Система пожирает мир

Глава 1. Очередь

Очередь двигалась медленнее, чем дождь за окном.

Артём Воронцов стоял в ней уже двенадцать минут и успел пересчитать всё, что вообще можно пересчитать. В корзине лежали гречка, пельмени по акции, кефир и самый дешёвый хлеб. На карте оставалось четыреста десять рублей. До зарплаты — шесть дней. До срока, когда нужно отдать хозяйке квартиры за ноябрь, — девять. Эту цифру он старался не считать, а потому знал её с точностью до часа.

Он вообще умел откладывать. Звонки, письма, стоматолога, стирку, разговоры, которые начинались со слов «нам надо поговорить». Лентяем себя не считал: просто у любого неприятного дела есть момент получше, чем «сейчас», и нужно только дождаться его.

Телефон дёрнулся в кармане. Три пропущенных от Ани. Сестра звонила уже в третий раз за вечер, и Артём знал, о чём она заговорит: про маму, про перевод, который опять придётся сделать позже, чем он обещал. Он убрал телефон обратно. Перезвонит после магазина. Он многое собирался сделать после чего-нибудь.

Впереди женщина с тележкой, нагруженной так, словно собиралась пережить зиму, объясняла кассирше, что на полке йогурты стояли по девяносто девять. Кассирша, судя по бейджу — Галина, слушала с лицом человека, которому эту историю рассказывают каждый вечер. Перед Артёмом переминался мужчина в рабочей куртке, с упаковкой пива под мышкой и усталым затылком. Позади — парень лет шестнадцати, с банкой энергетика в одной руке и телефоном в другой. У выхода охранник в куртке не по размеру смотрел в пространство так, как смотрят на аквариум.

Пол у раздвижных дверей блестел: уборщица прошлась шваброй и оставила жёлтую табличку «Осторожно, мокрый пол», которую уже кто-то успел сбить ногой. Артём заметил это только потому, что его собственные кроссовки скрипели на каждом шагу. А ещё потому, что рядом с табличкой, на стене, висел красный огнетушитель с пломбой и надписью «Порошковый». Он вообще замечал мелочи. Толку от этой привычки не было никакого.

Телефон дёрнулся снова. Одно новое сообщение.

Тём, у нас в метро свет погас. Стоим в тоннеле минут пять, никто ничего не объявляет. Ты где?

Он прочитал дважды. Внутри что-то неприятно сжалось — не страх ещё, только его предчувствие. Артём открыл ответ и начал печатать: «Я в магазине, сейчас позвоню, не пани…»

Экран погас.

Не разрядился — выключился мгновенно, как гасят лампу. Артём нажал на кнопку. Ничего. Рядом пискнул и замолк терминал на кассе, потух монитор у Галины, один за другим погасли табло морозильных витрин. Лампы под потолком моргнули и тоже ушли, оставив магазин в сером вечернем свете, который сочился сквозь залитые дождём окна.

Тишина оказалась громче, чем он мог представить. Только теперь Артём понял, что магазин гудел всё это время: холодильники, лампы, вентиляция, лента на кассе. Мир, оказывается, никогда не молчал, а сейчас замолчал, и стало слышно, как капли бьют по стеклу и как кто-то рядом сглатывает.

— Электричество вырубили, — сказал мужчина в рабочей куртке. Без особой уверенности.

Свет вернулся через три секунды. Следом вернулся гул. А перед глазами Артёма — не на стекле, не на экране, а прямо в воздухе — повисла прозрачная серая рамка.

[СИСТЕМА ИНИЦИАЛИЗИРОВАНА.]

[Обнаружена цивилизация, не достигшая минимального порога развития.]

[Запущен протокол адаптации.]

[До завершения первой стадии: 7 дней.]

Артём моргнул. Рамка не исчезла. Он повернул голову — она поплыла следом, оставаясь на том же расстоянии от глаз. Он зажмурился, и буквы остались на внутренней стороне век, тусклые, как отпечаток лампы.

— Вы это видите? — Голос парня сзади сорвался. — Вы тоже видите?

— Это реклама, — уверенно сказала женщина с тележкой. — Какая-то новая. Через линзы.

— Нет у меня линз, — отозвался мужчина в рабочей куртке и помахал рукой перед лицом, пытаясь отогнать надпись, как осу. Рука прошла сквозь рамку без малейшего сопротивления.

Старик у соседней кассы перекрестился, дважды и неловко. Галина сидела с приоткрытым ртом. Кто-то коротко, нервно рассмеялся — на такой смех обычно оборачиваются, но сейчас не обернулся никто.

Телефон в руке Артёма ожил, засветился, но в углу экрана стояло «Нет сети». Он открыл переписку с Аней и набрал заново: «Я в магазине. Ты где? Выходи на станции, я сейчас приеду». Сообщение не отправилось. Кружок крутился и крутился. Парень позади лихорадочно снимал на камеру собственную очередь, бормоча: «Сети нет, сети нет, блин…»

Артём снова посмотрел на последнюю строчку.

До завершения первой стадии: 7 дней.

Первая мысль была настолько нелепой, что ему стало стыдно: семь дней — это на два дня раньше срока оплаты квартиры. Может, платить и не придётся.

Звук пришёл из глубины магазина.

Глухой удар, будто в металл швырнули мешок с песком. Все повернули головы к двери с табличкой «Подсобное помещение. Посторонним вход воспрещён».

— Витя, ты что там творишь? — крикнула Галина, не вставая. — Грузчик наш. Опять поддоны роняет.

Второй удар вышел сильнее. Железная дверь выгнулась посередине, как лист бумаги, на который надавили ладонью. С верхней петли посыпалась краска.

Охранник наконец оторвался от своего аквариума. Он поправил куртку, дошёл до середины зала, держа резиновую дубинку так, как держат ложку, и сказал строго, очень громко и очень неубедительно:

— Эй! Кто там? Открывайте!

Третий удар вырвал замок.

Дверь распахнулась и ударилась о стену. Из тёмного проёма вышло нечто.

Сначала Артём решил, что это человек, идущий на четвереньках. Потом оно выпрямилось, и стало ясно, что в нём слишком много длины. Руки опускались ниже колен, локти сгибались чуть не в том месте, пальцы заканчивались чёрными загнутыми когтями. Кожа была серая и влажная, как у рыбы, только что вынутой из воды. Голова сидела на шее немного набок. Лицо было лицом лишь по замыслу: ни бровей, ни ушей, гладкая натянутая кожа на месте носа. А ниже — рот, слишком широкий для такого лица, и в нём ровный ряд зубов.

Человеческих. Аккуратных, как в рекламе зубной пасты.

Именно эти зубы Артём потом будет вспоминать чаще всего.

Секунды три никто не двигался. Все ждали. Что это розыгрыш, скрытая камера, галлюцинация, которую объяснят в следующем окне. Что кто-нибудь засмеётся — и тогда можно будет засмеяться вместе.

Никто не засмеялся.

Существо склонило голову, будто прислушиваясь, и бросилось на ближайшего.

Ближайшим был мужчина в рабочей куртке.

Оно не разбегалось — просто оказалось рядом, одним длинным движением, словно расстояние между ними вычеркнули. Мужчина успел сказать: «Эй…» — и выставить перед собой упаковку пива, как щит. Банки разлетелись по плитке, одна, дребезжа, подкатилась к ногам Артёма. Потом мужчина тяжело повернулся, прижимая ладони к боку, и сел на пол. Из-под пальцев текло — в сером свете почти чёрное, и очень быстро.

Охранник заорал и ударил существо дубинкой по хребту. Оно развернулось, не торопясь, и отмахнулось тыльной стороной руки. Охранника пронесло через проход и вбило в стеклянную дверцу морозильника. Осколки посыпались с таким звуком, будто кто-то уронил поднос с посудой. Существо шагнуло за ним. Раздался крик, потом — влажный звук, потом крик оборвался.

Закричали все сразу.

Женщина с тележкой бросила её и рванула к выходу, раздвинув двери руками — датчик не реагировал. За ней, спотыкаясь, бежал парень с телефоном. Старик, шаркая, пытался поспеть за обоими. Галина нырнула под кассу.

Артём остался.

Не потому что был храбрым. Он просто не мог оторвать взгляд от человека, который сидел у его ног.

— Помогите, — сказал мужчина удивлённо. Не крикнул — сказал, как говорят, когда хотят сообщить о неполадке. — Помогите мне.

Артём опустился рядом. В кино надо было давить на рану. Куда именно давить и как сильно, в кино не показывали. Он прижал ладонь к боку, куртка была горячей и мокрой насквозь, пальцы сразу утонули в чём-то мягком, и он отдёрнул руку, как от кипятка.

— Скорую! — выдохнул он, ни к кому не обращаясь. — Нужна скорая!

Но связи не было. Никто не знал, что делать. Он видел это по тому, как мужчина смотрел на него: с тем самым выражением, с каким в очереди смотрят на того, кто, возможно, умеет обращаться с терминалом.

Мужчина умер не сразу. Это оказалось хуже всего.

Он ещё несколько раз вдохнул — часто, мелко, будто пытался наверстать упущенное, — потом пальцы разжались и сползли по куртке. Взгляд остался на Артёме. Только смотрел он теперь сквозь него.

Мир закончился не в тот момент, когда в воздухе появилась рамка. Он закончился сейчас, на мокром полу у кассы, когда Артём понял: человек перед ним мёртв, а он, Артём Воронцов, двадцати трёх лет, не смог ничего сделать. И не смог бы, даже если бы знал как.

Тихое чавканье у морозильников смолкло.

Артём поднял голову.

Существо стояло посреди зала, опустив длинные руки, и смотрело на него. Не на людей у выхода, не на кассу, где в страхе пряталась Галина. На него.

Почему именно на него — Артём не знал. Позже он будет возвращаться к этому вопросу ещё не раз.

Оно двинулось, и в этот момент он побежал.

Не потому, что придумал план. Ноги сами сорвались с места, когда голова ещё стояла на коленях возле мёртвого. Пятнадцать метров до дверей — дистанция, которую он пробегал бы за три секунды. Но существо пробежит её за одну.

Позади раздался быстрый сухой цокот когтей по плитке.

Артём бежал к раздвинутой створке, и в голове, как случайная радиопомеха, звучало одно слово: скрип. Кроссовки скрипели ещё в очереди, а у самых дверей блестел квадрат, где прошлась уборщица. Жёлтая табличка. Влажная плитка, в которой отражались лампы. Он обогнул этот квадрат широкой дугой, машинально, как обходят лужу.

А оно обходить не стало.

Оно шло напрямик, на длинных ногах, и когда его ступни коснулись мокрой плитки, всё сложилось сразу. Одна нога поехала вперёд, вторая — вбок, локти подломились, и существо с хрустом грохнулось на пол подбородком вниз, раскинув руки, как лягушка, которую уронили со стола.

Артём не думал. Он схватил огнетушитель со стены.

Чека сидела туго. Он дёрнул ещё раз, потом ещё, и кольцо наконец вырвалось из пломбы вместе с тонкой проволокой. Существо уже поднимало голову. Артём нажал рычаг.

Белое облако ударило в лицо твари с шипением. Оно взвыло — звук был почти человеческим, и от этого Артёму стало дурно. Существо вслепую махнуло рукой, когти распороли воздух в десяти сантиметрах от его шеи. Артём подался назад, поскользнулся, удержался за стену и, всё ещё не думая, перехватил огнетушитель двумя руками, как молот.

Первый удар пришёлся в плечо. Металл отозвался в ладонях так, что заныли зубы.

Второй — в голову.

Третий.

Последний раз он дрался в девятом классе, и тогда били его. Руки не слушались, огнетушитель был тяжёлым и скользким от порошка. Он бил и бил, пока не обнаружил, что колотит уже по полу, а то, что лежит перед ним в белой пыли, больше не шевелится.

Тишина.

Порошок оседал, как первый снег. С потолка закапало: где-то лопнула труба, разбитый холодильник тихо сипел, выпуская остывающий воздух. Артём стоял над телом, и руки у него тряслись так, что огнетушитель выскользнул и покатился по плитке.

В воздухе вспыхнула серая рамка.

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Долгорукий». Ранг: F.]

[Получено опыта: 40.]

[Достигнут уровень 1.]

[Доступно очков характеристик: 5.]

Артём прочитал текст механически. Он всё ещё слышал в ушах тот почти человеческий вопль.

Только теперь, ощутив, как отступает адреналин, он обратил внимание на то, что рамка не закрылась. Под строкой с очками висела ещё одна — бледнее остальных, будто выцветшая:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

Он моргнул. Строка осталась.

— Вы… — Из-за кассы осторожно выглянула Галина. Лицо у неё было серое. — Вы его… убили?

— Да, — сказал Артём. Голос был чужим. — А вы… вы видите что-нибудь? Там, в окне. Кроме уровня.

Галина смотрела на него, не понимая.

— Какой уровень? У меня написано «Уровень ноль». И всё.

— Понятно, — сказал Артём.

Ничего ему не было понятно. Но что-то в голове подсказывало: об этой строке лучше не рассказывать.

От тела на плитке поднималась дрожь. Не дым и не пар — само воздушное марево, как над раскалённым асфальтом, хотя тварь остывала на глазах. Оно тянулось вверх тонкой извивающейся нитью, и нить эта была видна только ему. Он понял это сразу, так же, как понимают, что боль принадлежит тебе, а не соседу.

Артём не собирался к ней прикасаться. Он вообще не собирался ничего делать. Он собирался выйти на улицу, сесть на корточки под дождём и несколько минут не думать.

Но рука потянулась сама.

Ладонь легла на серую грудь существа. Кожа была ещё тёплой и пружинила, как мокрая резина. Нить дрогнула, скользнула вдоль пальцев и вошла под кожу, словно только этого и ждала.

Холод хлынул вверх по руке, как глоток ледяной воды, который проглотили не горлом, а плечом. На секунду перед глазами потемнело. Потом тьма схлынула, и мир вернулся — только изменившийся. Запах крови, порошка, разлитого кефира и мокрой одежды больше не сливался в одну вонь. Он распался на нити. Каждая лежала отдельно, и по ним можно было идти.

СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

Скрытый класс обнаружен

ПОЖИРАТЕЛЬ — ранг 0

Начальная способность: «Поглощение»

Поглощение останков убитых существ позволяет получить часть их свойств.

Обнаруженные ограничения:

— Невозможно поглотить сущность значительно превосходящего ранга без риска гибели.

— Поглощённые инстинкты могут воздействовать на поведение владельца.

— Несовместимые сущности способны вызвать мутацию.

— Полное восстановление исходного состояния не гарантируется.

[Сущность «Долгорукий» поглощена. Получено: обострённое обоняние (слабое), ускоренная реакция (слабое).]

[Предупреждение: с ростом числа поглощений возрастает риск утраты исходной личности.]

Артём убрал руку так быстро, будто обжёгся. Прижал её к груди и посмотрел на пальцы. Обычные, чужие от порошка и крови, дрожащие. Ничего не изменилось.

Утраты исходной личности.

Он перечитал строку. Потом ещё раз. Что-то в ней было не так — не по смыслу, а по тону: ровный, деловой, как в инструкции к бытовой технике. Предупреждение, которое не просило остановиться, а просто отмечало: вы в курсе.

Кто решил, что ему нужно это знать? И почему система, которая только что объявила человечество недоразвитым, потрудилась написать об этом отдельно — именно ему?

— Эй, — осторожно позвали от дверей.

Парень с энергетиком стоял на пороге, мокрый до нитки, с телефоном, направленным на зал. Позади него жалась женщина с тележкой, цеплялась пальцами за раму двери. Старик так и остался на улице.

— Он… всё? — спросил парень. Увидел тело, побледнел и попятился. — Мужик, ты… ты чем его?

Он развернулся, чтобы бежать, и в этот момент Артём почувствовал, как его голова поворачивается за ним — быстро, без его участия. Корпус подался вперёд. Мышцы в ногах стали упругими, как пружины, и откуда-то из глубины живота поднялось ровное, очень спокойное желание: догнать.

Не навредить. Просто догнать. Потому что тот убегает.

Артём вцепился в стойку кассы так, что побелели пальцы. Желание продержалось секунды три. Потом ушло, оставив привкус металла на языке и тихую, омерзительную уверенность, что оно ещё вернётся.

Парень, ничего не заметив, выскочил на улицу.

Артём медленно разжал руку. Спрятал ладонь, которой касался тела, в карман куртки, как прячут то, чего пока не понимают.

— Он… — Женщина с тележкой смотрела на мёртвого мужчину в рабочей куртке и на охранника, чья дубинка валялась у разбитого холодильника. Потом на Артёма. — Вы же спасли нас. Вы… вы просто взяли огнетушитель.

— Мне повезло, — сказал Артём. — Пол был мокрый.

Это была правда. Но едва ли вся.

Его корзина так и стояла у кассы, там, где он бросил её, опускаясь на колени. Гречка, пельмени, кефир, хлеб. Артём посмотрел на неё и понял, что больше никогда не будет считать, хватит ли ему четырёхсот десяти рублей.

Он оставил её на месте.

Сквозь стекло дверей были видны улица и дождь. Машины стояли поперёк проезжей части, одна упёрлась в столб, фары горели, дворники ходили туда-сюда, как будто всё в порядке. Люди выходили из подъездов, из магазинов, из машин, поднимали руки и смотрели в воздух перед собой. Кто-то уже бежал. Далеко, за домами, раздался крик, потом ещё один, и звук этот не был похож на человеческий.

Артём достал телефон. «Нет сети». Сообщение Ане всё ещё висело неотправленным.

Он стёр старый текст и набрал новый: Я иду за тобой. Стой на месте.

Кружок закрутился. Отправить не получилось. Он нажал ещё раз — и ещё раз, будто упрямство могло сделать то, чего не умела техника.

Потом убрал телефон в карман, отодвинул створку двери и вышел под дождь. Серое окно в углу зрения так и не исчезло. Оно просто притихло — как человек, который ждёт, пока ты закончишь, чтобы продолжить разговор.

Глава 2. Подземный переход

Дождь не изменился. Это показалось Артёму самым странным: мир сломался, а дождь шёл так же, как двадцать минут назад, — мелкий, косой, равнодушный, из тех, что не начинаются и не заканчиваются, а просто висят над городом с октября по апрель.

Всё остальное изменилось.

Проспект стоял. Не в пробке — именно стоял, как стоит остановленный кадр: машины в три ряда замерли там, где их застала тишина. У одних горели фары, у других нет. Светофоры на перекрёстке были тёмными, и несколько водителей, не дожидаясь сигнала от пустых ламп, успели сунуться в перекрёсток. Теперь чёрный внедорожник упирался в бок маршрутки, а маршрутка — в столб. Пассажиры сидели в ней ровно, как люди, которых забыли высадить, и смотрели не в окна, а перед собой, на то, что висело у каждого в воздухе.

Люди вылезали из машин и стояли под дождём без зонтов. Они задирали головы, поднимали руки и шевелили пальцами в пустоте, как слепые, нащупывающие стену. Женщина лет сорока сидела на бордюре и методично набирала один и тот же номер на мёртвой сети. Подросток водил пальцем по воздуху и шептал: «Работает. Оно работает».

На крыше такси стоял мужчина в мокрой офисной рубашке и читал вслух — медленно, с интонацией диктора, который сам не верит новости:

— «Обнаружена цивилизация, не достигшая минимального порога развития». Слышите? Это не реклама! До завершения первой стадии — семь дней! Какой стадии? Кто-нибудь знает, какой стадии?

Никто не знал. Ему кричали: «Слезь!», «Это учения!», «Пусть скажут, куда идти!» — и каждый, кто кричал, при этом смотрел на собственное окно.

Артём стоял под козырьком магазина и вдруг понял, что ещё ни разу не пытался открыть своё окно по-настоящему. Он подумал слово «статус». Окно послушалось.

[До завершения первой стадии: 6 дн. 23 ч. 17 мин.]

ВОРОНЦОВ АРТЁМ

Уровень: 1 (опыт 40/100)

Класс: ▒▒▒▒▒▒ [скрыт]

Сила — 5

Ловкость — 5

Живучесть — 5

Восприятие — 5 (+1)

Воля — 5

Свободных очков: 5

Он задержался на плюсе рядом с «Восприятием». Прибавка, которую он не вкладывал сам. Выходит, система умела считать лучше него.

Пять очков можно было потратить прямо сейчас: рядом с каждой строкой услужливо светился маленький плюсик. Артём посмотрел на них, подумал, что решение, от которого зависит, каким он будет дальше, требует времени, и закрыл окно. Подумает потом. Сначала — Аня.

Она сказала это ещё утром: «Заеду вечером, если ты, как обычно, не будешь изображать, что умер». Он забыл. Значит, она ехала к нему, и поезд вёз её к «Парковой» — станции в десяти минутах пешком от магазина. А если люди выбираются из тоннеля, то выбираются на ближайшую станцию. Это было самое разумное из всего, что приходило в голову. И единственное.

Он пошёл вдоль стоящих машин.

У старой «Лады» с распахнутым багажником на корточках сидел мужчина и разглядывал собственную ладонь, будто там лежал счёт, который надо оплатить. Рядом с запаской лежал баллонный ключ — крестовина из толстого железа, длиной с предплечье.

Артём остановился.

— Простите, я возьму.

Мужчина не отреагировал.

Артём взял. Крестовина оказалась тяжёлой и приятно холодной, как весомый довод. Он вернёт. Потом.

Спуск в подземный переход прятался за остановкой: бетонный козырёк, ступени, облупленный поручень. Другого входа в метро поблизости не было — «Парковая» стыдливо пряталась под землёй, на той стороне проспекта.

Из тёмного зева выскочил курьер. Жёлтая куртка, короб за спиной. Он выбрался на поверхность на четвереньках, поднялся, дико огляделся и закричал на всю улицу:

— Не ходите туда! Оно там сидит! Там сидит!

И побежал — прямо между машинами, поскальзываясь, не оглядываясь. Несколько человек посмотрели ему вслед. Спускаться не стал никто.

От курьера пахло. Артём, к своему удивлению, уловил это даже сквозь дождь: кислый, горячий запах, как у нагретой меди. Раньше он не знал, что страх пахнет. Теперь знал, и это знание ему было ни к чему.

Он постоял на верхней ступеньке. Можно было вернуться. Можно было дождаться утра, пока кто-нибудь придёт и всё объяснит, — это было бы так в его духе. Он сжал крестовину.

Но Аня ехала в поезде, который стоял где-то под этим проспектом, и в темноте под землёй не было никого, кто объяснил бы ей, что делать.

Он начал спускаться.

Свет внизу не горел. Ступени были засыпаны мокрыми листовками: «Натяжные потолки. Скидки!» Артём включил фонарик на телефоне — экран мигнул, послушался — и взял его в левую руку, а крестовину в правую. Так, наверное, идёт на кухню человек, которому ночью показалось, что там кто-то есть.

Запах ударил на третьей ступени.

Новое обоняние сделало то, чего он от него не ждал: оно расслоило воздух. Сырой бетон. Мокрая бумага. Прокисший кофе из разбитого автомата. Окурок в луже. А поверх всего этого — другое: влажный воск и железо. Он узнал его сразу. Так пах Долгорукий. Тонкая нить тянулась вглубь перехода, и по ней можно было идти, как по перилам.

Переход тянулся метров тридцать. Закрытые киоски, решётки на витринах, лужи. Капли с потолка падали ритмично, и в какой-то момент Артём понял, что слушает не их, а промежутки между ними. Потом — поворот налево, и там, где-то за ним, стеклянные двери вестибюля.

За поворотом что-то лежало.

Сначала он принял это за кучу тряпья. Потом понял, что это пальто — клетчатое, женское, накинутое на что-то, и что под пальто что-то есть. Артём не стал выяснять что.

Над ним сидело существо.

Оно было меньше Долгорукого, и от этого выглядело только хуже. Оно сидело на корточках, сутулое, с горбом между лопаток, и голова его была опущена так низко, что лица не было видно. Оно что-то делало — медленно, сосредоточенно, с влажным звуком, который Артём отказался распознавать.

Он замер. Назад. Нужно было тихо идти назад.

Под подошвой хлюпнула мокрая листовка.

Голова поднялась. Лицо снова было не лицом: плоское, с тёмными провалами и узкой щелью рта. Руки свисали ниже колен. На левом запястье, там, где обычно носят часы, кожа была белой — узкая бледная полоска на сером. След от ремешка.

Артём увидел это очень ясно, как ясно видишь то, на что лучше не смотреть, и подумал только одно: нет. Просто нет.

А потом существо прыгнуло.

Время дёрнулось. Не замедлилось — именно дёрнулось, как кадр с пропущенным мгновением. Он увидел, как плечи твари подались вперёд раньше, чем остальное тело, и шагнул вбок раньше, чем успел понять зачем. Когти распороли воздух там, где только что была его грудь. Существо пролетело мимо, врезалось плечом в стену и развернулось, скребя когтями по плитке.

Артём ударил наугад. Целил в голову, а попал по ноге. Железо вошло в колено с мягким неприятным хрустом, и колено согнулось в обратную сторону, как у кузнечика. Существо рухнуло на бок, взвыло и потянулось к нему руками, волоча сломанную ногу.

Он ударил снова. И ещё. Бил, пока оно не затихло.

Потом ударил ещё раз — по затылку. И ещё. Опомнился на седьмом: он считал. Тварь не шевелилась уже давно, а рука всё поднималась и опускалась, будто ей это было нужно.

Артём отступил к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. Левый локоть онемел — он ударился им о бетон, когда уворачивался, и только теперь почувствовал.

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Сутулый». Ранг: F.]

[Получено опыта: 35.]

[Опыт: 75/100.]

До второго уровня не хватило двадцати пяти очков. Он поймал себя на том, что досадует, и ему стало не по себе.

Над телом дрожала нить.

Он видел её так, словно её нарисовали поверх воздуха: тонкая, мутно-серая, она тянулась вверх и билась, как пламя на сквозняке. Артём смотрел на неё долго.

В первый раз всё вышло случайно. Рука потянулась сама, и он ничего не решал. Сейчас рука лежала на крестовине и никуда не тянулась. Решать предстояло ему.

Он помнил четыре строки. Поглощённые инстинкты могут воздействовать на поведение владельца. Он помнил, как его тело подалось вперёд за убегающим парнем. Но он помнил и другое: этот дёрнувшийся кадр, этот шаг вбок, которого не должно было быть. Реакция, полученная от Долгорукого, только что спасла ему жизнь. Значит, польза есть. Значит, следующая такая сущность — это следующий шанс. это было не удовольствие, не жадность, а обычная математика не более.

Каждое отдельное решение можно было объяснить. Это он понял ещё тогда, у нити.

Он присел и положил ладонь на плоскую серую грудь.

Холод хлынул вверх по руке. Теперь он был к нему готов — и всё равно не был.

[Сущность «Сутулый» поглощена. Получено: чувство движения (слабое).]

Переход вдруг обрёл глубину. Воздух позади Артёма дрогнул — где-то под потолком сорвалась капля, и он ощутил её не слухом, а кожей, как лёгкий толчок в точке, где она упала. Десны заныли. Не зубы — десны, изнутри, словно что-то давило на корни.

А больше не было ничего. Ни страха, ни отвращения, ни облегчения. Он стоял над двумя телами — тварью и тем, что лежало под клетчатым пальто, — и чувствовал только ровную холодную пустоту, как после сложного, но удачно сделанного дела.

Это пугало сильнее, чем страх.

Он вытер ладонь о джинсы. Рука была чистой. Это его тоже не успокоило.

Стеклянные двери вестибюля оказались заперты изнутри на цепь. За ними горела тусклая аварийная лампа, и в её свете у самого стекла сидела на корточках женщина в оранжевом жилете и смотрела на него.

— Живой? — спросила она. Голос глухой, но спокойный. — Один?

— Один, — сказал Артём. Это было единственное слово за весь вечер, которое он произнёс уверенно.

— Руки покажи — в приказном тоне сказала женщина.

Он показал. Она долго изучала его руки, потом ноги, потом лицо. Так смотрят не на человека, а на возможную опасность. Что-то её, видимо,все таки устроило: цепь звякнула, створка приоткрылась на ширину тела.

— Бегом сюда,Нина Фёдоровна наша дежурная по станции. Заходи.

Внутри было душно и тесно. Турникеты стояли мёртвыми рядами. Эскалатор уходил вниз неподвижной лестницей в никуда. Вдоль стен на полу, на ящиках и сумках сидели человек тридцать: женщина с ребёнком, спящим у неё на коленях, старик в плаще, подросток с перебинтованной рукой, двое мужчин в рабочих жилетах. Пахло мокрой одеждой, дешёвым табаком и страхом — тем самым, кислым, как нагретая медь. Артёму пришлось дышать ртом.

— Из тоннеля шли люди, — сказала Нина Фёдоровна, пока он стоял, не зная, куда деть крестовину. — С самого начала. Сначала много, потом реже. Последний час — никого.

— Я ищу девушку, — сказал Артём. — Невысокая, тёмные волосы, жёлтый рюкзак. Ей девятнадцать. Работает в кофейне, у неё может быть фартук…

Нина Фёдоровна покачала головой:

— Тут прошло человек двести. Я не помню, кто в чём.

Он обошёл вестибюль. Спрашивал у женщины с ребёнком, у старика, у подростка с перебинтованной рукой. «Нет». «Не видела». «Не помню». Каждое «нет» ударяло тише предыдущего. На двенадцатом он поймал себя на том, что считает, чтобы не слушать.

Когда он вернулся, Нина Фёдоровна сидела у эскалатора с фонарём на шнурке.

— Не все пошли, — сказала она, не оборачиваясь. — Поезд стоит в двух километрах отсюда. Многие остались в вагонах: говорили, подождём, пока включат. Мы кричали вниз, чтобы шли. Нам отвечали.

— Кто отвечал?

— Сначала люди, — сказала Нина Фёдоровна ровно. — Потом не только люди.

Артём подошёл к краю эскалатора и посмотрел вниз.

Из чёрной шахты тянуло воском и железом. Не одной нитью — пучком, как провода в кабель-канале. Он перестал считать на пятнадцатой.

Ему хотелось сделать то, что полагалось в таких случаях делать в кино: взять фонарь, перехватить поудобнее крестовину и пойти. И он знал — спокойно, как знают собственный адрес, — что не пойдёт. Не потому, что умный. Потому что боится. А ещё потому, что если он умрёт на третьей сотне метров этого тоннеля, за Аней не придёт вообще никто.

Это было правдой, но еще это было и удобно. Он заметил обе эти вещи одновременно и не смог выбрать, в какую из них больше по верить.

Нина Фёдоровна, не говоря ни слова, сунула ему в руки термос и булочку с маком, чёрствую, как подмётка. Он съел её в три укуса, и голод оказался таким внезапным, что у него заболели скулы. Он выпил тёплый, приторный чай и сел спиной к стене.

Потом открыл окно статуса.

Плюсики по-прежнему светились. Откладывать дальше было глупо. Он навёл взгляд на «Волю», и всплыла подсказка:

Сопротивление страху, ментальным воздействиям и чужим инстинктам.

Он перечитал последние слова. Подумал о парне, бежавшем по магазину. О семи ударах по неподвижному телу. О ровной пустоте, которая сидела в нём там, в переходе, как ещё один жилец.

Воля — три очка. Ловкость — два: чтобы дёрнувшийся кадр случался чаще.

Ловкость — 7

Воля — 8

Свободных очков: 0

Ничего не произошло. Он ждал вспышки, щелчка, хоть какого-нибудь знака. Но когда закрыл глаза, почувствовал, что тишина внутри стала плотнее, как стена, которую подтянули ближе. За ней что-то шевелилось. Но стена стояла.

Пока.

Стук пришёл из шахты эскалатора ближе к полуночи.

Три удара — пауза — три удара. Металл о металл, далеко, глухо. По вестибюлю прошёл шорох: люди поднимали головы.

— Это не они, — сказал кто-то у стены. — Они так не умеют.

— Откуда вы знаете? — Нина Фёдоровна стояла, подняв фонарь к чёрному проёму. — Может, и умеют.

Артём слушал. Новое чувство движения, слабое, как слепое пятно на краю зрения, ничего ему не давало: стук был слишком далёк. Но в паузах между ударами ему вдруг показалось — не слухом, а чем-то под кожей, — что в темноте шахты, ниже, ближе, чем стук, что-то неподвижно ждёт.

Три удара. Пауза. Три удара.

Когда они с Аней были детьми и ссорились, а потом мирились, не вставая с кроватей, они стучали друг другу через стенку общей комнаты: три коротких. «Ты там? Я здесь». Он молчал. Это было совпадением. Это почти наверняка было совпадением: «три-три» — самый простой ритм на свете.

— Рядом «Атриум», торговый центр, — сказала Нина Фёдоровна, не глядя на него. — Туда ушла половина проспекта. Там магазины, там люди с оружием. Охотничий отдел, спортивный. Если вам нужен фонарь, вода и люди, которые не бояться, то тебе туда.

— Я пойду утром, — сказал Артём.

— Правильно — согласилась она. — Ночью по этому проспекту сейчас никто не ходит.

Он кивнул и повторил про себя: утром. Это было то самое слово, которое он говорил всю жизнь. Только сейчас он впервые не мог понять, откладывает он или будет делать задуманное .

Глава 3. Атриум

Ночью стук прекратился. Артём не заметил когда. Он просидел спиной к холодной стене почти до рассвета, слушая, как дышат тридцать человек, и ждал, что три удара повторятся. Несколько раз ему казалось, что он их слышит, но каждый раз это оказывалась просто вода, капавшая где-то в глубине эскалатора.

Заснул он только под утро. Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — сказала Нина Фёдоровна. Она стояла над ним, прямая, в оранжевом жилете, как стоят над учеником, проспавшим экзамен. Голос у неё был тихий, прокуренный, и каждое слово она отсчитывала так, будто платила за него по счётчику. — Светает. Если идти, то сейчас.

— Который час? — Артём сел, и спина отозвалась всеми позвонками сразу.

— Начало восьмого. — Она протянула ему маленький пластмассовый фонарик с рукояткой, вроде тех, что продают на рыбалку. — Держи. Батареек нет, но если покрутить ручку, светит. Верни потом.

— Верну, — сказал Артём, принимая фонарик обеими руками. Теперь он был должен уже двоим: мужчине с «Ладой» и ей. Список возвратов рос быстрее, чем шансы что-либо вернуть.

В углу зрения тихо светилась серая строка: [До завершения первой стадии: 6 дн. 11 ч. 20 мин.] Он уже перестал её замечать, как перестают замечать часы на стене. И теперь вспоминал о ней только тогда, когда она сама об этом напоминала.

Он не спросил, пойдёт ли Нина Фёдоровна с ним. Ответ был написан у неё на лице, а ещё — в тридцати людях, сидевших вдоль стен.

— Налево по проспекту, два квартала, — сказала она ему вслед, когда он уже взялся за цепь на двери. — Увидишь купол. И, парень… — Она помолчала, подбирая слова и, как показалось Артёму, не находя подходящих. — Не показывай, что ты умеешь.

— Что умею? — Он обернулся.

— Всё, что умеешь. — Она пожала плечами. — Просто на всякий случай.

Утром город выглядел хуже, чем ночью. Ночью темнота прятала детали, а днём, в сером дождливом свете, они лежали на виду.

Проспект по-прежнему стоял, но теперь в машинах почти никого не было. В одной из них, прижавшись лбом к рулю, сидел мужчина, и Артём не стал подходить, чтобы выяснить, спит ли он. У разбитой витрины аптеки лежала женщина в домашних тапочках, накрытая чьей-то курткой. Рядом на тротуаре аккуратно стоял пакет: молоко, половина батона. Из такой мелочи складывался вчерашний вечер. Над крышами на севере поднимался чёрный жирный дым, и никто его не тушил.

Люди были. Они ходили по двое, по трое, вдоль стен, пригнувшись, как ходят в чужих дворах. Кто-то катил по тротуару тележку с огромным телевизором, и от этой картины хотелось засмеяться и одновременно заплакать. Кто-то сидел на ступенях подъезда и смотрел в пустоту перед собой — в то самое окно.

Возле продуктового с выбитым стеклом стояли трое. Они не грабили — они выбирали. У одного, высокого, с красными от бессонницы глазами, в руке была монтировка. У второго за ремнём торчал кухонный нож, у третьего болтался пустой рюкзак.

— Эй, — окликнул высокий. Он сказал это почти приветливо, и Артёму стало не по себе. — Ты куда?

— В «Атриум», — ответил Артём, не сбавляя шага и стараясь держать крестовину так, чтобы это не выглядело ни угрозой, ни слабостью.

— А что в сумке? — Высокий шагнул наперерез, постукивая монтировкой по ладони.

— У меня нет сумки, — ровно ответил Артём, не сводя глаз с монтировки.

— Тогда железка. — Тот, что с ножом, кивнул на крестовину, лениво улыбаясь. — Тяжёлая, да? Дай посмотреть.

Артём остановился. Он думал о том, как просто было бы сказать «да» и отдать. Но железка весила два килограмма, а ночью она спасла ему жизнь.

И в этот момент чувство движения шевельнулось.

Не слух и не зрение — слабая рябь по левому боку, как от сквозняка. Кто-то шёл сзади. Тихо, мягко, на цыпочках: четвёртый, которого он не видел. Артём не стал оборачиваться. Он просто сделал полшага в сторону — к бетонной урне, чтобы никто из четверых не оказался у него за спиной, — и только тогда повернул голову.

За грузовиком, в шаге от него, стоял четвёртый с арматуриной в руке и с недоуменным, пойманным выражением лица.

— Вот это да, — сказал высокий, и улыбка у него дрогнула. — Он что, видит затылком?

— Я просто не люблю, когда меня обходят, — ответил Артём. Голос получился ровнее, чем он ожидал. — Хотите проверить, насколько?

Он сам не знал, откуда взялась эта фраза. Наверное, из того же места, откуда пришла вчерашняя пустота. Четверо смотрели на него, и в их лицах он вдруг увидел не угрозу, а расчёт: сколько будет стоить эта железка, сколько будет стоить этот парень.

Вдалеке, с севера, раздался вой.

Длинный, скребущий, словно по стеклу провели ржавым железом. Он нарастал, и все четверо одновременно повернули головы.

— Валим, — коротко бросил высокий, и они побежали — через проспект, между машинами, в сторону дымов, подальше от звука.

А Артём почувствовал, как его тело делает шаг вперёд.

Не он решил. Тело просто знало: те убегают. Ноги напряглись, вес сместился на носки, откуда-то из глубины живота поднялось то самое ровное, очень спокойное желание: догнать. Один шаг. Второй. Третий.

Воля — восемь очков — встала поперёк этого движения, как человек, который закрывает дверь, пока с той стороны кто-то давит.

На четвёртом шаге он остановился.

Он стоял посреди проспекта, тяжело дыша, и смотрел, как спины исчезают за поворотом. Желание не ушло. Оно просто отступило на шаг, чтобы подождать, и он ясно понял: Воля не отключила его. Она только удержала. Сегодня — удержала.

Он повернулся и пошёл к «Атриуму» быстрее, чем собирался.

Торговый центр было видно издалека: серый куб с гигантским стеклянным куполом посередине. Под куполом, как под гигантской линзой, отражались облака. Стеклянные двери были забаррикадированы сдвинутыми тележками, скамейками и перевёрнутым мусорным баком, а на куске картона от холодильника красным маркером было написано:

ПРАВИЛА «АТРИУМА»

Воду и еду сдавать на склад.В одиночку не выходить.Своё имя, уровень и класс — в список.Незнакомых без проверки не пускать.Спорные вопросы решает совет: Максим, Кирилл, Вера.У входа, спиной к стене и лицом к проспекту, стоял мужчина с охотничьим ружьём в руках. Лет сорока пяти, поджарый, с коротко стриженной сединой и осанкой человека, который долго носил форму и не разучился. Стоял он так, что к нему трудно было подойти незамеченным.

— Стой на месте, — сказал он. Негромко, ровно, без угрозы — так объявляют номер рейса. — Руки на виду. Сколько вас?

— Один. — Артём медленно поднял пустые ладони и, спохватившись, осторожно положил крестовину на асфальт. — Я из метро. Из вестибюля «Парковой». Там тридцать человек. Дежурная по станции сказала, что здесь можно найти людей.

— Люди тут есть. — Мужчина не опустил ружья, но ствол слегка отвёл в сторону — ровно настолько, чтобы показать, что разговор пока идёт. — Имя?

— Артём. Воронцов, — назвался Артём, стараясь не смотреть на ствол.

— Максим, — сказал мужчина и впервые посмотрел ему прямо в глаза: взгляд тяжёлый, спокойный, как у человека, который давно разучился спешить. — Класс?

Артём почувствовал, как в груди что-то тихо щёлкнуло. Слова Нины Фёдоровны вернулись к нему целиком: не показывай, что ты умеешь.

— Не выбрал, — сказал он. — Первый уровень есть, а окно выбора… — Он пожал плечами с видом человека, которому неловко за собственную нерешительность. — Не успел. Не знал, что выбирать.

— Не успел, — повторил Максим без интонации.

— Эй, Макс! — Из-за баррикады, перепрыгнув через тележку, вышел парень лет двадцати пяти, крепкий, в дорогой куртке с оторванным рукавом, с алюминиевой битой на плече. Он улыбался широко, с той усталой, чуть пьяной лёгкостью людей, которые вдруг узнали, что что-то значат. — Что за гость? О, живой! Свежий! У тебя вся рука в чём-то, друг.

— В чём-то, — согласился Артём, опуская взгляд. Рукав был испачкан бурым. — В порошке и в крови. Не моей.

— Чьей? — Кирилл прищурился, и улыбка у него стала деловой.

— Двоих, — ответил Артём. — В подземном переходе. Они на меня… они на меня бросились.

— Двоих? — Кирилл присвистнул и посмотрел на Максима: так смотрят, когда нашли что-то интересное и хотят, чтобы это заметили. — И ты говоришь, класса нет? Макс, он двоих завалил и без класса!

— Я говорю, не выбрал, — ответил Артём, стараясь держать голос ровным. — Я не знал, что там надо выбирать.

— Слушай, брат, — сказал Кирилл, подходя ближе и хлопая его по плечу так, словно они сто лет знакомы. От него пахло потом, дымом и свежей уверенностью. — Окно появляется при первом уровне. Берёшь «Воина» — и всё, дальше только расти. Я вот вчера троих положил. Теперь третий уровень! Сутки не прошло. Макс у нас стрелок, второй уровень. Вера — целитель. А ты со своими двумя… — Он покачал головой. — Ты, по-моему, просто стеснительный. Побольше уверенности.

— Кирилл, — сказал Максим, не поворачиваясь. — Отойди от человека.

— Да я чего? — Кирилл отступил на шаг, поднимая ладони и продолжая улыбаться. — Я же по-доброму.

Максим наконец опустил ружьё. Он сделал это не потому, что поверил, а потому, что принял решение.

— Пойдём, — сказал он Артёму. — Железку возьми. Только при входе сдашь её на хранение, остальное — после.

— А если понадобится? — спросил Артём, поднимая крестовину и стараясь не показать, как ему не хочется с ней расставаться.

— Не понадобится, пока ты внутри, — ответил Максим. — Внутри у нас порядок.

Внутри не было порядка. Был его слабый, трудолюбиво собранный слепок.

Под стеклянным куполом, на выключенных эскалаторах и вдоль закрытых витрин, расположилось человек семьдесят. Они разбились на группы: семьи с детьми у кофейни, одинокие мужчины у банкомата, подростки на ступенях второго этажа. Многие сидели с отсутствующими лицами, глядя в воздух. Кто-то тихо спорил. Кто-то плакал. Пахло мокрой одеждой, влажным картоном и страхом — таким густым, что Артём на секунду перестал различать запахи по отдельности и просто стоял, дыша ртом.

Над головами висело серое небо, и капли дождя стучали по куполу, как пальцы по крышке стола.

— Склад там. — Максим кивнул на закрытый магазин электроники. — Воду, еду, лекарства — туда. Класс и уровень — в список. Вот Кирилл скажет, кто у нас за что отвечает.

— Я скажу, — охотно подхватил Кирилл. Теперь он шёл рядом с Артёмом, размахивая битой, как указкой. — Смотри. Слева наш лазарет, Вера там заправляет. Справа склад: всё под замком, ключ у Макса. Дежурства по четыре часа, по двое. Кто класс получил — на стену. Кто нет, — он на секунду замялся, подбирая слова, и в этой паузе Артём услышал что-то очень знакомое: так в магазинах решают, куда поставить товар, — тот на хозяйственные дела: вода, уборка, склад. Ничего личного, понимаешь? Просто так эффективнее.

— Понимаю, — сказал Артём. Он действительно понимал. И это его тоже беспокоило.

— Ты, главное, не расстраивайся, — добавил Кирилл и вдруг, к удивлению Артёма, сказал это без насмешки. — Тут все с чего-то начинали. Я вчера утром тоже был никем.

Лазарет разместили в бывшем бутике: на вешалках вместо одежды висели капельницы из аптеки, на раскладных кроватях лежали люди. Над мужчиной с забинтованной ногой склонилась девушка лет двадцати двух, в толстовке с логотипом медицинского университета, с каштановыми волосами, наспех стянутыми в хвост. Она не подняла головы, когда они вошли.

— Вера, — сказал Кирилл. — Это Артём. Из метро. Осмотри.

— Не могу сейчас, — ответила она, не отрываясь от бинта. Голос был усталый, но чёткий, как у человека, который научился разговаривать по делу. — Через минуту. Пусть сядет.

Артём сел на пластиковый стул у вешалки, и только тогда понял, как сильно устал.

Вера закончила, затянула узел, что-то тихо сказала мужчине и только после этого повернулась. Глаза у неё были серые, внимательные, без следов вчерашнего страха, но с тенью чего-то, что стоит дороже страха: решимости, которую приходится включать насильно.

— Локоть, — сказала она. — Максим говорит, ты вчера где-то ударился.

— Я не говорил, — заметил Артём.

— Ты держишь его неправильно. — Она кивнула на левую руку. — Показывай.

Он закатал рукав. Под кожей расплылся тёмный синяк размером с ладонь. Вера осторожно сжала сустав двумя пальцами и посмотрела ему в лицо.

— Больно? — спросила она, не отводя взгляда.

— Нет, — ответил Артём.

— А так? — Она нажала сильнее, и пальцы у неё были холодные и цепкие.

— Тоже нет.

— Странно. — Вера нахмурилась и чуть склонила голову набок. — При таком кровоизлиянии должно быть больно.

— Я его вчера отбил, — пояснил Артём, пожав плечом. — Он до сих пор онемевший.

— Ладно. — Она отпустила руку и достала из кармана маленький фонарик. — Посмотри на свет.

Артём послушно посмотрел. Луч ударил в глаза. Вера не двигалась секунду. Потом ещё секунду.

— Ты ел вообще? — спросила она, выключая фонарик.

— Булочку, — смущённо признался Артём. — С маком.

— Это не еда. — Она вздохнула и достала из бумажного пакета шоколадку, какой-то дешёвый батончик, разломила пополам и протянула ему половину. — Ешь. Сахар. Зрачки у тебя сужаются слишком быстро. Это бывает после сильного выброса адреналина, ничего страшного. Но пока не поешь, я тебя в стену не пущу.

— Спасибо, — сказал Артём, принимая шоколад. Десны ныли. Он откусил осторожно, стараясь не касаться их зубами.

— Не за что, — ответила Вера, уже поворачиваясь к следующему пациенту. — И не прячь руку, когда я смотрю. Я вижу, что ты что-то скрываешь. Мне всё равно, пока это не делает тебя опасным для тех, кто здесь лежит.

Он замер с куском шоколада во рту.

— Опасным? — переспросил он, стараясь, чтобы это прозвучало как вежливое удивление.

— Любой, у кого трясутся руки, может уронить капельницу. — Она не обернулась, и от этого её голос показался ему ещё спокойнее. — Поешь и отдохни. Потом поговорим.

К полудню совет, как называла это доска у входа, собрался за столиком бывшего кафе. Артём пришёл туда сам: Максим коротко кивнул, давая понять, что отказывать никто не собирается, но разговор будет.

За столом сидели трое. Максим, как всегда, — с ружьём между коленей, словно с палкой. Кирилл, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Вера, с планшетом, на котором она записывала что-то быстрыми мелкими буквами.

— Метро, — сказал Максим. — Рассказывай.

Артём рассказал. Про вестибюль, про тридцать человек, про Нину Фёдоровну. Про тоннель, из которого шли люди и откуда потом перестали идти. Про стук. Он говорил коротко, не называя главного: что ему нужно туда спуститься. Но Кирилл всё равно понял.

— Ты хочешь, чтобы мы за кем-то полезли в тоннель, — сказал он, откидываясь на спинку и сцепляя пальцы за головой. В голосе его не было злости, только усталое терпение. — Слушай, мне жаль. Правда. Но у нас семьдесят человек. Воды на три дня. Еды на пять. Я не пошлю людей под землю искать твоих друзей.

— Не друзей, — сказал Артём. — Сестру.

— Сестру, — повторил Кирилл. Он опустил глаза, и впервые за всё время в его лице мелькнуло что-то настоящее, неприятно человеческое. — Слушай, у меня тоже мать осталась на другом конце города. Я не знаю, жива ли она. Но я здесь, потому что тут нужен. Ты тоже здесь нужен. Это называется… — он замялся, подбирая слово, — приоритеты.

— Тридцать человек в вестибюле, — сказал Максим. Все трое посмотрели на него. Он смотрел в окно, на мокрый проспект, и продолжал говорить ровно, как будто диктовал рапорт: — Дежурная держит порядок, значит, там не стадо. Если среди них есть те, кто может работать, нам пригодятся руки. Привести их сюда проще, чем делить воду на два лагеря.

— Макс, — сказал Кирилл. — Мы только что обсудили, что воды…

— Мы обсудили, что воды на три дня, — перебил Максим. — На три дня на семьдесят человек. А на сто — на два. Это одинаково мало. Потом нам всё равно придётся уходить отсюда, и людей придётся брать с собой. Чем больше нас, тем лучше мы держим периметр.

— Если нас не съедят по дороге, — тихо сказала Вера, не поднимая головы от планшета.

— Если не съедят, — согласился Максим.

Повисла тишина. Дождь стучал по куполу, и где-то на втором этаже плакал ребёнок.

— Ладно, — сказал Кирилл наконец, поднимаясь. Он взял биту с пола и опёрся на неё, как на трость. — Давайте так. Пусть сегодня Артём отдохнёт, поработает вместе со всеми. А вечером, на общем сборе, решим, что делать с метро. Идёт?

— Идёт, — сказал Артём.

— И, — добавил Кирилл, оборачиваясь уже на ходу, — запишись в список. Имя, уровень, класс. Чтобы без сюрпризов.

Список висел на деревянной подставке у входа, на листе ватмана, расчерченном вручную. Строки были разной длины и разного почерка:

Максим — Стрелок, ур. 2

Кирилл — Воин, ур. 3

Вера — Целитель, ур. 1

Ниже — ещё около двадцати имён. У восьмерых в графе «класс» стоял прочерк. Артём взял ручку на верёвочке и несколько секунд смотрел на пустую строку.

Потом написал: Воронцов Артём — ур. 1 — класса нет.

Лжи в этих словах было ровно одно слово, и оно легло на бумагу ровно, без дрожи. Вот что он потом будет вспоминать дольше всего: ему было легко. Он написал это быстрее, чем отдал бы деньги за хлеб.

— Ты умеешь врать, — сказал у него за спиной тихий голос.

Артём не обернулся. Максим подошёл к списку, стал рядом и тоже посмотрел на ватман, как смотрят на карту, которую уже много раз изучали.

— Но не умеешь делать это тихо, — продолжал Максим, не меняя тона, глядя на строчки и не на Артёма. — Я не спрашиваю. Пока.

Артём положил ручку на подставку. Она мягко стукнула, и этот звук почему-то показался ему громче всего, что было до этого.

— Спасибо, — сказал он.

— Пока не за что, — ответил Максим и отошёл.

Глава 4. Доля

К вечеру Артём знал про «Атриум» больше, чем хотел.

Работа для людей без класса оказалась простой: таскать, считать, молчать. Он носил воду из продуктового на первом этаже — пятилитровые бутыли, по две в руке, — и расставлял их на стеллажах склада, в бывшем магазине электроники, где вместо телевизоров теперь стояли ящики с макаронами. Большой гипермаркет в подвале был закрыт: туда спустились двое с битами и не вернулись, и после этого лестницу завалили банкоматом. Про подвал никто не спорил. О нём просто молчали.

Ставил галочки он в школьной тетради. Тетрадь принадлежала Лёше — худому пареньку лет девятнадцати в очках с заклеенной изолентой дужкой. Лёша представился: «Лёша, второй курс, строительный», — и с тех пор извинялся за каждое второе слово.

— Т-ты не обязан считать, — сказал он, держа ручку так, как держат зонт во время ливня. — Кирилл сказал, что воды на три дня.

— Семьдесят пять бутылей, — ответил Артём, ставя на полку семьдесят шестую, которая оказалась на самом деле двухлитровой и потому не в счёт. — Это триста семьдесят пять литров. Людей семьдесят один. По два литра в сутки на человека — сто сорок два. Получается два с половиной дня. Может, чуть больше, если не мыться.

— Ой, — сказал Лёша и посмотрел в тетрадь так, будто цифры могли оказаться другими. — Я думал, три.

— Три — это если округлить в хорошую сторону.

Он сказал это без осуждения. Ему просто нравилось, когда цифры сходились, а они сходились: в этом месте, в отличие от всего остального в мире, на них можно было положиться.

— Сколько там? — спросил голос за спиной, без приветствия и без нажима.

Артём обернулся.

В проёме склада стоял мужчина лет сорока, широкий, с седеющей щетиной и тяжёлыми, привыкшими к работе руками. Одет он был в рабочую куртку с оторванным карманом. От него пахло сигаретами и пылью — запахом человека, который до катастрофы жил на стройке.

— Сухов, — коротко представился он. — Борис. Был прорабом. Так сколько?

Артём мог бы соврать. Тетрадь лежала открытой, но Сухов не видел цифр. Мог сказать «хватит» или «спросите у Кирилла». Он открыл рот и понял, что заготовленной лжи у него нет, а придумывать на ходу — это совсем другое. Врать выходило только тогда, когда ложь уже лежала наготове. Он отметил это про себя и не знал, радоваться или пугаться.

— Два с половиной дня, — сказал он. — Если по два литра.

Сухов кивнул, медленно, как человек, которому подтвердили догадку.

— Я так и считал, — произнёс он. — Спасибо, что не стал заливать.

Он развернулся и ушёл. Лёша проводил его взглядом и тихо спросил:

— Ты думаешь, это п-плохо, что мы ему сказали? — Лёша снял очки и принялся тереть их о край футболки.

— Я думаю, — ответил Артём, — что он бы всё равно посчитал сам.

Это было правдой. Но легче от неё не стало.

Общий сбор назначили на семь вечера, под куполом. Стекла потемнели, дождь шёл всё так же, и свет давали туристические лампы, расставленные кольцом вокруг бывшего фонтана. Люди сели на ступени эскалаторов, на скамейки, прямо на плитку. Артём пристроился у колонны, откуда видел всё: лица, руки, спины, куда смотрят глаза. Привычка замечать мелочи наконец нашла себе применение.

[До завершения первой стадии: 5 дн. 23 ч. 20 мин.] — тихо светилось в углу зрения.

Кирилл вышел к фонтану, вскочил на край и поднял биту над головой, как знамя.

— Друзья, — сказал он громко, широко улыбаясь. Он умел говорить с людьми: голос у него был сильный и тёплый, и слушать его хотелось, даже когда он говорил очевидное. — Хочу начать с хорошего. Мы живы. Сутки назад мы были семьдесят одним случайным человеком в торговом центре, сегодня мы — община. У нас есть стена, дежурства, лазарет и правила. Я горжусь каждым из вас.

