Системный Друид. Том 4

Глава 1. Семечко и снег

Она стояла у ствола и просто ждала. Тёмные волосы лежали вдоль плеч неподвижно, хотя лёгкий ветер шевелил верхние ветви кроны. Босые ноги на мху, фиолетовые глаза направлены на меня. Ни одного лишнего движения. Лощина вокруг неё дышала медовым ароматом вяза и журчанием трёх ручьёв, и девушка в чёрном платье казалась частью этого места, вросшей в него так же глубоко, как корни дерева за спиной.

Я справился с удивлением быстрее, чем ожидал.

Система молчала. Привычного мерцания панели и свечения текста перед глазами не было.

Я мысленно «дотянулся» до интерфейса, проверяя, работает ли вообще. Система откликнулась мгновенно, готовая к сканированию, но перед девушкой замерла. Она выпадала из всех таблиц, и интерфейс попросту отступил, как зоолог, встретивший вид, которого нет ни в одном каталоге.

— Илая, — произнесла она, предвосхищая мой вопрос. Тихий ровный голос, похожий на шелест листвы, когда ветра нет, а крона всё равно чуть покачивается. — Меня зовут Илая.

Я кивнул, принимая имя, и назвал себя, хотя она уже его знала.

— Вик.

— Ты заботился о моём дереве, — сказала она. — Приходил день за днём. Приносил составы, тратил время на медитации, обмениваясь энергией, укреплял корни и кору. Когда пришёл рой, ты встал между ним и вязом и отдал всю ману до капли.

Фиолетовые глаза нашли мои и задержались.

— Ты ни разу не пытался взять силой то, что давалось медленно. Мы привыкли к тем, кто рубит и сжигает. Ты оказался другим, и за это я благодарна тебе, Вик.

Я молчал, позволяя ей говорить. Перебивать существо, которому по моим самым смелым прикидкам восемьсот лет, было бы глупо, да и неуместно.

Илая сделала шаг вперёд, другой, и опустилась на мох рядом со мной, у корней вяза. Близко, плечом к плечу. Босые ступни оставили на мху еле заметные вмятины. Я заметил на щиколотках те же серебристые прожилки, что на предплечьях, переплетённые с рисунком вен.

Она повернулась и посмотрела на меня с расстояния в ладонь. Фиолетовый отлив в тёмных глазах оказался ближе, чем я был готов принять. Лёгкий укол неловкости я задавил усилием воли.

Глупо смущаться перед древесным духом, Вик. Тебе пятьдесят шесть, пусть и в шестнадцатилетнем теле.

Вот только я никогда не видел существа с подобной грацией в движениях. Того, кто является частью природы и при этом имеет человеческий облик.

— Семечко, — произнесла Илая, и её голос стал чуть теплее. — Ты принял его. Вложил в собственную плоть, накормил кровью и маной, позволил корням врасти в каналы, доверившись чутью. Для меня это был единственный оставшийся способ решить задачу, которую я пыталась разрешить очень, очень давно.

Она опустила взгляд на мою левую ладонь, где серебристые прожилки пульсировали в ритме сердцебиения.

— Семечко принадлежит моей сестре. Её звали Ивара. Белая Ива, стоявшая у истоков трёх рек, когда мир был моложе.

Илая говорила очень медленно, словно подбирала каждое слово.

— Ивара погибла в сражении, которое произошло задолго до первых поселений вокруг Предела. Ставки тогда были другими, и силы, участвовавшие в столкновении, принадлежали миру, от которого сейчас остались лишь камни и осколки маны в глубоких пластах земли. Сестра была моложе меня, мягче, её белые ветви и серебристые листья умели делать с водой вещи, которые мне до сих пор недоступны.

Она подняла руку и коснулась кончиками пальцев моей левой ладони, легко, точно касаются раненого птенца. Прожилки под кожей отозвались мягким теплом, и по предплечью прокатилась знакомая волна покалывания.

— От неё осталось только это семечко. Последний концентрат её существа, который я сохранила в своей коре, спрятала глубоко, куда ни жук, ни рой добраться не способны. Столетия оно ждало, пока появится кто-то, способный принять его добровольно. Ивара была мягким существом, и её семя откликается только на искренний контакт, на связь, выстроенную взаимным терпением. Любая попытка заставить убила бы семечко навсегда.

Семечко в моей ладони, пульсирующее серебристыми нитями, оказалось реликтом существа, погибшего в эпоху, о которой даже Система имела весьма приблизительное представление.

— Я пробовала раньше, — продолжила Илая. — Был человек, который приходил к моему дереву давно, когда его волосы ещё были тёмными, а спина прямой. Торн. Твой дед.

Я чуть повернул голову. Торн у вяза. Молодой Торн, пытающийся установить контакт с древним деревом, как это делал я сам. Картина складывалась, и отдельные кусочки информации, которые я собирал неделями, начинали наконец-то совпадать.

— Но его тело отторгло семечко, — Илая произнесла это спокойно. — Каналы маны оказались несовместимы. Торн был сильным Хранителем, земля и деревья слушались его рук, однако целиком земляная природа его каналов оказалась средой, в которой нежное семечко Ивары прижиться попросту не смогло. Хороший человек, твой дед, но, увы, он не подходил для решения этой проблемы.

Она снова посмотрела на меня, и фиолетовые глаза задержались на моём лице на несколько долгих секунд.

— Потом пришёл ты. Мальчишка с полной котомкой, который сел у моих корней и закрыл глаза, прислонившись ко мне, будто к обычному дереву. Я наблюдала за тобой с первого дня, с первой медитации. Ты вернулся на следующий день. И ещё. И ещё. Ты приносил глину, растворы, тратил часы, сидя у ствола, и каждый раз уходил, оставляя после себя тепло и заботу, которые впитывались в мою кору так же легко, как впитывается дождь. Терпение для моего народа — самый ценный дар, какой может предложить существо с такой короткой жизнью.

Илая замолчала на секунду, перебирая пальцами мох у корней. Серебристые прожилки на её запястьях чуть вспыхнули, отразив внутренний ритм дерева.

— Семечко упало тебе в ладонь тем утром по моей воле. Единственный оставшийся шанс для Ивары, и я вложила в него всю надежду, копившуюся семь с лишним столетий, — с какой-то внутренней болью в голосе произнесла девушка. — Ты мог отказаться, мог выбросить семечко, отнести его на продажу или засушить как диковинку. Вместо этого ты достал нож, разрезал собственную ладонь и вложил его в рану. За это я благодарна тебе больше, чем способна выразить словами. Мало бы кто решился на такое.

— Что будет дальше с семечком? — спросил я. Красивые речи — это одно, но мне нужна практическая информация.

Илая медленно покачала головой.

— Точного ответа я дать не могу. Росток укоренился, связь с материнским древом есть, однако семечко пролежало в коре слишком долго. Связь с прошлым истончилась, — довольно туманно ответила девушка. — Возможно, когда росток окрепнет и даст полноценные побеги, к Иваре вернётся память, ощущения, часть того, чем она была при жизни. Возможно, она придёт в мир заново, чистой и новорождённой. Я готова к любому исходу. Даже второе рождение лучше вечного ожидания в толще мёртвой коры. Решение я приняла давно.

Я посмотрел на свою ладонь. Серебристые прожилки пульсировали, и теперь, зная их природу, я видел в этом ритме другой смысл. Под моей кожей, вплетённое в каналы маны и кровеносные сосуды, прорастало существо, которому было больше семисот лет. Остаток древней Белой Ивы, сестры Чёрного Вяза, сохранённый в горсти серебристых нитей и одном маленьком семечке.

Ответственность стала тяжелее, однако менять решение я не собирался. Семечко было в ладони, корни пущены, процесс запущен. Отступать я никогда не умел.

Илая поднялась с мха плавным, текучим движением и осталась стоять передо мной, глядя сверху вниз.

— Мне нужно вернуться в дерево, Вик. Появление в этой форме отнимает силы, которых у меня пока мало, а восстановление, начатое столетия назад, далеко от завершения. Я буду приходить, когда смогу, однако промежутки между появлениями могут быть долгими. Учти это.

Она присела передо мной на корточки, и её лицо снова оказалось слишком близко, с серебристыми прожилками на висках и у ключиц, с фиолетовыми отблесками в глубине тёмных глаз.

— Прежде, чем я уйду, хочу попросить об услуге. В Подземельях, на нижних этажах, где давление маны особенно высоко, встречаются минералы, которые формируются в таких условиях на протяжении столетий. Для людей — это редкая добыча. Для меня же — материал, способный ускорить восстановление в несколько раз и который я достать сама не могу.

Она подобрала тонкую палочку и начертила на мху символ, угловатый, похожий на руну, но старше любого алфавита, который я встречал в книгах Торна.

— Тёмный сердолик. Красноватый камень с чёрными прожилками, тёплый на ощупь, пульсирующий даже вне потока маны. Встречается в стенах подземных тоннелей там, где магма когда-то соприкасалась с водоносными слоями. Ты узнаешь его по теплу в ладони.

Палочка коснулась мха рядом, выводя второй знак.

— Лунный кварц. Бледно-голубой, полупрозрачный, с мерцанием внутри, похожим на отблеск луны на воде. Растёт кристаллическими друзами в расщелинах нижних этажей. Хрупкий, требует аккуратного извлечения, но для меня самый ценный.

Третий знак лёг рядом, угловатее первых двух.

— Корневой янтарь. Густой золотистый камень, непрозрачный, с вкраплениями серебристых частиц. Встречается реже остальных, обычно у самых глубоких участков, где корни подземных деревьев, если таковые сохранились, соприкасаются с Лей-линиями.

Система отозвалась привычным свечением, и перед глазами возникла панель.

Задание получено: «Дар корней».

Описание: Собрать для хранительницы Чёрного Вяза образцы подземных минералов, насыщенных концентрированной маной.

Цели:

1. Тёмный сердолик — 0/3 шт.

2. Лунный кварц — 0/5 шт.

3. Корневой янтарь — 0/1 шт.

Награда: ???

Знаки вопроса в строке награды светились мягким золотистым мерцанием, и я ощутил знакомое покалывание в затылке, которое Система выдавала всякий раз, когда задание обещало нечто существенное.

— Найду, — сказал я, и Илая кивнула.

— Я знаю, — она замерла на мгновение, и в фиолетовых глазах промелькнула короткая тёплая вспышка.

Потом девушка наклонилась вперёд и коснулась губами моей щеки, легко и быстро. От места прикосновения по коже расползлось тёплое покалывание, похожее на то, что давало семечко в первые дни после вживления.

— Спасибо, Вик. За всё, — Илая выпрямилась, шагнула назад, к стволу вяза, и контуры её фигуры начали терять чёткость.

Чёрное платье смешалось с тенью коры, тёмные волосы слились с трещинами и мхом, серебристые прожилки на коже растворились в серебристых прожилках ствола. Она уходила в дерево плавно и спокойно, и её лицо мелькнуло в последний раз среди узоров коры, фиолетовые глаза блеснули мягким светом, прежде чем вяз вобрал её целиком.

Поляна опустела.

Серебристые прожилки на моей ладони в очередной раз вспыхнули тёплым светом, продержались секунду и погасли, оставив после себя знакомую вибрирующую нить связи между мной и деревом.

Лощина дышала мёдом и тишиной. Ручьи журчали, сливаясь в один поток у корней, листва шелестела высоко в кроне, и рассеянный осенний свет пробивался сквозь полог столбами, высвечивая пылинки в воздухе. Я остался сидеть у корней ещё долго, задумчиво глядя на левую ладонь.

Я развернул ладонь к свету. Серебристые нити ветвились от центра к пальцам, уходили вглубь, сплетались с сосудами и мышцами, становясь частью моей анатомии. Росток Белой Ивы, привитый к живой плоти, медленно набирающий силу. Я сжал кулак, ощутил знакомое покалывание в центре ладони и разжал пальцы. Серебристый побег выскользнул наружу, развернул два крошечных листочка, покачался на ветру и втянулся обратно.

Три минерала. Тёмный сердолик, лунный кварц, корневой янтарь. Но до них еще нужно добраться. Сколько этажей мне нужно пройти, чтобы достигнуть нижних? Может, их три, а может, десять. И если первый вариант казался посильным, то второй… требовал очень много времени.

Я поднялся, подобрал котомку, закинул лук за спину и направился к тропе. Вяз за спиной шелестел листвой, провожая привычным мягким звуком, и мне почудилось, что в этом шелесте звучит второй голос, тоньше и выше первого, будто кто-то вспоминает, как разговаривать, но делает это пока очень неумело.

***

Первый снег пришёл тихо, за одну ночь. Верескова Падь проснулась белой, накрытой ровным мягким покрывалом, под которым исчезли лужи, грязь осенних дорог и потемневшая от дождей трава. Дым из печных труб поднимался столбами в неподвижном морозном воздухе, и каждый столб стоял ровно, по-зимнему прямой, пока над деревней повисла сизая полоска, похожая на второй горизонт. Мелкие сухие снежинки продолжали падать, ложились на крыши и подоконники, на спины собак у крыльца и на шапки женщин, тащивших воду от колодца. Первый снег приглушал голоса, скрип ворот и стук топоров, точно накрыл деревню плотной шалью.

В этой тишине фигура на главной улице была особенно заметна, и первые, кто увидел её, замедлили шаг, приглядываясь.

Человек шёл со стороны тракта размашистым тяжёлым шагом, оставляя в нетронутом снегу глубокие следы. Новый плащ из плотной серой ткани закрывал его от плеч до колен, а под плащом угадывалось другое тело, чем несколько месяцев назад. Шире в плечах, массивнее в корпусе, с рельефной набранной плотностью, бросающейся в глаза даже сквозь ткань. Мышечная масса лежала на костяке непривычно, наросшая рывком, точно её налили, а не наработали.

Гарет вернулся, и Верескова Падь узнала его с большим запозданием.

Лицо осталось прежним, те же широко расставленные глаза, та же тяжёлая нижняя челюсть Борга, криво сросшийся сломанный нос. Однако кожа на скулах натянулась иначе, обтягивая кости плотнее, и во взгляде жило горячее, дурно управляемое беспокойство, тлеющий уголёк, который жёг изнутри постоянно.

Движения стали быстрее, почти нервными, с мелкими подёргиваниями пальцев и рваными поворотами головы. Тело обгоняло сознание, получив силу, к которой мозг ещё так и не привык.

Побочные эффекты «Корня силы» читались во всём облике. Набухшие вены на тыльной стороне ладоней, жёлтый оттенок белков, заметный при ярком свете.

Первой на его пути оказалась Марта, и Гарет замедлил шаг, ещё за двадцать метров узнав фигуру и волосы, выбивающиеся из-под платка. Она стояла у деревянной лавки на рыночной площади, кутаясь в толстую вязаную шаль. Месяцы тренировок и жизни в казарме среди людей графа грелись одной мыслью — вернуться и показать ей, каким он стал.

Она точно увидит разницу. Она поймёт, что парень, который уходил из деревни, и мужчина, который вернулся, принадлежат двум разным породам. Она пожалеет о том, что смотрела мимо него, пока Вик крутился рядом.

Марта стояла вполоборота, и рядом с ней разговаривал незнакомый парень. Светлые волосы, веснушчатый нос, добротная кожаная куртка, на поясе короткий меч в ножнах. Явно приезжий. Все же многое изменилось с тех пор, как Гарет ушел, и молодого авантюриста он не знал.

Коул стоял перед Мартой, чуть ссутулившись, и говорил тихо, подбирая слова, извинялся перед ней, за себя и за Дейла, за то, как они вели себя в деревне после приезда. Марта слушала внимательно, склонив голову набок, и на её лице лежало то заинтересованное выражение, которое Гарет знал до последней складочки, потому что когда-то оно доставалось ему. Правда, он оценивал его несколько иначе, воспринимая по-своему и надумывая себе то, чего не было.

Расстояние, поза, наклон головы — всё рассказывало историю, которую его воспалённый мозг прочитал мгновенно. Чужак разговаривает с ней. Она слушает и слушает слишком внимательно.

Желание подойти и показать себя повернулось внутри, превращаясь в горячую, дурно управляемую волну. Пальцы правой руки нашли рукоять ножа сквозь плащ, и Гарет стиснул её так, что деревянная обкладка скрипнула. Он стоял на краю площади в свежем снегу, чужой в собственной деревне, и смотрел на Марту, на парня рядом с ней, на улыбку, которая ему больше не доставалась.

Гарет считал про себя, как учил Горан в казарме: «Считай до десяти, прежде чем бить, иначе бьёшь не туда». Он досчитал до семи, развернулся и ушёл в переулок между кузницей Фрама и старым складом, потому что на восьмой секунде руки начинали двигаться сами, а калечить незнакомца средь бела дня на глазах у Марты в его планы пока не входило.

Узкий переулок, зажатый между бревенчатыми стенами, был засыпан свежим снегом по щиколотку. Гарет прошёл до конца, упёрся в забор, стукнул кулаком по столбу, от которого посыпалась наледь, и замер, тяжело дыша. Жёлчь подкатывала к горлу, и «Корень силы» яростно гнал кровь по венам, пульс бил в виски молотками.

