Системный фермер. Том 4

Глава 1

На коре проступило первое слово. Я не сразу его расшифровал, потому что плохо знал доимперский язык. Да и чтение усложняет корявая вязь, выведенная будто детской рукой.

Приглядевшись я всё-таки смог понять, что это за слово. Если бы меня заставили его написать, то оно выглядело бы иначе.

«Жажда»

Слово тут же исчезло на моих глазах. Необычный способ общения, но общую логику я понял. Если мне удается правильно определить значение слова, то надпись исчезает.

Я мысленно обратился к системе, чтобы воспользоваться навыком «Взор Фермера». Проведя зрительный анализ почвы, я убедился, что проблема не была связана с водой. Ливень, который продлился целые сутки смог насытить дуб водой до окончания летнего сезона. Проблема была явно в другом.

Вариантов оставалось не так уж и много. Дуб терял слишком много живки. Необычно, учитывая, что это древнее дерево было регионарным узлом жизненной эссенции, питало всю округу. С чем связана эта жажда, а точнее кто или что является его причиной.

Я положил палец на ствола и вывел новое слово.

«Куда?»

Вскоре на коре снова появилось сияние. В этот раз дуб ответил достаточно быстро. Да и мне не составило проблем, чтобы правильно понять его значение.

«Закат»

Я нахмурился. Закат это, судя по всему, запад. Туда уходит солнце, туда же, уходит и живка. На юго-западе от дуба находится Преславица. Эти земли принадлежат Юлиану Вернеру.

У него было самое большое количество рабочих рук. Можно сказать, что вся деревня на него работала. Да и Гулос оставил ему после себя «богатое наследство», которому можно было без зазрений совести позавидовать — подготовленные для выращивания культур земли.

Мой участок со всех сторон был окружен лесом, да и ландшафт земель был не самым подходящим для ведения сельского хозяйства. Холмы, чередуются с низинами, каменистая почва, много хлопот, проще говоря.

Кому-то повезло ещё меньше. Например, у Бреннера вообще была болотистая местность, а по соседству — резервуар с первородными кровососами. Сомнительная земля, чтобы на ней собрать урожай, которым можно было обеспечить всю империю.

У меня уже было предположение, что истощения регионарного узла живки было связано с использованием изумрудного катализатора. Но лучше всё равно уточнить.

Я снова прижал ладонь к коре, выводя пальцем новое слово.

«Почему?»

Дуб понял меня не сразу. Потому что я допустил несколько ошибок. В этом слове вязь была достаточно сложной для написания. Наконец, у меня получилось, потому что дуб мне ответил.

«Пыль»

Теперь все мои сомнения сошли на нет. Причина истощения дуба была связана с чрезмерным использованием изумрудного катализатора. В доимперском языке не было слова «Порошок». Дуб обходился тем, что имел, и подобрал самое близкое по смыслу. Изумрудный катализатор как раз и выглядел как мелкая пыль, которую вносят в почву.

И тут меня окатило неприятным холодком. Кому, как не мне, было знать про это удобрение. Благодаря нему я смог вырастить свой первый куст картофеля. Если бы не изумрудный катализатор, то мне пришлось бы и дальше гнуть спину, будучи батраком Гулоса.

Но в те дни я даже не подозревал о том, что он оказывает такое губительное воздействие на почву. Это удобрение ускоряет рост растения, но взамен берет слишком дорогую плату. Центральный округ уже оказался в его должниках.

И только недавно я отказался от изумрудного катализатора, перейдя на торфяное удобрение, насыщенное живкой. Он способствовал ускоренному росту культурных растений как имперское удобрение, но не истощал почву.

Выходит, я и сам приложил руку к тому, что дуб теперь умирал. Просто из-за банального незнания последствий. Во всяком случае я точно уверен, что моя доля вреда была значительно меньше. Потому что размер моего участка не позволит действовать в таких же масштабах как Вернер.

Регионарный узел был один на всю округу. Дуб питал всех без разбора: мой участок, поля Вернера и земли других землевладельцев, которые даже не занимаются выращиванием растений. И всю живку, что мы вытягивали из почвы с помощью изумрудного катализатора истощали дуб.

Оставался вопрос, который мне не давал покоя. Я снова прижал палец к коре.

«Знает?»

Слово вышло простым, и дуб ответил без задержки.

«Нет»

Я выдохнул. Значит, Вернер не злодействовал намеренно. Никто из нас не подозревал, что качает живку из регионарного узла. Винить тут было толком некого.

Я отступил на шаг и посмотрел на крону. Половина листвы свернулась и пожелтела раньше срока, часть верхних сучьев тоже высохли. Неделю назад этого не было. Дуб лишали живки год за годом общими усилиями.

Я обратился к системе.

/Резерв узла: 67% от нормы/

/Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 9–14 суток./

/После полного истощения восстановление узла маловероятно./

Девять суток. В лучшем случае две недели.

Я должен остановить Вернера любой ценой. Если он или любой другой землевладелец в округе продолжит использовать имперское удобрение, то в скором времени фронтир постигнет точно такая же участь как и центральный округ.

Сначала будет плохой урожай, который землевладельцы по незнанию попытаются компенсировать ещё большим использованием изумрудного катализатора, а потом почва окончательно потеряет свою живку. Дуб просто засохнет и уже не получится восполнить плодородие этих земель.

Но отношения между нами были, мягко говоря, натянутыми после разрушения дамбы. Да и до этого Вернер пытался мне и другим землевладельцам воткнуть палки в колеса. Он же просто скупил всю рабочую силу в Преславице, чтобы мы не прошли проверку от земельного Бюро.

После такого идти к нему на переговоры и убеждать в чём-то было бессмысленной затеей. Он либо посмеётся мне в лицо, либо решит, что я что-то затеваю против него.

Доказательств у меня тоже не было. Не приведу же я Вернера к дубу, чтобы тот своими словами на коре объяснил ему всю опасность изумрудного катализатора. Про эту особенность дерева вообще лучше помалкивать.

Оставалось думать, как заставить Вернера отказаться от катализатора, не выдавая источник своих знаний.

***

Я ехал по улицам Преславицы. Телега скрипела на каждой колдобине. Создавалось впечатление, что дорога стала гораздо хуже в этой деревушке. И у меня уже были не самые радужные предположения на этот счёт.

Вернер значительно лучше справлялся со своими обязанностями, чем Гулос. Он закупал изумрудный катализатор в огромном количестве, обрабатывал им поля, получал отличный урожай и отправлял его в центральный округ и ближайшие города на продажу.

Бывшее поместье Гулоса встретило меня закрытыми воротами и хмурым слугой. Он сперва даже слушать меня не хотел.

— Хозяин ужинает. Просил его не беспокоить, — преградив мне дорогу, заявил дворецкий.

— Передай, что пришёл его сосед — землевладелец Войцех Мейер. Хочу с ним обсудить очень важный вопрос, — Я выдержал паузу. — О взаимовыгодном сотрудничестве.

— Вот по поводу вас я ему точно ничего не скажу, — насупившись, ответил слуга.

— Хорошо, я тогда поеду к Казимиру Корну, — усмехнувшись, ответил я. — Интересно будет глянуть на лицо Вернера, когда он узнает, что потерял возможность существенно снизить свои затраты из-за вашего нелепого желания выслужиться перед ним.

Работник нервно пожевал губами. Затем он оставил меня и зашёл внутрь поместья. Моя манипуляция вышла удачной. Через четверть часа меня впустили.

Стоило мне переступить порог, как на меня невольно накатили неприятные воспоминания. Этот коридор я хорошо запомнил. На стенах висели картины, где охотник загоняет добычу сворой псов.

Вскоре я прошёл в место, где когда-то ужинал Гулос и цедил мне сквозь зубы, сколько я задолжал банку Розенберга, и предлагал мне «выгодно» избавиться от моего участка. Хозяин сменился, а место осталось прежним.

Вернер сидел во главе стола и ужинал. Перед ним стояла тарелка с жареным мясом, кружка, ломоть белого хлеба. Увидев меня, он даже не удосужился встать, не кивнул, только брезгливо глянул на меня, как смотрят на грязь, занесённую с улицы.

— На-а-а-адо же, — сделав глоток, протянул он. — Сам Мейер пожаловал. Даже боюсь представить, что за взаимовыгодное сотрудничество ты мне хочешь предложить. Мне уже одного раза хватило. Дамба до сих пор находится в плачевном состоянии. Где твой хвалёный инженер?

— Вы сами с Казимиром отказались от моей помощи, — сев за стол, сухо ответил я.

— Ну говори. — Юлиан махнул рукой, явно намекая, что хочет перейти ближе к сути.

— Тебе следует отказаться от использования изумрудного катализатора, — пристально посмотрев ему в глаза, заявил я. — Мне кажется, что он является источником истощения земель в центральном округе.

В зале повисла тишина. Вернер прожевал, медленно отложил вилку и уставился на меня так, будто я при нём сморозил несусветную глупость.

А потом он расхохотался. Громко, от души, запрокинув голову.

— Ох, не могу, — он вытер уголок глаза. — Я уж думал, ты что-то дельное собрался предложить, а ты… Откажись от катализатора, — вытирая слёзы от смеха, Вернер повторил мои слова. — Да это же самое лучшее удобрение. Недавно светлые умы столицы смогли создать изумрудный катализатор пятого поколения. С ним растения дают ещё больше урожая, чем с четвёртого! Если тебе не хватает на него денег, то это твои проблемы, Мейер. А мне-то с чего от него отказываться?

— С того, что катализатор высасывает из почвы всё, что необходимо для роста, — спокойно ответил я. — Ты хотя бы знаешь состав того, что используешь для выращивания растений? В изумрудном катализаторе нет никакой ценности, кроме того, что он значительно ускоряет рост. Это приводит к постепенному истощению почвы.

Смех у Вернера внезапно поутих, но насмешка из глаз никуда не делась.

— Складно рассказываешь, — он откинулся на спинку стула. — Только вот что я тебе скажу, умник. Катализатор по фронтиру уже не первый год сыплют, и ничего, земля до сих пор приносит урожай. А ты мне сказки про центральный округ рассказываешь. Может, это связано с проклятием чернокнижников государства, с которым у нас сейчас идёт война?

Я знал источник проблемы: благодаря информации от дуба, от системы, что показывала, как пустеет регионарный узел. Но сказать ему правду я не мог. Скажи я про умирающее дерево, что выводит доимперскую вязь на коре, то меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим.

— Я хочу предложить тебе покупать у меня новое удобрение, — сказал я. — Действует оно точь-в-точь как катализатор. — Я выдержал паузу. Вернер слушал, и хоть лицо его оставалось скептическим, вилку он в руки больше не брал. — Выходит гораздо дешевле, чем имперское удобрение, на производство которого у государства есть монополия на рынке.

Вот теперь я попал, куда метил.

Я ведь не дурак был, чтобы прийти к Вернеру и давить на совесть. Скажи я ему просто «перестань, ты губишь общую землю», то он бы выставил меня за порог и забыл через минуту. Совесть таких людей не трогает, особенно когда речь о прибыли. А вот выгода — совсем другое дело.

Прижимист он до последней монеты. Покажи ему, что можно платить меньше, а получать столько же, и он сам, по своей воле откажется от катализатора. И знать даже не будет, ради чего я всё это затеял. Пускай думает, что я просто пытаюсь заработать лишний зиллинг.

Слово «дешевле» сделало своё дело. Насмешка в глазах Вернера сменилась чем-то другим.

— Дешевле, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Насколько дешевле?

— Считай сам. Сколько ты за мешок катализатора отдаёшь?

Он назвал цену в семьдесят шесть зиллингов за мешок. Изумрудный катализатор нового поколения стоил на двадцать шесть зиллингов дороже того, которым мне доводилось пользоваться.

— Моё удобрение из торфа обойдётся тебе вполовину дешевле. А на больших полях, как твои, это уже не копейки. За сезон такую сумму сбережёшь, что сам удивишься.

Вернер забарабанил пальцами по столу. Я видел, как в нём борются две вещи. С одной стороны, нежелание иметь со мной хоть какие-то дела после дамбы. С другой — звон монет, который он уже услышал. И звон, как я и рассчитывал, пересиливал.

— Складно, складно, — пробормотал он. — Только болтать всякий горазд. Половина цены, рост как у катализатора… Может, ты мне навоз перепревший за чудо-удобрение всучить хочешь?

— Не хочу ничего всучивать, — я кивнул в сторону двери. — Я привёз с собой в телеге два мешка. Хочешь — прямо сейчас покажу, как оно работает на практике. Выбирай любое культурное растение на своём участке и сравним. Если соврал — встану, извинюсь и уйду, больше не побеспокою. А если не соврал — поговорим уже о сотрудничестве.

Вернер прищурился. Предложение было такое, что отказаться значило признать, будто он боится проверить. А этого его прижимистая натура стерпеть не могла.

Он шумно отодвинул стул и поднялся.

— Хорошо, — он ткнул в меня пальцем. — Но учти, если это пустая брехня, я тебя просто за порог больше не пущу.

— Понял, — спокойно ответил я. — Веди на поле.

Поле было недалеко, сразу за околицей. Молодая озимая пшеница ровными зелёными рядками едва поднялась над землёй.

Работника он с собой не взял, и это было кстати. Чем меньше глаз, тем лучше.

— Ну, показывай своё чудо, — Вернер остановился напротив посевов.

Я скинул рогожу, развязал мешок и набрал полную горсть тёмного рассыпчатого торфа.

— Только сам выбери растение, — сказал я. — Любое. Чтобы потом не думал, будто я тебе заранее подсадил что-то, обработанное изумрудным катализатором.

Вернер усмехнулся, прошёлся вдоль рядка и ткнул пальцем в неприметный росток пшеницы у самого края.

— Вот этот.

— Точно его? — усмехнувшись, переспросил я.

— Да, — коротко ответил Вернер.

Я присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корня и добавил в неё горсть торфа. Потом мысленно обратился к системе и пустил через «Взор Фермера» тонкую нить живки в почву ровно столько, сколько ушло бы при обычном поливе. Торф подхватил её и начал отдавать корню, как губка отдаёт воду.

Вернер стоял и недоверчиво наблюдал за работой.

— И сколько мне тут ждать? До утра, что ли? — нетерпеливо спросил землевладелец.

— Считай до двадцати, — сказал я. — Скоро всё увидишь!

Он фыркнул, но считать, видимо, начал про себя. А я смотрел на побег.

Сперва ничего. А потом стебелёк дрогнул, будто его что-то толкнуло изнутри. Зелёный росток на глазах потянулся вверх, выпрямился, и налился цветом. У основания проклюнулся новый лист, развернулся, и сразу же окреп. За какие-то полминуты невзрачный побег обогнал в росте всех своих соседей по рядку, и поднявшись чуть ли не вдвое выше.

— Это что… — он наклонился ближе, потрогал пшеницу пальцем, словно не верил глазам. — Он же действительно работает как изумрудный катализатор. Хотя на вид это обычный торф. Как такое возможно?

— Точь-в-точь, — поднимаясь и отряхивая ладони, подтвердил я. — Только катализатор вытягивал бы при этом живку из земли, а торф, наоборот, её отдаёт. Земля под ним не страдает от истощения. А цена, как я и сказал, вполовину меньше, чем изумрудный катализатор четвёртого поколения.

Вернер серьёзно задумался. Землевладелец принялся подсчитывать: сколько мешков катализатора уходит за сезон на все его поля, сколько он за них отдаёт. И во сколько обойдётся то же самое по свойствам удобрение, но вполовину дешевле.

— Ну так что… — нетерпеливо поинтересовался я. — Будем заключать договор?

Вернер мерзко усмехнулся, а на его лице появилась ещё более неприятная улыбочка, чем обычно.

Проклятье… Неужели откажется?

Глава 2

— Очень интересно, — усмехнувшись, заявил Вернер. — Вдвое дешевле изумрудного катализатора и работает не хуже… Единственное, чего я не могу понять, зачем тебе продавать мне своё удобрение в два раза дешевле?

Этого стоило ожидать. Богатый землевладелец искал подвох в моём предложении. Вернер был предельно расчётливым и хитрым человеком, что неизбежно сказывалось на его восприятии мира.

Если бы ему в руки попало удобрение, которое не уступает по свойствам изумрудному катализатору, то он вряд ли стал бы продавать его соседям за полцены.

— Оно работает лучше, чем имперское удобрение, — поправил я. — Мы все сидим в одной лодке, Юлиан. Если моё предположение верно, то фронтир ожидает такая же участь, как и центральный округ, если мы не прекратим использовать изумрудный катализатор.

Вернер выпрямился, отряхнул ладони и пристально посмотрел мне в глаза.

— А знаешь, что я думаю по этому поводу, Мейер? — Он заложил руки за спину. — Мне кажется, что ты меня за дурака держишь.

— С чего бы это? — переспросил я.

— Всё! Хватит! — насупившись, приказал Вернер. — Ты просто тратишь моё время. Предлагаешь мне удобрение, о свойствах которого можно только догадываться. Ты уже отправил его на регистрацию в Земельное бюро? А что насчёт количества этого удобрения? Два мешка? Мне этого не хватит. У меня в Остроге-на-Выселках есть надёжный поставщик, который продаёт мне изумрудный катализатор со скидкой. Ты мне предлагаешь кота в мешке. А я, значит, должен сидеть и ждать, когда ты мне это добро подвозить будешь? Да ещё и на поставках твоих сидеть, как рыба на крючке?

Да, Вернер верно отметил, что у меня вряд ли хватило бы человеческих ресурсов, чтобы обеспечить его поля удобрением из торфа. Но ведь он мог бы спокойно пойти на компромисс, предоставить мне рабочих.

Юлиан просто не хотел меня слушать. Пока он своими глазами не увидит, что изумрудный катализатор сделает с землёй, разговор не будет иметь смысла. Только будет уже поздно, потому что регионарный узел живки просто погибнет от истощения.

— Это выгодная сделка, — я старался говорить ровно. — Мы можем договориться о цене, о сотрудничестве. Что ты будешь делать, если вся земля в округе просто умрёт?

— Выгодная для тебя, — отрезал Вернер. — Ты нашёл, на чём нажиться. Покупаешь у Бреннера торф за бесценок, стал делать из него удобрение и решил меня доить. А Густав про это знает? Сегодня половина цены, а как я на твой торф пересяду — так ты цену и повысишь. Не нужно принимать меня за идиота, Войцех. В твоём предложении слишком много нюансов, которые могут обойтись мне в очень крупную сумму.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— Не перебивай. Способ твой я разгадаю. Не сегодня, так завтра. Найму толкового человека, разберёмся. А торф с болота… — он ехидно усмехнулся. — Болото-то принадлежит Бреннеру. С Густавом я сам договорюсь о покупке торфа без посредников. Зачем мне тебе процент отстёгивать, если я могу всё сделать самостоятельно.

Вот тут он меня достал по-настоящему. Всё продумал, сволочь. Только он даже не осознаёт, что у него ничего не получится сделать. Секрет изготовления этого удобрения я узнал от системы. А если «светлые» умы столицы придумали такое «замечательное удобрение», как изумрудный катализатор, то что у них получится сделать с этим торфом?

— Желаю тебе удачи в твоих начинаниях! — сухо ответил я. — Только когда свою землю сожжёшь изумрудным катализатором, даже не думай приходить ко мне за помощью.

— Ничего себе! — Вернер аж опешил от моего ответа. — Ты слишком высокого мнения о себе, хотя вообще ни чёрта не понимаешь в жизни! Я договорюсь с Бреннером, и удобрение выйдет мне ещё дешевле, чем ты предлагаешь. Без твоей наценки. А тебе спасибо, конечно, за наводку. Только дальше я как-нибудь без тебя обойдусь.

Я стоял и чувствовал, как весь мой план рассыпался в труху. Он не понял ничего. Вернер решил, что я просто хочу на нём нажиться. И назло, из-за злопамятности, просто не хотел меня слушать.

