка шести ходов, её собственная: слышно посильнее.

Первый из девяти колодцев: громче.

Четвёртый: ещё громче.

Десятый, под складом: громко так, что ноют лапы.

А дальше — то, ради чего она бегала полдня.

— От десятого на юг уходит старая ветка. Кирпичная, узкая. Я прошла по ней сорок шагов. Чем дальше, тем громче.

Я разложил всё это в голове и получил линию.

Линия шла с юга на север. Через десятый колодец, дальше через девять городских, и гасла на окраинах нижнего города. А Разлом за прудом лежал в стороне. На северо-западе. Совсем не на линии.

***

Я выложил это Денису, едва начало темнеть.

Он чертил, я тыкал лапой в карту и доску. Громко, тише, ещё тише. Денис ставил цифры и соединял. Потом долго молчал, глядя на собственный чертёж.

— Барон, — выговорил он наконец. — Мы весь месяц смотрели не туда.

Он провёл карандашом от пруда к школе.

— Вот Разлом. Мы считали его сердцем всего. Мы его караулили, мы к нему ходили, мы из-за него потеряли людей.

Карандаш ушёл в сторону, на юг.

— А команды идут отсюда. Разлом — это лишь дверь.

Он положил карандаш.

— Закрой дверь — они войдут в следующую. Закрой Стукача — и вся местная сеть останется без управления.

Он поднял на меня глаза.

— И учти: это правый столбец, а не левый. Ни одного прямого доказательства. Проверить можно только одним способом.

— Каким?

— Пойти и выключить.

Классовое действие: определён источник питания и управления вражеской сети. Учтён вклад класса «Вожак»: разведка организована, данные сведены. Опыт класса: +90. Текущий опыт: 520/1200.

***

Денис нашёл ветку на плане подземных коммуникаций. Старый кирпичный ход, проложенный ещё до войны, ниже всех прочих.

— Ниже всех, — повторил он, водя карандашом. — А что это значит?

Я знал, что это значит. Я просто очень не хотел, чтобы это оказалось правдой.

Ход наверняка затоплен.

***

Пройдут трое. Мурка, знающая ходы и умеющая исчезать. Чёрный, бьющий так, что тварь не успевает обернуться. И я, видящий карту и слабые места.

Наверху люди сделают то единственное, что сейчас полезнее любого боя. Они будут шуметь! Таскать мешки, греметь железом, растаскивать баррикаду, собирать силы у ворот — громко, напоказ, всю ночь. Пусть Двузуб смотрит на школьный двор! Пусть Слухач слушает школьный двор!

А трое котов уйдут под землю с другой стороны.

Я выложил это на доске.

— Шуметь мы умеем, — только и заметил Денис. Похоже, что он уже воспринимал меня как командира.

***

Я спустился в подвал, когда во дворе уже гремели железом.

Там ждала Мурка. Чёрный стоял в темноте за её спиной и молчал.

Я подошёл к решётке и посмотрел вниз.

— Пошли!

Мурка скользнула, не оглядываясь. Чёрный шагнул следом и растворился во тьме.

Глава 21. Спуск

Я шагнул в темноту следом за ними и сразу понял, насколько я домашний.

Мурка шла впереди без единого звука. Чёрного я не видел вовсе. Только изредка гас отблеск на мокром кирпиче, когда его заслоняло что-то большое.

А я шлёпал. Честно шлёпал подушечками по сырому бетону, и каждый мой шаг разносился по трубам.

— Домашний, — Мурка даже не обернулась. — Ты топаешь, как обожравшийся кот по паркету!

— Я хожу, как умею!

— Вот это и плохо!

Спорить я не стал. Домашнее существование против жизни в подземелье — какой уж тут спор?

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 12. HP: 70/85. ЭН: 83/140. Опыт: 520/1200.

Не густо! Зато я шёл не один.

***

Нижний город я знал только кусками. Путь от школьной решётки до старой насосной, где мы убили водяную тварь. Бомбоубежище Чёрного. И колодец с чёрной жижей. Над ним я когда-то простоял слишком долго.

Мурка знала его целиком. Она вела нас такими ходами, что я только диву давался! Старая ливнёвка с противной водой. Мурка прошла её по трубе вдоль стены, а я за ней, скребя когтями по ржавчине. Сухой короб теплотрассы. Лаз под фундаментом гаражей.

Около десяти мы вышли в галерею под складом.

Я узнал её сразу. Кирпичный свод, запах горячего камня и окалины. Ряды насечек на кладке. Ровные, одинаковой глубины.

Только насечки стали свежее. На некоторых ещё блестела каменная пыль.

— Были здесь, — Мурка обнюхала кладку. — Сегодня. Днём.

— Много?

— Двое. Прошли туда и обратно.

Двое гладкомордых. Ходили к узлу и вернулись. Значит, узел они навещают. А если навещают, может, там их кто-то и ждёт?

Десятый колодец я услышал раньше, чем увидел. Громкий стук шёл снизу, из чёрной воды.

Бац! Четыре секунды... Бац!

А над колодцем, в своде, серела бетонная пробка.

Полторы тонны бетона. Снизу она была шершавая, с торчащими концами арматуры.

Надо же. Всё это время колодец стучал прямо под нашей заплатой, и заплата ему ничуть не мешала!

***

От десятого колодца на юг уходила старая ветка. Узкая, кирпичная, ниже всех прочих.

Сорок шагов она была просто сырой. Мурка прошла по ней днём, и я узнавал её запах на кирпиче.

На сорок первом шаге пол ушёл под воду.

Я остановился. Чёрная гладь тянулась вперёд, насколько хватало глаз. Тихая, без ряби, с той самой радужной плёнкой. Я запомнил её в ночь, когда был приманкой.

Догадка подтвердилась. А я-то надеялся, что ошибаюсь!

Ход был затоплен.

Я стоял на последнем сухом кирпиче и смотрел на воду. В ту ночь, когда я плыл к насосной, лапы не доставали до дна. Я грёб, держа голову над чернотой, и старался не думать о том, что плавает под брюхом.

Тогда я доплыл. Но там было двадцать метров. А тут сколько? Сто? Двести?

— Не полезу!

— Никто и не просит, — отозвалась Мурка. — Подними голову, домашний. Ты же у нас глаза!

Я поднял.

По стене, на высоте человеческого плеча, тянулась ржавая железная полка. Старые скобы, вбитые в кирпич, а на них кабель в истлевшей оплётке. Полка шла над водой вдоль всей ветки и терялась в темноте.

Для двуногого — ржавая железка. Для кота — дорога!

***

Мы шли по полке гуськом. Мурка первой, я вторым, Чёрный замыкал.