Дейл заметил его чуть раньше. Авантюрист стоял у стены таверны, привалившись плечом к бревну, и ковырял грязь из-под ногтей кончиком метательного ножа. Скука тренировочных недель развила в нём привычку наблюдать за всем вокруг, просто потому, что делать больше было нечего. Маркус запретил спуск в Подземелье до полного восстановления каналов, а шляться по лесу в одиночку было глупо даже по меркам Дейла.

Он видел, как широкоплечий парень в сером плаще вышел на площадь со стороны тракта, замер при виде Коула рядом с Мартой, как рука скользнула под плащ к поясу, как парень простоял с каменным лицом, а потом развернулся и ушёл в переулок. Взгляд был слишком конкретным для случайного прохожего.

Коул был его другом, напарником, с которым он делил лагерь и прикрывал спину, и этого было достаточно, чтобы не проигнорировать подобное.

Дейл убрал нож в чехол и двинулся следом. Он шёл легко, привычным скользящим шагом, и снег скрипел под подошвами еле слышно.

Переулок встретил его полумраком и запахом сырого дерева. Парень стоял у забора спиной к входу и обернулся рывком на звук шагов, быстро, слишком быстро для обычного деревенского увальня. Руки пришли в движение мгновенно, одна к ножу, вторая вперёд, блокируя линию атаки.

— Ты кто такой? — Дейл остановился в трёх шагах, расставив ноги шире, уронив руки вдоль тела. Поза расслабленная, но вес смещён на переднюю ногу, готовый к рывку в любой момент. — И чего тебе нужно от Коула?

Гарет смерил его взглядом. Молодой, жилистый, при оружии, двигается уверенно. Ещё один чужак.

— Мне плевать на твоего Коула, — голос Гарета вышел хриплым и низким, тяжелее, чем три месяца назад, потому что «Корень силы» изменил и связки. — Пшёл вон из моего переулка.

Дейл наклонил голову, оценивая. Деревенский бугай с ножом и паршивыми манерами. Ничего нового, таких он видел в каждом городке между Кайнримом и Бродами. Но скорость, с которой тот развернулся, и стойка, пусть грубая, сырая, говорили о подготовке.

— Из твоего, значит, — Дейл усмехнулся тонкой злой улыбкой, какая появлялась у него всякий раз, когда скука обещала закончиться. — А рожу перекосило из-за Коула или из-за девки?

Слова оказались именно тем, что Гарету было нужно, чтобы перестать считать и начать действовать.

Он ударил первым, коротко, от бедра, целя в корпус. Дейл качнулся в сторону, пропуская кулак мимо рёбер, и ответил на автомате, врезав костяшками по скуле. Голова Гарета мотнулась, однако он устоял, сместился вправо и тяжело двинул локтем навстречу. Локоть пришёлся Дейлу в плечо, и авантюрист отлетел к стене, ударившись спиной о брёвна. Деревенский бил значительно сильнее, чем выглядел, и этого молодой авантюрист не ожидал.

Дейл оттолкнулся от стены и перехватил следующий удар на предплечье, развернул корпус, выбрасывая свой контрудар в рёбра, и почувствовал, как кулак упёрся в пружинистую мышечную массу, погасившую энергию. Гарет хекнул, выдержал, и они сцепились в ближнем бою, упираясь друг в друга плечами, толкаясь, пытаясь подсечь.

Возня длилась секунд пять. Потом оба разошлись, тяжело дыша, и посмотрели друг на друга с одинаковым настороженным уважением.

Гарет сплюнул кровь из разбитой губы. Дейл потёр ушибленное плечо.

Снег падал на волосы и плечи обоих, оседал на ресницах и таял на разгорячённой коже. В переулке пахло сырым деревом и железом от кузницы. Пауза затягивалась, и по мере того, как адреналин отступал и уступал место рассудку, направление разговора менялось. Гарет видел перед собой парня с быстрыми кулаками и подготовкой, которую в деревне получить невозможно. Дейл видел бугая, который бил серьёзно и двигался быстрее любого крестьянина из тех, что ему встречались.

Для обоих это было необычно и выбивалось из привычной картины мира.

— Ты деревенский? Что-то не видел тебя раньше, — настороженно спросил Дейл, по-прежнему удерживая дистанцию.

— Уезжал, но теперь вернулся.

— Откуда такие умения? — Дейл потрогал ушибленное плечо повторно и скривился.

Гарет промолчал, потом, после секундной паузы, процедил:

— Я тренировался в казармах графа Де Валлуа.

Дейл приподнял бровь. Парень вернулся из-под крыла местного феодала, а что он там делал и почему, это уже другой вопрос.

— А чего на Коула-то вызверился? Он тебе ничего плохого не делал. Ты гляди, если попрешь на него, я в стороне не останусь.

Гарет мотнул головой и снова процедил сквозь зубы:

— Да плевать мне на этого Коула, лишь бы он к Марте не лез. Как и ты, собственно, — смерил его недобрым взглядом сын охотника. — У меня основные счёты с другим. С парнем из этой деревни. Виком. Внуком Хранителя.

Имя упало между ними, и Дейл перестал тереть плечо. В переулке стало тише, снег падал мягко, укрывая следы потасовки ровным белым слоем, и два парня стояли друг напротив друга с одинаковым, медленным узнаванием в глазах. Они оба обнаружили, что их злость имеет общий адрес.

— Вик, — повторил Дейл, и в его голосе зазвучала совсем другая интонация. — Внук Хранителя.

— Он самый, — Гарет кивнул, и желваки перекатились под кожей. — Успел познакомиться с этим гадом?

Дейл прислонился к стене, скрестив руки на груди. Разбитая губа Гарета уже подсыхала, и деревенский стоял напротив, не отводя от него взгляда.

— Этот парень, — сказал Дейл тихо, — сломал мне нос в таверне. На глазах у моего наставника. Я три недели ходил с повязкой, и Маркус каждый день напоминал, как меня уложил деревенский мальчишка. Потом мы дважды ходили вместе в Подземелье, и там он вёл себя так, будто это его личная территория, а мы все гости, которых он терпит из вежливости. Коул перед ним чуть ли не хвостом виляет. Даже Стен его уважает. Это бесит!

Гарет слушал, и его лицо менялось с каждой фразой, скулы твердели, пальцы перебирали край плаща. Он узнавал описываемую картину, потому что она совпадала с его собственной. Другой контекст, другие обстоятельства, однако в центре стоял один и тот же человек — парень, который переломал все привычные расклады и занял место, которое, по мнению Гарета, ему принадлежать не должно было.

— Он и меня побил, — произнёс Гарет глухо, его кулаки сжимали до побелевших костяшек. — Пару раз. На глазах у деревни. Я из-за него ушёл. Три месяца убивался в казарме, лишь бы вернуться другим. И вернулся.

Дейл посмотрел на него, и его глаза сощурились, просчитывая. Деревенский бугай с тремя месяцами тренировок от людей графа. В одиночку он Вика вряд ли возьмёт, это было понятно даже Дейлу, который видел, как Вик двигается и бьёт. Однако в одиночку и Дейл провалил эту задачу, что было доказано наглядно и болезненно. Вдвоём же — разговор другой, и Дейл это понимал.

— Слушай, — Дейл оттолкнулся от стены и сделал шаг к Гарету. — Мне кажется, нам стоит обсудить одну тему. Спокойно, так сказать, по-человечески.

Гарет смотрел на него, и по тому, как менялось его лицо, было ясно, что он ждал именно этого, возможно, сам того не осознавая. Три месяца в казарме, боль от алхимии и одиночество среди чужих людей, которые смотрели на него странными взглядами, и всё это время единственной опорой была злоба, которую он грел и прикармливал мыслями о возвращении. Злоба, которая оказалась слишком большой для одного человека. Ей нужен был союзник, кто-то, кто разделит её вес и направит в нужную сторону.

Дейл протянул руку. Гарет посмотрел на неё, на разбитые костяшки с подсохшей кровью, на мозоли от меча и метательных ножей, потом перевёл взгляд на лицо авантюриста, на тёмные глаза, в которых горела знакомая холодная обида. И пожал руку.

Глава 2. Следы на снегу

За несколько дней до появления Гарета в родной деревне, Горан положил доклад на стол Райана и отступил к двери, сложив руки за спиной.

— Безнадёжен, — сказал он, будто вынося приговор.

Райан де Валлуа оторвался от карты Предела, развёрнутой поверх стопки бумаг, и посмотрел на наставника, которому поручил обучение Гарета три месяца назад. Горан был кряжистым мужиком за сорок, с бритым черепом и обветренным лицом, бывший сержант гвардии, прошедший четыре пограничных кампании, и слово «безнадёжен» из его уст имело конкретный профессиональный вес. В этом плане Райан его суждению полностью доверял.

— Тело работает, — продолжил Горан, тронув ногтем край доклада. — Силовые показатели выросли вдвое, скорость на уровне тренированного солдата, рефлексы обострились. «Корень силы» отработал по мышцам и каналам лучше, чем мы ожидали, милорд. Но голова осталась прежней. Парень слышит приказ и тут же забывает его, едва злость берёт верх. Личное ставит выше задачи. Любая провокация выбивает его из стойки и строя, потому что он отвечает на каждую, всегда и немедленно с яростью, а не с холодной головой. Инструмент с такими характеристиками ненадёжен.

Райан откинулся в кресле, переплетая пальцы. Зимний свет из окна ложился на его породистое лицо косой полосой, высвечивая серые глаза, за которыми уже шла привычная безжалостная работа.

— Данные по составу?

— Алхимик доволен, — Горан кивнул в сторону доклада. При этом при упоминании его мужчина поморщился, что не ускользнуло от взгляда сына графа, но ничего говорить он не стал. — Три месяца на живом подопытном дали то, чего лабораторные мыши дать не могли. Побочные эффекты зафиксированы, динамика разрушения каналов описана, формула скорректирована дважды. Третья версия «Корня» уже проходит испытания на других добровольцах, и первые результаты значительно лучше. Меньше побочных эффектов, устойчивее прирост. Так что свою работу Гарет выполнил.

— Выполнил, — согласился Райан.

Он поднялся, подошёл к окну и встал вполоборота, глядя во двор, где конюхи чистили лошадей, а двое стражников грели руки у жаровни. Снег ещё не дошёл до замка, но морозный воздух уже истончил каменные стены.

— Избавляться от него или отпускать его просто так, — Райан произнёс это вполголоса, обращаясь к стеклу, — было бы расточительством.

Горан промолчал. Он знал эту интонацию и знал, что за ней следует.

Райан вернулся к столу, выдвинул нижний ящик и достал продолговатый предмет, завёрнутый в промасленную ткань. Развернул. На тёмном сукне лежал медальон размером с крупную монету, с рунной вязью по ободу, тускло светящийся изнутри зеленоватым мерцанием. Работа артефактора из Железного Ключа, которому Райан заплатил втрое больше оговоренного, потому что заказ выходил за рамки обычных гильдейских контрактов. Ну а то, что он был запрещен законом, и вовсе мелочь.

— Магическая зараза, — Райан провёл пальцем по рунам. — Направленного действия. Узкий радиус, двадцать шагов, но внутри этого радиуса, уничтожение магических деревьев гарантированно. Разрушает мановые каналы в древесине. Медленно и необратимо.

Горан посмотрел на медальон, потом на Райана.

— Хранитель почувствует это.

— Именно, — улыбка Райана была тонкой и холодной. — Торн связан с Пределом через те же мана-каналы. Удар по древнему дереву, особенно по узловому, ударит по нему лично. Старик придёт разбираться, и если повезёт, будет достаточно зол, чтобы напасть. А если Хранитель Леса атакует подданных дома де Валлуа, у меня появится легальное основание привлечь куда более серьёзные силы.

Он завернул медальон обратно в ткань.

— Гарету дай только часть правды. Он получит артефакт и задачу — войти в Предел и добраться до Сердца леса. Остальное парень домыслит сам, а домыслы глупых людей всегда работают в пользу тех, кто умнее. Парень амбициозен и обижен на весь мир, и ему хватит одного слова «сила», чтобы сделать всё, что нужно.

Горан кивнул, забрал медальон и вышел. Его тяжёлые шаги затихли за дверью, и Райан остался один в кабинете, освещённом зимним светом и ровным пламенем рунного камина.

Он вернулся к карте Предела. Зелёное пятно леса занимало треть его будущих владений, и Райан провёл по нему пальцем, от южной границы к северной. Два провала. Прямое давление на Предел раз за разом давало один результат — нулевой.

Третья попытка будет другой. Изнутри, через расходный материал, который сам рвётся в бой и сам несёт последствия. Гарет идеально подходил. Молодой, злой, накачанный стимулятором до состояния ходячей бомбы, с обидой, размером с Предел, и мозгами, которые перестали работать в тот момент, когда злость взяла верх над разумом.

О том, что «Корень силы» продолжал разрушать каналы Гарета, глуша болевые сигналы надёжнее любого обезболивающего, Райан знал из доклада алхимика. Сколько парню осталось до критической фазы, разрушения нервных узлов и потери контроля над мышцами? Алхимик оценивал в два-три месяца. Может, больше, может, меньше, зависело от нагрузок.

Для планов Райана этого было достаточно, ведь даже испорченный инструмент можно использовать, главное — знать как.

Он задёрнул штору, и кабинет погрузился в рыжий полумрак камина.

***

Гарету дали артефакт утром, в казарме, без особых церемоний, как обычную вещицу. Горан положил медальон на стол рядом с миской каши и коротко обрисовал задачу. Предел, Сердце леса, активировать, уйти. Парень взял медальон, повертел в пальцах, и тусклое зеленоватое свечение отразилось в его глазах, жёлтый белок которых давно перестал беспокоить наставника.

— Сердце леса, — повторил Гарет.

— Ты утверждал, что знаешь Предел, — Горан смерил его взглядом. — Покажи, что это так. После вернешься, и мы приступим к следующему этапу тренировок.

Гарет промолчал. Он понятия не имел, где искать Сердце леса, и спрашивать было некого. Отец знал бы, но к отцу возвращаться с вопросами было равносильно признанию в собственной беспомощности, а этого Гарет допустить не мог. Райану он сказал, что знает, и слово это висело на шее тяжелее любого медальона. Не мог же он признаться, что обманул своего покровителя.

Зато в Вересковой Пади его чуть позже ждал другой разговор. Переулок у кузницы, разбитые костяшки, рукопожатие. Дейл. Авантюрист, который видел больше, чем Гарет, потому что ходил с Виком в лес и в Подземелье, и знал маршруты, которые деревенские знать не могли.

Гарет уложил медальон во внутренний карман плаща, затянул ремни снаряжения и вышел из казармы в серое предрассветное утро. Совсем скоро он вернется в Падь, но вместо быстрой мести найдет неожиданного союзника.

***

Я вколотил последний клин в щель между верхними венцами, проверил, как сидит уплотнитель из мха и смолы, и спрыгнул с чурбака, который использовал как подставку. Крыша хижины была готова.

Щели законопачены, брёвна промазаны составом из сосновой смолы и каменного бархата, который Торн одобрил молчаливым кивком, а это, по шкале дедовских эмоций, равнялось стоячей овации. Запасы дров я сложил вдоль западной стены штабелем в полтора человеческих роста, просушенных заблаговременно под навесом в октябре, и Торн, обойдя штабель дважды, хмыкнул.

— Этого точно хватит, — от Торна это был комплимент, и я принял его с внутренней усмешкой.

Дед стоял на крыльце, завернувшись в свою серебристую шкуру, и пил отвар из кружки, от которой поднимался пар. Я остановился рядом, стряхивая опилки с рукавов, и окинул хижину хозяйским взглядом. Кожа на ладонях саднила от работы с топором, но саднение было приятным, правильным.

— Я в деревню, — сказал я, натягивая плащ. — К Маркусу зайду, узнаю, когда планируют следующий спуск. И к Сорту, забрать заказ.

Торн отхлебнул из кружки и бросил через плечо.

— Тропа к броду подтаяла, обойди через ельник. И надень шапку, зима, чай не лето.

Я усмехнулся, подхватил котомку, закинул лук за спину и зашагал по тропе, которая вела от хижины к деревне через три распадка и Олений Яр. Шапку, разумеется, надел, потому что спорить с Торном по бытовым вопросам было занятием бессмысленным и заведомо проигрышным. В некоторых вещах мой старик был удивительно упрямым.

Лес, припорошенный снегом, стал другим. Тише, чётче, с контрастами, которых осень не давала. Каждый след читался на белом покрове, как надпись на чистой странице, — заячьи цепочки пересекали тропу в трёх местах, отпечатки лисьих лап петляли между кустами, а у ручья, где вода ещё бежала свободно, я разглядел широкую вмятину от лежбища оленя, ушедшего на рассвете. Первая зима в Пределе обещала быть познавательной, и часть меня, та, что принадлежала егерю с многолетним стажем, откровенно радовалась.

