Система."Хронохакер"

Глава 1: Квантовый обрыв

Последнее, что я понял в своей жизни — это то, что я идиот.

Серьезно. Кто еще, кроме законченного придурка, будет в три часа ночи один ковыряться в устройстве, которое гудит, как взбешенный рой шершней, и пахнет, будто тут взорвали электростанцию? Правильно. Только я, Макс Орлов, физик-циник и по совместительству главный кандидат на премию Дарвина в категории «Добровольный уход из генофонда».

У меня была отмазка, конечно. «Великий эксперимент». «Прорыв в фундаментальной науке». На деле же — я просто не мог остановиться. Я был как игроман, поставивший последнюю тысячу на кон, только вместо денег у меня была стабильность пространства-времени. И, как выяснилось, моя собственная жизнь.

Моя лаборатория была моим личным адом, обставленным по моему же вкусу: паутины проводов, мигающие лампочки, горы бумаг с формулами, которые теперь не понимал даже я, и главный аттракцион — «Штуковина», аналога которой не было ни в одном приличном мире. Она представляла собой нагромождение медных катушек, блестящих трубок и какого-то хлама, снятого со списанного томографа. Выглядела она так, будто ее собирал Виктор Франкенштейн после трех бессонных ночей и бутылки виски. Я, кстати, в тот момент был недалек от этого состояния.

Внутренний монолог, как обычно, работал в режиме злобного стендапа.

«Ну вот, Макс, ты добился своего. Ты стоишь перед своим монстром, пахнешь кофе и страхом, а твой самый близкий друг на данный момент — это огнетушитель в углу. Романтика. Все девушки обязательно сходят с ума по парням, которые могут в два ночи объяснить принцип неопределенности Гейзенберга, но почему-то забывают упомянуть, что от этих парней пахнет паяльником и перегоревшей проводкой».

Я потянулся к кружке, обнаружил на дне что-то пушистое и зеленое и с отвращением отшвырнул ее в сторону. Руки дрожали. Не от страха, нет. От дикой, наркотической усталости и предвкушения. Я был на пороге. Либо я сейчас стану гением, которого будут помнить веками, либо… Второй вариант как-то старательно игнорировал.

— Ладно, красавица, — прохрипел я, глядя на «Штуковину». — Давай по-хорошему. Только не взрывайся, ладно? Мне потом уборщице Тамаре Ивановной объяснять, почему от стен осталась одна сажа.

Я ввел последнюю команду. Сначала ничего. Потом свет в лаборатории померк, и откуда-то из глубин аппарата послышался нарастающий гул, низкий, вибрационный, будто просыпался какой-то древний и очень сердитый бог. Воздух затрепетал, заставив мои волосы на руках встать дыбом. В центре камеры, где лежал обычный стальной шарик от подшипника, возникло крошечное, мерцающее пятнышко света. Оно было неестественно голубым.

«Вот же оно! — закричал восторг внутри меня. — Получается! Я прав! Я…»

Вострог был последней нормальной эмоцией в моей жизни.

Гул перешел в оглушительный рев. Мерцающее пятно не просто выросло — оно взорвалось. Не как граната, нет. Оно превратилось в молчаливую, ненасытную белизну. Она не светила — она пожирала. Стеллажи с книгами, мониторы, тот самый огнетушитель — всё просто исчезало в этой белизне, не оставляя пепла, не оставляя ничего. Она была похожа на ластик, который стирал саму реальность.

И этот ластик двигался на меня.

Я не успел испугаться. Не успел подумать о маме, о сестренке Лене, о невыключенном утюге. У меня было время только на одну мысль, ирония которой в тот миг была мне абсолютно ясна:

«Так вот как умирают физики-теоретики. Не в постели, в окружении внуков, а в собственноручно собранной мясорубке для законов физики. Бл…»

Белизна накрыла меня.

Боль была… странной. Не такой, как от удара током или падения с высоты. Это было ощущение, будто меня разбирают на части. Не на кости и мышцы, а на что-то гораздо более фундаментальное. Сознание, память, сама моя личность — всё это расползалось, как мокрая газета. Я чувствовал, как перестаю быть Максом. Как стираются воспоминания: первая любовь, защита диплома, ссора с отцом… Они уходили, словно кадры с испорченной пленки.

«Интересно, — мелькнул последний, абсолютно безумный обрывок мысли. — А что там, по ту сторону? Инструкция по сборке? Гарантийный талон?..»

И тут пришло Понимание. Четкое, холодное и не оставляющее никаких сомнений.

Я умер.

Это не было предположением. Это был факт. Столь же неопровержимый, как то, что Земля круглая,хотя не для всех,а кофе в автомате внизу вкусом напоминает бензин. Ощущение собственного «я» исчезало с неумолимой скоростью тонущего камня.

Последнее, что я успел почувствовать, — это вселенскую, абсолютную нелепость происходящего. Прожить все сорок два года как относительно разумное существо, чтобы закончить все в луже собственного гениального безумия.

«Какая же это, блин, лажа…»

И всё.

Тишина. Небытие. Ничто.

По крайней мере, так должно было быть.

А в тот миг был только мой последний, предсмертный сарказм, застывший в вакууме несуществования.

Глава 2: Пробуждение в 1999

Тишина.

Не та величественная, космическая тишина небытия, которую я, по глупой наивности, ожидал. А самая что ни на есть бытовая, знакомая до зубной боли. Тишина, которую внезапно, с безжалостной жестокостью, разрывает оглушительный треск.

Из глубин бессознательного мой мозг, все еще пытавшийся собрать себя по кусочкам после квантового фейерверка, с отчаянной попыткой систематизировать угрозу, выдал первый вариант: «Выстрел. Снайпер. Враг. Прятаться».

Но следом за треском пополз голос. Сиплый, надтреснутый, до боли знакомый.

«Полковнику никто не пишет... Полковнику никто не...»

Мое сознание, представлявшее собой на тот момент клубок паники и обрывков формул, наконец-то идентифицировало источник. Это было не оружие. Это было хуже. Это был будильник. Мой старый, советский еще, уродливый, как грех, будильник-радио «Электроника-2». Тот самый, что каждое утро на протяжении моих школьных лет начинал свой день с этой песни. Я ненавидел его лютой, животной ненавистью, сравнимой разве что с ненавистью к тараканам в общежитии.

Инстинктивно, не открывая глаз, я протянул руку, чтобы шлепнуть его по круглой, пластмассовой башке, и отправить в небытие, как делал это сотни раз. Но рука моя наткнулась на что-то мягкое и бумажное. Книгу. Толстую.

Медленно, с трудом разлепив веки, я попытался понять, где нахожусь. Глаза застилала мутная пелена. Первое, что я увидел, был потолок. Не белый, натяжной потолок моей квартиры, а старомодный, побелённый, с тонкой паутинкой трещин в углу, из которой уныло свисал клочок паутины.

«Лаборатория так не пострадала, — промелькнула первая, оторванная от реальности мысль. — Или это морг? В моргах, вроде, потолки побеливают».

Я повернул голову, и у меня закружилось от резкого движения. Комната. Небольшая, заваленная хламом. Стеллаж, ломящийся от книг вперемешку с кассетами. Постер: суровые немцы с выкрашенными в белый цвет волосами и сумасшедшими глазами — Rammstein. Рядом — какая-то фантастическая обложка с звездолетами. На столе — здоровенный, как кирпич, монитор с выпуклым экраном, за ним — системный блок, напоминающий скорее сабвуфер. Над столом — полка, и на ней… О, боги. Коллекция моделек танков и самолетов, склеенных моими же руками и покрашенных краской, которая вечно воняла на всю квартиру.

Сердце пропустило удар, а потом принялось колотиться с такой силой, что я услышал его стук в ушах. Это не было похоже на морг. Это было похоже на…

«Нет, — сказал я сам себе мысленно, и голос мой прозвучал подозрительно тонко. — Не может быть».

Я сел на кровати. Пружины подо мной противно заскрипели. Я посмотрел на свои руки. Они были… другими. Худыми, почти мальчишескими, с длинными пальцами и коротко подстриженными ногтями. Ни следов от шрама, который я заработал, порезавшись в лаборатории об острый край панели. Ни чернильного пятна от пролитых чернил на правом указательном пальце.

Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Я поднес руку к лицу. Кожа гладкая, без признаков вечной усталости и первых мимических морщин вокруг глаз.

«Галлюцинация. Агония. Мозг, лишенный кислорода, проигрывает самые яркие воспоминания. Сейчас я увижу тоннель со светом, бабушку Машу с пирожками и услышу хор ангелов, поющих шлягеры из девяностых».

Я сделал то, что делают все люди в кошмарных снах, когда хотят проверить реальность. Я изо всех сил ущипнул себя за тыльную сторону ладони.

— Ай, блин! — вырвалось у меня непроизвольно, и голос снова показался мне чужим, слишком высоким.

Боль была. Самая настоящая, острая и жгучая. Значит, не сон. Или не совсем сон. Может, это какая-то невероятно реалистичная кома? Пост-смертный опыт, заточенный под мои личные адские круги? Ад для меня — это вечность в моей старой комнате с утренним радио?

Будильник, как назло, продолжал орать. Терпение лопнуло. Я в ярости шлепнул по нему ладонью. Пластик треснул, песня оборвалась на полуслове, и в комнате снова воцарилась тишина, звонкая от адреналина в ушах.

Мне нужно было зеркало. Оно висело на двери, прикрытое какой-то курткой. Я поднялся, ноги были ватными, и подошел к нему, отшвырнув одежду в сторону.

И увидел.

В зеркале на меня смотрел не я. То есть, это был я, конечно. Но я шестнадцатилетний. Худощавый, бледный, с торчащими в разные стороны темными волосами, в которых еще сохранились следы вчерашней укладки дешевым гелем. На лице — ни намека на щетину, только юношеский, несовершенный рельеф. Большие, слишком серьезные для этого возраста глаза, широко раскрытые от ужаса. На мне была майка с потускневшим принтом какой то ныне забытой рок-группы и спортивные штаны с вытянутыми коленями.

Я протянул рууку к зеркалу. Отражение сделало то же самое. Мы коснулись кончиками пальцев холодного стекла.

— Это я, — прошептал я, и голос шестнадцатилетнего Макса прозвучал хрипло.

Мой разум, тот самый, что мог оперировать многомерными пространствами и квантовыми состояниями, начал давать сбой. Он пытался наложить два несовместимых образа: двадцативосьмилетнего физика с дипломом, списком публикаций и собственной лабораторией — и этого долговязого подростка, у которого на носу экзамен по литературе и вечный конфликт с отцом из-за того, что я слишком много времени провожу за компьютером.

«Лаборатория. Взрыв. Белизна. Распад. Я умер. Я точно умер. Ощущение было слишком… окончательным. Так что это? Реинкарнация? Но зачем возвращаться в собственное прошлое? Это же идиотизм! Если уж вселенная решила меня воскресить, почему бы не отправить меня, скажем, в тело какого-нибудь молодого олигарха? Или, на худой конец, в котенка в доме к симпатичной одинокой девушке? Нет, надо было воткнуть меня обратно в самый неловкий, самый прыщавый период моей жизни!»

Мои мысли неслись со скоростью света, скача с теории струн на абсурдность происходящего.

«Может, это эксперимент? Меня все-таки спасли, а теперь проводят какой-то психологический тест в виртуальной реальности? Но технологии такого уровня… их не существует. По крайней мере, в моем 2025-м».

2025-й. Я застыл, уставившись на свое юное отражение. Каков сейчас год? Я рванулся к столу, сгребя в охапку груду бумаг и тетрадей. Дневник. Расписание. Обложка тетради по алгебре. В углу был аккуратно выведен год: «1998/1999 уч. год».

Тысяча девятьсот девяносто девятый.

У меня подкосились ноги, и я рухнул на стул, который жалобно заскрипел. 1999-й. Мне шестнадцать. Я учусь в десятом классе. У меня первая любовь к рыжей Кате из параллельного класса, которая в итоге бросит меня ради парня с мопедом. У меня на столе стоит Windows 98, и я считаю себя королем мира, если могу настроить игру без конфликта драйверов. Начинается вторая чеченская,произошол дефолт, но для меня все это — далекий фон. Главные проблемы — это ЕГЭ, которого еще нет, и родители, которые не понимают, что будущее за IT, а не за скучной карьерой инженера на заводе, как отец.

Я сглотнул комок в горле. Он был огромным и колючим. Значит, все мои знания, весь мой опыт, моя степень, мои исследования… Все это еще впереди? Или его вообще не существует? Я прожил целую жизнь. Я помнил ее! Помнил университет, первую работу, скучные совещания, расставание с Катей, уже взрослой, не той школьной Катей… Я помнил свою смерть!

А здесь, в этой комнате, этого всего еще нет. Я — всего лишь странный подросток с нездоровым интересом к физике и саркастичным складом ума, который все учителя дружно называют «неприятным».

— Максим! Завтрак на столе! Опять под одеялом зарылся?— донесся из-за двери голос.

Голос матери.

Не голос в телефоне, не смутные воспоминания из детства. А настоящий, живой, теплый голос, который я не слышал вот уже… сколько лет? С тех пор, как она ушла. От рака. В 2018-м. А сейчас она там, на кухне, живая. Готовит завтрак.

Эта мысль ударила меня сильнее, чем вид моего юного отражения. Сильнее, чем осознание года. Мама. Живая.

Но вместе с теплой волной накатила новая, леденящая волна паники. Если это реально, если я действительно здесь, в прошлом, то что это значит? Я — аномалия. Ошибка в матрице. Баг в пространстве-времени. Физик внутри меня зашелся в истерическом смехе. Парадокс! Я сам себе дед, отец и внук одновременно! Мои будущие знания — это бомба, способная разорвать эту реальность на куски.

