Сиротский приют госпожи Демидовой

Глава 1

— Все это время она была у меня под носом! — Феликс с яростью пнул ножку массивного стола, сделанную в виде львиной лапы. — Сколько раз я мог ее придушить!

И ярость темным облачком собралась над ним, покачалась, словно раздумывая сорваться или нет.

Николай бросил недовольный взгляд на брата, потом перевел взгляд в угол, где стоял свеженький, только вчера купленный фикус. Он бы не удивился, узнав, что продавцы верили в то, что Юсуповы питались фикусами, столь часто они их покупали.

На этот раз облачко черной вуалью осело на плечах брата — Феликс смог удержать дар под контролем.

Была глубокая ночь. В доме не спала лишь охрана, да дежурный лакей, который сонно поинтересовался: не нужно ли чего господам, и был отправлен кемарить обратно.

Они с братом только что приехали из Царского села.

Сопровождая Великую княжну, Николай пересел за руль автомобиля Феликса, а самого Феликса запихнул в машину к Ольге Николаевне, которую признал сразу же. Они виделись пару раз на приемах в Зимнем дворце, хотя представлены официально не были.

Николаю всегда было неловко в присутствии высоких особ, а вот Феликсу было все равно, кто перед ним: царь или истопник, бунтовщик или вдовствующая императрица. Он мог найти язык с любым.

Вот и с княжной… пусть находит.

Двумя автомобилями они добрались до Царского села. И там Феликс тепло, иначе и быть не могло — наверняка, всю дорогу был самим очарованием — распрощался с зардевшейся от смущения Ольгой Николаевной.

Обратно возвращались в молчании. И брат скопил столько всего невысказанного за это молчание, что теперь просто не мог справиться с душащими его эмоциями.

— Нас вокруг пальца! Притворялась служанкой. Слушала, как мы о ней гадости говорим. Ходила, улыбалась, мыла полы. Могла ведь и отраву подсыпать. Не хочу думать о том, что она плевала в чай, когда его подавала. А я ведь ее подозревал! Нутром чуял — что-то с ней не так.

Гнев брата волнами выплескивался наружу — Феликс не терпел, когда чья-то авантюра оказывалась лучше его собственной. И несчастный фикус ежился и тряс листочками, предчувствуя скорую гибель.

— Надо ж придумать такое, еще и против родного отца.

Брат не знал, то ли ему хвалить, то ли ругать Демидову, и метался меж этих двух чувств, не в силах выбрать что-то одно.

— Выходит, она и вендетту объявила потому, что желала потянуть время и устроиться к нам служанкой, — выдал он очередную догадку. — А ведь могла просто уехать. Подозревала ведь, что папаша сходит с ума. Подождала бы, когда его забрали бы в лечебницу. Родственники не посмели бы отобрать приданое. Вышла бы замуж и жила себе спокойно в поместье. Нет, решила все с ног на голову перевернуть. На крайний случай, могла бы к нам прийти со своими догадками.

Николай выразительно вздернул брови.

— И ты бы ей поверил?

Феликс задумался лишь на мгновенье, мотнул головой:

— Никогда. Правильно, что скрыла личность. Я бы ее… — и он ухватил пальцами воздух, сжал.

Николай понимающе усмехнулся, подошел к стеклянной горке. Поколебался, выбирая между напитками. И достал привезенный из Крыма — подарок Великого князя Константина Николаевича — коньяк. После того, что случилось, лишним не будет.

Он плеснул янтарной жидкости на дно хрустальных стаканов. Толчком отправил один, и тот проскользил по полированной поверхности до Феликса.

— Завтра нам нужна свежая голова, потому не напивайся, — предупредил Николай брата.

— Я и не собирался, — остановил стакан Феликс, взял в руку, однако выпить не спешил.

— С ней ведь все будет в порядке? — хмуро спросил он, крутя стакан.

Николай тоже заглянул в свой, оценил цвет выдержанного в дубовых бочках напитка, вдохнул древесно-ванильный аромат.

— Я слышал от отца о цербере княжон. Владимир Михайлович, насколько я запомнил. Отец отзывался о нем, как о сильном маге и честном человеке. Если он обещал, что позаботится о Марии Павловне, значит позаботится.

Аромат коньяка внезапно напомнил Николаю о том, что скоро лето, и ему остро захотелось уехать в Крым. Прогуляться вдоль скал, подставляя лицо под ласковые лучи солнца. Встретить старика Голицына, который был помешан на собственном шампанском и норовил напоить всех, к кому приезжал в гости, до беспамятства. Матушка его на дух не переносила и просила отца не пускать его на порог. Зато Феликс его обожал.

— Ему важно дело, а не она сама, — зло выдохнул брат. И Николай глянул на него с удивлением.

Феликс всегда был полон противоречий, но сейчас превзошел сам себя. То он готов придушить Демидову, то теперь желает вступить в противоборство со службой дворцовых магов, дабы спасти ее.

— Давай дождемся утра, — попросил Николай, отставляя стакан в сторону. Пить расхотелось. — Я отправлю кого-нибудь к особняку Демидовых, чтобы узнать новости. Да и Владимир Михайлович обещался к нам заглянуть. Будь готов к неприятному разговору. Судя по всему, они в курсе твоего внезапного интереса к эсэрам.

— Не волнуйся за меня, — с легкостью отмахнулся от неприятностей Феликс.

И Николай решил, что волноваться действительно не стоило. Свет настолько привык к эксцентричным выходкам брата, что его интерес к эсерам будет воспринят как очередная придурь, а не как что-то серьезное.

Есть все же некая польза и в такой репутации, — подумалось ему с нервным смешком.

— Но эта Демидова! — Феликс со стуком вернул стакан на стол, тоже не став пить. — Она ведь не просто устроилась к нам служанкой, а подделала паспорт, еще и рекомендацию подложную добыла. Уверен — у нее были сообщники. Вряд ли она сама смогла все это провернуть. Еще эта ее личина — творение фамильяра. Огневушка, да? Что-то из Уральских легенд.

— Да оттуда, — подтвердил Николай. — Ходили слухи, у кого-то из Демидовых был такой же.

— Сильный, наверное, — с завистью проговорил Феликс. О фамильярах Юсуповым оставалось лишь мечтать. Никто не согласился бы служить хозяину, который в любой момент мог превратить его в прах.

— Вряд ли у нее были сообщники, — возразил Николай. — В доме к ней относились, как и должны были относиться к внебрачной дочери, которая в двенадцать лет появилась на пороге буквально из ниоткуда. Говорили, ее мать умерла от магической лихорадки.

— Так вот почему она обвинила отца в её смерти, — Феликс в волнении взъерошил волосы, заходил по буфетной. — Жила с ненавистью к нему и болью от потери матери. То-то она мне показалась странной и нелюдимой.

— А мне она показалась нормальной.

— Это потому, что она не хотела выйти за тебя замуж, — с усмешкой парировал младший брат.

— Уверен, она и за тебя не хотела, — тоже усмехнулся Николай, вспомнив потемневшие от гнева светлые глаза, когда он предложил Марии выйти за него замуж. Теперь понятно, почему она ему отказала. Замужество не входило в ее планы. И внезапно стало интересно, что она собирается делать дальше.

А потом перед внутренним взором встала другая Мария: бледная, с побелевшими губами, расширенными от боли глазами, с выступающей на коже по одной капельке кровью, которая под конец собралась алыми ручейками и стекала вниз.

Николай и сам был готов вернуться к особняку Демидова, дабы убедиться, что девушка в безопасности, но Владимир Михайлович прав — их не должно было там быть.

Безумие Демидова, конечно, меняло дело, однако убийство им Элима еще следовало доказать.

— Когда я думаю о том, что она сделала… Смогла договориться с хранителем, подружиться с домовым — чего тебе так и не удалось, хотя ты ему даже шоколадные конфеты дарил. Создала призрака. Взломала кабинет. Да, не смотри на меня так удивленно. Ей нужно было побывать на месте преступления, чтобы собрать доказательства. Тем больше убеждаюсь в том, что Демидов идиот. Какая наследница из нее вышла бы! Мог ведь просто лишить Элима наследства и титула, услать в глушь или за границу. И не пришлось бы никого убивать…

— Вот девицы пошли, — с легкой ноткой раздражения пробормотал Феликс, — революцию им подавай, царя убить готовы, преступление расследуют, еще и в дом к преступнику отправляются, дабы лично засвидетельствовать перед батюшкой его слова…

Николай понял, что последнее относилось к Великой княжне. А ведь ей всего пятнадцать, — припомнил он.

— И насчет тех слов… Демидова о своем сыне. Он ведь врал, да? –Феликс с надеждой посмотрел на старшего брата. Николаю очень хотелось ответить «да», но…

— Элим и правда наш сводный брат, — признался он с тяжелым чувством. — Директор гимназии подтвердил, что у него проснулся дар проклятийника. Да и к нам в библиотеку он отправился, чтобы почитать про родовой дар Юсуповых. Так что формально Демидов мстил за измену. Жене уже было не отомстить, вот он и нацелился на нашего отца. Остальным досталось из-за безумия, которое требовало жертв.

— Черт! — выругался Феликс. Прикрыл глаза и все-таки не сдержался. Темное облачко сорвалось с его пальцев, и очередной фикус превратился в тлен, осыпавшись серым пеплом — в горшке остались лишь голые ветки.

— Маме пока не говори, — попросил он, сглотнув.

— Не собирался, но если произойдет огласка…

— Не раньше. Ей и так досталось.

Досталось. После ареста отца мама слегла на неделю. Почернела, высохла. Так и не смогла оправиться, живя с мыслью о будущей казни мужа. Весть об измене мужа может оказаться той каплей, которой не выдержит ее слабое сердце.

— И нужно будет сообщить остальным, — напомнил Феликс. — Я пошлю за ними утром. Такие новости не стоит доверять бумаге. Да и хочу посмотреть на лицо Сержа, когда он поймет, что его все это время держали в дураках, не собираясь выходить за него замуж.

— А что? — вскинулся он с вызовом. — Нас всех обманули. И я имею полное право поделиться этой одураченностью с друзьями.

— Делись, — согласился с улыбкой Николай, уже представляя себе лица Голицына и Орлова-Давыдова, — только не вздумайте напиваться. Нас наверняка вызовут для допроса, да и писаки с ума сойдут, узнав об аресте Демидова. Уверен, Владимир Михайлович сделает все, чтобы добиться согласия на пересмотр дела до того, как о нем пронюхают газеты. Ему не нужны лишние намеки в сторону царя, которого обманул безумец.

Глава 1ч2

Посланный утром к дому Демидова человек вернулся вместе с прибывшими к Юсуповым графом Орловым-Давыдовым и князем Голициным.

Николай дал разрешение говорить при них, и лакей, нервничая и оттого глотая слова, доложил, что улица перегорожена, Демидовский особняк окружен полицией и к нему никого не пускают. Что дом стоит вроде целый, лишь в некоторых окнах, а на третьем этаже так во всех, не хватает стекол. Что обвалились атланты у входа, покоцался герб, а на углу видна поползшая от фундамента трещина. Что соседи рассказывают такие страсти, которым точно нельзя верить, ибо дверь в преисподнюю, если и была открыта, то ее так просто не закроешь, а никаких чертей в пустых окнах не наблюдалось. Что вокруг уже ходили писаки и приставали ко всем с глупыми вопросами. Что городовые тщетно их гнали от дома. Что какой-то дедок — из дворников — заявил, будто лично видел, как Демидов обратился в дьявола и кидался на людей, пытаясь их сожрать. А какая-то дама заявила, что она давно подозревала Демидова в безумии и ничуть не удивлена такому исходу. И больше всего ей жаль девочку, которую ночью вынесли из дома и погрузили в повозку. «Бледная была, как смерть», — заявила она.

— Все, барин, — развел руками лакей, и Николай, сунув ему в руку монету за усердие, отправил его прочь.

— Уцелел, значит, домик, — неодобрительно проговорил Феликс, которого теперь раздражало все, что было связано с фамилией Демидов.

— Прошу в кабинет, господа, — повернулся он к ожидающим разъяснений друзьям. Веселый тон и торжествующий блеск в его глазах плохо вязались с усталым видом и тенями на лице, что заинтриговало гостей еще больше.

Николай и сам в эту ночь не смог уснуть — просидел у камина в ожидании новостей и сейчас с благодарностью принял от служанки чашку крепкого кофия, чтобы прогнать скопившуюся усталость.

Феликс тоже предпочел кофе, Серж попросил чаю, а Петр — холодного квасу.

Когда служанка накрыла стол и вышла, брат приступил к рассказу. С его слов выходило, что они не просто вошли в дом к Демидову, постояли и вышли, забрав с собой княжну, а защитили честь Российской империи, сразились с десятком злобных тварей и спасли прекрасных дам.

Николай не вмешивался. Пусть развлекается, главное, чтобы помнил о приличиях. Но Феликс правила знал и имя великой княжны, как и ее фрейлины, упомянуто не было.

— Теперь мы ожидаем визита Владимира Михайловича с предварительными результатами расследования, — закончил Феликс и залпом влил в себя успевший остыть кофий. Скривился, заглянул в чашку, оценил рисунок гущи и отставил на поднос.

В комнате воцарилась потрясенная тишина.

Первым очнулся Голицын.

— Вот подлец! — процедил он. — Если бы не безумие — вызвал бы на дуэль!

Упоминание о дуэли заставило Николая болезненно поморщиться.

— Сына, пусть и не родного, собственными руками! — Петр встал, потом сел и снова встал. Не выдержал, заходил по кабинету.

— Как все обставил негодяй! Ему жена изменила, а он… Невинную жизнь погубил и еще три собирался!

О том, что Элим оказался их сводным братом, Феликс умолчал. Сказал лишь, что Демидов подозревал одного из их отцов в интрижке со своей женой. Потому в тюрьме оказались все трое.

Серж сидел хмурясь и нервно покусывая губы. Он явно уже просчитывал последствия ночных событий.

— Надеюсь, доказательств будет достаточно, чтобы их выпустить, — проговорил он сосредоточено.

— Уверен в этом, — ответил Николай. Участие в деле великой княжны, о котором они умолчали, было неоспоримым преимуществом. Ходили слухи, что к словам старшей дочери царь прислушивался чаще, чем к советникам. — Однако лучше подождать Владимира Михайловича. Думаю, ему будет, что нам рассказать.

— А что с Демидовой? Вендетту отменят? — и Голицын вопросительно посмотрел на них, потом перевел взгляд на Орлова-Давыдова.

Феликс пожал плечами.

— Думаю, да. Да и не собиралась она замуж. Хотя, стоит признать, напугала нас эта барышня изрядно. Как же мы тогда перетрусили, господа, в особенности Серж! — и саркастическая усмешка искривила его тонкие губы.

— Я так перепугался, что до сих пор смотреть на выпивку не могу — мутит, — откровенно признался Орлов-Давыдов.

Николай глянул на графа с одобрением. Молодец. Не стал делать вид, что ничего не было.

— Не верится, что она устроила такое… Честное слово, братцы, я бы ей за такую операцию чин какой-нибудь дал, — и в голосе Петра прозвучала нотка восхищенной влюбленности.

— С ней ведь все в порядке? Откат после срыва личины — дело серьезное, — и он с тревогой посмотрел на Николая.

Мужчины помрачнели.

— Она сильная — выживет, — с уверенностью ответил Николай, хотя у самого сердце было не на месте.

— Дай-то Бог, — тяжело вздохнул Петр.

— Откат не единственная проблема, — задумчиво проговорил Сергей, заметив, наконец, что у него в руке чашка чая. Сделал маленький глоток. — Госпожу Демидову заклеймят, как дочь убийцы. А могут и под суд отдать, — и он бросил выразительный взгляд на Николая.

— Мы проследим, чтобы никто не связал Аксинью и Марию Павловну. Уволилась и уволилась, — ответит тот.

Феликс одобрительно кивнул. Он мог сколь угодно ругать Демидову, но таскать ее по судам не собирался.

— Я бы желал ее отблагодарить, — с пылкостью рыцаря, выбравшего себе даму сердца, произнес Голицын.

Николай был уверен, что о награде подумал каждый из них, но…

— Мысль дельная. После случившегося вряд ли она останется в Петербурге, обустройство же на новом месте требует средств. Однако возьмет ли она их от нас, после того, что мы ей сделали? — и он выразительно вскинул брови.

— А вы-то чем провинились? — искренне удивился Голицын.

— Я ее уволил, — не стал скрывать правды Николай. — Заподозрил, что она не та, за кого себя выдает. А держать такого человека накануне встречи с великим князем было бы неразумно. Потому вчера ее рассчитали, а сегодня утром она должна была покинуть особняк.

— А я ее убить пытался, — и Феликс раздраженно хрустнул сушкой, поданной к чаю.

— Рыженькая такая, да, — наморщил лоб Серж. — Я когда у вас ночевал, замуж ей выйти за себя предлагал.

И он виновато посмотрел на друзей.

— Да ты тогда в таком состоянии был, что всем встречным барышням и не только барышням предлагал себя в мужьях, — развеселился Феликс.

Николай тоже улыбнулся, вспомнив бледное лицо молоденького поручика, имевшего несчастье попасться Сержу на глаза в ресторане. Не поспей они вовремя, какой конфуз вышел бы… Граф уже собирался на колени падать перед «невестой».

— Но ты прав, вряд ли она будет счастлива видеть неверного жениха, — посерьезнел он.

И все дружно посмотрели в сторону Голицына.

— Я не могу, — открестился тот. — Матушка на днях призналась, что к ней ходила. И даже мне не сказала! — воскликнул он с досадой, добавив: — Они точно не светскими любезностями во время разговора обменялись.

Как и подозревал Николай, после случившегося Мария Павловна никого из них на порог не пустит не то, что деньги возьмет.

— У меня идея, — и Феликс выразительно покосился на стоявший у двери потертый чемодан. — Мы должны вернуть вещи госпожи Демидовой и хотели передать их через Владимира Михайловича. У Марии Павловны был с собой мешочек с серебром. Предлагаю заменить монеты на золотые десятирублевки и добавить ассигнаций. Владимир Михайлович не знает, сколько денег было в кошельке, потому возьмет без вопросов.

— А вернуть их будет уже затруднительно, — многозначительно заметил Петр.

— И мы станем отрицать, что подменили монеты, — усмехнулся Феликс. Хотя бы в такой мелочи, ему было приятно провести Демидову.

— Касательно сегодняшнего приема, не будем ничего отменять, но разговора с великим князем не будет.

Слова Николая пришлись всем по душе, и на лицах друзей отразилось облегчение. Несмотря на решимость добиться освобождения отцов, убийцами из них никто не был.

— Мы объявим гостям о безумии Демидова, но умолчим об истинной причине убийства его сына.

— Такие подробности ни к чему, — согласился с Николаем Голицын.

И они остались ждать визита Владимира Михайловича.

Царское село. Утро

Николай Второй, хмурясь, изучал поданную ему записку. Прочитал текст, потом вернулся к началу. Стоя навытяжку перед столом, Владимир Михайлович не торопился с подробностями. За годы службы он изучил царя и знал, что тому нельзя выкладывать все разом. Потому в поданной записке было упомянуто лишь задержание повредившегося рассудком Павла Александровича.

— Значит, Демидов все-таки сошел с ума, — с огорчением проговорил его величество. — Я заметил признаки его состояния еще в нашу первую встречу, но решил, что он сможет справиться с горем и перенести гибель сына. Жаль, что не смог.

— Ваше Величество, смею возразить, безумие господина Демидова началось гораздо раньше и гибель его сына стала следствием этого, а не причиной. Мои люди побеседовали с теми, кто вел с ним дела. Все говорили о том, что последние десять лет дела у Демидовых шли все хуже и хуже. Они начали продавать доли в предприятиях, имения, дома. И Павел Александрович активно искал возможность поправить финансовое положение семьи. Еще говорили, что хозяйка Медной горы наложила на него заклятие, и его дар перестал работать в полную силу. Ходили слухи, что он обращался к чернокнижникам, дабы вернуть способности.

— Вы пытаетесь сейчас рассказать нам то, о чем шепчутся бабки на базаре? — взъярился царь, отпихивая от себя докладную записку.

Владимир Михайлович никак не отреагировал на приступ царского гнева.

— В его доме было обнаружено вот это, — он поднял с пола шкатулку, открыл и начал выкладывать на стол перед императором артефакты, которые его люди заранее обезвредили.

— Этот можно получить лишь путем жертвоприношений, — и на лакированную поверхность дубового стола лег черный камень в красную крапинку.

— Сложно сказать, купил его Демидов или сделал сам, но хранение запрещено законом.

Николай Второй брезгливо поморщился. Черную магию он на дух не переносил, считая ее не меньшим злом, чем бунтовщики с их революционными идеями.

— Записи господин Демидов большей частью уничтожил, но следы опытов так просто не скроешь.

— Это, — рядом с черным камнем легла пара искореженных прозрачных кристаллов, — заготовки для создания артефакта, подчиняющего мертвое тело. Так же мы обнаружили следы каменной пыли и особый ледник, в котором хранился разрыв-камень. Именно лед смог исказить время смерти мальчика. Опрошенный сегодня утром целитель подтвердил, что заметил примененное Демидовом очищающее заклинание, но счел его следствием временного помутнения при виде тела сына. Кроме того камердинер заявил, что по поручению хозяина он устроил трапезу для домового Юсупова, использовав приманкой перчатки хозяина, которые тот лично подарил Демидову. Камердинер счел трапезу проявлением уважения и не стал докладывать о ней следствию. Выходит, с его помощью Демидов отвлек домового от кабинета, а для усыпления хранителя использовал свой родовой дар. Все это подтверждает то, что господин Демидов заранее подготовился к убийству сына, который не был ему родным.

Вот тут царя проняло. Он скинул брови, заморгал, неверяще посмотрел на Владимира Михайловича и переспросил тихим голосом:

— Это точно?

— Увы, да. Мы, конечно, можем провести эксгумацию тела и установить родство, но есть показания директора гимназии о том, что у Элима Демидова проснулся дар проклятийника.

— Юсупов! — недовольно выплюнул царь. — Позарился на жену друга!

— Сложно сказать, кто именно был виноват, эм, в сложившейся ситуации, — осторожно заметил Владимир Михайлович. — Возможно, жена господина Демидова испугалась проклятия, согласно которому она могла умереть, рожая мальчика.

— Это не проклятие, а глупое поверье! — раздраженно бросил Николай II, и Владимир Михайлович пожал плечами. Поверье возможно и глупое, но почти в каждом роду имелись похожие. У Юсуповых боялись за второго наследника, который мог не дожить до двадцати пяти лет. А у Демидовых в последних двух браках жены погибали при родах.

— Ну какая глупость верить в такое! — повторил царь. Владимир Михайлович спорить не стал. В женских глупостях он был несведущ. Да и сложно в таких делах установить истину. Может Юсупов был тайной любовью госпожи Демидовой, и она мечтала родить от него ребенка.

— Однако мы так и не услышали доказательств вины Демидова, — произнес Николай Второй, хотя уверенности в его голосе поубавилось.

— Я могу это подтвердить, ваше императорское величество, — и в кабинет без спроса шагнула Ольга Николаевна.

— Ты? — удивился Николай Второй, и его глаза расширились от изумления.

— Да, ваше величество, я виновата, — девушка покаянно опустила голову. — Не спросив разрешения, я вместе с Марией Павловной, внебрачной дочерью Демидова, отправилась к нему в особняк, — в ее голосе послышалось восхищение. — Там я своими ушами слышала, как Демидов признался в убийстве.

— Что это значит? — недовольно вопросил царь, глядя на мага, и его глаза потемнели от гнева.

— Моя вина, готов понести наказание, — склонил голову Владимир Михайлович, готовясь к любому исходу. Уволят — поедет в поместье к родителям. Давно обещал навестить. Может жениться заодно… Тоже давно пора. А то все служба, да служба…

— И понесете, — согласился царь. — Моя дочь не должна быть замешана в подобных делах.

— Не возражай, — остановил он, открывшую было рот княжну. — Я понимаю твое желание исправить ошибку, которую, возможно, я совершил. Однако это не значит, что ты должна рисковать своей репутацией. А теперь иди, я подумаю над наказанием, которое ты заслужила.

Ольга Николаевна присела в реверансе и покорно удалилась.

Владимир Михайлович замер у стола, ожидая решения царя.

Николай II встал, прошелся по кабинету, в задумчивости остановился у иконы святителя Николая.

— А ведь я чувствовал, что с этим делом что-то не так, — проговорил он. — Понимал, что у Демидова были все возможности представить доказательства вины Юсупова. Но главное, он представил мотив, и вы знаете, какой.

— Свержение царского режима, — подтвердил Владимир Михайлович.

— Однако вы мне сказали, что дополнительная проверка не нашла никаких улик, указывающих на то, что Голицын, Юсупов и Орлов-Давыдов могли быть замешаны в заговоре.

— Так точно, ваше императорское величество.

— И вы же мне сказали, — напомнил Николай II, который обладал хорошей памятью, — что это ничего не значит. Заговорщики могли хорошо скрываться.

— Я ошибался, ваше величество, — признался мужчина.

— Мы все погорячились с этим делом, — согласился царь, не дав ему взять вину целиком на себя. — Что же… В виду открывшихся обстоятельств, я разрешаю дополнительное расследование. И если оно подтвердит вину Демидова, я подпишу указ об их освобождении.

— Мудрое решение, ваше императорское величество, — с облегчением произнес Владимир Михайлович и… остался на месте.

— Что-то еще? — обернулся к нему от иконы царь.

— Сущий пустяк, — напряженно улыбнулся тот. — Госпожа Демидова сыграла важную роль в расследовании. Вынужден признать, без нее мы бы не справились.

— Внебрачная дочь, — недовольно проговорил царь. — Хотя о чем я говорю, когда мой собственный брат заявляет мне, что готов признать своего внебрачного сына и жениться на этой, — на лице Николая промелькнула брезгливость, — женщине. Если императорская семья ведет себя так, то что требовать от подданных? И что вы хотите для этой Демидовой?

— Сохранить ей приданое и назначить содержание.

— Насчет приданого — согласен. В конце концов даже талантливой девице нужен присмотр, а с приданым она легко выйдет замуж.

— Боюсь, ваше величество, замуж она не торопится, — осторожно проговорил Владимир Михайлович, а то с царя станется требовать свадьбу Демидовой, дабы поставить красивую точку в этом деле.

Николай II нахмурился.

— И что же нынче угодно образованным, красивым, да богатым барышням? — и в его голосе послышалась усталая досада, не имеющая, впрочем, никакого отношения к Демидовой. — Все им неймется чего-то. Эмансипация эта… И чего она желает? В университет? В сыскные чины?

— Всего лишь открыть сиротский приют, — терпеливо проговорил Владимир Михайлович.

Царь удивленно вскинул брови, покачал головой и согласился:

— Что же… Приют дело полезное. Мы даем наше позволение. Давайте бумагу. Знаю, что у вас она приготовлена. Я подпишу, а то моя дочь спать мне спокойно не даст. Я ее знаю. Небось, уже взяла Демидову под свое крылышко, — и глаза императора потеплели.

