Системный Друид. Том 2

Глава 1. Знакомство на озере

Лес за Оленьим Яром начинался с пологого спуска в распадок, заросший молодым ельником. Я шёл привычным маршрутом, отмечая сезонные перемены: мох на камнях потемнел от недавних дождей, кустарник по обочинам тропы выбросил свежие побеги, а воздух пропитался той особой прохладой, которая приходит, когда лето начинает сдавать позиции осени.

Сегодняшний выход был разведывательным. Я планировал проверить северо-западный сектор, куда до сих пор забирался лишь дважды, оба раза в поисках тигра. Территория за распадком оставалась белым пятном на моей карте, и это раздражало, как незакрашенный угол на холсте.

Я перешёл ручей по камням, поднялся на пригорок, обогнул вывороченный ствол старой берёзы, чьи корни торчали из земли скрюченными пальцами, и замер.

Впереди, за полосой густого орешника, блеснула вода.

Я раздвинул ветки и вышел к краю обрыва, невысокого, метра полтора, за которым земля обрывалась к берегу озера.

Оно лежало в чаше между двумя холмами, укрытое от ветра стеной деревьев, подступавших к самой воде. Поверхность была гладкой, зеркальной, без единой ряби, и отражала небо с такой точностью, что границу между водой и облаками было трудно различить.

Слева, из расщелины в скале, обросшей папоротниками и мхом, падал поток воды, узкий, но сильный, рассыпающийся на полпути в облако мельчайших брызг, которые оседали на камнях и листьях серебристой росой. Шум водопада был мягким, обволакивающим, похожим на голос, который рассказывает длинную историю без начала и конца.

Зелень вокруг озера была другой, гуще, сочнее, темнее, чем в остальном лесу. Папоротники вымахали в человеческий рост, их резные листья переплетались, создавая ажурный полог над берегом. Мох покрывал камни толстым ковром, мягким на вид, приглашающим сесть и остаться.

Я спустился по обрыву, цепляясь за корни, и ступил на берег. Воздух здесь был холоднее и чище, чем наверху, пропитанный влагой от водопада, свежий, с лёгким минеральным привкусом. Мана текла ровно, спокойно, без тех сгущений и завихрений, которые я привык ощущать вблизи Чёрного вяза или Тихой Рощи. Просто чистый, нетронутый уголок, где лес решил оставить кусочек первозданности.

Я достал из котомки книжку и угольный карандаш, присел на валун у воды и начал зарисовывать контуры берега, расположение скал, направление потока. Место было слишком ценным, чтобы оставить его без отметки. Да и это неплохо переключало на различные мысли.

Движение на противоположном берегу я уловил боковым зрением.

Фигура стояла у самой воды, спиной ко мне, метрах в сорока. Тёмные волосы, собранные в высокий хвост, кожаная куртка с серебряной застёжкой на плече. Лук и колчан лежали на камне рядом. Девушка наклонилась, касаясь пальцами поверхности озера, проверяя температуру.

Я замер, карандаш застыл над бумагой. Она была одна, без своего отряда, без рыжего крикуна и его копья, без магички с огненными рунами.

Руки девушки потянулись к застёжке куртки на её плече. Часть ее предплечья оголилась…

Я отвернулся рефлекторно, прежде чем успел подумать. Тело среагировало раньше разума, сработали те самые принципы, которые вбивались в меня десятилетиями, задолго до того, как я научился варить отвары и выслеживать тигров. Уважение к чужому пространству. Базовая порядочность, которая либо есть, либо нет, и никакая магия или перерождение её не заменят.

Я сделал шаг назад, разворачиваясь к обрыву, по которому спустился. Мох пружинил под сапогами бесшумно, камни были сухими и надёжными. Ещё два шага, и я скроюсь за орешником, и она так и не узнает, что я был здесь.

Ветка под правой ногой треснула с такой отчётливостью, будто кто-то переломил сухую кость. А ведь до этого я выбирал путь безошибочно…

Звук раскатился над водой, усиленный тишиной и каменными стенами чаши, и озеро разнесло его во все стороны, как круги от брошенного камня.

Стрела вонзилась в ствол ольхи в ладони от моего виска. Древко дрожало, белое оперение подрагивало в такт. Я слышал, как щепки посыпались мне на плечо.

— Следующая попадёт в голову.

Голос был ровным, собранным, с лёгкой хрипотцой от напряжения. Ни паники, ни истерики. Профессиональное предупреждение от человека, который держит натянутый лук и знает, куда целится.

Я стоял лицом к обрыву, руки на виду, ладонями вперёд. Затылок покалывало ощущением чужого взгляда, направленного точно между лопаток. Расстояние для лучницы её уровня было детским, промахнуться невозможно.

— Я отвернулся, — сказал я ровно, обращаясь к ольхе перед собой. — И собирался уйти.

В ответ была тишина. Журчание водопада, шелест листвы, стук собственного сердца. Потом быстрые шаги по камням, шорох ткани, звук затягиваемых ремешков и застёжек. Она одевалась, торопливо, но без суеты.

— Не двигайся, — повторила она, и её голос звучал ближе, метрах в пятнадцати за моей спиной.

— Стою, — я позволил себе лёгкую усмешку, которую она видеть не могла. — Можно хотя бы стрелу из дерева вытащить? Жалко ольху, она ни в чём не виновата.

Короткая пауза, в два удара сердца.

— Обернись. Медленно.

Я повернулся.

Луна стояла на расстоянии вытянутой руки от валуна. Куртка была застёгнута, волосы убраны, только несколько мокрых прядей прилипли к вискам. Щёки горели румянцем, который мог быть от холодной воды, а мог и от совсем других причин. Вторая стрела лежала на тетиве, наконечник смотрел мне в грудь.

Наши взгляды встретились.

Серо-зелёные глаза с золотистыми крапинками изучали моё лицо с той пристальной цепкостью, которую я замечал за ней ещё во время первой встречи, когда она единственная из всей группы контролировала периметр вместо того, чтобы слушать россказни рыжего. Она искала угрозу.

Нашла что-то другое.

— Ты, — произнесла она, и стрела чуть опустилась, буквально на пару сантиметров, но я заметил.

— Я.

— Тот парень из леса. Который увёл варана.

Я кивнул. Смысл отрицать очевидное.

Её взгляд скользнул по моей куртке, задержался на кармашках для трав, на ноже в ножнах, на царапинах и пятнах смолы на рукавах. Потом вернулся к лицу.

— Ты подглядывал?!

Вопрос был прямым, жёстким, без кокетства и увёрток. Требование ответа, от которого зависело, полетит ли вторая стрела. И куда, если полетит.

— Увидел движение на том берегу, — я говорил спокойно, без оправданий и без извинений. — Понял, что происходит. Отвернулся. Ветка подвела. Я не собирался прерывать твой отдых.

Луна молчала секунд пять, разглядывая меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они решают очень простую задачу с очень серьёзными последствиями. Верить или нет.

Потом она сняла стрелу с тетивы и убрала в колчан одним плавным движением.

— Ладно, — её голос смягчился, хотя настороженность никуда не делась. — Я тебе верю. Но ты мог бы кашлянуть погромче, прежде чем подкрадываться.

— Я добирался до этого места в противоположном направлении. Это ты оказалась на моём маршруте.

Она фыркнула, и звук вышел неожиданно мягким, почти смешком.

— Твоём маршруте? Я нашла это озеро два дня назад и ходила сюда каждое утро.

— А я его нашёл сегодня, — я поднял лист с незаконченной зарисовкой. — Наносил на карту.

Луна посмотрела на рисунок, потом на меня, потом снова на рисунок. Её брови чуть приподнялись.

— Ты рисуешь карты леса?

— Составляю. Карты, списки растений, маршруты зверей. Привычка.

— Привычка, — повторила она, и в её голосе проскользнуло что-то новое, любопытство, проступившее сквозь слой недоверия, как свет сквозь облачную завесу. Она перекинула лук через плечо и скрестила руки на груди. — Знаешь, я уже несколько недель пытаюсь понять, кто ты такой. Появляешься из ниоткуда, спасаешь людей, оставляешь букеты и исчезаешь. Как дух леса из детских сказок.

— Просто хорошо знаю местность, — пожал я плечами.

— Это я заметила, — она сделала шаг ближе, склонив голову набок. — А вот откуда ты знал, какие цветы мне нравятся? Серебрянка и лесная лаванда — это моя любимая комбинация. Мама всегда ставила их на подоконник в нашем доме.

Я моргнул. Серебрянку я срезал, потому что она попалась первой, а лаванду добавил ради аромата. Чистое совпадение, но признаваться в этом было бы глупо.

— Эти цветы хорошо сочетаются, — ответил я уклончиво. — Серебрянка даёт фактуру, лаванда — запах.

Луна смотрела на меня с прищуром, пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом махнула рукой.

— Ладно, оставим это, — она присела на валун у воды, вытянув ноги, и кивнула на камень напротив. — Расскажи лучше, как тебя зовут. Всё-таки ты спас мне жизнь, а я до сих пор не знаю твоего имени.

Я сел на указанный камень, положив котомку рядом.

— Вик. Внук Торна, Хранителя Леса.

— Луна. Элеонора Луэрис, если полностью, но так меня только на официальных приёмах называли, — она чуть поморщилась, произнося полное имя, будто оно оставляло на языке неприятный привкус. — Ученица Академии Серебряной Звезды, третий курс, факультет прикладной магии. Хотя прикладная магия в моём случае сводится к стрельбе из лука с усиленными наконечниками.

— Ты лучница, а учишься на мага? Прости, но я совсем не в курсе, что у вас там происходит, — развел я руками, слегка улыбнувшись.

— Правда, не знаешь? — с прищуром посмотрела девушка на меня. — Ну раз так, то… В Академии все учатся магии, хочешь того или нет, — Луна подтянула колени к груди, обхватив их руками. — Структура простая: есть Внутренний двор и Внешний двор. Во Внутреннем учатся одарённые с сильным ядром, те, кто способен плести сложные заклинания, управлять стихиями, создавать конструкты. Их мало, может, два десятка на весь курс. Зато каждый из них стоит целого отряда.

— А Внешний?

— Все остальные, — она пожала плечами с той небрежностью, за которой пряталась привычная горечь. — Те, у кого дар слабее или направлен на что-то специфическое. Лучники с рунными стрелами, следопыты с усиленным восприятием, алхимики-полевики, целители начального уровня. Нас учат, по сути, подручными для магов Внутреннего двора, чтобы прикрывать их, поддерживать, создавать условия для применения серьёзной магии.

— Звучит как армейская структура.

— Потому что это она и есть, — Луна усмехнулась без веселья. — Академия готовит боевые группы для работы в диких землях, на границах, в экспедициях. Маги Внутреннего двора — это ударная сила. Мы, Внешний двор, обеспечение. Щит, глаза, руки, — её голос стал тише. — Без нас они слепые и глухие, но платят им в десять раз больше, а на балах представляют первыми.

Я слушал, запоминая каждое слово.

— И много студентов? — продолжил я задавать вопросы. Раз уж девушка сама решила поделиться информацией, оставалось только направить ее в нужное русло.

— На нашем курсе около сотни. Двадцать два во Внутреннем дворе, остальные во Внешнем. Переход возможен, если покажешь результат на экзаменах или совершишь что-то выдающееся на практике, но за три года я видела такое лишь один раз, — она помолчала. — Наставники Внутреннего двора — это маги ранга Мастер и выше. Серьёзные люди, с именами и репутацией. Наш куратор, мастер Корвин, тоже сильный маг, но он ведёт Внешний двор, потому что считает полевую работу важнее кабинетных упражнений.

— Вот как. И ты, получается, здесь на практике?

— На полевом задании. Шесть недель в условиях, приближённых к боевым. Мастер Корвин выбрал Предел, потому что здесь водятся мана-звери до четвёртого ранга, а местные жители, — она бросила на меня быстрый взгляд, — привыкли к магам и не устраивают панику при виде заклинаний. По крайней мере, так написано в справочнике Академии.

Я хмыкнул.

— Справочник, видимо, давно не обновляли. Местные привыкли к моему деду Торну и его работе, магов из столицы здесь видели, но все равно сторонятся.

— Это мы заметили, — Луна улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей, с ямочками на щеках и лёгкими морщинками у глаз. Все это создавало весьма милый образ. — Ральф чуть не обжег кузнеца магией огня, когда тот попросил подкову подогреть. Думал, мужик шутит. Кузнец чуть молотом ему по голове не ответил.

Я усмехнулся. Коротко, негромко, но искренне, и Луна засмеялась в ответ, прикрывая рот ладонью.

Разговор потёк легче после этого. Она рассказывала об Академии, о предметах и наставниках, о ежегодных турнирах между факультетами. Я слушал, задавая вопросы, которые возникали сами собой.

На удивление, девушка была весьма открыта и по какой-то причине все это вываливала на меня. Может, у нее давно не было достойных собеседников? Я сталкивался с подобным раньше, когда человек в коллективе весьма замкнут, но стоит появиться постороннему, который не знает его и еще не создал первое впечатление, как они открываются с другой стороны.

Луна изучала моё лицо с тем пристальным вниманием, которое я замечал за ней с первой встречи.

— Ты странный, — сказала она наконец, и это прозвучало, скорее, как комплимент, чем упрёк. — Деревенский парень, который говорит о знании так, будто ему шестьдесят… У нас преподаватели так же говорят.

Я пожал плечами, пряча усмешку.

— Дед хорошо воспитал. Может, незаметно я перенял его образ мышления, кто знает…

— Торн, Хранитель Леса, — Луна кивнула задумчиво. — Мастер Корвин упоминал его. Сказал, что Хранители — это реликт старой системы, когда маги жили в лесах и поддерживали баланс между людьми и мана-зверями. Сейчас таких почти не осталось.

— Выходит, Торн один из последних.

— И ты его наследник?

Вопрос повис в воздухе, невинный на поверхности и глубокий, как это озеро, если копнуть чуть ниже. Я ответил молчанием, и Луна приняла его без давления.

Тишина между нами стала мягче, потеряла остатки напряжённости. Водопад шумел ровно и монотонно, брызги оседали на камнях, и мох впитывал их жадно, блестя от влаги. Солнечный луч пробился сквозь кроны и лёг на воду золотой полосой, рассекая озеро надвое.

— А ты? — спросил я. — Элеонора Луэрис, звучит как дворянское имя.

Она дёрнула плечом, резко и коротко, будто стряхивая что-то невидимое.

— Луэрисы владеют землями на западном побережье континента. Рыбные промыслы, солеварни, порт. Далеко отсюда, через всё королевство и ещё полмесяца морем.

— Влиятельная семья, — с пониманием протянул я.

— Достаточно влиятельная, чтобы от неё хотелось быть подальше, — Луна сорвала ещё одну травинку и принялась плести из неё узелки, сосредоточенно глядя на свои пальцы. — Мой отец, барон Луэрис, женат на дочери герцога Равенского. Три сына, два из них уже управляют торговыми факториями. Образцовая семья, гордость побережья.

Она замолчала, и в этом молчании я услышал то, что она собиралась сказать дальше, прежде чем она произнесла хоть слово. Слишком много горечи сквозило в голосе девушки.

— Моя мать была служанкой в их доме. Красивая, молодая, из тех, кого замечают однажды вечером и забывают к утру, — голос Луны стал ровнее, суше, как пересказ чужой истории, заученной наизусть. — Барон признал меня. Щедрый жест, правда? Имя дал, содержание назначил, а потом отправил на другой конец королевства, в Академию. Подальше от жены, от сыновей, от побережья. Чтобы бастард с фамильным именем не портил картину семейного благополучия.

Травинка в её пальцах порвалась. Луна посмотрела на обрывки, скомкала их и бросила в воду.

— Академия берёт всех одарённых, если есть кому платить за обучение. Барон платит исправно, каждый семестр, через поверенного. Ни разу не написал, ни разу не приехал, — она подняла на меня глаза, и в серо-зелёной глубине было что-то горькое, застарелое, давно переболевшее, но оставившее шрам. — Так что да, Луэрисы влиятельны. А я, Луна с Внешнего двора, которая хорошо стреляет из лука и варит сносные мази от ушибов.

Я молчал, потому что слова здесь были лишними. Знал это чувство, изнутри, по-другому: ни одного ребёнка, отец, которого видел дважды в жизни, и тот оба раза пьяный. Люди, которых выбрасывают на обочину чужого комфорта, узнают друг друга без объяснений.

— Тебе здесь нравится? — спросил я. — В Пределе.

Луна моргнула, сбитая с толку переменой темы. Потом её лицо разгладилось, и она посмотрела на озеро, на водопад, на папоротники, склонившиеся к воде зелёным пологом.

— Здесь честно, — сказала она тихо. — Лес плевать хотел, чья ты дочь и сколько золотых на твоём счету. Варан нападёт одинаково и на баронессу, и на крестьянку. Здесь важно только то, что ты умеешь, и готова ли ты учиться.

Я кивнул.

— Именно так.

Мы помолчали, слушая водопад. Солнце передвинулось, золотая полоса на воде сместилась к дальнему берегу, и тени от деревьев стали длиннее.

— Тебе нужно вернуться к отряду, — сказал я, поднимаясь с камня. — Лагерь в той стороне?

Луна встала, закидывая лук за спину.

— Откуда ты знаешь, где наш лагерь? — проследила она за направлением моего взгляда.

— Чувствую. Костёр, несколько человек, минут тридцать ходьбы на юго-восток.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже видел у Сорта, когда демонстрировал ему навыки, которых у прежнего Вика быть просто не могло.

— Чувствуешь, — повторила она медленно, а потом хмыкнула. — Ладно, лесной дух. Проводишь?

— Здесь бывают неприятные соседи. Медведица с медвежатами обосновалась за северным холмом, и у неё скверный характер, так что да.

Луна подхватила колчан и кивнула без колебаний.

Мы двинулись по берегу озера, обходя водопад по узкой тропке, вырубленной в скале, должно быть, зверями, приходившими на водопой. Я шёл впереди, привычно проверяя дорогу, раздвигая ветки и указывая на корни, торчащие из земли.

Луна шла рядом, чуть позади и сбоку, и мы разговаривали.

— Академия, — начал я, когда тропа расширилась и позволила идти в ногу, — Я так понимаю, она не единственная в королевстве?

— Конечно, Северная Звезда хоть и хорошая, но далеко не лучшая. Бронзовый Щит в Кареноре, на юге, и Железный Ключ в Вольных городах, на востоке. Это одни из самых известных, а так их много. Каждая специализируется на чем-то своем. Серебряная Звезда — боевая и прикладная магия. Бронзовый Щит — защитные конструкты и фортификация. Железный Ключ — алхимия и артефакторика.

— Артефакторика?

— Создание магических предметов. Те бронзовые диски над колодцами в Пади, рунные фонари, зачарованное оружие, всё это выходит из мастерских Железного Ключа. Или из подражающих им кустарей, которые покупают схемы и клепают дешёвые копии.

Я запомнил названия и расположение. Три академии, три направления, три потенциальных источника знаний, которые рано или поздно могут пригодиться.

— А система рангов? Новичок, Ученик, Адепт, дальше что?

Девушка, улыбнувшись, задумчиво посмотрела на меня, но продолжила исправно отвечать на мои вопросы.

— Мастер, Магистр, Архимаг, — Луна загибала пальцы. — Теоретически есть ещё ранг Бедствие — заклинания, которые меняют ландшафт или влияют на погоду в масштабах целого региона. Но последний маг этого уровня жил четыреста лет назад, если верить хроникам. Сейчас даже Архимагов в королевстве можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Угу-угу, и переход между рангами зависит от силы ядра?

— От ядра, от понимания стихии, от контроля. Да от всего, если так подумать, — она перешагнула через поваленный ствол, придерживая колчан на плече. — Можно иметь огромный резерв маны и застрять на ранге Ученика, потому что не способен сформировать стабильный конструкт выше определённой сложности. А можно с маленьким резервом дотянуть до Адепта за счёт ювелирной точности и экономии.

Разговор тёк легко, без пауз и натяжек. Луна отвечала охотно, развёрнуто, с теми подробностями, которые выдают человека, по-настоящему увлечённого предметом. Я спрашивал о политике Академии, о системе оценок, о том, как устроен быт студентов, и она рассказывала, иногда с юмором, иногда с горечью, но всегда честно.

Мне, признаться, не хватало этого, теперь же картина мира за пределом леса обрастала важными мелочами.

Лес вокруг нас постепенно менялся. Деревья стали моложе, подлесок реже, в воздухе появился запах дыма и варёного мяса. Мы приближались к лагерю.

— Скажи, — Луна замедлила шаг, и её голос стал тише, — тот кулон, который я оставила на ветке. Он у тебя?

Я достал серебряный полумесяц из внутреннего кармана и протянул ей на раскрытой ладони. Металл тускло блеснул в пробивающемся сквозь кроны свете.

— Хотел вернуть при случае.

Луна взяла кулон, подержала в пальцах, потом посмотрела на меня.

— Оставь себе, — сказала она, вкладывая его обратно мне в ладонь и сжимая мои пальцы поверх серебра. Её рука была тёплой и чуть влажной от утренней воды. — Он приносит удачу. Мне так мама говорила.

Прикосновение длилось секунду, может, две. Потом она отпустила мою руку и, чуть покраснев, шагнула назад.

Между стволами впереди показались палатки, серый холст, натянутый между деревьями. Костёр дымился в центре поляны, и чей-то голос, знакомый и раздражающий, требовал подкинуть дров.

Я остановился на границе видимости, там, где тени ещё были достаточно густыми, чтобы скрыть фигуру.

— Спасибо за компанию, — сказала Луна, поправляя лук на плече. — И за то, что отвернулся.

Я качнул головой, прощаясь.

Она улыбнулась, коротко и ярко, как вспышка серебрянки на солнце, и двинулась к лагерю. Её шаги были лёгкими и уверенными, тёмный хвост волос покачивался в такт движению.

Я сделал шаг в сторону и растворился среди деревьев, позволяя лесу сомкнуться за моей спиной. Маленький и тёплый от чужого прикосновения кулон лежал в ладони.

Глава 2. Золотая клетка

Камин в кабинете Райана де Валлуа горел ровно, без треска и искр, подчиняясь рунному контуру, вмурованному в кладку. Огонь давал ровно столько света, чтобы видеть лицо собеседника, и ровно столько тепла, чтобы не ёжиться от сквозняков, гулявших по каменным коридорам фамильного замка.

Кейн стоял посреди кабинета, и от него разило страхом. Рыжая борода, обычно ухоженная и расчёсанная, свалялась в колтуны, кожаный доспех был разорван на левом плече, а правая рука, перевязанная бурой от засохшей крови тряпкой, висела плетью. Глаза зверолова перебегали от камина к окну и обратно, стараясь не задерживаться на фигуре за письменным столом.

Райан де Валлуа сидел, откинувшись в кресле с высокой спинкой, и вертел в пальцах перо для письма. Белое гусиное перо, заточенное до игольной остроты, порхало между указательным и средним пальцами. Камзол из тёмно-синего бархата был застёгнут на все пуговицы, каждая со знакомым оленем на синем поле. Светлые волосы зачёсаны назад, обнажая высокий лоб и породистые скулы. Молодое лицо, двадцать два года от силы, гладкое и холодное, вытесанное из мрамора скульптором, который забыл добавить человечности.

Еще в шестнадцать он получил ранг Ученика, стал Адептом в девятнадцать. Маги, служащие графству Де Валлуа, пророчили ему Мастера к тридцати. Так что молодого аристократа можно было считать гением, особенно с учетом того, что он возвышался без эликсиров, как считали многие.

Серые глаза смотрели на Кейна так, как ребёнок смотрит на жука, которого собирается раздавить, но пока раздумывает, с какой ноги начать.

— Двенадцать человек, — произнёс Райан. Голос был мягким, бархатистым, с той особой модуляцией, которую оттачивают годами придворных бесед. — Снаряжение на четыреста золотых. Два мага из гильдии, за каждого из которых я заплатил отдельно. «Слёзы Феникса», три флакона, двести золотых за штуку. И что ты мне принёс, Кейн?

Зверолов сглотнул. Кадык на его грязной шее дёрнулся вверх-вниз.

— Милорд, тигр оказался сильнее, чем мы рассчитывали. И лес… лес был против нас с первого дня. Ловушки на тропах, яд в воде, звери шли на наш лагерь, словно им там мёдом намазано. А потом появился этот… — он запнулся, подбирая слово, — …леший. Дух. Разрушил руническую сеть голыми руками, усыпил Глера…

— Леший, — повторил Райан, и перо в его пальцах замерло. — Ты хочешь сказать, что дюжина вооружённых мужчин, среди которых два боевых мага и лучший следопыт, которого я смог найти, проиграли лесному духу из крестьянских сказок?

Кейн побледнел под слоем грязи.

— Милорд, я видел его. В каньоне. Он двигался как…

— Меня не интересует, как он двигался, — Райан поднялся из кресла одним плавным движением, и Кейн непроизвольно отступил на полшага. Молодой граф был высок, на полголовы выше зверолова, и двигался с хищной грацией, которую дают годы тренировок с лучшими фехтовальщиками королевства. — Меня интересует, почему я потратил более тысячи золотых и не получил результата. Второй раз.

Он подошёл к окну, встал вполоборота, глядя на внутренний двор замка, где конюхи расседлывали лошадей. Свет из окна высветил его профиль, острый подбородок и тонкий нос.

— Первый раз, — Райан заговорил тише, обращаясь скорее к стеклу, чем к Кейну, — я послал мальчишку и горстку наёмников к Хранителю Леса. Простая задача: убрать старика, расчистить путь к Сердцу Предела. Мальчишка провёл их тропой, старик получил яд. Всё шло по плану, пока что-то не пошло не так. Хранитель выжил. Мальчишка тоже, хотя его я списал ещё тогда.

Он повернулся к Кейну, и в сером свете из окна его глаза казались стальными.

— Теперь второй раз. Профессиональный отряд, магическая поддержка, лучшее снаряжение, какое можно желать для такой миссии. И результат тот же: ничего. Ноль. Пустота!

Кейн стоял, втянув голову в плечи, и ждал приговора. Он знал Райана достаточно давно, чтобы понимать: молчание графского сына опаснее его крика.

— Дарен должен был идти с вами, — произнёс Райан, и эти слова прозвучали будничнее обычного, рассуждение вслух, лишённое эмоций. — Он бы не допустил этого балагана. Если бы отец не отправил его на западную границу с инспекцией по делам гарнизона… Тц, бесит, что отец вот так просто может забрать моего лучшего воина.

Кейн чуть расслабился, уловив перемену тона. Разговор перетекал от обвинений к анализу, и зверолов позволил себе надежду, что самое страшное позади.

— Милорд, если бы Дарен был с нами, мы бы…

— Молчи.

Райан поднял руку, и Кейн захлопнул рот с почти слышным щёлканьем зубов. Молодой граф вернулся к столу, провёл пальцем по разложенной на нём карте. Предел был обозначен зелёным пятном, испещрённым пометками и условными знаками.

— Прямое давление не работает, — сказал Райан, и в его голосе зазвучала холодная расчётливость. — Лес слишком велик, Хранитель слишком упрям, а местные слишком привязаны к своему захолустью, чтобы помогать чужакам. Мне нужен другой подход. Изнутри, через людей, которые знают Предел и готовы работать на меня.

Он сел обратно в кресло и посмотрел на Кейна с тем выражением, от которого зверолов почувствовал, как по спине побежали мурашки. Глаза сына графа были пусты, как два колодца, на дне которых лежало что-то тёмное и голодное.

— Ты мне больше не нужен, Кейн. Твоя полезность… исчерпала себя.

Зверолов открыл рот. Потом закрыл. Его лицо медленно менялось, непонимание уступало место осознанию, а осознание — ужасу.

— Милорд… я могу собрать новый отряд… дайте мне ещё один шанс…

— Шанс? — Райан улыбнулся, и от этой улыбки в кабинете стало холоднее. — Ты потерял моих людей, два мага из гильдии, «Слёзы Феникса» на шестьсот золотых и репутацию, которую мне теперь придётся восстанавливать перед гильдией. И ты просишь шанс.

Он поднял правую руку, повернув ладонь вверх, и пальцы сложились в странный жест. Воздух в кабинете дрогнул, загустел, стал осязаемо плотным.

Кейн схватился за горло. Его глаза выкатились из орбит, рот распахнулся в безмолвном крике, который так и не вырвался наружу, потому что воздух в его лёгких вдруг перестал двигаться. Зверолов захрипел, лицо налилось тёмной кровью, вены на висках вздулись синими жгутами. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, царапая пальцами ворот куртки, пытаясь разорвать то, чего нельзя было коснуться.

Райан наблюдал. Его лицо оставалось спокойным, почти скучающим, как у человека, который смотрит на муху, бьющуюся о стекло. Пальцы чуть сжались, и Кейн издал булькающий звук, рухнув лицом в каменный пол. Тело дёрнулось раз, другой, ноги заскребли по камню, выбивая пыль из щелей между плитами. Райан наклонил голову, разглядывая агонию зверолова со скучающим видом.

Через две минуты Кейн перестал двигаться. Его руки, скрюченные последней судорогой, застыли у горла, пальцы впились в кожу так глубоко, что оставили багровые полосы. Лицо было синюшным, язык вывалился, глаза остекленели.

Райан опустил руку и потёр запястье, разминая затёкшие мышцы. Магия воздуха требовала точного контроля, и поддержание давления на протяжении двух минут утомило предплечье.

— Дарен, — позвал он негромко.

Дверь в боковом проёме кабинета открылась. Дарен вошёл бесшумно, его тёмно-синий плащ колыхнулся, открывая на мгновение кольчугу и меч на поясе. Широкие плечи заслонили свет из коридора. Холодные глаза скользнули по телу на полу, задержались на скрюченных пальцах и вывалившемся языке, и вернулись к Райану с выражением ожидания.

Лицо порученца оставалось каменным. Дарен видел подобное и раньше, в этом самом кабинете, в подвалах замка, в лесных лагерях, где молодой граф решал проблемы с теми, кто знал слишком много или сделал слишком мало. Каждый раз Дарен убирал последствия, тихо и быстро, как и подобает правой руке человека, чьи методы не предназначались для посторонних глаз.

Инспекция западного гарнизона, на которую его отправил старый граф, длилась две недели. Две недели, в течение которых Дарен должен был сопровождать отряд в Предел, и время это изменило бы исход охоты, потому что Дарен обладал исключительной силой, прекрасным умом и врожденной интуицией, которую не развить никакой тренировкой. Старый граф выбрал момент для инспекции случайно, как одну из дюжины рутинных поездок. Но приказ был приказом. Дарен поехал на запад, оставив охоту людям, которые не справились.

— Убери это, — Райан кивнул на тело. — И позаботься, чтобы никто не задавал вопросов. Несчастный случай на охоте, нападение зверя, что угодно. Его семье выплати компенсацию, стандартную, без излишеств.

Дарен кивнул и поднял тело Кейна одной рукой, перехватив за ворот куртки. Зверолов при жизни весил немало, но порученец графского сына обращался с мёртвым грузом так легко, будто нёс мешок с зерном. Дверь закрылась за ним без стука.

Райан остался один. Он вернулся к карте, провёл пальцем по зелёному пятну Предела, очертив границы леса замкнутым контуром. Его лицо сохраняло то же спокойное выражение, с которым он наблюдал за смертью Кейна, но в серых глазах появилось движение, быстрое, расчётливое, похожее на работу механизма, перебирающего варианты.

Тигрица ждала в вольере. Специально оборудованный загон за южной стеной замка, с рунными решётками и подавляющими контурами, обошёлся в целое состояние. Самку привезли с восточных гор год назад, молодую, здоровую, с ядром четвёртого ранга. Она была фундаментом проекта, который Райан выстраивал втайне от отца.

