Система совершенного бойца

Пролог.

За окном кружили жёлтые листья. Это меня и подсадило.

В моей бывшей жизни осень я любил, в нынешней — пока не разобрался, но рефлекс остался: смотришь в окно — мысли уходят сами. Сейчас они ушли куда-то в район того, что мне, бывшему мастеру спорта по боксу, лет в восемь объясняли в военно-патриотическом лагере. Что мужик должен в любой ситуации сохранять лицо. И ты сохраняешь. Тридцать четыре года, в общем-то, нормально сохранял.

А потом раз — и сидишь в Огайо. В девятом классе.

Сохраняй лицо, Кирилл. Сохраняй лицо.

Дополнительная сложность в том, что лицо у меня теперь не моё.

— Илья! Ты меня слушаешь?

Голос пробил мою задумчивость как боковой удар. Я моргнул, поднял голову.

Миссис Карсон стояла прямо у моей парты, скрестив руки на груди и склонив голову набок. Невысокая, лет под пятьдесят, в кардигане цвета овсянки. У неё было такое лицо, которое в любой стране и в любую эпоху одинаково говорит: “Я уже семнадцать лет учу подростков, удивить меня нечем, но раздражать меня всё ещё можно”.

— Простите, миссис Карсон. Конечно слушаю.

Голос вышел тише, чем я планировал. С этим телом надо было что-то делать — я каждый раз удивлялся, какое оно у меня высокое и аккуратное. Какой-то альт. Идеально для церковного хора.

Кто-то на задней парте громко прыснул.

— Да отстаньте, она зависла, у неё там в голове свой принц.

— Думает как мне отсосать, наверное.

— Илюшенька опять мечтает о свадьбе!

— Эй, не дразните бедняжку, на каблуках весь день стоять тяжело.

В классе захихикали. Шуточки были не свежие. Видно, это был стандартный набор, которым Илью пинали уже не первый год. У ребят даже интонация выходила заученная. Я представил, что они так же шутят над одним и тем же пацаном пятый класс подряд, и мне стало даже немного обидно за человеческое воображение.

Хотя стоп. Не за человеческое — за американское. Русские шутили бы изобретательнее. Грубее, но изобретательнее.

(Окей, успокойся. Не время для патриотических обобщений, Кирилл.)

Я не повёл и бровью. После двух разводов, двух лет в армии, шести лет в боксёрской команде с полным набором деревенских остряков и трёх лет продаж страховок в офисе с двадцатью бабами-сорокалетками — этим телом можно было пугать кого угодно, но не меня.

Я даже не стал поворачиваться к источнику.

— Илья, повтори вопрос, — миссис Карсон смотрела устало.

Я мысленно прокрутил последние тридцать секунд. Слух — единственная вещь, которая в этом теле работала прилично. Пока я залипал на листьях, миссис Карсон спрашивала, кто может назвать причины падения Западной Римской империи. Никто, разумеется, не вызвался. Тогда она пошла по списку и попалась на мне.

— Вы спрашивали про причины падения Западной Римской империи, — сказал я ровно. — Это совокупность факторов. Экономика — кризис серебра, обесценивание денария, инфляция, налоговый коллапс. Военка — зависимость от наёмных варварских отрядов, потеря лояльности легионов. Политика — третий век, кризис, за полсотни лет двадцать с лишним императоров, гражданские войны почти без перерыва. Раскол на Западную и Восточную империи в триста девяносто пятом ослабил западную часть, поскольку восточная забрала себе богатые провинции. Плюс климатические сдвиги, эпидемии, миграции — гунны давили на готов, готы давили на империю. В четыреста семьдесят шестом германец Одоакр сместил последнего римского императора Ромула Августула. Этот год обычно и считают концом Западной Римской.

Я добавил, потому что Кирилл не любил незаконченных мыслей:

— Восточная, она же Византия, ещё тысячу лет тянула. До тысяча четыреста пятьдесят третьего, до Константинополя.

В классе стало тихо.

Не торжественно тихо, нет. Тихо в смысле “что это сейчас было”. Я уже успел понять за два дня, что Илья в этом классе был известен как “тот, кто молчит и краснеет”. А я только что отыграл “того, кто всё знает”. Дисгармония.

Миссис Карсон моргнула.

— …Спасибо, Илья. Очень хорошо.

Она пошла обратно к доске. Я заметил, как она ещё раз обернулась и посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я опустил взгляд в тетрадь. Не привлекать. Не сейчас.

На задней парте кто-то громким шёпотом сказал:

— Чёрт, она реально учила.

Гул восстановился, миссис Карсон начала рассказывать про экономику Рима, и я снова уставился в окно.

На чём я остановился.

Третий день. Три, блядь, дня в этом теле, и я всё ещё не отошёл.

Итак.

Меня звали Кирилл. Кирилл Соколов, тридцать четыре года. Мастер спорта по боксу, в любительских кругах был известен, в профессионалы выйти не успел — порвал крестообразную связку колена в двадцать четыре, потом два года восстанавливался, потом сорвал плечо. Тренер сказал — Кирилл, иди работать. Я пошёл работать.

Работа была так себе. Сначала пытался в коучи, не зашло — не было терпения объяснять одно и то же сорок раз. Потом охранником в торговом центре, потом менеджером в зале, потом продажником страховок. Жена ушла, потом другая ушла, потом я перестал жениться. Снимал однушку в Подольске, копил на машину. Никаких особых надежд, никаких особых трагедий. Жизнь среднего постсоветского мужика, который что-то когда-то умел, но не дотянул.

И тут — фура.

Я возвращался из Воронежа, забирал какие-то документы клиента. М4, ночь, дождь. Я даже почти доехал. На трассе фура съехала через разделительную — водитель уснул. Я успел увидеть фары, дёрнуть руль и подумать что-то совершенно идиотское про невыплаченный кредит за машину.

И всё.

Боли я не запомнил. Темноты тоже толком не запомнил. Просто щелчок — и я лежу на полу, на старом ковре, с такой тошнотой, как будто меня сутки крутили в стиральной машине.

Я открыл глаза. Над головой — отслаивающаяся побелка на потолке. По телу — холодные мурашки. И мысль: это не моё тело.

Я её сразу понял. Понял ещё до того, как успел увидеть себя в зеркале. Потому что собственное тело, в котором ты прожил тридцать с лишним лет, ты узнаёшь как-то иначе. Знаешь, где у тебя болит. Знаешь, какое плечо ноет к погоде. Знаешь, где старые шрамы тянут. А тут — ничего.

Я тогда сел. Минуту, наверное, тупо смотрел перед собой. В голове — каша. Какие-то обрывки воспоминаний, которые принадлежали не мне. Кто-то налил в мою голову чужой памяти на дне литровой банки, и она там плескалась, не смешиваясь с моей.

Потом я нашёл зеркало.

Этот момент я постараюсь забыть.

Окей, я преувеличиваю. Нет, не преувеличиваю. Когда я увидел в зеркале это — лицо, длинные волосы, тонкие плечи в большой растянутой футболке, — я первые секунд десять думал, что я каким-то невероятным образом залез в чужую квартиру и там оказалась девушка. Потом я понял, что зеркало отражает моё движение. Я поднимаю руку — оно поднимает руку. Я открываю рот — оно открывает рот.

Это я.

Я.

Кирилл Соколов, мастер спорта по боксу, теперь — пятнадцатилетняя пиздец-куколка с длинными волосами.

Серьёзно, кстати, к слову — длинные волосы. Не до плеч даже. До лопаток. С пробором посередине. Я когда первый раз попытался собрать их в хвост, чуть не сломал руку — связки в плечах не позволяли завести её за голову нормально. У этого тела суставы как у воробья. Какой нахрен бокс. Я тут не то что не боец — я тут оригинальной банки тушёнки не открою.

(Открыл. Открыл, кстати, потом, утром. Но с третьей попытки и матерясь.)

Так. Это была четверг. Сегодня — пятница. Третий день. Я провёл два дня, в основном осваиваясь — ел, ходил по дому, гуглил, разглядывал себя в зеркале с разных ракурсов и думал, как меня угораздило. Потом мать — Шерил, ага, к ней ещё вернёмся — сказала: “Ты в школу сегодня идёшь?”. Я подумал: а почему нет.

Ну да. Школа.

Девятый класс. История. Миссис Карсон. Огайо.

Ладно, теперь — про мир.

С миром тут отдельная история. Я ожидал, что попаду либо в фэнтези, либо в свой родной мир — это два варианта, которые в моей голове укладывались по логике “сюжетов про попаданцев”, которые я смутно слышал от ребят в зале. Один наш парень, лёгковес Витя, читал на телефоне эти книги в раздевалке вслух между раундами. “Меня сбила машина, и я оказался в магическом мире”. “Меня сбил трактор, и я оказался в теле принцессы”. Витя ржал, остальные ржали, я ржал. Знал бы.

Получилось — третий вариант. Не фэнтези, не родной. Параллельный.

Сначала я не понял. Сначала всё казалось как мой мир. Гугл работает, Ютуб работает, на стенке у Ильи плакат с какой-то американской бэйби-группой, на телефоне (старый айфон шесть, лежал на тумбочке) — обычный интерфейс, обычный iOS. Я подумал — ок, я в Америке, две тысячи восемнадцатый.

Потом я начал гуглить.

Первое, что зацепило: на главной странице Ютуба висели какие-то незнакомые лица в трендах. Какие-то Hunter Lake и Aria Sun пели. Я подумал, ну, локальная попса, бывает. Открыл вкладку “Президент США”.

Не Трамп. Какой-то Дэвид Хейл. Лицо нотариуса, седой пробор, очки. Шесть лет правит, был выбран ещё в две тысячи двенадцатом. Я полез смотреть, кто был до него. До него — Брэдли. Никаких Обам. Никаких Бушей-младших. Бушу-старшему — да, тот был.

Окей.

Россия. Открыл. Президент России — Алексей Мерчуткин. Не Путин. Не Медведев. Какой-то блеклый мужик с фамилией, которая звучала так, будто её придумал недописавший рассказ автор детектива. Он у власти с две тысячи десятого. Я полез смотреть, кто был до него — Олег Канаев. До Канаева — Сергей Тищенко. До Тищенко — Ельцин. Ельцин был, всё нормально. После Ельцина — какой-то херовый Тищенко.

Я тогда понял, что Путина в этом мире нет. И что у меня вопросов будет много, и ни на один из них Гугл в полной мере не ответит, потому что Гугл не знает, что у меня в голове другая версия.

Дальше — больше. ИГИЛ не существует. Войны в Сирии не было. Был какой-то “Левантийский кризис” в две тысячи четырнадцатом, но без всех знакомых деталей. КНДР развалилась в две тысячи шестом — на материке теперь “Корейский переходный регион”. В Германии канцлер не Меркель, а какой-то Грубер. Великобритания не выходила из Евросоюза, никакого Брексита.

А самое больное для меня — половина моих любимых песен здесь не существует.

Я серьёзно полчаса вчера сидел и пытался найти Юрия Лозу. Просто из ностальгии. Хотел “Плот” поставить. Знаете, что вышло? Ничего. Нет такого исполнителя, и такой песни. Цой есть — слава богу, “Кино” существует. Но альбомов меньше — не было “Чёрного альбома”. Похоже, тут Цой умер раньше. Жуть.

Зато Курт Кобейн жив. Жив, сука, и недавно выпустил сольник.

Так что да. Мир не мой. Мир — почти мой, фотокопия с поломанным сканером. Все общие черты узнаются, но в деталях каша.

И это, между прочим, шанс.

Я подумал об этом ещё вчера ночью, когда лежал в кровати и пялился в потолок, ожидая, когда вырубит. Это шанс. Потому что у меня в голове лежит хренова туча информации, которой в этом мире нет. И если правильно её использовать — это деньги, известность, всё что хочешь.

Но к этому ещё вернёмся.

Я опустил взгляд на свои руки на парте. Тонкие пальцы, длинные. Не пианистские даже, а скорее… ну, скрипачные. Костяшек как у бойца нет в проекте — кость узкая, кожа белая до синевы, видно вены. Запястье — я могу обхватить его одной рукой с запасом. С большим запасом. Между большим и средним пальцем остаётся лишний сантиметр.

Илья Валентайн. Пятнадцать лет. Метр шестьдесят. Кило сорок пять, если на глаз. Я завтра встану на весы у матери в ванной, надо точно знать. Грудная клетка — узкая. Плечи — узкие. Лопатки острые, выпирают, когда я свожу руки вперёд. Худоба не атлетическая, а та, которой ребёнка не кормили нормально лет десять.

Волосы — чёрные, прямые, до лопаток. Мать стричь не разрешает. Глаза — синие. Очень синие. Когда я первый раз увидел их в зеркале, я подумал, что это эффект освещения. Это не эффект. Они вот такие. У нас в роду таких глаз ни у кого не было, а тут такие есть. Видимо, от папы Валентайна. Илья по отцу наполовину белорус, мать рассказывала, что отец был из-под Минска, привезли в Штаты пацаном. Отсюда и имя — Илья. И глаза.

Лицо — аккуратное. Мне тяжело описывать собственное лицо, как и любому нормальному человеку. Могу сказать: черты тонкие, нос маленький и прямой, губы пухловатые, скулы есть, подбородок узкий, шея длинная. Если бы я увидел это лицо в Москве на улице, я бы решил, что это девушка. Точно девушка. Попытался бы разглядеть грудь, чтобы убедиться. Если бы груди не было — подумал бы, что плоская. Но что мужик — мне бы и в голову не пришло.

(внешка гг: )

Это тело проектировалось либо под подиум, либо под обложку какой-нибудь корейской дорамы, либо — и это, к сожалению, тоже вариант — для того, чтобы его украл какой-нибудь Эпштейн.

Я не шучу даже. С таким лицом и в Москве было бы тяжело, а в маленьком городе в Огайо, где каждый второй после трёх банок Bud Light начинает рассуждать о том, кто настоящий мужик, — это просто гарантированный конкурс на травлю.

Так и шло, видимо.

За первые два дня я успел получить три записки. От пацанов. Две из них были признаниями в чувствах, третья — приглашением “встретиться за школой”. Все три анонимные, написаны от руки, в двух — орфографические ошибки, причём в одной — в моём собственном имени. Илью назвали “Ilyia”. Я мысленно поправил: ну хоть про “Илью” что-то слышали, и то хлеб.

Девчонки меня в основном игнорируют. Те, кто не игнорирует, либо смотрят с подозрением, либо открыто бесятся. На втором уроке я слышал, как две девицы за моей спиной перешёптывались. Одна сказала: “У него кожа лучше моей, как так-то?”. Другая: “Это потому что она ничего не ест, я следила в столовой”. Они даже не сомневались, что я “она”. Они даже не пытались уточнить. Видимо, за три года в этом классе у них этот вопрос ни разу не поднимался.

Прежний хозяин этого тела, видимо, на это всё реагировал плохо. Очень плохо.

