Система Игрока? Отлично. Почему я оказался наследником проклятой семьи?!

Глава 1. Нуар (часть 1)

Первое, за что меня когда-либо хвалили, были мои волосы.

Я помню, как пальцы сестры перебирали их, пока я сидел на деревянной скамье рядом с тазом для умывания, поджав колени, а ребра проступали сквозь кожу, под которой, казалось, никогда не было достаточно плоти. Вода была холодной. Всегда такой. В приюте теплая вода появлялась только когда кто-нибудь жертвовал достаточно дров, и никто не тратил дрова на мальчишек, приходивших с аллей, перепачканных грязью.

Но её руки были нежными.

— Черные, как ночь, — сказала она.

Я посмотрел на воду в тазу. Вокруг моих лодыжек она стала серой.

— Это плохо?

Она тихо рассмеялась. Я нечасто слышал смех в этом месте. Плач — да. Кашель — да. Младенцы, вопящие от пустых желудков, дети постарше, шепчущиеся, когда кто-то умирал зимой, мальчишки, дерущиеся из-за корок, твердых настолько, что они резали десны. Смех был редкостью.

— Нет, дитя. Это красиво.

Красиво.

Я не знал, что делать с этим словом.

Сестра произнесла его так, словно вкладывала что-то мне в руки. Что-то хрупкое. Что-то, что я мог уронить, если бы двинулся слишком резко. Я смотрел на неё сквозь отражение в тазу, на морщинки у рта, на вуаль, заправленную вокруг лица, на покрасневшие от усталости глаза.

— Красиво, — повторил я.

— Да. — Она снова провела гребнем по моим волосам, достаточно медленно, чтобы не тянуть. — Как кусочек ночного неба.

Я поднял взгляд, потому что небо было одной из немногих вещей, которые никто не мог запереть.

В разбитое окно я видел полоску вечера над крышами. Тонкую, темную, холодную. Без звезд. Без луны. Просто кусок черноты, тянущийся за трубами и дымом.

Так я стал Нуаром.

У меня не было фамилии. Не было ремесла отца. Не было истории матери. Не было никаких записей, кроме той, что сестра хранила в своем шкафу, написанной в книге, которую я не мог прочесть. Кто-то оставил меня, завернутого в коричневую ткань, у ворот приюта во время дождя. Это она сказала мне, когда я спросил, откуда я родом.

Я перестал спрашивать после третьего раза.

Дети быстро учились, на какие вопросы взрослые отводили взгляд.

Приют стоял у восточной стены города, достаточно близко к трущобам, чтобы через половицы пробирались крысы, и достаточно далеко от рынка, чтобы запах свежего хлеба доходил до нас тонким и жестоким, когда уже успевал остыть. Нас кормили кашей, обычно жидкой. Иногда капустой. В праздничные дни, если жертвователи были щедры или мучимы совестью, давали хлеб с настоящей коркой и немного соли.

Я научился есть медленно, потому что голод длился дольше, если глотать слишком быстро.

Я научился прятать полкорки под рукавом, потому что младшие дети плакали по ночам.

Я научился, что если отдаю еду, то меньше ненавижу себя за то, что еще жив.

Сестра заметила. Она всегда замечала.

— Нуар.

Я замер, когда корка наполовину выскользнула из рукава.

Она стояла в конце коридора со свечой в руке. Пламя делало её лицо впалым, а тень — длинной позади.

— Я только... — Я запнулся. Ложь нужно было выбирать тщательно. Плохая ложь была хуже молчания.

Она подошла ближе. Я опустил глаза.

Её рука коснулась моего плеча.

— Ты не можешь накормить всех, морив себя голодом.

Я ненавидел то, как сжалось мое горло. — Он плакал.

— Я знаю.

— Он маленький.

— Я знаю.

— Я справлюсь.

Она присела передо мной на корточки. Пол скрипнул под её коленями.

— Ты тоже маленький.

Мне это не нравилось. Я хотел быть полезным. Быть маленьким значило ждать, нуждаться, быть переносимым с места на место руками людей, которые уже устали. Быть маленьким значило, что от тебя ничего не ждали, кроме шума и болезней.

Поэтому я покачал головой.

Она вздохнула и взяла корку из моего рукава. На один ужасный миг я подумал, что она оставит её себе. Затем она разломила её пополам, половину вложила обратно в мою ладонь, а другую спрятала в свой передник.

— Для него, — сказала она. — А это — тебе.

— Я не голоден.

— Нуар.

Её голос не повышался. От этого было ещё хуже.

Я съел.

Хлеб обжег мой сухой рот. Но я жевал.

Когда я был совсем маленьким, я думал, что город — это весь мир.

Приют, трущобы, рыночная площадь, восточная стена, дорога знати, колокольня, река, воняющая летом и замерзающая по краям зимой. Это было всё. Небо накрывало это словно крышкой.

Но однажды, когда мне было шесть, в приют пришел знатный мальчик с матерью.

На нем были сапоги без дырок.

Это я заметил первым. Тонкая коричневая кожа, начищенная до такой чистоты, что в ней можно было разглядеть искаженные отражения. На его пальто были латунные пуговицы. Волосы были ровно подстрижены. Руки были мягкими. Мягкие руки в городе кое-что значили. Они значили слуг. Они значили еду, уже приготовленную. Они значили двери, открывающиеся прежде, чем ты к ним прикасаешься.

Он нес книгу.

Я смотрел на неё всё время.

Знатная дама разговаривала с сестрой в передней комнате. Её духи заполнили коридор, слишком сладкие, словно цветы, растертые в масло. Мальчик стоял у окна и смотрел по сторонам с тем мягким любопытством, с каким посетитель осматривает конюшню.

Его взгляд скользнул по мне.

Я держал метлу. Черенок был весь в занозах. Одна засела под большим пальцем, и я грыз её до того, как они вошли.

Книга была в зеленом кожаном переплете.

Я знал, что в книгах есть слова. Я знал, что слова несут знание. Я знал, что знание принадлежит священникам, писцам, купцам, знати и офицерам. Знание жило за чистыми окнами. Оно стояло на полках. Оно пахло чернилами, пылью и руками, которые никогда не рылись в отбросах в поисках репной кожуры.

Я хотел эту книгу больше, чем хотел что-либо когда-либо.

Знатный мальчик заметил.

Он прижал книгу под мышку. — Ты умеешь читать?

Его голос не был жестоким. От этого было почему-то хуже.

Я покачал головой.

— Почему?

У меня не было ответа. Потому что меня никто не учил. Потому что буквы требовали времени, а время стоило хлеба. Потому что такие дети, как я, узнавали вес ведра раньше, чем очертания слова.

Сестра шагнула в коридор, прежде чем я успел заговорить.

— Нуар помогает мне с младшими, — сказала она.

Мальчик снова посмотрел на меня.

— А.

Просто.

А.

Затем он отвернулся.

Я ненавидел его неделю.

После этого я ненавидел книгу.

После этого я ненавидел себя за то, что хотел и того, и другого.

Сестра пыталась учить нас буквам, когда могла. По ночам, после того как самые маленькие засыпали, она царапала знаки палкой в золе и заставляла нас повторять звуки. А. Ба. Ка. Ла. Буквы кружились в моей голове, как птицы. Я ловил одни. Терял другие. Мои руки лучше управлялись с узлами, замками, пуговицами, поясными кошельками, расшатанными досками, спрятанными монетами. Буквы требовали терпения, которое мне было трудно сохранять, когда желудок был пуст.

И всё же я приходил каждую ночь.

Иногда я был единственным, кто не спал.

Иногда сестра засыпала с палкой в руке, опустив голову, её губы всё ещё беззвучно повторяли очертания урока.

Я сидел и смотрел на знаки в золе, пока свеча не догорала.

Я думал, что учение будет похоже на открытие двери.

Большинство ночей оно ощущалось как стояние на холоде снаружи, когда слушаешь голоса сквозь дерево.

Золотая монета появилась, когда мне было девять.

Была поздняя осень, и рынок наполнился купцами с западных дорог. Торговцы тканью, торговцы специями, лошадники, женщина с раскрашенными птицами в клетках, двое братьев, продававших ножи, которые они клялись были из дамасской стали. Меня отправили отнести корзину с починкой прачке. К тому времени сестра доверяла мне поручения, потому что я возвращался.

Большинство детей не всегда возвращались.

Я увидел монету у фонтана.

Какой-то знатный человек достал её из кошелька, чтобы заплатить за засахаренные груши. Он держал её двумя пальцами, смеясь над чем-то, что сказал торговец. Солнце ударило в монету, когда он поднял её.

На одно мгновение она вспыхнула.

Именно так я и подумал. Вспыхнула. Маленькое, круглое солнце, небрежно зажатое в человеческой руке.

Я остановился.

Ручка корзины впилась в пальцы.

Я видел медные монеты. Тусклые, коричневые, пахнущие слишком многими руками. Я видел серебро дважды. Один раз в тарелке для пожертвований в часовне, другой раз между пальцев пьяного купца, прежде чем он уронил его, и трое мальчишек подрались так сильно, что один потерял зуб.

Золото было другим.

Золото не выглядело как деньги. Оно выглядело как разрешение.

Разрешение входить в лавки без присмотра. Разрешение учить буквы чернилами вместо золы. Разрешение носить сапоги, которые не пропускают зиму. Разрешение иметь имя, записанное где-то важном. Разрешение быть замеченным.

Знатный человек подбросил монету.

Она снова сверкнула.

Я не дышал, пока торговец не поймал её.

Той ночью я спросил сестру, сколько медных монет составляют одну золотую.

Она подняла взгляд от зашиваемой дырки на маленькой рубашке.

— Слишком много.

— Сколько?

— Нуар.

— Я хочу знать.

Её игла замерла.

— Больше, чем большинство людей здесь когда-либо смогут держать в руках.

Я сел на пол рядом с ней, подтянув колени к груди. В комнате пахло воском, старой тканью и вареной капустой.

— Но кто-то же её сделал.

— Да.

— И она кому-то принадлежит.

— Да.

— Значит, это возможно.

Она отложила рубашку.

— О чем ты думаешь?

Я посмотрел на пламя свечи.

— Я хочу одну.

— Золотую монету?

— Да.

— Зачем?

Я мог бы сказать «хлеб». Мог бы сказать «сапоги». Мог бы сказать «книгу».

Вместо этого я сказал: — Я хочу знать, каково это — держать её.

Сестра долго смотрела на меня.

Затем она протянула руку и откинула мои волосы со лба. — Есть вещи ярче золота.

Мне хотелось верить ей.

Но я также хотел монету.

Годы спустя, когда я стоял перед экраном перерождения и выбирал свои глаза, я вспомнил ту вспышку солнечного света.

Тогда я не понимал, почему. Человек, умерший с грязью во рту, должен был выбрать более острые зубы, более крепкие кости, руки, которые никогда не дрожат. Но когда экран показал мне цвета, мои мысли вернулись к фонтану, к смеющемуся знатному человеку, к золоту, горящему между его пальцев.

Я выбрал глаза цвета того невозможного света.

Но это случилось позже.

Глава 2. Нуар (пролог, часть 2)

В двенадцать лет приют отпустил меня.

Никто не сказал «выгнали». Сказали — «достаточно взрослый». Сказали — младшим нужны кровати. Сказали — я сильный и сообразительный, найду работу. Сестра тем утром сказала очень мало.

Она сама собрала мои вещи.

Их было немного. Запасная рубашка с заплатками на локтях. Маленький нож с треснутой рукояткой. Горбушка хлеба, завернутая в ткань. Деревянный оберег, который она вырезала зимой, грубый и некрасивый, похожий на птицу, если проявить снисходительность.

Она вложила его в мою ладонь.

— В дорогу.

— Я остаюсь в городе.

— Для любой дороги.

Я сжал пальцы вокруг него.

Её глаза были влажными.

Это напугало меня сильнее, чем изгнание. Взрослые должны были скрывать свою печаль от детей. Когда у них это не получалось, что-то в мире давало трещину.

— Я могу работать, — быстро сказал я. — Я могу приносить деньги обратно.

— Нуар.

— Я знаю рынок. Я знаю, каким торговцам нужны мальчишки. Я могу носить тяжести. Чистить конюшни. Передавать записки.

Она коснулась моей щеки.

Я замер.

— Тебе не нужно доказывать, что ты заслужил остаться.

Слова не имели смысла. Конечно, нужно. Все должны. Еду считали. Кровати считали. Одеяла считали. Если ты не мог доказать своё место, кто-то меньший замерзал.

— Я буду приходить, — сказал я.

— Лучше приходи.

— Я принесу что-нибудь.

— Принеси себя.

Я ненавидел, как нежно она звучала.

Я опустил взгляд на свои сапоги. Они были малы. Мои пальцы научились скручиваться внутри них.

— Я научусь читать как следует, — сказал я. — Тогда я напишу тебе письмо.

У неё перехватило дыхание.

Я не поднял глаз.

— Я напишу.

— Я знаю, — прошептала она.

Это было последнее хорошее обещание, которое я ей дал.

Улицам не было дела до обещаний.

Первый месяц я пытался работать честно. Я носил ящики, пока плечи не покрывались синяками. Я подметал конюшни. Я отскребал рыбьи потроха с камней за таверной. Я разносил записки для людей, которые платили половину обещанного и давали подзатыльник, если я спорил.

Иногда я ночевал под лестницами.

Иногда в переулке за дубильней, где запах был таким сильным, что даже пьяные обходили его стороной.

Когда пришла зима, честная работа стала редкостью. Люди с домами дрались за те же крохи. Мужчины с семьями забирали работу, которую мальчишки делали летом. Нищие теряли пальцы от мороза. Одна женщина, которую я знал по прачечной, замерзла насмерть, сидя прямо у стены, руки спрятаны под мышки, словно она просто ждала.

Голод делал выбор простым.

Я украл свой первый кошелек у человека, слишком пьяного, чтобы стоять прямо.

Мои руки знали, что делать, раньше, чем сердце смирилось. Два пальца под клапан, поднять, выкрутить, вытащить в движении толпы. Продолжай идти. Не беги. Бег заставляет глаза следить.

В кошельке было шесть медяков.

Я купил хлеб, сыр, затвердевший по краям, и кружку разбавленного пива, потому что колодец у трущоб замерз.

Я ел за разбитой телегой и плакал от стыда, пережевывая.

После этого воровать стало легче.

Стыд был как холодная вода. Первое прикосновение перехватывало дыхание. Останься в ней достаточно долго — и тело научится терпеть.

У меня хорошо получалось.

Это не хвастовство. Голодный мальчишка с быстрыми руками становится полезным для самых разных людей. Я узнал, где купцы держат кошельки. Я узнал, какие стражи смотрят на лица, а какие — на груди. Я узнал, как врезаться в кого-то, чтобы другой мальчишка мог перерезать веревку. Я научился выглядеть безобидным. Я научился быть невидимым.

Я понял, что мягкие руки роняют монеты потяжелее.

Я не появлялся в приюте почти год.

Однажды весенним утром я увидел сестру на рынке.

Она похудела.

Это была моя первая мысль, и она ударила меня с силой, которую я не понимал. Её вуаль была дважды зашита у края. Она несла корзину репы и небольшой мешочек муки. Она двигалась медленно, прихрамывая на левую ногу.

Я отступил за прилавок с пряностями, прежде чем она меня заметила.

Сердце колотилось так, будто меня поймали с кошельком вельможи в руке.

Я мог уйти.

Я должен был.

Вместо этого я пошел за ней.

Только ненадолго, сказал я себе. Только чтобы убедиться, что она благополучно добралась до приюта.

Какой-то мужчина толкнул её у фонтана.

Я увидел, как двинулась его рука.

Он был неуклюжим. Тоже голодным, возможно. Отчаявшимся. Его пальцы зацепили край её кошелька, дернули, но не смогли вырвать. Она обернулась, испуганная.

Я двинулся без раздумий.

Я схватил его за запястье и выкрутил, пока он не задохнулся. Он был крупнее меня, старше, но внезапность — лезвие, если применить его быстро. Я вогнал плечо ему в живот и оттолкнул обратно к фонтану.

— Найди кого-нибудь другого, — сказал я.

Он посмотрел на меня, увидел что-то в моем лице и побежал.

Затем я вспомнил, где нахожусь.

Сестра смотрела на меня.

На миг я увидел в её глазах отражение того мальчика у таза. Черные волосы. Тонкие запястья. Ребенок, пытающийся сидеть смирно, пока нежные руки вычесывают из него грязь.

Затем её взгляд опустился.

На моё пальто — слишком хорошее для честной работы.

На нож у пояса.

На веревку от кошелька, обмотанную вокруг пальцев, срезанную с другого человека меньше часа назад.

Её губы дрогнули.

— Нуар.

Я хотел объяснить. Я хотел вывернуть карманы и показать ей медяки, полбуханки, кусок вяленого мяса, который я украл, потому что хотел принести что-то обратно. Я хотел сказать, что я пытался. Что зима была тяжелой. Что мужчины лгут. Что голод не слушает молитв.

Ничего не вышло.

Она шагнула ближе.

— Чем ты занимался?

Я мог бы соврать.

Я научился хорошо врать.

Её глаза разрушили меня.

— Выживаю, — сказал я.

Слово упало между нами, как мертвое.

Она закрыла глаза.

Слезы потекли по её лицу.

Я видел, как она плакала раньше. По умершим детям. По больным младенцам. По письмам от вдов солдат. Никогда — по мне.

— Мне жаль, — сказал я.

Мой голос звучал по-детски.

Она снова открыла глаза. В них была боль, и хуже боли — разочарование. Тихое. Тяжелое. Такое, которое не кричит, потому что крик было бы легче вынести.

— Ты был предназначен для большего.

Я вздрогнул.

Я до сих пор помню это. Больше, чем голод. Больше, чем холод. Больше, чем побои, которые случились позже. Я помню, как она произнесла эти слова, с мучной пылью на рукаве и слезами на щеках.

Я побежал.

Трусость бывает разной. В тот день у неё были мои ноги.

Прошло три года.

Я вырос. Стал стройнее. Быстрее. Город обтесал меня до тех частей, которые мог использовать. Я брал мелкую работу, когда мог, воровал, когда нужно, лгал, когда помогало, бежал, когда нет. Я научился спать чутко. Я научился просыпаться до того, как шаги достигнут меня. Я понял, что доброта опасна, потому что делает тебя медленным.

Я больше не приходил в приют.

Иногда я проходил мимо него ночью.

Однажды я увидел свет в окне на втором этаже и услышал, как сестра поет малышам. Я стоял в переулке напротив, пока руки не онемели, а затем ушел, прежде чем кто-то выглянул наружу.

Глава 3. Нуар (пролог, часть 3)

В пятнадцать лет меня поймали на краже у не того человека.

Он был квартирмейстером королевской армии, хотя я не знал этого, когда перерезал его кошелек. У него была толстая шея человека, привыкшего отдавать приказы, и настороженность собаки, которую били достаточно, чтобы она кусала первой. Его рука сжалась вокруг моего запястья раньше, чем кошелек освободился.

Я сломал ему нос лбом.

Это должно было спасти меня.

Это только разозлило его.

Двое солдат потащили меня во двор за казармами. Я помню запах лошадиной мочи, мокрой соломы и железа. Квартирмейстер держал ткань у окровавленного лица и разглядывал меня.

— Имя?

Я ничего не сказал.

Один из солдат ударил меня в живот. Я согнулся от боли.

— Имя, — повторил квартирмейстер.

— Нуар.

Он рассмеялся сквозь кровь. — Хорошенький.

Я смотрел в грязь.

Выбор, который они дали мне, был прост. Тюрьма или служба.

Я видел тюремные телеги. Люди входили в них на двух ногах, а выходили с кашлем, который не проходил никогда, если выходили вообще.

Поэтому я стал солдатом.

В первый день меня обрили наголо.

Я вспомнил пальцы сестры в моих волосах и ненавидел каждую прядь, когда она падала.

Армия кормила нас лучше, чем улицы.

Это было первое предательство.

Я представлял солдат людьми чести, потому что дети глупы, а песни лгут. Настоящие солдаты были мальчишками с пустыми глазами, фермерами, потерявшими землю, должниками, пьяницами, ворами, младшими сыновьями, бастардами и людьми, которым нравилось причинять боль, если кто-то давал им за это форму.

Мы тренировались с деревянными копьями, пока ладони не трескались.

Мы маршировали, пока ногти не чернели.

Мы учились строиться в ряды, держать щиты, колоть по команде, перешагивать через упавших. Мы узнали, что у офицеров есть лошади и карты. У нас были сапоги, если повезет, и место в грязи.

Я был мал для первой линии, быстр, тих и незаметен.

Сержант по имени Бел посмотрел на меня через месяц и сказал: — Ты. Крыса.

Я поднял взгляд от чистки лезвия от ржавчины.

— Да, сержант?

— Ты умеешь читать?

— Нет, сержант.

— Считать умеешь?

— Достаточно, чтобы знать, когда меня обманывают.

Он уставился на меня.

Я уставился в ответ.

Затем он рассмеялся.

Так я стал полезным.

Разведчикам нужны были острые глаза больше, чем широкие плечи. Им нужны были мальчишки, умеющие двигаться сквозь кусты, не ломая каждую ветку. Мальчишки, знающие, когда бежать. Мальчишки, способные лежать неподвижно в канаве, пока патрули проходят достаточно близко, чтобы чувствовать запах лука у них на дыхании.

Я учился быстро.

У армии был свой язык. Сигналы рога. Жесты руками. Лагерные отметки. Стук ножа по дереву. Угол дыма. Глубина колеи. Разница между движением оленей и людей, пытающихся двигаться как олени.

Мне нравилась эта часть.

Я ненавижу признавать это.

Впервые в жизни учение кормило меня. Каждый новый навык держал меня в живых. Каждая ошибка наказывала меня достаточно быстро, чтобы я запомнил. Мир стал книгой, которую я мог трогать. Грязь рассказывала истории. Сломанные ветки давали предупреждения. Вороны объявляли о смерти раньше, чем люди её находили.

Я всё ещё не умел читать буквы как следует, но я умел читать поле боя.

В семнадцать лет я спас жизнь Бела, заметив иней, сломанный на неправильной стороне хребта.

В восемнадцать я провел двадцать человек через болото ночью и потерял только одного.

В девятнадцать офицер, который так и не узнал моего имени, назвал меня «тем черноволосым разведчиком», хотя мои волосы к тому времени уже отросли — грубые, неровные, падающие в глаза, когда я забывал их подстричь.

Черные, как ночь, сказала тогда сестра.

Интересно, назвала бы она их всё еще красивыми?

Война тоже не походила на песни.

По большей части она была ожиданием.

Ожидание под дождем. Ожидание в дыму. Ожидание приказов, доставленных мальчишками, слишком юными для бритья. Ожидание, пока знатные люди спорят о холмах, по которым никто из них не ходил. Ожидание хлеба. Ожидание, когда закончатся стрелы. Ожидание хирурга с окровавленными руками, который решит, кого стоит спасать.

А затем, внезапно, — шум.

Мужчины кричали по-разному, в зависимости от того, куда попал клинок. Я узнал это против своей воли. Рана в живот издавала влажный, сбитый с толку звук. Раздробленная нога — проклятия. Человек, пораженный в горло, хватал воздух, словно мог вытащить его обратно пальцами.

Сначала я молился перед боем.

Позже я считал пути отхода.

К пятому году я перестал ждать смысла от командиров.

И всё же какая-то часть меня верила, что если я узнаю достаточно, буду двигаться достаточно осторожно, достаточно внимательно смотреть, я смогу пережить всё, что люди в шелках решат за линией фронта.

Эта вера убила меня.

Битва произошла под голубым небом.

Я помню это больше всего.

Должен был быть дождь. Дождь имел бы смысл. Грязь, гром, тьма. Вместо этого утро открылось ясным и ярким, таким небом, на которое дети показывают пальцами, а старухи вывешивают белье на улицу.

Нас отправили разведать левый хребет до рассвета. Шестерых. Бела уже не было — лихорадка забрала его прошлой зимой. У нового сержанта была рыжая борода и никакого терпения к осторожности. Нам приказали проверить, отступил ли противник из прохода.

Они не отступили.

Я нашел первый признак у сосновой рощи: золу, засыпанную свежей землей, еще теплую, когда я вдавил в нее пальцы. Затем следы сапог. Слишком много. Плохо скрытые — значит, они торопились или им было всё равно, узнаем ли мы.

Я подал сигнал остановиться.

Сержант проигнорировал меня.

— Их нет, — прошептал он. — Командование было право.

Я схватил его за рукав.

Он посмотрел на мою руку так, будто она его оскорбляла.

— Следы свежие, — сказал я.

— Они оставили следы, когда бежали.

— Нет. Они поворачивают обратно к хребту.

Его челюсть сжалась.

Он был молод для сержанта. Моложе Бела. Он ненавидел, когда его поправлял кто-то вроде меня.

— Двигайся.

— Сержант.

Он толкнул меня так сильно, что я пошатнулся.

— Двигайся.

Стрела попала Томасу в глаз два вдоха спустя.

Хребет ожил.

Люди поднялись из-за камней и кустов. Арбалеты. Копья. Синие перевязи поверх кольчуг. Кто-то закричал. Кто-то еще закричал в ответ. Сержант попытался вытащить меч и получил болт в шею.

Я побежал, потому что больше ничего не оставалось.

Ветки хлестали по лицу. Болт ударил в дерево рядом со мной с сухим треском. Я съехал по склону, ударился плечом о камень, перекатился, почувствовал вкус крови. Левая рука онемела. Но я всё равно поднялся.

Лагерь нужно было предупредить.

Это была единственная мысль во мне.

Не честь. Не храбрость. Предупреждение.

Если левый хребет падет, враг сможет обойти нашу пехоту с тыла. Если командование всё еще верит, что проход пуст, они поведут людей в пасть, уже полную зубов.

Я бежал, пока легкие не начали гореть.

Я добрался до внешних пикетов около полудня.

К тому времени битва уже началась.

Сообщение было задержано еще до нашего выхода. Кто-то передвинул пехоту раньше. Кто-то доверился карте. Кто-то хотел славы до того, как другой лорд подойдет с подкреплением. Я так и не узнал, кто именно.

Это не имеет значения.

Результат был тем же.

Наш левый фланг рухнул к вечеру.

Мне дали копье, потому что разведчиков больше не осталось. Меня втолкнули в строй между мальчишкой с дрожащей губой и ветераном, пахнущим уксусом. Враг шел вниз сквозь дым и вытоптанную траву, сомкнув щиты, опустив копья.

Я помню, как поднял взгляд.

Небо всё еще было голубым.

Это разозлило меня.

Люди умирали под ним. Мальчишки звали матерей, которых никогда больше не увидят. Лошади кричали. Дым разъедал глаза. Где-то позади нас офицеры выкрикивали приказы, которые никто не мог услышать.

Над всем этим сияло солнце.

Яркое. Далекое. Непричастное.

Я ненавидел его за красоту.

Затем линия сломалась.

После этого память приходит обрывками.

Щит, ударивший меня по лицу.

Мое копье, скользнувшее в крови.

Кто-то, схвативший меня за куртку.

Мой нож, вошедший в щель под ребрами врага.

Жар вдоль бока.

Падение.

Попытка встать.

Неудача.

Мир накренился, и я оказался на спине в вытоптанной траве.

Битва двигалась вокруг меня, как река вокруг камня.

Я прижал руку к боку. Она стала красной. Слишком красной. К тому времени я уже знал достаточно, чтобы понять, что это значит.

Мои пальцы дрожали.

Я подумал о приюте.

Не о голоде. Не о холоде. О тазе. О руке сестры в моих волосах. О её голосе, говорящем «красиво», словно это слово могло защитить меня.

Я подумал о книге в зеленом кожаном переплете.

Я подумал о золотой монете, горящей на солнце.

Я подумал об обещании, которое дал с починенной одеждой в руках.

Я научусь читать как следует.

Я напишу тебе письмо.

Мое дыхание перехватило. Боль прошла сквозь меня волнами, каждая слабее предыдущей.

Я не написал ей.

Я не вернулся.

Небо заполнило мой взгляд.

Таким огромным.

Таким голубым.

Большую часть жизни я видел его полосками. Между крышами. Сквозь решетки. Над устьями переулков. Сквозь дым. Я думал, что если смогу достичь его — по-настоящему достичь, — то стану кем-то другим, а не тем, кем назвал меня мир.

Крыса.

Вор.

Пушечное мясо.

Разведчик.

Нуар.

Солнце висело высоко, золотое и беспощадное.

Я снова вспомнил монету.

