Системный Друид. Том 3

Глава 1. Должок

Лес в паре часов ходьбы от Вересковой Пади был другим, спокойнее и тише, чем глубины Предела, куда я забирался в последние недели. Деревья стояли реже, подлесок был ниже и суше, а мана ощущалась лишь лёгким фоновым покалыванием, похожим на статику от шерстяного свитера.

Мана-звери выше первого ранга сюда забредали редко: обычная дичь, рогатые зайцы, лисы, иногда одиночный волк, разведывающий границу кормовых угодий.

Борг привёл меня сюда на рассвете, когда роса ещё серебрила мох и паутину на кустарнике.

— Стрелять ты научился, — сказал он, когда мы свернули с тропы на звериную тёжку, петлявшую между берёзами. — Ножом работаешь грамотно. Но охотник, который полагается только на оружие, рано или поздно останется голодным. Или мёртвым, что с учетом возможностей мана-зверей не такая уж и редкость.

Он присел у корней старой ольхи и достал из сумки моток тонкой, просмолённой бечёвки, свёрнутой в плотную катушку.

— Силки и ловушки. Я тебя этому не учил, потому что сперва нужно было поставить руку и глаз. Теперь, когда ты стреляешь с тридцати шагов в кулак и следы читаешь лучше половины мужиков в Пади, пора.

Он срезал ножом тонкий прут орешника, длиной в локоть, согнул его дугой и воткнул оба конца в землю, создав арку высотой в ладонь. Потом отмотал кусок бечёвки, сложил скользящую петлю, продел её через верхнюю точку арки и закрепил свободный конец на вбитом в землю колышке. Готовый силок занял меньше минуты.

— Базовая конструкция, — Борг пальцем указал на ключевые узлы. — Петля лежит горизонтально, чуть приподнятая аркой, чтобы зверь вступил в неё лапой или головой. Когда он дёргается, узел затягивается, бечёвка натягивается от колышка, и тварь фиксируется. Для рогатого зайца хватит, для лисы тоже, если правильно подобрать толщину шнура.

Я присел рядом, изучая конструкцию. Принцип был знаком, в прошлой жизни я ставил петли на зайцев и куропаток, когда выходил на дальние маршруты без возможности стрелять. Стандартный проволочный силок, только вместо проволоки бечёвка, вместо металлического колышка деревянный.

— Знакомая штука, — кивнул я. — У нас в… — осёкся, подбирая слова, — …у деда в записях похожее описано. Но ты ведь не ради зайцев меня сюда привёл.

Борг ухмыльнулся и достал из сумки ещё один моток, потолще, из витой жилы с вплетёнными волокнами железной лозы. Материал блеснул на солнце металлическим отливом, и я почувствовал пальцами его прочность, когда Борг протянул мне конец для проверки: жила была тугой, упругой, с шершавой поверхностью, которая цеплялась за кожу ладоней.

— Это для серьёзной работы, — Борг поднялся, оглядывая окрестности. — Силки на мана-зверей ставятся иначе, чем на обычную дичь. Обычный заяц идёт по тропе, потому что тропа удобна. Мана-зверь идёт по тропе, потому что вдоль неё течёт мана, и он чувствует этот поток подушечками лап. Убери поток, и зверь свернёт. Перенаправь поток, и зверь пойдёт туда, куда тебе нужно.

Я выпрямился, и его слова зацепили что-то в голове.

— Приманка маной?

— Именно, — Борг присел у основания берёзы, где из-под корней сочился тонкий ручеёк, и указал на полосу мха, тянувшуюся от ствола к соседнему пню. — Видишь, как мох растёт? Ровная линия, ярче, чем вокруг. Это микропоток маны, который дерево выталкивает через корневую систему. Мелочь, едва ощутимая, но зверь первого-второго ранга учует за двадцать шагов. Ставь петлю поперёк этой полосы, и тварь сама в неё войдёт, потому что будет следовать за потоком.

Он вытащил из кармана горсть мелко нарезанных корневищ серебрянки и рассыпал их вдоль моховой полосы, по обе стороны от предполагаемого силка. Корешки лежали на земле неприметными бурыми стружками, и через минуту воздух вокруг них чуть загустел, покалывание маны усилилось, приобретая направленность.

— Серебрянка усиливает поток, — пояснил Борг. — Зверь почувствует более сильную жилу маны и пойдёт по ней, как лосось идёт вверх по течению, на инстинкте, на ощущении. Петля стоит в самом узком месте, между корнем и камнем, где тварь вынуждена протиснуться, и в этот момент лапа или шея попадает в скользящий узел.

Я начал повторять конструкцию, используя жилу с железной лозой. Борг наблюдал, поправляя мои руки на узлах: чуть туже здесь, чуть свободнее там, колышек глубже, арка ниже. Его пальцы работали с той уверенностью, которая приходит только через тысячи повторений, и каждое касание корректировало мою работу без слов, через мышечную память, которую он передавал напрямую.

— Теперь сложнее, — Борг поднялся и повёл меня к небольшому распадку, где склон спускался к ложбине между двумя замшелыми валунами. — Ловчая яма. Для зверя крупнее. Принцип тот же, только масштаб другой.

Он ногой очертил на земле прямоугольник, примерно два на полтора шага.

— Копаешь на глубину по пояс. Дно выстилаешь ветками и листьями, чтобы замаскировать объём. Сверху кладёшь решётку из тонких прутьев, способную выдержать вес листвы и мха, но ломающуюся под весом зверя, — он присел и ткнул палкой в землю у края будущей ямы. — Здесь, по периметру, вбиваешь колышки с привязанной к ним бечёвкой. Бечёвка идёт от колышков к центральному якорю на дне ямы. Когда решётка проламывается и зверь падает внутрь, его вес натягивает все четыре шнура одновременно, и петли на концах затягиваются вокруг лап. Тварь оказывается растянутой на дне ямы, зафиксированной в четырёх точках, и не может ни выбраться, ни развернуться для атаки.

Я присвистнул. Конструкция была изящной, простой в исполнении и при этом эффективной против зверя, который привык полагаться на силу и скорость. Мана-зверь второго ранга, провалившийся в такую ловушку, потратил бы минуты на то, чтобы разорвать жилу из железной лозы, и за это время охотник мог подойти и закончить дело на своих условиях.

— А если тварь тяжелее расчётного? — спросил я, прикидывая нагрузку. — Третий ранг, каменная шкура?

Борг покачал головой.

— На третий ранг яму не копают. На третий ранг ставят стяжку, это другая конструкция, с противовесом и шарнирным механизмом, которую один человек собрать быстро не сможет. Но базовые принципы те же: направь зверя куда нужно, дай ему наступить куда нужно, зафиксируй в уязвимой позиции, — он помолчал и добавил, глядя мне в глаза: — И запомни главное. Любая ловушка работает только тогда, когда зверь о ней не знает. Мана-звери учатся. Если однажды вырвался из силка, он запомнит запах, форму арки, расположение колышков. Во второй раз обойдёт. В третий приведёт тебя к твоей же ловушке и будет ждать рядом, пока ты придёшь проверить улов.

Я практиковался ещё полтора часа, ставя и разбирая силки разной конструкции, варьируя расположение приманок из серебрянки и угол арок. Борг поправлял, показывал, объяснял нюансы, которые невозможно было вычитать из книг: как определить по направлению роста мха, откуда придёт зверь, как замаскировать запах бечёвки, натерев её землёй и хвоей, как расположить несколько силков цепочкой, чтобы тварь, миновавшая первый, попала во второй или третий.

Мысль о том, что эти навыки пригодятся против врагов посерьёзнее мана-зверей, пришла сама собой и засела в голове занозой. Все же многое вполне можно масштабировать до размера человека, да и некоторые звери будут размерами как бы побольше и придумывать против них нужно соответствующие уловки.

Мы сели перекусить на поваленном стволе, когда солнце поднялось до полуденной высоты, и лес прогрелся, наполнившись запахом нагретой смолы и хвои. Борг достал из сумки хлеб, копчёное мясо и флягу с водой, разложил на куске холстины между нами. Я вытащил свой паёк, яблоко и горсть орехов, вымоченных до мягкости.

— Хельга пироги обещала к ужину, — Борг откусил от ломтя и прожевал с выражением человека, который знает, что впереди его ждёт кое-что повкуснее. — С грибами и луком.

— Передай ей от меня благодарность, — усмехнулся я. — Её рагу до сих пор лучшее, что я ел в этой жизни.

Борг хмыкнул, и уши его чуть порозовели. Тема Хельги по-прежнему вызывала у матёрого охотника реакцию, которую он старательно и безуспешно маскировал под равнодушие. Только мужчина сам при этом не замечал, что вел себя как мальчишка в такие моменты.

— Сам передашь, когда зайдешь на ужин. Не просто ж так я тебе про пироги-то…

Внезапно мурашки пробежали по загривку.

Я замер с яблоком у рта. Мышцы спины окаменели, и воздух, который я вдыхал мгновение назад, сгустился в горле, будто его разбавили песком. Усиленные Чувства развернулись без команды, хлестнув восприятие. Одна деталь выделялась с пронзительной ясностью.

Четыре пары ног. Тяжёлые шаги, расставленные широко, приглушённые мягкой подошвой, но различимые по характерному хрусту хвои и проседанию мха. Люди шли с юго-запада, из направления, откуда мы пришли, обходя нашу позицию полукругом. Запах кожи, пота и металла, который не был запахом ни Борга, ни моим, повис в воздухе.

Я положил яблоко на холстину, медленно, без резких движений.

Борг заметил это мгновенно. Его рука, потянувшаяся за флягой, замерла на полпути. Глаза сузились, прочитав что-то в моей позе, в напряжении плеч и наклоне головы.

— Что? — одними губами спросил он.

— Четверо, — ответил я так же тихо. — Обходят с юго-запада.

Борг медленно повернул голову, вслушиваясь. Его ноздри чуть раздулись, и через две секунды лицо охотника изменилось, будто кто-то стёр с него все лишние эмоции, оставив голый расчёт.

Из-за деревьев вышли четверо незнакомых мне мужчин.

Они двигались уверенно, без спешки, расходясь полукругом с отработанной координацией, которую дают годы совместной работы. Оружие было наготове, каждый контролировал свой сектор.

Первый, широкоплечий, с коротко стриженной головой и шрамом через всю левую щёку, держал в руке тяжёлый клинок — длинный, прямой, с обмотанной кожей рукоятью. Второй и третий, плечистые мужики в тёмных куртках, перемещались по флангам, один с коротким мечом, другой с топором на длинной рукояти. Четвёртый, худой и жилистый, отделился от группы сразу же, забирая правее, и на его спине покачивался лук.

Профессионалы. По тому, как они расставляли позиции, перекрывая пути отхода и контролируя обзор, по тому, как синхронно замедлились на подходе, давая друг другу время занять места, по тому, как глаза стриженого скользнули по мне и тут же вернулись к Боргу, оценив основную и второстепенную цели за долю секунды.

Борг встал.

Его движение было таким обыденным, будто он поднялся, чтобы размять ноги после привала. Но кисть правой руки уже лежала на рукояти охотничьего ножа, а корпус развернулся к стриженому, перекрывая линию между нападавшими и мной.

— Уходи, — бросил он коротко, через плечо, голосом, в котором звенела сталь.

Я колебался секунду. Одну секунду, за которую успел оценить расклад: четверо вооружённых профессионалов, рассредоточенных для атаки, против двоих, застигнутых на привале. Борг силён, опытен, вынослив, но трое ближнего боя против одного, притом, что лучник отсечёт любую попытку отступления…

Борг уже выхватил нож и развернулся к нападавшим, его тело сгруппировалось в низкую стойку, ноги расставлены, центр тяжести опущен. Мужчина, как и я, понимал, что разговоров не будет.

Я не стал уходить молча. Обернулся на бегу, поймал взгляд лучника и крикнул, вложив в голос столько презрения, сколько мог:

— Эй, жердь! Ты и в упор не попадешь.

И рванул вправо, нарочно ломая ветки, оставляя след, который не пропустит и слепой. Расчёт был простой: лучник на позиции — это стрела в спину Боргу в любой момент. Лучник, бегущий за мной через подлесок — это минус один из расклада. Трое на одного вместо трёх плюс стрелок. Хоть немного, но легче.

— Ах ты сучонок! — процедил сквозь зубы худой, дёрнувшись в мою сторону. Даже удивительно, что он так легко повелся на мою провокацию, но мне же и лучше.

Его длинные ноги покрыли расстояние быстрыми размашистыми шагами, и мужчина уже накладывал стрелу на ходу, выбирая позицию для выстрела.

Молниеносный Шаг выбросил меня на десять метров вправо, за стену молодого ельника, и мир вспыхнул электрическим голубым на долю секунды, прежде чем ноги нашли землю. Позади раздался сдавленный мат, лучник споткнулся от неожиданности, потеряв цель, которая только что была в трёх шагах и вдруг оказалась за деревьями.

Стрела вонзилась в ствол берёзы справа, с сочным стуком, от которого посыпалась кора. Вторая просвистела над плечом и ушла в подлесок. Лучник стрелял на звук, на мелькнувший силуэт, и, признаться, был чертовски метким. Но я уже менял направление, ныряя между ёлками зигзагами, используя каждый ствол как прикрытие.

Густой подлесок сомкнулся вокруг меня переплетением ветвей и колючего кустарника. Лучнику здесь стрелять было неудобно: обзор перекрыт, траектория ломается о десяток стволов на каждый метр. Я слышал его шаги за спиной, тяжёлые, торопливые, хруст веток под сапогами и частое, загнанное дыхание.

Мне нужно было разобраться с ним быстро и вернуться к Боргу. Трое на одного, даже для матёрого охотника, расклад скверный. Каждая секунда, которую я тратил, могла стоить Боргу раны или и вовсе жизни.

Я завёл лучника глубже, где ельник переходил в заросли можжевельника и молодой поросли, настолько плотные, что продираться приходилось плечами, раздвигая ветви. Для стрелка эта территория была кошмаром, лук цеплялся за каждый сук, тетива задевала хвою, а дистанция для прицельного выстрела сжималась до трёх-четырёх шагов, где стрела теряла все свои преимущества перед клинком.

Я остановился за поваленным стволом, присев на корточки, и выровнял дыхание. Усиленные Чувства вычленяли каждый шаг преследователя: хруст, пауза, хруст, шорох тетивы. Лучник двигался осторожнее, сбавив темп, его дыхание стало ровнее. Опытный. Понял, что загнанная дичь может обернуться и укусить, и перешёл в режим выслеживания.

Семь шагов. Шесть.

Он обходил поваленный ствол справа, прижимаясь плечом к ели, лук в левой руке, стрела на тетиве, правая кисть на оперении. Худощавое лицо с глубоко посаженными глазами и острым подбородком, перехваченным кожаным ремешком от подбородника. На поясе, кроме колчана, висел кинжал в потёртых ножнах, длинный, с прямым лезвием и гардой в виде поперечной перекладины.

Четыре шага.

Я рванул из-за ствола.

Молниеносный Шаг выбросил меня прямо в лицо лучнику. Мир сплющился в электрическую полосу, деревья слились в размытый фон, и когда зрение вернулось, я стоял в шаге от него, настолько близко, что видел расширившиеся зрачки и капли пота на лбу.

Лучник среагировал быстрее, чем я ожидал. Его тело качнулось назад, уходя от столкновения, а правая рука бросила стрелу и метнулась к кинжалу. Клинок покинул ножны с шелестом стали по коже, описал короткую дугу и рванулся мне в лицо, снизу вверх, целя в подбородок.

Я отклонился. Лезвие прошло в сантиметре от щеки, обдав кожу холодом металла, и кончик чиркнул по скуле, оставив тонкую обжигающую линию. Кровь выступила мгновенно, горячая капля скатилась по челюсти к подбородку.

Каменная Плоть загудела на правом предплечье в тот момент, когда лучник перехватил кинжал обратным хватом и ударил снова, коротко, по-деловому, целя в горло. Окаменевшая кожа приняла лезвие на блок, клинок скрежетнул по камню, высекая искры, и отскочил вбок, увлекая руку лучника за собой.

Мой левый кулак врезался ему в солнечное сплетение. Его хватка на кинжале ослабла на мгновение, хотелось бы больше, но и этого хватило.

Когти Грозы полоснули по кинжалу. Электрическая дуга сорвалась с пальцев правой руки коротким, прицельным разрядом, который ударил по металлу, прошёл через гарду и обжёг ладонь лучника. Кинжал вылетел из разжавшихся пальцев, блеснул в пятнистом свете и воткнулся в землю у корней ели.

Наемник упал на колено, прижимая обожжённую руку к груди, и его глаза, полные бешенства и боли, нашли мои. В них я прочитал решимость, этот человек не сдастся. Он пришёл убивать и умрёт с оружием в руках, потому что иначе не умеет.

Его левая рука метнулась к голенищу сапога, выхватывая второй клинок, короткий засапожный нож, который мелькнул, и полетел мне в живот.

Я качнулся влево. Лезвие прошло мимо, распоров ткань куртки на боку, и в ту же секунду я шагнул вперёд, перехватил его запястье левой рукой, крутанул, заламывая сустав, и лучник вскрикнул сквозь стиснутые зубы, его тело развернулось, следуя за болью.

Мой нож, клинок с рукоятью из клыка кабана, вошёл ему в грудь.

Точно, глубоко, под левое ребро, туда, где сердце бьётся ближе всего к поверхности. Лезвие прошло через кожаную куртку, кожу, мышцу, скользнуло между рёбрами и нашло то, что искало. Я ощутил удар через рукоять, короткое содрогание, с каким останавливается механизм, лишённый главной пружины.

Лучник замер. Его глаза уставились на меня с расстояния в ладонь. Зрачки расширились, заполнив радужку, рот открылся, выпуская тонкий сиплый выдох, и тело обмякло на моей руке, навалившись весом на клинок.

Я удержал его и аккуратно опустил на землю, вытаскивая нож. Густая и тёмная кровь хлынула из раны, пропитывая куртку и хвою вокруг.

Лицо наемника застыло в гримасе удивления. Будто он до последнего мгновения не верил, что мальчишка, который должен быть просто убитым свидетелем, окажется настолько сложной добычей.

Я вытер нож о его куртку и выпрямился. Царапина на щеке саднила, кровь подсыхала тёмной полоской. Руки подрагивали мелкой дрожью, той самой, что приходит после, когда тело выбрасывает адреналин и остаётся с пустыми каналами и гудящими мышцами.

Я снял с мужчины колчан. Стрелы были добротными, с железными наконечниками, хорошо сбалансированные, шесть штук. Лук оказался коротким, рекурсивным, из ламинированного дерева, упругим и мощным для своего размера, явно боевой, заказной. Кошель на поясе я срезал вместе с ремнём: тяжёлый, набитый монетами, медяки и серебро вперемешку.

Сейчас хотелось думать о чём угодно, нежели о том, что случилось.

Я закинул колчан за спину рядом со своим, лук перехватил левой рукой и двинулся обратно, широким крюком через ельник, обходя поляну с запада.

Лес укрывал меня привычной тишиной, нарушаемой только стуком собственного сердца и шорохом подошв по мху. Покров Сумерек лёг на плечи невесомой тенью, размывая контуры тела среди стволов и подлеска. Я двигался быстро, от дерева к дереву, пригибаясь в низинах, огибая открытые участки. Каждая секунда тянулась, как капля смолы по коре.

Когда я выбрался на гребень, откуда просматривалась поляна, сердце ухнуло в рёбра.

Борг стоял. Живой, на ногах, с ножом в правой руке, и лезвие тускло блестело от крови, чужой крови. Левая рука прижимала к боку скомканную тряпку, потемневшую от красного, и ещё один порез тянулся через плечо, распоров рукав рубахи до локтя.

То, что охотник еще жив, было лишь следствием его силы и несгибаемого духа. Но надолго ли этого хватит?

Трое наёмников окружали его полукольцом. Стриженый командир, с тяжёлым клинком, стоял по центру, контролируя дистанцию. Двое головорезов зажимали фланги, один с коротким мечом, другой с топором, и оба держались осторожно, уважая раненого, но не сломленного противника.

У ног одного из головорезов темнела лужа, его напарник, тот, что с мечом, хромал на левую ногу, придерживая бедро рукой. Борг достал их первым, успел зацепить, прежде чем они замкнули кольцо, но оба оставались на ногах и в строю, и трое против одного — это по-прежнему трое против одного.

Я наложил стрелу с парализующей пастой на тетиву лука.

Упор. Левая нога на корне.

Разворот. Плечи раскрылись.

Тяга. Тетива к скуле, незнакомая жёсткость заставила мышцы спины напрячься сильнее обычного.

Спуск.

Стрела пересекла поляну за мгновение и вонзилась в шею ближнего головореза, того, что с топором. Наконечник вошёл в мышцу чуть ниже уха, и парализующая паста хлынула в кровоток.

Мужик дёрнулся, схватился за шею, пальцы скользнули по древку, ноги заплелись. Через три секунды его колени подогнулись, топор выпал из разжавшейся руки, и он рухнул лицом в мох, дёргаясь в мелких судорогах.

Стриженый развернулся на звук. Его глаза нашли меня на гребне, и лицо исказилось яростью, пережёванной и выплюнутой за долю секунды, потому что профессионал не тратит время на эмоции.

— Сзади! — рявкнул он второму головорезу.

Но Борг уже двигался.

Бывалый охотник использовал замешательство как только представилась возможность. Его тело бросилось вперёд, раненое, избитое, истекающее кровью, и нож в его руке описал короткую дугу, которая закончилась на бедре второго головореза. Лезвие вошло глубоко, с хрустом прорезав кожаный доспех и мышцу, и мужик взвыл, хватаясь за ногу. Кровь хлестнула сквозь пальцы.

Головорез рухнул, зажимая рану обеими руками, его лицо побелело, и крик перешёл в булькающий хрип.

Стриженый остался один. Он сделал шаг назад, прикрываясь тяжёлым клинком, и его глаза метались между мной на гребне и Боргом перед ним, просчитывая выход.

Я наложил вторую стрелу и отправил её, но попал в ногу командира. Наконечник пробил кожаную штанину и вошёл в мышцу бедра, мужик споткнулся, его левая нога подвернулась, и он рухнул на колено, выронив меч. Клинок звякнул о камень и отлетел в сторону, вне досягаемости.

Борг подошёл к нему в три шага, придерживая раненый бок. Охотничий нож упёрся командиру в горло, и кровь, стекавшая по лезвию, закапала на ворот его куртки.

Стриженый замер. Его серые глаза смотрели на Борга снизу вверх.

— Какого черта вам надо от меня? — голос Борга звучал глухо, сквозь стиснутые зубы.

Командир сплюнул кровью на мох. Он прекрасно понимал, что от того, что он скажет, будет зависеть его жизнь.

— Ни че личного, мужик. Торгаш, через которого идут заказы на людей, принес твое имя. Денег достаточно, чтобы не задавать вопросов о заказчике.

— И сколько?

— По десятке чеканных на рыло. Половина авансом, половина по завершении, — стриженый криво усмехнулся. — Дорого для деревенского мужика, не считаешь? Ты бы отпустил, я вернусь, скажу дело сделано, и про тебя забудут, и я живой. Сделка, а?

Борг посмотрел на меня через плечо.

— Валлуа, — произнёс он тихо, и в этом слове было столько уверенности, сколько не бывает в гипотезах. — Столько золотых за голову охотника, который ему отказал. Больше просто некому.

Я кивнул. Цепочка была длинной, через посредника. Доказать причастность графского наследника было бы невозможно. Четверо наёмников, торгаш-посредник, анонимный заказчик. Концы, обрубленные до того, как они успели сплестись.

Борг вернул взгляд к стриженому и коротко, без замаха, полоснул по горлу. Лезвие прошло глубоко, перерезав всё, что полагалось перерезать, и мужик завалился набок, хрипя, царапая землю пальцами. Через полминуты хрип прекратился.

Охотник выпрямился, вытер нож о траву и повернулся ко второму головорезу, который лежал в луже собственной крови, зажимая бедро, побелевшими пальцами пытаясь остановить пульсирующий поток из перерезанной артерии. Лицо его было серым, губы посинели, взгляд мутнел. Артериальное кровотечение делало своё дело быстрее любого палача.

Борг опустился на одно колено рядом с ним, и нож в его руке мелькнул коротко, милосердно. Головорез дёрнулся и затих.

Третий, тот, кого я свалил парализующей стрелой, лежал неподвижно, уткнувшись лицом в мох. Мышцы его тела сковал токсин, дыхание было поверхностным и редким, глаза закатились. Борг подошёл к нему, постоял секунду, потом нагнулся и завершил дело тем же коротким ударом.

Тишина вернулась на поляну. Тяжёлая, густая, пахнущая кровью, железом и хвоей. Четыре тела лежали среди примятого мха, и лес уже начинал впитывать их запах, перерабатывая в собственную ткань из перегноя и земли.

Борг стоял посреди этого, с рубахой, пропитавшейся красным от плеча до пояса, и его лицо было спокойным. Я ожидал тревоги, гнева, может, испуга. Но охотник выглядел так, будто ему уже приходилось убивать.

Приходилось и мне, но все равно, каждый раз, ощущение было не из приятных.

Он проверил свои раны, ощупывая бок и плечо деловитыми движениями. Поморщился, когда пальцы надавили на что-то под рёбрами, но тут же расслабился.

— Поверхностное, — произнёс он, скорее, для себя, чем для меня. — Мышцу зацепило, кость цела. Заживёт, но недельку надо будет полежать. Дела…

Я достал из котомки мазь из каменного бархата и молча протянул ему. Борг принял, кивнул, и начал обрабатывать порезы, привычно и сноровисто, как человек, который лечил себя сам чаще, чем обращался к целителю.

— Что делать с этим? — я кивнул на тела.

Борг посмотрел на мёртвых наёмников, потом на лес вокруг, потом обратно на меня. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах промелькнула тень усталой рассудительности.

— Ничего, — произнёс он, и слово это легло между нами тяжело, как камень на крышку колодца. — Цепочка до графа длинная, ты сам видишь. Посредник, торгаш, анонимный заказ. Сынок графа Райан поручил и забыл, как поручают вынести мусор. Для таких, как он, мы грязь под ногами, о которую даже вытирать сапоги лень. Пока мы исполняем возложенные на нас функции, нас не замечают. Когда перестаём, шлют людей, чтобы убрали помеху. И всё.

Он затянул повязку на боку, проверил узел и выпрямился.

— Люди графа появляются здесь раз в квартал, сборщик налогов да иногда курьер с приказами для старосты. До следующего визита больше месяца. Посредник в городе получит весточку, что дело сделано, и забудет о нас до тех пор, пока кто-нибудь не начнёт задавать вопросы. А вопросов никто не задаст, потому что аристократам наплевать на четверых наёмников, которые не вернулись из леса. Пропали и пропали, всегда можно найти новых.

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была лишь усталость.

— Графу де Валлуа наплевать, жив я или мёртв, — добавил Борг тише. — Для него это мелочь, каприз сына, который обиделся на отказ. Если наёмники выполнят задание — хорошо. Если нет — ну и ладно, спишет расходы и переключится на что-нибудь другое. Лезть к нему с претензиями — это как совать руку в осиное гнездо, чтобы узнать, какая из ос тебя ужалила.

Я молчал, потому что его логика была безупречной. Простолюдин, обвиняющий наследника графства в покушении на убийство, без свидетелей, без доказательств, с четырьмя трупами наёмников, которых никто не опознает — это самоубийство. Правовая система этого мира, сколько я мог судить по обрывкам рассказов Сорта и Луны, защищала дворян от подобных обвинений так же надёжно, как каменная стена защищает замок.

Борг подобрал свой нож, проверил лезвие на свет и убрал в ножны. Потом посмотрел на тела ещё раз, без эмоций.

— Лес о них позаботится, — произнёс он. — Через неделю от них останутся кости, через месяц, ничего.

Мы собрали оружие и вещи, которые стоило забрать. Тела оставили на месте. Борг был прав: лес принимал мёртвое без разбора, и звери, жуки и грибы закончат то, что начали клинки.

Обратный путь к деревне прошёл в молчании. Борг шёл рядом, чуть припадая на правую ногу, придерживая бок ладонью. Его лицо было замкнутым, сосредоточенным на внутренней работе, которая шла непрерывно: оценка ран, контроль дыхания, планирование следующего шага.

Мужик, который два месяца назад не мог встать с кровати из-за выпивки, сейчас шагал по тропе после боя с четырьмя убийцами и выглядел так, будто вернулся с привычной и ничем не примечательной охоты, только добыча оказалась крупнее обычного.

У развилки, где тропа выходила к вырубке, Борг остановился и повернулся ко мне. Солнце стояло низко, заливая его лицо косым тёплым светом, и морщины у глаз углубились, когда он чуть прищурился.

— Вик, — произнёс он негромко, — спасибо. Без тебя лучник бы меня снял.

— Ты бы справился.