Глава 2

Владимир Михайлович появился лишь к обеду, и судя по его виду, спать этой ночью он тоже не ложился. Правую половину туловища маг оберегал, стараясь не работать рукой, и Николай глянул на него сочувствием, а вот Феликс с завистью. Если бы брат раньше знал, что в корпусе дворцовых магов так весело, давно попросился бы к ним на службу, чем довел бы матушку до нервного истощения. Она и так над ним с детства тряслась, хотя в итоге в их семье рисковал жизнью старший — едва не погибнув на дуэли.

— Как состояние Марии Павловны? — первым делом осведомился Николай после обмена короткими приветствиями.

— Все хорошо, — успокоил их Владимир Михайлович. — Целитель успел вовремя. Госпожа Демидова потеряла много крови, но организм молодой, выкарабкается. Так что не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, она сейчас в надежных руках.

— Какое облегчение, — улыбнулся Николай, чувствуя, как с плеч словно тяжелый мешок свалился.

— Мы можем ее навестить? — поинтересовался Феликс.

— Нежелательно, — честно признался Владимир Михайлович. — Газетчики уже дежурят у больницы. Сами понимаете, дело получило широкую огласку. И любое посещение вами Марии Павловны вызовет ненужные вопросы. Потому предупредите остальных, кхм, наследников, что никого из Юсуповых, Голицыных или Орловых-Давыдовых я не хотел бы видеть у палаты Марии Павловны. Да и вряд ли она обрадуется вашему посещению, — намекнул он на свою осведомленность в их деле.

И хотя Владимир Михайлович был абсолютно прав, Николай все равно почувствовал себя уязвленным.

— А Демидова взяли? — с азартом подался вперед Феликс, когда Николай хотел было уже предложить гостю чай или перекусить.

— Взяли, — коротко кивнул маг и добавил, помрачнев: — Троих из моих людей в целительскую упек. Проще было бы убить, но тогда… — и он выразительно замолчал, давая Юсуповым возможность оценить потраченные на них усилия.

— Мы готовы сделать пожертвование, — тут же отреагировал на намек Николай.

— Не требуется, — отмахнулся Владимир Михайлович.- В конце концов, это и наш недогляд. Нужно было тщательнее проверять слова Демидова.

И он замолчал, явно до сих пор переживая тот промах, пусть и не им совершенный. Дворцовые маги отвечали в первую очередь за безопасность императорской семьи, вмешиваясь в расследования, только если они напрямую касались императора или его родственников. Но этот случай точно выходил за рамки простого расследования.

— Я прямо с доклада, — очнулся от невеселых мыслей Владимир Михайлович.

— А давайте мы поговорим о деле за едой. Прошу в столовую, — пригласил его Николай. — Если вы не против отобедать с нами.

— Тороплюсь, конечно, — страдальчески вздохнул маг, — но с утра маковой росинки во рту не было, — пожаловался он, проходя в комнату, где уже был накрыт стол.

Оценил выставленные на стол блюда под колпаками, отсутствие слуг и одобрительно кивнул — Юсуповы умели принимать.

— Как все прошло? — не выдержал Феликс, когда Владимир Михайлович ополовинил тарелку наваристого борща. Сам он едва притронулся к еде, бездумно кроша хлеб на стол и не реагируя на выразительные взгляды старшего брата.

— Его Величество дал добро на пересмотр дела, — Владимир Михайлович потянулся за ветчиной, и Николай поспешно пододвинул к нему блюдо, на котором лежала ветчина а-ля франсез.

— Вас можно поздравить, — проговорил маг, и Николай ощутил, как отпускает напряжение, как распускаются внутри стянутые в тугой узел нервы, как тело накрывает слабость.

За словами о пересмотре дела скрывалось то, что царь более не сомневался в вине Демидова. Возобновление расследования было лишь формальностью, и скоро, совсем скоро, отец будет дома.

Сегодняшний праздник, который они устроили, чтобы заручиться сторонниками и вытащить отца из тюрьмы, похоже, станет настоящим торжеством.

— У меня к вам две просьбы, — проговорил Владимир Михайлович, закончив с борщом. — Во-первых, я прошу вас молчать о том, кого вы встретили в особняке Демидова.

— Да-да, конечно, можете не сомневаться, — поспешно проговорил Николай.

— Мы там никого и не видели, — усмехнулся Феликс. — Да и нас самих там не было. Разве что вас, многоуважаемый Владимир Михайлович, ну и, конечно, Марию Павловну. Ее-то роль вы оставляете?

— Ее, да, — согласился Владимир Михайлович. — Однако касательно ее службы у вас под видом служанки…

На губах Феликса заиграла ехидная улыбочка.

— Разве Мария Павловна могла пойти в служанки? Вы что-то путаете, Владимир Михайлович. У нас работала Аксинья. Вчера рассчитали, сегодня убыла. Куда? Не знаем. Не докладывала. В противоправных действиях замечена не была. Хорошая девка.

Николай предупреждающе кашлянул, но Феликса уже понесло.

— Работящая. Молчаливая. Царя не ругала. Всем была довольна. Никаких претензий к ней и быть не может.

— Добро, — согласился Владимир Михайлович.

— Но у нас к вам встречная просьба, — подался вперед Феликс. — Знаю, что это нескромно с нашей стороны. Возможно, чересчур нескромно. Но не могли бы вы в обмен на наше молчание, умолчать о том, что Элим был нам сводным братом?

Владимир Михайлович раздумывал недолго.

— Это будет не сложно. Спишем убийство на усугубляющееся безумие.

— Прошу, отведайте котлеты из осетрины. Прямо тают во рту — и Николай передал магу блюдо с котлетами.

Тот положил себе пару штук, однако пробовать не спешил.

— Касательно вашего увлечения эсерами, Феликс Феликсович, — строго посмотрел он на младшего Юсупова.

— Виноват, исправлюсь, был глуп и неосмотрителен, — с дурашливым выражением на лице проговорил Феликс, и в его светлых глазах заплясали чертенята.

Владимир Михайлович перевел беспомощный взгляд на Николая, явно не зная, как поступить. Судя по заходившим на его лице желвакам, он предпочел бы выпороть наглого юнца, но не хотел ссориться с Юсуповыми.

— Я прослежу за ним, — мягко улыбнулся ему Николай, прекрасно зная о том, сколь малое влияние он может оказать на младшего брата. Впрочем, Феликс и сам не стремился сблизиться с бунтовщиками. Их порядки казались ему раздражающе-лицемерными. Привыкший с детства к власти, он не стремился к ней, в то время как большинство из эсеров радели вовсе не о благе народа, а о себе, любимых и месте под солнцем.

Дальше разговор пошел о суде, вскрывшихся деталях дела и словах, которые стоило говорить газетчикам, а которые нет.

Когда закончили с пирогами и чаем, Феликс поднялся из-за стола.

— Надеюсь, вы не сочтете за труд передать Марии Павловне ее вещи, — широко улыбнулся он, протягивая Владимиру Михайловичу потертый чемодан.

— А вот здесь денежки, которые у нее при себе были. Сумма довольно приличная. Госпожа Демидова, видимо, рассчитывала после случившегося уехать из столицы.

И Феликс передал слегка удивившемуся такое просьбе магу увесистый мешочек.

— Пожалуйста, убедитесь, что она получит их в целостности и сохранности, — проникновенно заглянул он ему в глаза.

Во взгляде Владимира Михайловича промелькнуло подозрение, кажется, он вообще не был склонен доверять Юсупову-младшему, однако мешочек взял. Развязал, заглянул внутрь, удивленно вскинул брови, но говорить что-либо не стал.

— Обязательно передам, — заверил он Феликса. — Марии Павловне деньги сейчас лишними не будут. Насколько я слышал, она собирается в поместье, которое досталось ей в приданое, открыть приют для сирот. Очень, знаете ли, правильная особа, — с неприятно царапнувшим Николая уважением произнес дворцовый маг.

После они распрощались с Владимиром Михайловичем, который пообещал держать их в курсе дальнейшего расследования и судьбы их отца.

— Готовьтесь, господа, к осаде. У газетчиков нюх на недосказанность, а мы с вами сокроем от них самое сладкое, — предупредил он Юсуповых на прощанье.

Георгиевская больница

Я приходила в себя урывками, то выныривая из забытья, то снова проваливаясь в черноту.

В моменты моего бодрствования мир состоял из звуков и ощущений. Шаги. Звон стекла, словно стакан стукнул о графин. Холод исцеляющего заклинания. Тепло повязки на глазах, пахнущей травяной мазью.

Смазанные слабостью и жаром короткие мгновения перемежались темнотой забвения, пока однажды я не открыла глаза и поняла, что больше не хочу спать.

Оглядела белый высокий потолок, повернула голову — за окном стоял день, и солнце заглядывало внутрь, протягивая лучи до стены, отделанной в светлый кафель плитки.

Со скрипом распахнулась дверь с закрашенными белой краской стеклами, и полненькая сестра милосердия радостно всплеснула руками:

— Очнулась, батюшки мои. То-то Филимон Аркадьевич обрадуется.

И скрылась за дверью, видимо, чтобы порадовать неведомого мне Филимона Аркадьевича.

В палате, где я лежала одна, травяной запах мешался с ароматом сирени. Я удивленно приподняла голову и увидела пышный букет, стоявший на столике у стены. Кажется, я знала, кто расщедрился прислать столь роскошный для начала мая подарок из личных оранжерей Марии Федоровны.

Рядом с сиренью обнаружились коробка конфет и пара книг. Похоже, меня не забыли, и Лев Георгиевич принес самое для него дорогое — книги.

От нахлынувших чувств защипало глаза.

— А что-то это мы плачем? — донеслось встревоженное восклицание от двери. — Что-то болит у нашей красавицы?

Я покачала головой, встретившись глазами с веселым взглядом молодого целителя. Филимон Аркадьевич был высок, строен, черняв и курчав так, что было не понятно с первого взгляда на голове у него шапка или волосы.

Целительская форма: зеленая просторная рубашка и балахонами штаны — болталась на нем, как на вешалке.

Со временем орден целителей принял ряд послаблений, и теперь тем, кто в него вступал, не требовалось принимать монашеский постриг и хранить целибат. В наши дни целительство стало не призванием, а работой. И хотя церковь все так же продолжала заведовать больницами и лечебницами, государство все больше перетягивало одеяло на себя, например, оплачивая работу больниц для бедняков.

— Ну-ка, ну-ка, — Филимон Аркадьевич наклонился ко мне, и кожу защекотало проверяющее заклинание.

За его спиной мялась с благоговейным видом, словно доктор мертвого оживлял, знакомая мне сестра милосердия.

— Неплохо, неплохо, — замурлыкал мужчина.

— Хотите что-нибудь? — выпрямился он.

— Пить, — просипела я непослушным голосом.

— Это можно, — разрешил Филимон Аркадьевич, и сестра с удивительной для ее габаритов сноровкой метнулась вперед, налила стакан воды и, ловко приподняв меня, напоила.

— Сколько я уже здесь? — спросила, отдышавшись и без сил опускаясь на подушку.

— Третий день, госпожа, — с готовностью поведала женщина. — До вас столько народу хаживало: и дамы, и господа, только начальник, который вас сюда привез, велел никого не пускать и охрану выставил.

Владимир Михайлович? С него станется.

— Можете передать ему, что я хотела бы его видеть, — попросила, чувствуя, как внутри все сжимается от нетерпения. Третий день! Что угодно могло произойти за это время. — И было бы весьма любезно с вашей стороны принести мне газеты.

Мое рвение Филимону Аркадьевичу не понравилось.

— Вам, госпожа Демидова, лечиться нужно и отдыхать, а не перетруждать себя беседами и чтением. Тем более, что кому нужно — сами во всем разберутся.

Вот именно это меня и пугало.

— Умоляю, — просипела я, и взгляд целителя смягчился.

— Хорошо, газеты я вам принесу и записку Владимиру Михайловичу отправлю. Он и сам просил дать знать, когда вы придете в себя.

Газеты вскорости принесли, и я жадно погрузилась в чтение.

Что же… Могло быть и хуже. Конечно, заголовки пугали своей категоричностью: «Безумие, погубившее три рода», «Демидов, обманувший всех, но не себя», «Отец, оказавшийся убийцей», но в самих статьях оказалось не так все и страшно.

Из газет выяснилось, что я давно подозревала безумие отца. Что обратилась за помощью к знакомому мне магу, который служил при дворе.

Я задумалась, потом решила, что Владимира Михайловича и можно считать этим знакомым.

Вместе с ним мы навестили Демидова, дабы проверить его состояние, которое как раз стало ухудшаться. Дальше дворцовый маг вызвал подмогу и безумца скрутили. Попутно — из обнаруженных улик — выяснилось, что безумие толкнуло Демидова на убийство собственного сына и обвинение в нем Юсупова, Голицына и Орлова-Давыдова.

Ни слова о княжне, Аксинье и моем расследовании. Владимир Михайлович отлично поработал. Вроде как все случайно вышло, но закончилось хорошо.

А сейчас готовился суд и освобождение несправедливо обвиненных дворян с восстановлением во всех правах.

Прекрасно.

Ну и главное — ни единого упоминания о вендетте. Мол, было и было.

Теперь бы выслушать о своей судьбе. Что там решила власть? Надеюсь, им не интересно упечь меня за решетку. Да и преступления мои не так уж и велики… Паспорт подделала. За служанку себя выдала. Верится, Юсуповы не столь мстительны, чтобы…

Юсуповы! И меня обожгло воспоминание. Николай, вбирающий в себя тень.

Хоть бы показалось! Если их правда за чем-то понесло в мой дом… Хотя, что там гадать — за мной отправились. То они в курсе моего обмана… А я надеялась, обойтись без раскрытия своей личности… Уволилась служанка и уволилась…

Не судьба… Представляю, как разозлился Феликс, когда узнал, что все это время я была у него под носом… И как досадовал Николай, когда понял, кого именно он столь легко отпустил…

А если они захотят меня навестить? — испугалась я. Нужно будет попросить Владимира Михайловича не снимать охрану. Не готова я пока встречаться с теми, кому изрядно попортила жизнь за последние дни.

Глава 2ч2

Лежать в палате было скучно, а без Огневушки, с которой я успела сродниться за эти годы, еще и тоскливо. Но если мой фамильяр не вернулась, значит, она сочла Федора достойным быть мастером и везет его сейчас на Урал к Хозяйке. И мне нужно отбыть туда, как можно скорее, пока Каменная дева не уморила мальчонку.

И я вспомнила, как впервые встретила Федора.

— Давай, испытай его! — в голосе Огневушки сквозило явственное нетерпение.

Это было мое первое лето после смерти Ольги Васильевны. Год, когда мой отец изменил ко мне отношение, и я получила не только свободу от пансиона, но и право приезжать на лето в столь любимый им Вишневец.

Там-то Огневушка и приметила мальчишку лет десяти.

Как помню — стоял выматывающий жарой июльский день. Парило так, что дышать было нечем — и природа застыла в томительном ожидании прихода грозы.

Мне даже пошевелиться было лень, не то чтобы кого-то испытывать.

— Испытай! — не унималась Огневушка, и по ее рыжим волосам побежали золотые искорки, предвестники гнева. Ими Огневушка пребольно жалилась, и я предпочитала не доводить дело до ссоры, да и глупо ссориться с фамильяром… Мы с ней, считай, единое целое.

Пришлось подниматься и идти во двор — иначе не отвяжется.

Мальчишку звали Федор, Федька, Федорка, Федюня, бес окаянный, чтоб у тебя глаза повылазили, а еще Федул — лужу надул, ну и прочими ласковыми прозвищами, на которые деревенские были особенно щедры и от которых хотелось дать обидчику в глаз.

Федька, видать, обид не терпел и частенько щеголял синяками на лице.

Волосы у него были белобрысыми и уже начинали темнеть, обещая к совершеннолетию стать русыми. Серые глаза внимательно и пытливо смотрели на мир. А вот уши были примечательными… Они бодро торчали в разные стороны, словно стремясь отделиться от своего хозяина.

А так… Мальчишка, как мальчишка. Ничего особенного. Да, смышленый. Любит озорничать. Проказничает так, что кухарка сразу за полотенце берется, стоит ему появиться на пороге кухни. Зато кузнец его нахваливал, говоря, что, как нарастет на мальчишке мясо, в подмастерье его к себе возьмет, мол, руки у парня золотые.

Таких — бойких, да смышленых — в Вишневце с десяток обитало. Отцовские воспитанники. Все сироты или из больших семейств, где были рады избавиться от лишнего рта. Батюшка их по округе собирал, а как подрастали — отдавал в ремесленные училища, сообразно проявленному таланту. А после к себе на работу брал, приговаривая, что эти-то преданы с детства: ни воровать, ни лениться не станут. И в чем-то был прав… Лучшие его приказчики были как раз из воспитанников.

Вспоминая об этом, я с трудом могла представить, как помощь сиротам, из которых действительно получались хорошие мастера, сочеталась в отце с тем злом, которое он причинил в жизни, бросив мою мать и убив собственного сына.

Непостижимо.

Но, наверное, в этом и заключался тайный смысл создания человека: соединить в нем свет и тень, дав возможность в вечной борьбе выбирать что-то одно.

Так и живем — постоянно выбирая.

Мой батюшка тоже мог выбрать. Отослать сына прочь или признать его, пусть и не родного. Признать меня наследницей или выдать замуж за подходящую партию и ждать внуков. Но он предпочел путь разрушения и смерти.

Я вновь вернулась мыслями в то лето. Чем-то зацепил Огневушку нестриженный, вихрастый мальчишка. С умным взглядом серых глаз.

Федька был сиротой. Мать его в горячке через сутки после родов померла, а отец ушел на заработки, да так и не вернулся. Не редкий случай в тех краях, где до монастыря с целителями было целый день добираться, и помощь просто не успевала прийти.

Сиротство мальчишку не тяготило, и он весело носился по округе, когда удавалось улизнуть от работы в поместье.

— И как ты хочешь, чтобы я его испытала? — хмуро спросила я. Стоило сделать шаг из-под тени плакучей ивы, как солнце пеклом обожгло кожу, и я поспешно раскрыла зонтик. У пруда в саду было прохладно и идти в обжигающе-горячий двор не хотелось.

— Дай ему поиграть с лошадкой.

Я нахмурилась еще сильнее.

Статуэтку лошади из восковой яшмы батюшка подарил мне на день рождения. Камень имел теплый, маслянистый оттенок — от медово-желтого до густого янтарно-коричневого, с плавными переходами и более темными прожилками, словно в толще застыл мед. Мастер умело использовал природные изгибы рисунка: на крупе коня играл светлый, почти золотистый узор, а вдоль мощной шеи вилась темная полоса.

Вставший на дыбы конь, раздувая ноздри и напрягая мышцы, стоял на малахитовой подставке, и казалось, вот-вот он сорвется вскачь и помчится по дороге. В глаза мастер вставил крошечные крупинки темного обсидиана, оживив взгляд животного и сделав его блестящим.

Я очень дорожила статуэткой, впрочем, как и любым подарком отца.

Конь стоял на подоконнике моей комнаты и был предметом зависти всей ребятни в округе.

— Зачем он ему? — с подозрением осведомилась я, не желая отдавать ценность в чужие руки.

— Увидишь, — загадочно ответила Огневушка. И мое настроение испортилось окончательно.

Я ненавидела, когда Огневушка начинала вести себя именно так — не советуясь со мной. В такие моменты я вспоминала о том, что даже не знаю, сколько ей лет и как давно она служит Хозяйке Медной Горы. …, а я сама недавно в куклы играла.

— Смотри, смотри, — жарко шептала мне в ухо Огневушка.

Мы прятались среди поленницы дров, наблюдая за тем, как Федор с благоговейной осторожностью держит статуэтку коня в руках.

Конь и правда был хорош — солнечный свет, оглаживая, струился по его бокам, золотя желтую шкуру.

Наверное, батюшка подарил мне его с умыслом, чтобы захотелось оживить, вдохнуть в него жизнь. Испытание — а не игрушка.

— Смотри, — толкнула меня в бок Огневушка, и вдруг передняя, поднятая вверх нога коня откололась, упав на вытоптанный двор.

Я тихонько охнула, а Федор пораженно замер. Потом наклонился, поднял отломанную часть, посмотрел на нее в ужасе, приставил обратно и та, конечно же, упала вновь.

Представляю, что он сейчас испытывал. Я ведь дала ему коника поиграть, строго-настрого наказав обращаться с ним бережно. Дала, как награду за то, что он принес мне полную шапку душистой и сладкой земляники.

А теперь драгоценная лошадка сломалась по его вине…

Наказание, думаю, его не слишком пугало. Наказывали Федьку часто и к порке он привык. А вот то, что столь красивая вещь сломалась, его сильно расстраивало.

Да что там говорить! Я тоже стояла донельзя расстроенная, ощущая идущие от пацана волны отчаяния. Хотела уже было вмешаться, но Огневушка меня остановила.

— Тихо, — прошептала она и добавила выразительно: — Начинается.

Не знаю, что там начиналось. Я видела лишь сгорбленную от постигшего его горя мальчика, который растеряно вертел в руках сломанную статуэтку.

Конь без одной ноги. Это уже не конь., а инвалид какой-то.

Он приставлял и приставлял ногу, словно надеясь, что она прирастет. И эта беспомощная отчаянность была столь трогательной, что я решила вмешаться, несмотря на запрет Огневушки. Мне тоже было жаль коня, но в конце концов это всего лишь игрушка. Да и я смогу ее починить.

Но тут вдруг парнишка выпрямился, и в его фигуре появилось что-то новое. Идущее от него отчаяние сменилось на уверенность. А потом приставленная часть осталась на месте.

Мальчишка провел пальцем по камню, потряс статуэтку — нога стояла, как влитая. Он отставил коня в сторону и любовно его оглядел.

— Он смог его починить! — пораженно прошептала я. Огневушка же притопнула, закружилась на месте, весело подхихикивая, и закивала:

— Да-да, смог.

— Еще не мастер, — сказала она с огорчением. — Маленький еще. Не вырос. Но когда вырастет…

Я с сомнением посмотрела на Федьку. Какой из него мастер? Щуплый, несуразный, одни коленки, локти и уши. Все поцарапанное и в синяках.

— Ты уверена? — прошептала, отступая от поленницы.

— Нет, — отозвалась Огневушка, — но как подрастет, испытаем еще раз.

Глава 3

В этот день я смогла встать и сделать мучительно-тяжелые пять шагов до уборной. После прогулки ноги тряслись, спина была мокрой от пота, зато я могла гордиться собой. Заодно полюбовалась на себя «красивую» в зеркале. Кожа, словно кирпичом натерта, а на шее и у волос темные разводы засохшей крови.

Когда вернулась в постель и отдышалась, попросила мокрое полотенце и зеркальце — отмываться.

Потом дотянулась до подаренных мне книг.

«Курс общей магии. Том первый» с удивлением прочитала на обложке. Кажется Лев Георгиевич окончательно поступился своими принципами. Узнают в университете — будет скандал. С ехидной улыбочкой на губах я открыла первую страницу. Ну-с, почитаем, чему учат студентов.

Владимир Михайлович прибыл, когда за окном полностью стемнело, в больнице отужинали, и больные готовились ко сну. Сначала в коридоре раздались раздраженные голоса, кто-то что-то доказывал, а потом дверь палаты приоткрылась, в нее вошел маг, бросил через плечо:

— Десять минут, — и закрыл дверь.

— Строго здесь, — сказал он с одобрением.

— Как ваше самочувствие, Мария Павловна? Выглядите неплохо.

— Вы мне льстите, Владимир Михайлович, — улыбнулась я, откладывая учебник.

— Что это у вас? — мгновенно заинтересовался он. Подошел, глянул на обложку, вздернул брови, потер переносицу.

— Хотя это и против правил, но я могу принести вам свои записи лекций. Что-то мне подсказывает, Демидовскую библиотеку вы прочитали от корки до корки.

Я с благодарностью кивнула.

— Весьма любезно с вашей стороны. Обещаю, не использовать полученные знания в преступных целях.

Владимир Михайлович усмехнулся.

— О преступных целях мы еще с вами поговорим.

Он сел в кресло, утомленно вытянул ноги, и я поняла, как он устал за эти дни. На маге была надета парадная форма: белые лампасы на зеленых штанах, в тон им с белыми же вставками китель и вышитые на рукаве и манжетах слова «Магическая дворцовая служба», а сверху над вензелями скрещенные мечи под солнцем.

«Мы на страже света» — официальный девиз тех, кто стоял между магами и простыми людьми, кто судил одаренных, их же и защищал.

Видимо Владимир Михайлович ко мне сразу с приема или из суда. На груди — медальон со сложным узором. Не столько украшение, сколько артефакт. На пальцах — пара перстней, надетых с той же целью.

— Мне жаль, я не могу предложить вам даже чаю, — огорчилась я.

— Пустое, Мария Павловна, — отмахнулся мужчина, — я отправлюсь поужинать сразу после разговора с вами. Смотрю, вы уже изучили газеты, — и он одобрительно кивнул на стопку газет у стола.

— Однако, уверен, вам интересно истинное положение дел.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а я сама не заметила, как села, выпрямив спину, пальцами вцепившись в край одеяла.

— Ваш батюшка признан сумасшедшим, а также виновным в убийстве Элима Демидова, совершенным под действием безумия. Кроме того ему предъявлено с десяток обвинений связанных с хранением запрещенных предметов и их использованием. Он лишен титула, состояния и помещен в специальную лечебницу на пожизненный срок.

Я выдохнула. Что же… Ожидаемый итог. Радости я не чувствовала, только сожаление о том, что мы так и не стали нормальной семьей. Я ведь готова была его простить, но… Не сложилось.

— Юсупов, Голицын и Орлов-Давыдов освобождены из заключения с восстановлением прав.

А быстро они. Три дня лишь прошло с ареста отца.

— Что касается вас, Мария Павловна, — и взгляд мага потяжелел, — принимая во внимание ваше раскаяние, чистосердечное признание и помощь следствию, а также решение Юсуповых не подавать против вас заявления, обвинение выдвинуто не будет.

Еще один рваный выдох. Я надеялась на этот исход, но с властью нельзя быть ни в чем уверенной. От тюрьмы и сумы… Тем более с моим поддельным паспортом и бегством из дома.

— Благодарю за милость, Владимир Михайлович.

— Меня-то за что? — отмахнулся мужчина. — Это великая княжна постаралась. Убедила отца пересмотреть дело. С приданым тоже, думаю, устроится. А указ о выделении вам содержания от казны уже подписан. Немного, конечно, восемьсот рублей в год, но лучше, чем ничего.

— Этого более чем достаточно, — заверила я Владимира Михайловича, ощущая, как предательски защипало в носу. На такую щедрость от короны я и рассчитывать не могла.

— Недостаточно, — поправил меня маг. — Я просмотрел отчеты о поместье. Оно в плачевном состоянии. На открытие приюта вам понадобится в десять раз больше денег. Ольга Николаевна уже объявила сбор. Она постарается собрать нужную сумму до вашего отъезда.

И я подумала о том, чтобы завтра же написать благодарственное письмо великой княжне. А еще подумать о том, чем отблагодарить Ольгу Николаевну. Чем-то… достойным дочери царя.