Как глупо — гнаться за светом только потому, что богатый человек однажды держал его.

Мой смех вышел влажным.

Тень упала на меня. Солдат — наш или их, я не мог различить. Он посмотрел вниз, увидел, что я уже достаточно мертв, и пошел дальше.

Вот к чему сводилась жизнь в конечном счете. Один взгляд. Решение сберечь силы.

Моя рука соскользнула с раны.

Трава была теплой.

Я хотел злиться. Я хотел проклясть знать, командиров, квартирмейстера, город, богов, небо. Я хотел, чтобы последняя мысль была с зубами.

Вместо этого я подумал о сестре, плачущей на рынке.

Ты был предназначен для большего.

— Прости, — попытался сказать я.

Рот наполнился кровью.

Солнце расплылось.

На один странный, нежный миг я представил, как мои черные волосы разметались вокруг меня, словно ночь, а над ними — тот невозможный золотой свет.

Затем поле боя стихло.

И я умер с открытыми глазами.

Глава 4. Билет № 7 319 482 (часть 1)

Смерть не была похожа на сон.

Это я понял первым.

Я ожидал тьмы. Возможно, боли, если жрецы были правы. Возможно, суда, если старухи у колодца были правы. Возможно, ничего, если солдаты были правы и люди выдумали загробную жизнь только потому, что не могли вынести мысли о червях.

Вместо этого я открыл глаза на потолок из белого света.

Некоторое время я ничего не делал.

Я лежал на спине и смотрел вверх, ожидая, что поле боя вернется. Бок должен был болеть. Во рту должен был быть привкус крови. Руки должны были онеметь от травы и грязи.

Не было ни грязи.

Ни крови.

Ни травы.

Я поднял руку.

Она выглядела как моя рука, более или менее. Тонкие пальцы. Старые шрамы. Кривой сустав мизинца с тех пор, как конюх сломал его сапогом. Но когда я провел ею перед лицом, сквозь кожу слабо проступал свет.

Я перестал двигаться.

Вокруг поднялся звук. Бормотание. Шаги. Что-то вроде колоколов, только слишком тихое и слишком далекое. Шуршание бумаги. Скрип стульев. Голоса, накладывающиеся друг на друга, пока они не превратились в подобие погоды.

Я сел слишком быстро.

Мир накренился.

Я схватился за пол, который был слишком гладким и слишком чистым. Он сиял подо мной, бледный, как полированная кость. Ряды скамей тянулись во всех направлениях, заполненные людьми. Нет, душами. Я знал это каким-то образом, так же как человек знает, что истекает кровью, еще до того, как опустит взгляд.

Старухи в ночных рубашках.

Дети, сжимающие сломанные игрушки.

Мужчины в доспехах, которых я не узнавал.

Люди в одеждах, более странных, чем знатные костюмы — яркие куртки, свободные штаны, обувь из материалов, для которых у меня не было названия. У некоторых в руках были светящиеся прямоугольники. У других были уши, заостренные как ножи. Одна женщина была синей кожей. У другого мужчины из висков закручивались рога, и он читал брошюру так, будто это была скучная остановка дилижанса.

Я уставился.

Моя первая мысль была постыдно мелкой.

Я был рад, что здесь никто не мог украсть мой кошелек.

Затем я вспомнил, что я мертв.

Дыхание вышло из меня.

Женщина за высокой стойкой сказала: — Следующий.

Её голос прошел через комнату с силой храмового колокола.

Полупрозрачный старик поднялся со скамьи у входа, шаркая, подошел вперед и протянул ей листок бумаги. Она взяла его, не поднимая глаз.

— Имя?

Он ответил на языке, которого я не знал.

Слова изменились в моих ушах.

Затем я понял их.

— Павел из Вестбанка.

— Причина смерти?

— Лихорадка.

— Есть ли невыполненные проклятия, долги души, божественные иски, неразрешенные контрактные обязательства или бронирования в загробной жизни?

Старик моргнул.

— У меня была корова.

Женщина вздохнула и поставила штамп на бумагу.

Дверь за ней открылась. Старик шагнул внутрь и исчез.

Я смотрел еще пристальнее.

В моей руке появился маленький квадратный листок бумаги.

Я чуть не уронил его.

По его поверхности пробежали черные знаки, складываясь в фигуры. Я не умел читать. По-настоящему. Армия научила меня меткам, числам, предупреждениям. Сестра научила меня достаточно букв, чтобы я стыдился того, чего не знал. Но когда я посмотрел, смысл развернулся в моей голове.

Номер билета: 7 319 482.

Предполагаемое время ожидания: задержано.

Пожалуйста, оставайтесь в зоне регистрации.

Я прочитал это трижды.

Затем в четвертый.

Знаки не исчезли.

Мои пальцы сжались вокруг бумаги.

Я умею читать.

Нет. Это была слишком большая мысль. Слишком опасная. Я отвел взгляд, затем посмотрел снова.

Номер билета: 7 319 482.

Предполагаемое время ожидания: задержано.

Пожалуйста, оставайтесь в зоне регистрации.

Слова остались моими.

Смех вырвался из меня прежде, чем я успел остановить его.

Он вышел хриплым, почти испуганным. Женщина на две скамьи дальше взглянула на меня и отодвинулась. Я прижал тыльную сторону ладони ко рту.

Мертв.

Я был мертв, сидел на скамье в комнате, слишком большой для понимания, держал билет с номером, превышающим любой армейский счет, который я когда-либо видел.

И я умел читать.

Некоторое время этого было достаточно, чтобы я не сломался.

Я встал.

Несколько душ посмотрели на меня. Большинство проигнорировали. Я посмотрел на себя и увидел одежду, в которой умер, или её подобие. Рваный солдатский плащ. Не настоящая грязь. Кровь, темнеющая вдоль бока, хотя под ней не было раны. Мои сапоги не издавали звука на полу.

Я пошел, потому что стоять на месте — мысли сбивались слишком тесно.

Комната была невозможна.

У неё были стены, как мне казалось, хотя я не видел, где они заканчиваются. Стойки выстроились вдоль одной стороны, каждая с табличками, язык которых менялся, когда я смотрел. Регистрация перерождения. Обзор памяти. Кармический арбитраж. Особые случаи. Героический призыв. Распределение в миры зверей. Апелляции. Стол жалоб.

У последней стойки была самая длинная очередь.

В дальнем конце стояли машины со светящимися экранами. Души касались их и получали листки бумаги, карты или маленькие чашки с парящим напитком. Ребенок закатил истерику рядом с одной, пока уставший на вид клерк не дал ему светящуюся конфету. Ребенок съел её и в восторге воспарил на три дюйма над землей.

Я смотрел на всё.

Эта привычка последовала за мной и после смерти.

Выходы. Работники. Правила. Очереди. Точки гнева. Стража.

Здесь была стража.

Они носили серую форму и черные металлические жезлы на поясах. Они не походили на солдат. Их глаза были слишком спокойны. Один из них повернул голову, когда я изучал его, и я отвел взгляд, прежде чем наши глаза встретились.

Разведчик не смотрит на часового, если не хочет, чтобы его запомнили.

Я выбрал скамью у колонны, откуда мог видеть три стойки, две двери и поток людей к машинам. Мой старый сержант одобрил бы. Возможно, он был где-то здесь, спорил с клерком о том, куда попадают солдаты, умершие от лихорадки.

От этой мысли мне стало холоднее.

Я потер руки.

Никакого тепла.

Конечно.

Молодой человек рухнул на скамью рядом со мной со стоном.

— Эта очередь — преступление.

Он говорил странно, но я понимал его. На нем была черная рубашка с нарисованным лицом — лицом с колючими желтыми волосами и ярко-оранжевой одеждой. Его штаны были синими и, как мне показалось, нарочно рваными на коленях. Его обувь была чистой. Волосы выглядели мягкими, будто он никогда не стриг их ножом.

Он взглянул на мой билет.

— Семь миллионов? Черт. Это жестко.

Я прижал бумагу ближе. — Это плохо?

Он уставился на меня.

Затем он посмотрел на мою одежду.

— О. Ты из одного из тех мест.

— Из каких мест?

— Доиндустриальных. Средневековых. Возможно, смежных с фэнтези. — Он откинулся назад и с интересом оглядел меня, отчего мои плечи напряглись. — Ты умер на войне?

Я ничего не сказал.

Он поднял обе руки. — Прости. Некорректный вопрос. Я Кенджи.

Имена были ловушками. Как и дружелюбные голоса.

— Нуар, — сказал я после паузы.

— Классное имя.

Это был первый раз, когда кто-то так назвал его.

Кенджи вытянул ноги и вздохнул. — Меня сбил грузовик.

Я ждал.

Он тоже ждал, словно ожидал, что я пойму.

— Грузовик, — повторил он.

— Я не знаю, что это.

Его лицо изменилось. Он выглядел почти довольным.

— Ох, чувак. Ладно. Представь карету без лошади, сделанную из металла, очень быструю, очень тяжелую и обычно ответственную за то, что такие, как я, попадают в такие места.

— Металлическая карета убила тебя?

— В основном.

— Почему?

Он открыл рот. Закрыл. — Плохое время.

Я понимал плохое время.

Он постучал билетом по колену. — Честно говоря, могло быть хуже. Грузовик-кун — почти благословение, если пакет перерождения приличный.

Я внимательно посмотрел на него. — Грузовик... кун?

Он отмахнулся. — Неважно. Мем.

Слово ничего не значило.

Он увидел мое лицо и усмехнулся. — Ты правда ничего не знаешь, да?

Моя челюсть сжалась.

Он заметил. К его чести, он не рассмеялся.

— Прости. Я не хотел так. — Он подвинулся на скамье, повернувшись ко мне полностью. — Ты новичок во всем этом?

— Я умер сегодня.

— Ага. Я тоже. Наверное. Время здесь странное.

Я снова посмотрел на билет. — Что это за место?

— Бюро перерождений. Или центр обработки душ. Смотря кого спросить. Ты ждешь, они проверяют твою душу, затем тебя распределяют, или судят, или перерабатывают, или перерождают. Иногда у тебя есть выбор, если у тебя достаточно заслуг, кармы, божественного покровительства, протагонистского потенциала, трагической предыстории или бюрократической ошибки.

Я понял только половину. Возможно, меньше.

— Перерождают, — сказал я.

— Ага.

— Как... снова?

— Именно.

Я сжал бумагу, пока она не погнулась.

Мой бок помнил рану, которой больше не было.

Снова.

Это слово не открыло дверь. Оно разрушило стену.

Я увидел поле боя. Небо. Солнце. Лицо сестры на рынке. Обещание, которое я похоронил, потому что голод был легче стыда.

— Ты в порядке? — спросил Кенджи.

Я сглотнул.

— Какая жизнь?

— М?

— Если переродиться. Какая именно?

Он посмотрел на меня тем взглядом, который я позже научился узнавать — взглядом людей, которые думают, что сейчас объяснят очевидное ребенку.

— Ну, зависит. Ты можешь родиться снова человеком. Или эльфом. Или монстром. Или животным. Или в мире совершенствования. Или в научно-фантастическом мире. Или, если не повезет, в каком-нибудь мрачном мире, где всё дерьмово, а боги используют младенцев как валюту.

Я уставился.

Он почесал щеку. — Мне, наверное, стоит начать помедленнее.

— Нет, — сказал я. Слишком быстро. — Продолжай.

Информация — это выживание.

Это правило не умерло вместе со мной.

Кенджи снова улыбнулся, на этот раз мягче. — Ладно. Есть миры. Много. Больше, чем кто-либо может сосчитать. Некоторые похожи на твой. Некоторые — на мой. В одних есть магия, в других — боги, в третьих — монстры, в четвертых — системы, в пятых — люди, которые бьют горы, пока география не сдается.

Он сказал это буднично.

Я подался вперед.

Комната вокруг нас исчезла. Скамьи, стойки, бесконечные голоса. Всё стало менее важным, чем форма мира, расширяющаяся передо мной.

Миры.

Не города. Не королевства. Миры.

— Там есть книги? — спросил я.

Кенджи моргнул. — Книги?

— В этих мирах.

— Э. Да. В большинстве.

— Школы?

— Конечно.

— Карты?

— Обычно.

— Люди могут учиться?

Он долго смотрел на меня.

Что-то в его лице изменилось.

— Да, — сказал он. — Люди могут учиться.

Мои пальцы болели от билета.

Я прожил жизнь, прижав нос к стеклу знания. Смерть убрала стену и показала мне горизонт, настолько огромный, что я не мог дышать.

Кенджи прочистил горло. — Некоторые пытаются выбрать, куда попасть. Если у них есть выбор.

— Как?

— Читы.

Я знал это слово. Мужчины жульничали в кости. Торговцы обманывали на весах. Офицеры обманывали смерть, стоя за спинами мальчишек.

Кенджи рассмеялся, увидев мое лицо. — Другой вид. Читы для перерождения. Особые силы. Способности. Благословения. Системы. Кровные линии. Всё, чтобы выжить в мирах, где средний уровень угрозы безумен.

— Системы, — повторил я.

— Ага. Как игровые системы.

Слова из моего билета всё еще светились в памяти. — Что это?

Он сел прямо, внезапно оживившись.

— О, это сломанные штуки. Полностью имбалансные, если правильно использовать. Представь, что твоя жизнь работает как игра. Характеристики, уровни, навыки, инвентарь, квесты, возможно, мгновенное исцеление, возможно, рост навыков. Зависит от версии. Если у тебя есть Тело Игрока и Разум Игрока — это огромный плюс.

Я слушал.

Он говорил руками. Он использовал слова, которых я не знал, и объяснял половину из них плохо. Уровень. Древо навыков. Фарм. Очки опыта. Инвентарь. HP. Мана. Статус. Награды за квесты. Он говорил так, будто это были обычные фантазии, достаточно распространенные, чтобы люди спорили об их качестве.

Сначала я понимал мало.

Затем я начал складывать из этого формы.

Экран статуса был похож на книгу учета квартирмейстера, только написанную на душе.

Характеристики — это меры. Сила, скорость, выносливость, интеллект. Числа для вещей, которые люди оценивали, глядя, как ты поднимаешь, бегаешь, истекаешь кровью или решаешь.

Навыки — это тренированные привычки, которые мир признавал.

Инвентарь — это сумка без веса.

Квесты — это приказы с наградой, только сержанту не нужно кричать.

Система была доказательством.

Доказательством того, что усилия не пропадают даром.

Мое горло сжалось так, как мне не нравилось.

В своей первой жизни я тренировался, пока ладони не трескались, и всё равно оставался расходным телом в строю. Я достаточно хорошо научился разведке, чтобы спасать людей, стоявших выше меня, и всё равно умер, потому что какой-то лорд читал карту в безопасном шатре.

У усилий не было свидетеля.

Система звучала как свидетель, который не мог отвернуться.

Кенджи продолжал говорить.

— Тебе нужна будет память, очевидно. Понимание языков. Возможно, устойчивость к боли, но не убирай боль полностью, потому что это может всё испортить. Инвентарь обязателен. Бонус к росту. Возможно, способность путешествовать по мирам, если ты амбициозен.

Я повернулся к нему. — Путешествовать по мирам.

— О да. Лучший чит, если выживешь. Ты можешь посещать другие сеттинги. Изучать Нен из Hunter x Hunter, Ауру из RWBY, Хаки из One Piece, магию из фэнтезийного мира — все эти хорошие штуки.

Имена прозвучали быстро.

Hunter x Hunter.

RWBY.

One Piece.

Нен.

Аура.

Хаки.

Они ничего не значили, потом слишком много.

Я повторял их про себя, закрепляя звуки в памяти.

— Какая самая сильная? — спросил я.

Глава 5. Билет № 7 319 482 (часть 2)

— Какая самая сильная? — спросил я.

Кенджи скривился. — Никогда не задавай этот вопрос в зале ожидания.

— Почему?

Прежде чем он успел ответить, через три скамьи кто-то выкрикнул:

— Нен — лучшая система сил, и я готов умереть за это снова!

Другой голос огрызнулся:

— Бро, Хаки буквально позволяет тебе бить пользователей Логии и видеть будущее.

— У чакры самая высокая универсальность!

— У проклятой энергии есть расширение домена.

— У алхимии есть правила, и это делает её лучше.

— Правила? У Нен есть обеты.

— Стенды лучше всех.

— Стенды — это чушь.

— Ты чушь.

Кенджи показал большим пальцем. — Вот поэтому.

Спор становился всё громче.

Двое стражников посмотрели в их сторону.

Все мгновенно замолчали.

Я уставился на группу. Это были души из мира Кенджи или миров, близких к нему. На некоторых были рубашки с нарисованными лицами или символами. Один прижимал к груди сумку, полную маленьких фигурок. Другой рисовал в воздухе круги пальцами, объясняя что-то под названием «эквивалентный обмен».

Они говорили как пьяные солдаты у костра, споря о генералах, которых никогда не видели.

Но в их бессмыслице скрывались имена сил, опасностей, миров, людей.

Я поднялся со скамьи.

Кенджи поднял взгляд. — Ты куда?

— Слушать.

Он усмехнулся. — Умно.

Я не присоединялся к их спору. Это было бы бесполезно. Я сел достаточно близко, чтобы слышать, и достаточно далеко, чтобы никто не ждал, что я заговорю.

Часами, днями или тем, что в этом месте считалось временем, я слушал.

Я слушал, как души говорили о мальчике по имени Гон, который был одновременно добрым и пугающим. О мальчике по имени Киллуа, рожденном в семье убийц. О клоуне по имени Хисока, при котором даже самые громкие души понижали голос — в отвращении или восхищении. О лицензии под названием Охотник, которая могла открыть почти любую дверь. О силе под названием Нен, исходящей из жизненной энергии и воли.

Я слушал споры о мире под названием Ремнант, где монстры по имени Гримм притягивались к негативным эмоциям, а воины использовали Ауру, Прах и оружие, меняющее форму. Говорили о девушке в красном капюшоне с серебряными глазами. Кто-то называл её Руби. Другой называл её булочкой с корицей. Я не понимал, при чем тут еда.

Я слушал разговоры об истребителях демонов.

Это зацепило меня.

Человек в круглых очках сказал:

— «Клинок, рассекающий демонов» — жесткий мир, если ты родился до канона. Мудзан разрушит твою жизнь.

Кто-то другой простонал:

— Если у тебя нет дыхания — ты мертв.

— Если только ты не демон.

— Кто хочет быть демоном? Солнечный свет убивает тебя.

— А как насчет Хашира? Они же самые сильные, да?

— Ага, но стать им — это практически смертный приговор, если ты не безумно талантлив.

— Всё равно лучше, чем быть случайным гражданским, — пробормотал кто-то.

Половина группы рассмеялась.

Я — нет.

Хашира.

Сила.

Дыхание.

Смертный приговор.

Я взял эти слова и сохранил с остальными.

Некоторые души говорили о богах, живущих среди смертных в городе над подземельем. Данмачи, называли они его. Мир, где авантюристы получали Фалну от богов, где рост становился статусом, записанным на спине. Я подался ближе. Опять записанный рост. Другой вид системы.

— Осторожнее с богами, — сказала женщина. — Они чувствуют ложь.

— Некоторые из них безобидны.

— Некоторые — катастрофы на почве похоти.

— Всё равно лучше, чем выбрать мир совершенствования и умереть только потому, что ты посмотрел на чашку чая молодого мастера.

Смех.

Я запоминал, что мог.

Ван Пис был морским миром. Свобода. Пираты. Резиновый мальчик. Мечты. Тираны. Хаки. Фрукты, дающие силы и отнимающие море.

В Наруто были дети-солдаты и чакра. Это слово плохо легло во мне. Дети-солдаты. Они говорили об этом как о детали сеттинга. Мои руки сжались.

В Магической битве были проклятия, рожденные из страха и ненависти людей.

В Стальном алхимике была алхимия, знание, круги и закон под названием эквивалентный обмен.

В Судьбе были герои, используемые как призванное оружие.

В Бличи были души, пустые, клинки и боги смерти.

В Адском раю были Дао, остров, бессмертие, цветы, монстры и красота, которая убивает.

Я не знал, сколько из этого было правдой.

Некоторые души постоянно противоречили друг другу. Они спорили о хронологиях, версиях, переводах, концовках, любимцах. Один настаивал, что мир безопасен, если знаешь сюжет. Другой говорил ему, что он умрет до завтрака. Кто-то утверждал, что персонаж бесполезен. Кто-то чуть не начал драку из-за этого.

Я всё равно учился.

Голодный человек не выбрасывает хлеб только потому, что на нем грязь.

Между спорами я задавал вопросы.

Осторожные.

— Что такое главный герой?

— Что значит имба?

— Почему клоун опасен?

— Что такое вайфу?

Последний вопрос рассмешил троих так сильно, что клерк пригрозил отправить их в отдел обработки Козлиных Миров.

Кенджи снова нашел меня позже у одной из машин. Я смотрел, как женщина использует её, чтобы заказать чай. Когда она ушла, я коснулся экрана.

Появились слова.

Пожалуйста, выберите напиток.

Я мог их прочитать.

Мой палец завис.

Вариантов было слишком много.

Вода. Чай. Кофе. Сок. Молоко. Бульон. Питательный гель. Духовный электролитный напиток. Безопасная для памяти замена алкоголя.

Я выбрал воду.

Чашка упала в отделение, наполнилась сама и слегка задымилась, хотя вода была холодной, когда я пил.

Я уставился на чашку.

Кенджи прислонился к машине. — У тебя вид, будто она только что сотворила чудо.

— Она сделала воду.

— Ага.

— Чистую воду.

Его улыбка исчезла. — Ага.

Я выпил всё.

Затем попросил еще.

Машина выдала без возражений.

Я выпил и это.

Никто не ударил меня за то, что я взял больше.

Никто не считал чашки.

Никто не сказал, что я должен оставить другим.

Мои руки дрожали вокруг третьей чашки.

Кенджи сделал вид, что не заметил.

Это было по-доброму с его стороны.

Я начал исследовать офис в определенном порядке.

Стойка за стойкой. Зал за залом. Табличка за табличкой. Некоторые двери были заперты. Для других требовались талоны на прием. Несколько вели в комнаты, не имевшие смысла. В одной было поле звезд под стеклом. В другой — полки со светящимися сферами, к каждой было прикреплено имя. В третьей — кошки, наблюдающие за клерком, заполняющим бумаги.

Никто не останавливал меня, если я выглядел так, будто имею право быть здесь.

Это тоже пережило смерть.

Я узнал, что души с особыми обстоятельствами иногда могли делать запросы. Те, у кого был героический стаж, получали благословения. Те, у кого были божественные покровители, получали переговоры. Те, у кого был высокий кармический долг, получали ограничения. Те из определенных миров проходили через фиксированные циклы. Те с невостребованным статусом ждали.

У меня не было героического стажа.

Не было покровителя.

Не было богатства.

Не было фамилии.

Никакого бога, ждущего с распростертыми объятиями.

У меня был билет и старые привычки.

Поэтому я собирал знания.

Я слушал у стола жалоб и узнавал, какие фразы раздражают клерков.

Я наблюдал за сотрудниками регистрации и узнал, что вежливые души получают более длинные объяснения.

Я смотрел, как высокомерные души требуют идеальных жизней и получают отправку в миры с высокой смертностью и образовательной ценностью.

Я узнал, что просьба о бессмертии вызывает подозрения у сотрудников.

Я узнал, что просьба о силе без контекста часто запускает психологический скрининг.

Я узнал, что фраза «Я хочу быть свободным» огорчает некоторых клерков.

Я узнал, что «Я хочу стать богом» заставляет стражников подходить ближе.

Ночью, если там вообще существовала ночь, свет приглушался до мягкого синего. Души спали на скамьях или парили над ними. Другие не спали вовсе. Я нашел тихий угол под табличкой «Отсроченные апелляции перерождения» и сел, прислонившись спиной к колонне.

Я попытался вспомнить лицо сестры.

Меня пугало, насколько это стало трудно.

Я помнил части. Её руки. Покрасневшие глаза. Форму вуали. Голос, говорящий «Нуар». Её слезы на рынке. Но всё лицо ускользало всякий раз, когда я тянулся к нему.

Я прижал кулаки к глазам, пока не вспыхнули искры.

— Ты в порядке?

Я опустил руки.

Рядом стояла девушка, может, шестнадцать, может, младше. С душами было трудно определить. На ней была школьная форма — темная юбка, белая рубашка, лента на шее. Волосы были коротко подстрижены до подбородка.

Я видел её возле скамеек, где спорили. Она говорила меньше других, но когда говорила, люди слушали.

— Я в порядке, — сказал я.

Она села рядом без спроса. Я подвинулся, оставляя место.

— Я Мина.

— Нуар.

— Я знаю. Кенджи упоминал тебя.

Конечно.

Моей первой мыслью было раздражение. Второй — осторожность. Третьей, тише остальных, — благодарность, что кто-то запомнил мое имя.

Мина поджала колени к подбородку. — Он сказал, что ты пытаешься узнать всё, пока не вызовут твой номер.

— Можно ли узнать всё?

— Нет.

Я кивнул. Этот ответ казался честным.

— Тогда я узнаю то, что смогу.

Она слабо улыбнулась. — Это, наверное, здоровее.

Мы какое-то время сидели молча.

У неё тоже был билет. Я видел его между пальцами. Номер был на несколько миллионов меньше моего.

— Ты из мира Кенджи? — спросил я.

— Достаточно близко.

— Вы все знаете много историй.

— Слишком много, возможно.

— Истории о реальных мирах?

Её выражение изменилось.

— В этом и вопрос, да?

Я ждал.

Она посмотрела в сторону дальних стоек, где души одна за другой исчезали через двери, открывавшиеся только для них.

— Там, откуда я, мы считали это вымыслом. Манга, аниме, игры, романы. То, что люди придумывают. Здесь все говорят, что миров бесконечное множество, и некоторые соответствуют историям, или истории соответствуют мирам, или создатели слышат отголоски, не зная об этом. Клерки не объясняют это четко.

— Почему?

— Бюрократия.

Я знал это слово от солдат. Оно означало людей с чернилами, делающих голод хуже.

Мина взглянула на меня. — Если ты отправишься в один из этих миров, не относись к людям как к персонажам.

— Я не понимаю, что это значит.

— Это значит... — Она провела большим пальцем по краю билета. — Люди в зале ожидания говорят легко. Они шутят о том, кто умирает, кто страдает, кто лучшая девушка, кто слаб, с кем кто должен был оказаться. Это легко, потому что они видели это на экране или странице. Если ты встретишь этих людей, всё будет не так.

— Я знаю, что люди — это люди.

— Ты удивишься, как многие забывают об этом.

В её голосе была горечь.

Я подумал об офицерах, передвигающих деревянные маркеры по картам. Пехота. Кавалерия. Лучники. Разведчики.

Люди легко становятся символами, если смотреть на них достаточно издалека.

— Я запомню, — сказал я.

Мина изучала меня.

Затем она кивнула, будто поверила мне достаточно на данный момент.

Она научила меня лучше, чем Кенджи.

Не больше, возможно. Лучше.

Кенджи дал мне возбуждение. Мина дала мне предупреждения.

Она объяснила, что игровая система звучит мощно, но в зависимости от правил она может исказить мышление. Если люди становятся квестами, я могу начать оценивать их по наградам. Если боль становится числами, я могу игнорировать раны, которые всё еще имеют значение. Если рост становится видимым, я могу гнаться за прогрессом, забыв, зачем он мне нужен.

Я слушал внимательно.

Инструмент может спасти человека и всё же порезать ему руку.

Она объяснила путешествие по мирам с большей осторожностью. Случайное путешествие может убить меня. В мире может быть ядовитый воздух, враждебные боги, монстры, невозможные законы, разница во времени, языки, болезни или силы, которые я не смогу почувствовать. Даже попадание в безопасный мир может быть опасным, если я окажусь в неправильном месте.

— Например где? — спросил я.

— Поле битвы. Океан. Подземелье. Вулкан. Лаборатория злодея. Космос.

— Космос?

Она указала вверх.

— За небом.

Я замолчал.

За небом.

Слова были слишком большими, чтобы коснуться их.

Мина, казалось, поняла это и позволила тишине задержаться.

Позже она спросила:

— Если у тебя будет выбор, что ты выберешь?

Я думал о мало чем другом.

— Знатное происхождение, — сказал я.

Её брови поднялись. — Правда?

— Да.

— Почему?

Я посмотрел на свои руки.

— Есть двери, которые открываются перед знатью.

— Это правда.

— Книги. Учителя. Еда. Имена. Время. — Я сглотнул. — Ребенок, рожденный на дне, тратит жизнь на оплату права дышать. Знатный ребенок может страдать, но он начинается ближе к полкам.

