Системная ошибка. Раунд первый

Глава 1

Мелькали даты и века, История вершилась на глазах. А я, чуть пьяненький слегка, Смотрел на сумасшествие вокруг.

– Ну и где этот пассажир? Десятая минута платного ожидания пошла, а его всё пока нет. Эх, зря принял заказ без конечной точки, – сидя на водительском месте в автомобиле с наклейками на бортах российского агрегатора такси, крутил в руках незажжённую сигарету. Погода стояла дождливая и выходить в очередной раз покурить желания не было.

– Извините, можете открыть багажник? – вздрогнул от неожиданного вопроса.

«И откуда появился этот мужчина в плаще и старомодной шляпе?! Из подъезда не выходил», – мысленно чертыхаясь уставился на пассажира. Под дождь и вправду выходить не хотелось, но мельком взглянув на его багаж, открыл дверь.

«М-да, и куда это он собрался. В таком чемодане только трупы перевозить. Целиком уместится».

– Благодарю вас, молодой человек, – услышал, когда поставил в багажник оказавшимся достаточно лёгким чемодан.

– Присаживайтесь. Куда едем, на ж/д вокзал или в аэропорт?

– Нет, не угадали. Мне нужно в Сочи.

– Куда? Не шутите? – это же больше тысячи вёрст, мысленно соображал расстояние. За машину я уверен, сам только вышел на смену, так что отдохнувший и полон сил. Вот только закралось у меня сомнение. – И почему заказ без конечной точки?

– Не хотел, чтобы кому-то из любимчиков попался заказ.

Слова устроившегося на заднем сиденье пассажира меня не убедили и, видимо, заметив мой хмурый вид, он поспешил пояснить:

– Если хотите, то могу позвонить диспетчеру, чтобы рассчитали поездку.

– Да, так будет лучше, – нехотя согласился, но безопасность была важнее. Поездка дальняя, за сутки могу и не управиться, а так хоть изредка диспетчер перезванивать будет, контролировать, что всё нормально. Думая, я смотрел, как уверенно, но тихо по телефону разговаривает пассажир. И у меня закралось сомнение, что он не с диспетчером разговаривает, слишком долго и самое главное – тихо.

– Всё улажено. У нас будет остановка в Ростове-на-Дону. Там у меня дела… – он продолжал говорить, а у меня на смартфоне сначала сменился заказ, а потом позвонил диспетчер.

– Извините, ответить надо, – прервал его речь, – слушаю.

– Семь три восемь. Поздравляю, вам выпал хороший заказ. В базе я его уже сменила. Цена предварительная, там будет остановка… – быстро говорила диспетчер. Они почему-то все быстро говорят иногда и, не дослушав до конца, заканчивают вызов.

– Света, подожди, подожди.

– Это Вера.

– Ой, Верочка, извини, – как знал, не раз после смены приходилось возить их домой, в диспетчерской на телефоне работали четыре Светы, одна Наташа и Вера. Голоса у них не отличались, так что назвал тем именем, какое с бо́льшей вероятностью должно совпасть, но не срослось.

– Не волнуйтесь, – не выслушав вопрос, продолжала говорливая Вера, – пассажир постоянный, ездит только межгород примерно раз в два месяца. Так что вы не первый, кто с ним поедет.

– Я понял, – и хотел задать важный вопрос, но разговор прекратился. В сердцах выругался, но перезванивать не стал, обратился к пассажиру, – знаете, что цена предварительная и без учёта платных дорог?

– Да, конечно, плюс командировочные и гостиница. Вот возьмите, это аванс, – спокойно ответил пассажир, протягивая две пятитысячных купюры. Пришлось только хмыкнуть про себя от нечаянно свалившейся радости.

– Вам ко времени надо или по прибытии? – интересовал ещё один вопрос, пока выезжал из двора.

– Завтра днём у меня встреча в Ростове. А следующим утром мне надо быть в Сочи. Едем с запасом, так что не гоните, успеем.

– Хорошо, тогда на выезде из города заправимся и вперёд.

На заправке затарился: взял минералки, какие-то орешки и залил полный бак. Пожалев, что с собой нет канистры, а то дорога длинная, мало ли что в пути случится. Вдруг изменение маршрута или пробка. Выключать двигатель и мёрзнуть, конечно, можно, но вот кто его знает, ну ладно. Погоревал и хватит. В следующий раз умнее буду, с собой канистру хоть на десять литров постоянно возить стану.

– Всё, заправился. Сейчас поедем, – уселся в автомобиль, заметив, что пассажир пересел с заднего сиденья на переднее пассажирское.

– Хорошо, молодой человек, поехали. Кстати, вас как зовут?

– Виктор Семёнович, но я как-то не молодой уже.

– Что вы, извините, дорога длинная, давайте перейдём на «ты». Я – Самуил Яковлевич и мне девяносто шесть лет, а вам, молодой человек и сорока пяти нет. Вы мне во внуки, а если и постараться, то и в правнуки сгодитесь.

– Мне сорок шесть, – внимательнее, но с недоверием посмотрел на пассажира. Среднего роста, опрятно одетый в старомодный, но добротный плащ. Вытянутое лицо с ухоженной короткой бородой и что меня удивило, плотная, кажется, без единого седого волоса копна волос на голове. Даже позавидовал.

– Вот видите, почти не ошибся…

Дорога дальняя, а пассажир попался словоохотливый, говорил спокойно на разные темы, но, когда речь зашла об Октябрьской революции, оживился.

– Помню-помню. Смута была великая. Я тогда в Петроград пробирался, хотел успеть.

– Успеть куда?

– Так, с Лениным, Кировым встретиться… поговорить, так скажем, до событий.

– Извините, но сколько лет тогда вам было, – язык не поворачивался обращаться к нему на «ты», может, воспитание сказывалось, всё-таки интеллигент в третьем поколении, но судьба так сложилась, что по трезвому поругался с начальником участка, я-то сам дорожник, окончил профильный ВУЗ по специальности «Строительство» и работал в частной конторе по ремонту, устройству дорожного полотна. Но после того как началась чёрная полоса, так второй год и продолжается. Жена, видя, что никуда устроиться не могу, только сижу дома, телевизор смотрю – ушла, забрав с собой практически взрослую дочь. А я, хорошо, что не наступил на пробку бутылки. Расставание было тяжёлым, но разводиться мы не стали. Моя Маша дала мне два года, как раз дочь окончит школу, чтобы я нашёл нормальную работу и хоть как-то устроился. Это меня по перво́й встряхнуло, но кому нужен сорокалетний мужик, которого переучивать – только время терять. А учили-то нас хорошо. Вот и сцепился тогда с начальником участка, что толщину укладываемого слоя асфальта приказал уменьшить на полсантиметра. Казалось бы, всего пять миллиметров, но из-за этого и срок износа дорожного полотна резко меняется, и выдерживаемая нагрузка… Так что в уме быстро сосчитал, что собеседнику всего-то десять лет стукнуло, а он с Лениным, которого до самой Великой Октябрьской революции широкий круг обывателей не знал, поехал, встретиться, да ещё и с Кировым.

– Зря смеётесь…

– В десятилетнем возрасте и к Ленину?!

– Да, хотел предотвратить то, что произошло в октябре семнадцатого, – от его слов едва не потерял концентрацию на дороге. Так и хотелось остановиться, выйти и провести пассажиру пару тестов на адекватное восприятие окружающей обстановки. Может у него деменция в четвёртой стадии, или какие стадии бывают у этого заболевания, не знаю, но сдержался. Мельком взглянув на пассажира, сосредоточился на дороге, а пассажир продолжал:

– Но не успел всего-то на день. Он, оказывается, из Финляндии вернулся раньше, чем в учебниках сказано. И толпы встречающих не было, были полупьяные солдаты, да несколько эсеров, я потом узнал. И потерял его. Хотел пробраться на фронт, чтобы хоть с Кировым… поговорить, но… – пассажир замолчал, а я обрадовался, может, прошёл приступ и дальше поедем спокойно, но нет, он едва слышно бормотал, – системная ошибка, это какая-то системная ошибка. Один человек ничего не решает, убив Гитлера, война началась на год раньше и едва выстояли…

«М-да, вот его накрыло», – старался не прислушиваться к бормотанию, а сосредоточился на дороге.

– Виктор, а помните времена Хрущёва? Я как раз сейчас на защиту докторской еду. Мой ученик защищается, и мне бы хотелось узнать ваше мнение, детские воспоминания.

– Так вы учёный?

– Да, я академик, доктор исторических наук. Моя работа как раз охватывала период Советской власти с 1917 по 1991 годы.

– Фундаментальный труд, – согласился с академиком. Теперь понятно, что его так накрывает. Сказывается возраст, а погружение в прошлое, работа с архивами, собственные воспоминания, их анализ и разбор ситуативных, влияющих на событие факторов, наложили отпечаток на поведение. Когда учился на последнем курсе, приходилось часто видеться с академиком строительных наук, так он только о мостах и мог говорить. Считал в уме, складывая, умножая трёхчетырёхзначные числа без всякого калькулятора, но вот в быту… Он и дорогу перейти не мог самостоятельно, хотя относительно молодой был, и семидесяти не было. С ним постоянно племянница ходила. Эх, красивая девушка, вот только цену себе знала. Просто так не подойдёшь, не заговоришь.

– Верно, всю эту жизнь на этот труд потратил.

– Во времена Хрущёва я ребёнком был, – не обратил внимание на сказанное пассажиром, – и практически ничего не помню, – хотел отделаться от расспросов, ведь и не соврал, я действительно мало что помнил. – Мне ж в те годы было от силы лет семь.

– Что, даже не помните, как в школу пошли?

– Почему, помню. Линейка во дворе школы, речи, поздравления. Вроде какую-то книгу подарили, про октябрят.

– Вот и расскажите, что интересного запомнилось?

Я долго молчал, выбирая радостные моменты в своей жизни за тот период, но их было очень мало и о некоторых говорить не хотелось. Не говорить же академику, что примерно в это время отец с матерью купили чёрно-белый телевизор, такой на ножках, вроде «Чайка» назвался. Они как раз только выпускаться начали или это было позже? Не помню.

– Что задумались?

– Не знаю, что сказать, не запомнилось особо ничего.

– Ну как же, в этот период много было событий, – оживился пассажир, – хотя, вам, Виктор, действительно мало годков было в то время. Не помните ни XX съезд партии, судьбоносное событие для страны, ни полёт Гагарина, ни освоения целины, я не говорю про масштабные стройки.

– Как-то не помню, что во время Хрущёва что-то масштабное построили, – хотел уколоть академика. Я-то слышал про БАМ – последнюю стройку века СССР, про ДнепроГЭС, но это ещё раньше, во времена Сталина, а про времена Хрущёва, кроме Каракумского канала, да проектов поворота рек, на память ничего не пришло.

