Системный артефактор. Том 2

Глава 1

Хозяин прачечной не пустил меня дальше порога, пока я не показал бумагу.

Он был бондарь — широкий, лысый, с руками, в которые въелась дубовая пыль, — и держал прачечную не ради прачечной, а ради второго этажа: там у него сохли клёпки. Прочитал он лицензию медленно, шевеля губами на каждом слове, как читают люди, которым бумаги в жизни приносили в основном неприятности.

Небольшой прямоугольник плотной бумаги, гильдейская печать тёмно-красного воска. «Рэн, подмастерье артефактор, нестандартный метод, действительна до...» — и дата через год. А в правом нижнем углу, у самого края, чья-то рука приписала карандашом: «наблюдение».

Бондарь упёрся в это слово пальцем.

— Это что?

— Что за мной смотрят, — сказал я.

— Кто?

— Гильдия.

Он подумал и вернул бумагу — бережнее, чем брал.

— Это ладно, — сказал он. — В позапрошлом году сдавал тут одному без бумаги. Его вывели, а штраф платил я. Если за тобой смотрит Гильдия, значит, случись что — спросят не с меня.

Логика у него была безупречная. Я и сам снимал это помещение ровно из-за этой строки.

Бумагу мне выдали на третий день после экзамена, в окошке на первом этаже Гильдии, без речей. Условие я запомнил ещё в зале, слово в слово: в течение года любой мастер Гильдии вправе потребовать показать работу.

Показать — где? Там, где я работаю, а работал я в мастерской Тарена, в двух шагах от полки, на которой стояли тридцать лет его тетрадей. Человек, которого пять лет назад выставили из Гильдии за эти самые тетради, не должен открывать дверь гильдейскому мастеру, пришедшему смотреть на меня.

Поэтому работать мне нужно было в другом месте. Ночевать можно было и в кладовке, как раньше. Но у верстака, к которому придут с проверкой, должен быть мой адрес, а не его.

Тарену я сказал это одной фразой. Он выслушал, помолчал и кивнул — так кивают, когда человек додумался до того, что тебе самому неловко было предложить.

Виго нашёл помещение за два дня — быстро даже для него.

— Прачечная, — произнёс Виго с интонацией человека, для которого это несущественная деталь. — Бывшая. Хозяйка перебралась к дочери в восточный квартал. Свободно с начала месяца.

— Прачечная, — повторил я.

— Стены каменные. Пол каменный. Потолок высокий: котлы стояли большие. — Лицо у Виго, как всегда, ничего не выражало. — Для артефактора, насколько я понимаю, камень важнее красоты.

Он был прав. Никогда не спорь с Виго о практическом.

Помещение стояло в Заречье, в пяти минутах от Тарена, ближе к реке — прачки всегда селятся у воды. Шесть шагов на восемь, два окна под самым потолком, больше похожие на щели, одна дверь. Стены потемнели от многолетнего пара, потолок закопчён, в углу чёрное пятно на камне — след котла, который однажды выкипел досуха. Пахло щёлоком: мыло за годы въелось в сам камень, и выветривать его, похоже, было уже поздно. Сверху, через доски перекрытия, доносилось сухое постукивание — бондарь перекладывал клёпки.

Соседей нет, над головой только дерево и бочки; одна стена общая с соседним домом, остальные на двор и на улицу.

— Беру, — сказал я.

— Два серебряных в месяц, — сказал бондарь. — И месяц вперёд. Месяц позавчера начался, но я считаю как за полный.

Я выложил на бочку четыре монеты, и двадцать девять серебряных стали двадцатью пятью. Считал я, впрочем, другое: месяц начался позавчера, а значит, тот самый «конец месяца», до которого я пообещал Тарену пятьдесят серебряных, отстоит отсюда на двадцать семь дней. Ни днём больше.

Бондарь сунул монеты в карман фартука и отдал мне ключ — тяжёлый, железный, в рыжих пятнах. Первый ключ в этой жизни. От снятого, не от своего, — но ключ.

Первая неделя ушла на то, что я про себя называл подготовкой инфраструктуры. Со стороны это выглядело как таскание досок, скобление пола и ползанье на коленях с куском мела. Изнутри это было проектирование, и каждое решение стоило того, чтобы над ним подумать.

Заказ Виго при этом никуда не делся. Пятнадцать сигнальных камней я делал по вечерам, у Тарена, в своём углу: шаблон отработан ещё в первой партии, руки его помнили. Восемь фонарей с фильтрацией я не трогал. Фильтр на входе я ставил ровно один раз в жизни — на экзамене. Восемь штук нужно было проверить под нагрузкой, и проверять их на чужом верстаке я не собирался.

Тарен пришёл на третий день. Встал в дверях, посмотрел на меловую разметку.

— Это что?

— Зона испытаний, — сказал я. — Здесь основной верстак. Здесь испытательный стол. Здесь рунный круг, внутри ничего хранить не буду.

— Двадцать три вещи, — сказал он. — Срок до конца месяца. А ты пол размечаешь.

— Камни идут по вечерам. Пять уже готовы.

— А фонари?

— Фонари пойдут сюда. — Я показал на круг. — Все восемь, по одному.

Он хмыкнул.

— У меня для такого верстак в углу. С изолирующим слоем. Хватало.

— Всегда?

Пауза.

— Один раз не хватило, — признал он. — Плечо потом полгода не поднималось.

— Вот, — сказал я. — Я хочу взрывать вещи намеренно. И потом знать, что именно пошло не так.

Тарен смотрел на меня с тем выражением, которое я научился читать как «зачем — не понимаю, но логика не сломана».

— Помоги с защитными рунами, — попросил я. — Это твоё.

Он долго молчал.

— Завтра, — сказал он и ушёл.

Защитный контур мы строили три дня. Тарен приходил после обеда на два-три часа и работал рядом. Не помогал, а именно работал: проверял мои линии, тыкал пальцем в ошибки нанесения, один раз стёр целый сегмент и перечертил его сам, пока я смотрел. Ничего не объяснял, а я смотрел и понимал.

Идея была простая: замкнутый рунный контур на полу и нижней части стен, квадрат три с половиной шага на три с половиной. Всё, что случится внутри, внутри и останется: мана, огонь, волна, осколки.

Главное тут — удержание, а не поглощение. Это Тарен объяснил сам, когда я неправильно начертил входной узел:

— Ты пытаешься заставить руны выброс проглотить. Так не выйдет. Руны не бочка, руны — стена. Ударило в стену, отразилось, ударило в другую. Ничего не уходит наружу.

Фаервол, подумал я. Вслух говорить не стал: слово здесь было не к чему приложить, а стену Тарен и так видел.

Я кивнул, и ему этого хватило.

К его стене я добавил три своих элемента.

Первый — аварийное размыкание. Руна в полу у входа: встать на неё, дать короткий импульс — и контур размыкается, поле гаснет, круг снова просто круг.

Второй — буфер. Тонкий слой между контуром и зоной, который принимает на себя первый пик, чтобы стена не шла сразу на предел. Амортизатор, если угодно. А третий был самым нестандартным: запись.

На неё я потратил отдельные полдня — когда Тарен ушёл. Не прятал. Просто эту идею легче было сделать молча, чем объяснять заранее.

