Система Распутина. Том 2

Глава 1

Марина ответила, едва строка о пяти процентах отползла в угол зрения.

— Как закончу — сразу позвонить ему. К утру быть там же, где он мне это поручил.

— Сразу — это сколько? — спросил.

— Столько, сколько нужно, чтобы набрать номер.

— А «там же» он объяснять тебе не стал?

— Ему и незачем. Я там уже была.

Запомнил дословно, вместе с порядком слов и паузами. У приказа появились срок и место, и оба вели обратно к Седову. Это было первое в комнате, о чём можно договариваться. В студии гость, который сам назвал время и место, уже наполовину согласился на интервью — оставалось довести его до эфира.

Окно за её спиной было чёрным, и в нём отражалась кухня: двое по разные стороны, между ними — ствол. Отражение повторяло расстановку в точности. За стойкой быстро учишься держать линию, под любым напором с той стороны; сегодня линией служила столешница, и её хватало, чтобы устоять на месте.

Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, и глотать приходилось с усилием. Пульс стучал в запястье ровно, только слишком громко, будто кто-то отбивал такт для чужой песни. Страх оседал в пальцах и под рёбрами; держать его при себе значило оставить решение за собой.

«Пять процентов, булочка. С таким рейтингом программу закрывают после первого выпуска».

— Бумаги я отдала, — Марина смотрела поверх ствола. — Теперь твоя очередь.

— Долг признаю, — остался там же, где стоял, пальцы на кромке столешницы, на виду у неё. — Способ обещать пока рано.

— Рано? — она качнула подбородком в сторону двух стопок записей. — Я заплатила лицом в свадебном эфире. И папкой у майора. Что у тебя сверх этого?

— Сверх этого — я живой, — ответил, глядя ей в лицо. — Живой должник тебе полезнее покойника с безупречной отчётностью.

— Живой, — повторила она. — Пока. Эфир видел весь город, значит, видел и Седов. А сегодня ты сам навёл его на меня: фотография, сообщение. Теперь расплачиваешься мной.

— Расплачиваюсь тем, что стою здесь и слушаю твой приказ до последнего слова. Обе твои цены помню: эфир и папку. Поэтому сначала договоримся о сроке, а расплата пойдёт следом.

— Красиво, — бросила Марина. — Только Седову нужен труп, а мне — способ. Верни опыт сейчас. Тогда и посчитаемся.

Требование прозвучало коротко, как строка в накладной. На имени Седова поверх её плеча вспыхнул красный отсчёт из четверга:

Угроза стирания личности.

Осталось: 18 часов.

Два срока от одного человека: её «к утру» и моё воскресенье.

— Помнишь рукопожатие через стойку? Когда скрепляли сделку о накладных, — спросил, удерживая её взгляд. — От твоей ладони тогда пополз холодок.

— Помню, — Марина сузила глаза. — И что с того?

— В тот раз его удалось удержать. Как он поведёт себя сейчас, со стволом между нами, проверять придётся на нас обоих.

— На обоих, — она усмехнулась без веселья. — Боишься за себя, Распутин?

— За обоих, — ответил. — Проба вслепую под прицелом — ставка, которую потом нечем отыгрывать.

— Он ждёт звонка, — Марина перевела взгляд на окно. — Чем дольше мы говорим, тем дольше тянется тишина.

— Пусть тянется. Тогда звонок, которого он ждёт, может оказаться другим.

— Другим? — переспросила она. — Каким?

— Таким, где твоё имя прозвучит отдельно от того, что он велел.

— Гладко говоришь, — Марина прищурилась. — Так говорят, когда за душой одни слова.

— Слова у меня сейчас короткие: долг есть, способ в поиске, ночь впереди. С ночью и работаем.

Ствол в её руке за эти минуты потяжелел: локоть опустился на ширину пальца, и она тут же вернула его на место, злясь на собственную руку. Держать человека на прицеле долго — тоже работа, и выматывала она быстрее разговора.

— Устала держать? — спросил тихо.

— Это моя забота, Распутин.

— Тогда сделаем так, чтобы держать пришлось меньше. Для этого назови одну вещь: что ты хочешь иметь к утру. Своими словами.

— Чтобы к утру мне было куда идти, кроме него.

Сказано было сухо, как всё у неё, и всё же это была первая фраза за вечер, сказанная о себе.