Скобы шатались. Кабель под лапами проминался, из оплётки сыпалась труха и с тихим плеском падала в воду. Каждый раз я замирал. А вдруг снизу что-нибудь ответит?

Снизу не отвечали.

Метров через шестьдесят полка кончилась. Не совсем кончилась: две скобы проржавели и выпали, и между концами полки зиял провал. Два метра чёрной воды.

Мурка перемахнула его, почти не оттолкнувшись. Для неё, лёгкой и жилистой, всю жизнь скакавшей по заборам, два метра — ерунда!

Для меня тоже ерунда. На сухом полу. С разбега.

Но с шаткой скобы, без разбега, над чёрной водой, два метра превращаются в пропасть!

Я примерялся. Раз. Другой. Задние лапы съезжали по мокрому кабелю. Прыгну — долечу? А если нет?

За спиной тяжело вздохнули.

Чёрный спрыгнул в воду. Без единого звука, будто так и задумывал.

Под провалом со дна поднималась груда обвалившегося кирпича. Он нащупал её лапами и встал. Вода дошла ему до груди. Мне бы она дошла до ушей.

Чёрный посмотрел на меня снизу.

— Ну?

Я понял, что он предлагает. А был ли у меня выбор?

***

Существует неписаный закон. Он старше любой Системы и любых классов. Кот не ездит на коте!

Кот ездит на двуногих. На плечах, на руках. Кот ездит на неживых предметах — например, на стиральной машине в режиме отжима. Но на другом коте — никогда. Ни при каких обстоятельствах! Потому что это конец всякого достоинства и начало анекдота!

Я спрыгнул Чёрному на спину.

Спина была широкая, горячая. Под лапами перекатывались мышцы.

— Выпустишь когти — стряхну, — предупредил Чёрный.

Когти я не выпустил, хотя очень хотелось.

Он сделал два шага сквозь воду. Я оттолкнулся и перелетел на следующий кусок полки. Мурка посторонилась, пропуская.

Чёрный выпрыгнул следом, отряхнулся, окатив нас обоих, и молча пошёл дальше.

Потом за всю дорогу он об этом ни словом не обмолвился. Я — тем более.

Метров за пятьдесят до конца ветки стук стал таким громким, что дрожали скобы под лапами. Я остановил остальных.

Дальше предстояло идти молча. Абсолютно!

В ту ночь, когда первый зонд пришёл к двери кабинета биологии, он учуял не меня. Он учуял нашу с Машей нить. Живую, тёплую, беззвучную связь. Её не слышал никто, кроме нас двоих.

Никто, кроме нас двоих — и их!

А раз слышат нить, почему бы им не услышать и наш кошачий разговор? Любой навык, любая мысль, переданная напрямую, звучит в их сети, как крик.

Я выложил остальным план. Последний раз мыслью.

Мурка кивнула. Чёрный ничего не показал, но и не возразил.

Потом я закрылся, и мы стали обычными котами.

***

Двуногие уверены, что без слов договориться нельзя. Это самое большое заблуждение их вида!

Десять тысяч лет коты обходились без единого слова и прекрасно понимали друг друга. Хвост хлыстом — отстань. Уши назад — сейчас будет больно. Кончик хвоста подрагивает — я охочусь, не мешай. Медленно моргнул — я тебе доверяю, но не обольщайся.

Слова мы получили месяц назад, вместе с Системой. И успели к ним привыкнуть, как привыкают к тёплой батарее.

Теперь батарею отключили. И выяснилось, что старый язык никуда не делся. Он просто ждал своего часа.

Мурка шла впереди, и её хвост говорил мне всё: здесь скоба держит, здесь нет, здесь стоп. А за спиной дышал Чёрный.

***

Ветка кончилась круглой камерой.

Старый кирпичный колодец. Широкий, с высоким сводом. В него сходились трубы: две с севера, одна с юга. В трубах стояла чёрная жижа, неподвижная, как смола. Четвёртая, самая нижняя, уходила вниз, в глубину. Она была затоплена.

Посреди камеры, на остатках кирпичной опоры, сидел Стукач.

Я ожидал увидеть машину. Или тварь. Или хотя бы что-то с руками и головой.

Так вот ты какой, Стукач?

Это была глыба. Серая, гранёная, размером с ведро. Та же порода, что и камешек из плеча Двузуба. Та же, что гранёная головка зонда.

Внутри глыбы тянулась светлая жилка. С каждым ударом она вспыхивала, и по жиже в трубах бежала дрожь.

Раз! Четыре секунды… Раз!

От глыбы расходились нити. Серые, толстые, похожие на корни старого дерева. Две уходили в северные трубы, одна в южную. Ещё две уходили в нижнюю трубу, и там сплетались в плотную пробку.

Пробка держала сочащуюся воду. Без неё камеру залило бы до самого свода.

А вокруг глыбы, свернувшись кольцом, лежала охрана.

Длинная, членистая, состоящая из серых сегментов. На каждом сегменте — пара ножек с крючьями. Гранёная головка покоилась на глыбе, как голова собаки на коленях хозяина.

Нянька, решил я. Сидит при своём сокровище и сторожит!

Глаз и ушей у Няньки не было, как и у зонда.

Возможно, что пока мы молчим и не применяем навыки, она нас не видит и не слышит.

***

Полка кончилась у порога камеры, где пол ступенькой поднимался над водой. Мы лежали там, в тени кирпичного выступа. Мурка справа, Чёрный слева.

Мне вдруг вспомнился Денис. «Если мы не будем сопротивляться, они нас уничтожат. А если будем — помешаем им устранить аварию. Что тогда будет с Землёй?»

Я смотрел на глыбу и не знал ответа. Может, Денис прав. Может, я сейчас испорчу чью-то очень важную работу, и где-то далеко лопнет что-то большое? Что тогда?

Ещё вспомнилась стрелка серого прибора. Как она пошла вправо и встала.

Я фоню, как они. Я звучу с ними в одном тоне.

А вдруг я их часть? Вдруг я сейчас кусаю самого себя?

Я лежал и слушал, как стучит глыба.

Потом подумал про двадцать шесть тварей вокруг школы. Про раненого Щукина. Про измождённых, голодных детей.

Я не знал, чиню я мир или ломаю. Зато я точно знал, что эта штука помогает врагу!

Вчера мне хотелось мстить. За Клавдию Ивановну, за Санька. Сейчас мне хотелось другого — чтобы утром мои котята проснулись.

Если я их кусочек — ладно. Значит, я неправильный кусочек!

Я посмотрел на Чёрного и медленно моргнул.

***

Чёрный пошёл первым.

Никаких навыков. Он просто выскользнул из тени и одним прыжком обрушился Няньке на загривок. Всем весом, всеми когтями, зубами в сустав между сегментами.

Нянька проснулась сразу.