Этот богатей из столицы изначально был ко мне негативно настроен. Он всеми силами пытался отнять землю у своих соседей, подняв плату рабочим в пять раз. Но я, объединившись с Бреннером и Корном, смог его за это наказать. Его деньги были потрачены впустую.

А тут ещё и недавний случай с разрушением дамбы. Плевать, что пожар мог перекинуться на Преславицу. Это было бы самой настоящей трагедией — множество человеческих жертв, все поля сгорели бы за считаные часы.

Ещё больше в этой ситуации раздражало, что Казимир Корн теперь был на его стороне. Хотя не так давно Юлиан и у него самого пытался отобрать землю. Ведь это он монополизировал всю рабочую силу в Преславице, нарушил закон.

В очередной раз убеждаюсь, что сколько людям добра ни делай — они примут это как должное. А стоит один раз совершить какую-нибудь оплошность, как сразу же станешь врагом на всю жизнь. Корн и Вернер до сих пор не могли простить мне разрушение дамбы. Хотя я спас их хозяйство от значительных убытков!

Перед глазами, словно в ответ на мои мысли, возникло уведомление от системы:

/Внимание. Сделка не заключена./

/Расход живки из регионарного узла продолжается без изменений./

/Прогноз до полного истощения узла живки регионарного значения: 9–14 суток./

/Уточнение: при текущей интенсивности выработки — 11 суток 6 часов./

Я развернулся и, не удостоив Вернера прощанием, зашагал к телеге.

Кобыла лениво щипала траву у ограды. Два мешка торфяного удобрения так и остались лежать в кузове.

Сев на телегу, я дёрнул вожжи, развернул повозку и покатил прочь от земель Вернера, стараясь не оглядываться на ровные ряды его пшеницы, которой оставалось стоять зелёной совсем недолго.

Дорога к дому шла через Преславицу. Перед глазами проплывали дома местных жителей, почти у каждого был свой маленький огород. Где-то мычала корова, ругались бабы у колодца. Обычная деревенская жизнь текла своим чередом, и никто из этих людей понятия не имел, что земля под их ногами доживает последние дни.

Я гнал кобылу и думал о разговоре с Вернером. Где я оступился? Может, зря начал с цены? Надо было сначала войти в доверие, подружиться, а уж потом… Только вот дружбу за одиннадцать дней не построишь. Тем более с человеком, который меня на дух не переносит.

В том-то и беда. Вернер видел во мне врага. Того, кто расстроил его планы с рабочими. Затопленная дамба тоже встала ему костью в горле. И теперь, что бы я ни предложил, он видел в этом только одно — очередную попытку его обвести. Хоть за деньги, хоть даром — всё одно подвох.

Самое паршивое, что переубедить его словами я не мог. Ну что я ему скажу? «Юлиан, в лесу умирает регионарный узел живки»? Тут нужны веские доказательства.

Я уже представил, как всё будет. Вернер продолжит сыпать имперское удобрение мешок за мешком. У него земель глазом не окинешь, десятки наделов размером с мой, и все он катализатором удобряет, чтобы извлечь максимальную прибыль.

Дуб-узел засохнет, и вот тогда начнётся настоящий кошмар.

Сначала люди ничего не заметят. Ну, подумаешь, всходы стали плохо расти. Зерна стало не так много. Спишут на какую-нибудь косвенную причину, а Вернер удвоит дозу катализатора.

Если возникла такая проблема, значит, надо обработать землю ещё сильнее. И тем самым Вернер лишь ускорит конец, выжигая из почвы последние остатки жизненной эссенции. Как пиявка, что сосёт кровь из давно остывшего тела.

Весь фронтир постигнет такая же беда, как и центральный округ. Земля, на которой сотни семей строили дома, растили детей, рассчитывали прожить жизнь и оставить хозяйство внукам.

Куда они пойдут, когда земля перестанет давать урожай? Обратно на запад, в центральный округ, откуда бежали от голода? Империя, сама того не ведая, убивала собственную землю, гоняя людей всё дальше на окраины, как саранча перебирается с поля на поле, оставляя за собой только бесплодную пустошь.

И ведь никто наверху этого до сих пор понять не смог. Или не хотел видеть. «Светлые умы» столицы придумали чудо-удобрение, отчитались, получили награды и звания. А то, что оно медленно убивает саму почву, никого особо и не волновало.

И моей семьи эта проблема тоже коснётся. Все мои труды пойдут коту под хвост. Я стиснул вожжи так, что костяшки побелели.

Нет. Так просто я не сдамся. Пусть Вернер упёрся рогом, но свет клином на нём не сошёлся. Есть другие землевладельцы, граф… В конце концов, сам дуб, который зачем-то со мной заговорил. Должен быть выход из этой ситуации.

Одиннадцать суток и шесть часов. Очень мало времени. Но пока часы тикают, ещё не всё потеряно.

Впереди показалась крыша моего дома. Кобыла поняла, что мы возвращаемся домой, и прибавила шагу. А я лихорадочно перебирал в голове варианты, как мне выйти из этого замкнутого круга.

Во дворе меня встретил Иржи. Он сидел на перевёрнутом ведре и обстругивал ножом какую-то деревяшку. Завидев телегу, оперся на костыль и встал в полный рост.

Странно, что он решил сесть около калитки. Словно ждал меня. По его хмурому лицу я понял, что разговор предстоит серьёзный.

— Я уже думал, что и не дождусь тебя, Войцех, — шмыгнув носом, сказал Иржи. — Куда ездил?

— В Преславицу, к Вернеру, — ответил я. — Хотел предложить взаимовыгодное сотрудничество.

— Ну как? — спросил он и по моему лицу всё понял без слов. — Отказал, значит.

— К сожалению, да, — я спрыгнул с телеги и кивнул на два мешка в кузове. — Думал, что смогу договориться о продаже своего удобрения, но он упёрся как баран. Готов в два раза больше платить за изумрудный катализатор — лишь бы со мной дел не вести.

— Оно и предсказуемо, если он от помощи в ремонте дамбы отказался, — подытожил Иржи. — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить, Войцех.

— Я тебя внимательно слушаю…

— Извини за выходку моей жены. Что с бабы взять? Столько гадостей наговорила, что я хоть сейчас готов уйти. Весь день как дурной себя чувствую, места себе не нахожу.

Пронесло. Я уже думал, что Иржи надумал от меня уйти. А его, оказывается, совесть мучила передо мной, хотя его вины в этом не было.

— Я не держу на твою жену зла, — поспешно ответил я. — Поэтому не надо передо мной извиняться. Все не на шутку перепугались. Не знаешь, как у моей мамы самочувствие?

— Лука показал Элизе, как правильно заваривать травы. Ей стало гораздо лучше через час после целебного отвара. Мокрота стала отходить, и жар исчез, — Иржи, словно предугадав мои мысли, добавил: — Никто больше не заболел и сыпью не покрылся. Вполне возможно, что это вопрос времени.

— Остаётся только надеяться, что проблема обойдёт нас стороной, — я оглядел двор. — А давай водопровод добьём? Сколько там осталось-то?

Иржи оживился. Эту затею мы тянули уже неделю, всё руки не доходили довести её до конца.

— Да считай, всё готово. Трубы, по которым вода пойдёт от колодца, вчера работники доделали. Все необходимые материалы есть — можно и до самого дома протянуть. Часа за три управимся.

— Тогда чего мы ждём?

Работа всегда была мне лучшим лекарством от дурных мыслей. Я засучил рукава, и мы принялись за дело.

Колодец у нас стоял недалеко от дома, на небольшом пригорке. И, самое главное, сам колодец был выше огорода. А значит, вода могла идти самотёком, без всяких хитрых насосов, которых тут, возможно, отродясь не видели.

Трубы были сделаны из выдолбленных стволов. Их кололи вдоль, выбирали сердцевину теслом, пропитывали льняным маслом стенки, которые будут соприкасаться с водой, а потом складывали обратно, обматывали просмолённой пенькой и стягивали железными кольцами.

Работа предстояла кропотливая. Каждое звено надо было уложить в траншею впритык к предыдущему, а стык обмотать пенькой погуще да промазать смолой, чтобы вода не сочилась в землю. Иржи с этим делом управлялся мастерски. А вот его сыновья-близнецы поначалу больше мешали, чем помогали.

— Ну что ты творишь?! — прикрикнул Иржи на одного из них. — Пеньку в стык заталкивай, а не сверху мажь. Вот, гляди.

Он взял клочок просмолённой пакли, скрутил жгутом и туго забил в щель между трубами тупым концом ножа. Потом сверху прошёлся кистью со смолой.

— Понял? Теперь ты давай, второй стык.

Близнец засопел, но взялся за дело. Высунул язык от усердия — точь-в-точь как отец, когда что-то мастерил. Второй пацан тем временем подтаскивал новые звенья от навеса, где они сохли после пропитки, и складывал их вдоль траншеи в очередь.

— Держи ровнее, — запыхтел Иржи, укладывая очередное звено в траншею. — Уклон собьём — вода застоится, цвести начнёт.

Я придерживал трубу, пока один из его сыновей подсыпал землю с боков, утрамбовывал. Траншея тянулась от колодца к дому. Близнецы прокопали её вчера, и теперь оставалось дело за малым.

— Эй. — Иржи щёлкнул пальцами перед носом одного из близнецов. — Ты трубу-то держишь или спишь стоя?

— Держу, — поправляя съехавшее звено, буркнул пацан.

К полудню мы дотянули трубу до угла дома. Оставалось поднять на сваях деревянный бак — большую бадью, которую Иржи сколотил из дубовых клёпок, чтобы в ней отстаивалась вода. От бака шли два отвода: один в дом, к кухне, другой на огород, к грядкам.

Бак мы поднимали вчетвером, кряхтя и матерясь. Тяжеленный, зараза. Близнецы придерживали снизу, а мы с Иржи тянули за верёвку, перекинутую через балку навеса. Наконец водрузили на помост, закрепили.

— Ну, — Иржи отёр пот со лба, оставив на нём грязную полосу. — Момент истины. Открываем заслонку у колодца и смотрим, потечёт или мы зря столько времени на это потратили.

Я пошёл к колодцу. Там, где труба уходила в землю, мы поставили простую заслонку — деревянную задвижку. Я взялся за неё, помедлил секунду и потянул.

Внутри трубы глухо забулькало. Вода пошла.

— Иржи! — крикнул я. — Побежала?

— Тихо! — донеслось от дома. — Слушаю… Идёт! Идёт, зараза, потекла!

Я бросил заслонку и побежал к дому. Иржи стоял около тумбы, из которой мы сделали раковину. Он задрал голову, и на лице инженера появилась счастливая улыбка. Из трубы, что торчала над раковиной, полилась вода. Сначала тонкой струйкой, а потом напор увеличился. Она с плеском падала на дно раковины.

— Работает! — Иржи хлопнул меня по плечу так, что я чуть не осел. — Ты понимаешь, работает! Теперь бабам к колодцу с вёдрами даже бегать не придётся! Открыл заслонку — и вода прям на кухне!

На шум вышли из дома. Дети первыми сгрудились у бака, тыкали пальцами, галдели. Кто-то из женщин всплеснул руками, запричитал, что вот же диво дивное, вода сама в дом идёт, без вёдер, без коромысла.

Я стоял в стороне и смотрел, как радуется моя семья простому чуду — воде, что течёт по деревянной трубе. И на душе стало чуть легче. Хоть что-то сегодня вышло по-человечески.

— Теперь на огород пустим, — сказал Иржи, отдышавшись. — Там отвод готов, я вдоль грядок канавки прокопал. Открываешь заслонку — и вода сама по бороздам растекается. Полил весь огород, палец о палец не ударив.

Мы прошли на огород. Иржи открыл вторую задвижку, и вода из бака побежала по отводу, скатилась в главную борозду, а оттуда тонкими струями расползлась по всем грядкам. Она текла, послушно следуя проложенному руслу, огибала кустики, наполняла каждую канавку.

Я смотрел, как вода растекается по огороду, и вдруг меня осенила одна интересная идея.

По руслам.

Вода шла туда, куда мы ей проложили путь. Мы сами прокопали борозды и направили поток от бака к грядкам. Не будь этих труб, вода растеклась бы лужей у бака и без толку впиталась в землю.

Мысль ударила меня, как обухом по голове. Я ведь могу это обернуть в свою пользу!

Глава 3

Живка ведь, как я понимал её, текла по тем же законам, что и вода. Дуб был словно живой колодец, от которого в разные стороны расходились каналы, по которым жизненная эссенция растекалась по всей округе: к моему участку, к полям Вернера, к наделам, хозяева которых и лопаты в землю не втыкали. Узел питал все земли в округе, как этот бак поил все грядки разом.

А что, если русло можно перекрыть?

Я присел на корточки у крайней борозды и запрудил её ладонью. Вода упёрлась в мою руку и вскоре покорно свернула на соседнюю грядку. Вся хитрость свелась к одному движению руки, и поток сам выбрал себе другую дорогу.

Вот оно! Нужно перекрыть Вернеру живку, как воду в борозде. Изумрудный катализатор забирает всю жизненную эссенцию из земли, и, если я перекрою это русло, то сколько бы Юлиан ни сыпал имперского удобрения на поля, тянуть ей станет просто неоткуда.

Вернер просто истощит живку на своём наделе, а у дуба будет время восстановиться от нанесённого вреда. Одиннадцать суток, которые мне дала система на решение этой проблемы, растянутся в месяцы.

Я встал в полный рост, вытер мокрую ладонь о штаны, и радость моя тут же осеклась о простую мысль. А что станет с людьми?

Вернер ведь не в сундук свой урожай складывал. Его обозы шли в центральный округ, туда, где земля перестала давать урожай и где народ пух с голоду. Если я перекрою поток живки для Вернера, его поля перестанут приносить прибыль. Обозы встанут. И где-то за сотни вёрст отсюда кому-то не достанется еды.

Я прошёлся вдоль борозды туда и обратно. Выходило погано с обеих сторон. Оставлю всё как есть, и через одиннадцать суток узел умрёт, а следом умрут и поля Вернера, и мои, и вся округа разом. Тогда обозы встанут уже навсегда, и голод расползётся из одного округа по всем землям империи. Перекрою, и я своими руками отниму хлеб у голодных сейчас, чтобы он был у них потом.

Меньшее зло. Терпеть не могу этих слов, но других у меня не находилось.

Была тут, впрочем, и ещё одна ниточка, за которую цеплялся мой расчёт. Разорится Вернер, и земля его не останется без владельца. Свято место пусто не бывает, на выкупленные наделы сядет новый хозяин. И с новым, глядишь, выйдет разговор, который не вышел со старым.

Предложу ему взаимовыгодное сотрудничество, буду поставлять удобрение из болотного торфа, назову приемлемую цену, и человек, не отравленный старой злобой на меня, сочтёт выгоду быстрее, чем Юлиан. Худой мир с новым соседом всяко лучше доброй ссоры со старым.

Всё это, правда, оставалось гаданием на кофейной гуще, покуда я не разрешил главный вопрос. Как?

Как перекрывают живку? Руку в её русло не сунешь, заслонку из досок не собьёшь. Я умел разговаривать с дубом, худо-бедно, по слову в час, но одно дело спрашивать, и совсем другое дело просить. А уж тем более требовать.

Я отряхнул колени и пошёл к дубу.

Вечерело. Дуб стоял всё такой же поникший, с обвисшей листвой. Я приложил ладонь к коре, закрыл глаза и принялся выводить пальцем знаки, старательно, как первоклассник на грифельной доске.

«Закрыть закат»

Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.

«Не давать закату»

Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.

Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.

Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.

«Как?»

И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.

Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.

Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.

Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.

Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.

И на одном развороте я замер.

Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.

Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.

Перечёркнут. Кто-то когда-то взял и перечеркнул целое русло.

Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где-то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп-кран», за который можно взяться и повернуть.

Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что-то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.

Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.

Пока что не знал.

Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать моих суток, к слову, уже стали десятью.

Утром я запряг кобылу ещё до того, как Беатрис поставила кашу вариться в печи. Книга лежала у меня за пазухой, завёрнутая в чистую холстину, и углом переплёта давила мне в рёбра на каждой колдобине. Тянуть было некуда. Сам я в этих знаках мог копаться неделю и ни в чём толком не разобраться.

На въезде в Преславицу мне пришлось встать к обочине.

Навстречу мне шли обозы. Одна повозка, за ней другая, словно конца им не было. Телеги шли открытые, гружённые с верхом, и в каждой лежали мешки, туго набитые, перетянутые бечевой.

Я прищурился и глянул на ближайшую телегу «Взором Фермера».

/Зерно пшеницы. Урожай текущего сезона./

/Насыщенность живкой: низкая./

/Происхождение: поля землевладельца Юлиана Вернера./

Я перевёл взгляд с мешков на поля за деревней, и мне стало дурно. Зерно, выращенное на катализаторе, выходило из земли пустым, как вылущенный орех. Вес есть, сытости нет. А живку, что должна была остаться в колосе, имперское удобрение высушило досуха, всё ушло в рост.

Я бы понял, если бы Вернер делал всё по уму, а у него выходила одна работа напоказ. Вырастить картошку гораздо проще, чем пшеницу. Нет необходимости внимательно следить за показателями роста, а вот со злаковыми нужно учитывать много тонкостей.

В итоге с этого зерна, которое Вернер привезёт в центральный округ, не будет никакого толку, потому что питательной ценности в нём нет. И он ещё со мной спорил с умным видом. Идиот!

Очередь из обозов всё тянулась. Я насчитал одиннадцать телег, сбился, начал заново. При Гулосе такого не бывало. Этот боров умел только кошмарить местное население, а до самой земли у него руки и не доходили. Вернер старался извлечь из этой земли наибольшую прибыль, взялся за наделы всерьёз. Почва у него работала на износ, как загнанная лошадь, которой не дают ни отдыха, ни овса.

И вся эта прорва зерна тянула соки из одного-единственного дуба.

Одиннадцать суток мне отмерила система. А выдержит ли узел этот срок?

Я мысленно обратился к системе, чтобы узнать нынешнее положение дел:

/Запрос состояния регионарного узла живки./

/Резерв: продолжает убывать. Интенсивность выработки возросла./

/Уточнённый прогноз: 9 суток./

/Внимание: величина непостоянна. При дальнейшем росте выработки срок сократится./

Девять. Вчера было десять, а с утра уже девять, и система явно намекала, что примерный срок вполне может значительно сократиться. Вернер гнал урожай обоз за обозом, видимо, пытался выслужиться за счёт поставок, и каждая его телега лишь ускоряла гибель узла регионального значения.

Я тряхнул вожжами и погнал кобылу через деревню, к дому на отшибе, где жила мать Руфь.

У калитки я увидал мужика, здоровенного, с седой бородой, и вид у того был такой, точно он пытался запомнить что-то очень важное и очень стыдное разом.

— …в исподнее, я сказала! — доносился со двора голос Руфи. — В самое исподнее, и носи неделю, не вынимая! И в баню в нём ходи, и спать в нём ложись!

— А если чесаться станет? — сипло спросил мужик.

— Станет чесаться, значит, действует! — отрезала старуха. — Всё, ступай. И жене скажи, чтоб не подглядывала, не то вся сила выйдет!

Мужик обернулся, увидел меня, побагровел до ушей и бочком пошёл вдоль забора, прижимая к груди какой-то мешочек размером с кулак. Я проводил его взглядом и ехидно ухмыльнулся.

Мать Руфь стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня неласково.

— Явился, — усмехнувшись, заявила мать Руфь. — Я тебя через неделю ждала, на урок. Календаря у тебя нет или счёт до семи забыл?

— Не забыл, — слезая с телеги, сказал я. — Мне нужна твоя помощь. Времени ждать у меня нет.

— У всех свои дела есть. — Старуха кивнула вслед мужику. — Вон, тоже дело. Третий сын у него всё никак не родится, одни девки идут. Пришлось выпроводить болезного пораньше, раз ты в мои ворота с утра ломишься.

— И что, поможет ему мешочек? — не удержался я.