Детёныши от дикого самца стоили в десятки раз дороже тех, что рождались от зверей, выросших в клетке. Кровь Предела, необузданная стихия, вольный дух — всё это передавалось потомству и делало его сильнее, быстрее, а значит, и ценнее на рынке боевых контрактов. Один выводок окупил бы все затраты и принёс прибыль, достаточную для финансирования собственной армии мана-зверей, армии, которая сделала бы Райана независимым от отцовского кошелька и отцовского одобрения.

Старый граф де Валлуа считал сына способным, но слишком нетерпеливым. Слишком амбициозным для своего возраста. И склонным к рискованным предприятиям, которые могли навредить репутации семьи. Он отдавал Райану мелкие поручения: инспекции, переговоры с вассалами, сбор налогов с дальних деревень, и каждый раз напоминал: «Когда придёт твоё время, ты получишь всё. Но не раньше».

Райан ненавидел слово «раньше» так же глубоко, как ненавидел терпение и ожидание.

Два провала. Первый, с Хранителем, должен был расчистить путь к самому сердцу Предела, к местам, где мана текла густо и свободно, где обитали звери высших рангов. Мальчишка-проводник оказался полезным идиотом, готовым продать собственного деда за горсть золотых и обещание лучшей жизни. План сработал наполовину: Хранитель получил яд, но, видимо, старый друид оказался крепче, чем ожидалось, и смог побороть отраву. Да еще и мальчишку с того света вытащил.

Второй провал ударил больнее, потому что обошёлся в целое состояние.

Крестьянские суеверия, за которыми скрывался вполне реальный человек. Кто-то, кто знал Предел лучше проводника, владел магией и был готов рисковать жизнью ради дикого зверя.

Хранитель? Возможно. Торн был стар и должен быть отравлен «Чёрной Колыбелью», которая почему-то так и не извела его за обещанный месяц.

Или кто-то другой, кто-то новый, о ком Райан пока ничего не знал.

Он сложил карту, аккуратно, по старым линиям сгибов, и убрал в ящик стола. Достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

Прямое давление на Предел обернулось катастрофой. Люди извне, будь то наёмники или профессиональные звероловы, гибли, терялись, ломались о лес, который отвергал чужаков. Нужен был другой ход.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Милорд, — голос слуги из-за двери был приглушённым, — к вам посетитель. Молодой человек, говорит, что из Вересковой Пади. Просится на аудиенцию, настаивает.

Райан поднял бровь. Посетители из захолустных деревень не были редкостью, обычно это крестьяне с жалобами на налоги или мелкие торговцы, выпрашивающие лицензии. Но «настаивает» означало упрямство, а упрямство в сочетании с Вересковой Падью, что граничила с Пределом, означало что-то, заслуживающее внимания.

— Впусти.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Гарет.

Сын Борга выглядел хуже, чем в свои лучшие дни, но лучше, чем можно было ожидать от мальчишки, который несколько дней шёл по лесным дорогам без провизии и ночлега. Грязная одежда, в нескольких местах порванная, осунувшееся лицо с тёмными тенями под глазами. Свежие ссадины покрывали костяшки пальцев, а криво сросшийся после удара о дерево нос придавал ему вид побитого бойца.

Его глаза горели злым, отчаянным огнём человека, которому нечего терять и некуда возвращаться.

Райан откинулся в кресле, разглядывая вошедшего с той же спокойной оценкой, с которой рассматривал карту Предела.

— Имя.

— Гарет. Сын Борга, охотника из Вересковой Пади, — голос парня был хриплым от усталости, но твёрдым. — Я знаю Предел. Знаю тропы, знаю повадки зверей. Я могу быть вам полезен, милорд.

Райан молчал десять секунд, изучая парня с ног до головы. Широкие плечи, мощные руки, привыкшие к тяжёлому труду. Движения тяжёлые от усталости, но под ней угадывалась грубая, необработанная сила. Открытое лицо, без хитрости, без умения скрывать эмоции. Обида и жажда доказать свою ценность читались так же легко, как заголовок на первой странице книги.

Может, судьба подкинула ему шанс исправить два провала?

— Садись, — Райан указал на стул у стены. — Расскажи мне, почему ты ушёл из дома.

Гарет сел, и слова полились из него горячим несвязным потоком, перескакивающим с одного на другое. Отец, который сравнивает его с чужаком. Девушка, которая предпочла другого. Унижение перед всей деревней. Вик, проклятый Вик, который забрал всё, что принадлежало Гарету по праву.

Райан слушал, ни разу не перебив. Его лицо оставалось непроницаемым, но за серыми глазами шла работа, безжалостная, как счёты в руках ростовщика. Эмоционально нестабильный мальчишка, движимый обидой, которая ослепляет и делает послушным. Местный, знает Предел, знает деревню и людей. Достаточно молод и глуп, чтобы принять помощь, не спрашивая о цене, и достаточно амбициозен, чтобы пойти туда, куда его направят, если пообещать то, чего он жаждет больше всего.

Идеальный инструмент, подвернувшийся в нужное время.

Вот только за радостью от такой находки Райан упустил одну важную деталь. Рассказы о Вике не соответствовали его старой информации. Но какое дело графскому сыну до простолюдинов, которые вечно копошатся в земле и полезны только тем, что собирают ценность с Предела, довольствуясь малым?

Когда Гарет наконец замолчал, Райан позволил тишине повиснуть на несколько секунд, ровно столько, чтобы парень начал нервничать и сомневаться, услышали ли его вообще.

— Ты говоришь, что знаешь Предел, — произнёс Райан, и его голос стал мягче, теплее, с той обволакивающей интонацией, которой он пользовался, когда нужно было расположить к себе. Располагать к себе молодой аристократ умел и прекрасно пользовался этим. — Это хорошо, Гарет. Мне нужны люди, которые знают лес изнутри. Люди с решимостью и готовностью работать. Такие люди, как ты.

Он поднялся, обошёл стол и сел на его край, сокращая дистанцию. Теперь он смотрел на Гарета сверху вниз, но без высокомерия, скорее так, как старший брат смотрит на младшего, которого собирается взять под крыло.

— Я дам тебе то, чего твой отец не дал. Настоящую, ощутимую силу, от которой люди будут уступать тебе дорогу. Тренировки с лучшими бойцами моей стражи, снаряжение, артефакты, зелья, которые усилят твоё тело и обострят рефлексы. Через месяц ты будешь сильнее любого взрослого мужчины в Вересковой Пади.

Глаза Гарета расширились. Скулы заострились от напряжения, ноздри раздулись, втягивая воздух, будто он уже чувствовал запах обещанного величия.

— Что я должен буду сделать взамен, милорд?

— Ничего, что противоречило бы твоей природе, — Райан улыбнулся, и улыбка вышла обезоруживающей, полной понимания и сочувствия. — Ты охотник, Гарет. Ты будешь охотиться. Просто цели станут крупнее, а награда щедрее. Главное — будь верным мне и тогда все у тебя получится.

Он хлопнул парня по плечу, крепко, по-мужски, и Гарет расправил плечи, впервые за весь разговор выглядя так, будто земля под ногами перестала плыть.

Когда Гарет вышел из кабинета в сопровождении слуги, который повёл его в казарму, Райан вернулся к столу и сел, переплетя пальцы под подбородком.

Дарен появился через минуту, бесшумной тенью скользнувшей из бокового прохода.

— Тело убрано, — доложил он ровным голосом. — Семье Кейна отправлено уведомление и десять золотых. Официальная версия — нападение зверя на обратном пути из леса.

— Хорошо, — Райан побарабанил пальцами по столешнице. — Мальчишку определи к Горану, пусть гоняет его с утра до ночи. Рукопашный бой, работа с оружием, выносливость. Через неделю начнёшь давать ему «Корень силы».

Дарен чуть сузил глаза, единственное проявление эмоции, которое он себе позволил.

— «Корень силы», милорд? Экспериментальный состав ещё не прошёл полного тестирования. Побочные эффекты…

— Именно поэтому нам нужен подопытный, — Райан откинулся в кресле, и его улыбка стала шире, обнажив ровные белые зубы. — Мальчишка крепкий, молодой, с хорошей физической базой. Подходящий кандидат для проверки долгосрочного воздействия. Ускоренный рост мышц, обострение рефлексов и усиление проводимости маны, если «Корень» работает так, как обещал алхимик, то через месяц парень будет драться на уровне тренированного солдата.

— А если побочные эффекты проявятся?

— Тогда мы узнаем об этом на ком-то, кого не жалко, — Райан пожал плечами с непринуждённостью человека, обсуждающего погоду. — Истощение жизненной силы, сокращение срока жизни, нестабильность мана-каналов — всё это интересные данные, которые стоят затраченных ресурсов. А мальчишка получит то, что хочет: силу, превосходство, шанс отомстить. Все довольны.

Дарен кивнул, принимая приказ без дальнейших возражений. Его лицо вернулось к обычному каменному спокойствию.

— Ещё одно, — добавил Райан, поднимаясь из кресла. — Пусть Горан оценит, насколько парень действительно знает Предел. Расспросит о тропах, водопоях, лежбищах зверей. Подробно, с проверкой. Мне нужна точная информация, а не охотничьи байки из таверны.

— Будет сделано, милорд.

Дарен поклонился и вышел.

Райан стоял у окна, глядя во двор, где конюхи заканчивали работу. Закат окрашивал каменные стены замка в медовые тона, и тени удлинялись, ползли по брусчатке, добираясь до его сапог.

Мальчишка из деревни, движимый обидой и жаждой признания, пришёл к нему сам. Судьба подбросила расходный материал прямо в руки, когда он думал над очередной попыткой исполнить свою цель, и Райан не собирался упускать такой подарок.

Гарет будет проводником, клинком, направленным в сердце Предела. Если преуспеет, результат достанется Райану. Если провалится, вину понесёт самонадеянный деревенский дурачок, который полез не в своё дело.

В любом случае Райан ничего не теряет.

Он задёрнул штору, отсекая последний луч заходящего солнца, и кабинет погрузился в полумрак, освещённый лишь ровным пламенем рунного камина.

***

Дни шли, сливаясь в привычный ритм тренировок, медитаций и вылазок. Я просыпался до рассвета, разминался на поляне, завтракал с Торном, уходил в лес и возвращался к закату. Тело крепло, каналы маны расширялись, навыки оттачивались с каждым повторением. Всё шло по плану, размеренно и предсказуемо, кроме одного.

Луна появлялась в моей жизни с регулярностью, которую нельзя было списать на совпадение.

Мы ни разу не условились о встрече. Ни разу не назвали места или времени. Просто каждые два-три дня, когда мой маршрут проходил мимо озера с водопадом, она уже сидела на том самом валуне у воды, положив лук на колени, будто ждала кого-то. Или не ждала, а просто знала, что я приду.

Иногда мы разговаривали подолгу, пока солнце не начинало клониться к верхушкам деревьев. Она рассказывала об Академии, о заклинаниях, которые осваивал их отряд, о том, как Ральф в очередной раз чуть не подпалил лагерь, пытаясь разжечь костёр огненной руной третьего порядка вместо обычного кресала. Я рассказывал о травах, о повадках мана-зверей, о том, как читать лес по запахам и звукам. Она слушала с тем жадным вниманием, которое я привык видеть у лучших своих учеников в прошлой жизни. Главное, она искренне была заинтересована в этих знаниях.

Иногда мы молчали, и тишина между нами была такой же естественной, как шум водопада.

В один из таких дней Луна прищурилась, глядя на меня через озеро, где я только что метнул нож в корягу и промахнулся.

— Ты ведь не дерёшься на дальней дистанции, — сказала она без осуждения, просто констатируя факт. — Нож хорош в ближнем бою. А если противник стоит за тридцать шагов?

Я вытащил нож, стряхнув капли с лезвия.

— Подойду ближе.

— А если не можешь подойти? Скала, обрыв, открытое пространство?

Она была права, и я это знал. Дистанционное оружие оставалось слабым местом в моём арсенале. Когти Грозы били на три метра, максимум на четыре при полном вложении маны. Метательные ножи требовали навыка, которого у этого тела попросту не было, а покупать арбалет казалось бессмысленной тратой, да и поди найди еще его, этот арбалет. Плюс механизм требовал обслуживания, болты были расходным материалом, а в густом лесу тяжёлое оружие мешало двигаться.

Луна сняла лук с плеча и протянула мне.

— Попробуй.

Я взял оружие, ощущая его вес и баланс. Лёгкий лук из какого-то светлого дерева, пропитанного маслом и покрытого тонким слоем лака. Тетива, туго натянутая, прогнулась под пальцами, отзываясь мелкой вибрацией. Рукоять была обмотана полосками мягкой кожи, потемневшей от пота и многочисленных часов использования.

Система вдруг мелькнула коротким уведомлением:

Объект: Охотничий лук (ученический, усиленный).

Качество: Хорошее.

Особенности: Рунная вставка в рукояти, снижающая усилие натяжения на 15%. Пригоден для стрельбы рунными стрелами.

— Стрелу возьми из колчана, — Луна указала на кожаный футляр, прислонённый к валуну. — Третью слева, без наконечника. Учебная.

Я достал стрелу, гладкую, с тупым деревянным навершием вместо острия, и наложил на тетиву. Вспомнил фильмы, книги, те обрывки знаний, которые накопились за прошлую жизнь. Левая рука держит лук, правая тянет тетиву к уху, корпус развёрнут боком к цели.

Я натянул тетиву.

Корпус съехал вперёд, локоть левой руки заломился внутрь, а правая рука перетянула тетиву так, что лук задрожал в хватке. Стрела вильнула вправо, соскользнула с полочки и упала в траву.

Луна прикрыла рот ладонью, но смешок всё равно прорвался наружу, тёплый и совершенно необидный.

— Ладно, — она подобрала стрелу и протёрла древко рукавом. — Давай с самого начала. Стойка.

Следующие полчаса превратились в урок. Луна оказалась терпеливым, но требовательным наставником — из тех, кто объясняет один раз, показывает дважды и ожидает, что ученик схватит суть с третьей попытки.

— Корпус боком, — её рука легла мне на плечо, разворачивая торс. — Ноги на ширине плеч, вес равномерно. Левая рука прямая, запястье жёсткое, пальцы обхватывают рукоять без напряжения, просто держат. Правая тянет тетиву к углу рта, средним и безымянным пальцами, указательный над стрелой.

Я перестроился, чувствуя, как меняется баланс тела. Спина выпрямилась, плечи развернулись, и лук вдруг перестал казаться чужеродным предметом, а стал осью, вокруг которой выстраивалась поза.

— Теперь тяни. Медленно, лопатками, плечом, мышцами спины. Рука только проводник.

Я потянул. Тетива зазвенела, сопротивляясь, но я почувствовал разницу. Когда тянешь спиной, усилие распределяется по всему корпусу, а мышцы руки работают как направляющие. Совсем другое ощущение.

Стрела полетела.

Кривая, неуверенная траектория завершилась в кустах метрах в пяти правее коряги, которую я выбрал мишенью.

— Лучше, — Луна кивнула. — Прицел сбит, потому что ты дёргаешь пальцами при спуске. Пальцы должны раскрыться одновременно, мягко, будто выпускаешь бабочку. Попробуй ещё раз.

Я попробовал. И ещё раз. И ещё. Стрелы летели куда угодно, кроме цели: в воду, в мох, в ствол дерева за мишенью. Одна вонзилась в берег у ног Луны, и она отпрыгнула с изяществом кошки, которую облили водой.

В прошлой жизни я стрелял из ружья, из пистолета, даже из пневматической винтовки, но лук требовал совершенно иной координации, иного ощущения собственного тела. Мышечная память этого тела была пуста, прежний Вик никогда не держал в руках ничего сложнее рогатки.

— Плохо, — сказал я честно, возвращая лук Луне. — Мне нужно много практики, прежде чем от этого будет хоть какой-то толк.

— Много, — согласилась она, принимая оружие. — Но основа есть. Стойка правильная, тетиву тянешь лопатками, а это самое трудное для новичков. Остальное — вопрос повторений. Ты быстро учишься.

Она закинула лук за плечо и посмотрела на меня с выражением, которое я уже научился распознавать: любопытство, замешанное на чём-то более глубоком.

— Знаешь, что меня в тебе удивляет? — спросила она, присаживаясь на валун. — Ты не злишься, когда не получается. Ральф, когда первый раз промахнулся на стрельбище, швырнул лук в стену и сломал ему верхнее плечо. Ты промахнулся двадцать раз подряд и спокойно анализируешь ошибки. Это хороший подход, правильный.

Я усмехнулся, отводя взгляд к озеру.

— Злость мешает учиться. А я привык учиться всю жизнь.

Луна склонила голову набок, изучая моё лицо с тем пристальным вниманием, которое делало её похожей на ястреба, высматривающего добычу. Потом кивнула, принимая ответ, и сменила тему.

Мы проговорили до того момента, когда тени от деревьев легли на озеро длинными чёрными полосами, и я проводил её до границы лагеря по знакомому маршруту через ельник. На прощание она улыбнулась, коротко и тепло, и исчезла между палатками.

По дороге к хижине я ловил себя на мысли, что луна на небе стала как-то ярче. Совпадение, разумеется.

***

Мысль о луке не отпускала.

Луна была права. Дистанция оставалась моей ахиллесовой пятой. Когти Грозы, рывок, каменная плоть — всё это работало в ближнем бою. Но Предел изобиловал ситуациями, когда враг находился далеко: на скале, за оврагом, по другую сторону поляны. Арбалетчики графских звероловов стреляли с тридцати метров, и один из их болтов едва не стоил мне плеча.

Нужен был собственный лук, подогнанный под мою руку, мою силу, мою манеру двигаться. Покупать готовый означало довольствоваться чужими пропорциями и компромиссами. Сделать самому, с нуля, по мерке и потребностям — вот правильный подход.

Только я понятия не имел, как делать луки.

В прошлой жизни я видел процесс дважды: на этнографическом фестивале, где мастер-бурят гнул стрельчатый лук из рога и дерева, и в мастерской лучника-реконструктора, который шлифовал заготовку из тиса. Оба раза я смотрел с любопытством, но не вникал в детали, потому что ружьё и карабин решали мои задачи быстрее и проще.

Теперь ружья у меня не было, а задачи стали другими.

Верескова Падь встретила меня привычным гулом голосов. Я прошёл мимо колодца, кивнул бакалейщику, выглянувшему из дверей своей лавки, и направился к кузнице.

Фрам, местный кузнец, орудовал молотом над наковальней, когда я переступил порог. Грузный мужчина, с руками толщиной с мои бёдра и обожжёнными ладонями, которые выглядели так, будто их сунули в горн и забыли вытащить. Он поднял голову, узнал меня и кивнул, продолжая работу.

— Что тебе, парень?

— Мне нужен лук, — сказал я прямо. — Охотничий, длинный. Кто в округе может показать, как его сделать? Или хотя бы подсказать с выбором дерева и формой, чтобы время не тратить?

Фрам выпрямился, вытирая пот со лба закопчённой тряпкой. Его маленькие глазки оценивающе скользнули по мне.

— Луками я не занимаюсь — это дерево, жилы, а у меня железо, я наконечников наделать могу. Вот это всегда пожалуйста, но вот лук… — он почесал подбородок молотком, оставив на коже полосу сажи. — Тебе нужен Борг. Он единственный в Пади, кто мастерит луки для серьёзной охоты.

Кузнец помолчал, опуская молот на наковальню.

— Но… — он замялся, глядя куда-то мимо меня. — Тут всё непросто сейчас. Борг запил после той истории со звероловами. Гарет сбежал, не появляется, и мужик взял это тяжело. Я его неделю назад видел, зрелище было ещё то. Неделю уже как из дома не выходит, считай. Соседка Хельга ему еду под дверь ставит. Так что…

Фрам развёл руками, и жест этот говорил больше любых слов.

— Где его дом? — спросил я.

Кузнец указал на восточную часть деревни, за таверной.

— Третий от угла, с зелёными ставнями. Но я бы на твоём месте…

— Спасибо, Фрам.

Я вышел из кузницы, не дослушав предупреждения.

Крепкий бревенчатый сруб с зелёными ставнями, украшенными резными оленьими головами, стоял в тени старого каштана. Когда-то ставни были яркими, свежеокрашенными, сейчас краска потрескалась и облупилась, а петли проржавели до рыжих потёков на дереве. Палисадник перед домом зарос бурьяном, сквозь который торчали остатки некогда аккуратной ограды. На крыльце скопились сухие листья и обрывки верёвки, которые никто давно не убирал.

Я поднялся по ступеням и постучал, но в ответ получил тишину. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа половиц, только где-то внутри что-то глухо стукнуло, может, упала кружка, а может, просто скрипнула старая мебель.

Я постучал ещё раз, громче. Подождал. Потом толкнул дверь, она поддалась, незапертая, тяжёлая, набухшая от сырости, и открылась с протяжным стоном петель.

Кислый, густой дух перегара пропитал стены и потолок так глубоко, будто дом мариновался в дешёвом вине. К нему примешивался запах немытого тела и прокисшей еды, стоявшей в мисках на столе и на полу.

Борг полулежал у стола, навалившись грудью на столешницу, головой на скрещённых предплечьях. Борода, обычно аккуратно подстриженная, отросла и свалялась в сосульки, покрытые засохшими крошками.

Я прислонился плечом к дверному косяку и окинул взглядом то, во что превратился лучший охотник Вересковой Пади. Опрокинутая табуретка в углу, глиняные черепки под ногами, пустые бутылки вдоль стены, выстроившиеся кривым частоколом. Борг даже не шевельнулся, когда дверь открылась, только хриплое и прерывистое дыхание подтверждало, что он жив.

Знакомая картина, слишком знакомая. Я закатал рукава и переступил порог.

Что ж, егерей из запоя я вытаскивал, справлюсь и с охотником.

Глава 3. Мастерство не пропьешь

Борг был тяжёлым — это первое, что я оценил, ухватив его под мышки и начав тащить к двери. Охотник весил раза в полтора больше меня, мышцы под рыхлой от запоя плотью были литыми, и даже в бессознательном состоянии он заполнял собой пространство так, что я едва протискивался в дверной проём, волоча его за собой.

К счастью, Борг не был полностью в отключке. Когда прохладный воздух с улицы лизнул ему лицо, он замычал, разлепил глаза и начал переставлять ноги, пусть вяло, заплетаясь и цепляясь мысками сапог за доски крыльца, но всё-таки переставлять. Без этого я бы громилу просто не вытащил.

— Ку… куда? — прохрипел он, мотнув головой.

— На свежий воздух.

Соседка через улицу, развешивавшая бельё, застыла с мокрой рубахой в руках, глядя на нас с отвисшей челюстью. Мальчишка у забора выронил палку, которой ковырял землю. Я перехватил Борга поудобнее и потащил к бадье с дождевой водой, стоявшей у крыльца.

Борг, видимо, уловил направление моего движения, потому что попытался упираться, его руки загребли воздух, а сапоги заскользили по мокрой траве.

— П-погоди…

Ну конечно, взял и остановился.

Одним рывком наклонил его вперёд и окунул голову в бадью по самые уши.

Бадья была полной, вода, набравшаяся за последние дожди, оказалась холодной и мутноватой от листвы, упавшей с каштана. Борг забился, руки его взметнулись, расплёскивая воду веером, мокрые ладони хлопнули по краю бадьи, пытаясь оттолкнуться.

Кулак мелькнул у моего уха, но я качнул голову влево, пропуская его мимо, и продержал охотника под водой ещё пару секунд, прежде чем за шиворот вытянул обратно.

Борг выпрямился, с него текло ручьями. Глаза выкатились из орбит, мокрая борода свисала неровными сосульками, рот хватал воздух, как у выброшенного на берег сома. Он развернулся ко мне, красный, трясущийся от холода и ярости, занося кулак.

Я сделал шаг назад, просто дал ему пространство для замаха, который, ожидаемо, никуда не попал. Борг пошатнулся, ноги подломились, и он тяжело сел прямо на землю, плюхнувшись задом в лужу, натёкшую из бадьи.

— Ты… — он ткнул мокрым пальцем мне в грудь, — …ты спятил?

— Посиди, подыши. Через минуту полегчает.

Борг посидел. Даже подышал, надо же. Через минуту, действительно, полегчало, по крайней мере, взгляд перестал плавать, а руки опустились на колени. Холодная вода выбила из него тот полуобморочный ступор, в котором мужчина провёл последние дни. Теперь охотник сидел на мокрой земле у собственного крыльца, моргая, как человек, которого вытащили из тёмного подвала на свет.

— Вик? — он сфокусировал взгляд на мне, щурясь от яркого неба. — Какого демона ты тут делаешь?

— Помогаю, — пожал я плечами.

— Не просил.

— Заметно.

Калитка соседнего двора скрипнула, и на дорожку вышла крепкая женщина лет сорока, с широким загорелым лицом и тёмными волосами, убранными под холщовый платок. Её руки были перепачканы мукой, а на фартуке белели свежие пятна от теста.

— Борг, ты живой? — она остановилась у ограды, вытирая ладони о подол. — Я второй день стучу, тебе еду ношу, а ты заперся, как сурок в норе.

Борг крякнул, отворачиваясь.

— Живой, Хельга. К сожалению.

Женщина перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула торопливая смущённая благодарность.

— Чем помочь, парень? Вижу, тебе с ним одному придётся нелегко.

— Рассол есть? — спросил я. — Огуречный или капустный, без разницы. И если можно ванну ему организовать, горячую.

Хельга кивнула с деловитостью женщины, привыкшей действовать, когда мужчины раскисают.

— Рассол найду. Бочка с капустным в погребе. Ванну затоплю у себя, у Борга в доме и так… — она покосилась на распахнутую дверь, из которой тянуло перегаром, — ну, сам видишь.

Женщина ушла быстрым шагом, и я вернулся к Боргу, который сидел на том же месте, обхватив колени мокрыми руками.

Следующие часы превратились в неотступную осаду. Рассол Хельга принесла через десять минут, целый кувшин, мутный, солёный, с плавающими укропными зонтиками. Борг выпил первую кружку с гримасой отвращения, вторую уже молча, а после третьей его лицо приобрело чуть более человеческий оттенок вместо синюшной бледности. Я заставил его выпить ещё две кружки обычной воды, прежде чем позволил встать.

С ванной вышло дольше. Хельга разожгла печь в своей бане, приземистой бревенчатой пристройке за её домом, я помог натаскать воды из колодца. Женщина нагрела баньку до такой температуры, что от деревянной лохани поднимался густой пар. Борг упирался на каждом шагу, бормотал что-то про «оставьте в покое» и «сам разберусь», однако упирался вяло, на выдохе, как зверь, который уже понял, что из ловушки не выбраться, и просто тянет время.

Я завёл его в баню, усадил в лохань и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если он решит утонуть. Борг просидел в горячей воде почти час, судя по плеску и изредка доносившимся невнятным ругательствам, скрёб себя мочалкой так, будто снимал шкуру. Я тем временем вернулся в его дом и открыл все окна настежь, вымел мусор с крыльца, вынес пустые бутылки и прокисшие миски. Воздух начал двигаться, вытягивая застоявшуюся вонь и впуская запах каштановых листьев с улицы.

Когда Борг вылез из лохани, мокрый и красный, как варёный рак, он выглядел другим человеком. Перегарный дух ушёл, уступив место запаху щёлока и берёзовых веников. Борода стала чище, глаза смотрели ясно, пусть и с прищуром от головной боли, засевшей в висках тупым гудением.

Хельга принесла чистую рубаху. Борг натянул её молча, кивнув женщине, и сел на лавку у стены бани, уперев локти в колени.

К глубокой ночи, когда деревня давно затихла и только собаки изредка лаяли друг другу через заборы, мы втроём сидели в доме Борга за столом, который я протёр до скрипа. Хельга пришла с горшком, завёрнутым в тряпицу, и когда она сняла крышку, по комнате поплыл густой сложный аромат томлёного мяса с травами и корнеплодами, от которого рот наполнился слюной мгновенно, а к нему примешивалось что-то медовое, сладковатое, от чего хотелось закрыть глаза и вдыхать, пока лёгкие не лопнут.

Настоящее домашнее рагу, приготовленное руками, которые знали, сколько соли нужно бросить, когда добавить лавровый лист и на какой минуте подложить дров, чтобы жар был ровным. Мясо распадалось от прикосновения ложки, овощи сохранили форму, но стали мягкими, впитав весь вкус бульона. Картошка, нарезанная крупными дольками, чуть подрумянилась по краям.

Борг ел молча, сосредоточенно, тем особым молчанием голодного человека, который не тратит силы на слова. Хельга сидела напротив, подперев щёку кулаком, наблюдая за ним с выражением спокойной заботы.

Я расправился со своей порцией быстро и откинулся на стуле, давая желудку время принять горячую еду. Борг потянулся за добавкой, и Хельга налила ему ещё, до краёв глиняной миски, щедро и без вопросов.

— Ты хорошо готовишь, — сказал я Хельге. — Сразу чувствуется рука мастерицы. Спасибо за вкусную еду!

Женщина чуть зарделась, поправляя выбившуюся прядь под платком.

— Не за что. Да я как-то привыкла. Одна живу уже семь лет, с тех пор как мужа лихорадка забрала, — она нервно потёрла костяшки пальцев. — Детей бог не дал, вот и кручусь сама. Коза, огород, пара кур. Пироги пеку, на рынке торгую, когда сезон. Справляюсь, грех жаловаться.

Она помолчала, глядя на Борга, который уткнулся в миску.

— Борг мне всегда помогал. Забор поправить, крышу подлатать, дров наколоть. Мужская рука в хозяйстве нужна, а просить чужих мужиков неловко — языки пойдут. Борга даже просить не надо было, сам увидит, придёт, сделает, уйдёт. Без лишних слов, — Хельга перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и печальное одновременно. — Тяжело мне видеть его таким, парень. Он ведь крепкий мужик, сильный. А тут сидит, как подбитая птица, крылья сложил и глядит в стенку. Гарет этот его доконал, и звероловы ещё эти…

— Хельга, — Борг поднял голову, и в его голосе прорезались остатки прежней жёсткости. — Хватит обо мне, как о покойнике.

— А ты и не покойник, — она посмотрела на него прямо, без уступки. — Покойников я не кормлю. Кормлю живых, которым нечего есть, потому что они забыли, для чего существует печь.

Борг хмыкнул и вернулся к еде, но я заметил, как уголок его рта дрогнул, едва уловимо, на секунду, и тут же разгладился.

Хельга ушла ближе к полуночи, забрав пустой горшок и оставив на столе ломоть хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу. Она попрощалась коротко, без лишних слов, кивнув мне и задержав взгляд на Борге чуть дольше, чем требовалось. Дверь за ней закрылась мягко.

Борг уставился на пламя масляной лампы, мерцавшее на столе. Его лицо в этом свете выглядело старше, чем при дневном, тени залегли в морщинах глубоко.

Я расстелил овечью шкуру на лавке у стены и лёг, подложив котомку под голову. Домой возвращаться по такой темени не было смысла. Борг какое-то время сидел неподвижно, потом тяжело поднялся и ушёл на свою кровать за дощатую перегородку. Скрипнули доски, зашуршало одеяло.

Глубокий сон без сновидений пришёл быстро.

Петух за стеной заорал в темноте перекатистым горловым криком, от которого я подскочил на лавке ещё до того, как мозг успел проснуться. Тело среагировало привычкой, выбросило из горизонтали в вертикаль, руки нашли сапоги, ноги влезли в них ещё на автомате.

За перегородкой Борг храпел, густо и ровно, как кузнечный мех.

Я подошёл к его кровати и потряс за плечо. Охотник замычал, перевернулся на другой бок и натянул одеяло до ушей. Я потряс сильнее, и Борг наконец разлепил один глаз, мутный и злой.

— Какого…

— Вставай. Пора.

— Пора куда? — он уткнулся лицом в подушку. — Отвали, парень. Голова раскалывается.

— Именно поэтому и вставай. Пробежка, лучшее лекарство от похмелья.

Борг повернулся ко мне, и оба его глаза были теперь открыты. В них горело раздражение.