Кто-то неуверенно захлопал. Кирилл прижал ладонь к груди — жест благодарности и просьбы замолчать одновременно.

— Теперь о том, как мы будем жить дальше. — Улыбка осталась, но голос стал деловым. — Запасы ограничены. Поэтому с завтрашнего дня вводим паёк по вкладу. Те, кто стоит на стене и рискует жизнью, получают полную норму. Хозяйственная смена — три четверти. Дети, беременные и раненые — полная норма без вопросов. Всё честно, всё по заслугам.

По рядам прошёл шорох. Артём повернул голову и услышал, как женщина рядом, с ребёнком на коленях, тихо сказала соседке: «Это значит, что мой муж на кухне — человек второго сорта?»

— Простите. — Сухов поднялся со скамейки, не торопясь, и встал во весь рост. Голос у него был негромкий, но прорезал гул, как нож бумагу. — Можно вопрос?

— Конечно, Борис. — Кирилл развёл руки. Он знал, как его зовут. Артёма это неприятно удивило.

— Сколько у нас воды? — спросил Сухов, не повышая голоса.

— Достаточно, — ответил Кирилл, не моргнув и всё так же улыбаясь. — Я считал: на три дня.

— А мне сказали, на два с половиной, — заметил Сухов и неторопливо обвёл взглядом ряды.

В кольце ламп стало очень тихо. Артём почувствовал, как на него медленно, один за другим, поворачиваются люди: Лёша, женщина с ребёнком, двое мужчин у эскалатора. Кирилл поймал его взгляд. Он смотрел не злобно, а ровно, как смотрят на человека, который только что сделал неудобный, но логичный ход.

— Кто сказал? — спросил Кирилл.

Лгать было нечем.

— Я, — сказал Артём, поднимаясь. — Я считал на складе. Семьдесят пять бутылей, триста семьдесят пять литров, при двух литрах на человека выходит два с половиной дня.

— Два с половиной, — повторил Кирилл. Он помолчал секунду, потом улыбнулся — по-настоящему, к удивлению Артёма. — Спасибо. Серьёзно. Мне нужны люди, которые считают. Значит, у нас шестьдесят часов, чтобы достать воды, и мы это сделаем. Мне не нравится, что я округлил, но я не хотел, чтобы вы паниковали.

— Паника у людей будет не от цифры, а от того, что им соврали, — сказал Сухов спокойно и сел.

Кирилл ничего не ответил. Только на лице его на мгновение проступило что-то жёсткое, как бетон под штукатуркой, и тут же исчезло.

Потом выступил Максим. Он вышел без биты, без жестов, встал на плитке, придерживая ружьё за ремень, и сказал короткими фразами:

— Завтра на рассвете группа идёт к метро «Парковая». Там тридцать человек и дежурная, которая держит порядок. Приведём их сюда. Заодно проверим вестибюль: там могут быть запасы. Идёт четверо: я, Воронцов и двое добровольцев. Кто хочет — после сбора ко мне.

— Макс, — сказал Кирилл ровно, не поднимая голоса. — Мы это обсуждали.

— Обсуждали, — согласился Максим. — Я решил.

Они смотрели друг на друга пару секунд. Потом Кирилл улыбнулся и пожал плечами, как человек, который уступает по собственной воле.

— Ладно. Приводите, — сказал он громко, обращаясь уже ко всем, и снова широко улыбнулся. — Нам нужны люди.

На деле, понял Артём, ему нужны были люди, которые будут считать его лидером. Но спорить с этим сейчас было бессмысленно.

Ночью он стоял на посту у склада.

Дежурства делили по четыре часа, и ему достались самые тёмные — с полуночи до четырёх. Лёша был назначен напарником и сидел на ящике у двери, обхватив колени, и тихо сопел. Артём стоял у роллеты и слушал здание.

«Атриум» ночью звучал по-другому. Днём он гудел голосами, шагами, детским плачем. Ночью оставалось только дыхание: семьдесят человек спали, ворочались, стонали во сне. Под всем этим лежало нечто глубокое и низкое, похожее на гул, который издаёт земля, когда по ней далеко проходит поезд. Чувство движения слабо шевелилось на краю сознания, не давая ничего конкретного. Он привык и к нему, как привыкают к шуму холодильника.

Ключ от склада висел на шнурке на груди Максима. Но роллета, как оказалось, закрывалась обычным навесным замком, и за кассой, в глухом шкафу, где лежали отобранные у новичков железки — ножи, топорики, чей-то разводной ключ, — под бумажной биркой «Воронцов» дожидалась его крестовина. Артём видел её, когда сдавал. Шкаф закрывался на хлипкий запорный механизм. Об этом он тоже подумал, и подумал слишком спокойно.

В три двадцать он услышал шаги.

Не услышал — почувствовал. Сначала рябь на левом боку: несколько человек, идут тихо, пригнувшись, босиком или в мягкой обуви. Потом уже звук: дыхание, шорох ткани, лёгкий звон металла о металл. Они шли по служебному коридору от лифтов. Артём не двинулся с места.

— Л-лёша, — тихо сказал он. — Не вставай. И не кричи.

— Что? — Лёша уже поднимался с ящика, снимая очки и протирая их о рукав. — Кто там?

Из темноты вышли шестеро. Впереди шёл Сухов, с налобным фонарём, выключенным и сдвинутым на лоб. За ним — двое мужчин помоложе, с рюкзаками. Женщина лет тридцати с мальчиком на руках: ребёнок спал, уткнувшись носом ей в плечо. Двое последних шагали сзади, держа монтировки.

Шестеро взрослых и один ребёнок: Артём посчитал.

— Не надо шуметь, Артём, — сказал Сухов. Он остановился в трёх шагах и опустил руки по швам — демонстративно, чтобы показать, что не нападает. — Мы пришли за своей долей. Нас семеро из семидесяти одного, это одна десятая. Сорок литров воды, десяток банок, сухари. Мы уходим. Не воруем. Берём то, что причитается.

— Я не могу вас пустить, — сказал Артём. Голос получился ровнее, чем он ожидал. — Склад под моей охраной.

— Я знаю, — кивнул Сухов. — Поэтому пришёл не с угрозами, а поговорить. Но давай честно: если я скажу «разойдись», ты разойдёшься?

— Нет, — честно ответил Артём.

— Вот. — Сухов вздохнул, как человек, у которого болят зубы. — Не хочу с тобой драться. Ты нормальный парень, ты не стал врать на сборе. Но жизнь на пайке «по вкладу» тоже не жизнь.

— Куда вы пойдёте? — спросил Артём, и сам удивился, что спрашивает.

— За реку. Там у моего брата дача, у самого моста. Ходу пять часов, если не лезть напролом. Там вода из колодца.

— Это двадцать километров, — тихо вставила женщина с ребёнком. — Борис, ты говорил — пятнадцать.

— Пятнадцать, — повторил Сухов, не оборачиваясь.

Лёша переминался за спиной Артёма, и Артём слышал, как у него колотится сердце. Он не был на стороне Артёма. Он вообще ни на чьей стороне не был: просто стоял и ждал, кто победит, чтобы выбрать, на чьей стороне быть.

— Через главный вход вы не выйдете, — сказал Артём. — Там стена, там дежурные.

— Через док. — Сухов кивнул в сторону служебного коридора. — Там разгрузочные ворота. Цепная лебёдка. Мы уже смотрели.

И тут что-то дёрнулось.

Тонкая рябь, холодная, как от ледяной воды: в конце коридора за бетоном, снаружи, у ворот. Слабое чувство не должно было доставать так далеко, но ночь была тихой, а бетон проводит дрожь лучше воздуха. Не одно существо. Три. Может, четыре. Они не двигались. Они стояли в темноте за воротами неподвижно, как стоят у норы, и ждали.

Артём не сразу понял, что смотрит туда не глазами.

— Не ходите через док, — сказал он хрипло.

— Почему? — спросил Сухов, нахмурившись.

— Там кто-то есть. Снаружи, — ответил Артём. — Трое. Может, четверо.

Сухов прищурился. Взгляд его стал острым, оценивающим, без злобы.

— Откуда знаешь? — спросил он. — Через бетон?

— Просто знаю, — сказал Артём и тут же понял, как это звучит.

— «Просто знаю», — повторил Сухов, и в голосе его впервые прозвучала усталость. — Парень, ты хороший. Но если бы я хотел остановить семерых, у которых нет другого выхода, я бы тоже сказал: «Там страшно». — Он выдохнул. — Ладно. Мы пойдём. Хочешь — иди с нами. Хочешь — буди Максима. Только он нас не остановит: у него не хватит людей.

— Борис, — тихо сказала женщина с мальчиком. Она смотрела на Артёма, и в её глазах стояло что-то, что он не хотел видеть. — А если правда?

— Лариса, — ответил Сухов мягко, как говорят с родным человеком. — Утром Кирилл раздаст нам тряпки и швабры. Через два дня закончится вода. Я не хочу, чтобы Ваня сидел на пайке «по вкладу».

Лариса замолчала. Мальчик во сне шевельнул рукой.

Они ушли в коридор. Лёша, бледный, схватил Артёма за рукав:

— Т-ты их не остановишь? — прошептал он, глядя на Артёма снизу вверх.

— Беги за Максимом, — приказал Артём. — Быстро. Скажи: док, шестеро и ребёнок. Скажи: там снаружи.

— А т-ты? — выдохнул Лёша уже на бегу.

— А я посмотрю, — ответил Артём ему в спину.

Он сказал это спокойно, как говорят о пустяке. Лёша убежал, шлёпая кроссовками по плитке. Артём остался один перед шкафом, где лежали отобранные железки. Замок был сорван: Сухов успел. Бирка «Воронцов» торчала из щели. Он вытянул крестовину и взвесил её в руке. Холодная, тяжёлая, на ней кто-то аккуратно написал фломастером его фамилию.

Он пошёл следом.

Служебный коридор тянулся метров двадцать пять: бетонные стены, трубы под потолком, тележки, поддоны, ящики. Лампы не горели. Только налобный фонарь Сухова прыгал по стенам.

У ворот было сыро. Пахло дождём, мокрым железом и ещё чем-то: тот самый воск, густой, как смола. Не одна нить, а целый пучок. Артём остановился в десяти шагах от ворот. Он видел, как двое мужчин с монтировками подцепили цепь лебёдки и навалились на неё.

— Назад, — сказал Артём. Тихо, но так, что услышали все. — Не открывайте. Я прошу.

— Хватит, парень, — отозвался Сухов, не оборачиваясь. — Тяни.

Цепь заскрежетала. Роллета дёрнулась и пошла вверх, с лязгом, на ладонь, на две. В щель потянуло холодом.

Нити в голове Артёма сплелись в один жгут, в одну тугую струну.

— Все назад! — крикнул он.

Ворота поднялись на полметра. Из щели высунулась рука.

Длинная, серая, с чёрными когтями. Она метнулась вдоль пола, схватила ближнего мужчину за лодыжку и дёрнула. Он ударился лицом о бетон, вскрикнул — и его потащили под ворота, быстро, как мешок по ступеням, и крик оборвался где-то снаружи, в темноте, в дожде.

Налобный фонарь упал и погас.

Темнота была полной.

Закричали сразу несколько человек, кто-то побежал, кто-то упал, зазвенела монтировка. Потом один голос коротко взвизгнул и захлебнулся, и этот звук Артём запомнил лучше остальных. Но в этот момент он не слышал ничего, кроме собственного пульса. Темнота исчезла.

Не вся. Глаза, как и прежде, не видели ничего. Но по коже, по рукам, по затылку, по тем самым ноющим корням зубов побежали мелкие холодные толчки, как круги от камня. Он видел пятерых людей, сгрудившихся в центре коридора, — каждого как тёплое пятно. И троих чужих, ползущих под роллетой, — каждого как острый холодный укол.

Два тяжёлых, один лёгкий. Долгорукие и Сутулый. Четвёртый — снаружи, у ворот.

Он закрыл глаза. Глаза мешали.

— Справа! — крикнул он. — Нижний! Пригнись!

Кто-то пригнулся: Сухов, судя по голосу. Что-то свистнуло над его головой, ударилось о стену. Лариса вскрикнула. Артём шагнул к ней, ведомый не зрением, а тем самым чувством, схватил за лямку рюкзака и дёрнул в сторону, за груду поддонов. Мальчик проснулся и закричал.

— Сиди тут, — рявкнул Артём. — Закрой ему глаза. Не вставай.

Сутулый выскочил из темноты слева. Артём почувствовал его заранее: толчок, ещё толчок, прыжок — и дёрнувшийся кадр сработал. Он шагнул влево, на полшага раньше, чем нужно, и когти распороли воздух. Крестовина ударила тварь в колено. Хруст, влажный и знакомый. Второй удар. Третий. Сутулый упал и затих.

В воздухе вспыхнули строки, и Артём прочитал их мельком, одним взглядом, пока дыхание ещё рвалось из груди:

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Сутулый». Ранг: F.]

[Получено опыта: 35.]

[Достигнут уровень 2.]

[Доступно очков характеристик: 5.]

Потом он услышал шаги за спиной.

— Лежать! — Голос Максима. Спокойный, как всегда. — Все на пол!

Грохнул выстрел.

Вспышка выхватила из темноты всё сразу: бетонные стены, поддоны, раскрытую роллету с чёрным кусочком мокрой ночи, тело мужчины, распластанное на полу. Долгорукий — высокий, длиннорукий, с ровным рядом зубов — отлетел к стене, как тряпичная кукла. Второй выстрел — и всё снова погрузилось в темноту, звенящую от тишины.

— Рывок! — рявкнул кто-то хриплым, почти животным голосом.

Мимо Артёма пролетела тень. Кирилл преодолел десять метров за один миг: только что стоял у входа, и вот уже оказался между поддонами. Бита описала короткую дугу. Раздался сухой звук, как от удара по спелому арбузу. Всё стихло.

Остался один.

Он выбрался из-под ворот последним: Долгорукий с коленом, раздробленным вторым выстрелом Максима. Он волочил ногу, оставляя на плитке тёмный след, и, не глядя ни на кого, прыгнул в боковой проход, в чёрную щель между стеной и ящиками, откуда тянуло сыростью и железом.

— Опускай ворота! — крикнул Максим. — Лебёдку!

Двое уцелевших мужчин, трясущиеся, повисли на цепи. Роллета, скрежеща, поползла вниз. Чёрная щель ночи исчезла.

Кто-то зажёг лампу. Свет заплясал по лицам.

В середине коридора, под стеной, сидел Сухов, прижимая ладони к бедру. Сквозь пальцы текло тёмное. Лицо у него стало цвета бумаги. Рядом лежал второй мужчина, и по тому, как он лежал, было ясно, что вставать он не будет. Лариса вылезла из-за поддонов, прижимая к себе мальчика: тот уже не кричал, а только тихо всхлипывал, вцепившись в ворот её свитера.

— Вера, — сказал Максим, не оборачиваясь. — Сюда. Живо.

Вера уже бежала по коридору с лампой и рюкзаком. Она опустилась на колени рядом с Суховым, и руки у неё перестали дрожать на первой же секунде: она перетянула ему бедро ремнём, как будто делала это всю жизнь.

— Артерия цела, — сказала она. — Кость цела. Жить будет. Лежи, не двигайся.

Двое погибших. Один в темноте, под воротами, чьё тело они не вернут. Второй здесь, на плитке, с широко открытыми глазами. Лариса вытащила руку из-под сына и закрыла ему лицо ладонью, как закрывают ребёнку глаза в кино.

Кирилл вытер биту об штанину. Лицо у него было возбуждённое, горячее, на скуле блестела ссадина.

— Вот чем кончается, — сказал он громко, ни к кому не обращаясь. — Вот чем кончается, когда люди не слушают тех, кто знает больше.

— Кирилл, — тихо сказал Максим.

— Что «Кирилл»? Они хотели обокрасть нас! Они хотели вынести воду, которой нам и так не хватает, и из-за них погибли двое!

— Погибли двое, — повторил Максим глухо. — Заткнись, пожалуйста.

Кирилл открыл рот и закрыл.

— Ты знал, — сказал Сухов.

Он говорил тихо, хрипло, глядя на Артёма снизу вверх. Вера что-то шептала, перевязывая рану, но он не слушал.

— Ты сказал: «Не открывайте». Ты сказал: «Там кто-то есть». Ты и в темноте ходил, как кошка. Ты кричал, где они. Откуда ты знал?

Все повернулись к Артёму. В свете ламп лица были жёлтые, неживые. Максим смотрел спокойно, внимательно, как человек, который слушает ответ и одновременно проверяет, не врёт ли тот, кто отвечает.

— Слышно было, — сказал Артём. — Под воротами шаркало. Я сказал.

— Шаркало, — повторил Максим без вопроса.

— Он спас вас, — вмешался Кирилл, резко развернувшись, и в голосе его проступила та самая уверенность, которую он так хорошо умел включать. — Вот человек без класса, а полез в бой за тех, кто хотел его обокрасть! Запомните, друзья: это и есть настоящий...

— Кирилл, — повторил Максим уже жёстче.

— Ладно, — сказал Кирилл и отошёл.

Артём не слушал. Он смотрел на тёмный след, который уходил в боковой проход, и в животе у него поднималось что-то ровное, спокойное, как вода в колодце.

Раненый. С перебитой ногой. Он убежал. Он слабый. Он может вернуться.

Он может вернуться — ведь так? Значит, надо проверить. Значит, надо убедиться.

— Я проверю дверь, — сказал Артём вслух. — Ту, дальнюю. Вдруг они обошли.

— Не лезь, — сказал Максим, не поднимая головы. — Он ранен, но опасен. Утром разберёмся.

— Я быстро, — ответил Артём и пошёл.

Он сказал это тем же голосом, каким говорил Лёше «я посмотрю»: ровным, буднично-спокойным, как говорят о пустяке. Он заметил это на третьем шаге и всё равно не остановился.

Боковой проход оказался узким: плечи почти касались стен. Трубы под потолком гудели от чужого присутствия. Артём не включал фонарь. Он шёл, как идут по перилам: тонкая струна впереди, острая, холодная, ближе и ближе.

Тёмные пятна на полу. Влажный воск и железо. Чувство движения давало картинку: впереди, метров через сорок, в дальнем тупике, что-то съёжилось у стены и не двигалось.

Воля — восемь очков. Она стояла у него внутри, как дверь, которую держат плечом. Он ощущал её нажим, ровный и упрямый. Но дверь не пришлось ломать. Он сам её открыл. Сам сказал: «Я проверю».

Тупик оказался котельной: ржавые трубы, ряд вентилей, остывший котёл. В углу, свернувшись, сидел Долгорукий. Он прижался спиной к стене и втянул голову в плечи. Длинные руки обхватили её сверху, как у человека, который прячется от удара. Перебитая нога вытянулась в сторону под неестественным углом. Он дышал — быстро, хрипло, со свистом.

В нём не осталось злости. Только страх.

Артём остановился в трёх шагах. Он слышал собственное дыхание и дыхание существа, и они, к его ужасу, совпадали.

Долгорукий поднял голову. Рот приоткрылся, показав ровный ряд человеческих зубов, и из него вышел звук. Не вой, не рык. Тонкий, прерывистый свист с интонацией просьбы — как будто слово, у которого отрезали начало и оставили только окончание.

Артём поднял крестовину.

Он не думал. Он знал, что нужно сделать, как знают, что нужно сделать после того, как уже начали. Первый удар. Второй. Он бил ровно, без злости, без ярости, и самым страшным было то, что ему не было страшно. Было просто приятно: тёплая, глубокая, медленная радость, которую даёт хорошо сделанное дело.

Он бил, пока всё не затихло.

В воздухе вспыхнули строки:

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Долгорукий». Ранг: F.]

[Получено опыта: 40.]

[Опыт: 50/250.]

Пять очков характеристик так и висели нетронутыми. Он вспомнил об этом и тут же забыл. От тела поднималась нить, тонкая и мутная, как дым от потухшей свечи. Она тянулась к нему сама.

Рука легла на серую грудь без его разрешения. Или с разрешением — теперь он уже не мог сказать наверняка.

Холод хлынул вверх, привычный и ненавистный одновременно.

[Сущность «Долгорукий» поглощена повторно.]

[«Ускоренная реакция»: слабое → слабое+.]

[«Обострённое обоняние»: слабое → слабое+.]

[Обнаружен устойчивый паттерн: ПРЕСЛЕДОВАНИЕ.]

[Паттерн закреплён.]

Он убрал руку и посмотрел на пальцы. Чистые. Дрожащие не от страха, а от чего-то другого, чему у него не было названия.

Паттерн закреплён.

За спиной вспыхнул свет.

В тёмном проёме, в двадцати шагах от него, стояла Вера с лампой в руке. Свет бил ей в лицо снизу, делал серые глаза огромными. Она, видимо, шла следом, не окликая, и стояла здесь уже давно: достаточно давно, чтобы увидеть всё, кроме нитей.

— Артём, — сказала она тихо.

— Я проверял дверь, — ответил он. Голос был хриплым и чужим. — Он забился сюда. Я его добил. Всё в порядке.

Вера не двигалась. Она смотрела на него так же внимательно, как в лазарете, когда проверяла зрачки, и в этом взгляде не было страха. Было что-то более неприятное: понимание, которое пока не нашло слов.

— Ты улыбался, — сказала она.

Артём поднял руку и коснулся лица. Губы были растянуты. Он не знал, как давно.

Глава 5. Три удара

Утро наступило не со светом, а с того, что Артём перестал притворяться, будто спит.

Он просидел до пяти в углу лазарета, на пластиковом стуле у вешалки с капельницами, и слушал, как Вера возится с ранеными. Сухов стонал на раскладушке, пока она зашивала ему бедро. Лариса сидела на полу рядом, укачивала Ваню и смотрела в одну точку. Двоих погибших вынесли в подсобку. Кирилл руководил этим, не повышая голоса, и работал сам, это Артём отметил с неохотой. Тела уложили рядами, прикрыли куртками, и потом Кирилл долго стоял у раковины в туалете, где давно не было воды, и тёр руки сухим мылом.

В углу зрения светилось: [До завершения первой стадии: 5 дн. 12 ч. 40 мин.]

Он открыл окно статуса. Пять свободных очков горели ровным, терпеливым светом, как огоньки на панели, которую никто не выключает.

ВОРОНЦОВ АРТЁМ

Уровень: 2 (опыт 50/250)

Класс: ▒▒▒▒▒▒ [скрыт]

Сила — 5

Ловкость — 7

Живучесть — 5

Восприятие — 5 (+2)

Воля — 8

Свободных очков: 5

Он думал о Воле дольше, чем о чём-либо вчера. Восемь очков держали его три шага на проспекте. В котельной они не держали ничего, потому что дверь он открыл сам. Это была не поломка, а то, как всё устроено. Воля могла остановить его тело, но не могла запретить ему хотеть, а тем более решать.

И всё же он вложил в неё два очка. Так кладут деньги на карту, которую боятся проверять: чтобы они там были.

Остальные три ушли в Живучесть. Вера вчера сказала: «При таком кровоизлиянии должно быть больно». Он не почувствовал боли тогда и не чувствовал её сейчас, хотя синяк на локте за ночь стал фиолетово-жёлтым. Раз боль перестала предупреждать, предупреждать должно было что-то другое.

Живучесть — 8

Воля — 10

Свободных очков: 0

Стена внутри стала чуть толще. Не выше, не прочнее. Просто толще.

— Покажи руку, — сказала она негромко.

Вера стояла над ним с лампой в руке. Он не слышал, как она подошла, и это было первым, что его испугало: раньше он слышал всё.

— Какую? — спросил он, не сразу подняв голову.

— Любую. Запястье. — Она села на корточки, взяла его руку двумя пальцами и посмотрела на свои часы, простые, с секундной стрелкой, на тонком кожаном ремешке. — Не говори.

Артём послушно замолчал. Вера считала долго. Лицо её ничего не выражало, только между бровей собралась тонкая складка.

— Сорок шесть, — сказала она наконец, отпуская руку. — После боя. После ночи, которую ты не спал. У тебя сорок шесть ударов в минуту.

— У спортсменов так бывает, — соврал Артём и услышал, как буднично это прозвучало.

— Ты не спортсмен. — Она сказала это без насмешки, как констатируют диагноз. — Я не спрашиваю, что ты скрываешь. У меня нет на это ни сил, ни права. Но каждое утро ты будешь приходить ко мне, я буду мерить пульс, давление и зрачки. Всё остальное мне не нужно.

— А если не приду? — спросил Артём, глядя на свои руки.

— Приду я. — Вера поднялась, и лампа качнулась у неё в руке. — И скажу Максиму почему.

— Ты ему говорила? Про котельную? — тихо спросил Артём.

Она помолчала. Свет от лампы лежал на её лице снизу, делая серые глаза почти чёрными.

— Нет, — сказала Вера. — Не сегодня. Это не обещание, Артём. Я не из тех, кто даёт обещания людям, которых не понимает. Но я считаю, что тот, кто спасает чужих людей в темноте, имеет право на одну ночь, о которой не нужно рассказывать.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Артём остался на стуле с ощущением, будто ему только что выписали штраф и одновременно дали отсрочку.

Выход назначили на шесть.

У главного входа, на мокрой плитке, стояли четверо. Максим с ружьём за плечом, в кожаной куртке, натянутой поверх самодельного защитного жилета из хоккейной экипировки. Артём с крестовиной. Парень лет двадцати, в красно-белом спортивном костюме, который выглядел нелепо и ярко, как флаг на похоронах. И девушка.

Девушка была небольшого роста, лет двадцати двух, в огромном мужском пуховике, из рукавов которого торчали только кончики пальцев. Чёрные волосы были острижены неровно, как стригут сами себя в темноте. За ухом торчал карандаш, в руке она держала толстый блокнот на пружине.

— Тимур, — представил Максим парня в костюме. — «Разведчик», первый уровень. Бегает быстро, лазает ещё быстрее. Ника.

— Ника, — кивнула девушка и посмотрела на Артёма очень внимательно, как смотрят на строчку в таблице, которая не сходится. — «Наблюдатель». Я вижу параметры существ. Бьюсь плохо.

— Не бьётся вообще, — уточнил Максим без раздражения. — Но мне нужны её глаза. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Артём. — Почему мы идём вчетвером, а не вдесятером?

— Потому что вдесятером нас услышат за квартал, — ответил Максим. — Четверо могут пройти тихо, один из четырёх — стрелок. Это арифметика, а не доверие. — Он помолчал и добавил уже другим тоном: — Правила. Первое: в бой не лезть, пока я не скажу. Второе: патроны считаю я. Третье: если я говорю «ложись» — ложитесь, а не спрашиваете, зачем. Понятно?

— Ясно, — сказал Тимур бодро и сразу же потёр шею: видимо, понял, что прозвучало слишком весело.

— Макс, — окликнули сзади.

Кирилл стоял в стороне, у баррикады, с чашкой в руке. Выглядел он не выспавшимся, но собранным. Он не стал подходить ближе, только поднял чашку в знак приветствия.

— Возвращайтесь, — сказал он просто. — Правда. Мне нужны люди, которые умеют считать и умеют слушать, а не только бить.

Максим кивнул. Что-то между ними всё-таки осталось неразрешённым, и Артём заметил это, потому что не мог не заметить: Кирилл смотрел не на Максима, а на него.

Город встретил их тем же мелким дождём.

Они шли вдоль стен, пригнувшись, в затылок друг другу: Максим первым, за ним Ника, потом Артём, замыкающим Тимур. Максим не оглядывался, но каждые десять-пятнадцать шагов останавливался и поднимал сжатый кулак, и все замирали, как дети в игре.

— Не топай, — сказал он Артёму на втором квартале, не поворачивая головы. — Ты шагаешь на пятку. Ставь ногу с носка, перекатывай. Тише.

— Я стараюсь, — ответил Артём тихо.

— Стараешься, значит, слышно, — отрезал Максим, не оборачиваясь.

Артём попробовал перекатывать. Получилось лучше. Он знал почему: чувство движения подсказывало, где под ногой лежит песок, где мокрый лист, где битое стекло. Не нужно было смотреть. Он молчал и не объяснял, откуда у него это.

На третьем квартале Максим остановился и опустил кулак. Все замерли.

В пятнадцати метрах впереди, у разбитой витрины парикмахерской, сидел Сутулый. Он был повернут к ним спиной, горбатый, длиннорукий, с головой, опущенной почти до колен. Он чем-то занимался в луже у обочины, неторопливо и сосредоточенно, и от этого занятия у Артёма свело челюсть.

На плечах твари висели лохмотья чего-то синего. Не кожа, не шерсть: ткань.

— Ника, — выдохнул Максим почти беззвучно. — Что у него?

Ника не ответила сразу. Она сощурилась, будто пытаясь прочесть мелкую надпись, и тихо, почти шёпотом, продиктовала:

— Сутулый. Ранг F. Состояние: кормление. Реакция на звук: высокая. — Она помолчала. — Примечание: «нестабильная форма».

— Что значит «нестабильная»? — спросил Максим.

— Не знаю. Вчера у Долгорукого, которого убил Кирилл, такой строки не было. — Она открыла блокнот и записала что-то быстрым, угловатым почерком. — Сегодня есть. У некоторых есть, у некоторых нет. Я пока не понимаю, по какому принципу.

— Записывай, — сказал Максим. — Тимур, левый обход. Артём, со мной. Не стреляем: обходим.

Артём шагнул вперёд.

И тело сделало шаг ещё раз, без него.

Он не заметил, как это случилось: только что стоял, и вот уже весь корпус подался вперёд, колени согнулись, плечи подобрались. Ровное, очень спокойное желание поднялось из живота и растеклось по рукам. Пятнадцать метров. Три секунды. Спина существа повернута. Оно занято. Оно не услышит.

Догнать.

— Воронцов.

Голос Максима был тихим и ровным. Пальцы его легли Артёму на локоть: не сильно, но так, как кладут руку на поводок.

— Стоять.

Артём остановился.

Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как желание медленно уходит, не спеша, словно прикидывая, стоит ли оставаться. Воля встала поперёк — десять очков вместо восьми. Не стена. Пока что просто дверь, которую держат плечом.

— Видел я такое, — сказал Максим. Он не отпускал локоть. Голос его не изменился, но каждое слово он клал отдельно, как кладут камни. — У охотничьих собак. Когда зверь рядом, а хозяин ещё не дал команды, тело дёргается вперёд раньше головы. Их приходится держать.

— Я просто потерял равновесие, — сказал Артём и сам услышал, как плоско это прозвучало.

— Нет, — сказал Максим. — Не потерял.

Он отпустил руку и не стал развивать мысль. Они обошли парикмахерскую по другой стороне улицы, мимо кучи мокрых газет, под навесом остановки, и Сутулый так и не поднял головы. Но Артём чувствовал на себе взгляд: не Максима, а Ники. Она шла рядом и молча смотрела на него, будто он был строкой, которую никак не удаётся прочесть до конца.

Вестибюль «Парковой» изменился.

Людей стало больше, чем вчера: человек сорок, и ещё больше запахов. Пахло мокрой шерстью, хлоркой и чужими нервами. Дежурная стояла у эскалатора с тем же фонарём на шнурке, в том же оранжевом жилете, но за ночь будто потемнела лицом. Увидев Артёма, она ничего не сказала, только коротко кивнула.

— Живой, — произнесла Нина Фёдоровна наконец. — Хорошо. Фонарик принёс?

— Принёс, — ответил Артём и протянул пластмассовую рукоятку обеими руками. — Спасибо.

— Оставь. — Она сжала его ладонь вокруг фонарика, быстро и крепко, как закрывают крышку. — Ещё пригодится. Ты не закончил.

Максим представился, Ника достала блокнот, Тимур остался у двери, глядя на улицу. Нина Фёдоровна коротко рассказала, что ночью пришли ещё одиннадцать человек из соседних домов, что воды у них осталось на полтора дня, а еды — на два, и что ни один человек из тех, кто спустился в тоннель вчера, не вернулся.

— Есть кое-что, — сказала она и повела их к будке дежурной.

В будке на столе стояло радио: старый чёрный приёмник с выдвижной антенной и ручкой динамо, как у тех, что продают туристам. Рядом лежала тетрадь, исписанная от руки. Нина Фёдоровна повернула ручку, поймала частоту, и сквозь шипение пробился голос.

Женский. Ровный, бесстрастный, чуть искажённый, как у навигатора в автомобиле, который читает номера съездов:

«Внимание. Говорит эвакуационный пункт «Восточный». Принимаются лица, получившие класс. Лица без класса принимаются при наличии сопровождающего с классом. Координаты: Октябрьский проспект, Восточный выставочный комплекс. Пункт работает до завершения первой стадии. Внимание. Говорит эвакуационный пункт «Восточный»...»

Запись крутилась по кругу. Слова повторялись в том же порядке, с теми же паузами, с той же интонацией. Нина Фёдоровна выключила радио.

— Поймали в три ночи, — сказала она. — Крутится уже четыре часа. Я записала.

— Это правительство? — спросил Тимур от двери. Голос у него был тонкий и жадный, как у ребёнка, которому показали подарок.

— Не знаю, — ответил Максим. — Если у них есть радио, значит, есть электричество и люди. Если есть люди, возможно, есть оружие и медикаменты. — Он потёр подбородок. — Если есть «лица без класса принимаются при наличии сопровождающего», значит, они уже поняли, что делают.

— А что именно? — спросила Ника тихо, не поднимая глаз от блокнота. — Принимают? Или отбирают?

Никто не ответил.

— Сколько до «Восточного»? — спросил Артём.

— Четыре километра, — сказала Нина Фёдоровна. — По Октябрьскому. Если по прямой.

— А не по прямой? — уточнил Артём.

— Не знаю, — покачала головой Нина Фёдоровна. — Я эту ночь не выходила.

Артём молчал. Он слушал, как в животе у него растёт тяжёлая, холодная мысль, и понимал, что она вовсе не про выставочный комплекс.

— Нина Фёдоровна, — сказал он. — Стук. Ночью. Опять был?

Она посмотрела на него долго и внимательно, как человек, который понимает, о чём именно его спрашивают, и пытается решить, насколько можно ответить честно.

— Под утро, — сказала она. — Три раза. Каждый раз по три удара.

— Я хочу спуститься, — сказал Артём ровно.

— Артём, — позвал Максим негромко.

— На платформу, — Артём не обернулся. — Не в тоннель. До края. Только послушать.

— Нет, — сказал Максим.

— Я не спрашиваю разрешения, — ответил Артём. — Я говорю, что спущусь.

— Тогда вместе, — сказал Максим так же тихо. — На платформу. Пять минут. И если я говорю «назад», ты идёшь назад.

Эскалатор был мёртвым. Они спускались по ступеням гуськом, в темноте, на звук собственных шагов. Максим первым, Ника сразу за ним, потом Артём, замыкал Тимур, всё ещё нервно улыбающийся. Нина Фёдоровна осталась наверху: она сказала, что кто-то должен быть там, где свет.

Ступеням, казалось, не было конца.

Платформа пахла сырым бетоном, застоявшейся водой и чем-то ещё, густым, резким, знакомым: воск и железо. Артём ощутил это раньше, чем увидел. Нити лежали в воздухе одна на другой, как провода в старой подстанции, и тянулись из тоннеля плотным пучком.

Он перестал считать на двадцатой.

— Свет, — сказал Максим одними губами.

Тимур, не дыша, включил фонарик: тонкий луч скользнул по мраморным колоннам, по лужам на путях, по плакату с улыбающейся семьёй, на которую кто-то, пока ещё было можно, нарисовал усы. Тоннель начинался в десяти метрах от края платформы. Он был чёрным и круглым, как глотка.

— Ника, — шепнул Максим.

Ника подошла к краю платформы, сжав блокнот обеими руками. Она вглядывалась в темноту так сосредоточенно, что у неё выступил пот на висках.

— Много, — выдохнула она. — Я вижу… Двенадцать. Нет, четырнадцать. Сутулые, в основном. Один, может, два Долгоруких. Все в состоянии «ожидание». Все в глубине, метров сорок-пятьдесят. — Она сглотнула. — Они стоят и ждут.

— Чего? — спросил Тимур.

— Чего-то, что сюда спустится, — ответила Ника, не отводя глаз от темноты.

Артём стоял на краю платформы. Он слышал, как капает вода: кап, кап, кап. Слышал дыхание Максима: ровное, сдерживаемое. Слышал сердце Тимура, быстрое и тонкое, как у птицы. Чувство движения ловило ряби, идущие из тоннеля, но не пыталось их считать.

Он поднял крестовину. Перехватил её за середину. И, помедлив, коротко, три раза ударил по стальному поручню: тук, тук, тук.

— Ты что делаешь! — прошипел Максим.

Тишина.

Капля упала в лужу.

Потом ещё одна. Потом, откуда-то издалека, из глубины тоннеля, донеслось, едва слышно, как будто через слой ваты:

Тук. Тук. Тук.

Три коротких. Пауза. Три коротких.

Артём не дышал.

Когда он был маленький, а Ане было пять, они жили в одной комнате и боялись темноты по-разному. Он боялся того, что в шкафу. Аня боялась, что он уйдёт. Каждый вечер, когда гасили свет, она стучала по стенке кровати: три коротких. «Ты тут?» Он отвечал: три коротких. «Я тут». Потом, когда у каждого появилась своя комната, сестра стала стучать по батарее, и он слышал это сквозь стену: три удара, пауза, три. Это было их личное . Никто больше не знал.

Это мог быть кто угодно. Три коротких — самый простой ритм на свете.

— Ника, — услышал он собственный голос. — Что ты там видишь? На том конце. Откуда был стук.

Ника несколько секунд молчала. Он слышал, как она сглотнула.

— Ничего, — сказала она тихо. — Пусто. Там, где идёт звук… Там у меня вообще ничего нет. Ни имени, ни ранга, ни состояния. Либо это слишком далеко, либо… — Она осеклась.

— Либо? — переспросил Артём.

— Либо то, что стучит, не считается существом, — ответила Ника. — Или не считается… вообще чем-то. Я не знаю. У людей я вижу только имя и уровень, и то вблизи. Это может быть человек. Это может быть всё что угодно.

Артём шагнул к краю.

Рука Максима опустилась ему на плечо. Не сжала, не толкнула. Просто легла, тяжёлая и тёплая, как на раненого.

— Нет, — сказал Максим.

— Это моя сестра, — тихо сказал Артём, не оборачиваясь.

— Это может быть твоя сестра. — Голос Максима звучал очень ровно. Он смотрел не на Артёма, а в тоннель, и в его профиле было что-то очень усталое. — Это может быть то, что умеет стучать. Или то, что научилось. Ты не знаешь. Я тоже не знаю. И я не могу тебя отпустить туда, потому что я там умру, и ты умрёшь, и твоя сестра, если это она, умрёт тоже, потому что некому будет за ней прийти.

— Тогда что? — спросил Артём глухо.

— Эвакуационный пункт. — Максим впервые повернулся к нему. — Там люди с оружием, там электричество, там, возможно, есть то, чего нет у нас. Мы идём туда. Мы возвращаемся сюда не вчетвером с двенадцатью патронами, а с теми, кто может держать четырнадцать тварей в тоннеле. Я понимаю, это не то, что ты хочешь услышать.

— Сколько? — Артём наконец повернул голову.

— Не знаю. День. Два, — честно ответил Максим.

— Это долго, — сказал Артём.

— Это единственный способ сделать это не самоубийством. — Максим опустил руку. — Я дам слово. Если ты пойдёшь со мной на «Восточный», а потом вернёмся, я первым спущусь по этому эскалатору. Идёт?

Артём молчал. Он смотрел в чёрную глотку тоннеля и слушал тишину в ней, плотную, как вата. Потом снова, совсем тихо, откуда-то издалека пришло:

Тук. Тук. Тук.

И одновременно с этим всё, что было в тоннеле, шевельнулось.

Не один, не двое. Много. Разом. Ряби пошли по воздуху, как от камня, брошенного в густую воду, и Артём почувствовал их кожей, десной, зубами: четырнадцать неподвижных точек, которые перестали быть неподвижными.

— Назад, — сказал Максим негромко. — Тихо. Ника, Тимур, на эскалатор.

— Они идут, — прошептала Ника.

— Идут, — согласился Максим. — Назад. Сейчас же.

Они поднялись так быстро, как только можно подняться без бега. Позади в темноте возникло шипение и скребущий звук, как будто сотни когтей разом провели по бетону. Они поднимались, не оглядываясь. Артём слышал только собственное дыхание и, где-то под ним, три тихих удара: не ушами, а костями. Может быть, это просто билось сердце.

Наверху Нина Фёдоровна уже тянула цепь на дверь вестибюля. Тимур вылетел из шахты последним, споткнулся и упал на плитку, но тут же вскочил. Максим развернулся спиной к эскалатору и поднял ружьё.

Никто не пришёл. Шипение стихло. Тварь, что бы там внизу ни двигалось, потеряла интерес или получила другой приказ.

— Я не брошу станцию, — сказала Нина Фёдоровна, не оборачиваясь. Голос у неё был ровный, но руки на цепи дрожали. — Пока из тоннеля стучат, кто-то должен тут стоять. Вдруг те, кто выйдет, должны увидеть свет.

— Нина Фёдоровна, — начал Максим.

— Приведёте людей, пока я держу эту дверь, — перебила она. — Не раньше. У меня сорок человек, и они не хотят идти по улицам. Вам нужна сила, а не баласт.

Максим кивнул. Он не любил, когда его перебивали, но в этом случае возразить было нечего.

Они вышли в начале десятого. Дождь стих, и между крышами пробилось неяркое солнце, окрасив мокрые стены в серебряный цвет. Было красиво и тихо. Артём впервые за двое суток подумал, что так могло бы выглядеть обычное утро воскресенья.

Тимур отправился на разведку к проспекту. Он не просто ушёл: он растворился. Одну секунду стоял на углу в красно-белом костюме, и вот уже скользит вдоль стены, лёгкий и быстрый, как лист по воде. Артём, наблюдая за ним, понял, зачем Максим взял его в группу.

Вернулся он через двадцать минут. Лицо у него было бледное, дыхание сбилось.

— Октябрьский перекрыт, — выдохнул он. — Не баррикадой. Стоит что-то.

— Что? — спросил Максим.

— Не знаю. Большое. Серое, как бетон, сидит прямо посреди проспекта, на мосту. Я не подходил ближе, чем на двести метров. — Тимур сглотнул. — Вокруг него лежат люди. И собаки. Кольцом. Метров тридцать в диаметре. Все мёртвые.

— Следы? Кровь? — уточнил Максим.

— Нет, — сказал Тимур. — В том-то и дело. Крови нет. Лица спокойные. Как будто они просто легли и... — Он замолчал, подбирая слово. — Заснули.

Ника быстро записывала в блокнот. Максим молчал, глядя на пустой проспект. Артём чувствовал, как под ногами едва уловимо дрожит бетон, и не мог понять, это дрожь города или ряби того, что стоит там, в трёх кварталах, и не двигается.

Он уже решил. Он пойдёт туда, где ответят на три удара. Но путь шёл через то, что убивало людей без единой капли крови.

Глава 6. Чуткий

Крышу выбрал Тимур. Девятиэтажка на углу, с которой, по его словам, «весь проспект как на ладони». Лифт не работал, поэтому поднимались пешком, и на каждой площадке пахло чужой жизнью: жареным луком, кошками, мокрыми куртками на вешалках. На шестом этаже дверь в квартиру была приоткрыта, и Артём заглянул, сам не зная зачем. На кухне стоял накрытый стол: две чашки, нарезанный хлеб, вилка, воткнутая в сыр. Людей не было.

— Не лезь, — тихо сказал сзади Максим.

— Я просто смотрю, — отозвался Артём.

— Вот и не смотри, — сказал Максим и подтолкнул его к лестнице.

Люк на чердак оказался сорван. Они выбрались на крышу один за другим и сразу пригнулись: ветер здесь дул сильнее, а парапет был низкий, по колено. Дождь кончился, небо стало ровным и серым, как мокрый бетон.

Проспект лежал внизу. Он шёл под уклон, длинно и прямо, километра на полтора, и в самом низу упирался в реку. Там, где асфальт переходил в мост, стояла серая глыба.

Издали она была похожа на камень, которого вчера тут не было. Или на грузовик, накрытый брезентом. Размером с микроавтобус, горбом вверх, без головы, без рук, без ничего. Только брезент не должен дышать, а эта штука дышала: медленно, раз в несколько секунд, и бока у неё чуть заметно поднимались.

Вокруг на асфальте темнели пятна. Много пятен, ровным кольцом. Артём не сразу понял, что это люди.

— Жесть, — тихо сказал Тимур и тут же замолчал.

Максим достал из рюкзака бинокль, настоящий, охотничий, в потёртом кожаном чехле, и долго смотрел вниз. Потом передал его Нике.

— Давай. Только не высовывайся, сядь за парапет.

Ника села на корточки и приложила бинокль к глазам. Минуту никто не говорил. Слышно было, как где-то далеко капает с крыши и как Тимур щёлкает суставами пальцев.

— Через бинокль строки плывут, — сказала Ника наконец. — Но кое-что прочитаю. Так. «Чуткий». Ранг E.

— Это выше, чем F? — спросил Тимур.

— Выше. Я таких пока не видела. — Ника поморщилась и поправила бинокль. — Состояние: питание. Особенность… так, это плывёт. Подавляет страх и… враждебность. Радиус сорок метров. И что-то ещё, но я не могу разобрать.

— Подавляет страх, — повторил Максим. — То есть что? Люди перестают бояться?

— Наверное, — ответила Ника. — И перестают злиться.

— Звучит как отпуск, — буркнул Тимур.

— Они там лежат, Тимур, — сказала Ника, не опуская бинокля. — И не встают.

Артём смотрел на кольцо без бинокля, глазами. Он не мог оторваться от деталей, как всегда. Они лежали вповалку, но не как люди, упавшие в панике: все лицом к центру. Ни одного перевёрнутого, ни одного с вытянутой в сторону рукой, как бывает у тех, кто пытался ползти. У ограждения лежал мужчина в светлой куртке, рядом велосипед, колёсами вверх. Ближе к центру овчарка положила морду на ботинок хозяина, и казалось, что они просто задремали на прогулке.

Никто не боролся. Это было хуже всего.

— То есть подойдёшь — и ляжешь, — сказал Максим.

— Похоже на то, — кивнула Ника.

— А если не бояться? — Он помолчал. — Если человек и так не боится?

Артём сделал вид, что не услышал.

— Другого моста нет? — спросил он вместо этого.

— Я смотрел, — сказал Тимур. Он уже сидел на краю люка, подтянув колено к груди. — Пока вы в метро были. Северный под завалом, там фуры горят. Железнодорожный не подойдёт: рельсы, там пешком не пройти, да и дыра посередине. Следующий вверх по реке, километров девять. Это целый день, и неизвестно, что там.

— Девять километров, — повторил Максим. — Это без гарантий.

— Без гарантий, — согласился Тимур.

Максим убрал бинокль в чехол и ещё какое-то время смотрел на мост молча. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Через него надо, получается, — сказал Максим наконец.

— Оно не двигается, — сказал Артём.

— Что? — Максим повернул к нему голову.

— Оно сидит на месте. Ника, оно двигалось?

— Нет, — ответила Ника. — Питание. Сидит и ест.

— Тогда его не надо догонять, — сказал Артём. — Его можно сжечь.

Все посмотрели на него. Он вдруг понял, что сказал это вслух и что ему придётся объяснять. Раньше он в таких случаях замолкал и говорил «потом». Сейчас «потом» не получалось: картинка уже сложилась, пока остальные смотрели на мост.

— Видите, на спуске, метров за сто восемьдесят до него, стоит Газель? Белая, с кузовом. Носом вниз.

Максим снова достал бинокль.

— Вижу, — сказал Максим, не опуская бинокля.

— Она в левой полосе, там почти пусто. Она просто упёрлась колесом в бордюр. Если вытащить её оттуда и подтолкнуть, сама покатится. Уклон нормальный, это видно по тому, как стоят остальные машины.

— И что? — спросил Тимур. — Врежется, и?

— Если в кузове будет бензин, то загорится. Мне кажется, — добавил Артём. — Нужны факелы, чтоб подожгло.

Было слышно, как ветер гоняет по крыше пустую банку.

— Бензин мы возьмём из машин, — сказал Тимур медленно. Глаза у него загорелись. — Слушайте, а это прикольно. Там вдоль всей улицы тачки стоят. Сигнальные факелы у многих в багажнике лежат, я видел.

— А если не загорится? — спросил Максим.

— Тогда уйдём и будем думать, — пожал плечами Артём.

— А руль? — спросил Максим.

— Привязать. Ремнём, — сказал Артём.

— У меня есть ремень, — сказал Максим, всё ещё глядя в бинокль. Голос у него был ровный, но Артёму показалось, что он что-то прикидывает про самого Артёма, а не про Газель. — Хорошо. Но давай договоримся. Ты предлагаешь, потому что оно сработает, или потому что тебе очень надо на ту сторону?

— И то и другое, — честно сказал Артём.

— Так и думал. — Максим убрал бинокль. — Идём.

Бензин сливали больше часа.

Тимур оказался единственным, кому было весело. Он нашёл в багажнике какой-то «Нивы» садовый шланг, рассаду в пластиковых стаканах, засохшую и жалкую (кто-то ехал на дачу), и три пустые канистры. Рассаду он аккуратно переставил на тротуар. Потом всосал в шланг бензин и тут же выплюнул, кашляя и вытирая рот рукавом красно-белого костюма.

— Фу, блин! Ну и гадость! Нельзя было как-нибудь по-другому?

— Нельзя, — сказал Максим, не отрываясь от второй машины. — Сплёвывай и качай.

Артём таскал вёдра. Канистры заполнились на три четверти, ещё нашлись два ведра из чьего-то багажника и ящик из-под воды, куда лили в пустые бутылки. Пахло так, что слезились глаза. Ника сидела на капоте красной «Шкоды», чуть ниже по склону и в стороне от полосы, с биноклем, и каждые несколько минут докладывала:

— Не двигается! Всё так же! — крикнула она, помахав им рукой.

Газель стояла там, где и должна была стоять. Носом вниз, колесо упёрто в бордюр, двери нараспашку, ключи в замке. Водитель, судя по всему, ушёл пешком: на сиденье осталась его куртка и недопитая бутылка воды. Артём зачем-то поставил бутылку на землю, у колеса, будто хозяин мог вернуться.

В кузове они расставили канистры, вёдра и бутылки, оставив крышки откинутыми. К переднему бамперу и к двери кабины Максим привязал изолентой по две сигнальные шашки, красные, как карандаши. Руль закрепили ремнём за подголовник: колёса выровняли, поставили по линии разметки. Вдоль левой полосы Тимур заранее прошёл, оттащил за бордюр велосипед и сдвинул чью-то «Оку».

Когда всё было готово, Максим собрал их рядом.

— Значит так. Зажигаем факелы. Артём, Тимур, толкаете. Как пойдёт, отпускайте и бегом в сторону. Не вдоль,а поперёк. Ника, смотришь на радиус и на то, что у него написано, и говоришь сразу.

— А ты? — спросил Тимур.

— А я стою с ружьём. Если вылезет что-то ещё. — Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Давайте.

Тимур чиркнул о шашку. Та зашипела, вспыхнула, брызнув красным. Он сунул её под ленту и отскочил, смеясь, как ребёнок на салюте. Вторая загорелась с третьего раза. Артём упёрся плечом в заднюю дверь, Тимур с другой стороны, они навалились.

Газель скрипнула, колесо вылезло из-за бордюра, и вдруг тронулась. Медленно, слишком медленно, Артём думал, что не получится, но вес был большой, и уклон делал своё. Они пробежали рядом три метра, пять, десять. Машина набирала ход. Бампер с горящими шашками отбрасывал на асфальт красные прыгающие пятна. Артём бежал уже вровень с кабиной, руку держал на борту. На двадцатом метре машину потянуло влево, к стоящей «Оке».

Он не думал. Рванулся вперёд, ударил плечом в переднее крыло, коротко, как толкают дверь в метро. Газель вздрогнула и вернулась на линию.

— Всё! — заорал Тимур откуда-то сзади. — Отпускай!

Артём отпрыгнул вбок, упал на асфальт, перекатился. Газель уходила вниз, быстро, всё быстрее, подпрыгивая на швах. Красные огоньки на бампере уменьшались.

Артём поднялся на колено и смотрел.

Сто восемьдесят метров. На втором светофоре машину снова повело влево, но она выровнялась сама. Дальше она шла почти по линии. За полсотни метров до кольца мёртвых он увидел, что кабина стала подпрыгивать, потому что она летела уже под пятьдесят.

Серая глыба не шелохнулась.

Газель ударила в неё на скорости. Звук пришёл позже, чем картинка: глухой, плотный удар, как будто уронили шкаф, потом тонкий звон стекла. Кузов сложился, из него вырвалась оранжевая вспышка, и в следующую секунду всё вокруг стало огнём.

Пламя было огромным. Оно поднялось метров на десять и распухло чёрным дымом, который сразу накрыл мост. Горели вёдра, канистры, сама Газель, горела серая глыба. Тимур выругался так, как, наверное, не ругался никогда в жизни.

— Радиус! — крикнул Максим. — Ника!

Ника уже стояла на капоте «Шкоды», вцепившись в бинокль двумя руками.

— Сорок! Нет, тридцать пять! Тридцать! — Голос у неё срывался. — Двадцать пять! Что-то пошло у него… «Состояние: тяжело ранен»! Здоровье падает! Тридцать восемь процентов!

Из чёрного дыма вырвался звук.

Низкий, тянущийся, он шёл не из горла, а откуда-то снизу, из самой земли. Артём почувствовал его зубами, корнями, внутренностями. Это была не боль и не ярость. Это был плач, у которого не было ни голоса, ни слов.

— Двадцать! — кричала Ника. — Оно раскрылось! Там панцирь, он раздвинулся! Пятнадцать!

— Двенадцать процентов здоровья! — выдохнула Ника. — Оно ещё живое!

— Почему оно не сгорело? — Тимур вцепился себе в волосы. — Оно же в огне!

— Горит, — глухо сказал Максим. — Только оно большое.

Они смотрели, как чёрный дым стелется над мостом. Из него временами вырывались языки пламени, и в просветах было видно: глыба раскрылась вдоль хребта, как створки жука. Под створками блестело что-то розовое и мокрое.

— Отсюда не добьём, — сказал Максим. — Дробью с такого расстояния только пугать. А подойти нельзя: пока радиус большой, ляжем.

— Сейчас пятнадцать, — тихо сказала Ника. — Если оно и дальше будет падать, станет ещё меньше.

— Сколько у него осталось? — спросил Максим.

— Не знаю, — ответила Ника. — Минут десять. Может, пять.

— Я пойду, — сказал Артём.

— Ты чего? — Тимур посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Если радиус пятнадцать, то у меня получится. Ему плохо, оно не удержит.

— Я не про это! Ты вообще… — Тимур запнулся и махнул рукой.

— Пусть идёт, — сказал Максим.

Он смотрел на Артёма долго. Что-то решал. Потом коротко, с неохотой кивнул.

— Если почувствуешь, что тянет лечь, не ложись. Разворачивайся и ползи назад. Понял?

— Понял, — сказал Артём и взял крестовину.

— Крестовину не забудь, — добавил Максим и отвернулся.

Он спускался по склону один. Дым ел глаза, асфальт под ногами был тёплый. Сквозняк катил мимо обгоревшие куски пластика. Где-то позади Ника выкрикивала цифры, но звук уходил, как будто он нырял в воду: «Четырнадцать… тринадцать…»

Кольцо мёртвых начиналось метров за тридцать до дыма. Артём перешагнул через первого, потом через второго. Он старался ставить ногу так, как учил Максим, с носка, и не смотреть вниз. И только на пятнадцатом метре почувствовал это.

Сначала он заметил, что бояться перестал. Страх не пропал, просто отодвинулся, как чужой разговор в соседней комнате. Потом отошла и злость, которой он, оказывается, весь день был полон: на Кирилла, на Сухова, на Максима с его «стоять». Она тоже тихо ушла. Последним ушло то ровное, спокойное желание догнать, которое жило в нём с первого дня. Он стоял и впервые за двое суток ничего не хотел.

