Системный институт

Глава 1

Роман «Системный институт»

Глава 1. Последний день нормальности

Повествование от лица Александра Кельвина.

Последний день, который я помнил как «нормальный», начался с надоевшей уже до тошноты трелью будильника в смартфоне. Шестой день недели, суббота, но для нашего НИИ «Прогресс-Х» это означало разве что чуть более вальяжное начало — в десять вместо девяти. «Х» в названии, как я давно подозревал, означало «Хрен пойми, что мы тут исследуем». Формально — перспективные энергетические поля. Фактически — мы, несколько теоретиков, инженеров и примкнувших к ним биологов с химиками, пялились на странные аномалии в данных с установок, которые собирали другие странные установки. Круговорот абстракций в природе.

Я плеснул в себя растворимый кофе, вязкий и горький, глядя из окна общежития на промозглый осенний двор. Серое небо, пожухлая трава, пара голубей, деловито копошащихся у мусорного бака. Идеальная метафора для научного застоя. Через пятнадцать минут я уже сидел в своем кабинете, уставленном стеллажами с папками и книгами, большинство из которых никто, включая меня, не открывал годами. На мониторе — графики, напоминающие кардиограмму больного с аритмией.

Дверь скрипнула. — Кельвин, с праздником, — ввалился Дмитрий Жаров, инженер из соседнего крыла. На нем была вечная замасленная толстовка, а в руках он держал две банки какого-то энергетика. Одну протянул мне. — Сегодня же день рождения установки «Феникс». Пять лет как не взорвалась. — Восхитительное достижение, — пробурчал я, принимая банку. — Отметим памятной табличкой «Прожила дольше, чем ожидалось». Жаров фыркнул и развалился на стуле. Он был антиподом мне — приземленный, с руками, привыкшими к железу, а не к формулам. Мы неплохо срабатывались: я придумывал изящные теории, почему все должно работать, а он потом неделями искал, где в этой теории спряталась та дырка, из которой вытекает вся практика. — Сомова внизу, — сказал он, отхлебывая из банки. — Колдует над своими тиглями с плесенью. Говорит, что если в образцах с третьего энергоблока есть хоть какая-то жизнь после тех всплесков, то надо переписывать учебники по биохимии. Оптимистка. Мария Сомова. Биолог, которая смотрела на наши графики и видела в них не абстракции, а потенциальный мутагенный фон. Иногда ее одержимость была даже пугающей. — Учебники и так никто не читает, — заметил я. — Их покупают для веса на кафедре. Мы потягивали энергетик, обсуждая ничто: планы на отпуск, который все время переносился, отвратительный кофе в столовой, слухи о сокращении финансирования. За стеной гудела вентиляция «Феникса» — той самой юбилярши, цилиндрического монстра размером с автобус, опутанного проводами и датчиками.

В полдень я спустился в лабораторию к Сомовой. Воздух здесь пахнул спиртом, питательной средой и едва уловимым запахом озона — знаком наших «аномалий». Мария в белом халате, с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в микроскоп. — Александр, взгляни, — сказала она, не отрываясь. — Это… неловко признаться, но я не знаю, что это. Клеточная стенка есть, но ее структура… Она реагирует на фоновое излучение «Феникса». Слабо, но реагирует. Как будто подзаряжается. Я наклонился к окуляру. Видел лишь размытые пятна. Для меня биология была темным лесом, где даже деревья имели неправильную форму. — Поздравляю, вы открыли фотосинтез для бедных, — пошутил я. Она наконец оторвалась от микроскопа и посмотрела на меня усталыми, но горящими глазами. — Шути, шути. А потом, когда эти «фотосинтезирующие для бедных» вылезут из пробирки и спроют с тебя штаны на память о родном институте, не говори, что я не предупреждала. Ее слова, как выяснилось позже, были пророческими. Хотя и не в том смысле, который она имела в виду.

День тянулся, вязкий и однообразный. После обеда было совещание у директора — унылый час общих фраз о «важности прорывов» и «соблюдении режима секретности». Начальник охраны, суровый Олег Сторожев, бывший военный с лицом, вырубленным топором, стоял у стены и молча сканировал присутствующих взглядом, будто вычисляя, кто первый побежит сдавать гостайну конкурентам. А сдавать, по большому счету, было нечего. Сплошные вопросы без ответов.

Вечером мы вчетвером — я, Жаров, Сомова и еще пара сотрудников — сидели в нашей крошечной, захламленной курилке, которая служила еще и чайной. Дмитрий что-то оживленно чертил на салфетке, объясняя, как можно модернизировать систему охлаждения «Феникса», чтобы та, наконец, не грелась, как утюг. — Нужны другие материалы, Жаров, — возразил я. — А их нет. Есть то, что закупили по тендеру у «Родного заводика» за бутылку. — Значит, будем думать головой, а не кошельком, — парировал он. Мария молча курила, глядя в запотевшее окно на темнеющий двор. Вдруг она сказала: — Вам не кажется, что в последнее время эти фоновые всплешки… они стали не случайными? Почти ритмичными. Как пульс. Мы переглянулись. Такое ощущение было у всех, но произносить это вслух казалось дурной приметой. Слишком уж попахивало научной фантастикой, а мы, как ни крути, были госучреждением. — Завтра посмотрим логи, — буркнул я. — Может, это просто синхронизация с электросетью поселка. Когда вечером все чайники включают. Все флегматично кивнули. Рациональное объяснение всегда предпочтительнее тревожной мистики.

Я ушел одним из последних. Было около одиннадцати. На проходной кивнул дежурному охраннику, молодому парню, уткнувшемуся в телефон. Вышел на улицу. Ночь была холодной, беззвездной. Фонарь у ворот мигал, выбрасывая в темноту неровные порции желтого света. Я застегнул куртку, сунул руки в карманы и зашагал по дороге к общежитию, думая о том, что завтра, в воскресенье, можно будет наконец выспаться.

Мысль оказалась удивительно наивной.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как мир перекосило, — не боль, не звук, а странное давление на барабанные перепонки, будто я нырнул на большую глубину. Воздух вокруг загустел, стал тягучим, как сироп. Мигающий фонарь растянулся в длинную желтую полосу, затем погас. Земля ушла из-под ног. Но я не падал. Я… застыл. И в этой пустоте, лишенной звуков, запахов и тактильных ощущений, промелькнула всего одна четкая, абсурдная мысль: «Черт. А ведь Сомова была права. Надо было слушать биологов».

А потом наступила тьма.

Очнулся я от резкой, режущей глаза боли. Не от головной — от света. Яркого, белого, теплого солнечного света, который падал мне прямо на лицо. Я лежал на спине. Подо мной было не асфальтовое покрытие дороги к общежитию, а что-то жесткое, шершавое и невероятно пахучее. Я приоткрыл глаза, зажмурился от потока слепящего света, и медленно, с стоном, сел.

И несколько минут просто не мог осмыслить то, что видел.

Я сидел посреди… поля. Широкого, уходящего к горизонту, покрытого высокой, по пояс, травой цвета спелой пшеницы, но с вкраплениями синих и лиловых колосьев, которых я никогда не видел. Воздух был кристально чистым, холодным и пьянящим. Пахло землей, травой, цветами и чем-то чуть сладковатым, пряным. Ни намека на выхлопы, на запах мазута из котельной, на пыль.

Над головой простиралось не белковое небо Подмосковья, а невероятная, глубокая синева, по которой плыли пушистые, ослепительно белые облака. Солнце висело высоко, но светило как-то по-другому — ярче, но мягче.

Я оглядел себя. На мне была все та же серая куртка, джинсы, свитер. В кармане нащупал телефон. Вытащил его. Черный экран. Долгое нажатие на кнопку не дало ничего. Мертвый кусок пластика и стекла. Часы на запястье тоже остановились.

Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Я встал, пошатнувшись. Кружилась голова. «Лабораторная диссоциация? Галлюцинация? Психический срыв от переутомления?» — лихорадочно перебирал я возможные, научные объяснения. Но все чувства были слишком яркими, слишком реальными. Солнце грело, трава шелестела на ветру, где-то вдали кричала незнакомая птица — трель, похожая на скрип ножа по стеклу.

Я повернулся на 360 градусов. Поле, поле, холмы на горизонте, больше ничего. Ни линий электропередач, ни дорог, ни труб на горизонте. Тишина, нарушаемая лишь ветром и тем странным птичьим криком, была оглушительной.

И тогда я увидел дым. Тонкую, едва заметную серую струйку, поднимавшуюся за одним из холмов, километрах в двух-трех от меня. Дым. Значит, огонь. Значит, люди.

Не раздумывая больше, я побрел на него, продираясь сквозь колючую, цепкую траву. Мозг, отбросив панику, перешел в привычный режим анализа. Шаг. Почва суглинистая, твердая. Растения — злаковые, но форма соцветий не знакома. Насекомые — видел крупную, с фиолетовыми крыльями стрекозу. Атмосферное давление, судя по отсутствию одышки и яркости красок, близко к норме. Солнце в зените… Но где же, черт возьми, я?

Дым оказался ближе, чем казалось. Обойдя холм, я уперся взглядом в… дорогу. Грунтовую, утоптанную, с глубокими колеями от телег. А за ней — деревню. Деревню, словно сошедшую со страниц учебника истории, или, что более вероятно для моего теперешнего состояния, с плохо нарисованной декорации к какому-нибудь ролевому фильму.

Десяток бревенчатых изб с покатыми, поросшими мхом крышами. Загоны для скота, откуда доносилось мычание. Дымок вился из нескольких каменных труб. И люди. Люди в грубых, серых и коричневых одеждах, похожих на рубахи и порты. Они копошились у домов, носили воду, рубили дрова.

Я замер у края дороги, чувствуя себя полнейшим идиотом в своей городской куртке. Меня заметили почти сразу. Работа замерла. Все взгляды устремились на меня. Не со страхом, скорее с острым, животным любопытством. Потом из самой крупной избы вышел мужчина — бородатый, широкоплечий, в кожаном фартуке поверх рубахи. В руке он держал не инструмент, а увесистую деревянную дубину. Он что-то сказал. Я не разобрал слов. Звучало гортанно, грубо, но отдаленно напоминало один из славянских языков.

«Полевой эксперимент принял неожиданный оборот, — с истерической четкостью подумал я. — Объект Кельвин установил контакт с аборигенной цивилизацией неизвестного уровня развития. Протокол дальнейших действий отсутствует».

Бородач с дубиной сделал шаг ко мне. Его глаза, маленькие и пронзительные, изучали меня с ног до головы, задерживаясь на странной обуви, на мертвом телефоне в моей руке, на очках в тонкой металлической оправе.

Он снова что-то произнес, на этот раз отчетливее. Я уловил лишь одно слово, прозвучавшее как приговор, вопрос и насмешку одновременно: — …чужеземец?..

А где-то далеко, в дремучих лесах, в глубоких шахтах и на пыльных дорогах этого незнакомого мира, другие «чужеземцы» — в халатах, касках и толстовках — тоже открывали глаза.

Мозг, привыкший к абстракциям вроде тензоров и волновых функций, на секунду завис, пытаясь обработать простейший социальный алгоритм: незнакомец с оружием, агрессивная поза, отсутствие общего языка. Решение пришло из области примитивной физики, а не дипломатии. Я медленно, очень медленно поднял пустые ладони, демонстративно отвёл взгляд в сторону — признак отсутствия угрозы у большинства стайных приматов — и попятился на шаг.

Бородач с дубиной приостановился. Его взгляд скользнул по моим рукам — чистым, без мозолей, с коротко подстриженными ногтями — и снова к лицу. Он что-то рявкнул через плечо. Из-за его спины вынырнул подросток, тщедушный, с испуганными глазами. — Поди сюды, Миколка, — бородач говорил растянуто, и теперь я разобрал больше. Язык был диковинным, но корни слов цеплялись за что-то глубоко в памяти. Не то древнерусский, не то церковнославянский, щедро сдобренный гортанными звуками и своим собственным колоритом. «Поди» — иди. «Сюды» — сюда. — Ты… чей? — спросил бородач, ткнув дубиной в мою сторону. — Отколева?

Я открыл рот, но голос будто застрял. Что сказать? «С секретного объекта «Прогресс-Х», из Подмосковья, 21-й век»? Это звучало как бред сумасшедшего или заклинание колдуна. — Заблудился, — выдавил я наконец, пытаясь подобрать простейшие слова, коверкая их под услышанное звучание. — Иду… много дней. Не знаю дороги.

Бородач, которого, как выяснилось, звали Тарасом, хмыкнул. Он не поверил ни на грош — это читалось в его прищуренных глазах. Но и явной угрозы я не представлял: худой, очкарик, без оружия, одетый как городской дурачок. — Ладно, — буркнул он. — Раз заблудший, иди к теплу. Но твои штуковины… — он кивнул на телефон в моей руке, — покажи.

Это был момент истины. Я протянул устройство. Тарас взял его, повертел, попытался поцарапать ногтем стекло, постучал им по ладони. — Камень гладкий. Зеркало, — заключил он и сунул вещь обратно, явно разочаровавшись. Очевидно, он ожидал чего-то более ценного — ножа, монеты, амулета. Меня провели к той самой большой избе. Внутри пахло дымом, кислым квасом, сушеными травами и жилым теплом. В печи потрескивали поленья. За грубым столом сидела женщина, Тарасиха, и двое детей с любопытством таращились на меня. Меня усадили на лавку у входа, подали грубую деревянную чашку с чем-то мутным и теплым. Это оказался что-то вроде взвара — напиток из трав и, кажется, мёда. На вкус — терпко, сладко, невероятно сытно.

Пока я пил, отогреваясь, а Тарас неотрывно наблюдал за мной, я включил внутреннего наблюдателя. Изба. Сруб, топорная работа, но добротная. Мебель минимальная: стол, лавки, полати. Утварь деревянная и глиняная. Железа почти не видно, кроме пары ножей и кочерги. Освещение — лучина в железном светце. Ни намёка на электричество, стекло в окнах — мутное, с пузырями, но всё-таки стекло. Значит, не каменный век. Средневековье, скорее всего, раннее. Но эти растения за окном, эта стрекоза…

— Ты откель, говори, — не отставал Тарас, присаживаясь напротив. — Одежа твоя… нездешняя. И говоришь ты криво.

Я решил рискнуть на самую простую и правдоподобную в таких условиях легенду. — С севера. Из-за гор. Нас… нашу деревню разорили. Я один ушел. Давно. Забыл много. — Я говорил медленно, с паузами, и это, похоже, работало. История разорения была здесь, судя по всему, обыденностью. — Разорили? Кто? Люди? Или… — Тарас понизил голос, — нелюди какие?

В его тоне прозвучала такая неподдельная, бытовая серьезность, что у меня по спине пробежали мурашки. «Нелюди» — это не было ругательством или метафорой. Это было констатацией факта, как «волки» или «грабители». — Люди, — поспешно сказал я. — Только люди. Тарас кивнул, но в глазах осталась тень сомнения.

На следующее утро мне нашлось «дело». В обмен на кров и еду — а кормили меня скудно: похлебка, черный хлеб, тот же взвар — я должен был помогать по хозяйству. Сначала попытались поставить чинить забор. Мои попытки орудовать топором вызвали у Тараса и его соседа, такого же коренастого мужика по имени Левон, сначала смех, потом раздражение. Руки не слушались, удар шел не с того плеча. — Ученый, видать, — с презрительной усмешкой заключил Левон. — Бумаги тереть. Такие в городе у князя есть. Бесполезные.

«Ученый». Слово прозвучало как обвинение. Но оно же дало первую зацепку. Значит, здесь есть города. Значит, есть князья. И есть люди, которые «трут бумаги». Возможно, писцы, летописцы, астрологи. Знания в каком-то виде ценятся.

Меня перевели на более безопасную работу — собирать хворост на опушке леса, что начинался сразу за полем. И вот там, среди непривычных, папоротникообразных гигантов и деревьев с сизой корой, я смог немного прийти в себя. Здесь, в тишине, только с криками невидимых птиц, реальность навалилась всей своей тяжестью. Это не сон, не психоз. Я где-то в другом месте. В другом мире? Во времени? Гипотеза о массовой телепортации казалась безумной, но альтернатив было еще меньше. А что, если «Феникс» наконец-то сработал? Но как? И куда?

Мои размышления прервал стук колес. По дороге к деревне приближалась повозка, запряженная усталой лошадью. На облучке сидел не крестьянин — человек в поношенном, но цветном кафтане, с мешком за спиной. Странствующий торговец.

Вечером он сидел за столом в избе Тараса, выкладывая свой товар: дешевые бусы, иголки, соль в тряпичном мешочке, железные рыболовные крючки. Деревня сбежалась поглазеть. Торговец, видимо, был и главным источником новостей. Он тараторил о ценах на зерно в Галиче, о стычках с кочевниками на восточных рубежах, о том, что у князя Вальдамира родился сын.

Я сидел в углу, стараясь быть незаметным, и впитывал каждое слово, выстраивая в голове примитивную карту: Галич, Вальдамир, кочевники… Ничего знакомого. — А еще сказывают, — понизил голос торговец, становясь конспиративнее, — в землях гномов, за Железным Хребтом, диковина случилась. Тарас насторожился. Гномы, судя по всему, были не сказкой. — Какая еще диковина? — Да говорят, нашли они в своих глубоких каменных норах чудного невольника. Сильный, руки как ломы, а голова светлая. Ни страха перед тьмой подземной не имеет, ни перед грохотом обвала. И чудит: собрал он из обломков руды и старой кожи этакую… не то тачку, не то зверя. Катит сама, без упряжи, только рычаг дергай. Гномы-рудокопы в изумлении. Зовут его «Железная Башка». Говорят, он ищет кого-то. Все спрашивает про других, таких же странных, про «ученых» и «охрану».

У меня перехватило дыхание. Руки как ломы, светлая голова, механизм из подручного хлама… Это же Жаров. Инженер Дмитрий Жаров. Он жив. И он в рабстве у гномов. «Железная Башка» — да, это в его стиле. — Бредни, — отмахнулся Тарас, но в его голосе звучала не уверенность, а скорее опасливость. — Люди в горах с ума сходят от темноты, вот и чудит. — Может, и бредни, — согласился торговец. — Но вот еще что. Дружинники из стольного града сказывали, будто самому императору в столицу доставили такого же чужака. Тощой, в глазах стекла, речь странная. Но умный не в меру. Говорят, он звезды считает без астролябии и заставил воду сама собой подниматься по медным трубам во дворце. И тоже спрашивает про «коллег». Его «серым кардиналом» уже кличут.

Вода по трубам… Физика. Гидравлика. Это мог быть кто угодно из наших физиков или инженеров-коммунальщиков. Но «император», «столица» — это был уже другой уровень. Кто-то попал прямиком на самый верх. — И еще один слушок, — торговец уже явно наслаждался вниманием. — В Дремучей Засеке, у лесных эльфов, появилась «Белая Ведьма». Не колдует, не ворожит. А травы знает такие, что раны заживают в три дня, а ядовитый корень может сделать съедобным. И ходит она не в робах, а в белом балахоне, и смотрит на все вокруг, будто в первый раз видит. Ее лесные духи, сказывают, охраняют. И она тоже ищет. Спрашивает у путников, не видели ли они «железных птиц, что не машут крыльями, а жужжат».

«Белый балахон». Халат. Биолог. Сомова. Мария выжила и оказалась у эльфов. «Железные птицы, что жужжат» — беспилотники? Были ли они на базе? Возможно, у охраны. Значит, и охрана где-то здесь.

Информация ударила в голову, как молоток. Мы все здесь. Разбросаны, но живы. И каждый, выходит, пытается выжить по-своему: один в рабстве, другой при дворе, третья среди эльфов. И мы ищем друг друга. По слухам. По сказкам. По байкам странников.

Торговец, удовлетворив любопытство аудитории, перешел к продаже иголок. Я сидел, глядя в огонь в печи, и чувствовал, как вместо леденящего ужаса одиночества внутри загорается первый, осторожный уголёк цели. Мысль была простой и ясной.

Это не конец. Это новая постановка задачи. Объекты исследования: неизвестный мир с аномальными параметрами. Цель: установить связь между разбросанными элементами системы. Ограничения: враждебная среда, отсутствие коммуникаций, риск идентификации как угрозы. Метод: анализ доступных данных (слухов), адаптация, поиск закономерностей.

Я посмотрел на Тараса, который доедал свою похлебку. На торговца, торгующегося за щепотку соли. На черное, закопченное потолок. Здесь, в этой бревенчатой коробке, пахнущей дымом и нищетой, начинался мой исследовательский полигон.

Первым делом нужно было выучить язык не просто для быта, а для понимания тонкостей. Затем — узнать, где находится эта «столица» и эти «земли гномов». И, наконец, найти способ передать весть. Но не громкую, не заметную. Такую, чтобы ее поняли только свои. Закодированную в легенду, в песню, в рисунок на камне.

«Держись, Жаров, — мысленно сказал я. — Терпи, Мария. Считайте, что эксперимент продолжается. Протокол связи только разрабатывается».

Глава 2

Глава 2. Глиняные таблички и слухи

Утро начиналось с тумана. Он стелился по полю, пряча синие колосья, и забирался в деревню, оседая влажной пылью на бревнах. Я проснулся от холода — спал я в сенях, на грубой дерюге поверх сена. Спал плохо, ворочался, прислушивался к непривычным ночным звукам: уханью какой-то птицы, далекому волчьему вою, храпу Тараса за перегородкой.

Завтрак был тем же, что и ужин: похлебка из какой-то крупы с кусочком заболони (так здесь называли соленое сало) и ломоть черного, липкого хлеба. Ели молча. Тарасиха избегала моего взгляда, дети пялились исподтишка. Я был для них чем-то вроде диковинного зверя — не опасного, но и не своего.

После еды Тарас ткнул в сторону двора. — Дрова. Колоть учился вчера — вышло хреново. Сегодня будешь таскать и складывать. Умная работа.

Он был прав. Колоть дрова у меня получалось опасно для окружающих и для меня самого. Таскать — куда более безопасно. Я вышел во двор. Воздух был холодным и сырым. Левин, сосед, уже возился у своего забора. Увидев меня, хмыкнул. — Ученый! Не отморозил бы свои писающие руки.

Я промолчал, начал сгребать в охапку уже расколотые полешки. Руки действительно замерзали быстро. Перчаток не было. Я вспомнил про носки — в кармане куртки лежала пара чистых, шерстяных. Натянул их на руки. Выглядело это идиотски, но становилось теплее.

Работа была монотонной и тяжелой. Спина начала ныть через полчаса. Но в этой монотонности был свой плюс — можно было думать. И наблюдать.

Я обратил внимание на камень, которым Тарас правил топор. Не обычный булыжник, а какой-то мелкозернистый, темный. Присмотрелся — в структуре были тонкие прожилки, блестящие на влажном воздухе. Похоже на какой-то базальт. Но откуда он здесь? Ближайшие горы, по словам торговца, далеко.

В обед, когда Тарас ушел проверять капканы на опушке, я рискнул задать вопрос Левону, пока мы пили воду из одного ковша у колодца. — Камень этот, у Тараса для точки… откель? Левон покосился на меня, вытер рот рукавом. — А тебе на что? — Любопытно. У нас, на севере, такого не видел. — С торговцем прошлогодним меняли. Он с Горища привез. Там, за рекой, у подножья Медвежьих гор, каменоломни. — А что за горы? Высокие? — Высокие, черные. Дымятся иногда. Нелюди там водятся, — Левон понизил голос. — Гномы, говорят, в тех дырах и живут. Но это кто его знает. Может, брехня. Камень хороший, это да.

Гномы. Каменоломни. Геологически активный район, возможно, вулканического происхождения. Координаты места, где могут держать Жарова, становились чуть менее расплывчатыми. «За рекой», «Медвежьи горы». Нужно было узнать, какая река и как далеко.

Вечером, когда Тарас вернулся с пустыми капканами (что испортило ему настроение), в деревню пришел нищий странник. Таких, видимо, здесь не гнали. Старик, обмотанный в тряпье, с посохом. Его пустили в избу, дали краюху хлеба и чашку взвара. Он благодарно кивал, жуя беззубым ртом, а потом, как полагается, начал рассказывать новости. Но новости его были не о князьях и войнах, а о приметах и чудесах.

— … а в Поганой Луже, это за три дня ходу к востоку, рыбаки видели, — бубнил он, — зверя водяного. Не зубастого, а гладкого, как бревно, и блестящего, будто из железа. Дышит он, говорят, не пастью, а хвостом, пуская пузыри. И издает звук, ровный, как комариный писк, да громкий.

Тарас слушал скептически. Тарасиха крестилась. Я замер, стараясь не выдать интереса. «Гладкий, как бревно, блестящий, издает ровный писк» — это мог быть… что? Пневматический инструмент? Обломок механизма? Или просто выдра, которую здесь не видели?

— Брешешь, дед, — сказал Тарас. — Ей-ей! Сам не видел, но слышал от тех рыбаков. Они его «железным угрем» прозвали. Боятся теперь сеть в то место закидывать. — И правильно делают, — отозвался Левон. — Мало ли что. Может, это дух речной новой жертвы требует. Вот ученого к нему и послать, пусть разглядит.

Все засмеялись. Я фальшиво ухмыльнулся. Жертвой какого-нибудь локального божества становиться не хотелось. Но информация откладывалась. «Поганая Лужа» — возможно, старое русло или небольшое озеро. «Железный угорь». Нужно было запомнить.

На следующее утро я попросил у Тарасихи кусок обожженной глины — черепок от разбитого горшка — и уголь из печи. Она покосилась, но дала. Когда все разошлись по делам, я сел у забора, на солнцепеке, и начал делать пометки. Не письменные — я не знал местной грамоты, да и меня бы не поняли. Я начал рисовать схематичную карту.

В центре — точка, деревня Тараса. От нее стрелка на запад с пометкой «дорога к Галичу?». На восток — «3 дня → Поганая Лужа (угорь?)». На север, через реку — «Медвежьи горы (камень, гномы, Жаров?)». На юг — по словам того же торговца, леса, а за ними «Дремучая Засека (эльфы, Сомова?)». Столицу с императором и «серым кардиналом» торговец поместил где-то далеко на западе, но это было пока вне моей досягаемости.

Карта получалась примитивной, полной домыслов, но это было лучше, чем держать все в голове. Я прятал черепок в дровяной поленнице, под верхними полешками.

Через несколько дней случилось два важных события. Во-первых, я подцепил кишечное расстройство. Видимо, организм не справился с местной водой или едой. Это было мерзко, унизительно и больно. Тарасиха, ворча, дала мне какую-то горькую отварную траву. Помогло, но я провалялся в слабости сутки, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Наука, физика, карты — все это было бессильно против банальных бактерий.

Во-вторых, вернулся торговец. Не тот, предыдущий, а другой, более молодой, с пустоватым возом — видимо, весь товар распродал. Он остановился у Левона переночевать. Вечером я, уже на ногах, но еще слабый, принес им от Тараса кувшин домашнего пива — темного, мутного, кислого.

Торговец, оказавшийся болтливым парнем, был благодарен. Разговорился. — В Галиче, слышь, переполох, — сообщил он, отхлебывая. — У княжьего писаря сбежал подмастерье. Мальчонка, лет пятнадцати. И унес с собой, представляешь, не монету, не нож, а грифель да исписанные восковые таблички. Да какие! Там, говорят, не отчеты о податях, а чертежи. Непонятные. Круги, стрелки, цифры какие-то. Князь людей послал искать. Говорят, мальчишка бормотал, что ищет «Академию» и «профессора Кельвина». Чудит, ясное дело.

У меня внутри все оборвалось. Грифель. Восковые таблички. Чертежи. Цифры. «Профессор Кельвин». Это мог быть кто-то из наших. Математик? Молодой лаборант? Кто-то, кто оказался в городе, устроился писцом и теперь, видимо, пытался подать сигнал. И его искали уже не просто из любопытства, а по приказу князя. Это было уже серьезно. Опасно.

— И что, нашли? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Хрен его знает. Дня три назад я уезжал — еще не было вестей. Но парень, говорят, на юг подавался. В леса. Там и след простынет.

Юг. Леса. В сторону Дремучей Засеки. Возможно, к эльфам, к Сомовой. Или просто в чащу, чтобы скрыться.