— Пробежка?

— Подъём.

Я стянул с него одеяло, и утренний холод тут же вцепился в его кожу. Борг зарычал, по-настоящему, утробным звуком. Но я уже шёл к двери, распахивая её настежь, впуская в дом серый предрассветный свет и запах росы.

Борг сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением человека, который всерьёз обдумывает убийство, но пока не нашёл подходящий предмет.

— Слушай, щенок, — он заговорил тихо, и от этого стало зябко. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?!

— Тот, кто видит, что ты сдался, — я прислонился к дверному косяку, скрестив руки. — Сын ушёл, мужики в таверне шепчутся, граф, может, пришлёт людей. И ты решил, что лучше утонуть в бутылке, чем встать и разобраться с проблемами.

Борг стиснул зубы, желваки перекатились под кожей.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю достаточно. Знаю, что жизнь иногда загоняет в угол, и кажется, что кроме выпивки ничего не осталось. Но это проходит, если найти в себе силы подняться и сделать хотя бы один шаг.

Я выдержал паузу, давая словам дойти. Потом добавил, тише, но с нажимом:

— Ты лучший охотник в Вересковой Пади. Мужик, которого уважает каждый, от бакалейщика до кузнеца. Хочешь похоронить себя заживо из-за сбежавшего мальчишки? С каких пор здоровый лоб падает из-за пары проблем? И какой пример ты подаешь?

Борг побагровел. Он поднялся с кровати, и я увидел, как сжались его кулаки, как напряглись плечи под мятой рубахой. Охотник двинулся ко мне тяжёлым грузным шагом, налитым похмельем и злостью.

— Повтори, — процедил он. — Повтори про мальчишку.

Я развернулся и вышел на крыльцо, перепрыгнул через ступени и побежал мелкой рысцой, ровно настолько быстро, чтобы Борг мог видеть мою спину. Расчёт оказался верным, потому что за спиной тут же раздался грохот сапог по доскам крыльца, потом по утоптанной земле дорожки, а потом послышалось тяжёлое хриплое дыхание загнанного зверя, который бежал за мной по улице Вересковой Пади, мимо спящих домов с закрытыми ставнями.

— Стой, сопляк!

Я прибавил. Борг прибавил следом, его длинные ноги молотили по земле с упорством кузнечного молота. Он бежал тяжело, раскачиваясь, задыхаясь после недель пьянства, но бежал, потому что злость гнала его вперёд, а злость была в эту минуту лучшим топливом, какое только можно придумать.

Мы миновали крайние дома, вырвались за ограду, добежали до опушки, где тропа ныряла в молодой березняк. Утренний лес обступил нас прохладной тишиной, нарушаемой только топотом и хрипами Борга.

Ручей показался через четверть часа, холодный и прозрачный, бегущий по каменистому ложу между замшелых валунов.

Я остановился на берегу, развернувшись к Боргу. Охотник добежал и встал в трёх шагах, упёршись руками в колени, тяжело дыша открытым ртом. Пот градом катился по его лицу, рубаха потемнела и прилипла к телу.

Он выпрямился, шагнул ко мне, занося руку для захвата.

Я отступил вбок коротким скользящим движением, пропуская его мимо себя, и, подставив ногу, толкнул в спину.

Борг не удержал равновесия. Подошвы скользнули по мокрым камням на берегу, и охотник с размаху плюхнулся в ручей, подняв фонтан ледяных брызг. Вода здесь доходила до пояса, и Борг оказался по грудь в потоке, который обжигал холодом даже через одежду.

Он сидел в ручье, ошарашенный, мокрый, с листом дерева, прилипшим к плечу, и смотрел на меня расширенными глазами, в которых злость боролась с изумлением.

— Ты… ты это нарочно?

— Ты за мной полдеревни пробежал, — я присел на валун, положив локти на колени. — Значит, ноги работают, лёгкие тоже, и жить ты ещё хочешь, раз собирался мне врезать. Борг, ты здоровый мужик в расцвете сил. Хватит жалеть себя.

Охотник сидел в воде ещё секунд десять. Потом фыркнул, утёрся рукавом и выбрался на берег, отряхиваясь, как собака после купания. Сел на соседний валун, раздвинув колени и упёршись кулаками в камень.

Молчание длилось долго, нарушаемое только журчанием ручья и пением какой-то пичуги в кронах.

— Он всё равно ушёл, — произнёс Борг глухо, глядя в воду. — Мой сын. Моя кровь. Ушёл к людям, которые отравили Хранителя и чуть не убили тебя. К тем, кто не уважает ни лес, ни людей, что ниже их сословия.

— Ушёл, — согласился я. — И сейчас ты ничего с этим не сделаешь. Но можешь сделать кое-что для себя. Привести дом в порядок. Вернуться к работе. Показать деревне, что Борг из Вересковой Пади стоит на ногах, и плевать на тех, кто шепчется за спиной.

Охотник поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Кстати о деле, — я позволил разговору повернуть в нужное русло, — зачем я вообще пришёл к тебе. Мне нужен лук. Хороший, под мою руку. Фрам сказал, что ты единственный в Пади, кто умеет их делать.

Борг моргнул, и на его лице проступил тот непроизвольный интерес, который я замечал у бывалых мастеров, когда разговор касался их ремесла.

— Ты пришёл вытаскивать меня из запоя… ради лука?

Я покачал головой.

— Я пришёл потому, что знаю, каково это, когда кажется, что стены сомкнулись и выхода нет. Видел такое раньше. Переживал сам. А лук, это повод, потому что смотреть, как лучший охотник гниёт в собственном доме, я закрывать глаза не собирался.

Борг усмехнулся, впервые за всё утро, криво и горько, но усмехнулся.

— Много ты можешь знать в шестнадцать, парень? Переживал он, тоже мне!

Я промолчал. Ответ лежал на поверхности, и именно поэтому его лучше было не давать.

Охотник поскрёб подбородок, ощупывая бороду, потом вздохнул, длинно и тяжело, выпуская из лёгких то, что копилось неделю. Плечи расправились, спина выпрямилась. Перемена была едва заметной, но я видел, как меняется постановка тела, как возвращается к нему та хищная собранность, которую я запомнил по первой встрече у ворот деревни.

— Ладно, — сказал Борг, поднимаясь с валуна и отжимая полу рубахи. — Пойдём. Покажу тебе мастерскую.

Мастерская Борга занимала бревенчатый сарай-пристройку за домом, с широкими дверьми и крошечным окошком под самой крышей. Внутри пахло деревом, воском и льняным маслом, тем густым тёплым запахом, какой бывает в столярках, где работа не прекращается годами.

Вдоль стен на деревянных колышках висели заготовки, длинные планки из разных пород, высушенные до звонкого состояния. На верстаке лежали инструменты: рубанки, стамески, ножи для скобления коры, мотки жил и пучки конского волоса. В углу стояла бочка с водой, в которой вымачивались полосы бересты.

Борг окинул мастерскую хозяйским взглядом, и я видел, как его руки чуть расслабились, пальцы перестали сжиматься в кулаки. Это было его место, территория, где он чувствовал себя уверенно.

— Сядь, — он указал на колоду у верстака. — Прежде чем начинать, мне нужно понять, для чего тебе лук.

Я сел, положив руки на колени.

— Охота, может, защита. У меня проблемы с теми, кто на дистанции. Мне нужно что-то, что бьёт точно и сильно, но при этом лёгкое, чтобы не мешало двигаться через густой подлесок.

Борг кивал, слушая, его глаза сузились, перебирая варианты.

— Какая у тебя рабочая рука?

— Правая.

— Встань. Вытяни левую руку вперёд, ладонью от себя.

Я поднялся и выполнил указание. Борг подошёл ближе, приложил к моей руке полоску бересты, отмечая расстояние от кончиков пальцев до плеча. Потом измерил размах рук, ширину ладони и длину пальцев, бормоча себе под нос цифры.

— Рука длинная для твоего роста, — заметил он, откладывая бересту. — Хорошо. Длинный замах, значит, длинный лук, больше энергии в тетиве. Теперь покажи силу хвата.

Мужчина протянул мне деревянный брусок толщиной в запястье. Я сжал его, вкладывая усилие. Борг попробовал вытянуть, кивнул.

— Неплохо. Для твоего возраста даже хорошо, — он прошёлся вдоль стены, перебирая заготовки, трогая каждую ладонью, проверяя гибкость и текстуру. — Тис был бы идеален, но тут его нет. Ясень подойдёт. Прочный, гибкий, хорошо держит натяжение. Для твоей силы хвата я возьму заготовку чуть потолще стандартной, чтобы лук не вибрировал при стрельбе, а сужения к плечам сделаю плавнее, для мягкого хода.

Он снял с колышка длинную планку светлого дерева, чуть изогнутую, с едва заметным рисунком волокон, похожим на застывшие потоки воды. Положил её на верстак и взял рубанок.

— Тетива, — продолжал Борг, начиная снимать стружку размеренными точными движениями. — Для охоты в Пределе нужна жила, витая, в три слоя. Шёлк бьёт точнее, но рвётся от сырости, а в лесу сырость повсюду. Жилу из оленьих сухожилий я заготовил ещё осенью, она выдержит натяжение втрое больше, чем конский волос.

Стружка падала на пол тонкими золотистыми лентами, и мастерская наполнялась ароматом свежеструганного дерева. Борг работал молча, сосредоточенно, его руки двигались с той уверенностью, которую даёт многолетняя практика. Планка постепенно обретала форму лука, сужаясь к концам, утолщаясь к рукояти.

— Подойди, — он кивнул мне, протягивая заготовку. — Возьми, как будешь держать.

Я взял лук за середину. Тёплое от его рук дерево, гладкое, с приятной текстурой. Борг наблюдал, как я устраиваю хватку, потом забрал заготовку и сделал несколько дополнительных проходов рубанком в области рукояти, углубляя выемки под пальцы.

— Стрелы, — он перешёл к соседнему верстаку, где лежали пучки ровных деревянных древков. — Для мана-зверей нужны тяжёлые, с глубоким проникновением. Древко из берёзы, оно плотнее ясеня и лучше держит наконечник. Оперение ставим из перьев орлана, три пера на стрелу, под углом, чтобы закручивалась в полёте.

Он взял одно перо из связки, висевшей на стене, длинное, серо-белое, с жёсткой осью.

— Вот, смотри. Перо разрезаешь вдоль оси пополам, выбираешь ту половину, где ворсинки загибаются вправо, для правой закрутки. Приклеиваешь рыбьим клеем, закрепляешь ниткой и обрезаешь ровно, чтобы все три пера были одной длины.

Его пальцы работали быстро, демонстрируя каждый шаг. Я следил, запоминая последовательность, угол наклона пера, расстояние от хвостовика, способ обмотки.

В полдень скрипнула дверь мастерской, и на пороге появилась Хельга с накрытым полотенцем горшком и глиняным кувшином. Запах свежих пирогов с капустой пробился сквозь стружечную пыль, заставив Борга поднять голову от работы.

— Не буду мешать, — сказала Хельга, ставя горшок и кувшин на край верстака, свободный от инструментов. — Поешьте, пока горячее.

Она оглядела мастерскую быстрым взглядом, задержавшись на Борге, который стоял с рубанком в руке и стружкой в бороде, потом улыбнулась мне, коротко и благодарно, и ушла, прикрыв за собой дверь.

Пироги оказались отличными: тонкое хрустящее тесто, щедрая начинка с капустой, яйцом и укропом. В кувшине был квас, кисловатый, холодный, с лёгким привкусом мёда.

Борг оживился. Цвет лица вернулся к нормальному, движения стали быстрее, увереннее. Мужчина говорил о дереве, о тетивах, о разных конструкциях луков с увлечением человека, который наконец нашёл слушателя после долгого молчания.

— Мать Гарета умерла при родах, — произнёс он вдруг, остановив рубанок на середине движения. Слова упали в тишину мастерской тяжело. — Целитель сказал, ребёнок слишком крупный, она слишком маленькая. Я стоял за дверью и слушал, как она кричит. Потом крик прекратился, а вместо него заплакал ребёнок.

Он смотрел на заготовку в своих руках, но видел что-то другое, далёкое и давнее.

— Я один растил его. Как умел. Учил стрелять, ходить по лесу, выслеживать добычу. Думал, вырастет охотником, как я, как мой отец, — Борг провёл большим пальцем по волокнам дерева. — А он рос упрямым и злым, с кулаками наперевес. Бил мальчишек, которые были меньше. Врал, когда ловили. Я лупил его ремнём, ставил на горох, запирал в сарае. Ничего не помогало. Он просто становился хитрее и злее.

— Все взрослеют по-разному, — сказал я, подбирая древко стрелы и проверяя его на ровность, прокатывая по ладони. — Одним хватает отцовского ремня, другим нужно сломать себе лоб, чтобы научиться смотреть под ноги. Гарет ещё молод. Рано или поздно возьмётся за голову.

Борг посмотрел на меня с усталым скептицизмом, но спорить не стал.

Работа продолжалась до вечера. К закату лук обрёл окончательную форму, и Борг, разогрев дерево над жаровней, согнул его в плавную дугу, закрепив концы в специальном зажиме для просушки. Потом надел тетиву, витую из оленьих жил, и протянул мне.

Лук лёг в руку так, будто был для неё создан. Рукоять идеально совпала с обхватом ладони, выемки под пальцы позволяли менять хватку без потери контроля. Отполированное до матового блеска дерево несло по всей длине тонкий вырезанный узор, переплетение листьев и ветвей, похожее на корни старого дуба. Грубоватый мужской рисунок, без вычурности, идеально вписывающийся в стиль Предела.

— Листья дуба, — Борг кивнул на узор. — Знак Хранителя. Подумал, внуку Торна пойдёт.

Я провёл пальцем по резьбе, чувствуя каждую линию, вырезанную уверенной рукой мастера.

— Спасибо.

— Спасибо потом скажешь, когда попадёшь хоть куда-нибудь, — Борг хмыкнул и скрестил руки на груди. — Ты вообще стрелять-то умеешь?

— Пробовал недавно. Плохо.

— Плохо, значит, — охотник оглядел мастерскую, и его взгляд остановился на связке учебных стрел в углу. — Пойдём. До темноты ещё есть время, покажу тебе пару вещей.

Поляна за мастерской оказалась оборудованной для стрельбы: бревно с нарисованным углём кругом стояло у дальнего края, на расстоянии двадцати шагов. Борг разметил дистанцию пятками, воткнул в землю прутик на отметке «десять» и повернулся ко мне.

— Стойку ты, судя по всему, уже знаешь. Кто учил?

— Друг. Из Академии.

— Академики… — Борг покачал головой. — Ладно, стойка у тебя правильная, еще в мастерской увидел. Теперь слушай внимательно, потому что повторять дважды я не люблю.

Он забрал у меня лук, наложил стрелу и натянул тетиву в одном слитном движении, таком естественном, будто лук был продолжением его тела. Борг целился две секунды, потом пальцы раскрылись, и стрела вонзилась в центр мишени с сухим стуком.

— Главная ошибка новичков, — он обернулся ко мне, — целятся стрелой. Стрела летит туда, куда смотрит твоё тело. Стопы, бёдра, плечи, всё должно указывать на цель. Стрела просто следует за тобой.

Я взял лук, наложил стрелу и выстроил стойку. Борг обошёл меня кругом, поправляя мелочи, толкнул левое плечо чуть вперёд, опустил правый локоть на два пальца, ткнул коленом под мою левую ногу, корректируя постановку.

— Тяни. Плавно. Локоть правой руки на уровне уха.

Я потянул. Тетива загудела под пальцами.

— Выдохни наполовину. Задержи. Теперь отпусти, мягко.

Стрела ушла. Мишень она задела по краю, вырвав щепку из бревна.

— Уже лучше, чем ничего, — Борг кивнул без улыбки, но в его голосе проскользнуло одобрение. — Ещё раз. И запомни: при стрельбе в лесу у тебя редко будет время для правильной стойки. Учись стрелять из любого положения. С колена, из-за дерева, на бегу. Сначала точность, потом скорость. Скорость без точности — просто шум.

Я стрелял снова и снова, пока руки не загудели от нагрузки. Борг стоял рядом, поправлял, показывал, иногда перехватывал лук и демонстрировал приём, который словами объяснить было трудно.

— Ветер, — он поднял палец, ловя воздушный поток. — В лесу ветер непредсказуем, отражается от стволов, закручивается в оврагах. Научись чувствовать его щекой, он подскажет, куда сместить прицел. Вот так, четверть ладони влево.

Стрела вонзилась в мишень на два пальца правее центра. Прогресс был медленным, но ощутимым.

Между выстрелами мы продолжали разговаривать, и я убеждался в том, что знал с самого начала. Борг был хорошим человеком, прямым и честным, с жёсткими принципами и мягким сердцем, которое он прятал под бронёй угрюмости. Он говорил о лесе с тем же уважением, что и Торн, только проще, без философских обертонов, с практичностью человека, который кормит семью тем, что добудет.

Когда солнце окончательно скрылось, Борг убрал стрелы в колчан и посмотрел на небо.

— Хватит на сегодня. Руки дрожат, значит, мышцы запомнили движение. Завтра будет легче.

Мы шли обратно к дому, и Борг молчал, погружённый в мысли. У крыльца он остановился и посмотрел на свой дом, будто видел его впервые: облупившиеся ставни, ржавые петли, бурьян в палисаднике.

— Вот я и один, — произнёс мужчина негромко, обращаясь, скорее, к каштану над головой, чем ко мне. — Гарет ушёл, дом пустой. Вечером сидишь у печки и слушаешь, как мыши скребутся. Тяжеловато, если честно.

Я посмотрел в сторону соседнего двора, где горел свет в окнах, и уловил запах свежего хлеба.

— А Хельга? — спросил я.

Борг повернул голову.

— А что Хельга? — недоуменно переспросил он.

— Борг, какая женщина просто так будет носить тебе еду каждый день? Горшки с рагу, пироги, квас. У неё свои заботы, своё хозяйство, свои дела. Но она приходит, готовит, стирает, присматривает. Уже не первую неделю.

Охотник моргнул. На его обветренном лице проступила растерянность, которую я меньше всего ожидал увидеть у этого матёрого мужика.

— Да ну, — он хохотнул, коротко и неуверенно, как мальчишка, которого застали врасплох. — Она просто помогает. По-соседски. Что тут такого? Я ей тоже помогаю. Взаимовыручка и все такое, деревня-то небольшая. Где мы будем по одиночке?

— Смотри сам, — я пожал плечами, пряча усмешку. — Но она красивая женщина. Добрая. Одинокая. И кормит тебя так, будто ты ей дорог. Ты бы присмотрелся повнимательнее. Но ты и сам все знаешь, взрослый мужчина.

Борг открыл рот, закрыл и молча уставился на свои сапоги. Уши его порозовели, и даже в сумеречном свете это было заметно.

— Кстати, — я кивнул в сторону поляны за мастерской, откуда мы только что пришли. — Видел по пути, у тропы цветы растут. Лаванда, медуница. Красивые. Может, стоит отблагодарить Хельгу за всю ту еду, что она носила тебе и вчера, и сегодня?

Борг посмотрел на меня. Потом посмотрел на Хельгин дом. Потом снова на меня. И молча зашагал к поляне.

Я вошёл в его дом и сел за стол, где Борг оставил для меня пачку листов, исписанных его угловатым почерком, инструкции по уходу за луком, замене тетивы, хранению стрел. Рядом лежал небольшой свёрток с инструментами: маленький рубанок для правки древков, моток запасной жилы, баночка с воском для пропитки дерева и шило для работы с оперением.

Я листал записи, когда услышал шаги Борга на дорожке.

Через окно я видел, как охотник остановился у калитки Хельгиного дома. В его огромной руке зажат пучок полевых цветов, лаванда вперемешку с медуницей и ещё чем-то сиреневым, чего я не успел разглядеть. Борг стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его широкие плечи были напряжены так, будто он собирался выйти на медведя с голыми руками.

Дверь Хельгиного дома открылась. Женщина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, увидела Борга, увидела цветы и замерла. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в молчании.

Борг протянул цветы, и его рот двигался, произнося слова, которых я не слышал через стекло. Хельга приняла букет обеими руками, поднесла к лицу, и её губы дрогнули в широкой открытой улыбке, такой яркой, что она преобразила усталое лицо.

Она сказала что-то в ответ. Борг кивнул, переступая с ноги на ногу, большой, нескладный, как подросток на первом свидании.

Я отвернулся от окна, пряча усмешку.

Когда Борг вернулся, его лицо было спокойным и расслабленным, совсем другим, чем утром. Он сел напротив меня и сцепил руки на столе.

— Она пригласила на ужин, — произнёс он буднично, глядя в сторону. — Завтра.

— Отлично.

— Вик, — Борг посмотрел мне в глаза, прямо и серьёзно. — Ты мудр для своих лет. Откуда это в тебе, не понимаю, но… спасибо. За всё.

Я поднялся, закидывая котомку на плечо. Лук, обёрнутый в мягкую ткань, удобно лёг за спиной рядом с колчаном, который Борг вручил мне в довесок, набитый десятком стрел с железными наконечниками.

— Борг, — я остановился у двери. — Одна просьба.

— Ну?

— К бутылке больше не притрагивайся. И в трактир не ходи, лучше хозяйством займись. Ставни поменяй, дверь смажь, палисадник выполи. Нехорошо мужику в таком доме жить.

Охотник хмыкнул, потирая подбородок.

— Ишь посмотри, указывает мне, мальчишка…

— Мальчишка, который прав, — я улыбнулся ему. — Спокойной ночи, Борг.

Дверь закрылась за моей спиной. Вечерний воздух был прохладным и чистым, пах каштановым цветом и дымом из труб. Я зашагал по тёмной улице к тропе, ведущей к хижине Торна, ощущая приятную тяжесть нового лука за спиной и серебряный кулон во внутреннем кармане.

За домом Борга мелькнул тёплый свет из окна Хельги, и я подумал, что завтра в Вересковой Пади станет на два одиночества меньше.

Глава 4. Прощание

Дни после визита к Боргу сложились в ритм, который я полюбил за его безупречную простоту.

Утро начиналось с Чёрного вяза. Я выходил из хижины, когда небо только-только расцветало бледной полосой над кронами, и шёл знакомой тропой к лощине, где три потока сходились у корней древнего дерева.

Я садился у корней, прижимаясь спиной к стволу, закрывал глаза и дышал, ровно и глубоко, позволяя сознанию опускаться вниз, к земле, к переплетению корневой сети, которая расходилась от вяза на десятки метров во все стороны.

С каждым визитом погружение давалось легче. Граница между моим телом и деревом истончалась, превращаясь из стены в занавеску, из занавески в лёгкую дымку, сквозь которую я ощущал пульс сока, поднимающегося по стволу, шёпот листвы, реагирующей на ветер задолго до того, как он касался моего лица.

Вяз принимал меня. Медленно, осторожно, как старый зверь принимает детеныша, который ложится рядом каждый день и не причиняет вреда. Я чувствовал его отклик, едва уловимый, похожий на тёплую ладонь, положенную на макушку. Иногда кора под моей спиной чуть нагревалась, иногда ветви, нависающие над лощиной, склонялись ниже, загораживая от дождя или ветра. Мелочи, которые можно было списать на совпадение, если бы не их постоянство.

Система отсчитывала часы медитации. К концу второй недели, после того как я обнаружил это дерево, цифра подбиралась к сорока пяти. Из ста требуемых это было меньше половины, но я никуда не торопился.

Вяз простоял здесь несколько столетий и простоит ещё столько же. Для него мои визиты были мгновением.

После медитации я поднимался, разминал затёкшие мышцы и шёл обратно через лес, собирая по пути травы и коренья для Сорта и Торна. Лук Борга покачивался за спиной, его тетива тихо гудела при каждом шаге, и этот звук стал для меня таким же привычным, как стук собственного сердца.

Стрельбе я посвящал вторую половину утра, возвращаясь на поляну у хижины, где вкопал берёзовый чурбак с нарисованным углём кругом. Первые дни были позорными, стрелы уходили в мох, в стволы соседних деревьев ‒ куда угодно, кроме цели. Пальцы не слушались, тетива щёлкала по предплечью, оставляя длинные красные рубцы, а правое плечо гудело от непривычной нагрузки.

Но я продолжал. Каждый день по пятьдесят стрел, потом по семьдесят, потом по сотне. Выстрел, подбор, выстрел, подбор.

Руки запоминали движение быстрее, чем я ожидал, юное тело впитывало навык с той жадностью, которой мне так не хватало в прежней жизни, когда каждое новое умение давалось через упрямство и многолетние мозоли.

Раз в три-четыре дня я приходил к Боргу, и мы стреляли вместе. Охотник гонял меня без жалости, заставлял бить с колена, из-за дерева, в прыжке, на бегу, и каждый раз находил ошибки, которые я сам бы не заметил ещё неделю. Локоть чуть завален, кисть перенапряжена, дыхание сбивается перед спуском. Борг показывал правильное движение один раз, и я повторял его до тех пор, пока оно не въедалось в мышцы.

Однажды Борг привёл меня к завалу из поваленных бурей елей, туда, где стволы громоздились друг на друга, перекрещиваясь с валунами и кустами бузины.

— Стреляй по шишке на том пне, — сказал он, указав на цель в тридцати шагах за нагромождением.

Я поднял лук, но из этой точки пень закрывала рухнувшая ель.

— Лес ровным не бывает. Зверь не ждёт, пока ты позицию найдёшь.

Борг подошёл к завалу, встал боком к ближайшему стволу и замер на мгновение. Потом его тело пришло в движение, цельное, перетекающее из одной позиции в другую без единой паузы.

Левая нога оттолкнулась от земли, правая нашла опору на наклонном стволе ели, и этот упор развернул корпус на девяносто градусов. В верхней точке разворота, когда инерция ещё несла его вдоль ствола, левая рука вытолкнула лук вперёд, правая дотянула тетиву к скуле. Стрела ушла в тот короткий миг, когда тело уже разворачивалось обратно, и Борг приземлился на обе ноги по другую сторону ствола.

Шишка разлетелась в щепки.

— Упор, разворот, тяга, спуск, — произнёс Борг, подняв четыре пальца. — Четыре удара сердца. Ни одного лишнего.

Я прогнал цепочку в голове. Толчок от опоры даёт высоту. Нога на стволе разворачивает корпус, и этот разворот открывает линию стрельбы. Инерция вращения переходит в натяжение тетивы. Спуск на излёте поворота, пока цель ещё в окне.

Упор. Разворот. Тяга. Спуск.

Я пробовал до темноты и не попал ни разу. Но вызов был принят и я собирался справиться с этой задачей.

К слову, в самом Борге изменения были заметнее, чем в моей стрельбе.

В первый мой визит, после той памятной ночи с купанием в бадье и пробежкой по деревне, я застал Борга на крыльце, с рубанком в руках. Ставни были сняты, свежевыструганные доски стояли у стены, пахли смолой и берёзовым маслом. Палисадник был выполот до черноты, а дорожка от калитки к крыльцу подметена так чисто, будто по ней прошлась армия. В целом я всегда знал, что этот мужик рукастый, но интересно было посмотреть на это преображение.

Во второй визит Борг перекрасил ставни. Зелёная краска блестела на солнце, резные оленьи головы проступали на створках свежевыкрашенными контурами, аккуратными и чёткими. Петли были смазаны, дверь закрывалась мягко, без скрипа.

К третьему визиту двор преобразился окончательно. Забор подлатан, козырёк над крыльцом перекрыт свежей дранкой, у входа появилась новая лавочка из толстых досок, где Борг сидел, покуривая трубку и глядя на закат. Плечи его расправились, бритая кожа на щеках загорела до медного оттенка.

Хельга заходила каждый вечер, принося то горшок с похлёбкой, то свежий хлеб, то корзинку с яблоками из своего сада. Борг встречал её у калитки, помогал нести, провожал до крыльца. Они разговаривали, негромко, стоя друг напротив друга в полутьме, и иногда их смех доносился до меня, тёплый и лёгкий, какой бывает у людей, которые наконец-то перестали бояться друг друга, точнее, показать чувства друг другу, кроме обычных, приятельских. Удивительно, как порой люди бывают слепы.

Однажды, уходя после тренировки, я заметил на подоконнике Борга глиняный горшочек с медуницей и лавандой, составленными в аккуратный букетик, перевязанный тонкой лентой.

Я ничего не сказал. Улыбнулся про себя и пошёл домой.

***

С Луной я виделся реже, чем хотелось.

Их полевое задание подходило к концу, мастер Корвин, судя по обрывкам рассказов девушки, усилил нагрузку на последние недели, загоняя студентов по окрестностям Предела от рассвета до заката. Луна приходила к озеру, когда удавалось выкроить свободный час, усталая, с забрызганными грязью сапогами и листьями в волосах, но всегда с улыбкой.

Мы гуляли по берегу, разговаривая обо всём и ни о чём. Она рассказывала про экзамены, которые ждали их по возвращении в Академию, про заклинание левитации, которое Ральф наконец освоил (уронив при этом учебный манекен в ручей и что им потом его пришлось спешно доставать, иначе учебный материал унесло бы течением), про Рину, которая умудрилась сварить рунные чернила из местных ингредиентов и получила за это похвалу от Корвина.

В один из таких дней мы забрели далеко на северо-запад, туда, где я ещё ни разу не бывал. Лес здесь был старше, тяжелее, стволы деревьев обросли толстыми наплывами коры, словно многолетними мозолями, а подлесок переплетался так густо, что продвигаться можно было только по звериным тропам, узким и петляющим.

Луна шла рядом, её лук покачивался за плечом, пальцы машинально поглаживали тетиву. Она рассказывала про свою комнату в общежитии Внешнего двора, про книги, которые брала в академической библиотеке, про старого библиотекаря, который делал вид, что не замечает, когда она засиживалась после отбоя с фонарём.

Я слушал и одновременно считывал лес, привычно отмечая следы на земле, мох на камнях, высоту крон. Всё было спокойно, обычный участок глубокого леса, где мана текла чуть гуще обычного, а деревья стояли чуть плотнее.

Я замедлил шаг.

Что-то зацепило периферийное зрение слева, за густой стеной папоротника и молодого орешника. Я повернул голову, прищурился. Очертания были неправильными, слишком ровными для леса, где каждая линия изгибалась и петляла.

Прямой угол под слоем мха. Горизонтальная линия, тянущаяся от одного дерева к другому, скрытая переплетением корней, но различимая, если знать, куда смотреть. Камень, серый, обтёсанный, с ровной гранью, проступающей сквозь зелёный ковёр растительности.

Я раздвинул ветви орешника и замер.

Каменная стена, почти полностью поглощённая лесом, от которой осталось не больше полуметра в высоту. Кладка была грубой, но добротной, камни подогнаны плотно, без раствора, держались одним весом и точностью обработки. Мох закрывал поверхность практически сплошным ковром, и если бы я шёл на три шага правее, прошёл бы мимо.

За стеной виднелись остатки строения. Обрушенная крыша, от которой торчали полусгнившие балки, покрытые грибами и лишайником. Вход, наполовину заваленный землёй и камнями, зиявший тёмным провалом между двумя массивными блоками.

— Вик? — Луна остановилась рядом, проследив за моим взглядом. — Ты что-то нашёл?

Я молча указал на стену, потом на провал входа. Луна подошла ближе, присела, провела ладонью по камню, счищая мох.

Её лицо изменилось мгновенно. Любопытство уступило место настороженности, рука непроизвольно потянулась к луку. Она выпрямилась медленно, оглядывая руины с цепкой сосредоточенностью.

— Нужно уходить отсюда, — произнесла она тихо, но без паники.

— Почему?

— Такие места могут быть опасны, — Луна сделала шаг назад от провала, увлекая меня за локоть. — В Академии нас учат: любые руины в зоне высокой концентрации маны нужно осматривать только после консультации с наставником. Подобные развалины нередко оказываются входами в подземелья.

Я посмотрел на неё с интересом.

— Подземелья?