Мина не спорила.

— Что еще?

— Память.

— Хорошо.

— Здоровье. Сильное тело. Я не хочу умереть от лихорадки, ничего не узнав.

— Очень разумно.

— Систему. Игровую систему.

Её губы дрогнули. — Кенджи до тебя добрался.

— Он сказал, что это имба.

— Он бы так и сказал.

— Он не прав?

— Нет, — признала она. — Просто надоедлив.

Я почти улыбнулся.

— И путешествие по мирам, — сказал я.

Веселье Мины исчезло.

— Это опасно.

— Да.

— Зачем тебе это?

Ответ должен был быть простым. Сила. Знание. Выживание. Шанс собрать все инструменты, которых меня лишили.

Но когда я открыл рот, вышло что-то меньшее.

— Я хочу увидеть.

Она ждала.

Я посмотрел на потолок из белого света.

— Я прожил жизнь, глядя на куски неба. Между крышами. Над стенами. Сквозь дым. Затем я умер под всем этим и понял, что так ни до чего и не дотянулся. — Мой голос звучал хрипло для моих собственных ушей. — Люди здесь говорят о мирах, как о тавернах на одной дороге. Миры с морями больше королевств. Школы для сил, которые я не могу вообразить. Библиотеки. Монстры. Боги. Солнца и луны, возможно, цветов, которых я никогда не видел.

Мои пальцы сжались.

— Если я перерожусь и не выберу самую широкую дорогу, какую смогу, значит, я ничего не узнал от смерти.

Мина долго молчала.

Когда она заговорила, её голос был мягким.

— Тогда выбирай тщательно.

Той ночью, или тем, что считалось ночью, мне приснилась золотая монета, плывущая в черном небе.

Ожидание продолжалось.

Глава 6. Билет № 7 319 482 (часть 3)

Ожидание продолжалось.

Номера наверху менялись.

Иногда открывались двери, и души плакали, прежде чем войти в них. Иногда они смеялись. Иногда спорили, пока стража не уводила их через боковые коридоры.

Я научился читать быстрее.

Бюро помогало. Слова переводились сами, если я смотрел на них достаточно долго, но я всё равно тренировался. Вывески. Формуляры. Брошюры. Предупреждения.

Не пытайтесь осуществить несанкционированное воплощение.

Запросы на вселение требуют этической проверки.

Запрещена торговля душами вне утвержденных стоек.

Временные апелляции должны включать подтверждающие документы.

Пакеты перерождения предоставляются в зависимости от наличия.

Я читал всё.

Клерк за информационной стойкой застала меня за тем, как я брал брошюры и запихивал их в куртку.

— Вы не можете оставить их после обработки, — сказала она.

Я замер.

Её лицо было усталым, бледно-зеленым и узким, с маленькими очками на цепочке.

— Я читал их.

— Я вижу.

— Я положу их обратно.

Она посмотрела на стопку в моих руках. Затем на меня.

— Вы вообще сможете использовать половину из них?

— Я не знаю.

— Поэтому вы их взяли?

— Да.

Почему-то это заставило её вздохнуть.

— Какой у вас номер?

Я показал ей.

Она поморщилась. — О. У вас есть время.

— Сколько?

— Слишком много.

Это ничего не объясняло, но я уже понял, что клерки редко дают прямые ответы.

Она полезла под стойку и достала тонкую брошюру с синей обложкой.

— Начните с этого. Основные права перерождения и типовые запросы. Язык адаптируется. Не беритесь за приложения, если не любите головные боли.

Я принял её обеими руками.

— Спасибо.

Она махнула рукой. — Не задерживайтесь у моей стойки.

Я ушел, прежде чем она пожалела о доброте.

Брошюра стала моим сокровищем.

Сначала я читал медленно, шевеля губами, когда никто не смотрел. Заслуги. Распределение. Виды. Родословная. Память. Склонность. Ограничения. Совместимость. Согласие. Риск.

Многие разделы сбивали меня с толку.

Я всё равно читал их.

Кенджи помогал с частями, касающимися систем. Мина помогала с частями, касающимися опасности. Человек, утверждавший, что был юристом, объяснял контракты до тех пор, пока моя душа чуть не покинула тело во второй раз. Гном в состоянии легкого опьянения от безопасного для памяти эля учил меня разнице между навыком и ремеслом. Старая женщина из мира совершенствования сказала мне никогда не доверять тому, кто улыбается, предлагая бессмертие.

Я выстраивал свой выбор втайне.

Знатное происхождение, но не слишком высокое. Слишком высокое — и слишком рано придут убийцы и политика. Слишком низкое — теряется смысл. Семья с ресурсами, образованием и доступом к скрытым знаниям была бы идеальной.

Хорошо сложенное тело. Красота имеет свои преимущества, хотя мне не нравилось это признавать. К красивым детям люди относятся мягче или, по крайней мере, наблюдают за ними внимательнее. Я выбрал черные волосы в своем сознании еще до того, как увидел экран.

Эта часть была простой.

Черные волосы были моими.

Сестра хвалила их, когда у меня не было ничего другого.

Я не собирался отказываться от единственной части того мальчика, которую когда-либо называли красивой.

С глазами было сложнее.

Карие — обычные. Голубые напоминали мне о небе, которое игнорировало меня. Красные — как кровь. Серебряные — как монеты, которые я редко держал в руках.

Золотые возвращались снова и снова.

Монета у фонтана. Солнечный свет, запертый в круге. Небрежный смех знатного человека. Расстояние между его рукой и моей.

Золото когда-то означало всё недосягаемое.

Если у меня будет вторая жизнь, я хотел носить эту недосягаемость на своем лице.

Не чтобы стать знатным так, как был тот человек.

А чтобы помнить, чего стоило смотреть на этот свет.

Когда я рассказал об этом Мине, она наклонила голову.

— Черные волосы и золотые глаза. Драматично.

Я напрягся.

Она улыбнулась. — Я не сказала, что это плохо.

Кенджи был хуже.

— Бро, это абсолютно дизайн главного героя.

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты будешь круто выглядеть.

— Мне не нужно круто выглядеть.

— Именно поэтому это ещё круче.

Я проигнорировал его.

Мой номер медленно полз вниз с каждым днем. Сначала медленно, затем быстрее. Иногда целые блоки номеров исчезали из-за массовых событий обработки. Клерк объявил, что несколько тысяч душ приняли групповое перерождение в мирный сельскохозяйственный мир. Другое объявление вызвало волну стонов по всему залу: все запросы на драконьи кровные линии временно приостановлены из-за злоупотреблений.

Скамья отаку чуть не взбунтовалась.

Я продолжал учиться.

Затем, однажды, мой номер появился на центральном табло.

7 319 482.

Цифры светились бледным золотом.

На мгновение я не двинулся.

Кенджи не было рядом, чтобы увидеть это.

Мины тоже не было.

Их вызвали задолго до меня. Кенджи ушел первым, широко улыбаясь. Он бросил мне последний совет через плечо, направляясь к своей двери.

— Не соглашайся на скучное. Игровая система, инвентарь, путешествия по мирам. Поверь мне. И не зли богов.

Мина ушла позже, тише. Она задержалась рядом со мной перед уходом.

— Помни, зачем тебе это, — сказала она. — И не позволяй системе решать, кто ты.

Затем она исчезла.

Я остался.

Не один, но близко к тому. Несколько знакомых появлялись и исчезали. Лица, которые я узнавал. Голоса, которые я слушал. Никто не оставался надолго. Один за другим они исчезали через двери, открывавшиеся только для них.

Теперь настала моя очередь.

Мои руки похолодели.

Я сложил синюю брошюру и спрятал её в куртку, хотя знал, что не смогу оставить её.

Их голоса всё еще звучали в моей голове, когда я встал.

Не соглашайся.

Помни, зачем.

Мои ноги чувствовали себя странно, когда я шел к стойке. Души расплывались вокруг меня. Белый пол отражал мои сапоги. Впервые после смерти я пожалел, что моя куртка не была чище.

Женщина за стойкой регистрации была с серебряными волосами, собранными в пучок, и четырьмя глазами, расположенными вертикально — два сверху, два снизу. Все четыре двигались по светящемуся планшету.

— Билет?

Я протянул его.

— Нуар, — прочитала она.

Имя звучало маленьким в её устах.

— Классификация прежнего мира: низкомагическая феодальная зона конфликтов. Причина смерти: обескровливание на поле боя. Возраст: двадцать. Социальное положение: сирота, судимость, призывник, разведчик. Образование: минимальное. Маркеры заслуг... — Она замолчала.

Я стоял очень неподвижно.

Её верхние глаза обратились ко мне.

— Интересно.

Это слово от клерка казалось опаснее обнаженного ножа.

Она коснулась планшета. — Вы слушали.

Я ничего не сказал.

— В зале ожидания. На брифингах. На разговорах, не предназначенных для вас. Вы также ознакомились с общедоступными информационными материалами, наблюдали за процедурами работы стоек и помогли трем заблудившимся детским душам найти назначенную очередь опекунов.

— Я не знал, что это считается.

— Большинство не знает.

Планшет мягко зазвенел.

— Из-за нестандартного накопления заслуг, высокой адаптивности и... — она нахмурилась. — Необычного резонанса с ожидающими протоколами аномалий, вы имеете право на перерождение с ограниченным выбором.

Мое сердце ударилось один раз, сильно.

Ограниченный выбор.

Мир сузился до этих слов.

Клерк полностью подняла глаза.

— Вы понимаете, что это значит?

— Это значит, что я могу выбирать.

— В пределах ограничений.

— В пределах ограничений, — повторил я.

Она кивнула. — Вы можете запросить основные параметры. Выбор пола. Общую классификацию безопасности мира. Незначительные физические корректировки в пределах допустимых отклонений. Никаких продвинутых способностей. Никаких межмировых привилегий. Никаких даров в виде систем.

Что-то внутри меня сжалось.

— Значит, я могу выбрать мужской пол, — медленно сказал я.

— Да.

— В безопасном мире.

— Да.

— И это всё?

— В пределах вашего текущего лимита — да.

Слова осели, как пыль.

Безопасно.

Маленько.

Ограничено.

Вторая жизнь — и я всё равно начну с края чужого стола.

Сожаление поднялось остро и внезапно.

Я слушал. Учился. Готовился.

И всё равно мне давали узкую тропу.

Клерк указала на дверь за собой. Она открылась беззвучно.

— Пройдите в комнату 482. Сотрудник по перерождению завершит ваше распределение.

Я кивнул.

Мои ноги двинулись.

Я шел по коридору, каждый шаг тяжелее предыдущего.

Безопасный мир.

Мужской.

Ничего больше.

Голос Кенджи эхом звучал в моей голове.

Не соглашайся.

Голос Мины следовал за ним.

Помни, зачем.

Я достиг двери с номером 482.

Я поднял руку, чтобы постучать.

Мир закричал.

Тревога пронзила коридор — резкая и яростная.

Красный свет залил стены.

Везде раздались голоса.

— Что происходит?

— Эвакуация!

— Несанкционированное вторжение!

Дверь рядом со мной распахнулась.

Фигура выбежала. Сотрудник по перерождению, смутно понял я. Их глаза были широко раскрыты, планшет зажат в руке.

— Вон из сектора! — крикнули они, даже не взглянув на меня, пробегая мимо. — Все кандидаты, немедленно эвакуироваться!

Они исчезли в коридоре.

Дверь в комнату 482 оставалась открытой.

Позади меня души уже бежали.

Паника распространялась как огонь.

Я стоял неподвижно.

Моя очередь.

После всего.

После ожидания.

После учебы.

После решений.

Я посмотрел на открытую дверь.

Затем на убегающую толпу.

Моя челюсть сжалась.

Нет.

Не снова.

Не еще одна жизнь, где я прихожу слишком поздно.

Я шагнул внутрь.

Комната 482 была маленькой.

Стол.

Стул.

Экран, всё еще слабо светящийся.

Кресло сотрудника было пустым.

Снаружи ревела тревога. Крики. Что-то грохнуло вдалеке.

Я закрыл за собой дверь.

Звук приглушился, но не исчез.

Я подошел к столу.

Экран мерцал, когда я приблизился.

Имя: Нуар.

Статус: Ожидание перерождения.

Лимит: Ограниченный.

Опции: Заблокированы.

Я смотрел.

Ограниченный.

Заблокированы.

Мои руки сжались.

— Нет, — прошептал я.

Я наклонился ближе.

Должно быть что-то еще.

Всегда есть что-то еще.

Я искал.

Меню открывались под моими прикосновениями. Подразделы. Скрытые вкладки. Административные наложения, мерцающие то появляясь, то исчезая, будто сама система была нестабильна.

Затем я увидел это.

Очки распределения.

Рядом стояло число.

1 000.

Мое дыхание перехватило.

Очки.

Валюта.

Способ купить больше.

Способ выбрать.

Рядом с каждой опцией появлялась цена, когда интерфейс расширялся.

Сохранение памяти — 30 очков.

Понимание языков — 50 очков.

Настройка внешности — 20 очков.

Знатное происхождение — 100 очков.

Игровая система — 400 очков.

Путешествие по мирам — 400 очков.

Мой пульс участился.

У всего есть цена.

Всё, чего я хотел, можно было измерить.

И у меня было ровно столько, сколько нужно.

Тревога снаружи завывала громче.

Я действовал.

Сохранение памяти.

30 очков.

Подтверждено.

Осталось 970.

Понимание языков.

50 очков.

Подтверждено.

Осталось 920.

Настройка тела разблокирована.

Настройка внешности — 20 очков.

Я выбрал без колебаний.

Черные волосы.

Золотые глаза.

Крепкое, здоровое тело.

Подтверждено.

Осталось 900.

Статус рождения.

Заблокирован.

Я принудительно открыл его через меню распределения.

Опции высыпались на экран.

Простолюдин.

Купец.

Знать.

Знатное происхождение — 100 очков.

Я не колебался.

Подтверждено.

Осталось 800.

Что-то ударилось о стену коридора снаружи.

Крик оборвался на полуслове.

Мои руки двигались быстрее.

Подраздел системы.

Заблокирован.

Я принудительно открыл его.

Опции залили экран.

Магия.

Благословения.

Кровные линии.

Затем я увидел это.

Игровая система — 400 очков.

Мое сердце забилось быстрее.

Подтверждено.

Осталось 400.

Замигали предупреждения.

Я проигнорировал их.

Появились вторичные способности.

Я лихорадочно искал.

Путешествие по мирам — 400 очков.

Дорого.

Опасно.

Идеально.

Подтверждено.

Осталось 0.

Система яростно замерцала.

Снаружи кто-то зарычал.

Дверь задрожала.

Тонкая трещина прошла по поверхности. Сквозь неё я увидел что-то неправильное. Конечность, сгибающаяся в слишком многих направлениях. Кожа, распадающаяся на ползущие квадраты. Лицо, пытающееся существовать и не способное на это.

Я не остановился.

Появились параметры времени.

Я сделал выбор быстро.

Заморозка домашнего мира.

Подтверждено.

Путешественник стареет нормально.

Подтверждено.

Экран боролся за стабильность.

Мой профиль обновился.

Расширился.

Больше не маленький.

Ровно то, что я хотел.

Дверь позади меня треснула.

Свет просочился внутрь. Неправильный, сломанный свет.

Я ударил ладонью по панели подтверждения.

— Завершить.

Экран загорелся золотом.

Пакет перерождения подтвержден.

Место назначения заблокировано.

Удачи, кандидат.

Дверь разлетелась вдребезги.

Кто-то шагнул внутрь.

Я не обернулся.

Пол исчез.

Я падал вверх сквозь свет.

И на этот раз

я не чувствовал себя маленьким.

Глава 7. Первая неделя

К седьмому дню моей новой жизни я понял, что младенцы — существа неразумные.

Это было прискорбно, потому что я был одним из них.

Мои дни шли по строгому расписанию. Проснуться, осознать, что голоден, попытаться сохранять спокойствие, немедленно провалиться, заплакать, поесть, согреться, уснуть до того, как смогу с должной серьезностью обдумать свой провал. Затем я просыпался снова и повторял весь цикл, будто ничему не научился.

Проблемой было тело.

Мой разум помнил сточные канавы, казармы, кровь, грязь, марши, разведку и смерть под голубым небом. Мое тело не помнило ничего, потому что существовало всего неделю и считало голод личной катастрофой. Каждый мелкий дискомфорт становился срочным. Каждый звук был слишком громким. Каждый свет — слишком ярким. Каждый зевок приходил как приказ старшего офицера.

В первой жизни я выполнял много плохих приказов, но ни один не был таким абсолютным, как сон.

Мои сестры были не намного лучше.

Хинаки плакала так, будто кто-то оскорбил её честь. Ничика спала с чуть самодовольным выражением лица, что было впечатляюще для человека без зубов. Куйна пиналась, когда её беспокоили, и я уважал это по принципу. Каната большую часть времени была тихой, пока комната наконец не успокаивалась. Вот тогда она и начинала.

Я внимательно следил за Канатой.

Тот, кто ждет, пока восстановится мир, чтобы атаковать его, понимает стратегию.

Дом всё еще был для меня странным. Я не знал названий большинства вещей. Двери сдвигались, а не распахивались. Постель была низкой и аккуратной. Одежда имела слои и складки, которых я не понимал. Люди часто кланялись, и каждый поклон означал что-то немного разное. Одни были почтительными. Другие — ласковыми. Третьи — нервными.

В комнате пахло чистой тканью, деревом, благовониями, молоком и иногда менее благородными реалиями пятерых новорожденных.

Никто не упоминал последнее вслух. В этом доме были манеры.

Моя мать, Амане, восстанавливалась медленно. Она была бледной и уставшей, но её руки всегда были нежными. Когда она держала меня, её пальцы часто касались моих волос, и каждый раз часть меня затихала. Я еще не знал, что с этим делать, поэтому делал то, что младенцы умеют лучше всего.

Я смотрел.

Мой отец, Кагая, навещал нас, когда мог. Я узнал, что ему пятнадцать, потому что служанки шептались, думая, что мы спим. Он был молод, слишком молод для того, как все опускали головы, когда он входил. Его кожа была чистой и без отметин, лицо спокойным, голос мягким. Но люди смотрели на него с осторожностью, говорившей мне, что он несет что-то тяжелое.

Я не знал, что именно.

Я знал очень мало об этом мире. Я знал, что родился в богатом доме. Знал, что мои родители важны. Знал, что меня зовут Убуяшики Харуя. Знал имена моих сестер. Знал, что слуги обращались с нами с большей заботой, чем большинство знатных детей в моей первой жизни получали, а это о чем-то говорило.

За пределами этого у меня были догадки, а догадки опасны, когда их принимают за знания.

Система появилась на четвертую ночь.

Я не спал, пока комната спала. Одна служанка сидела у стены, голова клонилась с каждым вздохом, прежде чем она ловила себя. Мои сестры лежали рядом. Хинаки издавала маленькие звуки во сне, вероятно, тренировалась на будущее.

Я смотрел в потолок и думал о золотом экране из бюро перерождений.

Статус.

Ничего не произошло.

Система.

Снова ничего.

Открыть.

Ничего.

Я начал раздражаться. Это была ошибка. Мое тело почувствовало раздражение и приготовилось плакать. Я сразу остановился. Проиграть спор собственному рту однажды было унизительно. Повторять это было бы неосторожно.

Возможно, слов было недостаточно.

Я вспомнил экран, то, как он отвечал на намерение больше, чем на звук. Я представил свою руку на панели подтверждения. Я представил желание знать, что я украл из той разрушающейся комнаты.

Окно развернулось перед моим взглядом.

Оно не светилось в комнате. Оно просто появилось — прозрачное и тихое, как слова, написанные на стекле, которое вижу только я.

Статус

Имя: Убуяшики Харуя

Титул: Нет

Раса: Человек

Возраст: 4 дня

Уровень: 1

HP: 3/3

Я долго смотрел на слово "Титул".

Нет.

Это было справедливо. Я был жив четыре дня. Моим величайшим достижением на данный момент было выжить после кормления молоком без поперхивания.

Тем не менее, пустое место заинтересовало меня. Титул означал признание. Достижение. Что-то заработанное и записанное. Система оставила для него место, значит, когда-нибудь оно может быть заполнено.

Под первым окном ждал другой раздел.

Характеристики

Сила: 0.2

Ловкость: 0.1

Выносливость: 0.3

Интеллект: 18

Мудрость: 12

Харизма: 4

Удача: 20

Я обдумал цифры.

Сила 0.2 казалась оскорбительной, пока я не попытался поднять руку. Она дернулась под тканью и ничего не достигла. У системы, к сожалению, были доказательства.

Ловкость 0.1 была еще хуже. Я видел насекомых с лучшей координацией.

Выносливость 0.3 объясняла, почему бодрствование ощущалось как выживание в изнурительном марше. Харизма 4 сбивала с толку, пока я не вспомнил, что взрослые продолжали улыбаться, когда я моргал на них. Похоже, быть маленьким и беспомощным что-то да значило.

Интеллект и Мудрость были выше, потому что у меня были воспоминания. Я не был уверен, что заслуживаю Мудрости 12, учитывая, что мое последнее крупное решение включало взлом запрещенной комнаты перерождения во время атаки. Но, с другой стороны, это сработало.

Удача 20 не требовала объяснений.

Я сосредоточился на следующей вкладке.

Навыки

Тело Игрока: MAX

Описание: Врожденная системная способность, преобразующая физическое состояние пользователя в структурированные значения, такие как HP, состояние, урон, усталость, восстановление, болезни и рост. Тело остается биологическим и подвержено старению, развитию, боли, голоду, сну и травмам. Система может помогать в восстановлении и измерении, но не устраняет естественные ограничения.

Значит, я всё еще должен быть младенцем.

Разочаровывающе, но понятно.

Разум Игрока: MAX

Описание: Врожденная системная способность, поддерживающая ясность ума, стабильность памяти, устойчивость к панике, ментальным помехам, стиранию памяти и травматическому шоку. Эта способность не подавляет эмоции, привязанность, страх, горе, смущение, голод, нежность, чувство вины или плохие решения.

Я прочитал последнюю часть дважды.

Плохие решения.

Система знала слишком много.

Сохранение Памяти: MAX

Описание: Врожденная способность души, сохраняющая воспоминания из предыдущей жизни и процесса перерождения. Воспоминания остаются доступными, несмотря на перерождение, младенчество, рост и естественное умственное развитие. Эмоциональные реакции на эти воспоминания не удаляются.

Это было полезно.

А также неудобно.

Помнить всё звучало мощно, пока не начинаешь помнить всё.

Понимание Языков: MAX

Описание: Врожденная способность понимания, позволяющая пользователю понимать устную речь и постепенно интерпретировать письменную через знакомство и внимание. Это не дает мгновенного культурного знания, социального понимания, навыков грамотности или знакомства с неизвестными обычаями.

Это объясняло, почему я понимал слова, но не комнату.

Я знал, что говорят люди. Я не знал, почему они кланяются именно так, почему определенные титулы имеют больший вес или почему одна служанка чуть не запаниковала, когда другая сложила ткань неправильно перед входом отца.

Язык — это не то же самое, что понимание.

Я сосредоточился на самом меню.

Меню Системы

Статус

Навыки

Инвентарь

Квесты

Путешествие по мирам

Инвентарь был доступен.

Я открыл его немедленно.

Инвентарь: MAX

Описание: Врожденная системная функция, предоставляющая бесконечное пространство для хранения неживых объектов. Предметы, помещенные в инвентарь, сохраняются в своем состоянии до извлечения. Текущее ограничение: пользователь должен физически держать, сжимать или поддерживать прямой контакт с целевым объектом достаточно долго, чтобы сохранить его. Живые существа не могут быть сохранены. Слишком большие, слишком далекие или недостаточно контролируемые пользователем объекты не могут быть сохранены.

Бесконечное хранилище.

Я посмотрел на свою руку.

Мои пальцы были сжаты вокруг ничего, заперты в ткани.

Значит, у меня было бесконечное хранилище и грузоподъемность сонного пельменя.

Это было, в некотором роде, впечатляюще.

Я попытался сохранить ткань, в которую был завернут.

Появилось небольшое уведомление.

Хранение в инвентаре не удалось. У пользователя недостаточный захват или контроль над выбранным предметом.

Справедливо.

Я попытался сохранить воздух.

Хранение в инвентаре не удалось. Неверная цель.

Тоже справедливо.

Я решил не проверять, могу ли сохранить молоко. Некоторые вопросы лучше оставить без ответа.

Вкладка Квесты открылась следующей.

Система Квестов

Описание: Системная функция, идентифицирующая значимые цели на основе намерения, усилий, риска, роста и личной значимости. Квесты могут генерироваться системой или приниматься из самостоятельно поставленных целей. Тривиальные, нечестные, невозможные, несовместимые или бессмысленные цели будут отклонены. Награды могут включать опыт, создание навыков, рост навыков, прогресс характеристик, титулы, предметы или другие системные эффекты.

Это заинтересовало меня больше всего.

В первой жизни усилия часто исчезали. Работа не гарантировала еды. Тренировки не гарантировали выживания. Предупреждения не гарантировали, что офицеры будут слушать. Здесь, возможно, усилия могли оставить след.

Я проверил.

Я стану сильнейшим человеком в этом доме до утра.

Самостоятельный квест отклонен: Невозможно при текущих условиях.

Разумно.

Я перестану плакать навсегда.

Самостоятельный квест отклонен: Биологически несовместимо с текущим развитием.

Менее разумно, но ожидаемо.

Я пошевелю рукой намеренно.

Система задумалась.

Самостоятельный квест принят: Первая Команда

Цель: Намеренно открыть и закрыть одну руку три раза в состоянии бодрствования.

Награда: Прогресс пробуждения навыка "Контроль Тела".

Я стал очень сосредоточенным.

Моя правая рука была где-то под тканью. Я чувствовал её, но это не значило, что я мог ею командовать. Я представил, что держу нож. Ничего не произошло. Я представил, что держу ложку. Ничего. Я представил веревку от кошелька между пальцами, старый поворот и рывок с рынка.

Мой указательный палец двинулся.

Прогресс: 1/3

Победа.

Маленькая, нелепая победа, но моя.

Второе движение заняло больше времени. Третье размыло зрение от усилий. К тому времени, как мои пальцы снова сжались, я так устал, что тело хотело немедленно уснуть, что было грубо, потому что я только что достиг чего-то важного.

Окно изменилось.

Квест завершен: Первая Команда

Навык пробужден: Контроль Тела Ур. 1

Описание: Навык физического контроля, улучшающий способность пользователя намеренно управлять мышцами, осанкой, равновесием и движением. Текущая эффективность сильно ограничена младенчеством, естественным развитием, силой, выносливостью и координацией. Продолжительная практика может улучшить точность и уменьшить бесполезные усилия.

Я смотрел на описание с глубоким удовлетворением.

Мои пальцы всё еще выглядели бесполезными.

Но теперь они официально были улучшающимися бесполезными пальцами.

Последней крупной вкладкой было Путешествие по мирам.

Я открыл её с осторожностью.

Путешествие по мирам: MAX, ЗАБЛОКИРОВАНО

Описание: Врожденная способность души и системы, позволяющая пользователю путешествовать за пределы текущего мира в другие миры. Начальный пункт назначения рандомизирован и не может быть выбран. Домашний мир пользователя замораживается во время путешествия, в то время как пользователь продолжает стареть нормально за его пределами. Возврат в домашний мир гарантирован после завершения цикла путешествия или экстренного отзыва. Ранее посещенные миры могут стать снова достижимыми через якоря, связи, завершенные квесты или развитие системы.

Следующий раздел был длиннее.

Условия разблокировки

Требование 1: Стабильное Тело. Пользователь должен обладать достаточным физическим развитием, чтобы пережить стресс переноса.

Требование 2: Самостоятельное Движение. Пользователь должен иметь возможность передвигаться без постоянного ношения или поддержки.

Требование 3: Базовая Речь. Пользователь должен уметь сообщать основные потребности и намерения через устную речь.

Требование 4: Первый Якорь. Пользователь должен установить сильный личный якорь в домашнем мире через идентичность, привязанность, принадлежность, долг или избранную цель.

Требование 5: Стабильность Системы. Пользователь должен выполнить достаточное количество ранних квестов развития для стабилизации основных системных функций.

Текущий статус: Заблокировано. Ориентировочное время разблокировки недоступно.

Я прочитал медленно.

Путешествие по мирам было реальным, но далеким.

Это было, вероятно, хорошо. Если бы система позволила мне исчезнуть в другом мире в возрасте одной недели, я был бы самым подготовленным трупом в существовании.