«Успокойся, Орлов, — приказал я себе мысленно, пытаясь дышать глубже. — Соберись. Ты ученый. Наблюдай. Анализируй. Выдвигай гипотезы».

Гипотеза номер один: я сошел с ума в последние мгновения жизни, и мой мозг генерирует эту сложную, детализированную галлюцинацию, чтобы защититься от небытия.

Гипотеза номер два: я действительно каким-то невероятным образом переместился в свое прошлое. Возможно, тот самый эксперимент не уничтожил меня, а… выбросил по временной координате. Как камень, брошенный не в пространстве, а во времени.

Обе гипотезы казались одинаково безумными.

— Максим, ты меня слышишь? Каша стынет! — снова позвала мама, и в ее голосе послышались нотки раздражения.

Я не мог сидеть здесь вечно. Нужно было выйти. Увидеть ее. Увидеть отца. Убедиться, что это не сон. Что все это по-настоящему.

Я поднялся, все еще чувствуя, как дрожат колени, и направился к двери. Рука сама потянулась к ручке — старой, железной, с люфтом. Я взялся за нее и на мгновение замер, глядя на свои пальцы, сжимающие холодный металл.

«Сейчас я открою дверь, — подумал я. — И окажусь в коридоре своей старой квартиры. Увижу обои с противными желтыми цветами. Услышу голос отца из-за газеты. Пахнет будет кашей и… чем-то еще. Чем всегда пахло по утрам».

Это был тест. Самый важный тест в моей жизни. И в смерти. И в чем бы я сейчас ни находился.

Я глубоко вдохнул, повернул ручку и шагнул за порог.

На кухне пахло манной кашей и жареным хлебом. Этот запах ударил меня в нос, как увесистый кулак ностальгии. Я стоял в дверях, как идиот, уставившись на маму. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в том самом старом, цветастом халате, который я, казалось, помнил во всех деталях. Ее волосы, собранные в небрежный пучок, были без единого седого волоска.

Она обернулась, держа в руке сковороду.

— Ну, наконец-то! — сказала она, и на ее лице была знакомая, слегка уставшая улыбка. — Садись, быстро. А то на занятия опоздаешь.

Я молча подошел к столу и сел на свой старый стул. Он тоже скрипел. Все в этом доме скрипело, пахло и выглядело именно так, как должно было. Слишком уж реально для галлюцинации.

На столе лежала газета «Аргументы и Факты», отцовские очки и пачка сахара «Сахар-рафинад», которую я в детстве любил разбирать на кубики.

Из-за газеты на меня уставился отец. Олег Сергеевич. Все такой же суровый, с густыми бровями и короткой стрижкой. Он смотрел на меня своим обычным, оценивающим взглядом.

— Ты чего такой помятый? — спросил он, откладывая газету. — Опять за полночь за этим своим компьютером сидел?

Я не нашел, что ответить. Я просто смотрел на него. На живого, настоящего отца. Не на старика, которому я изредка звонил из своего будущего, чтобы отчитаться о жизни, а на мужчину в расцвете сил, с твердым взглядом и уверенностью в каждом жесте.

— Да нет, все нормально, — наконец выдавил я, и голос мой снова сорвался на фальцет.— Просто… плохо спалось.

— От компьютеров это, — авторитетно заявил отец, возвращаясь к газете. — Излучение. Глаза портятся, сон сбивается. Вот погулял бы лучше на улице, как нормальный человек.

Я молча кивнул, сгребая в тарелку манную кашу, которую в своей предыдущей жизни не ел лет двадцать. Она была такой же противной, как я помнил. Комковатой и слишком сладкой.

Мама села напротив, наливая себе чай.

— Ты уроки на сегодня собрал? — спросила она. — У тебя же сегодня сочинение по литературе у Марьи Ивановной.

Литература. Марья Ивановна. Сочинение по «Преступлению и наказанию». Я все это помнил. Помнил, как получил тройку, потому что написал, что Раскольников был просто социопатом с завышенной самооценкой, а не «жертвой общества». Марья Ивановна, фанатка Достоевского, чуть не разрыдалась от возмущения.

— Собрал, — буркнул я, запивая кашу чаем. Чай был крепким и горьким. Таким, каким его любил отец.

Я сидел и чувствовал, как по мне ползают мурашки. Каждая деталь, каждое слово, каждый запах — все это подтверждало самую безумную из гипотез. Я не сошел с ума. По крайней мере, не в традиционном понимании. Это было реально. Я сидел на кухне своих родителей в 1999 году. В шестнадцатилетнем теле. С памятью и знаниями двадцативосьмилетнего физика, погибшего в результате эксперимента по квантовой телепортации.

Мысль была настолько чудовищной, что мой мозг просто отказался ее полностью осознать. Он работал урывками, выхватывая отдельные детали.

«Итак, — анализировал я, разглядывая узор на пластиковой скатерти. — Факт: я здесь. Факт: у меня есть все воспоминания. Факт: я не понимаю, как и почему. Вопрос: что делать?»

Вариант «продолжить жить жизнью шестнадцатилетнего Макса» казался смехотворным. Сидеть на уроках? Слушать нравоучения отца о вреде компьютеров? Переживать из-за прыщей и взгляда той самой Кати? После того, как я защитил диссертацию? После того, как у меня была своя лаборатория? После того, как я знал, что будет с миром дальше?

Нет. Это было невозможно.

Но и альтернативы я не видел. Подойти и сказать: «Мама, папа, я ваш сын из будущего. Скоро будет террористический акт в Нью-Йорке, потом изобретут айфон, а еще через пару десятков лет человечество будет сидеть по домам из-за пандемии. А еще я знаю, что ты, мама, умрешь от рака, и мы можем это предотвратить, если сейчас же начнем обследоваться».

Меня бы либо сразу отправили к психиатру, либо начали бы крестить усиленными темпами. Ни к чему хорошему это не привело бы.

Я закончил завтрак под оглушительный звон собственных мыслей.

— Я пошел, — сказал я, вставая из-за стола.

— Портфель не забудь! — крикнула мама вслед.

Я вернулся в свою комнату, взял с полки старый, потертый рюкзак, набитый учебниками. Он показался мне невероятно тяжелым. Не физически, а символически. В нем лежала вся моя нынешняя, фальшивая жизнь. Жизнь, в которой я был никем.

Я вышел из квартиры на темную лестничную площадку. Дверь с щелчком захлопнулась за мной. Я стоял один в подъезде, пахнущем кошками и старостью, и пытался понять, что же делать дальше.

Первым делом — школа. Мне нужно было туда идти. Потому что куда еще может пойти шестнадцатилетний парень в восемь утра? Но я знал, что это ненадолго. Я не мог играть по старым правилам. Я был хакером, заброшенным в собственную операционную систему под названием «Прошлое». И моя задача — найти баг, который меня сюда занес. Или, если повезет, научиться этим управлять.

Спускаясь по лестнице, я почувствовал странное, почти инопланетное ощущение в ногах. Они были… легкими. Полными сил. Ни следов вечной усталости от сидячего образа жизни, ни ноющей спины. Это тело было молодым, здоровым, неиспорченным долгими годами стресса, плохого питания и ночных бдений за научными трудами.

«Ну что ж, — подумал я, выходя на улицу и щурясь от непривычно яркого утреннего солнца. — По крайней мере, есть один плюс. С этим телом я могу…»

И тут мою грандиозную мысль прервал резкий, пронзительный звук.

«Тити-тити-тата-тата!»

Мимо меня, громко цокая каблучками, проскакала девчонка лет десяти с огромным бантом на голове. В руках у нее была тамагочи. Она озабоченно тыкала в него кнопками, пытаясь спасти своего пиксельного питомца от голодной смерти.

Я смотрел ей вслед, и во рту у меня пересохло.

Да. Я определенно в аду. Или в раю для ностальгирующих идиотов. Разница, по большому счету, была невелика.

Мне предстоял долгий день в десятом классе. С этим нужно было что-то делать. И очень быстро. Потому что сидеть шесть уроков, слушая, как учительница истории вещает о «светлом будущем», имея в голове знания о том, что будет через двадцать лет, — это было хуже, чем любая квантовая декогеренция.

Я сделал глубокий вдох, пахнущий бензином от проезжающей мимо «девятки», и побрел в сторону школы, чувствуя себя самым одиноким и самым потерянным существом во всей этой странной, застрявшей в прошлом, реальности.

Глава 3: Первый прогон

Если есть на свете что-то более унизительное, чем смерть в собственной лаборатории от рук самодельного ускорителя частиц, то это — возвращение в десятый класс. Стоя перед знакомым фасадом из пожелтевшего кирпича, испещренным граффити, половина из которых уже была замазана злым дворником дядей Колей, я чувствовал себя лабораторной крысой, которую не просто посадили в лабиринт, а поместили в тот самый, старый и дурно пахнущий, из которого она уже сбегала когда-то.

Это был не просто ад. Это был ад с душком. Пахло тут соответствующе — коктейлем из дешевого хлора «Белизны», старой древесины парт, подгоревшей гречневой кашей из столовой и неповторимым ароматом подросткового пота, смешанного с дешевым одеколоном «Саша». Этот букет ударил мне в ноздри, едва я переступил порог, и вызвал не просто дежавю, а целую волну панического, животного ужаса. Мой двадцативосьмилетний мозг, способный оперировать тензорами и кривизной пространства-времени, содрогнулся от осознания, что сейчас ему предстоит шесть часов обрабатывать информацию на уровне «Образ Татьяны Лариной как символ русской души». Это было все равно что запустить суперкомпьютер с супер производительностью на расчет траектории полета мухи. Мухи дохлой.

«Спокойно, Орлов, — пытался я взять себя в руки, пробираясь по бурлящему коридору. — Ты ученый. Собери данные. Проанализируй среду. Возможно, это всего лишь сложная симуляция, порожденная агонизирующим сознанием. Возможно, тебе просто нужно найти точку выхода. Глюк в матрице».

Мысль о том, чтобы найти аварийный люк и вывалиться из этой реальности, казалась мне до боли привлекательной. Оставалось только найти его.

Мой первый урок — литература. Марья Ивановна. Та самая, чей взгляд, полный трагизма и разочарования, я помнил спустя годы. Я зашел в кабинет, пахнущий пылью и застарелым пафосом, и опустился на свою старую парту у окна. На дереве были вырезаны сердца с именами: «Серега + Лена = Любовь». Я прикинул: Серега сейчас работает дальнобойщиком, Лена вышла замуж за риэлтора и растит троих детей. Их любовь благополучно скончалась где-то на втором курсе института.

Рядом со мной с грохотом уселся Серега Петров, он же «Банан». Происхождение клички было туманным. Ходили слухи, что в седьмом классе он на спор съел три банана вместе со шкуркой. Выглядел он соответствующе — длинный, нескладный, с торчащими ушами и вечным выражением легкой обиды на мироздание. Он был продуктом своей среды — старшеклассник, чья крутость измерялась в количестве сигарет, выкуренных в туалете, и громкости отрыжки после стакана «Колы».

— Орлов, че такой зеленый? — тут же впился он в меня, сгребая свой рюкзак с парты. — Опять за своим компом до утра просидел? В «Квейк» резался?

Внутренний я, человек, читавший лекции в МФТИ, смерил его взглядом, полным такого же презрения, какое испытывал к плохо свернутому тензорному уравнению. Но внешний я, шестнадцатилетний Макс, просто вздохнул, ощущая невероятную усталость.

— Нет, Сережа. Я просчитывал возможные последствия нарушения CP-инвариантности в сильном взаимодействии для ранней Вселенной. Засиделся.

Лицо Сереги исказилось, словно он укусил лимон. Он явно ожидал услышать что-то про «Диабло» или, на худой конец, «Сталкер».Хотя нет "Сталкер" вышел позже.

— Че? — выдавил он, морща лоб. — Ты опять про свою физику?

— В некотором роде, — кивнул я. — Но не суть.

— Ага, — просиял он, явно решив, что я просто заумно выразился про игры. — Я так и знал! Ты, ботаник, лучше уроки делай, а то опять МарьИванна тебя к доске вызовет, а ты как всегда мычишь, как корова.

В этот момент что-то во мне щелкнуло. Возможно, это была накопившаяся ярость от абсурда моего положения. Возможно, усталость от бессмысленной борьбы. А возможно, мне стало до смерти интересно — что произойдет, если ткнуть пальцем в эту картонную декорацию? Вызовет ли это системную ошибку? Баг? Синий экран смерти вселенского масштаба?

Я медленно повернулся к нему, откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела, и сказал спокойным, почти дружелюбно-созерцательным тоном:

— Знаешь, Сережа, а ведь у тебя интересная жизненная траектория. Прямо детектив. Прямо «Бриллиантовая рука», только без бриллиантов.

Он насторожился, почуяв неладное, но любопытство пересилило.

— Это как? — недоверчиво буркнул он.

— Ну, смотри, — я сложил руки на груди, как лектор. — Примерно через три года, летом 2002-го, ты уговоришь своего отца купить тебе мопед «Альфа». Не для учебы, конечно, а чтобы катать Танюшку Семенову из 11 «Б». Помнишь, она с такими косами?

Серега невольно кивнул, его глаза расширились.

— Так вот, — продолжал я. — В один прекрасный августовский вечер, пытаясь лихо проскользнуть между двумя «Жигулями» на перекрестке возле рынка, ты не справишься с управлением. Не смертельно, нет. Но перелом ключицы, сломанные ребра, две недели в больнице и такой шрам на боку, что будешь рассказывать,что тебя ножом полосовали. Танюшка, кстати, навещать тебя будет ровно два раза. Потом она встретит парня с настоящим мотоциклом, «Ямахой».