— Когда я смогу уехать? — поинтересовалась я. Туманное будущее обретало черты и нужно было выстраивать новую жизнь, в которой я стану… Хм, интересно, оставят ли мне фамилию Демидова? С другой стороны, чтобы отменить решение отца, моим родственникам придется постараться… Вряд ли кто-то из них столь мелочен и готов понести судебные расходы, лишь бы мне насолить.

Итак, я останусь Демидовой, а вот дальше все зависело от жадности моей родни. Я могу распоряжаться деньгами и доходами с поместья, но продать или заложить не имею права без согласия попечителя. Он же может здорово испортить мне жизнь, если сочтет открытие приюта блажью.

Владимир Михайлович нахмурился. Посмотрел поверх моей головы, прикидывая что-то в уме.

— Понимаю ваше желание, — произнес он с тяжелым вздохом, — но дело о вашем приданом не решится в ближайшие дни. Наберитесь терпения. Я сделаю все, что могу.

И я с огорчением поняла, что все же придется вернуться в дом и встретиться лицом к лицу с родней.

А где-то там Огневушка… И Федя. Я, конечно, оставила фамильяру денег, но непонятно сможет ли она ими распорядиться. Да и оба без документов… Она-то в любой момент исчезнуть может, обернувшись в ящерицу, а вот мальчишка…

— Да и поправиться вам требуется, Мария Павловна, — в голосе мага прозвучала неожиданная теплота. — Вы сильно пострадали. Еще и по моей вине получили истощение…

И он бросил на меня виноватый взгляд.

— Не наговаривайте на себя понапрасну, Владимир Михайлович, — укорила я его, — если бы не вы, у меня ничего не вышло бы. А удержать дом стоило хотя бы ради того, чтобы никто не погиб под обломками. Да и вам Юсуповы в ноги кланяться должны за то, что помогли очистить имя их отца, как и Голицыны с Орловыми-Давыдовыми.

— Уж если говорить про поклоны, — усмехнулся он, — то кланяться вам они должны не меньше.

— Чуть не забыл! — он стукнул себя по лбу. Вышел в коридор, вернулся оттуда со знакомым мне чемоданом. А вот это было очень кстати. Больничный халат и ночнушка были в больнице приемлемого качества, но ни гребешка, ни зубного порошка здесь не полагалось.

— Юсуповы просили передать вещи и деньги.

Маг поставил чемодан около шкафа, достал из-за пазухи мешочек и положил его на кровать.

Я рассеянно глянула на кошелек. Приятно, конечно, что вернули. С другой стороны, вряд ли Юсуповы опустились бы до воровства… Не их профиль. Вот проклясть кого-то — это пожалуйста.

И я вдруг неожиданно для себя поняла, что буду скучать по дням, проведенным в их особняке, вернее по ночам, когда вместе с Прокопием Прокопьевичем взламывала кабинет князя и добывала улики. По равному — одна из служанок — отношению. По болтовне с Аксиньей. И по острому, как бритва, чувству опасности. А вот по мытью полов точно скучать не буду.

Впрочем, от мытья полов зарекаться мне не стоило. Я же не барышня больше. Без князя Сан-Донато за спиной ничего не стою. Придется самой зарабатывать репутацию.

— Спасибо вам за заботу, — в который раз поблагодарила я мужчину, и тот вдруг смутился, почесал кончик носа и предложил:

— Если вы не против, Мария Павловна, я бы навестил вас в ближайшие дни. Суд счел ваше ранение веской причиной, чтобы не вызывать вас на заседание, но возможно с вами захотят побеседовать позже. Да и нужно помочь отвести вас домой.

В его взгляде я прочитала искреннее желание помочь и тут уже смутилась сама.

— Мне неловко обременять вас, — призналась честно.

— Поверьте, Мария Павловна, вы меня точно не обремените. Да и здесь еще один мой подчиненный на долечивании. Заодно и его проведаю. К тому же вы по моей вине здесь в одиночестве лежите. Я запретил кого-либо пускать к вам в палату, а то эти щелкоперы совсем стыд потеряли. Парочка пыталась пробраться к вам под видом целителей, хорошо вовремя перехватили. Так что если вам что-нибудь требуется — говорите, я принесу.

Я кивнула на чемодан.

— Думаю, с этим я справлюсь. Не беспокойтесь. И приходите, когда сможете. Я всегда вам рада.

Мужчина просиял. Так и продолжая сиять улыбкой, распрощался со мной.

Он ушел, а я потянулась за учебником — продолжить постигать азы того, что понимала на уровне интуиции и догадок, как тут в чемодане что-то требовательно заскреблось.

Я застыла. По спине мерзкими мурашками пробежался страх. Я кинула взгляд на дверь, за которой сидел охранник и немного успокоилась. Да и что это может быть, если не мышь. Неужели смогла пробраться в чемодан? Вот поганка!

Сползла с кровати и поежилась — пол под ногами показался ледяным.

Подкралась к чемодану, прислушалась — тишина, но мне точно не показалось!

Осторожно присела, потянулась к застежке — и отшатнулась. Та открылась сама, и вместе с вывалившейся оттуда одеждой и облаком пыли вверх взвился серый комок. Пронесся из одного угла палаты в другой. Потом завис над кроватью. Из комка высунулась борода, лохматая голова, следом показались ручки, ножки.

Я громко чихнула.

И Прокопий Прокопьевич испуганно метнулся под кровать.

— Ты что заразная? — донеслось оттуда.

Я отмахнулась от пылевого облака. Подняла глаза к потолку. Подышала. И попыталась обрадоваться.

— Тесные у тебя хоромы-то, — домовой выбрался из-под кровати, оглядел вполне приличную по размерам палату, в которой не только кровать помещалась с тумбочкой, но еще и шкаф, столик с двумя креслами и личная уборная.

Ошибался Владимир Михайлович, когда считал, что гостей у меня не будет. Надеюсь, Прокопий Прокопьевич один пожаловал без своей подружки-мыши.

Глафира Андреевна и его-то не будет счастлива видеть, а уж мышь-то и подавно. Вот выселят нас обоих со скандалом за нарушение чистоты лечебного учреждения…

— Прокопий Прокопьевич, какими судьбами? — я устала стоять и присела на кровать. Попыталась смахнуть пыль с одеяла и оставила эту затею. Здесь требовались решительные меры.

— Так за имуществом твоим проследить, лиса ты недогадливая! — всплеснул руками домовой.

Я вскинула брови. Ради пары платьев покинуть хозяйский особняк… Ох и сомнительно это.

— Вы поссорились с Юсуповыми? Неужели вас выгнали?

— Да что ты такое балаешь, рыжина неразумная! — взвился домовой. — Никто меня не выгонял. Я сам, — потупился он. Дернул себя за бороду. Глянул исподлобья. Насупился так, что глаза скрылись под бровями и с горечью произнес:

— Но видать новой хозяйке я без надобности.

Я заморгала, осмысливая сказанное. Новая хозяйка? Домовой ушел из дома ради меня? Никогда о таком не слышала. Неужели ради ватрушек продался?

— Очень даже надобны, — улыбнулась я, понимая, что рука не поднимется вышвырнуть на улицу сбежавшего из дома домового. — Куда ж я без вас? Пропаду.

— Уразумела, наконец! — горделиво подбоченился Прокопий. Повел носом и, принюхавшись, спросил, ткнув пальцем в коробку:

— А что это у тебя там?

— Угощайтесь, — предложила я. Кажется, с таким прожорливым домовым мне и восемьсот рублей будет мало в год.

Повторять не пришлось, и скоро со столика донесся шелест бумаги и довольное чавканье.

— Скажите, Прокопий Прокопьевич, а вам не жалко оставлять Юсуповых? Как же они без вас? — осторожно поинтересовалась я. С конфетами придется попрощаться, даже не попробовав. Впрочем, сладкого не хотелось. Аппетит не вернулся, и Глафира Андреевна — дежурившая сегодня сестра милосердия — с ворчанием забирала из палаты полную тарелку с ужином.

— Дык я вместо себя им сыночка оставил, — радостно известил меня домовой, облизывая испачканную в шоколад ладошку. На серой бороде уже виднелись коричневые пятна.

Сыночка? — пораженно повторила я про себя. То есть у домового была домовиха, которая родила ему сына? Мое воображение нарисовало два комочка пыли, из которых получился третий.

Бред какой-то!

— Или ты думала, я зря столько ватрушек употреблял? — с ехидцей поинтересовался Прокопий. — Ради тебя, между прочим, старался. Чуть не лопнул.

И я запуталась окончательно. При чем здесь ватрушки?

— Дура ты, рыжая, хоть и умная, — вздохнул домовой и вместе с коробкой приземлился ко мне на кровать.

— Ешь, — приказал он строго, подпихивая ко мне конфеты. — А то истощала — смотреть страшно. Не понимаю, как еще дышать ухитряешься. Все силы, небось, отдала. И кому? — он глянул ревниво.

— Я не рыжая, — сказала первое, что пришло в голову. Указала рукой на волосы, которые еще днем были красивого пшеничного оттенка.

— И не кому, а чему — дому, чтоб не обвалился, — добавила.

Домовой глубокомысленно хмыкнул и запихнул в рот очередную конфету, зачавкал.

— Посмотрим, посмотрит, — проговорил он, и я поняла, что дом смотреть он собирается именно мой.

— А рыжая ты все равно, — заявил он самоуверенно и посоветовал: — Ты не на голову смотри, а в глубь.

В глубь должны были быть мозги, как говорили целители, и если я правильно помнила, цвета они были совсем не рыжего. Но спорить с домовым не хотелось. У меня после его рожденного от ватрушек сына в голове кавардак.

Хотя если подумать и вычеркнуть-таки домовиху, то домашний дух — существо бесплотное. Иначе он не мог бы мгновенно передвигаться сквозь стены по дому. А если предположить, что для создания себе подобного ему нужна энергия, то поедание ватрушек, похоже, накапливало нужное количество для рождения или точнее деления.

Так значит…

— Вы с самого начала планировали уйти со мной! — ахнула я.

Домовой показательно отвернулся. Не глядя нащупал еще одну конфету, закинул в рот, и я подумала о том, что истощение получила не только я. Ишь как, бедолага, на еду накинулся. Небось, все силы на рождение сына отдал.

И что мне с ним делать?!

— У меня и дома-то нет, — проговорила тихо.

— Будет, — буркнул домовой. — А куда тебе без присмотра? Дурная же.

Вот тут я обиделась.

— Справлюсь как-нибудь, — проговорила ледяным тоном, выпрямляя спину. В голове сразу завертелся столь нелюбимый мною немецкий.

Мы помолчали. Домовой обиженно сопел, я думала. Представила, как возвращаюсь домой, а там… Родственники мои драгоценные. И настроение сразу сделалось паршивым.

— Прокопий Прокопьевич, вы же пугать умеете?

Домовой аж подпрыгнул от такого вопроса, развернулся ко мне с блестящими от предвкушения глазами.

— Еще спрашиваешь! Да перед тобой мастер пугания, доведения до сердечного приступа и седых волос. Да я такое умею… У меня ни один без заикания не уйдет.

Я положила в рот конфету, прожевала и под горьковатую сладость шоколада решила, что Прокопий мне точно не помешает.

Глава 3ч2

Утром в палате пыли меньше не стало, но и больше тоже. Под ворчание добрейшей Глафиры Андреевны я пыталась впихнуть в себя комковатую манную кашу. После горьких порошков, которыми меня потчевали, есть совершенно не хотелось.

Домовой чужим на глаза показываться не стал, и краснеть за беспорядок пришлось мне.

— Ветром что ли надуло? — сокрушалась сестра милосердия, оглядывая палату, как полководец поверженное войско.

— Вот и оставляй после такого открытым окно. Больным, видите ли, свежий воздух надобен, — передразнила она кого-то. — А какой он свежий с такой пылищей-то!

— Пришлю к вам сейчас убраться, — сказала она и попросила: — Вы уж, барышня, окошко-то затворяйте.

Я заверила, что окно буду держать закрытым.

После завтрака ко мне заглянул, как всегда лучась улыбкой, Филимон Аркадьевич. Осмотрел меня. Проверил уровень жизненных сил и остался доволен.

— Уверенно идете на поправку, милейшая Мария Павловна. Если и дальше все будет хорошо, через три дня выписываем.

Потом прищурился, с подозрением оглядел палату.

Я похолодела. Неужели почуял домового?

— А знаете, Филимон Аркадьевич, у меня ночью в груди что-то тянуло.

— Да? — отвлекся на меня целитель. — А давайте вам сердечко проверим. После таких потрясений вполне возможно ослабление ритма.

Сердцем моим Филимон Аркадьевич остался доволен, но на всякий случай прописал успокоительных капель, чтобы ночью ничего не мешало спать.

— Силен, — ворчливо проговорил Прокопий, когда за целителем закрылась дверь. — Чуть не учуял, пришлось в паутину заворачиваться.

А я достала из чемодана нежно-голубую блузку, ножницы и безжалостно отрезала от нее рукава.

— Что-й то задумала? — насторожился домовой, глядя на выражение моего лица, с которым я кромсала ткань.

— А я, Прокопий Прокопьевич, не Юсуповы. Я терпеть неубранство не собираюсь.

Домовой с хлопком исчез.

Испугался что ли?

Но тут за спиной раздалось осторожное:

— А зачем его терпеть, неубранство это?

Я промолчала. Вдела нитку в иголку — швейный набор у меня с собой был в чемодане. Мало ли, что понадобится: форму подогнать, дырку зашить. В наше время женщине без швейного набора никуда.

Мерки снимать не стала. Рубашку подпоясать можно, а штаны подвязать.

И хотя к шитью я была не склонна, а тут загорелась прям. По вороту оборочку решила пустить. Рукава свободными сделать. А на груди букву «Д» вензелем вышить.

К зиме еще колпак ему свяжу. Чтоб уши не мерзли. И носки. А то босяком холодно по комнатам скакать.

— Шьешь что? — поинтересовался домовой и озадаченно шмыгнул носом. — На куклу как выходит. Для ребеночка маловато-то будет.

Я молчала. А Прокопий занервничал. Заходил по кровати, разбрасывая вокруг себя хлопья пыли. Беда с этой пылью-то! Не понимаю, как можно было так запустить домового! Правильно он от Юсуповых сбежал! Ни любви от таких хозяев, ни заботы.

А если они придут требовать его обратно? — внезапно испугалась я.

От дурного предчувствия стало нехорошо. Это раньше на Юсуповых ограничители стояли и то, они мою жизнь с легкостью портили, а теперь так и вовсе сгубить могут…

Не отдам, — решила я, оценивая наметанную рубашонку. Пусть с новым домовым уживаются, а мне этот подходит. Защитное плетение у него ловко вскрывать получается, да и остальными талантами не обижен.

Пусть Владимир Михайлович не переживает. У меня будет кому вести преступную деятельность, если в ней возникнет надобность.

— Слышь, рыжая, — задушено просипел Прокопий, — а размерчик-то как по мне будет.

— По вам, — согласилась я, — но у меня условие: пыль с себя смыть. На грязь новое надевать не положено.

— Да чтоб ты знала! — задохнулся было возмущением домовой и тут же осекся. Дернул себя за бороду. Огладил пыльную шубку и с тяжелым вздохом признал: — Твоя правда.

И исчез, а через мгновенье в уборной зашумела вода.

Я с предвкушением ждала появления Прокопия, торопливо дошивая рубашонку. А вода все текла и текла…

А потом рубашонка задергалась у меня в руках, я торопливо сделала последний стежок — закрепляя кружево на воротнике и отпустила.

Одежка исчезла, следом взвились недошитые штаны. Я не успела их даже перехватить.

Затаила дыхание, но Прокопий, словно прима театра, не торопился выходить.

Я уже поясок ему отрезала, да края обметала, а его все не было. Хотела позвать, да помощь предложить, как домовой возник на столике около букета с сиренью.

Комок из пыли стал прям, как Петрушка — с такими на ярмарках балаганный театр устраивают. Волосы отмылись и оказались русыми. Личико порозовело. Расчесанная борода вилась крупными кольцами. Даже уши и те приняли благообразный вид. А голубой наряд — широкая рубаха и такие же штаны — сидел столь ладно, что я прям залюбовалась. Хоть сейчас такую игрушку на елку вешать.

— Че молчишь-то? — встревожился домовой. — Аль не ладен я? Не по душе?

— Ну что вы, Прокопий Прокопьевич, глаз не отвести, какая красота. Жених прямо, — улыбнулась я.

— А то, — горделиво подбоченился домовой. — Был Юсуповский, теперь Демидовский. Не бойся, лиса, за мной не пропадешь!

Я боялась не пропасть с домовым, а попасть… Но главное — о пыли можно было больше не переживать.

Юсуповский дворец

— Знаешь, что сделала эта женщина?! — Феликс ворвался в спальню к старшему брату, когда тот завязывал шейный платок на рубашке. Сегодня было много дел, и отец требовал присутствие Николая на встречах.

Как ни упрашивала мать вернувшегося из заключения главу семейства отдохнуть, тот был непреклонен. Даже вызванный целитель не смог заставить бледного, отощавшего князя передумать.

— Устал я отдыхать, — нежно поцеловал он жену в лоб, — обо всем на свете в камере передумал. Хочу действовать.

И Николай с радостным предвкушением ждал этой суеты: гостей, встреч, банкетов. Главное — отец дома, а их имя очищено от гнусного обвинения. С остальным они справятся.

Он уже отправил благодарственное письмо великой княжне, оставшееся, впрочем, без ответа. Что же… Ответа Николай и не ждал. Для всех участие в деле Ольги Николаевны было тайной.

— И что же она натворила? — спросил Николай с досадой — узел вышел косым и кривым, словно его хозяин успел хорошенько набраться шампанским.

— Эта Демидова… — в голосе брата снова мешались восторг и злость, — украла нашего домового!

Феликс подошел и принялся ловко перевязывать платок на шее брата.

— Ты уверен? — вздернул брови Николай, припоминая угрозу Прокопия Прокопьевича последовать за Аксиньей, если та уйдет. Но тогда он счел угрозу пустой…

— Уверен ли я? — ядовито поинтересовался Феликс и крикнул в пустоту: — Выходи, мелочь пузатая! Давай, показывайся, пока я не пошел и черной плесенью все углы в доме не зарастил.

Николай обвел внимательным взглядом комнату, но та была пустой. Феликс тоже это заметил, и лицо его побелело — первый признак гнева, за которым обычно следовала гроза.

И тут сверху упало что-то зелено-черное. Причем «удачно» так — прямо на плечо брату, растекшись уродливым пятном по пиджаку. Феликс не дернулся, наоборот, застыл, часто дыша. И Николай вспомнил о болезненном пристрастии младшего к чистоте.

— Скажи мне, что это не то, о чем я думаю? — придушенно спросил Феликс.

Николай глянул оценивающе, принюхался и пожал плечами:

— Выглядит, как голубиный помет, пахнет, как голубиный помет, но…

— Достаточно, — выставил руку Феликс, останавливая его. Сглотнул. Задрал голову и прошипел что-то неразборчивое. На Николая дохнуло знакомым холодом.

— Ой, не надо, батюшка! — с писком сверху свалился комок пыли. Был он и правда помельче Прокопия Прокопьевича, да и голосом потоньше.

— Раньше думать нужно было, — зарычал Феликс, и комок затрясся, разбрасывая вокруг себя пыль.

— Батюшка велел вас в строгости держать. Сказал, вы силы своей не разумеете. Что дашь вам свободы, потом замаешься пыль на себя собирать, — затараторил домовенок, передумав бояться и в конце шумно шмыгнув носом.

Феликса перекосило. Он открыл было рот и закрыл, не найдя нужных слов. В блеклых глазах мелькнуло бешенство, и Николай поспешил вмешаться, пока они не лишились домового.

— Как вас звать, милейший?

— Как и батю — Прокопием кличут, — степенно ответил домовенок, и из клубка, так и продолжавшего висеть перед ними, показалась голова. Несмотря на юный возраст, на ней уже была широкая — метелкой — борода. Видимо, она прилагалась в наследство, как и дурной характер.

— Прокопка, значит, — улыбнулся Николай. — А отец ваш к Марии Павловне отбыть изволил?

— Не знаю такой, — насупился домовенок, — батяня сказал: к лисе уходит. Рыжей такой. Мол, без него она пропадет.

— А я говорил! — торжествующе прошипел Феликс. — Увела-таки! И чем только подкупила? Неужели ватрушками? Вот хитрюга!

— За то, что она для нашей семьи сделала, мне и домового не жалко, — обронил Николай. — Да и ты с ним все равно не ладил. К тому же он не просто ушел, а оставил вместо себя замену. И я его не виню. Сам знаешь — с нашим даром тяжело ужиться. А у Демидовой ему хорошо будет.

— Конечно, — уязвленно проворчал Феликс, — она его ватрушками закормит так, что он между стен застрянет.

— Не злись, — примирительно улыбнулся Николай. Младший с детства не привык делиться игрушками, а теперь вот домового пожалел. — Лучше отпусти нового, пока он на пыль весь не изошел.

Феликс недовольно поджал губы, но домовенка отпустил, и тот с обиженным писком исчез.

— Тебе не кажется, что мы сполна выплатили ей долг? — пробурчал он.

— Мне кажется, что она снова затевает нечто опасное, — вздохнул Николай. — Домовые видят линии судьбы, и если Прокопий Прокопьевич чего-то опасается…

— Ватрушек он опасается не поесть, — с ехидцей не согласился Феликс. — А не слишком ли ты за нее переживаешь? — прищурился с подозрением он.

— Мне кажется, такой долг невозможно выплатить, — качнул головой Николай.

— Думай, как знаешь, а я пойду переоденусь, — и брат с отвращением покосился на изгаженный пиджак.

Направился к двери, но прежде чем ее закрыть, крикнул Николаю:

— И ватрушек на всякий случай куплю. Сразу поднос. Чтоб у него вся вредность от переедания лопнула.

Николай рассмеялся, представив себе лопнувшего домовенка, из которого кусками разлетаются ватрушки. Только зря брат надеется этим подкупить Прокопку. Тот может любить совершенно другое — и поди еще угадай, что именно.

Он глянул на себя в зеркало — узел на шейном платке был идеален. Пригладил волосы.

Вчера, после ужина, отец не пошел спать, а позвал их с братом к себе. Разговор вышел тяжелым. Николай не скрывал ничего. Умолчал лишь о планах устроить покушение на царя, но отец все равно что-то заподозрил, когда узнал о визите великого князя Михаила Александровича.

Без усов, с бритой головой отец выглядел непривычно, и оттого они с Феликсом чувствовали себя сковано в его присутствии. Да и морщин на лице родителя прибавилось, а у рта залегла жесткая складка.

— Значит, слухи не врали. Демидова. Внебрачная дочь, — и князь хмыкнул. Потянулся было по привычке к усам, потом вспомнил, что их нет и помрачнел.

— А с чего Демидов на нас ополчился, тоже не врут?

Николай отвел взгляд. Он знал, что отец спросит об этом, но говорить родителю о его измене было непросто…

Удар отец выдержал стойко, только побледнел сильно, и Феликс обеспокоенно подал ему стакан с водой.

— Элим мой сын? — прохрипел князь и залпом осушил половину стакана.

— Не может быть. Ольга Васильевна и я… Никогда.

Тут он осекся, зашевелил губами, словно что-то подсчитывая и на всякий случай уточнил:

— Элиму же пятнадцать было?

Николай кивнул.

— Вот ду-у-рак, — простонал отец. — Чуял ведь — что-то не так.

И замолчал, не став раскрывать подробности.

Глава 4

Целитель не обманул, и через три дня меня выписали из больницы. Чувствовала я себя неплохо — только слабость осталась. Даже аппетит начал возвращаться.

— Вам нужно питаться минимум пять раз в день, — проговорил мне напоследок Филимон Аркадьевич. — И если снова почувствуете себя плохо — обязательно покажитесь.

Я обещалась.

Ожидавший у палаты Владимир Михайлович подхватил мой чемодан. Держа под локоть, он провел меня через толпу карауливших газетчиков, забросавших нас вопросами, по большей части глупыми, но были и такие, за которые хотелось влепить пощечину.

Кто-то крикнул, собираюсь ли я еще замуж за Орлова-Давыдова или может, мне Юсупова подавай. Собака какая!

— Спокойно, не отвечайте, — тихо проговорил, наклонившись ко мне, мужчина.

Они бы и выйти мне не дали, но значок дворцового мага и выражение лица Владимира Михайловича отпугнули самых наглых.

— Неужели все еще не утихло? — удивилась я их ретивости.

— Что вы, — усмехнулся Владимир Михайлович, — вокруг вашего дела столько загадок, что для писак дело чести вывести нас на чистую воду.

Я страдальчески вздохнула. Быть выведенной на чистую воду не хотелось. Сейчас общество верило в то, что я пыталась спасти сходящего с ума отца, а уж в процессе спасения вскрылись детали убийства. Если они узнают о расследовании, моем обмане — шумиха поднимется в два раза больше. Мне даже отъезд на Урал не поможет — найдут и там.

Прокопий Прокопьевич снова ехал в чемодане, он же хранил кошель с деньгами, который забрал себе со словами: «У меня надежнее будет». Я даже в него заглянуть не успела.

И сейчас ехала домой, полная грустных мыслей о тех, кто меня там встретит.

В живых у отца оставались две родные сестры, обе младшие. Мария — моя тезка — была замужем за подполковником Николаем Егоровичем Сафоновым и имела двоих детей: мальчика и девочку. Вторая — Елена, как трепались злые языки, пошла нравом в мать, чья жизнь, казалось, целиком состояла из скандалов и мужчин. Мне верилось, что до сих пор фамилия Абаза вызывала нервный тик у императорской семьи, настолько она в свое время вывела их из себя романом с великим князем Николаем Константиновичем, от которого даже родила двух внебрачных детей. После ухитрилась выйти замуж за Павла Сумарокова-Эльстона, брата Феликса Феликсовича. Роковая женщина, как прозвали ее в высшем свете.

Вторая сестра Елена выскочила замуж за гуляку и игрока, который очень быстро оставил ее без денег и приданого, промотав все.

Брат согласился принять на содержание младшую сестру при условии, что она разведется с мужем. Развод состоялся, и Елена какое-то время жила в особняке, но не сошлась характером с женой брата и съехала в мебелированные комнаты.

После смерти Ольги Васильевны, Елена начала частенько появляться у нас то на обедах, то на ужинах, однако переезжать не стала. Замуж больше не вышла, хотя те же злые языки трепались о мужчинах, которые появлялись у нее в комнатах. Говорили о романе с женатым мужчиной, добавляя «Гулящая, вся в мать». Вот тут я была не согласна. Александра Александровна, несмотря на скандальность своих похождений, успела два раза побывать замужем и один раз — фавориткой великого князя. А ее дочь свое счастье так и не устроила. Интрижки не в счет. Ими сейчас никого не удивишь.

Еще у отца были две единоутробные сестры от второго брака матери, которых я никогда не видела. Да и они не особо интересовались Демидовской родней.