Луна кивнула, расслабив хватку на моём локте, но продолжая стоять между мной и входом, словно загораживая дорогу собственным телом.

— Подземные комплексы, оставшиеся от прежних цивилизаций или созданные магическими аномалиями. Некоторые уходят на десятки этажей вниз. Внутри водятся мана-звери, которые не выходят на поверхность, а ловушки, установленные строителями сотни лет назад, работают до сих пор, пока в рунах остаётся заряд.

Она говорила с обстоятельной серьёзностью, словно пересказывала учебный материал, проверенный практикой.

— Авантюристы собирают отряды для прохождения таких подземелий. Группы магов, наёмников, следопытов. Это часть нашей будущей практики на старших курсах. Исследовать, зачищать, извлекать артефакты. Некоторые подземелья приносят редчайшие ресурсы, кристаллы маны, зачарованное оружие, свитки с утраченными заклинаниями. Но каждый третий отряд, входящий в неисследованное подземелье, теряет хотя бы одного человека.

Я смотрел на руины поверх её плеча. Камень молчал, мох зеленел, вход зиял тёмным провалом, из которого не тянуло ни запахом, ни сквозняком. Просто дыра в земле, поросшая травой, укрытая лесом, забытая временем.

— Об этом нужно сообщить мастеру Корвину, — закончила Луна, и её голос обрёл решительность. — Он определит, насколько это серьёзно, и при необходимости передаст информацию Гильдии авантюристов.

Я кивнул, запоминая расположение руин по ориентирам. Берёза в двадцати шагах на юго-восток, замшелый валун с рыжим пятном лишайника слева, ручей, журчащий где-то за холмом.

— Пойдём, — сказал я, разворачиваясь к тропе. — Отведу тебя обратно.

Луна бросила последний взгляд на руины, потом догнала меня, и мы зашагали по звериной тропе, петляющей между стволами. Лес сомкнулся за нашими спинами, скрывая камень и темноту зияющего входа.

***

На третий день после прогулки к руинам, Луна ждала меня на нашем привычном месте у озера.

Девушка сидела на валуне, подтянув колени к груди, и смотрела на воду. Лук лежал рядом, колчан был полон, кожаная куртка расстёгнута. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны, золотили её профиль, подчёркивая тонкую линию скул и упрямый изгиб подбородка.

Она услышала мои шаги и обернулась. Улыбка вспыхнула и тут же погасла, сменившись выражением, которое я не сразу распознал. Что-то горько-сладкое, как терпкий привкус лунной смородины, радость пополам с грустью.

— Завтра мы уезжаем, — сказала она прежде, чем я успел сесть. — На рассвете.

Я опустился на камень напротив, положив котомку у ног. Внутри лежал небольшой свёрток, обёрнутый влажным мхом, но я не торопился его доставать.

— Полевое задание закончилось?

— Мастер Корвин объявил вчера вечером. Шесть недель вышли. Завтра утром собираем лагерь и двигаемся к тракту, оттуда караваном до Академии. Десять дней пути, если погода не подведёт, — она сорвала травинку и начала плести из неё узелок, привычное действие почти без участия разума, которое я видел у неё каждый раз, когда она нервничала. — Экзамены через две недели после прибытия. Потом каникулы, если не провалюсь. Потом четвёртый курс.

— Не провалишься, — ободряюще улыбнулся я.

— Откуда такая уверенность? — Луна посмотрела на меня искоса, и в серо-зелёных глазах мелькнула тень улыбки.

— Потому что ты единственная из всего отряда, кто за шесть недель ни разу не позволил лесу застать себя врасплох. Это стоит любого экзамена.

Травинка в её пальцах замерла. Луна смотрела на меня, и румянец медленно поднимался от шеи к скулам, заливая щёки мягким розовым оттенком, который вечерний свет превращал в золотистый.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За варана, за цветы, за разговоры. За то, что показал, каким может быть лес, когда относишься к нему с уважением.

Я кивнул, принимая слова, и потянулся к котомке. Свёрток лёг на ладони увесистым, влажным комочком, от которого поднимался еле уловимый аромат ‒ медовый, с лёгкой горчинкой, будто кто-то смешал рассветную росу с тёплой смолой.

Я развернул мох.

Цветок лежал внутри, окружённый мелкими каплями конденсата, блестевшими в последних лучах солнца. Стебель был толстым, мясистым, покрытым мелкими серебристыми ворсинками. Бутон раскрылся тремя лепестками, каждый размером с три пальца. Внешняя сторона лепестков была тёмно-синей, почти чёрной, а внутренняя переливалась, меняя оттенок от лазурного до фиолетового при каждом повороте. В самом центре, среди тычинок, матово поблёскивала капля густого нектара, похожего на расплавленное серебро.

Я протянул цветок Луне.

— Подарок. На прощание.

Она приняла его обеими руками, осторожно, как принимают что-то хрупкое и бесценное. Поднесла к лицу, вдыхая аромат, и вдруг замерла, её глаза распахнулись, зрачки расширились, рот приоткрылся.

— Вик... — голос осел до шёпота. — Это же Звёздный Венец. Где... как ты...

Она перевела взгляд с цветка на меня, и в её глазах было неверие, перемешанное с восторгом, который она не пыталась скрыть.

— Ты хоть понимаешь, что это такое? Я видела его только в книгах на картинках! — Луна выпрямилась, прижимая цветок к груди. — Звёздный Венец, основной компонент для зелья укрепления магического ядра! В Академии за один такой цветок платят до сорока золотых, и то найти его почти невозможно, он растёт только в местах с идеальным балансом лунной и солнечной маны, и цветёт раз в сезон, всего три ночи подряд. Но… у меня ничего нет взамен.

Я нашёл его у Чёрного вяза, в одну из поздних медитаций. Описание попалось в записках Сорта, среди страниц, посвящённых редким катализаторам, и когда я увидел знакомый силуэт среди корней, Система подтвердила: качество превосходное, срезан в оптимальное время. Я сохранил его во влажном мхе, заряженном маной из магической глины, и носил в котомке, дожидаясь этой встречи. Все же я знал что рано или поздно, но мы расстанемся, и неплохо было бы чем-то отблагодарить девушку.

— Рад, что тебе пришлось по вкусу, — сказал я. — А взамен ничего и не нужно, это ведь подарок.

Луна посмотрела на меня долгим взглядом, в котором что-то менялось, плавно и неотвратимо, как течение подводного ключа, пробивающего себе дорогу сквозь камень. Потом её губы сжались в тонкую линию, и она полезла в карман куртки.

— Знаю, — произнесла она с упрямой интонацией. — Но я так не могу. У меня нет ничего равноценного, кроме...

Она вытащила из кармана что-то маленькое, плоское, зажатое между большим и указательным пальцами, и протянула мне на раскрытой ладони.

Старая монета, потемневшая от времени, с неровными краями, словно отчеканенная вручную. Размером чуть больше обычной серебряной, но толще и тяжелее. На аверсе угадывался профиль, стёршийся до размытого контура, а на реверсе виднелись линии, которые могли быть рунами, буквами или просто орнаментом, настолько они потускнели.

Я взял монету. Пальцы ощутили холод металла, который был глубже, чем холод окружающего воздуха, словно предмет хранил в себе прикосновение места, куда никогда не попадает солнце.

И где-то на самом краю восприятия, там, где Усиленные Чувства переходили в чутьё, которое я ещё не до конца научился контролировать, мелькнул отголосок чего-то. Лёгкий, рассеянный, похожий на эхо голоса из соседней комнаты, приглушённый стенами и расстоянием.

Слабая, почти угасшая, но различимая, магия. Если знать, что искать.

— Эта вещь принадлежала деду моей матери, — Луна говорила, глядя на монету в моих руках. — Мама рассказывала, что он был странником, ходил по миру, собирал необычные предметы. Эту монету нашёл где-то далеко на востоке, в развалинах, которые даже местные обходили стороной. Мама говорила, что это сломанный артефакт. Она всю жизнь была уверена, что в нём скрыто что-то ценное, но починить его так никто и не смог. Ни ювелиры, ни алхимики. Артефактор в Академии сказал, что чувствует остаточную магию, но структура рун повреждена, и без оригинальной схемы восстановить их невозможно.

Она подняла глаза на меня.

— Может, у тебя получится. Ты ведь делаешь вещи, которые не должен уметь обычный лесной парень.

Я перевернул монету в пальцах, ощупывая каждую неровность, каждый стёртый завиток. Металл был незнакомым, серовато-голубым, с матовым блеском. Когда я поднёс её к лицу, Система мигнула, выбросив панель:

Объект: Неизвестный артефакт (повреждён).

Тип: Не определён.

Состояние: Неактивен. Остаточная магия: 3-7%.

Примечание: Для полного анализа требуется восстановление структуры.

Информации было мало, даже Система не могла идентифицировать сломанный предмет так же легко, как живое существо или растение. Но само наличие записи означало, что монета заслуживала внимания.

— Спасибо, — сказал я, убирая её в карман куртки, рядом с серебряным кулоном. — Я посмотрю, что можно сделать.

Луна кивнула, обхватив Звёздный Венец обеими руками. Лепестки медленно закрывались, реагируя на вечернюю прохладу, и переливы цвета гасли, уступая место глубокой синеве, похожей на ночное небо.

Мы молчали, слушая водопад, который журчал в наступающих сумерках ровно и непрерывно, будто рассказывал историю, у которой нет ни начала, ни конца. Свет менялся, золото уступало меди, медь переходила в серебро, и озеро отражало облака, подсвеченные снизу последним закатным заревом.

Луна поднялась с валуна. Посмотрела на меня, и я видел, как она собирается с духом, как слова формируются на губах и тут же отступают, уступая место чему-то более простому и честному.

Она шагнула вперёд и обняла меня.

Руки легли на плечи, ладони прижались к лопаткам. Она была чуть ниже меня. Тёмные волосы пахли лавандой и лесом, тем самым запахом, который преследовал меня с того дня, когда я нашёл синий платок на ветке.

Объятие длилось два удара сердца, может, три. Потом она отстранилась, приподнялась и коснулась губами моей щеки, легко и быстро, как крыло бабочки задевает лист.

— Удачи, лесной дух, — прошептала она, отступая. В серо-зелёных глазах блестела влага, которую она смахнула тыльной стороной ладони с небрежностью, за которой пряталось что-то очень настоящее. — Береги себя.

Она развернулась и пошла к тропе, ведущей к лагерю. Звёздный Венец она прижимала к груди левой рукой, правая покачивалась свободно, в такт шагам. Тёмный хвост волос мелькнул между стволами, потом исчез за поворотом тропы, и лес сомкнулся за ней, тихий и равнодушный, как будто ничего не произошло.

Щека горела.

Я стоял у озера, пока последний свет не угас за вершинами холмов. Монета лежала в кармане, тёплая от моего тела, и где-то на границе восприятия её отголосок магии пульсировал медленным ритмом.

***

К руинам я вернулся через два дня, на рассвете, когда роса ещё серебрила мох и паутину на кустарнике.

Шёл один. Торн был в лесу, занимался своими делами. Лук Борга покачивался за спиной, колчан полон, нож на поясе, мешочек с мазями в кармане. Стандартная экипировка для вылазки, ничего лишнего, ничего забытого.

Берёзу я нашёл по памяти, обогнул замшелый валун с рыжим пятном лишайника и вышел к стене, проступавшей сквозь зелёный ковёр растительности. Руины выглядели так же, как в первую нашу встречу: молчаливый камень, полуобрушенная крыша, тёмный провал входа.

Я присел у стены, вслушиваясь. Усиленные Чувства развернулись на полную мощность. Слух вылавливал каждый шорох, каждый хруст ветки в окрестных зарослях. Обоняние фильтровало запахи, отделяя влажный камень от прелой листвы и грибной сырости, поднимающейся откуда-то снизу.

Ни маны, ни угрозы. Ничего, кроме старого камня, поглощённого лесом.

Я достал из котомки масляный фонарь, высек огонь кресалом и зажёг фитиль. Тёплый свет разлился по каменной кладке, выхватив из полумрака детали, которые невозможно было разглядеть снаружи: полустёршийся орнамент на притолоке входа, желобок для стока воды вдоль основания стены, остатки металлических петель на дверном проёме, давно потерявшие створку.

Я шагнул внутрь.

Коридор оказался коротким, метров пять, с низким потолком, который заставлял пригибаться. Пол был земляным, утоптанным когда-то тысячами ног, а теперь покрытым тонким слоем пыли и крошки. Стены, сложенные из того же серого камня, были гладкими на ощупь, без трещин или сколов. Строители явно знали своё дело.

За коридором открылось помещение. Невысокое, квадратное, со стороной примерно в четыре шага. Потолок просел в одном углу, и сквозь щель между камнями пробивался корень дерева, толстый и корявый, свисающий в пустоту.

На полу лежали обломки каменных плит, когда-то покрывавших пол ровным мозаичным узором. По стенам тянулись остатки полок, выдолбленных в камне, пустые и пыльные.

Я обошёл комнату по периметру, водя фонарём вдоль стен. Ни ловушек, ни следов магии. Система молчала, не подсвечивая ничего опасного. Просто пустое помещение, из которого давным-давно вынесли всё, что представляло ценность.

Из первой комнаты вёл проход во вторую, поменьше, с полуобвалившимся потолком. За ней виднелась третья, от которой остались только две стены и груда щебня. Дальше проход был завален окончательно.

Обычные развалины. Остатки чего-то, что когда-то было жилым, может, заставой на лесной тропе, может, хижиной отшельника, построившего себе каменный дом посреди чащи. Лес медленно поглощал его, прорастая корнями сквозь кладку, засыпая листвой и землёй, и через пару столетий от строения не останется ничего, кроме россыпи камней под слоем мха.

Я вернулся к входу, загасил фонарь и присел на корточки у стены, давая глазам привыкнуть к дневному свету. Разочарование было лёгким, привычным; в прошлой жизни я находил десятки заброшенных строений в тайге, от зимовий староверов до полуразрушенных бараков незаконных лесозаготовителей. Большинство оказывались пустыми, лишёнными всего, что имело бы значение.

Тихий звук справа от входа я уловил не сразу. Скорее, почувствовал, чем услышал.

Между двумя камнями, в расщелине у обвалившегося края кладки, лежала лиса. Рыжая шкурка была тусклой, свалявшейся от пыли и грязи, хвост, обычно пушистый, повис мокрой сосулькой. Молодая, небольшая, из тех, что водились на окраинах Предела и обычно избегали людей.

Её правая задняя лапа была зажата.

Я присмотрелся внимательнее. Камень, сместившийся при обвале потолка, придавил конечность между двумя плитами. Лиса не дёргалась, не рвалась — лежала, прижав уши к голове, и только изредка издавала тихий сиплый скулёж, едва слышный, будто горло давно отказало.

Морда была сухой, нос потрескался, шерсть вокруг глаз слиплась. По впалым бокам и тому, как проступали рёбра сквозь тусклый мех, было видно — зверёк пролежал тут не меньше двух суток. Без воды, без еды. Своё она уже откричала, охрипла и теперь просто ждала. Её глаза, рыжевато-золотые, с вертикальными зрачками, смотрели на меня, ожидая, что я закончу ее страдания.

Система мигнула мягким голубоватым контуром:

Объект: Лесная лиса (молодая самка).

Ранг: Нет (не пробуждённая).

Состояние: Испугана, частичная травма правой задней конечности. Перелома нет, мягкие ткани повреждены.

Я опустился на одно колено, медленно, без резких движений. Лиса зашипела, обнажая мелкие зубы, но рваться не стала, видимо, поняла, что это бесполезно. Я протянул руку, остановив её в ладони от её морды, позволяя зверьку привыкнуть к запаху.

— Тихо, рыжая. Сейчас вытащу.

Камень, зажавший лапу, был тяжёлым, с острыми краями. Я обхватил его обеими руками, упёрся ногами в пол и потянул вверх, медленно, чтобы не дёрнуть лапу. Плита поддалась с влажным скрежетом, поползла в сторону, и лиса выдернула конечность, тут же отпрыгнув на три шага и припав к земле, глядя на меня исподлобья.

Лапа была цела, пальцы шевелились, но шерсть на подушечке стёрлась до розовой кожи, и между когтями виднелись следы запёкшейся крови. Я достал из мешочка баночку с мазью из каменного бархата, зачерпнул пальцем и протянул руку.

Лиса обнюхала мазь, дёрнула носом, потом осторожно лизнула, попробовав на вкус. Я воспользовался моментом и мягко нанёс состав на повреждённую подушечку стараясь делать как можно более мягко. Лиса было дёрнулась, но боль отступила почти мгновенно, каменный бархат работал как анестетик, и зверёк замер, позволяя мне закончить.

— Вот и всё, — я убрал баночку и отступил, давая лисе пространство.

Она поднялась на все четыре лапы, попробовала пострадавшую, потом встала на неё увереннее. Бросила на меня последний взгляд, и юркнула в заросли, мелькнув хвостом между стеблями папоротника.

Я вышел из области руин и двинулся к тропе, собираясь возвращаться. Солнце поднялось выше, лес гудел привычными звуками, и утренняя прохлада уступала тёплому, сосновому воздуху, пропитанному запахом смолы и прогретого мха. Даже как-то печально, что руины оказались, действительно, руинами. Я ожидал чего-то поинтереснее.

Лиса ждала меня на тропе. Она сидела в двадцати шагах от нее, аккуратно подобрав лапы, и смотрела в мою сторону, словно верный пёс. Когда я приблизился, она поднялась и потрусила по тропе, оглядываясь через плечо.

Я остановился, наблюдая. Лиса прошла ещё десяток шагов, остановилась, обернулась. Её хвост качнулся из стороны в сторону, и она коротко тявкнула, негромко, почти вопросительно.

Жест был таким очевидным, что я усмехнулся. Она звала за собой.

Я пошёл следом, держа дистанцию в десять шагов. Лиса вела меня уверенно, сворачивая с тропы в подлесок, огибая валуны и поваленные стволы, ныряя под низко висящие ветви. Маршрут петлял, уходя на восток, в ту часть леса, где я ещё не бывал.

Через двадцать минут заросли впереди стали гуще, сплетаясь в сплошную стену из переплетённых ветвей орешника, молодых ёлок и дикого шиповника, чьи колючие побеги цеплялись за одежду и царапали кожу. Лиса нырнула в узкий лаз между корнями, и я последовал за ней, пригибаясь, протискиваясь через плотные стены зелени.

Заросли расступились.

Я выпрямился и замер.

Прогалина была крошечной, шагов пятнадцать в поперечнике, со всех сторон окружённая густой стеной кустарника и молодых деревьев, сквозь которую едва пробивался свет. Зелёный полумрак обнимал это место, как ладони, сложенные чашей.

В центре поляны, на невысоком каменном постаменте, заросшем мхом, сидела статуя.

Лиса, вырезанная из серого камня с ювелирной тонкостью, каждая деталь проработана с таким вниманием, что казалось, зверёк просто замер на мгновение и вот-вот оживёт. Хвост обвивал передние лапы изящной спиралью, уши были настороженно подняты, а морда чуть повёрнута влево, будто прислушиваясь к чему-то за пределами этой поляны.

Вокруг постамента стояли маленькие каменные чаши, расставленные полукругом. В каждой лежал огарок свечи, оплывший до бесформенного комка потемневшего воска, покрытого пылью и паутиной. Свечи не горели давно, может, годы, может, десятилетия. Их фитили превратились в чёрные нити, утонувшие в воске.

Мох покрывал всё: и постамент, и чаши, и основание статуи, мягким изумрудным ковром, придававшим месту ощущение глубокого, нетронутого покоя. Между камнями проросли мелкие белые цветы, похожие на звёзды, рассыпанные по зелёному бархату. Воздух пах влажным камнем и чем-то сладковатым, цветочным, едва уловимым.

Я подошёл ближе, рассматривая статую. Камень был другим, нежели тот, из которого строили руины. Более светлый, мелкозернистый, с лёгким голубоватым оттенком. Резчик знал своё дело: в каменных глазах лисы играл отблеск, будто мастер вставил внутрь крошечные осколки кварца, уловившие свет, проникающий сквозь полог листвы.

У основания постамента, между двумя каменными чашами лежал предмет.

Небольшой, плоский, частично вросший в мох. Я присел и осторожно извлёк его, очищая от земли и зелёного покрова.

Овальная пластинка из того же голубоватого камня, что и статуя, размером с половину моей ладони.

Память прошлой жизни тут же подбросила образ — нагрудные обереги, какие носили эвенки. Видел такие в музее Хабаровска, когда ездил на конференцию егерей. Те же плавные линии, та же обтекаемая форма, рассчитанная на ношение у сердца.

На поверхности был вырезан контур лисы, свернувшейся кольцом, хвост прижат к носу. Линии были стёрты временем, но ещё различимы, чёткие и уверенные, выполненные рукой того же мастера.

Я взял оберег в руку, и пальцы ощутили покалывание, слабое, отдалённое, как эхо чужого голоса, долетевшее через пустые комнаты. Магия, тусклая и рассеянная, пропитала камень за столетия контакта с маной этого места, впиталась в его структуру, стала частью его сути.

Лиса сидела у края поляны и внимательно смотрела на меня. Рыжая шерсть лоснилась, раненая лапа твёрдо стояла на земле, мазь сделала своё дело. Золотистые глаза были спокойными, внимательными, без тревоги или страха.

Я опустился перед ней на корточки и протянул руку, ладонью вверх. Лиса понюхала мою ладонь, потом придвинулась ближе, и я осторожно коснулся её макушки, проведя пальцами по мягкой рыжей шерсти между ушами.

— Спасибо, рыжая.

Лиса прикрыла глаза на мгновение, принимая прикосновение, потом тряхнула головой, развернулась и скользнула в заросли, мелькнув хвостом. Через секунду шорох стих, и поляна вернулась в свою мягкую, зелёную тишину.

Я выпрямился, убирая оберег во внутренний карман. Теперь есть две загадки, которые предстоит решить в будущем.

Глава 5. Рой

Утро выдалось тихим, безветренным. Я вышел к Чёрному вязу привычным маршрутом, перешагивая через корни, выступающие из почвы, и обходя заросли папоротника-свистуна, который уже давно запомнил мой шаг и молчал при моём приближении.

С тех пор как я начал подкармливать его насыщенной глиной, дерево изменилось, тонко, почти незаметно для постороннего взгляда, но я видел разницу. Кора в нижней части ствола разгладилась, трещины стали мельче, а мох, покрывавший их изумрудным ковром, приобрёл глубокий, насыщенный оттенок. Листва наверху шелестела мягче обычного, каждый лист с фиолетовой каймой чуть поворачивался в мою сторону, ловя утренний свет.

Я сел у корней, привалился спиной к коре и закрыл глаза.

Медитация началась привычно. Дыхание замедлилось, границы тела размылись, сознание скользнуло вниз, к корневой сети, которая ветвилась под землёй, переплетаясь с потоками маны от трёх ручьёв.

Вяз принимал меня спокойно, с той тёплой готовностью, которая накапливалась неделями взаимного молчаливого общения. Я ощущал его пульс, медленный и глубокий, ток жизни в стволе, корнях и кроне. Мана текла густо, обволакивая сознание патокой древней, неторопливой силы.

Минуты складывались в часы. Я погружался глубже, расширяя восприятие через «Единение с Лесом», позволяя потоку информации от окружающей природы втекать в сознание размеренным ручейком.

Белка перескочила с ветки на ветку в тридцати шагах к востоку. Жук-древоточец проложил новый ход в коре мёртвого ясеня за ручьём. Корни вяза протянулись ещё на полпальца глубже, нащупав жилу насыщенной глины, которую я закопал на прошлой неделе.

Но вскоре я ощутил покалывание на коже. Очень недоброе.

Ворсинки на предплечьях встали дыбом, словно по ним провели магнитом. Волна прошла от кончиков пальцев до затылка и вернулась обратно, лёгкая, но настойчивая. Усиленные Чувства вспыхнули без команды, выдернув меня из глубокой медитации на поверхность сознания, как рыбу из воды.

Что-то нарушило привычный ритм леса.

Я открыл глаза, не шевелясь. Корни вяза под ладонями пульсировали иначе, быстрее, тревожнее, словно дерево пыталось передать предупреждение на единственном доступном ему языке. Воздух вокруг загустел, медовый аромат стал резче, перебиваясь чем-то кислым и горячим, запахом расплавленного металла.

Потом я услышал скрежет.

Звук шёл с юго-запада, оттуда, где чащоба подступала к лощине стеной из переплетённых стволов и колючего кустарника. Множественный, царапающий, будто сотни мелких лезвий одновременно скребли по камню. Он нарастал равномерно, без рывков, заполняя пространство между деревьями монотонным шелестящим гулом, от которого сводило зубы.

Я вскочил, разворачиваясь к источнику звука, и рука сама метнулась к ножу на поясе.

Из-за деревьев выплыло облако.

Живое, тёмное, вытянутое горизонтально, как грозовая туча, опустившаяся на уровень крон. Оно двигалось плотной массой, переливаясь изнутри металлическим блеском, тускло-бронзовым и сизым, когда отдельные его элементы ловили лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь листву.

Каждый из этих элементов был насекомым, размером с фалангу большого пальца, с вытянутым сегментированным телом, парой жёстких крыльев и челюстями, которые открывались и закрывались в непрерывном ритме. Именно эти челюсти порождали скрежет, тысячи пар хитиновых жвал, перемалывающих воздух и всё, что в нём оказывалось.

Рой двигался целенаправленно, единым организмом, и его курс был очевиден. Прямо на Чёрный вяз.

Система развернула панель прежде, чем я успел сформулировать мысленный запрос:

Объект: Мановая Саранча (рой).

Ранг: 3 (коллективный).

Тип: Мана-зверь, паразитический.

Особенности: Питается растениями с высокой концентрацией маны. Приоритетные цели — древние деревья, узловые точки Лей-линий, магические сады. Индивидуальные особи безвредны, однако рой способен генерировать коллективное поведение.

Уровень угрозы: Высокий (для растительных объектов). Средний (для живых существ).

Воздух перед вязом вспыхнул.

Я отшатнулся, прикрывая лицо рукой, когда между мной и деревом возникло искажение, похожее на тепловую дымку над раскалённой скалой. Контуры ствола за ним расплылись, изогнулись, и я понял, что смотрю на защитный барьер. Полупрозрачная сфера, едва различимая глазом, окутала вяз от корней до нижних ветвей, плотная, тугая, похожая на мыльный пузырь из сгущённого пространства.

Вяз защищался.

Древнее дерево, простоявшее на пересечении Лей-линий восемьсот лет, обладало собственной оборонительной магией. Мана, накопленная веками, вливалась в барьер, подпитывая его изнутри, и воздух внутри сферы дрожал от концентрации энергии.

Рой достиг барьера и обрушился на него неостановимой волной.

Тысячи насекомых впились в полупрозрачную поверхность одновременно, их челюсти заработали с утроенной скоростью, и скрежет перешёл в пронзительный визг, от которого в висках закололо. Хитиновые жвалы скребли по барьеру, оставляя на нём мерцающие борозды, и каждая борозда расплывалась сетью трещин, которые разбегались по поверхности, как лёд под ударом молотка.

Барьер трещал резким, сухим хрустом, похожим на звук лопающегося стекла. Сфера пульсировала, сжимаясь и расширяясь в лихорадочном ритме, и с каждым циклом свечение тускнело. Вяз питал её всей доступной маной, но рой был слишком упорен, и каждая секунда приближала момент, когда защита рухнет.

Нужно было действовать.

Котомка лежала у корней, там, где я оставил её перед медитацией. Руки нашли знакомые карманы вслепую, пальцы сомкнулись на глиняном пузырьке с мазью из огневки и мешочке с порошком полыни. Два ингредиента, которые в сочетании давали густой едкий дым, какой должен отпугнуть насекомых в радиусе двадцати метров.

Я вытряхнул порошок полыни на плоский камень, выдавил сверху мазь из огневки и высек искру кресалом. Огонь лизнул смесь, и она вспыхнула с шипением, выбросив вверх столб серо-жёлтого дыма, густого и тяжёлого, растекающегося по земле волной.

Я выдернул из котомки тряпку и прижал к лицу, завязав узлом на затылке. Импровизированная маска пропускала воздух, но задерживала взвесь.

Дым окутал передний край роя, и эффект проявился мгновенно. Насекомые, оказавшиеся в облаке, начали терять координацию, их полёт из прямолинейного стал хаотичным, крылья сбились с ритма, тела закрутились в воздухе и посыпались на землю, стуча хитиновыми панцирями по камням и корням. Глухой дробный перестук, будто горсть гороха, высыпанная на жестяной поднос.

Передняя треть роя развалилась за полминуты, осыпавшись вокруг меня ковром из подёргивающихся тел. Я подбросил в костерок ещё порошка и огневки, наращивая концентрацию, и дым стал плотнее, более едким, поднимаясь к кронам деревьев расширяющимся конусом.

Рой отреагировал.

Оставшиеся две трети массы перестали атаковать барьер и сгруппировались, стягиваясь в плотный клубок, который повис в воздухе метрах в пяти над землёй. Насекомые внутри него двигались с пугающей синхронностью, перестраивая формацию, и я наблюдал, как тёмная масса меняет очертания, вытягиваясь вертикально.

Голова оформилась первой, округлый нарост из тысяч тел, слипшихся в единую поверхность. Затем обозначились плечи, широкие и угловатые, торс, массивный и бесформенный, руки, длинные, свисающие ниже колен. Ноги проступили последними, толстые столбы, упёршиеся в землю и оставившие во мху глубокие вмятины.

Передо мной стояла фигура в человеческий рост, составленная из живой массы металлически поблёскивающих насекомых. Сквозь щели между телами пробивался тусклый бронзовый свет, пульсирующий в такт движению челюстей, которые продолжали работать даже в этой форме. Скрежет стал глубже, басовитее, похожий на утробный рокот механизма.

Система обновила информацию:

Состояние роя: Активирован режим концентрации. Псевдотело сформировано.

Уровень угрозы: Высокий.

Фигура шагнула к барьеру вяза, проигнорировав меня. Рука из тысяч насекомых поднялась и обрушилась на сферу кулаком.

Удар прошёл сквозь защиту, как камень сквозь оконное стекло. Барьер лопнул с хрустальным звоном, разлетевшись осколками мерцающего света, которые растаяли в воздухе, не долетев до земли. Волна маны, высвободившаяся при разрушении, ударила меня в грудь тёплым порывом, заставив отступить на шаг.

Вяз содрогнулся. Ветви качнулись, листва зашумела тревожно, и я почувствовал через «Единение с Лесом» отголосок боли, глухой и древней, как стон камня под давлением, которое длится столетиями.

Фигура из насекомых потянулась к стволу второй рукой.

Мана хлынула из моего резерва в правую кисть, концентрируясь на кончиках пальцев, и воздух вокруг ладони затрещал, наполняясь запахом петрикора. Я шагнул вперёд, разворачивая плечи, и полосы электричества сорвались с пальцев, вонзившись в бок роя насекомых.

Когти Грозы прожгли сформированное тело насквозь. Три голубовато-белые дуги прочертили тёмную массу, оставив дымящиеся борозды, в которых хитиновые панцири лопались и обугливались. Электрический разряд растёкся по фигуре, перескакивая от тела к телу, и сотни насекомых посыпались на землю, сжигая крылья и дёргая лапками в агонии.

Фигура покачнулась, в её боку зияла дыра размером с мою голову. Рой зашевелился, перегруппировываясь, затягивая повреждение свежими телами из резерва, и дыра закрылась за считаные секунды.

Я ударил снова. Когти Грозы рассекли левое плечо фигуры, отделив «руку» от «торса».

Отсечённая конечность рассыпалась на полпути к земле, превратившись в облако обугленных насекомых, которые осели на мох чёрной россыпью. Но правая рука уже тянулась к коре вяза, и челюсти тысяч особей заработали с удвоенной скоростью.