– Ну как же, а Байконур, а Плесецк, а сколько Академгородков, не говоря про стадионы и аэропорты в эти годы, построено. Всё хорошо, вот только… – пассажир вновь задумался, и я напрягся, что его вновь накроет, а мы только сотню вёрст проехали, считай, только с области выезжаем. Сейчас платная дорога и можно прибавить газу. Скорость на них ограничена сто двадцатью километрами в час, это мы сейчас плетёмся, то за фурой, хорошо, если импортной – она девяносто едет и гружённая без напряга, а вот если впереди КАМАЗ, то плетёмся едва шестьдесят и не везде есть возможность обогнать. Но сейчас темнеть начнёт, дальнобои на обочину встанут, а кому повезёт, то и на стоянке заночует.

– А как вам времена Брежнева? – не унимался пассажир.

– Хорошо при нём было. Помню, квартиру от института родителям дали. Трёхкомнатную.

– Так у вас есть сестра или брат?!

– Нет, – смутился я. В те времена число комнат соответствовало числу прописанных и совместно проживающих. Так получить трёхкомнатную квартиру могли только минимум четверо: отец, мать и не менее двух несовершеннолетних разнополых детей, – с нами бабушка жила.

– Понимаю, понимаю, все этим грешили. Прописывали у себя близкого родственника, чтобы дополнительно комнату получить. А чем ещё времена Брежнева запомнились?

– Так, молодой был, здоровый. Практически полстраны по соревнованиям объездил.

– Похвально. А я, знаете ли, как-то в 1979 году встречался с Леонидом Ильичом. Он уже совсем плох был, но не смог с ним остаться наедине, хотя и поговорить получилось, но…

– Не смогли убедить отказаться от ввода войск в Афганистан? – принял игру академика.

– И это тоже, дорогой друг, но в основном я говорил об исторических фактах, которые неоднократно подтверждают одну прописную истину.

– И что же это?

– Преемственность и главное, сменяемость власти. Леонид Ильич понял меня и как знаю, на очередном политбюро поднял вопрос о своей отставке или назначении, на какую спокойную почётную должность, но окружение переубедило его. Это я узнал, изучая архивы. Ему говорили, что скоро Олимпиада в Москве, двадцать шестой съезд партии… один раз мне даже удалось его отравить, но стало хуже, – последнюю фразу я не расслышал, сосредоточившись на дороге. Как раз выезжал с платки, а у нас как, платка заканчивается, так и освещение дороги исчезает. Академик что-то бормотал себе под нос, но я его не слушал. Скоро опасный участок дороги. Затяжной поворот и самое неприятное, что через сотню метров Т-образный перекрёсток, выезд из какого-то населённого пункта, а оттуда пьяные трактористы в соседнее село за самогонкой по ночам любят ездить. Сколько народу здесь побилось и не сосчитать. Вот и сбросил скорость.

– Виктор, а как думаете, почему, что раз случилось, то повторяется, но с некоторыми вариациями.

– Не знаю, – почему-то этот вопрос меня заинтересовал и вместо того, чтобы проигнорировать ответил, – ведь жизнь развивается по спирали.

– Возможно, возможно. Я думал об этом, но почему будущее предопределено, почему его нельзя кардинально изменить, сколько раз я пы…

Разговор академика на долю секунды меня отвлёк от дороги, вдобавок встречная автомашина с галогенками ослепила фарами, и я вижу, что справа, не сбавляя скорость возле перекрёстка, выезжает, поворачивая направо на мою полосу грузовик.

«Слева встречная авто, – мысли лихорадочно соображают, понимая, что затормозить, не успеваю, – справа бетонные столбы и в кювет не уйти. Я и пассажир пристёгнуты. Выбор – экстренное торможение с быстрым поворотом руля вправо и влево, так удастся сократить тормозной путь, ведь асфальт мокрый».

Без выжимания сцепления, бью по тормозам и с ужасом понимаю, что нога проваливается, не ощущая сопротивления педали. Задний металлический бампер грузовика приближается с катастрофической скоростью и с ужасом понимаю, что он погнут и машину при таком ударе подомнёт под грузовик…

– Виктор… Виктор… где ты? – вокруг темнота, нет ни боли, нет никаких ощущений.

«Живой», – появляется первая мысль. Понимаю, что после такого неприятного столкновения остаться невредимым невозможно, пытаюсь открыть глаза, но темнота не проходит, пытаюсь пошевелиться, но тела не ощущаю. Начинаю метаться, не понимая, где нахожусь и вновь слышу:

– Витя, успокойся. Это Самуил Яковлевич, успокойся.

– Выжили, – с облегчением выдыхаю, что пассажир живой, но засуетился, я ничего не вижу, зрение напрочь отсутствует. – Мы заперты в машине? Надо срочно её покинуть, вдруг загорится.

– Мы умерли, Витя. И честно скажу, я ждал этого. Слишком долго по́жил и… много раз.

– Что вы говорите?! – произнёс на автомате, по непонятной причине одновременно понимая, что академик не врёт.

– Ты уже понял, что я не врал и мой разговор с тобой не бредни выжившего из ума старого больного человека. Я действительно пожил и мне надоело… умирая, из раза в раз возрождаться, пытаясь изменить, сломать то, что должно произойти. Но чтобы я не делал… Ещё молодыми: убивал Гитлера, убивал Сталина, спасал Кеннеди, не говоря про откровенные разговоры с сильными мира сего. Но всё напрасно. Меня сажали в тюрьму, расстреливали, закрывали в психушке, но я вновь возвращался и каждый раз в другое тело и в другое время, и вновь пытался изменить то, что… нет, не предначертано, изменения были и кардинальные. В одной из моих жизней мне удалось посмотреть, получилось ли что изменить, так, в том варианте, в текущем 2023 году земляне высадились на Марсе, через девять лет основали колонию, я был несказанно рад привнесённым переменам, но потом… Я устал, Витя. Этот дар оказался проклятием... И теперь он твой. Прощай…

Глава 2

Резкий запах нашатырного спирта заставляет дёрнуть головой, отводя лицо от едкого запаха аммиачного раствора.

– Серёжа, как ты, открой глаза. Где врач, куда он запропастился?! – сквозь туман слышу сбивчивую речь.

«Какой Серёжа? Я – Виктор и мы только что попали в аварию, был без сознания, а сейчас. Фу-у. Сколько можно нашатырь под нос совать», – открываю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд. Размытые лица, кто-то что-то говорит, какой-то посторонний гул. Не понимаю, наверно уже в больницу привезли. Из-за этого освещение слишком яркое, не то что сумерки на дороге и тем более не в машине скорой помощи. Слишком много народа склонилось надомной. Мне вновь пытаются подсунуть под нос флакон нашатырного спирта. Машинально отмахиваюсь и понимаю, что на руке боксёрская перчатка…

– Как пациент, не пришёл в себя? – вновь чужие голоса. Ощущаю, что лежу на чём-то жёстком, попробовал пошевелить пальцами рук – получилось. Глаза открывать боюсь. Мысли лихорадочно пытаются восстановить события последних… дней, часов или…

– Так-с, посмотрим. Кости черепа не повреждены. Сотрясение, конечно, имело место быть, но некритичное. Снимок чист, без патологий.

– Доктор, в анамнезе написано, что пациент дважды терял сознание. Первый раз после удара, во второй, когда уже пришёл в сознание. И в таком состоянии его доставили к нам…

Голоса: мужской и женский говорили тихо, спокойно. Я внимательно слушал, пытаясь анализировать ситуацию, а когда в памяти всплыли последние слова этого моложавого старика, меня охватила паника.

– А-а-а!!! – вскрикиваю, открывая глаза. Пытаюсь подняться, но сильные руки обхватили меня за плечи, и я мечусь, пытаясь освободиться, но сил не хватает сопротивляться.

– Успокойся! Ты в больнице. Ничего страшного нет. Вечером придёт твоя мама. Мы ей сообщим, что ты пришёл в себя. Успокойся… – настойчивый, властный голос и цепкая хватка заставляют умерить пыл и оглядеться.

Рядом с кроватью, справа стоят двое: женщина, что сильными руками держала меня за плечи и рядом пожилой мужчина в очках, неодобрительно качает головой.

– Что ж ты так резво. Тебе месяц, другой, поберечься надо.

– Где я? Какой сегодня год? – спрашиваю первое, что приходит на ум и тут же прикусываю губу от опрометчивого вопроса. Так и в дурку могут закрыть.

– В больнице. Но ты уже это и сам понял. А год? – тут доктор хмыкнул, – ты сутки без сознания пробыл. Так что на Луну слетать не успели, не переживай. Как себя чувствуешь?

– Л-лучше. Вот только с памятью что-то, совсем ничего не помню, почти, – надо как-то обыгрываться, что изменится поведение и привычки, и вообще, нужно взять время на осознание того, что со мной произошло.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Сергей, – произнёс, интонацией придавая словам уверенности и предвосхищая ненужные вопросы: где живу, как зовут маму, быстро продолжил, – меня на соревнованиях в нокаут отправили.

– Вот видишь. Так что память вернётся. Ладно, Елизавета Викторовна, сообщите родителям Трубачёва, что его могут навестить только завтра. Сегодня понаблюдаем.

– Хорошо Станислав Юрьевич.

«Сергей Трубачёв, вот угораздило же, – после того, как врачи ушли, лежал, смотря в потолок, и думал, – сколько мне лет-то сейчас и не понять, – осмотрел руки, заглянул под одеяло, – не старше пятнадцати, если брать за основу рост, но не факт. Слишком тощий и руки длинные. С таким успехом может быть и шестнадцать, и четырнадцать».

Мысли метались, перескакивая с одной на другую. Своим умом сорокалетнего мужчины я осознавал, что произошло, но вот выглядело это слишком фантастически. И слова Самуила Яковлевича, или как его по-настоящему зовут, сколько у него имён было, никак не убеждали меня в том, что я переродился в другом теле в другом времени. Вот только стоило вновь взглянуть на руки, ощупать перебинтованную голову, кстати, почему она перебинтована, насколько знаю, при сотрясении мозга её не бинтуют, но это другой вопрос».

– Эй, спортсмен!

«Тут ещё спортсмены есть?», – удивился осматриваясь. Я так и не удосужился посмотреть, что за палата, где нахожусь. Рядом стояли врачи и заслоняли собой обзор, но свежевыкрашенные в светло-синюю краску стены, успел заметить.

– Эй, Сергей, кажется? – повернулся на звук, – слушай, ты вроде ходячий, позови медсестру, а… терпеть мочи нет, пусть укол сделает.

