Система империи. Инженер перемен. Том 1

Глава 1. Две минуты

Когда я открыл глаза, по моей руке полз муравей, таща в челюстях что-то белое. Я следил за ним несколько секунд, прежде чем понял, что лежу щекой на щебне и не могу вспомнить, как здесь оказался.

Неподалёку кто-то упрямо звал Михаила, словно тот мог расслышать собственное имя только с десятого раза. Потом над самым ухом хлопнуло, и я машинально прикрыл голову.

Я поднялся на локоть. Под насыпью лежал пассажирский состав; два вагона завалились набок, третий стоял поперёк откоса, задрав один конец. В пыли над ними пробивался солнечный свет. Край занавески в разбитом окне шевелился от чьих-то движений внутри.

Я потянулся к плечу за рацией, но нащупал мокрое сукно. На ладони осталась кровь.

— Крылов на связи, — сказал я, ещё не понимая, что говорить мне не во что.

Вместо оранжевой куртки на мне был тёмный мундир с расстёгнутым воротом. Одна пуговица держалась на нитке; я зачем-то попытался её поправить и уронил руку, когда боль отозвалась под ключицей.

Ещё совсем недавно шёл дождь. Я помнил воду на защитных очках, фонарь у лица Мишки и его крик: «Андрей, назад!» Мы вытаскивали человека из-под повреждённой фермы, и я видел, как просела временная опора. Должен был успеть отойти, но подошва скользнула по мокрому металлу.

Здесь щебень был сухим, а возле моего сапога лежала дамская шляпа с раздавленным цветком.

Я сел, переждал головокружение. Своих рядом не было. На насыпи мужчина в жилете пытался остановить другого, с окровавленным лицом. Тот вырывался, показывая на опрокинутый вагон. Дальше, у паровоза, суетились люди с вёдрами.

Снизу донёсся детский голос.

Я упёрся здоровой ладонью в сухую землю. У перекошенного вагона молодой парень уже карабкался к окну, цепляясь за торчащую доску. Под его тяжестью кузов заметно подался, а из-под нижнего угла посыпался грунт.

— Стой! — крикнул я. — Не лезь на борт!

Он обернулся; очень молодой, с неровно выбритым подбородком.

— Там девочка, сударь. Мы её отца вынесли, а она...

Вагон скрипнул. Я сполз к нему на несколько шагов и остановился, разглядывая место, где кузов упирался в обломок шпалы. Дерево уже смяло, ниже шла полоса свежей, осыпавшейся земли. Стоило этой опоре податься, и вагон лёг бы на бок окончательно, закрыв окна, через которые ещё можно было выбраться.

Две минуты, подумал я. Если повезёт. Проверять, насколько точна такая прикидка, не хотелось.

— Кто ещё внутри?

— Не знаю. С этой стороны никого больше не слыхать.

— Тогда зови тех, кто может помочь. И скажи им, чтобы не подходили снизу.

Я начал спускаться, оберегая больную руку. Знакомое дело пока спасало от всего, чему я не находил объяснения.

У вагона стоял широкоплечий мужчина с седой щетиной. Он снял пиджак, бросил его на куст и теперь осматривал пролом возле торца. На рубашке темнело пятно пота, из кармана торчал обломок плотницкого карандаша.

— Есть чем подпереть? — спросил я.

Мужчина посмотрел мне в лицо и задержал взгляд чуть дольше, чем следовало.

— Подпереть-то найдём. Только вы сперва отойдите, здесь и без вас тесно.

— Он сползает. Видите, под нижним углом?

— Вижу. Потому и говорю: отойдите.

Я указал на толстый брус среди обломков. Мужчина мотнул головой.

— Гнилой. В руках переломится. Вон тот берём, у него середина цела. Федька, сюда!

Парень, которого я остановил, подбежал вместе с рыжим железнодорожником. Они потащили брус, а мужчина присел у пролома. Через щель доносилось частое дыхание, перемежавшееся всхлипами.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Григорий. А что?

— Григорий, мне внутрь надо. Вы снаружи видите больше. Если начнёт садиться, сразу говорите.

— Будто молчать стану, — пробормотал он, но спорить больше не стал.

Через торец можно было протиснуться, если убрать доску, державшуюся на одной железной полосе. Я попробовал отвести её и почувствовал, как под пальцами хрустит краска.

— Не эту, — остановил Григорий. — Она край держит. Ниже проходите, там пусто.

За доской торчал конец смещённого сиденья. Григорий был прав: вся конструкция держалась на обшивке.

— Понял. Ниже так ниже.