Я допил свою порцию кислятины, чувствуя, как в голове складывается новый кусочек пазла. Ситуация усложнялась. Теперь искать надо было не только своих, но и того, кто слишком громко начал их искать. Мальчишка с чертежами был живым маяком — и для нас, и для местных властей, для которых любое непонятное знание могло быть колдовством или шпионажем.

Перед сном я достал свой глиняный черепок и углем нарисовал в южном секторе маленький восклицательный знак. Маяк. Опасный маяк.

Засыпая под храп Тараса, я думал не о звездах и не о магии, а о сугубо практических вещах. Нужно было раздобыть более надежную бумагу или кожу для карты. Нужно было выяснить, что за река отделяет нас от Медвежьих гор и как ее перейти. И нужно было решить, что делать с информацией о «железном угре». Проверить самому? Слишком рискованно. Но если это обломок техники…

Через пару дней я окреп, но слабость оставалась — предательская, липкая, отнимающая желание что-либо делать. Тарас косился на мою бледную физиономию и ворчал, что от меня толку, как от козла молока. Отправил чистить навоз из хлева. Работа была дурно пахнущей и однообразной, но давала уединение. Лопата была тяжелой, деревянной, скользила в еще не привыкших к черенку руках.

Именно в хлеву, загребая влажную, теплую массу, я услышал за забором разговор. Говорили Левон и кто-то третий, чей голос был незнаком — хриплый, простуженный. — ... так и говорю, гонцу тому из Галича: зачем вам малец-то, коли он с дурью в голове? А он мне: «Не твое дело. Видел — скажи, не видел — иди лесом». Наглый, сучий потрох, — ворчал незнакомец. — Искал тут? — У Тараса был, у меня, у Семена на выселке. На юг, мол, смотрели? Говорим — нет. Он на коня да и был таков. Лошадь-то у него, я те скажу, не наш брат клячонок... Породистая.

Я замедлил работу, прислушиваясь. Сердце глухо стукнуло где-то в висках. Гонец из Галича. Ищет того самого подмастерья. Уже близко. Значит, мальчишка где-то недалеко, в округе. Или уже пойман. Мысль о том, что его могут схватить и под пытками он начнет болтать про «Академию» и «профессора», заставила холодный пот выступить на спине.

Вечером, когда незнакомец — оказалось, лесной объездчик с соседней волости — ушел, я нашел момент поговорить с Тарасом наедине. Он сидел на завалинке, чинил сбрую. — Слышал, гонец был, — начал я осторожно. — Ага, — Тарас не поднял головы. — Ищут дурачка какого-то. Нам-то что. Не у нас он. — А если... найдут его здесь, в лесах? Могут и обыски устроить, допросы. Тарас наконец посмотрел на меня. Взгляд был тяжелым, оценивающим. — Ты чего к этому мальцу приставуч такой? Ты его знать, что ли? — Нет, — соврал я быстро. — Просто... не хочу лишних глаз. Я же чужой. Начнут копаться — до меня доберутся. — Это верно, — Тарас снова уткнулся в ремень. — Чужаков тут не любят. Так что твоя правда — лучше б им не находить его здесь. Но это не от нас зависит.

Его слова не принесли утешения. От нас не зависело. Мы были пешками, которых могла смести чужая игра. Я почувствовал острое, почти физическое желание узнать, кто этот мальчишка и как его найти раньше других. Но как? Самому уйти в лес на поиски? Без навыков, без оружия, с картой на черепке? Это было самоубийством.

На следующий день я решил провести маленький, тихий эксперимент. Мне нужно было понять, есть ли здесь хоть какая-то база для... ну, не науки, конечно. Для ремесла. Для создания чего-то, что могло бы стать сигналом или инструментом. Вспомнив про «железного угря», я решил начать с самого простого — с магнетизма.

В детстве у меня был комплект «Юный физик», и я помнил, как натирал иглу о магнит, чтобы сделать компас. Магнита здесь, разумеется, не было. Но, покопавшись в груде хлама за амбаром, я нашел старую, сломанную косу. Ее лезвие было из стали, сильно побитой и ржавой. Если ее как следует натереть о шерсть или мех в одном направлении, она могла намагнититься слабо, но достаточно, чтобы повернуть легкую стрелку.

Я украдкой отколол от лезвия небольшой треугольный кусок, с трудом отпилил ему острие об обычный булыжник. Получилась грубая игла. Потом раздобыл у Тарасихи старую шерстяную тряпку — потертую, свалявшуюся. Когда двор опустел, я сел за дальним углом сарая и начал методично тереть иглу о шерсть, все время в одном направлении. Руки быстро устали. Дело казалось абсолютно бессмысленным. Но нужно было чем-то занять мозг, кроме паники.

Через полчаса я проверил результат на пылинках ржавчины. Несколько мелких чешуек прилипли к концу иглы. Получилось. Слабо, но получилось. Теперь нужно было сделать стрелку. Я взял сухой стебель какого-то жесткого сорняка, воткнул в него иглу посередине, чтобы балансировала, и принес чашку с водой из колодца. Осторожно опустил стебель на поверхность воды. Он закружился, замедлился... и развернулся. Один конец иглы смотрел примерно на северо-восток, а не на север. Но это было что-то. Это был компас. Неточный, самодельный, но работающий.

Я сидел на корточках, глядя на эту крошечную конструкцию, плавающую в деревянной чашке, и впервые за долгое время почувствовал не страх и не отчаяние, а смутное подобие удовлетворения. Принципы работали. Физика здесь была та же. Это был маленький, но важный факт.

Спрятав свои «приборы» под грудой хвороста, я вернулся к своим обязанностям. Но голова работала иначе. Если законы физики в силе, значит, можно пытаться предсказывать. Рассчитать траекторию, силу, материалы. Не сразу, не сейчас. Но в будущем.

Днем пришла новая весть, но не от людей. С юга, со стороны леса, поднялся необычно густой и черный дым. Не такой, как от печей — плотный, маслянистый на вид. Он висел столбом над макушками деревьев долго, часа два, а потом медленно развеялся. Вечером у колодца шептались, что это, наверное, лесные эльфы что-то жгут. Или те, кто против них воюет — пограничные дружинники. Или это ведьма ихняя, белая, свои зелья варит.

«Сомова, — подумал я. — Или те, кто против нее». Дым такого характера мог быть от сгоревшей резины, пластика, от химического состава. От чего-то, что не должно гореть в лесу. Отголосок нашего мира.

Через три дня после приезда гонца случилось то, чего я боялся. В деревню ввалились трое. Двое — в простых, но крепких одеждах, с дубинами и ножами за поясом. Третий — тот самый гонец из Галича, в темном кафтане, с усталым, недовольным лицом и острым взглядом. Они шли прямо к избе Тараса.

Я в этот момент колол щепу для растопки за углом. Увидев их, инстинктивно прижался к стене, стараясь стать незаметным. Но было поздно. Гонец заметил меня. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на очках, на моей куртке, и в глазах что-то щелкнуло.

— Это кто? — спросил он у Тараса, который вышел на порог. — Заблудший. С севера. Работает за харч, — буркнул Тарас. — Заблудший, — гонец повторил без выражения. Подошел ближе. — Как звать? — Алексей, — соврал я, называя первое пришедшее в голову имя. — Алексей. Видел парнишку, лет пятнадцати, бежал из Галича? Рыжий, щуплый, речь быстрая, путаная? — Нет. Никого не видел. Гонец помолчал, изучая мое лицо. Потом кивнул в сторону моих рук. — Руки не рабочие. Писатель? Переписчик? — Нет. Просто... не землю копал. — А что делал? Я почувствовал, как подмышки становятся влажными. — Помогал в... в лавке. Считать. — Считать, — гонец усмехнулся. — Ну ладно. Счетовод заблудший. У нас в Галиче один такой счетовод сейчас нарасхват. Княжеские книги запутал, так ищут, чтобы вправду ему мозги.

Он явно намекал на того самого подмастерья. И проверял мою реакцию. Я сделал бестолковое лицо. — Не знаю. Я не из Галича. Гонец еще секунду постоял, потом резко развернулся к Тарасу. — Мы в лесу, в версте отсюда, след нашли. Свежий. Котомку из дерюги и обрывок какой-то кожи с письменами. Ваш заблудший в лес не хаживал? — Он? Да он дальше опушки не нырял. Боится, — отмахнулся Тарас. Гонец хмыкнул, не веря, но спорить не стал. Он дал своим людям знак, и они, бросив на меня последний оценивающий взгляд, пошли дальше, в сторону леса, где нашли след.

Когда они скрылись из виду, я облокотился на стену, чувствуя, как дрожат колени. Это был слишком близкий контакт. И главное — они нашли след. Значит, мальчишка здесь, совсем рядом. И он бросил часть своих вещей. «Кожа с письменами». Наш ли это? И если да, то что на ней было написано?

Я понял, что нужно действовать. Ждать стало опаснее, чем искать.

Дождавшись сумерек, я забрал из тайника глиняный черепок, компас и свою иглу. Решил идти к тому месту, где видели дым. Это был единственный ориентир. А по пути попытаться найти следы мальчишки или хотя бы избежать встречи с гонцом.

Тарасу я ничего не сказал. Просто взял из сарая старый, полусгнивший нож для корнеплодов (лучше, чем ничего), сунул в карман краюху хлеба и вышел за околицу, когда в деревне зажгли первые лучины.

Глава 3

Глава 3. Лесные законы

Идти ночью по незнакомому лесу — занятие для самоубийц или полных идиотов. Я, судя по всему, склонялся ко второму варианту. Тропинка быстро растворилась в темноте. Под ногами хрустели ветки, цеплялись корни. Каждые десять шагов я останавливался, прислушивался и пытался разглядеть в чащобе что-нибудь, кроме сплошной черноты. Нес самодельный компас перед собой, как икону. Вода в чашке расплескалась, осталось немного, но стрелка еще держалась на поверхности.

Шел наугад, больше по интуиции, чем по навигации. Через час я понял, что окончательно заблудился. Холод пробирался сквозь куртку. В кармане лежала краюха хлеба, но есть не хотелось. Хотелось свернуться калачиком под каким-нибудь кустом и забыться. Но мысль о гонцах, которые могли вернуться в деревню и решить допросить «счетовода» более тщательно, гнала вперед.

На рассвете я выбрался на небольшую поляну. Серая мгла медленно отступала, проявляя очертания деревьев — высоких, с гладкой, серой корой и узкими листьями, свисающими, как слезы. Я рухнул на влажный мох у подножия одного исполина, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Спать было страшно, но силы были на исходе.

Проснулся от звука. Не от крика птицы или шороха — от мерного, глухого постукивания. Тук. Тук. Тук. Как будто кто-то несильно бил деревяшкой по полому бревну. Я замер, открыл глаза. Свет уже был полноценным, лес проснулся. Стук доносился слева.

Осторожно, стараясь не шуршать, я подполз к краю поляны и заглянул в чащу. Метрах в тридцати, на обнаженных корнях другого великана, сидел человек. Вернее, мальчишка. Лет пятнадцати, щуплый, в порванной домотканой рубахе и штанах. Лицо бледное, испуганное. Рыжие, неопрятные волосы. В одной руке он держал острый камень, в другой — кусок толстой, волокнистой коры. И методично, с сосредоточенным видом, выбивал этим камнем на коре какие-то знаки.

Я присмотрелся. Знаки были угловатыми, непривычными, но некоторые были до боли знакомы. Это были цифры. Арабские цифры. Рядом с ними он пытался выцарапать что-то вроде простейшего графика — ось и кривую. Мое дыхание перехватило. Это был он. Тот самый подмастерье.

Я не знал, как к нему подойти, чтобы не спугнуть. Решил на расстоянии, шепотом. — Эй.

Мальчишка вздрогнул так, что чуть не уронил кору. Дикий, животный страх мелькнул в его глазах. Он вжался в корни, замахнулся камнем. — Не подходи! — его голос сорвался на визг. — Я не гонец, — сказал я, оставаясь на месте и показывая пустые ладони. — Я из деревни, от Тараса. Слышал, тебя ищут. — Всем я нужен! — прошипел он. — И тебе тоже? Хочешь сдать меня за милостыню? — Нет. Мне нужна информация. Ты откуда цифры знаешь?

Вопрос, видимо, показался ему настолько неожиданным, что он на секунду опешил. — Цифры? Это... меня учили. — Кто? Профессор Кельвин? Имя подействовало как удар токсина. Мальчишка вытаращил глаза. — Ты... ты от него? Ты из Академии? — Можно и так сказать, — осторожно ответил я. — Меня зовут Александр. А тебя? — Ваня, — выдохнул он, и камень в его руке немного опустился. — Ваня Скоропись. Я был в Галиче, у писаря... А потом пришел Он. Старик в странной одежде, весь в пыли. Он увидел, как я считаю на абаке, и... и показал мне вот это. — Он ткнул пальцем в кору с цифрами. — Сказал, что это проще и точнее. Учил меня по ночам. Говорил, что ищет других умных людей. Профессоров. Он просил, если я услышу о чем-то странном — о летающих без крыльев машинах, о говорящих через воздух коробках, о людях в белых халатах — бежать и рассказать ему. А потом... его забрали.

— Кто забрал? — Люди князя. Сказали, шпион. Увезли на запад, в столицу, к императору. Я испугался. Украл его записи и чертежи и убежал. Хотел найти... Академию. Как он говорил.

Значит, «серый кардинал» при дворе императора — один из наших. Пожилой ученый. Математик? Физик? Он пытался установить контакт через местного паренька, но его вычислили и, судя по всему, взяли под стражу, но, видимо, не убили — раз увезли в столицу. Ценный кадр.

— Где записи? — спросил я. Ваня потупился. — Котомку с главными пергаментами я закопал. А одну кожу... обронил, когда бежал от волка. Ее, наверное, те люди нашли. — Что на ней было? — Не знаю. Там были не цифры, а... значки. Стрелки, кружочки. Он называл это «схемой питания». Я не понял.

Схема питания. Электрическая схема? Отчаянная попытка зафиксировать знания. Теперь эта схема у гонцов. Если они покажут ее какому-нибудь грамотному магу или инженеру... последствия могли быть любыми.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал я. — Они нашли твой след. Они рядом. — Куда мне идти? — в голосе Вани послышалась детская беспомощность. Я вспомнил про дым. Про «Белую Ведьму». — Есть слухи. На юге, в лесах, живет... знающая женщина. В белом. Она тоже чужая. Может, она поможет. — Ведьма? — Ваня побледнел еще сильнее. — Не ведьма. Ученая. Как твой старик. Иди на юг. Ищи черный дым или места, где трава растет не так, как везде. Где пахнет химией. — Че-чем? — Пахнет странно. Резко. Как в аптеке. Или как горелая пластмасса. Я понял, что объясняю чушь, но лучшего у меня не было. Достал из кармана краюху хлеба, протянул ему. — Возьми. И прячься днем, иди ночью. Избегай троп. И... если найдешь ее, скажи, что Кельвин ищет связь. Что институт разбросан. Запомнил? Ваня кивнул, жадно впиваясь глазами в хлеб. Он взял его, сунул за пазуху. — А вы? — Я пойду своим путем. Мне нужно проверить кое-что еще. И нам лучше не быть вместе — так заметнее.

Мы молча постояли друг напротив друга — уставший, грязный физик и перепуганный мальчишка-писарь, связанные тонкой нитью чужого знания. Потом Ваня кивнул, подобрал свою кору с цифрами и, не оглядываясь, юркнул в чащу на юг. Я смотрел ему вслед, надеясь, что не послал его на смерть.

Теперь у меня была новая задача. Нужно было найти то место, где он обронил кожу. Где были гонцы. Может, они уже ушли. Может, остались караулить. Но если они нашли схему и сочли ее ценной, они могли оставить там засаду. Идти туда было безумием. Но и оставлять это место без внимания тоже было нельзя.

Я решил двигаться по широкой дуге, стараясь выйти к тому месту с другой стороны. Свой компас пришлось оставить — нести его было неудобно. Зарыл чашку у корня дерева, запомнил место.

Шел медленно, продираясь сквозь подлесок. Через пару часов вышел к небольшому ручью. Вода была чистой, холодной. Я напился, умылся. И тут, на противоположном берегу, заметил следы. Не одиночные — множество. Кони и люди. Травяной покров был примят, виднелись следы недавнего костра — черное пятно золы, обугленные ветки. Это была их стоянка. И свежая — золу развеяло не до конца.

Я затаился, наблюдая. Никого. Тишина. Они ушли. Куда? Вероятно, дальше, по следу Вани, но он был уже старым. Или назад, в Галич, с добычей?

Перебравшись через ручей по скользким камням, я подошел к кострищу. Покопался в золе палкой. Ничего интересного. Но в кустах, метрах в десяти, блеснуло что-то металлическое. Я подошел. Это была пуговица. Не костяная и не деревянная, а медная, литая, с изображением какого-то хищного птица. Пуговица с кафтана гонца. Видимо, оторвалась.

Я поднял ее, повертел в руках. Качество литья было хорошим. Значит, не простой слуга, а человек со статусом. Возможно, личный агент князя или даже кого-то повыше.

И тут сзади раздался хруст ветки.

Я обернулся так резко, что чуть не упал. Из-за огромного папоротника вышел человек. Но не гонец. Совсем не гонец.

Он был невысокого роста, плотного телосложения, одет в грубую, прокопченную кожу и меха. Лицо скрывала густая, рыжеватая борода, из-под нахмуренных бровей смотрели маленькие, пронзительные глаза, глубоко посаженные. Но самое главное — его пропорции. Короткие, мощные руки, широкие плечи, крупная голова. И в руках он держал не дубину, а добротный, хотя и потрепанный, железный молот.

Мы смерили друг друга взглядом. Он первый нарушил тишину. Голос был низким, гортанным, язык — еще более грубым и непонятным, чем у людей из деревни, но некоторые слова угадывались. — Человек. Что ты в наших лесах забыл? — Он сделал ударение на слове «наших». — Заблудился, — автоматически ответил я. — Заблудился, — он усмехнулся, и борода колыхнулась. — Люди часто тут «заблуждаются». Особенно те, кто ищет то, что не должно найти. Он кивнул в сторону потушенного костра. — Эти вон ушли. С пустыми руками. Ищут мальца. А ты? Тебя они ищут? — Нет. — А что ты ищешь? Я колебался секунду, но что-то в его уверенной, несуетливой позе подсказывало, что врать бесполезно. — Информацию, — сказал я. — Слухи. — Слухи, — гном — а это мог быть только он — хмыкнул. — Слухи — дешевое зелье. Им легко отравиться. Один слух, например, говорит, что в людских деревнях появился чужак. Глазастый. Стеклянные глаза на носу носит. И вопросы задает не по делу. Про горы. Про камни. Про «небесных железных птиц».

Ледяная волна прокатилась по спине. Он знал. Или догадывался. — Другой слух, — продолжал гном, не спуская с меня глаз, — говорит, что в наших глубоких норах один чужеземец, «Железная Башка», тоже спрашивает про людей со стеклами на глазах. И про людей в белых халатах. Интересное совпадение.

Он сделал шаг вперед. Я невольно отступил. — Я не причиню тебе зла, человек, — сказал он, и в голосе прозвучала усталая усмешка. — У меня своих проблем хватает. Но совет дам. Убирайся из этих лесов. Людские ищейки — не единственная опасность. Лесные эльфы нервничают. Они чуют что-то чужое. И их «Белая Гостья» не поможет тебе, если они решат, что ты угроза. Они быстры. И тихи. И стрелы у них ядовиты.

— Ты... почему говоришь мне это? — выдохнул я. — Потому что «Железная Башка» — мой пленник. И он мне полезен. Он заставил работать старый насос в нижней шахте. И он обещал, что если я услышу про таких, как он, то... передам привет. — Гном выдержал паузу. — Так что слушай, человек со стеклами. Привет от Дмитрия. Он жив. И он ждет. Но не здесь. Ищи путь к Медвежьим горам. Но один ты не дойдешь. Люди на дорогах задавят, как червя.

Он повернулся, чтобы уйти. — Подожди! — окликнул я. — Как мне его найти? Гном обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного веселья. — Добудь что-нибудь ценное. Не безделушку. Знание. Или вещь. Что-то, что заставит клан Рунического Камня говорить с тобой. А потом ищи караван, что везет черный базальт в столицу императора. Он проходит через перевал Разбитых Колес раз в полгода. Следующий — через два месяца, по первому снегу. Попадешь в караван — будет шанс. Нет... — Он пожал плечами. — Тогда твои кости будут белеть где-нибудь в овраге. Удачи, человек-ученый. Понадобится она тебе.

И он растворился в зарослях так же бесшумно, как и появился, оставив меня стоять с медной пуговицей в руке и с головой, гудевшей от новой информации.

Жаров жив. Он передал привет. И дал направление — Медвежьи горы, караван, черный базальт. И срок — два месяца. И условие — нужно что-то ценное для переговоров с гномами. Знание или артефакт.

Я посмотрел на пуговицу с птицей. Это был не артефакт. Это был знак другой проблемы — проблемы с людьми, которые уже что-то знают.

Нужно было выбирать: идти на юг, к дыму и возможному убежищу у Сомовой, или начинать готовиться к опасному пути на север, к горам. Или... найти то, что может стать «ценным». Например, проверить историю про «железного угря». Ведь если это обломок нашей техники, это и будет тем самым артефактом.

Решение созрело быстро. Сначала — «железный угорь». Потом — решение. Я сунул пуговицу в карман и, бросив последний взгляд на пустующую стоянку гонцов, зашагал обратно к ручью, уже представляя в голове карту. «Поганая Лужа» была к востоку. Туда я и направлюсь.

Дорога на восток оказалась сплошным препятствием. Лес постепенно менялся: деревья с серой корой уступали место каким-то низкорослым, корявым зарослям с листьями, похожими на ржавое железо. Земля стала влажной, под ногами чавкало. Воздух повеяло запахом прелой листвы и стоячей воды. Я шел уже второй день, ориентируясь по солнцу и смутным воспоминаниям из разговора с нищим странником. «За три дня ходу к востоку» — его слова теперь казались чудовищно неточными. Что такое «день ходу» для старика? Пять километров? Десять?

На второй вечер я наткнулся на следы — не человеческие. Крупные, трехпалые, глубоко вдавившиеся в грязь. Рядом — обломанные ветки на высоте моей груди. Что-то большое и тяжелое прошло здесь недавно. Волк? Медведь? Местный аналог? Я не стал проверять. Свернул с намеченной линии, сделал большой крюк и заночевал, забравшись на толстый сук в развилке дерева. Спал урывками, просыпаясь от каждого шороха. Еда — та самая краюха хлеба — кончилась. Пришлось жевать молодые побеги того самого «железного» кустарника. Они были горькими и вяжущими, но желудок не бунтовал. Пока.

На третий день лес начал редеть. Воздух стал еще более влажным, запах болота усилился. Я вышел на край обширной, тряской топкой равнины, поросшей чахлым тростником. В центре ее поблескивала большая лужа неправильной формы — Поганая Лужа. Вода выглядела темной, почти черной. Никакой рыбацкой хижины или лодки не было видно. Тишина стояла гнетущая, только изредка ее нарушал всплеск где-то в камышах.

Теперь предстояло самое сложное: проверить, что за «железный угорь» тут обитает. И сделать это, желательно, не становясь его обедом. Я присел на корточки у последних деревьев и начал наблюдать. Час. Два. Ничего, кроме пары водоплавающих птиц, похожих на уток с слишком длинными шеями. Никаких пузырей, писка, блеска.

Голод и разочарование начали брать верх. Может, это все-таки была сказка? Или существо ушло? Или его вообще никогда не было? Я уже собирался отступить, чтобы поискать хоть каких-нибудь ягод, когда услышал звук. Не писк. Глухое, ритмичное бульканье. Оно доносилось с дальнего, противоположного берега лужи, из-за густой стены камыша.

Я, скрипя зубами от напряжения, начал обходить топь по краю, стараясь держаться на твердой почве. Продираться через камыш было опасно — не видно ни зги под ногами. Обход занял еще часа два. К тому времени солнце уже клонилось к западу.

Когда я наконец выбрался на узкую полоску суши у того самого места, бульканье прекратилось. Я замер. Передо мной была небольшая заводь, почти полностью скрытая камышом. Вода здесь была особенно темной. И на илистом берегу, на самом краю воды, лежало Нечто.

Это не было живым существом. По крайней мере, не в привычном смысле. Объект был около двух метров в длину, цилиндрический, диаметром с мое бедро. Материал — темный, матовый металл, покрытый толстым слоем ила и водорослей. С одного конца торчали обломанные, оплавленные конструкции, напоминающие решетку или остатки лопастей. С другого — зияло круглое отверстие, из которого сочилась мутная вода. Ни глаз, ни пасти, ни плавников. Просто кусок механизма. Точнее, его обломок.

Я подошел ближе, осторожно ткнул палкой. Звук был глухим, металлическим. Это не отвечало. Это было мертво. «Железный угорь» оказался куском техники. Нашей техники? Похоже на часть корпуса, возможно, от беспилотного подводного аппарата или от системы охлаждения какой-нибудь установки. Тот самый «ровный писк», должно быть, издавала умирающая или коротящая электроника внутри, питаемая каким-то остаточным зарядом. Теперь и это прекратилось.

Чувство было странным. Не триумф, а пустота. Я нашел артефакт, но он был мертвым железом. Однако гном говорил: «что-то ценное. Знание или вещь». Этот обломок мог быть и тем, и другим. Но как его доставить? Он весил, на глаз, больше центнера. Одному не утащить.

Нужно было осмотреть его внимательнее. Я начал счищать ил с корпуса. Под слоем грязи проступила краска — темно-серая, матовая. И на относительно чистом участке, ближе к «носу», я разглядел выштампованные, почти стертые буквы. Не местные руны. Кириллица. И цифры. Бортовой номер или маркировка. Я наклонился, вглядываясь в полустертые символы. «...РХ-7...» Первые буквы были нечитаемы. Но «РХ»... «Прогресс-Х»? Сердце упало. Это точно наш. Обломок с базы. Возможно, с той самой установки «Феникс» или с сопутствующего оборудования. Его затянуло сюда вместе с нами, но, видимо, в процессе «переброса» он был поврежден и упал сюда, в эту лужу.

Я попытался заглянуть в круглое отверстие. Внутри царила темнота и пахло окисленным металлом и чем-то химическим, сладковатым — запах изоляции или электролита. Ничего не светилось, не жужжало. Мертво.

Ситуация стала ясной и еще более сложной. Ценная вещь? Да. Доказуемая связь с нашим миром? Бесспорно. Но абсолютно бесполезная в текущем состоянии. И неподъемная.

Пока я сидел на корточках перед этой железной болванкой, решая, что делать, сзади раздался негромкий, но отчетливый щелчок. Звук взводимой тетивы.

Я медленно, очень медленно повернул голову.

На опушке, метрах в десяти, стоял человек. Не гном. Человек. Одетый в потрепанную, но практичную кожаную одежду, с луком в руках. Стрела с широким наконечником была направлена в мою сторону. Лицо охотника было худым, обветренным, глаза холодными и внимательными. Он не выглядел как гонец из Галича. Выглядел как местный, который знает, что делает.

— Ну что, чужеземец, — сказал он спокойно. — Нашел своего железного змея?

