Системный фермер

Глава 1

Августовский воздух в третьей декаде месяца всегда казался Михаилу густым. Его отличала смесь пыли с полей, отработанной солярки и сладковатого запаха подсолнечного масла, которым тянуло от элеватора, когда ветер дул с востока. Высокий, с намечающимся брюшком мужчина стоял на краю поля номер двенадцать и смотрел, как трактор Сергея Троицкого, тракториста взятого в этом году, ползёт вдоль горизонту, оставляя за собой тёмные полосы свежевспаханной земли. Планшет в руках был забит пометками: в одном месте требовалась подкормка фосфором, в другом известкование, в третьем можно было бы посеять фацелию как сидерат, если бы хозяин наконец перестал считать сидераты блажью городских агрономов, оторванных от реальности. Хотя он скорее просто пытался хоть на чём-то сэкономить, вот и придумывал различные отговорки.

Внимание отвлекла наступившая вдруг тишина, Сергей заглушил двигатель на середине гона, от чего-то не доехав до края поля, и остановился прямо посреди борозды, что само по себе было странно, потому что механизаторы обычно не бросали технику в таком положении. Он высунулся из кабины и крикнул, перекрывая стрекот умирающего мотора:

— Семёныч, ну чё ты ходишь, как неприкаянный? Всё путём, заканчивай хандрить, что мы без тебя не справимся что ли. Шёл бы ты уже домой!

Михаил Семёнович или Семёныч, как звали его почти все, усмехнулся. Ну конечно, он домой уедет сейчас, а они как обычно проваландаются до самого вечера, лодыри. Ему всегда казалось, что без него работа встанет. Да и спешить было некуда, с женой он развёлся год назад, дети почти не приезжали. Всей радости в жизни, что и осталось, это смотреть по вечерам кино.

Он прищурился и окинул взглядом тракториста, лицо у того было изрядно помято выпивкой и недосыпом, венчала это великолепие грязная бейсболка, из уголка рта торчала недокуренная сигарета, глаза красные от пыли и усталости, в общем типичный портрет механизатора в разгар посевной в небольшом посёлочке на границе Курской и Орловской областей. Нет, пили тут не все, да и работе их пьянство не мешало, но вот как-то повелось, что именно такой типаж воспринимался как стандартный для тракториста. Предрассудок если хотите. И Семёныч тоже ему был подвержен.

Агроном вытер шею платком, стирая пот и пыль и подошёл ближе, присел на корточки и ткнул колышком, с нарезанными на нём делениями, в колею, оставленную сошниками сеялки. Борозда была глубокой, прут уходил в рыхлую землю почти до второго деления.

— Заглубляешь, Серёга. Сантиметров на пять, а то и на шесть. Семядоли не пробьются, ты их что, к самому чёрту закопать решил или как?

Сергей сплюнул, попал в гусеницу трактора, и слюна зашипела на горячем металле.

— Семёныч, я двадцать лет пашу, не учи отца сексом заниматься, да, — он хотел сперва было высказаться грубее, но вспомнил, что перед ним начальник. — Мы в прошлом году, в Красном Луче когда работал так же сеяли, и ничего, выросло всё.

— В прошлом году дожди какие были? — ответил Михаил, не повышая голоса, потому что знал, в спорах с механизаторами крик только разжигает бессмысленный конфликт, а спокойный тон работает лучше. — В этом прогноз на сухой сезон. Ты же и сам должен знать что если семена лягут глубже четырёх сантиметров, им не хватит сил вылезти на свет. Знаешь что будет? А я тебе скажу сейчас что, израсходуют они весь запас питательных веществ ещё на путь к поверхности и загнутся, так и не развернувшись в лист. Понимаешь ты это или нет, дубина ты стоеросовая? — не выдержав закончил мужчина.

Сергей вылез из кабины, тяжело спрыгнул на землю, и они постояли молча, глядя на поле.

— Ладно, допустим, я сделаю три сантиметра, — сказал он после паузы. — А если ветер? У нас тут не чернозёмная полоса, песок полетит и семена твои с ним вместе, фьють и того, нету их.

Останется поле пустым, и кто будет крайний? Я, ты же меня сам поедом съешь первый и будешь кричать, что опять у тебя Троицкий виноват, — Михаил почесал переносицу, пальцы пахли гербицидом и землёй, привычный для него запах, который не выветривался даже после тщательного мытья рук.

— Мульчирование решит проблему с ветром. Когда посеешь, сверху накидаем слой измельчённой соломы и пожнивных остатков. Мульча прижмёт землю, не даст верхнему слою разлететься, плюс влагу сбережёт и от перепада температур укроет, — тут же отрезал Семёныч. — Или ты думаешь самый умный, а я тут так, дурак хожу и просто зенками лупаю?

Сергей посмотрел на него с сомнением, но видно было, что аргумент про мульчу прозвучал не в первый раз и где-то глубоко внутри механизатор признавал его разумность, не первый год поля пашет и сам маленько в том понимает.

— Соломорезка сломана, и чинить некогда говорят, трактор и тот сам чиню, — только и буркнул он.

Семёныч развернул планшет, показал график прогноза.

— Я тебе сказал уже, заделывай на три-четыре сантиметра и молись, чтобы ветра не было. Через три дня обещают дожди. Если мы не успеем посеять до них, озимые лягут в сухую землю, и всё. В общем ты и сам не маленький, всё знаешь, давай, делай что сказано. Мы и так затянули, если до дождей не успеем, твоя глубина весь урожай мне погубит.

Сергей вздохнул, полез обратно в кабину и, не говоря ни слова, завёл двигатель. Михаил же обошёл поле по периметру, останавливаясь в точках отбора проб, которые отметил на планшете ещё неделю назад.

В каждой точке Семёныч присел на корточки, набрал горсть земли, растёр между пальцами, понюхал. Влажность была нормальной, структура рыхлой, агрегаты устойчивыми, а это значило, что после первого дождя не образуется корка, которая задушит всходы. Он буркнул себе под нос «можно сеять» и пошёл к обочине, где оставил рюкзак с обедом. Бутерброд с сыром и термос с чаем, стандартный набор полевого агронома, ничего лишнего.

Мужчина сел прямо на землю, прислонившись к колесу трактора, который Алексей, тракторист что пахал соседний пар, и недавно закончивший вспашку, оставил на краю поля, и начал есть, жуя медленно, потому что торопиться было некуда. Сергей заглушил двигатель через десять минут, слез, взял свой паёк, и они сидели рядом, как много раз до этого сидел Семёныч с другими, два мужика, которые пережили посевные, засухи и даже нашествие саранчи, Михаил так точно, в прошлом году пришлось обрабатывать поля ночью, потому что днём жара стояла под сорок. — Слышал, на складе аммиачной селитры привезли новую партию, — сказал Сергей, жуя хлеб с салом. — Десять тонн. Хозяин радуется, как ребёнок.

«Система: обнаружена новая эссенция сути для хранилища», — голос прозвучал в голове неожиданно, без всякой на то предпосылки. Михаил замер с недожёванным бутербродом во рту. «Совместимость с субъектом: предварительная оценка — 34%. Требуется подтверждение переноса. Ожидание…».

— Чего? — вырвалось у него вслух.

Сергей покосился на него с набитым ртом. — Ты чё, Семёныч? Я говорю, селитры десять тонн привезли. Хозяин радуется.

Михаил тряхнул головой. Голос исчез так же внезапно, как появился. Показалось решил он, точно показалось. Возраст, давление, да и солнце сегодня пекло немилосердно.

Мужчина отхлебнул чай из термоса чтобы прийти в себя, тот уже остыл и отдавал металлом, но другого не было.

— Знаю. Завтра надо принять и разложить по мешкам. Я сегодня вечером проверю влажность в складе, потому что если влажность поднимется выше шестидесяти процентов, селитра начнёт слёживаться и потеряет сыпучесть. А если выше восьмидесяти и при этом контакт с органикой, может начаться термическое разложение, — в голове уже был план того что ещё нужно сделать.

— Ты, Семёныч, как робот, всё просчитываешь наперёд, и как только голова ещё не распухла, — усмехнулся он.

— Это называется профессионализмом, Троицкий, ты же вот по гулу трактора знаешь что может навернуться, — вытирая рот тыльной стороной ладони откликнулся Михаил.

— Это называется занудством, — Сергей усмехнулся. — Ладно, поехал я дальше. А то я тут до ночи кататься буду, а меня сын просил ему велик починить, — через минуту трактор выплюнул облачко сизого дыма и загудел, Троицкий же принялся за осмотр техники перед тем как тронуться, он делал это каждый раз, но занудством видимо не считал.

Семёныч доел бутерброд, вытер руки о штаны, и в этот момент планшет моргнул — пришло сообщение от диспетчера:

— Михаил Семёнович, вы срочно нужны на складе. Что-то с вентиляцией кажется, и запах странный, никто не знает что там такое. Боятся все, селитра же там, вы уж посмотрите сами.

Он встал, поправил лямку рюкзака и сложив руки рупором крикнул перекрикивая рык мотора.

— Серёга, заканчивай сам, меня вызывают. Вечером проверю, что ты тут напахал, — без веской причины его бы не вызвали, это он знал точно.

— Беги, начальник, — Сергей махнул рукой и полез в кабину. — Не забудь планшет, а то опять потеряешь.

Михаил махнул рукой и отправился к складу быстрым шагом, прокручивая в голове возможные причины странного запаха. До склада от поля было пятнадцать минут если пешком, сперва через машинный двор, потом мимо ржавых культиваторов и горы отработанных покрышек.

Дойдя до ангара, который и служил складским помещением он уловил кисловатый, едва уловимый запах, с металлическим привкусом. Семёныч остановился у ворот, втянул носом воздух ещё раз, и внутри у него всё сжалось. Аммиачная селитра при разложении выделяет окислы азота, пахнет это примерно как прокисшее молоко, если добавить туда ржавчины. Вентиляция не работала, ровного гудения от лопастей здорового вентилятора не было слышно. Он осторожно заглянул внутрь.

Мешки с селитрой стояли ровными рядами, каждый по пятьдесят килограммов, с маркировкой «Аммиачная селитра, класс опасности 3» — десять тонн, сто тысяч гектаров потенциального урожая, всё в одном месте, без пожарного прохода, без нормальной системы охлаждения. «Опять Иваныч решил сэкономить», — промелькнуло в голове, а сам уже осматривал помещение.

Гигрометр на стене показывал семьдесят три процента влажности, и это было бы просто плохо плохо, но не смертельно, если бы не вентиляция, которую кто-то отключил, ну или она просто сломалась. Нет, всё-таки забыли включить, он заметил, что рубильник в положении «выкл», а рядом валяется тряпка, которой кто-то скорее всего затыкал заборное отверстие. На тряпке были следы масла, опять механизаторы, вечно они что-то отключают, чтобы не мешало, а потом забывают включить обратно, выругался про себя мужчина, отметив в голове что нужно не забыть, дать им втыка.

Семёныч, вздохнув щёлкнул тумблером, вентиляция загудела, воздух потянулся наружу, и он выдохнул с облегчением, успел вовремя, катастрофы не случится. И в этот момент он услышал крик с той стороны склада, где штабеля стояли выше, а проход между ними был уже: «Семёныч! Иди сюда, быстро!»

Михаил замер и через секунду сорвался с места, протискиваясь в узкий проход. Бежал не думая, двадцать лет в поле научили, что если где-то кричат, то лучше узнать, что случилось. Тем более в такой ситауции.

За мешками с селитрой, в дальнем углу склада, стояли и другие, с органикой, костной мукой, кровяной мукой, рыбной эмульсией и конечно же тюки с соломой и мешки опилок. Хозяин экономил на раздельном хранении, хотя Солодков, так была фамилия Семёныча, докладывал ему уже раз наверное десять, письменно и устно, с цифрами и расчётами, почему нельзя хранить окислители рядом с органикой, что это базовое правило безопасности. Двое работников, парни лет двадцати, разнорабочие, которых наняли на неделю для погрузки, стояли над лужей, растекавшейся по бетонному полу. Из мешка с органическим удобрением текло, неприятно пахло и уже подбиралось к рассыпанной селитре, которая лежала рядом, кто-то не закрыл мешок, и белые гранулы высыпались на пол.

— Вы что натворили? — рявкнул Михаил, и это был редкий случай, когда он повысил голос, потому что видел он то, что видеть не хотелось. Реакция уже началась. Жидкость шипела, пузырьки поднимались над лужей и булькали словно закипая, хотя в помещении было не более 20 градусов.

Селитра реагировала с органикой, выделяя тепло, и он понимал, если срочно не остановить процесс, начнётся термическое разложение, а потом произойдёт детонация и большой бабах.

— Мешок порвался, когда грузили, — ответил один из парней. — Мы не знали, что нельзя, никто не сказал.

Солодков схватил обоих за шиворот и потащил к выходу, выталкивая в двери.

— Вон отсюда, бегом, и не возвращайтесь. Вызовите пожарку, а ты гони всех от склада метров на двести, никого не пускай, скажи, что может рвануть, я тут сам лучше. Вы уже наделали дел, помощнички!

Сам же рванул к аварийному щиту, который висел у входа, там висела лопата, стоял ящик с песком, огнетушитель, правда уже уже старый, с просроченной проверкой, но это хоть что-то.

Песок можно было накидать сверху, главное успеть, перекрытия доступ кислороду, песок ложился плотно, и мужчина только было обрадовался как вдруг стоящий рядом…

Последнее, что он увидел, летящую на него потолочную балку, и услышал низкий, нарастающий гул.

Он слышал, что умирая видишь перед собой всю свою жизнь. Но Семёныч видел только эту балку, которая рухнула ему на голову и мир вокруг исчез превращаясь в тёмное ничто.

Темнота вокруг была плотной, он не чувствовал тела, не чувствовал боли, только смутное осознание «я ещё здесь», которое держалось на одной голой воле. «Поиск совместимого хранилища завершён, подтверждаю перенос», — произнёс тот же голос который он уже слышал, внутри головы.

— Что за ерунда, какое хранилище? Оно же только что на воздух взлетело! — подумал Семёныч и снова услышал тот же лишённый эмоций голос.

«Совместимость тридцать четыре процента, пятьдесят два процента, шестьдесят восемь процентов, идёт стабилизация организма перед переносом», — продолжил свой отчёт голос. Перед внутренним взором поплыли цифры, не похожие на привычные арабские, ни даже на римские, эти были угловатые, с мерцающими краями, и неслись как строки кода в просмотренной им недавно Матрице. «Хранилище освобождено, — продолжил голос. — Коэффициент принятия приемлемый. Субъект: Ян, девятнадцать лет. Причина освобождения: полное истощение организма хранилища, эссенция сути хранилища вычерпана».

— Какая к чёрту ещё эссенция сути?! — не понял Солодков, затем до него начало доходить, он подумал о том, что скорее всего его сильно стукнуло по башке и теперь он в коме и видит всякий бред.

«Эссенция сути переносимого объекта исчерпана», — словно бы отвечая ему заявил голос.

Ну либо он умер и теперь подобно героям так любимого его младшим сыном иссекая попадает в другой мир. Нет, звучало это абсурдно, но почему бы и не подумать об этом когда ты в коме, решил Семёныч. Ну или он всё-таки правда умер, балка весила немало, да и взрыв скорее всего был. А значит остается принять неизбежное. «Протокол перехода активирован, — сказал голос. — Время оставшееся до выполнения первой ступени одна земная неделя. По истечении срока при невыполнении ступени новое хранилище будет уничтожено „.

— Какая ещё к чёрту ступень? — спросил Михаил, хотя его губы не двигались, потому что губ у него сейчас не было.

«Первая ступень воссоединения с хранилищем. Совершить действия относимые к путям „Возделывание“ „Разрушение“ и „Очищение“. После выполнения условия совместимость возрастёт, уничтожение приостановится».

Он попытался спросить ещё, но тьма сжалась, выдавила из него воздух, хотя наверное и воздуха у него сейчас не было, потому что лёгкие остались на складе вместе с телом, которое разорвало взрывом. Потом всё вокруг сжалось и его резко, до тошноты, потянуло куда-то вниз.

«Переход осуществлён».

Глава 2

Он открыл глаза. Над ним висело небо, серое, утреннее, с тяжёлыми облаками, которые обещали дождь к полудню. Михаил лежал на спине, и спина болела так, словно по ней проехался гружёный КамАЗ, казалось, что каждая косточки и позвонок напоминают о том что они есть прострелами. Мужчина ощупал себя руками, проверяя нет ли переломов, а то непонятно же откуда он падал, хотя падал ли, этого сказать агроном точно не мог.

То что он нащупал его удивило. Живот был втянут так, что казалось позвоночник можно было пощупать прямо через него, а рёбра пересчитать поштучно.

Во рту чувствовался привкус нечищенных зубов и чеснока. Семёныч попробовал пошевелить рукой. Левая поднялась с трудом, пальцы слегка дрожали, поднявшись её на уровень лица он увидел чужую руку, тонкую, загорелую до черноты, с грязными ногтями и ссадинами.

Повернув голову в сторону понял что лежит прямо на грядке, среди засохшей ботвы, которая когда-то была репой или чем-то вроде репы. Земля вокруг была серой и потрескавшейся, и на ней не росло ничего, ни сорняков, ни лебеды, ни даже пырея, который вообще растёт на чём угодно.

Рядом с грядкой, метрах в трёх, стоял мужик, лет сорока, косая сажень в плечах, лицо красное, налитое кровью и, кажется, чем-то крепким. В руке он держал палку, толстую, дубовую, с обмотанной тряпкой рукоятью, такую, которой можно и скотину погнать, и человека отходить.

— Вставай, червяк, — сказал мужик. Голос у него был низкий, полный презрения, который выдавал в нём человека, который привык, что его боятся. — Поле не вспахано, а ты дрыхнешь тут.

Семёныч попытался встать, но тело не слушалось, ноги дрожали, колени подгибались, а левое колено прострелило острой болью при первой же попытке перенести на эту ногу свой небольшой в целом вес.