Пришлось лечь на здоровый бок и протолкнуть ноги в щель. Внутри пахло пылью, пролитым молоком и нагретым лаком. Под ладонью захрустело стекло. Я убрал руку, подстелил край мундира и осторожно подтянулся.

Девочка сидела между лавкой и стенкой, обхватив колени, и смотрела в заваленный вещами проход.

— Папа там, — сказала она. — Он меня сюда посадил, а сам там остался.

— Его уже вынесли. Сейчас доберёмся до тебя.

— Он сам вышел?

— Ему помогли. Тебе тоже поможем. Как тебя зовут?

Она шмыгнула носом и ответила не сразу:

— Дуня.

— Дуня, посмотри на меня. Нога под лавкой или просто юбка зацепилась?

Девочка потянулась вниз, но я попросил её пока не двигаться. Подол действительно уходил под край сиденья, а правая ступня стояла в узком промежутке между его ножкой и доской пола. Если бы она рванулась сейчас, могла бы сама себя заклинить.

Я прополз ближе. Вагон лежал под таким углом, что приходилось удерживаться коленом за основание лавки. Любое движение отзывалось глухим потрескиванием где-то под нами.

— Григорий, вы меня слышите?

— Слышу. Подвели брус, сейчас упирать будем.

— Без рывка. Здесь ребёнок возле сиденья.

— Да уж сообразили.

У Дуни дрожала нижняя губа. Она прикусила её и с отчаянной старательностью сложила руки на коленях, будто от хорошего поведения зависело, выпустят ли её отсюда.

— Ты молодец, что сидишь спокойно, — сказал я. — Сейчас я ткань освобожу, а ты подашь мне левую руку. Где у тебя левая?

Она растерянно приподняла обе ладони.

— Вот эта, — подсказал я. — Я тоже путаю, когда тороплюсь.

— Большие не путают.

— Ещё как. Только редко признаются.

Я освободил подол. Под сиденьем блеснули часы на оборванном шнурке, и Дуня сразу потянулась к ним.

— Папины! Он без них не может, ему на работу надо.

— Я возьму. Сначала вытащим твою ногу.

— Вы забудете.

— Смотри на карман. Видишь? Сюда положу.

Я дотянулся до часов, вытащил их из пыли и сунул в нагрудный карман. Стекло треснуло, но крышка закрылась. Дуня проследила за моей рукой и только после этого позволила взяться за себя.

Снаружи глухо стукнуло дерево. Григорий выругался, оборвал чьё-то оправдание, затем возле моего лица показался конец бруса. Вагон перестал покачиваться, хотя скрип никуда не исчез.

— Держит? — спросил я.

— Пока держит. Долго не любуйтесь.

Я уже собирался вытянуть девочку, когда заметил, что край сиденья касается её голени. Нужно было немного отвести его, иначе нога не проходила. В обычном состоянии я бы справился одной рукой, но теперь плечо горело даже от собственного веса.

Вместо того чтобы попросить помощи, я подхватил дерево и сказал Дуне двигаться.

Рука отказала, когда ступня почти освободилась.

Сиденье опустилось мне на предплечье. Я успел подставить вторую ладонь, и боль прострелила до шеи. Дуня вскрикнула, хотя задело меня, а не её. На мгновение перед глазами потемнело.

— Держи ногу, не тяни! — выдохнул я, сам не понимая, насколько громко говорю.

Из пролома просунулась рука Григория. Он нащупал край сиденья, перехватил удобнее, и тяжесть на моём предплечье ослабла.

— Убирайте свою. Ну же, я взял!

Я нехотя разжал пальцы, доверяя тяжесть Григорию. Дуня свободно повернула ногу. Я подхватил её под мышки и потянул к себе, стараясь не задеть затылком перекошенную раму. Она оказалась тяжелей, чем я ожидал, или это я стал непривычно слабым.

— Обними за шею. Только не души, мне ещё с тобой выбираться.

Девочка прижалась так крепко, что я почувствовал её зубы сквозь воротник.

Мы продвинулись к пролому. Там уже ждал Федька, вытянув руки. Я передал ему Дуню, но она не хотела разжимать пальцы, и пришлось напомнить про отца. Тогда девочка отпустила меня и позволила унести себя наверх.

Внизу с сухим треском лопнуло что-то деревянное.

Григорий резко втянул голову в пролом.

— Теперь вы. Быстрее, здесь повело!

Я развернулся, цепляясь коленом за обшивку. Мундир зацепился за гвоздь. Пока я пытался освободить ткань, Григорий схватил меня за ворот и дёрнул так, что шов лопнул у плеча. Через секунду я лежал снаружи, ткнувшись лицом в его брошенный пиджак.