Я сделал паузу, давая информации усвоиться. Лицо Сереги постепенно теряло выражение легкой обиды, сменяясь на полное недоумение и зарождающуюся тревогу.

— Но это, брат, цветочки, — понизил я голос, как бы доверительно. — Ягодки впереди. Лет через десять, в 2015-м, если быть точным, тебя будут знать все алкаши подземного перехода на «Краснопресненской». Стоять будешь с бутылкой портвейна «Агдам», дрожащими руками и бормоча что-то невнятное про несправедливую жизнь и проклятых олигархов. Жена, та самая Танюшка, кстати, которую ты все-таки уговоришь выйти замуж после попойки с ее родителями, выгонит тебя из дома после того, как ты пропьешь свою последнюю зарплату грузчика. Очень, знаешь ли, печальный финал. Я бы на темном пиве экономил. Или на сигаретах. Или, в идеале, на мозговой активности.

В классе, который никогда не был тихим, воцарилась гробовая тишина. Слышно было, как за окном скрипит флюгер на спортзале и где-то далеко лает собака. Серега «Банан» сидел, и его лицо было похоже на экран старого телевизора с бегущей строкой. Сначала — статическое непонимание. Потом — медленное, мучительное осознание. И наконец — чистая, неконтролируемая ярость. Аппарат для обработки оскорблений в его голове явно перегрелся и пошел в разнос.

— Ты… Ты что, блин, несёшь, урод?! — он вскочил так резко, что его стул с грохотом отъехал назад и ударился о парту сзади. Учебники посыпались на пол. Его кулаки сжались. — Я тебе сейчас всю эту твою умную рожу…

«Ну вот, — с холодным удовлетворением подумал я. — Реакция есть. Система отвечает на внешнее воздействие. Эксперимент можно считать удачным. Наблюдаем фазовый переход из состояния «спокойного идиотизма» в состояние «агрессивного кретинизма»».

— Я не оскорбляю тебя, Сергей, — ответил я, все еще не вставая, что, видимо, выводило его еще больше. — Я просто озвучиваю наиболее вероятный сценарий, основанный на экстраполяции твоего текущего поведения. Твоя жизненная траектория, если выражаться научным языком, ведет к локальному минимуму функции твоего потенциального счастья. Это математика, брат. Она неумолима.

Он не понял ни слова после «озвучиваю». С громким, хриплым воплем, больше похожим на звук запускаемого трактора, он ринулся на меня.

Я, конечно, мог бы дать сдачи. В своей прошлой жизни я, хоть и без фанатизма, посещал спортзал и знал основы самообороны. Но это тело — шестнадцатилетнее, тощее, неспортивное — не имело ни мышечной памяти, ни нужных рефлексов. К тому же, часть моего сознания, преданная науке, с интересом наблюдала: что будет, если здесь и сейчас принять физический удар? Вызовет ли это откат системы? Принудительную перезагрузку?

Удар пришелся в челюсть. Это было больно. Очень. Не та абстрактная боль от распада на элементарные частицы, а самая что ни на есть конкретная, смачная, костная боль. В глазах вспыхнул настоящий фейерверк — не квантовый, а самый обычный, из искр и черных точек. Я вместе со стулом грохнулся на линолеум, чувствуя, как по губе разливается теплая, соленая кровь.

— Встал, падла! — орал Серега, вздыбившись надо мной, его лицо было искажено гримасой первобытной ярости.

Вокруг нас сформировался классический школьный круг: одни с диким азартом кричали «Мочи его!» и «Давай, Банан!», другие снимали на первые, допотопные сотовые телефоны (у кого они были), третьи с испугом и любопытством пялились. Я лежал и чувствовал себя главным экспонатом на выставке «Дикость русской провинциальной школы в ее естественной среде обитания».

И тут, как в плохой пьесе, в кабинете появилась Марья Ивановна. Она замерла на пороге, уставившись на нас с выражением, в котором смешались ужас, профессиональное отчаяние и, мне показалось, легкое любопытство.

— Сергей Петров! Немедленно прекратить это безобразие! — закричала она таким пронзительным сопрано, что у меня, уже лежащего на полу, заложило уши. — Сию же минуту выйди из класса! К директору! А ты, Орлов… — ее взгляд упал на меня, и в нем заплясали знакомые огоньки разочарования. — Встань. И умойся. И будь добр, объясни, что это было.

Серегу, бормочущего что-то нечленораздельное про «умников» и «свою рожу», под белые ручки увел завуч, появившийся из ниоткуда с точностью слуги графа Дракулы. Я поднялся, потирая распухающую щеку, и, пошатываясь, побрел к умывальникам в коридоре.

Смотрю в заляпанное зеркало — фингал будет знатный, сине-фиолетовый, с переходом в желто-зеленый. Настоящее произведение искусства. «Отличное начало дня, Орлов, — подумал я. — Ты не только не нашел способ вернуться домой, но и заработал себе репутацию шизофреника-провокатора».

«Так, — анализировал я, сплевывая в раковину розоватую слюну. — Физическое насилие как способ провокации системы работает. Но процесс слишком медленный, болезненный и непредсказуемый. Вызвать системный сбой не удалось. Требуется более радикальный и контролируемый метод».

Мысль, которая витала в воздухе с самого моего пробуждения, наконец оформилась в четкий, безупречный с точки зрения логики план. Формула «Смерть = Перезагрузка» все еще казалась мне единственно верной. Если это сон — я проснусь от шока. Если это кома — возможно, встряска выбросит меня из нее. Если это чертов «хронодром», то, по логике компьютерной игры, смерть должна отправить меня на чекпоинт. И этот чекпоинт, я был почти уверен, должен быть в другой, более поздней точке моей жизни.Желательно на работе,или хотя бы в больнице после моего неудачного эксперимента.

План был прост и элегантен, как E=mc². Нужно спрыгнуть со второго этажа. Высота — примерно пять метров. Для молодого, здорового тела — травматично, но не смертельно. Сломаешь ногу, руку, заработаешь сотрясение. Идеальный способ «сбросить» систему, не рискуя окончательным дауншифтингом в небытие. Потому что умирать по-настоящему, даже в виртуальности, как-то не улыбалось. Вдруг там, после финального тира, нет ничего? А мне еще сестру Лену нужно было найти. Ту самую, из-за которой…

Мысль о Лене на мгновение отвлекла меня, но я отогнал ее. Сначала — тест. Контролируемый эксперимент.

Как только прозвенел долгожданный звонок, я, не мешкая, рванул из класса. Мне нужно было сделать это быстро, пока не остыл решительный настрой и пока меня не вызвали к директору для разборок. Я поднялся на второй этаж и прошел к его концу, где царило царство забвения — рядом с запасным выходом, который всегда был на замке, и кабинетом труда, пахнущим стружкой и несбывшимися надеждами. Там было большое, грязное окно, из которого открывался вид на задний двор школы — на асфальтированную площадку для линеек и аккуратные, подстриженные кусты сирени под ним. Они выглядели достаточно мягкими.

Я подошел к окну. Оно было старым, деревянным, с тугими чугунными шпингалетами, покрашенными в семь слоев масляной краской. Я с трудом отодрал их, царапая пальцы. Сердце колотилось, выдавая нервную дрожь, которую мой разум упорно игнорировал.

«Это не самоубийство, — повторял я себе как мантру. — Это жесткая перезагрузка. Системный сброс. Как кнопка Reset на системнике».

Я оглянулся. Коридор был пуст. Идеально. Я распахнул окно. В него ворвался поток свежего воздуха, пахнущего пыльцой, асфальтом и далеким дымом костра. Я забрался на широкий подоконник, ухватившись за раму. Высота снизу уже не казалась такой уж безобидной. Асфальт выглядел твердым и недружелюбным.

«Главное — приземлиться на ноги, сгруппироваться, перекатиться, — лихорадочно вспоминал я скудные знания из курса ОБЖ. — Как десантник. Как герой боевика. Как кошка. Легко».

Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом для решающего прыжка. И в этот самый, чертов самый момент, за спиной у меня раздался тонкий, испуганный, но до боли знакомый голос:

— Макс! Стой! Что ты делаешь?!

Я обернулся, потеряв на мгновение равновесие. В конце коридора стояла Катя. Та самая рыжая Катя из параллельного класса, в которую я был по-дурацки, по-щенячьи влюблен все последние полгода. Она стояла, прижимая к груду стопку учебников, и ее глаза были круглыми от ужаса. На ее лице было такое искреннее, неподдельное недоумение и страх, что моя решимость на мгновение дрогнула. Это была не абстрактная система, это была живая девочка, которая, казалось, волновалась за меня.

И это мгновение стало роковым.

Мой левый ботинок, потертый, на абсолютно лысой и скользкой подошве, соскользнул с края подоконника, который кто-то из уборщиц, видимо, только что помыл. Я не прыгнул. Я просто неуклюже, по-медвежьи, полетел вниз, кубарем, полностью потеряв и группировку, и достоинство.

Полет показался вечностью. Я успел подумать, что ветер в лицо приятно бьется, и что Катя действительно очень красивая, даже когда кричит от страха. Я успел заметить, что кусты сирени вблизи выглядят какими-то колючими и не такими уж пушистыми. Я успел осознать всю идиотскую, кинокомедийную нелепость своей смерти. Не в ослепительном пламени квантового коллапса, не во имя науки, а на заднем дворе обычной школы, из-за скользкого подоконника, дурацких ботинок и девочки, которая в итоге все равно предпочтет меня парню с мопедом.

Я не долетел до относительно мягких кустов. Моя траектория, заданная нелепым соскальзыванием, прервалась о бетонный выступ крыши первого этажа, который я в своем гениальном плане как-то упустил из виду. Я ударился об него ребрами.

Боль была жуткой. Короткой, яркой и очень громкой внутри моего тела. Я услышал тот самый, тошнотворный хруст, похожий на то, как ломают сухие ветки для костра. Потом мое тело, по неумолимой воле законов Ньютона, которые я так любил и которые теперь так подло меня предали, отрикошетило от выступа и полетело дальше, вниз, на серый, утрамбованный асфальт дорожки.

Второй удар пришелся затылком о острый гранитный бордюр.

Темнота наступила мгновенно. Она не была похожа на ту, белую, всепоглощающую пустоту из лаборатории. Эта была черной, тяжелой, бархатной и абсолютно безразличной. Как выключение рубильника в подвале. Без всякого «Кто там?» и «Подождите!».

Последнее, что пронеслось в угасающем сознании, был не образ матери, не сестры, а горькая, оскорбительная мысль:

«Какой же я круглый, безнадежный идиот. Нельзя доверять расчеты по преодолению гравитационного потенциала шестнадцатилетнему телу с низким коэффициентом трения. Надо было проверить состояние подошвы… Эх…»

А потом не стало ничего. Снова. Только на этот раз с предварительным, очень дурацким представлением.

Глава 4: Новая загрузка: 2005

Тьма, в которую я погрузился после дружеского рукопожатия с гранитным бордюром, была иной. Не бархатной и безразличной, как в прошлый раз, а больше похожей на тяжелый, пропитанный смолой войлок. Я не плыл в небытии, я тонул в чем-то плотном и вязком, как в чане с несвежим пивом.

Пивом… Откуда взялся этот запах? Он витал в самом нутре этого липкого мрака, навязчивый и знакомый до тошноты. Запах дешевого солода, прокисших дрожжей и чьей-то беспечной юности. «Ядреная бомба», если быть точным. Напиток, который в мои студенческие годы считался эталоном соотношения цены и скорости отключения сознания.

К этому дурманящему аромату примешивались и другие, не менее красноречивые: затхлая пыль набитой под завязку комнаты, сладковатый дух немытых носков, едкая нота перегара, идущая от меня самого, и какой-то призрачный шлейф дешевого одеколона, который мы в свое время окрестили «Поцелуй таксиста».

Мой мозг, тот самый, что привык оперировать категориями вроде «квантовая суперпозиция» и «нелокальность», с отвращением констатировал: «Окружающая среда: общага. Период: вероятно, студенчество. Уровень угрозы: критический для обонятельных рецепторов».

Я все еще был в процессе загрузки. Мое сознание, как тормознувший видюшник, медленно прорисовывало картинку. Сначала тактильные ощущения. Я лежал на чем-то жестком, упругом и безбожно скрипучем. Пружины впивались в спину с садистским упоением. Под головой — не подушка, а некий валик, по плотности и запаху напоминающий тряпку, которой мыли пол в столовой.

Потом подключился слух. Хриплое, прерывистое посапывание справа. Ронк, достойный спящего бегемота, слева. Где-то за тонкой, как папиросная бумага, стеной — приглушенные стоны и ритмичный скрип кровати, сопровождаемые восторженными возгласами.

И самый главный звук — настойчивый, как долбежка дятла.

— Орлов! Макс! Ну блин, просыпайся же, мудила!

Чья-то рука трясла меня за плечо. Нежно, как отбойный молоток. Я мысленно поблагодарил того анонимного гения, кто изобрел матерные местоимения — они придали обращению какой-то особый, душевный оттенок.

С огромным трудом, словно поднимая бетонную плиту век, я разлепил глаза. Картинка плыла, как в дурном трипе, но постепенно фокусировалась.

Надо мной склонилось лицо. Молодое, румяное, с парой прыщей на лбу и щетиной, растущая такими же островками, как мои познания в искусстве. Широкая, глуповатая улыбка. И самые главные — глаза. Глаза, в которых читалась смесь искреннего беспокойства и желания поскорее начать день, потому что «сегодня же пары!».