Борг хмыкнул, и в этом хмыканье смешались усталость, скепсис и крупица той мужской нежности, которую он прятал за броней угрюмости так же старательно, как прятал чувства к Хельге.

— Ты меня переоцениваешь. Дед твой запросто бы справился — это без сомнений. Пошли, пироги сами себя не съедят. И да, Хельге ни слова.

Мы прошли вырубку и свернули на утоптанную тропу к деревне, когда Борг покосился на мою щёку, где подсыхала тёмная полоска от кинжала.

— Что ты сделал с лучником?

— Что требовалось, — сказал я, не поднимая взгляда на охотника.

Борг кивнул, принимая ответ без уточнений. Прошёл ещё шагов двадцать, прежде чем спросил снова, глядя перед собой:

— Первый раз?

— Да, — соврал я.

Борг помолчал, обходя корень, выпиравший из тропы.

— И как?

Я пожал плечами. Руки уже перестали подрагивать, царапина на щеке саднила привычной тупой болью, и мысли текли ровно, без рывков, без провалов. Лицо лучника с расширенными зрачками стояло перед глазами, но где-то далеко, за стеклом, будто я смотрел на него через окно чужого дома.

— Он пришёл убивать. Там было без шансов. Либо я его, либо он меня.

Борг посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом отвернулся к дороге и тихо хмыкнул.

— Шестнадцать лет, — пробормотал он себе под нос. — Торн, старый чёрт, что ж ты за внука вырастил.

Мы двинулись дальше, и лес за нашими спинами уже начинал стирать следы произошедшего.

***

Щуплый мужичок в засаленном плаще юркнул в переулок позади трактира, прижимая к груди тяжёлый кожаный мешок, от которого несло конской сбруей и металлом. Его глаза бегали по сторонам, цепляясь за каждую тень и каждый проём, но переулок был пуст, только крысы шуршали в куче отбросов у стены.

У чёрного хода трактира стоял человек в синем плаще, молодой, с безразличным лицом посыльного, привыкшего принимать пакеты и не задавать вопросов. Мужичок подошёл к нему шаркающей, торопливой походкой и сунул мешок ему в руки.

— Дело сделано, господин, — произнёс он, шмыгнув носом. — Охотник мёртв. Вот подтверждение — его охотничья сумка.

Посыльный принял мешок, заглянул внутрь, потрогал содержимое пальцами. Кивнул, достал из-за пазухи второй мешочек, потоньше и потяжелее, и молча протянул мужичку. Тот схватил оплату обеими руками, прижал к животу и попятился, кланяясь.

— Благодарствую, благодарствую, передайте хозяину, что Крюк всегда к услугам, всегда надёжен, как часы, тьфу, как стены замковые…

Посыльный развернулся и ушёл, не удостоив его ответом.

Крюк нырнул обратно в переулок, прижимая мешочек к груди, и его тонкие губы растянулись в ухмылке, обнажив гнилые зубы. Он выскользнул на параллельную улицу, свернул за угол, потом за другой, петляя между домами привычным маршрутом, и наконец юркнул в щель между двумя амбарами, где его никто не мог видеть.

Там он развязал мешочек и пересчитал монеты, слюнявя пальцы. Серебряные кругляши звякали тихо, ложась один на другой аккуратными столбиками, и с каждым столбиком ухмылка Крюка становилась шире.

Вторая половина оплаты. Полная сумма, как обещано.

Он получил деньги за работу, которую выполнили четверо наёмников, нанятых через его посредничество. Получил авансовую часть при найме, когда передавал описание цели и маршруты. Получил вторую часть сейчас, предъявив охотничью сумку в качестве доказательства.

Сумку он купил на рынке за три медяка у старьёвщика, который торговал бывшим в употреблении снаряжением. Потёртая, с выцветшими ремнями и запахом дублёной кожи, она выглядела достаточно правдоподобно, чтобы посыльный, не знавший ни Борга, ни его вещей, принял её за подлинную.

Если наёмники вернутся, Крюк отдаст им треть от общей суммы, и они будут довольны, потому что их доля заплачена. Если не вернутся…

Крюк хихикнул, пряча мешочек за пазуху.

Если не вернутся, значит, деньги его. Целиком. Без дележа, без вопросов и без свидетелей. Четверо мужиков пропали в лесу — обычное дело на окраине Предела, где каждый месяц кого-нибудь жрал мана-зверь или засасывало болото. Никто не будет искать. Никому нет дела.

Он выскользнул из щели между амбарами, одёрнул засаленный плащ и зашагал по улице, насвистывая мелодию с видом человека, у которого в жизни наконец-то всё сложилось.

Глава 2. Дела графские

Граф сидел в кресле с высокой спинкой, массируя переносицу большим и указательным пальцами. Перед ним лежал развёрнутый отчёт о последнем квартале работы нового карьера, и цифры в колонках выглядели обнадёживающе.

Добыча руды выросла на восемнадцать процентов по сравнению с предыдущим месяцем. Качество образцов оставалось стабильно высоким, лучшие партии по-прежнему тянули на уровень Кренорских копей. Три каравана ушли к столице без задержек, ещё один формировался на складах южного тракта.

Цифры неплохие. Даже хорошие, если смотреть в отрыве от контекста.

Эдмон отложил отчёт и откинулся в кресле, сцепив пальцы под подбородком. Контекст портил картину, как плесень портила выдержанный сыр: незаметно поначалу, но неуклонно.

Затраты на охрану карьера съедали треть прибыли. Три десятка наёмников на постоянном жалованье, четверо из них с рунными артефактами защитного типа, арендованными у гильдии за немалые деньги. Кормёжка, снаряжение, ротация. Целитель на полную ставку, потому что мана-звери, обитавшие в окрестностях месторождения, нападали на рабочих с регулярностью, которую Эдмон давно перестал считать случайной. Дважды за последний месяц волки второго ранга выходили к периметру среди белого дня, чего раньше за ними замечено не было. Один рабочий погиб, двое получили ранения, от которых оправлялись до сих пор.

Волки раньше избегали людей. Держались в глубине леса, на своих территориях, появлялись вблизи жилья только в самые лютые зимы, когда добыча становилась слишком скудной. Сейчас стоял разгар осени, дичи в лесу хватало, и волки, выходящие к карьеру средь бела дня, свидетельствовали о чём-то, что Эдмон понимал, но предпочитал формулировать осторожно даже в собственных мыслях.

Лес сопротивлялся.

Граф потянулся к кубку с вином, сделал глоток, покатал жидкость на языке, вернул кубок на стол. За окном кабинета сгущались сумерки, каменный двор замка затихал, караульные менялись у ворот.

Торн. Хранитель Предела. Имя, которое преследовало планы дома де Валлуа, как проклятие, вшитое в ткань земли, которой они владели. Эдмон откинул голову на спинку кресла и позволил себе минуту размышлений, незамутнённых цифрами и отчётами.

Старик жил в лесу так давно, что само его существование превратилось в элемент ландшафта. Крестьяне из окрестных деревень упоминали его с той смесью почтения и суеверного страха, которую обычно приберегают для стихийных бедствий или священных реликвий. Торн лечил их скотину, подсказывал, когда сеять, когда убирать, когда рубить лес, а когда оставить деревья в покое. Взамен не требовал ничего, кроме одного: чтобы Предел оставался нетронутым.

Королевский указ трёхсотлетней давности наделял Хранителя правами, которые формально были равны правам самого графа в пределах лесной территории. На практике указ представлял собой ржавый замок на двери, за которой лежали несметные богатства: мана-звери для разведения и арен, редчайшие растения для алхимиков и целителей, кристаллы маны, рунная руда, древесина исключительного качества. Всё это можно было брать, если действовать аккуратно, малыми партиями, через лицензированных охотников и сборщиков. Сотни мелких ручейков, которые сливались в приемлемый поток дохода.

Но Эдмон видел дальше. Он видел реку.

Крупномасштабная эксплуатация Предела могла увеличить доходы графства в разы, может, в четыре-пять, если верить расчётам казначея, которые тот составлял по ночам, запершись в кабинете и обложившись картами месторождений. Караваны с рудой, идущие один за другим. Питомники мана-зверей, поставляющие молодняк аристократам по всему королевству. Алхимические мастерские, работающие на ингредиентах, которые сейчас доставались единичным собирателям и перекупщикам. Всё это было возможно. Технически, финансово, логистически.

Оставалась одна проблема. Человеческая.

Эдмон отлично помнил каждую попытку решить её. Он перебирал их в памяти, как бусины чёток, с прагматичностью, которая давно вытеснила досаду.

Трижды за последние восемь лет он отправлял в Предел группы вооружённых людей с конкретным заданием: устранить Торна. Первая группа — пятеро опытных следопытов, просто исчезла. Ни тел, ни следов, ни обломков снаряжения. Вторая, семеро, включая мага-ученика, продержалась чуть дольше: вернулся один, с потерянным рассудком и глазами, в которых навсегда поселился лесной сумрак. Он умер через неделю, так и не произнеся ни единого связного слова. Третья группа состояла из десяти человек, среди которых были два профессиональных охотника на мана-зверей и артефактор из южной гильдии. Их нашли через месяц, вернее нашли их вещи, разбросанные вдоль звериной тропы, ведущей вглубь чащи. Тела обнаружены не были.

Торн обладал резистентностью к ядам, характерной для людей, десятилетиями работающих с алхимическими составами. Обычные токсины его организм обезвреживал, судя по всему, рефлекторно.

Специализированные яды, заказанные у лучших алхимиков королевства, требовали доставки, а доставка означала проникновение в хижину или контакт с пищей старика, что в условиях Предела было равносильно самоубийству. Единственная успешная попытка, «Чёрная Колыбель», организованная Райаном через внука Торна, поначалу выглядела триумфом. Яд попал в цель. Старик должен был умереть в течение месяца. Он даже пропал на некоторое время и граф смог провернуть пару своих дел. И что же?

Торн выжил.

Эдмон пробовал и подкуп местных жителей, через посредников, предлагая деревенским старостам и охотникам увеличенные доли от добычи в обмен на информацию о перемещениях Торна и слабых местах в обороне Предела. Результат оказался предсказуемым: деревенские молчали, как камни. Они боялись Торна. Или, что точнее, они уважали его так глубоко, что страх перед графской властью отступал на второй план.

Эдмон не злился. Злость была непродуктивной эмоцией, которую он выжег из себя к тридцати годам, когда принял графство от отца и обнаружил, что каждый золотой в казне обременён тремя обязательствами. Он анализировал. Взвешивал. Откладывал то, что не мог решить сейчас, и возвращался к нерешённому, когда обстоятельства менялись.

Обстоятельства менялись. Медленно, со скрипом, но менялись.

Год назад Райан пришёл к нему с предложением, изложенным коротко и по-деловому. Сын просил передать ему полномочия по решению «проблемы Предела», с доступом к ресурсам дома и свободой в выборе методов. Эдмон выслушал, задал три вопроса, получил три ответа и дал согласие.

Решение далось легче, чем должно было. Отчасти потому, что Райан, действительно, был способным, изобретательным и достаточно безжалостным для подобной задачи. Отчасти потому, что Эдмон устал от собственных неудач и хотел посмотреть, справится ли молодая кровь там, где опыт спасовал и он, возможно, из-за него же и не видел других решений. Отчасти потому, что передача задачи наследнику создавала удобную дистанцию: если что-то пойдёт не так, ответственность ляжет на чрезмерную самостоятельность молодого аристократа, а граф сохранит репутацию.

Эдмон ценил прагматизм выше любой добродетели.

Он знал, что Райан уже организовал две экспедиции в Предел, обе провалившиеся. Знал в общих чертах, без подробностей, которые сын выдавал дозированно, обёрнутыми в формулировки вроде «непредвиденные осложнения» и «корректировка подхода». Эдмон принимал эти формулировки без вопросов, понимая, что за ними скрываются потерянные люди, потраченные деньги и уязвлённое самолюбие наследника.

Неудачи были частью обучения и, разумеется, роста. Граф повторял это себе при каждом новом отчёте, и каждый раз фраза звучала чуть менее убедительно, как монета, теряющая блеск от слишком частого обращения.

Он поднялся из кресла, разминая затёкшую поясницу, и подошёл к окну. Каменный подоконник холодил ладони. Внизу, во дворе, караульные проверяли запоры на воротах, фонари на стенах разгорались мягким рунным светом, один за другим, обводя периметр замка ровной цепочкой огней. За стенами, на востоке, где небо ещё хранило остатки закатной меди, темнел лес. Огромный, тёмный и равнодушный к людским амбициям.

Граф смотрел на стену деревьев, и в его голове, привычной к колонкам цифр и политическим расчётам, шла работа иного рода.

Карьер приносил доход, но доход, обгрызенный затратами на безопасность. Мана-звери атаковали чаще, рабочие нервничали, текучка росла. Лес отвечал на вторжение так, как отвечал всегда: на языке клыков и когтей, на языке троп, которые вдруг заводили в болото, на языке деревьев, падающих поперёк дорог после тихой безветренной ночи.

Пока старик контролировал Предел, лес оставался единым организмом, способным координировать ответ на любую угрозу. Мана-звери нападали согласованно, словно получая приказы. Тропы менялись, перекрываясь упавшими деревьями и размытыми бродами. Ловушки, поставленные охотниками, оказывались разряженными к утру, хотя ни один зверь к ним не приближался. Источники маны, питавшие карьер, пульсировали неровно, будто кто-то регулировал подачу, как крестьянин регулирует поток воды в канаве, открывая и закрывая заслонку.

Уберите Торна, и организм потеряет координатора. Мана-звери станут одиночками, каждый за себя, предсказуемыми и управляемыми. Тропы перестанут менять конфигурацию, источники маны стабилизируются, карьер заработает на полную мощность. А потом можно будет расширяться, вглубь Предела, к залежам, которые геомант лишь обозначил на карте пунктиром и вопросительными знаками, потому что добраться до них пока мешал всё тот же зелёный барьер.

Граф потёр переносицу ещё раз, медленнее, чувствуя, как тупая головная боль отступает от висков. Усталость последних месяцев копилась по капле: напряжение на границах, где соседние графства проявляли всё больший интерес к его территориям, слухи о богатых залежах, распространившиеся быстрее, чем он рассчитывал, необходимость укреплять позиции, заключать временные союзы, лавировать между амбициями соседей и требованиями короны.

Западная граница требовала пристального внимания.

Граф Ольденбрук, старый лис с южного побережья, начал стягивать отряды к перевалам под предлогом «охоты на контрабандистов». Контрабандистов на тех перевалах не видели лет двадцать, зато рудные караваны де Валлуа проходили через них регулярно. Совпадение, которое пахло слишком дурно.

На севере барон Крег, мелкий вассал, державший три деревни и полуразрушенный замок, вдруг начал ремонтировать стены и нанимать людей. Деньги у него появились откуда-то, и Эдмон подозревал, что «откуда-то» имело конкретное имя и герб, вопрос был только в том, чей именно.

Всё это требовало ресурсов. Золота, людей, артефактов, внимания. Ресурсов, которые уходили на поддержание статуса и безопасности, вместо того чтобы работать на расширение.

И Предел, с его неисчерпаемыми богатствами, стоял за спиной, закрытый одним упрямым стариком.

И это еще одна причина, почему Эдмон принял решение передать задачу Райану. У него самого попросту отсутствовала возможность заниматься этим лично. Слишком много фронтов, слишком мало часов в сутках.

Райан молод, энергичен, располагает своими людьми и собственными идеями. Отцовское золото покроет расходы, артефакты из семейного хранилища усилят любую операцию. Наёмники, маги, информаторы — всё это доступно тому, кто готов платить, а Эдмон готов был платить практически любую цену, если результатом станет открытый, неохраняемый Предел. Потому что все это покроет все расходы и откроет новую главу в истории их дома.

Граф вернулся к столу, сел, подтянул к себе чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Писал он привычными формулировками, сухими и точными. Письмо казначею: выделить дополнительные средства на «специальные операции наследника», сумма оставлена на усмотрение Райана, с единственным условием — ежеквартальный отчёт о расходах. Никаких вопросов о целях. Никаких ограничений по методам.

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные строчки, и каждая буква ложилась с той аккуратностью, которую Эдмон оттачивал с детства. Он поставил подпись, запечатал сургучом и отложил конверт на край стола, где утром его заберёт посыльный.

Граф поднялся. Обвёл кабинет взглядом: стол с документами, карта Предела на стене, канделябры с ровным светом,. Привычный порядок, из которого он выстраивал свою власть день за днём, год за годом. Порядок, основанный на расчёте, терпении и готовности делегировать то, что не мог сделать сам.

Если Райан справится, дом де Валлуа поднимется на уровень, недосягаемый для любого графства в регионе. Если провалится, что ж, провалы тоже учат. А Предел всё равно никуда не денется. Лес терпелив, но и Эдмон де Валлуа привык ждать.

Он загасил свечу, оставив кабинет в полумраке рунного света, и вышел, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

***

Райан стоял у подоконника, вцепившись в каменный край пальцами, побелевшими от напряжения. Его лицо оставалось спокойным, холодным, с тем выражением отстранённого превосходства, которое он носил перед слугами, солдатами и любым, кто стоял ниже его по положению. Идеально выстроенная маска, отшлифованная годами придворного воспитания до зеркального блеска.

Пальцы рассказывали другую историю. Побелевшие костяшки, вжавшиеся в камень подоконника с силой, от которой суставы начинали ныть. Напряжение, которое он прятал от мира с тем же упорством, с каким прятал всё, что считал слабостью.

Его мать, женщина утончённая и хрупкая, с нервным характером и склонностью к драматизации, умерла, когда Райану было двенадцать. До этого она успела заложить в сознание сына фундамент, на котором выросло нечто, чему взрослый, закалённый аристократ предпочитал бы не давать имени.

Она рассказывала о Хранителе леса. Каждый вечер, укладывая мальчика спать, она сидела на краю кровати в его детской, перебирала складки ночной рубашки длинными бледными пальцами и говорила о старике, живущем в чаще. Голос её становился тише с каждым словом, глаза расширялись, и тени от свечи на стене превращались в корявые ветви, тянущиеся к окну детской.

Торн забирает детей. Тех, кто непослушен, кто шумит после захода солнца, кто бегает за оградой парка, где начинаются деревья. Он приходит из леса бесшумно, потому что его ноги давно стали корнями, а руки ветвями, и он движется так, как движутся деревья на ветру, медленно и неотвратимо. Дети, которых он забирает, становятся частью леса. Их голоса слышны в шуме листвы, если прислушаться. Их лица проступают в коре, если присмотреться.

Сказки. Глупые, преувеличенные истории, какими впечатлительная мать пугала ребёнка, чтобы тот сидел тихо и не мешал ей справляться с мигренями и приступами меланхолии, которые преследовали её до самой смерти.

Райан знал это. Знал рационально, интеллектом, который учителя оценивали как «исключительный» и который позволил ему овладеть магией воздуха до ранга Адепта к девятнадцати годам. Он прочёл достаточно трактатов о Хранителях леса, чтобы понимать: это были люди, одарённые связью с природой, способные общаться с мана-зверями и поддерживать экологический баланс. Да, с необычными способностями, но ограниченными, измеримыми и конечными. Торн был стар и должен был быть слаб, особенно после отравления «Чёрной Колыбелью», которое должно было если не убить, то точно надломить его.

Рациональный ум понимал всё это.

Тело возражало.

Каждый раз, когда Райан проезжал верхом мимо границы Предела, каждый раз, когда его взгляд падал на тёмную стену деревьев, начинающуюся за вырубкой, кожа на загривке стягивалась мурашками, и где-то в основании черепа, в том древнем, животном отделе мозга, который не подчинялся ни логике, ни воле, пробуждалось чувство, для которого у взрослого, образованного аристократа не должно было быть названия.

Страх.

Густой, иррациональный, впитанный с материнским молоком и закреплённый тысячами вечеров, когда тени на стене детской складывались в корявые ветви, а голос матери шептал о старике из чащи, который забирает непослушных детей.

Страх, мутировавший в ненависть. Ненависть, окрепшую за годы унижений и неудач. Ненависть, которая питала каждую его мысль о Торне, о Пределе, обо всём, что было связано с лесом.

Райан ненавидел Предел. Физически, всем нутром, каждой клеткой тела. Густой воздух чащи вызывал у него тошноту, запах хвои и прелой листвы раздражал обоняние, звуки леса, шорох, треск, шелест, отзывались в нервах пронзительным скрежетом, от которого хотелось зажать уши и бежать. Он никогда не признавался в этом вслух. Даже Дарену, который знал о нём больше, чем кто-либо живущий, он не открывал эту часть себя.

Ненависть к Торну кристаллизовалась в одну мысль, простую и абсолютную, как аксиома. Старик должен умереть. Его смерть освободит лес, откроет доступ к ресурсам, позволит Райану доказать отцу свою состоятельность и, главное, заглушит тот шёпот на границе сознания, который звучал голосом мёртвой матери и рассказывал о корнях, превращающихся в руки.

Ради этой цели Райан был готов на любые методы. Яды, наёмники, манипуляции, шантаж, артефакты, магия крови, если потребуется. Он не брезговал средствами и не считал жертв.

Деревенский мальчишка, которого он использовал как проводника и отравил вместе с дедом, был для него расходным материалом, фигуркой на доске, которую должны были убрать по завершении хода. Да и тот выжил…

Когда Райан впервые услышал от Кейна о «лешем», который вмешался в охоту на тигра, разрушил руническую сеть и обратил звероловов в бегство, его первой реакцией была злость. Потом пришёл холодный анализ, привычный как дыхание.

Кто-то в Пределе обладал силой и готовностью её применять. Кто-то, помимо Торна. Лесной дух, призрак, друид, человек, зверь — что бы это ни было, оно встало на пути его операции и уничтожило её.

Расследование дало немного. Кейн, единственный выживший из командного состава, описал нападавшего размыто: фигура в кожаной одежде, быстрая, с каменными кулаками и склянками зелий. Обрушила руническую сеть одним ударом, усыпила мага, исчезла в каньоне. Описание могло подойти десяткам людей — от бродячего мага до тренированного авантюриста.

Гарет, которого Райан приютил и накачивал экспериментальным стимулятором, рассказывал о Вике, внуке Торна, который за последние месяцы кардинально изменился. Был тряпкой, стал кем-то иным. Но Райан слушал эти рассказы вполуха, потому что мальчишки из деревень менялись постоянно: росли, мужали, набирались храбрости, влюблялись, обижались, совершали глупости. Да и парень явно был обижен на своего знакомого, а значит, мог преувеличивать его возможности, чтобы не казаться таким жалким каким он был. Ничего, заслуживающего внимания аристократа, в этом не было.

Впрочем, детали зацепились в памяти, как заусенец на шёлке. Внук Хранителя, который вдруг начал разбираться в травах лучше алхимика. Который ходит в глубину Предела один и возвращается невредимым. Помог отбить территорию у Теневых Пантер, если верить пьяным россказням деревенских.

Совпадения? Или закономерность?

Райан отпустил подоконник и сел за стол, где лежали карты, списки и стопка бумаг с планами, каждый из которых был проработан до мельчайших деталей. Он провёл пальцем по карте Предела, от южной границы до северной, от Вересковой Пади до Каменных Шпилей. Зелёное пятно леса занимало добрую треть его будущих владений, непокорная территория, полная богатств и защищённая стариком, которого не могли убить ни яды, ни клинки, ни двенадцать вооружённых профессионалов.

Гарет пока не готов. Стимулятор «Корень силы» делал своё дело, мальчишка набрал массу и скорость, Горан докладывал о прогрессе ежедневно. Но до боеспособности оставались недели тренировок, и торопить процесс — означало рисковать потерять подопытного, в которого уже вложены деньги и время. Да и так он служил прекрасным тестом этого стимулятора, и на основе того, что с ним происходит, состав, как ему говорили, можно значительно улучшить.

Были и другие нити, которые Райан тянул одновременно. Информаторы в деревнях, через которых он пытался собрать точные данные о передвижениях Торна. Алхимик из столицы, разрабатывающий новый яд, специально рассчитанный на физиологию Хранителя. Артефактор из Железного Ключа, которому заказали рунную ловушку подавления, способную нейтрализовать магию друида в замкнутом пространстве.

Каждая нить требовала времени и денег, и каждая могла оборваться в любой момент, оставив Райана с очередным провалом и оскоплённой гордостью.

Но он продолжал. Потому что альтернативы не существовало.

Жить с этим страхом, с этим шёпотом на границе сознания, с мурашками на загривке при виде тёмной стены деревьев, Райан попросту не мог. Торн воплощал собой всё, чего он боялся с детства. Каждый день, пока старик дышал и ходил по своему проклятому лесу, был для Райана днём поражения, днём, когда страх, живущий внутри, оставался непобеждённым.

Он задвинул бумаги в ящик стола, щёлкнул замком и поднялся.

Торн должен умереть. И лес должен пасть.

Райан задёрнул тяжёлую штору, отсекая вид на восток, и кабинет погрузился в ровный рунный свет, безопасный, контролируемый и лишённый теней страшного леса.

***

Утро выдалось ветреным и прохладным, по-настоящему осеннее утро, когда изо рта вырывался пар, а пальцы деревенели без перчаток в первые же минуты на открытом воздухе. Я вышел к Чёрному вязу привычным маршрутом, переступая через корни, которые за эти месяцы стали для меня такими же знакомыми, как ступени крыльца хижины.

Лощина, где три ручья сходились у основания древнего ствола, встретила меня густым медовым ароматом, который за последние недели стал ещё насыщеннее, плотнее, с лёгкой цветочной нотой, похожей на запах свежесрезанных лилий. Как ни крути, а напитка маной приносила свои результаты.

Кора вяза поблёскивала в утреннем свете, тёмная, гладкая, почти лакированная в тех местах, куда я втирал насыщенную глину. Листва с фиолетовой каймой шелестела высоко надо мной, хотя ветер внизу, у корней, стоял неподвижно.

Я сел на привычное место, привалившись спиной к стволу. Кора была тёплой, и тепло это проникало через куртку и рубаху, оседая между лопатками мягким, успокаивающим касанием. Закрыл глаза, выровнял дыхание.

Медитация началась мгновенно, без обычного перехода, без нескольких минут настройки и расфокусировки, которые раньше требовались, чтобы «провалиться» в поток. Сознание скользнуло вниз, к корневой сети, по которой текла мана трёх ручьёв, и вяз принял меня с той готовностью, которая за последние недели перестала удивлять, но каждый раз согревала.

Поток маны был ровным, глубоким и привычным. Я ощущал дерево изнутри. Сок, поднимающийся по стволу, корни, ощупывающие почву, листья, поворачивающиеся к последним тёплым лучам осеннего солнца.

Связь, которую мы выстраивали неделями, за визитами, за подкормками, за медитациями и защитой от роя, окрепла до состояния, когда граница между мной и деревом истончилась почти до прозрачности.

Минуты складывались в часы. Система беззвучно отсчитывала прогресс медитации, и цифра приближалась к отметке, за которой начиналось то, что древо хотело дать.

Именно тогда что-то коснулось моей раскрытой ладони.

Ощущение было физическим, и отдалось по всему телу: лёгкое давление, словно кто-то положил на нее крошечный камешек. Я открыл глаза, возвращаясь в реальность

На моей левой руке, развёрнутой ладонью вверх, лежало семечко.

Небольшое, почти чёрное, с тонкими серебристыми прожилками, расходившимися от центра к краям замысловатым узором, похожим на капиллярную сеть. Форма была вытянутой, овальной, размером чуть больше виноградной косточки. Поверхность матовая, гладкая, с лёгким маслянистым блеском, и при повороте к свету серебристые жилки вспыхивали короткими искрами, будто внутри семечка пульсировал собственный, крошечный источник маны.

Оно упало сверху. С ветки, нависающей над моей головой, с той самой ветви, которая была ближе всего к стволу и несла на себе самые старые, и самые тёмные листья.

Вяз дал мне семя.

Я посмотрел вверх, на ствол, на крону и чёрную кору с изумрудным мхом в трещинах. Дерево стояло как стояло, молча и терпеливо. Ветер шевельнул листву, и медовый аромат усилился, обволакивая лощину сладковатым облаком.

Одно из условий квеста на «Произрастание». Вырастить то, на что укажет Вяз. Семечко было ответом на вопрос «что именно», и оставалось узнать, как это сделать.

Я уже прикидывал состав почвы. Насыщенная глина в основе, добавить перегной из лощины, может, воду из слияния трёх ручьёв, и поддерживать температуру и влажность, создав тепличные условия в одном из горшков, которые стояли в мастерской Торна. Каменный бархат для удержания влаги, вытяжка из серебрянки для стимуляции корневой системы, и ежедневная подпитка маной через медитацию.

Система отозвалась, словно желая меня разочаровать в моих предварительных планах.

Панель возникла перед глазами, с мягким свечением, цвет меня насторожил. Такого я еще не видел. Плотный, оранжевый, почти кирпичный.

Объект: Семя Чёрного Вяза (единичное).