По периметру зоны — ряд мелких рун, каждая откликается на своё. Мана выше порога, вспышка, скачок тепла — всё оставляет метку, и все метки ложатся на полосу обработанного кварца вдоль левой стены: полтора серебряного у стекольщика, самая дорогая вещь во всём стенде.

Это не архивная руна — та хранит текст или образ. Здесь другое: последовательность, событие за событием, как годовые кольца на срезе. Потом её можно читать от конца к началу: вот первое, вот второе, вот взрыв, а вот то, что случилось за долю мгновения до него.

Тарен увидел полосу на следующий день.

— Это что?

— Запись, — сказал я. — Лог. Что происходит внутри, пока меня там нет.

Он не спросил «зачем», а посмотрел на свои руки: пальцы у Тарена были в мелких белых шрамах от ожогов — старых, давно заживших, по одному на каждый раз, когда вещь под его руками делала что-то, чего от неё не ждали. Ни про один из этих случаев он не мог бы сказать, что именно произошло за миг до вспышки.

— Как её читать? — спросил он.

Из двух слов он взял то, которое было здешним. «Лог» прошёл мимо него, как проходит мимо сквозняк.

Я показал. Он слушал внимательнее обычного, с тем выражением, которое появлялось, когда идея его цепляла, хотя сам он предпочёл бы, чтобы не цепляла.

К вечеру третьего дня стенд был готов. Испытание я оставил на утро: взрывать в сумерках то, что строил три дня, — плохой способ проверять.

Я стоял у двери и смотрел. Шесть рядов рун по периметру: три защитных, буферный, аварийный, записывающий. Кварцевая полоса вдоль левой стены, чистая. Пол расчерчен, в центре испытательный столик — доска на двух кирпичах. Из щелей под потолком падал косой рыжий свет, в нём висела меловая пыль, а над головой бондарь катал по доскам пустую бочку.

Песочница, подумал я. Место, где можно ломать, и ничего за это не будет.

Всю эту неделю Система молчала. Мел, скобление, три дня на коленях у стены — ничего из этого она не заметила. Работа её не интересовала. Её интересовало новое, и я знал это ещё с той ночи, когда она за один раз выдала мне четыре уровня.

Значит, заметит, когда будет что-то новое.

Первый эксперимент я спланировал заранее — не ради результата, а чтобы проверить сам стенд. Нужно было взорвать что-то всерьёз, настоящей нагрузкой.

Я взял руну усиления второго порядка и руну подавления. По отдельности обе работают. Вместе, по словам Тарена, они входят в петлю: одна гасит, другая в ответ давит сильнее, первая гасит сильнее — и так, пока через несколько мгновений не случится выброс. Тарен показывал мне это сочетание как запрещённое.

Он не знал, что я собираюсь собрать его нарочно.

Я начертил обе руны на медной пластине, положил её на столик, вышел за периметр и дал пластине короткий, самый слабый импульс. Потом вышел за дверь и закрыл её за собой.

Раз. Два.

На «три» я понял, что аварийная руна осталась внутри.

Она лежала в полу у входа — по ту сторону двери, в полушаге от порога. Я поставил её туда, чтобы наступить в случае беды. А в случае беды я стоял снаружи, за закрытой дверью, и чтобы на неё наступить, мне пришлось бы войти туда, откуда я только что вышел, — в тот самый момент, ради которого я выходил.

Четыре. Пять.

Если петля кончится выбросом — стенд его удержит. А если нет? Если не рванёт, а начнёт тлеть, греть, раскалять пластину на деревянной доске в помещении, где потолок из досок, а на досках — сухой дуб?

Шесть.

Семь.

Хлопок вышел глухим, будто за стеной уронили мешок с мукой; потом звякнуло упавшее железо, и стало тихо. Сверху, над потолком, перестала кататься бочка.

Я подождал ещё немного и открыл дверь.

Внутри круга стоял дым, едкий, с медным привкусом, и сквозь щёлок пробивался запах горелого дерева. Пластина лежала в углу зоны, оплавленная с одного края, с чёрным пятном посередине; столик снесло, одна доска треснула. Потолок над кругом остался чистым, стены за периметром тоже, а кварцевая полоса потемнела от меток.

Держит. Выброс остался внутри.

Я выдохнул — тихо, хотя слышать было некому. Сверху постучали кулаком в доски и спросили, всё ли там у меня цело.

— Цело! — крикнул я в потолок.

Бочка снова покатилась.

Я достал блокнот и первой строкой, раньше всего остального, записал: «Аварийную руну — снаружи, под порог. Завтра». Если бы на месте этого опыта был другой, я узнал бы о своей ошибке от бондаря — или не узнал бы вовсе.

Потом взял лупу и подошёл к кварцу.

Читать запись было медленно: способ прочтения меток пришлось придумывать на ходу. Примерно как учишься читать шестнадцатеричный дамп — непривычно, но разобраться можно.

Первые метки спокойные: слабый импульс при зарядке. Дальше нарастание. Дальше скачок частоты — два рунных поля столкнулись. Дальше петля: усиление и подавление начали отвечать друг другу, и каждый круг прибавлял силы. На четвёртом круге пик, метка разряда, тепловая вспышка — и запись обрывается.

Семь счётов от импульса до хлопка, четыре круга петли; выброс набирается на третьем и срывается на четвёртом.

Вот где сбой. Не «где-то внутри» и не «наверное, из-за руны усиления», а точно: третий круг. Хочешь предотвратить — рви петлю до третьего. Поставь между рунами демпфер или сдвинь момент, когда включается вторая.

Это было знание, а не догадка.

[НАВЫК] Тестирование и отладка (ур. 1) — разблокирован Управляемая среда для опасных испытаний Чтение записи сбоя Комментарий Системы: среда без записи — это гадание. Вы выбрали знать.

Неделю молчала, а тут отозвалась через минуту. Мел и доски её не тронули. Тронуло то, что я впервые узнал, как ломается вещь, раньше, чем она сломалась у кого-то в руках.

Тарен пришёл вечером того же дня. Молча осмотрел круг — кварц, пятно на полу, треснувшую доску. Поднял пластину, повертел.

— Усиление с подавлением, — сказал он.

— Да.

— Я тебе это показывал как запрещённое.

— Поэтому и взял. Хотел знать, как именно оно разрушается.

Он смотрел на меня долго.

— И знаешь?

— Третий круг петли. — Я показал записи в блокноте. — Если поставить гаситель на полтора круга, выброс не наберёт пик. Можно будет гасить, а не ждать.

Он взял блокнот и прочитал, остановившись на первой строке — про аварийную руну. Поднял бровь.

— Сам нашёл?

— Сам. На счёт «три».

Он хмыкнул и стал читать дальше.

— Это же... — Он замолчал. — Это же то, что я считал нерешаемым. Держать усиление с подавлением вместе и не взлететь. Если знать, где вмешаться...

— Для этого запись и нужна.

Он вернул блокнот и посмотрел на кварц, на пластину, на свои руки.

— Сорок лет, — сказал он тихо.

В этот раз это было не про то, что он без этого обходился. Это было про то, сколько вспышек за сорок лет прошло мимо него, не оставив ни строчки.

— Зато теперь есть, — сказал я.

Тарен хмыкнул. Это был его звук одобрения, самый скупой в его запасе, но настоящий. Он взял блокнот ещё раз, повернулся к щели под потолком, где догорал последний свет, и перечитал.