Мое же положение напоминало замок, построенный на песке. С признанием отца сумасшедшим, я лишалась его защиты и содержания. У меня больше не было права жить в особняке на Большой Морской, пусть там и оставалась моя комната, а сам дом выстоял лишь благодаря моим силам. Но кого из отцовой родни это волновало? Их заботило лишь то, сколько они смогут получить после лишения отца состояния, а я для них напоминание о том, что их часть могла быть чуточку больше…

А вот титул не достанется никому — мой отец не оставил после себя наследника мужского пола.

— Мария Павловна, вы позволите вас проводить? — уточнил Владимир Михайлович, и я поняла, что он думает о том же — не выставят ли меня сразу на улицу.

— Буду признательна, Владимир Михайлович, — призналась я честно.

Посмотрела ему в глаза и спросила:

— Все так плохо?

Мужчина неопределенно пожал плечами.

Мы ехали на извозчике по Невскому проспекту, ярко залитому весенним солнцем. Голубое небо было разбелено высокими шапками облаков, отчего казалось, что где-то невидимые великаны взбивают сливки, готовясь к пиру.

На проспекте кипела привычная жизнь. Блестел богатыми витринами Елисеевский магазин — за огромными стеклами сверкали хрустальные люстры, громоздились горы заморских фруктов и поблескивали золотые обертки конфет. Роскошь притягивала взгляды прохожих, и многие останавливались, чтобы разглядеть диковинки, выставленные напоказ.

По тротуарам сновали разносчики с лотками, ловко огибая прогуливающиеся пары — они предлагали горячие пирожки, сбитень, газеты или только что испеченные крендели.

Их звонкие выкрики смешивались со скрипом колес, цоканьем копыт и рычанием моторов.

Дамы — под обязательными кружевными зонтиками — неспешно прохаживались вдоль витрин, изредка кивая знакомым. Кавалеры в котелках и цилиндрах почтительно придерживали спутниц под локти, и вся эта пестрая, нарядная толпа казалась ожившим полотном старого мастера.

— Вам виднее, что следует ожидать от родни, но я бы готовился ко всему, — произнес после долгой паузы Владимир Михайлович. — Сегодня будет объявлено решение Дворянской опеки о назначении опекуна господина Демидова, а также о наследниках.

Поразительно быстрые сроки. Видимо, власти всеми силами пытались вычеркнуть моего отца из памяти. Был человек и нет его. И хотя человек все еще был жив, общество последовательно уничтожало упоминания о нем.

Я не тешила себя надеждами. Безумие не излечимо. К нему можно долго идти, оттягивая кризис, но вернуть утерянное невозможно. А следом за разумом начинает быстро угасать и тело, так что жили безумцы недолго.

— Думаю, мы вовремя, — глянув на часы, сказал маг.

Пролетка подъехала к дому, у которого успели убрать мусор, но не починить — и вместо атлантов из стены торчали обломки камня, часть окон продолжала зиять провалами, однако где-то уже блестели новенькие стекла. Жизнь продолжалась.

— Барышня! — за входной дверью на меня налетел вихрь, пахнущий чесноком и кислой капустой. — Отощали-то как. Одна тень осталась. Совсем вас заморили в больнице-то!

Аксинья. А я, оказывается, соскучилась по ее бурному темпераменту.

— Ты-то здесь какими судьбами? — искренне удивилась я.

— Как вы пропали-то, мы сперва искать вас стали, а уж опосля новости из дома пришли — вы в Петербурге оказались. Прям чудеса какие-то!

Не чудеса, а обман. Газетам было сказано, что я никуда не уезжала, оставшись в Петербурге из-за беспокойства о состоянии батюшки.

А про подмену личности и фамильяра… Кому нужно — догадались, остальным и знать не следовало.

— Барин-то, вот незадача, с ума сошел. А что еще хуже, — Аксинья понизила голос, — убойцем оказался. Ну мы и решили вернуться, а то как же вы без нас?

Тут Аксинья заметила за моей спиной Владимира Михайловича и мгновенно преобразилась: коса была переброшена на внушительную грудь, плечи расправлены, а на лице появилось выражение «Милее меня на свете нет».

Знакомо. Кто-то вышел на охоту, оценив возможного жениха.

Я выразительно кашлянула, прошептав еле слышно:

— Это дворцовый маг, — но служанка и самаразглядела медальон на груди Владимира Михайловича, испуганно попятилась, округлив в ужасе глаза и прикрыв ладошкой рот.

— Это-сь… Как же-с…

— Владимир Михайлович любезно меня сопроводил из больницы, — пояснила я, пока она не рванула по дому с воплем: «Убивать пришли!».

На самом деле служба Владимира Михайловича даже арестами не занималась, не то что казнью преступников. Но простой народ искренне верил, что любой маг на службе — враг, а не друг, и его стоит обходить десятой дорогой — от греха подальше.

— Фройлян Демидова, — на входе застыла скорбная фигура вся в черном.

— Фрау Вильгельмина, — я тепло улыбнулась и шагнула к ней, раскрывая объятия. — Ужасно рада вас видеть.

Пусть это и было глупо, но я действительно была рада видеть свою черствую, как сухарь, гувернантку. Она была частью той моей жизни, о которой я буду жалеть: с уроками немецкого, прогулками, тайными занятиями магией и, главное, с живым Элимом.

— Фройлян Демидова, — строго повторила гувернантка, и вдруг ее подбородок затрясся, на глазах выступили слезы, и она сама шагнула ко мне в объятия. Запах нафталина и лаванды. Мое прошлое, с которым придется попрощаться. Внебрачной дочери не полагается гувернантка. Мне и фамилия Демидова не полагалась, но отец смог получить разрешение для меня.

— Я так испугать, что ви умереть, — проговорила мне на ухо эта совершенно невыносимая женщина.

— Ваш фамильяр, — она чуть отстранилась, но тут же понизила голос: — Потом. Позже.

А в холл вплыла Мария Александровна.

Глава 4ч2

Моя тетушка была невысокой и слегка полноватой. Над ниткой жемчуга нависал второй подбородок, пухлые пальчики щедро украшены перстнями. Курносый нос, жиденькие бровки, тщательно завитые локоны — Мария Александровна не унаследовала от матери красивой внешности роковой женщины, зато могла похвастаться очаровательной улыбкой, которую частенько использовала как оружие.

Она обожала смотреть на собеседника с доброй снисходительностью и заботой, как мать — на шаловливое дитя. Но я-то знала истинную цену ее заботливости. Тетушка была первой, кто заявил, что мне нет места в доме. Что деревенскую дикарку следует немедленно отправить в пансион. Все равно какой, лишь бы соседи не судачили о том, что они изводят девчонку. И глядя мне в глаза, прибавила, что я должна быть безмерно благодарна отцу за оказанную мне милость.

Главный урок, который я усвоила в общении с ней — я всегда должна была быть хуже ее детей. Хуже читать, писать, знать иностранный язык, а главное, не показывать силу своего дара. Иначе тетушкина «забота» обрушивалась на меня с новой силой, убирая те крохи свободы, которые у меня были.

Год назад она начала говорить о том, что меня нужно выгодно продать замуж. Исключительно ради меня самой.

И она же попеняла отца тем, что он меня балует, вывозит в театр, оплачивает мне гувернантку и зачем-то еще учит иностранным языкам. В ее понимании будущей жене мелкого помещика или чиновника этого совершенно не требовалось.

«Не по средствам», — говорила она брату, недовольно поджимая свои пухлые губы.

Ее дочь во всем копировала мать, разве что не умела пока прятать высокомерие. При виде меня она задирала нос и смешно его морщила, словно перед ней оказывалась грязная лужа. Разговаривала она со мной, цедя слова сквозь зубы.

А вот сынок Марии Александровны доставал меня изрядно. То лягушку подсунет в туфель, то грязь на платье нальет, то еще какую-то мерзость по малолетству учудит.

Но это были мелочи жизни, потому что гостила Мария Александровна у нас довольно редко, проживая с мужем далеко от столицы.

Ее сестра Елена Александровна в вопросы моего воспитания или содержания не вмешивалась. Она вообще мало обращала на меня внимания. А если мы встречались, отводила взгляд и моргала, словно ей в глаз соринка попала.

Наверное, потому я относилась к ней гораздо лучше, чем к Марии Александровне и двум ее несносным отпрыскам.

Подойдя к нам, тетушка оценила расположение «войск неприятеля». От ее внимательного взгляда не укрылись ни мой скромный наряд, ни стоящий за моей спиной Владимир Михайлович, ни его форма со значком магической службы дворца. И чем дольше тетушка разглядывала Владимира Михайловича, тем шире становилась ее улыбка.

— Дорогая племянница! — выдохнула она, раскрывая свои пухлые объятия. — Я так рада тебя видеть, бедная моя девочка! Такая беда! Такая беда!

Руки были сложены обратно, не дожидаясь, пока я подойду и прильну к пухлой груди. Тетушка достала из рукава кружевной платок, медленно приложила его к глазам и промокнула так и не выступившие слезы. Впрочем, огорчение на ее лице было искренним.

— Мария Александровна, я тоже рада вас видеть, — присела я в неглубоком книксене, как и положено воспитанной племяннице.

— Ну проходите, проходите, не стойте у двери, — пригласила она нас в гостиную, словно уже была хозяйкой в этом доме.

В комнате были видны поспешные попытки наведения порядка. Чехлы с мебели были убраны, открывая желтый, уже порядком потертый шелк на диванах и креслах. На лакированном гарнитуре не было заметно пыли, однако на стенах неуютно темнели пустые пятна из-под картин.

Интересно батюшка успел их продать или они убраны куда-нибудь на чердак в ожидании продажи? Впрочем, состояние отца меня не должно волновать — я не имею права ни на одну монету из его наследства.

Я коротко представила Владимира Михайловича, и мужчина вежливо поцеловал протянутую ему пухлую ручку.

— Ты небось голодна после больницы, а у нас обед только через два часа, — огорченно всплеснула руками Мария Александровна.

— Не переживайте, тетушка, я продержусь, — улыбнулась ей.

— Вот и чудесно, — одобрительно кивнула она мне, нервно комкая платок. — Сейчас к нам должны пожаловать из Дворянской опеки и уездного суда… Объявить о наследстве.

Так вот почему она нервничает. Что ж, понимаю. Насколько я знала, Мария Александровна с мужем жили довольно скромно. И любая денежка им будет в радость. А тут один Вишневец тянет на приличную сумму. Впрочем, я не уверена, что там что-то останется после выплаты долгов. Батюшка излишне увлекся ремонтом, вложив в поместье приличные деньги. И сейчас все его кредиторы толпятся в очереди на получение выплат по закладным.

— Голубушка, у нас гости? — в гостиную заглянул муж Марии Александровны. Он был высок и настолько худ, что даже пошитый у портного костюм болтался на нем, как на вешалке. Лысина на голове была старательно прикрыта зачесанными волосами, а усы ежиком торчали из-под длинного носа.

С моей тетушкой они представляли забавную пару. Она — маленькая и пухлая, напоминавшая ромовую бабу. А он — рыбу тараньку, усохшую на солнце.

— Подполковник Николай Егорович Сафонов, — представился мужчина, горделиво щелкнув каблуками.

Владимир Михайлович назвался, и мужчины пожали друг другу руки. Мне дядюшка лишь кивнул.

Только мы расселись, как в гостиную влетела раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Елена Александровна — моя вторая тетушка. Увидев меня, она словно налетела на невидимую стену, остановилась, впившись в меня взглядом, и на ее лице промелькнула гримаса от отвращения.

Мужчины при ее появлении поднялись, однако Владимир Михайлович был скрыт от взора тетушки спиной подполковника, потому играть спектакль женщина не стала.

— Что эта нагуленная здесь делает? — резко спросила она. — Милостыню пришла просить? Так у нас самих ни копейки. Есть и то скоро нечего станет. Гони ее в шею, чтоб духа ее здесь не было! Будь я позором рода, постыдилась бы к честным людям на порог показываться.

Грубые слова вылетали из ее некрасиво перекошенного рта словно мусор из ведра, а я думала о том, что на ее довольно миловидном лице уже видны первые морщины. И несмотря на модное в этом сезоне платье в полоску, а также румяна и помаду на лице, выглядела она изрядно уставшей. А может тому виной была злоба, прибавившая ей лет.

— Тетушка, не сердитесь, — проговорила я мягко, сдерживая гнев, — мне некуда было идти после больницы. Надеюсь, не слишком вас обременю, если останусь в доме до того, как мне подпишут бумаги на приданое. После я покину вас и более не побеспокою.

— Приданое?! — взвилась Елена Александровна с таким видом, словно я забралась к ней в карман и вытащила оттуда все деньги.

— Ты еще смеешь говорить о приданом, безродная девка! Мало тебе было того, что брат тебя кормил, поил все эти годы. Еще и нас разорить хочешь?

Сцена становилась все более безобразной, и судя по потемневшему лицу Владимира Михайловича он был на грани того, чтоб вмешаться, но не успел.

Мария Александровна поспешила исправить положение.

— Тише, сестрица, тише. Не видишь, у нас гость, — произнесла она с намеком.

И Елена Александровна наконец заметила Владимира Михайловича. Лицо ее мгновенно разгладилось. Взгляд потеплел, ресницы мелко задрожали, а на щеках появился румянец. И мне подумалось о том, что статный мужчина в форме всегда производит сильное впечатление на женские сердца. Даже на такие злобно-черствые, как у моей тетушки.

— Владимир Михайлович, — представился маг, многозначительно откашлялся и проговорил: — Я здесь по поручению его императорского величества. За заслуги перед короной государь пожаловал Марии Павловне годовое содержание, так что она вас не обременит и не разорит.

Тетушки пораженно замерли. И столько всего прозвучало в словах мага намеком, что Мария Александровна аж задохнулась — ее грудь от волнения заходила ходуном, а Елена Александровна пошатнулась, однако передумала падать в обморок. Мои заслуги перед короной, пожалованное государем содержание и приданое, которое теперь наверняка уже будет выделено, их до смерти впечатлили.

А вот оценивающий взгляд дядюшки мне весьма не понравился.

— Уверен, и вопрос с приданым вскорости решится, — добавил маг, словно не замечая повисшего в комнате напряжения. — И так как лишь благодаря усилиям Марии Павловны этот дом остался стоять, будет справедливо, если вы позволите ей пожить здесь до оформления документов на поместье.

Скажи это я, меня бы растерзали. Однако слова дворцового мага, за которым стояла власть, нельзя было отбросить в сторону, как шелуху от орехов.

— Безусловно вы правы, — первой отмерла Мария Александровна.

Она всегда умела быстро справляться с эмоциями. Все-таки двое детей — великая школа жизни.

— Мы все понимаем, Владимир Михайлович, и крайне признательны вам за участие в судьбе нашей дражайшей племянницы.

Я стала уже дражайшей, и это пугало.

— Конечно, она может остаться здесь и пожить какое-то время, — с застывшей на губах улыбкой заверила мага Мария Александровна.

— Мы за ней присмотрим, — поддакнул Николай Егорович, и что-то в его взгляде заставило меня насторожиться.

Елена Александровна тоже отмерла, но говорить ничего не стала. Развернулась и без объяснений или извинений сбежала из гостиной.

Похоже, я была не права, когда радовалась ее равнодушию. За ним кипела ненависть, которую та не считала нужным показывать.

Дальше Владимир Михайлович откланялся. Перед уходом он, наклонившись ко мне, прошептал:

— Если возникнут проблемы, сразу дайте мне знать. Ваши родственнички могут и не прислушаться к моим словам.

Я коротко пожала его руку, чувствуя невыразимую признательность к человеку, который только что стал стеной между мною и тетушками.

— Благодарю вас, Владимир Михайлович. Вы снова спасаете меня.

— Это не спасение, Мария Павловна, — усмехнулся он. — Спасли вы нас в ту ночь, когда не дали обрушиться крыше на голову. А сейчас я лишь делаю вашу жизнь проще. Удачи вам и не забывайте, что вы сильнее этих женщин.

И это действительно было так. Судьба иногда любит дурно пошутить. Ни одна из сестер моего отца не унаследовала родовой дар Демидовых. Моя же младшая сестренка, погибшая вместе с матерью, не успела проявить никаких способностей. Единственный наследник оказался неродным, еще и с даром проклятийника. И только я, внебрачная дочь, могла бы стать достойным продолжателем дела Демидовых.

Глава 5

Из Дворянской опеки к нам прибыла целая делегация: уездный предводитель дворянства, два писаря, уездный судья, секретарь и поверенный Демидовых.

Мы расположились в столовой, где был удобный длинный стол. На нем мужчины разложили документы.

Я устроилась с краю, старшая тетушка с мужем — по центру, ее сестра рядом. Для Елены Александровны я снова стала пустым местом, что меня более чем устраивало.

Уездный предводитель — строгого вида мужчина в черном сюртуке — сухим и насквозь пропитанным канцелярией голосом зачитал постановление. Поскольку Павел Александрович был лишен всех прав, его имущество приравнивалось к выморочному и переходило к законным наследникам — его родным сестрам, Марии и Елене.

Назначение же опекуна касалось только личности Павла Александровича: опекун должен был заботиться о его содержании и представлять его интересы в суде. Эту обязанность возложили на Марию Александровну.

После председателя слово взял судья и начал с перечисления законов, регулировавших наследство.

Далее он перешел к самому интересному: сестры получали равные доли наследства. После шло недолгое перечисление оставшихся после уплаты долгов домов, земель, поместий и паев в «Семейно-паевом товариществе Нижнетагильских и Луньевских заводов».

Я не подсчитывала, сколько там всего получалось, но судя по огорченно-вытягивающемуся лицу Николая Егоровича, доставалось им немного.

— А коллекция? — дрожащим голосом спросила Мария Александровна, когда перечисление было закончено, и судья объявил, что окончательная сумма будет известна примерно где-то через месяц, после чего наследницы смогут вступить в права наследства.

— У моего брата была очень дорогая коллекция картин. Здесь ее нет, — и она бросила выразительный взгляд в мою сторону, словно я была виновата в ее исчезновении.

— К сожалению, госпожа Сафонова, коллекции картин в описи нет.

И судья демонстративно прошелся пальцем по списку.

— Вот перечень редких книг в поместье Вишневец, а картин ни здесь, ни там не наблюдается.

Елена Александровна аж подавилась от такой новости. И ее взгляд тоже метнулся ко мне.

— Нас ограбили, — проговорила она с отчаянием, продолжая меня буравить полным ненависти взглядом. И гадать не нужно было о том, кого назначат главной подозреваемой в ограблении.

— Если вы в этом уверены, — в голосе судьи прозвучало недоверие, — подайте официальное прошение. Будет возбуждено дело и проведено расследование.

— И подадим! — со злостью стукнула по столу Елена Александровна.

Сестра предупреждающе кашлянула, осаживая ее.

Судя по выражению лица старшей тетушки, она сейчас усиленно размышляла о том, как найти пропавшие картины или деньги, вырученные за их продажу. Сумма на счету отца была явно недостаточной для столь крупной продажи.

А найдя, не сообщать об этом, дабы деньги не стали добычей кредиторов.

Меня вопрос с картинами волновал меньше всего. Гораздо больше меня интересовало, не выгонят ли меня из дома и не дойдут ли до пыток тетушки в желании добраться до припрятанной где-то коллекции отца.

Уточнить у судьи деталей моего дела я не успела — мужчину с двух сторон атаковали родственники. Оставалось надеяться, что Владимир Михайлович сможет ускорить рассмотрение. Должен же он понимать, что долго терпеть мое нахлебство тетушки не станут. Хотя сейчас ситуация изменилась, и меня вряд ли выпустят из дома, пока не убедятся, что я ничего не знаю о картинах.

Обед проходил в напряженном молчании. За стол не пригласили Вильгельмину, и я надеялась, что гордая немка не покинет дом, не поговорив со мной.

То, что она смогла распознать моего фамильяра, не удивляло — фрау была одаренной. Вероятно всего она стала свидетелем насильственного разъединения с личиной. А вот то, что она не стала кричать об этом на каждом углу, заставляло задуматься.

И о чем таком желала поговорить со мной бывшая уже гувернантка?

А ведь я была уверена, что она ищет себе новое место, стремясь оказаться как можно дальше от скандала с Демидовыми.

Однако она здесь…

После обеда я прошла в свою комнату. И с удивлением обнаружила там сидящих на знакомых мне сундуках Вильгельмину и Аксинью. Обе о чем-то оживленно переговаривались, словно были закадычными подружками, хотя сложно было заподозрить двух столь разных людей в симпатии друг к другу.

Первым в глаза бросился мой чемодан, с которым я приехала из больницы: раскрытый и разобранный. Надеюсь, Прокопий Прокопьевич успел незаметно из него ретироваться. Мне только вопросов, откуда у меня чужой домовой, сейчас не хватает для полного «счастья».

После общения с тетушками настроение было: кого-нибудь прибить. Сложно оставаться спокойной, когда тебя долго и старательно унижают…

— Это мои вещи? — спросила я, указывая на вещи.

— Ой, барышня, — подскочила с сундука Аксинья, — а мы думкали, что им пропадать-то. Кому они там без вас нужны-то. Вот и забрали подчистую. Не волнуйтесь, все в сохранности. Я сама укладывала.

Самая приятная новость на сегодня.

— Я и не волнуюсь, — с благодарностью улыбнулась служанке. — Спасибо тебе, Аксинья.

И пусть мне в этих нарядах особо некуда пойти, зато смогу продать, если настанут тяжелые времена.

— Вы хоть поели? — спросила, присаживаясь на сундук. Вроде ничего не делала, а состояние словно на мне поле вспахали.

— Еще бы они нас не покормили, — подбоченилась Аксинья. — Кухарку-то они не поменяли, а она нас знает. Накормила прям с господского стола.

И тут она с бледным лицом осела рядом со мной на сундук.

— Ой, батюшки, страсти-то какие понарассказывала, — Аксинья поспешно перекрестилась. — Чуть Богу душу не отдала. Барин-то наш в страшилище превратился и ну скакать по этажам, да стены рушить. А маги-то за ним. Насилу скрутили.

И она прижала ладонь ко рту, глянула на меня круглыми от страха глазами и выдохнула:

— И что нам делать-то, барышня!

— Да, что ви намерян делать?

И обе уставились на меня полными ожидания взглядами.

Я аж опешила. Неожиданно это — стать главной, пусть и в столь малом отряде. Да и не планировала я брать на себя ответственность, когда сама по тонкой жердочке шагаю. С другой стороны…

Я не стала скрывать, что мне выделено содержание от короны, что поместье на Урале оставят моим приданым, а главное — я хочу организовать там приют для сирот.

Вильгельмина одобрительно кивнула:

— Приют гут. Приют — это по-христиански.

— Детишки, — растроганно вздохнула Аксинья.

— Барышня, — она сложила руки в умоляющем жесте, — возьмите меня с собой. Вам все равно надоть кто-то. Так зачем чужого человека в дом брать? А я бы и убиралась, и готовила, и за вами следила, и детишек бы приструнила.

Идея была соблазнительно хороша.

— Денег много не попрошу, — поспешно добавила она. — Вы мне и так на приданое дали. Да и много ли мне надо: крыша над головой, да еда.

— А жениха ты себе так и не присмотрела? — спросила я, зная о том, как страстно Аксинья мечтала о замужестве.

— Ну его, жениха этого, — отмахнулась она. — С него как с козла молока. Да и не пришелся никто по сердцу в Вишневце. Не люди, а пустая порода. Какой пьет, какой поколачивает, а те кто деньги зарабатывают, им богатых подавай, да грамотных. Я же читать и писать не умею.

— Вот, барышня, — просияла она, — вы же детишек учить будете и меня заодно научите. А там, глядишь, какой мастеровой из толковых, да с добрым сердцем мне и попадется. Наш край богат на людишек-то. Еще бабка моя сказывала про мастеров, до которых из самой столицы господа приезжали, чтоб заказец разместить.

— Да и домой съездить хочу, — добавила она с тяжким вздохом. — Соскучилась, мочи нет. И свой-то край ближе будет. Нажилась я в столице. Видеть ее больше не могу. Ни место, а муравейник. Ни воздуха чистого, ни доброты.

— Хорошо, — кивнула я, понимая, что не могу ей отказать. Помощники мне и правда нужны. Поместье в плохом состоянии, а кто за рабочими лучше приглянет, чем Аксинья? Она же и порядок в доме поддержит. Обучу ее грамоте, арифметике — счета проверять. И выйдет из нее отличная экономка. А там и замуж выдам. И не поедет она никуда, а осядет с мужем со мною, — размечталась я.

— Я бы хотеть с вами, — произнесла внезапно Вильгельмина, заставив меня захлопать глазами от удивления.

— Вы?

Фрау выпрямилась еще сильнее — словно и правда палку проглотила, на ее лице застыло напряженное выражение, как перед прыжком с высоты в воду. На меня она не смотрела, терзая в руках кружевной платок.

Мне всегда казалось, что гувернантка на дух не переносит Россию, считая нас дикарями. Она же раздражалась от всего: грязи, распутицы, пьянок, загульных праздников, веселых ярмарок и громких скоморохов.

И зачем ей со мной, когда она легко могла бы найти себе место в Петербурге или уехать к себе на родину.

— Вам нужно учить детишки, — она щелкнула пальцами. — Я их учить немецкому и английскому. Арифметике. Науки знаю: историю, географию. Девочек вышиванию, фортепьяно. Литература.

Ну конечно, литература. Кисло улыбнулась я. Она особенно требуется сиротам.

— Подумайте еще раз, фрау Вильгельмина, — попросила я мягко. — Это Урал. Зимой там морозы под сорок градусов, и начинаются они уже в октябре. Снег заметает все по самую крышу, и в метели из дома не выйдешь — город замирает. Дорог, по сути, тоже нет. Зимой — только на санях, летом — по бездорожью. А что до детей… им требуется лишь читать и писать, чтобы поступить в ремесленную школу. Вот и весь предел мечтаний. Вы точно уверены, что хотите этим заниматься?

Вильгельмина молчала долго, продолжая теребить черный кружевной платок, и было заметно, как дрожат ее морщинистые, в темных пятнах руки.

Решение ей давалось явно не просто. Я не торопила.

— Старая я, — проговорила она, наконец, — привык к вам. Новый мест не хочу. Да и ви, фройляйн Мария, не освоить немецкий, а я привык, что мои ученик знает его на отлично.

Вот тут я поперхнулась воздухом. То есть Вильгельмина планирует не только учить детей-сирот, но и меня. Вот же фанат немецкого. В груди тоскливо заныло при воспоминании о ненавистных поэмах, где каждый слог, словно вырублен из камня, а каждое слово хочется выплюнуть, а не произнести.

С другой стороны, мне нужна компаньонка, чтобы вместе со мной заниматься делами и посещать кабинеты чиновников, а Вильгельмина подходила на эту роль идеально. Как и на роль наставницы, которая будет поддерживать в приюте образцовый порядок.

Рядом с ней можно было быть уверенной в том, что мы никуда не опоздаем, не забудем о встрече, не потеряем документы или деньги, а лавочники поостерегутся продать нам порченный товар.

Что до ворчливости, ужасного русского и чудовищной педантичности… я готова была с ними смириться ради пользы дела.