Качество: Исключительное.

Тип: Магическое растение, симбиотическое.

Описание: Плод Чёрного Вяза, стоящего на пересечении Лей-линий. Содержит концентрированную ману древа, накопленную за столетия. Способно произрасти в полноценный саженец при соблюдении специфических условий.

Условия прорастания:

Среда: Живая плоть с активными каналами маны.

Питание: Кровь носителя, обогащённая маной (минимум ранг Ученик).

Срок первичной инкубации: 14-21 день при стабильном питании.

Результат: Симбиотический побег, укоренённый в тканях носителя, формирующий связь между ним и материнским древом.

ВНИМАНИЕ: Процесс необратим после фазы укоренения. Семя потребляет ресурсы организма-носителя. Отторжение на поздних стадиях приводит к повреждению каналов маны.

Я перечитал текст.

Перечитал ещё раз.

Левый глаз дёрнулся.

Маленькое, блестящее, совершенно безобидное на вид семечко лежало на ладони, а серебристые прожилки мерцали в утреннем свете, как капиллярные сети на листе анатомического атласа.

«Среда: Живая плоть».

«Питание: Кровь носителя».

Это семечко прорастает в человеческом теле. Пускает корни в живую плоть, питается кровью, врастает в каналы маны и формирует связь с деревом, которому восемьсот лет.

Я посмотрел на вяз.

Древнее дерево, с которым я провёл десятки часов в медитации, которое я кормил и защищал, которому доверял и которое, как я думал, доверяло мне, только что предложило посадить своё семя в моё собственное тело.

Левый глаз дёрнулся ещё раз.

Глава 3. Лоза

Я сидел у корней вяза с семечком на ладони и смотрел на него так, как смотрят на предложение, от которого нельзя отказаться и, с которым нельзя согласиться.

Живая плоть. Кровь носителя. Необратимый процесс.

В прошлой жизни я бы рассмеялся. Ведь никогда не был суеверным. Прагматик до мозга костей. Человек, который не верит в приметы, не носит талисманов и считает гороскопы развлечением для скучающих. Идея вживить себе в ладонь семечко дерева казалась бредом, за который стоит лишить лицензии того врача, который подобное назначил.

Но здесь, в мире, где деревья выставляют защитные барьеры и роняют семена в ладони тем, кого считают достойными, правила были другими. Мана текла по корням так же реально, как кровь текла по венам. Мана-звери формировали ядра из стихийной энергии, и эти ядра превращали обычных зверей в существ, способных метать молнии и управлять камнем. Чёрный вяз, простоявший на пересечении Лей-линий восемьсот лет, накопил столько маны, что воздух вокруг него загустевал до осязаемости.

Если дерево такого уровня решило поделиться со мной чем-то, значит, оно знало, что делает.

К тому же система ни разу не подводила. Ни разу за все месяцы, с первой панели, подсветившей Сумеречного Волка на поляне у хижины, до последнего уведомления о Покрове Сумерек, полученном от альфы пантер. Каждая способность, каждый рецепт, каждое предупреждение оказывались точными, своевременными и полезными. Система давала информацию, решения оставались за мной, и каждый раз, когда я следовал её подсказкам, результат оправдывал риск.

Предупреждение о необратимости было честным. Система не скрывала опасности, выделила её отдельной строкой, оранжевой каймой, которую я видел впервые. Она говорила: это серьёзно, подумай, взвесь, прими решение с открытыми глазами.

Я посмотрел на вяз.

Чёрная кора, отполированная моими руками и глиной. Дерево, которое я кормил, защищал и с которым провёл десятки часов в медитации, постепенно выстраивая связь, тонкую и прочную.

После всего, через что мы прошли вместе, после подкормок и медитаций, после защиты от роя, после того, как девушка в чёрном платье кивнула мне из тени коры. Дерево доверяло мне достаточно, чтобы предложить что-то опасное.

Я перекатил семечко между пальцами. Серебристые прожилки вспыхнули от прикосновения, мелькнув искрами, и я ощутил покалывание, похожее на статический разряд, только глубже, теплее, проникающее под кожу до самых каналов маны.

Решение оформилось тихо, без внутреннего спора и драматических колебаний. Просто пришло ощущение правильности, глубокое и спокойное, какое бывает, когда выбираешь тропу, по которой уже ходил десятки раз, и знаешь каждый поворот, каждый корень, каждый камень.

Я достал нож.

Клинок лёг в правую руку привычной тяжестью. Левую ладонь я раскрыл перед собой, повернув к свету, и посмотрел на переплетение линий, пересекающих кожу от запястья к пальцам. В центре ладони кожа была чуть толще, грубее от мозолей, набитых за месяцы работы с луком и ножом.

Лезвие вошло в плоть одним коротким движением. Полтора сантиметра, глубиной в три-четыре миллиметра, ровно столько, чтобы раскрыть ткань и обнажить розоватую мышцу под кожей. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая, собираясь в ложбинке надреза алым зеркальцем, в котором отразилось серое осеннее небо.

Я вложил семечко в рану.

Овальная чёрная косточка с серебристыми прожилками легла в горячую плоть, и первое, что я почувствовал, был холод. Острый, пронзительный, будто к открытой ране приложили кусок льда. Он проник сквозь мышцу, добрался до сухожилий, коснулся кости, и на мгновение вся ладонь онемела, подарив ощущение, будто она вообще не принадлежит мне.

Потом семечко шевельнулось.

Движение было крошечным, едва уловимым, похожим на подёргивание сухожилия. Но я ощутил его всем телом, до последнего нерва, потому что это был первый импульс чужой жизни, зародившейся внутри моей плоти. Серебристые прожилки на поверхности семени вздрогнули, расправились и потянулись к краям раны тончайшими нитями, прозрачными и мерцающими, похожими на капиллярные сети, видимые только под увеличительным стеклом.

Нити коснулись живой ткани и вцепились в неё.

Пульсирующая и глубокая боль пришла следом, с ритмом собственного сердцебиения. Каждый удар пульса проталкивал кровь через рану, и каждая капля, коснувшаяся семени, вызывала маленькую вспышку серебристого света, видимую только мне. Семя впитывало кровь, обогащённую маной, и с каждым глотком корешки крепли, утолщались, врастали глубже в мышечную ткань.

Через минуту я аккуратно сжал пальцы, проверяя подвижность. Ладонь слушалась, хоть и с задержкой, болезненным натяжением в центре, где семечко угнездилось между слоями мышц. Разжал. Сжал снова. Пальцы двигались, хватка сохранялась. Ну вроде бы на моей боевой эффективности это не должно сказаться.

Я обработал рану мазью из каменного бархата, нанеся тонкий слой по краям надреза, стараясь не задеть область, где семя уже срослось с тканью. Мох-антисептик лёг поверх мази, и я обмотал ладонь полоской чистой ткани, затянув узел на тыльной стороне кисти.

Боль пульсировала ровно, ритмично, терпимая, похожая на тупую зубную боль, которая не мешает думать, но напоминает о себе с каждым ударом пульса. Я опустил руку и прислушался к ощущениям. Семечко сидело внутри ладони, как маленький якорь, и от него расходились волны тепла, едва ощутимые, похожие на лёгкое покалывание, которое бывает, когда отсиженная нога начинает оживать.

Через пару часов я размотал повязку и осмотрел ладонь.

Рана почти затянулась. Мазь сделала своё дело, края надреза сошлись, покрытые тонкой коркой подсыхающей крови. Припухлость осталась, лёгкое утолщение в центре ладони, как будто под кожей залегла маленькая горошина. Я нажал на неё пальцем и ощутил упругое сопротивление, мягче камня, твёрже мышцы, что-то среднее, живое и уже вросшее в ткань.

Система подтвердила:

Симбиоз: Фаза укоренения начата. Прогресс: 2%.

Состояние носителя: Стабильно. Расход ресурсов организма: Минимальный.

Начало длинного пути, который, я надеюсь, принесет мне пользу.

***

Следующие дни потекли привычным ритмом, и я старался не фокусироваться на ладони, хотя ощущение чужеродного присутствия напоминало о себе постоянно. Тёплое покалывание в центре руки, которое усиливалось при каждом прикосновении к дереву или земле, и утихало, когда я брал в руку металл или камень.

Утром второго дня я зашёл к Фраму забрать заказанные наконечники для стрел. Кузнец стоял у горна, раздувая мехи, его обожжённые руки двигались с практически механической точностью. Рядом с ним на табуретке примостился Карл — его старший сын, семнадцатилетний парень с рыхлым, добродушным лицом и одной ногой в кожаном лубке.

— Ещё болит? — я кивнул на лубок.

Фрам утёр лоб тряпкой и выдохнул сквозь зубы.

— Четвёртую неделю. Целитель говорит, кость срослась криво, нужно ломать заново и складывать как надо. Только он за это восемьдесят серебряных просит… Дорого. Дурень полез в собственный капкан, — он метнул на сына тяжёлый взгляд, — который сам же и поставил на лису за овчарней. Нога попала между дужек, кость хрустнула, и парень провалялся до восхода, пока я его не нашёл.

Карл опустил глаза, уши его полыхнули.

Я присел на корточки рядом с табуретом. Рука потянулась к лубку.

— Покажи.

Карл неуверенно размотал кожаные ремни. Голень под лубком распухла, кожа потемнела до синюшного оттенка, и при лёгком нажатии парень зашипел сквозь зубы. Система мигнула панелью, подтвердив то, что я ощупал пальцами: косой перелом малой берцовой, сросшийся с угловым смещением. Не критично, ходить будет, но хромота останется, если не исправить.

— Ломать не нужно, — сказал я, поднимаясь. — Но нужно размягчить костную мозоль и дать кости встать правильно. Я приготовлю состав, приду завтра.

Фрам уставился на меня с выражением, которое я уже привык видеть у жителей Пади.

— Ты ещё и кости лечишь?

— Мой дед лечит зверей, у которых кости толще твоей наковальни. Человеческая голень для его рецептов — пустяковая задача, — с едва уловимыми нотками сарказма ответил я на это.

Состав я приготовил вечером в мастерской Торна: вытяжка из коры железного дуба для укрепления стенок сосудов, измельчённый корень серебрянки для снятия отёка, толика болотной живицы для ускорения кровотока, и связующая основа из топлёного нутряного жира. Мазь получилась тёмно-зелёной, густой, с резким травяным запахом, от которого щипало в носу.

На следующий день я наложил мазь на голень Карла, зафиксировал правильное положение кости шинами из коры и перебинтовал. Парень терпел молча, только скулы заострились от боли.

— Три дня не вставай, — сказал я, завязывая последний узел. — Мазь менять утром и вечером. Через неделю лубок снимешь и начнёшь разрабатывать ногу.

Фрам стоял в дверях кузницы, комкая в руках закопчённую тряпку, и молча смотрел, как я собираю инструменты. Когда я проходил мимо, он перехватил мою руку и сунул в неё свёрток из грубой холстины.

— Наконечники. Двадцать штук, как заказывал. Денег не надо.

— Фрам…

— Не надо, сказал, — кузнец развернулся и зашагал обратно к горну, и его широкая спина была красноречивее любых слов.

***

На четвёртый день после вживления семени я обнаружил первые визуальные изменения.

Утром, разматывая повязку, чтобы нанести свежую мазь, я увидел их при боковом свете, пробивавшемся через щель в ставне хижины. Тонкие серебристые линии, расходившиеся от центра ладони к пальцам и запястью. Они шли под кожей, повторяя рисунок вен, но были светлее, прозрачнее, и проступали, только когда я сосредоточивал на них внимание, подпитывая восприятие маной через Усиленные Чувства. В обычном состоянии ладонь выглядела нормально, разве что припухлость в центре сохранялась, округлая и твёрдая на ощупь.

Я провёл пальцем по одной из линий, от основания безымянного пальца к запястью. Ощущение было странным, будто под кожей натянулась нить, тёплая и упругая, откликающаяся на прикосновение мягкой вибрацией. Линии шли не хаотично, а строго вдоль каналов маны, повторяя их структуру с ювелирной точностью, словно семечко изучило мою энергетическую сеть и встроилось в неё, распустив корешки вдоль уже существующих путей.

Когда я вышел на крыльцо и положил раскрытую ладонь на перила, покалывание усилилось мгновенно. Старое дерево перил откликнулось через руку слабым импульсом, будто семя внутри ладони ощупывало его, узнавало, проверяло на принадлежность к знакомому виду. Ощущение было мимолётным и тут же угасло, но я запомнил его отчётливо.

Позже, собирая травы у ручья, я случайно коснулся обнажённой ладонью влажной земли, нагнувшись за корнем серебрянки. Покалывание превратилось в вибрацию, которая прошла от ладони по всей руке до плеча и отдалась в грудной клетке мягким гулом. Семечко резонировало с почвой, с корнями растений, пронизывающими её, с потоками грунтовых вод, несущих растворённую ману. На долю секунды я ощутил землю под собой иначе: объёмнее, глубже, будто мой радиус восприятия через «Единение с Лесом» расширился вниз, в толщу почвы, куда раньше он просто не дотягивался. И тем не менее ощущение немного, но отличалось.

Потом я убрал руку, и ощущение схлопнулось обратно в привычные рамки.

Любопытно.

***

На шестой день с начала недели я помогал молодой травнице Сире собирать иглистый мох в дальней части леса, куда деревенские женщины обычно не забирались из-за мана-зверей. Сира была тихой девушкой лет двадцати, с худым лицом и быстрыми руками, которые обрывали стебли с аккуратностью, выдающей многолетнюю практику. Она пришла ко мне накануне, через Сорта, попросив проводить до участка, где мох рос особенно густо, и я согласился, потому что маршрут всё равно пролегал мимо моих обычных точек сбора.

Шли молча, я впереди, Сира в трёх шагах позади. Лес был спокойным, осенним, с запахом грибной сырости. На полпути я остановился, подняв руку.

— Медведица. Справа, за буреломом. С двумя медвежатами.

Сира побледнела, прижав корзинку к груди.

— Откуда ты…

— Ветер с той стороны. Обойдём слева, там ольховник, она туда не полезет, ветки слишком густые для её габаритов.

Мы обошли, и через полчаса Сира уже срезала мох, а я стоял в двадцати шагах, контролируя подходы. Работа заняла около часа, корзина наполнилась, и на обратном пути Сира наконец заговорила, и я понял, почему девушка молчала все это время.

— Вик, а правда, что ты пантеру уговорил уйти? А то слухи по деревне ходят всякие…

— Частично правда.

— А как? — с нескрываемым любопытством посмотрела она на меня.

Я пожал плечами, придерживая ветку, чтобы она прошла.

— Зверь был умным. Ему предложили разумный выход, он его принял. Проще, чем кажется.

Сира посмотрела на меня с выражением, которое я начинал узнавать у деревенских. Смесь недоверия и осторожного уважения, направленная на человека, который делает вещи, объяснимые, но всё равно вызывающие оторопь.

— Спасибо, что проводил, — сказала она у околицы, забирая полную корзинку. — Одна я бы не рискнула.

— Обращайся, — улыбнулся я.

Сира кивнула и ушла, а я повернул к тропе на хижину, ощущая, как семечко в ладони тихо пульсирует в такт шагам.

***

На восьмой день случилось нечто, от чего я замер посреди утренней разминки, забыв про отжимания.

В центре левой ладони, ровно в том месте, где семечко вросло в плоть, появился побег.

Я сидел на корточках, опираясь ладонями о мокрую от росы землю, и вдруг ощутил мягкое давление изнутри, словно что-то толкнулось в кожу, пытаясь пробиться наружу. Перевернул руку ладонью вверх и увидел.

Два крошечных листочка, серебристых, полупрозрачных, поднимались из центра ладони на тонком стебельке высотой в полногтя. Они мерцали бледным мягким светом, каждая жилка на их поверхности пульсировала в ритме моего сердцебиения, и при повороте руки листочки поворачивались следом, ловя свет с той осмысленной точностью, с которой подсолнухи следуют за солнцем.

Побег был нематериальным. Мои пальцы прошли сквозь него, ощутив только покалывание маны, как от слабого статического разряда. Листочки колыхнулись от движения воздуха, который создала рука, но физического сопротивления не было. Это была энергетическая проекция, мановый конструкт, проросший из семени сквозь плоть и кожу, видимый глазу, но лишённый вещественности.

Система отозвалась золотистой панелью:

Симбиоз: Фаза укоренения завершена. Прогресс: 100%.

Доступна базовая техника: «Призыв лозы».

Ранг: Ученик.

Тип: Активная, универсальная.

Описание: Создание гибкой лозы из ладони носителя. Лоза управляется мысленным усилием, способна менять длину, плотность и свойства в зависимости от намерения владельца. Максимальная длина на текущем уровне: 5 метров. Прочность: сопоставима с закалённой сталью. Расход маны: низкий при базовом использовании.

Я перечитал описание. Перечитал ещё раз, ощущая, как по загривку бегут мурашки.

Поднял левую руку перед собой, раскрыв ладонь, и сосредоточился. Мана потекла по каналам к ладони, привычным маршрутом, но на этот раз поток перехватило семечко, впитало, переработало и выплюнуло наружу.

Лоза выросла из центра ладони за мгновение.

Она вырвалась из кожи без боли, без разрыва тканей, просто проступила сквозь плоть, как росток проступает из земли, и устремилась вперёд, разворачиваясь в воздухе серебристо-зелёной плетью. Толщиной с палец, гладкая, с едва заметными узлами через равные промежутки, она покачивалась перед моим лицом, и по её поверхности пробегали искры маны — крошечные, серебристые огоньки, пульсирующие в том же ритме, что и побег на ладони.

Я повёл рукой влево. Лоза последовала за движением с задержкой где-то в четверть секунды, плавно и послушно, как хлыст в руках опытного укротителя. Повёл вправо, и она качнулась в ту сторону, огибая ствол берёзы в полуметре от меня. Кончик лозы коснулся коры, и дерево отозвалось мягкой вибрацией, которую я ощутил через всю длину плети, будто держал в руке живой нерв, соединяющий меня с деревом напрямую.

Мысленный приказ, и лоза вытянулась ещё на метр, потом на два, истончаясь к кончику до толщины шнурка. Еще один приказ, и она втянулась обратно, сжавшись до полуметровой петли, плотной и тугой.

Я обернул лозу вокруг толстой ветки берёзы и подпрыгнул. Плеть натянулась, древесина заскрипела. Лоза держала нагрузку без малейших признаков растяжения или деформации.

Я отпустил лозу, и она втянулась обратно в ладонь, растворившись в коже без следа. Побег из двух серебристых листочков продолжал мерцать в центре ладони, маленький и безобидный на вид, будто ничего и не происходило.

Улыбка тронула мои губы, первая за это утро.

***

Тренировки начались в тот же день.

Я ушёл на дальнюю поляну за хижиной, подальше от глаз Торна, которому пока решил не показывать семечко, по крайней мере, до тех пор, пока не разберусь с новой способностью достаточно хорошо, чтобы объяснить старику, что именно произошло.

Первый час ушёл на базовое управление. Выпустить лозу, удержать на вытянутой длине, втянуть обратно. Повторить. Снова повторить.

С каждым разом процесс становился быстрее, задержка между мысленным приказом и реакцией плети сокращалась, и к концу часа лоза вылетала из ладони почти мгновенно, рефлекторно, как рука хватает нож при внезапном звуке.

Вторая часть тренировки: работа с длиной. Минимум — полметра тугой петли, пригодной для ближнего боя. Максимум — пять метров, на которых лоза истончалась до шнурка, теряя ударную мощь, но сохраняя хватку. Между этими полюсами лежал рабочий диапазон в два-три метра, где плеть была достаточно толстой для серьёзного удара и достаточно длинной для дистанционного захвата.

Я хлестнул по стволу мёртвой сосны, стоявшей на краю поляны. Лоза врезалась в кору с сухим треском, оставив борозду глубиной в палец. Ударил снова, целясь в то же место, и борозда углубилась, обнажив светлую древесину. Третий удар расколол ствол продольной трещиной.

Удовлетворительно. Для начала.

Затем пришла очередь захватов. Я метнул лозу к толстой ветке над головой, обвил её петлёй и повис, подтянув тело вверх. Плеть держала мой вес без малейшего провисания. Я раскачался, перебросил лозу на соседнюю ветку, перехватился, оказавшись в пяти метрах от земли. Лес с этой высоты выглядел иначе, просторнее, и я на мгновение ощутил себя обезьяной в джунглях, прежде чем здравый смысл подсказал, что падение с такой высоты без Каменной Плоти закончится переломами.

Я спустился и продолжил работать на земле, чередуя удары с захватами и рывками. Обвить лозой валун, потянуть, сместить его с места. Зацепить лозой поваленный ствол и использовать как рычаг, приподняв конец, который весил больше, чем я сам. Перехватить летящую ветку, которую швырнул ногой, в двух метрах от земли, и направить в сторону.

К вечеру второго дня тренировок я чувствовал лозу так же привычно, как собственную руку. Плеть стала продолжением тела, третьей рукой, которая могла дотянуться до того, что недоступно обычным конечностям, и удержать то, что обычные руки не удержат.

На третий день я начал работать с несколькими лозами одновременно.

Две плети из одной ладони потребовали раздвоения внимания, и первые попытки закончились хаосом: лозы переплетались, путались друг с другом, а одна из них дважды хлестнула меня по бедру, оставив синяк, когда контроль соскользнул на мгновение. Но к вечеру я удерживал обе стабильно, управляя ими одновременно, как барабанщик управляет палочками, каждая рука живёт своей жизнью, но обе подчиняются общему ритму.

Три лозы оказались пределом на текущем уровне. Четвёртая формировалась, но расплывалась через пару секунд, требуя больше маны и концентрации, чем я мог обеспечить.

Самое интересное обнаружилось, когда я начал экспериментировать с намерением.

Для атаки я ударил лозой по чурбаку, мысленно вкладывая в движение желание пробить, рассечь, уничтожить. Плеть отреагировала мгновенно, по её поверхности проступили шипы, острые, короткие, похожие на колючки шиповника, и удар оставил в древесине глубокие рваные борозды, будто чурбак полоснули медвежьей лапой. Шипы втянулись обратно в секунду, когда агрессивный импульс угас.

Для удержания обхватил лозой камень, мысленно приказав «держать, не отпускать». Поверхность плети покрылась тонким слоем липкой субстанции, похожей на живицу, которая намертво приклеила лозу к камню. Я дёрнул, и камень оторвался от земли, удерживаемый этой липучкой так прочно, что мне пришлось сознательно отключить эффект, прежде чем лоза отпустила добычу.

Блок: когда я представил лозу щитом, обвив ею предплечье левой руки, плеть затвердела, превратившись в подобие наруча, гладкого, плотного, серебристо-зелёного, охватывающего руку от запястья до локтя. Я ударил по нему ножом, и клинок отскочил с металлическим лязгом, оставив на поверхности лозы едва заметную белёсую черту, которая затянулась через секунду.

И наконец связывание. Лоза, выпущенная с намерением «обездвижить», становилась гибкой до невозможности, оплетая цель многочисленными петлями, которые стягивались при каждом движении жертвы, как живой аркан.

Каждое намерение порождало свой эффект, свою текстуру, своё поведение лозы. Она была инструментом, который адаптировался к задаче, формируясь заново с каждым мысленным приказом.

Последний эксперимент я провёл на четвёртый день, и он оказался самым впечатляющим.

Идея пришла спонтанно, когда я стоял посреди поляны, хлеща лозой по мишени, и вдруг подумал: а что, если пропустить через неё Когти Грозы?

Я сформировал лозу длиной в три метра, перехватил её у основания и направил в плеть электрический разряд, вложив четверть резерва маны.

Лоза вспыхнула.

Серебристо-зелёная поверхность засияла белым, по всей длине побежали разряды, крошечные молнии, перескакивающие между узлами с сухим потрескиванием. Воздух вокруг плети задрожал, наполнившись запахом озона, и на мгновение лоза превратилась в электрическую плеть, сияющую так ярко, что я зажмурился.

Удар пришёлся по стволу поваленной берёзы, которую я целил для финального теста. Лоза рассекла кору на полную глубину, и в месте контакта древесина обуглилась мгновенно, чёрные полосы ожогов разбежались по стволу лучами от точки попадания. Запах горелого дерева ударил в ноздри, густой и едкий, и щепки, вылетевшие из раны, тлели на мху оранжевыми огоньками.

Результат превзошёл ожидания. Комбинация лозы и Когтей Грозы давала удар, сочетающий физическое рассечение с электрическим разрядом. Дальность в три-пять метров, мощность, достаточная для серьёзного повреждения мана-зверя второго ранга, а может, и третьего, если попасть в уязвимое место.

Я втянул лозу обратно и сел на камень, переводя дыхание. Расход маны от комбинации был ощутимым, но не таким критическим, как могло бы быть. Два-три таких удара, и резерв просядет до трети, это нужно учитывать в бою. Обычная же лоза, без молнии, потребляла ману минимально, что позволяло пользоваться ею практически без ограничений.

Серебристый побег мерцал в центре ладони, его два крошечных листочка покачивались, ловя последние лучи заходящего солнца. Я провёл по ним пальцем, ощутив тёплое покалывание, и впервые за все эти дни позволил себе расслабиться полностью.

Чёрный вяз сделал мне подарок, который менял расклад сил. Лоза дополняла мой арсенал универсальным инструментом: ближний бой, дистанционные захваты, блоки, связывание, комбинированные атаки с молнией. Когти Грозы, Каменная Плоть, Молниеносный Шаг, лук Борга, нож из клыка кабана, и теперь лоза из семени древнего дерева. Каждый элемент закрывал слабое место другого, и вместе они складывались в систему, которая, пусть и далека от совершенства, уже позволяла мне стоять на равных с тем, что обитало в глубинах Предела.

***

Марта стояла у окна родительского дома и смотрела, как Вик проходит по улице Вересковой Пади, направляясь к лавке Сорта с полной котомкой за спиной.

Он шёл размашистым шагом, плащ из тёмной кожи покачивался при каждом движении, лук выглядывал из-за плеча. Три охотника, встретившихся ему у колодца, посторонились, один из них кивнул с коротким «здорóво, Вик», и Марта видела, как этот кивок задел что-то внутри, потому что ещё больше двух месяцев назад те же мужики обходили бы внука Хранителя, как обходят бродячую собаку, с безразличием и лёгкой брезгливостью.

Она отвернулась от окна и села за стол, подперев щёку кулаком.

Всю жизнь мир вокруг неё строился просто и понятно. Она была красивой. Красивее любой девушки в деревне, и это знали все: от бакалейщика до старосты. Отец держал мельницу и солодовню, единственную на три деревни, и это делало их семью зажиточнее большинства, что тоже было известно всем. Два этих факта составляли фундамент, на котором стояла её маленькая вселенная.

Гарет таскался за ней с четырнадцати лет, таскал подарки, рычал на конкурентов, дрался с каждым, кто смотрел в её сторону дольше положенного. Вик, прежний Вик, робкий и рыхлый мальчишка с восторженными глазами, ходил за ней тенью, принося цветы и разные мелочи из леса, которые она принимала с небрежной милостью королевы, одаривающей подданного. Оба вились вокруг неё, соперничая друг с другом, и это соперничество было её инструментом, рычагом, которым она управляла с той интуитивной ловкостью, которая приходит к красивым девушкам раньше, чем умение читать.

Стоило Гарету обнаглеть, она оказывалась рядом с Виком на виду у всей деревни. Стоило Вику осмелеть, она холодела и поворачивалась обратно к Гарету. Оба плясали, не понимая мелодии, а она дирижировала, потому что могла.

Потом оба исчезли. Одновременно, будто сговорились.

Гарет сбежал к графу. Марта узнала от матери, которая узнала от жены бакалейщика, которая слышала от кого-то в таверне. Ушёл ночью, даже записки не оставил, исчез, как будто деревня выдавила его, как занозу.

Вик… Вик превратился в другого человека. Марта помнила момент, когда осознала это. Она шла по рыночной площади, он стоял у лавки Сорта с мешком серебрянки в руках, и когда их глаза встретились, она увидела в его взгляде абсолютное, бездонное равнодушие. Он смотрел на неё так, как смотрят на столб забора, мимо которого проходят каждый день и давно перестали замечать.

Первая попытка перехватить его, робкая, осторожная, с вопросом про мазь для матери, разбилась о вежливое «у Сорта купи», произнесённое на ходу, без замедления шага. Вторая, с пирогом, который она пекла полдня, специально выбирая лучшие ягоды, закончилась тем же «не нужно», сказанным ровным голосом, после которого она осталась стоять на дороге с корзинкой в побелевших руках.

Третья, публичная, у колодца, при свидетелях, была последней: «Мы никогда не ладили, Марта. И никогда не поладим». Каждое слово вбилось в память, как гвоздь в доску, и каждое жгло тем сильнее, что было произнесено без злости, без мстительности, без какой-либо эмоции вообще. Просто факт, высказанный человеком, которому безразличен тот, кому он адресован.