— Полтора круга, говоришь, — сказал он через минуту. — Надо проверить.

— Для этого стенд и стоит.

Он что-то промычал — это тоже было одобрение.

Когда Тарен ушёл, я записал в блокнот:

«Стенд работает. Контур держит. Запись читается. Первое испытание — выброс второй степени, внешний периметр цел. Итог: есть место, где можно ломать вещи нарочно и учиться на этом. Возможно, самое важное, что я сделал в этом мире».

Это, конечно, преувеличение, но ненамного.

Я запер прачечную тяжёлым рыжим ключом и пошёл вдоль реки к Тарену. Над водой стоял туман, пахло сырым деревом и тиной, у мостков кто-то полоскал бельё при фонаре — прачки у этой реки не перевелись, просто переехали. В кармане лежали двадцать три серебряных: четыре ушло бондарю, полтора — стекольщику, ещё пол-серебряного — на медь и мел. До конца месяца оставался двадцать один день.

Ночью, в кладовке, я лежал и думал.

Цена ошибки упала — вот что изменилось. Когда каждый сбой может уничтожить работу, ты двигаешься медленно. Когда сбой можно устроить нарочно и потом прочитать, ты двигаешься быстро. Вот зачем у любой нормальной команды есть стенд: не потому, что положено, а потому, что без него быстро можно только ронять прод.

Но стенд видит только то, что в круге. Если вещь ломается у меня — есть запись, я прочитаю, что случилось.

А если она ломается у того, кто её купил? В сумке, под рубахой, в дозоре на стене, — а я даже не знаю?

Меньше чем через три недели двадцать три вещи уйдут из моих рук. И ни одна из них не сможет сказать мне, когда с ней что-то пойдёт не так.

Глава 2

Ответ на вопрос, с которым я вчера уснул, пришёл в куртке с медными нашивками.

Я стоял на коленях у порога и резал аварийную руну заново, снаружи, как записал вчера в блокноте. Пахло каменной пылью и щёлоком, наверху, сквозь доски, глухо стучали клёпки, а зубило звенело так, что я не услышал шагов, пока мне на руку не легла тень.

Мужчина лет тридцати, рядовой городской стражи: тяжёлые сапоги, пояс с ножнами, лицо усталое, с выражением человека, которому нужно решить одну конкретную задачу и желательно быстро. Взгляд его прошёлся по цеху: верстак, круг на полу, кварцевая полоса вдоль стены, недособранный фонарь из заказа Виго. Потом вернулся ко мне, и я явно не совпал с его представлением об артефакторе. Слишком молодой, на коленях, с мелом на штанах.

— Артефактор здесь?

— Здесь, — сказал я с пола.

— Лицензия есть?

Я достал бумагу. Он читал её медленно и задержался на карандашной строчке в углу; спрашивать он не стал, а мне объяснять не пришлось. Тогда он выложил на верстак амулет, небольшой, медный, на кожаном шнурке, из тех, что носят под рубашкой.

— Не работает.

Я взял его в руки и включил Маноощущение.

Три руны: приёмная, преобразующая, защитная. Все на месте, без трещин, без следов удара, соединения чистые, заряд не полный, но достаточный. По стандартной проверке амулет был исправен, и ни один гильдейский мастер не нашёл бы в нём изъяна.

— Когда перестал?

— Вчера. Утром надел, работал. К полудню проверил, а он мёртвый. Не ронял, не мочил, ничего. Взял и перестал.

Стандартный артефактор на этом месте пожал бы плечами, перезарядил бы амулет и взял плату. Я так не мог: «работал, а теперь нет» без видимой причины — это не случайность, а симптом, а у симптома причина бывает всегда.

Я подал в амулет слабый внешний импульс. Приёмная руна приняла его, и дальше стало тихо. Сигнал шёл туда, где преобразующая руна должна была слушать, и уходил в пустоту.

Маноощущение на третьем уровне чувствует не только руны, но и поля вокруг них, и я стал смотреть туда. Преобразующая руна лежала на прежнем месте, камень не двигался. Сдвинулось её поле, та зона, в которой она слышит сигнал: на долю шага в рунной геометрии, и всегда в одну сторону. Это было не дрожание, а дрейф, как бывает у вещи, которую что-то тянет.

Так бывает, когда у сервиса меняется адрес, а клиент стучится по старому: всё цело, всё на месте, и два куска друг друга не видят.

Что-то его тянуло. Я поднял голову.

— Где ты вчера стоял?

— На посту, — не понял он.

— Где именно?

— У Ратуши. На площади, с утра до смены.

Город стоит на пересечении маналиний, а под Ратушей они сходятся в главный узел. Фон там выше, чем на любой улице, и дышит вместе с сетью. За одно утро такого соседства амулет не портится. Но у этого преобразующая руна была настроена тонко, на слабый ровный фон, и несколько часов дрейфующего поля дотянули её до критической точки.

Я объяснил стражнику коротко и без рун:

— Амулет цел. Одна его часть сдвинулась, потому что ты отстоял утро над узлом сети. Чинить пятнадцать минут.

— Сдвинулась? Это опасно?

— Нет. Он тихо перестаёт работать.

Перекалибровка заняла восемнадцать минут, потому что я добавил в преобразующую руну небольшой стабилизирующий элемент: слабый, почти незаметный, но способный удержать поле на месте при умеренной помехе. Стражник сидел на скамье у стены, и минут через десять ему надоело молчать.

— У нас так у каждого второго, — сказал он. — Кто стоит у Ратуши. Двое из нашей смены на той неделе жаловались: был амулет и нет. В Гильдии им сказали, что износился, и записали в очередь на новые.

— Долго ждать?

— Месяц. — Он пожал плечами. — Стоят пока без защиты.

Я не поднял головы, чтобы он не увидел моего лица. Каждый второй, кто стоит над узлом, и ни один не спросил, почему именно там. Слово «износился» хорошо тем, что после него ничего не нужно выяснять.

— Сколько с меня?

— Два серебряных.

Он не стал спорить, только дёрнул щекой и полез за пазуху тем движением, каким достают то, что отложено на другое.

— В Гильдии сняли бы пять и велели зайти через неделю, — сказал он, отсчитывая.

— Знаю.

Это была вся моя ценовая политика: быть дешевле, чем неделя ожидания.

Когда за ним закрылась дверь, я считал не серебро.

Вчера этот человек полдня простоял на площади с амулетом, который его не защищал, и узнал об этом случайно, на проверке. Не в драке и не у ворот, когда на него бросилась бы тварь из предместья. Амулет ему не сказал, потому что сказать было нечем.

У стенда есть запись. Я построил её три дня назад, чтобы читать, как ломаются вещи, пока они ломаются у меня. А у вещи, которая ходит по городу на шее, ни записи, ни индикатора, и ломается она там, где меня нет.

Любой нормальный инженер на этом месте сказал бы одно слово: observability. Не гадать, а видеть. Метрики, логи, алерты. Не проверять руками при каждом запуске, а получать сигнал, когда что-то поменялось.

В артефактах этого нет. Артефакт здесь чёрный ящик: работает или не работает. Когда он начал деградировать, неизвестно; был ли сбой ночью, неизвестно. Никто ни разу не спросил, нельзя ли сделать так, чтобы вещь сама сообщала о своём состоянии.