В памяти вспыхнуло окно, загоревшееся тогда, у стойки, когда её ладонь легла в мою и пополз знакомый холодок: «Риск обратного тока: высокий». Опыт ведущего выиграл бы этот разговор, а пробный обмен с неизвестным исходом под стволом грозил обоим сразу. Красивое обещание прозвучало бы бархатным сценическим голосом: «Верну всё до последней единицы, слово ведущего». Марина узнала бы интонацию, которой собирают зал, и, может быть, на секунду поверила бы. Расплата пришла бы быстро: к следующей встрече исполнять такое слово было бы нечем, пришлось бы врать второй раз, а вторая ложь покупает уже приговор. Выбрал говорить лишь о том, что сумею исполнить этой ночью.

— Седов ждёт результата. Что ты ставишь вместо него?

— Тот пятничный канал, — напомнил. — Ковалёв дал его под рассказ о давлении на свидетеля. Предлагаю записать, куда и к какому сроку тебя заставляют вернуться.

— Твой майор, — Марина скривилась. — Мои накладные он уже принял. Что он сделает с приказом?

— Примет рассказ, — ответил. — А получение проверяется по тому же контакту. Это первое, что ставлю на стол вместо пустых слов.

— Проверка — твоё слово, — выдавила она. — Мне нужен выход.

— Выход начинается с того, сколько людей знает приказ. Сейчас его знаем мы с тобой. Получит майор — станет трое, и третий стоит вне цепочки Седова.

— Трое, — Марина помедлила. — Считаешь ты быстро. Считай дальше: у меня до утра дорога, а у тебя — минуты.

— Дорога и есть предмет, — откликнулся. — Куда она ведёт и к какому сроку. Запишем — и посмотрим, что из неё можно убрать.

— Срок и место — это приказ, — она распрямила плечи. — А я прошу спасения.

— Спасение начинается со срока. Названный вслух и записанный, он перестаёт быть только его приказом.

— На бумагу, — повторила она сухо. — А взамен что получу сегодня, до утра?

— Конкретику. Куда и к какому сроку — на бумаге, с отметкой, что получено.

— Назови, — потребовала Марина. — По пунктам.

— Первый назову сразу: до утра ты будешь знать, дошёл ли твой рассказ до адресата.

— И всё? — она вскинула бровь. — Мало.

— Мало, — согласился. — Зато проверишь сама, этой же ночью. Остальные пункты запишем на бумаге, при тебе.

— На бумаге, — она скользнула взглядом по моей стопке. — У тебя там одна строчка за всю неделю.

— Одна. Под ней места хватит на эту ночь.

Взял со своей стопки лист. На нём стояла одна фраза, написанная час назад: «способ вернуть опыт так, чтобы оба ушли живыми». Под фразой оставалось пустое место — туда и предстояло вписать, что Марина получит до утра.

Поставил ручку под этой фразой. Марина стояла напротив, по ту сторону столешницы, пистолет оставался у неё в руке. Она ждала спектакля.

— Ну? — поторопила Марина. — Долго будешь держать ручку над бумагой?

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы начать правильно.

Заговорил голосом, которым открывал праздничные вечера, и повёл ручкой по бумаге вслед за словами: уверенная интонация успокаивала зал быстрее любых доводов. В заметках телефона висел анонс завтрашних поминок, и торжественная гарантия выходила тем же голосом конферансье.

— Я, Дмитрий Распутин, ведущий и любимец публики, торжественно гарантирую…

Марина читала строку вверх ногами и оборвала на полуслове:

— Хватит репетировать некролог.

Ответная шпилька про некрологи уже просилась на язык, и Система сняла её раньше, чем я открыл рот:

Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.

Ручка замерла над бумагой. Завтрашние поминки и сегодняшняя гарантия вышли у меня одним голосом, и Марина услышала это раньше меня.

— Голос включился сам.

— Он у тебя включается, когда страшно?

— Когда нужно, чтобы поверили.

— Веру оставь залу, — Марина смотрела на лист. — Мне нужно исполнение.

— Любимец публики? — она ткнула подбородком в строку. — Пиши: должник.

Зачеркнул «любимца публики», вписал «должник». Слово легло на строку плотно, будто стояло там с самого начала.

— Должник, — Марина прочитала слово вслух, будто взвешивала. — Короче прежнего.

— И честнее. Под ним всё, что за мной числится, без титулов.

— Честнее, — согласилась она. — Запомни, как оно выглядит на бумаге.

— Запомню. Раньше под моим именем стояло другое слово.

— Другое писать легко, — Марина задержала взгляд на зачёркнутой строке. — Это придётся носить.