Впервые в жизни Марту отвергли, и отвергли так, будто она ничего не стоила. Девушка чувствовала себя униженной!

Первые недели обида кипела молча, выплёскиваясь в ночные слёзы, которые она давила в подушку, стиснув зубы. Потом обида мутировала в злость, а злость, в план.

Если прямой подход не работал, оставался непрямой.

Марта начала осторожно. С подруг, тех двух-трёх девушек, которые считали её своей приятельницей и охотно подхватывали любую тему для сплетен. За стиркой у ручья, за рукоделием на завалинке, за покупками на рынке, между делом, невзначай, с той небрежной интонацией, которая делает сплетню правдоподобнее любого факта.

«Вик какой-то странный стал, вы заметили? Раньше хоть здоровался, а теперь смотрит свысока, будто мы грязь под ногами. С тех пор как на охоту пару раз сходил, нос задрал выше крыши».

«А вы слыхали, что он в лес уходит на целые дни? И никто толком не знает, куда именно. Может, чужие заготовки таскает? Ольга жаловалась, что у неё силки кто-то обчистил на той неделе…»

«Странно всё это. Был никем, жил за дедовой спиной, а теперь вдруг охотник, травник и чуть ли не маг. Откуда такое берётся у деревенского парня? Может, он с кем-то связался? С графскими людьми, например, как тогда… А вы не забыли, как он своего деда чуть не погубил?»

Последний намёк был самым ядовитым, потому что касался прошлого прежнего Вика, его предательства деда и связи с людьми Райана де Валлуа. История, которую в деревне предпочитали не ворошить из уважения к Торну, но которая не забылась и ждала повода, чтобы всплыть.

Слухи расползались медленно, как масляное пятно по ткани, впитываясь в повседневные разговоры. Кто-то кивал, кто-то пожимал плечами, кто-то передавал дальше, добавляя от себя детали, которых Марта не закладывала, но которые росли сами, как сорняки на удобренной почве.

Первую неделю эффект был ощутимым. Косые взгляды в спину, когда Вик проходил по рыночной площади. Шёпот у колодца, стихающий при его приближении. Пара лавочников, которые обслуживали его чуть холоднее обычного, будто примеряли на себя новое отношение, как примеряют непривычную шапку.

Потом слухи начали глохнуть.

Первым их обрубил Фрам. Кузнец, чьего сына Вик лечил от перелома, стоял в таверне и слушал, как бакалейщик пересказывал очередную версию истории о «странных отлучках». Фрам молча поднялся, подошёл к бакалейщику и сказал одну фразу, негромко, но так, чтобы слышали все:

«Мой Карл ходит без лубка благодаря этому парню. Если кто-то имеет к нему претензии, пусть сначала научится делать то, что умеет он».

Бакалейщик заткнулся и больше историю не пересказывал.

Потом подключились охотники. Борг в тот же вечер, в той же таверне, при полном зале, коротко и внятно объяснил, что Вик — парень, который доказал себя делом, а кто считает иначе, может обсудить это с ним лично, на свежем воздухе, без свидетелей. Борг произнёс это таким тоном, от которого даже самые болтливые мужики притихли и уткнулись в кружки.

Охотники из Ольховых Бродов, заезжавшие по делам, открыто хвалили Вика за помощь на совместной охоте. Ярек, не умевший и не желавший скрывать эмоции, рассказывал каждому встречному о том, как «внук Хранителя альфу четвёртого ранга в одиночку уговорил уйти», и глаза его при этом горели таким восторгом, что сомневаться в искренности было невозможно.

Сира, молодая травница, при встрече с Мартой обронила мимоходом: «Вик проводил меня до мест сбора, когда я побоялась идти одна. Медведицу за полкилометра учуял и маршрут поменял, чтобы мы с ней не пересеклись. Ни денег не взял, ни даже пучка мха за проводку».

Хельга, выходя из дома Борга с пустым горшком, остановилась у калитки рядом с Мартой и её подругой. Разговор прервался на полуслове, когда Хельга подошла, и повисла одна из тех пауз, которые бывают, когда присутствие определённого человека меняет атмосферу.

«Девочки, — сказала Хельга спокойно, глядя на Марту прямо, — я знаю, откуда ветер дует. И скажу одно: Борг сейчас жив и здоров благодаря этому парню. Если кому-то в деревне хочется облить грязью человека, который помогает людям, вместо того чтобы трепаться на завалинке, это его выбор. Но пусть знает, что камень, брошенный в чистую воду, пачкает только руку бросившего».

Хельга ушла, оставив после себя тишину и раскрасневшуюся Марту, которая впервые за всё время почувствовала, что земля под ногами сдвинулась.

Потому что за последние месяцы Вик успел помочь слишком многим. Он вылечил ногу сына кузнеца, когда целитель запросил цену, которую сам мужчина не мог себе позволить. Он проводил Сиру в опасную часть чащи, прикрывая её от мана-зверей и показывая безопасные маршруты, задаром. Когда группа подростков по глупости забрела слишком далеко и наткнулась на разъярённого кабана, он появился из леса, отогнал зверя и привёл ребят обратно, а потом наклонился к старшему из них, четырнадцатилетнему Томасу, и спокойно объяснил, какие растения вдоль тропы указывают на близость крупного хищника и почему нужно разворачиваться при первых признаках.

Он делал это молча, без объявлений и ожидания благодарности. Просто помогал, потому что мог и потому что считал это, наверное, правильным. И люди запоминали.

Когда слухи Марты дотекали до тех, кому Вик помогал, реакция была одинаковой. Нахмуренные брови, поджатые губы и короткое: «Ерунда. Парень дело делает, а болтовня — она и есть болтовня».

Старшие в деревне видели манипуляцию насквозь. Они знали Марту с рождения, знали её мать, и семейную привычку решать проблемы чужими руками. Обиженная девчонка, которой дали от ворот поворот, и которая пытается отомстить, портя репутацию тому, кто посмел её отвергнуть, история, старая как мир и столь же предсказуемая.

К концу третьей недели Марта обнаружила, что шёпот стих. Подруги, охотно подхватывавшие первые намёки, стали отводить глаза, когда она заводила привычную тему. Одна из них, Лиза, дочь плотника, прямо сказала: «Марта, хватит. Мне мой отец вчера передал, что Борг в таверне при всех сказал, что Вик доказал себя делом, и кто лезет со сплетнями, тот пусть для начала сделает хоть половину того, что сделал этот парень. Я не хочу отцу перечить, да и с Боргом ссориться, ни к чему».

Репутация Вика устояла, несмотря на все ее усилия. Более того, она укрепилась. Попытка подорвать её произвела обратный эффект, обнажив тех, кто стоял за слухами, и подчеркнув контраст между пустыми словами и реальными делами. Теперь, когда люди видели Вика на улице, они кивали иначе, с тем оттенком уважения, который появляется, когда человек прошёл через испытание клеветой и вышел из него чище, чем вошёл.

Некоторые даже начали называть его «младшим хранителем», сначала в шутку, потом полушутя-полусерьёзно, а потом просто как второе имя, произносимое с лёгким кивком головы, в котором читалось признание заслуг.

Марта сидела у окна родительского дома и смотрела, как Вик выходит из лавки Сорта с новой котомкой за плечами. Три мужика у забора напротив махнули ему, один что-то сказал, и Вик коротко рассмеялся в ответ, поправляя лямку. Непринуждённо, легко, как человек среди своих.

Пальцы Марты впились в подоконник. Костяшки побелели.

Впервые в жизни мир вокруг перестал подчиняться правилам, которые она считала незыблемыми.

Глава 4. Авантюристы

Солнце садилось за крышами Вересковой Пади, когда я вышел от Сорта, закинув котомку с покупками на плечо. Алхимик выторговал у меня пучок лунной смородины за двадцать серебряных вместо двадцати пяти, и я позволил ему эту маленькую победу, потому что старик разыскал для меня редкий трактат по каталитическим реакциям, доставленный караваном, и заслужил скидку. Все же в сделке важен компромисс, когда обе стороны довольны проведенным обменом.

Осень забрала последнее тепло, и вечера теперь наступали быстро, жадно, глотая остатки света за какие-то полчаса. Я прикинул планы на остаток дня, ужин с Торном, проверка лозы перед сном.

Вот только мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Марта стояла посреди тропы.

Она ждала меня у крайнего дома, там, где деревенская дорога сужалась и переходила в лесную тропу. Стояла прямо, скрестив руки на груди, ноги расставлены на ширину плеч, подбородок приподнят. Поза была нарочито твёрдой, выстроенной, как крепостная стена, но плечи под шерстяной шалью чуть подрагивали, выдавая напряжение, которое никакой позой не замаскируешь. Взгляд прямой, тяжёлый, с оттенком отчаяния в глубине зрачков, того самого отчаяния, которое появляется у людей, загнанных в угол собственными решениями.

Я остановился в трёх шагах от неё.

Устал я за сегодня. Хотелось просто домой, горячего ужина, тишины хижины, потрескивания дров в очаге. Меньше всего мне нужна была сцена с девушкой, которая и внимания не стоила.

Обойти её — означало провоцировать преследование. Марта стояла так, что тропа оставалась единственным путём, и её поза говорила яснее слов: на этот раз просто отмахнуться она не позволит.

«Ну, вот и поговорим», — подумал я, опуская котомку на землю у ног.

Марта заговорила первой. Голос был ровным, подготовленным, каждое слово лежало на своём месте, будто она репетировала эту речь перед зеркалом. И не один раз.

— Я хочу понять, Вик. Что я сделала? Почему ты меня избегаешь, почему делаешь вид, что меня вообще не существует?

Она ждала ответа, и в ожидании этом читалась привычка получать то, чего хотела, привычка, которую жизнь до сих пор не давала повода ставить под сомнение.

— Я красивая. У меня хорошая семья, отец при деле, — её пальцы сжались на предплечьях, стискивая шаль. — Половина парней в деревне хотели бы быть рядом, а ты ведёшь себя так, будто я прокажённая. В чём проблема? Что во мне плохого?

Она замолчала, и тишина повисла между нами, наполненная запахом подмёрзшей травы и далёким лаем собаки за чьим-то забором.

Я дал ей выговориться, выждав ещё пару секунд, чтобы убедиться, что поток обвинений иссяк. Потом заговорил, и мой голос прозвучал так, как я хотел, спокойно, без раздражения, без насмешки. Без единой эмоции вообще, которую можно было бы зацепить и раскрутить.

— Проблема в том, что мне это безразлично, Марта. Красота, семья, деньги — всё это замечательно, и я рад за тебя. Но у меня свои дела, свои цели, и места для романтических игр среди них попросту нет. Я не хочу тебя обидеть, просто не чувствую ничего и притворяться в угоду тебе не собираюсь.

Её глаза расширились. Зрачки дрогнули, рот приоткрылся, и на долю секунды я увидел за выстроенной бронёй самоуверенности растерянную девчонку, которой впервые в жизни сказали «ты мне безразлична», и она физически не могла это переварить.

Потом Марта сделала то, чего я ожидал.

Она сменила тактику.

Руки опустились, скрещённая поза рассыпалась, плечи расслабились, и вместо крепостной стены передо мной оказалась другая Марта, мягкая, с чуть склонённой головой, с взглядом из-под ресниц, от которого у прежнего Вика, вероятно, подкашивались ноги. Она шагнула ближе, сократив дистанцию до вытянутой руки, и голос её стал тише, обволакивающе теплее, с той томной модуляцией, которую красивые женщины осваивают раньше, чем алфавит.

— Может, ты просто не дал нам шанса? — её пальцы потянулись к моему плечу, лёгким, невесомым движением, которое должно было выглядеть спонтанным. — Мы ведь выросли вместе. Я знаю тебя с детства, Вик. Помнишь, как ты приносил мне цветы у ручья? Помнишь, как мы сидели на мосту и смотрели на рыбу?

Её ладонь коснулась рукава моей куртки.

Я перехватил её руку. Мягко, без рывка, обхватив запястье двумя пальцами с такой аккуратностью, с какой снимают паутину с ветки, и отвёл в сторону.

Марта замерла. Её рука повисла в воздухе, удерживаемая моим хватом, и глаза её метнулись к моему лицу, ища хоть что-то: замешательство, смущение, колебание, хоть искру реакции, за которую можно зацепиться.

— Это не сработает, — сказал я, отпуская её запястье. — Тот Вик, которого ты знала, давно остался в прошлом, и возвращаться к нему я не планирую. Ты красивая девушка, Марта, кто-то оценит это по достоинству. Ищи его, но среди других, среди тех, кому это важно.

Она стояла неподвижно, рука всё ещё приподнята, будто тело не успело принять информацию, которую уже обработал мозг. Румянец полз по щекам и шее, яркий, болезненный, и в глазах сменялись эмоции, слишком быстро, чтобы я мог разобрать каждую по отдельности, но общий тон читался безошибочно: унижение, злость и глухое непонимание, сплетённые в тугой узел, который она тщетно пыталась удержать внутри.

Я выдержал паузу, давая ей время собраться, и добавил ровнее, без назидательности.

— И ещё одно. Слухи, которые ты распускала, ничего не дали, кроме вреда тебе самой. Люди видят правду, Марта. Они знают, кто что делает и кто что говорит. Сплетни только испортили твою собственную репутацию, потому что каждый, кому ты шептала обо мне гадости, видел, что ты врёшь. Подумай об этом.

Марта стояла, стиснув губы в бледную полоску, и её лицо менялось, словно под кожей работали механизмы, перестраивая выражение из одного состояния в другое. Потом она судорожно сглотнула, резко развернулась и пошла обратно к деревне, широким, жёстким шагом, от которого подол юбки хлестал по лодыжкам. Спина прямая, голова поднята, плечи сведены, и каждая линия её тела кричала о напряжении, которое она удерживала чистым усилием воли.

Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился среди домов, и тихо выдохнул сквозь зубы.

Объективно Марта была красивой. Тёмные волосы, правильные черты, фигура, на которую оборачивались мужики от шестнадцати до тридцати, а то и больше. В другой жизни, в другом теле, при других обстоятельствах её внимание польстило бы любому парню её возраста. Но я прожил куда больше и умел отличать настоящий интерес от манипуляции по первому взгляду, по первому прикосновению, и первой фразе, произнесённой тем особым тоном, который означает «я хочу чего-то от тебя» вместо «я хочу быть с тобой».

Марта хотела от меня того, что прежний Вик давал ей даром: внимание, восхищение и готовность плясать под её дудку. Она привыкла к этой валюте и теперь пыталась получить её любым доступным способом: от прямого требования до обольщения. Для неё это была игра с понятными правилами и предсказуемым результатом, потому что до сих пор правила никогда не подводили.

К тому же другая девушка занимала мои мысли куда чаще, чем мне хотелось бы признавать. Серебряный кулон с полумесяцем лежал во внутреннем кармане куртки, и я ловил себя на том, что касаюсь его пальцами машинально, когда задумываюсь. Серо-зелёные глаза с золотистыми крапинками, тёмный хвост волос, запах лаванды и лесной воды. Луна была далеко, в Академии, за стенами, до которых мне не дотянуться, но мысль о ней возвращалась с упорством родникового ключа, который пробивается сквозь камень, потому что ему некуда больше течь.

Я поднял котомку, закинул на плечо и зашагал по тропе к хижине, оставляя деревню за спиной. Лес принял меня привычной тишиной, и я погрузился в неё, как в тёплую воду, позволяя шорохам и запахам хвои вытеснить из головы всё лишнее.

Марта поймёт. Или нет. В любом случае это была её задача, а у меня хватало собственных.

***

Группа из пяти человек вошла в Предел с востока, там, где чаща граничила с холмистой местностью и старым трактом, связывающим несколько отдалённых поселений. Тракт этот использовался мало, купеческие караваны предпочитали более безопасный и удобный южный путь, а крестьянские телеги не забирались так далеко от обжитых земель, и трава между колеями выросла по пояс, перемежаясь островками низкорослого кустарника и камнями, вросшими в утоптанную когда-то землю.

Трое старших шли впереди, привычным клином, контролируя тропу и фланги. Мужчины около тридцати, крепкие, жилистые, обветренные до коричневого загара, который не сходит и зимой. Их движения были экономными, точными, без лишних жестов и без суеты.

Снаряжение выдавало профессионалов. Кожаные доспехи, подогнанные по фигуре, с металлическими пластинами на груди, плечах и предплечьях, в уязвимых точках, где клинок или клык ищут плоть. Сапоги высокие, на мягкой подошве, предназначенной для долгих переходов по пересечённой местности. На поясах, множество подсумков и карманов: склянки с зельями, перевязочный материал, огниво, верёвка, моток проволоки. Оружие разнообразное: у переднего — меч в потёртых ножнах и длинный кинжал на бедре, у второго — копьё за спиной и короткий клинок, у третьего — арбалет со взведённой тетивой и колчан болтов, каждый помечен цветной лентой, обозначающей тип наконечника. Качество стали и обработки говорило о деньгах, которые вкладывались осознанно, с пониманием того, что хорошее оружие окупается жизнью владельца.

Передний, русоволосый, с квадратной челюстью и внимательными серыми глазами, носил на левом предплечье кожаный наруч с вшитой руной, тусклой, едва мерцающей, но ощутимой для любого, кто умел чувствовать ману. Защитный контур, скорее всего, рассчитанный на ослабление первого удара, чтобы выиграть секунду на уклонение. Недешёвая вещь, какую покупают у гильдейских артефакторов за серьёзные деньги.

Двое младших шли позади, и разница между ними и старшими бросалась в глаза моментально. Парни примерно одного возраста, семнадцать-восемнадцать лет, крепкие, рослые, с той угловатой мускулатурой, которая ещё не оформилась во взрослую плотность, но уже обещала мощь. Снаряжение у обоих было добротным, хоть и попроще, чем у наставников: кожаные куртки без металлических пластин, простые мечи в простых ножнах, сапоги помягче и поновее. Один, темноволосый, с выступающими скулами и быстрыми глазами, нёс на спине щит, обтянутый кожей, с бронзовой окантовкой. Второй, пшеничный блондин с веснушчатым носом и широкой улыбкой, которая не покидала его лица, даже когда тропа уходила в густой подлесок.

Младшие переговаривались. Громко, по меркам старших, хоть и вполголоса, по меркам деревенской таверны. Их голоса разносились по подлеску, отскакивая от стволов и теряясь в кронах, и каждый посторонний звук и каждый вопрос были приглашением для любого хищника в радиусе сотни шагов: здесь еда, она шумная и невнимательная.

Темноволосый повернулся к блондину, сбивая ладонью ветку, хлестнувшую его по щеке:

— Говорю тебе, Коул, третьего ранга мы возьмём. Грег в прошлом месяце завалил каменного волка один на один, а он всего на два года старше нас.

— Грег завалил каменного волка с артефактным копьём и двумя магическими ловушками, — отозвался блондин, перепрыгивая через корень. — У нас такого снаряжения нет.

— У нас есть Маркус, Стен и Вальтер, — темноволосый кивнул на спины старших. — Они втроём медведя четвёртого ранга разделали, помнишь? Тот заказ из Кареноры, когда мы ещё в учениках ходили.

— Мы и сейчас в учениках ходим, Дейл, — Коул поправил лямку заплечного мешка, и его улыбка стала чуть скромнее. — Маркус берёт нас, чтобы мы учились, а учиться лучше молча и с открытыми глазами. Так он сам говорит.

— Маркус много чего говорит. А потом пьёт эль и рассказывает, как в семнадцать лет забрался в подземелье под Карнагским холмом и вынес оттуда серебряный амулет, который продал за пятьдесят золотых, — Дейл хмыкнул. — Если он мог в семнадцать, мы тоже сможем.

Русоволосый Маркус, шедший впереди, чуть повернул голову, и его серые глаза скользнули по ученикам.

— Дейл, — произнёс он негромко, не замедляя шага, — амулет стоил тридцать, а подземелье было первого уровня, с тварями, которых ты бы прихлопнул сапогом. Хватит врать за моей спиной, я всё слышу.

Темноволосый покраснел, но ухмылка не покинула его лица.

Стен, второй из старших, широкоплечий мужчина с коротко стриженной головой и густой тёмной бородой, обернулся через плечо и буркнул:

— Тише. Оба. Мы в Пределе, а Предел шума не прощает. Сколько раз я вам говорил про подобные места?!

Младшие притихли, но ненадолго. Через пять минут Дейл уже шёпотом пересказывал Коулу историю о гнезде огненных саламандр, которое группа зачистила прошлой весной где-то на юго-западе, и парень слушал, покачивая головой с видом человека, который отделяет десять процентов правды от девяноста процентов вымысла.

Маркус шёл впереди, его руки лежали на поясе, кончики пальцев касались рукояти меча и кинжала. Вальтер, арбалетчик, двигался левее, контролируя подлесок по фланговой дуге, его взгляд скользил по зарослям размеренно, как луч маяка, и арбалет покачивался в руках с готовностью, говорившей о сотнях часов практики. Стен замыкал тройку старших, прикрывая тыл и одновременно присматривая за учениками.

Все пятеро несли следы магического дара, слабого, но ощутимого. Мана в их каналах текла ровно, без всплесков, характерных для природных магов высокого ранга, скорее, на уровне усиленных рефлексов, обострённого восприятия и базовых боевых техник ранга Новичок-Ученик.

Достаточно, чтобы выживать в диких землях, где обычные люди гибли от первого встречного хищника. Недостаточно, чтобы считаться настоящими магами. Авантюристы, те, кто зарабатывал на жизнь исследованием опасных мест, охотой на мана-зверей и поиском артефактов в подземельях.

Их цель лежала где-то впереди, в глубине Предела, куда редко забирались даже местные. Маркус держал при себе потёртую карту, свёрнутую в трубку и заткнутую за пояс, на которой были обведены углём несколько участков, помеченных вопросительными знаками.

Подземелья. Неисследованные комплексы, оставшиеся от ушедших цивилизаций или порождённые магическими аномалиями, о которых ходили слухи среди гильдейских авантюристов, но которые никто ещё не подтвердил разведкой на месте. Каждое такое подземелье было потенциальной золотой жилой: кристаллы маны, артефакты, редкие материалы, которые можно продать за цену, окупающую месяцы подготовки и дни смертельного риска.

А пока подземелье оставалось непроверенным слухом, сойдут и обычные трофеи. Мана-звери третьего ранга, чьи клыки и шкуры ценились у алхимиков и ремесленников. Редкие травы, растущие только вблизи источников концентрированной маны. Кристаллы, если повезёт наткнуться на обнажённую жилу. Всё, что можно унести на спине и выгодно сбыть в ближайшем городе.

Предел для них был очередным охотничьим угодьем. Территорией, полной ресурсов и возможностей, где единственной платой за добычу служил риск, а риск был частью профессии, которую они выбрали сознательно.

***

Верескова Падь встретила пятёрку авантюристов косыми взглядами и настороженным молчанием местных жителей.

Чужаки редко забирались так далеко. Караванщики и купцы приходили с юга, королевские сборщики налогов являлись раз в квартал с предупреждением за две недели. К тому же близость Предела пугала даже тех, кому нечего терять. Группа вооружённых людей в добротном снаряжении, с рунными наручами и арбалетами, выглядела среди бревенчатых домов и огородов примерно так же уместно, как породистый скакун в коровнике.

Они направились к таверне. Единственному заведению в Пади, где можно было получить горячую еду, кружку чего-нибудь крепче воды и крышу над головой за разумную плату. Хозяин, грузный мужик по имени Грюн, с вечно красным лицом и передником, который, казалось, не снимал даже ночью, встретил гостей с профессиональной приветливостью, за которой пряталась привычная настороженность ко всему незнакомому.

Маркус заказал еду и эль на пятерых, расплатился серебром без торга, и монеты легли на стойку с мягким звоном, который заставил Грюна приподнять брови от щедрости.

Старшие устроились за угловым столом, расположенным так, чтобы контролировать вход и окно одновременно. Маркус сидел лицом к двери, Стен спиной к стене, Вальтер чуть в стороне, положив арбалет на колено. Привычная рассадка людей, для которых любое помещение было потенциальной ловушкой и потенциальным укрытием одновременно.

Младшие, разумеется, сели по другую сторону от наставников, ближе к стойке, откуда лучше было видно зал и, главное, откуда их самих было лучше видно.

Дейл и Коул привлекли внимание прежде, чем успели допить первую кружку. Эль развязал языки, которые и без того держались на честном слове, и парни заговорили так, как разговаривают молодые авантюристы в деревенской таверне, где единственными слушателями являются крестьяне, никогда не выезжавшие дальше ближайшей ярмарки. Все же такие люди становятся самыми благодарными слушателями, ведь всегда интересно послушать новое.

Дейл рассказывал о «подземелье под Карнагским холмом», откуда Маркус вынес серебряный амулет. История обросла подробностями, которых при первом пересказе ещё не было: теперь подземелье содержало три уровня, стражей из оживлённых доспехов и ловушку с ядовитыми иглами, которую Маркус обезвредил «голыми руками и складным ножом». Коул дополнял, вставляя комментарии о том, как сам однажды «почти убил» древесного стража второго ранга на практике, умалчивая, что «почти» означало «споткнулся и упал, а стражу горло перерезал Стен, стоявший за спиной».

Местные слушали. Кто-то с любопытством, кто-то с осторожностью, кто-то с хмурой настороженностью, которая свойственна людям, живущим у границы дикого леса и привыкшим к тому, что громкие слова редко подкрепляются делом.

Марта заметила их к вечеру.

Она шла по рыночной площади, возвращаясь от подруги, когда Дейл и Коул вышли из таверны, щурясь на закатное солнце и переговариваясь с непринуждённой бравадой, свойственной молодым людям, убеждённым в собственной значимости. Оба были молоды, крепки, при оружии и при деньгах, и их уверенные движения, добротная одежда и блеск серебра на поясных пряжках контрастировали с привычным обликом деревенских парней в застиранных рубахах и латаных сапогах.

Марта замедлила шаг. Её глаза скользнули по фигурам авантюристов с оценивающим прищуром, который красивые женщины считают незаметным.

Дейл заметил. Он всегда замечал красивых девушек, это был его персональный талант, развитый куда лучше, чем владение мечом. Его взгляд остановился на Марте, задержался на тёмных волосах, скользнул по фигуре и вернулся к лицу с улыбкой, широкой и открытой, которую он считал неотразимой.

Коул перехватил направление взгляда напарника и тихо хмыкнул.

— О, начинается…

— Заткнись, — Дейл поправил пояс, расправил плечи и двинулся к Марте походкой, которую юноши его возраста принимают за уверенную, а взрослые мужчины называют «петушиной».

Через десять минут они уже разговаривали. Через двадцать, Дейл купил ей яблочный пирожок у лоточника на площади. Через полчаса Коул присоединился, и оба парня наперебой рассказывали Марте о своих подвигах, стараясь перебить друг друга, и каждая история была ярче, опаснее и невероятнее предыдущей.

Марта слушала. Улыбалась. Смеялась в нужных местах, прикрывая рот ладонью. Касалась Дейла за локоть, когда тот описывал особенно опасный момент, и поворачивалась к Коулу, когда тот вставлял ремарку, давая каждому ровно столько внимания, чтобы ни один не чувствовал себя обделённым. Она чувствовала себя прекрасно в столь знакомых условиях.

Маркус, Стен и Вальтер наблюдали из окна таверны. Маркус покачал головой с усмешкой, в которой читалось больше понимания, чем осуждения. Стен сплюнул в пустую кружку и буркнул что-то о том, что молодость лечится только временем и тумаками. Вальтер молча допил эль и заказал ещё.

Позднее Дейл и Коул угощали Марту в таверне, заказав ей жареную курицу с грибами, от стоимости блюда Грюн едва заметно дрогнул щекой, и кувшин яблочного сидра, который девушка пила маленькими глотками, щуря глаза и посмеиваясь над очередной байкой.

Они рассказывали о Карнагском подземелье, о саламандрах, о контрактах с гильдией, о городах, которые видели, о магах, с которыми работали. Каждое слово было рассчитано на то, чтобы произвести впечатление, и каждое достигало цели, потому что Марта хотела быть впечатлённой.

Она нуждалась в этом. После недель унижения, после провала со слухами, после трёх отказов подряд от человека, который раньше таскался за ней хвостом, после того, как подруги стали отводить глаза, а соседки шептаться, Марта нуждалась в подтверждении собственной ценности так же остро, как утопающий нуждается в воздухе. Двое парней, приехавших из большого мира, молодых, сильных и при деньгах, которые смотрели на неё с восхищением и готовы были соперничать за её внимание, были именно тем лекарством, которое ей требовалось, чтобы восстановить расшатанную самооценку.

Каждый из них думал, что использует другого.

Дейл накрыл её руку своей ладонью на столе, и Марта не убрала пальцы. Коул подлил ей сидра и рассказал историю о том, как он «в одиночку» обезвредил рунную ловушку в заброшенной башне, хотя на самом деле ловушку обезвредил Вальтер, а Коул в это время караулил лошадей снаружи.