«Управление телом синхронизируется, — пришла системная подсказка, возникшая прямо в голове. — Начальная синхронизация: двадцать четыре процента».

Наконец до Семёныча дошло, он и правда умер, как и этот, как голос его там назвал? Ян, и сейчас душа его, ну или эссенция эта, заселяется в освободившееся тело как жилец в съёмную квартиру, вот правда судя по всему предыдущий квартирант за жилищем следил из рук вон плохо.

— Ты чё, оглох?» — мужик шагнул ближе, и нос Михаила или всё-таки Яна? Агроном не понимал как ему теперь думать о себе, уловил запах пива, дешёвого табака и пота. — Я сказал, вставай! А не то, — мужик замахнулся на него палкой.

И в этот момент голове что-то изменилось, будто кто-то нажал невидимую кнопку. Перед глазами поплыли красные линии, расчерчивая пространство на сектора. Они обвели фигуру мужика пунктирным контуром, подсветили правое колено и сошлись в точке на земле в шаге от него.

«Обнаружена прямая угроза хранилищу, — голос Системы был абсолютно лишён эмоций. — Активирован протокол экстренного анализа. Цель: Гуннар. Уязвимость: травма правого коленного сустава. Рекомендация пути „Разрушение“: при следующем шаге цели сместить центр тяжести влево на 22 сантиметра. Использовать препятствие. Вероятность временной нейтрализации угрозы — 71%».

Ян — а это всё-таки был теперь Ян, и с этим приходилось смириться — не понял и половины слов. Но это тело, его новое, истощённое тело, вдруг перестало дрожать. Ему показалось, что он марионетка, которой управляет опытный кукловод.

— Встаю я, встаю, — Семёныч удивился тому как звучал его новый голос. Немного хрипловатый, низкий, но приятный, совсем не похожий на его бас.

И то что мужика он понимал тоже удивило, хотя говорил тот явно не на русском, слова были какие-то неправильные, непривычные, с гортанными окончаниями.

«Загрузка языка окончена», — оповестила система.

Мужика как вспомнилось звали Гуннар, имя всплыло в голове само собой. А с ним и пришли воспоминания: вот Гуннар бьёт Яна по лицу за то, что тот уронил мешок с зерном, вот он же отнимает у Яна лепёшку, потому что «ты сначала отработай, а потом жри», потом Гуннар смеётся, когда Ян падает от слабости и не может встать.

Гуннар был наёмным управляющим, и он ненавидел Яна, потому что Ян был слабым, а Гуннар презирал слабых. Солодков медленно поднялся, и в этот момент Гуннар шагнул вперёд, занося палку для удара.

Красные линии перед глазами Яна мигнули, сходясь в одной точке, на торчащем из грядки обломке деревянной жерди. Парень не стал уворачиваться. Он просто качнулся в сторону, теряя равновесие от слабости, и всем весом налёг на эту жердь, роняя её перед собой.

Гуннар, уже летящий вперёд с занесённой палкой, запнулся об эту жердь. Но не упал, мужик был тяжёлый и крепкий. А вот инерция сыграла с ним злую шутку: его правая нога подвернулась, и он, взмахнув руками едва удержался на ногах. Палка вылетела из рук и покатилась по земле.

На секунду повисла тишина. Гуннар обернулся. Его лицо, и без того красное, теперь побагровело до цвета свёклы. В его глазах мелькнула настороженность, так смотрят на собаку, которая впервые зарычала в ответ на пинок.

— Ты… — выдохнул он, потирая ушибленное плечо. — Ты у меня до завтра не доживёшь, падаль.

Но палку он поднял медленно, не сводя с парня глаз. И больше не замахивался. Видимо решил, что если ударит, то признает, что получил отпор от трэлла. А это было ниже его достоинства.

«Угроза временно нейтрализована, — сообщила Система. — Путь „Разрушение“: +0.5%. Путь „Возделывание“ не активирован».

Ян тяжело дышал, опираясь на отставленные назад руки. Он и сам не понял, как это сделал. И тут его взгляд упал на поле, которое простиралось от Гуннара до самого леса. Поле было метров сорок в ширину и около пятидесяти в длину, грязно-серая равнина, покрытая редкими пучками прошлогодней травы и пятнами сорняков, которые давно уже не никто выпалывал.

Парень прищурился, и профессиональный взгляд сам собой начал анализ: деградация верхнего слоя, ветровая и водная эрозия, отсутствие структуры, нужно глубокое рыхление и органика, но где её взять в таком запущенном хозяйстве?

«Обнаружена возможная физическая агрессия. Активация протокола „Разрушение“?» — голос Системы был ровным, бесстрастным. Ян сглотнул и мысленно выдохнул: «Нет».

Он понимал: если он сейчас снова даст отпор, Гуннар просто забьёт его до смерти. Один удачный уворот это случайность. Второй станет вызовом, а вызов от трэлла здесь не потерпят.

Управляющий же не заметил его отсутствующего взгляда или заметил, но не придал значения. Он подошёл вплотную и отвесил парню, а Ян в отличии от Михаила был молодым парнем, оплеуху, такой, какой бьют провинившуюся скотину. Голова мотнулась вперёд, во рту стало солёно, от лопнувшей губы.

— К вечеру, чтобы поле было готово, — сказал Гуннар, тыча палкой в сторону серой равнины, и в его голосе не было сомнения, что приказ будет выполнен, потому что до сих пор все его приказы выполнялись, а тех, кто не выполнял, он или выгонял, или забивал до смерти. — Нет останешься без ужина. И без завтрака. Пока не сделаешь, есть не получишь. Ясно?

Он развернулся и не дожидаясь ответа пошёл к дому, широким, тяжёлым шагом, припадая на правую ногу, сказывалась старая травма, подсказала память Яна, полученная в драке в кабаке, когда Гуннар кому-то сломал челюсть, а ему самому повредили колено. Дом был рубленым, из толстых, почерневших от времени брёвен, с низкой, почти плоской крышей, покрытой дёрном, из трубы которого валил торфяной дым, тяжёлый, чёрный, пахнущий болотом и гнилью, потому что торф здесь был низкого качества, с примесью песка и глины.

Ян, агроном решил, что с этого момента иначе о себе думать не станет, раз уж так вышло, остался один. Он постоял несколько секунд, приходя в себя после подзатыльника, слизал кровь из разбитой губы, и медленно пошёл к сараю, который виднелся за огородом в двадцати метрах от грядки. Тело слушалось плохо, ноги подкашивались на каждом шагу, дыхание было, как у загнанной лошади, сердце трепыхалось так словно пыталось выскочить наружу, а в висках стучало так сильно, что перед глазами пульсировали красные пятна в такт ударам. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шёл не по ровной земле, а вверх по крутому склону. Сарай оказался именно таким, как представлял себе его парень, с запахом мышиного помёта, прелого сена и сырости. Пол был земляным, утрамбованным до твёрдости бетона, стены сколочены из неструганных досок, с огромными щелями, в которые пробивался тусклый утренний свет, образуя на полу полосы, похожие на тигриную шкуру. В углу стояла соха, если это можно было назвать сохой: два кривых, источенных жучком бруса, соединённые перекладиной, которая держалась на честном слове и одной гвозде, и железная пластина-чересло, которое держалось на одной заклёпке, потому что вторая отвалилась вместе с куском железа, и теперь болталась, как гнилой зуб, готовая отвалиться в любой момент.

Рядом с сохой заметил мотыгу, не лучшего самого качества, ржавую, с почти сточенным лезвием, которое было тоньше, чем кухонный нож, и таким тупым, что им можно было разве что кашу мешать, но точно не землю рыхлить. Лошади не было вообще, ни в конюшне, ни во дворе, ни даже следов копыт на земле, только старые, засохшие лепёшки навоза, которые лежали тут, наверное, с прошлого года. Ян взял мотыгу, попробовал её вес на руку, провёл пальцем по лезвию, такое же как и на вид, тупое, зазубренное, бесполезное в общем, и и понял, что этим инструментом поле не вспахать, даже если работать неделю без сна и еды. Этим можно только срубить ботву с грядки, и то с трудом.

Парень выругался сквозь зубы, негромко, чтобы не услышал Гуннар, но со вкусом, используя слова, которые выучил ещё в армии и которые с тех пор были его верными спутниками в трудных ситуациях. Он сел на земляной пол, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене сарая, и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

— Нужно понять, с чем я имею дело, — сказал он вслух, потому что говорить самому с собой помогало сосредоточиться, особенно когда голова шла кругом от усталости и боли. — А что если попробовать вот так, — не зря оказывается он с сыном смотрел всякие японские мультики. — Система, анализ почвы.

Система откликнулась мгновенно, как будто только и ждала команды: «Анализ почвы. Стоимость: две единицы Основы. Предупреждение: текущий запас Основы составляет три единицы. После анализа останется одна единица. Это может привести к временному ухудшению самочувствия, головокружению и слабости. Подтвердите действие».

— Подтверждаю, — сказал Ян поднимаясь и довольно улыбнувшись, да, а он ругался на парня, что тот ерунду всякую смотрит. Согласился не задумываясь, потому что информация о почве сейчас была важнее, чем его самочувствие, и в тот же момент почувствовал, как из него что-то вынули, но не физическое, скорее что-то такое, на уровне эмоций.

Голова закружилась так сильно, что стены сарая пошли ходуном, а пол ушёл из-под ног, и парень едва не упал, успев в последний момент опереться рукой о землю. Перед глазами поплыли зелёные круги, сменяющиеся чёрными пятнами, в ушах зашумело, совсем как в морской ракушке, и на несколько секунд он потерял связь с реальностью. Потом он пришёл в себя и система сообщила что анализ завершён. Результаты его не радовали. Голос озвучивал сухие цифры: «Кислотность рН пять целых две десятых, — кислая почва, требуется известкование известью или золой, тут же выдал мозг агронома, и Система тоже это подтвердила, — содержание гумуса один целый две десятых процента, — ага, критически низкий уровень, плодородие истощено полностью. — требуется внесение органических удобрений в объёме не менее пяти тонн на гектар, плотность почвы превышает норму в три раза, — значит требуется глубокое рыхление на глубину не менее двадцати сантиметров. — Рекомендации: внесение золы, внесение навоза или компоста, глубокое рыхление с оборотом пласта. Доступен перевод в текстовый формат. Выполнить перевод?»

Ян вытер пот со лба. Он сидел на земле, переваривая цифры, и понимал, что ситуация хуже, чем он предполагал с первого взгляда, рН пять и две десятых, это настолько кислая почва, что на ней ничего не вырастет, кроме щавеля, хвоща и лютиков.

Зерновые, такие пшеница, рожь и ячмень на кислых почвах болеют, дают жидкие зёрна и полегают от малейшего ветра. Гумус один и две десятых процента, это не почва, а песок с глиной, органики там можно сказать и нет вовсе, осталась только минеральная часть, которая не способна удерживать воду и питательные вещества. Плотность, превышающая норму в три раза, означает, что земля спрессовалась в монолит, как бетонная плита, и корни растений не смогут пробиться через этот монолит, даже если сверху будут лить воду тоннами.

Ян понимал что нужно огромное количество навоза, исходя примерно из расчёта тонн пять на гектар.

И где их взять в запущенном хозяйстве, если тут даже одной хорошей лошади нет. Нужны были и килограммы золы, хотя бы с центнер, чтобы сдвинуть рН с кислой до нейтральной, иначе растения не усвоят ни азот, ни фосфор, ни калий, сколько их ни вноси. Потом пойдёт глубокое рыхление на двадцать сантиметров, а лучше на тридцать, чтобы разрушить плужную подошву и дать корням возможность уйти вглубь, где ещё сохранилась влага. И всё это нужно было сделать в теле истощённого девятнадцатилетнего парня, с сохой на одной заклёпке, без лошади, без удобрений и судя по всему в мире который-который-который застрял веке так в двенадцатом тире пятнадцатом.

Он вздохнул, вышел наружу и в этот момент из-за угла сарая, со стороны конюшни, показался старик, сухой, весь сгорбленный, одетый в грязную холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой, и такие же холщовые штаны, заправленные в поршни, настоящие такие, какие Ян видел только в музее, да в кино про всякие древние годы. В руках старик держал пучок сухой травы, то ли полыни то ли зверобоя, которую время от времени подносил к носу и глубоко вдыхал запах, прикрывая глаза от удовольствия.

— Ты, парень, не мучайся, — сказал старик, останавливаясь в двух шагах от него и глядя на него водянистыми глазами. — Эта земля проклята. Боги плодородия отвернулись от нас три года назад, когда староста не принёс жертву в весеннее равноденствие. Не зарезал чёрного петуха на алтаре, не окропил кровью четыре угла поля. И с тех пор земля не родит. Мы уже и просили, мы грозили, мы и дары носили на хёрг, — парень вспомнил, что так назывались капища викингов, под открытым небом. — ничего не помогает. Только чёрный петух, его кровь, да правильные слова в нужный день и в нужный час. Но мы этого не сделали.

Ян посмотрел на старика, так, получается, что он попал в мир, очень похожий на мир викингов, а значит максимум одиннадцатый, ну может двенадцатый век, ну или чуть больше, если это не просто прошлое. Но сразу стало понятно, почему почва такая. В северных землях всегда было плохо с урожаем.

А это получается что ж, типо местного агронома что ли? Или просто мимо проходит, но память подсказала что это брют, бывший трэлл, как и он сам, но получивший свободу за хорошую работу. Звали его Гримр. Правда вот знал он о земле ровно столько, сколько ему рассказали жрецы и собственный опыт, а опыт этот, судя по всему, заключался в том, чтобы сеять зерно в ту же землю каждый год. И так год за годом, пока она не переставала родить, а потом обвинять в этом богов, потому что объяснить истощение почвы чередованием культур и внесением удобрений он не мог, никто его этому не учил.

— Боги здесь ни при чём, — ответил Ян чувствуя как внутри всё кипело от раздражения на невежество. — Земле нужен отдых и удобрения, севооборот наладить, чтобы разные культуры не вытягивали одни и те же элементы из почвы. Сидераты, это такие растения, которые сеют специально, чтобы они дали перегной, — пояснил он. — Ну и навоз там, компост, вот это нужно земле, а не петушиная кровь ваша.

Гримр посмотрел на него с недоумением, потом наклонил голову набок, прищурился, почесал за ухом.

— Си-де-ра-ты, — повторил он по слогам. — Не знаю таких богов, — кажется объяснения он пропустил мимо ушей. — Мы всегда обращались к богам с просьбами, приносили жертвы, и земля родила. А теперь не родит, потому что молодёжь не верит в богов, потому что Гуннар жадный стал и не хочет покупать хорошего петуха, и берёт белого, а чёрный петух стоит в три раза дороже. Ян, которого на самом деле как он вспомнил звали Йоунси, но Гуннар сократил до Яна, вздохнул, потому что объяснять основы агрономии этому старику было всё равно что объяснять устройство двигателя внутреннего сгорания человеку, который никогда не видел колеса. Гримр вырос в другой системе знаний, где причиной неурожая были боги, а не дефицит азота в почве, где лекарством от болезней были заговоры, а не антибиотики, где мир был плоским, а земля держалась на трёх слонах. Ну или как у викингов было, их мироустройство Ян толком не помнил, и переубедить его было невозможно.

Старик покачал головой, вздохнул с такой же вселенской печалью, с какой Ян только что вздыхал о невежестве этих варваров, и побрёл дальше, бормоча себе под нос о жертвенных петухах и богах, которые обиделись на людей и ушли в Асгард, оставив землю бесплодной. Парень посмотрел ему вслед и твёрдо решил: он будет действовать так как его учили, насколько возможно, потому как химия работает, а вот всяческие молитвы нет, и двадцать лет практики это ему хорошо доказали. Первым делом нужен был навоз, без него эта серая пыль никогда не станет землёй, потому что навоз это не просто питание, в нём живут миллиарды бактерий которые и превращают мёртвый субстрат в плодородную почву.

Глава 3

Ян ещё немного постоял опираясь на стену сарая, подождал, пока головокружение немного утихнет, и пошёл к хлеву, который виднелся за домом Гуннара, в пятидесяти метрах от сарая. Хлев был низким, бревенчатым строением с соломенной крышей, которая местами просела и поросла зелёным мхом. Изнутри доносилось мычание, одна корова, судя по звуку, старая и больная, потому что мычала она не громко, требовательно, как сытое животное, а жалобно, тоненько. По мере его приближения запах навоза стал сильнее, густым, почти осязаемым, и для Яна этот запах стал запахом надежды, потому что он знал, это азот, а азот это жизнь для мёртвой земли. У входа в хлев стояла девушка. Ян узнал её, Аста, дочь Гуннара, семнадцать лет. Девица худая, с острыми ключицами, выступающими из-под выцветшего платья, и холодными глазами, которые смотрели на него без жалости, но и без злости, скорее с любопытством, которое она тщательно скрывала за маской безразличия и презрения. Волосы у Асты были собраны в тугой узел на затылке, а руки все в мелких цыпках и с обломанными ногтями и мозолями на ладонях, такие руки бывают у тех, кто работает с утра до ночи.

— Ты что тут забыл? Тебе велено пахать! — заявила она едва он приблизился. Ян ответил, что пришёл взять немного навоза. — Навоз не твой, — сказала Аста, даже не поздоровавшись. — Отец тебе что сказал, сначала вспаши поле. Навоз нужен на продажу!

Ян шагнул ближе, стараясь не наступать в лужи, и попытался придать голосу убедительности, хотя чувствовал, что силы на исходе и каждое слово даётся с трудом. — Послушай, Аста, поле без навоза не родит. Я видел эту землю, она мёртвая, Ей нужен этот навоз, — нет, ну как вот ей объяснить, что по-другому урожая не будет? — иначе даже сорняки не вырастут. Если я внесу навоз сейчас, до вспашки, он перемешается с землёй и начнёт работать уже в этом сезоне. Если я вспашу сначала, а потом буду разбрасывать навоз по поверхности, он высохнет, выветрится и не даст никакого эффекта. Я понимаю, что Гуннар сказал сначала пахать, но это неправильно, это ошибка, и если мы сделаем по-его, урожая не будет вообще.