Четвертое требование привлекло мое внимание.

Якорь.

Идентичность, привязанность, принадлежность, долг или избранная цель.

Я посмотрел на спящую рядом Амане, бледную и истощенную. Посмотрел на пустую подушку Кагаи после его недавнего визита. Посмотрел на моих сестер, уложенных в ряд, как очень громкие подношения.

Я не знал, стал ли этот дом моим якорем.

Было слишком рано для определенности.

Но когда Каната издала маленький звук во сне, а Куйна ответила обиженным шевелением, я почувствовал что-то теплое и неудобное в груди.

Возможно, якоря начинаются именно так.

Следующий навык пришел на шестой день.

Я заработал его, делая единственное, что пока умел хорошо: наблюдать.

Я смотрел, как служанки двигаются по комнате. Одна прихрамывала на левую ногу. Одна напевала, когда нервничала. Одна проверяла дверь, прежде чем заговорить тихо, что означало, что она носила либо новости, либо сплетни. Я смотрел, как Амане держит каждую из нас по-разному. Я смотрел, как Кагая улыбается ртом, пока его глаза остаются занятыми.

Система открылась без предупреждения.

Навык пробужден: Наблюдение Ур. 1

Описание: Навык сбора информации, позволяющий пользователю получать базовые сведения о людях, объектах, состояниях и окружении через сосредоточенное внимание. Точность, глубина и полезность зависят от знаний пользователя, восприятия, контекста, уровня навыка и сложности цели. Текущий уровень предоставляет только поверхностную информацию.

Я сосредоточился на служанке у таза с водой.

Человек. Женский. Здоровый. Легкая усталость.

Это было менее впечатляюще, чем я надеялся.

Я сосредоточился на деревянной чашке рядом с ней.

Деревянная чашка. Пустая. Чистая.

Опять не откровение.

Тем не менее, я понимал ценность. Тупой нож может стать острым. Слабый навык может стать полезным. В первой жизни я научился читать грязь, дым, следы, ложь и голод. Если Наблюдение вырастет, однажды оно сможет читать то, что я не могу.

Пока же оно подтверждало, что чашка пуста.

У каждого великого пути есть скромное начало.

К концу недели я усвоил первые уроки.

Я не контролировал свое тело, но мог это улучшить. Я не понимал этот мир, но мог наблюдать за ним. Я не знал, что означают титулы, но у меня было пустое место в ожидании. Я мог хранить бесконечное количество вещей, при условии, что сначала научусь правильно держать одну вещь.

Самое главное — система не делала усилия ненужными.

Она делала усилия видимыми.

Этого было достаточно.

Амане держала меня у окна тем вечером, пока комната затихала вокруг нас. Бледный свет лежал на ткани, в которую я был завернут. Мои сестры спали, хотя я не доверял этому миру надолго. Где-то снаружи птица крикнула раз и замолчала.

Я открыл руку под тканью.

Медленно.

Намеренно.

Затем снова закрыл.

Прогресс Контроля Тела Ур. 1 увеличен.

Я всё еще был слаб. Часто голоден. Всегда сонлив. Моя сила была 0.2, а инвентарь был слишком велик для рук, которые едва могли держать воздух.

Но я начал.

Глава 8. Наследник

В пять лет я научился ходить, не воспринимая каждый угол как личного врага.

Я мог и бегать, хотя Хинаки всё еще называла это «быстрой ходьбой со страхом». Она говорила это, проносясь мимо меня с развевающимися рукавами, так что я предпочитал не отвечать. Ничика смеялась, когда побеждала, Куйна настаивала, что правила неправильные, когда проигрывала, а Каната тихо размещалась у финиша прежде, чем кто-либо вспоминал сказать, что мы начали.

Моим сестрам было пять, а значит, они стали маленькими людьми с мнениями. Многими мнениями. Мнениями о еде, игрушках, историях, цветах, сне, одежде и о том, можно ли мне сидеть одному дольше трех спокойных вдохов.

Обычно — нет.

Они всё еще спали рядом со мной иногда. Менее переплетенно, чем раньше, но достаточно близко, чтобы я просыпался с рукой Куйны на рукаве или плечом Канаты у своего. Это больше не удивляло меня. Это был либо прогресс, либо капитуляция.

Система не называла это ни тем, ни другим.

Но она росла вместе со мной. Чтение стало частью моего дня наравне с ходьбой, речью, наблюдением и притворством, что я не замечаю, когда взрослые прячут серьезные разговоры за мягкими голосами. Мой статус изменился с трех лет.

Статус

Имя: Убуяшики Харуя

Титул: Нет

Раса: Человек

Возраст: 5 лет

Уровень: 1

Состояние: Здоров, Сосредоточен, Беспокоен

HP: 75/75

Характеристики

Сила: 7.3

Ловкость: 7.8

Выносливость: 7.5

Интеллект: 40

Мудрость: 27

Харизма: 15

Удача: 20

Навыки

Тело Игрока: MAX

Разум Игрока: MAX

Сохранение Памяти: MAX

Понимание Языков: MAX

Инвентарь: MAX

Путешествие по мирам: MAX, ЗАБЛОКИРОВАНО

Контроль Тела Ур. 24, 11%

Наблюдение Ур. 45, 66%

Речь Ур. 19, 34%

Чтение Ур. 16, 82%

Чтение стало моим любимым навыком.

Я не говорил этого вслух, потому что Хинаки вызвала бы его на соревнование по бегу, а Куйна попыталась бы украсть книгу, чтобы проверить мою преданность. Но это было правдой. Буквы больше не стояли как запертые ворота. Они открывались. Медленно, иногда упрямо, но открывались.

В первый раз, когда я прочитал полное предложение без помощи, система наградила меня.

Чтение Ур. 10 достигнут.

Достигнут рубеж мастерства: Чтение Среднее

Награда: Интеллект +2

Улучшена функция чтения: Пользователь теперь может более эффективно запоминать простые письменные структуры и связывать известные устные слова с письменными формами с меньшими усилиями.

Пассивно: Эффективность чтения +1%

Я смотрел на предложение, пока Амане не спросила, не болят ли у меня глаза.

Болели, но не от чтения.

Буквы отделили меня от пути моей первой жизни. Я знал это с уверенностью, которую не мог объяснить никому здесь. Мальчика по имени Нуар держали снаружи книг, карт, донесений, знаний, которыми люди пользовались, чтобы решать, где умирают другие.

Харуя мог читать.

Пока не достаточно хорошо. Не достаточно быстро. Не достаточно глубоко. Но достаточно, чтобы начать.

Это имело значение.

Я практиковался каждый день. Амане учила меня буквам и стихам. Кагая учил меня осторожной речи, семейным именам, географии и тому, как слушать, не торопясь отвечать. Последний урок был трудным. У меня было много ответов, и большинство из них были заперты за лицом пятилетнего ребенка.

— Сначала думай, — сказал мне Кагая однажды днем. — Слова нельзя забрать назад, когда они сказаны.

Я серьезно кивнул.

Куйна, сидевшая рядом, немедленно заявила:

— Хинаки съела мою сладость.

Хинаки закричала:

— Не ела!

Ничика слишком быстро отвела взгляд.

Каната продолжала читать свою страницу вверх ногами.

Кагая посмотрел на всех четверых, затем на меня.

— Как ты думаешь, что случилось, Харуя?

Я обдумал улики. Куйна злилась — значит, она что-то потеряла. Хинаки была слишком громкой — значит, она либо невиновна, либо очень убедительна. Молчание Ничины имело форму. Каната не читала. Она наблюдала за Ничиной.

— Ничина спрятала это, — сказал я.

Ничина моргнула.

Куйна ахнула.

Хинаки торжествующе указала на неё:

— Я знала, что это не я!

Каната улыбнулась, не поднимая глаз.

Уголки губ Кагаи дрогнули.

— И почему ты так думаешь?

Я не мог сказать, что Наблюдение отметило Ничину как довольную, виноватую и избегающую внимания. Поэтому я дал детский ответ.

— Она улыбалась глазами.

Кагая выглядел довольным.

Мудрость +1

Прогресс Наблюдения Ур. 45 увеличен.

Так проходили мои дни некоторое время. Чтение, маленькие уроки, сестры, тихие трапезы, сады и устойчивое ощущение, что в доме оставалось что-то скрытое за ширмами, которые я не мог видеть насквозь.

Затем лицо Кагаи изменилось.

Сначала это был только участок возле лба — бледный и более грубый, чем кожа вокруг. Я заметил это раньше, чем кто-либо заговорил. Наблюдение дало мне слова, которые мне не понравились.

Человек. Мужской. Утомлен. Физическое напряжение. Развитие рубцовой ткани. Сдержан.

Рубцовая ткань.

Фраза засела в моем сознании, как камень.

В следующие месяцы это стало яснее. Узор поврежденной кожи расползался по части его лица. Это не походило на обычную рану. Ни меч не сделал этого. Ни ожог. Казалось, оно поднималось изнутри, будто его собственное тело начало писать что-то жестокое на его коже.

Кагая всё еще улыбался.

От этого становилось хуже.

Однажды утром я нашел его сидящим у открытой стороны комнаты, выходящей в сад, со сложенным докладом на коленях. Он выглядел уставшим, но не удивленным, когда я вошел. Амане сидела рядом, руки сложены, лицо спокойно так, что говорило мне: разговор был выбран до моего прихода.

Моих сестер там не было.

Это сказало мне больше, чем что-либо.

— Харуя, — мягко сказал Кагая. — Подойди, сядь с нами.

Я подошел.

Осторожно.

В пять лет тебя всё еще могли увести из серьезных комнат, если взрослые решат, что разговор слишком тяжелый. Я сел прямо и постарался выглядеть как ребенок, который не будет задавать глупых вопросов.

Кагая заметил. Конечно, заметил.

— Ты можешь спросить, — сказал он.

Я посмотрел на его лицо.

На рубцовую кожу.

На уставшие глаза.

На тихое терпение.

— Ты болен? — спросил я.

Пальцы Амане дрогнули.

Кагая не отвел взгляда.

— Да.

Ответ был простым, но тяжелым.

Я сглотнул.

— Это можно вылечить?

— Нет.

Комната стала меньше.

Часть меня хотела немедленно отвергнуть ответ. Нет — слово для людей без вариантов. У меня была система. У меня были воспоминания о других мирах. Я слышал имена сил в зале ожидания. Нен. Аура. Хаки. Фална. Магия. Вещи, которые исцеляют, укрепляют, меняют правила.

Но мне было пять.

Путешествие по мирам всё еще было заблокировано.

А мой отец уже был отмечен.

Мудрость +1

Награда пришла неподходяще.

Кагая положил руку на доклад у себя на коленях.

— Наша семья несет проклятие. Оно началось давно, потому что из нашей крови родился демон.

Я замер.

Демон.

Это слово больше не удивляло меня. К тому времени я услышал достаточно шепотов. Донесения. Ночные нападения. Мечники. Хашира. Мудзан.

Кагая продолжил мягко, словно раскладывая каждую истину так, чтобы я мог дотянуться до неё, не порезавшись.

— Его зовут Кибуцуджи Мудзан. Поскольку он произошел из нашей семьи, дети, рожденные у нас, слабы. Многие умирают молодыми. Мужские наследники страдают больше всех. Никто не живет дольше тридцати.

Я услышал слова.

Я понял их.

Мой разум просто отказывался сложить их во что-то приемлемое.

Никто не живет дольше тридцати.

Кагае было двадцать.

Только двадцать.

Человек, который держал меня, когда я родился, учил меня читать имена в семейных записях, позволял Куйне украсть его рукав и делал вид, что не замечает, должен был умереть, потому что какой-то проклятый демон родился за поколения до него.

Мои руки сжались на коленях.

Квест обновлен: Первая Истина

Цель выполнена: Подтвердить природу этого мира и роль семьи Убуяшики.

Дополнительная цель выполнена: Узнать значение Хашира.

Дополнительная цель выполнена: Узнать природу и ограничения демонов.

Квест завершен: Первая Истина

Награда: Интеллект +2

Награда: Мудрость +2

Награда: Получен прогресс Наблюдения.

Титул разблокирован.

Окно появилось тихо, но слова были горькими на вкус.

Кагая, должно быть, увидел что-то изменившееся в моем лице, потому что его голос стал еще мягче.

— Ты мой сын, Харуя. Мой наследник. Это значит, что это бремя однажды ляжет и на тебя.

Второе окно открылось.

Титул получен: Наследник Убуяшики

Описание: Титул, присвоенный признанному мужскому наследнику семьи Убуяшики. Носитель наследует долг семьи, авторитет, духовное бремя и проклятие кровной линии, связанное с Кибуцуджи Мудзаном.

Эффект: Повышено признание авторитета в доме Убуяшики и Корпусе Истребителей Демонов. Улучшен рост Харизмы, связанный с лидерством, командованием и доверием.

Эффект проклятия: Бездействует до 8 лет. Начиная с 8 лет носитель будет страдать от прогрессирующего ежегодного физического упадка из-за унаследованного проклятия. Физические характеристики будут терять процент каждый год, если проклятие не будет отсрочено, сопротивлено, изменено или удалено. Прогнозируемый исход без лечения: смерть до 30 лет.

Связанный навык получен: Предвидение Ур. 1

Описание: Интуитивный навык, связанный с кровной линией и титулом, улучшающий способность пользователя предвидеть последствия, распознавать закономерности, чувствовать приближающуюся опасность и принимать долгосрочные решения на основе неполной информации. Этот навык не показывает будущее напрямую. Точность зависит от Мудрости, Интеллекта, Наблюдения, доступных знаний, эмоциональной ясности и сложности ситуации.

Я прочитал окно дважды.

Первый раз как пользователь системы.

Второй раз как сын.

Бездействует до восьми лет.

Физический упадок каждый год.

Смерть до тридцати.

Я не чувствовал волнения от нового навыка. Ни восторга от титула. Ни гордости, что система признала меня. Это было похоже на корону из погребальной ткани.

Мать внимательно смотрела на меня.

— Есть традиция, — сказала она. — Мужских детей в семье в раннем возрасте одевают и воспитывают как девочек. Считается, что это откладывает появление проклятия.

Я посмотрел на свою одежду.

Мягкие цвета. Длинные рукава. Волосы аккуратно убраны, часто украшены сестрами, когда взрослые позволяли. Я думал, это просто обычай, или предпочтение матери, или ещё одна часть этого мира, которую я ещё не понял.

— Потому что я мальчик, — сказал я.

Лицо отца сжалось от тихой боли.

— Потому что ты мой сын.

Это было хуже.

Мне не мешала одежда. Одежда — это ткань. В первой жизни я носил краденые куртки, солдатскую форму, лохмотья и всё, что спасало от холода. Но знание почему оставило плохой привкус во рту.

Это была не защита, выбранная свободно.

Это была отсрочка.

Уловка против проклятия, которое никогда не должно было коснуться нас.

— Мудзан сделал это, — сказал я.

Кагая молчал мгновение. Затем кивнул.

— Он живет, потому что боится смерти. Он убивает, потому что боится слабости. Мы продолжаем, потому что кто-то должен противостоять ему.

Ояката-сама.

Я слышал, как Истребители Демонов называют его так шепотом, когда приходили ночью. Мастер. Лидер. Тот, перед кем они кланялись, прежде чем отправиться лицом к лицу с монстрами.

Мой отец был главой семьи и мастером корпуса, созданного для убийства демонов.

Он также умирал.

Мне было пять, и система подтверждала, что я его наследник.

Что-то во мне тогда устоялось. Не спокойствие. Не принятие. Что-то более твердое и менее чистое.

— Я хочу учиться, — сказал я.

Глаза Кагаи искали мои.

— Ты уже учишься.

— Больше.

Мой голос звучал по-детски. Чувство за ним — нет.

— Я хочу помочь отцу.

Глаза Амане смягчились, но Кагая впервые отвел взгляд. Только на мгновение. Достаточно долго, чтобы Наблюдение показало мне то, чего не показывало его лицо.

Человек. Мужской. Боль. Любовь. Горе. Надежда.

Это чуть не сломало мою выдержку.

Затем он улыбнулся.

Маленькая улыбка.

Улыбка отца, не Оякаты.

— Тогда мы будем учиться вместе, — сказал он.

После этого дня мои уроки изменились.

Не все сразу. Никто не вручает пятилетнему командование над людьми с мечами. Мои сестры всё еще тащили меня в игры. Я всё еще учил буквы, стихи и имена. Мне всё еще нужно было есть, спать, правильно кланяться и не позволять Хинаки убедить меня, что прыжок с веранды — это тренировка.

Но отец начал позволять мне сидеть с ним дольше.

Сначала я слушал, пока он рассматривал простые дела: запасы в доме, письма из поместий, имена семей, служивших нам. Затем пошли карты. Дороги. Регионы. Погода. Деревни. Донесения от мечников, смягченные при необходимости, но никогда настолько, чтобы я не мог различить истину под ними.

Корпус Истребителей Демонов был недостаточно велик.

Демоны не двигались как армии.

Страх распространялся быстрее приказов.

Неправильная задержка могла похоронить деревню.

Каждый урок добавлял вес.

Навык пробужден: Администрирование Ур. 1

Описание: Навык управления, улучшающий способность пользователя организовывать людей, ресурсы, информацию, расписания, записи, логистику и обязанности. Текущая эффективность ограничена возрастом, авторитетом, опытом, доступными знаниями и способностью общаться. Продолжительная практика может улучшить эффективность, расстановку приоритетов, делегирование и реагирование на кризисы.

Интеллект +1

В первый раз, когда отец спросил, что я заметил в донесении, я прочитал медленно и указал на даты.

— Эти нападения происходят у дорог, — сказал я. — Не только у деревень. Сначала дороги.

Он смотрел на меня.

— Почему это важно?

Я подумал о разведчиках. Припасах. Гонцах. Панике.

— Если дороги небезопасны, помощь приходит медленнее.

Отец кивнул.

Мудрость +1

Прогресс Администрирования Ур. 1 увеличен.

Я не улыбнулся.

Не потому, что был несчастлив.

А потому, что впервые понял: каждый правильный ответ здесь означал, что кто-то уже пострадал.

Такова была форма моей новой жизни.

Теплые руки. Смеющиеся сестры. Открывающиеся книги. Солнечный свет на бумаге.

А за всем этим — тень демона, расползающаяся по лицу отца.

Ночью я снова открывал новый титул.

Титул: Наследник Убуяшики

Слова всё еще были горькими на вкус.

Затем я посмотрел на Предвидение.

Предвидение Ур. 1, 0%

Слабый навык. Начало.

Я медленно сжал руку — так же, как когда был младенцем, учась двигать тремя пальцами в темноте.

Я еще не мог спасти отца.

Я не мог убить Мудзана.

Я не мог даже разблокировать Путешествие по мирам.

Но я мог читать.

Я мог наблюдать.

Я мог узнать Корпус, семью, карты, имена, ошибки, места, где помощь приходила слишком поздно.

Если проклятие сделало меня наследником, я использую это положение, чтобы бороться с проклятием.

Не когда-нибудь.

Сейчас.

Квест сгенерирован: Разделить Бремя

Цель: Изучить обязанности наследника Убуяшики и помогать Кагае в управлении семьей и Корпусом Истребителей Демонов.

Дополнительная цель: Изучить структуру Корпуса, роли Хашира, поведение демонов и региональные донесения.

Дополнительная цель: Улучшить Чтение, Наблюдение, Администрирование и Предвидение.

Награда:

+Интеллект

+Мудрость

Прогресс Администрирования, прогресс Предвидения, возможная эволюция титула.

Я лежал без сна долго после того, как окно исчезло.

Этого было недостаточно.

Всё это — чтение, наблюдение, планирование — сделает меня умнее, острее, лучше подготовленным… но не остановит проклятие, пожирающее меня заживо. Оно не позволит мне двигаться свободно. Оно не позволит мне стоять на своих ногах, когда придет время.

Если я хочу выжить — нет, если я хочу что-то изменить — мне нужно больше, чем знания.

Мне нужно тело, способное выдержать.

В Корпусе Истребителей Демонов было то, чего у меня не было. То, что этот мир оттачивал поколениями.

Техники дыхания. Фехтование. Дисциплина, врезанная в плоть и кости.

Если бы я мог получить доступ к этим ресурсам… если бы я мог тренироваться, даже с этим хрупким телом… возможно, я смог бы замедлить проклятие. Возможно, я смог бы выиграть время. Возможно, я смог бы стать тем, кто действительно может перемещаться между мирами, а не просто думать об этом.

Мои пальцы слабо сжались на простынях.

[Квест сгенерирован: Физический Фундамент]

Цели:

Начать базовую физическую подготовку, соответствующую текущему телу.

Начать обучение основам фехтования.

Разблокировать и практиковать базовые техники дыхания.

Награды:

+Сила

+Выносливость

+Ловкость

+Разблокировка навыка Дыхания

Условие провала:

Физический коллапс или ухудшение состояния.

Я не мог оставаться на месте.

Больше нет.

Каната пошевелилась рядом, всё еще полусонная, и пробормотала:

— Харуя, спи.

— Сплю, — прошептал я.

— Врешь.

Ей было пять, и она уже была слишком наблюдательной.

Глава 9. Первый рубеж

Месяц тренировок научил меня тому, что тело помнит только ту жизнь, которую прожило.

Мой разум знал, как бегать.

Он помнил мокрую траву под сапогами, холодный воздух, царапающий горло, вес разведывательного ранца и ритм, необходимый, чтобы двигаться быстро, не тратя дыхание. В первой жизни бег означал сообщения, предупреждения, пути отхода, вражеские патрули и иногда разницу между тем, чтобы добраться до лагеря живым, или стать еще одной формой в грязи.

Сам бег не был незнакомым.

Этим было это тело.

Короткие ноги меняли всё. Равновесие приходило из другого места. Мои руки размахивались слишком широко, если я переставал обращать внимание. Мои ноги приземлялись слишком громко. Мое дыхание было меньше, чем я ожидал, а моя гордость оставалась намного больше, чем полезно.

Легкая пробежка звучала просто, пока мне не пришлось делать это в роли Убуяшики Харуи, пяти лет, под бдительным взглядом матери, с Хинаки, спрашивающей, можем ли мы бежать быстрее, через каждые несколько вдохов.

Мы тренировались всё равно.

Один день стал пятью. Пять — десятью. Десять — месяцем.

Сначала легкая пробежка. Затем растяжка. Затем вода. Отдых по приказу матери. Никакой задержки дыхания. Никаких секретных дополнительных тренировок. Никаких притворств, что я в порядке, когда ноги хотели превратиться в веревки.

Последнее правило было самым трудным.

Система наблюдала за всем своими холодными маленькими окнами.

Прогресс Физической Подготовки Ур. 5 увеличен.

Прогресс Контроля Тела Ур. 27 увеличен.

Прогресс Выносливости увеличен.

В некоторые дни не давалось ничего видимого. В некоторые — прогресс. В некоторые — предупреждения.

Состояние: Утомлен. Эффективность тренировки снижена. Рекомендуется отдых.

Когда это появилось впервые, я попытался продолжить всё равно.

Мать заметила прежде, чем система успела снова пожаловаться.

— Харуя, — позвала она.

Я замедлился, затем остановился.

Она стояла на краю сада, сложив руки в рукава. Её лицо было спокойным — значит, я уже был побежден.

— Ты теперь дышишь иначе, — сказала она. — Подойди сюда и посиди немного.

— Я могу закончить дорожку сначала, мама.

— Вероятно, можешь, — сказала она, что удивило меня. Затем её взгляд стал острее. — Но это не то, что ты мне обещал.

Я посмотрел на отца в поисках поддержки.

Он сидел у веранды, одеяло на коленях, рубцовая кожа видна на лице. Он подарил мне мягкую улыбку человека, который любил меня и не собирался спасать.

Предательство.

Я вернулся и сел.

Мать присела передо мной и приложила тыльную сторону пальцев к моей щеке, затем к шее. Она не паниковала. Она проверяла. Это делало раздражение более трудным.

— Ты теплый, — сказала она. — Не опасно, но достаточно.

— Я только хотел завершить упражнение.

— Я знаю. — Её голос смягчился. — Поэтому я останавливаю тебя, прежде чем желание станет принуждением.

Отец заговорил с веранды:

— Лидера, который не может остановиться сам, должны останавливать другие. Лучше узнать это здесь, с твоей матерью, чем позже, когда цена будет выше.

Я хотел спорить.

Я не мог найти хорошего аргумента.

Мудрость +1

Система наградила капитуляцию. Это казалось несправедливым, даже если было правильным.

К концу месяца мое тело изменилось. Не сильно. Мне всё еще было пять. У меня всё еще были маленькие руки, короткие ноги и досягаемость ребенка, пытающегося украсть сладости с высокой полки. Но я больше не уставал после трех садовых дорожек. Мои шаги стали лучше. Дыхание оставалось спокойнее. Растяжка больше не ощущалась как переговоры с враждебными конечностями.

Однажды утром, после последней растяжки, открылось окно.

Достигнут физический порог

Сила достигла 10.

Ловкость достигла 10.

Выносливость достигла 10.

Отображение физических характеристик обновлено. Физические характеристики на уровне 10 или выше теперь считаются в полных очках. Будущие увеличения потребуют большей тренировочной нагрузки, восстановления, питания и значительной физической адаптации.

Я уставился на это.

Затем открыл свой статус.

Статус

Имя: Убуяшики Харуя

Титул: Наследник Убуяшики

Раса: Человек

Возраст: 5 лет

Уровень: 1

Состояние: Здоров, Тепло, Сосредоточен

HP: 100/100

Характеристики

Сила: 10

Ловкость: 10

Выносливость: 10

Интеллект: 47

Мудрость: 35

Харизма: 16

Удача: 20

Некоторое время я просто смотрел на цифры.

Десять.

Это всё еще было мало. Любой обученный мечник мог сложить меня как бумагу. Любой демон мог убить меня, прежде чем я закончил бы звать на помощь. Но по сравнению с младенцем, который когда-то праздновал движение трех пальцев, десять казалось стеной, достигнутой и тронутой.

Мать смотрела на меня с веранды.

— У тебя снова этот взгляд, — сказала она.

Я закрыл статус. — Какой взгляд?

— Тот, когда ты очень доволен собой и пытаешься это скрыть, потому что думаешь, что серьезным мальчикам не следует выглядеть довольными.

Отец тихо рассмеялся в рукав.

Я почувствовал, как уши теплеют.

— Я достиг цели.

Выражение матери смягчилось.

— Тогда ты можешь выглядеть довольным, Харуя. Ребенку должно быть позволено радоваться достижению цели.

— Это была маленькая цель, — сказал я.

Отец посмотрел на меня с тихим теплом.

— Маленькие цели часто бывают единственными, которые становятся реальными.

Я решил, что этот день подходит, чтобы спросить.

Я подождал до конца уроков. Отец учил меня цепочке донесений Корпуса, о том, как вороны доставляют срочные сообщения и как человеческие гонцы подтверждают то, чему нельзя доверять только скорости. Мать поправила мою осанку дважды и мою формулировку один раз. Сестер отправили играть на улицу, что было полезно, потому что Хинаки относилась к серьезным разговорам как к запертым дверям, созданным для взлома.

Я сел перед ними обоими и правильно поклонился.

Мать немедленно прищурилась.

— Ты тренировал этот поклон, — сказала она.

Я замер. — Он был неправильным?

— Нет. Он был слишком осторожным. — Её губы слегка изогнулись. — Это обычно значит, что ты хочешь чего-то.

Отец отложил бумагу, которую держал.

— Твоя мать обнаружила твою стратегию до того, как ты начал.

— Это нечестно, — сказал я.

Мать сложила руки.

— Это очень честно. Я наблюдаю за тобой с твоего рождения.

С этим было трудно спорить.

Отец улыбнулся.

— Скажи нам, о чем ты просишь, Харуя. Медленно и без попыток выиграть всё обсуждение на одном дыхании.

Я вдохнул, затем выдохнул.

— Я хочу изменить свои тренировки.

Улыбка матери исчезла, хотя не полностью. Беспокойство пришло на её место прежде, чем страх успел. Отец не отказал сразу — это был прогресс.

— Бег и растяжка помогли мне, — сказал я. — Я чувствую разницу. Я лучше дышу, лучше двигаюсь и восстанавливаюсь быстрее, чем раньше.

— Мы видели твой прогресс, — сказала мать. — Мы гордимся им.

Это почти сбило меня с курса.

Гордость матери была опаснее отказа. Отказ можно было преодолеть. Гордость заставляла меня хотеть сидеть тихо и быть хорошим.