Впрочем, возможно, я еще пожалею о своем решении, когда узнаю ее истинные мотивы, а пока…

— Если таково ваше решение, я возражать не стану, только оплата…

Тут я замялась.

— У меня есть свои, после сочтемся, — проговорила Вильгельмина с достоинством королевы, у которой казна полная золота.

Я подозревала о том, что у гувернантки есть неплохие накопления, потому как тратила она их очень экономно. Но я и представить себе не могла, что скупая до каждого медяка немка будет бесплатно работать на кого-то.

Глава 5ч2

— Признайся честно, — подступилась ко мне этим же вечером Елена Александровна, — пропажа картин твоих рук дело? Ты же не уехала в Вишневец. Крутилась рядом, вынюхивала. Видела, что Павлу хуже становится. Понимала, чем дело закончится. Вот картины и увела. А после батюшку дворцовым магам сдала, чтоб он на тебя не заявил. Ухажера, небось, о помощи с арестом отца попросила.

Теперь я понимала, почему тетушка так и не смогла выйти замуж. Столь ядовитых и несдержанных на язык сложно вытерпеть, не то что полюбить. Вот ее сестра помудрее будет. Зная о том, что Елена Александровна не преминет обвинить меня в похищении картин, она спокойно стояла рядом и ждала моей реакции, на всякий случай безмолвно выражая осуждение поведению сестры.

— Как вы такое можете говорить, тетушка? — воскликнула я, а самой хотелось взять что-нибудь тяжелое и закончить наш разговор матросским мордобоем. — Да кто бы мне позволил хоть одну картину тронуть или продать? Батюшка скорее всего сам картины и продал. Знаете ведь, что кредиторы осадили его после суда. И не все желали новой отсрочки. Да я замуж за Орлова-Давыдова согласилась выйти, чтобы поправить положение семьи, а вы мне такие слова в лицо.

Тетушке моя речь не понравилась, потому как сама она для семьи ничего не сделала. Окромя грязи, которой она поливала бывших друзей отца, ничего толкового она и предложить не смогла. Да и батюшка к ней не прислушивался, считая ее недалекой особой.

— Но ты должна знать, кому он продал те чертовы картины! — задышала она тяжело от душащего ее гнева. Костяшки на ее руках побелели — с такой силой она стиснула веер.

С ним — шелковым, расписанным розовощекими херувимами — Елена Александровна не расставалась, из чего я сделала вывод, что он дорог ей, как подарок от любимого мужчины.

— Откуда, тетушка? — Я старательно играла роль запуганной племянницы, однако сдерживаться становилось все труднее. Я приближалась к опасной границе, за которой начну «сиять», как называла мое состояние нестабильности Аксинья.

Вильгельмина права — мне не хватало выдержки. Когда была служанкой и знала, что любой выброс выдаст меня, ни разу не потеряла контроль, а тут…

Я выдохнула, заставляя себя успокоиться.

— Батюшка никогда меня к своим делам не подпускал. Не знаю я, кому он их продал. Вы лучше дворника поспрашивайте.

— Спрашивали уже, — помрачнела тетушка, — что он, что кухарка эта. Бестолочь бестолочью, никакого толка. Ладят одно: барин в чудище превратился, кара небесная скоро на нас падет и конец света придет. Вот и весь сказ.

И она поморщилась, словно они ее и обокрали, и теперь она тщетно пытается вернуть свое. Хотя жаловаться ей было грех. Обе дачи в Крыму оставались за ней и сестрой. Правда, попробуй их продай, еще и выгодно. Да так, чтобы на всю жизнь хватило. Тут невольно призадумаешься. Содержания-то пожизненного, как у меня, никого из них нет, а идти работать ни одна не пожелает. Вот и бесятся.

— Не мучай ее, — голосом полным приторного яда проговорила Мария Александровна. — Не знает она ничего.

От слащавой улыбки меня затошнило.

— Лучше попроси ее о помощи.

И тетушка с предвкушением посмотрела на меня, словно я была тем самым горшочком, который бесконечно варил кашу.

— Ты же здесь хорошо все знаешь. Можешь догадаться, куда наш братец спрятал деньги от продажи картин. Найдешь — я тебя щедро вознагражу.

Рубликом одарит, вот и вся щедрость, — подумалось мне со злостью.

Так-то, конечно, найти можно — камни меня слушаются, только зачем мне им помогать? Что я видела хорошего от своих родственников?

— Конечно, тетушка, поищу, — закивала я с улыбкой. Выгода все же есть — пока искать буду, никто меня из дома не выгонит.

— Вот и отлично, — просияла Мария Александровна. — А я тебе в помощь супруга своего отряжу.

А вот это было уже лишним. Николай Егорович мне не то, чтобы не нравился. Я пока не разобралась, каков он человек и не знала, что от него ждать. Но и отказаться напрямую не выйдет. Ладно, придумаю что-нибудь после.

Юсуповский дворец

Дни после возвращения отца были наполнены суетой. Восстановление батюшки в титуле, возвращение ему регалий, снятие ограничителей — все это требовало посещения разных служб, а отец требовал, чтобы Николай его сопровождал.

И в каждом кабинете их ждал до зубного скрежета одинаковый разговор: сочувственные расспросы о заключении и заверения в преданности, мол, сам нисколько не сомневался в невиновности князя Юсупова, но служба и долг перед Отечеством вынуждали отправить его сиятельство в тюрьму. Цена таким заверениям была грош, и у Николая чесались руки преподать пару уроков, но отец строго настрого запретил проклинать чиновников.

Маясь в высоких кабинетах, сердцем и мыслями Николай пребывал в совершенно другом месте — в Георгиевской больнице. Он подкупил одного из целителей, и тот ежедневно докладывал ему о состоянии Марии Павловны.

Николай встретился с Владимиром Михайловичем и попросил его проводить госпожу Демидову до ее дома и проследить за тем, чтобы заселившиеся в особняк тетушки не выставили ее на улицу. Кроме того Николай заехал в Дворянскую опеку, где крайне удивились его желанию ускорить дело о приданом Демидовой. Однако, получив пачку банкнот, секретарь вопросов задавать не стал. Привык, наверное, к тому, что у аристократов вечно какие-то странности. Мало ли, что взбрело юному князю в голову и отчего он желает помочь дочери своего врага.

В этот теплый майский вечер они, наконец, собрались вместе. Осознав в тюрьме насколько хрупка жизнь и непрочно, казавшееся в прошлом незыблемым положение, главы родов озаботились привлечением наследников к делам, знакомствам с нужными людьми, заставляя их сопровождать везде, словно компаньонки престарелых барынь.

Через две недели суета начала стихать, и у четверых друзей выдался свободный вечер. За окном майское небо золотилось в закат. На столе, накрытом в покоях молодых князей, были сервированы закуски. Хрустальные бокалы и рюмки переливались в свете канделябров. В икорнице на серебряном подносе со льдом искрилась черная икра, к ней подавались гренки из ржаного хлеба, мелко рубленый лук и лимонные дольки. Дальше красовалось рыбное ассорти: ломтики балыка из осетра, семги слабого посола, форели и, конечно, астраханской селедки, которую Феликс обожал, хотя и называл «мужицкой едой». Рядом — ветчина, нарезанная так тонко, что сквозь нее просвечивал рисунок фарфора, и рулет из рябчика, украшенный трюфелями. Тарталетки из слоеного теста с салатом из индейки и раков, с паштетом из гусиной печени. Под крышками из полированного серебра дожидались горячие закуски — жюльен из грибов, маленькие расстегаи с лососиной, крольчатиной и рыбой. От них поднимался пар, и запах свежей выпечки смешивался с ароматом пряного вина, которое ждало своей очереди.

На основное блюдо — рябчики, фаршированные трюфелями в мадере. На десерт — многоярусный торт. Прислуга была искренна в своем желании отпраздновать возвращение хозяина, и торты подавались каждый день.

— Господа, — Николай по старшинству первым поднял тост, — я пью этот бокал за нашу дружбу, стойкость, мужество и волю к спасению семей.

Шампанское было холодным, кисло-сладким и приятно пузырилось на языке, наполняя сердце весельем. Кажется, он только сейчас начал осознавать, что все действительно позади.

— Даже жаль, что мое знакомство с эсэрами не пригодилось, — расстроенно заявил Феликс, осушил бокал и восхищенно добавил: — Какие экземпляры! Какие личности! Любого хоть сейчас за решетку.

— А уж им как жаль, — хохотнул Петр Голицын. — Ты же им не заплатил за то, что они собирались сделать бесплатно.

— Давайте не будем об этом, — попросил Николай. Хорошо еще, что отец не в курсе их авантюры. Владимир Михайлович оказался слишком благороден, чтобы донести на них князю.

— А я хочу поднять следующий тост за нашу спасительницу. Если бы не она, мы бы с вами до сих пор надеялись на эсеров, — и Сергей Орлов-Давыдов бросил насмешливый взгляд в сторону Феликса.

— Эта братия точно недостойна доверия, — поддержал его Петр.

Бокалы встретились с хрустальным звоном, и мужчины выпили, отдавая дань уважения женщине, которая спасла их семьи от унижения.

— Что-нибудь слышно о ней? — спросил Петр, ставя бокал и беря себе тарталетку с салатом.

— Я слышал, она теперь частый гость в Императорской публичной библиотеке, — сообщил Серж, нацелившись на черную икру.

— Именно так, — Феликс не сдержал ехидной усмешки. — Профессора в ужасе. Девица всерьез занялась изучением руд, камней. Они боятся, что она и боевую магию пожелает освоить.

И он потянулся с довольным видом, словно кот на солнышке, одобряя любой вызов, брошенный обществу.

— Ничего потерпят, — отмахнулся Николай, не видя большого вреда в том, чтобы встряхнуть закостенелое в своей академичности университетское общество. А то привыкли, что у них все студенты в штанах. Пусть полюбуются на тех, кто в юбках жаждет знаний не меньше мужчин.

— А в покровителях у нее Лев Георгиевич.

— Тот самый?! — восхищенно присвистнул Феликс. — Помню, как Серж радовался, когда он ушел из университета.

— Дурак был, — коротко отозвался граф. — Между прочим, там до сих пор пытаются его вернуть. Но он сказал, что должен дать дорогу молодым. Да и здоровье уже не позволяет.

— Если бы сам не видел, ни за что не поверил бы, что человек, столько лет отдавший университету, возьмет под покровительство какую-то девчонку, — завистливо скривился Феликс.

— Не просто возьмет, — возразил Петр, — а еще будет уважительно отзываться о ее уме и таланте. Уверен, если бы у нас разрешили учиться девицам в университете, она бы первой туда пошла.

И они помолчали, каждый думая о том, согласен ли он с тем, чтобы рядом с ним за партой сидела барышня.

— А что с ее приданом? — спросил Серж и страдальчески поморщился. Этим самым приданым — полуразвалившимся поместьем в Уральских горах, которое приносило меньше тысячи в год — ему тыкали в лицо, когда заключали брачный договор. Мол, не просто так девицу в жены отдаем по брачной вендетте, а еще и с приданым, как будто оно могло изменить ее происхождение.

Сам брачный договор до сих пор официально не был расторгнут. И Серж сам не понимал, почему медлит с походом к поверенному.

— Я пытался ускорить, — признался Николай.

— Ха! — разразился коротким смешком Голицын. — Я там тоже был.

— Мои люди также навестили Дворянскую опеку, — подтвердил Сергей.

Однако некоторые вещи невозможно ускорить даже силами всех дворян Петербурга. Пока поверенный от опеки съездит на Урал, пока опишет поместье, пока вернется…

— У меня есть новость, — Феликс обвел их победным взглядом, словно в негласном соревновании: «Кто что узнает о бывшей невесте» он вырвался вперед.

— На госпожу Демидову подали прошение о попечительстве.

— Это было ожидаемо, — пожал плечами Голицын.

— Однако вы не знаете, кто именно, — в глазах Феликса засветилось торжество.

— Не томи уже, — попросил с досадой Николай. Ну вот… Младший брат его обошел.

— Двое! — провозгласил Феликс. — Один — нам известный Лев Георгиевич, и с его кандидатурой я полностью согласен. А вот второй — темная лошадка. Дядюшка нашей дражайшей Марии Павловны, и ходят слухи, что этот дядюшка активно подыскивает племяннице жениха.

— Рассчитывает получить долю от ее приданого. Вот подлец! — эмоционально высказался Петр. — Мало этим родственничкам того, что им достанется с наследства Демидова, еще и дочку его хотят обобрать.

— Но проблема в том, — задумчиво проговорил Серж, постукивая вилкой по столу, — что родственник считается Дворянской опекой наиболее подходящей кандидатурой на попечительство. Что слышно об этом дядюшке? — и он посмотрел на Феликса, будучи уверенным, что тот уже разузнал все, что можно.

Феликс налил себе водочки, настоянной на лимоне — прислугу ввиду секретности разговоров отпустили. Положил селедки.

— Николай Егорович Сафонов, — доложил он, махом опрокинув в себя рюмку, и Николай насторожился. Выражение лица брата сделалось таким решительным, словно он задумал задушить этого Сафонова и сбросить в Неву.

— Подполковник. Начальник команды в Гдовском уезде. По службе особого продвижения не имеет. Не блещет ни талантом, ни умом. «Хитрый и жадный», — как сказал его бывший сослуживец. И единственное, чем запомнился ему Сафонов — это любовью до женского пола. Обхождением он свою жену и подкупил, когда сватался. Правда, шалить не перестал и после свадьбы, а потому супружница держит его на коротком поводке, выдавая лишь мелочь на карман, чтобы не сбежал или не разорил семью подарками любовницам.

Николай глянул на лица друзей. У всех было одно и то же выражение: ничего хорошего от этой семейки ждать не следует.

— Если Сафонов станет попечителем, следующий год точно не будет легким для Марии Павловны, — мрачно проговорил Николай. — Он, конечно, не может насильно выдать ее замуж. Слава Богу, это запрещено. Но явиться в поместье и жить там, твердя каждый день о выгоде выбранного для нее жениха… Или забрасывать опеку письмами о том, что одинокая девушка не может жить в глуши, еще и содержать приют для сирот.

— Хуже, — у губ Сержа залегла жесткая складка. — Он будет упирать на то, что безумие отца могло передаться и ей, а потому она сама не в состоянии заниматься делами. Он точно попытается признать ее недееспособной, чтобы распоряжаться доходами с ее поместья.

— И на эти деньги жена не сможет наложить лапу, — кивнул Феликс, закинул в рот селедку, мрачно прожевал.

— Господа, мы же не будем сидеть сложа руки?! — воскликнул Голицын, сжимая в руках столовый нож, словно это была сабля.

— Есть план, — и на лице Феликса расцвела хищная улыбка.

Николай похолодел от дурного предчувствия.

— Без проклятий, — напомнил он. — Батюшке сейчас сложности с законом не нужны.

— Ну что ты, дорогой братец, — и улыбка Феликса стала предвкушающе томной. — Это будет проклятие красотой. Господин Сафонов у нас охоч до женского пола, он точно не устоит перед мадмуазель Иветтой Дюваль.

Николаю стало дурно, и он тоже потянулся за водкой. Под этим именем братец две недели выступал в самом шикарном Петербургском кабаре «Аквариум», изображая французскую певицу. Еще и успехом пользовался. Все вскрылось, когда кто-то из друзей семьи опознал на Феликсе матушкины драгоценности.

Как орал тогда отец, грозя отлучением от семьи, Николаю вспоминать не хотелось…

— Нужна наша помощь? — деловито поинтересовался Петр, который не видел ничего зазорного в обмане врага, лишь бы план увенчался успехом.

Ну да, — с раздражением подумал Николай, — не ему отвечать перед батюшкой за выходки младшего брата.

— Нужно будет организовать им встречу, но так, чтобы ни одна, ни вторая сторона ничего не заподозрила.

— Сделаем, — Серж с азартом включился в дело. — Я снаряжу пару бойких мальчишек проследить за госпожой Сафоновой. Выясним, где и в какое время она бывает, а ты приведешь туда ее супружника. Газетчиков подключим. Должна быть от них польза. Огласка закроет ему путь в попечители. В Дворянской опеке жутко не любят просителей с запятнанной репутацией.

Мужчины заговорщически переглянулись. План был готов.

И даже Николай был вынужден признать, что он хорош, хоть и грозил скандалом. Жаль только, что Мария Павловна не узнает об их стараниях. Владимир Михайлович был категоричен в своем требовании держаться от нее подальше. И, конечно, был прав. Девушка до сих пор была под плотным надзором писак, и стоит им засечь ее с кем-то из бывших женихов…

В голове всплыли будущие заголовки газет: «Брачная вендетта обернулась любовью», «Любовь вопреки ненависти», «Кровавая невеста нашла свое счастье», «От ненависти до любви».

Нет, встречаться им нельзя…

Глава 6

— Слышь-ка, — Прокопий Прокопьевич высунулся из стены, воровато оглянулся по сторонам — нет ли рядом Вильгельмины — и уселся верхом на спинку кресла, сразу приступив к докладу:

— Старшая грымза с муженьком своим все по чердаку рыщут. Стены простукивают — ни умишка, ни совести. Говорили — мага нанять хотят, чтоб, значит-ца, тайник найти. Как будто им это поможет. Тут дар к камню иметь требуется. А младшая с господином каким-то тайком в подворотне встречалась. Умоляла его подождать немного, пока она наследство получит. Уговаривали его — вот паскудница — жену бросить и с ней в Крым уехать. Только я тебе по совести скажу — такую мегеру терпеть лишь от большой нужды можно. Ну и господин тот носом покрутил, да и выдал, мол, расстаемся. Натешились, поигрались и хватит. Не всерьез, значит-ца, у него к ней было. А она в крик! Письма твоей супружнице покажу. Пусть нас люди и рассудят. А господин этот побелел и хвать ее за горло рукой в перчатке. «Завтра, — сказал, — письма отдашь, иначе не жить тебе». Вот тебе крест — так и было. Злой от нее ушел, как черт. И силой от него несло — аж спина искрилась.

Занятный любовник у моей тетушки. Ох и занятный… Где только познакомилась. Из благородных. Еще и женатый. Не по тетушке кусок пирога, только и она отступать не желает. Вон уже батюшкины деньги готова к его ногам бросить.

— Присматривай за ней, — попросила я. Не хочется думать о том, на что может пойти разозленный мужчина, которого шантажируют любовными письмами…

И где только тетушкины мозги? После такого последний дурак одумается, да сбежит от шантажистки.

— А как мага приведут — позови. Гляну на него. Сам не лезь. Не дай Бог, тебя почует. Вопросов будет…

У нас в доме не было ни хранителя, ни домового, и я никогда не понимала почему, пока Прокопий не объяснил:

— Мы хоть и не святые, однако тьму не любим. У вас же столько этой гадости развелось — аж колосится по углам. Домовой ваш, видать, и сбежал, не выдержав.

И добавил, шмыгнув носом и подтянув новые штаны.

— Щаз полегче уже. Затухает оно без хозяина-то. Только ты все равно стерегись — на ночь без молитовки не ложись, да икону рядом с собой ставь. Тьма она особо любит во сне к людям лезть, да душу чернить.

И я стереглась, не понимая, как раньше не замечала становящегося все более мрачным дома, духоты и разлитой в воздухе нервозности.

— А нафталиновый сухарь твой, — так домовой называл мою гувернантку, не взлюбив ее с первого взгляда, — все письма куда-то строчит. Глянул я — не по нашему писано.

— Слушай, — оживился он, — может, она этот… Шпиен, во!

— Немецкий, — согласилась я. А на Урал едет, чтобы разведать какое-то новое месторождение или сманить в Германию талантливого мастера. Смех смехом, но на Урале имелись два крупных оружейных завода. Один — Ижевский — производил стрелковое оружие, второй — Пермский — занимался артиллерией.

Однако хоть убейте, не могу представить Вильгельмину в роли немецкого шпиона…

Поговорить с ней по душам у меня случая так и не представилось, и я малодушно откладывала этот разговор.

А тайник отца я нашла на следующую же ночь после своего возвращения. Точнее нашел его Прокопий, я лишь открыла.

Все же отец был гениален, пусть эта гениальность и завела его не туда. Он понимал, что безумие рано или поздно сведет его в могилу. Чувствовал, что дни его сочтены, потому подготовился.

Самое дорогое, ценное и памятное не оставил сестрам. Ни драгоценностей, ни картин, ни коллекции минералов. Вскрытый в присутствии поверенного по описи сейф «порадовал» тетушек лишь стопкой закладных.

Батюшка знал о том, что искать в первую очередь будут в камне, а потому…

Я стояла около напольных часов, чей мелодичный звон раньше каждый час наполнял гостиную второго этажа. Помнится, этими часами очень дорожил отец, не позволяя их трогать, говорил, механизм в них тонкий, английский. Пыль и то сам с них смахивал, как и заводил.

Часы были деревянными, а пол внутри — что не видно было снаружи из-за накладки на дверце — покрыт черной бархатной тканью, а вот под ней и пряталась отделка мрамором — видимо для устойчивости.

Я открыла стеклянную дверцу. Желтый маятник уныло висел без движения. Стрелки показывали десять вечера — время моего визита в день ареста. Часы остановились, отдавая дань памяти хозяину.

Я качнула маятник, тронула гирьки. Я заведу их завтра, — пообещала себе.

Подняла бархатную ткань, обнажая мраморное дно.

Ловушка, оставленная отцом, куснула кожу и отступила, признавая. Кажется, этот тайник ждал именно меня.

Коснулась пальцами прохлады камня, призвала силу, и плитка поддалась, приподнимаясь со щелчком.

— Что там? — азартно спросил Прокопий, ныряя под руку, и выдохнул потрясенно: — Это ж сколько деньжищ-то!

Я подозвала поближе магический огонек, и в его желто-зеленом свете выступили аккуратно уложенные банкноты, векселя, столбики монет, упакованные в бумагу. Шкатулка с драгоценностями Демидовых. А сверху — лист бумаги, сложенный пополам.

Взяла его в руки. Развернула.

Почерк у отца был крупный, ровный, но местами он начинал скакать, словно ему дали пинка.

«Дорогая дочь, если ты читаешь эти строки, значит, тьма уже забрала мою душу. Знай я заранее о цене, которую должен буду заплатить за свои дела, бросил бы все и ушел странником. Но я был глуп и наивен. Считал, моих сил хватит, чтобы справиться с зовом. Как же я ошибался! Тьма, словно невидимая паутина, опутала меня, а когда я спохватился — было уже поздно.

Но хватит обо мне, пропащем. Знаю, ты винишь меня в смерти матери, и ты совершенно права. Даже отпустив свою любовь, я должен был приехать и проверить дитя. А обнаружив твой дар — забрать с собой, но я предпочел забыть обо всем.

Я виноват перед тобой, дочь. Первый раз, когда струсил и не забрал, а второй, когда не стал признавать. Сейчас, стоя на пороге безумия, мне хочется сделать что-то именно для тебя — своего единственного ребенка.

Эти деньги я спрятал для тебя, Мария. Считай это моей платой за те годы, когда ты жила без меня. Верю, ты сможешь ими достойно распорядиться.

Не поминай лихом.

Твой глупый отец».

— Ты что это? Плачешь? — забеспокоился Прокопий и встревоженно забегал вокруг меня, а я сидела на коленях, и горячие слезы, обжигая, текли ручьями по щекам.

Мой отец. Несчастный, потерянный, сгубивший себя ради мести…

Я должна была его ненавидеть, но с каждой стекавшей слезой ненависть уходила из души, оставляя светлую грусть.

«Считайте, ваш отец уже мертв. Вам не стоит видеть то, во что он превратился», — сухо гласила присланная от Владимира Михайловича записка в ответ на мою просьбу о посещении батюшки.

И сейчас я мысленно прощалась с отцом: суровым, молчаливым, великолепно разбиравшимся в камнях и обожавшим их.

Он был несчастен в браке, сын оказался неродным, а долги семьи, словно ярмо, висели на его шее. Я редко видела его улыбавшимся, еще реже — смеющимся. И понимала, что совершенно его не знала. И уже не узнаю никогда.

— Столько денег, а она рыдает, вот дуреха! — сокрушался домовой. — С теми, что Юсуповы подменили… Мы ж как короли жить будем!

Я замерла. Вытерла рукавом халата щеки и сурово вопросила:

— И что там Юсуповы подменили?

Ответом мне стал хлопок, с которым исчез Прокопий, а через мгновенье из-за часов донеслось сдавленное:

— Ох язык мой поганый! Без костей! И мелит, и мелит.

— Прокопий Прокопьевич, — позвала я строго.

— Да держи, не отстанешь ведь! — и на пол передо мной со стуком приземлился знакомый кошелек. Я развязала завязки, заглянула. Полюбовалась на блеск золотых рублей, достала пачку банкнот. Считать не стала. И так видно, что много больше, чем у меня было.

Frechheit! * Решили милостыню подать?

Стиснула зубы, ощущая горячее желание отправиться посреди ночи к Юсуповым и запихнуть эти банкноты в…

Уверена, это дело рук Феликса. Наверняка, посмеивался, мол, глупая Демидова, когда обнаружит замену, то поздно уже возвращать будет!

— Ты это… — Прокопий показываться не спешил, вещая из-за часов, — успокойся. Подыши там. Что вы там еще, маги, для успокоения делаете? Да и прости их. Они же от чистого сердца.

— От чистого сердца деньги тайком не подбрасывают, — процедила я, ощущая, как воздух вместе со мной пропитывается жаром.

Вот как сейчас отправлю Прокопия обратно. Пусть забирают деньги вместе с домовым.

Хотя нет. Домового не отдам. Вон он какой теперь. Ленту в бороду вплел — красавец, а не комок пыли. Да и куда я без своего шпиона?

Выдохнула, успокаиваясь.

Сунула банкноты обратно, завязала кошелек. И что мне с ним делать? Открыто передать нельзя, тайком… Это Аксинья могла бы, а за мной сейчас столько глаз следит…

Ладно, подумаю об этом позже, и я убрала кошель в тайник отца. Закрыла его.

Деньги заберу перед отъездом. Вот и наследство образовалось. Да такое, что не только о приюте подумать можно…

Скандал вокруг нашей семьи начал потихоньку стихать. Общество поахало, поохало, да и переключилось на обсуждение очередного, ставшего известным адюльтера. Опять же — закрытие сезона. Наряды нужно выгулять. На последнюю премьеру оперы попасть. Так что поговорили о Демидове и хватит.

Церковь выступила с пространным заявлением, напомнив пастве о вреде запрещенных заклинаний и ритуалов, мол, не зря они запрещены-то.

В газетах появилась пара ядовитых статей с требованием вырвать корень зла. И все сводилось к одному: «Вы только представьте, что было бы — вырвись это обезумевшее чудовище на улицы города». Впечатлительные дамочки от одних этих строк тряслись от страха.

Как по мне, так запрета требовали те, кто даром не владели. И за их истерикой ощущалась банальная зависть.

Зато притихли те, кто желал сделать магию достоянием народа. Видно не понравились им последствия владения даром. А что они хотели? У каждой силы своя цена.

Корона заявила, что усилит полицию и жандармерию магами, дабы те днем и ночью стояли на страже граждан.

Так и разошлись, каждый оставшись при своем, а круги, от брошенного в воду скандала, становились все незаметнее и незаметнее.