Аста насмешливо изогнула бровь, жест, который она явно копировала у кого-то из взрослых, возможно, у матери или у старшей сестры, и её губы скривились в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. А парень задумался, ему помогает Система, но если бы она была и у остальных, то они бы знали, что поля нужно удобрять, получается он единственный кто имеет к ней доступ?

Вызвав Систему попросил объяснить.

«Объект перемещённый в хранилище помещается в среду близкую его знаниям для выполнения всех ступеней роста. Объект имеет доступ к информации которой владеет Система. Необъекты доступа не имеют».

Выходило, что да, все остальные жили обычную жизнь и даже не подозревали, что в теле их трэлла сейчас совсем другой человек.

— Ты даже соху починить не можешь, — перебила его размышления Аста. — а туда же рассуждать о том, что нужно земле. Отец прав: ты ленивый и никчёмный трэлль, которого стоило давно продать или принести в жертву. Ты врёшь, чтобы не работать, придумываешь отговорки, потому что боишься выйти в поле и взять в руки инструмент. Иди работай, умник. Не будет тебе навоза, пока поле не вспахано.

Она отвернулась, толкнула дверь хлева и вошла внутрь, хлопнув дверью перед его носом с такой силой, что пыль полетела в стороны. Ян остался стоять, сжимая кулаки, и чувствуя как внутри поднимается волна злости, на Гуннара, на Асту, на эту тупую, безысходную ситуацию, в которой все правильные решения натыкаются на стену невежества и упрямства, а единственным аргументом служит палка и подзатыльник. Но злость не помогала. Она только отнимала силы, которых и так было в обрез. Парень глубоко вздохнул, выдохнул, посчитал до десяти, как учил его когда-то армейский психолог, и заставил себя успокоиться. Он вернулся к сараю и сел на землю, глядя на сломанную соху и на обломок железа, который нашёл у стены. Пальцы сами потянулись к заклёпке, старая привычка всё чинить самому, выработанная годами ремонта техники в полевых условиях, когда до мастерской сорок километров по разбитой гравийке, а сеять надо сегодня.

В прошлой жизни он чинил в поле даже сеялки, когда гидравлика отказывала в самый неподходящий момент, когда лопались шланги, подшипники рассыпались в труху, сгорали предохранители и отказывала электроника. Он чинил их при помощи куска проволоки, изоленты, кувалды и той самой матери и пары крепких слов, которые, как известно, помогают лучше любого инструмента. И техника работала, иногда по полдня, иногда по два часа, но работала, чаще всего ровно столько, сколько нужно было, чтобы закончить гон и добраться до мастерской. Здесь же не было ни проволоки, ни изоленты, ни даже нормального молотка, но был принцип, тот самый, который работал всегда: если что-то сломано, а заменить нечем, надо переделать то, что есть, в то, что нужно.

Он нашёл взглядом обломок железа у стены сарая, часть какого-то механизма, то ли тележной оси, то ли детали старого плуга, которую забыли здесь ещё до того, как он сам родился на свет. Обломок был ржавым, но под ржавчиной чувствовался металл, без сквозных дыр и глубоких трещин. Ян поднял обломок, оценил вес, килограмма три, не меньше, прикинул размеры, примерил к сохе, представил, как будет крепить.

Система откликнулась: «Обнаружен материал: железо (деградированное, но пригодное для переработки). Импровизированный инструмент: требуется ремонт. Текущая эффективность сохи: двенадцать процентов от базовой. После ремонта прогнозируемая эффективность: тридцать-сорок процентов».

«Требуется обработка материала», — добавила система через секунду, когда парень начал прикладывать обломок к сломанному череслу и понял, что они не совпадают по форме и размеру.

— Интересно чем? — спросил Ян вслух, хотя вопрос был скорее риторическим.

«Камень с острым краем, твёрдость не менее пяти по шкале Мооса, может использоваться как абразивный инструмент для грубой обработки железа», — Система тут же дала подсказку, которую он знал и сам.

Камней в огороде хватало, серые, округлые, выпаханные из земли, они лежали кучами вдоль забора, который отделял огород от поля. Парень выбрал самый твёрдый на вид, с острым краем, и начал оббивать железную пластину, превращая её в подобие чересла.

Тело было истощено до предела, мышцы дрожали после каждого удара, пот выступал на лбу и стекал в глаза, и каждые пять минут ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание и дождаться, пока чёрные пятна перед глазами исчезнут. Но он не останавливался надолго, таймер тикал, Гуннар ждал, поле требовало пахоты, и если он не успеет до завтрашнего утра, то останется без еды ещё на сутки, а главное не успеет выполнить задания Системы. Они явно были связаны с этим чёртовым полем. Через час железо приняло нужную форму, неидеальную конечно, прямо сказать далёкую от совершенства, с зазубринами и неровностями, но достаточно острую, чтобы резать землю, и достаточно прочную, чтобы не сломаться в первой же борозде. Ян снял сломанное чересло, выбив последнюю заклёпку камнем, и прикрепил новое, используя обрывки верёвки, которые нашёл тут же в сарае, в углу, среди старой сбруи и битой глиняной посуды.

Узел за узлом, затяжка за затяжкой, он работал медленно, потому что спешка в таком деле приводит к тому, что инструмент развалится, и тогда вся работа пойдёт насмарку. Парень проверял каждый узел, дёргал, тянул, прикидывал нагрузку, и только когда убедился, что верёвка держит, переходил к следующему.

Система его труды оценила: «Импровизированный инструмент создан. Эффективность: тридцать четыре процента от базовой. Плюс один процент к пути „Разрушение“ (за переделку инструмента). Текущий прогресс по пути „Разрушение“: один процент».

Парень выпрямился, разминая затекшую спину, и не успел обдумать, что это ещё за разрушение такое, как из-за дома показался Гуннар. Управляющий шёл тяжёлой, грузной походкой, припадая на правую ногу при каждом шаге, а в его руке всё так же была палка, верная спутница и главный аргумент в любом споре. Мужчина подошёл к полю, окинул взглядом нетронутую землю без единой борозды, потом перевёл взгляд на Ян, стоявшего у сарая. Лицо его медленно наливалось кровью, побагровело, как свёкла, и казалось, ещё чуть-чуть и из ушей повалит пар, как из кипящего чайника.

— Ты что, издеваешься надо мной, червяк? — рявкнул Гуннар, сжимая палку так что сухожилия на руках вздулись как канаты. — Солнце уже вон где, полдень скоро, а поле даже не тронуто! — Ян попытался объяснить чем он был занят, но только ещё больше разозлил мужика.— Ты чинил соху? Чинил! А пахать кто будет? Я? Моя дочь? Или корова?

Он шагнул к парню, занося палку для удара, и в этот момент тот инстинктивно поднял соху, прикрываясь ею как щитом. Палка ударила по дереву, соха жалобно скрипнула, и Гуннар на секунду замер, удивлённый тем, что инструмент не разлетелся в щепки.

«Зафиксировано действие по Пути „Разрушение“: защита с использованием импровизированного инструмента, — голос Системы прозвучал в голове ровно, без тени эмоции, как отчёт о расходе топлива. — Эффективность инструмента: тридцать четыре процента. Угроза временно нейтрализована. Прогресс Пути „Разрушение“: плюс ноль целых три десятых процента. Обнаружена экономия ресурса: отказ от агрессивного противодействия сохранил стабильность хранилища. Основа не израсходована».

Он опустил палку, перевёл дыхание и сказал уже спокойнее, но от этого спокойствия стало лишь страшнее, потому что спокойный Гуннар был опаснее кричащего, Ян знал, кричащий выпускал пар, а спокойный обдумывал наказание.

— Слушай сюда, червяк. До завтрашнего утра поле должно быть вспахано. Всё поле, от края до края, от леса до дороги. Если не сделаешь, то пожалеешь что родился на свет, понял? И запомни: я не шучу. Я никогда не шучу с такими, как ты.

Парень кивнул, не говоря ни слова. Гуннар же развернулся и ушёл. А трэлл остался стоять, глядя на поле. Солнце уже клонилось к закату, до утра оставалось часов пятнадцать, а поле было просто огромным, серая, потрескавшаяся равнина, которую нужно было перепахать вручную.

Это было безумие. Чистой воды безумие, которое могло прийти в голову только человеку, который уже умер один раз и поэтому не боится умереть второй раз. Но у Яна не было выбора. Если он не вспашет поле, его изобьют, а ещё он останется без еды. Но если он вспашет поле, у него будет шанс. Небольшой, крошечный, почти незаметный шанс. А большего ему никогда и не требовалось.

— Значит, будем пахать ночью, — сказал Ян сам себе и пошёл на поле, волоча за собой соху.

Вокруг было тихо и он мог подумать о том, почему никто не удобрял почву. Историю земледелия бывший агроном знал хорошо, в том числе и у викингов. И раскопки точно доказывали, что навоз они использовали. Выходило так, что мир в который он попал не просто прошлое, а альтернативная его версия. Или же вовсе некая симуляция, игра, как в той самой Матрице, которую он успел посмотреть незадолго до смерти. Как выяснить, что именно являл собой мир он пока не придумал, да и нужно было начинать работать.

А потому поплевав на руки Ян вонзил соху в грунт, навалился всем телом, не очень тяжёлым, потому что тело это весило килограммов пятьдесят, не больше, и чересло вошло в землю буквально на два пальца, хотя должно было на все пять. Соха заскрипела, но не сломалась, и парень нажал снова, сильнее, чувствуя, как мышцы спины протестуют против такой нагрузки, требуют остановиться и отдохнуть.

Но отдыхать было некогда, чересло вошло глубже, и он двинулся вперёд, оставляя за собой борозду, не слишком глубокую, неровную, с рваными краями, похожую на шрам от неудачной операции.

Система отметила: «Действие засчитано. Путь „Возделывание“: плюс ноль целых три десятых процента».

— Это уже что-то, — пробормотал новоиспечённый пахарь и сделал следующий шаг, переставляя соху на новое место.

Сколько он уже пахал, Ян не знал. Шаг за шагом, метр за метром, борозда за бороздой, двигался вперёд не поднимая головы. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый, розовый и фиолетовый, те цвета, которые бывают только перед закатом и только в августе, когда воздух сухой и прозрачный. Но парню любоваться красотой было некогда, он смотрел под ноги, на землю, которая под его сохой медленно, неохотно, но всё же превращалась в борозды. К ночи, когда на небе зажглись звёзды, непривычные, чужие, расположенные не так, как на его родном небе, Ян прошёл не больше четверти поля.

Он упал на землю без сил, лёг на спину, глядя на чужое звёздное небо, и подумал о том, что в прошлой жизни у него была карта звёздного неба, вырезанная на крышке старого чемодана, которую он сделал в детстве вместе с отцом. Теперь этой карты не было, как не было ни отца, ни ого мира, как не было ничего, кроме серой земли, сломанной сохи и разбитой губы. Парень полежал десять минут, дыша глубоко и ровно, стараясь восстановить силы, потом встал и пошёл дальше.

К полуночи он вспахал чуть ближе к половине поля. Руки его были в крови, кожа на ладонях слезла, обнажив розовое, влажное мясо, и каждое прикосновение к деревянной рукояти сохи отдавалось такой острой, режущей болью, что он несколько раз терял сознание на несколько секунд, но продолжал пахать, лишь оторвал от рубахи кусок подала и кое-как замотал раны. Кровь с ладоней капала на землю, впитывалась в серую корку, и Ян подумал, что это, наверное, тоже удобрение, хотя и не очень эффективное.

К двум часам ночи спина занемела настолько, что он перестал её чувствовать. Ноги начали подкашиваться после каждого десятого шага, и он падал, каждый раз больно ударяясь коленями о твёрдую, потрескавшуюся землю, но каждый раз вставал, поднимал соху и шёл дальше. В какой-то момент он перестал различать, где земля, а где небо, где верх, а где низ, — мир превратился в сплошную серую массу, в которой он двигался на чистом упрямстве, потому что ничего другого у него не осталось. Синхронизация повышалась постепенно, и он чувствовал, как тело начинает слушаться лучше, как движения становятся точнее, что он тратит меньше сил. Тридцать восемь процентов, сорок один, сорок пять — цифры мелькали перед внутренним взором, но парень не обращал на них внимания, потому что его внимание было занято другим: землёй, сохой, каждой новой бороздой. Усталость накапливалась, но вместе с усталостью приходило странное, незнакомое чувство, чувство единения с этой землёй, будто она постепенно становилась его, а он её.

К рассвету Ян закончил, вспахал он конечно не всё поле, только половину, метров двести в длину на всю ширину. Грядки получились кривыми, глубокими в одних местах и мелкими в других, потому что силы были неравномерными. Но у него получилось, корка треснула, развалилась на куски, и в трещинах показался тёмный слой, живой, ещё способный родить. Парень упал на колени в конце последней пройденной борозды, соха вывалилась из рук и упала на землю с глухим стуком, ладони горели огнём.

Когда к нему подошёл зверь он не понял, усталый настолько, что даже не слышал его шаги, лишь низкий, утробный рык метрах в десяти заставил повернуть голову.

У кромки поля стоял волк, крупный, поджарый, с серой, свалявшейся шерстью и не мигая смотрел на него. Зверь припал на передние лапы, и оскалился, обнажая клыки. Из пасти тянулась нитка вязкой слюны.

«Обнаружена угроза: Canis lupus, — голос Системы снова раздался в голове. — Состояние хранилища: критическое. Синхронизация: 51%. Путь „Разрушение“ активирован. Уязвимые зоны цели: нос, горло, передние лапы. Рекомендация: использовать подручный предмет в качестве оружия».

Ян сжал в руке камень, похожий на тот которым оббивал железо. Острый край резанул и без того израненную ладонь. Волк сделал шаг вперёд, принюхиваясь. Запах крови сводил зверя с ума.

— Пошёл вон, — прохрипел Ян, и собственный голос показался ему чужим.

Зверь прыгнул. Тело среагировало само. Ян не стал уворачиваться, сил на это не было. Вместо этого он рухнул на спину, вскинув соху перед собой как щит. Волк врезался грудью в деревянную раму, взвизгнул и клацнул зубами в сантиметре от его лица. Из пасти пахнуло смрадом.

Камень в правой руке пошёл вверх, парень ударил вслепую, целясь туда, где мелькнули жёлтые глаза. Удар пришёлся в морду, волк взвыл и отпрянул, мотая головой. Из рассечённого носа брызнула кровь.

«Точность удара: 34%. Повреждение: незначительное. Угроза сохраняется», — сообщила Система.

Волк отступил на шаг, припал к земле, готовясь к новому прыжку. Ян понял: если зверь нападёт снова, он не отобьётся. Руки дрожали, перед глазами плыли чёрные круги.

И тогда он сделал единственное, что пришло в голову. Зарычал, так как рычит тот кому уже совсем нечего терять. Зверь замер, такого он точно не ожидал. И это пугало, зверя всегда пугает неожиданное.

«Поведенческая реакция цели: замешательство. Рекомендуется закрепить доминирование», — подсказала Система.

Ян шатаясь поднялся на ноги. Он не мог стоять ровно, его штормило, как пьяного. Парень с трудом шагнул вперёд зажимая камень в руке и продолжая рычать. Волк попятился, поджал хвост и рванул в сторону леса.

«Угроза нейтрализована, — сообщила Система. — Путь „Разрушение“: +1.2%. Путь „Возделывание“: +0.5% (защита территории). Синхронизация: 54%».

Ян рухнул на колени. Его вырвало желчью прямо в свежевспаханную борозду.

Он сидел на земле, раскачиваясь вперёд-назад, и не мог понять, холодно ему или жарко, светло вокруг или темно, день сейчас или ночь, тело превратилось в комок боли и усталости, в котором отдельные ощущения перестали различаться, слившись в один непрерывный, монотонный гул, похожий на звук трансформаторной будки.

«Первый шаг первой ступени завершен, — сообщила система. — Путь „Возделывание“: восемь процентов. Путь „Очищение“: один процент. Совместимость повышена до семидесяти восьми процентов. Уничтожение приостановлено. Следующая проверка — через трое суток».

— Спасибо, — прошептал Ян.

Он лёг прямо в борозду, лицом вверх, глядя на светлеющее небо, на котором уже гасли последние звёзды, уступая место утренней заре. Земля под щекой была тёплой, накопила ночное тепло, которого оказалось достаточно, чтобы не замёрзнуть. Парень закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, и последнее, что он услышал перед тем, как сознание отключилось, был скрип калитки — кто-то шёл к нему через поле, но кто и зачем, Ян уже не понял, потому что спал.

Глава 4

Шаги приближались. Ян попытался разлепить глаза и приподнялся на локте. Каждое движение отзывалось такой болью в спине и плечах, что на глазах выступили слёзы. Он замер на полпути, дыша как загнанная лошадь, и ждал, пока мир перестанет вращаться перед глазами. Ночью, во время пахоты, он не замечал, насколько сильно вымотался, адреналин и упрямство гнали вперёд, заставляли вставать после каждого падения, снова и снова вонзать соху в неподатливую землю. Теперь, когда тело получило несколько минут отдыха, каждая клеточка тела напоминала о себе тупой, ноющей болью. Особенно руки, ладони горели так, будто этой ночью он сжимал раскалённое железо, а не деревянную рукоять сохи.

Аста остановилась в трёх шагах от него, уперев руки в бока. В призрачно сером свете, который пробивался сквозь низкие облака её лицо казалось ему выточенным из камня. Поверх шерстяного старенького платья была накинута серая накидка из некрашеной шерсти, застёгнутая у горла костяной булавкой. Волосы, вчера собранные были заплетены в две косы, уложенные вокруг головы. Девушка молча окинула взглядом поле, и её взгляд скользнул по кривым бороздам, уходящим к лесу, по примятой земле там, где ночью была схватка, по тёмным пятнам на серой почве.