Говорил лежащий у противоположной стены больной с забинтованной нижней частью тела, а ещё одна рука и голова, полностью забинтованы, только отверстие для рта оставлено. Я даже не сразу понял, что эта мумия говорит со мной. Но другие кровати были свободны, то есть на них кто-то, по всей видимости, лежал, но сейчас других пациентов здесь не было.

– Ходячий, вроде, – ответил, осторожно спуская ноги с кровати. Голова кружилась, но терпимо, – куда сходить? Кого позвать? Ты тоже спортсмен? – почему-то прорвало на вопросы.

– Налево третья дверь справа – процедурный. Там сестра должна быть. А я… нет, не спортсмен, в ДТП с родителями попал, машина загорелась, голова плюс ожоги, вот и забинтовали всего.

– Сейчас схожу, – мне стало жалко этого по голосу молодого человека. Ведь фактически, если остался бы жив в том времени, то меня ждало примерно такое же состояние…

– Ты что встал, больной?! – едва открыл дверь в процедурную, на меня накричали.

– Елизавета Викторовна, – вспомнил имя медсестры, – там сосед, просил позвать.

– И Степанов от наркоза отошёл, – выдохнула она, начав собирать какие-то инструменты. – Ты иди, я сейчас приду.

Суматоха с пришедшим в себя от наркоза соседом продолжалась долго. Оказывается, ему вчера сделали операцию, и сейчас он впервые пришёл в себя после наркоза. Но теперь это для меня отошло на второй план. Я прикрыл глаза и стал размышлять, чертыхнувшись про себя, что так и не узнал, какой сейчас год и что за город, но последний вопрос мог доставить неприятности. Мало ли как воспримут медики такие вопросы. Осталось только считать. Если на Луну американцы так и не слетали, то сейчас не лето 1969 года, а раньше, вот только насколько? Это время я помнил смутно, ведь мне в те годы было лет двенадцать, если не меньше. Стал перебирать памятные даты, годы правления Хрущёва, Брежнева. Дальше заглядывать не стал, явно не 80-е годы двадцатого столетия. И тут меня как обухом по голове стукнуло, я же не в своём теле! А в теле парнишки, что, скорее всего, после нокаутирующего удара отошёл в мир иной. Прислушался к своему сознанию… оно оказалось глухо к попыткам что-то вспомнить из жизни этого Серёжи, что погиб на ринге.

– О, и ты очнулся! – как только врачи удалились, в палату вошёл парень лет двадцати с перемотанной рукой и головой. – Тебя как зовут?

– Сергей, – чуть не ответил: «Виктор Семёнович», но вовремя опомнился.

– А я Генка Вишневский.

– Слышь, Ген, а где я? А то ничего не помню, – попробовал наладить контакт и выведать хоть какую-то информацию, а то спросят, а я ответить ничего не смогу. Не будешь же постоянно ссылаться на амнезию, могут и к профильному врачу отправить.

– Здесь, в областной больнице, в палате реанимации, но меня завтра переведут в обычную, вроде нормально всё заживает.

– В аварию попал?

– Нет… упал неудачно, – с непродолжительной, но заметной паузой ответил собеседник. И я догадался, что, скорее всего, его побили, но говорить не хочет.

– Я вот тоже, упал неудачно, – попробовал пошутить, но в коридоре что-то загромыхало и в палату въехала тележка.

– Обед! Ходячие, подходим!..

Сидел на кровати, ковыряясь ложкой в рисовой каше.

«М-да, угораздило. Сроду в больницах не бывал, а тут попал и так капитально. Ладно, нечего комплексовать и не из таких передряг выбирался. И Крым, и рым прошёл, вот только медные трубы остались».

– Серёга, что не ешь? Ждёшь, что родители принесут? Так, тут строго, в реанимацию хоть и пускают, но передавать что-либо запрещено. Так что ешь, а если не хочешь, то мне отдай, не издевайся над едой.

Посмотрел на Гену. Слегка пухлый, невысокий парень лет четырнадцати, но кто ж точно определит.

– Возьми, я и вправду не хочу, – протянул ему тарелку, к которой не притронулся, – лучше скажи, что нас в областной-то держат, а не в детской.

– Так, мы и лежим в детской. Мне пятнадцать неделю назад исполнилось, Степану, что после операции – семнадцать. Когда три дня назад его сюда привезли, к операции готовить, так на него страшно смотреть было. А как он ночью выл, ужас. Я две ночи не спал. Тут ещё четвёртый был, так его сегодня утром перевели в обычную, а меня обещали завтра.

– Слушай, а у тебя почитать ничего нет? Газеты или книги?

– Есть, но только вернёшь потом! Тут вроде библиотека есть, но в реанимацию книги не выдают. Сейчас подожди, – Гена залез в тумбочку и достал оттуда несколько газет «Пионерской правды», протянул мне. – И это, аккуратнее. Я их собираю. У меня дома полная подшивка за два года.

Взял в руки газеты и с замиранием сердца стал смотреть даты.

«Так-так последняя от 25 января 1966 года. И что получается, если мне четырнадцать-пятнадцать лет, вряд ли больше, то я переродился на пять-шесть лет раньше. Брежнев только встал у руля, денежная реформа прошла, следующая нескоро, надо не забыть про чёрный вторник и про баксы, что по шесть рублей стоили, а потом по тридцать, но до этого далеко. А, ещё «МММ», можно навариться, если вовремя скинуть, но это тоже далеко. Что-то совсем память отшибло, не помню ничего из ближайшего. Только то, что проиграем гонку американцам за Луну, что Гагарин через два года разобьётся, да и всё. Больше толком ничего не помню»... – весь оставшийся день делал вид, что читаю газеты, а сам пытался составить план, что делать. Сразу сесть писать письмо Генеральному секретарю и в КГБ СССР или чуть позже? Когда хоть встану на ноги, немного окрепну не только физически, после травмы, но и обрету кой-какой вес в жизни Советского общества. Вот только загвоздка, чем заняться.

С такими мыслями прошёл ужин. Его я съел самостоятельно, есть захотелось зверски, но это и хорошо. Значит, организм восстанавливается и ему нужна энергия. Засыпая, думал о завтрашнем дне. Ведь мне сказали, что придёт мама… Мама Сергея, но не моя и я боялся этой встречи.

– Трубачёв, в перевязочную! – после завтрака направили меня в процедурный, и тут я узнал, почему у меня голова забинтована.

– Очень хорошо, – приговаривала другая медсестра, что делала мне перевязку.

– Что там? – не удержался, спросил.

– Когда тебя сюда доставили, сказали, что на затылке у тебя ссадина и большая шишка, но сделанный рентген этого не показал, а повязку сразу трогать не стали. Так что, скорее всего ошиблись. Помнишь, как сюда везли?

– Нет, я же без сознания сюда попал.

– Точно, тебя на каталке возили, перекладывали, пытались привести в чувство, но не смогли. Стали готовить к срочной операции, но профессор рекомендовал подождать до утра. Экстренных показаний не было, но всё равно определили в реанимацию. Ты же только вчера пришёл в себя?

– Да. И мне сказали, что сегодня родители придут, мама моя, – голос подростка был для меня необычен, я говорил медленно, словно прислушиваясь к своей речи, но видя настороженный взгляд медсестры, стал говорить в привычном темпе.

– Может, и придёт, но разрешат ли посещение или нет, я у профессора спрошу.

Маму сегодня не пропустили, сказали, что завтра меня переведут в обычную палату и тогда посещение будет свободным, то есть по графику. Так прошёл первый полный осознанный день в моём новом старом мире, а сколько ещё таких дней прожить предстояло…

– Сынок, – со слезами на глазах, в палату чуть ли не вбежала молодая, лет тридцати пяти женщина. Этого дня я боялся и с утра, как сказали, что после шестнадцати часов придёт кто-то из родителей, был как не свой. У меня всё валилось из рук, коленки тряслись, и я едва не упал, идя в туалет. Хорошо, что никто этого не заметил. А когда увидел заплаканное лицо красивой женщины, у меня ёкнуло сердце. Ведь если бы я не попал в это тело, то ей пришлось пережить похороны сына.

– Мама, успокойся, со мной всё нормально.

– Серёжа, как ты, как голова, не болит?

– Нет, мам, всё нормально, честно, – хотел предупредить, что память у меня отшибло, но, видя, как она переживает, не стал огорчать. Потом как-нибудь разберёмся. Хорошо бы, если у меня оказался брат или сестра, чтоб, так скажем, подсказывал кто есть who, но и без этого, думаю, справлюсь. Чай – не юноша, а муж…

Выписали меня через неделю. За мной приехала мама. Одеваясь, я поймал на себе её взгляд.

– Ты стал аккуратным. Раньше не все пуговицы на пальто застёгивал, шапку не надевал, а сейчас.

– Так холодно на улице, – что ещё ответить, не говорить же, что не хочу заболеть менингитом и опять в больницу попасть.

Дом встретил приятными запахами. Сегодня была пятница и мама отпросилась с работы на полдня, чтобы приготовиться к встрече своего единственного сына. Да, я оказался единственным ребёнком в семье. И жили мы в Воронеже в доме тридцатых годов постройки, почти в центре города. Такое вот монументально здание в четыре этажа с метровыми стенами. Но вот комнат у нас было всего две на четверых человек. С нами жила бабушка – мама отца, что едва ходила, она так сильно обрадовалась, когда увидела меня, входящего в квартиру, что расплакалась. Самое неприятное во всём этом, я не знал, как кого зовут, я даже отца не знал, как зовут, так как отчество мне ни разу не сказали. Хорошо хоть с возрастом определился. Мне пятнадцать лет, и я ученик девятого «В» класса средней школы номер… Это я, когда первые страсти по моему возвращению улеглись, просмотрел учебники и тетради, что нашёл в дальней из проходных комнат. И, о счастье, узнал, как зовут отца. Моё отчество оказалось Викторович!

– Что сынок, как себя чувствуешь? В школу в понедельник пойдёшь? – когда пришёл отец, он оказался военный, служил в воинской части, что располагалась на окраине города, мы сидели на кухне, разговаривали и пили чай.

– Что ты Витя… – было вступилась мама, но я её перебил. Конечно, нельзя встревать в диалог старших, но спросили-то меня и отвечать надо мне.

– Пойду, вот только не помню почти ничего… – сказал и быстро поправился, – из школьной программы, – о потере памяти на медосмотрах я потом сознательно умалчивал, а проводить дознание, задавая каверзные вопросы мне не стали. Жив? Жив. Здоров? Здоров, как я всем говорил. Да и надоело мне там лежать, чувствовал себя и вправду хорошо, и затягивать вступать в новую жизнь не стал. Тем более, кормили плохо, по какой-то номерной диете, а растущий организм требовал пищи и не только духовной.