Задание Илаи сидело в памяти гвоздём. Тёмный сердолик, лунный кварц, корневой янтарь — минералы из нижних этажей Подземелья, которые ускорили бы восстановление хранительницы Чёрного Вяза. Самостоятельно лезть туда я не планировал, с отрядом быстрее, безопаснее, и Маркус, человек деловой, лишних вопросов задавать не станет. Период отдыха у авантюристов затянулся дольше положенного, и самое время было поторопить события.

В получасе ходьбы от деревни тропа вывела к пологому склону, где молодые ели росли плотной стеной, и здесь я остановился, заметив сломанную ветку.

Молодая еловая лапа, толщиной в два пальца, висела на полоске коры, содранной с такой силой, что белая древесина обнажилась до сердцевины. Порыв ветра такого не сделает. Зверь зацепит иначе, оставив шерсть на хвое. Это была работа руки, человеческой руки, дёрнувшей ветку на себя и вниз, с избытком силы, от которой древесина лопнула, вместо того чтобы просто согнуться.

Я присел и осмотрел снег у основания ели. След сапога, глубокий, вдавленный в наст тяжёлой ногой. Размер крупный, рисунок подошвы незнакомый, подбитый гвоздями. Снег вокруг следа оплавлен по краям, лёгкая проплешина, какую оставляет утечка маны из перегруженных каналов, когда контроль хромает. Вроде и мелочь, но по следам она неплохо читается.

Я выпрямился и пошёл дальше, теперь внимательнее.

Через двадцать шагов нашлась туша. Молодой рогатый заяц лежал у тропы на боку, вспоротый от плеча до бедра одним небрежным ударом. Рана была широкой, рваной по краям, нанесённой чем-то тяжёлым. Кровь ещё не замёрзла, тёмная лужица расплывалась по снегу, и мелкие алые капли тянулись цепочкой к зарослям. Шкура цела, мясо нетронуто. Зверя убили просто так, по ходу движения, как давят комара на ладони.

Раздражение шевельнулось внутри, знакомое и конкретное. Я прожил прошлую жизнь, борясь с теми, кто убивает ради забавы. Браконьеры, охотники-трофейщики, придурки с ружьями, которые палят по всему, что шевелится, потому что могут, и зачастую они еще и подстреливали друг друга, а потом жаловались на всех вокруг. В этом мире мотивация была другой, а суть та же.

Дальше по тропе обнаружилась вторая туша, покрупнее, с обожжёнными участками шерсти на боку, там, где магический разряд прошёл вскользь, опалив мех до кожи. Зверь лежал в канаве, скатившись туда по инерции, уже мёртвый. И снова никто не потрудился забрать шкуру или мясо.

Полоса на коре старой сосны привлекла внимание через пять шагов. Глубокая, на уровне плеча, снятая до светлой древесины одним движением клинка. Рядом вторая, короче, под углом к первой. Просто так. Потому что меч в руке и рука чешется.

Я шёл по следу с нарастающим раздражением, и мысли крутились вокруг одного имени. Дейл. Маркус увёл группу на недельный отдых, запретил спуск в Подземелье, а парень со своим дурным характером и избытком энергии нашёл способ развлечься, — ушёл в лес один и устроил здесь сафари для бедных. Мысль была неприятной, но объяснимой. Дейл и раньше срывался, когда поводок ослабевал. Больше же никого в округе, кто мог бы так себя вести, здесь не было.

Потом след увёл глубже, мимо Оленьего Яра, через каменистый распадок, за ельник, туда, где начинались знакомые ориентиры — поваленная берёза с расплющенной верхушкой, каменистый брод через ручей. Авантюристы без меня в эту часть Предела не забирались, они просто не знали дороги. Маркус водил группу по маршрутам, которые я показывал, а дальше обследованной зоны они благоразумно не совались.

Здесь ходил кто-то другой, и это понимание сменило раздражение профессиональным вниманием. Я перешёл в режим, который Торн в наших неспешных разговорах о лесе и его прошлом по вечерам называл «охотничьим», когда каждый звук, каждый запах и каждое движение воздуха проходили через фильтр Усиленных Чувств, раскрученных до максимума. Покров Сумерек лёг на плечи привычной лёгкой тенью, размывая силуэт среди заснеженных стволов.

Тушки зверей попадались ещё дважды. Обе свежие, обе убитые мимоходом. Рядом со второй, молодой лисой, чья рыжая шерсть ярким пятном горела на белом снегу, я нашёл ещё одну полосу на коре, оставленную клинком, и тут же — ожог. Магический ожог на стволе молодой берёзы, потёк оплавленной коры, стекающий вниз застывшей каплей. Кто-то шёл по лесу с обнажённым мечом и текущей по жилам маной и бил по всему, что попадалось на пути, от зверей до деревьев, просто потому, что хотел этого.

След неприятным образом вёл к лощине Чёрного вяза, и я ускорил шаг, одновременно смещаясь с тропы в подлесок, где снег лежал тоньше под еловыми лапами и ноги оставляли меньше следов. Покров Сумерек работал на полную мощность, и я скользил между стволами бесшумно, растворяясь в серых тенях зимнего подлеска.

Лощина открылась через пять минут, знакомая и привычная, с тремя ручьями, сбегающими к месту слияния, с мшистыми камнями и папоротниками, присыпанными снегом. Чёрный вяз стоял в центре, огромный, величественный, его тёмная кора поблёскивала от влаги, а ветви уходили в серое небо раскидистым пологом. Серебристые прожилки в трещинах коры мерцали мягким светом, и медовый аромат, ослабевший к зиме, всё ещё держался в воздухе лощины тонкой сладковатой нотой.

У корней стоял человек, широкоплечий, в сером плаще, с тяжёлой стойкой на расставленных ногах. Левая рука на рукояти меча, правая поднята перед собой. В правой ладони лежал предмет, небольшой, овальный, с рунной вязью по ободу, который тускло светился изнутри зеленоватым мерцанием.

Система вспыхнула раньше, чем я успел осмыслить увиденное.

Панель развернулась перед глазами двойной вспышкой, и первым пришёл анализ артефакта.

Объект: Рунный диссипатор (артефактный, разового применения).

Тип: Магическое оружие, направленное.

Действие: Разрушение мановых каналов в древесине и корневых системах живых растений. Радиус поражения — 20 шагов от точки активации. Эффект необратим после запуска. Время полного разрушения — от 6 до 48 часов в зависимости от возраста и мановой насыщенности цели.

Статус: Неактивирован. Готов к использованию.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: В радиусе поражения находится объект «Чёрный Вяз (Праматерь)». Активация диссипатора приведёт к необратимому повреждению мановой структуры древа.

Вторая панель легла поверх первой, и данные по носителю пришли следом.

Объект: Человек, мужчина, возраст 16-17 лет.

Состояние: Нестабильное.

Диагностика: Магические каналы перегружены. Обнаружены множественные микроразрывы в мановых узлах верхних и нижних конечностей. Мышечная ткань поддерживается в рабочем состоянии за счёт остаточного действия алхимического стимулятора. Нервные окончания в зонах разрыва частично утратили чувствительность.

Прогноз: нестабильное состояние с нарастающей динамикой деградации. Срок до критической фазы — не определён.

Я уже давно не задавался вопросом, как работает эта система, все равно ответов не получить. В данный момент я относился к этим сообщениям со всей серьезностью и считал обе панели за секунды.

Мозг обработал информацию в том же режиме, в каком работал всю жизнь. Артефакт уничтожит вяз. Вяз связан с Илаей. Илая связана с семечком Ивары, которое прорастает в моей ладони. Цепочка короткая и прямая, и каждое звено в ней ведёт к одному результату, если этот медальон будет активирован, я потеряю вяз и Илаю, а с ними, возможно, росток Ивары, которому более семисот лет.

А парень перед вязом, накачанный алхимической дрянью до состояния ходячей бомбы с таймером, который сам об этом таймере, скорее всего, понятия не имеет, держит эту штуку в руке и собирается нажать кнопку.

Парень обернулся, и я узнал его мгновенно, несмотря на изменения. Бычья шея, огромные кулаки, сломанный нос. Перед вязом стоял другой Гарет. Шире, тяжелее, с набухшими венами на шее и жёлтыми белками.

Каждое его движение опережало мысль, руки дёргались раньше, чем глаза успевали сфокусироваться. Три месяца изменили его снаружи, а изнутри всё осталось прежним, злость и неспособность думать дальше ближайшего удара.

Гарет видел меня, и удивление на его лице сменилось ненавистью всего за одну секунду.

— Какое совпадение, и ты тут, — сказал он. Голос был тяжелее, чем я помнил. — Очень кстати.

Я смотрел на Гарета, а Система мерцала предупреждениями на периферии зрения. Разрывы в каналах, остаточная концентрация стимулятора в крови, жёлтые белки и синеватые тени под скулами. Артефакт в его руке пульсировал зеленоватым светом, готовый к активации.

— Положи медальон на землю, — сказал я ровно. — И мы поговорим. У тебя ведь со мной разногласия. Не с лесом.

Гарет усмехнулся, и усмешка получилась кривой, потому что мышцы лица подчинялись ему хуже, чем три месяца назад, нервные окончания, повреждённые стимулятором, уже давали сбои. Правый угол рта дёрнулся вверх, левый остался на месте.

— Поговорим? — он переступил с ноги на ногу, и я отметил смещение веса на переднюю стопу. Боевая стойка, грубая, но усиленная массой. — Ты мне всю жизнь испортил. Отца отнял, Марту отнял. А теперь стоишь тут и хочешь поговорить?

Он врал сам себе, и мы оба это знали. Борга у него никто не отнимал, а Марта никогда ему не принадлежала. Но спорить с ним было так же продуктивно, как объяснять лесному пожару, что деревья ни при чём.

— Медальон, — повторил я.

Гарет перехватил артефакт левой рукой и положил правую на рукоять меча. Клинок выскользнул из ножен на ладонь, тускло блеснув в сером зимнем свете. Хорошая сталь, графская работа, и рука, державшая её, двигалась быстрее, чем следовало ожидать от деревенского парня.

— Я пришёл сюда за другим делом, — сказал Гарет, и голос его стал злобным. — Но твоя смерть тоже есть в списке того, что я намерен сделать.

Серебристые прожилки на моей ладони вспыхнули, откликаясь на близость вяза и на угрозу, исходящую от медальона. Лоза зашевелилась под кожей, готовая выскользнуть по первому мысленному приказу. Каменная Плоть ждала активации, Молниеносный Шаг — тоже, и Когти Грозы покалывали кончики пальцев разрядами, которые я привычно сдерживал.

Между мной и Чёрным вязом стоял парень с артефактом, способным убить дерево, которое я защищал месяцами, в коре которого жила Илая и к корням которого была привязана прорастающая в моей ладони Ивара.

Двадцать шагов от активации до уничтожения. Гарет находился в пяти шагах от ствола.

Я шагнул вперёд, и Гарет выдернул меч из ножен целиком, перехватив рукоять двумя руками.

— Последний раз, — сказал я. — Положи медальон. Уходи. Больше повторять я не стану.

Гарет перенёс вес на переднюю ногу и поднял меч в верхнюю стойку. На его лице появилась предвкушающая улыбка.

Глава 3. Сломанные каналы

Гарет ударил раньше, чем я рассчитывал. Меч рубанул по диагонали, сверху вниз, с безрассудной амплитудой, которую вбивают казарменные инструкторы на первых неделях, когда рекрут ещё путает длинный замах с мощным ударом.

Грубая школа, прямолинейная до тупости, однако скорость, с которой клинок рассёк воздух, заставила мои рефлексы сработать на опережение, и Молниеносный Шаг бросил тело в сторону прежде, чем голова успела отдать приказ. Лезвие прошло в ладони от плеча, и воздушный поток от пустого удара хлестнул по щеке.

Я перекатился, ушёл за ближайший корень вяза, толстый, как бочонок, и выпрямился лицом к Гарету.

Парень шагнул следом и ударил снова, короче и жёстче, на уровне рёбер. Я принял клинок на левое предплечье, и сталь лязгнула о затвердевшую кожу с тупым скрежетом, от которого неприятная вибрация прокатилась по кости до самого плеча. Удержал. Каменная Плоть выдержала, хотя отдача прошла глубже, чем мне понравилось.

Три месяца прошли на славу, превратив деревенского увальня в нечто среднее между тренированным бойцом и разогнанным механизмом, и первые секунды боя потребовали пересмотра тактики. Рывок, на который я привык полагаться для создания дистанции, здесь давал секунду, может, полторы. Гарет удивительным образом чувствовал направление моего движения и разворачивался навстречу раньше, чем подошвы успевали вгрызться в снег для следующего манёвра. Стимулятор, которым пичкали парня, обострил его рефлексы до уровня, при котором мое преимущество в скорости переставало быть таким уже серьезным преимуществом.

Я отступил на два шага, уводя бой от ствола вяза. Серебристые прожилки на ладони пульсировали тревожно, и я понимал почему. Двадцать шагов от точки активации, сказала Система. Артефакт по-прежнему зажат в левом кулаке Гарета, зеленоватое мерцание просвечивало сквозь побелевшие пальцы, однако парень смотрел только на меня, не активируя его. Медальон для него перестал существовать в тот момент, когда я вышел из подлеска. Все три месяца тренировок и все ночи в казарме, когда единственным, что грело изнутри, была мысль о возвращении, сжались для Гарета в одну точку, и эта точка стояла перед ним на расстоянии удара. Все это прекрасно читалось по его взгляду и лицу, по тому, как он стремился добраться до меня, чтобы причинить боль.

Третий замах пришёл справа, горизонтальный, с доворотом корпуса и весом всего тела за клинком. Я нырнул под лезвие, пропуская сталь над головой, и ответил коротким ударом в корпус, вложив в кулак всё, что позволяла позиция. Костяшки впечатались в рёбра, и пружинистая мышечная масса погасила энергию с плотной упругостью, которую дают стимуляторы, когда волокна накачаны сверх естественного предела — подобное я видел в своей прошлой жизни, но не в таких масштабах. Гарет хекнул, качнулся, но устоял, и его локоть полетел мне в висок с такой скоростью, что я едва успел подставить ладонь.

Отбросил его руку и разорвал дистанцию, уходя к кромке лощины, где снег был тоньше под еловыми лапами и ноги находили опору на промёрзшей земле. Каменная Плоть мерцала на предплечьях, расходуя ману с каждым принятым ударом, и я считал запас. Ещё два-три серьёзных попадания по уплотнённой коже, и ресурс просядет до опасной черты.

Гарет двинулся следом. Грубая стойка, ноги чуть шире, чем следовало, и каждый шаг сопровождался покачиванием корпуса, выдававшим привычку к силовому давлению, а вовсе не к фехтованию. Казарменная выучка дала ему базу, стимулятор дал скорость, и вместе два этих компонента складывались в бойца, способного задавить массой и темпом любого ровесника. Может, и не только ровесника.

Вот только и я не был простым парнем.

Я перехватил инициативу на следующем обмене, войдя в его ритм и сломав его. Финт влево, уклон от рубящего, шаг внутрь его стойки, туда, где длинный меч превращается в помеху, и серия коротких ударов в корпус. Два из четырёх дошли до цели, и воздух вышел из лёгких Гарета хриплыми толчками. Он попятился, сбивая дистанцию, и рубанул наотмашь, широко и вслепую. Я пригнулся, и клинок срезал еловую ветку над моей головой, осыпав плечи хвоей и комьями снега.

Лес работал на меня. Каждый корень и уклон земли, которую я исходил вдоль и поперёк за эти месяцы, позволяли укрыться на полсекунды, перевести дыхание, сменить угол. Я сместился к каменистому склону, где рельеф давал высоту, и оттуда обрушил Когти Грозы. Разряд полоснул по воздуху параллельными линиями и ударил Гарета в грудь, прошив серый плащ и оставив на ткани дымящиеся борозды. Гарета отбросило на шаг, мышцы на груди дёрнулись от судороги, однако он выправился и заревел, переходя в контратаку с удвоенной яростью.

Удар за ударом, рубящий, колющий, снова рубящий. Меч мелькал в сером зимнем свете, и каждый замах нёс в себе вес, непропорциональный технике.

Я принимал на Каменную Плоть то, что мог, уходил от того, что принимать было рискованно, и петлял между стволами, используя Покров Сумерек для коротких исчезновений в тенях подлеска, которые сбивали Гарету прицел и вынуждали его крутить головой, теряя инерцию замаха и еще больше зля в процессе.

Он пёр за мной с упорством осадного тарана. Деревья трещали от ударов меча, когда клинок приходился по стволам вместо моего тела. Кора разлеталась щепками, и молодая берёзка, по которой Гарет врезал сдуру, переломилась пополам и рухнула в снег, хлестнув ветвями по его плечам. Он даже не заметил. Но я больше удивлялся прочности его оружия, которое еще не испортилось от такого варварского обращения — хорошее снаряжение у графа, ничего не скажешь.