Наш дом обрел печальную известность, и несмотря на ремонт и свежезастекленные окна, прохожие торопливо переходили на другую сторону, а проезжающие мимо извозчики крестились и целовали нательные кресты.

Меня стали узнавать — в газетах напечатали пару портретов. Правда, при встрече со мной прохожие не крестились, но детей за себя прятали и глядели настороженно, словно ожидая, что я могу на них броситься. Ну да… Яблоко от яблони…

За мной продолжали ходить газетные ищейки, правда, числом их стало меньше. И я успела выучить не только их лица, но и вопросы. Особенно запомнился один — своей настойчивостью. Не знаю, спал ли он когда, но всегда был на посту около нашего дома.

Стоило мне сделать шаг из дверей, как он выныривал из тени подворотни, словно паук из щели, срывал с головы кепку, обнажая засаленные волосы. Лицо у него было одутловатым, с мелкими усиками и глуповатой улыбкой, которая, как ему казалось, должна была расположить меня к откровенности.

У него был потертый, но еще приличный сюртук с вечно расстегнутой верхней пуговицей, мятый воротничок и дешевый галстук, съехавший набок. В руках — блокнот, куда он строчил, даже когда ничего не происходило.

— Мария Павловна, «Газета-копейка» — окликал он меня, — планируете ли вы встречаться с бывшим женихом?

— Барышня, дайте я ему ночной горшок на голову вылью! — тут же рвалась в бой Аксинья, засучивая рукава платья.

— Фройлян Мария, просто идти мимо, словно его нет. Пшик. Воздух, — высокомерно произносила Вильгельмина, но зонтик перехватывала так, чтобы им было удобно огреть по спине.

Frechheit! * — наглость (нем.)

Глава 6ч2

В эти дни публичная библиотека стала моей отдушиной. Я не ходила туда — бежала. Не смущали ни косые взгляды профессоров, ни уничижительные смешки студентов. Мне было все равно, что обо мне говорят. Я горела лишь одним — жаждой знаний.

Лев Георгиевич относился ко мне так, словно я стала одним из его студентов. Приятно было узнать, что раньше он преподавал в университете. И тем удивительнее было отсутствие у него высокомерия и самовлюбленности, которыми так грешит научная братия. В наши встречи он уединялся со мной и Вильгельминой в коморке и, пока немка дремала или читала, терпеливо отвечал на мои вопросы.

В первую очередь меня интересовало все, что было связано с добычей руды, переработкой, производством, а еще — возможностью применения магии. Я забиралась в пыльные тома по горному делу, с трудом разбирала ветхие чертежи и схемы плавильных печей, и чувствовала, как мир, который раньше казался чужим, начинал обретать очертания. Это была целая наука: где закладывать шахту, как укреплять своды, чтобы не обрушились, как отделять руду от пустой породы и как сплавлять металл, чтобы он был чистым и прочным.

Полученное от батюшки наследство я не собиралась держать мертвым грузом в банке. Возможно, это было глупостью, но мне мнилось продолжить дело Демидова, пусть он никогда не считал меня достойной наследницей. Однако где-то внутри меня жил обиженный ребенок, который хотел что-то доказать миру.

Предвидя ремонт поместья, я готова была выучить все, что касалось строительства, лишь бы это помогло обновить дом. Маги обычно чурались таких работ — считая их уделом рабочих и каменотесов. Но батюшка, помнится, сам работал с камнем, выделывая из него колонны, портики, облицовку. Он говорил, что истинный мастер должен знать материал не только на уровне заклинаний, но на ощупь, вес и излом. Что камень живет своей жизнью, дышит, трещит на морозе и тянется к теплу, и если не понимать этого — любая магия будет лишь грубой заплаткой, а не исцелением.

В записках прадедов была подробно расписана работа с камнем, но основы: как правильно высчитать размеры, как учитывать усадку и морозное пучение, указаны не были. Прадеды считали, что раз потомок добрался до записей, он уже получил соответствующее образование и знал, как минимум, черчение и математику.

Я переписывала целые страницы, вникая в расчеты. Мне мечталось не просто отремонтировать поместье, а вдохнуть в него новую жизнь, сделать его истинно Демидовским, раз уж я носила эту фамилию и владела родовым даром.

Еще мне хотелось изучить защитно-охранные заклинания. Я представляла, как непросто одинокой женщине вести хозяйство в Уральском регионе, а потому желала защитить себя и тех, кто отправлялся со мной.

С этой просьбой сложностей не возникло, но когда я заикнулась об атакующем заклинании, хотя бы одном, Лев Георгиевич развел руками.

— Голубушка, не моя специализация, да и зачем вам такие страсти-то? Понимаю, что Урал, но ведь не джунгли с людоедами. Да и боевые заклинания — это не теория, а практика. А с практикой мы с вами половину библиотеки разнесем…

И я отступилась. Лев Георгиевич и так ради меня пошел против научного сообщества, которое считало меня то ли суфражисткой, то ли революционеркой, но уж точно не приличной барышней.

К сожалению просиживать целыми днями в библиотеке не было возможности, у меня оставались еще обязанности дома, где я должна была делать вид, что ищу тайник отца.

Ходящий по пятам дядюшка не мешал, лишь следил, внимательно запоминая все, что я делала. Уверена, по вечерам Марии Александровне доставался его подробный доклад.

Сегодня, дядюшка был сосредоточен больше обычного. На его лице застыло напряженное выражение — то ли он мучился животом, то ли каким вопросом.

Я с уточнениями не лезла. Своих дел хватало. Голова пухла от всего, что я пыталась в нее впихнуть. Ночами я сидела над книгами и записями, чтобы на следующий день атаковать Льва Георгиевича новыми вопросами.

На некоторые он отвечал с охоткой, на некоторые закатывал глаза и кривил лицо со словами:

— Какую чушь вам преподавали в женском пансионе! Ваш пытливый ум, Мария Павловна, делает вам честь, но ваше отсутствие основ разбивает мне сердце.

Про то, что мне не хватает базового образования, я знала и без него и сейчас судорожно пыталась его восполнить. Засиделась настолько, что Аксинья начала причитать о скором сведении барышни самой себя в могилу. Мол, синяки на лице такой глубины, что с покойником спутать можно.

Однако кроме учебы следовало думать и о будущем. Например о том, чтобы купить постельного белья, мебели, еще массы нужных мелочей и отправить все это по железной дороге, благо, средства у меня имелись.

Это дело я поручила Аксинье, и теперь каждый вечер служанка с гордостью отчитывалась о покупках, которые отвозились на склад конторы братьев Кольцовых. Там они упаковывались, а после будут отправлены до адреса.

Дядюшка все же решился на разговор. Я как раз закончила «проверять» голубую гостиную, где и так было очевидно, что негде разместить тайник. Но мне было сказано: «Проверить каждую пядь дома», вот я и проверяла.

— Дорогая племянница, — вкрадчиво начал Николай Егорович, нервным жестом одергивая рукава сюртука, — скажи мне, ты думала о том, что станешь делать дальше. Уж поверь моему опыту, одинокой девушке непросто выжить в этом суровом мире.

Николай Егорович желал подчеркнуть свою мудрость, но вышло так, словно он в свое время был той самой одинокой девушкой, которая выживала в суровом мире.

— Мы, конечно, твоя семья, — тут он явно преувеличил родственные чувства, — но все же родня не заменит мужа. Думаю, тебе следует выйти замуж и сделать это в ближайшее время, — категорично закончил он.

Я так и застыла на месте. Внутри шевельнулось предчувствие, что это еще не все неприятные сюрпризы на сегодня.

— Какое замужество, дядюшка! — деланно удивилась. — Да и кто женится на мне? Еще и в ближайшее время. Вдобавок, я все еще ношу траур по брату.

… который плавно перерастет в траур по отцу.

Владимир Михайлович четко дал понять, чтобы я готовилась к худшему и не надеялась на выздоровление отца.

Как ни странно, но скорая смерть батюшки играла мне на руку. Какой бы тяжелой она ни станет для меня, год я пробуду в трауре, а там как раз наступит мое совершеннолетие, и я смогу сама распоряжаться своей судьбой без всяких попечителей.

— Об том и речь, — закивал Николай Егорович, — нужно выходить сейчас, пока твой отец еще жив, а траур по брату заканчивается. Еще месяц, и ты сможешь выйти замуж, а твой отец, уверен, протянет до осени.

Он выразительно глянул на меня, ища одобрения своего гениального расчета, но я стояла, закаменев. Руки холодели, в животе собиралась тяжесть…

— Я даже жениха тебе присмотрел, — уже менее уверенно продолжил дядюшка. — Очень хороший человек. Правда, вдовец, но ты сама сказала, что на тебе мало, кто женится. Зато сыновья взрослые и не будут вам мешать. Из купцов. Доходы имеет хорошие. Дом с достатком. Сам не пьет. Уважаемый человек, известный своей честностью и порядочностью. Большая удача, что он согласился жениться на тебе после скандала, который учудил твой отец.

Удача? Я бы назвала это расчетом.

Честный купец? Это точно из области сказок.

Я представила себя женой дородного, что самовар, купца. Его взрослых сыновей, наверняка моих ровесников или даже старше. И как они басом зовут меня «матушка», поедая масляными глазами. Нашу брачную ночь… Фу. Тут меня затошнило.

Мотивы купца были понятны. Ему хотелось на старости лет не просто ребенка, а ребенка с даром, который мог бы, проявив себя, претендовать на дворянский титул.

Дело не хитрое. И кроме дара ребенка требовало приличных денежных средств, еще службы на благо отечества, да чтоб с заслугами обязательно.

А вот мотивы дядюшки так просто не просчитывались. Хотя… Мог ведь и договориться разделить приданое между купцом и собой.

Вот же жук навозный!

— Благодарствую за заботу, — спокойный тон удалось сохранить не без труда. Внутри все кипело от ледяной ярости, — но я бы хотела уехать на родину.

Лицо дядюшки искривила досада.

— Ты не понимаешь своего счастья, глупая! -а вот ему спокойствие изменило. — Урал — не для женщин. Жуткий край. Зимы холоднючие. Горы кругом, а из соседей лишь неотесанные мужланы. Ты там пропадешь даже со своим содержанием.

Вот это «даже» меня окончательно добило.

— Так я не одна буду, — вскинула голову. — У поместья управляющий имеется. И сторож. Охрану могу нанять.

Кажется, мой взгляд сказал ему больше, чем слова. Дядюшка помрачнел и забормотал с раздражением:

— Я ж о тебе забочусь. С таким трудом нашел приличного жениха, который согласился взять безродную в дом, а ты тут кочевряжишься.

— Посмотрим, посмотрим, — задышал он часто, усиленно моргая, — как ты там, в своем поместье-то… Так и до беды недалеко.

И по-военному четко развернувшись, он удалился, оставив меня полную дурных предчувствий.

Глава 7

— И что-й то ты замуж идти отказываешься? — выплыла из-за двери Елена Александровна. Подслушивала, значит. С той самой встречи в подворотне она и носа из дома не высовывала. Сгоряча про письма сказала, а после испугалась, что любовник и правда ее прибьет. Теперь сидела в четырех стенах и от скуки за всеми следила.

А мужчина тот покрутился пару дней у нашего дома, да и пропал. То ли нанял кого, то ли плюнул на бывшую. Правда, записки носить ей не перестали, и я видела один раз, как она их судорожно рвет на мелкие клочки, после собирает в кучку и снова складывает.

Женское сердце непостоянно, что погода: прокляла, после пожалела, казнила, а потом помиловала.

— Али есть кто? — с подозрением поинтересовалась тетушка, ревниво относясь к чужому счастью — свое-то не складывалось.

— Есть, — кивнула я, — траурное платье, да клеймо дочери-убийцы.

— Фу-у-у, — скривила губки Елена Александровна и тут же утешающе добавила: — Это все ерунда. Если мужа правильно выбрать, он тебя и такую полюбит.

— О красавце, али знатном, — она с тоской вздохнула, — мечтать, конечно, не следует. Тут Николай Егорович правильно советует: вдовец, да купец самый надежный вариант. За ним как за каменной стеной. Сыта, одета, обута. Сиди себе у окошка, да семечки лущи.

«Вот сами за него и идите», — хотела было ответить, но не стала. Ясно же, что между нами гигантская пропасть. Елена Александровна в законном браке рождена, а не нагулена. Ей не о купце — о князе или графе мечтать можно. Да только дворянин нынче разборчив пошел. Все о любви, да чувствах говорит, на внешность, да на характер смотрит, а на происхождение — в последнюю очередь.

А семечки я с детства терпеть не могу. Еще с тех пор, когда есть было нечего, и мы, детвора, на одних семечках целый день…

Опять же долго у окошка-то не высидеть, а на улицу меня купец одну не пустит. Я ж молодая, красивая. Запрет, как сундук с золотом, чтоб не украли.

— Не до свадьбы мне, — проговорила твердо и вышла из гостиной.

Не было печали… Скорее бы приданое оформить, да уехать! Даже воздух в доме стал с душком, словно крыса под половицей сдохла.

А дядюшка… Жаль, конечно, что не сдержалась и обрела в его лице врага. Могла и притвориться согласной… Потянуть время. Он ведь даже не подозревал, на что мне пришлось пойти, чтобы избежать судьбы быть проданной нелюбимому мужу.

Однако и мое терпение не бесконечно.

В конце концов насильно выдать меня замуж дядюшка не сможет — это запрещено законом, да и я не робкая барышня, сумею за себя постоять.

Дело мое в Дворянской опеке продвигалось очень хорошо. И я рассчитывала в ближайшее время получить документы на поместье. В библиотеке со мной смирились, как с неизбежным злом. Первая партия вещей уехала по железной дороге.

Огорчало лишь то, что посланные к Анастасии Беловой — моей подруге по пансиону — письма остались без ответа. В них я предлагала ей бросить престарелую княгиню с ее вредным мопсом и ехать со мной на Урал — помогать держать приют для сирот. Но то ли Настя испугалась скандала с моим батюшкой, который оброс множеством жутких подробностей, то ли боялась потерять пусть и плохое, но все же место, то ли ее пугал Урал, однако отвечать она не стала.

Жаль, из нее вышла бы прекрасная наставница: живая, веселая и умеющая затушить шуткой любой скандал. Да и мне не помешала бы подруга. С Вильгельминой мы вряд ли сойдется близко, Аксинья всегда будет держать дистанцию, а я откровенно скучала по нашим задушевным беседам в пансионе. И хотелось бы, чтобы вечером за чаем с самоваром, я могла откровенно рассказать обо всем, а после посмеяться над тем, над чем днем плакать хотелось. У Насти был потрясающий талант — обставлять жуть так, что слезы от смеха текли ручьем.

Остальное все было терпимо, если бы не упрямство Николая Егоровича, который не оставил идею выдать меня замуж за означенного купца. Каждый день он находил все больше доводов в пользу замужества или страшилок о Уральское крае, а потом и вовсе к подкупу перешел — принося подарки от жениха.

— Глянь, дорогая племянница, каков чай тебе Фрол Ильич передали. Первый сорт!

Невидимый для дядюшки домовой сунул нос в мешочек, скривился, чихнул и негодующе заявил:

— Лишь сверху энтот первый сорт насыпан, а снизу дешевка, аж смердит.

— Передайте Фролу Ильичу, что чай я не пью. Воду предпочитаю, — ответила я в краснеющее от негодования лицо родственника.

Та же судьба постигла баранки и пряники. Он бы еще селедку прислал. Сразу видно — муженек мне практичный достанется. Зачем тратить деньги на драгоценности? Купец даже отрез ткани будущей невесте пожалел.

— А с мылом что нет так? — разозленно поинтересовался Николай Егорович на следующий день. — Или с этим, — он потряс коробку, в которой лежал простенький гребень, самые дешевые румяна и белила. Видать Фрол Ильич желают видеть меня разукрашенную, что Петрушку в балагане.

— А это видно по ошибке передали, — не сдержала колкости я, — приличные барышни такими не пользуются.

Дядюшка с шумом выпустил воздух сквозь зубы.

— Все себя благородной мнишь? Жизнь-то тебя пообломает, — с ненавистью выплюнул он и ушел, держа коробку подмышкой.

— А знаешь, гони его в шею, жениха этого, — неожиданно поддержала меня с дивана Елена Александровна, которая старательно делала вид, что увлечена книгой. Причем увлечена настолько, что ухитрялась читать ее вверх тормашками.

— Не нужен нам скряга. Даже простенького кольца тебе не прислал, молчу про бусы. Только зря ты про воду, да хлеб вместо пряников ему передать велела. Он тебя еще больше добиваться будет. Это ж какая экономия — жену на хлебе с водой держать, — и она насмешливо фыркнула.

Потом вспомнила о чем-то, помрачнела и уставилась в окно с таким видом, словно выйти в него хотела.

А ночью меня Прокопий поднял с постели воплем:

— Беда. Там младшую грымзу убивают.

Morbleu! *

Только глаза прикрыла. И куда дворник смотрит?

Накинула халат поверх ночнушки, и как была — в домашнем — помчалась во внутренний двор.

— Куда? — донеслось сонное в спину, но мне было некогда объяснять Вильгельмине, что нашей семье грозят очередной скандал, труп и траур. А может, и правда не торопиться? Так на траурах до совершеннолетия и дотяну без Фрола Ильича и его скупых, как мужская слеза, подарков.

Через ступеньку доскакала до черного входа. Прокопий уже приплясывал около двери, держа ключ в руках. Но дверь была открыта. Я толкнула ее, оказавшись в круглом дворе-колодце, словно по иронии наполненном запахом расцветшей сирени.

С улицы двор закрывался металлическими воротами, но кто-то «умный» открыл их, впустив свою погибель.

Виднеющиеся в жидком свете открытой двери тени: одна нависшая над второй, требовали решительных действий.

Булыжник из брусчатки выломался сам собой, словно мячик прыгнув в руки. Взмах, короткий полет, глухой удар, разъяренный крик, и мужчина отшатнулся, выпустив свою жертву.

— Живы? — шагнула я к Елене Александровне. Внутри клокотала ярость — пусть я и не люблю тетку, но убивать ее не позволю.

Тетушка слабо кивнула. Жива и то хлеб.

Держась за горло, она покачнулась, шагнула к скамейке и упала на нее. Я с тревогой бросилась к ней.

— Achtung! * — донеслось предупреждающее из-за спины. Чужая сила защекотала кожу, и темноту двора прорезала светящаяся молния, обволокла блестящими нитями тело мужчины, который протянул ко мне руки явно с недобрыми намерениями. Тот задергался и рухнул на пол, как подкошенный — только шляпа откатилась в сторону.

Я ослепленно заморгала — перед глазами прыгали белые пятна.

Не поняла.

Обернулась, чтобы увидеть, как стоящая в светлом проеме двери Вильгельмина невозмутимо складывает свой зонтик, с которым она не расставалась на прогулках.

Неожиданно.

Это у нее оружие такое? Спросить не успела — отвлек хрип.

Тетушка вопросительно тянула руки к лежащему без движения мужчине.

Вот ведь негодяй! Исподтишка напасть решил. И я решила, что сегодня мне очень повезло не пострадать под ударом чужого заклинания — тетушкин любовник ведь маг был.

Выходит, Вильгельмина мне жизнь спасла? Вдвойне неожиданно.

Подходить к мужчине не хотелось, но с другой стороны, труп нам тоже без надобности. Я успела убедиться, насколько следствие хлопотное дело.

Присела около него на корточки и успокоила Елену Александровну:

— Жив, подлец.

Мне ответом был судорожный всхлип. Ну да. Как душить, так подлец. А как пострадал, так любовь всей жизни.

Прикусила губу, оглядывая двор. Здесь его оставлять точно не следовало. Мария Александровна боялась скандалов больше, чем мышей. За такое она сестру сожрет, ну и меня заодно.

— Фрау Вильгельмина, вы мне поможете? — кивнула на ворота.

Сейчас возьмем его за ноги, да вынесем наружу. Ночь теплая. Не замерзнет. Подлецы вообще живучи.

Только приготовилась ухватить гостя подмышки, как меня остановила Елена Александровна.

Всхлипывая так, что нос на пол лица распух, она дошла до нас нетвердой походкой, наклонилась, дотронулась до щеки мужчины — прощаясь. Я невольно вгляделась в его лицо. Хорош, что сказать. Той особой чернявой красотой, которая так и притягивала взгляд.

Потом она вытащила из-за пазухи стопку писем, по классике перевязанную розовой лентой. Я непонимающе нахмурилась. То есть она пришла вернуть ему письма, но почему тогда все закончилось попыткой убийства? Нет, никогда мне не понять высоких чувств.

Я помогла убрать письма в карман мужского плаща, и тетушка махнула рукой, мол, уносите.

Естественно он был тяжел, как буйвол, и я прокляла все на свете, пока мы дотащили его до стены нашего дома. Усадили, прислонив. Подумаешь, выпил человек. Бывает. Еще раз проверила пульс — ровный.

— Я бить чуть-чуть, — заверила меня Вильгельмина. Облегчение какое. Но сначала я чуть-чуть, потом она, так что выжить после нас еще постараться нужно. А с гувернанткой у меня назрел серьезный разговор, который нельзя больше откладывать.

Когда мы вернулись во двор, закрыв за собой на задвижку дверцу ворот, она кивнула на валяющийся булыжник и сказала:

— Улик!

К моему удивлению тетушка тяжело поднялась со скамейки, наклонилась, подняла камень, и они вместе с Вильгельминой принялись дружно утаптывать его на место.

Поразительное единодушие. И я подумала о том, что они вполне могли бы подружиться: обе склочные, высокомерные и теперь одинаково ненавидящие мужчин.

Morbleu* — Черт возьми (фр.)

Achtung! * — Осторожно (нем.)

Глава 7ч2

Утром Елена Александровна спустилась к завтраку в газовом шарфе. Она была чуть бледнее обычного, глаза припухли от слез, но губы были сжаты с упрямством солдата, который сражался изо всех сил и до полной победы ему не хватило толики удачи.

Говорила она столь страшным шепотом, что обеспокоенная Мария Александровна тут же послала за целителем — поправить горло и не дать заразе обосноваться дома.

Прокопий успел с утра доложиться, что вражину подобрал какой-то извозчик, пожалевший барина. Помог забраться в пролетку и повез куда-то. А вражина, хоть и держался за голову, шел сам.

Так что за здоровье нападавшего я больше не переживала, а вот за себя…

Меня мучил непростой вопрос: постучится ли к нам сегодня полиция с обвинением или нет?

Мучил не только меня. Елена Александровна косилась на окна столовой с нервным ожиданием, а на меня с боязливым предупреждением — вдруг я решусь поведать родственникам о ночном происшествии.

Но я молча пила чай, наслаждаясь булочками с корицей, которые сегодня вышли изумительно.

Почему-то я была уверена, что сама тетушка не станет заявлять о нападении. Розовая ленточка на письмах, ее прощальный жест… Ей сейчас не до скандала, она пытается собрать по кусочкам разбитое сердце.

А вражина… Вряд ли захочет раздувать скандал перед женой. Иначе не стал бы таиться и встречаться с Еленой Александровной под покровом ночи.

И нет, мы не сделались друзьями с тетушкой, она даже спасибо не сказала, однако перестала смотреть на меня как на пустое место.

Вильгельмина после завтрака удалилась с Аксиньей по делам. Нам нужно было приобрести книги и учебники, а безграмотной служанке такое было не под силу. Обе сильно задерживались, и я надеялась, что они купят не только учебники по немецкому языку.

После обеда меня отвлекла от учебы поднявшаяся в доме суета. Сначала громко, так что стекла задрожали, хлопнула входная дверь. Потом она стукнула ещё раз, уже с раздражением. Раздались громкие голоса.

— Ох, что деется! — примчался с докладом Прокопий Прокопьевич. — Наш-то свах интрижку закрутил, да и попался, оглобля безмозглая. Его ж за версту видать.

Свахом Прокопий Прокопьевич называл моего дядюшку за его попытки выдать меня замуж.

Николай Егорович интрижку? — удивилась я про себя. Мне казалось, Мария Александровна держит мужа в строгой узде. Слышала, как он жаловался сторожу, что даже на понюшку табак приходится денежку просить. А какой роман без денег? Да и кто на него позарится?

Николай Егорович хоть был и бравым мужчиной, но уже в возрасте: лысеющий, тощий, как жердь. Обхождение не растерял и видно было, что в молодости дядюшка был ого-го, но годы-то прошли…

У польстившейся на него мадам совершенно дурной вкус. Или она решила, что у дядюшки есть деньги? Более чем сомнительно. Одевался он скромно. Золотыми часами не владел. Бриллиантовых запонок не имел.

Ладно, пусть сами разбираются, и я вернулась к чтению, однако голоса нарастали, да и Прокопий метался, что муха по стеклу, каждый раз возвращаясь со все более интригующими воплями:

— Сейчас бить будут.

— Ух, волосенки повыдергают.

— Так ему и надо. Козлу вонючему.

Словом, заниматься решительно не было возможности, и я, крадучись, спустилась в холл. Скандал был в самом разгаре.

— Мой птенчик, — взял слово дядюшка, пока Мария Александровна переводила дух, обмахиваясь взятым у сестры веером. Лицо у нее пылало, грудь ходила ходуном, и я испугалась, что ее хватит удар.

А вот Николай Егорович держался молодцом, словно проштрафившийся солдат перед начальством, который рассчитывал ужом вывернуться из неприятностей.

Да только не на ту напал. Тетушка явно закусила удила, а рядом богиней правосудия застыла ее сестра, которая натерпелась ночью и теперь люто ненавидела всех изменщиков.

— Это совсем не то, о чем ты подумала. Сущее недоразумение, честное слово.

Сущим недоразумением здесь был сам Николай Егорович, все еще цеплявшийся за соломинку. Ему бы на колени, да голову пеплом, глядишь, и помиловали бы, а он продолжал рыть себе могилу.

— Дама оказалась в трудном положении. Она прибыла к нам из Франции. Из знакомых никого, вдобавок, у нее украли деньги. Ей не к кому было обратиться.

И Николай Егорович мечтательно заморгал, вспоминая тот приятный момент, когда его признали рыцарем.

— В-о-о-т дурак, — протянул, сидя на моем плече, домовой.

— Пышечка моя, я лишь помог подыскать ей приличные комнаты, — и дядюшка улыбнулся с видом героя, совершившего подвиг, но ничуть этим не гордящегося.

Мария Александровна взрыкнула, потом с шумом выпустила воздух сквозь сжатые зубы. Мне показалось, что сейчас из ее рта вылетит прицельно — прямо в мужа — струя пламени. Вид у нее точно был драконовский… Даже Николая Егоровича проняло, и он, побледнев, стремительно попятился, лепеча:

— Ну золотце, ну лапочка, ну манечка, тебе же нельзя волноваться.

Куда там волноваться! Дядюшку уже мысленно сожрали, кости раздробили, а потроха выплюнули.

— Видела я ваши делишки! — голос Марии Александровны взвился к потолку. — Ты ее обнимал! А что она шептала тебе на ухо, прижимаясь грудью? Адрес будущей квартирки? Да она просто вешалась на тебя!