Она развернулась кольцом, крючья взметнулись веером. Чёрный ушёл от первого удара, второй полоснул его по плечу. Я увидел, как на чёрной шерсти разошлась длинная мокрая полоса.

Он не отпустил.

Теперь Нянька была занята. На её загривке висел огромный кот, и этот кот её грыз.

Моя очередь!

Активный анализ. ЭН: 78/140.

Всплеск. Нянька дёрнула головой в мою сторону. Но Чёрный рванул её за сустав, и головка вернулась к нему.

Карта развернулась над камерой.

Глыба в центре — плотная, пульсирующая метка. Нити от неё — пять светящихся линий. Две северные, в колодцы. Одна южная, тонкая — туда, откуда приходят приказы. Две нижние, в пробку.

И шестая. Глазами я её не видел. Толстая и тёмная, она уходила из-под глыбы прямо в кладку, в глубину, на юг.

Спящая. Резерв!

Порядок действий сложился сам. Сначала рубим северные — чтобы колодцы перестали получать ритм и не подняли тревогу по всей сети. Потом южную — чтобы Двузуб остался глухим. Нижние не трогать. Если лопнет пробка, камеру затопит вместе с нами!

Молчать больше не имело смысла. Нас уже услышали.

МУРКА. СЕВЕР. ПОТОМ ЮГ. НИЗ НЕ ТРОГАЙ.

Ответа не было. Мурка уже ушла в «Тень».

Я не видел её. Зато я увидел, как погасла первая северная линия!

Потом вторая.

Глыба вздрогнула. Ритм сбился — раз, раз, пауза.

Нянька рванулась к нитям. Она чуяла, что их режут, но не могла понять кто. Чёрный висел на ней и не пускал.

Погасла южная.

И тут глыба ударила по-другому.

Не один раз. Три подряд, часто, будто ей вдруг стало страшно.

Нижние нити, державшие пробку, сократились. Пробка дрогнула, и из нижней трубы ударила вода.

Вода хлынула по полу камеры, ледяная, чёрная. За секунду она дошла мне до брюха.

А из кладки поползли новые нити. Тонкие, быстрые. Одни стягивались сеткой поперёк входа, откуда мы пришли. Другие ползли вверх по стене, к квадратному лазу под самым сводом. Я и не заметил бы его, если бы нити не показали дорогу.

Узел закрывал все выходы!

Я прыгнул на опору, к самой глыбе. Единственное место выше воды.

Мурка вынырнула из «Тени» рядом со мной, мокрая до ушей.

— Разбей её! — крикнула она Чёрному. — Разбей эту дрянь!

Чёрный стряхнул с себя Няньку и развернулся к глыбе.

Активный анализ. ЭН: 73/140.

Карта показала мне, что будет.

Удар — и весь заряд глыбы уйдёт в шестую линию. В спящий резерв. Резерв проснётся, и где-то в глубине заработает новый Стукач. А сетку на выходе держит тот же заряд. Она затянется намертво.

Разбить — значит запереть нас здесь и завести стук заново, на новом стукаче!

НЕ БЕЙ!

Это был не «Приказ». Просто передача. Чёрный мог не послушаться. Кто я ему — вожак?

Он замер с поднятой лапой.

Нужно лишить Стукач энергии!

А кто у нас ест кристаллы?

***

Я положил лапу на глыбу.

С маленькими кристаллами было так: хруст, тепло, волна. Приятно, как лечь на батарею после холодного пола.

Здесь всё было иначе — здесь была батарея, раскалённая добела, и я лёг на неё всем телом.

Жар вошёл в подушечку и пошёл вверх по лапе. В плечо. В грудь. В голову. Шерсть встала дыбом вся разом, от ушей до кончика хвоста.

Поглощение управляющего кристалла. Получен урон: 15 HP. Текущие HP: 55/85.

ЭН: 140/140.

Я не отпустил.

Глыба тускнела под лапой. Светлая жилка внутри билась всё реже.

И вдруг перед глазами полезли строки. Не мои. Не те, что я привык видеть.

Скрытый слой: доступ открыт. Стабильность: низкая.

Узел обслуживания: авария. Питание утрачено.

Запрос: латентный носитель.

Вид: Felis catus.

Сектор: текущий. Поиск…

Два последних слова в строке «Вид» были написаны чужими буквами. Такими буквами пишут на заграничных пакетиках корма. Ольга привозила их по праздникам. Прочитать я их прочитал — а что толку?

Запомнил, как они выглядят. Для Дениса.

Жилка в глыбе мигнула последний раз и погасла. Стук прекратился.

***

Тишина ударила по лапам сильнее любого стука.

Нити обмякли, все сразу. Сетка у входа провисла, как мокрая тряпка, и сползла в воду. Нянька дёрнулась и застыла, выгнувшись дугой. Инструмент без питания.

Классовое действие: узел управления противника отключён. Учтён вклад класса «Вожак»: разведка маршрута, выбор порядка действий, личный риск. Опыт класса: +700.

Уровень повышен: 13! HP: 90/90. ЭН: 150/150. Опыт: 20/1300.

Жар в лапе сменился теплом. Ожог затянулся.

Нового навыка не было. Только в углу зрения, там, где раньше ничего не было, осталась тонкая серая строка:

Скрытый слой: доступ нестабилен.

Вода дошла до края опоры и лизнула мне лапы.

***

— Домашний! — Мурка уже стояла на выступе у стены. — Потом разглядывать будешь!

Обратно по старой ветке было не пройти. Полка ушла под воду вместе с кабелем.

Зато лаз под сводом был свободен. Нити, затянувшие его, обвисли и сползли вниз, как мокрые верёвки.

Старая вентиляция. К ней вели железные скобы, вбитые в кирпич.

Лестница для двуногих рабочих. Кот по такой лезет со скобы на скобу.

Мурка ушла вверх первой. Я за ней. Новые силы тринадцатого уровня пришлись очень кстати: на каждой скобе лапы находили опору раньше, чем я успевал испугаться.

Чёрный лез последним. Плечо у него было разодрано, и на каждой скобе оставался тёмный след.

Внизу, в камере, вода сомкнулась над глыбой.

***

Лаз вывел в сухой тоннель. Мы легли на бетон. Долго никто не шевелился.

Потом Чёрный принялся зализывать плечо.

— Ты посильнее, чем выглядишь, домашний, — буркнул он наконец, не поднимая головы.

Больше за всю ночь он не проронил ни слова. Но я понял: ничего теплее Чёрный произнести просто не умел.

Мурка лежала напротив и смотрела на меня.

— Тебе что-то показали? — спросила она.

— Не знаю. Чужие буквы.

Она отвела глаза.

Я вспомнил подвал. Мёртвое стёклышко, строчку про четвёртую позицию, и Муркино «Пойдём вниз, домашний. Просто пойдём вниз». Ни одного ответа на мои вопросы.