Когда я очнулся, в голове остались не воспоминания даже. Воспоминания — это конкретные эпизоды с картинкой. У меня было другое. У меня в голове остался эмоциональный осадок. Как послевкусие от вина, которое ты не пил, но почему-то знаешь, какое оно. Послевкусие было такое: страх. Постоянный, фоновый страх. Стыд. Чувство, что тебя в любой момент можно унизить, и ты не сможешь себя защитить. И — тяжелее всего — какое-то полное отсутствие надежды. Не отчаяние даже, не острое горе, а просто плоское “ничего не получится, чего пытаться”.

И один эпизод, который я вспомнил отчётливо. Очень отчётливо. Я не уверен, что мне нужно было его вспоминать.

Тринадцать лет. Утро. Мать пьяная. Это было лето или начало осени — на улице ещё было тепло. Она вытащила из шкафа платье. Голубое, в мелкий цветочек, с короткими рукавами. Платье было её — старое, до Илиного рождения, тех ещё времён. Она держала его и говорила: “Я всегда хотела девочку. Всегда хотела. Илья, я родила Илью, потому что папа хотел мальчика. Но я-то хотела девочку. Надевай”.

Илья пытался отказаться. Мать орала. Орала громко. В какой-то момент она его ударила — он помнит это как пощёчину, но звук был такой, что, может быть, и кулаком. После этого он надел платье. И мать заплела ему косу. И отправила в школу.

Он пришёл. В платье.

Что было дальше — я не знаю в деталях. Я знаю, что в этой школе он пробыл до конца дня, потому что не мог уйти — мать бы убила. Я знаю, что в тот день он перешёл какую-то черту внутри себя, потому что после этого момента в эмоциональном осадке появилась ещё одна нотка: онемение. Глухое, как тряпка во рту.

У меня от этого воспоминания до сих пор в груди мерзкое чувство.

Я не знаю, как Илья это пережил. Точнее — скорее всего, не пережил. Видимо, что-то с ним случилось. Я не знаю что — суицид, передоз чем-нибудь, нервный приступ, инсульт в пятнадцать (бывает, очень редко, но бывает). Я ничего на теле не нашёл — ни шрамов на запястьях, ни порезов. Но это не значит, что не было. Может, таблетки. Может, просто сердце остановилось — у людей в депрессии в редких случаях бывает спонтанная остановка сердца, я что-то такое читал. А мать ещё не успела обнаружить тело — она же не заходит к нему. Возможно, я очнулся в теле, в котором за пару часов до этого душа решила, что ей этого хватит.

И я в него залетел.

Не знаю, какие тут правила и кто это всё устраивает. Может, рандом. Может, какая-то комиссия наверху решила, что я слишком быстро умер и должен ещё отработать. Может, это вообще симуляция, и какой-то программист на седьмом уровне VR пишет мне сейчас сценарий.

Без разницы. Я тут. Илья ушёл — я остался. И раз я остался, я ему задним числом обязан. Илья, кто бы ты ни был — извини, что я тебя занял. Я тебе обещаю: эта жизнь не будет зря. Я её вытащу. Я тебе её вытащу.

Я мысленно перекрестился. Не очень в это верю, но Кирилл всегда крестился, когда говорил что-то важное.

— Так, дети, переходим к третьему пункту, — сказала миссис Карсон.

Я моргнул, поймал её фразу как клочок газеты в ветре, отпустил.

Дальше. Мать.

Шерил Валентайн, тридцать восемь лет. Когда-то — судя по фотографиям в коридоре — была даже симпатичной. Сейчас — оплывшая, с серой кожей, с фиолетовыми мешками под глазами. Не водку пьёт, кстати, это я поторопился — она пьёт пиво и какое-то жуткое сладкое вино из коробки. Утром у неё всегда есть полстакана этого вина в холодильнике, “только чтоб голова не болела”. Зачем я это знаю — потому что она об этом утром мне сама и сообщила.

Она нигде не работает. Отец Ильи умер четыре года назад. Я залез в её бумаги вчера, когда она спала, аккуратно, чтобы потом так же сложить. Он работал на стройке, сорвался с лесов на третьем этаже, упал не очень удачно, сломал шею, умер в больнице через сутки. Стройка выплатила страховку — солидную, по моим прикидкам тысяч триста долларов. Плюс федеральное пособие вдове, плюс пособие на ребёнка в неполной семье. Она четыре года живёт на эти деньги. Триста тысяч давно потратила — это видно по дому, по машине, по всему. Сейчас идут только пособия. Должно хватать на еду, аренду и её бухло, но не на жизнь.

Я предполагаю, что она держит Илью при себе не из любви. Я предполагаю, что она держит Илью при себе, потому что без него её пособие срезают вдвое. Илья — это её зарплата.

И вот тут — самое весёлое.

Я тут второй день, и я уже подслушал разговор. Случайно. Я сидел в гостиной, смотрел в телефон, а она думала, что я в спальне. Она говорила по телефону на кухне. Я услышал куски:

— …слушай, ну я не виновата, я свою часть сделала… ага, я знаю, что договорённость была другая… нет, я не буду снижать ещё, четыре уже, всё-таки… они, блядь, в Гане, ну что тебе их жалко?.. ну и пусть в Канаду везут, мне-то что, мне главное забрать своё… ладно, давай, на этой неделе ещё подумай, и если что — я и сама найду, ты не один такой…

Я тогда сидел и тупо смотрел в экран. Я не сразу понял.

Я её ещё переспрашивал у самого себя минуты три:

«Гана? Какие нахрен гайцы? Какая Канада?»

И потом сошлось.

Она пыталась меня продать. Видимо, через какого-то посредника, видимо — какому-то трафикеру из Ганы, через Канаду, видимо — за четыре тысячи долларов. Сделка сорвалась, потому что покупатель захотел снизить цену. Она отказалась снижать. Покупатель ушёл “подумать”. И мать сказала, что найдёт другого.

То есть — я не преувеличиваю — единственная причина, по которой я сейчас сижу в этом классе и слушаю про падение Рима, а не еду в багажнике машины куда-то в Торонто, — это потому что мать не сошлась с покупателем в цене.

Я бы посмеялся над тем, что я как пакет акций сорвавшейся сделки, но смешно мне почему-то не очень.

Если бы я был оригинальным Ильёй, я бы от одной этой информации сломался. Я бы сломался, или сбежал в ту же ночь, или замкнулся ещё глубже. Возможно, оригинальный Илья что-то такое слышал. Возможно, это и была последняя капля.

Я не оригинальный Илья. Я Кирилл Соколов в его теле, мне тридцать четыре, я провёл шесть лет в раздевалке с мужиками, у которых половина была судимых. У меня моральных иллюзий — на ладони уместится. У меня к этой женщине нет ни любви, ни жалости, ни даже сильной злости. У меня к ней — холодное, отстранённое: “ты препятствие, и я тебя обойду”.

Главное — мне надо валить. Аккуратно, но валить. Не сегодня. Сначала — деньги, документы, план. Потом — валить.

Куда? Это пока вопрос.

Чтобы свалить, нужны три вещи. Деньги — у меня ноль. Документы — формально есть, паспорта в США у пятнадцатилетних обычно нет, но есть карточка соцстрахования и свидетельство о рождении. Они где-то у матери, в её бардаке. Не должно быть проблемой добыть их незаметно. Третье — место, куда я еду.

Места я пока не вижу. Городок, в котором я нахожусь, называется Бэйвью, население около двадцати тысяч. Огайо, ближе к озеру Эри. Ближайший крупный город — Кливленд, два часа на машине. Дальше — Нью-Йорк, Чикаго, Бостон. Все по-разному далеко, во все нужны деньги на дорогу, и в каждом из них пятнадцатилетний пацан без документов и без жилья будет жить на улице ровно до первого копа.

Значит, не сразу. Значит, сначала набираем ресурс здесь.

Что у меня есть.

Во-первых — голова. Голова тридцатилетнего мужика, который уже один раз строил жизнь и облажался. Я знаю, как не лажать второй раз. Я знаю, как работают деньги, как работают договорённости, как работают мужики. (Бабы пока сложнее, но я учусь.) В пятнадцатилетней голове Ильи всего этого не было. Это сразу даёт мне преимущество над любым ровесником, потому что у любого ровесника жизненного опыта — нихуя. У меня жизненного опыта — двадцать лет дополнительных. Это, между прочим, не так мало.

Во-вторых — тело. Хилое, но молодое. Из него, если правильно взяться, можно вырастить что угодно. Я знаю, как это делается — я не зря шесть лет провёл в боксёрском зале, я тренировался не только сам, я смотрел, как тренеры лепят бойцов из подростков с нуля. Из такого тела хорошего тяжеловеса не сделаешь — кость не та. Но лёгкий вес, и быстрый, и техничный — вполне. Время есть.

В-третьих — лицо.

Я понимаю, как это звучит. Звучит так, что я готов идти в эскорт. Не готов. Но я не идиот, и я вижу, на что это лицо способно. С таким лицом в Америке две тысячи восемнадцатого года — это, минимум, моделька с инстаграма. Это потенциальный мегапопулярный тиктокер. Это потенциальная звезда какого-нибудь стрима. Я не люблю это лицо — оно у меня в зеркале вызывает раздражение, потому что оно не моё. Но я это лицо могу использовать.

И в-четвёртых — отдельная тема — у меня в голове лежит огромное количество информации, которой в этом мире нет.

Песни.

Идея пришла вчера ночью. Я залип на ней до четырёх утра.

В этом мире нет половины моих любимых песен. В этом мире нет Юрия Лозы, нет половины раннего Цоя, и я могу поклясться, что не слышал в ютубе ничего из Гребенщикова — хотя, может, и есть, плохо проверял. И что важнее — в этом мире нет половины западных хитов. Я вчера полчаса искал какую-то песню Адель из две тысячи пятнадцатого. Нет. Ни в виде клипа, ни в виде обложки, ничего. Я начал проверять — нет Бруно Марса. Нет Билли Айлиш. Я не знаю, она там в моём мире была популярна уже в восемнадцатом или нет, но в этом мире её просто нет. Зато есть какая-то Aria Sun, которая поёт похожим стилем, но это не она. Это какой-то аналог.

То есть — у меня в голове на десять лет вперёд лежит чужой материал, который никто не написал.

Я не музыкант. Я не композитор. Я не помню текстов целиком. Я помню обрывки. Помню мелодии — некоторые точно, некоторые приблизительно. Но я помню достаточно, чтобы — если я смогу как-то это записать, оформить, доделать — выдать это как своё.

Я понимаю, что это плагиат. Я понимаю, что Кирилл-двадцатилетний бы плюнул в Кирилла-сейчасшнего за такую идею. Но Кирилл-двадцатилетний не сидел в теле подростка, которого мать пыталась продать в бордель. Так что Кирилл-двадцатилетний может пойти лесом со своими принципами.

Я выкручусь.

Я выкручусь, выберусь отсюда, и эта пиздец-куколка, которую все жалели в коридоре, через пару лет будет иметь свой счёт в банке, свою жизнь и крышу над головой. И я этой женщине, моей “матери”, не пришлю ни цента. Извини, Шерил. Тебе четырёх тысяч мало было — ну, не получишь и одного.

Под партой я сжал руку в кулак. Слабая рука, тонкие пальцы, кулак получился маленький и какой-то детский. Я разжал. Сжал снова. Разжал.

Ничего. Сжимать научимся.

— Дамы и господа, на сегодня всё, — миссис Карсон закрыла книгу. — Параграф двадцать третий к четвергу, плюс письменное задание — двести слов на тему “Чему упадок Рима учит нас сегодня”. Илья, не убегай, можешь ответить мне это устно, если хочешь.

— Спасибо, миссис Карсон.

Звонок прозвенел резко, прямо над ухом — я вздрогнул. По классу сразу пошёл шорох рюкзаков и стульев, и через пять секунд все рванули к двери.

Обед.

Я закинул рюкзак на плечо и встал. По телу пробежала эта противная лёгкость — слишком невесомое. Тело, которое не умеет себя нести. Я сделал два шага и уже мог сказать, что центр тяжести в этом теле сидит выше, чем в моём прежнем, потому что таз узкий и плечи лёгкие. Когда я разворачиваюсь — оно слегка заваливается. У него рефлексов нормальных нет.

Ничего. Нарастим.

Я двинулся к выходу. На втором ряду, мимо меня, пробежала какая-то девочка с рюкзаком и зацепила мой локоть. Я слегка отшатнулся.

— Извини, — сказала она.

— Ничего.

Она пошла дальше. Я пошёл дальше.

В голове у меня крутилась короткая мысль, ясная, как удар по груше: я тут не выживать собираюсь. Я тут собираюсь жить. Долго и красиво. И помогать мне в этом никто не должен, потому что в этом мире помогать в принципе никто никому не должен.

Я свернул в коридор и пошёл искать столовую.

****

Столовая встретила меня запахом пиццы, которая никогда не видела Италии, и хлоркой от пола.

Я отстоял очередь. Очередь была короткая — большая часть ребят уже разгребла раздачу, осталось человек десять отстающих. Раздачей рулила негритянка средних лет в сетке для волос, с лицом женщины, которая видела всё и больше ничему не удивится. Я её сразу зауважал. У нас в зале такая же тётя Люба сидела на кассе, и от неё тоже исходило это спокойное “иди мимо, мальчик, у меня и без тебя дел хватает”.

Я подошёл, протянул свою карточку. «Free Lunch Program» — для тех, у кого доход семьи ниже определённой планки. Шерил, при всех её прочих достоинствах, эту бумажку оформить сообразила, и это была единственная вещь, за которую я ей мог сказать спасибо. Хотя, скорее всего, оформила не сама — оформила школа за неё, потому что ребёнку надо есть.

Раздатчица мазнула карточкой по сканеру, не глядя кивнула.

— Пицца, картошка, молоко.

— Можно с салатом? — спросил я.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Салат идёт отдельно. Гони доплату.

— Понял, не надо.

Я взял поднос. Слайс пиццы — кусок теста с расплавленным сыром и подозрительной красной размазнёй. Картошка — фри, пакетик молока. И всё.

В моей бывшей жизни я бы такое выкинул не глядя. Но Илья за прошедшие пятнадцать лет такое ел каждый день, и тело явно к этому привыкло. Я взял поднос и пошёл искать стол.

И вот здесь меня накрыло.

Я не пафосный человек, я не любитель сравнений, но в этот момент я остановился посреди прохода и подумал: блядь, это же буквально как в кино.

Колонны, поддерживающие потолок. Длинные столы с пластиковыми скамейками. Слева — стол спортсменов, человек двенадцать пацанов в одинаковых синих кофтах с буквой “L” на груди, какие-то местные футболисты или баскетболисты. Они орут, перекидывают друг другу куски. Девчонки крутятся вокруг них, как чайки вокруг траулера.