— Дурню от дури ничего не поможет. — Руфь скривила губы в улыбке. — Зато неделю жену слушать станет и в кабаке с мужиками пить не будет, побоится силу мужскую терять. А там, глядишь, и сын появится. Заходи уже, чего встал.

Я вытащил книгу из холстины, положил на стол и раскрыл на загнутой странице.

— Вот, — сказал я. — Расскажи мне, что тут написано.

Руфь глянула на разворот, и лицо у неё на моих глазах переменилось. Усмешка сошла, взгляд сделался серьёзным.

— Мы разве на этом месте остановились? — тихо спросила она. — Мы с тобой до этих страниц не добирались.

— Сам долистал. Ночью не спалось.

— Не спалось ему… — Она придвинула лучину ближе и склонилась над книгой. — А зачем тебе, Войцех, знать, что тут написано? Тех, кто понимал смысл написанного, давно уже черви в земле съели.

— А в чём проблема? — насупившись, спросил я. — Переведи мне то, что здесь написано. Мне кажется, что здесь находится очень важная информация, от которой зависит судьба этих земель.

Старуха покосилась на меня поверх страницы, пожевала губами, но спорить не стала. Палец её пополз по столбикам знаков.

— Дерево тут, сам видишь, — заговорила она медленно. — А вокруг него — кружочки. Округа, это по-вашему. Это карта, Войцех. Мои далёкие предки иначе её изображали. Нынче от дорог и городов рисуют, а старики всё от дерева считали. Вот подписи: тут сказано «русло», тут «русло сильное», тут «русло спящее». А тут…

Палец её остановился на кружке, перечёркнутом крестом, в тёмном углу страницы.

— Тут написано «затворено», — сказала Руфь. — Русло затворено. Или запечатано, если на ваш язык переводить.

У меня по спине невольно пробежал холодок, тот самый, что приходит, когда догадка сходится с ответом. Значит, я прочёл чертёж верно. Русла живки, и одно из них кто-то когда-то закрыл, как закрывают заслонку в трубе.

— Затворено кем? — спросил я. — Как? Там написано?

— Написано-то написано. — Старуха повела пальцем по мелкому столбику у самого креста и нахмурилась. — Слова я тебе переведу, только я сама ничего не понимаю. Слушай: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Понял чего-нибудь?

— По слову корня, — повторил я.

— Вот и я говорю, бессмыслица. — Руфь распрямилась и потёрла нос. — Я, Войцех, читать умею, а понимать глубинный смысл написанного не моё. Бабка моя знания этого языка мне передала, ей достались от её бабки, и уже тогда никто не помнил, к чему они. Знания вязи остались, а разум из них вышел. Спрашивай что попроще.

Спросили. Ответило. Затворили. Я гонял эти три слова по кругу, и они цеплялись за то, что сказала мне Руфь на давнем уроке. Этим языком не приказывают, этим языком спрашивают. Выходило, старики не приказали узлу закрыть русло. Они спросили, и узел им ответил, и затворили они это русло вместе, по какому-то слову, которого я не знал.

— А где это? — Я постучал пальцем по перечёркнутому кружку. — Место это, затворённое. По карте выходит, где-то в наших краях?

— Почём мне знать. — Руфь пожала плечами. — Я по этой странице ничего дельного сказать не могу. Возьми карту округи да приложи, коли грамотный такой.

Я и не знал, как её отблагодарить. Старуха, сама не понимая смысла написанного, смогла дать мне подсказку. Наконец появилась первая серьёзная зацепка.

— Спасибо тебе, — сказал я и стал заворачивать книгу обратно в холстину.

— Спасибом не отделаешься. — Старуха погрозила мне пальцем. — Через неделю на урок придёшь, как уговаривались. И смотри мне, Войцех. — Голос её вдруг сел, потерял ворчливость. — Мои предки знали, что делали, да только где они теперь? Полезешь в затворённое — гляди, чтоб самого не затворило.

С этим напутствием я и вышел.

Лавка в Преславице была одна на всю деревню, и торговала она всем сразу, от гвоздей до пряников. Карты округи у лавочника, к моему удивлению, нашлись, целых три, сложенные в трубку. Спрос на них, видать, был невелик. Я выбрал ту, что поновее, отдал один зиллинг и развернул её прямо на телеге, а рядом раскрыл книгу.

Две карты легли передо мной, старая и новая, и я принялся сводить их, как сводят два чертежа.

Дуб на старой странице стоял серёдкой всему. Я нашёл его место на новой карте, приложил, повёл пальцем. Жирная точка с двойной чертой легла аккурат на мой надел, тут я и не сомневался. Штрихованная россыпь накрыла Преславицу. Русло уходило на закат, к полям, где нынче хозяйничал Вернер. А перечёркнутый кружок…

Я сдвинул палец и замер.

Перечёркнутый кружок лежал по другую сторону от Преславицы, наискось от моего участка, в той стороне, куда уходила дорога на Острог-на-Выселках. По новой карте там не значилось ничего. Ни деревни, ни хутора, ни выпаса. Пустое место недалеко от той самой дороги, по которой я, к слову, ездил, и не раз.

Я свернул обе карты, убрал их в сумку и повернул кобылу в сторону дороги на город.

До места я добрался за пару часов. Дорога на Острог шла тут через редколесье, и я, сверяясь с картой, свернул с неё на заросший просёлок, которого раньше не замечал, хоть и проезжал мимо. Просёлок вился между холмами, и вскоре заросшая травой дорога вывела меня на открытое место.

Я натянул вожжи, и кобыла встала сама, хоть я её и не осаживал. Прядала ушами, переступала на месте, и идти дальше ей явно не хотелось.

Передо мной лежала земля, какой я не видел даже у Гулоса.

Деревья по краю поляны стояли невысокие, кривые, все как одно склонённые в одну сторону, прочь от середины. И тихо тут было по-особенному. Ни птицы, ни кузнечика, ни комара над ухом.

Я слез с телеги и присел у обочины. Взял горсть земли, размял в пальцах. Земля была как земля, рассыпчатая, не худая с виду. Я глянул на неё «Взором Фермера».

/Анализ почвы…/

/Насыщенность живкой: 0%./

/Приток живки: отсутствует. Русло регионарного узла: перекрыто./

/Давность перекрытия: не поддаётся оценке. Ориентировочно — столетия./

Ноль. Такого значения я не видал ни разу. И на своей земле не видал, а она долгое время стояла засеянная синекорневым бурьяном. Живка сюда попросту не поступала. Кто-то давным-давно взял и затворил это русло, как затворяют заслонку у колодца, и с тех пор земля тут жила на одной дождевой воде, и ни капли жизненной эссенции в неё не попадало.

Я стоял посреди этой поляны, держал в кулаке горсть пустой земли, и по хребту у меня невольно пробежали мурашки.

Значит, правда. Русло можно перекрыть. Вот оно, перекрытое, лежит у меня под ногами, и лежит уже который век.

Оставалось мне понять, зачем старики его затворили. И главное, что такого они здесь заперли…

Глава 4

Я обошёл поляну по кругу. Ничего примечательного на глаза не попадалось. Если посмотреть на окружение глазом обычного человека, то это просто пустырь, на котором практически ничего не растёт.

Кобыла осталась у дороги, и я слышал за спиной, как она переступает с ноги на ногу, словно хочет поскорее уйти отсюда. У этого места явно была «плохая энергетика». Животные чувствительны к чему-то подобному. В прошлой жизни у меня невольно закрадывались мысли, что доля правды в этом была. Хотя я достаточно скептичный человек.

Если местные, живущие на этих землях до прихода империи, закрыли тут русло жизненной эссенции, то заслонку свою они спрятали хорошо. Потому что даже с помощью навыка «Взор Фермера» мне не удаётся найти хоть какую-то зацепку.

Возможно, дело было даже не в этом… Я ищу то, не знаю что. Никаких ориентиров или примерного понимания, что мне нужно отыскать.

Я остановился у кривой берёзы на краю поляны и провёл ладонью по стволу. В этом дереве не было даже одного процента живки. Странно, что оно до сих пор стоит, а не сгнило… Я уже хотел идти дальше, и тут взгляд мой зацепился за деталь, которую вряд ли бы заметил, если целенаправленно что-то не выискивал.

Трещины на коре располагались по очень странной траектории. Они складывались в необычный узор: линия, петля, три косых насечки. Я отступил на шаг, прищурился. Наконец, мне удалось хоть что-то здесь найти!

Это же доимперская вязь! Создавалось впечатление, что вязь проросла из самого дерева. Эти символы не просто были вырезаны ножом. Словно дерево росло с этой надписью веками, как человек, получивший шрам в детском возрасте. Первый раз вижу что-то подобное.

Одно дело, если это было бы сделано руками человека. Но здесь словно природа сама вывела слова на этой коре. Если не иметь хоть какого-то представления о давно забытом языке, то эту деталь легко пропустить.

Я перешёл к соседнему дереву, к осине, и на ней тоже обнаружил доимперскую вязь. На каждом дереве по кругу была своя надпись, и все они были направлены внутрь, на середину пустыря.

Я пошёл от дерева к дереву и стал заниматься расшифровкой. Половину знаков я узнавал, вторую половину в большей степени угадывал, а какие-то видел впервые. На берёзе я разобрал слово «стоять». На осине что-то вроде «сна» или «спящего». Дальше шло «не будить», это я прочёл сразу, мы учили это с матерью Руфью на втором уроке. Потом слово «корень», потом «слово», потом опять «стоять».

Я сел на корточки посреди поляны, положил руки на колени и задумался.

Стоять. Спящее. Не будить. Корень. Слово. Из этих обрывков у меня в голове складывалась одна-единственная картина, и она мне сильно не нравилась.

Это было явно какое-то заклинание. И сдерживало оно точно не жизненную эссенцию. Здесь было велено кому-то стоять и спать, или что будить нельзя — точно сказать затрудняюсь. Я невольно вспомнил предостережение матери Руфь, её голос, севший и растерявший ворчливость в тот момент.

«Полезешь в затворённое, гляди, чтоб самого не затворило».

Любой человек на моём месте встал бы, дошёл до телеги, развернул её и уехал домой. Если понимать примерный смысл символов на этих деревьях, то здравомыслящий не стал бы трогать то, что давно умершие жители этих земель заперли с помощью этих деревьев, которые, судя по всему, выступали в роли некоего барьера.

Только вот терять мне было нечего. Если я сейчас просто уйду, то никогда не докопаюсь до правды. Из-за Вернера и его желания наживы я вынужден идти на риск, чтобы спасти фронтир и его людей.

Выбора мне не оставили. Всё, что я знал о затворённых руслах, лежало на этой поляне. Больше зацепок, как перекрыть жизненную эссенцию для жадного землевладельца, у меня не было.

Я поднялся и решил попробовать самое простое, что пришло мне в голову. Прочитать это заклинание вслух.

Каждое слово я произносил медленно, стараясь не допустить ошибку. Двигаясь по кругу, от берёзы к осине и дальше, мой собственный голос казался мне на этой глухой поляне чужим и слишком громким.

Знакомые слова я выговаривал как мог, незнакомые пропускал. Со стороны я, должно быть, выглядел как сумасшедший, который ходит по пустырю и разговаривает с деревьями.

Я прошёл по кругу, читая заклинание. Закончив, осмотрелся по сторонам.

Ничего не произошло.

Как минимум у меня были ожидания, что символы на деревьях вспыхнут огнём, как это было с древним дубом. Тут всего два варианта: либо я сделал что-то неправильно, или… В этих деревьях нет живки, поэтому моё заклинание не сработало.

Я потёр глаза и по старой привычке, уже не думая, глянул себе под ноги «Взором Фермера».

И замер.

Сквозь засохшие заросли травы подо мной проступало едва заметное свечение. Словно угли под золой! Незнакомый символ. Прямо на поляне, на её середине, находился один громадный знак, и я стоял аккурат на нём.

Сердце у меня забилось чаще. Вот он — запечатанный канал, исходящий от дуба. Деревья, видимо, использовались для проведения ритуала, а доступ к глубинному каналу жизненной эссенции находился между ними на земле, скрытый от «невооружённого» глаза.

Заклинание моё, выходит, оказалось правильным.

Возможно, что на эту землю нога человека не ступала уже веками. Даже трудно представить, сколько времени прошло с тех пор, когда местные жители этих земель решили здесь закрыть поток живки.

Я сел на корточки и принялся расчищать землю. Сгребал ладонями палую листву, выдирал пучки мёртвой травы. Запечатанный канал хорошо был скрыт. Даже если человек обладает такими же способностями, как у меня, то ему ещё необходимо хоть немного знать доимперский язык.

Нужно хорошенько расчистить это место. Может, это опять какая-то древняя загадка, которую мне предстоит разгадать. Но под этим мусором сложно что-то различить.

Я так увлёкся процессом, что даже и не заметил, как ко мне приблизились.

Перед моими глазами внезапно появились два копыта: широкие, тёмные, раздвоенные, каждое с мою ладонь. По спине невольно пробежал холодок. Как это животное подобралось ко мне так близко? Я даже не слышал его приближения или тяжёлого дыхания как сейчас…

Я поднял голову. Медленно, очень медленно, как поднимают голову перед тем, чего видеть совсем не хочется.

Надо мной стоял бык.

Громадный, тёмной масти, с грудью в две моих, с рогами в размах рук. Стоял он неподвижно и глядел на меня сверху вниз круглыми чёрными глазами. Может, у меня развилась паранойя из-за предупреждений матери Руфь, но смотрел он на меня предельно осознанно. Словно это был человек, а не животное.

А на лбу у него, между рогами, горел символ. Вязь того же манера, что и на деревьях, только тут её вывела сама шерсть. Волос ложился завитками, складывался в слово, которого я не знал. Даже гадать нет смысла, что это значит.

Создавалось впечатление, что он просто появился передо мной. Доигрался, значит! Ведь знак на его лбу находится не просто так. Это животное как-то связано с этим местом.

Бык шумно выдохнул, и из ноздрей мне в лицо ударило горячее дыхание. Он переступил передними ногами, нагнул голову на вершок ниже, и по этому движению я понял всё. Он собирается посадить меня на свои рога.

— Тихо, тихо, — сказал я негромко и начал медленно подниматься в полный рост. — Тихо, дружок. Я тебе не враг.

Голос у меня сам собой сел на тот особый лад, каким успокаивают скотину. Сомнительная идея, но это лучше, чем ничего.

Бык никак не отреагировал на мою попытку вывести «конфликт» в мирное русло. Он стучал копытом по земле, готовясь вот-вот налететь на меня рогами вперёд.

Чёрт! А ведь лопата осталась в телеге. Сорок шагов. Я вряд ли успею добраться до неё. Меня просто ударят в спину.

В голове у меня со скрипом проворачивались мысли, как выкрутиться из этой ситуации, и все они сходились к одному. Худо твоё дело, Войцех. Бежать нет смысла, стоять тоже дурацкая идея, учитывая, что он уже ко мне агрессивно настроен.

— Я уйду, — сказал я тем же спокойным голосом и сделал один шаг назад. — Смотри. Я ухожу. Спи себе дальше, я тебя не трону.

Я сделал шаг в сторону. Второго бык мне не дал.

Он сорвался с места без каких-либо звуков. Времени соображать у меня не было, но этот момент я отчётливо уловил. Тело сработало на инстинктах. Руки вылетели вперёд, и ладони мои легли на его рога, у самых оснований, где кость толще всего.

Удар должен был сбить меня с ног. У моего оппонента весовая категория гораздо выше. А дальше просто насадить на рога, отшвырнуть как тряпку через всю поляну. Я это знал так же верно, как собственное имя, потому что видел такое в прошлой жизни.

Только вот ничего подобного не произошло. Я смог устоять под его натиском.

Подошвы мои пропахали по земле две глубокие борозды, спина заныла, плечи хрустнули в суставах, но у меня получилось его остановить.

Бык стоял, упершись рогами в мои ладони, и мы глядели друг другу в глаза. В голове у меня билась одна дурная, неуместная мысль. Так не бывает. В нём тонна, во мне и семи пудов не наберётся, он должен был сбить меня с ног.

И тут я понял, почему мне удалось выдержать натиск зверя.

Я не ощущал его веса, как бы странно это ни звучало. И дело даже не в том, что у меня была невероятная физическая сила. Бык толкал меня другим способом. Эту силу я узнал в одно мгновение, потому что сам владел ей. После этого я окончательно убедился, что имею дело не с обычным животным. Бык использовал против меня мой же навык «Жатва Живки».

Постепенно жизненная эссенция стала покидать моё тело: из ладоней, через рога, стремительно она уходила быку. Я чувствовал, как мои плечи наливаются усталостью, а пальцы вот-вот перестанут сдерживать его натиск. Бык выжимал из меня всю живку, как это было при столкновении с Божидаром.

Это существо с самого начала не было животным. Скорее всего, это — Дух, страж, наваждение, как его ни назови. Мне удалось обнаружить место, где был перекрыт канал жизненной эссенции, только вот заклинание, видимо, я прочитал неправильно. Из-за этого древний страж этого места пробудился.

Руки мои стали меняться на глазах. Кожа на кистях сохла и обвисала, покрывалась старческими морщинами, пальцы скрючило. Я уже видел такое. Нет, судьбу Божидара я повторять не собираюсь.

Не для того я всеми силами боролся за своё выживание. Я стиснул зубы, упёр ноги глубже в почву и потянул живку из быка в ответ.

Всё это время мы смотрели друг другу в глаза. Как противники во время смертельной схватки. Когда я активировал «Жатву Живки» в ответ, мне показалось, что в глазах быка промелькнуло удивление.

Если бы я сразу догадался, с чем столкнулся, то не потерял бы столько сил. Я сжимал зубы от напряжения так, что казалось, эмаль вот-вот треснет. Возвращай, гад, что у меня отнял!

Бык стал интенсивно пыхтеть. Значит, я оказался не таким уж и простым противником для него. Ему тоже приходится прикладывать усилия, чтобы вытянуть из меня гораздо больше жизненной эссенции, чем я у него. Сражение шло на равных, и ни один из нас не планировал отступать или расслабляться хотя бы на секунду.

Постепенно в руки вернулась сила. Кожа на глазах вновь стала молодой, приобрела естественное для неё состояние. Значит, я был сильнее этого стража. Моя «Жатва Живки» значительно быстрее вытягивала из него силу, чем бык из меня.

Вскоре его напор на меня ослаб. Но я даже не давал ему времени реабилитироваться. Все мысли были сконцентрированы на том, чтобы выжить в этой смертельной схватке.

А потом я шагнул вперёд.

Один шаг. Второй. Бык пятился назад. Тонна мяса и рогов была просто наваждением, страж пятился от меня по земле, а его копыта оставляли в земле глубокие борозды.

И вдруг наш бой внезапно закончился.

Бык перестал сопротивляться, дёрнул головой в сторону, вырвался из моей хватки одним рывком. Я качнулся вперёд, поймал равновесие и замер в трёх шагах от него, тяжело дыша. Пот заливал мне глаза. Руки тряслись от перенапряжения. Бык остановился напротив меня. Он сдался? Или взял перерыв, чтобы перевести дух?

Мы стояли друг напротив друга посреди поляны, и я слышал, как заливается сердце от интенсивной физической нагрузки. А потом в голове у меня, поверх этого стука, раздался голос.

«Почему ты не убил меня?»

Я сглотнул вязкую слюну. Горло у меня пересохло начисто.

— А должен был? — тяжело дыша, спросил я. — Да и зачем мне это, если ты на меня больше не нападаешь?

«Если бы ты хотел, то не отпустил бы. Почему ты меня пощадил?»

— Вот нельзя было так сразу? — насупившись, спросил я. — Если ты можешь со мной общаться, то зачем сразу кидаться на меня?

Бык молчал долго. Он пристально смотрел на меня. Не знаю, о чём он думает, но, видимо, топор войны между нами был окончательно зарыт.

«Зачем ты пришёл сюда, человек?»