Она о чём-то догадывалась. Но почему-то не хотела говорить.

***

Мы шли обратно другим путём. Длинным, но зато сухим.

В четверть второго, где-то внизу под гаражами, перед глазами вспыхнуло:

Контур «Территория» деактивирован. Повторный запуск доступен через 60 минут.

Сутки кончились. Школа стояла без ограды, а я был под землёй, в получасе хода. А если кольцо сейчас сожмётся, и враги пойдут на штурм?

Всю оставшуюся дорогу я мчался, как бешеный. Мурка ругалась сквозь зубы и держалась рядом.

***

У решётки ливнёвки сидел Денис. С серым прибором на коленях, с фонарём и с таким лицом, будто просидел здесь всю ночь.

Как выяснилось позже, он и просидел.

— Без десяти двенадцать стрелка замерла, — выпалил он раньше, чем я вылез. — Никакого ритма. Ровный фон.

Он перевёл дух.

— И зонд. Висит в петле и не дёргается. Я сначала подумал, что он сдох. А он просто больше ничего не слышит!

Сработало! Впрочем, я не сомневался.

Про окружение я спросить не мог. Денис рассказал сам.

— В час ночи начали сниматься. Гареев с крыши смотрел в бинокль, бочки во дворе горели всю ночь, в их свете было видно. Сперва южные пары, потом все остальные. Двузуб уходил последним. Щёлкал в пустоту, и никто ему не отвечал.

Он помолчал, потом добавил:

— Они ушли на юг.

К узлу. Чинить!

Бригада не бросает участок, он уходит на аварию!

А за промзоной, у Сухова, война наверняка шла своим чередом. Ему мы ничем не помогли. Мы просто выключили свой ретранслятор.

— И ещё, — Денис понизил голос. — Под конец ритм сбился. Я всё записал.

Он похлопал по карману. Там лежала тетрадь.

— Будем вдвоём с тобой анализировать! Так ведь, коллега?

***

Ограду я поставил, как только Система позволила.

Использован навык «Территория». Контур активирован: 24 часа. ЭН: 135/150.

Прятаться больше было не от кого.

Потом я пошёл туда, откуда пахло кашей.

***

В столовой было тепло и людно. Всю ночь полшколы изображали подготовку к контрнаступлению. Теперь они сидели вдоль стен, серые от усталости, и держали миски обеими руками.

Раиса Фёдоровна варила кашу с полуночи. Люди жгли навыки, людям нужна была энергия.

Денис потом объяснил мне, в чём был фокус. Слухач ловит всплески, а не звуки. Поэтому люди всю ночь жгли навыки во дворе. Игорь укреплял всё подряд, Ольга ставила щиты. Щукин поставил свои три петли, съел две миски каши, поставил ещё три и заявил, что это ему за вредность!

Слухач уставился гранёной башкой на школу, как кот на мышиную нору, и ничего не понимал. Всплесков много — и все не те!

Игорь, по словам Дениса, укрепил баррикаду так, что нам её самим теперь не разобрать.

Свой повис в щукинской петле всего один раз. Для такой ночи это почти рекорд!

Люди ели, и я видел, как у них разглаживаются лица.

Меня кормили камни. Людей кормил Повар.

***

После столовой, проверив коридоры, я пошёл в свой кабинет.

Игорь спал сидя, привалившись к стене, с ломом на коленях. Маша уснула на стуле, подложив ладонь под щёку. Ольга сидела рядом и не спала.

Она увидела меня и ничего не сказала. Просто протянула руку и почесала за ухом.

Все живые.

Я забрался на подоконник, свернулся и закрыл глаза.

***

Я почти заснул, когда в углу зрения дрогнула серая строка. Та самая, что осталась от глыбы.

Скрытый слой: доступ нестабилен.

Мигнула. И сменилась другой.

Латентный носитель обнаружен. Инициализация начата.

Я открыл глаза.

За шкафом что-то тонко пискнуло.

Мышь, решил я. Утром разберусь.

Глава 22. Рыжий

Меня разбудила тишина.

Две недели подо мной стучало. Бац! Четыре секунды… Бац!

Стук шёл через кирпич и бетон прямо в подушечки лап. Я засыпал под него и просыпался под него, как двуногие под тиканье часов.

Теперь подушечки ничего не слышали.

Я полежал, прислушиваясь. Тишина не кончалась. Под городом больше никто не отбивал такт. Мы его выключили!

Ночная строка исчезла из угла зрения. На её месте висела прежняя, серая: «Скрытый слой: доступ нестабилен». Ту, про носитель, я помнил дословно. И очень старался о ней не думать.

***

Когда я подходил к столовой, оттуда донеслось:

— Опять! Ну кто? Кто мне сухари грызёт?!

Раиса Фёдоровна вышла в столовую с надорванным мешком в руках. Оглядела сонных людей и остановила взгляд на мне.

Я оскорбился до глубины души. Я не ем сухари! У меня есть достоинство. И кристаллы.

Рекс стоял у холодильника, уткнувшись носом в щель между ним и стеной, и тихо рычал.

— Иди отсюда, блохастый! — Раиса Фёдоровна махнула на него полотенцем. — Нашёл, на кого рычать. На холодильник!

Холодильник давно не работал. Раиса Фёдоровна держала в нём крупу: железный ящик с тугой дверцей оказался единственным местом в школе, куда не пролезала ни одна мышь. Мыши, похоже, обиделись и поселились за ним.

Я глянул на карту. Карта молчала. Значит, врагов поблизости не было.

Понюхать я тоже попробовал, но на кухне всё пахло кашей. Стены, котлы, полотенце, сама Раиса Фёдоровна. Под защитой такого запаха мыши могли бы маршировать строем.

Разберусь позже. Мышь никуда не денется. Она для того и создана, чтобы ждать кота.

***

На крыше, у антенны, стоял Гареев с биноклем.

Я вспрыгнул на парапет рядом с ним. Гареев, не отрываясь от бинокля, нашарил меня рукой и почесал за ухом.

Пустырь был пуст. Пустой гребень, где двое суток торчала гранёная башка слухача. Пустые перекрёстки, где дежурили пары гладкомордых. Ветер гонял по проёмам между домами пепел от наших бочек.

— Ушли, — Гареев опустил бинокль. — Не отступили, а именно ушли. Будто возникло срочное дело.

Оно и возникло. Чинить! Только объяснить ему это я не мог.

Во дворе хлопнула дверь. Потом другая. Люди выходили наружу осторожно, как выходят из подвала после обстрела. Сначала взрослые, с оружием. Тима вылетел первым из детей, а за ним с лаем Рекс.