Дальше — стол подружек-королевн. Узнаются сразу. Пятеро, все симметрично разодеты, у одной розовая толстовка, у другой розовая толстовка, у третьей — внезапно — синяя, но та же марка. Все шесть телефонов на столе, ни одна ни на кого не смотрит, все скроллят. Над ними витает облако дорогих парфюмов и взаимной ненависти, замаскированной под подругство.

Дальше — задроты. Конечно. Стол на семь человек, все в очках или с брекетами, на столе разложены не подносы, а тетради. Один читает книгу с какой-то нарисованной обнажённой эльфийкой на обложке. Я невольно хмыкнул.

Дальше — гики, чёрные ребята отдельно, латиносы отдельно, какая-то странная компания готов в чёрном (готы тут до сих пор есть? серьёзно?). И — в углу — стол, за которым сидит один пацан в худи, лицом в телефон, и явно не хочет общения. Видимо, такой же изгой, как мой Илья.

Не хватало только задир. И тут они наверняка где-то есть, я просто пока их не вычислил. По-хорошему — задира был у каждой здешней социальной группы, в большом школьном амфитеатре их штук пятнадцать должно быть, на каждый стол свой.

Серьёзно. Я первый раз пожалел, что не смотрел «Mean Girls» внимательнее. Я бы сейчас по этому ландшафту ориентировался как в Гугл-картах.

Я двинулся в дальний угол. У окна стоял пустой стол на четырёх. Я сел.

Поставил поднос. Сделал глоток молока. Молоко было нормальное. Картошка — паршивая. Пицца — пицца, ничего необычного, я такую в Москве в кинотеатре ел.

И начал думать.

Думать, когда ты ешь — старая привычка. У боксёров вообще много старых привычек, связанных с едой, потому что у боксёров еда всегда либо есть, либо её нет. Есть — взвешиваешь, считаешь, контролируешь. Нет — режешь вес, не пьёшь, скулишь по ночам.

Это тело — оно ещё не знает, что такое контролировать вес. Это тело знает только “кормят” и “не кормят”. Я посмотрел на свой жалкий поднос и подумал, что мне нужно очень-очень осторожно начать строить ему режим. Не сразу. Сразу — оно сломается. Сначала набираем массу до условно нормальной для возраста — кило пятьдесят, пятьдесят пять. Потом — мышцы. Аккуратно, без срывов.

Денег на нормальное питание нет.

Это была проблема номер один. Денег вообще нет — карманных не дают, на работу в пятнадцать берут только с разрешения родителя (мне точно никто разрешение не подпишет), и сам Илья никогда не работал. Школа кормит бесплатно — это раз в день. Дома Шерил иногда оставляет что-то в холодильнике — макароны, какие-то полуфабрикаты, дешёвые сосиски. Этого мне не хватит ни на бокс, ни на нормальный рост. Тело так и останется тем, чем оно сейчас является — недокормленным подростком.

Значит, деньги. Откуда взять.

Я начал прокручивать варианты, заедая каждый кусочком пиццы.

Один — газонокошение, выгул собак, разнос газет. Старая американская классика. Я её знаю из фильмов, но фильмы — это девяностые. Сейчас две тысячи восемнадцатый, и сосед, возможно, не доверит свой газон незнакомому пятнадцатилетнему пацану с волосами до лопаток. Плюс мне для газонокошения нужна сама газонокосилка. Плюс свободное время — а оно у меня есть только после школы.

Два — разовая работа. Тут точно кто-то ищет мойщика посуды, помощника на кухне, грузчика на разгрузку. Платят кэшем, без вопросов. Но опять же — в пятнадцать лет, с моим лицом, кто меня возьмёт без бумаг? И опять же, Шерил тут же это унюхает и попытается отжать.

Три — интернет. Самый перспективный вариант. В две тысячи восемнадцатом году ютуб, тикток (если он тут есть, я ещё не проверял), твич, инстаграм — всё это уже работает. Лицо моё, при всех его эпштейновских коннотациях, продаётся. Можно начинать с минимума: ютуб-канал, тикток, что-то с песнями. Заработать может не сразу, но это правильное вложение времени.

В моей голове лежит обширная коллекция чужих хитов, которых тут нет. Если их грамотно “выпустить” — это деньги, известность, билет в Лос-Анджелес. Но это потребует времени, инструментов и людей. Я не композитор, я не могу один сесть и записать студийную версию «Hotel California». Мне нужны ребята, которые умеют играть. Лучше — нужен хотя бы один умеющий взрослый, желательно — продюсер. То есть это план на год-два минимум, и его надо строить отдельно.

В сухом остатке — на ближайший месяц мне надо:

один — выжить с матерью.

два — не дать ей меня продать.

три — записаться в нормальный бокс-зал. Бесплатно или почти бесплатно, потому что денег нет.

четыре — начать строить онлайн-присутствие.

Боксёрский зал нужен. Это даже не план “стать бойцом”. Это сначала простой план — иметь место, где можно прятаться от Шерил и от школы. Зал — нейтральная территория. В зале меня никто не будет дразнить.

(Будет)

Я улыбнулся в свою пиццу. Гиря. Я уже соскучился.

— Привет.

Голос пришёл сбоку, я даже не успел поднять голову.

— Можно сесть?

Я поднял голову.

Передо мной стояли три девицы. Я мгновенно их оценил — старшеклассницы, скорее всего одиннадцатый или двенадцатый класс. Тут в США возрастная разница в школе хорошо видна по тому, как девушка стоит. Подростки стоят неловко. Эти стояли уверенно, и груди под футболками были не подростковые.

Та, что заговорила — высокая, рыжая, в обтягивающей черной майке и джинсовых шортах. Лицо приятное, но какое-то острое — узкие скулы, тонкие губы, насмешливые глаза. Слева от неё — блондинка ниже ростом, в розовой толстовке, с телефоном уже в руке. Справа — третья, шатенка, в очках с черной оправой, у неё лицо было самое мягкое из всех трёх, она смотрела с интересом, без подначки.

Они уже садились. Спрашивать “можно сесть” — это формальность. Они сели.

— Илья, да? — рыжая поставила подбородок на ладонь. — Я Эмбер. Это Хейли, это Меган. Слышала про тебя. Не возражаешь, если мы тут сядем?

— Возражаю или нет, но вы уже сидите, — сказал я ровно.

Эмбер улыбнулась. Улыбка была не дружелюбная, а скорее изучающая. Как будто я только что прошёл какой-то её внутренний тест на “не тряпка”.

— Ого, — сказала Хейли с телефоном. — Он оказывается умеет говорить.

— Я же сказала, — Эмбер. — В коридоре, помнишь? Я видела его вчера. Он не такой, как остальные тупицы здесь. Ты милый, кстати.

— Спасибо, — сказал я и взял пиццу.

— Серьёзно милый, — Хейли подняла телефон. — Можно я тебя сниму?

— Не нужно.

— Ну хоть одно фото?

— Нет.

Хейли всё равно подняла телефон и сделала кадр. Я слышал щелчок имитации затвора. Она засмеялась.

— Я просто посмотрю.

Окей, отметил. Запоминаем — Хейли свинья и снимает без разрешения. Не первый раз, видимо, так делает.

— Слушай, а ты в каком классе? — спросила Эмбер.

— Девятый.

— Девятый, господи, — сказала Меган в очках. — Какая разница, между нами, это всего два года. А выглядишь младше.

— Угу, — сказал я, жуя.

— А ты, — Эмбер наклонилась ко мне через стол, — ты не хочешь записать с нами один липсинг? Просто короткий. Под Дуа Липу. У меня уже идея есть.

— Не особо.

— А если я попрошу очень-очень?

— Тоже не хочу.

Хейли захихикала.

— Эмбер, он тебя игнорит. Он реально тебя игнорит.

— Я вижу, что он меня игнорит, — Эмбер ещё улыбалась, но улыбка стала более натянутой. — Илья, ты вообще нас не слушаешь, что ли?

— Слушаю.

— И?

— Я ем.

— Ну ты же можешь есть и разговаривать?

— Могу, но не хочу.

— Слушайте, — Меган мягко вмешалась, — может, мы его и правда напрягаем, давайте я возьму…

— Нет, — Эмбер не повернула головы. — Мне интересно.

Она перевела взгляд снова на меня. Я заметил, что у неё кончились шутливые интонации. Появились другие — медленные, ленивые, такие, какими говорят, когда давят на собеседника в режиме “я тут главная”.

— У тебя голос кстати красивый, — сказала она. — Ты петь умеешь?

— Не умею.

— А я слышала, ты в музыкалку ходил.

— Бросил.

— А обратно бы не хотел? Я могу тебя в один наш кружок взять, у нас там…

— Не хотел бы.

— Илья, — она склонила голову, — ты понимаешь, что когда тобой интересуется девушка из одиннадцатого класса, тебе это в принципе нравится?

— Не особо.

— А что тебе нравится?

— Есть в тишине.

Хейли расхохоталась, не выключая телефон.

— Эмбер, он тебя реально не парит. Я записываю. Это золото.

— Дай сюда телефон, — сказал я, не глядя.

Хейли отстранила руку.

— Не дам.

— Хейли, удали.

— Тоже не.

Я отложил пиццу. Перестал жевать.

Я понимал, что меня снимают. Я понимал, что куда бы этот ролик ни ушёл — мне он не на пользу. Я понимал, что в две тысячи восемнадцатом удалить вирусный кадр потом будет невозможно. Это всё были взрослые мысли, и они мешали мне действовать как пятнадцатилетний пацан, которого можно унизить. Хейли видела перед собой пятнадцатилетку, я видел перед собой ситуацию.

— Слушай, — сказал я Эмбер, спокойно. — Тебе чего нужно, на самом деле? Ты же не за кокетничать сюда пришла, у меня не тот стол. Что у тебя за приколы?

Эмбер моргнула. Я заметил, как у неё на секунду спала маска. Видимо, я её только что обескуражил тем, что она не привыкла, чтобы её собеседник назвал её игру вслух.

Она восстановилась быстро.

— Есть один прикол, — сказала она, — прикинь, оказывается многие считают, что ты самый красивый человек в этой школе, а ты до сих пор живёшь как монашка. Это просто грешно. Я подумала, что было бы весело тебя расшевелить.

— Не интересно.

— Что тебе интересно?

— Доесть.

— М, что то ещё?

— Чтобы вы отстали.

Меган тихо подвинулась, чтобы встать. Эмбер, не глядя, положила руку ей на плечо. Меган застыла.

— Сидим, — сказала Эмбер. — Я ещё не закончила.

Она снова повернулась ко мне.

— Знаешь, я слышала про тебя одну штуку, — её голос стал тише. — Про то, как ты в седьмом классе пришёл в школу в платье. Я тогда не училась тут, но мне рассказали. Это правда?

Я ничего не ответил.

— То есть, — она наклонилась чуть ближе, — мама заставила, да? Это такое, наверное, тяжело было. Я тебя так понимаю.

Я смотрел в её глаза. Глаза были спокойные и внимательные. Она знала, куда тыкать.

— Ты, наверное, после этого вообще никого к себе не подпускаешь, — продолжала она с фальшивым сочувствием. — Я тебя так понимаю, малыш. Бедненький. Но знаешь, что нужно сделать в таких случаях?

— Что.

— Найти кого-то, кому ты доверишься. — Её рука легла на стол рядом с моим подносом. — И тогда тебе станет легче. Я могу быть таким человеком, если хочешь.

Я молчал.

Хейли, без всякого предупреждения, протянула руку и взяла прядь моих волос. Просто так, без спроса. Намотала на палец.

— Какие мягкие, — сказала она. — Эмбер, потрогай.

— Убери руку, — сказал я.

— Бо-же мой, обиделся.

— Убери. Руку.

— Илья, ты такой строгий...

Эмбер засмеялась. Меган отвернулась — у неё на лице было неловкое выражение, она была здесь явно лишней.

Хейли волосы не отпускала.

Я положил левую руку на край подноса.

— Хейли, — сказал я ровно, — отпусти волосы.

— Или что?

И тут Эмбер — которая до этого сидела ровно — внезапно подалась вперёд и схватила меня за волосы за затылок. Резко. Не так, чтобы оторвать, но достаточно, чтобы у меня дёрнулась голова и пицца передо мной чуть подпрыгнула. Хейли отпустила свою прядь и отстранилась, явно удивившись.

— Эмбер, ты чего, — пробормотала она.

Эмбер не выпускала. Она наклонилась ко мне так, что я её дыхание чувствовал на щеке. Пахло жвачкой “Орбит” и кофе.

— Слушай меня, малыш, — сказала она тихо. — Я с тобой по-хорошему пыталась. Ты меня игноришь и грубишь. У меня настроение портится. Ты, может, не понимаешь, но в этой школе с моим настроением считаются. Если ты сейчас не извинишься и не согласишься записать со мной один липсинг — я тебя на этой же неделе так раскачаю, что ты в школу не вернёшься. У меня брат в одиннадцатом, а парень во втором курсе колледжа. У меня есть, кому позвонить. Ты понял?

Я молчал.

Меня держали за волосы. У меня горел кожный покров на затылке. У меня в груди поднималось что-то холодное и быстрое.

— Эмбер, оставь, — сказала Меган громче. — Он же ребёнок, ну. Маленький, худой, ну что ты к нему пристала.

— Маленький и худой, — повторила Эмбер не отпуская. — Это да. Это видно. Даже немного жалко. Так что я даже слегка.

Хейли неловко рассмеялась.

— Эмбер, отпусти, серьёзно. Это уже не смешно.

— Смешно, — сказала Эмбер. — Очень смешно. Илья, ты сейчас извинишься?

Я смотрел в её глаза. Они были голубые, светлые, с большими расширенными зрачками. В этих зрачках сидело хорошее, твёрдое, бытовое русское слово, которое описывает таких людей, и оно у меня в голове крутилось со скоростью пропеллера.

И тут — что-то во мне сдвинулось.

Когда ты понимаешь, что разговоры закончились, и сейчас будет либо ты, либо тебя.

— Слушай сюда, сучка, — сказал я тихо, но чётко. На английском, конечно. В голове это звучало по-русски, на выходе — по-английски, но интонация та же.

Эмбер моргнула.

— Что ты сказал?

— Я сказал, слушай сюда, сучка, — повторил я. — Я не знаю, кто тебе сказал, что ты в этой школе главная. Скорее всего, ты сама себе сказала. У всех таких как ты есть один общий симптом: вам никто никогда не возражал, и вы решили, что у вас власть. Но у вас её нет.

Хейли открыла рот и забыла его закрыть.

— Ты продолжаешь держать меня за волосы, — продолжил я. — Я тебе говорю один раз. Ты сейчас отпускаешь, забираешь телефон у этой пизды слева, удаляешь видео и уходишь от моего стола. Если ты этого не делаешь — я беру вот этот поднос, и этим подносом ломаю тебе нос. Прямо здесь, при двух сотнях человек. Мне пятнадцать, мне за это ничего не будет — суд для несовершеннолетних, психологическая экспертиза, ты же сама всем расскажешь, что схватила меня за волосы. Я выйду через неделю. Ты выйдешь с кривым носом и без места в группе поддержки. Думай быстрее, у меня обед остывает.