— Ношу с той минуты, как ты вошла.

— Рано хвалиться. Поносишь — посмотрим.

— Диктуй первый пункт, — попросил. — Что должно случиться сегодня?

Она наклонилась над листом и ногтем отчеркнула пустую строку:

— Сюда — кому. Это решаю я.

С этой строки она перестала требовать и начала диктовать. Придвинул лист к середине стола и, пока она диктовала, вносил её условия под отчёркнутой строкой; моя часть — исполнять их при ней.

— Предлагаю записать твой рассказ о приказе и отправить тому, кого выберешь.

— Про приказ узнают чужие люди, — Марина качнула головой. — А возвращаться к нему — мне.

— Поэтому адресата выбираешь ты. И что войдёт в рассказ — тоже ты.

— А если ошибусь с адресатом?

— Тогда начни с того, кому уже доверяла бумаги, — ответил. — Такой ошибается реже.

— Ковалёву, — сказала она после паузы. — Он уже принимал мои накладные. Молча.

— Сюда и впишу, — вывел фамилию на отчёркнутой строке. — Что он сделает, когда прочтёт, как думаешь?

— Ты мне скажи. Ты с ним в пятницу говорил.

— Примет и ответит, получено или нет. Канал под такие рассказы он дал сам.

— Под какие такие?

— Под рассказы о давлении на свидетелей. Ты свидетель по накладным, и сегодня на тебя давят так, что дальше некуда.

— Свидетель, — она усмехнулась одним углом рта. — Майору понравится.

— Майору достанется только то, что продиктуешь ты. Каждое слово пройдёт через тебя.

— А если он позвонит Седову?

— Накладные ты ему уже доверяла, и он принял их молча. Рискнуть второй раз — твоё решение.

— Рискну, — Марина сжала губы. — Решать я умею.

— Что включаем в рассказ?

— Сегодняшний приказ. Кто его отдал. И куда мне велено вернуться.

— Седов, — уточнил. — Так и пишем?

— Так и пишем. Остальное — моё.

— Место, где он тебе это поручил, тоже писать?

— Место оставлю при себе. Понадобится — майору скажу сама.

— Больше ничего?

— Повторяю: это моё.

— Этим и ограничимся. Кто проверит состав текста?

— Я, — отрезала она.

— Значит, перед отправкой прочитаю тебе вслух. Целиком.

Телефон с самого её прихода оставался на краю стола.

— Телефон можно взять? Сообщение наберу при тебе.

— Бери, — разрешила Марина. — Текст — мой. От первого слова до последнего.

— Твой. Набираю за тобой.

— Пиши, — она следила за экраном через стол. — Сегодня. Седов. Убить Распутина.

Набирал фразу за фразой, складывая её обрывки в предложения, и показывал ей каждую строку.

— Дальше — то, что я тебе уже сказала. Слово в слово.

— Ещё что-нибудь?

— Всё. Читай.

— Читаю целиком, — поднял телефон так, чтобы она видела строки. — «Сегодня Седов попросил меня убить Дмитрия Распутина. Как закончу — сразу позвонить ему. К утру быть там же, где он мне это поручил. Возвращаться к нему меня принуждают».

— Он велел, — оборвала Марина. — Пиши как было.

Исправил в сообщении, потом на листе, где её условия стояли той же формулой.

— Велел, — прочитал строку заново. — Так?

— Так. Зачем смягчил?

— Привычка ведущего: острое слово в эфире обкатывают до гладкого. Для майора оно нужно острым.

— Для меня тоже.

— Ниже твоих условий пишу свою часть, — вывел строки и прочёл их вслух: — При тебе отправить. Получить ответ. Проверить, что ты добралась.

— Подписывай, — Марина ногтем постучала по свободному месту под моими обязательствами. — Своё.

— А твоя подпись?

— Я своё сказала вслух. Подписывать будешь ты.

Под своей частью поставил подпись, одну, только под ней: отвечать предстояло за то, что обещал сам. Отдельной строкой вывел: «обмен — позже». Марина прочла и эту строку, но промолчала.

Выждал, как перед финальными титрами, и дал ей решить.

— Отправляй, — Марина кивнула на телефон.

Палец завис над кнопкой, и в голове сложился запасной ход: если майор промолчит до полуночи, звоню при ней по пятничному способу обратной проверки сам, каждые полчаса, а она ждёт ответа здесь, у моего стола. Цена понятна: каждые полчаса тишины съедают её «к утру»; затянется ожидание — и к рассвету у неё останется только прежний маршрут к Седову, а ствол всё это время будет у неё в руке.

