Система. Память Тьмы.
Глава 1. Ошибка загрузки.
Память — это новая магия, а прошлое — единственный ключ к выживанию в будущем.
Последнее, что увидел Алексей Петров, были ржавые цифры «БК-2057» на стреле башенного крана. Они стремительно приближались, заполняя всё поле зрения. Он не услышал лязга металла, не почувствовал удара — лишь короткий, безболезненный хруст где-то в основе его существа, словно ломалась не кость, а сама матрица реальности в коей он имел несчастье находится. И началось.
Вместо обещанного тоннеля со светом — цифровой хаос. Калейдоскоп мелькающих образов, лишенных хронологии.
Лёша видел себя семилетним мальчуганом на залитой солнцем даче, где дед возился с карбюратором «Москвича-412».
Потом — лицо Екатерины, нет конечно же, Катеньки, которую любил в университете, но чье имя уже уплывало, как дымка.
Стук механической клавиатуры, поражающей своей архаикой и в тоже время чарующей бронзовым отливом, в полутемном архиве, пыльные фолианты с позолотой и редкостным наполнением из кладези вековой мудрости, звездная карта над его кроватью.
Воспоминания неслись вихрем, и вдруг... они начали распадаться. Не стираться, а именно распадаться на пиксели, как битая цифровая запись. Края образов расплывались, превращаясь в зеленую статику и мерцающий шум.
«НЕТ!» — попытался крикнуть он, но ему не удавалось произвести звуки, не было рта, не было тела. И сквозь этот хаос, холодно и безжизненно, пробился голос. Синтезированный, женский, с металлическим призвуком, словно говорящий синтезатор из советской научной фантастики.
Обнаружен несанкционированный носитель. Целостность ментального контура под угрозой. Инициирование протокола карантина. Уровень угрозы: ОМЕГА. Передача в сектор 0-8-5… Сектор 0-8-5.
Цифры отпечатались в угасающем сознании, как клеймо. И всё исчезло в белой вспышке небытия. Последней когерентной мыслью Алексея было странное, леденящее осознание: его смерть не была несчастным случаем. Она была... системной ошибкой.
Сознание вернулось к нему через боль. Его вырвало из небытия воем сирены — низким, горловым, похожим на рев раненого мамонта. Звук вибрировал в костях, резал мозг, отзывался тупой болью в висках. Алексей лежал ничком на жесткой, как камень, койке, уткнувшись лицом в колючее армейское одеяло из грубой шерсти. Он застонал, попытался оттолкнуться руками, и волна тошноты, острая и соленая, накатила на него, заставив снова рухнуть на тонкий, протертый матрац, набитый соломой. Тело было тяжелым, ватным, абсолютно чужим. Каждая мышца горела слабым, противным огнем.
Где я? Реанимация? Психушка?
Мужчина заставил себя открыть глаза, и веки, казалось, скрипели. Комната. Небольшая, квадратная, не более девяти квадратных метров. Стены — голый, нешлифованный бетон, потолочная побелка местами облупилась, обнажая серую, шершавую поверхность, испещренную мелкими сколами. В углу — приземистый металлический столик, наглухо прикрученный к полу болтами, и такой же не сдвигаемый табурет. Больше ничего. Ни тумбочки, ни коврика. Спартанский, аскетичный быт, пахнущий остывшей пылью, окисленным металлом и чем-то едким, сладковатым — озоном, как после грозы.
Но его взгляд, скользя по стенам, зацепился и замер на противоположной стороне. Над изголовьем другой койки висел не бумажный календарь, а плоская, матовая стеклянная панель, на которой плавно, как жидкость, сменяли друг друга светящиеся киноварно-красные цифры:
18.04.1985. Ниже, таким же неоновым, без засечек шрифтом, плыла пропагандистская надпись: «ТЕХНОМАГ — ГОРДОСТЬ РОДИНЫ!» Справа мерцал символ — стилизованный серп и молот, переплетенные с шестеренкой и стилизованной молнией.
Алексей замер, пытаясь осмыслить увиденное. 1985 год? Техномаг? Он сжал виски пальцами, пытаясь прогнать остатки кошмара, и его пальцы наткнулись на незнакомые черты лица. Более узкий, угловатый подбородок, выше и острее скулы, гуще и темнее волосы, другая линия лба. Он схватился за грудь — под гимнастеркой из грубого, потертого сукна прощупывалось худое, почти подростковое тело с выпирающими ребрами.
Паника, холодная и стремительная, как ток, поднялась из живота к горлу, сжимая его. Он вскочил с койки, подбежал к полированной до блеска дверце встроенного шкафа, служившей зеркалом. Его отражение было чужим. Смотрел на него не тридцатилетний Алексей Петров, архивист с преждевременной сединой у висков и морщинами у глаз, а юноша лет восемнадцати. Бледный, испуганный, с большими, слишком широко распахнутыми серыми глазами, в которых стоял немой, животный ужас. Это не мое лицо. Это не мое тело.
Отшатнувшись от шкафа, он прислонился спиной к ледяному бетону стены. Дыхание сбилось, в груди колотилось что-то маленькое и частое. Сон. Галлюцинация. Последствия травмы... или наркоза? Вспомнил... Вспомнил падающую стрелу крана. Цифры БК-2057. Механический, бездушный голос.
Несанкционированный носитель...
Дверь в комнату с легким шипением пневматики отъехала в сторону, скрывшись в стене. В проёме стоял человек в такой же серой гимнастерке, но из более плотного сукна, с погонами на плечах, на которых красовались странные эмблемы — перекрещенные молнии и ключ. Лицо у мужчины было высечено из гранита — ни единой морщины, ни искры эмоции в темных, пустых глазах.
В руке он держал планшет с мигающим экраном. «Рекрут Волков. На построение в столовой. Немедленно», — бросил он сквозь зубы, голос был ровным, как гудение трансформатора. Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в коридоре.
Волков? Алексей машинально огляделся, ища хоть какой-то намёк, оправдание, ошибку. На спинке стула висела сложенная гимнастерка, а на ее нагрудном кармане была нашита матерчатая бирка с фамилией: «ВОЛКОВ А.Д.».
Его звали Артём Волков. Вероятнее всего здесь он был Артёмом Волковым. Следуя инстинкту самосохранения, он натянул грубые, не по размеру сапоги из толстой кожи, вышел в коридор. Длинный, уходящий в перспективу туннель, тускло освещенный люминесцентными лампами за матовыми плафонами. Стены были буквально прошиты толстыми пучками цветных проводов, заключенных в металлические гофрированные жгуты. Периодически по ним пробегала слабая волна света — от синего к зеленому, и слышалось тихое, нарастающее гудение, словно где-то глубоко под полом работали гигантские серверы.
Это была не просто казарма с кубриками. Это был гибрид бункера, лаборатории и машинного зала. Другие «рекруты» — такие же молодые, испуганные, с пустыми или полными слез глазами — выходили из аналогичных дверей и молча, подчиняясь невидимому приказу, шли в одну сторону, шаркая ногами.
Алексей влился в этот безмолвный поток живых мертвецов.
Столовая оказалась просторным, низким залом, заглушенным звукопоглощающими панелями на стенах. Воздух гудел от приглушенных разговоров, пропитанных страхом. Они выстроились в змеящуюся цепь. Когда подошла его очередь, автомат с множеством механических рук-манипуляторов, похожий на промышленного робота, с щелчком выдал ему на поднос алюминиевую миску с неопознанной серой кашицеобразной массой и стакан мутного, коричневатого напитка. Еда была без температуры — ни теплой, ни холодной.
Алексей сел за свободный стол, стараясь ни на кого не смотреть, слиться с серой массой. Он машинально поднес ложку ко рту. Каша была безвкусной, но... странной. С каждым глотком во рту возникал и тут же исчезал новый привкус — то сладкий, как перезрелая ягода, то солоноватый, как бульон, то горький, как полынь. Это было неприятно, сбивало с толку, вызывало новую волну тошноты.
«Эй, новичок, земляк», — кто-то ткнул его в плечо костлявым пальцем.
Алексей вздрогнул, чуть не расплескав свой «компот». Напротив него устроился коренастый парень с коротким ежиком темных волос и умными, быстрыми, как у птицы, глазами. Его гимнастерка сидела мешковато.
«Ты какой?» — спросил парень, не представляясь.
«Какой... что?» — не понял Алексей, с трудом переведя взгляд на собеседника.
«Ну, откуда? Я, например, из Ростова. 1971 года. Упал с мотоцикла «Иж». А ты?».
Алексей почувствовал, как кровь отливает от лица, стынет в жилах. Из Ростова. 1971 года. Упал с мотоцикла. Это не были вопросы сумасшедшего. Это был опросник. Обмен данными между такими же, как он. Потерянными.
«Я... Алексей... Петров», — выдавил он, чувствуя, как губы плохо слушаются. — «Москва. 2023 год».
Парень свистнул, его глаза округлились. «Ого! Будущее! Далекий ты наш. Меня Слава зовут. Слава Коротков». Он наклонился через стол, понизив голос до шепота. «Держись, братан, не выделяйся. Здесь это главное правило. Они не любят, когда кто-то выделяется. Смотрят в оба».
«Кто... они?» — спросил Алексей, но Слава лишь мотнул головой в сторону двери, где снова, как страж, возникла фигура человека с планшетом.
«Рекруты! На первичное тестирование! Строй по двое!» — прозвучала команда, и эхо раскатилось по залу. Их снова погнали, на этот раз в медицинский отсек. Белые, до блеска стерильные стены, пол, выложенный метлахской плиткой, резкий, хлорный запах антисептика, смешанный с озоном. Всех построили в безупречно ровную шеренгу. Мимо прошествовали люди в белых, накрахмаленных халатах, с планшетами в руках, на экранах которых бежали столбцы данных. Один из них, сутулый мужчина с птичьим носом и в очках с толстыми линзами, остановился напротив Алексея. Его холодные глаза скользнули по бирке.
«Волков, Артём Дмитриевич. Нестабильный рекрут. Серия «Дельта», — отчеканил он, тыча пальцем в планшет. — «На пси-сканирование. Первая очередь».
Его отвели в отдельный бокс, усадили в массивное кресло, похожее на стоматологическое, но обитое черной кожей и увешанное жгутами проводов. На голову с шипящим звуком опустили тяжелый шлем из матового черного пластика, увешанный датчиками, светодиодами и пучками мерцающих оптических волокон.
«Расслабьтесь, рекрут. Сканирование начнется через пятнадцать секунд. Не двигайтесь», — сказал техник безразличным тоном и отошел к пульту с рядами рычагов и мигающих лампочек.
Алексей закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках, сжать в кулаки предательски подрагивающие пальцы. Он думал о Москве, о своем тихом архиве с запахом старых книг, о незаконченной чашке холодного кофе на столе. Он пытался зацепиться за свою старую жизнь, как за якорь, удержать ее, не дать ей уплыть в небытие. И вдруг... тишина в его голове взорвалась. Не его воспоминания. Чужие. Яркие, обжигающие, тактильные.
Песок. Палящее, почти белое солнце. Он стоит в длинной, пронизанной жаром белой одежде, его пальцы, покрытые пылью, проводят по шершавой поверхности глиняной таблички с клинописью. Имя... его имя... Писец Эн-лиль-бани... чувство спокойной уверенности...
Полумрак каменной кельи. Тяжелый, душный запах воска и ладана. Его пальцы, тонкие и бледные, перебирают деревянные четки. Он шепчет монотонную молитву на забытом, гортанном языке, чувствуя леденящий холод веры и суеверный страх перед небесной карой...
Светлый, залитый неоновым светом зал с рядами аналоговых компьютеров — огромных, похожих на монстров машин с мигающими лампами. Размеренный, неумолимый стук перфораторов. Он, в очках с тонкой оправой и белом, накрахмаленном халате, выводит сложную математическую формулу на огромной стеклянной доске, сердце колотится в предвкушении открытия, близкого, как никогда...
Образы накатывали волнами, сталкивались, смешивались, вытесняя его собственное «я». Он был ими всеми — писцом, монахом, ученым. Одновременно и не только. Голоса в голове, мысли, ощущения сливались в оглушительный, безумный хор.
Начинаем сканирование. Подача импульса, — донесся откуда-то издалека голос техника.
И тут один из голосов в его голове, низкий, гортанный, древний, заставил его горло сомкнуться в спазме, а губы, неподконтрольные ему, прошептать что-то странное, полное шипящих и щелкающих звуков. Фразу на языке, умершем тысячелетия назад.
Техник замер, его рука застыла над рычагом. «Что? Что ты сказал?».
Алексей не контролировал себя. Его правая рука сама, с нечеловеческой точностью, потянулась к планшету, валявшемуся на ближайшем столике. Палец начал выводить на сенсорном экране сложные, геометрически идеальные символы, переплетающиеся с потоками двоичного кода и химическими формулами. Это была не просто картинка. Это была схема. Схема... стабилизации энергопотоков в квантовом процессоре. Знание, пришедшее из ниоткуда, из глубины чужого разума.
Сбой! Катастрофический сбой в ментальном контуре рекрута Волкова! Прервать сканирование! — закричал техник, отскакивая от пульта, как от огня.
Дверь в бокс с глухим ударом распахнулась, ударившись об ограничитель. На пороге стоял тот самый человек, что будил его. Полковник, как ему подсказали «товарищи по несчастью». Но теперь его каменное лицо выражало не просто безразличие, а пристальный, хищный, почти голодный интерес. Его глаза, темные и пронзительные, сверлили Алексея, словно рентгеновские лучи.
«Отключите сканер. Немедленно», — его голос был тихим, но он резал воздух, как стальная проволока. В нем не было места для возражений. — «Вывести его. Ко мне».
Алексея, дрожащего, с мокрым от холодного пота лицом, с трудом удерживающегося на ногах, подхватили под руки и вывели из бокса. Полковник медленно обошел его кругом, изучая, как редкий, диковинный экспонат, с ног до головы.
«Меня зовут полковник Громов», — сказал он наконец, останавливаясь прямо перед ним. — «И ты, рекрут Волков, только что исчерпал свой лимит на анонимность. Ты больше не расходный материал. Ты теперь... актив. Дорогой, сложный и чертовски хрупкий актив». При этом ткнув жестким, как метал, пальцем в грудь Алексея, точно в сердце.
«Поздравляю. Ты только что эмпирически доказал, что являешься квинтэссенцией системного брака. И, как это ни парадоксально, её единственной надеждой на выживание. Запомни этот день. Ты умер. И родился вновь. Здесь. В мире, где память — это не воспоминание. Это оружие. А ты... — он сделал паузу, — ...ты — патрон. Пока не разрядишься». Громов развернулся на каблуках и твердым шагом пошел к выходу, бросив на ходу через плечо: «Активу «Феникс» — усиленный паёк, отдельную каюту и полный допуск в центральный архив. С завтрашнего дня начинаем настоящую работу. Отдыхайте».
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Алексей остался один в центре стерильной, ярко освещенной комнаты, всё ещё чувствуя на губах вкус древней пыли Месопотамии и тонкий аромат монастырского ладана, слыша в ушах эхо молитв и тиканье механических часов. Осознавая, что он был не просто в чужом теле и в чужом времени, а в ловушке чужой, непонятной и безжалостной войны. И его единственным оружием против всего этого безумия были призраки, которых он носил в себе — призраки, бывшие когда-то людьми.
Глава 2. Новый старый мир.
Сознание возвращалось медленно, словно продираясь сквозь толстый слой ваты и мёда. Первым пришло обоняние — всё тот же едкий коктейль из озона, холодного металла и вековой пыли, въевшейся в бетон. Пахло старым бункером и высоким напряжением. Потом слух — ровное, низкочастотное гудение, исходящее отовсюду: из стен, из пола, из самого воздуха. Оно было на грани слышимости, но от этого не менее навязчивым, словно весь этот подземный комплекс был живым, дышащим механизмом, гигантским сердцем, выстукивающим свой ритм в недрах земли. И только потом — осязание. Давящая жесткость койки под спиной, колючесть грубого шерстяного одеяла, холодный линолеум под босыми ногами.
Алексей открыл глаза, и его взгляд снова упёрся в потолок, покрытый потёками и трещинами, сквозь которые проглядывала арматура. Та же комната-клетка. Тот же голый, неподкупно-равнодушный бетон. Тот же неоново-красный циферблат календаря, безжалостно демонстрировавший всё то же число — 18.04.1985. Но кое-что изменилось. На прикрученном к полу столике стоял металлический поднос с едва заметными следами ржавчины по краям. На нем — две алюминиевые, помятые в нескольких местах миски. В одной — знакомая серая, кашицеобразная масса, но на этот раз от неё поднимался слабый, водянистый парок. В другой — нечто, отдалённо напоминавшее тушёнку, но с явным растительным, почти травяным запахом. Рядом аккуратно лежали ложка, вилка с обломанным одним зубцом и... настоящий, не заточенный, но ощутимо тяжелый металлический нож. Небольшая, почти ничего не значащая уступка, но в условиях тотального контроля она казалась монументальной победой, признанием его нового статуса.
«Усиленный паек», — прошептал он, вспоминая леденящий душу голос Громова. «Актив «Феникс»».
Он медленно, с тихим стоном поднялся, чувствуя, как ноют и протестуют каждая мышца в его новом, незнакомом теле. Вчерашний день пронесся в памяти огненным калейдоскопом ужаса, боли и откровения. Смерть под стрелой крана. Чужое, чуждое ему тело. Пси-сканирование. Взрыв чужих жизней и судеб в его голове. И этот человек — Громов. Его пронизывающий, оценивающий взгляд, в котором читалась не угроза, а холодный, безличный расчет, как у инженера, изучающего сложный и опасный механизм. Одни вопросы и совершенно нет ответов.
Алексей подошел к умывальнику, грубо встроенному прямо в стену, — маленькая, эмалированная раковина с одним краном, из которого с шипением вырывалась ледяная, пахнущая железом вода. Он умылся, и холодные струи обожгли кожу, но принесли долгожданную ясность. Он внимательно, с болезненным пристрастием изучал свое новое лицо в мутном, покрытом сеткой трещин зеркале. Юноша. Почти мальчик. Кожа, еще не знавшая возраста, густые темные волосы, падающие на лоб.
Но в этих серых, слишком больших и глубоко посаженных глазах, теперь жила не только паника оленя, загнанного в свет фар. В них поселилась тяжесть, не по годам взрослая, изможденная усталость и глубокая, нестираемая тень того, что он видел по ту сторону смерти. Он попытался улыбнуться своему отражению, подбодрить его. Оно скривилось неестественной, чужой и пугающей гримасой. Перед сном вопросы роились в его голове.
Дверь, как и вчера, отъехала в сторону с резким шипением пневматики. Но на пороге стоял не безликий часовой, а новый знакомец, всё тот же коренастый парень - Слава Коротков. На его широком, скуластом лице играла неуверенная, вымученная ухмылка, а в руках он бережно держал аккуратный сверток из грубой коричневой бумаги.
«Ну что, «Феникс», живой? Отошел от вчерашнего представления?» — спросил он, переступая с ноги на ногу, словно стоял на раскаленном металле. — «Про тебя тут по всей базе, по всем этажам, слухи ползут. Шепчутся, что ты на неизвестном науке древнем языке заговорил и какую-то схему начертил, от которой у наших яйцеголовых из Синего сектора волосы дыбом встали и техника сбоить начала».
«Я... не совсем все помню», — честно, с надтреснутым голосом ответил Алексей. Это была чистая правда. Воспоминания о вчерашнем дне были смазаны, затуманены, как пьяный сон, где яркие вспышки кошмара тонули в черной, тягучей пустоте.
«Да ладно тебе, не скромничай», — Слава небрежным, но точным движением бросил сверток на одеяло. — «Тебе обмундирование новое, с иголочки. Не убогое рекрутское дерьмо. Настоящий комбинезон оперативника. Чтоб своим парнем выглядел, а не белой вороной».
Алексей развернул сверток. Внутри, действительно, лежал комбинезон из плотной ткани смесового состава, темно-серого, почти асфальтового цвета. Материал на ощупь был прочным, рифленым, но при этом обладал неожиданной эластичностью. В районе груди, на левой стороне, была нашита намертво, двойной строчкой, та же самая эмблема, что и у Громова на погонах — стилизованные перекрещенные молнии, пронзенные сложным ключом. На плечах — погоны-липучки, пока пустые, без знаков различия. По бокам, на бедрах и на груди, располагались многочисленные карманы разного размера и конфигурации, закрывающиеся на магнитные кнопки или герметичные молнии. От всего предмета исходил запах новой, пропитанной спецсоставом ткани, кожи и едва уловимого запаха оружия.
«Спасибо», — сказал Алексей, и это тоже было искренне. В этой каменной, бездушной ловушке любое, даже самое грубоватое проявление человечности, любой проблеск иного, неказенного отношения был на вес золота.
«Да не за что. Меня, кстати, к тебе прикрепили. Так сказать, помощник, проводник и ответственный за твое поведение. Покажу, где что находится, как что работает. Только, будь другом, давай без этих твоих... фокусов с призраками, а?» — Слава понизил голос до конспиративного шепота и наклонился ближе. — «А то с тобой, я смотрю, страшновато. Как с гранатой без чеки».
Алексей только молча кивнул, уже снимая старую гимнастерку и натягивая комбинезон. Тот сидел на удивление идеально, не стесняя движений, словно был сшит по его меркам.
«Куда идем?».
«Сначала — в архив. Личный приказ Громова. Потом — на вводный инструктаж, представляться будешь своей новой команде. Элита, я тебе скажу. Лучшие из лучших». В голосе Славы прозвучала нота зависти, хоть и быстро погашенная.
---
Архив Отдела №7 «Элегия» не имел абсолютно ничего общего с тихими, запыленными, пропитанными запахом старых фолиантов хранилищами, которые так хорошо знал Алексей Петров. Это был гигантский, многоуровневый технологический зал, уходящий ввысь на добрых двадцать-тридцать метров, напоминавший своими масштабами машинный зал какой-нибудь ГЭС, но заполненный не турбинами, а знанием. Вместо привычных стеллажей с папками и картонными коробками здесь стояли ровные, бесконечные ряды массивных металлических блоков цвета хаки, похожих на серверные стойки, от которых во все стороны, как кровеносные сосуды, тянулись толстенные, бронированные жгуты оптоволокна, мерцающие изнутри разноцветными огнями. Воздух в помещении был неестественно холодным, сухим и гудел от работы мощной системы охлаждения — где-то над головой слышался ровный гул вентиляторов.
Повсюду в воздухе плавали, мерцая, голубоватые, полупрозрачные голограммы — сложные интерфейсы с бегущими строками данных, трехмерными схемами аномалий, диаграммами и картами, к которым время от времени подходили люди в таких же комбинезонах и пальцами двигали висящие в воздухе изображения.
Слава провел его через этот лабиринт знания к одному из свободных терминалов — массивной консоли с наклонной сенсорной панелью, множеством тумблеров и механических клавиш, окрашенных в тот же унылый защитный цвет. «Вот. Твой персональный доступ уже пропилили. Ищешь все, что связано со «Стиранием». Все подряд. Отчеты полевых оперативников, показания свидетелей, теоретические выкладки наших ученых, медкарты пострадавших. Всю пыль глотай».