Я не шелохнулся. Мысль броситься в камыши отпала сразу — стрела догонит быстрее. Поднять руки? Они и так были слегка разведены в стороны. — Нашел, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Только он не змей. И не мой. — А чей же? — Охотник не опускал лук. Его глаза скользнули по обломку, потом вернулись ко мне. — Твой вид... Ты не из этих мест. И не из Галича. Те, кого князь шлет, одеваются почище. — Я из деревни Тараса, — сказал я, понимая, что эта легенда здесь уже не работает. — Тарас? Его урочище в трех днях к западу. Ты здорово заблудился, — усмехнулся охотник. — Или искал именно это. — Он кивнул на железо. Я молчал, оценивая варианты. Сказать правду? Он примет за сумасшедшего. Соврать? Он, скорее всего, почует ложь. — Я ищу знания, — сказал я наконец, выбирая полуправду. — Это часть... механизма. Очень старого. Мне нужно понять, откуда он. — Ме-ха-низ-ма, — охотник растянул слово, пробуя его на вкус. — Ты тот самый ученый, про которого шепчутся. Стеклянные глаза. — Он сделал шаг вперед, тетива натянулась чуть сильнее. — Меня зовут Святослав. Я сторож этой топи. Рыбаки платят мне, чтобы я отгонял хищников и... наблюдал за диковинами. Эта железная падаль здесь уже несколько лун. Сначала пищала, как сумасшедшая птица. Потом замолчала. Я думал, она умерла. А теперь пришел ты. — Я не причиню вреда, — сказал я. — Вреда? — Святослав фыркнул. — Да от тебя, худющего, вреда как от зайца. Я о другом. Такие штуки привлекают лишнее внимание. Сначала рыбаки с испугу сетей не закидывали. Потом эти, княжеские, сюда наведывались, смотрели издалека, ушли. Теперь ты. Скоро, глядишь, маги из столицы нагрянут или, не дай бог, эльфы лесные. А мне от этого спокойнее не станет. В его словах была простая, бытовая логика. Он не хотел проблем. Это было понятно и даже симпатично. — Что ты хочешь? — спросил я прямо. — Хочу, чтобы эта штука исчезла. И чтобы те, кто за ней придет, знали, что она исчезла. Навсегда. — Ее не унести. Она слишком тяжелая. — Утопить можно. Или взорвать. Или... — он прищурился, — разобрать на части и продать гномам. Они за хороший металл хорошо платят. Мысль была здравая. Но отдавать единственный вещественное подтверждение концепции гномам просто так... — А если я докажу, что эта штука может быть полезной? Не как металл, а как... устройство. — Какая польза от мертвой железяки? — Святослав наконец опустил лук, но стрелу с тетивы не снял. Я подошел к обломку, сгреб с его боковины остатки ила. Показал на едва видимые буквы и цифры. — Видишь? Это письмена. Они говорят о том, откуда она и как работает. Если понять их... можно создать что-то новое. — Ты умеешь читать эти крючки? — в голосе Святослава послышалось любопытство. — Умею. Он помолчал, раздумывая. — Ладно. Предположим, я тебе верю. Что ты предлагаешь? — Помоги мне разобрать ее на части. Те, что полегче. Самые важные — блоки с этими знаками, внутренности. Мы их спрячем. А корпус... корпус можно утопить на глубоком месте, чтобы не всплыл. Или отдать гномам, если хочешь. Но мне нужно изучить то, что внутри. Святослав почесал затылок. — Работы на несколько дней. И риск. Шум, свет... могут привлечь внимание. — Делать ночью. Я могу... — я замялся, — могу кое-что сделать, чтобы свет был невидим издалека. Ограниченный. — Колдовство? — Святослав нахмурился. — Не колдовство. Химия. Свет от грибов или насекомых, пойманных в сосуд. Я соврал, конечно. Я думал о возможном остаточном заряде в батареях или о фосфоресцирующих составах, но объяснять это было бесполезно. — Ладно, — неожиданно согласился сторож. — Но за работу ты мне заплатишь. Не монетой — их у тебя нет. Знанием. Ты научишь меня... как делать ловушки, которые не видно. Или как воду очищать, чтобы не болел живот. Практическая вещь. — Договорились, — я кивнул. Это была более чем честная цена. — Тогда вот что. Сейчас ночь близко. У меня есть землянка в получасе ходу. Пойдем. Обсудим. А здесь... оставим твоего мертвого змея. Он никуда не денется.

Его землянка оказалась хитро спрятанной — под нависшим корнем огромного валежника, завешанным плащ-палаткой из шкур. Внутри было тесно, но сухо и сравнительно тепло. Горела жировая лампада — чашка с каким-то маслом и фитилем. Пахло дымом, кожей и сушеным мясом. Святослав сварил похлебку на костре, разведенном в ямке у входа под рассеивателем дыма из мокрых веток. Похлебка была густой, с мясом и кореньями. Я ел, стараясь не показать, как дрожат от голода руки. — Рассказывай, ученый, — сказал Святослав, когда поели. — Кто ты на самом деле и зачем тебе это железо? Я решил на сей раз сказать больше правды. Но осторожно. — Я был частью... группы. Ученых. Что-то пошло не так, и мы оказались разбросаны. Я ищу своих. А эта штука, — я кивнул в сторону топи, — один из следов. По ней можно понять, что случилось. И, может быть, найти способ связаться с другими. — Группа ученых... попала в беду, — Святослав пережевывал слова. — Ты про ту историю, что в столице император держит какого-то мудреца в клетке? Или про того, что у гномов в рабстве? — И про того, и про другого. И про третьих. Мы все... из одного места. — Из другого мира? — спросил он прямо, и в его глазах не было ни страха, ни насмешки, только холодный интерес. Я кивнул. — Что-то вроде того. — Понятно. Значит, магия. Сильная магия. От таких дел обычно одни проблемы. — Он помолчал. — Но если вы можете делать вещи вроде этого железного змея... может, и польза какая-то есть. Ладно. Завтра начнем разбирать. У меня есть инструменты. Небогатые, но для разборки хватит.

Ночью, пока Святослав спал, я сидел у тлеющих углей и думал. Этот человек оказался не врагом, а ситуативным союзником. Прагматиком. Таких, возможно, было больше. Людей, которым не нужны были ни великие тайны, ни войны за престол. Им нужно было просто жить, и если знание могло в этом помочь — они были готовы его принять. Это была новая надежда. Не на князей, магов или эльфов, а на обычных, неглупых людей, вроде Святослава или Тараса.

Утром мы вернулись к «угрю». У Святослава действительно нашлись инструмент: добротный лом, несколько клиньев, тяжелый молот и что-то вроде примитивной ножовки с полотном из закаленной проволоки. Работа была каторжной. Металл оказался крепким, болты и заклепки проржавели намертво. Мы трудились весь день, с перерывами на еду и прислушиваясь к лесу. К вечеру нам удалось отломать часть кормовой секции с теми самыми маркировками и вскрыть люк, ведущий внутрь.

Внутри пахло смертью электроники. В свете нашего укрытого фонаря (рог с жиром и фитилем) виднелись оплавленные платы, черные от гари проводники, раздувшиеся аккумуляторные банки. Но кое-что сохранилось. Я вытащил блок, похожий на запоминающее устройство — герметичный бокс с интерфейсными разъемами. Он был мокрый, но не расплавленный. Шансов, что данные целы, было мало, но это было что-то. Еще мы извлекли несколько датчиков в металлических гильзах, компактный электромоторчик и линзу объектива от камеры. Все это было немногим больше килограмма в сумме, но бесценно для анализа. Корпус, как и договорились, мы обвязали камнями и затопили на глубокой части лужи.

Вечером второго дня, сидя у землянки, я выполнил свою часть сделки. Объяснил Святославу принцип рычага и как с его помощью сделать более эффективную ловушку на крупного зверя. Показал простейший фильтр для воды из слоев песка, угля и ткани. Он слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, кивал. — Полезно, — заключил он. — Очень. Спасибо. — Спасибо и тебе, — я покосился на мешочек с железными «внутренностями». — Куда теперь? — спросил Святослав. — Сначала в деревню, к Тарасу. Потом... на север. К горам. Нужно найти караван, что везет черный базальт. Святослав свистнул. — Смело. Дорога опасная. Бандиты, звери, да и сами гномы — народ суровый. Но если ты договоришься с кланом Рунического Камня... у тебя есть что им предложить? Я потрогал мешочек. — Есть. Знания. И доказательство, что они не с потолка. — Тогда слушай совет. Не иди один. Дождись осени, когда по дорогам пойдут бродячие артели — рудознатцы, кузнецы, торговцы металлом. Прибейся к ним. Будь полезен. У меня есть знакомый, Семен Рудомет. Он водит караваны к подножью Медвежьих гор. Через месяц он будет проходить недалеко отсюда. Я скажу ему про тебя. Если он согласится взять тебя — твой шанс возрастет. Я поблагодарил его. Это был первый по-настоящему удачный перерыв после всего этого кошмара.

На обратном пути в деревню, с мешочком за пазухой, я чувствовал себя иначе. Не просто выживающим, а человеком с планом. Пусть хрупким, опасным, но планом. У меня были артефакты. Была цель — Медвежьи горы, караван, Жаров. И был месяц на подготовку.

В деревне Тарас встретил меня молчаливым кивком. — Жив. И гонцов тех больше не видели. Ушли, видно. Я кивнул, не вдаваясь в подробности. Мне нужно было теперь не просто выживать, а готовиться к путешествию. Учить язык глубже. Узнавать о горах, о гномах, о дорогах. И наблюдать за слухами — вдруг дойдет весточка от Вани или, наоборот, новости о поимке «белой ведьмы» в лесах.

Глава 4

Глава 4. Кремни и карты

Возвращение в деревню оказалось сюрпризом для всех, включая меня самого. Тарас, увидев меня на пороге, лишь хмыкнул: «Гадал, что волки обглодали. Ан нет, живой». Но в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Очевидно, даже грубоватому мужику не хотелось отвечать перед соседями за пропажу временного работника, которого он приютил.

Тарасиха молча подала мне миску с похлебкой — гуще обычного, с куском мяса. Видимо, мои шансы считаться абсолютно бесполезным чудиком слегка возросли. Дети, Миколка и Аленка, сначала прятались за матерью, а потом, когда я достал из мешочка не железные детали (их я спрятал), а гладкий, темный камень с берега Поганой Лужи, окружили меня с любопытством. — Что это? — ткнул пальцем Миколка. — Камень. С берега. Красивый, — сказал я. — Фу, — фыркнула Аленка. — Камней полно. — Этот особенный. Видишь, как он поблескивает? В нем есть частицы металла. Возможно, железа. Дети смотрели на меня как на дурачка. Зачем обычному человеку камень с «частицами металла»? Чтобы носить в кармане и гладить в задумчивости. А я именно это и делал. Камень был моим талисманом, напоминанием: даже в грязи можно найти что-то ценное, если знать, как искать.

Первую неделю я провел как во сне. Вернее, как в интенсивном курсе выживания и краеведения. Я больше не отлынивал от работы — наоборот, вызывался на любую, где можно было что-то узнать. Помогал Левону чинить плуг, внимательно изучая конструкцию и качество металла. Таскал с Тарасом бревна из леса, запоминая породы деревьев и спрашивая их названия. Выучил, наконец, разницу между «осередком» и «заболонью», между «вершей» и «мордой», и почему «на гумне» — это не ругательство, а место для молотьбы.

По вечерам, если удавалось улучить момент, я расспрашивал Тараса о дорогах. — На север, говоришь? К Медвежьим горам? — Тарас набивал трубку какой-то вонючей травой. — Путь не близкий. Сперва до Галича — дней пять, если не сбиться. От Галича — Большая Северная Дорога. Но она не прямая. Уйдет к востоку, к столице. А тебе, видать, на перевал Разбитых Колес. Так там своя тропа есть, от села Подгорного. Его еще Кривым Рогом зовут — все кривобокие там от рождения, от воды, говорят. От Рога до подножья — еще дней десять, а то и больше, смотря по погоде. И это если не встретишь лиходеев. — Лиходеи? Разбойники? — И не только. Беглые, оборотни какие, духи горные... да кто их знает. Дорога глухая. Караваны ходят редко, только за черным камнем. Его император любит для дворцов своих. Гномы добывают, люди везут.

Я мысленно прикидывал сроки. Месяц до каравана Семена Рудомета, о котором говорил Святослав. Плюс время в пути до Подгорного. Нужно было выдвигаться через две-три недели, не позже.

Параллельно я начал свой маленький исследовательский проект. Воспользовавшись тем, что Тарасиха попросила меня починить заслонку в печи (железная пластина отходила от кирпича), я выпросил у Левона немного глины, песка и попросил разжечь горн в его кузнице на пару часов «для экспериментов». Левон согласился — от скуки и любопытства.

Что я хотел сделать? Цемент. Ну, или что-то похожее. Связующее вещество, которое могло бы пригодиться в пути для ремонта, для создания простейших инструментов или даже как товар для обмена. Я знал базовый принцип: обжиг известняка или мергеля дает негашеную известь, которая при смешивании с водой и песком схватывается. Проблема была в материалах.

На речке за деревней я нашел пласты рыхлой, светло-серой породы — похожей на мергель. Натаскал ее в корыте. Просеял песок. В горне у Левона мы разогрели плоский камень, на который я выложил куски породы. Обжиг шел несколько часов. Левон, попыхивая рядом, комментировал: — Глину жечь... чудак. Горшки, что ли, собрался лепить? — Не горшки. Связку. — Какая еще связка? — Увидишь.

В итоге получился комок спекшейся, рассыпчатой массы. Я растолок ее в ступе, получил порошок. Смешал с песком и водой в деревянной плошке. Получилась серая, неаппетитная каша. Я выложил ее между двумя кирпичами и оставил на ночь у горна, в тепле.

Утром Левон, придя в кузницу, первым делом пнул конструкцию ногой. — Ну и что твоя... Он не договорил. Кирпичи не развалились. Они были скреплены серым, твердым, как камень, веществом. Левон нагнулся, поскреб ногтем. — Чертовщина. Склеилось. — Не склеилось. Схватилось, — поправил я, с трудом скрывая улыбку. Принципы работали. Химия работала. — И что с этим делать? — спросил Левон, уже с практическим интересом. — Ремонтировать. Строить. Печи, фундаменты... — я пожал плечами. — Продавать, в конце концов. Левон задумался. Потом кивнул. — Ладно. Дай рецепт. — Дам. Но за помощь. Мне нужны две вещи. Прочные сапоги, которые не промокают. И карта. Хотя бы примерная, на коже или на бересте. — Сапоги... это к Авдею-сапожнику. Он мне должен за подкову. Договорюсь. А карту... карту может сделать старик Потап. Он раньше в дружине у князя служил, по дорогам ездил. Только он вредный. И любит выпить.

Старик Потап оказался не просто вредным, а законсервированным в собственном озлоблении и самогоне. Он жил на краю деревни в полуразвалившейся избушке, пахнущей мышами и перегаром. Когда я, по совету Левона, принес ему горшок медовухи (добытой у Тараса в обмен на обещание почистить его дымоход), он приоткрыл дверь и впустил меня одним глазом. — Чего надо? Я объяснил. Старик слушал, жуя беззубым ртом, потом хрипло рассмеялся. — Карту? Тебе? Куда? В могилу, что ли, поторопился? Дороги нынче — место для дураков и покойников. — Мне все равно нужно, — упрямо сказал я. — Ладно. Но не карту. Я тебе нарисую, как идти. А ты мне... ты мне расскажешь, как ты камень жечь додумался. Левониха болтает, будто ты колдун маленький.

Пришлось вкратце, на пальцах, объяснить про обжиг и реакцию. Потап слушал, кивал, потом махнул рукой. — Понял. Не колдовство. Ремесло. Умное. Ладно, будь по-твоему.

Он достал из сундука потрепанный, засаленный кусок тонко выделанной кожи и уголь. И начал чертить. Его руки дрожали, но линии ложились точно. Он рисовал не карту в нашем понимании, а скорее схему-дорожник: река такая-то, потом дуб с дуплом, развилка, холм-курган, село, еще река... Он бубнил названия, многие из которых были неофициальными, данными по приметам: «Волчья Переправа», «Каменная Баба», «Проклятый Ручей». — А вот здесь, — он ткнул углем в точку севернее «Кривого Рога», — будь осторожен. Место называется «Гортанный Холм». Ветер там всегда дует так, что звуки искажаются. Кричишь — тебе кричат в ответ, но не поймешь, откуда и кто. Многие с пути сбиваются. Идут на голос... и пропадают. — Бандиты? — Кто их знает. Может, бандиты. А может, и не бандиты. — Он многозначительно хлопнул себя по шее. — Шею царапают, говорят.

Я запоминал. Это была не географическая карта, а карта опасностей. Ценнее любого пергамента с аккуратно выведенными границами.

Когда Потап закончил, я протянул ему меховую сумку, которую сшил себе из старой шкуры (навык, приобретенный за неделю под руководством Тарасихи). — Спасибо. — Не благодари, — буркнул старик. — Ты смотри, жив останься. А то пропадешь где — про камень жечённый рассказывать будет некому.

С сапогами оказалось проще. Авдей, хмурый мужик с обезображенным оспой лицом, оказался мастером своего дела. Он осмотрел мои городские кроссовки, фыркнул с презрением, снял мерку с ноги и через три дня принес пару сапог из грубой, но добротно выделанной кожи, с толстой подошвой, прошитой жилами. Они были некрасивыми, но в них можно было идти по камням и грязи. — Платить не надо, — пробурчал Авдей. — Левин долг закрыл. Но если твой каменный клей правда работает... принеси мне немного. У меня погреб протекает.

Я принес ему целое ведро готовой смеси. Авдей поковырял ее, кивнул и сказал уже почти любезно: — С пути если жив вернешься — подштанники теплые сошью. Из собачины. Не дубеют.

Так, по крупицам, я обрастал не только вещами, но и связями. Я перестал быть просто «чудаком-ученым». Для Левона я стал парнем, который знает толк в ремесле. Для Потапа — слушателем и носителем интересного знания. Для Авдея — потенциальным поставщиком полезного материала. Это была валюта, куда более надежная, чем монеты.

Через две недели после моего возвращения в деревню случилось два события, которые встряхнули размеренную жизнь.

Первое — в деревню прискакал гонец. Но не из Галича, а, судя по эмблеме на плаще, из столицы, от самого императора. Он зачитал указ, который староста, тыча пальцем в буквы, с трудом перевел: «Всем селениям... быть в наблюдательности... объявляются в розыск... еретики и смутьяны, использующие запрещенное знания... приметы: речь странная, одежда нелепая, вопросы неуместные... за содействие — награда... за укрывательство — кара...»

Староста перевел, народ зашумел. Все посмотрели на меня. Я стоял, стараясь не меняться в лицо. Моя легенда о «заблудшем с севера» трещала по швам. Но тут Тарас, к моему удивлению, выступил вперед. — У нас таких нет! — заявил он громко. — Живем тихо, бога молим, власти слушаем. А этот, — он кивнул на меня, — это Алексей, сирота казанский, работник. Ума мало, но руки есть. Не еретик он, а дурак простой.

Гонец покосился на меня, на мою уже поношенную, но все еще странную одежду, на очки. Но Тарас стоял, упершись руками в боки, и его уверенность, видимо, подействовала. Гонец что-то пробормотал, свернул указ и ускакал дальше.

Когда он скрылся, Тарас подошел ко мне. — Слышал? Императорская охота началась. Тебе тут больше не залеживаться. Через неделю, как первый заморозок ударит, уходи. Понял? Я кивнул. Сердце билось часто. Прикрыли. Но ненадолго.

Второе событие было тихим. На четвертый день после указа, поздно вечером, в дверь избы постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина, закутанный в плащ. Он был без коня, пеший. Лицо усталое, в дорожной пыли. — Ночлег, — хрипло попросил он. — И молчание. Тарас, нахмурившись, впустил его. Незнакомец скинул плащ. Под ним — простая одежда, но из хорошего сукна. На поясе — не нож, а длинный, тонкий стилет. Он умылся, сел за стол и, пока Тарасиха ставила перед ним еду, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Ты здешний? — спросил он. — Работник, — ответил я. — Вижу. Но вид... не крестьянский. Не из городов? — Из далека. Незнакомец кивнул, словно этого ответа ему было достаточно. Он поел быстро, почти не прожевывая. Потом вытер рот и сказал, глядя в стол: — Ищу одного человека. Молодого. Рыжего. Говорят, в этих лесах видели. Не встречался? Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Ваня. — Нет, — сказал я. — Не встречался. — Жаль. Он мне нужен. Живым. Его покровитель... волнуется за него. — Он поднял глаза на меня. В них не было угрозы, только усталая решимость. — Если услышишь что — скажи. Вознаграждение будет. А тем, кто его укроет... — он не договорил, но смысл был ясен.

Это был не гонец. Это был кто-то другой. Наемник? Агент того самого «серого кардинала» при дворе? Или, наоборот, его враг? Сказать что-либо было опасно.

Незнакомец переночевал и ушел на рассвете, не прощаясь. После его ухода Тарас долго молчал, чинил топорище. — Видал? — наконец сказал он. — Одни ищут, чтобы сдать. Другие — чтобы найти. А парнишке этому, рыжему, от всех одна дорога — на тот свет. Ты, кстати, с ним в лесу не сталкивался? Я сделал удивленное лицо. — Я же говорил — только за хворостом ходил. Тарас хмыкнул, но не стал допытываться. Он понял, что я вру, и я понял, что он понял. Но молчание было нашим общим договором.

В тот вечер я достал свою карту-дорожник от Потапа и кожаную сумку с железными артефактами. До встречи с караваном Семена Рудомета оставалась неделя. Пора было готовиться к уходу. Пора было превращаться из выживающего ученого в путника, цель которого — не просто дойти, а договориться.

Я положил на стол рядом с картой три вещи: медную пуговицу гонца, камень с Лужи и кусок спекшейся «цементной» массы. Три напоминания: об опасности, о находке и о возможности созидать. А в голове уже выстраивался план первого разговора с гномами. Нужно было говорить о практических вещах. О насосах, о вентиляции, о качестве руды. О том, что может заинтересовать клан Рунического Камня.

Первый заморозок сковал землю, превратив грязь у колодца в колкую, неровную корку. Утром я проснулся от непривычной тишины — даже воробьи на подоконнике молчали, съежившись в комочки. Тарасиха, крестясь, шептала: «Зима-матушка нос показывает». Значит, пора.

Сборы были недолгими. У меня не было пожитков. Добытые сапоги на ногах. Мешок из плотной ткани (подарок Тарасихи за починку ухвата), в нем: завернутые в тряпье железные детали от «угря», горсть моей «каменной связки» в кожаном мешочке, краюха черного хлеба и кусок копченой грудинки. За пазухой — дорожник Потапа на коже и самодельный компас в плоской деревянной табне, которую я выдолбил и залил смолой для герметичности. На поясе — нож Авдея, не боевой, но крепкий, для быта. И главное — в голове план и несколько фраз на местном наречии, которые должны были помочь.

Тарас вышел проводить меня за околицу. Молча сунул в руку небольшую, потрепанную флягу из бересты. — Самогон. Не для веселья. Для растирки, коли замерзнешь. И для огня, коли спички отсыреют. Я кивнул, сунул флягу в мешок. Сказать «спасибо» было мало. Я протянул ему сверток — тот самый, с остатками цементной смеси и подробными, насколько это было возможно, инструкциями по применению, нацарапанными углем на куске бересты. — Для погреба. И для печи, если захочешь новую сложить. Тарас взял сверток, тяжело вздохнул. — Слушай, Алексей, или кто ты там... Будь осторожен. Дорога — она не только под ногами. Она и в голове у людей, что по ней идут. Не верь всем подряд. И помни: если прижмет — возвращайся. Место за забором для дров найдется. Он повернулся и пошел обратно к избе, не оглядываясь. Я постоял минуту, глядя на его коренастую спину, потом развернулся и зашагал по хрустящей подмерзшей колее на восток — к тому месту, где, по словам Святослава, должен был пройти караван Семена Рудомета.

Дорога была пустынна. Холодный ветер гулял по полям, срывая последние рыжие листья с кустов. Я шел быстро, чтобы согреться, сверяясь с компасом и сметками Потапа. Первый ориентир — «Сухой Дуб» с дуплом, в котором, по легенде, жил филин-оборотень. Дуб нашелся через три часа ходьбы. Он и вправду был сухим, мертвым, и дупло в нем зияло, как черная рана. Никакого филина. Только ветер завывал в ветвях.

К полудню я свернул с большой дороги на узкую, разбитую колею, ведущую в лес. Здесь, под сенью деревьев, было тише, но и мрачнее. Снега еще не было, но под ногами хрустел иней. Я шел, прислушиваясь к каждому звуку. Раз в полчаса останавливался, чтобы попить ледяной воды из ручья и дать отдых натруженным ногам. Сапоги натирали, но держали тепло.

К вечеру второго дня я вышел к месту встречи — старой постоялой яме у слияния двух лесных речек. Когда-то здесь, видимо, был привал: полуразвалившийся навес из жердей, обложенный камнями очаг, заросший бурьяном. Ни души. Я решил ждать. Развел небольшой, почти бездымный костер из сухого хвороска под навесом, съел немного хлеба с грудинкой и устроился на ночлег, завернувшись в плащ-палатку из той же шкуры, что и сумка.

Ночь прошла тревожно. Каждый скрип дерева, каждый шорох казался приближением то волчьей стаи, то разбойников. Но наступило утро, тихое и морозное. Я прождал весь день. И еще один. К исходу третьих суток запасы еды таяли, а сомнения росли. Может, караван уже прошел? Или не пойдет вовсе? Может, Святослав ошибся?

На четвертый день, когда я уже подумывал идти дальше одному, с севера донесся звук — негромкий, но отчетливый. Не птица. Металлический скрежет и глухой стук дерева по дереву. И потом — голоса. Низкие, усталые.

Я выбрался из-под навеса и увидел их. Не величественный торговый караван, а жалковатый, но крепкий обоз. Три груженые повозки, запряженные мохнатыми, низкорослыми лошадками. Рядом с ними шли люди — пятеро. Все в прочной, поношенной одежде, с топорами и дубинами на поясах. Впереди, ведя под уздцы первую лошадь, шагал широкоплечий мужчина с окладистой седой бородой и внимательными, похожими на птичьи, глазами. Это должен был быть Семен Рудомет.

Я вышел на середину дороги, стараясь не делать резких движений. Люди из обоза мгновенно замерли, руки потянулись к оружию. — Стой! Кто такой? — крикнул седобородый. Голос был хриплым, но не злым. — Меня зовут Алексей, — ответил я, следуя совету Святослава говорить громко и четко. — Сторож топи, Святослав, сказал, что вы можете нуждаться в человеке, разбирающемся в камне и металле.

Семен прищурился, подошел ближе. Осмотрел меня с ног до головы. — Святослав? А, тот чудак... Ну, говорил он мне про какого-то ученого. Это ты? — Я могу быть полезен. Я определяю породы камня, могу найти руду, знаю, как улучшить плавку. — Плавку? — один из возчиков, молодой парень с обветренным лицом, усмехнулся. — Ты на кузнеца-то не похож. — Не обязательно быть кузнецом, чтобы знать, что уголь из березовой древесины дает больше жара, чем из сосновой, — парировал я, вспоминая базовые курсы материаловедения. — И что песок с определенными примесями делает стекло крепче. Семен молчал, раздумывая. — И что ты хочешь взамен? — Прохода до подножья Медвежьих гор. До Кривого Рога. — До Рога мы довезем. А дальше — сам. Дорога на перевал нам не по пути. Согласен? — Согласен. — Ладно. Место в задней повозке есть. Работу получишь в пути. А сейчас помогай разгружать — ночевать будем здесь.

Так я стал частью каравана. Мои обязанности оказались простыми и тяжелыми: помогать ставить и снимать палатки, чистить лошадей, собирать хворост для костра, носить воду. Но иногда Семен подзывал меня к грузу. Повозки были доверху набиты мешками с рудой — в основном медной и железной, но были и образцы черного, тяжелого базальта, того самого, что везли императору. — Вот, глянь, — как-то вечером Семен высыпал на кожу горсть мелких камней. — Прииск новый открыли. Говорят, серебро есть. Как думаешь? Я взял камень, повертел у огня. Знаний геологии у меня было чуть больше нуля, но я помнил основные признаки. Блеск, удельный вес, цвет черты. — Дай поцарапать, — попросил я. Мне дали нож. Я провел лезвием. Черта была темно-серой, не серебристой. — Не серебро. Скорее всего, свинцовая руда с примесями. Может, цинк. Если хотите проверить — нужно плавить с углем в тигле. Серебро отделится, если оно есть. Семен кивнул, удовлетворенно. — Ловко. Не ошибся. Наши тоже сказали — свинец. Ну, и ладно. Свинец тоже деньги.

Постепенно ко мне привыкли. Возчики — братья Григорий и Федот, молчаливый дядя Мирон и молодой парень Влас — сначала косились, потом начали задавать вопросы. Про «стекла на глазах», про мой странный акцент. Я придерживался легенды: из далеких северных земель, где люди «учатся с детства». Они верили с трудом, но факт, что я мог отличить слюду от кварца и объяснить, почему некоторые камни раскалываются по ровным плоскостям, вызывал уважение.