Местные парни, сидевшие за соседним столом, наблюдали за происходящим. Двое из них: Олаф, сын бакалейщика, и Патрик, подмастерье плотника, месяцами пытались добиться от Марты хотя бы взгляда. Олаф дарил ей ленты на каждую ярмарку, Патрик починил калитку у её дома и сколотил новую скамейку для крыльца, и оба получали за свои усилия снисходительную улыбку, от которой хотелось одновременно умереть и жить вечно. Теперь же Марта сидела между двумя заезжими молодцами и радостно хохотала так, будто в жизни не встречала никого интереснее.

Олаф стиснул кружку до побелевших пальцев. Патрик молча встал и вышел из таверны, не допив.

Грюн, стоявший за стойкой и протиравший одну и ту же кружку уже десять минут, переводил взгляд с Марты на местных парней и обратно. Его красное лицо сохраняло выражение профессиональной невозмутимости, но в маленьких глазках копился расчёт, который свойственен людям, зарабатывающим на чужих слабостях: конфликт между местными и заезжими — это разбитая посуда, сломанная мебель и визит старосты с вопросами, на которые не хочется отвечать.

К ночи Дейл и Коул провожали Марту до дома, и их голоса, приглушённые сидром и осенней прохладой, доносились до соседних домов обрывками смеха и многообещающих фраз. Маркус стоял в дверях таверны, привалившись плечом к косяку, и смотрел, как его ученики удаляются по тёмной улице, фланкируя девушку с двух сторон.

— Хорошо быть молодым, — произнёс он негромко, обращаясь к Стену, который стоял рядом. — Пока не мешает делу, пусть развлекаются.

Стен хмыкнул, скрестив руки на широкой груди.

— Пока. Но деревенские парни косятся, заметил? Местные таких вещей не прощают. Один неосторожный жест, и нас попросят убраться, или хуже — попрут драться. А ты сам знаешь: чуть не рассчитал силы — да убил кого. Оно нам надо?

Маркус пожал плечами.

— Через два дня уходим в лес. До тех пор они выпустят пар и успокоятся.

Он ошибался, но узнает об этом позже.

Глава 5. Переполох в таверне

Два дня Марта провела в обществе Дейла и Коула, и каждый из них приносил ей то, чего она не получала уже давно: восхищение, внимание и ощущение собственной значимости.

Парни были щедры. Дейл преподнёс ей серебряную брошку в форме листа, привезённую из какого-то южного городка, тонкую, изящную, с мелкой бирюзовой вставкой, которая мерцала на свету. И плевать, что серебро ненастоящее, главное, что ни у кого не было ничего похожего.

Коул, узнав об этом, явился к обеду с шёлковой лентой для волос, ярко-алой, какой в Пади отродясь не водилось, и повязал её Марте на запястье с ловкостью фокусника, одновременно рассказывая о ярмарке в Кареноре, где он «чуть не купил целый рулон, но удержался, потому что оставшееся золото понадобилось на меч».

Марта принимала подарки с улыбкой, которая стоила ей куда меньше усилий, чем парням их подношения. Она знала эту игру наизусть. Ведь оттачивала каждый жест, каждый взгляд из-под ресниц, каждый поворот головы, рассчитанный на то, чтобы оба ухажёра оставались на крючке и при этом ни один не чувствовал себя обделённым.

Баланс требовал мастерства: чуть больше внимания Дейлу, когда Коул заскучает, и наоборот. Лёгкое прикосновение к локтю одного в присутствии другого, смех над шуткой, адресованной ей лично, благодарный взгляд за пирожок или кружку сидра.

Привычная, удобная, контролируемая ситуация. Марта ощущала себя кукольником, дёргающим за ниточки, и наслаждалась этим ощущением с жадностью человека, которого долго держали впроголодь.

Однако очень скоро правила начали меняться.

Дейл предложил прогуляться за околицу. Голос его звучал мягко, непринуждённо, и рука, которую он протянул, выглядела дружеским жестом, приглашением полюбоваться закатом или посидеть у ручья. Марта согласилась, потому что отказ выглядел бы кокетством, а кокетство требовало встречного предложения, которого у неё на тот момент не было.

Они ушли за крайние дома, туда, где тропа сворачивала к мельничной запруде. Закат растекался по небу оранжевыми разводами, вечерний воздух остыл, и Марта зябко повела плечами. Дейл тут же снял куртку и набросил ей на плечи, и движение это, которое в другом исполнении выглядело бы галантным, сопровождалось хватом за талию, крепким, уверенным, задержавшимся дольше, чем требовалось.

Марта чуть отстранилась, привычным движением, которое в деревне означало «потерпи, не так быстро». В Вересковой Пади это работало безотказно: Гарет отступал, бормоча извинения, Олаф краснел и прятал руки за спину, Патрик делал вид, что вообще ничего не произошло. Деревенские парни понимали границу и уважали её, хотя бы из страха перед отцом Марты — мельником, чей кулак был известен на всю округу.

Дейл не отступил. Его рука осталась на месте, пальцы чуть сжались, и он притянул её ближе, наклоняя голову к её уху.

— Здесь тихо. Никого нет. Расслабься.

Голос был спокойным, даже ласковым, но в нём отсутствовало то робкое напряжение, к которому Марта привыкла у деревенских ухажёров. Дейл говорил с уверенностью человека, который привык получать желаемое и не видел причин сомневаться в исходе.

Марта вывернулась из-под его руки, смеясь, превращая отказ в игру. Покрутилась на месте, поправляя волосы, бросила через плечо что-то про «поздно уже, мать заругает» и зашагала обратно к деревне, нарочито беззаботно, помахивая подолом юбки. Дейл пошёл следом, посмеиваясь, и больше не настаивал.

В тот вечер, лёжа в кровати и глядя в потолок своей комнаты, Марта впервые почувствовала неловкость. Мимолётную, лёгкую, как дуновение холодного воздуха из-под неплотно закрытой двери.

Она привыкла управлять ситуацией: натяни ниточку, отпусти, подёргай снова. С Гаретом и прежним Виком это работало годами. Оба таскались за ней, как привязанные, готовые ждать, терпеть, надеяться на расположение, которое она выдавала каплями, сохраняя абсолютный контроль.

Дейл и Коул были другой породой. Они приехали из мира, где девушки в тавернах смеялись над их шутками, принимали подарки и шли с ними наверх, в комнаты, снятые на ночь, без обещаний и обязательств. Для них Марта была симпатичной деревенской девчонкой, которая сама к ним подошла, сама приняла ухаживания, сама позволила водить себя за околицу на закате. В их картине мира такое поведение имело вполне конкретное продолжение, и вопрос «когда», а вовсе не «если». И к сожалению, Марте не хватало опыта, чтобы понять этот нюанс.

На следующее утро Коул перехватил её у колодца. Подошёл сзади, положил руки на плечи и развернул к себе, и его улыбка, обычно открытая и беззаботная, приобрела оттенок, который Марта раньше не замечала. Веснушчатое лицо было совсем близко, глаза сощурены, и в них плясало что-то жёсткое, оценивающее.

— Мы завтра начнем ходить в лес, — сказал он, поглаживая её плечо большим пальцем. — И если и будем возвращаться, то только чтобы поспать. Давай сегодня вечером посидим у нас, Маркус обещал не мешать. У Дейла вино есть, из Кареноры привёз, настоящее, красное, с пряностями. Ты такого точно не пробовала.

Приглашение звучало невинно, но Марта знала, что за ним стоит, так же отчётливо, как знала, что за туманом над рекой прячется холодная вода. «Посидим у нас» — означало запертую дверь и чужой дом на краю деревни, который они сняли. Где никто не придёт и не постучит. Вино означало развязанные языки и развязанные ремни. «Маркус обещал не мешать» — означало, что старшие знают и одобряют. Или, точнее, им плевать.

— Я подумаю, — ответила Марта, высвобождаясь из его рук, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

Коул отпустил, но взгляд его задержался на ней ещё несколько секунд, прежде чем он развернулся и зашагал к таверне. Марта осталась стоять у колодца, и ведро в её руках вдруг стало непомерно тяжёлым.

Вечером она всё-таки пошла к дому авантюристов.

Не потому, что хотела. Потому что отступить — означало, признать поражение, признать, что ситуация вышла из-под контроля, а этого Марта допустить попросту не могла. Она провела весь день, убеждая себя, что ничего страшного не произойдёт, что она зайдёт на полчаса, выпьет глоток вина, посмеётся над очередной байкой и уйдёт, оставив обоих парней с носом, как делала это раньше с Гаретом и Виком.

Привычная схема. Знакомые движения. Всё под контролем.

Вечер начался по плану. Вино оказалось терпким, с корицей и чем-то горьковатым, от чего голова кружилась после второго глотка. Дейл травил байки, Коул подливал, Марта смеялась в нужных местах, поддерживая баланс с привычным мастерством.

Потом Дейл обхватил её запястье, крепко, всей пятернёй, и потянул к себе. Кружка качнулась, вино плеснуло на стол. Марта дёрнулась, но пальцы сомкнулись тисками, а глаза, в которых минуту назад плясало тепло, стали холодными, расчётливыми, как у торговца, оценивающего товар.

— Расслабься, — повторил он ту же фразу, что говорил у запруды, и на этот раз в его голосе не было ласки, только спокойная, деловитая уверенность. — Ты ведь за этим пришла.

Марта вырвала руку. Резко, с силой, которая удивила её саму, содрав кожу на запястье. Отступила к двери, прижимая руку к груди, и посмотрела на двоих парней, сидевших за столом, каждый со своей кружкой, каждый с выражением лёгкого раздражения, как у людей, которым испортили вечер капризом.

Она ничего не сказала. Развернулась, толкнула дверь и вышла в осенние сумерки, шагая быстро, почти бегом, по тёмной улице к отцовскому дому. Алая лента на запястье намокла от пролитого вина и прилипла к содранной коже, саднящей и горячей.

Дома Марта сорвала ленту, швырнула в угол и села на кровать, обхватив колени руками. Пальцы дрожали мелкой дрожью, которая лезла наружу, как ни сжимай кулаки. В голове крутилась мысль, колючая и неудобная, как заноза под ногтем.

Она просчиталась. Впервые механизм, отлаженный годами, дал сбой. Парни из большого мира играли по собственным правилам. Жёстче, проще и циничнее. Для них она была развлечением на несколько дней.

И всё-таки сдаваться Марта не собиралась. Злость горела не только на авантюристов, но и на собственную глупость. Но признать вслух, что первая красавица Пади попалась в ловушку, которую сама расставила, гордость не позволяла.

Оставалось извлечь из этих двоих всё на своих условиях. Подарки, внимание, комплименты. Без того, чего они добивались. Заставить танцевать дольше, выжать досуха и отбросить, как отбрасывала Гарета и прежнего Вика. Она справится.

Марта легла, натянув одеяло до подбородка. Содранная кожа на запястье саднила, и в темноте эта боль казалась громче любых мыслей.

***

Старшие авантюристы наблюдали за ситуацией с невозмутимостью людей, которых подобное зрелище давно перестало удивлять.

Маркус, отхлебнув утренний отвар из кружки, стоял у окна арендованного дома и смотрел, как Дейл и Коул уходят по улице в сторону рыночной площади, пружинистые, самоуверенные, с ухмылками, которые появлялись у них всякий раз, когда речь заходила о деревенской красавице.

— Девчонка заигралась, — произнёс Стен, сидевший за столом и проверявший крепления на арбалете Вальтера. Его короткие пальцы привычно перебирали зажимы, затягивая гайки и проверяя ход тетивы. — Видно же, что она привыкла вертеть мальчишками из деревни. А эти двое, сам понимаешь, другая весовая категория.

Маркус хмыкнул, допивая отвар. Горьковатый привкус полыни осел на языке, и он поморщился, ставя кружку на подоконник.

— Парни молодые. Горячие. Им кажется, что деревенская красотка — это лёгкая добыча. А она думает, что заезжие молодцы — это такие же лопоухие мальчишки, только с деньгами.

Вальтер, сидевший в углу комнаты и правивший оперение болтов, поднял голову.

— Вмешаемся?

— Зачем? — Маркус пожал плечами. — Ни она, ни они не маленькие. Пусть разбираются сами. Если начнёт перерастать в скандал — одёрну. Пока — обычная деревенская возня.

Стен хмыкнул, затягивая последний зажим.

— Обычная, говоришь. Местные парни косятся так, что искры летят. Рыжий… Олаф, да точно Олаф! — не сразу вспомнил мужчина имя местного паренька. — Представляешь, вчера в таверне сидел всю ночь, кружку мял, глядя, как наши с девкой воркуют. Ещё немного, и полезет с кулаками.

— Олаф — бакалейщиков сын, — Маркус отмахнулся. — Против Дейла минуту не простоит, даже без магии. Дейл его уложит одной левой, и это проблема, потому что мертвый бакалейщиков сын, это разговоры с местной властью, которых мне совсем не хочется. Может, это и поселение на отшибе, но за смерть своего человека местный граф точно потребует плату.

Стен кивнул, соглашаясь с логикой, если не с выводом.

— Потому и говорю, присмотри за щенками. Лучше сейчас дать подзатыльник, чем потом расхлёбывать.

Маркус промолчал, глядя в окно. Двое его учеников скрылись за углом таверны, и улица опустела. За дальними крышами виднелась стена леса, тёмная, массивная, равнодушная к людским дрязгам.

— Послезавтра уходим, — сказал он наконец. — В лесу им будет не до девчонок. А она за пару дней остынет и найдёт себе нового дурачка из местных. Всё решится само.

Вальтер вернулся к болтам, Стен щёлкнул замком арбалета, проверяя спуск. Разговор иссяк, растворившись в привычной рутине подготовки к выходу.

***

Арендованный дом стоял на отшибе, у самой границы вырубки, где деревенские огороды упирались в полосу пней и молодой поросли. Невысокая изба с покосившейся крышей и ставнями, которые хозяин латал раз в сезон, когда находил свободный день. Обычно здесь останавливались бродячие торговцы, скупщики шкур и мехов, изредка паломники, идущие к святилищу дальше на тракте.

Хозяин — кривоногий мужичок по имени Тобиас, обитал в пристройке за домом и появлялся только для сбора платы, которую авантюристы внесли авансом, без торга, серебром на ладонь, отчего Тобиас не задал ни единого вопроса и с того дня обходил постояльцев стороной.

Внутри пятёрка обустроилась с военной практичностью. Длинный стол у стены, заваленный картами, свёрнутыми в трубки и придавленными по углам камнями. Оружие развешано на вбитых в стену колышках: мечи в ножнах, арбалет Вальтера со взведённой тетивой, запасные болты в кожаном чехле, связка метательных ножей Дейла. Снаряжение рассортировано по сумкам, каждая подписана углём, содержимое проверено и уложено для быстрого выхода. Спальные места занимали дальний угол, шкуры и одеяла на деревянных лежаках, расставленных буквой «П» вокруг очага.

Днём старшие уводили младших в лес. Маркус вёл группу привычным маршрутом от вырубки вглубь, выбирая участки, где подлесок был гуще и деревья стояли плотнее. Здесь, на окраине Предела, мана ощущалась слабым фоновым покалыванием, достаточным, чтобы мелкие мана-звери первого ранга чувствовали себя как дома, но недостаточным для серьёзных хищников.

Стен показывал Дейлу, как читать следы на каменистой почве: примятый мох, сдвинутый камешек, царапину на коре от когтя при развороте. Дейл слушал, запоминал, но глаза то и дело уплывали к опушке, где между стволами мелькал свет деревни.

Вальтер натаскивал Коула на стрельбу в условиях ограниченной видимости. Коул бил неплохо, семь из десяти в ладонь на тридцати шагах, но в движении терял точность, и Вальтер гонял его по кругу, заставляя стрелять на бегу, с колена, из-за дерева, лёжа.

Маркус координировал. Его серые глаза отслеживали каждое движение учеников с вниманием, которое казалось расслабленным, но не упускало ничего. Он знал, как дозировать нагрузку, чтобы парни росли, а не ломались.

Местные их почти не видели. Старшие возвращались засветло, ужинали в доме, в таверну выходили только за элем, платили без торга, вежливо кивали встречным и не лезли в чужие дела.

Младшие вели себя иначе.

Дейл и Коул проводили вечера в таверне, собирая вокруг себя любопытную деревенскую молодёжь. Угощали элем, травили байки о городах и подземельях. Дейл зажигал щепку щелчком пальцев, Коул гнул медную монету двумя. Фокусы ранга Новичок, но для парней, никогда не видевших магию, каждый трюк был чудом.

Местные приходили смотреть и слушать. Кто-то с искренним интересом, кто-то с настороженностью, которая быстро растворялась в крепком эле и громких байках. Грюн стоял за стойкой, протирал кружки и считал выручку, которая за последнюю неделю выросла вдвое, благодаря заезжим гостям.

Но под поверхностью веселья копилось напряжение, медленное и неизбежное, как вода, поднимающаяся за плотиной.

Олаф, сын бакалейщика, сидел в углу каждый вечер. Худощавый, бледный, с воспалёнными глазами. Взгляд прилипал к Марте, к каждой улыбке, подаренной Дейлу, к каждому прикосновению.

Патрик, подмастерье плотника, перестал ходить в таверну после второго дня. Заперся в мастерской и стучал молотком до темноты, вколачивая в доски ярость, которой не мог дать другого выхода.

Карл, сын кузнеца Фрама, приходил с двумя ровесниками из семей охотников: Томасом и тихим Паулем. Марта его не интересовала. Но колкости Дейла о «деревенских дикарях» задевали глубже ревности. Каждый раз, когда авантюристы отпускали замечание о «глуши» или «забавной жизни без нормальной магии», Карл стискивал зубы и отворачивался. Друзья делали то же.

Терпение кончилось вечером, когда Дейл, слегка подвыпивший, громко заметил, обращаясь к Коулу через весь зал:

— Удивительно, как они тут вообще выживают без нормальной магии. Ни рунных фонарей толком, ни артефактов, ни лекаря приличного. Дикари, честное слово. Мой дед рассказывал, что на юге так жили лет двести назад, пока Академию не построили.

Коул, сидевший рядом с Мартой, которая пришла в таверну в алой ленте на запястье и с выражением натянутой беспечности на лице, подхватил:

— Сто процентов! А помнишь ту деревню за перевалом, где мужик пытался вылечить корову заговором? Корова сдохла, мужик решил, что мы её сглазили, и погнался за нами с вилами. Ну дикари!

Оба расхохотались, и смех их разнёсся по таверне, ударившись о низкие потолочные балки и осыпавшись на головы местных мелкой стружкой унижения. Все же парни не скрывали нотки пренебрежения в своей речи.

Карл поднялся из-за стола. Медленно, всем своим весом, и дубовая скамья скрипнула по полу, когда его колени распрямились. Томас и Пауль переглянулись и поднялись следом, синхронно, без слов, потому что слов уже не требовалось.

— Повтори, — сказал Карл, и его голос, обычно мягкий, как у отца, прозвучал глухо и низко.

Дейл повернул голову, всё ещё улыбаясь, и его взгляд скользнул по Карлу сверху вниз с той ленивой оценкой, с какой матёрый кот смотрит на дворнягу, загородившую дорогу.

— А что, обиделся? — Дейл откинулся на скамье, сцепив руки за головой. — Я просто констатирую. Без магии вы тут живёте, как… ну, как жили. Без обид.

Карл шагнул к нему. Один шаг, тяжёлый, от которого половицы отозвались гулким стуком.

Дейл встал, всё ещё улыбаясь, и его правая рука скользнула к поясу, где висел нож, привычным движением, для которого оружие было продолжением тела. Коул тоже поднялся, встав плечом к плечу с напарником, и воздух между двумя группами загустел, как перед грозой.

Карл ударил первым. Его кулак, тяжёлый и широкий, как кувалда, от которой он не отставал в кузнице с двенадцати лет, метнулся к лицу Дейла по прямой — честный удар, без финтов и хитростей, с силой, способной сбить лошадь с ног.

Дейл качнулся вбок, пропуская кулак мимо скулы, и тело его двинулось с отработанной текучестью. Правая рука перехватила запястье Карла на излёте, левая уцепилась за локоть, и вращательным движением, коротким и безжалостным, Дейл завернул руку кузнечного сына за спину, толкнув его лицом в стол. Кружки разлетелись, эль хлестнул по столешнице.

Карл взревел от боли и попытался вырваться, но Дейл давил, наваливаясь всем весом на заломленную руку, и под давлением что-то затрещало.

Крик прорезал таверну.

Томас бросился на помощь другу, но Коул уже стоял перед ним, выставив ладонь вперёд. Пол таверны вздрогнул, и из щелей между досками выперла земля, спрессовавшись в низкий, плотный вал, твёрдый как обожжённая глина, и Томас налетел на него грудью, отлетев на два шага назад. Каменный барьер, базовая техника ранга Ученик, грубая, прямолинейная, но для парня без единой капли магического дара — непреодолимая.

Пауль обогнул Коула слева, целясь зайти со спины, но авантюрист развернулся и выбросил ладонь вперёд. Из пола рванул комок утрамбованной земли, спрессовавшийся на лету в тугой снаряд, и ударил парня в грудь с такой силой, что его приподняло от пола и швырнуло в стену. Доски обшивки затрещали, Пауль сполз на пол, хватая ртом воздух, его глаза ошарашенно моргали.

Вокруг собралась толпа. Десяток мужчин и женщин стояли полукругом, прижавшись к стенам и стойке, и никто не двигался с места. Лица были белыми, испуганными, с выражением, которое появляется у людей, когда они понимают: перед ними сила, которой они не могут противостоять. Маги. Пусть слабые, пусть молодые, но маги, и разница между ними и обычным человеком ощущалась физически, давлением в воздухе, запахом маны, хрустом кости под пальцами Дейла.

Грюн стоял за стойкой, и его красное лицо побледнело до цвета сырого теста. Тряпка, которой он протирал кружку, застыла в руке. Его маленькие глазки бегали от Дейла, прижимавшего Карла к столу, к Коулу, державшему двоих местных парней на расстоянии невидимой стеной, и обратно, просчитывая убытки, последствия и шансы на то, что всё обойдётся без визита старосты.

Карл хрипел, вжатый щекой в залитую элем столешницу. Правая рука была заведена за спину под углом, от которого сустав выл, а кость в предплечье трещала, удерживаемая от перелома только тем, что Дейл контролировал давление, позволяя себе наслаждаться моментом.

Дейл наклонился к уху Карла, и его голос, негромкий и участливый, долетел до стоявших ближе:

— Тише, тише. Не дёргайся, хуже будет. Я ведь могу отпустить, а могу и сломать, мне без разницы.

Марта стояла у дальнего стола, прижав ладони ко рту. Алая лента на запястье потемнела от пота. Её глаза были широко открыты, зрачки расширены, и она смотрела на Дейла, склонившегося над Карлом, с выражением, в котором ужас мешался с чем-то ещё, с запоздалым, мучительным осознанием.

***

Я сидел в доме Борга, за столом, накрытым к ужину. Хельга расстаралась: глиняные миски наполняли горячее жаркое, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, крынка молока, укрытая полотенцем, и яблочный пирог, от которого тянуло корицей и мёдом на всю комнату.

Хельга пригласила меня на ужин через Борга, и тот передал приглашение с такой неловкой мимикой, будто произносил что-то запретное.

«Хельга просила зайти, если время есть. К ужину. Сказала, пирог испечёт».

По тому, как он отводил глаза и почёсывал подбородок, было ясно: приглашение исходило от них обоих, но Борг скорее бы признался в любви к кружевам, чем произнёс это вслух.

Я понимал, зачем она это делала. Хельга видела, как Борг менялся рядом со мной. Охотник, который ещё недавно гнил в собственном доме, обложившись пустыми бутылками, теперь стругал новые ставни, чинил забор, учил стрелять из лука и ходил на совместные охоты.

Хельга связывала это с моим появлением, и она была права, хотя заслуга принадлежала, скорее, Боргу, который нашёл в себе силы подняться, когда его ткнули носом в бадью с ледяной водой.

Для Хельги я был кем-то вроде счастливой приметы: человеком, рядом с которым мужчина, ставший ей дорог, возвращался к жизни. Она выражала благодарность единственным доступным ей способом: кормила.

Борг сидел напротив, расправившись с первой порцией и принявшись за вторую. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда Хельга наклонилась подлить ему молока, он коснулся её руки пальцами, мимолётно, легко, почти незаметно, и она улыбнулась, опустив глаза к крынке.

Я ел молча, наслаждаясь едой и покоем. Тепло от печки разливалось по комнате, запах яблок и корицы мешался с дымком берёзовых дров, и в этом доме, где раньше воняло перегаром и кислой бедой, теперь пахло жизнью.

Борг рассказывал о том, как вчера выследил лису, которая повадилась таскать кур у соседа, и как пришлось поставить силок с серебрянкой вдоль, только без потока маны, потому что рядом с деревней та была слишком слабой, и вместо неё он использовал куриные шкурки, размазанные по тропке. Лиса попалась к утру, Борг отнёс её за версту от деревни и выпустил, а соседу посоветовал починить забор вокруг курятника, потому что дыра в нём была такой, что в неё пролез бы медведь, не то что лиса.

Хельга смеялась, подперев щёку ладонью. Борг ворчал, что смешного тут мало, и продолжал рассказывать с удовольствием, которое он даже не пытался скрыть.

Я доедал пирог, когда с улицы донёсся шум.

Сначала далёкий, приглушённый, похожий на обычную возню в таверне, которая была совсем недалеко. Такая бывала по вечерам, когда мужики вваливались после работы и делили скамейки и кружки. Потом громче, резче, и в общем гуле прорезался звук, который заставил меня отставить миску.

Надрывный и болезненный крик.

Борг поднял голову от тарелки. Хельга замерла с ковшиком в руке. Мы переглянулись.

Я встал, отодвинув табурет, и шагнул к двери.

Вечерний воздух ударил в лицо холодом и запахом дыма из печных труб. Улица была тёмной, освещённой только жёлтыми прямоугольниками окон и далёким рунным фонарём над входом в таверну. Оттуда, от таверны, катился шум, голоса, топот, скрежет мебели, и над всем этим стоял крик, протяжный, задавленный, переходящий в хрип.

Я двинулся по улице быстрым шагом, и Борг шагнул следом, я слышал тяжёлую поступь за спиной.

Расстояние до таверны — полторы сотни шагов, я покрыл за полминуты. Дверь таверны распахнута настежь, внутри горели масляные лампы, оранжевые отсветы плясали на лицах людей, столпившихся у стен полукругом, сбитых в стадо испугом.

Я шагнул через порог.

Картина развернулась передо мной целиком, как со страниц дурной хроники.

Карл, сын кузнеца Фрама, стоял на коленях у опрокинутого стола. Правая рука была заведена за спину, вывернута в локте под углом, от которого сустав побелел, а кожа натянулась до блеска. Его лицо было искажено болью, мокрое от пота, рот раскрыт в хрипе, который уже перестал быть криком, выродившись в сиплое, прерывистое стенание.

Над ним стоял Дейл. Тёмные волосы молодого авантюриста упали на лоб, скулы заострились от усилия и удовольствия, пальцы давили на заломленное запястье Карла, медленно, с контролем, который выдавал человека, умеющего причинять боль дозированно. На его губах застыла полуулыбка, расслабленная и внимательная, как у мальчишки, отрывающего крылья стрекозе. Он наслаждался этой ситуацией.

Коул стоял в трёх шагах правее, лицом к залу, и его вытянутая ладонь держала преграду, невидимую стену, разящую густой маной, за которой топтались Томас и Пауль, дёргаясь вперёд и отскакивая, как мухи от стекла. Воздух вокруг ладони Коула рябил мелкой дрожью, и каждый толчок парней гасился мягким упругим сопротивлением, отбрасывая их на полшага назад.

Толпа стояла по стенам, и никто не двигался с места. Грюн за стойкой побелел. Олаф сидел в своём углу, впившись пальцами в край стола, его глаза горели бессильной злобой. Три женщины, зашедшие за хлебом к Грюну, прижимались к дальней стене, закрывая рты ладонями.

В моей груди сжалась тугая, и до боли знакомая пружина.

Тело подобралось, мышцы натянулись, вес перетёк на переднюю ногу. Кулаки сжались и разжались, проверяя хватку. Глаза обежали зал, фиксируя позиции: Дейл слева, Коул справа, толпа по стенам, Карл на полу, двое парней за барьером. Расстояние до Дейла – четыре шага. До Коула — шесть. Барьер не очень сильный, Ученик, точно не больше. Из того, что я уже мог понять, питается концентрацией мага, стоит, пока он держит руку и внимание.

Глава 6. Чужие правила

Молниеносный Шаг сорвал меня с порога. Мир сплющился в электрическую полосу, лица, столы, лампы слились в размытую ленту, и когда зрение вернулось, я стоял за спиной Коула, в полуметре от его затылка. Блондин ещё держал ладонь вытянутой, каменная стена ещё перегораживала проход перед Томасом и Паулем, его глаза ещё были направлены вперёд, на местных парней.