Я сказал это спокойно. Без повышения голоса. Как будто я ей квартиру сдаю по объявлению на Авито.

Я знал, что выгляжу как пятнадцатилетняя пиздец-куколка. Я знал, что мой голос — церковный альт. Я знал, что с физической точки зрения, если она сейчас уронит меня со стула, я могу даже не встать. Это всё не имело значения. Имело значение одно: я говорил это абсолютно ровно и я был внутри полностью готов это сделать.

Эмбер увидела это в моём лице. Я не знаю, что именно она увидела. У меня там что-то было — какое-то выражение, которое не вязалось с этим лицом, с этими длинными волосами, с этими тонкими плечами. Что-то взрослое и нескучное.

Она отпустила волосы. Резко, как будто обожглась.

— Окей, — сказала она. И моргнула. — Окей. Ты реально псих.

— Возможно, — сказал я. — Хейли, телефон. Удали ролик.

Хейли посмотрела на Эмбер. Эмбер коротко кивнула. Хейли быстро ткнула в телефон, повернула экран ко мне. Я увидел, как ролик уехал в корзину, потом — окончательное удаление. Чисто.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты реально придурочный, — Хейли заговорила быстро. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас наговорил? Тебя же…

— Хейли, заткнись, — Эмбер встала. — Пошли.

Они начали собираться. Меган виновато на меня посмотрела, попыталась что-то сказать, не нашлась. Я ей коротко кивнул — мол, ты не при делах, иди. Она ушла последней.

Эмбер остановилась у края стола. Я уже начал разрезать остывшую пиццу пластиковым ножом. Она наклонилась ко мне ещё раз.

— После уроков, — сказала она тихо. — После уроков, малыш, у тебя будет проблема. У меня парень. Он в колледже. Он футболист. Он не любит, когда меня обижают пятнадцатилетние девочки с длинными волосами. Жди после уроков, я ему позвоню. Сегодня же.

— Зови.

— Самонадеянный, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то по-настоящему жуткое. Будто она перестала быть подростком на полсекунды и стала чем-то постарше и поплоше. — Жди.

Я остался один. За столом по-прежнему стоял мой поднос с остывшей пиццей и мягкой картошкой. Я взял пиццу, откусил. Жевал. Думал.

Так.

Подведём итоги. За первые три дня в этом теле и в этой школе я успел: один — обзавестись мамашей, которая пытается меня продать. Два — обзавестись врагом в одиннадцатом классе, у которой папик-футболист в колледже. Папик-футболист, видимо, реально придёт после школы. И он, видимо, реально будет меня бить. Если он действительно футболист и действительно из колледжа — это парень, скорее всего, метр восемьдесят пять, кило восемьдесят пять-девяносто, мышечной массы у него больше, чем у меня всего тела. Плюс, если он действительно её парень, он сейчас уже взвинчен — она ему позвонит и ещё преувеличит втрое. Скажет, я её толкнул. Скажет, я её обозвал. Скажет, что я её прямо вот ударил.

В моём прошлом теле — я бы такого футболиста взял с одной правой. Спокойно. Я бы рассмеялся и положил. У Кирилла на этот случай была чёткая инструкция: финт-уход с линии, два в корпус, апперкот, дальше по обстоятельствам.

Но я сейчас не Кирилл.

Если этот футболист придёт — он меня сложит без особых усилий. Скорее всего, не с первого удара даже — с первого захвата. Он схватит меня за ту самую растянутую футболку, поднимет, и швырнёт в стену. И всё. У меня закончится жизнь. Умру блядь.

И что мне делать. Сбежать?

Сбежать — это вариант. Сесть в автобус, доехать до Кливленда, попроситься у каких-то знакомых… только у меня знакомых нет. У меня нет даже денег на автобус. У меня есть карточка на бесплатный обед и шесть долларов в кармане, которые я вчера нашёл в куртке Ильи — видимо, забытые с прошлого месяца.

Сбежать в принципе можно. Но это будет не побег, это будет провал. Я уйду в никуда, без денег, без документов, без плана. Меня поймает первая же патрульная машина в Кливленде — пятнадцатилетний с лицом, на которое полиция отреагирует мгновенно. И вернут к Шерил. С отметкой в личном деле о побеге.

Может, никуда не идти? Просто переждать в школе до конца уроков, потом — задними дворами, домой, запереться?

Дома Шерил. Дома стены тонкие. Если этот футболист действительно злой — он постучит в дверь, и Шерил, если она будет пьяная (а к четырём она будет пьяная), просто откроет.

Я механически дожёвывал пиццу. По мере того, как я перебирал варианты, у меня в груди медленно сжимался какой-то холодный узел. Понимание, что у меня нет ресурсов на сегодняшний день. У меня нет даже одного хорошего удара, чтобы защититься в случае чего.

У меня всё в голове, и ничего — в теле.

Я закрыл глаза. Положил пальцы на переносицу. Глубокий вдох. Считай до четырёх на вдох, четыре на задержку, шесть на выдох. Это помогает.

Хорошо. Хорошо. Не паниковать. Думать.

Если придёт — попытаться вызвать кого то из школы. Если не успею — закричать. Привлечь внимание. Камеры в коридорах есть. Учителя есть. Если он меня ударит хотя бы один раз при свидетелях, у меня будет повод вызвать полицию. Это плохо, потому что Шерил, но это хоть что-то.

Это слабый план. Это вообще не план. Это план “я надеюсь, что мне не очень сильно сломают рёбра”.

Я открыл глаза.

И в этот момент — что-то случилось.

Это было похоже на щелчок. Будто кто-то у меня в черепной коробке щёлкнул выключателем. На полсекунды у меня перед глазами потемнело, как при резком вставании, и тут же — чётко, посередине поля зрения, появился небольшой прямоугольник.

Полупрозрачный. Голубоватый. С тонкой рамкой.

Внутри — текст.

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ…]

Я медленно опустил пиццу.

[Сканирование носителя… завершено.]

[Носитель: Кирилл Соколов / физический сосуд: Илья Валентайн.]

[Соответствие подтверждено. Активация Системы.]

Я моргнул. Прямоугольник не исчез. Я ткнул в него пальцем — палец прошёл через него, как через воздух. Естественно. Это было не “перед” мной, это было “внутри” моего восприятия.

[Добро пожаловать в Систему Совершенного Бойца.]

— …твою мать, — сказал я вслух, тихо.

[Хорошее начало. Не нервничайте, носитель. Откиньтесь на спинку стула.]

Голос. У него ещё и голос был. Голос — нейтральный, низковатый, без особой интонации. Будто говорил кто-то один из тех ребят, которые читают аудиокниги по математике.

— Я не… ты со мной разговариваешь? — пробормотал я, оглянулся. Никто на меня не смотрел. В столовой стоял обычный гул. Никто не видел ни моего голубого окошка, ни не слышал чужого голоса. Только я.

[Да. Только вы меня слышите. Только вы меня видите. Не привлекайте внимания. Говорить мысленно достаточно, я читаю намерения.]

— Хорошо, — подумал я. — Хорошо. Что ты такое?

[Я — Система Совершенного Бойца. Я была активирована, потому что условия были выполнены: душа компетентного бойца переселена в неподходящий сосуд. Моя задача — обеспечить компенсацию.]

— Компенсацию, — мысленно повторил я.

[Компенсацию. Носитель Кирилл Соколов имеет одиннадцать лет тренировочного и соревновательного опыта в боксе, разряд “Мастер спорта”, количество подтверждённых побед — сорок две из пятидесяти восьми, опыт работы спарринг-партнёром с категорией выше собственной — задокументирован. Текущий сосуд (Илья Валентайн, пятнадцать лет, рост сто шестьдесят сантиметров, вес сорок пять килограммов) не способен реализовать ни один из накопленных навыков по физическим причинам. Это противоречит парадигме баланса. Я существую, чтобы это противоречие постепенно устранить.]

— Так. Окей. И как ты это делаешь.

[Я предоставляю шаблоны. Шаблон — это полная модель техники, стиля и тактики определённого бойца, загруженная в нейронные пути носителя. Шаблон не работает сам по себе. Шаблон работает только тогда, когда тело носителя соответствует базовым физическим требованиям. Развитие тела — задача носителя. Я выдаю шаблон и проверяю прогресс через систему заданий.]

— Задания.

[Тренировки. Спарринги. Реальные бои. Каждое выполненное задание открывает дополнительные слоты шаблонов, увеличивает характеристики, либо снимает ограничения с уже выданных шаблонов.]

Я медленно положил пластиковую вилку.

— То есть ты мне даёшь технику какого-то бойца, и я могу её использовать, если я для неё дорос.

[Точно. С небольшим уточнением: ранние шаблоны выдаются с заниженными требованиями, чтобы носитель мог почувствовать прогресс на старте. Дальше — сложнее.]

— Я что, в видеоигре?

[Аналогия удобная. Используйте её, если она вам поможет осваиваться.]

В груди у меня что-то ослабло. Не отпустило полностью — но ослабло. Узел, который я там завязал, начал распускаться.

— Стой. Стой. Ты сейчас активируешься, потому что мне через два часа дадут пизды?

[Активация по триггеру угрозы физической расправы — стандартный сценарий старта. Носитель находится в состоянии необходимости и стресса. В таких условиях обучение идёт быстрее.]

— Удобно, — мысленно сказал я. — Прямо как по учебнику.

[Почти так и есть.]

Я фыркнул. И тут же подавил смешок — на меня уже скосился глазами один из нердов через зал.

— Хорошо. Я согласен. Что у меня сейчас есть.

[Базовый набор открыт.]

В голубом прямоугольнике текст сменился. Появилась таблица.

[ХАРАКТЕРИСТИКИ ТЕЛА — Илья Валентайн:]

[Сила: 4/100]

[Выносливость: 6/100]

[Скорость: 11/100]

[Реакция: 38/100 (бонус сознания носителя)]

[Координация: 9/100]

[Восстановление: 14/100]

[Болевой порог: 17/100 (бонус сознания носителя)]

Я смотрел на таблицу и хмыкнул. Сила четыре. Я даже не удивлён. Реакция тридцать восемь — спасибо Кириллу, у него глаза работали даже когда колено уже было готово сложиться. Болевой порог семнадцать — тоже не сюрприз, Кирилл побои хорошо переносил.

[ШАБЛОНЫ:]

[Слот 1 — открыт.]

[Слот 2 — заблокирован (требование: Сила 25, Выносливость 30).]

[Слот 3 — заблокирован (требование: Сила 40, Выносливость 50, Координация 35).]

[В первый слот загружен стартовый шаблон, выбранный исходя из физических данных носителя:]

[Шаблон: “Прессинг и работа по корпусу” — основа: Микки “Айриш” Уорд, США, младший полусредний вес. Стиль: давление, ближний бой, тяжёлые удары по корпусу. Шаблон адаптирован под текущие данные носителя — ограниченный набор: базовая стойка, два удара (джеб, левый хук в корпус), один защитный приём (нырок), один тактический паттерн (выход на дистанцию полуклинча). Доступ к остальным элементам — после повышения характеристик.]

Микки Уорд.

Я расхохотался. Тихо, в нос. Так что только нерд на меня снова покосился.

Микки Уорд. Айриш Микки. Боксёр из Лоуэлла, штат Массачусетс. Прессинг, тяжёлый левый хук в печень, известный в основном благодаря трилогии с Артуро Гатти и фильму “Боец” с Уолбергом. Не легенда, не из топ-десятки всех времён. Но крепкий, узнаваемый, и — главное — со стилем, который не требует физической мощи, только упорства и работоспособности.

И — что важно — Микки Уорд бил с левой. С короткой левой. С той самой левой, которая называется “печёночный”.

Это идеально для моего тела. Маленький рост — выгода для нырков. Тонкие руки — короткие траектории. Главная характеристика — терпение и спина из стали. То есть Система мне выдала именно то, что я могу натренировать без серьёзной массы.

Я почувствовал что-то старое и забытое в груди. Это было такое спокойное, тёплое чувство — у меня есть план. У меня снова есть план.

— А прямо сейчас, — мысленно сказал я, — этот шаблон работает? Меня будут убивать через полтора часа.

[Шаблон загружен. Доступ к двум ударам и одной защите есть. Однако физические характеристики носителя в текущем состоянии не позволят нанести существенный урон взрослому мужчине весом восемьдесят пять — девяносто килограммов. Шаблон вам сегодня в бою не поможет.]

Спасибо за честность.

— Тогда что мне делать?

[Воспользуйтесь не шаблоном, а сознанием. Носитель — опытный боец. Уход с линии, использование окружения, шум для привлечения свидетелей. Я не предусматриваю победу в первом столкновении. Я предусматриваю выживание. Это первая задача. Остальное — потом.]

— Дельно.

[Первое задание: пройти физическое столкновение сегодняшнего дня без перелома костей и без госпитализации. Награда — +1 к Выносливости, +1 к Болевому порогу, открытие функции “Анализ Противника”.]

Я выдохнул. Окошко в моём поле зрения мерцало голубым.

— Окей. Принято.

[Хорошее настроение, носитель. Продолжайте.]

Окошко свернулось до точки в углу глаза. Не исчезло — стало маленьким, ненавязчивым. Я моргнул, и оно совсем ушло из видимости, оставив только знание, что оно где-то здесь, доступно.

Я взял остатки пиццы. Откусил.

В столовой по-прежнему гудели. На столе спортсменов кто-то опрокинул колу. Меган где-то у выхода виновато оглядывалась в мою сторону. Эмбер уже не было видно. Хейли тоже.

Я ел и думал.

У меня впереди ещё четыре урока, потом — после школы. Меня будет ждать большой пацан с тренировок. У меня нет ни одного нормального удара, чтобы дать ему сдачи. Но у меня в голове — тридцать четыре года жизни, одиннадцать лет ринга, и теперь — какая-то странная Система, которая выдала мне шаблон Микки Уорда и обещание расти.

Я в этот мир свалился три дня назад. И, кажется, мир только что заметил, что я свалился.

Я улыбнулся в пиццу.

— Ну привет тогда, — пробормотал я. — Поехали.

****

*Конец пролога.*

Глава 1

Когда у тебя внутри сидит Система Совершенного Бойца, а в расписании следующим уроком стоит “Английская литература”, это создаёт некоторый когнитивный диссонанс.

Я шёл по коридору и пытался это переварить.

Микки Уорд. Я. Угроза изнасилования футболистом. Сонеты Шекспира.

Это всё надо было как-то соединить в голове, и пока что у меня выходило плохо.

Коридор школы Линкольн-Хайтс был длинный, узкий и весь обвешанный плакатами. Один — про какой-то благотворительный аукцион выпечки. Второй — про правила безопасности в случае пожара. Третий — мотивационный, с изображением орла и фразой “Высоты достигают те, кто решил подняться”. Я остановился, подумал. Орёл на плакате выглядел как будто он, во-первых, нелетающий, а во-вторых, накачан стероидами. Хороший, в общем, плакат для школьной столовой. Высоты достигают накачанные нелетающие орлы. Запомним.