— За знанием, — ответил я. — Региональный узел живки умирает из-за деятельности одного землевладельца. Я пришёл сюда, чтобы узнать, как остановить поступление живки на его земли.

«Ты умеешь читать на давно забытом людьми языке. Владеешь силами, которые даны не каждому, понимаешь мои слова… Я ведь чувствую, что ты пришлый. Не из потомков людей, которые жили испокон веков на этих землях».

— Долгая история, — сухо ответил я. — Ты мне лучше расскажи, что это за место и зачем ты на меня напал?!

Бык шумно выдохнул и опустил голову, и на сей раз в этом движении угрозы я не увидел. Скорее устал он, вот как это выглядело.

«Это место затворили неспроста, человек. Не ради дерева и не ради полей. То, что упокоено под этой землёй, будить нельзя. Меня оставили здесь стеречь. Стоять при печати века и гнать прочь всякого, кто попробует её снять. Я страж этого места. Это всё, что я помню».

— Мне не нужно её снимать, — сказал я торопливо. — Наоборот. Мне нужно поставить такую же, только в другом месте. Может быть, ты сможешь научить меня, как затворяют русло?

Вот он, ответ, в трёх шагах от меня, живой, говорящий. Девять дней разом переставали быть приговором.

Бык поднял голову и поглядел на меня, и в чёрных глазах я увидел такую тоску, что у меня стало немного не по себе.

«Я стоял в этом месте много веков назад, — сказал голос. — Видел, как останавливали поток. Первую сотню лет я помнил всё. Вторую сотню я повторял это себе, чтобы не забыть. А потом прошло так много времени. Я даже забыл лица тех, кто меня оставил сторожить, что именно спит под защитной печатью и почему его нельзя будить. Я забыл даже собственное имя. Единственное, что мне удалось запомнить, — это охранять это место от людей, которые хотят снять печать».

Голос смолк, и на поляне сделалось так тихо, что я услышал, как за сорок шагов, у просёлка, переступает и вздыхает моя кобыла.

— То есть ты не знаешь… — сказал я медленно. — Ты один на всём свете видел, как затворяют русло. И ты не помнишь как.

«Не помню, человек, — ответил бык, и в его голосе мне послышалась почти человеческая горечь. — Спроси меня о чём хочешь».

Я хотел уже задать следующий вопрос, но бык заговорил первым.

«Есть один способ. Только один. Ты сильнее меня, я убедился в этом. Твоя сила вытягивает мою быстрее, чем я успеваю сопротивляться. — Он сделал шаг ко мне и снова наклонил голову, подставляя рога. — Поглоти меня, человек. Забери всё, что во мне осталось. Вместе с силой к тебе перейдёт и то, что я видел. Иначе память эту тебе не достать».

Я застыл. Слова стража не сразу уложились в голове.

— Погоди… — я невольно отступил на полшага. — Ты только что дрался со мной за свою жизнь. Как же так получается... А теперь сам просишь тебя убить?

Глава 5

У меня было много вопросов к стражу. Если я поглощу его с помощью «Жатвы Живки», то кто будет охранять это место?

Предложение с его стороны показалось мне очень необычным. Ведь единственная его цель как духовной сущности состояла в охране печати. И всё же в просьбе быка я расслышал что-то человеческое.

Страж, возможно, был единственным на всём свете, кто видел, как затворяют русло. И всё же меня, пока я глядел на его опущенную голову, свербила одна мысль.

Я мог его поглотить. Мне бы это не составило труда. Я до сих пор держал его живку в своём теле и чуял, как сила стража течёт ко мне. Дискомфорта я при этом не испытывал. В схватке с Божидаром чужая живка едва не свела меня в могилу, тут же всё шло иначе. Жизненная эссенция другого человека способна убить того, кто её вбирает.

В общем, предложение выходило достаточно заманчивым. Я получу его силу, возможно, даже узнаю о событиях тех лет, которые он уже давно не помнит. Хотя это было лишь моё предположение.

Я эту мысль в себе повертел, и в горле у меня встал комок.

— Слушай, — сказал я вслух, потому что говорить мыслями конкретно с ним я не мог. — Что будет, если я соглашусь на твою просьбу? Поглощу тебя всего целиком через «Жатву Живки». Ты ведь тут стоишь и стережёшь это место с какой-то целью. А кто тогда будет охранять то, что запечатано в глубинах этой земли, если тебя не станет?

Бык медленно поднял голову. Он посмотрел мне в глаза так, точно пытался прочесть мои мысли.

«Ты опасаешься, что печать спадёт, — прозвучал у меня в голове голос стража. — Что я уйду, и то, что спит под землёй, выйдет наружу».

— Всё так! — не стал я юлить. — Я сюда пришёл найти способ спасти регионарный узел живки, а выпускать на волю всякую древнюю пакость мне и в мыслях не было. С меня комаров-кровопийц хватило по горло.

«Печать держат не мои копыта, её держат знак в земле и слово, что вплели в него. Я при ней сторож, меня самого можно унести, а замок останется. Меня поставили оберегать это место от тех, кто захочет снять эту печать. Пока знак цел, спящее спит, стою я над ним или нет».

Я нахмурился. Кому вообще может прийти в голову освободить какую-то древнюю тварь? Хотя вполне возможно, что некоторые способны это сделать по незнанию.

— Тогда объясни мне вот что, — сказал я. — Дуб, узел живки регионарного значения, что кормит эту землю, умирает. Через девять дней он высохнет, а следом высохнет всё вокруг на много вёрст. Что тогда станется с твоей печатью?

Бык молчал долго. Я слышал, как за спиной у меня переступает кобыла, как шумят под ветром верхушки давно умерших деревьев по краю поляны. Потом голос вернулся, и в нём мне послышалась вековая тоска, которую ранее мне не доводилось слышать.

«Печать будет держаться лишь до тех пор, пока стоит дуб, — проговорил он. — Если дерево умрёт, то иссякнет и знак. Через год, через два печать исчезнет, как исчезает всё в округе. И тогда спящее проснётся, а меня уже не будет силы держать его. Я развеюсь вместе с живкой на этой земле».

Вот оно как повернулось. Выходит, ему и незачем больше здесь находиться. Значит, мои опасения были напрасными.

— Погоди, — сказал я медленно. — Так выходит, если узел помрёт, твоя служба всё равно кончится. Я ведь всё правильно понимаю? Ты сторожишь то, что и само развалится, если я не спасу дерево.

«Выходит, так, — согласился бык. — Пока дерево живо, я могу нести свою вечную службу. Умрёт дерево, и стоять станет незачем и некому. Ты пришёл затворить русло, чтобы спасти регионарный узел живки. Спасёшь дуб, сохранишь и печать, что стоит на нём».

Все мои опасения сошли на нет. На деле защита печати и спасение дуба обернулись одним и тем же делом. Спасу узел, устоит и древнее заклятие. Если у меня не получится, то всё рухнет само, и никакой сторож тут не поможет.

Оставалось одно неудобное место, и я его проговорил вслух, потому что молчать о нём было нечестно.

— Если я тебя смогу поглотить, то получу ли я доступ к твоей памяти? — поинтересовался я. — Будь у меня это ценное знание в голове, я легко перекрыл бы русло живки для землевладельца, который даже не понимает, что творит.

«Я не знаю, человек, что ты найдёшь во мне. Уверен я в одном. Ты получишь мою силу. Живка, которой наделили меня создатели, никуда не делась за все века. Возьмёшь хотя бы её».

Я потёр подбородок и всерьёз задумался.

Расчёт выходил такой. Оставить быка на поляне значило бросить силу, которая мне позарез нужна, и уйти с пустыми руками, ровно как ушёл я от дуба, ничего у него не выпросив. Поглотить значило рискнуть. Воспоминаний прошлых лет во мне могло и не оказаться.

Зато у меня появлялась возможность получить силу, ту самую, какой этот страж едва не свалил меня самого. Я стану гораздо сильнее, чем был до этого. Вполне возможно, что мне даже не придётся полагаться на лопату как на проводник жизненной эссенции.

— А ты сам-то что думаешь по этому поводу? — спросил я. — Ты ведь, возможно, исчезнешь навсегда.

Бык фыркнул, и в этом фырканье мне почудилось что-то вроде смеха.

«Меня не стало давно, человек. То, что стоит перед тобой, не живёт в привычном для человека понимании. Ты не убьёшь меня, ведь убивать нечего. Ты возьмёшь то, что от меня осталось, и оно сослужит тебе верную службу».

Он опустил голову, и угрозы в этом движении я больше не почувствовал. Бык принял решение. Так подставляет шею старый пёс, на котором долгое время висела цепь, чтобы его наконец отпустили.

Отчасти мне было жалко это существо.

Одно дело поглотить живку из саранчи или сорняка, из безмозглой напасти. Там даже рука не дрогнет. А тут передо мной стояло существо, которое умело думать и говорить. У меня даже закрадывались мысли, что в прошлой жизни бык был человеком. Возможно, одним из тех, кто закрыл поток живки в этом месте. И сейчас он сам просил забрать последнее, что у него осталось, свою вечную жизнь.

— Ладно, — сказал я хрипло. — Если у нас нет выбора, то стой смирно. Больно, наверное, не будет. Я, честно говоря, сам не знаю.

«Мне давно не бывает больно», — ответил бык.

Я шагнул к нему, поднял руки и положил ладони ему на лоб, туда, где между рогами сидело завитками шерсти незнакомое слово. Я закрыл глаза, мысленно обратился к системе, чтобы воспользоваться навыком «Жатва Живки». Хоть бык и сказал, что ему больше не бывает больно, я старался действовать предельно осторожно.

Вскоре жизненная эссенция стража стала переходить ко мне.

Пошла она из быка не тонкой струйкой, как из сорняка. Хлынула на меня полноводной рекой. Я разом взмок. Ладони мои будто приросли к бычьему лбу, и через них в меня вливалось такое количество силы, что у меня появились нешуточные опасения, как бы моё тело не выдержало этакой нагрузки. Я стиснул зубы и продолжил поглощать силу стража.

Бык под моими руками таял.

Он истончался, делался прозрачным по краям, как лёд в стакане с водой. Чёрные глаза смотрели на меня до последнего, и я готов был поклясться, что в его взгляде, перед тем как ему погаснуть, мелькнуло что-то светлое. Не то благодарность, не то облегчение.

А потом бык исчез, последняя капля его силы перелилась в меня, и я остался на поляне один.

Перед глазами вспыхнули строки.

/Цель поглощена: «Страж Печати». Ранг не определён./

/Сущность не уничтожена. Установлена связь./

/«Страж» переходит под ваш контроль как духовный защитник./

/Форма невидима для обычного зрения. Может быть призвана для боя./

Я стоял и хлопал глазами, перечитывая эти строки раз за разом. Поглощён, но не уничтожен. Выходит, быка я не извёл. Забрал вроде как к себе на службу, из чужого сторожа сделал своего. Вскоре система выдала новые уведомления:

/Навык «Жатва Живки» усилен. Поглощена сила высшего порядка./

/Запущена синхронизация со «Стражем»./

/До полной синхронизации: 2 суток./

/По завершении откроется доступ к остаточной памяти сущности./

Двое суток. Столько система запросила, чтобы открыть мне доступ к тому, что осталось в его памяти. Вполне возможно, что ничего полезного я оттуда не вытяну, ведь сам бык многих вещей уже не помнил. Проверить это я мог только одним способом. Подождать.

Я обвёл взглядом поляну. Пустую, тихую, с кривыми деревьями по краю и с громадным знаком печати на земле. Я так и не очистил его, чтобы внимательно рассмотреть. Да и после всего, что мне удалось узнать, желания у меня не осталось.

Хватит с меня на сегодня открытий. Я шёл сюда за подсказкой, а нарвался на векового стража, которого никак не ожидал встретить.

И раз уж на затворённом месте меня подстерегала этакая неожиданность, то лезть под саму печать, ковырять знак и будить то, что под ним спит, я не собирался. Тем более в одиночку, когда меня и так уже пошатывало от усталости. Мало ли что местные упрятали под эту землю. Может, там дремлет такое, рядом с чем и первородные кровососы, и вся их болотная родня покажутся мелкой мошкой.

Я развернулся и побрёл к дороге, туда, где меня дожидалась кобыла. Ноги после поглощения сделались ватными, как после целого дня с мешками зерна на горбу. Сила стража осела во мне тяжёлым, непривычным грузом, и тело моё ещё не соображало, что с этим грузом делать. Пару раз меня качнуло в сторону, и я едва удержался на ногах, чтобы не свалиться прямо посреди пустыря.

Кобыла, завидев меня, перестала переступать с ноги на ногу и вытянула шею. Похоже, животное почуяло, что нехорошее, что тревожило её всё это время, с поляны ушло. Вернее сказать, перекочевало в меня.

— Ну что, возвращаемся? — Я потрепал её по шее и с трудом забрался на телегу. Руки всё ещё подрагивали. — Поехали домой. Насмотрелся я тут на всякое.

Дорога назад тянулась медленно. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от редких деревьев ложились поперёк колеи. Я правил вполсилы, отпустив поводья, и всё думал о случившемся. В голове никак не укладывалось, что я приобрёл. Духовный защитник. Раньше мне и в голову не приходило, что «Жатву Живки» можно использовать этаким образом. До сего дня я поглощал только силу, а тут забрал целую сущность, которая теперь дремала где-то внутри меня и ждала своего часа.

Я попробовал прислушаться к себе. Ощущение было странное. За грудиной у меня словно поселился ещё кто-то, и этот кто-то напоминал о своём присутствии каждым ударом сердца. Пару раз мне даже почудилось, как на грани слуха проскальзывает знакомое тяжёлое дыхание. Но стоило прислушаться внимательнее, и оно пропадало.

— Эй, — негромко позвал я. — Ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Оно и понятно, система ведь ясно предупредила, до полной синхронизации оставалось ещё двое суток. Пока что страж сидел во мне лишь наполовину, как гость, который только переступил порог. Я решил его больше не дёргать. Придёт время, разберёмся.

Мысли мои неизбежно перекинулись на дуб. Всё, что я узнал сегодня, сводилось к одному неутешительному выводу. Затворить русло я так и не научился. Страж, единственный свидетель того древнего ритуала, память об этом растерял за долгие века. Оставалась надежда на его остаточные воспоминания, только полагаться на неё одну было бы глупо. Слишком уж зыбкая эта надежда.

Значит, придётся искать дальше. Мать Руфь, старые записи, доимперская вязь, которую я только начал разбирать, всё это оставалось при мне. И времени в обрез. Восемь дней. За сегодня я потратил один, а взамен получил силу и сомнительную надежду. Не то чтобы обмен вышел совсем уж плохой, но и радоваться было пока рано.

Двое суток пролетели для меня незаметно. Дни выдались хлопотные, я мотался между огородом и дубом, всякий раз проверяя, сколько времени осталось до его увядания.

А на третье утро разбудили меня вовсе не солнечные лучи. В груди полыхнула резкая боль. Я невольно вспомнил последние минуты своей прошлой жизни. Перед глазами всё поплыло, а потом изба вокруг меня попросту исчезла.

/Синхронизация со «Стражем» завершена./

/Доступ к остаточной памяти сущности открыт./

Я стоял посреди той самой поляны. Только выглядела она совсем иначе. Кривые мёртвые деревья по краю снова были живыми, тянулись к небу зелёными кронами. А в центре, там, где сейчас находился знак печати, толпились люди.

Их набралось десятка три, не меньше. Одеты они были в грубые холщовые рубахи, перепоясанные верёвками, лица у них были усталые и мрачные. В стороне, на возвышении, стояли те, кого я про себя окрестил старейшинами. Седые, в длинных одеждах, расшитых знакомой вязью.

И тут я понял, что смотрю на всё это глазами быка.

Вернее сказать, глазами того, кем бык был прежде. Я не мог пошевелиться, не мог заговорить, я просто наблюдал за чужим воспоминанием, как зритель в театре.

Один из старейшин вышел вперёд и заговорил на том самом доимперском наречии, которое я разбирал у матери Руфь. Половину слов я не понял, но общий смысл уловил. Речь шла о том, что под этой землёй пробудилось нечто древнее, что оно рвётся наружу и что удержать его оружием не выйдет.

«Русло живки питает его, — говорил старейшина, и голос его дрожал. — Пока течёт поток, тварь будет крепнуть. Мы должны отвести русло в сторону. Увести силу прочь, лишить его подпитки. Тогда оно уснёт снова».

Я стал внимательнее следить за происходящим. Не знаю, увижу ли это видение из прошлого ещё раз, поэтому упускать нельзя было ни одной детали.

Старейшины принялись за работу. Они встали кругом над знаком и завели протяжный, гортанный напев, а руки их выводили в воздухе те самые завитки, что я видел на коре деревьев. И живка послушалась. Я чувствовал это даже сквозь чужую память, чувствовал, как поток силы, что бил из-под земли, начал сгущаться, свиваться, а потом медленно, нехотя, повернул в сторону.

И тут до меня дошло, что глушить русло наглухо они и не думали. Поток они отводили, направляли по новому руслу, прочь от спящего, к другому узлу, что лежал далеко за холмами.

А в самый разгар обряда вперёд вышел человек. Тот, чьими глазами я смотрел. Один из старейшин возложил ему руку на лоб и произнёс слова, от которых по чужому телу, в котором я сидел, прошла дрожь.

«Кто-то должен стеречь знак, покуда стоит мир. Отдаёшь ли ты свою жизнь, чтобы стать сторожем?»

И человек ответил коротко.

«Отдаю».

Дальше воспоминание смялось, поплыло, как чернила в воде. Мелькнула передо мной боль, вспышка света, ощущение, как тело перестаёт быть телом. А потом века. Долгие, пустые века одиночества на поляне, где деревья мертвели, люди забывались, а память истончалась, покуда от неё не остались одни обрывки.

Я вынырнул из видения так же резко, как в него провалился. Изба вернулась на место. Я сидел на лежанке, взмокший до нитки, и хватал ртом воздух.

/Получено знание: «Отведение русла живки». Фрагмент./

/Внимание: техника не завершена. Требуется второй узел для перенаправления потока./

Я замер, вчитываясь в строки. Вот оно. Мне нужно было не затворить русло наглухо. Мне нужно было его отвести, повернуть поток в другое русло. Дуб умирал по одной причине, его высасывал катализатор Вернера, оттягивая силу на запад. А если развернуть поток обратно, если замкнуть его на самом дубе…

Голова до сих пор гудела, но внутри у меня всё пело. Я нащупал ниточку. Тонкую, оборванную, зато настоящую.

— Спасибо, — прохрипел я вслух, обращаясь к тому, кто сидел теперь во мне навсегда. — Ты не зря стоял все эти века.

Ответа не последовало. Страж молчал, отдав мне всё, что помнил. Зато за грудиной сделалось тепло, и мне почудилось, что он услышал.

Я вскочил, наскоро оделся и уже потянулся за лопатой, когда во дворе раздался стук копыт. Много копыт. Я выглянул в окно и обомлел.

К моему двору, поднимая пыль, подъезжала богатая карета в сопровождении конных. А на дверце её поблёскивал герб, который я узнал бы из тысячи.

Герб графа фон Вальде. Смутил меня не сам визит, ведь мы с ним договаривались увидеться. Я должен был отдать ему новый выведенный сорт картофеля.

Смутила меня вооружённая стража, что следовала за ним.

Глава 6

Карета остановилась у ворот. Первыми спешились с лошадей четверо крепких солдат в кольчугах. Только потом кучер откинул подножку, и наружу выбрался сам граф Родерик фон Вальде.

Я вышел навстречу гостю. В прошлый раз граф приезжал один, а сейчас в окружении вооруженной охраны. Это явно не к добру. Да и не похожи эти солдаты на обычных городских стражников. По физиономиям спешенных всадников было видно, что они напряжены: поглядывают так по сторонам, держат ладони поближе к рукояти меча, словно ожидают какой-то угрозы на моем участке.

Первая мысль, что пришла мне в голову, была скверная. Каким-то образом графу стало известно про Изабелль Грейфам, про её письма, и про то, что я знаю, кто он на самом деле. И вот явился спросить с меня по всей строгости.

Хотя… Как-то маловато людей он с собой взял. Если бы фон Вальде знал о моем сотрудничестве с его врагом, то вряд ли бы сюда явился самостоятельно. Приехала бы городская стража в полном составе. Нужно узнать, что произошло. Я нацепил на лицо самую радушную улыбку, на какую был способен.

— Добрый день, граф, — поприветствовал я гостя. — Не ожидал вас увидеть в такую рань.

— Здравствуйте, господин Мейер. — Граф стянул перчатку и осмотрел двор. Лицо у него было усталое, под глазами тени. — Надеюсь, моё сопровождение вас не смущает? Они не вашу душу, не переживайте.

А граф достаточно проницательный человек. Заметил, что я слишком много времени, видимо, глазел на его людей.

— Я просто невольно вспомнил ваш первый визит ко мне, — спокойно ответил я. — Вы же ведь один приезжали…

Фон Вальде серьезно задумался. Создавалось впечатление, будто он взвешивал, стоит ли мне говорить о причине.

— Раньше меня и убить не пытались. — с досадой усмехнувшись, ответил граф. — Позавчера меня пытались убить. Я возвращался в Острог-на-Выселках, когда из посадок по мне выстрелили из арбалета. Если бы не бедолага Йонсен, то я уже был покойником. Мы сидели рядом. Болт угодил ему точно в голову.

— Кому пришло в голову вас убить?

— У меня предостаточно врагов, господин Мейер, — Граф криво улыбнулся. — Жаль, что мои люди не стали церемониться с убийцей. Возможно, я уже бы узнал, кто решил устроить на меня покушение.

Я сочувственно покивал, а в голове у меня заворочались неприятные мысли. И первым делом всплыла дворянка Изабелль Грейфам. Уж не её ли это рук дело?

Если это было действительно так, то мне следует быть осторожнее вдвойне. Потому что если граф пронюхает о том, что я с ней поддерживал связь — это может очень плохо закончиться для меня. Церемониться со мной он не будет, я уже нахожусь у него на крючке из-за Радована.

— Тяжёлые нынче времена настали, — сказал я вслух. — Благо, что вы уцелели.

— Я не за сочувствием сюда приехал, господин Мейер, — лицо графа внезапно стало предельно серьезным. — Вы обещали мне вырастить новый сорт картофеля. Именно поэтому я приехал сюда лично, чтобы своими глазами увидеть проявление вашего таланта, о котором в округе ходят легенды.

Обо мне действительно такая молва ходит или граф мне просто льстит? Доля правды в его словах была. Но подал он это с излишней долей преувеличения.

— Тогда не буду вас задерживать, пройдемте за мной, — кивнул я в сторону огорода.

Я повёл его через двор к огороду. Стража пошла за нами следом, стараясь прикрыть своими телами дворянина со всех сторон. Граф поглядывал на грядки без особого интереса. А я вёл его к дальнему краю, где у меня были грядки с помидофелем. На ветках среди листвы уже наливались крупные красные плоды.

— Вот, — я указал рукой на грядку с кустами. — Я назвал этот сорт помидофель.

Граф без слов сорвал плод, повертел в пальцах, понюхал, надкусил.

— Странное название, — граф надкусил плод. — Недурно! Никогда не видел таких крупных помидоров. Только я не совсем понимаю, зачем вы меня привели к этим кустам. Мы же договаривались о новом сорте картофеля…

— А это ещё не всё, ваше сиятельство. — Я не сдержал ухмылки. — Помидор так, приятная мелочь. Самое главное находится под землёй.

Я ухватил куст за стебель, поднатужился и выдернул его целиком, вместе с корнями. С них посыпалась земля, а следом закачались на тонких отростках плотные округлые клубни с кулак и крупнее.

Граф замер. Серьёзная мина, наконец, сошла с его лица. Было видно, что он был предельно удивлён.

— Как такое возможно?! — воскликнул граф.

— Я же вам уже сказал, что это — новый сорт, который называется помидофель, — я очистил клубень от прилипшей земли. — Один куст даёт и то, и другое. Сверху растут помидоры, а снизу картофель. Конечно, помидорами голод не утолишь, но как приятное добавление к рациону использовать можно.

Фон Вальде внимательно осмотрел вырванный куст. Он не мог просто поверить своим глазам. Местные землевладельцы не умели прививать растения, да и если бы они каким-то образом догадались об этом, то вряд ли бы у них всегда это получалось. У меня было существенное преимущество, потому что я мог с помощью «Взора Фермера» оценить вероятность успешной прививки. И в случае возникновения проблемы быстро исправить ситуацию.

Граф долгое время молчал. Мне кажется, что у него даже возникли мысли, что я заранее закопал несколько клубней в землю. Или он думал о совсем другом…

Такой человек, как он, в куске грязного корнеплода видел не просто еду. Для него мой сорт был способом продвижения при дворе императора. Если граф накормит голодную столицу, обеспечит провизией войско, то он уже будет не просто дворянином на отшибе империи, а тем человеком, к чьему слову склоняет ухо сам император. А там, глядишь, и короны фронтира недалеко. Я хорошо помнил, чего он на самом деле добивается.

— Маловато у вас грядок… — тихо произнес он.

У меня уже были мысли как из этой ситуации извлечь максимальную выгоду. И сейчас, наконец, наступил идеальный шанс реализовать мои планы.

— В том-то и беда, граф, — с наигранной досадой заявил я. — Земли много, а рабочих рук не хватает. В Преславице батраков не сыщешь, все работают у Юлиана Вернера. Гляньте сами, — я махнул рукой в сторону стены леса, окружающего со всех сторон мой земельный участок. — Верста за верстой доброй земли под лесом стоит. Если бы у меня были люди, то я мог бы вырастить гораздо больше. С учетом нынешнего количества рабочих на моей земле — мне этот лес и за десять лет не вырубить.

Граф проследил за моей рукой, потом снова опустил взгляд на клубень.

— Значит, вам не хватает рабочих…

— Все верно! — согласился я. — Надо лес валить, землю обрабатывать, строить дома для рабочих. Я до сих пор и себе не могу достроить жильё. Моей семье и некоторой части рабочих приходится жить в моем амбаре. А что им делать, если мне его придется забивать на зиму? В общем хлопот хватает.

— В Остроге-на-Выселках пришлый народ сидит без дела, — проговорил он медленно. — С каждым днем их становится больше и больше. Я могу их направить работать на ваш участок. Полсотни, а понадобится — и сотню. Достойная оплата, кормёжка — это я беру на себя. — он поднял палец. — Но вы, господин Мейер, будете посылать весь помидофель, что вырастет на ваших землях. Не переживайте, вопрос с земельным Бюро я возьму на себя. Вам же по вашему договору ещё необходимо часть провизии отдавать империи.

Я сделал вид, что его предложение меня серьезно озадачило, хотя внутри у меня всё пело. Сотня рабочих… Да с таким количеством людей я не только расширю свой участок, так ещё и стану серьезным конкурентом для Юлиана Вернера. Возможно, что у меня даже будет своя деревня в будущем.

— Я согласен с вашим предложением, — сказал я. — Если вы готовы договориться с земельным Бюро, то я буду рад вдвойне. Не обессудьте, но это, пожалуй, момент, за который я больше всего переживаю. Если предоставите людей, то дело пойдёт как по маслу.

— Будут вам работники. — Граф впервые за весь разговор улыбнулся. — Я постараюсь решить этот вопрос в кратчайшие сроки.

Мы пожали друг другу руки. Стража за спиной графа стояла молча, только один из них, тот, что постарше, со шрамом через всё лицо, глянул на выдернутый куст с любопытством. Видать, тоже удивился.

Фон Вальде ещё немного походил по огороду, порасспрашивал, как я его выращиваю, сколько времени уходит на рост, боится ли новый сорт мороза. Я отвечал охотно, но ценную информацию всё-таки придерживал при себе.

Про торфяное удобрение, про живку, про помощь системы — про это графу знать было незачем. А главное, я держал в уме мысль, о которой фон Вальде и не догадывался.

За людей и помощь с земельным Бюро я готов был предоставить ему помидофель. Пусть везёт мешки с картошкой и помидоры к императорскому двору и выторговывает себе там место повыше. Мне это только на руку. Не то чтобы я желал графу добра — я слишком хорошо знал, кто он и чего добивается. Сейчас мы можем сотрудничать на взаимовыгодных условиях.

Была у меня и другая задумка, о которой я помалкивал — выращивание мучника. Неприметная с виду культура, что выросла у дуба-узла. Я воспользуюсь помощью графа, чтобы получить большое количество рабочих на свой участок, наконец, избавлюсь от этого леса. Буду выращивать не только помидофель, но и мучник. В будущем решу как мне его реализовать мимо носа графа.

Вскоре я проводил взглядом карету, что покатила прочь в облаке пыли под охраной конных всадников, и не удержался от ухмылки. В голове у меня уже выстроился примерный план на будущее: в моем подчинении будет сотня рабочих.

Часть поставлю лес валить — там доброго строевого дерева на годы вперёд хватит. Других — возиться с торфом под моим четким руководством, теперь, когда я избавился от всех первородных комаров — можно поставить добычу на промышленные «рельсы». Третьих — заниматься обработкой землей и помощью по огороду. Четвёртых, что поумнее, — под начало Иржи поставлю. Пятых — избы да амбары строить, потому что где сотня работников, там и жильё нужно, и надежное хранилище на будущую зиму.

Мой земельный надел оживал прямо на глазах. Конечно, пока только в моих фантазиях, но я уже видел, каким он станет в будущем. Не жалкий надел с небольшой группой рабочих, а крепкое хозяйство, что в будущем станет крупной деревней.

Я поднял с земли выдернутый куст, отряхнул клубни. До гибели узла оставалось всё меньше дней, и техника отведения русла у меня была пока освоена только наполовину. Дел непочатый край. Но впервые за долгое время я чувствовал, что в скором времени я смогу радикально изменить ситуацию в свою пользу.

***

Лука объявился через час после визита графа, когда я мыл руки около колодца. Приплёлся он пешком, с неизменной своей котомкой через плечо, из которой торчали пучки сушёной травы, и с порога, вместо приветствия, буркнул, что пришёл поглядеть на мою мать.

— Пойдём вместе, — сказал я и вытер ладони о рубаху. — Заодно и я на неё погляжу, как обстоят дела с её здоровьем.

В ответ Лука хмыкнул что-то про сыновей, которым вечно некогда до родни, и я повёл его к амбару.

Внутри стоял полумрак, потому что окон в амбаре не было, пахло отваром из трав, что старик прописал в прошлый свой визит. Мать лежала на своей кровати у дальней стены. Было видно, что ей стало гораздо легче.

Сыпь, что раньше горела на щеках багровыми буграми, спала, побледнела, подсохла коркой. Она увидела меня, и в глазах её мелькнула едва заметная улыбка.

— Войцех, — сказала она негромко. — Сынок. Мне кажется, что я на поправку пошла.

У меня отлегло от сердца. Ещё день назад я боялся входить в этот угол и увидеть, что ей стало хуже. А нынче передо мной лежала прежняя моя мать. Ей ещё нужно время, чтобы полностью восстановить силы и окрепнуть. Но положительный результат лечения был налицо.

Лука присел рядом, положил ей пальцы на запястье, послушал грудь, осмотрел глаза. Старик подтвердил положительный исход: лёгкие очищаются от мокроты, жар сошел на нет, сыпь сходит, как ей и положено. Ещё нужно с неделю лечения и покоя.

— Крепкая она у тебя, — подытожил Лука. — Другой бы на её месте уже слег насовсем. А твоя мать смогла выкарабкаться. Хотя сам помнишь, что прогнозы у меня были неутешительные.

Только тут, привыкнув к полумраку, я разглядел, что в амбаре неладно. У стола возилась Ванда, жена Иржи, и на шее у неё, над самым воротом, розовела знакомая мелкая сыпь. Она поймала мой взгляд, поджала губы и отвернулась в сторону.

Я перевёл глаза на остальных, и картина сделалась яснее. Сыпью покрылись чуть ли не все живущие в амбаре. У ребятишек на руках, у Иржи на шее. Только у всех болезнь протекала гораздо легче, чем у моей мамы. Сыпь — бледная, редкая, как от комариных укусов.

— Что и следовало ожидать, — проследив за моим взглядом, заявил Лука. — Тельчанка очень заразная хворь. Да и среда располагает. Оно и понятно, живут в тесном помещении, дышат одним воздухом. Только ты особо не переживай по этому поводу. У них она в легкой форме протекает. Им даже отвары эти горькие пить нет смысла. Только целебные травы переводить. Походят денёк-другой в пятнах, почешутся, может быть и покашляют. Это у твоей матери хворь на ослабленное тело легла, оттого и перенесла так тяжело. А эти отделаются только испугом.

Я вспомнил белые точки у себя на запястье, те, что показал мне Лука в прошлый раз. Значит, эту хворь я уже перенёс когда-то, она меня больше не брала. Выходило, все жители на моем участке сейчас проходили через то же самое. Перемучаются раз, и получат защиту на всю оставшуюся жизнь. Ни один из них больше этой тельчанкой не сляжет.

Я поглядел на Ванду, что старательно гремела посудой. Она ведь больше всех голосила о том, чтобы выгнать мою маму.

Иржи заметил, куда я смотрю, и на его губах зашевелилась усмешка.

— Не серчай на неё, Войцех, — сказал он вполголоса. — Как саму обсыпало, так и разговоры про то, чтоб прогнать кого-то закончились.

— Я не держу на неё зла, — ответил я. — Женщинам свойственно паниковать, когда речь заходит о здоровье их детей.

Тут из-за поленницы вышли близнецы, оба сразу, как они всегда и появлялись у меня на глазах. Только теперь различать их мне стало легче лёгкого. Один, Януш, постоянно чесался, весь в бледных пятнах от макушки до ключиц. Второй, Яцек, стоял рядом с чистой кожей, и поглядывал на брата свысока.

— Гляди, Войцех, — Иржи хохотнул. — Раньше я их сам путал. А теперь вообще не составляет труда их друг от друга отличить. Один пятнистый, другой чистый. Хоть какая с этой хвори польза вышла.

— Батя, так это ж нечестно, — заныл пятнистый Януш. — Почему меня обсыпало, а Яцека нет?

— Не горюй. Обсыплет ещё и его, вопрос времени, — рассудил Иржи.

Януш при этих словах заметно ободрился, а я отвернулся, чтобы не рассмеяться в голос над шуткой Иржи. Не амбар, а лазарет какой-то.

Словом, в амбаре у меня творилась сущая благодать под личиной беды. Все, кто жил под этой крышей, разом перебаливали тем, чем всё равно рано или поздно переболел бы каждый на фронтире.

Через неделю у них появится иммунитет к этой хвори. Все до единого, привычные к здешней напасти, и болезнь эта их больше не тронет. Мать оживала на глазах.

Я велел Элизе продолжать помогать маме, поблагодарил Луку и сунул ему в руки корзину с помидорами, от которых старик для виду поотнекивался, но взял. У порога он обернулся.

— А матушку твою на воздух постарайся выводить, как окрепнет, — сказал он. — Да откармливай хорошенько! Зимы на фронтире холодные, в это время года проще всего подцепить какую-нибудь заразу.

Слова эти угодили мне в самое больное. Жильё. Опять оно, будь оно неладно. Своей семье я до сих пор не поставил избы, ютились под одной крышей. Да только теперь у меня замаячила сотня рабочих рук, и уж на дом-то для матери и сестры я их поставлю первым делом.

Я уже прикидывал в уме, из какого леса сделать дом для своей семьи, когда внезапно в висках запульсировало. Со мной пытался связаться Корнепий.

Вскоре перед глазами появилось уведомление от Системы:

/Сейсмический Резонанс. Питомец „Корнепий“ обнаружил полость. Каменная порода нарушена/

Так... И что же это значит?!

Глава 7

Я перечитал уведомление системы ещё раз и нахмурился. О чём вообще идёт речь? Чтобы разобраться в произошедшем, я весь сосредоточился и внимательно прислушался. Корнепий подал мне сигнал, что источник проблемы кроется в погребе.

Я вышел во двор. Сбоку от моего дома, у самого фундамента, как раз таки и находился вход в погреб.

Его выкопали мои работники после того, как убрался восвояси инспектор земельного бюро Шредер. Хранить скоропортящуюся провизию было негде, а в такую жару всё портилось за день.

Болеслав со своей бригадой вырыл яму в человеческий рост, обложил стены булыжником, свёл потолок в свод и вывел наружу проход с дощатой дверцей. Спуск шёл прямо от угла дома, так что заходить можно было со двора.

Я, по правде сказать, этим погребом почти и не пользовался. Заглядывал пару раз, чтобы спустить туда кувшины с молоком да остатки копчёного карася, которого мы поймали с Бажеем. Держалась в погребе ровная прохлада, и снедь в ней не портилась.

Я откинул дверцу. Из подвала потянуло холодом. Я взял с полки у входа лучину, зажёг и стал спускаться по ступеням, опираясь рукой на стену.

В подвале было всё как обычно. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. На крючке висели остатки копчёного карася, в углу лежали мешки с картофелем, который я решил оставить для еды. Свод над головой был низкий для моего роста, поэтому мне приходилось пригибаться. Я поднял лучину повыше и повёл ею из стороны в сторону.

И тут же понял, что Корнепий не зря поднял переполох.

В дальнем углу погреба, там, где каменная кладка сходилась с земляным полом, я разглядел дыру. Корнепиевой норой тут и не пахло. Несколько камней из нижнего ряда кладки просели внутрь, точно их выдавило чем-то изнутри, и под ними образовался провал.

Я присел на корточки у пролома и поднёс лучину ближе. Камни, что вывалились, лежали тут же, присыпанные песком. Кладку не размыло водой, это я определил сразу. Будь тут вода, песок был бы мокрым.

Нет. Кладка, смекнул я, просела оттого, что под ней попросту не оказалось опоры. Болеслав, когда рыл погреб и обкладывал стены, свёл нижний ряд на утоптанный грунт, а грунт этот, как выходило, лежал тонкой коркой над чем-то полым.

Со временем «корка» не выдержала. То ли от тяжести кладки, то ли оттого, что земля тут ходила ходуном всякий раз, как Корнепий шнырял в глубине. А может, всё вместе. Камни просели, продавили тонкую перемычку, и открылся лаз.

Я взял один из вывалившихся камней, повертел в руках. Обычный дикий камень, каким и клали. А вот песок меня насторожил. Слишком уж он был сухой для здешней сырой земли. Такой песок бывает там, куда веками не проникала влага. Я растёр щепотку между пальцами и глянул на неё «Взором Фермера».

/Порода: осадочный песчаник. Давность залегания: значительная./

/Насыщенность живкой: следовая. Источник — глубинный./

Следовая живка. По руслам от дуба такая понизу не растекалась. Эту, чуял я, гнало откуда-то снизу, из самых недр.

Я лёг на живот прямо на холодный пол погреба, сунул лучину в пролом на вытянутой руке и заглянул вниз.

Свет выхватил из темноты то, чего я никак не ожидал увидеть под собственным домом. Прямо подо мной, аршина на три ниже, белел каменный пол. Не земля, не глина. Гладкий, точно затёртый, он уходил в стороны дальше, чем доставал слабый свет от горящей дощечки. Провал открывался в обширное подземелье, и понял я это по тому, как гулко отозвалось эхо, когда я обронил вниз камешек.

Настоящая пещера, тянущаяся невесть куда прямо под моим участком.

— Ах вот оно что, — пробормотал я себе под нос. — Вот куда ты меня зовёшь.

Я поднялся, отряхнул рубаху и прикинул размеры пролома. Узковат. Мне, чтобы протиснуться, придётся выворотить ещё пару камней. Лезть в неизвестную дыру под землёй, да ещё в одиночку, после всего, что мне встретилось на поляне стража, было затеей на редкость дурной. Любой здравомыслящий человек сперва бы позвал Иржи, взял верёвку, факелы, кого-нибудь в подмогу.

Только вот здравомыслие моё в последние дни всё чаще уступало место расчёту. И расчёт был вполне очевидный.

Мне нужен второй узел.

Я мысленно вернулся к тому, что вычитал в памяти стража. Старейшины русло не глушили, они его отводили, направляли поток живки прочь от спящего, к другому узлу, что лежал за холмами. Техника «Отведение русла» лежала у меня в голове мёртвым грузом ровно потому, что отвести поток мне было некуда. Дуб питал округу, катализатор Вернера высасывал живку на запад, а второго узла, куда перенаправить эту прорву силы, я не знал.

Меня свербила мысль, что это неспроста. Мой участок и так был непростым куском земли. Недаром Гулос за него готов был выложить тысячу зиллингов, недаром жирная точка с двойной чертой на старой карте легла аккурат сюда, а дуб-узел стоял неподалёку. А что, если под моей землёй пряталось нечто ещё, о чём и в старой книге не было написано?

Так или иначе, спущусь я туда сейчас или через час, один или с целой ватагой, а дыра никуда не денется. Но и оставлять всё как есть я не мог. Слишком на многое намекала эта находка. Корнепий вывел меня к источнику, что мог разом развязать половину моих бед.

Я поднялся на поверхность и первым делом позвал Иржи. Инженер приковылял на костыле, выслушал меня, заглянул в погреб через моё плечо и присвистнул.

— Пещера, говоришь? — Он поскрёб подбородок. — Опасная это затея, Войцех. Тем более если она глубокая. Зачем тебе туда лезть?

— Я опасаюсь, что рано или поздно мой дом уйдёт под землю, — ответил я, кивая на пролом. — По-хорошему туда бы тебя спустить… Но сдаётся мне, что вернее будет, если я сам всё осмотрю и тебе обскажу.

Причина, что я назвал, была наполовину выдуманной, наполовину правдивой, и Иржи она устроила. Он ещё раз заглянул в пролом, покачал головой, перечить не стал.

— Да, ты прав, — рассудил он. — Только просто так ты туда не полезешь, Войцех. Нужно найти надёжную точку опоры, верёвку, которая твой вес выдержит, да и крепких ребят собрать. Дай-ка мне час, соберу тебя как надо.

И тут инженер развернулся во всю ширь. За час, что он выделил себе, участок вокруг погреба превратился в маленький военный лагерь. Иржи ковылял на костыле от одного места к другому, прикидывал, отмерял, и я только диву давался, каким дотошным в своём деле мастером он был.

Первым делом он занялся верёвкой. У меня на глазах долго перебирал весь хлам в сарае, что-то бормотал под нос, проверял верёвки на прочность.

— Пеньковая-то как раз годится, — объявил он наконец. — Только есть одна беда. Один слой вряд ли твой вес выдержит. В тебе пудов пять примерно. Она лопнет, как нитка.

Он призадумался, а после решил дело по-своему, и я глядел, как он сложил пеньковую верёвку втрое, потом ещё раз, и принялся сплетать слои между собой, перевивая пряди и прихватывая их через равные промежутки узлами, чтоб не разъезжались.

— Вот так-то надёжнее, — приговаривал он, орудуя костылём, как подпоркой, и работая обеими руками. — Одна прядь порвётся, другие удержат. Их тут теперь шесть слоёв.

При мне он смотал две толстые верёвки, проверил каждую пядь на узлы и на разрыв, а после долго искал, за что их зацепить. В руках держать он никому не позволил. На такую глубину, сказал, никаких рук не хватит, если что.

— Балка не выдержит, — рассуждал он вслух, тыкая костылём в свод погреба. — А вот угол сруба стерпит.

В итоге, я видел, он завёл основную верёвку в два оборота вокруг нижнего венца избы, там, где бревно лежало на каменном фундаменте, а страховочную зацепил за вкопанный у самого дома столб, к которому обычно вязали лошадей. Проверил оба узла, повис на них всем своим весом и остался доволен.

Тем временем женщины по его наказу собирали меня в дорогу. Ванда притащила холщовую суму, и в неё легли две фляги с водой, краюха хлеба, шмат солёного сала и пяток лучин про запас, обмотанных промасленной тряпицей, чтоб не отсырели. Иржи добавил к этому огниво в отдельном мешочке и трут.

— Факел один в руке держи, — наставлял он, — а огниво в суме пусть всегда лежит. Погаснет свет, будешь знать, где взять розжиг. Хуже нет, чем остаться под землёй в потёмках.

На крайний случай Иржи позвал подмогу. Явились оба близнеца, конопатый Януш, что переболел тельчанкой, и чистенький Яцек, а следом, ворча, притащился и Радован. Мой писарь всегда к моим затеям относился с опаской.

— А не проще будет эту дыру просто заделать? Зачем тебе туда лезть? — уговаривал отказаться от затеи Радован. — Упаси боги, если верёвка не выдержит твой вес. Ты ведь даже не знаешь, какая там глубина.

— Успокойся, дружище, — положив руку ему на плечо, сказал я. — Я уверен, что всё будет хорошо. Тем более если Иржи мне верёвку подготовил.

Пока я спорил с Радованом, Януш с Яцеком под присмотром Иржи расширяли пролом. Они выворотили ещё несколько камней из просевшей кладки. Теперь в пролом можно было свободно пролезть, пригнувшись.

Наконец Иржи обвязал меня сам. Пропустил основную верёвку под мышками, свёл её на груди хитрым узлом, что затягивался под весом, но не душил. Страховочную же завёл на пояс.

— Дёрнешь дважды, тянем, — в который раз повторил он, придерживая меня за плечо. — Трижды дёрнешь, тянем со всей мочи и не спрашиваем. Голос подавай, покуда слышно. Как перестанем слышать, считаем по верёвке. Ну, да помогут тебе боги!

Я зажёг лучину и ухватился за края пролома, полез ногами вперёд. Плечи прошли впритирку, камень царапнул спину сквозь рубаху. Верёвка натянулась, приняла мой вес.

— Держим! — крикнул сверху Радован.

Помощники наверху стали понемногу травить верёвку, и я пошёл вниз. Первые аршины меня окружала знакомая земля с торчащими из неё камнями, но очень скоро стены разошлись, и я повис в пустоте. Лучина, которую я придерживал несколькими свободными пальцами, освещала небольшой участок, а дальше во все стороны лежала тьма. Я упирался ногами в стену, немного отталкивался, а помощники наверху понемногу отпускали верёвку, спуская меня рывками.

— Как ты там? — глухо донёсся сверху голос Иржи.

— Нормально! — крикнул я в ответ, и голос мой раскатился по невидимой полости гулким эхом. — Спускай дальше!

Спуск тянулся долго. Я поначалу считал обороты верёвки, что уходили у меня из-под рук, потом сбился, отвлёкшись на очередной каменный выступ, о который чуть не ударился головой, да так и бросил счёт. Тьма вокруг густела, воздух стал холоднее, а сверху пролом уже виднелся лишь бледным пятнышком, точно звезда на ночном небе.

Наконец подошвы моих сапог коснулись земли. Я осторожно перенёс вес с верёвки на ноги, потоптался, убедился, что стою крепко.

— Дно! — крикнул я вверх. — Всё хорошо. Я спустился!

— Погоди-ка, — отозвался Иржи после паузы. — По верёвке выходит саженей семь, а то и все девять. Далеко ты забрался, Войцех. Гляди там в оба.

Между десятью и двадцатью метрами. Я стоял на дне узкой каменной комнаты и водил лучиной по стенам. Темнота тут была такая, что хоть глаз выколи, огня не будь, я не различил бы и собственной руки у лица. Стены смыкались тесно. И, сколько я ни поворачивался, никакого прохода дальше не было. Тупик.

Я уж было решил, что зря проделал весь этот путь, но, обходя комнатку по кругу, у самого пола заметил чёрную щель. Пролом уходил вбок, в толщу породы, и был так низок, что пролезть в него можно было только лёжа.

Я присел, посветил внутрь. Щель тянулась в темноту, то сужаясь, то расширяясь, и края её были гладкими, обкатанными. Куда она вела, разглядеть я не мог.

Помешкав, я отвязал с себя обе верёвки. Тащить их за собой в лаз не было смысла. Я обвязал концы вокруг ближайшего каменного выступа, чтоб не втянули наверх, и крикнул наверх.

— Нашёл проход! Дальше сам, верёвку оставляю тут! Не тяните, покуда не вернусь!

— Ты в своём уме?! — глухо долетел сверху голос Радована, но я уже лёг на живот и полез в щель, толкая перед собой лучину.

Ползти оказалось тяжко. Свод давил на спину, камень царапал живот сквозь рубаху, а ход то нырял вниз, то полз вверх, так что мне приходилось извиваться подземным червём, подтягиваясь на локтях.

В одном месте щель сузилась так, что я застрял было плечами, и меня невольно прошиб холодный пот. Застряну тут, и на помощь звать некого. Пришлось выдохнуть весь воздух и протискиваться боком, дюйм за дюймом.

Что-то шевельнулось у самого лица. В дрожащем свете лучины по камню сновали бледные, почти прозрачные многоножки. Они торопливо расползались в стороны от огня, и по коже у меня пробежали мурашки, до того мерзко было чувствовать, как они щекочут щёку и шею. Но насекомые были безобидны. В тесноте я только мотал головой, стряхивая их, да полз дальше.

Лаз этот тянулся, по моим прикидкам, шагов на десять, а то и больше. Я потерял всякий счёт времени, весь взмок, ободрал локти и колени и уже начал жалеть, что оставил верёвку позади, когда впереди увидел выход. Свод ушёл вверх, и я вывалился из щели в просторную полость, где можно было встать в полный рост.

Я встал, отряхнулся, вскинул лучину повыше и замер.

Огонёк не доставал до свода, теряясь где-то во тьме над головой. Полость была велика, куда больше той комнатки, откуда я пришёл. И вся она мягко, едва заметно светилась.

Свет шёл от стен. По ним, по своду, по каменным натёкам, что свисали сверху свечками, лепились бледно-зеленоватые гроздья. Не то грибы, не то плесень. И в этом свечении вся пещера чудилась мне подводным храмом. А по низу стен, у самого пола, где скапливалась влага, она собиралась в крупные капли. Каждая капля тоже светилась тускло-зелёным, и, набухнув, срывалась вниз.

/Тип: грибница, симбиоз с живкой./

/Насыщенность живкой: 180%. Свойство: накопление, медленная отдача./

А после я нагнулся над углублением, похожим на каменную чашу, куда капала светящаяся влага, и посмотрел уже на неё.

/Субстанция: «Живичная роса»./

/Насыщенность живкой: 240%. Чистота: высшая./

/Примечание: концентрат в естественной форме. Устойчив к рассеиванию./

У меня перехватило дыхание. Я опустился на корточки перед чашей, глядя, как срывается со свода и падает в неё очередная светящаяся капля. Двести сорок процентов. Чистый концентрат, что копился тут по капле неведомо сколько веков, вдали от солнца.

Мысли мои понеслись вскачь. Грибница копит живку и отдаёт её медленно, по капле, роняя в чаши концентрат высшей чистоты. Это готовое хранилище. То, чего мне так не хватало.

Я вспомнил дуб, что терял жизненную эссенцию и умирал, потому что живке некуда было деться, кроме как утечь на запад, к катализатору Вернера. Вспомнил незавершённую технику отведения.

Передо мной была живая грибница, что впитывает живку, как губка воду, и держит её, наружу не отдавая. Что, если увести поток от дуба сюда? А после, по капле, по мере надобности, брать этот концентрат и пускать на дело, на грядки, на удобрение, на что угодно.

Я обмакнул палец в чашу и лизнул. Язык обожгло, точно крепчайшим первачом, а следом по всему телу разлилась небывалая бодрость. Будто я разом и выспался всласть, и сытно поел, и окатился студёной водой из колодца. Роса была живой силой в чистом виде.

И тут, отзываясь на мои мысли, перед глазами развернулось системное уведомление.

/Обнаружен спящий резервуар живки./

/Условие для завершения техники «Отведение русла живки» выполнено частично: найден накопитель-приёмник./

/Требуется связать русло-исток, Великий Дуб, с накопителем. Технику дополнить у источника знаний./

Вот оно. Мне удалось подобраться к разгадке тайны. Да, я получил не все ответы, нет. Как связать дуб с этой пещерой, как повернуть русло, как дополнить технику, этого я по-прежнему не знал. За этим мне предстояло идти к матери Руфи или ворочаться к самому дубу. Но главное я нашёл. Место, куда можно увести поток. Живой сосуд, что примет силу и не даст ей пропасть.

Под ногами у меня светился гриб, что кормится живкой, да капала с потолка сама собой роса чистотой в двести сорок процентов.

Где-то далеко наверху, сквозь толщу камня, глухо и встревоженно донёсся голос Радована. Писарь звал меня, допытывался, жив ли я.

Всё сходилось. Теперь я знал наверняка, что нынче же сдвину с места дело с перенаправлением потока. Любопытно, как скоро истощится земля Вернера под его же изумрудным катализатором.

Глава 8

— Живой я, живой! — крикнул я в ответ на приглушённый голос Радована. — Иду обратно!

Голос мой растворился в пещере и вернулся гулким эхом. Радован что-то ответил, но слов я уже не разобрал.

Уходить с пустыми руками не хотелось. Раз уж я нашёл этот сосуд, надо было взять с собой хоть немного росы: показать матери Руфи, свериться с системой на поверхности, да и просто иметь под рукой образец.

Я снял с пояса флягу, вылил содержимое на землю и присел над ближайшей каменной чашей. Черпать пришлось осторожно. Роса была густой и тягучей. Концентрат из живки стекал с краёв фляги медленно, будто загустевший мёд. Я набрал с половину фляги, заткнул горловину и убрал в холщовую сумку.

Стоило мне тронуть содержимое чаши, как система вновь выдала уведомление:

/Изъятие: Живичная роса, малый объём./

/Примечание: естественное восполнение чаши — крайне медленное. Не рекомендуется опустошать резервуар до срабатывания техники «Отведение русла»./

Значит, брать помногу нельзя. Резервуар этот копился веками, а восполняется он еле-еле, по капле. Пока русло не заведено сюда, каждая капля росы, что я унесу, — это капля, на восполнение которой может уйти не один десяток лет. Ну, полфляги для личных нужд погоды не сделают. А как направлю сюда поток от дуба, роса начнёт восполняться сама в ускоренном темпе.

Я в последний раз обвёл лучиной светящиеся стены. Что-то в этой пещере не давало мне покоя — не грибница, не роса, а само устройство места. Слишком уж ладно всё складывалось. Дуб-узел неподалёку, под самым моим домом.

Считай, готовый накопитель живки. А техника отведения, что легла мне в голову из памяти стража ровно к тому дню, когда узел стал умирать. Будто кто-то заранее разложил передо мной все части одной головоломки и ждал, пока я их соберу.

Мой участок и правда был не простым куском земли. Региональный узел живки по соседству, а теперь ещё и это подземное хранилище. Гулос неспроста давал за мой земельный участок тысячу зиллингов. Он-то, может, и не знал всего масштаба происходящего, но явно интуитивно понимал, что место особое.

Ладно. Загадки подождут. Наверху меня ждали, а вторая лучина уже почти догорела. Её я жёг с тех пор, как спустился в эту пещеру, и запасных в суме оставалось всего ничего.

Обратный путь через щель дался тяжелее прежнего. Одно дело — ползти вниз да вперёд, тянет азарт к неизвестному, а совсем другое — обратно, когда ты уже вымотан, ободрал себе всё тело об торчащие со всех сторон острые камни и знаешь наперёд, где через свод опасно пролезать, где придётся протискиваться боком.

В том узком месте, где я застрял по пути сюда, я застрял снова. Место было такое, что застрял бы всякий. Я выдохнул, чтобы грудная клетка сжалась, и стал ползти обратно, к выходу из пещеры.

Многоножки на обратном пути уже не так меня донимали. В самый первый раз я, видимо, их всех распугал. Ну, или они просто не попались в этот раз на моём пути.

Наконец лаз вывел меня обратно в ту тесную комнату, где я оставил верёвки. Концы висели там, где я их привязал. Хорошо, что Иржи с ребятами не стали спускаться, поверили, что со мной всё в порядке.

Я нащупал в темноте узел на выступе, распутал его и снова обвязался: основную верёвку закрепил под мышками, страховочную на поясе.

— Вы тут? Поднимайте! — задрав голову к далёкому пятну света, крикнул я вверх и дёрнул верёвку два раза.

Наверху отозвались сразу. Верёвка натянулась, врезалась под мышки, и я оторвался от дна.

Подъём вымотал меня куда сильнее спуска. Ребята тянули рывками, мне приходилось упираться ногами в стену, чтобы не отбить себе всё тело при подъёме. Силы уходили быстро, и последние аршины я висел уже почти безвольно, только следил, чтоб сильно не приложиться головой о выступы.

Чьи-то руки ухватили меня за плечи, за ворот, потащили через пролом. Я перевалился через край, проехался животом по камням просевшей кладки и рухнул на пол погреба, хватая ртом воздух.

— Живой! — Радован тряс меня за плечи. Лицо у него было бледное. — Ты нас не на шутку перепугал, Войцех. Отвязался и ничего не отвечал долгое время, а мы тут сидим, гадаем — то ли тянуть, то ли за тобой лезть! Я уж думал, всё, конец тебе!

— Да живой я, живой, — я отпихнул его беззлобно и сел, привалившись спиной к стене. — Я же вам сказал, что со мной всё в порядке. Если возникла бы какая-то проблема, то сообщил бы вам.

На самом деле в словах Радована была доля правды. Если бы я застрял в той расщелине, которая вела из тесной «комнаты» в основную часть пещеры со светящимися грибами, то меня вряд ли бы кто-то услышал.

Януш с Яцеком таращились на меня во все глаза, перемазанные землёй и пылью. Расширяя пролом, они, видать, тоже вымотались.

— Ну? — Иржи сел рядом со мной, костыль положил поперёк колен. — Что там? Дом-то не рухнет?

— Не должен, — отдышавшись, ответил я. — Там большая пещера. Всю не исследовал, но моей вылазке хватило, чтобы все опасения свести на нет. Наш погреб, видимо, просел оттого, что стоял над её краем, над тонкой перемычкой. Но сама пещера крепкая, свод надёжно зафиксирован каменистой породой. Дому ничего не угрожает. — Я перевёл дух. — В общем, с заделкой этого пролома торопиться не будем. Пригодится.

— Пригодится? — С озадаченным видом Радован уставился на меня. — Дыра в погребе тебе пригодится? Войцех, ты головой там, часом, не приложился? А вдруг кто-нибудь оступится и упадёт туда? Всякое ведь в жизни бывает…

— Не приложился, — я усмехнулся, нащупал флягу с росой в холщовой сумке, проверил, цела ли. Целая. — Вопрос с безопасностью решим. Но мне этот вход в пещеру ещё нужен… Помогите-ка встать.

Меня подняли под руки, вывели из погреба на свет. После тьмы в пещере дневной солнечный свет ударил по глазам так, что я зажмурился и постоял некоторое время, прежде чем привыкнуть.

Я вытащил из сумки флягу с росой, вынул пробку, наклонил флягу над ладонью и капнул одну-единственную каплю. Она легла на кожу тяжёлой светящейся бусиной. Я ещё раз посмотрел на неё с помощью навыка «Взор Фермера».

/Живичная роса. Концентрат./

/Насыщенность: 240%. Чистота: высшая./

/Применение (расчётное): точечное насыщение культуры без истощения грунта; усиление удобрения; стабилизация ослабленного узла./

Стабилизация ослабленного узла.

Я замер, глядя на эту строчку. Странно, что до этого система мне не сообщила об этом свойстве. Возможно, эта информация обновилась с выходом на поверхность. Сложно сказать…

Вот же оно! А я всё думал про русла, про отведение потока, про то, как заставить Вернера бросить использовать изумрудный катализатор. А ведь у меня сейчас на руках было средство, которым можно было поддержать умирающий дуб прямо сейчас, не дожидаясь, пока я разберусь с техникой отведения.

Узел регионального значения терял живку быстрее, чем восполнял. Резерв падал, система отсчитывала дни до критического истощения. Но что, если влить в него эту росу? Не заткнуть отток, не перенаправить его, а просто подкормить, как подкармливают ослабевшего больного бульоном, чтоб протянул чуть больше дней, прежде чем я приготовлю «настоящее лекарство»?

Нет, глупость. Это не решало основной сути проблемы. Пока Вернер продолжает использовать изумрудный катализатор, никакая роса дуб не спасёт — сколько ни вливай, всё равно этого окажется мало. Флягой тут не отделаешься, а резервуар в пещере опустошать до естественного восполнения — сомнительная идея.

Роса — это способ потянуть время. Своеобразный «костыль» для критической ситуации. Несколько лишних дней, а то и часов мне получится выиграть, а что будет дальше?

Я закрыл флягу, сунул обратно в сумку. Усталость как рукой сняло, вернее, я перестал её замечать. В голове уже выстраивался порядок действий под влиянием свежего воздуха, которого мне не хватало в пещере.

Первое. Сегодня же, до наступления темноты, нужно сходить к дубу. Влить туда часть росы, чтобы поддержать узел и оценить результаты. Вполне возможно, что в этом даже смысла особо нет. Заодно снова поговорить с ним на доимперском — спросить, как перенаправить русло на подземный источник живки.

Второе. Сходить к матери Руфи, чтобы дополнить технику «Отведение русла». Система прямо сказала: дописать у источника знаний. А их у меня, почитай, оставалось два: старуха да сама книга. Страж, с которым у меня недавно прошла синхронизация, уже отдал всё, что помнил.

Третье. Свести всё вместе. Узнать, как перенаправить поток, что питает землю Вернера. Тогда дуб разом лишится самого «прожорливого едока», живка перестанет утекать впустую и осядет в резервуаре чистой росой, а я уже буду брать её по мере необходимости.

Начать я решил с дуба, до него было ближе всего.

Солнце уже перевалило далеко за полдень. До темноты оставалось часа три примерно, а мне после дуба надо было ещё успеть зайти к матери Руфи, покуда старуха не улеглась спать. Так что рассиживаться времени не было.

До дуба я добрался скорым шагом, и увиденное меня поразило. Прошло не так уж много времени с того момента, как я был здесь в последний раз. Региональному узлу живки стало гораздо хуже.

Листва на нижних ветвях свернулась в сухие трубочки и пожелтела, а те сучья, что засохли раньше, почернели, будто эта часть была опалена пожаром. У самого корня кора пошла глубокими трещинами, и из них медленно сочилась мутноватая влага.

Я подошёл ближе, положил ладонь на кору и прикрыл глаза, желая воспользоваться «Взором Фермера».

/Резерв узла: 49% от нормы./

/Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 6 суток./

Шесть суток. Я прикинул в уме: девять их было после поездки к Вернеру, день у меня забрала поляна стража, ещё двое суток съела синхронизация. Счёт сходился ровно, только легче от этого не становилось. Система ведь сразу обозначила, что срок этот — величина переменная, и убыль могла ускориться в любой день.

Будто Вернер специально хотел навредить дубу. Только вот сомневаюсь, что о его существовании он догадывается.

Медлить было нельзя.

Я снял с плеча сумку, опустился на колени у корня и достал флягу. Вынул пробку. Я выбрал место, где кора треснула глубже всего, где расщелина была ближе к сердцевине, и наклонил флягу.

Роса потекла в трещину. Я лил осторожно, тонкой струйкой, и через «Взор Фермера» следил, как жизненная эссенция уходит в древесину, как её вбирают в себя пересохшие, потрескавшиеся волокна.

Дуб отозвался сразу.

Я почувствовал это ладонью, что всё ещё лежала на коре. Роса разбежалась по иссохшим внутренним руслам дерева, побежала вверх, к ветвям, наполняя опустевшие жилы силой. Я видел это с помощью «Взора Фермера». Зелёные нити тянулись от корня по стволу, разветвлялись, добирались до дальних сучьев.

И дерево начало оживать прямо на глазах.

Свернувшиеся листья на нижних ветвях дрогнули и медленно, нехотя стали расправляться. Мутная влага, что сочилась из трещин, стала иссякать.

/Влито: Живичная роса, малый объём./ /Резерв узла: 49%… 55%… 61%./ /Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 8 суток./

Я перевернул флягу горлышком вниз и подождал, покуда стечёт последняя капля. Пусто. Полфляги росы, всё, что я набрал в пещере, ушло в дерево без остатка.

Восемь суток вместо шести. Два дня мне удалось выиграть.

Я откинулся назад, сел прямо на землю у подножия дуба и вытер лоб рукавом. Устал, а ведь ещё и половины дел не переделал.

Радоваться было рано, и я это понимал. Стрелка резерва, чуть подскочив, тут же поползла вниз снова. Роса залатала прорехи, влила в дерево концентрированную жизненную эссенцию, дала ему передышку, но самой сути проблемы это не решило.

Отток никуда не делся. Катализатор на землях Вернера всё так же тянул живку через подземное русло на запад, и рано или поздно вытянет всё, что я влил, а после снова возьмётся за само дерево.

Я поднялся на колени, снова приложил обе ладони к стволу и стал выводить пальцем по коре слова доимперской вязи. Давалось мне это тяжело, буквы ложились коряво, но напитанный росой дуб теперь схватывал быстрее прежнего. Стоило мне закончить знак, как он вспыхивал под пальцем тусклым зелёным светом и гас. Понял.

Я вывел то, ради чего и притащился сюда.

«Запад. Русло. Повернуть?»

Дуб задумался, если, конечно, так можно назвать долгое ожидание ответа. На коре медленно проступал узор ответных знаков. Я всматривался, беззвучно шевеля губами, разбирая знак за знаком. Отвечало дерево не одним словом, а целой связкой, и складывалась она в непростой смысл.

«Не поверну. Слово не моё».

Я нахмурился. Не своё слово. А чьё же тогда?

«Чьё слово?»

Ответ пришёл не сразу. Кора светилась дольше обычного, будто дерево собиралось с силами или колебалось, говорить ли.

«Корня. Который спит. Которого затворили».

По спине пробежал холодок, несмотря на тёплый вечер.

Корень, который спит. Которого затворили. Печать на поляне стража. То самое, что дремлет под землёй, что сторожил каменный бык, что нельзя было будить ни при каких обстоятельствах.

Мысли заметались, но тут же начали складываться в стройную картину. Всё сходилось с тем, что я забрал из памяти стража при синхронизации. Старейшины ведь не глушили русло живки наглухо, не затыкали его, будто пробкой. Они отводили поток в сторону, к дальнему узлу за холмами, тем же самым словом и тем же обрядом, каким запечатывали спящее.

Отвести русло и наложить печать было одним действием. Двумя сторонами одной монеты. Пока сила текла мимо, в обход, спящее оставалось без подпитки и потому спало, а печать держалась. Стоит вернуть русло на место, к спящему корню, — и печать ослабнет, а спящее начнёт пробуждаться.

Вот почему дуб не мог сам повернуть поток. Не потому, что не умел, а потому, что не смел. Слово поворота было не его словом, а словом того, кто лёг под печать и стал её живым замком. Словом стража.

А память стража теперь сидела во мне.

Я убрал руку от коры, выпрямился и прижал ладонь к груди, к тому тяжёлому и тёплому, что поселилось там со дня синхронизации, когда каменный бык рассыпался, а его хранитель влился в меня.

— Ну что, — проговорил я вслух, обращаясь не к дубу, а к тому, кто жил теперь под моими рёбрами. — Слышишь меня? Пришло время вспомнить твоё слово.

За грудиной глухо шевельнулось. Тяжело, медленно, как ворочается спросонья большой, отвыкший двигаться зверь. Страж отозвался, но говорить со мной, как прежде, на поляне, он уже не мог. Он растворился во мне без остатка, стал частью меня самого, и отдельных слов у него не осталось.

Зато осталось движение. То самое, которое он показывал мне руками там, у печати, ведя мою неумелую волю за собой, как косарь ведёт руку мальчонки, что впервые взялся за косу.

Я снова прикрыл глаза и развернул перед внутренним взором половинчатую схему техники «Отведение русла живки». Тот самый недочерченный чертёж с зияющим провалом посередине, там, где старейшины делали поворот, вершили обряд, произносили слово. Пустое место. Дыра, которую я никак не мог заполнить самостоятельно.

И страж во мне потянулся к этой дыре.

Не словом, нет. Ощущением, чутьём. Он словно приложил мою ладонь к незримому рычагу и мягко надавил ею, показывая, куда и как надо. Я почувствовал форму самого движения — не руками почувствовал, а чем-то глубже, той внутренней волей, которой гонял живку по бороздам собственного огорода. Форма была замысловатая, витая, с двойным поворотом на самом конце, будто завязываешь хитрый узел. Тот самый узел, что у Иржи затягивался под весом, но не душил, а держал намертво.

/Синхронизация с памятью Стража: доступ к остаточному знанию./

/Техника «Отведение русла живки»: восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения: 65%… 80%./

Восемьдесят процентов. Провал в схеме затянулся, недочерченный участок дорисовался почти целиком. Почти. Самый кончик, самое последнее движение, то, что и было настоящим «словом» обряда, так и осталось размытым, смазанным, будто рисунок, по которому провели мокрой тряпкой.

Страж показал мне форму движения, но не сумел передать его смысла. Он и сам его позабыл за долгие века под землёй, помнил лишь одно накрепко — что спящее нельзя выпускать, что печать надо держать любой ценой.

Восемьдесят из ста. Мне не хватало последнего куска.

Я открыл глаза и посмотрел на дуб. Он стоял передо мной, чуть ожив от росы, с расправленной листвой на нижних ветвях, но всё ещё обречённый, всё ещё умирающий. Восемь дней жизни в запасе. Техника, достроенная на четыре пятых. А недостающая пятая часть лежала не во мне и не в дубе.

Она лежала в книге.

В «Реестре Искажённых Земель», на том самом развороте с картой, где одно из русел было перечёркнуто крестом, а под ним рукой давнего писца выведено: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Мать Руфь тогда перевела мне эту подпись, но самого слова в ней не было. Оно пряталось где-то рядом, в плотной вязи знаков вокруг рисунка, в тех завитках, что я в прошлый раз попросту не сумел разобрать.

Значит, дорога у меня одна. К матери Руфи, с книгой под мышкой, за последним словом.

Я поднялся на ноги, отряхнул колени от прилипшей земли и убрал пустую флягу обратно в сумку. В последний раз оглядел дуб снизу доверху, от растрескавшегося корня до почерневших верхних сучьев.

— Держись, старый, — сказал я тихо. — Восемь дней я тебе выторговал. За восемь дней управлюсь. Слово твоё найду.

Дерево не ответило — роса уже расходилась по нему, и на разговоры сил у него не осталось. Но мне почудилось, будто листва на нижней ветке едва заметно шевельнулась, хотя ветра не было.

Солнце меж тем совсем завалилось за лес, на запад, туда, где лежали поля Вернера и куда год за годом утекала краденая сила моего дуба. Я невольно горько усмехнулся. Дуб ведь так и сказал — живка уходит на закат. Прямее не скажешь.

Что ж. Пора было завернуть этот закат вспять.

Я закинул сумку на плечо и зашагал прочь от поляны, в сторону Преславицы, к дому старой ведуньи, покуда не стемнело окончательно.

Глава 9

Свет в окне у матери Руфи ещё горел, когда я подошёл к её дому. Значит, ещё не спит. Успел! Не зря тащился в такую даль.

Я несколько раз постучался в дверь. Вскоре половицы заскрипели под шаркающими шагами, потом громыхнула щеколда открывающейся двери.

— Ну и кого принесло? — Дверь немного приоткрылась. Старуха сощурилась, разглядела меня и удивлённо выдохнула. — А, это ты, Войцех. Ты чего в такой поздний час пришёл?.. Случилось чего?

— Случилось, — ответил я. — Пусти, разговор есть.

Руфь недовольно пробормотала что-то себе под нос, но пропустила меня внутрь. Я зашёл в зал и достал из сумки книгу, раскрыл на столе на нужной странице и указал пальцем.

— Мне нужно полностью перевести эту страницу.

— Подожди немного, дай сесть хотя бы, — она медленно доковыляла до лавки, кряхтя опустилась. Только потом протянула ладонь. — Давай сюда. Поднеси свечу поближе. Ничего не вижу.

Я взял свечу, стоявшую у окна. Поднеся её ближе, я вновь указал пальцем на страницу, где русло живки было перечёркнуто крестом, а вокруг вился мелкий узор из значков.

— Крест этот помнишь? Ты мне в прошлый раз подпись под ним переводила. А теперь мне вот это надо, — я обвёл пальцем вязь вокруг. — Всё, что кругом идёт.

Старуха наклонилась к странице. Молчала долго. Я уж думал, задремала над книгой, но она вдумчиво старалась перевести написанное. И чем больше вникала в смысл, тем сильнее хмурилась. В конце концов она подняла на меня глаза.

— Зачем тебе это? — спросила старуха.

— Долго объяснять, — сухо ответил я. — Мне жизненно необходимо узнать, что здесь написано.

— Так дело не пойдёт, — нахмурившись, отозвалась она. — Врываешься ко мне посреди ночи, так ещё и просишь, чтобы я тебе переводила страницу за страницей. Войцех, мы же договаривались, что ты будешь ко мне приходить раз в неделю, чтобы учить язык. А ты чуть ли не каждый день ходить зачастил. Сегодня заявился посреди ночи, а завтра что будет?

Да, конечно, я уже нарушил приличия. Мне приходилось врать, чтобы скрыть от других людей свою силу. Но сейчас я упёрся в тупик. Без старухи мне было не понять смысла написанного. Нужно было идти на какой-то компромисс.

— Рядом с моим участком есть древний дуб. Только это не обычное дерево, — я пристально посмотрел в выцветшие глаза матери Руфи. — Этот дуб региональный узел живки, питающий всю округу. И, к сожалению, он погибает. Если я ничего с этим не сделаю, то фронтир постигнет такая же участь, что и центральный округ. Во всём виноват новый владелец этих земель, Юлиан Вернер. Он использует имперское удобрение, вытягивающее из этих земель всю живку. Я хочу перенаправить поток жизненной эссенции в другую сторону, чтобы дерево выжило. Без твоей помощи мне эту беду не одолеть.

Я ожидал, что мать Руфь начнёт в очередной раз нести какую-то чепуху или отнекиваться, мол, мне это знать без надобности. Или, может быть, что написанное не имеет никакого отношения к моей беде. Но после моих слов её лицо из хмурого сделалось добродушным. Словно я сказал какое-то волшебное слово.

— Русло, значит, отвести, — проговорила она негромко. — Войцех, ты хоть соображаешь, за что берёшься? На-ка, прочти сам, что за крестом стоит. Умеешь же по чуть-чуть. Вот эту строку давай.

Я наклонился к странице. Вязь была написана мелко, строки лепились друг к дружке, половину прочитанного я додумывал по смыслу.

— «Затворили русло», — выдавил я по слогам. — А тут не пойму. Вот это что значит?

— Спящее, — ответила мать Руфи. — Затворили русло и тем же самым затворили спящее. Так тут написано.

— Это как? Погоди, то есть эти два дела связаны меж собой? — переспросил я.

— Судя по всему, так и есть, — старуха перевернула страницу. — Не знаю, что древние имели в виду под «Спящим», но тревожить его сон явно не стоит. Если ты задумал затворить русло, ведущее к Вернеру, то неизбежно столкнёшься с ним.

Меня будто холодной водой окатило. Значит, у меня не получится перенаправить русло живки, не потревожив древнее чудовище. Если я буду бездействовать, то дуб просто засохнет на корню. Вернер же день ото дня всё шире засевает свою землю.

— А что там сидит? — поинтересовался я.

— Здесь ничего об этом не написано, — старуха ткнула в книгу. — Но одно тебе скажу, Войцех. Если древние решили лишить эти земли живки, то на то были веские причины. Единственное, что тут поминается, кроме «Спящего»: не подходи, не трогай, вовеки не тронь.

Давным-давно местные старейшины перекрыли русло живки, ведущее к месту, где и спало это чудище. Судя по всему, оно сильно зависит от жизненной эссенции. Как и все остальные существа этих земель.

Нужно внимательно ознакомиться с картой. Может, найдётся способ провести жизненную эссенцию другим руслом. Я перевернул страницу, где было нанесено расположение русел в округе.

Видно, я в лице переменился, потому что старуха прищурилась.

— Дошло, стало быть. Оттого и не хочу тебе помогать с этим делом. Чтобы перенаправить русло, много ума не надо. А вот чтобы в нужную сторону, уже постараться придётся. Хорошо понимать, что и как делать. Русло оно как весенний лёд. Мороз держит, ходи по нему, не бойся. А пригрело, трещина побежала. А куда она поползёт, про то нам с тобой знать не дано. И выберется из-под земли этакое, чему и древние даже слов не нашли.

— То есть лучше будет, чтобы фронтир постигла та же участь, что и центральный округ? — нахмурившись, спросил я. — Это разве не беда?

— Ты слова-то не переиначивай, — огрызнулась мать Руфи. — Я просто пытаюсь до тебя донести, что пробуждение «Спящего» куда большими неприятностями для фронтира может обернуться.

— Может быть, есть способ не задеть «Спящего»? — не отступал я. — Необязательно же через него перенаправлять поток на мой участок. Знай я, что написано в этой книге, давным-давно бы это решение придумал.

После моих слов Руфь замолчала надолго. Глядела то на меня, то на книгу. Наконец до неё дошло, что настроен я предельно серьёзно и лезть вслепую, ничего не понимая, не собираюсь. Мне нужно от неё чёткое объяснение, а всю ответственность я беру на себя.

— Ох, упрямая ты порода, — выдохнула она наконец. — По глазам вижу, что без ответа от меня не уйдёшь. Хоть я тебя тут до утра буду отговаривать, всё без толку. Ты уже принял решение до того, как постучал в мою дверь.

Я промолчал. Она думала в верном направлении.

Старуха охнула, подтянула книгу поближе.

— Ну и ладно. Я тебе помогу. Мне-то, старой, помирать не страшно, своё отжила уже. Хочешь взвалить на плечи этакую ношу, валяй.

— Давай уже ближе к сути, — сухо сказал я. — Переводи.

— Хорошо, — старуха склонилась над книгой. — Слушай внимательно. Два раза объяснять не буду.

Ноготь её пополз по доимперской вязи, по тем словам, что мне раньше не давались.

— Вот эта петля значит «поворот». Рядом «дыхание корня». По одному слово читать нет смысла, только вместе. А там, где обе закорючки в узел свиты… — она придержала палец над непонятным сплетением вязи. — «Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять».

/Источник знаний: перевод старейшины./

/Техника «Отведение русла живки»: восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения: 80%… 100%./

/Техника освоена полностью./

Всё. Теперь я всё понял. Техника развернулась передо мной целиком, до последней линии. Понял, как через «Взор Фермера» и «Жатву Живки» перенаправить русло.

Я смогу спасти региональный узел живки от увядания. Только вот как мне не разбудить «Спящего», от пробуждения которого меня так рьяно старалась предостеречь старуха.

— Ну, получил своё? — горько усмехнувшись, спросила старуха. — Только по совести признаюсь, не всё я тут разобрала. Есть слова, что даже мне не по зубам. Так что нос-то особо не задирай. Вряд ли у тебя выйдет повернуть русло.

Мать Руфи чего-то недоговаривала, это я нутром чуял. Хоть и сказала, что смерти не боится, а всё-таки жить ей ещё хотелось. Оттого и дала мне скомканный перевод, чтобы у меня не вышло перенаправить русло.

Только мне и такого перевода вполне хватило. Даже по этому огрызку текста я ухватил всё, что мне было нужно. Оставалось только не наделать глупостей.

Я закрыл книгу, убрал её в сумку и встал из-за стола.

— Спасибо, мать Руфь. Ты мне сегодня очень сильно помогла, — едва сдерживая улыбку, сказал я.

— Ступай, ступай. — Старуха проводила меня до выхода, а у самой двери вдруг вцепилась мне в рукав мёртвой хваткой. — Ты сперва подумай хорошенько, а после лезь. Стоит ли идти на такой риск? Даже если вся округа будет обречена на гибель, то это куда лучший исход, чем пробуждение «Спящего». Помяни моё слово.

Я кивнул в знак согласия и вышел за порог дома старой ведьмы.

Утро выдалось ясное. Я как раз выгонял уток к поилке, когда со стороны дороги кто-то заорал:

— Войцех! Войце-е-ех! Дома ты?

Голос я узнал сразу. Это был Бажей, сосед-птичник. Я оглянулся и увидел, как он идёт по тропинке, ведущей к моему дому, и тащит в руке здоровенное деревянное ведро, аж перекосился от веса на один бок.

— Тут я, — отозвался я. — Ты чего голосишь с утра пораньше?

Бажей доволок ведро до забора, поставил на землю и утёр лоб рукавом. Дышал тяжело, но лыбился от уха до уха.

— Хвала Богам за всё! Смотри, что принёс! — Он откинул тряпку с ведра. Внутри была ряска. — Самое то, чтобы кормить утят.

Я посмотрел на ведро без особого восторга. Радован каждый день ходил на болота к Бреннеру, чтобы набрать птице подкормки. Зачем Бажей пёр это ведро через лес, для меня осталось только догадываться. Ну, во всяком случае, лишним не будет.

— Спасибо, конечно, — сказал я. — Только у меня своя есть…

— Да ты погоди нос воротить! — перебил меня Бажей. — Это не простая ряска, Войцех. Я ей вторую неделю кур своих кормлю. Они у меня прут как на дрожжах! Цыплята за неделю в полтора раза вымахали, да и нестись куры стали заметно чаще.

— Курам-то она зачем? — осторожно спросил я. — Они ж не водоплавающие.

Утки едят ряску, потому что относятся к водоплавающим птицам. Кур тоже можно ею подкармливать, только их ещё надо к такой еде приучить, если так можно выразиться. Не спорю, ряска трава полезная, да только по такому же принципу можно птицу и рыбой кормить. К чему такие сложности?

Я нагнулся к ведру и всмотрелся в зелёную массу с помощью «Взора Фермера».

Я аж отшатнулся от того, что выдала система. Ряска была насыщена живкой. Ничего подобного в обычной ряске я не видел никогда. Та, что Радован таскал с болот Бреннера, была вполне обыкновенная, ничем не отличалась от той, что росла бы в прошлой жизни в любом пруду. А эта…

/Обнаружен корм с высоким содержанием живки./

/«Насыщенная ряска»: значительно ускоряет рост птицы, увеличивает яйценоскость, укрепляет иммунитет./

Я перечитал уведомление дважды. «Значительно ускоряет рост». Вот тебе и болотная трава. Немудрено, что у Бажея куры попёрли, да им хоть в песке дай эту зелень поклевать, всё одно в рост пойдут, живки в ней столько, что и сухопутную птицу проймёт.

Я выпрямился, стараясь не выдать лицом, что у меня внутри всё заходило ходуном.

— Слушай, а где ты её взял? — поинтересовался я.

Я уже приготовился услышать про озеро, которое было рядом с домом Бажея. Больше в округе водоёмов толком и не было.

— Да пруд тут есть один. Небольшой, в аккурат за старой вырубкой, если от озера на запад идти. Идёшь вдоль берега, потом через осинник, а там ложбинка, и в ней пруд. Заросший весь этой ряской, черпай не хочу.

Пруд? Я в том краю бывал всего пару раз и дальше озера не заходил. Всё больше у себя на участке да возле Преславицы проводил время. Про озеро знал, а вот про пруд за вырубкой слышал впервые.

— За осинником, говоришь, — повторил я, запоминая. — Глубокий пруд?

— Да по колено у берега. Дно илистое, но ряска у самой кромки плавает, руками собирать можно. Ты сходи, глянь. Нам двоим на сезон должно хватить, чтобы птицу кормить.

— Схожу как-нибудь, — кивнул я. И тут меня зацепило кое-что другое. — Постой. А ты-то как это место нашёл? Я вот сколько тут живу, и даже не слыхал про него.

Бажей почесал затылок, и улыбка с его лица сползла, сменилась чем-то смущённым.

— Да это… ты не смейся только. — Он понизил голос, будто нас кто подслушать мог. — Плохо у меня с птицей шло, Войцех. Я ведь не про все свои беды тебе рассказывал. Да, ты с зерном мне помог, но всё равно птица болела сильно, от зерна отказывалась. Я из-за этого день и ночь голову ломал, спать не мог. А потом… приснилось мне. Три ночи кряду один и тот же сон. Иду я через тот осинник, а там пруд, и вода в нём вся зелёная светится. Я и подумал, мол, это знак свыше, схожу-ка проверю. Пришёл, и вот он, пруд, точь-в-точь как снилось. Только сияния этого не было, зато ряски прям вёдер не хватит, чтобы всё за раз унести. С тех самых пор беда с курами и решилась.

Я молча выслушал его. Три ночи один сон, что вывел прямо к месту, забитому насыщенной живкой ряской. У обычного мужика такого не бывает. В очередной раз я убедился, что в Бажее какой-то дар в крови дремлет. Сам-то он и не понимает, что с ним творится, списывает на милость Богов.

Расспрашивать дальше я не стал. Всё равно ничего дельного на этот счёт не ответит. Скажет, что милость Богов безгранична, ну, или ещё что-нибудь в этом духе.

— Занятный сон, — сказал я только. — Ну, спасибо, что поделился. И за ряску спасибо.

— Да чего там, соседи всё-таки! — Бажей снова расплылся в блаженной улыбке. — Ты попробуй, через пару дней сам увидишь, что утята расти быстрее начали. А захочешь ещё, сам уже натаскаешь себе ряски, дорогу до пруда теперь знаешь.

Я пересыпал всю ряску в бадью. Бажей подхватил опустевшее ведро и потопал в сторону своего дома, насвистывая что-то себе под нос.

А я остался стоять у забора, глядя на водоросли в бадье, что светились живкой, стоило посмотреть на них через «Взор Фермера». Мысли уже неслись вперёд. Если этой ряски там и вправду вдоволь, то у меня появился корм, от которого утки пойдут в рост вдвое быстрее. А значит, и денег с них выручу больше.

Проверить это надо было немедля. Я загнал уток обратно в загон, прихватил пустое ведро и зашагал в сторону озера, как Бажей и сказал.

Озеро я обогнул, отыскал старую вырубку, где пни торчали серые, трухлявые. За ней и вправду поднимался осинник, редкий, светлый. Я прошёл его насквозь, спустился в ложбинку и остановился.

Пруд лежал в низине, маленький, тихий, укрытый от посторонних глаз. Я даже без «Взора Фермера» видел, что вода тут не такая, как везде. А стоило посмотреть с помощью этого навыка, и низину залило мягким свечением. Живки тут было столько, что аж глаза заболели от переизбытка.

/Обнаружен источник насыщенной ряски./

/Оценка запаса: обильный. Регулярный сбор возможен./

/Свойства подтверждены: значительное ускорение роста птицы./

Я присел на корточки у кромки, зачерпнул горсть. Ряска легла в ладонь прохладным влажным комком, живая, тяжёлая. Отличная. Лучше не придумаешь.

— Вот это удача, — пробормотал я под нос, набивая корзину.

И только когда корзина была почти полна, я заметил кое-что странное. У дальнего берега, там, где ряска расходилась в стороны, оставляя чистую воду, поверхность была подозрительно тёмной.

Я присмотрелся, и по спине невольно пробежал холодок. Вода у того берега ничего не отражала. Просто чёрная гладь, будто там и не илистое дно в две ладони глубиной, а провал без края.

И ряска, вся до последнего комочка, плыла прочь от этого места. Расступилась перед ним, как перед чем-то, к чему подходить не следует.

Глава 10

Что-то было с этим местом не так. Система меня не предупреждала об опасности, а любая попытка проанализировать этот пруд с помощью «Взора Фермера» лишь давала однотипное уведомление о насыщенности живкой водорослей.

А потом на дальний край пруда, туда, где ряска расступилась перед чёрной гладью, опустилась утка. Дикая, серая, обыкновенная кряква. Она сложила крылья, качнулась на воде и потянулась клювом к ближайшему островку зелени.

Эта птица знает толк в корме, раз летит именно сюда. Странно, что её сородичи ещё всю ряску в этом пруду не успели съесть. Всё-таки дикие утки стайные…

Додумать я не успел.

Птицу что-то утащило на дно. Она даже крыльями хлопнуть не успела или издать какой-то звук. Я видел, как по чёрной глади разошёлся один-единственный круг, как мелко задрожала ряска по краям, и всё стихло.

Я ведь догадывался, что с этим местом что-то не так.

Во рту у меня пересохло. Ведь на её месте вполне мог оказаться мой сосед-птичник или я. Очень медленно, не отрывая глаз от чёрной воды, я сделал несколько шагов назад.

Перед глазами всплыло уведомление, наконец система смогла идентифицировать проблему:

/Обнаружен хищник./

/Тип: засадный, водный./

/Ранг угрозы: не определён. Объект скрыт в глубинной расщелине./

/Рекомендация: покинуть зону охоты./

Никакой это был не пруд с дармовым кормом, теперь я это понимал. Ловушка, слаженная лучше любого капкана. Где-то там, на дне, в расщелине, что уходит к глубинному источнику, сидит тварь.

Из расщелины сочится живка. От этой утечки жизненной эссенции ряска прёт как на дрожжах, какой в обычном пруду сроду не бывает. На жирную ряску слетается птица со всей округи. А тварь сидит в идеальной засаде под слоем воды, ожидая, как еда сама идёт к ней в пасть. Ей даже не нужно прилагать каких-либо усилий. Хорошее место она себе облюбовала.

Вся эта ряска, за которой я припёрся с корзиной, была приманкой. И мы с Бажеем брали корм прямо из чужой кормушки.

А если бы я зашёл в воду? Эта тварь могла бы и меня так же утянуть на дно, в расщелину. Утку она утянула за считанные секунды, птица даже не успела ничего понять. Точно так же могла утащить и меня, и никто бы никогда не узнал, куда подевался фермер Мейер с участка сорок семь. Ушёл за ряской и не вернулся.

Только почему чудище не попыталось меня съесть? Сытая была? Мелкая добыча ей милее? Или человек для неё непривычен, вот и медлила, присматривалась? Остаётся только догадываться. Единственное, в чём я был уверен, — мне просто повезло. И мне, и Бажею, который, судя по его рассказам, ходил сюда две недели кряду с ведром.

Вспомнив соседа-птичника, я не сдержал горького смешка.

А ведь я почти уверовал в его дар. Три ночи подряд ему снился один и тот же сон, что вывел его к этому месту с идеальным кормом для птицы. Безграничная милость Богов, вещие сны, чего только я не успел придумать на этот счёт.

Не знаю, каким Богам молился мой сосед, но привести доверчивого птичника прямиком к пасти засадной твари… Ужас! Если про это место ему действительно Боги нашептали во сне, то у здешних покровителей людей, выходит, скверное чувство юмора.

Когда человек спит, то его разум находится в пограничном состоянии. Душа зависает между материальным и духовным, тонким миром. Вполне возможно, что это чудовище обладает какой-то способностью, влияющей на разум человека.

Проще говоря, Бажей воспринял указания этого чудовища, которое обосновалось в пруду, как указание Богов. Но это были лишь мои догадки. Как всё обстояло на самом деле, оставалось только гадать.

Я утрамбовал кулаком ряску в корзине и зашагал прочь от этого места быстрым шагом. Нужно обязательно предупредить Бажея о том, что здесь опасно добывать корм для птицы.

Не знаю, как моему соседу везло всё это время. Вполне возможно, что эта тварь реагирует лишь на тех, кто находится непосредственно рядом с её выходом из берлоги. Ровно с тем местом, где чудовище утащило дикую утку в воду.

Но эта мысль не вязалась с чётким предупреждением от системы, что следует покинуть место охоты этой твари. Значит, доля опасности в сборе ряски присутствовала.

А ведь если бы этой твари не было на дне пруда, то можно было бы заняться выращиванием птицы. Только что именно скрывается под толщей воды? Легко ли эту тварь убить? Опаснее она, чем первородная тварь, смилодон и комары-кровососы с болот Бреннера?

Я возвращался в сторону дома, рассуждая о потенциальной выгоде и вытекающих рисках от добычи ряски. Как бы избавиться от этой твари?!

Дома меня ждало зрелище, от которого все мысли про то, как избавиться от чудовища, разом вылетели у меня из головы.

Участок гудел.

Ещё с опушки я услышал стук топоров, перекличку голосов, скрип телег, а выйдя из-за деревьев, встал как вкопанный. По моей земле ходили люди. Много людей. У леса валили деревья, и сосны ложились одна за другой с протяжным треском. У дороги разгружались три телеги с вещами и припасами.

Поодаль дымили два костра, над ними висели котлы, каждый размером с крупное корыто. Между всем этим сновал народ. Мужики с топорами и пилами, бабы с вёдрами.

Не ожидал, что граф так быстро пришлёт рабочих. Сотня переселенцев из Острога-на-Выселках, которых его сиятельство пообещал за выращивание помидофеля. Они прибыли, видимо, когда я собирал ряску на пруду, и, судя по размаху, уже вовсю были заняты облагораживанием моей земли.

Я пошёл через двор, и навстречу мне уже спешил Радован с амбарной книгой. Вид у него был предельно озадаченный.

— Явился! — выдохнул он. — А я тут кручусь один как проклятый. Но ты не переживай особо. Разобрался, кого и куда поставить.

— И куда распределил? — оглядывая двор, спросил я.

— А вон, смотри, — Радован стал тыкать пальцем. — Три десятка на вырубку поставил, лес валить. Ещё с десяток брёвна таскает. Бабы у котлов еду готовят для всех, Ванда там всем заправляет. Остальные себе палатки расставляют. Не под открытым же небом им ночевать. Хорошо, что сейчас погода хорошая. А представь, если бы всё осенью происходило, когда ночи холодные были. Иржи стройкой руководит, он тебя, кстати, обыскался.

Я слушал его и чувствовал, как внутри у меня медленно разжимается что-то, что было стиснуто ещё с пруда. Вот оно. Началось. То, о чём я думал над картой округи, то, что рисовал себе в мыслях, глядя на стену леса вокруг участка. Рабочие руки.

Я прошёлся по участку от края до края, и везде кипела работа.

У леса мужики работали слаженно, парами. Одни подрубали, другие оттягивали верёвками, чтобы дерево легло куда надо. Свежие пни белели рядами, и просека, я видел, уже выгрызла в стене леса приличный клин. Пахло смолой, опилками и потом. Кто-то из новеньких затянул песню, её подхватили, и топоры застучали в лад.

Ближе к дому вырастали палатки и времянки. Народ ладил их из жердей и лапника, попроще, лишь бы крышу над головой на первое время. Ребятишки у меня на глазах таскали лапник охапками, бабы конопатили щели мхом. Один шалаш уже стоял готовый, и возле него сидела на чурбаке старуха и качала на коленях младенца.

А у котлов распоряжалась Ванда. Она гоняла приезжих баб, как гоняет наседка цыплят. Этой резать, той мешать, третьей воды принести. Рядом, к моему удивлению, я увидел Беатрис. Охотница притащила к котлам пару зайцев и связку куропаток и теперь сдирала шкурки, ловко, как всегда, а Ванда причитала над ней, что дичи на такую ораву всё равно не хватит.

— Господин Мейер! — Ванда заметила меня и всплеснула руками. — Вы гляньте, что делается! Сотня ртов! Я им что, из топора похлёбку варить буду?

— Из топора не надо, — сказал я. — Радован уже занят подсчётами. На сегодня еды всем должно хватить. А завтра закупим провизию в городе под возникшие нужды. Пусть пока обустраиваются все.

У самого дома я нашёл Иржи. Инженер стоял, опершись на костыль, посреди размеченной кольями и бечевой площадки и командовал двумя мужиками, что били шурфы под углы.

— А, Войцех! — Он ткнул костылём в разметку. — Гляди. Тут изба будет для тебя и твоей семьи. Я уже и лес присмотрел, вон те сосны, что нынче валят, на крышу пойдут. За две недели поставим, если народ не разбежится.

Я стоял посреди собственного двора и глядел на всё это. Стучали топоры, «пели» пилы, ругалась Ванда, смеялись чужие ребятишки, и мой участок, ещё вчера зажатый лесом со всех сторон, на глазах раздавался вширь.

Перед глазами мягко развернулось уведомление.

/Зафиксировано: масштабное расширение хозяйства./

/Наёмная сила: 100 работников. Задействовано: вырубка, строительство, обустройство./

/Прогноз: площадь пахотных земель участка № 47-В возрастёт многократно./

Многократно. Я усмехнулся и пошёл к загону, где галдели утята. Высыпал им свежей ряски из корзины, и птица накинулась на зелень так, словно я вообще их не кормил.

/Корм: насыщенная живкой ряска./

/Эффект: ускоренный рост подтверждён. Прирост массы: значительно выше нормы./

Вот и славно! Утки растут, лес валится, дом закладывается, сотня рук делает за день то, на что у меня и моих людей ушёл бы целый год.

Суета на участке захватила меня с головой. Я ходил от одной группы рабочих к другой, от вырубки к разметке под избу, отвечал на вопросы, кивал, давал указания. И только к полудню, когда всё немного улеглось, вспомнил…

Бажей.

Соседа надо предупредить, пока он не отправился к пруду в очередной раз. Две недели ему везло. Надеяться, что и дальше так будет, — сомнительная идея.

Я оставил хозяйство на Радована и зашагал к соседу. Двор Бажея встретил меня тишиной. Куры в загоне галдели некормленые, толклись у пустой поилки. Дверь избы стояла нараспашку. На стук никто не отозвался, и это мне сразу не понравилось.

— Бажей! — окликнул я. — Дома есть кто?

Из-за угла выскочила его жена. Она увидела меня и кинулась навстречу, вцепилась в рукав.

— Господин Мейер! Вы мужа-то моего не видали?

— Он был у меня утром, ряску приносил, — осторожно ответил я. — А что стряслось?

— Так с рассвета ушёл! — голос её сорвался. — Ведро взял, сказал: на пруд схожу, ряски наберу свеженькой, а после к соседу загляну. К обеду обещался быть. А его нет, родненький! Полдня уж нет! Куры вон не кормлены, он бы разве бросил…

Пруд.

Она ещё что-то причитала, дёргала меня за рукав, а я уже не слышал. Перед глазами стояла чёрная гладь и тот единственный круг на воде, что разошёлся и стих. Кряква не успела и крылом хлопнуть.

Если он всю ряску мне отдал, значит, мог следом за мной на пруд пойти. Или я уже пришёл, когда его эта тварь… Нет, не хочу об этом даже думать.

И в этот самый миг перед глазами мне пришло уведомление от системы:

/ВНИМАНИЕ./

/Региональный узел живки, резерв — 14%./

/Скорость истощения растёт. Причина не установлена./

/При падении до 0% — необратимое увядание. Гибель регионального узла./

Четырнадцать процентов? Как такое возможно?

Жена соседа всё дёргала меня за рукав, причитала про мужа, а у меня перед глазами был сложный выбор.

Вновь отправиться к пруду, чтобы узнать, что случилось с Бажеем. Вполне возможно, что он ещё жив.

Или же, наконец, отвести поток живки от земли Вернера, чтобы спасти землю Фронтира от гибели регионального узла.