Дорога шла неторопливо. Лес сменялся перелесками, потом снова тянулись поля, уже пустые, заброшенные. Встречные попадались редко: такие же обозники, бродячие монахи, раз-два — конные патрули в опознавательных знаках местного князя. Мы сворачивали с дороги, давая им путь. Семен объяснял: «С чиновниками и солдатами дела не имеем. Лишние глаза не нужны».

На шестой день пути мы подошли к тому месту, что Потап обозначил как «Гортанный Холм». Это был невысокий, но длинный холм, полностью голый, только кое-где торчали камни, похожие на кривые зубы. Ветер здесь и вправду дул странно — непостоянно, меняя направление, и издавал звуки, похожие то на стон, то на отдаленный говор. — Тут идти тихо, — предупредил Семен. — И не отзываться, если кто окликнет. Не факт, что это человек.

Мы двинулись по узкой тропе, огибавшей холм. Лошади нервно фыркали, насторожив уши. Я шел в хвосте обоза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. И вот, когда мы были на середине пути, я услышал. Справа, из-за валунов, донесся голос. Негромкий, знакомый. — Алексей... Помоги...

Это был голос Вани. Точь-в-точь. Сердце упало. Я обернулся, но там была только каменная осыпь и колышущаяся на ветру сухая трава. — Кельвин... Иди сюда... Голос звучал уже слева, ближе. Он звал настойчиво, почти плача. Рука сама потянулась к ножу. Я знал, что это не Ваня. Это не может быть он. Но знание не отменяло леденящего ужаса. — Молчи и иди, — рявкнул впереди Семен, не оборачиваясь. — Не слушай.

Мы ускорили шаг. Голос преследовал нас, перебегая с места на место, то молящий, то насмешливый. Потом, когда мы уже выбирались на ровное место, он вдруг произнес совершенно четко и зло: — Институт... «Прогресс-Х»... Все вы пропадете...

Кровь застыла в жилах. Это было не просто искушение. Это была угроза. И кто-то или что-то знало наше настоящее название. Семен, выйдя на безопасное расстояние, обернулся. Его лицо было серьезным. — Слышал? Я кивнул. — Это... что это? — Дух места. Или бес. Кто их разберет. Он выуживает из головы самое сокровенное и использует против тебя. Ты молодец, что не поддался. Многие срываются. — Он посмотрел на меня пристально. — «Институт»... это что, твое племя такое? — Что-то вроде, — прохрипел я. — Ну, тогда держи ухо востро. Если дух холма знает — другие тоже могут узнать. Слухи ходят быстрее караванов.

После этого случая атмосфера в обозе изменилась. Ко мне стали относиться с еще большей осторожностью, но и с оттенком суеверного почтения. «Раз холм с ним говорил — не простой», — шептались возчики.

Еще через несколько дней мы достигли развилки. Одна дорога, более широкая, уходила на северо-запад — к Галичу и дальше к столице. Наша — узкая, разбитая — сворачивала на северо-восток, к подножью гор. Здесь стоял ветхий верстовой столб с грубо вырезанной надписью: «До Кривого Рога — 5 дней». — Наше расставание тут, — сказал Семен, останавливая повозку. — Мы дальше не идем. Разгрузим здесь, в амбаре у знакомого, потом назад, за новой рудой. Я кивнул, чувствуя внезапную пустоту. Эти люди, грубые и практичные, стали за время пути чем-то вроде островка относительной безопасности. — Спасибо, что довезли. — Не за что. Ты свою работу делал. — Семен помолчал, потом достал из повозки небольшую, но тяжелую котомку. — Вот. Подарок. Не от меня — от Святослава. Он передал, когда мы мимо его угодий шли. Сказал: «Отдай ученому, когда будет прощаться».

Я открыл котомку. Внутри лежало несколько предметов. Небольшой, но острый стальной топорик на коротком топорище. Кремень и кресало в кожаном чехле. И маленький горшочек, плотно закрытый, — мазь, пахнущая мятой и смолой. «Для ран и обморожений», — приложил Семен записку, нацарапанную Святославом. — И еще, — Семен понизил голос. — Нам навстречу шли. Говорят, в Кривом Роге неспокойно. Княжеские люди там роются. Кого-то ищут. Может, того рыжего парня. Может, кого еще. Будь готов. Я поблагодарил его в последний раз, взвалил котомку на плечо и свернул на дорогу к Кривому Рогу.

Шел я теперь один. Горы, которые раньше были лишь синим силуэтом на горизонте, с каждым днем становились ближе, массивнее, суровее. Воздух стал чище и холоднее. Дорога вилась между первых предгорий, поросших хвойным лесом с деревьями, похожими на сосны, но с фиолетовым отливом на коре.

Через три дня я увидел дым. Много дыма. Не от одной печи — от десятков. Кривой Рог оказался не деревней, а большим, неухоженным селом, втиснутым в узкую долину между двумя скалистыми отрогами. Избы тут и вправду стояли криво — одни заваливались набок, другие, казалось, вот-вот сползут в бурную речку, гремевшую по камням посередине. Люди, которых я видел у домов, были бледными, с нездоровым цветом лица. И у многих, как и предупреждал Потап, была заметна легкая кривобокость — одни прихрамывали, другие держали голову набок.

Я вошел в село, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Но незаметным быть не удалось. Чужака здесь заметили сразу. Из-за угла ближайшей избы вышел человек — не местный. В хорошем, хотя и пыльном, кафтане, с мечом у пояса. Его глаза, холодные и оценивающие, остановились на мне. — Ты. Откуда?

Глава 5

Глава 5. Кривой Рог

Холодные глаза впились в меня, как шипы. Я замер, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Этот тип не был похож на деревенского старосту или простого стражника. В его позе читалась привычка к командованию, а взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на сапогах (слишком хороших для бродяги), на топорике за поясом и, конечно, на очках.

— Я спросил, откуда? — повторил он, и в голосе не было ни любопытства, ни вежливости. Была требующая интонация человека, привыкшего, что ему отвечают быстро и четко.

Мозг заработал на пределе. Лгать о том, что я местный, бесполезно — мой вид и акцент выдавали с головой. Нужна была правдоподобная полуправда. — С юга, — сказал я, стараясь говорить медленно и просто, как объяснял Тарасу. — Из-под Галича. Ищу работу. Говорят, в горах рудознатцы нужны.

— Рудознатцы? — Незнакомец усмехнулся беззвучно, только уголок рта дернулся. — Ты на рудознатца не тянешь. На писера похож. Или на скомороха. — Он сделал шаг вперед. — Документы есть? Подорожная?

Подорожная. Видимо, что-то вроде пропуска или паспорта. У меня, разумеется, ничего не было. — Потерял, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — На Гортанном Холме напали. Чуть жив остался. Все взяли. — Удобно, — процедил незнакомец. — Значит, ты никто. Бродяга. А бродяг здесь, по указу князя, велено задерживать и допрашивать. Особенно чужаков.

Он кивнул куда-то за мою спину. Я обернулся и увидел, что с другой стороны ко мне подошли еще двое. Молодые, крепкие парни в поношенных, но одинаковых кожанках — местная дружина или наемники. У одного в руках была дубина с шипами, у другого — веревка.

Адреналин ударил в кровь. Бежать? В незнакомом селе, с горами вокруг — шансов ноль. Сопротивляться? Топорик против троих — самоубийство. — Я могу быть полезен, — быстро сказал я, обращаясь к главному. — Не как рудознатец. Как... инженер. Я разбираюсь в механизмах. В помпах, в водяных колесах. Слышал, в горах с водоотливом в шахтах проблемы. Могу помочь.

Слова попали в цель. Лицо незнакомца не дрогнуло, но в глазах промелькнула искорка интереса. — Слышал... От кого слышал? — От торговцев рудой. Семен Рудомет говорил. Имя подействовало. Незнакомец знал его. — Рудомет... Ладно. — Он помедлил. — Твою «полезность» проверим. Пойдем.

Меня не связали, но повели в центр села, к самому большому и единственному каменному зданию — длинному, приземистому амбару с зарешеченными окнами. Это была не тюрьма, а что-то вроде штаба или казармы. Внутри пахло дымом, вареной кашей и немытыми телами. За грубым столом сидел еще один человек — постарше, с умным, жестким лицом и седыми висками. На столе перед ним были разложены какие-то бумаги и свитки.

— Капитан, — обратился к нему мой конвоир. — Нашел на въезде. Чужака. Говорит, инженер. Знает Рудомета. Капитан (видимо, он и был главным) поднял на меня глаза. Взгляд был усталым, но пронзительным. — Как звать? — Алексей. — Откуда на самом деле? — Я был частью научной экспедиции, — рискнул я сказать чуть больше правды, видя, что простые отговорки не пройдут. — Мы изучали... необычные явления. Что-то пошло не так, группа рассеялась. Я выжил и ищу способ заработать, чтобы добраться до своих. — Научная экспедиция, — капитан переварил слова. — Маги? Алхимики? — Нет. Ученые. Без магии. Мы работаем с материалами, с силами природы. — Силами природы... — Капитан перевел взгляд на одного из свитков. — У нас тут как раз проблема с одной «силой природы». Верхняя шахта на склоне Двуглавой затоплена. Водяное колесо сломалось, помпы не работают. Гномы ругаются, угрожают срывом поставок базальта. Князь давит. Если ты и вправду можешь починить — будешь нужен. Если нет... — Он не договорил, но смысл был ясен: тогда я стану ненужным бродягой, с которым можно сделать что угодно.

— Могу посмотреть, — сказал я. Мне было нечего терять. — Хорошо. Иван, — капитан кивнул моему конвоиру, — отведи его к шахте. Дай двух человек в помощь. И наблюдай. Если попытается сбежать или начудит — прикончить на месте. — Понял.

Так я оказался на склоне Двуглавой — одной из первых серьезных вершин Медвежьих гор. Шахта представляла собой черную дыру в скале, обрамленную бревенчатой крепью. Рядом стояло жалкое зрелище: огромное, частично развалившееся деревянное водяное колесо, лежащее на боку. От него шла система деревянных штанг и шатунов к деревянным же помпам-насосам. Все это выглядело архаично, громоздко и явно было сломано. Рядом, у входа в шахту, стояли три фигуры. Не гномы — люди, но какие-то приземистые, с мощными руками и недовольными лицами. Шахтеры.

— Вот он, «ученый», — проворчал один из них, плюнув. — Прислали книжника колесо чинить. Смех. Я проигнорировал его и подошел к механизму. Проблема была очевидна. Ось колеса, деревянная и окованная железом, лопнула посередине. Но не только это. Система передач была перекошена, несколько зубьев на шестернях сломано. И, судя по лужам воды, ведущим в шахту, помпы тоже не работали.

— Когда сломалось? — спросил я. — Неделю назад. Шторм был, поток с горы усилился, колесо крутануло слишком резко — хрясь. И насосы захлебнулись. — Почему не чините? — А чем? Дерево на новую ось нужно сушить месяца три. Железа нет. Кузнец в селе один, да он только подковы ковать мастак. А гномы... те только руками разводят. Говорят, наше дело — качать воду, их — руду добывать.

Я обошел конструкцию, осматривая соединения. Принцип был прост: энергия падающей воды с колеса через систему рычагов и шестерен передавалась на поршни помп, которые выкачивали воду из шахты. Грубо, но эффективно, когда работает. Сейчас же все было сломано. Нужно было не чинить, а изобретать временное решение. И быстро.

— У вас есть инструменты? Пилы, топоры, дрели? — Есть, — нехотя ответил шахтер. — В сарае. — И есть ли... ну, гибкий, но прочный материал? Полоски кожи? Кишки животных? Шахтеры переглянулись. — Кишки... бычьи, на колбасы, у мясника есть. Кожи — ремни. — Хорошо. Слушайте, что будем делать. Новую ось мы не сделаем. Но мы можем сделать временную передачу напрямую, минуя сломанные шестерни. Нам нужно соединить вал колеса с шатуном помпы через... гибкое соединение. Из кожи и кишок, просмоленных. Это будет работать недолго, но достаточно, чтобы откачать основную воду и осмотреть помпы. Потом починим их. — Гибкое... соединение? — шахтер почесал затылок. — Бред какой-то. — Бред или нет — проверим. Ведите к инструментам.

Работа закипела. Под присмотром недоверчивого Ивана и двух шахтеров мы разобрали часть обломков, вытащили уцелевший вал. Я заставил их вырезать из прочного дуба два деревянных шкива — один для вала, другой для шатуна помпы. Пока они работали, я сам отправился в село к мяснику и кожевнику. За несколько медяков (которые мне одолжил Иван под «будущий успех») я получил пачку длинных, прочных бычьих кишок, очищенных и просоленных, и несколько старых, толстых ремней.

Вечером, при свете смоляных факелов, мы начали сборку. Кишки я приказал вымочить в воде, чтобы они стали эластичнее. Потом сплел из них и ремней подобие приводного ремня — грубое, но прочное. Закрепил его на шкивах, натянул, проконопатил стыки смолой. Конструкция выглядела уродливо и хлипко, но это было лучше, чем ничего.

— А если порвется? — сомневался Иван. — Тогда порвется. Но сейчас нужно попробовать.

Мы вручную развернули колесо, чтобы установить его на временные подпорки. Потом открыли заслонку, пустив воду на лопасти. Колесо дрогнуло, скрипнуло и медленно пошло. Ремень натянулся, загудел, передавая движение на шкив помпы. Шатун дернулся, потом начал ходить вверх-вниз. Из трубы, ведущей из шахты, хлынула мутная, холодная вода. Сначала рваными порциями, потом ровной струей.

Шахтеры замерли, потом разразились криками. Это работало. Уродливо, шумно, но вода уходила. — Черт... Да он и вправду что-то понимает, — пробормотал старший шахтер.

Я не радовался. Я следил за ремнем, за соединениями. Он мог порваться в любой момент. Но час прошел, потом два. Вода продолжала откачиваться. К утру уровень в шахте, по словам шахтеров, упал достаточно, чтобы можно было спуститься и осмотреть основные помпы.

Капитан, пришедший на место к рассвету, молча наблюдал за работой конструкции. Потом кивнул. — Ладно. Ты доказал, что не совсем бесполезен. Оставайся. Поможешь с полным ремонтом. А потом... потом решим, что с тобой делать дальше. Иван, посели его в караульне. И чтоб не шлялся без дела.

Меня поселили в той же каменной казарме, в маленькой каморке рядом с кухней. У меня была крыша над головой, еда (скудная, но горячая) и задача. А главное — я был ближе к цели. Гномы, их шахты, караваны с базальтом — все это было здесь, в этих горах. Теперь нужно было найти способ с ними связаться. И первый шаг к этому — починить их насосы.

Ремонт основного насоса занял три дня. Пока мое временное кожанно-кишечное чудо откачивало воду, мы с шахтерами разобрали заклинившую помпу. Проблема оказалась в том, что всасывающий клапан забило илом и мелким камнем. Нужно было чистить, менять износившиеся кожаные манжеты на поршнях, подгонять деревянные детали. Работа была грязной, мокрой и требовала не столько гениальных озарений, сколько терпения и здравого смысла. Я стал своим среди черных от грязи и усталости людей. Даже Иван, мой надзиратель, перестал пялиться на меня как на диковинного зверя и начал иногда подносить инструменты.

На четвертый день, когда мы уже собирали отремонтированный насос, в село пришел караван.

Это было не похоже на обоз Семена Рудомета. Повозок было всего две, но они были массивными, на чрезвычайно широких колесах, запряженными не лошадьми, а чем-то вроде огромных, мохнатых козлов с искривленными рогами. Возле них суетились низкорослые, коренастые фигуры. Гномы.

Их было пятеро. Они не походили на сказочных бородачей в колпаках. Это были суровые, практичные существа в кожаных фартуках, покрытых каменной пылью, и в прочных сапогах с железными подковами. Бороды у них были коротко подстрижены или заплетены в косы, чтобы не мешаться в работе. Лица — обветренные, со шрамами, глаза — узкие, оценивающие. Они двигались без суеты, но каждое их действие было экономным и точным.

Их вел старейшина или старший клана — гном с седой, разделенной надвое бородой и медным обручем на голове. Его звали Торгрим. Он направился прямиком к капитану, который вышел ему навстречу.

Разговор слышен был плохо, но тон говорил о многом. Торгрим не просил, он требовал. Капитан, обычно властный, перед ним казался взволнованным подростком. — ...поставки сорваны уже на две недели, — долетали обрывки хриплого голоса гнома. — Имперский двор требует базальта. Ваша вода мешает нашей работе. Где отчет о ремонте? — Работа ведется, мастер Торгрим, — оправдывался капитан. — Вот наш новый... специалист. Он уже запустил откачку. Торгрим медленно повернул голову и уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, как гиря. — Человек. Ты починил насос? — Временно запустил. Основной почти готов, — ответил я, стараясь не опускать глаз. Прямой взгляд у людей мог быть вызовом, но у гномов, как я слышал, ценилась прямотá. — «Почти» — это не «готов». Покажи.

Мне пришлось вести его к шахте, где мы заканчивали сборку. Торгрим осмотрел наш ремонт молча, лишь изредка тыча коротким, толстым пальцем в какие-то соединения. — Кожу на поршне меняли? — спросил он внезапно. — Да. На бычью, двойной дубления. — Правильно. Свиная быстро сгниет. А этот паз? — он указал на выемку в деревянном цилиндре. — Для стока конденсата и мелкого мусора. Чтобы не забивало под поршень. Торгрим кивнул, почти незаметно. Потом обернулся к капитану. — Он останется. До полного запуска и недельной проверки. И мы заберем его потом. — Заберете? — капитан нахмурился. — Он нужен здесь, для других работ... — Ваши «другие работы» меня не интересуют, — отрезал Торгрим. — Он знает механизмы. У нас в глубоких шахтах механизмов много. И они ломаются. Он будет полезен. В качестве компенсации за сорванные поставки. Это была не просьба, а констатация факта. Капитан побледнел, но спорить не посмел. Зависимость от гномов была слишком велика.

Меня это устраивало даже больше, чем я мог ожидать. Попасть в горы, в самое логово гномов, — это был прямой путь к Жарову. Но нельзя было показывать свой интерес. — Я согласен помочь, — сказал я осторожно. — Но у меня есть условия. Оба — и капитан, и Торгрим — уставились на меня с таким видом, будто я только что заговорил на древнем языке демонов. — Условия? — проскрежетал Торгрим. — Мне нужен доступ к вашим мастерским. К инструментам. И возможность изучать ваши механизмы не только для починки, но и для... улучшений. В обмен на знания. Торгрим долго молчал, изучая мое лицо. — Улучшения? Ты думаешь, ты можешь улучшить то, над чем мой род трудился сто лет? — Может, и нет. Но я могу взглянуть со стороны. И иногда свежий взгляд находит то, что привычный не замечает. Гном хмыкнул, но в его глашах мелькнул неожиданный огонек — любопытство мастера. — Ладно. Посмотрим. Сначала докажи, что можешь починить то, что сломали вы, люди. Потом поговорим об «улучшениях». Собирайся. Завтра на рассвете мы уходим.

Остаток дня прошел в лихорадочной деятельности. Нужно было не только закончить насос, но и подготовиться к уходу. Капитан, поняв, что теряет контроль надо мной, попытался выжать максимум. Он потребовал, чтобы я нарисовал подробные схемы ремонта и оставил инструкции на случай новых поломок. Пришлось чертить углем на грубых листах бумаги, объясняя элементарные вещи вроде трения и необходимости смазки.

Вечером, когда я уже упаковывал свои небогатые пожитки в каморке, дверь скрипнула. Вошел Иван. Он выглядел необычно озабоченным. — Слушай, ученый, — начал он тихо, оглядываясь. — Ты там, в горах... будь поосторожнее с разговорами. — О чем это? — Обо всем. Торгрим — он не просто мастер. Он из клана Рунического Камня. Самого влиятельного. Они знают про тебя. — Что именно? — Не знаю. Но когда капитан сказал ему, что ты «специалист по странным механизмам», Торгрим спросил: «Он один из тех, кто ищет друг друга?». Капитан не понял, отмахнулся. Но я запомнил. Сердце заколотилось. — И что? — И ничего. Просто... если ты и вправду ищешь кого-то там, у гномов... не афишируй это. У них свои законы. И свои интересы. Твой друг, если он у них, — это их актив. С ним не просто так расстанутся. — Спасибо за совет, — искренне сказал я. Иван кивнул и, помедлив, сунул мне в руку небольшой, плоский камень с просверленным отверстием. — На, возьми. Это кремень. Хороший. И... удачи.

На рассвете гномы были уже готовы. Их козлы фыркали в холодном воздухе, выбрасывая клубы пара. Торгрим, увидев меня, молча кивнул на одну из повозок. Я забрался наверх, среди мешков с какими-то припасами и тюков с кожей. Рядом устроился молодой гном с рыжей бородой, представившийся Бори. Он оказался менее угрюмым, чем остальные.

Дорога в горы началась сразу за селом. Тропа вилась вверх по крутому склону, петляя среди валунов и низкорослых, корявых сосен. Повозки скрипели, но тяжелые колеса уверенно цеплялись за камни. Воздух становился разреженным, холодным. С каждым поворотом Кривой Рог внизу казался все меньше, игрушечным и жалким.

Мы ехали молча несколько часов. Потом Бори не выдержал. — Человек, правда, что ты оживил насос кожей с кишками? — Временное решение, — ответил я. — Временное, но умное. Наши обычно сразу новую ось бы стали долбить. Месяц работы. А ты нашел быстрый путь. Это хорошо. — Спасибо. — Не за что. У нас в клане быстрое решение ценят, если оно не ведет к большим проблемам потом. Старейшины, правда, ворчат, что это не по уставу. — Он усмехнулся. — Но результаты говорят сами за себя.

К полудню мы достигли перевала. Отсюда открывался вид на внутреннюю долину — узкую, глубокую, зажатую между острыми пиками. В скалах, как соты, виднелись темные отверстия шахт. От некоторых тянулись деревянные желоба, дымовые трубы, канатные дороги. Это был целый подземный город. И где-то там, в одной из этих черных пастей, был Жаров.

Торгрим остановил повозку, слез и подошел ко мне. — Вот наши владения, человек. Добро пожаловать в Каменное Сердце. Правила просты. Не соваться в чужие тоннели без спроса. Не трогать механизмы без разрешения. И самое главное: то, что ты здесь увидишь, остается здесь. Если мы узнаем, что ты вынес наши секреты людям... — Он не договорил, но смысл был ясен. — Понял? — Понял. — Хорошо. Первая задача. Насос в шахте «Глубокий Стук» вышел из строя. Бори покажет. Починишь — получишь право ночлега под камнем. Не починишь... — он пожал плечами, — ночуешь на улице. А ночи здесь холодные.

Бори провел меня по узкой, вырубленной в скале тропе к одному из входов. Шахта «Глубокий Стук» оказалась не самой большой, но уходящей круто вниз. Внутри пахло сыростью, камнем и маслом. Гулкие звуки ударов откуда-то снизу оправдывали название. Насос здесь был не водяным, а воздушным — огромные меха, приводимые в движение силой падающей воды из горного ручья. Проблема была в шкиве, который слетел с оси. Казалось бы, ерунда. Но шкив весил больше меня, а ось находилась в неудобном, тесном месте.

Мы с Бори и еще двумя гномами-шахтерами провозились несколько часов. Пришлось сооружать простейший блок из веревок и рычагов, чтобы приподнять тяжеленную деталь. Я руководил, гномы работали — слаженно, молча, без лишних движений. Когда шкив наконец встал на место и меха, с грохотом вздохнув, заработали, в тесном забое воцарилось удовлетворенное молчание. — Неплохо, для долговязого, — хрипло сказал один из шахтеров. Это была высшая похвала.

Вечером мне выделили место в общем бараке — каменной пещере с низкими потолками, нарами и очагом в центре. Еда была простой, но сытной: густая похлебка с мясом и кореньями, лепешки из какой-то зерновой крупы и темное, горькое пиво. Я сидел в углу, наблюдая. Гномы не были общительными, но их разговоры, которые я ловил краем уха, вращались вокруг работы: качество руды, износ инструментов, планы на завтра.

И тут я услышал то, что заставило меня насторожиться. Два гнома постарше, сидевшие у очага, обсуждали что-то. — ...а этот, Железная Башка, опять выдумал. Говорит, может сделать «вентилятор» для дальнего забоя. Без воды, на пару от геотермального источника. Безумие. — Безумие или нет, но в верхней галерее у него уже что-то жужжит и крутится. Руда идет быстрее. Старейшины смотрят и чешут бороды. Не знают, радоваться или бояться. — Бояться стоит. Люди с идеями всегда опасны. Особенно чужие.

Значит, Жаров жив, действует и даже имеет какой-то авторитет. И он уже что-то сконструировал. Нужно было найти способ с ним связаться. Но как? Просить напрямую? Это вызовет подозрения. Нужен был предлог.

На следующее утро Торгрим вызвал меня к себе в «кабинет» — небольшую пещеру, заставленную столами с чертежами, образцами руды и механическими моделями. — Ты справился с первой задачей, — сказал он без предисловий. — Теперь вторая, посложнее. В шахте «Черное Жило» есть подъемник. Он поднимает вагонетки с рудой. Стал работать с перебоями. Глохнет. Наши мастера говорят, что дело в «сердце» механизма — в паровом котле. Разберись. — Я не очень разбираюсь в паровых котлах, — честно признался я. — Никто не разбирается как следует. Тот, кто его проектировал, давно умер. А тот, кто мог бы понять... он сейчас занят другим проектом. — В голосе Торгрима прозвучала легкая досада. Я понял, что он говорит о Жарове. — Могу попробовать, — сказал я. — Но мне нужен помощник. Кто-то, кто понимает в металле и паре. И кто знает, как тут все устроено. Торгрим задумался. — Хорошо. Я дам тебе Бори. И... пожалуй, того человека. Того, что зовут Железная Башка. Он хоть и чужак, но в железе смысляет. Посмотрим, что выйдет из сотрудничества двух чужаков.

Внутри все перевернулось от волнения, но лицо я сохранил спокойным. — Как прикажете.

Через час меня привели в огромный зал шахты «Черное Жило». В центре стояло громоздкое, закопченное сооружение — паровой котел и паровая машина, соединенная системой шестерен с подъемным валом. Угольный жар пылал в топке, но машина работала неровно, с хриплыми выдохами пара. И рядом с ней, склонившись над разобранным регулятором, стоял он.

Дмитрий Жаров. Он был почти неузнаваем. Густая черная борода скрывала половину лица, одежда была такой же грубой и промасленной, как у гномов. Но осанка, сосредоточенный наклон головы, привычка почесывать затылок — это был он. Он что-то бормотал себе под нос, вертя в руках какую-то железную деталь.

Я подошел ближе. Он услышал шаги и обернулся. Глаза, уставшие и запавшие, встретились с моими. На секунду в них не было ничего, кроме раздражения. Потом — щелчок узнавания. Зрачки расширились. Он замер.

Бори, который был рядом, начал что-то объяснять про поломку, но мы его уже не слышали. Мы смотрели друг на друга через год (или сколько тут прошло времени) отчаяния, одиночества и борьбы. Потом Жаров медленно, почти незаметно кивнул. И первым нарушил тишину, сказав то, что должно было прозвучать естественно для посторонних ушей, но для нас было паролем, молитвой и приветствием одновременно: — Ну что, коллега, похоже, придется разобраться с этой древней паровою корягой. Термодинамика у них хромает, как я погляжу.

Глава 6

Глава 6. Пар и молчание

Слово «термодинамика» прозвучало в подземном зале, как колокольный звон в склепе. Бори насторожился, его взгляд метнулся от Жарова ко мне. — Термо... что? — переспросил он. — Ничего, — быстро сказал Жаров, его голос был хриплым от долгого молчания или от угольной пыли. — Так говорят у нас, на родине. Значит, «тепло» и «движение». — Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Поддержи». — Да, — кивнул я, подходя к котлу и делая вид, что изучаю конструкцию. — Неравномерный нагрев, скорее всего. Или проблемы с конденсацией. Нужно проверить. Бори, хоть и выглядел не до конца удовлетворенным, пожал плечами и отступил к входу в зал, заняв позицию наблюдателя. Гномы доверяли, но не полностью.