Я знал это лицо. Это был Слава, он же «Колобок». Мой друг. Вернее, мой бывший друг. Мы вместе поступали, вместе пили первую «Ядреную бомбу», вместе пытались закосить от военки. А потом, лет через пять после универа, мы разругались в хлам из-за какой-то ерунды, связанной с деньгами. Он считал, что я должен был ему тысяч десять за старый монитор, а я считал, что этот монитор сам должен мне деньги за моральный ущерб, причиненный его мерцанием. В общем, типичная мужская дружба, закончившаяся типичной мужской же глупостью.

И сейчас он был здесь. Молодой, неиспорченный будущими финансовыми претензиями, и тряс меня за плечо, как грушу.

— Ну наконец-то! — обрадовался он, прекращая тряску. — Думал, ты в кому впал после вчерашнего. Вставай, проспим пары! Сегодня же «Сопромат» у Черта!

«Сопромат». «Черт». Проклятие первого курса. Преподаватель, которого звали Петр Ильич, но все звали Чертом за его сатанинскую способность валить на экзаменах даже самых прокачанных ботаников. А я… я должен был на него идти.

Последние обрывки сна рассеялись, как дым. Я резко сел, вернее, попытался это сделать. Голова отозвалась волной тошнотворной боли, похмельной и очень, очень реальной. Я застонал.

— Вот, выпей, — Слава сунул мне в руку пластиковую бутылку с мутной жидкостью. — Рассол. Баба Люда из 503-й дала. Говорит, лучше «Антипохмелина».

Я машинально отхлебнул. Кисло-соленая влага обожгла горло, но голова действительно прояснилась. Я огляделся.

Комната. Общежитие. Легендарная комната на троих. Двадцать пятый номер. Я был на своей койке, нижнем ярусе. Над мной, на втором этаже, храпел наш третий сосед, Дима-«Бульдозер», чье имя говорило само за себя. Справа — Славино место, заваленное дисками с пиратскими играми и футболками с символикой каких-то рок групп. Слева — моя территория.

И тут мое сердце, которое только начало успокаиваться, снова провалилось куда-то в пятки, проломив по пути несколько этажей.

На столе, заваленном пустыми бутылками от «Бомбы», пачками «Беломора» и крошками от чипсов, стоял календарь. Бумажный, от какого-то местного шиномонтажа. Большая, жирная цифра: «2005». Апрель.

Я не просто проснулся. Я не пришел в себя после падения. Я не очнулся в больнице. Я… загрузился. В другом месте. В другом времени.

Память, как лавина, обрушилась на меня. Лаборатория. Взрыв. Белизна. 1999 год. Школа. Серега «Банан». Прыжок с окна… нет, не прыжок, а дурацкое соскальзывание. Удар. Темнота.

И теперь — 2005. Общага. Третий курс. Мне…двадцать два.

— Ты чего остолбенел? — поинтересовался Слава, уже натягивая на себя растянутую футболку с полустершимся Че Геварой. — С похмелухи глючит? Или тебе Катька опять что-то нашептала вчера? Я же говорил, не связывайся с ней, у нее взгляд какой-то неадекватный.

Катька. Катя из параллельной группы. Не та рыжая школьная Катя, а другая, с глазами цвета зимнего неба и склонностью к драматическим сценам. Я и с ней в итоге разругался. Кажется, это у меня такой талант — рушить отношения с людьми, прежде чем они успеют стать по-настоящему ценными.

Но сейчас было не до Катьки. Во рту пересохло, и дело было не в похмелье. Я поднял руки — свои руки. Они были все еще молодыми, но уже не такими худыми, как в шестнадцать. Появилась какая-то мышечная масса, следы нерегулярных походов в качалку. На указательном пальце правой руки — желтое пятно. От дешевых пачек «Явы», которую я тогда курил.

Это было не сон. Слишком уж все было детализировано. Слишком… тактильно. Я чувствовал каждую пружину, впивающуюся в мой позвоночник, каждую молекулу перегара в своем дыхании, липкий след от пролитого пива на полу.

— Слава, — голос мой прозвучал хрипло и неестественно спокойно для только что очнувшегося студента. — Какой сегодня год?

Слава перестал натягивать джинсы и уставился на меня как на идиота. Его лицо выражало всю гамму эмоций от «он прикалывается» до «надо срочно звать санитаров».

— Ты чего, батан, совсем охренел? — спросил он с неподдельным интересом. — Две тысячи пятый. Апрель. Восьмое число. Вторник. Среда была бы лучше, но судьба, как всегда, подкинула нам понедельник и вторник. Вставай, а то к Черту опоздаем.

Две тысячи пятый. Шесть лет разницы с прошлым… сеансом? Загрузкой? Я умер в школе в 1999-м и проснулся здесь, в 2005-м. Пропущено шесть лет моей биографии. Шесть лет, которые я, если верить памяти, уже прожил. Окончание школы. Поступление в политех. Первая сессия. Первые попойки. Первые серьезные отношения… которые благополучно развалились.

Мысль была настолько чудовищной, что мой мозг, привыкший к жестким рамкам причинно-следственных связей, на мгновение завис, как Windows 98 при попытке запустить современную игрушку.

Это не было простым перемещением в прошлое. Это была система. Смерть = Перезагрузка. Но не в той же точке, а в случайной. Или не совсем случайной? В прошлый раз я умер в школе и загрузился в школе, только на шесть лет позже. А теперь, умерев в школе, я загрузился в универе. Логику пока уловить было невозможно. Требовались данные. Много данных.

— Ладно, сиди, больной, — Слава махнул рукой, наконец-таки втиснув себя в джинсы. — Я пока сбегаю, бутеров куплю. А ты приходи в чувство. И зажуй чем нибудь, а то от тебя разит, как от пивного цеха.

Он выскочил из комнаты, оставив меня наедине с храпящим Бульдозером и моими чудовищными догадками.

Я медленно поднялся с кровати. Ноги подкосились, и я едва удержался, ухватившись за стеллаж, заваленный книгами. «Сопротивление материалов», «Высшая математика», «Философия» — все в потрепанных обложках, с закладками-чертежами. Я потрогал корешок «Сопромата». Настоящий. Шершавый.

Я подошел к маленькому, заляпанному зеркалу, висевшему на двери шкафа. В нем на меня смотрел я . Все еще немного юный, но уже не тот долговязый подросток. Черты лица стали тверже, появилась первая, редкая щетина. Волосы — короткие, выгоревшие на весеннем солнце. В глазах… в глазах был не юношеский максимализм, а усталость и недоумение сорокодвухлетнего мужчины, запертого в теле студента. И легкий, едва уловимый оттенок паники.

— Так, — прошептал я своему отражению. — Гипотеза номер один — «шизофрения» — окончательно отправляется в мусорную корзину, вместе с теорией плоской Земли и полезностью гомеопатии. Гипотеза номер два — «перемещение во времени» — получает мощнейшее подтверждение, но с серьезной поправкой. Это не линейное путешествие. Это… последовательная реинкарнация в рамках собственной биографии. По какому принципу? Хрен его знает. Но факт налицо. Я умер. И я здесь.

Осознание было горьким, как тот самый рассол. Я не просто попал в прошлое. Я был заключен в нем. В петле своих собственных воспоминаний. И смерть, судя по всему, была не концом, а лишь способом перемещения между уровнями этой гигантской, личной «Матрицы».

Меня охватил леденящий ужас. Что, если это вечно? Что, если я обречен умирать снова и снова, проходя бесконечный квест по своей жизни? Буду ли я в следующий раз загружен в детский сад? Или в момент своей первой робкой попытки поцеловать девочку? А может, в день похорон матери? Мысль о том, чтобы пережить это снова, с полным осознанием происходящего, была хуже любой физической боли.

Я схватился за голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Нужно было успокоиться. Дышать. Наблюдать. Анализировать. Я — ученый, черт возьми! Для меня не должно быть необъяснимых явлений, есть только недостаток данных.

Я окинул взглядом комнату. Мой взгляд упал на старый, потрепанный ноутбук, гордо именуемый «IBM ThinkPad». Он был толстым, тяжелым, с крошечным экраном, но для 2005 года — настоящий артефакт из будущего. Я рванулся к нему, сгреб его со стола, отшвырнув пустые бутылки. Включил.

Жду. Жду. Слышен довольный гул кулера и щелчки жесткого диска. Наконец, загрузилась операционка. Windows XP. Зеленые холмы и синее небо. Иконки — «Мой компьютер», «Корзина», «Мойши Стэйшн»… и папка «Учеба».

Я открыл ее. Лекции. Лабы. И… папка «Фоточки». Я щелкнул по ней с каким-то болезненным любопытством. Внутри — снимки с первой вечеринки в общаге. Я там, молодой и глупый, с бутылкой «Балтики» в руке, обнимаю Славу. Рядом — та самая Катька, смотрит на меня с обожанием, которое я тогда, в своей юношеской слепоте, принял за должное. На другом фото — мы всей толпой поем под гитару во дворе общаги. Ночь, костер, дурацкие улыбки.

Эти фотографии были не просто картинками. Это были свидетельства. Доказательства того, что эти шесть лет действительно были. Я их прожил. А теперь проживаю заново. С полным багажом знаний о том, чем все это кончится. Со знанием, что Слава и я разругаемся. Что с Катькой мы расстанемся. Что «Черт» в итоге все-таки завалит меня на экзамене, и я буду его пересдавать все лето.

Знание было не благом, а проклятием. Оно делало меня актером на сцене, где я знал все реплики и все повороты сюжета, но не мог отступить от сценария. Или… мог?

Мысль ударила меня, как током. А что, если могу? В прошлый раз, в 1999-м, я действовал как идиот. Пытался спровоцировать систему, вел себя как клоун. Но я не пытался ничего изменить по-настоящему. Я лишь тестировал границы. А что, если эти границы можно сдвинуть?

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от страха. От возбуждения. Да, ситуация была хуже некуда. Я был заперт в аду собственного прошлого. Но у меня было оружие. Знание. Я знал будущее. Не абстрактное будущее человечества, а свое собственное, детальное, вплоть до мелочей.

Я знал, что через месяц Слава познакомится с той самой девушкой Олей, из-за которой у нас начнутся первые трения. Я знал, что через два месяца «Черт» даст на контрольной именно ту задачу, с которой я не справлюсь. Я знал, что Катька начнет ревновать меня к той самой блондинке с физфака, и не без оснований, надо сказать.

Я мог все это изменить.

План начал формироваться в моей голове, хаотичный, но полный дерзости. Если смерть — это способ перемещения, то, возможно, цель всего этого — не просто мучить меня, а дать шанс. Шанс все исправить. Пройти жизнь заново, но без тех ошибок, которые привели меня к одинокой смерти в лаборатории в двадцать восемь лет.

Но сначала нужно было понять правила. Нужно было вести записи. Найти закономерность. Почему я оказался именно в 2005-м? Была ли какая-то связь между моей смертью в 1999-м и этой загрузкой?

Я лихорадочно огляделся в поисках ручки и бумаги. Нашел завалявшуюся на столе зачетку и старую, исписанную тетрадь для конспектов. На обратной стороне чистого листа я вывел заглавными буквами:

«ДНЕВНИК ХРОНОДРОМА. ЭКСПЕРИМЕНТ 1.»

Подумал, и добавил:

«Или записки сумасшедшего физика. На ваше усмотрение.»

И начал писать. Подробно. Дата и обстоятельства первой смерти (лаборатория, 2025 г.). Дата и обстоятельства «загрузки» (1999 г., комната). Мои действия в 1999 г. Дата и обстоятельства второй смерти (школа, падение с окна). И, наконец, текущая точка — 2005 г., общага.

Я выписал все, что помнил. Все ключевые точки своей жизни между 1999 и 2005 годами. Все, что могло бы быть связано.

И чем больше я писал, тем четче становилась ужасающая правда. Это не был сон. Это не было галлюцинацией. Это была система. Жесткая, неумолимая и пока непонятная. Игра, в которую я был втянут против своей воли. Игра, где фишками были мои жизни, а ходы совершались с помощью собственной смерти.

Я откинулся на спинку стула, испытывая странную смесь отчаяния и азарта. Ладно, Вселенная. Ты поймала меня в ловушку. Ты сделала меня подопытным кроликом в моем личном временном парадоксе. Но у тебя есть одна проблема.

Я не просто кролик. Я — тот, кто читал правила, прежде чем сесть играть. И я собираюсь их изучить. Понять. И, может быть, даже обойти.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Слава с пакетом в руках.

— Ну что, воскрес? — весело крикнул он. — Держи, лечись! — он швырнул мне в руки сверток с двумя бутерами, от которых пахло колбасой и свежестью.

Я поймал его, глядя на Славу. На моего друга. Которого я еще не предал, с которым еще не разругался. Который был здесь, живой и настоящий.

— Слав, — сказал я, и в голосе моем прозвучала неподдельная, почти истерическая решимость. — Сегодня мы идем на «Сопромат».

— Ну конечно, идем, — удивился он. — А куда мы еще денемся?

— Нет, ты не понял, — я откусил огромный кусок бутера и встал, чувствуя, как адреналин прогоняет последствия похмелья. — Мы идем на «Сопромат». И мы его сделаем. Мы сделаем так, что сам «Черт» нам аплодировать будет.

Слава уставился на меня как на пришельца.

— Ты точно в порядке? Может, тебе еще рассолу?

— Я никогда не был в таком порядке, — честно ответил я, доедая бутерброд. — Просто я наконец-то понял, как тут все устроено.

Я не знал, куда приведет меня следующий шаг. Но я знал одно: сидеть сложа руки и плыть по течению своей испорченной временной линии я больше не собирался.