Это было… хорошо.

Это было так хорошо, что он остановился. Захотелось сесть. Ничего не делать. Просто лечь на тёплый асфальт рядом с овчаркой, которая положила морду на хозяйский ботинок, и закрыть глаза. Никто никуда не гнал, никто ничего не требовал. Он сделал шаг, ещё один.

Воля, десять очков, встала у него в груди, как рука на плече. Не толкнула, не потянула. Просто осталась.

Не лечь.

Он стоял, пока не нашёл в себе одну-единственную мысль: Аня. Не картинка, не слово — три удара, пауза, три. Этого хватило. Он пошёл дальше, переступая через вытянутые ноги, мимо мужчины в светлой куртке и велосипеда с поднятыми к небу колёсами. У мужчины на лице была спокойная улыбка.

В десяти метрах существо дымилось и шевелилось. Створки раскрылись, и в проёме он увидел то, что Ника не смогла прочесть: влажный розовый мешок, быстро-быстро пульсирующий. Оно всё ещё дышало. Оно знало, что он тут. Оно не защищалось.

Артём поднял крестовину.

Это было почти хуже, чем в котельной. Там была хоть какая-то борьба: беспомощность, страх. Здесь ничего. Только тихое тепло. Он ударил один раз, сильно, в мешок. Потом ещё. Мешок лопнул. Глыба вздрогнула и затихла.

Дым стоял вокруг, пахло горелым пластиком и чем-то сладковатым. В воздухе вспыхнули строки:

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Чуткий». Ранг: E.]

[Получено опыта: 300.]

[Достигнут уровень 3.]

[Доступно очков характеристик: 5.]

А под ними, чуть ниже, бледнее остальных:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

[Ранг сущности (E) значительно превышает ваш ранг (0).]

[Поглощение возможно. Вероятность необратимых повреждений: 31%.]

[Подтвердить?]

Он прочитал это один раз.

Тридцать один процент. Почти каждый третий. Он не любил такие числа: с ними нельзя было ничего сделать, их нельзя было обойти, выкрутить, отложить. Нить, тонкая и мутная, поднималась над мёртвой глыбой и уже начинала таять. Ждать было нельзя: через минуту её не станет.

Он оглянулся.

На склоне, на красном капоте, крохотная фигурка Ники. Рядом, чуть выше, Тимур. Максим стоял неподвижно, с ружьём у плеча. Сто восемьдесят метров. Они ждали.

Каждое отдельное решение можно оправдать. Он думал об этом уже не как о предупреждении, а как о рецепте: оправдание у него было готово. Мост, сестра, «Восточный», Максим, который ждёт, ничего особенного, просто тридцать один процент. Нужно же как-то переходить реку.

Он положил ладонь на тёплую, мокрую серую плоть, и в голове беззвучно, как галочка в окошке, возникло «да».

Боль пришла вся сразу.

Не та, что он чувствовал бы в бою. Это была боль за все прошедшие двое суток: за локоть, за ночь, за каждый удар, который он не заметил. Она ударила по рукам, по рёбрам, по позвоночнику, будто всё, что он не почувствовал, дожидалось в очереди. Мир сломался: зрение стало белым, потом чёрным, потом снова белым. Из носа что-то потекло, горячее. В ушах стоял звон, высокий и тонкий.

Потом всё рассыпалось на цвета.

[Сущность «Чуткий» поглощена.]

[Получено: восприятие эмоций (слабое). Видны страх и враждебность живых существ в радиусе 30 м.]

[Получено: подавление (слабое, неактивно).]

[Обнаружен паттерн: ТЯГА К ЧУЖОМУ СТРАХУ.]

[Паттерн закреплён.]

[Предупреждение: с ростом числа поглощений возрастает риск утраты исходной личности.]

Он не сразу понял, что стоит на коленях. Асфальт под ладонями был горячий и шершавый. Дым почти рассеялся. Кровь капала из носа на светлую куртку мёртвого мужчины, и Артём смотрел на неё, пока в ушах не стихло.

— Эй! — донеслось сверху.

Тимур бежал по склону, быстро и легко, красно-белым пятном. За ним, тяжело, шёл Максим. Ника спотыкалась позади, прижимая блокнот к груди.

— Живой? — Тимур затормозил в двух шагах и осёкся. — Блин. У тебя кровь.

— Знаю. — Артём вытер рукавом лицо. — Нормально. Голова кружится.

— Ты шёл, как по парку, — сказал Максим. Он остановился рядом и смотрел не на Артёма, а на мёртвую серую глыбу. — Я смотрел в бинокль. Не бежал, не прятался. Шёл, как будто тебе вообще не страшно.

— Мне и правда не было страшно, — сказал Артём, не поднимая головы.

— А мне было, — сказал Максим. — Я там стоял и думал: сейчас он ляжет, и всё.

Ника подошла последней. Она смотрела на труп, и лицо у неё менялось.

— Строк нет, — сказала она тихо. — Я его читаю и ничего не вижу. Тип, ранг, состояние. Ничего. Только что было, а сейчас нет. Как будто стёрли.

— Может, потому что умер, — предположил Тимур.

— У тех, что вчера ночью, строки висели ещё час после смерти, — ответила Ника.

Артём промолчал.

Теперь он видел их.

Не глазами. Вернее, глазами, но как-то иначе, будто на картинку наложили вторую плёнку. У каждого человека вокруг головы и груди стояло слабое, едва заметное свечение, не цвет и не свет, скорее температура. У Тимура оно было тёплое, рыжевато-розовое, быстрое, пульсирующее: возбуждение, азарт, детская радость от того, что получилось. У Ники совсем другое: холодное, синее, дрожащее, и тянулось от плеч к лицу, как туман над рекой.

Страх.

Он понял это сразу, так же, как понимают без слов, что человеку больно. Она боялась. Не мёртвых, не глыбы. Она боялась его, и это светилось у неё вокруг головы, ярко и ясно, как фонарь.

А потом Артём почувствовал, что хочет подойти ближе.

Не потому, что хотел помочь. Желание было тёплое, глубокое и очень спокойное. Оно шло из той же части живота, где раньше жило «догнать», и пахло оно чем-то вроде горячего хлеба. Ей было страшно, и это было красиво, и ему хотелось встать рядом и погреться.

— У тебя кровь из носа, — сказала Ника.

Она протянула ему платок, мятый, в клетку, и пальцы у неё дрожали. Синий туман вокруг неё стал плотнее.

Артём взял платок, пальцами не коснувшись её руки. И отступил на шаг.

— Спасибо. Мне лучше, правда, — сказал он, глядя куда-то мимо неё.

— Точно? — спросила Ника, не двигаясь с места.

— Да. Ты отойди чуть. Воздух тут тяжёлый, — сказал Артём и зажал платком нос.

Она кивнула и отошла. Артём прижал платок к лицу и смотрел в сторону, на тлеющие остатки Газели. Смотреть на огонь было проще. Огонь был просто огнём.

Рядом стоял Максим.

Артём заметил его последним. Рядом с Тимуром и Никой он выглядел почти пустым: ровное серое свечение, плотное, как мокрая сталь. Но в груди, под курткой, тлела маленькая красная точка. Не пламя, не злость: уголёк, кулака в два размером, закрытый и очень тихий. Максим смотрел на него спокойно, и красное свечение не двигалось.

Артём не знал, что оно значит. Злость? Готовность? Усталость? Он понял только, что это направлено на него.

— Идём, — сказал Максим. — Пока дым не сошёл. Через мост перейдём, посмотрим, что там.

Они пошли.

Мимо кольца мёртвых, вдоль которого Артём старался не смотреть. Мимо овчарки, которая всё так же лежала мордой на хозяйском ботинке. Мимо остатков Газели, из которой тонкими струйками шёл чёрный дым. Над рекой висел туман, и по мосту гулял холодный сквозняк.

На середине моста Тимур вдруг остановился и показал вперёд.

— Смотрите, — сказал он и ткнул пальцем вперёд.

Вдали, километрах в двух, за последними домами и пустырём, поднималось длинное белое здание с куполом. Над его крышей тянулась тонкая струйка белого дыма, ровная, как у печной трубы. А выше, на самом куполе, горел прожектор: бледный днём, но яркий, направленный в небо.

— Там люди, — сказал Тимур с каким-то детским счастьем.

— Там люди, — согласился Максим. Голос у него был тихий.

Артём смотрел на здание и думал о том, что за те два километра, которые им предстоит пройти, он станет видеть всех, кого встретит. Каждого. Страх, злость, радость, тяжесть, скрытое и явное. Всё, что люди обычно прячут за лицом.

Впервые за три дня он не хотел встречать людей.

Глава 7. Блокпост

За мостом проспект продолжался так, будто ничего не случилось.

Широкий, пустой, с рядами брошенных машин и одинаковыми фонарями, которые никто не включил. Справа тянулись магазины с выбитыми витринами, слева кирпичная стена какого-то завода. На рекламном щите, наполовину содранном ветром, улыбалась семья на фоне новостройки: «Ипотека от пяти процентов. Начни жизнь с нового адреса».

В углу зрения светилось: [До завершения первой стадии: 5 дн. 4 ч. 10 мин.]

Они шли той же цепочкой: Максим впереди, за ним Ника, потом Артём, а последним Тимур. Только теперь Артём держался подальше от Ники, шагов на десять, и смотрел в основном под ноги.

Пять очков висели в окне статуса с самого моста. Он потратил их на ходу, пока голова ещё соображала:

Сила — 5 → 7

Воля — 10 → 13

Силу он вложил потому, что Газель на старте едва шевельнулась под его плечом, а он потом полчаса не мог поднять руку выше пояса. Волю потому, что без неё остался бы лежать рядом с овчаркой. Хватит этого или нет, он не стал загадывать. Будет видно.

Голова всё ещё гудела. Нос больше не кровил, но во рту стоял привкус железа, а зрение стало другим. Он видел всё как обычно, и поверх этого вторую картинку: у каждого живого существа было слабое свечение, не цвет и не свет, а скорее жар, как от нагретой стены. У Тимура впереди оно было рыжее, неровное, всё время прыгало. У Ники синее, тихое, никуда не уходящее. У Максима серое, плотное, и красный уголёк в груди. Больше на проспекте никого не было.

Выключить это не получалось. Он пробовал закрывать глаза: свечение оставалось, только тускнело. Пробовал не смотреть, но всё равно смотрел. Поэтому шёл, уткнувшись взглядом в асфальт, и считал трещины.

— Слушайте, а вы заметили? — сказал Тимур. Он пятился, повернувшись к ним лицом, и размахивал руками. — Оно же на нас вообще не среагировало. Чуткий этот. Мы стояли в ста восьмидесяти метрах, а если бы радиус достал? Мы бы там все…

— Не пяться, — сказал Максим, не оборачиваясь. — Упадёшь.

— Не упаду, — отмахнулся Тимур.

— Упадёшь, я тебя поднимать не буду, — сказал Максим.

— Ну вот. — Тимур развернулся и пошёл нормально. — Я просто говорю: круто же. Нас четверо, а мы его сожгли. Мне в секции никто не поверит.

— Тимур, — сказала Ника. — Тише.

— Да никого же нет, — буркнул Тимур.

Артём в этот момент поднял голову.

Справа, метрах в двадцати пяти, стояло двухэтажное здание автосалона с выбитыми окнами. Он смотрел на него просто потому, что оно оказалось на краю взгляда, и вдруг заметил красную точку. Потом ещё одну. Они были наверху, на плоской крыше, неподвижные и очень ровные. Это не была злость. Это было что-то собранное и выдержанное: готовность. Ниже, у бетонного блока, перегораживавшего въезд на парковку, дрожало маленькое синее пятнышко, мелкое и частое, как огонь на сквозняке.

Трое. Двое сверху, один внизу.

— Макс, — тихо сказал Артём. — Стой.

Максим остановился сразу, не спрашивая. Поднял кулак. Ника и Тимур замерли.

— Что? — спросил он вполголоса.

— Люди. Справа, на крыше автосалона, двое. И один внизу, за блоком. Они нас ждут.

— Где? — Тимур вытянул шею. — Я ничего не вижу. Я смотрел на эту крышу, там никого нет!

— Они лежат, — сказал Артём.

Тимур открыл рот и закрыл. Лицо у него стало растерянным и обиженным, как у ребёнка, у которого забрали любимую игрушку. «Разведчик» было единственным, чем он здесь гордился.

— Откуда знаешь? — спросил Максим. Тихо, без нажима, глядя вперёд.

Артём понял, что в который раз за двое суток собирается сказать «слышно было». Рот уже начал складывать это слово.

— Слышно, — сказал он. — Дышат. Тихо, но…

Он замолчал. Получилось плохо, и он сам это слышал.

— Дышат, — повторил Максим. — На крыше. С двадцати пяти метров.

— Да, — сказал Артём.

— Ну да. — Максим помолчал. — Ладно.

Он не стал спорить, и от этого было хуже, чем если бы спорил. Красный уголёк у него в груди чуть качнулся и снова затих.

— Ружьё вниз, — сказал Максим уже громче, обращаясь ко всем. — Медленно. Руки на виду. Тимур, не дёргайся. Ника, ты тоже. Говорить буду я.

Он аккуратно, двумя руками, снял ружьё с плеча и положил на асфальт. Выпрямился, поднял ладони на уровень груди.

— Эй! — крикнул он в пустоту. — Мы не за вами! Нас четверо, мы идём на Восточный! Радио слышали! Оружие на земле!

Тишина тянулась секунд десять. Потом с крыши ответил голос, мужской, хриплый, усталый:

— Остальные железки тоже на землю!

Артём положил крестовину рядом с ружьём. Ему не хотелось. Рукоять ещё хранила тепло его ладони, и отдавать её было всё равно что снять ботинки посреди улицы. Тимур выложил нож, небольшой складной, и маленький топорик, о котором, судя по виду Максима, раньше никто не знал.

— Идите вперёд, — сказал голос. — Не торопитесь. По дороге, не по обочине. Если кто-то дёрнется, стреляем без предупреждения.

— Понял! — крикнул Максим.

Они пошли.

Проспект плавно уходил вправо. Когда они поравнялись с автосалоном, из-за бетонного блока вышел парень. Совсем молодой, лет девятнадцати, в слишком большом бушлате и каске набекрень. Автомат он держал наперевес, и ствол ходил у него вверх-вниз. Вокруг него колыхалось синее, густое, неровное, как вода в тазу, который несут по лестнице. Парню было страшно до тошноты.

На левом рукаве у него была жёлтая повязка.

— Вперёд, — сказал он сорванным голосом. — Не оглядываться. Идите.

Он пристроился сзади, шагах в десяти. Артём чувствовал его спиной: тёплую, дрожащую синеву, как жар от батареи. Идти так было трудно. Тело само норовило чуть довернуть, плечи тянуло назад. От синего шло тепло, густое и приятное, и пахло оно почти хлебом. Артём поймал себя на втором шаге и заставил ступню вернуться на дорогу. Воля, тринадцать очков, упёрлась без напряжения, как будто ждала. Было легче, чем в первый раз. Это тоже не обрадовало.

— Ты чего дёргаешься? — шепнул Тимур впереди.

— Ничего. Ногу подвернул, — буркнул Артём.

За поворотом проспект сужался. Поперёк дороги стояли два автобуса, жёлтый и синий, борт к борту, с выбитыми стёклами. Между ними и по краям тянулись бетонные блоки, мотки колючей проволоки и противотанковые ежи, сваренные из рельсов. На боку жёлтого автобуса белой краской было выведено: «СТОЙ. ПРОХОД ПО РАЗРЕШЕНИЮ». Над автобусами, на самодельной вышке из строительных лесов, торчал пулемёт, а рядом с ним, в тени, два человека с биноклями.

На земле, за мешками с песком, сидели люди. С автоматами, с охотничьими ружьями, в чёрных бушлатах и камуфляже, в обычных куртках с повязками на рукавах. Человек пятнадцать, может быть, двадцать.

Из просвета между автобусами навстречу им вышел мужчина.

Лет сорока пяти, среднего роста, плотный, в чёрном бушлате без знаков. Короткая седая щетина, светлые глаза, шрам через левую бровь. На рукаве жёлтая повязка. Оружия в руках у него не было, только кобура на поясе, и в этом месте, перед пулемётом и двумя десятками стволов, безоружные руки выглядели самым опасным, что было на дороге.

Он остановился в пяти шагах и посмотрел на них, по очереди, неторопливо, как смотрят на товар.

— Лосев, — сказал он. — Командир блокпоста. Рассказывайте.

— Нас четверо, — сказал Максим. — Из торгового центра «Атриум», это за рекой, километра четыре отсюда. Там семьдесят человек. Радио ваше слышали, пришли посмотреть, что у вас и как.

— Семьдесят один, — вставил Тимур.

Максим покосился на него. Лосев чуть заметно дёрнул уголком рта.

— Семьдесят один, — повторил он. — Это много. Хорошо. Классы?

— Стрелок, второй уровень, — сказал Максим.

— Разведчик, первый, — сказал Тимур и расправил плечи, хотя красно-белый костюм по-прежнему делал его похожим на физрука на субботнике.

— Наблюдатель. Первый, — тихо сказала Ника.

Лосев повернул голову к Артёму.

— А ты? — спросил он.

— Без класса, — ответил Артём. — Не выбрал пока.

— Уровень? — уточнил Лосев.

Он не успел открыть рот.

— Третий, — сказала Ника. — Я вижу.

Артём посмотрел на неё. Она посмотрела в ответ спокойно и немного удивлённо: ну а что, врать, что ли? Синее вокруг неё не дрогнуло. Она не пыталась его выдать, просто назвала то, что видела: привычка человека, который весь день читает таблички.

— Третий и без класса, — повторил Лосев. Он потёр подбородок, и шрам на брови сдвинулся. — За два дня. Бывает, наверное. Ладно, у нас комиссия, пусть разбирается, кто что выбирает. — Он принюхался. — От вас гарью несёт. И у тебя кровь на куртке. Где были?

— На мосту, — сказал Максим.

За мешками стало тихо. Кто-то перестал жевать. Артём видел, как у десятка людей разом дёрнулось свечение: синего стало больше, красного тоже.

— На каком мосту? — спросил рыжий мужик, сидевший за пулемётом у мешков.

— На Октябрьском, — ответил Максим. — Мы через него шли.

— Через Одеяло? — Рыжий поднялся. Он был широкий, не очень высокий, с красными от недосыпа глазами и руками как лопаты. Красное в нём стояло ровно и густо, как в гудящей печи. — Через него. Вчетвером.

— Через что? — переспросил Тимур.

— Серая тварь на въезде, — сказал Лосев. — Подходишь, ложишься и не встаёшь. Мы зовём её Одеялом.

— У меня она записана как «Чуткий», — сказала Ника.

— У тебя записана. А у нас Одеяло. — Лосев снова посмотрел на Максима. — Мы туда двое суток бригады гоняли, пока не поняли, что бесполезно. Вы как прошли?

— Мы его сожгли, — сказал Максим.

— Брехня, — сказал рыжий.

— Кузя, — не поворачивая головы, произнёс Лосев. Рыжий замолчал, но красное в нём не потухло. — Как сожгли?

Максим рассказал. Коротко, без красот, как докладывают: Газель на спуске, бензин из брошенных машин, сигнальные шашки. Лосев слушал, не перебивая, только раз переспросил про уклон. Артём следил за его свечением и ничего в нём не находил: ровное серое, плотное, без красного и без синего. Спокойный человек. Или очень хорошо умеющий себя держать.

— Газель с горки, — сказал Лосев, когда Максим закончил. — Хм. А мы пытались подвести тягач. Ладно. Он сгорел, и всё?

— Нет, выжил. Панцирь раскрылся, внутри мягкое. Радиус упал, и я добил. Дробью, в упор.

— Ты, — сказал Лосев.

— Я, — кивнул Максим.

— В упор. В поле Одеяла.

— Оно уже еле дышало, — сказал Максим. — Радиус был метров десять.

Лосев смотрел на него долго. Красный уголёк в груди у Максима оставался совершенно неподвижным: не вспыхивал и не тускнел. Он врёт, подумал Артём, и в нём ничего не шевельнулось. Ника смотрела в землю, и синее вокруг неё стало чуть гуще.

— Ладно, — сказал наконец Лосев. — Мне, честно говоря, всё равно, кто. Мне важно, что дорога через мост открыта. — Голос у него стал другим, ниже и тише. — Вчера утром мы отправили туда двоих. На разведку. Саню Белова и Игната. Повязки жёлтые. Не вернулись. Вы там никого не видели?

Стало слышно, как на проспекте скрипит под ветром оторванный дорожный знак.

— Там много кто лежит, — осторожно сказал Максим. — Мы не разглядывали.

Артём вдруг ясно вспомнил: слева от велосипеда с поднятыми к небу колёсами, чуть в стороне от мужчины в светлой куртке, лежал худой человек в чёрном, и на рукаве у него светлела жёлтая полоска. Он видел её, пока шёл мимо, и не стал запоминать. Но запомнил.

Он мог промолчать. Максим уже ответил за всех, и так было бы удобнее. Но парень в каске набекрень смотрел на Лосева, и во взгляде у него было столько надежды, что Артёму стало не по себе.

— Одного видел, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Слева от велосипеда. Худой, в чёрной куртке. На левом рукаве жёлтая повязка. Лежал на боку, лицом к нему, к Одеялу. — Он запнулся и добавил: — Лицо спокойное. Не мучился.

— Это Игнат, — сказал парень в каске. Голос у него сорвался. — Товарищ командир, это Игнат. Он куртку при мне застёгивал… перед выходом… — Он замолчал и зажал рот ладонью.

— Дима, — негромко сказал Лосев. — Дыши. Не торопись.

Синее вокруг него вспыхнуло так ярко, что Артём на секунду зажмурился. Сквозь страх пробивалось что-то ещё, горячее и мокрое, и от этого сочетания у него свело желудок. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Тёплое тянуло, как печь в промёрзшей комнате.

— Эй! — Рыжий вскочил, и ствол пулемёта развернулся в сторону Артёма. — Ты куда лезешь? Стоять!

— Стой, — сказал Максим, и пальцы его легли Артёму на рукав. Не жёстко, но так, что понятно было: отпускать он не собирается.

— Кузя, спокойно, — сказал Лосев. — Парень хотел сказать пацану пару слов. Так, да?

— Да, — выдавил Артём. Во рту было сухо. — Извините. Я просто…

Он шагнул назад. Дима вытер лицо рукавом и отвернулся, и его свечение потускнело, ушло вниз. Тепло отдалилось. От этого стало одновременно легче и пусто. Максим убрал руку, но ещё секунду стоял вплотную, и красный уголёк у него в груди был чуть ярче, чем раньше.

— Спасибо, что сказал, — произнёс Лосев. — Мы не знали. — Он помолчал. — Игнат был хороший пацан.

Больше он ничего не добавил. Потом выпрямился, и голос у него снова стал деловым:

— Ладно. К делу. Радио у нас крутится не просто так. Восточный — это выставочный комплекс, там сейчас около шестисот человек. Генераторы, вода из скважины, медпункт, склады. Внутри гарнизон, на дороге мы. Колонна выходит от этого блокпоста каждый день в шестнадцать ноль-ноль. Идёт два километра, мы по бокам. Днём дорогу чистим, к вечеру там снова всякое, поэтому без охраны не ходят.

— А условия? — спросил Максим.

— Простые. С классом проходят. Без класса только с сопровождающим, один с классом на пятерых без. Это не я придумал, это комиссия. — Он поднял палец. — И плата.

— Какая плата? — спросил Максим.

— С каждой группы больше двадцати человек один с классом остаётся у нас. На службе. Паёк, оружие, койка. Не заложник, если ты об этом.

— Именно об этом, — сказал Максим.

— Не надо, Максим. — Лосев сказал это почти мягко. — Ты был на службе, я по стойке вижу. Людей на всех не хватает. Мы держим дорогу, кому-то это делать надо. Вы приходите с семьюдесятью. Мы даём воду, крышу, охрану. Взамен один боец. Это немного.

— А кого берёте? Решает комиссия? — не отступал Максим.

— Комиссия или я. По обстоятельствам. — Лосев перевёл взгляд на Нику, и Артём увидел, как в его серой ровности вспыхнула тонкая жёлтая нитка, не злая и не тёплая, а просто интерес, как свет настольной лампы. — Наблюдатели нам нужны. У нас их двое, нужен третий.

Синее у Ники дёрнулось вверх и застыло.

— Она не боец, — сказал Максим.

— Знаю, — сказал Лосев. — Поэтому и нужен.

— Мы это обсудим, — сказал Максим.

— Обсуждайте. Времени у вас до шестнадцати завтра. Сегодняшняя колонна уходит через полтора часа, вы за своими не успеете. Придёте завтра к шестнадцати, пройдёте. Не придёте, следующая послезавтра, и условия будут другие.

— Какие другие? — спросил Тимур.

— Не знаю. Комиссия решает. — Лосев пожал плечами. — Приходите завтра.

Парень в каске, не глядя ни на кого, принёс из-за мешков их вещи: ружьё, крестовину, нож, топорик. Артём взял крестовину, и пальцы сами сомкнулись на привычном холоде. Дима быстро, украдкой на него посмотрел и тут же опустил глаза.

— Оружие у ворот комплекса сдаётся на хранение, — добавил Лосев. — Всё.

— И ружьё? — спросил Максим.

— И ружьё, — подтвердил Лосев. — Получите на выходе.

— А выход когда? — спросил Максим.

— Когда выйдете, — сказал Лосев и улыбнулся впервые за весь разговор.

Артём посмотрел на эту улыбку и ничего за ней не увидел. Совсем ничего. Серое, ровное, закрытое.

Они пошли обратно по проспекту. Тимур, впервые за день, молчал. Артём оглянулся раз, у самого поворота. Дима стоял у бетонного блока, глядя им вслед, и синее вокруг него снова разгоралось. Рыжий Кузя сидел за пулемётом, красный и тяжёлый. А Лосев так и стоял посреди дороги, неподвижно, с безоружными руками, и на нём по-прежнему не было ничего.

К мосту вышли в начале четвёртого. Небо стояло низкое и серое, и казалось, что день уже кончился, хотя до вечера было ещё далеко. Дым над Газелью давно рассеялся, остался только запах: горелая резина и что-то сладковатое. Кольцо мёртвых лежало на прежнем месте. Артём старался не смотреть на овчарку.

— Ну и что, — сказал Тимур, когда они были уже на середине моста. Молчать он дольше получаса не мог. — Нормально же всё. Генераторы, вода, медпункт. Шестьсот человек! Это не наш «Атриум».

— Они выбирают, Тимур, — сказала Ника, не оборачиваясь. — Ты слышал? «По обстоятельствам».

— Ну и что? Я бы остался, — пожал плечами Тимур.

— Тебя бы и не взяли. У тебя первый уровень.

— Разведчики нужны всем, — обиделся Тимур.

— Тимур, — сказал Максим. — Заткнись, пожалуйста.

Тимур заткнулся. На самом верху моста, там, где обугленный остов Газели перегораживал левую полосу, Максим остановился и сказал, не повышая голоса:

— Вы двое идите вперёд. Метров на пятьдесят. Не оглядывайтесь. Нам с Воронцовым поговорить надо.

— А что… — начал Тимур.

— Пошли, — сказала Ника и потянула его за рукав.

Они ушли. Тимур то и дело оборачивался, Ника шла прямо и быстро, прижимая блокнот к груди. Максим достал из кармана сигарету, смятую, без фильтра, и долго не закуривал, просто держал в пальцах. Потом сунул обратно.

— Слушай, — сказал он наконец, глядя на реку, а не на Артёма. — Я не тупой. Ночью ты в темноте тварь по звуку завалил, как будто видел. Сегодня заметил людей на крыше, которых даже Тимур не заметил, а он у нас разведчик. Потом пошёл к этой серой хрени как за хлебом. Нос в крови, а сам нормальный. Ты там что-то с собой делаешь. Я не спрашиваю что.

— Макс… — начал Артём.

— Дай договорить. — Он наконец повернулся. — Я видел, как ты к пацану полез. На блокпосту. Лицо у тебя было голодное. Я не знаю, что это, и знать не хочу. Но я видел.

Артём промолчал. Красный уголёк у Максима в груди лежал ровно и тихо, как угли под золой. Он не вспыхнул, пока Максим говорил, и от этого было хуже: человек не злился, он просто сообщал.

— Если эта штука в тебе когда-нибудь повернёт на наших, — сказал Максим, — я тебя убью. Не со зла. Просто убью. Говорю один раз, чтобы ты знал, а не гадал.

— Понял, — ответил Артём. Голос у него был хриплый. — А если я сам попрошу?

— Что попросишь? — не понял Максим.

— Чтобы ты… Если станет совсем плохо. Если я сам пойму, что дальше нельзя.

Максим посмотрел на него долго, и в лице у него что-то дрогнуло и тут же закрылось.

— Тогда тоже, — сказал он. — Без вопросов.

Они стояли рядом на мосту, под огромным серым небом, и река внизу была тёмная и тихая.

— И ещё, — сказал Максим. — Лосеву я про мост соврал. Сам не знаю зачем. Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.

— Он на меня не смотрел, — сказал Артём.

— Он на всех смотрел. Но у меня чутьё. — Максим пожал плечами. — Ты там не светись лишний раз. И Ника пусть молчит.

— Она молчит, — сказал Артём.

— Хорошо. И не думай, что я это для тебя сделал. Нас в «Атриуме» семьдесят человек, и ты один из тех, кто может их довести. Мне нужны живыми все, кто может. Даже такие.

— Даже такие, — повторил Артём.

— Ну да, — сказал Максим. — Не обижайся. Я говорю как есть.

Он зашагал вперёд, не оглядываясь, и ружьё на его плече чуть покачивалось. Артём пошёл следом, на расстоянии, как идут за человеком, который только что сказал тебе правду.

Ника ждала у конца моста.

Максим прошёл мимо, не останавливаясь, и догнал Тимура, ждавшего чуть дальше, у остановки. Ника осталась одна у бетонного парапета, с блокнотом в руках. В сером свете синее вокруг неё было ровным и тусклым, как свет ночника. Артём остановился в трёх шагах.

— Можно вопрос? — спросила она. — Только не отвечай сразу.

— Давай, — кивнул Артём.

— Когда мы только познакомились, я смотрела на тебя вблизи. У всех без класса в строке стоит прочерк. А у тебя было пусто. Не прочерк, а именно пусто, как будто там что-то есть, а мне не показывают. — Она провела пальцем по обложке блокнота. — Сегодня, после моста, там появилась строка. Серая. Прочитать не могу, она плывёт. Но она есть.

Синее у неё дёрнулось на последних словах. Артём не знал, что это значит: страх сказать лишнее, или просто враньё.

— Не говори мне, что там, — быстро добавила Ника. — Я не хочу знать. Пока. Я никому не скажу, но у меня есть условие.

— Какое? — спросил Артём.

— Ты будешь говорить мне, что с тобой происходит. Каждый раз. Что получил, что изменилось. Я записываю.

— Зачем тебе? — спросил Артём.

— Потому что я хочу понять, как это устроено. Весь этот интерфейс. Почему у монстров появилась строка «нестабильная форма». Почему у тебя пусто. Ты единственная нестандартная строка, которую я видела. — Она осеклась и поморщилась. — Прости. Это звучит ужасно.

— Звучит, — согласился Артём.

— Знаю. Но я тебя боюсь, и мне всё равно хочется это знать. И то и другое правда.

Он видел это. Синее никуда не делось, но поверх него, ярче и тоньше, горела жёлтая нить, такая же, как у Лосева, только сильнее. Любопытство. Ей было страшно и интересно одновременно, и обе нитки сплетались в такой узор, что у него свело горло. Он стоял в трёх шагах и не двигался. Это стоило ему больше, чем весь день.

— Ладно, — сказал он. — Договорились. Но ты отойди чуть. Когда я рядом с тобой, мне хуже.

— Я заметила. Ты весь день от меня шарахаешься.

— Не от тебя. От этого, — сказал Артём.

— От чего? — спросила Ника.

Он мог сказать «потом». Он всю жизнь говорил «потом». Но сейчас получалось так, что если не сказать, договор не считается.

— Я вижу страх, — сказал он. — Когда кто-то боится, у него вокруг светится. Синее. И мне хочется подойти ближе. Я держусь.

Ника не ответила сразу. Потом открыла блокнот, достала карандаш из-за уха и быстро, угловатым почерком записала несколько строк. Пока она писала, синее вокруг неё чуть стихло: бумага, видимо, служила ей чем-то вроде перил.

— Восприятие эмоций, — пробормотала она. — Побочный эффект: тяга. Сколько ты уже… Нет, ладно. Потом. — Она подняла голову. — Спасибо. Что сказал.

— Ты же поэтому спрашивала, — сказал Артём.

— Нет, — сказала Ника. — Я спрашивала, потому что не думала, что ты скажешь.

Она отошла на пять шагов, потом на десять, и Артём не пошёл за ней.

Дальше они шли молча.

Когда впереди показался купол «Атриума», уже смеркалось, и в углу зрения тихо сменилось число: [До завершения первой стадии: 5 дн. 1 ч. 10 мин.] Под куполом горели лампы: жёлтые, слабые, расставленные кольцом вокруг баррикады. Кто-то из дозорных помахал им с крыши.

Ника шла впереди, уткнувшись в блокнот, и синее вокруг неё тихо светилось в сумерках. Артём смотрел ей в спину и думал о Лосеве, о тонкой жёлтой нитке интереса, о том, что завтра в шестнадцать ноль-ноль кто-то должен остаться. И что он не хочет, чтобы это была она.

Глава 8. Совет

Он увидел их раньше, чем вошёл.

Не всех, только тех, кто стоял ближе тридцати метров: за стеклом, за баррикадой из тележек и скамеек, в тусклом свете ламп. Бледные синие пятна, неровные, колышущиеся, у каждого своё. Страх был везде. Семьдесят человек, которые не знали, доживут ли до утра, и для них это давно стало обычным состоянием, как погода. Для Артёма это было как запах пекарни для человека, который два дня ничего не ел.

Он остановился перед баррикадой и подождал, пока Воля встанет на место. Потом пошёл дальше.

— О! — крикнул сверху Лёша. Он сидел на куче сдвинутых тележек с битой на коленях и, увидев их, чуть не свалился. — Вернулись! Живые! Максим, вы живые?

— Пока да, — сказал Максим. — Открывай.

— Кирилл тут с обеда ходит, как… — Лёша осёкся. — Ну, в общем, ждёт.

Баррикаду раздвинули ровно настолько, чтобы протиснуться по одному. Внутри пахло, как всегда: мокрая одежда, картон, суп из чего-то консервного. Люди смотрели им вслед. Кто-то спросил, нашли ли они воду. Кто-то спросил, правда ли, что на том берегу город жив. Максим отвечал на ходу: «Потом. На собрании».

Кирилл стоял у фонтана с кружкой в руке. Он увидел их и пошёл навстречу, быстро, почти бегом, и на лице у него было такое облегчение, что на секунду Артём подумал: он ведь правда за нас переживал. Красное в нём стояло, как обычно, ровное и тёплое. А под красным, глубже, чем Артём успел разглядеть, шевельнулось что-то синее.

— Живые, — сказал Кирилл. — Слава богу. Ну? Что там?

— Совет, — сказал Максим. — Через полчаса, в кафе. Все трое. Нам умыться надо и поесть.

— Макс, я с обеда… — начал Кирилл.

— Через полчаса, — повторил Максим, и Кирилл замолчал.

Они ели в углу склада, на ящиках, из одной банки: тушёнка, холодная, с белым жиром по краям. Тимур ел жадно и рассказывал всё подряд, не дожидаясь вопросов: про Газель, про бензин, про шашки, про то, как горело. Лёша слушал с открытым ртом. Ника сидела с блокнотом на коленях и не ела. Артём ел медленно, по чуть-чуть, и каждый раз, когда Тимур повышал голос, чувствовал, как рыжее у него в груди пляшет и плещется через край. Это было почти приятно. Почти.

— …и тут он как закричит! — Тимур вскочил, размахивая ложкой. — Вот, прям так, из дыма: ыыыы! А Артём идёт. Один. Прям на него!

— Тимур, — сказал Максим.

— Что? — вскинулся Тимур.

— Ешь, — сказал Максим.

Тимур сел. Он открыл рот, закрыл и посмотрел на Максима. Рыжее вокруг него дёрнулось, и в нём на секунду появились серые пятна: Тимур вспомнил, что Максим сказал Лосеву на блокпосту, и теперь не знал, что можно рассказывать. Артём не стал на него смотреть.

Совет собрался в бывшем кафе, за тем же столиком, под тем же куполом, по которому снова барабанил дождь. Кирилл сидел во главе, откинувшись на спинку стула, Максим напротив, с ружьём между колен. Вера устроилась сбоку, с планшетом, и Артём заметил, что планшет у неё лежит экраном вниз. Ника, Тимур и Артём стояли у стола: рассказывать было положено стоя.

Рассказывал Максим. Коротко, как докладывают: метро, радио, мост. Он говорил про Газель так же, как Лосеву, и Артём слушал, как складывается история, в которой его почти нет. «Мы подожгли», «я добил», «дробью, когда раскрылся». Он слушал и смотрел на лица.

У Веры красного не было вообще, только ровное серое и тонкая синяя ниточка, которая натягивалась и ослабевала на каждом слове про мёртвых. У Кирилла красное мигало, как индикатор: то вспыхнет, то погаснет. Когда Максим сказал «я добил», красное вспыхнуло и не погасло.

— Дробью, — повторил Кирилл. — Е-ранг. Ты стрелок второго уровня, Макс.

— Ну да, — буркнул Максим.

— Опыт делится на всю группу, — сказал Максим. — Мне досталось немного.

— Ясно. — Кирилл откинулся на стуле. — Ясно. — Он улыбнулся, и красное в нём наконец погасло. Артём заметил, что погасло оно не потому, что отпустило, а потому, что Кирилл так решил. — Круто сделали. Правда, круто. Газель с горки. Кто придумал?

— Артём, — выпалил Тимур.

— Тимур, — сказал Максим.

— Что? Это правда! — обиделся Тимур.

— Правда, — согласился Максим. — Дальше.

Максим рассказал про блокпост. Про автобусы и повязки, про Лосева, про то, как называется радиостанция. Про шестьсот человек и генераторы. Про колонну в шестнадцать ноль-ноль. Про условия.

Когда он закончил, наступила тишина. Было слышно, как дождь шуршит по куполу, как далеко на втором этаже кто-то уронил кружку.

— Один человек, — медленно сказал Кирилл. — С классом.

— Один, — кивнул Максим.

— И один с классом на пятерых без, — продолжил Кирилл.

— Так сказал Лосев.

— Хорошо. — Кирилл поставил кружку на стол. — Давайте считать. Сколько у нас людей с классом?

— Семнадцать, — сказал Артём.

Все посмотрели на него. Он сам не заметил, как открыл рот.

— Откуда? — спросил Кирилл.

— Из списка. Я смотрел утром, когда записывался. Семнадцать с классом, с учётом нас. Без класса пятьдесят четыре. Если один на пятерых, то сопровождающих нужно одиннадцать: пятьдесят четыре делить на пять, получается десять и восемь. — Он пожал плечами и почувствовал, что стоит слишком прямо. — Остаётся шесть. Минус один на плату. Пять.

— Пять лишних, — сказал Кирилл.

— Ну, в принципе, хватает, — сказал Артём.

— Он ещё и считает быстрее меня, — пробормотал Кирилл. Артём не понял, шутка это или нет. — Ладно. Допустим, цифры сходятся. Значит, вопрос один: кого отдаём.

— Никого не отдаём, пока не увидим, что дают взамен, — сказал Максим.

— Макс, они сказали: сразу. Не «потом», — настаивал Кирилл.

— Они сказали: до шестнадцати завтра. Мы придём. Там видно будет.

— Они возьмут того, кого захотят, — сказал Кирилл. — Лосев ясно сказал: Наблюдатель.

Он повернул голову к Нике.

Ника стояла прямо, с блокнотом у груди, и синее вокруг неё не двигалось. Артём смотрел на неё и ждал, что она скажет «нет».

— Я не против, — сказала Ника.

Вера подняла голову.

— Что? — переспросила она.

— Я не против. Если там безопасно. — Ника говорила ровно, глядя куда-то поверх Кирилла. — Там два других Наблюдателя. Я бы хотела с ними поговорить. Если они видят то же, что я, значит, я чего-то не понимаю. Если не то же, значит, надо понять почему.

— Ника, ты соображаешь, что ты говоришь? — Вера отложила планшет. — Ты идёшь на службу к людям с автоматами. Ты их не знаешь.

— Я знаю про них то, что сказал Максим, — ответила Ника.

— Максим знает про них то, что сказал Лосев.

— Вера, — сказал Кирилл. — Её спросили. Она ответила.

— Её спросили при всех, да ещё и посмотрели так, что сказать «нет» было почти невозможно.

— Я не сказала «нет», потому что мне не всё равно, что будет с остальными, — сказала Ника. Голос у неё стал тоньше. — И потому что мне интересно. Это тоже правда. Но если меня будут запирать, я не пойду.

Кирилл молчал и смотрел на неё. Красное в нём погасло совсем. Он выглядел как человек, которому только что отдали то, чего он не просил.

— Хорошо, — сказал он наконец, помягче. — Ника. Я тебя не заставляю. Это решаем не мы, а ты, ладно? Подумай до утра.

— Ладно, — кивнула Ника.

— Нет, — сказал Артём.

Он сказал это раньше, чем успел подумать. Все повернулись к нему. Артём чувствовал, как у него в животе поднимается тёплое и тугое, и знал: это не мысль, а то самое.

— Что «нет»? — спросил Кирилл.

— Не надо её отдавать. Лосев на неё смотрел так, что… — Артём запнулся. — Он не просто хочет Наблюдателя. Ему нужна именно она.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кирилл.

— Я видел, — сказал Артём.

— Видел, — повторил Кирилл, и голос у него изменился. — Ты многое видишь, Артём. Давай-ка я скажу, что мне рассказали, а ты послушаешь.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе и заговорил негромко, без улыбки. Артём в первый раз услышал у него такой голос: не командирский, а усталый.

— Сухов лежит у Веры, ему плохо, но голова у него работает. Он рассказал мне, что ты знал про тварей за воротами. Сказал: «Не открывайте, там кто-то есть». И был прав. Сказал, что в темноте ты ходил как кошка. Я утром видел, что у тебя на локте синяк с мою ладонь, а ты ходишь, будто тебе не больно. Лёша говорит, что ты считаешь быстрее калькулятора. — Он помолчал. — И в списке у тебя «ур. 1, класса нет». А Ника говорит, что ты третий.

— Третий, — подтвердила Ника тихо.

— Три уровня за сутки. Без класса. — Кирилл покачал головой. — Так не бывает, Артём. Окно выбора появляется на первом уровне и висит, пока не выберешь. Нельзя его пропустить. Ника, у тебя оно висело?

— Да, — сказала Ника. — Минут десять, пока я читала описания.

— У меня тоже. У Макса, у Веры. У всех. А у тебя?

— У меня не висело, — сказал Артём.

— Не висело. — Кирилл посмотрел на Нику. — Ника, ты видишь, что у него в строке?

Ника подняла глаза на Артёма, и он увидел, как синее вокруг неё сжалось и снова расправилось.

— Я не знаю, что у него, — сказала она. — Честно.

Это была правда. Она не знала, она не могла прочитать. И всё же в этом ответе было столько осторожности, что Артём почувствовал: она тоже выбирает слова.

— Хорошо, — сказал Кирилл. — Давайте так. Я не говорю, что Артём враг. Он сегодня сжёг тварь, которая убила, не знаю сколько людей, и вернулся живой. Это здорово. Но у нас семьдесят человек, и я не могу не спрашивать. — Он потёр лицо ладонями. — Мне, если честно, страшно. Не за себя, за них. Я вчера понял, что могу убить существо с человеческим лицом и ничего не почувствовать. Не то чтобы я хотел. Просто оказалось, что можно. И я смотрю на Артёма и думаю: а с ним что? Что он может, о чём мы не знаем?

Артём смотрел на его свечение. Красного там почти не осталось. Синее было густое, ровное, настоящее. Кирилл не врал. Ему действительно было страшно, и он говорил об этом вслух, и от этого его хотелось слушать.

— Я предлагаю такое, — продолжил Кирилл. — В Восточном есть комиссия. Там врачи, там Наблюдатели, там все, кто понимает в этом больше нас. Пусть они его посмотрят. Если что-то не так, ему помогут. Если всё нормально, мы извинимся.

— Это не плата, — быстро сказал Максим. — Ты о проверке.

— Я о проверке, — спокойно ответил Кирилл.

— А что у них за проверка? — спросила Вера. — Ты знаешь?

— Нет, — сказал Кирилл.

— Макс? — повернулась Вера.

— Тоже нет, — сказал Максим.

— Вот и я не знаю, — сказала Вера. Она наконец положила планшет на стол экраном вверх, и Артём увидел, что он выключен. — Мы не знаем, что с ним там сделают. Мы не знаем, что они вообще делают с людьми, у которых что-то нестандартное. Ты хочешь отдать человека, потому что боишься, Кирилл. Это не повод.

— Это очень даже повод, — сказал Кирилл.

— Он каждое утро приходит ко мне, — сказала Вера. — Я меряю ему давление, пульс, зрачки. Он здоров. Если с ним что-то будет, я первая это увижу. Я за него отвечаю.

Артём повернул голову. Ему показалось, что он ослышался. Вера не смотрела на него. Её свечение стояло ровным, серым, без единой дрожи, и он не мог понять, правда ли то, что она говорит. У неё не было ни страха, ни злости: только упрямство, которое он не умел читать.

— Вера, — сказал Кирилл. — Ты же врач.

— Я студентка четвёртого курса, — холодно ответила Вера.

— Студентка, — сказал Кирилл. — Хорошо. Тогда скажи мне, как студентка: у человека может быть пульс сорок шесть после боя?

Вера молчала секунду. Две.

— Это не твоё дело, — сказала она.

— Вера, — повторил Кирилл.

— Это не твоё дело, Кирилл, — повторила она.

Тишина тянулась дольше, чем нужно. Артём понял, что Кирилл спросил наугад: просто увидел, как она на него смотрит, и угадал.

— Я сказал, хватит, — произнёс Максим.

Он сказал это негромко, но Кирилл сразу повернулся к нему.

— Я там был, — продолжил Максим. — Он один из тех, кто нас вытащил. И мост, и дверь ночью. Если бы не он, Сухов с Ларисой и ребёнком лежали бы в доке. Ты это знаешь. Хватит.

— Я знаю, — сказал Кирилл. — Поэтому и говорю по-хорошему.

— По-хорошему ты предлагаешь сдать его людям, про которых мы ничего не знаем.

— Я предлагаю… — начал Кирилл.

— Я знаю, что ты предлагаешь. Голосуем. Я против.

— Против, — сказала Вера.

Кирилл посмотрел на них обоих. Потом на Артёма. Красное в нём вспыхнуло и тут же погасло: он взял себя в руки.

— Хорошо, — сказал он. — Двое из трёх. Решено. — Он чуть улыбнулся, невесело. — Но тогда так: ты, Максим, за него отвечаешь. Если с ним что-то случится на людях, это на тебе.

— На мне, — сказал Максим.

— Всё, — добавил он. — Я сказал, что думал.

— Теперь про завтра, — сказал Максим. — Выходим в десять. Колонна идёт растянутой цепью: я впереди, Тимур впереди меня, за ним самые крепкие. Детей и раненых в середину, вокруг них, кто с классом. Ты, Кирилл, замыкаешь. Носилки на двоих, значит, четыре человека. Воду берём всю, что осталась, по три литра на нос. Еда сколько унесём.

— А «Атриум»? — спросил Кирилл.

— Бросаем, — сказал Максим.

— Это наше место, Макс. Здесь стены, здесь правила, здесь мы…

— Здесь воды на полтора дня, — сказал Максим. — Хочешь, оставайся.

Кирилл посмотрел на него долго. Потом тихо, без улыбки, сказал:

— Нет. Не хочу.

Он встал, взял биту и пошёл к выходу из кафе. На пороге оглянулся, и Артём в первый раз увидел на его лице что-то, похожее на растерянность.

Артём вышел из кафе последним. В коридоре, у закрытого магазина обуви, горела одна лампа, и в её свете он увидел фигуру. Кирилл стоял, привалившись плечом к стене, и ждал.

— Подожди, — сказал он. — Можно на два слова?

— Давай, — сказал Артём.

Кирилл помолчал. Он выглядел уставшим, и руки у него слегка дрожали: он спрятал их в карманы.

— Я не враг тебе, — сказал он. — Правда. Если ты так думаешь.

— Ты хотел меня сдать комиссии, — сказал Артём.

— Я хотел, чтобы на тебя посмотрел тот, кто понимает. Это не одно и то же. Или одно? Не знаю. — Он усмехнулся. — Слушай. Я скажу как есть. Вчера в доке ты убил тварь по звуку, в темноте, и пошёл за второй. Я видел твоё лицо, когда ты возвращался. Оно было такое же, как у меня после первого раза. Не злое. Просто пустое. Ты не обрадовался, ты не испугался. Тебе было всё равно.

Артём ничего не ответил. Свечение Кирилла стояло рядом, густое, синее, с красной полоской на краю.

— Я после первого раза всю ночь не спал, — сказал Кирилл. — Я не знаю, что с нами происходит. Вот поэтому я за правила. Пусть тупые, пусть несправедливые. Когда есть правила, не надо каждый раз решать, можно ли тебе убить. Это решаешь не ты. Понимаешь?

— А если правила решат, что можно убить меня?

— Тогда это будет решение, а не… — Кирилл замолчал. Потом покачал головой. — Я этого делать не стану. Вот тебе слово. Пока ты не навредил никому из наших.

— Договорились, — сказал Артём.

— Договорились. — Кирилл протянул руку, и Артём пожал её. Ладонь у Кирилла была горячая и чуть влажная. — Иди поспи. Завтра длинный день.

Он ушёл, и Артём остался один с лампой. Он подумал, что Кирилл сказал правду, всю, до конца. И что от этого не легче.

Спать он не стал.

Он поднялся на второй этаж и сел на пол у колонны, в стороне от лазарета и от спальных мест. Положил крестовину поперёк колен. Здесь было почти темно, горела только дежурная лампа у лестницы, и людей он слышал, а не видел: шорохи, чей-то кашель, детское бормотание во сне.

Видел он другое.

Здание светилось. Не стенами, не окнами, а людьми. Они лежали под куполом, на скамейках и на сдвинутых матрасах, и каждый светился синим: слабым, неровным, у кого-то почти незаметным, у кого-то яркий. Страх не уходил у них даже во сне. Он тихо мерцал в темноте, семьдесят огоньков, как поле светляков, как окна дома, в котором никто не спит. Тёплое и сладкое тянуло изо всех сторон сразу.

Артём прислонился затылком к колонне и стал считать вдохи. Чужие, по одному. Вдох, выдох, вдох. Воля стояла внутри, тринадцать очков. Она держала. Ему просто нужно было дотянуть до утра.

К четвёртому часу он почти задремал. И ему снова показалось, что где-то глубоко, не ушами, а костями, кто-то стучит: три коротких, пауза, три.

Глава 9. Колонна

Утро пришло серое, без дождя.

Свет сочился через купол медленно, как вода сквозь марлю, и в нём постепенно проступали лежащие на полу люди: свёрнутые куртки вместо подушек, головы на сумках, чья-то рука поверх одеяла. Синее, горевшее над ними всю ночь, к рассвету потускнело и опустилось ниже. Люди спали, и страх спал вместе с ними.

Артём просидел у колонны до самого света. Спина затекла так, что он не сразу разогнулся. Крестовина лежала поперёк колен, пальцы вокруг неё онемели, и разжимать их пришлось по одному. Стука больше не было. Он ждал его почти до рассвета, пока ждать не стало глупо, и слышал только, как с купола капает вода.

— Руку, — сказала Вера.

Он заметил её, только когда она остановилась рядом: по серому свечению, ровному, без единой дрожи. Она присела на корточки и, не дожидаясь, сама взяла его за запястье. Пальцы у неё были сухие и холодные. На другой руке висели мужские часы с секундной стрелкой, великоватые, с лишней дыркой, наскоро проколотой в ремешке.

Она считала целую минуту. Не пятнадцать секунд на четыре, как учат, а целую, глядя на стрелку и не глядя на него.

— Сорок шесть, — сказала она.

— Как вчера.

— Как вчера. — Она отпустила руку, но не встала. — Кирилл спрашивал, бывает ли такое после боя. Бывает. У марафонцев, у лыжников. Ты не марафонец.

— Нет.

— И не спал.

— Дремал, — сказал Артём.

— Это не одно и то же. — Она посмотрела ему в глаза, близко, как смотрят в зрачки. — Ничего не болит? Локоть, например. Кирилл сказал, там синяк с ладонь.

— Не болит.

— Вот это мне и не нравится, — сказала Вера.

Она замолчала, и Артём понял, что сейчас будет то, чего он ждал со вчерашнего вечера.

— Я вчера сказала, что отвечаю за тебя, — продолжила она. — Сказала, потому что Кирилл давил. Не потому, что знала, что говорю. Мне надо понять, за что я отвечаю.

Слово уже стояло у него во рту, готовое, привычное и гладкое, как галька.

— Потом, — сказал он.

— Нет, — сказала Вера. Негромко и ровно, как говорят ребёнку про лекарство: можно поныть, но выпить придётся. — Не «потом». Не сейчас, тут люди. Но сегодня. Когда дойдём и будет место, где можно говорить. Всё, что ты считаешь, что мне надо знать. Хорошо?

— Ты же видела в котельной.

— Я видела, что ты улыбался. Это видела. — Серые глаза не отпускали. — Хорошо?

Он подумал, что она уже один раз промолчала. Ни Кириллу, ни Максиму. Это стоило ей чего-то, а просила она за это одно слово.

— Хорошо, — сказал Артём.

— Ладно. — Вера встала и отряхнула колени. — Иди поешь. Внизу раздают.

«Атриум» просыпался быстро и тихо, как просыпаются люди, которым вчера сказали, что надо уходить. Никто не жаловался. Хуже: почти никто не говорил. Складывали одеяла, перетягивали сумки, считали бутылки. Женщина в сером пуховике несколько раз подряд сворачивала и разворачивала детскую куртку. Усатый мужик с рабочими руками, в мелких старых ожогах, проверял ремни на носилках, хотя проверил их уже дважды, просто чтобы руки чем-то были заняты.

Лёша раздавал воду. Он сидел за столом у фонтана с тетрадкой и ручкой, а перед ним стояли бутылки: пятилитровые, полуторалитровые, колы и минералки вперемешку. Каждый, кто подходил, называл фамилию, и Лёша ставил галочку и отсчитывал три литра.

— Д-двести тринадцать, — сказал он, когда Артём остановился рядом. — Т-три на каждого. Я два раза пересчитал.

— Семьдесят один на три, — сказал Артём.

— Д-да. — Лёша поправил очки. — Т-ты тоже считаешь?

— Само получается.

— Т-так приятно, когда сходится, — сказал Лёша, и Артём вдруг понял, что тот ночью тоже не спал, и вся эта тетрадка с галочками для него то, за что можно держаться.

Бутылки ему сунули в брезентовую сумку. Тяжёлая, она оттягивала плечо и мешала держать крестовину. Артём переложил её на другую сторону и пошёл искать Максима.

У главного входа, в стороне от очереди, стоял Кирилл. На стеклянной двери перед ним был приклеен лист картона, вырезанный из коробки, белой стороной наружу, и он писал на нём чёрным маркером, большими прямыми буквами:

«АТРИУМ ПУСТОЙ. ВСЕ (71 ЧЕЛ.) УШЛИ В «ВОСТОЧНЫЙ» (ВЫСТАВОЧНЫЙ КОМПЛЕКС, ЗА ОКТЯБРЬСКИМ МОСТОМ, БЛОКПОСТ НА ПРОСПЕКТЕ, КОЛОННА В 16:00). ВОДЫ НЕТ. ЛЕВЫЙ ВХОД ОТКРЫТ. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ, 9:40».