— Назад от вагона! — крикнул он остальным.

Мы отползли. Нижний угол кузова осел, выдавив из земли пласт дёрна; наш брус наклонился, но удержался. Вагон замер в новом положении, и люди вокруг разом заговорили, будто только теперь вспомнили, что можно дышать.

Я сидел на земле и смотрел на собственные пальцы. Они дрожали так, что я не мог соединить большой с указательным.

Григорий поднял пиджак и поморщился, заметив прореху.

— Целы, Воронцов?

Я оглянулся, ища другого Воронцова.

— Вам говорю. Головой приложились?

— Кажется.

— То-то смотрю, чудно себя ведёте.

Он подхватил меня под здоровую руку и помог подняться.

На насыпи стало тесно. Пострадавших укладывали на снятые с петель двери, кто-то принёс корзину с чистым бельём. Женщина в дорожном платье рвала простыню на полосы и всё время просила ножницы, хотя ножницы лежали у неё на коленях.

Дуня сидела на краю расстеленного пальто. Молодая женщина, засучив рукава до локтей, осматривала её ногу. На белом манжете расплылось бурое пятно; женщина отвернула испачканную ткань и попросила девочку пошевелить пальцами.

— Она была под лавкой, — сказал я. — Ногу вроде не придавило, но проверить надо. И там ещё отец...

— Сейчас проверю. Григорий Ефимович, посадите его, пожалуйста.

— Я постою.

Женщина подняла глаза.

— Тогда стойте подальше. Если упадёте на ребёнка, работы мне прибавится.

Григорий подвёл меня к ящику и усадил, не спрашивая согласия. Я хотел возмутиться, но с удивлением обнаружил, что сидеть действительно легче.

— Где её отец? — спросил я.

— Возле берёзы, с фельдшером. Жив, разговаривает. Больше пока не обещаю.

Дуня немедленно попыталась встать. Женщина придержала её за плечо и закончила осмотр, только после этого подозвала Федьку.

— Отведи к отцу. Пусть рядом посидит, если ему не мешает. И скажи Ивану Матвеевичу, что девочка ходит сама, но её ещё нужно посмотреть.

Дуня прошла несколько шагов, остановилась и повернулась ко мне.

— Вы принесёте?

Я коснулся нагрудного кармана.

— Принесу. Они у меня.

Федька взял её за руку. Я следил за ними, пока оба не скрылись за людьми, и вдруг увидел поверх чужих спин ровную строку светлых букв.

Спасение человека подтверждено. Опыт: +40.

Я моргнул. Мужчина, через плечо которого я смотрел, отошёл, а надпись осталась на прежнем месте. Буквам словно не требовалась поверхность.

Я закрыл глаза ладонью. Под веками появилась тёмная краснота, а строка всё ещё читалась.

— Тошнит? — спросила женщина.

Я убрал руку.

— Нет. Скажите, вы ничего... передо мной не видите?

Она оглядела моё лицо.

— Вижу кровь у виска. Голову поверните, только медленно.

Я повернул. Надпись переместилась вместе со взглядом, удерживаясь чуть ниже его середины. Потом стала бледнее и исчезла.

Сорок единиц опыта. За человека.

Дуня ещё не дошла до отца, а кто-то уже подвёл итог, словно я закончил упражнение. Я ждал новых слов, но ничего не произошло.

— Как вас зовут? — спросил я женщину.

— Анна Сергеевна Ланская. Вы знаете.

Она промокнула мне висок сложенным куском ткани. Я вздрогнул и только сейчас разглядел её как следует: прядь тёмных волос выбилась возле уха, на переносице остался след от очков, которых на лице уже не было.

— Боюсь, после удара многое забыл.

Её движения замедлились.

— Алексей Павлович, а своё имя помните?

Андрей Крылов, тридцать девять лет. Последний отпуск так и не отгулял, потому что всегда находился участок, где без меня якобы не справятся. Я чуть не произнёс это вслух, но вспомнил, как Григорий назвал меня Воронцовым.

— Алексей Воронцов, — повторил я услышанное от неё и Григория.

Анна заметила заминку, но не стала добиваться признания.

— А до крушения что помните?

— Дождь, — ответил я. — Другую дорогу. Всё спуталось.

Она не стала ни успокаивать, ни ловить меня на противоречиях. Попросила проследить глазами за её рукой, задала ещё несколько вопросов. Я отвечал и разглядывал собственные кисти. На правой не было старого ожога, который я получил ещё в институте. Исчез и криво сросшийся ноготь мизинца; вместо него был ровный, совершенно чужой.

— Мне зеркало нужно.