Игра началась. И я, Макс Орлов, физик-циник и профессиональный хронобродяга, намеревался в ней победить. Или, по крайней мере, добраться до следующих уровней с наименьшими потерями. А для начала — нужно было пережить «Сопромат». И, возможно, переписать один маленький, но такой досадный, провал на контрольной.

В конце концов, какая разница, в каком году ты живешь, если у тебя в руках есть чертов спасительный бутерброд и знание того, какую именно задачу тебе зададут через три часа?

Глава 5: Рождение гипотезы

Если и есть на свете чувство, способное хотя бы на минуту заставить тебя забыть, что ты — подопытный кролик в лабиринте собственного прошлого, так это сладкий, пьянящий вкус маленькой, но убедительной победы. Особенно когда эта победа одержана над существом, которое в твоей личной мифологии занимало место где-то между Ктулху и осьминогом-предсказателем Паулем, только зловредным и с зачёткой вместо хрустального шара.

Пётр Ильич, он же «Чёрт», сидел за своим столом, и его лицо, обычно напоминавшее гранитную глыбу, слегка подтаяло, обнажив нечто, отдалённо похожее на человеческую эмоцию. Не на улыбку, боже упаси. Скорее на удивлённое недоумение, как у кота, которому показали сальто-мортале.

— Орлов, — произнёс он своим скрипучим голосом, перелистывая мою зачётку. В ней уже красовалась жирная, почти вызывающая «четвёрка». — Подход… нестандартный. Решение задачи номер три… я бы сказал, изящное. Хотя и с допущениями, которые в программе не проходятся.

Я стоял перед ним, стараясь придать своему восемнадцатилетнему лицу выражение скромной уверенности. Внутренне же я ликовал. Задача №3, та самая, что когда-то, в моей изначальной жизни, поставила на мне жирный крест и отправила на пересдачу, была решена с применением метода, который я узнал лишь на третьем курсе от одного заезжего немецкого профессора. Я просто слегка опередил время. Всего-то на пару лет. Как будто сжульничал на экзамене, подсмотрев ответы у своего будущего «я».

«Допущения, не проходимые в программе»? Конечно! Это были не допущения, а квантовый скачок через пару академических семестров, вот что это было!

— Старался, Пётр Ильич, — выдавил я, изображая почтительность. — Просто углублённо изучал материал.

«Чёрт» прищурился, и его взгляд, обычно буравящий и подозрительный, на мгновение смягчился.

— Углублённо… — протянул он. — Это похвально. Но не зазнавайся. Математика — дама строгая. Одна ошибка в расчётах на прочность моста, и вся твоя «изящность» полетит в тартарары вместе с этим мостом и пассажирами. Изыди.

Последнее слово прозвучало как благословение и отпущение грехов одновременно. Я кивнул, сгрёб свою зачётку и почти выпорхнул из аудитории. Сердце колотилось, как сумасшедшее, но теперь не от страха, а от восторга. Воздух в коридоре, пахнущий старыми книгами, мелом и чьими-то дешёвыми духами, показался мне нектаром свободы.

Я изменил прошлое. Не глобально, не взорвав Берлинскую стену и не предотвратив одиннадцатое сентября, а крошечно, точечно, как ювелир, исправляющий дефект в микросхеме. Но для меня это было круче, чем полёт на Марс. Я, Макс Орлов, своей собственной рукой сдвинул камушек с горы под названием «Судьба». И лавины не последовало. Небеса не разверзлись, земля не треснула. Просто в моей зачётке вместо позорной «двойки» стояла твёрдая «четвёрка». И это значило, что всё лето передо мной было не мрачной перспективой зубрёжки «Сопромата» под улюлюканье комаров, а сияющей далью возможностей. Я вырвал из пасти временного парадокса целых три месяца жизни!

Это была не просто удача. Это было доказательство. Подтверждение гипотезы, которая начала вызревать в моём мозгу, пока я пьяным взором смотрел на потолок общаги. Система была гибкой. Её можно было менять. Возможно, для этого и нужны были все эти прыжки — не просто бессмысленное мытарство, а шанс всё исправить. Своего рода квест «Найди и устрани баг».

Я почти бежал по коридору, и каждый встречный однокурсник казался мне братом по разуму, каждое объявление на стене — одой человеческой гениальности. Даже вездесущий агитплакат «Курение — яд!» выглядел как дружелюбный совет, а не как угроза.

— Орлов! Ну как? — из-за угла вынырнул Слава, его лицо было бледным от сопереживания. — Жив? Не съел тебя?

Я молча, с пафосом фокусника, достающего из шляпы не кролика, а слона, протянул ему раскрытую зачётку.

Слава уставился на оценку, его глаза полезли на лоб.

— Ты чего… как?.. — он тыкал пальцем в цифру, словно боясь, что она смажется. — Он тебе… поставил? Сам Черток? Не спутал тебя с кем-то? Может, у него сегодня инсульт?

— Никакого инсульта, — величественно ответил я. — Вселенная, друг мой, просто наконец-то выровняла свою кривизну в мою пользу. А теперь давай-ка по-быстрому организуем небольшой, но интенсивный терапевтический банкет. Мой организм, перенёсший сегодня квантовый скачок через пространство экзаменационных билетов, требует компенсации в жидком виде.

Слава, всё ещё не веря своим глазам, наконец разразился широкой, идиотской улыбкой.

— Блин, Макс! Да ты гений! Я же говорил! Я всегда в тебя верил! — он схватил меня в охапку и принялся трясти, чуть не срывая с меня небогатые одежды. — «Ядрёная бомба» плачет! Пиво «Охота» стонет! Они все сегодня будут наши!

Вечер во дворе общаги превратился в нечто сюрреалистичное. Кто-то догадался развести костёр в старой, ржавой бочке, отчего всё вокруг заволокло дымом, пахнущим горелым пластиком и весенней свободой. Пахло ещё жареной на костре картошкой, дешёвым вином, дымом «Мальборо» и всеобщей, неподдельной радостью. Где-то кто-то пытался играть на гитаре, но помнил только три аккорда и припев «Группа крови...». Звук сливался с общим гомоном, криками, смехом и звоном бутылок.

Я был в центре этого хаоса. Царь и бог, триумфатор, победивший Зверя. Ко мне подходили, хлопали по плечу, подливали в пластиковый стакан бог знает чего, требовали рассказать, как я умудрился провести самого Чёрта. Я отшучивался, сочинял небылицы про гипноз и шантаж компроматом, и сам почти начинал верить в эту легенду. Алкоголь делал своё дело, размывая острые углы парадоксов и смазывая границу между реальностями. Было тепло, шумно и… нормально. По-человечески нормально. Я почти забыл, что я — хронобродяга, застрявший в теле первокурсника. Я был просто Максом, который сдал сложный экзамен и теперь празднует это с друзьями.

И среди этого веселья была она. Катя.

Она пришла позже всех, когда хаос достиг уже апогея. Стояла на краю света от костра, в простеньком синем платьице, которое делало её глаза ещё более зимними, и смотрела на меня с той самой смесью восхищения и лёгкой обиды, которую я помнил до мельчайших деталей. В моей изначальной временной линии эта обида вскоре переросла в нечто большее, и в итоге мы разошлись, оставив друг в друге пару незаживающих царапин на душе.

— Ну, герой, — сказала она, подходя. В её голосе звучала игривая укоризна. — Весь факультет только и говорит, что Орлов победил сатану. А меня даже не позвал разделить триумф?

— Ты сама как пиявка на рану нашла меня, — бормотал я уже заплетающимся языком, наливая ей в стакан вина сомнительного цвета из трёхлитровой банки, которую кто-то притащил из комнаты. — Я тебе мысленно сигналил. На волне 433 мегагерц.

Она фыркнула, но взяла стакан. Её пальцы слегка коснулись моих, и по спине пробежал разряд. Глупо, по-юношески, но чертовски приятно. Алкоголь и эйфория делали своё дело.

— Дурак, — сказала она, но в её глазах плясали чертики.

Мы болтали, смеялись, грелись у дымной бочки. Она рассказывала про свою ссору с подругой, я изображал из себя важную птицу, только что вернувшуюся с фронтов науки. Воздух был густым, тёплым и беспечным. Слава, Бульдозер и остальная компания постепенно растворялись в хмельном мареве, становясь просто частью шумного фона.

В какой-то момент Катя оказалась рядом, её плечо касалось моего. Она что-то шептала мне на ухо, её дыхание пахло вином и мятной жвачкой. Я обнял её за талию, чувствуя, как алкогольная пелена застилает мир мягким, розовым туманом. В этой версии реальности, в этом исправленном моменте, всё было проще. Не было груза будущих ссор, не было знания о том, что она назовёт меня холодным и ненастоящим. Была только она, тёплая и живая, и моё внезапное, острое желание закрепить эту победу, этот сдвиг реальности, чем-то ощутимым. Осязаемым. Как, например, её поцелуем.

— Пойдём, — прошептала она, и её глаза блестели в отсветах костра. — Наверх. Здесь уже… шумно.

Я кивнул, голова была тяжёлой и лёгкой одновременно. Мы, пошатываясь, оторвались от компании, которая нас уже почти не замечала, и побрели к подъезду. Никто не окликнул, не попытался удержать. Все были слишком поглощены собственным весельем. Мы поднялись по скрипучей лестнице и добрались до моей комнаты. Я, торжествуя и предвкушая, повернул ручку.

Комната была пуста. Тихая, тёмная, пропахшая затхлостью, старыми носками и слабым отголоском вчерашнего перегара. Идеальный вакуум после уличной бури. Все были ещё внизу, у костра.

— Ух, — выдохнула Катя, входя первой и включая свет. — Наконец-то тишина.

Она обернулась ко мне, её щёки порозовели от вина и ночного воздуха. Я запер дверь на щеколду, и этот щелчок прозвучал как начало чего-то нового. Она подошла ко мне, положила руки мне на плечи.

— Ну, герой, — снова сказала она, но теперь в её голосе не было укоризны, только тёплый, обещающий шёпот. — Покажи, что ты победил не только на экзамене.

И она поцеловала меня. Это был не нежный, робкий поцелуй, а жадный, властный, полный того самого желания, что копилось весь вечер. Алкоголь ударил в голову с новой силой, смешиваясь с адреналином от победы и теперь ещё с этим. Мир сузился до тёмной комнаты, скрипучей койки и её губ.

Мы повалились на кровать. Пружины взвыли жалобной песней. Она оказалась сверху, её руки упёрлись в матрас по бокам от моей головы.

— Тише, — прошептала она, и её пальцы принялись расстёгивать пуговицы на её же платье. — Теперь ты мой.

Я лежал, глядя в её лицо, на её полуоткрытые губы, и пытался сосредоточиться. Но алкоголь делал своё чёрное дело. В глазах двоилось. От её духов, от перегара, от всеобщего головокружения. Я зажмурился, пытаясь прогнать этот хмельной туман.

А когда открыл, то увидел Его.

Прямо за Катей, в самом углу комнаты, там, где тень от шкафа ложилась особенно густо, стоял Он. Высокий, недвижимый. На Нём было бежевое пальто, которое я мельком видел в толпе в своей предыдущей жизни. Лица не было. Вернее, оно было, но размытое, как на старом, испорченном кадре плёнки, как будто кто-то взял ластик и стёр черты, оставив лишь бледное, невыразительное пятно. Он просто стоял и смотрел на меня. Я не видел Его глаз, но чувствовал Его взгляд. Он был тяжёлым, леденящим, пронизывающим насквозь.

Весь хмель разом вышибло из головы, как ударом приклада. По телу пробежали ледяные мурашки. Сердце не заколотилось, нет — оно просто остановилось, замерло в ледяном ужасе.

— Катя… — хрипло прошептал я, пытаясь отодвинуться, но она прижалась ко мне сильнее.

— Что? — она не отрывалась от моего лица, её пальцы уже расстегнули последнюю пуговицу.

— За… за тобой, — я попытался указать взглядом, но мои глаза были прикованы к этой фигуре.

Она обернулась, посмотрела в угол.

— Там никого нет, дурак, — рассмеялась она. — Тебе уже и от вина глючит?

Я снова посмотрел. Угол был пуст. Только тень от шкафа колыхалась в такт моему учащённому дыханию. Никакого пальто. Никакого размытого лица.

— Наверное, перепил, — выдавил я, но голос мой дрожал.

Катя снова повернулась ко мне, но теперь её выражение изменилось. Игривый огонёк в глазах погас, сменившись настороженностью и обидой.

— Ты чего такой напряжённый? Как будто привидение увидел.

«Привидение? — пронеслось у меня в голове. — Нет, не привидение. Это похуже. Это… Он. Он преследует меня. Точно, я уже Его видел, он следит за мной. Даже здесь. Даже в такой...момент».

Меня бросило в дрожь. Я резко отстранился от Кати, сел на кровати, проводя рукой по лицу.

— Макс? — в её голосе зазвенели нотки тревоги и раздражения. — Что с тобой?

— Ничего. Просто… голова кружится. И… мне нужно кое-что записать.

Я, почти не соображая, потянулся к своему столу, сгрёб ту самую тетрадь в коленкоровом переплёте, на обратной стороне которой вёл «Дневник Хронодрома». Ручка валялась рядом. Я открыл тетрадь на свежей странице и крупными, дрожащими буквами вывел:

«2005 г. Апрель. После успешного изменения исхода экзамена. Вечеринка. Появление Наблюдателя. Бежевое пальто. Размытое лицо. Наблюдал за мной в момент интимной близости с К. Исчез, когда К. обернулась. Не галлюцинация. СЛИШКОМ РЕАЛЬНО.»

Катя смотрела на меня, и её лицо постепенно застывало. Сначала в недоумении, потом в обиде, и наконец — в холодной, молчаливой ярости.