— Значит ночью к тебе приходил волк, — Аста наклонилась, подняла камень, который Ян отбросил в сторону после схватки, повертела в рук. На остром крае темнела засохшая кровь, уже начавшая осыпаться мелкими чешуйками. — Я видела следы от калитки. Крупный судя по ним. И кровь на земле, странно что ты до сих пор жив, — девушка перевела взгляд на трэлла.

Он с трудом сел, опираясь на дрожащие руки. Ладони, кое-как перемотанные обрывками рубахи, кровоточили, бурые пятна расползались по ткани. Парень чувствовал, как стучит в висках, как замирает сердце, и понимал, что если он сейчас ещё хоть немного напряжется, то отключится прямо здесь. И ужасно не хотел показывать слабость, особенно женщине.

А может потому, что сейчас она смотрела на него с любопытством, не как на червяка что копошится под ботинком.

— Чего тебе? — прохрипел он, и собственный голос показался чужим, низкий, с хрипотцой, но уже не такой слабый, как вчера утром. Синхронизация делала своё дело, тело постепенно привыкало к новому хозяину, училось слушаться, распределять силы. Семьдесят восемь процентов. Он уже начинал чувствовать эти проценты: мышцы меньше дрожали, дыхание восстанавливалось быстрее, боль уже не застилала сознание полностью, а отступала на второй план, позволяя думать и действовать.

Аста сунула камень в карман передника и посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Под этим взглядом Ян почувствовал себя неуютно, будто его разглядывают как товар на рынке, прикидывая, сколько за него можно выручить. Мелькнула мысль, что ещё немного и она заставит его открыть рот, чтобы осмотреть зубы как у коня. Но в этом взгляде не было враждебности, лишь настороженное любопытство, с которым разглядывают незнакомого зверя, забежавшего во двор и пока не понимая, что от него ожидать.

— Отец велел проверить, не сдох ли ты, — сказала она наконец. — Вижу, не сдох. Даже волка отогнал. Повезло тебе, трэлл. Очень повезло. — Она сделала паузу, разглядывая его руки, бурые повязки, грязь на лице, запёкшуюся кровь. — У колодца тряпки чистые были, руки что ли перевяжи, пока гнить не начали. Мёртвый трэлл никому не нужен, и хоронить тебя по обычаю никто не станет, зароют как собаку за оградой, и всё.

Она развернулась и пошла к дому, но у калитки остановилась, бросила через плечо, не оборачиваясь: — Поле готово только наполовину. Отец будет недоволен. Он сказал тебе вспахать всё поле к утру, а ты сделал половину. Врал, значит, когда обещал, — она не злорадствовала, скорее боялась, нет не его конечно, а зимы, которая придёт через несколько месяцев и принесёт голод, если амбары будут пусты.

Ян проводил её взглядом, покуда её серая фигурка не исчезла за высоким плетнём и со стоном поднялся на ноги.

Затем обернулся в сторону поля, кривые, разной глубины борозды, в которые он так и не кинул навоза, даже золы, потом перевёл взгляд на брошенную соху, подумал, что нужно поднять, иначе Гуннар разозлится. Он конечно может дать ему отпор с подсказкой Системы. Но здравый смысл подсказывал не хуже голоса в голове, что делать пока этого не стоит, слишком уж неравны силы.

Серое нависшее небо обещало к полудню дождь.

Гуннар будет в ярости, это точно. Может, даже изобьёт до полусмерти, несмотря на то что работники на хуторе наперечёт и каждый на вес золота перед посевными. А может, и не изобьёт, после того как Ян дважды ушёл от удара, управляющий вряд ли захочет снова терять лицо из-за какого-то трэлла. Но еды точно не даст. И это было хуже побоев, потому что без еды он не вспашет вторую половину и не выполнит задание Системы.

Он наклонился, поднял соху, проверил узлы, чересло сидело плотно. Тридцать четыре процента эффективности, мало, но лучше, чем двенадцать, которые были до ремонта.

Ян взвалил соху на плечо и побрёл к колодцу, который виднелся за углом сарая, шагах в сорока от поля.

Вода в колодце была ледяной, настолько, что, когда Ян опустил в неё руки, ему показалось, будто он сунул ладони в огонь. Руки пронзила острая, режущая боль, почти отправившая его в нокдаун, стиснув зубы парень принялся смывать грязь и засохшую кровь, Аста права, иначе начнётся сепсис.

Вода налитая в лохань быстро стала грязной, и он выплеснул её в сторону, набрал свежей, снова промыл раны. Теперь он мог разглядеть повреждения как следует. Ладони представляли собой сплошное месиво: кожа слезла пластами, обнажив розовое мясо, местами виднелись белесые сухожилия, но глубоких разрывов, к счастью, не было. Левую ладонь рассекал длинный порез от острого края камня. Края раны разошлись, но кровь уже запеклась, и, если не тревожить, к вечеру должно было затянуться. Если конечно туда не попадёт грязь и не начнётся воспаление.

Чистые тряпки у колодца действительно нашлись, на плоском камне лежали несколько полос старой, выстиранной холстины, сложенные неровной стопкой и придавленные сверху камнем, чтобы не унесло ветром.

Их явно оставили тут специально, вот только кто? Аста, хотя вряд ли, Ян подумал, что она не производила впечатления заботливой хозяюшки, которая печётся о здоровье трэллов.

Возможно это был Гримр, который, если верить памяти прошлого жильца этого тела, был, несмотря на всё свои мракобесные верования человеком добрым. И имел привычку заботиться о мелочах, не привлекая к себе внимания. А может, и сам Гуннар, в конце концов, дохлый трэлл не вспашет поле, а покупать нового раба дорого. Как бы то ни было, тряпки были здесь, и Ян не стал долго раздумывать, кто их принёс. И принялся перематывать их.

Закончив с перевязкой, он напился прямо из ведра, пил жадно, большими глотками, чувствуя, как ледяная вода катится по пищеводу, прогоняя остатки сонливости.

«Обнаружены повреждения верхних конечностей, — голос Системы прозвучал в голове неожиданно. Всё так же ровно, без тени участия. — Анализ: множественные ссадины, разрывы кожного покрова, риск инфицирования. Доступна активация протокола „Очищение“: ускоренная регенерация тканей, подавление патогенной микрофлоры. Стоимость: одна единица Основы. Текущий запас: одна единица. В случае активации запас Основы будет исчерпан. Подтвердите действие».

Ян замер, одна единица. Всё, что у него осталось после анализа почвы. Выбор был невелик. Потратить остаток и остаться с нулём, без возможности активировать что-либо ещё, если случится непредвиденное. Не потратить значит рисковать, что к вечеру руки загноятся, начнётся горячка, и тогда уже никакая Система не поможет. А ещё он точно не сможет работать дальше. А значит и еды ему не видать. А вот побои запросто.

— Подтверждаю, — выбор был очевиден.

В тот же миг по ладоням разлилось тепло. Оно поднималось от запястий к кончикам пальцев, проникало под кожу, в мышцы. Боль начала отступать.

С удивлением Ян наблюдал как открытые раны покрылись тонкой плёнкой новой кожи. Исцеление было неполным, но если не снимать обмотки, то даже пахать можно будет продолжить.

«Протокол „Очищение“ завершён, — сообщила Система. — Выполнена частичная регенерация повреждений верхних конечностей. Риск инфицирования снижен до семи процентов. Запас Основы исчерпан. Путь „Очищение“: плюс один процент. Текущий прогресс: два процента».

Ян выдохнул, только сейчас понял, что всё это время не дышал. Он потратил последнюю единицу Основы. Но руки были почти в порядке.

Парень хмыкнул и умыл лицо, смывая грязь и пот, а потом на несколько секунд замер, глядя на своё отражение в тёмной воде.

Из глубины на него смотрел чужой человек, молодой парень с запавшими щеками, острым подбородком и светлыми, волосами, свалявшимися в колтуны. В серых глазах, застыла усталость, боль и мрачное упрямства. Теперь это было его лицо.

К полудню, когда первые капли дождя застучали по пыльной земле, Ян уже снова стоял в поле. Дождь был мелкий, моросящий, как раз такой, какой нужен после вспашки, чтобы земля напиталась влагой, но не покрылась тяжёлой коркой. В его мире агрономы называли такой дождь «обложным» — когда небо затянуто ровной серой пеленой, и вода падает не ливнем, а ровной, монотонной моросью, которая может идти часами, пропитывая почву на нужную глубину. Лучшая погода для сева. Жаль, что сеять пока нечего, и неизвестно, будет ли вообще что сеять, всё зависело от Гуннара, от его жадности или расчётливости, от того, решит ли он, что выгоднее: забить строптивого трэлла или использовать его, чтобы получить урожай.

Ян вонзил соху в грунт там, где закончил ночью и чересло вошло легче, чем вчера, то ли почва успела напитаться ночной влагой, то ли руки, несмотря на боль, стали слушаться лучше. Он навалился всем телом и двинулся вперёд, оставляя за собой борозду. Соха скрипела, а он шёл вперёд.

Дождь усиливался, крупные капли били по плечам и лицу, скатываясь по раме сохи, рукояти промокли и стали скользкими, руки постоянно норовили съехать и приходилось прилагать больше усилий.

Тонкая домотканая рубаха промокла насквозь и прилипала к телу неприятно холодя спину. Но трэлл шёл и шёл, не поднимая головы, считая шаги, чтобы отвлечься от боли в руках и ноющей спине, и от голода, который скручивал желудок спазмами.

На четвёртой борозде соха зацепилась за что-то твёрдое. Ян дёрнул сильнее, но чересло не поддалось. Парень выругался сквозь зубы, использовав самые грубые из известных ему бранных слов, а знал он их немало, и которые с тех пор были его верными спутниками в трудных ситуациях, и налёг на соху всем телом. Дерево затрещало, и он уже подумал, что инструмент сейчас развалится, но тут что-то поддалось, хрустнуло, и чересло вышло из земли, выворотив наружу толстый корень.

От напряжения потемнело в глазах и Ян опустился на колени, и несколько секунд просто сидел, тяжело дыша и глядя на корень, что лежал перед ним. Подумал о том, что видимо когда-то здесь росло дерево, но его срубили когда разрабатывали участок, а пень забыли в земле, и он постепенно разрушался мешая пахоте. В нормальном хозяйстве такое поле давно бы раскорчевали, выровняли, убрали все препятствия. Здесь де видимо, решили, что и так сойдёт.

Он уже хотел отбросить корень в сторону и продолжать пахоту, но что-то заставило его задержаться. В рыхлой, влажной земле, там где находился до этого корень, что-то шевелилось. Ян наклонился ниже, разгрёб землю пальцами и замер.

То что он увидел его порадовало, несколько штук розовых, толстеньких дождевых червей, слегка блестящих от влаги извивались спеша зарыться в привычную темноту.

Парень смотрел на них, не веря своим глазам, потом осторожно, самыми кончиками пальцев, подцепил одного. Червь продолжил вертеться в его ладони, и Ян вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от жалости к червю, конечно. От облегчения. Этот розовый комочек означал, что у него есть шанс вырастить что-то приличное.

Червь означал, что земля не мертва.

«Путь „Возделывание“: +0.5%, — отозвалась Система на его находку и этот голос звучал слаще музыки. — Обнаружены признаки восстановления почвенной экосистемы. Наличие дождевых червей указывает на начальную стадию гумификации. Рекомендуется внесение органических удобрений. Текущий прогресс пути „Возделывание“: восемь целых пять десятых процента. До следующего уровня — девяносто одна целая пять десятых процента».

— Восемь с половиной, — прошептал Ян, бережно опуская червя обратно в ямку и присыпая землёй. — Маловато конечно, но ничего, справимся, с такими-то приятелями. Живите, парни, вы мне ещё пригодитесь.

Он поднялся, отряхнул колени от налипшей грязи и снова взялся за соху. Дождь превратился в настоящий ливень, упругие, холодные струи хлестали по лицу, по спине, но он улыбался, продолжая пахать. Ян работал до темноты, борозда за бороздой ложились на поле.

Ближе к полуночи, когда серое небо окончательно потемнело и дождь превратился в сплошную водяную стену, вторая половина поля была вспахана. Ян воткнул соху в землю на краю последней борозды, той, что упиралась в плетень, отделяющий поле от огорода, и несколько секунд просто стоял, держась за неё. Ноги гудели, спина ныла, руки, несмотря на повязки, снова начали кровоточить.

Когда он, шатаясь от усталости, вернулся к сараю, у двери стояла миска. А в ней краюха хлеба, и несколько кусков отваренной репы. Рядом с миской стояла кружка, тоже глиняная, с трещиной на боку, наполненная водой.

Ян опустился на землю прямо там, под навесом сарая, привалился спиной к шершавой стене и взял миску в дрожащие руки. Ел он медленно, растягивая каждый кусок, потому что желудок, отвыкший от нормальной еды, мог взбунтоваться, если набить его слишком быстро. Лепёшка была жёсткой, но ему казалось, что он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Он доел всё до последней крошки, выскреб миску пальцем, потом выпил воду.

Дождь всё шумел по соломенной крыше, и под этот ровный, убаюкивающий шум веки налились тяжестью. Завтра предстояло боронить, разбивать комья, выравнивать поле и готовить его к севу. А послезавтра наверное уже сеять, если Гуннар даст семена.

«Анализ активности хранилища за текущий цикл завершён, — голос Системы вырвал его из дрëмы. — Статистика по путям развития: Путь „Возделывание“ — восемь целых пять десятых процента. Путь „Разрушение“ — две целых две десятых процента. Путь „Очищение“ — два процента. Синхронизация хранилища: семьдесят восемь процентов. Запас Основы исчерпан. Рекомендация: восполнение Основы через действия по любому из доступных путей.

Обнаружено достижение: «Первая борозда» — завершена первичная обработка выделенного участка в объёме ста процентов. Награда за достижение: плюс три процента к Пути «Возделывание». Восстановление Основы: плюс две единицы. Дополнительно: за обнаружение признаков почвенной жизни начислен бонус — плюс ноль целых пять десятых процента к Пути «Очищение».

Итоговые показатели: Путь «Возделывание» — одиннадцать целых пять десятых процента. Путь «Очищение» — две целых пять десятых процента. Запас Основы: две единицы.

Задание на следующей три цикла: продолжение обработки почвы, внесение органических удобрений, подготовка к посевной. Первая ступень воссоединения: выполняется с опережением. Следующая проверка через двое суток. Уничтожение приостановлено».

Довольный тем, что снова остался жив Ян заполз в сарай и рухнув на кучу соломы провалился в сон.

Глава 5

Проснулся Ян среди ночи, подскочил и начал шарить руками вокруг себя. Уставший разум решил, что всё это сон, что вот, сейчас он проснётся и всё будет как прежде. Утром он отправится на работу, кивнëт Троицкому когда тот подойдет к трактору. Но нет, вокруг был все тот же земляной пол, запах соломы и мышей. А ноющие руки подсказали, что он всё ещё в теле трэлла.

Ян снова закрыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к звукам. Солома под ним была влажной от просочившейся сквозь щели дождевой воды, пахла прелью, но ему было всё равно, после вчерашней пахоты он уснул бы и на голых камнях.

Снаружи доносился редкий звук капель, хорошо слышимый в тишине, что срывались с соломенного края и глухо били в раскисшую землю. Дождь закончился, но небо, судя по отсутствию лунного света, просачивающегося сквозь щели сарая, всё ещё было затянуто облаками. Идеальная ночь для того, что он задумал.

Тело отозвалось на попытку пошевелиться уже привычной болью, спина ныла, плечи горели, ноги были словно налиты свинцом. Ян сел, опираясь на руки, и с удовольствием отметил, что ладони почти не болят. Повязки, которые он вчера наложил у колодца, не сползли, Система тоже справилась хорошо, и теперь, под слоем ткани нарастала пусть и тонкая пока, но целая кожа. Ему бы конечно несколько дней отлежаться, но времени не было, подыхать не выполнив задание как-то не очень хотелось.

Трэлл поднялся на ноги, постоял, прислушиваясь к тишине. Хутор спал, только где-то вдали, у кромки леса, снова выл волк. В сарае было темно, хоть глаз коли, и Яну пришлось двигаться на ощупь, вытянув руки перед собой. Пальцы наткнулись на шершавую стену, прошлись по ней, ощупывая поверхность. Стена была холодной, шероховатой, с мелкой щепой, которая то и дело цеплялась за повязки. Он провёл рукой дальше и нащупал мотыгу которую видел в первый день.

Рукоять была гладкой, отполированной годами работы, видно, прежний хозяин этого тела, настоящий Ян, пользовался ею часто, пока не помер от истощения. На черенке, ближе к лезвию, были вырезаны какие-то знаки, может быть, руны, может быть, просто зарубки для счёта. В темноте не разобрать. Мотыга не годилась для пахоты, но для того, что он задумал, могла подойти. Хотя бы как рычаг или импровизированное орудие, если придётся отбиваться.

Он осторожно, стараясь не шуметь подошёл к выходу из сарая и выглянул наружу. Двор тонул в темноте. Дом Гуннара чернел бесформенной глыбой в тридцати шагах от сарая. Ни в одном из окон не было света. Сами окна были маленькими, забранными бычьим пузырём вместо стекла, и даже днём пропускали мало света, а ночью казались просто тёмными провалами в стене. Оно и понятно, свечи и масляные лампы были дороги, их жгли только по необходимости, а после заката все, кто мог, ложились спать, чтобы не тратить драгоценное топливо. Хлев виднелся дальше, за домом, низкое бревенчатое строение с просевшей соломенной крышей, поросшей мхом. Мох на крыше светился в темноте едва заметным зеленоватым оттенком, единственное, что хоть как-то выделялось на фоне кромешной тьмы.