За эти несколько дней, что провёл в больнице, прочитал практически все подшивки газет, что имелись в больничной библиотеке. Ничего нового не нашёл, только освежил в памяти события, что развивались так же, как и в моём варианте истории.

– Ничего страшного, вспомнишь, ты и в прошлом-то знаниями не блистал. А наш уговор помнишь? – пришлось отрицательно покачать головой.

– Мать. Его точно выписали или ты больницу на штурм взяла и выкрала? – с хмурым видом, но смеющимися глазами обратился к жене отец.

– Дурак ты, Витя.

– Что ж ладно, – расплывшись в улыбке, продолжил отец, – от своих слов я не отказываюсь. Если год закончишь без троек, то летом съездим в Москву на пару дней. У меня там товарищи по службе. Посмотрим на столицу нашей родины. Побываем на Красной площади. Мне вроде отпуск обещали. Так что, мать, чем не стимул нормально учиться. А то тройка на тройке. Кстати, Серёж, с боксом как, завяжешь? К нам Тимофей Семёнович приходил, как всё случилось…

Я долго думал, что ответить. С боксом можно и завязать, всё-таки предлог нормальный и вопросов не вызовет – травма. Врачи тоже советовали минимум полгода не тренироваться, а лучше вообще выбрать другой вид, если хочу спортом заниматься. Вот только в своей жизни я именно боксу и отдал все юношеские годы, даже третий взрослый разряд получил. Но с дыхалкой у меня были проблемы. И ничего, никакие тренировки на выносливость не помогали. Не выстаивал я все три раунда. Если в первом, ну в крайнем случае во втором не нокаутирую противника, то всё, считай, проиграл. А с этим телом, да такими длинными руками. Но всё-таки не стал торопить события.

– Не знаю, пап, пока не знаю…

Глава 3

Трудности начались через день. Я попросту не знал город и что где находится, а подсказать некому. Я-то сам из Липецка, а Воронеж хоть и близко, всего-то сотня вёрст, но бывал там, а теперь тут, нечасто, точнее только один раз. И чтобы исправить этот пробел в ориентировании на местности, после обеда сказал родителям, что хочу пройтись, погулять и тут меня нагрузили.

– Если уж выздоровел, то сходи в магазин за хлебом и молоком, как раз перерыв закончится, может новое завезут к тому времени, – наказал отец под неодобрительный взор матушки. Практически весь день она не отходила от меня, стараясь угодить. И отец, видя это постарался охладить её пыл.

Дали денег. Оделся, вышел. И куда идти? Первым делом обошёл дом, посмотрел со всех сторон. Думал хоть кого встречу из знакомых, с кем можно поговорить, хотя, если они сами не подойдут, то я-то точно их не вспомню. Выбрав, как думал верное направление, направился по широкой улице в одну сторону. Шёл, стараясь запоминать названия улиц, номера домов и незаметно для себя вышел к школе.

«Вот и школа, где учусь, – вспомнив номер школы на тетрадях, обрадовался открытию. По крайней мере завтра в понедельник не надо будет метаться и искать, куда идти. А так, нашёл дорогу и относительно короткий путь разведал».

– Труба! Эй, Серый подожди! – на вторую фразу остановился оглядываясь. Для меня было странным, но за эти несколько недель, что нахожусь в этом теле, свыкся с новым именем.

– Здаров! – протянул руку без перчатки парень примерно моего возраста, – а я думаю, ты не ты. Вроде ж в больничке был.

– В пятницу выписали, – ответил на рукопожатие.

– Это хорошо. У тебя сигареты есть, а то курить хочу, прям ухи пухнут.

– Не курю, – ответил, понимая, что спортсмен не должен курить.

– Гы. Ну ты Серый вообще даёшь, ты ж смолишь как паровоз. И как батя тебя за это не гоняет.

– Теперь не курю. Ты, это… – диалог вроде завязался, но надо его направить в нужное русло, – знаешь, у меня амнезия.

– Чего?!

– Да, мало что помню до того, как удар прилетел. Даже как тебя зовут не помню.

– О, как! Ну да, ребята рассказывали, что тебя нормально так долбанули, да ты ещё на спину упал, практически стоя. Я сам не видел. Ты что, совсем ничего не помнишь?

– Почти ничего. Только родителей.

– Ну, родители это святое. Ладно, я – Алексей или Лёха Воробей, ну Воробьёв, то есть. Стоим мы возле нашей родной и горячо любимой школы, – тут Лёха многозначительно хмыкнул, – вот и всё.

«М-да, не такого хилого объяснения, как понял от друга, я ожидал».

– Ладно, если у тебя курева нет, я побежал дальше. Не забудь учебники взять. Завтра твоя очередь! Бывай!

Я так и остался стоять, смотря вслед уходящему другу со школы. Что учимся мы в одном классе и, возможно, сидим за одной партой, понял из короткого разговора, но вот прояснить из прошлого удалось только одно. Оказывается, я – спортсмен боксёр курил! Быть такого не может, но как оказалось факт. Отец тоже смолил почти одну за одной, то выходя на лоджию, то на улицу покурить. Видимо из-за этого и не чувствовал, что от меня тоже пахнет, а мама принюхалась. Вот только вопрос, сейчас меня не тянуло курить, хотя теоретически должно было. Организм же привык, а я не хочу.

С такими мыслями пошёл искать магазин «Гастроном», ну или «Хлебный». До открытия после перерыва, я уже и забыл, что в советское время магазины закрывались на перерыв, какие в тринадцать часов, какие в четырнадцать и на целый час, а по моим примерным подсчётам оставалось минут пять до открытия. Вот так и шёл, гулял. Мимо проходили прохожие. Людей на улицах было не так много, и я обратил внимание на семейную пару: отец, мать и дочь. Неторопясь они шли на остановку. Так вот дочь, одетая в добротное, но видно, что не новое пальто так посмотрела на меня, что я даже остановился.

– Серёжа! – обернулся на возглас, – как ты? Как здоровье? Когда выписали? Как с головой?

– Здравствуйте, – ответил, ничего не понимая. Рядом стоял лет пятидесяти мужчина и от него разительно несло спиртным.

– Что ж ты так строго, не узнал?

– Нет, у меня с памятью… на лица проблемы, – вновь хотел сказать, что забыл всё нафиг и вообще, кто ты такой? Да ещё и пьяный? А только день, пусть и выходной, но всё же. Вытрезвители, как помнил в эти времена хорошо работали.

– М-да. Серёжа. Ты прости меня.

– За что?

– Что совсем не узнаёшь?

– Нет.

– Эх, Серёжа. Помню, как тебя отец привёл к нам в секцию, помню твою первую победу…

– Тимофей Семёнович? – в памяти всплыло упомянутое родителями имя тренера.

– Вспомнил. Это хорошо. Ты ещё раз прости меня. Не думал, что так получится… – я стоял, слушал монолог своего тренера. Скорее всего выпитое спиртное так на него подействовало, и он разоткровенничался, – не согнали мы с тобой вес, а после взвешивания я не снял тебя с соревнований и ты вместо своего полулёгкого выступал в лёгком весе[1]. Да так получилось, что в первом же бою встретился с прошлогодним чемпионом города. Ты не держи зла на меня, Серёж, я получил своё. На следующий день меня вызвали в партком и… в общем Серёж на стройке я сейчас работаю. Разнорабочим. Люди сейчас везде нужны, а какие дома мы строим!.. – бывший тренер продолжал говорить, а я прям завис, смотря на этого мужчину. Не попади я в тело Сергея, посадили бы его, как пить дать, а сейчас, из-за резкой смены профессии, навалившихся неурядиц, он скорее всего сопьётся. И у меня возник вопрос, может именно для того, чтобы спасти этого человека от тюрьмы и алкоголизма неведомая сила, или сам Самуил Яковлевич переселил меня в тело Сергея? Может именно ученик Тимофея Семёновича в семидесятые-восьмидесятые перевернёт если не мир, то события в стране на сто восемьдесят градусов, с головы на ноги. Прибьёт, ну или покалечит где в подворотне видную фигуру девяностых, того же Березовского или ещё кого.

– Тимофей Семёнович, а как вас найти, где вы живёте? – остановил изливание души бывшего тренера.

– Так я здесь рядом живу, на Кольцовской. Хочешь, пойдём зайдём, я тебя чаем угощу. Жена моя, правда не дома, – голос его дрогнул.

– Я бы с радостью, но мне ещё в магазин надо. Родители послали за хлебом.

– Так с моим домом рядом и магазин. Пойдём, как раз там и купишь.

Не столько из вежливости, а, чтобы на будущее знать, где живёт бывший тренер, согласился пройтись одну остановку к его дому.

– Давай сначала в магазин зайди, а то всё раскупят, – посоветовал он, оставшись возле магазина...

Двухкомнатная квартира выглядела как-то пустой и не обжитой что ли.

– Ты заходи, я сейчас чайник поставлю, – суетился Тимофей Семёнович, а я рассматривал полупустые полки в комнате. Там, где остались следы пыли можно было понять, что на этом месте стояли книги, сервиз и прочая мелочь. И что ещё меня удивило, так это отсутствие женских вещей.

«Жена ушла, наверно, не выдержала», – подумал, продолжая осматривать комнату. Меня привлёк небольшой стеллаж, видно, что самодельный. На нём множество наград. Какие-то неказистые кубки, грамоты, сложенные стопкой, а рядом на крючке, вбитом прям в стену – боксёрские перчатки. Кожа местами потрескалась, шнуровка из белой превратилась в чёрную. Я осторожно дотронулся до них и снял.

– Ааа, это, чудом сохранившиеся те самые перчатки, в которых я первенство области выиграл. И это в двадцать семь лет в лёгком весе. Потом предстояла поездка в Ленинград на первенство РСФСР, но не сложилось – война началась. Ранение в руку и… да ты сам знаешь, ребятишек начал тренировать. Двенадцать мастеров спорта воспитал, но заслуженного тренера не дали[2]. Ладно, пошли на кухню. Чай готов…

– Ты не стесняйся Серёжа, на варенье налегай. Это моя жена сама делала. У неё родители с Рогачёвки. Вот и передали ведро клубники, а она сготовила, – говорил, усаживаясь на табурет Тимофей Семёнович.

Эмалированная кружка обжигала, но я продолжал мелкими глотками пить слабо заваренный чай. Я здесь, в этом времени чуть больше недели, но смотрю на окружающие вещи как на раритеты. Взять ту же кружку. Настолько помнил, эмалированная посуда появилась в Советском Союзе в конце двадцатых годов прошлого века, раньше делали в основном из дюралюминия, но во время войны и в пятидесятые-шестидесятые годы этот ценный метал шёл на производство самолётов, и в бурно развивающуюся космическую отрасль.