Я отмечал детали, как отмечал их всю жизнь. Жёлтые белки и набухшие вены на шее, пульсирующие с бешеной частотой. Мышцы на предплечьях Гарета подёргивались сами по себе, мелкими фасцикуляциями, которые он наверняка списывал на адреналин, а я видел в них совсем другое. Микроразрывы в каналах маны, о которых предупредила Система, уже давали о себе знать. Тело работало за пределами собственных возможностей и пока молчало, потому что «Корень силы», по всей видимости, помимо прочего глушил болевые сигналы надёжнее любого анальгетика.

Мы обменялись ещё двумя сериями ударов, петляя между елями и корнями, и с каждой серией я убеждался, что затяжной размен на равных мне невыгоден. Каменная Плоть трещала под его клинком, мана уходила на поддержание защиты быстрее, чем я планировал, а стимуляторная выносливость Гарета отказывалась истощаться в том темпе, на который я рассчитывал. Парень бил и бил, и каждый пропущенный мной контрудар, от которого обычный боец согнулся бы пополам, отскакивал от его накачанного корпуса с тем же результатом, с каким пинают бетонный столб.

Момент, когда Гарет пробил мою защиту, наступил на исходе четвёртой минуты. Я уходил от вертикального рубящего, смещаясь вправо, и подошва соскользнула на обледеневшем корне. Полсекунды потерянного равновесия, крошечный сбой координации, однако Гарет прочитал его мгновенно, подсознательным чутьём, скорее всего, являющегося следствием вбитым в рефлексы месяцами казарменных спаррингов. Он довернул клинок, изменил траекторию на полпути, из рубящего в тычковый, и остриё меча ткнулось мне в левый бок, туда, где Каменная Плоть не успела уплотниться. Сталь прошла через ткань плаща, рассекла кожу и мышцу на глубину в палец, и горячая боль полоснула по рёбрам.

Меня отбросило на два шага. Левая рука прижалась к ране, и между пальцами проступила кровь, тёмная на фоне серой ткани. Каменная Плоть запоздало сомкнулась вокруг повреждённого участка, останавливая кровотечение грубым давлением затвердевшей кожи.

Гарет рванулся следом, без паузы и без вдоха, с инстинктом добивания, заточенным под один результат. Меч пошёл вверх для финального удара, глаза горели предвкушением, а ноги несли тело вперёд с ускорением, которому позавидовал бы любой гвардеец графа.

И в этот момент тело предъявило ему счёт. Гарет на полушаге дёрнулся всем корпусом, и его правая нога подломилась в колене с хрустом, слышимом даже на расстоянии. Меч, летевший ко мне по дуге, ушёл в сторону, вспоров воздух на полметра левее цели, и Гарет по инерции пролетел мимо, едва удержавшись на ногах.

Магические каналы, перегруженные месяцами насилия над собственным организмом, рвались одновременно в нескольких местах. Система вспыхнула предупреждениями на периферии зрения, и данные посыпались каскадом. Множественные разрывы в мановых узлах верхних конечностей, критическая перегрузка грудного контура, каскадный отказ периферийных каналов в ногах. Тело Гарета разваливалось изнутри, и стимулятор, который три месяца держал конструкцию на плаву, перестал справляться с масштабом повреждений.

Гарет развернулся ко мне, и я увидел, как изменился его взгляд. Сосредоточенность, которая делала его опасным, исчезла за одну секунду. Зрачки расширились до краёв радужки, превратив глаза в два тёмных провала, и на лице проступило выражение, которое я видел у зверей, загнанных в угол, когда инстинкт выживания сжигает последние резервы организма, отключая всё, кроме потребности бить.

Каскадное разрушение каналов снесло последние тормоза в его перегруженной нервной системе, и Гарет заорал. Рваный звук шёл из глубины грудной клетки, где рвались мановые узлы.

Он бросился на меня, и первый удар пришёл с такой силой, что ствол молодой ели, по которому клинок чиркнул по касательной, лопнул, разбрызгивая щепу и смолу. Гарет бил быстрее, чем раньше, значительно быстрее, однако траектория меча поплыла, утратив выверенность, которая делала предыдущие атаки по-настоящему опасными. С каждым замахом он терял точность, потому что мозг, управлявший этой силой, перестал получать обратную связь от собственного тела.

Я ушёл от второго удара, пригнувшись, и перехватил третий на Каменную Плоть. Отдача прошла до плеча, но клинок скользнул по затвердевшей коже. Гарет ревел и атаковал снова, рубя воздух перед собой с яростью, за которой не осталось ни расчёта, ни понимания дистанции. Контрудары, от которых минуту назад он бы уклонился, теперь проходили насквозь, и парень их попросту игнорировал, потому что болевой порог исчез вместе со способностью думать.

Я перешёл к единственной рабочей тактике, которая имела смысл против обезумевшего зверя в человеческом теле. Измотать. Двигаться, уходить, заставлять его тратить то, чего у него оставалось всё меньше с каждой секундой. Бить в ответ с той же силой было бессмысленно, потому что боль перестала существовать для Гарета, и любой удар, способный свалить обычного человека, отскакивал от его воспалённого тела, как градина от черепичной крыши.

Лес помогал. Я уводил Гарета по кругу, через ельник, мимо каменистого распадка, по склону, где корни старых деревьев образовывали естественные ступени, на которых его тяжёлые ноги спотыкались, теряя опору. Покров Сумерек размывал мой силуэт в серых тенях подлеска, и Гарет ломился за мной напрямую, не огибая препятствий, врезаясь в стволы плечом, ломая подлесок, оставляя за собой полосу разрушений, по которой можно было бы идти с закрытыми глазами.

С каждой минутой его движения становились тяжелее, менее скоординированными. Ноги, в которых каскадный отказ каналов добрался до крупных мышечных групп, начинали подводить. Замахи, которые в начале состояния берсерка несли в себе убийственную инерцию, теряли амплитуду, укорачивались, и клинок всё чаще уходил в землю вместо цели. Гарет продолжал кричать, но крик стал надсаднее, и хрипы прорывались сквозь рёв всё отчётливее.

Я держал дистанцию, обходил его сбоку, уходил за деревья, выскальзывал из зоны поражения каждый раз, когда меч описывал дугу, и ждал. Вся моя прошлая жизнь состояла из засидок и часов неподвижности, когда терпение решало больше, чем сила и оружие вместе взятые. Ждать я умел.

На исходе пятой минуты Гарет споткнулся на ровном месте. Правая нога, которая подламывалась уже дважды, отказала окончательно, и колено подогнулось внутрь с мокрым хрустом, от которого меня передёрнуло.

Гарет рухнул на левое колено, упёрся мечом в землю, пытаясь подняться, и мышцы на его руках ходили мелкой непрерывной дрожью. Он попытался встать ещё раз, правая рука с мечом дёрнулась вверх, но сил хватило на полдвижения. Клинок выскользнул из побелевших пальцев и ткнулся в снег рукоятью вверх.

Гарет осел, сначала на колени, потом на бок, и тяжёлое тело завалилось в снег у корней старой ели, в десяти шагах от Чёрного Вяза, который так и не успел пострадать. Поверхностное, частое дыхание дёргало грудную клетку рваными толчками. Глаза закатились, оставив полоски желтоватого белка под полуопущенными веками.

Система выдала финальный диагностический блок, и я прочитал его, тяжело дыша и прижимая ладонь к ране на боку.

Объект: Человек, мужчина, возраст 16-17 лет.

Состояние: Критическое. Диагностика: Множественные разрывы в основных и периферийных каналах маны. Каскадный отказ мановых узлов верхних и нижних конечностей. Органические повреждения мышечной ткани в зонах максимальной нагрузки.

Остаточная концентрация алхимического стимулятора в крови: 14% от пиковой. Нервные окончания в повреждённых зонах утратили чувствительность.

Прогноз: Состояние несовместимо с полноценным восстановлением магических каналов. Частичная реабилитация физических функций возможна при длительном лечении.

Я стоял над ним, выравнивая дыхание, и смотрел на перекошенное даже в беспамятстве лицо Гарета. Кривой нос, который я сломал ему месяцы назад, побелевшие губы, жёлтые тени на скулах. Парню было шестнадцать, и кто-то накачал его алхимической дрянью до состояния, в котором собственное тело превратилось в ловушку, а потом отправил в лес с артефактом, назначение которого Гарет, скорее всего, понимал лишь наполовину. Пешка, которую двигают по доске, и снимают, когда она отработала свой ход.

Я наклонился и разжал его левый кулак. Обмякшие пальцы с синими ногтями поддались легко. Потускневший медальон с остывшей рунной вязью по ободу лежал на ладони. Зеленоватое мерцание погасло, и металл ощущался холодным, инертным. Я завернул артефакт в тряпку из котомки, убрал на самое дно, подальше от остального, и затянул горловину.

Чёрный вяз стоял в центре лощины. Тёмная кора поблёскивала от влаги, серебристые прожилки в трещинах мерцали ровным светом, а медовый аромат, ослабевший к зиме, всё ещё держался в воздухе лощины. Прожилки на моей ладони пульсировали в унисон с ритмом дерева, ровно, без тех рваных всплесков, которые я ощущал десять минут назад, когда артефакт был в пяти шагах от ствола.

Самого страшного, чего я больше всего опасался, удалось избежать.

Рана на боку саднила и кровила сквозь уплотнённую Каменной Плотью ткань. Я осмотрел повреждение, задрав плащ. Порез, длиной в ладонь, глубиной в палец, с ровными краями. Меч прошёл по касательной, разрезав мышцу, но рёбра остались целы. Перевязать, обработать мазью заживления, и через три-четыре дня останется только свежий рубец. Терпимо, и, направив на рану немного маны, я облегчил будущее заживление.

Я посмотрел на Гарета. Оставлять его в лесу было нельзя. Температура падала, снег продолжал идти, и в бессознательном состоянии парень замёрзнет до рассвета. Каким бы идиотом он ни был, смерть от переохлаждения он заслужить не успел.

Я присел, подхватил Гарета под мышки и перевалил на спину, устроив безвольное тело поперёк плеч. Парень весил вдвое больше, чем три месяца назад, и накачанная стимулятором масса давила на позвоночник мешком с камнями. Стойкость Горного Хребта приняла нагрузку, укреплённый скелет выдержал, однако каждый шаг по заснеженной тропе отдавался в пояснице тупой, ноющей болью.

Я нёс его через Олений Яр и каменистый распадок, мимо изрубленных стволов и туш, которые Гарет оставил на пути к лощине. Мёртвый рогатый заяц лежал у тропы, припорошенный свежим снегом, и я скользнул по нему взглядом, отметив и запомнив на потом. Лес потребует восстановления, и я займусь этим в порядке очерёдности.

***

Дейл стоял за елью в тридцати шагах от лощины, привалившись спиной к стволу, и наблюдал с самого начала. Он пришёл в лес следом за Гаретом, держась на достаточном расстоянии, чтобы деревенский бугай с его обострёнными рефлексами не засёк хвост. Маркус учил отслеживать цель по следам и обломанным веткам, и Дейл оказался способным учеником в тех редких случаях, когда тема его интересовала. Сегодня тема интересовала его очень.

Он видел бой целиком, от первого удара до последнего. Видел, как Гарет атаковал, как его меч звенел о затвердевшую кожу Вика, как парень из Вересковой Пади двигался между деревьями так, будто лес являлся продолжением его тела. Видел, как Гарет пробил защиту и рассёк Вику бок, как на мгновение показалось, что расклад может измениться, а потом видел, как тело Гарета сломалось изнутри и превратило бойца в воющего берсерка, который крушил всё вокруг, пока не рухнул в снег, до последней капли отработав все, что мог дать ему организм.

Дейл сжимал рукоять метательного ножа до побелевших пальцев. Злость, которую он притащил из переулка у кузницы, никуда не делась за эти дни, она стала гуще. Последние недели тренировок с Маркусом дали реальный прирост, Дейл это знал, чувствовал в каждом спарринге, в каждом движении, которое стало точнее. Он вырос, и это был факт, подтверждённый синяками напарников и одобрительным кивком наставника.

Именно поэтому увиденное жгло сильнее. Прирост был, а разрыв не сократился. Вик двигался так, будто играл в другую игру, по другим правилам, и даже накачанный до предела Гарет с графским мечом в руках оказался для него рабочей задачей, решённой за десять минут с ранением, которое Вик даже не посчитал серьёзным.

Дейл смотрел, как Вик взваливает бессознательное тело на плечи и уходит по тропе в сторону деревни, и каждая деталь увиденного укладывалась в памяти аккуратным пластом. Как Вик уходил от ударов. Как использовал рельеф. Как ждал, когда противник сломается, вместо того, чтобы ломать самому.

Дейл убрал нож в чехол и двинулся в сторону деревни раньше, чем Вик успел оглянуться. Снег скрипел под сапогами, и каждый шаг нёс его прочь от лощины, где на примятом снегу оставались следы боя и борозды от меча, вспоровшего промёрзшую землю. В голове складывалась картина, пока неоформленная, однако с одним определённым выводом: в лоб не выйдет. Нужен другой подход, и Дейл собирался его найти, иначе покоя ему не будет.

***

Крепкий бревенчатый дом Борга стоял на краю деревни, потемневший от времени и дождей. Я остановился у калитки, поправил Гарета на плечах и толкнул створку ногой.

Борг вышел на крыльцо через минуту, после того как я постучал. Его взгляд упал на тело сына, на безвольно висящие руки, на жёлтые белки закатившихся глаз, и лицо старого охотника окаменело. Ни одна мышца на нём не дрогнула, однако костяшки пальцев, вцепившихся в дверной косяк, побелели.

— Он жив, — сказал я. — Каналы маны разорваны, мышцы повреждены. Кто-то кормил его алхимическими стимуляторами три месяца, не слишком заботясь о том, что будет после.

Борг молчал. Он смотрел на сына, и под кожей его скул перекатывались желваки, перемалывая информацию вместе с тем, что стояло за ней. Борг знал, как выглядит зверь, которого накачали стимулятором до предела и выпустили. Знал, чем это заканчивается.

— Где? — спросил он.

— У Чёрного Вяза. Он пришёл с артефактом, направленное оружие против магических деревьев. Кто дал, я думаю, ты догадываешься.

Борг поднял глаза на меня. Глубоко запрятанная боль, придавленная самоконтролем человека, который провёл жизнь в лесу, где эмоции убивают вернее когтей. Я выдержал его взгляд. Между нами висело то, что мы оба понимали без слов. Гарет сделал выбор, который привёл его сюда, и за этот выбор отвечал только он сам, но тот, кто вложил ему в руку артефакт и накачал стимулятор в кровь, отвечал за остальное.

Борг шагнул вперёд и принял сына, сняв его с моих плеч одним плавным движением, которое стоило ему больше, чем он показал. Гарет весил как взрослый мужчина, набитый мышцами и алхимией, однако Борг удержал его и прижал к груди, как прижимают ребёнка, которого нашли в лесу после долгих поисков.

— Ему нужен лекарь, — сказал я. — А Сорт может стабилизировать каналы, если начнёт сегодня. Каждый час промедления ухудшает прогноз.

Борг кивнул. Единственная благодарность, которую этот человек мог позволить себе в присутствии того, кто только что дрался с его сыном. Пусть охотник все понимал, но родная кровь есть родная кровь.

Тяжёлая сосновая створка встала на место с глухим стуком, отрезав меня от того, что происходило внутри. Я зашагал по заснеженной улице к тропе, ведущей к хижине. Рана на боку ныла, плечи гудели от тяжести, и зимний воздух обжигал горло при каждом вдохе.

Котомка с артефактом на дне оттягивала плечо, и я чувствовал медальон сквозь слои ткани, инертный кусок металла, который десять минут назад мог уничтожить всё, что я строил с первого дня в этом мире.

***

Торн взял артефакт двумя пальцами, как берут вещь, с которой у тебя давний и дурной счёт. Аккуратно, потому что точно знал, что держит. Рунная вязь по ободу давно потускнела. Медальон не активировали, и пока это было единственным, что оставляло пространство для спокойного разговора. Дед повернул его к свету рунного камина, который не допускал чтобы пламя выскочило наружу и при этом давало ровный свет и равномерное тепло, прищурился, провёл большим пальцем по ободу, не касаясь самих рун, и молча отложил на стол.

Потом посмотрел на меня, и посыпались вопросы — короткие, точные. Где нашёл, как выглядел тот, кто нёс, успел ли активировать, что произошло в конце. Я отвечал так же коротко. Дед слушал, откинувшись в кресле, обхватив ладонями кружку с остывающим отваром, который я сам приготовил несколько минут назад.

Перебил меня дед один раз, когда я описывал, как тело Гарета начало разрушаться изнутри: каскадный отказ каналов, берсерк, падение. Торн прикрыл глаза на несколько секунд и выдохнул через нос. Лицо при этом приобрело выражение человека, услышавшего подтверждение тому, о чём давно догадывался, но надеялся ошибиться.

— Сын Борга, — произнёс он, когда я закончил.

— Сын Борга, — подтвердил я. — Накачанный до состояния, при котором каналы начали разрушаться сами. Кто-то использовал его и отправил в лес с этой штукой.