Алексей опустился в кресло — удобное, с регулируемой спинкой, еще один признак его возросшего статуса. Его пальцы сами, почти на автомате, легли на клавиатуру — странную гибридную конструкцию, совмещавшую старомодные, кликающие механические клавиши и гладкие сенсорные панели по бокам. Он ввел в строку поиска ключевые слова: «Стирание. Феномен. Случаи. Пострадавшие».
Экран мгновенно ожил, залился холодным светом. Посыпались файлы. Десятки, сотни, помеченные разными цветами в зависимости от уровня секретности. Он открыл первый попавшийся — отчет о происшествии в закрытом научном городке «Солнечный» под Новосибирском.
«...массовая, тотальная потеря автобиографической и семантической памяти у 97% персонала объекта «Гелиос»... Физиологические показатели в норме. Сердечная деятельность, дыхание, базовые рефлексы сохранены... Полностью отсутствуют речь, эмоциональные реакции, навыки самообслуживания... Пострадавшие пребывают в состоянии, условно обозначенном термином «пустая оболочка» или «гуманоидный растительный субъект»... В эпицентре явления зафиксированы аномальные, не поддающиеся регистрации стандартной аппаратурой, колебания в Энерго-Информационном Контуре (ЭИК). Паттерн излучения не соответствует ни одному известному типу аномалий... Рекомендовано: изоляция территории, наблюдение...».
Алексей листал дальше, его глаза бегали по строчкам. Прилагались фотографии. Высокого разрешения, цветные. Люди с абсолютно пустыми, ничего не выражающими лицами, сидели на больничных койках или стояли у окон, упираясь лбами в стекло. Они были живы, их груди дышали, но в них не осталось ни искры сознания, ничего, что делало бы их людьми. Это было на несколько порядков страшнее любой, даже самой кровавой смерти. Это было отрицание самой сути человеческого бытия.
Он открыл следующий файл. Видеозапись, сделанная камерой на шлеме оперативника. Качающаяся, прыгающая картинка, прерывающаяся на помехи. Заброшенный заводской цех, ржавые станки, разбитые стекла. И там — Оно. Бледное, мерцающее, переливающееся сине-зеленым светом сияние.
«Туман», который стелился по замасленному бетонному полу, медленный, неумолимый, как приливная волна. Оперативник, сорванным и полным ужаса голосом, кричал своему напарнику: «Отходи! Костя, отходи, черт тебя дери!». Но тот, завороженный, стоял на месте, протянув руку к этой красивой, смертельной дымке.
«Туман» накрыл его. Не было крика, не было борьбы, не было всплеска энергии. Человек просто... опустошился. Его лицо, секунду назад искаженное любопытством и страхом, стало гладким, как у восковой куклы. Он медленно, почти грациозно, опустился на колени, а затем сел на пол, уставившись в пустоту, и из его полуоткрытого рта медленно потекла слюна.
Алексея бросило в холодный, пронизывающий пот. Он смотрел на это и поначалу не чувствовал ничего. Ни страха, ни ужаса, ни отвращения. Только леденящую, абсолютную пустоту, разлитую по всему его существу. И в этой пустоте, как червь, вдруг зародился и зашевелился едва уловимый шорох. Не звук, а скорее ощущение, мыслеформа. Чужая мысль, просочившаяся из глубин его памяти. Мысль того самого монаха, из кельи, из прошлой жизни.
«Не плоть, но дух. Не тело, но память о себе. Река времени, в которую нельзя войти дважды. Вот что пожирает этот демон... пожирает и не насыщается...».
Он резко, с силой оттолкнулся от терминала, кресло с грохотом отъехало назад и ударилось о соседний блок.
«Что? Что такое? Узнал что-то?» — насторожился Слава, подходя ближе.
«Ничего... Показалось», — пробормотал Алексей, сглатывая противный, медный ком в горле. Он снова посмотрел на замершее, зацикленное изображение «Тумана» на экране. И теперь он знал. Это не было просто стихийным явлением, сбоем в реальности. Это был голод. Целенаправленный, осознанный, инфернальный голод. И он знал, чем этот голод питается.
---
Инструктаж проходил в небольшом, похожем на лекционный зал помещении, стены которого были завешаны схемами, картами и графиками. Воздух был густым от запаха старого табака, кофе и остывшего метала. За центральным столом, покрытым зеленым сукном, сидели трое. Та самая команда. Элита «Элегии».
Капитан Ирина Соколова — «Сова». В полном обмундировании она выглядела еще более строгой, собранной и неприступной, чем вчера. Ее темные, с рыжеватым отливом волосы были убраны в тугой, безупречный пучок, подчеркивая высокий лоб и безупречные, почти скульптурные линии скул и подбородка. Она изучала Алексея холодным, аналитическим взглядом, скрестив руки на груди. Ее комбинезон был того же кроя, но из более тонкой, явно улучшенной ткани, а на предплечье левой руки был надет сложный браслет — набор полированных медных пластин, между которыми были вставлены мелкие, мерцающие тусклым светом кристаллы. Техномагнический фокус, как он позже узнает, усилитель и стабилизатор.
Майор Виктор Орлов — «Призрак». Он развалился на стуле, откинувшись на задние ножки так, что казалось, он вот-вот опрокинется. Его кибернетическая левая рука, от запястья до плеча закрытая матовыми черными пластинами, с мягким, шипящим звуком пневматики то сжимала, то разжимала пальцы, на кончиках которых виднелись крошечные, похожие на инструменты, насадки. Его единственный живой, серо-зеленый глаз смотрел на Алексея с ленивым, почти скучающим любопытством, в то время как кибернетический, с красной светящейся точкой вместо зрачка, был неподвижен. «Ну вот и наше чудо-юдо в штатском явилось», — проворчал он себе под нос, хриплым, пропитанным дымом голосом, и Соколова бросила на него короткий, молниеносный, но невероятно осуждающий взгляд.
И лейтенант Елена — «Луч». Самая молодая в команде, она, казалось, вся состояла из нервной энергии, готовой вырваться наружу. Ее тонкие, длинные пальцы безостановочно барабанили сложный ритм по столу, а большие, умные глаза, увеличенные толстыми линзами старомодных очков в роговой оправе, с нескрываемым, почти детским любопытством впивались в Алексея, словно он был самой интересной научной загадкой, с которой ей довелось столкнуться.
Ведущим был, разумеется, полковник Громов. Он стоял у большой, занимающей всю стену голографической карты европейской части СССР, на которой в нескольких местах пульсировали тревожные красные метки.
«Итак, начнем с того, что все вы в общих чертах уже знаете», — начал Громов, его голос, тихий и ровный, не требовал тишины, она воцарилась сама собой, поглотив даже звук дыхания. — «Феномен «Стирания». Это не атака, не психотропное оружие и не природная аномалия в привычном понимании. Наш отдел склоняется к версии, что мы имеем дело с инфекцией. С вирусом, поражающим не тело, а самую ткань сознания, его фундамент. Он пожирает память. Личность. «Я»».
Он перевел свой взгляд, тяжелый и неспешный, прямо на Алексея.
«Волков, по данным вашего вчерашнего... импровизированного теста, вы обладаете уникальным, хотя и абсолютно неконтролируемым доступом к глубинным мнемоническим пластам. Ваша задача на данном этапе — найти паттерн. Увидеть логику, систему в том, что со стороны кажется чистым, бессмысленным хаосом. Вы — наш новый, биологический анализатор аномальных явлений».
«Я не понимаю, как это работает», — честно, опустив глаза, сказал Алексей. — «Я не могу это вызывать по заказу».
«Пока — да. Пока это работает на уровне инстинктов, рефлексов, подобно мышечной памяти», — парировал Громов, ни на йоту не меняя интонации. — «Но мы научим вас если не управлять этим даром, то хотя бы направлять его. Или... — он сделал многозначительную, тяжелую паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, — ...мы будем вынуждены нейтрализовать ту латентную угрозу, которую вы представляете сами по себе, будучи таким «нестабильным активом»».
В зале на несколько секунд воцарилась мертвая, гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением кибернетики Орлова.
«На текущий момент, — Громов вернулся к карте, и его указка, тоже светящаяся, ткнула в одну из красных точек, — мы имеем семь подтвержденных, крупных вспышек «Стирания» за последние три месяца. Эпицентры — научные городки, закрытые исследовательские институты, один армейский склад стратегического назначения с высокоинтеллектуальным персоналом. Внешней логистики, следов проникновения, диверсионной деятельности — не видно. Это не похоже на спланированную диверсию».
«А на что это похоже, по-вашему, полковник?» — спросила Соколова, ее голос был ровным, деловым, без единой эмоциональной ноты.
«На питание», — тихо, но очень четко сказал Алексей.
Все взгляды, как по команде, устремились на него. Он и сам не понял, откуда пришли эти слова. Они вырвались сами, рожденные не его собственным разумом, а тем, шевелящимся клубком чужих сознаний у него в голове.
«Что?» — нахмурился Орлов, его стул с грохотом встал на все четыре ножки.
«Он... питается», — повторил Алексей, уже не глядя на них, а вглядываясь в пульсирующие красные метки на карте. В его голове снова зашевелилось, заурчало что-то чужое. Знания статистика? Логика криминолога, составляющего профиль маньяка? «Он выбирает места с высокой концентрацией... сложной, структурированной информации. Знаний. Навыков. Опыта. Это не случайные, спонтанные атаки. Это целенаправленный, осмысленный выпас».
Громов медленно, почти торжественно кивнул, и в глубине его холодных глаз вспыхнула и тут же погасла искра глубочайшего удовлетворения. «Продолжайте, актив «Феникс». Развивайте мысль».
«Он движется... по линиям силы. По тому, что вы называете Энерго-Информационным Контуром. Как... как кровь по сосудам. Или как ток по проводам». Слова давались ему с огромным трудом. Он не мыслил ими, он лишь озвучивал смутные, обрывчатые образы и инсайты, рожденные в темном водовороте чужих, спящих сознаний.
«У нас как раз есть карта основных узлов и магистралей ЭИК по региону!» — оживилась, всплеснув руками, Елена, ее пальцы замелькали над своим персональным планшетом с невероятной скоростью.
Голографическая карта на стене мгновенно преобразилась. Поверх привычных политических границ и городов наложилась сложная, паутинообразная, мерцающая бирюзовым светом сеть из сияющих линий и мощных, светящихся узлов, соединяющих крупные города, научные центры и засекреченные объекты. И что самое ужасающее — большинство кроваво-красных меток «Стирания» совпадали с самыми крупными и мощными узлами этой энергоинформационной сети.
«Черт возьми», — тихо, но с чувством выругался Орлов, наклоняясь вперед и впиваясь взглядом в карту. — «Такой звездец. Пацан прав. Эта штука, получается, шастает по нашим же собственным коммуникациям. Как крыса по вентиляции».
Соколова внимательно, не отрываясь, посмотрела на Алексея. В ее взгляде уже не было прежней, отстраненной холодности. Появился интерес. Острый, цепкий, профессиональный интерес охотника, учуявшего наконец след зверя.
«Следующая вероятная цель, исходя из этой логики, — Громов приблизил изображение одного из крупнейших узлов в районе Поволжья, — Объект «Кедр». Завод-ВТУЗ по производству и проектированию вычислительных машин нового, аналогово-квантового типа под Казанью. Высокая концентрация интеллектуального ресурса, постоянная работа с мощными вычислителями, что создает устойчивый мощный поток в ЭИК. Команда «Элегии» выдвигается туда в полном составе для усиления охраны и круглосуточного мониторинга обстановки. Волков — с вами. В качестве сенсора дальнего обнаружения и идентификации».
«Вы хотите использовать его как живую приманку, товарищ полковник?» — прямым текстом, без обиняков, спросила Соколова, ее голос оставался ровным, но в нем послышались стальные нотки.
«Я хочу использовать его как уникальный инструмент для спасения жизней сотен людей, капитан», — холодно, как удар скальпеля, парировал Громов. — «Актив «Феникс» будет находиться под вашей личной охраной на протяжении всего времени операции. Его потеря, равно как и его добровольная или невольная порча, — недопустима. Это не приманка. Это наш новый, самый чуткий локатор. Понятны задачи?».
Инструктаж был закончен. Команда стала расходиться — каждый со своими мыслями. Соколова, проходя мимо Алексея, на секунду задержалась.
«Слушайте меня внимательно и выполняйте инструкции без самодеятельности. Не пытайтесь геройствовать. Ваша задача на объекте — чувствовать, слышать и вовремя предупреждать. А не вступать в бой. Ясно?»
Он лишь молча кивнул, не в силах вымолвить и слова. Голова гудела от напряжения, от давления чужих мыслей, от тяжести ответственности, которая на него свалилась.
Слава его нашел в полутемном коридоре, когда он остался один. Ну что, «Феникс», впечатлило? Попал в большую игру. Теперь ты с элитой, у них свои правила».
Алексей посмотрел на свои руки. Руки юноши Артема Волкова. В них не было ни силы воина, ни ловкости убийцы. Но в его голове, в этом хрупком, перегруженном сосуде, таилась сила и знание десятков других людей, живших и умерших задолго до его рождения. И помимо этой силы, в нем жил страх. Животный, первобытный страх перед тем, что в следующий раз, когда он откроет шлюзы этой чужой, неукротимой силы, он не сможет их закрыть. Что «Феникс» сгорит в пламени чужих воспоминаний и судеб, и от Алексея Петрова, архивиста из будущего, не останется ровным счетом ничего. Даже памяти о том, кем он был.
От автора:
Дорогие друзья!
Спасибо всем тем, кто лайком, подпиской или комментарием показал интерес к истории Артема и его друзей. Разумеется, при вашей активности я буду стараться концентрироваться на данном проекте. Вас ждет долгая и увлекательная история, и самое главное, ежедневные проды в 23:45, за исключением редких выходных и форс-мажоров.
Глава 3. Эхо чужих жизней.
Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько времени прошло с момента того судьбоносного инструктажа, но для Алексея Петрова, запертого в теле Артёма Волкова, оно растянулось в странный, лишенный привычных ориентиров временной промежуток, напоминающий долгое, тревожное ожидание в предоперационной. Его существование, его новый, убогий распорядок дня теперь был поделен на строгие, регламентированные сегменты, как циферблат на тяжелых армейских часах, висящих в караульном помещении.
Раннее утро начиналось не с пения птиц за окном, а с того же пронзительного, разрывающего барабанные перепонки воя сирены. Но теперь его будил не грубый окрик часового, а более мягкий, но от этого не менее настойчивый и раздражающий электронный звонок, встроенный в стену его новой, так называемой «каюты повышенной комфортности».
Это была все та же бетонная коробка, но чуть большего размера — примерно три на четыре метра. Здесь стояла не просто койка, а прикрученная к полу металлическая рама с относительно нормальным, хоть и тонким, матрацем. Появился настоящий, литой металлический письменный стол, вмонтированный в стену, с выдвижными ящиками, в которых лежали стандартные канцелярские принадлежности: карандаши, грубые линованные листы бумаги, перьевые ручки с запасными чернильными стержнями. В углу красовался небольшой, тоже прикрепленный к стене шкаф для личных вещей, который на данный момент пустовал и зиял своей пустотой, словно насмехаясь.
Личных вещей у Артёма Волкова не было. Не было их, по сути, и у Алексея Петрова — всё, что осталось от его прошлой жизни, умещалось в смутных, постепенно тускнеющих воспоминаниях.
После утреннего туалета в крошечной, совмещенной санузловой кабине (простите, автор не смог упустить шанс упоминания новомодного строительного сегмента, используемого как сверхдостижение одной строительной корпорацией с тремя буквами в названии), его ждал завтрак — тот самый «усиленный паек». Сегодня это была та же серая каша, но с добавлением небольшого количества тушенки и ломтика черного, плотного, почти как древесина, хлеба. Еда подавалась на том же металлическом подносе, но теперь его приносил не автомат, а молчаливый дежурный, ставивший поднос на стол и так же молча удалявшийся.
Следующий сегмент дня — физическая подготовка под неусыпным и критическим присмотром одного из инструкторов, мужчины по фамилии Жарков, с лицом, не выражавшим ничего, кроме глубочайшего, почти физиологического презрения к слабости человеческой плоти.
Бег по бесконечным, уходящим в сырую, плохо освещенную темноту коридорам нижних, технических уровней базы, где по стенам стояли барабаны с кабелями и слышалось гудение мощных генераторов. Отжимания и приседания на холодном, липком от антисептика линолеуме спортзала, пахнущем потом и металлом. Упражнения со штангой, собранной, казалось, из запчастей от списанного танкового двигателя. Его новое тело, худое, жилистое и совершенно неприспособленное к таким нагрузкам, стонало, плакало и дрожало от перенапряжения, но с каждым днем становилось чуть сильнее, чуть выносливее. Алексей отдавал себе отчет, что это была не забота о его здоровье. Это была предварительная обкатка и настройка сложного инструмента перед его боевым применением. Его мускулы были всего лишь станиной для этого инструмента — его аномального сознания.
Затем наступала очередь теории. Долгие, монотонные часы в том же гигантском, пропитанном холодом и гулом архивном зале, за тем же терминалом. Теперь ему был открыт доступ не только к файлам, касающимся «Стирания». Елена, с её неуемной энергией, загрузила его базой знаний по всем классифицированным аномальным явлениям, с которыми сталкивалась «Элегия» за последние два десятилетия.
Он изучал дела о «фантомных зонах» — участках пространства, где законы физики работали с поправками; о «хроноразрывах», выплёскивающих в наш мир обломки прошлого или, что было страшнее, будущего; о «материализациях» — спонтанном возникновении предметов из ничего; об «эфирных сущностях» — полуразумных сгустках энергии, иногда враждебных, иногда просто любопытствующих. Мир, в который он попал, был не твердым и надежным, а пронизанным бесчисленными трещинами, сквозь которые сочилась чужая, безумная, не поддающаяся логике реальность. Отдел «Элегия» был чем-то вроде аварийной бригады, затыкающей эти дыры цементом, сваркой и собственной кровью. И он, Алексей-Артём, стал их новым, экспериментальным, высокотехнологичным патчем.
Но самыми изматывающими, выжимающими все ментальные соки, были сеансы с Еленой. «Луч» относилась к нему с болезненным, дотошным, почти одержимым интересом, как энтомолог к редкому, ядовитому насекомому, которого вот-вот расправят булавкой и поместят под стекло в коллекции.
Они сидели в маленькой, идеально белой, звукоизолированной комнате, похожей на ту, где проводилось первое роковое пси-сканирование. Стены, пол и потолок были покрыты мягкими, звукопоглощающими панелями. На Алексей был надет облегченный, но от этого не менее громоздкий вариант того же шлема, соединенный толстыми оптоволоконными кабелями с блоком управления. К его груди, вискам и запястьям крепились датчики, похожие на холодных, металлических пиявок.
«Сосредоточьтесь, Алексей, попытайтесь отсечь всё лишнее», — её голос, лишенный всякой теплоты, доносился через встроенный в шлем динамик с легким шипением. — «Попробуйте вызвать не просто абстрактное воспоминание, а конкретный, осязаемый навык. Самый простой, базовый. Например... вязание морских узлов. Узла «восьмерка» или «прямой»».
Он закрывал глаза, погружаясь в темноту, пытаясь пробиться сквозь хаотичный, постоянно движущийся вихрь в своей голове. Он видел обрывки, вспышки. Лицо тёти Маши, которая в далеком детстве учила его завязывать бантик на шнурках. Схему сложного, ботанического узла из книги по средневековому искусству, которую он когда-то держал в руках в архиве. Но сам навык, сама мышечная память пальцев, знание, как именно нужно переплести веревку, — ускользало, как дым.
«Не получается», — хрипел он, чувствуя, как от чудовищного напряжения начинает раскалываться голова, а на спине проступает холодный пот.
«Вы не расслабляетесь, вы боретесь с ними, как с врагами», — констатировала Елена, и он слышал, как её перо скрипит по бумаге, фиксируя очередную неудачу. — «Не надо бороться. Это бесполезно. Попробуйте... пропустить их через себя. Как поток воды через сито. Не задерживайте, просто наблюдайте».
Однажды, во время одного из таких изнурительных сеансов, когда Елена снова, как заезженная пластинка, пыталась заставить его «призвать» знание какого-нибудь мертвого наречия, его правая рука сама, резко и порывисто, потянулась к планшету, лежавшему рядом на столике. Палец начал выводить на сенсорном экране не символы алфавита, а сложную, идеально выверенную геометрическую фигуру — пентаграмму, вписанную в окружность, но это была не магическая символика, а скорее строгая математическая диаграмма, по краям которой теснились уравнения и пометки на древнегреческом.
Елена замерла, наблюдая за этим, её дыхание почти остановилось. «Это... это ведь Архимед? Сиракузский? Это его спираль? Или работа по вычислению площадей?».
«Я... не знаю», — честно, с чувством глубочайшего внутреннего опустошения, ответил Алексей, с ужасом глядя на свои предательские пальцы. — «Это просто... пришло. Как будто кто-то другой повел мою руку».
«Невероятно», — прошептала она, её глаза за толстыми стеклами очков горели лихорадочным, научным азартом. — «Вы не просто пассивно помните факты, даты, имена. Вы получаете прямой, нефильтрованный доступ к интуитивному, образному мышлению этих людей! К самому способу, каким они мыслили, к их ментальным паттернам!».
Это открытие не обрадовало, а напугало его еще сильнее. Он был не просто библиотекой или архивом. Он был сценой, на которой без его ведома, согласия и понимания разыгрывались чужие, давно отыгранные пьесы. И он не знал, когда какой актер выйдет на сцену и что будет играть.
Вечерами, если его не вызывали на дополнительные, многочасовые допросы к Громову, где тот заставлял его снова и снова пересказывать мельчайшие детали его «пробуждения» и «проявлений», он пытался найти хоть какую-то отдушину, точку опоры в этом безумном мире. Иногда к нему, нарушая правила, заходил Слава. Он приносил из столовой дополнительный паек — кусок того самого черного, липкого хлеба, иногда смазанный тонким слоем технического жира, называемого маслом, или странный, желеобразный фрукт неземного вида, которого Алексей ни разу в жизни не видел и не мог опознать.
«Ну что, «Феникс», привыкаешь к прелестям нашего подземного рая?» — спрашивал он, разваливаясь на единственном стуле и с наслаждением закуривая самокрутку с резким, вонючим табаком.
«Я не «Феникс», — мрачно, уставившись в стену, отвечал Алексей. — Я Алексей. Алексей Петров».
«Какая, в сущности, разница?» — Слава выпускал струйку дыма. — «Здесь, за бетоном, ты тот, кем тебя назначили свыше. И советую смириться с этим поскорее. Сопротивляться — только себе дороже. Ломаются быстрее».
Именно от Славы, этого неофициального летописца «Элегии», он по крупицам собирал обрывочные сведения о людях, с которыми его теперь связала судьба.
Что Соколова — дочь какого-то очень высокопоставленного офицера из московских кругов, но пробивалась сама, исключительно благодаря невероятным усилиям, железной воле и незаурядному таланту.
Что Орлов был простым, безусым солдатом срочной службы, пока не попал на ликвидацию аномалии в зоне «Бета-6», где нечто, о чем предпочитали не говорить, не оставило от его взвода мокрого места и не изувечило его самого.
Что Елена — настоящий вундеркинд, «светило», забранная в отдел прямо с третьего курса физфака МГУ, когда её дипломную работу по «теории стабильности пространственно-временного континуума» признали стратегически важной.