Меня обгоняли подростки. Они меня не замечали — у Ильи была удивительная способность быть невидимым, причём не за счёт незаметности, а как раз наоборот. На него все смотрели, но никто не видел. Хорошая школьная иллюзия: ты центр внимания и при этом полностью один.

Я дошёл до своего шкафчика. Шкафчик у Ильи был на втором этаже, в дальнем углу — самые непрестижные позиции. Хорошее место для социофоба. У меня в нём лежали учебник английского, тетрадь и старый дезодорант, который, судя по запаху, не открывали с прошлого Хэллоуина.

Я открыл, забрал учебник, закрыл.

И тут заметил.

На двери моего шкафчика, изнутри, наклеена была маленькая бумажка. Не записка — просто кусочек цветной бумаги размером с почтовую марку. Розовая. С нарисованным от руки сердечком, аккуратным таким, как будто рисовали неделю.

Я моргнул. Подумал — наверное, ещё какой-то очередной поклонник. Третий за неделю, ну окей. Видимо, моя школьная популярность не ограничивалась записками-объяснениями в любви — теперь были ещё и стикерчики. Скоро, наверное, начнут писать стихи. Слава богу, в этом мире нет ВКонтакте, а то завели бы фан-группу.

Я отлепил сердечко, скомкал, бросил в шкафчик. Захлопнул.

Пошёл на английскую литературу.

Учительница английской литературы была пожилая, седая и явно когда-то писала диссертацию о Фолкнере. Я понял это по тому, как она глянула на класс, открыла “Гекльберри Финна” и сказала: “Сегодня мы поговорим о тексте, который большинство из вас прочитать не сможет, потому что Марк Твен писал на диалекте, а вы на стандартном английском читаете через раз”.

Я её сразу зауважал.

Мы открыли восьмую главу. Я уселся в средний ряд, у окна. Не на задней парте — там сидели “плохие пацаны”, не на первой — там сидели “хорошие девочки”, а где-то посередине, где сидели “те, кого не очень видно”. Хорошее место для попаданца, который пока не определился со своим амплуа.

Учительница начала зачитывать. Гекльберри Финн вёл монолог про что-то на лодке. На диалекте. Я честно попытался слушать первые секунд тридцать, потом сдался и пошёл в телефон.

Под партой, экран на минимуме яркости, чтоб не заметили.

Гугл. “Micky Ward boxer”.

Открылась статья на Википедии.

> Майкл Шон “Айриш Микки” Уорд. Родился 4 октября 1965 года в Лоуэлле, штат Массачусетс. Американский боксёр-профессионал…

Существует. Слава тебе господи, существует. Я даже не отдавал себе отчёта, насколько я переживал, что Система мне выдаст какого-нибудь “Микки Уорда из параллельного мира, которого тут не было”. Нет. Тот самый Уорд. Лоуэлл, Массачусетс. Трилогия с Артуро Гатти — на месте. Фильм “Боец” с Уолбергом — на месте. Карьерная статистика — три-восемь побед, на месте.

Дальше — ютуб. Я набрал “micky ward best knockouts”. Открылось видео. Я надел один наушник, аккуратно вкрутил в ухо, прикрылся учебником.

Полминуты подборки.

Я смотрел и улыбался.

Это было — да. Это было оно. Маленький, плотный, рыжий ирландец из рабочего города, который шёл вперёд всегда, без вариантов. Никаких финтов, никаких финтиклюшек, никаких танцев. Просто — джеб, шаг, ещё джеб, и левый хук в печень. Левый хук в печень, левый хук в печень, левый хук в печень. Противники складывались как фантики.

Это был не самый красивый бокс, который я видел в жизни. Но это был один из самых эффективных бокеров для определённого типа боя. И самое главное — этот бокс не требовал длинных рук, длинных ног и тяжёлой массы.

Этому бокку нужно было только одно: упорство.

Упорства у меня — было.

Я мысленно ткнул в кнопку Системы.

[Слушаю, носитель.]

— Система, — мысленно прошептал я, — а ты вообще там как?

[Полностью функционален. У вас есть запрос?]

— Можешь мне показывать, как Уорд это делает? В замедлении? Прямо сейчас, поверх видео?

[Можно. Включить наложение траекторий?]

— Да.

И вдруг — поверх ютубовского клипа — появились тонкие голубые линии. Они показывали, как Уорд движется. Куда переносит вес. Как сгибает колени перед хуком. Как чуть опускает плечо. Как поворачивает бедро. Каждое движение разбивалось на видимые компоненты, как в учебнике по биомеханике.

Я тихо охнул.

— Ох ты. Это охренеть.

[Это часть стандартного функционала. Доступна на любых видеозаписях единоборств. Полезна для самообучения.]

— А ты не мог это раньше показать? Например, два часа назад? Я бы себя в столовой по-другому повёл.

[Активация Системы произошла полтора часа назад, носитель.]

— Это была фигура речи.

[Принято. Ваше чувство юмора зафиксировано как “сухое”.]

Я хмыкнул в учебник. Над “Гекльберри Финном” во рту у меня растягивалась дурацкая улыбка. Учительница чтения не прерывала.

— Слушай. А ты — ты человек, ты компьютер, ты что?

[Я Система Совершенного Бойца.]

— Это не ответ.

[Это весь ответ, который у меня есть.]

— Тебя кто-то сделал?

[Я не знаю.]

— У тебя есть… ну, цель какая-то? Глобальная? Победить главного босса, спасти мир, забрать принцессу?

[У меня есть локальная цель: довести вас до совершенного бойца. Глобальной цели у меня нет.]

— А мне дальше что — корону какую-то получить? Стать чемпионом? Что-то ещё?

[Это вы решаете, носитель.]

— Окей. А ты говорил, “переселена душа в неподходящий сосуд”. Ты что — таких много делаешь?

[Я не знаю.]

— У тебя на любой вопрос ответ “я не знаю”?

[Только на те, на которые я не знаю.]

Я снова хмыкнул. У моей Системы было либо удивительное чувство юмора, либо удивительное отсутствие оного. Я ещё не разобрался, что именно. И то, и другое могло пригодиться.

Я выключил ютуб и закрыл телефон. Учительница как раз дочитывала кусок и поднимала глаза от книги — не хотелось попадаться.

В голове у меня крутилось одно слово — упорство, упорство, упорство — и я даже на секунду забыл, что мне через два часа кто-то будет бить лицо.

А потом вспомнил.

И сразу опять стало невесело.

***

Звонок. Конец урока.

Я закинул учебник в рюкзак и пошёл к двери. У выхода стоял шкаф с какими-то бумажками — школьные объявления, расписания клубов, всякая ерунда. Я не пошёл смотреть.

В коридор хлынула толпа. Я двинулся со всеми. Следующий — математика. Этаж тот же, кабинет в другом конце коридора, идти три минуты.

И тут — рядом со мной, шаг в шаг — пошла Меган.

Я её не сразу заметил. Она просто появилась сбоку. Высокая, в очках, с серой сумкой через плечо, со своим спокойным мягким лицом. Я её даже не сразу узнал, потому что в столовой она выглядела чуть по-другому — там она вся была напряжённая, между Эмбер и Хейли, как будто на минном поле. Сейчас она выглядела расслабленно. Сейчас она выглядела как обычная одноклассница.

Только она не была мне одноклассницей. Она была старше на два года.

Я слегка повернул голову.

— Привет, — сказала Меган.

— Привет.

Шли молча несколько шагов. Я ждал. Если у неё было что сказать — она скажет.

— Ты в порядке? — спросила она, не глядя на меня.

— Я в порядке.

— Я просто хотела извиниться. Вот за это вот в столовой. Это было… это было ужасно. Я должна была встать и уйти раньше. Я не встала.

— Ничего страшного.

— Нет, страшное. — Она потёрла переносицу под очками. — Я с ними не подруги, я с ними просто… ну. У меня с Хейли двоюродная сестра ходит в одну группу поддержки. Она меня попросила сегодня прийти к ним, познакомиться. А я не подумала, что они тебя выберут.

— Они меня не “выбрали”. Они тебя использовали как трио.

— Что?

— Эмбер пришла за зрелищем, ей нужна была публика. Ты была публикой. Хейли — снимающая дура, без неё не покажешь. Ты — фон. Без тебя они были бы вдвоём, а вдвоём это просто пара дур, а втроём — уже компания, которая что-то обсуждает. Социально другой формат.

Меган посмотрела на меня. Я заметил, как у неё на лице мелькнуло что-то — не удивление даже, а скорее короткое такое узнавание. Как будто она что-то про меня поняла, что не понимала минуту назад.

— Ты странно говоришь, — сказала она.

Я мысленно вздохнул. Кирилл, идиот, держи себя в руках. Пятнадцатилетние пацаны не разбирают групповую динамику травли на компоненты.

— Я начитался, — соврал я. — Учебник по социологии вчера дочитал.

— У нас в девятом нет социологии.

— Я взял в библиотеке. — Я пожал плечами, насколько это было возможно при ходьбе. — Скучно было.

— А.

Мы прошли ещё несколько метров. У меня было ощущение, что разговор должен был на этом закончиться, но Меган не ушла. Она шла рядом. Близко. Не неловко близко, но близко.

— Слушай, — сказала она. — Я хотела сказать. Эмбер серьёзно. Когда она говорит, что позвонит парню, она правда позвонит. Я её знаю. Не лично, но я слышала.

— Знаю.

— Ты её знаешь?

— Я её ровно полчаса как видел в первый раз. Но я понимаю людей.

— А.

Опять помолчали.

— Слушай, — сказала Меган уже тише. — Ты можешь не идти через парадный выход. Тут есть боковой, через спортзал. Он обычно для учителей, но если ты быстро — никто не заметит. Дверь даже не заперта в это время. Я не знаю, ходил ли ты там, но это…

Она остановилась посреди коридора. Я тоже остановился. Подростки текли мимо нас, кто-то задел меня плечом, я качнулся.

— Ты много знаешь про двери в этой школе, — сказал я, стараясь, чтоб это прозвучало нейтрально.

— Я тут с восьмого класса, — она пожала плечом. — Это четвёртый год. Я обычные вещи знаю.

— Окей.

— Слушай, ты только не подумай ничего. Я просто… — Она замялась. Поправила очки. — Я просто не хочу, чтобы тебя побили. Если ты пойдёшь через спортзал и обогнёшь школу с тыла, ты выйдешь на Кларк-стрит, а там автобус каждые пятнадцать минут идёт в центр. Можешь поехать в библиотеку, пересидеть, потом дома быть к ужину. К пяти Тайлеру надоест ждать, и он уедет.

Я моргнул.

— Какому Тайлеру?

Меган застыла.

Это была такая короткая, почти незаметная пауза. Если бы я не был Кириллом, я бы её даже не зацепил. Но я был Кирилл, и я её зацепил.

— Парню Эмбер, — сказала Меган. — Тайлер Мерсер. Он в Лорейне в комьюнити-колледже, играет в футбол. Я знаю, потому что он тут учился в нашей школе, его все знали. Он на год старше моего брата.

— А.

— Просто… подумай об этом. Окей? — Она запнулась. — Я просто говорю, что вариант есть. Если что — спортзал, потом боковая дверь у тренерской.

— Подумаю.

— Окей.

Она ещё постояла. Потом сообразила, что стоит просто так, развернулась и пошла. Я смотрел ей в спину секунду. Потом тоже пошёл.

Что-то в этом разговоре было слегка кривое, и я не сразу мог понять, что именно.

Имя. Тайлер Мерсер. Полное имя плюс колледж плюс факт, что он играет в футбол. Это много информации для человека, который “не подруги” с Эмбер. Если ты не подруги — ты обычно не знаешь, как зовут парня этой Эмбер. Особенно если он не учится в твоей школе, а в колледже в другом городе.

С другой стороны — Меган сама сказала: “он тут учился, его все знали”. Это объясняло. Маленький город, все друг друга знают. Особенно футболистов — в Америке футболист в школе это, грубо, мини-звезда. Все знают, кто это, и помнят выпускников ещё лет пять после.

Окей. Это объясняло.

Только Меган знала ещё кое-что. Она знала, что у меня нет машины, что мне домой ехать на автобусе, и что я обычно еду по такому-то маршруту. Подождите. Она это не говорила. Она просто посоветовала автобус с Кларк-стрит. Может быть, она просто предположила. Может быть, это самый очевидный маршрут до моего дома.

Окей. И это объясняло.

Я мысленно махнул рукой. Я не любил параноидальные конструкции, особенно когда у меня было пять других проблем, которые надо было решать. Меган была доброй и пыталась помочь. Возможно, она просто из тех людей, которые много замечают и много знают про одноклассников. Тихие девочки с очками часто такие. У меня в школе в Подольске была одна такая, Лена, она про любого пацана в классе могла назвать его привычки, гороскоп и фамилию его бабушки.

Хорошие люди иногда выглядят странно. Это нормально.

Я пошёл на математику.

***

Математика прошла как через стекло.

Тут у меня было одно неоспоримое преимущество. В моей бывшей жизни я к двадцати трём годам уже закончил два курса экономического в МГУ заочно — поступил, бросил, потом вернулся, бросил снова. Высшую математику я не любил, но базовую алгебру и геометрию помнил на уровне “могу решить в уме без бумажки”.

А в американской школе в девятом классе проходили — внимание — линейные уравнения с одной переменной.

То есть, простите, для меня это было таким мощным интеллектуальным челленджем, что я успевал параллельно решать уравнения, отвечать учителю и думать про то, как мне через час не получить по морде.

Один из плюсов попаданства: твой школьный год — это твой выходной от мозговой нагрузки.

Я лениво заполнял рабочий лист, отвечал, когда вызывали, и параллельно ушёл в свои размышления.

Перебирал варианты ещё раз.

Первый — Меган. Спортзал, боковая дверь, автобус с Кларк-стрит. Сбежать. Свалить. Минус — Тайлер не отстанет. Если он не достанет меня сегодня — достанет завтра. Я не могу каждый день ходить в школу через тренерскую. Плюс — выглядит как трусость. Не то чтобы я переживал об “имидже” — Кирилл никогда им не страдал, — но в школьной среде трусость один раз закрывает тебе на год вперёд все остальные конфликты. Тебя будут пинать все, кому не лень.

Второй — копы. Преподавателю сказать, школьному охраннику сказать. Минус — нет улик. Тайлер не подходил, не угрожал. Эмбер сказала, что “позвонит парню” — это нельзя доказать. Школа меня выслушает, поднимет брови, скажет “хорошо, иди в класс”. И всё. А Эмбер мне это вспомнит. Плюс — я выгляжу как стукач, и это закрывает ещё больше дверей в школе.