Мария Александровна запустила веер в мужа, тот попытался увернуться, но лишь врезался плечом в колонну. Елена Александровна и бровью не повела на столь вольное обращение с ее вещью, а ведь раньше тряслась над ней, как над бриллиантовым ожерельем.

Мне до жути стало интересно посмотреть на ту особу, которая столь вольно вела себя с Николаем Егоровичем. Еще и в людном месте, да средь бела дня. Вряд ли Мария Александровна отправилась бы в трактир, где обитали гулящие девки. Она себя лучше удушила бы, чем переступила бы порог срамного дома.

А дама еще и француженка? Прямо таки поразительное везение, и у меня закрались подозрения, что дело тут нечисто.

— Рожу твою довольную никогда не забуду! — с ненавистью выдохнула Мария Александровна.

— Как ты мог! С какой-то там француженкой, еще и с мушкой на губе, — и ее перекосило от отвращения.

Кажется эта мушка, как высшая степень разврата, задела ее сильнее всего.

Николай Егорович, наконец, осознал, что выкрутиться не удастся и теперь стоял, словно созревший подсолнух, уронив голову на грудь. Временами он ее вскидывал, открывал рот, натыкался на блестящие от бешенства глаза жены и тут же ронял обратно.

— Я бьюсь изо всех сил, чтобы обеспечить нам достойное существование! А ты!!!

— Но душенька, — возразил дядюшка, который явно мнил себя добытчиком семьи, — я тоже стараюсь. На попечительство подал. Девку эту замуж выгодно пристраиваю. Все лишняя копеечка.

Какие новости! То есть Николай Егорович желает быть моим попечителем? Худшего варианта и придумать нельзя. Он же как клещ вцепится, за каждую потраченную копейку отчет требовать будет, портя мне жизнь.

— Ты? Выгодно замуж? — обидно захохотала Елена Александровна. — Да кого ты там нашел? Старика, который за копеечку удавится. Думаешь, тебе что-то от него перепадет? Да как только этот скряга получит Машу, можешь забыть о том, что вы когда-то были знакомы.

— Зря вы так, Елена Александровна, — уязвленно проговорил Николай Егорович. — Фрол Ильич к нам со всем почтением. Подарки присылает, да-с.

— Подарки? — смех стал громче. — Видела я те подарки. Черствые пряники, да паршивый чай. На бусы и те не расщедрился.

— Не вам меня попрекать… — выразительная пауза говорила больше слов, и гнев бросился в лицо Елены Александровны. И все закончилось бы лишением дядюшки последних волос, но тут вмешалась Мария Александровна.

— О попечении Маши забудь.

За последние минуты тетушка успела перейти от пылающего гнева до ледяной ненависти. Даже я поежилась от холода, прозвучавшего в ее словах.

— Но душенька, — в отчаянии заломил свои длинные руки Николай Егорович, — а кто тогда? Ты не можешь стать ее попечителем. Это мужское дело.

Зря он так. Глаза тетушки полыхнули яростью, пухлые губы искривила ядовитая усмешка.

— Я подам прошение в Дворянскую опеку о том, что ввиду плохого здоровья ты не можешь заниматься делами Маши. А волнения твои совершенно напрасны. Слышала, у нее второй попечитель имеется. Гораздо более достойный тебя. Ты же поедешь домой и вернешься на службу.

Николай Егорович помертвел. Уверена, он уже видел себя новым князем Сан-Донато. Не удивлюсь, если и прошение об отставке отправил, мол, не до службы теперь. Новые поместья принимать требуется.

Однако тетушка меня удивила. Оказывается, она не выпускала меня из поля зрения и была в курсе того, кто желает стать моим попечителем…

Любопытно кто, если сама Мария Александровна признала его достойным.

— Вот и избавились от свахи, — шепот домового сочился прямо-таки неприличным довольством. — Надоел по углам шариться, да глазками своими зыркать. Уверен, если поискать, у него и серебряные ложки под подушкой найдутся с вилками.

Прокопий Прокопьевич делил людей на две категории: те, кто мог украсть серебро и крал, и те, кто не польстился на чужое. Дядюшку он относил к первым.

Не знаю, как насчет серебра, но то, что он покинет дом, делало меня совершенно счастливой.

И я задумалась о том, насколько вовремя случилась интрижка Николая Егоровича и как она мне помогла. Случайность? Или чей-то расчет?

Глава 8

— Ты был неподражаем! — Петр Голицын с размаху стукнул Феликса по плечу, заставив того пошатнуться.

— Не знал бы, подумал — настоящая женщина.

Юсупов сделал вид, что смущен и скромно пожал плечами.

— Ты просто не видел его выступления в кабаре, — скупо улыбнулся Николай, у которого до сих пор портилось настроение при воспоминании о том инциденте.

В этот раз все обошлось, и никто из знакомых не попался навстречу парочке, чей роман развивался столь стремительно, что его скорости позавидовал бы любой болид.

Самым сложным было подгадать время. Пара мальчишек сопровождала госпожу Сафонову, еще пара, не жалея ног, носилась с докладами: куда направляется, как быстро идет.

В нужное время Феликс изъявил желание посетить Елисеевский магазин и отведать что-нибудь из русских деликатесов. Полностью очарованный новой знакомой господин Сафонов не смог ей отказать.

Госпожа Сафонова также обожала этот магазин — не столько потратить деньги, сколько поглазеть и помечтать о том, когда она сможет позволить себе купить любой из выставленных на витрине товаров. Вкусно поесть она точно любила.

Сцена их встречи была достойна кисти художника. Изображавший из себя бравого вояку господин Сафонов при виде жены аж ниже ростом стал. Голову втянул в плечи. Забегал глазками по сторонам. Николай был уверен — будь у господина Сафонова собачий хвост, он бы трусливо поджал его, спрятав между ног.

Феликс благоразумно скрылся за веером, отступая от разъяренной фурии, в которую превратилась милая на вид госпожа Сафонова. Мгновенно появившийся приказчик магазина попросил всех выйти вон и не устраивать сцен. Хотя на лицах покупателей читался живейший интерес и желание посмотреть, чем закончится дело: пойманный с поличным муж-изменщик.

Парочка нанятых Голицыным писак с выражением полного восторга усиленно строчила в блокноты — им редко когда удавалось самим оказаться в центре скандала, а не опрашивать свидетелей, половина из которых ничего не помнила, а вторая путала все, даже черный с белым.

Далее супруги отбыли разными экипажами домой.

И следовало ждать, чем все закончится. Впрочем, Николай был уверен, что готовящиеся к завтрашней публикации статьи не оставят Сафонову и шанса стать попечителем Марии.

Следовало признать, что брат справился на отлично.

Самого Николая брало омерзение, когда он представлял, как длинная и тощая рука Сафонова ползет по его талии, желая вроде как остаться в рамках приличия, но при этом захватить как можно больше женского тела. А вот Феликсу явно нравилась эта жгучая смесь обмана, азарта, а главное восхищения. Ему было все равно, кто им восхищается: мужчина или женщина.

Настоящий артист, подумалось Николаю. И тревожные мысли побежали в сторону будущего брата.

Пусть ему повезет встретить ту, которая возьмет его сердце в надежный плен, — горячо пожелал ему Николай. Иначе брат так и продолжит идти по жизни, покоряя человеческие сердца, держа при этом собственное свободным и одиноким.

— Даже жаль, что госпожа Демидова не узнает о твоем представлении, — задумчиво проговорил Сергей Орлов-Давыдов.

Феликс ответил загадочной улыбкой. В его кармане лежала записка от госпожи Демидовой, в которой она предлагала встретиться в день ее отъезда на вокзале. Точное время и дату обязалась сообщить позднее. Записка была адресована Николаю. Однако Феликс перехватил ее прямо из рук испуганной служанки, когда та подходила ко входу их особняка, выдав себя за Николая.

И пусть это было не по-братски, но сообщать о записке Феликс не собирался.

Он встретится с Демидовой сам. Заглянет в глаза той, которая обманула его столь нагло и самоуверенно. И убедится, что эта опасная женщина, при упоминании о которой задумчиво туманилось лицо брата, покинет Петербург.

Не стоило им встречаться и давать хотя бы мизерный шанс будущему, которого у них не было. Родители никогда не одобрят брак Николая с внебрачной дочерью врага.

И Феликс успокаивал себя тем, что обманывает Николая ради его же блага. Прошлый роман с недостойной женщиной едва не убил брата, и он не хотел бы повторения того кошмара, через который им пришлось пройти. Бесконечные ночи у постели раненого, слезы матери и скупые слова целителей о том, что надежды почти нет.

В этот раз он будет умнее и не позволит брату влюбиться в неподходящую женщину.

Вдобавок эта Демидова… Словно притягивает неприятности, — хмурился Феликс. Некоторые за всю жизнь не удостаиваются строчки в газете, лишь скромного некролога после смерти, а про эту особу целый месяц печатали статьи, причем на первых полосах.

И почему-то он уверен, что она его еще удивит.

Однако он не настолько безжалостен и после ее отъезда расскажет о встрече брату и даже передаст ему новый адрес Демидовой. Вряд ли Мария Павловна умеет писать настолько интересные письма, чтобы разжечь сильные чувства в груди брата.

И он удовлетворенно хлопнул себя по карману сюртука.

Вильгельмина с Аксиньей вернулись, когда скандал уже затих, и все стороны разошлись в разные комнаты — зализывать душевные раны.

Я тоже отправилась к себе заниматься, но мысли продолжали крутиться вокруг будущего попечителя. А вдруг это кто-то из Юсуповых или Голицыных? И во что выльется мне их попечительство? Будут ли они относиться ко мне, как к той, которая помогла им спастись из тюрьмы, или как к той, которая объявила брачную вендетту, опозорив на всю страну. У таких людей обида порой затмевает чувство благодарности.

Мои помощницы явились усталые, голодные, но довольные собой.

— Букварей аж пятьдесят штук взяли. Час торговались, но уломали, — Аксинья плюхнулась на стул, обмахиваясь ладонью.

— Потом еще книг по чтению, — принялась она загибать пальцы, морща лоб, когда пыталась вспомнить сложное слово, — по арифметике, истории и этой… греурафии.

— Географии, — поправила ее Вильгельмина, снимая шаль с плеч.

— Тож и говорю, — согласилась Аксинья. — Потом бумаги, тетрадей, перьев, карандашей, чернил и непроливаек. Страсть, какие последние дорогие. А после мы на книжный склад отправились. Ох, сколько там всего… И такие там все важные ходют… — Аксинья аж причмокнула от впечатлений.

— Нашли, то что вы просить: физика, механика, ну и горный дело.

— А они продавать нам не хотели. Господин с бородкой кричал, что скоро женщины настолько ум потеряют, что в забой пойдут! — с восторгом продолжила Аксинья. Кажется, ей льстило то, что она теперь не полы моет или курицу на рынке покупает, а торгуется за учебник по механике. Еще немного — и станет ходить на собрания суфражисток.

— Мы шар купили, на котором все-все страны есть, — восторгу Аксиньи не было предела.

— Глобус, — коротко пояснила Вильгельмина.

— Карт всяких и еще больше заумных книг, — тут Аксинья покосилась на немку, и я поняла, что пособия по немецкому уже запакованы на складе и готовятся к отправке вместе с теми учебниками, которые полагались к преподаванию в лучших петербургских гимназиях: «Систематический сборник задач» Арбузова, сборник геометрических задач Минина. Из списка, который нам любезно составил Лев Георгиевич, я вычеркнула лишь латинский язык. Остальное пусть будет.

Что же, дело постепенно двигалось, и от этого на душе становилось и радостно, и одновременно тревожно. Все же опыта в подобных вещах у меня не было. И оттого мучили меня сомнения — справлюсь ли. Может, прав Николай Егорыч. Проще выйти замуж и спрятаться за спиной мужа, не думая ни о чем серьезном. С другой стороны, смотря какой муж попадется. Будет такой, как Николай Егорыч, так за ним нужен постоянный пригляд, чтоб деньги не проиграл, не пропил и ни на какую мадам не потратил.

Когда отчет о покупках был закончен, Прокопий устроил целое представление, рассказывая о том, как свахе чуть не выдрали три его оставшиеся волосины.

Аксинья охала и ахала, даже Вильгельмина одобрительно кивала, не морщась от слов «козел вонючий».

— Так ему и надо, кобелю плешивому, — заявила Аксинья. — Нечего было нашу барышню за старика выдавать.

— Зэр гут, — согласилась с ней немка.

За последние дни они сильно сблизились, найдя общий язык, хотя, казалось, более разных людей сложно было себе представить.

С домовым их пришлось познакомить — рано или поздно его присутствие все равно обнаружилось бы. Да и Вильгельмина успела его заметить прошлой ночью, когда он будил меня.

Рассказывать, откуда он на самом деле, я не стала, сказав лишь, что Прокопий случайно мне достался.

«Хорошенький!» — простодушно восхитилась Аксинья, и Прокопий едва успел увернуться от ее руки, а вот Вильгельмина ограничилась подозрительным взглядом. Она точно знала, что домового нельзя подобрать на улице, как котенка.

Вечером, когда мы обе были в ночных рубашках, немка пришла ко мне сама. Села с выпрямленной спиной на краешек кресла — никогда не видела, чтоб она горбилась — повертела в руках мешочек с нюхательной солью и сказала:

— Спрашивайте, фройляйн Мария.

Ни тени волнения на лице.

— Где вы научились такому заклинанию? — начала я с простого.

— Знать, вам понравится, — усмехнулась Вильгельмина. — Я всю жизнь преподавать, фройляйн Мария.

Да, я помнила внушительную толщину стопки ее рекомендательных писем.

— Но гувернантка — не есть просто учитель, — заметила Вильгельмина. — Мой подопечные нуждаться в защите. Потому я выучить пару приемов, чтоб их защитить. Мои силы не велики, но с помощью артефакта, — я поняла, что речь идет о зонтике, — я мочь приструнить нахалов.

Что же, вполне логичное объяснение. И то, что я не знала о ее возможностях, было естественным. О таком в принципе не принято распространяться. Темы магического дара женщин до сих пор считались неприличными для обсуждения в обществе.

— Я могу попросить вас ответить честно, почему вы решили сопровождать меня на Урал?

Вильгельмина не торопилась с ответом. Развязала мешочек с нюхательной солью, завязала обратно. Вздохнула и начала говорить.

— Мой отец… Он ученый. Профессор. Весь жизнь изучать фамилиар, — она произносила это слово на немецкий манер. — А ваш. Он уникален. Я быть рядом, когда вас разлучить. Вам было очень больно?

И в ее голосе прозвучало сочувствие.

— Терпимо, — солгала я. И мы обе поняли, что это была ложь.

— Она страдать, но справиться, а потом исчезнуть. И мальчик, — тут немка бросила на меня внимательный взгляд, но я была готова к ее словам, и мое лицо осталось беспристрастным. — Тоже сбежать. Я уверен, этот мальчик появится у вас в приют.

Всегда знала, что Вильгельмина умна. И мне бы сказать: нет-нет, вы ошибаетесь, не знаю никакого мальчика, но я промолчала, не желая лгать ей в лицо.

— Я написать отцу. Он в восторг. Я найти ее в книгах. Огневушка, — по слогам произнесла немка. — Он не слышать о таком. Я бы хотеть. Хоть немного, — она подняла на меня умоляющий взгляд, — наблюдать за ним.

Наблюдать — дело не хитрое, только Огневушка не совсем фамильяр. Она принадлежит мне, пока я не выполню сделку с Каменной девой, да и вряд ли позволит себя изучать… Лучше бы Вильгельмине выбрать другой объект для изучения — например, Прокопия. Красавец, а не домовой.

Мое молчание заставило ее занервничать, а я думала о том, что ученый, всю жизнь отдавший изучению фамильяров, непременно пожелает воочию увидеть Огневушку. Еще и к Хозяйке Медной горы в гости отправится… А мне нужно объяснять его пропажу полиции? Международный ведь скандал получится.

— Я готов учить ваш мальчик всему, что знать, — предложила Вильгельмина, добавив: — Бесплатно.

С точки зрения немки это была прекрасная сделка. Для немцев вообще нет понятия бесплатной работы.

Представила лицо Федьки, в момент знакомства с учительницей…

С другой стороны, Огневушка явно будет опекать будущего мастера. Вот во время занятий Вильгельмина и сможет за ней наблюдать.

Осталось самое простое — выцепить парнишку из рук Хозяйки и остаться при этом живой.

Глава 8ч2

У Льва Георгиевича я встретилась с его внучкой. Графиня Анастасия Васильевна Гендрикова была сама любезность. Ни единым словом не обмолвилась о наказании, которое, уверена, получила за вовлечение великой княжны в сомнительную авантюру.

Тут ведь как: одной рукой карают, другой награждают.

Пусть обе рисковали, спасая честь императора, но в таких делах репутация бывает важнее правды.

Анастасия Васильевна передала мне вексель, который следовало предъявить в банке Нижнего Тагила. Собранная сумма приятно радовала числом цифр.

— Вы настолько уверены, что я получу приданое? — удивилась я.

— Милая, — мне досталась снисходительная улыбка человека, который вырос при дворе, — с вашими покровителями считайте дело решенным. Можете паковать вещи. Или вы передумали и хотите остаться?

По тону вопроса я поняла, что такая возможность имелась. И корона не будет против, если дочь убийцы и безумца продолжит жить в столице. Удивительно даже… А я была уверена, что меня вышлют с глаз долой.

— Нет, не передумала.

Любопытно только о каких покровителях шла речь. Жаль, спросить напрямую не представлялось возможным. Глупейшая ситуация… Вроде как я должна знать их в лицо, по именам, свечки за их здравие ставить, а я…. Ни сном, ни духом.

— Понимаю, — кивнула фрейлина, — сама ненавижу этот город, особенно в летнюю жару. По секрету, — она понизила голос до многозначительного шепота, — даже его императорское величество изволил вами интересоваться. Спрашивал, как ваше здоровье и выписались ли вы из больницы.

Слышали бы это мои тетушки — заработали бы несварение от зависти.

Впрочем, не было ничего удивительного в том, что царь меня не забыл. Я бы тоже не забыла ту, которая ткнула меня носом в собственную доверчивость. Мол, подданный надурил его величество, а он, дурачок, и поверил. Чуть три жизни зря не погубил.

Уверена, при моем имени у Николая II до сих пор дергается глаз. Так что лучше я уеду из столицы, пока монаршее недовольство не дошло до той точки, за которой следует отправка в Сибирь.

Мы приятно поболтали с Анастасией Васильевной, обсудили мой будущий приют. Она снабдила меня рекомендательными письмами к пермскому губернатору и нескольким своим знакомым, чья помощь, по ее заверениям, мне точно понадобится.

— Вы не представляете, как сложно что-то сделать в глубинке, — с сочувствием посмотрела она на меня. — Там люди, как скалы — годами не меняются и ничего менять вокруг себя не хотят.

— Понимаю, вы будете заняты, — она взяла мои ладони в свои, заглянула в глаза с теплой признательностью, — но я очень хотела бы увидеть вас осенью. Да и Ольга Николаевна вами полностью очарована. Надеюсь, вы сможете нас навестить.

А уж как «очарованы» родители Ольги Николаевны, сложно даже представить. Уверена, знакомство со мной сразу же отнесено к тем, которые лучше не продолжать.

Я не стала ничего обещать, заверив, что обязательно буду писать, как и присылать отчеты о приюте. Все же Ольга Николаевна почетная покровительница будущего приюта. Бумагу об этом — на гербовой бумаге и с размашистой подписью княжны — мне вручили вместе с векселем.

С такими бумагами, деньгами и знакомствами я сама словно в важности прибавила.

Передача мне поместья прошла до удивления буднично. Посыльный доставил уведомление о том, что мне следует прибыть в такой-то день в Дворянскую опеку. В помпезном зале поглядывающий на меня с плохо скрываемым любопытством чиновник вручил мне бумаги на поместье, которое теперь уже точно значилось моим.

Он же предоставил бумагу о назначенном до моего совершеннолетия попечителе. К моему глубочайшему удивлению, в ней стояло имя Льва Георгиевича.

В груди сдавило, глаза защипало, и я едва нашла в себе сил поблагодарить чиновника и распрощаться с ним.

Заехав из опеки на короткое время домой, я отправилась в библиотеку. Подарок Льву Георгиевичу был уже готов. Вильгельмина смогла купить ту самую редкость, которую я просила: прижизненное издание «Евгения Онегина» 1833 года. Цена была такой, что Аксинью чуть удар не хватил, но я понимала, что именно эта книга порадует такого страстного ценителя, каким был Лев Георгиевич.

— Не знаю, как выразить вам свою благодарность, — честно призналась я, глядя на смутившегося мужчину и протягивая ему подарок, обернутый в золоченую бумагу. — Вы дважды мой спаситель. Без вас у меня не получилось бы доказать невиновность Юсупова, Голицына и Орлова-Давыдова. И без вас моим попечителем назначили бы дядюшку, который спит и видит, как выдать меня замуж.

— Ну что вы, — растроганно проговорил Лев Георгиевич, осторожно разворачивая бумагу. — Это вам я должен сказать спасибо. Благодаря вам я, можно сказать, вновь ощутил вкус к жизни.

Он глянул на обложку — слегка потертую, с пятнами на корешке, и руки его задрожали. Он поспешно положил книгу на столик, надел перчатки и только тогда раскрыл книгу.

— Это же… — прошептал он потрясенно.

— Мой скромный дар в благодарность за вашу заботу и помощь, — улыбнулась я.

Лев Георгиевич снял очки, надел их снова. Я сделала вид, что не замечаю его заблестевших глаз.

— Я сам, сам, — повторил он, осторожно, не дыша, переворачивая пожелтевшие страницы, — искренне рад тому, что в дворянской опеке остались еще здравомыслящие люди, которые сочли мою кандидатуру лучше остальных.

А я подумала о том, что интрижка Николая Егоровича вызывала все больше вопросов своей своевременностью. У меня и кандидат на роль француженки имелся, но не подойдешь же к князю с вопросом: «Не вы ли, ваше сиятельство, водили на днях роман с моим дядюшкой?». Даже думать о таком было неприлично.

И вот настал тот день, когда мы подкатили к Николаевскому вокзалу, откуда должны были отправиться до Москвы. Далее следовало пересесть на поезд до Перми, там совершить еще одну пересадку, отправившись уже до Нижнего Тагила. Три дня пути, если без задержек.

Вокзал — с башенкой ратуши и арочными дверьми — казался мне вратами в другой мир, где царили вечная толчея, шум и суета. Великанами плыли над головами загруженные поклажей тележки. Разносчики выкрикивали свой товар. Молчаливыми группками шли суровые крестьяне — на заработки. Чеканя шаг промаршировал отряд солдат. Яркой, шумной толпой двинулись куда-то цыгане, и пассажиры дружно похватались за кошельки. А над всей суматохой властвовал оглушающий гудок паровоза, следом за которым раздавалось шипение и вверх взлетало белое облако пара, наполняя вокзал запахом угля и нагретого металла.

Высокий, с широченными плечами и огромными усами носильщик, одетый в белый фартук, толкал тележку с нашим багажом.

Мария Александровна попыталась было возмутиться тем, что я забирала свои наряды, но Елена Александровна ее осадила, заявив с насмешкой, что даже если расшить платья, она все равно в них не влезет.

Я оставила им обеим свой адрес без особой надежды на то, что кто-то из них будет писать. Но все же они были моей родней…

Елена Александровна провожать меня не поехала, пожелав на прощанье не верить мужчинам, особенно красивым и богатым. Я пообещала ей прислать безделушек из малахита, но, судя по недоверчивой улыбке, от меня ожидалось через полгода, край через год возвращения обратно в слезах.

Еще я отписалась управляющему Вишневца с тем, чтобы не разгонял батюшкиных воспитанников, а вместе с надежным человеком к концу лета отправил их мне. К этому времени я надеялась привести поместье в приличный вид и быть готовой принять детей.

У батюшки, несмотря на безумие, был неоспоримый дар видеть талант в людях, и я не собиралась давать пропасть его находкам. Да и детишек было откровенно жаль. Куда их после продажи поместья? На улицу? А я постараюсь вывести их в люди.

В ожидании подачи поезда я стояла на платформе в плотном окружении своей «охраны». Нашим авангардом служила Аксинья, и об неё, словно о камень, разбивалось идущее по перрону людское море. Рядом тонкой сухой палкой застыла Вильгельмина, и глядя на ее ледяное выражение лица, люди сами убирались с дороги.

Паровоз должны были вот-вот подать. Билеты в дамское купе второго класса нам раздобыл носильщик. Четыре кусочка картона были приобретены сразу до Нижнего Тагила, но ни мест, ни поезда в них указано не было. Сажали на ближайший, где были места.

Вчера я отправила письмо Насте, где указала время отправления поезда. Верилось, что она в последний момент все же решится отправиться со мной, однако я знала, как мала эта надежда.

Где-то в глубине чемоданов ехал Прокопий Прокопьевич в обнимку с моим наследством. Немного поредевшим, но все еще бывшим внушительным. Там же лежал вексель от великой княжны. Свой кошелек с деньгами Юсуповых я взяла с собой. И сейчас крепко сжимала ридикюль, в котором он был упрятан.

Кивнув Вильгельмине, я сказала, что отойду купить газет в дорогу. Нужно же было почитать о том, что пишут о нашей семье. Последнее время мы вновь были популярны. Хотя и не той популярностью, о которой можно говорить в приличном обществе.

Дядюшку больше всего возмутило то, что в газетах его упорно именовали Демидовским зятем, чем само описание измены.

«Я Сафонов», — ворчал он, складывая и снова разворачивая газетный лист.

Мария Александровна, поняв, что репутация семьи загублена, кажется, вынашивала планы развода. И дядюшке стоило подумать о том, как сохранить семью, а не грозить небесными карами писакам и обещать подать императору петицию с просьбой запретить все газеты разом.

— Запретить то оно, конечно, можно, но каждой варежке рот не заткнешь, — глубокомысленно изрек Прокопий Прокопьевич, выслушав стенания Николая Егоровича. — Сам виноват. Нечего теперь волосы драть. И так ничего не осталось.

Я была полностью согласна с домовым. И радовалась тому, что уезжаю из города. Как бы я ни храбрилась, но полные едкой желчи статьи в газетах, шепотки за спиной, цепляющиеся за кожу взгляды меня порядком утомили.

Слава дочери убийцы потянется за мной и на Урал, но дойдет туда не скоро. Какое-то время я смогу пожить спокойно.

Глава 9

Я подошла к киоску, и тут меня настиг до боли знакомый запах: терпкий и одновременно сладкий.

— Мария Павловна, дорогая, — мурлыкнули у меня за спиной.

Я подняла глаза, и в стекле газетного киоска отразилось женское лицо. Его нельзя было назвать идеально красивым. Все-таки в нем проглядывало что-то мужское. Но оно определенно притягивало к себе взгляд.

Феликс.

Я повернулась, и глаза тут же зацепились за мушку на губе.

— Все-таки это были вы, — выдохнула я, забыв про вежливость.

На губах мужчины заиграла довольная ухмылка. Уверена, он и мушку нарочно прицепил, чтобы я обо всем догадалась.