Лоза выстрелила из левой ладони серебристо-зелёной плетью, обвилась вокруг вытянутого запястья Коула и рванула вниз, заламывая руку к полу. Стена рассыпалась в пыль, как сухой песчаник, и Томас с Паулем, упиравшиеся в каменную преграду, по инерции качнулись вперёд, но я уже не смотрел на них.

Коул дёрнулся, рот раскрылся для крика, левая рука метнулась к поясу, пальцы сложились в жест, мана сгустилась между ними — земля под ногами дрогнула, готовая ответить на призыв. Быстрый, тренированный рефлекс, вбитый гильдейской школой.

Каменная Плоть загудела на правом кулаке, окаменевшие костяшки вошли Коулу под рёбра с глухим ударом, от которого его тело сложилось пополам, выплёвывая воздух вместе со слюной. Заклинание смялось на полпути, пальцы разжались, мана рассеялась, и Коул рухнул на колени, обхватив живот руками, хрипя, как рыба на берегу.

Лоза отпустила его запястье и втянулась обратно в ладонь.

Дейл среагировал быстро. Его пальцы разжались на руке Карла, бросив парня на пол, и тело авантюриста развернулось ко мне, центр тяжести опустился, правая рука метнулась к ножу на поясе. Движения были текучими, отработанными, и я видел в них ту же школу, что у лучника в лесу, когда тот перехватывал кинжал обратным хватом.

Клинок покинул ножны.

Молниеносный Шаг выбросил меня на два метра влево, прямо в мёртвую зону Дейла, туда, где нож в правой руке терял угол атаки. Не зря же я столько тренировался в его применении. Мой локоть, усиленный Каменной Плотью, врезался авантюристу в солнечное сплетение с полного разворота корпуса.

Удар получился таким, от которого люди не кричат. Они просто перестают дышать. Диафрагма схлопывается, лёгкие сжимаются, и тело выключается на несколько секунд, пока мозг пытается вспомнить, как работает вдох. Дейл согнулся, нож вывалился из пальцев и звякнул об пол, глаза выкатились, рот раскрылся в беззвучном спазме.

Лоза хлестнула из ладони, обвилась вокруг его щиколотки и дёрнула. Дейл рухнул на спину, затылком в опрокинутую скамью, и я уже тащил его к выходу, волоча по полу мимо столов и ног остолбеневших зрителей. Лоза держала крепко, Дейл скрёб пальцами по половицам, пытаясь зацепиться, но у него хватало сил только на беззвучный хрип.

Свободной рукой я перехватил Коула за ворот куртки, когда проходил мимо. Блондин всё ещё стоял на коленях, обнимая собственный живот, лицо перекошено от боли и непонимания. Он попытался оттолкнуть мою руку, его пальцы сомкнулись на моём запястье, но хватка была вялой, бессильной, мышцы брюшного пресса, получившие удар каменным кулаком, отказывались подчиняться. Я выволок его из-за стола и потащил следом за напарником.

Дверь таверны распахнулась от пинка моего сапога, створка ударилась о стену с грохотом, от которого с козырька посыпалась труха. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, и я вышвырнул обоих на утоптанную землю перед крыльцом.

Дейл перекатился на бок, кашляя, прижимая руки к солнечному сплетению. Коул приземлился рядом, на четвереньках, и его вырвало прямо на собственные руки, кислый запах эля и ужина повис в морозном воздухе.

Из таверны хлынули люди. Толпа вывалилась на крыльцо, сбиваясь у перил, и лица мелькали в свете рунного фонаря, бледные, возбуждённые, и даже испуганные. За моей спиной загудели голоса, сначала тихо, потом громче, и в этом гуле я различал обрывки фраз, сбивчивых и изумлённых.

Я стоял между авантюристами и крыльцом. Дыхание ровное, пульс чуть учащённый, но контролируемый. Всё заняло меньше десяти секунд, от порога до крыльца.

Дейл перекатился на спину и попытался сесть, упираясь локтями в землю. Его волосы были перемазаны грязью, на голове вздулась шишка от удара о скамью, и глаза горели яростью, которую с трудом придавливала боль в животе. Он приподнялся на локте, левая рука потянулась к поясу, где привычно висел нож, пальцы нащупали пустые ножны.

Я сделал шаг к нему.

Один шаг, неторопливый, с переносом веса, от которого подошва сапога чуть вдавилась в утоптанную землю. Позволил Когтям Грозы проявиться на кончиках пальцев. Разряды побежали по костяшкам мелкими голубоватыми змейками, воздух вокруг кисти затрещал, и запах петрикора поплыл над крыльцом.

Дейл замер. Его локоть подогнулся, тело осело обратно на землю, глаза уставились на потрескивающую молнию с выражением, которое я видел у людей, впервые встретивших зверя крупнее себя. Быстрый, лихорадочный перебор вариантов, каждый из которых заканчивался одним выводом: этот зверь быстрее, сильнее и опаснее.

Коул, стоявший на четвереньках рядом, поднял голову. Его лицо оставалось серо-зелёным, веснушки проступали тёмными пятнами на бескровной коже. Он увидел молнии на моих пальцах, и в его глазах я прочитал то, чего в них раньше недоставало: опасение.

Я погасил Когти, и разряды угасли вместе с ними, оставив после себя запах грозы и звенящую тишину.

Из толпы на крыльце выдвинулся Олаф. Бакалейщиков сын, побагровевший, со стиснутыми кулаками и бешеными глазами, рванулся к лежащему Дейлу, занося ногу для пинка.

— Стоять.

Мой голос перерезал воздух. Олаф споткнулся на полушаге, его размах прервался, нога зависла.

— Много ли чести пинать лежачего? Или же ты считаешь иначе?!

Олаф обернулся ко мне, рот открылся для возражения, но что-то в моём лице заставило его проглотить слова. Он отступил на шаг, потом ещё на один, и толпа за ним подалась обратно к крыльцу, расчищая пространство.

Томас и Пауль, выскочившие следом за всеми, стояли у перил с кулаками наготове, и та же ярость, что горела в глазах Олафа, кипела в каждом из них. Я видел, как напрягаются их плечи, как ноги переступают, готовясь к броску.

— Хватит! — я сказал это тише, но жёстче, обращаясь к местным. — Они получили своё. Всё закончилось. Вас всех касается.

Пауль выдохнул сквозь зубы, длинно и медленно. Его кулаки разжались, пальцы повисли. Томас покосился на него, на меня, на лежащих авантюристов, и тоже отступил, упёршись спиной в перила крыльца.

— Вик, они же Карлу руку чуть не сломали! — голос Олафа сорвался на верхних нотах. — А теперь лежат тут, и мы что, просто так…

— Просто так, — оборвал я. — Бить лежачих — это трусость. В таком случае, чем вы будете лучше них?

Олаф осёкся. Его челюсть работала, перемалывая невысказанные слова, но глаза потухли — злость, вытесненная чем-то другим, чем-то, похожим на стыд.

Двое авантюристов медленно поднимались с земли, поддерживая друг друга. Дейл выпрямился первым, прижимая ладонь к солнечному сплетению, лицо перекошено от боли, в глазах, мокрый и красный блеск ущемлённой гордости. Коул встал рядом, покачиваясь, придерживая напарника за локоть, его веснушчатое лицо было багровым от стыда и злости. Оба стояли на ногах, но выглядели так, будто их протащили через колючий кустарник лицом вниз.

— Ты… — прохрипел Дейл. Голос был сиплым, сдавленным, каждое слово давалось через силу, но он заставил себя выпрямиться и посмотреть на меня. — Кто ты вообще такой?!

Я промолчал. Ответ был очевиден для любого, кто имел глаза.

Тяжёлые, размеренные, с характерным поскрипыванием сапог по промёрзшей земле шаги раздались позади. Из темноты за таверной вышли трое старших авантюристов.

Маркус шёл первым. Его серые глаза обвели картину целиком: двое учеников на земле, толпу на крыльце, меня между ними. Лицо оставалось спокойным, без тени удивления или гнева, с выражением человека, оценивающего ситуацию с профессиональным хладнокровием. Стен шагал правее, его короткопалые руки лежали на поясе, пальцы касались рукояти ножа рефлекторно, но без агрессии. Вальтер замыкал, арбалет висел за спиной, руки свободны.

Их имена я прекрасно знал из рассказов деревенских. Да и не так много новостей для местных, чтобы они не упоминали новеньких.

Маркус остановился в трёх шагах от Дейла и Коула, оглядел их сверху вниз и повернулся ко мне.

Наши взгляды встретились. Его серые глаза были спокойными и цепкими, они изучали моё лицо с пристальным вниманием, которое свойственно людям, привыкшим оценивать противника за первые три секунды контакта. Я выдержал его взгляд ровно, без вызова и без отступления.

Маркус усмехнулся. Лишь чуть-чуть, одним уголком рта, скупо и коротко, словно увидел то, что ожидал увидеть, и при этом остался довольным.

— Молодёжь горячая, — произнёс он ровным голосом, без злобы, без угрозы, с такой интонацией, будто извиняется за погоду или неудачную шутку. — Они увлеклись, примите мои извинения.

За этими словами стоял расчёт. Я видел его в серых глазах, в том, как Маркус чуть сместил вес тела вправо, открывая Стену и Вальтеру линию обзора на мои руки, в том, как его пальцы скользнули по рукояти меча, легко и привычно, обозначая готовность, которую он прятал за расслабленной позой.

— Дейл. Коул, — Маркус повернулся к ученикам, и его голос стал жёстче, суше, с командной ноткой, не допускающей возражений. — Уходим.

Дейл открыл рот, чтобы сказать что-то. Может быть, возразить, может, обвинить, может, просто выплюнуть обиду, распирающую его изнутри. Маркус посмотрел на него, и рот закрылся, щёлкнув зубами. Коул и не пытался, его хватало только на то, чтобы стоять прямо.

Двое учеников двинулись к своему дому, поддерживая друг друга. Дейл прихрамывал, придерживая бок, его тёмные волосы слиплись от грязи и пота. Коул шёл ровнее, но лицо его оставалось серо-зелёным, и несколько раз он судорожно сглатывал, борясь с подкатывающей тошнотой.

Маркус задержался. Его взгляд скользнул по мне ещё раз, медленнее, внимательнее, задержавшись на ладони, из которой минуту назад вылетала лоза, на рукояти ножа, на плаще из кабаньей шкуры с узором дубовых листьев на воротнике.

— Интересно, — произнёс он негромко, обращаясь, скорее, к себе.

Потом кивнул мне, коротко и сдержанно, развернулся и зашагал следом за учениками. Стен и Вальтер двинулись по бокам, и через минуту пятёрка авантюристов растворилась в темноте за крайними домами.

Толпа на крыльце выдохнула. Разом, как будто все разжали кулак, в котором держали воздух последние минуты.

— Видали?! — голос Томаса прорвался сквозь тишину, звонкий и дрожащий от отходящего возбуждения. — Вик их обоих, обоих за раз, как котят! А эта его штука из руки, зелёная такая, хлыст, она ж Коула прямо за руку…

— Тише, Томас, — оборвал Борг, стоявший у перил крыльца.

Охотник появился за моей спиной в какой-то момент, которого я сам не уловил, видимо, подошёл, пока я тащил авантюристов к выходу.

— Да я чё, я ж просто… он же магу руку выкрутил! Магу! А молнии видели? На пальцах прямо трещали, синие такие…

— И рывок, — добавил Пауль, растирая ушибленное плечо. — Он у двери стоял, моргнул, и уже за спиной у блондина. Вот так. Р-раз.

— Хранитель — его дед, — Грюн подал голос из-за стойки, куда вернулся с видом человека, пережившего стихийное бедствие и обнаружившего, что посуда цела. — Торн и не такое творил, когда помоложе был, если верить молве. Если внук в деда пошёл…

Разговоры потекли по таверне, разветвляясь, как ручей по камням. Каждый пересказывал увиденное соседу, добавляя от себя детали, преувеличивая и додумывая, и я слышал, как история обрастала подробностями.

Я оставил их обсуждать и зашёл обратно в таверну, к Карлу.

Парень сидел на полу у опрокинутого стола, прижимая правую руку к груди. Лицо мокрое от пота, побледневшее до восковой желтизны, губы стиснуты, и при каждом вдохе из горла вырывался тонкий свистящий звук, который выдавал боль, загнанную внутрь усилием воли.

Я опустился рядом на корточки и осторожно взял его руку, разгибая пальцы. Карл зашипел сквозь зубы, но не отдёрнулся.

Система мигнула панелью-подсказкой: растяжение связок локтевого сустава, частичный надрыв мышечных волокон предплечья. Кость цела.

— Перелома нет, — сказал я, ощупывая сустав. Пальцы прошлись по связке, от локтя к запястью, проверяя натяжение и болезненность. — Связки растянуты, будет болеть дня три-четыре. Сильно нагружать нельзя.

Я достал из поясного кармана маленькую склянку с обезболивающим составом, который носил при себе с тех пор, как начал ходить в Предел. Горький, с привкусом валерианы и мяты, отвар притуплял боль на несколько часов, достаточно, чтобы добраться до дома и уснуть. Дальше организм все сделает сам.

— Пей. Маленькими глотками.

Карл принял склянку левой рукой, отхлебнул, поморщился от горечи и сделал ещё глоток. Напряжение на его лице ослабло через минуту, морщины разгладились, дыхание выровнялось.

— Спасибо, Вик, — прохрипел он. Голос был сорванным, севшим от крика и боли, но в нём звучала искренность, которую подделать трудно.

Я помог ему подняться, подставив плечо. Карл навалился тяжело, его правая рука висела вдоль тела неподвижной плетью, но ноги держали.

Томас подскочил с другой стороны, перехватив Карла под левую руку, и мы вдвоём довели его до скамьи, поставленной Грюном обратно на ноги. Пауль притащил кружку воды и полотенце.

Я проверил Томаса — синяк на груди от магического толчка, поверхностный, без повреждения рёбер, и Пауля — ушиб плеча и ссадина на затылке от удара о стену. Ничего серьёзного, через пару дней пройдёт. Оба кривились, когда я ощупывал повреждения, но терпели молча.

— Жить будете, — улыбнулся я, поднимаясь. — Завтра поболит, послезавтра забудете.

Борг стоял в дверях, привалившись к косяку, и молча наблюдал. Когда я закончил с парнями, он кивнул мне, и мы вышли на крыльцо.

Звёзды уже проступали сквозь разрывы в облаках, рунный фонарь над дверью гудел ровным, успокаивающим звуком.

— Чисто сработал, — произнёс Борг негромко, глядя в темноту, куда ушли авантюристы. — Двоих магов за десять ударов сердца, без единого лишнего движения. Красиво, ничего не скажешь.

— Они ученики, — спокойно ответил я. — Молодые, самоуверенные. Опыта мало, гонора много.

— А ты не молодой? — усмехнулся Борг и потёр подбородок. — Их старший тебя запомнил. Видел, как он смотрел? Считал, прикидывал, запоминал. Такие люди ничего не забывают и ничего не прощают, даже если улыбаются.

Я кивнул. Борг был прав. Маркус запомнил меня, и это было скверно.

— Ладно, — я улыбнулся, тряхнув плечами. — Хельга, наверное, волнуется. Пойдём обратно?

Борг хмыкнул, и мы зашагали по тёмной улице к его дому, где в окне горел свет и пахло яблочным пирогом, который мы так и не доели.

***

Следующие дни я провёл так, как проводил их всегда: в лесу, среди трав и деревьев, в медитации у Чёрного вяза, на тренировочной поляне за хижиной.

Утро начиналось с лозы. Серебристо-зелёная плеть вылетала из ладони, рассекала воздух, обвивала стволы и камни, и каждый удар был точнее предыдущего. Я отрабатывал комбинации: лоза для захвата, нож для добивания, Когти Грозы через плеть для дистанционного удара. Переходы между приёмами становились текучими, бесшовными, и тело запоминало последовательности с жадностью, которую Борг называл «ненормальной» и к которой я давно привык.

Днём собирал травы для Сорта, отмечал на карте новые находки, следил за миграцией зверей, которая менялась с приходом холодов. Медвежата, включая того, кого я лечил от отравления, ушли с матерью на юг, к зимним берлогам в скальных распадках. Рогатые зайцы спускались с гребней в низины, где снег ложился позже и кормовая база держалась дольше. Лес готовился к зиме, и я готовился вместе с ним, запасая сухие травы, вяленое мясо, дрова и составы, которые понадобятся в холодные месяцы.

Торн тоже не сидел без дела. Каждый раз, возвращаясь из леса, я замечал перемены: свежая глина на стыках брёвен, заново переложенный дымоход, поленница у западной стены, выросшая вдвое за неделю. Однажды застал деда на крыше, где тот перестилал верхний слой коры, подбивая щели мхом с такой сосредоточенностью, словно латал корпус корабля перед штормом.

Вечером, когда солнце опускалось за кроны и хижина наполнялась теплом от очага, я читал трактат, купленный у Сорта, и делал заметки в блокноте, сопоставляя теорию каталитических реакций с собственным практическим опытом.

Первая встреча с авантюристами случилась на третий день после инцидента в таверне.

Я вышел к ручью за Оленьим Яром набрать воды и проверить силки, поставленные накануне на звериной тропе. Утро было ясным, воздух перемёрз за ночь и звенел от каждого звука, мох хрустел под сапогами инеем, а ручей покрылся тонкой ледяной каймой по берегам, через которую всё ещё журчала прозрачная вода.

На противоположном берегу, метрах в сорока от меня, двигались двое.

Дейл и Коул тренировались на прогалине между двумя большими валунами. Я остановился у ствола берёзы, прикрытый её белой корой и подлеском, и наблюдал.

Дейл работал с ножом. Быстрые серии ударов по воображаемому противнику, перехваты, уклоны, броски. Движения были резкими, экономными, и каждая серия заканчивалась коротким вдохом, после которого он замирал на мгновение, выравнивая баланс, и начинал снова.

Между сериями он поднимал левую руку и делал жест, от которого воздух перед его ладонью уплотнялся: концентрированный импульс маны. Направленный толчок, способный сбить человека с ног на расстоянии трёх-четырёх шагов.

Система неожиданно подсветила его технику коротким уведомлением:

Заклинание: Силовой удар (ранг Ученик).

Тип: Телекинез.

Эффект: направленный импульс кинетической энергии.

Против незащищённого человека один такой импульс мог сломать рёбра. Против мана-зверя второго ранга — оглушить на пару мгновений, достаточных для удара ножом.

Коул работал иначе. Блондин стоял у валуна, вытянув обе руки перед собой, и между его ладонями плавал небольшой камень. Булыжник, размером с кулак, висел в воздухе, медленно вращаясь, удерживаемый невидимыми нитями маны, которые Коул плёл пальцами, как паутину. Движения были осторожными, сосредоточенными, лоб его покрылся испариной, и губы беззвучно шевелились, считая ритм вращения.

Потом Коул резко развёл руки, и камень рванулся вперёд, врезавшись в ствол ели на расстоянии десяти шагов. Удар выбил кору, щепки полетели веером, и в стволе осталась вмятина глубиной в палец.

Заклинание: Каменный снаряд (ранг Ученик).

Тип: Стихийная магия, Земля.

Я прикинул возможности. Каменный снаряд, управляемый на расстоянии, давал Коулу дистанционное оружие, которое не требовало стрел, болтов или боеприпасов. Камней в лесу хватало повсюду. Скорость и пробивная сила уступали арбалетному болту, но точность при достаточной практике могла сравняться, а боезапас был неограниченным.

Парой приемов против них я мог справиться, это было проверено, но оба являлись учениками гильдии с месяцами тренировок за плечами, и недооценивать их — означало напрашиваться на неприятности. Это тебе не деревенские парни, которые и могут, что кулаками махать, не зная ничего о правильном ударе.

Против Дейла лучше всего работала дистанция: держать его вне радиуса ножа и телекинетического импульса, использовать лозу и стрелы. Его силовой удар был мощным, но имел очевидную слабость — медленная подготовка. Дейлу требовалось чуть больше секунды, чтобы сконцентрировать ману в ладони, и в это окно можно было сбить ему прицел рывком или контратакой.

Коул был опаснее на средней дистанции, где его каменные снаряды летели точнее, а руки оставались свободными для маневра. Ближний бой ему давался хуже, судя по тому, что я видел в таверне, реакции замедленные, мышцы слабее, чем у напарника. В ближнем бою его можно было задавить скоростью.

Оба были слабы к внезапности. Молниеносный Шаг выводил меня за пределы их реакции, и пока они перестраивались, я успевал ударить и отойти.

Впрочем, всё это был анализ на случай повторного конфликта. А учитывая обиду этих двоих, я уверен, он неизбежен. Мне же конфликта не хотелось. Хватало других забот.

Я тихо отступил от берёзы и ушёл вверх по ручью, оставив авантюристов тренироваться.

***

Вторая встреча произошла через день, ближе к полудню, когда я возвращался от Чёрного вяза по северной тропе.

Пятёрка двигалась цепочкой по звериной тёжке, ведущей на северо-запад. Маркус впереди, Стен и Вальтер по бокам, ученики замыкали. Снаряжение полное, котомки набиты, арбалет Вальтера заряжен. Они шли целенаправленно, без остановок для сбора трав или осмотра местности, и маршрут их вёл в сторону скальных гряд и каменистых распадков, за которыми лежали водопады.

Те самые водопады, за которыми я обнаружил подземелье.

Я стоял на гребне холма, прикрытый кустарником и плащом из кабаньей шкуры, и наблюдал, как пятёрка исчезает за поворотом тропы. Покров Сумерек лежал на плечах лёгкой тенью, размывая мои контуры среди стволов, и авантюристы прошли в сотне шагов от меня, не заметив ничего.

Они искали что-то конкретное. Охота на мана-зверей их мало интересовала, я видел это по маршруту, старательно обходившему звериные тропы и лёжки. Они обходили зверей, вместо того чтобы выслеживать их.

Авантюристы искали подземелье.

***

Третья встреча оказалась неслучайной.

Куст дикой смородины рос на поляне к югу от Оленьего Яра, в полудне ходьбы от хижины. Ягоды здесь созревали позже обычного, укрытые от раннего холода нависающим козырьком скалы, и я приходил сюда, собирая последний урожай для Торна, который использовал смородину в своих составах.

Я присел у куста, срезая гроздья ножом и укладывая в холщовый мешочек. Работа была монотонной, привычной, и руки двигались сами, пока голова перебирала мысли о предстоящей зиме, запасах дров и рецепте укрепляющего отвара, который я собирался модифицировать с добавлением ягод лунной смородины.

Шаги я услышал достаточно рано, чтобы исключить то, что меня могут заставить врасплох. Размеренные, уверенные, с еле уловимым скрипом кожаных подошв по подмёрзшему мху. Один человек. Тяжёлый, но двигается мягко, с привычкой контролировать шум, который издает его тело.

Я обернулся.

Маркус стоял на краю поляны. Его серые глаза нашли меня мгновенно, будто знали, где искать. Русые волосы были зачёсаны назад, квадратная челюсть расслаблена, и на лице лежало выражение спокойной приветливости, отработанной до автоматизма.

Он поднял правую руку ладонью вперёд — жест мира, универсальный для любой культуры.

— Привет, парень. Не хотел пугать. Заметил тебя с тропы и решил подойти, поговорить.

Голос ровный, без подтекста, без угрозы. Интонация человека, который начинает разговор так, как начинают его опытные торговцы: дружелюбно, ненавязчиво, оставляя собеседнику иллюзию контроля.

Я вернулся к кусту, срезая очередную гроздь, и ответил, не поворачивая головы:

— Ну… привет.

Маркус подошёл ближе, остановившись в пяти шагах. Рассмотрел куст, мешочек с ягодами, нож в моей руке.

— Смородина?

— Ягоды для составов. Продаю алхимику в деревне.

— А, Сорт. Знаю его лавку, покупали у него кое-что перед выходом. Толковый мужик, хоть и жадный, похлеще столичных алхимиков. Видимо, пользуется тем, что он тут единственный такой.

Маркус присел на валун в двух шагах от меня. Поза нарочито расслабленная, руки на виду, оружие убрано. Всё рассчитано на то, чтобы я чувствовал себя в безопасности.

— Давно ходишь по этому лесу? — спросил он, оглядывая окрестности с ленивым любопытством.

— Достаточно, чтобы знать безопасные места.

— Вижу, — Маркус кивнул. — Мы здесь почти неделю, а до сих пор на половине троп спотыкаемся. Подлесок путаный, ориентиры меняются, звериные тропы петляют. Лес, к которому нужно привыкать. Давно такого не видал.

— Предел — он такой, — согласился я, продолжая срезать ягоды. — Чужаков не жалует.

— Заметили, — Маркус улыбнулся, и улыбка была открытой, располагающей. — На второй день Стен провалился в яму, засыпанную листвой. По пояс, чуть ногу не вывихнул. Вальтер сказал, что яма была свежая, выкопанная специально, но кем, понять не смог.

Звериная ловчая яма. Я знал, о какой он говорит, видел следы раскопки рядом с оленьей тропой неделю назад. Работа Борга, ставившего ловушки для рогатых зайцев, которые повадились обгрызать кору на молодых берёзах за вырубкой. Просто местные туда не суются и можно было делать ее без особых проблем. Авантюристы же были сами себе на уме.

— В лесу много чего есть, — ответил я уклончиво. — Зверьё роет, деревья падают, корни меняют рельеф. Нужно смотреть под ноги.

— И над головой, — Маркус потёр скулу, на которой виднелась свежая царапина. — Вчера ветка сорвалась с сосны и чуть не проткнула мне макушку. Толстая, как моя рука, и острая, будто заточенная.

— Сухостой, — пожал я плечами. — Осенью стволы трескаются от перепада температур, ветки обламываются. Обычное дело, если знаешь, где не вставать.

— А ты знаешь.

Утверждение прозвучало мягко, обёрнутое в комплимент, который одновременно был и вопросом. Маркус смотрел на меня с тем выражением, которое появляется у опытных людей, когда они чувствуют, что собеседник знает больше, чем говорит.

— Расскажи мне про здешние травы, — мужчина переменил тему с непринуждённостью бывалого собеседника. — Я видел, какие составы Сорт продаёт. Мази, отвары, яды. Половина ингредиентов мне незнакома, хотя я объездил треть королевства. Откуда здесь такое разнообразие?

— Близость к Пределу, — я срезал последнюю гроздь и завязал мешочек. — Мана насыщает почву, растения здесь развивают свойства, которых нет у обычных трав. Серебрянка снимает мышечную усталость лучше любого массажа. Каменный бархат останавливает кровь за секунды. Ночной Светоцвет вспыхивает от влаги, как порох.

— Светоцвет? — Маркус приподнял бровь. — Это ведь его ты использовал на охоте? Мне Грюн рассказывал, что ты на пантер ходил со световыми бомбами собственного приготовления.

Трактирщик болтал больше, чем следовало. Впрочем, информация об охоте на пантер была публичной, и скрывать её не имело смысла.

— Пыльца Светоцвета, селитра, фосфорит, — перечислил я. — При ударе воспламеняется и даёт вспышку на четыре-пять секунд. Не сказал бы, что это что-то необычное.

— Самодельные. Без алхимической лаборатории, без артефакторных рун. — Маркус покачал головой с уважением, которое казалось искренним. — Я знаю людей в гильдии, которые за такой рецепт заплатили бы золотом.

Я промолчал, убирая нож в ножны. Маркус прощупывал. Каждый его вопрос был направлен на то, чтобы узнать больше: о моих навыках, о моих знаниях, о Пределе. Обычная тактика разведчика: задавай открытые вопросы, слушай ответы, считывай то, что между строк.

Что ж, в эту игру могут играть двое.

— А вы что ищете в Пределе? — спросил я, завязывая мешочек и закидывая его в котомку. — Звери вас мало интересуют, я заметил. Ваш маршрут обходит звериные тропы стороной.

Маркус чуть прищурился, оценивая вопрос. В серых глазах мелькнул расчёт, быстрый, как тень птицы на воде.

— Ищем интересные места, — ответил он после паузы, достаточно долгой, чтобы обозначить, что ответ взвешен. — Необычные формации, старые руины, источники концентрированной маны. Всё, что может представлять ценность для гильдии.

— Гильдия авантюристов?

— Она самая. Мы из филиала в Северном регионе. Берём контракты на разведку диких территорий, зачистку опасных участков, извлечение артефактов. Предел попал в наш список полгода назад, когда один из наших контактов упомянул, что здесь водятся мана-звери до четвёртого ранга и никто толком не исследовал территорию глубже пары дней пути от деревни.

Информация была ценной. Гильдия, контракты на разведку. Авантюристы работали системно, с документацией и отчётностью, сдавая результаты заказчикам за фиксированную плату. А значит, скорее всего, все заносилось в гильдейский реестр и могло быть продано тем, у кого хватало денег и людей для эксплуатации.