Отправил текст один раз, по подготовленному контакту, с просьбой подтвердить ближайший приём. Под сообщением встала отметка отправки.

— Отправлено — это у тебя, — Марина смотрела на мой экран. — Получено — это у него.

Положил телефон экраном вверх между нами.

— Ждём вместе. Отсюда видно обоим.

— Ждать я умею плохо, — сказала она.

— Тогда смотри на телефон. Ответ придёт туда.

— Я смотрю на тебя. Экран — твоя забота.

Минуты тянулись. Отметка отправки светилась под сообщением, и вся картинка застыла, как стоп-кадр. Марина держала ствол на прежней линии и переводила взгляд с телефона на меня и обратно; в её «к утру» каждая такая минута была вычтена заранее. Строка в углу зрения тоже стояла на месте:

Шанс выжить — 5%.

— Сколько прошло?

— Четыре минуты.

— Для майора это много?

— В пятницу он выслушал меня до конца и только потом заговорил. Сообщение прочтёт так же, до последней строки.

— А если ответ так и не придёт? — спросила она. — Твоя часть на листе ещё действует?

— Действует. Первый пункт исполнен при тебе. Второй ждём вместе. Третий — утром.

— Утром, — повторила Марина. — До утра ещё дожить надо.

— Потому и ждём за одним столом.

— Долго ты умеешь так ждать?

— Сколько понадобится, — ответил, глядя на экран. — У должника вся ночь расписана под этот ответ.

— Расписана, — Марина хмыкнула. — А у меня расписано одно слово: «к утру».

— Теперь оно стоит и на листе, рядом с моими строками.

— Бумага терпит. Люди устают быстрее.

— Вдвоём дольше выдержим.

Через несколько минут телефон зазвонил. На экране высветился знакомый контакт.

— Распутин, — Ковалёв говорил коротко. — Рассказ получил. Её ждут через час у дежурного. Место записывай.

Записал место на лист, под своей частью.

— Ей ехать одной? — спросил в трубку.

— Как сама решит. Дежурному нужна она, остальное — с ней.

— Принято. Передам.

Майор отключился первым.

— Рассказ получен, — повторил его слова для Марины. — Тебя ждут через час у дежурного. Место — вот, на листе.

— Это говорит твой майор, — она смотрела на лист. — Дай номер. Проверю сама.

Открыл пятничный снимок листа Ковалёва и пододвинул телефон к ней. Свободной рукой она набрала номер на своём телефоне и поднесла его к уху.

— Это Марина, — сказала она в трубку. — Меня ждут?

Выслушала ответ молча, по-деловому.

— О приказе знаете? — Пауза. — Поняла.

Она опустила телефон, набрала что-то на экране и развернула его ко мне: в заметке стояло время встречи.

— Через час я там.

Теперь следующий шаг показывала мне она.

— Первый раз вижу, чтобы ты сначала сделал, а потом сказал, — бросила Марина.

Она сама убрала пистолет под полу пальто, туда, откуда достала. Выдохнул до конца, впервые с её прихода. Остался на прежнем месте, ладони на столе.

Марина постояла ещё секунду, потом всё-таки опустилась на табурет — тот самый, который ей предлагали с порога. Посидела, глядя на свои опустевшие руки, будто пересчитывала пальцы.

— Час, — сказала она. — Целый час.

— Твой. Майор назначил его тебе.

— Майор назначил, ты записал, я проверила, — она подняла на меня глаза. — Трое. Как ты считал.

— Как ты сделала. Звонила ты.

— Звонила я, — Марина потёрла запястье, где ещё помнилась тяжесть. — А рука до сих пор считает, что держит.

— Отпустит, пока доедешь.

Марина забрала со стола оригинал обязательства.

— Сохрани, — попросил. — Должнику ещё отрабатывать обе стороны.

— Отрабатывай, — она сложила лист вдвое.

Её взгляд задержался на последней строке моей части, на слове «позже». Оружие убрано, рассказ у адресата, а мой долг на её листе всё ещё помещался в одно слово.

Налил воды в свой стакан — второй так и стоял чистым с её прихода — и открыл на телефоне расписание воскресенья. Клетки дня выстроились столбиком: тринадцать, половина четвёртого, шестнадцать. Марина тем временем развернула сложенный лист, пробежала глазами мою часть и остановилась на последней строке.

— «Позже»? — она подняла глаза от бумаги. — Покойник ещё и приём кредиторов переносит?