«А Громов?» — как-то раз, собравшись с духом, спросил Алексей.
Слава помрачнел, затушил самокрутку и понизил голос до едва слышного шепота. «О Громове, браток, лучше не спрашивай и не болтай лишнего. Он здесь не всегда был. Появился, откуда ни возьмись, лет пять назад. С тех пор... стало строже. Жестче. Эффективнее, не спорю. И... страшнее. Ходят слухи, что он прямиком с самого верха. Из тех кабинетов, где на столах телефоны с гербом. И у него есть особые, чрезвычайные полномочия. На всё. Вплоть до... ну, ты понял».
На четвертый день этот более-менее налаженный, хоть и отвратительный, распорядок был грубо и резко нарушен. Рано утром, еще до общей сирены, дверь в его каюту отъехала с резким, тревожным шипением, и на пороге, залитая светом коридора, возникла фигура Соколовой. Она была в полной боевой экипировке. Поворот серого комбинезона на ней был надет разгрузочный жилет системы «Тачанка» с множеством карманов, подсумков и креплений. На боку, в кобуре из черной рифленой пластмассы, висел не обычный пистолет, а тот самый странный прибор, похожий на гибрид сварочного аппарата и лазерного излучателя. Её лицо под стрижкой «под мальчика» было серьезным, собранным, взгляд острым и холодным.
«Волков. Собирайтесь. Пятнадцать минут. Выходим на объект «Кедр». Тревога по первой категории».
Сердце Алексея провалилось куда-то в пятки, а в животе зашевелился ледяной червь страха. ««Стирание»? Оно уже там?».
«Пока нет. Но уровень фоновой, паранормальной активности ЭИК вокруг объекта за последние двенадцать часов вырос на семьсот процентов и продолжает нарастать. Это классический предвестник. Наш прогноз, увы, оправдывается. Вы нужны там как сенсор».
Через пятнадцать минут, дрожа от утреннего холода и внутреннего, всепоглощающего страха, он стоял в огромном, полутемном ангаре для транспорта. Это было колоссальное подземное пространство, высотой с пятиэтажный дом, освещенное тусклыми, пыльными прожекторами, висящими под самым коптящим потолком. Здесь, выстроенные в ровную линию, стояли несколько единиц техники, не похожих ни на что, что он видел в своей прошлой жизни. Это были угловатые, бронированные, сваренные из толстых листов стали транспортеры на шести массивных, внедорожных колесах, больше похожие на танки без башен или на машины апокалипсиса. Их корпуса были покрыты темной, матовой, почти не отражающей свет краской, а на крышах и по бортам были установлены странные сферические антенны, приборы, напоминающие спутниковые тарелки, и какие-то остроконечные излучатели.
Орлов уже сидел за рычагами одного из таких монстров, обозначенного тактическим номером «07». Его кибернетическая рука лежала на шаровом манипуляторе, похожем на орган управления от боевого вертолета. Он что-то проверял на многоуровневой приборной панели, и по спине его комбинезона пробегали огоньки миниатюрных индикаторов, вшитых в ткань. Елена, уже облаченная в свой комбинезон, возилась с каким-то ящиком с гнездами для оборудования в салоне, её лицо было искажено маской сосредоточенности.
«Садитесь», — коротко, без лишних слов, бросила Соколова, указывая жестом на открытую бронированную дверь транспортера. — «На заднее сиденье. Пристегнитесь пятиточечными ремнями. Трясти будет изрядно».
Внутри машины, названной на приборной доске «Буйвол», было тесно, аскетично и по-военному функционально. Два ряда жестких, откидных сидений вдоль бортов, закрепленные болтами ящики с надписями «Аварийное снаряжение», «Медицинский комплект №7», «Нейтрализаторы аномалий 3-го класса». Воздух был густым и спертым, пах смазкой, озоном, металлом и едва уловимым запахом человеческого пота.
Алексей с трудом втиснулся на свое место и, дрожащими пальцами, защелкнул тяжелые, автомобильные ремни. Соколова села напротив, положила на колени свой «излучатель», скрестила руки на груди и закрыла глаза, словно погрузившись в медитацию или в краткий, солдатский сон. Елена, закончив возиться с приборами, устроилась рядом с ним, положив на колени свой планшет, с которого теперь непрерывно струился поток данных.
«Не бойтесь», — сказала она ему тихо, заметив его смертельную бледность и тремор рук. — «Первый выезд всегда самый страшный. Адреналин, незнакомая обстановка... Просто делайте то, что вам говорят старшие товарищи. Не геройствуйте. И всё будет в порядке».
Орлов что-то щелкнул на панели, и «Буйвол» с глубоким, урчащим ревом дизельного двигателя тронулся с места, его мощный корпус вибрировал, передавая каждую неровность пола. Они медленно выехали из ангара в длинный, освещенный тревожным красным светом туннель, который плавно, по пологой спирали, пошел вверх. Через несколько минут сквозь узкие, бронированные стекла-бойницы Алексей увидел кусочек серого, предрассветного неба и проплывающие мимо редкие, покрытые инеем и грязным снегом сосны. Они были на поверхности. На свободе, которая оказалась еще большей тюрьмой.
Дорога заняла около трех часов. Алексей молча, прильнув к холодному стеклу, смотрел на мир, в который его забросила судьба.
Мир Артёма Волкова.
За окном проносились унылые, серые, как будто выцветшие поселки с покосившимися одноэтажными домами, бесконечные поля, покрытые грязной, ноздреватой снежной коркой, и иногда — встречные колонны армейской техники: грузовики, бронетранспортеры. Все это было до боли знакомо по старым фильмам и учебникам истории, но при этом бесконечно чуждо, нереально. Не было яркой, кричащей рекламы, не было бешеного ритма мегаполиса, не было привычной суеты. Была только суровая, функциональная, подчиненная невидимой дисциплине реальность советской глубинки 1985 года.
Наконец, они свернули с главной дороги на заасфальтированную, но узкую и разбитую трассу, огороженную по обе стороны рядами колючей проволоки в несколько уровней. Впереди, за стеной поредевшего леса, показались длинные, низкие, серые корпуса — типичная архитектура закрытого советского завода. Над проходной, увенчанной колючкой и пропусками, возвышалась бетонная вышка с крупнокалиберным пулеметом и мощным прожектором.
Их пропустили без задержки, лишь сверив документы по рации. Часовые, одетые в ту же серую форму, что и в «Элегии», но с другими нашивками, отдавали Соколовой честь, и в их глазах читалось нечто среднее между страхом и уважением. «Буйвол» въехал на территорию, миновал несколько КПП и остановился на огромном, пустынном плацу перед главным административно-лабораторным корпусом. Здание было обшито белыми, потрескавшимися от времени кафельными плитками, что выглядело нелепо и чужеродно посреди этой суровой, военизированной строгости.
Как только они вышли из машины, и холодный, промозглый воздух ударил в лицо, Алексей почувствовал это. Не боль, не звук. Скорее... давление. Тонкое, высокочастотное, почти ультразвуковое гудение, которое он ощущал не ушами, а всеми костями своего скелета, каждой клеткой. Как будто где-то очень близко, прямо под ногами или в самих стенах, работал гигантский, невидимый трансформатор, нагруженный на пределе своих возможностей. И вместе с этим физическим гудением пришло легкое, но навязчивое головокружение, и в самых глубинах слуховых каналов зазвенел, зашептал едва слышный, многоголосый хор. Не слова, а лишь их тени, обрывки, шелест.
«Чувствуете?» — немедленно спросила Соколова, её взгляд, острый и цепкий, был прикован к его лицу.
Он мог лишь кивнуть, не в силах разжать сведенные судорогой челюсти.
«Гудение? Повышение фона?».
«И... голоса», — просипел он наконец. — «Шепот. Много шепота».
Соколова быстро переглянулась с Еленой, и между ними проскочило мгновенное, почти телепатическое понимание. «Уровень пси-фона еще недостаточен для физической манифестации феномена, но ментальное поле объекта уже заражено, идет активная индукция. Елена, немедленно разворачивайте полевую станцию мониторинга и ставьте на запись все каналы. Орлов, прочешите периметр, стандартная схема, сектора «Альфа» и «Бета». Волков — с вами. Идите и слушайте. Внимательно. Постарайтесь определить эпицентр, точку, откуда идет этот... шепот. Он ваш главный ориентир».
Орлов мрачно, без возражений кивнул, снял с ремня свой странный прибор — «скаляр-детектор Вектор-3», как он его позже назвал, — похожий на гибрид гейгер-счетчика и осциллографа, со стрелочным индикатором и несколькими разноцветными светодиодами. «Пошли, чудо-юдо. Покажешь нам, где тут у паранормальщины уши торчат. Только давай без сюрпризов, а?».
Они двинулись вдоль высокого бетонного забора, отгораживающего территорию завода от начинавшегося прямо за ним густого, хмурого леса. Утро было по-настоящему холодным, морозным, воздух обжигал легкие. Изо рта валил густой пар. Алексей шел, стараясь изо всех сил сосредоточиться на этих обрывках, на этом шепоте, отсекая всё остальное. Шепот становился то громче, почти различимым, то снова превращался в невнятный гул.
«...отчет по кварцевым генераторам нужно сдать до пятницы...»
«...в третьем контуре не сходится фаза, проверить осциллографом...»
«...Машенька, не забудь, купи хлеба после смены...»
«...дефект в кристаллической решетке образца №5...»
Это были обрывки мыслей рабочих, инженеров, обрывки рабочих процессов, личных, бытовых забот. Все это смешалось в единый, бессмысленный, оглушающий своим хаосом ментальный поток.
«Ну?» — буркнул Орлов, сверяясь со своим детектором, стрелка которого мелко подрагивала в желтом секторе. — «Чего там твои призраки нашептывают? Интересное что-нибудь?»
«Они... они все сразу», — с трудом выдавил Алексей. — «Это как... как если бы настроиться на все радиостанции города одновременно. Ничего нельзя разобрать, одна каша».
Внезапно, почти на самом краю территории, где заканчивался асфальт и начиналась утоптанная земля, Алексей остановился как вкопанный. Шепот в его голове резко сменился на что-то иное. На нарастающий, низкочастотный гул, похожий на отдаленный шум реактивного двигателя. И сквозь этот гул — чистый, ясный, пронзительный и безумно знакомый образ. Не слово, не картинка. Ощущение. Запах. Тот самый, едкий, сладковатый запах миндаля и озона. Тот самый запах, что стоял в воздухе в последние секунды его прошлой жизни перед тем, как на него рухнула стрела крана. Запах системной ошибки. Запах сбоя.
«Здесь», — выдохнул он, его голос дал петуха и сошёл на шепот. Он указал дрожащим пальцем на глухой, грязный угол между двумя длинными низкими складами, заваленный ржавыми бочками из-под горючего и кучами строительного мусора. — «Оно... оно здесь. Идет отсюда. Не «Стирание». Что-то другое».
Орлов мгновенно насторожился, вся его поза выражала готовность к действию. Его детектор запищал пронзительно и тревожно, стрелка замерла, зашкаливая в красном секторе. «Есть всплеск! Резкий, точечный, очень... целенаправленный. Не похож на рассеянный общий фон». Он поднес к уху миниатюрную ларингофонную гарнитуру. ««Сова», «Призрак». Нашли кое-что интересное. В секторе «Гамма», у складов №4 и №5. «Феникс» указывает на очаг аномальной активности. Не похоже на почерк «Стирания», но... пахнет жареным, причем конкретно».
«Принято. Не приближайтесь. Держите дистанцию. Ждите подкрепления», — тут же, без малейшей задержки, ответил ровный голос Соколовой.
Но было уже поздно. События начали развиваться с калейдоскопической скоростью.
Воздух в самом сердце этого грязного угла задрожал, заколебался, как нагретый асфальт в знойный летний день. Из ничего, из самой пустоты, прямо над грудой обломков кирпича, начало сочиться, просачиваться светло-зеленое, маслянистое, ядовитое сияние. Оно было маленьким, не больше размера кошки, и пульсировало с нерегулярной, тревожной частотой, как живое, больное сердце. Оно не было похоже на описанный в отчетах «Туман» — белесый и разряженный. Оно было плотным, сконцентрированным, почти твердым.
«Что за черт...» — прошептал Орлов, его единственный живой глаз широко раскрылся от изумления. Он резким, отработанным движением навел на сгусток свой «излучатель» — тот самый, что был и у Соколовой, официально именуемый «нейтрализатором аномалий ближнего радиуса действия НАБР-7 «Гром»».
И тут из этого пульсирующего сгустка энергии, с резким, похожим на хлопок лопнувшего воздушного шара, звуком, вырвалась... вещь. Не существо. Не монстр. Самый обычный, старый, советский дисковый телефонный аппарат, модель «Весна», ярко-желтого цвета. Он материализовался в воздухе на высоте около метра и с глухим, костяным стуком упал на мерзлую, утоптанную землю.
Алексей и Орлов замерли в полном, абсолютном, ошеломленном молчании, не в силах поверить своим глазам.
Телефон лежал среди мусора, безжизненный, немой. А потом... его дисковый номеронабиратель, ярко-белый на желтом фоне, сам, без чьей-либо руки, пришел в движение. Сначала с тихим, механическим щелчком повернулась цифра «0», затем, после паузы, «8», затем — «5». Раздались три отчетливых, зловещих щелчка.
0-8-5.
И тут же, синхронно с этими щелчками, в голове у Алексея что-то щелкнуло, замкнуло. Яркая, как удар шаровой молнии, болезненная вспышка чужой памяти. Не его. Чья-то чужая, отчаянная, полная животного ужаса мысль, намертво связанная с этой комбинацией цифр. С цифрами 0-8-5. С тем самым сектором, в который его передавали после смерти, согласно голосу «Системы».
«...код карантина... ошибка в протоколе... не туда... меня передают не туда... надо спастись... предупредить...».
И он понял. Понял все в один миг, с ослепительной, разрывающей мозг ясностью. Это не «Стирание». Это было сообщение. Сигнал. Крик о помощи, посланный кем-то или чем-то из самых недр самой «Системы». Предупреждение, которое пытались передать через него, через «несанкционированного носителя», через единственную брешь в защите.
«Не стреляй!» — крикнул он Орлову, но его голос прозвучал слабо и сипло.
Но было уже поздно. Кибернетический палец Орлова, действуя на рефлексах, выработанных годами борьбы с аномалиями, уже нажал на курок. Тонкий, сконцентрированный луч энергии цвета расплавленной меди, похожий на лазер, но искривленный, извивающийся, как молния, с резким шипением ударил в телефонный аппарат.
Аппарат взорвался не с оглушительным грохотом, а с тихим, глухим, словно подушенным хлопком, рассыпавшись на сотни мелких, пластиковых осколков и клубок искрящихся проводов. Светящийся сгусток энергии тут же исчез, как будто его и не было.
Но в тот же миг, в момент этого разрушения, на Алексей обрушилась не физическая ударная волна, а волна чистой, нефильтрованной, чудовищной информации. Он увидел, почувствовал, понял на инстинктивном уровне. Механизм «Стирания». Не его конечную цель, а его метод, его принцип действия. Он был как вирус, который впрыскивали в узлы ЭИК. Как яд, блокирующий нейронные связи. И этот яд... он был знаком. Он был того же происхождения, что и тот сгусток. Он был частью «Системы». Частью того самого защитного, карантинного механизма, который должен был его, Алексея, «изолировать» как ошибку. «Стирание» было не атакой извне. Это был инструмент. Инструмент «лечения» больной реальности, где «болезнью» были такие, как он.
«Орлов! Что там произошло? Доложите!» — в рации тревожным, напряженным голосом сказала Соколова. С другого конца плаца уже бежали люди, силуэты Соколовой и Елены быстро приближались.
Орлов опустил оружие, смотря на маленькое, дымящееся пятно на земле и разбросанные обломки. «Нейтрализовал аномалию. Какая-то мелкая, но наглая пакость. Материализация предмета бытового назначения. Ликвидирована».
Алексей стоял, опершись о холодную, шершавую стену склада, его рвало. Не едой, а самой этой информацией, этим знанием, этой чудовищной правдой. Он поднял глаза на Орлова, и в его взгляде был уже не страх новичка, а нечто иное, более древнее и ужасающее. Холодное, безжалостное прозрение.
«Ты... ты все испортил», — прошептал он, и в его голосе звучали отголоски десятков других голосов, живших в нем. — «Это был не враг. Это был... сигнал. Сигнал бедствия. Единственная ниточка...».
Орлов смотрел на него с нарастающим непониманием, смешанным с раздражением и усталостью. «Что ты, пацан, несешь? Какой сигнал? Это была аномалия. Я ее ликвидировал. Это моя работа».
««Стирание»... — Алексей с трудом выпрямился, его лицо было мертвенно-бледным, — это не атака извне. Это... это болезнь. Автоиммунная болезнь «Системы». Она пытается уничтожить зараженные, поврежденные клетки, чтобы спасти организм. А мы... мы и есть те самые зараженные клетки. И я... — он ткнул себя пальцем в грудь, — я не лекарство. Я симптом. Я — та самая ошибка, которую система пытается исправить».
Он не знал, откуда пришли эти слова, эта формулировка. Они пришли из того же самого темного источника, что и знание об Архимеде, — из глубин чужих сознаний, которые, слившись воедино, начали видеть общую, ужасающую картину целиком. И эта картина была на порядки, на световые годы страшнее, чем простая, понятная борьба с внешним монстром.
Соколова подбежала к ним, её лицо было напряженной маской, но в глазах читалась готовность к самому худшему. «Ранены? Что это было? Докладывайте четко!».
Орлов пожал плечами, кивнув на дымящееся пятно. «Какая-то химера. Материализовала телефонный аппарат. «Весна», между прочим. «Феникс» тут чуть с катушек не съехал, начал нести чушь про какой-то сигнал бедствия и про то, что мы все — болезнь».
Соколова медленно перевела свой тяжелый, аналитический взгляд на Алексея. Он видел в её глазах привычное недоверие, скепсис опытного оперативника ко всему нестандартному, но теперь там читалась и тонкая, острая, как бритва, тень сомнения.
«Объясните», — коротко, без лишних слов, приказала она, и в её тихом голосе была сталь.
Алексей, все еще дрожа, чувствуя, как подкашиваются ноги, попытался собрать разлетающиеся мысли в кучу. Он рассказал. О том самом, уникальном запахе ошибки, который он помнил со своей смерти. О внезапном, ясном образе, связанном с этим. О вспышке понимания, которая пришла в момент уничтожения аппарата. Он сознательно не упомянул о цифрах 0-8-5, о своем растущем подозрении, что это имеет прямое отношение к его собственной, личной «ошибке» в «Системе». Это знание было слишком личным, слишком опасным, чтобы делиться им с кем бы то ни было, даже с Соколовой.
Соколова слушала его, не перебивая, её лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, она еще долго, пристально смотрела на него, словно пытаясь рентгеном просветить его черепную коробку.
«Вы утверждаете, что феномен «Стирания» — это не внешняя угроза, а внутренний сбой, симптом болезни в том, что вы для себя обозначили как «Система»?».
«Да. Именно. И эта... штука с телефоном... это была попытка связи изнутри. Предупреждение от... от того, кто осознает сбой. Или... просьба о помощи от той части «Системы», что еще не поражена болезнью».
Орлов громко, с презрением фыркнул. «Бред сивой кобылы в лунную ночь. Все члены «Элегии» два года кровь из носу борются с этой заразой, а он, глянь-ка, нам рассказывает сказки про больные механизмы и сигналы SOS из космоса».
Но Соколова не отводила взгляда от Алексея. «Ваша теория... — она сделала паузу, подбирая слова, — …если в ней есть хотя бы крупица истины, то она меняет абсолютно всё. Это означает, что мы, «Элегия», боремся не с врагом, а с симптомом. И наше стандартное оружие, наша тактика могут быть не просто бесполезны, но и катастрофически вредны. Мы можем быть слепыми саперами, которые тушат пожар бензином».
Она помолчала, обдумывая страшные последствия этого допущения.
«Эта информация, — она обвела взглядом их троих, — строго, между нами. Пока. Пока мы не разберемся. Орлов, вы ничего не видели, кроме мелкой, неклассифицированной аномалии, которую успешно ликвидировали. Волков... — её взгляд снова остановился на нем, — продолжайте наблюдение. И если... если этот «сигнал» повторится, если вы снова его почувствуете, постарайтесь сделать всё возможное, чтобы наш взрывной счастливчик киборг его не сломал, а мы его зафиксировали. Понятно?».
Она развернулась и быстрым, решительным шагом пошла обратно к Елене, которая уже разворачивала свою аппаратуру рядом с местом инцидента.
Орлов мрачно, исподлобья посмотрел на Алексея. «Из-за тебя, чудо-юдо, мне теперь, гляди, выговор влепят за несанкционированное использование «Грома». Или, того хуже, на дополнительные лекции по пси-операциям отправят. Сделай одолжение, в следующий раз, если увидишь говорящий унитаз или поющий утюг, просто промолчи в тряпочку, а? Геройствовать не надо».
Алексей не ответил. Он смотрел на то место, где несколько минут назад лежал и звал о помощи ярко-желтый телефон. Он чувствовал себя теперь не просто солдатом, брошенным на передовую чужой и непонятной войны. Он чувствовал себя врачом-диагностом, вызванным к постели безумного, могущественного и смертельно больного гиганта, чьи размеры и природа не поддавались осмыслению. И он только что видел, как другой, более прямолинейный врач, не понимая сути болезни, пытается вырезать почку, подающую единственный сигнал тревоги.
Он был единственным, кто слышал тихие, полные боли крики и стоны этого гиганта. И это осознание было самым страшным, самым одиноким и самым невыносимым во всей этой безумной истории. Он был не просто активом. Он был слуховым аппаратом, подключенным к агонизирующему богу.
Глава 4. Объект «Лебедь».
Обратный путь в подземные анклавы «Элегии» был окутан гнетущим, почти осязаемым молчанием, которое давило сильнее многотонной толщи бетона над их головами. В салоне «Буйвола», помимо привычных запахов остывшего металла, дизельного выхлопа и пота, теперь витал новый, тревожный аромат — запах неразрешенного парадокса, невысказанного вопроса, повисшего между ними плотнее любого тумана.
Орлов, вцепившись в шар управления так, что его кибернетические пальцы оставляли на пластмассе микротрещины, не отрываясь смотрел на извивающуюся в свете фар дорогу, его единственный живой глаз был прищурен, а искусственный мерцал тусклым красным огоньком.
Елена, уткнувшись в свой планшет с сенсорным экраном, обрамленным прорезиненным бампером, делала вид, что анализирует зафиксированные на «Кедре» данные спектрограмм и пси-эманаций, но Алексей видел, как её тонкие пальцы нервно, с лихорадочной скоростью барабанят по алюминиевому корпусу устройства.
Соколова сидела, откинув голову на подголовник, с закрытыми глазами, её лицо было маской спокойствия, но по идеально прямой, напряженной линии сомкнутых губ и едва уловимому подрагиванию века было ясно — она не спала, а с карандашной точностью обдумывала услышанное, взвешивая каждое его слово, каждую безумную гипотезу, высказанную в том грязном углу между складами, пахнущем мазутом и страхом.