Я метнулся к котомке, схватил последний пузырёк с огневкой и размазал его содержимое по комку полыни. Швырнул горящую смесь прямо в центр фигуры, целясь в грудь, туда, где плотность роя была максимальной.

Когти полоснули по комку в полёте, активируя смесь. Вспыхнуло красиво, огненным цветком, и тут же из кома повалил густой дым, разрывая конструкцию изнутри. Фигура задёргалась, насекомые в её ядре потеряли связность, и верхняя половина тела осыпалась лавиной мелких тел, которые падали на землю, корчась и скрючиваясь. Скрежет стал прерывистым, рваным, как заикающийся крик.

Остатки роя, сотни три, может, четыре, особей, сбились в рыхлый клубок у подножия вяза, дезориентированные дымом, но всё ещё живые, всё ещё вгрызающиеся в кору теми челюстями, что уцелели. Я собрал последние крохи маны и ударил Когтями Грозы в упор, с обеих рук, вкладывая всё до капли.

Шесть полос молний прошили клубок насквозь. Воздух вспыхнул белым, запах горелого хитина забил ноздри даже через маску, и от оглушительного треска заложило уши. Когда свет погас и дым рассеялся, у корней вяза лежала груда обугленных панцирей, дымящихся и неподвижных.

Навалилась тишина, оглушающая после минут непрерывного скрежета. Я стоял, тяжело дыша, руки свисали вдоль тела, пальцы мелко тряслись от полного истощения маны. В висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна.

Запах ударил следом.

Он не принадлежал ни моей смеси, ни горелому хитину, что-то иное, тягучее, сладковатое, похожее на перезрелый фрукт, забытый на солнце. Он поднимался от обугленных тел, невидимым облаком растекаясь по лощине, впитываясь в воздух, в мох, в одежду.

Голова закружилась мгновенно, будто кто-то дёрнул землю из-под ног, и я покачнулся, хватаясь за ближайший корень.

Тряпка пропиталась насквозь за время боя, дым и пот превратили её в мокрый компресс, который больше не фильтровал ничего. Сладковатая взвесь проникала с каждым вдохом, оседая на языке приторным привкусом, заполняя лёгкие ватной тяжестью.

Я сделал шаг к вязу, пытаясь оценить повреждения коры, и мир качнулся. Деревья накренились влево, потом вправо, потом потолок из листвы провалился вниз, и земля ударила в плечо, твёрдая и холодная.

Система мелькнула перед тускнеющим взглядом:

Обнаружен токсин: Парализующий осадок Мановой Саранчи.

Иммунитет к простым ядам: активирован. Односоставный токсин нейтрализован.

Статус: усыпляющий эффект сохраняется. Период действия: 2-4 часа.

Буквы расплылись, слились в одну большую кляксу. Я попытался моргнуть, сфокусироваться, но веки стали свинцовыми, неподъёмными, и темнота подступила со всех сторон, мягкая и настойчивая.

Последнее, что я ощутил перед провалом, было тепло. Земля подо мной пружинила, как густой мох, только плотнее, мягче, словно корни вяза сместились, подстелив мне ложе из живой древесины.

***

Свет вернулся неохотно, просачиваясь сквозь закрытые веки тусклыми красноватыми пятнами.

Я лежал на чём-то мягком, упругом и тёплом. Ощущение было странным, под спиной пружинила поверхность, которая дышала вместе со мной, чуть приподнимаясь на вдохе и оседая на выдохе. Запах горелого хитина исчез, сменившись медовым ароматом коры вяза, густым и обволакивающим, заполняющим лёгкие с каждым вдохом. Воздух был чистым, свежим, без единой примеси того сладковатого токсина, который свалил меня.

Я открыл глаза и обнаружил, что лежу у основания вяза, прижавшись щекой к корню. Корень был тёплым, гораздо теплее, чем полагалось дереву, даже стоящему на пересечении Лей-линий. Сознание прояснялось медленно, толчками, выталкивая остатки дурмана из головы по капле, и каждая мысль была ещё вязкой, липкой.

Тел насекомых не было. Ни одного.

Я сел, опираясь на корень, и огляделся. Лощина выглядела так, будто боя никогда не происходило. Мох вокруг вяза был цел, ни копоти, ни обугленных панцирей, ни тёмных пятен от сгоревшей полыни. Камень, на котором я разводил костерок, лежал чистым, без следов сажи. Воздух пах утренней свежестью, медовой корой, и ничем больше.

Я медленно повернул голову, осматривая поляну в каждом направлении. Кусты целы, папоротники стоят ровно, ни одна ветка не сломана.

Движение мелькнуло на границе зрения, справа, за стволом.

Я повернулся резко, и сознание отозвалось тупой болью в затылке, послевкусием токсина. Мир качнулся, выровнялся, и я увидел силуэт, скользнувший за ствол вяза.

Девушка. Тонкая фигура в длинном чёрном платье, которое сливалось с тенью коры. Тёмные волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам. Движение было плавным, неторопливым, без суеты и страха, она просто уходила за ствол дерева, как человек, заворачивающий за угол знакомого дома.

Её контуры размылись на границе ствола, очертания потеряли чёткость, слились с рисунком коры и мха, растворились в текстуре древесины, словно дерево впитало её, как вода впитывает каплю чернил.

Я моргнул, пытаясь сфокусироваться, и темнота снова подступила к краям зрения. Тело было слишком тяжёлым, мысли слишком медленными, и второй провал в сон подхватил меня мягко, как волна подхватывает щепку.

***

Второе пробуждение было другим.

Ясность пришла сразу, без промежуточной стадии ватной мути. Я открыл глаза, и мир вокруг был резким, чётким, залитым косыми лучами послеполуденного солнца, пробивавшимися сквозь полог листвы. Судя по углу света, я проспал несколько часов.

Тело было слабым, как после тяжёлой болезни, мышцы гудели, суставы ныли при каждом движении. Мана восстановилась едва на четверть резерва, ленивой струйкой наполняя каналы, которые ощущались расширенными и саднящими после полного истощения. Но голова работала, мысли выстраивались в ряд, и первой из них была: где девушка?

Я сел, опираясь на корень вяза, и медленно осмотрел лощину. Поляна была пуста. Ни фигуры в чёрном платье, ни следов на мху, ни запаха чужого присутствия. Усиленные Чувства, работавшие на остатках маны, вылавливали только привычные звуки, журчание ручьёв, шелест листвы, далёкий стук дятла.

Галлюцинация? Токсин Мановой Саранчи вызывал дезориентацию и сонливость, но Система ничего не сообщала о зрительных образах. С другой стороны, я был на грани сознания, отравлен, истощён, и мозг мог выдать что угодно, заполняя пустоты в восприятии фантомами из подсознания.

И всё-таки ощущение оставалось. Лёгкое, как тень чужого взгляда на затылке, когда стоишь один в пустой комнате и знаешь, что за спиной кто-то есть, хотя, обернувшись, видишь только стену. Присутствие, рассеянное и неуловимое, впитавшееся в воздух поляны так же глубоко, как медовый аромат коры.

Я повернулся к вязу и положил ладонь на ствол.

Кора была тёплой. Под пальцами пульсировала манна — ровная и спокойная, восстанавливающая ритм после пережитого нападения. Я провёл рукой по поверхности и нашёл повреждения там, где насекомые успели добраться до живой древесины прежде, чем я их остановил.

Борозды были неглубокими, сантиметр, может, полтора. Десяток параллельных канавок, проеденных челюстями роя в коре и верхнем слое заболони. Края ран были рваными, потемневшими от окисления, с подтёками бурого сока, похожего на засохшую кровь.

Однако раны закрывались. Я видел это собственными глазами: кора по краям борозд набухала, розовая и свежая, медленно затягивая повреждённые участки новой тканью. Древесный сок заполнял канавки, затвердевая на воздухе в гладкую смолистую плёнку.

Вяз лечил себя сам. Медленнее, чем залечивал раны мана-зверь, но с той же уверенной неотвратимостью, которая бывает у процессов, запущенных силами на порядки превосходящими человеческие.

Система откликнулась кратким уведомлением, проявившимся в поле зрения мягким золотистым свечением:

Условие «Защитить Древо от внешней угрозы» — выполнено.

Прогресс по способности «Произрастание»: обновлён.

Я перечитал текст, убеждаясь, что понял правильно. Четвёртое из четырёх качественных условий закрыто. Оставалась количественная работа, часы медитации и передача маны, рутина, которая была вопросом времени. И еще одно, очень странное задание. Вырастить нечто, что укажет сам Вяз.

Я поднялся, придерживаясь за корень, и позволил себе минуту просто стоять, глядя на дерево. Чёрная кора, мох в трещинах, листья с фиолетовой каймой, тихо шелестящие в безветренном воздухе. Восемьсот лет жизни, впитанные корнями, пропущенные через ствол, выдохнутые кроной. Дерево, которое доверилось мне достаточно, чтобы принять заботу, и которое я защитил, когда пришла угроза.

Связь стала плотнее. Я ощущал её физически, как натянутую между нами нить, тонкую и прочную, вибрирующую от каждого прикосновения. Мана, полученная, по сути, от вяза, текла в мои каналы чуть свободнее, чем раньше, а моё присутствие, судя по теплоте коры под ладонью, принималось деревом с готовностью, которой прежде не было.

Я убрал ладонь, подобрал котомку и закинул её на плечо. Тело слушалось неохотно, каждое движение давалось через лёгкое сопротивление мышц, но ноги держали, и голова была ясной.

На обратном пути к хижине я думал о девушке в чёрном. Образ стоял перед глазами, отчётливый и живой, вопреки всей логике, которая настаивала на галлюцинации. Тонкая фигура, тёмные волосы, плавное движение, лишённое суеты. Она растворилась в стволе вяза так естественно, будто дерево было дверью, а за ней лежала комната, в которую мне пока заглядывать не полагалось.

Может быть, у деревьев и, правда, может сформироваться разум? Даже если так, но воплощение в виде человека… Хотя чего только нет в этом новом для меня мире. Все возможно.

Глава 6. Обезумевший зверь

Утром было по-настоящему зябко. Холод пришёл с севера за ночь и застеклил лужицы у крыльца тонкой коркой льда. Дыхание клубилось паром, мох вокруг хижины побелел от инея, а воздух был таким чистым и колючим, что обжигал горло изнутри.

Я потянулся на лежанке, чувствуя, как мышцы отзываются привычной утренней скованностью. Очаг прогорел за ночь, и хижина выстыла, пальцы ног мёрзли даже через шерстяные обмотки.

За перегородкой шевельнулся Торн. Скрипнул лежак, послышались шаги, без той шаркающей тяжести, что преследовала старика ещё месяц назад. Яд «Чёрной Колыбели» отступил окончательно, и Хранитель вернулся к прежней форме с упорством, которому можно было только позавидовать.

Торн появился из-за перегородки, уже одетый в свою шкуру с серебристым отливом, с посохом в руке. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты, седые брови нахмурены. Он посмотрел на меня.

— Собирайся. Сегодня пойдешь со мной.

Ни объяснений, ни привычного ворчания. Слова, произнесённые тоном, который я слышал у Торна всего пару раз — в моменты, когда дело касалось чего-то по-настоящему серьёзного. Так он говорил, когда разнимал Старейшину и Буревестницу на той памятной грозовой поляне.

Я кивнул, сбросил с себя шкуру-одеяло и начал одеваться. Кожаная куртка — подарок деда — штаны, сапоги. Нож на пояс, лук за спину, колчан. Котомку набил по привычке: мазь, верёвка, огниво, фляга, горсть вяленого мяса и сухарей. Торн ждал у двери, молча, без нетерпения, просто стоял и смотрел, как я собираюсь.

Мы вышли.

Лес принял нас утренним полумраком, холодным и тихим. Торн шёл впереди, его посох касался земли мягко, почти беззвучно, оставляя в инее аккуратные круглые отпечатки. Я двигался следом, подстраиваясь под его размеренный шаг, и сразу понял: мы уходим в ту сторону, куда дед ходил один. В ту часть леса, откуда он возвращался крепче, бодрее, с блеском в глазах, который я давно перестал списывать на простое упрямство старого организма. По сути, эту часть леса я еще не успел изучить, поэтому мне было любопытно, куда именно дед меня ведет.

Привычные ориентиры кончились через час. Каменистый брод через ручей, потом поваленная берёза с расплющенной верхушкой. За ними начинался лес, в котором я ни разу не бывал.

Деревья здесь стояли плотнее, их стволы были толще, кроны сплетались непроницаемым пологом, через который свет едва просачивался рассеянным, серым полумраком. Подлесок сгущался, лианы и низкорослый кустарник переплетались в спутанные заграждения, сквозь которые приходилось продираться. Тропа, если она вообще когда-то здесь была, давно исчезла под слоем мха и прошлогодней листвы.

Торн шёл так, словно знал каждый корень наизусть. Его ноги находили твёрдую почву там, где я видел только мшистую топь, а посох отводил ветки точными экономными движениями, расчищая путь ровно настолько, чтобы протиснулся один человек.

Воздух менялся по мере продвижения. Становился прохладнее, плотнее.

Мана сгущалась, и я ощущал её всей кожей: покалывание на предплечьях, лёгкое давление в висках, мурашки, бегущие по загривку. Это были места, пропитанные силой до самых камней, лес, в котором мана текла через почву и корни так же плотно, как вода по руслу.

Через два часа Торн замедлился. Поднял руку, давая сигнал остановки, хотя я и так замер, потому что увидел.

Впереди, между двумя исполинскими елями, земля вздымалась пологим холмом, из которого выступали корни. Толстые, узловатые, переплетённые в такой плотный клубок, что казались продолжением самого холма. Они принадлежали нескольким деревьям одновременно, сросшись в единое целое, образуя стену живой древесины, поросшую мхом и лишайником.

Ничего особенного, если смотреть бегло. Просто нагромождение корней у подножия холма, каких в глубинах Предела хватало. Но присмотревшись, я увидел линию. Горизонтальную, ровную, проходившую между двумя массивными корнями на высоте пояса. Тень под ней была глубже, чем полагалось.

Скрытый проход, замаскированный самим лесом, вросший в холм так органично, что даже с десяти шагов его можно было принять за обычное углубление между корнями.

Серый силуэт возле входа шевельнулся.

Сумеречный Волк лежал на плоском камне, устланном мхом, прямо у щели между корнями. Его тело было вытянуто вдоль прохода, массивные лапы скрещены, голова покоилась на передних конечностях. Серебристая шерсть матово поблёскивала в рассеянном свете.

Янтарные глаза открылись, когда мы подошли ближе. Зверь поднял голову, его взгляд скользнул по Торну и остановился на мне. Ни агрессии, ни настороженности. Спокойное признание, словно страж у ворот, пропускающий того, кого ждали.

Я кивнул ему. Волк медленно, лениво моргнул и опустил голову обратно на лапы.

Торн нагнулся и шагнул в проход. Я последовал за ним, пригибаясь под низким сводом корней, которые скребли по спине и макушке, цепляясь за лямки котомки.

Темнота обступила на три шага, потом впереди забрезжил свет, мягкий, зеленоватый, непохожий ни на дневной, ни на огонь лампы. Ещё несколько шагов по наклонному ходу, стены которого были укреплены камнем, плотно подогнанным к корневым переплетениям, и пространство раскрылось.

Подземное помещение размером с две хижины Торна, сухое и тёплое, с потолком, подпёртым четырьмя каменными колоннами, каждая обвитая живыми корнями, которые уходили в свод и терялись в каменной толще холма. Между корнями тлели крупные грибы-светляки, десятками рассаженные по трещинам и выступам, излучавшие тот самый мягкий зеленоватый свет, который превращал грот в подводную пещеру, залитую спокойным изумрудным сиянием.

Пол был каменным, гладким, с проложенными в нём неглубокими желобками, по которым стекала конденсировавшаяся со стен влага, собиралась в маленький бассейн у дальней стены и уходила через отверстие в полу куда-то в глубину.

Вдоль левой стены тянулись каменные столы. Три штуки, массивные, с выдолбленными в поверхности углублениями для ступок и подставками для реторт.

На ближайшем стояли медные тигли, потемневшие от многолетнего использования, рядом ряд перегонных колб из толстого стекла, соединённых стеклянными трубками в причудливую конструкцию, похожую на внутренности гигантского часового механизма. Колбы были чистыми, без налёта или осадка, но крепления истёрлись от постоянного использования.

У правой стены полки. Деревянные, уходящие от пола до потолка, забитые рядами глиняных горшков, склянок из тёмного стекла, берестяных коробов и холщовых мешочков, перевязанных бечёвкой. На каждой ёмкости надпись, выведенная мелким угловатым почерком, который я знал.

В дальнем углу притулилась печь. Низкая, выложенная из обожжённого кирпича, с дверцей из кованого железа и системой заслонок, позволявших регулировать подачу воздуха с точностью, невозможной для обычного очага. Рядом с печью лежала стопка угля, аккуратно сложенная пирамидой.

Я стоял у входа и молча осматривал пространство, позволяя деталям укладываться в общую картину. Сорт со своим оборудованием и убогой задней комнатой казался ремесленником-самоучкой по сравнению с тем, что я видел здесь. Настоящая лаборатория, выстроенная и оснащённая руками мастера, который точно знал, что ему нужно и как этого добиться.

— Добро пожаловать в мою мастерскую, — Торн стоял у центрального стола, опершись на него ладонью. Голос его звучал ровно, без торжественности, но с какой-то особой весомостью, которая приходит, когда человек делится чем-то сокровенным. — Тридцать лет я улучшал это место. Камень таскал из каменоломни в двух днях пути. Стекло заказывал у мастеров, через посредников, чтобы никто не знал, куда оно едет. Мне ни к чему было привлекать внимание.

Он провёл ладонью по гладкой столешнице, стирая невидимую пыль.

— Здесь я создаю составы для растений и зверей Предела. Мази для деревьев, поражённых паразитами. Подкормки. Целебные отвары для мана-зверей, которых нельзя подпустить к обычному лекарю, потому что они убьют его раньше, чем он успеет понять, что лечит, — Торн хмыкнул, и в этом коротком звуке мелькнула тень застарелой усталости. — Баланс леса держится на таких вещах, внук. На мелочах, которых никто не видит, о которых никто не спрашивает.

Я подошёл к ближайшей полке, разглядывая этикетки.

«Дубовая эссенция, концентрат». «Сосновый экстракт, для корневой обработки». «Антигрибковый состав, серия третья».

Десятки наименований, большинство незнакомых, но логика расположения была понятной: слева лечебные, справа подкормки, внизу яды и репелленты для защиты от паразитов.

Каменные бархатные мхи в глиняных горшках. Связки сушёных корней, обмотанных промасленной тканью. Пузырьки с маслами, на которых потемнели от времени пробки. Всё было организовано с тем педантизмом, который можно видеть у старых мастеров, привыкших к порядку как к основе ремесла.

Но часть полок пустовала. Я заметил это сразу, профессиональным взглядом, которому не нужны подсказки. Правый нижний ряд стоял почти голым, из двенадцати ячеек заняты были четыре. Средняя полка лечебных составов зияла брешами, горшки сдвинуты к краю, заполняя пространство, которое раньше занимали их соседи. На верхней полке, где стояли самые редкие ингредиенты, пылились шесть пустых берестяных коробов.

— Противоядие для себя я варил здесь, — сказал Торн, перехватив мой взгляд. — Из того яда, что ты добыл. Три дня работы, почти без сна. Потратил половину запасов на стабилизацию формулы, потому что «Чёрная Колыбель» разъедала каждый состав, который я пробовал, пока не нашёл правильную устойчивую последовательность.

Он кивнул на пустые участки полок.

— Сюда я приходил последние недели. Восстанавливал силы у источника маны, который питает грот через корни. Здесь концентрация выше, чем где-либо в Пределе, кроме самого Сердца, да еще пары особых мест. Отравление отступало быстрее, когда я проводил здесь по нескольку часов.

Я обошёл мастерскую по кругу. Руки сами потянулись к перегонным колбам, к тиглям с матовыми стенками, к подставке для реторт с регулируемым наклоном. Каждый инструмент был знакомым по назначению, но превосходил всё, с чем я работал у Сорта или в хижине, по точности, по качеству, по продуманности конструкции. Перегонная система могла разделять смесь на пять фракций одновременно. Стеклянные трубки были откалиброваны по диаметру, обеспечивая равномерный поток жидкости.

— Это… — я подбирал слова, но те казались мелкими, недостаточными для того, что я чувствовал. — Это меняет всё.

Торн посмотрел на меня, и на его лице, обычно закрытом, как книга, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Я вижу, как ты растёшь, — сказал он просто, без украшений. Старик признавал мои действия, ведь все это время я ему демонстрировал другого Вика. — Травы, составы, повадки зверей, всё схватываешь быстрее, чем я ожидал. Пора тебе работать с настоящим оборудованием, а не с тем хламом, который Сорт продаёт своим ученикам. Но учти, продавать не стоит, все, что я делаю тут — на пользу леса и для личного пользования.

Он обвёл рукой мастерскую.

— Считай это наследством. Рано или поздно всё это станет твоим. Лучше, если ты будешь знать, где что лежит и как работает.

Слово «наследство» упало в тишину грота, тяжёлое, как булыжник в тихий пруд. Я посмотрел на деда, на его прямую спину и жёсткие, как всегда, глаза, и проглотил вопрос, который не следовало задавать. Да и не готов я был еще к такому вот решению.

Вместо этого я подошёл к ближайшей полке и начал изучать содержимое горшков, аккуратно снимая крышки и принюхиваясь к содержимому. Каждый запах рассказывал свою историю: горькая полынь, сладковатая смола, терпкий корень, едкий минерал.

Руки двигались привычно, уверенно, как дома.

Торн наблюдал за мной. В его взгляде была не гордость — что-то более скупое и одновременно более ценное. Молчаливое и окончательное признание того факта, что человек перед ним достоин доверия. Возможно, он в данный момент даже испытывал в какой-то мере облегчение от этого, но все же скрывал свои эмоции за суровой маской, как и всегда.

Мы провели в мастерской несколько часов до полудня.

Торн показывал расположение запасов, объяснял назначение каждого инструмента, делился тонкостями работы с перегонной системой, которые не были записаны ни в одной книге. Я запоминал, задавал вопросы, на которые старик отвечал коротко и точно.

Когда мы наконец выбрались наружу, полуденное солнце пробивалось сквозь кроны яркими столбами света, и лес вокруг выглядел совсем иначе, чем в утренних сумерках. Иней растаял, мох вернул себе изумрудную яркость, а воздух потеплел, наполнившись запахом хвои и влажной земли.

Сумеречный Волк всё ещё лежал у входа. Он поднял голову, когда мы вышли, лениво моргнул янтарными глазами и снова опустил морду на лапы.

Торн повернул на восток.

— Идём. Есть ещё кое-что.

Я шёл за ним молча, перестраиваясь с радости от увиденной мастерской, на настороженность, которую вызывал тон деда. Торн вёл меня куда-то ещё, и по тому, как напрягались его плечи при каждом шаге, я понимал: следующая остановка будет куда менее приятной. Она была основной, ту, что он запланировал с самого утра.

Идти пришлось недолго, может, полчаса. Лес менялся постепенно: деревья редели, подлесок расступался, открывая пологий склон, усыпанный серым щебнем. Запах пришёл первым, прежде чем глаза увидели то, что его порождало. Тяжёлый, приторный, с металлической кисловатой нотой, которая цеплялась за нёбо и забивалась в горло.

Запах разложения. И ещё чего-то, чему я пока не знал названия.

Торн остановился на краю распадка, там, где ельник обрывался у подножия невысокого гребня. Я встал рядом и посмотрел вниз.

Распадок был развороченным. Буквально перепаханным, словно по нему прошёл бульдозер, обезумевший от ярости. Деревья лежали, вывернутые с корнями, стволы переломлены, как спички, корневые комья торчали из земли чёрными щупальцами. Борозды в почве уходили вглубь на полметра, каждая шириной с тачку, оставленная чем-то тяжёлым, что волочилось или рыло землю с остервенением, которому плевать на камни и корни. Кустарник по краям распадка был срезан, будто бритвой, ветки торчали свежими белыми щепками, ещё не успевшими потемнеть.

Трупы я увидел позже.

Три тела. Два рогатых зайца, вернее то, что от них осталось: раздавленные тушки, вбитые в землю с такой силой, что мех и мясо смешались с глиной. Третий был покрупнее — серебристая лиса с хвостом-пером, из тех, что я видел в глубине Предела. Её тело лежало у поваленной сосны, переломленное пополам, шерсть потемнела от крови, мёртвые глаза стеклянно уставились в серое небо.

Трава вокруг трупов почернела, словно обугленная, хотя следов огня видно не было. Она просто умерла, побурела и скрутилась, будто её обдали кипятком.

Торн стоял на краю борозды, которую некто пропахал через ельник. Старик смотрел на вывороченные корни, на тела мелких зверей, на почерневшую траву. Его лицо стало таким, каким я его ещё видел, старым, усталым и печальным. Морщины залегли глубже, плечи чуть опустились, и посох в его руке не помогал расправить их.

— Ядро треснуло, — сказал Торн, присев и коснувшись земли ладонью. Пальцы его вдавились во влажную почву, и он застыл на несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то, что доносилось из самой глубины. — Чувствуешь? Мана идёт рваными волнами, как кровь из порванной артерии. Он не контролирует выбросы. Он уже не понимает, где находится. Не различает врага и дерево, зверя и камень.

Я присел рядом, положив ладонь на землю в паре шагов от Торна. Ощущение было отвратительным. Мана здесь двигалась судорожно, толчками, каждый из которых обжигал каналы восприятия тупой горячей болью. Волны шли ритмично, с интервалом в несколько секунд, как пульс, который пытается выровняться и каждый раз срывается.

— Скальный Кабан? — понял я, о чем речь. — Тот, о котором говорил Борг.

Торн медленно кивнул.

— Он самый. Я надеялся, что тварь уйдёт обратно. Было слишком много других дел, слишком мало времени, — старик поднялся, отряхивая ладонь о штанину. — Ошибся. Кабан не мигрирует, его кто-то выгнал с привычного места обитания. И он обезумел, возможно, получив серьезное ранение.

Слова повисли в воздухе, будто были каким-то приговором.

— Можно стабилизировать ядро? — я повернулся к деду. — Как я стабилизировал яд у тебя?

Торн медленно покачал головой.

— Яд — это чужеродное вещество, его можно нейтрализовать. А это… — он провёл рукой вдоль борозды, указывая вглубь леса. — Это как пытаться склеить разбитый горшок, пока в нём кипит вода. Ядро разрушается изнутри, каждый выброс ломает его дальше. Даже если бы у нас был лучший целитель королевства, лучший артефактор и месяц времени… Мана-зверь не даст к себе приблизиться. Он сейчас атакует всё, что движется. Он боится всего, потому что всё причиняет ему боль.

Я стоял, глядя на борозду, уходящую в чащу. Развороченная земля, мёртвая трава, трупы зверей, которым просто не повезло оказаться рядом.

Память вернула меня в прошлое. Амурская тигрица. Приморье, семнадцать лет назад. Поезд отсёк ей задние лапы на переезде, позвоночник сломан в двух местах, но сердце ещё билось. Глаза смотрели на меня, полные боли и непонимания. Когда тело перестаёт слушаться, а мозг отказывается принять, что мир вдруг стал враждебным. Она была жива, и это было хуже, чем если бы она была мертва, потому что живое существо не должно так страдать.

Я сделал то, что должен был сделать. Потом сидел на насыпи полчаса, глядя на рельсы, и курил сигарету за сигаретой, хотя на тот момент бросил пять лет назад.

Здесь то же самое. Только зверь весит как грузовик, покрыт каменной бронёй и способен переломить тебя пополам одним ударом копыта.

— Отчего ядро мана-зверя могло треснуть? — спросил я. — Как вообще такое могло произойти? Я думал мана-звери… стабильны, что ли?

Торн стоял, скрестив руки на посохе, и смотрел вдаль, туда, где борозды скрывались за поваленными стволами.

— Скальные Кабаны привязаны к территории сильнее, чем большинство мана-зверей. Это особенность их вида. Их ядро формируется в резонансе с породой, с камнем, в котором они роют норы и через который пропускают ману. Когда зверь готовится к переходу на следующий ранг, связь с местом становится крепче. Ядро раскрывается, впитывает энергию, перестраивается, — старик помолчал, подбирая слова. — Если в этот момент уничтожить его логово, разрушить камень, в котором он жил, выжечь землю вокруг… Связь рвётся. Ядро, раскрытое для перехода, получает обратный удар. И в итоге во многих случаях трескается.

Он повернулся ко мне.

— Такое могло произойти, только если кто-то уничтожил его дом. Насильственно, целенаправленно, в самый уязвимый момент. Выгнал его, заставил бежать с ядром, которое ещё не завершило перестройку.

В голову приходили только люди графа. Учитывая, что они совсем не уважают природу, только они могли сделать такое. Впрочем, лес граничит со многими владениями, да и нельзя отрицать того, что здесь могут ходить и отдельные отряды, преследующие собственные цели.

— Если кабан доберётся до деревни… — начал я.

— Пройдёт насквозь, — Торн закончил фразу, и его голос прозвучал глухо, как скрип старого ствола под ветром. — Стены Пади его задержат меньше, чем на минуту. А потом он дойдёт до вяза. И тогда грязная мана хлынет в корни, в Лей-линии, во всю сеть, которая питает Предел. Последствия будут ощущаться годами.

— Его нужно остановить.

— Его нужно убить, — поправил Торн. — Это милосердие, внук. Самое тяжёлое, какое бывает.

Тишина между нами заполнилась шелестом ветра в мёртвых ветвях поваленных деревьев. Где-то вдалеке, приглушённый расстоянием, раздался глухой удар, потом ещё один, потом протяжный и жалобный треск, с каким ломается ствол, простоявший сотню лет.

Кабан был где-то там. Крушил лес, не разбирая дороги, ведомый болью, которая не утихала и не отпускала.

— Обезумевшего зверя найти сложно, — Торн поднял посох и ткнул им в борозду. — Он непредсказуем. Может повернуть в любой момент, может бежать по прямой полдня, может затаиться и ударить из засады. Ядро выбрасывает волны, которые сбивают чутьё, даже моё. Я чувствую его присутствие, но определить точное направление не могу.

Он посмотрел на меня, будто нехотя принимал решение.

— Нам придётся разделиться. Я возьму юго-восток, где следы уходят к старым каменоломням. Ты пойдёшь на северо-запад, проверишь распадки и ельники ближе к Черному вязу. Серый пойдёт с тобой.

Сумеречный Волк. Страж, который лежал у входа в мастерскую. Торн доверял мне достаточно, чтобы отправить одного, и достаточно заботился, чтобы приставить охрану.

— Если найдёшь его, — Торн положил тяжёлую ладонь мне на плечо, и пальцы его сжались на мгновение, крепко и коротко, — не вступай в бой. Ты сильный, я вижу, как ты вырос. Но Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга, с каменной бронёй и ядром, которое выбрасывает ману бесконтрольно. Даже если оно треснуло, силы у него хватит, чтобы размазать тебя по камням.

— И что тогда?

— Отступай. Веди его в мою сторону, если получится, Серый отправится ко мне и передаст сигнал, я пойму. Или просто уходи и жди, я найду тебя. Волк дорогу покажет.

Он убрал руку и отступил на шаг.

Жест вроде простой и огромный одновременно. Торн отпускал меня одного в глубину Предела, на поиски обезумевшего зверя четвёртого ранга. Старик, который два месяца назад запрещал мне высовываться за околицу хижины, теперь стоял передо мной и говорил: иди, справишься.

— Понял, — сказал я.

Торн кивнул, но я прекрасно видел, что он был не полностью уверен в своем решении. Беспокоился.

Мы вернулись к хижине засветло. Остаток дня я провёл за сосредоточенной подготовкой, как в те ночи перед выходом против звероловов.