Ян глубоко вздохнул, потом шумно выдохнул, прогоняя тем самым остатки сонливости и страх. Он понимал что если Гуннар проснётся и застанет его в хлеву, объяснить, что он там делает с мешком навоза, будет невозможно. Кража у хозяина, пусть это даже кража дерьма, каралась жестоко, в лучшем случае получит с десяток плетей, в худшем забьют до смерти. Но и сидеть сложа руки было нельзя. Без навоза земля не даст урожай, без урожая он не выполнит задание Системы, а без выполнения задания его просто уничтожат через несколько дней. Выбор был между «очень плохо» и «ещё хуже». И Ян выбрал первое, тут у него был шанс спасти свою шкуру.

Он выскользнул из сарая и, пригибаясь, двинулся вдоль плетня, земля под ногами была мокрой и скользкой после вчерашнего ливня, и он несколько раз едва не поскользнулся, но удержался, хватаясь за прутья. Один раз парень всё же оступился, нога ушла в рытвину, заполненную водой, и грязь хлюпнула так громко, что он замер на месте, боясь дышать. Сердце колотилось, в висках глухо бухало, но пронесло, никто не услышал. Ян выдохнул и двинулся дальше, ещё осторожнее.

Двигался он медленно, в армии, много лет назад, их учили передвигаться в темноте. Вбили в голову что нужно идти не по прямой, а зигзагами, используя естественные укрытия. Ставить ногу сначала на носок, потом на пятку, чтобы не хрустнуть случайной веткой. Было странно от того как давно забытые навыки всплывают в памяти, когда от них зависит жизнь. Он скользил от одного тёмного пятна к другому, сливаясь с тенями, и думал о том, что ещё несколько дней назад сидел в кресле, пил чай из термоса и смотрел, как трактор пашет поле. А теперь он бесправный трэлл, крадущий навоз у спящего управляющего, и от этого навоза зависит, будет ли он жить дальше. Мысль была настолько абсурдной, что он едва не рассмеялся вслух. Сдержался, прикусив губу.

Добравшись до угла дома, Ян замер. Отсюда до хлева оставалось шагов двадцать. Но это были двадцать шагов открытого пространства, проглядываемого со всех сторон. Если кто-то выглянет из окна дома, или выйдет по нужде, а может Гримр решит проверить скотину среди ночи, то его заметят сразу.

Он присел на корточки, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к звукам.

«Система, — мысленно позвал он, не уверенный, что это сработает без произнесения вслух. — Можешь оценить обстановку, мне нужно дойти до хлева так чтобы меня не заметили?»

«Запрос принят, — отозвался голос в голове. — Анализ окружающей среды: уровень освещённости — два процента от дневного. Влажность воздуха — девяносто два процента. Температура воздуха — двенадцать градусов по шкале Цельсия. Обнаружены четыре живых объекта в радиусе пятидесяти шагов. Объекты один два: в строении „дом“, состояние — сон, дыхание ровное, глубокое, частота — двенадцать — четырнадцать вдохов в минуту. Объект три: в строении „пристройка у дома“, состояние — сон, дыхание поверхностное, частота — шестнадцать вдохов в минуту. Объект четыре: в строении „хлев“, состояние — бодрствование, идентифицирован как Bos taurus, домашняя корова, частота дыхания — двадцать вдохов в минуту, признаки беспокойства отсутствуют. Рекомендация: двигаться по дуге, огибая лужу в трёх шагах слева. Вероятность бесшумного достижения цели — восемьдесят четыре процента».

Ян усмехнулся, Система, похоже, умела не только анализировать почву и лечить руки, но и работала как некий сканер. Частота дыхания, температура, даже порода коровы, всё было настолько четко, что он диву давался, интересно, откуда она всё это знает? Впрочем, сейчас было не до размышлений. Восемьдесят четыре процента, у него есть все шансы дойти незамеченным и нужно этим воспользоваться. Тем более с таким помощником, парень заметил, что плату она брала тоже не всегда.

Он сделал глубокий вдох и двинулся вперёд, огибая лужу, на которую указала Система, и стараясь ступать как можно легче. Земля влажно чавкала под ногами. Наконец трэлл достиг стены хлева и прижался к ней спиной, переводя дыхание. Сердце колотилось настолько сильно, что ему казалось, что это слышно на весь хутор. Брёвна стены были холодными и приятно пахли древесиной и мхом. Ян прижался к ним щекой, чувствуя, как холод проникает под кожу, успокаивая разгорячённое лицо.

Дверь хлева была приоткрыта, оставалась узкая щель, в которую можно было протиснуться боком. Петли, сделанные из полос сыромятной кожи, скрипнули, когда Ян потянул дверь на себя, и он замер, прислушиваясь. Затем быстро проскользнул внутрь и сразу же ощутил тяжёлый запах навоза, сена и животного тепла.

Аромат стоял такой, что казалось его можно потрогать, нос парня различил десяток оттенков.

Корова стояла в дальнем углу, смутно различимая в темноте, большое, тёмное пятно, от которого исходило ровное, влажное дыхание. Шерсть на боках была свалявшейся, местами вытертой до кожи, верный признак плохого корма и нехватки витаминов. Рёбра выступали, хоть и не так сильно, как у самого Яна, но всё же заметно. Вымя было маленьким, сморщенным, видимо, молока она давала мало, и держали её скорее по привычке, чем ради реальной пользы. Корова повернула голову в его сторону и тихо, вопросительно замычала. Раздался низкий, утробный звук, от которого у Яна всё внутри похолодело. Если она замычит громче, Гуннар проснётся и ему несдобровать.

— Тихо, тихо, девочка, — прошептал он, медленно протягивая руку. — Я друг. Я хороший. Я тебя не обижу, — бормотал он подходя ближе.

Корова фыркнула, выпустив облачко тёплого пара, переступила ногами, но отходить не стала. Ян осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся её морды. Шерсть была жёсткой, тёплой, влажной от дыхания. Он провёл ладонью по носу, по лбу, туда, где у коров начинается чувствительная зона, почесал за ухом — так, как когда-то чесал коров в родной деревне, куда его возили в детстве к бабушке. Корова шумно выдохнула, и её большое тело расслабилось. Она перестала мычать, только опустила голову ниже, подставляя шею под его руку.

Ян выдохнул с облегчением и огляделся, давая глазам привыкнуть к темноте. Хлев был маленьким, шагов семь в длину и может быть шесть в ширину. Пол был земляной, устланный соломой, вперемешку со старым, слежавшимся навозом, в котором уже копошились какие-то жуки. У одной стены стояли грубо сколоченные из неструганных досок, ясли для сена. Сена в них не было, видно, корову кормили скудно, впроголодь, как и всех на этом хуторе. У другой стены, в углу, возвышалась куча навоза, видимо, его сгребали сюда, чтобы потом продать, как говорила Аста. Но судя по тому, что куча была большой и слежавшейся, с проросшими сквозь неё бледными ростками сорняков, навоз копили давно и никуда не вывозили. Что ж, тем лучше для него, будет из чего выбрать, как говориться.

Он опустился на корточки перед кучей и принялся разгребать верхний слой руками. Навоз был холодным, липким, и запах от него шёл такой, что на глаза наворачивались слёзы. Но Ян не обращал внимания. Верхний слой, толщиной в ладонь, был свежим, тёмно-коричневым, с видимыми остатками непереваренной соломы. Такой навоз хорош для грядок, чтобы быстро разогреть почву, но вносить его под вспашку сейчас, было рискованно, он мог сжечь корни растений, выделяя слишком много аммиака при разложении. Ян отгрёб свежий слой в сторону и копнул глубже.

Следующий слой, толщиной в две ладони, был уже другим, более светлым, серовато-коричневым, с едва различимыми остатками соломы, почти превратившейся в труху. Здесь не было заметно соломы, только мягкая, рассыпчатая масса, полуиспревший навоз, пролежавший в куче несколько месяцев, может быть, с прошлой зимы. Он пах уже не так резко, а землисто, с кисловатым оттенком, как пахнет лесная подстилка после дождя, когда начинают гнить опавшие листья. Такой навоз уже можно было вносить в почву, но лучше было бы дать ему дозреть, чтобы он окончательно превратился в перегной. Ян отгрёб и его, продолжая копать, уже предвкушая, что найдёт на самом дне.

Самый нижний слой, у самой земли, был именно тем, что ему нужно. Перепревший навоз, или, как его называли агрономы в его мире, перегной-сыпец. Он был тёмным, почти чёрным, рассыпчатым, как труха, без видимых остатков соломы и без резкого запаха. Когда Ян взял горсть и поднёс к лицу, он почувствовал только запах земли, леса, жизни, тот самый запах, который исходит от здоровой, плодородной почвы, от чернозёма, от всего, что растёт и дышит. Он растёр комочек между пальцами и тот рассыпался в мелкую, почти пылевидную массу, не оставляя на коже липкого следа. Это был идеальный материал. Такой навоз можно было вносить прямо сейчас, под боронование, и он начнёт работать отдавая почве азот, фосфор и калий в доступной для растений форме. Это было золото. Чёрное, пахучее, драгоценное золото, от которого зависело, будет ли у него урожай.

Ян усмехнулся, видел бы его сейчас кто, сидит у кучи дерьма, нюхает его и радуется как ребёнок.

«Обнаружено органическое удобрение высокого качества, — подала голос Система. — Перепревший навоз крупного рогатого скота. Содержание азота: ориентировочно ноль целых пять десятых процента. Содержание фосфора: ноль целых двадцать пять сотых процента. Содержание калия: ноль целых шесть десятых процента. Реакция среды: нейтральная. Влажность материала: сорок два процента. Степень разложения: девяносто процентов. Рекомендуемая норма внесения: от трёх до пяти тонн на гектар. При текущей площади обрабатываемого участка требуется ориентировочно от семисот до тысячи двухсот килограммов».

Ян мысленно присвистнул, тонна навоза — это двадцать мешков по пятьдесят килограмм. Если он возьмёт только перепревший слой, ему нужно набрать хотя бы килограммов двести, чтобы хоть как-то удобрить поле перед севом. А это четыре полных мешка. Он огляделся в поисках тары и заметил в углу несколько пустых мешков из грубой мешковины, брошенных неаккуратной кучей.

Трэлл поднял один из мешков, встряхнул, проверяя на прочность. Мешковина была грубой, колючей на ощупь, сотканной из толстых крапивных нитей. В нескольких местах виднелись дыры прогрызенные мышами. Затем опустился на колени и принялся набивать мешок перепревшим навозом, выбирая самый лучший, рассыпчатый, с самого низа кучи. Он работал руками, как лопатой, захватывая полные горсти и утрамбовывая их в мешке, чтобы вошло больше. Работал он быстро, но стараясь не шуметь, но каждое движение и шорох соломы под коленями отдавался в ушах грохотом. Корова смотрела на него большими, влажными глазами, в которых отражался скудный свет, просачивающийся сквозь щели в стенах, но молчала, только изредка переступала с ноги на ногу и вздыхала, издавая тяжёлые, утробные вздохи.

Первый мешок наполнился быстро, килограммов сорок, не больше, потому что больше он просто не утащил бы. Ян завязал горловину обрывком верёвки, который нашёл тут же. Затянул узел потуже, проверил, подёргал. Оттащил мешок к двери, стараясь не шуршать. Потом взял второй мешок и снова принялся набивать его. Он набрал ещё килограммов тридцать и понял, что больше не осилит. Шестьдесят-семьдесят килограммов навоза — это всё, что он мог унести за один раз, не рискуя свалиться без сил где-нибудь на полпути и быть пойманным с поличным.

Он уже собрался закинуть мешок на спину и уходить, когда услышал шаги снаружи. Ян замер, прижавшись спиной к стене хлева, и молился, чтобы корова не замычала, не выдала его присутствие.

Через минуту он увидел как Аста, закутанная в накидку, шла к отхожему месту, что виднелось за хлевом. Она прошла в нескольких шагах от двери. Девушка прошла мимо, и через несколько секунд он услышал, как закрылась дверь отхожего места, маленького бревенчатого строения, примостившегося на краю огорода.

Ян не дышал. Если она заметит его или увидит мешки с навозом у двери и поднимет шум то всё пропало. Гуннар проснётся, выйдет с палкой, и тогда даже Система, скорее всего, не поможет. Он стоял, вжавшись в стену, и считал секунды, пока шаги не раздались снова. Аста направилась обратно к дому. На полпути она остановилась. Ян похолодел. Она стояла и смотрела куда-то в сторону сарая где жил он. Прошло несколько бесконечно долгих секунд. Аста покачала головой, словно отгоняя ненужные мысли, и пошла дальше, к дому. Хлопнула дверь и наступила тишина.

Ян выдохнул и, не теряя больше ни секунды, взвалил первый мешок на плечо. Тяжесть была непривычной, давящей, но терпимой, он когда-то таскал мешки с цементом на даче, помогая соседу строить сарай. Второй мешок он взял под мышку, прижал к боку и, шатаясь, двинулся к выходу. Корова посмотрела ему вслед и тихо, почти неслышно замычала, то ли прощаясь, то ли жалуясь на то, что он уносит её навоз, впрочем это вряд ли, зачем ей навоз, решил трэлл.

Обратный путь был мучительным. Мешки давили на плечи, на спину, руки дрожали от напряжения, ноги подкашивались на каждом шагу. Он шёл медленно, шаг за шагом, стараясь не поскользнуться на мокрой земле и не уронить свою драгоценную ношу. Если он упадёт и рассыплет навоз, а утро Гуннар увидит его на земле, ему придётся худо. Он точно изобьёт до полусмерти, чтобы неповадно было.

Парень снова обогнул лужу, на которую указала Система, но на этот раз не рассчитал и нога соскользнула с мокрого края, и он едва не упал, взмахнув свободной рукой, чтобы удержать равновесие. Мешок на плече качнулся, и из дыры сбоку посыпалась тонкая струйка навоза. Ян выругался про себя, но не остановился, каждая секунда на открытом пространстве увеличивала риск быть замеченным. Он дошёл до сарая, буквально ввалился внутрь, уронил мешки на земляной пол и рухнул рядом, тяжело дыша. Пот заливал глаза, сердце колотилось как бешеное, в висках стучало. Но он это сдела. Он только что украл навоз. Трэлл тихонько рассмеялся от того с какой гордостью он думал об этом поступке.

Отдышавшись, Ян поднялся и оттащил мешки в дальний угол сарая, подальше от входа, чтобы их не было видно, если кто-то заглянет внутрь. Он сложил их один на другой, присыпал сверху старой соломой, на которой спал, и отошёл на шаг, оценивая маскировку. В темноте куча соломы выглядела вполне естественно, просто место, где спит трэлл. Если не присматриваться, не заметишь, что под соломой что-то есть. Ян кивнул сам себе и опустился на солому рядом с мешками, привалившись спиной к тёплому, пахнущему землёй боку одного из них.

Он думал о том, что будет утром, что нужно будет разбросать навоз по полю, да так что Гуннар не заметил. Заборонить. И потом уже можно будет сеять. Но всё это будет утром, а пока он сделал самое главное, добыл азот для земли. Пусть и не самым честным способом. Совесть человека не приученного воровать немного глодала его, но Ян заткнул её доводами, что это на благо всех, чтобы не подохнуть от голода, после чего привалился поплотнее к мешку с навозом и закрыл глаза.

«Действие засчитано, — голос Системы прозвучал, когда парень уже почти спал. — Путь „Возделывание“: плюс один процент за добычу органического удобрения. Текущий прогресс: двенадцать целых пять десятых процента. Путь „Разрушение“: плюс ноль целых пять десятых процента за успешное скрытное проникновение и избежание конфликта. Текущий прогресс: две целых семь десятых процента. Основа не израсходована. Запас Основы: две единицы. Рекомендация: внести удобрение в почву в течение двух суток для получения максимального эффекта».

— Внесу я, — прошептал Ян в темноту. — Обязательно внесу, дай только немного поспать.

Глава 6

Три дня минуло с той ночи, когда Ян, обмирая от страха, тащил через двор мешки с краденым навозом. Тр он успел раскидать драгоценное удобрение по полю, стараясь распределить его равномерно, насколько это возможно без нормальных инструментов. И даже сумел утащить ещё три мешка удобрения.

Работа была муторной, тяжёлой, и заняла почти весь следующий день, он ходил по бороздам, сгибаясь в три погибели, разбрасывал перепревший навоз горстями, как сеятель на старинных картинах, и молился про себя, чтобы Гуннар не вышел из дома и не увидел, чем занимается его трэлл. Но управляющий, видимо, решил, что после вспашки поля можно оставить Яна в покое до сева, и не показывался. То ли мучился с похмелья после очередной попойки, то ли просто потерял интерес к земле, которую считал бесплодной. Как бы то ни было, парню это было только на руку.

Потом он заборонил поле, прошёлся по нему вдоль и поперёк старой бороной, которую нашёл в сарае, заваленной всяким хламом. Борона представляла собой деревянную раму с вбитыми в неё деревянными же зубьями, многие из которых обломались или расшатались, но для его целей годилась и такая. Он таскал её за собой на верёвке, впрягшись как лошадь, и с каждым шагом навоз перемешивался с землёй, уходил вглубь, прячется от посторонних глаз. К вечеру второго дня поле выглядело так, будто на нём никогда и не было никакого навоза, ровная, тёмная, влажная земля, готовая принять семена.

А на третий день, когда Ян, разминая затёкшую спину, вышел из сарая и направился к колодцу, чтобы умыться, он услышал стук копыт. И не крестьянских лошадёнок, что тянут соху, запряжённые в деревянное ярмо, и едва перебирают ногами, а настоящих, боевых коней, чей шаг был тяжёлым, уверенным, с металлическим позвякиванием удил и стремян.

Он замер с ведром в руках и повернул голову в сторону дороги, что вела от леса к хутору. Из-за деревьев, медленно и величественно, показалась кавалькада. Впереди, на высоком сером коне, ехал человек, которого даже на расстоянии можно было принять только за хозяина этих земель, за того, кому принадлежало здесь всё, включая жизнь и смерть каждого обитателя хутора.