Мы с Жаровым оказались рядом, спиной к Бори, лицом к гудящей, плюющейся паром машине. Расстояние между нами было меньше метра, но пропасть из страха, надежды и тысячи вопросов казалась бездонной. — Давление скачет, — громко, для отвода глаз, сказал Жаров, хлопая ладонью по толстому стеклу манометра. Стрелка действительно дергалась. — Клапан регулятора залипает. И, возможно, накипь в теплообменнике. — Сними показания с термопары, если она есть, — отозвался я, стараясь звучать естественно. — Я осмотрю пароводяную трассу.

Мы начали работать. Действия были механическими, руки сами находили инструменты, глаза выискивали неполадки. Но всё наше существо было сосредоточено на том, чтобы украдкой, под шум пара и скрежет металла, обменяться самым важным. — Жив? — прошипел я, наклонившись якобы к осмотру фланца. — Пока да, — так же тихо ответил Жаров, откручивая гайку. — Ты... один? — Пока да. Слышал про других? — Слухи. Про старика в столице. Про Сомову в лесах. Охрану где-то на границе видели. Ты как нашел? — Слухи. И удача. Ты... «Железная Башка»? — Так они зовут. Полезным оказался. Иначе бы в шахте сгнил. — Он замолчал, прислушиваясь к звуку откручиваемого болта. — Они не отпустят. Я им нужен. — Меня тоже теперь «взяли в разработку». Нужен план, Дмитрий. — План... — он фыркнул. — План — выжить и делать вид, что работаешь на них. И искать способ связаться с другими. У тебя есть что-то? Из нашего? — Артефакты. От «угря». И знания. — Знания... — Жаров посмотрел на котел, и в его глазах мелькнула знакомая, одержимая искра. — Знания — это да. Я тут паровую турбину им на коленке собрал. Работает. Но они боятся. Боятся, что знание даст мне силу. Или привлечет внимание магистров из столицы. — Магистров? — Местные «ученые». Маги-догматики. Ненавидят всё, что пахнет логикой, а не заклинаниями. Если пронюхают про нас... — Он провел ребром ладони по горлу.

Бори с другого конца зала кашлянул. — Как дела, люди? — Пока копаем! — крикнул Жаров, затем, понизив голос: — Вечером. После смены. Умывальня в конце восточной галереи. Там меньше ушей. Будь осторожен.

Мы проработали бок о бок еще несколько часов. Нашли проблему: засор в трубке, подающей воду в котел, и изношенную прокладку в золотниковом механизме. Работа была грязной и горячей. Жаров, видимо, давно свыкся с условиями. Он двигался уверенно, его руки, покрытые старыми ожогами и свежими ссадинами, знали, с какой силой тянуть, где ударить. Я чувствовал себя неумелым учеником, но базовые принципы помогали — я понимал, почему все устроено так, а не иначе.

Когда основная работа была сделана и котел, ровно загудев, заработал снова, появился Торгрим. Он молча обшел механизм, приложил ладонь к трубам, прислушался к звуку. — Исправно, — заключил он. — Хорошо. Значит, вы можете работать вместе. Это к лучшему. — Он посмотрел то на Жарова, то на меня. — У меня для вас новое задание. Не починка. Создание.

Жаров насторожился. — Что именно? — Нам нужен... усилитель. Для дробилки руды. Нынешний механизм слаб. Требуется много усилий гномов или вода, которой мало. Вы, люди, придумали много хитрых штук. Придумайте, как заставить камень дробить камень с меньшими затратами. Используйте пар. Или силу тяжести. Или что-то еще. У вас есть неделя на идеи. Потом — чертежи. Потом — испытания. — А если не получится? — спросил я. — Тогда вернетесь к починке насосов. Но если получится... — Торгрим сделал паузу. — Тогда вы получите чуть больше свободы. И доступ в библиотеку чертежей.

Библиотека чертежей! Это мог быть клад. Не только для наших целей, но и для понимания технологического уровня этого мира. — Мы попробуем, — сказал Жаров, и я кивнул.

Вечером, после смены, покрытые сажей и усталостью, мы направились к умывальне. Это была ниша в скале, куда по деревянному желобу стекала ледяная вода из горного источника. Помывшись, мы задержались, делая вид, что чистим одежду. Других гномов рядом не было.

— Библиотека, — сразу начал Жаров, не теряя времени. — Это ключ. Там могут быть карты. Схеты коммуникаций. Всё. — Сначала нужно заслужить доверие, — напомнил я. — Этот «усилитель». Идеи? — Паровая кувалда, — сразу ответил Жаров. — Принцип отбойного молотка. Но проще. Цилиндр, поршень, пар попеременно подается с двух сторон. Удары можно регулировать. Эффективнее, чем десять гномов с кирками. Опасно, конечно. Но им понравится. — А энергия? Котел будет один на всю шахту? — Используем геотермальный источник. Я уже нашел выход пара в нижней галерее. Температура и давление низкие, но для прототипа хватит. — Он вытер лицо грязным рукавом. — Слушай, что с остальными? Что ты точно знаешь?

Я вкратце рассказал про слухи: про старика-ученого при дворе, про «Белую Ведьму» в лесах, про охранников на границе. Про Ваню, мальчишку с цифрами. Жаров слушал, кивая. — Значит, шансы есть. Надо найти способ передавать сообщения. Дальнодействующей связи нет. Значит, нужны курьеры. Или... сигналы. — Сигналы? — Вспомни уроки истории. Кострами, зеркалами, регулярными вспышками в ночи... Но нужен единый код. И точка приема, которую увидят все, кто ищет. — Высокая точка, — сказал я. — Гора. Или башня. — Башня... — Жаров задумался. — Гномы не строят башен. Они роют вглубь. Но есть наблюдательные вышки на перевалах. Можно попробовать договориться... или саботировать одну из них, установив свой источник света. Светодиодов нет. Но есть линзы и огонь. Или параболические отражатели...

Мы говорили быстро, тихо, урывками, прерываясь, когда в отдалении слышались шаги. План начал обретать черты. Первое: заслужить доверие гномов через полезное изобретение. Второе: получить доступ к библиотеке и, возможно, к картам. Третье: найти или создать способ дальней сигнализации. И четвертое, самое сложное: установить контакт с другими выжившими, не выдав себя.

— Нас будут проверять, — предупредил Жаров. — Здесь не все гномы за нас. Есть клан... ну, назовем их «Традиционалисты». Они считают, что любое новшество от людей — грех и опасность. Их лидер, Громбар, ненавидит меня лютой ненавистью. Если он узнает, что мы знакомы... — Думает, мы сговоримся? — Думает, что любая группа чужаков — заговор. И он недалек от истины, — усмехнулся Жаров без веселья. — Так что в присутствии других — только дело. Только работа. Понял? — Понял.

Мы разошлись по разным баракам. Мне не спалось. Мозг перерабатывал информацию. Жаров был жив, полон решимости, но измотан. Ситуация здесь была шаткой: баланс между полезностью и угрозой. Одна ошибка — и нас могли сбросить в какую-нибудь безымянную шахту или выдать магистрам.

Утром нас вызвали в мастерскую — просторную пещеру, заставленную верстаками, кузнечными горнами и полками с инструментами. Торгрим был уже там с двумя другими гномами — мастерами. Он изложил задачу более подробно: нужен механизм для дробления крупных кусков базальта после первичного взрыва. — Существующая дробилка — это просто огромный пест, который поднимают десять работников и сбрасывают, — объяснил Торгрим. — Медленно и тяжело.

Жаров уже набросал на грифельной доске эскиз. Принцип парового молота был прост и гениален в своей прямоте. Гномы слушали, хмурясь. Один из мастеров, седой, с лицом, изрезанным шрамами, — тот самый Громбар, как я позже узнал, — хмыкал и качал головой. — Пар. Опять пар. Ты хочешь наполнить наши галереи горячим паром и ошпарить всех работников? Или хочешь взрыва, когда котел не выдержит? — Конденсатор и система сброса давления, — парировал Жаров, не смущаясь. — И вытяжные трубы. Пар будет отводиться. Риск есть. Но риск есть и когда двадцать гномов тянут канат под трехтонным грузом. — Наш способ проверен веками! — вспылил Громбар. — И веками отнимал силы и жизни, — спокойно сказал Торгрим. Его слово было решающим. — Мы попробуем. Выделю вам нижнюю, заброшенную камеру для испытаний. Материалы — что есть. Время — неделя. Приступайте.

Так начались наши семь дней изобретательства и подпольного планирования. Днем мы работали в выделенной камере — холодной, сырой пещере, где когда-то добывали медную руду. Жаров взял на себя механическую часть, я — расчеты и тепловые процессы. Мы спорили, чертили, мастерили из того, что давали: старые трубы, листовое железо, медные пластины, кожа для уплотнений.

Во время работы, под грохот молота и шипение пробных струй пара, мы обменивались информацией. — В библиотеке, — сказал как-то Жаров, затягивая болт, — я видел старую карту. На пергаменте. Там отмечены не только наши шахты, но и... «места силы». Где магия, говорят, сильна. И где случаются «разрывы». — Он посмотрел на меня. — Как думаешь, это могут быть точки, где мы появились? — Возможно. Нужно взглянуть. — Для этого нужно заслужить доступ. Этот проклятый молот — наш пропуск.

Мы работали до седьмого пота. Гномы подносили материалы, наблюдали с недоверчивым любопытством. Громбар несколько раз приходил, чтобы язвительно покритиковать. Но мы игнорировали его.

На пятый день случилось первое ЧП. Во время испытания раннего прототипа лопнула паровая трубка. Струя раскаленного пара с ревом вырвалась в камеру. Мы едва отскочили. Ошпарило руку одному из гномов-помощников. Суматоха, крики. Громбар явился мгновенно. — Видали?! Я же говорил! Людские выдумки несут смерть! Жаров, не обращая внимания на ожог на собственном предплечье, бросился к механизму, перекрыл клапан. — Трубка бракованная! — крикнул он. — В ней была трещина! Это не ошибка расчета, это плохой материал! Торгрим, прибежавший на шум, молча осмотрел лопнувшую трубку. Да, старая, со следами коррозии. — Громбар, — сказал он ледяным тоном. — Эта трубка из твоего запаса? Тот заерзал. — Какая разница? Механизм опасен! — Механизм опасен, когда им управляют бездари или когда ему подсовывают хлам, — жёстко парировал Торгрим. — Принеси качественные материалы. Своего клана. И чтобы это было в последний раз.

Инцидент сплотил нас с гномами-рабочими. Они увидели, что мы не сбежали при аварии, а бросились ее устранять. И что Жаров взял вину на себя, защитив их поставщика (пусть и не совсем честно). Доверие, крупица, но выросло.

К концу недели прототип был готов. Он выглядел уродливо: клубок труб, цилиндр, сварганенный из старого котла, и огромный боек из кованого железа. Но он работал. Подавали пар — поршень ходил, боек поднимался и с грохотом обрушивался на подставленную для пробы глыбу базальта. Камень трещал и раскалывался за несколько ударов.

Торгрим наблюдал за демонстрацией молча. Потом подошел, потрогал теплый металл, посмотрел на расколотый камень. — Скорость в шесть раз выше. Сила удара... достаточна, — заключил он. — Хорошо. Завтра вы оба приходите ко мне. В библиотеку. Вы получите то, что хотели.

Вечером того дня, когда мы мылись у ледяного ручья, Жаров сказал: — Завтра будь готов всё запоминать. Карты, схемы. И ищи упоминания о «странных чужаках» за последний год. Возможно, там есть отметки, куда приземлились другие. — А как насчет сигнала? — спросил я. — Думаю... наблюдательная вышка на пике Орлиный Коготь. Она используется редко. Там есть маячный огонь для караванов. Если мы сможем туда добраться под предлогом проверки... можем попробовать модифицировать его. Сделать так, чтобы он давал не постоянный, а прерывистый свет. По коду. — Какой код? — Простейший. Морзе. Точка-тире. Только наши поймут. — Рискованно. — Всё здесь рискованно. Но это шанс.

Я смотрел на черное небо, усеянное чужими, слишком яркими звездами. Где-то под ними, в лесах, при дворах, в рабстве, другие наши ждали знака. Завтрашний день в библиотеке мог дать нам ключи. Или привести к новой ловушке.

Из темноты пещерного города доносился ровный, мощный стук — наш паровой молот, который теперь работал на благо гномов.

Библиотека клана Рунического Камня оказалась не собранием книг в нашем понимании. Это была длинная, низкая пещера, стены которой были изрыты нишами. В них лежали не фолианты, а свитки из обработанной шкуры, таблички из сланца, грубо сшитые кожаные тома и — что самое интересное — трехмерные модели механизмов из дерева и металла. Воздух пах пылью, старым пергаментом и маслом для ламп.

Торгрим провел нас внутрь и указал на массивный каменный стол. — Здесь вам можно работать. Карты горных выработок и близлежащих земель — в той нише, — он кивнул на дальнюю стену. — Чертежи механизмов — здесь. Берите что нужно, но ничего не выносите. И не трогайте запечатанные свитки с красными тесемками. Это летописи клана. — Понимаем, — кивнул Жаров, его глаза уже жадно скользили по полкам.

Как только Торгрим удалился, оставив у входа молодого, но хмурого гнома-стражника, мы принялись за дело. Жаров сразу направился к чертежам, я — к картам.

Карты были вычерчены на толстой, дубленой коже. Линии гор, рек, дорог. Обозначения шахт, поселений, «гиблых мест». Я искал то, что могло быть отмечено как аномалия. И нашел. На трех разных картах, в разных частях горного хребта, были маленькие, едва заметные значки в виде треснувшего круга. Рядом с одним была пометка на языке гномов: «Грохот без грома. Воздух пахнет грозой и железом. 14-й цикл». Дата? Событие?

— Дмитрий, — позвал я тихо. Он подошел, оторвавшись от схемы водяной турбины. — Посмотри. Эти значки. Он присмотрелся, его лицо озарилось пониманием. — Треснувший круг... Разрыв. Места, где «грохот без грома». Это очень похоже на описание того, как мы сюда попали. Взрыв, всплеск энергии, но без обычных физических последствий. — Он провел пальцем по карте. — Их три. Одно — недалеко от Кривого Рога. Другое — глубоко в Дремучей Засеке, вот здесь. Третье... на севере, у границы ледников. Там, где, по слухам, осели какие-то странные воины. — Значит, это точки «падения»? — прошептал я. — Одного из наших? Или техники? — Возможно. Но что важно — гномы их отметили. Значит, наблюдали. И, возможно, исследовали. Нужно найти отчеты.

Мы начали рыться в свитках, связанных с горными работами за последние циклы (годы). Искали упоминания о «странных находках», «небесном железе», «немых громовых ранах». Работали быстро, тихо, с краюхами хлеба в качестве закладок. Стражник у входа дремал.

Через час Жаров нашел. Небольшой, потрепанный свиток с пометкой «Доклад разведчика патруля „Скальная Страж“». — Слушай, — прошепелявил он, переводя тяжелый гномий язык. — «...в ущелье Молчаливого Эха обнаружены обломки конструкции, непохожей на творение рук гномов, людей или эльфов. Материал — гладкий, холодный, не поддается резцу. Вокруг — следы мощного теплового воздействия, камни оплавлены. Предметы изъяты для изучения кланом Огненной Наковальни. Выше по склону найден один выживший. Существо в странной одежде, без сознания. Доставлен в селение Кривой Рог, передан людским властям...»

— Один выживший... — я посмотрел на карту. Ущелье Молчаливого Эха было как раз рядом с отметкой номер один. — Кого они могли найти? Кого-то из наших, кто попал сюда не один, а с техникой? — Лаборанта? Водителя? Охранника? — пожал плечами Жаров. — Но ключевое — «передан людским властям». То есть в Кривой Рог. Капитану. Или тому, кто был до него. Значит, кто-то из наших мог оказаться в плену у местных еще до нашего появления. Или... быть выданным дальше, в столицу.

Это меняло картину. Не все были разбросаны случайно. Кто-то мог быть захвачен сразу. — Нужно узнать, что с ним стало, — сказал я. — Спросим у Торгрима. Но осторожно. Сейчас.

Мы свернули карты и вышли из библиотеки. Стражник пробудился и проводил нас взглядом. Торгрим был в своей кузне, проверял партию нового инструмента. — Мастер Торгрим, — начал Жаров, стараясь звучать нейтрально. — Мы изучали карты, наткнулись на отметки о... необычных геологических явлениях. Ущелье Молчаливого Эха. Это близко. Не попадались ли там вашим людям необычные... материалы? Сплавленные камни, может быть? Торгрим отложил молот, вытер руки. — Попадались. Давно. Обломки чего-то. Мы передали их клану Огненной Наковальни — они специалисты по металлам. А людей... людей передали вашим же. В Кривой Рог. — Он посмотрел на нас пристально. — Зачем вам это? — Просто любопытно, — сказал я. — Такие аномалии могут указывать на месторождения редких руд. Или на... опасности. Чтобы их избежать. — Опасности... — Торгрим хмыкнул. — Главная опасность — это когда в тихие дела лезут с вопросами. Вы закончили с молотом. У меня новая задача. И срочная.

Он вытащил из-под верстака смятый лист бумаги с печатью — человеческую, не гномью. — Это пришло с утренним караваном из Кривого Рога. Капитан шлет. Пишет, что по дороге к перевалу замечена группа вооруженных людей. Не местные. Не бандиты. Одетые странно, двигаются организованно. Ищут кого-то. И расспрашивают про «двух чужаков с ремонтом насосов». — Торгрим уставился на нас. — Это про вас?

Ледяной ком сдавил грудь. Кто? Магистры? Люди императора? Или... наши? Охрана? — Мы никого не искали, — честно сказал Жаров. — Мы работали здесь. — Но кто-то ищет вас. И это создает проблемы. — Торгрим сложил бумагу. — Гномы не воюют с людьми без причины. Но и не защищают чужаков, которые привлекают к нашим дверям солдат. У вас есть три дня. Решите свою проблему. Узнайте, кто эти люди и чего хотят. И убедите их уйти. Иначе... я буду вынужден выдать вас, чтобы сохранить мир.

Это был ультиматум. Чистый и простой. — Как мы можем это сделать? — спросил я. — Нас же тут убьют, если мы выйдем. — Не обязательно выходить далеко, — сказал Торгрим. — На пике Орлиный Коготь есть вышка. Оттуда видна дорога за многие мили. Сейчас там дежурный из нашего клана. Он может передать сигнал, если увидит что-то. А вы... можете подняться туда. Под предлогом проверки механизма маяка. И посмотреть. И, если это ваши... подать им знак, чтобы шли прочь. Если это враги... тогда решайте сами, как с ними быть. Но чтобы они не подошли к нашим воротам.

Жаров и я переглянулись. Это был шанс. Рискованный, но шанс. Подняться на вышку, увидеть, кто ищет. И, возможно, подать сигнал своим. — Хорошо, — сказал Жаров. — Мы сделаем это. — Бори пойдет с вами, — добавил Торгрим. — Для связи. И чтобы убедиться, что вы не наделаете глупостей. Собирайтесь. Выйдете на рассвете.

Путь на пик Орлиный Коготь занял полдня крутого, опасного подъема. Тропа вилась по краю пропасти, местами сужаясь до ширины ступни. Бори шел впереди, уверенно, как по городской улице. Мы с Жаровым, городские жители, карабкались, цепляясь за выступы и стараясь не смотреть вниз. Ветер на высоте выл, срывая с губ слова.

Вышка оказалась каменной башенкой, сложенной на самом гребне пика. Рядом — небольшая хижина для дежурного. Дежурным был старый гном с одним глазом и дремучей бородой. Его звали Дурган. — Новости? — спросил Бори. — Никого не видно, — пробурчал Дурган. — Только вчера вечером огни в долине, у Ржавого Ручья. Костер, не один. Шесть-семь, не меньше. — Далеко? — День пути. Если они движутся сюда... будут здесь послезавтра.

Мы вошли в башенку. Внутри было тесно. В центре на треноге стояла большая медная чаша-рефлектор, за ней — сложная система зеркал и линз, чтобы фокусировать свет сигнального огня. Маяк для караванов в тумане. Жаров сразу принялся осматривать механизм наведения. — Можно повернуть... и сфокусировать луч не в небо, а вдоль дороги, — пробормотал он. — Если ночью разжечь огонь и прикрывать заслонкой... получится прерывистый луч. Далеко будет видно. — А если это не наши? — тихо спросил я. — Тогда предупредим Торгрима, и он пошлет отряд встретить их «гостеприимно». — Жаров посмотрел в узкую бойницу на долину. — Но нужно увидеть их днем. Узнать.

Мы заночевали в хижине. На следующее утро, едва рассвело, Дурган толкнул меня в бок. — Смотри.

Внизу, в змеящейся по долине ленте дороги, было движение. Маленькие, с горошину, фигурки. Но даже с этой высоты было видно — они двигались строем. Колонной. И светилось что-то... металлическое. Броня? Оружие? — Дайте подзорную трубу, — попросил Жаров. Дурган протянул ему длинную, кожаную трубку с линзами. Жаров приставил к глазу, настроился. Долгая пауза. Потом он резко выдохнул. — Охранники. Наши. Вижу... каску. И автомат. Это Сторожев. Олег Сторожев. Сердце заколотилось. Наши! Охрана института! Они живы, вместе и ищут нас! — Сколько их? — Шесть... нет, семь человек. Вооружены. Идут осторожно, в боевом порядке. — Он передал трубу мне. Я поймал в линзы группу людей в камуфляжной форме, сильно потрепанной, но узнаваемой. Впереди шел крупный мужчина с характерной выправкой — Олег. За ним — другие, несли на импровизированных носилках что-то тяжелое, укрытое брезентом. Оборудование? Рацию? — Нужно подать сигнал, — сказал Жаров. — Ночью. Чтобы их предупредить и направить. Бори, — обернулся он к гному. — Нам нужно разжечь маяк. Проверить систему. Бори, который слышал наш взволнованный шепот, смотрел на нас с подозрением. — Вы их знаете. — Возможно, — не стал отпираться Жаров. — Это не враги. Они не принесут вреда клану. Мы можем убедить их уйти. Но для этого нужен сигнал. Бори помолчал, раздумывая. Потом кивнул. — Ладно. Но если что — я не видел, не слышал и не участвовал. Я буду спать.

Ночь опустилась на горы, холодная и звездная. Мы с Жаровым остались в башенке. Разожгли в чаше маяка яркий огонь из смолистых поленьев. Жаров, ковыряясь в механизме, сумел приладить к заслонке кусок кожи на пружине — примитивный прерыватель. — Будем давать точку-тире, — сказал он. — Слово «ИНСТИТУТ». Если они наши, поймут. Он начал дергать за веревку. Заслонка захлопывалась и открывалась, прерывая луч мощного света, направленного точно в темную долину, где, как мы рассчитывали, должна была стоять группа Олега. Короткая вспышка, длинная... мы передавали знакомые, родные буквы в эту чужую ночь.

Минута. Две. Тишина, прерываемая только завыванием ветра. И вдруг — внизу, в темноте, ответил крошечный, мигающий огонек. Сначала неуверенно. Потом четче. Тот же ритм. Они приняли! Они поняли! — Теперь — направление, — сказал Жаров. — Два длинных луча в сторону востока. Туда, где, по картам, есть старое, заброшенное стойбище. Пусть идут туда. Мы встретимся там. Мы передали сигнал. Ответный огонек мигнул дважды — понял.

Утром мы рассказали Бори, что «незнакомцы», получив сигнал, свернули с дороги и ушли на восток, видимо, испугавшись гномов. Бори, выглядевший облегченным, согласился доложить Торгриму, что угроза миновала.

На спуске Жаров шел рядом со мной, его лицо светилось редкой улыбкой. — Они живы, Саша. Семеро. С оружием. И, возможно, с техникой. Это меняет всё. — Меняет, — согласился я. — Теперь у нас есть сила. Но и риск больше. Теперь мы должны не просто выживать. Мы должны объединиться. — Первое свидание — через три дня в заброшенном стойбище. Нужно придумать, как улизнуть от гномов. — Придумаем, — сказал я, глядя на приближающиеся ворота подземного города.

Глава 7

Глава 7. Осколки щита

Возвращение в Каменное Сердце было встречено сдержанным, но ощутимым облегчением. Торгрим, выслушав доклад Бори, кивнул — угроза, в виде незваных вооруженных людей, свернула с дороги и ушла в сторону диких земель. Значит, проблемы удалось избежать. Нас не похвалили, но и не упрекнули. Даже Громбар, пробурчав что-то про «человеческие разборки», не стал развивать тему.

Казалось, можно выдохнуть. Но внутри все было сжато в тугой пружине. Встреча. Через три дня. Нужно было найти способ уйти на целые сутки, не вызывая подозрений. Иметь железный, рабочий предлог.

Таким предлогом, к нашему удивлению, стал сам Торгрим. На следующее утро он вызвал нас в кузницу. — Молот работает. Хорошо. Но есть другая проблема. На дальнем руднике, «Туманная Жила», перестала работать система вентиляции. Там добывают серебросодержащую руду, и без проветривания скапливаются ядовитые газы. — Он разложил на столе схему. Примитивную, но понятную: рудник в глухом ущелье, в день хода от главных шахт. Туда вела узкая тропа, редко используемая. — Нужно поехать, разобраться. Вентилятор приводится в движение водяным колесом. Или приводился. Местные работники сообщают — колесо стоит. Может, заклинило, может, сломалась передача. Возьмите Бори, инструменты. У вас два дня на дорогу, день на работу, два на возвращение. Больше — не задерживайтесь.

Это было идеально. Слишком идеально? Я поймал настороженный взгляд Жарова. Торгрим смотрел на нас своим непроницаемым взглядом. Он что-то подозревал? Или просто давал нам достаточно веревки, чтобы посмотреть, не затянем ли мы ее себе на шею сами? — Мы справимся, — сказал Жаров, голос ровный. — Конечно, — ответил Торгрим. — Бори будет отвечать за связь. Если что-то пойдет не по плану... он даст знать.

Сборы были недолгими. Провиант на пять дней, инструменты, теплые плащи. Бори был деловит и немногословен. Мы вышли на рассвете, когда холодный туман еще цеплялся за ущелья. Тропа, как и обещали, была пустынной и трудной. Мы шли молча, берегли силы. Только на первом привале, пока Бори проверял крепления на вьючной козе, мы смогли перемолвиться парой слов. — Слишком удобно, — прошептал Жаров, делая вид, что поправляет сапог. — Проверка, — так же тихо ответил я. — Или... возможность. Чтобы мы проявили себя. — Так или иначе, у нас есть сутки в запасе. «Туманная Жила» — в стороне от стойбища, но не сильно. Скажем Бори, что поедем на разведку окрестностей в поисках лучшего дерева для вала. Отлучимся. — Он поверит? — Придется рискнуть.

К вечеру второго дня мы достигли рудника. Это было унылое место: несколько полуразвалившихся бараков, черный провал входа в шахту и большое, заросшее мхом и неподвижное водяное колесо у горного ручья. Местные работники — четверо угрюмых гномов, выглядевших так, будто их забыли здесь лет десять назад, — подтвердили проблему. Вентилятор, огромная деревянная пропеллерная система в шахте, не крутился уже неделю. Воздух в нижних забоях становился тяжелым.

Мы с Жаровым осмотрели колесо. Проблема оказалась до идиотизма простой: ось колеса, деревянная и окованная железом, сдвинулась со своих каменных подшипников из-за подмыва фундамента паводком. Ничего не было сломано, только смещено. Нужно было поднять тяжеленную конструкцию, подложить каменные клинья и выровнять. — Работы на день, не больше, — заключил Жаров, обращаясь к Бори. — Но нужны хорошие рычаги и все руки. Завтра с утра начнем. Сегодня нужно отдохнуть и разметить работу. Бори кивнул, не видя подвоха.

На рассвете, когда гномы-рудокопы и Бори с энтузиазмом начали сооружать рычаги из толстых бревен, Жаров подошел к Бори. — Нужна прочная, гибкая древесина для временных клиньев, — сказал он. — Та, что здесь, слишком сырая. Я видел вон те деревья, на склоне в полумиле. По виду — лиственница. Идеально. Мы с Алексом сходим, нарубим. Вернемся через пару часов. Бори, весь погруженный в расчет точки опоры, махнул рукой. — Да, да. Только не заблудитесь.