Глоток встал поперёк горла; откашлялся в кулак и отставил стакан.

— Воскресенье, вечер, пауза в смене, — голос вернулся с хрипотцой. — Напишу, что проверил.

— Что именно проверил?

— Какие варианты обмена успел разобрать и что выяснил о рисках по каждому. Сам способ пока в поиске. Срок — на мне.

— Пауза в смене, — Марина сощурилась. — Это после твоих поминок?

— После. С тринадцати до половины четвёртого веду собственное событие в «Парусе», в шестнадцать открываемся. Вечерняя пауза уйдёт тебе.

— Щедро. Отдаёшь мне перекур.

— Отдаю единственное свободное окно воскресенья. Остальные часы уже расписаны.

— На поминки, — Марина постучала ногтем по краю листа. — Там у тебя свой зал.

— Там на мне гости и микрофон. Вечером сяду за отчёт целиком.

— Целиком — это сколько?

— Столько, сколько вместит окно. Успею меньше — так и напишу первой строкой.

— А если к вечеру выяснишь одно: опасно всё?

— Так и напишу: опасно, вот почему, вот что проверяю дальше. Отчёт о поиске — тоже отчёт.

— Отчёт, — повторила она. — Звучит как у ведущего.

— Ведущий пообещал бы результат к рекламной паузе. Должник пишет, что успел.

— На чём проверять будешь?

— На бумаге и в памяти. Пробы подождут, пока станет ясна цена.

— Чья память?

— Моя. Всё, что видел в танце и у стойки, когда опыт шёл через ладони туда и обратно.

— Танец я тоже помню, — коротко отозвалась она. — И стойку.

— У стойки ты отпрянула первой. Это тоже записано у меня в памяти, рядом с риском.

Марина положила оригинал на стол передо мной, развернув его ко мне строками.

— В отчёте каждую догадку так и называй, Распутин.

— Догадкой?

— Догадкой. Голос у тебя уверенный, его даже на бумаге слышно.

— Сначала напишу, на чём строю вывод. Потом сам вывод.

— И где у него край. Где кончается то, что помнишь, и начинается то, что додумал.

— Отмечу. Иначе сам прочитаю и поверю собственной подаче.

— Вот за подачей и следи.

— Буду читать глазами человека, которому должен.

— Проверку прибытия тоже запиши. Отдельно.

— Отдельной строкой, — взялся за ручку. — Утром — убедиться, что ты добралась до встречи.

— Утром — это во сколько?

— В восемь. Напоминание ставлю при тебе.

Лицевая сторона к этому времени заполнилась до нижнего края, и оба срока легли на оборот: утром — проверка её прибытия, воскресным вечером — сообщение о поиске. Потом открыл будильник, выставил восемь ноль-ноль и повернул телефон к ней.

— Видишь? Восемь. Первое дело утра.

— Вижу, — она сверила цифры и кивнула на лист. — Теперь у твоего «позже» есть число.

— Есть число и есть ответственный. Остальное — работа.

— Работы у тебя завтра и без меня хватит на сутки.

— Завтра у меня поминки, сверка и смена. Ты стоишь первой строкой, раньше всех.

Сфотографировал лист с обеих сторон: лицевую, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками.

— Снимаешь зачем? — Марина проследила за камерой.

— Чтобы в воскресенье писать по тексту, слово в слово, — опустил телефон. — Оригинал твой. Мне хватит снимков.

— А снимки потом сотрёшь?

— Когда закроем «позже». До тех пор они — мой экземпляр договора.

— Зачёркнутое тоже оставишь?

— Оно попало в кадр вместе с подписью. Хорошая поправка к моей манере представляться.

— Быстро у тебя поправки становятся комплиментами.

— Пожалуй. Перечитывать начну с того, что под ним подписал.

— С этого и начинай. Любоваться будешь потом.

Марина сложила лист вчетверо и спрятала под пальто.

Старые стопки — её часть и мою — собрал со стола и вернул в их папку: прежние условия своё отработали, новым нужен был чистый стол.

— Дорогу найдёшь? — спросил, пока она застёгивала пальто.

— Место у меня на листе, время — на экране. Найду. — Она помедлила. — Майору что сказать про тебя?

— Правду: рассказ набирал я, диктовала ты. Остальное он прочёл.

— А про обмен?

— Обмен — наше с тобой дело. В рассказе его нет, на листе — одно слово.

— Одно слово, — Марина взялась за ворот пальто. — В воскресенье оно должно стать абзацем.

— Станет. Пришлю в срок, даже если там будет «опасно».

— Присылай. Читать буду внимательно.

— Читай. Где разойдётся — говори сразу.

— Скажу. Лишь бы было что читать. И ещё: про воскресный отчёт майору рассказывать?

— Решай сама. Это твоё требование ко мне.

— Спрашиваю заранее. Удивление потом дорого тебе обойдётся.

— Показать можешь любому. Оригинал у тебя, и отвечать придётся по написанному.

— Уже придётся.

— Верно. Слишком торжественно подвёл к очевидному.

— Береги голос для микрофона. Здесь я услышала.

Она пошла в прихожую первой, как в начале вечера шла на свет кухни. У двери обернулась.

— Еду к твоему майору. Проверишь утром.

— В восемь, — ответил. — Как записано.

Дверь закрылась, щёлкнул замок. Постоял в прихожей, пока на лестнице затихали её шаги, и вернулся на кухню. Первым делом открыл отправленные: рассказ стоял на месте, целиком, с отметкой отправки и пятничным контактом в строке получателя. Копия сохранилась. Второй стакан так и простоял чистым; убрал его в шкаф. Телефон лёг на стол рядом с тёмно-синей папкой паспортного обращения.

Рассказ ушёл, его получили, встречу назначили. Остальное этой ночью зависело от меня одного, и это остальное лежало на столе в тёмно-синей обложке.

Кухня после ухода гостьи стала просторнее ровно на одного человека и одно оружие.

Раскрыл папку. На первом листе совпадали имя и дата рождения двух людей — мои и умершего тёзки. Канцелярия свела нас в одну строку так аккуратно, будто мы вдвоём подали заявление о слиянии и забыли его отозвать. Рядом лёг паспорт, раскрытый на развороте с фотографией. Над общей строкой проступило знакомое красное:

Угроза стирания личности сохраняется.

Взял чистый лист и выписал два источника, чьи ответы нужны к утру. Первый — материал выдачи моего паспорта: по каким бумагам оформляли документ. Второй — данные умершего вместе с основанием, по которому его сопоставили со мной. Под каждым пунктом оставил место для ответа.

Повторил про себя, как повторял условия гостю перед эфиром: первый источник отвечает, откуда взялся мой документ; второй — откуда взялась чужая смерть; исполнитель кладёт оба ответа рядом и ищет, где строка съехала. Сверка оставалась моей работой до последней строки.

Потом взялся за всё, что набрался за неделю в мою пользу. Согласие соседки подтвердить, что знает жильца. Свадебная запись, где весь город видел меня за работой. Выписал их на отдельный лист и положил его другой стопкой, по левую руку.

Свидетельства подтверждали, что я жив и работаю. Исполнителю требовалось другое: откуда взялась связка и где в ней ошибка. Валентина Петровна подтвердила бы меня с удовольствием и с вареньем в придачу, только сверку ведут по бумагам, и спорить с бумагой предстояло бумагой. В студии это называли «перебить синхрон синхроном»: чужую запись опровергает другая запись, а мнения зрителей уходят в титры.

В баре так сверяют кассу на закрытии: чек к чеку, до последнего рубля. Здесь сходиться должны были даты и основания, и расхождение пряталось в одной из двух строк.

Две стопки легли рядом. Слева — люди, которые знают меня живым. Справа — места, откуда должен прийти ответ. Левая вышла толще, правая — важнее. Толщина утешала, только исполнитель будет искать одно: строку, где спряталась ошибка, и два ответа, которые её покажут.

Снова открыл расписание и разложил утро по клеткам. В восемь — проверка прибытия Марины, следом — сверка первичных ответов. До воскресных шестнадцати оставалось около шестнадцати часов, и из них с тринадцати до половины четвёртого мне предстояло вести собственное событие в «Парусе». На сверку выходили утро и короткий отрезок между последним гостем поминок и открытием бара. Дежурный канал исполнителя ждал звонка по заведённому порядку, а личную явку с паспортом и ответами источников — до шестнадцати; на поминках предстояло держаться так, чтобы гости видели праздник, а часы видел только ведущий.

Закрыл расписание на восьми утра и погасил кухонную лампу. Телефон ещё секунду светился в темноте, потом погас и он. Папку оставил открытой на первом листе, где два имени по-прежнему стояли в одной строке.

Сегодня я добился, чтобы меня услышали. К четырём придётся добиться, чтобы сравнили нужные записи...