Котомка собиралась иначе, чем для обычных вылазок. Мази заживления — три порции. Концентрат сонной крапивы — два пузырька, на случай, если придётся замедлить зверя, хотя бы на пару секунд. Раздражающая паста из огневки — одна банка. Бинты, верёвка, кресало. Фляга с водой, обработанной укрепляющим составом, чтобы держать тонус.

Лук Борга я проверил трижды. Тетива натянута ровно, без провисания. Древки стрел прямые, оперение не обтрёпано, наконечники заточены и смазаны. В колчан вошло пятнадцать штук, включая три с утяжелёнными наконечниками из железа, которые Фрам выковал по моему заказу совсем недавно.

Нож. Провёл пальцем по лезвию, убедившись, что «Рассечение» работает. Сталь отозвалась лёгким покалыванием.

Торн сидел за столом, перебирая какие-то корни и склянки для собственного выхода. Мы не разговаривали. Тишина между нами была рабочей, привычной для двух людей, занятых одним делом.

Заснул я сразу, как только голова коснулась подушки. Тело знало, что утром ему понадобятся все силы, и отключило сознание, как гасят масляную лампу.

Рассвет пришёл серым и промозглым. Я вышел из хижины, когда небо едва начинало светлеть, а деревья вокруг стояли чёрными силуэтами на фоне пепельного горизонта. Воздух был сырым, пах мокрой хвоей и грибами.

Торн уже ушёл. Его лежак был пуст, посох исчез с обычного места у двери, а на столе лежала записка с одним словом, написанным угловатым почерком: «Осторожнее».

Я закинул котомку на спину, подогнал ремни, проверил нож и лук. Вдохнул глубоко, выпуская воздух через сжатые зубы.

Тропа к месту, где мы с Торном стояли вчера, заняла час. Оттуда я повернул на северо-запад, как было условлено, двигаясь вдоль гребня, который отделял ельники от каменистых распадков.

Серый шёл где-то рядом. Я не видел волка, но ощущал его присутствие — лёгкое давление на границе восприятия, которое «Усиленные Чувства» интерпретировали как что-то среднее между запахом и звуком. Серебристая тень, скользящая параллельным курсом в пятидесяти шагах, за стеной подлеска, бесшумная и терпеливая.

Лес менялся по мере продвижения. Ельник уступил место смешанному лесу, потом берёзовой роще, потом снова ельнику, но уже другому, более старому, с толстыми стволами и просторными промежутками, через которые гулял ветер. Мох покрывал землю сплошным ковром, пружинящим под сапогами.

Первые два часа прошли без особых находок. Я двигался медленно, проверяя каждый подозрительный участок: поваленные деревья, разрытую землю, потемневшую траву. Усиленные Чувства работали в рассеянном режиме, вылавливая запахи и звуки из окружающего пространства, фильтруя привычный лесной фон.

На третьем часу я свернул к распадку, который огибал невысокий холм с каменистой макушкой. Тропа здесь была звериной, узкой и петляющей, и я шёл по ней осторожно, пригибаясь под ветвями.

Четвёртый час принёс запах. Слабый, рассеянный, но безошибочный для того, кто уже его чувствовал. Кислая гниль умерших растений, металлическая горечь повреждённой маны, тяжёлый мускусный дух крупного зверя, пропитавший воздух, почву и кору деревьев.

Пятый час привёл меня к цели.

Верхушки деревьев были сломаны, торчали белыми обломками на фоне серого неба. Кроны обрушились вниз, образовав завал из веток и листвы, через который пробивались тусклые лучи света.

Я поднялся на гребень и посмотрел вниз.

Распадок был уже, чем вчерашний, с более крутыми склонами, поросшими мхом и папоротником. На дне лежали деревья, вывернутые с корнями, шесть, может, семь стволов, каждый толщиной в мой торс. Земля между ними была перепахана бороздами, глубокими, свежими, с рыхлыми краями, которые ещё не успели осесть.

Борозды шли в одном направлении — на северо-восток, уходя за поворот распадка. Края были ровными, параллельными, вырезанными чем-то широким и тяжёлым. Копытом, обшитым каменной бронёй.

Я присел на гребне, положив ладонь на мох. Мана под землёй дёргалась рваными толчками, горячими и болезненными, каждый сильнее предыдущего, как последние удары сердца, которое вот-вот остановится.

Свежее. Очень свежее. Может быть, часовой давности.

Серый появился слева, бесшумно, как дым. Волк стоял на гребне в трёх шагах от меня, вздыбив шерсть на загривке, янтарные глаза сфокусированы на дне распадка. Его ноздри раздувались, и тихое, почти неслышное рычание вибрировало в горле.

Мана-зверь был рядом.

Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга. С каменной бронёй, с треснувшим ядром, выбрасывающим волны грязной маны, делающей его безумным. Я развернул Усиленные Чувства настолько, насколько мог себе позволить, но зверя не почувствовал. То ли был дальше, то ли выбросы маны меня сбивали.

Но одно я знал точно, встреча с мана-зверем была неизбежной.

Глава 7. Скальный Кабан

Я двинулся по следу. Ступал по самому краю борозд, стараясь не задевать рыхлые стенки.

Мох здесь почернел и свернулся трубочками, будто его ошпарили кипятком. Мёртвая трава рассыпалась в пыль при каждом касании, оставляя на пальцах жирный серый налёт.

Грязная мана ощущалась физически, давящей тяжестью в висках и горьким привкусом на языке. Усиленные Чувства работали рвано, то обостряясь до предела, то проваливаясь в ватную тишину, сбитые выбросами повреждённого ядра, которые прокатывались под землёй рваными толчками. Я усилием воли прикрутил восприятие до базового, и двинулся дальше, ориентируясь по бороздам.

Пока шел, прокручивал в голове всё, что знал.

Торн рассказал вчера: ядро мана-зверя, что служило основой для его магических сил и совершенствования, треснуло, связь с землёй порвалась, зверь обезумел от боли. Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга, каменная броня, копыта, способные вспарывать землю как плугом. Взрослая особь, в расцвете сил, которая должна была перейти на пятый ранг, если бы кто-то не уничтожил её логово в самый уязвимый момент.

Но сейчас причины были неважны. Важно было то, что обезумевший зверь имел слабости.

Я перебирал их, как карты в колоде, сопоставляя опыт двух жизней.

В прошлом мне доводилось иметь дело с бешеными животными. Лось-подранок, которого охотники ранили в голову и бросили подыхать. Тот бродил по тайге трое суток, ломая деревья и атакуя всё, что шевелилось: от зайцев до грузовиков на лесовозной дороге. Рысь, отравленная браконьерским ядом, которая кидалась на людей в посёлке, пока мы не загнали её в сарай. Медведица-шатун, поднявшаяся из берлоги раньше срока и ослепшая от инфекции.

Все они вели себя одинаково. Непредсказуемо.

Обезумевший зверь перестаёт думать. Мозг, залитый болью и страхом, отключает всё, кроме базовых рефлексов: атаковать ближайший раздражитель, двигаться, когда боль усиливается, замирать, когда она отступает. Тактики нет, стратегии нет, оценки угрозы тоже нет. Только реакция на стимул, слепая, мгновенная и разрушительная.

Звучит страшно, но это можно использовать.

Зверь, который атакует ближайший движущийся объект, управляем. Его можно перенаправить, заставить бросаться на ложную цель, увести в сторону от реальной опасности. Камень, брошенный в кусты, треснувшая ветка, мелькнувшая тень, любой раздражитель притянет его внимание на те несколько секунд, которые нужны, чтобы сменить позицию.

Проблема была в другом.

Кабан покрыт каменной бронёй, весит как небольшой грузовик и способен развивать скорость, при которой мои рывки будут выглядеть как неторопливая прогулка. Одного удара копытом хватит, чтобы переломить меня пополам, а каменные наросты защищают от любого оружия, которое у меня есть. Четвёртый ранг с каменной бронёй, совсем другая весовая категория.

Я достал из котомки баночку с парализующей пастой. Едкий, жгучий запах ударил в ноздри. Для мана-зверя четвертого ранга эффект будет минимальным: замедление реакций на несколько процентов, может, лёгкое онемение в области контакта. Капля в море для такой туши.

Но если попасть в правильное место, капля может стать началом потока.

Я присел у ручья, стекавшего по дну распадка мутной струйкой, и начал работать. Стрелы из колчана легли рядом на расстеленную тряпицу. Пятнадцать штук, включая три с утяжелёнными железными наконечниками. Я обмакивал кончик каждого наконечника в пасту, аккуратно проворачивая, чтобы состав лёг ровным слоем. Главное, чтобы это не отразилось на полете стрелы.

Пока паста схватывалась, я осмотрел верёвку. Прочная, просмолённая, два десятка метров. Достаточно, чтобы сделать пару растяжек или петель. Я отрезал четыре куска по три метра, на каждый привязал камень размером с кулак, подобранный со дна ручья, тяжёлый, округлый, с хорошим балансом. Импровизированные якоря, которые можно забросить за ствол дерева или выступ скалы, создавая точку крепления для ловушки или страховки.

Оставшуюся верёвку я смотал и убрал обратно в котомку.

Маршрут отступления я выстраивал мысленно, перебирая карту местности, которая за эти недели впечаталась в память прочнее любого пергамента.

На северо-запад от текущей позиции лежал каменистый гребень, узкий и извилистый, с крутыми склонами по обе стороны. Кабан мог пройти по нему, но на крутых поворотах терял бы скорость из-за массы. За гребнем начинался ельник с густым подлеском, где массивное тело зверя будет цепляться за стволы и ветви, замедляясь ещё сильнее. Дальше, через полкилометра буреломов, лес выходил к оврагу, тому самому, через который я переправлялся в первые дни разведки. Крутые стены, узкое дно, ручей.

Я мог использовать всё это. Рельеф, деревья, камни. Лес был моим оружием, ведь я не собирался атаковать мана-зверя в лоб.

Я собрал обработанные стрелы, аккуратно уложив их, чтобы паста не размазалась по древкам, и поднялся на ноги.

Серый стоял в пяти шагах от меня, внезапно появившись из подлеска так бесшумно, что я вздрогнул, несмотря на все свои тренировки. Волк смотрел на меня снизу вверх, янтарные глаза были серьёзными, без привычного ленивого прищура. Шерсть на загривке стояла дыбом, и из горла вырывалось тихое, утробное ворчание.

— Знаю, — сказал я, завязывая котомку. — Он рядом. Я его почуял.

Серый переступил передними лапами, его ворчание стало громче, настойчивее. Волк качнул головой в сторону, туда, откуда я пришёл, в сторону хижины.

— Нет, — я покачал головой. — Уходить не буду. Если эта тварь дойдёт до деревни или до Вяза, будет плохо всем. Ты это знаешь лучше меня.

Серый рыкнул, коротко и резко, обнажив клыки. Его тело напряглось, хвост опустился, и на мгновение мне показалось, что он готов схватить меня за штанину и утащить силой, как утаскивал после укуса детёныша ядозуба.

— Послушай, — я присел перед ним на корточки, глядя в янтарные глаза. — Я поведу его за собой. Буду двигаться, пока Торн не придёт. Ты иди к нему, покажи дорогу.

Волк смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём читалось раздражение, упрямство и что-то похожее на тревогу, которую зверь не умел выразить иначе. Потом Серый мотнул головой, коротко фыркнул и развернулся, скользнув в подлесок серебристой тенью. Через секунду его силуэт мелькнул между стволами ельника, двигаясь на юг, к хижине.

Я остался один.

Тишина навалилась, густая и ватная. Даже ветер стих, даже ручей на дне распадка будто убавил голос, понимая сложность момента.

Спустя примерно час, я почувствовал, как земля вздрогнула.

Толчок прошёл через подошвы сапог, поднялся по ногам к коленям, отдался дрожью в грудной клетке. Следом за ним пришёл глухой, протяжный грохот, будто кто-то уронил валун на каменное дно колодца. Потом треск, такой громкий и чёткий, что я невольно присел, хватаясь за ближайший ствол. Дерево трещало, ломалось, падало, и звук его агонии разносился по лесу, отражаясь от склонов.

Потом, из-за поворота гребня, в полусотне метров от меня, вышла настоящая гора.

Скальный Кабан стоял, заслоняя собой просвет между двумя елями, и одного взгляда хватило, чтобы понять: описание Торна было точным, жутким и точным.

Около трёх метров в холке. Массивный, широкий, с ногами-колоннами, вдавливавшими землю при каждом шаге на добрых двадцать сантиметров. Каменные наросты покрывали голову, плечи и хребет сплошной бронёй бурого цвета, испещрённой трещинами, из которых сочилось тусклое оранжевое свечение, грязная мана, выплёскивающаяся при каждом выбросе повреждённого ядра. Свечение пульсировало неровно, судорожно, как мигающая лампочка перед тем, как перегореть, и каждый всплеск сопровождался волной тошнотворного давления, от которого болели зубы и мутнело в глазах.

Глаза зверя были залиты кровью — два мутных безумных рубина, в которых не осталось ничего, кроме боли. Капилляры полопались, сосуды набухли, зрачки расширились до предела, превратив радужку в тонкое кольцо вокруг чёрной бездны. Они двигались рывками, перескакивая с одного предмета на другой, не фокусируясь ни на чём, ища угрозу, ища источник боли, ища что-нибудь, что можно ударить, сломать, уничтожить.

Клыки торчали из нижней челюсти, каждый длиной в локоть, жёлтые и потрескавшиеся от возраста и безумия. Между зубами тянулись нити пены, бурой от крови, которой зверь кашлял при каждом третьем вдохе, и эта пена капала на землю тяжёлыми хлопьями, оставляя на камнях мокрые пятна.

Система развернулась передо мной, и панель засветилась тревожным алым по краям.

Объект: Скальный Кабан (Разрушитель).

Ранг: 4 (нестабильный, ядро повреждено).

Состояние: Критическое. Ядро разрушается, каждый выброс маны ускоряет процесс. Болевой шок. Неконтролируемая агрессия.

Уровень угрозы: Чрезвычайный.

Прогноз: Летальный исход от разрушения ядра в течение 1-3 дней. До момента гибели зверь представляет смертельную угрозу для всего живого в радиусе его перемещения.

Ниже, под основным текстом, проступила ещё одна строка, мерцающая золотом.

Способность, доступная к изучению: «Стойкость Горного Хребта».

Условие получения: Избавить зверя от страданий и предотвратить экологическую катастрофу, вызванную неконтролируемым разрушением ядра.

Я прочитал условие и отвёл взгляд от панели. Вот, значит, как. Милосердие и долг, сплетённые в одно. Остановить то, что невозможно остановить без крови.

Кабан повернул голову.

Его безумные глаза нашли меня — маленькую фигурку на краю распадка, и на мгновение зверь замер. Ноздри раздулись, втягивая воздух, рваный вдох, от которого по каменной броне прокатилась волна оранжевого свечения. Он не видел меня отчётливо, зрение было слишком повреждено, но чувствовал движение, тепло, запах живого тела.

Этого хватило.

Кабан бросился вперёд с рёвом, от которого с деревьев посыпались хвоя и обломки сухих веток. Земля загудела под ударами каменных копыт, валуны раскалывались на его пути, молодые деревца ломались, как спички, отлетая в стороны вместе с комьями земли и мха. Тварь неслась на меня, набирая скорость, и весь мир сузился до этой громады бронированной плоти, летящей с грохотом обвала.

Молниеносный Шаг сорвал меня с места и выбросил на десять метров вправо, на каменистый выступ гребня. Мир сплющился, вспыхнул электрическим голубым и снова обрёл форму.

Кабан промахнулся.

Его тело врезалось в склон распадка, где я стоял мгновением раньше, с грохотом и каскадом летящей земли. Камни посыпались вниз, целый пласт дёрна сорвался и поехал по склону, увлекая за собой кусты и мелкие валуны. Тварь завязла в осыпи по грудь, её задние ноги скребли по камню, высекая искры.

Я стоял на выступе гребня, пульс гремел в ушах. Резерв маны просел от использования Молниеносного Шага. До тех пор, пока он не успеет хоть немного восполниться, нужно быть аккуратнее.

Кабан выбрался из осыпи, яростно мотая головой. Оранжевое свечение в трещинах броневых наростов стало ярче, выбросы участились, каждый сопровождался дрожью, прокатывающейся по массивному телу от морды до хвоста. Мана-зверь развернулся, его налитые кровью глаза снова нашли меня.

Я побежал.

Гребень тянулся на северо-запад, узкий, каменистый, с крутыми склонами по обе стороны. Я мчался по его хребту, перепрыгивая через трещины и выступы, чувствуя, как за спиной нарастает грохот.

Кабан ломился следом, его копыта крошили камень, наросты на плечах сдирали кору с деревьев, растущих по краям гребня. На поворотах его заносило, массивное тело не могло менять направление так быстро, как моё, и каждый раз он терял по несколько метров, с рёвом врезаясь в скальные выступы.

Я считал повороты. Первый, крутой, почти под прямым углом, отнял у кабана секунд пять. Второй, более пологий, меньше двух. Третий снова крутой, и тварь ударилась плечом о валун с таким грохотом, что у меня зазвенело в ушах даже на расстоянии.

Ельник показался впереди тёмной стеной. Я нырнул под первые ветви, продираясь сквозь колючую хвою, царапавшую лицо и руки. Подлесок здесь был густым, и я двигался быстрее кабана, петляя между стволами, пригибаясь под ветвями, проскальзывая в щели, куда трёхметровая туша просто не помещалась.

За спиной трещали ели, падали одна за другой, и каждый упавший ствол выигрывал мне полсекунды. Кабан ломился напролом, сминая подлесок, как бульдозер, но деревья замедляли его, цепляясь за каменные наросты, обвивая ноги корнями и ветвями.

Я остановился за толстой сосной, прижавшись спиной к стволу, и рванул лук из-за спины. Руки подрагивали от адреналина. Стрела с отравленным наконечником легла на тетиву.

Кабан выломился из ельника в десяти шагах от меня, засыпанный хвоей и обломками ветвей. Его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывались клубы пара. Красные глаза метались, ища меня в полумраке подлеска.

Я вспомнил Борга. Его голос, спокойный и уверенный, отдавшийся эхом в памяти, будто охотник стоял рядом.

Упор.

Левая нога нашла корень, твёрдый, выступающий из земли.

Разворот.

Корпус развернулся, плечи расправились, лук пошёл вверх.

Тяга.

Правая рука потянула тетиву к скуле, мышцы спины напряглись, лопатки сошлись.

Спуск.

Пальцы раскрылись.

Стрела свистнула, преодолела десять метров за мгновение и с глухим стуком ударила в каменный нарост на лбу кабана. Наконечник высек искры, скользнул по бронированной поверхности и отскочил, закувыркавшись в воздухе.

Отскочил. Просто отскочил от защиты зверя, как горошина от стены.

Кабан рявкнул и бросился на звук удара, на ту сосну, за которой я стоял мгновением раньше. Я уже был в трёх шагах левее, за кустом можжевельника, вжимаясь в землю.

Ствол сосны лопнул от удара с пушечным треском. Дерево рухнуло, зависнув на ветвях соседних елей, и кабан завяз в нём, клыки вонзились в древесину, копыта скребли по корням.

Я вскочил и побежал.

Дыхание рвалось, ноги горели, рана в плече отзывалась тупой болью при каждом шаге. Мана восстанавливалась медленно, крохотными порциями.

Бурелом начался через сотню шагов. Поваленные стволы громоздились друг на друга хаотичным нагромождением, ветви торчали во все стороны, между корнями зияли ямы, заполненные гниющей листвой и стоячей водой.

Я лавировал между этими завалами, перепрыгивал через стволы, пролезал под ветвями, используя каждую складку местности.

Кабан настигал. Даже здесь, среди буреломов, его масса и ярость пробивали путь сквозь любые препятствия. Стволы, за которыми я прятался, разлетались щепками. Корни вырывались из земли, как травинки. Грохот и треск заполняли лес, отражаясь от холмов многократным эхом.

Вскоре я добрался до прогалины посреди бурелома. Небольшая площадка, метров пять в диаметре, окружённая навалом из стволов. Я развернулся лицом к направлению, откуда шёл кабан, и развёл пальцы правой руки.

Искры проскочили между пальцами и три полосы электрического света сорвались с руки, ударив в каменный нарост на левом плече кабана, который в этот момент проламывался через последний завал.

Удар получился слабым, вполсилы из-за движения. Но я целил в одно место, в трещину на каменном наросте, куда уже просачивалось оранжевое свечение повреждённого ядра. Молния вгрызлась в камень, расширяя трещину, выбивая осколки бронированной плиты. Кабан дёрнулся, взвизгнув от боли, и повернул на меня, роняя хлопья бурой пены.

Я ударил снова. Когти Грозы полоснули по тому же месту, углубляя борозды, отколупывая ещё один пласт каменной брони. Под ней обнажилась живая плоть, тёмная, пульсирующая, испещрённая вздутыми венами, по которым текла мана, перемешанная с кровью.

Я создал слабое место.

Проблема была в том, что оно находилось сверху, на плече кабана, на высоте двух с половиной метров от земли. Стрелять туда снизу, означало — бить почти вертикально вверх, под углом, при котором наконечник скользнёт по плоти, а проникающая сила будет минимальной.

Мана просела еще больше. Каналы горели сухим, саднящим огнём, и я качнулся, хватаясь за ствол ближайшего дерева.

Кабан уже развернулся, его безумные глаза вновь нашли меня, и мана-зверь рванул вперёд.

Я побежал через бурелом, петляя, перепрыгивая, ныряя. Лук бил по спине, колчан гремел оставшимися стрелами. За спиной раздавался грохот, сносимые деревья падали одно за другим.

Дважды я останавливался, разворачивался и стрелял. Первая стрела вошла в незащищённый участок за ухом, неглубоко, но наконечник с парализующей пастой остался в плоти. Кабан мотнул головой, стряхивая древко, но состав уже начал впитываться и действовать. Вторая стрела попала в шею, ниже каменного наплыва, и тоже засела, покачиваясь при каждом движении зверя.

Паралитик действовал, но медленно, слишком медленно для такой туши. Я видел, как движения кабана становятся чуть тяжелее, как задние ноги начинают волочиться на долю секунды дольше обычного. Доза была смешной для четвёртого ранга, две стрелы из пятнадцати — капля яда на тонну живого веса.

Нужно больше.

Я остановился за поваленным дубом, массивным, в два обхвата, и выхватил из котомки баночку с раздражающей пастой. Размазал остатки огневки по двум стрелам, добавляя к парализующему составу на наконечниках ещё и жгучий компонент. Потом развернулся и встал, целясь поверх дуба.

Кабан выскочил из-за елей, засыпанный хвоей и щепками. Его морда была перемазана землёй и смолой, из ноздрей текла сукровица. Левое плечо, где я разбил каменный нарост, пульсировало оранжевым светом, и каждый выброс сопровождался конвульсивной дрожью, от которой задние ноги подламывались.

Упор. Левая нога упёрлась в толстый корень дуба.

Разворот. Корпус повернулся, открывая линию стрельбы.

Тяга. Тетива загудела, пальцы оттянули её к скуле.

Спуск.

Стрела ушла и попала в шею, рядом с первой, углубляя рану. Кабан взревел, из его пасти вырвался фонтан бурой пены, и он ударил головой в ствол дуба с такой силой, что мои ноги оторвались от земли. Я перелетел через корень и приземлился на спину, колчан впился в поясницу.

Вторую стрелу с огневкой я выпустил уже лёжа, навскидку, целясь в открытую пасть. Наконечник вошёл в мягкое, ничем не защищенное нёбо, и кабан захлебнулся собственным рёвом. Огневка обожгла слизистую, и зверь замотал головой, забыв на секунду обо мне, пытаясь избавиться от раскалённой боли в пасти.

Я откатился в сторону и вскочил на ноги.

Паста работала. Медленно, по капле, яд просачивался в кровь зверя через раны, замедляя нервные импульсы, притупляя реакции. Четыре стрелы, четыре дозы паралитика.

Голова мана-зверя раскачивалась из стороны в сторону, словно под тяжестью каменных наростов, которые казались всё более неподъёмными. Выбросы маны из повреждённого ядра участились, оранжевое свечение в трещинах пульсировало так часто, что сливалось в непрерывное мерцание. Каждый всплеск вырывал из зверя хриплый стон, от которого сжималось сердце.

Он умирал. Медленно и мучительно, и ничто в мире не могло этого изменить. Треснувшее ядро разрушалось изнутри, и вопрос был только в том, сколько ещё разрушений он успеет причинить, прежде чем конец настигнет его.

Мана восстановилась до трети. Когти Грозы снова были мне доступны, но только на один полноценный удар, может, два коротких. Стрел в колчане оставалось девять, все с парализующей пастой. Верёвки с каменными якорями по-прежнему лежали в котомке, неиспользованные.

Кабан стоял посреди прогалины, покачиваясь на подгибающихся ногах, и хрипло дышал. Его красные глаза бессмысленно шарили по окрестностям, но фокус был потерян, зверь видел только размытые пятна и тени. Я стоял в двадцати шагах, за стволом берёзы, и он не замечал меня, пока я не двигался.

Мне нужно было попасть в то место на плече, которое я разбил Когтями Грозы. Открытая плоть, пульсирующая маной, прикрытая лишь тонким слоем кожи и мышц. Стрела с отравленным наконечником, вошедшая туда на полную длину, доставит паралитик прямо в кровоток, в крупные сосуды, питающие переднюю часть тела. Эффект будет в десятки раз сильнее, чем от поверхностных ран.

Две стрелы в одно место. Этого хватит. Должно хватить.

Проблема оставалась прежней. Рана находилась на верхней части плеча. Сверху. Стрелять снизу вверх, под острым углом, из лука, означало потерять большую часть пробивной силы. Наконечник скользнёт, отскочит, войдёт слишком мелко.

Мне нужна была высота.

Я посмотрел на деревья вокруг. Ели были высокими, с толстыми нижними ветвями, но залезть на них с раненым плечом и луком за спиной, пока кабан стоит в двадцати шагах, было невозможно. Любой шум привлечёт его внимание, и он бросится на дерево раньше, чем я окажусь на безопасной высоте.

Оставался один вариант.

Я прикрыл глаза.

Вдох. Выдох. Вдох.

Пальцы нашли тяжелую, усиленную стрелу в колчане, наложили на тетиву. Вторая стрела зажата между средним и безымянным пальцами правой руки, готовая к мгновенной перезарядке.

Кабан стоял, раскачиваясь, его морда почти касалась земли. Хрипы вырывались из горла через бурую пену, каждый вдох давался с усилием, каждый выдох сопровождался стоном. Выброс маны прокатился по его телу, и зверь вздрогнул всем корпусом, копыта заскребли по камню.

Я шагнул из-за дерева.

Упор. Левая нога нашла плоский камень, вросший в землю.

Разворот. Корпус развернулся к кабану, плечи расправились, лопатки сошлись.

Тяга. Тетива потянулась к скуле, мышцы спины напряглись до предела.

Мана хлынула в ноги. Мир вспыхнул голубым, и земля провалилась.

Молниеносный Шаг выбросил меня вверх.

Мир сплющился в полосу электрического света; деревья, камни, кабан — всё слилось в размытую картину, увиденную сквозь водопад. Тело стало энергией на долю секунды, чистым разрядом, пронзившим воздух вертикально, и эта секунда растянулась в вечность.

Я завис в пяти метрах над землёй, прямо над массивной спиной кабана. На одно невозможное, подвешенное между ударами сердца мгновение мир замер, и я видел всё с высоты: бурую каменную броню, испещрённую трещинами с оранжевым свечением, открытую рану на левом плече, где обнажённая плоть пульсировала тёмной кровью, широкую спину, покрытую сланцевыми наростами, безумные красные глаза, уставившиеся вверх, на появившийся из ниоткуда силуэт.

Пальцы раскрылись.

Первая стрела ушла вниз, прямо в рану, с расстояния в два метра. Наконечник вошёл в плоть по самое оперение, погрузившись в мышцу, в кровеносные сосуды, в горячее нутро зверя, и парализующий состав хлынул в кровоток. Кабан рванулся, его передние ноги подогнулись, а из горла вырвался звук, который я буду помнить до конца жизни — сиплый, захлёбывающийся крик существа, не понимающего, откуда пришла боль.

Мои руки уже перехватили вторую стрелу. Наложить на тетиву, потянуть, отпустить, всё за один удар сердца, пока гравитация ещё не утащила меня вниз. Древко мелькнуло перед глазами и вонзилось в ту же рану, в двух пальцах от первой стрелы, расширяя повреждение, вгоняя ещё одну дозу паралитика в ту же артерию.

Потом я упал. Это было неизбежно.

Спиной ударился о каменную броню кабана, лук выскочил из рук и загремел по наростам. Мир взорвался болью в плече, в рёбрах, во всём теле, которое бросило на три метра живого камня. Кабан дёрнулся от моего веса, его ноги подкосились, и он рухнул на колени, а потом на бок, увлекая меня за собой.

Мы проехали по земле несколько метров, я на его спине, вцепившийся в каменный нарост побелевшими пальцами, он на боку, скребя копытами по камням и мху. Искры летели из-под каменных подошв, хвоя и листья разлетались веером, мелкие камни стучали по моим ногам.

Кабан замер.

Его ноги дрогнули раз, другой, копыта скребнули по земле и расслабились. Хриплое дыхание замедлилось, стало глубоким и тяжёлым. Красные глаза закрылись наполовину, муть в них расплылась, и зрачки сузились до точек.

Парализующий состав, введённый напрямую в крупные сосуды плеча двумя стрелами в упор, наконец-то взял своё, а то я уже даже стал немного сомневаться, что этого будет достаточно. Нервные импульсы гасли один за другим, мышцы деревенели, и трёхметровая гора плоти и камня лежала на боку, содрогаясь мелкой дрожью, но уже неспособная подняться.

Я лежал на его спине, вцепившись в каменный нарост, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох отдавался болью в рёбрах, и мир вокруг плыл, качался, расплывался цветными пятнами перед глазами.

Мана была на нуле. Абсолютный ноль, пустые каналы, саднящие изнутри, как обожжённое горло.

Тело гудело от ушибов, рана в плече раскрылась снова, и по руке текло горячее, пропитывая рукав куртки.

Я был в шаге от смерти. В одном прыжке, одном ударе копытом, одном движении клыков. Если бы стрелы не попали в нужное место, если бы состав оказался слишком слабым, если бы кабан рванулся в сторону вместо того, чтобы упасть, я лежал бы сейчас плоским пятном на камнях, а не на тёплом, вздымающемся боку зверя.

Но стрелы попали. Состав сработал. Кабан упал.

И я победил.

Я лежал на спине поверженного зверя, глядя в серое небо, и чувствовал, как под моей ладонью замедляется чужое сердце, большое и усталое, готовое наконец-то остановиться.

Глава 8. Трофеи

Перо скрипело по пергаменту размеренно, без спешки. Граф Эдмон де Валлуа писал отчёт для королевской десницы так, как писал всё остальное в своей жизни: обстоятельно, сухо, с безупречной точностью в цифрах и полным отсутствием чего-либо, что можно было бы истолковать двояко или не в его пользу. Лорд-протектор северо-восточных рубежей не терпел многословия в чужих донесениях и не допускал его в собственных.

Столбцы цифр ложились на бумагу ровными колонками. Объёмы заготовленных трав за минувший квартал, в фунтах, с разбивкой по категориям: лекарственные, алхимические, промышленные. Число пойманных мана-зверей: двенадцать голов за сезон, из них четыре второго ранга, остальные первого, все переданы в королевские питомники через лицензированных перекупщиков. Редкие ингредиенты, отправленные столичным гильдиям, перечислялись отдельной строкой: пыльца Ночного Светоцвета, сушёный корень Белого Пламени, кристаллы маны среднего качества.

Эдмон поставил точку, обмакнул перо в чернильницу и перешёл к следующему разделу.

Рудные поставки.