— Интересно, — кивнул я, вворачивая свой вопрос между строк. — А заказчик конкретный есть, или сами по себе разведываете?

Маркус улыбнулся, и улыбка эта была профессиональной: открытая, дружелюбная и абсолютно ничего не выдающая.

— Сами по себе. Свободный контракт: разведай территорию, составь отчёт, получи процент от стоимости находок. Стандартная схема для фронтирных зон.

Он мог говорить правду. Мог и привирать. Свободные контракты вполне могли существовать, но наравне с ними будут и целевые, оплаченные конкретным заказчиком, который хотел знать о конкретном месте конкретные вещи. Имя графа де Валлуа всплывало в моей голове, как поплавок на воде, но я отогнал его обратно: спекуляция без фактов — хуже тумана.

Маркус, в свою очередь, тоже считывал меня. Я видел это в том, как его взгляд задерживался на моих руках, на осанке, на том, как я двигался по поляне, собирая вещи. Он оценивал каждый жест с привычной цепкостью, которая свойственна людям, зарабатывающим на жизнь в местах, где любая деталь может означать разницу между прибылью и гибелью.

— Слушай, — Маркус наклонился чуть вперёд, и его голос стал тише, доверительнее, — я следил за тобой. Пару дней. После того случая в таверне.

Он произнёс это буднично, без вызова, как признаются в чём-то очевидном, что скрывать было бы нелепо.

— Не со зла, — добавил мужчина, заметив, как мои плечи чуть напряглись. — Из интереса. Ты уложил моих парней за десять секунд, а они прошли гильдейскую школу и имеют магический дар. Это означает, что ты быстрее, опытнее и сильнее, чем выглядишь. Я привык разбираться в людях, которые меня удивляют.

Я стоял с котомкой на плече и смотрел на него. Маркус сидел на валуне, все так же расслаблено. Ни угрозы, ни скрытого манёвра.

— Ты ведь не просто травник, верно? — спросил он прямо, и в голосе не было лукавства. — Видел, как ты двигаешься по лесу. Уверенно, бесшумно, читаешь местность на ходу, будто родился здесь. Так не ходят сборщики трав. Так ходят люди, для которых лес — это дом, работа и поле боя одновременно. И в таверне ты двигался так, как дерутся те, кого учили убивать, а это совсем другая школа. Даже интересно, кто был твоим наставником…

Я позволил себе секунду молчания, прежде чем ответить. Маркус говорил открыто, и это заслуживало если не такой же открытости, то хотя бы честного ответа.

— Я внук Хранителя Леса, — сказал я. — Лес, действительно, мой дом. Здесь приходится уметь многое, иначе долго не протянешь.

— Хранитель, — Маркус кивнул задумчиво. — Я слышал о них. Старая традиция, почти вымершая. Люди, связанные с дикими территориями, поддерживающие баланс между зверями, лесом и человеком. В гильдии к ним относятся с уважением, хотя лично я ни одного раньше не встречал. Говорят, они еще те затворники.

Он помолчал.

— Если у тебя есть информация, которая может оказаться полезной, я готов заплатить. Хорошо заплатить, — Маркус посмотрел мне в глаза, и в его взгляде больше не было маски, только деловой интерес. — Подземелья, опасные звери, места с высокой концентрацией маны, всё, что поможет нам работать эффективнее. Золотом, серебром, артефактами, чем скажешь. Гильдия платит честно, это я гарантирую.

Предложение было прямым и потенциально щедрым. Я оценил обе характеристики, потому что каждая из них говорила о Маркусе больше, чем все его вопросы и улыбки за последние двадцать минут.

— Подумаю, — ответил я, как бы между прочим.

— Подумай, парень, — Маркус поднялся с валуна, подхватив посох. — Мы здесь задержимся. Хотим двинуться глубже. Но без вреда. Для Хранителя нет повода для беспокойства.

Он кивнул, развернулся и зашагал обратно к тропе. Его фигура мелькнула между стволами, серая куртка слилась с корой берёз, и через минуту поляна опустела, будто его здесь и не стояло.

Я остался один, среди кустов смородины и тишины осеннего леса. Мешочек с ягодами покачивался в котомке, серебристый побег на ладони мерцал привычным мягким светом, и где-то на северо-западе, за скальными грядами и распадками, водопады ревели ровным белым шумом, скрывая за стеной воды вход в подземелье, о котором Маркус пока ничего не знал.

Пока.

Маркус казался порядочным, профессиональным, честным в рамках своего ремесла. Его предложение заплатить за сведения было искренним, в этом я ему верил. Но одна поверхностная беседа на поляне среди смородиновых кустов — это слишком мало, чтобы судить о человеке. Люди глубже, чем первое впечатление: за дружелюбной улыбкой могла скрываться жадность, за деловым предложением — готовность взять силой то, за что не удалось заплатить.

Глава 7. Честь и Бесчестие

Дейл сидел на лавке в арендованном доме, прижимая к скуле мокрую тряпку, и молчал. Молчание давалось ему тяжелее синяков, потому что внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу словами, которые он сам же задавливал обратно, стискивая зубы до скрежета.

Коул лежал на соседней лавке, уставившись в потолок. Живот ещё гудел от удара каменным кулаком, и каждый глубокий вдох отзывался тупой, ноющей болью под рёбрами, от которой подкатывала тошнота.

Маркус и старшие ушли час назад. Разговор был коротким и безжалостным. Маркус стоял над ними, скрестив руки, и говорил тихо, без повышения голоса, что было хуже любого крика. Каждое слово хлестало, как пощёчина.

«Вы устроили драку с местными. В таверне, на виду у всей деревни. Прикладная магия против безоружных крестьян. Один из них — сын кузнеца, который делает нам наконечники. Другой — приятель старосты. Вы идиоты или просто решили проверить, как быстро графский гарнизон приедет сюда по первой жалобе?»

Ни Дейл, ни Коул не нашли что ответить. Маркус и не ждал ответа. Он развернулся к двери, бросил через плечо: «Завтра очередная вылазка в лес, и если до тех пор хоть один из вас появится в таверне, я лично сверну ему шею», и ушёл, прихватив Стена и Вальтера.

Тишина после его ухода была оглушающей.

Дейл убрал тряпку от скулы и посмотрел на неё. Бурое пятно от ссадины расплылось по ткани, и он скомкал тряпку в кулаке, швырнув в угол.

— Деревенщина, — процедил он сквозь зубы. — Выскочка лесной. Подкрался сзади, как крыса, пока мы не смотрели. Вот и вся его магия.

Коул повернул голову на лавке, поморщился от боли в животе.

— Ты видел, как он двигается? Был у двери, моргнул, и уже за моей спиной. Это телепортация или что-то вроде, я даже всплеска маны толком не уловил.

— Потому что его и ловить нечего. Какой-то трюк, ускорение, может, амулет, может, артефакт деда. Подумаешь, быстрые ноги, — Дейл сел прямее, упираясь ладонями в колени. — Если бы мы были готовы, если бы ожидали атаку, он бы и близко не подошёл. Я его телекинезом размажу по стене, времени только нужно секунда-полторы на концентрацию. А он подкрался, пока я этого мальчишку держал, и ударил из-за угла.

— Лозой, — добавил Коул. Его голос звучал глуше обычного, и он непроизвольно потёр запястье, на котором остался красный рубец от серебристо-зелёной плети. — Живая лоза из ладони, Дейл. Это даже в учебниках гильдии не описано. Обвила мне руку и рванула вниз, я барьер удержать просто не успел, концентрация слетела мгновенно.

Дейл промолчал. Воспоминание о том, как его тащили по полу таверны за щиколотку, обвитую чем-то гладким и крепким, жгло нутро хуже любого синяка. Перед всей деревней. Перед Мартой. Перед всеми этими дикарями, которые таращились с открытыми ртами, пока его волокли к двери, как мешок с зерном.

— Он застал нас врасплох, — повторил Дейл, и в его голосе прозвучала интонация человека, который убеждает самого себя, и плевать, что думают другие. — Только поэтому. В прямом бою, один на один, лицом к лицу, я его сделаю. Телекинетический импульс в грудь, и он летит через всю поляну, какая бы лоза у него там ни росла.

— А если он снова телепортируется? — Коул приподнялся на локте, поморщившись. — Или каменной рукой тебе по рёбрам? Чувствовал, как бьёт? Мне казалось, что в живот прилетело бревном.

— Значит, не подпускать на расстояние удара, — Дейл стукнул кулаком по колену. — Ты держишь его каменными снарядами на дистанции, я бью импульсом, когда он выскочит из укрытия. Связка, как на тренировке. Стен показывал нам, помнишь? Один давит, второй контролирует пространство.

Коул молчал, разглядывая потолочные балки. Потом тихо кивнул, и оба замолчали, каждый переваривая унижение по-своему.

***

За их спинами шептались. Каждый вечер, когда местные парни собирались за кружкой, разговор рано или поздно сворачивал к тому, как «Вик обоих приезжих магов вынес за дверь, и те даже пикнуть не успели». Томас рассказывал свою версию с растущими подробностями. Пауль добавлял жесты. Карл, чья рука уже почти зажила, просто сидел и ухмылялся, держа кружку левой, и его ухмылка говорила больше любых слов.

Это было невыносимо.

А ещё Марта.

Девчонка принимала подарки, улыбалась, смеялась над шутками. Позволяла Дейлу касаться её руки, Коулу — наливать сидр. Играла с обоими так ловко, что каждый считал себя фаворитом. Каждый вечер Дейл ложился спать с уверенностью, что завтра она сдастся, что очередная прогулка за околицу, очередной кувшин вина, очередная улыбка сломят её деревенское жеманство.

Каждый вечер он ошибался.

Марта ускользала с грацией угря, каждый раз находя повод уйти в последний момент. Смех, отворот, подол юбки, мелькнувший в дверном проёме.

«Мать заругает», «поздно уже», «завтра, может быть».

Дейл был не дурак, он понимал игру, но понимание только распаляло. Он привык получать то, чего хотел. В городах и посёлках, через которые проходила группа, местные девчонки были проще и честнее в своих желаниях. Здесь же, в этой забытой богами дыре, красотка с тёмными волосами крутила им обоим, как игрушками, и ему это осточертело.

Решение созрело утром, на третий день после унижения в таверне.

Дейл лежал на лавке, глядя в потолок, и поворачивал мысль так и эдак, как поворачивают нож, проверяя баланс. Коул спал рядом, похрапывая, его веснушчатое лицо было спокойным во сне.

Коулу Дейл решил ничего не говорить. Напарник был осторожнее, мог не одобрить его задумку, начал бы отговаривать, а Дейл терпеть не мог, когда его отговаривали. Лучше поставить перед фактом, так проще.

В лавку Сорта он пришёл сразу после завтрака.

Алхимик встретил его без радости. Хитрые маленькие глазки скользнули по лицу Дейла, задержались на ссадине на скуле и синяке под правым глазом, и Сорт отвернулся обратно к перегонному кубу, делая вид, что занят.

— Что нужно?

— «Ведьмина щепоть», — сказал Дейл, и голос его прозвучал тише обычного. — Или «Любовный порошок», или как вы тут это называете. Мне нужен афродизиак. Сильный.

Сорт перестал помешивать содержимое куба. Его спина напряглась, плечи чуть приподнялись, и когда он повернулся, на широком лице было написано выражение, которое Дейл не сразу распознал. Это была брезгливость.

— «Луговая искра», — произнёс алхимик медленно, вытирая руки о фартук. — Так она называется. Порошок из сушёных пестиков ночной примулы, настоянный на вытяжке корня мандрагоры с добавлением толчёного рога молодого оленя. Действует почти сразу, держит от трёх до шести часов. Запрещён в трёх королевствах… официально.

— У вас есть?

Сорт молчал три удара сердца. Его глаза изучали Дейла с пристальным вниманием. Он взвешивал выгоду и последствия на одних весах.

— Есть. И стоит втрое от обычной цены, потому что запасы ограничены, а спрос… — он пожевал губу, — …специфический.

Дейл полез в кошель и выложил на прилавок серебро. Тройная цена, как и было сказано. Монеты легли ровной стопкой, блеснув в свете масляной лампы.

Сорт посмотрел на серебро, потом на Дейла, потом снова на серебро. Его рука потянулась к дальней полке, где среди склянок и коробков стоял маленький глиняный горшочек с притёртой крышкой, запечатанной красным воском.

— Дозировка, — голос алхимика стал сухим, профессиональным, лишённым эмоций. — Щепотка на кончике ножа. Эффект нарастает постепенно: жар, учащённое сердцебиение, потеря ясности мышления, сильное возбуждение, — он протянул горшочек через прилавок, придержав его пальцами на мгновение дольше, чем нужно. — Двойная доза вызовет те же симптомы, но в удвоенной интенсивности. Тройная может остановить сердце. Используй с осторожностью, парень.

Дейл кивнул, забирая горшочек. Его пальцы сомкнулись на гладкой глине, и он сунул его во внутренний карман куртки одним быстрым движением. Мысли молодого авантюриста уже шли дальше в предвкушении того, что может произойти.

— Парень, — Сорт окликнул его у двери, и Дейл обернулся. Алхимик стоял за прилавком, вытирая руки о фартук, и в его маленьких глазках горел огонёк, который мог быть и предупреждением, и простым любопытством. — Я тебе продал лекарство. Что ты с ним делаешь — твоё дело. Но если кому-нибудь станет плохо, я тебя не знаю, ты у меня ничего не покупал, и этого разговора не было.

Дейл усмехнулся, тронув пальцами ссадину на скуле.

— Разумеется.

Дверь закрылась за его спиной, колокольчик звякнул и затих.

***

Пару дней Дейл выжидал.

На третий предложил Марте прогуляться. Вечер выдался тёплым, осеннее солнце ещё грело, и когда Дейл перехватил её у колодца, предложив «пройтись к лесу, пока погода позволяет», Марта согласилась с улыбкой, которую он уже выучил наизусть: полуоткрытые губы, взгляд из-под ресниц, чуть склонённая голова.

Коул увязался следом, и Дейл не стал возражать. Пусть. Напарник всё равно не знал о горшочке в кармане, а лишняя пара рук могла пригодиться, если девчонка решит устроить вдруг сцену.

Они шли по тропе, которой деревенская молодёжь пользовалась для уединения, узкой, петляющей между кустами бузины и молодыми берёзами. Вдалеке от домов, от чужих глаз, от окон, за которыми сидели женщины с длинными языками.

Марта болтала. Рассказывала о мельнице отца, о соседке, которая вечно сплетничает, о новой ленте, которую Дейл подарил ей вчера. Привычный поток слов, рассчитанный на то, чтобы заполнять тишину и не давать паузам превращаться в неловкость.

Потом она сменила тему.

— А вы того парня, Вика, не проучите? — её голос стал жёстче, с ноткой затаённой злости, которую она прятала под кокетливой интонацией. — Он меня оскорбил. При всей деревне сказал, что я ему безразлична, представляете? После всего, что между нами было. И слухи обо мне распускает, якобы это я сплетничаю, хотя все знают…

Дейл слушал, и раздражение, копившееся в нём последние дни, взорвалось внутри горячей волной. Она до сих пор думала о своём деревенском ухажёре. До сих пор ходила к ним с Коулом, принимала подарки, крутила хвостом, и при этом все её мысли были заняты каким-то мальчишкой, который совсем недавно их избил. Она использовала их, обоих, как инструменты для мести, как всех парней в этой поганой деревне.

Ложбинка показалась через десять минут ходьбы. Пологий склон, поросший жухлой осенней травой, окружённый стеной кустарника. Укромное место, скрытое от троп и обзора.

Дейл остановился, развернулся к Марте и шагнул к ней. Его рука извлекла из кармана горшочек, а вторая перехватила девушку за подбородок. Пальцы сжались крепко, запрокидывая ей голову, и прежде чем Марта успела понять, что происходит, он высыпал содержимое горшочка ей в рот.

Порошок был мелким, сладковатым, и Марта проглотила его рефлекторно, закашлявшись от неожиданности. Её глаза расширились, рука метнулась к горлу, пальцы заскребли по коже.

— Что ты…

Дейл отступил на шаг, вытирая руку о штанину.

Коул стоял в трёх метрах и смотрел на происходящее с выражением, от которого Дейлу захотелось отвернуться. Бледное лицо, сжатые губы, расширенные зрачки. Напарник понял всё мгновенно.

— Ты сдурел, — прошипел Коул, шагнув вперёд. — Что ты ей дал?

— «Луговую искру». Пару щепоток сыпанул. Через пару мгновений она сама не вспомнит, зачем сюда пришла.

— Дейл…

— Хватит. Она нас мурыжит уже больше недели, крутит, водит за нос, — Дейл смотрел на Марту, которая стояла, прижав ладонь к горлу, и её лицо менялось, недоумение уступало место чему-то другому, горячему, растущему изнутри. — Пусть получит то, чего заслуживает, и даст нам то, что обещала.

Коул схватил Дейла за плечо, развернул к себе.

— Это изнасилование, придурок. Ты хоть понимаешь, что с нами сделают, если…

— Никто ничего не узнает, — Дейл стряхнул его руку. — Она сама пришла. Сама улыбалась, сама принимала подарки, сама шла за околицу. В суде любого королевства это…

— Мы не в суде. Мы посреди леса с девчонкой, которой ты только что насильно скормил афродизиак, — Коул отступил, и его лицо побелело. — Я в этом не участвую.

Дейл посмотрел на него долгим взглядом. Потом пожал плечами и перехватил Марту за руку, потянув глубже в ложбину, подальше от тропы.

Коул несколько секунд стоял, стискивая кулаки. Потом выдохнул сквозь зубы и пошёл следом, потому что оставить девчонку наедине с Дейлом в таком состоянии было ещё хуже.

Марта чувствовала, как жар поднимается от живота к груди, заливая тело волной, которой она никогда прежде не испытывала. Горячо, невыносимо горячо, словно внутрь плеснули кипятка. Кожа горела, пот выступил на висках и ключицах, и каждый вдох приносил новую волну, от которой мысли расплывались, как акварель под дождём.

Она пыталась говорить. Слова выходили обрывками, бессвязными, путаными.

— Вик… не захотел… сказал, что безразлична… я ведь красивая, правда? Мать говорит, самая красивая в Пади…, а он… он даже не посмотрел…

Голос её звучал плачуще, жалко, и каждое слово давалось тяжелее предыдущего, потому что порошок работал, разъедая ясность сознания, заменяя мысли жаром и пульсацией.

Ложбина окружала их стеной увядающего кустарника. Дейл толкнул Марту на траву. Девушка упала на спину, руки разъехались, волосы рассыпались по жухлой траве тёмным веером. Глаза были мутными, зрачки расширены до предела. Дейл наклонился, схватил ворот платья и рванул.

Ткань треснула. Белые ключицы обнажились, кожа заблестела от пота в косом свете, и тонкая полоска сорочки сползла с плеча, открывая линию, от которой любой мужчина задержал бы взгляд.

Марта оттолкнула его руки. Инстинктивно, слабо, пальцы скользнули по его запястьям, пытаясь оторвать от ворота.

Удар пришёлся по лицу. Открытой ладонью, со всей силы. Голова Марты мотнулась вбок, из разбитой губы хлынула кровь, тёмная струйка потекла по подбородку и закапала на сорочку, расплываясь алыми пятнами на белой ткани.

Марта замерла. Глаза остекленели от боли, рот приоткрылся, и тонкий, надломленный скулёж вырвался из горла.

Дейл навис над ней, его тёмные волосы упали на лоб, а в глазах горело то самое выражение, которое Карл видел в таверне, когда ему заламывали руку. Удовольствие от контроля. Удовольствие от чужой беспомощности.

Его пальцы потянулись к подолу платья, ухватывая за резинку исподнего.

***

Я спустился по пологому склону к руслу высохшего ручья, заросшему побуревшим папоротником. Серебристые семенные коробочки Лунного Колокольчика должны были созреть именно сейчас, в середине осени, когда первые заморозки прихватывали почву по ночам, а днём солнце ещё прогревало южные склоны достаточно, чтобы растение успело выбросить последние побеги.

Лунный Колокольчик рос в тени, на границе между камнем и мхом, где капиллярная влага поднималась из трещин сланца, питая тонкие корни. Мелкое, невзрачное растение с серебристыми листьями, похожими на наконечники стрел, и крошечными колокольчатыми цветками, которые к осени превращались в семенные коробочки, набитые пыльцой с высоким содержанием лунной маны. Он упоминался в одном из трактатов, что я читал: пыльца использовалась как стабилизатор в сложных зельях ночного зрения, а при правильной обработке усиливала регенерацию мана-каналов после перенапряжения.

Я присел у камня, где мох переходил в папоротник, и осторожно раздвинул стебли. Три Колокольчика росли в расщелине, их серебристые коробочки набухли до размера горошины, покрытые инеем, который ещё не успел растаять в тени.

Нож аккуратно подрезал стебли у основания. Коробочки легли на ладонь легче пушинок, и я укладывал каждую в берестяной короб, переложенный сухим мхом, когда Усиленные Чувства вспыхнули.

Сначала звук.

Приглушённый, далёкий, на грани слышимости, но мгновенно вычлененный из фона лесных шорохов. Человеческий крик, высокий, женский, оборвавшийся на полузвуке, будто его задушили ладонью. Расстояние, метров двести, может, триста, за гребнем холма на юго-западе.

Запах пришёл следом, через секунду, когда ветер чуть сместился. Пот, страх, и что-то металлическое, медное, похожее на кровь.

Я сунул короб в котомку и двинулся на звук.

Покров Сумерек лёг на плечи сам, без сознательного усилия, размывая контуры тела среди стволов и подлеска. Ноги несли меня по склону между корнями и камнями быстро и бесшумно. Все же не зря я проводил столько времени в лесу и уже наловчился в нем передвигаться так, чтобы не потревожить местное зверье.

Гребень холма. Ельник, редеющий к югу. Ложбина за ним, окружённая кустарником, тихое место, скрытое от троп.

Я выглянул из-за ствола берёзы и увидел не самую приятную картину.

Марта лежала на спине, на жухлой осенней траве, тёмные волосы рассыпались вокруг головы, одна рука откинута в сторону, другая вяло упиралась в чужое плечо. Лицо было мокрым от слёз и крови, тёмная струйка сочилась из разбитой губы, растекаясь по подбородку. Платье было разорвано от горла до ключиц, белая полоска сорочки съехала с плеча, обнажая линию ключиц и верх груди, где кожа блестела от пота. Ткань на подоле задралась выше колен, открывая бледные голени, и Дейл стоял над ней на коленях, его пальцы стискивали ворот сорочки, готовые рвануть дальше.

Коул стоял в двух шагах, прислонившись спиной к кусту бузины, лицо серо-зелёное, руки безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на происходящее так, словно хочет отвернуться, но физически не может.

Мышцы натянулись разом, от пальцев ног до шеи, и мир сузился до той предельной ясности, которая приходит в момент, когда решение уже принято и тело действует быстрее мысли.

Я шагнул из-за берёзы.

Дейл услышал треск ветки под моим сапогом и развернулся. Его глаза нашли меня, расширились, и лицо перекосилось бешенством, которое копилось трое суток.

— Опять ты, — прорычал он, поднимаясь с колен. — Опять лезешь, куда не просят.

Коул оторвался от куста, и что-то в его лице дрогнуло, что-то похожее на облегчение. Словно он только и ждал, когда кто-нибудь прервёт это. Его руки вскинулись, пальцы уже складывали жест для каменного снаряда, и булыжник у его ног дрогнул, поднялся и завис между ладонями, вращаясь в тусклом мерцании маны.

Оба готовы. Оба злы. И оба, судя по стойке и позициям, тренировались после прошлого столкновения.

Дейл ударил первым.

Телекинетический импульс сорвался с его ладони плотной, концентрированной волной, целя мне в грудь. Я ощутил давление за мгновение до того, как оно достигло меня, Усиленные Чувства выделили смещение воздуха и ману заклинания. Молниеносный Шаг выбросил меня вправо, за ствол молодой сосны. Импульс врезался в дерево, ствол треснул и согнулся, но не сломался, и осколки коры брызнули мне в бок.

Каменный снаряд от Коула прилетел одновременно, с левого фланга. Булыжник размером с кулак рассёк воздух с тихим гулом и ударил в ствол, за которым я укрылся, выбив фонтан щепок. Второй снаряд полетел следом, ниже, целя в ноги, и я перекатился вправо, чувствуя, как камень чиркнул по голенищу сапога.

Дейл давил импульсами, заставляя отступать, а Коул бил снарядами по траектории отступления, перекрывая направления, куда я мог уйти. Каждый импульс Дейла гнал меня влево, а слева уже летел камень Коула. Если бы я двигался на шаг медленнее или на секунду позже считывал заклинания, связка сработала бы.

Они учились быстро. Маркус и Стен, видимо, разобрали мои приёмы по результатам первого столкновения и показали ученикам, как работать против противника с мгновенным перемещением. Давить с фронта, зажимать с фланга, не оставлять окон для рывка.

Я метнулся между двумя стволами, пригнувшись, и Когти Грозы сорвались с правой руки, три голубоватые дуги, прочертившие сумрак ложбины. Целил в Коула, в его вытянутые ладони, между которыми вращался очередной камень. Разряд ударил по булыжнику в воздухе, расколов его пополам, осколки полетели в стороны, и Коул отшатнулся, прикрывая лицо предплечьем. Ведь никому не приятно, когда в лицо летит подобное.

Дейл использовал секунду, которую я потратил на атаку по Коулу. Импульс врезался мне в правый бок, сбив с ног и швырнув в куст шиповника. Колючие ветви впились в плащ, руки, лицо, и я перекатился сквозь куст, выкатываясь на открытое пространство за ним.

Каменная Плоть загудела на левом предплечье, когда следующий снаряд Коула нашёл цель. Удар пришелся в окаменевшую кожу, рассыпался крошкой, но инерция удара прошла через блок, отозвавшись тупой болью в локте. Коул бил чаще, камни летели один за другим, крупные и мелкие вперемешку, и мне приходилось блокировать, уклоняться, перекатываться, теряя секунды, которые Дейл использовал для перезарядки импульсов.

Земля под ногами вздыбилась. Коул ударил самой поверхностью, вздёрнув пласт дёрна и корней, и я споткнулся, потеряв равновесие на полшага. Дейл бил импульсом в ту же секунду, волна врезалась в грудь, и я отлетел назад, ударившись спиной о берёзу. В ушах зазвенело, а изо рта вырвался тяжелый кашель. Каменная Плоть погасила часть удара, но рёбра загудели.

Да уж, бой явно проходил не так, как в первый раз. Теперь я не мог воспользоваться неожиданностью и то, что оба парня просто не знают, на что я способен. Я сам раскрыл некоторые из своих карт. Впрочем, подобные столкновения заставляют голову думать и придумывать новые решения.

Они работали в ритме, отточенном тренировками. Коул контролировал пространство, засыпая его камнями и вздыбленной землёй, превращая каждый квадратный метр в ловушку. Дейл ждал окон и бил импульсами, каждый из которых был способен сломать рёбра без защиты.

Мне приходилось просчитывать бой на два шага вперёд. Каждый рывок, каждый уход в сторону учитывал траекторию следующего камня и направление следующего импульса. Даже удары приходилось принимать с расчётом. Такого тяжелого боя у меня еще не было, но одновременно с этим я чувствовал небывалый азарт, которого не испытывал в прошлой жизни. Все же этот мир меня изменил куда сильнее, чем мне казалось.

Лоза выстрелила из левой ладони, серебристо-зелёная плеть хлестнула по земле, обвилась вокруг щиколотки Коула и рванула. Блондин рухнул на спину, его руки разжались, и камень, висевший в воздухе между ладонями, упал безвольно, стукнувшись о корень. Лоза стянулась туже, и я перетащил Коула по траве на метр, выбивая его из связки с Дейлом.

Дейл развернулся, его импульс ударил по лозе, разорвав. Но я уже выпустил вторую, и она метнулась к его ногам. Дейл отпрыгнул, увернувшись, и ударил импульсом в мою сторону. Я ушёл Молниеносным Шагом влево, мир вспыхнул голубым, и в точке выхода развернулся к Коулу, который поднимался на ноги.

Коул вскинул ладони, между пальцами мелькнуло мерцание собираемого снаряда. Лоза хлестнула по его рукам, сбив концентрацию, камень рассыпался крошкой, и Коул зарычал от боли, отдёрнув ладони. Мана, сорванная с полуготового заклинания, обожгла ему пальцы обратным выбросом, и кожа на костяшках вспухла пузырями. Я даже не знал, что магия может быть настолько опасной для своего пользователя — надо будет учитывать в дальнейшем.

Дейл атаковал сбоку. Импульс ударил в левое плечо, развернув меня, и следующий полетел в живот. Каменная Плоть приняла удар на окаменевший пресс, но инерция согнула меня пополам, и воздух вырвался из лёгких судорожным выдохом. Дейл шагнул ближе, нож в его руке блеснул.