— Ты… ты сейчас пишешь? — её голос был тихим и опасным. — В тетрадку? Прямо сейчас?

— Катя, подожди, это важно, — пробормотал я, не отрываясь от записей. Мне нужно было зафиксировать всё, пока память была свежа. Пока этот леденящий ужас не растворился в вине и бытовухе.

— Что важно? — её голос сорвался на крик. Она вскочила с кровати, с силой застёгивая платье. — Важнее, чем я? Важнее, чем то, что происходит между нами? Ты всегда такой, Макс! Всегда ты где-то там, в своей голове, со своими формулами и своими дурацкими записями! Ты как будто не здесь! Как будто ты не настоящий!

О, железный парадокс! Она, сама того не ведая, описала самую суть моего существования точнее, чем я смог бы это сделать сам.

— Катя, я…

— Пошёл ты! — она резко дёрнула свою куртку со стула. — Я ухожу. Сиди тут со своей важной тетрадкой. Может, она тебя поцелует. Или, на худой конец, объяснит, почему ты — безнадёжный мудак!

Она вылетела из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что со стола посыпались ручки и карандаши.

Я остался один. В пустой, внезапно оглушительно тихой комнате, пропахшей пивом, потом и разбитыми надеждами. С дрожащими руками и тетрадью, которая внезапно стала самым ценным, что у меня было в этом искажённом мире.

Я снова уставился на свои записи. На слова «Наблюдатель», «Хранитель». Гипотеза, которая только начала формироваться после экзамена, теперь кристаллизовалась, обрастая леденящими подробностями.

Итак, факты:

1. Я могу менять прошлое. Маленькими шагами. Экзамен — доказательство.

2. За мной следят. Этот… Хранитель. Он появляется в моменты, когда я совершаю значительные изменения? Или просто случайно? Нет, не случайно. Он появился именно тогда, когда я был на пике эмоций, когда я почти забыл, кто я такой. Это было предупреждение. Напоминание: «Я здесь. Я вижу тебя. Не расслабляйся».

3. Он реагирует на моё внимание. Когда Катя обернулась, он исчез. Значит, он не хочет, чтобы его видели другие? Или не может быть увиден другими?

Я откинулся на скрипящие пружины, глядя в потолок. Эйфория от победы испарилась без следа, оставив после себя горький осадок страха и одиночества.

Так вот как оно будет. Не безоблачный путь исправления ошибок, а опасная игра в кошки-мышки с кем-то… или с чем-то, что охраняет целостность этой временной линии. Я — вирус. Ошибка. А Он — антивирусная программа, призванная меня устранить.

Но почему тогда Он не сделал этого сразу? Почему просто наблюдает? Может, у Него тоже есть правила? Ограничения?

Я снова схватил ручку. На чистой странице я вывел заголовок:

ГИПОТЕЗА №1: «ХРАНИТЕЛЬ СИСТЕМЫ»

И начал писать, лихорадочно, почти неразборчиво, выплёскивая на бумагу все свои догадки, страхи и вопросы.

· Цель Хранителя: Восстановить целостность временной линии. Устранить аномалию (меня).

· Способности: Незаметность для других. Возможность появляться и исчезать в любой момент моего прошлого. Возможно, способность влиять на реальность (пока не подтверждено).

· Ограничения: Не проявляет прямой агрессии (пока). Не обнаруживает себя перед другими людьми. Возможно, его сила связана с масштабом моих изменений.

· Тактика: Наблюдение. Психологическое давление. Появление в ключевые моменты для срыва моих действий (как с Катей).

Я писал, пока пальцы не одеревенели, а глаза не начали слипаться от усталости и остатков алкоголя. За окном уже светало. Серая полоска зари заглядывала в окно, освещая бардак в комнате и моё бледное, осунувшееся лицо в отражении на тёмном экране монитора.

Я закрыл тетрадь. Она была моим якорем. Моим единственным оружием в этой безумной войне с невидимым врагом.

«Ладно, — подумал я, глядя на зарю. — Игра усложнилась. Появился противник. Но зато я теперь знаю правила. Ну, некоторые из них».

Я не знал, что ждало меня дальше. Но я знал, что не сдамся. Я был хронохакером. И я только что получил первый бан от системного администратора. А это, чёрт возьми, хороший знак. Значит, я на правильном пути.

И первым делом с утра мне нужно будет идти мириться с Катей. Снова. Как и в прошлый раз. Вот только в этот раз я знал, что наша ссора — не просто бытовая глупость, а часть чего-то большего. Часть игры, в которой я сделал свой первый, крошечный, но очень важный ход.

И проиграл первый раунд. Но игра только начиналась.

Глава 6: Системный сбой

Утро, как и положено утру после полного раздрая, было отвратительным. Не просто серым и пасмурным, а каким-то выцветшим, словно сама реальность надевала траур по моим рухнувшим надеждам на нормальную жизнь. В комнату через грязное, в разводах окно пробивалось не столько свет, сколько некое серое, апатичное сияние, которое не освещало, а лишь подчеркивало унылость окружающего пейзажа: замызганный линолеум, горы немытой посуды, пустая бутылка из-под «Ядреной бомбы», валявшаяся под столом как трофей бессмысленной победы, и Славины носки, которые, похоже, обрели самостоятельность и готовились к тихому бунту против угнетателя-владельца.

Но мой внутренний мир был куда более тошен, чем этот бытовой хаос. Эйфория от вчерашней победы над Чёртом испарилась, как спирт с горячей сковороды, оставив после себя стойкое, неприятное послевкусие страха и… азарта. Да, чёрт побери, азарта! Самого что ни на есть научного, того самого, что заставляет лезть в жерло вулкана, чтобы измерить его температуру, или тыкать палкой в спящего медведя, чтобы проверить его реакцию.

Я сидел на своей скрипучей койке, скрестив ноги по-турецки, а передо мной, как священный грааль для умалишённого, лежал «Дневник Хронодрома». Тетрадь,которая из сборника дурацких конспектов по сопромату превратилась в самую важную книгу моих жизней. На свежеисписанной странице красовались столбцы цифр, дат и стрелочек, больше похожие на схемы сумасшедшего архитектора, чем на внятные записи. Я чувствовал себя Шаманом, пытающимся понять язык духов, только моими духами были законы пространства-времени, а тотемным животным — проклятый электрочайник.

«Итак, подытожим, Орлов, — вёл я внутренний диалог, постукивая карандашом по зубам. — Лабораторная смерть, точка ноль. Загрузка в 1999-й, шестнадцать лет. Смерть от столкновения с гранитом школьного бордюра. Загрузка в 2005-й,22 года. Промежуток — шесть лет».

Я взял в руки старую, засаленную зачётку, валявшуюся на столе, и пролистал её. Даты сессий, зачётов. Всё сходилось. Я прожил эти шесть лет. Вернее, меня в них вбросило, как нерадивого десантника, не прошедшего подготовку. Шесть лет, которые я помнил до мельчайших деталей: первая сессия, первая пьянка, первая серьёзная драка из-за девчонки, первая ночь с Катей в этой самой комнате, пока Слава и Бульдозер благородно смотались на ночные пары, которых, разумеется, не было. Всё это уже было. И теперь, похоже, мне предстояло пройти это снова. Но на сей раз — с читами.

«Гипотеза: система перемещает меня не хаотично, а между некими ключевыми, якорными точками моей биографии. Своего рода чекпоинтами. Школа — универ — первая работа…»

Я откинулся назад, задумчиво глядя на потолок, украшенный загадочными пятнами, в очертаниях которых при желании можно было разглядеть и лицо Ленина, и карту Патагонии, и даже нечто, отдалённо напоминающее силуэт в бежевом пальто. Следующей логической точкой, если моя теория верна, должен был быть 2010 год. Мне двадцать семь. Я только что устроился на свою первую, скучнейшую работу младшим аналитиком в контору с пафосным названием «Будущие Технологии». На деле же это было место, где будущее наступало со скоростью распространения плесени в чайнике начальника, а инновации заключались в переходе с Excel 2003 на Excel 2007.

Мысль о том, чтобы снова впасть в офисный ступор, заставила меня содрогнуться. Сидеть восемь часов в день, пялясь в монитор, заполняя бессмысленные отчёты и выслушивая придурковатые идеи шефа о «повышении эффективности»… После собственной лаборатории, после квантовых частиц и ощущения, что ты вот-вот прикоснёшься к самой ткани мироздания, это было хуже, чем тюремный срок. Это была пытка банальностью.

Но это был не главный страх. Главный страх сидел у меня в затылке, холодный и неумолимый, как прикосновение призрака. Хранитель. Он. Бежевое пальто и размытое лицо, врезавшееся в сетчатку куда ярче, чем поцелуй Кати. Его появление вчера вечером было не случайностью. Это был сигнал. Чёткий, недвусмысленный. Предупреждение: «Я слежу. Не высовывайся».

Но что такое «высовываться»? Сдать экзамен лучше, чем положено? Это же мелочь! Капля в море! Или для него и это уже угроза целостности вселенского полотна? Может, он панически боится, что я, не дай бог, получу красный диплом и устроюсь на работу не в ту контору, и это вызовет цепную реакцию, которая закончится тем, что какой-нибудь китайский чиновник чихнёт не в ту сторону, и мировая экономика рухнет? Абсурд. Но в этом абсурде была своя, извращённая логика. Если время — это система, то я — вирус. А антивирус не будет разбираться, вредоносный ты код или просто безобидная опечатка. Он тебя удалит.

Внутренний конфликт разрывал меня на части. С одной стороны — инстинктивный, животный страх перед этой безликой сущностью. Он мог всё. Появиться в любой момент. Наблюдать. А что, если в следующий раз он не просто посмотрит?

С другой стороны — азарт учёного, который унюхал запах великого открытия. Я был первым! Первым человеком (или чем я там был), кто столкнулся с этим феноменом лицом к лицу! Я мог изучать его! Тестировать! Я был одновременно и лаборантом, и подопытным кроликом в самом грандиозном эксперименте всех времён! Это стоило любого риска. Страх грыз меня изнутри, но любопытство, это вечное проклятие всех учёных, было сильнее. Оно жгло мне душу, требовало действий, требовало ответов.

И для этого риска мне был нужен инструмент. Контролируемый, гарантированно летальный и, что крайне важно, незаметный способ «перезагрузки». Идея с таблетками, которая мелькнула у меня вчера, теперь казалась верхом идиотизма. Ненадёжно! Во-первых, можно было просто не рассчитать дозу и вместо быстрого отключения получить долгую и мучительную агнию с промыванием желудка, свидетелями в лице санитаров и вечным клеймом самоубийцы в личном деле. Во-вторых, это привлекало внимание. Много внимания. Полиция, врачи, психологи, родственники с причитаниями… Нет, это был не системный вызов, а быдло-драма на уровне дешёвого сериала. Мне нужен был чистый, почти стерильный метод. Как перезагрузка компьютера. Без лишних вопросов, без следов, без свидетелей. Идеальная смерть, которая выглядела бы как нелепая случайность.

И тут мой взгляд упал на Него.

Он стоял на подоконнике, рядом с горшком с засохшим кактусом, который мы с Славой когда-то пытались оживить пивом. Наш легендарный электрочайник «Самовар», изделие советского оборонного завода, которое, судя по всему, проектировалось не для кипячения воды, а для тренировки сапёров перед разминированием. Это был не просто чайник. Это был артефакт. Тяжёлый, металлический, цвета уныния, с толстенным шнуром и вилкой, от которой пахло жжёной изоляцией ещё на стадии покупки. Его главной особенностью была вечно оголённая спираль на дне, которая при каждом вклюшении не столько грела воду, сколько устраивала небольшой фейерверк, щедро разбрызгивая вокруг себя током и брызгами. Мы его боялись. Мы его уважали. Мы им пользовались, только надевая резиновые тапочки и предварительно попрощавшись с близкими.

И сейчас, глядя на этого монстра, я почувствовал, как в моём мозгу щёлкнул тот самый, единственно верный тумблер. Это была не просто идея. Это было озарение.

«Идеально, — прошептал я, и на губах у меня появилась улыбка, от которой стало бы не по себе даже Чёрту. — Абсолютно идеально».

Это был не просто чайник. Это был мой билет на следующий уровень. Ключ к двери в 2010-й. Орудие моего личного, контролируемого апокалипсиса.

План созрел мгновенно, кристально чистый и безупречный с точки зрения физики и криминалистики. Несчастный случай. Банальная бытовая халатность с электроприборами. Студент-первокурсник, недоспавший, перепивший, полез кипятить чай, стоя босиком на мокром полу… Такие истории случаются сплошь и рядом. Никто даже бровью не поведёт. Скажут: «Сам виноват», вздохнут и занесут в статистику. Идеальная маскировка.

Осталось дождаться момента.

Слава, уже смотался на пары, пробормотав что-то про «ненормального, который вместо того, чтобы отсыпаться, строит из себя Кащея Бессмертного над тетрадкой». Бульдозер на втором ярусе храпел с такой силой, что, казалось, вот-вот сорвётся с петель и рухнет на меня. Я прислушался. За стеной было тихо — парочка из соседей комнаты, судя по всему, наконец-то угомонилась после ночного марафона. Идеальные условия для небольшого, частного апокалипсиса.

Я поднялся с кровати. Действия мои были лишены какой-либо театральности или нервной дрожи. Я чувствовал себя не самоубийцей, а техником, готовящим сложный эксперимент. Хладнокровие, граничащее с помешательством, — вот мой главный козырь.

Шаг первый: изоляция. Я нашёл под кроватью свои старенькие резиновые шлёпанцы, те самые, в которых мы ходили в душ. Надел их. Не для того, чтобы защититься — нет, для протокола. Чтобы на подошвах не осталось следов влаги, которая вот-вот появится на полу. Всё должно выглядеть естественно.