Алексей же чувствовал себя так, словно его сознание, его самый мозг, прошел через гигантскую, безжалостную мясорубку, а потом его в спешке собрали обратно, но перепутали все нейронные связи и вложили внутрь чужеродные, живые осколки. Обрывки чужих мыслей, воспоминаний, образов, навыков — всё это плавало в его сознании, как щепки в бурном, неукротимом море после жестокого кораблекрушения. Но теперь, поверх этого хаоса, лежал тяжелый, холодный, отливающий свинцовой тяжестью слиток нового, ужасающего понимания. Он был ошибкой. Сбоем в программе. Симптомом болезни гигантского организма, имя которому — реальность. И тот, кого они считали своим главным врагом, «Стирание», был, по сути, иммунной реакцией, попыткой этого организма избавиться от заражения, от таких, как он.
Громов ждал их в своем кабинете, и сама атмосфера этого места, едва они переступили порог, давила на психику сильнее любого физического груза. Кабинет полковника, в отличие от суровых, спартанских интерьеров базы, поражал своим аскетичным, но от этого не менее давящим и тоталитарным величием.
Помещение находилось на одном из самых верхних, близких к поверхности уровней «Элегии». Стены здесь были не из голого, испещренного трещинами бетона, а обшиты темными, почти черными деревянными панелями, потускневшими от времени и отполированными до матового блеска. Пол был покрыт толстым, поглощающим звук ковром темно-бордового цвета. В дальнем углу, подобно саркофагу, стоял массивный сейф из матовой стали с комбинированным кодовым замком и сканером сетчатки глаза. Рядом — застекленный шкаф-витрина, где за бронированным стеклом, подсвеченные мягкими светодиодами, покоились странные, немые свидетели иных реальностей: искривленный металлический шар, светящийся изнутри тусклым, пульсирующим синим светом; каменная табличка из черного базальта с выщербленными непонятными, угловатыми символами, от которых рябило в глазах; нечто, напоминающее окаменевший, но все еще живой цветок с лепестками из прозрачного хрусталя, в сердцевине которого клубилась космическая пыль. Воздух в кабинете был густым, неподвижным и спертым, пах старыми книгами, дорогой кожей и озоном, как после мощного электрического разряда.
Сам полковник сидел за широким, тяжелым письменным столом из темного дуба, заваленным папками с грифом «ОВ» — «Особой важности» и развернутыми чертежами аппаратов, чье назначение было неясно. Перед ним стоял монитор с зеленоватым, мерцающим экраном, на котором бесконечно бежали строки какого-то сложного, не человеческого кода.
«Доложите», — произнес он, не поднимая глаз от разложенной схемы какого-то энергетического резонатора. Его голос был ровным, низким, без единой эмоциональной ноты, как поверхность глубокого и холодного горного озера в абсолютно безветренный день.
Соколова, вытянувшись по струнке, отчеканила безупречно стандартный, отрепетированный отчет: прибытие на объект «Кедр», замеры фоновой активности, обход периметра, обнаружение и успешная ликвидация нестабильной аномалии класса «химера-материализация» низкого уровня угрозы. Она тщательно, словно обходя минное поле, умолчала о «сигнале», о теории Алексея, о своих собственных зарождающихся сомнениях.
Громов медленно, с театральной неспешностью, поднял на них свой тяжелый, всевидящий взгляд. Его глаза, холодные и пронзительные, казалось, видели не их лица, не форму, а считывали биометрические данные, анализировали выражения мимики, фиксировали частоту пульса.
«И всё?»— спросил он мягко, и в кабинете повисла пауза, густая, тягучая и невероятно некомфортная, будто воздух внезапно превратился в сироп.
«Капитан Соколова, вы, обычно столь дотошная в деталях, сегодня проявляете нехарактерную лаконичность. Актив «Феникс» демонстрирует все признаки повышенной ментальной нагрузки и когнитивного диссонанса. Майор Орлов излучает раздражение и фрустрацию, несвойственные успешному и рутинному завершению стандартной операции. Лейтенант Елена выглядит так, будто видела не сломанный телефонный аппарат, а призрака из собственного детства».
Он отложил дорогую перьевую ручку в сторону. «Я жду полного, исчерпывающего отчета. Включая, разумеется, версию актива «Феникс». Его версию».
Все взгляды, как по команде, уперлись в Алексея. Он почувствовал, как у него пересыхает в горле, а ладони становятся ледяными и влажными. Сказать правду? Выложить свою безумную, еретическую теорию этому человеку, чья холодная, безжалостная расчетливость пугала его больше любого открытого гнева или крика?
Он сделал глубокий, прерывистый вдох, снова явственно ощущая на языке тот самый, неповторимый привкус горького миндаля и озона — вкус системной ошибки. И начал говорить. Тихо, сбивчиво, спотыкаясь и подбирая слова, как слепой в незнакомой комнате. Он говорил о запахе, который был его личным маркером смерти и перерождения. О внезапном, болезненном озарении, посетившем его в момент уничтожения аномалии. О том, что «Стирание» — это не внешний враг, а внутренний механизм. Инструмент саморегуляции больной «Системы». Он снова, сознательно, умолчал о цифрах 0-8-5, о своем растущем убеждении, что это его личный код, его идентификатор в этом гигантском механизме, но сказал прямо, что та аномалия была попыткой связи, сигналом, который они, по незнанию, уничтожили.
Пока он говорил, Громов не проронил ни слова. Его лицо оставалось идеальной каменной маской, не выдавшей ни единой мысли или эмоции. Когда Алексей, запыхавшись, закончил, в кабинете воцарилась такая тишина, что был слышен лишь тихий гул вентиляции и собственный стук сердца Алексея в ушах.
«Интересная гипотеза», — наконец произнес полковник, разбивая тишину, как стекло. Его длинные, тонкие пальцы принялись мерно, беззвучно барабанить по полированной поверхности стола. «Фантастическая. На грани фола. Абсолютно бездоказательная на текущий момент. И, что самое неприятное, если в ней есть хотя бы крупица истины, то она является крайне, экстремально неудобной для текущей парадигмы «Элегии». Он перевел свой тяжелый, аналитический взгляд на Соколову. «Капитан, ваша оперативная оценка?»
Соколова выпрямилась еще больше, если это было возможно. «Теория, высказанная активом «Феникс», на данный момент не имеет под собой никаких практических, эмпирических подтверждений и напрямую противоречит всему массиву нашей оперативной информации и многолетнему опыту борьбы с феноменом «Стирания».
Однако... — она сделала небольшую, но значимую паузу, — сам факт возникновения аномалии-материализации, её нестандартное, неагрессивное поведение и непосредственная, сильнейшая реакция актива на неё — все это заслуживает самого пристального внимания и дальнейшего изучения. Я предлагаю продолжить наблюдение и сбор данных, не отбрасывая данную версию, но и не принимая её как основополагающую».
«Взвешенно и благоразумно», — кивнул Громов, и в его глазах на долю секунды мелькнуло нечто, похожее на одобрение. Его взгляд скользнул по Орлову. «Майор? Ваше мнение?»
«Бред сивой кобылы в лунную ночь», — отрезал Орлов, не церемонясь с выражениями. «Мы тут два года кровь из носу проливаем, воюем с этой штукой, которая уже сожрала сотни, если не тысячи людей, а он, пацан, только вчера из пеленок, нам рассказывает, что это просто «чихнувший механизм». Давайте уже действовать, а не в карты Таро гадать! Война есть война!»
Громов почти незаметно, одним уголком тонких губ, улыбнулся. «Прямолинейно и по-солдатски честно. Что ж, в рамках данного совещания все точки зрения имеют право на существование». Он снова, с удвоенным вниманием, посмотрел на Алексея, и в его взгляде что-то промелькнуло — не одобрение, не гнев, а нечто третье, более сложное и опасное. Холодное, научное любопытство?
«Актив «Феникс», ваша теория, в случае её подтверждения, ставит под сомнение не только тактику, но и саму стратегическую миссию «Элегии». Это делает вас в моих глазах либо пророком, либо гением, либо высокоэффективным диверсантом, сеющим рознь и сомнения в рядах защитников человечества. Учитывая вашу... хм… уникальную природу и потенциальную ценность, я склонен дать вам и вашей гипотезе шанс».
Он плавным, почти невесомым движением достал из стопки «особо важных» папок еще одну, чуть более потрепанную, и бросил её на стол с глухим стуком.
«Объект «Лебедь».
Заброшенная гидроакустическая станция спецназначения на озере Светлом, в глухом районе Карелии. Три дня назад прекратила выходить на плановые сеансы связи. Спутниковые снимки следующего поколения показывают аномальное, точечное изменение цвета воды в радиусе пяти километров от станции — область приобрела молочно-зеленый оттенок. Стандартная группа обследования из двух оперативников, направленная двое суток назад, не вернулась и на связь не выходила. Данные с их последнего, обрывочного сеанса связи, который состоялся в точке в полукилометре от станции, содержат фрагменты аудиозаписи, поразительно похожие на ваш «шепот». И, что самое важное, на этот раз есть подтвержденные, задокументированные жертвы феномена «Стирания» среди гражданского персонала, обслуживавшего станцию в прошлом. Выдвигайтесь через два часа. Задача — установить причину происходящего, найти выживших или их останки, и, если представится возможность, добыть материальный образец аномалии. Актив «Феникс» — ваш главный сенсор и анализатор. На этот раз, капитан, я ожидаю от вас не только сухой отчет о ликвидации угрозы, но и развернутый отчет о понимании. Если эта ваша «Система» действительно пытается с нами говорить, то на объекте «Лебедь», судя по всему, она не шепчет, а кричит. Уловите этот крик. Расшифруйте его. И доложите лично мне. Уяснили задачу?»
Это был не вопрос. Это был приказ, отлитый из стали и облеченный в лед.
---
Дорога на озеро Светлое заняла почти весь оставшийся день. Ландшафт за узкими, бронированными стеклами-бойницами «Буйвола» медленно, но неуклонно менялся с унылых, покрытых грязным снегом полей Средней полосы на холмистую, поросшую густым, почти непроходимым хвойным лесом местность, характерную для Карелии. Дорога, сначала асфальтированная, но разбитая, становилась все уже и хуже, пока не превратилась в грунтовую, размытую колею, ведущую вглубь абсолютной, давящей глуши. Лес по сторонам смыкался над ними темным, подернутым мглой пологом.
Алексей сидел, прильнув к холодному стеклу, и пытался изо всех сил не думать о предстоящем, не накручивать себя. Вместо этого он, следуя совету Елены, пытался «настроиться» на окружающее пространство, просканировать его своим внутренним, аномальным радаром. Он закрыл глаза, отсекая навязчивый гул двигателя и монотонную тряску. Сначала — ничего, кроме темноты под веками. Потом... едва уловимые, тонкие вибрации, доносившиеся словно сквозь толщу воды. Не звуки, а скорее тактильные ощущения, эмоциональные отголоски. Древняя, многовековая, первобытная тишина дикого леса, изредка нарушаемая кипучей, но невидимой жизнью тысяч мелких существ. Холодная, тяжелая, почти осязаемая масса глубокой, старой воды в озере впереди. И что-то еще... что-то глубоко инородное, чужеродное. Тот же металлический, электрический привкус на языке, что и на «Кедре», но здесь он был на порядок сильнее, гуще, концентрированнее, и в нем чувствовалась не тревога системной ошибки, а нечто иное, более гнетущее. Разрушение. Тление. Гниение самой реальности в этой точке.
«Чувствую», — тихо, почти про себя, сказал он, не открывая глаз.
Соколова, сидевшая напротив и проверявшая снаряжение, тут же насторожилась, её взгляд стал острым, как шило. «Что именно? Детали.»
«То же, что и на заводе. Этот... фон. Но здесь он громче. На порядок. И пахнет по-другому. Не ошибкой. Скорее... разложением. Как будто что-то гниет заживо».
Елена, услышав это, тут же, с лихорадочной скоростью, активировала свои портативные приборы, подключенные к бортовому компьютеру «Буйвола». «Фоновый уровень пси-активности и энергетический фон ЭИК за пределами допустимой нормы на 1200%. Зафиксированы сложные модуляции. Нестабильные, перекрывающиеся частоты. Картина не соответствует ни одному известному типу аномалий».
«Приближаемся к точке», — бросил Орлов, его голос прозвучал хрипло, и «Буйвол», с трудом преодолев очередной крутой подъем, тяжело выкатил на окончание лесной дороги, на опушку.
Озеро Светлое лежало перед ними, огромное, мрачное и неестественно, пугающе спокойное. Его вода, которая в этом районе должна была быть темно-синей, почти черной, или изумрудно-зеленой, имела мутный, ядовитый, молочно-зеленый оттенок, словно в него вылили тысячи литров жидкого, светящегося в полумраке хлорофилла. Поверхность воды была зеркально-гладкой, без единой ряби, без малейшего движения, что в такой ветреный день с низко плывущими рваными облаками казалось абсолютно противоестественным, попросту невозможным. На противоположном берегу, у самой кромки воды, цепляясь за нее, словно утопающий, стояли полуразрушенные, почерневшие от времени и влаги постройки гидроакустической станции «Лебедь» — несколько одноэтажных бревенчатых домиков с провалившимися крышами и покосившимися окнами, и ржавая, ажурная вышка, склонившаяся к воде, как уставший, умирающий великан.
Но самое жуткое, самое леденящее душу зрелище было не это. Вдоль всего видимого берега, на темном песке, на скользких валунах, на полуразрушенных деревянных причалах, лежали рыбы. Тысячи, десятки тысяч мертвых рыб. Всех мыслимых и немыслимых размеров и видов — от мелких окуньков до огромных, трофейных щук и сомов. Они не разлагались, не издавали характерного тошнотворного запаха смерти. Они просто лежали, будто замороженные, выброшенные одной гигантской, безразличной рукой, и их чешуя, их остекленевшие глаза отливали тем же зловещим, фосфоресцирующим молочно-зеленым светом, что и вода озера.
«Мать родная...», — прошептал Орлов, глуша дизель. Его обычно циничное лицо стало серьезным и сосредоточенным.
Они молча вышли из машины. Воздух был холодным, влажным и абсолютно, физически давяще беззвучным. Ни щебета птиц, ни стрекотания насекомых, ни шелеста листьев на соснах, ни даже ветра. Только гробовая, всепоглощающая тишина, которая давила на барабанные перепонки, на психику, на самое сердце.
«Разворачиваем временную базу операций здесь, на опушке», — отдала приказ Соколова, её голос прозвучал неестественно громко и гулко в этой немой пустоте, словно выстрел в тире.
— Орлов, обеспечьте круговую оборону периметра, установите датчики движения и аномальной активности.
— Елена, полный спектральный и химический анализ образцов воды, воздуха и грунта.
— Волков... — она посмотрела на него прямо, её взгляд был тяжелым и требовательным, — идите к самой кромке воды. Но не приближайтесь к ней ближе, чем на пять метров. Не прикасайтесь к воде. Не прикасайтесь к рыбе. Просто... слушайте. Впитывайте всё. И будьте готовы в любой момент дать сигнал к отступлению.
Алексей, преодолевая внутреннее сопротивление, медленно, ступая с осторожностью сапёра, пошел по влажному, усеянному мертвой, светящейся рыбой песку к самой воде. Шепот в его голове, едва уловимый, фоновый шум на «Кедре», здесь превратился в навязчивый, монотонный, оглушающий своим постоянством гул. Но это был не гул механизма, не голос «Системы». Это было нечто иное, более примитивное и оттого более жуткое.
«...глубина... давит... темнота... холод... не могу... выбраться...»
«...свет... где свет... я не вижу... ничего...»
«...помоги... кто-нибудь... помоги... больно...»
Это были не связные мысли людей. Это были обрывки, отголоски, фрагменты чего-то иного. Примитивного, инстинктивного, животного, полного слепого, беспомощного страха и полной дезориентации. Это были «мысли» самого озера. Его обитателей. Возможно, даже самих молекул воды, подвергнутых чужеродному, разрушительному воздействию.
И сквозь этот оглушительный, безумный хор страха и отчаяния, он снова, ясно и отчетливо, почувствовал его. Тот самый, структурированный сигнал. Чистый, ясный, нечеловеческий. Но на этот раз он был не криком о помощи, не просьбой, а чем-то другим, более простым и оттого более грозным. Предупреждением. Лаконичным, безэмоциональным приказом, отлитым в энергии.
«...опасность... зона карантина... не входи... аборт... беги...»
Он обернулся, чтобы крикнуть, передать это предупреждение Соколовой, и в этот самый момент Елена, стоявшая у открытого люка «Буйвола» со своим переносным спектрометром, вскрикнула, её голос сорвался от ужаса.
«Ирина! Смотри! Быстро!»
Все, как один, резко повернули головы и посмотрели на гладь озера. В его центре, в самой густой молочно-зеленой мути, вода внезапно, без всякого видимого воздействия, начала медленно, с гипнотизирующей плавностью, вращаться, образуя идеальную, гигантскую воронку. И из самого центра этого водоворота, из черной, невидной пучины, на поверхность стало подниматься что-то большое. Темное. Металлическое. Похожее на гроб.
Это была подводная лодка. Небольшая, вероятно, старая дизель-электрическая, времен еще Второй мировой войны, типа «Малютка». Её корпус был покрыт толстым слоем ржавчины, ракушек и какими-то странными, похожими на биолюминесцентные грибы, светящимися салатовым светом наростами. Она всплыла абсолютно беззвучно, не выпуская ни пузыря воздуха, не создав ни единой волны, и замерла на поверхности, её боевая рубка, увенчанная ржавым перископом, словно отрубленная голова великана, зловеще возвышалась над неподвижной водой.
«Откуда... здесь, в глухом лесу, боевая подлодка?» — пробормотал Орлов, инстинктивно поднимая свой «Гром» и занимая позицию за колесом «Буйвола».
Но это было не всё. Верхний люк на рубке с резким, скрежещущим звуком ржавого металла, откинулся внутрь. Из темного отверстия, медленно, неуверенно, загребая воздух, как утопающий, стал вылезать человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Он был одет в пропитанную водой, истлевшую до лохмотьев форму военного моряка образца 1940-х годов. Его лицо было синим, раздувшимся от долгого пребывания в воде, маской невыразимого ужаса, глаза широко раскрыты и пусты, как у мертвой рыбы. Он двигался рывками, с нечеловеческой, марионеточной скованностью.
И он, повернув свою голову, смотрел прямо на них. Его рот, почерневший и распухший, открылся, и послышался звук — не человеческий голос, а скрип, похожий на скрежет ржавых петель и ломающихся костей.
«...не... сюда... она... проснулась... бегите...»
И тогда Алексей почувствовал это. Уже не шепот. Не гул. Не сигнал. А Присутствие. Огромное, древнее, бесконечно холодное, как самая глубокая пучина космоса, лишенная звезд. Оно было под водой. Оно было самой водой. Оно было этим лесом, этим небом. И оно только что, прямо сейчас, не поворачивая головы, открыло на них свои глаза. Взгляд был тяжелым, как свинец, и полным безразличного, всепоглощающего голода.
«ОНА...», — прошептал Алексей, отступая назад, и его голос сорвался в беззвучный хрип, ноги подкосились, едва не бросив его на колени.
С берега, из-под груд мертвой, светящейся рыбы, из самой воды, начали медленно, но неотвратимо подниматься тонкие, похожие на бледно-зеленые щупальца, струйки и сгустки того же света. Они тянулись к ним, извиваясь, ощупывая воздух, неспешные и уверенные в своей силе.
Соколова крикнула, и в её голосе впервые зазвучала трещина: «Отход! К машине! Немедленно! Все!»
Но было уже поздно. «Буйвол», стоявший в двадцати метрах от них, как их единственная надежда на спасение, вдруг содрогнулся всем своим многотонным корпусом. По его броне, с шипением и треском, пробежали разряды зеленой, живой энергии, приборы наблюдения и антенны на крыше один за другим взорвались, осыпав искрами. Двигатель захлебнулся и заглох. Машина окуталась странным, пульсирующим, словно дышащим, зеленоватым свечением, исходящим из самой земли под ней.
Они оказались в ловушке. На берегу мертвого озера. С мертвой подлодкой и её мертвым экипажем. Наедине с чем-то, что только что пробудилось ото сна длиною в века, а может, и в миллионы лет. И это что-то было не просто голодным. Оно было бесконечно, космически одиноким. И теперь оно знало, что пришла еда.
Глава 5. Зов Бездны.
Секунда, в которой застыл мир, растянулась в субъективной вечности. Алексей, пятясь от озера, чувствовал, как сырой песок под подошвами сапог превращается в зыбкую, ненадежную трясину. Молочно-зеленые псевдоподии, медленно поднимающиеся из неподвижной воды и из-под груд мертвой, светящейся рыбы, не издавали ни звука, но в его черепной коробке стоял оглушительный, неструктурированный визг — первобытный, лишенный всякого смысла, чистый аффект голода и космического одиночества, исходящий от того Присутствия под водой. Это был не «сигнал» «Системы». Это был сдавленный вопль всей биомассы озера, перемолотой, ассимилированной и сплавленной в единое, страдающее, лишенное воли целое.
«Назад! К лесу! Рассредоточиться!» — прорезала всеобщее оцепенение команда Соколовой, резкая, как удар кнута.
Она уже держала свой НАБР-7 «Гром» наизготовку, ствол-излучатель описывал небольшие круги, но палец не сжимал спуск, с холодной ясностью понимая его бесполезность против этой среды. Орлов, рыча сквозь стиснутые зубы, одной рукой швырнул в сторону протягивающихся к ним светящихся щупалец дымовую шашку РДГ-2. С резким шипением бледно-зеленый, едкий дым заполнил пространство, но щупальца, не обращая на химическую завесу никакого внимания, просто обтекали её, продолжая неуклонное, плавное движение, как вода.
Елена, бледная как полотно, но с горящими решимостью глазами ученого, столкнувшегося с невозможным, схватила Алексея за рукав комбинезона и рванула за собой. «Бежим! Не смотри на них!»
Они бросились прочь от берега, к темной, молчаливой стене хвойного леса. Ноги вязли в сыром песке, спотыкались о скользкие, холодные тела мертвой рыбы, от которых исходил мертвенный, фосфоресцирующий свет.
Алексей, оглянувшись на бегу, увидел, как первые щупальца уже облепили колеса и корпус «Буйвола». Зеленые, живые разряды заискрились с новой силой, броня начала дымиться и пузыриться, а затем, с оглушительным, душераздирающим металлическим стоном, многотонная машина начала медленно, неотвратимо погружаться в песок, словно он под ней превратился в зыбучие пески, затягивая её в свои недра.
«Она... она пожирает энергию! Любую!» — крикнула Елена, запыхавшись, её голос сорвался. «И электрическую, и, кажется, кинетическую, и биологическую! Это... это энтропийный вампир!»
Они влетели в лес, под сень темных, молчаливых, как монахи, вековых елей. Казалось, они нашли укрытие, спасение. Но тишина леса была не лучше тишины озера. Она была настороженной, враждебной, полной скрытого напряжения. Воздух под пологом был холодным и спертым.
«Останавливаемся! Передышка!» — Соколова встала спиной к огромной, мохнатой ели, её грудь вздымалась под разгрузочным жилетом. «Орлов, рация! Попробуй выйти на связь с базой, на любую запасную частоту!»
Орлов, с силой стуча костяшками пальцев своей живой руки по тактильному интерфейсу на кибернетическом предплечье, где был встроен многоканальный коммуникатор «Ласточка-М», лишь мрачно покачал головой. «Глушит на корню. На всех частотах, включая экстренный канал «Омега» — сплошной белый шум, модулированный этим... гудением. Эта тварь создает вокруг себя сферу тотального радиоэлектронного подавления. Мы в изоляции».