— Все ради вас, моя спасительница, — проговорил он тягуче, наклоняясь ко мне.

Я невольно сделала шаг назад, уперевшись спиной в холодную стену киоска. Пусть для всех это был разговор двух женщин, но я-то знала, кто скрывается под личиной.

— Вы следили за мной! — с негодованием воскликнула я. А как еще они смогли узнать о том, что дядюшка подал прошение быть моим попечителем?

— Только присматривали, — заверил меня Феликс, как будто между этими словами была разница. — Видите ли, Мария Павловна, мой свет, несмотря на вашу отчаянную храбрость и ум, в этом мире правят мужчины. И по закону вам еще год до самостоятельности.

— Вы должны меня поблагодарить за спасение от дядюшки-самодура, — с уверенностью победителя заявил Феликс, и в его глазах я заметила огонек интереса ко мне.

— Я вам очень благодарна, — кивнула я, едва сдерживая злость. Открыла ридикюль и достала знакомый нам обоим кошелек.

— Особенно за это, — попыталась всучить его Юсупову, но тот ловко убрал руки за спину, и я замерла в нерешительности — не совать же кошель ей за пазуху. Точнее, ему.

— Возьмите, — настойчиво попросила я.

— Моя милая, чудная, храбрая Машенька, — тон Феликса сделался неприлично игривым. — Я не могу принять от вас деньги. Мой подвиг был совершен исключительно во имя вашей красоты и доброго имени. Мне будет достаточно того, что вы назовете меня своим рыцарем и будете хоть иногда думать обо мне, — с пафосом закончил он, потом нахмурился, вспоминая рыцарские баллады, и добавил:

— Платок от вас на память для меня дороже любых денег.

И тут мое терпение лопнуло.

— Ваше сиятельство, — процедила я, делая шаг вперед и практически утыкаясь лицом в грудь Феликса. — Платка у меня нет, как и у вас копья, на которое его можно было бы повязать. Я прошу вас взять не мои деньги, а ваши, которые вы самым бесчестным образом мне подменили. Я, знаете ли, вас тоже не ради денег спасала. И подачки мне не нужны.

— Да что вы такое говорите? — столь искренне воскликнул мужчина, что я невольно им залюбовалась.

Все же Феликс был прирожденным актером — у дядюшки не было и шанса избежать его ловушки. Князю бы на сцене играть, а не управлять поместьями.

— Искренне не понимаю, о чем вы, дражайшая Мария Павловна. Насколько я знаю, это ваш кошелек. Соответственно, в нем лежат ваши деньги.

В глубине прозрачных глаз плескалась нахальная усмешка.

— Но если там чего-то не хватает, — голос Феликса забархатился, заставив меня стиснуть зубы, — я готов добавить, сколько скажете.

Никогда в жизни меня столь нагло не подкупали. Еще и до гнусности очаровательно.

— Там действительно были мои деньги, — согласилась я, пытаясь не растерять крохи оставшегося терпения, — но теперь их значительно больше.

— Так это прекрасно, моя милая, — просиял Феликс, глядя на меня, словно на маленькую девочку. — Вам невероятно повезло. Ваш кошелек стал волшебным. Если вы положите туда серебряный, он станет золотым.

— Достаточно, — вымолвила я, понимая, что любой скандал привлечет к нам ненужное внимание. Я найду способ вернуть Юсуповым деньги, но явно не сегодня.

— Как пожелаете, — мгновенно согласился Феликс, стирая усмешку с губ. — Если серьезно, Мария Павловна, я хочу от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы сделали для нашей семьи. То, как вы проникли к нам, притворились служанкой и добыли улики вызывает мое глубокое восхищение. Мы все перед вами в неоплатном долгу. К сожалению, обстоятельства не позволили никому из нас увидеться с вами, но это не означает, что мы забыли о вас.

Я и сама знала, что не забыли и понимала теперь, кем были мои таинственные покровители…

— Господин Юсупов, считайте мы в расчете. Вы помогли мне, я вам.

Судя по недовольному выражению лица Феликса спасение его отца было гораздо более значимым событием, чем представление с дядюшкой. Пусть думает, что хочет. Я не желаю и далее принимать их благодарность…

Скользнула взглядом ему за спину, ища глазами того, кого надеялась увидеть в толпе.

Юсупов мгновенно заметил этот взгляд и истолковал его правильно.

— К сожалению, мой брат прийти не смог. Батюшка совсем его загонял. Лепит из него наследника.

Сердце кольнуло от разочарования.

— Жаль, — проговорила я, и Феликс тут же поскучнел, отстранился, интуитивно почувствовав, что стал третьим лишним.

А внутри меня стыла горечь досады. Не знаю, почему меня так сильно задело то, что Николай вместо себя отправил брата.

Глупое сердце снова решило по-своему, не став хоронить то, что в нем жило, хотя и было ясно, что шансов у нас нет.

Он князь, а я…

Но даже если мои чувства окажутся взаимными, следующим шагом в наших отношениях станет кругленькая сумма от его родителей, которой они попытаются меня подкупить, желая лучшей партии для своего драгоценного сына, чем внебрачная дочь Демидова.

— Не переживайте так, он обязательно напишет, — счел нужным утешить меня Феликс.

— Буду признательна, — рассеянно кивнула я. Потом вспомнила о том, кому должна быть благодарна за спасение от дядюшки.

— Если вы решите посетить нашу губернию, милости прошу в гости, — предложила я, содрогнувшись от того, что станут болтать в округе, если молодые люди начнут меня посещать… Впрочем, пересуды все равно пойдут, хочу я этого или нет.

— Почту за честь, — просиял Феликс, словно получил-таки вожделенный платок на копье.

Ворвавшийся в наш разговор гудок паровоза напомнил о том, что мне пора.

Юсупов дернулся было — поцеловать на прощанье ручку, но вовремя остановился, улыбнулся извиняюще.

— Вы осторожнее там, Мария Павловна, — проговорил он многозначительно, словно я прямо с поезда собиралась рисковать жизнью. — Берегите себя.

— И вы тоже, — искренне улыбнулась я ему, так и не определившись в своих чувствах к Феликсу. Он был до крайности невыносим и столь же очарователен. Редко когда одного человека хотелось и прибить, и полюбить одновременно.

— Я вам напишу, — донеслось мне в спину.

Я усмехнулась и прибавила шаг.

Глава 9ч2

Вильгельмина с упреком посмотрела на мои пустые руки и тут же махнула разносчику. Набрала несколько изданий, расплатилась. Я чувствовала себя предательницей, совершившей свой грех на глазах у всех. Ну что поделать… Вряд ли я смогу кому-либо рассказать о том, что работала у Юсуповых служанкой, вела расследование и встречалась с великой княжной. Некоторые тайны годятся лишь для того, чтобы их унести в могилу.

— Кажется, нам пора, — нервно проговорила я, оглядывая перрон. А вдруг Феликс ошибся, и Николай сможет вырваться из-под опеки отца, но глупое сердце было уверено — он не придет.

Носильщик давно уже сдал багаж в багажный вагон, получил расчет и быстро растворился в толпе, сбегая от Вильгельмины, вчитывающейся в каждую букву багажной квитанции. Вид у немки при этом был такой, словно носильщик уже украл минимум половину. Уверена, они прекрасно сойдутся с Прокопием на вопросе охраны серебра.

В желтый вагон второго класса мы взяли немного вещей. Корзину с припасами, из которой вкусно пахло свежеиспеченными пирогами, саквояж Вильгельмины, заплечный мешок Аксиньи и мой чемодан, где среди смены одежды, пары книг, дорожного несессера и шкатулки со скромными драгоценностями прятался Прокопий Прокопьевич.

Дамское купе было обито темно-красным сукном, уже слегка потертым на подлокотниках. Три места напротив трех — два дивана, разделенные столиком у окна. Пахло лаком, углем и немного — духами.

Я заняла место у окна, спиной к паровозу. Вильгельмина села напротив, выпрямившись, как палка и положив зонтик на колени. Все еще охая после беготни по перрону Аксинья убрала корзину на верхнюю полку и втиснулась рядом с немкой, принявшись обмахиваться платком.

Дверь отъехала в сторону, и на пороге показалась пожилая дама в темно-синем платье и шляпке с траурным пером. За ней — молодая особа в светло-бежевом, с книгой в руках и зонтиком, перевязанным лентой. Обе окинули нас быстрыми взглядами — Аксинью в ее форменном платье, Вильгельмину со стопкой газет в руках, меня — чуть дольше, задержавшись на вуали, перчатках и строгом платье серого цвета и черном жакете.

Пожилая кивнула, назвавшись первой. Звали ее Татьяной Егоровной и была она женой статского советника из Москвы, о чем с гордостью и сообщила. После села у двери, достав из ридикюля вязание. Молодая смущенной скороговоркой проговорила свое имя, которое я даже не расслышала, и устроилась тоже у двери. Она тотчас раскрыла книгу, но я заметила, как она украдкой поглядывает на нас.

Я назвалась Марией Павловной, не став упоминать фамилию. Коротко представила Вильгельмину с Аксиньей. И взгляд пожилой дамы сделался одобрительным, а спицы застучали бодрее.

Паровоз снова загудел. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, с надеждой вглядываясь в него и вспоминая о том, как мы с Настей шептались ночами, сдвинув кровати. Как обе мечтали о любви. Он обязательно высокий, красивый и храбрый настолько, что не побоится пойти против семьи, взять незаконнорожденную в жены и увезти на край света. Там обязательно должно быть тепло, рядом с домом — полный цветов и птиц прекрасный сад. И качели, на которых можно будет качаться целый день. И велосипед. А еще платье, как у принцессы.

Наши мечты были довольно скромны — нам не нужно было царство или принц.

А потом я встретила Николая, и моя мечта обрела темный цвет волос, тонкий профиль и руки с тонкими пальцами, порхающими над клавишами.

Неужели Настя не придет? Та, которой было известно о моей недостижимой — словно звезду с неба желать — любви.

Последний гудок, и вокзал, дернувшись, медленно поплыл за окном под нарастающий стук колес, оставляя за спиной шумный город и мою прошлую жизнь.

Получилось! Я больше не дочь, которую можно выгодно продать из-за дара, а почти свободная барышня, у которой есть прекрасный и добрейший попечитель. Даже тетушки могут лишь ворчать на мои выходки, а с дядюшкой, если я что-то понимаю в людях, мы скоро перестанем быть родственниками.

— Ну вот и тронулись, Господи, — шумно выдохнула Аксинья и перекрестилась.

Вильгельмина бросила на меня сочувственный взгляд, она знала для кого был куплен четвертый билет.

И тут дверь купе с грохотом отодвинулась в сторону, и на пороге, дыша словно загнанная лошадь, возникла Настя: шляпка сбилась на затылок, кудряшки волос прилипли ко лбу, на щеках красные пятна. Она стояла в обнимку с кожаным чемоданом, и на ее губах сияла широкая улыбка. За ее спиной маячила долговязая фигура кондуктора, который и привел Настю к нам — я дала в письме подробное описание Аксиньи и Вильгельмины, чтобы подруге было проще нас отыскать в поезде.

Жена статского советника еще только собиралась возмутиться бесцеремонным вторжением, как я уже вскочила, добралась до подруги и попыталась обнять ее с чемоданом вместе.

— Все-таки пришла!

Дотянулась через чемодан до тощей шеи.

— Задушишь! — смеялась, отбиваясь Настя.

Кондуктор, увидев, что у нас все в порядке, удалился проверять билеты.

— Где ты была? — я все еще не могла поверить в то, что она стоит передо мной.

— В крайнем вагоне! — отмахнулась Настя. — Вскочила в последний момент, а потом кондуктор водил меня по всему поезду. Говорил: «Барышня, ну куда вы с чемоданом, тут же тамбуры, того и гляди упадете». А я ему: «Мне очень надо!»

Она торжествующе посмотрела на нас, и даже Вильгельмина не стала ворчать на ее бесцеремонность.

— Еле вырвалась. Сбежать пришлось! — заявила она, и в ее глазах заблестел азарт.

Лицо Татьяны Егоровны изумленно вытянулось.

— Представляешь, эта карга мне чемодан сломала — швырнула его об пол, когда я заявила, что все равно от нее уйду, — и Настя со злостью потрясла незакрывающимся чемоданом, из которого торчал кусок подола голубого платья.

— Повезло, последнюю записку я сама получила, тогда и узнала, что ты уезжаешь. Нет, ты только послушай, эта старая табакерка… Ненавижу запах ее табака, — Настя с отвращением принюхалась к себе, — перехватывала твои записки и отдавала их своему мопсу рвать, а после сжигала.

Спицы Татьяны Егоровны застучали с громким неодобрением. Судя по ее поджатым губам и нахмуренным бровям — от наших разговоров ей делалось дурно, зато вторая попутчица, забыв о книге, жадно ловила каждое слово.

— Я подобрала на полу неубранный клочок и поняла, что ты мне писала. Ну и стала караулить посыльного. Уж барыня бранилась, последними словами меня оскорбляла, только и я ей сказала, что с меня довольно. Я многое могу стерпеть: и чтения ночи напролет, и сгрызенные туфли, и табак, но обман — нет. Увольте. Вот и уволилась.

— Да ты проходи, — потянула я ее на сиденье. Отобрала чемодан, и мы вдвоем — Аксинья не осталась в стороне — попытались запихнуть его на верхнюю полку.

— Барышня, — остановила меня Вильгельмина, протягивая ленточку, которая очень удачно оказалась в ее ридикюле. Уверена, реши я что-нибудь прибить, там будут припасены на всякий случай молоток с гвоздями.

Мы завязали поломанную ручку и справились-таки с чемоданом.

Настя плюхнулась на сиденье, вытянула ноги, откинулась на спинку и прикрыла глаза. Внутри нее все еще бурлил недавний скандал с княгиней.

— Не верится, — проговорила она, выдыхая. — Я ж к ней со всей душой… Ублажала, как могла. Воду в грелке всю ночь меняла. Кофий сама варила, ей только мой нравился. А она… — ее губы задрожали, — за последний месяц даже не заплатила. Вцепилась в меня, словно я ее собственность, мол, не отпущу и все.

Вильгельмина пробормотала какое-то ругательство. Все-таки немецкий язык идеально создан для того, чтобы на нем ругаться. И слова звучат так, словно ты кого-то убить собираешься.

— Все позади, ты здесь, — я сочувственно погладила ее по плечу.

Я знала, конечно, что княгиня Щербатова будет против ухода Насти, но не подозревала насколько. Что же… Старые люди привязчивы и могут пойти на что угодно, чтобы ничего не менять в своей жизни.

— В наше время прислуга была приличнее, да-с, — пробурчала из угла жена статского советника.

— А в наше время не принято удерживать человека против его воли, — с жаром — словно она была на трибуне — воскликнула ее попутчица.

В купе повисла напряженная тишина, за которой обычно скрывалась такая разность взглядов, что им и спорить не стоило — все равно не сойдутся.

— Вы, наверное, голодная, барышня? — подала голос Аксинья, глядя с жалостью на Настю и примеряя ее судьбу на себя.

Н-да… Компаньонка почти та же прислуга.

— Конечно, голодная, — я не стала ждать, пока голод пересилит воспитание, и Настя согласится на обед. — Я и сама уже проголодалась.

— От таких волнений я и сама себя съела бы, — отозвалась Аксинья, доставая корзину.

Кухарка дала нам с собой гору провизии. В доме она была одной из немногих, кто жалел меня — сиротинушку из деревни.

— Сходить за чай, — тут же вызвалась Вильгельмина. Она величественно выплыла из купе, бросив столь выразительный взгляд на жену статского советника, что та подавилась своим негодованием, которое старательно копила все это время.

Татьяна Егоровна посидела еще немного и вскоре встала, отложив пряжу. Глянула на нас с видом оскорбленной королевы, которой подданные революцию устроили, и вышла из купе. Вернулась скоро, забрала свои вещи и, не прощаясь, удалилась в другое купе.

— Словно воздух стал чище, — улыбнулась барышня и представилась еще раз: — Ольга Дмитриевна, мещанка и учительница.

И что-то такое прозвучало в этом приветствии, что я ощутила себя в толпе на манифестации.

Потом мы все дружно пили чай. Аксинья старалась делать это прилично, но все равно забывалась, шумно дула на чай, со звоном размешивала ложечкой сахар, прихлебывала, жмурясь от удовольствия и все восхищалась:

— А цвет-то, барышня, чисто гречишный мед.

И даже Вильгельмина соглашалась:

— Зэр гут.

Мы ели пирожки с рисом и яйцом, кулебяку с капустой, холодную телятину, вареные яйца. К чаю были сладкие булочки и сыр.

Учительница достала из своих припасов ватрушки и пряники, и я побоялась, что Прокопий Прокопьевич решит разбавить дамское купе своим внезапным появлением, но домовой устоял.

— А я вас узнала, — честно призналась Ольга Дмитриевна, глядя на меня прямым взглядом. — Вы ведь госпожа Демидова, да?

Я со вздохом кивнула. Начинается. Повезло еще, что нас покинула жена статского советника. Уверена, ее уши стали бы в два раза больше, услышь она подобное.

— Знаете, я уверена — вы не хотели выходить замуж, — с уверенностью заявила учительница. — Иначе вы не выглядели бы сейчас столь счастливой.

Как хорошо, что она не газетчик. Одних ее слов было бы достаточно для того, чтобы сделать меня виновной во всем. Мол, смотрите, кто извлек самую большую выгоду — Мария Демидова. Получила поместье без обязательства выходить замуж.

— Ольга Дмитриевна, — до омерзения скрипучим тоном проговорила Вильгельмина, глядя на нее с таким укором, что барышня на всякий случай отложила в сторону пирожок, дабы тот не застрял в горле, — покорно прошу — найн вопросов. Фройляйн Мария устать от них.

— Да-да, конечно, — закивала Ольга и все же сочла нужным добавить: — Понимаю вас. Вырваться из-под власти семьи… Я вами горжусь, Мария Павловна. А знаете, — в ее глазах вспыхнул лихорадочный огонек, — будете в Москве, приходите к нам. Мы собираемся каждую субботу в Милютинском переулке, дом восемнадцать. Первый Женский клуб. Приходите. Это то место, где вас поймут и поддержат.

Вильгельмина аж задохнулась от такого предложения. В ее глазах суфражистки занимали то же место, что и поклонники дьявола, и я поспешила успокоить гувернантку отказом.

— Благодарю за приглашение, но мы проездом. Нас ждут дела.

Ольга Дмитриевна насупилась, не одобряя моего равнодушия. А я предпочитала не кричать о правах женщины, а добиваться нужного самой. И пусть волна моей свободы расходится по стране, заставив кого-то уступить и позволить женщине то, чего она хочет.

Когда за окном начало темнеть, в купе зажгли газовый рожок, и его теплый свет падал на наши лица, делая их желтыми, как у жителей востока.

Сыто дремала Аксинья. Вильгельмина ухитрялась спать с прямой спиной, держа верный зонтик под рукой, словно пистолет под подушкой. Читала Ольга Дмитриевна, разочарованная моим отсутствием интереса к женскому движению.

А мы с Настей тихонько шептались, как в детстве — голова к голове.

Дорогие мои, со следующей продой открою подписку. Всех благодарю за ваши сердечки и поддержку.

Глава 10

— Расскажи, — попросила Настя, сжимая горячими пальцами мои, которые внезапно заледенели. — Я читала в газетах. Да и ты мне писала. То, что с тобой случилось — так ужасно! Начиная со смерти брата… Пусть он был той еще врединой, но все же живая душа. Признайся, это отец заставил тебя объявить брачную вендетту?

И она неодобрительно фыркнула от этого слова. Мне оно тоже не нравилось. Какой только идиот его придумал? Как будто браком можно было кому-то отомстить? Это как пилить сук, на котором вы сидите вдвоем.

— Не понимаю одного… Все это время… Пока ты была в Петербурге, не поехав в Вишневец, ты должна была где-то жить?

Я ждала этого вопроса. Слишком хорошо знала Настя меня и мою семью, чтобы понимать: узнай отец о том, что я осталась в городе, он бы без промедления отправил меня в поместье и никакие доводы его не переубедили бы.

Газеты решили, что я снимала комнаты под чужим именем, следя за отцом, у которого уже тогда подозревала безумие. Какой-то умник даже предложил меня наградить, мол, если бы не поднятая столь вовремя тревога, улицы Петербурга ждал бы ад с бродящим по нему обезумевшим чудовищем. И жертв было бы больше.

Но тут же нашлись иные помнящие о том, как внебрачная дочь хотела заполучить одного из самых блестящих женихов столицы. Такой наглости мне до конца жизни не простят.

— Почему ты не пришла ко мне? — спросила Настя с упреком, не дождавшись моего ответа. — Я могла бы тебе помочь.

— Ты и так мне помогла, — прошептала я и замолчала, потому что знала: еще немного и она обо всем догадается.

Но Насте и не нужна была полная правда.

— Если меня спросят, — проговорила она тихо, — я скажу, что помогла тебе снять комнаты и подтвержу, что ты жила в них, а я тебя навещала.

— Спасибо, — отозвалась я, чувствуя, как от теплой признательности защекотало в груди.

— А ведь ко мне приходили. Прознали про то, что мы были с тобой дружны в пансионе. Спрашивали, почему ты выбрала Орлова-Давыдова в женихи и нет ли у тебя к нему чувств. Я ответила, что нет. А про Николая, — тут ее голос упал до едва различимого шепота, — я ни единым словом. Но тот брак, Маша… У твоего батюшки, уж прости за прямоту, не было ни единого права творить такое с тобой!

— Это была я. Я попросила его о браке.

Настя аж поперхнулась от моего откровения. Отодвинулась. Требовательно заглянула в лицо, проверяя, не обманываю ли я ее.

Потом надолго замолчала, уставившись в сонный полумрак купе — Ольга Дмитриевна тоже задремала, и мы убавили свет.

Я знала, о чем она сейчас думает. Если я не хотела брака с Орловым-Давыдовым, значит, у меня были веские причины опорочить себя на весь Петербург, прослыв «Кровавой невестой».

С объявлением вендетты приговор был отложен до свадьбы. А что случилось после?

— Ты знала, — выдохнула она с ужасом. — Знала о том, что это он убил Элима. И знала о том, что он сходит с ума. И подстроила все так, чтобы правда выплыла наружу. Потому императорская казна и выделила тебе содержание, ведь ты помогла власти избежать скандала. Безумием твоего отца им точно не удалось бы скрыть.

Я не ответила, и мое молчание сказало ей больше любых слов.

— Ты, ты! — ей перестало хватать воздуха.

— Ты всегда любила рисковать, — сказала она сердито, словно именно я была виновата во всем. — Никогда о себе не думаешь. Помню, когда наказали малышку Ма шер, заперли на чердаке и запретили приносить ей еду, ты полезла на крышу крыльца и просунула ей мешочек с пирожками в слуховое окно. Сама едва не упала и чудом осталась жива.

Я действительно припомнила, как зимой ползла по скользкой, как каток, крыше к оконцу. Как поджилки тряслись от страха, но обратно не повернула. Малышка была настолько прозрачна в своей худобе, что казалось — ветер дунет и унесет. А ее оставили без обеда и ужина!

Ма шер, как мы звали девочку от французского «Моя дорогая», не была шалуньей, но ее забывчивость и мечтательность частенько творили с ней злые шутки.

В тот день она замечталась и прослушала о том, что классная дама велела всем сделать домашнее задание. Проступок был не слишком серьезным, но у Пиявки было дурное настроение, и Ма шер наказали строже обычного, отправив на чердак.

После того случая малышка серьезно заболела. Настолько серьезно, что ее забрали в городскую больницу. Там какая-то дама из попечительниц больницы взяла ее себе воспитанницей — отец Ма шер был лишь рад избавиться от внебрачной дочери.

— Ты ведь серьезно рисковала, — сердито сказала Настя. — Господин Демидов мог тебя убить.

— Нет, — качнула я головой. — Я отправилась к нему под надежной защитой.

— Но ты попала в больницу, значит он на тебя напал! Я пыталась тебя навестить, но меня даже на порог не пустили. У твоей палаты стояла охрана из дворца!

И в ее глазах сверкнула обида. Она явно понимала, сколько всего я недоговариваю…

— Невозможно было все предусмотреть, — вздохнула я, вспоминая о волне боли, которая накрыла меня, когда отец сдернул личину. — Но убить меня ему бы не позволили.

Настя фыркнула, показывая свое несогласие с моей уверенностью, однако спорить не стала, как и выпытывать подробности.

— А помнишь, что ты сказала при нашей последней встрече, когда тебя забирали из пансиона? Заявила, что не хочешь больше замуж. Что не веришь в то, что тебя кто-нибудь полюбит. Еще пообещала сделать так, чтобы мы обе отправились на край света и жили там долго и счастливо. До сих пор не верится, что тебе это удалось.

Я улыбнулась — ох уж эти девичьи мечты…

— Есть одно условие…

— Тебе все же нужно выйти замуж? — испугалась Настя.

— Нет, — моя улыбка стала шире, — мне нужно открыть приют для сирот. Я же писала тебе об этом! Ах да, прости, ты же ничего не получала. Да, нам нужно открыть приют для сирот и без тебя я не справлюсь, — призналась я честно.

— А я-то думала, ты меня зовешь жить во дворце, вкушать яства и ничего не делать, — хихикнула Настя, и я поймала себя на мысли о том, насколько же соскучилась по ее шуткам.

— Яства мы и сами приготовим, дворец построим, но поработать придется…

— С тобой я готова на все, — горячо заверила меня девушка.

Через какое-то время она задремала, положив голову мне на плечо. А мне не спалось. В голове крутились мысли о Николае и Феликсе. Что дальше станут делать братья Юсуповы? Уживутся ли с новым домовым? И увижусь ли я с ними когда-нибудь еще?

Москва встретила нас колокольным звоном. Едва поезд замедлил ход, за окнами поплыли золоченые купола, кресты и низкие, приземистые дома, словно сошедшие с лубочных картинок. Город показался мне живым, чуть неопрятным, но настоящим. Здесь не было вылизанной, холодной красоты Петербурга.

— Николаевский, — объявил кондуктор, и мы начали собираться.

Поезд до Перми уходил через три часа с Ярославского вокзала. Носильщик, пожилой мужик с окладистой бородой, вызвался нас проводить.

Мы тепло распрощались с нашей попутчицей, и под неодобрительным взглядом Вильгельмины я обещала подумать над ее приглашением.

В моем ридикюле лежали четыре билета, с телеграфной конторы на вокзале была отправлена телеграмма управляющему с просьбой нас встретить в Нижнем Тагиле.

К поезду я подходила с чувством, будто в вагон садилась не я, а кто-то другой. Позади оставались Петербург и моя жизнь дочери Демидова. Теперь я сама распоряжалась собой, и впереди меня ждали суровый Урал, приют, Федя и Огневушка.

Поймала свое отражение в стекле вагона и подбадривающе улыбнулась: я обязательно справлюсь.

Милые мои, у меня есть для вас симпатичная коллекция стикеров с героями романа. Я готова вам отправить по одному на мой выбор в гостевую в обмен на награду. Писать ничего отдельно не требуется, я увижу ваши награды.