Кто-то засмеялся. Кто-то сел прямо на мешки у баррикады и заплакал.

А я смотрел на юг.

Бригада ушла на аварию. Сколько они будут чинить узел — день, неделю? Этого я не знал. Зато не сомневался, что починят. Бригада на то и бригада!

Потом она вернётся к нам доделывать работу.

***

Во дворе меня гладили все, кому не лень. Кто-то из кравцовских провёл ладонью по спине и объяснил соседу: «На удачу». К девяти утра удачи с меня собрали на целый полк.

Правду знали пятеро. Остальным хватало легенды о необыкновенно везучем коте.

Один из пятерых, Денис, перехватил меня на лестнице.

Он снова не спал. Это было заметно по красным горящим глазам.

— Пошли! Я кое-что нашёл.

В штабном классе он показал лист, исчёрканный до дыр.

— Помнишь, под конец ритм сбился? Обычно шёл удар и четыре секунды тишины. А за три минуты до остановки — три удара подряд. Потом ритм поплыл: удары то частили, то запаздывали. Я засекал по часам, сколько успевал.

Он ткнул карандашом в столбик чисел. Секунды между ударами.

— Сначала я хотел по-простому. Удар — единица, тишина — ноль. Два часа убил, пока не понял, какой я дурак!

Он бросил карандаш на стол.

— Барон, те, кто чинит планеты, не перестукиваются, как арестанты по трубе. Стук — это несущая. Как гудение в проводах. Сам разговор идёт внутри, и прибору его не разобрать. Прибор слышит одно: провод гудит.

Денис поднял палец.

— Но кое-что можно заметить. Вот кусок сбитого ритма, сорок секунд. А вот он же. И ещё. Четыре раза подряд, удар в удар. Что внутри — не знаю. Но так не разговаривают! Так передают одно и то же, снова и снова, пока хватает сил. Как сигнал бедствия.

Про это я понял сразу. Кот, запертый в ванной, тоже орёт одно и то же, пока не охрипнет. Слов у него нет. Зато всем ясно: дело срочное.

— Стукач кричал, — Денис потёр переносицу. — Перед смертью он во всю глотку кричал в сеть. Вопрос — кому и что.

Он записал в правый столбец. Но подчеркнул.

***

Потом настала моя очередь.

Я набрал на доске всё, что показала мне глыба. Строку за строкой. Ушло полчаса, и под конец у меня ныла подушечка.

Денис читал вслух, по мере того как складывались слова.

— «Скрытый слой. Доступ открыт»… — он поднял глаза. — Погоди. У Системы есть слой, который нам не показывают? И ты туда заглянул?

ДА.

— «Узел обслуживания. Авария. Питание утрачено», — Денис перенёс это в левый столбец и дважды обвёл слово «обслуживания». — Ну вот! Сама глыба и призналась. Не штаб, не крепость — ремонтный узел.

Потом карандаш замер.

— Погоди. А кто тебе это показал? Глыба?

Я подумал. Строки были те самые: жирные, сухие, ровные. Такие я и увидел месяц подряд.

С. И. С. Т. Е. М. А.

— Твоя Система, — медленно повторил Денис, — показывает тебе, как дела у их узла?

Он снял очки.

— «По совпадению словаря», Барон. Словарь совпадает, потому что он один. И хозяин, похоже, тоже один.

Он занёс карандаш над правым столбцом. Помедлил. И записал в левый.

Я третий день давил эту мысль лапой. Теперь её вытащили из-под лапы и положили на стол.

Дальше шло: «Запрос: латентный носитель». «Вид»… И тут я застрял. Два слова в этой строке были написаны чужими буквами, а на доске у Дениса были только наши.

Я спрыгнул с парты и пошёл к подоконнику. Там, среди хлама, пылилась мёртвая клавиатура.

Я встал на клавиши.

— Барон, она не работает.

Я ткнул лапой в клавишу.

— А? — Денис прищурился.

Я посмотрел на него очень выразительно. На клавише было две буквы, наша и чужая. Наша меня не интересовала.

— F? — Денис замер. — Латиница! Ты видел латиницу!

Дальше дело застопорилось. Первая буква совпала, а остальные на клавишах были похожи на мои и всё-таки не те. Слишком большие, слишком прямые. Как Ольга в парадном платье: вроде она, а вроде и нет.

Денис понял раньше, чем я успел рассердиться.

— Строчные! — он перевернул лист и быстро вывел чужую азбуку, мелко, с хвостиками. — Такие?

Такие. Дальше я тыкал в лист.

e. l. i. s. c. a. t. u. s.

***

Четыре года двуногие сгоняли меня с клавиатуры. Стоило мне улечься на тёплые кнопки, как раздавалось: «Барон, брысь! Барон, ты мне весь отчёт стёр!» Я считал это обычной человеческой жадностью. Самое тёплое место в доме, а им жалко!

Теперь выяснилось, что дело было вовсе не в тепле. На клавиатуре двуногие держат вторую азбуку. Запасную. Ею пишут на пакетиках корма, на лекарствах и на всём, что стоит дороже, чем хотелось бы. Причём каждую букву двуногие пишут в двух видах, большом и маленьком. Одного раза им, как всегда, мало.

Для жизни у двуногих одна азбука. Для важного — другая. Для того, чего не должны понимать ни дети, ни коты.

Похоже, Система рассуждала так же.

***

— Felis catus, — Денис снял очки. — Барон, это латынь. Felis — кошка. Felis catus— кошка домашняя. Так в справочниках пишут, мелким шрифтом, в скобочках.

Он надел очки обратно. Медленно.

— Латентный — значит скрытый. Спящий. Который есть, но пока себя не показывает. Как болезнь до первых симптомов.

Я вернулся к доске и добил последнюю строку с глыбы. «Сектор: текущий. Поиск».

Денис смотрел в лист, а не на меня.

— Узел умирал. И перед смертью искал спящего носителя. Вид — кошка домашняя. Сектор — текущий. То есть, здесь. У нас, — он постучал карандашом по подчёркнутой строке. — Вот что он кричал четыре раза подряд! Это был его отчаянный запрос.

В классе стало очень тихо.

Тыкал я медленно. Мне не хотелось это набирать.

О. Б. Н. А. Р. У. Ж. Е. Н.

— Кто обнаружен? — Денис вскинул голову. — Когда?!

Я набрал ночную строку целиком. Про носитель. Про инициализацию.

— Инициализация — это запуск. Первое включение, — Денис выговорил это машинально, как на уроке, и только потом понял, что сказал.

— Барон… А ты уверен, что это не про тебя?

Уверен я не был.

***

В восемь Гареев сел к рации.

Я лёг на ящик. Ящик грелся от аккумуляторов Веры. Еле-еле, но кот не упускает ни одного тёплого ящика на свете. Это вопрос принципа.