Третий — стоять до конца. Минус — я стою сорок пять кило, у Тайлера сорок пять кило только в его футбольной экипировке. Я могу получить серьёзную травму. Плюс — я хотя бы один раз даю отпор. И один раз сделаю это с тем, у кого нет за спиной мента-папы. Если я выдержу, мне это очень многое откроет в плане репутации.

Четвёртый — что-то промежуточное. Не сбежать, но и не стоять как мишень. Привлечь свидетелей. Привлечь толпу. Драка при тридцати человеках на парковке — это уже не “пацан побил девочку”, это инцидент, который школа должна задокументировать. Получить по морде один раз я могу, лишь бы это было задокументировано. Эмбер тогда тоже накажут.

Четвёртый вариант мне нравился больше всего.

Я мысленно покрутил это.

— Система, — сказал я в голове.

[Слушаю.]

— У меня вопрос. Чисто теоретический. Если меня сегодня сильно побьют, у тебя есть какой-то функционал для регенерации?

[Нет.]

— Окей. А болеть будет долго?

[В зависимости от полученных повреждений. Я могу повысить эффективность естественного восстановления тела на десять-пятнадцать процентов. Это даёт ускорение от трёх часов до суток в зависимости от типа травмы.]

— Это всё?

[На текущем уровне развития — да.]

— А если у меня сломают ребро?

[Срастание занимает четыре-шесть недель в норме. С моим бонусом — три-пять. Тренировки в это время невозможны, что препятствует выполнению ваших задач.]

— Понял.

— А если переломанный нос?

[Не критично. Заживает за две недели.]

— А вывих челюсти?

[Не критично.]

— Сотрясение?

[Зависит от тяжести. Лёгкое — три-пять дней. Среднее — две-три недели без тренировок.]

— Зубы?

[Зубы не отрастают. Восстановление требует стоматологии.]

— Деньги на стоматологию?

[У вас нет.]

— Спасибо, Система. Очень утешительный разговор.

[Пожалуйста, носитель.]

Я еле сдержал улыбку.

В каком-то смысле, моя Система — это идеальная страховая компания. Она отвечала на все мои вопросы с одинаковой бухгалтерской интонацией, и у неё не было ни намёка на сочувствие. Это было, как ни странно, успокаивающе. Когда у тебя в голове сидит холодный, скучный голос, который чётко формулирует, что у тебя сломается и за сколько срастётся, — паниковать перестаёшь почти автоматически. Паника требует неопределённости. А когда тебе говорят “ребро срастётся за три-пять недель”, — это уже не неопределённость, это рабочий план.

Я выбрал четвёртый вариант. Толпа. Свидетели. Один-два пропущенных удара, не более. Не бежать, но и не лезть на рожон.

Прозвенел звонок. Я закрыл рабочий лист.

Математика закончилась.

***

В девичьем туалете на втором этаже зеркала были такие, что в них не отражалось ни одно нормальное лицо. Слишком яркий флуоресцентный свет сверху, тёмный плиточный пол снизу, плюс пятнистый налёт на стекле от тысячи лак для волос и блесков для губ. Эмбер Кларк подошла к крайнему зеркалу, поправила свои рыжие волосы, посмотрела на себя.

В зеркале она была не в восторге.

Она была злая.

Эмбер не любила быть злой в зеркале. Она была красивой девочкой, когда улыбалась, и её всегда учили, что красивые девочки не злятся в зеркало. Красивые девочки получают то, что хотят. Они улыбаются, и им приносят. Если не приносят — они слегка дуют губки, и им всё равно приносят. Это была одна из тех неписаных истин, в которые Эмбер верила с двенадцати лет.

И сегодня в столовой её эта истина первый раз дала сбой.

Какой-то — она даже сейчас не могла подобрать слово, — какой-то маленький длинноволосый девятиклассник посмотрел на неё своими голубыми глазами и сказал “слушай сюда, сучка”. И — самое непонятное — она ему поверила. Что-то в его лице было такого, что она не нашла, на что ответить. Она ушла. Она проиграла.

Эмбер Кларк не проигрывала.

Она нажала на телефоне быстрый набор. Гудок. Второй. Третий.

— Алё, детка, — раздался в трубке мужской голос. Слегка хрипловатый, ленивый. Голос человека, который только что встал. — Чё ты звонишь, я ж сказал перезвоню вечером, у меня тренировка.

— Тайлер, — сказала Эмбер тихо. — Мне нужна твоя помощь.

Сразу — серьёзный голос. Тайлер Мерсер был много кем, но в плане Эмбер он был, как минимум, надёжной собакой. Если она звонила и говорила “помощь” — он реагировал.

— Что случилось? Где ты? Ты в порядке?

— Я в школе. Я в порядке. — Эмбер аккуратно подобрала слова. — Меня тут один парень обидел. Прямо в столовой, при всех.

— Обидел тебя? Как обидел?

— Толкнул. Назвал шлюхой. Снял на телефон. Видео уже где-то ходит.

Это была, в общем-то, неправда. Никто её не толкал. Илья её ни разу не назвал шлюхой — он сказал “сучка”, это, конечно, обидно, но это не “шлюха”. И видео сняла Хейли, а Илья как раз заставил его удалить.

Но Эмбер сейчас не могла себе позволить точность. Точность ей не помогала. Ей нужно было, чтобы Тайлер приехал и сделал то, что должен сделать, поэтому она преувеличивала. Так делают взрослые женщины в плохих сериалах, и эта тактика всегда срабатывает, потому что мужики идиоты.

В трубке стало тихо.

— Какой парень? — спросил Тайлер очень спокойно. Когда у Тайлера становился такой голос, это значило плохо для собеседника.

— Девятиклассник. Зовут Илья. Илья Валентайн. Длинные волосы такие, чёрные, с виду как девочка. Худой совсем. Маленький.

— Длинные волосы?

— Да. У него мама шизанутая, его в платье в школу водила, прикинь. — Эмбер аккуратно ввернула ещё одну деталь. Не чтобы Тайлер пожалел Илью — наоборот. Тайлер не любил вот эту вот всю историю с “пацан в платье”, он считал это противоестественным. У Тайлера были, скажем так, традиционные взгляды. — И вот этот вот, в платье, меня в столовой при всех опустил. Я просто к нему подошла, хотела познакомиться, ну ты понимаешь, как я. По-доброму. А он мне на это начал хамить, толкнул, обозвал.

— Так. — Тайлер сделал паузу. Эмбер услышала, как он закрыл какую-то дверь у себя в общаге. — Когда у тебя последний урок?

— В три двадцать. Потом я иду на парковку.

— Я буду в три. На парковке. С парнями.

— С парнями?

— Я возьму Дэрила и Купера. Им скучно, они согласятся.

Эмбер сглотнула. Дэрил и Купер — это были, как бы это сказать, не самые тихие ребята из колледжа. Дэрил — лайнбекер, метр девяносто два. Купер — нападающий, тоже здоровый, и плюс злой. Втроём они — это уже не “разобраться с пацаном”, это уже какая-то лютая дичь.

На секунду — на одну только секунду — у Эмбер мелькнула мысль: подожди. Это пятнадцатилетний пацан. Это маленький длинноволосый пятнадцатилетний пацан. Это слишком.

Потом она вспомнила его глаза. Спокойные, голубые, абсолютно нелюбящие. Слово “сучка”. То, как он спокойно сказал, что сломает ей нос подносом, и как она поняла, что он не блефует.

Мысль прошла. Эмбер выпрямилась.

— Окей, — сказала она. — С парнями. Я буду ждать у машины.

— До встречи, детка. И не расстраивайся. Мы разберёмся.

— Спасибо, Тайлер.

Она положила трубку. Посмотрела в зеркало. Поправила лицо — спокойная, расслабленная, всё в порядке.

Красивые девочки получают то, что хотят, без злости.

Она вышла из туалета.

***

Биология шла как любая биология.

Биологичкой у нас была молодая женщина лет двадцати восьми, явно выпустилась из университета недавно, явно очень хотела быть Хорошим Учителем, и явно ещё не научилась тому, что хороший учитель — это не тот, кто всем нравится, а тот, кто всех заставляет работать. Поэтому она старалась всем нравиться, и за этого никто не работал. Класс гудел, она пыталась перекричать класс, кто-то на задней парте смотрел тиктоки,(или, что это там сейчас ?) у меня сидела гадкая мысль, что я через час буду измеряться лбом об асфальт, и в общем — это была плохая биология.

Тема: митоз.

Я честно попытался слушать. Митоз я когда-то учил в моей старой школе в Подольске, у меня была училка-зверь, которая по митозу спрашивала так, что хотелось плакать. Она называла себя “Тётя Циклин” — Циклин это белок такой, который регулирует деление клетки, — и считала шуткой, чтобы её фамилии все боялись. Я её до сих пор иногда вспоминал. Странно, что вспоминал именно сейчас, на уроке биологии, в Огайо, в чужом теле.

Хороший мост между жизнями. Везде есть тётя Циклин.

В голове крутилось другое.

Три двадцать. Парковка. Тайлер.

Я не нервничал — я выработал план, у меня был план, в плане были учтены все варианты, мне просто нужно было его исполнить. Кирилл такого исполнения мог сделать с закрытыми глазами. Илья — другой вопрос, но Илье предстояло учиться.

Я ещё раз — последний — мысленно прогнал план.

Шаг один: выйти не сразу. Подождать минут пять, чтобы основная масса школы вышла раньше. Толпа — нужна для свидетелей, но толпа из учеников младших классов мне нафиг не сдалась. Мне нужна толпа из старшеклассников и, в идеале, чтоб кто-то из учителей видел.

Шаг два: идти не к боковой парковке, а через основной выход. Прямо на главную площадку. Камеры там есть, я их уже видел утром. На главную камеру всё пишется.

Шаг три: если Тайлер один — попробовать словесно. Если Тайлер не один — сразу искать взрослого взглядом.

Шаг четыре: если до драки дошло — танцуй. Не стой. Двигайся. Ты ниже, тебе легче, тебе надо использовать только одно своё единственное преимущество — скорость. Тайлер вырубит тебя за один удар, если ты дашь ему этот один удар. Не давай.

Шаг пять: один раз попробовать ударить в корпус. Левый хук в печень. По шаблону. Не для того, чтоб его свалить, а просто, чтоб удивить и испугать. Дальше — кричать.

Шаг шесть: пасть. Пасть нормально. Не на лицо, не на ребро — на бок, перевернуться, прикрыть голову руками. Если тебя начинают пинать — кричать громко, не свернуться, не молчать.

Шаг семь: дождаться разнимающих.

Хороший план. Реалистичный. Не геройский. Не “победить взрослого мужика в первый день после пробуждения”, а “выжить без больницы”. Систему мою устраивает. Меня устраивает. Жирная единица в графе “сохранил рассудок”.

— Илья!

Я моргнул. Биологичка стояла у моей парты. Чёрт. Опять.

— Илья, ты можешь повторить, что такое центромера?

Класс ждал. На задней парте кто-то прыснул.

Я устало вздохнул.

— Центромера — это участок хромосомы, к которому в анафазе митоза прикрепляются нити веретена деления. Она же определяет место сужения хромосомы. По её расположению хромосомы делятся на метацентрические, субметацентрические, акроцентрические и телоцентрические. Не за что.

Биологичка моргнула.

— …прекрасно, Илья. Спасибо.

Она пошла к доске. Я снова уставился в окно. Класс возобновил шёпот. Кто-то снова прыснул:

— Ну он реально что-то учит.

Угу, — подумал я. — Я что-то учу. Я очень многое учу. У меня учитель — тётя Циклин с маленькой указкой. У меня учитель — пьяные тренеры в Подольске. У меня учитель — водитель фуры, который заснул на М4. У меня учителей за всю мою прошлую жизнь было больше, чем у тебя в школьном дневнике строчек, мальчик-с-задней-парты.

Я опять открыл телефон. Под партой. Загуглил «Tyler Mercer linebacker Lorain». Открылась пара ссылок. Школьный сайт, страничка футбольной команды Линкольн-Хайтс пятилетней давности — Тайлер тогда играл лайнбекером, выпускник 2016 года. Высокий, плечистый, толстошеий парень с короткой стрижкой. Фотография — групповая, в форме. По плечам — где-то метр восемьдесят пять.

Окей. Подтверждение.

Я закрыл телефон.

Прозвенел финальный звонок.

Класс встал. Все шумно собирали рюкзаки, биологичка пыталась что-то крикнуть про “к завтрашнему параграф двенадцать!”, её никто не слушал. Через минуту в классе осталось трое — биологичка, один пацан со сломанным шнурком, и я.

Я медленно складывал тетради.

Биологичка посмотрела на меня. Подошла.

— Илья, у тебя всё в порядке?

— Всё хорошо, мисс Бруэр.

— Ты сегодня очень внимательный. Не как обычно.

— Ну, я подумал — пора бы.

Она улыбнулась. Это была настоящая улыбка молодого учителя, который верит, что ученики иногда меняются к лучшему.

— Я рада. Если что-то нужно — приходи. Окей?

— Окей.

Она пошла к двери, попутно подгоняя пацана со шнурком. Я ещё посидел.

Я ждал, пока школа разъедется. Парковка должна была разгрузиться. Машины должны были уехать. Тайлер должен был ждать дольше, и от этого нервничать. Я хотел, чтобы он нервничал.

Через семь минут я встал.

В коридоре уже было заметно тише. Шла редкая группа учеников, какие-то спортсмены тащили сумки, какая-то группа болтала у автоматов с газировкой. Я прошёл мимо. Никто меня не остановил.

У моего шкафчика я не открывал — рюкзак уже на плече, всё в нём. Я просто прошёл мимо.

В голове, в правом верхнем углу зрения, медленно проявилось маленькое голубое окошко.

[Носитель. Активирую функцию “Анализ Противника” в фоновом режиме.]

— Спасибо.

[Удачи.]

Я вышел на главную лестницу. Спустился. Толкнул дверь.

На улице было прохладно, ветрено. По асфальту парковки гоняло пару пожелтевших листьев. Школьный автобус только что отъехал, в воздухе осталось облачко выхлопа.

И в середине парковки, прислонившись к чёрному пикапу — большой, серый, с тонированными стёклами, — стоял молодой мужик.

Не один.

Их было трое.

Я остановился на ступеньках и тихо, по-русски, сказал:

— Блядь.

****

Я стоял на ступеньках и смотрел.

Машина была чёрная. Пикап “Шевроле Сильверадо”, в кузове грязь, на заднем стекле наклейка с орлом и американским флагом. На крыле — выгоревшая надпись фломастером “Lorain Lions” с зачёркнутой “i” и пририсованной сверху “у”, потому что какой-то местный остряк, видимо, посчитал смешным, что “Lions” звучит как “лайнс”, а “Lyons” — это, конечно, гораздо смешнее. У американских пацанов чувство юмора иногда работает на каком-то своём, доступном только им уровне.