Я спросил. Теперь надо было сделать.

Следующие два дня я называл про себя «амулет с встроенным мониторингом». Не просто защитный амулет, а защитный, который показывает, что с ним.

Это требовало трёх рун поверх стандартной схемы.

Первая — индикатор. Руна, которая меняет цвет кристаллика на шнурке: синий — заряжен и активен, жёлтый — заряд на исходе, красный — неисправность или молчание защиты. Лучше всего подошёл аметист: он от природы меняет оттенок под маной разной силы.

Вторая — счётчик. Она записывает каждое срабатывание защиты и нагрузку при нём, последние двадцать срабатываний, чтобы мастер при проверке видел, как амулет живёт: часто или редко, под большим грузом или под обычным.

Третья — запись. Кольцевой буфер на последние десять событий: критический заряд, рунный сбой, помеха выше порога, удар по защитному полю. Одиннадцатое событие ложится поверх первого, так что последние десять всегда свежие.

Первая версия провалилась в тот же вечер: аметист горел жёлтым и не переставал. Счётчик подтекал в индикатор, и кристалл принимал эту утечку за низкий заряд. Пришлось развести их по разным слоям и оставить между ними пустую полосу, как зазор между двумя платами.

Эти два дня я брал у заказа Виго. Из двадцати трёх вещей готовы были двенадцать, и вечера у Тарена я проводил над сигнальными камнями, чтобы не отстать. Восемь фонарей ждали очереди на стенд.

Тарен пришёл днём, когда я наносил второй слой, отряхивая с халата меловую пыль. Он посмотрел на схему долго.

— Ты отдал треть места на руны, которые ничего не делают.

— Делают самое полезное.

— Они не защищают.

— Они показывают, что происходит.

— Владельцу это ни к чему.

Я отложил перо.

— Тарен, ты когда-нибудь управлял сервером без мониторинга?

— Чем?

Слово вырвалось само. Показать за ним было нечего.

— Сервер — это, — я искал подходящее, — как большое рунное устройство, которое работает без остановки. За ним нужно следить. Если не следить, узнаёшь о поломке, когда уже ломается, и обычно в самый неудобный момент.

— И?

— Вчера у стражника амулет сломался в неудобный момент. Ни индикатора, ни записи, чёрный ящик: хозяин узнаёт только по тому, что «нет».

Тарен смотрел на схему.

— Третья руна тратит заряд. Запись требует маны.

— Меньше одного процента ёмкости в сутки.

— Но тратит.

— Тратит. Зато владелец узнаёт о сбое, пока он маленький, а не когда поздно.

Он молчал долго.

— Непрактично, — сказал он наконец, но уверенности в голосе не было.

— Только пока никто не привык, что так бывает.

Он ушёл, не ответив, и это значило, что он думает.

К вечеру второго дня амулет был готов: шесть рун вместо трёх на той же медной основе, счётчик и запись в отдельном слое, чтобы не мешали защите, аметист в маленьком держателе у верхнего края.

Я не стал испытывать его на столе. Я отнёс его в стенд, поставил на доску на двух кирпичах и ударил по защитному полю коротким импульсом из-за периметра. Поле сработало, кристалл на мгновение дёрнулся к жёлтому и вернулся к синему. Потом я взял лупу и прочитал запись на кварце тем же способом, каким читал взрыв: последнее событие — удар, нагрузка малая, заряд хороший.

Всё видно. Без догадок.

Снаружи это был амулет как амулет, медная пластинка с камнем. Внутри была вещь, которая помнила десять последних событий и умела сказать хозяину, что что-то идёт не так, раньше, чем это станет важным.

[УРОВЕНЬ] 9 → 10 Опыт получен за: вещь, которая сама сообщает о своём состоянии. Разблокировано: +1 к ментальной выносливости, +1 к точности рунного нанесения.

[НАВЫК] Диагностика и мониторинг (ур. 1) — разблокирован  Встроенная самодиагностика артефактов  Чтение состояния без мастера

[ДОСТИЖЕНИЕ] «Observability» Кто-то наконец спросил: «Как узнать, что что-то пошло не так?» Вы создали ответ. Комментарий Системы: системы без наблюдения падают молча.

Слово «observability» Система снова взяла из моей головы, в этом мире его никто не знал, и теперь у него был титул. Я закрыл окно и хотел взять амулет, когда почувствовал под рёбрами что-то странное.

Тепло, которое я в первые недели принимал за голод, а потом перестал замечать, сдвинулось. Было точкой с медленной пульсацией, а стало ровным и чуть шире, как лампа, у которой подкрутили фитиль.

[СИСТЕМА] Ранг ядра: Искра → Послушник Пропускная способность: низкая → средняя. Комментарий Системы: два месяца ежедневной работы с маной. Тренировкой это не назвать.

Система права: я не качался и не медитировал. Два месяца я каждый день пропускал через себя чужие поломки и собственные взрывы, и вся тренировка была в этом. Такое она не награждает, а заносит в журнал.

Послушник — это ранг Киры. Говорить ей, что мы теперь равны, я не собирался.

Стражник зашёл на третий день после починки: командир велел показать, как держится амулет.

— Держится?

— Вроде. — Он похлопал себя по груди.

— Дай на минуту.

Я положил его рядом с новым и сказал:

— Вот этот пойдёт вместо него. Тот же щит, только внутри больше.

Он взял новый, поднёс к свету. Кристалл светил ровным синим.

— Что это?

— Индикатор. Синий — всё хорошо. Жёлтый — заряд на исходе. Красный — что-то не так.

— Прямо видно?

— Прямо видно.

Он потрогал нижний край, под которым прятались руны записи.

— А это?

— Запись. Если что-то случится, она останется. Я прочту, когда придёшь.

— Сколько?

— Нисколько.

Он поднял на меня глаза, и взгляд у него стал такой, какой бывает у людей, которых в жизни бесплатно ничем не угощали.

— В чём подвох?

— Мне надо знать, как он ведёт себя на человеке, а не на столе. Через две недели придёшь, я прочту запись. А ты носи.

Он надел амулет, опустил его под рубашку и застегнул ворот.

— Командир такой же захочет, — сказал он. — Если узнает.

— Пусть заходит.

Тарен пришёл вечером, когда я записывал в блокнот параметры отданного образца. Сел, помолчал.

— Индикатор.

— Да?

— Его можно поставить на любую вещь. Места занимает мало. И понятен без всякой науки. — Он поднял на меня глаз. — Ты понимаешь, что это меняет?

— Понимаю.

— Человек сможет сам увидеть, что с вещью. Без мастера и без диагностики. Посмотрел и знаешь.

— Для этого он и нужен.

Он помолчал, глядя в пол.

— А когда человек увидел красный, куда он идёт?

— Ко мне.

— А чинить кто будет?

— Я.

— Один?

— Научу.

— Кого?

Я открыл рот, чтобы назвать имя, и закрыл. Артефакторов в этом городе можно пересчитать по пальцам, и ни один из них не стал бы слушать человека с пометкой «нестандартный метод» в лицензии.

— Вот когда будет кому чинить, — сказал Тарен, вставая, — тогда и вешай красное на людей.

Он вышел, не прощаясь. Наверху бондарь перестал катать бочки, будто тоже слушал.

Той ночью, в кладовке, я считал.

Двенадцать готовых вещей из двадцати трёх и семнадцать дней до срока. Четыре дня подряд ушли на то, за что не заплатит никто: на вопрос, на который у Виго нет ответа, и на амулет, который я отдал даром. Серебро таяло так же, как таял срок.

За окном далеко прокричал ночной стражник: смена. У одного из них под рубашкой светился синий кристалл. Он будет синим, пока всё в порядке, и станет жёлтым, если нет.

Потом я стал считать людей: сколько в этом городе тех, кто понимает мои руны и мог бы починить мою вещь, если меня не окажется рядом.

Вышел один человек. Тарену шестьдесят три.

Глава 3

Кира появилась без предупреждения: ударила в дверь ладонью, один раз, и вошла, не дожидаясь ответа. Её не было почти три недели, и я заметил это только теперь, когда в цех с улицы потянуло дорожной пылью и конским потом.

Она была в дорожной одежде: кожаная куртка с потёртыми локтями и прожжённым левым рукавом, высокие сапоги, серые от дороги. Рукав на правой руке закатан, и шрам на предплечье лежал открытым, как будто она давно перестала его замечать. Волосы стянуты в хвост наспех, прядь выбилась и прилипла к щеке. Выглядела она как человек, который три дня шёл пешком и не видит в этом ничего особенного.

— Рэн.

— Кира. Давно вернулась?

— Сегодня.

— Долгий патруль.

— Бывает. — Она пожала плечами и прошла между полками к верстаку. Мой складской фонарь для Виго она осмотрела так, как смотрят на чужой инструмент, прикидывая, пригодится ли он. — Ты занят?

— Всегда. Но слушаю.

Задачу она изложила так, как излагала всегда: коротко и без украшений. Нужен боевой амулет с тремя функциями. Щит от удара, оповещение о чужом в зоне видимости и аварийная вспышка, которая на несколько секунд слепит.

— Три функции в одной вещи, — сказал я.

— Да.

— По обычной схеме не выйдет. Щит держит поле постоянно, вспышка сбрасывает его одним ударом, а оповещению нужно непрерывно слушать, и рядом со щитом оно оглохнет. Руны будут мешать друг другу.

— Знаю. Мне в Гильдии сказали то же самое. — Она помолчала. — Но я видела, как ты делаешь то, что «не выйдет по обычной схеме». Поэтому пришла.

Я смотрел на неё секунду и ответил:

— Дай подумать.

Она кивнула, села на скамью у стены, достала из сумки яблоко и принялась жевать, глядя в потолок, где бондарь катал пустые бочки. Флюкс, кот Тарена, который всё чаще проводил дни у меня в цеху, подошёл, оценил яблоко с профессиональным недовольством и отвернулся.

Я думал восемь минут, и проблема всё это время оставалась настоящей. Три функции — это три потока маны с разным нравом: щит постоянный, мощный и направленный наружу, оповещение тонкое, рассеянное и чуткое, вспышка короткая, яростная и ни на кого не нацеленная. В одной рунной структуре их поля накладываются и глушат друг друга, как три разговора в одной комнате.

Решение лежало там же, где я уже работал. Не одна структура, а три отдельных модуля, и каждый в своей изолирующей оболочке, со своими рунами, своей маной и своей активацией. Три функции, которые физически не пересекаются, потому что каждая живёт за собственной стеной. Один носитель с тремя изолированными процессами, как микросервисы в одном поде.

— Контейнеризация, — сказал я вслух.

Кира перевела взгляд с потолка на меня.

— Что?

— Я знаю, как это сделать. — Слово я оставил при себе: объяснять его было нечем. — Не одна вещь с тремя функциями, а три независимых модуля в одном носителе. Каждый в своей рунной оболочке. Не пересекаются, значит, не мешают.

— Дороже и сложнее. Зато работает. Теоретически.

— «Теоретически»?

— Практически — через несколько дней.

Она встала и доела яблоко.

— Когда начнёшь?

— Сегодня. Сначала схема, потом носитель, потом руны.

Уже у двери она обернулась.

— Рэн. Если выйдет, ты будешь единственным, кто сделал то, что Гильдия считает невозможным.

— Уже не первый раз.

Она ухмыльнулась, коротко и точно, и вышла.

Схема заняла весь вечер: я сидел над ней при двух лампах, пока наверху не затих последний бочонок.

Три модуля. Щит: приёмная руна, преобразующая и защитная, схема стандартная. Оповещение: сканирующая руна, чуткая к теплу и движению, и сигнальный разрядник. Вспышка: конденсаторная руна копит мана-заряд, разрядная выплёскивает его световым импульсом за одно мгновение. Каждый модуль сидел в оболочке из изолирующих рун, и оболочка не выпускала поле наружу, так что соседи его просто не видели.

Утром, за завтраком у Тарена, я положил схему на стол между хлебом и кружкой, и он смотрел на неё долго.

— Это три разных артефакта в одном.

— Да. Именно так.

— Они не мешают друг другу?

— Не должны. Оболочки изолируют. — Я ткнул пальцем в чертёж. — Как три комнаты в одном доме: у каждой своя дверь и свои стены, и то, что происходит в одной, в другой не слышно.

Тарен придвинул схему к себе, взял карандаш и начал считать на полях, молча, шевеля губами. Я понял, что он проверяет: хвалить Тарен не умел, а проверял только то, что стоило проверки.

Работа заняла пять дней. Носителем стал серебряный диск с тремя гнёздами под модули. Серебро для оболочек было обязательным: медь давала слишком много шума и не изолировала слои чисто, а серебро стоило дороже, зато держало линию. Я резал руны при свете из щелей под потолком, в котором висела меловая пыль.

Кира заходила каждый день и не мешала: садилась на скамью и смотрела, иногда задавала вопрос, иногда молчала по полчаса.

На второй день она спросила:

— Как ты вообще до такого додумался? До трёх оболочек.

Я замялся, подбирая слова.

— Если строишь с нуля и нет ограничений старой схемы, иногда видишь, что можно по-другому.

— Но Гильдия говорит, что ограничения — это не схема, а природа рун.

— Насчёт рун Гильдия права. Но природа рун — не природа пространства. В одном пространстве руны конфликтуют, в разных нет. Значит, нужно сделать несколько пространств.

Кира смотрела на серебряный диск у меня в руках.

— Я не понимаю ни слова, — сказала она. — Но что-то в этом правильное.

— Мне достаточно.

Она хмыкнула.

На третий день она заговорила о семье, без повода и без нажима, пока я резал, а она смотрела. Отец кузнец, с именем на всю округу. Мать торгует тканями. Трое братьев и она, единственная дочь, и братья все пошли в отцовское ремесло или в торговлю. Одна Кира пошла в стражу.

— Семья не одобряет?

— Отец говорит, что для девушки это не лучший путь. — Она помолчала. — Мать молчит. Младшему интересно, пока не приходит письмо, что я опять в дальнем патруле.

— Зато поступила через боевой экзамен.

— Да. — Это «да» вышло коротким, но в нём поместились годы: синяки, сломанное в тринадцать ребро, хвалы инструктора, потом ссора с ним, насмешки сверстников. — С третьей попытки.

— С третьей?

— Первые два раза не прошла. В третий прошла лучше всех в группе. А тяжёлые патрули мои потому, что я иду туда, куда другие не идут. А другие не идут, потому что боятся. — Она посмотрела на свой шрам. — А я не боюсь. Точнее, боюсь, но иду.

Я промолчал: ответ только испортил бы сказанное.

— А ты? — спросила она. — Как ты объясняешь то, что делаешь? Самому себе.

Я отложил резец.

— Ты видела механизм часов?

— Видела.

— Много маленьких шестерёнок, и каждая крутит следующую. Когда видишь схему целиком, понятно, почему идут стрелки. Я вижу рунную схему как такой механизм: что где стоит, почему и как движется. Если не работает, ищу шестерёнку, которая сломалась.

— И ты всегда так видел?

Я помолчал.

— Не всегда. Научился.

Она слушала с тем выражением, которое я уже начинал различать: не «понимаю», а «слов не понимаю, но суть ухватила». И тут я вспомнил вчерашнее: «Кого?» Тарен спросил это в доме, а ответа у меня не нашлось. Кира на роль не годилась, ей хватало одного слова «работает», но слушала она так, как не слушал никто в городе, кроме Тарена.

— Ладно, — сказала она наконец. — Когда закончишь?

— Первый образец — через два дня.

— Только первый?

— До готового ещё далеко.

— Хорошо.

Образец был готов на пятый день, к вечеру.

Диск вышел с ладонь, тяжёлый, с тремя выпуклыми кругами на поверхности, и под каждым кругом сидел модуль в своей оболочке. Щит включался прикосновением, оповещение работало постоянно, фоном, а вспышка требовала короткого сильного мана-импульса. Всё это придётся переделывать, но пока я хотел знать только одно: держится ли изоляция.

Каждый модуль я проверил отдельно, в стенде. Щит принял удар деревянной киянкой и прогнулся, а кварцевая полоса записала, как именно. Оповещение сработало на тепло в шести шагах: стоило поднести к нему кружку с кипятком. Вспышку я пустил через узкое зеркало, чтобы не ослепнуть, и в зеркале ничего не разглядел, зато Флюкс потом сидел в углу с видом оскорблённого достоинства. Значит, сработало. Потом я пустил все три вместе, и конфликта не было: три процесса в трёх оболочках шли параллельно, не задевая соседей, и запись на кварце осталась чистой.

[НАВЫК] Контейнеризация (ур. 1) — разблокирован  Изоляция модулей в одном носителе  Параллельная работа несовместимых функций Комментарий Системы: то, что не может существовать вместе, можно изолировать.

[ДОСТИЖЕНИЕ] «Контейнеризация» Три функции. Три контейнера. Ноль конфликтов. Гильдия сказала: «Невозможно». Вы сказали: «Неправильно сформулировано».

Я закрыл окно и посмотрел на диск. До амулета ему было далеко: щит приходилось включать рукой, а в бою на это уйдёт секунда, которой нет, и носить такую гирю на шее никто не станет. Кире я пока ничего не говорил. Показывать ей вещь, которую надо объяснять, а не надевать, мне не хотелось.

Руины нашла Кира.

Она упомянула их через день, как будто случайно: слышала от патрульного, что в западных холмах стоит старый форт, и ей надо проверить место по службе, там иногда бродят мелкие твари. И уже совсем вскользь:

— Артефакторы иногда находят в таких местах интересное. Если хочешь составить компанию.

Это было приглашение — не «пойдёшь?», а «будет интересно, если захочешь», так Кира приглашала всегда, — и я захотел.

Вышли до рассвета, пока город спал и только в пекарнях у реки уже горели окна. Кира шла быстрым профессиональным шагом, я старался не отставать. Западные холмы лежали в часе ходьбы: сначала дорога была мощёной, потом уходила в грунт, и сапоги вязли в сыром.

— Образец работает, — сказал я на ходу. — Три оболочки держат. Но щит включается рукой, и вся вещь весит как кирпич. До готового несколько версий.

— Ладно. Тебя никогда не спрашивали, зачем тебе такие места?

— Я спрашивал себя.

— И что?

— Интересно.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. Старые руины — место, где кто-то что-то строил раньше. Там можно найти то, чего сейчас не делают, или понять, как думали тогда.

Кира некоторое время шла молча, глядя под ноги.

— Мне это нравится, — сказала она. — Что тебе интересно. Многие делают своё дело, потому что это деньги или потому что надо. У тебя видно, что интересно.

Комплименты такого рода я принимать не умел и сказал первое, что пришло в голову:

— Тебе тоже. Ты идёшь туда, куда другие не идут, не только из-за службы. Тебе хочется знать, что там.

Она подумала.

— Да, — сказала она просто. — Наверное.

Форт оказался мал до разочарования.

Три комнаты без крыши, перекрытия давно рухнули. Стены из грубого камня, дверной проём без двери, одно узкое окно, земляной пол, занесённый листьями, и запах прели и мокрого камня. «Мелкие твари» оказались двумя кроликами и птицей, которая жила в щели между блоками. Кира обошла помещения, как профессионал обходит место, оказавшееся скучнее обещанного.

— Небогато.

— Зато безопасно.

Я принялся осматривать стены: на старых постройках иногда оставались рунные знаки, нанесённые ещё строителями. До гильдейской стандартизации у каждого мастера был собственный рунный почерк — следы этого я видел в старых образцах Тарена, — и по почерку можно было датировать постройку. В первой комнате нашлись одни трещины, во второй — следы очага и остаток полки, и Кира вытащила из золы ржавый наконечник стрелы и принялась молча крутить его в пальцах.

В третьей комнате, в самом дальнем углу, почти у пола, я увидел фрагмент размером с ладонь. Знаки были не нарисованы, а выгравированы прямо в камне: три целых и часть четвёртого.

Я присел и включил Маноощущение.

Это было живое.

Не работающее и не заряженное, но и не мёртвый декор: в знаках оставалось что-то вроде тепла от угля, который давно перестал гореть, а жар держит. Я включил Рунный Анализ. Второй уровень позволял читать составные структуры. Первый знак походил на приёмную руну, но в варианте, которого я прежде не видел, второй не походил ни на что, а третий напоминал руну слияния, только с двойной петлёй. Я пытался нащупать внутреннюю логику: у нормальных рун есть последовательность, грамматика, которую со временем узнаёшь, как почерк, а здесь грамматика была своя: не диалект привычной, а другой язык, выросший на похожих основаниях, но не на тех же.

Анализ упёрся в потолок и остановился.

[СКАНИРОВАНИЕ] Фрагмент древней руны. Возраст: не определён (более 300 лет). Паттерн: неизвестен. Функция: не идентифицирована. Сложность: превышает текущие возможности анализа. Данные сохранены для последующего изучения.

«Превышает текущие возможности». Второй уровень — немного, но его хватало, чтобы разобрать любой стандартный артефакт и любую стандартную руну, а эта, выходит, была нестандартной.

— Что нашёл? — Кира подошла сзади и заглянула через плечо.

— Рунный фрагмент. — Я отодвинулся, чтобы ей было видно. — Старый. Я не могу его прочесть.

— Это плохо?

— Нет. Это интересно.

Она смотрела на три знака на камне, потом на меня.

— Такие вещи опасны?

— Не знаю. Он не активен, просто непонятен.

— Что будешь делать?

— Запомню. Вернусь, когда смогу прочесть.

— Значит, будешь сюда ходить.

— Да.

— Хорошо, — сказала она коротко, без лишнего смысла, и пошла проверять периметр.

Я ещё раз посмотрел на камень: три с половиной знака, если по-честному: четвёртый срезан сколом, и что он значил, я не знал. Не знал я и про остальные три. Но Система сохранила данные, значит, посчитала нужным.

Назад шли медленнее. Солнце стояло высоко, дорога высохла, воздух пах осенними листьями и чем-то дальним, полевым.

Кира шла рядом, не сзади и не впереди. При первой встрече она держала дистанцию, как человек, привыкший не подпускать близко, а теперь просто шла, молчала и смотрела на дорогу, и я тоже молчал почти всю дорогу.

Когда показались городские ворота, она сказала:

— Рэн. Спасибо, что пошёл.

— Мне было интересно.

— Я знаю. — Она помолчала. — Я не умею говорить такие вещи. Просто так.

— Знаю.

— Поэтому, если говорю, значит, правда.

Я кивнул, и дело было не в самой благодарности: Кира говорила только то, что думала, а это больше, чем большинство людей может себе позволить.

— Закончишь амулет, пришли записку, — сказала она.

— Пришлю.

— Я приду, — она посмотрела прямо. — И не только за амулетом.

Мы прошли в ворота и разошлись на перекрёстке: ей в казармы, мне в цех.

Вернувшись к верстаку, я открыл блокнот и на чистой странице написал: «Три знака, рунный фрагмент, стена третьей комнаты, западные холмы, возраст неопределён». Ниже по памяти срисовал все три и обрывок четвёртого. Запоминать рунные паттерны я умел точно: это пришло вместе со способностями или раньше, неважно.

Я смотрел на рисунок долго: он пока молчал, второго уровня не хватило, и нужен был третий или что-то другое.

«Данные сохранены» — фраза, за которой обычно стоит: «пригодится позже». Позже, значит, впереди что-то, к чему это понадобится.

И тут я подумал о другом: если это не стандартная рунная система, чья она? Тарен не упоминал других систем, Гильдия тоже. Про Предтеч я когда-то записал в этот же блокнот: цивилизация, погибшая три тысячи лет назад, оставившая руины и вопросы. Про их письмо там не было ни слова. А здесь, в нескольких часах от города, кто-то выгравировал знаки так, что в них чуть теплилась жизнь.

Флюкс запрыгнул на верстак, сел прямо на блокнот и посмотрел на меня с профессиональным равнодушием.

— Слезь.

Он не слез, только моргнул.

Я вытащил блокнот из-под него и закрыл; наверху бондарь уже затих. Три знака, сложность выше текущего уровня анализа, данные сохранены.

Это было не случайное открытие. Это была следующая задача, и условий я пока не знал.

Глава 4

Седьмая версия вышла красивой.

Не в эстетическом смысле, хотя и в нём было неплохо, а в архитектурном: три функции в одной вещи, каждая в своём модуле и в собственной оболочке. Никаких конфликтов при одновременной активации, расход маны в ожидании почти нулевой. Я смотрел на амулет на стенде и думал: вот так должен выглядеть готовый артефакт. Не «работает», а «работает правильно».

[СИСТЕМА] Артефакт «Боевой амулет» (прототип 7) Статус: СТАБИЛЬНО  Модуль А (щит): активация 0.3 с, удержание до 40 с  Модуль Б (оповещение): радиус 8 м, порог чувствительности настраивается  Модуль В (вспышка): разрядка за 0.1 с Конфликты модулей: 0 Рекомендация: допущен к полевым испытаниям.

Шесть предыдущих лежали в ящике под верстаком, и каждый научил меня чему-нибудь одному. Первый, тот самый диск с ладонь, держал изоляцию, но щит приходилось включать рукой, а носить его на шее было всё равно что кирпич. Во втором оповещение фонило на собственный заряд. В четвёртом вспышка срабатывала от вибрации пола, и я понял это, когда Флюкс спрыгнул со стола и амулет полыхнул у меня в ладони, оставив перед глазами зелёное пятно на полчаса. В шестом щит наконец научился разворачиваться сам: я вынес датчик удара на кромку диска, и диск сжался до размера монеты.

Нормальный рабочий процесс. Называется «итерации». Все шесть уместились в неделю после форта и спал я за неё мало.

Кира пришла через два дня после того, как я отправил ей записку. Ударила в дверь ладонью, один раз, и вошла, не дожидаясь ответа, как делала всегда. На пороге она остановилась и оглядела цех. За последние недели он изменился: стенд занял почти треть пространства, вдоль стен выросли полки с материалами и инструментами, на столе лежала рабочая документация в трёх стопках. Бывшая прачечная всё меньше напоминала прачечную, только щёлоком из чанов пахло по-прежнему, а наверху бондарь на секунду перестал катать бочки и тут же принялся снова.

— Ты тут хозяйство развёл.

— Порядок требует места.

Она подошла к стенду и посмотрела на амулет: медальон размером с монету, на кожаном шнуре. Если не знать, что внутри три рунных модуля в трёх оболочках, он выглядел простой безделушкой.

— Это он?

— Седьмая версия. Предыдущие были хуже.

— Красивенький, — сказала она без особого выражения.

Я слышал, что она так говорит, когда вещь сделана хорошо. «Красивенький» в её устах означало «одобрено».

Полевые испытания назначили на следующий день. Кира ушла с амулетом вечером и вернулась через сутки. Весь этот день я работал над другим заказом, сигнальными камнями для Виго, и старался не думать о том, как проходит проверка. Не получалось. Примерно с полудня я отрывался каждые двадцать минут, смотрел на дверь и снова склонялся над работой.

Это называется anxiety monitoring. В прошлой жизни я так же сидел после деплоя в прод и смотрел на дашборд.

Кира появилась поздно вечером. Вошла, поставила на стол кружку с чем-то горячим, которую принесла с собой, и сообщила:

— Работает.

— Конкретнее?

Она села на скамью и помолчала, решая, насколько подробно рассказывать. Так бывало всегда: не потому, что скрывала, а потому, что не видела смысла в лишних словах.

— Ночью, на западной дороге, за последним постом, я попросила двоих наших зайти с разных сторон и не предупредила, когда. Детектор поднял тревогу за десять шагов до первого. Барьер развернулся сам. Оба зафиксированы отдельно, ни один не заглушил другого. — Пауза. — Вспышка не понадобилась. Я проверила её потом, на пустыре у стены, и сразу пожалела. У меня до сих пор пятна перед глазами.

Я выдохнул тихо, чтобы она не заметила.

— Тёплый, — добавила она, прежде чем я успел что-то сказать. — Не мешает. Я про него забываю, пока не сработает. Это правильно.

— Три функции, ноль конфликтов.

— Угу.

«Угу» у Киры значило то же, что «красивенький». Возможно, даже больше.

— Напиши, что у него внутри, — добавила она. — Письменно. На всякий случай.

Она не ушла, а достала из-за пояса что-то небольшое и положила на верстак рядом со мной. Это был браслет, простой: кожаный шнур, медная застёжка, на шнуре три бусины светлого дерева. Ни магии, ни рун, вещь чисто для украшения.