Шаг второй: подготовка орудия. Я взял «Самовар». Он был тяжёлым, холодным, живым. Отнес его к розетке рядом с моим рабочим столом. Поставил на пол. Затем отправился на кухню, нашёл самую большую кастрюлю, доверху наполнил её водой из-под крана и принёс в комнату. Вода была ледяной, но это было неважно. Важно было создать идеальную проводящую среду.

Шаг третий: создание обстановки. Я медленно, с почти религиозным трепетом, вылил примерно литр воды из кастрюли на линолеум вокруг розетки и чайника. Лужа получилась солидная, мокрая, мерцающая в сером свете утра. Идеально.

Шаг четвёртый: финальные приготовления. Я снял шлёпанцы и аккуратно поставил их в сухое место, у кровати. Теперь я стоял босиком в ледяной луже. Ощущение было противное, липкое, но я лишь констатировал факт: «Кожа влажная. Сопротивление падает. Условия улучшаются».

Я взял со стола обычную алюминиевую ложку, ту самую, которой вчера ел душную вермишель из пакетика. Проводник. Отличный.

Глубокий вдох. Выдох. Сердце билось ровно и спокойно, как у снайпера перед выстрелом. Ни страха, ни сомнений. Только холодная, отполированная до блеска решимость.

«Параметры заданы, — мысленно проговорил я, глядя на свою руку, сжимающую ложку. — Напряжение в сети — 220 вольт, переменный ток. Частота — 50 герц. Сопротивление человеческого тела в данных условиях… условно примем за 1 килоом, с учётом влажности кожи и площади контакта. Сила тока, достаточная для фибрилляции желудочков… Да пофигу, и так понятно. Условия для летального исхода при прямом контакте через проводящую жидкость близки к идеальным. Главное — не сорваться. Это не самоубийство. Это системный вызов. Запрос на получение данных. Номер запроса: два».

Я посмотрел на чайник. На его шнур, лежащий в луже. На розетку. Всё было готово. Оставалось только одно… мысленно попрощаться.

И тут, как назло, в голову полезла Катя. Её уход, хлопок дверью, который отозвался эхом во всей моей последующей жизни. В той, первой жизни. Я отогнал её образ. Не сейчас. Сейчас не до этого. Но он вернулся, навязчивый, как зубная боль.

«Катя… — промелькнуло у меня в голове. — Прости. Ты ушла, хлопнув дверью, и я тебя не останавливал. Потому что ты была права. Я и правда был не настоящий. Я был кем-то другим — существом из будущего, застрявшим в теле твоего парня. Как я мог тебе это объяснить? «Извини, дорогая, я не могу быть с тобой полностью здесь и сейчас, потому что моё сознание разорвано между несколькими временными линиями, а за мной охотится сущность в бежевом пальто». Меня бы сразу упекли в дурку, и поделом.

Но знаешь что? Это ещё не конец. Мы с тобой ещё встретимся. Потом. В 2015-м. В тот самый день, когда ты бросила меня по-настоящему. Тот день, который стал одной из самых болезненных точек в моей жизни. И когда я доберусь до него, я всё исправлю. Я найду тебя. И на этот раз я буду настоящим. Я обещаю. Но сначала… сначала мне нужно умереть. Как-то не романтично получается, да?»

Я тряхнул головой, отгоняя сентиментальные мысли. Не время. Не место. Сейчас нужна не любовь, а холодный расчёт.

Одной рукой, движением точным и выверенным, я опустил металлическую ложку в воду, наполнявшую «Самовар». Ложка коснулась оголённой спирали на дне.

Другой рукой я потянулся к вилке, лежавшей в луже. Пластмасса была влажной, скользкой. Я обхватил её пальцами, чувствуя подушечками шероховатости старой проводки.

«Последний шанс передумать, Орлов, — ехидно заметил внутренний голос. — Может, всё-таки пойдёшь на пары? Послушаешь про деформации балок? Это куда безопаснее».

Я усмехнулся в ответ. Слишком поздно для безопасности. Слишком много вопросов, на которые нужны ответы.

«Поехали».

Я вставил вилку в розетку.

Мир не взорвался. Не ослеп. Не загремел. Сначала ничего не было. Потом я почувствовал не боль. Нет, боль — это слишком примитивно, слишком по-человечески. Я почувствовал толчок. Мощный, абсолютный, выворачивающий наизнанку. Он шёл не извне, а из самой сердцевины моего существа. Будто кто-то взял мою душу, моё сознание, всю мою сущность, скомкал в тугой кулак и с силой выдернул из розетки под названием «Реальность-2005».

Звуки сперва нарастили громкость до оглушительного рева — храп Бульдозера, скрип кровати, шум воды в трубах — а потом внезапно схлопнулись, превратившись в один сплошной, монотонный, низкочастотный гудок. Свет не погас. Он завис. Комната, Бульдозер, лужа на полу — всё это замерло, превратившись в пиксельную статику, в цифровой шум, как на старой, испорченной видеокассете.

Я не падал. Я не летел. Я просто был. Висел в этом подвешенном состоянии, в этом «синем экране смерти» вселенского масштаба. И я видел.

Видел код.

Всё вокруг было соткано из него. Сверкающие, изумрудные строки, бегущие в бесконечность. Математические формулы, описывающие кривизну пространства, законы физики, вероятности, воспоминания… Всё было здесь. Вся вселенная была одной гигантской, дышащей программой. И я видел свою собственную временную линию — тоненькую, дрожащую ниточку кода, которая мигала тревожным, аварийным красным цветом. Баг. Ошибка в системе. Я и был этой ошибкой.

И в этот момент, в самой гуще этого цифрового хаоса, я снова увидел Его.

Хранитель.

Он был частью системы. Его силуэт проступал не из теней, а из самих строк кода, складываясь из символов, как изображение на древнем матричном принтере. Бежевое пальто было теперь просто набором параметров, размытое лицо — сбоем в визуализации, глитчем. Но я чувствовал Его взгляд. Тот самый, тяжёлый, всевидящий.

Он не двигался. Он просто был. И из этого сгустка кода, из этой аномалии, протянулась «рука» — не рука из плоти, а луч данных, плеть из чистого информационного потока. Она потянулась ко мне, не чтобы схватить, не чтобы остановить. Чтобы отсканировать. Считать. Получить данные об ошибке.

И в этот миг я почувствовал не страх. Я почувствовал вызов. Дикий, первобытный, учёный азарт.

«Вот ты где, — подумал я, глядя на этот приближающийся луч. — Не администратор. Ты… антивирус. Фоновый процесс. Ты не творец. Ты уборщик. Скрипт, написанный для поддержания порядка. И ты не успеваешь за мной».

Луч коснулся моей, прости господи, «информационной сущности». Это было похоже на погружение в ледяной океан из нолей и единиц. Я чувствовал, как он считывает меня, анализирует, пытается понять, классифицировать, найти уязвимость.

«Поймай меня, если сможешь, — мысленно бросил я ему, вкладывая в эту мысль всю свою наглость, весь свой цинизм и всю свою ярость физика, которого достали тупые правила. — Но сначала расшифруй. А я пока… сделаю ребут».

И будто в ответ на мою дерзость, система содрогнулась. Раздался резкий, болезненный, сухой щелчок. Не звук, а ощущение. Как будто меня не просто выдернули из розетки, а ещё и ударили этой розеткой по лбу.

Всё пропало. Код, Хранитель, гудящая статика — всё схлопнулось в точку, а потом…

---

…развернулось в новую реальность. Резко. Без всяких нежностей.

Первым делом — запах. Тот самый, неповторимый аромат офисной нирваны: сладковатый дух дешёвого кофе из автомата, пыли от оргтехники, пластика новых кресел и едва уловимого отчаяния сотрудников, просматривающих ленту новостей в ожидании пятницы.

Потом — звук. Нервный, монотонный гул компьютеров. Приглушённые разговоры. Стук клавиатуры. Где-то звонит телефон, и кто-то уныло тянет: «Отдел аналитики, слушаю вас…»

И наконец — тактильные ощущения. Я сидел. В кресле. Мягком, вертящемся, с отличающиймся подлокотником. Мои пальцы лежали на клавиатуре. Передо мной горел монитор. На нём была открыта таблица Excel с бесконечными столбцами цифр, которые не имели ни малейшего смысла.

Но это была не главная боль. Главная боль была во всём теле. Сквозь него, словно через решето, проходило фантомное покалывание, будто меня только что пропустили через гигантскую электромагнитную катушку. Каждая клеточка ныла и гудела, вспоминая недавний разговор с электричеством. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, и в висках отдавался тот самый, низкочастотный гул из пространства сбоя.

Я медленно, с трудом повертел головой. Офис. Открытое пространство, заставленное серыми перегородками. Сотрудники в таких же серых рубашках, с такими же серыми лицами. За соседним столом Вадим, мой коллега, что-то увлечённо жевал, глядя в свой монитор. На стене — часы. Стрелки показывали 14:50. И цифры: 2010 год.

Я здесь. 2010-й. Офисный планктон. Младший аналитик. Всё так, как я и предполагал.

Эксперимент удался.

Я не просто умер. Я не просто перезагрузился. Я взломал протокол. Я заглянул за кулисы. Я видел саму ткань реальности, видел систему, которая управляет этим цирком. И я видел Его. Не как призрака, не как мистическое видение, а как часть кода. Как программу.

Я поднял руку и посмотрел на неё. Она дрожала. Но не от страха. От переизбытка энергии. От осознания.

«Ну что ж, система, — подумал я, чувствуя, как по лицу расползается саркастическая, победоносная улыбка. — Получила мой системный вызов? Обработала? Я не просто ошибка. Я — эксплойт. И я только что получил права доступа к твоим логам».

Я был жив. Я был в 2010-м. И у меня в голове были бесценные данные. Игра продолжалась. Но теперь я знал не только правила. Я знал язык, на котором она написана.

И это меняло всё. Абсолютно всё.

Я потянулся к ящику стола, нащупал там пачку «Явы» и зажигалку. Руки всё ещё тряслись. Первую сигарету я прикурил с третьей попытки, сделал глубокую затяжку и выдохнул плотное облако дыма в серый офисный воздух. Это был мой личный дымовой сигнал, символ того, что я ещё на плаву.

И тут мой взгляд упал на компьютер. На экране заставки, поверх таблицы Excel, вдруг появилось маленькое, мигающее окно системного предупреждения. Обычное такое, с жёлтым восклицательным знаком. Оно возникало на секунду и тут же исчезало. Глюк. Сбой. Мелочь.

Но я присмотрелся. В строке заголовка, прежде чем окно пропало, я успел прочитать не название программы, а два слова, от которых кровь застыла в жилах, несмотря на всю мою научную прохладенность.

Два слова, обращённые лично ко мне.

«ОБНАРУЖЕН ВТОРЖЕНЕЦ.»

Глава 7: Офисный планктон и прорыв

Моё тело 2010 года встретило меня не музыкой сфер, а одеревеневшей спиной, ноющим запястьем от бесконечного кликания мышью и стойким ощущением, что я провалил экзамен по жизни, даже не успев к нему подготовиться. Фантомные мурашки от встречи с «Самоваром» уже почти прошли, сменившись фантомным же желанием задушить кого-нибудь своим галстуком.

Первым делом, ещё не до конца отойдя от шока перезагрузки, я инстинктивно потянулся к внутреннему карману пиджака, в котором лежал мой старый, потрёпанный бумажник. И тут же почувствовал знакомый, успокаивающий шорох коленкоровой обложки. Я вытащил его. «Дневник Хронодрома». Он был здесь. Со мной.

В первые секунды я просто сидел, сжимая его в руках, как тонущий — спасательный круг. Это маленькое, невзрачное чудо было моим единственным доказательством того, что я не схожу с ума. Что всё это — не просто запойный бред моего мозга, повреждённого офисной рутиной. Он был моим якорем в этом безумном плавании по волнам моего же прошлого.

Как он попал сюда? Ведь в 2005 году я оставил его в своей комнате в общаге, на столе, заваленном пустыми бутылками. Логика подсказывала, что он должен был остаться там, как и все мои вещи. Но логика в моей новой жизни была понятием растяжимым. Я вспомнил то странное состояние «системного сбоя», когда я видел код реальности. Возможно, Дневник, будучи не просто предметом, а физическим воплощением моих наблюдений, ключом к пониманию системы, каким-то образом «привязался» к моей сущности. Он был неотъемлемой частью данных, которые составляли «Макса Орлова». Система, перемещая меня, по ошибке или по недосмотру, копировала его вместе со мной, как связанный файл. Или, что более вероятно, Хранитель, каким-то образом стирая следы моего пребывания, считал Дневник частью «шума», артефактом, не заслуживающим внимания. Своего рода баг в баге.

Неважно. Главное, что он был здесь. В ящике моего офисного стола, аккуратно положенный поверх пачки сигарет и пары бесполезных визиток, он лежал как сакральный артефакт. Его потрёпанные углы и исписанные формулами страницы были куда ценнее любого отчёта в этом офисе.

Я сидел в своём кубикле, этом сером, безликом загоне, чьи стены не доходили до потолка ровно настолько, чтобы ты мог наслаждаться всеми звуками офисной жизни: от назойливого сморкания Вадима с соседнего участка до вдохновенного бурчания моего начальника, Аркадия Петровича, который в этот момент, судя по довольному урчанию, пожирал чью-то душу через стенку.

Передо мной на мониторе красовался Excel. О, этот дивный, бесконечный цифровой ад! Десятки столбцов с бессмысленными данными: «Динамика продаж канцелярских скрепок в регионе Запад-3», «Коэффициент эффективности утренних планёрок», «Статистика использования туалетной бумаги в офисе за IV квартал». Я смотрел на эти цифры, и мой мозг, тот самый, что недавно лицезрел исходный код вселенной, медленно, но верно закипал. Это было всё равно что заставить Эйнштейна перебирать горох.

«Так, Орлов, — вёл я внутренний диалог, уставившись в экран с выражением человека, которому под нос сунули дохлую рыбу. — Соберись. Ты не просто офисный планктон. Ты — офисный планктон с секретом. Ты знаешь, что будет через пятнадцать лет. Ты знаешь о биткоинах, машинном обучении, TikTok и о том, что этот дурацкий танец с вертушкой из «Как я встретил вашу маму» станет мемом. Ты можешь использовать это».

Идея родилась сама собой, как гриб после дождя в самом неподходящем месте. Нашей конторе, как и всем в то время, нужен был «прорыв». Аркадий Петрович только и твердил на планёрках о «новых горизонтах», «инновационных подходах» и «свежей струе», при этом свято веря, что вершиной диджитал-стратегии является рассылка факсов.

Мне предстояло подготовить ежеквартальный отчёт о «трендах в IT-сфере». Обычно это была скучная компиляция устаревших новостей с сайта CNews, приправленная парой графиков, сделанных в Paint для солидности. Но в этот раз всё должно было быть иначе.

Я открыл новый документ и с наслаждением вывел заголовок: «Перспективные направления в цифровой экономике: анализ и рекомендации по интеграции в бизнес-процессы компании «Будущие Технологии».

А потом я просто начал писать. Вернее, не писать, а изливать на виртуальную бумагу всё, что знал. Я говорил о Big Data ещё до того, как это стало мейнстримом, расписывал потенциал облачных вычислений, когда большинство думало, что «облако» — это просто белая пушистая хрень в небе. Я рассказывал о зачатках интернет вещей, предрекал взрывной рост социальных сетей как бизнес-инструмента. Я даже, чёрт побери, нарисовал схему, отдалённо напоминающую принцип работы блокчейна, назвав это «децентрализованной системой верификации данных с повышенной криптоустойчивостью».

Это был не отчёт. Это была капсула времени из будущего. Манифест. Я вкладывал в него всю свою тоску по настоящей науке, всю ярость от вынужденного сидения в этой серой коробке, всю свою надежду на то, что даже здесь, в этой временной аномалии, я могу оставить свой след.

Работал я с упоением, забыв о времени и офисном гомоне. Клавиши стучали под моими пальцами как под пулемётной очередью. Я чувствовал себя Демиургом, творящим мир из хаоса бессмысленных данных. Это был мой скромный бунт. Моя попытка вставить в эту унылую реальность читерский код.

К вечеру отчёт был готов. Пятьдесят страниц убийственной аргументации, графиков, которые не стыдно было бы показать в MIT, и прогнозов, которые сбыдутся с пугающей точностью. Я отправил его на печать и пошёл к принтеру, чувствуя лёгкую эйфорию. Пусть я застрял в 2010-м, пусть я — баг в системе, но я только что создал нечто, что могло бы перевернуть эту жалкую контору. Ну, или как минимум заставить Аркадия Петровича почесать свою лысину в недоумении.

И вот тут началось самое интересное.

Аркадий Петрович был человеком-функцией. Его существование сводилось к трём основным процессам: 1) поглощение кофе, 2) проведение планёрок, 3) присвоение чужих идей. Он был самодовольным карьеристом в квадрате, а его лицо постоянно выражало лёгкую брезгливость, будто он только что понюхал протухший сыр и обнаружил, что это — его будущее.

На следующее утро он вызвал меня к себе в кабинет. Кабинет его был обставлен с претензией на роскошь: дубовый стол (ламинат под дуб), кожаное кресло (искусственная кожа) и картина с парусником (куплена в Икее). Сам он восседал в своём кресле, как римский патриций на троне, и на его лице играла сладкая, маслянистая улыбка, от которой стало тошнить ещё на пороге.

— Максим, заходи, заходи! — просипел он, жестом приглашая меня сесть. — Прочёл твой отчёт. О-о-очень… нестандартно.

Я сел, чувствуя подвох. Его тон был таким же искренним, как обещание политика перед выборами.

— Спасибо, Аркадий Петрович, — кивнул я, стараясь сохранять спокойствие. — Я просто попытался посмотреть на вещи под другим углом.

— Под другим углом, да… — он задумчиво постучал пальцами по столу, на котором лежала распечатка моего труда. — Знаешь, мне понравилась одна идея. Вот эта… как её… «большие данные». Очень свежо. Очень перспективно.

Моё сердце ёкнуло. Неужели? Неужели этот человек, чей горизонт планирования ограничивался обеденным перерывом, действительно смог разглядеть в моём опусе нечто ценное?

— Я рад, что вы так считаете, — сказал я, и в голосе моём прозвучала неподдельная надежда. — Я действительно уверен, что за этим будущее. Мы могли бы…

— Мы могли бы это грамотно подать! — перебил он, и его глаза загорелись хищным блеском. — Я как раз сегодня выступаю с докладом перед советом директоров. И знаешь, что я им представлю? Новую, прорывную стратегию развития нашей компании, основанную на глубоком анализе рынка и смелом прогнозировании! Мою стратегию.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как по спине ползёт холодная, липкая волна понимания.

— Вашу… стратегию? — переспросил я, и голос мой прозвучал глухо.

— Ну конечно! — рассмеялся он, словно я сказал нечто забавное. — Я же твой руководитель, Максим. Все твои наработки — это, по сути, и есть плод работы всего нашего отдела под моим чутким руководством. Ты просто… структурировал мои мысли. Молодец. Так и запишем.

Я смотрел на него, и во рту пересохло. Этот человек, этот пид… этот карьерист, только что украл у меня полгода работы моего будущего ума. Он присвоил себе идеи, до которых его мозг, заточенный под отчётность по скрепкам, никогда бы не додумался.

— Аркадий Петрович, — начал я, пытаясь сохранить остатки самообладания. — В отчёте есть довольно специфические моменты, расчёты… Я думаю, совету директоров будет полезно услышать их из первых уст.

— Не сомневайся! — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я со всем прекрасно разберусь. Я же не первый день в бизнесе. А ты… — он посмотрел на меня с фальшивым отеческим одобрением, — ты продолжай в том же духе. Генерируй идеи. Это похвально. Только в следующий раз не увлекайся так этими… фантазиями. Помни о реалиях нашего рынка.

«Реалии нашего рынка». Это был приговор. Это был ярлык, который он наклеил на мои инновации, чтобы оправдать их кражу. Меня выставили выскочкой, фантазёром, чьи «странные» идеи нуждаются в обработке и одобрении мудрого руководителя, чтобы стать «прорывными».

Я вышел из его кабинета, чувствуя себя так, будто меня только что использовали в качестве туалетной бумаги и выбросили в унитаз. Гнев кипел во мне, горячий и бесполезный. Я хотел разнести его кабинет в щепки, врезать ему по его самодовольной роже, выкричать ему в лицо, что он — вор и бездарность.

Но я не сделал этого. Потому что в этот самый момент, стоя в коридоре и глядя на унылые лица коллег, я вспомнил о «Дневнике Хронодрома».

Вернувшись к своему компьютеру, я снова достал из ящика стола ту самую, потрёпанную тетрадь. Её шершавая обложка была прохладной на ощупь. Я открыл её, и запах старой бумаги, смешанный с едва уловимым запахом общаги 2005 года, ударил мне в нос. Это был запах правды. Запах моего безумия.

Я листал страницы, испещрённые моим почерком — то аккуратным и выверенным, когда я был в настроении учёного, то торопливым и рваным, когда мной владели паника или ярость. Вот описание квантового обрыва. Вот шок пробуждения в 1999-м. Вот гипотеза о Хранителе, возникшая после провала с Катей. И вот — схема моих перемещений.

Я водил пальцем по датам, и вдруг меня осенило. Почему я оказался именно здесь? Почему не в 2006-м, не в 2008-м? Почему именно на этой работе, в этой душной конторе, под началом этого идиота?

И тут я вспомнил. 2005 год. Универ. Выбор научного руководителя для курсовой работы. Тогда, в своей первой жизни, я был пассивен. Мне было всё равно. Я выбрал самого простого и несложного преподавателя, старенького профессора, который ставил «автоматы» всем подряд и чьи научные интересы застряли где-то в семидесятых. Я не пошёл к молодому, перспективному доценту, который как раз начинал исследования в области квантовых вычислений — области, которая была мне по-настоящему интересна. Я выбрал путь наименьшего сопротивления.

И этот, казалось бы, мелкий, ничтожный выбор — эта пассивность — привела к цепной реакции. Курсовая у скучного профессора превратилась в такую же скучную дипломную работу. Потом — нежелание идти в аспирантуру. Потом — поиск «лёгких денег» и трудоустройство в первую попавшуюся контору, коей и оказались «Будущие Технологии». Пассивность порождала пассивность, как снежный ком, катящийся с горы прямо в ад серых стен и украденных идей.

Всё было связано.

Мой палец ткнул в запись о 2005 годе. «Пассивность при выборе научрука. Ключевая ошибка?»

Потом перешёл на 2010 год. «Работа в «Будущих Технологиях», начальник-вор. Прямое следствие?»

Прямая причинно-следственная связь, выстроенная как по линеечке. Ключевое решение (вернее, бездействие) в предыдущей эпохе определило мою точку загрузки в следующей.

Я откинулся на спинку кресла, и по мне пробежали мурашки. Это был прорыв. Не тот дутый «прорыв» из отчёта для Аркадия Петровича, а настоящий. Я только что сформулировал одно из фундаментальных правил этой проклятой игры. Я схватил ручку и на свежей странице Дневника, под уже существующими записями, вывел крупными, чёткими буквами:

«ПРАВИЛО №1: Точка загрузки — прямое следствие ключевого решения/бездействия в предыдущей эпохе. Система не наказывает, она констатирует. Она помещает тебя в узел, созданный твоим прошлым «я». Чтобы изменить точку сохранения, нужно не умереть, а совершить поступок, разрывающий причинно-следственную цепь.»

Всё было просто и страшно. Система не просто бросала меня в случайные моменты прошлого. Она помещала меня в узловые точки, которые были прямым результатом моих прошлых ошибок, моих неправильных выборов. Это была не пытка. Это было… обучение. Возможность исправить сломанные звенья в цепи своей судьбы. Своего рода квест «Найди и исправь свой косяк».

Но как? Умереть? Опять? Легко сказать. Но смерть, как я уже понял, была лишь способом перемещения. Она не меняла корневую причину. Умереть сейчас — значило просто перезагрузиться в следующей точке, которая будет определена моими ошибками здесь и сейчас. Возможно, в 2015-м, когда Катя бросит меня. Или ещё дальше, в какой-нибудь ещё более жалкой точке, порождённой моей сегодняшней пассивностью.

Нет. Чтобы по-настоящему сместить свою «точку сохранения», изменить траекторию, мне нужно было не просто умереть. Мне нужно было совершить поступок. Громкий, судьбоносный, меняющий всё. Нужно было разорвать эту цепь пассивности и безволия. Нужно было не просто быть реактивным, протестовать внутри себя. Нужно было действовать. Так, чтобы сама система запомнила этот акт воли. Нужно было не просто сменить уровень, а переписать код самого уровня.

Я посмотрел на дверь кабинета Аркадия Петровича. Оттуда доносился его победный голос — он, наверное, репетировал свой доклад перед зеркалом, присваивая себе мои мысли.

И во мне что-то щёлкнуло. Ярость, копившаяся всё это время, нашла наконец выход. Чёткий, ясный, как математическая формула. Это не был слепой гнев. Это была холодная, выверенная решимость.

Хорошо. Ты хочешь поступка, система? Ты хочешь, чтобы я перестал плыть по течению? Чтобы я изменил свою судьбу?

Ты его получишь.

Я закрою эту дверь. Не для того, чтобы умереть. А для того, чтобы прожить этот момент по-настоящему. Чтобы следующий раз, когда я умру, я загрузился не в точке, порождённой моей слабостью, а в точке, созданной моей силой. Или моим безумием. Какая разница? Главное — это будет мой выбор, а не следствие моего бездействия.

Я аккуратно закрыл Дневник, погладил его обложку и положил обратно в ящик, на своё законное место. Он был свидетелем. Летописцем. И сейчас он получит новую, достойную запись.

Я достал из стола свою зажигалку и пачку «Явы». Рука не дрожала. Внутри было холодно и спокойно, как в центре урагана. Я сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пластмассовой пепельнице с логотипом компании и поднялся.

Вадим с соседнего стола поднял на меня глаза, пережёвывая свой третий пончик.

— Ты куда? — пробурчал он, с трудом проглатывая сладкую массу. — Обед ещё через час.

— На подвиг, Вадим, — ответил я с совершенно искренней, почти безумной улыбкой. — Или на профессиональное самоубийство. Я ещё сам не решил. Но, скорее всего, и на то, и на другое.

И, не дожидаясь его ответа, я уверенно направился к кабинету начальника. Система ждала. И на этот раз я не собирался ее игнорировать.

Продолжение следует...

Макс Орлов нашёл слабое место в коде собственной реальности. Теперь он не беглец. Он — хакер. Его следующая смерть не будет случайной. Она станет оружием.

Хотите увидеть первый осознанный прорыв?

Почти даром. Всего 149 рублей.

· Целенаправленный крах. Месть, которая изменит всё.

· Год разбитых сердец. Самая болезненная точка синхронизации.

· Лицом к лицу с Хранителем. Что случится, когда система даст сбой?

Ваше путешествие в прошлое начинается здесь.