– Что задумался, Серёжа? Голова не болит? – вывел из задумчивости голос бывшего тренера. – Ты что-то совсем неразговорчивый стал. Бывало на тренировке тебя не остановить. Всё говоришь, нет бы дыхалку поберечь, но нет. То с одним лясы точишь, то с другим.

– Тимофей Семёнович, а вы сможете меня заново начать тренировать? – почему-то у меня в голове созрел план, даже не просто план, а планище! Если уж судьба так повернулась, то почему бы не помочь этому ещё нестарому мужчине, а заодно и со всеми вывертами судьбы разобраться. Если удастся, стану чемпионом мира, а если уж совсем повезёт, то Олимпийским чемпионом и вот тогда можно пойти по партийной линии. Стать министром спорта, например, ну или председателем федерации, попробовать войти в ЦК партии. Я как-то не помнил в шестидесятые-восьмидесятые годы великих спортсменов среди высоких партийных работников, чем не шанс повлиять на будущее. А то в наши-то времена, особенно в девяностые и нулевые, куда не плюнь, то в депутатах или спортсмен, или актёр. Это сейчас соблюдается правило, что на съезде партии рабочий класс должен быть представлен, и совсем немного творческой интеллигенции.

– Так, меня, Серёж, уволили, – понуро ответил бывший тренер.

– А если я договорюсь и вас назад возьмут, подготовите из меня чемпиона мира?

– Задатки у тебя есть, но вот терпения не хватает. Да и не мне это теперь решать, – перед тем, как отвернуться к окну, я заметил, что на лице Тимофея Семёновича блеснула слеза. Бокс для него – это всё. А на старости лет остаться без любимого детища тяжело, и если не в тройне, то вдвойне тяжелее перенести этот удар судьбы, осознавая, что сам виноват в случившемся. Почему он не снял меня – того парня Сергея с соревнований, зная, что предстоит выступать в более тяжёлом весе, где даже плюс пять килограмм это если не три, то две сотни к удару. Может, думал, не пройду дальше по сетке и проиграю, не встретившись с явными фаворитами, но судьба так распорядилась, что провести первый бой предстояло именно с самым сильным соперником из всех заявленных в весовой категории, а уж он не церемонился. На второй минуте первого раунда отправил меня в глубокий нокаут, что стало фатальным для того Сергея, который беззаботно жил и радовался жизни.

Как ни старался, я не смог пробудить память того Сергея. Было такое ощущение, что его сознание просто стёрли, отформатировали и записали новое – моё. Но как такое возможно, я не знал. Ведь узор нейронных связей головного мозга индивидуален. Хотя, кто бы сказал мне всего-то две недели назад, что вновь окажусь в шестидесятых годах, уж точно не поверил.

– Спасибо за чай, Тимофей Семёнович, я пойду. Родители уже наверно волнуются.

– Иди Серёж, – стесняясь своей слабости, не поворачиваясь ко мне, ответил, надеюсь, пока бывший тренер.

В размышлениях от встречи незаметно для себя дошёл до дома. Тут оказалось всего-то идти ничего. Но зато узнал короткий маршрут, дворами. Главное спросить, где рыночная или Хлебная площадь. Вот чего-чего, а когда с мамой шли из больницы, то первое бросившееся в глаза – это большая рыночная площадь с множеством рядов, где продавали всё от продуктов до изделий шорников...

– Что ж так долго, сынок, – сразу ко мне бросилась мама.

– Гулял, встретился с Тимофеем Семёновичем, он к себе пригласил чай попить, а я согласился. Поэтому и задержался.

– И как? – из другой комнаты вышел отец. Он хмуро посмотрел на излишне обеспокоенную долгим отсутствием сына жену.

– Нормально, пап. На следующей неделе съезжу в спортшколу[3].

– Всё-таки решил не бросать?

– Скорее всего да.

Слёз не было. Отец быстро увёл маму на кухню разбирать покупки, хотя, что там разбирать. Кирпич хлеба и не шестисотграммовый, а полновесный килограммовый, да два пакета молока. На что, как говорится, дали денег, то и купил. Прошёл в комнату, хотел полистать хоть учебники перед завтрашним днём, но… я совсем забыл, что в комнате со мной ещё бабушка.

– Ты, внучок, не стесняйся, если нужно, включай свет, занимайся своими делами, – услышал с кровати старческий голос.

«Нет, наверно, действительно надо налегать на спорт, может, в спортшколу-интернат удастся перевестись или их ещё нет? – задумался, – но тогда надо попасть в сборную и уехать, хорошо бы на Кипр, – тут я хмыкнул, – но в эти времена и поездка в другой город считалась если не роскошью, то событием. Так что надо перебираться в Москву», – думал, стягивая с себя вязанный свитер.

Лежал на кровати, листал учебник по физике – это единственная наука, которая давалась мне ещё в прошлой жизни с большим трудом. «М-да. Зря не зашёл в школу или у Воробья не узнал расписание. А то что будет завтра?».

Изредка в комнату заглядывала мама. Всё никак не могла успокоится. Хорошо, что отец ей наказал не приставать ко мне. Это я слышал, как они на кухне разговаривали. Но делать что-то действительно надо. Вчетвером ютиться в маленькой двухкомнатной квартире, где все комнаты проходные, а отец то и дело ходит курить на лоджию, невыносимо. Я как-то за прожитые годы привык, что один в пусть и маленькой, но квартире, а тут такой стресс. Может из-за этого и взялся за тетрадку, вырвал оттуда два листа из середины и, подложив учебник, стал записывать, что помнил из плана тренировок, какие упражнения выполнял, сколько раз и прочее. Писал погрузившись в процесс, особо не обращая внимания на происходящее вокруг.

– Что-то ты резво взялся за учёбу? – в очередной раз, когда отец возвращался с лоджии, он остановился возле моей кровати.

– Да, так, записываю то, что помню… – ответил машинально, чуть не сказав: «из прошлой жизни», но вовремя осёкся.

– Вижу, что много записал, значит не всё забыл. Ладно, гаси свет, бабушка уже спит, и мы ложимся. Завтра рано вставать…

Долго лежал, ворочался, не мог уснуть. Как мне показалось тихо, встал, накинул на себя одеяло и вышел на лоджию. В ночь ударил лёгкий морозец и дышалось свободно. Мимо за те десять минут, что стоял так, смотря на ночной город, проехала лишь одна машина и то, наверно специальных служб.

– Что не спишь? – обернулся на голос. На лоджию, накинув на себя пальто, вышел отец.

– Не знаю, может в больнице выспался.

– Я-то думал, когда ты курить пойдёшь, вот дождался, – доставая пачку «Столичных», ухмыляясь, произнёс отец.

– Я не курю.

– Ага, маме про это скажи, а ещё спортсмен. Но это твоя жизнь. Я курить с двенадцати лет начал. Когда в первый раз у бати махорку взял, ну и выдрал же меня он тогда, что до сих пор помню. Но ты свои куришь, у меня не таскаешь, я бы это заметил. Вот и молчу.

– Пап, я не курю уже вторую неделю – не тянет.

– Что, так сильно головой ударился? – может в шутку, может всерьёз, обеспокоился отец.

– Не знаю. Наверно после того случая повзрослел, – надо было как-то подводить родителей к тому, что моё поведение по-любому изменится. Я и сейчас, за эти несколько дней, что провёл с ними вместе изредка, но ловил на себе косые, а иногда удивлённые взгляды, особенно, когда вернулся после похода в магазин, взял веник и замёл, что ненароком занёс с улицы домой.

– Надеюсь, сын. Я в твои годы… – отец затянулся сигаретой, – уже бате помогал по хозяйству, в артели на побегушках работал, уму разуму учился. Поступать хотел в технологический, но война. Вот до сих пор и служу. Ладно, вижу, замёрз. Пошли спать и тихо. Маме в четыре утра вставать…

***

[1] Весовые категории любительского бокса юноши старшего возраста (15-16 лет): к супертяжелому весу относятся спортсмены от 80 килограмма и более. К тяжелому до 80 кг. Полутяжелому до 75 кг. Среднему до 70 кг. Полусреднему до 65 кг. Лёгкому до 60 кг. Полулёгкому до 55 кг. Легчайшему («Вес петуха») до 45-50 кг.

[2] Заслуженный тренер РСФСР – почётное звание присваивалось Спорткомитетом РСФСР за большие успехи в воспитании и подготовке высококвалифицированных спортсменов и многолетнюю педагогическую деятельность. Введено в 1960 году.

[3] В 1963 году произошла реорганизация детских спортивных школ и ДСШ №6 переименовали в ДСШ №4, где развивали акробатику, художественную гимнастику и бокс.

Глава 4

Проснулся, когда родителей не было дома. Мне, как я вовремя выяснил, во вторую смену. Вот и пытался доспать то, что не удалось ночью. Я долго не мог уснуть, мысли кружились, перескакивая с одного события на другое, не задерживаясь на чём-то конкретно. Образы, события из семидесятых-восьмидесятых мелькали со скоротечностью ускоренного воспроизведения кадров, что я едва успевал сообразить, что это за событие в мировой истории. Вдобавок, вспомнились мои молодые годы, моя жизнь, те моменты, что по прошествии лет хотел изменить, но время было упущено. И как результат – уснул я только под утро.

– Внучёк, вставай, я завтрак разогрела, – окончательно разбудил меня голос бабушки.

– Встаю, встаю, – быстро ответил и соскочил с кровати. Прошёл в ванную, умылся, оделся и хотел выйти во двор сделать зарядку, но передумал. Вышел на лоджию, хорошо, что она у нас большая. Дом сталинской постройки стены в метр толщиной. И не балкон, а лоджия, в длину как две комнаты. Там я и принялся разминаться.

– Внучёк, что ж ты раздетый на холоде. Оделся бы.

– Оденусь, бабуль, – ответил, поймав на себе озабоченный взгляд. Видимо она подумала, что я курить вышел, но нет, я не курил и, сделав лёгкую разминку, вернулся обратно. Действительно, поёжился я, войдя в квартиру, надо было одеваться теплее, хотя бы свитер надеть, а то прохладно. По ощущениям на дворе стоял мороз не меньше двадцати градусов. Кто-то скажет, что это ерунда, но для Центрально-Чернозёмного региона это серьёзная температура, на ощущения которой влияет и ветер, и высокая влажность. Как-то помню ещё в моей первой жизни… м-да, не скажу, что окончательно свыкся с тем, что живу не единственную жизнь, но не об этом… так вот. Жил с нами в общаге парнишка из Мурманска, так вот он сначала не верил, что зимой у нас в минус двадцать такой холод, что лучше не выходить на улицу. Я, конечно, утрирую, но он бахвалился, говоря, я в минус тридцать нормально себя чувствую и холод не ощущаю, но у нас-то сильный ветер, высокая влажность и при первой своей ночной прогулке с девушкой так сильно обморозился, что страшно было смотреть на его лицо…

– Внучёк, почему не ешь? – вывел меня из своих размышлений голос бабушки.