— Сейчас вам нужно сидеть. Зеркало подождёт.

— Анна Сергеевна, какой сейчас год?

Она убрала ткань от моего виска.

— Тысяча девятьсот тринадцатый. А вы какой помните?

Я не ответил. За ней клубился пар, железнодорожник спорил с человеком с записной книжкой. Ни одного телефонного звонка, ни сигнала машины за всё время, что я был в сознании. Только голоса, стук вёдер и далёкий стон, который никак не прекращался.

С датой можно было ошибиться. Чужие руки объяснить становилось труднее.

— Алексей Павлович, посмотрите на меня, — попросила Анна. — Не пытайтесь сейчас всё вспомнить. Вы ударились головой, вас нужно наблюдать.

— А если я вспомню что-нибудь совсем не то?

— Тогда расскажете. Но сперва я закончу здесь, и вас отведут вместе с остальными.

Снизу её позвали. Анна отозвалась, снова посмотрела на меня и вложила мне в здоровую руку ткань, которой промокала рану.

— Придерживайте. И не вставайте без помощи.

Я достал часы Дуниного отца. На потёртой крышке сохранились две неглубокие вмятины. Под треснувшим стеклом неподвижно стояла минутная стрелка, а на внутренней стороне крышки было нацарапано: «Петру от Марьи». Кто-то долго выводил буквы острым предметом, стараясь не испортить подарок.

Я закрыл часы. Как бы ни объяснялось моё появление здесь, девочка в вагоне боялась по-настоящему.

Передо мной остановились чёрные сапоги, покрытые светлой пылью. Я поднял глаза.

Мужчине было под пятьдесят. Он держал фуражку в левой руке, а правой прижимал к боку кожаную папку. На щеке темнела размазанная сажа.

— Говорить можете, Алексей Павлович?

— Смотря о чём.

— О дороге.

Я убрал часы. Мужчина подождал, пока я застегну карман, и только потом назвал себя:

— Инспектор Рябинин. Вы меня, полагаю, тоже забыли?

— После удара плохо помню, что было до крушения.

— Мне сказали. Девочку вы, однако, вытащили толково.

— Мне помогали.

— Видел.

Рядом пронесли дверь с человеком, накрытым чужим пальто. Рябинин отступил, пропуская носильщиков, и проводил их взглядом. Один сапог у лежащего отсутствовал.

— Сколько погибших? — спросил я.

Инспектор не сразу повернулся ко мне.

— Пока считают.

— Когда вы в последний раз осматривали этот участок?

— Не могу сказать.

— Вчера? Позавчера?

— Я не помню.

Он раскрыл папку и вынул лист с подмокшим углом, придерживая его от ветра.

— На станции утверждают, что вы были здесь утром. Спрашивали о поезде. Этого тоже не помните?

Я покачал головой, и боль тут же напомнила, что делать так не следует.

— Какая была скорость? — спросил я. — Кто первым осматривал путь после крушения?

— Сначала закончим с тем, что было до него.

В его голосе не появилось угрозы, но я наконец понял, что он пришёл не за помощью инженера. Пока я смотрел на повреждённые вагоны и думал, где нужны руки, он собирал сведения обо мне.

Рябинин повернул ко мне лист.

Я различил напечатанный заголовок, рукописные строки и штамп. Потянулся здоровой рукой, но Рябинин отодвинул папку.

— Здесь смотрите.

Внизу стояло: «Инженер А. П. Воронцов». Рядом тянулась подпись с длинным росчерком, пересекавшим последнюю букву. Я никогда так не расписывался.

— Это моя?

Рябинин несколько секунд молчал.

— Вы у меня спрашиваете?

— Я хочу понять, что это за документ.

— Бумага, на которую ссылаются, объясняя, почему движение по участку сочли допустимым. Подпись вашу на станции подтвердили. Теперь хочу услышать вас.

Я снова посмотрел на строки, стараясь удержать их перед глазами. Предварительное освидетельствование, какие-то условия, дата. Без остальных бумаг здесь легко было сделать неверный вывод, но собственную подпись я не мог ни признать, ни оспорить. Человек, который её поставил, знал гораздо больше меня.

— Мне нужно прочитать всё, — сказал я. — И увидеть распоряжение об открытии движения.

— Увидите. Сейчас ответьте: вы знали, в каком состоянии находился путь?

За спиной инспектора появилась Дуня. Она вела за руку Федьку и что-то настойчиво ему объясняла, оглядываясь в мою сторону. Я машинально коснулся кармана с часами.

Рябинин заметил движение, но не обернулся.