Торн посмотрел на медальон. Рунный камин бросал рыжие блики на потускневший металл, и ломаные тени от рунной вязи ползли по столешнице.

— Зараза направленного действия, — сказал дед ровным голосом. — Разработана для уничтожения магических деревьев с активными Лей-линиями. Разрушает мановую структуру древесины, медленно и необратимо. Древо гниёт изнутри, теряет связь с Лей-линией, и участок, который оно питало, становится мёртвой зоной на десятилетия. В прошлом такие использовались открыто, когда войны между людьми и лесом велись без оглядки на последствия. Сейчас подобное запрещено в крупных городах и гильдиях. Запрет, впрочем, бумажный, а бумага горит хорошо.

Он замолчал. Огонь потрескивал в камине, за стенами падал снег, и ветер шевелил ставни мягкими толчками.

Я задал вопрос, который сидел в голове с того момента, как увидел Гарета у вяза.

— Почему мы только защищаемся?

Торн поднял на меня глаза, но ничего не сказал.

— У тебя лес, у тебя звери, связь с Пределом, возможности, которых нет ни у одного графа в округе. Каждый раз кто-то приходит: наёмники, звероловы, теперь парень с артефактом. Каждый раз мы реагируем, отбиваемся, латаем дыры. Почему мы не действуем первыми?

Дед поставил кружку на стол и некоторое время молча смотрел на меня. Морщины у глаз собрались глубже, серебристая шкура на плечах поблёскивала в свете камина. По его напряженному лицу было видно, что он мысленно перебирал слова, отделяя то, что можно сказать сейчас, от того, что пока говорить рано.

— Соглашение, — произнёс он, выдержав паузу, и продолжил: — Давнее. Заключённое задолго до того, как ты появился на свет, задолго до того, как семья де Валлуа обратила взгляд на Предел. Условия обязывают обе стороны. Подробности я расскажу, когда придёт время, но пока тебе достаточно знать одно: Хранитель Леса защищает, а нападать первым — значит, разрушить то, что строилось поколениями, и последствия такого шага будут хуже любой войны с графом.

Я смотрел на деда. Давить я не стал. Торн говорил ровно столько, сколько считал нужным, и выдавить из него лишнее было задачей за пределами моих возможностей, во всяком случае, на данном этапе наших отношений. Придёт момент, скажет сам.

Однако кое-что я понял и без развёрнутого объяснения. Дед реагировал. Всегда только реагировал, на наёмников, на звероловов, на артефакты, на Гарета. Мудрость это или условия соглашения, пока было неясно.

Ясно было другое: между де Валлуа и нашей хижиной стояло только то, что я способен поставить сам. Мои руки и мой арсенал — всё то, что три месяца назад попросту отсутствовало, а сейчас складывалось в систему, пусть и далёкую от завершения, однако уже способную закрывать бреши. Сегодня я закрыл одну. Завтра может появиться другая, серьёзнее, и к ней нужно подготовиться заранее. Становиться лучше требовалось сейчас, каждый день, потому что де Валлуа не остановится.

Торн забрал медальон со стола и поднялся. Тяжёлые шаги унесли его в мастерскую, и дверь закрылась за спиной деда с глухим стуком. Что именно дед собирался сделать с артефактом, оставалось его решением. Я спрашивать не стал.

За окном хижины ровно падал снег, укрывая Предел ещё одним слоем белого покрывала. Рана на боку саднила под повязкой, пальцы гудели от Когтей Грозы, а серебристые прожилки на ладони пульсировали мягко, в унисон с ритмом далёкого Чёрного Вяза, связь с которым тянулась через весь лес, через мёрзлую землю и корни, уходящие глубже, чем я мог себе представить.

Я достал из шкафа банку с мазью заживления, отмотал бинт и принялся обрабатывать рану. Тело нуждалось в починке, лес нуждался в уходе, и задание Илаи — три минерала из нижних этажей Подземелья — по-прежнему ждало своей очереди. Маркус, группа, следующий спуск. Завтра я зайду в деревню и узнаю сроки, а пока были бинт и мазь, тёплая хижина и рунный камин, за стенами которого первый зимний снег укрывал Верескову Падь.

Глава 4. Провал

Маркус дал группе четыре дня на восстановление. Снаряжение пострадало во время последнего спуска, кольчуга Стена требовала ремонта в трёх местах, тетива на арбалете Вальтера растянулась, а Коул умудрился потерять щит в стычке с кошачьими порождениями второго этажа, и Фрам ковал ему замену, ворча на размеры и вес, к которым привык ученик авантюриста.

Я потратил эти дни на заготовку составов: мазь заживления, раздражающая паста «Слеза егеря», укрепляющий отвар. Котомку набил плотнее обычного, добавив лишний моток верёвки и четыре склянки с консервирующим раствором для редких ингредиентов, которые могли попасться на глубине. Обидно будет отказываться от них просто потому, что я поленился подготовиться.

На пятое утро мы собрались у восточной окраины деревни в предрассветных сумерках. Зимний воздух щипал щёки, снег скрипел под сапогами, и дыхание шестерых поднималось столбами пара над головами. Маркус обошёл строй, проверяя ремни и застёжки. Стен стоял в починенной кольчуге, проверенный меч на поясе, кристалл-светильник убран во внутренний карман. Вальтер щёлкнул арбалетным замком, проверяя механизм, и кивнул Маркусу. Коул примерял свежевыкованный щит, перебрасывая его с руки на руку, привыкая к весу. Дейл стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и разглядывал меня из-под полуопущенных век.

Переход до Подземелья занял три дня. Зимний Предел замедлял группу, снежные заносы на тропах, обледеневшие камни на перевалах, укороченный световой день, заставлявший становиться на ночлег раньше, чем хотелось бы. Я вёл группу по маршруту, обходя опасные участки, и лес принимал нас зимним молчанием, прерываемым треском ветвей под тяжестью снега и редкими криками ворон в кронах.

На третий день мы вошли в Подземелье, и первые два этажа прошли штатно. Коридоры верхнего уровня уже успели восстановить часть порождений, мелких и средних, с которыми группа разбиралась на ходу. Маркус вёл по угольным меткам, оставленным на стенах во время предыдущих вылазок, и карта дополнялась новыми пометками, отмечавшими свежие ответвления и тупики, которых раньше здесь не было. Подземелье менялось, медленно, но заметно, перестраивая коридоры и залы по собственной, понятной только ему логике.

Тут уже Маркус ничего не мог сказать. Он не был ученым или магом, погруженным в эту тему, и принимал такие вещи, как данность. А почему оно происходит именно так, мужчине было не сильно важно. Работать это не мешало.

Второй этаж, с его иллюзорным небом и каменистыми холмами, встретил нас стабильнее. Порождения второго ранга оказались на прежних местах, и к вечеру второго дня под землёй тюки пополнились кристаллами и шкурами. Группа работала слаженнее, чем в первый раз, и Маркус отметил это коротким кивком, когда подводил итоги на привале.

— Третий этаж завтра, когда передохнем, — сказал он, раскладывая карту на коленях. — Вальтер, проверь болты, оставь обычные, возьми бронебойные. Стен, ты на фронте. Вик, со мной в связке, глаза и уши. Дейл, Коул, фланги и поддержка, но без геройства.

Я сидел у стены, жуя полоску вяленого мяса, и рассматривал проход, ведущий вниз. Каменные ступени уходили в темноту под углом, круче, чем лестницы предыдущих переходов, и воздух оттуда тянул плотной тяжёлой влагой с привкусом минералов и глубинного камня.

Третий этаж встретил нас иначе, и первое, что изменилось, была темнота. На верхних этажах кристаллы-светильники в потолке давали рассеянное освещение, достаточное, чтобы двигаться без факела. Здесь потолочных кристаллов не было. Своды уходили высоко вверх и терялись в непроглядной черноте, за пределами досягаемости нашего света.

Стен поднял кристалл над головой, и молочное сияние выхватило из мрака ближайшие двадцать шагов, за которыми тьма стояла сплошной стеной.

Стены были сложены из тёмного базальта, испещрённого тонкими прожилками руды, которая отбрасывала красноватый отсвет при попадании на неё света кристалла. Красные нити змеились по камню, ветвились и пересекались, создавая узор, похожий на кровеносную сеть, вживлённую в скальную породу. Воздух был плотнее и тяжелее, чем наверху, и мана давила на кожу ощутимее, настойчиво, как давит глубина на пловца, погружающегося ниже привычного предела. Дышалось свободно, но каждый вдох нёс в себе густоту, от которой мышцы наливались странной ленивой тяжестью.

— Давление маны выше, чем на втором, — Вальтер произнёс это сухим констатирующим тоном, сверяясь с рунным компасом, стрелка которого подрагивала сильнее обычного. — Процентов на сорок, если верить артефакту. Это необычно.

Маркус поднял кулак, и группа остановилась. Серые глаза авантюриста обшаривали пространство впереди, где красноватый полумрак от светящихся прожилок создавал иллюзию движения среди базальтовых колонн.

— Строй. Плотный клин, интервал полтора шага. Стен, фронт. Вальтер, прикрытие. Дейл, Коул, ближе ко мне. Вик, левый фланг.

Мы двинулись вперёд. Коридоры третьего этажа здесь были шире и выше, чем наверху, рассчитанные на существ, крупнее тех, с которыми мы сталкивались до сих пор. Пол покрывал тонкий слой каменной пыли, в которой отпечатывались следы, широкие, с глубокими вмятинами от когтей, расставленные парами, как у крупного четвероногого. Я присел, измерив след ладонью. Шире моего предплечья, с четырьмя когтевыми бороздами впереди и одной сзади, опорный палец.

— Тяжёлое, — сказал я Маркусу. — Четвероногое, судя по расстоянию между отпечатками, в длину метра два с половиной. Когти загнутые, не втяжные, значит, работает ими постоянно.

Маркус кивнул, и мы продолжили движение, теперь медленнее, с оружием наготове. Первая тварь вышла из бокового коридора через десять минут.

Ящероподобное существо на четырёх мощных лапах, покрытое толстыми панцирными пластинами вместо чешуи. Пластины были серо-коричневыми, матовыми, с красноватыми прожилками, повторявшими узор базальтовых стен, и перекрывали тело от загривка до основания хвоста, наслаиваясь друг на друга черепицей. Голова была широкой, приплюснутой, с маленькими глазами, утопленными в костяные надбровья, и пастью, усеянной тупыми зубами, предназначенными для перетирания, а вовсе не для разрыва.

Хвост, толстый у основания и утончающийся к кончику, заканчивался костяным наростом, размером с кулак.

Система отозвалась мгновенно, хотя ранее зачастую молчала. Я до сих пор толком не понимал, как это работает, но она меня не обманывала и информации, которая была перед глазами, можно было доверять.

Объект: Панцирный Ящер (подземный подвид).

Ранг: 2 (высший).

Тип: Порождение Подземелья.

Слабые места: Сочленения между панцирными пластинами. Нижняя челюсть. Незащищённые участки в паховых и подмышечных зонах. Хвост: Ударное оружие. Радиус поражения — два с половиной метра. Сила удара сопоставима с тараном.

Предупреждение: Панцирные пластины устойчивы к режущему и колющему урону. Рекомендуется дробящее воздействие или атака по сочленениям.

Тварь заметила нас и двинулась навстречу, низко пригнув голову к полу. Движения были обманчиво медленными, тяжеловесными, но я видел, как мышцы на задних лапах напрягались под панцирем, готовясь к рывку.

— Бронированный, — бросил Маркус. — Стен, сочленения. Вальтер, бей под пластины. Остальные, на дистанции.

Стен шагнул вперёд, перехватил меч обратным хватом и ударил первым, метя в шею, туда, где загривковые пластины стыковались с головным щитком. Клинок лязгнул о панцирь и скользнул по поверхности, оставив на пластине неглубокую белёсую царапину. Ящер дёрнул головой в сторону, и Стен едва успел отскочить, когда хвост хлестнул по тому месту, где он стоял секунду назад. Костяной нарост на конце врезался в базальтовую стену, выбив из породы облако осколков.

Вальтер выстрелил. Бронебойный болт ударил ящера в бок, в щель между двумя пластинами, и пробил, уйдя в мясо на четверть длины. Тварь дёрнулась, развернулась к стрелку и побежала, набирая скорость с пугающей для своей массы быстротой.

Я выбросил вперед лозу. Серебристый побег, повинуясь моей воле, метнулся из ладони, обвил заднюю лапу ящера и натянулся, рванув конечность назад. Тварь споткнулась, клюнула мордой в каменный пол и проехала по нему грудной бронёй, высекая искры. Маркус использовал паузу, подбежав с фланга и вогнав меч в сочленение между боковыми пластинами, под передней лапой. Клинок вошёл на ладонь, и ящер взревел утробным каменным рёвом, от которого загудели базальтовые стены.

Хвост рванулся ко мне. Я отпустил лозу, перекатился в сторону, и костяной нарост просвистел над спиной, обдав затылок ветром. Стен к этому моменту подбежал к твари и ударил снова, на этот раз точнее, в шейное сочленение, и его клинок нашёл щель, провалившись на полклинка вглубь. Ящер завалился на бок, задёргал лапами, скребя когтями по камню, и затих.

— Вот так, — Стен выдернул меч и вытер лезвие о тряпку. — Только между пластинами, иначе толку ноль.

Маркус обошёл тушу, присел и провёл ладонью по матовой поверхности пластин.

— Хороший материал. Прочнее кожаной брони, легче железа. Если снять аккуратно, Фрам сможет сшить из них нагрудник. Будем надеяться, что его мастерства хватит.

Я стоял рядом и смотрел на красноватые прожилки, пронизывающие панцирные пластины. Те же нити, что и в стенах. Ящер был частью этого места, порождением третьего этажа, сросшимся с ним на уровне состава тканей — именно такое создавалось впечатление при взгляде на этих существ.

Следующие два часа мы зачищали коридоры, вырабатывая тактику против этих противников. Ящеры встречались группами по двое и по трое, и каждый бой требовал слаженности. Стен бил по сочленениям, Вальтер искал щели, куда метко отправлял болты, Маркус работал с фланга, а я держал левую сторону, используя лозу для перехватов хвостов и фиксации лап. Дейл и Коул поддерживали огнём. Дейл выбрасывал Силовые удары, оглушая ящеров на секунду, а Коул запускал каменные снаряды в морды, сбивая прицел тварям перед атакой. Все же когда тебе в голову прилетает пусть и небольшой, но булыжник, не захочешь, но отвлечешься.

Группа нащупывала ритм, и с каждой стычкой он становился увереннее. К исходу второго часа мы разбирались с парой ящеров за три-четыре минуты, тратя минимум маны и усилий.

Коридор вывел нас в обширный зал с низким сводом, подпёртым базальтовыми колоннами. Красноватые прожилки руды здесь были гуще, ярче, и от них исходило достаточно света, чтобы различать очертания зала без кристалла Стена. Пол был завален крупными обломками породы, между которыми змеились те же прожилки, пульсирующие медленным ритмом, похожим на сердцебиение.

Ящер вышел из-за дальней колонны, и с первого взгляда стало ясно, что это другой калибр. Крупнее своих сородичей в полтора раза, с панцирными пластинами толщиной в два пальца, покрытыми дополнительным слоем минеральных наростов, делавших его похожим на передвижной каменный валун. Хвост был толще и длиннее, а костяной нарост на конце разросся в подобие булавы, размером с человеческую голову.

Система выдала панель с оранжевым мерцанием ранга.

Объект: Старший Панцирный Ящер.

Ранг: 3.

Предупреждение:Повышенная прочность панциря. Хвостовой удар способен разрушить каменную кладку.

— Третий ранг, — я бросил Маркусу, и авантюрист стиснул рукоять меча.

— Строй, как на тренировке. Стен, отвлечение. Вальтер, ищи щель побольше и смени болты. Остальные, работаем по флангам.

Бой начался хуже, чем предыдущие. Панцирь третьего ранга оказался плотнее, и даже сочленения, через которые мы били младших особей, здесь были защищены хрящевыми щитками, гасившими колющий удар, и зачастую за один удар их невозможно было пробить, а тут попробуй еще попади в одно и то же место еще несколько раз. Стен рубил по шейной пластине с таким усилием, что искры летели веером, а на панцире оставались лишь поверхностные сколы. Вальтер отправил два бронебойных болта в бок твари, и оба застряли в хрящевой прослойке, увязнув на половину длины.

Я работал лозой, перехватывая хвост на замахах и оттягивая назад, давая Маркусу время для ударов по незащищённой брюшной зоне. Лоза выдерживала, Стойкость Горного Хребта позволяла удерживать натяжение, однако ящер был чудовищно силён, и каждый рывок хвоста проволакивал меня по каменному полу на полшага, как бы я ни сопротивлялся.

Коул запустил каменный снаряд в голову ящера, и камень лопнул о костяное надбровье, засыпав тварь осколками. Дейл добавил Силовой удар, и ящер мотнул головой, ненадолго ослеплённый.