За ним ехали ещё четверо, их кони были ниже хозяйского, но тоже хорошие, ухоженные, с лоснящейся шерстью и аккуратно подстриженными гривами. Всадники смотрели по сторонам с ленивым любопытством людей, которые привыкли к тому, что все вокруг боятся их и спешат убраться с дороги.

Ярл Эйрик. Имя всплыло в памяти Яна само собой, без запроса к Системе, как всплывало всё, что знал прежний хозяин этого тела. Настоящий Ян никогда не видел хозяина лично, трэллов не допускали к таким встречам, но слышал о нём от Гуннара и от других работников. Эйрик был не просто владельцем земель, он был воином, ходившим в походы за море, бравшим дань с соседних племён и возвращавшимся с добычей, от которой его хутора богатели. Говорили, что он справедлив, но суров, что не прощает лжи и лени, но ценит тех, кто приносит пользу. Говорили также, что он редко появляется в своих владениях, предпочитая проводить время в походах или в главной усадьбе, что стояла на берегу фьорда, в двух днях пути отсюда. И вот теперь он здесь.

Гуннар, должно быть, уже услышал стук копыт. Дверь дома распахнулась, и управляющий выскочил наружу, на ходу одёргивая рубаху и пытаясь придать своему вечно красному, опухшему от пьянства лицу хоть сколько-нибудь приличное выражение. Он спешил к воротам, припадая на правую ногу сильнее обычного, то ли от волнения, то ли потому что с утра уже успел приложиться к бочонку с пивом. Аста вышла следом, встала в тени дома, сложив руки на груди, и смотрела на приближающихся всадников с тем же холодным, оценивающим любопытством, с каким недавно разглядывала самого Яна. Гримра нигде не было видно, старый брют, похоже, предпочёл не показываться на глаза хозяину без особой нужды.

Эйрик остановил коня у ворот, спешился легко и уверенно, и окинул хутор долгим, внимательным взглядом. Его глаза скользнули по дому, хлеву, по сараю, куче хлама у забора, и остановились на поле.

А Ян разглядывал его, вопреки его ожиданиям, он почему-то представлял его старым, умудрённым годами воином, Эйрик же оказался молод, лет двадцати пяти, может, чуть ближе к тридцати. Высокий, широкоплечий, с длинными светлыми волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке, и с аккуратно подстриженной бородой, которая обрамляла его лицо, делая черты более жёсткими и мужественными. Борода была светлой, чуть темнее волос, и в неё были вплетены две тонкие серебряные нити, знак богатства и высокого статуса, который могли позволить себе только очень состоятельные люди.

Черты его лица были резкими, хищными, острые скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, тонкие губы, которые, казалось, никогда не улыбались просто так, без причины.

Через левую щёку, от скулы до подбородка, где шрам терялся в бороде, тянулся свежий, ещё розоватый рубец, видимо, полученный в недавнем бою. Он странным образом не уродовал лицо, а придавал ему ещё более опасное, хищное выражение. Одет ярл был в тёмно-синий плащ из тонкой, явно привозной шерсти, застёгнутый на правом плече массивной серебряной фибулой в виде волчьей головы с оскаленной пастью. Из-под плаща виднелась кольчуга — мелкие, тускло поблёскивающие кольца, каждое из которых было выковано искусным мастером, а на поясе висел длинный меч в простых, но добротных ножнах, обтянутых потемневшей от времени кожей. На рукояти меча, выглядывавшей из ножен, тускло поблёскивал крупный гранат — камень, который здесь, на севере, стоил целое состояние.

За ним стояли его воины, четверо мужчин постарше, лет тридцати-сорока, с обветренными, покрытыми шрамами лицами и густыми бородами, заплетёнными в косы или украшенными простыми железными кольцами, и смотрели по сторонам с ленивой уверенностью людей, которые прошли не один десяток битв и уже давно ничего не боятся.

Гуннар подбежал к хозяину, согнулся в поклоне, едва не касаясь лбом земли, и затараторил:

— Ярл Эйрик! Какая честь! Мы не ждали вас так рано, обычно вы приезжаете перед самым снегом… Я бы приготовил угощение, у меня есть бочонок хорошего пива, и Аста могла бы зажарить…

— Поле, — перебил его Эйрик. Голос у него был низкий, спокойный, и в нём не было ни капли интереса к пиву или жареному мясу. — Кто пахал?

Гуннар осёкся на полуслове, его лицо, и без того красное, побагровело ещё сильнее. Он проследил за взглядом хозяина, увидел поле, вспаханное и заборонованное, и на секунду в его глазах мелькнула растерянность. Но только на секунду.

— Я, ярл Эйрик, — сказал он, выпрямляясь и расправляя плечи. — Сам пахал. Этих проклятых трэллов разве же можно заставить сделать что-то приличное так ещё и мрут как мухи. А потому и работников у меня мало, а те, что есть, совсем никчёмные, ленивые, их только плетью подгонять. Вот и пришлось самому взяться за соху. Вы же знаете, я всегда радею о вашем добре, Эйрик, всегда…

Эйрик ничего не ответил и снова посмотрел на поле. Потом бросил взгляд на Гуннара, от которого управляющий, казалось, стал ниже ростом.

— Покажи, — сказал он.

— Что показать? — не понял тот.

— Как ты пашешь. Возьми соху и пройди борозду. Я хочу видеть.

В голосе Эйрика не было угрозы, но Гуннар побледнел так, что даже его вечно красное лицо приобрело какой-то нездоровый, синюшный оттенок. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, но не нашёл, что сказать. Воины, сопровождавшие ярла, стояли у ворот, переглядываясь и смеясь. Они уже поняли с первого мгновения: Гуннар не пахал это поле. Он вообще, скорее всего, не брал в руки соху уже много лет, предпочитая перекладывать всю работу на трэллов и наёмных работников, пока те не сбегали или не умирали от истощения.

— Соху возьми, — повторил Эйрик, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на нетерпение. — и покажи как ты пашешь поле.

Гуннар, спотыкаясь, побрёл к сараю. Он вернулся через минуту, волоча за собой ту самую соху, которую Ян чинил три дня назад. Управляющий неуклюже взвалил её на плечо, подошёл к краю поля, оглянулся на хозяина, словно надеясь, что тот передумает. Эйрик не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

— Не тут, там! — ярл ткнул пальцем в кусок непаханной земли.

Гуннар повиновался, вонзил чересло в землю, слишком глубоко, почти по самую раму, и налёг всем телом. Соха дёрнулась, заскрипела, но не сдвинулась с места. Он нажал сильнее, упёрся ногами в землю, побагровел от натуги. Чересло выскочило из земли, взметнув фонтанчик серой пыли, и Гуннар, не удержав равновесия, сделал несколько нелепых шагов вперёд, едва не упав. Один из воинов хмыкнул, другой откровенно ухмыльнулся. Эйрик молчал.

Управляющий, тяжело дыша и вытирая пот со лба, попытался снова. На этот раз чересло вошло мельче, но он потянул соху в сторону, и она пошла криво, выворачивая из земли неровные комья и оставляя за собой не борозду, а какое-то уродливое подобие канавы, заваленной глыбами непроработанной земли. Пройдя шагов десять, Гуннар остановился, бросил соху и обернулся к хозяину с видом человека, который только что совершил подвиг и ждёт похвалы.

Эйрик посмотрел на него, потом на мужика. На лице его не дрогнул ни один мускул. Потом он перевёл взгляд на вспаханное поле, на борозды, пусть и неровные, но без таких комков как у Гуннара, уходящие к лесу, на тёмную, рассыпчатую землю.

— Это пахал не ты, — сказал он.

Гуннар побледнел окончательно. Его губы задрожали, он попытался что-то сказать, но Эйрик поднял руку, и управляющий замолчал, словно ему заткнули рот.

— Кто? — спросил ярл.

Гуннар молчал, кусая губы. Его взгляд заметался по двору, наткнулся на Яна, всё ещё стоявшего у колодца с ведром в руках, и в этом взгляде мелькнула такая ненависть, что Ян физически её почувствовал. Управляющий колебался. Признаться, что поле пахал трэлл, значит признавать, что раб работает лучше свободного человека, лучше самого управляющего ему не хотелось. Но продолжать врать перед хозяином, который уже всё понял — смертельно опасно. Он решил выкрутиться.

— Это он, — выдохнул Гуннар, указывая пальцем на Яна. — Трэлл. Йоунси. Я приказал ему вспахать, и он… он как-то… сам не знаю как. Может, колдовство. Может, ему тёмные боги помогают. Я говорил, что он странный, я докладывал…, но это сделал по моему приказу, если бы я не…

Эйрик снова поднял руку, и Гуннар осёкся. Хозяин повернулся к Яну и посмотрел на него. Парень стоял, не смея пошевелиться, и чувствовал, как кровь прилила к голове. Вот он, момент истины. Сейчас решится его судьба. Если он скажет что-то не так, если его слова покажутся хозяину подозрительными, если он не сможет объяснить как смог…

— Подойди, — ярл кивнул ему.

Трэлл поставил ведро на землю и медленно, стараясь не показывать страха, подошёл к Эйрику. Он остановился в трёх шагах, опустив голову, как и подобает трэллу перед свободным, но искоса, незаметно, разглядывал ярла. Вблизи он казался ещё более внушительным.

— Как тебя зовут, трэлл? — спросил Эйрик.

— Йоунси, ярл Эйрик, — ответил он, не поднимая глаз. Голос его звучал хрипловато, но ровно. —Но господин Гуннар зовёт меня Ян.

— Ты пахал это поле?

— Да, ярл Эйрик.

— Сам? Без лошади?

— Да, хёвдинг. Соха была сломана, я починил её, как смог, и пахал две ночи подряд, чтобы успеть к сроку. Гуннар сказал, если не успею — забьёт до смерти.

Эйрик бросил быстрый взгляд на управляющего, и Гуннар втянул голову в плечи, словно ожидая удара. Ярл снова посмотрел на Яна.

— Ты вспахал поле лучше, чем кто-либо за пять лет, — сказал он задумчиво. — Лучше, чем многие свободные, у которых есть и лошади, и добрые плуги и которые делают это для себя.

Ян молчал, лихорадочно соображая. Вот он, опасный момент. Если он начнёт рассказывать про агрономию, про структуру почвы, про оптимальную глубину заделки семян, про гумус и кислотность, его примут за одержимого духами или за колдуна. А колдунов здесь, как он уже понял, или сжигали, или топили в болоте, предварительно принеся в жертву богам, чтобы те сменили гнев на милость, на кроме тех что были полезны, а чем полезно его колдовство? Нужно было объяснить свои знания так, чтобы это звучало правдоподобно для человека, выросшего в мире, где причиной хорошего урожая считалась милость Фрейра, а не правильная агротехника.

— Мне приснилось, ярл Эйрик, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно, но не слишком уверенно, трэлл не должен говорить с хозяином как равный это он точно помнил. — В первую ночь, когда Гуннар приказал пахать, я уснул в сарае, и мне приснился сон. Будто стоит передо мной высокий человек. Он ничего не говорил, только показывал. Показывал, как глубоко нужно вонзать соху, чтобы не повредить землю. Показывал, как вести борозду, чтобы она была ровной. Показывал, что земля здесь не мёртвая, а спящая, и её нужно разбудить.

Он замолчал, переводя дыхание. Эйрик слушал, не перебивая, и смотрел на Яна с каким-то новым выражением.

— Я подумал, что это был сам Фрейр, — продолжил Ян, осторожно входя в роль язычника, — или кто-то из его слуг. Я не знаю, ярл, я простой трэлл, я не разбираюсь в богах так, как разбираются господа и сейды с вëльвами. Но я сделал так, как мне показали во сне.

Эйрик замолчал почесывая бороду. Молчал он так долго, что Ян уже начал мысленно прощаться с жизнью, представляя, как воины хозяина тащат его к ближайшему болоту, а Гуннар злорадно ухмыляется, глядя вслед. Но ярл пока не приказывал его схватить.

— Фрейр, — произнёс он наконец задумчиво. — Бог плодородия, которому мы приносим жертвы каждую весну и каждую осень. Многие молятся ему, но мало кто получает от него сны. Говорят, он является только тем, кто угоден богам, или тем, кто отмечен судьбой для чего-то великого.

Мужчина снова посмотрел на Яна, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ты сказал, что земля не мёртвая, а спящая. Что ты сделал, чтобы разбудить её?

Ян понял, что попал в точку.

— Я… я взял немного навоза из хлева, хёвдинг, — признался он, опуская голову ещё ниже, изображая раскаяние. — Знаю, что не должен был, знаю, что это кража, и вы можете наказать меня за это. Но во сне тот человек показал мне, что земля голодна. Что она спит, потому что ей нечего есть. И сказал что земля есть навоз. Я решил, что если накормить землю, она проснётся и даст урожай. Я разбросал навоз по полю, а потом заборонил его, чтобы он смешался с землёй и начал её кормить, — на этих словах Гуннар расхохотался, но быстро осёкся под взглядом хозяина.

Эйрик нахмурился. Его брови сошлись на переносице.

— Накормить землю? — переспросил он. — Земля не живая, трэлл. Земля это просто земля. В неё бросают семена, и если боги милостивы, из них вырастает урожай. Если боги гневаются то не вырастает. При чём тут навоз? Ты правда думаешь, что земля ест навоз?

Ян почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Я не знаю, ярл Эйрик, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал растерянно и смиренно. — Я простой трэлл, меня не учили мудростям. Но когда я был ребёнком, ещё до того, как меня продали в рабство, я жил в одной деревне далеко на юге. Там был старик, который ухаживал за полем ярла. Он всегда сыпал на поле навоз перед севом и говорил, что земля, как корова, — чтобы давать молоко, она должна есть. Я запомнил это. А потом, когда мне приснился тот сон, я вспомнил слова старика и подумал, что, может быть, он был прав.

Эйрик снова замолчал.

— Ты странный трэлл, Йоунси, — сказал он наконец. — Ты говоришь как свободный, хотя стоишь с опущенной головой. Ты хорошо знаешь, что делать с землёй, не побоялся признаться в краже.

Он сделал паузу.

— Я не люблю, когда мне лгут, — продолжил Эйрик, и его голос стал жёстче. — Гуннар солгал мне сегодня, сказав, что пахал поле сам. За это он будет наказан. Ты, трэлл, пока что говорил правду, насколько я могу судить. Но если я узнаю, что ты солгал мне, что твои сны, это выдумка, я прикажу принести тебя в жертву на хёрге в ближайшее же полнолуние. Ты понял?

— Да, ярл Эйрик, — ответил Ян, не поднимая головы. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь хутор.

— Хорошо. — Эйрик повернулся к Гуннару, который всё это время стоял ни жив ни мёртв, вжав голову в плечи. — Гуннар, ты мне солгал. Ты пытался выдать работу трэлла за свою и клялся, что сам пахал это поле. За это ты будешь наказан. Но я ещё не решил как. Пока что ты останешься работать, потому что заменить тебя некем. Но запомни: ещё одна ложь и ты отправишься туда, куда отправляют бесполезных работников. Ты понял?

— Да, ярл Эйрик, — прохрипел Гуннар.

Эйрик снова повернулся к Яну.

— А ты, трэлл, будешь жить. И будешь работать. Я прикажу Гуннару не трогать тебя до моего возвращения. Если с тобой что-то случится, если ты вдруг заболеешь, упадёшь с крыши или тебя загрызут волки, я буду знать, кто в этом виноват, и накажу виновного так, как наказывают за убийство полезного работника. Ты понял, Гуннар?

— Да, ярл Эйрик, — повторил управляющий, и теперь в его голосе слышалась уже не только ненависть, но и отчаяние. Он понимал, что только что потерял власть над трэллом, которого привык бить и унижать. И что этот трэлл теперь под защитой самого хозяина.

Эйрик ещё раз окинул взглядом поле, потом повернулся к своим воинам и коротко бросил:

— Едем. Мы вернёмся через две недели. К тому времени, управляющий, я хочу видеть, что на этом поле что-то растёт. Семена получишь у моего казначея, когда он будет проезжать здесь через три дня. И запомни: за это поле отвечаете головой. И ты, и этот трэлл, — вскоре топот копыт стих и на хуторе повисла тишина. Гуннар стоял, глядя вслед уехавшему хозяину, и его лицо медленно наливалось кровью, которая предвещала вспышку ярости. Потом он повернулся к трэллу, и в его глазах была такая злоба, что Ян невольно сделал шаг назад.

— Ты, — прошипел управляющий, сжимая кулаки. — Ты, червяк. Ты думаешь, что хозяин защитил тебя? Думаешь, я теперь не посмею тебя тронуть?

Он шагнул вперёд, занося руку для удара, но в этот момент из тени дома вышла Аста. Она встала между отцом и трэллом, скрестив руки на груди, и посмотрела на Гуннара.

— Отец, — сказала она ровным , ничего не выражающим тоном. — Ярл Эйрик только что сказал, что если с трэллом что-то случится, виноват будешь ты. Ты хочешь, чтобы тебя наказали за убийство полезного работника? Из-за этого? — она кивнула в сторону Яна. — Он тебе не соперник. Он просто трэлл, который пашет. Так пусть пашет. Если урожай будет хорошим, хозяин наградит тебя. Если нет ты всегда сможешь сказать, что трэлл обманул тебя, притворился умелым, а на самом деле ничего не смыслит в земле. Но если ты убьёшь его сейчас, хозяин убьёт тебя. Ты этого хочешь?

Гуннар замер с занесённой рукой. Его лицо перекосилось, он тяжело дышал, и Ян видел, как в нём борются ярость и страх. Страх победил. Управляющий опустил руку, сплюнул под ноги и, не глядя на Яна, побрёл к дому. У двери он остановился, бросил через плечо:

— Чтобы к вечеру поле было готово к севу.

Глава 7

Ян присел на корточки у края поля, запустил пальцы в рыхлую, влажную после вчерашнего дождя почву и прикрыл глаза, вдыхая запах земли. Пахло прелой листвой, дождевыми червями, сыростью и едва уловимым, сладковатым ароматом, что появляется только в начале весны, когда земля просыпается от зимней спячки.