«Значит, рассчитываем только на себя и на то, что есть при нас», — Соколова перевела дух, её взгляд, холодный и острый, упал на Алексея. «Волков. Оперативный отчет. Что это? Это и есть твоя «больная Система»? Её иммунный ответ?»
Алексей, прислонившись к холодной, шершавой коре дерева, с трудом ловил дыхание. Внутри него всё кричало и сжималось в комок. Он чувствовал Присутствие так же ясно, как собственное сердцебиение. Оно было не механическим, не цифровым. Оно было... биологическим. Но не в земном понимании. Чудовищно древней, одинокой, гипертрофированной формой жизни, застрявшей в этой реальности, как в ловушке, и медленно угасающей, пожирающей саму себя и всё вокруг в тщетной попытке выжить.
«Нет... это не «Система», — выдохнул он, и его голос был хриплым от напряжения. «Это... нечто другое. Чужеродное. Живое. Но не так, как мы. Оно... спит. Или болеет. И оно бесконечно голодное. Оно питается... всем. Энергией, материей... информацией... памятью...»
«Значит, «Стирание» здесь — это просто... побочный продукт, способ питания?» — уточнила Елена, не отрываясь от своего планшета, её пальцы летали по сенсорному экрану, внося поправки в модель аномалии.
«Не только. Это... побочный эффект. Как... как испарение от раскаленного металла. Как радиация от ядерного взрыва. Оно не хотело никого стирать. Оно просто... существует. Дышит. А мы, со своей сложной психикой и памятью, оказались рядом с эпицентром. Как мотыльки у раскаленной спирали».
Внезапно Орлов резко поднял руку, сигнализируя о тишине. Его кибернетический глаз с мягким жужжанием вращался в глазнице, меняя фокусное расстояние, его красная точка-прицел металась по стволам деревьев. «Движение. Впереди. Метров тридцать. Один источник. Двуногий».
Все замерли, вжимаясь в стволы деревьев, затаив дыхание. Из густой чащи, медленно и неуверенно, шатаясь, вышла фигура. Это был один из тех самых оперативников «Элегии», что пропали двумя днями ранее. Его серый комбинезон был в грязи и изодран в клочья, лицо покрыто ссадинами и подсохшей кровью. Он шатался, его глаза были остекленевшими, взгляд блуждающим.
«Свои... ребята...» — прошептал он хрипло, с надрывом, протягивая дрожащую руку. «Помогите... я.. я ничего не помню... кто я... где я...»
Соколова, повинуясь инстинкту, сделала шаг вперед, но Алексей, движимый внезапным, слепым ужасом, схватил её за запястье с силой, которой от него никто не ожидал.
«Нет!» — его голос был полон животного страха. «Не подходи! Это не он! Это не человек!»
Он смотрел на «оперативника» и не видел за его глазами ни мыслей, ни страха, ни личности. Он видел лишь пустоту, черную, бездонную дыру, аккуратно обернутую в тонкую, почти невидимую пленку чужеродной, молочно-зеленой энергии. Это была приманка. Хищница раскинула сети.
Но его предупреждение прозвучало слишком поздно. «Оперативник» улыбнулся. Улыбка была неестественно широкой, его рот растянулся до невозможного, обнажив не зубы, а сплошную, мерцающую, черную как смоль пустоту. Его тело начало размываться, терять человеческие очертания, превращаясь в подобие светящегося, аморфного силуэта, сотканного из того же мертвенного зеленого света.
«Приятного аппетита...», — просипело нечто его голосом, но с множественными, накладывающимися друг на друга гортанными тонами, и эта гибридная сущность ринулась на них с пугающей скоростью.
Орлов выстрелил первым. Залп «Грома», ярко-синяя молния сконцентрированной энергии, прошел сквозь светящийся силуэт, почти не задев его, и оставил на стволе соседней сосны глубокую, обугленную воронку, из которой повалил дым. Сущность, не замедляясь, достигла Орлова и, как гигантская пиявка, обвилась вокруг его кибернетической руки, от локтя до плеча.
Раздался душераздирающий скрежет и шипение. По руке пробежали снопы искр, пахнущих паленой пластмассой и озоном. Индикаторы на руке замигали аварийным красным. Орлов закричал — не столько от боли, сколько от ярости, шока и ужаса, пытаясь оторвать от себя эту присосавшуюся тварь. Соколова открыла огонь из своего «Грома», но лучи, словно ножи, лишь рассекали светящуюся, желеобразную массу, которая тут же, с противной влажностью, смыкалась обратно, не причиняя сущности видимого вреда.
Алексей стоял в ступоре, наблюдая, как чужеродная энергия пожирает сложную механику, впитывая её, как губка впитывает воду. И вдруг, в его голове, поверх паники, вспыхнуло чужое, холодное знание. Не его. Знание инженера-кибернетика, физика-энергетика, специалиста по силовым установкам, чью память он поглотил когда-то в недрах «Элегии».
«Электричество! Чистая энергия!» — крикнул он, и его голос прозвучал чужим, уверенным тоном. «Она питается именно ей! Орлов, отключи руку! Сбрось питание! Экстренный сброс!»
Орлов, с трудом соображая сквозь волну боли и паники, нащупал на своем поясе маленький, защищенный колпачком тумблер аварийного отключения и дернул его. Раздался щелчок, и кибернетическая рука замерла, свет в ней погас, искрение прекратилось. Молочно-зеленая сущность, лишившись желанного источника питания, на мгновение замерла, а затем, словно с обидой и разочарованием, отцепилась и отступила в тень, снова приняв на несколько секунд форму «оперативника», который с немой укоризной покачал головой и растворился между деревьями, как мираж.
Орлов, тяжело дыша, прислонился к дереву. Его лицо было землисто-серым, на лбу выступил крупный пот. «Черт... она выжгла силовые шины и половину процессорных контуров... рука... рука парализована. Полный отказ».
«Держись, майор», — бросила Соколова, её взгляд метался, считывая обстановку, оценивая угрозу. «Елена, анализ? Идеи?»
«Оно когерентно только при внешней подпитке!» — выпалила Елена, не отрываясь от планшета, на экране которого строились сложные графики поглощения энергии. «Оно держит форму, пока есть внешний источник энергии для ассимиляции! Без него — распадается на пассивную среду! Наша техника, наши источники питания — для него как свежая кровь для вампира!»
«Значит, против него бесполезно любое стандартное оружие направленной энергии «Элегии», — констатировала Соколова с ледяным, почти машинным спокойствием. «Что остается? Штык-нож? Саперная лопатка?»
Алексей смотрел на свою дрожащую, бледную руку. Он чувствовал Присутствие. Оно было везде. В земле под ногами, в воздухе, которым они дышали, в самых древесных стволах. Оно наблюдало. И ждало. Выжидало. И тогда его осенило. Озарение пришло не из его разума, а из той самой, чужеродной для этого места, памяти, что он носил в себе.
«Память...», — прошептал он. «Оно питается и ею. Поглощает информацию... Но... это улица с двусторонним движением. Можно не только брать... но и дать. Дать слишком много».
Он закрыл глаза, перестав бороться с хаосом внутри.
Он перестал быть Алексеем Петровым.
Он перестал быть Артёмом Волковым.
Он стал просто сосудом, проводником. Он открыл все внутренние шлюзы и позволил бурной, неукротимой реке чужих жизней, чужих воспоминаний хлынуть наружу. Он не направлял её. Он не контролировал. Он просто... выпустил её на волю.
И лес вокруг них изменился. Преобразился.
Воздух задрожал, заколебался, как над раскаленным асфальтом. Призрачные, полупрозрачные, мерцающие фигуры возникли между деревьями, зашевелились в кустах. Древние викинги в звериных шкурах, с секирами и круглыми щитами, прошедшие по этим землям тысячу лет назад. Солдаты Великой Отечественной в рваных, покрытых грязью шинелях, с винтовками Мосина наперевес, с пустыми глазами. Охотники каменного века в одеждах из грубо выделанных шкур, с каменными топорами и копьями с костяными наконечниками. Лес наполнился тенями, эхом чужой, давно ушедшей памяти, которую он носил в себе, как ковчег.
Молочно-зеленая сущность, уже подбирающаяся к ним, с другой стороны, остановилась в явной нерешительности. Эти призраки не излучали привычной энергии. Они были чистой информацией. Чистой, структурированной, но абсолютно чужеродной памятью. И для существа, питающегося и тем, и другим, этот концентрированный, несовместимый поток был невыносимым, противоречивым сигналом. Это было как предложить алкоголику чистый, 96-градусный спирт — слишком концентрированно, слишком много, слишком чуждо для усвоения.
Сущность отпрянула. Её форма заколебалась, стала рыхлой, потеряла четкость очертаний. Она металась на месте, не в силах ни ассимилировать этот хаос, ни игнорировать его.
«Что... что ты делаешь?» — с ужасом и изумлением прошептала Елена, глядя на танцующие между сосен, беззвучно кричащие миражи прошлого.
«Я… перегружаю его сенсоры... его... сознание...», — с трудом выдавил Алексей. Ему казалось, что его череп вот-вот треснет по швам. «Оно не может переварить... столько «чужого» ... столько несвязанных воспоминаний... это для него... яд...».
Соколова, не теряя ни секунды, воспользовалась замешательством аномалии. «Отступаем! Глубоко в лес! В сторону от озера! Ищем естественное укрытие! Быстро!»
Они снова побежали, оставив позади танцующие, медленно тающие тени и сбитое с толку, дезориентированное Присутствие. Алексей бежал, почти не видя дороги, его вела за руку Соколова. Он чувствовал, как щупальца разума твари снова начинают тянуться к ним, но теперь они были слабые, неуверенные, их «хватка» ослабла.
Наконец, они наткнулись на полуразрушенную, заброшенную избу-зимовье, почти вросшую в землю, с провалившейся крышей и покосившимися, почерневшими от времени срубами. Вломившись внутрь, Орлов, используя одну здоровую руку и ногу, забаррикадировал скрипучую дверь массивным обломком рассохшегося стола.
Внутри пахло столетиями плесени, пыли, гниющего дерева и векового, беспросветного одиночества. Было темно, сыро и холодно. Свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах и крыше, был тусклым и серым. Они рухнули на гнилой, прогибающийся пол, пытаясь отдышаться, привести в порядок разбежавшиеся мысли.
Мир снова затих. Но теперь они знали — эта тишина была обманчива. Она была затаившимся, терпеливым дыханием зверя, затаившегося за дверью.
«Ты... как ты это сделал?» — первым нарушил молчание Орлов, смотря на Алексея с новым, незнакомым выражением — сложной смесью страха, уважения и физиологического отвращения.
«Я... не я», — просто сказал Алексей, чувствуя, как по его лицу текут горячие слезы, чьи именно — он не знал. Монаха-аскета? Умирающего воина? Отчаявшегося ученого? Всех сразу. «Они... они помогли. Я просто... попросил».
««Они»», — повторила Соколова. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на него пристально, не моргая. «Твои призраки. Ты использовал их не как щит, а как... дымовую завесу. Информационную».
«Как оружие», — поправила её Елена, её глаза горели в полумраке хижины, отражая мерцание её планшета. «Оружие направленного информационного воздействия. Он не атаковал энергией. Он атаковал смыслом. Чужеродным, несовместимым для этой сущности смыслом. Он заставил её «подавиться»».
«Значит, у нас есть тактический способ защищаться, контратаковать», — подвела итог Соколова. Её голос вновь обрел привычную сталь и уверенность. «Но этот способ истощает наш главный, невосполнимый ресурс». Она перевела взгляд на Алексея. «Сколько еще таких... «залпов» ты сможешь провести?»
«Я не знаю...», — честно ответил он, и в его голосе звучала пустота. «Они... они не бесконечны. И каждый раз... когда я это делаю... я чувствую, как их голоса становятся... тише. Как стираются грани... Я теряю их. И... теряю себя».
Он с ужасом понимал, что это была пиррова победа. Он отбил одну атаку, но заплатил за это куском собственной, хрупко собранной идентичности. Он был свечой, которая отгоняла тьму, сжигая саму себя, свой фитиль.
Внезапно, тяжелая, скрипучая дверь избы содрогнулась от мощного, глухого удара. Потом еще одного. Дерево трещало, щепки полетели внутрь. За дверью что-то было. Большое. Тяжелое.
«Оно нашло нас», — безразлично, с усталой обреченностью сказал Орлов, с трудом поднимаясь и упираясь здоровым плечом в дверь. Его испорченная кибернетическая рука безжизненно болталась, как груз.
Соколова встала рядом с ним, уперевшись в древесину. Елена, отбросив планшет, схватила тяжелый, покрытый плесенью обломок бревна.
Алексей остался сидеть на полу. Он закрыл глаза, снова погружаясь в себя, в тот океан, что бушевал у него внутри. Но на этот раз он искал не память воинов или ученых. Он искал тот самый, чистый, структурированный сигнал. Сигнал «Системы». Предупреждение, которое он слышал на берегу.
«...опасность... зона карантина... не входи...»
Почему «карантин»? Что или кто здесь был помещен на карантин? Само это озеро? Эта древняя, голодная сущность?
И тогда, как пазл, в его сознании сложилась ужасающая картина. Он всё понял.
«Оно не нападает на нас», — сказал он вслух. Его голос прозвучал странно спокойно, отрешенно.
Все обернулись на него, оторвавшись от трещащей двери.
«Оно защищается. От нас. Мы... мы нарушили карантин. Мы вошли в зону, которую «Система» изолировала, законсервировала. Чтобы сдержать... это». Он указал пальцем на дверь, которая трещала и прогибалась под напором невидимой силы.
««Стирание»... это не атака этой твари. Это... защитный барьер «Системы». Поле, которое не дает этой штуке выбраться наружу, пожирая любую сложную информацию, любую память на границе, создавая буферную зону. А мы... мы проникли внутрь. Мы внутри пузыря. И теперь оно, это существо, пытается уничтожить инфекцию, нарушившую его покой. Нас».
Удар в дверь усилился. Доски начали ломаться с громким хрустом. В щели между ними просачивался мертвенный, ядовито-зеленый свет, и в избу потянуло запахом озона и гниющих водорослей.
«Прекрасная новость», — хрипло, беззлобно рассмеялся Орлов. «Значит, мы не охотники. Мы мыши, по глупости забравшиеся в клетку к спящему тигру и разбудившие его».
«Как нам выбраться?» — спросила Соколова, и её взгляд, тяжелый и требовательный, был прикован только к Алексею.
Он снова погрузился в себя, в бурлящий поток чужих знаний, ища ответ, ключ. И нашел. Не готовый рецепт, не схему, а обрывок, намек, теорию. Знание физика-теоретика, когда-то работавшего с пространственными сингулярностями и кротовыми норами.
«Фокус...», — прошептал он. «Нам нужно создать фокус... точку сингулярности, точку перегрузки. Выпустить всю эту накопленную энергию... всю эту память... в одну точку пространства-времени. Прожечь дыру в этом защитном барьере... хоть на секунду. Создать... вспышку».
«И как это сделать?» — спросила Елена, её голос дрожал.
Алексей посмотрел на свои дрожащие руки. «Я ... я буду фокусом. Линзой. Но мне нужна энергия. Очень много чистой, неструктурированной энергии. Больше, чем есть у меня... и у всех моих призраков, вместе взятых».
Все молча смотрели на него. План был самоубийственным, отчаянным. Это они понимали без слов. Это читалось в их глазах.
Внезапно Орлов отступил от двери. Он посмотрел на свою парализованную, обугленную кибернетическую руку, затем на Алексея. В его единственном живом глазу вспыхнула странная, почти святая решимость.
«У меня есть энергия», — сказал он тихо, но очень четко. «Аварийный ГСД ионной батареи моего протеза. Его хватит, чтобы спалить дотла половину ангара. Должно хватить и на твой «фокус», чудо-юдо».
«Виктор, нет... это...» — начала Соколова, но он перебил её, посмотрев прямо в глаза.
«Капитан, это приказ?» — его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей.
Соколова замерла, её челюсти сжались, затем она медленно, с трудом, покачала головой. «Нет, майор. Это... твой выбор».
Орлов кивнул, коротко и деловито. Он подошел к Алексею, все еще сидящему на полу, и протянул ему свою здоровую, живую руку, словно для рукопожатия. «Давай, пацан. Сделаем им фейерверк, который запомнится. Только смотри, не обожгись».
В тот же миг дверь избы с оглушительным грохотом распалась, разлетелась на куски. В проеме, заполняя его собой до краев, стояло нечто. Уже не имитация, не химера, а клубящаяся, бесформенная, бьющаяся в конвульсиях масса молочно-зеленого света, в самом центре которой пульсировало что-то темное, похожее на изъязвленное, гигантское сердце. Присутствие вошло в избу. Воздух загустел, стало трудно дышать.
Алексей схватил протянутую руку Орлова. В тот же миг майор свободными пальцами нажал скрытую, аварийную кнопку на своем поясе. Его кибернетическая рука, от плеча до кончиков пальцев, вспыхнула ослепительно, болезненно белым светом, словно маленькое солнце. Через руку Алексея, через всё его тело, ударила волна чистой, нестабилизированной, дикой энергии. Боль была адской, всепоглощающей. Он закричал, но не услышал собственного крика.
И снова открыл шлюзы. На этот раз — наизнанку, до дна.
Он не выпускал память наружу, как раньше. Он втягивал в себя чудовищный ГСД энергии Орлова и направлял его, как таран, в самый центр кипящего хаоса своих воспоминаний, создавая чудовищный, нестабильный реактор из прошлого, настоящего и чистой силы.
Комната, изба, лес — всё исчезло. Он парил в центре ослепительного вихря света, звука и образов. Он видел лица всех, кем он был, кем он когда-либо мог быть. Всех, чью память он вобрал в себя. Они смотрели на него. И затем, один за другим, как гаснущие звезды, они начали тускнеть, растворяться, отдавая последнее, что у них было — саму квинтэссенцию своего «я», свою душу — на этот единственный, безумный, отчаянный выстрел в никуда.
Он чувствовал, как где-то рядом, в реальном мире, рушится ткань барьера. Как возникает трещина, разрыв.
А потом всё остановилось. Наступила абсолютная, беззвучная, черная пустота.
Алексей упал на гнилые доски пола, обессиленный, пустой, как выпотрошенная рыба. В ушах стоял высокочастотный звон. Он видел размытые фигуры, склонившиеся над ним. Соколова и Елена, с лицами, искаженными усилием, тащили его за руки, волоком. Орлов лежал неподвижно в стороне, его кибернетическая рука была черной, дымящейся, оплавленной руиной.
Они выбежали из развороченной избы. Лес был прежним, но то давящее, всепроникающее Присутствие исчезло. Отступило. На время. Цена была заплачена.
Вдалеке, сквозь деревья, виднелась опушка и их разбитый, на половину поглощенный «Буйвол». И что-то еще. Над озером, в том месте, где они стояли час назад, висел бледный, но отчетливый световой шрам, дрожащий, как мираж, — след от того чудовищного выстрела, шрам на самой реальности, временный проход.
Они выползли из леса и рухнули на землю у колес своей мертвой машины. Было тихо. По-настоящему, глубоко тихо. Даже ветер не шелестел листьями.
Алексей лежал на спине и смотрел в серое, низкое карельское небо. Он был пуст. Его призраки молчали. Впервые за долгое, долгое время в его голове была только его собственная, израненная, одинокая мысль, и оглушительная тишина.
Он спас их. Он нашел способ. Но он чувствовал, что оставил в той проклятой избе часть своей души, часть тех, кто был с ним. И он с холодной ясностью понимал, что это была только первая, самая малая битва в войне, которую он не выбирал. Война с больной, искалеченной реальностью только начиналась. И он, по воле случая, стал её главным полем боя.
Глава 6. Цена возвращения.
Первое, что ощутил Алексей, продираясь сквозь ватную толщу беспамятства, — это боль. Она не была острой или режущей, скорее, глухой, разлитой по всему телу, ноющей, как после жестокого, продолжительного избиения. Каждая мышца, каждый сустав, каждое сухожилие напоминали о себе тупым, навязчивым сигналом перенапряжения, о той чудовищной, нечеловеческой энергии, что прошла через него, словно через громоотвод. Но физическая боль, как он с удивлением обнаружил, была ничтожной, почти призрачной по сравнению с внутренней, ментальной пустотой, что зияла в нем. Та самая тишина в его голове, которой он почти обрадовался сначала, как прекращению оглушительного шума, теперь давила на сознание, на самое его «я», как многотонная свинцовая плита. Он был один. По-настоящему, абсолютно один. Эхо чужих жизней, этот постоянный, навязчивый фоновый шум, к которому он уже начал привыкать, как к шуму моря, исчез. Осталась лишь зияющая, бездонная пустота, и в её ледяной, безвоздушной тишине — его собственный, жалкий, испуганный и до смешного одинокий голос.
Он лежал на чем-то не просто жестком, а на откровенно неудобном, вибрирующем в такт работе мощного дизеля. Сквозь прикрытые, слипающиеся веки пробивался тусклый, красноватый свет аварийных светильников. Слышал ровный, низкочастотный гул двигателя и чувствовал знакомый, въевшийся в подкорку, запах — коктейль из озона, смазки, холодной стали и человеческого пота. «Буйвол». Но не их «Буйвол». Тот, седьмой, остался там, на проклятом берегу мертвого озера, поглощенный ненасытным песком, ставший жертвой и пищей.
Он осторожно, с трудом приоткрыл глаза, и веки, казалось, скрипели от сухости. Он находился в салоне бронетранспортера, но интерьер был другим, чужим — более новым, стерильным, с другими, более современными сенсорными консолями и приборами на стенах.
Рядом, на противоположных откидных сиденьях, сидели Соколова и Елена. Соколова, откинув голову на вибропоглощающий подголовник, с закрытыми глазами, но по напряженным, до обеления костяшек, пальцам, сжимавшим её колени, было ясно — она не спала, а находилась в состоянии глубокой, сосредоточенной медитации, восстанавливая силы. Елена, с лицом, испачканным сажей и высохшей грязью, с сосредоточенным видом бинтовала голову Орлову, который сидел, прислонившись к холодной броне, его лицо было землисто-серым, истощенным и испещренным морщинами боли. Его кибернетическая рука, вернее, то, что от нее осталось — обугленный, оплавленный, местами разорванный остов, из которого торчали обломки проводников и сплавившиеся процессоры, — была зафиксирована импровизированной шиной из обрезков алюминиевой стойки.
«Очнулся», — хрипло, без интонации, произнес Орлов, не поворачивая головы, его единственный живой глаз был прищурен.
Соколова мгновенно открыла глаза. Её взгляд, острый, сканирующий и оценивающий, как луч лазерного дальномера, скользнул по Алексею, фиксируя малейшие детали. «Как самочувствие? Доклад о состоянии».
Алексей попытался сесть, и волна головокружения и тошноты заставила его с глухим стоном рухнуть обратно на жесткое сиденье. «Пусто...» — прошептал он, и его голос звучал сипло и чуждо. «Внутри... абсолютно пусто. Как... как в выгоревшем доме».