Денис примостился на подоконнике с тетрадью.

— Наши ушли, — Гареев покосился на меня. — Ночью снялись. Все до единого.

— Сами?

— Сами.

В эфире помолчали.

— Повезло тебе, Гареев. Мне бы так.

Потом, как и вчера, Гареев переключился на личную частоту Веры.

— Самойлова, ответь третьей.

Тишина.

— Самойлова, ответь третьей.

Он уже тянулся к переключателю, когда динамик щёлкнул.

— Третья, слышу. Слушайте и не перебивайте. У меня мало времени.

Гареев чуть не выронил тангенту. Денис слетел с подоконника.

— Вчера в двадцать три пятьдесят по всем приборам Бюро прошла волна. От промзоны до окраин, одним фронтом. А через час ваши враги ушли на юг. Начальство хочет знать, что у вас случилось.

— И что ты им сказала? — хрипло спросил Гареев.

— То, что им нужно, — Вера помолчала. — Что объект наблюдения, зафиксированный мною в школе номер три, погиб при штурме. Что прибор повреждён, записи утрачены. Что наблюдение закрыто.

Гареев медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Я умывался.

— Это правда? — спросил он в микрофон.

— Это рапорт, Гареев. Он уже подписан.

Динамик зашипел. Я решил, что сейчас она отключится. Но Вера продолжила:

— И ещё. В три ноль четыре волна прошла снова. Слабая. И не от вас, а к вам. Со всего района — в ваш квартал. Точнее приборы не берут.

Денис наклонился к микрофону:

— Вера, это Денис. Что это было?

— Я надеялась, что это скажете мне вы.

Пауза.

— Больше на эту частоту не выходите. Меня сняли с участка. Данные по объекту я удалила сама, до того как их затребовали. За это спросят. Уже спрашивают.

— Вера… — начал Гареев.

— Я обещала вернуться, — голос у Веры дрогнул, впервые за всё время. — Не получится. Берегите объект — тот, который погиб.

***

Так я умер. Официально, с подписью и датой!

У двуногих бумага вообще сильнее жизни. Живого кота можно не заметить, забыть покормить, запереть на балконе. А записанного в журнал уже не обойдёшь. Записанный существует, пока его не вычеркнут. А вычеркнутого нет, даже если он сидит рядом и умывается.

Смерть по документам оказалась лучшей из смертей. Ни боли, ни крови, ни похорон. Сплошные преимущества! Мёртвого не ищут. Мёртвого не зовут на совет. Мёртвого, в конце концов, никто не предлагает вынести за ворота.

Мне бы радоваться. А я думал о второй волне.

В это время я видел строку.

«Латентный носитель обнаружен. Инициализация начата».

Инициализация. Первое включение. Это слово я уже видел. В первый день, на коленях у Игоря: «Система инициализирована». Тогда включили всех разом. Людей, город, меня.

А сегодня ночью включали кого-то одного.

Я фоню, как они. Я слышу их сеть. Я держал лапу на их управляющем камне и не умер. А ночью по всему району прошла волна и сошлась в наш квартал. В мою школу — куда же ещё!

Что во мне спало? И что сегодня ночью проснулось?

***

Всё утро я проверял себя. Каждые полчаса вызывал характеристики.

Барон. Класс: Вожак. Уровень: 13. HP: 90/90. ЭН: 135/150. Опыт: 20/1300.

Всё моё. Ни одной новой строки, кроме серой, в углу зрения.

Лапы мои. Хвост мой. Мысли, кажется, тоже мои.

Только откуда мне знать, как это выглядит изнутри? Когда тебя… включают?

Маша звала меня на колени. Раз, другой. Я не шёл. Сидел на шкафу, на карнизе, на крыше — где угодно, лишь бы подальше.

Если во мне что-то просыпается, пусть просыпается подальше от неё!

***

Около десяти Маша с Тимой пошли за спортзал, к могилам.

Их было восемь. Восемь холмиков у забора. Их насыпали наспех, на тридцать седьмой день, пока враг перестраивался в кольцо. Теперь к ним можно было подойти не пригибаясь.

Маша достала из кармана бумажные квадратики. Опять круглая усатая морда, прижатые уши, решительные глаза. Она положила по одному на каждый холмик и придавила камешком, чтобы не унёс ветер. Тима подносил камешки.

На один холмик она положила два.

«Од-дин про запас!»

Я сидел на карнизе спортзала и смотрел.

Нарисованный я охранял восемь могил. Живой я боялся спуститься к Маше.

Она подняла голову и нашла меня взглядом.

Я отвернулся.

Всё это было больнее, чем когти.

***

После обеда Лариса с Кравцовым сводили людей на склады. За баррикаду наконец выходили не под иглами. Вернулись с тушёнкой, крупой и мешком сахара. Кравцов шёл последним и что-то прятал за пазухой.

Меня он нашёл на подоконнике в коридоре. Постоял, покряхтел. Потом вытащил плоскую жестянку, вскрыл её ножом и поставил на подоконник.

Шпроты!

— Это… ну… — Кравцов смотрел в сторону. — Без обид, кот. Я ж только предложил.

И ушёл, не оглядываясь.

Я не подходил к банке до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Ещё не хватало, чтобы он видел!

Кот не прощает. Прощение — человеческое изобретение, дорогое и неудобное: простил один раз — и навсегда. Кот принимает подношения. Со стороны не отличишь, а разница огромная.

Подношения нужно повторять.

Подношение я принял. Но есть не смог: весь день кусок не лез в горло. Даже шпроты.

***

К вечеру к воротам потянулись люди из соседних домов. Те, кто всю осаду просидели по подвалам и смотрели на врагов сквозь щели. Девятнадцать человек, с узлами и детьми.

Гареев с Кравцовым полчаса спорили, кто из них кому подчиняется, и сошлись на том, что никто никому. Союз пережил войну!

Нас стало сто восемьдесят четыре. Раиса Фёдоровна поставила второй котёл. А Гареев весь вечер пересчитывал канистры с водой и мрачнел.

***

Ольга поймала меня на кухне, когда стемнело.

Она пришла помогать Раисе Фёдоровне со вторым котлом и засучила рукава. А потом увидела меня на полке над мойкой. Я забрался туда ещё засветло и сидел среди кастрюль, изображая из себя кастрюлю. Мне казалось, никто не заметит отличий.

— Весь день по шкафам прячешься, — Ольга покачала головой. — Думаешь, я не вижу?

Она сняла меня с полки. Поставила на пол, в угол у мёртвого холодильника. Туда же поставила мою миску.

И положила в неё каши. Потом тушёнки. Потом кравцовских шпрот.

— Ешь. Это приказ.

В нашей семье приказы не обсуждались.