Дождь, ливший весь вчерашний день и половину ночи, напитал почву влагой ровно настолько, насколько нужно. Не было ни луж, ни раскисшей грязи, в которой тонут ноги, ни пересохших комьев, что рассыпаются в пыль при первом прикосновении. Идеальная среда для прорастания семян. Ян вытащил руку из земли, растёр между пальцами влажный комочек, понюхал ещё раз и удовлетворённо кивнул сам себе. Если бы у него был планшет, то он бы обязательно сделал пометку о том что все как нельзя лучше подходит для начала посевных работ. Но планшета не было, зато была Систем что подкинула немного плюшек, как говорил когда-то его сын.

Он поднялся, отряхнул колени от налипшей земли и окинул поле долгим, хозяйским взглядом. Борозды, которые ещё неделю назад казались ему такими кривыми и неровными, после боронования и дождя, выглядели почти что прилично. Почти как настоящая пашня, а не следы отчаянной борьбы истощённого трэлла с неподатливой землёй. Сейчас там, на глубине трёх-четырёх сантиметров, лежали зёрна ячменя, что он получил от казначея Эйрика пять дней назад и посеял, едва закончив боронование. Пятьдесят килограммов отборного, тяжёлого зерна, каждое из которых он перед севом проверял на ладони, отбраковывая щуплые и повреждённые. В его мире это называлось «калибровка семенного материала» и делалось специальными машинами. Здесь он делал это руками, и каждое зерно, опущенное в землю, было на счету.

Посев дался тяжело. Он шёл по полю, привязав к поясу холщовый мешок с зерном, и бросал семена в борозды — размашистым, отработанным движением, которое помнило тело, но не помнил разум. Точнее, разум помнил теорию, норма высева, глубина заделки, расстояние между рядами, а тело вспоминало как это происходит в данной реальности. Первые несколько шагов зерно ложилось то слишком густо, то слишком редко, и Ян злился, сжимал зубы, но понимал что ничего не поделать, не собирать же ему обратно по зëрнышку. Но постепенно руки вспомнили как работать и все пошло лучше.

Теперь оставалось только ждать. Ячмень это культура быстрая, при хорошей погоде всходы появятся через семь-десять дней. Если, конечно, не ударят заморозки, не налетит буря, не случится ещё какая-нибудь напасть, которых в этом мире, похоже, было с избытком. Или это он такой, умудрялся притягивать к себе неприятности. Вон и там, в прошлой жизни, с женой развёлся, дети почти забыли, а потом и вовсе умудрился погибнуть. Какая-то сплошная череда невезений если подумать. Даже его оживление в теле Яна, это ж надо, рабом очнуться. В мультиках сына герои обычно сразу становились крутыми, а тут только и думай, как бы не сдохнуть.

Парень прищурился, глядя на небо. Облака расходились, открывая весеннюю синеву. Ветер который вчера пронизывал холодом до самых костей, сегодня стал теплее и мягче. Что ж, решил он, это хороший знак.

«Система, — нужно было убедиться что с посевами всё хорошо, а то скоро явится ярл, а он не знает что говорить. — Как там мои семена? Прорастают?»

«Запрос принят. Анализ состояния посевного материала: влажность почвы — шестьдесят два процента, температура почвы на глубине заделки — восемь градусов. Прорастание: начальная стадия, зародышевый корешок сформирован у семидесяти трёх процентов зёрен. Прогнозируемые всходы: через шесть-восемь суток при сохранении текущих погодных условий».

Ян усмехнулся. Нет, ну какая всё-таки удобная штука, эта Система. Раз и всё знаешь в мельчайших подробностях. Услышанное его приятно порадовало.

Семьдесят три процента, это очень хорошо для первого сева в истощённую землю, да ещё и с таким количеством ошибок, которые он наверняка допустил. Осталось придумать как это доказать хозяину.

Он уже собирался идти к сараю, чтобы проверить соху. После боронования она снова расшаталась, и нужно было подтянуть верёвки, когда услышал стук копыт. Ян замер, вслушиваясь. Стук приближался со стороны дороги, что вела от леса к хутору.

Из-за деревьев показался всадник. Молодой парень, едва за двадцать, с рыжеватой бородой и длинными волосами, заплетёнными в косу. Одет он был попроще, чем Эйрик в прошлый раз, кожаная куртка с нашитыми железными пластинами вместо кольчуги, простой плащ из некрашеной шерсти, но на поясе висел добрый меч, а конь под ним был хорош, высокий, гнедой, с лоснящейся шерстью. Кто-то из свиты ярла, догадался Ян. А потом вспомнил его, из тех четверых, что сопровождали Эйрика в прошлый приезд.

Всадник осадил коня у ворот, спешился, бросил поводья на плетень и огляделся. Заметил Яна у поля, кивнул ему, как кивают не равному, но и не совсем уж ничтожеству, и направился к дому Гуннара. Управляющий уже выскочил на крыльцо, видимо, тоже услышал стук копыт, и теперь стоял, вытирая руки о штаны, с выражением лица, в котором смешались страх, подобострастие и плохо скрытая злоба.

— Ярл Эйрик велел передать, — сказал всадник, не тратя времени на приветствия. Голос у него был молодой, но уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Трэллу Йоунси, что пашет поле за сараем, разрешается брать для работы всё, что нужно. Навоз из хлева, семена из амбара, инструменты. Для его нужд ему выделяется отдельный надел земли, вон там, — он махнул рукой куда-то в сторону леса, — и лошадь. Старую Бурю, что осталась после прошлого хозяина. Если к следующей весне урожай с этого надела будет вдвое выше, чем обычно собирают в этих землях, трэлл получит свободу. Если нет — отправится на соляные копи.

Ярл сказал, что ты, Гуннар, отвечаешь за это головой. Если с трэллом что-то случится, если он заболеет, умрёт или сбежит, ответишь ты. Всё понял?

Гуннар стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Его лицо снова побагровело, на лбу вздулись жилы. Ян видел, как управляющий сжимает и разжимает кулаки, как дёргается его правое веко, как он сглатывает, пытаясь подобрать слова. Он даже испугался, что того сейчас хватит удар.

— Понял, — выдавил мужчина наконец. Голос его был хриплым, сдавленным, как у человека, которому только что наступили на горло. — Всё понял. Передай ярлу, что я исполню его волю.

— Передам, — всадник кивнул и повернулся к Яну. — А ты, трэлл, смотри. Ярл Эйрик дал тебе шанс. Не подведи его.

Парень молча кивнул, опустив голову, как и подобает трэллу. Но внутри у него всё пело. Отдельный надел! Лошадь! Разрешение брать навоз и семена открыто, не воруя по ночам, не рискуя жизнью! Это было больше, чем он мог мечтать. Правда и урожайность требовали высокую, ну да ладно, что-нибудь да придумает!

Всадник ещё раз окинул взглядом хутор, хмыкнул чему-то своему, легко вскочил на коня и ускакал обратно к лесу.

Гуннар остался стоять на крыльце, глядя вслед всаднику, и его лицо медленно менялось. Багровый цвет отступал, сменяясь неестественной бледностью, и только глаза смотрели на трэлла с лютой ненавистью, что Ян невольно сделал шаг назад. Управляющий перевёл взгляд на него, и в этом взгляде было всё: унижение, которое он пережил в прошлый приезд Эйрика, страх перед хозяином, бессильная злоба на трэлла, который оказался лучше него.

— Значит, отдельный надел, — прошипел Гуннар. — Лошадь. Свобода. Ярл значит решил, что ты лучше меня. Что какой-то трэлл, червяк, которого я мог раздавить в любой момент, достоин большего, чем его управляющий.

Он шагнул с крыльца, и Ян снова отступил, на этот раз не скрываясь. Он не боялся драки — после схватки с волком и двух стычек с Гуннаром он знал, что с помощью Системы может дать отпор. Но сейчас драка была бы худшим из возможных решений. Ударить управляющего — значит нарушить приказ ярла? Или нет? Ян не знал законов этого мира достаточно хорошо, чтобы рисковать.

— Я не просил об этом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ярл Эйрик сам так решил. Чтобы я выполнял хорошо свою работу.

— Свою работу, — Гуннар сплюнул под ноги. — Твоя работа это сдохнуть в поле, как положено прилично трэллу. А ты… ты что-то сделал с этой землёй. Не знаю что — колдовство, сглаз, помощь тёмных богов, но ты изменил её. И хозяин это заметил. Думаешь, это спасёт тебя? Думаешь, я позволю какому-то трэллу получить свободу и возвыситься надо мной?

Он шагнул ближе, и Ян почувствовал запах перегара, Гуннар снова пил, и, судя по всему, много.

— Я ничего не думаю, — ответил парень, опуская глаза. — Я просто работаю.

Гуннар смотрел на него долго, тяжело, и Ян физически ощущал, как в управляющем борется желание ударить, растоптать, уничтожить — и страх перед Эйриком. Страх победил. Мужик резко развернулся, взбежал на крыльцо и скрылся в доме, хлопнув дверью так, что с крыши посыпалась труха.

Парень выдохнул. Он знал, что это ещё не конец. Гуннар не смирится. Он будет ждать, копить злобу, искать способ отомстить так, чтобы ярл не узнал.

Он развернулся и пошёл к лесу, туда, куда указал всадник. Хотелось посмотреть, что ему досталось. Ну не совсем ему конечно, но всё равно приятно.

Надел оказался дальше, чем Ян ожидал, почти у самой опушки леса, в получасе ходьбы от хутора. Когда он добрался до места, то остановился, переводя дыхание, и огляделся. Земля здесь была ещё хуже, чем на том поле, что он пахал в прошлый. Серая, потрескавшаяся, заросшая прошлогодним бурьяном и молодыми побегами какого-то колючего кустарника. Ни следа человеческой заботы, ни борозды, ни межи. Дикое, заброшенное поле, которое, видимо, не пахали уже много лет. Где-то в центре участка чернело пятно старого кострища, а чуть дальше, у кромки леса, валялись полусгнившие брёвна — остатки то ли сарая, то ли изгороди.

Парень присел на корточки, разгрёб прошлогоднюю траву и взял горсть земли. Ни намёка на гумус, ни червя, ни признака жизни. Такую землю нужно было поднимать с нуля: известковать, вносить органику тоннами, пахать, снова пахать, давать отдых. На это уйдут годы. А у него был только год. Один год, чтобы превратить это серое ничто в цветущее поле, дающее урожай вдвое выше обычного.

— Ну что ж, — пробормотал он, вытирая руки о штаны. — Семёныч, ты же всегда говорил, что нет безнадёжных полей. Есть только ленивые агрономы. Вот и проверим, какой ты, ленивый или нет.

Ян поднялся, обошёл надел по периметру, прикидывая размеры. Примерно соток пятьдесят, может, чуть больше. Около тысячи шагов в длину и примерно столько же в ширину. Полкилометра, не так уж много по меркам его прошлой жизни, но для одного человека с сохой и старой лошадью — огромная работа. Нужно будет раскорчевать кустарник, убрать брёвна, вспахать целину, внести навоз, пробороновать, посеять… И всё это — успеть до того, как закончится весенний сев. А он уже заканчивается. Ещё пара недель, и сеять яровые будет поздно — не успеют вызреть до осенних холодов.

Ян прикинул сроки. Если начать прямо завтра, если работать от рассвета до заката, если лошадь, которую обещал ярл, окажется хоть сколько-нибудь тягловой, он успеет.

«Система, — позвал он мысленно. — Анализ нового участка».

«Запрос принят. Анализ почвы нового участка: кислотность рН пять целых ноль десятых (кислая почва, требуется известкование), содержание гумуса ноль целых восемь десятых процента (критически низкий уровень), плотность превышает норму в четыре раза (сильное уплотнение, требуется глубокое рыхление). Рекомендации: внесение золы или извести для снижения кислотности, внесение органических удобрений в объёме не менее семи тонн на гектар, глубокая вспашка с оборотом пласта. Стоимость анализа: одна единица Основы. Текущий запас Основы: пять единиц. Подтвердите списание».

— Подтверждаю, — прошептал Ян.

«Анализ завершён. Запас Основы: четыре единицы».

Всё оказалось ещё хуже, чем он думал. Где взять столько навоза тоже не понятно, от одной коровы он на это поле его не наберёт.

Ян потёр виски. В его мире такие поля просто бросали. Или отдавали под застройку, ну или засевали сидератами на несколько лет, чтобы земля отдохнула и восстановилась. Но у него этой возможности не было. А на соляные копи не хотелось.

— Ладно, — сказал он вслух. — Разберёмся. Сначала сделаем самое срочное. Распашем, потом найдём навоз. Засеем, а там уже посмотрим.

Он ещё раз обошёл надел, отмечая про себя, где нужно будет выкорчевать кусты, где убрать брёвна, где проложить первую борозду. Потом развернулся и зашагал обратно к хутору. День уже клонился к вечеру, и нужно было успеть осмотреть лошадь, проверить соху, подготовиться к завтрашней работе.

Лошадь по кличке Буря оказалась именно такой, какой Ян её и представлял, старой, спокойной, с поседевшей мордой и печальными глазами. Она стояла в дальнем углу загона, за домом Гуннара, и лениво жевала прошлогоднее сено, даже не подняв головы при его приближении. Ян подошёл, осторожно коснулся её шеи. Шерсть была жёсткой, свалявшейся, но под ней чувствовалось тепло и ещё какая-то скрытая сила. Старая, но не дряхлая. Если хорошо кормить, не перегружать, она ещё послужит. Он провёл ладонью по её боку, проверяя рёбра, по ногам, ощупывая суставы. Буря стояла смирно, только изредка переступала с ноги на ногу и вздыхала.

— Ну что, подруга, — прошептал Ян, поглаживая лошадь по морде. — Будем работать вместе. Ты и я. Старая лошадь и старый агроном в молодом теле. Немного нелепая пара, не находишь?

Буря фыркнула, выпустив облачко тёплого пара, и ткнулась носом в его плечо. То ли просила угощения, то ли просто хотела ласки. Ян усмехнулся и пообещал ей завтра принести кусок лепёшки, если Гуннар расщедрится на ужин.

Вечером, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев и длинные тени поползли по двору, Ян вернулся к сараю. У двери, как обычно, стояла миска с едой, сегодня это была не привычная лепёшка, а горсть варёной репы и кусок какой-то рыбы, пахнущей тиной. Кто-то расщедрился. Может, Аста, может, Гримр. Ян съел всё до крошки, выскреб миску пальцем, запил водой из кружки и, усталый, но довольный, завалился на солому. Проснулся он только тогда, когда едкий, горький дым заполнил лёгкие и заставил закашляться. Парень открыл глаза и увидел огонь. Пламя лизало стену сарая снаружи, пробивалось сквозь щели между досками, освещая внутренности сарая ярким светом. Солома под ним уже начинала тлеть, и в воздухе стоял треск. Сухие доски грозили вспыхнуть как факел.

Ян вскочил, хватая первое, что попалось под руку, этим оказалась мотыга, и бросился к двери. Выбил её плечом, вывалился наружу и увидел Гуннара. Управляющий стоял в десяти шагах, держа в руке дымящийся факел, и смотрел на огонь с выражением мрачного удовлетворения. Увидев Яна, он вздрогнул, отступил на шаг, и прищурился.

— Ты, — прохрипел Ян, голос был хриплым от дыма. — Ты поджёг сарай. Ты же знаешь, что ярл приказал…

— Эйрик далеко, — перебил его Гуннар, и в его голосе звучала такая злоба, что Ян понял: он перешёл черту. — А я здесь. И я не позволю какому-то трэллу возвыситься надо мной. Ты сгоришь в этом сарае, и я скажу ярлу, что ты сам виноват. Что ты напился и опрокинул плошку жиром которую я по доброте тебе дал. Или что тебя наказали боги за твоё колдовство. И никто не узнает правду. Никто!

Он размахнулся и швырнул факел в сарай. Он ударился о стену, отскочил и упал в кучу сухой соломы, сложенной у входа. Пламя взметнулось выше, загудело, пожирая всё вокруг с жадностью голодного зверя.

Ян схватил мотыгу обеими руками, поддел горящую солому и отшвырнул её подальше от сарая. Потом ещё одну охапку. И ещё. Искры летели в лицо, жгли руки, дым ел глаза, но он продолжал кидать.

Когда последняя охапка была отброшена, а пламя бегущее по стене сарая закиданное землёй начало затухать. Ян выпрямился и повернулся к управляющему. Мотыга в его руках была всё ещё поднята, и он сам не заметил, как шагнул вперёд. Гуннар попятился. В его глазах мелькнул страх.

— Ты… — начал он, но осёкся.

Парень молчал, лишь смотрел на управляющего так, словно перед ним была вошь. А ещё, ещё в этом взгляде читалось то что если он хоть раз попытается такое повторить, то Ян его просто убьёт.

Гуннар развернулся и побежал к дому, через несколько секунд хлопнула дверь. Лязгнул засов. И наступила тишина.

Ян опустил мотыгу. Руки дрожали, ноги подкашивались, в горле першило от дыма. Он обернулся, посмотрел на обугленную стену сарая.

«Действие засчитано, — голос Системы что прозвучал в голове, был ровный и спокойный, как всегда. — Путь „Разрушение“: плюс один процент за предотвращение уничтожения укрытия и нейтрализацию угрозы без применения смертельного насилия. Текущий прогресс: четыре целых семь десятых процента. Путь „Очищение“: плюс ноль целых пять десятых процента за сохранение жизни (своей и косвенно — противника). Текущий прогресс: три целых пять десятых процента. Основа: плюс одна единица за успешное разрешение критической ситуации. Текущий запас: пять единицы».

Глава 8

— Живой, — раздался знакомый голос за спиной и парень который только что собрался умыться от неожиданности опрокинул ведро.

Сердце тут же зашлось. После вчерашней ночи он шарахался от каждого шороха. Но это был всего лишь брют. Ян, который немного помнил историю не понимал зачем Гуннару помощник. И решил расспросить об этом старика.