Я выпрямился ему навстречу. Лоза обвилась вокруг лезвия ножа, дёрнула, вырывая из пальцев, и одновременно вторая плеть хлестнула Дейла по рёбрам, шипы впились в куртку, прорывая кожу и ткань.

Дейл взвыл, хватаясь за бок, и его следующий импульс вышел кривым, рассеянным, ударив в землю в метре от меня и взметнув фонтан грязи. Я перехватил лозу, обмотав вокруг предплечья в защитный наруч, и шагнул к нему.

Коул собрал последний камень и метнул. Снаряд летел по касательной точно мне в висок, тяжёлый, угловатый, и я качнул головой на сантиметр, пропуская его мимо уха. Ветер от камня обжёг щёку. Быстрая тварь, однако.

Когти Грозы собрались на правой руке, и я направил разряд через лозу. Серебристо-зелёная плеть вспыхнула белым, по всей длине побежали молнии, потрескивая и оставляя в воздухе запах петрикора. Кончик лозы рванулся к Коулу и ударил его в грудь.

Электрический удар прошил блондина насквозь. Тело выгнулось дугой, руки раскинулись, рот распахнулся в беззвучном крике, и Коул рухнул на траву, дёргаясь в мелких судорогах. Глаза закатились, изо рта потекла слюна.

Дейл остался один.

Он стоял в трёх шагах от меня, прижимая руку к рёбрам, где лоза оставила кровоточащие полосы сквозь разорванную куртку. Его лицо было белым, зрачки сузились до точек, и в глазах горело выражение загнанного зверя.

Его ладонь начала подниматься для импульса.

Молниеносный Шаг выбросил меня прямо к нему. Окаменевший кулак Каменной Плоти врезался Дейлу в челюсть снизу вверх, с полного разворота корпуса. Голова авантюриста запрокинулась, зубы клацнули, глаза погасли, и его тело сложилось, мягко и окончательно, осев на траву рядом с разбросанными камнями и клочьями вырванного дёрна.

В тот момент ложбину наконец накрыла тишина.

Я стоял над двумя лежащими телами, тяжело дыша, кулаки опущены, каналы маны гудели от нагрузки. Рёбра ныли от импульса, царапины от шиповника саднили на руках и лице, плечо гудело от удара камнем. Вот и поговорили, вот все и выяснили.

Рука потянулась к ножу. Пальцы обхватили рукоять из кабаньего клыка, и клинок покинул ножны с тихим шелестом. Сталь отразила последние лучи вечернего солнца, пробивающиеся сквозь кроны.

Я смотрел на Дейла. На его бледное, безвольное лицо, на руки, которые минуту назад рвали платье на девушке.

С насильниками разговор всегда был коротким. В прошлой жизни, в этой, в любой.

Но три старших авантюриста стояли за этими двоими. Маркус, Стен, Вальтер — профессионалы с опытом и оружием, которые не простят убийства учеников. Конфликт перерастёт в кровную вражду, гильдия пришлёт людей разбираться, и тогда проблемы обрушатся на Вересковую Падь, на Борга, на Торна, на каждого, кого я успел здесь полюбить.

Мёртвые насильники — это справедливость. Живые насильники, опозоренные и разбитые перед всей деревней, не то наказание, какое я бы хотел, но что ж.

Я убрал нож обратно в ножны.

Позади, на траве ложбины, раздалось тяжёлое, хриплое дыхание.

Глава 8. Послание

Марта лежала на спине, среди жухлой травы и рассыпанных осенних листьев. Из разбитой губы сочилась тёмная струйка, растекаясь по подбородку. Волосы спутались, тёмный веер на жёлтой траве, перемешанный с землёй и обрывками листьев.

Её глаза были открыты. Широко, лихорадочно, зрачки расширены до предела, радужка превратилась в тонкое кольцо вокруг чёрных провалов, и в этих провалах горел нездоровый, масляный блеск, который я узнал мгновенно, даже без подсказки Системы.

Я присел рядом на корточки, положив ладонь ей на лоб. Кожа обжигала, влажная, горячая настолько, что пальцы рефлекторно отдёрнулись. Пульс под челюстью бился часто и рвано, мелкими толчками, как у зайца, зажатого в силке.

Система мигнула панелью.

Обнаружен экзогенный токсин: афродизиак растительного происхождения («Луговая искра»).

Концентрация в крови: высокая.

Симптомы: вазодилатация, гипертермия, спутанность сознания, подавление волевого контроля.

Прогноз: самостоятельное выведение за 4-6 часов при отсутствии осложнений.

Я убрал панель и перевёл взгляд на лицо Марты. Она смотрела на меня, и в затуманенных глазах медленно проступало узнавание, как проступает рисунок на мокром стекле, когда протираешь его ладонью.

— Вик… — голос был сиплым, надломленным, со слезами и чем-то ещё, чем-то горячим и жадным, что лезло наружу помимо её воли. — Ты пришёл… я знала, что ты придёшь…

Её руки метнулись вверх, горячие пальцы вцепились мне в шею, стискивая с силой, которой в этом дрожащем теле быть не должно было. Марта потянула меня к себе, запрокидывая голову, открывая горло с бьющейся жилкой на шее, и её бёдра качнулись, нога закинулась мне на бедро, обхватывая, притягивая.

— Не уходи… — она шептала, и шёпот обжигал щёку горячим дыханием, от которого пахло травами и чем-то сладковатым, приторным. — Ты такой… я так хотела, чтобы ты… ты всегда… всегда был рядом…

Я перехватил её запястья и мягко отвёл от своей шеи. Пальцы Марты сопротивлялись, цепляясь за ворот моей куртки, за ремни, за всё, до чего дотягивались, но я удерживал их ровно, без рывка, без грубости, как удерживают раненого зверя, который бьётся от страха, принимая помощь за нападение.

— Марта, — сказал я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Ты отравлена. Зелье, которое тебе дали, оно искажает то, что ты чувствуешь. Это пройдёт, просто позволь тебе помочь.

Она замотала головой, тёмные пряди хлестнули по щекам, оставляя мокрые полосы.

— Нет, нет, ты не понимаешь… это я, это правда я… я давно хотела сказать… ты изменился, ты стал таким…

— Марта. Тихо. Послушай меня.

Она замолчала, и в наступившей тишине её дыхание казалось оглушительным, частое, рваное, перемежающееся мелкими всхлипами. Зрачки плавали, фокусируясь и расплываясь, и тело дрожало мелкой дрожью, от которой зубы непроизвольно постукивали.

Я отпустил её запястья и откинулся назад, садясь на пятки. Прикрыл глаза на секунду, перебирая варианты.

Дай-ка подумать…

В идеале нужен состав, который свяжет активные компоненты «Луговой искры» и выведет их через почки за пару часов. Пижма для связывания алкалоидов, имбирь как стимулятор метаболизма, листья бузины для детоксикации, вино как растворитель. Классическое противоядие из записей Сорта, рецепт номер девятнадцать, который я готовил дважды и оба раза на отлично.

Проблема в том, что пижмы у меня с собой нет. Как и имбиря. Как и вина. Рецепт был бесполезен без ключевых компонентов, а бежать за ними в деревню — означало оставить Марту здесь одну, в таком состоянии, рядом с двумя бессознательными авантюристами.

Другой вариант. Проще, грубее, но реалистичнее.

Усыпить. Мак, вороний глаз, чертополох. «Колыбельное зелье», шестой номер в моём списке, масляная основа. Мак я носил при себе всегда, три порции в пузырьке за пазухой, на случай, если придётся обездвижить раненого зверя или снять болевой шок. Чертополох сушёный, горсть в боковом кармане котомки, собранный на прошлой неделе. Вороний глаз, последняя щепотка в берестяной коробочке, которую я таскал «на всякий случай» с тех пор, как Торн показал мне подземную мастерскую.

Масла нет. Вода из фляги подойдёт для быстрого раствора, если растереть компоненты в пыль и дать настояться пять минут. Эффективность просядет процентов на двадцать по сравнению с масляной основой, но для девушки весом килограмм в пятьдесят, вряд ли больше, этого хватит.

Я вытащил из котомки ступку, фляжку и компоненты. Руки работали быстро, механически, пока голова считала пропорции. Три щепотки мака, растёртого в мельчайший порошок. Щепотка чертополоха, размолотого в пыль. Четверть щепотки вороньего глаза, самая малость, потому что в чистом виде он был ядовит, а доза для невысокой девушки должна быть крохотной.

Порошок ссыпал во флягу, взболтал, отсчитал про себя триста секунд — время, за которое активные вещества перейдут в воду.

Марта лежала рядом, уставившись на меня мутными глазами. Дрожь усилилась, кожа покрылась испариной, и жар, который я ощущал через ладонь, шёл волнами, нарастая и ослабевая, как прилив.

— Пей, — я приподнял ей голову, подсунув ладонь под затылок, и поднёс флягу к губам. — Маленькими глотками.

Она послушалась без сопротивления. Пила медленно, морщась от горького привкуса чертополоха, и каждый глоток давался с усилием, потому что горло перехватывало судорожными спазмами.

— Горько… — она закашлялась, капли раствора потекли по подбородку.

— Знаю, — мягко произнес я. — Допей.

Марта сделала ещё три глотка, потом отвернулась, зажмурившись. Я убрал флягу, уложил её голову обратно на траву и сел рядом, наблюдая.

Мак начал действовать через минуту. Дыхание Марты замедлилось, промежутки между вдохами растянулись, и дрожь в теле стала мягче, из судорожной превратившись в тёплое, вялое покачивание, какое бывает у человека, погружающегося в горячую ванну. Лихорадочный румянец побледнел, кожа утратила болезненный блеск, и напряжение в мышцах лица стало отпускать, разглаживая морщинки вокруг глаз и стиснутых губ.

— Вик… — голос тише, медленнее, слова наплывали друг на друга, как круги на воде. — Ты… хороший… я поняла… поняла только сейчас… Такой хороший… Я такая… дура…

Веки её опустились, поднялись, опустились снова. Зрачки сужались, мутный маслянистый блеск отступал, и сквозь него проступали обычные карие глаза Марты, усталые и растерянные.

— Ты… не такой, как они… ты настоящий… я… мне так жаль…

— Спи, — я проговорил, положив ладонь ей на лоб. Кожа под пальцами остывала.

— …полюбила… — прошелестели губы, и рот приоткрылся в полувыдохе, от которого фраза повисла в воздухе недосказанной.

Голова мягко качнулась набок, ресницы сомкнулись, и Марта замерла, погрузившись в сон, глубокий и ровный, как вода в лесном озере.

Я убрал руку с её лба и выдохнул.

Медленно, через стиснутые зубы, выпуская воздух из лёгких тонкой струйкой, пока давление в груди не ослабло. Пальцы мелко подрагивали, послебоевой тремор наконец добрался до рук. Я сжал кулаки, разжал, повторил трижды, загоняя дрожь обратно.

Ладно.

Я поднялся, стянул с себя плащ и укрыл Марту. Кабанья шкура была тяжёлой и тёплой, она укутала девушку от подбородка до щиколоток, и в сгущающихся сумерках Марта выглядела просто спящей, свернувшейся в бурый кокон посреди жухлой травы.

Потом наклонился, подхватил её под колени и лопатки и поднял. Тело Марты обмякло, голова запрокинулась, и тёмные волосы свесились к земле мокрой прядью. Она весила меньше, чем я ожидал, или тренировки последних месяцев наконец дали о себе знать, потому что нести её было вполне терпимо.

Я закинул Марту на плечо, перехватив поудобнее, и двинулся к деревне.

Какой бы змеей-интриганкой ни была эта девица, она точно не заслуживала того, что с ней пытался сделать Дейл.

Шёл я быстро, но осторожно, придерживая спящую на плече одной рукой и выбирая тропу по памяти, потому что сумерки уже загустели до состояния, когда корни и камни сливались с землёй.

Вересковая Падь встретила меня россыпью огней в окнах и запахом печного дыма. Я обошёл деревню по дуге, вдоль ограды, минуя освещённые участки и открытые дворы. Дом Марты стоял ближе к центру, двухэтажная бревенчатая изба с крыльцом, выходящим на улицу, и палисадником, огороженным низким забором из жердей.

Я подошёл со стороны огорода, перемахнул через забор, стараясь не задеть сухие стебли чеснока, торчавшие из грядки, и обогнул дом к крыльцу. Усадил Марту на верхнюю ступеньку, прислонив спиной к перилам. Голова её свесилась на грудь, волосы закрыли лицо тёмной завесой.

Стукнул в дверь один раз. Коротко, сухо, костяшками пальцев по дубовой доске.

Потом отступил за угол дома и присел за поленницей, сложенной у стены, где тень от навеса ложилась густой полосой.

Внутри загремели шаги. Тяжёлые, шаркающие, с характерным скрипом половиц, который выдавал грузного мужчину в домашних башмаках. Засов лязгнул, дверь открылась, и на крыльцо упал прямоугольник жёлтого света.

Мельник, отец Марты, стоял в дверном проёме, грузный, широкоплечий, в расстёгнутой рубахе, из-под которой виднелась загорелая шея с набрякшими венами. Его заспанное лицо перекосилось, когда он увидел фигуру на крыльце.

— Марта? Ты чего тут? Уснула, что ли?

Он нагнулся, подхватил дочь под мышки и приподнял. Голова Марты качнулась, губы разомкнулись, выпустив тихий, невнятный звук, и мельник втянул носом воздух, принюхиваясь. По тому, как дрогнули его скулы и побелели ноздри, я понял: он не учуял спиртного. Девчонка пахла травяным настоем, а её сон был слишком глубоким и ровным для обычного обморока.

Мельник подхватил дочь на руки, легко, как соломенный сноп, и развернулся к двери. Мгновение помедлил на пороге, обводя взглядом двор, палисадник, тёмную улицу за забором. Его маленькие глаза с подозрительностью шарили по теням.

Покров Сумерек работал как нужно. Моя фигура за поленницей оставалась пятном в темноте, неотличимым от стены и тени от навеса. Да и свой плащ я забрал, так что никаких следов не оставалось.

Мельник шагнул внутрь и закрыл дверь. Засов лязгнул.

Я выждал ещё минуту, прислушиваясь. За стеной загудели приглушённые голоса, мужской бас и женский, встревоженный. Потом скрип лестницы, хлопнула дверь на втором этаже, и дом погрузился в тишину.

Марта дома. В безопасности.

Я выпрямился и зашагал обратно, к ложбине.

***

Дейл и Коул все еще были без сознания. Дейл на спине, руки раскинуты, челюсть набухла багровым пятном от каменного кулака. Коул свернулся на боку, колени подтянуты к животу, лицо серо-зелёное. Оба дышали, ровно и глубоко, погруженные в бессознательность, из которой выплывут через несколько часов с головной болью и синяками по всему телу.

Я постоял над ними, оценивая вес. Дейл был тяжелее, мускулистый, жилистый, с плотной массой, которую дают годы тренировок с оружием. Коул легче, но длиннее, и его конечности болтались при каждом рывке, превращая транспортировку в борьбу с тряпичной куклой ростом с меня.

Я перехватил Дейла за ворот куртки, протащил его по траве к тропе, потом вернулся за Коулом. Оба оставляли на жухлой траве тёмные борозды от каблуков, и к тому моменту, когда я вытащил обоих на утоптанную дорожку, ведущую к деревне, руки горели от нагрузки, а рёбра ныли с удвоенной силой.

Вдоль тропы, в полусотне шагов от первых домов, стоял указательный столб. Бревно в полтора обхвата, вкопанное на развилке, с грубо вырезанными стрелками, указывающими направления: «Верескова Падь» налево, «Тракт» направо, «Мельница» прямо. Столб был старым, потемневшим от дождей и солнца, с глубокими трещинами в древесине, заполненными мхом. Каждый, кто входил в деревню или выходил из неё, проходил мимо.

Я привалил Дейла к столбу, усадив спиной к бревну. Голова парня свесилась на грудь, руки безвольно упали вдоль тела. Коула посадил рядом, плечом к плечу, привязав обоих верёвкой за запястья к железной скобе, вбитой в столб для крепления фонаря. Скоба была ржавой, но крепкой, и верёвка легла на неё ровными витками, привычным движением.

Два тела у столба, привязанные, бессознательные, с разбитыми лицами и порванной одеждой. Сами по себе, зрелище, которое заставит любого прохожего остановиться. Но этого мало.

Я достал нож.

Клинок блеснул в лунном свете, и остриё коснулось… дерева над головой Дейла. Кора поддалась легко, нож вошёл в древесину на глубину ногтя, и я провёл им горизонтальную линию, сантиметров пятнадцать, ровную и чёткую. А потом вторую. Две насечки, простые и внятные, прямо над макушкой авантюриста. Человек, умеющий читать лесные знаки, поймёт: здесь прошло лезвие, и прошло оно намеренно, оставив метку вместо того, чтобы оставить рану.

Над головой Коула я повторил то же самое. Две параллельные борозды в коре, аккуратные и ровные, на расстоянии ладони от макушки.

Отступил на три шага и оглядел результат.

Двое связанных парней, приваленных к столбу на развилке у входа в деревню. Над каждым, насечки от ножа. Послание для тех, кто умеет видеть, и намёк для тех, кто предпочитает понимать. Мог убить, выбрал оставить. Мог закончить, решил предупредить.

Я убрал нож, закинул плащ на плечи и ушёл.

***

Марта проснулась от солнечного луча, упавшего на лицо сквозь щель в ставнях.

Мать сидела рядом на кровати, прижимая к её лбу мокрую тряпицу. Запах ромашки и мяты висел в комнате, густой и привычный, запах лекарства, которым мать лечила её в детстве от простуд и горячек. Простыня была влажной от пота, ночная рубашка прилипла к телу, и каждое движение давалось тяжело, словно кости налились свинцом.

Память возвращалась рваными кусками, как осколки разбитого зеркала, каждый отражал свой фрагмент вечера, и ни один не складывался в цельную картину без боли.

Жар. Сладковатый порошок на языке, горький и вязкий, от которого горло сжалось в спазме. Пальцы Дейла на подбородке, крепкие, безразличные, как тиски. Мир, поплывший перед глазами, размазавшийся в горячее месиво из пятен и звуков. Холодная и мокрая трава под спиной. Рывок ткани. Боль в лице, от которой хрустнуло в скуле, и солёный привкус крови на губах.

Потом, другой голос. Ровный, спокойный, прорезавший жар и хаос с чёткостью ножа, вскрывающего нарыв.

«Марта. Ты отравлена».

Его лицо, склонённое над ней, тёмные волосы, упавшие на лоб, царапины на скулах от шиповника и каменной крошки. Руки, убравшие её пальцы от своей шеи мягко, без грубости, без отвращения. Запах трав, земли и кожаного плаща. Горечь зелья, которое он влил ей в рот, приподняв голову с такой осторожностью, с какой берут в ладони птенца, выпавшего из гнезда.

Он пришёл. Откуда-то из леса, из темноты, из своей непонятной жизни среди деревьев и зверей, появился в ложбине именно тогда, когда Дейл рвал на ней платье, и без колебаний сделал бы то, что хотел.

Она помнила свои слова. Помнила всё, что шептала, цепляясь за его шею, пока зелье жгло вены и срывало тормоза. Обрывки фраз, от которых кровь бросалась в лицо. Слова, которые она произнесла под действием дряни, скормленной Дейлом, и которые Вик выслушал спокойно, без насмешки и без того мужского блеска в глазах, который она привыкла видеть у каждого парня, оказавшегося рядом с пьяной красоткой.

Он просто сказал: «Ты отравлена. Это пройдёт».

Марта перевернулась на бок, зарывшись лицом в подушку, и слёзы пошли сами, пропитывая ткань.

Месяцы игр, улыбок и расчётов, месяцы, в течение которых она крутила парнями, как ключами на связке, подбирая нужный к нужному замку. Гарет таскался за ней, готовый бить любого, кто смотрел в её сторону. Прежний Вик ходил тенью, принося цветы и мелкие подарки. Олаф, Патрик, случайные ухажёры на ярмарках — все они были фигурами на доске, которую она расставляла и переставляла с ловкостью, казавшейся ей мастерством.

А потом Гарет сбежал, прежний Вик исчез, и на его месте появился человек, которого она не узнавала и не могла ухватить привычными крючками. Он смотрел сквозь неё. Сквозь красоту, сквозь уловки, сквозь всё оружие, которое она оттачивала с тринадцати лет. Смотрел и видел пустоту, которую она сама старательно не замечала.

Унижение. Отказы. Обида, которая превращалась в злость, злость, которая толкнула к Дейлу и Коулу, к заезжим молодцам с серебром в карманах и наглыми улыбками. Она искала подтверждения собственной ценности и нашла его в самом неожиданном месте: на мокрой траве ложбины, с разорванным платьем и чужим порошком в крови.

А Вик пришёл. Из леса, молча, без объяснений и обещаний. Сделал то, что должен был сделать, и ушёл, не потребовав ничего взамен. Даже не остался, чтобы дождаться благодарности.

Марта сжала подушку обеими руками, утыкаясь в неё мокрым лицом, и ощутила, как что-то внутри переворачивается, тяжело и окончательно, с тем хрустом, с каким замёрзшая река ломает лёд по весне. Холодная, привычная конструкция из расчётов и манипуляций дала трещину, и сквозь неё проступало чувство, незнакомое и пугающее. Она не знала, что с ним делать, как подойти к человеку, которым играла, как извиниться за сплетни и слухи, как доказать, что больше не играет.

Она не знала ничего, кроме одного: то, что горело в груди при мысли о нём, было настоящим.

***

Маркус стоял перед привязанными к столбу учениками, заложив руки за спину, и его серые глаза медленно переходили с одного лица на другое.

Рассвет окрасил небо над Вересковой Падью в бледно-розовый цвет, и первые петухи уже перекликались за заборами. Воздух был прохладным, росистым, с лёгким запахом дыма из ближайшей трубы. Столб на развилке стоял мокрый от утренней влаги, и верёвка, привязывавшая запястья обоих парней к скобе, набухла, стянувшись ещё туже.

Коул очнулся первым, от пинка сапогом по голени. Его глаза распахнулись, мутные и ошалелые, зрачки заметались по сторонам, пытаясь собрать осколки реальности в цельную картину. Рядом захрипел Дейл, которого привёл в чувство второй, менее деликатный пинок.

Маркус ждал, пока оба проморгаются. Его лицо сохраняло то же спокойное выражение, с которым он извинялся за инцидент в таверне, но глаза были другими. С тем безразличным прищуром, который Стен однажды назвал «предупреждением перед убийством».

— Ну что, герои, — голос Маркуса прозвучал с мягкой, почти ласковой издёвкой. — Расскажете, как парень из деревни во второй раз использовал вас вместо половой тряпки?

Дейл дёрнулся, верёвка впилась в запястья, и он зашипел от боли в скуле, которая распухла за ночь до размеров небольшого яблока.

— Он напал сзади, пока мы…

— Заткнись и лучше не позорься своими нелепыми оправданиями.

Слова упали тихо и плоско, как камень в колодец. Дейл захлопнул рот.

Маркус присел перед ними на корточки, опустившись до уровня их глаз. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены, поза расслабленная и при этом излучающая угрозу, от которой Коул вжался спиной в столб.

— Давайте я вам кое-что объясню, раз сами до сих пор не сообразили, — Маркус повернул голову, указав подбородком на насечки в дереве над макушкой Дейла. — Видишь эти борозды? Это его нож. Прямо над твоей пустой башкой, в паре сантиметров от темечка. Знаешь, что это значит?

Дейл поднял взгляд вверх, и багровое лицо побледнело, когда он увидел ровные, параллельные линии в древесине, оставленные клинком с хирургической точностью.

— Это значит, — продолжил Маркус, поворачиваясь к Коулу и указывая на такие же метки над его головой, — что парень стоял над вами с ножом, пока вы лежали мордой в грязи. Мог полоснуть по горлу, и был бы в своём праве. Вместо этого он оставил насечку. Смекаешь, к чему веду?

Маркус постучал двумя пальцами по голове Дейла, отчего тот запыхтел.

— Я разговаривал с ним, когда вы развлекались по тавернам. Присмотрелся, понаблюдал. Парень движется так, как не двигаются шестнадцатилетние сельские травники. Он снял Коулу барьер быстрее, чем тот успел моргнуть. Вырубил тебя, Дейл, одним ударом, причём каменным кулаком, от которого ты две минуты воздух глотал. У него магия, которой нет в гильдейских учебниках, лоза из ладони, электрические разряды, мгновенное перемещение. И знаете, что я ещё понял?

Он наклонился ближе, и его голос стал тише, доверительнее, как у наставника, объясняющего простую истину тупому ученику.

— Он уже убивал. Видно по тому, как стоит, как держит нож, как дышит после боя. Ровно, спокойно, без дрожи в руках, без расширенных зрачков. Так дышат люди, для которых чужая смерть больше не событие, а рабочий момент. Пацан мог убить вас обоих, но решил этого не делать, и оставил вас тут с метками ножа, чтобы вы запомнили.

Маркус выпрямился.

Дейл открыл рот.

— Мы бы справились, если бы…

— Оправдания для слабаков, — Маркус оборвал его, и голос потерял мягкость, став сухим и жёстким. — Мужчина проиграл, значит, принимает поражение. Разбирает ошибки, делает выводы, становится сильнее. Не скулит про «если бы» и «он первый начал». Трудности закаляют, если из них извлекать уроки, а не отговорки.

Мужчина шагнул назад, оглядывая обоих с головы до ног, как оглядывают снаряжение перед выходом, проверяя каждый узел и ремень.

— С сегодняшнего дня два правила. Первое: вы не приближаетесь к Вику. Вообще, ни на какое расстояние. Увижу, что кто-то из вас косится в его сторону с мыслью о реванше — сломаю руки. Обоим. Да еще так, что потом ложку в руках держать не сможете, не то что меч.

Коул побледнел ещё сильнее, его веснушки проступили тёмными пятнами на восковой коже.

— Второе: вы забываете о девчонке. Никаких встреч, никаких подарков, никаких прогулок за околицу. Если узнаю, что кто-то из вас хотя бы посмотрел на неё, отрежу то, чем вы думали вместо головы.

Повисла тишина. Утренний воздух стоял неподвижно, и где-то за крайними домами заскрипел колодезный ворот.

Маркус полез в карман и достал маленький глиняный горшочек, запечатанный красным воском. Покрутил его в пальцах, рассматривая печать на крышке, потом поднёс к лицу Дейла.

— Узнаёшь?

Дейл вздрогнул, глаза его расширились.

— «Луговая искра», — Маркус произнёс название негромко, будничным тоном, каким зачитывают строку из накладной. — Сорт, конечно, клялся, что «ничего не продавал и разговора не было», но горшочек из его партии, воск его. Я достаточно повидал, чтобы отличать подобное.

Он спрятал горшочек обратно в карман.

— Использовать афродизиак… неужели я настолько плохо вас воспитал? — Маркус качнул головой, и в его голосе появилось что-то, похожее на брезгливость, которую он обычно не выказывал. — Я сегодня добрый, Дейл, и дам тебе шанс, потому что мне нужны люди для работы, а не для кормления тюремных крыс. Про горшочек я забуду.

Он сделал паузу. Его правая рука скользнула к поясу, пальцы обхватили рукоять метательного кинжала, и движение было таким привычным, что Дейл заметил его только в самом конце, когда лезвие уже покинуло руку.

Кинжал вонзился в столб над головой Дейла с коротким, глухим стуком, войдя в древесину ровно по центру насечки, которую оставил Вик. Рукоять дрожала в сантиметре от макушки, тонкая полоска стали, которая могла убить.

Дейл перестал дышать.

— Видят боги, — Маркус проговорил тихо, почти шёпотом, глядя Дейлу в глаза с расстояния вытянутой руки, — если такое повторится, следующий клинок войдёт не в дерево.

Тишина стояла долго. Пять ударов сердца, десять. Потом Маркус выпрямился, одёрнул куртку, повернулся к ученикам спиной и зашагал по тропе к деревне. У поворота остановился, не оборачиваясь.

— Развязывайтесь сами. И начните, наконец, думать головой. Хватит позорить меня.

Его фигура мелькнула за крайним домом и пропала. Утренний свет заливал развилку ровным, холодным золотом. Кинжал торчал в столбе, его тень лежала на лице Дейла ровной чёрной полосой, рассекая набухшую скулу надвое.

Коул сидел, прижавшись плечом к напарнику, и молчал. Его обожжённые пальцы мелко подрагивали, выбирая узел на верёвке, и каждое движение давалось с мучительной осторожностью, потому что кожа на костяшках вздулась пузырями от обратного выброса маны и саднила при малейшем прикосновении.

Дейл смотрел на кинжал над своей головой и тоже молчал. Лицо его было серым, челюсть раздулась, в глазах стоял пустой блеск, какой бывает у людей, впервые осознавших, что стоят по колено в болоте, и каждый следующий шаг утягивает глубже.