Старый карьер на южном склоне Хребта давно исчерпал себя. Жила, которую разрабатывали ещё при его отце, истощилась до пустой породы, и последние три года объёмы добычи падали неуклонно, несмотря на увеличение штата рабочих и привлечение рунных буров из столицы. Граф фиксировал падение в ежеквартальных отчётах скупыми фразами, которые десница принимал без комментариев, понимая, что природные ресурсы конечны.

Однако в нынешнем отчёте появился новый абзац.

«Разведочные работы в лесном массиве к северо-востоку от основных владений выявили перспективное месторождение рунной руды. По предварительным оценкам геоманта, залежи превышают объёмы старого карьера в два-три раза. Работы по освоению начаты, первые партии руды ожидаются к следующему кварталу».

Эдмон перечитал абзац, удовлетворённо кивнул и продолжил.

«В ходе подготовительных работ была проведена расчистка территории, включая направленные взрывы для вскрытия жилы и отвод подземных ключей в промышленные каналы. Ряд обитавших на данном участке мана-зверей мигрировал на прилегающие территории, что является стандартным последствием горнодобывающей деятельности и не представляет угрозы для населённых пунктов региона».

Перо замерло на мгновение, прежде чем вывести последнюю фразу раздела.

«Стабильность региона сохраняется».

Граф откинулся в кресле, потирая переносицу большим и указательным пальцами. За окном кабинета сгущались вечерние сумерки, и слуга уже зажёг свечи в бронзовых канделябрах на стенах, отчего тени от мебели легли на каменный пол длинными тёмными полосами.

Отчёт не содержал всего. Разумеется нет, ведь это было частью его собственной власти и залога на ее сохранение в будущем.

Рунная руда, кристаллы маны, жилы редких минералов — всё это добывалось методами, которые в столичных салонах назвали бы варварскими, если бы кому-то пришло в голову интересоваться подробностями. Направленные взрывы вскрывали скальные пласты, рунные буры вгрызались в породу, расщепляя камень на глубину до двадцати метров. Промышленные артефакты, арендованные у гильдии горнодобытчиков за немалые деньги, выкачивали ману из подземных потоков, оставляя после себя мёртвую, выхолощенную породу, в которой не приживался даже мох.

Стадо Скальных Кабанов, обитавшее в горном распадке над месторождением, разбежалось в первую же неделю работ. Взрывы сотрясали землю, буры наполняли воздух визгом рассекаемого камня, и звери, привыкшие к тишине горных нор, лишились покоя и кормовой базы одновременно. Молодняк ушёл на юг, самки с поросятами — на запад.

Горный ключ, подземный источник, питавший зверей маной десятилетиями, тот самый, к которому звери возвращались для формирования и укрепления ядер, оказался прямо на пути промышленной жилы. Рабочие вскрыли его в числе первых, артефакт-экстрактор выпил из него ману за двое суток, и от ключа осталась пустая щель в камне, сочащаяся обычной грунтовой водой.

Всё это Эдмон знал в общих чертах и считал неизбежными издержками. Лес был ресурсом, ресурсы приносили доход, а доход обеспечивал стабильность дома де Валлуа. Формула, испытанная поколениями, от которой он не видел причин отступать.

Единственным потенциальным осложнением мог стать Хранитель.

Эдмон отложил перо и сцепил пальцы под подбородком, глядя на карту Предела, висевшую на стене напротив стола. Зелёное пятно леса занимало почти треть его владений, огромная территория, по большей части неисследованная и неподконтрольная.

Хранитель, старый Торн, по праву, закреплённому ещё королевским указом трёхсотлетней давности, обладал властью над этой землёй. Формально равной власти самого графа. На практике, разумеется, ни один старик с посохом не мог тягаться с домом, владевшим замком, гарнизоном и торговыми связями по всему королевству.

Однако Хранитель мог поднять шум. Мог написать жалобу деснице, мог обратиться к гильдии друидов, мог, в конце концов, просто начать мешать, натравливая зверей на рабочих или обрушивая деревья на тропы, ведущие к месторождению.

Здесь вмешался наследник.

Райан пришёл к нему полгода назад с планом, изложенным коротко и деловито. Проблема Хранителя будет решена, старику будет не до рудников и карьеров, а территория Предела постепенно перейдёт под фактический контроль дома де Валлуа. Подробностей Райан не предложил, а Эдмон не стал их требовать. Результат был важнее метода, а сыну в любом случае пора было учиться решать задачи самостоятельно.

Эдмон потянулся к бокалу с вином, стоявшему на краю стола, сделал глоток и вернулся к мыслям.

Воспитанием наследника он занимался ровно так, как занимался всем остальным: системно, с привлечением лучших специалистов и минимальным личным участием. Фехтование преподавал мастер клинка из Кареноры, верховую езду — капитан кавалерии, вышедший в отставку по ранению, магию — три наставника из Академии Серебряной Звезды, сменявшие друг друга по мере роста способностей ученика. Этикет, дипломатия, управление хозяйством — каждому навыку соответствовал свой учитель.

Результат в целом оправдывал вложения. Райан был инициативен, амбициозен, решителен. Умел формулировать задачи и организовывать людей для их выполнения.

Магический талант развивался стабильно, Адепт к девятнадцати годам, и наставники прочили ранг Мастера к тридцати, если дисциплина не ослабнет. Провалы случались, но Эдмон узнавал о них в дозированном виде, отфильтрованном самим Райаном и его окружением. Тут уже сын сумел слегка обыграть отца и тот до сих пор не подозревал об этом.

Информация о двух неудачных экспедициях в Предел, о потерянных людях и средствах, до графа доходила в смягчённых формулировках: «сложности с местной фауной», «непредвиденные обстоятельства», «корректировка стратегии».

Эдмон принимал это спокойно, да и не сильно собирался выяснять подробности. Неудачи были частью обучения. Лучше сын набьёт шишки сейчас, на относительно мелких делах, чем позже, когда ставки вырастут до масштабов, способных погубить весь дом.

Впрочем, кое-что в наследнике беспокоило графа, хотя он никогда не формулировал это беспокойство вслух.

Райан слишком напоминал деда по материнской линии. Старый барон Ортис, тесть Эдмона, был интриганом чистейшей пробы, человеком, для которого любая ситуация представляла собой шахматную партию, а люди вокруг — фигуры, ценность которых определялась исключительно их полезностью на доске. И старик любил устраивать игры, где далеко не всегда это приносило победу, ведь ему большей части нравилась, собственно, сама игра.

Барон прожил долгую жизнь, умер в собственной постели в окружении врагов, ставших союзниками, и союзников, ставших врагами. Райан унаследовал от него цепкий ум, холодную расчётливость и привычку рассматривать окружающих, как инструменты.

Эдмон видел это в мелочах. В том, как сын разговаривал со слугами — вежливо, корректно, без единого грубого слова, и при этом так, будто обращался к мебели. В том, как легко менял приближённых, отодвигая тех, кто переставал быть полезным, и приближая новых. В том, как быстро утрачивал интерес к людям, выполнившим свою задачу.

Граф не считал это пороком. Управление требовало жёсткости, а сентиментальность погубила больше домов, чем мечи и заговоры. Но иногда, глядя на сына, Эдмон думал о том, что инструменты тоже нуждаются в осторожном обращении, иначе ломаются в самый неподходящий момент.

Впрочем, это были мысли для другого вечера.

Он вернулся к отчёту и открыл последний раздел, тот, что требовал наибольшей аккуратности.

Объёмы нового месторождения. По предварительным данным геоманта, жила содержала руду значительно более высокого качества, чем в старом карьере. Концентрация рунных минералов превышала средние показатели по королевству в полтора раза, а отдельные образцы, которые Райан доставил из первых пробных выемок, показывали значения, сопоставимые с рудой из Кренорских копей, считавшихся лучшими в регионе. Вот только копи принадлежали другому роду и обеспечивали их богатством, которое мужчина не прочь был обеспечить и себе.

Эдмон записал в отчёт примерно две трети реального объёма. Цифры выглядели впечатляюще, достаточно, чтобы десница одобрил продолжение работ и, возможно, снизил налоговое бремя на квартал для стимулирования добычи. Но оставшаяся треть не попала в документ и не попадёт. Эта часть осядет в собственных хранилищах дома де Валлуа, в подвалах замка, в арендованных ячейках гильдейского банка, в тайниках, о которых знали только Эдмон и его казначей.

Осторожность, а не нелояльность. Резерв, не связанный обязательствами перед короной, на случай, если политический ветер переменится. Десница получит свою долю, корона останется довольна, а дом де Валлуа укрепит позиции тем незримым, но ощутимым способом, каким золото, спрятанное от чужих глаз, укрепляет любого, кто им владеет.

Перо вывело последнюю строку, чёткую и витиеватую подпись с фамильным росчерком, который Эдмон оттачивал с двенадцати лет. Он промокнул чернила, аккуратно свернул пергамент, запечатал гербовым воском и положил в специальный тубус для курьерской доставки.

Готово.

Граф поднялся из кресла, расправляя затёкшие плечи, и подошёл к окну. Широкий подоконник из тёсаного камня был холодным под ладонями. Внизу, во внутреннем дворе замка, догорал день.

Тренировочная площадка располагалась в дальнем углу двора, отгороженная от остальной территории невысокой каменной стеной. Эдмон видел её сверху целиком, прямоугольник утоптанной земли с деревянными манекенами по краям и стойками для оружия у стены.

В центре площадки двигался человек.

Широкоплечий юноша отрабатывал удары мечом по манекену. Клинок мелькал в вечернем свете с частотой, необычной для мальчишки его возраста, каждый замах был мощным, резким, с оттяжкой всего корпуса, от которой деревянный манекен содрогался и покачивался на железном штыре. Между ударами юноша перемещался быстрыми, рваными шагами, меняя стойку, уклоняясь от воображаемых контратак.

Рядом, на скамье у стены, сидел Райан.

Наследник дома де Валлуа наблюдал за тренировкой со скрещёнными на груди руками, его светловолосая голова чуть склонена набок, взгляд отстранённый и оценивающий. Время от времени он говорил что-то инструктору Горану, стоявшему по правую руку, немолодому, жилистому мечнику с покалеченной левой кистью и неподвижным лицом ветерана. Горан кивал, подходил к юноше, корректировал постановку ноги или угол замаха коротким жестом, и отступал обратно.

Парень на площадке двигался быстрее, чем следовало для его комплекции. Мышцы под кожей перекатывались с той плотной, литой тяжестью, которая бывает у кузнецов и грузчиков, но не у семнадцатилетних деревенских мальчишек, даже тренирующихся с утра до ночи. Кожа на шее и предплечьях была покрыта сетью тонких красных прожилок, едва заметных на расстоянии, но знакомых Эдмону по описаниям в алхимических трактатах. Побочный эффект стимуляторов, усиливающих рост мышечной массы и проводимость маны.

Граф смотрел на площадку без одобрения и без осуждения. Райан выращивал инструмент, подбирал режим тренировок и дозировку зелий, тестировал результат. При этом следил за развитием инструмента лично.

Мальчишка из деревни, прибившийся к замку в поисках силы и признания, был идеальным подопытным: достаточно крепким, чтобы выдержать нагрузки, достаточно глупым, чтобы не задавать вопросов, и мотивированным, чтобы выкладываться на полную.

Если сын хочет играть с инструментами, которые собирается использовать, пусть учится управлять ими. Каждый сломанный меч, каждый испорченный клинок или неудачный эксперимент приближал Райана к пониманию границ, за которые нельзя заходить. Или можно, но только зная цену.

Эдмон отвернулся от окна и вернулся к столу.

Регион развивался. Доходы росли, старый карьер замещался новым месторождением, поставки в столицу шли без перебоев. Корона получит свою долю, десница останется довольна отчётом, а дом де Валлуа укрепит позиции, которые выстраивал четыре поколения.

Всё шло по плану.

По крайней мере, по тому плану, который был известен ему самому. Жаль только, что Эдмон не знал, что его сын вел в это время собственную игру.

***

Я сполз с туши кабана медленно, сантиметр за сантиметром, потому что тело отказывалось выполнять команды с привычной скоростью. Каменный нарост, за который я цеплялся, обдирал ладони, шершавая поверхность въедалась в кожу, оставляя бурые царапины. Правое плечо прострелило болью, когда вес перенёсся на руку, и я стиснул зубы, подавляя стон, мышцы вокруг старой раны от арбалетного болта горели тупым жаром.

Ноги коснулись земли, и колени немедленно подогнулись. Я упал на четвереньки рядом с боком кабана, упираясь ладонями в мох, и застыл, тяжело дыша. Мох под пальцами был горячим от тела зверя и влажным от росы. Запах крови и прогорклого металла забивал ноздри, от него к горлу подступала тошнота.

Каналы маны были пусты. Каждый вдох давался с усилием, рёбра ныли от падения на каменную броню, рана на плече пульсировала в такт ударам сердца.

Воздух перед глазами дрогнул.

Полупрозрачная панель Системы проявилась мягким золотистым свечением, контуры букв расплывались и снова становились чёткими в ритме моих ударов сердца. Я моргнул, фокусируя взгляд на тексте, который выстроился перед лицом.

Скрытое условие выполнено: «Милосердие Хребта».

Описание: Проявлено милосердие к обезумевшему мана-зверю. Страдание остановлено. Экологическая катастрофа, связанная с неконтролируемым разрушением ядра, предотвращена.

Получена способность: «Стойкость Горного Хребта».

Ранг: Ученик.

Тип: Пассивная, физическая.

Описание: Постоянное укрепление скелета и мышечного корсета. Кости становятся плотнее, приобретая микрокристаллическую структуру, характерную для существ, развивающихся в горных условиях под давлением каменных масс. Суставы устойчивее к вывихам и ударным нагрузкам. Мышечные волокна уплотняются, лучше гасят кинетическую энергию.

Мана требуется лишь на интеграцию.

Я прочитал текст. Перечитал. Брови сошлись к переносице.

Интеграцию?

Ответ пришел в виде боли, будто Система отреагировала на мой мысленный вопрос, как на призыв к действию.

Она началась в костях. Глубоко, в самой сердцевине, там, где мозговое вещество заполняло полости бедренных и плечевых костей. Ощущение было таким, будто кто-то залил внутрь расплавленный воск, горячий, тягучий, распирающий кости изнутри с медленным, неотвратимым давлением. Я выгнулся, пальцы вцепились в мох, и изо рта вырвался хрип, который перешёл в глухой скрежещущий звук, когда челюсти сомкнулись сами собой.

Кости менялись. Я чувствовал это, слышал этот внутренний хруст и скрежет, который не имел ничего общего с переломами или травмами. Структура уплотнялась, волокна кальция перестраивались, обретая иной рисунок, более плотный, кристаллический, и каждое микроскопическое изменение отзывалось вспышкой агонии, прошивавшей тело от макушки до пяток. Все эти знания приходили в голову вместе со вспышками боли, и я понимал, что все это действительно так, а не плод моего воображения.

Мышцы подключились следом. Волокна затвердели, натянулись, как перетянутые канаты, и мне казалось, что тело сжимается в тиски, что кто-то выкручивает каждый мускул, отжимая из него воду, как из мокрой тряпки. Судорога прокатилась от икр к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к груди, и рёбра сжались так, что дыхание оборвалось на половине вдоха.

Мир сузился до красной пульсирующей точки. Боль заполнила всё пространство: от кончиков пальцев до корней волос, от поверхности кожи до глубин костного мозга. Я лежал на земле рядом с мёртвым кабаном, скорчившись в позе зародыша, и мох под щекой был мокрым от пота и слёз, которые я не мог контролировать.

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание провалилось в черноту, были буквы на панели Системы, злорадно мигающие золотым.

Интеграция начата. Примерное время завершения: 6-8 часов.

Потом спасительная темнота сомкнулась.

***

Первым вернулся запах.

Дым от берёзовых дров, который я никогда ни с чем не спутаю. К нему примешивался аромат травяного отвара, полынь и мята, и ещё что-то мясное, густое, исходящее от чугунка, который тихо булькал на огне.

Я лежал на своей лежанке в хижине. Овечья шкура укрывала до подбородка, под головой была подушка, набитая сухой травой, от которой пахло луговой ромашкой.

Мышцы ныли, все до единой, от пальцев ног до мышц шеи, глубокой послетренировочной болью, какая бывает после нагрузок, к которым тело ещё не привыкло. Кости гудели, но уже без раскалённой агонии, которая вырубила меня рядом с тушей кабана. Скорее, ощущение плотности, тяжести, будто скелет набрал веса за ночь.

Я пошевелил пальцами рук, согнул и разогнул локти, повернул голову. Всё работало. Болезненно, со скрипом, но работало.

— Лежи.

Голос Торна донёсся от очага. Старик сидел на табурете, помешивая что-то в чугунке длинной деревянной ложкой. Его спина была прямой, плечи расправлены, лицо спокойным. Одежда на нём была чистая, сухая, посох стоял у стены, привычно прислонённый к дверному косяку.

— Серый привёл меня к тебе, — продолжил Торн, не оборачиваясь. — Ты лежал без сознания, свернувшись калачиком у бока зверя. Думал, мёртвый, пока не увидел, как дышишь. И как дрожишь, всем телом, мелкой дрожью, будто тебя лихорадка бьёт.

Он снял чугунок с огня и поставил на каменную подставку. Поднялся, подошёл к моей лежанке, присел рядом на корточки. Его тяжёлые глаза из-под кустистых бровей изучали моё лицо.

— Ты уложил его.

Слова прозвучали без вопросительной интонации.

— Парализующей пастой, — ответил я. Голос вышел хриплым, сорванным, будто я проорал целую ночь. — Стрелы в рану на плече, две штуки. Прямо в кровоток.

Торн молчал секунд пять, разглядывая меня. Потом медленно кивнул, и в этом движении было больше, чем в любых словах. Он поднялся, вернулся к столу и зачерпнул из чугунка полную миску горячего бульона с травами, от которого валил густой пар.

— Пей. Потом поговорим.

Я сел, принимая миску обеими руками. Бульон обжигал губы, но тепло катилось по горлу, разливалось по груди и животу, размягчая узлы в мышцах, согревая онемевшие конечности. Я пил медленно, глоток за глотком, и с каждым чувствовал, как возвращается ясность, как мир обретает чёткие контуры.

Торн сел за стол напротив, подпирая подбородок кулаком.

— Я полагал, что ты далеко от зверя. Думал, ты выведешь его в мою сторону и отступишь, — морщины у глаз углубились. — Вместо этого ты принял бой один. С обезумевшей тварью на вершине четвёртого ранга, покрытой каменной бронёй.

Я опустил миску на колени.

— А я и вёл, кто ж знал, что он такой быстрый. Там думать некогда было. Действовал по ситуации.

— Знаю, — Торн перебил, коротко и глухо. — Знаю. И поэтому не стану читать тебе нотации. Ты принял решение и довёл дело до конца. Кабан лежит, лес цел, ты жив, — он тяжело выдохнул. — Это всё, что имеет значение.

Дед замолчал, уставившись на свои руки, сложенные на столешнице. Пальцы с въевшейся под ногти зеленью от трав переплелись в замок.

— Вик, — его голос стал тише, потерял командную жёсткость, обнажив что-то более глубокое. — Я не думал, что ты вырос настолько. Когда отправлял тебя, рассчитывал, что ты осмотришь территорию и вернёшься с докладом. Может, заметишь следы, определишь направление движения. Подстраховка, ничего более.

Он покачал головой, будто сам себе удивляясь.

— А ты пошёл и положил зверя, на которого я сам не решился бы выйти с твоими навыками и без своей магии. Один, с луком и горстью яда, который не совсем подходил ситуации, — его глаза нашли мои. — Ты перерос то, что я для тебя планировал.

Я молчал. Слова были лишними, и мы оба это понимали. Торн не произносил похвалы ради красного словца. Каждая фраза была взвешена, обдумана, и именно поэтому имела вес.

— Кабан… — начал я, но Торн поднял руку.

— Кабан мёртв. Сердце остановилось, пока ты лежал без сознания. Паралитик и разрушение ядра довершили дело, — он встал, прошёл к дальнему краю стола и сдвинул в сторону холщовую ткань, которой было что-то накрыто.

На столе лежали трофеи.

Куски каменной брони, снятые с тела, серо-бурые, тяжёлые. Рядом четыре клыка, каждый длиной с мой локоть, желтоватые, с потрескавшейся эмалью и тёмными пятнами у корней. Отдельно, в глиняной миске, лежали комки чего-то буро-зелёного, волокнистого.

— Мясо тронуто грязной маной, — Торн провёл пальцем по краю миски, — в пищу непригодно. Но шкура и клыки вполне можно использовать. Кости тоже, если вымочить их в очищающем составе. Каменные наросты… — он взял один, повертел в руке, — особый материал. Плотность выше стали, руны на нём держатся втрое дольше, чем на обычном камне. Артефакторы платят за такие куски серьёзные деньги.

Я спустил ноги с лежанки и подошёл к столу. Мышцы протестовали при каждом движении, суставы похрустывали, но тело слушалось, пусть и с неохотой.

Я коснулся клыка. Поверхность была гладкой, тёплой, с лёгким покалыванием остаточной маны, которая ещё не выветрилась. Система мигнула панелью.

Объект: Клык Скального Кабана (Разрушитель).

Качество: Высокое.

Особенности: Содержит следы стихии Земли. Пригоден для создания оружия, артефактов или алхимических реагентов высшей категории. Остаточная грязная мана: минимальная (требуется очистка).

Я провёл пальцами по другим предметам на столе, и Система отзывалась на каждый, подсвечивая характеристики. Каменные пластины с бронированной шкуры годились для создания доспеха или щита с природной устойчивостью к физическому урону. Кости, после очистки от грязной маны, могли стать основой для рунных конструктов или укрепляющих составов. Даже волокнистая масса в миске, остатки мышечных связок, пропитанных земляной маной, имела ценность как катализатор для определённых алхимических рецептов.

Я стоял над столом, перебирая трофеи, ощущая под пальцами вес и фактуру каждого предмета, и в голове уже складывались варианты. Клыки в рукоять ножа, с руной усиления, для оружия, способного пробивать броню мана-зверей. Каменные пластины в нагрудник, лёгкий и прочный, лучше любого металлического доспеха. Костная мука для укрепляющих отваров, которые усилят и без того уплотнившийся скелет, и это позволит мне развиваться дальше.

Система, словно почувствовала ход моих мыслей, и развернула дополнительную панель, перечисляя возможные применения каждого материала, с пометками о сложности изготовления, требуемых инструментах и дополнительных ингредиентах.

Торн наблюдал за мной, опершись на посох. На его лице застыло выражение, которое я видел у старика лишь однажды, когда он показал мне подземную мастерскую. Удовлетворение мастера, передающего дело в руки, которым он, наконец-то, доверяет.

— Его смерть не должна быть напрасной, — произнёс Торн негромко. — Зверь прожил долгую жизнь и закончил её в муке, которой не заслуживал. Всё, что осталось от него, должно послужить делу. Какому именно — решать тебе, внук.

Глава 9. Своя сталь

Элеонора Луэрис привезла цветок в Академию в холщовом мешочке, переложенном влажным мхом, который за десять дней пути ни разу не меняла. Мох оставался свежим, зелёным, словно его только что сорвали с камня у лесного ручья, и Луна старалась об этом не думать, потому что объяснение напрашивалось само, а она пока была к нему не готова.

Звёздный Венец лежал в мешочке как живой. Лепестки сомкнулись в плотный бутон, тёмно-синий снаружи, с едва уловимым мерцанием по краям, которое становилось заметнее в сумерках. Серебристая капля нектара в сердцевине загустела, превратившись в крохотную бусину, матовую и тёплую на ощупь. Цветок пах так, будто кто-то смешал утреннюю росу с нагретой солнцем смолой, и аромат этот не ослабевал, пропитывая ткань мешочка и всё, к чему она прикасалась.

В первую неделю после возвращения Луна положила мешочек в сундук под кроватью и закрыла крышку. Потом открыла. Потом закрыла снова. Потом достала цветок, развернула мох, подержала на ладони, вдыхая аромат, и убрала обратно. И так на протяжении многих дней, будто наваждение.

Она знала, что должна сделать. Устав Академии был однозначен: любые редкие ингредиенты, обнаруженные во время полевых заданий, подлежали сдаче наставнику для оценки, каталогизации и передачи в лабораторию старших магов.

Звёздный Венец был ингредиентом такой редкости, что за него дрались бы три кафедры одновременно. Кафедра зельеварения пустила бы его на укрепляющий эликсир для внутренних учеников. Кафедра артефакторики разложила бы лепестки на составляющие, выжимая каждую каплю маны для экспериментов с рунными матрицами. Кафедра теоретической магии заспиртовала бы его в колбе и поставила на полку, чтобы изучать структуру маны в растительных тканях следующие пару лет так точно.

Цветок стал бы частью чьего-то исследования. Строчкой в чьём-то отчёте. Образцом в чьей-то коллекции.

Луна вертела мешочек в руках, сидя на кровати в своей маленькой комнате на третьем этаже общежития Внешнего двора. За окном темнело, лампа на столе отбрасывала тёплый круг света на разложенные учебники и конспекты. Стены были тонкими, и из соседней комнаты доносился приглушённый голос Рины, которая зубрила формулы рунных цепей перед завтрашним зачётом.

Она подумала о Вике. О том, как он стоял перед ней у озера, протягивая свёрток из мха с выражением, которое она до сих пор не могла разобрать до конца. Спокойное, уверенное, с мимолётной тенью улыбки в уголках губ. Он отдал ей цветок ценой в сорок золотых так, будто протягивал горсть лесных ягод.

«Подарок. На прощание».

Подарок предназначался ей. Лично ей, Элеоноре Луэрис с Внешнего двора, а вовсе не Академии Серебряной Звезды и уж точно не кафедре теоретической магии.

На исходе второй недели, вечером перед первым экзаменом, Луна приняла решение.

Она заперла дверь комнаты, задвинула засов, проверила, что ставни плотно закрыты. Разложила на столе всё необходимое для медитации: кристалл-фокус на серебряной цепочке, чашу с водой, свечу из пчелиного воска.

Зажгла свечу, уложила кристалл в чашу, позволяя ему погрузиться на дно.

Развернула мох и положила Звёздный Венец на раскрытую ладонь.

Лепестки были прохладными, чуть влажными от конденсата. Внутреннее мерцание усилилось, когда пальцы Луны сомкнулись вокруг стебля, и воздух над ладонью дрогнул, наполнившись лёгким треском статики.

Мана цветка была иной, нежели всё то, к чему Луна привыкла за три года обучения. Академическая мана, разлитая по коридорам и аудиториям Серебряной Звезды, была ровной, прирученной, пропущенной через десятки рунных контуров и стабилизаторов, как вода через систему фильтров. Все для того чтобы студенты привыкали к ней и могли стабилизировать собственную энергетику. Мана Звёздного Венца пульсировала с собственным ритмом и характером, похожая на сердцебиение леса, которое она слышала, стоя рядом с Виком у озера с водопадом.

Луна погрузила лепестки в чашу с водой. Серебристый нектар растворился мгновенно, окрасив жидкость переливчатым опалесцирующим сиянием, и запах усилился, заполнив комнату ароматом, от которого сжималось что-то в груди, горько-сладкое, тоскливое и прекрасное. Лепестки побледнели, отдавая воде последние крупицы маны, и в чаше засветился кристалл-фокус, впитывая эссенцию, как губка впитывает влагу.

Луна закрыла глаза, положила пальцы обеих рук на край чаши и начала дышать.

Вдох через нос, медленный, четырёхсчётный. Пар от настоя касался лица, проникал через ноздри, оседал в лёгких тонкой плёнкой, которая покалывала изнутри. Выдох через рот, шестисчётный, направляя поток воздуха обратно к чаше, создавая замкнутый круг: вдох, усвоение, выдох, возврат.

Первые минуты шли гладко. Мана из настоя текла по каналам ровно, без рывков, заполняя внутренний круг, который Луна выстраивала месяцами тренировок, медленным, тёплым потоком. Кристалл-фокус в чаше пульсировал мягким ритмом, синхронизируясь с её дыханием, и казалось, что процесс пройдёт просто, безболезненно, как хороший урок по медитации.

Потом мана Предела, заключенная в красивом цветке, показала характер.

Поток дёрнулся. Резко, без предупреждения, будто кто-то повернул кран на полную мощность. Тёплая струйка превратилась в тугой жгут, который ударил по внутреннему кругу с силой, от которой перехватило дыхание. Каналы маны, привыкшие к дозированной, стабилизированной энергии Академии, затрещали, как сухие ветки под сапогом. Боль пронзила грудную клетку, расползлась по рукам и ногам, добралась до кончиков пальцев, и Луна вцепилась в край чаши дрожащими ладонями.

Дикая мана текла иначе. Она была плотнее, тяжелее, с зернистой текстурой, которая цеплялась за стенки каналов, расширяя их изнутри грубым, почти физическим давлением.

Каждая капля несла в себе отпечаток леса, его древних ритмов, его неуправляемой силы и равнодушия к человеческим системам контроля. Академические техники медитации, заточенные под работу с прирученной маной, пасовали перед этим потоком, как бумажный кораблик перед горным ручьём.

Луна почти потеряла контроль на третьей минуте. Внутренний круг трещал по швам, готовый развалиться, и она чувствовала, как мана растекается за его границы, заливая участки сознания, которые обычно оставались сухими и тёмными. Рефлекторно девушка сжала каналы, пытаясь сдержать поток стандартными техниками, и тут же получила обратный удар ‒ волну боли, прошившую позвоночник от копчика до затылка.

Дикая мана сопротивлялась ограничениям. Она требовала пространства, свободы, и каждая попытка сжать её в рамки привычных конструктов оборачивалась всплеском агонии.

Луна стиснула зубы до скрежета и перестала бороться.

Вместо того чтобы удерживать поток, она раскрыла каналы. Полностью, до предела, убрав все внутренние заслонки, которые ставила годами тренировок, все фильтры и ограничители ‒ всё, что отделяло её ядро от внешнего мира.

Мана, будто только ожидая этого, хлынула внутрь свободно, заполняя каждую полость и закоулок энергетической системы, и в какой-то момент, на грани обморока, сознание Луны синхронизировалось с потоком.

Барьер, который она штурмовала пять месяцев. Стена между рангами, которая не поддавалась ни усилиям, ни терпению, ни бессонным ночам над учебниками. Стена, о которую разбивались надежды и самооценка, снова, снова и снова, пока она не начала подозревать, что её дар слишком слаб, что Внешний двор ‒ это её потолок, что барон Луэрис правильно сделал, отправив бесполезную бастардку подальше от семьи.

Стена лопнула.

Ощущение было физическим. Что-то внутри хрустнуло и распалось, как скорлупа ореха под молотком, и за ней открылось пространство, которого раньше просто не существовало. Каналы маны расширились вдвое, втрое мягко пульсируя. Ядро в солнечном сплетении загудело на новой частоте, глубже и мощнее, и мана, которая текла по телу ленивым ручейком, превратилась в полноводную реку.

Луна открыла глаза.

Комната выглядела иначе. Острее, ярче, будто кто-то протёр мутное стекло, через которое она смотрела на мир последние три года.

Она видела рунные линии в стенах общежития, тонкие золотистые нити, вплетённые в кладку для поддержания тепла и защиты от сырости. Видела пульсацию кристалла-фокуса в чаше, его внутреннюю структуру, грани и плоскости, преломляющие свет. Видела собственные руки, и по коже бежали искры, мелкие, голубоватые, исчезающие через мгновение.

Чаша на столе была пуста. Вода впиталась, лепестки побелели и рассыпались в прах, кристалл потускнел. Весь заряд Звёздного Венца ушёл в неё, до последней капли. Без остатка.

Луна сидела неподвижно, прислушиваясь к новому ощущению в теле. Мана текла по каналам свободно, без прежних запинок и сопротивления, и каждый вдох приносил свежую порцию энергии, которую ядро перерабатывало с лёгкостью, немыслимой ещё час назад. Будто так было всегда.