Гримр стоял у колодца, в нескольких шагах от него, держа в руках глиняную миску и кружку с отбитым краем, и на лице у него читалось облегчение. Старик был одет, как всегда, в свою неизменную холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой, с торчащими из-под неё неровными концами, и штаны, заправленные в поршни — мягкие кожаные башмаки, что носили здесь все, от трэллов до свободных.

— Живой, — повторил он, подходя ближе и протягивая Яну миску. Шаги были шаркающими, неуверенными, и он то и дело оглядывался на дом Гуннара, словно боялся, что управляющий выскочит на крыльцо и застанет его за разговором с трэллом. — Я уж думал, сгорел ты ночью. Дым видел, до самого леса, наверное, тянулся. Да выйти побоялся. Гуннар бы меня со свету сжил, если б я ему помешал. Ты уж прости старика. Я не воин, я старый, больной. Что я мог сделать? Только молиться Одину, чтобы отвёл беду.

Приняв миску парень посмотрел на содержимое, которое порадовало. Тёплая ещё ячменная лепёшка, пара кусков репы и моркови и даже кость, правда почти без мяча.

Ян опустился прямо на землю у стены сарая, привалился спиной к обугленным доскам и принялся за еду, отламывая от лепёшки куски и макая их в разваренные овощи.

— Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — Ты правильно сделал, что не вышел. Он бы и тебя мог… — трэлл не договорил, откусывая ещё. — Слушай, а зачем Гуннару ты, за мной следить?

Гримр опустился рядом, кряхтя и потирая колени, и замолчал, глядя куда-то в сторону леса. Молчание длилось долго, и Ян уже решил, что старик сейчас уйдёт, как обычно, бормоча что-то про богов. Но Гримр заговорил, тихонько, так что парень его едва слышал.

— Ты это… поосторожнее с Гуннаром. Он так просто не сдастся. Я его знаю, почитай, десяток лет уж, с тех пор как ярл поставил его управлять этим хутором. Он злопамятный, как собака цепная. Сейчас затаится, будет улыбаться, скажет, что погорячился, что был пьян, что не со зла. А потом, когда ты ждать перестанешь, когда спиной повернёшься, тогда и ударит. Он такой. Я видел, как он с другими трэллами поступал. Улыбался, а потом они вдруг заболевали и умирали. Или падали с крыши. Или тонули в колодце. Случайно, конечно. Всегда случайно. Вот поэтому и я нужен, меня Эйрик назначил, не он. Да и кроме тебя же работники есть в деревне. Она вся принадлежит ярлу.

Ян мысленно хлопнул себя по лбу и кивнул, точно, ведь так оно и было. Фермой могли называть не один дом с полем, а всё поселение. Ну вроде как.

А насчёт ночи, он и сам понимал, что поджог это только начало. Гуннар перешёл черту, и теперь обратного пути нет. И он либо уничтожит Яна, либо себя. Третьего не дано.

— Я знаю, — сказал трэлл, отхлёбывая воду из кружки. — Буду осторожнее. Спасибо, что предупредил.

Гримр покивал, пожевал губами, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше, и наконец решился. Он наклонился ближе, и Ян почувствовал запах трав, что исходил от старика.

— А ещё волки, — сказал он, понижая голос до едва слышного шёпота. — В лесу, у дальнего поля. Я слышал их ночью, выли. Близко выли, у самой опушки. Раньше они так близко не подходили, боялись человека. А теперь осмелели. Говорят, это боги их посылают, чтобы наказать нас за грехи.

Ян отложил миску и посмотрел на старика. Волки. Он с ними уже встречался, точнее с одним из их представителей, хотя вряд ли тут была ещё одна стая, а значит там воют его родичи.

— Волки — это просто волки, — сказал парень, хотя сам в это не до конца верил, попав сюда он начал думать, что есть всё-таки что-то что и вправду имеет силу, ту что не объяснить наукой. — Звери, которые хотят есть. И никакие боги и тёмные силы их не посылали. К деревне их гонит голод, жрать хотят вот и нападают.

Гримр покачал головой, но спорить не стал. Он поднялся, отряхнул колени от налипшей земли и, сунув пучок травы, которую постоянно нюхал, за пазуху, побрёл прочь, опять бормоча что-то себе под нос.

Ян доел и поднялся. День предстоял долгий. Нужно было починить соху, вывести Бурю, попытаться запрячь её и начать пахоту на дальнем поле. Если он не успеет поднять целину до конца сева, весь его план пойдёт прахом, и тогда его ждут соляные копи. А это, он знал из истории, медленная смерть в цепях, под палящим солнцем и ударами надсмотрщиков.

Соха, как он и ожидал, расшаталась ещё сильнее. Верёвки, которыми он примотал чересло три дня назад, ослабли, разлохматились, пропитались влагой и землёй. Деревянная рама треснула в месте соединения поперечной балки с продольной, и трещина, тонкая, как волос, змеилась вдоль волокон, обещая в любой момент разойтись и превратить инструмент в груду бесполезных щепок. Ян потратил добрый час, чтобы укрепить конструкцию: нашёл в сарае, в углу, под грудой старой соломы, обрывки упряжи — вырезанные из сыромятной кожи ремни. Он заменил самые ненадёжные верёвки кожаными полосами, подтянул узлы, забил в трещину деревянный клинышек, выструганный из щепки. Проверил чересло, железо держалось крепко, хоть и было кривым, неровным, с зазубринам. Оставалось двадцать восемь процентов эффективности. Он вздохнул, представляя, как с такой сохой будет падать целину, заросшую бурьяном и колючками, и пошёл к загону.

Буря стояла там же, где и вчера, — в дальнем углу, понурив голову и лениво помахивая хвостом, отгоняя невидимых мух. Увидев Яна, она подняла голову, фыркнула, кажется, узнала его. Ян подошёл, погладил её по морде, почесал за ухом, чувствуя, как тёплая, жёсткая шерсть щекочет ладонь. Лошадь прикрыла глаза и шумно выдохнула, ткнувшись носом в его плечо.

— Ну что, подруга, пора поработать. Давай знакомиться поближе. Ты и я, мы теперь одна команда. Я тебя кормлю, ты пашешь. Договорились?

Он взял упряжь, что висела на изгороди загона, груду ремней, пряжек, колец и деревянных деталей, и принялся её разглядывать, чувствуя, как внутри нарастает паника. В прошлой жизни он имел дело с тракторами, сеялками, комбайнами, с железом, которое подчинялось чётким законам механики. Здесь же перед ним лежало нечто, больше похожее на головоломку. С чего начинать? Что куда крепить?

Решил начать с самого простого, накинул на Буру хомут. Точнее, попытался. Лошадь дёрнула головой, фыркнула и отступила на шаг, не даваясь, косясь на него недоверчивым глазом. Ян попробовал снова, Буря отступила опять, на этот раз мотнув головой так, что хомут слетел на землю. Третья попытка, четвёртая, пятая — лошадь упорно не желала, чтобы на неё что-то вешали, и каждый раз, когда парень приближался к ней, она делала шаг назад, а то и два. Ян выругался сквозь зубы и остановился, переводя дыхание.

— Тихо, тихо, девочка, — пробормотал он, вспомнив, как успокаивал корову в хлеву. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу, чтобы мы поработали вместе. Ну, давай, дай мне шанс. Я такой же упрямый, как ты. Даже упрямее. Мы с тобой два сапога пара.

Он говорил медленно, тихо, почти нашёптывая, и одновременно гладил Бурю по шее, по боку, по морде, чувствуя, как под его ладонями подрагивает тёплая кожа, как напряжены мышцы. Лошадь постепенно успокоилась, перестала дёргаться, опустила голову и позволила надеть хомут. Трэлл выдохнул с облегчением, чувствуя, как пот катится по лбу, и принялся за остальную упряжь.

Это был долгий, мучительный процесс. Он путал ремни, цеплял их не за те кольца, дважды переделывал всю конструкцию, снова путал, и каждый раз, когда ему казалось, что всё готово, обнаруживалась какая-то деталь, висящая в воздухе без дела или, наоборот, натянутая так, что грозила лопнуть. Буря стояла терпеливо, только изредка переступала с ноги на ногу и вздыхала. Ему казалось, что если бы она умела говорить, то высказала бы всё что думает, о криворуком и рукожопом трэлле. Наконец, спустя, наверное, час мучений, упряжь была надета. Выглядело это, прямо скажем, не идеально — один ремень висел слишком свободно, болтаясь при каждом движении, другой, наоборот, врезался лошади в бок, и Ян видел, как Буря косится на него с укоризной. Но для первого раза сойдёт решил он.

«Действие засчитано, — голос Системы прозвучал в голове как всегда без предупреждения, но было приятно. — Освоение навыка: работа с гужевым транспортом. Путь „Возделывание“: плюс ноль целых пять десятых процента за приобретение практического опыта. Путь „Очищение“: плюс ноль целых три десятых процента за терпение и настойчивость в обучении. Основа: плюс ноль целых две десятых единицы за преодоление препятствия. Текущий прогресс: Возделывание — шестнадцать целых семь десятых процента, Очищение — три целых восемь десятых процента, Основа — четыре целых семь десятых единицы».

Взяв Буру под уздцы повёл к дальнему полю. Лошадь шла неохотно, то и дело останавливаясь и косясь на лес, откуда доносились птичьи трели и шорох ветра в кронах, но подчинялась. Видимо, старая кобыла привыкла слушаться человека, даже если этот человек сам не до конца понимал, что делает.

Надел выглядел всё так же печально. Бурьян стоял стеной, высохшие, ломкие стебли прошлогодней травы вперемешку с молодыми, зелёными побегами, что уже пробивались к свету. Колючий кустарник, названия которого Ян не знал, цеплялся за одежду, оставляя на рубахе затяжки и царапины на коже. Полусгнившие брёвна у опушки, поросшие мхом и грибами, валялись в беспорядке, и между ними уже поселилась какая-то мелкая живность.

Ян остановил лошадь на краю участка, привязал её к одинокому кусту, что рос у самой межи, и прошёлся по полю, прикидывая, откуда начинать. Решил что лучше всего от центра, от кострища. Там земля была хоть как-то прогрета и, возможно, менее плотная, чем по краям, где корни деревьев и кустарников сплелись в непробиваемую сеть.

Он подвёл Бурю к намеченному месту, приладил соху, проверил, как держится чересло, и, глубоко вздохнув, скомандовал:

— Но, пошла!

Кобыла дёрнулась, сделала шаг вперёд, соха вошла в землю — и застряла. Лошадь потянула сильнее, верёвки натянулись, заскрипели, деревянная рама затрещала, но чересло не сдвинулось ни на сантиметр. Ян выругался, остановил Бурю, подошёл, осмотрел. Чересло упёрлось в толстый корень, уходящий глубоко в землю — видимо, остаток того дерева, что росло здесь когда-то и было срублено, но пень так и остался в почве. Пришлось выдёргивать соху, обходить корень, начинать заново.

Вторая попытка вышла удачнее. Чересло вошло в землю, разрезая дёрн и прошлогоднюю траву с влажным, чавкающим звуком, и Буря, налегая всем телом, потянула соху вперёд. Борозда получалась неровной, рваной, с осыпающимися краями. Первая борозда на целине. Ян шёл рядом, держась за рукояти сохи и направляя её, чтобы не уходила в сторону, и чувствовал, как солнце, поднявшееся уже довольно высоко, припекает спину сквозь тонкую рубаху.

В какой-то момент трэлл заметил, что Буря тянет неровно, то рванёт вперёд, то замедлится, то и вовсе остановится, косясь на лес. Пришлось приноравливаться к её ритму, подстраиваться, уговаривать. Он говорил с ней всё время — негромко, спокойно, рассказывая, какая она молодец, какая сильная, как хорошо у них получается.

К полудню они сделали с десяток борозд. Ян объявил себе и лошади привал. Распряг Бурю, дал ей напиться из ведра, которое прихватил с собой, и сам рухнул на землю, тяжело дыша.

Он прикинул в уме расчёты, закрыв глаза и представляя поле как планшет с разметкой. Буря тянула соху с усилием примерно в сорок-пятьдесят килограммов — для старой кобылы это был предел, больше нельзя, иначе она выдохнется к вечеру и не встанет завтра. Глубина пахоты получалась сантиметров десять-двенадцать, не больше, но для первого прохода по целине сойдёт — главное разбить дёрн, а глубже можно будет пройти потом, когда земля подсохнет и станет податливее. Скорость — примерно два километра в час, может, чуть меньше, с учётом того, что Буря часто останавливалась и её приходилось подгонять. Поле — примерно полгектара, пять тысяч квадратных метров. Ширина борозды — сантиметров тридцать, значит, чтобы покрыть всё поле, нужно пройти около ста семидесяти борозд. Длина одной — примерро пятьсот метров. На каждую борозду уходит минут десять-пятнадцать, с учётом разворотов в конце, когда нужно было поднять соху, развернуть лошадь и начать новую борозду. Итого — около полутора суток чистой работы. Дня три-четыре, если работать от рассвета до заката, с перерывами на отдых для себя и для лошади.

Он поднялся, отряхнулся и снова запряг Бурю. К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев и длинные тени поползли по полю, Ян распряг лошадь и повёл её к ручью, что тёк у опушки, нужно было напоить и обмыть кобылу от пота. Лошадь шла устало, понурив голову, и Ян чувствовал себя не лучше. Они оба вымотались до предела, но поле было вспахано уже на добрую четверть.

Ручей был узким, мелким, но вода в нём была чистой, прозрачной, и бежала по камням с тихим, убаюкивающим журчанием. Буря пила жадно, опустив морду в воду и втягивая её большими глотками, а парень стоял рядом, держа её под уздцы, и смотрел, как по её бокам пробегает дрожь — то ли от холода, то ли от усталости. Он зачерпнул воды в сложенные ладони, плеснул ей на спину, смывая пот и прилипшую грязь. Лошадь фыркнула, но не отстранилась.

Когда почти совсем стемнело трэлл уже собирался повернуть обратно к хутору, и вдруг услышал вой. Буря всхрапнула, дёрнулась и, прежде чем Ян успел среагировать, рванулась в сторону, вырывая повод из его рук. Верёвка обожгла ладонь, и он вскрикнул от боли, но лошадь уже неслась вдоль опушки, не разбирая дороги, ломая кусты и исчезая в сгущающихся сумерках.

— Буря! Стой! — заорал парень, бросаясь следом. Лошадь терять было никак нельзя.

Он бежал, спотыкаясь о корни и кочки, раздвигая ветки, царапая лицо и руки, и молился всем богам, в которых верил и мне верил, чтобы лошадь не сломала ногу в какой-нибудь яме, не напоролась на сук. Вой становился громче, ближе, и Ян догадался: волки гонят Бурю.

Он выхватил из-за пояса факел, который всегда носил с собой после той стычки, и, на бегу высекая огнивом искру, поджёг пропитанную смолой тряпку. Искра упала на ткань, и факел вспыхнул, разгоняя тьму оранжевым, пляшущим светом. Ян, держа его перед собой, нырнул в овраг, скользя по мокрой траве и едва удерживаясь на ногах.

Лошадь была внизу, прижавшись к земляной стене, и дрожала всем телом. Вокруг неё, полукругом, расположились волки — пять, шесть, семь? Он не смог сосчитать. Трэлл видел горящие в темноте глаза и оскаленные пасти. Один из волков, самый крупный, с шерстью, свалявшейся в колтуны, и с рассечённым носом стоял впереди и скалился, глядя прямо на него.

Ян не нашёл ничего умнее, как поднять факел над головой и заорать что было мочи. Затем он шагнул вперёд размахивая перед собой горящей палкой. Волки чуть отступили, огня боятся все животные.

И тут трэлл вспомнил как нужно вести себя с собакой, а волк он у ней близок решил парень. Собрав всё смелость в кулак он пошёл прямо на вожака громко крича и размахивая факелом. И ему удалось, когда он уже был почти вплотную волк зарычал, потом поджал хвост и бросился в чащу, а за ним и вся стая.

Ян стоял, тяжело дыша, сжимая факел в дрожащей руке, и смотрел, как последний волк скрылся в темноте. Потом подошёл к Буре, обнял её за шею и долго стоял так, чувствуя, как колотится её сердце, словно у пойманной птахи.

— Всё, девочка моя, всё, — прошептал он, гладя её по морде, по шее, по бокам. — Они ушли. Мы справились. Ты молодец. Ты храбрая. Мы с тобой ещё повоюем, — он всё говорил и говорил, выплескивая тот страх что накопился за эти несколько минут.

А потом взял лошадь под уздцы и держать факел другой рукой пошёл к хутору.

Когда они добрались до загона, уже совсем стемнело. Небо очистилось от облаков, и над головой загорелись яркие крупные звёзды. Ян завёл кобылу в стойло, привязал, принёс воды из колодца и последний кусок лепёшки, что чудом сохранился в его сумке. Насыпал ей сена и выдохнул, кажется день почти закончен.

Лошадь напилась, а потом ткнулась носом в его ладонь, выпрашивая ещё. Ян погладил её по морде и пообещал завтра раздобыть что-нибудь посытнее.

Потом вернулся к своему сараю, рухнул на солому и закрыл глаза.

«Анализ активности за текущий цикл завершён, — голос Системы прозвучал в голове как всегда вовремя, едва он начал дремать, видимо чтобы не расслаблялся. — Путь „Возделывание“: плюс полтора процента за первую пахоту на целине с использованием тягловой силы. Текущий прогресс: восемнадцать целых две десятых процента. Путь „Разрушение“: плюс два процента за нейтрализацию угрозы от стаи волков без летального исхода. Текущий прогресс: шесть целых семь десятых процента. Путь „Очищение“: без изменений, три целых восемь десятых процента. Основа: плюс ноль целых восемь десятых единицы за завершение дневного цикла и успешное выполнение ключевых действий. Текущий запас: пять целых пять десятых единицы. Синхронизация повышена до восьмидесяти четырёх процентов».