Слева от пикапа стоял первый. Тайлер. Сразу узнаваем по фотке с командного сайта — толстошеий, высокий, плечи как у быка, в синем худи без капюшона. Руки в карманах, поза — расслабленная, ленивая, чуть назад, как будто он на параде. Лицо — спокойное. Это меня сразу зацепило. Если бы он был просто разозлённым здоровым мужиком, который пришёл проучить мелкого, он бы стоял по-другому — носки внутрь, кулаки наружу, лицо красное. А этот стоял спокойно, и спокойствие на таком парне всегда значит одно: он уже всё решил.

Это было плохо.

И за машиной, опираясь жопой на капот, сидел еще один. Невысокий — может быть, метр семьдесят пять, — но очень плотный. Видно — нападающий, “ранинг бэк” типа. Шея такая, что её даже не очень и видно. Лицо красное. Уже сейчас.

Этот — был злой. Этот пришёл не “помогать другу”, этот пришёл “побить кого-нибудь”. Видимо, такой человек.

Я мысленно подсчитал: общий вес троих — где-то двести семьдесят кило мяса. Мой — сорок пять. Если соотношение шесть к одному — это считалось бы интересной тренировкой даже у Кирилла-в-прошлой-жизни. А у Ильи-сейчас — это считалось бы похоронами.

Что у меня за спиной?

За спиной — школа. В двери я и вышел. Тут на верхней ступеньке стояла группка школьников, человек семь — обычные подростки, которые услышали, что что-то будет, и пришли посмотреть. У троих в руках телефоны. Никто пока не снимал, но руки уже подняты, наготове.

Свидетели есть. Это плюс.

Камеры есть. Видел утром две — над главным входом и над парковкой. Это плюс.

Но Тайлера это не пугало. Тайлер видел камеры и шёл всё равно. Это значит — либо он не считает, что его за это накажут, либо ему всё равно.

Я мысленно ткнул в Систему.

— Анализ.

[Цель один: Тайлер Мерсер. Возраст ориентировочно 19-20 лет. Рост 185 см. Вес 88 кг. Тренированность: атлетическая, не боевая. Доминирующая рука: правая. Стойка: фронтальная, опора на левую ногу. Слабые места: латеральное движение медленное, разворот корпуса жесткий, удары инерционные. Опасность: критическая в случае попадания, низкая в случае дистанции.]

Окей.

[Цель два: предположительно “Дэрил”. Возраст 19-21. Рост 192 см. Вес 78 кг. Тренированность: средняя, не боевая. Доминирующая рука: левая. Координация хорошая. Слабые места: малая масса, тонкие кисти рук, длинные конечности дают рычаги против самого носителя в клинче.]

[Цель три: предположительно “Купер”. Возраст 19-20. Рост 175 см. Вес 92 кг. Тренированность: средне-высокая (мышечная гипертрофия). Доминирующая рука: правая. Эмоциональный статус: возбуждённый, агрессия повышена. Слабые места: короткая дистанция работает на противника. Высокий риск.]

— Спасибо.

[Совет, носитель. Не вступайте в контакт ни с одним из них. Они сильнее вас по любому параметру. Ваша единственная стратегия — задержать столкновение до прихода свидетелей с правом вмешательства. Без вмешательства взрослых вы получите серьёзные травмы.]

— А я бы и не понял, спасибо.

[Удачи.]

Я медленно спустился по ступеням.

Тайлер заметил меня. Я увидел, как у него на лице что-то поменялось — то ли он удивился, что я вышел (видимо, ждал, что сбегу), то ли удивился тому, как я выглядел вживую. Эмбер ему, видимо, наболтала про “длинные волосы как у девки”, но описала размер. Это всегда производит впечатление, когда видишь живьём — пацанчик меньше, чем казалось.

Я подошёл к нижней ступеньке. Остановился. Не пошёл вперёд, к ним, в их сторону. Если стоять — у меня за спиной стена и свидетели. Если идти — у меня за спиной парковка и ничего. Стоять было лучше.

Тайлер тоже не пошёл. Поправил ремень.

— Илья Валентайн, — сказал он.

Голос у него был — гнусавый, типичный для парней из колледжа. Куча модуляций “брат”, “чувак”, “тебе пиздец” — всё одного качества.

— Тайлер Мерсер, не так ли? — ответил я ровно.

Он моргнул.

— Ты меня знаешь?

— Узнал.

— Откуда?

— У тебя на капоте написано “Lorain Lyons”. А я гуглил, ты в Лорейне в колледже играешь. Один и один — двойка. Извини, я в математике пока слабый.

Дэрил справа фыркнул. Кажется, не от агрессии — от веселья. Видимо, не привык, что мелкие пацаны на колледжных футболистов огрызаются.

Тайлер посмотрел на Дэрила. Дэрил быстро убрал улыбку.

— Слушай, — сказал Тайлер мне, и голос его стал на полтона ниже. — Ты, я слышал, мою подругу обидел.

— Обидел, — согласился я.

— Признаёшься?

— А чего тут признаваться. Она прицепилась ко мне за обедом, схватила меня за волосы, я ей сказал, чтоб отъебалась. Если это “обидел” по-вашему — тогда обидел.

— Ты в курсе, что с пятнадцатилеткой полагается общаться с уважением?

— Это ты сейчас себе, что ли, сказал?

Дэрил фыркнул снова. Купер за машиной приподнялся.

Тайлер двинулся вперёд. Это было плохо, потому что человек, который двигается спокойно, как правило, контролирует ситуацию.

— Слушай, девочка, — сказал он, ещё ближе. — У меня вообще-то на сегодня были другие планы. У меня тренировка, у меня вечером с пацанами встреча. Но Эмбер плакала. Понимаешь? Девочка плакала. Из-за тебя. И я приехал.

— Тайлер, — сказал я. — Эмбер не плакала.

— Что.

— Эмбер не плакала. Эмбер сейчас сидит где-то и смотрит в зеркало, поправляя ресницы. Она тебе наврала. Я её не толкал, не называл шлюхой, не делал ничего, что она тебе рассказала. А скорее всего, именно такое она тебе и наплела. Она сама схватила меня за волосы, я ей пообещал сломать нос подносом. И все. Конец истории.

Он остановился. Метра четыре между нами.

— Ты сейчас, — сказал Тайлер очень тихо, — ты сейчас мою девушку назвал лгуньей?

— Я не назвал. Я констатировал. Но думаю, ты не знаешь, что такое констатация.

Один из них сошёл с капота, медленно, шагом, и начал двигаться в обход — налево, чтоб я оказался между ними тремя.

И именно в этот момент я понял, что разговоров больше не будет.

Когда тебе с двух сторон заходят, есть только два варианта.

Первый — отступить к стене или столбу. Так, чтобы хотя бы за спиной было пусто.

Второй — идти к одному из них на сближение и не дать им построить треугольник. Если они в трёх углах вокруг тебя — ты труп.

Стена за спиной у меня была — но стена была школьная, и от ступенек до неё мне нужно было сделать ещё четыре шага назад. За четыре шага тот высокий успел бы зайти мне за плечо. Не вариант.

Значит — на сближение. К Тайлеру. Он стоял прямо передо мной, он самый медленный, у него самые инерционные удары. Если ловить его в ближнем — он не успеет ничего хорошего сделать. Так теоретически. У меня не было ни сорока килограмм мышечной массы Кирилла, ни одиннадцати лет тренировок, ни даже одного нормального удара. Но у меня была реакция тридцать восемь и шаблон Микки Уорда. Что-то одно сработает.

Я переместил вес на левую ногу — стойка получилась кривая, тонкие колени дрожали, у Ильи никаких рефлексов на это тело не было, я делал это вслепую, через тело-чужака, которое надо было заставлять. И сделал два быстрых шага вперёд.

Это, видимо, было неожиданно. Тайлер ожидал, что я отступлю — отступать должны были мелкие. А я пошёл. На него.

Он чуть отшатнулся — рефлекс. И в этот момент Купер с фланга, который как раз заходил, остановился — не понял, что происходит.

Окей. Двое.

Я был в полутора метрах от Тайлера, левой ноге было неудобно, центр тяжести болтался — но я был внутри его дистанции. Тут он своими длинными правыми руками толком не достанет. Тут — короткие удары, локти, колени. Тут у меня шанс есть.

— Ты ёбнутый, — сказал Тайлер. И ударил.

Удар был — широкий, правой, прямой, в голову. Так бьют пацаны, которые в школьном дворе дрались, но не на ринге. Он начался от плеча, прошёл через всё его тело — секунда полная, я бы из своего бывшего тела ушёл в боковом нырке слева, развернул бы корпус и через шаг вошёл бы ему в подмышку с двойным боковым в печень.

Из своего нового тела я ушёл — назад. Просто отдёрнул голову. На семь сантиметров. Это было неправильно — Кирилл бы себя убил за такой уход, — но это сработало. Кулак Тайлера прошёл в нескольких сантиметрах от моего носа. Я почувствовал ветер от него на щеке. Реально почувствовал ветер. Никогда раньше не понимал, разве лишь в фильмах. Оказывается, бывает.

Сразу — пока его рука была вытянута и центр тяжести смещён вперёд — я шагнул правой ногой к его правому боку. Это движение Микки Уорд делал в одном из бойков с Гатти — выйти на угол после прохода правой противника, оставить свою левую готовой к работе. На видео это занимало одну секунду.

У меня заняло две. И я еле успел.

Но я успел.

И ударил.

Левый хук в корпус. Точнее — попытка левого хука в корпус. У меня под этот удар не было ни массы, ни поставленного плеча, ни нормально работающих связок в боку. Я ударил так, как ударила бы Илья — пятнадцатилетний пацан, который ни разу в жизни не бил никого по-настоящему. Кулак маленький. Рука тонкая. И я знал, что это нифига не выйдет.

Но я попал.

Я попал ему в правый бок, аккуратно под рёбра, ровно туда, куда Микки бил в свой коронный левый хук в печень. Микки бил с восьмидесяти килограммов веса и одиннадцати лет тренировок. Я бил с сорока пяти и тремя днями в новом теле.

Тайлер охнул.

Это было главное.

И на полсекунды у него перехватило дыхание. На полсекунды его лицо стало растерянным.

Этой полсекунды мне хватило.

Я отскочил назад. На максимально дальнюю дистанцию, на которую успел. Тайлер выпрямился. Лицо — теперь злое. Очень злое.

— Ах ты ж блядь маленькая, — прорычал он.

И в этот момент — Купер за спиной.

Я даже не понял откуда, но что-то очень тяжёлое долбануло мне в спину, чуть ниже левой лопатки. Это был не кулак — это было колено или ботинок, не разобрал. Я подавился воздухом. Меня бросило вперёд. Я повалился на колени и руки, ладонями ударился об асфальт, кожу содрало на правой ладони сразу до крови.

Сзади Купер. Тайлер впереди. Дэрил где-то справа. Я понимал — сейчас будет плохо.

Я попробовал перевернуться на бок и одновременно прикрыть голову.

Сверху на меня обрушился ботинок Купера — он пнул меня по ребрам с правой стороны. Это был не футбольный удар, а добивающий. Боль прошла насквозь. Я почувствовал, как что-то внутри хрустнуло — то ли хрящ, то ли позвонок, то ли просто кожа. Воздуха в лёгких сразу не стало.

Я попытался вдохнуть — не получилось.

Тайлер пошёл ко мне сверху, рукой потянулся за моим воротником. Я понимал — сейчас он меня подтянет к себе и просто сложит лицом в асфальт. И всё, на этом моя школьная карьера закончится.

Я хотел заорать.

И в этот момент — заорал кто-то другой.

— ОТОЙДИ ОТ НЕГО!

Это был женский голос, громкий, истеричный, и он раздался с верхней ступеньки школы.

Я повернул голову на бок. С верхней площадки школы спускалась — бежала, прыгая через ступеньки, — высокая фигура в очках, серая сумка через плечо болталась. За ней, на ступеньках, маячило ещё двое — школьный охранник в синей форме и одна из учительниц.

Меган.

Тайлер замешкался — на полсекунды. Купер тоже остановился. Они переглянулись.

— Бля, охранник, — пробормотал Дэрил.

— Ща уезжаем, — сказал Тайлер быстро, и я заметил, как у него лицо вернулось из злости в холодное расчётливое. — Купер, Дэрил, в машину.

Купер успел ещё раз пнуть меня — в этот раз по бедру, не сильно, но обидно. Я слабо охнул.

Тайлер наклонился — и я подумал, он сейчас меня плюнет. Но он не плюнул. Он наклонился ко мне близко, так чтоб только я слышал. Лицо у него было — спокойное.

— Это не конец, девочка, — сказал он тихо. — Я тебя ещё найду. Не на территории школы.

И они побежали к машине.

Тайлер первый — мощно, длинными шагами, не оглядываясь. Купер за ним. Дэрил замыкал, на ходу запрыгнул на пассажирское. Хлопок дверей, рык двигателя, рывок, шум шин. Чёрный пикап рванул с парковки прямо через бордюр и выехал на улицу. По дороге ещё свистнул сигналом, по-идиотски. Видимо, кому-то надо было показать, что у него есть машина и громкий сигнал.

Через десять секунд их не было.

Я лежал на боку на асфальте и пытался вдохнуть.

Воздух не шёл.

Меган уже была рядом. Опустилась на колени. Лицо у неё было — белое. Очки запотели, она их сняла, бросила на асфальт.

— Илья, ты дышишь? Дыши! Дыши медленно!

— Не. Могу, — пробормотал я.

— Это адреналин. Это просто шок. Дыши через нос. Через нос. Маленькие вдохи. Я знаю, это работает.

Она положила ладонь мне на грудь. Маленькую, тёплую ладонь. Я не сразу понял, что она это сделала.

— Маленькие вдохи. Через нос. Один-два-три.

Я попробовал. Через нос. Маленький вдох. Получилось. Маленький-маленький. Лёгкое расправилось чуть-чуть. Воздух пошёл.

— Хорошо. Хорошо. Ещё.

Ещё. Ещё. Ещё.

Через минуту я мог уже более или менее нормально дышать. Бок болел адски. Рёбра справа — не похоже, что сломаны (я знал, как болят сломанные, это другое), но трещина не исключена. Спина в районе лопатки — болела тупо, как после хорошего удара. Ладонь правая — кровила.

Над нами уже стоял охранник. Грузный, лет пятидесяти, чёрный, с одышкой. За ним учительница.

— Господи боже, парень, — сказал охранник. — Я камеры на главную смотрел, увидел тебя, увидел этих, чёрный пикап, — да я едва успел до тебя добежать. Господи. Ты как?

— Жив, — сказал я.

— Это уже хорошо. У них номер запомнили? Я успел увидеть только часть.

— LRX-четыре что-то, — сказала Меган. — Я не разглядела.

— Lorain Lyons на капоте, — сказал я. — Тайлер Мерсер. Двадцать лет. Лорейнский комьюнити-колледж. С ним были Дэрил и Купер.

Учительница, охранник и Меган посмотрели на меня одновременно. Одинаково.

— Откуда ты знаешь? — спросил охранник.

— Я знаю.