— Алексей Павлович, — произнёс он, удерживая мой взгляд, — почему по этой дороге пустили пассажирский поезд?

Я смотрел на незнакомую подпись и понимал, что спасённая девочка ничего не меняла в его вопросе. Человек, чью жизнь я получил, уже ответил за меня — чернилами на этом листе.

Глава 2. Чужая подпись

— Не знаю, — ответил я. — И гадать не стану. Дайте прочитать, что здесь написано выше подписи.

— Читайте. — Рябинин повернул папку к свету. — Только прошу без торопливых объяснений: эту бумагу я уже видел.

От мелкого почерка заболели глаза, и я потерял строку, которую только что разобрал. Прижав повязку к виску, начал заново.

Документ касался участка после ремонтных работ. В нём перечислялись осмотренные места, затем шли замечания. Напротив одного стояла отметка об устранении, возле другого оставалось пустое место. Ниже, перед подписью, оговаривалась повторная проверка после окончания работ.

— Вот это, — сказал я, не касаясь бумаги. — Здесь требуется ещё один осмотр.

— Требуется.

— Кто его провёл?

— Вы мне скажите.

— В этом листе нет разрешения пускать поезд. Есть условия, которые должны выполнить прежде.

— А я и не говорил, что одного листа достаточно. — Он придержал пальцем угол, который загнул ветер. — Вы утверждаете, что согласия не давали, или только не помните, как дали?

Ответ уже стоял на языке. Конечно, не давал. Я не видел этого пути до сегодняшнего дня и не мог подписать ничего, что лежало сейчас передо мной. Но для Рябинина здесь сидел Воронцов, и о поступках Воронцова я знал меньше любого из окружающих.

— Не помню. Поэтому мне нужно увидеть, что было после этой бумаги.

— Удобное положение: о себе ничего, о порядке освидетельствования всё.

— Порядок я понимаю. Событий не помню. Если хотите, я повторю это письменно.

— Папа велел спросить, как вас зовут.

Дуня стояла совсем близко. Федька держал её за руку и смущённо смотрел на инспектора, явно жалея, что позволил девочке подойти.

— Он потом сам придёт, — добавила она. — Сейчас не может, у него нога.

Я открыл рот и задержал ответ. Сказать «Андрей» было так же естественно, как отозваться на собственное имя, но здесь оно ничего не объясняло. Рябинин перевёл взгляд с девочки на меня.

— Алексей Павлович, — произнёс я. — Скажи ему, чтобы пока отдыхал. Я зайду.

Дуня посмотрела на мой карман. Я уже потянулся к часам, но Федька наклонился к ней и что-то шепнул. Она нахмурилась, ещё раз оглядела повязку у моего виска и не стала спрашивать.

— Вы тоже отдыхайте, — сказала она с неожиданной строгостью.

— Постараюсь.

Федька увёл её к берёзе. По насыпи к нам поднималась Анна, уставшая, с чужой сумкой в руках. Она остановилась возле ящика и посмотрела на повязку.

— Вы её даже не той стороной приложили. — Она забрала повязку и сложила заново. — Савва Лукич, разговор придётся перенести.

— Мы почти закончили.

— Тогда тем более успеете потом. — Анна помогла мне выпрямиться. — Его отведут в контору, там освободили комнату.

Рябинин подозвал человека в железнодорожной фуражке. Тот выслушал его вполголоса и подошёл ко мне с такой готовностью помочь, что я сразу понял: помощь эта обязательная.

Контора оказалась деревянным домом за кустарником. По дороге мы несколько раз останавливались, пропуская носильщиков; потом у колеи нас задержал мужчина с разорванным воротником.

— Здесь не проносили женщину? На двери, зелёной такой, с ручкой? Она в сером была.

Он смотрел на меня, ожидая ответа. Я помнил дверь и лежавшего на ней человека, но не цвет одежды, не лицо. Спросил, куда уносили раненых с этой стороны, и мужчина вдруг рассердился.

— Да я спрашивал уже! Все туда показывают, а её там нет.

Сопровождающий указал ему ещё одно место, куда переносили раненых. Мужчина поспешил туда, а я двинулся дальше.

Возле конторы двое рабочих складывали у стены пустые ящики. Один рассказывал другому, где сошли первые колёса. Я остановился, прислушиваясь, но сопровождающий тронул меня за локоть.

— Пойдёмте. Анна Сергеевна велела в комнату.

— Я только спрошу...

— После спросите. Со мной.

Спорить у крыльца, где уже несли следующего раненого, было бессмысленно. Я вошёл в комнату с отодвинутым к стене письменным столом. На его месте стояли две скамьи; одну занимал пожилой пассажир с перевязанной кистью.