Её позвали к котлу, и она ушла. А я остался один перед миской.

***

Миска — вещь философская. Моя первая мысль после Вспышки была про неё.

Двуногие думают, что у миски два состояния: пустая и полная.

Любой кот знает: если посередине видно дно, миска пуста. Неважно, что по краям лежит ещё на три обеда. Видно дно — значит, кот голодает, и об этом должен немедленно узнать весь дом.

Весь последний месяц я видел дно. Каждый день. Иногда ещё до того, как миску ставили на пол.

Сейчас миска была действительно полной. Но это ничуть не успокаивало, а лишь настораживало.

Я сидел над миской и не ел. Я был тем редкостным котом, которому поесть мешают мысли.

Позавчера был настоящий кошмар. Вчера всё стало ещё хуже. Ну а сегодня всё хорошо...

И что? Может, мы с Денисом ошиблись? Может, волна в три ноль четыре — просто эхо? Последний вздох мёртвой глыбы: пробежал по трубам и затих?

Лапы мои. Хвост мой. Миска моя.

Я почти поверил, что страшное позади.

***

За холодильником зашуршало.

Я не повернул головы. Мышь. Пусть посмотрит, чья это миска!

Шуршание стихло. Потом из щели между холодильником и стеной высунулась морда.

Морда вообще ни разу не мышиная.

Рыжая. Маленькая, с Тимин кулак. Вместо левого глаза темнела заросшая щёлочка. Правый, жёлтый, смотрел мимо меня — на миску.

Котёнок!

Он выбрался целиком. Рёбра, хвост-верёвочка, лапы тонкие, как спички. Месяца два, не больше.

Котёнка шатало.

И он шёл к моей миске!

Рыжий. Ну конечно! Четыре года я воевал с рыжим Персиком с первого этажа: за подвал, за подоконник, за право первым шипеть на голубей. Похоже, у рыжих это наследственное. Одна мечта на всю породу: отобрать у меня хоть что-нибудь. Персику нужен был мой подвал. Этому — моя миска.

Шерсть у меня на загривке поползла вверх сама.

А потом я увидел, как он идёт. Шаг, остановка. Шаг. Лапы разъезжаются на кафеле.

Он ничего не отбирал. Он просто умирал от голода.

Вот тебе и сухари Раисы Фёдоровны!

Сделать я ничего не успел.

— Крыса! — взвизгнула за спиной Раиса Фёдоровна. — Рыжая крыса!

Половник грохнул о кафель в ладони от котёнка.

Котёнок подпрыгнул на месте и метнулся под плиту. Там, у самого пола, чернела решётка вентиляции с отогнутым углом.

Я знал, куда ведёт эта труба. Я сам ходил ею в подвал в первую неделю. А в подвале — решётка ливнёвки. За ней нижний город. Такие, как он, там не живут и часа.

Без долгих раздумий я прыгнул следом.

Котёнок проскочил в отогнутый угол, даже не задев. Я застрял плечами, рванулся, оставил на жести клок шерсти и провалился внутрь.

Впереди скреблись крошечные когти. Потом скрежет оборвался. Писк — и глухой шлепок далеко внизу.

Вертикальная шахта. Я её помнил. Спрыгнул, нащупал выступ, спрыгнул ещё.

Позади, на кухне, гремело. Раиса Фёдоровна кричала про крысу, кто-то топал к лестнице, Маша звала меня по имени.

Я вывалился из вентиляции в подвал и увидел рыжий хвост. Он мелькнул у дальней стены. У решётки ливнёвки.

НЕ ТУДА!

Котёнок не остановился. Он меня не понял. Он вообще ничего сейчас не понимал, кроме того, что за ним гонятся.

Рыжий нырнул в щель у отогнутого прута.

Я протиснулся следом.

***

За решёткой кончалась школа. Начинался нижний город.

Сразу за прутьями ход раздваивался. Кошачья тропа уходила вправо, по сухой трубе. А прямо был крутой кирпичный скат в старый приямок. Туда стекала та самая чёрная струйка, что ползла по кладке у решётки.

Котёнок кошачьей тропы не знал. Он покатился прямо, кубарем, с писком.

На дне приямка стояла жижа. Густая, чёрная.

Скверна.

Котёнок зацепился у самого края. Из кладки торчал обломок кирпича, и рыжий повис на нём передними лапами. Задние болтались над чернотой.

Чернота шевельнулась.

Скверна тянется к живому, чтобы его изменить на свой лад. Это я знал давно. Теперь я увидел, как это выглядит. По кладке, против всякого уклона, поползла вверх тонкая чёрная нитка.

Поползла к рыжим лапам.

Я съехал по скату, тормозя когтями.

И тут из бокового хода вышел скребень.

Он был необычным, таких я раньше не встречал. Тощий, серый, на длинных суставчатых лапах.

Голодный.

Он шёл на писк. Меня он даже не заметил: слепая морда тянулась к котёнку.

Я врезался в него всем весом. Таран — мой старый приём, проверенный на двух зондах. Скребень отлетел к стене. Но на лапы встал раньше меня: у него их было больше.

Его коготь полоснул по плечу.

Горячо. Мокро.

Получен урон: 10 HP. Текущие HP: 80/90.

Мы покатились вниз, к жиже. Я вывернулся и впился когтями в кладку, на расстоянии ладони двуногого от черноты.

Скребень сорвался ниже, заскрёб когтями по мокрому кирпичу и выкарабкался.

Он снова напал. Но не на меня — на котёнка!

Я прыгнул ему на спину. Ударил по суставу передней лапы — хрустнуло. Скребень осел на бок, и я вцепился ему в горло.

Держал, пока он не затих.

Мёртвое тело съехало по кладке и без всплеска ушло в черноту. Скверна приняла своего.

Существо уничтожено: Скребень (F-ранг). Опыт: +15. Текущий опыт: 35/1300.

***

Кирпич под котёнком хрустнул.

Обломок выкрошился, и котёнок сполз ниже.

Чёрная нитка добралась до кончика хвоста.

Коснулась. И замерла, будто передумала.

Я звал его мысленно, как звал когда-то Мурку.

КО МНЕ! ПРЫГАЙ!

Ответа не было. Только ужас.

Дотянуться я не мог. Между нами лежал кирпич, облитый Скверной. Ступлю — и по лапе поползёт кайма, как у Клавдии Ивановны.

Слухача больше не было. Навыки можно было не прятать.

«Командный голос» тут не годился. Это подсказка, а котёнок сейчас не слышал ничего, кроме страха. Нужен был не совет. Нужна была рука за шкирку.

КО МНЕ!

Использован навык «Приказ». Цель: Felis catus. ЭН: 110/150.

Те самые чужие буквы.

Моя воля коснулась его, и я чуть не отдёрнулся.