Он закончил, отступил на шаг и посмотрел. Красное в нём стояло тихое, ровное.

— Если кто-то придёт и никого не найдёт, — сказал он, не оборачиваясь, — хоть будет знать, куда идти. Мне бы такое оставили, я бы обрадовался.

— Хорошо придумал, — сказал Артём.

— Ничего я не придумал. Просто так положено. — Кирилл протянул ему маркер. — Хочешь что-нибудь дописать?

Артём не сразу понял, о чём он. Потом понял.

Он взял маркер. Рука у него вдруг оказалась тяжёлой, как будто он держал не пластмассовую трубку, а кирпич. Он дописал внизу, мелко, под последней строчкой:

«Аня Воронцова. Я в Восточном. Артём».

— Сестра? — спросил Кирилл.

— Да.

— Придёт, — сказал Кирилл. — Если живая, будет искать. А ищут там, где видели в последний раз, или там, где написано. — Он кивнул на картон. — Теперь тут написано.

— Спасибо.

— Не за что. Это не мне.

Артём вернул ему маркер. Они постояли рядом, глядя на размашистые буквы, и ни одному не пришло в голову сказать что-то ещё. Он подумал, что вчера Кирилл предлагал отдать его комиссии, а сегодня пишет с ним одну записку, и что оба раза Кирилл был честен. И что всё это не складывается.

Ника ждала его у фонтана, в стороне от толпы. Куртка застёгнута до горла, сумка через плечо, блокнот в руке. Она смотрела на воду в пустой чаше и, когда Артём подошёл, не повернулась.

— Я решила, — сказала она.

— Я так и понял.

— Ты не спросишь, что?

— Идёшь, — сказал Артём.

— Иду. — Она подняла голову. — Максиму я скажу сама. На месте, не раньше. Если скажу сейчас, он начнёт отговаривать, и в колонне все это услышат.

— Я тоже буду отговаривать.

— Знаю. Поэтому говорю тебе заранее, чтобы ты отговорил и успокоился. — Ника попробовала улыбнуться, получилось криво. — Я всю ночь считала. Кирилл нужен нам. Максим нужен нам. Тимур не пройдёт: первый уровень, разведчик, они возьмут Тимура и через день отдадут обратно, потому что он их достанет. Вера врач, без неё нам нельзя. — Она запнулась. — Я единственная, кого они сами назвали. Лосев на меня смотрел. Если не я, он выберет кого-то другого, и выберет хуже.

— Это не причина.

— Нет. Не причина. — Синее вокруг неё стояло ровно, и поверх него, тонкая и упрямая, тянулась вверх жёлтая нить. — Причина в том, что там другие Наблюдатели. Двое. Я здесь одна, мне не с кем сверить. Вдруг они читают по-другому, или больше читают, или я чего-то не понимаю про свою же строку. Мне надо знать, понимаешь? Просто знать.

Он видел обе нитки сразу, и по-прежнему не мог сказать, какая из них настоящая. Скорее всего, обе.

— Ты не знаешь, что там с тобой сделают, — сказал он.

— Ты тоже не знаешь, что с тобой сделают, — ответила Ника. — Тебя собирались сдать комиссии, помнишь? И ничего, ты завтракаешь.

— Я не завтракал.

— Вот. Тем более. — Она посмотрела на него наконец прямо. — Если там что-то будет не так, ты придёшь за мной.

Она сказала это быстро и тут же смутилась. Отвела глаза, и синее у неё дёрнулось.

— Это шутка, — добавила она.

— Нет, — сказал Артём.

— Нет, — согласилась Ника. — Не шутка.

Больше они об этом не говорили.

Носилки стояли у стены возле лазарета. На первых лежал Сухов, укрытый до подбородка чьей-то курткой. Лицо у него стало серым и острым, как у человека, который за двое суток потерял килограммов пять. Рядом с носилками сидела Лариса, прижав к себе мальчика. Мальчишка лет шести смотрел на мир круглыми глазами из-под шапки, натянутой до бровей, и крепко держал в кулаке край маминого рукава.

Усатый мужик с ожогами сидел на корточках у изголовья и что-то вполголоса говорил Сухову. Когда Артём подошёл, он замолчал.

— Понесём, бригадир, — сказал он, выпрямляясь и хлопнув Сухова по плечу. — Не жалуйся. Доставлю как на объект, с комфортом.

— Только на кочках не тряси, — слабо сказал Сухов.

— Это я не умею, — сказал Витя. — Но стараться буду.

Артём подумал, что Витя нравится ему тем, что не пытается говорить красиво. Свечение у него было ровное, жёлто-серое, с крошечной синей искрой на дне, привычной, как мозоль.

— А, воин, — сказал Сухов, увидев Артёма. Глаза у него были красные и мутные, но смотрели прямо. — Живой.

— Живой.

— Хорошо. — Он помолчал, собираясь с силами. — Я Кириллу сказал. Что ты знал про тварей. Не со зла. Он спросил, я ответил. Врать мне нечем.

— Я знаю.

— Ты не злись.

— Не злюсь, — сказал Артём.

— Злишься, — сказал Сухов. — Ну и ладно. Лариса, чай человеку налей.

— Нет чая, Саша, — тихо сказала Лариса.

— Тогда воды.

Артём не стал ждать воды. Ему хотелось уйти из этого угла, где слишком близко стояли двое взрослых и ребёнок, у которых страха было ровно столько, чтобы ходить по нему было можно, а сидеть рядом нельзя. Мальчик поднял на него глаза, и свечение вокруг него качнулось, чистое и яркое, как свежая вода. Артём отвернулся и пошёл прочь, быстрее, чем следовало.

Максим собирал всех у фонтана. Он стоял на его бортике, как на ящике, и не пытался кричать: просто стоял и ждал, и «Атриум» затихал сам, ряд за рядом, пока не стало слышно, как капает с купола.

— Слушать меня, — сказал Максим. — Один раз говорю. Идём цепочкой, по двое, между рядами два шага. Кто с детьми, в середину. Носилки в середину. Воду не бросать, как бы ни было тяжело. Если что случилось, не кричать и не бежать. Кричать можно мне или Кириллу. Бегать нельзя никому.

— А если на нас нападут? — спросил из толпы женский голос.

— Тогда стоите где стоите, и дети за вами. Остальное мы.

— А если не успеете?

— Успеем, — сказал Максим.

Артём посмотрел на него и увидел красный уголёк в груди: ровный, не дрогнувший. Максим не врал. Но и не знал. Он решил, что успеет, и этого ему на сегодня хватало.

— Впереди Тимур, — продолжил Максим. — Метров на шестьдесят, он разведка. Я за ним, Артём со мной. Кирилл сзади, замыкает. Кто с классом, идут по бокам. Всё. Выходим.

Людская масса зашевелилась. Артём пошёл к входу, и Максим, спрыгнув с бортика, поравнялся с ним.

— Ты со мной, впереди, — сказал он, не поворачивая головы.

— Из-за людей?

— Из-за людей. И чтобы я тебя видел. — Максим глянул на него коротко. — Не обижайся.

— Не обижаюсь.

— Вот и хорошо.

Баррикаду раздвинули. Первыми вышли Тимур и Максим, потом Артём, потом полилась колонна: по двое, с сумками, с бутылками, с детьми за руку, с носилками на четверых. Артём не стал оглядываться. Он чувствовал их спиной, всех сразу. Семьдесят огоньков, ровной цепью, как гирлянда, и тепло между лопаток, мягкое, тянущее, как рука на плече.

Он выдохнул. Он досчитал до тридцати, не отвлекаясь, и пошёл дальше.

Только на углу, там, где улица поворачивала, он всё-таки обернулся. Купол «Атриума» стоял над крышами серый и пустой. На стеклянной двери белел картонный лист. Отсюда нельзя было прочесть ни слова, но Артём всё равно знал, где стоит его строчка, мелкая, в самом низу.

Потом они свернули, и купол пропал.

До моста было три километра, а заняло это всё утро.

Колонна из семидесяти человек с носилками, детьми и сумками идёт со скоростью самого медленного. Самыми медленными оказались вторые носилки: на них лежал мужчина со сломанной ногой, и по битому асфальту его приходилось нести так осторожно, что каждые двести шагов менялись руки. Максим то и дело поднимал кулак. Колонна вставала, и в тишине Артём слышал, как дышат семьдесят человек. Потом кулак опускался, и цепочка снова тянулась вперёд, как резинка.

Днём город не казался спящим. Он казался брошенным. На остановке стоял трамвай с распахнутыми дверями, и в салоне, на заднем сиденье, кто-то сидел, откинув голову на стекло. Колонна прошла по другой стороне улицы, быстро, и взрослые, не сговариваясь, шли так, чтобы закрыть детям обзор. На газонах лежали мокрые листья. На пыльной витрине закрытого магазина кто-то написал пальцем: «ЖИВЫЕ ЕСТЬ?» и ниже, другим почерком: «ДА». Артём прошёл мимо и не смог бы сказать, давно ли это написано.

Ветер дул им в спину, вдоль улицы, и нёс запахи вперёд. Артём шёл рядом с Максимом, в голове колонны, и ловил всё, что оставалось сзади: пыль, сырой картон, пот, чужой одеколон, детский шампунь с запахом клубники, табак. У каждого человека в колонне теперь был свой запах, и он мог бы, не оборачиваясь, сказать, кто идёт в третьем ряду. Он этого не просил. Это подарил ему Долгорукий, и подарок вёл себя так же, как всё остальное: сначала казался слабым, потом накрывал.

Между лопаток по-прежнему лежала тёплая рука, мягкая и настойчивая, и звала повернуться. Он шёл и считал шаги. Воля держала легко, но «легко» не значило «даром»: к полудню у него разболелась шея, будто всё это время он нёс на ней что-то тяжёлое.

— Ты чего головой дёргаешь? — спросил Максим, не оборачиваясь.

— Шея.

— Потри.

— Потру, — сказал Артём.

Впереди, метрах в шестидесяти, красно-белое пятно неслось от угла к углу и заглядывало в каждый подъезд. Вид у Тимура был довольный: за двое суток он, кажется, впервые чувствовал, что делает то, что надо.

После последнего поворота улица выпрямилась и стала длинной, с одинаковыми жёлтыми пятиэтажками по обе стороны, с трамвайными путями посередине и с оборванными проводами, которые лежали на асфальте дугами. В левом доме, ровно посередине, чернела арка во двор. Они прошли мимо неё всей головой колонны. Тимур, не сбавляя шага, заглянул в неё и махнул рукой: чисто.

Запах Артём поймал, когда арка осталась позади метров на пятьдесят, а вторые носилки как раз поравнялись с ней. Сквозь всё остальное, сквозь пыль и пот и клубнику, прошла тонкая холодная нитка, чужая и влажная. Воск и железо.

Он знал её. Он знал её лучше, чем хотел бы.

— Макс, — сказал он и остановился. — Арка.

— Что арка?

— Они там. Нас пропустили. Ждали, пока мы пройдём. — Он повернулся и посмотрел назад вдоль колонны, на чёрный рот арки, возле которого в эту секунду проходили носилки. — Долгорукие. Четыре, может, пять.

Максим не спросил, откуда. Он вскинул ружьё, и в ту же секунду сзади закричала женщина.

Артём побежал.

Он не решал бежать, ноги были уже в движении, и именно это его испугало больше всего: они сами выбрали направление. Назад. К крику. Максим что-то заорал ему вслед, но слов Артём не разобрал.

Первые ряды стояли, повернувшись назад, и ничего не понимали. Мужик с рюкзаком, женщина с двумя бутылками в руках, парень с ломом: они просто стояли, и вокруг каждого мерцало слабое, недоумевающее синее. Артём пронёсся мимо них, и они остались позади. А потом навстречу ему пошла волна.

Он видел её, как видят пожар издалека. Страх шёл по колонне от арки к голове, ряд за рядом: сначала крик, потом синяя вспышка, потом люди кидались кто куда. Каждый следующий ряд был ярче предыдущего. К пятому ряду от первого ему показалось, что он бежит против течения реки, и река эта состоит из тёплого, густого, сладкого огня, и каждый шаг приходится вытягивать из неё, как ногу из болота. Тело хотело остановиться. Не к людям и не от людей: просто остановиться и стоять в этом, как у печки в мороз.

Раз, — думал он. Два.

Воля, тринадцать очков, упёрлась и потянула вперёд.

Три. Четыре.

Ему навстречу, по трамвайным путям, бежал мальчик.

Он бежал, пригнув голову, в шапке до бровей, и в руках у него ничего не было. Артём увидел его раньше, чем узнал: вокруг колыхалось столько синего, что ему казалось, он ослепнет, но это маленькое пятно было ярче всего остального. В нём не осталось ничего человеческого, ни мыслей, ни слов: одна чистая густая жажда не умереть. А за ним шла красная полоса. Узкая, плотная, ровная, как выставленное лезвие. Долгорукий бежал в трёх шагах позади, сильно наклонившись вперёд, и длинная рука уже тянулась к шапке.

Мысль пришла сама, готовая, как арифметика: не за ним, а туда, где он будет. Артём ушёл вправо, в сторону от пути, и тело нашло траекторию, которую голова просчитать не успела. Мальчик пролетел мимо него в двух шагах. Долгорукий, который смотрел только на шапку и на синее, не увидел, что слева возникло ещё что-то. Когда Артём вышел на линию, он уже стоял к нему боком, на полусогнутых, и крестовина шла по дуге низко, к колену.

Он ударил в то место, куда опиралась тварь, когда прыгала. Хруст был короткий и мокрый. Долгорукий упал вперёд, на рельсы, длинная рука запуталась в чём-то и дёрнулась, и Артём сам не заметил, как обрушил крестовину ему на затылок. Раз. Два. Три.

Всё. Красное погасло, как лампа.

Мальчик остановился. Он стоял на рельсах, шагах в пяти, и смотрел на Артёма, не моргая. Шапка съехала на один глаз. Рот был приоткрыт, но звука не выходило.

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Долгорукий». Ранг: F.]

[Получено опыта: 40.]

[Опыт: 140/500.]

И ниже, едва заметно, поднимаясь над мёртвым телом тонкой мутной нитью:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

Артём присел и протянул руки.

Он не знал, зачем. Мальчик сам шагнул вперёд, быстро, как падают, и ткнулся лицом ему в шею. Он был горячий, мокрый, трясущийся, и весь пах клубничным шампунем и страхом. Страхом пахнет кисло и сладко, как подгоревший сахар. Артём стоял на коленях посреди пустых трамвайных путей, держал ребёнка и чувствовал, как у него немеют руки.

Это было не как с Димой на блокпосту. Там он держался на расстоянии. Здесь ему никто не оставил расстояния. Тёплое прижималось к нему всем телом, и тянуло так, как тянет вода в пустыне, как хлеб, как первый вдох после долгого ныряния. Горло сжалось. Рот наполнился слюной. Он слышал, как стучит сердце мальчика, часто, звонко, прямо в его ключицу.

Раз, — сказал он про себя. Два.

Ему хотелось только одного: чтобы кто-нибудь пришёл и забрал.

— Дай, — сказал голос рядом. — Дай его мне.

Это была Ника. Он не слышал, как она подбежала. Она стояла в двух шагах, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, и синее вокруг неё полыхало так, что ему на секунду стало темно, но руки у неё были протянуты и не дрожали. Артём разжал пальцы. Он отдал мальчика, как отдают горячее: быстро, чтобы не обжечься. Ника подхватила его на бок, и ребёнок вцепился в её куртку и уткнулся ей в плечо.

— Мама, — сказал он наконец, тонким севшим голосом. — Где мама?

— Сейчас, — сказала Ника. — Сейчас пойдём.

Она не двинулась с места. Она смотрела мимо Артёма, на мёртвое тело на рельсах: читала строку.

— Иди, — сказал Артём. — Я сейчас.

— Что «сейчас»?

— Это быстро. Потом расскажу.

— Ты обещал рассказывать каждый раз, — сказала Ника.

Но не ушла. Она отступила на три шага, на четыре, не спуская ребёнка с рук, и повернулась к телу боком. Артём не стал думать, что она видит. Нить над мёртвой спиной истончилась почти до волоска. Он положил на неё ладонь.

Холод. Привычный, ненавистный, теперь почти ожидаемый.

[Сущность «Долгорукий» поглощена повторно.]

[«Обострённое обоняние»: слабое+ → среднее.]

[«Ускоренная реакция»: слабое+ (предел для сущностей ранга F).]

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

Он убрал руку.

Мир изменился, как меняется громкость, если её повернули одним щелчком. Улица, которая только что пахла пылью, потом и мокрой листвой, вдруг развернулась, как плохо сложенная карта. Бетон, масло, табак, жжёная резина. Дешёвые духи Ларисы. Пластмасса детской бутылочки. Кровь: густая, медная, чужая, свежая, и от неё его скрутило так, что он упёрся ладонью в рельс и сглотнул.

— Строк нет, — сказала Ника у него за спиной.

Голос у неё был ровный. Он обернулся. Она стояла там же, с мальчиком на боку, и смотрела не на него, а на мёртвого Долгорукого.

— Минуту назад были. «Долгорукий, ранг F, мёртв». А теперь пусто. Как у Чуткого. — Она перевела взгляд на Артёма. — Ты опять.

— Да.

— Я просила не говорить, что у тебя в строке. Про это можно.

— Нюх, — сказал Артём. Говорить было трудно, губы были чужие. — Стал сильнее. Раньше я понимал, кто где идёт. Теперь чувствую кровь. Далеко.

— Ещё что?

— Хочется бежать за тем, кто убегает. — Он сказал это и сам услышал, как оно звучит. — Это тоже сильнее.

Ника кивнула. Записать ей было нечем: руки заняты ребёнком. Она повторила про себя, беззвучно, одними губами: «нюх, преследование», и в её лице не было ужаса, не было даже удивления. Была сосредоточенность человека, который собирается всё это запомнить.

— Пойдём, — сказала она.

Они пошли к арке.

Она оказалась ближе, чем ему казалось: шагов тридцать. У стены, прямо на асфальте, лежали носилки с мужчиной со сломанной ногой, опрокинутые набок, и сам он сидел рядом, держась за голову. Лариса стояла на коленях, раскинув руки, и когда увидела Нику с мальчиком, закричала, коротко, как зверь. Она выхватила ребёнка и прижала так, что он заплакал. Ника отступила на шаг и опустила пустые руки.

Дальше всё было закончено, а Артём шёл сквозь последствия.

Один Долгорукий лежал у стены, и над ним стоял Максим, брезгливо опустив ствол: убил с шести шагов, одним выстрелом, по-деловому. Второго, как выяснилось, забили двое мужчин с монтировками, неумело и долго, и они до сих пор не могли разжать пальцы. Третьего Артём только что видел на рельсах. А четвёртый лежал на спине у первых носилок, раскинув длинные руки, с проломленной головой, и рядом валялась бита, а над ним, согнувшись, с мокрым от пота лицом, стоял Кирилл. Красное в нём ещё горело, как угли, и тут же гасло прямо на глазах.

— Рывок, — сказал он тихо, самому себе. Артём подумал, что Кирилл вообще не заметил, что сказал это вслух. — Господи.

За ним, у носилок, лежал Витя.

Усатый Витя лежал на боку, поперёк пути, с разводным ключом в руке, который он так и не выпустил. Серая куртка на нём была разорвана от плеча до пояса. Вокруг него растекалось тёмное, шире и шире, и Артём почувствовал запах раньше, чем увидел, и почувствовал так, что Воля, тринадцать очков, на секунду просто пропала.

Он остановился. Он стоял, пока не вернул её.

Вера уже была там. Она стояла на коленях, держала обе ладони у Вити на груди, и под ними слабо светилось что-то золотистое, как свет сквозь пальцы. Свет моргнул и погас. Она посмотрела на руки. Потом снова положила их.

— Давай, — сказала она тихо. — Давай, давай.

Ничего не загорелось.

— Не получается, — сказала она. Ни к кому. — У меня только раз в… Я вчера на Сухова потратила. Ещё не восстановилось.

Сухов лежал рядом на носилках, и по лицу у него текли слёзы. Он не вытирал их, потому что не мог дотянуться, а может, не знал.

— Витя, — сказал он. — Витя, слышишь.

— Слышу, — сказал Витя.

Он говорил с трудом. Глаза у него были открыты и смотрели в серое небо, куда-то выше домов.

— Бригадир, — сказал он. — Тут такое дело. — Он помолчал, глотая воздух. — Носилки подхватите кто-нибудь. Он тяжёлый, зараза.

— Витя, — повторил Сухов.

— Не тряси там, — сказал Витя. — На кочках.

Он замолчал. Сначала дышал, потом нет, и последним ушло из него жёлто-серое, ровное, с синей искоркой на дне, так тихо, что Артём не сразу понял, что смотрит на пустое место.

Никто не сказал ни слова.

Тимур стоял у стены, бледный, с ножом в опущенной руке, и смотрел на арку.

— Я заглянул, — сказал он. — Я же заглянул. Там было чисто.

— Они ждали, пока ты уйдёшь, — сказал Максим. Он подошёл и положил ему руку на плечо, тяжело, как кладут мешок. — Не твоя вина.

— Я разведчик.

— Ты разведчик, а не рентген, — сказал Максим. — Хватит.

Тимур кивнул и вытер лицо рукавом. Рыжее вокруг него потускнело и почти погасло.

Они не могли нести Витю. Это поняли все, и никто не сказал. Кирилл с двумя мужиками аккуратно, как если бы он мог проснуться, внёс его в арку и положил на скамейку у подъезда, накрыл курткой. Потом он вышел и достал из кармана маркер, тот самый, что утром лежал у двери «Атриума».

— Фамилию кто знает? — спросил он.

Все молчали.

— Л-лапин, — сказал Лёша. Он стоял чуть поодаль и держал свою тетрадку прижатой к груди, и очки у него запотели. — Виктор Лапин. Я с-спрашивал. Утром, когда писал.

Кирилл кивнул. Он подошёл к стене арки и написал, прямо на штукатурке, большими прямыми буквами:

«ВИКТОР ЛАПИН. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ».

Постоял, глядя на надпись. Потом закрыл маркер.

— Пошли, — сказал Максим. — Сейчас они придут снова. Если не эти, то другие. Пошли.

Носилки Сухова подхватили двое мужчин из середины колонны, а третьим к ним встал Лёша, чтобы меняться. Максим пересчитал всех, быстро, по головам, и Артём видел, как у него шевелились губы.

— Семьдесят, — сказал он. — Было семьдесят один.

— Это я виноват, — сказал Артём.

Максим повернулся к нему. Он смотрел долго и без злости.

— Ты предупредил. Если бы не ты, они бы дошли до детей раньше, чем я развернулся. Хватит. Иди вперёд.

Артём пошёл. Он шёл и не чувствовал ног. Позади двигалась колонна, и в ней теперь был уже не просто запах, а целая карта: кто устал, кто ранен, кто плачет, у кого течёт кровь из-под повязки. Всё это приходило сразу, мелко и отчётливо, как шум в ушах. А в самом центре этой карты шла Ника, и от неё пахло чем-то горьковатым, больничным: как от человека, который не ел и не пил с утра.

Его трясло. Тремор шёл по рукам, и он сжал крестовину так, что побелели костяшки.

Впереди, на тротуаре, кто-то вскрикнул, и по улице побежала женщина. Серый пуховик. Она бежала прочь от колонны, от арки, от Вити, просто бежала, не разбирая дороги, с открытым ртом, и ноги у Артёма дёрнулись за ней сами. Один шаг. Полтора. Мышцы сработали раньше, чем он успел подумать, и в голове стало пусто и ясно, как перед прыжком: догнать.

Он остановился на втором шаге, вкопанный, как в бетон.

Ему было хорошо. Это было самое страшное. Эти полтора шага, чистые, лёгкие, правильные, как у хищника, который наконец понял, куда бежать, были лучшим, что случилось с ним за сегодняшний день.

Тимур, красно-белый, пронёсся мимо и перехватил её у перекрёстка. Он говорил с ней, держа её за плечи. Артём издалека слышал: «Всё, всё, тихо, я здесь».

— Воронцов, — сказал Максим.

— Я в порядке, — сказал Артём.

— Я не спрашивал.

— Я знаю.

— Ты постоял, — сказал Максим. — Молодец. Теперь иди.

И Артём пошёл.

К мосту вышли в начале второго.

В углу зрения сменилось: [До завершения первой стадии: 4 дн. 4 ч. 50 мин.]

Мост остался таким, каким они его оставили. Обугленный остов Газели на левой полосе, чёрные потёки на асфальте, запах горелой резины, который теперь бил в нос целым куском, а поверх него другой, тяжёлый и сладкий, от которого у Артёма свело желудок. Кольцо лежало на прежнем месте. Люди вокруг велосипеда с поднятыми к небу колёсами за сутки никуда не делись. И у самого въезда, у подножия склона, осела и потемнела серая глыба, которая вчера заставляла людей ложиться на землю, а теперь была просто большой мёртвой тушей под низким небом.

Колонна шла по правой полосе, тесно, жмясь к ограждению. Максим ещё до моста сказал вполголоса: «Под ноги. Вправо не смотреть». Взрослые закрывали детям глаза ладонями. Лариса, не поднимая головы, накрыла лицо Вани рукой, и мальчик не сопротивлялся: он уже знал, зачем.

Ника, не оборачиваясь, протянула Артёму платок, смоченный водой из бутылки. Он прижал его к носу и дышал сквозь ткань, но сквозь ткань пахло всё равно.

— Это вы его? — спросил кто-то из мужиков, на ходу, вполголоса, глядя на серую тушу. — Тимур рассказал. Вы, да? Спасибо вам.

— Идите, — сказал Максим.

Лицо у него стало как у человека, которому выписали штраф. Красный уголёк в груди не дрогнул, но уши порозовели. Он принял чужую благодарность, как принимают чужой долг, и Артём подумал, что когда-нибудь придётся с ним об этом поговорить. Потом.

На другой стороне моста проспект был таким же пустым, только на этот раз красные точки на крыше автосалона стояли в рост и не прятались. Никто не стрелял. Никто не кричал: «Оружие на землю». Кто-то на крыше помахал им рукой.

Блокпост ждал.

Артём почувствовал его раньше, чем увидел автобусы: красное и серое поднималось от земли ровным жаром. Человек тридцать у мешков, больше, чем вчера, и ещё десяток ходил у ёжиков и колючки взад и вперёд: готовили вечернюю колонну. На вышке из строительных лесов стоял Кузя, рыжий, красный и широкий. Ствол пулемёта смотрел в землю.

Лосев вышел навстречу один. Тот же бушлат без знаков, те же безоружные руки, блокнот в левой. Он смотрел, как колонна выходит из-за поворота, и считал: Артём видел, как его взгляд движется по рядам, по две головы за раз, без единого шевеления губ.

— Семьдесят, — сказал он, когда последние остановились.

— Было семьдесят один, — сказал Максим.

— Твари?

— Долгорукие, четверо. В арке, километра за полтора до моста. Днём. Нас пропустили и ударили по середине.

— Днём, в арке, стаей. — Лосев написал что-то в блокноте. — У нас то же самое третьи сутки. Раньше по одному ходили, а теперь ждут. Учатся они, что ли. — Он поднял глаза. — Кого потеряли?

— Лапин. Виктор.

Лосев записал и это. Артём почему-то ждал, что он не станет, но он записал, аккуратно, с инициалами, и от этого Артёму сделалось странно. Серое на нём стояло ровное, плотное, непроницаемое. Человек, которому жаль, мог выглядеть так же, как человек, которому всё равно.

— Соболезную, — сказал Лосев. — Теперь по делу. Сейчас без двадцати три. Колонна уходит в шестнадцать ноль-ноль, как вчера говорил. У вас лежачих двое. Я их возьму на машину. — Он кивнул в сторону автобусов, за которыми темнел бортовой «Урал» с брезентом. — Довезут за двадцать минут, в медпункт, сразу к врачу. Пешком им час сорок трястись. Вы вчера спрашивали, что взамен, Максим. Вот.

— Это не плата, — сказал Максим. — Это машина.

— Плата прежняя. Один с классом остаётся здесь. — Лосев пожал плечами. — У вас с классом семнадцать. Сопровождающих на пятерых без класса нужно одиннадцать. Остаётся шесть. Один из них мой.

Максим молчал. Артём стоял рядом и видел, как красный уголёк в нём медленно разгорается, не вспыхивая, а просто набирая жар.

— Я, — сказала Ника.

Все повернулись.

Она вышла вперёд на два шага, с сумкой на плече и блокнотом у груди, и синее вокруг неё стояло ровно, без единой дрожи. Только жёлтая нить над ним тянулась вверх, тонкая и упрямая.

— Я остаюсь. Наблюдатель, первый уровень. Вы вчера про это говорили.

— Ника, — сказал Максим.

— Я ещё ночью решила, Макс. Тебе не сказала, потому что ты бы начал отговаривать.

— Я и сейчас начну.

— Не надо. — Она повернулась к нему целиком. — Это не жертва. Мне туда нужно самой. Там два других Наблюдателя, я хочу посмотреть, как они видят. Ну и потом: они же сами меня назвали. Лучше я скажу первой, чем Лосев выберет кого-то другого.

Лосев не вмешивался. Он стоял, чуть склонив голову, и серое на нём не менялось. Только тонкая жёлтая нить дотянулась до Ники и повисла рядом, не касаясь.

— Если она передумает, — сказал Максим, глядя не на Нику, а на Лосева, — она уходит с нами. Сегодня, завтра, когда захочет.

— Я никого не держу, — сказал Лосев.

— Я не спрашиваю, держишь ты или нет. Я говорю, что она уходит.

— Максим. — Лосев вздохнул, как вздыхают, объясняя очевидное. — Пока служба не началась, пусть уходит. Но она началась. С момента, как человек согласился, это контракт. До конца стадии. Это не я.

— Про контракт ты вчера не говорил.

— Вчера я говорил «на службе». Что такое служба, ты, по-моему, знаешь.

— Знаю, — сказал Максим. — Поэтому и спрашиваю.

— До конца стадии, — повторил Лосев. — Потом она свободна. Паёк, койка. Оружия ей не надо, она не боец. Два Наблюдателя уже стоят на вышке и в штабе. Третьим будет. — Он перевёл взгляд на Нику, и в голосе у него впервые за разговор прозвучало что-то вроде уважения. — Спасибо, что сама сказала. Не люблю тех, кто ждёт, пока их позовут.

— Если с ней что-то случится, — сказал Максим тихо, — я спрошу с тебя.

— Спросишь, — сказал Лосев. — По-честному.

Артём молчал. Он ждал, что опять скажет «нет», как вчера в кафе, и не сказал: Ника посмотрела на него, один раз, коротко, и он понял, что она просит. Не отговаривать. Не здесь.

Дальше всё делалось быстро. Носилки подняли в кузов «Урала». Лариса с Ваней забралась следом, села в ногах у Сухова и взяла его за руку. Вера до последней секунды шла рядом, что-то говорила женщине в белой куртке, которую Лосев назвал Зинаидой, и показывала на повязку; потом отступила и осталась на земле. «Урал» тронулся, тяжело переваливаясь через бетонные блоки. Максим с Лосевым склонились над картой, расстеленной на капоте автобуса, и разговаривали вполголоса о том, кого куда ставят. Кирилл помогал пересчитывать воду и всё время поглядывал на Нику.

К Артёму подошёл Дима.

Тот самый, в каске набекрень. Он шёл не прямо, а немного наискось, глядя в землю, и остановился в трёх шагах. Синее вокруг него было спокойнее, чем вчера: гладкое, глубокое, как озеро после дождя.

— Я хотел сказать, — произнёс он. — Мы его забрали. Утром. Он лежал, где ты сказал, слева от велосипеда. — Он сглотнул. — Я хотел сказать спасибо.

— Не за что, — сказал Артём.

— Есть за что. Командир такое не скажет, он не умеет. А я скажу. — Дима поднял глаза и тут же опустил. — Игнат был…

— Хороший пацан, — сказал Артём. — Лосев сказал.

— Да, — сказал Дима и ушёл.

Артём стоял и дышал ртом. От Димы пахло оружейным маслом, мокрой шерстью и слезами: солёное, чистое, свежее. Пахло так отчётливо, что можно было различить, сколько часов назад он плакал. Он отвернулся и посмотрел на реку, пока не стало отпускать.

— Эй, — сказала Ника.

Она подошла, пока он стоял. Теперь она была рядом, не в трёх шагах, а вплотную, и он не отошёл: Воля держала, и от неё пахло бумагой, мылом и чем-то кислым, что бывает у человека, который не ел.

— Держи. — Она достала из сумки тонкую школьную тетрадь в клетку, с обложкой, на которой был нарисован кораблик. Положила ему в руки. — Пиши. Каждый вечер. Что получил, что изменилось, что хочется и чего не хочется. Только честно.

— Я не умею писать честно.

— Научишься. Я потом прочитаю, когда увидимся. — Она запнулась. — Там на первой странице я кое-что оставила. Не читай сейчас. Прочитай вечером.

— Я приду за тобой, — сказал Артём.

Он не собирался это говорить. Оно вышло само, быстро, как «да» на экране.

— Я знаю, — сказала Ника. Она улыбнулась, и на этот раз без кривизны. — Но сначала дойди сам. И Вере скажи. Она не дура, она тебя уже вычислила.

— Скажу.

— Хорошо. — Она протянула руку. Он на секунду замер, потом взял её и пожал, и ладонь у неё была холодная и сухая. — Не геройствуй. И не решай один. Ты любишь решать один.

— Я привык.

— Знаю, что привык.

Она отпустила его руку, развернулась и пошла к автобусам. Не оглядываясь, с блокнотом у груди, и синее вокруг неё светилось ровно, пока она не скрылась между жёлтым автобусом и синим. К ней подошёл человек в бушлате, показал рукой направление. Она кивнула. Потом их обоих заслонили мешки.

Артём стоял с тетрадью в руках, и вокруг было слишком много людей, и слишком мало места, чтобы дышать.

Без десяти четыре Лосев прошёл вдоль колонны с блокнотом, не торопясь, и у каждого, кто был с классом или с оружием, спрашивал фамилию и записывал. У Артёма он остановился.

— Фамилия.

— Воронцов.

— Воронцов. — Лосев записал и перечитал. — Третий уровень, без класса. Я радировал в комплекс про вас вчера. Они просят вас сегодня к девяти вечера, в павильон «Б». На проверку.

Максим, стоявший в трёх шагах, подошёл ближе. Кирилл тоже.

— На какую проверку? — спросил Максим.

— Обычную. Для всех без класса выше первого уровня. Таких у нас единицы. Комиссия смотрит, что с человеком, почему не выбрал. — Лосев пожал плечами. — Это не арест, Максим. Проверка. Если всё нормально, вернётся к своим. Ему можно взять одного сопровождающего.

— Я, — сказала Вера.

Она стояла чуть в стороне, с запачканными кровью рукавами, и на неё смотрели все.

— Я с ним.

— Врач? — спросил Лосев.

— Студентка. Целитель, первый уровень.

— Сойдёт.

Кирилл молчал. Красное в нём почти погасло, осталось только синее, густое и неприятно знакомое: так выглядит человек, у которого сбывается то, чего он боялся, и которому от этого не легче.

— Это то, что я вчера предлагал, Макс, — сказал он тихо. — Проверка.

— Ты предлагал, чтобы мы решили, — сказал Максим. — А тут решили за нас.

— Не за нас. За него.

— Вот именно.

Но, глядя на Максима, Артём видел, что тот сам не очень уверен, чьей стороны держится.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль Лосев поднял руку, и колонна двинулась. Люди в чёрных бушлатах и камуфляже встали по обеим сторонам, метров через десять друг от друга, и цепочка превратилась в длинный коридор: с красным по краям и синим посередине. Артём шёл между. На плече у него висела сумка с водой, в левой руке была крестовина, в правой тетрадь с корабликом, которую он так и не убрал.

[До завершения первой стадии: 4 дн. 2 ч. 20 мин.]

Впереди, за перекрёстком, уже были видны длинные серые крыши выставочного комплекса и трубы. Над ними стояла тонкая ровная струйка дыма, как над домом, где знают, что к ужину придут гости.

Шли почти час, молча. «Прочитай вечером», — сказала Ника. Он продержался минут двадцать. Потом открыл тетрадь на ходу, прикрыв ладонью, как прикрывают спичку от ветра.

Ника написала на первой странице три строчки. Угловатым почерком, карандашом, без заголовка:

«1. Почему у тебя не было окна выбора?»

«2. Что ты чувствуешь, когда берёшь?»

«3. Что тебе мешает остановиться?»

На первый он не знал ответа. На второй знал, но не стал бы писать.

Третий вопрос он перечитал дважды. Потом закрыл тетрадь и пошёл дальше, и всю дорогу до ворот ему казалось, что ответ он знает, и что именно поэтому не хочет его произносить даже про себя.

Глава 10. Лестница

Они подошли в сумерках.

Сначала Артём почувствовал гул. Не услышал, а почувствовал: он пришёл через подошвы и осел в зубах, ровный, низкий, тяжёлый, как гудит трансформаторная будка. Потом из-за поворота показались огни. Настоящие, электрические, жёлтые и белые, и они горели так ровно и спокойно, что колонна сама замедлила шаг. Кто-то в середине тихо заплакал. Два дня в темноте научили людей смотреть на свет, как на чудо.

«Восточный» оказался не таким, как он себе представлял. Не крепость, а большой серый комплекс, три длинных павильона с плоскими крышами, соединённых крытыми переходами, и административный корпус со столбом и обвисшим флагом. Вокруг всё это стояло в два кольца: внешнее из бетонных блоков и колючей проволоки, внутреннее из сдвинутых вплотную контейнеров, по верху которых ходили люди с винтовками. Между кольцами горели прожекторы. На торцевой стене ближайшего павильона белой краской было выведено огромными буквами: «ВОСТОЧНЫЙ. ПОРЯДОК. ДИСЦИПЛИНА. ВЫЖИВАНИЕ».

[До завершения первой стадии: 4 дн. 1 ч. 20 мин.]

Охрана с блокпоста остановилась у внешнего кольца и повернула обратно, не прощаясь. Колонну приняли другие: шестеро в зелёных повязках, с автоматами, молча, без суеты, как принимают скот на бойне, которая работает давно и хорошо. Они провели людей через шлюз: два ряда контейнеров, между ними проход шириной в три метра, а сверху мостки и стволы, смотрящие вниз.

И тут Артём понял, что не может дышать.

Шестьсот человек. Он знал это число с вчерашнего дня, но знать и стоять в воротах были разные вещи. Запах ударил так, что глаза налились слезами: дизельное топливо, хлорка, пригоревшая каша, немытые тела, влажная одежда, моча, перегар, табак. Под всем этим, как фундамент, лежала сладкая тёплая нота, от которой у него свело челюсть: страх. Только не такой, как в «Атриуме». Он был не острый, а приглушённый, ровный, как шум холодильника, к которому привыкли и перестали замечать. Шестьсот человек привыкли бояться. Синего вокруг было много, он стоял над павильонами, как тонкий туман, но красного было больше. Красное густое и вялое, красное усталой злобы, красное людей, которые никому не верят. Оно вилось у мостков, у входов, у столов с бумагами, и от каждого человека в зелёной повязке шёл свой жар.

За шлюзом, на утоптанной площадке под навесом, стояли длинные столы. Над ними висели лампы на проводе, а за столами сидели люди с журналами. У входа в навес на ящике расположился невысокий седой мужик в такой же зелёной повязке и бушлате с нашивкой «РЯБОВ». Брови у него были густые, как щётки, и топорщились в стороны.

— Колонну принимаем по двое! — сказал он, не повышая голоса, и слышно было всем. — Оружие сдаём сюда, в левый ящик. Нож, топор, дубина, труба, всё, что режет, колет, стреляет и бьёт. Потом к столам. С классом налево, без класса направо. Дети с родителями. Поручители идут вместе со своими. Не толпимся.

Они не толпились. Максим подошёл первым, снял с плеча ружьё и положил на стол перед Рябовым. Он делал это не торопясь, и Артём видел, чего ему стоило не отвести глаз.

— Охотничье, двенадцатый, двуствольное, — сказал Рябов, повертев ружьё. Он писал что-то на бумажке, прикручивая её проволочкой к цевью. — Патроны.

— Шесть.

— Сдать. — Он взял коробку, пересчитал. — Расписка. — Он протянул бумажку, и Максим, прочитав, сунул её в карман. — На выходе получите.

— А если мне надо выйти? — спросил Максим.

— С разрешением.

— Чьим?

— Комиссии, — сказал Рябов. — Следующий.

Артём положил на стол крестовину. Рябов взял её, взвесил на руке, поднял брови.

— Монтировка.

— Баллонный ключ.

— Для меня монтировка. — Он перевернул её и увидел на рукояти бумажку, наклеенную ещё в магазине, с фамилией, написанной от руки. — «Воронцов». Ваша?

— С работы.

— Хорошо, что подписана, — сказал Рябов и вместо новой бирки просто пристроил её в ряд, головой вверх, в большой деревянный ящик, где уже торчали десятки таких же: биты, топоры, клюшки, трубы, одно охотничье ружьё, два самодельных копья. Бумажки на проволочках шелестели от сквозняка. — Номер сто четырнадцать.

Артём смотрел, как она встала между чужими. Рукоять была тёплой от его руки. Без неё ладонь сразу стала лёгкой и пустой, как после долгого плавания, когда выходишь на берег и не знаешь, куда деть руки.

Он заметил, что настоящего оружия в ящике почти нет: ни автоматов, ни пистолетов, ни карабинов, только Максимово ружьё. Всё серьёзное висело на плечах у людей в зелёных повязках. А сам ящик стоял за ограждением, вплотную к посту.

— А фонарь? — спросил он.

— Что за фонарь?

Он достал из сумки ручной фонарь, который отдала ему Нина Фёдоровна, на динамо, с поцарапанным стеклом.

— Это не оружие. Оставляйте.

Он положил фонарь обратно и пошёл к столам, чувствуя себя голым.

Столов было четыре, и две очереди. Налево, к столу с табличкой «КЛАСС», шли те, у кого класс был, шли быстро и спокойно, и у стола их встречали вежливо. Направо, к столу «БЕЗ КЛАССА», шли остальные, и там было тихо и вязко, и красное над ним стояло густым облаком.

Пятьдесят три человека без класса и шестнадцать с классом. За левым столом сидела Галина Ивановна: женщина лет пятидесяти пяти, в вязаной шапке и ватнике поверх деловой блузки, с настоящим бухгалтерским журналом, двумя штампами и стопками разноцветных карточек. Каждому она говорила одно и то же, ровным голосом, как диктор:

— Фамилия. Класс. Уровень. Поручитель.

Кирилл подошёл к ней первым.

— Воин, третий.

— Записала. — Она не подняла глаз. — Карточка синяя. Читаем вслух: синяя карточка означает боевой класс. Питание во второй столовой, горячее, два раза в сутки. Душ раз в два дня. Проживание в галерее павильона «А». Боевые смены добровольные, оплата повышенным пайком. Вопросы?

— Нет, — сказал Кирилл.

— Поручительство за серых берёте?

— За мной пятеро. — Он назвал фамилии, и она записала их одну за другой. — А что значит «повышенным пайком»?

— Полтора. — Она сказала это как ничего особенного. — Следующий.

Тимур получил свою синюю карточку и держал её двумя руками, как грамоту. Лицо у него стало такое, что Артём отвернулся. «Разведчик» было единственным, чем он здесь гордился, и вот ему выдали бумагу, где это написано.

Максим получил свою с видом человека, который берёт повестку.

— Теперь поручительство, — сказала Галина Ивановна. — Читаем: поручитель отвечает за поведение своих подопечных. В случае нарушения с подопечного снимается паёк, с поручителя синяя карточка. Подпись.

— Что значит «снимается»? — спросил Максим.

— Забирается.

— Любое нарушение?

— Любое, что отметит комиссия.

Максим молча подписал. На его месте Артём тоже подписал бы: деться было некуда. Просто красный уголёк у Максима в груди на секунду вспыхнул ярче, и Артём поймал себя на мысли, что в первый раз видит, как тот злится на правила, а не на людей.

Их пятёрка собралась у стола: Артём, Лёша, две женщины из середины колонны и пожилой мужчина в очках, с палкой, которого вели под руки. Над их головами висела табличка «БЕЗ КЛАССА».

Регистратор за правым столом оказался другим: молодой, жёсткий, с острым лицом. Он не поднимал глаз и называл всех по номеру.

— Фамилия. Класса нет. Уровень. Поручитель.

— Лёша… Алексей Ковров. Первый. — Лёша поправил очки. — П-поручитель Максим.

— Номер Н-1131. Карточка серая. Читаем: серая карточка означает отсутствие боевого класса. Питание по выработке, в общей столовой. Проживание в зале павильона «А». Разнарядка по списку: кухня, уборка, периметр, склады, ремонт, вылазки. Вопросы?

— А ч-что за вылазки? — спросил Лёша.

— По списку. — Регистратор наконец поднял глаза и задержался на Лёшиной тетрадке. — Что это?

— Я с-считал воду. В «Атриуме». Каждому писал, сколько выдано.

— Учёт?

— Д-да.

— Склад «В» подойдёт. Учётная группа. Там это требуется, — сказал регистратор и поставил рядом с номером значок: кружок с галочкой. — Следующий.

Лёша оглянулся на Артёма. Лицо у него было такое, будто ему разрешили сесть, когда все остальные стоят. Артём кивнул ему.

Потом подошла его очередь.

— Фамилия.

— Воронцов.

— Класс.

— Нет.

— Уровень.

— Третий.

Регистратор замер. Он не поднял глаз, но перестал писать, и ручка на секунду зависла над журналом.

— Третий, — повторил он. — Без класса.

— Да.

— Давно?

— Со вчерашнего дня.

— Кто поручитель? — Он перелистнул журнал назад. — Максим. Хорошо. — Он взял карточку, сероватую, как бумага для конвертов, вписал номер, фамилию. Потом достал из ящика другой штамп, красный, с большой буквой «К», приложил к уголку и придавил ладонью. — Н-1137. К комиссии. Павильон «Б», двадцать один ноль-ноль. Опоздаете, за вами придут.

— Я знаю. Лосев сказал.

— Тогда вы в курсе. — Он протянул карточку. — С вами идёт?

— Я, — сказала Вера.

Он записал и её. Потом посмотрел на Артёма в первый раз, коротко, оценивающе, и в его красном вдруг шевельнулось что-то тонкое, не страх и не любопытство, а нечто вроде осторожного уважения к чужой беде. Артём не успел понять, что это, оно сразу пропало.

— Следующий.

В очереди за ним кто-то негромко сказал: «Это он? Который третий?» Другой голос ответил: «Тише». Люди, стоявшие рядом, отодвинулись на полшага. Артём почувствовал, как по затылку прошёл холод, не от Воли и не от красного: от того, как быстро люди умеют отходить.

Их повели в павильон «А».

Кирилл догнал их у входа. Он держал синюю карточку в левой руке, а в правой у него был свёрнутый листок со списком его пятёрки, и лицо у него было непонятное: не довольное и не злое.

— Нас разведут по этажам, — сказал Максим, не глядя на него. — Они наверху, мы внизу. Всё как они хотят.

— Я сказал, что мы рядом. — Кирилл потёр шею. — У меня боевая смена с шести. Лёгкая, на крыше. Я посмотрю на них, на людей. Тут вроде как всё по правилам.

— По чьим?

— По их. — Кирилл помолчал. — Макс, тут не плохо. Горячее, лампы, порядок. Я знаю, что тебе не нравится.

— Не нравится.

— Но ты видишь, что здесь по-другому живут? Не как в «Атриуме». Там мы держались на честном слове, а тут у людей хотя бы понятно, что делать.

— Понятно, — сказал Максим. — Тем, кто сверху.

Кирилл ничего не ответил. Красное в нём стояло тихо, а синее густело, и Артём подумал, что именно такое лицо бывает у человека, который начинает догадываться, что правила, которые он так любил, могут оказаться против него, и ещё не знает, кому об этом сказать.

— Я за пятёрку отвечаю, — сказал Кирилл вдруг. — Свою пятёрку я в обиду не дам.

— Хорошо, — сказал Максим.

— А тебе, Воронцов, удачи, — добавил Кирилл и протянул руку. Артём пожал её. — Приходи потом. Расскажешь.

— Расскажу.

— Правда расскажи.

Он ушёл вверх по лестнице, к галерее, и в какой-то момент Артём поймал на себе его взгляд сверху: недолгий, тревожный. Потом Кирилл скрылся за перилами.

Они вошли.

Павильон «А» был огромным, как ангар, и в нём не осталось ни одного свободного квадратного метра.

Под потолком, на фермах, висели лампы в проволочных сетках. Ряды раскладушек и матрасов тянулись от стены до стены, с узкими проходами, в которых едва можно было разойтись двоим. Над рядами висело тяжёлое тепло, кисло-сладкое, как в вагоне плацкарта после долгой ночи. Вдоль всех четырёх стен шла галерея: бетонный балкон на втором этаже, с перилами и рядом дверей. Там горел ровный свет, и по галерее ходили люди с синими карточками на груди: не торопясь, держа в руках кружки, как по палубе. Снизу они были видны целиком.

Артём подумал, что строили это не для этого, но получилось именно так: люди внизу ни разу не подняли головы. Они не смотрели наверх, как не смотрят на солнце.

Пятёрке Максима выделили ряды у дальней стены, возле вентиляционной шахты, где дуло. Два свободных матраса, три раскладушки, одно общее одеяло.

— Сойдёт, — сказал Максим, обходя угол. Он говорил как человек, который в своей жизни ночевал на худших местах, и сказал это ровно, без желания спорить. — Лёша, ты с краю. Тебе завтра на склад, пусть тебя первым будят. Женщины к стене, дед посередине, чтобы не простыл. Воронцов, ты за мной.

— Мне в девять к комиссии.

— Знаю. До девяти садись и сиди. Не бродить. Я схожу, посмотрю, где тут что.

Он ушёл. Артём сел на край раскладушки, поставил рядом сумку, достал тетрадь с корабликом и сунул её обратно, не открывая. Мимо проходили люди, и его накрывало ими по очереди: сладкое, кислое, тёплое, острое. Он дышал ртом и считал.

К семи часам дверь в дальнем конце зала открылась, и в павильон вошли серые.

Это было похоже на конец смены. Их было пятеро, в рабочих куртках, с мешками на плечах, в грязи до колен. Они шли тихо, один за другим, и каждый нёс что-то: мешок, ящик, моток провода. У каждого на пуговице висела серая карточка на проволочке. Впереди, на пару шагов отдельно, шёл человек с синей. Лет тридцати, плотный, в кожаной куртке, с ножом на поясе. Нож ему оставили. Он держал в руке блокнот и на ходу считал вслух: «Раз, два, три...» Дошёл до пяти и замолчал.

— Восемь выходили, — сказал он, остановившись посреди прохода. Голос у него был скучный и ровный. — Вернулись пятеро. Н-девятьсот двадцать, Н-девятьсот двадцать три и Н-девятьсот тридцать один не вернулись. Вылазка записывается как выполненная. Всем по двойной порции за выход.

В зале на мгновение стало совсем тихо.

— А Гена? — спросила женщина.

Она вскочила с раскладушки в третьем ряду, и вокруг неё с хлопком вспыхнуло синее: плотное, яркое, такое, что Артёму показалось, будто кто-то включил лампу в упор. Женщине было лет сорок пять, в сером свитере, с растрёпанными волосами. Она подбежала к человеку с блокнотом и схватила его за рукав.

— Где Гена? Он Геннадий Соколов, он с вами ходил. Он куда делся?

— Не вернулся, — сказал человек с блокнотом.

— Как не вернулся?

— Так. Бывает. — Он высвободил рукав. — Что бывает на вылазках, вам объясняли при регистрации. Паёк за двойной выход получите завтра, жетон на столе у Галины Ивановны.

— Мне не жетон…

— Женщина, — сказал он устало. — Идите, присядьте.

Две женщины подошли и взяли её под руки. Они не смотрели на неё, они смотрели в пол, они уводили её молча и быстро, как увозят с поля. Она не сопротивлялась. Потом она села на чью-то раскладушку и закрыла лицо руками, и вокруг неё синее стояло, как костёр, который нечем потушить.

Артём сидел. Ему казалось, что у него горит рот. Между ним и ней было шагов тридцать, и ему казалось, что их не больше трёх. Он держался. Он смотрел на её руки, которые закрывали лицо, и считал, как считал до этого по рельсам, по шагам, по ступенькам. Раз, два.

Три. Потом четыре.

Он сидел до тех пор, пока не пришёл Максим.

— Видел? — тихо спросил тот.

— Видел.

— Это то, что здесь. — Максим опустился на раскладушку, и она заскрипела под ним. — Они тут устроили лестницу. Наверху те, у кого класс, они ходят, едят горячее, спят в тепле. Внизу остальные: работают на тех, кто наверху, и ходят на вылазки, где не возвращаются. Ничего необычного. Так же у людей всегда. Просто тут написано на карточках.

— Ты не удивлён?

— Я? Я служил, Артём. — Максим достал из кармана смятую сигарету и снова не закурил. — Армия тоже лестница. Но там командир ест последним. Там сержант идёт первым. А тут поручитель идёт сзади и считает.

— Ты поручитель.

— Я, — сказал Максим. — Поэтому с завтрашнего утра ни один из моих пяти не пойдёт на вылазку. Ни один. Я сам пойду вместо любого, если придётся.

— Тебе не разрешат.

— Мне не разрешат, — согласился Максим, — а я попробую.

Он встал, крякнул и пошёл по проходу к раздаче, откуда уже пахло горячим.

Ужин давали у длинного стола с окошком. На стене над окошком была прибита дощечка с мелом: «НОВОПРИБЫВШИМ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОЛНАЯ ПОРЦИЯ. ДАЛЬШЕ ПО ВЫРАБОТКЕ». Тем, у кого была синяя карточка, наливали в другом месте, наверху. Артём получил миску пшённой каши с тушёнкой, кусок хлеба, кружку чая. Каша была горячая. Он ел и не чувствовал вкуса: пахло слишком многим.

— Пойдём, — сказала Вера.

Она стояла рядом, уже без рюкзака, с отмытыми руками и в чужой серой кофте, которую ей, видно, выдали вместо запачканной. Он не заметил, когда она подошла.

— Куда?

— К Сухову. Проведаем. Потом поговорим. У нас два часа.

Павильон «Б» был в другом конце комплекса, и путь к нему лежал по крытому переходу: металлические стены, лампы, гул генераторов где-то под полом. В переходе стояли двое с зелёными повязками и проверяли карточки. Вера показала свою синюю, Артём серую с красной буквой, и один из охранников бросил на неё быстрый взгляд и пропустил, ничего не сказав.

Медпункт занимал левое крыло. Это были длинные палаты с кроватями вдоль стен, в которых лежали люди с повязками, лихорадочными лицами, перебинтованными головами. Пахло йодом, хлоркой и чем-то сладким и гнилым. Артём вошёл и сразу остановился: слишком густо. Здесь страх был острый, свежий, у каждой койки свой, и Воля, тринадцать очков, упёрлась в него, как в тяжёлую дверь.

Сухов лежал у окна. Ему сменили повязку, сменили рубашку, под бок подложили валик из свёрнутого одеяла, и лицо у него уже не было таким серым. Лариса сидела на краю его койки, а мальчик спал рядом, поджав ноги, в шапке.

— Живой, — сказал Сухов, увидев их. Он улыбнулся, и это было заметно только по глазам. — Видишь, воин, довезли. Врач сказала, что я рано ещё помирать.

— Она так и сказала?