Мы взяли топор, пилу и, под предлогом разведки маршрута, ушли не в сторону указанных деревьев, а в обход, по едва заметной звериной тропе, ведущей к тому самому заброшенному стойбищу. Шли быстро, почти бежали, опасаясь, что Бори одумается и пойдет за нами.

Стойбище оказалось печальным зрелищем: несколько сгнивших срубов, развалившаяся кузница, заросшее поле. Но в центре, у самого большого строения, еще тлел костер. И вокруг него сидели люди.

Увидев нас, они вскочили, руки потянулись к оружию. Но через секунду один из них, матерый, с лицом, вырубленным из гранита, и коротко стриженной седеющей щетиной, сделал шаг вперед. — Стой! Кто... — он присмотрелся. — Черт. Кельвин? И... Жаров? Живые, блин, черти.

Это был Олег Сторожев. Начальник охраны. В потрепанном, но опрятном камуфляже, с автоматом Калашникова на груди — на удивление, целым и, судя по всему, боеготовым. За ним стояли еще шестеро — знакомые и не очень лица из охраны и, кажется, водительского состава института. Все с оружием: у кого автоматы, у кого обрезы охотничьих ружей, у одного — пистолет-пулемет. Выглядели они измотанными, но собранными, опасными. — Олег, — выдохнул Жаров, и в его голосе прорвалось столько облегчения, что он на мгновение закрыл глаза. — Вы... как? — Выжили, — коротко бросил Сторожев. Он подошел, пожал нам руки с такой силой, что кости затрещали. Его хватка была твердой, реальной. — Семь человек из восемнадцати. Остальные... не повезло. Разбросало по разным местам. Собрались по сигналу SOS, который Рябов, — он кивнул на молодого парня с перевязанной головой, — поймал на обломке рации первые дни. Шли на него.

Мы сели у костра. Сторожев вкратце рассказал их историю. Они материализовались на краю какого-то леса, рядом с разбившимся грузовиком Урал (отсюда часть оружия и снаряжения). Почти сразу столкнулись с отрядом местных — то ли разбойников, то ли пограничников. Бой был коротким и жестоким. Они отбили атаку, но потеряли троих. Потом — долгие недели скрытного движения, попыток сориентироваться. Услышали слухи о «чудаках»: о старике при дворе, о женщине в лесах, об инженере у гномов. Решили искать своих, начиная с самых близких — с нас, гор. А потом увидели наш световой сигнал. — А у вас как? — спросил Сторожев, доставая самокрутку. Мы рассказали. Кратко: о деревне, о Кривом Роге, о гномах, о нашей роли «полезных пленников». — Значит, вы не свободны, — заключил Олег, выпуская струйку дыма. — Нет. Но у нас есть доступ, доверие понемногу. И информация, — сказал Жаров. — Мы знаем точки, где, возможно, появились другие. И знаем, что кто-то из наших мог быть захвачен сразу и передан людям. — Это мы просекли, — кивнул один из охранников, Коваль, бывший снайпер. — В одном селе слышали, будто полгода назад княжеские дружинники привезли какого-то «безумного старика», который говорил на странном языке и все чертил круги на земле. Держали его, потом куда-то увезли. На запад. — Значит, старик в столице — наш, — сказал я. — Его взяли в плен. Но живой. — А Сомова? — спросил Жаров. — Слухи ходят, но точного места нет, — ответил Сторожев. — Говорят, «Белая Ведьма» то ли с эльфами, то ли против них воюет. Леса там большие, искать — иголку в стоге. — Значит, план такой, — Жаров начертил палкой на земле схему. — Мы с Сашей остаемся у гномов. Мы — наши глаза и уши внутри, плюс доступ к технологиям и, может быть, к транспорту (караванам). Вы, Олег, — мобильная сила, группа быстрого реагирования. Вы остаетесь на свободе, скрываетесь, но держитесь в пределах досягаемости. Мы через Бори или других гномов будем передавать вам информацию. Когда будет нужно действовать — вы придете. — Действовать как? — спросил Коваль. — Штурмовать горы? — Пока не знаю. Может, помочь с побегом, если кто-то из наших в опасности. Может, создать диверсию. Или просто собрать всех в одном месте, — сказал Жаров. — Но для начала нам нужна надежная связь. — У нас есть кое-что, — сказал Рябов, парень с перевязкой. Он встал и подошел к носилкам, стоявшим в тени. Сдернул брезент. Под ним был не груз, а человек. Вернее, тело в сильно потрепанной, но узнаваемой форме техника института. Лицо было бледным, глаза закрыты. На груди — самодельная повязка, пропитанная чем-то темным. — Это Леха. Алексей Маркин, системный администратор. Он с нами, но... не с нами. Я наклонился. Маркин дышал, но дыхание было хриплым, прерывистым. Он был без сознания. — Что с ним? — Не знаем, — честно сказал Сторожев. — Нашли его в том самом ущелье, с оплавленными камнями. Он был один, рядом — обломки какой-то аппаратуры. Вроде бы жив, но не приходит в себя. Температура, бред. Дали антибиотики, что были в аптечке, но помогает плохо. Он то в сознании проскакивает, то снова отключается. И говорит... странное. — Что именно? — Цифры. Координаты. И повторяет одно слово: «Передатчик».

Жаров и я переглянулись. Маркин, сисадмин. Если рядом с ним были обломки аппаратуры... возможно, часть коммуникационного оборудования института. И если он в бреду говорит про передатчик... — Он может быть ключом, — тихо сказал Жаров. — Если он пытается восстановить связь... или если в его голове остались данные о других точках падения. Его нужно лечить. Серьезно. — А чем? — мрачно спросил Сторожев. — У нас медикаменты на исходе. А здесь... тут медицина, как в каменном веке. — У гномов есть знахарь, — вспомнил я. — Они лечат травами, минералами. И у них есть глубокие пещеры с особым микроклиматом. Может, они помогут. Но они не станут лечить чужого человека просто так. — Тогда что? — в голосе Олега прозвучала беспомощная злость. — Тогда нужно предложить сделку, — сказал Жаров. — У гномов проблема с безопасностью дальних рудников. Они не могут держать там большие гарнизоны. А вы, ребята, — профессиональные солдаты. Вы можете обеспечить охрану. За это они дадут кров и лечение нашему. И, возможно, не станут слишком пристально следить за нашими контактами. Сторожев задумался, медленно раскуривая самокрутку. — Рискованно. Раскроем карты. — Карты и так уже раскрываются, — возразил я. — Торгрим не дурак. Он знает, что мы связаны с теми людьми на дороге. Если мы придем к нему с честным предложением — охрана в обмен на помощь — это будет выглядеть как деловая логика, а не как заговор. Это вызовет меньше подозрений, чем тайные встречи. Олег посмотрел на своих людей. Те молча кивнули. Выбора, по правде говоря, не было. Маркин умирал. — Ладно, — вздохнул Сторожев. — Попробуем. Как выйти на переговоры? — Вернемся на рудник, починим колесо, — сказал Жаров. — И скажем Бори, что встретили в лесу группу выживших людей — бывших солдат, которые ищут работу. Предложим ему познакомить их со старейшинами. Он доложит Торгриму. А дальше... будем играть по обстановке.

Мы вернулись на «Туманную Жилу» к полудню, неся охапку действительно срубленной лиственницы. Бори, уже изрядно уставший от возни с рычагами, даже не спросил, почему мы задержались. Мы включились в работу, и к вечеру водяное колесо, с грохотом и скрипом, но было поставлено на место. Вентилятор в шахте зашумел, выгоняя затхлый воздух.

У костра, за ужином, Жаров, как бы между делом, рассказал Бори про «случайную встречу» с группой бродячих наемников. — Сильные ребята, — сказал он, хлебая похлебку. — Видели виды. Ищут, куда приложить руки. Говорят, могут охранять что угодно — от караванов до рудников. За еду и кров. Бори насторожился. — Люди с оружием... они всегда приносят проблемы. — Не всегда. Иногда они проблемы решают, — парировал я. — У вас же тут с безопасностью на отдаленных точках не очень. А эти могут стать силовой подушкой. Думаю, Торгриму стоит с ними поговорить. Бори почесал бороду, раздумывая. — Ладно. Доложу. Но если старейшины согласятся на встречу... вы будете посредниками. И отвечать будете за их поведение.

На следующий день, по дороге обратно в Каменное Сердце, Бори шел впереди, погруженный в мысли. Мы с Жаровым отстали на несколько шагов. — Думаешь, Торгрим согласится? — тихо спросил я. — Если он прагматист, как я думаю — да. У него голова болит от угрозы со стороны магистров и княжеских чиновников, которые норовят контролировать поставки. Своя, независимая силовая группа, лояльная напрямую клану... это козырь. Но он будет проверять. Жестко. — А Олег выдержит проверку? — Олег? — Жаров чуть улыбнулся. — Он выдержит что угодно. Он из тех, кто в аду инструктаж по технике безопасности проводит. Другое дело... смогут ли его ребята играть по здешним правилам. Не стрелять первыми, когда на них кричат на непонятном языке.

Мы вернулись в подземный город на сутки позже плана, но с выполненной работой. Торгрим, выслушав доклад и о предложении насчет наемников, долго молчал. Потом отдал распоряжение. — Хорошо. Пусть эти... солдаты придут. Но не сюда. На нейтральную территорию. К старой заставе у Серебряного ручья. Туда через три дня придет караван с припасами. Я встречусь с их предводителем. Одним. Без оружия. Вы двое будете переводчиками. И, Бори, — он посмотрел на молодого гнома, — ты возьмешь отряд наших. На всякий случай.

Три дня пролетели в напряженных приготовлениях. Мы тайком передали Олегу условия через Бори (который, похоже, начал получать своеобразное удовольствие от этой конспирации). Сторожев согласился на все. Он придет один. Но его люди будут скрытно держать периметр.

В назначенный день на старой заставе, у развалившейся сторожки у бурного Серебряного ручья, собрались: Торгрим с пятью вооруженными гномами, мы с Жаровым, Бори и, через полчаса после нас, Олег Сторожев.

Он шел один, как и договаривались. В простой, поношенной одежде, без видимого оружия. Но даже так он выглядел опасно. Как старый волк, вышедший на поляну. Его взгляд спокойно скользнул по гномам, задержался на нас, кивнул. Торгрим оценил его с ног до головы. — Ты предводитель? — Я командир. Олег. — Говорят, ты и твои люди ищете работу. — Мы ищем место, где можем быть полезны в обмен на безопасность и ресурсы. Мы умеем охранять. И воевать, если нужно. — Против кого? — Против тех, кто угрожает тому, что мы охраняем.

Диалог шел через нас, но Жаров переводил четко, без искажений. Торгрим задавал острые, практические вопросы: о дисциплине, о лояльности, о том, что солдаты будут делать в случае конфликта между кланами гномов или с людьми. Олег отвечал прямо, без красивостей. — Мои люди подчиняются приказам. Но приказ не должен быть самоубийственным или бессмысленным. Мы не пушечное мясо. Мы — инструмент. Острый. И нам нужна рукоять, которой можно доверять. Торгриму, кажется, понравилась эта аналогия. — А если эта «рукоять» прикажет вам не пускать сюда других людей? Ваших же? — спросил он, глядя прямо на Олега. Олег не моргнул. — Это зависит от того, кто эти «другие люди» и зачем они пришли. Если они пришли с миром — мы обеспечим безопасность переговоров. Если с мечом — встретим мечом. Наши приоритеты — безопасность места, которое мы охраняем, и жизнь наших людей. Все остальное — вторично.

Переговоры длились несколько часов. В итоге Торгрим согласился на испытательный срок. Группа Олега будет базироваться на заброшенном, но укрепляемом руднике «Туманная Жила». Они будут получать от гномов провизию, некоторые материалы и информацию об угрозах. Взамен — обеспечивать безопасность этого и соседних малых рудников, а также сопровождать особо важные караваны на ближних дистанциях. И, как «жест доброй воли», гномский знахарь осмотрит больного Маркина.

Это был компромисс. Но это было начало. У нас появилась своя вооруженная сила не в плену, а в союзе. Шатком, выгодном для обеих сторон, но союзе.

Когда мы возвращались в Каменное Сердце, Торгрим, шедший рядом со мной, неожиданно сказал: — Твой командир... он не простой. В его глазах много смерти. И много порядка. Это редко сочетается. — Он хороший специалист, — осторожно ответил я. — Специалист, да, — согласился Торгрим. — Надеюсь, он останется специалистом по защите, а не по нападению. Потому что если он решит, что мы стали угрозой... — Он не договорил, только посмотрел на меня своим каменным взглядом. — Помни, человек. Мы даем вам крышу. Но крыша может и обрушиться, если фундамент окажется непрочным. Ваш больной... мы поможем. Но за это вы будете должны. И долги у гномов принято возвращать с процентами.

Он ускорил шаг, оставив меня идти одного. В его словах не было угрозы. Было напоминание о балансе сил. Мы получили козырь — Олега и его группу. Но гномы теперь знали о них и рассматривали их как инструмент, который может быть обращен против нас же, если мы выйдем из-под контроля.

Вечером, в нашей каморке, Жаров, снимая сапоги, произнес: — Ну что, коллега. Теперь у нас есть армия. Правда, маленькая, чуждая и на птичьих правах. И больной сисадмин, который может быть или сумасшедшим, или ключом ко всему. — Он усмехнулся. — Научно-фантастический бред, да? — Самый что ни на есть, — согласился я, глядя на потолок пещеры. — Но зато теперь у нас есть на кого опереться. И куда двигаться дальше. — Дальше... — Жаров потушил светильник. — Дальше нужно лечить Маркина. И искать Сомову. Пока Олег и ребята обустраиваются на новом месте, нам нужно выяснить, где точно она. И как до нее добраться, не нарвавшись на эльфов или магистров. — Библиотека, — сказал я в темноте. — Там могут быть карты Дремучей Засеки. И, возможно, отчеты о контактах с эльфами. — Завтра, — просто сказал Жаров.

Но утром нас ждал не Торгрим с новым заданием, а Бори с тревожными новостями. Он влетел в нашу каморку, его лицо было серьезным. — Проблема. Из Кривого Рога прискакал гонец. Люди. Магистры из столицы. Прибыли с отрядом. Требуют допуска в горы. Говорят, ищут «источник ереси и опасных знаний». И подозревают, что он здесь. Торгрим держит их у ворот, но недолго. Они имеют официальный указ императора.

Слова Бори повисли в воздухе, густом от пыли и тревоги. «Магистры». То самое слово, которое Жаров упоминал с опаской. Инквизиция от науки, или, вернее, от её местного антипода — магии и догм.

— Сколько их? — первым пришел в себя Жаров. — Пятеро самих магистров в мантиях. И отряд воинов — человек двадцать, — быстро доложил Бори. — Торгрим запер внешние ворота и ведет переговоры на мосту. Но он сказал передать вам: «Готовьтесь к проверке. И уберите всё лишнее». «Всё лишнее» — это были наши жалкие пожитки, но главное — обломки с «угря» и мои черновые записи. Мы бросились в каморку. Жаров схватил железные детали и сунул их в потайную нишу за выступом скалы, который мы заметили ранее. Я сгреб клочки пергамента с формулами и чертежами — не сжечь, дым выдаст, — и запихал их в полую ножку грубого стола, замазав воском.

— Они будут искать что? — спросил я, вытирая пот со лба. — Любое знание, не одобренное их коллегией. Любой механизм, который они не могут объяснить своей «теорией элементалей». И, конечно, нас самих — как источник ереси, — хрипло ответил Жаров. — Держись спокойно. Говори только то, что они могут проверить и понять. Про насосы, про колеса. Никакой физики, никакой химии. Ремесло. Только ремесло.

Нас вызвали в главный зал у внутренних ворот — огромную пещеру, освещенную факелами. Торгрим стоял в центре, окруженный своими воинами в тяжелых доспехах. Напротив него, отделенные десятком шагов пустого пространства, была группа людей.

Магистры. Их было четверо, пятый, видимо, остался с отрядом снаружи. Они действительно были в мантиях — длинных, темно-синих одеяниях, расшитых серебряными нитями, изображавшими звезды и спирали. Лица — аскетичные, умные, но с тем выражением безупречной уверенности, которое бывает у тех, кто никогда не сомневался в своей правоте. Самый старший, с острым, как клинок, носом и пронзительными серыми глазами, говорил. Его голос был ровным, холодным, без эмоций. — ...и потому, по указу светлейшего императора и решению Коллегии Магических Наук, мы уполномочены проверить все места, где могут скрываться источники несанкционированного и опасного знания. Ваш клан, мастер Торгрим, всегда славился... прикладными искусствами. Но искусство не должно переходить в кощунство. Мы слышали о новых механизмах в ваших шахтах. Очень эффективных. Подозрительно эффективных. Кто их автор?

Торгрим, не мигая, смотрел на магистра. — Мы совершенствуем наши методы, магистр Виктар. Это наше право и наша необходимость. Император получает свою долю руды вовремя и в полном объеме. Чего еще? — Император получает руду, но теряет души, — мягко парировал Виктар. — Новшества, не освященные пониманием истинной природы вещей, ведут к заблуждениям. К вере в силу материи, а не духа. Это первый шаг к ереси. Мы должны удостовериться, что ваши «новые методы» — всего лишь усовершенствование старого, а не внедрение чуждых принципов. Покажите нам мастеров.

Торгрим медленно повернул голову и кивнул нам. Мы вышли из тени, чувствуя, как на нас устремляются взгляды магистров. Их глаза, холодные и аналитические, сканировали нас, будто пытаясь классифицировать: что за существа, какую угрозу представляют. — Вот они, — сказал Торгрим. — Люди. Наемные специалисты. Помогают с ремонтом и... оптимизацией. — Люди? — Виктар приподнял бровь. — Интересно. Откуда? — С севера, — сказал Жаров, прежде чем я успел открыть рот. Его тон был почтительным, но без раболепия. — Наши поселения были разрушены. Мы продаем свой навык. — Какой именно навык? — Понимание материалов, сил, потоков. Мы можем заставить воду поднимать тяжести, пар — двигать поршни, а рычаг — умножать силу. — Без заклинаний? Без призыва элементалей воды или огня? — Без заклинаний, господин магистр. Законы природы действуют сами по себе. Мы лишь находим способ их использовать. — «Законы природы», — Виктар произнес эти слова с легкой усмешкой. — Природа не имеет законов, человек. Она имеет волю. Волю стихий, волю духов. То, что вы называете «законами» — лишь поверхностные узоры, которые духи позволяют вам наблюдать. Играть с ними, не понимая истинной сути, — опасно. Вы можете разгневать тех, чьи имена не знаете.

Это был классический конфликт: эмпирическое знание против магико-религиозной догмы. Спорить было бесполезно и смертельно опасно. — Мы очень осторожны, — сказал я, вставляя свое слово. — Мы лишь улучшаем то, что уже было. Делаем работу гномов менее тяжелой. Разве это плохо? — Не плохо, пока не становится заменой правильному порядку вещей, — сказал другой магистр, помоложе, с горящими фанатичным огнем глазами. — Мы слышали, вы создали молот, который бьет сам. Кто дал вам право создавать искусственные руки? Это умаляет труд работника, отдаляет его от понимания сути материала!

Жаров едва сдержал вздох. Спорить с таким — все равно что объяснять квантовую механику тому, кто верит, что молния — это гнев богов. — Магистр, — вмешался Торгрим. — Эти люди под защитой клана Рунического Камня. Их работа приносит пользу. Имперская доля не уменьшилась, а увеличилась. Если у вас есть претензии по качеству поставок — говорите. Если нет... то ваши философские споры остаются вашими спорами. У нас есть дела.

Виктар изучающе посмотрел на Торгрима. Он понимал, что напрямую давить на гномов — гиблое дело. Но и уйти с пустыми руками нельзя. — Мы должны осмотреть эти... новшества. Чтобы убедиться, что они не несут скрытых угроз. Порчи, проклятий, нестабильных магических полей. — Осматривайте, — не моргнув глазом, разрешил Торгрим. — Бори проведет вас. Но без ваших солдат. И без попыток что-либо разобрать или «очистить». Вы наблюдатели, не более.

Магистры, явно недовольные, но не имеющие формального повода для скандала, согласились. Бори, бледный, но собранный, повел их в сторону шахты «Черная Жила», где стоял наш паровой молот.

Торгрим, дождавшись, когда они скроются в тоннеле, обернулся к нам. — Это только начало. Они не уйдут просто так. Виктар — не дурак. Он почуял что-то чужеродное. И он будет копать. — Он помолчал. — Ваши солдаты на руднике... они должны быть готовы. Если магисты пошлют туда своих людей «проверить безопасность»... — Они готовы, — сказал Жаров. — Олег знает, как себя вести. Как лояльные наемники. — Хорошо. А теперь идите к знахарю. Ваш больной... он начал говорить. Странные вещи.

Мы обменялись с Жаровым быстрым взглядом и направились в пещеры знахарей — лабиринт небольших гротов, где пахло травами, грибами и чем-то минеральным, резким. Гномий знахарь, древний, сморщенный, как старый корень, сидел у ложа, на котором лежал Маркин. Тот по-прежнему был бледен, но глаза его были открыты и безумно блестели. Он бормотал, и теперь слова были четче: — ...координаты не сходятся... гравитационная аномалия... точка перехода нестабильна... нужно стабилизировать частоту... передатчик... передатчик должен быть здесь...

Жаров присел рядом. — Леха. Маркин. Ты меня слышишь? Маркин повернул к нему воспаленный взгляд, но, кажется, не узнал. — Доктор... данные... я сохранил дамп... перед скачком... в кэше... — он закашлялся. — Они все здесь... все точки входа... карта... — Какая карта? Где? — тихо, но настойчиво спросил Жаров. — В голове... в голове всё... но нужно интерфейс... передатчик... — его голос ослабел, глаза снова закатились.

Знахарь хрипло прошептал: — Дух его блуждает между миров. Он говорит на языке духов железа и молний. Он указывает на то, что сломано. Но что — неясно. Жаров поднялся, лицо его было сосредоточено. — Он не бредит. Он пытается сказать, что сохранил данные. О точках нашего появления. Возможно, даже о самом механизме «переброса». В компьютере. В своей голове. Но ему нужен... интерфейс. Чтобы вытащить это. Передатчик. — Он посмотрел на меня. — Обломки, что мы нашли с «угрем»... это могла быть часть коммуникационного оборудования. Если мы найдем больше... или поймем, как оно работало... — Магистры сейчас рыщут по шахтам, — напомнил я. — Не лучшее время для археологических раскопок. — Тогда нужно их отвлечь. Или... направить их интерес в другое русло.

В этот момент в пещеру вбежал запыхавшийся Бори. — Они... магистры... они у молота. Спрашивают, кто придумал принцип регулятора давления. Говорят, что это «не гномья логика».

Жаров стиснул зубы. — Идем. Придется импровизировать.

У парового молота магистры стояли, обсуждая что-то между собой. Виктар держал в руках грубый, но точный чертеж системы сброса избыточного пара, который Жаров нарисовал для гномов-механиков. — Это интересно, — говорил Виктар своему коллеге. — Здесь нет попытки умилостивить духа пара или замкнуть его в рунах. Здесь... расчёт. Чистый, холодный расчёт. Как будто пар — это просто сила, а не сущность. Это... беспокойно. — Магистр Виктар, — обратился к нему Жаров, подходя. — Вы нашли ошибки? Виктар обернулся. — Ошибки? Нет. В этом-то и странность. Это работает. Без благословений, без ритуалов. Объясните мне, человек. Как вы пришли к этой... конструкции? — Методом проб, — солгал Жаров. — И наблюдения. Мы видели, как кипит котел, как пар поднимает крышку. Поняли, что сила есть. Потом увидели, что если силу не контролировать — котел разорвет. Значит, нужен клапан. Просто логика. — Логика, — повторил Виктар. Он подошел ближе, его глаза впились в Жарова. — Откуда у вас такая... логика? Она не свойственна вашим диким северным племенам. Вы не первые чужеземцы с странными знаниями. Был старик, которого доставили ко двору. Он тоже говорил о «логике» и «законах». И сейчас он сидит в башне, под охраной, потому что его знания слишком опасны, чтобы быть выпущенными на свободу.

Тишина повисла в зале. Жаров не дрогнул. — Не знаю, о ком вы говорите, господин магистр. Мы простые ремесленники. — Возможно, — не отступал Виктар. — А возможно, вы — часть того же целого. Рисунок на песке. Мы найдем связь. — Он сделал паузу. — Завтра мы отправляемся дальше, на восток. Проверять слухи о «Белой Ведьме» в лесах. Но мы вернемся. И когда вернемся... мы будем знать больше. А пока... — он бросил чертеж на верстак, — советую вам не создавать ничего нового, мастер Торгрим. Пока Коллегия не даст своего благословения. Император ценит стабильность. И мы — её гаранты.

С этими словами он развернулся и, в сопровождении других магистров, направился к выходу. Их визит был окончен. На время.

Когда они ушли, Торгрим подошел к нам. Его лицо было мрачным. — Они поставили метку. На вас. И на нас, за то, что вас приютили. Виктар не успокоится. Он будет искать способ взять вас под контроль. Или устранить. — Что мы будем делать? — спросил я. — Вы будете делать то, что делали, — сказал Торгрим. — Работать. Но тихо. Без фанфар. А ваш командир, Сторожев... ему нужно быть готовым. Магистры поедут на восток. Через земли, которые он теперь охраняет. Пусть наблюдает. И докладывает. Если они найдут вашу «Белую Ведьму»... нам нужно знать об этом первыми.

Вечером, в нашей каморке, Жаров сидел, сжимая в кулаке кусок угля. — Сомова. Они идут к Сомовой. И у них есть указ императора и двадцать солдат. — Олег предупредит её, если сможет, — сказал я, но в голосе слышалась неуверенность. — Если сможет. Если найдет. Если эльфы его к ней подпустят. — Жаров швырнул уголь в стену. — Черт. Мы только начали что-то выстраивать. А они... они как бульдозер. Ломают всё на своем пути. — Тогда нужно быть умнее, — сказал я. — Не лоб в лоб. Они ищут источник знаний? Дадим им... отвлекающий источник. Жаров поднял на меня взгляд. — Что ты имеешь в виду? — Маркин. Он в бреду говорит про «передатчик» и «точки входа». Что, если мы намекнем магистрам (через кого-нибудь, через того же Бори в виде слуха), что на заброшенном руднике, который теперь охраняет Олег, нашли странного больного, который говорит на таинственном языке и указывает на «места силы»? Это заставит их заинтересоваться. Отвлечет от Сомовой. И даст нам время. — Рискованно. Они могут забрать Маркина. Или решить, что он одержим, и «очистить» его огнем. — Они могут сделать это в любом случае, если найдут его сами. А так мы контролируем ситуацию. Частично. И у Олега будет законный предлог не пускать их дальше в леса — мол, вот ваша аномалия, разбирайтесь тут. Жаров долго молчал, обдумывая. — Грязно. Но... возможно, это лучше, чем ничего. Нужно связаться с Олегом. Срочно.

Мы написали короткое, закодированное сообщение на обрывке кожи, используя смесь цифр и условных значков, понятных только нам. Передали Бори, чтобы тот отнес его на «Туманную Жилу» с очередным обозом припасов. Бори, уже глубоко вовлеченный в нашу подпольную деятельность, лишь кивнул — он понимал риски для своего клана.

Ночь была беспокойной. Я лежал, глядя на темный потолок, и думал о том, как тонка грань между выживанием и предательством. Мы готовы были подставить под удар одного из своих — Маркина — чтобы защитить другую — Сомову. Это была арифметика войны, к которой я был не готов. Но иного выбора не было.

Под утро я наконец задремал. И мне приснился странный сон. Я стоял в чистом поле, таком же, как в первый день моего появления здесь. Над головой гудело, как трансформаторная будка. И в небе, расплывчато, как через плотное стекло, я увидел очертания знакомого здания. Института «Прогресс-Х». Он висел в воздухе, перекошенный, полупрозрачный, как мираж. И из его разбитых окон лился тот самый гул. И голос, похожий на голос Маркина, но усиленный в тысячу раз, повторял одно слово, сливаясь с гулом: — Частота... стабилизируйте частоту...

Я проснулся с одним отчетливым, безумным пониманием. То, что случилось с нами, — не единовременный акт. Это непрерывный процесс. И Маркин, наш бредящий сисадмин, каким-то образом это чувствует. И если он прав про «передатчик»... то может быть, не только мы попали сюда. Может, и сам институт где-то рядом. Застрял между мирами. И его гул — это маяк, который однажды могут услышать все.