«Ты выжег себя дотла, «Феникс», — констатировала Елена, не отрываясь от перевязки. Её голос был лишен обычного, почти детского научного энтузиазма, в нем звучала лишь глубокая, копящаяся усталость и нечто иное — почти медицинская, отстраненная жалость. «Энцефалограф «Буйвола-09» фиксировал невероятный, зашкаливающий всплеск пси-активности, а затем — резкий, обвальный спад до почти нулевых, вегетативных значений. Ты не просто использовал ресурс, ты... истощил его. До дна».
«Зато мы живы», — бросила Соколова. Её слова прозвучали как сухая, безэмоциональная констатация факта, без тени триумфа или облегчения. «Это был «Буйвол-09» — машина группы быстрого реагирования с соседнего, резервного поста «Элегии» - «Вепрь». Мы вышли на коротковолновую связь в тот момент, когда ты... проделал эту брешь в барьере. Они нас подобрали на опушке, в трех километрах от озера».
Алексей молча кивнул, ощущая, как дребезжит его собственная голова. Цена была заплачена сполна. Он спас их, вытащил из пасти чудовища, но что он потерял? Он был похож на уникальную, бесценную библиотеку, в которой в отчаянной попытке согреться сожгли все книги, все свитки, все фолианты. Остались лишь пустые, закопченные стеллажи и пепел на полу.
Путь назад в подземный, похожий на улей комплекс «Элегии» прошел в гнетущем, не нарушаемом ни словом молчании. Даже Орлов, обычно не упускавший случая для язвительного комментария, хранил молчание, уставившись в одну точку на противоположной стене. Потеря руки, близость непостижимой смерти и, возможно, нечто большее — осознание того, через что им пришлось пройти, — наложили на его обычно циничное лицо отпечаток глубокой, нехарактерной серьезности.
Когда транспортер, наконец, въехал в знакомый, освещенный тусклыми прожекторами ангар, их уже ждала медицинская команда в стерильных белых халатах, с набором носилок и портативных диагностических сканеров. Орлова, не церемонясь, быстро, но аккуратно погрузили на носилки с амортизирующим полем и увезли в сторону хирургического отделения. Соколову и Елену, после беглого осмотра, отправили на полное медицинское и психологическое обследование в лазарет. Алексея, шатающегося и почти не реагирующего на окружающее, под руки повели двумя молчаливыми, физически развитыми санитарами обратно в его каюту.
Его каюта, в которую он вошел, показалась ему абсолютно чужой, словно он видел её впервые. Тот самый прикрученный к полу стол, та самая, с тонким матрацем койка, тот же шкаф для личных вещей. Но теперь он был здесь по-настоящему один. Не просто физически, а экзистенциально. Он подошел к маленькому, мутному умывальнику, посмотрел в потрескавшееся зеркало. На него из зазеркалья смотрел все тот же юноша, Артём Волков. Те же черты, тот же разрез глаз. Но в этих серых, слишком больших глазах не было ни паники новичка, ни тяжести преждевременно полученного знания, ни огня чужих сознаний. Была только усталость. Глубокая, вселенская, выжженная усталость, простиравшаяся дальше, чем он мог видеть.
Он проспал, как показалось, целую вечность, без сновидений, без мыслей, погруженный в черный, беззвучный вакуум. Его разбудил тот же настойчивый электронный звонок. На столе стоял стандартный металлический поднос с едой. Он ел механически, не ощущая ни вкуса, ни запаха, ни температуры. Еда была просто топливом, необходимостью для поддержания биологической машины.
Спустя несколько часов, проведенных в состоянии прострации, дверь в каюту открылась без предупреждения. На пороге стояла Соколова. Она была в свежем, только что выданном комбинезоне, её короткие, темные волосы были влажными, словно после душа, от них исходил слабый запах дешевого, казенного мыла. Но темные, глубокие тени под глазами и застывшая маска напряжения на лице выдавали её истинное состояние.
«Собирайся. Громов ждет полного, развернутого отчета. Немедленно», — сказала она просто, без предисловий.
Алексей, не глядя на нее, лишь молча кивнул и, преодолевая слабость в ногах, поднялся с койки.
Кабинет Громова встретил их все той же гнетущей, насыщенной скрытыми смыслами атмосферой. Полковник сидел за своим массивным дубовым столом, его длинные, худые пальцы были сложены домиком перед лицом. Он молча, изучающе указал им на два жестких кожаных кресла, стоящих напротив.
«Начните, капитан. Детально», — произнес он, его голос был ровным и безразличным, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды.
Соколова отчиталась безупречно четко, по-военному, выверенно. Без эмоций, без личных оценок, без домыслов. Только факты, выстроенные в хронологическом порядке: прибытие на объект «Лебедь», первичные замеры фона, визуальный контакт с аномалией, атака псевдоподий, отступление в лес, обнаружение подводной лодки-фантома, первый контакт с химерой, теория «карантина», выдвинутая активом «Феникс», отчаянная оборона в заброшенной избе и... финальный, ценой невероятных потерь, прорыв. Она не приукрашивала и не умаляла роль Алексея. Она просто констатировала: «Актив «Феникс» корректно идентифицировал природу угрозы как объект, помещенный «Системой» на карантин, и предпринял нестандартные действия, приведшие к временной нейтрализации аномалии и обеспечению нашего выживания и эвакуации».
Громов выслушал, не перебивая, не двигаясь, его лицо оставалось непроницаемой маской. Затем его тяжелый, всевидящий взгляд медленно переместился на Алексея.
«Ваша теория о «карантинных» зонах... представляется не только интересной, но и, судя по совокупности фактов, имеющей право на существование. Гипотеза о том, что «Стирание» является не вражеской атакой, а санитарным кордоном, выстроенным некоей «Системой» ... это кардинально меняет всю нашу оперативную парадигму». Он сделал театральную паузу, давая словам впитаться, как яду. «Но в текущий момент меня интересует другой аспект. Состояние актива «Феникс». Предварительный доклад медслужбы крайне неутешителен. Уровень пси-эманаций упал до минимальных, фоновых значений. Когнитивные реакции замедлены. Энцефалограмма показывает признаки глубокого психического истощения. Что, по вашему мнению, произошло?»
Алексей смотрел на свои бледные, чуть дрожащие руки, лежащие на коленях. «Я ... я их потратил. Всех. Чтобы создать тот «фокус»... тот разряд». Его собственный голос показался ему доносившимся издалека, тихим и плоским, как у робота.
«Вы потратили свой основной тактический ресурс», — уточнил Громов, и в глубине его холодных глаз что-то мелькнуло. Не разочарование, нет. Скорее... холодный, расчетливый пересмотр стратегических планов. «Значит, в вашем текущем состоянии ваша оперативная полезность для «Элегии» стремится к нулю. Вы — пустая оболочка».
В кабинете повисла тягостная, давящая пауза. Соколова, сидевшая с идеально прямой спиной, чуть заметно напряглась.
«Однако, — продолжил полковник, разбивая тишину, — тот эмпирический факт, что вы смогли не просто использовать, а именно целенаправленно израсходовать этот ресурс, указывает на его принципиальную возобновляемость. Или, если угодно, на возможность его... контролируемой перезарядки».
«Что вы конкретно предлагаете, товарищ полковник?» — спросила Соколова, её голос был стальным.
«Я не предлагаю. Я констатирую сложившуюся оперативную необходимость. Актив «Феникс» требует срочного восстановления. И у нас, к счастью, имеются для этого соответствующие средства». Громов плавно открыл один из ящиков стола и достал оттуда небольшой, матово-черный чип, похожий на карту памяти для старых компьютеров, и положил его перед собой на полированную поверхность. «Архивы «Элегии» отдела «Сигма». Они содержат не только сухие отчеты и полевые донесения. Мы десятилетиями собирали... артефакты иного рода. Материальные носители информации, несущие на себе мощные отпечатки чужих сознаний, сильных эмоциональных переживаний, моментов высочайшего кризиса. Осколки чужих драм, страстей и агоний, если угодно. До сего момента они были просто музейными экспонатами, предметами изучения для наших теоретиков. Теперь... они могут стать топливом. Для вас».
Алексей с растущим, леденящим душу ужасом посмотрел на безобидный с виду чип. Он чувствовал... ничего. Ни отторжения, ни страха, ни даже интереса. Только все ту же, давящую пустоту.
«Это... крайне опасно и непредсказуемо, товарищ полковник», — сказала Соколова, и в её голосе впервые прозвучали нотки открытого протеста. «Мы не знаем отдаленных последствий такого вмешательства. Мы не знаем, как его психика отреагирует на такую... насильственную интеграцию».
«Без этого он тактически бесполезен», — холодно, как удар скальпеля, парировал Громов. «А бесполезные, нестабильные активы, как вам прекрасно известно, капитан, подлежат немедленной утилизации. Выбор, если его можно так назвать, остается за ним». Он уставился на Алексея, и его взгляд был тяжелым, как гиря. «Вы желаете вновь обрести статус стратегического оружия? Или предпочитаете без промедления разделить участь прочих «нестабильных рекрутов», чья полезность была исчерпана?»
Угроза витала в спертом воздухе кабинета, тяжелая, осязаемая и неоспоримая. Утилизация. Стирание. Он был симптомом, ошибкой в коде реальности. И от ошибок, как от бракованных деталей, избавляются. Быстро и без сантиментов.
Он медленно, с трудом, как бы против своей воли, кивнул. У него не было выбора. Никакого.
«Хорошо», — Громов убрал чип обратно в ящик, как будто только что заключил сделку. «Процедура начнется завтра, в 08:00. А сейчас... — он откинулся на спинку своего кресла, — у меня есть для вас новое задание. Вернее, для капитана Соколовой. Вас временно отстраняют от полевых операций. Вам предстоит кропотливая работа с архивом «Сигма». Необходимо проанализировать и перекрестно проверить все имеющиеся данные по объекту «Лебедь» и всем схожим, неклассифицированным аномалиям за последние двадцать лет. Нужно найти закономерности, маркеры. Вполне вероятно, что «карантинных» зон, подобных этой, существует не одна».
Соколова, казалось, хотела что-то возразить, её челюсти напряглись, но она лишь сжала губы в тонкую белую полоску и кивнула, как автомат. «Поняла. Будет исполнено».
«Что касается вас, актив «Феникс», — Громов снова перевел свой взгляд-рентген на Алексея, — ваша задача на сегодня — отдых и накопление физических сил. Завтра вас ждет... глубокая перезагрузка. Будьте готовы».
Выйдя из кабинета, они молча, втроем, шли по безликому, освещенному холодным светом коридору. Даже воздух здесь казался другим — стерильным и враждебным.
«Это чистейшее безумие, Ирина», — наконец, сорвавшись, выдохнула Елена, которая ждала их снаружи, нервно теребя в руках свой планшет. «Мы не имеем ни малейшего понятия, что произойдет, если он... «загрузит» в себя эти артефакты! Это же не данные, это... эмоциональные сгустки, психические вирусы!»
«У нас нет иного выбора, Лена», — тихо, но твердо ответила Соколова, не глядя на нее. «Громов, как всегда, прав в своей безжалостной логике. Без своих способностей он... ничто. Пустое место. И его ликвидируют. Как брак». Она на мгновение остановилась и посмотрела прямо на Алексея, и в её глазах, обычно таких холодных, мелькнуло нечто сложное, почти человеческое. «Держись, Волков. Выжить — вот наша главная тактическая задача на данном этапе. Всё остальное — вторично».
Алексей не нашел, что ответить. Он чувствовал себя марионеткой, которую готовят к очередному, еще более зрелищному и опасному представлению. Его воля, его страхи, его угасающая личность — никого не интересовали. Он был инструментом. И сейчас его точили, перетачивали и готовили к новой, более тяжелой работе.
Вечером он сидел в своей каюте, уставившись в голую, бетонную стену. Пустота внутри была невыносима, она звенела в ушах, давила на виски. Он попытался усилием воли вызвать из небытия что-то из своей прошлой, настоящей жизни. Лицо матери. Название улицы, где он вырос. Вкус утреннего кофе из кофейни у метро. Но воспоминания были призрачными, блеклыми, как выцветшие от времени фотографии, и они легко уступали место... ничему. Абсолютной, беззвучной тьме.
Вдруг дверь в каюту открылась без предупреждающего звонка. На пороге, залитый светом коридора, стоял Громов. Один.
«Прогуляемся», — сказал полковник и, не дожидаясь ответа или согласия, развернулся и пошел прочь.
Алексей, повинуясь безмолвному приказу, молча последовал за ним. Они шли по длинным, безликим, похожим друг на друга как близнецы коридорам, спускались на лифте с решетчатыми дверями на самые нижние, технические уровни базы. Здесь было еще холоднее, воздух пах озоном и металлической пылью, а гул машин был настолько громким, что отдавался в костях. Наконец, Громов остановился перед массивной, лишенной каких-либо опознавательных знаков, бронированной дверью, окрашенной в тускло-серый цвет, с встроенным сканером сетчатки глаза.
«Есть вещи, которые не доверяют даже самым детальным отчетам», — сказал Громов, прикладывая свой глаз к окуляру сканера. Раздался тихий щелчок, и дверь с глухим, утробным стуком отъехала в сторону, открывая черный провал.
Внутри была небольшая, круглая, как цилиндр, комната. Стены, пол и потолок были покрыты мягкими, звукопоглощающими панелями свинцово-серого цвета. В центре, подобно пауку в паутине, стояло кресло — не просто кресло, а сложный, многофункциональный агрегат, похожий на те, что использовались для пси-сканирования, но на порядок более сложный, опутанный десятками толстых оптоволоконных кабелей, излучателей и датчиков, свисавших с потолка, словно щупальца. Стены комнаты были сплошь уставлены мониторами, на которых в режиме реального времени бежали строки сложного, нечитаемого кода и графики.
«Завтра здесь будет происходить не просто медицинская процедура, Волков», — сказал Громов, медленно обходя кресло, его пальцы скользнули по холодной пластмассе подголовника. «Это будет глубокое, контролируемое погружение. Ты войдешь в прямой, нефильтрованный контакт с чужими воспоминаниями, с чужими экзистенциальными кризисами в максимально контролируемой среде. Но контроль, как ты должен понимать... понятие весьма и весьма относительное». Он остановился прямо напротив Алексея, и его тень накрыла его с головой. «Ты чувствуешь пустоту. Это естественная реакция на потерю. Но Природа, как и реальность, пустоты не терпит. И если ты не заполнишь её сам, осознанно и волевым усилием... её заполнят другие. Без спроса. Цель завтрашнего дня — не просто механически восстановить твои тактические способности. Цель — направить их. Сделать управляемыми, предсказуемыми. Ты был диким, заброшенным полем, поросшим сорняками. Мы сделаем из тебя... ухоженный, структурированный сад. С четкими границами».
В его словах была страшная, железная, не оставляющая места для возражений логика. Алексей с леденящей ясностью понимал, что его не просто «чинят». Его перепрошивают. Перекраивают. Делают удобным.
«Почему вы мне все это говорите?» — с трудом выдавил Алексей, и его голос прозвучал хрипло в гулкой тишине комнаты.
«Потому что солдат, настоящий солдат, должен досконально понимать свою миссию и свою роль в общей стратегии», — без заминки ответил Громов. «И орудие — свой принцип действия, свои пределы и свою цену. Ты больше не «несанкционированный носитель», Волков. Начиная с завтрашнего дня, ты становишься официальной, неотъемлемой частью аппарата «Элегии». Добровольно или нет — уже не имеет никакого значения». Он указал на кресло изящным движением руки. «Завтра это кресло станет твоим алтарем, твоим тиглем. Ты принесешь в жертву то, что еще осталось от Алексея Петрова, и родишься заново. Как «Феникс». Настоящий, управляемый и эффективный. С этим тебе придется смириться».
Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив Алексея одного в холодной, технологичной, бездушной клетке.
Алексей стоял, не в силах оторвать взгляд от кресла. Оно внушало первобытный, животный ужас. Но в самой глубине его опустошенной, выжженной души, сквозь толщу апатии и страха, шевельнулось нечто иное. Не страх. Не сопротивление. Почти... любопытство? Жажда снова почувствовать что-то, что угодно, — боль, rage, отчаяние, — лишь бы не эту всепоглощающую, безмолвную пустоту?
Он медленно, как лунатик, подошел и коснулся холодной, отполированной до блеска пластмассы подголовника. Он представлял, как завтра сюда подключат те самые артефакты — осколки чужих драм, чужих страстей, чужих агоний. И он должен будет добровольно впустить их в себя, в свое святилище. Позволить им жить в нем, говорить его голосом, смотреть его глазами.
Он был подобен выжженной, бесплодной земле после ядерной зимы. И Громов, этот безжалостный садовник, собирался засеять его чужими, генномодифицированными семенами, не ведая, что прорастет на этой отравленной почве. Кто выйдет из этой комнаты завтра? Алексей Петров, архивист из будущего? Артём Волков, несчастный рекрут? Или нечто третье, чудовищное и прекрасное? Новое существо, сшитое из лоскутов чужих судеб, созданное для одной-единственной цели — вести войну, которую не оно выбирало.
Он вышел из комнаты и побрел, почти не видя дороги, обратно в свою каюту. По пути он увидел Соколову. Она стояла у огромного, забранного в стальную раму окна-иллюминатора, в которое был виден лишь черный, непроглядный камень подземной породы. Она услышала его шаги и обернулась. Их взгляды встретились, и на мгновение в серых, холодных глазах капитана что-то дрогнуло.
«Он показал тебе... ту комнату?» — спросила она тихо, почти шепотом.
Алексей молча кивнул.
«Я не могу тебя остановить», — сказала она, и в её голосе впервые за все время прозвучала нескрываемая, горькая нерешительность. «Приказы... миссия... долг... всё это...».
«Я знаю», — ответил он, и его собственный голос удивил его своим спокойствием.
«Но... — она снова отвернулась к черному, ничего не отражающему стеклу, — будь осторожен. Постарайся... не потерять себя там полностью. Нам... мне... — она запнулась, — нужен не просто бездушный инструмент. Нужен... человек. Который понимает. Понимает цену».
С этими словами она быстро, почти бегом, ушла, оставив его с этой невысказанной до конца мыслью. Её слова были крошечной каплей тепла в ледяном, безбрежном океане его отчаяния. Но одна капля слишком мала, чтобы растопить айсберг.
Вернувшись в каюту, он сел на край койки. Завтра его ждало насильственное перерождение. Контролируемое, направленное, рассчитанное. Он смотрел на свои руки — руки Артёма Волкова. Завтра в них, в его разум, в его душу, вольются силы, воспоминания и боли десятков, сотен других людей. Он станет легионом. Но чьим?
Он не знал, кто выйдет из той комнаты завтра. Алексей Петров, хранитель знаний? Артём Волков, солдат-смертник? Или нечто третье? «Феникс» — мифическая птица, возрождающаяся из пепла. Но что, если из пепла возродится не птица, а нечто иное? Нечто, для чего у него еще не было имени.
Он погасил свет и лег в полной темноте, глядя в непроглядную тьму потолка. Пустота внутри по-прежнему зияла, но теперь её края казались более острыми, режущими. Она ждала наполнения. Он боялся этого больше всего на свете. Но он боялся еще больше оставаться в этом безмолвном, одиноком вакууме, где не было даже эха.
Завтра начиналась его новая жизнь. Жизнь оружия. И он, затаив дыхание, слушая стук собственного сердца, ждал команды на выстрел.
Глава 7. Призраки в машине.
Ровно в 08:00, с тихим, но неумолимым шипением пневматики, дверь в его каюту отъехала в сторону. На пороге, залитые безжалостным светом коридора, стояли трое – двое все тех же безэмоциональных, физически развитых санитаров в камуфляжной форме с нашивками медицинской службы «Элегии», и сутулый, худощавый техник в белом лабораторном халате поверх комбинезона. Техник, которого Алексей мысленно окрестил «Очкариком», держал в руках современный планшет с матовым антибликовым покрытием, его пальцы нервно барабанили по корпусу.
«Актив «Феникс». Процедура восстановления оперативного потенциала начинается. Проследуйте с нами», — произнес «Очкарик» монотонным, лишенным всяких интонаций голосом, будто приглашал на плановую и совершенно рутинную флюорографию, а не на рискованный эксперимент по перекраиванию сознания.
Алексей, чувствуя себя как приговоренный на пути к эшафоту, молча, с каменным лицом, последовал за ними. Его шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре. Его вели уже знакомым, заученным до автоматизма маршрутом в ту самую круглую, похожую на склеп комнату-цилиндр. По пути он пытался найти в своем положении ту самую «тонкую иронию», чтобы не сойти с ума от нарастающего ужаса. «Ну что ж, Алексей Петров, архивист первого класса, специалист по систематизации информации. Сейчас тебя будут «перепрошивать», как старый компьютер, забивая оперативную память случайным мусором. Надеюсь, хотя бы прошивка будет получше, чем в моем старом смартфоне – тот вечно глючил и зависал». Но шутки выходили плоскими, горькими и тонули в омуте страха. Главная ирония заключалась в том, что его, человека, чья профессиональная жизнь была посвящена сохранению, каталогизации и упорядочиванию информации, сейчас собирались насильно, без разбора, наполнить чужими, случайными, эмоционально Сжиженными данными, как забивают до отказа старый, трещащий по швам жесткий диск.
Сама комната встретила его все тем же зловещим, техногенным видом, который, казалось, впитался в самые стены. Кресло-паук, опутанное десятками толстых оптоволоконных кабелей и излучателей, по-прежнему занимало центр, подобно алтарю в храме неведомого бога. Мониторы, встроенные в свинцово-серые стены, испускали призрачное, мерцающее свечение, отражающееся в полированном до зеркального блеска полу. Но сегодня здесь, помимо привычной обстановки, присутствовал Громов. Он стоял, прислонившись к одной из центральных консолей, его непроницаемый взгляд был прикован к бегущим строкам данных. Рядом с ним, к некоторому удивлению Алексея, находилась Елена. Она выглядела бледной, серьезной, и ее пальцы с нервной быстротой перебирали край ее белого халата.
Интерлюдия: Елена
Она чувствовала себя соучастницей преступления. Ее научный интерес, ее жажда познать неведомое столкнулись с простым, человеческим пониманием того, что здесь и сейчас происходит. Они не просто восстанавливали инструмент. Они проводили насильственную лоботомию с последующей сборкой нового сознания из подручных материалов. Ее логика кричала, что это необходимо. Ее интуиция – что это ужасно. И этот внутренний разлад сводил ее с ума.
«Приступим», — без лишних предисловий, как команду «начать отсчет», произнес Громов, увидев их.
Техники усадили Алексея в кресло. Оно, к его новому удивлению, оказалось на удивление эргономичным и удобным, мягко облегая тело, что было еще страшнее своей обманчивой заботой. К его вискам, груди и запястьям присоединили холодные, похожие на стальных пиявок, датчики нового поколения с биометрическими сенсорами. На голову опустили шлем – более легкий, аэродинамический, сделанный из матового черного пластика, но от этого не менее пугающий. Внутри шлема он почувствовал легкое покалывание от контакта сотен микроскопических игл-электродов с кожей.
«Процедура будет поэтапной и контролируемой, Алексей», — объяснила Елена, подходя ближе. В ее голосе, сквозь привычную профессиональную строгость, явственно пробивалось беспокойство, которое она не могла скрыть. «Мы будем последовательно, по нарастающей, подключать вас к предварительно отобранным артефактам, начиная с наименьших по энергетическому ГСД. Ваша задача – не сопротивляться потоку. Позвольте информации, эмоциям, воспоминаниям войти в вас. Но... — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — постарайтесь сохранить внутреннее наблюдение. Помните, кто вы. Держитесь за свою... ось».