– Ем, спасибо.

– Тогда уберёшь за собой, тебе матушка ещё наказала в магазин сходить перед школой, деньги на комоде оставила и записку, что купить. А я пойду, полежу…

В магазин сходил без приключений. Отстоял в очереди и вернулся назад. Не торопясь собрался в школу. Вот только одно меня напрягало – отсутствие часов. Дома часы-будильник имелись, стояли в проходной комнате, но наручных у меня не было. У отца, как заметил, имелись, но я как-то не привык не ощущать на запястье привычной тяжести, да и контроль времени не помешает. Я же планировал возобновить занятия в секции, а как без знания, сколько тебя минут до начала тренировки осталось и надо ли бегом бежать, или можно простым прогулочным шагом пройтись? Понятное дело, в эти годы подойти и поинтересоваться у прохожего, который сейчас час – дело обычное, но я всё-таки прожил бо́льшую часть сознательной жизни в мире с эгоистическими устоями, где личное превалирует над общественным. Принять это, думал, будет трудно. Я уже ловил на себе косые взгляды, когда фактически «захватил» себе в доме кружку, пил только из неё и мой неодобрительный взгляд, когда её взяли заметили все.

Вот так, размышляя сам с собой, я незаметно добрёл до школьного двора.

– Серёга! – кто-то налетел на меня сзади и толкнул в плечо. – Ты как?!

– Нормально, – ответил, покосившись на незнакомого парня. Он-то для меня незнаком, но вот с носителем тела, в которое я попал он явно поддерживал дружеские отношения. Не просто так фамильярно подскочил сзади и ткнул в спину.

– Тогда что мимо прошёл? Я тебе махал, думал подойдёшь. Тебя зачем-то Светка Ивлева искала.

– Извини, задумался. И, знаешь, я уже говорил Лёхе, что у меня с памятью не всё в порядке – частичная амнезия, – и видя непонимание на лице оппонента, поспешно добавил следующую фразу, – это врачи сказали, так что не обижайся, но я тебя не помню.

– Оба-на! Значит Воробей не соврал, а я-то думаю, что он вчера сказки рассказывал, мол Трубе труба пришла, – тут он хмыкнул, расплывшись в улыбке. – Ладно, не дрейфь, не пропадёшь, напомним, поможем, мы всё-таки комсомольцы, а они должны помогать друг другу, кстати, ты мне пачку «Беломора» должен.

– Я не курю, но если должен, то отдам.

– И вправду сильно головой ударился, ничего не помнит. Я ведь тоже не курю, а сказал так, чтобы проверить. Кстати, меня Николай зовут, – произнёс он, протягивая руку.

– Трубачёв! Серёжа! – раздался с порожек школы де́вичий голос.

– О, вот и Светка. Пошли.

Если бы заметил на его лице ехидную улыбку, то наверно не торопился, но выражение его лица для меня ускользнуло.

– Серёжа, я тебя обыскалась, – как только подошли, сразу заговорила девушка. Она стояла в накинутом на плечи пальто и по её раскрасневшемуся лицу мне стало понятно, что действительно, она меня искала и достаточно долго, но вот зачем, пока оставалось вопросом.

– Подожди Света, у Сергея амнезия, позволь сначала тебя представлю, – перехватил инициативу Николай.

– Что у него? – не поняла Света.

– Амнезия, частичная. Не всё помнит, так врачи сказали, но это пройдёт, и наша комсомольская ячейка в этом ему должна помочь, вернуться, так скажем, к жизни. Взять шефство по учёбе, ну, ты сама знаешь, что нужно сделать по комсомольской линии. Да, Серёг, представляю тебе нашего комсорга – Светлану Ивлеву, организатора с большой буквы. Она радеет всей душой за дело школы, не покладая рук и головы. Отличница и прочее, прочее, прочее. Так, что оставляю вас, хотя, вы бы тоже долго на улице не задерживались, скоро уроки начнутся, да и холодно так стоять.

– Действительно холодно, – поёжилась Света, – давайте в школу зайдём.

Пропуская вперёд девушку, Николай шепнул мне на ухо: «Не благодари». А я с непонимающим видом на мгновение замер у входа. О чём «Не благодари?», что тут за какие-то игры подковёрные…

– Трубачёв, не стой столбом, заходи.

На голос девушки я зашёл внутрь, но вот Николая уже след простыл.

– Серёжа, – продолжала комсорг, – меня Зоя Андреевна просила тебя найти. Она с тобой хотела поговорить.

– Зоя Андреевна?

– Да, директор школы. Она попросила меня тебя найти до уроков. Ты опять что-то натворил? А ведь обещал и не только мне, а на комсомольском собрании, что будешь вести себя хорошо, подтянешь учёбу, а ты опять… Я тебе…

– Подожди Свет, лучше проводи к директору, а то я, сама уже знаешь, что после травмы, – прервал поток обличительной речи.

– Ой, это что, правда?!

– Да, разве не знаешь, что я после соревнований в больнице лежал с травмой головы?

– Так, откуда?! Каникулы только закончились, сегодня первый день.

– Вот видишь, а ещё комсорг и не знаешь, что у меня беда случилась… – за разговором мы дошли по коридору к кабинету с табличкой «Директор». – Всё, я пошёл, можешь не ждать, класс я сам найду, – произнёс с гордым видом и постучал в дверь.

– Разрешите?

– Входите.

– А, Трубачёв.

– Добрый день Зоя Андреевна.

– Добрый, добрый, проходи. И… скажи, что мне с тобой делать? – женщина слегка за сорок пять смотрела на меня долгим немигающим взглядом и говорила так, что пробирало до костей. Она – нет, не кричала, не возмущалась, а хорошо поставленным спокойным голосом говорила так, словно председательствующий судья оглашает обвинительное заключение в судебном заседании. Не будь я на десятки лет её старше, вероятно, растерялся бы, но я стоял спокойно, продолжая слушать её монолог, – у нас с тобой и твоим тренером был уговор, что тебе на пару дней позволят раньше не ходить на занятия, но ты потом эти дни отработаешь во время каникул. Но ты не появлялся не только на обязательных внеклассных занятиях, но и полностью игнорировал комсомольскую жизнь школы. Без тебя твои товарищи выступили с самодеятельностью в больнице, в детском саду, я не говорю, что подготовили классы к началу следующего полугодия, а ты…

– А я в больнице лежал, – надо было прекращать это издевательство над своей «неокрепшей» психикой, и я достал из кармана приготовленную справку из больницы, и протянул директору.

– В больнице лежал? – впервые за эти несколько минут увидел на лице директора проявление эмоций. И то, как понял, только после того, как прочитала диагноз: «Черепно-мозговая травма средней тяжести». Вот тут я заметил, что она забеспокоилась. Вероятно, из-за того, что позволила раньше закончить полугодие и не ходить на занятия, а это уже, если вскроется, то чревато последствиями.

– Да. Практически все каникулы. Совсем недавно выписали. Там указано.

– Странно, почему никто не сообщил, – задумчиво произнесла директор, но быстро взяла себя в руки и продолжила тем же спокойным уверенным голосом, – ладно, Трубачёв, вопрос о твоём поведении и успеваемости на комсомольском собрании школы я поднимать не буду. Справку оставь у меня, я её сама Тамаре Ивановне передам.

«Ещё бы знать, кто такая Тамара Ивановна», – промелькнула мысль запомнить новое имя, но в ответ я просто кивнул в знак согласия.

– Как понимаю, с пропусками занятий будет покончено?

– В смысле? – этот вопрос откровенно не понял.

– Ну как же, после таких травм, не думаю, что будешь продолжать заниматься спортом. А неуспеваемость у тебя была из-за частых пропусков. Но теперь…

– Нет, Зоя Андреевна, – перебил директора и старшего по возрасту, и в ответ получил такой обжигающий взгляд, что покоробило. Вновь забылся, что мне пока всего-то пятнадцать лет. – Спорт я не брошу. А неуспеваемость, так я её подтяну, – говорил с честными глазами, веря в себя, что уж школьную-то программу как-нибудь вытяну, тем более, и отец обещал в Москву свозить, если год закончу хорошо. Так что и вторая точно реально достижимая цель появилась. Ведь не зря говорят, ставь для себя реальные цели. Те, которые сможешь достичь, а если не можешь сразу, то разбей её на несколько шагов. Я так и поступил. Первая цель у меня – спортивная карьера, уж очень мне хотелось добиться успехов в том виде спорта, в котором по объективным причинам не удалось проявить себя в первой жизни, вторая – учёба, поездка в столицу нашей Родины. И, если честно, захотелось сделать приятное ставшим моими родителям, что их сын не разгильдяй, а вполне добропорядочный и способный к наукам парнишка получился. Третья и последующие цели пока не сформировались, они блуждали в голове, срываясь, как только пытался за них ухватиться. Ведь Самуил Яковлевич говорил, что пытался исправить то, что произошло, исправить будущее, но у него не получилось. Так и я пока не знал, как и к чему подступиться. Слишком мало помнил я об этом периоде, знал, что скоро погибнет Гагарин, что совсем недавно вступил в должность товарищ Брежнев, а в семидесятые будет расцвет эпохи социализма, и апогеем её станет Олимпиада в Москве. А дальше… дальше я не загадывал. Откровенно не знал, что делать и это один из извечных вопросов русской литературы наравне с «Кто виноват?», но с последним как-нибудь разберусь, сейчас надо наладить контакт с окружающими, чтобы не выглядеть белой вороной, достичь определённого положения, уважения, конечно, спорт в советские времена не лучшая стезя, но всё же…

– Серёжа, Трубачёв, ты меня слышишь?!

– Да, Зоя Андреевна, слышу.

– Тогда почему не отвечаешь? У тебя в семье всё в порядке? Отец у тебя коммунист, мать – кандидат в члены партии…

«Вот это вообще к чему? Член партии, кандидат?!», – не понял, но отвёл взгляд. Я, оказывается, пока что-то говорила Зоя Андреевна, задумавшись, смотрел на неё немигающим взглядом, так же, как и она. И зеркалочка получилась удачная. Директор не ожидала такого и заволновалась, видно, мало кто выдерживал её тяжёлый взгляд.