— Сюда садитесь, — сказала Анна, появляясь следом. — Спиной к стене, так вам будет легче.

Анна освободила ворот мундира.

— На меня смотрите. Голова кружится постоянно или когда поднимаетесь?

Я ответил. Она задала ещё несколько вопросов, осмотрела руку и не позволила мне отмахнуться от боли в плече. Рассказывать о том, как я полез в вагон, не потребовалось: об этом она уже слышала.

Анна подвинула ко мне кружку и попросила пить понемногу. Вода отдавала железом. Я держал кружку обеими руками, чтобы не расплескать, и пытался придумать вопрос о себе, который не прозвучал бы безумно.

— Вы давно меня знаете?

— С осени. Вы заходили в лечебницу по поводу ремонта печи. Потом ещё встречались по службе.

— И что я за человек?

Сосед на скамье повернул голову. Анна заметила его интерес, взяла со стола чистую ткань и встала так, чтобы заслонить меня от него.

— Я не настолько хорошо вас знаю, чтобы отвечать за вас на такой вопрос. Вы инженер Реченской ветви. Живёте здесь неподалёку, с сестрой. Её известят.

Я опустил кружку. В этой жизни нашёлся человек, которому полагалось знать меня без мундира, должности и подписи на бумаге. Он мог спросить о вчерашнем ужине, об общей комнате, о том, что я обещал утром. Ни на один такой вопрос у меня не было ответа.

— Как её зовут?

— Мария Павловна, — ответила Анна после паузы.

— Зеркало у вас найдётся?

Анна некоторое время смотрела на меня, затем раскрыла сумку и достала небольшое зеркальце. Держать его пришлось близко: по краям стекло потемнело, а посередине отражалось чужое лицо с засохшей кровью возле волос.

Я повернул голову, и незнакомец сделал то же самое. Щетина была темнее моей, скулы резче, возле рта не было привычной складки. Я поднял брови, пытаясь найти хоть что-нибудь своё, и увидел, как молодой мужчина в зеркале с нелепой надеждой удивляется собственному отражению.

— Хватит, — сказал я и вернул зеркальце ручкой вперёд.

Анна убрала зеркальце, ни о чём не спрашивая.

— Посидите спокойно. Как закончу с тяжёлыми, подойду снова.

Когда она вышла, я привалился затылком к стене и закрыл глаза. Доски были прохладными. За перегородкой передвигали мебель; кто-то извинялся перед раненым за тесноту, словно звал его в гости и не успел прибраться.

Я попытался вспомнить дорогу домой. Свой настоящий дом, лестницу, где на втором этаже постоянно перегорала лампа. Вспомнил запах мокрой куртки в прихожей, чашку с отколотой ручкой. Эти вещи существовали во мне так ясно, что недавний разговор с Анной казался дурным сном. Но стоило открыть глаза, и передо мной снова оказывался чужой кабинет с ранеными на скамье.

«Покажи ещё раз», — подумал я, вспоминая надпись над людьми.

Ничего не случилось. Я выждал, потом мысленно вернулся к слову «опыт», стараясь представить не сами буквы, а то, о чём они сообщали. Перед глазами проступила строка.

Уровень: 1. Опыт: 40.

Я вздрогнул. Сосед спросил, не зябко ли мне, и я сослался на затёкшую спину, делая вид, что рассматриваю повязку.

Строка оставалась видна, куда бы я ни посмотрел. Я перевёл взгляд на кружку, на дверную ручку, зажмурился; результат был тот же. Когда попытался сосредоточиться на голосе в коридоре, буквы потускнели, а затем исчезли.

«Кто такой Алексей Воронцов?»

В ответ за стеной сердито потребовали ещё воды. Я повторил вопрос иначе, назвал собственное имя, попробовал спросить о крушении. Ничего. Сорок единиц чужого учёта были всем, чего я пока добился.

Если это последствие удара, оно удивительно аккуратно соблюдало собственные правила. Если не последствие, следовало выяснить эти правила, прежде чем доверять хоть одному слову. Пока же от светящихся букв было меньше пользы, чем от обычного карандаша.

Федька заглянул в дверь, прижимая к животу стопку полотенец. Увидев меня, он обрадовался и едва не уронил верхнее.

— Анна Сергеевна здесь?

— В соседней комнате. Слушай, мне бы бумагу и чем писать.

— Я сейчас отнесу, потом принесу. Тут у конторщика всё есть.

Он вернулся с карандашом и двумя листами, исписанными с одной стороны. Извинился: конторщик другой бумаги не разрешил брать.

— Хорошая бумага, — сказал я. — Спасибо.

Чтобы было на чём писать, Федька принёс толстую папку с тесёмками. Устроив её на коленях, я написал наверху: «Что известно». Буквы вышли неровными; рука ещё дрожала, но почерк был моим. Я посмотрел на короткое «т», совсем не похожее на размашистые штрихи в документе Рябинина, и почувствовал нелепое облегчение.

Я выписал предварительное освидетельствование и условие повторной проверки. Следом появилась строка: «Кто разрешил движение?» Под ней я поставил вопрос о том, что именно разрушилось первым. Бумага сразу помогла: вместо общего ужаса возникли отдельные вещи, за которые можно было взяться.

Слово «подделка» я написал почти не думая. Посмотрел на него и зачеркнул.

— Не то? — спросил Федька.

Федька крутил пуговицу на рубахе, собираясь о чём-то попросить.

— Пока не знаю. Что у тебя?

— Да ничего. — Он отпустил пуговицу и спрятал руки за спину. — Только вы не сердитесь. Они там говорят, будто поезд из-за вас...

— Кто говорит?

— Да все. Один начал, другой слышал. А вы Дуньку вытащили. Я им сказал.

Он ждал, что этого будет достаточно. Я придержал папку, съезжавшую с колен, не зная, как ответить, чтобы не обидеть его.

— Это разные вещи, Федя. Я тоже хочу узнать, отчего поезд сошёл.

— Так вы не знаете?

— Пока нет. И ты не спорь за меня о том, чего сам не видел.

Он нахмурился, потом кивнул. Услышав, как зовут носильщиков, отступил к двери, но задержался на пороге.

— Писать если ещё понадобится, я занесу. Карандаш только не теряйте, конторщик за него спросит.

Рябинин появился, когда я пытался приписать к первому пункту точную формулировку условия. По памяти выходило приблизительно, и я оставил место пустым.

— Заняты? — Он остановился возле скамьи, посмотрел на папку у меня на коленях. — Не помешаю?

— Я для вас и пишу. Садитесь, если найдёте куда.

Соседа увели на перевязку. Рябинин занял его место и протянул руку за листом. Я отдал его вместе с карандашом.

— Здесь зачёркнуто что?

— Предположение, для которого нет оснований.

Он прочитал слово, потом остальные строки. Карандаш положил поперёк папки так аккуратно, будто ему тоже предстояло отчитываться перед конторщиком.

— Правильно зачеркнули. Свою подпись вы пока не отрицаете?

— Я её не узнаю. Отрицать на этом основании было бы странно. Можно ещё раз посмотреть условие внизу?

Он достал документ, и я переписал нужную строку, оставляя между словами больше места, чем обычно. Рябинин наблюдал за рукой. Заметил ли разницу почерков, я не понял.

— Теперь распоряжение об открытии, — попросил я.

— Его сюда ещё не доставили. Но со станции уже ответили на мой запрос. — Он вынул небольшой листок, исписанный собственным почерком. — В журнале есть запись о вашем последующем согласии.

Я перестал писать.

— О моём?

— Инженера Воронцова. После этого освидетельствования. Условия выполнены, движение допустимо.

Появилось конкретное утверждение, которое можно проверить. Оно могло оказаться правдой, и я боялся этого больше всего.

— Когда записано?

— Вчера. Точное время сверят.

— Кто принял? Как передали?

Рябинин сложил листок, не отвечая сразу.

— Слишком много вопросов для одного ответа со станции. Письменно затребовано то, что есть. Людей тоже спросят.

— Значит, вы пока не видели саму запись?

— Не видел. Поэтому и говорю: со станции сообщили. Если бы видел, сказал бы иначе.

— Простите. Я хочу понять последовательность. Предварительный осмотр, замечания, потом сообщение, что всё устранено. Кто-то должен был это проверить.

— Вы.

— Возможно. Но кто-то должен был и принять моё сообщение.

— Найдём этого человека. — Рябинин разгладил листок большим пальцем. — Только вы учтите: он тоже может вас помнить.

— Мне важно, чтобы журнал сохранили таким, какой он есть, — сказал я. — Вместе с исправлениями, если они там имеются.

— Думаете, кто-нибудь станет исправлять?

— После аварий люди иногда восстанавливают записи по памяти. Из лучших побуждений. А потом невозможно понять, что было до события, что появилось после.

Рябинин посмотрел на зачёркнутое слово в моём листе.

— Говорите так, будто уже сталкивались.

— С ошибками в записях сталкивался.

— То есть свои распоряжения вы забыли, а способы проверки помните.

— Да. И понимаю, как это выглядит. Но дорога от этого другой не стала. Её можно осмотреть.

Рябинин хотел ответить, однако в дверь заглянул Григорий. В руках он держал фуражку, которую я прежде на нём не видел. Лицо и шея потемнели от пыли; на рукаве осталась та самая прореха.

— Савва Лукич, вас ищут. Там завалы начнут разбирать, спрашивают, к чему не прикасаться.

— Людей всех достали?

— С одной стороны проверили, с другой ещё не везде пролезть. Про тех никто разрешения ждать не станет. Я про железо на пути: его тоже убирать надо, к вагонам не подойдёшь.

Я поставил папку на скамью.

— Меня возьмите.

Григорий посмотрел на мою повязку, затем на инспектора. Рябинин даже не повернул головы.

— Нет.

— Если там сломанный узел или рельс, после перетаскивания будет труднее понять, как всё началось.

— Это известно не только вам.

— Тогда тем более осмотр нужен сейчас. Я могу показать, на что обратить внимание.

— Алексей Павлович, вы просите допустить вас к месту, которое может объяснить вашу собственную ответственность. Чтобы вы там что-нибудь показали, переставили, подобрали. Вы на моём месте согласились бы?

— Без наблюдения — нет.

Он перестал укладывать бумаги в папку.

— А с наблюдением?

— Сам ничего не трогаю. Вы рядом, Григорий тоже. Что замечу, запишете при мне. Сначала вид и место, потом перемещение. Если увидите иначе, это тоже запишите.

— Вы меня учите?

— Предлагаю условия, при которых от меня будет польза.

Григорий потёр подбородок краем фуражки и наконец вмешался:

— Смотрит он толково. У вагона сразу понял, что садится. Я бы его взял.

— Вы за него ручаетесь?

— За что именно? — Григорий перестал мять фуражку. — Что девчонку вытянул, ручаюсь. За вчерашнее разрешение не могу, я при том не стоял.

— Этого достаточно, — сказал я. — Пусть запишут и то, что будет против меня.

Рябинин посмотрел на меня, потом на Григория.

— Не обещаю, что вам понравится результат.

— Мне уже не нравится.

Анна вошла прежде, чем он ответил. Спросила, почему здесь столпились над пациентом, затем выслушала просьбу об осмотре. Я приготовился спорить и заметил, как она посмотрела на кружку, которую я так и не допил.

— Вы сейчас встанете и дойдёте до двери. Со мной, — сказала она.

Я поднялся медленно. На этот раз пол не качнулся, хотя в плече тянуло. Анна шла рядом, не подавая руки, но следила за каждым шагом. У двери попросила остановиться и повернуться к ней.

— Головокружение?

— Нет.

— Если появится, сразу скажете. Идёте с помощью, внутрь вагонов не лезете. При ухудшении вас возвращают сюда. — Она перевела взгляд на Григория. — Вы услышали?

— Услышал. За ворот принесу, если понадобится.

— Лучше под руку. Ворот уже пробовали.

— Короткий осмотр снаружи, — уточнила она. — Потом вернётесь. Мне ещё нужно решить, куда вас отправлять дальше.

Анна поправила мне повязку. Рябинин дождался, пока она закончит.

— Идёте рядом со мной. От людей не отходите, вопросов свидетелям без меня не задаёте. Ничего не берёте на память.

Я кивнул осторожнее. Сложил свои листы, вернул Федькин карандаш на стол конторщика и коснулся кармана с часами. Мне вдруг очень захотелось сначала дойти до Дуниного отца. Там требовалось выполнить обещание, а не доказывать, что у меня есть право задавать вопросы.

Федька как раз появился в коридоре с пустой корзиной.

— Передай Петру, что я подойду позже, — попросил я. — Часы у меня, стекло треснуло.

Парень кивнул. Имя я узнал по надписи на крышке и теперь держался за это маленькое достоверное знание.

На крыльце пахло нагретой пылью. От насыпи доносились удары, и Григорий уже спускался по ступеням, показывая, где пройти короче. Рябинин остановился возле меня.

— Последний раз уточню. Вы помните, что сообщали на станцию после осмотра?

— Не помню. А в записи именно моё согласие?

— Именно. На него сослались, разрешая движение.

Я посмотрел туда, где над кустами торчал перекошенный вагон. Очень хотелось найти на пути чужую ошибку, которая сразу всё объяснит. Но там могла оказаться и моя — точнее, человека, чью подпись я теперь носил вместе с именем.

Григорий оглянулся, ожидая нас. Я взялся за перила и начал спускаться: до того, как рабочие сдвинут повреждённое железо, мне предстояло увидеть, что оно сохранило.