— Ну, не так. Но в этом смысле. — Он перевёл взгляд на Веру. — Спасибо тебе. Что ты там, на дороге.

— Я ничего не сделала, — сказала Вера.

— Ты пыталась. — Сухов помолчал. — Витя бы это оценил.

Лариса отвернулась и прижала ладонь ко рту. Мальчик во сне что-то пробормотал.

— Вы Вера? — спросил голос сзади.

В дверях стояла высокая женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом, в белом халате поверх свитера, с фонендоскопом на шее. Серое вокруг неё было ровным и холодным, без дрожи и без тепла. Она держала в руках планшет с бумагой и смотрела на Веру с таким выражением, с каким смотрят на нужную деталь.

— Целитель? Первый уровень?

— Да.

— Алла Викторовна. Я заведую медпунктом. — Она сказала это так, будто это самое важное, что можно сказать о человеке. — Сколько раз в сутки можете применять?

— Раз в три часа. Слабое.

— Отлично. С завтрашнего дня вы в моей смене.

— Я сопровождающая Воронцова, — сказала Вера. — У него проверка в девять. Пока она не закончится, я не могу.

— После. — Алла Викторовна перевела взгляд на Артёма. Взгляд был не любопытный и не злой: оценивающий, как у врача, которая смотрит на лёгкие по снимку. — А, вот вы какой. Третий без класса. Комиссия вас уже ждёт. Не опоздайте.

— Не опоздаю.

— Хорошо. — Она ещё секунду смотрела на него, потом повернулась к Вере. — После проверки зайдите ко мне. Я вам всё покажу.

Она ушла. Вера смотрела ей вслед.

— Она не плохая, — сказала она наконец. — Но я не хотела бы работать у неё.

— Но будешь, — сказал Артём.

— Не знаю. — Вера повернулась к Сухову, склонилась, поправила ему одеяло, проверила повязку: быстро, привычно. — Отдыхайте. Я загляну.

Они вышли.

На задней стороне павильона «Б» была бетонная рампа для разгрузки фур. Сейчас на ней никого не было, только ящики, пустые поддоны и ржавая тележка. Метрах в тридцати, у угла, курил человек в зелёной повязке: огонёк сигареты вспыхивал и гас. Прожекторы с вышек били вниз, а над ними небо было тёмное и чистое, и звёзд в нём почти не было видно.

Вера села на край рампы, свесив ноги. Артём сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он ждал, что она начнёт первой. Она не начинала. Она смотрела на свои руки, и пальцы у неё были скрючены, как после долгой стирки.

— Ну, — сказала она наконец. — Рассказывай.

Слово «потом» уже не появилось. Он просто открыл рот.

— Я вижу страх, — сказал он.

Вера не шелохнулась.

— У людей вокруг светится. Синим. Злость красным. Не глазами, как-то иначе, но вижу. Метров на тридцать. Это от твари, которая называлась Чуткий. Серая, на мосту.

— Откуда ты знаешь, что от неё?

— Я её убил, и от неё остаётся… нить. Если положить руку, я это забираю. — Он запнулся. — Умения. Нюх. Реакция. Вот эта штука с цветами. Это не всегда получается, но когда получается, это у меня внутри, и оно остаётся.

— Забираешь, — повторила Вера, как повторяют незнакомое лекарство, пробуя на язык. — Что именно?

— Что-то от них. Ещё остаётся привычка. Когда у человека страх, мне хочется подойти ближе. Когда кто-то убегает, мне хочется бежать за ним. Я держусь. Пока держусь.

Вера долго молчала.

— В котельной, — сказала она. — Ты взял тогда?

— Да. Второй раз. У Долгорукого, того, что забился в угол. — Он смотрел на ржавую тележку. — И ты вошла, а я улыбался. Мне было хорошо.

— Хорошо... — протянула она.

— Это самое страшное. Не то, что я забираю. А то, что мне от этого приятно.

Вера подтянула колени к груди и обхватила их руками. На ней была чужая кофта с растянутыми рукавами, и в тусклом свете прожекторов она выглядела почти девочкой, которую зачем-то отправили взрослой.

— Я не знаю, как это назвать, — сказала она. — Если бы мне такое рассказали на лекции, я бы подумала про зависимость. Но это не то. Это… — Она потёрла лоб. — Нет. Я не знаю.

— Я тоже.

— Ладно. — Она выдохнула. — Тогда так. Я скажу, что я думаю, а ты послушаешь. Хорошо?

— Хорошо.

— Первое. Я тебя не боюсь. Не потому, что я храбрая. Я видела, как ты отдал мальчика Нике. Я стояла в пяти метрах. Ты держал его и дрожал, а потом отдал. Если бы ты хотел взять, ты бы не отдал.

— Я хотел.

— Но отдал. Это разница. — Она посмотрела на него. — Второе. Правила. Ты говоришь мне, каждый раз, когда берёшь. Не Максиму, не Кириллу, не Нике, мне. Хочу знать сразу, а не по тому, что ты улыбаешься.

— Ника тоже просила.

— Ника далеко. А я здесь. — В голосе у неё не было обиды, просто факт. — Третье. Если ты почувствуешь, что хочешь взять и не можешь остановиться, говоришь мне «сейчас». Одно слово. Я приду, где бы ты ни был.

— А если я не смогу сказать?

— Тогда ты скажешь заранее. Мы придумаем сигнал. — Она подумала. — Четвёртое. Комиссии не врёшь. Но и не всё говоришь. Скажи, что окна у тебя не было. Это правда, и это единственное, что они могут проверить.

— Они могут проверить больше.

— Пусть проверяют.

Артём смотрел на прожекторы. Они гудели, и у основания каждого вился тонкий дымок от нагретого металла.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что?

— Всё это. Ты же могла сказать Кириллу. Он бы забрал меня уже вчера.

— Я не знаю. — Она ответила не сразу. — Наверно, устала. Все вокруг говорят мне, что всё будет хорошо. Ника, Кирилл, Тимур, даже Максим. А ты не говоришь. Ты единственный, кто не врёт, что всё в порядке. Мне надо, чтобы хоть кто-то не врал.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться. Просто не ври мне.

Он кивнул. Потом, прежде чем успел решить, добавил:

— Я попросил Максима. Если станет совсем плохо, если я пойму, что дальше нельзя, он…

— Что он?

— Он сказал, что сделает.

Вера повернулась к нему всем телом. Красного в ней не было, но синее на секунду стало таким густым, что Артём чуть не отстранился. Она смотрела на него и ничего не говорила несколько секунд.

— Ты попросил его тебя убить, — сказала она.

— Если станет…

— Артём. Я тебя сейчас ударю. Ты это понимаешь? — Она сказала это совсем тихо. — Это не выход. Это бред. Ты просто хочешь, чтобы кто-то взял это на себя. Я скажу Максиму, чтобы он забыл про этот разговор.

— Он не забудет.

— Хорошо, — сказал Артём.

— Не «хорошо». Обещай.

— Обещаю.

Она кивнула. Они посидели молча. Охранник у угла докурил, придавил окурок и ушёл. Над рампой стало тихо.

— Двадцать сорок пять, — сказала Вера, взглянув на часы с лишней дыркой. — Пошли.

Артём встал. Ноги у него оказались ватными. Он чувствовал себя так, как чувствует человек, который долго держал тяжёлый груз и наконец поставил его на землю: легче, но не свободнее. Он взял сумку, сунул руку в карман, где лежала серая карточка с красной буквой, и они пошли вдоль стены к главному входу павильона.

Главный зал павильона «Б» когда-то предназначался для выставок. Об этом напоминали остатки баннера под потолком: «ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ. ВСЁ ДЛЯ ВАШЕГО УЮТА». Половина букв была оборвана, и уют висел клочьями.

Кресла для зрителей сдвинули к стенам. Посередине осталась площадка шагов в двадцать, залитая белым светом переносных ламп, и стол вдоль задней стены, а перед столом, на пустом бетонном полу, стоял одинокий стул. Двое с зелёными повязками стояли у входа. Ещё двое у боковой двери. У всех четверых были автоматы и красное, ровное, готовое: ждали, а не злились.

Вере указали на стул у стены, возле входа, и она села, выпрямив спину. Артёму сказали идти к центру.

За столом сидели четверо. Алла Викторовна справа, в белом халате, с планшетом. Левее два человека, которых он раньше не видел: полный лысеющий мужчина лет сорока в мятом пуловере, с очками на цепочке, и девушка лет двадцати, тоненькая, с двумя косичками и таким же, как у Ники, блокнотом. Оба светились синим, но разным: у мужчины большим, рыхлым, как мокрая вата, у девушки мелким и частым. Оба смотрели на Артёма так, как Ника смотрела на строки: не на лицо, а мимо.

Наблюдатели. Он подумал: те самые два. Он подумал о Нике, которую сейчас, наверное, знакомят с ними. Подумал и отогнал.

В центре сидел человек, который не мог быть никем, кроме председателя.

Ему было лет пятьдесят пять. Седой, подтянутый, с аккуратными усами, в тёмной форме без погон, сидел очень прямо, положив ладони на стол. Лицо спокойное и худое, глаза серые, внимательные. Артём посмотрел на его свечение и ничего не увидел: серое, плотное, ровное, закрытое, как у Лосева. Только у Лосева оно было живым, а здесь стояло как стена. Он научился бояться людей, у которых ничего не видно.

— Садитесь, Воронцов, — сказал председатель. Голос у него был негромкий, ровный, привыкший к тому, что его слушают. — Игорь Павлович Тарасов. Я председатель комиссии. Это Алла Викторовна, вы с ней знакомы. Богдан и Софья, наши Наблюдатели. Мы не будем вас пугать. Это обычная процедура.

— Я не боюсь, — сказал Артём.

— Конечно, — кивнул Тарасов. — Садитесь.

Он сел. Стул оказался холодным, жёстким и таким неудобным, будто специально.

— Ваше полное имя, возраст.

— Артём Воронцов. Двадцать три.

— Чем занимались до Нулевого дня?

— Работал в магазине.

— Родственники?

— Сестра. Аня. — Он заставил себя договорить спокойно. — Потерялась три дня назад. В метро.

— Сожалею. — Тарасов сказал это без нажима и без равнодушия, просто констатируя. — Богдан.

Полный мужчина надел очки, глянул на Артёма и почти сразу снял.

— Воронцов Артём, — сказал он. — Третий уровень. Здоров. Класс... — Он замолчал и поморщился. — Строка серая. Читать не получается. Она есть, но плывёт, как будто написана на воде.

— У меня то же самое, — тихо сказала девушка. — Серая. Только вот что странно: она не пустая. Она... занята.

— Занята? — переспросил Тарасов.

— Не знаю, как сказать. Там что-то стоит. Просто оно закрыто.

— Это не похоже на то, что мы видели раньше?

— Нет, — сказал Богдан. — У двоих других «без класса» там прочерк. Просто пустота. Здесь иначе.

Тарасов кивнул, как будто ему подтвердили то, что он и так знал. Потом повернулся к Артёму.

— Я скажу прямо, Воронцов, чтобы вы не гадали. Вы нам интересны. Не потому, что вы плохой, а потому, что вы единственный человек, которого мы не можем прочитать. — Он помолчал. — Класс определяет то, что человек может и чего от него ждать. Мы привыкли знать. Мы сами не очень любим то, что от нас закрыто. Вы нас понимаете?

— Да.

— Я не говорю, что вы опасны. Я говорю, что не знаю. А мне нужно знать: от этого зависят шестьсот человек.

— Я никому не навредил, — сказал Артём.

— Я это знаю. Мне Лосев доложил. И группа, которая вас привела, за вас поручилась. — Тарасов чуть склонил голову. — Поэтому мы говорим, а не делаем что-то другое. Окно выбора у вас не появилось. Правильно?

— Правильно.

— Вы не пропустили его? Не закрыли случайно, не отвлеклись в тот момент?

— Нет. Его не было.

— Алла Викторовна?

— Пульс сорок шесть. Давление в норме. Зрачки в норме. Температура тридцать пять и девять, — сказала Алла Викторовна, не глядя в планшет. — Это для человека без нагрузки низко, но не критично. Физически он здоров.

— Спасибо. — Тарасов снова посмотрел на Артёма. — У нас есть простая стандартная процедура. Два раза за все дни окно выбора открывалось не сразу, а после первого убийства при свидетелях. Не знаю почему. Может быть, система ждала определённого события. Если у вас сохранилась возможность выбора, это может сработать. Если нет, мы хотя бы это узнаем.

— Убийства чего?

— Приведите образец, — сказал Тарасов, не повышая голоса.

Боковая дверь открылась.

Двое с зелёными повязками вкатили в зал клетку: низкую, сваренную из арматуры, на колёсах от тележки. Они не подходили близко. У каждого в руках была длинная палка с петлёй на конце, и обоими они придерживали то, что сидело внутри.

Артём почувствовал его раньше, чем увидел. Воск и железо. И ещё что-то, почти слишком тонкое, чтобы назвать: страх, тёплый и сладкий, у существа, которое слишком долго ждёт.

Долгорукий сидел на корточках, спиной к прутьям, и голову втянул в плечи. Длинные руки обхватывали её сверху. Нога была перебита, и кто-то неумело, но тщательно её перевязал. Он дышал часто и поверхностно, с тихим свистом. Когда клетку выкатили на свет, он поднял голову, и Артём увидел лицо.

Оно было чуть больше похоже на человеческое, чем у тех, что он видел в «Атриуме».

Рот приоткрылся, показав ровный ряд зубов, и из него вышел звук. Тонкий, прерывистый свист с интонацией просьбы.

— Состояние, — сказал Тарасов.

— Тип «Долгорукий», ранг F, — сказал Богдан. — Ослаблен. Содержится в плену. Нестабильная форма.

— Это означает, что он ещё меняется, — сказал Тарасов Артёму. — Мы держим его четвёртые сутки. Больше держать нельзя. — Он перевёл взгляд на дверь. — Принесите вещь.

Рябов, тот самый старший у ворот, вошёл с чем-то в руке и остановился перед Артёмом. Он протянул крестовину. Рукоять с бумажкой «Воронцов» была холодной и чужой после ящика, но ладонь сомкнулась на ней сама, как на давнем знакомом.

— Чтобы вам было привычно, — сказал Тарасов. — Будьте добры.

— Убить его? — спросил Артём.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что мы хотим увидеть, что произойдёт. — Тарасов смотрел ровно. — Вы можете отказаться. Это ваше право. Но тогда мы будем вынуждены считать, что у вас есть причина не хотеть.

Артём поднял глаза на Веру. Она сидела очень прямо. Синее вокруг неё стояло плотное и тонкое, но губы она сжала так, что побелели. Она не кивнула и не покачала головой: просто смотрела.

Он понял, что отказ это тоже ответ. И что Тарасов знает об этом.

— Ладно, — сказал он.

Он поднялся. Пошёл через площадку, к клетке, и с каждым шагом воздух менялся. Страх у существа был не звериный. Он видел его целиком: синий, огромный, лёгкий и яркий, как огонь на ветру, и в нём было столько жажды жить, что Артёму стало стыдно. Так выглядит человек на операционном столе. Так выглядел мальчик на рельсах.

Три шага, — сказал он себе. Ударить. Отойти на три шага. Руки за спину. Считать.

Он придумал это по дороге, пока шёл вдоль стены. План был простой. Нить живёт около минуты, он помнил. Нужно всего-то продержаться шестьдесят секунд, не прикасаясь. Пусть они смотрят на мёртвое тело и ничего не видят.

— Открыть, — сказал Тарасов.

Клетку приоткрыли ровно настолько, чтобы Долгорукий мог выползти. Он не выполз. Он сидел и свистел, всё тоньше и тоньше, и поднял на Артёма глаза, большие, мокрые, с белком, перечёркнутым красными прожилками. Просящие.

Артём ударил.

Не в голову: ниже, в основание шеи, где проходит позвоночник. Он знал, куда. Хруст был короткий. Тело дёрнулось и обмякло, и свист оборвался на середине, как рвётся нитка.

— Состояние: мёртв, — сказал Богдан.

Всё. Красное над клеткой погасло, как лампа.

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Долгорукий». Ранг: F.]

[Получено опыта: 40.]

[Опыт: 180/500.]

И ниже, едва заметно, мутной тонкой нитью:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

Он отступил. Раз, два, три шага назад. Руки убрал за спину, одной сжал запястье другой. Стал считать.

Раз. Два. Три.

— Окно? — спросил Тарасов.

— Нет, — сказал Артём. Голос прозвучал почти нормально.

— Подождите. Иногда оно приходит не сразу.

Десять.

Нить поднималась над мёртвым телом тонкой дымной струйкой. В белом свете ламп она была почти невидимой, но для него она горела. Она колыхалась, как водоросль в воде, и вдруг стала вытягиваться, медленно, как будто нащупывала дорогу. К нему.

Двадцать.

Он стоял, сцепив пальцы за спиной, и пот тёк по хребту. Воля, тринадцать очков, держала, как стена. Но стена эта была не из камня, а из льда, и ей приходилось всё время что-то отдавать. Он чувствовал запах мёртвого существа: воск, железо, прокисшее молоко. Чувствовал запах Веры, которая сидела, не шевелясь, в шести шагах. Чувствовал каждый вдох всех, кто был в зале.

Тридцать.

Тянуло, как тянет вниз на глубине. Не злость, не голод: что-то более тихое, привычное, как желание вернуться домой. Нить подползла ближе, к самой груди, и Артём почувствовал, как его левая рука, сцепленная за спиной, начинает ослабевать. Он сжал её сильнее. Пальцы побелели.

Сорок. Сорок один.

— Воронцов, — тихо сказал Тарасов. — С вами всё хорошо?

— Да.

Пятьдесят.

Он видел Веру. Она наклонилась вперёд и смотрела на него, и губы у неё шевелились: одно слово. Сейчас. Он должен был сказать. Они договорились. Он открыл рот, и слово встало у самых зубов.

И вдруг понял, что говорить уже не нужно.

Его левая рука лежала на серой груди. Он не помнил, как она туда попала. Просто лежала, тёплая от мёртвого тепла, и пальцы чуть подрагивали, а холод поднимался вверх, к плечу, к шее, к голове, привычный, как дорога домой.

Он смотрел на неё. Смотрел, как на чужую.

[Сущность «Долгорукий» поглощена повторно.]

[Новых свойств не обнаружено. Сущность исчерпана.]

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

[Предупреждение: с ростом числа поглощений возрастает риск утраты исходной личности.]

Ничего. Ни нового умения, ни нового чувства, ни даже боли. Он взял, и взять было нечего. Осталась только нить, которая вошла в него, и тёплое сытое чувство, от которого свело желудок.

— Строка пропала, — сказал Богдан.

Он сказал это почти шёпотом. Очки у него упали на цепочке, и он не заметил.

— У меня тоже. — Девушка вскочила, опрокинув стул. — Она была. Я смотрела. «Долгорукий, ранг F, мёртв». А теперь... — Она растерянно повернулась к Тарасову. — Там ничего. Совсем ничего. Как вымыли.

— На мосту было так же, — сказал Богдан. — У «Одеяла». Мы туда ходили утром, за телом Игната. Строк нет. Мы решили, что это из-за размера, что оно слишком крупное. Я записал как сбой.

— Не сбой, — сказал Тарасов.

Он не двигался. Он смотрел на Артёма. Серое на нём не изменилось, ни одной рябинки, но Артём вдруг понял: председатель не удивлён. Он этого ждал.

— Что вы сделали, Воронцов?

— Ничего.

— Вы положили руку на тело.

— Я хотел убедиться, что он мёртв.

— Нет, — сказал Тарасов. — Не хотели.

В зале стало очень тихо. Люди с автоматами у боковой двери подались вперёд. Артём почувствовал, как у них красное шевельнулось, как поднимается пар над остывающим чаем.

— Алла Викторовна.

Врач подошла, быстро, твёрдо, взяла Артёма за запястье. Пальцы у неё были тёплые и сухие. Она смотрела на часы, потом подняла глаза.

— Сорок один, — сказала она.

— А было?

— Сорок шесть. Падает.

— Спасибо. — Тарасов встал. Он оказался выше, чем казался, и вся его стать, подтянутая и выверенная, сделалась вдруг тяжёлой. — Воронцов, вы свободны. Вы поступили, как должны были. Мы благодарны за сотрудничество.

— Я могу идти? — спросил Артём.

— Не совсем. — Тарасов чуть заметно качнул головой. — До решения комиссии вам лучше остаться в изоляторе. Это для вашей безопасности и для безопасности людей. Вас проводят.

— Вы не имеете права, — сказала Вера.

Она уже стояла. Лицо у неё было белое, и синее вокруг металось так, что Артёму хотелось отвернуться.

— Он поступил в вашу процедуру, он выполнил то, что вы просили. Я его сопровождающая. Мне разрешили...

— Вам разрешили быть в зале, — сказал Тарасов. Он говорил мягко, почти ласково. — Девушка, здесь многое решаем мы. Это не угроза, это положение дел. Вы увидите его утром. Алла Викторовна, проводите коллегу.

— Вера, — сказал Артём. — Не надо.

Она посмотрела на него. Он видел, как она старается сказать то, что вертелось на языке, и не может: слишком много людей, слишком много автоматов.

— Не надо, — повторил он тихо. — Всё в порядке.

— Это неправда, — сказала Вера.

— Знаю.

Двое с зелёными повязками подошли с двух сторон. Один взял у Артёма крестовину, осторожно, как отбирают предмет у больного. Второй легонько тронул за локоть: «Идёмте».

Артём пошёл.

Дверь за спиной закрылась, и последнее, что он услышал, был голос Тарасова, спокойный и ровный:

— Богдан, Софья. Запишите всё. Дословно. И пусть кто-то из вас с этой минуты дежурит у его двери.

Изолятор оказался кладовкой в конце коридора административного крыла: четыре шага в длину, три в ширину. Узкая койка с серым одеялом, ведро с крышкой, окно под самым потолком, перечёркнутое решёткой. Лампа в проволочной сетке. На двери снаружи щёлкнул замок, и звук был такой аккуратный и мирный, что Артём не сразу понял, что это значит.

Он сел на койку. Сумку ему оставили. Фонарь, тетрадь, вода. Крестовину забрали.

Лампа гудела. За стеной, в коридоре, переминались двое. Он слышал, как они дышат, как скрипит ремень автомата, как кто-то достал из кармана рацию. Красное лежало за дверью ровно, как угли под золой.

— Тарасов, — сказал голос в рации, коротко, сквозь шум. — Лично. До решения не выпускать. Утром подойдёт.

— Принял.

Артём достал тетрадь с корабликом и открыл её на второй странице. На первой остались три вопроса. Он взял карандаш, найденный в сумке, и стал писать, медленно, угловатым почерком, который у него появлялся только от усталости.

«4-й день. Два Долгоруких. Нюх — среднее. Реакция — предел. Преследование сильнее. В 21:40 взял при свидетелях. Не хотел.»

Он перечитал последние слова. Они были похожи на правду, как бывают похожи на правду вещи, которые повторяешь часто.

Он вычеркнул «не хотел». Потом, подумав, надписал сверху: «Не остановился».

Это уже было ближе.

Он закрыл тетрадь, лёг на койку лицом к стене и стал слушать, как за дверью дышат двое, а за окном гудят прожекторы. В кармане лежала серая карточка с красной буквой «К».

[До завершения первой стадии: 3 дн. 20 ч. 40 мин.]

Он не спал. Ждал стука. Стука не было.

Глава 11. Потом

К полуночи он перестал считать.

Не потому, что стало легче. Просто считать было нечего: в кладовке, где четыре шага в длину и три в ширину, цифры кончились. Он считал шаги, считал вдохи дежурных за дверью, считал секунды между щелчками, с которыми что-то остывало в трубе под потолком. Потом сбился, начал заново и понял, что делает это уже не ради Воли. Он считал, чтобы не слушать то, что сидело у него внутри.

Оно сидело тихо. Это было хуже всего. Тёплая сытость, которую он взял у мёртвого Долгорукого в зале, не уходила, а разливалась по телу медленно и густо, как алкоголь на пустой желудок. Руки были тяжёлыми. Пульс бился где-то далеко, редкий, ленивый. Каждое слабое красное пятно за стенами павильона казалось ему тёплым окошком в тёмной улице.

Он знал, что нельзя так думать. Он думал.

За дверью дежурили двое. Он успел узнать их по голосам: молодой, с хрипотцой, которого другой называл Стасом, и пожилой, неторопливый, Семёныч. Говорили они негромко, скучно, как говорят люди, которым до утра сидеть.

— …а я говорю, пусть Борька сам идёт, — рассказывал Стас. — Он старше по званию, ему положено.

— Не положено ничего, — сказал Семёныч. — Куда пошлют, туда идёшь.

— Нас никуда не пошлют. Мы же при этом. — Стас кашлянул. — Слышь, Семёныч, а чего с ним утром будет?

— С кем?

— С этим. Который сидит.

Артём перестал дышать.

— В Пятый, — сказал Семёныч. — В шесть придут и заберут.

— Это в который? В лабораторию?

— Не называй её так. Это бокс. Пятый бокс, павильон «В», подвал.

— А чего там?

— Не твоё дело.

— Я ж просто спрашиваю.

— А я просто не отвечаю. — Семёныч помолчал, и Артём услышал, как скрипнул стул. — Слышал я, что там одного ночью кричало. Давно. Дней… не знаю, третьи сутки? Потом перестало.

— Это он… ну, образец тот, с цепью?

— Не знаю, — сказал Семёныч. — Лучше не знать.

Они замолчали. Артём лежал и смотрел в потолок, на лампу в проволочной сетке. Лампа слабо гудела. Красное за дверью лежало ровно, как угли под золой, и ни разу не дёрнулось. Он уже знал этот цвет: людей, которые просто делают то, что им сказали.

В шесть придут.

До шести оставалось пять часов.

Он сел на койке. Достал из сумки тетрадь, открыл на первой странице и перечитал вопросы Ники. «Что тебе мешает остановиться?» Он взял карандаш. Написал под вопросом одно слово. Потом стёр.

Ему вдруг очень чётко представилось, как это будет. Не «в лаборатории режут», а проще и хуже: аккуратные люди с планшетами, белый свет, Алла Викторовна, считающая пульс, мёртвые твари на столах, одна за другой. «Положите руку, пожалуйста». Он положит. И не сможет не положить. И записи будут вестись «дословно».

Он положил тетрадь и сжал пальцы так, что хрустнули суставы.

Скажи он «потом», как всегда, к шести всё стало бы решённым без него. Потом было удобной вещью. Потом можно было не решать.

Он не стал говорить это слово даже про себя.

Ближе к часу ночи за дверью что-то изменилось.

Сначала шаги. Лёгкие, быстрые, незнакомые мужчинам, и вместе с ними лёгкий запах мыла и хлорки. Ему не нужно было смотреть: он узнал по рисунку, по серому, тонкому и твёрдому, как стальная проволока, с синей ниткой внутри.

— Это что? — спросил Стас.

— Чай. — Голос у Веры был усталый и немного виноватый. — Алла Викторовна распорядилась. Сказала, что ночь холодная, а вы тут с шести вечера. Сахара нет, но заварка свежая.

— Нам не положено, — сказал Семёныч.

— Положено, — сказала Вера. — Она сказала, что это за счёт медпункта. Я только принесла. Не хотите — отнесу обратно, мне всё равно.

Стало тихо.

— Ладно, — сказал Стас. — Давай. Холодно же.

Звякнули кружки. Артём слушал, как они пьют: громко, с причмокиванием, довольно. Потом Семёныч сказал: «Хороший», и Вера ответила что-то про заварку. Голос у неё был спокойный, зато пахло от неё по-другому: потом, холодным и кислым.

— Мне пульс у него надо проверить, — сказала Вера. — Раз в два часа, по распоряжению. Можно?

— Нельзя, — сказал Семёныч. — Тарасов сказал: никого.

— Это не «никого», это медицина. Спросите у Аллы Викторовны.

— Утром спрошу.

— Хорошо, — сказала Вера. — Тогда я утром приду.

Она ушла. Шаги затихли в конце коридора. Артём сидел неподвижно и смотрел на дверь.

Минут через пятнадцать красное за ней начало меняться.

Это нельзя было назвать угасанием. Скорее, как у лампы с севшей батареей: свет не пропадал, а мягко расплывался, терял форму. Дыхание Стаса стало реже. Потом он сказал что-то невнятное, засмеялся, замолчал. Семёныч сопротивлялся дольше. Артём слышал, как он что-то бормотал, как скрипнул стул, как зашуршала одежда. Потом и он затих.

Они спали.

Артём понял, что Вера добавила в чай. И понял, что не удивляется.

В половине второго замок щёлкнул.

Дверь открылась тихо и без скрипа. В проёме стояла Вера, с ключами на проволочном кольце, в чужой серой кофте поверх халата, и от неё пахло страхом так густо, что в первую секунду он отвёл глаза. Потом заставил себя посмотреть на неё, на её лицо в жёлтом свете лампы, и не двинулся с места.

— Тихо, — прошептала она. — Пошли.

Она отступила в сторону. В коридоре на двух стульях сидели Стас и Семёныч. Стас откинулся головой на стену, рот приоткрыт. Семёныч свесил голову на грудь, и автомат у него сполз на колени. Оба дышали ровно и глубоко.

— Что ты им дала? — спросил Артём.

— Не важно.

— Вера.

— Двойную дозу из шкафа Аллы Викторовны. Они проспят до смены. Не умрут. — Она сказала это быстро, как заученный текст. — Я считала. Я два часа сидела и считала. Мне нельзя было ошибиться.

— Ты…

— Я знаю, что я сделала. Не надо мне говорить. — Голос у неё дрогнул. — Ты тоже сказал бы «не надо». Пошли.

Она взяла его за рукав и вывела в коридор, осторожно, мимо спящих. Артём шёл и смотрел на лица охранников. Они были молодыми, ничем не примечательными, с красными пятнами от жара и нехорошей бледностью вокруг рта. Один из них пошевелился во сне, улыбнулся и что-то сказал, совсем тихо, имя, женское.

— Они вернутся к себе, — сказал Артём. — Утром. Их накажут.

— Накажут, — сказала Вера. — Я знаю.

— Ты не должна была…

— Макс ждёт на лестнице. Лёша на складе. У нас до шести, но патрули меняются в три, и тогда будет хуже. Если идти, то сейчас.

— Ты решила?

— Давно. — Она отпустила его рукав. — Пошли.

Они пошли по коридору, держась стены. Лампы горели через одну, и между ними лежали длинные полосы тени. Пол здесь был бетонный, неровный, и шаги отдавались под потолком едва слышным шорохом. Артём шёл первым: ему так было лучше. Он не смотрел вперёд глазами, он смотрел красным.

Вот два пятна слева, за стеной, метрах в двадцати. Они стояли неподвижно, но не спали: в них была та плотная, собранная готовность, которую он научился узнавать ещё на крыше автосалона. Пост у входа в крыло. Ещё одно, слабее, подальше, лениво прогуливалось по двору: патруль.

— Стой, — прошептал он.

Вера замерла.

— Впереди двое. Налево, за поворотом. Не спят. Стоят у двери на лестницу.

— Откуда ты…

— Вижу.

Она не спросила как. Она сказала только:

— Другой выход есть. Через кухню.

— Ты знаешь?

— Я два часа ходила тут с чайником. Знаю.

Они свернули в узкий боковой коридор, потом в ещё один, где пахло луком и мыльной водой. Кухня медпункта: длинный стол, ряд кастрюль, плита, остывшая и чёрная. На стене висел график дежурств. Вера прошла мимо, не глядя, и толкнула низкую металлическую дверь в дальнем углу. Она открылась в холодный воздух.

Они вышли на рампу.

Это была та же самая, где они сидели вечером. Пустые поддоны, ржавая тележка, ящики. Прожектор светил с вышки, метрах в сорока, и белый круг лежал на бетоне. Внутри этого круга стояла тень.

Тень шевельнулась и сказала:

— Опаздываете.

Максим стоял, прижавшись к стене рядом с поддонами, в тёмном бушлате, которого у него днём не было, и красный уголёк у него в груди горел так же ровно, как и всегда. Артём вдруг понял, как редко они оставались вдвоём: без людей, без цифр, без чужих правил.

— Ты как? — спросил Максим.

— Живой.

— Это пока главное. — Он оглядел Артёма с ног до головы быстро, как осматривают человека на пороге: цел ли, не ранен ли. — Они тебя не тронули?

— Нет.

— Хорошо. — Он достал из-за пазухи что-то тёмное и протянул Артёму. — Это тебе. Пока не нашлось твоего железа.

Это был гвоздодёр. Короткий, тяжёлый, с узкой лапой и длинной ручкой, обмотанной синей изолентой. Артём взял его, и тяжесть сразу легла в ладонь, чужая и незнакомая. Он повертел. На рукояти не было бумажки с фамилией.

— Лёша достал на складе, — сказал Максим. — Твою не достать, она в ящике у ворот, под постом. Не лезь за ней.

— Я знаю.

— Знаешь, а смотрел так, как будто полезешь.

— Не полезу.

— Тогда пошли. — Максим повернулся, и Артём вдруг заметил, что у того на груди нет синей карточки. Не на бушлате, не на ремне: нигде. — Ты чего смотришь?

— Карточка. Ты её…

— Выбросил. — Максим пожал плечами. — Бумажка. Из-за неё я бы не шёл.

— Ты поручитель. С тебя снимут…

— Снимут, как только узнают. Потом поговорим. — Он осёкся и посмотрел на Артёма с кривой усмешкой. — Видишь, я тоже говорю «потом». Заразился от тебя.

— Макс…

— Не надо. — Максим положил ему руку на плечо. Тяжело, как давеча на Тимура. — Я не для тебя. Я тебе сказал на мосту. Мне нужны живыми все, кто может довести. Ты один из них. Пойдём, пока не рассвело.

Из-за поддонов вылез Тимур.

На нём была серая рабочая куртка, велика на два размера, и красно-белый костюм вылезал из-под неё лишь на манжетах и воротнике. Он смотрел на Артёма круглыми глазами.

— Ты живой, — прошептал он. — Я думал, всё, тебя там… Я сказал Максиму, что надо идти без разговоров, а он…

— Тимур, — сказал Максим.

— Молчу.

— Куртку застегни, — сказал Максим. — Цвет светится.

Тимур застегнул куртку до подбородка с таким лицом, будто ему приказали сдать кровь. Потом посмотрел на Артёма и еле слышно добавил:

— Мне там синюю дали. Карточку. Я её на подушке оставил.

— Знаю, — сказал Артём.

— Ничего. — Тимур шмыгнул. — Я новую заработаю.

Артём хотел что-то сказать, но не нашёл слов, и просто кивнул.

— Ну, — сказал Максим. — Вперёд.

Двор был открытым, и это было плохо.

От рампы до длинной стены павильона «В» лежало метров восемьдесят чистого бетона, залитого белым светом. Прожектор с вышки качался не быстро, но ровно, как маятник, и белое пятно ползло по земле туда-обратно. Каждые двадцать секунд оно проходило по рампе, по поддонам, по тележке, и в эту секунду нужно было стоять тенью.

Артём вёл их красным.

Он видел двоих на вышке: тёмное, собранное, усталое. Одного на обходе внутреннего кольца, медленного, как стрелка часов, который раз в шесть минут проходил над контейнерами. Ещё один сидел где-то у шлюза, лениво, тёплый, как кот на подоконнике. Они двигались предсказуемо, и от этого Артёму становилось почти весело: не потому, что было легко, а потому что цифры сходились.

— Через семь секунд, — шепнул он. — Прожектор уйдёт влево. Идёте сразу, по одному, вдоль стены. Не бежать. Тимур первый.

— Почему я? — шёпотом спросил Тимур.

— Ты самый лёгкий.

— Логично, — сказал Тимур и пошёл.

Они перебегали двор по очереди, пригибаясь, как мальчишки через чужой двор. Тимур, Вера, Максим. Артём шёл последним и считал: пять, шесть, семь. Тёплое тянуло с вышки, ласково, сзади, как рука между лопаток. Он не оглянулся.

У стены павильона «В» они остановились: чёрная бетонная плита, в трёх шагах от угла, где тень была глубокой и плотной. Максим прижался спиной к стене и выдохнул.

— Один раз прошли, — сказал он тихо. — Теперь…

— Воронцов, — сказал голос сверху.

Негромко. Спокойно. Совсем близко.

Все застыли. Максим развернулся, одна рука у него дёрнулась к поясу, где ничего не было. Артём поднял голову.

На краю крыши павильона, в пяти метрах над ними, стоял человек. Силуэт на фоне серого неба. Артём смотрел на его свечение и уже знал, чьё оно: густое синее, с тонкой красной каёмкой на краю, ровное, как огонь в печи.

— Кирилл, — сказал он.

— Я вас видел с самой рампы, — сказал Кирилл. — Двор отсюда как на ладони. Шли аккуратно, я даже залюбовался.

— Кирилл, — повторил Максим. Он не поднимал голоса. — Не лезь.

— Я не лезу. Я спускаюсь. — Кирилл исчез за краем. Через несколько секунд по пожарной лестнице у угла загрохотали шаги, осторожные, медленные. Он спрыгнул с последней перекладины, отряхнул ладони о штаны и встал в двух шагах, в полосе тени, так, чтобы быть видным.

На поясе у него висела рация. Руки он держал на виду, пустые.

— У меня к вам разговор, — сказал он. — Короткий. Я долго не могу, на крыше нужно стоять.

— Говори, — сказал Артём.

— Мне Рябов сказал в десять: «Воронцов в изоляторе, до решения комиссии. Если что-то, докладывать немедленно». — Кирилл помолчал. — «Немедленно» это значит: нажать вот сюда. — Он тронул рацию. — Я должен был нажать, как только увидел вас на рампе.

— Но не нажал, — сказал Максим.

— Не нажал. — Кирилл смотрел на Артёма. — Я хочу задать один вопрос. Только один. Мне надо, чтобы ты ответил честно.

— Спрашивай.

— Ты кому-нибудь навредил? Здесь, у нас. Или в пути.

— Нет.

— В зале ты что-то взял. У мёртвого. Рябов сказал, строки пропали. Это правда?

— Правда.

— Это всё, что ты можешь?

— Пока всё, — сказал Артём.

Кирилл кивнул. Он кивал медленно, как человек, который проверяет что-то по списку и видит, что список сходится с тем, чего он боялся.

— Они говорят, что тебя забирают в Пятый, — сказал он. — Утром.

— Да.

— Я спросил Рябова, что это. Он сказал: «Образцы». Я спросил: какие? Он сказал, чтобы я не лез. — Он потёр шею тем самым жестом, что в «Атриуме». — Я всю жизнь хотел, чтобы были правила. Нормальные, понятные, чтобы можно было сказать: вот так правильно, а вот так нет. Тут правила есть. Серые на вылазку, синие на крышу, подозрительных в Пятый. Всё по порядку. — Он поднял глаза. — Мне это не нравится, Артём. Просто не нравится, и всё. Я не умею это красиво сказать.

— И не надо, — сказал Артём.

— У меня пятеро. Если я нажму, с ними всё будет хорошо. Если не нажму, с меня снимут карточку, с них паёк. Я это знаю. Я думал об этом всю смену.

— И?

— И я решил, что до шести не нажму. — Кирилл сказал это быстро, и Артём увидел, как красная каёмка в нём вспыхнула и тут же погасла. — В шесть меняется смена. Если меня спросят, кого я видел, я скажу. Я не умею врать. Но спросят не раньше шести, и до шести никто на этой крыше не спросит. Это всё, что я могу.

— Этого хватит, — сказал Максим.

— Надеюсь. — Кирилл полез в карман бушлата и достал свёрток в серой бумаге, перевязанный бечёвкой. — Это возьмите. Полтора пайка, мне вечером выдали. Я не съел.

Артём взял. Свёрток был тёплый от его руки и тяжёлый: две банки и что-то мягкое, хлеб.

— Спасибо.

— Не за что. — Кирилл поднял глаза на небо, где над прожекторами не было видно ни одной звезды. — Я не знаю, что с нами будет, когда эта стадия кончится. Я сегодня сказал Рябову, что мне тут нравится. Врал конечно же.

— Понимаю.

— Хорошо. — Он протянул руку. — Договорились? Пока ты не навредил никому из наших.

— Договорились, — сказал Артём и пожал её. Ладонь у Кирилла была горячая и чуть влажная, как в тот раз, в коридоре «Атриума».

— И если навредишь, — сказал Кирилл тихо, — я тебя найду.

— Знаю.

Кирилл кивнул, повернулся и пошёл к лестнице. Поднялся по ней быстро, ни разу не оглянувшись. Наверху остановился на секунду на фоне неба, вскинул ладонь, не прощаясь, а просто так, как поднимают руку, чтобы показать, что ты ещё здесь. И исчез за краем.

— Ты уверен, что он не нажмёт? — спросил Максим.

— До шести не нажмёт, — сказал Артём.

— А потом?

— Потом нажмёт.

Максим посмотрел на него долго и ничего не сказал.

Склад «В» занимал весь торец павильона. Это был огромный ангар с рулонными воротами и узкой служебной дверью сбоку, и в этой двери, в щели шириной в ладонь, горел жёлтый огонёк. Максим стукнул костяшками: два раза, пауза, один. Дверь отъехала, и в проёме показалось бледное лицо в очках.

— Т-тихо, — прошептал Лёша. — Заходите. Быстро.

Внутри пахло картоном, мукой и машинным маслом. Стеллажи уходили в темноту рядами, как улицы города из коробок, и на каждом полке аккуратные ярлыки: «Крупа гречневая, 25 кг», «Тушёнка говяжья, ящ. 24 б.», «Вода питьевая, 5 л». Всё лежало ровно, подписанное, посчитанное. У входа за столом с зелёной лампой стоял Лёша: тетрадь раскрыта, в руке карандаш. Он выглядел так, будто ему поручили сдавать экзамен, к которому он готовился всю жизнь.

— Вы пришли, — сказал он, и голос у него сорвался, как у мальчишки. — Я думал, что н-не придёте. Я п-посчитал вероятность…

— Лёша, — тихо сказала Вера.

— Да. Да. — Он взял себя в руки. — Всё готово. Четыре рюкзака. В каждом семь л-литров воды, шесть банок тушёнки, галеты, соль, спички, аптечка. Это на четверых на три дня. Я п-посчитал с запасом. И вот. — Он показал на стол. Там лежали два топора и кусачки с красными ручками. — Топоры вам с Тимуром, а кусачки для проволоки.

— Ключ? — спросил Максим.

— Вот.

Лёша достал из кармана ключ на цепочке. Не обычный, а грубый, с кольцом размером с ладонь, и на кольце бирка: «ВОРОТА №3, ГРУЗ.».

— Ворота грузовые, для цистерн. Они в двух кольцах, внутреннем и внешнем. Между ними п-проход, метров тридцать. Там не охраняется, т-только прожектор. Д-днём они закрыты, ночью заперты. Ключ от них на доске, у нас на складе. — Он показал в угол, где на стене висела доска с десятками крючков. — Я записал в журнал: «выдан на проверку замка». Каждый день кто-нибудь проверяет замок. Никто не смотрит, кто. — Он улыбнулся, и улыбка получилась жалкой. — Я же аккуратный. Мне верят.

— Лёша, — сказал Артём. — Ты пойдёшь с нами.

Лёша не ответил. Он смотрел на ключ у себя в ладони. Потом поднял голову и посмотрел Артёму прямо в лицо, и Артём увидел то, чего раньше в нём не замечал: в синем, неяркой тонкой синеве, где всегда жила осторожность, стояла твёрдая точка. Не страх. Что-то другое, как гвоздь в стене.

— Н-нет, — сказал он.

— Лёша.

— Я п-посчитал. — Он вздохнул. — Послушай. Если я уйду с вами, утром первое, что они сделают, найдут журнал. Увидят, кто взял ключ. Увидят, что меня нет. Мне конец. А ещё у п-пятёрки Максима с-снимут паёк, а у Кирилла с-снимут, и всё из-за меня. А если я останусь и скажу, что с-спал… — Он сглотнул. — Я же серый. Я никто. Никто не ждёт, что серый кого-то выпустил. Я п-поставлю ключ на место, сотру запись, лягу на свою койку. Если спросят, я ничего не видел.

— Журнал не сотрёшь, — сказал Максим.

— Могу п-переписать страницу. У меня почерк аккуратный.

— Тебя найдут.

— М-может, найдут. — Лёша пожал плечами, и плечи у него были такие тонкие, что у Артёма сжалось что-то под рёбрами. — М-может, нет. Это не ноль. А если я пойду с вами, то ноль.

— Ты не знаешь, что с тобой сделают, — сказал Артём.

— Ты тоже не знаешь, что с тобой сделают, — сказал Лёша.

Артём замолчал. Это было правдой, и спорить с ней он не мог.

— Мне п-правда надо остаться, — сказал Лёша мягко, почти виновато. — Я тебе все эти дни был нужен, чтобы считать. А тут мне есть что считать. Я хоть к-кому-то нужен. Тут же нужно писать, что куда пошло. Если не я, то кто?

— Нас было пятеро, — сказал Артём.

— Теперь четверо, — сказал Лёша. — Так и запиши.

Артём стоял. Он чувствовал на себе взгляды Веры и Максима. Это была одна из тех секунд, которые длятся дольше, чем должны. Он мог сказать «нет». Мог схватить Лёшу за шиворот и вытащить через эту дверь, и Лёша пошёл бы, как ходил за ним все эти дни, покорно и растерянно, а потом всю жизнь считал бы, что его увели. Он мог и остаться сам: это тоже было возможно.

Он видел, как легко ложатся доводы. Каждый из них был разумным. Журнал, паёк, Максим, Вера, Тимур, шесть часов до смены, сорок человек у Нины Фёдоровны, сестра и этот стук, который он слышал сквозь кости. Доводы сложились, как цифры в столбик. Он умел находить доводы. Он знал это о себе слишком давно.

— Лёша, — сказал он.

— М?

— Если… Если я вернусь за тобой…

— Н-не надо, — сказал Лёша.

— Я хочу сказать…

— Н-не обещай. Ты любишь обещать. — Лёша опять улыбнулся, на этот раз лучше. — Скажи: «Потом». Я пойму. Мне так легче.

Артём открыл рот. Слово стояло у него на языке, гладкое, привычное, как галька, и он вдруг ощутил, как оно устроено изнутри: оно было не «позже», оно было «никогда», только мягче. Всю жизнь он говорил его, и ни разу ему не было так плохо.

— Потом, — сказал он.

— Вот, — сказал Лёша. — Видишь. Нормально.

Он протянул ключ. Артём взял его: холодный, тяжёлый, с цепочкой, на которой болталась бумажная бирка. Лёша быстро, неловко подал им рюкзаки, один за другим, и с каждым следующим голос у него становился тоньше и тише.

— Там в боковом кармане записка, — сказал он. — Куда идти, если свернёте к реке. Я нарисовал. Сам не знаю, п-правильно или нет.

— Лёша.

— Идите, — сказал Лёша. — Пожалуйста. Идите, пока смена.

Вера обняла его первой, быстро и крепко, как обнимают в аэропорту, и отпустила. Максим пожал руку: молча, глядя в глаза. Тимур, который до этой секунды держался, вдруг шмыгнул носом и ткнулся Лёше в плечо, и Лёша неловко похлопал его по спине, как похлопывают младшего брата.

Артём не стал обнимать. Он знал, что если обнимет, то не уйдёт.

Он кивнул. Лёша кивнул в ответ. Дверь отъехала в сторону, и в проёме показался серый, холодный двор, пустой, залитый белым светом. Они вышли один за другим, и позади, за последней спиной, лязгнул засов.

Артём не оглянулся.

Это было хуже всего. Он слышал, как за стеной Лёша стоит у двери, неподвижно, как человек, который смотрит на закрытую дверь, и ждёт, пока шаги стихнут. Слышал, как тот глубоко, прерывисто вздохнул. И шёл дальше, потому что остановиться значило вернуться.

Ворота №3 были в сорока шагах от склада, в самом углу внутреннего кольца.

Две стальные створки на катках, высотой в два человеческих роста, с цепью толщиной в запястье и замком размером с кулак. Над ними, на контейнерах, ходил часовой: Артём видел его красным, ровным, медленным, как стрелка часов. Раз в шесть минут тот проходил над воротами, останавливался, смотрел вниз и шёл дальше.

— Сейчас, — шепнул Артём. — Он ушёл вправо. Вернётся через пять минут. Нам хватит.

Максим уже был у замка: Артём отдал ему ключ ещё на подходе. Тот вошёл туго, с неприятным сухим хрустом, и повернулся. Цепь соскользнула и упала с таким лязгом, что у Артёма пересохло во рту. Он поднял голову: красное на контейнерах замерло.

Они стояли и не дышали.

Красное постояло и пошло дальше. Медленно, лениво. Часовой решил, что это ветер.

Створку сдвинули ровно настолько, чтобы протиснуться. Они проскользнули в щель один за другим, Максим задвинул её за собой, и между двумя кольцами сразу стало тихо. Здесь лежала полоса утоптанной земли шагов в тридцать, перечёркнутая колючей проволокой, с одним прожектором на столбе. Свет здесь был жёлтый, слабый, и всё в нём казалось нарисованным.

Внешние ворота стояли в конце полосы: низкие, бетонные блоки с железной створкой посередине. Они пошли к ним, пригнувшись, быстро и без разговоров, и Артём шёл рядом с Верой, глядя не под ноги, а вперёд, в темноту за бетоном.

За бетоном что-то было.

Он увидел это за секунду до того, как Максим вставил ключ: два красных пятна, не сонных и не ленивых, свежих, с острым блеском. Они двигались вдоль внешней стены справа, от реки, ровным шагом. Обход. Не по часам, не по графику, который он вычислил за ночь. Просто двое людей решили пройтись.

— Двое, — выдохнул он. — Справа, у стены. Идут сюда. Секунд десять.

— Открывай, — сказал Максим сам себе и повернул ключ.

Замок поддался сразу: Лёша не ошибся, ключ был один на оба кольца. Железная створка отошла в сторону, и в проёме открылась ночь: чёрное поле, редкие огни на горизонте, запах мокрой земли. Максим толкнул Тимура вперёд. Тимур вылетел наружу. Вера выскочила следом. Артём шагнул последним, и в этот момент из-за угла бетонного блока вынырнул луч фонаря.

— Стой! — закричал молодой голос.

Белое пятно ударило Артёму в лицо. Он зажмурился. Свет скользнул дальше, по Максиму, по Вере, по тёмному проёму за их спинами.

— Кто такие? Стоять, сказал!

— Бегом, — сказал Максим. Негромко, почти спокойно. — В поле. Налево. Бегом!

Они побежали.

Он услышал выстрел раньше, чем понял, что это выстрел: сухой, короткий, как удар хлыста. Потом второй. Пули ушли куда-то над головой, и звук их остался в ушах тонким свистом. Мокрая трава хлестала по штанинам. Земля уходила вниз, к чему-то тёмному, что могло оказаться канавой. Позади топали двое: тяжело, торопливо, с матом.

— Лямка, — крикнул Тимур откуда-то справа. — Лямка порвалась!

— Бросай!

— Но там вода…

— Бросай, Тимур!

Тот метнулся на секунду, и Артём успел увидеть, как рюкзак, один из тех, что собирал Лёша, плюхнулся в траву и остался лежать, как раненая птица. Семь литров воды. Шесть банок. Он почувствовал, как в груди что-то отрывается и падает вниз следом. Не только вода: что-то мелкое и совсем лишнее, что он не успел назвать.

Тяжёлые шаги позади приближались.

Он видел их красным: двое за спиной, метрах в двадцати пяти. Молодые, злые, испуганные, и страх у них был яркий и густой, синий, как у детей. Страх людей, которые погнались за тем, чего не поймут. Он горел в темноте, сладкий, тёплый, звал.

Тело замедлилось.

Само. Он почувствовал это поздно: колени чуть согнулись, плечи пошли назад, голова повернулась к тому, что догоняло. Ему хотелось повернуться, шагнуть к ним навстречу, и совсем не потому, что он решил драться. Просто так всегда было с тем, кто бежит и боится. Хотелось сократить расстояние. Хотелось догнать их, раз уж они сами побежали.

Двое людей. Двое молодых людей с автоматами.

— Артём, — сказала Вера. Она бежала в трёх шагах впереди и обернулась, и лицо у неё было белое, мокрое от пота или от слёз. — Сейчас!

Одно слово. Всё то, о чём договорились на рампе.

Он выдохнул, как после долгого нырка, и побежал.

Это было, наверное, самое тяжёлое усилие за всю ночь: развернуть ноги обратно, к тьме, от того тёплого, что тянуло за спиной. Он бежал, а внутри кто-то кричал, что ошибка, что надо было остановиться. Воля, тринадцать очков, держала его за шиворот и тащила вперёд, как держат ребёнка, который лезет в воду.

— В трубу! — крикнул Максим впереди. — Вниз! Прыгай!

Впереди открылась канава: бетонное русло шириной в метр, вдоль которого шла водосточная труба диаметром чуть больше метра. Тимур спрыгнул туда первым. Вера за ним. Максим, пыхтя, обернулся к Артёму, схватил его за рукав и дёрнул вниз, в чёрную дыру.

Они упали в воду, холодную, по щиколотку, пахнущую ржавчиной и землёй. Труба была круглая, скользкая, с ребристым дном, и в ней стояла такая темнота, что он на секунду ослеп. Он шёл, согнувшись, за чьим-то ботинком, цеплялся за стены, и слышал, как позади, на поле, кто-то остановился, ругнулся, посветил фонарём, ругнулся ещё.

— Куда они делись?

— В поле нет. Я смотрел.

— Они там в канаве. Лезь.

— Сам лезь.

— Рацию!

Хриплый треск. Потом сквозь бетон, глухо, как сквозь одеяло, донёсся вой сирены. Не короткий, а долгий, тянущийся, нарастающий. Он слышал такую только по телевизору. Над «Восточным» зажглись прожекторы, не один, а десятки, и вся ночь над полем побелела.

Не в шесть, — подумал Артём. — Не Кирилл. Просто двое с фонарём, которые увидели лица.

Обратного хода теперь не было.

Труба вывела их метров через восемьдесят в ржавый бетонный колодец, а из него в другую, поуже. Максим шёл первым, не останавливаясь, и каждый раз, когда впереди расходились два рукава, поворачивал в левый.

— Откуда ты знаешь, куда? — шёпотом спросил Тимур.

— Не знаю. Влево всегда.

— Почему?

— Потому что вправо они подумают в первую очередь.

Они остановились в самой тесной части, где труба сужалась и нужно было лежать, прижавшись щекой к мокрому бетону. Над головой, через решётку люка, плыли лучи. Белые полосы скользили по стенам, и каждый раз, когда они проходили над ними, Вера вжималась в Артёма так, что он чувствовал её дрожь.

— Они не полезут, — прошептал Максим. — Собак нет. У них людей на всю ночь не хватит, а прочёсывать трубы они не станут. Они подумают, что мы уже далеко.

— А мы близко, — прошептал Тимур.

— Мы близко, — согласился Максим. — Зато тихо.

Они лежали сорок минут. Потом сирена смолкла. Потом лучи перестали ходить по решётке. Потом по трубе снова задул сквозняк, и он пах уже не железом и прожекторами, а рекой.

Артём достал из бокового кармана рюкзака сложенный лист. Рядом с ним лежал маленький фонарик с ручкой, которую надо крутить. Он покрутил, пока жёлтый огонёк не стал ровным.

Лёша нарисовал карту. Не как рисуют карты: аккуратно, с линейкой, карандашом, с аккуратными стрелками и цифрами у каждой. «От ворот 600 шагов вдоль канавы до реки. Налево 1400 шагов по берегу. Там старый мост, под ним лодочная станция, в ней сухо. Нет собак, я проверил по журналу». Внизу, мелко, почти неразборчиво: «Если не туда, извините. Л.»

Артём смотрел на лист долго. Потом аккуратно сложил его и убрал в карман, к карточке с красной «К», которая всё ещё лежала там, никому не нужная.