Глава 8

Глава 8. Тихие голоса и громкие слова

Сообщение для Олега ушло с утренним обозом. Бори, выполнявший роль курьера, выглядел как человек, несущий в кармане живую гранату. Он кивнул нам сухо и исчез в тоннеле, ведущем к поверхности. Мы остались ждать. В подземном городе время текло иначе — не по солнцу, а по сменам гномов, по ритму молотов и скрежету подъемных механизмов. Мы пытались заниматься рутиной — Жаров помогал настраивать подачу воды на новую дробилку, я составлял опись инструментов в мастерской. Но мысли были далеко.

К вечеру второго дня вернулся Бори. Лицо его было непроницаемым. Он нашел нас у плавильной печи, где мы якобы проверяли термостойкость нового огнеупорного состава. — Передал, — коротко сказал он, отойдя с нами в сторону от грохочущего механизма. — Ваш командир прочел. Сказал: «Понял. Готовим вариант „Б“». И передал это. — Он сунул Жарову в руку маленький, плотно свернутый клочок тонкой кожи. Жаров развернул его под прикрытием своего тела. Там были не слова, а схематичный рисунок. Упрощенная карта местности, на которой крестиком был отмечен не «Туманная Жила», а другое место — небольшое озеро в стороне от основных троп, в полутора днях пути к востоку. Рядом с крестом было схематично нарисовано что-то вроде дерева с обломанными ветками и две стрелки, одна указывала на озеро, другая — в сторону лесов Дремучей Засеки. Внизу — условный значок, похожий на глаз. — Вариант «Б»? — тихо спросил я. — Видимо, — прошептал Жаров. — Не прятать Маркина у себя, а переместить его в нейтральную, заранее подготовленную точку. И если магистры придут с проверкой — сказать, что больной, о котором ходят слухи, находится там. И что он, возможно, опасен. Направь их туда. А сам в это время… — он ткнул пальцем в стрелку к лесам, — попытаешься найти Сомову, чтобы предупредить. — А кто будет с Маркиным? — Добровольцы. Коваль, наверное, и еще кто-то. Те, кто сможет в случае чего отойти и скрыться, если магистры решат «очистить» место огнем. — Жаров сложил кожаную карту и спрятал. — Олег действует. Быстро. Жестко. — А мы? — Мы ждем. И готовимся к тому, что магистры вернутся сюда с новыми вопросами. И что Торгрим может потребовать от нас больше, чем просто ремонт насосов.

Торгрим, действительно, вызывал нас к себе на следующее утро. Но не для выговора, а для новой работы. В его пещере-кабинете пахло не только пылью и пергаментом, но и чем-то горьким, лекарственным. На столе, среди чертежей, стояла небольшая каменная чаша с дымящейся темной жидкостью. — Знахари говорят, ваш больной начинает приходить в себя, — сказал Торгрим без предисловий. — Его бред становится более… структурированным. Он просит «интерфейс» и «носитель». Не знаю, что это значит. Но он также повторяет слова о «точках на карте». И о «стабильном сигнале». — Он посмотрел на нас. — Это связано с вашей тайной? Жаров колебался секунду, но понял, что отрицать бесполезно. — Скорее всего, да. Он… хранитель знаний. Тех знаний, что привели нас сюда. Он пытается восстановить связь. Или понять, что произошло. — И это привлечет внимание. Не только магистров. — Торгрим отхлебнул из чаши, поморщился. — Вы поставили мой клан в сложное положение. Мы дали вам кров, а вы принесли с собой бурю. Магистры уже здесь были. Они вернутся. С большим отрядом. С мандатом на обыски и аресты. Мне нужно что-то, что уравновесит риски. Не обещания. Не планы. Конкретный результат. Полезный здесь и сейчас. — Что вы имеете в виду? — спросил я. — Оружие, — четко сказал Торгрим. — Не эти ваши хитрые насосы и молоты. То, что можно использовать для защиты. От людей. От магистров, если дело дойдет до худшего. Вы понимаете в таких вещах? Жаров и я переглянулись. Оружие. Мы, теоретик и инженер-энергетик, должны были изобрести убийственный инструмент в средневековом мире. — Мы… не специалисты по оружию, — осторожно сказал Жаров. — Но вы знаете принципы. Силу взрыва. Силу пара. Металлургию лучше наших кузнецов. — Торгрим откинулся на своем каменном стуле. — Я не прошу вас создавать адское пламя. Мне нужно что-то, что даст нам преимущество на расстоянии. Луки и арбалеты есть у всех. У магистов есть заклинания. А у нас должны быть… доводы. Весомые и быстрые. Подумайте. У вас есть три дня на идею. Потом — неделя на прототип.

Это был ультиматум. Цена нашего дальнейшего убежища. Мы вышли из его пещеры в подавленном состоянии. — Оружие, — мрачно констатировал Жаров, когда мы остались одни в узком служебном тоннеле. — Из всего, что мы могли им дать… — Он прав, — перебил я. — Мы принесли угрозу. Он хочет инструмент для её нейтрализации. Логично. Безжалостно, но логично. — Что мы можем сделать? Порох? У нас нет селитры, серы и угля в нужных пропорциях. Да и знания у меня поверхностные. Паровую пушку? Слишком громоздко и неэффективно. — Он провел рукой по лицу, оставляя сажную полосу. — Нужно что-то простое. Ошеломляющее. Но не слишком смертоносное… или, наоборот, настолько, чтобы его боялись. — Газы? — предложил я. — Слезоточивый, например. Хлор или что-то вроде. Но это тоже химия, которой у нас нет. — Остановимся на механике, — решил Жаров. — Что-то метательное. Но не стрелу. Что-то тяжелое, на короткую дистанцию. Для защиты узких проходов, ворот. — Он задумался, потом щелкнул пальцами. — Стальной лук. Нет, не лук. Арбалет. Но не с тетивой. С торсионными пружинами. Из скрученных жил или… пружинной стали, если мы сможем её получить. Скорострельность низкая, но ударная сила чудовищная. Или… баллиста миниатюрная. Для метания гранат. — Каких гранат? — Глиняных горшков, начиненных чем-то горючим или едким. «Греческий огонь» по-деревенски. Смесь смолы, серы (её у гномов должно быть), селитры (если найдем в навозных кучах) и железных опилок для искр. Примитивно, но если швырнуть такой горшок в толпу или в деревянные ворота… — Это уже оружие массового поражения, — заметил я. — Так в том-то и дело. Чтобы боялись подходить. Не для атаки, для защиты периметра. — Жаров уже оживился, в его глазах загорелся знакомый огонек инженерного азарта. — Нужно чертить. И просить материалы у Торгрима. Под предлогом «улучшения механизмов подъема».

Мы просидели над грифельными досками до глубокой ночи. В итоге родился гибрид: тяжелый, стационарный арбалет с горизонтальным расположением плеч, работающих на скручивание (торсионный принцип древнеримских онагров). Для него требовались прочные, упругие материалы — пучки жил, проволока, или, в идеале, полосы закаленной стали. Стрелой должна была служить не болт, а контейнер — обожженный глиняный шар с отверстиями, который бы разбивался при ударе, выпуская содержимое. Начинку мы планировали сделать двух типов: «дымовую» (смесь, дающая едкий, удушливый дым) и «зажигательную» (густая, липкая горючая смесь). Примитивно, страшно и, вероятно, эффективно против неподготовленного противника.

На следующий день, представив чертежи Торгриму, мы получили его молчаливое одобрение и доступ к лучшим материалам клана. Началась работа. Кузнецы ковали стальные пластины для пружин, гончары лепили шары по нашим лекалам, алхимики-знахари (да, у гномов были и такие) копались в своих запасах в поисках едких и горючих компонентов. Мы с Жаровым стали центром этой странной сборочной линии. Работа отвлекала от тревожных мыслей.

Через два дня после начала работ к нам в мастерскую пришел Бори. Он выглядел озадаченным. — С рудника «Туманная Жила» вернулся гонец. Не наш. Человек из людей вашего командира. Рябов, кажется. Он в лазарете. Ранен. — Ранен? Как? — Жаров отложил напильник. — Говорит, наткнулись на разведку магистров в лесу. Небольшой отряд, три человека. Была стычка. Двоих убили, одного ранили, но тот ушел. Рябов получил стрелу в плечо. Пустяк, но… теперь магистры знают, что в горах есть вооруженные люди, не подчиняющиеся им. И что они защищают какую-то территорию. — Черт, — выругался Жаров. — Значит, они уже рядом. И теперь точно придут с войском. — Командир ваш передает: «Вариант „Б“ активирован. Больной перемещен. Ждите сигнала». И еще… — Бори понизил голос, — он говорит, видел в лесу знаки. Не наши. Не людские. На деревьях — зарубки в виде спиралей. И слышал звук… как жужжание огромного насекомого, но механическое. Спросил, не знаете ли вы, что это. Жаров и я переглянулись. Спирали на деревьях? Жужжание механическое? — Эльфы? — предположил я. — Или… Сомова, — сказал Жаров. — Она могла оставить метки для своих. Или пытаться использовать какие-то приборы, если они у нее сохранились. Нужно найти эти знаки. Поговорить с Рябовым подробнее.

Но времени не было. В тот же вечер дозорные гномов на верхних вышках дали сигнал: к горам движется большой отряд. Человек пятьдесят, под знаменами с символами Коллегии Магических Наук. С ними — магистры. И не четыре, а все семь. Они разбили лагерь в долине у подножья, в прямой видимости от ворот Каменного Сердца. И прислали гонца с ультиматумом.

Торгрим собрал совет клана. Нам, как «источникам проблемы», позволили присутствовать в стороне. Гонец, молодой человек в синем плаще с серебряным шитьем, зачитал текст, полный канцеляризмов и угроз: «…в связи с обнаружением в подведомственных горах вооруженных формирований неизвестной принадлежности, укрывающих лиц, подозреваемых в ереси и владении запрещенными знаниями… требовать немедленной выдачи означенных лиц, а также доступа ко всем производствам для инспекции… в случае отказа оставляем за собой право применять силу и аннулировать все горные привилегии клана…»

Зал загудел. Гномы не были трусами, но аннулирование привилегий означало экономическую смерть. Император мог отдать их шахты другому клану или людям. Торгрим выслушал, не перебивая. Потом встал. — Передай своим господам, — сказал он ледяным тоном, — что клан Рунического Камня не выдает тех, кто работает под его защитой, по первому требованию. И что наши производства — наша собственность. Инспекция возможна… при наличии императорского указа с личной печатью и в присутствии наших представителей. А что касается вооруженных формирований… — он сделал паузу, — мы не знаем, о ком вы говорите. В горах много бродяг. Может, это они. — Они были хорошо организованы и вооружены странным оружием, которое издает громкие хлопки и выпускает маленькие смертоносные стрелы, — парировал гонец. — Это не бродяги. — Тогда, возможно, это ваша проблема, а не наша, — отрезал Торгрим. — Мост через пропасть под нашим контролем. Попробуйте перейти его без нашего разрешения. У нас тоже есть чем ответить.

Это была открытая конфронтация. Гонец, побледнев, удалился. Совет клана взорвался спорами. Громбар и его сторонники кричали, что нужно выдать людей и не ввязываться в чужие разборки. Другие, более молодые и горячие, рвались в бой. Торгрим, перекричав всех, объявил: — Мы не выдадим. Не потому, что эти люди нам дороги. Потому что если мы сегодня выдадим их, завтра у нас потребуют наших секретов, наших чертежей, наших детей. Мы покажем силу. Но силу умную. — Он посмотрел на нас. — Ваше оружие. Оно готово? — Прототип, — сказал Жаров. — Нужны испытания. — Испытаем завтра. На виду у них. Пусть видят, что у нас есть новые «аргументы». А вы… — он указал на нас пальцем, — будете рядом. И объясните магистрам, если они спросят, что это за штуковина. Объясните так, чтобы им стало не по себе.

На следующее утро мы поднялись на одну из внешних укрепленных площадок, нависающих над долиной. Туда же, с огромным трудом, волоком дотащили наш прототип «торсионного метателя». Он выглядел устрашающе: тяжелая деревянная рама, два пучка скрученных бычьих жил и проволоки, толстая тетива из сплетенных ремней. И вместо стрелы — глиняный шар, покрытый странными знаками (для устрашения, по просьбе гномов). Внизу, в лагере магистров, заметили движение. К мосту вышла группа во главе с Виктаром. Они наблюдали.

По команде Торгрима, два гнома-расчета стали крутить ворот, натягивая тетиву. Скрип стоял жуткий. Потом один из них уложил в желоб «зажигательный» шар, фитиль которого уже тлел. Второй дернул за спуск.

Было не громко. Глухой тхук, свист, и шар, оставляя за собой дымный шлейф, полетел через ущелье. Он не долетел до лагеря — не хватило мощности. Но упал на скальный выступ в сотне метров от магистров и разбился. Там не было взрыва. Было вспыхнувшее яркое, почти белое пламя, которое стало растекаться липкими, горящими каплями по камню. Оно горело даже на сырой от утренней росы поверхности, с противным шипением и едким черным дымом.

Внизу на мгновение воцарилась тишина. Потом началась суета. Мы видели, как магистры жестикулируют, солдаты указывают на горящую скалу. Через несколько минут от их лагеря отделилась небольшая группа и двинулась к мосту. С белым флагом.

Торгрим разрешил подойти только Виктару и двум его помощникам. Их провели на площадку. Виктар, хотя и старался сохранять спокойствие, бросал беспокойные взгляды на наш метатель и на еще тлеющую скалу. — Что это было? — спросил он, не здороваясь. — Новое средство защиты, — ответил Торгрим. — От непрошеных гостей. — Это… алхимический огонь. Запрещенная субстанция. — Это смола, сера и немного селитры. Ничего запрещенного. Просто смешано с умом. Виктар перевел взгляд на нас с Жаровым. — Ваша работа? — Коллективный труд, — уклончиво сказал Жаров. — Он бросает эти… горшки на триста шагов? — Пока что на двести. Работаем над дальностью, — невозмутимо ответил я. Магистр молчал, оценивая. Он понимал, что прямо сейчас штурмовать укрепления гномов, защищенные такими штуками, — самоубийство. Но и отступать, теряя лицо, он не мог. — Вы понимаете, что, укрывая еретиков и развивая запрещенные технологии, вы бросаете вызов не только Коллегии, но и императору? — Император получает свою руду, — повторил Торгрим свою мантру. — А как мы её добываем — наше дело. Ваша инспекция, как я сказал, возможна при определенных условиях. Но обысков и выдачи людей не будет. Виктар закусил губу. Потом кивнул. — Хорошо. Мы… обсудим ваши условия. Но предупреждаю, мастер Торгрим. Игра в силу может привести к тому, что против вас будет направлена куда большая сила. И не только людская. С этими словами он развернулся и ушел. Угроза была прозрачна: если не справятся сами, призовут кого-то еще. Магов-боевиков? Существ из иных плоскостей? Кто их знал.

Когда они ушли, Торгрим обернулся к нам. На его лице не было победы, только усталая решимость. — Выиграли время. Не более. Теперь они будут искать способ обойти или уничтожить это, — он пнул ногой раму метателя. — А вы… вам нужно исчезнуть. На несколько дней. — Куда? — спросил Жаров. — К вашему командиру. К больному. Вы нужны там больше. Чтобы понять, что он бормочет. Чтобы найти вашу ведьму, прежде чем они найдут её. А здесь… мы покажем им, что можем стрелять и без вас.

Бори уже паковал нам сумки. Уходили мы той же ночью, через потайной ход, известный лишь немногим гномам. Нам предстоял двухдневный переход к озеру, где Олег должен был устроить ложное логово с Маркиным. И где, возможно, уже ждали первые вести от Сомовой — в виде спиралей на деревьях и механического жужжания в лесной тишине.

Потайной ход оказался трещиной в скале — узкой, сырой, местами приходилось протискиваться боком, сдирая кожу о камни. Гном Бори шел впереди с фонарем-светильником на длинном шесте. Желтый, прыгающий свет выхватывал из темноты кристаллы кварца на стенах, капельки влаги, похожие на черные глаза. Воздух был спертым, пахло плесенью и холодным камнем.

Мы шли молча, берегли силы и дыхание. Мысли крутились вокруг одного: что мы найдем у озера? Жив ли Маркин? И главное — что за знаки оставила Сомова, и как их найти, если лес огромен, а у нас нет времени на долгие поиски.

Через несколько часов трещина расширилась, и мы вышли в маленькую пещеру, где был устроен привал — сухие дрова, бочонок с водой, даже висела копченая козлятина. Бори объяснил, что это один из постов клана на случай внезапной необходимости покинуть Каменное Сердце. — Здесь переночуем, — сказал он. — Утром выйдем на поверхность. Дальше — по звериной тропе, вдоль ручья. До озера день хода.

Ночь прошла беспокойно. Спали урывками, прислушиваясь к далекому гулу водопада где-то в недрах горы. Под утро я проснулся от того, что Жаров ворочался и что-то бормотал себе под нос. В свете угасающего фонаря его лицо было изможденным. — Не спится? — спросил я тихо. — Думаю, — ответил он. — О том, что мы делаем. Гномы рискуют своим кланом. Олег со своими ребятами рискует жизнями. Маркин рискует рассудком и жизнью. А мы? Мы рискуем... что? Лишь тем, что вернемся к починке насосов, если все рухнет? Это неправильная арифметика, Саша. Цена нашего выживания стала слишком высокой для других. — У нас нет выбора, — сказал я, но звучало это слабо. — Мы не просили, чтобы нас сюда забросило. — Но мы здесь. И наши действия теперь имеют последствия. И если из-за нас погибнут эти люди... гномы... — Он не договорил, повернулся на другой бок.

Утром мы выбрались на поверхность. Слепящий свет и свежий, холодный ветер ударили в лицо. Мы стояли на узком карнизе высоко в горах. Внизу расстилалось море хвойного леса, а вдалеке, в разрыве холмов, поблескивало озеро — наша цель. Спуск занял несколько часов. Лес встретил нас тишиной и запахом хвои, смолы и влажной земли. Бори вел уверенно, но часто останавливался, прислушиваясь. Он пояснил: — Лес не наш. Здесь могут быть свои хозяева. Эльфы. Или звери, что слушают эльфов. Идти нужно тихо и не трогать ничего лишнего.

Мы шли, стараясь не ломать ветки, не поднимать шума. Примерно к полудню Бори показал на ствол огромной пихты. На коре, на высоте груди, был вырезан знак — не спираль, а что-то вроде трех пересекающихся дуг, напоминающих стилизованную молекулу или снежинку. — Это не гномья метка, — шепотом сказал Бори. — И не эльфийская. Эльфы режут иначе — плавнее. Это... как будто ножом тыкали. Резко, угловато. — Наша? — спросил Жаров. — Похоже. Но что значит? Мы не знали. Запомнили место и двинулись дальше. Через полчаса наткнулись на второй знак — такой же, но на камне у ручья. А еще через милю Бори вдруг замер и поднял руку. Он наклонился, раздвинул папоротник. На земле лежал предмет. Не природный. Это была пробирка. Стеклянная, с обгоревшим краем и притертой пробкой, почти полностью ушедшей в мох. Внутри — мутный остаток какого-то геля. Рядом — обрывок стерильной салфетки, знакомого голубого цвета, уже истлевший. — Это наше, — ахнул Жаров. Он осторожно взял пробирку, повертел. — Бактериологическая? Нет... Скорее, для проб почвы или воды. Сомова. Она здесь. И она... работает.

Надежда, острая и болезненная, кольнула в грудь. Она не просто выжила. Она продолжала исследования. Значит, у нее были припасы, инструменты. И, возможно, она искала нас так же, как мы ее. Мы ускорили шаг. Теперь уже не только Бори, но и мы с Жаровым вглядывались в каждое дерево, каждый камень. Знаки попадались все чаще. Они, казалось, вели вдоль ручья, вглубь леса, в сторону от озера. — Куда они ведут? — спросил я. — Не к озеру. Значит, у Сомовой своя база. Но нам нужно сначала к Олегу, — напомнил Жаров. — Иначе мы можем нарваться на эльфов или заблудиться.

К вечеру мы вышли к озеру. Оно было небольшим, темным, окруженным камышами и древними, скрюченными соснами. На противоположном берегу виднелся дымок. И больше ничего — ни строений, ни людей. — Тише, — предупредил Бори. — Могут быть чужие. Мы начали обходить озеро по краю, стараясь оставаться в тени деревьев. Когда до дымка оставалось метров сто, из-за ствола внезапно вышла фигура. Человек в камуфляже, с автоматом наизготовку. Это был Коваль, снайпер. Он узнал нас, кивнул и жестом показал следовать за ним.

Лагерь Олега был хорошо замаскирован среди скал и бурелома. Несколько палаток под сетками, очаг в яме, рассеиватель дыма. Нас встретил сам Сторожев. Он выглядел уставшим, но собранным. — Живы. Хорошо. А там? — он кивнул в сторону гор. — Напряженно, но держатся, — ответил Жаров. — А у вас? Маркин? — Лучше. Идет на поправку. И... говорит внятнее. Пойдем.

Маркин лежал в палатке на походной койке. Лицо его было все еще бледным, но глаза были ясными и осознанными. Увидев нас, он слабо улыбнулся. — Коллеги... долго добирались. — Леха, — присел рядом Жаров. — Как ты? — Голова... как после трехдневного запоя. Но вроде цела. — Он поморщился. — Слышал, вы в курсе про... дамп. — Ты говорил о данных. О точках падения. — Да. Я... я успел сделать дамп логов сервера и системы наблюдения за «Фениксом» за последние сутки до... события. В энергонезависимую флэш-память. Которая... — он постучал пальцем по своему виску, — здесь. В импланте. Для резервного копирования. Служебная штука. У меня перехватило дыхание. Имплант. У Маркина, как у ключевого сисадмина, действительно мог быть чип с резервной памятью. И в нем — информация о том, что произошло. — Ты можешь... достать их? — Нужен интерфейс. Совместимый считыватель. И источник питания. У меня с собой был планшет, но он... разрядился навеки. А адаптер потерялся. Но я помню кое-что. Точки... их было семь. Не случайные. Они образовывали узор. Вокруг эпицентра — «Феникса». Мы все... нас разбросало по периметру. — Он закрыл глаза, вспоминая. — Я просчитал вероятные координаты для каждой точки, исходя из энергии всплеска и предполагаемой геометрии разрыва. У меня есть... карта. В голове. Нужно нарисовать. — Мы принесли бумагу, — быстро сказал я, доставая из сумки сложенный лист плотной, самодельной бумаги и уголь. Маркин, приподнявшись и опираясь на Жарова, начал дрожащей рукой чертить. Получалась схема, похожая на искаженный семиугольник. В центре — крест (эпицентр). На шести лучах — точки, помеченные цифрами и... именами. Он вспомнил не только координаты, но и кто где должен был оказаться, исходя из их расположения в здании в момент всплеска. — Точка Альфа... это я. Где вы меня и нашли. Браво... это вы, Кельвин. Рядом с деревней. Чарли... Жаров, в горах. Дельта... Сомова, в лесу. Эхо... профессор Воронцов (тот самый старик-математик) — при дворе. Фокстрот... группа охраны, Сторожев, на границе. И... Зулу. — Он запнулся. — Зулу? Кто это? — Не знаю. Пустая точка. Или... там никого не должно было быть. Или там оказалось что-то другое. Оборудование, может быть. «Феникс» или его часть. — Ты уверен в этих координатах? — спросил Олег, изучая карту. — На 70 процентов. Погрешность — плюс-минус двадцать километров. Но это лучше, чем ничего. — А как насчет... стабилизации частоты? О чем ты говорил в бреду? Маркин побледнел еще сильнее. — Это самое страшное. Разрыв... он не закрылся. Он пульсирует. На низкой, субпространственной частоте. Как незатянувшаяся рана. И через нее... возможен обратный ток. Или утечка. Или... привлечение внимания. Мне нужен был передатчик, чтобы попытаться поймать эту частоту, проанализировать... и, может быть, заглушить её, стабилизировать. Или... — он посмотрел на нас, — или усилить, чтобы создать канал связи. С домом. Если он еще там.

Тишина в палатке стала густой, как смола. Мы не просто потерялись. Мы пробили дыру в ткани реальности. И эта дыра была активна. — Что это значит практически? — спросил Жаров. — Это значит, что аномалии, которые отмечают гномы, — не просто следы. Они... активные точки. Где законы физики могут вести себя странно. Где может проявляться наша техника. Или... что-то из нашего мира просачиваться сюда. И наоборот. И если магистры или кто-то еще начнут ковыряться в этих точках с помощью своей магии... последствия могут быть непредсказуемыми. Вплоть до нового, более мощного разрыва.

В этот момент снаружи, на посту, резко свистнули — сигнал тревоги. Олег выскочил из палатки. Мы — за ним. Коваль, лежавший на скале с биноклем, не оборачиваясь, сказал: — Движение на северо-востоке. По старой тропе. Не наши. Люди в темных плащах. Идут осторожно, но целенаправленно. Прямо на знаки, которые мы нашли.

Магистры. Или их разведка. Они вышли на след Сомовой. И, возможно, уже близко к её убежищу. Олег повернулся к нам, лицо его стало жестким, как камень. — Время кончилось. Решайте. Бежим к Сомовой, пытаемся предупредить и эвакуировать её раньше них? Или остаемся здесь, укрепляемся и готовимся к тому, что они придут сюда, на озеро, по нашему следу? Жаров посмотрел на меня, потом на схему в руках, на лес, где где-то была наша коллега, которая, возможно, уже многое поняла про этот мир. — Мы идем к Сомовой, — сказал он твердо. — Она может знать что-то важное. И её знания нельзя отдавать магистрам. Олег, прикроешь? — Прикрою, — кивнул Сторожев. — Мы задержим их здесь, создадим шум, отвлечем. У нас есть пара «сюрпризов» с того грузовика. Но быстро не получится. У вас есть день, не больше. Потом мы отходим. — Договорились, — сказал Жаров. — Бори? Гном, который молча наблюдал за всем, тяжело вздохнул. — Мой долг — вернуться к Торгриму с отчетом. Но... я могу провести вас по знакам. До того места, где они, по моим догадкам, ведут. Дальше — сами. — Спасибо, — сказал я ему.

Сборы заняли десять минут. Мы взяли только самое необходимое: воду, еду, оружие (я взял нож и арбалет гномов, Жаров — топор). Маркин оставался с Олегом — он был слишком слаб для быстрого перехода. Мы попрощались коротким кивком — в этой ситуации многословие было роскошью.

Бори повел нас обратно по нашему следу, к тому месту, где нашли пробирку. Оттуда знаки, эти угловатые спирали, уходили вглубь чащи, в сторону, откуда дул влажный, болотистый ветер. Мы шли быстро, почти бежали, не скрываясь. Теперь важна была скорость, а не скрытность.

Через час Бори остановился у огромного, полуупавшего бука. Знак здесь был не на коре, а выложен на земле из камней. И он был другим: не спираль, а стрела, указывающая вниз, в заросли папоротников. — Здесь моя дорога кончается, — сказал гном. — Дальше — ваше дело. Удачи. — Он пожал нам руки своей крепкой, корявой лапой. — Не помрите. А то Торгрим с меня шкуру спустит за потерю ценных кадров.

Он скрылся между деревьями так же бесшумно, как и появился. Мы остались одни в тишине леса, которая внезапно стала громкой от звона в ушах и стука сердца. Стрела указывала в сырое, темное место, где деревья росли слишком близко друг к другу, а воздух висел неподвижной, прохладной пеленой. — Пошли, — сказал Жаров, и мы шагнули под сень ветвей.

Тропинки не было. Было лишь направление, которое мы угадывали по сломанным веткам, по неестественному порядку в расположении камней — как будто кто-то недавно здесь прошел, стараясь не оставлять следов, но спешка подвела. Мы продирались сквозь заросли, одежда цеплялась за колючки, лицо хлестали мокрые ветви.

И вдруг лес кончился. Резко, как будто ножом отрезало. Мы вышли на край обширного, залитого вечерним солнцем болота. Топь, поросшая осокой и чахлыми соснами, простиралась до горизонта. А посреди нее, на небольшом, сухом островке, стояло... строение.