Она прорвалась.

Перемены в ней заметили на следующее утро.

Рина, столкнувшись с Луной в коридоре перед завтраком, отшатнулась и уставилась на неё круглыми глазами.

— Луна, ты... что-то сделала? Ты выглядишь... другой.

Наставник Корвин, принимавший зачёт по боевым построениям, замер на середине вопроса, когда Луна продемонстрировала щит. Полупрозрачная сфера, которая раньше держалась секунд пятнадцать и пропускала половину ударов, теперь стояла ровно и плотно, с характерным гулом хорошо запитанного конструкта. Корвин ударил по ней двойным огненным шаром, и щит выдержал, покачнувшись, но не дрогнув.

— Ранг Ученика, — произнёс наставник, и его седые брови поползли вверх. — Стабильный, уверенный. Луэрис, когда это произошло?

— Вчера вечером, мастер, — вежливо ответила ему девушка.

Корвин смотрел на неё долгих десять секунд, потом молча кивнул и сделал пометку в журнале.

Через три дня пришёл вызов к ректору. Проверка ранга ‒ стандартная процедура для тех, кто демонстрировал резкий скачок. Старый маг с жидкой бородкой и водянистыми глазами долго водил ладонями над её головой, шевеля губами, потом хмыкнул и записал в свиток: «Переход подтверждён. Рекомендация: перевод во Внутренний двор».

Внутренний двор. Узкий круг одарённых, которых готовили к серьёзным задачам. Продвинутые техники, закрытые дисциплины, персональные наставники. Доступ к библиотеке старших курсов, к лабораториям, к полигонам, где тренировались заклинания ранга Адепта.

Для Луны это был прыжок через пропасть, которую она считала непреодолимой. Бастардка с западного побережья, Внешний двор, стрелковый факультет, средние оценки по теории. Она привыкла быть второсортной, привыкла к снисходительным взглядам внутренних учеников и сидеть в задних рядах аудитории, где голос преподавателя долетал приглушённым бормотанием.

Теперь она стояла перед дверью с медной табличкой «Мастер Серена Виттоли, наставник Внутреннего двора», и сердце колотилось так громко, что она боялась, его услышат в коридоре.

Серена Виттоли открыла дверь сама, без слуг и секретарей. Женщина лет сорока пяти, высокая, с прямой спиной фехтовальщицы и коротко стриженными тёмными волосами, тронутыми легкой сединой на висках, причем эта деталь лишь подчеркивала ее красоту, несвойственную возрасту. Глаза были серыми, внимательными, с тем особым прищуром, который появляется у людей, привыкших оценивать угрозы и возможности одним взглядом.

— Луэрис, — голос мастера Виттоли был низким и ровным, без показного тепла, но и без холодности. — Входи. Садись.

Кабинет был просторным, заставленным книжными шкафами от пола до потолка. На стене за столом висела карта королевства, испещрённая булавками с цветными головками. У окна стояла стойка с тремя посохами разной длины, каждый обвитый рунными нитями. Пахло старой бумагой, чернилами и чем-то горьковатым, вроде кофе или цикория.

Виттоли села напротив, положив руки на стол, и несколько секунд молча разглядывала Луну. Её взгляд скользил по лицу ученицы, по рукам, по осанке, считывая информацию с той скоростью, какая приходит только с многолетним опытом.

— Расскажи мне, что произошло, — сказала она. — Не официальную версию для ректора. Настоящую. И попрошу без обмана, ведь тогда наши отношения станут совсем непростыми. Ты же понимаешь меня?

Луна помедлила. Пальцы непроизвольно сжались на коленях, комкая ткань юбки.

— Я использовала растение из Предела. Звёздный Венец. Приготовила настой и провела медитацию, направляя эссенцию через дыхание и внутренний круг. Все, как указано в книгах мастера по зельеварению.

Виттоли не шевельнулась. Её лицо осталось каменным, но Луна заметила, как сузились зрачки, как чуть напряглись пальцы, переплетённые на столешнице.

— Звёздный Венец, — повторила наставница. — Где ты его взяла?

— Мне его подарили. Человек из Вересковой Пади, который хорошо знает Предел. Он отдал цветок мне перед нашим отъездом.

Тишина висела между ними несколько ударов сердца. Потом Виттоли медленно откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Ты понимаешь, что натворила? — голос наставницы был ровным, без повышения тона, и от этой ровности по спине Луны побежали мурашки. — Звёздный Венец можно было использовать в десятках рецептов. Укрепляющие эликсиры, стабилизаторы маны, катализаторы для рунных матриц. Лаборатория старших магов заплатила бы за него больше, чем ты заработаешь за год службы после выпуска. Академия получила бы ценнейший материал для исследований. Вместо этого ты использовала его тайно, без консультации с наставником, без контроля со стороны опытного алхимика, рискуя собственным здоровьем и, откровенно говоря, жизнью. Вполне возможно, если бы ты не преуспела, могли бы пострадать и твои соседи по комнатам.

Луна сидела прямо, глядя наставнице в глаза, хотя внутри всё сжималось от тревоги. Слова Виттоли падали тяжело, и каждое было заслуженным.

— Я понимаю, мастер, — ответила она тихо. — Но этот цветок был подарком. Мне лично. Он предназначался для меня, и я распорядилась им так, как посчитала правильным.

Виттоли приподняла бровь.

— Расскажи мне больше о человеке, который тебе его подарил. Кто он?

— Внук Хранителя Леса. Он живёт в Пределе, собирает травы, знает лес лучше любого следопыта, какого я встречала. Он спас мне жизнь, когда на нашу группу напал Шипастый Варан, увёл тварь от меня, а потом завел в лес, один, безоружный, — Луна замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. — Он нашёл Звёздный Венец, насколько я поняла, срезал его в момент пика цветения и сохранил в идеальном состоянии на протяжении нескольких дней. Когда я получила цветок, лепестки были свежими, нектар, прозрачным, аромат, таким плотным, что щипало глаза. Ни один из наших полевиков не смог бы сохранить его и половину этого срока. Не говоря уже о том, что я хранила его и того больше.

Виттоли молчала, и в этом молчании Луна ощущала перемену. Раздражение наставницы отступало, уступая место чему-то более сложному.

— Срез в пик цветения, — повторила Виттоли медленно, будто пробуя слова на вкус. — Сохранение во влажном мхе... мох, полагаю, тоже был необычным?

Луна кивнула.

— За десять дней караванного пути он ни разу не подсох. Оставался зелёным и влажным, будто его сорвали час назад. Я думала, это свойство мха из Предела, но теперь подозреваю, что Вик обработал его чем-то, возможно, алхимическим составом на основе рунной глины.

— Насыщенная глина... — Виттоли потёрла подбородок, и в её серых глазах загорелся интерес, профессиональный, жадный, знакомый Луне по взгляду деревенского алхимика, когда тот думал, сколько можно содрать с магов академии. — Девочка, ты хоть понимаешь, что подразумевает профессиональный срез в пик цветения? Звёздный Венец раскрывается на три ночи в сезон, окно для оптимального сбора составляет около четырёх часов. Срезать нужно под определённым углом, чтобы не повредить нектарный мешочек, иначе серебристая капля растечётся и потеряет половину свойств. Мох для хранения должен быть пропитан маной определённой плотности, чтобы поддерживать внутреннюю структуру лепестков.

Наставница помолчала, побарабанив пальцами по столешнице.

— Лучшие травники Академии, люди с двадцатилетним стажем и доступом к любому оборудованию, на моей памяти теряли до семидесяти процентов активных свойств при сборе и транспортировке Звёздного Венца. Твой деревенский друг сохранил цветок в состоянии, которое ты описываешь как «идеальное», — Виттоли прищурилась. — Либо он гений, либо мне пора увольнять наших травников. Что скажешь, девочка?

Луна промолчала, подавляя улыбку, которая рвалась на губы совершенно неуместным образом.

— Теперь мне становится понятнее, почему цветок дал тебе такой результат, — Виттоли поднялась из кресла и прошлась вдоль книжных шкафов, заложив руки за спину. — Звёздный Венец ‒ сам по себе мощный катализатор, но обычно его эффект ограничивается усилением конкретного зелья или состава. Прямое использование для медитации, тем более без алхимической обработки, считается слишком непредсказуемым. Природная мана, а тем более Предела, в чистом виде плохо совместима с академическими методиками контроля. У нас просто не учат такому…

Она повернулась к Луне.

— Но ты прорвалась. Значит, совместимость нашлась. И я подозреваю, что ключевым фактором стало качество исходного материала. Безупречный срез, безупречное хранение, безупречная концентрация активных веществ. Цветок сохранил полный спектр свойств, которые обычно теряются при сборе и перевозке, и именно эти свойства позволили мане Предела пройти через твои каналы, минуя обычное сопротивление.

Виттоли вернулась к столу и села, упираясь локтями в столешницу.

— Одна вещь, которую я должна сказать тебе прямо. Сам цветок никогда не давал подобных результатов при прямом применении. Ни в одном задокументированном случае, — она выдержала паузу, давая словам осесть. — Из этого следует, что либо данный конкретный экземпляр обладал уникальными свойствами, обусловленными местом произрастания, либо... — Виттоли чуть наклонила голову, — ...решающую роль сыграло именно качество сбора и хранения. Профессиональный срез на пике активности; мох, обработанный насыщенной глиной для поддержания структуры лепестков; транспортировка без единого нарушения температурного режима… надо же сколько факторов и каков результат…

Наставница откинулась назад, и на её лице впервые за весь разговор проступило выражение, которое Луна не ожидала увидеть. Озадаченное уважение.

— Знаешь, на какую мысль меня это наводит? — Виттоли произнесла это почти себе под нос, глядя куда-то мимо Луны, в стену за её спиной, где висела карта с булавками. — Что лучшие травники Академии, мастера с именами и регалиями, при всём их опыте и оборудовании, дилетанты по сравнению с деревенским парнем, который живёт в лесу и собирает цветы вручную. Не смешно ли?

Тишина стояла три удара сердца. Потом Виттоли тряхнула головой, отгоняя задумчивость, и её взгляд снова стал жёстким и деловым.

— Наказания не будет, — вынесла вердикт она. — То, что ты сделала, было безрассудным, самонадеянным и могло стоить тебе каналов и будущего. Но результат налицо: ты здесь, ты цела, и ты на ранге Ученика. Я не имею привычки наказывать за успех, каким бы путём он ни был достигнут.

Луна выдохнула, ощущая, как отпускает напряжение в плечах.

— Однако, — Виттоли подняла палец, — решение будет другим. Если в Пределе произрастают растения подобного качества, и если твой знакомый способен собирать их так, как ты описала, то возвращаться туда стоит. Но уже подготовленной. Академия вложит в тебя время и ресурсы, а ты вернёшь вложения результатами. Договор академии с Хранителем позволяет нам брать ресурсы в нужном количестве, не волнуйся.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция завершается.

— С завтрашнего дня ты переходишь ко мне. Тренировки будут жёстче, чем всё, к чему ты привыкла на Внешнем дворе. Больше магических практик, больше спаррингов с боевыми конструктами, больше теории по диким зонам и нестабильной мане. Я научу тебя контролировать потоки без артефактов-стабилизаторов, стрелять из лука под давлением магического поля, работать в условиях, когда привычные техники отказывают. Предел ‒ это место перспективное, но к нему нужно быть готовой. Если уж возвращаться туда, то как подготовленная сила, а не как группа практикантов с рюкзаками.

Луна поднялась, расправив плечи. Её ладони больше не комкали ткань юбки, пальцы были спокойны.

— Я готова, мастер.

Виттоли кивнула, коротко и без лишних слов, жестом отпуская ученицу.

Луна вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. Коридор Внутреннего двора был пуст, свет из высоких стрельчатых окон ложился на каменный пол золотистыми прямоугольниками. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Перед внутренним взором стоял лес. Озеро с водопадом. Валун у воды, нагретый солнцем. Человек с тёмными волосами и спокойным взглядом, протягивающий свёрток из мха на раскрытой ладони.

Рано или поздно она вернётся в тот лес.

***

Нож Торна лежал на столе, завёрнутый в промасленную ветошь, рядом с группой склянок и моей рабочей тетрадью. Лезвие «Клыка» матово поблёскивало в утреннем свете, руна «Рассечение» на его поверхности подёрнулась лёгким голубоватым мерцанием, реагируя на прикосновение. Я провёл пальцем по обуху, ощущая характерную шероховатость болотной руды, из которой была выкована сталь, и аккуратно завернул нож обратно в ткань.

Пора было вернуть его.

Этот клинок прослужил мне с первого дня, когда я вытащил его из сундука деда, нарушив прямой запрет. Он перерезал горло Серебристому Оленю, вскрыл бок рогатого зайца, извлёк осколок копья из плеча Громового Тигра. Верный инструмент, к которому рука привыкла, как привыкает к хорошему топору или надёжной ложке.

Но он был дедовским. А мне нужен свой.

Фрам выковал заготовку по моим чертежам за двадцать серебряных и два дня работы. Грубая стальная полоса, длиной с мою ладонь и шириной в два пальца, из того же металла, что шёл на наконечники стрел, прочного и вязкого, способного держать заточку. Я забрал её из кузницы ещё пару дней назад, но руки дошли до дела только сейчас.

Клык Скального Кабана лежал рядом с заготовкой. Желтоватый, с потрескавшейся эмалью, длиной в локоть, тяжёлый и плотный. Система определила его как материал «высокого качества, пригодный для создания оружия». Прочность превышала обычную кость в шесть-семь раз, а остаточная мана стихии Земли, пропитавшая его за десятилетия жизни зверя, придавала ему свойства, которых не было у обычной стали.

Я работал на заднем дворе хижины, устроив верстак из двух чурбаков и доски, положенной поперёк. Инструменты разложил по правую руку: напильник, точильный брусок, тонкое долото, пчелиный воск, моток сыромятной кожи для обмотки и маленький горшочек с клеем из рыбьих пузырей, который Торн варил по собственному рецепту.

Заготовку Фрама я обточил, снимая металл медленными, ровными движениями, формируя профиль клинка. Лезвие сужалось от обуха к режущей кромке плавной линией, без резких переходов, с лёгким изгибом, который ложился в руку так, чтобы при колющем ударе остриё шло точно по линии предплечья. Спуски вывел ровными, симметричными, с углом, рассчитанным на универсальное применение: достаточно тонкие для чистого реза по мясу и жилам, достаточно прочные, чтобы не крошиться при ударе о кость или каменную шкуру мана-зверя.

Профиль я подбирал под свою хватку. Рука ложилась на рукоять прямым хватом, с упором большого пальца на обух, и при таком положении кисть должна была составлять с клинком единую линию, без перекоса и болтанки.

Я делал примерки каждые десять минут, прикладывая заготовку к ладони, проверяя баланс, смещая центр тяжести на миллиметр вперёд, потом на миллиметр назад, пока не нашёл ту точку равновесия, при которой нож лежал в руке как продолжение собственного тела.

Рукоять вырезал из клыка кабана. Это потребовало терпения, потому что кость была твёрдой и долото входило в неё с трудом, скользя по поверхности и высекая мелкие бронзовые искры. Я работал медленно, снимая стружку тонкими слоями, формируя овальное сечение с продольными ложбинками под пальцы. Кость под долотом открывала внутреннюю структуру, плотную, слоистую, с матовым блеском, похожим на полированный янтарь.

В основании рукояти, там, где хвостовик клинка входил в кость, я оставил углубление. Небольшую полость, размером с ноготь большого пальца, гладкую и аккуратную, спрятанную под навершием. Руны я ставить пока не мог, у меня попросту не было ни одной подходящей, ни знаний о том, какие существуют и как их наносить. Но материал рукояти, пропитанный маной Земли, был способен принять руну и удерживать её заряд, и однажды, когда я найду нужное знание, эта полость станет гнездом для усиления.

Хвостовик вклеил рыбьим клеем и зафиксировал двумя латунными штифтами, пробив кость насквозь. Клей схватился за час, штифты держали мёртво, без малейшего люфта.

Обмотку рукояти я делал из полоски сыромятной кожи, вымоченной в тёплой воде. Мокрая кожа ложилась послушно, принимая форму ладони, а при высыхании стягивалась, намертво обнимая кость. Я наматывал витки плотно, внахлёст, с перекрещиванием в ключевых точках для дополнительного сцепления. Края промазал воском, чтобы влага не проникала под обмотку.

Когда работа была закончена, я взял нож в руку.

Вес распределился идеально. Клинок чуть перевешивал рукоять, ровно настолько, чтобы при колющем движении остриё шло вперёд само, без дополнительного усилия кисти. Рукоять заполняла ладонь полностью, пальцы ложились в ложбинки, большой палец упирался в обух, и хватка была надёжной, крепкой, без возможности проскальзывания даже мокрыми руками.

Я крутанул клинок в пальцах, проверяя баланс на вращении, и усмехнулся. Старый Ахмед из Дагестана, который тридцать лет точил ножи в мастерской у перевала, одобрил бы посадку хвостовика. Именно он научил меня выводить спуски и подгонять рукоять под хватку, когда я гостил в заповеднике «Бежта».

Прямой укол, обратный рез, восходящий подрез, блок предплечьем с перехватом на обратный хват. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, и каждое движение ощущалось правильным, выверенным, как хорошо настроенный инструмент.

Торн сидел на крыльце, наблюдая за моей работой, и когда я протянул ему завёрнутый в ветошь «Клык», старик принял его молча. Развернул, осмотрел лезвие, провёл пальцем по руне «Рассечение», проверяя, не повреждена ли. Потом кивнул, убирая нож в ножны на поясе, и в кивке этом было всё: возвращённый долг принят, и новый порядок установлен.

У деда был его нож. У меня теперь был свой.

***

Шкуру Скального Кабана я нёс в мешке за спиной, и она оттягивала плечи так, будто я тащил свёрнутый ковёр. С кирпичами. Каменные наросты я срезал накануне, но сама шкура оставалась плотной, жёсткой, пропитанной остатками земляной маны, которая делала её тяжелее обычной кожи в два с лишним раза. В том и была ее особенность и уникальность.

Дубильщик в Вересковой Пади жил на южной окраине, за кузницей Фрама, в приземистом доме с широким навесом, под которым стояли чаны с дубильным раствором и развешанные для просушки шкуры. Запах стоял соответствующий, кислый, тяжёлый, въедливый, от которого слезились глаза за десять шагов до порога.

Хозяин вышел навстречу, услышав скрип калитки. Кряжистый мужик лет под пятьдесят, с руками, побуревшими от дубильных растворов до такой степени, что кожа на ладонях напоминала выделанный пергамент. Голова обрита наголо, видимо, чтобы волосы не лезли в работу, а лицо было широким, плосковатым, с маленькими хитрыми глазками, глубоко посаженными под тяжёлыми надбровными дугами.

— Внук Торна? — он протянул руку. — Подрос, малец. Как есть подрос!

Рукопожатие у него было крепким, цепким, с шершавостью наждака. Уолт, именно так звали дубильщика, окинул мой мешок профессиональным взглядом и присвистнул.

— Тяжёлая поклажа. Что принёс такого интересного?

Я развязал мешок и расстелил шкуру на длинном столе под навесом. Уолт склонился над ней, провёл ладонями по внутренней стороне, пощупал края, ковырнул ногтём срез.

— Скальный Кабан, — произнёс он с уважением, которое обычно приберегал для особо ценного материала. — Вижу по структуре. Плотная, жёсткая, с остаточной маной. Кто снимал?

— Дед.

Уолт поднял глаза, посмотрел на меня оценивающе, после чего показал большим пальцем поперек горла.

— Ты или зверолов?

— Я.

Дубильщик после моего ответа уважительно хмыкнул и вернулся к осмотру. Его пальцы нашли участки, где каменные наросты оставили утолщения, провели по ним, проверяя целостность. Потом он выпрямился, вытер руки о фартук и скрестил их на груди.

— Из такой шкуры можно сделать многое. Доспех, если хватит на нагрудник. Сумку, которая выдержит удар молотком. Или... — он прищурился, — плащ. Если тебе нужна защита, которая не стесняет движений.

— Плащ, — сказал я без раздумий. — Длинный, с капюшоном. Чтобы прикрывал спину и плечи.

Уолт кивнул, и в его глазах загорелся интерес мастера, которому предложили нестандартную задачу. Вот только задача была из тех, которые и сам мастер не прочь воплотить в жизнь.

Следующие два дня мы работали вместе.

Уолт начал с вымачивания. Шкуру погрузили в чан со специальным раствором, от которого у меня защипало глаза ‒ смесь дубовой коры, извести и чего-то, что Уолт называл «потовой солью» и наотрез отказался раскрывать состав. Мана, остававшаяся в шкуре, реагировала на раствор слабым оранжевым свечением, которое постепенно бледнело по мере того, как грязная энергия вымывалась из волокон.

— Обычная шкура мокнет сутки, — объяснял мужчина, помешивая раствор длинной палкой. — Эта будет трое. Земляная мана въедается глубоко, в самую сердцевину волокна. Если не вытянуть до конца, кожа со временем начнёт каменеть, станет хрупкой, будет трескаться на сгибах. Но ты не боись, она впитает снова, но правильно, — подмигнул он, — и тогда совсем другой разговор.

Пока шкура вымачивалась, Уолт снял с меня мерки. Плечи, руки, длину от шеи до колен. Потом нарисовал на бересте выкройку, прямыми уверенными линиями, без линейки и угольника, на глаз, с точностью, которую давали десятилетия ремесла.

— Плащ из такой кожи будет тяжелее обычного, — предупредил он, складывая бересту. — Раза в полтора. Зато прочность соответствующая. Я обработаю её своим составом, он придаст эластичности, но базовая плотность останется. На выходе получишь вещь, которую обычный меч прорежет с трудом.

— А арбалетный болт? — припомнил я свою недавнюю рану.

Уолт поскрёб бритую макушку и даже всерьез задумался.

— Болт, скорее всего, не пробьёт. Застрянет в толще кожи, если расстояние больше двадцати шагов. Ближе, может и пройти, но на излёте точно задержит, — он хмыкнул. — Ушиб, правда, будет зверским. Синячище оставит на полтуловища. Но живой останешься, а это, согласись, главное.

— Трудно не согласиться.

На третий день шкуру достали из чана, отжали, растянули на деревянной раме и начали скоблить. Уолт работал тупым ножом, снимая внутренний слой, размягчённый раствором, до тех пор, пока кожа не стала однородной по толщине. Я помогал, придерживая раму и подавая инструменты.

Кройку и шитьё Уолт делал сам, отказавшись от моей помощи с категоричностью мастера, которому физически больно видеть чужие руки на своём материале. Его шило входило в кожу с усилием, пробивая плотную структуру, а нить, вощёная, толстая, как бечёвка, ложилась ровными стежками, каждый на одинаковом расстоянии от предыдущего. Я пока так точно не мог.

Готовый плащ я забрал еще через два дня.

Тёмно-бурая кожа мягко блестела в утреннем свете, пропитанная составом Уолта, который придал ей матовый, приглушённый блеск. Плащ лёг на плечи ощутимым, но комфортным весом, распределившись равномерно, благодаря широкому воротнику и двум кожаным ремням, пересекающим грудь. Капюшон откидывался назад свободно, а при необходимости натягивался до самого носа, закрывая лицо от ветра и дождя.

Полы доходили до колен, открывая ноги для свободного шага. По бокам Уолт вшил разрезы, чтобы руки не путались в ткани при быстром движении, и каждый разрез застёгивался на костяную пуговицу, вырезанную из того же клыка кабана, который пошёл на рукоять ножа.

Я провёл ладонью по воротнику, проверяя швы, и пальцы наткнулись на что-то непривычное. На левой стороне воротника, там, где кожа загибалась к плечу, шёл неглубокий узор. Дубовые листья, вырезанные тонким штихелем, переплетались друг с другом в полоску шириной в два пальца, повторяя мотив, который Борг выжег на моём луке.

Я поднял глаза на мужчину с немым вопросом во взгляде.

— Заметил у тебя на оружии, — дубильщик пожал плечами, пряча довольную ухмылку в уголках губ. — Рука сама пошла. Считай, от мастера мастеру.

Я провёл большим пальцем по листьям. Каждая прожилка была прорезана чисто, уверенно, без единого срыва линии. Уолт вложил в эту мелочь не меньше часа кропотливой работы, а говорил о ней так, будто случайно черкнул ногтём по коже.

— Спасибо, — сказал я. — Хорошая работа.

Уолт фыркнул, отмахиваясь от благодарности, как от мухи пролетающей мимо, но его побуревшие пальцы разгладили фартук с особенной тщательностью, которая выдавала удовольствие вернее любых слов.

Я вышел на улицу и сделал несколько движений. Присел, развернулся, вскинул руки, имитируя натяжение лука. Плащ следовал за телом послушно, без задержки, кожа сгибалась в нужных местах и оставалась жёсткой там, где требовалась защита. Спина и плечи были прикрыты надёжно, бока ‒ частично, а грудь оставалась свободной.

Уолт стоял на крыльце, сложив руки на груди, наблюдая за мной с видом художника, оценивающего собственную картину.

— Добротная вышла работка, — сказал он, позволяя себе редкое самодовольство. — Из такой шкуры грех дрянь делать. Носи с умом, парень, и не пускай стрелы в спину просто так.

Я расплатился, добавив к оговорённой цене пучок серебрянки, которую Уолт принял с благодарным кивком.

***

Борг встретил меня у мишени, с луком в руке и критическим прищуром, который за последние недели стал привычнее доброго утра.

— Стреляй, — сказал он вместо приветствия, кивнув на чурбак в тридцати шагах.

Я снял плащ, повесив его на ветку, и достал лук. Стрела легла на тетиву привычным движением. Стойка, вдох, тяга, спуск. Наконечник вошёл в край мишени, на два пальца левее центра.

— Ещё.

Вторая стрела ‒ ближе к центру. Третья ‒ почти в яблочко. Четвёртая ‒ точно.

Борг стоял рядом, скрестив руки, и его лицо менялось с каждым выстрелом. Настороженность уступала удивлению, удивление ‒ чему-то, похожему на ревнивое восхищение.

— Месяц назад ты промахивался мимо дерева с десяти шагов, — пробормотал он, когда я выпустил десятую стрелу подряд, уложив все в пределах ладони от центра. — А сейчас погляди...

Он отступил на шаг, оглядывая меня с ног до головы, будто видел впервые.

— Парень, я стрелял из лука с шести лет. Мой отец учил меня так же, как я учу тебя. Мне потребовалось около двух лет, чтобы начать стабильно попадать в мишень с тридцати шагов. Два года ежедневной практики, набитых мозолей и ободранных предплечий.

Он помолчал, глядя на утыканный стрелами чурбак.

— Ты делаешь это за недели. Каждый раз, когда я прихожу, ты лучше, чем был. Мышечная память, которую я вбиваю тебе на одной тренировке, ты отрабатываешь до автоматизма к следующей. Это... — он подобрал слово, — ...ненормально. Я не жалуюсь, парень. Просто...

Борг замолчал, качнул головой и хмыкнул, коротко и с толикой зависти, которую он даже не пытался скрыть.

— Торн знает, какой у него наследник?

Я убрал стрелы в колчан и повесил лук за спину.

— Торн знает всё, что ему нужно знать.

Борг усмехнулся.

— Ну ещё бы. Старик всегда был хитрее лисы, умнее совы, — охотник расправил плечи, и я заметил, что его осанка изменилась за эти недели: спина прямая, подбородок поднят, взгляд чистый и твёрдый.

Бороду он подстриг аккуратно, одежда была свежей, а на вороте рубахи виднелся маленький полевой цветок, заткнутый за пуговицу с той нарочитой небрежностью, за которой прячется мужская смущённая нежность.

— Вик, — Борг выпрямился, и в его голосе прозвучала нотка, которую я раньше не слышал, признание, высказанное без прикрас и обиняков. — У Торна отличный наследник. Это я тебе как охотник охотнику говорю. Этот лес будет в хороших руках.

***

Участок леса, в котором я сейчас оказался, лежал к юго-востоку от хижины, в часе неторопливой ходьбы, за каменистым распадком, где ручей делал крутую петлю между двумя холмами. Я бывал здесь дважды, оба раза проходом, не задерживаясь, потому что маршрут уводил дальше, к территории Громового Тигра или к Тихой Роще.

Сегодня я двигался без конкретной цели. После возни с ножом, визита к Уолту и тренировки у Борга тело просило движения, а голова ‒ тишины, которую давал только глубокий лес, где человеческие голоса и стук молотков сменялись шелестом крон и журчанием воды.

Деревья стояли плотно, настолько плотно, что местами стволы сомкнулись так, что кроны образовали непрерывный полог, через который свет едва сочился пятнистыми бликами. Воздух был густым, влажным, с тем особым привкусом, который появлялся в местах, где мана текла чуть плотнее обычного. Под ногами пружинила мягкая подстилка из хвои и прелого листа, толстая, слежавшаяся за годы.

Привычные ощущения. Лес, знакомый до последнего запаха и звука, принимавший меня как своего. Усиленные Чувства работали в рассеянном режиме, вылавливая фоновые шорохи, далёкий перестук дятла, возню белки в дупле, еле слышное потрескивание древесины, нагретой пробивающимися лучами солнца.

Я шагнул через корень, выступающий из земли горбатой дугой, обогнул замшелый валун и замер.

Ощущение пришло раньше, чем я смог его осознать. Тяжёлое, давящее, словно воздух вокруг загустел и стал плотнее на вдохе. Кожа на предплечьях стянулась мурашками, волоски встали дыбом. Это напоминало опасность, но иначе, без той остроты, что сопровождала присутствие хищника. Скорее, дискомфорт, будто лес здесь смотрел на меня другими глазами.

Я остановился и вслушался. Ни звука. Вообще. Дятел замолчал, белка перестала возиться, даже ветер, шевеливший верхушки деревьев минуту назад, стих, словно задержал дыхание. Тишина стояла ватная, осязаемая, похожая на ту, что бывает в закрытом помещении, а здесь, посреди живого леса, ощущалась противоестественной, вывернутой наизнанку.

Я огляделся медленно, поворачивая голову по дуге, и только тогда начал замечать то, что раньше ускользало.

Кора на стволе ближайшей сосны выглядела странно. Обычная серо-бурая поверхность с трещинами и наплывами, какая встречается повсюду, но рисунок этих трещин складывался в контур, который разум сначала отвергал, будто не хотел вообще складывать все это в единую картину, а потом, присмотревшись, уже не мог развидеть. Две впадины, вытянутые вертикально, расположенные на расстоянии ладони друг от друга. Под ними, продолговатая борозда, изогнутая книзу, с заломленными углами. Ниже, угловатый выступ, очерченный тенью.

Скулы. Впалые глазницы. Перекошенный рот.

Лицо. Застывшее в коре, будто древесина медленно затянула его, впитала, сделала частью своей текстуры. Черты были смазанными, незавершёнными, похожими на восковой слепок, который начали лепить и бросили на полпути. Кора вокруг них потемнела, стала плотнее остальной поверхности, словно ствол нарастил дополнительный слой, пытаясь скрыть то, что проступало изнутри.

Я перевёл взгляд на соседнее дерево. Берёза, белая, с чёрными полосками, привычная и безобидная. Но полоски сложились в рисунок, который заставил кожу на затылке натянуться. Два пятна, горизонтальная щель, изломанная линия подбородка. Другое лицо, другие черты, но то же выражение, та же остановленная на полукрике гримаса, вплавленная в живое дерево.

Я повернулся, чувствуя, как холод ползёт вверх по спине, добирается до лопаток, сжимает рёбра. Третье дерево. Четвёртое. Каждый ствол вокруг меня нёс на себе этот отпечаток, полуоформленный, полуразличимый, видимый только тому, кто знал, куда смотреть. Лица смотрели из коры пустыми впадинами глаз, и рты их были раскрыты в крике, который давно затих, поглощённый древесиной и мхом.

— Какого…