— Это что?

— На удачу. — Тон абсолютно ровный, как будто она объясняет очевидное.

Я посмотрел на браслет, потом на неё, потом снова на браслет.

— У меня УДЧ девять, — осторожно сказал я. — Не уверен, что физический артефакт без рун…

— Надень и заткнись.

Я надел, и браслет лёг на запястье легко; бусины были отполированы не фабрикой, а временем, как от долгого ношения, и я понял, что кто-то носил его до меня.

— Откуда он?

— Не твоё дело.

Это значило: «объяснять не буду, но ничего плохого». Я принял ответ таким, каким он был дан.

— Спасибо.

Кира забрала кружку и, уже взявшись за дверь, бросила через плечо:

— Потеряешь — выставлю счёт.

Дверь закрылась, и я ещё долго переводил взгляд с амулета на стенде на браслет на запястье. Интересный день.

Виго появился на следующее утро, без предупреждения, как обычно. Тарен как раз ушёл за материалами, и купец воспользовался этим, чтобы устроиться основательно: занял лучшую скамью, принял кружку отвара, которую я предложил из вежливости, и с видом человека, принёсшего очень важную новость, спросил:

— Ты слышал про состязание?

— Нет.

— Тогда слушай.

Он отпил и поставил кружку на верстак точно туда, где я только что расчистил место, потому что Виго всегда ставил вещи туда, где им не место. То ли привычка, то ли способ занять пространство.

— Каждый год в Кросвэлле проводят городское состязание артефакторов, — начал он. — Мастера и подмастерья показывают работы. Жюри — трое мастеров Гильдии, а от городского совета приходит распорядитель, который объявляет итог. Победитель получает городской контракт на год, обслуживание муниципальных артефактов, а это серьёзные деньги, и звание «Артефактор года», что для репутации немаловажно. В этом году состязание через три недели, на главной площади.

Я слушал молча. Виго любил подавать сведения именно так — общий контекст, потом конкретика, потом вывод, — как хороший технический доклад. У него была и своя выгода, и я её видел: кто выступит на площади, тот через месяц берёт заказы по другой цене, а Виго рассчитывал оказаться первым в очереди.

— Дарен Кросвайт участвует. Говорят, фаворит.

— Он хороший артефактор.

— Хороший. — Виго посмотрел на меня. — Но у него нет того, что есть у тебя.

— У меня нет имени, связей и гильдейской аккредитации.

— Зато есть методы, которых никто не видел. — Он снова взял кружку. — Рэн, ты должен участвовать. Это лучшая реклама, какую можно придумать. Выступишь перед всем городом, люди увидят твою работу, и клиенты придут сами.

Я потёр переносицу: беда была не в том, что он ошибался. Он был совершенно прав, и это раздражало само по себе. Состязание — это публичность, публичность — это внимание, а я до сих пор успешно работал без лишнего внимания. Добавить его значило добавить переменную, которую трудно контролировать. С другой стороны, у меня стояла пометка «нестандартный метод» и год наблюдения, и убрать знак вопроса рядом с именем можно было единственным способом: показать результат, публично и так, чтобы игнорировать его было трудно.

— Я подумаю.

— Думай быстро. Регистрация закроется через неделю.

Тарен вернулся с материалами через час, я помог разобрать свёртки и промолчал, потому что не придумал, как начать. Заговорил вечером, на его кухне, когда суп уже остыл, а лампа догорала на низком фитиле.

— Виго говорил про городское состязание.

Тарен не ответил сразу: он держал кружку обеими руками, смотрел в неё и молчал достаточно долго, чтобы я это заметил.

— Слышал.

— Виго считает, что мне надо участвовать.

— Виго считает много чего. — Он повернул кружку на столе. — Кровис будет в жюри.

Он сказал это просто, как факт, брошенный точно и тяжело, как отладочное сообщение, которое скажет всё, если знаешь, что искать.

— Знаю. Это проблема?

— Если он увидит мои методы в твоей работе, он поймёт, кто тебя учил. — Тарен говорил ровно. — Это опасно. Для меня.

Я молчал. Кровис знал о мастерской и обо мне и до этого, но знать, что у Тарена есть подмастерье, и увидеть на площади его почерк в чужой работе — разные вещи. Раньше он о рисках говорил в общем: Гильдия следит, будь осторожен. А сейчас сказал прямо, про себя, без обходных слов.

— Тогда я покажу только то, что изобрёл сам. То, чему ты меня не учил.

Тарен посмотрел на меня, и в его взгляде было сразу несколько вещей, и я не был уверен, что правильно читаю все.

— Всё, что ты изобрёл, — произнёс он медленно, — основано на том, что дал тебе я.

Тишина после этого была не неловкой, а тяжёлой, какая бывает, когда сказано что-то правдивое и неудобное и оба это знают, и он был прав: без базы, без терминологии, без понимания того, как здесь работают руны, мне нечего было бы строить. Методы были мои, но стоять им было бы не на чем.

— Я понимаю.

Тарен снова замолчал, надолго. Я уже решил, что разговор окончен, когда он сказал тихо, почти без интонации:

— Покажи им. Покажи им всё.

Я поднял глаза.

Он смотрел на меня, и лицо его было другим: не мягче и не жёстче, а как будто он принял решение, пока молчал, и оно теперь стоит там, где он его оставил.

— Тарен…

— Покажи им всё, — повторил он. И добавил совсем тихо: — Я слишком долго не показывал.

Он встал, взял кружку и ушёл за перегородку.

Я остался за столом и смотрел на браслет на запястье, на три деревянные бусины. Никакой магии. УДЧ девять, подумал я, но некоторые вещи работают и без рун.

Утром по дороге в цех я зашёл в регистрационную контору и подал заявку.

В конторе пахло чернилами и сырой бумагой, двое передо мной в очереди спорили о цене на свинец. Взнос стоил два серебряных, и они ушли из кошелька так легко, что мне стало не по себе. Категорию участника я записал как в лицензии: «подмастерье, нестандартный метод». Клерк посмотрел на запись и переспросил:

— «Нестандартный метод»? Это официально?

— В лицензии написано именно так.

Он пожал плечами и поставил печать, и я вышел на улицу. Кросвэлл жил обычной утренней жизнью: торговцы распахивали ставни, по мостовой тянулись телеги, из харчевни напротив тянуло жареным луком и свежим хлебом. Через три недели жюри, задание неизвестно, фаворит Дарен, в жюри Кровис и ещё двое.

Хорошо.

[СИСТЕМА] Регистрация подтверждена  Участник: Рэн, подмастерье (нестандартный метод)  Событие: городское состязание артефакторов, Кросвэлл Время до начала: 21 день Комментарий Системы: вы добровольно вышли из тени. Последствия ожидаемы.

Я закрыл окно. «Последствия ожидаемы». Спасибо, Система, очень ободряет.

В цехе меня ждали ещё три сигнальных камня для Виго и документация к амулету Киры: она попросила письменный отчёт, «на всякий случай». Правильный подход, я одобрял.

Но сначала я открыл блокнот и записал мысли о состязании. Неизвестное задание, ограниченное время, публичная демонстрация, жюри с предвзятостью. Знакомая ситуация, называется «хакатон».

В прошлой жизни я их не любил. Но умел на них побеждать.