Маркус рванулся к брюху, скользнув под передней лапой, и вогнал меч снизу вверх, в мягкую зону за грудными пластинами. Клинок вошёл по рукоять. Ящер взревел, и рёв этот ощущался всем телом, отдаваясь вибрацией в костях и зубах.

Тварь дёрнулась, и хвост ударил по ближайшей базальтовой колонне, подпиравшей свод зала, и костяная булава вмялась в камень на полруки, высекая сноп искр и обломков. Намеренно или случайно, разобрать было невозможно, но результат оказался один.

Трещина прошла по камню от пола до свода за секунду, расщепив колонну надвое. Порода сдвинулась, и где-то наверху, за пределами видимости, каменные пласты пришли в движение.

Первая глыба рухнула, чуть не задев в трёх шагах от Коула, расколовшись о пол на десяток обломков, которые разлетелись шрапнелью. Пыль взвилась в воздух, разом ухудшив видимость, и красноватый полумрак превратился в мутную бурую взвесь, в которой мелькали силуэты людей и летящие камни.

— Назад! К проходу! — голос Маркуса прорезал грохот, и я увидел его фигуру у правой стены, прижавшуюся к базальту.

Вальтер уже тянул Коула за рукав, утаскивая от места падения глыбы. Стен метнулся к стене, ощупывая камень в поисках прохода. Новая глыба грохнула о пол ближе, и волна каменного крошева хлестнула по лицу, забивая глаза и ноздри.

Я увидел щель. В десяти шагах справа, там, где базальтовая стена треснула от удара ящера, в породе разошёлся провал, узкий, с рваными краями, уходящий вниз под крутым углом. Щель зияла между двумя обломками колонны, и из неё тянуло плотным сырым воздухом, пахнувшим минералами и застоявшейся водой.

Я мог обойти её. Расстояние до основного прохода, через который отступала группа, позволяло добраться за четыре-пять секунд, и мышцы уже работали в этом направлении, разворачивая корпус влево, к Маркусу и остальным.

Магический импульс ударил в спину в самый неподходящий момент. Усиленные Чувства среагировали за долю секунды до контакта, обжигающей волной тревоги пронзив позвоночник.

Я успел сгруппироваться, подтянул колени к груди и напряг мышцы, но удар пришёл точно туда, куда был направлен, между лопаток, телекинетический толчок, короткий и концентрированный, с ровно тем количеством силы, которое требовалось, чтобы сбить равновесие и отправить тело в нужном направлении.

Край провала ушёл из-под ног. Камень, за который цеплялись пальцы, раскрошился и осыпался вслед за мной, и я полетел вниз, в расщелину, которую грохот обвала закрыл за мной через мгновение, обрушив на отверстие десятки тонн базальта. Путь назад теперь был отрезан.

Жёсткий удар о наклонную поверхность и Каменная Плоть приняла на себя основную нагрузку, погасив инерцию ценой растёкшейся по рёбрам тупой боли. Скольжение по мокрому камню, ещё один удар, о выступ, который развернул тело на девяносто градусов, и я покатился дальше, цепляясь за породу и тормозя ладонями, пока каменный жёлоб не выплюнул меня на плоскую поверхность с последним рывком.

Грохот обвала остался наверху, приглушённый десятками метров породы, и звук добирался до ушей еле слышным рокотом, затихавшим с каждой секундой. Пыль оседала, и вместе с ней оседал адреналин, уступая место холодному рабочему режиму, в котором я провёл большую часть обеих жизней.

Силовой удар Дейла. Я запомнил вектор и силу импульса, частоту, с которой вибрировал телекинетический заряд при контакте с телом. Прилетел в спину, сзади, с направления, в котором Дейл стоял последним, когда я видел его перед обвалом. Ударил ровно в тот момент, когда пыль скрыла видимость, и грохот заглушил звуки, ровно в тот момент, когда свидетелей быть не могло.

Я лежал на каменном уступе. Темнота оказалась неполной, и где-то снизу и сбоку пробивался рассеянный зеленоватый свет, слабый, но различимый после того, как глаза привыкли к мраку. Свет шёл снизу, от источника, расположенного значительно ниже уступа, на котором я оказался, и его характер отличался от красноватого мерцания рудных прожилок третьего этажа. Холодный зелёный, живой, пульсирующий, похожий на биолюминесценцию глубоководных рыб, которых я видел в документальных фильмах в прошлой жизни.

Система откликнулась одиночной панелью.

Текущее местоположение: Подземелье, предположительно 5 этаж. Данные неполные, картография отсутствует.

Два этажа вниз за одно падение. Четвёртый я, похоже, проскочил транзитом, через систему трещин и наклонных жёлобов, которые природа или Подземелье выточили в породе за столетия.

Я поднялся и проверил себя по частям, как учил Торн, начиная с головы и спускаясь к ногам. Голова ясная, шея подвижна, рёбра целы, Каменная Плоть приняла на себя оба удара при падении. Ушибы на левом бедре и правом плече, ссадины на ладонях от торможения о камень. Поясница ныла, но позвоночник в порядке, Стойкость Горного Хребта сработала, как положено. Рана от меча Гарета зажила в достаточной мере за это время, рубец не разошёлся.

Котомка на месте, лямка уцелела. Лук цел, однако половина стрел рассыпалась при падении, и деревянные древки торчали из щелей в камне на всём протяжении жёлоба, по которому я скатился. Я собрал то, что можно было достать, четыре стрелы из двенадцати, проверил оперение и наконечники — повезло, что они не попортились, и убрал в колчан.

Уступ, на котором я лежал, нависал над пространством, которое не вписывалось ни в один из виденных мной этажей Подземелья.

Внизу рос лес, настоящие деревья с толстыми стволами и раскидистыми кронами, уходившими вверх, к невидимому своду. Кора деревьев светилась холодным зелёным светом, достаточным, чтобы различать очертания стволов и ветвей, но недостаточным, чтобы разглядеть мелкие детали на расстоянии. Свет исходил из самой древесины, пропитанной маной до состояния, в котором клетки излучали энергию, как излучают её светлячки, только ровнее, постояннее.

Между стволами лежала влажная живая почва, покрытая мхом и низкой порослью, от которой поднимался запах перегноя, грибов и чего-то ещё, минерального, земляного, глубинного. Воздух был плотным, насыщенным маной до предела, тяжёлым, как перед грозой, и каждый вдох ощущался весомее обычного, будто лёгкие наполнялись водой вместо газа.

Я спустился с уступа, нащупав опоры для ног и рук в неровностях камня. Перепад составил метров пять, и на последнем метре я просто спрыгнул, приземлившись на упругий моховой покров, который спружинил под сапогами. Подошвы погрузились в зелёную массу на полпальца, и влага проступила вокруг каблуков тёмными пятнами.

Подземный лес на глубине предположительно пяти этажей, в месте, куда свет никогда не добирался и добраться не мог. Деревья росли без солнца, питаясь маной из Лей-линий, которые проходили через породу, пронизывая её, как корневая система пронизывает почву. Экосистема, замкнутая на себя, существующая по собственным законам, которые отличались от всего, что я знал о биологии в обеих жизнях.

Стоять на месте было худшим из возможных решений. Обвал запечатал жёлоб, по которому я упал, и путь назад через него был закрыт. Оставалось двигаться вперёд, искать другой выход наверх и по дороге собирать информацию, которая могла пригодиться позднее.

Я двинулся через лес, активировав Покров Сумерек и выкрутив Усиленные Чувства на максимум, ведь неизвестно, что здесь может обитать. Зелёное свечение коры давало достаточно света для ориентировки, и я различал стволы деревьев на расстоянии двадцати шагов, их мягкий изумрудный ореол обозначал границы прохода между ними.

Растения здесь были такими, каких я не встречал ни наверху, ни на предыдущих этажах. Широкие бархатистые листья на низких кустах светились изнутри тем же зелёным, что и кора деревьев, и при касании оставляли на пальцах тонкий слой люминесцентной пыльцы. Плоские мясистые грибы росли на стволах ярусами, и от них исходил острый незнакомый запах, от которого покалывало в носу. Тонкие стебли с плотно закрытыми бутонами поднимались из мха группами по четыре-пять штук, и бутоны выглядели набухшими, раздутыми внутренним давлением, которое не позволяло лепесткам раскрыться.

Система на удивление исправно выдавала короткие пометки на каждый образец, который я подносил к глазам. А ведь зачастую именно в Подземелье она молчала.

Алхимический потенциал: высокий.

Стихийная принадлежность: земля/жизнь.

Предположительные свойства: регенерация тканей, усиление мановой проводимости, катализ алхимических реакций.

Большинство пометок сопровождались оговоркой «данные неполные, требуется лабораторный анализ», однако даже предварительная информация говорила о том, что любой из этих образцов стоил бы на поверхности целое состояние.

Я собирал всё аккуратно, срезая ножом, заворачивая в тряпки и укладывая в склянки с консервирующим раствором. Каждый образец получал мысленную метку: место сбора, внешний вид, запах, реакция Системы. Егерская привычка, вбитая в подкорку тридцатью двумя годами полевой работы.

Пещеры и ямы попадались часто. Одни были мелкими, с осыпавшимися краями и дном, заваленным щебнем. Другие уходили глубоко в породу, и из них тянуло запахом минералов и стоячей воды. Я заглядывал в каждую, подсвечивая стены зеленоватым светом лозы, которая послушно выскальзывала из ладони и тянулась вперёд, освещая камни серебристым мерцанием.

В третьей по счёту пещере, неглубокой, с куполообразным потолком и сырыми стенами, я нашёл его. Тёмный сердолик, вросший в стену на уровне плеча. Камень, размером с крупную вишню, красноватый с чёрными прожилками, и при первом касании ладонь ощутила тепло, мягкое, пульсирующее, живое. Камень пульсировал даже вне потока маны, как и описывала Илая, и серебристые прожилки на моей ладони откликнулись мгновенно, вспыхнув ярче обычного.

Система подтвердила.

Объект: Тёмный Сердолик.

Тип: Минерал, насыщенный концентрированной маной. Качество: Высокое.

Я извлёк камень из породы ножом, осторожно, чтобы не повредить структуру, и уложил его в отдельный кармашек котомки, проложив мхом. Дальше по тоннелю, у самого дна расщелины, где стены сужались до ширины плеч, обнаружился второй сердолик, чуть мельче первого, но с тем же теплом и пульсацией.

Лунного кварца на этом уровне не оказалось. Я обследовал семь пещер разной глубины, изучил стены и своды, заглянул в расщелины и ниши, однако бледно-голубого мерцания, которое описывала Илая, нигде не обнаружил. Корневой янтарь тоже не попадался, хотя в двух пещерах я видел золотистые включения в породе, похожие по цвету, но Система молчала и совпадения не подтверждала. Другие условия, другой этаж, другая геология. Кварц и янтарь ждали глубже, а глубже я пока забираться был не готов.

Лес тянулся дальше, и я двигался через него, чередуя разведку пещер со сбором образцов. Котомка тяжелела, склянки заполнялись, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не обвал и не удар в спину, который привёл меня сюда, я бы мог потратить месяцы на поиск прохода к пятому этажу, и не факт, что нашёл бы его.

Дейл хотел меня убить или, как минимум, убрать с дороги, а вместо этого отправил туда, где я нашёл то, что искал. Я мысленно взял это на заметку, для будущего разговора с авантюристом, который обязательно состоится, когда я выберусь отсюда. А в том, что я выйду, у меня не было сомнений — слишком много дел осталось еще не завершенными.

Усиленные Чувства дали полсекунды форы, уловив движение в тенях между светящимися стволами. Три силуэта выскользнули из темноты, белые на фоне зелёного леса, и двинулись ко мне полукругом, с повадками стаи, отработавшей тысячи совместных охот.

Скелеты волков, лишённые плоти и сухожилий, однако двигавшиеся с текучей плавностью живого зверя. Суставы сгибались и разгибались без хруста, черепа поворачивались на шейных позвонках с точностью, которую обеспечивала магия, а пустые глазницы светились тусклым голубоватым огнём, холодным и немигающим. Рёбра стояли ровными решётками, сквозь которые просвечивал зелёный лес, и хвостовые позвонки качались в такт шагам, как маятники.

И вновь Система решила не промолчать:

Объект: Костяной Волк (порождение нижних этажей).

Ранг: 2.

Тип: Нежить, скелетный подтип.

Слабые места: Шейные позвонки (связующий узел магической анимации). Разрушение шейного сочленения приводит к деактивации всей конструкции.

Левый волк рванулся первым, прыгнув с места без разбега, и костяные челюсти щёлкнули в полуметре от моего горла. Я ушёл в сторону рывком, лоза метнулась из ладони и ударила волка в шейные позвонки, целя в узкую щель между вторым и третьим. Серебристый побег обвил кость, рванул, и позвонки рассыпались сухим треском, как рассыпается связка бус, когда рвётся нить. Череп отлетел в сторону, голубой огонь в глазницах мигнул и погас. Остальные кости рухнули на мох грудой, утратив связь с анимирующей силой.

Второй волк обошёл меня справа, скользя между стволами бесшумной белой тенью. Я развернулся, выхватил стрелу из колчана, наложил на тетиву и выстрелил за одно слитное движение. Наконечник вошёл в левую глазницу черепа, пробив кость и разрушив магический узел, горевший внутри. Волк по инерции пробежал ещё два шага, ткнулся мордой в ствол дерева и развалился на составные части, разбросав рёбра и позвонки по светящемуся мху.

Третий остановился. Стоял в десяти шагах от меня, опустив костяную голову, и голубой огонь в глазницах мерцал, оценивая. Секунда, две, три. Потом волк развернулся и ушёл в темноту между деревьями плавным, скользящим шагом, бесшумно, как пришёл, растворившись в зелёном сумраке подземного леса.

Разумная тварь. Или, точнее, тварь с достаточным уровнем инстинкта, чтобы соотнести потери с вероятностью добычи и сделать правильный вывод. Двое из трёх за десять секунд, третий решил, что добыча обойдётся слишком дорого.

Я подобрал стрелу из черепа второго волка, вытер наконечник о мох и убрал в колчан. У меня всего четыре стрелы осталось. Экономить и так придётся жёстко.

Лес продолжался, и я шёл через него, ориентируясь по уклону пола, который постепенно поднимался, ведя к противоположной стене подземного пространства. Зелёное свечение коры начинало меркнуть ближе к краям, и деревья здесь росли реже, мельче, с кривыми стволами и скудными кронами, цеплявшимися за скальную породу, как цепляется растительность у верхней границы леса в горах.

Саламандру я почуял раньше, чем увидел. Запах жара, сухого и минерального, похожего на запах раскалённого камня, добрался до ноздрей за двадцать шагов до прохода, из которого он исходил. Усиленные Чувства выделили источник тепла среди прохладного подземного воздуха, и я замедлился, перейдя на крадущийся шаг, каким ходил по лесу, когда нужно было приблизиться к чуткому зверю на расстояние наблюдения.

Саламандра лежала поперёк прохода, ведущего к каменным уступам на противоположной стене зала. Крупная, с телом в полтора раза длиннее человеческого роста, покрытая бугристой кожей цвета раскалённого угля, тёмно-серой с оранжевыми прожилками, которые пульсировали в такт дыханию. Вдоль хребта тянулся высокий гребень из костяных пластин, и между ними собирался жар, видимый глазу как дрожащее марево, от которого воздух над гребнем плыл и расслаивался. Длинный хвост был обёрнут вокруг задних лап, а широкая плоская голова лежала на передних, глаза полуприкрыты. Она грелась у собственного тепла, и гостей явно сегодня не ждала.

Объект: Огненная Саламандра (подземный подвид).

Ранг: 3 (высший).

Предупреждение: Гребневой выброс. Температура до 800 градусов на расстоянии двух метров. Время активации, полторы секунды.

Драться с третьеранговой саламандрой, способной превратить участок коридора в жаровню за полторы секунды, имея всего ничего стрел и пустеющий резерв маны, было идеей из категории тех, которые приходят в голову только очень молодым или очень глупым. Я не относился ни к тем, ни к другим.

Покров Сумерек лёг на тело плотнее, скрывая силуэт в тенях каменных стен, стоило только сосредоточиться. Я обошёл саламандру по широкой дуге, прижимаясь к противоположной стене прохода, там, где расстояние до твари составляло максимальные пять метров. Все шаги занимали по несколько секунд, все движения были выверены до миллиметра, и дыхание я контролировал так, как контролировал его на засидках в прошлой жизни, когда от тишины зависела удача всего дня.

В какой-то миг саламандра повела гребнем в мою сторону. Медленно, лениво, как ведёт ухом задремавшая кошка, услышавшая шорох. Она чувствовала присутствие, но Покров Сумерек размывал мой контур, делал его нечитаемым для сенсорики второго ранга, а саламандра, при всей своей огневой мощи, полагалась на тепловое зрение, которое работало хуже, когда цель прижималась к холодному камню стены.

Я замер. Секунда, пять, десять. Гребень опустился. Саламандра снова уложила голову на передние лапы, и оранжевые прожилки на коже запульсировали ровнее, медленнее, возвращаясь в ритм покоя.