– В семье всё хорошо, Зоя Андреевна, а учёбой я займусь, обещаю.

– Ладно, Трубачёв, иди, скоро первый урок начнётся и…

– Спасибо! – не дождавшись, что скажет директор, пулей выбежал из класса, чуть не сбив кого-то резко открытой дверью.

– Света? Это, извини, так получилось, – узнал комсорга, что чуть не пришиб открывшейся дверью.

– Трубачёв! Я тебя тут жду, хочу помочь, а ты…

– Что я?

– Дерёшься! – потирая локоть, ответила Света.

– Я?! – брови у меня взлетели вверх, и я уставился на Свету, и только сейчас её вспомнил, точнее вспомнил ту девушку, что шла с родителями в мою первую прогулку по городу, когда я встретился со своим тренером. Она в тот раз окинула меня таким пренебрежительным взглядом, что меня покоробило и теперь понятно, почему. Но теперь Света выглядела не так серьёзно. Кстати, я только сейчас к ней пригляделся. Довольно симпатичная девушка. На полголовы ниже меня, правильные черты лица, длинные, ниспадающие ниже плеч каштановые волосы, чуть вздёрнутый курносый носик и ни грамма косметики. Но это даже к лучшему, а фигура… в идеально подогнанном платье школьной формы с фартуком, она выглядела обворожительно.

– Да, ты. Я тебя ждала, чтобы проводить в класс. Ты же правда ничего не помнишь?

– Почему же, помню. Тебя Света зовут, – как уже надоели вопросы: «Помнишь?», «Не помнишь?», но не говорить же ей, что я не Сергей, а Виктор – попаданец-переселенец, по воле сбрендившего с ума, уставшего от жизни Самуила или как там его настоящее имя… Да меня тут же в психушку закроют, не разбираясь. Особенно в период превалирования философской системы материализма, отрицания религий и души. И пусть не пройдёт и тридцати лет, когда те, кто подписывал документы на снос церквей, будет стоять со свечкой в первых рядах, и размашисто креститься, делать вид, что молится. Но это всё в будущем. Моём будущем. Ведь своим появлением я уже пусть и ничтожно, но повлиял на ход событий – Сергей Трубачёв не умер от полученной травмы, несовместимой с жизнью, как бы записали в акте о вскрытии.

– Смешно, – фыркнула Света. – Пошли быстрее. Нам на третий этаж. Там первый урок. А тебе ещё одежду в раздевалку надо сдать, она в подвале. Так что быстрее.

Я поспешил за ней, размышляя, почему меня бросили друзья-товарищи, ведь не может быть, чтобы у Сергея Трубачёва не было друзей, кто мог помочь освоиться в первые дни в незнакомом месте. Ведь я практически всем говорил, что у меня амнезия. Но ни Алексей Воробьёв, ни тот же Николай, с которыми я успел за этот короткий промежуток времени лично встретиться, не ожидали меня под дверью и не хотели помочь.

Чуть ли не бегом поднялись по лестнице на третий этаж. Звонок прозвенел, когда Света открыла дверь класса и мы оба ввалились внутрь. Она быстро прошла на своё место, где лежали её школьные принадлежности, а я чуть замешкался, осматриваясь. Увидел на последней парте машущего рукой Алексея и двинул свои стопы туда. Сразу за мной вошла учительница. Я едва успел кинуть свой портфель на парту.

– Ну, как? – прошептал Воробей, когда мы дружно поприветствовали учителя.

– Что как?

– Мне Колька сказал, чтобы я тебя не ждал. Он обещался Светку подбить, чтоб шефство над тобой взяла.

Я, усевшись за парту, с непонимающим видом уставился на Воробья.

– Ну, что так на меня смотришь, я ж знал, что у тебя проблемы, ну, с памятью, вот и хотел встретить, но Колька отсоветовал, говорит, пусть комсорг работает, а то итак всех достала: то самодеятельность, то комсомольские обязательства, то ещё что придумает, а так. Её энергию, как Днепрогэс в мирное русло направили.

– То есть, вы подставили меня, чтобы самим легче жилось?

«О, как! Оказывается, из меня сделали громоотвод, чтоб другим легче жилось», – офигел я от сказанных слов.

– Что сделали?

– Не обращай внимания. Так к слову пришлось, – поспешил снизить градус напряжённости. Я только сейчас понял, какую свинью мне подложил Николай, предложив идею этому неугомонному созданию – комсоргу Свете о взятии шефства над частично потерявшем память комсомольце.

– Трубачёв! Воробьёв! Прекратите разговаривать! – оборвал наш диалог возглас учительницы, – кстати, если у нас сегодня последняя парта такая разговорчивая, то первым пойдёт к доске Трубачёв, Воробьёв следующий…

Глава 5

Первый день в школе пролетел словно пуля над ухом. Вжик и всё. Моё слегка неадекватное поведение списывалось на частичную потерю памяти. Поэтому на меня хоть и косились, особенно учителя, которые почему-то в первый же день решили поиздеваться над немощным и больным, которого я из себя строил и вызывали к доске. И это в первый день после каникул! Если быть откровенным, по гуманитарным наукам я не блистал, отвечал на твёрдую четвёрку, но вот в точных науках блеснул знаниями. Вероятно, поэтому, меня после отличного ответа на втором уроке по алгебре – сходу решил несложный для себя пример, который задавали на каникулах; каждый из учителей, у которого был сегодня урок вызывал меня к доске проверить, чем это я занимался на каникулах и как сильно ударился головой. Но вроде всё нормально. Две оценки хорошо и три отлично за первый день…

– Трубачёв! Трубачёв! – обернулся на возглас. Света-комсорг торопливо шла за мной. – Трубачёв!..

– Меня Сергей зовут, – ответил останавливаясь. Обращение по фамилии или необидному прозвищу я допускал, но по фамилии к ученикам обращались учителя, потому что Сергеев, Свет, Саш в классе много, а по имени отчеству как-то рано пока обращаться, а по прилипшему прозвищу обращались друзья, так короче, да и характеризует человека в некоторой степени. Ведь чаще прозвище давалось по сокращению фамилии или из-за особенностей характера. Был, оказывается у нас в классе Ленивец или Лёня, хотя звали его Михаил Долговязов, вот только ленивый до безобразия. Поэтому к нему и приклеилось прозвище Лёня – от слова «лень».

– Я знаю, но тут Сергеев… – она окинула взглядом пустой коридор и осеклась. Света догнала меня прям у выхода из школы. – Ладно, я по делу.

– Помогать мне не нужно, – сразу перешёл к главному вопросу. Не хотелось мне быть прикреплённым. В моё время… хотя, оно и так моё. Просто по личным причинам я не хотел, чтобы мне официально помогали словно заядлому двоечнику или тем более брали на поруки, как злостного нарушителя дисциплины. Но с другой стороны… социализация. Света девочка приятная, правда характер шебутной, а с моим жизненным опытом… Эх. Сколько дел можем натворить… Вроде и не старым попал в эту ситуацию, а рассуждаю словно старик с вековым жизненным опытом. Мысли промелькнули словно молния, я сделал пару вдохов-выдохов, успокоился и тихо произнёс, – Света, я справлюсь. Сама видишь, что-то забыл, а что-то нет. Но с материалом я справлюсь.

– Но Зоя Андреевна…

– Не волнуйся. Если помощь понадобится, то я тебя попрошу, а Зое Андреевне мы не скажем.

– Я так не могу. Мне дали комсомольское поручение.

– Хорошо, – посмотрев, как насупилась Света, сдался, – будешь помогать мне по английскому.

– Я немецкий учу, разве не помнишь?.. Ой.

– Тогда по тому предмету, по которому я в течение этой четверти получу тройку. А теперь пошли домой, тебя проводить?

– Сама дойду!..

Придя домой я пообедал и пошёл на тренировку. Первую после травмы. До этого пришлось взять справку от врача, что мне можно заниматься. Без этого новый тренер не хотел брать на себя ответственность, а Тимофей Семёнович всё продолжал работать на стройке. Не хотели его брать назад, но как понял, бывший мой тренер особо и не старался вернуться в спортивную братию. Его всё устраивало. И то, что он начал пить, и что жена ушла, и что сейчас фактически один. Но не стал я его второй раз уговаривать, хотя по выражению его лица он жалел о том, что оставил спорт, но это его выбор. Насильно мил не будешь, как говорится. Не бегать же за ним…

«Всё-таки судьбу кардинально не поменять», – думал, идя на тренировку...

– А вот и Серёга пожаловал! Как сам? – возле входа в раздевалку встретил меня молодой парень моих лет.

– Нормально, но знаешь, я не всё помню. Как тебя зовут? – то, что мы знакомы понял сразу, так как встретивший при моём появлении широко улыбнулся и протянул руку для рукопожатия. Но как я не пытался, вспомнить его не смог. Но если быть откровенным, я бросил попытки вспомнить прошлое. То, что было у бывшего хозяина этого тела осталось с ним и теперь его тело принадлежит мне. И я совершаю свои поступки, исполняю свои желания, мыслю сам и теперь это моя жизнь.

– Вовка я. Рябов. Мы с тобой часто в паре стояли. А ты правда ни фига не помнишь?

– Помню. Но не всё.

– М-да, – протянул Вовка, – ладно, пошли, покажу что здесь и как… Знаешь. Тут такой кипеж после того случая с тобой произошёл…

Идя за Вовкой, я вполуха слушал его монолог, больше смотря по сторонам, изредка здороваясь с парнями, что встречались нам по пути и в самой раздевалке. Как ни странно, но моему появлению практически все были рады…

– Вот и наша раздевалка. Располагайся. Ты обычно свои вещи вешал на второй крючок слева.

– Да? – удивился я. Так как раздевалка оказалась, мягко сказать, непривычная для меня. Шкафчиков не было, а вдоль небольшой прямоугольной комнаты на стенах по разные стороны на грубо обработанных досках висели приделанные в шахматном порядке крючки для одежды, а на полу стояли грубо сколоченные, но свежеокрашенные в синий цвет скамьи.

– Что и это забыл? Ладно. Переодеваемся и в зал. Скоро тренировка начнётся. Все уже переоделись. Одни мы остались…

– Становись! – едва успели войти в зал, как раздалась команда. Как заметил, ребят оказалось достаточно много. Насчитал человек тридцать примерно одного возраста. – А, Трубачёв. Медсправку принёс?

– Принёс. Виктор Степановичу отдал, – ответил, становясь в строй.

– Хорошо. Начинаем разминку. Налево! Бегом марш!..

Разминка меня не впечатлила. Даже толком не размялись и сразу преступили к отработке ударов. К счастью спортивных снарядов, то есть боксёрских груш на всех сразу не хватило, и мне пришлось проводить бой с тенью. Но я этому только обрадовался, так как во время боя с тенью можно хорошенько размять мышцы и сам не заметил, как увлёкся.