Это не была хижина. Это был каркас. Металлический каркас, оплетенный лианами и обшитый в некоторых местах корой и шкурами. Но угадывалась форма: стандартный, модульный лабораторный блок типа «Квант», какие использовались для полевых исследований. Наш. Институтский. Часть того, что, видимо, перебросило сюда вместе с Сомовой. Рядом с ним дымилась труба самодельной печи, а над входом болталась знакомая, выцветшая табличка с надписью «Лаборатория №3. Биоопасность».

Мы замерли, не веря своим глазам. Она не просто выжила. Она спасла и использовала оборудование. И, судя по аккуратным грядкам с незнакомыми растениями вокруг и сложным системам желобов для сбора воды, она не теряла времени даром.

Из-за угла каркаса вышла фигура. Высокая, худая, в выцветшем белом халате поверх походной одежды. Волосы, собранные в беспорядочный пучок, посеребрены сединой у висков. В руках она несла ведро. Это была Мария Сомова.

Она подняла голову и увидела нас. Ведро выпало из её рук, вода забурлила по земле. Она не закричала, не побежала навстречу. Она просто стояла, уставившись, как на призраков. Потом медленно, очень медленно подняла руку и провела по лицу, как бы стирая несуществующую пелену.

Жаров сделал первый шаг, потом второй. Я последовал за ним. Мы пересекли зыбкую, шаткую гать из бревен, переброшенную через трясину к островку. Подойдя вплотную, мы увидели, что её лицо покрыто сеточкой мелких морщин от солнца и напряжения, но глаза горели тем же неугасимым, острым любопытством. — Кельвин... Жаров... — её голос был хриплым от долгого молчания или от дыма. — Вы... как? Это... не галлюцинация? — Не галлюцинация, Мария, — сказал Жаров, и его голос впервые за много месяцев дрогнул. — Мы настоящие. И мы искали тебя. Она посмотрела на нас, потом на лес за нашей спиной, и её лицо вдруг исказилось не радостью, а паникой. — Нет... вы привели их за собой?

Глава 9

Глава 9. Болотные истины

Её слова — обвинение, высказанное тихим, холодным тоном, — ударили, как пощечина. Мы замерли, всё ещё стоя на шатких бревнах гати. Жаров первым нашел голос. — Никого мы не вели. Мы сами еле ушли. За нами могут идти, но... — Но вы пришли сюда, и теперь этот путь помечен, — перебила Сомова. Её взгляд, острый и недоверчивый, скользнул по лесу за нашей спиной. — Вы видели мои метки. Они тоже их могли увидеть. — Она резко махнула рукой. — Входите. Быстро. И не трогайте растения у входа.

Мы переступили порог каркаса. Внутреннее пространство было разделено на зоны самодельными занавесями из шкур и грубой ткани. Пахло не болотом, а знакомой лабораторной смесью: спирт, агар-агар, что-то кисловатое (растворы для фиксации?), и под этим — густой, земляной запах прорастающих семян и грибов. На импровизированных полках из ящиков стояли колбы, чашки Петри, даже микроскоп — полевой, школьный, но целый. На столе, сколоченном из досок, лежали аккуратные стопки бумажных листов, исписанных ровным, мелким почерком и усыпанных графиками и химическими формулами. Рядом — предметный столик с препаратами в прозрачной жидкости. Это был островок нашего мира, застрявший в трясине. Сомова двинулась к буржуйке, сложенной из обломков металла, и бросила в неё несколько сухих веток. Пламя осветило её лицо, подчеркнув усталость и сосредоточенность. — Рассказывайте. Коротко. У вас минут десять, потом нужно сматываться. — Откуда ты знаешь, что нас преследуют? — спросил я. — Потому что их поисковые отряды курсируют по краю болот уже неделю. Они ищут «источник чужеродной биологии и нечистой алхимии». Мои стерилизованные пробы грунта, которые я иногда выбрасывала в дальних ручьях, их очень заинтересовали. — Она усмехнулась без веселья. — А теперь явились вы. Закрытый треугольник: они с одной стороны, вы с другой, я — в центре.

Мы вкратце рассказали всё: деревня, Кривой Рог, гномы, Олег, Маркин и его карта, угроза магистров. Сомова слушала, не перебивая, лишь иногда кивала, её пальцы нервно перебирали край халата. — Воронцов в плену... Жив, слава разуму. Маркин с данными... Это хорошо. Очень хорошо. — Она встала, подошла к одной из полок, сняла с неё развернутую, самодельную карту на куске выделанной кожи. — Ваша карта... она примерно совпадает с моими выкладками. Только я подходила с другой стороны — с биологических аномалий. — Она ткнула пальцем в несколько точек, отмеченных красным соком ягод. — Здесь, здесь и здесь флора и микрофауна демонстрируют мутации, необъяснимые местными условиями. Ускоренный рост, неестественная устойчивость, странные симбиозы. Эффект снижается по мере удаления от эпицентра, но волны расходящихся изменений... они как круги на воде. Только эти круги — пространственно-временные. — Ты изучаешь последствия разрыва, — понял Жаров. — Я изучаю среду, в которой оказалась. И пытаюсь понять правила. Чтобы выжить. И чтобы... — она запнулась, — чтобы найти способ если не вернуться, то хотя бы стабилизировать ситуацию. Потому что этот мир, коллеги, заражён. Нашим присутствием.

Она подошла к микроскопу, поправила зеркальце, чтобы поймать последний луч солнца из крошечного оконца. — Взгляните. Я прильнул к окуляру. Виднелись знакомые палочковидные бактерии, но их форма была искажена, от некоторых отходили странные, нитевидные отростки, светящиеся в проходящем свете слабым голубым свечением. — Здесь, в почве у порога, через восемь месяцев, они... эволюционировали. Включили в свой метаболизм местные минералы, которых нет в нашей биосфере. И начали люминесцировать. Это не магия. Это адаптация под фоновое излучение разрыва. Оно здесь, это излучение. Слабое, но постоянное. Оно меняет всё. Растения, бактерии, возможно, животных. И нас, в конце концов, если мы пробудем здесь достаточно долго.

От её слов стало холодно, несмотря на тепло буржуйки. — Что ты предлагаешь? — спросил Жаров. — Предлагаю? Я констатирую факты. Мы — инвазивный вид в хрупкой экосистеме. И мы же — источник постоянного загрязнения реальности. Разрыв нужно закрыть. Или контролировать. Для этого нужны данные Маркина, нужен доступ к точке эпицентра (который, я подозреваю, находится где-то в горах, в районе ваших гномов), и нужна энергия. Много энергии. — Она взглянула на нас. — У вас с гномами есть доступ к геотермальным источникам? — Есть, — кивнул Жаров. — Но... Его прервал странный звук. Не снаружи, а изнутри лаборатории. Тихий, ритмичный писк, похожий на сигнал датчика. Сомова нахмурилась, подошла к дальней занавеске и отдернула её. За ней стояла... установка. Собранная из того, что было: аккумуляторы от полевых фонарей, медные провода, намотанные на кусок феррита, и в центре — знакомый чёрный ящик с потускневшей надписью «Дозиметр-спектрометр гамма-излучения, переносной». К нему был подсоединён самодельный зуммер из динамика и батарейки. Именно он и пищал. На экране прибора прыгали цифры, но даже я, физик, с трудом понимал шкалу — она была заведомо за пределами калибровки. — Что это? — выдохнул я. — Моя сигнализация, — сказала Сомова, её лицо стало каменным. — Она настроена на фоновый спектр разрыва. И писк означает... что кто-то или что-то, несущее на себе сильный отпечаток нашего мира, активно использует энергию. Или... что сам разрыв возмущён. — Она прислушалась. Писк участился, переходя в непрерывный тон. — Это не вы. Вы здесь уже десять минут, фон стабилен. Значит... кто-то другой. Близко.

Жаров бросился к выходу, осторожно выглянул наружу, в сгущающиеся сумерки. Лес был тих, но тишина была неестественной — ни птиц, ни насекомых. — Ничего не видно. — Они не обязательно идут по земле, — сказала Сомова, быстро собирая со стола самые важные бумаги и пробирки в просмоленный мешок. — Магистры могут использовать сенсоров-духов, сканеры. Или просто следовать по магическому следу, который оставляют наши артефакты. Этот прибор, — она кивнула на дозиметр, — тоже источник следа. Нам нужно уходить. Сейчас. — Куда? К Олегу? — спросил я. — Нет. Он, скорее всего, уже втянут в стычку или отходит. Нам нужно в горы. К гномам. К эпицентру. У меня есть теория... и кое-какие образцы, которые могут помочь стабилизировать разрыв, если мы подойдем к нему с правильной стороны. Но идти нужно не той дорогой, что вы пришли. — Ты знаешь другой путь? — Знаю тропу. По ней не ходят. Её... патрулируют. — Она замолчала, прислушиваясь к писку, который теперь перешел в визгливую трель. — Быстрее! Берите ящик с инструментами. И эти семена, в синей коробке. Остальное... придется оставить.

Мы бросились собираться. Сомова действовала с пугающей эффективностью, будто репетировала этот побег много раз. Через три минуты мы были готовы: три заплечных мешка, у неё за поясом — странный, похожий на шприц пистолет из оргстекла и металла (самодельный инъектор?), у Жарова — топор, у меня — арбалет. Она пнула буржуйку, сбивая пламя песком, и вылила на тлеющие углы воду из графина. — Идем, — приказала она и выскользнула наружу не через вход, а через разрыв в задней стенке каркаса, задрапированный шкурой.

Мы двинулись за ней вглубь болота, но не по гати, а прямо по кочкам, через трясину. Сомова шагала уверенно, знала каждую устойчивую точку. Мы плелись следом, по колено в ледяной, пахнущей гнилью воде. Сумрак сгущался мгновенно. Сзади, со стороны лаборатории, донесся звук — не крик, а скорее громкий, влажный хлопок, будто лопнул огромный пузырь. Потом тишина. — Что это было? — прошептал Жаров. — Ловушка, — коротко бросила Сомова, не оборачиваясь. — Культура особых анаэробных бактерий в герметичном сосуде. При резком вскрытии даёт выброс сероводорода и метана в небольшом радиусе. Не смертельно, но дезориентирует и... пахнет весьма убедительно, как разлагающийся труп. Отвлечёт ненадолго.

Мы шли ещё час, пока совсем не стемнело. Сомова остановилась на крошечном, сухом островке, заросшем бамбукоподобным тростником. — Здесь переждем первую половину ночи. Разводить огонь нельзя. Есть консервы? — она имела в виду наши запасы. Мы молча поделились с ней хлебом и вяленым мясом. Она ела быстро, маленькими кусочками, не сводя глаз с темноты болота. — Ты сказала, тропу патрулируют, — напомнил Жаров. — Кто? — Местные... жители. Не эльфы. Те держатся выше, в сухих лесах. Это... что-то другое. Ростом с человека, но тоньше, почти невесомые. Двигаются бесшумно. Я видела их лишь мельком. Они не нападают. Но и не подпускают близко к определённым местам. Я думаю, они... чувствуют разрыв. Или питаются его излучением. — Она вытерла руки о халат. — Моя тропа проходит по границе их территории. Если мы будем тихи и быстры, они нас пропустят. — А если нет? — Тогда... — она пожала плечами, — тогда узнаем, на что способна местная фауна под воздействием мутагенных полей.

Ночь была долгой и тревожной. Мы сидели, прижавшись спинами друг к другу, пытаясь согреться. Писк дозиметра в мешке Сомовой давно стих — мы ушли из зоны активности. Из темноты доносились странные звуки: всплески, шелест камыша, иногда — тихие, мелодичные пересвисты, непохожие на птичьи. Это были они, патрульные. Мы чувствовали на себе их незримые взгляды. Под утро, когда серый свет только начал пробиваться сквозь туман, Сомова тронула меня за плечо. — Пора. Самый опасный участок впереди — открытая вода, проход между двумя трясинами. Идём гуськом, строго по моим следам. Шаг в сторону — и вас засосёт за минуту.

Мы двинулись. Туман был таким густым, что видели только спину впереди идущего. Сомова шла, будто с закрытыми глазами, ориентируясь по каким-то своим приметам: наклону тростника, цвету воды, отражению света на плёнке ряски. Я шагал след в след, чувствуя, как под ногами мягкий грунт пружинит, грозя провалиться. Жаров шёл последним, его дыхание было тяжёлым и частым.

И вот, когда мы были на середине узкого, зыбкого гребня между двумя чёрными водными зеркалами, туман слева вдруг заколыхался и расступился. На воде, не касаясь её, словно скользя по невидимой плёнке, стояла фигура. Высокая, невероятно худая, облачённая в струящиеся, серо-зелёные лохмотья, сливающиеся с туманом. Лица не было видно — только тень под капюшоном. Существо не двигалось, просто наблюдало. Сомова замерла, подняв руку, предупреждая нас остановиться. Мы стояли, не дыша. Существо медленно повернуло голову — не было слышно ни звука. Казалось, оно смотрит не на нас, а сквозь нас, или на наши мешки. На мешок Сомовой, где лежал дозиметр и образцы. Потом оно подняло руку. Длинные, тонкие, почти скелетообразные пальцы описали в воздухе сложную фигуру — не спираль, а нечто угловатое, зеркально симметричное. Знак. Такой же, как те, что мы видели на деревьях. Сомова медленно, очень медленно кивнула. И сделала шаг вперёд, не прерывая зрительного контакта. Мы последовали за ней, чувствуя ледяной пот на спине. Существо не препятствовало. Оно просто стояло, пока мы не прошли, и затем растворилось в тумане, как будто его и не было. — Что это было? — выдохнул Жаров, когда мы выбрались на относительно твердую землю. — Страж. Или наблюдатель, — сказала Сомова, не оборачиваясь. Её голос дрожал, но от напряжения, а не от страха. — Они охраняют... баланс. И они узнали во мне... коллегу. По роду занятий. — Как узнали? — По образцам. По полю, которое те излучают. Или по моим мыслям — не знаю. Но они пропустили. Значит, мы на правильном пути. — Она ускорила шаг. — Теперь прямо. До гор осталось меньше дня. Но нам нужно обойти магистров с юга. И надеяться, что ваш Олег отвлек их на себя.

Мы шли весь день, делая лишь короткие привалы. Лес сменился предгорьями, знакомыми по карте Маркина. Сомова молчала, погружённая в свои мысли. Жаров, наоборот, стал расспрашивать её о деталях её исследований. Она отвечала скупо, но по существу: о мутагенных полях, о попытках создать био-фильтр для стабилизации фона, о провальных экспериментах с местными растениями, которые давали неожиданные и иногда опасные результаты. — Я почти нашла штамм гриба, который может поглощать и трансформировать часть излучения, — сказала она как-то раз, уже ближе к вечеру, глядя на свои синие коробки с семенами. — Но для инокуляции эпицентра нужно колоссальное количество биомассы. И точное попадание. Это практически невозможно. — Если соединить твои биологические наработки с энергией геотермальных источников гномов и данными Маркина... — начал Жаров. — Тогда это перестает быть фантастикой и становится... очень рискованным проектом, — закончила она. — Рискованным для всего этого мира. Мы можем не стабилизировать разрыв, а наоборот, расширить его. Или привлечь внимание... чего-то с той стороны. — Той стороны? — переспросил я. — Да, Кельвин. Если разрыв — это дыра, то что мешает заглянуть в неё с другой стороны? Наш мир? Или что-то ещё? — Она посмотрела на нас, и в её глазах читалось нечто, чего я раньше не видел — не страх, а научная одержимость, смешанная с леденящим душу предчувствием. — Я зафиксировала... эхо. В моменты, когда фон резко скачет. Не просто шум. Упорядоченные импульсы. Как... попытки связи.

Мы подошли к знакомому месту — ручью, ниже которого лежала долина с озером и лагерем Олега. Но лагеря не было видно. Только тонкая струйка чёрного, маслянистого дыма поднималась оттуда. И тишина.

Чёрный дым стелился по долине низко и тяжело, как похоронный саван. Не было ни криков, ни выстрелов, ни даже треска горящих веток. Только этот густой, маслянистый дым и абсолютная тишина.

Жаров двинулся вперёд первым, пригнувшись, с топором наготове. Я — следом, с арбалетом. Сомова задержалась на мгновение, её нос сморщился от запаха — не просто горелого дерева, а чего-то химического, сладковато-едкого. — Это не от костра, — тихо сказала она. — Это горят искусственные материалы. Пластмасса, резина.

Мы спустились к месту лагеря, обходя открытые пространства. Картина, открывшаяся нам, была не столько ужасающей, сколько странной, неполной. Лагерь не был разгромлен в привычном смысле. Палатки не были порваны, не валялись повсюду тела. Они были... опустошены. Вещи лежали брошенными: разбитый котелок, валявшаяся на боку канистра, рассыпанные патроны. Но не было крови, не было следов ожесточённой борьбы.

Источником дыма была одна из палаток — та, где лежал Маркин. Она сгорела дотла, оставив лишь почерневший каркас и лужицу оплавленного, застывшего синтетического материала. Внутри ничего не было видно. — Олег! — позвал Жаров, но в ответ — только эхо. — Не кричи, — резко оборвала его Сомова. Она присела у края пепелища, не касаясь его, и провела рукой над землёй. — Температура уже упала. Горело быстро и жарко. Как напалм, но без распространения. Точечное, контролируемое горение. — Значит, они... — Не знаю. Но смотрите. — Она указала на грунт. Следы. Не копыт, не сапог. Что-то вроде глубоких, узких ямок, расположенных по трём точкам, как от треноги. И много таких следов. Они сходились к палатке, потом расходились в сторону леса на восток. — Они не ушли пешком. Их... унесли. Или они сами ушли таким образом? Треноги... — Магистры? — предположил я. — У магистров есть стражи-големы, — сказала Сомова. — Но следы слишком лёгкие для каменных големов. И слишком аккуратные. — Она встала, её лицо было бледным. — Маркин... его приборы, его имплант. Если они забрали его живым... они получили ключ к данным. — Но куда? В столицу? — Не обязательно. Для первичного допроса или сканирования не нужна столица. Нужна лишь мощная магическая или... техническая площадка. — Она посмотрела в сторону гор, где находилось Каменное Сердце. — Они могли пойти туда. К гномам. Чтобы применить давление, используя пленников как разменную монету. — Тогда нам туда же, — сказал Жаров, голос его был твёрдым, но в глазах читалось отчаяние. — Но если они уже там, и с заложниками... Торгрим не станет рисковать кланом ради чужаков. — Тогда мы должны прийти не как просители, — сказал я, и мысль оформилась сама собой, чётко и холодно. — Мы должны прийти как решение их проблемы. У нас есть ты, Мария, с твоими наработками по стабилизации. У нас есть понимание того, что такое разрыв. Мы можем предложить гномам не защиту от магистров, а устранение самой причины конфликта — аномалии, которая привлекает внимание. — Устранение? — Сомова усмехнулась. — Ты предлагаешь закрыть дыру в реальности? Это... — Нет, — перебил Жаров, и в его глазах вспыхнуло понимание. — Не закрыть. Заявить права. Сделать её... контролируемым ресурсом. Если разрыв излучает энергию, меняет материю — это источник силы. Гномы поймут это. Император поймёт. Магистры тем более. Если мы сможем предложить способ эту силу контролировать, а не просто бороться с её последствиями, то мы из проблемы превратимся в актив. Самый ценный актив в этом конфликте. Сомова молчала, обдумывая. Потом медленно кивнула. — Амбициозно. Безумно. И... возможно. Мои грибы-поглотители, энергия геотермальных источников гномов, данные Маркина для точного позиционирования... и твой инженерный гений, Жаров, чтобы собрать установку. Это может сработать как демонстрация контроля. Но для этого нужен доступ к эпицентру. И нейтралитет или сотрудничество гномов. А с учётом того, что у магистров, возможно, уже есть наши люди... — Тогда нам нужно торопиться, — сказал я. — И идти не обычным путём. Ты говорила, знаешь тропу. Давай воспользуемся ею. Чем быстрее мы окажемся у Торгрима с этим предложением, тем больше шансов, что он не сдаст Олега и остальных сразу.

Мы не стали тратить время на поиски ещё каких-то следов. Сомова повела нас по другой тропе — не той, что вела к мосту и главным воротам, а в обход, к так называемому «Черному ходу»: старой, заброшенной вентиляционной шахте, ведущей в нижние, неиспользуемые уровни Каменного Сердца. Путь был тяжёлым — крутой подъём по осыпающемуся склону, потом узкий лаз в скале, заваленный камнями. Пришлось разбирать завал, рискуя обвалом. Но другого выбора не было.

Когда мы, наконец, протиснулись в темноту шахты, нас встретил знакомый запах сырого камня, масла и угольной пыли. Мы были внутри. На нижнем, заброшенном уровне. Тишина здесь была иной — не мёртвой, а напряжённой, приглушённой. Звуки доносились сверху: отдалённый гул голосов, металлический лязг, но всё это было приглушено толщей породы. — Нужно найти Торгрима, — прошептал Жаров. — Не попадаясь на глаза всем подряд. Особенно Громбару и его сторонникам. — Его кузница и кабинет в верхних ярусах, у внутренних ворот, — сказал я. — Но там сейчас наверняка кипит всё. — Тогда пойдём через старые мастерские, — предложила Сомова неожиданно. — По картам, которые я видела у тебя, там есть технические коридоры, которые редко патрулируются. Мы можем подняться почти до самого верха.

Она оказалась права. Гномы были практичны: их город был пронизан служебными ходами для транспортировки руды, воды и воздуха. Многие из них теперь не использовались, но оставались проходимыми. Мы двигались как тени, прижимаясь к стенам, замирая при каждом звуке. По мере подъёма тревожные признаки становились очевиднее: увеличивалось число патрулей, слышались напряжённые окрики на гномьем языке, звон оружия. Готовились к осаде или к переговорам под давлением.

Наконец, мы выбрались на уровень, где находилась кузница Торгрима. Из-за поворота тоннеля доносились его голос — жёсткий, без компромиссов — и другой, знакомый, холодный и ровный голос магистра Виктора. — ...ваша упрямость граничит с изменой, мастер Торгрим. У нас есть доказательства, что именно ваши подопечные-чужеземцы являются источником смуты. И теперь у нас есть и они сами. Мы можем уйти, оставив вам их обугленные останки, и доложить императору, что угроза ликвидирована. Или вы можете проявить благоразумие и выдать их технологии, а также доступ к тому месту в горах, которое они так рьяно скрывают. — Угроза ликвидирована? — прогремел Торгрим. — Вы привели в мои владения отряд големов-трехножек, взяли в плен людей, находящихся под моей защитой, и сожгли их имущество! Это вы — угроза! А что до технологий... у нас их нет. Есть знания этих людей. И они не продаются. — Всё продаётся, — мягко парировал Виктар. — За соответствующую цену. Например, за жизнь этих самых людей. Одного из них, того, что бредил цифрами, мои коллеги уже... изучают. Он не слишком крепок. Думаю, через несколько часов у нас будет вся информация, даже без вашего согласия.

Жаров сжал кулаки. Я почувствовал, как холодок страха пробежал по спине. Они пытали Маркина. Или сканировали его магией. Сомова положила руку мне на локоть, её пальцы были ледяными. Она кивнула в сторону бокового прохода, ведущего в кузницу через подсобку. Мы проскользнули внутрь. Помещение было пустым — все были у главного входа. Через неплотно прикрытую дверь мы увидели Торгрима, стоящего в окружении своих воинов, а напротив — Виктора и двух других магистров. За спинами магистров, в тени, виднелись странные, неподвижные фигуры — те самые трёхногие конструкции из тёмного металла, големы. И между ними — люди. Олег Сторожев, его руки были скованы за спиной каким-то мерцающим синим силовым полем. Он стоял прямо, с непроницаемым лицом. Рядом, на носилках, лежал Маркин, его лицо было покрыто испариной, глаза закатились. Коваль и ещё двое охранников стояли на коленях, также скованные. — Их жизни — ваша валюта? — сказал Торгрим. — А что, если я предложу другую валюту? Например, гарантию того, что ваши големы и вы сами никогда не покинете эти горы?

В воздухе запахло озоном. Воины Торгрима выдвинулись вперёд. Големы магистров замерцали, приводы загудели. Ситуация висела на волоске. И тут Сомова вышла из тени. Не спеша, спокойно, как будто входила в свою лабораторию. Все взгляды устремились на неё. — Прерву этот плодотворный диалог, — сказала она громко и чётко. Её голос, привыкший читать лекции, заполнил зал. — Магистр Виктар, вы ищете источник аномалий. И ошибочно полагаете, что это люди. Люди — лишь следствие. Источник — это разрыв пространственно-временного континуума, расположенный, по нашим данным, в ваших горах, мастер Торгрим. Он излучает энергию, которая меняет реальность. Именно он привлёк нас сюда. И именно он привлекает ваше внимание.

Виктар повернулся к ней, его глаза сузились от удивления и интереса. — «Белая Ведьма». Мы искали и вас. Вы подтверждаете свою причастность к ереси. — Ересь — это отрицание очевидного во имя догмы, — парировала Сомова. — Я предлагаю знание. Я, вместе с моими коллегами, — она кивнула на нас с Жаровым, выходящих вслед за ней, — можем не только доказать существование разрыва, но и предложить способ его контролировать. Превратить из угрозы в ресурс. Энергетический, материальный. Представьте: стабильный источник силы, который может питать ваши города, усиливать вашу магию или... создавать новое оружие.

Торгрим смотрел на неё, оценивая. Виктар колебался. — Контролировать разрыв? Смелое заявление. Даже для вашего высокомерия. — Не высокомерие. Методология, — сказал Жаров, выходя вперед. — У нас есть карта разрыва, составленная нашим товарищем. У нас есть биологические агенты, способные поглощать и трансформировать побочное излучение. И у нас есть инженерные решения, как использовать геотермальную энергию ваших гор для создания стабилизирующего поля. Нам нужен доступ к эпицентру. И ваше... невмешательство. — И что вы предложите взамен? — спросил Торгрим, его взгляд был острым, как отточенный клинок. — Во-первых, устранение причины, по которой магистры стучатся в ваши вороти, — сказал я. — Если разрыв будет под контролем, он перестанет быть «ересью» и станет активом. Активом, которым владеете вы, гномы, с нашей помощью. Вы получите технологическое и, возможно, энергетическое преимущество перед всеми. Во-вторых, жизнь и свободу наших людей. Они часть этого проекта. Без них — нет знаний. — А если вы потерпите неудачу? — спросил Виктар. — И разрыв расширится? Или привлечёт нечто худшее? — Тогда вы будете иметь полное моральное право уничтожить нас всех, — честно сказала Сомова. — Но если мы преуспеем... вы получите ключ к силе, которой в этом мире ещё не знали. И Коллегия Магических Наук может стать первым, кто изучит её... под вашим наблюдением, конечно.

Это была рискованная игра. Мы предлагали паритет: гномы получают контроль и технологии, магистры — доступ к исследованиям, мы — жизни наших и шанс на стабилизацию ситуации. Все хотели что-то получить, и все боялись что-то потерять. Виктар и Торгрим смерили друг друга взглядами. Тишина длилась вечность. — Доступ к эпицентру, — наконец сказал Торгрим. — Я дам. Но работы будут вестись под наблюдением моих лучших мастеров и стражников. И все полученные знания и технологии остаются в клане Рунического Камня. Вы, магистр, можете наблюдать и консультировать. Но не вмешиваться. — При условии, что Коллегия получит полный отчёт обо всём, что будет открыто, — сказал Виктар. — И что мы будем иметь приоритет в изучении... не-технологических аспектов явления. — Договорились, — сказал Торгрим. Он посмотрел на Олега и других. — Освободите их. Магистр кивнул одному из своих людей. Силовые поля погасли. Олег выпрямился, потёр запястья, его взгляд встретился с нашим — в нём была благодарность, смешанная с усталостью и злостью. — Маркина нужно к знахарю, — сказал Жаров. — Срочно. — Отведите его, — приказал Торгрим. Потом он обернулся к нам. — У вас есть три дня на подготовку и первые испытания. Место эпицентра... мы знаем, где оно. Это пещера в самой глубине, под горой. Мы называли её «Глазом Камня». Туда не ступала нога гнома два поколения. Там... странно. Но если вы хотите доказать свои слова — вам туда.