Отец, должно быть, заметил, потому что его голос остался мягким.

— Гордость за тебя не означает, что мы согласимся на всё. Продолжай.

Я кивнул.

— Я хочу добавить больше физической подготовки. Всё еще безопасной. Больше упражнений на равновесие, больше силовых упражнений и больше практики контроля дыхания. Я также хочу начать основы фехтования с деревянным тренировочным мечом, если кто-то опытный сочтет это безопасным.

Мать закрыла глаза на мгновение.

Отец опустил взгляд.

Тишина не была злой. Она была хуже. Она была испуганной.

Мать снова открыла глаза и заговорила осторожно.

— Харуя, когда ты говоришь о фехтовании, твой отец и я слышим не ребенка, играющего с палкой в саду. Мы слышим путь Истребителей Демонов. Мы слышим травмы, истощение и опасность. Ты понимаешь, почему это пугает нас, не так ли?

— Я понимаю, почему это пугает вас.

— Это не совсем то же самое, что понимать саму опасность, — сказала она.

Она была права.

Я ненавидел, что она была права.

Отец протянул руку к чашке рядом с ним, но не выпил.

— Пятилетнее тело можно укрепить, но его также можно повредить. Тренировки, начатые слишком рано или слишком сурово, могут отнять больше, чем дать.

— Я не хочу суровых тренировок, — сказал я. — Поэтому я прошу, а не пытаюсь один.

Взгляд матери стал острее.

— Ты думал о том, чтобы попробовать один?

Я понял свою ошибку слишком поздно.

Выражение отца изменилось тем маленьким образом, который означал, что он не злился, но теперь он был очень отцом.

— Харуя, — сказал он, — ответь матери правильно.

Я опустил глаза.

— Я думал об этом. Я не делал этого.

Мать молчала достаточно долго, чтобы мой желудок сжался.

Затем она вздохнула и протянула руку через стол, легко проведя пальцами по моим волосам.

— Спасибо, что сказал правду. Не заставляй меня узнавать такие вещи после факта. Я была бы намного менее спокойна.

— Я знаю, мама.

— Я не уверена, что ты знаешь, — сказала она. — Но ты учишься.

Голос отца снова смягчился.

— Расскажи нам остальное.

Я положил руки на колени и заставил себя говорить четко. Не быстро. Не как вор, объясняющий, почему его рука оказалась на чужом хлебе. Как сын, просящий доверить ему немного больше веса.

— Если я буду тренироваться один, я могу навредить себе. Если я буду угадывать, я могу выучиться неправильно. Если я буду переусердствовать, проклятие победит раньше. Поэтому я прошу попробовать под руководством того, кто знает тела, мечи, дыхание и пределы. Кто может остановить меня прежде, чем моя гордость станет глупостью.

Выражение матери изменилось при слове гордость.

Хорошо. Эта часть была для неё.

Отец спросил:

— И почему ты так сильно этого хочешь?

У меня было много ответов.

Путешествие по мирам. Мудзан. Проклятие. Система. Тело, которое мне нужно до восьми лет. Беспомощность от осознания опасности, пока я остаюсь слишком молодым, чтобы встать между ней и кем-либо.

Я выбрал ответ, который принадлежал Харуе, а не Нуару.

— Потому что я наследник, — сказал я.

В комнате стало тихо.

Я продолжил, прежде чем моя смелость могла ослабнуть.

— Я не хочу этот титул только когда люди кланяются мне. Я не хочу ждать, пока стану старше, и обнаружить, что все уже несли мой долг за меня. Вы учите меня донесениям, именам, дорогам, письмам и людям. Я благодарен за это. Но Корпус построен из людей, которые используют свои тела, пока они не сломаются. Если мне суждено однажды вести их, я должен начать понимать и это бремя тоже.

Глаза отца не отрывались от моих.

Лицо матери стало очень неподвижным, но глаза были мягкими. Это было почти хуже.

— Я знаю, что я молод, — сказал я. — Я знаю, что слаб по сравнению с любым мечником. Я не прошу притворяться иначе. Я прошу начать правильно. Один день тренировок, затем отдых. Деревянный меч — только если разрешат. Дыхание — только если научат безопасно. Если мама скажет стоп — я останавливаюсь. Если отец скажет стоп — я останавливаюсь. Если инструктор скажет стоп — я останавливаюсь.

Мать долго смотрела на меня.

Затем она сказала:

— Ты звучишь очень взрослым, когда говоришь так.

Я не знал, как ответить.

Её рука легла поверх моей.

— Но тебе всё еще пять. Это значит, что твой отец и я иногда должны быть осторожны за тебя, даже когда ты пытаешься быть осторожным за себя.

— Я знаю.

— Мне нужно больше, чем знание, — сказала она. — Мне нужно, чтобы ты принял это. Когда мы говорим тебе отдыхать, это не потому, что мы сомневаемся в твоей решимости. Это потому, что мы любим ребенка, который её несет.

Это ударило сильнее отказа.

Я склонил голову.

— Я приму это, мама.

Система появилась.

Прогресс Речи Ур. 24 увеличен.

Речь Уровень Повышен.

Речь Ур. 25 достигнут.

Достигнут рубеж мастерства: Убедить родителей

Награда: Харизма +2

Улучшена функция речи: Пользователь теперь может выражать сложные намерения с улучшенной ясностью, эмоциональным контролем и соответствующей возрасту формулировкой. Убедительный эффект остается зависимым от доверия, времени, отношений со слушателем, социального контекста и правдивости слов пользователя.

Пассивно: Вербальная ясность +15%

Я почти потерял концентрацию, читая это.

Харизма могла подождать. Мои родители — нет.

Отец посмотрел на мать.

Мать посмотрела на отца.

Что-то прошло между ними. Беспокойство. Боль. Любовь. Разговор слишком старый для слов.

Затем отец повернулся ко мне.

— Я знаю, что такое расти под тенью этого проклятия, — сказал он. — Я знаю, что оно делает с мыслями ребенка, когда каждый год кажется взятым взаймы. Часть меня хочет сказать тебе оставаться маленьким как можно дольше.

Его рука двинулась к рубцовой стороне лица, остановившись прежде, чем коснуться.

— Но оставлять тебя неподготовленным не защитит тебя. Это защитит только нас от наблюдения за твоей борьбой.

Пальцы матери сжались вокруг моих.

Улыбка отца была маленькой и усталой.

— Это было бы эгоистично с нашей стороны.

— Это было бы по-человечески, — тихо сказала мать.

— Да, — согласился отец. — Но всё равно эгоистично.

Я не двигался.

Отец продолжил:

— Ты можешь попробовать.

Мое сердце подпрыгнуло.

Мать подняла один палец, прежде чем я успел заговорить.

— Твой отец сказал, что ты можешь попробовать. Он не сказал, что ты можешь броситься в тренировки, как Хинаки бросается в лужи.

Снаружи, слабо, Хинаки о чем-то кричала.

Время было настолько идеальным, что отец кашлянул в рукав.

Мать проигнорировала это с впечатляющим достоинством.

— Ты будешь тренироваться один день, затем отдыхать следующий, — сказала она. — В дни отдыха ты продолжишь наши уроки. Чтение, донесения, манеры, письмо и семейные обязанности не исчезнут, потому что ты обнаружил деревянные мечи.

— Я понимаю.

— Ты будешь тренироваться только под присмотром, — добавил отец. — Инструктор решит, что безопасно. Если твое состояние ухудшится, тренировки прекратятся, пока мы не решим иначе.

— Я понимаю, отец.

— Никакого настоящего клинка, — сказала мать.

— Я не буду использовать настоящий клинок.

— Даже если кто-то оставит его рядом.

— Я не прикоснусь к настоящему клинку.

— Даже если Хинаки вызовет тебя.

— Я не прикоснусь к настоящему клинку, даже если Хинаки вызовет меня.

Уголки губ отца дрогнули.

— Этот ответ был очень конкретным.

— Это было необходимо, — сказал я.

Мать вздохнула, но на этот раз в её голосе было тепло.

Отец сказал:

— Деревянный тренировочный меч может быть разрешен, если инструктор одобрит. Дыхательные упражнения могут начаться только как базовый контроль дыхания, пока кто-то квалифицированный не решит иначе. Физическая подготовка будет увеличиваться медленно.

Напряжение в моей груди ослабло.

— Спасибо.

Мать протянула руку через стол и коснулась моей щеки.

— Не благодари нас безрассудством. Благодари нас, сдерживая обещание.

— Я сдержу.

Отец долго смотрел на меня, затем кивнул.

— Тогда мы начнем правильно.

Мои сестры узнали до вечера.

Я винил Хинаки. У неё был талант чувствовать утаиваемую информацию и атаковать её, пока она не сдастся.

— Ты будешь тренироваться с мечами, — объявила она, не спрашивая.

— С деревянным мечом, возможно, — сказал я. — И не каждый день.

— Это всё равно считается, — сказала она. — Я тоже иду.

Куина появилась за ней.

— Я тоже иду, потому что если Хинаки пойдет одна, она установит неправильные правила.

Ничика улыбнулась.

— Я должна пойти, чтобы убедиться, что они обе ведут себя прилично.

Каната ничего не сказала. Она просто посмотрела на меня, что было хуже.

Мы сидели в саду у каменного фонаря. Солнце садилось, и воздух слабо пах влажными листьями. Я ожидал этого спора. Я не ожидал, что он будет таким неудобным.

— Вы не можете пойти со мной сначала, — сказал я.

Хинаки скрестила руки.

— Почему ты первый?

— Потому что эта тренировка для меня не игра.

— Для меня тоже не игра, — возмутилась она.

— Я знаю. — Я смягчил голос. — Но отец и мать разрешили это из-за проклятия и потому что я наследник. Они уже волнуются. Если мы все ворвемся, они могут остановить всё.

Куина нахмурилась.

— Это звучит как то, что делают взрослые.

— Это именно то, что делают взрослые.

Ничика наклонила голову.

— Значит, нам следует прокрасться?

— Нет, — сказал я немедленно. — Это тоже то, что взрослые остановят.

Каната наконец заговорила.

— Ты идешь, потому что ты старший брат.

Я посмотрел на неё.

Затем на всех них.

— Да, — сказал я. — Я ваш старший брат. Всего на немного, я знаю. Но всё же.

Куина пробормотала:

— Очень немного.

— Всё же, — повторил я, и она позволила.

Я тщательно выбирал следующие слова.

— Проклятие приходит к мальчикам в нашей семье. Отец носит его. Я тоже буду. Это значит, что я должен научиться нести его, прежде чем он достигнет меня. Если тренировка безопасна, возможно, позже вы тоже сможете узнать некоторые части. Но мне нужно пойти первым и узнать, где земля опасна.

Выражение Хинаки изменилось.

Куина перестала ерзать.

Улыбка Ничины сменилась более задумчивой.

Каната посмотрела на свои руки.

— Я делаю это не потому, что лучше вас, — сказал я. — Я делаю это, потому что хочу защитить вас. Даже если всё, что я могу сейчас — узнать первым, я сделаю это.

Хинаки пнула землю.

— Я тоже могу защищать людей.

— Я знаю, что можешь.

— Я быстрая.

— Ты очень быстрая.

— Быстрее тебя.

— В основном, — сказал я.

Она нахмурилась.

Я поправился:

— Почти всегда.

Это обрадовало её.

Куина подвинулась ближе и схватила меня за рукав.

— Ты не можешь пораниться.

— Я не могу это обещать.

Её глаза сузились.

Я положил свою руку поверх её.

— Но я могу обещать следовать правилам. Я могу обещать остановиться, когда мне скажут. Я могу обещать не скрывать, если поранился. Это лучшее обещание.

Куине это не понравилось, но она немного кивнула.

Каната подняла взгляд.

— И ты будешь отдыхать?

— Да. Один день тренировок, один день отдыха.

— Ты не превратишь отдых в тайные тренировки?

Я отвел взгляд.

Каната продолжала смотреть на меня.

— Я не превращу отдых в тайные тренировки, — сказал я со смехом.

Появилось окно.

Прогресс Лидерства Ур. 1 увеличен.

Лидерство Уровень Повышен!

Влияние Харизмы успешно.

На этот раз без повышения характеристик.

Это было нормально. Их лица были важнее.

Следующее утро было днем отдыха, что казалось наказанием, замаскированным под мудрость. Я читал с отцом, практиковался в письме с матерью и пытался не смотреть в сторону сада каждый раз, когда снаружи кричала ворона.

К полудню мои сестры решили, что мне нужно отвлечение.

Так появились кости.

Это были маленькие костяные кубики с темными метками на каждой стороне, принесенные Ничиной откуда-то, откуда она отказалась назвать. Мать спросила бы. Я решил не спрашивать, потому что хотел увидеть, какую игру они придумали.

Ничина торжественно положила их между нами.

— Это очень простая игра, — сказала она.

Я немедленно заподозрил её.

Хинаки схватила чашку.

— Мы трясем, бросаем, и у кого большее число, тот побеждает.

Куина положила красную бусину в центре пола.

— Победитель получает это.

— Где ты взяла эту бусину? — спросил я.

Куина сжала её в руке.

— В одном месте.

— Это не ответ.

— Это мой ответ.

Каната села рядом со мной.

— Ты должен бросать последним.

— Почему я должен бросать последним?

— Потому что ты слишком много думаешь, и если ты бросишь первым, ты будешь думать, пока все остальные ждут.

Это было нечестно.

И точно.

Мы играли.

Хинаки выбросила высокое число и закричала, как будто убила демона. Куина выбросила низкое и обвинила пол в предательстве. Ничина выбросила ровно то, что нужно, дважды подряд, что вызвало у меня подозрения. Каната бросала тихо и выиграла, когда никто не обращал внимания.

Затем настала моя очередь.

Я взял кости в руку.

Удача всегда была странной в моем статусе. Двадцать с самого начала. Целая и неподвижная. Дар от невозможной цепи шансов, позволившей мне украсть мой пакет перерождения.

Я предполагал, что Удача просто существует.

Возможно, это было неправильно.

Я встряхнул чашку один раз, нежно. Я не молился. Я не приказывал. Я просто сосредоточился на шансе как на том, к чему я прикасаюсь.

Кости покатились по полу.

Высокое число.

Хинаки застонала.

— Это нечестно. Ты выглядел слишком серьезным.

Куина прищурилась.

— Снова. Серьезное метание не должно считаться, если все не могут так делать.

Ничика улыбнулась.

— Согласна. Снова.

Мы играли снова.

Иногда я выигрывал. Иногда проигрывал. Но через несколько раундов, как раз когда Ничина слишком небрежно наклонилась над чашкой, система открылась.

Удача +1

Я уставился на сообщение.

Затем на кости.

Затем на сестер.

Куина с величайшей серьезностью встряхнула чашку.

— На этот раз я выиграю правильно.

Хинаки подалась вперед.

— Я выиграю правильнее.

Ничина выглядела слишком невинно.

Каната взглянула на меня.

— Ты снова думаешь.

Я взял кости.

— Да.

— Ты думаешь о победе?

Я покатал кости на ладони, маленькая улыбка тронула мои губы.

— Конечно!

Глава 10. Шихан

Отец сдержал обещание.

Через два дня после того, как он и мать позволили мне продолжить тренировки, в поместье готовились к приёму гостя.

Уже это говорило мне, что человек важен. Слуги подмели садовую дорожку дважды. Воду поставили у веранды. Полотенца аккуратно сложили рядом с низким подносом. Мать проверила всё сама, спокойная и тихая, как всегда, но её глаза не упускали ничего.

Отец сидел у открытой стороны комнаты, закутанный в бледное кимоно. Рубцовая кожа на его лице выглядела более заметной в утреннем свете, но улыбка была мягкой.

Мои сёстры должны были оставаться внутри.

Они не остались.

Хинаки присела у ширмы.

— Это Хашира?

Куина толкнула её плечом.

— Подвинься. Я не вижу сквозь твою голову.

— Моя голова нормальная.

— Она мешается.

Ничика перегнулась через обеих.

— Если он страшный, Харуя сделает своё серьёзное лицо.

Каната посмотрела на меня.

— Он уже делает.

— Нет.

— Ты готовишь его.

Я поправил рукава, затем улыбнулся, несмотря на себя.

— Ты не можешь этого знать.

Выражение Канаты говорило, что она абсолютно может.

Затем прибыл гость.

Это был пожилой мужчина, невысокий и коренастый, с белыми волосами, густыми бровями и узорчатым хаори с бледными треугольниками. Одна его нога отсутствовала ниже колена, заменённая деревянным протезом. Он тихо постукивал по полу, когда тот шёл.

Он двигался не как хрупкий человек.

Он двигался как тот, кто что-то потерял и просто выстроил остальную часть себя вокруг этой пустоты.

Отец почтительно склонил голову.

— Куваджима-доно, благодарю вас за то, что пришли.

Мужчина низко поклонился. Не напряжённо. Не как формальность. С истинным уважением.

— Ояката-сама, это моя честь. Если это старое тело всё ещё может быть полезно вашей семье, я благодарен.

Его голос был хриплым, но слова осторожными.

Мать тоже поклонилась.

— Мы благодарны, что вы приняли просьбу.

Куваджима повернулся к ней и снова поклонился.

— Убуяшики-сама, пожалуйста, не благодарите меня слишком рано. Обучать ребёнка — деликатная работа. Обучать наследника этой семьи — тем более. Я буду строг, но не безрассуден.

Взгляд матери немного смягчился.

— Это то, на что мы надеялись.

Отец посмотрел на меня.

— Харуя, это Джигоро Куваджима. Он когда-то служил Хашира Грома. Он обучал мечников для Корпуса, и я попросил его руководить твоей основой.

Бывший Хашира Грома.

Моё тело двинулось прежде, чем я закончил думать.

Я опустился на колени и низко поклонился, правильно положив руки на пол.

— Куваджима-сэнсей, спасибо, что пришли учить меня.

На мгновение никто не заговорил.

Затем Куваджима шагнул ближе. Его деревянная нога один раз щёлкнула.

— Подними голову.

Я поднял.

Его глаза были острыми. Не жестокими. Острыми, как клинок, за которым правильно ухаживали.

— Ты хорошо кланяешься, — сказал он. — Кто тебя научил?

— Мама поправляла мои манеры. Отец поправлял мои мысли.

Уголки губ отца слегка дрогнули.

Глаза матери потеплели.

Куваджима издал низкий гул.

— Опасное сочетание. Ты можешь называть меня Шихан.

Я моргнул.

— Не сэнсей?

— Сэнсей подходит для многих учителей, — сказал он. — Но если мне предстоит формировать твою основу, ты будешь называть меня Шихан. Это слово будет напоминать тебе, что я здесь не для того, чтобы развлекать тебя трюками с мечом.

Хинаки прошептала за ширмой:

— Трюки с мечом были бы хороши.

Мать сказала, не оборачиваясь:

— Хинаки.

Хинаки замолчала с впечатляющей скоростью.

Я снова поклонился.

— Да, Шихан.

— Хорошо. — Куваджима взглянул на отца и мать. Его поза смягчилась от уважения. — Ояката-сама, Убуяшики-сама, я начну с движения, осанки и дыхания. Тренировки с мечом пока не будет.

Плечи матери почти незаметно расслабились.

Отец кивнул.

— Это то, чего мы желали.

Куваджима посмотрел на меня.

— Слышишь это, мальчик? Твои родители доверили мне обучать тебя, а не ломать. Если я говорю стоп — ты останавливаешься. Если твоя мать говорит стоп — ты останавливаешься быстрее.

Губы матери изогнулись.

— Да, Шихан, — сказал я.

— А если твой отец говорит стоп?

— Я останавливаюсь и думаю, почему мне пришлось это говорить.

Улыбка отца стала глубже.

Куваджима смотрел на меня мгновение.

— Ты очень серьёзный.

Я выпрямился.

— Я не хочу тратить это впустую.

Что-то изменилось в его лице.

Не жалость. Возможно, узнавание.

— Тогда мы посмотрим, чего стоит твоя серьёзность после того, как твои ноги начнут дрожать.

Мои сёстры издали несколько маленьких заинтересованных звуков.

Тренировка началась с бега.

Это было почти забавно.

В моей первой жизни бег был одной из первых вещей, которым я научился по-настоящему, хотя никто не называл это тренировкой. Разведчики бегали. Разведчики носили сообщения. Разведчики пересекали плохую местность и возвращались прежде, чем другие вообще узнавали, что движется опасность. Медленные разведчики умирали. Громкие разведчики умирали быстрее.

Сам бег не был новым.

Этим было тело.

— Беги по дорожке, — сказал Шихан. — Не быстро. Покажи мне свой естественный темп.

Я побежал.

Садовый путь изгибался вокруг каменного фонаря, проходил под подстриженной сосной, затем возвращался к веранде. Я старался ступать легко. Гравий всё равно сдвигался под ногами.

— Снова, — позвал Шихан.

Я побежал снова.

— Тише.

Снова.

— Короче шаг. Ты слишком далеко заносишь ногу.

Снова.

— Твоя правая нога становится громкой, когда ты устаёшь.

Это разозлило меня, потому что он был прав.

Я исправил это плохо, затем лучше.

К пятой дорожке пот собрался под волосами. Моё дыхание было тёплым, но ровным.

— Стоп.

Я замедлился и вернулся к нему.

Шихан легко стукнул тростью по земле.

— Ты умеешь бегать.

Я быстро поднял взгляд.

Он заметил.

— Я не сказал, что ты бегаешь хорошо, — сказал он. — Не гордись.

За ширмой Ничика прошептала:

— Слишком поздно.

— Я слышал, — сказал я.

— Я и хотела, чтобы ты услышал, — ответила она.

Брови Шихана поднялись, но он не отчитал их.

— Твой темп лучше, чем я ожидал для твоего возраста. Однако твоё тело ещё не заслужило того, что понимает твой разум. Если ты доверишься этому пониманию больше, чем своим текущим ногам, ты травмируешься.

Слова попали слишком близко.

Я склонил голову.

— Да, Шихан.

— Нет. Не «да», потому что это звучит уважительно. Скажи это, если понимаешь опасность.

Я вздохнул.

— Я понимаю, как бегать, но моё тело пока не может успевать. Если я буду толкать его, как будто оно уже может, я выработаю плохие привычки или поранись.

Шихан один раз кивнул.

— Лучше. Снова.

Так что я побежал снова.

На этот раз он заставил меня сосредоточиться на звуке. Шаги под телом. Более короткий шаг. Мягче приземление. Руки близко. Плечи спокойны.

Прогресс Ловкости увеличен.

Я заметил окно, но продолжал бежать, пока он не сказал стоп.

Это принесло мне ещё один кивок.

Затем настало время стоять.

Хинаки прошептала:

— Стоять легко.

Шихан посмотрел в сторону ширмы. Он не повысил голоса.

— Юная леди, если вы считаете это лёгким после просмотра, вы можете попробовать позже с разрешения вашей матери.

Хинаки заколебалась.

— Возможно, я сначала только понаблюдаю.

— Мудрое решение, — сказала мать.

Я быстро понял, что стояние может стать тренировкой, если тот, кто учит, достаточно жесток, чтобы понимать колени.

Шихан поставил мои ноги на ширину плеч и поправил их тростью.

— Стойка всадника. Согни колени. Спина прямая. Не наклоняйся вперёд.

Я опустился.

— Не так низко. Ты не пытаешься исчезнуть в полу.

Я поднялся чуть выше.

— Лучше. Теперь стой.

Сначала было нормально.

Затем перестало.

Мои бёдра согрелись. Затем загорелись. Ступни вдавливались в землю. Спина хотела скрутиться. Колени хотели уйти внутрь.

— Дыши, — сказал Шихан.

— Я дышу.

— Ты задерживаешь напряжение и позволяешь воздуху уходить вокруг него. Это не одно и то же.

Я попробовал снова.

— Опусти плечи.

Я опустил.

— Не выпячивай грудь. Тебе пять, а не петух.

Отец слегка отвернул лицо к рукаву.

Глаза матери смягчились.

Мои сёстры молчали около трёх вдохов.

Затем Куина прошептала:

— Петух?

Каната прошептала в ответ:

— Серьёзный петух.

Я чуть не улыбнулся, что сделало стойку хуже.

Трость Шихана один раз стукнула.

— Если смех разрушает твою стойку, значит, твоя стойка ещё не готова к сёстрам.

— Это кажется несправедливым.

— Это очень справедливо. Битвы менее вежливы, чем сёстры.

Я не мог спорить с этим.

— Дыши ниже, — сказал он. — Позволь воздуху осесть. Не гонись за особыми техниками. Пока нет. Сначала научись дышать, когда тебе некомфортно.

Это было достаточно ясно.

Я медленно вдохнул. На этот раз плечи поднялись не так сильно. Жжение в ногах осталось, но перестало заполнять весь мой разум.

— Лучше.

Одно это слово было до смущения приятным.

Мои ноги затряслись через несколько вдохов.

Шихан внимательно наблюдал.

— Тебе нужно остановиться или ты хочешь остановиться?

Я подумал перед ответом.

— Я хочу остановиться.

— Тогда стой.

Я стоял.

Через несколько вдохов колени начали подгибаться внутрь.

— Теперь тебе нужно остановиться. Садись.

Я сел осторожно, потому что упасть перед сёстрами стало бы семейной историей.

Прогресс Силы увеличен.

Прогресс Выносливости увеличен.

Шихан с некоторым усилием присел передо мной. Его голос понизился.

— Боль?

— Усталость.

— Это был не мой вопрос.

Я проверил должным образом. Ноги горят. Ступни тёплые. Острой боли нет. Головокружения нет.

— Боли нет, Шихан.

— Хорошо. Запомни это. Усталость допустима. Острая боль — предупреждение. Головокружение — предупреждение. Гордость — не причина продолжать. Если ты скроешь это от меня, я перестану тебя учить.

Мать выглядела удовлетворённой.

Отец выглядел довольным.

Я поклонился из сидячего положения.

— Я не скрою их.

Шихан изучал меня.

— Смотри, чтобы не скрыл.

Затем настала очередь планки.

Она выглядела безобидной.

Это заставило меня не доверять ей немедленно.

Я поставил руки на землю и выпрямил тело, как он показал. Мои руки начали дрожать слишком рано.

— Прямая линия, — сказал Шихан.

— Я пытаюсь.

— Пытайся и животом тоже.

Я напряг середину.

— Дыши.

Я дышал.

— Не мелкими испуганными глотками.

Из-за ширмы Куина прошептала:

— Он глотает воздух.

Ничика прошептала:

— Принести чашку?

На этот раз я засмеялся.

Совсем немного.

Этого было достаточно, чтобы бёдра опустились.

Шихан стукнул по полу.

— Вниз.

Я опустился, лицо горело.

Мои сёстры были в восторге.

Шихан посмотрел на них, затем на меня.

— Вот. Урок. Радость тоже может разрушить форму.

Я вытер пот с подбородка.

— Мне следует избегать радости, Шихан?

Отец посмотрел на меня с усмешкой.

Выражение матери потеплело.

Шихан тихо фыркнул.

— Нет. Научись сохранять форму во время смеха. Иначе твои сёстры будут побеждать тебя ежедневно.

— Это уже случается.

Хинаки высунула голову.

— Потому что мы сильные.

— Потому что вас много, — сказал я.

— И сильных.

— И громких.

Мать сказала:

— Харуя.

Я склонил голову с усмешкой.

— И сильных.

Хинаки выглядела довольной.

Урок продолжался так. Бег, стойка, планка, отдых, растяжка, дыхание. Ничего эффектного. Ничего, что впечатлило бы мечника. Всё, что сделает тело менее глупым.

В конце я снова поклонился Шихану.

— Спасибо, что учили меня.

— Ты благодарил меня, когда я пришёл.

— То было за приход. Это — за обучение.

Он смотрел на меня мгновение. Его голос всё ещё был хриплым, но тише.

— Ты говоришь так, будто правильное обучение — редкость.

Я посмотрел на свои руки.

Я мог бы солгать. Ребёнок мог бы.

Но отец и мать научили меня, что правда, сказанная осторожно, сильнее красивого ответа.

— В моих первых снах, — медленно сказал я, — мне давали оружие до уроков. Я не хочу тратить впустую то, чему меня учат.

Сад затих.

Лицо матери смягчилось той печалью, которую она старалась не показывать слишком часто. Отец смотрел на меня спокойно, но его пальцы сжались на чашке.

Шихан не спросил, что я имел в виду.

Он только кивнул.

— Тогда не поклоняйся тренировкам, — сказал он. — Используй их. Тренировка — это не сокровище, на которое нужно смотреть. Это инструмент, который тебя точит.