Там было что-то крошечное. Горячее, голодное, перепуганное до писка. Обычный котёнок.

А под ним лежало другое. Ровное, холодное. Лежало слоями, как у Двузуба на пустыре. Только Двузуб давил. А это спало.

Котёнок подтянулся — откуда только силы взялись! Заскрёб задними лапами по кладке и прыгнул.

Выше, чем мог. Дальше, чем мог. Собственной воли бы на такой прыжок не хватило.

Он ударился мне в грудь, и я поймал его зубами за шкирку прежде, чем он соскользнул.

Впервые я подчинил себе волю того, кто не был мне врагом. Мне это не понравилось. Даже ради спасения.

***

Наверх я лез долго.

Плечо горело. Кирпич скользил. Котёнок висел в зубах и не шевелился. У котят на такой случай есть древнее правило: взяли за шкирку — замри. Хоть одно правило в мире, которое идеально работает без всякой Системы!

Сверху ударил луч фонаря. Между прутьями просунулась рука. Широкая, в мозолях. Игорева.

Я передал котёнка. Потом вылез сам.

***

В подвале было людно. Игорь с фонарём. Маша, белая, с мокрыми глазами. Тима с Рексом. И Раиса Фёдоровна с половником, запыхавшаяся, как после штурма.

— Барон! У тебя кровь! — Маша упала рядом со мной на колени и прижала меня к себе, не боясь испачкаться.

Я не стал вырываться. Весь день я прятался от неё. Хватит!

А Раиса Фёдоровна заглянула Игорю в ладони и ахнула:

— Батюшки! Да это ж котёнок! Маленький! Да что ж ты, маленький, по трубам-то?!

Пять минут назад она гналась за ним с половником. Теперь прижимала половник к груди и причитала.

Двуногие считают себя вершиной творения. Они приручили огонь, построили города и изобрели пылесос. Но покажите самому суровому из них котёнка — и вершина творения начинает сюсюкать. Голос становится тоньше, руки сами складываются лодочкой, а из головы вылетает война и график дежурств.

Котята пользуются этим тысячи лет. Я и сам когда-то был котёнком и пользовался без зазрения совести. Но со стороны, признаться, зрелище жутковатое.

Даже Игорь. Мой спокойный, мужественный Игорь держал рыжий комок так, будто ему вручили гранату без чеки.

А я сидел на холодном полу, и внутри отпускало.

Felis catus. Кошка домашняя.

Латентный носитель.

Не я. Он!

Это его искала мёртвая глыба. Это к нему ночью со всего района сошлась волна. Это в нём в три ноль четыре что-то включилось, и он запищал за холодильником.

От страха? От боли?

Я помнил собственный первый день. Как в голову без спросу лезли чужие слова, будто в рот засунули невкусную таблетку.

Весь сегодняшний день я боялся сам себя. А искали вовсе не меня!

Следом пришла другая мысль. Тёплая.

Он такой же. Тот холодный слой под его страхом — может, и во мне такой был? До Вспышки. Спал. А потом проснулся и стал мной.

Значит, я больше не единственный домашний, который думает словами. Будет второй.

Маленький. Тощий. Одноглазый.

Мой.

***

На кухне Раиса Фёдоровна отпаивала его бульоном с чайной ложки.

Ольга промыла мне плечо и мазнула чем-то из зелёной сумки. Щипало так, что я зашипел. Ольга сделала вид, что не слышала.

— Так это ты мои сухари грыз! — Раиса Фёдоровна погрозила котёнку ложкой. — Ах ты, разбойник!

Я был оправдан. Посмертно, если верить докладу Веры.

— Рыжик! — объявил Тима. — Он будет Рыжик!

Не Рыжик. Рыжий! Ему и так не повезло с глазом, пусть хоть с именем повезёт.

Маша сидела на корточках и не сводила с котёнка глаз.

— Барон, — прошептала она. — Посреди всего этого… Новая жизнь. Понимаешь?

Она вытерла нос рукавом.

— Ты его научишь. Всему-всему. Как нас всех научил.

Игорь стоял в дверях с фонарём и улыбался. Я давно не видел, чтобы он улыбался.

— Смена растёт, — сказал он.

Смена! Я фыркнул. Я никуда пока не ухожу!

Но спорить не стал. Пусть растёт! Научу его главному. Как сидеть на подоконнике с видом хозяина. Как смотреть на двуногого, чтобы тот сам открыл дверь. Как считать патроны и мёртвых.

Нет. Последнему не научу. Пусть ему будет легче, чем мне.

***

Маша опустила котёнка на пол. Прямо у моей миски.

— Поделишься с ним, а?

Кот не делится едой. Это знает каждый котёнок, каждая собака и каждый двуногий, хоть раз пытавшийся отнять у кота миску.

Я подвинул миску носом.

Полную. Сам.

Котёнок, который недавно полз к этой миске на разъезжающихся лапах, на неё даже не посмотрел.

Он смотрел на меня.

Потом котёнок пополз. Мимо каши, мимо тушёнки, мимо кравцовских шпрот.

Подполз ко мне. Обнюхал мою переднюю лапу. Ту самую, что лежала на глыбе.

И ткнулся носом в подушечку.

Горячо. Как тогда, под землёй. Жар вошёл в лапу и пошёл вверх: в плечо, в грудь, в голову.

Серая строка в углу зрения мигнула. Погасла.

И развернулась.

Латентная инициализация завершена.

Объект: Felis catus.

Резервный носитель: активирован.

Неподдерживаемое отклонение обнаружено.

Текущий носитель: ВЫ.

Статус: подлежит исправлению.

Перенос функции после коррекции: разрешён.

Первичная коррекция: 72:00:00.

***

Цифры в последней строке дрогнули.

71:59:59

«Позиция четыре. К оборудованию не относится. Аномалия при выдаче навыков. Решение запрошено».

Вот и решение!

Глыба перед смертью не кричала «помогите». Она требовала запасного!

На кухне никто ничего не заметил. Раиса Фёдоровна гремела котлом, Маша смеялась сквозь слёзы. Для них кот просто сидел рядом с котёнком.

А котёнок уснул, уткнувшись носом в мою лапу. Я осторожно тронул его мыслью. Тепло, сытость, сон — и ни одного слова.

Инициализация у него завершена. А он так и остался котёнком. Значит, носитель таким и должен быть.

А отклонение — это кот, который думает словами.

Рядом стояла миска, полная. Но я к ней так и не притронулся.

Месяц назад Система влезла мне в голову, и я решил, что меня наградили. Что мир наконец признал то, что я всегда знал о себе сам.

Меня не наградили. Меня обнаружили. Как бригада обнаруживает течь.

Котёнок не был подарком. Система приготовила замену. А исправлять собиралась меня.