Дальше шли медленно: канавой, потом краем поля, останавливаясь на каждый шорох. К реке вышли перед рассветом.

Небо над водой серело медленно, без красок, как мокрая бумага. Река была широкая и тёмная, без единого огня, и по ней плыл дым от чего-то, что горело далеко ниже по течению. Они стояли на берегу, на мокрой глине, все четверо, и никто не говорил.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 11 ч. 20 мин.]

— Так, — сказал Максим наконец. — Лёшина лодочная станция в полутора тысячах шагов, по берегу налево. Дойдём, там решим: отлежаться или идти дальше.

— Дальше, — сказала Вера. — К Нине Фёдоровне.

— К Парковой?

— Больше некуда. — Она вытерла лицо рукавом. Рукав был мокрый и грязный, и лицо от этого стало только грязнее. — Нам нужно место. Дверь, стены, люди. Там сорок человек. Она сама сказала: приводите людей.

— Людей мы не приведём. Придём вчетвером.

— Значит, вчетвером. — Вера пожала плечами. — Она знает, что бывает по-разному.

— До Парковой километров десять, — сказал Максим. — По свету. Ближе к вечеру будем. Идти придётся не по дорогам, они ищут на дорогах. По дворам, по пустырям, там, где людей нет.

— Там твари, — сказал Тимур.

— Там твари, — согласился Максим. — Зато без прожекторов.

Они постояли ещё немного. Тимур пытался отжать носки. Максим стоял у воды и смотрел на тот берег, на ровную серую линию, в которой уже угадывались крыши и трубы города. Вера присела на корточки и достала из кармана что-то маленькое, завёрнутое в платок.

— Я заходила к Сухову, — сказала она. — Перед чаем. Он не спал.

Артём повернулся.

— Он сказал: «Иди». Он знает. Не про чай, про тебя. Лариса сказала: «Береги себя». Ваня спал. — Она развернула платок. Внутри лежала детская резинка для волос, с голубым бантиком, поломанная. — Он держал её в руке. Я взяла. Не знаю зачем.

— Вера.

— Мы их оставили, — сказала она ровно, не поднимая головы. — Всех. Сухова, Ларису, Ваню. Лёшу. Людей в зале, которых мы даже по именам не узнали. Ника на блокпосту, Кирилл на крыше. Я это знаю. Просто хотела сказать вслух.

— Мы вернёмся за ними, — сказал Артём.

— Не говори так.

— Почему?

— Лёше ты сказал «потом». Он сам просил, без обещаний. Я слышала. — Вера встала и убрала платок в карман. — Мне тоже не обещай. Лучше честное «потом», чем «вернёмся», в которое ты сам не веришь.

Артём замолчал. Она была права, и это ударило сильнее, чем он ожидал. Он стоял, глядя на тёмную воду, и чувствовал, как под рёбрами что-то садится на место, тяжёлое и холодное. Не раскаяние. Раскаяние бывает коротким. Это было похоже на долг: на цифру, которая записана, и от которой уже не избавиться.

Лёша, Ника, Сухов, Ваня, Кирилл. Список. Он не хотел его составлять, но голова составила сама, аккуратно, в столбик, как умела.

— Пошли, — сказал Максим. — Светлеет.

Они пошли вдоль берега, по мокрой глине, цепочкой: Максим впереди, за ним Тимур, потом Вера. Артём шёл последним. Под ногами хрустел тонкий, едва заметный лёд, и дыхание стояло перед лицом белым паром.

Он вытащил из сумки тетрадь с корабликом и, на ходу, прикрыв ладонью от ветра, дописал под вчерашней записью:

«5-й день. Бежал из «Восточного». Оставил Лёшу. Сказал: потом».

Он перечитал. Потом, подумав, добавил ниже, мелко, одним словом: «Ника». Потом: «Сухов, Ваня». Потом закрыл тетрадь, потому что понял, что может писать так до самой Парковой.

Они шли минут двадцать. Рассвело. Небо над рекой стало бледно-жёлтым, потом бледно-розовым, и на кромке воды показалась первая полоска света.

Он остановился.

Где-то глубоко, не в ушах, а в костях, у самого основания черепа, кто-то постучал. Три коротких, пауза, три.

Он замер. Максим впереди остановился тоже, обернулся.

— Ты чего?

— Ничего. — Артём покачал головой. — Показалось.

Стук повторился. Ровный, терпеливый, как у человека, который знает, что его услышат. Он шёл от воды, с той стороны реки, из-за серой полосы крыш, оттуда, куда они направлялись.

Артём стоял и слушал, и впервые за много дней не был уверен, что это Аня.

Он повернул голову, чтобы не думать об этом, и увидел нить.

Тонкую, жёлтую, почти прозрачную. Она тянулась от него назад, вдоль берега, в камыш у самой воды, и там, где она кончалась, не было ничего: ни красного, ни синего, ни оранжевого. Просто тёмное место, из которого на него смотрели.

— Идём, — сказал Артём. — Быстрее.

— Ты же сказал, показалось.

— Показалось. Идём.

Максим пожал плечами и пошёл дальше. Артём не стал ему говорить. Он просто не знал, как назвать то, что смотрело на него из камыша.

Глава 12. Охотник

Лёшина лодочная станция оказалась там, где Лёша сказал.

Под старым мостом, у самой воды, стояло длинное бетонное здание без окон, похожее на гараж для очень вытянутой машины. Широкие железные ворота выходили к реке, и синяя краска на них облупилась до ржавчины. Вторая дверь, поменьше, пряталась сбоку, за кучей битых ящиков. На ней висел замок с дужкой толщиной в палец.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 10 ч. 30 мин.]

— Первый раз пригодились, — сказал Максим и достал из рюкзака кусачки с красными ручками.

Дужку он перекусил с третьего раза, упёршись коленом в дверь. Замок упал в траву. Дверь открылась с таким скрипом, что Тимур присел и закрыл голову руками.

— Чего ты? — спросил Максим.

— Ничего. Громко.

— Громко было вчера. — Максим вошёл первым. — Тут никого.

Артём вошёл следом и проверил. Красное, синее, любое тёплое: в тридцати метрах вокруг не было ничего. Только в воде, под самой поверхностью, мелькнула крохотная синяя точка. Рыба. Страх у неё был такой мелкий и быстрый, что он на секунду залюбовался, как смотрят на чужой огонёк в окне, и тут же отвернулся.

Внутри пахло смолой, сырым деревом и мышами. Вдоль стен стояли стеллажи, и на них лежали лодки: узкие каяки, два деревянных ялика, длинная гоночная лодка, перевёрнутая килем вверх. На стене висел выцветший плакат «ВЕСЕННЯЯ РЕГАТА. ВСЕ НА ВОДУ!» с весёлым человечком в оранжевом жилете. В углу высилась куча таких же жилетов. Бетонный пол в центре уходил вниз, к воротам, и по нему тянулся влажный след воды, но дальше, у стен, было сухо.

— Сухо, — сказал Тимур. Он потрогал рукой пол, потом стену. — Он же написал: сухо.

— Он ни в чём не ошибся, — сказала Вера.

Артём ничего не ответил. Он достал из кармана сложенный лист, развернул и посмотрел на аккуратные стрелки, на цифры, на мелкую приписку внизу. Потом сложил обратно.

Поели быстро, молча, сидя на жилетах. Максим вскрыл две банки тушёнки, одну на двоих. Хлеб из Кирилловой посылки был чёрствый, но Вера поделила его на четыре части ножом из аптечки, и каждый кусок получился одинаковым до крошки. Тимур съел свой, облизал пальцы и посмотрел на банку так, будто она ему должна.

— Мало, — сказал он.

— Не мало, — сказал Максим. — Нормально. Три рюкзака на четверых, считай, на три дня. Дальше думать будем.

— Лёша считал на четыре рюкзака.

— Лёша считал на четыре, — согласился Максим. — Один ты уронил.

— Я не уронил. Лямка порвалась.

— Тимур.

— Молчу.

Вера подсела к Артёму, взяла его за запястье двумя пальцами и посмотрела на часы с лишней дыркой в ремешке. Он знал, что сейчас услышит. Это стало как расписание.

— Сорок восемь, — сказала она. — Вчера было сорок один.

— Это хорошо?

— Это лучше. — Она отпустила руку. — Я лягу часа на два. Если не разбудите, когда будет надо, убью обоих.

— Спи, — сказал Максим.

Она легла на жилеты, подтянула колени, закрыла глаза и уснула почти сразу: так спят люди, которые перед этим долго не спали. Тимур продержался ещё минут десять, сидя у стены и клюя носом, потом сполз на пол и засопел.

Максим перенёс ящик к двери, сел и положил топор на колени. Артём устроился рядом, прямо на бетоне. Через щель в двери тянуло сыростью. Река за стеной шумела ровно, без интереса.

— Ты ляжешь? — спросил Максим.

— Не усну.

— Тогда сидишь со мной.

Они молчали. Артём считал плески волны о бетон. Потом перестал.

— Ты на берегу остановился, — сказал Максим, не поворачивая головы. — Я оглянулся. Ты стоял, как будто тебе в ухо сказали что-то. Сказал «показалось». Потом сказал: «Идём быстрее». Одно с другим не вяжется.

— Я знаю.

— Вера мне говорила, что ты ей рассказываешь всё. Каждый раз. Что она просит ты на все соглашаешься, расскажешь мне ?

— Там, в камыше, у воды я вижу нить жёлтую, очень тонкую. Такие бывают у Лосева, у Ники, когда они на меня смотрят. Это интерес, я так понимаю. Только там, где она кончалась, ничего не было.

— Совсем?

— Я вижу красное, синее, любое живое. А там пусто. Как дырка в картинке.

— Значит, либо оно не живое, либо оно умеет не показывать.

— Либо я не вижу чего-то.

— Либо так. — Максим потёр подбородок. Щетина зашуршала. — Далеко было?

— Метров тридцать. Может, меньше.

— То есть у самого края.

— Да.

— И оно на тебя смотрело.

— Не знаю. Нить шла ко мне. Больше я ничего не знаю.

Максим помолчал. Потом сказал:

— Я не люблю, когда мне говорят «показалось». Мне всю жизнь говорили «показалось», а потом выяснялось, что нет. — Он встал, подошёл к щели, выглянул и вернулся. — Идёт оно за нами от «Восточного» или раньше, не знаю. Проверим. Выйдем в двенадцать, сделаем петлю по дворам. Ты смотришь, говоришь. Не стесняешься.

— Хорошо.

— И ещё. — Максим опять сел. — Кириллу снимут карточку. Лёше, наверное, хуже. Это на мне. Я не говорю, что жалею. Я говорю, что это моё. Если ты начнёшь думать, что это только твоё, то перестань.

— Это не только моё.

— Вот и всё.

Он замолчал и больше не говорил. Артём сидел, смотрел на тонкую полоску света в щели и думал, что ни разу за эти дни не слышал от Максима столько слов подряд.

В полдень они вышли.

Район был жилой: пятиэтажки из серого панельного кирпича, дворы с качелями и скамейками, ряды гаражей, одинокие тополя. Ни одной живой души на улицах. Когда-то здесь парковались аккуратно, а теперь машины стояли как попало, брошенные посреди дороги, с распахнутыми дверцами. В одной на водительском месте сидел человек в шапке и смотрел в лобовое стекло. Артём прошёл мимо, не глядя.

На двери одного из подъездов мелом было выведено крупно, с нажимом: «ВНУТРИ ЛЮДИ. НЕ СТУЧАТЬ. НЕ ПРОСИТЬ». Они обошли его по другой стороне двора, не сговариваясь. В окне второго этажа качнулась занавеска, и в просвете мелькнуло красное, ровное, осторожно. Потом занавеска упала.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 6 ч. 20 мин.]

Шли по порядку: Максим впереди, Вера и Тимур в середине, Артём последним. Максим шёл не по дорогам, а между домами, через дворы, пригибаясь у окон, и каждые сто шагов останавливался, поднимал кулак, слушал. Артём слушал тоже.

Сутулый, давно мёртвый, жил у него внутри слабым, нерешительным чувством: не зрением, а вроде лёгкого щекотания в затылке, когда рядом что-то двигалось. Оно срабатывало у самой границы, метров на пятнадцать, и чаще всего давало ложную тревогу: птица, лист, кошка. Он научился ему не верить.

Сейчас оно тихо щекотало.

Не часто. Не так, чтобы вздрогнуть. Раз в минуту, чуть сзади, справа. Потом, когда они пересекали двор, слева. Потом снова справа, но уже дальше.

Оно останавливается, когда мы останавливаемся.

Он проверил. Сказал себе: считаю до сорока шагов, потом стою. Дошёл до сорока, остановился. Щекотка прекратилась. Двинулся дальше. Через два шага она вернулась.

— Макс, — сказал он вполголоса.

Максим повернулся, вскинул ладонь, и все четверо замерли в тени козырька над чьим-то подъездом.

— Чувствую сзади, — сказал Артём. — Не вижу. Чувствую. Оно двигается, когда мы двигаемся. Встали, и оно встало.

— Далеко?

— Метров двадцать пять. Тридцать.

— Хорошо. — Максим оглядел двор: торцовая стена дома, гаражный ряд за ним, пустырь. — Там гаражи. Идём туда, проходим насквозь, встаём за последним боксом. Ты смотришь. Остальные не оборачиваются.

— Почему не оборачиваются? — спросил Тимур шёпотом.

— Потому что оно смотрит, — сказал Максим. — А мы делаем вид, что нет.

Они прошли гаражный ряд длинной цепочкой, мимо облупленных железных ворот с цифрами мелом, мимо кучи старых шин, мимо лужи с радужной плёнкой. За последним боксом Максим повёл их в узкий проход между стеной и бетонным забором, и там они присели в тени. Артём остался стоять, прижавшись плечом к кирпичу. Он смотрел на проход, из которого они вышли.

Секунд двадцать ничего не было.

Потом на самом краю зрения, в тридцати шагах, в гаражном ряду, загорелась тонкая жёлтая нить.

Не толстая. Не яркая. Она тянулась прямо к нему, как струна, и там, где она начиналась, в открытом проёме между двумя гаражами, ничего не стояло. Он смотрел на то место, и оно было пустым: кирпич, ржавая створка, куча мусора. Но нить уходила в эту пустоту и не рвалась.

— Там, — сказал он очень тихо. — Между третьим и четвёртым боксом. Стоит. Смотрит прямо на нас.

— Видишь его?

— Нет. Только нить.

— Тимур, Вера, сидите, — сказал Максим. — Мы с Артёмом проверим.

Они вышли из прохода и двинулись по гаражному ряду. Не быстро, не медленно, как идут проверять, закрыта ли машина. Максим держал топор низко, у бедра. Артём шёл рядом, не отрывая взгляда от жёлтой нити.

Нить отодвинулась.

Они сделали десять шагов, и точка, где она кончалась, сделала десять шагов назад. Ровно. Как на невидимой верёвке.

— Отходит, — сказал Артём. — Держится на тридцати. Всё время.

— Откуда оно знает про тридцать?

Артём не ответил.

Они дошли до проёма между третьим и четвёртым боксами. Там не было никого. На влажной глине, в двух шагах от стены, остались следы: длинные, узкие, босые, с тремя пальцами и чем-то вроде шпоры сзади. Глубокие, ровные. Шаг между ними был метра два.

— Это не человек, — сказал Максим.

— Нет.

— И не Долгорукий. У тех следы другие. Помельче.

Дальше, за углом гаража, у мусорного бака, лежало тело. Артём узнал его по длинным рукам: Долгорукий, взрослый, крупнее тех, что нападали в арке. Он лежал на боку, подогнув колени, как лежит человек, которого положили спать. Голова была повёрнута на спину почти до упора. Крови не было. Ни одного укуса, ни одной рваной раны.

— Шея, — сказала Вера. Она подошла сама, тихо, и присела над телом. Ладони у неё не дрожали. — Не порвана. Свёрнута. Одним движением. Давно?

— Свежий, — сказал Максим. — Часа три.

— Он не стал есть.

— Нет.

— Тогда зачем?

Никто не ответил.

Артём стоял в двух шагах и смотрел не на тело. Он смотрел на следы. Они шли дальше, к забору, с равным шагом, неторопливым, спокойным, и в нём поднималось что-то знакомое и тёплое. Желание пойти по ним. Узнать, куда ведут. Догнать.

Ноги чуть шевельнулись сами.

Преследование. Он узнал его сразу. Не тягу к чужому страху, не голод. Старый, чистый инстинкт: есть след, значит надо идти.

— Меня тянет, — сказал он вслух.

Вера подняла голову.

— Куда?

— По следу. Не к людям. К нему. Тому, что оставило.

— Держишься?

— Да.

— Считаешь?

— Да.

— Скажи, если станет тяжело.

—Хорошо.

Он считал. Один, два, три шага назад, от следов, к забору, к Максиму. Тянуло, как тянет по воде течением. Оно было тёплым и очень разумным: «Ты же знаешь, что оно рядом. Ты можешь его догнать. Ты же быстрый». Он выровнял дыхание. Воля, тринадцать очков, встала поперёк, как в начале проспекта: не отменив тягу, а загородив собой дорогу.

— Это он нас ведёт, — сказал Тимур откуда-то сзади. Голос у него был тихий и осипший. — Нет? Он же не нападает. Он идёт и идёт. Он что, ждёт?

— Ждёт, — сказал Максим.

— Чего?

— Пока мы ляжем спать. Или пока ты отстанешь на сто метров. — Максим вытер ладонью лицо. — Обычный зверь, когда голодный, нападает сразу. Этот три часа идёт и не нападает. Значит, считает.

— Что считает?

— Нас.

Они постояли ещё. Вера накрыла Долгорукого куском брезента, найденным у бака, зачем-то, будто он мог замёрзнуть. Над гаражами тянул ветер, и в нём пахло рекой и дымом.

— До темноты четыре часа, — сказал Максим. — До Парковой километров семь. Засветло не дойдём. По дворам быстро не пойдёшь, а по улицам нельзя.

— И если пойдём ночью, — сказала Вера.

— Если пойдём ночью, он выберет, где на нас нападать. — Максим вскинул топор на плечо. — А я хочу выбрать сам.

Он посмотрел на Артёма. Взгляд у него был не злой и не добрый. Деловой.

— Нам нужно место, — сказал он. — С одним входом, с хорошей стеной. И чтобы ты там был у него на виду.

— Я?

— Он идёт за тобой. Не за мной, не за Верой. Ты сам сказал: оно держится на тридцати метрах от тебя, не от меня и не от Веры. Значит, ему нужен ты.

Школу они нашли в начале пятого.

Трёхэтажная, жёлтая, с облупившимся крыльцом и выбитыми стёклами на первом этаже. Над входом висела табличка, которую Артём прочитал уже внутри, потому что смотреть на неё снаружи не хотелось: «Дорогие выпускники! Мы гордимся вами!» Ниже кто-то приписал мелом дату, прошлогоднюю, и сердечко.

[До завершения первой стадии: 3 дн. 2 ч. 10 мин.]

Внутри пахло мелом, мокрой тряпкой и чем-то сладковатым, давним, как в подвале, где забыли картошку. Классные двери стояли распахнутыми, и в них было видно перевёрнутые парты. Максим проверял комнату за комнатой, быстро и тихо, а Артём шёл следом и смотрел красным: на этаже никого. На втором тоже. На третьем в дальнем классе сидело что-то мелкое и синее, дрожащее. Он подошёл к двери, заглянул. Крыса. Она смотрела на него тёмными бусинами и не двигалась, потому что боялась пошевелиться. Он закрыл дверь.

Спортзал оказался на первом этаже, в торце. Двустворчатая дверь с железной скобой, которую можно было задвинуть изнутри. Высокие окна под самым потолком, метрах в пяти от пола: большая часть была заколочена фанерой, но два стекла выбиты. Вдоль длинной стены тянулась шведская стенка, вдоль короткой висели канаты, свёрнутые у потолка, как змеи. В углу стоял козёл, рядом высилась груда синих гимнастических матов. С другой стороны была подсобка: железная дверь, замок сломан, внутри стеллажи с мячами, обручами и сеткой.

Максим обошёл зал по периметру. Постоял в центре, глядя вверх. Потом сказал:

— Здесь.

— Почему здесь? — спросила Вера.

— Один вход. Две створки, задвижка. В окна не пролезть человеку. — Он кивнул на дыры в фанере. — А он не человек. Туда пролезет.

— Тогда зачем нам такое место?

— Затем, чтобы он знал, откуда придёт. — Максим положил рюкзак на пол. — Мы выберем, откуда. Он пойдёт в окно, потому что дверь заперта. Тут пять метров вверх, по стенке. Он быстрый, он по ней взберётся.

— Откуда ты знаешь?

— Ничего я не знаю. — Максим посмотрел на неё прямо. — Я просто так предпологаю. У меня три варианта, и этот лучший.

Они стояли втроём посреди зала, а Тимур ходил вдоль шведской стенки и трогал перекладины, как трогают старое знакомое. Артём подошёл к узкому окну у двери, выглянул. Снаружи было серо, быстро темнело. Жёлтая нить тянулась от него через двор, через ограду, через дорогу, и кончалась далеко, в тридцати шагах, у чего-то, чего не было.

— Он снаружи, — сказал он. — Держится.

— Тогда слушайте, — сказал Максим. — План простой, и он вам не понравится.

Он рассказал.

Когда стемнеет, они как будто устраиваются на ночь. Горит один фонарь, тусклый. Подсобка закрыта, внутри трое: сам Максим, Вера и Тимур. Артём остаётся в зале. Его очередь дежурить, это нормально, это так обычно, что зверь, который наблюдал за ними весь день, не усомнится. Он сидит на матах в центре, спиной к шведской стенке. Клюёт носом. Засыпает на посту.

— Это я, значит, приманка, — сказал Артём.

— Ты сам сказал: оно идёт за тобой.

— Я не спорю.

— Тогда слушай дальше. — Максим вытащил из кармана рулон скотча из аптечки. — Ты видел шею того Долгорукого. Сворачивает одним движением. Значит, бьёт по шее. Сзади или сверху. Значит, надо, чтобы шею ему было нечем свернуть. — Он повернулся к Тимуру. — Ты на этих матах сколько лет валялся?

— В секции? Девять, — сказал Тимур, подходя. — А чего?

— Сделаешь Артёму воротник. Мат свернуть в плотный валик, обмотать вокруг шеи и плеч, чтобы голова не вертелась и чтобы не продавить. Скотчем. Ремнём. Чтобы выглядело, как будто он просто сидит в куртке.

— Могу, — сказал Тимур. Он вдруг приободрился, и рыжее в нём заплясало. — Это как на сборах: когда бросок отрабатываешь, шею бережёшь. Сейчас сделаем.

— Подожди, — сказала Вера.

Она стояла, скрестив руки, и Артём видел, как синее в ней густеет и сжимается, как кулак.

— Нет, — сказала она. — Так нельзя.

— Почему?

— Потому что вы мне рассказываете план, в котором ты сидишь один, в куске ваты, и ждёшь, пока на тебя прыгнет то, что убило взрослого Долгорукого. А мы тем временем сидим в соседней комнате. — Она повернулась к Артёму. — Ты согласен?

— Согласен.

— Почему?

— Потому что оно пришло из-за меня. Если я уйду, оно пойдёт за мной. Если останусь, оно придёт сюда. Выбор не такой большой.

— Ты ищешь причину, — сказала Вера тихо. — Ты опять ищешь причину.

— Может быть.

— И нашёл хорошую.

— Нашёл.

Она замолчала. Потом выдохнула, медленно, как перед уколом.

— Ладно. Но я условие поставлю.

— Говори, — сказал Максим.

— Первое. Я не в подсобке, а у двери подсобки. Дверь приоткрыта на ладонь. Если Артёма заденет, я рядом. — Она подняла ладонь, когда Максим открыл рот. — Это не обсуждается. Я целитель. Если мне придётся бежать через весь зал, он уже будет мёртв.

— Хорошо, — сказал Максим. — Второе?

— Второе. — Она посмотрела на Артёма. — Если там останется остаточная сущность, а ты помнишь, что остаётся, ты не берёшь сразу. Ты говоришь мне, что написано в окне. Вслух. Цифры тоже. И мы решаем.

— Мы решаем? — спросил Максим.

— Я, Артём, ты. Тимур тоже.

— А я что? — удивился Тимур.

— Ты тоже здесь, — сказала Вера. — Это же вас касается. Всех.

Максим помолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Это решать Артёму. Потому что брать ему. Но он нам скажет. Это нормально. Согласен?

— Согласен, — сказал Артём.

Вера кивнула, чуть спокойнее, и Артём подумал, что за эти дни их разговоры стали заканчиваться быстрее. Они меньше спорили и больше договаривались. Это пугало: слишком было похоже на привычку.

Воротник Тимур сделал за полчаса. Артём сидел на полу, пока тот наматывал на него толстый синий валик, заматывал скотчем, подтягивал ремнём от рюкзака. Выходило неуклюже: шея превращалась в обрубок, голова поворачивалась только вместе с плечами. Куртку Артём надел сверху, и под ней воротник выглядел как просто широкий капюшон. Тимур отошёл на два шага, прищурился, поправил складку.

— Нормально, — сказал он. — Не видно.

— Дышать можно?

— Можно. Ты чего, лезешь жаловаться? Я для тебя стараюсь.

— Плохо стараешься, — сказал Артём.

Тимур хмыкнул, потом засмеялся, неожиданно громко, и сам испугался этого смеха и зажал рот ладонью.

Было почти шесть. Окна из серых стали чёрными. Они съели по куску хлеба и банке на двоих, холодной, и Вера опять проверила Артёму пульс. Пятьдесят два. Потом ушли в подсобку, и дверь за ними осталась приоткрытой на ладонь, как договорились. Через щель тянуло железом и резиной. Артём остался один.

Он поставил на пол фонарь, на самую тусклую яркость. Круг света лёг на синие маты, на шведскую стенку, на нижние перекладины. Выше всё тонуло в темноте. Он сел на маты посреди зала, спиной к стенке, скрестив ноги, с гвоздодёром на коленях, под курткой. Подбородок упёрся в воротник. Дышать приходилось неглубоко.

Жёлтая нить пришла сразу.

Она была тонкая, как рыбацкая леска, и тянулась откуда-то слева, из стены. Он видел её сквозь бетон так же, как видел красное сквозь стены в «Восточном». Нить дрожала. Потом перестала. Потом сделала короткий, почти ленивый шаг ближе, и он понял, что кончик её тоже сделал шаг.

Двадцать восемь.

Он не знал, откуда пришла эта цифра, но она была правильной. Он сидел и считал, как считал шаги по проспекту.

Двадцать шесть. Двадцать шесть. Двадцать три.

Охотник кружил. Он обходил школу по кругу, и нить водила по стенам тонкой дугой, как рука по циферблату. Артём не двигался. Он делал вид, что дремлет: голова чуть склонена, дыхание ровное, медленное. Это было почти легко. После бессонной ночи глаза слипались сами.

Не спи.

Он вспомнил, как ждал стука в изоляторе. Как считал вдохи охранников. Тогда он ждал, чтобы не слышать то, что внутри. Теперь ждал, чтобы услышать то, что снаружи.

Время шло. В подсобке кто-то кашлянул, Вера, осторожно, в кулак. Снаружи стих ветер. Тишина стояла такая плотная, что Артём слышал, как гудит лампочка в фонаре.

Двадцать. Восемнадцать.

Нить подтянулась к стене, у которой он сидел. Остановилась. Он ждал. Прошло минут пять, и ничего не изменилось: только нить стояла перед ним, тонкая, натянутая, горячая.

А потом она пошла вверх.

Не в окно, как он ждал, а по стене, по бетону, медленно, как ползёт насекомое по стеклу. Через стену, через фанеру, через пустую раму. Он поднял голову, чуть-чуть, не больше, чем делают во сне, и увидел, как жёлтое поднимается над шведской стенкой, в темноте, где свет фонаря не доставал.

Сверху.

Он почувствовал, как у него холодеют руки. Не от страха, что-то другое: тихая, очень чёткая ясность, которая приходит перед ударом. Он не шевелился. Дышал медленно.

Нить повисла в воздухе метрах в шести над ним и перестала двигаться.

Секунда.

Две.

А потом в темноте над перекладинами вспыхнуло красное.

Впервые. Он до сих пор видел это существо только жёлтым: любопытным, внимательным, холодным. Теперь оно загорелось красным, густым, чистым, без дрожи, как расплавленное железо. Это была не злость. Это был голод, ровный и спокойный, в котором не оставалось места сомнению.

— Идёт! — крикнул Артём и рванул в сторону.

Оно упало.

Не прыгнуло, а именно упало, как падает потолок: молча, всей тяжестью. Он почувствовал сквозняк над головой и тугой удар в затылок. Воротник принял его, мат лопнул, ремень порвался со щелчком, и шею дёрнуло так, что в глазах побелело. Он упал на бок, перекатился, и что-то огромное и тёплое, с запахом мокрого камня и железа, промелькнуло в десяти сантиметрах от лица.

— Слева! — заорал он. — Слева от меня, к фонарю!

Дверь подсобки ударила в стену. Максим вылетел с топором, красное в нём вспыхнуло так ярко, что Артём на секунду зажмурился. Он не видел зверя. Видел воздух: над матами дрожал круг, как над раскалённым асфальтом, и в этом круге двигалось что-то длинное, серое, ловкое, с кожей, которая на ходу меняла цвет под стенку, под мат, под тень. Если бы не красное, он не нашёл бы его глазами.

— Где?! — крикнул Максим.

— Перед тобой! Правее! Ниже!

Топор ушёл в пустое место, в ту секунду, когда зверя там уже не было. Лезвие просвистело, ударило в мат, разрубило его пополам.

— Вверх! Он на стене! К Вере!

Красное метнулось по шведской стенке, быстро, без звука, и ушло к двери подсобки. Вера вскрикнула. Что-то ударило её в плечо, она отлетела в сторону и упала на пол, заскользив по линолеуму. Тимур выскочил из-за козла с топором в двух руках, закричал что-то бессвязное и рубанул наугад.

Попал. Артём услышал глухой звук, как будто топор вошёл в мокрый мешок, и зверь взвился, развернулся и ударил Тимура по бедру. Тимур упал. Топор отлетел.

— Держись! — крикнул Максим. — Артём, куда?!

— К Тимуру!

Он уже бежал.

Он не помнил, как встал. Ноги несли сами, быстро, легко, и в голове стояла холодная ясность, которую он больше всего боялся: потому что она была не его. Он видел зверя красным, видел, куда тот ударит следующим движением, на полсекунды раньше, чем сам зверь решил. Охотник нацелился на Тимура: на слабого, на упавшего, на того, кто кричал. Это был его рисунок. Это был рисунок самого Артёма: догнать, достать, добить.

Преследование.

Он влетел между ними плечом вперёд, и красное врезалось в него всем весом. Воздух вышибло. Рёбра хрустнули. Он упал, но успел вцепиться в серую, холодную, гладкую, как мокрый камень, шкуру, и закричал:

— Макс! Здесь!

Топор вошёл в бок зверя с таким звуком, будто ломали дерево. Охотник рванулся, потащил Максима за собой на ручке, и тот не выпустил, налёг, вкрутил лезвие глубже. Красное метнулось, но уже не так ровно. Оно дёргалось, как лампочка в плохой проводке.

Артём лежал на спине, на матах, и над ним, в двух метрах, билось длинное серое тело: узкая голова без ушей, две светящихся жёлтых щели, пасть без губ. Под белым фонарным светом шкура наконец перестала меняться и осталась ровной, тускло-серой.

Он поднял гвоздодёр.

Он не думал. Ударил снизу вверх, в место, где у человека был бы подбородок, а у этого существа было что-то вроде мягкого мешка под челюстью. Лапа гвоздодёра вошла по самую рукоять.

Красное погасло.

Охотник дёрнулся ещё раз, широко, тяжело, и упал на бок. Максим вывалился из-под него и сел на пол, держась за плечо. Тимур стонал в стороне. Вера уже ползла к нему на четвереньках, цепляясь за линолеум, с белым лицом и разодранным рукавом.

В зале стало тихо.

Над мёртвым телом, в воздухе, вспыхнули строки.

[Враждебное существо уничтожено.]

[Тип: «Охотник». Ранг: D.]

[Получено опыта: 640.]

[Достигнут уровень 4.]

[Опыт: 320/900.]

[Доступно очков характеристик: 5.]

И ниже, бледнее, медленно проступая из воздуха:

[Остаточная сущность: обнаружена.]

[Ранг сущности (D) значительно превышает ваш ранг (0).]

[Поглощение возможно. Вероятность необратимых повреждений: 58%.]

[Подтвердить?]

Он прочитал это один раз и не стал перечитывать.

Нить поднималась над мёртвым телом. Не тонкая и мутная, как у Долгоруких, а плотная, густая, серо-золотая, как дым из хорошей трубы. Она не таяла. Она стояла столбом и тянулась к нему сама, мягко, как рука, которая знает дорогу.

— Артём, — сказала Вера.

Она сидела на полу рядом с Тимуром. Одна рука у неё была на его бедре, под порванной штаниной, и из-под пальцев шёл слабый бледный пар. Лицо у неё осунулось, губы побелели, но голос остался ровным.

— Окно, — сказала она. — Ты обещал.

— Охотник. Ранг D. Опыта шестьсот сорок, четвёртый уровень. — Он говорил медленно, потому что рёбра при каждом слове кололо. — И сущность. Ранг выше моего. Вероятность необратимых повреждений пятьдесят восемь процентов.

— Сколько? — спросил Тимур. Он лежал на спине, бледный, с мокрым лбом, и смотрел в потолок.

— Пятьдесят восемь.

— Это почти каждый второй, — сказал Тимур. — Это же… нет.

— Нет, — сказала Вера. — Ни за что.

— Артём. — Максим сидел на полу, привалившись спиной к козлу, и держался за левое плечо. Голос у него был сиплый, жёсткий. — Я скажу, что думаю. Можно?

— Говори.

— Бери.

— Макс, — сказала Вера.

— Подожди. — Он поднял здоровую руку. — Это шло за нами весь день. Один такой — один раз повезло. Если придёт второй, с нами то же самое не выйдет. У меня плечо, у Тимура нога, у Веры руки трясутся, у тебя рёбра. Я не про совесть говорю. Я про то, что у тебя есть способ, а у нас нет.

— Если он умрёт, нам вообще нечем будет отбиваться, — сказала Вера.

— Он не умрёт. Пятьдесят восемь процентов, что в нём что-то сломается. Про «умрёт» там не написано.

— Там написано «необратимых повреждений».

— Я читаю, что там написано.

— Не бери, — сказал Тимур тихо. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты брал.

Артём стоял над мёртвым Охотником с гвоздодёром в руке, и в зале было очень тихо. Он слышал, как капает вода где-то в раздевалке. Как в ушах отдаётся собственный пульс. Как шуршит, едва заметно, серо-золотая нить над мёртвым телом.

Минута. Сорок секунд.

Он считал, сколько осталось, и одновременно, не желая, считал другое. Что даст сущность. Что это существо умело. Оно держалось ровно на тридцати метрах от него, а значит, знало про него то, чего не знал он сам. Оно умело искать. Оно умело идти по следу так, что ни один живой не заметил. Если бы это было у него, он бы шёл первым по следу, а не последним, и они не потеряли бы день.

Вот и причина. Хорошая. Он видел, насколько она хороша.

Ты опять ищешь причину.

Он знал это. И знал, что дело не только в причине. Он хотел. Просто хотел, и от этого было стыдно, потому что рядом сидели люди, которые просили его не брать.

— Я возьму, — сказал он.

— Артём.

— Я слышу тебя, Вера. — Он не повернулся. — Возьму. Если не я, то нечем будет защищать вас. Ты это знаешь.

— Я знаю, что ты так говоришь, — сказала она. Голос у неё был ровный и очень усталый. — Знаю, что ты в это веришь. Просто хочу, чтобы ты услышал, как это звучит.

— Я все прекрасно понимаю, все последствия тоже, но это необходимо.

— Хорошо.

Она убрала руку с бедра Тимура и встала. Колени у неё дрожали.

— Тогда я здесь, — сказала она. — когда, я говорю «сейчас», ты останавливаешься. Это всё, о чём я прошу.

— Понял.

Максим тихо поднялся. Плечо у него висело, но правой рукой он подхватил топор, и Артём услышал, как тот встал между ним и Тимуром, почти незаметно, на полшага. Красный уголёк в груди Максима горел ровно, спокойно, как всегда.

Артём положил ладонь на тёплый серый бок.

Боли не было.

Он ждал её, как в прошлый раз, готовил себя. Не пришла. Пришло другое: тишина. Не отсутствие звука, а полная, прозрачная чистота, как будто кто-то протёр мир тряпкой. Капли в раздевалке стали слышны по одной. Шорох крысы на третьем этаже. Дыхание Тимура, быстрое, поверхностное, двадцать восемь в минуту. Сердцебиение Веры, частое, как у пойманной птицы. Максима: ровное, тяжёлое, медленное.

Все остальные звуки выключились.

[Сущность «Охотник» поглощена.]

[Получено: выслеживание (среднее). Свежие следы, запах и направление движения живых существ различимы на дистанции до 100 м.]

[Получено: бесшумность (слабое). Шаги и дыхание заметно тише.]

[Побочный эффект: замедление сердечного ритма в покое.]

[Обнаружен паттерн: ТЕРПЕНИЕ ОХОТНИКА.]

[Паттерн закреплён.]

Он прочитал это спокойно. Очень спокойно. Он стоял на коленях, не помнил, когда опустился, и смотрел на свою ладонь на сером боку, и ему было совершенно ясно, что надо встать.

Он не встал.

Он слушал.

— Артём? — позвала Вера где-то очень далеко. — Ты как?

Он не ответил. Не потому, что не хотел, а потому что ответ был ненужной вещью, как ненужные слова. Он слышал её голос, слышал частоту пульса под ним и думал о нём так, как раньше никогда не думал: быстрая, взволнованная, много движений. Не добыча. Слишком живая. Если бы бежала, ушла бы.

— Артём. Скажи что-нибудь.

Максим. Ранен. Левое плечо. Рука не поднимается. Топор в правой.

Слова приходили сами, ровные, одно за другим, без эмоций, как столбик в тетради.

Вера. Ушиб плеча. Руки дрожат. Лечить больше не может.

Тимур.

Он повернул голову. Тимур лежал там же, на матах, в двух метрах. Бедро перетянуто, штанина тёмная от крови. Не может бежать. Не может встать быстро. Голова повёрнута к нему, и в глазах стоял такой знакомый, густой, тёплый синий страх, что Артём почувствовал, как внутри что-то сладко сжалось.

Самый уязвимый.

Он встал.

Тихо. Совсем тихо. Он не слышал собственных шагов, потому что их не было. Подошвы касались линолеума, как перья. Он шёл вдоль матов, по кромке света, не торопясь, и каждое движение было экономным, чистым, лишённым лишнего. Он не охотился. Он просто знал, что делать. Всё остальное, весь мир, замолк.

— Артём, — сказал Максим. — Стой.

Он повернул голову. Максим стоял между ним и Тимуром, с топором в одной руке, чуть пригнувшись. Красный уголёк в его груди вспыхнул. Не мигнул, а разгорелся, медленно и ровно, как конфорка на газовой плите, до самого белого края.

Решил.

Он понимал это спокойно, как понимают прогноз погоды.

— Раз, — сказал Максим.

Артём остановился.

Не по своей воле. Просто на секунду что-то в голове зацепилось за слово, за счёт: тот самый, которым он держал себя на проспекте. Он и не думал, что счёт может вернуться вот так, из чужого рта.

— Два.

Он сделал шаг. Максим поднял топор.

— Макс, не надо, — сказала Вера. Голос у неё сорвался. — Артём. Сейчас. Слышишь? Сейчас!

Он слышал. Слово пролетело мимо, как лист по воде. Слишком много в нём было: «сейчас», «вернись», «остановись». Он понимал каждое отдельно и ничего вместе. Руки не слушались. Ноги шли.

— Три, — сказал Максим. Голос у него был совершенно ровный. — Не заставляй меня, Артём. Я не хочу.

— Артём, — сказал Тимур.

Он лежал на спине и смотрел на него. Страх в нём стоял густой, тёплый, манящий, и Артём почувствовал, как тот тянет к нему, как течение. И вдруг страх изменился.

Он не ушёл. Он сел, смялся, сделался серым и тихим, как у человека, который слишком устал бояться.

— Артём, — повторил Тимур. Он говорил шёпотом, хрипло, но очень отчётливо. — Я никуда не убегу. У меня нога. Помоги мне встать, а? Больно.

Он протянул руку.

Это было так глупо, так по-человечески, что внутри у Артёма что-то дёрнулось и сбилось. Добыча не просила. Добыча не протягивала руку. Он смотрел на ладонь, на грязные пальцы, на ободранные костяшки, и узор, который вёл его через зал, на секунду потерял нить.

— Четыре, — сказал Максим.

Артём упал на колени.

Не как падают от боли. Как падают, когда опора уходит. Он стоял на четвереньках, и его рвало желчью, одной желчью, потому что есть было нечем, и каждый спазм отзывался в сломанных рёбрах белыми вспышками. Он слышал, как к нему подбегает кто-то лёгкий, быстрый, как кто-то хватает его за плечи.

— Всё, — говорила Вера. — Всё, всё. Я здесь. Всё хорошо.

— Пять не было, — сказал Максим откуда-то сверху.

Голос у него дрожал. Артём поднял голову. Максим стоял в двух шагах, с топором, опущенным к полу, и лицо у него было мокрое.

— Я дошёл до четырёх, — сказал он.

— Я знаю, — прохрипел Артём.

— Ты понял, что я сделал бы?

— Понял.

— Хорошо. — Максим опустил топор, медленно, как опускают очень тяжёлую вещь. Потом сел прямо на пол, так, как стоял, и вытер лицо рукавом. — Хорошо. Только не делай так больше.

Он не сказал: «Я не хотел». Не сказал: «Я бы не смог». Он сказал ровно то, что сказал, и от этого было хуже и лучше.

Вера держала Артёма за плечи и считала пульс одной рукой, поверх рубашки, на шее, и губы у неё шевелились.

— Тридцать один, — сказала она. — Тридцать один, Артём. Это очень мало.

— Знаю.

— Это опасно мало.

— Знаю.

— Ляг.

Он лёг на мат на спину. Потолок над ним был высокий, серый, в потёках. В воздухе перед глазами возникли строки. Он знал, что они появятся.

[ВНИМАНИЕ.]

[Зафиксирована нестабильность личности.]

[Устойчивость: 83%.]

[Критический порог: 50%.]

[Источники расхождения: ПРЕСЛЕДОВАНИЕ, ТЯГА К ЧУЖОМУ СТРАХУ, ТЕРПЕНИЕ ОХОТНИКА.]

Он прочитал каждую строку. Потом ещё раз, цифру за цифрой, как читают приговор, пытаясь найти ошибку в датах.

— Что там? — спросила Вера.

— Восемьдесят три, — сказал он. — Устойчивость личности. Это сколько меня осталось.

Она молчала секунд пять.

— А порог?

— Пятьдесят.

— Что будет на пятидесяти?

— Не написано.

Тимур, сидя у стены, перебинтованный Вериной кофтой, смотрел на него расширенными глазами. Он не говорил ничего. В нём стоял тихий, густой, ровный синий, без дрожи. Это был страх, который уже не прячется.

— Не пугайся, — сказал Артём.

— Я не, — сказал Тимур. — Я просто…Ладно я реально обос..., испугался.

— Правильно.

— А ты теперь… Тебе чего-нибудь надо? Воды?

— Воды, — сказал Артём. — Если можно.

Тимур тяжело поднялся, хромая, взял флягу и принёс. Руки у него тряслись так, что вода плескалась через край. Артём выпил, и вода была холодной и вкусной, как первая в жизни.

Ночью они не спали. Вера обработала всем раны: Максиму вправила плечо, с двух попыток, так, что тот прикусил рукав; Тимуру перетянула бедро заново; Артёму туго обмотала рёбра простынёй из подсобки. Раны были неглубокими, и это казалось ему почти несправедливым. Они сидели вчетвером на матах, в круге тусклого света, и ели из одной банки молча, и никто не смотрел на мёртвое тело у шведской стенки, которое потихоньку темнело и оседало, как сдувающийся шар.

[До завершения первой стадии: 2 дн. 19 ч. 20 мин.]

Артём достал тетрадь с корабликом. Раскрыл на первой странице и перечитал вопросы Ники.

2. Что ты чувствуешь, когда берёшь?

Он написал: «Тишину. Всё, что не добыча, отрубается».

Потом взгляд скользнул ниже.

3. Что тебе мешает остановиться?

Карандаш завис. Потом он написал, медленно, нажимая сильнее, чем надо:

«Я нахожу причину. Каждый раз хорошую. И каждый раз по-настоящему верю в это».

Он закрыл тетрадь.

Максим сидел у двери подсобки с топором на коленях. Вера дремала, привалившись к матам, наконец-то, не выпуская его запястья. Тимур лежал у стены, отвернувшись.

Но Артём видел его. Синее пятно в углу, ровное и тихое, не прыгающее больше, не рыжее, как раньше. Тимур боялся его. По-настоящему, впервые. И Артём сидел и смотрел на это синее пятно, не в силах отвести глаз, и ему было спокойно. Почти хорошо.

Он понял это не сразу. А когда понял, стало холодно.

Глава 13. Условия

К утру тело Охотника осело и почернело, и от него осталась плоская серая плёнка на линолеуме, которую Тимур обошёл по самому краю, не глядя.

Они так и просидели до света. Максим не ложился: он сидел у двери подсобки, с топором на коленях, и если закрывал глаза, то только на секунду, чтобы тут же открыть. Вера всё-таки задремала часа на два, привалившись к матам, и во сне держала Артёма за рукав. Артём не пытался высвободиться. Он смотрел на высокие окна, где фанера из чёрной стала серой, и считал не шаги, не вдохи, а собственный пульс, который Вера записала ему на запястье карандашом: тридцать шесть.

Утром было лучше, чем ночью. Рёбра ныли, но дышать стало легче: простыня стянула их крепко, и Вера сказала, что трещины, а не переломы. Максим вправленным плечом двигал осторожно, как чужим. Тимур проснулся последним, сел, потянулся, охнул, схватился за бедро.

— Дай посмотрю, — сказала Вера.

Она размотала кофту, которой ночью перетянула ему ногу. Рана шла от колена к паху: три длинные борозды, глубокие, ровные, как будто кто-то провёл по ноге граблями. Вера обработала их ночью чем нашлось, и они уже не кровили. Она смотрела на них секунды три, молча.

— Не болит? — спросила она.

— Нет, — сказал Тимур. — Вообще. Я думал, будет хуже. Я её почти не чувствую. Это нормально?

— Это… да. Это нормально. Мышцы отключились, так бывает. — Она говорила ровно, глядя не на него, а на рану. — Потерпишь. Идти сможешь?

— Смогу.

— Хорошо.

Она накрыла рану чистым и стала перебинтовывать. Артём стоял в трёх шагах, и запах дошёл до него раньше, чем он успел отвернуться: мокрый камень и железо. Тот самый, что был у зверя, только слабый, как эхо. Он посмотрел на рану. Края борозд были не красными и не розовыми, а серыми. Тонкие серые жилки, как в мраморе, расходились от них под кожу и шли вверх по бедру на ладонь, не больше.

Вера подняла глаза. Она встретилась с ним взглядом и поняла, что он знает. Губы у неё дёрнулись. Она едва заметно покачала головой: не говори.

Он не сказал.

— Всё, — сказала она вслух и затянула узел. — Ходи осторожно. Не бегай.

— Я и не собирался, — сказал Тимур. Он встал, прошёлся, прихрамывая, и улыбнулся. — Видишь? Нормально.

— Вижу, — сказала Вера.

Когда он отошёл к рюкзакам, она подошла к Артёму и сказала тихо, не поворачивая головы:

— Я не знаю, что это.

— Запах такой же.

— Я знаю. Не говори ему. Пока я не пойму.

— Пока.

— Мои руки к полудню будут готовы. — Она посмотрела на ладони. — Попробую.

Они собрали рюкзаки. Артём открыл окно статуса, пока Максим и Тимур спорили, какой рюкзак чей. Пять свободных очков горели ровно, терпеливо, как все эти дни.

Он думал о них недолго. После вчерашнего решение само легло на язык.

Воля — 13 → 16

Живучесть — 8 → 10

Волю потому, что тринадцати вчера не хватило, и он не знал, хватит ли шестнадцати, но больше вкладывать было некуда. Живучесть потому, что рёбра. Обе причины были честными. Первая тревожила его больше.

Устойчивость: 83%. Строка висела в углу окна, мелко, серо, как адрес в конце письма. Он закрыл окно.

В шесть утра по часам Веры все четверо одновременно подняли головы.

Никто не сказал ни слова. Просто Максим, который перетягивал ремень на рюкзаке, замер с ремнём в руке. Тимур открыл рот и не закрыл. Вера выпрямилась. Артём увидел, как у каждого из них расширились зрачки: они смотрели в разные стороны, на стену, на пол, на потолок, но видели одно и то же.

[ВНИМАНИЕ ВСЕМ УЧАСТНИКАМ.]

[Срок первой стадии пересмотрен.]

[До завершения: 24 ч. 00 мин.]

[Уровень активности враждебных существ: повышен.]

[Рекомендуется найти укрытие.]

Строки висели секунд десять. Потом погасли, и в углу зрения, где всю неделю горел обратный отсчёт в днях, часах и минутах, остались короткие цифры:

[До завершения первой стадии: 23 ч. 59 мин.]

— Было двое суток, — сказал Тимур. Голос у него вышел тонкий, незнакомый. — Вчера… вчера было двое суток. И полдня. Я считал.

— Все считали, — сказал Максим.

— Они украли нам два дня.

— Они не украли. — Максим затянул ремень и закинул рюкзак на плечо. Лицо у него было спокойное, и Артём видел, как красный уголёк в груди сжался и стал совсем маленьким и твёрдым. — Они сказали, сколько осталось. Это даже по своему честно.

— Рекомендуется найти укрытие, — повторила Вера. Она произнесла это медленно, как читают объявление на чужом языке. — Они нам советуют.

— Давайте уйдём отсюда, — сказал Артём.

Он сказал это раньше, чем успел подумать: за стенами спортзала, далеко и со всех сторон, что-то началось.

Сначала один вой, длинный, захлёбывающийся, откуда-то с севера. Потом второй, ближе. Потом они пошли волной, по всему городу сразу, как будто кто-то включил сирену, которая звучала не из динамиков, а из тысячи глоток. Оконная фанера мелко задрожала. Где-то далеко, на другом конце района, завизжал автомобильный сигнал и захлебнулся.

— Это они, — сказал Тимур. — Это же они все.Причем все сразу.

— Идём, — сказал Максим.

Они вышли из школы через задний ход. Снаружи было серо, сыро и странно светло. Облака висели низко, ровные, как потолок, и сквозь них не пробивалось ни одного пятна солнца. Над домами, далеко, поднимался столб чёрного дыма. Другой, потоньше, дальше. Третий.

[До завершения первой стадии: 23 ч. 40 мин.]

Идти по дворам теперь было не страшнее, а труднее. Выслеживание, взятое вчера у мёртвого Охотника, проснулось на втором же шагу и не уснуло. Артём смотрел на землю и видел следы.

Не отпечатки. Бледные полосы, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по запотевшему стеклу: по асфальту, по траве, по стенам домов, по перилам лестниц. Свежие светились ярче, старые тускнели и пропадали через час, два. Люди оставляли узкую, ровную линию с чуть заметным дрожанием. Сутулые широкую, рваную, всё время вихляющую. Долгорукие тонкую и петляющую, как у собаки, которая не может решить, куда бежать.

А ещё запахи. Он различал их теперь отдельно, каждый на своей ноте, как инструменты в оркестре: сырость, бензин, кошачья моча, воск и железо, хлорка, страх Тимура. Страх Тимура был густой и кисловатый, и его хотелось слушать.

— Стоп, — сказал он вполголоса.

Максим поднял кулак.

— Во дворе справа. Пятеро. Долгорукие. Свежие следы, час назад. Они в подвале, там вход. — Он показал подбородком на низкую железную дверь у торца дома. — Дверь открыта. Нас не видят. Не слышат.

— Ты откуда…

— След идёт туда, внутрь, и не выходит.

Максим помолчал.

— Идём в обход, — сказал он. — Круг вокруг квартала. Идем бесшумно.

— Макс.

— Что?

— Днём они не должны быть в подвалах. — Артём покачал головой. — Они ждут. Они вышли бы к вечеру. Сейчас они почему-то сидят и ждут.

— Вот и не будем будить, — сказал Максим.

Они обошли квартал большим кругом, по самой кромке, вдоль стен, нагибаясь под окнами. Артём шёл последним, и его шаги не слышал никто, в том числе он сам. Это было странно: ботинки касались земли, как сквозь вату. Он поймал себя на том, что идёт плавно, на носках, не как человек, а как кошка по подоконнику, и не мог вспомнить, когда начал.

Следы тянули. Он знал это чувство и ждал его. Старая, чистая тяга: пойти по линии, догнать, посмотреть, куда она ведёт. Теперь у неё появился голос, терпеливый, взрослый, лишённый эмоций: они там. Пятеро. Один ранен. Ты можешь тихо. Он считал шаги. Шестнадцать очков Воли, стена потолще, чем вчера.

Устойчивость: 83%.

— Артём, — сказала Вера, шедшая впереди.

— Нормально.

— Мне казалось, ты…

— Я нормально.

— Хорошо.

Она не стала настаивать. За последние сутки она научилась не настаивать, и это пугало его больше, чем если бы она продолжала настаивать.

Около десяти они вышли к остановке на широкой улице.

Остановка была как все: стеклянный павильон, лавочка, схема маршрутов с оторванным углом. На лавочке сидела женщина.

Пожилая, лет пятидесяти пяти, в бежевом плаще, с аккуратной причёской и сумкой на коленях. Она сидела очень прямо, как сидят на вокзале, ожидая автобус, который, возможно, не придёт. Левый рукав у неё был закатан до локтя.

Рука ниже локтя была серой.

Не бледной, не больной. Серой, как бетон. Кожа на ней стала плотной, чуть блестящей, и от запястья к локтю на ней проступили ровные, как на панцире, плитки, каждая размером с монету. Пальцы были те же, пять, ухоженные, с маникюром. Только сгибались они теперь с глухим, едва слышным хрустом, как камешки в кулаке.

Максим остановился. Топор у него в руках чуть шевельнулся.

— Не надо, — сказала женщина. Голос был спокойный, культурный, с лёгкой учительской хрипотцой. — Я не кусаюсь. Правда.

— Вы давно так? — спросила Вера.

— С шести. — Женщина посмотрела на свою руку, как смотрят на чужую вещь, которую случайно взяли в магазине. — Я проснулась, а она уже такая. Не болит. Совсем. Только тяжёлая. — Она подняла глаза на Веру. — Вы врач?

— Студентка. Медицинская.

— Тогда скажите мне честно. Это пройдёт?

Вера помолчала. Потом присела на корточки перед лавочкой, осторожно взяла серую руку двумя пальцами за край, и женщина не отдёрнула.

— Не знаю, — сказала Вера. — Вы чувствуете её?

— Чувствую. Только как будто через перчатку.

— Выше распространяется?

— Не знаю. Я не смотрела. — Женщина слабо улыбнулась. — Я ехала на дачу за картошкой. У меня муж на даче. Он ничего не знает. Автобус не пришёл, я села ждать.

— Давно сидите?

— С самого утра.

Артём смотрел на неё и не мог понять, что его беспокоит. Потом понял. Он видел её свечение: синее, спокойное, ровное, как у человека, который смирился. Страха почти не было. Но левая рука светилась по-другому. Не синим, не красным. Серым, плотным, ровным, закрытым, как стена. Как у Лосева. Как у Тарасова. Как у людей, которых он опасается потому, что у них ничего не видно.

— Не бойтесь, — сказала женщина. Она заметила, как он смотрит. — Я не сумасшедшая. Мне правда не страшно. Это самое странное. Мне совсем не страшно.

— А что вы чувствуете? — спросил Артём.

Она задумалась, всерьёз, как на уроке.

— Ничего. Ясно. Как будто кто-то выключил радио в соседней комнате, а я только сейчас заметила, что оно орало. — Она посмотрела на Веру. — Это плохо, да?

Вера не ответила. Она достала из рюкзака флягу и протянула, и женщина взяла серой рукой, и крышка хрустнула, когда пальцы сомкнулись. Женщина вздрогнула, потом аккуратно отвернула её, отпила, и протянула обратно. Вода пролилась ей на плащ, и она не заметила.

— Спасибо, — сказала она. — Идите. Не надо вам со мной.

— Пойдёмте с нами, — сказала Вера. — Тут недалеко есть место. Люди.

— Нет. — Женщина покачала головой. — Автобус придёт. Я подожду.

Они ушли. Артём оглянулся один раз, на углу. Женщина сидела на лавочке, очень прямая, и смотрела на дорогу. Серая рука лежала на сумке. Над ней, чуть выше, дрожал воздух.

— Это что? — спросил Тимур шёпотом, когда они свернули за угол. — Она кто? Её… укусили? Она заразная?

— Не знаю, — сказал Максим.

— Она сказала, что с шести. Это когда пришло сообщение.

— Тимур, — сказала Вера. — Не сейчас.

— А когда?

— Не знаю.

Тимур замолчал. Он шёл хромая, и Артём видел, как тот на ходу трёт ладонью бедро, поверх бинта, осторожно, будто проверяет, на месте ли оно.

[До завершения первой стадии: 19 ч. 40 мин.]

Они увидели станцию издалека.

Парковая стояла на перекрёстке, там, где широкий проспект упирался в сквер: серое здание вестибюля с большой буквой «М» над входом, наполовину погасшей. Двери были забаррикадированы изнутри: стол, ящики, куски железной ограды, всё сложено в низкий, но плотный завал. На крыше киоска рядом, на плоском козырьке, сидели двое мужчин с палками и смотрели на улицу. Один поднял руку, увидев их.

— Нас видят, — сказал Максим. — Стоим на месте. Руки показываем.

— Показываем, — сказал Тимур и поднял обе.

Дверь вестибюля приоткрылась. В щели показался оранжевый жилет.

— Ты, — сказала Нина Фёдоровна. Она стояла, не выходя. Фонарь на шнурке качался у неё на груди. Лицо у неё осунулось, пожелтело, и глаза над скулами были такие, какими бывают у людей, которые давно не спали и уже не рассчитывают. — Живой. Четвёртые сутки пошли.

— Заходи. Быстро. — Она посмотрела за его плечо, на Максима, на Веру, на хромающего Тимура, и спросила, не меняя голоса: — А люди?

— Людей не будет, — сказал Артём. — Только мы.

Нина Фёдоровна кивнула. Медленно, как человек, у которого в голове с утра идёт долгий счёт, и этот ответ оказался одним из слагаемых.

— Заходите, — сказала она.

Внутри пахло так, как пахнет в комнате, где много людей давно сидят в одном месте: потом, мокрой шерстью, хлоркой, детской мочой и страхом, густым и тёплым, от которого у Артёма сразу пересохло во рту.

Они сидели вдоль стен. Семьи на расстеленных куртках, старики на ящиках, женщина с грудным ребёнком у самой батареи, которая не грела. Человек пятьдесят, может, больше: он перестал считать на третьем ряду. Вестибюль был тот же, что и в первый раз, только теперь он казался меньше. Эскалатор, мёртвый и тёмный, уходил вниз, и у его верхнего края, где раньше стояла Нина Фёдоровна, теперь лежали баррикады из мусорных баков, скамеек и железных турникетов, сдвинутые в плотный завал.

На них смотрели.

Не враждебно. Хуже: с надеждой. Артём видел это в цвете: синее у каждого было густое, и поверх него, тонким светлым налётом, лежало что-то ожидающее. Когда дверь закрылась и цепь снова легла на скобу, это ожидание дрогнуло и поползло вниз, как у людей, которые поняли, что поезд, на который они смотрели, прошёл мимо.

— Вы за нами? — спросила девочка лет десяти. Она сидела на куртке у стены, поджав ноги, в чужой слишком большой шапке. — Вы пришли за нами?

— Маша, — сказала женщина рядом.

— Я просто спросила.

— Мы пришли поговорить с Ниной Фёдоровной, — сказала Вера. Она присела на корточки перед девочкой. — Хорошо?

— Хорошо, — сказала Маша. Потом тихо, как по секрету: — Нам вчера ночью было страшно.

— Я знаю.

—И им тоже. Только они не говорят.

Артём стоял в двух шагах и смотрел на синее вокруг. Оно было везде, и оно звало. Страх пятидесяти человек в одной комнате, тёплый, пряный, сладкий, как запах еды, когда долго не ел. Он держался за край стены. Дышал ртом. Считал.

Один. Два. Три.

Вера подняла глаза. Она ничего не сказала, но встала и оказалась рядом, и ладонь её легла ему на рукав, чуть выше локтя. Тёплая, тяжёлая, настоящая.

— Идём, — сказала она тихо. — В будку. Там меньше людей.

Они пошли за Ниной Фёдоровной вдоль стены, мимо сидящих, мимо чужих глаз, и Артём чувствовал, как эти глаза провожают его до самой двери. Что-то в них изменилось. Что-то стало ждать иначе.

Будка дежурной была тесная: стол, два стула, шкаф с форменной одеждой, электрический чайник без шнура. На столе стоял всё тот же чёрный приёмник с выдвижной антенной. Нина Фёдоровна села, не снимая жилета, положила обе руки на стол и посмотрела на них так, как смотрят на карты.

— Ночью они пошли вверх, — сказала она. — Не все. Шестеро. Поднялись по эскалатору, и мы их завалили баками. Двое наших погибли: Лида из третьей семьи и дядя Коля, он у меня на турникетах стоял. Остальных мы удержали. Они ушли обратно в тоннель. Но они там. — Она подняла глаза. — Они не спят, Артём. Они слушают. Я ночью слышала, как они стоят у основания эскалатора и дышат.

— Сколько осталось людей? — спросил Максим.

— Пятьдесят один. Из них боеспособных мужчин шестеро, с палками. Два подростка. Остальные: женщины, старики, дети. — Она не меняла тона. — Дверь я больше суток не удержу. Ночью они пойдут снова, и их будет больше.

— Мы можем уйти на Октябрьский, — сказал Максим. — Четыре километра до «Восточного».

— Четыре километра с ребёнком на руках. — Нина Фёдоровна посмотрела на него. — С двумя грудными, тремя стариками, которые на ногах держатся только потому, что стоят. По улицам, где с шести утра воют. Ты мне скажи, Максим, сколько мы пройдем.

— Не знаю, — сказал он честно.

— Вот и я не знаю.

Она протянула руку и включила радио.

Шипение, потом гул, потом голос.

Сначала тот же, что был в первый раз: женский, ровный, чуть искажённый, как у навигатора.

«Внимание. Говорит эвакуационный пункт «Восточный». Мест нет. Принимаются только лица с боевым классом не ниже третьего уровня. Остальные граждане, сохраняйте спокойствие, оставайтесь на местах, ожидайте.»

Пауза.

Потом другой голос. Мужской. Негромкий, ровный, привыкший к тому, что его слушают. Живой, а не запись: в нём было дыхание, пауза перед словом, едва слышный щелчок губ.

«Внимание. Розыск. Воронцов Артём, двадцать три года, без класса, номер Н-1137. Опасности для окружающих не представляет. Явка добровольная. Комиссия гарантирует размещение внутри периметра всех лиц, прибывших вместе с ним, независимо от класса и состояния. Повторяю...»

Нина Фёдоровна выключила радио.

— Это с девяти утра, — сказала она. — Каждые десять минут. Я думала, не придёшь. А потом ты пришёл.

В будке стало очень тихо. Артём слышал, как за дверью, в вестибюле, шумит людское дыхание: ровное, тихое, настороженное. Слышал его так, как не слышал раньше. И услышал, что оно изменилось: стало короче. Все там, снаружи, затаили воздух.

— Они слышали, — сказал он.

— Все слышали. Я не прятала. Нельзя прятать такое. — Нина Фёдоровна не отвела глаз. — Они знают, что ты Воронцов. Они знают, что есть Воронцов. Они не знают, какой ты. Им и не надо.

— Это Тарасов, — сказал Артём. — Это его голос.

— Кто такой Тарасов?

— Председатель комиссии. Он меня… — Он запнулся. — Там есть подвал. Павильон «В». Пятый бокс. Охранники говорили. Туда забирают тех, кого изучают. Один оттуда кричал, давно, потом перестал.

— Ты видел?

— Нет.

— Кто-нибудь видел?

— Нет.

— Значит, ты знаешь, что тебе сказали два охранника, — сказала Нина Фёдоровна без злобы, как складывала бы цифры. — Это немного.

— Достаточно.

— Для тебя достаточно. Для них? — Она кивнула в сторону двери. — Я скажу, как есть, Артём. Мне ты ничего не должен. Я тебя в первый вечер покормила, потому что у меня был чай и булочка с маком, а не потому что я рассчитывала на отдачу. Я не буду тебя просить. Но ты должен понимать, что тебе скажут там. Не я. Они.

— Нет, — сказал Максим.

Он стоял у стены со скрещёнными руками и смотрел на радио.

— Он врёт. «Опасности не представляет». Ты слышал? Он тебя неделю держал в подвале под замком и теперь говорит, что ты безвреден. Он врёт, потому что ему надо, чтобы ты пришёл сам.

— А если не врёт? — сказала Вера.

— Ты же знаешь, что врёт.

— Я не знаю. Я знаю, что они взяли всех нас в «Восточный» и никого не тронули. Они держали Артёма в изоляторе, а не в клетке. Они сказали, что хотят изучить, а не убить. — Она говорила тихо и очень быстро, и Артём видел, как синее в ней мелко дрожит. — Это пятьдесят один человек, Макс. Не мы. Они.

— И ты бы его отдала?

— Нет. — Она подняла голову.

— Мы не решаем. Решает он.

Они оба повернулись к Артёму.

— Я не пойду к ним, — сказал он.

Он слышал, как это прозвучало: ровно, как факт, как «я не буду пить воду из реки». Он не знал, откуда пришла уверенность. Не из героизма. Из того, что слышал за стеной в изоляторе: «Лучше не знать». И из того, как звучало слово «образец».

— Я не пойду, — повторил он. — Но я бы не сказал, что они врут. Я честно не знаю. Скажу только, что я не пойду туда.

— Понял, — сказал Максим.

Нина Фёдоровна смотрела на него долго.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила она.

— Не знаю. Дайте подумать пожалуйста .

— До семи. — Она встала. — Я не прошу больше, потому что у меня нет больше времени. Но ты должен сказать им сам. Не я должна эта делать.

Она открыла дверь.

В вестибюле стояла тишина. Люди сидели на тех же местах, но теперь смотрели все. Артём видел их красным и синим, и красное стало заметным. Не ярким, как у Максима. Тонкие красные каёмки по краям синего, как у Кирилла в «Восточном», когда он начинал догадываться. Страх, в котором начинала прорастать злость.

— Это он? — спросил кто-то.

Мужчина лет сорока, в мятой рубашке, с железной трубой в руке, стоял у входа, там, где днём стояла стража. Лицо у него было небритое, с красными веками, и красного в нём было больше, чем у остальных. Он смотрел на Артёма и не моргал.

— Борис, — сказала Нина Фёдоровна.

— Я только спрашиваю. Это тот самый?

— Да, — сказал Артём. — Это я.

Борис кивнул. Он ничего не ответил, только перехватил трубу, и пальцы у него побелели.

— У меня дочь вон там, — сказал он наконец. Голос у него был сиплый, как у человека, который всю ночь кричал внутрь себя. — Ей четырнадцать. Мы сидим тут четыре дня. Вчера ночью умерли двое. Дядя Коля, который стоял рядом со мной, у него горло… Я там был. — Он сглотнул. — Парень. Они говорят, что ты можешь нас спасти. Если пойдёшь. Это правда?

— Я не знаю.

— Но они говорят.

— Они много что говорят.

— Тогда иди.

Он сказал это очень тихо, без нажима, почти просьбой. И от этого оказалось хуже, чем если бы он закричал.

— Борис, — сказала Нина Фёдоровна. — Убери трубу.

— Я не поднимал.

— Убери.

Он убрал, медленно, как человек, который передумал, но не совсем. Женщина с младенцем у батареи тихо заплакала. Не в голос, ровно, как плачут от усталости. Маша тянула за рукав женщину, и та шикала: «Тихо, тихо».

— Мне нужно время, — сказал Артём. Голос у него вышел чужой, глухой. — До семи. Нина Фёдоровна дала. Я скажу вам всем до семи.

— А если нет? — сказал Борис.

— Если нет, значит, нет, — сказал Максим.

Он шагнул вперёд, не быстро, и встал между ними. Топор висел у него в опущенной руке, обухом вперёд, и держал он его не как оружие, а как инструмент, которым собираются что-то делать, но пока не решили что.

— Борис, — сказал он. — Я не буду с тобой спорить. Ты прав: у тебя дочь, у тебя четыре дня. Но если ты сейчас что-нибудь сделаешь с ним, то не получишь ничего. Они хотят его целым. И я тоже.

— Это угроза?

— Это факт.

Борис смотрел на него. Потом на Нину Фёдоровну. Потом на дочь, сидевшую у стены, большеглазую, с закушенной губой. Потом отвернулся и пошёл прочь, к баррикаде, и там сел спиной к залу.

Красное в нём не погасло. Но и не вспыхнуло тоже.

[До завершения первой стадии: 17 ч. 30 мин.]

Они сидели в будке втроём. Нина Фёдоровна вышла к людям, и сквозь стекло было видно, как она ходит от группы к группе, наклоняется, говорит что-то тихое, раздаёт воду из пластиковых бутылок, по полглотка, ровно.

— Пятьдесят один человек, — сказал Артём. — Шесть мужчин, два подростка.

— Я знаю, — сказал Максим.

— Если идти поверху, мы потеряем половину.

— Знаю.

— А если по тоннелю?

Вера подняла голову. Максим не двинулся.

— По тоннелю, — повторил Максим.

— Две станции. Следующая «Выставочная». — Артём вынул из кармана сложенную карту, ту самую, что рисовал Лёша. На обороте, на пустом месте, он нарисовал по памяти схему: вокзальная платформа, тоннель, ещё одна платформа. — Я видел план в вестибюле, в первый день. Станция «Выставочная» обслуживает комплекс. Если тоннель сквозной, мы выходим внутри «Восточного». Или рядом.

— Там четырнадцать, — сказал Максим. — Ника насчитала четырнадцать. Теперь, может, больше.

— Я вижу красное и синее на тридцать метров, а следы на сто. Я знаю, где они стоят.

— Они ждут.

— Тем лучше. Они стоят по одному. В узком месте. Мы идём по платформе, по краю, и убираем их по очереди, пока остальные не поняли. В тоннеле негде развернуться стае. На Октябрьском их будет в десять раз больше, и со всех сторон.

— Это тридцать-сорок человек, которые идут в темноте мимо четырнадцати, — сказал Максим. — Дети. Старики. Они закричат.

— Закричат и сверху тоже.

— Наверху они хотя бы видят, куда бегут.

— И куда они добегут? До первой пустой стены? — Артём уже слышал свой голос как со стороны: он звучал ровно, убедительно, почти красиво. Он знал этот тон. — Ты считал, Макс. Ты сам сказал: не знаю, сколько дойдём. А тут я знаю, где они стоят. Я знаю, сколько их. Это большая разница.

Максим молчал. Он смотрел на Артёма так, как смотрел в ту ночь у рампы: оценивающе, без злобы.

— Артём, — сказала Вера. — Ты опять ищешь причину.

— Это не причина. Это расчёт.

— Это и то, и другое. — Она сказала это тихо. — Я не говорю, что неправильно. Я говорю, что ты это говоришь так, будто уже решил.

— Я решил.

— Я вижу.

Она не спорила. Просто смотрела на него, и в её лице не было ни упрёка, ни согласия: внимательное ожидание, как у врача, который выжидает, что скажет анализ.

— Нужно сказать людям, — сказал он.

— Нужно, — сказал Максим. — Только дай я скажу. Тебя они сейчас слушать не будут.

— Хорошо.

— И ещё. — Максим встал и взял топор. — Мне нужно знать одну вещь, прежде чем я пойду туда вместе с пятьюдесятью людьми.

— Какую?

— Потом спрошу. — Он вышел, не оборачиваясь.

Они остались вдвоём. Вера сидела, сцепив пальцы.

— Он спросит про стук, — сказала она.

— Знаю.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю.

— Скажи правду. — Она встала. — Пожалуйста. Не потому что надо. Просто потому что иначе он не пойдёт.

В четыре часа дня Вера попробовала ещё раз.

Они сидели в углу будки, на полу, чтобы Тимур не видел из вестибюля. Он лежал на куртках с задранной штаниной, смотрел в потолок и рассказывал, как однажды в детстве упал с турника и сломал руку, и как мама неделю не пускала его на секцию, а он всё равно бегал в спортзал смотреть. Вера слушала, кивала, положила обе ладони на бедро поверх бинта.

Золотистое под её пальцами вспыхнуло. Артём стоял у двери и видел его так же отчётливо, как красное и синее: тёплое, живое, расходящееся от ладоней кругами. Оно легло на рану. Вера закрыла глаза.

Секунд через десять свет дрогнул.

Он не угас, как тогда над Витей. Он просто перестал расти. Золотое встретило серое под бинтом, ровную плотную полосу, которая шла от колена вверх, и не пошло дальше. Оно лежало на границе, как вода на краю пустыни, и убывало.

Вера открыла глаза.

— Всё, — сказала она вслух. — Должно быть лучше. Не чувствуешь?

— Не знаю, — сказал Тимур. — Тепло. Может быть. А что?

— Ничего. Отёк уйдёт.

Она встала. Лицо у неё было ровное, спокойное, чужое. Только руки, которые она сунула в карманы, Артём видел: пальцы были сжаты так, что ногти врезались в ладони.

Максиму она залечила плечо светом: тот вошёл свободно, без сопротивления, и Максим выдохнул, пошевелил рукой и сказал «ну вот», как говорят, когда наконец заработал замок. Артёму досталось на рёбра: ровная тёплая волна, и боль отступила за пределы дыхания.

— Не берёт, — сказала Вера тихо, когда осталась с ним у стола. — Совсем. Как будто там уже не рана, а что-то другое.

— Что?

— Не знаю. — Она вытерла руки об халат. — Но оно движется. Утром было до середины бедра. Сейчас выше. Если так пойдёт…

— Скажем ему?

— Нет. — Она подняла глаза. — Пока нет. Если я скажу, он испугается, а испуганный человек делает глупости. Мне нужно, чтобы он дошёл. Там… — Она осеклась. — Там, может, будет кто-то умнее меня.

— Хорошо.

— Не «хорошо», а обещай.

— Обещаю.

— Просто не ври мне, — сказала Вера. Она сказала это без нажима, почти без выражения. — Это всё, что я прошу.

Он не ответил.

В пять Максим собрал людей.

Артём не слышал, что именно он сказал: говорил Максим негромко, ровно, и без пафоса, как рассказывают, куда ехать на дачу. Он стоял на ящике посреди вестибюля, топор прислонён к колену, и вокруг него сидели пятьдесят человек, и никто не перебивал. Артём слушал через стекло будки и смотрел на цвета.

Они менялись. Синее густело и становилось темнее, когда Максим говорил про тоннель. Потом выравнивалось, когда он называл порядок: шестеро с палками идут первыми, подростки с фонарями по краям, женщины с детьми в середине, держась за общий пояс. Старики и ослабевшие последними, рядом с теми, кто им поможет. Двое на подхвате. Никто не разговаривает. Никто не бежит. Если закричит ребёнок, мать закрывает ему рот рукой и идёт дальше.

Красного не прибавлялось. Но и не убавлялось.

— Вопросы, — сказал Максим.

Руку поднял Борис, не вставая.

— Это что, он придумал?

— Он.

— Тот, за кем… — Борис сглотнул. — Чья фамилия по радио?

— Да.

— А он сам что, не пойдёт к ним? Они его ждут.

Артём вышел из будки.

Он не планировал. Это случилось само: шагнул, дверь стукнула, и на него обернулись все пятьдесят голов. Максим на ящике посмотрел на него и не сказал ничего.

— Я скажу, — сказал Артём.

Голос у него вышел громче, чем он хотел. Он остановился на полпути между будкой и ящиком, посреди вестибюля, под лампами, которые не горели.

— Вы слышали радио. Там говорят, что если я приду, вас всех возьмут. Я не знаю, правда это или нет.

— Так иди и узнай, — сказал кто-то в глубине.

— Нет. — Он выдохнул. — Не пойду.

В вестибюле стало тихо.

— Я скажу почему, — сказал он. — Только честно. Не как лучше. — Он слышал, как внутри что-то в нём уже складывается в слова, красивые, правильные, с цифрами и доводами. Те самые, что он выговаривал в будке. Он отодвинул их. — Я там был. Я слышал, как охранники говорят про подвал. Я не знаю, что в подвале. Но я не хочу туда. Мне страшно я такой же человек как и вы. Вот и всё.

— То есть, — медленно сказал Борис, — ты не идёшь, потому что боишься.

— Да.

— А мы?

— Вы идёте со мной, — сказал Артём. — По тоннелю. Я не говорю, что это безопасно. Я говорю, что я иду с вами, а не отдельно. И что я могу видеть, где они стоят. Больше мне предложить нечего.

— Ты нас убьёшь этим, — сказал Борис. Не зло, а как констатируют.

— Может быть.

— И ты это понимаешь.

— Да.

Борис смотрел на него долго. Артём ждал, что красное вспыхнет, и оно действительно вспыхнуло, но не так, как ждал: коротко, один раз, и погасло. Борис выдохнул и откинулся на стену.

— Честнее, чем по радио, — сказал он. — Ладно.

— Ладно что?

— Ладно, пойду. — Борис поднял глаза. — Только если там что-то пойдёт не так, ты мне ответишь. Лично.

— Отвечу.

Больше никто ничего не спросил.

К вечеру вестибюль ожил. Люди ели то, что у них оставалось: сухари, банки, кому-то нашлась конфета. Нина Фёдоровна раздала остатки воды и сказала: «Спать. Хоть два часа». Дети послушно легли, взрослые нет. Максим ходил от группы к группе, проверял пояса из ремней и верёвок, раздавал короткие, чёткие указания. Артём видел, как он останавливается около каждой семьи, говорит по две-три фразы, и люди после этого сидят иначе: тише, прямее, как после того, как им поставили задачу.

Тимур подсел к Артёму на ступеньки у эскалатора, когда за окнами начало темнеть. Он ничего не говорил минуты три. Потом сказал, глядя в пол:

— Вчера. В зале. Я не очень помню, как всё было.

— Я помню, — сказал Артём.

— Ты шёл ко мне.

— Да.

— И у тебя лицо было… — Тимур запнулся. — Не злое. Никакое. Как у человека, который на работе.

Артём молчал.

— Я лежал и думал: он меня сейчас убьёт, а я ничего не могу. — Тимур потёр нос. — А потом мне стало неинтересно бояться. Не знаю почему. Просто очень устал. И я сказал, чтобы ты помог встать. Это дурость, наверное.

— Нет.

— А что?

— Это то, что меня остановило.

Тимур поднял голову.

— Серьёзно?

— Я шёл по рисунку. Для рисунка добыча должна бояться. Ты перестал. Рисунок сломался. — Артём сказал это сухо, но чувствовал, как под словами что-то горячее и кривое поднимается к горлу. — Прости.

— За что?

— За то, что я шёл.

— Ты же не хотел.

— Я шёл, Тимур. Хотел или нет, я шёл. Ноги были мои.

Тимур помолчал. Красное у него не появилось. Синее было ровным, тёплым, чуть влажным, как мокрая шерсть.

— Ну, — сказал он наконец. — Я тебя прощаю. Ничего такого.

— Спасибо.

— Только, — Тимур криво улыбнулся, — если ещё раз будешь так идти, скажи заранее. Я хоть нормально лягу.

Артём засмеялся. Коротко, хрипло, как закашлялся. Тимур тоже, и на секунду они сидели рядом на холодных ступенях, как два школьника, прогулявшие урок.

Максим нашёл его последним.

Было почти девять. За стеклянными дверями сгущалась тьма, и в вестибюле зажгли три свечки в банках, и от них по стенам шли длинные дрожащие тени. Максим подошёл к эскалатору, сел на ступеньку рядом, положил топор поперёк колен и некоторое время молчал.

— Ты обещал сказать правду, — сказал он.

— Я ничего не обещал.

— Вера сказала, что ты скажешь.

— Вера.

— Ага.

Артём посмотрел на свои руки. Потом на чёрный проём эскалатора.

— Это из-за стука? — спросил Максим. — Ты выбрал тоннель, потому что слышал стук?

Он помнил, что Вера просила: правду. Он помнил голос в вестибюле: «Честнее, чем по радио». Помнил, что именно этим он купил Бориса, и что именно так надо было купить Максима.

— Да, — сказал он. — Но не только.

— Сколько «не только»?

— Расчёт настоящий. Я проверял. Я не стал бы лгать про сто метров или про то, что они стоят по одному. Но если бы не стук, я бы ещё думал. Может, и пошёл бы поверху.

— Понял.

— Ты злишься?

— Нет. — Максим покачал головой. — Мне надо было знать, что я иду туда не вслепую. Сестра у тебя там или нет, мне всё равно. — Он помолчал. — Нет, не всё равно. Но это не меняет цифры. Расчёт хороший.

— Спасибо.

— Не за что. — Максим поднял на него глаза. — Теперь так. Если в тоннеле окажется, что ты ведёшь нас на её голос, а не на безопасный путь, я скажу людям. Сразу. Не потому что хочу тебя уронить. Потому что они пошли за тобой, а не за ней.

— Согласен.

— И ещё. — Он вдруг улыбнулся, коротко, одним углом рта. — Хорошая речь была. Про «мне тоже страшно». Я бы так не смог.

— Я не знал, что скажу само вырвалось.

— Вот это и хорошо.

Он встал и хлопнул Артёма по плечу, как давеча хлопал Тимура: тяжело, спокойно.

В десять вечера Нина Фёдоровна сняла цепь с двери.

Она сделала это сама, без помощи: потянула за конец, и железные звенья посыпались на кафельный пол с грохотом, от которого вздрогнули спавшие дети. Потом повесила её на крюк у входа, аккуратно, как вешают ключи. Постояла. Погладила ладонью косяк.

— Двадцать два года, — сказала она ни к кому. — Я эту станцию двадцать два года держала.

— Нина Фёдоровна, — сказала Вера.

— Не надо. — Она обернулась. На лице у неё не было ни слёз, ни жалости, только усталость, спокойная и очень глубокая. — Станция нужна, пока есть кому ею быть. Теперь некому. Пойдёмте.

Она надела фонарь на шнурке, оранжевый жилет поправила на плечах и пошла к эскалатору первой.

Спускались долго, почти час, по порядку, как велел Максим. Шестеро с палками впереди. Подростки с тремя фонарями по краям, свет прикрыт тряпками, чтобы не бил в глаза и не разгонялся по стенам. Женщины с детьми в середине, держась за общий пояс из связанных ремней. Старики последними: Артём заметил, что Борис ушёл в самый хвост и встал там с трубой, молча. Никто его не просил. Он просто встал.

Артём шёл, но все мысли были в голове, рядом с Максимом. Эскалатор был длинным, тёмным, ступени уходили вниз, как в горло. Он слышал сзади полсотни человек, которые старались дышать тихо и делали это почти все одинаково плохо. Слышал шаги, которые кто-то пытался сделать невесомыми. Слышал, как всхлипнул ребёнок и тут же затих.

Внизу пахло сырым бетоном и застоявшейся водой, и в этом запахе стоял другой, густой, плотный, знакомый: воск и железо.

Они вышли на платформу.

Мраморные колонны, плакат с улыбающейся семьёй, на которую кто-то когда-то нарисовал усы. Лужи на путях. И в десяти метрах от края платформы чёрный круглый проём тоннеля, из которого тянуло холодом и чем-то живым.

[До завершения первой стадии: 7 ч. 00 мин.]

Артём остановился у края платформы и посмотрел в тоннель.

Он видел красным и синим на тридцать метров. Видел следы на сто, широкие, рваные, старые и свежие, наслоённые друг на друга, как пальцы на стекле. Он ждал четырнадцать пятен, как насчитала Ника в первый раз. Может, двадцать.

Их было больше.

Красное лежало в тоннеле плотно, в нескольких рядах, начиная в двадцати метрах от платформы: десятки точек, ровных, тёмных, спокойных. А следы за ними, дальше, на все сто метров, были затоптаны так, что сливались в сплошную серую полосу. Они стояли неподвижно. Они ждали. Они не двигались и не дышали быстрее, и в их красном не было злости, только то особенное, терпеливое, стоячее, что он ощущал вчера в самом себе, когда сидел над мёртвым Охотником.

Он сказал бы: «Сорок». Он не успел сказать.

Потому что красное повернулось.

Все разом. Как поворачивается стая птиц на ветру, без команды, без звука. Каждая точка в тоннеле медленно, одновременно сменила направление и обратилась к платформе, к нему, к тому месту, где он стоял.

И от каждой точки к нему протянулась тонкая жёлтая нить.

Десятки нитей. Они шли сквозь темноту, ровные и натянутые, как струны огромного инструмента, и сходились в одну точку у него на груди, там, где колотилось сердце.

Они не ждали людей.

Он понял это с абсолютной, спокойной ясностью, как понимают, что оставили газ включённым.

Они ждали меня.

Из глубины тоннеля, очень далеко и очень ясно, донеслось:

Тук. Тук. Тук.

Три коротких. Пауза.

И он услышал, как позади него полсотни человек начинают спускаться на платформу, один за другим, ступенька за ступенькой.

Глава 14 Семь часов до конца

— Макс, — сказал Артём.

Он не повернул головы. Нити лежали на его груди, жёлтые, тонкие, ровные, как струны. Максим подошёл сбоку и остановился так, чтобы между ними и тоннелем оставалась колонна.

— Сколько? — спросил Максим.

— Много. Больше сорока. Стоят по обе стороны, у стен, в нишах. Не двигаются. — Артём говорил очень тихо, почти без голоса. — Они повернулись ко мне. Все. Одновременно. От каждого ко мне идёт нить, ровная. Это интерес.

— К тебе.

— Только ко мне. Не к людям. Остальных они как будто не видят.

Максим молчал секунд пять.

— Что сзади? — спросил он наконец. — Ты слышишь, что там, наверху?

Артём прислушался. Сзади, сквозь сорок вдохов и шорох ткани, из шахты эскалатора тянуло сквозняком, и в нём, далеко, звучало то, что они слышали всё утро: вой. Но ближе. Уже не на улицах, а у самой двери вестибюля. Что-то скребло железо.

— Они у входа, — сказал он.

— Цепь снята.

— Да.

— Значит, назад нельзя.

— Нельзя.

Максим выдохнул через нос, коротко, как выдыхают, поднимая тяжесть.

— Они на тебя смотрят, а не на людей, — сказал он. — Это можно использовать?

— Не знаю.

— Подумай.

Артём думал недолго. Он видел цифры так же ясно, как раньше: сто метров тоннеля, десятки красных точек по стенам, пятьдесят человек, которые не умеют идти тихо. Если нити тянутся к нему, значит, они ждут его, а людей не заметят, пока он рядом. Пока он идёт впереди, пока смотрят на него.

— Я иду первым, — сказал он. — Ты за мной, в десяти шагах. Люди за тобой, в двадцати. Они смотрят на меня. Пока я иду, они стоят.

— А если нет?

— Тогда побежим.

— Хорошо. — Максим кивнул. — Только без самодеятельности. Ты идёшь ровно столько, сколько я скажу. Дошёл до отметки, ждёшь.

— Понял.

Нина Фёдоровна подошла сама. Она стояла у края платформы, спиной к тоннелю, и держала фонарь на шнурке, тот самый, с пластиковой ручкой, закрытый ладонью, чтобы свет шёл вниз.

— Я знаю тоннель, — сказала она. — Не как вы. Двадцать два года тут ходила с проверкой. До «Выставочной» две тысячи восемьсот метров. Через семьсот будет вентиляционная камера: большой зал, три арки. Нам нужна средняя, по центру. Левая ведёт в депо, правая на технический уровень. Не сворачивать. Только прямо.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Артём. — Рядом.

— Ты меня не уговаривай. Я иду.

— Нина Фёдоровна.

— Я тут двадцать два года дежурю, — сказала она. — Я не отдам людей тоннелю, который знаю лучше тебя. Всё. Прямо, через камеру, по средней арке. Запомнил?

— Запомнил.

— Повтори.

— Через семьсот метров камера, три арки. Прямо, по средней. Не сворачивать.

— Вот.

Она отвернулась, поправила жилет и сделала первый шаг с платформы вниз, на пути.

Он спустился следом.

Рельсы были мокрые, шпалы осклизлые, под ногами хлюпало. Тоннель начинался в десяти шагах. Круглый, облицованный чёрными бетонными кольцами, с проводами на кронштейнах и редкими лампочками в проволочных клетках, которые давно не горели. Воздух шёл навстречу, холодный, с запахом, который он не мог назвать: так пахнет в пустом холодильнике, где долго стояло мясо.

Он вошёл.

Первый стоял слева, в нише, метрах в двадцати от входа.

Это была техническая ниша: углубление в стене, для кабелей и аварийных щитов, глубиной в метр. Сутулый. Он видел его раньше: длинная узкая спина, голова, опущенная к груди, руки до колен. Только этот не был опущен. Он стоял прямо, насколько могла выпрямиться его скрюченная спина, и поворачивал голову. Медленно. Вслед.

Красное у него лежало ровно. Спокойное, густое, как вода в колодце. Ни дрожи, ни вспышки.

Артём прошёл мимо.

Пятнадцать шагов. Шестнадцать. На семнадцатом он ощутил за спиной тихое, длинное движение: Сутулый развернул голову на лишний градус. Больше ничего.

Идёт.

Следующий стоял справа, через шесть метров. Потом ещё один, слева. Потом сразу двое, у стены, плечом к плечу, с одинаковыми длинными руками и одинаково повёрнутыми к нему лицами. Они были везде. В нишах, на узких технических карнизах, вдоль стен, на лестничных площадках аварийных выходов. Одни стояли, другие сидели на корточках, как зрители в театре, которые заранее заняли места. Он шёл между ними по узкой полосе между рельсами и стеной, а они провожали его головами, как подсолнухи.

Это было хуже, чем атака. Он готовился к ней. К этому он не готовился.

Они ждут.

Он вспомнил слова Ники на платформе, в первый день: «Они стоят и ждут». Тогда он подумал: чего-то, что сюда спустится. Теперь знал чего.

Позади, в двадцати шагах, шёл Максим. Артём слышал его дыхание. Слышал, как тот поднимает ногу и ставит её на шпалу тихо, как на лёд. Дальше шла Нина Фёдоровна с фонарём, прикрытым ладонью. За ней начиналась колонна: длинная цепь людей, которые держались за общий пояс и старались не дышать.

Он слышал каждого.

Тимура: быстрое, пересохшее дыхание, хромающие шаги, глухой стук подошвы, когда нога ступала на шпалу слишком тяжело. Веру: ровное, тихое, как будто она считала вдохи. Борис в хвосте, на самом дальнем краю слуха, сопел, как бык. Женщину с младенцем, которая шла в середине и качала свёрток, не издавая ни звука. Машу, чьё сердце колотилось у самого горла, и рядом с ней мать, шептавшая одно слово, всё время одно и то же, без звука, одними губами: «Тихо, тихо, тихо».

Каждый страх был тёплым. Пятьдесят человек в темноте, в коридоре из мёртвых глаз. От них исходило что-то густое, сладкое, плотное, как жар от печи, и оно тянуло его, и он не смотрел. Он смотрел вперёд, на рельсы, на жёлтые нити, и считал шаги.

Сто. Сто один.

Он перестал считать на пятидесятом, а они не кончались.

Двести. Двести один.

— Они нас пропускают, — шепнул Тимур где-то далеко за его спиной. Шёпот в тоннеле разошёлся длинным шорохом, как под водой. — Они же…

— Тихо, — сказал Максим. Беззвучно, одними губами, но Артём услышал.

Триста.

Нить, которая тянулась к нему от каждого, была плотной, как проволока, и всё сильнее давила на грудь. Не болью. Весом. Как будто на него смотрели сквозь увеличительное стекло, и стекло накалялось.

Четыреста.

Дети молчали. Все. Ни один не заплакал. Он слышал, как взрослые закрывали им рты ладонями, осторожно, без грубости, и дети терпели. Это было самое страшное. Дети, которые знали, что надо терпеть.

Пятьсот. Шестьсот.

Впереди тоннель расширялся.

Нина Фёдоровна шепнула ему в спину, из-за Максима, почти без голоса:

— Камера.

Он остановился.

Стены ушли в стороны и вверх. Он оказался в огромном круглом зале с низким куполом, из которого свисали обрывки кабелей и вентиляционные трубы толщиной в человека. Пол был залит чёрной водой по щиколотку. Из стен уходили три арки, широкие, чёрные, одинаковые: левая, средняя, правая. Из левой тянуло плесенью. Из средней сквозняком, пахнущим бетоном. Из правой слышался звук.

Тук. Тук. Тук.

Он замер.

Три коротких. Пауза. Три коротких.

Тихо, но близко. Метров сто, может, меньше. Из правой арки, технической, которую Нина Фёдоровна велела обходить.

Не сворачивать, — сказал он себе. Прямо. Средняя.

Красное вокруг него, десятки точек по краям камеры, лежало спокойно и ровно. Нити шли к нему со всех сторон, и теперь он видел то, чего не видел в коридоре: они дрожали. Едва заметно, как лески, на которые клюнула рыба. Ждали.

Тук. Тук. Тук.

Он вспомнил кровать, и комнату на двоих, и сестру пяти лет, которая стучала по спинке: «Ты тут?» Вспомнил батарею. Вспомнил, как стучал ей в ответ три раза, и она засыпала.

— Артём, — прошептал Максим.

Он не ответил.

— Артём. Средняя.

— Я знаю.

Он сделал шаг. В среднюю арку. Прямо, как велела Нина Фёдоровна. И остановился.

Стук прекратился.

Тишина лежала на камере, плотная и серая. Он слышал дыхание пятидесяти человек за спиной, медленно, одного за другим втягивающихся в зал. Слышал, как Нина Фёдоровна ставит ногу на последнюю шпалу. Слышал, как капает вода: кап, кап, кап.

А потом из правой арки, совсем тихо, женский голос позвал:

— Тём?

Одно слово. Короткое. Тонкое, чуть хриплое, как после долгого сна.

Так его звала только Аня. Больше никто. Мать называла Артёмом, друзья Тёмой, коллеги по фамилии. Но «Тём», именно так, с мягким согласным на конце, и с вопросительной ноткой, будто она проверяла, жив ли он, звала его сестра, когда ей было пять, когда ей было двенадцать, когда ей было двадцать.

Он перестал чувствовать пол.

— Не надо, — сказал Максим. Он стоял уже рядом, и пальцы у него сомкнулись на локте Артёма так, как смыкались в первый день, когда тело дёрнулось к овчарке. — Это не она. Слышишь? Это не она.

— Я знаю.

— Ты видишь там кого-нибудь?

Он посмотрел в правую арку. Красным, синим, на тридцать метров. Тёмный проход, провода, вода. Ничего. Ни красного, ни синего, ни оранжевого. Пустота.

Такая же, как в камыше.

Дырка в картинке.

— Ничего, — сказал он.

— Тогда не надо.

— Макс.

— Нет.

— Живые светятся. Мёртвые нет.

Он услышал, как это прозвучало. Он услышал голос в собственной голове, спокойный, разумный, ровный: тот самый, что говорил в будке про тоннель. Если это тело, она уже мертва, и стучать не может. Если это что-то другое, ты это увидишь. Двадцать шагов. Тридцать. Ты вернёшься. Они стоят. Они ждут тебя. Они не тронут людей, пока ты рядом, но если ты отойдёшь…

Они не тронут людей, пока ты рядом.

Он остановился на этой мысли. Прочитал её ещё раз. Она была слабым местом, и он это знал. Но голос уже говорил дальше, быстро, мягко: А если она там? А если жива? Ты слышал: она позвала.

— Тём? — повторил голос. Тише.

— Артём, — сказал Максим. Он держал его за руку так, что хрустели пальцы. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

Максим стоял в полушаге, с топором, и красный уголёк в его груди горел ровно, без вспышки, как всегда. Лицо у него было совсем близко, мокрое от тоннельной сырости, с тенью щетины, с усталыми глазами. Он смотрел не как тот, кто собирается ударить. Он смотрел как тот, кто просит.

— Я не пущу, — сказал он тихо. — Ты сам понимаешь.

— Я понимаю.

— Тогда стой.

— Дай мне тридцать секунд.

— Нет.

— Макс. — Артём сам удивился, как ровно звучит голос. — Если там что-то есть, оно будет звать, пока мы тут. Все слышат. Ты видишь, у людей уже глаза туда повернулись. Ещё минута, и кто-нибудь побежит. Я схожу, увижу, вернусь. Они не двинутся, пока я рядом.

— «Рядом», — повторил Максим. — А если ты отойдёшь?

— Я быстро.

— Ты знаешь, что это ловушка.

— Знаю.

— И всё равно.

— Да.

Максим закрыл глаза. Секунды на две. Когда открыл, лицо у него было другое: спокойное, плоское, как у человека, который принял решение и не хочет его обсуждать.

— Я предупреждал, — сказал он. — Если окажется, что ты ведёшь нас на её голос…

— Я знаю.

— Я скажу людям.

— Скажи.

Он разжал пальцы и отступил на шаг. Не отпустил. Просто отступил.

— Тридцать секунд, — сказал Максим. — Я считаю. Не вернёшься, я иду дальше с ними. Понял?

— Понял.

— Иди.

Артём повернулся.

Правая арка зияла перед ним, низкая, чёрная, пахнущая ржавчиной. Он шагнул в неё и услышал за спиной, совсем тихо, голос Веры, которая только что подошла и ещё не поняла:

— Артём? Что?..

Он не обернулся.

Пять шагов. Десять.

— Тём, — сказал голос впереди. Теперь он был ближе. Метров тридцать. Он шёл по узкому техническому коридору, между кабельными лотками, по колено в воде, и свет от фонарей остался позади, как огонёк за спиной у человека, который уходит в лес.

Пятнадцать. Двадцать.

Он смотрел вперёд красным и синим, и нигде ничего не было. Только тёмный коридор, воздух, провода.

Тридцать.

— Тём.

Голос стоял на месте. Метрах в тридцати. Он не приближался и не отдалялся. Он ждал.

Он держит расстояние.

Холод прошёл по затылку тонкой, медленной волной, и он понял, что стоит неподвижно уже несколько секунд и что в голове нет ни одной мысли, кроме одной: ты уже знал. Он знал, когда сказал «знаю» Максиму. Знал, когда делал шаг. Знал и всё равно сделал.

Позади, далеко, в зале, закричал ребёнок.

Он побежал.

Не думая, не считая, не прислушиваясь: просто развернулся и побежал обратно, по колено в воде, мимо кабельных лотков, на жёлтый отблеск фонарей, который всё это время горел позади, как огонёк у входа в лес. За спиной голос что-то сказал ещё раз. Он не разобрал слов. Он знал, что если разберёт, то остановится.

Тём…

Крик. Женский, высокий, на одной ноте. Потом ещё один, детский. Потом удар, глухой и мокрый, как топор по сырому полену.

Он вылетел из арки.

Камера была полна движения.

Первое, что он увидел: фонари. Три, четыре, пять, качавшиеся над чёрной водой, как поплавки на ветру. Свет бил в разные стороны, выхватывая куски: чью-то спину в синей куртке, руку с трубой, белое лицо, рот, раскрытый в крике, и тут же всё проваливалось в тьму. Второе: красное. Оно было везде. Вся камера, от стены до стены, от купола до воды, была залита красным, густым, ровным, злым, и оно двигалось.

Они вышли из ниш.

Все. Одновременно, как только он пропал из виду. Сутулые, длинные, скрюченные, лезли по стенам сверху, цепляясь пальцами за кабельные лотки. Долгорукие шли по воде низко, на четвереньках, быстро, молча. Они двигались не стаей, а порядком, как люди, которые заранее обсудили, кто с какой стороны, и колонна, растянувшаяся на сто метров по тоннелю, оказалась разрезанной на части.

— Держитесь за пояс! — кричал кто-то. — За пояс!

— Не бежать! Не бежать, сказал!

Это был Максим. Артём увидел его с первого взгляда: в центре зала, в воде по колено, спиной к средней арке, с топором в обеих руках. Вокруг него в воде лежали три тела. Одно двигалось. Он рубил ровно, коротко, по шее, как рубят дрова, не размахиваясь, и после каждого удара делал шаг вперёд, оттесняя то, что лезло сбоку.

— Вера! — закричал Артём.

— Здесь!

Он увидел её у стены: на коленях в воде, с вытянутыми руками, с ребёнком на плече и Машей, которая вцепилась ей в халат обеими ладонями. Золотое под её пальцами вспыхивало и гасло, вспыхивало и гасло. Рядом на спине лежала женщина с мокрыми волосами, и Артём узнал в ней мать Маши.

Он не успел дойти.

Что-то встало у него на пути.

Долгорукий, высокий, взрослый, с длинными, до пола, руками. Он не бросился. Просто возник из темноты прямо перед ним, как человек, который вышел навстречу в тесном коридоре, и поднял одну руку, не для удара. Ладонью вперёд. Словно говоря: стой.

За ним встал второй. За вторым третий.

Они перегородили проход между Артёмом и колонной. Не нападали. Они стояли, и красное у них было ровное, холодное, спокойное. И жёлтые нити тянулись от каждого к нему, к груди, звенящие, как струны.

Они меня не пускают.

Он понял это спокойно. Совсем спокойно. Как понимают, что тебя не берут в команду.

— Пустите, — сказал он.

Они не пошевелились.

— Пустите.

Крик за их спинами оборвался на высокой ноте. Он услышал, как кто-то в воде упал, как закричал мужчина, потом замолчал.

Артём перехватил гвоздодёр.

Он ударил первого по руке, снизу, по локтю. Хруст был короткий и сухой. Долгорукий качнулся, не вскрикнув, не отдёрнув руки: смотрел на Артёма, и в глазах у него, в больших мокрых глазах, не было ни боли, ни злости, только терпеливое ожидание. Артём ударил ещё раз, в основание шеи. Тело осело. Второй шагнул вперёд, раскинув руки, будто хотел обнять.

Нить поднялась над упавшим. Тонкая, мутная, тёплая.

Нет.

Он перешагнул через тело. Ударил второго. Третьего. Двигался быстро и тихо, без единого лишнего движения, как двигался вчера над мёртвым Охотником. Это не было его движением. Оно было чужим, ровным, точным, и ему было всё равно, чьё оно.

Не бери.

Нити поднимались со всех сторон. Из каждого мёртвого, из каждого упавшего. Они плыли в воздухе мягкими дымными лентами, и от них шёл запах воска и железа, густой и сладкий, и они тянулись к нему, ласково, как руки, которые знают дорогу. Он шёл сквозь них, как сквозь туман. Он держал гвоздодёр обеими руками, так, что костяшки побелели, и ни разу не прикоснулся ладонью к убитому.

Ни одного. Сегодня ни одного.

Окна вспыхивали и гасли в углу зрения, одно за другим, одно за другим: «Враждебное существо уничтожено. Тип: Долгорукий. Ранг: F. Получено опыта: 8». «Получено опыта: 8». «Получено опыта: 6». Он перестал их читать.

Он прорвался.

— Нина Фёдоровна! — закричал он, и голос сорвался. — Нина Фёдоровна!

— Здесь! — Голос был спокойный, ровный, как будто она отвечала на перекличке. — Идите прямо! Не сворачивайте! Все идите прямо!

Он увидел её.

Оранжевый жилет, фонарь на шнурке, поднятый над головой, чтобы свет бил вдаль. Она стояла у входа в среднюю арку, прямо, как стояла у эскалатора двадцать два года, и вокруг неё, в проходе, один за другим проталкивались люди: женщины, подростки, старики. Она не толкала их, а направляла, коротким жестом, ладонью по плечу: туда, вперёд, быстрее. И каждому говорила одно и то же:

— Прямо. Не сворачивай. Прямо.

Оранжевое светило далеко. Оно было видно издали, ярче всех фонарей, и красное шло на него отовсюду.

— Нина Фёдоровна! — закричал Артём. — Вниз! Идите вниз!

Она повернула голову и увидела его.

И в тот же момент двое Долгоруких, молча, с обеих сторон, подхватили её под руки.

Она не закричала. Фонарь взлетел и упал в воду, и свет под водой стал зелёным и дрожащим. Артём бросился вперёд и ударил, и ударил ещё раз, и кто-то упал, и кто-то остался стоять, и он поднял глаза и увидел её лицо в полуметре от своего. Она лежала в воде, придавленная двумя телами, и смотрела на него спокойно, и губы у неё шевелились.

— Прямо, — сказала она.

— Нина Фёдоровна…

— Прямо идите. — Она улыбнулась. Он никогда не видел, чтобы она улыбалась. — Не сворачивайте.

Синее в ней погасло.

Не угасло, а погасло, как лампочка, которую выключили из розетки, быстро и без остатка. Только что оно было ровным и тёплым, и вот его нет.

Он смотрел на оранжевый жилет под водой. Ему показалось, что он стоит так минуту. На самом деле прошло, наверное, две секунды.

— Артём! — Это был Максим. — Артём, на меня!

Он поднял глаза.

Максим шёл к нему через зал, с топором, весь в чёрной воде, и лицо у него было белое. За спиной у него бежали люди. Те, кто остался: женщины с детьми, мужчины с палками, два подростка. Они бежали в среднюю арку, к «Выставочной», мимо мёртвых, мимо живых, не оглядываясь.

— Бегом! — крикнул Максим. — Все в арку! Не останавливаться!

— Вера!

— Здесь!

Она шла рядом с Машей и ребёнком, и у неё одна рука была вся в крови, не своей. Тимур хромал за ней, держа топор в левой руке, а правой придерживал бедро. Лицо у него было мокрое, странное, неживое, и Артём заметил, что он бежит ровно. Слишком ровно для человека с такой ногой.

Борис держал хвост. Он стоял в проходе, на ходу размахивая трубой, и рядом с ним двое мужиков в синей и клетчатой куртках, и Артём, увидев это, понял, что не договорил с ним. Что говорить придётся.

— Беги! — крикнул Максим ему в лицо. — Я прикрою! Беги к Вере!

— Нет, — сказал Артём. — Они меня не тронут.

— Что?

— Они гонятся за мной. Не за ними. Если я пойду вперёд, они пойдут за людьми. Если останусь…

Он не договорил. Увидел лицо Максима и понял, что тот понял.

— Не надо геройствовать, — сказал Максим.

— Это не геройство.

— А что?

— Это расчёт.

Он слышал, как это прозвучало. И знал, что Максим слышит то же самое: тот самый ровный голос. Максим посмотрел на него секунду, потом сжал губы и кивнул.

— Борис, — сказал он. — Остаёшься с ним. Держите арку. Пять минут. Я уведу людей, потом вернусь.

— Не надо возвращаться, — сказал Артём.

— Хорошо

Он ушёл.

Арка была узкая, метра четыре в ширину, низкая, как раз на двоих. Они встали в её горле: Артём с гвоздодёром, Борис с трубой, двое мужиков по бокам. За спиной уходила в темноту колонна, чьи фонари дрожали всё дальше, всё тише. Впереди, в зале, красное сгущалось, плотнело, шло на них стеной.

Двадцать. Тридцать.

Они пришли.

Первые ударили в трубу. Борис принял, рявкнул, отбил, и тот упал под ноги, и Артём добил. Второй. Третий. Он стоял в проходе, плечом к плечу с человеком, который хотел его сдать, и бил, и бил, и красное лезло, лезло, лезло, и нить за нитью поднималась над мёртвыми, и он не брал. Рёбра болели. Дыхание рвало. В глазах плыли белые пятна.

— Слева! — кричал он. — Борис, слева, на потолке!

— Вижу!

— Сзади Сутулый!

— Да пошёл ты!

Сутулый упал. Мужик в клетчатой куртке закричал, и Артём увидел, как длинные пальцы вцепились ему в плечо и потащили вверх, к карнизу. Он ударил по запястью. Тот упал на колени, зажимая руку. Из кармана на пол посыпались спички.

— Назад, — сказал Артём. — Все назад. Медленно.

Они отступали по арке, шаг за шагом, не поворачиваясь. Борис дышал, как загнанная лошадь. Второй мужик, в синей куртке, споткнулся и сел. Красное нависло над ним, и Артём шагнул вперёд и ударил, и поднял его за ворот.

— Вставай!

— Не могу…

— Встанешь!

Он потащил его. Не думая, не оглядываясь. И Борис, не говоря ни слова, подхватил второй рукой, и они втроём пошли вперёд, спиной к тоннелю.

Это длилось долго. Он не знал, сколько. Тоннель превратился в одну длинную чёрную кишку, залитую водой, где слева и справа тянулись нити, а впереди дрожал, как в тумане, слабый свет фонарей, которого они никак не могли догнать. Он бил, отступал, бил. Рука стала чужой. Гвоздодёр скользил в мокрой ладони. Он перестал чувствовать собственные пальцы.

И они вдруг остановились.

Все разом. Красное, которое шло на них стеной, замерло и перестало давить. Остановилось в десяти шагах, в пяти, и замерло, как вода у шлюза.

Артём стоял, тяжело дыша. Перед ним, в свете слабого фонаря, который Борис держал над головой, лежал тоннель, полный красных точек. Они не двигались. Они смотрели. От каждой тянулась нить, ровная, натянутая.

Он сделал шаг назад.

Они не пошли.

Он сделал ещё шаг. Ещё.

Красное осталось на месте. Через минуту оно начало отступать: медленно, нехотя, пятясь в темноту, туда, откуда пришло. Одна точка. Две. Десять. Через две минуты в тоннеле не осталось ничего.

— Ушли, — сказал Борис. Он опустил трубу. Руки у него тряслись. — Они ушли.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Он знал. Он понял это, пока смотрел им вслед.

Они остановились на тридцати метрах.

Ровно на границе его взгляда. Он был уже далеко от камеры, далеко от колонны, и дальше им незачем было идти. Они гнались не за ним. Они развели его с людьми, и у них это получилось. Он ушёл на голос, а они сделали остальное.

Он стоял и смотрел в пустой тоннель, и ему не нужно было считать, сколько человек осталось позади в чёрной воде. Он знал, что посчитает позже.

Они дошли до «Выставочной» через час.

«Выставочная» оказалась закрыта.

Платформа лежала в сером свете фонарей, чистая и гулкая, как в первые дни, до катастрофы: мраморные стены, лавки, указатель «К выходу в город». Только стрелка вела в тупик. Эскалатор, которым пользовались тысячи людей, был наглухо завален бетонными плитами, сверху донизу, в три ряда, и на самой верхней, свежей, ещё не потемневшей, кто-то написал чёрной краской крупно, с потёками:

«ПРОХОДА НЕТ. ВОСТОЧНЫЙ. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН».

Артём остановился на краю платформы и долго смотрел на эти буквы.

Если тоннель сквозной, мы выходим внутри «Восточного». Или рядом.

Он сказал это сам. В будке, в четыре часа дня, ровным красивым голосом, который так хорошо умел убеждать.

Люди сидели на лавках и на полу, вдоль стен, как в вестибюле, только теперь их было меньше. Он поднял голову и увидел это сразу, всё в одном взгляде, как видят пустое место за столом, где обычно сидел кто-то из своих. Синего было меньше. Намного.

Вера стояла в центре платформы, на коленях, рядом с Машей. Девочка сидела прямо, подтянув ноги, в большой чужой шапке, которая сползла ей на глаза. Она не плакала. Она смотрела на пол перед собой и водила пальцем по шву между плитками.

— Сорок, — сказала Вера, не поднимая головы. Голос у неё был ровный, плоский, как у человека, который долго считал и не хочет считать снова. — Я пересчитала дважды. Из пятидесяти одного осталось сорок. Нины Фёдоровны нет. Лены нет. Двоих с палками, Саши и Кости. Трёх стариков. Мужчины с бородой и женщины в сером. И ещё двоих, я не знала их имён.

— Одиннадцать, — сказал Артём.

— Да.

— Это из-за меня.

Она не ответила. Потом сказала:

— Максим ждёт тебя.

Максим стоял у самой лестницы на служебный уровень, где за решёткой уходила вверх узкая железная лестница. Руки у него были опущены. Топор лежал на лавке рядом, с налипшей чёрной грязью на лезвии. Он смотрел на Артёма, пока тот шёл через всю платформу, и не отводил взгляд.

— Ты вернулся, — сказал он.

— Да.

— Борис и двое.

— Да. Один ранен.

— Хорошо. — Максим провёл рукой по лицу. Ладонь оставила на щеке полосу чёрной воды. — Я вернулся за вами, как обещал. Дошёл до середины, и они стояли. Просто стояли. Я понял, что вы живы.

— Они остановились на тридцати метрах.

— На тридцати. — Максим кивнул. — Ясно.

— Макс.

— Подожди. — Он поднял руку. — Люди хотят с тобой поговорить. Сначала скажи им сам. Потом поговорим мы.

Артём обернулся.

Они смотрели. Все сорок. Сидели вдоль стен и смотрели на него, тихо, без звука, и красное в них стояло ровными каёмками по краям синего: не вспышками, а ровным, тёплым, затухающим жаром, как угли. Не злость, а то, что бывает после неё.

Он вышел на середину платформы. Остановился.

— Это он, — сказала женщина с младенцем, Ирина. Голос у неё был ровный, будто она читала с листа. — Это он нас повёл.

— Я, — сказал Артём.

— Это ты предложил тоннель.

— Да.

— Ты сказал, что знаешь, где они стоят.

— Да.

— Ты сказал: «Вы идёте со мной».

— Да.

— А потом ушёл.

Он молчал.

— Я видел, — сказал Борис.

Он сидел у стены, расставив колени, и держал трубу поперёк бёдер. Лицо у него было чёрное от грязи и очень усталое. Рядом, привалившись плечом, сидела его дочь, большеглазая, закутанная в чужую куртку. Она не смотрела на Артёма. Она смотрела на отца.

— Я шёл в хвосте, — сказал Борис. — Я видел, как ты свернул. Нина Фёдоровна сказала: прямо. Ты повторил: прямо. А потом свернул направо, в какую-то дыру. И через минуту они начали.

— Да, — сказал Артём.

— Почему?

В платформе стало очень тихо. Ребёнок на руках у Ирины пискнул и успокоился. Где-то капало.

Он знал, что сказать. Слова лежали готовые, чистые, гладкие, как гальки. «Я слышал голос сестры». «Я думал, что это она». «Они гонялись за мной, а не за вами, я хотел отвести их». «Я не знал». «Если бы я не пошёл, они бы всё равно напали». Каждое из них было правдой хотя бы на четверть. Каждое звучало бы как причина.

Он их отодвинул.

— Я услышал голос, который звал меня по имени, — сказал он. — И пошёл.

— Какой голос?

— Не знаю. Это не важно.

— Как не важно? — Ирина подалась вперёд. — Скажи.

— Нет. — Он покачал головой. — Вы хотите услышать, что у меня была причина. Она была. Но от этого ничего не меняется. Нина Фёдоровна погибла, потому что я отошёл от колонны. Одиннадцать человек погибли, потому что я отошёл. Максим меня предупреждал. Я знал, что это может быть ловушка. Я всё равно пошёл.

Он замолчал. Потом добавил, потому что надо было:

— Я не прошу вас простить. Я не буду просить.

Тишина после этого была другой. Не злая. Пустая.

— Ты сказал мне там, наверху, что ответишь, — сказал Борис.

— Да.

— Ну?

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы Нина Фёдоровна была жива.

— Я не могу.

— Знаю. — Борис опустил глаза. Потёр лоб пальцами. — А что можешь?

— Не многое.

— Хорошо, — сказал Борис. — Тогда слушай.

Он поднялся. Медленно, опираясь на трубу, как на трость. Встал во весь рост и оглядел платформу, людей, лавки.

— Мы идём наверх, — сказал он. — Вот по этой лестнице. Максим её нашёл. Мы выйдем где-нибудь рядом с «Восточным», дойдём до забора и скажем, кто мы. Скажем, что у нас дети. Что нам нужно убежище. — Он повернулся к Артёму. — И скажем, где ты.

— Борис, — сказал Максим.

— Подожди. Они обещали. По радио. Всех, кто с ним, пустят без класса. Я слышал. Мы «с ним». — Он горько усмехнулся. Я мог бы просто взять тебя за шиворот и вести, и тогда бы всё было честно. Но у меня нет сил с тобой драться. Поэтому я просто скажу.

— Скажи, — сказал Артём.

— Ты не будешь убегать?

— Нет.

— Ты просто будешь тут сидеть и ждать, пока за тобой придут.

— Я не пойду с вами. Но и убегать не буду. До утра я здесь.

Максим подошёл вплотную.

— Я иду с ними, — сказал он.

— Знаю.

— Им нужен кто-то, кто дойдёт. Сорок человек, из них дети. Они не пройдут к забору сами, там по дороге всякое. — Он говорил тихо, быстро, без выражения. — Я скажу, что Воронцов пропал в тоннеле. Что мы потеряли его в камере. Это даже правда.

— Они поймут, что ты врёшь.

— Борис скажет правду, он мужик прямой. — Максим пожал плечами. — Пусть. Нам нужно время. Пока они дойдут до забора, пока объяснят, пока их проверят. Часа три. Утром стадия кончится, и будет не до тебя.

— А если нет?

— Тогда ищи другое место.

Он взял топор с лавки. Посмотрел на лезвие, потёр его рукавом и сунул за пояс.

— Я не прощаю тебя, — сказал он. — Нина Фёдоровна была хорошая. Я про это скажу тебе один раз. Но я помню, что я тебе обещал, и обещание держу. Если ты там, наверху, сорвёшься, и если рядом будет кто-то, кому ты можешь навредить, я приду.

— Знаю.

— Вот и всё.

Он не протянул руки. Не хлопнул по плечу. Он просто посмотрел на него ещё секунду и пошёл вслед за остальными. У лестницы остановился, достал из рюкзака Лёшины кусачки с красными ручками и перекусил замок на решётке: один раз, второй, и третий. Решётка отошла. Он протянул кусачки Вере.

— Оставь себе, — сказала она.

— Тебе нужнее. — Он бросил их ей в руки. — Лёша бы одобрил.

Он ушёл первым. Люди пошли за ним, по одному, молча: женщины с детьми, старики, двое с палками. Сорок человек по узкой железной лестнице, уходящей вверх, в темноту. Борис шёл последним. Дочь держала его за рукав. На третьей ступеньке он остановился, обернулся и сказал, не громко:

— Ты не оправдывался. Это я запомню.

И ушёл.

Лестница ещё долго гудела под чужими ногами. Потом стихло.

[До завершения первой стадии: 3 ч. 20 мин.]

На платформе остались трое.

Тимур сидел на лавке, вытянув больную ногу, и смотрел в потолок. Вера опустилась на пол у его ног и стала разматывать повязку. Артём стоял посреди платформы и не мог сдвинуться.

В углу зрения горело:

[Опыт: 702/900.]

[Остаточные сущности: 41. Не поглощены.]

[Причина: решение пользователя.]

Он прочитал это и закрыл окно. Сорок одна. Он помнил каждую: как нити поднимались из мёртвых, как тянулись к нему в чёрной воде. Каждая могла стать новым чувством, новой силой, новым кусочком его самого. Он не взял ни одной. Он мог бы гордиться. Только после того, что произошло, гордиться было нечем.

— Артём, — позвала Вера.

Он подошёл.

Она размотала повязку до конца. Тимур смотрел в потолок с таким видом, как будто его это не касалось. Рана больше не была раной. Борозды сошлись, и вся нога от колена до паха была серой, плотной, ровной, чуть блестящей, как камень, с тонкими светлыми жилками, как в мраморе. И выше. Серое шло по бедру на бок, под рубашку.

— До рёбер, — сказала Вера тихо.

— Давно?

— Час. Я смотрела, пока бежали. Раньше было до колена. — Она подняла глаза. — Он не чувствует ногу до пояса. Совсем.

— Я слышу, — сказал Тимур. — Я рядом сижу.

— Тимур.

— Нормально. — Он повернул голову. Лицо у него было спокойное, как у человека, который смотрит на карту дороги, а не на свою ногу. Синее вокруг него было едва видно: тонкое, гладкое, как стекло. — Мне совсем не страшно. Вот что странно. Я должен бояться, наверное. Я смотрю на ногу, и мне… ничего. Как будто это чужая нога.

Артём встретился взглядом с Верой.

Она не отвела глаз. Она знала то же, что и он: женщина на остановке, с серой рукой, и слова «как будто кто-то выключил радио».

— Что это? — спросил Тимур. — Вера. Скажи. Что это такое?

— Я не знаю, — сказала она. — Правда не знаю.

— Но оно движется.

— Да.

— И дойдёт до головы.

— Не знаю.

Тимур кивнул. Потом сказал:

— Ладно. Тогда надо успеть.

— Что успеть?

— Не знаю. Хоть что-нибудь. — Он улыбнулся, но улыбка вышла плоская, ненастоящая. — Мне двадцать лет, я даже не доучился.

Вера положила ладонь ему на лоб. Золотое под её пальцами мигнуло и погасло.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

— Угу.

Он лёг на лавку, повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Дышал ровно, и пульс у него, как слышал Артём, замедлялся, пока не стал почти таким же, как у него самого.

Артём достал из сумки тетрадь с корабликом. Он открыл её на последней записи. Рука не дрожала. Он писал медленно, нажимая карандашом, как вчера:

«6-й день. Тоннель. Я пошёл на голос. Нина Фёдоровна. Ещё десять. Это моё».

Потом добавил:

«Тимур».

Вера присела рядом и прочла через плечо. Он не закрыл тетрадь.

— Не вычёркивай, — сказала она.

— Не буду.

— Ты не соврал им.

— Не соврал.

— Это не прощение.

— Я знаю.

— Но это и не обман.

Он кивнул. Они сидели рядом на холодном мраморе, в тусклом свете одного фонаря, и слушали, как капает вода и как на лавке ровно, слишком ровно дышит Тимур.

Прошла минута. Две.

Тук. Тук. Тук.

Из дальнего тоннеля, из темноты, из-за серого бетона, пахнущего железом и водой. Три коротких. Пауза.

Вера замерла.

— Ты слышишь? — спросила она тихо.

— Слышу.

— Я тоже.

Она не двигалась, и он видел, как синее вокруг неё вытянулось тонкой холодной струной.

— Это не только у тебя в голове, — сказала она.

— Нет.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Тук. Тук. Тук.

На лавке Тимур, не открывая глаз, пошевелил губами. Артём подумал, что тот что-то сказал во сне. Вера наклонилась к нему. Потом выпрямилась.

— Что? — спросил Артём.

— Он считает, — сказала Вера. — Вслух. Тихо. Раз, два, три. Раз, два, три.

Артём смотрел в тёмную глубину тоннеля и впервые за шесть дней не знал, хочется ему идти на этот звук или нет.

Глава 15. Эволюция

Стук повторялся каждые двенадцать минут.

Они заметили это не сразу. Первые два раза Вера просто замирала, а Артём делал вид, что не слышит, потому что слушать вдвоём было страшнее, чем слышать одному. Потом Вера достала из кармана часы с лишней дыркой в ремешке, положила их на колено и стала смотреть на секундную стрелку.

Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук. Тук.

— Двенадцать, — сказала она. — Было в два сорок, в два пятьдесят две, в три ноль четыре.

— Как по часам.

— Именно. — Она не отрывала взгляда от стрелки. — Это не человек. Человек сбивается. Усталость, страх, надежда. А тут каждый раз одинаково. Два раза по три удара, одинаковая пауза. И интервал одинаковый.

— Что-то, у чего есть часы.

— Или что-то, что делает это не по своей воле.

Она положила часы обратно и сцепила пальцы на коленях. В тусклом свете одного фонаря её лицо казалось вырезанным из бумаги: острые скулы, тёмные провалы под глазами, прядь волос, прилипшая ко лбу. За эти шесть дней она не просто похудела. Она стала собранной, будто из неё вынули всё лишнее, и осталось только то, что держит.

[До завершения первой стадии: 2 ч. 55 мин.]

Они сидели на лавке в середине платформы, плечом к плечу, чтобы не замёрзнуть. В пятнадцати шагах лежал Тимур, лицом к стене. Он дышал медленно и ровно, как спят очень уставшие люди. Артём слышал каждый его вдох и каждый удар сердца, редкий, тяжёлый, сорок в минуту. Сердце у самого Артёма билось тридцать два.

— Расскажи про голос, — сказала Вера.

— Я говорил.

— Не мне. Максиму сказал, что звали по имени. А что именно?

Он помолчал.

— Тём, — сказал он наконец. — Так меня звала только Аня. Больше никто так не говорит.

— Ты уверен, что это был её голос?

— Нет. — Он сказал это сразу, без паузы. — Это был похожий голос. Тонкий, чуть хриплый. Как будто она только проснулась. Но я не знаю, сколько в этом моего. Я ждал его пять дней. Я бы услышал его в любом шуме.

— Значит, мог быть не её.

— Мог.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, это не она. — Он смотрел в темноту тоннеля. — Оно держало расстояние. Как Охотник. Тридцать метров. Живая Аня подошла бы. Или заплакала. Или рассердилась бы, что я так долго. Она не стала бы стоять.

— Но ты пошёл.

— Да.

— Зная это.

— Зная.

Вера кивнула. Она не сказала «почему», и он был ей за это благодарен. Помолчав, она произнесла:

— Я не злюсь.

— Вера…

— Нет, подожди. Я хочу сказать, пока есть время. — Она повернулась к нему всем телом. — Я не злюсь. Сначала хотела. Когда я увидела, как ты уходишь, я подумала: «Дурак». Потом увидела Нину Фёдоровну в воде. Потом Машу, которая искала мать, и мне стало так плохо, что я подумала: «Если бы я могла, я бы его ударила». А потом поняла: я бы на твоём месте тоже пошла.

— Не пошла бы.

— Пошла бы. Если бы у меня был брат. — Она грустно улыбнулась. — У меня никого нет. Мама в другом городе, мы не разговаривали год. Я не знаю, что я чувствую к ней. Может, пошла бы, а может, нет. Я только знаю, что сидеть и слушать, как человек, которого любишь, стучит из темноты, и не идти на звук, это очень трудно.

— Но ты бы не пошла.

— Нет, наверное, не пошла бы. — Она выдохнула. — Но я и не хочу тебя этим мерить. Ты не я.

Он промолчал. Она взяла его за руку, коротко, и отпустила.

— Одиннадцать человек, — сказала она. — Это правда. Это твоё, ты сам записал. Но Максим тоже мог остановить тебя. Он не стал. Нина Фёдоровна могла повернуть не туда. Борис мог не ходить. Каждый что-то мог. Это не оправдание. Это просто то, как оно устроено. Много рук, много выборов. Ты не один виноват. Только один из многих.

— Мне не легче.

— И не должно быть легче. Мне тоже не легче. — Она откинулась на стену и закрыла глаза. — Но завтра мы будем жить. А им уже нет. И нам надо с этим что-то делать.

— Что?

— Не знаю. Не повторять.

Тук. Тук. Тук.

Они оба вздрогнули, не открывая глаз.

— Двенадцать минут, — прошептала Вера.

Время ползло. Часы Веры показывали четыре, потом четыре двадцать. Артём сидел и смотрел в тоннель, слушал стук, считал вдохи. Он думал о Максиме, который ушёл вверх по железной лестнице с сорока людьми и не обернулся. Думал о Борисе, который сказал: «Лучше бы оправдывался». Думал о Лёше за запертой дверью склада. О Нике на блокпосту. О Кирилле, который сказал: «Если навредишь, найду». Список. Он не хотел его составлять, но голова составила сама.

В половине пятого Тимур проснулся.

Артём услышал это раньше, чем увидел: дыхание изменилось. Стало глубже, а сердце не ускорилось. Оно билось всё так же медленно, как барабан.

— Привет, — сказал Тимур. Голос у него был хриплый и спокойный. — Давно сидите?

— Не очень, — сказала Вера.

— Врёшь. — Он сел, и Артём заметил, как тот сделал это: плавно, без усилий, не опираясь на руки. Раньше Тимур всегда вскакивал, дёргался, суетился. — Тут свет изменился. Значит, давно.

— Как нога?

— Какая нога? — Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Не чувствую. Совсем. Это хорошо, наверное.

Он потянул штанину вниз. Серое поднялось до пояса, и дальше, на бок, и по рёбрам, под рубашку. Кожа на нём была теперь гладкой и чуть блестящей, как у камня, отполированного руками. Левая рука, от плеча до кисти, тоже потемнела: не вся, но ровными, тонкими прожилками, расходящимися от плеча, как корни.

Вера поднялась, подошла, села рядом. Она ничего не сказала. Просто взяла его за запястье, левое, серое, и стала считать пульс. Минуту. Две.

— Сорок один, — сказала она.

— Это много?

— Это мало. Но ровно.

— Ну и хорошо.

Он сидел, глядя перед собой, и вдруг сказал, без перехода:

— Я слышу.

— Что? — спросил Артём.

— Стук. Тот, который вы слушаете. — Тимур повернул голову. — Я слышал его с вечера. Просто не говорил, потому что вы бы испугались. Он идёт не только к тебе, Артём. Ко мне тоже. Только мой тише. Как будто эхо.

— Что это значит?

— Не знаю. — Он пожал плечами одним плечом, правым. — Но это не страшно. Он ровный. Я, кажется, привык.

— Ты считаешь, — сказала Вера. — Во сне. Раз, два, три.

— Да. — Он усмехнулся. — Это я у Артёма подсмотрел. Помните, на проспекте, когда они в дом заходили? Ты шёл и считал шаги. Тихо, одними губами. Я тогда подумал: смешно. А потом сам попробовал. Помогает.

— Помогает? — переспросил Артём.

— Когда страшно.

— Но тебе же не страшно.

— Поэтому и считаю. — Тимур посмотрел на него прямо. — Чтобы помнить, что мне вообще-то должно быть страшно.

Артём не ответил. Тимур смотрел на него тем взглядом, которого он у него раньше не видел: ровным, взрослым, чуть усталым. Не взглядом двадцатилетнего парня, а взглядом человека, который многое понял за ночь и принял.

— Слушай, — сказал Тимур. — Мне надо у тебя кое-что попросить.

— Тимур, — сказала Вера.

— Подожди, Вера. Я не про то, что ты думаешь.

— Не надо.

— Надо. — Он повернулся к Артёму. — Если оно дойдёт до головы. Если я начну быть не самим собой. Вот это серое, оно идёт вверх, ты же видишь. Я не знаю, что будет, когда дойдёт. Может, ничего. Может, я стану как та тётка на остановке. А может, как они. Как те, из тоннеля.

— Не надо, — повторила Вера.

— Если станет как они, — сказал Тимур, глядя Артёму в глаза, — не тяни. Не ради меня. Ради вас.

— Я ничего не обещаю.

Ответ вышел жёсткий. Но он был честным. Артём не собирался делать это снова: просить кого-то взять на себя то, что надо нести самому. И не собирался брать на себя чужое «пожалуйста».

— Я не буду тебе обещать, — сказал он. — Потому что не знаю, смогу ли. Потому что… — Он осёкся. — Потому что я один раз уже просил так. Максима. И Вера мне объяснила, что это не выход.

— Я помню, — сказала Вера. — Я сидела рядом.

— И ты права.

— Я права, — сказала Вера Тимуру. — Не смей.

— Ладно, — сказал Тимур. Он вдруг усмехнулся, по-настоящему, и от этого стало легче. — Ладно. Тогда я сам постараюсь не стать. Договорились?

— Договорились.

— Вот. — Тимур откинулся к стене. — Только если всё-таки, я хотя бы просил. Будешь знать.

— Буду.

Он замолчал. Они сидели втроём на холодных плитах, и никто не двигался, и в этой тишине было что-то почти спокойное, как перед рассветом. Красное и синее лежали вокруг ровно, почти не мигая. Даже стук будто притих.

[До завершения первой стадии: 1 ч. 25 мин.]

Они не заметили, как прошёл час.

Всё началось с лёгкого звона. Артём услышал его раньше, чем Вера, и поднял голову: в шахте, в той железной лестнице, куда ушёл Максим, что-то дрожало. Тонко и часто, как дрожат перила, когда по ним идут. Он встал.

— Что? — спросила Вера.

— Идут. Вниз.

Она поднялась. Положила руку на плечо Тимуру. Тот уже стоял, держась за стену, и в лице у него не было страха, одно внимательное ожидание.

Шаги стали отчётливыми. Много, ритмично, с лязгом железа. Потом свет: яркий, белый, резкий, ударивший сверху вдоль шахты, как прожектор в колодце. Артём прищурился. Красное над ним густело: девять человек, спускающихся один за другим по узкой лестнице. Не враждебное: готовое. Ровное, собранное, как у стражи у ворот.

— Воронцов! — Голос был знакомый, спокойный, хрипловатый. — Воронцов Артём! Мы знаем, что вы здесь!

Артём вышел на середину платформы и поднял руки.

— Здесь, — сказал он.

Первый спустился, лязгнув ботинками о мрамор. Невысокий, плотный, в зелёной нарукавной повязке, с автоматом на груди, но не наведённым: стволом вниз. Лицо круглое, усталое, с седыми висками, какое бывает у людей, которые много лет заполняли бумаги и теперь пытаются справиться с тем, что в бумаги не помещается. Артём узнал его сразу.

— Рябов, — сказал он.

— Он самый. — Рябов огляделся, быстро, цепко, прикинув платформу, лавки, Веру, хромающего Тимура. — Вас трое. Хорошо. Остальные ушли наверх. Они у нас, в приёмнике. Они сказали, что вы тут.

— Борис.

— Борис. — Рябов кивнул. — Мужик честный. Максим говорил, что вы пропали в тоннеле, а Борис сказал правду. Я не спрашиваю, почему. Не моё дело. Я пришёл по приказу.

За ним спускались остальные. Восемь человек, в зелёных повязках, в одинаковых бушлатах, с одинаковыми лицами людей, которым дали задание и которые не хотят знать, зачем. Они встали полукругом, рассредоточившись, как учили. Автоматы у всех были опущены.

— Мы не будем стрелять, — сказал Рябов. — Это приказ. Вас приказано взять живыми. Тарасов лично сказал.

— А если я не пойду?

— Тогда я вас попрошу, — сказал Рябов. — Один раз. Потом скажу ребятам. Они вас возьмут.

— Они вас не тронут, — вмешалась Вера. — Я Вера, студентка. Я была в медпункте у Аллы Викторовны. Ваш приказ про одного человека. Остальные…

— Остальные не в приказе, — согласился Рябов. — Вас никто не тронет. Я не воюю с женщинами и больными. — Он покосился на Тимура, на серую ногу, и что-то в его лице дрогнуло и опять закрылось. — Но я прошу, чтобы вы не мешали.

— Он не пойдёт, — сказала Вера.

— Вера.

— Нет, Артём. Не пойдёт.

— Вера, я обещал Борису.

— Что?

— Что не буду убегать. — Он опустил руки. — Я сказал: до утра я здесь. Утро пришло.

— Это не…

— Вера. — Он посмотрел на неё. — Я не пойду с ними сам. Я не сдамся. Но и бегать не буду. Пусть решают.

Рябов смотрел на него долго. Потом полез под бушлат и достал оттуда что-то длинное, тяжёлое, с белой бумажкой на рукояти. Протянул.

— Ваше, — сказал он. — Лежало в ящике у ворот. Приказ был: вещи беглецов изъять. Сейчас я его нарушаю.

Артём взял.

Это была его крестовина. Та самая, с аккуратной белой бумажкой на рукояти, на которой чернилами было выведено «Воронцов», и под ней ниже мелко, чужим почерком, «№114». Бумажка потемнела по краям от сырости, но держалась.

— Почему? — спросил он.

— Потому что сегодня что-то будет, — сказал Рябов. — Я подумал: пригодится. — Я не знаю что. Но я двадцать три года служил, и когда небо ведёт себя так, как сегодня, я хочу, чтобы у человека было железо в руках. — Он помолчал. — Тарасов этого не одобрит.

— Тарасов…

— Я не могу говорить про Тарасова. — Рябов поднял ладонь. — Вы идёте или нет? Скоро шесть.

Артём посмотрел на часы Веры. Пять пятьдесят три.

[До завершения первой стадии: 0 ч. 07 мин.]

Он всё ещё держал крестовину обеими руками, с белой бумажкой «Воронцов», и думал, что сказать.

А потом воздух дрогнул.

Сигнал пришёл не со стороны.

Он пришёл отовсюду: из мрамора под ногами, из воздуха, из зубов. Низкий, протяжный звук, ниже любой ноты, которую Артём когда-либо слышал, такой глубокий, что его невозможно было назвать звуком. Он чувствовался костями. Вода в лужах на путях пошла мелкими концентрическими кругами. Фонарь на лавке закачался и погас. Плитки на стене тихо зазвенели.

Он длился секунд сорок. Потом оборвался, как обрывается нить.

В темноте на платформе было слышно только дыхание.

Потом зажглись фонарики: один, другой, третий, лучи заметались по стенам. Рябов стоял на том же месте, с опущенным автоматом, и лицо у него было белое.

— Что это было? — спросил кто-то из его людей.

Никто не ответил.

В углу зрения Артёма загорелось: не окно, не строка, а пустое место, как после вспышки. Он ждал текста. Текст не пришёл. Вместо него по всему телу прошла волна: горячая, быстрая, от затылка до пяток, и он едва не упал. Крестовина лязгнула о мрамор.

— Артём! — Вера схватила его под локоть.

— Нормально. — Он выпрямился. Горло пересохло. — Это… жар. Просто жар.

— У тебя температура.

— Нет. — Он посмотрел на неё, и мир в углах глаз чуть дрожал. — У всех.

Он оказался прав.

Один из людей Рябова, молодой, лет двадцати пяти, стоявший ближе всех к лестнице, опустился на колени. Не упал: именно опустился, медленно, как человек, у которого подкосились ноги. Автомат выскользнул из рук и звякнул о плитку. Парень обхватил голову руками, и сквозь пальцы Артём увидел, как у него дымится кожа на висках, будто на раскалённой сковороде.

— Горячо, — сказал парень. — Мне горячо. Мне…

— Миша, — позвал Рябов.

— Мне… Командир, у меня окно. Окно, пишет… «Выберите класс». Тут написано… «Страж». «Стрелок». Что это? Что мне… — Он заплакал, не от боли, а как плачут от растерянности. — Я не знаю, что выбирать.

— Выбери «Страж», — сказал кто-то справа.

— Он не может сейчас…

— Выбирай, Миша, — сказал Рябов тихо. — Потом разберёмся.

У второго человека пошла носом кровь. Он вытер её рукавом, посмотрел на рукав, потом на небо, которого не было видно, и сказал хрипло, на удивление ровно: «Ага». Третий сел прямо на пол и принялся смеяться, коротко, не останавливаясь, пока Рябов не толкнул его ногой в плечо. Четвёртый стоял, закрыв глаза, и что-то шептал: Артём разобрал слово «мама».

Рябов ничего не почувствовал. Он стоял, цепко оглядывая своих людей, и лицо у него было такое, как у человека, который в самый разгар пожара обнаруживает, что сам не горит.

— Бывает по-разному, — сказал он, обращаясь не к кому. — Ребята, держимся. Кому плохо, садитесь. Кто может, на посты.

И тут закричал Миша.

Не от боли. Он вскрикнул один раз, высоко, как птица. Потом руки у него отпали от головы, и Артём увидел, что они стали длиннее.

Не на сантиметр, не на два. Предплечья вытянулись, рукава бушлата затрещали, манжеты отошли от запястий, и из них выползли пальцы: тонкие, узловатые, с лишним суставом. Они росли прямо на глазах, со слабым хрустом, как сгибается сырая ветка. Плечи у него опустились. Спина выгнулась.

— Миша, — сказал Рябов.

— Командир…

— Миша, встань.

— Я не могу… Они не мои… Командир, они не мои, они…

Он поднял голову. Лицо было человеческим: круглое, розовое, с редкой светлой щетиной. Но рот открывался шире, чем должен, и в глазах поселилось что-то, чего там не было минуту назад: тёмное, влажное, голодное. Не злое. Просто голодное.

Артём знал этот взгляд. Он видел его у Долгоруких в арке.

— Командир, — прошептал Миша. — Я чувствую… Там слева. Рядом. Они все тёплые. — Он повернул голову в сторону соседа, который смеялся, и пальцы у него дёрнулись. — Командир. Пожалуйста.

Рябов поднял автомат.

Он не торопился. Он вскинул ствол так, как поднимают тяжёлую дверь, и поставил на упор. Лицо у него осталось спокойным. Только губы поджались так, что исчезли.

— Прости, Миша, — сказал он.

Выстрел в замкнутом пространстве ударил по ушам, как по голове доской. Вера вскрикнула. Миша дёрнулся и упал на бок, неловко, на длинные чужие руки, и затих. Из-под него медленно растекалась тёмная лужа.

Нить, тонкая, едва заметная, поднялась над телом. Артём закрыл глаза.

— Это сержант Орлов, — сказал Рябов в пустоту. — Двадцать пять лет. Мать у него в Восточном, на кухне. — Он опустил автомат. — Я обязан был.

— Я знаю, — сказал Артём.

— Ничего вы не знаете, — сказал Рябов. Голос у него дрогнул. — Простите. Отойдите.

Артём открыл рот ответить и услышал сзади Тимура.

— Артём.

Он обернулся.

Тимур стоял у стены. Он стоял прямо, как стоял весь последний час, но лицо у него было другое. Серое поднялось до подбородка и дальше, по челюсти, к уху, ровной плотной полосой, как загар, нарисованный краской. Кожа на шее сделалась гладкой, блестящей. Глаза были всё те же, карие, живые. Но вокруг зрачков, по радужке, разливалась тонкая серая каёмка.

— Я слышу, как они идут, — сказал Тимур. Голос у него был спокойный и немного далёкий. — Все. Так много. Они тёплые. Они очень тёплые, Артём.

— Тимур.

— Считаю. Раз, два, три. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Помогает. Пока.

— Вера, — сказал Артём.

— Я здесь. — Она обнимала Тимура за плечи, и золотое под её ладонями билось, как пульс, и серое под ним не двигалось. — Я держу. Не пускаю дальше. Пока получается.

— Сколько ты можешь?

— Не знаю. Минуту. Десять.

— Командир, — сказал кто-то из людей Рябова, и голос у него был странный. — Командир, там…

Он показывал на тоннель.

Они обернулись.

Там, в десяти метрах от края платформы, в чёрном круглом проёме, горело красное.

Артём не стал считать. Красного было больше, чем он мог бы сосчитать: не точками, не рядами, а сплошной стеной, как огни на ночной автостраде, и все эти огни двигались: медленно, ровно, одновременно. К платформе. К свету.

Стук прекратился.

Он понял это только теперь: тишина вместо привычного ритма. Всё то время, пока они сидели, кто-то стучал, считал, вёл часы. Теперь отсчёт закончился. Они ждали не его и не людей. Они ждали срока.

Они вышли.

— Огонь! — рявкнул Рябов.

Автоматы ударили разом, коротко, сухо, так громко, что платформа превратилась в колокол. Красное в тоннеле дрогнуло, подалось, выплеснулось вперёд ещё на несколько шагов и пошло. Сутулые, Долгорукие, десятки их, лезли из чёрного зева, падали, ползли по упавшим, и вновь поднимались. Первые ряды рухнули. Вторые прошли по ним. Артём видел, как гильзы звенят по мрамору, как люди Рябова отступают, строй сжимается, и в нём уже нет пятерых, трёх, двух.

Он видел и другое. Нити.

Они поднимались над упавшими, десятки, густым серо-золотым туманом над платформой. Каждая тянулась к нему, тёплая, мягкая, ласковая. Он не прикасался к ним больше суток. Он держал руки при себе, считал шаги и шептал себе: «Ни одной». Тридцать часов подряд он говорил «нет».

Это не работает.

Он понял это совершенно ясно. Так, как понимают, что дверь, которую ты держал плечом, держит тебя.

— Вера, — сказал он.

— Что?

— Я не удержу их.

— Кого?

— Всех. Нас. — Он говорил быстро, пока ещё мог. — Они не остановятся. Рябов не удержит. У него нет патронов на это, и людей нет. Я могу остановить. Но мне надо взять. Много. Всё, что упадёт.

Она посмотрела на него. Не отнимая рук от Тимура. В её лице не было ни страха, ни упрёка.

— Сколько?

— Сколько смогу.

— Ты знаешь, чем это кончится?

— Нет. — Он покачал головой. — Устойчивость восемьдесят три. Порог пятьдесят. Не знаю, что будет, когда пересеку.

— Артём…

— Либо я, либо все. Я не геройствую. Я считаю.

Она закрыла глаза на секунду, и он увидел, как у неё дрожат ресницы. Потом открыла.

— Хорошо, — сказала она. — Но с условием.

— Каким?

— Я скажу «сейчас». Один раз, когда будет надо. Когда надо будет остановиться. Не раньше. И ты остановишься.

— Если услышу.

— Услышишь.

— Я не знаю.

— Услышишь, — сказала она. Голос у неё был твёрдый, как мрамор. — Потому что я буду кричать. Ты меня услышишь.

— Хорошо.

— Иди.

— Командир, они прорвались! — крикнул кто-то. — Слева! Слева!

Артём перехватил крестовину. Белая бумажка с фамилией хлопнула по рукояти. Он сделал шаг вперёд, и ещё один, к краю платформы, туда, где в десяти метрах от него через рельсы лезли первые, жёлтые нити звенели на груди, и красное шло стеной.

Первый Долгорукий взобрался на платформу. Высокий, взрослый, с длинными руками. Он поднялся, выпрямился и посмотрел на Артёма.

Артём ударил.

Он не стал целиться. Он ударил один раз, в основание шеи, и тело осело на плиты с мокрым звуком. Серая нить поднялась над ним, тонкая, мутная, тёплая.

Он опустился на колено.

— Артём! — крикнул Рябов где-то далеко. — Что вы делаете?!

Он положил ладонь на мёртвое плечо.

[Сущность «Долгорукий» поглощена.]

[Новых свойств не обнаружено. Сущность исчерпана.]

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

Тепло вошло в руку и поднялось к груди. Привычное, тихое, как дорога домой. Он выдохнул и встал.

Следующий.

Второй. Третий. Четвёртый.

Он двигался вдоль края платформы, не торопясь, и каждый раз, когда тело оседало, опускался на колено и клал ладонь. Это стало ритмом, как шаги на проспекте: удар, колено, ладонь, подъём. Он не считал. Окна вспыхивали и гасли у самого края зрения, быстрые, одинаковые, и он перестал их читать после пятого.

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

[Паттерн ТЯГА К ЧУЖОМУ СТРАХУ усилен.]

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

Тепло поднималось. Сначала в груди, потом в горле, потом за глазами. Мир становился всё чётче, как фотография, на которой поворачивают ручку резкости. Он слышал, как на другом конце платформы Рябов хрипло кричит: «Патроны! Кто-нибудь, патроны!» Слышал, как в тоннеле, в двухстах метрах, шуршат десятки ног по рельсам. Слышал, как бьётся сердце у Веры: часто, чисто, как маленький молоточек.

Пятнадцатый. Семнадцатый.

— Артём! — Вера. Откуда-то издалека. — Артём, ты как?

— Нормально, — сказал он. Голос показался ему чужим: ровным, мягким, без усилия. — Держи его.

— Держу.

Он ударил снова.

Это перестало быть трудным. В какой-то момент, он не заметил когда, крестовина превратилась в продолжение руки, а рука в часть чего-то большего, быстрого, лёгкого. Ноги не касались земли так, как раньше. Он скользил по мрамору, и каждый шаг был ровнее предыдущего. Сутулые падали, не успев поднять голову. Долгорукие бросались, и он уходил от них до того, как они делали движение. Реакция. Нюх. Чувство движения. Он не думал о них. Они просто были, как были руки, как были глаза.

Двадцать три.

Он видел, как работают чужие тела. Как напрягается мышца перед прыжком. Как дёргается плечо перед ударом. Как меняется запах, когда внутри зарождается решение. Он знал, что сделает противник, прежде чем тот сам это знал. Ровно как Охотник. Он слышал его терпение внутри себя, холодное, взрослое, и оно говорило: ждать, ждать, ждать, сейчас.

Он ждал, и ударял, и брал.

Он поймал себя на том, что улыбается.

Тридцать один.

Красное на платформе редело. Те, кто ещё шёл, шли медленнее: потеряв строй, они начинали отступать, как отступает волна. И он видел их страх. Синий, плотный, тёплый, всё шире, всё гуще, поверх красного, как мазут по воде. Они боялись. Огромные, длинные, молчаливые, они боялись его. И этот страх был вкусным.

Он шагнул вперёд.

— Артём!

Не оглядывайся.

Он не оглянулся.

В тоннеле осталось, наверное, двадцать. Они пятились. Он шёл за ними по рельсам, через упавших, через нити, которые вились вокруг него, как водоросли, и каждая касалась кожи ласково, на ходу, без нажима. Он не останавливался. Он брал на ходу, касаясь ладонью теплого, мёртвого, и шёл дальше. Окна перестали мигать. Они слились в один беспрерывный тихий свет.

[Паттерн ПРЕСЛЕДОВАНИЕ усилен.]

[Паттерн ТЕРПЕНИЕ ОХОТНИКА усилен.]

[Паттерн ТЯГА К ЧУЖОМУ СТРАХУ усилен.]

[ВНИМАНИЕ: нестабильность личности. Устойчивость: 71%.]

Он увидел последнюю нить и потянулся к ней, и вдруг подумал: Зачем?

Мысль пришла откуда-то издалека, тонкая, как стук. Он остановился на секунду. Зачем он идёт в тоннель? Кто в тоннеле? Тем, кто остался на платформе, он нужен там.

Пусть уйдут.

Это была не его мысль. Он понял это потом, когда оглядывался назад. Но тогда она показалась правильной.

Красное исчезло.

Он стоял в тёмном тоннеле, по щиколотку в чёрной воде, и вокруг него лежало то, что осталось: десятки тел. Тяжёлый запах воска и железа. Нити, поднимающиеся густым дымным облаком. Тишина.

Устойчивость: 62%.

Он повернулся и пошёл назад.

Платформа была пуста и тиха. Тела лежали рядами у края, длинные, серые, неподвижные. Вдали, у лестницы, стояли люди. Он их видел. Не глазами. Теплом.

Тёплые. Слабые. Живые.

Их было немного. Он различал каждого. Невысокий плотный человек с автоматом и седыми висками, пахнущий потом, порохом и страхом, спокойным, взрослым, сдерживаемым. Трое помоложе, один с кровью на лице. Один лежал на полу, и от него пахло лихорадкой. Тот, что молчал и дрожал, прижавшись к стене.

Две фигуры в стороне. Женщина, рядом с ней что-то серое.

Он остановился.

Что-то в нём шевельнулось. Тонкое, слабое, как свет, который замечаешь краем глаза. Вера. Имя пришло медленно, тяжело, как груз из глубины. Он повторил его про себя и не почувствовал ничего: слово лежало в голове пустое, чужое, ничего не значащее.

Тёплая. Очень тёплая.

— Артём.

Голос был мужской, хриплый. Рябов. Он стоял в десяти шагах, выставив автомат, и ствол смотрел ему в грудь.

— Артём. Остановитесь. Пожалуйста.

Он не ответил. Он смотрел на Рябова и видел: страх. Густой, ровный, синий, с красной каёмкой, как у человека, который держит себя в руках, потому что нет другого выхода. Страх этот пах хорошо. Он пах так, как пахнет еда.

— Командир, — сказал кто-то сзади. — Командир, он не… Он не слышит.

— Вижу, Петя.

— Стрелять?

— Подожди.

Он сделал шаг.

Рябов не отступил. Палец у него лежал на спуске, и Артём слышал, как напряглась мышца, как капля пота сползла по шее, как сердце ударило сильнее. Он знал, что тот выстрелит. Знал, когда. Знал, куда. Знал, что успеет уйти.

Не сейчас. Подожди.

Терпение говорило внутри ровным, спокойным, взрослым голосом, и он слушал его. Он слушал так, как слушают родного человека: не потому что хочешь, а потому что привык.

Рябов дёрнулся первым.

Не выстрелил. Просто сделал шаг назад, один, быстрый, невольный, как отступает человек, которому вдруг стало страшно. И Артём в ту же секунду понял, что у него теперь есть то, что он ждал: слабость. Мгновение, когда добыча уязвима.

Он бросился.

Не на Рябова. Рябов выстрелил, пули прошли там, где его уже не было. Он перелетел через два шага, через лавку, через упавший автомат, и схватил того, кто стоял слева: молодого парня, лет двадцати, того самого, что дрожал, прижимаясь к стене. Взял за горло.

Парень не закричал. Он пискнул, как маленькая собака, и повис, цепляясь пальцами за руку.

Тёплое. В руке тёплое, живое, бьющееся. Пульс стучал под пальцами, быстрый, частый, как у птицы. Страх шёл от него густой и сладкий, и Артём чувствовал, как тот льётся в него через ладонь, и как внутри что-то раскрывается, огромное, голодное, довольное.

Хорошо.

— Артём! — Это был крик. Женский, срывающийся, совсем рядом. — Артём! Сейчас! Слышишь? Сейчас!

Он слышал. Слово пролетело мимо.

Оно было слишком маленьким. В голове у него стоял гул, тихий, ровный, как море, и слово тонуло в нём, не оставляя следа. Он не помнил, что оно значит. Не помнил, зачем его кричат.

— Сейчас! Сейчас, Артём! Я здесь! Ты слышишь меня?

Тёплая. Кричит. Боится.

— Артём, прошу тебя!

Он сжал пальцы.

Парень захрипел.

И тогда, совсем близко, на левом боку, у самого пола, по металлу ударило.

Тук.

Коротко. Резко. Тяжело, как камнем по рельсу.

Тук. Тук.

Пауза.

Тук. Тук. Тук.

Он замер.

Звук прошёл не через уши, а через кости, через пальцы, через воздух, и лёг в него ровно, как ключ ложится в замок. Он знал этот ритм. Он слышал его пять дней. Он слышал его в каждой темноте, в каждой тишине, за каждой стеной. Три удара, пауза, три.

Аня.

Слово пришло не из памяти, не из мыслей. Из тела. Из той части, которая была старше всех сущностей, всех чужих инстинктов, всех паттернов. Из комнаты на двоих, из детской кровати, из шкафа, в котором жило что-то страшное, и из девочки пяти лет, которая стучала по спинке: «Ты тут?»

Я тут.

Он разжал пальцы.

Парень упал, ударился спиной о лавку, закашлялся, судорожно хватая воздух. Артём стоял над ним, и руки у него дрожали так, что он не мог их остановить.

Он повернул голову.

В трёх шагах от него, на коленях, на мраморе, у рельса, сидел Тимур. Левой рукой, серой, плотной, гладкой, как камень, он держал стальной рельс на краю платформы, и бил по нему кулаком: размеренно, чётко, с равными паузами. Три удара. Пауза. Три.

Лицо у него было мокрое. Глаза были серые, совсем: ни карего, ни белого, только плотное, спокойное серое, как у статуи. Но он смотрел на Артёма, прямо, и взгляд у него был свой.

— Раз, два, три, — сказал Тимур. Голос был хриплый. — Я держу тебя. Держу. Вернись.

Артём упал на колени.

Не от слабости. От того, что внутри что-то ушло. Огромное, тёплое, жадное: как отлив, оставляющий на берегу всё то, что оно принесло. Остался он. Маленький, замёрзший, чужой, с руками, которые не слушались.

— Артём, — сказала Вера.

Она была рядом. Она стояла на коленях, и лицо у неё было мокрое, и в руках у неё было золотое: слабое, дрожащее, идущее от ладоней. Она положила их ему на грудь. Он почувствовал тепло. Настоящее, живое, человеческое.

— Я здесь, — сказала она. — Всё. Ты вернулся.

— Я…

— Молчи.

— Я чуть не…

— Молчи, — сказала Вера. — Потом. Сейчас молчи.

Он закрыл глаза.

Рябов стоял в стороне. Он не опускал автомат. Он смотрел на Артёма, и лицо у него было каменное. Но палец с курка он снял.

Он очнулся от холода.

Платформа была тихой. Лежал он на спине, на каких-то куртках, под потолком, с которого мерно капало. Рядом сидела Вера, и золотое всё ещё слабо мерцало под её ладонями. Лицо у неё было серое, с запавшими глазами, но руки не дрожали.

— Сколько? — спросил он.

— Час. Чуть больше. — Она не убрала ладони. — Тише. Пульс двадцать шесть. Лежи.

— Двадцать шесть.

— Вчера было тридцать один. Позавчера сорок восемь. — Она помолчала. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Я тоже. — Она наконец убрала руки. — Если станет ещё ниже, я перестану его находить. Поэтому лежи.

Он повернул голову.

Платформа была чистой, неожиданно чистой: тела уже убрали, к самому краю, и лежали они ровными рядами, как дрова. Нитей над ними не было. Только запах: воск, железо, порох. Лавки были сдвинуты. На одной сидели трое в зелёных повязках, молча, обхватив головы. Ещё один лежал у стены. Рябов стоял у шахты, спиной к ним, и смотрел вверх.

— Сколько осталось? — спросил Артём.

— У него? Пятеро. Из девяти. — Вера опустила глаза. — Четверо погибли. Миша и ещё трое, когда прорвались первые ряды, ещё до тебя. Не ты.

— Я чуть не убил парня.

— Не убил.

— Но чуть.

— Не убил, — повторила Вера. — Живой. Отдыхает. Сказал, что у него горло болит, и что он… — Она неожиданно усмехнулась, и усмешка вышла очень усталая. — Что он тебя не помнит. Ни одной секунды. Только Тимура, который стучал.

Артём закрыл глаза.

— Тимур.

— Тут.

Он сидел на лавке в трёх шагах, с вытянутой ногой, и в свете фонаря было хорошо видно. Серое остановилось. Оно лежало у него на челюсти ровной линией, как граница: слева от неё стояла кожа гладкая, плотная, чуть блестящая, как камень, справа обычная, человеческая, слегка небритая. Левая рука, плечо, бок, нога. Вся левая половина. Правая сторона осталась прежней.

И глаза у него были карие. Оба.

— Не пугайся, — сказал Тимур. — Я такой не всегда был, но привыкаю.

— Это… — Артём сел, преодолев головокружение. — Ты как?

— Хорошо. Странно. — Тимур пошевелил левой рукой. Пальцы согнулись с тихим хрустом, как камешки в кулаке. — Я чувствую её. Теперь. Не так, как раньше, а по-другому: тяжёлая, холодная. Но своя. — Он улыбнулся. — Мне не страшно, и я не знаю, плохо это или хорошо. Но я себя помню. Это главное.

— Как?

— Не знаю. Счёт помог. И то, что ты рядом был. Не знаю. — Тимур пожал одним плечом. — А ещё у меня появилось окно. Хочешь, прочитаю?

— Читай.

Он посмотрел куда-то перед собой и заговорил медленно, как читают по слогам:

— «Первичный отбор: пройден. Адаптация: принята. Класс: Страж, ранг ноль. Особенность: каменная кожа, левая сторона, устойчивость к урону. Побочный эффект: снижение чувствительности, эмоциональная приглушённость». — Он замолчал. — Вот. А у тебя что?

Артём открыл окно статуса.

ВОРОНЦОВ АРТЁМ

Уровень: 5 (опыт 162/1400)

Класс: ▒▒▒▒▒▒ [скрыт]

Сила — 7

Ловкость — 7

Живучесть — 10

Восприятие — 5 (+4)

Воля — 16

Свободных очков: 5

Устойчивость личности: 38%

[Ниже критического порога.]

И в самом низу, там, где у Тимура горело «Первичный отбор: пройден», у него светилась строка из прочерков.

Первичный отбор: —

Он не прочитал вслух. Просто закрыл окно.

— Что там? — спросила Вера.

— Тридцать восемь, — сказал он. — Устойчивость. Ниже порога.

— Что это значит?

— Не знаю.

Она не стала настаивать.

Рябов отошёл от шахты и подошёл к ним. Он двигался медленно, как человек, у которого в теле осталась одна усталость. Автомат у него висел на ремне. Лицо было серое, но спокойное.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал он. — Все остальные слышат, поэтому говорю при них.

— Говорите.

— Я видел, что вы сделали. — Он смотрел Артёму в глаза. — Тарасов будет знать, потому что я ему скажу. Нет, не потому что хочу. Я двадцать три года служил по уставу и не умею врать начальству. Но это одна часть. А другая…

Он замолчал.

— У меня тут пятеро, — сказал он. — Они живы. Живы потому, что вы вышли вперёд. Вы пошли туда, где они не могли, и взяли на себя то, что нам было не удержать. Я не знаю, что с вами случилось потом. Но я видел и то, что вас остановили. Не я, не оружие. Вот он. — Он кивнул на Тимура.

— Спасибо, — сказал Тимур.

— Не за что. — Рябов сжал губы. — Я не могу вас оставить. Приказ. Но я могу сделать так, что приказ не исполнится сегодня. Станция закрыта, шахта одна. Мы поднимемся и закроем решётку сверху. Ключ у меня. Спускаться сюда никто не будет, пока я не доложу. Доложу к вечеру. Не раньше. До вечера вы можете быть здесь.

— А потом? — спросила Вера.

— Потом мне придётся сказать, где вы. — Он вздохнул. — Или не придётся. Тарасов, говорят, сегодня не в себе.

— То есть?

— Не знаю. Мне сказали. — Рябов посмотрел на потолок. — Я не знаю, что сейчас вообще происходит. Нас учили, что на то и штаб, чтобы знать. Сегодня штаб не знает.

— Ваши люди? — спросил Артём. — Те, что наверху? Что с остальными, кто пришёл сюда из «Парковой»?

— Приняты, — сказал Рябов. — Сорок, как есть. Борис и его дочь, женщина с ребёнком, девочка Маша с… — Он запнулся. — Без матери. Ваш Максим при них. Он расписался за каждого. Сказал, что вы остались в тоннеле и что больше его не спрашивать.

— Спасибо.

— Это он сказал. Не я. — Рябов посмотрел на крестовину, лежащую у ног Артёма. — Ещё. Парень в очках, Ковров. Из третьего склада. Вы его спрашивали?

Артём не пошевелился.

— Он переписал страницу журнала, — сказал Рябов. — Хорошо переписал, аккуратно. Но на проверке заметили. Ему вынесли выговор и снизили паёк на неделю. Больше ничего. Он живой, на складе, считает мешки. — Он вдруг чуть заметно усмехнулся. — Я его не трогал.

— А Кирилл?

— Тот, что с крыши? Он доложил в шесть утра, как положено. Его перевели на воротную смену. Тоже живой.

Артём выдохнул. Он не сразу понял, что дышал не так, как раньше: чуть глубже, ровнее, чем всё это время. Как человек, у которого с плеч сняли тяжёлую сумку.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Рябов поправил ремень. — Мы уходим. Вы остаётесь. Вода есть, бак на путях, я проверял. Еды у нас нет, только вот. — Он достал из-за пазухи свёрток в серой бумаге, точно такой же, какой когда-то дал Кирилл, и протянул Вере. — Два пайка. Больше не могу.

— Рябов, — сказал Артём.

— Да?

— Если увидите Нику. Девушку с блокнотом. Она на блокпосту.

— Я не знаю такую.

— Скажите, что я помню. Что я записываю.

Рябов посмотрел на него долго.

— Скажу, — сказал он. — Если увижу.

Он повернулся. Подал знак, и четверо в зелёных повязках, шатаясь, поднялись и пошли за ним к лестнице. Один оглянулся. Это был тот самый парень, которого Артём брал за горло. Он смотрел с таким выражением, как смотрят на дикое животное: настороженно, жалея, не веря. Потом отвернулся.

Лестница загудела под тяжёлыми шагами. Потом стихла. Где-то высоко, глухо, лязгнула решётка.

На платформе остались трое.

[До завершения первой стадии: —]

Строка в углу зрения мигнула и растворилась. Артём не сразу понял, что отсчёта больше нет. Пять дней, шесть дней, двадцать четыре часа, три часа, семь минут: всё это время цифры висели в углу его зрения, как соседские часы в чужой квартире. Теперь там было пусто.

Он сидел на лавке, подтянув колени. Вера лежала рядом, на куртках, свернувшись комком, и спала. Тимур тоже спал, сидя, запрокинув голову, и серая половина лица в свете фонаря казалась вырезанной из камня. Артём слушал их дыхание. Оно было ровное. Живое.

Когда окно появилось, он не удивился.

Оно пришло не в углу зрения, не как все остальные, а прямо перед глазами, большое, ровное, чёрное, во всю ширину. Буквы горели белым.

[СТАДИЯ I ЗАВЕРШЕНА.]

[ЧЕЛОВЕЧЕСТВО: 18,4% ПРОШЛИ ПЕРВИЧНЫЙ ОТБОР.]

[ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ: ПОЖИРАТЕЛЬ.]

[ПРОТОКОЛ НАБЛЮДЕНИЯ АКТИВИРОВАН.]

Он прочитал их один раз. Потом ещё. Каждую строку, каждое слово, как читают результаты анализа.

Восемнадцать и четыре. Он подумал о Максиме, который ушёл вверх. О Борисе. О Маше без матери. О Лёше на складе. О Нике на блокпосту. О Кирилле на воротах. О женщине на остановке с серой рукой. О тех, кого не посчитали.

Аномалия.

Слово стояло в самом центре, и от него не хотелось отводить взгляд, как не хочется отводить взгляд от своего лица в зеркале, когда оно вдруг перестало быть похожим.

Протокол наблюдения.

Он поднял голову.

Раньше он видел только то, что тянулось к другим: тонкую жёлтую нить интереса над Лосевым, над Никой, лёгкую, едва заметную. Он знал: это взгляд, которым Наблюдатели смотрят на мир, и эти взгляды идут куда-то вверх, к чему-то, чего он не видел и не хотел видеть. Над Лосевым она была. Над Никой. Над людьми Тарасова.

Над Верой её не было. Над Тимуром не было. Над Рябовым, над спящими на лавках, над мёртвыми у края платформы, над теми, кто ушёл наверх.

Над ним она была.

Тонкая, золотая, ровная, она поднималась от его макушки прямо к потолку, сквозь бетон, сквозь землю, куда-то вверх, в небо, в то, что скрывалось над серыми облаками. Она не дрожала. Не сматывалась. Она держала его, как удочка держит рыбу.

Он следил за ней очень долго.

И понял, что она не была ни любопытством, ни интересом. Это был взгляд. Один. Внимательный, терпеливый, холодный, и он принадлежал не людям, не монстрам, не Наблюдателям, а тому, кто стоял над ними всеми и составлял списки.

Система следила не за всеми.

Она следила за ним. Отдельно.