— …Окей, — сказал он. — Идём в кабинет. Пишем заявление. Звоним в полицию.

— Не нужно полицию, — сказал я.

— Парень, ты понимаешь, что тебя только что трое мужиков чуть не убили? Ты обязан написать.

— Не обязан.

— Илья…

— Я говорю не нужно. Я пойду домой. У меня…

И тут я задумался. У меня — что? Мать? Шерил? Шерил мне сейчас точно поможет писать заявление. Шерил мне даже пиво в холодильник на этот случай положит.

— У меня всё нормально, — закончил я. — Не нужно.

Охранник нахмурился.

— Парень, я обязан зафиксировать. У школы есть протокол. Я камеру сейчас выгружу, и мы посмотрим. Если ты не пойдёшь в полицию — это твоё право. Но школа обязана. Окей?

Я кивнул.

— Хорошо. Я могу идти?

— Можешь. Хочешь медсестру?

— Не. У меня всё хорошо.

— Окей. Завтра в кабинет. Будем разговаривать.

— Окей.

Охранник медленно ушёл. Учительница ещё постояла, потом тоже ушла — у неё, видимо, был последний урок, который надо было выпустить. Меган осталась.

Я медленно сел. Потом — медленнее — встал. Бок прострелило, я сжал зубы.

— Тебе помочь идти? — спросила Меган.

— Нет.

— Илья. Тебе только что три парня…

— Нет. Я сам.

Она замолчала. Подняла свои очки с асфальта, аккуратно протёрла. Надела.

— Ладно. Тогда — ладно. Слушай. У меня в сумке есть пластырь и салфетки, я тебе ладонь обработаю.

— Не нужно.

— Илья. Ладонь.

Я опустил взгляд. Правая ладонь была вся в крови, кожа содрана от мякоти до запястья, мелкие камушки забились в рану. Грязная. Если так пойти — будет заражение. Это я знал.

— Хорошо, — сказал я.

Она достала из сумки бутылочку воды (откуда у неё в школьной сумке отдельная бутылочка воды и пластыри? у обычных девочек в сумке такое не бывает, у обычных девочек в сумке тетрадь и помада), села на ступеньку рядом со мной. Я тоже сел. Она аккуратно полила воду на мою ладонь. Я зашипел. Грязь смылась. Она потом протёрла салфеткой. Потом наклеила два пластыря крест-накрест.

— Готово, — сказала она.

— Спасибо.

— У тебя рёбра болят?

— Да. Немного.

— Пойдёшь к врачу?

— Нет.

— Илья, у тебя могут быть сломаны рёбра. Это серьёзно.

— Не сломаны. Я бы знал.

— Откуда?

— Не важно, просто знаю.

— Спасибо, что помогла, — вдруг сказал я.

— Я просто… я была у окна. Я увидела машину. Я знала, что это они.

— Откуда ты знаешь номер?

Она моргнула.

— Что?

— Ты сказала охраннику “LRX-четыре что-то”. Откуда ты знаешь даже частично?

— Я… увидела через окно второго этажа, когда они подъехали. Они стояли там минут десять. Я смотрела.

— Десять минут?

— Я… да. Я волновалась.

Я кивнул. Она сказала это спокойно, но я заметил, как у неё чуть-чуть напряглись плечи. Это было — нет, всё нормально. Девочка волновалась за одноклассника, смотрела в окно, запомнила частичный номер. Это нормальное поведение. Это даже похвальное поведение. Большинство нормальных людей в её ситуации сделали бы то же самое.

— Меган, — сказал я.

— Что?

— Спасибо тебе.

— Не за что. Реально не за что. Я просто…

— Спасибо.

Она опустила взгляд. Поправила очки. Кивнула.

Я встал. Бок резанул. Меган тоже встала.

— Я тебя провожу до автобуса? — спросила она.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Окей. Тогда... до завтра?

— До завтра.

Я повернулся и пошёл. Медленно. Бок при каждом шаге простреливал. Рюкзак на правое плечо я надеть не смог — повесил на левое.

Через двадцать метров я обернулся.

Меган стояла на том же месте. На той же ступеньке.

Не двигалась.

Просто стояла и смотрела мне в спину.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Дорога до автобусной остановки занимала минут двенадцать. У меня заняла двадцать пять.

Я шёл медленно, потому что быстрее не мог. Бок болел, рёбра ныли, ладонь тоже ныла под пластырями. В голове крутилось — что было хорошо, что было плохо, что можно сделать лучше в следующий раз. И ещё крутилось одно: я попал. Я реально попал ему в корпус. Левый хук, маленьким своим кулачком, нифига не лучшим способом — но я попал.

Это значило, что план Системы работал. Я не мог пока бить нормально, но я мог бить точно, потому что у меня в голове было одиннадцать лет ринга. И когда у меня появится мясо — этот тонкий женственный пацан в зеркале начнёт ломать носы. Не сейчас. Скоро.

Я улыбнулся вполголоса.

В голове — щёлк.

[Квест “Выжить” выполнен.]

[Условия: пройти физическое столкновение сегодняшнего дня без перелома костей и без госпитализации.]

[Результат: ушибы мягких тканей, поверхностные ссадины. Перелом не зафиксирован. Госпитализация не потребовалась. Условия выполнены.]

[Награды:]

[+1 к Выносливости (7/100)]

[+1 к Болевому порогу (18/100)]

[+1 к Координации (10/100) — бонус за корректное применение фрагмента шаблона]

[Открыта функция “Анализ Противника” (доступна в активном режиме).]

[Дополнительная награда:]

[Открыто скрытое достижение: “Первое попадание”.]

[Условие: первое попадание чистым ударом по шаблону при характеристиках ниже требований шаблона.]

[Награда: -10% к требованиям первого слота шаблонов на следующее открытие.]

Я даже остановился посередине тротуара. Постоял минуту, глядя на эти строчки в голове.

— Система, — сказал я мысленно.

[Слушаю, носитель.]

— Что значит “минус десять процентов к требованиям”?

[Это значит, что ваш следующий слот шаблона требовал Силу 25 и Выносливость 30. Теперь — 22 и 27. Вы быстрее откроете второй слот, если будете тренироваться.]

— Спасибо.

[Носитель, вы получили серьёзные ушибы. Я повышаю эффективность регенерации в этих зонах на пятнадцать процентов. К утру боль уменьшится наполовину. Полное восстановление — двадцать четыре часа.]

— Хорошо.

[Носитель.]

— Что?

[Это была хорошая работа.]

Я хмыкнул.

— Спасибо, Система.

[Пожалуйста.]

Окошко свернулось в точку. Я пошёл дальше.

— Господи, Кирилл, — сказал я себе вслух. — Ты что, эмоционально подсаживаешься на компьютерную программу, которая хвалит тебя за то, что ты получил пинков?

Никто не ответил.

Я улыбнулся ещё шире. И пошёл дальше.

***

Лейн-стрит, дом 17. 17:04.

Я открыл дверь ключом.

Запах ударил сразу — застоявшийся, тяжёлый, смесь сигарет, дешёвого вина и нестиранного белья. Шерил всю жизнь жила в этой смеси и, видимо, перестала замечать. Я уже знал — два дня в этой квартире, и нос перестаёт регистрировать запах. Третий день, после школы — нос работал заново. Кирилл всё-таки был провинциальный пацан, его уважение к чистоте и проветриванию никто не отменял.

Шерил была на диване. Я сразу её увидел через арку из коридора в гостиную. Лежала в халате, голова откинута на подлокотник, в руке банка пива. По телевизору шло какое-то ток-шоу — “Доктор Фил” или похожее, разговор про “мой муж изменяет мне с моей сестрой”. Шерил смотрела не очень — глаза полузакрыты, в руке банка не падала, но и не двигалась.

Я снял ботинки. Постарался — тихо.

— Илья.

Чёрт. Услышала.

— Привет, мам.

— Где ты ходишь до пяти.

— У меня уроки кончились в три двадцать.

— И до пяти?

— Я пошёл пешком.

— Пешком.

Она с трудом подняла голову. Посмотрела на меня. У Шерил были когда-то, видимо, неплохие глаза — зелёные. Сейчас они были — мутные. Зеленовато-коричневые с мутным белком. Видеть она ими видела, но реагировала медленно.

— Ты чего пешком, — сказала она, и голос был хриплый. — Ты на автобусе обычно.

— Денег не было.

— У тебя же было шесть долларов было.

Она знала. Она прошарила мою куртку. Между прочим, на этой неделе.

— Я их потратил, — сказал я.

— На что.

— На обед.

— У тебя обед бесплатный.

— Я хотел колу.

Она опустила голову обратно на подлокотник. Подумала о чём-то секунды три. Видимо, инцидент с шестью долларами она решила оставить как незакрытый, но пока в архив.

— Ты в крови, — сказала она.

— Что?

— Ты в крови. У тебя на. На свитере. Это. Пятно.

Я посмотрел вниз. Действительно. На моём сером свитере на правом боку было ржавое пятно — это, видимо, кровь с ладони, когда я её прижимал к боку.

— А, — сказал я. — Упал.

— Упал?

— Да. На асфальт. По дороге к автобусу.

Она поморгала. Видимо, обрабатывая. Потом, неожиданно — я даже не успел отступить, — она с лёгкой быстротой села на диване. Глаза вдруг сфокусировались. Она посмотрела на меня очень внимательно.

Это было — неожиданно. Я думал, что она спит. Шерил, когда хотела, умела быстро выходить из своего состояния. Это была одна из неприятных её способностей.

— Илья, — сказала она.

— Что.

— Подойди.

Я подошёл. На шаг ближе. Не на расстояние руки.

— Ближе, — сказала она.

Я подошёл. На расстояние руки. У меня в животе чуть напряглось — но я знал, что бить она в этом своём состоянии не будет. Слишком пьяная для замаха. Если бы хотела ударить — ударила бы сразу.

Она протянула руку и приподняла мне свитер.

На правом боку у меня уже наливался синяк — большое тёмное пятно от ботинка Купера. Шерил посмотрела на него секунд пять. Без выражения.

— Кто? — сказала она.

— Никто.

— Илья.

— Никто, мам.

— Это не от падения.

— Потому что я подрался.

— С кем?

— С пацанами.

— Школьными?

— Угу.

— Илья. Они побьют тебя сильнее завтра, если ты не дашь сдачи сегодня.

— Я дал сдачи, мам. Попал даже одному в печень. Хах.

— Правда?

— Угу.

Она моргнула.

И вдруг — впервые с тех пор, как я в этом теле и в этой квартире, — Шерил Валентайн улыбнулась.

— Молодец, — сказала она.

И отвернулась к телевизору.

Я стоял ещё секунду. Не знал, что делать с этим словом. “Молодец”. От неё. После всего, что я знал про неё. После того, как я знал, что она пыталась меня продать.

Это был — что-то такое, что я не мог сразу классифицировать.

В моей старой жизни Кирилл бы прокомментировал что-то едкое, в стиле “ну спасибо, мам, я расчувствовался”. Но из меня в этот момент полез не Кирилл, а старый Илья. Старый Илья, который никогда от мамы ничего не слышал.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Она не ответила. Уже не услышала. Голова снова откинулась на подлокотник.

Я пошёл в ванную. И долго смотрел на себя в зеркало.

Лицо — побитое. Лёгкая припухлость на скуле слева, не сильная. Губа разбита, но мелко — наверное, прикусил, когда упал. Волосы — пыльные, частично слиплись, нужно было мыть.

Снял свитер. На правом боку — синяк размером с детскую ладонь, фиолетовый, переходящий в зелёный по краям. Внутри — болит. Не критично. К утру будет половина боли, как и сказала Система.

Я снял всю одежду. Залез в душ.

Холодная вода. Горячей у нас по утрам не бывало, и днём тоже, потому что счётчик у Шерил откручен, она экономит. Я её привычки уже знал. К вечеру теплеет — нагревается солнцем бак на чердаке.

Стоял под холодной водой. Думал.

Подвёл итоги.

Первое. Я выжил. Это база.

Второе. Я попал в Тайлера один раз. Это победа.

Третье. У меня появилась “Анализ Противника” — теперь я могу видеть параметры любого человека одним мысленным запросом. Огромный инструмент.

Четвёртое. Я узнал Меган. У Меган странности. Она много знает, она появилась “вовремя”, она запоминает номера машин, она десять минут смотрит из окна за машиной на парковке. Это либо очень внимательная и тревожная одноклассница, либо — что-то ещё.

Я сделал себе мысленную заметку: следить за Меган. Не подозревать заранее — но следить.

Пятое. Тайлер сказал “не на территории школы”. Это значит — будет ждать меня где-то снаружи. Возможно, не завтра. Возможно, на следующей неделе. Но он не отступил, и это не закрытая история.

Это — отложенная проблема номер один.

Шестое. Шерил сегодня впервые сказала мне “молодец”. Это значит — у неё, видимо, есть слабая часть, которая на что-то реагирует. Например, на победу. Это ценно знать. Это значит, что её можно, в перспективе, переключать. Не в любовь — нет, любовь умерла когда-то давно, может, никогда и не было, — но в нейтралитет. Можно перестать быть для неё “пакетом акций”. Можно стать для неё “сыном, который иногда побеждает”. Это лучше. С таким хотя бы можно сосуществовать какое-то время, пока я не свалю.

И седьмое. Самое важное.

Я выключил воду. Замер.

Это самое важное было — простое, и я его сразу формулировать не хотел, потому что оно меня по-настоящему пугало.

Я начал получать от этого удовольствие.

И мне было — хорошо.

Я понимал, что это пугающе. Я понимал, что нормальный человек, которого только что побили, должен ехать домой, плакать в подушку и поклясться больше никогда не выходить из дома. Я понимал, что любой пятнадцатилетний пацан, которого избили, должен сейчас прятаться в ванной и не выходить.

А я стоял под душем, и я был, блядь, доволен.

Это было нехорошо. Это было пугающе. Это значило, что я тут не просто так. Это значило, что я не “случайный попаданец в чужое тело” — я в этом теле потому, что мне нужно драться.

Окей.

Окей, окей, окей.

Я вышел из душа. Завернулся в полотенце. На теле уже подсыхали капли.

Подошёл к зеркалу.

Лицо смотрело на меня — синие глаза, мокрые чёрные волосы по лбу и плечам, лёгкая улыбка в уголке губ. Это лицо было всё ещё не моим. Это лицо я всё ещё ненавидел при первом взгляде.

Но в этом лице — в этом лице сегодня что-то поменялось.

— Привет, — сказал я ему.

Лицо в зеркале моргнуло.

— Будем дружить.

Лицо улыбнулось.

Я выключил свет в ванной и пошёл в комнату. Спать. Завтра — суббота. Завтра у меня нет школы. Завтра — я иду искать боксёрский зал.

Где-нибудь в Бэйвью обязательно был зал. Не может не быть. В каждом американском городе с населением больше десяти тысяч есть зал.

Найду.

И начну.

***

*Конец первой главы.*