Я продолжил движение. Шаг. Ещё шаг. Прижимаясь спиной к камню, скользя подошвами по мокрой породе, удерживая Покров Сумерек на грани допустимого расхода маны. Проход оставался позади, сантиметр за сантиметром, и когда последний поворот скрыл саламандру из виду, я позволил себе первый полный вдох за две минуты.

Путь наверх обнаружился за следующим поворотом. Своды опускались ниже, потолок почти касался головы, и в породе была видна система уступов, вырезанных в камне веками просачивающейся воды. Естественная лестница, грубая, с выщербленными ступенями и скользкими от влаги краями, но проходимая.

Я начал подъём. Уступы чередовались с наклонными участками, где приходилось упираться руками и ногами одновременно, подтягиваясь на перехватах. Мышцы ныли от усталости, ушибы напоминали о себе при каждом усилии, а резерв маны просел до четверти, израсходованный на Покров Сумерек, Каменную Плоть и лозу. Подъём отнял больше получаса, и к его концу руки дрожали от напряжения, однако свод над головой поднимался, воздух становился суше, и давление маны ослабевало с каждым пройденным метром.

Глава 5. Чужая война

Подъём закончился резким перепадом воздуха, словно я проткнул головой мембрану между двумя средами. Плотная минеральная тяжесть пятого этажа сменилась влажной мягкой свежестью, с примесью озёрной сырости и чего-то растительного, похожего на запах камышовых зарослей после дождя. Я выбрался из расщелины на каменный карниз и выпрямился, моргая от внезапного света.

Четвёртый этаж, как я надеялся все же четвертый, открылся передо мной широкой долиной, залитой жемчужным сиянием иллюзорного неба. Серо-перламутровый свет лежал на воде и камнях ровным слоем, без теней и без явного источника, похожий на предрассветные минуты, когда горизонт уже посветлел, а солнце ещё не показалось. После тесноты подземного леса с его зелёным сумраком и давящими сводами это ощущалось почти физически, как выдох после долгой задержки, и я позволил себе несколько секунд, чтобы оглядеться и оценить масштаб.

Озёрная долина тянулась от стены до стены подземного пространства, километра полтора в ширину и вдвое больше в длину, если верить глазомеру. Центральное озеро занимало большую часть площади, с пологими каменистыми берегами, переходившими в цепочки ручьёв и проток, которые разбегались во все стороны, огибая островки суши, поросшие низким кустарником с серебристыми листьями. Лёгкий туман висел над водой тонкой пеленой, размывая дальние берега до молочных контуров, и в тумане угадывались силуэты скальных выступов, торчавших из воды на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга.

Второй этаж тоже имел иллюзорное небо, я помнил его по предыдущим спускам с группой Маркуса, однако там свет был золотистым и тёплым, имитирующим полуденное солнце. Здесь всё выглядело иначе, холоднее и спокойнее, а цветовая палитра смещалась в серебристо-голубую гамму, которая придавала долине ощущение раннего утра на высокогорном озере.

Я спустился с карниза, нащупывая опоры в каменных выемках, и двинулся вдоль берега, забирая подальше от кромки воды. Место было незнакомым, правила здешней экосистемы оставались неизвестными, и расслабляться в подземелье, где я оказался без карты, без группы и с четвертью резерва маны, было бы верным способом здесь и остаться.

Берег состоял из плоских базальтовых плит, отполированных водой до гладкости, между которыми пробивались пучки тонкой травы с голубоватым отливом на стеблях. Кустарник рос группами, образуя полосы укрытия вдоль береговой линии, и я держался среди этих полос, используя серебристую листву как прикрытие для Покрова Сумерек, который лежал на плечах невесомой тенью.

Первых я заметил на глубине, метрах в пятнадцати от берега, там, где дно озера резко обрывалось в тёмно-синюю глубину. Силуэты скользили под поверхностью воды, длинные, обтекаемые, с характерной волнообразной манерой движения, которую я видел у крокодилов и крупных ящериц в документальных фильмах о тропических реках.

Усиленные Чувства выделяли их присутствие по вибрации воды, передававшейся через каменные плиты берега, и по едва уловимым всплескам, слишком ритмичным для рыбы, слишком бесшумным для обычного зверя.

Система отреагировала, когда один из силуэтов поднялся ближе к поверхности, и его контуры проступили сквозь прозрачную озёрную воду.

Объект: Озёрный Ящеролюд (Подземный подвид).

Ранг: 2 (средний).

Тип: Разумное порождение Подземелья.

Особенности: Гуманоидное телосложение. Развитая мускулатура верхних конечностей. Хвост, выполняющий функцию руля и ударного оружия в водной среде. Гребни вдоль спины, предположительно сенсорные.

Предупреждение: Высокая скорость в водной среде. На суше скорость снижается на 40-60%.

Гуманоидное телосложение. Я пригляделся, прижимаясь к кустарнику и замедлив дыхание до минимума. Ящеролюд двигался под водой с текучей, завораживающей грацией крупного хищника в родной стихии. Массивные плечи, переходящие в длинные руки с перепончатыми пальцами, мощный торс, покрытый мелкой серо-зелёной чешуёй, бёдра и ноги, пропорциями напоминающие человеческие, однако изогнутые в суставах чуть иначе, с дополнительным коленным сочленением, которое давало телу дополнительную амплитуду гребка. Хвост, толстый у основания и сужающийся к тонкому хлёсткому кончику, бил по воде короткими мощными ударами, толкая тело вперёд с обманчивой лёгкостью.

Гребни вдоль позвоночника поднимались от затылка до основания хвоста, полупрозрачные, с сетью тонких сосудов внутри, которые пульсировали в ритме движения этого существа. Голова была вытянутой, с широким плоским лбом и крупными глазами, расположенными по бокам черепа, что давало широкий угол обзора в мутной воде. Пасть, когда ящеролюд повернулся боком, блеснула рядами мелких конических зубов, предназначенных для удержания скользкой добычи.

Их было больше десятка, рассредоточенных на участке озера шириной метров в пятьдесят. Одни держались у дна, почти неразличимые в глубине, другие патрулировали средний горизонт, третьи замерли у поверхности, и только гребни торчали из воды, подрагивая при каждом повороте головы. Слаженная группа, с распределением по глубинам и зонам контроля, что говорило о социальной структуре сложнее, чем у обычных порождений, которых я встречал на верхних этажах. Те, скорее, были одиночками.

Я обогнул скальный выступ, прикрываясь его массой от прямой видимости с озера, и двинулся дальше по береговой линии, стараясь держаться на расстоянии двадцати и более шагов от воды. Ящеролюды меня пока не засекли, занятые своими перемещениями, и Покров Сумерек в сочетании с серебристым кустарником размывал мой контур достаточно, чтобы не привлекать внимания, если я оставался в зоне укрытия.

Других я услышал чуть позже, и звук пришёл с противоположного берега озера, приглушённый расстоянием и туманной пеленой, но Усиленные Чувства вычленили его из фонового шума воды и ветра сразу. Гортанные короткие звуки, ритмичные, похожие на лягушачье кваканье, пропущенное через грудную клетку существа размером с человека, и характерные всплески, тяжёлые, с двойным ударом, какие издаёт широкая ладонь или ласт, шлёпнувший по мелководью.

Я забрался на невысокий валун у кромки кустарника и лёг, распластавшись на холодном камне. Покров Сумерек стянулся плотнее, превращая мой силуэт в размытое пятно на фоне серого базальта, и я замер, вглядываясь в противоположный берег через туманную дымку.

Мелководье с той стороны озера кишело движением. Существа перемещались по колено в воде, группами по три-четыре особи, и их очертания отличались от ящеролюдей настолько, что я сразу выделил их как отдельный вид. Мельче, коренастые, с непропорционально широкими руками, которые казались слишком длинными для тела, и короткими мощными ногами, расставленными шире, чем у людей. Кожа у них была гладкой, влажной, с тёмно-бурым оттенком и пятнами более светлого цвета вдоль боков. Голова сидела на короткой толстой шее, круглая, с выпуклыми глазами, занимавшими треть лицевой поверхности, и широким горизонтальным ртом, в котором при каждом гортанном выкрике обнажались плоские перетирающие зубы.

Система подсветила ближайшую особь, и панель развернулась перед глазами.

Объект: Тритоноид (Подземный подвид).

Ранг: 2 (низший).

Тип: Разумное порождение Подземелья.

Особенности: Амфибийный вид. Одинаково активен в воде и на суше. Мускулатура рук развита для ударных и захватных техник. Ограниченная магия водяных потоков.

Предупреждение: Групповая тактика. Атакует волнами по 4-6 особей.

Тритоноиды двигались по мелководью угловато, резко, с рваным ритмом движений, который отличался от плавной текучести ящеролюдей так же, как походка борца отличается от походки гимнаста. Каждый жест нёс в себе грубую механическую силу, и даже на расстоянии двухсот метров я различал, как их широкие руки разрезают воду короткими мощными гребками, поднимая веера брызг при каждом замахе.

Два вида в одном замкнутом пространстве. Ящеролюды контролировали глубину, тритоноиды занимали мелководье и прибрежную зону. Территориальное разделение, выработанное, судя по всему, длительным сосуществованием и множеством конфликтов. Просто сомнительно, что два таких вида могли ужиться вместе.

Я продолжил движение вдоль берега, забирая к деревьям, которые росли отдельными группами на возвышенностях между протоками. Деревья здесь выглядели иначе, чем на пятом этаже. Невысокие, с толстыми гладкими стволами серебристо-серого оттенка и широкими кронами, которые почти смыкались друг с другом, образуя подобие навеса. Листья были мелкими, округлыми, с восковым блеском, и при каждом движении воздуха они тихо шелестели, создавая мерный фоновый шум, в который вплетались звуки озера.

Стычка началась без предупреждения, когда я обогнул очередную скальную гряду, и открывшийся вид заставил меня поспешно залечь за ближайшим стволом. Участок озера впереди, где глубокая вода переходила в мелководную протоку, превратился в зону боя.

Ящеролюды атаковали из глубины, выбрасываясь из воды мощными рывками, которые поднимали фонтаны брызг, высотой в рост человека. Их тела взлетали над поверхностью на мгновение, блестя мокрой чешуёй в жемчужном свете, и обрушивались на тритоноидов, стоявших на мелководье, сбивая их с ног ударами хвостов и когтистых лап. Тритоноиды отвечали волнами, выстраиваясь полукругом вдоль берега и встречая атакующих ящеролюдей сомкнутым строем, в котором каждая особь работала руками с частотой, от которой вода между ними вскипала белой пеной. Водяные потоки, сжатые магией, били из вытянутых ладоней тритоноидов тугими струями, способными сбить с ног и оглушить.

Бой шёл жёстко, без перерывов. Оба вида знали друг друга, знали расположение противника и его слабые места, и перешли к делу мгновенно. Ящеролюды давили скоростью и одиночной мощью каждого бойца, тритоноиды брали числом и координацией. Потери несли обе стороны, тела с обеих сторон уносило течением к дальнему берегу, где они цеплялись за камни и медленно погружались в глубину.

Я лежал за стволом, и егерь во мне считывал картину боя с профессиональным вниманием, откладывая детали в память, как откладывал их в прошлой жизни, наблюдая за стайным поведением волков или территориальными конфликтами медведей. Как-никак наблюдение за природой было частью моей работы, которая здорово облегчало жизнь. Понимание того как ведут себя животные меня не раз выручало в самых неожиданных ситуациях.

Ящеролюды были опаснее поодиночке. Каждая особь второго ранга представляла серьёзную угрозу для тритоноида того же ранга, скорость в воде давала им преимущество первого удара, а когти и хвосты работали как оружие, адаптированное к ближнему бою. На суше они теряли подвижность, перемещались тяжело, раскачиваясь на коротких шагах, и избегали длительного пребывания вне воды, что ограничивало зону их доминирования глубоководной частью озера.

Тритоноиды компенсировали индивидуальную слабость групповой тактикой. Их волновые атаки обрушивались на одиночного ящеролюда одновременно с четырёх сторон, водяные потоки перекрещивались, сбивая цель с ног и лишая её маневренности. На мелководье и на берегу тритоноиды двигались увереннее, их широкие ступни находили опору на скользких камнях, а мощные руки позволяли использовать захваты, от которых ящеролюды, привыкшие к свободе глубокой воды, не могли эффективно защититься.

Территориальный конфликт, зашедший в тупик, это норма для видов, которые делят один ресурс и пришли к равновесию, при котором ни один не способен вытеснить другого. В прошлой жизни я видел подобное десятки раз: волки и медведи у нерестовых рек, лисицы и барсуки в пойменных лугах. Каждый вид занимал свою нишу, и граница между нишами становилась зоной постоянных столкновений, которые перетекали из сезона в сезон, не приводя к решительной победе ни одной стороны.

Здесь, на четвёртом этаже Подземелья, экосистема воспроизводила ту же логику. Замкнутое пространство, ограниченные ресурсы, два разумных вида, каждый из которых адаптирован к своей части среды обитания. Война, которая шла здесь, по всей видимости, непрерывно, была для них таким же естественным процессом, как охота или размножение.

Я запомнил расположение обоих видов и паттерны их поведения, просто на всякий случай. Ящеролюды патрулировали глубоководную зону, сосредоточившись в центральной части озера и у подводных каменных гряд, которые служили им укрытием и засадными позициями. Тритоноиды контролировали мелководье, береговые протоки и прибрежные камни, где их преимущество в устойчивости на суше позволяло удерживать территорию. Зона конфликта проходила по границе глубоководья и мелководья, и именно там сейчас кипел бой.

Наблюдение за этими порождения Подземелья позволило быстро вычленить главное — обойти зону конфликта можно было по берегу, забирая к дальней стене подземного пространства, где деревья росли гуще и давали укрытие от обоих видов. Я скользнул от ствола к стволу, двигаясь бесшумным шагом, каким ходил по лесу, когда приближался к чуткому зверю. Покров Сумерек размывал контуры среди серебристой листвы, и ни ящеролюды в озере, ни тритоноиды на мелководье не обратили на меня внимания, поглощённые собственной войной.

Я шёл быстро, экономя движения, и пересекал открытые участки между группами деревьев короткими перебежками, замирая за каждым укрытием на несколько секунд, чтобы проверить обстановку. Привычка, вбитая в тело обеими жизнями, которая требовала терпения, но берегла от ошибок.

Один раз пришлось залечь надолго. Группа тритоноидов, штук восемь, прошла по берегу в двадцати шагах от моего укрытия, направляясь к участку боя размашистым угловатым шагом. Их широкие руки покачивались при ходьбе, между растопыренными пальцами поблёскивала влага, и от каждого существа исходил запах, густой, рыбный, с оттенком болотной тины.

Я прижался к камню, придавил дыхание до нитки и переждал. Выпуклые глаза ближайшего тритоноида скользнули по моей позиции, задержались на мгновение, и я ощутил, как Покров Сумерек, повинуясь моей воле, напрягся, подстраивая мой контур под текстуру каменной поверхности. Тритоноид моргнул боковыми перепонками, отвернулся и прошёл мимо, присоединившись к группе, которая уже втягивалась в бой на мелководье.

Информация накапливалась с каждым пройденным метром. Я фиксировал маршруты перемещения обоих видов, расположение их скоплений, реакцию на свет и звук, предпочтения в выборе позиций для атаки и отступления. Егерская привычка работала автоматически, раскладывая наблюдения по категориям и связывая их в общую карту поведения, которая могла пригодиться при повторном визите на этот этаж. Если, конечно, повторный визит когда-нибудь состоится в более спокойных обстоятельствах, чем нынешний вынужденный забег с остатком резерва и слишком малым количеством стрел.

Выход обнаружился у дальнего берега, за грядой крупных валунов, образовавших полукруг у основания скальной стены. Тоннель начинался узкой расщелиной между двумя камнями, уходившей в толщу породы под углом вверх. Воздух оттуда тянул сухой и тёплый, с привкусом каменной пыли и красноватым мерцанием рудных прожилок третьего этажа, различимым в глубине прохода.

Я скользнул в расщелину, протиснувшись боком между каменными стенками, и нырнул в тоннель, оставив за спиной серебристый свет озёрной долины. Звук чужой войны, приглушённые всплески, гортанные крики тритоноидов, утробные рыки ящеролюдей, затихал с каждым шагом вглубь камня, пока не растворился полностью в глухой тишине тоннеля.

Подъём через третий этаж занял время, которое я не мог точно определить без ориентиров. Радовало, что это, действительно, был третий этаж, который был мне знаком, ведь, вполне возможно, я мог упасть и гораздо глубже.

Часы в Подземелье теряли смысл, тем более что их здесь никто и не использовал, и оставалось полагаться на внутренние ощущения, которые говорили о нескольких часах пути по коридорам с красноватыми прожилками руды в базальтовых стенах. Порождения третьего этажа, ящеры с панцирной бронёй, встретились мне на пути дважды: одиночная особь второго ранга, которую я обошёл, прижавшись к стене под Покровом Сумерек, и пара помельче, дремавшая в боковом коридоре и не обратившая на меня внимания.