«Легко сказать, «позвольте войти», — с горькой иронией подумал Алексей. «Попробовала бы она сана «пропустить через себя» какого-нибудь древнего воина, истекающего яростью и кровью, или сумасшедшего алхимика, одержимого идеей философского камня. Держаться за ось... Какая ось, когда на тебя обрушивается цунами из чужих душ?»
«Начинаем с артефакта № 734-Б», — объявил «Очкарик», его голос прозвучал из динамика где-то сверху. «Личный дневник лейтенанта Красной Армии, Николая Орлова. 1942 год. Сталинград. Период наибольшей эмоциональной напряженности – бои за завод «Баррикады».
Один из мониторов ожил, показав увеличенное, цифровое изображение потрескавшегося, в пятнах крови и грязи, блокнота в кожаном переплете, с выцветшими чернильными записями. Алексей почувствовал легкое головокружение, словно его раскрутили на карусели, а затем...
*ЖАР. НЕВЫНОСИМЫЙ, ОБЖИГАЮЩИЙ ЖАР. Печет лицо, губы потрескались. Воздух густой от гари и пыли. Горит не просто город, горит весь мир. В ушах – оглушительный, неумолчный грохот «Катюш», разрывы снарядов, треск пулеметов и пугающе близкие крики – на русском и немецком. В руках – шершавый, знакомый до боли приклад ППШ, пахнущий оружейной смазкой. Запах... Боже, запах! Гари, крови, человеческих испражнений и первобытного, животного страха. «За Родину! За Сталина!» – кто-то хрипит совсем рядом, и этот крик сливается с общим гулом. А в нагрудном кармане гимнастерки, под телом, – крошечный островок прошлого: смятая, затертая фотография девушки Кати с ясными глазами...
Алексей вздрогнул всем телом, застонав. Это было не воспоминание, не картинка. Это было полное, тотальное погружение. Он БЫЛ этим лейтенантом. Он чувствовал его леденящий страх перед следующей атакой, его яростную решимость, его физическую боль от усталости и его щемящую, пронзительную тоску по дому, по мирной жизни.
«Пси-показатели в пределах ожидаемой нормы. Активность стабильно растет», — донесся сквозь грохот сражения в его голове голос Елены, звучавший как из-под толстого слоя воды.
«Продолжайте. Следующий артефакт», — раздался ровный, безразличный голос Громова.
Следующим был «Артефакт № 011-Г» – закопченная глиняная табличка шумерского писца из Ура, датированная III тысячелетием до нашей эры.
**ПЫЛЬ И ЗНОЙ. Тишина писцовой школы, нарушаемая лишь скрипом стило по влажной глине. Монотонная, бесконечная работа: счет урожая ячменя, учет скота. Гнетущая, неоспоримая власть жреца Энлиля. Томительное, полное суеверного страха ожидание сезона наводнений... и тихая, запретная, сладкая мука – любовь к молодой рабыне из храма Инанны, украдкой встреченной у колодца...
Затем – «Артефакт № 455-В» – сломанная, потемневшая от времени бронзовая астролябия арабского мореплавателя XV века Ахмада ибн Маджида.
***СОЛЕНЫЙ ВЕТЕР И СКОЛЬЗКАЯ ПАЛУБА. Ночное небо, усыпанное незнакомыми южными созвездиями. Скрип мачт и снастей каравеллы, разрезающей волны Индийского океана. Давящий страх перед краем мира, где корабли падают в бездну, и жгучее, всепоглощающее любопытство, что же там, за следующим горизонтом... И яркие, как вспышки маяков, воспоминания о жарких ночах в портовых тавернах Александрии и Каликута в объятиях смуглых, пахнущих пряностями красавиц...
Алексей захлебывался этим водоворотом. Он был десятком людей одновременно, в его сознании спорили, сталкивались и переплетались эпохи, культуры, страсти. Но что-то странное и неожиданное начало происходить. Внутри него, в этом кипящем котле из личностей и эпох, начался... стихийный, неосознанный отбор. Его собственное, изначальное «я», его природная, глубинная сущность, которую он сам до конца не понимал и не осознавал, начала как-то инстинктивно фильтровать, сортировать этот хаос.
Ирония его положения достигла в этот момент своего апогея и не ускользнула от него, даже несмотря на адское напряжение. «Вот так всегда, — пронеслось в его перегруженном сознании. — Сваливают на тебя всю работу – разберись, мол, сам, систематизируй. Сортировка, каталогизация, упорядочивание... Мое проклятое и мое единственное призвание, черт побери. Даже когда тебя превращают в свалку, ты не можешь не пытаться навести тут порядок».
И он, сам того не ведая, начал... систематизировать. Ярость, страх и животный ужас воина он отодвинул вглубь, на самые дальние «полки» памяти, оставив для себя лишь полезные качества – железную дисциплину, выносливость, умение действовать в стрессе. Сухие знания писца и навигационные навыки мореплавателя он аккуратно, по полочкам, разложил в своих когнитивных структурах, как когда-то раскладывал дела в архиве. А вот их любовные переживания, их страсть, их тоска по женщине... что-то в нем, глубоко и давно забытое, дремавшее под спудом его собственной, не самой удачливой личной жизни, отозвалось на эти чужие эмоции с особой, болезненной силой.
«Переходим к артефакту № 120-Д», — голос «Очкарика» прозвучал заметно напряженнее. «Особый случай. Перстень с крупным сапфиром в серебряной оправе. Принадлежал... Григорию Распутину. Фрагмент, связанный с ... его личной харизмой и методами влияния».
Елена встревоженно посмотрела на Громова. «Полковник, это рискованно... Мы не до конца понимаем природу этого носителя. Его влияние может быть... коррективным».
«Продолжайте, лейтенант», — был холодный, не терпящий возражений ответ.
Алексей почувствовал нечто совершенно иное. Не страх, не знание, не тоску. Внутрь него, в самую душу, влилась темная, густая, медовая, почти гипнотическая сила. Глубокая, непоколебимая уверенность в себе, доходящая до мании величия. Власть над чужими умами, над их сомнениями и, особенно, над их сердцами. Этот поток был сладким, пьянящим и ядовитым одновременно.
****«Женщины... они все одинаковы в своей глубинной сути. Им нужна не правда, не логика. Им нужна сила. Уверенность. Тайна, окутывающая мужчину. Покажи им это, стань для них загадкой и скалой, и их души, их тела будут твоими...» — прошептал в его сознании низкий, хриплый, полный животной, первобытной мудрости голос, который он с ужасом и очарованием идентифицировал как голос «Старца».
Алексей попытался оттолкнуть это чувство, выбросить его из себя, но оно прилипло к нему, как смола, нашло в нем благодатную почву – ту самую пустоту, одиночество и нереализованность, которые он так боялся заполнить и которые теперь жадно впитывали эту темную харизму.
Процедура длилась несколько мучительных часов. Когда его окончательно, с щелчком, отключили от аппаратуры, он был мокрым от холодного пота и мелко дрожал, как в лихорадке. Физически он был истощен. Но пустота исчезла. Она была заполнена. Переполнена до краев. В его голове стоял нестройный, многоголосый, но уже не такой оглушительный и хаотичный хор. Он снова был «Фениксом». Его оперативный потенциал был восстановлен. Но каким именно «Фениксом» он стал?
Его освободили от креплений, и он, пошатываясь, поднял голову. Его взгляд упал на Елену, которая подошла к нему с портативным биодатчиком, чтобы снять последние показания. И тут случилось нечто странное и непроизвольное. Не думая, почти рефлекторно, он улыбнулся ей. Но это была не его собственная, неуверенная, робкая улыбка. Это была медленная, спокойная, немного загадочная улыбка, в которой читалась многовековая, усталая мудрость и... неподдельный, живой интерес. Уверенность, не требующая доказательств. Сложный коктейль из улыбки опытного арабского мореплавателя, видавшего виды, и гипнотической, проникающей в самую душу уверенности Распутина.
Елена замерла с датчиком в руке, ее щеки покрылись легким, но явным румянцем. Она смущенно, почти по-девичьи, отвела взгляд, сосредоточившись на показаниях прибора. «Показатели... стабильны. Уровень пси-активности восстановлен до 98% от исходного максимума. Но... паттерны изменились. Энцефалограмма показывает новые, устойчивые нейронные связи. Природа их... неясна».
Громов с беззвучным удовлетворением кивнул, его глаза сузились, словно он рассматривал успешно завершенный опыт. «Отлично. Актив «Феникс», вы снова в строю. Ваша новая задача на ближайшие дни – адаптация и тестирование обновленного функционала. Капитан Соколова занята работой в архиве «Сигма». Вам предоставлена свобода передвижения по базе в пределах вашего уровня доступа. Осваивайтесь. Чувствуйте новое состояние. Докладывайте о любых нештатных проявлениях».
Алексея отвели обратно в каюту. Он чувствовал себя... перерожденным. Иным. Мир вокруг казался не просто ярче и острее – он был наполнен смыслами и оттенками, которых раньше не было. Он слышал не только слова людей, но и улавливал смутные, бессознательные отголоски их мыслей, улавливал эмоции, витавшие в воздухе, как запахи. И что самое странное и неожиданное – он начал по-настоящему, глубоко замечать женщин. Не как абстрактные объекты или коллег по несчастью, а как сложные, многогранные и невероятно интересные ландшафты, полные тайн и возможностей.
Ирония его нового положения достигла своего комического апогея, когда он впервые после процедуры зашел в центральную столовую базы. Раньше его взгляд скользил по серой, безликой массе людей в одинаковых комбинезонах. Теперь он видел личности, судьбы, характеры. И его «новые жильцы», этот внутренний комитет, начали активно и порой бесцеремонно проявлять себя.
Проходя мимо стола, где сидели две молодые, симпатичные техника-связистки, он случайно услышал обрывок их оживленного, полного профессионального жаргона разговора о проблемах с заземлением нового высокочастотного передатчика. И тут же, без малейшего усилия с его стороны, его губы сами произнесли уверенным, знающим тоном: «Проблема, скорее всего, кроется в керамическом конденсаторе блока ФАР-207. Они часто выходят из строя при резких перепадах напряжения в наших сетях. Проверьте пайку на четвертой клемме». Он сказал это с легкой, почти небрежной улыбкой, с интонацией инженера-связиста из 60-х, чью память и опыт он, видимо, поглотил, даже не заметив того.
Девушки удивленно посмотрели на него. Одна из них, с умными, живыми карими глазами и стрижкой каре, улыбнулась в ответ, явно заинтересовавшись. «Спасибо за совет, учтем. А вы, оказывается, разбираетесь в старой аппаратуре?»
Алексей, слегка опешив от собственной наглости, мгновенно нашелся и улыбнулся ей в ответ, на этот раз неосознанно используя безотказную, обаятельную и слегка игривую улыбку французского дипломата XVIII века, специалиста по тонким переговорам. «Немного. Любопытно бывает. Старые системы часто надежнее новых, в них есть душа».
В этот самый момент мимо его стола с суровым видом проходила немолодая, крепко сбитая женщина-вахтер, проверявшая пропуска. Его взгляд скользнул по ее строгому, непроницаемому лицу, и он, движимый внезапным порывом своего распутинского «жильца», мягко, почти по-отечески кивнул ей и сказал с легкой, искренней теплотой в голосе: «Тяжелый у вас труд, дочка. Посты нести, порядок блюсти. Уважаю. Царство небесное таким труженикам».
Женщина, обычно абсолютно непробиваемая и угрюмая, на секунду смутилась, ее жесткие черты лица смягчились, и она даже пробормотала в ответ, глядя в пол: «Да ничего... служба. Спасибо».
Вечером того же дня, находясь в общем компьютерном зале, где стояли ряды терминалов с мерцающими зелеными экранами, он столкнулся с лейтенант Кирой Воронцовой – новым, перспективным и уже успевшим заработать репутацию оперативником, недавно переведенным в «Элегию» из другого закрытого института. Она была известна своим острым, как бритва, языком, ледяной сдержанностью, невероятной эффективностью и почти тотальной неуязвимостью для чьего-либо обаяния. Сейчас она, с выражением крайнего раздражения на красивом, с высокими скулами лице, яростно стучала по клавиатуре терминала, пытаясь взломать сложный, многоуровневый шифр в захваченных полевой группой данных с одного из аномальных объектов.
Алексей, проходя мимо с стопкой распечаток, которые он по старой архивной привычке взял «почитать», мельком взглянул на ее экран. И снова его внутренний «комитет» сработал мгновенно и безотказно. Память британского криптографа из Блетчли-Парк времен Второй мировой войны, которого он даже не помнил, чтобы поглощал, вдруг ожила и выдала готовое решение.
«Попробуйте применить метод двойной перестановки Колонна-Строка к третьему шифроблокноту, а затем атаку по модифицированному словарю на основе частотного анализа старославянских символов, — сказал он мимоходом, останавливаясь. — Здесь явно чувствуется рука какого-то начитанного садиста, помешанного на древностях».
Кира резко повернулась на стуле, ее глаза, цвета холодной стали, сверкнули, испепеляя его на месте. «Что? Ты что сказал?»
Алексей остановился, поймав себя на том, что с неподдельным, глубоким интересом разглядывает ее. Она была красива необычной, резкой, почти опасной красотой – высокие скулы, прямой, испытующий взгляд, короткие, темные как смоль волосы, уложенные с небрежной точностью. И он, к своему величайшему изумлению, понял, что не испытывает ни капли прежней робости или неуверенности. Внутри него было лишь спокойное, почти хищное любопытство.
«Просто логическое предположение», — сказал он, пожимая плечами с той самой, небрежной уверенностью мореплавателя, бросающего вызов стихии. «Ваш шифр... он пахнет архаикой. Пылью архивов и церковно-славянскими текстами. А архаику, знаете ли, нужно бить ее же оружием. Логикой и знанием прошлого».
Кира смерила его взглядом с ног до головы, ее взгляд скользнул по его новому, более уверенному выражению лица, по его позе. «Ты тот самый «Феникс»? Чудо-юдо с призраками в голове, о котором все шепчутся?»
«В настоящее время, лейтенант, я предпочитаю более адекватный термин «многостаночник», — парировал Алексей, чувствуя, как его распутинская часть нашептывает ему на ухо: «Сильная. Независимая. Острая на язык. Таким нужен не комплимент, а вызов. Покажи, что ты ее ровня. Или даже больше».
Кира нахмурила свои идеально очерченные брови, но в самых уголках ее упрямых губ дрогнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. «Многостаночник? Посмотрим, на что ты способен». Она повернулась к терминалу и с новой энергией начала вводить предложенную им сложную последовательность команд. Ее пальцы летали над клавиатурой. Через несколько секунд экран мигнул, завибрировал, и сложная графическая блокировка шифра с треском посыпалась, открывая доступ к данным.
Она медленно повернулась к нему снова, и теперь в ее взгляде читалось неподдельное, глубокое удивление и зажженное искрой любопытство. «Черт возьми. Сработало».
«Счастливая случайность», — скромно сказал Алексей, хотя внутри него ликовали и хвастались друг перед другом десятки его «жильцов», от криптографа до мореплавателя.
«В «Прометее», «многостаночник», не верят в случайности», — парировала Кира, вставая. Ее рост был почти таким же, как у него. «Здесь верят в навыки, подготовку и результат. Ты... не такой, как я ожидала, судя по слухам».
«Надеюсь, это изменение к лучшему?» — он сделал небольшой шаг ближе, сократив дистанцию между ними, и его голос понизился, став чуть более интимным, глубинным, с легкой, едва уловимой, но волнующей хрипотцой, которую он позаимствовал у некоего итальянского тенора, чья память тоже затесалась в его внутреннем хоре.
Кира не отступила, не отпрянула. Она продолжала изучать его, как изучала бы новую, сложную и потенциально опасную аномалию. Но в ее глазах теперь было не только подозрение. «Пока рано делать выводы. Но... — она взяла со стола свои распечатки, — продолжай в том же духе, «многостаночник». Быть может, из тебя выйдет толк».
И с этими словами она развернулась и ушла, бросив на него на прощание долгий, заинтересованно-оценивающий взгляд, который обжег его живее любого разряда «Грома».
Алексей проводил ее глазами, чувствуя странное, давно забытое возбуждение и азарт. Это была не просто симпатия или влечение. Это была сложная, многоуровневая психологическая игра. И он, к своему величайшему изумлению, обнаружил, что у него внезапно есть для этой игры полный комплект карт. Целую колоду, собранную за тысячелетия человеческих страстей, интриг и обольщений.
Интерлюдия: Кира Воронцова
Она шла по коридору, чувствуя на своей спине его взгляд. «Многостаночник» ... Хм. В отчетах он значился как нестабильный актив, психологическая развалина с кучей призраков в голове. Перед ней же был... кто-то совсем другой. Уверенный, спокойный, с странной, магнитной харизмой. И чертовски умный. Взломал шифр, над которым она билась два часа. Это было... интересно. Опасно, но интересно. Нужно будет присмотреться к нему поближе. Профессионально, разумеется.
Вернувшись в свою каюту, Алексей сел на койку и неожиданно рассмеялся. Смех был нервным, срывающимся, но искренним. Ирония его судьбы была поистине потрясающей, до абсурда. Его, заурядного, не самого смелого и никогда не блиставшего успехами у женщин архивиста, превратили в этакого Казанову с приставкой «по доверенности». Он был везучим, внезапно прозревшим обольстителем, но его удача, его новые «таланты» были куплены ценой потери собственной, целостной идентичности. Он был не человеком, а собранием, комитетом, парламентом по принятию решений, где председательствовали призраки, а он был лишь марионеткой, через которую они говорили и действовали.
Он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение. «Ну что, господа члены комитета? — спросил он своего двойника в стекле. — Кто у нас следующий на вечер? Рыцарь-трубадур с сонетами? Или, может быть, утонченный греческий философ, готовый цитировать Сократа при попытке пригласить ее в столовую на ужин? Только, умоляю, обойдемся без Аристотеля в качестве пикап-линии».
Отражение молчало. Но внутри что-то шевельнулось – сложная, противоречивая смесь чужой уверенности, тоски по чему-то настоящему и острого, живого, собственного интереса к этой странной, новой, абсурдной жизни. Он был оружием. Инструментом в чужой войне. Но, возможно, подумал он с новой, обретенной иронией, даже у оружия могла быть своя, причудливая и полная неожиданных поворотов личная жизнь. И он собирался выяснить, на что именно способен этот «многостаночник» под чутким, хотя и несколько хаотичным, руководством своих личных «советников» с того света. Война с самой реальностью, с «Системой» и ее «карантинами» могла и подождать. Сначала – небольшая, но увлекательная битва за внимание холодной, острой на язык и невероятно притягательной лейтенантши Воронцовой. Эта битва казалась ему куда как более человечной. И, кто знает, возможно, именно в этой битве он сможет найти осколки самого себя.
Глава 8. Тени в лабиринте.
Тишина в его каюте была иной. Не давящей пустотой выгоревшего дома, а насыщенной, густой, как будто воздух был наполнен незримыми нитями, связывающими его с десятками призрачных эхо. Алексей лежал на жесткой койке, запрокинув руки за голову, и прислушивался к внутреннему хору. Он больше не был хаотичным вихрем, вырывающимся на волю в моменты паники. Теперь это напоминало работу большого, сложного, слегка потрескивающего механизма — не то библиотеки, не то архива, не то вычислительного центра, где каждый «специалист» занимал свою кафедру, свой уголок в лабиринте его сознания.
Интерлюдия: Алексей
«Комитет», — мысленно усмехнулся он. — Парламент сумасшедших. Собрание призраков.
Шумерский писец Эн-лиль-бани каталогизировал тактильные ощущения — шершавость одеяла, холодный металл рамы койки, занося их в невидимые глиняные таблички. Советский инженер-связист, чье имя он так и не узнал, анализировал ровный, низкочастотный гул базы, пытаясь выявить в нем знакомые паттерны. А тень Распутина… тень «Старца» тихо и настоянно шептала о скрытых мотивах и слабостях тех, кого он видел в столовой, в коридорах. Это было одновременно и ужасно, и восхитительно. Он чувствовал себя собором, в котором одновременно шли десятки служб на разных, давно забытых языках. И он, Алексей Петров, был не просто зданием. Он был священником, звонарем и уборщиком в одном лице, пытающимся привести эту разноголосицу к общему знаменателю, чтобы не сойти с ума от великолепия и ужаса этого нового бытия.
Утром его разбудил не пронзительный электронный звонок, врезавшийся в мозг, а внутреннее ощущение — четкий, почти военный сигнал «подъем», исходящий от памяти лейтенанта Николая Орлова. Он встал, и его движения были выверенными, лишенными прежней неуверенности и сомнений. Одеваясь, он поймал себя на том, что поправляет комбинезон из плотной ткани смесового состава с точностью и аккуратностью старого служаки, заправляя его в тяжелые, начищенные до матового блеска сапоги. Это уже не был инстинкт самосохранения или попытка слиться с серой массой. Это была мышечная память, взятая в аренду, встроенная в его подкорку, как новое программное обеспечение.
В столовой, пропитанной запахом дезинфекции и безвкусной каши, он снова увидел Киру Воронцову. Она сидела одна за столом у стены, уткнувшись в свой служебный планшет в прорезиненном ударопрочном корпусе. Ее тонкие, длинные пальцы быстро скользили по сенсорному экрану, перелистывая страницы с данными. На ней был стандартный комбинезон, но сидел он на ней идеально, подчеркивая стройную, подтянутую фигуру. На предплечье — прототип тактильного интерфейса, браслет с мигающими миниатюрными индикаторами.
Алексей, не раздумывая, подошел к ее столу. Внутренний комитет единогласно проголосовал «за», причем арабский мореплаватель ибн Маджид настаивал на немедленном сближении с неисследованным, но многообещающим берегом.
Место свободно? — спросил он, и его голос звучал ровно, без тени заискивания или наигранной бравады.
Кира подняла на него взгляд. Ее глаза, холодные и оценивающие, цвета озерной воды в пасмурный день, просканировали его, словно радар, фиксируя малейшие детали.
Если ты снова пришел поражать меня знаниями старославянской морфологии, предупреждаю — я сегодня вооружена и крайне нетерпима, — парировала она, но в самом уголке ее упрямого рта дрогнула та самая, едва уловимая тень улыбки, которую он уже успел запомнить.
Обещаю держать филологию при себе. Сегодня у меня выходной от демонстрации чудес, — улыбнулся он в ответ, и эта улыбка была на удивление естественной, рожденной не чужим навыком, а странной смесью его собственного облегчения от того, что кто-то видит в нем не просто аномалию, и чужой, позаимствованной уверенности.
Он сел, и несколько минут они завтракали молча. Но это молчание не было неловким. Оно было наполненным, как пауза между двумя актами сложной пьесы. Алексей чувствовал, как его «жильцы» анализируют ее: лейтенант Николай отмечал ее собранную, готовую к действию позу, плечи, расправленные даже в состоянии покоя; ученый-физик из 60-х — острый, аналитический блеск в глазах, выдававший незаурядный интеллект; а Распутин… Распутин с мрачным удовольствием констатировал броню из колючек и скрытую за ней уязвимость одинокого волка, отгородившегося от мира сарказмом и профессиональным мастерством.