Я поднял голову.

— Да, Шихан.

На следующий день был отдых.

День отдыха звучал нежно. Им он не был. Это была умная ловушка, где все следили, чтобы я не превращал каждый коридор в тайную отработку шагов.

Каната была хуже всех.

Я сидел с открытой книгой перед собой.

Она наклонилась.

— Ты не читаешь.

— Читаю.

— Ты смотришь на одно и то же слово уже долго.

— Это важное слово.

— Там написано рис.

Я перевернул страницу.

Она улыбнулась.

— Лучше.

В следующий тренировочный день Шихан вернулся с деревянным тренировочным мечом.

Хинаки увидела его первой и почти завибрировала.

— У него меч.

— Деревянный тренировочный меч, — сказал я.

— Это меч.

— Это дерево.

— Это дерево в форме меча.

Куина кивнула.

— Это считается.

Ничика посмотрела на Шихана.

— Харуя будет им махать?

Шихан слегка поклонился матери и отцу, прежде чем ответить, как бы давая понять, что остаётся в рамках данных ему условий.

— Не сегодня. Сегодня он учится тому, как подходить к нему, брать его и класть без глупостей.

Хинаки выглядела преданной.

— Это не тренировка с мечом.

Взгляд Шихана переместился на неё. Его голос остался спокойным.

— Многие люди хотят махать мечом, прежде чем поймут, что значит держать его. Твой брат не будет одним из них.

Хинаки посмотрела на меня, затем на деревянный меч, затем драматично вздохнула.

— Ладно. Но я всё равно думаю, что махать лучше.

— Это часто выглядит лучше, — мягко сказал отец. — Это не значит, что это идёт первым.

Тренировка началась без меча.

Это было жестоко.

Шихан заставил меня бегать мимо него снова и снова, пока он лежал у веранды. На каждом круге я видел его краем глаза. На каждом круге я должен был держать шаги тихими, вместо того чтобы думать о своих руках.

— Глаза на дорожку, — позвал Шихан.

— Да, Шихан.

— Твои плечи повёрнуты к мечу. Меч не бежит. Ты бежишь.

Мои сёстры нашли это очень забавным.

После бега пошли стойки. Стойка всадника. Передняя стойка. Медленные приседания. Удержание равновесия с поднятым коленом, от которого я качался как плохо сделанный стол.

Ловкость +1

Окно появилось после того, как я наконец удержал равновесие без размахивания.

Я улыбнулся, прежде чем смог остановиться.

Шихан увидел. Конечно, увидел.

— Приобрёл что-то?

Я заколебался, затем кивнул.

— Да, Шихан.

— Тогда поблагодари повторение, а не улыбку.

Я сжал губы.

Мать тихо рассмеялась.

— Он может улыбаться, Куваджима-доно.

Шихан слегка поклонился ей.

— Конечно, Убуяшики-сама. Я только хочу убедиться, что он не остановится на улыбке.

— Тогда мы согласны, — сказала она.

Мне понравился этот обмен. Он напомнил мне, что Шихан строг со мной, потому что такова его роль, а не потому, что ему не хватает уважения. С отцом и матерью он был осторожен. Почти нежен.

Когда деревянный меч наконец появился, я уже устал.

Шихан положил его передо мной.

— Встань на колени.

Я встал.

— Прежде чем твоя рука коснётся его, посмотри на него.

Я посмотрел.

— Это дерево, — сказал он. — Но если ты выработаешь небрежные привычки с деревом, твои руки запомнят небрежность со сталью. Тянись медленно.

Я потянулся.

— Слишком напряжён. Снова.

Я остановился и попробовал снова.

Он поправил мои пальцы. Моё запястье. Мои плечи. Угол локтей. Сколько силы я использую для хвата.

— Не души его. Оно не сбегает.

Куина прошептала:

— Может, хочет.

Ничика сказала:

— Я бы хотела.

Я снова чуть не улыбнулся.

На этот раз моя форма держалась.

Шихан заметил.

— Лучше.

Я поднял деревянный меч.

Он был лёгким.

Он также был тяжелее, чем я ожидал.

Не по весу. По смыслу.

Первое оружие, которое я держал в старой жизни, было всунуто в мои руки человеком, которому было всё равно, понимаю ли я его. Копьё с треснутым древком. Старая кровь у обмотки. Приказ стоять в строю и не бежать.

Здесь было по-другому.

Кто-то смотрел, как я держу его, прежде чем я научился неправильно.

Кто-то заботился о том, чтобы привычка стала безопасной.

Моё горло сжалось.

Голос Шихана прорезал это, хриплый, но не злой.

— Положи.

Я положил.

— Снова.

Я поднял и положил.

Снова.

Снова.

К тому времени, как мы закончили, Хинаки объявила это самой медленной дуэлью в истории, Куина обвинила меч в лени, а Каната тихо сосчитала каждое повторение.

— Сколько? — спросил я её.

— Сорок два.

Шихан посмотрел на неё.

— Ты сосчитала правильно.

Каната моргнула, затем слегка спряталась за ширмой.

Я усмехнулся ей.

Она выглядела довольной, хотя пыталась это скрыть.

Третий тренировочный день принёс дождь.

Тонкий дождь. Достаточно холодный, чтобы камни стали скользкими, но не настолько сильный, чтобы нас освободить.

Мать посмотрела на садовую дорожку, затем на Шихана.

Шихан склонил голову.

— С вашего позволения, Убуяшики-сама, я бы хотел легко потренировать его под дождём. Только движение и равновесие. Без меча.

Мать обдумала это.

Отец мягко сказал:

— Погода — часть мира, который он хочет понять.

Мать подарила ему спокойный взгляд.

— Ты поощряешь его.

— Я поощряю наблюдение.

Она посмотрела на Шихана.

— Легко.

— Конечно.

Дождь изменил всё.

Камни скользили под ногами. Земля пахла сыростью. Рукава прилипали к запястьям. Если я слишком сильно нажимал на повороте, нога скользила. Если я становился слишком осторожным, всё тело напрягалось.

— Не борись с землёй, — сказал Шихан. — Почувствуй её, прежде чем она грубо научит тебя.

Я укоротил шаги.

— Лучше.

Я развернулся вокруг каменного фонаря.

— Снова.

После нескольких осторожных кругов волосы прилипли ко лбу, и дождевая вода стекала по шее. Это было крайне неприятно.

Я всё равно улыбнулся.

Не потому, что мне нравилась холодная вода за воротником. Не нравилась. Я улыбнулся, потому что я был здесь. Потому что мне пять, я жив, за мной наблюдают, меня поправляют, мне позволяют пробовать, мне позволяют ошибаться без того, чтобы меня выбросили.

Рождённый во тьме, я когда-то думал, что свет — это то, под чем живут другие люди.

Это был свет.

Не мягкий. Не лёгкий.

Но достаточно тёплый, чтобы двигаться к нему.

Выносливость +1

Я чуть не рассмеялся.

Шихан заметил изменение в моём лице.

— Ты доволен.

— Да, Шихан.

— Хорошо. Теперь иди, пока дыхание не успокоится. Не празднуй поскользнувшись.

Это был очень практичный совет.

В следующие сессии тренировка вошла в ритм.

Один день тренировка. Один день отдых.

Бег. Стойки. Планка. Медленные приседания. Удержание равновесия. Обращение с деревянным мечом. Дыхание через всё это.

Шихан не учил Дыханию Грома. Он говорил одно и то же каждый раз, когда я выглядел слишком заинтересованным.

— Не гонись за громом, прежде чем сможешь удержать воздух.

Так что я держал воздух.

Вдох носом. Выдох плавно. Плечи вниз. Челюсть расслаблена. Никакой паники, когда ноги горят. Никакой задержки дыхания, когда руки трясутся.

Во время одной планки Куина прошептала:

— Его брови снова работают.

Ничика ответила:

— Они тренируются усерднее, чем его руки.

Я выдохнул слишком резко и чуть не рухнул.

Шихан стукнул по земле.

— Если брови разрушают твою планку, мы нашли слабость.

— Мои брови невиновны, — сказал я.

Отец тихо рассмеялся.

Мать прикрыла улыбку рукавом.

Хинаки указала на меня.

— Нет. Они хвастаются, когда ты выигрываешь в кости.

Каната кивнула.

— И когда Шихан говорит «лучше».

Я хотел отрицать.

Я не мог.

— Тогда я буду тренировать и их, — сказал я.

Шихан смотрел на меня долгим взглядом.

Затем он рассмеялся. Короткий, хриплый смех, как сдвигающийся гравий.

— Хорошо. Всё-таки внутри есть ребёнок.

От этого моя грудь почувствовала себя странно.

Не плохо.

Просто замеченной.

Позже в тот же день, после многократной работы ног, система открылась.

Сила +1

Я держал брови неподвижно.

Или пытался.

Каната прошептала:

— Они двинулись.

Я вздохнул.

Глаза Шихана сощурились от веселья, прежде чем его выражение вернулось к строгому.

— Снова.

Последний урок того периода пришёл после тяжёлого утра.

Дождь прошёл ночью, оставив сад влажным. Шихан заставил меня бегать трусцой, держать стойку всадника, планку, поднимать деревянный меч, класть его, затем повторять работу ног, пока ноги не стали ощущаться как полные мокрого песка.

Затем он заставил меня дышать.

Не сидя.

В движении.

Идти. Дышать. Повернуть. Дышать. Встать на колени. Дышать. Поднять деревянный меч. Дышать. Опустить. Дышать. Стоять в стойке всадника. Дышать.

Никакого принуждения.

Просто дыхание, которое не сбивалось, когда усилие росло.

Система появилась.

Навык пробужден: Контроль Дыхания Ур. 1

Описание: Базовый дыхательный навык, улучшающий способность пользователя регулировать дыхание во время движения, нагрузки, стресса и восстановления. Этот навык не даёт Стиля Дыхания. Продолжительная практика может улучшить эффективность выносливости, эмоциональный контроль, стабильность осанки, скорость восстановления и готовность к будущим дыхательным техникам. Текущая эффективность ограничена возрастом, объёмом лёгких, физической подготовкой, качеством обучения и последовательностью.

Я прочитал окно один раз.

Затем закрыл его.

Шихан всё ещё смотрел на меня.

— Я кое-что узнал, — сказал я.

— Я вижу.

— Не Дыхание Грома.

— Нет, — сказал он. — Кое-что более важное пока.

— Дыхание, которое не сбивается.

Он кивнул.

— Хорошо.

Когда тренировка закончилась, я поклонился ему.

— Спасибо, Шихан. За то, что научили меня правильно.

Он долго смотрел на меня.

Затем слегка склонил голову, принимая это.

— Ты серьёзен, потому что знаешь ценность того, что получаешь, — сказал он. — Это хорошо. Но не позволяй благодарности стать тяжестью. Ребёнок, который только несёт вес, забудет, как расти.

Я взглянул на сестёр.

Хинаки пыталась удержать лист на голове Куйны. Куина угрожала местью. Ничина каким-то образом завладела деревянной чашкой из подноса с водой. Каната наблюдала за ними всеми, как маленький судья.

Я улыбнулся.

— Я учусь и этому тоже.

Мать подошла и положила полотенце мне на плечи. Её руки были нежными, но глаза проверяли моё лицо и дыхание.

— Ты хорошо справился, — сказала она.

Затем тем же спокойным голосом:

— Теперь ты поешь, умоешься и отдохнёшь. В таком порядке. Никаких торгов.

— Я не собирался торговаться.

Улыбка отца была мягкой.

— Ты выстраивал свой аргумент.

— Я организовывал возможности.

Мать подняла одну бровь.

Я опустил голову.

— Я поем, умоюсь и отдохну.

Шихан почтительно поклонился отцу и матери.

— Ояката-сама, Убуяшики-сама, он слушает лучше, чем многие старшие ученики. Не идеально, но достаточно, чтобы его можно было учить.

Выражение отца смягчилось.

— Это обнадёживает.

Мать посмотрела на меня.

— Ему также нужны напоминания.

— Многие, — согласился Шихан.

Я чувствовал себя преданным всеми, кто старше меня.

Затем Хинаки громко прошептала:

— Его брови расстроены.

Куина кивнула.

— Очень расстроены.

Ничика приподняла край полотенца и заглянула на меня.

— Нам тоже их укрыть?

Каната сказала:

— Им нужен отдых.

Я закрыл глаза.

И рассмеялся.

Тренировки, я решил, были намного труднее с сёстрами.

И намного светлее.

Глава 11. Сон о цветах

Мне исполнилось шесть лет с деревянным мечом в руках и четырьмя сёстрами, спорящими о том, даёт ли мой день рождения им право прерывать тренировку.

— Это семейное празднование, — сказала Хинаки с веранды. — Семейные празднования должны включать всех.

Шихан поправил мою правую ступню кончиком трости.

— Вы вполне успешно включаете себя оттуда.

Куина выглянула из-за Хинаки.

— Мы могли бы помогать считать.

— Каната уже считает, — сказала Ничика. — Ты только хочешь разрешения кричать.

Каната сидела рядом с матерью, сложив руки на коленях.

— Девяносто семь.

Я опустил меч по той же линии, которую Шихан заставлял меня повторять с восхода.

— Девяносто восемь, — сказала Каната.

Шихан посмотрел на удар, затем на мои ноги.

— Лучше. Твои руки и ноги наконец-то осознали, что принадлежат одному ребёнку.

— Это был комплимент, Шихан?

— Это было наблюдение. Не становись жадным в свой день рождения.

Отец тихо рассмеялся со своего места у открытых дверей. Шрамы на его лице распространились за прошедший год, но он всё ещё держался с тем же спокойствием, которое заставляло комнату успокаиваться вокруг него.

Мать взглянула на него.

— Куваджима-доно уже дал Харуе больше похвалы, чем обычно. Нам следует быть осторожными. Он может стать невыносимым.

— У меня четыре сестры, — сказал я, возвращаясь в исходное положение. — Они быстро это исправят.

Хинаки с большой уверенностью кивнула.

— Мы бы.

Хриплый голос Шихана разнёсся по саду.

— Сто ударов, мальчик. Закончи, прежде чем твоя семья решит тренировать твою личность вместо этого.

Я выполнил последние два, не отвечая.

Шестью месяцами ранее Шихан наконец позволил мне начать полноценную практику с деревянным мечом. До этого он потратил полгода, обучая меня бегать, стоять, дышать, безопасно падать и двигать ногами, не запутывая их.

Тогда я думал, что он был мучительно медленным.

Спустя шесть месяцев с мечом я понял, почему.

Каждый удар начинался с земли. Если моя стопа сдвигалась, клинок отклонялся. Если бёдра поворачивались поздно, плечи пытались форсировать движение. Если хватка сжималась, остальное тело следовало за ней.

Шихан не откладывал фехтование.

Он строил то, что идёт перед ним.

Система признала навык, когда я завершил свою первую неделю повторяющихся ударов.

Фехтование

Описание: Базовый боевой навык, отражающий понимание и выполнение пользователем обращения с мечом, линий реза, хвата, осанки, тайминга и осознания оружия. Текущий уровень отражает базовую практику с деревянным мечом под наблюдением. Эффективность ограничена возрастом, силой, досягаемостью, качеством обучения, повторением и боевым опытом.

Работа ног появилась ещё раньше.

Работа ног

Описание: Навык движения, отражающий равновесие, шаги, смену направления, управление дистанцией и эффективную координацию нижней части тела. Улучшает стабильность во время тренировок, уклонения, преследования, позиционирования и практики с оружием. Текущий уровень отражает supervised базовые упражнения. Рост зависит от Ловкости, Контроля Тела, осознания местности, повторения и качества обучения.

Ни один из навыков не остался на 1-м уровне надолго.

Шихан тренировал меня через день. В дни между я занимался с отцом и матерью, практиковал каллиграфию, читал донесения Корпуса, отобранные для моего возраста, и учился тому, как наследник должен вести себя, когда люди приходят к нему с проблемами.

Этикет был частью моей жизни намного дольше, чем фехтование. Мать начала поправлять мою осанку и приветствия, как только я смог высидеть урок, не пытаясь уползти.

Система в конце концов назвала и это обучение.

Этикет

Описание: Навык социальной дисциплины, отражающий манеры, осанку, приветствия, тон, формальное поведение, осознание рангов, гостеприимство и уважительное взаимодействие. Улучшает способность пользователя ориентироваться в социальных ситуациях, не вызывая обиды, и проявлять внимание культурно приемлемыми способами. Рост зависит от Харизмы, Мудрости, наблюдения, практики и искренности.

Сначала я относился к этикету как к ещё одной броне. Стоять правильно. Говорить осторожно. Никогда не раскрывать слишком много.

Мать заметила.

— Ты выполняешь каждое движение правильно, — сказала она мне однажды днём, — но выглядишь так, будто ожидаешь, что гость за чаем нападёт.

— Возможно, ему не понравится чай.

— Это редко бывает смертельно.

Отец добавил:

— Этикет призван сокращать расстояние между людьми, Харуя. Если ты используешь его только чтобы прятаться, ты упустил половину его цели.

Мне потребовалось время, чтобы понять это.

За прошедший год в поместье стало легче жить.

Здесь всегда было тепло. Я был тем, кто стоял напряжённо в этом тепле, не уверенный, заслужил ли право отвечать на него.

Теперь я знал слуг по именам.

Суми предпочитала убирать комнату отца утром, потому что помнила каждую вещь, которой он пользовался. Хару всегда несла слишком много сложенных кимоно за раз и отказывалась от помощи, пока кто-то не забирал половину без спроса. Даичи, один из старших слуг, имел больное колено, которое беспокоило его в холодную погоду, хотя он пытался скрывать хромоту перед отцом.

Я замечал эти вещи, потому что всегда замечал слабость, напряжение и движение.

Разница была в том, что я делал с этим знанием.

Когда Хару пересекала коридор с такой высокой стопкой, что скрывала её лицо, я взял верхние три кимоно.

— Молодой господин, я справлюсь.

— Я знаю, что справишься. Я тоже могу нести три кимоно.

Она попыталась сохранить формальность, но улыбка всё равно появилась.

— Тогда, полагаю, мы оба очень способные.

Хинаки поспешила и взяла одно из моей стопки.

— Я тоже способная.

Куина взяла ещё одно.

— Более способная.

Ничика потянулась за последним кимоно и сказала:

— Теперь Харуя ничего не несёт.

Каната наблюдала, как мы проходим.

— Он организовал работу.

— Меня ограбили собственные сёстры, — сказал я.

Хару рассмеялась, прежде чем вспомнила прикрыть рот рукавом.

Год назад смех слуги рядом со мной заставил бы меня гадать, какую ошибку я совершил. Теперь я смеялся вместе с ней.

Я всё ещё был серьёзным. Я всё ещё следил за выходами, когда приходили незнакомцы, и считал шаги в коридоре ночью. Моя первая жизнь не ослабила свою хватку полностью.

Но она больше не держала всего меня.

Шихан стукнул по моему деревянному мечу тростью, возвращая меня в сад.

— Твои руки закончили сто ударов, но ноги — нет. Шаг вперёд, диагональный шаг, отступление. Держи меч готовым.

Я прошёл по схеме.

Мои ноги скользили по утоптанной земле. Сначала передняя нога. Задняя следовала, не пересекаясь. Сместиться влево, закрепиться, затем отступить, сохраняя вес под контролем.

Шихан обходил меня, его деревянная нога тихо постукивала.

— Ты стал быстрее, — сказал он. — Это не значит, что каждое движение должно быть быстрым. Скорость без тайминга лишь приближает ошибки.

— Я понимаю.

— Покажи вместо этого.

Я повторил схему медленнее. Следующий поворот ощущался чище.

Каната заговорила с веранды.

— Его брови двинулись.

— Нет, — сказал я.

Ничика наклонилась вперёд.

— Они двинулись немного. Ему понравился этот.

Мать посмотрела между нами.

— Я и не знала, что брови — часть обучения мечу.

— Они обсуждаются уже несколько месяцев, — сказал отец. — Я полагаю, они приближаются к продвинутому уровню.

Даже Шихан улыбнулся.

Остаток утра прошёл через знакомые упражнения: бег с контролируемыми поворотами, переходы между стойками, удары деревянным мечом, работа на равновесие и дыхание через каждую последовательность. Мой ежедневный квест завершился ближе к концу.

Самостоятельный квест завершен: Ежедневная Основа

Качество выполнения: Отличное

Награды:

Сила +1

Ловкость +1

Выносливость +1

Фехтование Ур. 25 → Ур. 26

Работа ног Ур. 28 → Ур. 29

Контроль Дыхания Ур. 35 → Ур. 36

Прирост больше не приходил так быстро, как в первые недели. Ранние уровни росли почти каждый раз, когда я узнавал что-то новое. Теперь система ожидала более чистой работы, более тяжёлых усилий и более последовательного понимания.

Доказательство всё ещё удовлетворяло меня.

После тренировки мать протянула мне полотенце, пока Шихан тихо говорил с отцом.

— Куваджима-доно считает, что ты готов начать практиковать простые комбинации, — сказал мне отец, когда они закончили. — Пока без формальных форм Дыхания Грома, но удары, соединённые с работой ног.

Я посмотрел на Шихана.

— Когда мы начнём?

— После того, как поешь, — сказала мать.

Шихан склонил голову перед ней.

— Убуяшики-сама права. Голод учит плохой технике.

Хинаки появилась рядом со мной.

— Можно нам посмотреть?

Шихан взглянул на мать, прежде чем ответить.

— Если родители разрешат и вы не будете отвлекать его намеренно.

Хинаки выглядела оскорблённой.

— Я никогда не отвлекаю его намеренно.

Все три мои другие сестры уставились на неё.

Она поправилась:

— Не каждый раз.

В тот день отец просмотрел со мной короткое донесение, пока мать руководила моей каллиграфией. Работа дала мне несколько других навыков за год.

Каллиграфия

Описание: Навык письменной дисциплины, отражающий контроль кисти, формирование иероглифов, интервалы, разборчивость, скорость и формальное представление. Более высокие уровни уменьшают ошибки и улучшают ясность и авторитетность письменного общения.

Арифметика

Описание: Навык знания, отражающий численное мышление, счёт, измерение, сравнение, базовые вычисления и практическое ведение записей. Более высокие уровни улучшают скорость, точность и способность распознавать числовые закономерности.

Администрирование выросло через донесения, списки припасов и домашние расписания. Лидерство росло медленнее, обычно когда были задействованы люди и чисел переставало хватать.

Отец никогда не давал мне забыть разницу.

— Отсутствующий ящик с лекарствами — это ошибка в донесении, — сказал он, когда я изучал список припасов. — Что это за пределами бумаги?

Я провёл пальцем по строке.

— Кто-то может не получить лечение.

— А если дорога была затоплена?

— Тогда винить курьера ничего не решит. Нужен другой маршрут или второй пункт снабжения.

Отец кивнул.

— Хорошо. Администрирование поддерживает систему в движении. Лидерство помнит, кому больно, когда она даёт сбой.

Перед сном я открыл полный статус.

Статус

Имя: Убуяшики Харуя

Титул: Наследник Убуяшики

Раса: Человек

Возраст: 6 лет

Уровень: 5

Состояние: Здоров

HP: 450/450

Характеристики

Сила: 44

Ловкость: 45

Выносливость: 45

Интеллект: 58

Мудрость: 53

Харизма: 28

Удача: 32

Очки характеристик: 25

Навыки

Тело Игрока: MAX

Разум Игрока: MAX

Сохранение Памяти: MAX

Понимание Языков: MAX

Инвентарь: MAX

Путешествие по мирам: MAX, ЗАБЛОКИРОВАНО

Контроль Тела Ур. 47

Пассивно: Эффективность моторики +38%

Наблюдение Ур. 59

Пассивно: Извлечение информации +50%

Речь Ур. 40

Пассивно: Вербальная ясность +31%

Чтение Ур. 37

Пассивно: Эффективность чтения +28%

Предвидение Ур. 1

Администрирование Ур. 21

Пассивно: Эффективность администрирования +12%

Лидерство Ур. 18

Пассивно: Ясность указаний +9%

Физическая Подготовка Ур. 39

Пассивно: Адаптация к тренировкам +30%

Ухудшение усталости снижено на 5%

Контроль Дыхания Ур. 36

Пассивно: Эффективность дыхания +27%

Потеря выносливости снижена на 13%

Фехтование Ур. 26

Пассивно: Эффективность атаки мечом +17%

Работа ног Ур. 29

Пассивно: Эффективность позиционирования +20%

Этикет Ур. 25

Пассивно: Эффективность социального исполнения +16%

Каллиграфия Ур. 19

Пассивно: Точность штрихов +10%

Арифметика Ур. 20

Пассивно: Скорость вычислений +11%

Я прочитал это дважды.

Год назад Сила была двенадцать. Моих навыков меча не существовало. Мне нужно было думать о каждом шаге.

Теперь движения начинали соединяться.

Другие части моего роста замедлялись по-разному. Наблюдение достигло 59-го уровня и отказывалось двигаться дальше, будто я уже взял всё, что оно могло предложить из моего текущего окружения.

Я также получил несколько уровней, завершив достаточно квестов, что дало мне свободные очки характеристик. Я не использовал их.

Я вспомнил Кенджи из бюро перерождений, говорившего, что с игровой системой лучше сохранить их на чёрный день и тренироваться как можно больше сначала. Так что я тренировался до того уровня, где нахожусь сейчас.

Я закрыл статус и лёг.

Деревянный меч стоял у стены, достаточно далеко от футона, чтобы Каната не могла пожаловаться.

Сон пришёл быстро.

Затем появились цветы.

Белые лепестки плыли по тёмному лесу. Их края ловили лунный свет, когда они кружились. Женщина стояла среди них с мечом в руке и хаори с узором бабочек на плечах.

Кочо Канаэ.

Хашира Цветов.

Я знал её по донесениям и по нескольким визитам в поместье. Она говорила нежно с моими сёстрами и благодарила каждого слугу, который её обслуживал. Её улыбка во сне была знакомой, хотя кровь текла из уголка рта.

Кто-то смеялся за деревьями.

Мужчина шагнул в лунный свет, держа золотые веера. Его волосы были бледными. В его глазах были цвета, не принадлежавшие человеческим глазам.

Канаэ двинулась.

Лес наполнился льдом.

Её дыхание перехватило. Одно колено ударилось о землю. Она заставила себя подняться, но никто не вышел из-за деревьев позади неё.

Она была одна.

Мужчина поднял один веер.

Меч Канаэ скользнул в её руке.

Я попытался крикнуть её имя.

Никакого звука.

Веер двинулся.

Я проснулся сидя, сердце билось о рёбра.

На мгновение я видел только темноту и силуэт деревянного меча у стены.

Затем появилось окно.

Предвидение Ур. 1 → Ур. 3

Ничего больше.

Никаких объяснений. Никаких предупреждений.

Они и не требовались.

Отец рассказывал мне об интуиции семьи Убуяшики. Его собственные решения иногда приходили из снов, внезапной уверенности или чувства опасности, которое он не мог объяснить. Поколения нашей семьи доверяли этим чувствам, когда обычная информация приходила слишком поздно.

Мой сон нёс ту же уверенность.

Канаэ в опасности.

Я отбросил одеяло.

Каната пошевелилась рядом со мной.

— Харуя? Что случилось?

— Мне приснился сон о Корпусе, и я должен немедленно сказать отцу. Разбуди мать, если её нет с ним.

Она услышала что-то в моём голосе и встала без дальнейших вопросов.

Мы поспешили в коридор. Слуга поднялась со своего места у двери.

— Молодой господин, что-то случилось?

— Пожалуйста, скажите отцу, что у меня было срочное предупреждение о Хашира Цветов. Мне нужно поговорить с ним сейчас.

Слуга поклонилась и пошла вперёд нас.

Отец принял меня в боковой комнате, мать была рядом с ним. Лампа горела между ними. Никто не выглядел раздражённым от того, что его потревожили.

Отец жестом велел мне подойти ближе.

— Расскажи всё, что помнишь.

Я встал на колени рядом с ними и описал сон: лес, падающие лепестки, рана Канаэ, человек с золотыми веерами и радужными глазами, уверенность, что она сражалась одна.

Отец слушал, не перебивая.

Когда я закончил, он спросил:

— Это чувствовалось как обычный кошмар?

— Нет. Это чувствовалось как что-то фиксированное, как будто уже решившее случиться.

Его выражение изменилось.

Мать положила руку мне на спину.

Отец посмотрел на неё, и они поняли друг друга без слов.

Затем он повернулся к слуге, ждавшей у двери.

— Немедленно отправьте приказ Кочо Канаэ. Она должна abandon свою текущую миссию и вернуться в штаб. Скажите каждому истребителю в этом районе, чтобы никто не вступал в бой с демоном, несущим золотые веера, в одиночку. Отправьте предупреждение ближайшему Хашира и запросите поддержку.

Слуга глубоко поклонилась.

— Сейчас, Ояката-сама.

Она выбежала.

Отец протянул руку и положил её поверх моей.

— Кровь Убуяшики не всегда предупреждает нас ясно, — сказал он. — Когда она это делает, мы слушаем. Ты поступил правильно, придя немедленно.

Мать притянула меня ближе к себе.

Снаружи первая ворона Касугаи крикнула в ночь.

Вторая ответила с крыши.

Затем крылья забили во тьме, неся предупреждение к Хашира Цветов.

Глава 12. Цветок, который вернулся

Её крылья прорезали тихий воздух над поместьем, сопровождаемые резким криком, который вырвал меня из сна. Я сел прежде, чем она достигла крыши.

Каната пошевелилась рядом со мной и открыла один глаз.

— Ты ждал этого, — пробормотала она.

— Я пытался спать.

— Ты делал это плохо.

Она перевернулась и натянула одеяло выше, но я мог сказать, что она тоже слушала.

Ворона крикнула снова.

Слуга поспешила по коридору снаружи. Другая ответила из дальнего конца зала. Двери открывались, шаги двигались, затем приглушённые голоса разнеслись по поместью.

Я покинул комнату до того, как кто-то пришёл за мной.

Каната последовала без спроса.

Мы нашли отца в приёмной, мать была рядом с ним. Ворона Касугаи сидела у открытого окна, её перья были влажными от утреннего тумана. Отец держал написанное сообщение, пока слуга ждала у двери.

Его лицо было спокойным, хотя пальцы крепко лежали на бумаге.

Мать посмотрела на меня, когда я вошёл.

— Харуя, тебе следовало бы ещё спать.

— Я услышал ворону.

— Я так и думала.

Отец поднял глаза от сообщения.

— Подойди, сядь с нами.

Я опустился на колени рядом с матерью. Каната тихо устроилась с другой стороны.

Отец снова прочитал донесение, прежде чем заговорить.

— Гёмей достиг Канаэ до того, как битва закончилась. Он вступил в бой с демоном и создал достаточно пространства, чтобы они могли отступить с приближением рассвета.

Моя грудь расслабилась так внезапно, что я заметил, как сильно я её сжимал.

— Она жива?

— Она жива, — сказал отец. — Она получила серьёзные ранения, особенно лёгкие и левый бок, но врачи считают, что она поправится.

Рука Канаты нашла мой рукав и сжала его.

Я не рассказывал ей деталей сна. Она поняла достаточно по тому, как я проснулся.

Мать положила ладонь мне между лопаток.

— Твоё предупреждение достигло их вовремя.

В комнате повисла тишина на несколько вдохов.

Я посмотрел на ворону.

— Что случилось с демоном?

Выражение отца слегка изменилось. Он выглядел старше, когда говорил о демонах, даже когда его голос оставался мягким.

— Он сбежал до рассвета. Гёмей и Канаэ смогли чётко рассмотреть его глаза. Демон носит ранг Верхней Двойки.

Верхняя Двойка.

Я знал имя до того, как отец сказал его.

— Доума, — продолжил он. — Он представился во время битвы.

Воспоминание о радужных глазах вернулось так ясно, что мои руки похолодели.

Отец заметил.

— Это был тот демон из твоего сна?

— Да. Веера, глаза, холод. Это был он.

В письменном донесении содержалось больше, чем просто выживание.

Кровавая Демоническая Техника Домы производила лёд из его плоти и крови. Он мог распространять замороженный туман по воздуху, создавать лотосы и острые структуры и повреждать лёгкие любого, кто дышал слишком глубоко рядом с ним. Техники Канаэ держали её живой достаточно долго, чтобы сопротивляться ему, но она сражалась одна к тому времени, когда прибыл Гёмей.

Сила Хашира Камня заставила Дому разделить внимание. Даже тогда Гёмей выбрал отступление, а не продолжение битвы, которую никто из них не понимал.

Это решение имело значение.

Корпус теперь знал ранг демона. Они знали его внешность, его оружие, опасность вдыхания рядом с его льдом и лёгкость, с которой он говорил, пытаясь кого-то убить.

До моего сна Доума был именем, похороненным где-то в разрозненных разговорах, которые я помнил из бюро перерождений.

Теперь он был реальным.

Он почти убил кого-то, кто смеялся с моими сёстрами и кланялся нашим слугам.

Отец сложил донесение.

— Химеджима-доно сделал правильный выбор. Их информация может спасти многие жизни.

Я посмотрел на него.

— Канаэ вернётся сюда?

— Она уже вернулась. Они прибыли незадолго до вороны.

Я чуть не встал слишком быстро.

Рука матери мягко нажала мне на спину.

— Её лечат. Ты не войдёшь, пока врачи не разрешат посетителей.

— Я понимаю.

Каната посмотрела на мать.

— Мы можем узнать, когда она проснётся?

Выражение матери смягчилось.

— Да. Я скажу вам обоим.

Ожидание длилось большую часть утра.

Я пытался читать.

Я закончил один и тот же абзац четыре раза и не запомнил ни слова, что было впечатляюще, учитывая Сохранение Памяти.

Хинаки в конце концов перегнулась через стол и закрыла страницу обеими руками.

— Ты заставляешь книгу нервничать, — сказала она. — Оставь её в покое.

— Я читаю.

— Ты читаешь одну строку с завтрака. Либо это величайшая строка из когда-либо написанных, либо ты врёшь.

Куина посмотрела с другой стороны.

— Что там написано?

Я взглянул вниз.

— Список лекарственных растений.

Ничика кивнула.

— Тогда это, вероятно, величайшая строка.

Каната сидела рядом со мной, не присоединяясь к ним. Она уже знала, чего я жду.

Слуга прибыла прежде, чем я успел ответить.

— Молодой господин, Кочо Шинобу просит поговорить с вами.

Я немедленно закрыл книгу.

Хинаки наклонилась ближе.

— Она Хашира Цветов?

— Её младшая сестра, — сказала Каната.

Куина нахмурилась.

— Почему она хочет говорить с Харуей?

Слуга посмотрела на меня, не уверенная, сколько она может сказать при всех.

Я встал.

— Я узнаю.

Кочо Шинобу ждала у садового коридора.

Я видел её раньше, хотя и мельком. Она была старше меня на несколько лет и уже держалась как человек, решивший, что мягкость — роскошь. Её тёмные волосы были собраны назад, и глаза оставались прикованными ко мне, когда я приближался.

Она поклонилась.

Это был более глубокий поклон, чем я ожидал.

— Убуяшики Харуя-сама, я пришла поблагодарить вас.

Я остановился перед ней.

— Вам не нужно так глубоко кланяться.

— Я считаю, что нужно.

Её голос был сдержанным, но руки были сжаты по бокам.

Я опустился, пока мы не оказались почти на одном уровне глаз, хотя она всё ещё была выше.

— Я только рассказал отцу о сне. Химеджима-сама — тот, кто достиг её.

— И он не был бы отправлен без вас.

Она сказала это твёрдо, будто уже спорила с собой на этот счёт.

Я не знал, что делать с её благодарностью. Похвала от Шихана была простой, потому что всегда сопровождалась очередным исправлением. Благодарность за жизнь ощущалась иначе.

— Как она? — спросил я.

Плечи Шинобу слегка опустились.

— Бодрствует. Злится, что врачи не позволяют ей встать. Она попыталась один раз и чуть не упала в обморок, так что теперь они поставили двух слуг снаружи.

— Это звучит разумно.

— Так и есть. Она не согласна.

Впервые на лице Шинобу появилась маленькая улыбка.

Затем она исчезла.

— Она просила увидеть вас, если вы согласны.

— Я согласен.

Мы прошли через поместье вместе.

Шинобу сначала молчала. Её шаги были сдержанными, легче, чем у большинства людей. Я заметил слабый запах лекарств на её рукавах.

Через некоторое время она сказала:

— Моя сестра сказала мне, что вернётся до утра. Она говорит такие вещи, будто обещания могут управлять миром.

— Я думаю, старшие сёстры должны так делать.

Она взглянула на меня.

— Ты даёшь такие обещания своим сёстрам?

— Иногда. Обычно поменьше. Я обещал Хинаки, что не позволю Ничике изменить правила в середине игры в кости.

— Ты преуспел?

— Нет. Ничика уже изменила их до начала игры.

Шинобу издала тихий звук, похожий на смех.

Напряжение между нами ослабло.

Канаэ отдыхала в светлой комнате у восточного сада. Бинты пересекали её грудь и плечо, в дыхании чувствовалась лёгкая хрипотца. Даже раненная, она улыбнулась, когда мы вошли.

— Харуя-сама, — сказала она. — Шинобу сказала мне, что собирается поблагодарить вас. Судя по её выражению, подозреваю, что она сделала это похожим на официальную казнь.

Шинобу подошла к её постели.

— Тебе следует беречь дыхание.

— У меня его теперь достаточно.

Слова изменили комнату.

Шинобу отвернулась. Её рот сжался, и Канаэ потянулась к её руке.

Я стоял у края постели, не уверенный, должен ли быть ближе.

Канаэ заметила.

— Ты можешь подойти, — сказала она. — Обещаю, я менее страшна лёжа.

— Я пытался не беспокоить вас.

— Ты пришёл навестить меня. Стоять у двери заставляет меня чувствовать, что я принимаю донесение.

Я подошёл ближе и опустился на колени.

Вблизи раны было труднее игнорировать. Синяки темнели на одной стороне её лица. На пальцах были неглубокие порезы по костяшкам. Каждые несколько вдохов она делала паузу перед полным вдохом.

Всё ещё жива.

Это было важнее всего остального.

Канаэ изучала меня.

— Сон был очень ясным?

— Частями. Я видел вас, лес и демона. Я знал, что вы одна.

Её глаза смягчились.

— Я была.

Рука Шинобу сжалась вокруг её руки.

Канаэ посмотрела на сестру, затем снова на меня.

— Химеджима-сан прибыл после того, как я начала верить, что никто не придёт. Я обязана вам обоим своей жизнью.

Я покачал головой.

— Вы не обязаны мне своей жизнью.

— Чем я должна быть обязана вместо этого?

Вопрос прозвучал легко, но она серьёзно ждала ответа.

— Вернитесь в следующий раз в безопасности.

Шинобу резко посмотрела на меня.

Канаэ улыбнулась.

— Это очень трудная оплата.

— Тогда возьмите кого-нибудь с собой.

Её улыбка стала меньше.

— Это справедливо.

Я вспомнил фрагменты из бюро перерождений. Люди говорили о сёстрах Бабочек. Один сказал, что смерть Канаэ толкнула Шинобу вперёд. Другой назвал это моментом, сформировавшим её ненависть. Их слова относились к смерти как к полезной части чужой истории.

Сидя там, эта идея казалась уродливой.

Шинобу не нуждалась в смерти сестры, чтобы стать сильной. Жизнь Канаэ была ценна не потому, что её потеря могла бы кого-то мотивировать.

Она была ценна, потому что была здесь.

Потому что плечи Шинобу медленно разжимались.

Потому что Канаэ всё ещё могла подшучивать над ней.

Потому что слуги снаружи комнаты продолжали заглядывать с облегчением.

Будущее изменилось, и ничто в комнате не казалось от этого меньшим.

После того как мы ушли, Шинобу остановилась у сада.

— Моя сестра, вероятно, проигнорирует половину предписаний врача, — сказала она.

— Тогда, возможно, вам следует оставаться рядом с ней.

— Я намерена.

Она заколебалась.

— Когда она достаточно поправится, я хотела бы снова поговорить с вами. О сне, если вы вспомните больше.

— Я скажу отцу всё, что вернётся.

Шинобу кивнула. Она казалась удовлетворённой этим ответом.

Тем вечером я нашёл отца и мать вместе.

Мысль формировалась с тех пор, как я был в комнате Канаэ.

Моё предупреждение спасло кого-то. Отец доверял интуиции Убуяшики, потому что жил с ней всю жизнь. Если я соединю то, что знаю о проклятии, с этой же способностью, возможно, я смогу облегчить их страх.

— Мне нужно сказать вам кое-что о моём собственном проклятии, — сказал я.

Внимание матери немедленно обострилось.

Отец отложил донесение в руках.

— Продолжай.

— Когда я думаю о начале проклятия, я продолжаю видеть мой восьмой год. Ощущение похоже на предупреждение о Канаэ, хотя менее срочное. Я не верю, что оно появится раньше.

Мать молчала несколько мгновений.

— Предчувствие — это не обещание, — сказала она в конце концов.

— Я знаю. Я не прошу игнорировать проклятие. Я прошу использовать время до его начала.

Отец внимательно смотрел на меня.

— Что ты хочешь изменить?

— Я хочу изучать Стили Дыхания. Шихан научил меня основам, и я могу читать записи без попыток выполнять техники. Если я пойму их раньше, я буду лучше подготовлен, когда моё тело будет готово.

Взгляд матери оставался на мне.

— Ты уже продумал формулировку этой просьбы.

— Я знал, что вы услышите разницу между изучением и практикой.

— Я рада, что ты знаешь.

Отец слегка улыбнулся.

— Что бы ты изучал первым?

— Принципы, общие для всех стилей. Ритм дыхания, физические требования, травмы и то, как мечники адаптируют техники к своим телам. Мне не нужно ещё выполнять формы.

Мать посмотрела на отца.

Он понял вопрос в её выражении.

— Архивы не безвредны, — сказал он мне. — Некоторые записи описывают методы, созданные телами и талантами, очень отличными от твоих. Понимание техники может заставить человека стремиться опробовать её.

— Я не буду практиковать Стиль Дыхания в одиночку.

Выражение матери не изменилось.

— Скажи всё обещание.

Я сделал вдох.

— Я не буду пытаться выполнять формы, принудительные методы дыхания или физические упражнения из архивов без одобрения и наблюдения Шихана. Если я почувствую боль, головокружение, давление в груди или что-то необычное, я скажу ему и вам обоим.

Отец взглянул на мать.

— Он усвоил, как работают соглашения.

— Он усвоил, как работаю я, — ответила она.

Затем она посмотрела на меня.

— Ты можешь читать отобранные записи. Твой отец и я решим, какие именно. Куваджима-доно будет знать, что ты изучаешь, и он решит, когда любая часть может войти в твою тренировку.

Тепло облегчения согрело мою грудь.

— Спасибо, мама.

Отец протянул руку и коснулся моих волос.

— Ты помог вернуть домой одну из наших Хашира, — сказал он. — Это не значит, что мы дадим тебе каждую свободу, о которой ты просишь. Это значит, что мы должны внимательно слушать, когда ты показываешь нам, что готов к большей ответственности.

— Я понимаю.

Уголки губ матери слегка изогнулись.

— Ты выглядишь слишком довольным для того, кому разрешили только читать.

— Я люблю читать.

— Ты любишь находить способы превратить чтение в тренировку.

— Это тоже.

Отец тихо рассмеялся.

Снаружи вечер опускался на сад. Где-то в поместье Канаэ была жива, Шинобу, вероятно, спорила с ней о лекарствах, а слуги несли донесения, содержащие информацию, которой Корпус никогда не обладал раньше.

На этот раз знание изменило будущее до того, как оно могло стать сожалением.

Я провёл большую часть своей второй жизни, стоя в тепле, которое давала мне семья, боясь, что слишком много движения может доказать, что я не принадлежу им.

Теперь часть этого тепла достигла за пределы меня.

Глава 13. Первый вдох

Архивы Истребителей Демонов были холоднее, чем остальное поместье.

Комната находилась под северным крылом, куда лишь тонкие полосы солнечного света проникали через узкие отверстия у потолка. Полки покрывали все стены. На одних стояли связанные тома в аккуратных рядах. На других — деревянные коробки с именами, регионами, датами или предупреждениями.

Воздух пах кедром, пылью и старой бумагой.

Я остановился у входа.

Отец заметил.

— Ожидал меньше записей?

— Я не думал, что так много мечников что-то записывают.

— Многие не записывали, — сказал он. — Поэтому мы защищаем то, что осталось.

Мать положила руку мне на плечо.

— Некоторые записи были написаны по памяти. Другие скопированы спустя годы после смерти автора. Читай внимательно. Старая ошибка всё равно ошибка.

— Я понимаю.

Пожилая слуга ждала у низкого стола. Её звали Фумико, и она заботилась об архивах дольше, чем я был жив.

Отец обратился к ней первым.

— Начните с отобранных историй и основных записей. Ничего запечатанного.

Фумико поклонилась.

— Конечно, Ояката-сама.

Она посмотрела на меня после того, как отец и мать ушли.

— Чистые руки?

Я показал их.

— Мама проверила дважды.

— Тогда она избавила нас обоих от хлопот.

Первый том был о дыхании.

Я ожидал секретных инструкций, возможно, скрытых техник или рисунков форм меча.

Вместо этого страницы говорили об осанке, ритме, напряжении и лёгких.

Глубокого дыхания было недостаточно. Мечник должен был дышать так, чтобы поддерживать движение. Напряжённые плечи ограничивали грудную клетку. Плохая осанка тратила воздух. Вдох в неправильный момент мог ослабить удар или нарушить равновесие.

Я перечитал один отрывок.

Шихан уже научил меня большей части этого, не давая громкого названия.

Сначала ноги. Затем меч. Дыхание всегда.

Архив дал слова вещам, которым моё тело училось месяцами.

Появилось уведомление.

Контроль Дыхания Ур. 36 → Ур. 37

Увеличение было небольшим, но имело смысл.

Чтение не укрепило мои лёгкие. Оно помогло мне понять, почему некоторые вдохи ощущались чище других.

Фумико положила рядом другую книгу.

— Ты очень пристально смотришь на эту страницу.

— Я думал, техники дыхания будут более загадочными.

— Они становятся загадочными, когда люди плохо их объясняют.

Я поднял взгляд.

Она поправила ткань под следующим томом.

— Запись может описывать то, что, как считал мечник, он делал. Его тело могло понимать больше, чем его слова.

— Это звучит как то, что сказал бы Шихан.

— Он сказал бы это вежливо?

— Нет.

— Тогда это, вероятно, тот же урок.

Я улыбнулся и открыл следующую книгу.

Все основные стили происходили из одного источника.

Дыхание Солнца.

Имя основателя появлялось в нескольких повреждённых записях.

Цугикуни Ёриичи.

Некоторые называли его величайшим мечником, которого когда-либо знал Корпус. Другие описывали только то, что свидетели утверждали, что видели: невозможная скорость, красный клинок, отметина на лбу и метод дыхания, который никто не мог полностью воспроизвести.

Мечники, учившиеся у него, адаптировали то, что могли.

Вода. Пламя. Ветер. Камень. Гром.

Каждый стиль подходил разному типу тела и движения.

Вода текла между атаками.

Пламя устремлялось вперёд.

Гром собирал движение в внезапную скорость.

Камень полагался на устойчивость и силу.

Ветер использовал резкие углы и постоянное давление.

Позднее из этих ветвей выросли другие стили. Цветы произошли от Воды. Звук — от Грома. Туман — от Ветра.

Я думал, что стили — это наборы форм.

Записи делали их похожими на способы решения одной и той же проблемы.

Форма была только видимым очертанием. Дыхание, тайминг, осанка и цель придавали ей смысл.

Копирование движения без понимания причины, стоящей за ним, создало бы пустоту.

Чтение Ур. 37 → Ур. 38

Фехтование Ур. 26 → Ур. 27

Это удивило меня.

Я не касался меча.

И всё же знание соединилось с тренировкой, которой я уже обладал. Я мог представить, где должны быть мои ноги, куда должны поворачиваться бёдра и почему Шихан поправлял мой хват до того, как мои руки начинали двигаться.

Следующий набор записей был короче.

Один описывал Отметку Истребителя Демонов. Она появлялась у редких мечников в экстремальных условиях и давала огромные физические способности. Большинство пробудивших её умирали до двадцати пяти лет.

Я посидел с этой строкой мгновение.

Сила, укорачивающая жизнь, не была редкостью в Корпусе.

Это не делало её менее ужасной.

Другая запись говорила о Прозрачном Мире — состоянии, в котором мечник мог воспринимать движение внутри тела. Напряжение мышц. Расширение лёгких. Движение крови. Человек, готовящийся к атаке до того, как движение началось.

Бессознательное Состояние описывалось ещё менее ясно. Мечник стирал свой боевой дух и намерение убивать, становясь трудночитаемым для инстинктов врага.

Затем был багровый клинок.

Оружие Нитирин могло стать ярко-красным при определённых условиях и замедлять регенерацию демона. Некоторые отчёты упоминали интенсивную силу хвата. Другие описывали столкновение клинков.

Записи расходились во мнениях о том, как это происходит.

Они соглашались, что Мудзан боится этого.

Я вспомнил, что слышал те же слова в бюро перерождений.

Прозрачный Мир.

Бессознательное Состояние.

Отметки.

Багровые клинки.

Души там говорили о них как о призах, которые персонажи разблокируют. Здесь они были фрагментами, собранными от мёртвых мечников и выживших, которые едва понимали, чему стали свидетелями.

Открылось окно.

Наблюдение Ур. 59 → Ур. 60

Повышение уровня

Продвинутый → Мастер

Особенность уровня разблокирована: Аналитическое Восприятие

Описание: Навык сбора информации, позволяющий пользователю получать сведения о людях, объектах, состояниях и окружении через сосредоточенное внимание. Точность, глубина и полезность зависят от знаний, восприятия, контекста, уровня навыка и сложности цели пользователя.

На уровне Мастера пользователь может более эффективно сравнивать неполную или противоречивую информацию, выявлять повторяющиеся закономерности и делать более глубокие выводы из ограниченных доказательств. Выводы всё ещё зависят от доступной информации и могут быть неверными.

Эффект промежуточного уровня: Извлечение Информации

Эффект: Извлечение Информации увеличивается на +1% за каждый уровень Наблюдения выше 9-го.

Текущий эффект: Извлечение Информации +51%

Плато исчезло.

Я провёл так много времени, изучая одно и то же поместье, людей и распорядки, что Наблюдение перестало находить что-то действительно новое. Архивы снова дали ему неопределённость. Противоречивые отчёты. Недостающие детали. Разные свидетели, пытающиеся описать одно и то же редкое событие.

Я вернулся к записям о Дыхании Солнца.

В нескольких упоминаниях говорилось о серьгах с цветами ханафуда.

В другом упоминалась семья за пределами Корпуса, сохраняющая ритуал через танец.

Семья, жгущая древесный уголь.

Моя рука остановилась над страницей.

Танджиро.

Я вспомнил это имя из зала ожидания между жизнями. Мальчик, живший на горе с матерью и братьями и сёстрами. Отец, исполнявший танец всю ночь. Серьги ханафуда, передаваемые в семье.

Если хронология в моей голове была верна, они всё ещё были живы.

Все они.

Желание увидеть настоящее Дыхание Солнца пришло быстро.

Затем я представил сон о Канаэ.

Жизнь нельзя сводить к тому, чему она может меня научить.

Семья Камадо имела значение, даже если они не знали ничего полезного. Их мать имела значение. Дети имели значение. Незуко имела значение до того, как стала демоном. Танджиро не нуждался в трагедии, чтобы стать достойным спасения.

Мне нужно было сказать отцу.

Я не мог объяснить воспоминания из бюро перерождений. Я мог использовать объяснение, которому он уже доверял.

Предчувствие.

Это была ложь, построенная вокруг правды, и это сидело во мне плохо.

Но альтернативой было молчание.

Фумико заметила, что я перестал читать.

— Ты нашёл что-то важное?

— Возможно. Мне нужно поговорить с отцом, прежде чем я решу.

Она изучала меня мгновение.

— Тогда отметь страницу и закрой книгу. Важные мысли становятся хуже, когда с ними обращаются уставшие глаза.

Я сделал, как она сказала.

Перед уходом я скопировал несколько простых заметок.

Дыхание поддерживает движение.

Формы подстраиваются под тела.

Солнце было первым.

Редкие состояния требуют большего, чем физическая сила.

Внизу я написал ещё одно слово.

Медитация.

Бессознательное Состояние и Прозрачный Мир требовали осознанности, которой я пока не обладал. Больше бега и практики с мечом было недостаточно. Мне нужно было научиться сидеть неподвижно, не превращая неподвижность в очередное соревнование.

Тем вечером Каната нашла меня под сосной.

Я сидел, положив руки на колени, и пытался следить за своим дыханием, не изменяя его.

Она опустилась рядом со мной.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь перестать думать о том, что мне делать дальше.

— Получается?

— Нет. Я думаю о том, как плохо это получается.

Каната серьёзно обдумала это.

— Возможно, тебе стоит перестать так стараться.

— Это звучит слишком просто.

— Простые вещи обычно те, которые ты делаешь сложными.

Я посмотрел на неё.

— Мама сказала тебе это сказать?

— Нет.

— Это тревожно.

Она всё равно села рядом.

Сад двигался вокруг нас. Листья шевелились. Слуга пересекала дальнюю дорожку. Где-то внутри Хинаки смеялась достаточно громко, чтобы Куина запротестовала.

Я проследил за одним вдохом.

Затем другим.

Появилось окно.

Навык пробужден: Медитация Ур. 1

Описание: Навык ментальной дисциплины, отражающий способность пользователя регулировать внимание, наблюдать внутренние состояния, уменьшать ненужную умственную активность и сохранять осознанность без немедленной реакции. Рост зависит от последовательности, эмоциональной честности, окружения, Мудрости и непосредственного опыта. Медитация не стирает эмоции, инстинкты, травму или личные желания.

Контроль Дыхания Ур. 37 → Ур. 38

Каната взглянула на меня.

— Ты улыбнулся.

— Я понял кое-что.

— О сидении?

— Да.

— Что?

— Что я плох в этом.

Она кивнула.

— Я уже знала это.

После ужина я попросил поговорить с отцом и матерью.

Отец отложил донесение в руках.

— Это об архивах?

— Да.

Мать села напротив меня.

— Что ты нашёл?

— Записи о Дыхании Солнца. В них упоминаются серьги ханафуда и семья, жгущая древесный уголь, живущая у горы.

Отец ждал.

Я медленно вздохнул.

— У меня также было чувство во время чтения. Похожее на предупреждение о Канаэ, хотя менее чёткое. Я видел снег, гору и семью в опасности. Я думаю, семья, связанная с серьгами, всё ещё может быть жива.

Выражение матери стало острым.

Отец не ответил сразу.

— Ты видел имя? — спросил он.

— Камадо. Я думаю, старшего сына зовут Танджиро.

Ложь была тяжёлой во рту.

Отец тихо наблюдал за мной, затем кивнул.

— Этого достаточно, чтобы начать расследование.

Облегчение пришло слишком быстро.

Мать заметила. Она всегда замечала.

— Ты боялся, что мы отмахнёмся.

— Немного.

Голос отца остался мягким.

— После Канаэ отмахиваться от предупреждения без расследования было бы глупо.

Он позвал слугу.

— Проверьте региональные записи на предмет продавцов угля по фамилии Камадо, особенно семей, живущих в горных регионах. Отправьте запросы через близлежащие дома глицинии, но держите причину в тайне. Если семья будет найдена, никому не тревожить их. Сначала мы подтвердим ситуацию.

Слуга поклонилась и ушла.

Мать снова посмотрела на меня.

— Ты хорошо сделал, что принёс это нам. В следующий раз не носи решение один так долго.

— Я постараюсь.

— Это значит, что ты, вероятно, сделаешь это снова.

— Вероятно, менее плохо.

Отец улыбнулся.

— Это всё ещё прогресс.

Снаружи ночь опустилась на поместье.

Где-то за горами семья, которую я никогда не встречал, могла всё ещё ужинать вместе, спорить о домашних делах и спать под одной крышей.

У них всё ещё было время.

Это стало самым ценным, что я умел находить.

Глава 14. Гром и тлеющие угли

Через три дня после того, как я рассказал отцу о семье Камадо, поиски всё ещё велись по горным деревням и домам глицинии.

Ответ ещё не вернулся.

Я старался не думать о том, что может случиться до его возвращения.

Шихан облегчал это, ударяя тростью по земле рядом с моей ногой всякий раз, когда моё внимание уходило.

— Снова, — говорил он. — И на этот раз держи пятку опущенной, пока остальное тело не будет готово к движению. Гром не начинается с того, что ты бросаешь себя через сад.

Я возвращался в исходное положение, деревянный меч на боку.

— В записях описано взрывное движение.

— Записи предполагают, что читатель сначала понимает движение. Ты прочитал одно захватывающее слово и забыл остальную часть страницы.

— Я не забыл её.

— Тогда докажи это.

Утренний воздух был прохладным внутри лёгких. Я медленно вдохнул его, направляя дыхание ниже, как учил Шихан. Мои плечи оставались расслабленными. Вес распределился над согнутыми ногами.

Дыхание Грома требовало другого ритма, чем устойчивое дыхание, которое я практиковал в течение последнего года. Дыхание собирало напряжение через ноги, подготавливая тело к внезапному движению, не позволяя верхней части тела стать жёсткой.

Я шагнул.

Мой деревянный меч рубанул вниз на выдохе.

Движение было быстрее, чем моя обычная практика, хотя и далеко от техник, описанных в записях. Шихан смотрел на мои ноги, а не на меч.

— Лучше. Ты потерял ритм на середине, но по крайней мере твои ноги не подвели тебя.

— Это почти прозвучало как комплимент.

— Это не было задумано так.

Я улыбнулся, возвращаясь в позицию.

Несколько дней назад, во время моей первой попытки, система открылась почти сразу.

Навык пробужден: Дыхание Грома Ур. 1

Описание: Навык Стиля Дыхания, отражающий способность пользователя применять ритм дыхания, мышечную координацию, подготовку нижней части тела и принципы взрывного движения, связанные с Дыханием Грома. Практическая эффективность зависит от Контроля Дыхания, Контроля Тела, Физической Подготовки, Работы Ног, Фехтования, качества обучения и физической совместимости. Текущий уровень позволяет выполнять только базовые дыхательные упражнения и начальные паттерны движения. Не даёт мастерства форм Дыхания Грома.

Я ожидал, что новый навык будет расти медленно.

Вместо этого каждая тренировка продвигала его вперёд.

Контроль Дыхания уже понимал ритм. Контроль Тела помогал мне отделять напряжение от жёсткости. Физическая Подготовка не давала ногам терять форму после нескольких попыток, а Работа Ног и Фехтование давали дыханию что-то полезное для поддержки.

Дыхание Грома было новым.

Большинство его частей — нет.

Система признавала разницу.

Я выполнил ещё одну последовательность.

Вдох. Опуститься. Подготовиться.

Шаг и удар на выдохе.

Дыхание Грома Ур. 4 → Ур. 5

Контроль Дыхания Ур. 38 → Ур. 39

Глаза Шихана сузились, когда я улыбнулся.

— Ты почувствовал улучшение.

— Я думаю, дыхание осталось с движением в этот раз.

— Тогда объясни, почему.

Я обдумал попытку.

— Я пытался двигаться быстро раньше. В этот раз я сначала подготовил ноги и позволил скорости прийти от шага.

Шихан медленно кивнул.

— Хорошо. Скорость — это результат. Подготовка — это техника. Не путай их.

Я снова поднял меч.

— Сколько времени пройдёт, прежде чем ты научишь меня Первой Форме?

— Когда ты перестанешь спрашивать каждое утро.

— Это, кажется, не связано с моими способностями.

— Это связано с моим терпением.

За ширмой веранды кто-то рассмеялся.

Хинаки обещала не прерывать тренировку. Видимо, смех из укрытия не считался.

Мы продолжили, пока моё дыхание не оставалось устойчивым через пять повторных последовательностей. На последнем повороте моя нога подстроилась под рыхлый гравий, не нарушая движения.

Появилось окно.

Работа Ног Ур. 29 → Ур. 30

Повышение уровня

Средний → Продвинутый

Особенность уровня разблокирована: Адаптивная Работа Ног

Описание: Работа Ног отражает равновесие пользователя, паттерны шагов, направленное движение, контроль дистанции, позиционирование и способность восстанавливаться после изменений местности или движения.

На Продвинутом уровне знакомые паттерны шагов могут корректироваться в зависимости от местности, дистанции, скорости и окружающего движения с уменьшенным сознательным усилием.

Эффект среднего уровня: Эффективность Позиционирования

Эффект: Эффективность Позиционирования увеличивается на +1% за каждый уровень Работы Ног выше 9-го.

Текущий эффект: Эффективность Позиционирования +21%

Гравий под моей ногой сдвинулся.

Год назад я заметил бы это слишком поздно. На этот раз моё тело изменило угол до того, как я осознанно понял проблему.

Шихан стукнул по земле.

— Сделай это снова. Если это было умение, ты можешь повторить. Если удача — мы узнаем.

К концу тренировки мои ноги были тяжёлыми, и система снова продвинулась.

Дыхание Грома Ур. 5 → Ур. 6

Фехтование Ур. 27 → Ур. 28

Ловкость +1

Выносливость +1

Я поклонился Шихану.

— Спасибо.

— Ты можешь поблагодарить меня, запомнив всё это завтра.

— Я думал, завтра день отдыха.

— Тогда запомни это во время отдыха.

Тем вечером я присутствовал на своём первом официальном собрании Хашира.

Мать одела меня сама, поправляя воротник, пока я пытался оставаться неподвижным.

— Ты присутствуешь, чтобы наблюдать, — напомнила она. — Твой отец может спросить твоё мнение, но тебе не нужно доказывать, что ты принадлежишь этой комнате.

— Я знаю, что принадлежу.

Её руки замерли.

Ответ пришёл легко. Год назад я смягчил бы его или искал разрешения в её лице.

Мать улыбнулась и продолжила поправлять складку моего кимоно.

— Хорошо. Тогда помни, что принадлежность не требует говорить каждый раз, когда у тебя есть мысль.

— Эта часть может быть сложнее.

— Я знаю.

Собрание проходило в самой большой приёмной.

Отец сидел впереди, его спина была прямой, несмотря на болезнь, распространявшуюся по его лицу. Я занял место немного позади и сбоку от него.

Хашира опустились на колени перед ним.

Химеджима Гёмей, Хашира Камня, казался ещё больше в помещении. Чётки покоились между его рук.

Ренгоку Шинджуро, Хашира Пламени, сидел с осанкой человека, который провёл большую часть жизни, отказываясь сгибаться.

Узуй Тенген носил достаточно украшений, чтобы поймать каждую лампу в комнате. Томиока Гию сидел тихо рядом с ним, в то время как Шиназугава Санеми выглядел так, будто оставаться неподвижным требовало усилий.

Канаэ отсутствовала, всё ещё восстанавливаясь после встречи с Верхней Двойкой.

Отец представил меня без церемоний.

— Харуя начнёт посещать отдельные собрания как мой наследник. Я прошу вас говорить как обычно. Отполированная версия Корпуса научила бы его очень малому.

Узуй улыбнулся.

— Тогда молодой господин узнает, что нашим собраниям трагически не хватает фламбойантности.

Санеми взглянул на него.

— Ты носишь драгоценности, чтобы обсуждать отчёты о потерях.

— Именно. Кто-то должен защищать моральный дух.

Шинджуро издал низкий звук в горле.

— Если твоя одежда улучшает моральный дух, Узуй, наши стандарты упали.

Я опустил глаза, прежде чем кто-то увидел мою улыбку.

Обсуждение перешло к Доуме.

Гёмей описал холод, распространявшийся по лесу, и как быстро он повреждал лёгкие. Шинджуро утверждал, что ни один Хашира не должен снова вступать в бой с Верхней Двойкой без поддержки. Санеми хотел расширить патрули вокруг региона, где появился Доума.

Отец направлял их, не повышая голоса.

Он задавал вопросы, возвращал аргументы людям, которых они касались, и позволял тишине оставаться, когда кому-то требовалось время передумать.

Я изучал Лидерство через донесения и домашние проблемы. Наблюдение за тем, как отец использует его среди Хашира, ощущалось иначе. Он никогда не боролся за контроль над комнатой.

Он уже имел его.

Через некоторое время отец взглянул на меня.

— Ты достаточно слушал для первого вечера. Наши гости ждут в восточном зале. Пожалуйста, поприветствуй их от моего имени.

Я поклонился.

— Конечно, отец.

Восточный гостевой зал был гораздо менее торжественным.

Три жены Узуя захватили одну сторону комнаты. Макио и Сума спорили о том, кто упаковал неправильный чай, в то время как Хинацуру пыталась уладить спор без смеха.

Семья Ренгоку сидела у садовых дверей.

Рука Ренгоку встала, когда я приблизился. Её сыновья встали вместе с ней. Кёджуро было легко узнать по волосам ещё до того, как он поприветствовал меня голосом, достаточно громким, чтобы заполнить зал.

— Убуяшики Харуя-сама! Честь познакомиться с вами лично!

Сенджуро поморщился рядом с ним.

— Брат, он стоит прямо перед тобой.

— Я хотел говорить ясно.

— Тебе это удалось, — сказал я, приветствуя их с улыбкой. — Я слышал тебя из коридора.

Улыбка Руки появилась, когда Кёджуро рассмеялся.

— Ты должен простить его, — сказала она. — Кёджуро считает, что тепло должно доставляться на полной громкости.

— Его трудно неправильно понять.

— Это одно из моих достоинств! — сказал Кёджуро.

Сенджуро посмотрел на меня извиняющимся взглядом, хотя уголок его рта приподнялся.

— Их у него несколько.

Я расслабился в разговоре легче, чем ожидал.

Мы говорили о тренировках. Кёджуро хотел узнать, чему Шихан научил меня, затем остановил себя, прежде чем попросить меня продемонстрировать в помещении. Сенджуро спросил о библиотеке поместья, а Рука слушала с тихим вниманием человека, который помнил, что говорил каждый.

Что-то в ней беспокоило меня.

Она села осторожно после того, как встала. Её дыхание было поверхностным несколько мгновений, хотя прогулка через комнату была короткой. Её кожа казалась бледной под теплом ламп. Когда поднос со сладостями прошёл, она взяла одну из вежливости и оставила нетронутой.

Я сосредоточил Наблюдение.

Экран, который появился, был более детальным, чем любой, который я видел до достижения Мастера.

Наблюдение

Имя: Рука Ренгоку

Возраст: 37

Отношения: Жена Хашира Пламени Шинджуро Ренгоку. Мать Кёджуро и Сенджуро Ренгоку.

Состояние: Недиагностированное прогрессирующее заболевание, ранняя стадия.

Видимые признаки: Постоянная усталость. Предполагаемый лёгкий жар. Снижение аппетита. Поверхностное дыхание после лёгкой нагрузки. Периодическая слабость.

Эмоциональное состояние: Тёплое. Внимательное. Слабое беспокойство. Скрывает дискомфорт, чтобы не беспокоить семью.

Непосредственный риск: Средний.

Долгосрочный риск без обследования: Высокий.

Рекомендуемое действие: Медицинское обследование.

Я закрыл экран.

Рука всё ещё слушала, как Сенджуро описывает книгу, которую хочет найти. Её улыбка не изменилась.

— Рука-сама, — сказал я, когда он закончил, — могу я задать вам личный вопрос?

Её глаза вернулись ко мне.

— Конечно, молодой господин.

— У вас перехватило дыхание, когда вы сели. Это случается часто?

Внимание Кёджуро переключилось на мать.

Рука заколебалась.

— Я стала более уставшей в последнее время. Путь был длиннее, чем я ожидала.

— Только во время пути?

Она посмотрела на нетронутую сладость.

— Возможно, несколько недель. Я думала, мне нужно больше отдыха.

— Вы говорили с врачом?

— Нет. Это не казалось достаточно серьёзным, чтобы беспокоить кого-то.

Я тщательно выбирал следующие слова.

— Я могу ошибаться, и я надеюсь, что ошибаюсь. Но я предпочту извиниться за беспокойство, чем промолчать и обнаружить позже, что должен был говорить.

Её выражение смягчилось.

— Ты говоришь как отец.

— Это обычно комплимент.

— Он был им задуман.

Кёджуро подался вперёд, его обычная яркость сжималась вокруг беспокойства.

— Мама, ты ешь меньше.

— Я не знала, что мои трапезы проверяются.

— Они не проверялись, — тихо сказал Сенджуро. — Мы заметили.

Рука посмотрела между сыновьями. На мгновение спокойное выражение исчезло, оставив простую неуверенность под ним.

— Тогда я поговорю с врачом до нашего отъезда, — сказала она.

Я кивнул.

— Спасибо.

Когда собрание Хашира закончилось, я нашёл отца до того, как гости разъехались.

Он слушал, как я объяснял то, что заметил. Мать стояла рядом с ним, её лицо было собранным, хотя её внимание обострялось с каждым симптомом.

— Я не могу сказать, что это за болезнь, — закончил я. — Я только знаю, что что-то не так.

Отец позвал слугу.

— Попросите врача Корпуса осмотреть Руку сегодня вечером. Подготовьте комнату, если ей нужно остаться здесь.

Шинджуро вошёл позади меня. Его выражение изменилось, когда он услышал имя жены.

— Что случилось?

Отец повернулся к нему.

— Харуя заметил признаки болезни. Рука согласилась на обследование.

Шинджуро посмотрел на меня, затем в сторону гостевого зала.

— Она сказала, что устала от дороги.

— Возможно, так и есть, — ответил отец. — Врач может сказать нам больше. Мы ничего не теряем, будучи осторожными.

Челюсть Шинджуро сжалась. Он быстро поклонился один раз, затем ушёл к своей семье.

Отец смотрел ему вслед.

— Она дорога ему, — сказал я.

— Да, — ответил отец. — И её сыновьям. Её связь с Хашира даёт нам возможность заметить её, но не это делает её жизнь ценной.

Я подумал о Канаэ.

Затем о Камадо.

Затем обо всех людях, чьи жизни когда-то звучали как куски истории.

— Я понимаю.

Отец положил руку мне на голову.

— Ты увидел то, что другие пропустили, и заговорил, не напугав её. Это хорошее использование твоих глаз.

Врач подтвердил температуру до полуночи.

Утром должны были состояться дополнительные обследования.

Пока Рука оставалась в поместье с семьёй вокруг неё, и всё, что началось внутри её тела, больше не будет расти незамеченным.

Это было маленькое изменение.

Я учился тому, что маленькие изменения могут достигать очень далеко.

Глава 15. Линии, ведущие в будущее

Прошло три месяца, прежде чем я понял, как далеко может путешествовать предупреждение.

Канаэ снова начала гулять по восточному саду, сначала медленно, с Шинобу рядом и врачом неподалёку. Её дыхание всё ещё сбивалось на холодном воздухе, и ей запретили брать миссии до полного восстановления лёгких.

Она жаловалась на это с улыбкой.

Шинобу жаловалась на её жалобы без улыбки.

Корпус тоже изменился. Донесения о демонах, использующих холод, туман или воздушные Кровавые Демонические Техники, теперь помечались иначе. Истребителей предупреждали не вдыхать рядом с незнакомыми техниками, и ни один Хашира не должен был преследовать Доуму в одиночку.

У Верхней Двойки теперь было имя, лицо и известные способности.

Рука Ренгоку оставалась в поместье несколько недель после собрания Хашира. Врачи обнаружили её болезнь достаточно рано, чтобы начать лечение до того, как она стала тяжёлой. Восстановление было неопределённым и медленным, но к моменту возвращения домой она ела лучше.

Кёджуро прислал мне письмо после.

Большинство иероглифов были написаны с достаточной силой, чтобы оставить следы на бумаге под ними.

Он поблагодарил меня трижды, объяснил, что его мать следует указаниям врача, и закончил обещанием стать достаточно сильным, чтобы никому в его семье больше никогда не пришлось волноваться.

Сенджуро добавил меньшую заметку под ним.

Брат всё ещё говорит громко рядом с комнатой матери. Мы работаем над этим.

Я рассмеялся, когда прочитал.

Год назад я мог бы сложить письмо до того, как кто-то увидел бы моё выражение. На этот раз я отнёс его сёстрам и прочитал вслух.

Хинаки решила, что Кёджуро звучит замечательно.

Куина хотела знать, может ли он кричать достаточно громко, чтобы победить демона.

Ничика предположила, что, возможно, демоны просто уходят, потому что не хотят слушать.

Каната обдумала это и сказала:

— Это может сработать на слабых демонах.

Письмо осталось на полке рядом с моей постелью.

Доказательство того, что что-то изменилось.

Мои тренировки продолжались.

Дыхание Грома всё ещё было трудным, хотя больше не казалось чуждым.

Шихан стоял напротив меня в саду, пока я держал деревянный меч низко у бедра. Мои ноги были согнуты, вес смещён вперёд без потери равновесия.

— Снова, — сказал он. — Ты собираешь слишком много напряжения в плечах. Гром начинается ниже пояса. Твои руки несут только то, что создают ноги.

— Я знаю.

— Ты знаешь так много вещей. Жаль, что твоё тело всё ещё нуждается в напоминаниях.

Я сделал контролируемый вдох, позволяя ему опуститься через грудь и живот. Мои ноги напряглись без блокировки.

Затем я двинулся.

Один быстрый шаг.

Один удар.

Деревянный меч рассек воздух с низким звуком, прежде чем я остановился у каменного фонаря.

Шихан изучил линию моих плеч и положение задней ноги.

— Ближе.

Я повернулся к нему.

— Ближе к Первой Форме?

— Ближе к выполнению подготовки без падения после неё.

— Это было менее обнадёживающе, чем начиналось.

— Это было ровно настолько обнадёживающе, насколько ты заслужил.

Я усмехнулся, возвращаясь в исходное положение.

Дыхание Грома росло быстро после первых нескольких уровней. Контроль Дыхания давал мне ритм. Контроль Тела помогал размещать напряжение там, где нужно. Работа Ног не давала внезапным движениям нарушать равновесие, а Физическая Подготовка позволяла повторять упражнение достаточно долго, чтобы учиться на нём.

Система относилась к этим основам как к уже построенным дорогам.

Дыханию Грома нужно было только пройти по ним.

Дыхание Грома Ур. 17 → Ур. 18

Контроль Дыхания Ур. 43 → Ур. 44

Позже тем утром моё Фехтование пересекло ещё один порог.

Фехтование Ур. 29 → Ур. 30

Повышение уровня

Средний → Продвинутый

Особенность уровня разблокирована: Интегрированное Движение Меча

Описание: Фехтование отражает практическое понимание пользователем обращения с мечом, хвата, линий реза, осанки, тайминга, дистанции, защиты и осознания оружия.

На Продвинутом уровне знакомые движения меча могут корректироваться во время выполнения в зависимости от дистанции, местности, осанки и движения цели. Работа ног, дыхание, хват и выравнивание тела функционируют вместе с уменьшенным сознательным усилием.

Эффект среднего уровня: Эффективность Атаки Мечом

Эффект: Эффективность Атаки Мечом увеличивается на +1% за каждый уровень Фехтования выше 9-го.

Текущий эффект: Эффективность Атаки Мечом +21%

Эффект продвинутого уровня: Конверсия Критической Возможности

Эффект: Конверсия Критической Возможности увеличивается на +1% за каждые два уровня Фехтования, начиная с 30-го.

Текущий эффект: Конверсия Критической Возможности +1%

Конверсия Критической Возможности улучшает способность пользователя использовать существующую слабость или открытие. Она не создаёт открытия, не игнорирует защиту и не заменяет физическую способность, необходимую для завершения атаки.

Следующий удар ощущался иначе только потому, что я понимал его иначе.

Моя нога встала. Бёдра повернулись. Руки следовали, не вытягивая остальное тело из положения.

Шихан заставил меня повторить это двенадцать раз, прежде чем признать что-либо.

— Твой меч и ноги спорят меньше.

— Это твой способ сказать, что я улучшился?

— Это мой способ сказать, что они перестали смущать друг друга.

К тому времени мои текущие цели стали яснее.

Продвигать Дыхание Грома без спешки к формам.

Наработать достаточно силы и выносливости, чтобы техника не повредила моё тело.

Улучшить Медитацию, чтобы неподвижность не ощущалась как потраченное время.

Узнать достаточно от отца, чтобы понимать Корпус как людей, а не имена в донесениях.

И не тратить свободные очки характеристик.

Совет Кенджи из бюро перерождений оставался со мной. Сначала естественный рост. Сохранённые очки для чрезвычайных ситуаций, слабостей или стен, которые одни усилия не могут преодолеть.

Мой статус отражал месяцы работы.

Статус

Имя: Убуяшики Харуя

Титул: Наследник Убуяшики

Раса: Человек

Возраст: 6 лет

Уровень: 6

Состояние: Здоров

HP: 510/510

Неиспользованные очки характеристик: 30

Сила: 51

Ловкость: 53

Выносливость: 51

Интеллект: 61

Мудрость: 57

Харизма: 34

Удача: 35

Контроль Тела Ур. 52, Продвинутый

Наблюдение Ур. 62, Мастер

Речь Ур. 43, Продвинутый

Чтение Ур. 42, Продвинутый

Предвидение Ур. 3, Начальный

Администрирование Ур. 24, Средний

Лидерство Ур. 22, Средний

Физическая Подготовка Ур. 45, Продвинутый

Контроль Дыхания Ур. 44, Продвинутый

Фехтование Ур. 30, Продвинутый

Работа Ног Ур. 36, Продвинутый

Этикет Ур. 29, Средний

Каллиграфия Ур. 23, Средний

Арифметика Ур. 24, Средний

Медитация Ур. 8, Начальный

Дыхание Грома Ур. 18, Средний

Всё ещё было много вещей, которые я не мог делать.

Цифры делали это более ясным, а не скрывали.

Я был сильнее обычного ребёнка. Я не был готов сражаться с демоном. Моя техника меча стала Продвинутой, но она никогда не была проверена против того, кто пытался убить меня. Дыхание Грома росло, но я не мог выполнить даже его Первую Форму правильно.

Это не обескураживало меня.

Это придавало дороге форму.

Через неделю Предвидение дало мне другое направление.

Предчувствие пришло во сне, хотя оно было тише, чем сон о Канаэ.

Я увидел руку, движущуюся по бумаге.

Под кистью появился замысловатый круг, слоистый с переплетёнными формами и повторяющимися мотивами. Внутри его рисунка проступили серьги, затем глаза демона, и наконец слабое очертание горной тропы, виденной только один раз.

Каждое изображение исчезало до того, как могло быть завершено.

Когда я проснулся, ощущение осталось.

Нарисуй то, что не можешь позволить себе забыть.

Уведомление системы

Навык обновлён: Предвидение Ур. 3 → Ур. 6

Тем днём я собрал бумагу, уголь и четырёх сестёр, которые немедленно неправильно поняли цель.

— Ты должен нарисовать меня первой, — сказала Хинаки, сидя с болезненно прямой спиной. — Я могу оставаться неподвижной дольше всех.

Куина опустилась на подушку рядом с ней.

— Ты двигалась, пока говорила это.

— Я готовилась быть неподвижной.

Ничика взяла кусок угля и осмотрела его.

— Мы могли бы нарисовать Харую вместо этого. Он всегда делает одно и то же серьёзное лицо во время уроков.

— Я не делаю.

Каната посмотрела на меня.

— Делаешь.

Я сел напротив них и положил бумагу между нами.

— Мы начнём с простых предметов. Чашки, листья, возможно, фонарь снаружи.

Осанка Хинаки рухнула.

— Это намного менее интересно, чем я.

— Чашки жалуются меньше.

— У них также нет личности.

Ничика уже начала рисовать.

Я наклонился над её страницей.

— Что это?

— Ты.

Рисунок был кругом с тёмными волосами, двумя огромными бровями и деревянным мечом больше тела.

Куина уставилась на него, затем на меня.

— Выглядит точно как он.

— Меч выше меня.

— Это показывает, насколько он важен для тебя, — объяснила Ничика.

Мне следовало поправить её.

Вместо этого я рассмеялся достаточно громко, чтобы мать заглянула из соседней комнаты.

Она увидела уголь, разбросанную бумагу и рисунок моих бровей.

— Я вижу, урок продвигается.

— Меня оскорбляют через искусство.

Мать осмотрела работу Ничины.

— Сходство сильное.

Я посмотрел на неё.

— Мама.

Её улыбка осталась совершенно спокойной.

Мы провели день, рисуя листья, чашки, друг друга и в конце концов садовый фонарь. Мои первые попытки были жёсткими. Я рисовал то, каким, по моему мнению, должен быть предмет, вместо того, что было передо мной.

Наблюдение помогало, когда я переставал предполагать.

Чашка была не двумя прямыми сторонами и изогнутой ручкой. Один край выглядел короче из-за угла. Свет делал край ярче с одной стороны. Тень под ней уклонялась от окна.

Система появилась после моей шестой попытки.

Навык пробужден: Рисование Ур. 1

Описание: Навык визуального выражения, отражающий способность пользователя воспроизводить людей, объекты, окружение, символы и воображаемые сцены через линии, формы, пропорции, перспективу, штриховку и визуальную память. Точность зависит от наблюдения, контроля рук, памяти, доступных инструментов, практики и сложности предмета. Текущий уровень позволяет только простые формы и грубые изображения.

К концу недели Рисование достигло 8-го уровня.

Мои сёстры тоже улучшились, хотя Ничика продолжала добавлять необоснованные брови к каждому моему портрету.

Я начал вести небольшую книгу с изображениями.

Веера Доумы.

Его глаза.

Форма хаори Канаэ во сне.

Серьги ханафуда, описанные в бюро перерождений.

Горные склоны под снегом.

Я не знал, какие детали окажутся важны позже.

Рисование давало им место, где оставаться.

Новости о семье Камадо прибыли через два дня.

Отец позвал меня в свою комнату незадолго до ужина. Мать уже была там, держала донесение с несколькими отмеченными страницами.

Я сел напротив них, пытаясь не читать их выражения до того, как они заговорят.

Отец заметил всё равно.

— Можешь выдохнуть, Харуя. Новости хорошие.

Я выпустил воздух, который держал.

— Их нашли?

Мать протянула мне донесение.

— Контакт из дома глицинии обнаружил семью, торгующую углём, в горах северного Токио.

Я медленно прочитал имена.

Киэ Камадо.

Танджиро.

Незуко.

Такео.

Ханако.

Шигеру.

Рокута.

Их отец, Танджуро, умер от болезни. Старший сын теперь помогал содержать семью. Он носил серьги ханафуда и был известен в соседних деревнях своим сильным обонянием и честным характером.

Семья исполняла церемониальный танец каждый год.

Хиноками Кагура.

Мои пальцы сжались вокруг бумаги.

Живы.

Они всё ещё были живы.

Отец внимательно наблюдал за мной.

— Это семья из твоего предчувствия?

— Да.

Ответ пришёл без колебаний.

Мать села ближе.

— В донесении сказано, что они бедны, но о них заботятся. Вокруг их дома не обнаружено непосредственной опасности.

— Это не значит, что опасность исчезла.

— Нет, — сказал отец. — Это значит, что у нас всё ещё есть время выбрать, как к ним подойти.

Я посмотрел на список детей.

— Мы можем привести их сюда?

— Мы можем предложить защиту, — ответил отец. — Мы не можем заставить невинную семью бросить свой дом из-за предупреждения, которого они не понимают.

Мать добавила:

— Доверенный представитель посетит их открыто. Мы можем предложить работу, медицинскую поддержку и более безопасное жильё через дом глицинии. Если они согласятся, мы приведём их ближе.

— А если они откажутся?

Выражение отца осталось мягким.

— Тогда мы разместим наблюдателей в регионе и подготовим безопасный путь с горы. Защита не всегда требует владения.

Я задумался об этом.

Мой первый инстинкт всё ещё был собрать всех за стенами и держать там, где я могу их видеть.

Отец лучше понимал людей.

— Им следует сказать, что демоны реальны, — сказал я.

— Да, — ответил он. — Осторожно. Мы не оставим их в неведении об опасности.

Я снова посмотрел на донесение.

Танджиро теперь был именем, привязанным к дому, матери и пяти братьям и сёстрам. Он больше не был будущим мечником, о котором говорили души, ожидающие перерождения.

Он был мальчиком, несущим уголь с горы, потому что его семье нужна была еда.

Мать положила руку поверх моей.

— Ты выглядишь облегчённым.

— Да.

— Только облегчённым?

Я улыбнулся немного.

— Нет. Я хочу встретить их.

Глаза отца потеплели.

— Я так и думал.

Снаружи мои сёстры спорили о том, чей рисунок будет выставлен рядом со столовой. Их голоса доносились через зал, яркие и знакомые.

Где-то далеко другая семья готовилась к вечеру.

На этот раз мы нашли их до крови в снегу.

Будущее снова сдвинулось.

И на этот раз оно сдвинулось к нам.

__________________________

это последняя глава тут. оставшиеся главы будут в моём бусти канале. ссылка в профиле