– Трубачёв!.. Сергей! Остановись! – ко мне подошёл тренер, а я его сразу не услышал – увлёкся.

– Да, Юрий Витальевич, – за время боя с тенью я и дыхание не сбил, но пар валил от меня такой, что заметен невооружённым глазом.

– Смотрю, восстановился после травмы. Голова не болит? А то ты слишком рьяно начал. Не забудь. Это для тебя первая тренировка и я не планировал тебя сильно нагружать.

– Всё нормально, Юрий Витальевич. Я не устал.

– Ну, раз не устал, – с сомнением посмотрел на меня тренер, так как пот лил с меня градом, а от тела шёл лёгкий пар, – скажи мне, кто тебя научил делать так, – и тренер повторил мою комбинацию: три-четыре удара, три-четыре уклона, пара шагов в сторону и снова атака.

– Я, и как знаю Тимофей Семёнович, – продолжал тренер, – учим делать акцентированные двойки. Корпус-голова или два в голову.

И что ответить? Я на мгновение завис. Так как совсем забыл, что за годы техника бокса ушла далеко. Пусть и развивается современный бокс с восемнадцатого века, но не сравнить технику и подготовку боксёров середины двадцатого и начала двадцать первого века. Техника, а самое главное подготовка в плане тренировок боксёра ушла за эти годы очень далеко. Не скажу, что за это время появилось что-то революционное, но тренировочный процесс изменился кардинально.

– Не знаю, как-то само получилось, – ответил после долгой паузы.

– Ну-ну. Ладно, продолжай…

Всю тренировку на себе ловил пристальные взгляды тренера. К моему сожалению, в спарринг сегодня не поставили. Я так и продолжал заниматься, выполняя упражнения: то бой с тенью, то отработка ударов по груше, то упражнения на быстроту и реакцию. А когда в финале тренировки произвели контроль веса, то тренер, смотря то на показания стрелки стационарных весов, то на меня попросил задержаться.

– Сергей, ты у нас в полулёгком выступал?

– Да.

– А сейчас у тебя ровно шестьдесят и не скажу, что ты внешне сильно изменился.

– Наверно это после больницы. Я там долго пробыл и подрос ещё.

– Возможно, возможно. Ладно, иди…

– Что тебя Юрий Витальевич оставлял? – спросил Вовка, когда вошёл в раздевалку.

– Вес изменился.

– Так вроде ты не похудел.

– Наоборот. Набрал, но как понимаю, сгонять больше не куда, – в этом я слукавил. Профессиональные бойцы, в том числе и боксёры сгоняют и три, и пять, и чуть ли не десять килограмм перед боем, но об этом говорить не стал. – Сам видишь, что весь мокрый после тренировки.

– М-да и не помыться. Душ опять не работает.

– Хре-но-во…

– Что?

– Не обращай внимания, это я в больнице набрался, – ответил после непродолжительной паузы, так как за собой замечал, что иногда у меня проскакивают словечки, которые в современности не услышишь или они не приобрели большого распространения – те же англицизмы, так что приходилось следить за собой. Но я придумал отговорку, которой успешно пользовался.

– Понятно. Ты домой?

– Не сразу. Надо в библиотеку записаться.

– Это ещё зачем?!

– Дополнительную литературу в школе задали изучить.

– Ну, Серёг, ты даёшь. Раньше я у тебя не замечал рвения к знаниям.

– Приходится навёрстывать. Долго в больнице и… забыл много, – не говорить же ему, что хочу полнее окунуться в атмосферу середины двадцатого века. Плана, что делать у меня никакого не имелось и я не спешил вмешиваться в происходящее. Если всё то, что говорил Самуил Яковлевич правда и будущее кардинально не изменить, то зачем пытаться. Буду жить так как жил, никуда не вмешиваясь, а если учесть, что знания будущего сохранились, то эту жизнь можно прожить без тех ошибок, которые неизбежно совершаешь, а потом сожалеешь, что сделал так, а не эдак; или, как говорит народная мудрость: знал бы – соломку подстелил, а у меня есть знания. И эти знания даже не солома, а перина, которой грех не воспользоваться. Настораживало, конечно, что этот странный старик говорил о множестве прожитых жизней, но у меня в голове не укладывался этот факт.

– Ладно, тогда до завтра.

– Счастливо.

Мы попрощались, и я пошёл не домой, а в библиотеку, благо она располагалась рядом с моим домом. Но как оказалось, она сегодня не работала. Стоя перед закрытыми дверями и читая вывеску «Санитарный день» я разочарованно выдохнул и пошёл домой…

Не скажу, что тех, кто стали моими родителями я полюбил или появились какие-то чувства, но я принял этот факт спокойно. А через два месяца умерла бабушка. Последнюю неделю она совсем не вставала с кровати и тихо, спокойно, во сне, отошла в мир иной. Видя, как убивается мать и её сёстры, оказывается у моей новой мамы были две старшие сестры, не понимал их горечи, но говорить, что это не конец не стал.

– Что такой хмурый, сын? – мы стояли на балконе, так как в квартире от множества пришедшего на похороны родственников было душно.

– Нет. Всё нормально.

– Ты не расстраивайся. Степанида Михайловна пожила на этом свете и последние недели ей тяжело дались, сам видел. Но теперь ей стало легче.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. А то мне ещё тебя успокаивать. Как учёба?

– Нормально.

– Как твой бокс?

– Тоже нормально. Через неделю соревнования…

Мы обменивались ничего не значащими дежурными фразами, а одновременно я размышлял. Прошло чуть больше трёх месяцев с моего появления в шестидесятых годах двадцатого века, а я так ни перепел песен Высоцкого, ни изобрёл Кубик-Рубика, ни написал письмо нашему дорогому Генеральному секретарю, ни перепел Битлов, ни «написал» «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца» или «Гарри Поттера»… Хотя с последним могли возникнуть проблемы. Не зря же прошло без малого четыре года после написания первой книги. Аудитория в то время оказалась не готова воспринять этого героя, а тут бы я нарисовался. И не стоит забывать, что живу в советском обществе, где другие критерии.

– Сегодня переночуешь на Некрасова у тёти Лиды, – продолжал говорить отец.

– Хорошо.

– Тогда собирайся. Завтра в школу не пойдёшь. Сходим на кладбище, посмотрим, как там и что…

Идя тёплым весенним вечером наслаждался хорошей погодой. Странно, что мне отдали ключ от квартиры и отправили туда одного, но родственников я понял. Они продолжали поминать почившую бабушку и время ещё было детское – светло и одиноко идущий парень не вызовет подозрений. Это вечером, после двадцати одного можно попасться на пеший патруль милиции и потом объясняйся, почему несовершеннолетний на улице один без сопровождения взрослых. Маршрут для себя выбрал не по центральной улице, а дворами и свернув на улицу Красноармейская неторопливо пошёл, как услышал чей-то вскрик.

Остановился, осмотрелся, прислушался. И увидел, как из переулка выбегает пацан лет десяти-двенадцати, а за ним трое. Хотел проводить их взглядом, мол не моё дело, но убегавший пацан споткнулся и упал, а не прошло и пары секунд, как возле него оказались догонявшие. И что мне не понравилось, так это то, что первый, кто его догнал ударил лежавшего на земле ногой.

– Эй! Ребят прекратите! Трое на одного нечестно! – крикнул, ускорив шаг.

– Иди своей дорогой! А то и ты получишь!

– Лежачего не бьют, а вы что творите?! – говорил негласные правила, которые соблюдали все у нас во дворе. Тем временем к лежавшему на земле подскочили отставшие двое. До места избиения метров десять, и я ускорил шаг, боясь, что прибьют парнишку. На вид те, кто за ним гнался ненамного, но старше его.

– Прекрати! – подошёл, оттолкнув того, кто хотел вновь ударить ногой лежавшего. Он пошатнулся, но равновесие не потерял и развернувшись пошёл на меня.

«Лишь бы не убить», – почему-то промелькнула мысль.

Занятия боксом не прошли даром. Конечно, это только в кино один выстаивает против троих, четверых, десятерых подготовленных бойцов, но эти трое не умели не только бить, но и держать удар. Первому хватило одного удара «в душу», чтобы тот согнулся. Второму, кто подскочил ко мне нанёс удар левой прямым в нос. И тот тоже вышел из строя. Только с третьим пришлось повозиться. Он оказался вёртким. Я надеялся, что, видя, что его друзей так быстро вывели из строя, сбежит, но нет. Он кинулся на меня, пытаясь достать ногой, вот только ни техники, ни растяжки. Пришлось отступить и немного покрутиться, а когда выждал момент, быстро с ним сблизился и провёл двоечку по корпусу. Бить в лицо не стал – берёг руки. О подбородок, а при неудачном ударе о лоб противника можно сильно повредить кисти рук, а у меня скоро соревнования, поэтому старался бить аккуратно.

Схватка заняла не больше тридцати секунд, а когда противники, согнувшись, охали и стонали, заметил, что парнишки, который лежал на земле и след простыл.

– Мы тебя найдём! – прошипел тот, кто зажимал кровоточащий нос. Попал я удачно. С одного удара вывел из строя противника. Крови много, но ничего вроде серьёзного.

Отвечать ничего не стал, а в очередной раз окинул взглядом место драки и торопливым шагом поспешил удалиться…

Три дня прошли без приключений. А на четвёртый, когда я стал забывать о вечернем приключении, в класс, где проходили занятия вошла завуч и вызвала меня к директору.

– Трубачёв Сергей, – представила меня директор сидевшему в кабинете милиционеру в чине старшего лейтенанта.

– Что ж ты Трубачёв драки устраиваешь? – вставая, заговорил милиционер.

– Извините, не понял.

– Сергей, – вмешалась директор, – это Иван Николаевич, инспектор по делам несовершеннолетних нашего района он хочет тебе задать несколько вопросов. Я, как педагог буду присутствовать. И лучше говори правду.

– Да, именно так. Лучше на мои вопросы ответить правдиво. Несколько дней назад на Красноармейской произошла драка. Один парень избил троих. Всё бы ничего, вот только у одного сильное сотрясение мозга – он в больнице, а у второго сломана рука в трёх местах.

– Не было такого! Руки я не ломал! – не выдержал и только когда произнёс, понял, что попался на элементарную уловку.

– Значит точно ты. А я-то на Воропаева грешил. Только ты и он по описанию подходят. Значит так, завтра с родителями в отдел. Повестки им передадут. Кто сможет прийти? Отец или мать, на кого выписывать?

– Мама, наверное, отец на работе…