Маршрут я выбирал по угольным меткам, которые Маркус оставлял на стенах при каждом спуске. Знаки были мелкими, неприметными для тварей, однако достаточными для человеческого глаза, и я читал их уверенно, восстанавливая путь от развилки к развилке. Не зря же все это время внимательно наблюдал за его действиями.

Третий этаж сменился вторым, с его иллюзорным небом и каменистыми холмами, и здесь я ускорился, узнавая ландшафт, по которому группа ходила достаточно часто, чтобы каждая складка рельефа отпечаталась в памяти.

Второй перешёл в первый, и подземные коридоры верхнего уровня встретили прохладой и рассеянным светом потолочных кристаллов. Порождения первого этажа обходили меня стороной, мелкие твари чувствовали давление маны, исходящей от Покрова Сумерек и от серебристых прожилок на ладони, и инстинкт самосохранения гнал их прочь эффективнее любого оружия.

Лагерный костёр я почуял за два поворота, по запаху дыма, смолистого, с привкусом подземного мха, который группа использовала для растопки. Усиленные Чувства выделили четыре дыхания, четыре сердцебиения, четыре источника тепла, расположенных вокруг огня. Группа была на месте, и группа ждала, хотя ждала, судя по всему, другого.

Я вышел из тоннеля спокойным ровным шагом, убрав Покров Сумерек и положив руки на виду. Перчатки в крови от ссадин, плащ порван на правом плече, котомка испачкана каменной пылью и мхом пятого этажа, лук за спиной, остатки стрел в колчане.

Маркус поднял голову первым. Его взгляд нашёл меня мгновенно, и в этот же момент он изменился в лице. Брови чуть поднялись, губы разомкнулись на вдохе, зрачки расширились, считывая мой силуэт целиком, от сапог до макушки, за долю секунды. Маркус удивился, по-настоящему, и я зафиксировал этот момент, потому что удивить старого авантюриста было задачей, с которой справлялись немногие. Удивление продержалось пару секунд, после чего морщины у рта обозначились чётче, и обычная невозмутимость вернулась на место.

Стен сидел справа от костра, чистил меч. Бородатое загорелое лицо повернулось в мою сторону, тяжёлый взгляд прошёлся по мне с ног до головы, задержался на порванном плаще, на грязи и ссадинах, и вернулся к клинку. Бородач кивнул сам себе, коротко, как кивают опытные люди, когда результат совпадает с ожиданием, которое они предпочитали не озвучивать.

Вальтер по своему обыкновению перебирал болты, разложив их на расстеленной тряпке рядами по типу наконечника. Он поднял голову, посмотрел на меня ровным сухим взглядом, в котором я не прочёл удивления, только констатацию факта, и вернулся к работе, проворачивая каждый болт между пальцами, проверяя ровность древка. Похоже, это занятие его неплохо так успокаивало, потому что он в любой удобный момент возвращался к нему.

Коул сидел у стены напротив тоннеля, обхватив кружку обеими руками. Его веснушчатое лицо было бледнее обычного, со сведёнными бровями и растерянным взглядом, мечущимся между тоннелем и костром. Губы приоткрыты, глаза расширены, между бровями залегла складка, слишком глубокая для восемнадцатилетнего парня. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев, ударилась о камень с глухим стуком и покатилась, расплёскивая остатки воды. Коул даже не посмотрел на неё.

Дейл стоял чуть в стороне от костра, привалившись спиной к каменной стене коридора, со скрещёнными на груди руками и подбородком, опущенным к ключицам. Его поза должна была выглядеть расслабленной, однако мышцы плеч и предплечий были напряжены под курткой, и ноги стояли в полубоевой стойке, с весом на передней стопе. Он смотрел в темноту тоннеля, откуда я вышел, в темноту, из которой я появляться был не должен.

Дейл не сразу зацепился взглядом за меня, но все же сложно было игнорировать очевидное, и я увидел, как менялось его лицо. Каждая эмоция проступала на нём так, будто его обладатель не умел и не пытался контролировать, потому что контроль требовал дисциплины, а дисциплина оставалась роскошью, недоступной людям, у которых мозгов было немного. Удивление мелькнуло первым, широко распахнув глаза и раздвинув губы. За ним пришла растерянность, стиснувшая челюсти и согнавшая краску с щёк. И последней накатила злость — единственная реакция, которую этот парень выдавал на любое событие, выходящее за пределы его плана.

Я шёл к нему от входа в тоннель ровным шагом и молчал, потому что слова здесь были лишними. Когда факт очевиден обеим сторонам, комментировать его вслух — означает тратить время, которое лучше потратить на действие.

Дейл успел оттолкнуться от стены и выпрямиться. Его руки разомкнулись на груди, правая потянулась к поясу, где висел нож, левая поднялась на уровень солнечного сплетения, начиная складывать пальцы для Силового удара. Этот жест я уже видел далеко не один раз и знал, что от него ждать в таком случае.

Я быстро оказался в шаге от него и сой кулак встретил его скулу раньше, чем пальцы завершили жест. Прямой правый, вложенный корпусом и весом шага, с точностью, которую мне поставили драки в лесных посёлках и стычки с браконьерами в прошлой жизни. Каменную Плоть я держал в резерве, она здесь была излишней. Удар предназначался человеку, и он достиг цели с тем посланием, которую никакое объяснение заменить не способно.

Дейл опрокинулся навзничь. Затылком он с силой приложился о каменную стену, ноги подогнулись, и он упал плашмя, раскинув руки. Кровь из рассечённой скулы побежала по щеке к уху.

Маркус сидел у костра и смотрел на меня через огонь, положив руки на колени. Спокойно. Он видел, как я вошёл, видел, как шёл к Дейлу, видел удар, и за всё это время ни один мускул на его лице не дрогнул, рука не потянулась к оружию. Стен продолжал чистить меч размеренными движениями тряпки по клинку. Вальтер поднял голову от болтов, посмотрел на лежащего Дейла одну секунду, перевёл взгляд на меня, и вернулся к работе, пальцы снова заскользили по древку очередного болта.

Я отступил на шаг и посмотрел на Дейла сверху вниз. Парень к этому моменту уже лежал на спине, прижимая ладонь к скуле, и его тёмные глаза, мокрые от рефлекторных слёз, которые выбил удар, смотрели на меня снизу с выражением, в котором боль мешалась со злобой. Он пошевелил челюстью, проверяя, цела ли, сплюнул кровь на камень и начал подниматься, упираясь локтем в пол.

Я ждал. Молча, с опущенными руками и прямой спиной. Ждал, потому что следующий шаг принадлежал Маркусу, и мы оба это понимали.

— Объяснись, — произнёс Маркус, и его голос прозвучал ровно, без давления.

— Обвал на третьем этаже, — сказал я, и мой голос был таким же ровным. — Расщелина в стене, через которую я мог уйти к основному проходу. Всего несколько секунд до вашей группы. И внезапно телекинетический толчок в спину, направленный в сторону расщелины. В момент, когда пыль закрыла видимость, и грохот заглушил звуки. Как думаешь, кому он принадлежал?

Больше ничего. Факты говорили сами, и любое дополнение только ослабило бы их вес. Да и то, как отреагировали старшие авантюристы, наглядно говорило, что если они и не были в этом уверены, то догадывались, что что-то произошло.

У костра стало тихо. Треск горящего мха и редкие щелчки смолистых веток заполнили пространство, которое секунду назад занимали мои слова. Стен перестал чистить меч. Клинок замер на полупроходе тряпкой, и бородатое лицо повернулось к Дейлу с тяжёлым, увесистым презрением, от которого парень должен был бы отвести глаза, если бы в нём осталась хоть капля совести. Вальтер поднял голову и на этот раз не вернулся к болтам. Его сухие глаза остановились на Дейле, и в них было нечто, похожее на окончательный вывод, к которому он пришёл давно, но до сих пор не считал нужным озвучивать.

Маркус перевёл взгляд на Дейла, медленно, с тяжестью жернова, который разворачивается на оси. Авантюрист уставился на ученика, поднявшегося с пола и стоявшего теперь с прижатой к скуле ладонью. Под ладонью набухал синяк, из рассечения сочилась кровь, и Дейл смотрел на наставника с выражением пойманного, который злится именно на то, что его поймали, а раскаяния, которое должно было занимать место злости, там попросту не обнаруживалось.

— Дейл, — произнёс Маркус спокойно, и это спокойствие легло на парня тяжелее любого окрика. — Говори.

Дейл молчал некоторое время. Ноздри раздувались, кадык ходил вверх-вниз, и пальцы правой руки сжимались в кулак, разжимались, сжимались снова. Потом он выдохнул сквозь стиснутые зубы со свистом.

— Да, — произнёс он глухо. — Это я толкнул его в обвал, потому что…

Пауза, во время которой кровь из рассечения добралась до подбородка и повисла каплей.

— Намеренно, с полным осознанием, что делаю, — добавил он, и в его голосе звучала та же злость, которая горела в глазах, злость на весь мир, на конкретного человека, и на собственную глупость, хотя последнее он вряд ли осознавал.

Коул смотрел на напарника, его лицо застыло в гримасе, которую я читал как конфликт между лояльностью к человеку, с которым ты делишь костёр и бой, и пониманием того, что этот человек только что перешёл черту, после которой лояльность перестаёт быть добродетелью. Коул не осуждал вслух и не вступался за Дейла, этого было достаточно. Это было видно по тому, как скривился Дейл, взглянув на напарника, а тот отвел взгляд.

Маркус убрал трубку, которую держал в левой руке, за пазуху. Встал, обвёл лагерь коротким взглядом. Посмотрел на тоннель, ведущий к выходу на поверхность, потом снова на Дейла, и принял решение за те полсекунды, которые потребовались его глазам на этот маршрут.

— Собираемся, — сказал он, и голос его стал деловым, рабочим, лишённым эмоциональной окраски. — Рейд окончен. Выходим наверх.

Сборы заняли минуты. Тюки с добычей были упакованы ещё до моего появления, и оставалось только погасить костёр, проверить крепления и двинуться к выходу. Работали молча, без обычного обмена короткими фразами, которым сопровождаются сборы в группе, привыкшей к совместным походам. Стен затоптал угли, Вальтер смотал тряпку с болтами и убрал в чехол, Коул подобрал свою кружку с пола и засунул в котомку, не глядя на Дейла. Дейл собирал вещи одной рукой, второй прижимая к скуле обрывок тряпки, пропитывающийся красным.

Я шёл рядом с Маркусом, в связке, которая сложилась за предыдущие спуски. Авантюрист молчал, и его молчание было рабочим, сосредоточенным на маршруте и на обстановке вокруг, однако я чувствовал в нём второй слой, мыслительный процесс, который катился параллельно основному, перебирая варианты и последствия.

Подъём на поверхность прошёл штатно. Коридоры верхнего уровня я уже помнил наизусть, угольные метки вели от развилки к развилке, и порождения обходили группу стороной. Маскировочный контур на входе ещё не восстановился, трещина в склоне холма зияла в промёрзшей породе, и из неё тянуло подземным теплом, оседавшим на морозном воздухе белыми клубами.

Зимний лес обрушился на нас перепадом температуры и запахов. Снег скрипел под сапогами, ветер резал щёки, хвойный воздух заполнил лёгкие, вытесняя подземную тяжесть. Я вдохнул полной грудью, и серебристые прожилки на ладони откликнулись мягким теплом, далёким, едва ощутимым приветствием Чёрного Вяза, чьи корни пронизывали почву на десятки километров вокруг.

Группа вышла на тропу через Предел, ведущую к Вересковой Пади. Маркус шёл впереди, задавая темп, Стен и Вальтер по бокам, я следом, Дейл и Коул замыкали, и между замыкающими и основной группой тянулась дистанция в десять шагов, которую никто не пытался сократить.

Маркус остановился через полчаса пути, на перекрёстке двух троп у поваленной ели, чей ствол, покрытый снежной шапкой, лежал поперёк дороги. Он повернулся к группе и нашёл взглядом Дейла.

— Сюда, — сказал он, и Дейл подошёл, остановившись в двух шагах от наставника.

Маркус говорил негромко, однако на тропе, где единственным фоном служили шорох ветра в кронах и поскрипывание промёрзших стволов, каждое слово доходило до всех присутствующих, и Маркус знал это, и говорил при всех намеренно. Он решил, что это дело касается всех, а не только одного зарвавшегося парня.

— Группа работает по правилам, — начал он, глядя на Дейла ровно, без злости и без снисхождения. — Эти правила одинаковы для всех. Для Стена, который ходит со мной двадцать лет, для Вальтера, для Коула, для Вика и для тебя. Личные счёты и обиды, всё, что ты носишь внутри, остаётся за порогом Подземелья. В Подземелье ты часть отряда, и каждый человек в отряде зависит от тебя так же, как ты зависишь от каждого из них.

Маркус выдержал паузу, достаточную, чтобы слова осели, и продолжил тем же ровным голосом.

— Ты ударил члена группы в спину во время боевой ситуации. Ударил магией, намеренно, в момент, когда он был беззащитен. Вик выжил, потому что оказался крепче и опытнее, чем ты рассчитывал. Будь на его месте кто-то послабее, я бы сейчас разговаривал с тобой иначе, и этот разговор тебе бы не понравился.

Для тех, кто каждый раз спускаясь в Подземелье, рискует своей жизнью, эти слова звучали тяжело, ведь только товарищ по команде мог спасти тебя от смерти. Как после такого доверять человеку, который имеет славу предателя, поддающегося эмоциям?

Стен стоял справа, его широкое бородатое лицо было неподвижным, руки сложены на груди, и взгляд, направленный на Дейла, не содержал ничего, кроме холодного профессионального приговора. Вальтер стоял слева, и его сухое узкое лицо было повёрнуто к Дейлу вполоборота, арбалет висел за спиной, руки опущены, и в каждой линии его позы читалось отстранение человека, который уже сделал выводы и ждёт только формального решения.

— У тебя есть выбор, — Маркус произнёс это с интонацией, которая закрывала любые варианты, кроме двух. — Ты часть группы. Это означает подчинение правилам, которые распространяются на всех. Личные счёты оставляются за порогом. Разногласия решаются через меня. Удар в спину товарища по отряду больше не повторяется, ни при каких обстоятельствах. Второй вариант: ты уходишь. Возвращаешься в филиал, пишешь рапорт, ищешь другую группу или работаешь один. Третьего я предлагать не собираюсь, и к этому разговору мы возвращаться не будем.

Дейл стоял перед наставником, опустив руки вдоль тела. Тряпка на скуле пропиталась кровью до последней нитки, под левым глазом наливался тяжёлый отёк — ведь бил я со знанием дела. В тёмных глазах горело то, что горело в них всегда, с первого дня, когда я его увидел: злость, застарелая, вросшая в характер, как корень врастает в каменную расщелину. Дейл слушал Маркуса, и по его лицу было видно, как каждое слово ложится на него грузом, который он принимает только потому, что выбора нет.

Я стоял в стороне, привалившись плечом к стволу ели, и наблюдал. Маркус говорил правильные слова, и говорил их при всех, что делало отступление для Дейла невозможным без потери лица перед группой. Загонять такого парня в угол было рискованно, Маркус это тоже наверняка понимал, однако альтернатива, молчаливое попустительство, была хуже, потому что безнаказанность убивает дисциплину вернее любого удара в спину.

Правда, на его месте я не дал бы парню и шанса, но это не моя группа и не мне принимать такие решения.

Дейл молчал. Смотрел в сторону, на снежную шапку поваленной ели, на чёрные ветки, торчащие из-под белого покрова. Его дыхание вырывалось короткими облачками пара, частыми, неровными, выдававшими внутреннее напряжение, которое он давил усилием воли. Потом кивнул. Коротко, одним движением подбородка вниз, формально, и я видел по его глазам, что внутри он говорит себе совсем другое.

Маркус принял кивок. Посмотрел на Дейла ещё секунду, словно проверяя, не последует ли дополнение, потом отвернулся и зашагал вперёд по тропе, обходя поваленную ель по левому краю, где снег был утоптан звериными следами.

Стен двинулся следом, бросив на Дейла последний взгляд. Вальтер пошёл за Стеном, поправляя ремень арбалета на плече. Коул посмотрел на напарника, и двинулся за старшими, так и не сказав ни слова.

Я оттолкнулся от ствола и пошёл следом за группой, заняв своё место в связке, позади Маркуса и впереди замыкающих.

Дейл стоял у поваленной ели ещё несколько секунд. Потом сплюнул кровь на снег, поправил котомку на плече и зашагал за группой, последним в цепочке, на расстоянии пятнадцати шагов от Коула.

Тропа вела через зимний Предел, и ели смыкались над головой белыми арками, осыпая снежную крупу при каждом порыве ветра. Я шёл и слушал шаги за спиной. Шесть пар сапог по мёрзлой земле, скрип снега, треск мелких веток под подошвами.

Шаги Дейла были ровными и тяжёлыми, шаги человека, который принял решение, но не смирился с ним, и разница между этими двумя состояниями, я знал по опыту, рано или поздно находит выход, как вода находит трещину в камне.