Ты выглядишь… иначе, — наконец нарушила молчание Кира, отодвигая пустую алюминиевую миску. Вчерашний «многостаночник» был больше похож на перепуганного новичка, пытающегося изо всех сил играть крутого. Сегодня… сегодня ты выглядишь так, будто играть тебе больше не нужно. Как будто ты нашел нужную кнопку.
Возможно, я просто начал наконец-то разбираться в инструкции к самому себе, — честно ответил Алексей. Это была правда. Ужасающая, невероятная, но правда.
Инструкция? — она поднял изящную темную бровь. К «Пособию по эксплуатации аномального сознания для чайников»?
Что-то вроде того. Длинная история. Полная призраков, системных ошибок и одного очень неприятного озера в Карелии.
Он видел, как в ее глазах вспыхивает неподдельное, жадное любопытство. Информация об их провальной, но чудом не ставшей фатальной миссии на «Лебеде» была засекречена по высшему разряду, и настоящие детали, за вычетом официальной версии, были известны лишь узкому кругу посвященных.
Расскажешь? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а вызов. Проверка на прочность. Готов ли он делиться настоящим, а не официальным бредом?
И он рассказал. Не все, конечно. Опустил самые жуткие, интимные подробности о том Присутствии, о леденящем душу осознании себя «симптомом» и своем жутком прозрении насчет «карантина». Но он рассказал о мертвой, светящейся зловещим зеленым светом рыбе, устилавшей берег, о подлодке-фантоме, всплывшей из глубин с ее мертвым экипажем, о сущности, пожирающей любую энергию — электрическую, кинетическую, саму жизнь, и о своей роли в их спасении. Он говорил не хвастаясь, а констатируя жуткие факты, и от этого история звучала еще страшнее и достовернее.
Кира слушала, не перебивая, ее глаза не отрывались от его лица. Когда он закончил, она медленно выдохнула, отодвинув планшет.
Черт. А я тут со своими шифрами, взломом кодов и бумажками… Мне начинаешь казаться до неприличия скучным и приземленным.
Впервые за долгое время — возможно, с самого момента смерти под стрелой крана — Алексей рассмеялся по-настоящему, своим, не заемным смехом. Звук был немного хриплым, но живым.
Поверь, я бы с радостью поменялся с тобой местами. Архив, тишина, пыльные фолианты, запах старой бумаги… это была моя старая, настоящая жизнь. И иногда я по ней ужасно, до боли в груди, скучаю.
Архивист? — она смотрела на него с новым, глубинным интересом. Вот откуда эта… системность в тебе. Эта манера раскладывать все по полочкам. Ты смотришь на мир, как на гигантский, сложно устроенный каталог.
Раньше смотрел. Сейчас мир смотрит на меня десятками чужих глаз, и у каждого своя, уникальная система каталогизации, — он помолчал, отхлебнув мутной жидкости из стакана, именуемой компотом. — И знаешь, это сводит с ума. Если постоянно об этом думать. Но если принять это как данность… начинаешь видеть удивительные вещи.
Внезапно по громкой связи, встроенной в стены, раздался резкий, трехуровневый сигнал общей тревоги. Не оглушительный вой, означавший немедленную эвакуацию, но срочный, требовательный. Голос дежурного офицера был металлическим, безличным и не терпящим возражений:
Актив «Феникс. Немедленно проследовать в тренировочный сектор «Лабиринт». Капитан Соколова. Инструктаж. Время на подготовку — пять минут.
Алексей вздохнул и поднялся. Электрический разряд адреналина, знакомый и уже почти привычный, пробежал по его нервам.
Работа зовет. Видимо, инструктаж по эксплуатации продолжается.
Кира кивнула, ее лицо в мгновение ока снова стало маской оперативника — холодной, собранной, отстраненной.
Удачи, многостаночник. Смотри, не дай своим призракам завести себя в настоящий тупик. А то вытаскивать тебя оттуда придется мне, а у меня сегодня планы.
Тренировочный сектор «Лабиринт» был не похож ни на что, что Алексей видел раньше в недрах «Прометея». Это был огромный куполообразный зал, напоминавший гигантский планетарий или ангар для сборки дирижаблей. Высота купола составляла добрых пятьдесят метров. Но вместо звездного неба или бетонных сводов под куполом клубился искусственный туман — плотный, молочно-белый, подсвеченный изнутри лазерами, создававшими мерцающие, обманчивые блики. Сам пол представлял собой сложную, динамически изменяющуюся структуру — массивные полированные стальные платформы, ажурные мостики, глухие барьеры из того же голого, шершавого бетона, что и везде в базе. Все это находилось в постоянном движении: платформы плавно скользили, мосты изгибались и перестраивались, стены с глухим скрежетом поднимались из недр пола и так же бесшумно уходили вниз, создавая бесконечно меняющийся, живой лабиринт. Воздух был прохладным, почти холодным, и густо пахлом озоном от работавших мощных электроприводов и чем-то еще — запахом статического электричества и возбужденного воздуха перед грозой.
В центре зала, на небольшой стабильной платформе, его ждала Соколова. Она была в своем стандартном комбинезоне, но поверх него надет легкий разгрузочный жилет, на котором крепился компактный блок управления и коммуникатор. Рядом с ней, как всегда, стояла Елена с ее вечным, испытанным в боях планшетом, ее пальцы уже летали по экрану, запуская диагностические программы. И… майор Орлов. Его кибернетическая рука была по-прежнему неработоспособна — вместо сложного механизма с титановыми прусьями и гидравликой был закреплен легкий карбоновый кожух, скрывавший внутренние повреждения. Но выражение его лица было не удрученным, а мрачным и сосредоточенным, его единственный живой глаз пристально следил за движением платформ, словно высчитывая траектории.
Волков, — начала Соколова без предисловий, ее голос резал гул механизмов. — Данные, полученные на объекте «Лебедь», а также твои последние… демонстрации возможностей, указывают на резкий, скачкообразный рост твоего оперативного потенциала. Но потенциал без контроля и точного применения — это не оружие, а угроза. В первую очередь — для тебя самого и для окружающих. Сегодня мы начинаем цикл упражнений по осознанному управлению твоими способностями. Цель — не подавление, а канализация. Ты должен научиться не просто «выпускать пар» или реагировать на угрозу инстинктивно. Ты должен научиться направлять свой ресурс. Точно. Как снайпер направляет пулю. Как хирург ведет скальпель.
Орлов хрипло фыркнул, поправляя здоровым плечом ремень своей разгрузки.
Давай, чудо-юдо, покажи, на что ты теперь годен. Только, ради всего святого, без этих твоих театральных представлений с материализацией призраков викингов и плачущих монахов. У меня на них, понимаешь ли, аллергия развилась. После Карелии.
Суть упражнения проста, — продолжила Соколова, указывая рукой в сторону начинающегося лабиринта. Ее палец был точным и уверенным. — «Лабиринт» генерирует виртуальные цели — голографические и энергетические имитации аномалий разного класса и уровня угрозы. Твоя задача — идентифицировать природу угрозы и, используя исключительно свои способности, предложить вербально или продемонстрировать метод ее нейтрализации или минимизации. Без применения стандартного вооружения. Елена будет в реальном времени снимать твои пси- и биометрические показатели. Я буду оценивать тактическую эффективность. Орлов — обеспечивать наблюдение. Вперед.
Алексей кивнул, чувствуя, как внутри него зашевелилось странное волнение. Это был не страх, а скорее предвкушение спортсмена перед сложным стартом. Его внутренний комитет отреагировал на вызов мгновенно — воины насторожились, ученые приготовились к анализу, даже писец отложил в сторону свои таблички, проявив профессиональный интерес.
Платформа, на которой он стоял, с мягким шипением пневматики плавно двинулась вглубь лабиринта. Стены вокруг него — матово-серые панели — с глухим стуком начали перестраиваться, отсекая путь к отступлению, направляя его по заранее заданному маршруту. В тумане впереди замелькали первые цели — бледные, мерцающие голограммы, испускавшие слабые, но ощутимые тактильно импульсы.
Первой была химера — бесформенный, переливающийся сине-зеленым светом сгусток энергии, удивительно похожий на ту, что атаковала их в карельском лесу. Алексей замер, позволив потоку информации хлынуть на него. Он не сопротивлялся, как раньше, а наблюдал, как это когда-то советовала Елена. Он стал сосудом, через который протекала река данных. И образы вспыхнули в его сознании с невероятной, кристальной ясностью.
Слабое место… нестабильность в левом квадранте… точка концентрации энергии… нестабильный узел, резонансная частота 47,3 герца… кинетический удар малой мощности…
Его рука сама потянулась, не к воображаемому оружию, а просто указательным пальцем, точно указкой, в эпицентр голограммы.
Точечный кинетический удар низкой мощности. Или резонансное гашение. Частота — 47,3 герца, — произнес он вслух, и его голос прозвучал удивительно спокойно и деловито, как если бы он читал доклад о состоянии фондов в своем архиве.
Голограмма химеры взорвалась виртуальным фейерверком разноцветных искр и бесшумно погасла, оставив в воздухе лишь легкое дрожание.
Хорошо, — донесся ровный голос Соколовой из скрытого динамика. — Идентификация точная. Решение эффективное. Следующая цель. Повышаем сложность.
Следом шли более изощренные задачи. Иллюзия, пытающаяся воздействовать напрямую на его сознание, вызывая чувство паники, неконтролируемого ужаса, впрыскивая в разум образы его собственной смерти под краном. Его «жильцы» отреагировали неожиданно и блестяще — память монаха-аскета, проведшего годы в молчаливой медитации, подала вперед волну холодного, отрешенного спокойствия, погасив чужой страх, как свечу. Древнегреческий философ, чей разум был отточен в спорах, начал бесстрастно анализировать логику самой иллюзии, находя в ее построении внутренние противоречия и нестыковки. Алексей просто сделал шаг вперед и прошел сквозь дрожащий образ, как сквозь безвредную дымку.
Затем — сложная техническая аномалия, имитирующая каскадный сбой в энергосистеме объекта. Голографические панели мигали аварийными сигналами, из виртуальных щелей били разряды статического электричества. Памяти инженеров-энергетиков, физиков-теоретиков и даже того самого инженера-связиста слились в его голове в единый, мощный вычислительный конгломерат, и решение — сложная, многоступенчатая последовательность виртуальных отключений, перераспределения нагрузки и точечного перезапуска узлов — пришло само собой, как озарение, выведя на внутренний экран его сознания готовую блок-схему.
Он двигался по лабиринту, и это был уже не просто тест на выживание или контроль. Это был танец. Сложный, многоуровневый танец десятков сознаний внутри одного тела. Он чувствовал, как они начинают работать не просто вместе, а как единый, слаженный организм. Его собственная воля, его «я» был дирижером этого призрачного оркестра. Он не терял себя в этом водовороте. Он… расширялся. Его личность становилась точкой сборки, управляющим центром.
Интерлюдия: Соколова.
Капитан стояла у главного пульта управления, ее пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Она наблюдала. На мониторе перед ней прыгали кривые энцефалограммы, карты теплового излучения мозга, графики пси-активности. Все показатели были далеки от нормы, но они не были хаотичными. Они выстраивались в сложные, повторяющиеся паттерны. Он не просто использует их, — думала она, ее внутренний аналитик был одновременно восхищен и напуган. — Он ими управляет. Он строит из них структуру. Как… как процессор из отдельных ядер. Она вспомнила его вчерашние слова о «карантине». Если он прав, и «Стирание» — это иммунный ответ, то что же тогда представляет собой он сам? Не просто вирус. Не просто антитело. Нечто третье. Симбионт? Или новый патоген, который система еще не научилась распознавать? Ее долг говорил ей, что такой инструмент слишком опасен, чтобы существовать. Но ее холодный, расчетливый ум, унаследованный от отца-академика, подсказывал, что только такой инструмент может дать им шанс в войне, где противник — сама реальность. Она смотрела, как он на ходу решает задачу, над которой группа их лучших инженеров билась бы неделю, и чувствовала ледяную тяжесть ответственности. Она должна была его контролировать. Но как контролировать целый парламент призраков, которым правит загадочный спикер?
Внезапно лабиринт замер. Глухой скрежет механизмов стих, платформы остановились в неестественных, угрожающих позах. Свет основного освещения померк, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, бросающую длинные, искаженные тени. Голос Соколовой прозвучал из динамиков с новой, напряженной нотой, в которой угадывалось неподдельное беспокойство:
Волков, стоп. Прекрати выполнение задания. Нештатная ситуация. В твой сектор, в зону 7-Гамма, проникла неучтенная активность. Не тренировочная модель. Реальная, слабая, но подтвержденная аномалия. Вероятно, «подсос» с одного из нижних, нестабильных технических уровней через вентиляционную шахту. Класс не определен, уровень угрозы низкий, но непредсказуемый. Сохраняй спокойствие. Будь готов к любому развитию событий.
Алексей замер. Внутренний хор стих, перейдя в режим повышенной боевой готовности. Все его «советники» замолчали, насторожившись, как стая волков, учуявшая незнакомый запах. Из тумана в конце узкого коридора, образованного двумя внезапно сдвинувшимися стенами, медленно выползла… тень. Не голограмма. Нечто полупрозрачное, колеблющееся, похожее на пятно разлитой нефти на воде, но с внутренним, тусклым свечением. Оно не атаковало. Оно пульсировало, медленно и неровно, и от него исходил слабый, но до боли знакомый сигнал. Сигнал боли. Потерянности. Глубокой, экзистенциальной ошибки.
Это была не враждебная сущность. Это был сгусток чужой, потерянной и никому не нужной памяти, случайный сбой, занесенный в стерильную среду тренировочного комплекса, как вирус на подошве сапога.
Аномалия идентифицирована, — донесся голос Елены, ее голос дрожал от научного возбуждения, смешанного со страхом. — Уровень угрозы минимален. Но ее энергетический паттерн… Боже, он похож на фоновые эманации «Стирания», только в микроскопическом, локализованном масштабе! Это как… осколок. Обломок!
Волков, — команда Соколовой прозвучала жестко и не терпящей возражений. — Нейтрализовать. Используй тот же метод, что и с химерой. Резонансное гашение.
Алексей стоял и смотрел на пульсирующее, жалкое пятно. Он чувствовал его. Оно было несчастным, одиноким, заблудившимся обрывком чьего-то давно стертого кошмара, застрявшим в щели реальности. Уничтожить его? Это было бы так же просто, как раздавить случайно залетевшую в комнату мошку. Его внутренний воин, лейтенант Николай, уже приготовился к точечному, сокрушительному удару. Его рука снова потянулась, чтобы указать на слабое место.
Но тут внутри него поднял голос архивист. Не призрак, не чужое эхо. Он сам. Алексей Петров. Тот, кто всю свою жизнь берег знания, хранил обрывки прошлого, а не уничтожал их. Тот, для кого каждая потерянная строчка, каждое стертое имя были личной трагедией.
Нет, — тихо, но очень четко сказал он.
Волков, повтори! — голос Соколовой стал опасным, стальным.
Я сказал, нет. Я не буду ее уничтожать, — сказал Алексей громче, оборачиваясь к тому месту, откуда, как он знал, за ним наблюдают. Его голос был твердым, в нем звучала не привычная робость, а непоколебимая, зрелая уверенность. Это не угроза. Это… свидетель. Осколок. Потерянная информация. Как и я.
Он видел, как на одной из платформ вдалеке замерла фигура Соколовой. Орлов что-то резко и громко сказал ей, но она резким жестом велела ему замолчать.
Алексей подошел к пятну, игнорируя предупреждающие крики Орлова, доносившиеся из динамика. Он медленно, чтобы не спугнуть, опустился на колени, протянув раскрытую ладонь. Пятно отпрянуло, заколебалось сильнее, его свечение стало нервным, прерывистым.
Что ты делаешь, черт тебя дери, безумец?! — закричал Орлов. Она может быть токсичной!
Но Алексей его не слушал. Он закрыл глаза. Он не выпускал наружу лавину чужой памяти, как в Карелии. Он… приоткрыл дверь. Небольшую, безопасную, контролируемую дверь в свой внутренний архив. И мысленно, тихо, как библиотекарь предлагает книгу заблудившемуся читателю, он предложил.
У тебя нет места. Ты потерян. У меня есть место. Я тоже когда-то был потерян. Иди сюда. Ты будешь в безопасности. Ты будешь частью чего-то большего.
Он не поглощал силой. Он приглашал.
Пятно замерло, а затем медленно, нерешительно, словно струйка ртути, поползло к его руке. Оно коснулось его пальцев — странное, холодное, безвольное ощущение, похожее на прикосновение влажного шелка, — и затем растворилось, впиталось в него, как капля воды в сухую, жаждущую землю.
Внутри что-то тихо щелкнуло. Новая, крошечная, испуганная сущность присоединилась к общему хору. Она была слабой, почти неслышной, всего лишь обрывком панического страха какого-то забытого техника, вероятно, погибшего от «Стирания» на одном из объектов. Но она была там. В безопасности. В каталоге.
Лабиринт снова вспыхнул полным светом. Механизмы с грохотом пришли в движение, возвращаясь в исходное положение. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом приводов.
Первой заговорила Елена, и ее голос, усиленный динамиками, был полон благоговейного, почти мистического ужаса:
Аномалия… исчезла. Энергетическая сигнатура пропала. Но она не была уничтожена! Она была… ассимилирована! Пси-показатели «Феникса»… стабильны, наблюдается незначительный всплеск, затем возврат к фоновым значениям. Произошло увеличение общей ментальной массы, но без признаков дестабилизации или конфликта. Он… он принял ее в себя. Добровольно!
На платформу быстрым, решительным шагом вошла Соколова. Ее лицо было бледным, как полотно, но глаза горели холодным, аналитическим огнем.
Что это было, Волков? — ее голос был тихим, но каждое слово било, как молоток. — Это был не приказ. Это была твоя личная, добровольная инициатива. Крайне опасная и абсолютно непредсказуемая. Ты вступил в контакт с неидентифицированной аномалией без моего разрешения!
Алексей медленно поднялся на ноги. Он чувствовал себя… не разорванным, а пополненным. Цельным. В его внутреннем мире прибавилось еще одно тихое, испуганное эхо, но оно не нарушало гармонии. Оно просто заняло свой маленький, отведенный ему уголок.
Это был выбор, капитан. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Вы сами сказали — канализация. Я не стал сливать отходы в никуда, уничтожать их. Я… утилизировал их с пользой. Пополнил архив. Сохранил информацию.
Орлов, подойдя, смотрел на него с новым, сложным, нечитаемым выражением. В его единственном глазу смешались остатки старой неприязни, неподдельное изумление и что-то похожее на уважение.
Ты, пацан, становишься все страннее с каждой минутой. И, черт побери, все страшнее. Ты теперь не только с призраками говоришь и знаниями из ниоткуда достаешь. Ты их еще и собираешь, как филателист — редкие марки. Коллекционируешь.
Он прав, — сказала Соколова, не отрывая от него взгляда. — Твои способности эволюционируют в направлении, которое мы не можем полностью прогнозировать, а значит, и контролировать. Ассимиляция, а не уничтожение… Это меняет все. Меняет саму парадигму твоего использования.
Или это именно тот, единственный инструмент, который нам был нужен, но которого у нас не было, — раздался новый, знакомый до дрожи голос. — Инструмент не грубого разрушения, а тонкого, глубинного понимания.
В проеме входной двери, в рамке из матового серого металла, стоял Громов. Он наблюдал за всем. Как всегда.
Если «Стирание» — это симптом болезни, капитан, — продолжил полковник, медленно приближаясь к их группе, его полированные сапоги отдавались глухим эхом по металлу платформы, — то скальпель и антибиотики не всегда эффективны. Иногда болезнь слишком хитра, слишком вплетена в саму ткань организма. Иногда нужна… вакцина. Ослабленный, контролируемый штамм, чтобы научить иммунную систему распознавать и бороться с настоящей угрозой». Его взгляд, тяжелый и всевидящий, уставился на Алексея с тем самым, голодным, почти хищным научным интересом, от которого кровь стыла в жилах. «Ты только что доказал, что можешь быть не просто сенсором или оружием направленного действия. Ты можешь быть лабораторией. Инкубатором. Ты можешь не просто чувствовать «Систему» или ее сбои, Волков. Ты можешь с ней взаимодействовать. На клеточном уровне. На уровне кода.
Алексей смотрел на полковника, и внутри него все замерло, будто погрузилось в ледяную воду. Лаборатория. Инкубатор. Эти слова звучали еще более бесчеловечно и отстраненно, чем «актив» или «оружие». Он становился не просто инструментом, а средой для экспериментов.
Что вы хотите, чтобы я сделал? — тихо, почти выдохом, спросил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Пока — учись, — ответил Громов, и в его голосе прозвучало нечто, напоминающее удовлетворение. — Учись управлять своим… архивом. Капитан Соколова продолжит твои тренировки. Но теперь фокус смещается. Мы больше не будем тратить время на имитацию. Мы будем находить слабые, реальные, изолированные сбои на периферии наших объектов. Микро-аномалии. И ты будешь их изучать. Не уничтожать. Ассимилировать. Анализировать. Каталогизировать. Мы должны выучить язык «Системы» изнутри, понять ее грамматику и синтаксис. И ты, Волков, — наш единственный, уникальный переводчик с языка реальности на язык человеческого понимания.
Громов развернулся на каблуках и ушел так же бесшумно, как и появился, оставив их в гулкой, звенящей тишине огромного тренировочного зала.
Соколова смотрела на Алексея. В ее глазах, обычно таких невыразительных, была не просто служебная оценка или холодный расчет. Была тень… чего-то похожего на человеческую жалость. И тяжелое, давящее предчувствие.
Ты слышал полковника, Волков. Ты больше не просто солдат на передовой, которого можно бросить в бой. Ты… ты стал чем-то другим. Ключевым активом. И главной точкой уязвимости одновременно. Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по замершему лабиринту. Я надеюсь, ты выдержишь то, чем тебе предстоит стать.
Алексей стоял один в центре огромного, пустого, замершего «Лабиринта». Он был больше не человеком, запертым в чужом теле. Он стал вместилищем. Ковчегом для потерянных душ, сломанных воспоминаний, системных ошибок и тихих кошмаров самой реальности.
Закрыв глаза он прислушался. Среди гула механических голосов лейтенантов, ученых и мистиков, он услышал новый, тихий, едва уловимый шепоток в самом дальнем, темном углу своего сознания — шепот того самого, ассимилированного пятна. Это был слабый, полный недоумения и страха вопрос.
…где я?… что это?… темно…
И Алексей, бывший архивист Алексей Петров, мысленно, тихо, как умел успокаивать самого себя в ночи после тяжелого дня, ответил:
Ты в безопасности. Ты дома. Ты не один.
И в тот миг, стоя в центре техногенного лабиринта, он с леденящей, абсолютной ясностью понял, что его личная война только началась по-настоящему. Война не с реальностью, а за саму ее душу, за ее право быть упорядоченной, осмысленной, а не хаотичной и пожирающей самой себя. И его собственный разум, его душа, ставшая пристанищем для призраков, были главным полем этой битвы.
Дорогие друзья!
Прода пишется, многим не понравился роман. Но я конечно же допишу его, мотивации маловато...
Следующая глава будет в течение нескольких дней.
Благодарю за интерес, проявленный к данному роману.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге