Сиромаха 3

Глава 1

— Ну что, любимый, как ты? — голос Акджан, такой близкий и в то же время какой-то неестественно далекий, словно эхо в горах, прозвучал явственно. — Вижу добрался до своих. Сбылась мечта твоя.

— Акджан? — все еще не осознавая, реальность это или сон, задаю вопрос в пустоту. Тяну руку к милому сердцу образу. Еще немного и коснусь лица любимой. Но тут же одергиваю руку, словно от раскаленной печи. Вместо улыбки красавицы-турчанки, на меня из-под густых седых бровей смотрят глаза старика Мустафы. Злые узкие губы янычара кривятся в слащавой улыбке, голос приторный:

— А! Водонос! Вот ты, где! Не убегай! Дай-ка я тебя пощекочу саблей, — голос воина-ветерана проникает внутрь меня и окутывает ледяным холодом до самых костей.

— Ты же мертв? Шепчу я. — Я же убил тебя! — только и могу произнести в ответ. Язык немеет и перестает слушаться. Вместо связанных слов вылетают непонятные звуки, как у парализованных пациентов в клинике.

— Меня не просто так убить, мерзкий слизняк! — громко произносит Мустафа и все ближе тянется ко мне острием кривой сабли. Еще немного и снесет мне полчерепа. — Пес шелудивый, презренный раб. Ты захотел справиться со мной?! С самим Мустафой?! Да не родился еще такой воин!

— Сгинь! Тебя уже черви едят! — кричу в ответ, пытаясь отмахнуться от старого лиса.

— Ха-ха-ха! — раздается нечеловеческий хохот, словно вся преисподняя выдохнула разом голосом тысяч рогатых и хвостатых ее обитателей.

Внезапно образ Мустафы начал расплываться, пожираемый миллионами жирных, черноголовых червей. Я ткнул ногой наугад, стараясь попасть по этой шевелящейся куче. Из раздавленных червей потекла густая, красно-коричневая жижа.

— Ты хотел моей крови? Так вот, ешь ее досыта! — донеслось до моего слуха. Голос больше походил на болотное бульканье. Жижа быстро наполняла пространство, постепенно подбираясь ко мне. Я старался всеми силами сдвинуться с места, чтобы не захлебнуться в этой мерзости. Но все попытки были тщетными. Казалось, что еще немного и я вдохну эту зловонную, тягучую жидкость.

— Держись крепко! — вдруг закричал мне кто-то и я почувствовал чужую руку. — Я хоть и слепой, но помогу. Ведь ты мой гость.

Я обернулся. На меня, немигающим взглядом, заволоченных седой пеленой, словно туманом, глаз, смотрел отец того мальчишки, которого я встретил у реки.

— Мустафа? — произнес я в нерешимости. — Ты тоже…

— Все мы там будем, — не дав мне договорить, произнес старый рыбак. — И я. И мой тезка, которого ты убил. И ты сам тоже придешь к нам.

— Откуда ты знаешь, что я убил моего врага, Мустафу? — зачем-то спросил я.

— Так он мне сам и рассказал, — ответил Мустафа.

— Так вы с ним вместе? У Гурий? — задал я вопрос.

— Не верь всему, что говорят, — пространно ответил рыбак, хмурясь.

— А что с твоим сыном? — поинтересовался я.

— С Тигром? Так тебе о том больше известно! Ты же там, по ту сторону.

— Мне известно лишь то… — я хотел было рассказать, что Тигра забрали янычары, но Мустафа отмахнулся от меня и его образ исчез в пустоте.

Я сделал шаг вперед, шаря на ощупь руками. Впереди мелькнуло что-то, похожее на языки пламени.

— Проходи, дорогой. Садись к костру. — Человек, пригласивший меня, сидел ко мне спиной. Лица его я не мог видеть, но голос и, главное, его телосложение мне были до боли знакомы.

— Омар! — в нерешимости произнес я, протягивая руку. Еще немного и я коснулся бы его плеча. Тут человек резко обернулся, заставив меня отшатнуться. Действительно это был Омар. Но в отличие от предыдущих образов, явившихся ко мне, можно сказать, в полном здравии, лицо Омара было искажено до неузнаваемости. Именно таким он и выглядел после падения с башни.

— Кому Омар, кому баш-эске, кому брат, — произнес янычар. — Выбирай.

— Но я же лично сидел над твоей могилой и молился! — воскликнул я — Как ты…

— Ты так и не выучил ни одной суры из Корана, волчонок! — перебил меня Омар. — Поэтому твои молитвы не были услышаны Всевышним Аллахом.

— Ты действительно жив? — я потянулся снова к баш-эске, чтобы коснуться его плеча. Но сам почувствовал сильный толчок и какой-то, совсем незнакомый голос, позвал меня — Сиромаха! Эй! Очнись!

Голос был далеким и звучал со стороны, разрывая паутину наваждения. Словно из колодезя, прорываясь через толщу студеной воды.

— Теперь ты в своей стае, волк! Не забывай об этом, Курт! — голос Омара донесся до моего слуха. — И меня не забывай!

— Не забуду! — крикнул я в ответ. Образ Омара исчез полностью. Мне даже показалось, что голос его доносился сверху, словно с небес.

— Да очнись ты! — снова толчок в грудь, легкий удар по щеке и тут же в лицо ударила ледяная волна.

Что за напасть?! Я снова в бушующем потоке Днепра?! Сейчас ударит о валун. Нужно ухватиться за что ни будь, чтобы не захлебнуться. Я отчаянно замахал руками.

— Ты чего? — снова тот же голос проник в мое сознание. — Это вода, а ты дерешься!

Неизвестный человек был материален и грубо схватил меня за руку, встряхнув посильнее.

— Да, очнись, ты!

Свободной рукой я провел по лицу. Мокро. Наконец мое сознание стало понемногу проясняться. Если те образы были лишь плодом моего беспамятства. То вода была реальной. Я приоткрыл глаза и тут же зажмурился от яркого, солнечного света, просачивающегося через запыленное окошко.

— Так- то лучше! — голос показался мне знакомым. Где-то я его уже слышал. Но где и когда я не мог сразу вспомнить.

Сделав усилие, я высвободил свою руку и протер глаза. Медленно открыл их. Свет уже не так слепил. Я лежал на соломе, покрытой грубой мешковиной, что-то вроде топчана. Помещение было похожим на казарму, как и в турецком гарнизоне, только намного меньшую по площади. Я скользнул взглядом по углам. В одном увидел лампадку и икону. Краска была темной от времени, но образ Святого Георгия Победоносца, был отчетливо узнаваем.

— Ты кто? — спросил я уставившись на сидящего передо мной человека, внимательно разглядывая его. Он был среднего телосложения, лет двадцати двух — двадцати пяти. Привлекла мое внимание его прическа. Бритая по краям голова, венчалась длинным пучком темно-русых волос, спадавших на правый бок. Густые, такого же цвета усы, были аккуратно острижены в форме подковы. Одет он был в кремового цвета широкую рубаху, красные широченные шаровары, подпоясанные таким же красным, широким кушаком. Из-под кушака выглядывало дуло пистоля и эфес сабли. Темно-серые глаза внимательно смотрели на меня. Где я мог видеть этого воина? Судя по облику, передо мной сидел казак. Стоп. Тут меня осенило. Так я же шел в Сечь. Стало быть я дошел!

— Очухался?! Странник Божий! — усмехнувшись, произнес казак, не ответив на мой вопрос.

— Где я? — снова задал я вопрос, надеясь получить на него подробный ответ.

— Где он! — весело произнес казак. — А сам не узнал?! Ты ж был здесь уже!

В сознании стали рождаться смутные образы. И чем больше я вспоминал, тем образы становились более четкими. Жадан. Фесько. Тот вечер, когда мы возвращались с Днепра и встретили лазутчика. Бой с турками. Мой плен.

«Стоп! — одна мысль ярко, словно молния мелькнула в голове. — Тот ли это молодой казак, которого я раненного затащил под навес?»

— Самойло?! — произнес я нерешительно вслух. Да, это был он. Только повзрослевший, изменившийся внешне. Хотя его улыбка, открытая, по-юношески искренняя, выдавала в нем того казака, которого я спас в бою с турками.

— Ну, слава Богу! — казак радостно воскликнул, хлопнув меня по плечу — Вспомнил! Эка, брат, тебя жизнь то потрепала, что и память отшибло?

Я все еще не мог до конца осознать, что нахожусь в безопасности, в Сечи, среди своих же. Хотя это я так думал. Сколько времени прошло, сколько вод пронес Батько-Днипро вдаль, бесконечную, как само время. Да и из тех казаков, что меня могли знать и помнить, вряд ли кто остался в живых. Уж дюже кровавая сеча была в тот день с турками. На мгновение волна воспоминаний нахлынула и накрыла сознание. Вот меня сзади сбивают с ног ударом по голове. Священник в рясе мечется от церкви к изгороди, что-то пряча от басурман. Фесько, пронзенный копьем падает замертво. Вслед за ним Жадан отдает Богу душу свою. Самойло пытается отбиться от янычар. Я тащу его под смотровую вышку. Омар ведет меня к майдану, где стоят его янычары. Мустафа. И снова удар по голове. А там уже обоз и дорога на Туретчину. Нет! Дальше не нужно! Забыть, как страшный сон. Все то, что произошло за это время! И тут мысли, словно на перемотке кассеты с любимым фильмом, вернули меня назад. Священник. Отец Петр. У него мой крест! Жив ли он сам? И что с крестом?

— Ты, где снова? — прорвался через поток воспоминаний голос Самойло — Я тебе пытаюсь что-то сказать, а ты замер, будто ведьма заворожила.

— Ведьма? — спросил я, вернувшись снова в реальность. — Зачем ведьма? Да и откуда здесь ведьмы?! Сказки, все это!

— Ну не скажи, Сиромаха, — задумчиво протянул Самойло. — Здесь такое бывает! Мавки — Лесовика подружки ночами темными так и шастают. Шепчут в ночи да в хороводы свои зовут.

— А ты сам то их видел? — спросил я с долей иронии в голосе. Уж больно на неудачный вымысел были слова казака похожи.

— Видеть отчетливо не видел. — Признался, тушуясь, молодой казак. — Но тени их примечал и хохот слыхал, когда с казаками у Днепра в секрете сидели. А дружка моего так и вовсе чуть не увели, на силу убег! Мы его потом три дня медовухой отпаивали. До сих пор заикается.

— И что? Стало быть и тебя эти малявки, утащить хотели? — стараясь быть более серьезным, в то же время еле сдерживая смех, задал я вопрос. Чувствовал я в этой короткой истории подвох: три дня медовуху попить… и не такое привидится. Это же надо так друзьям голову заморочить!

— Никакие не малявки! — возмутился негромко Самойло. — Мавки это! Девки, что умерли не своей смертью или некрещёными. Точнее их души.

— О как! — усмехнулся я. — И ты веришь, что души могут просто так бродить по земле?

— Еще как могут! — на полном серьезе ответил Самойло. — К тому же я не только верю, но и сам видал их. Да многие видели. Ты поспрашивай у казаков то, если тебе интересно.

— Угу, — вырвалось у меня. — Смотри украдут тебя девки эти, да и женят на себе. Будешь как султан турецкий с гаремом.

— Зря смеешься, Сиромаха! Вот те крест, видел я их. — Самойло наскоро осенил себя двуперстным знамением. — Они спереди ликом дюже красивые! Глаза, что маслины, губы — яхонт, волосы длинные, волнами ниже пояса спадают. Сиськи, как те кавуны. Тем и приманивают казаков. Особливо тех, кто горилки богато отведал. Зазевается какой ни будь из наших, в голове хмель, а Мавки тут, как тут. Хоровод заведут, все вокруг кружатся и потихоньку казака-бедолагу за собой уводят. А казак то выпивши, ему хоть бы хны и усом не ведет. Ему много надо? Как-то теля неразумное за Мавками плетется. А те его все за собой уводят, подальше от глаз людских. А потом, как обернутся разом и какой ни был пьяный, как увидит спину Мавки, так протрезвеет от ужаса. Только поздно.

— И чего ж такого страшного у нее на спине? — вновь усмехнулся я. — Голова волчья, что ли?

Самойло посмотрел как-то странно на меня, даже слегка обиделся, но все же продолжил свой рассказ.

— Скажешь тоже! Какой казак головы волка испугается?! Волк — он Божья тварь. А Мавки — с потустороннего мира сюда заходят.

— Так чего у нее страшного на спине?

— А то, что у нее спины совсем нет! — выдохнув, произнес таинственным голосом Самойло.

— То есть как это, спины нет? — удивился я.

— А вот так! Потому как нежить это. А через пустоту в ее спине зеленые внутренности проглядывают и сердце небьющееся. Она, когда передом стоит, то раскрасавица. Кого хочешь уведет за собой. Но это лишь имитация жизни, чтобы заманить живого человека в ловушку.

Самойло был настолько серьезен и взволнован, что его состояние постепенно передавалось мне. Я вмиг представил, как вот такая девка без спины, могла заманить меня ночью куда ни будь, а потом сожрать, как креветку.

— Мавки, они не просто бродят у реки или в лесу, — продолжил Самойло. — У них свои правила. Самым опасным временем считается Мавская пасха, когда эта нежить становится особенно активной. Они могут принимать облик знакомых или любимых, звать по имени и просить «дать гребень». Если казак поддавался этому чару, Мавка могла затанцевать его до смерти или завести на край обрыва и скинуть с него.

Чем дольше рассказывал Самойло, тем больше во мне накапливалось необъяснимого волнения. Нет, это не был страх. Но представляя этакую красавицу без спины, у которой наружу выглядывают все внутренние органы, к тому же зеленого цвета, да еще и сердце небьющееся, становилось не по себе. Хотя сам образ неплохо бы подошел к одной из моих сказок. Как воплощение первобытного страха наших предков перед неизвестным, Мавка — символ оборванной жизни, которая пытается вернуться через красоту, но обречена оставаться пустой. Да и мне лишний раз напоминание о том, что и лес, и днепровские берега, с его густой растительностью — это территория со своими законами, где за красотой может скрываться потусторонняя пустота.

— Ладно, Самойло, хватит стращать своими байками, — произнес я. — Расскажи лучше, как сейчас в Сечи.

— Байки? Совсем не байки! — ответил казак. — Сам увидишь, потом не говори, что не слышал за них.

— Да верю, верю. — успокоил я собеседника. — Просто с непривычки много сразу об этих девках. Еще и без спины. Жуть.

— А-а-а! Страшно все-таки! — по-детски воскликнул Самойло. — То-то же!

— Отец Петр жив? — перевел я разговор на другую тему.

— Типун тебе на язык! — махнул на меня рукой казак. — В здравии, слава Богу!

— А повидаться с ним как?

— А вот увидеть его у тебя пока не выйдет, — ответил Самойло.

— Неужто Мавки уволокли? — сострил я.

— Да ну, тебя! — отозвался казак. — Мелешь языком, как помелом. На хуторе он. Казачонка малого крестит. К концу недели вернуться обещал.

— Это хорошо, — в голосе у меня промелькнула неподдельная радость.

— Что так? — поинтересовался Самойло.

— Да вот исповедаться хотел, — предупреждая ненужные вопросы ответил я.

Самойло понимающе кивнул:

— Ты пока без сознания был все по-татарски говорил. Какого—то Мустафу поминал, Омара. Случаем не обрезали тебя там на Туретчине то? А еще о тигре каком-то говорил. Вправду что ли тигра видал или приснилось?

— Видал, видал, — соврал я, вспрмнив того мальчишку, а вопрос про обрезание умышленно пропустил мимо ушей. — Маленький еще правда. Расти ему и расти.

— А я вот никогда тигра, даже маленького не видел, — вздохнув, произнес Самойло. — Говорят, красивые. И что у них не только шерсть полосатая, но и шкура. Это правда?

— Правда, правда, — ответил я, удовлетворив любопытство казака. Хотя сам слышал это из телепередачи о дикой природе.

— Надо же, — задумчиво произнес Самойло и тут же, слегка подпрыгнув на месте, добавил, перескочив на другую тему разговора. — Когда тебя притащили сюда, кроме меня еще несколько казаков тебя узнали.

— А я вот не всех помню.

— Так оно и не могло быть иначе. Тебя ж в наш курень определили. А казаков то на Сечи о-го-го сколько. Думаешь каждый друг друга знает? Нет уж брат…

— Самойло, — перебил я собеседника, внезапно вспомнив о важной для себя детали. — А голова где?

— Какая голова? — удивленно уставился на меня Самойло и машинально коснулся своей стриженной головы.

— Волчья, что у меня в руках была! — уточнил я.

— А, так ты об этой! Тьфу ты. А я уж было подумал другое.

— Так, где трофей мой?

— Да здесь он, куда ему деться то! Казаки не тронули. С уважением отнеслись - Волк, как никак! — разъяснил Самойло, указывая в угол хаты. Там, под небольшим навесом лежала волчья голова. Открытые, остекленевшие глаза злобно смотрели в никуда. Острые, белые клыки торчали из приоткрытой пасти. Я зажмурился, тряхнув головой. Показалось, что эта голова сейчас бросится на меня и укусит.

Самойло поднялся с топчана и прошелся по хате к навесу. Наклонился к моему трофею, потянул за ухо, приподнял:

— Тяжелая голова то! Знатный бирюк был, видать. А откель она у тебя?

— Оттель! — тем же самым ответил я Самойле. — Сам добыл!

— Да ну! — не поверил казак. — Сам? Один на один?!

— Ну, супротив стаи я бы не выдюжил, — ответил я и задрав рваный рукав рубахи, показал рану, оставленную этим самым волком. — Видишь?!

— Ого! — Самойло подошел ближе, разглядывая мое предплечье. — Выходит и вправду ты его взял. Мы тебя, когда нашли у стены, ты лежал ни живой, ни мертвый, но в голову эту вцепился, как будто за жизнь держался. Что-то мычал будто в горячке. Я лишь одно слово разобрал четко — илери. Это имя какое то?

— Вперед, значит, по-турецки, — улыбнулся я.

— А-а-а, — глубокомысленно протянул Самойло. — Так вот с головой волка ты расставаться не хотел. Все держал ее крепко, пока совсем сознание не потерял. Только потом мы ее из рук твоих взяли, когда в хату занесли и на этот топчан уложили.

— Дайка! — протянул я руки, чтобы взять свой трофей. Хотелось еще раз оживить в памяти события совсем недавнего прошлого. Судя по рассказу Самойло, я провалялся без сознания около недели-дней десяти.

Самойло протянул мне голову волка, но не удержал и чуть было не уронил. Вовремя подхватил и вышло так, что под нижнюю челюсть. Пасть волка приоткрылась и из нее послышался глухой, скрипучий звук. Видимо голосовые связки натянулись и непроизвольно завибрировали.

— Чур меня! — быстро положив голову волка на глинобитный пол, произнес Самойло и стал истово осенять себя двуперстным знамением.

— Ты чего? — слегка ошеломленный его поведением, спросил я. — Это же только голова!

— Это точно не просто волк! –низким голосом, почти шепотом, произнес Самойло.

— Ой, ну не начинай снова! — попытался я остановить порыв казака, осознавая, что сейчас меня ждет очередная байка. — Мне одних Мавок уже достаточно.

— А я и не начинаю! Ты многого не знаешь! Вокруг Сечи все тайной окутано и волшебством! — голос казака звучал уверенно, как будто все это и действительно было не вымыслом, а реальностью. — Волк и Божий пес и темный чародей!

— Это как? — удивился я. — И Господу служит и Маммоне?

— Нет. Бирюк — это пограничное существо, стоящее на границе между миром людей и миром духов! — на полном серьезе произнес Самойло.

— Ага и на нем, видимо, твои Мавки катаются туда-сюда, через границу эту шастают, — засмеялся я.

— А ты зря щеришься! — строго заметил казак. — Волк для казака — фигура сакральная, мистическая и в то же время опасная. У волков даже свой пастух имеется — Святой Юрий. Он управляет всеми волками. Ни одной животины домашней не тронет волк, пока Юрий не назначит ему пайку.

Я слушал не перебивая. Хотя воспринимал — это все за красивый вымысел, все же было интересно ознакомиться с фольклором запорожских казаков. Вдруг и вправду пригодится для моих сказок. Хотя, с другой стороны, какие сказки?! Чтобы их написать, нужно в другой реальности очутиться; там, откуда меня засосало сюда, будто комету в черную дыру космоса.

— А Мавки, они действительно причем. Вот смотри, — не унимался Самойло. — Женятся молодые. Свадьба едет там на санях, если зимой, или на повозках, когда теплое время года. А Мавки тут, как тут. Наколдуют и превратят всех в волчью стаю. И бегают такие вот вовкулаки, как неприкаянные.

— Надо же, — буркнул я для порядка, давая понять, что слушаю рассказчика.

— Волк быстрее ветра. Знает все тайные тропы и может преодолеть границу между этим миром и тем, — со знанием дела продолжил Самойло. — Волк — это дикая, первобытная сила, которую невозможно укротить, но с которой можно договориться, если иметь чистое сердце и железную волю.

— Значит, считай, что я с ним договорился, — усмехнулся я, похлопав по мертвой голове волка.

— Не-е-е, — протянул казак. — Разве так договариваются. Но я тебе точно говорю, что этот бирюк не простой. Уж я -то разбираюсь в этом.

Я внутренне улыбнулся, стараясь не смущать своего собеседника, но внешне остался спокоен. Ну верит человек в сказки, зачем его убеждать в обратном. К тому же я и сам пишу нечто подобное - чистой воды вымысел и фантазии. Но вскоре мне пришлось самому поверить в то, что казалось ранее неестественным и не способным к существованию.

Глава 2

— Самойло! — в проеме приоткрытой двери показалась голова казака, с похожей, как и у моего собеседника, прической. Он по-деловому, вразвалочку, вошел в хату. В левом ухе у него, в такт шагам, подрагивала серьга. По всей видимости из серебра. Мое внимание привлекла ее форма. Я успел заметить, что серьга выполнена в форме полумесяца, рожками вверх и по середке слегка возвышался четырехконечный крест. Оценивающе, поглядев на меня, он тягучим голосом сказал. — Куренной тебя кличет.

Самойло было дернулся с места, но остался сидеть, внимательно смотря на вошедшего.

— Здоровеньки булы! — с заметной восторженностью в голосе, обращаясь ко мне, поздоровался казак. Таким тоном обычно говорят люди, пытающиеся показать свою значимость.

— Слава Богу! — произнес я в ответ.

— Так вот ты, стало быть какой, гость захожий, — продолжил незнакомец. — Я-то думал, что ты больше…

— Что не так? Какой такой?! — слегка насторожился я и в один миг сел на топчане, чувствуя легкое волнение.

— Говорят казаки, что ты бирюка завалил большого, — то ли таким образом ответил незнакомец на мой вопрос, то ли просто проигнорировал.

— А сам то ты кто будешь? — подстраиваясь под его тон разговора, спросил я.

— Да це Захар Писанка, — махнув рукой, ответил за незнакомца Самойло. — Балаболка каких поискать.

Я внимательно рассмотрел казака. Одет он был ярко и невпопад. Широкая рубаха кремового цвета, вышитая узорами, с шелковыми застежками; темно-синие широченные шаровары, заправленные в кожаные, красного цвета сапоги; поверх рубахи был накинут кафтан из зеленой парчи; из-под красного кушака торчал эфес сабли, инкрустированный полудрагоценными камнями. И вправду — писанка. Ни добавить, ни отнять. Этакий щеголь. Причем щегольство — это сквозило не только в одежде, но и в манере держаться и даже в голосе.

— Прям уж и балаболка?! — не согласился незнакомец. — Скажешь тоже, Самойло. Я просто зашел познакомиться. Узнать, кто таков. Из наших ли, из казаков, али так, залетная птица. — Воин пренебрежительно махнул рукой.

— Наш он! Наш! — утвердительно произнес Самойло и перекрестился на темную икону вуглу, подтверждая истинность своих слов. — Не приставай к человеку. Слаб он еще, не бачишь?

— Да я и сам могу ответить, — не выдержал я. Не любил, когда обо мне говорили в третьем лице, в моем же присутствии. — Но с другой стороны, я же не обязан отчет держать перед незнакомым, не так ли?

Захар немного стушевался, не ожидая, видимо, от меня такого поворота. Но пусть знает, что я тоже не лыком шит.

— Так, вроде познакомились уже, — произнес Писанка. Тон его голоса не звучал так напыщенно, как в начале. — Ну, ежели желаешь, то изволь.

Захар наделано приложил руку к груди и слегка склонив голову, произнес:

— Захар, рода казачьего, древнего, с Чернигова идущего. Казаки на Сечи Писанкой прозвали. Потому как нравится богато одеваться. Да и возможность имеется к этому. Ходил с казаками зипуны добывать на Туретчине.

«Ну чистый паяц! — подумал я. — Еще и нарядился, как тот попугай».

Захар выпрямился, слегка улыбнулся и сделал жест рукой, повернув ладонь, тем самым показывая мне, мол твоя очередь.

— Рода казачьего, — начал я. — По всей видимости, не менее древнего, чем твой. Ну и корнями идущего из- под Чернигова. Сам был, как ты говоришь, на Туретчине.

— Ха! — выдохнул Писанка. — Мастак ты придумывать. По моим словам прошелся, как тот басурманин по Святой земле. Как это, тоже из- под Чернигова? И на Туретчине. А поконкретнее!

— Конкретнее? — переспросил я. — Изволь. В роду фамилии Сусло, Рева. Казаки на Сечи Сиромахой прозвали. Попал к туркам. Жил у них, опыта набирался. Убег при первой хорошей возможности. Вот теперь снова на Сечи, среди своих.

— Глядишь ты! — не унимался Захар, подзадоривая сам себя. Чувствовалось, что ему нужно было подцепить меня, чтобы уколоть словесно. Но я старался не давать ему такой возможности. — Так ты что ль уже бывал здесь? А шо то я тебя не бачил!

— Так и я тебя не бачил, — парировал я.

— Ты, Писанка, как раз в то время на чайках со Степаном Ревой на Туретчину ходил, — вмешался в разговор Самойло. — Оттого с Сиромахой и не был знаком. А Сиромаха — добрый казак. Он меня спас, понял?

— Да понял я! — отозвался Захар. По его поведению стало понятно, что цель, которую он ставил, идя в хату, а именно, показать свое достоинство перед новичком, то есть передо мной, достигнута не была.

«Так то, заяц хвастливый! — мысленно я праздновал победу. — Знай наших. Не лыком шиты».

Захар махнул рукой: «Ну, будь с Богом! Засиделся я тут с вами.» — и направился к выходу. Но тут, словно его осенило, он обернулся и, прищурив глаза произнес:

— Рева говоришь в роду у тебя?

— Ну.

— А Реве нашему, Степану, ты не родственник? Он тоже из- под Чернигова.

— Кто знает, — ответил я нерешительно. Меня застал врасплох вопрос Писанки. Я знал свой род и со стороны Ревы и со стороны Сусло, но только прямых предков. — Может и родственник.

— Так не бывает! — возразил Захар. — Каждый казак знает своих пращуров до седьмого колена, а то и больше. А ты говоришь: «Кто знает». Не порядок.

— Да шо ты пристал к человеку! — вступился за меня Самойло. Я, признаться не был сейчас готов говорить за свой род. В голове слегка шумело, спина ломила, будто кол железный в нее вогнали. Хотелось покоя. Но у Писанки, видимо, возникли неожиданно иные планы. Хорошо еще Самойло был рядом, а то я этот «экзамен» по генеалогии завалил бы.

— Дай оклематься Сиромахе, а потом уже с расспросами лезь! — не отступал Самойло. — Тебе заняться нечем?

— Не ворчи, Самойло! — парировал Писанка. — Порядок он должен везде быть. Ты вон сам не забудь, что тебя куренной кликал.

Сказав это, Захар толкнул дверь и вышел вон.

— Вот колгота! Прицепится как банный лист к одному месту, не отлепишь. Он как с похода вернулся, куш там неплохой урвал, так и понесло его. Все из себя характерника корчит, — в сердцах произнес Самойло. — Но с другой стороны он прав. Казаки у нас спрашивать за род любят.

— Характерника? — спросил я, вспоминая, что в свое время читал об этих казаках, якобы обладавших сверхъестественными способностями. Вспомнил и улыбнулся. — Это те, что пули зубами ловят?

— Та-а-а, — махнул рукой Самойло. — Как ни будь расскажу. Ты отдыхай. Скорее в норму приходи, сил набирайся. А я пойду. Слыхал? Куренной зовет. Точно за тебя спрашивать будет.

Самойло хлопнул меня по плечу и вышел из хаты. Я потянулся. Хотелось размять мышцы. Попробовал встать, но тупая боль отозвалась в правой ноге. Видимо хорошо я врезался в валун, попав в водоворот у порогов Днепра. Хорошо хоть голова целая. Я машинально посмотрел на мертвую голову волка. Он скалился, приоткрытой пастью. Ряд больших клыков отдавали белизной. Почему-то посетила мысль, что я в этот момент похож на Гамлета, только говорю не с человеческим черепом, а с волчьей головой.

— Что ж, посмотрим, какие такие Мавки здесь водятся, — произнес я, подмигнув волчьей голове и тут же отпрянул, по спине пробежал холодок — мне показалось, что глаза волка блеснули и посмотрели на меня. Не может быть! Это всего лишь голова, отрезанная с убитого мною волка. Я пристально уставился на свой трофей. Явно показалось! Глаза, покрытые серой пеленой, безжизненно смотрели в одну точку. Невольно осенил себя крестным знамением. А может и вправду здесь нечистая сила обитает? После пребывания на Туретчине я перестал чего-то или кого-то бояться, хотя и был не робкого десятка, но мистика — это уже иной расклад. Что если рассказы Самойло не вымысел, и вся эта нечисть существует реально? Мало ли. Это в моем времени к подобным рассказам о Мавках или оборотнях отнеслись бы минимум с иронией, а то и вовсе посчитали бы рассказчика не в своем уме. Но сейчас я находился совсем в ином мире. Здесь люди верили не только в Бога, но и в ведьм, и в Лешего и во всякую иную нечистую силу. Я снова посмотрел на голову волка, в сердцах ткнул ее ногой. Она откатилась в угол и снова раздался тот же самый звук, которого испугался Самойло — негромкий, гортанный, похожий на рык волка.

Теперь уже я, вторя Самойле, произнес: «Чур меня!». Рука машинально потянулась ко лбу. Наскоро осенив себя крестным знамением, я, схватив палку, с помощью которой передвигался по хате, направился к двери. Это был мой первый выход на свежий воздух, с того момента, как я снова оказался в Сечи. В голове шумело от перепада давления. Но организм быстро справился с легким головокружением. Крепко затворив дверь, как будто голова волка могла выбраться вслед за мной, я оглянулся. Курень жил своей жизнью. Всего их было, как рассказывал мне когда-то Жадан, тридцать восемь. Каждый из них был самостоятельной единицей и, в то же время все эти курени составляли единый живой организм — Запорожскую Сечь. Это была уникальная в своем роде казачья республика, разделенная на внутренний центр — Кош и окружавшее его предместье. Вся Сечь располагалась на Днепровских островах, окруженная земляными валами, рвами и деревянными стенами. Каждым куренем управлял выборный куренной Атаман. Я абсолютно не был уверен, что тот куренной Атаман, который принимал меня в Сечь, жив и здоров. После той битвы с турками, когда я попал в плен, мало кто остался в живых из казаков. Но, судя по тому, что я видел, курень вновь пополнился казаками. Он сновали повсюду. В основном одетые одинаково: рубахи свободного кроя, широченные шаровары, подпоясанные кушаками, из -под которых выглядывал целый арсенал необходимого в бою оружия и на ногах сапоги. Вот именно по ним можно было распознать материальное благополучие их владельца. Те, у кого кошель был потолще, сафьяновые сапоги носили. Но таких были единицы — Захар Писанка и еще с пяток таких же франтов. Основная же масса казаков нашего куреня, одевалась скромнее. Да и нужно, отдать должное, одяг (как называли сами казаки) был удобным, за счет своего безразмерного кроя. В таких широченных шароварах можно было двигаться, как было нужно. Движения оставались свободными и в бою, и на тренировках. Последние проходили ежедневно и довольно интенсивно.

Солнце щедро дарило тепло, изливая на землю потоки лучей. Я осмотрелся. Хаты-казармы, построенные по одному и тому же типу, были ориентированы на юго-запад. Располагались они, несмотря на кажущуюся хаотичность, в строгом соответствии с теми потребностями, для которых предназначались. А именно, при необходимости, каждая из хат могла стать своего рода мини-крепостью, с которой можно было вполне успешно обороняться. Все эти казармы шли от одной точки — куренного майдана. Это место, где проводили казаки свои Круги, по -иному собрания, на которых решались самые важные вопросы. В иное время, между Кругами, майдан использовался, как место для тренировки. Стрельба из лука или рушниц, рукопашный бой, силовая подготовка и, конечно же, верховая езда. Все это изучали казаки ежедневно и доводили свое умение до автоматизма. Глядя на все это, невольно вспомнил свою подготовку. Вначале здесь же, в Сечи. Но основной пласт моей «науки побеждать» я черпнул, конечно же на Туретчине. Ходить без помощи палки было трудновато, но я все же заставил себя сделать несколько шагов. Ногу свело легкой судорогой, и тупая боль отдалась чуть ниже спины. Перехватив палку-выручалку в правую руку, я оперся на нее всем телом, перевел дух. Мимо меня рысью проскакали трое казаков, фланкируя на ходу шашками.

— Лихо? — послышался голос позади меня.

— Нормально, — ответил я, слегка повернув голову в сторону.

— Приходилось уже такое видеть? — ко мне подошел казак с бритой головой и довольно длинным чубом — оселедцем. Его чернявые глаза внимательно, я бы даже сказал изучающе смотрели на меня.

— Было дело, — также спокойно ответил я. Судя по одягу, казак был не из простых и занимал, соответственно, какую-то должность. — И не только видеть.

— Интересно, — произнес незнакомец, глядя немигающим взглядом прямо мне в глаза.

— Что именно? — спросил я в свою очередь.

— Да все интересно, — загадочным тоном ответил казак. — Твое появление в Сечи, пребывание на Туретчине. Затем снова здесь очутился. Вот я и говорю, что жизнь у тебя интересная.

— Ничего особенного, — буркнул я в ответ, соображая, что по всей видимости ему уже известно о том, что я участвовал в том бою и был взят в плен. — С каждым может случиться.

— Это да! — пространно произнес незнакомец. — Но не каждый может уйти от преследования янычар и не только это.

Казак многозначительно посмотрел на меня, смерил взглядом и добавил, видя немой вопрос в моих глазах:

— Бирюк.

Теперь я понял к чему он клонил. Я был уверен, что ему все было обо мне известно. Новости, впрочем, как и в турецком гарнизоне, здесь, на Сечи распространялись с завидной быстротой.

— Было не так сложно, — без лишнего хвастовства произнес я в ответ. — У меня был выбор — стать обедом для волка или же не оставить ему шансов на это.

Незнакомец усмехнулся и, выждав минуту, сказал:

— Степан Рева — Атаман куреня этого.

Он произнес эти слова как бы, между прочим. Я сразу и не обратил внимание, что таким образом казак этот представился, но, услышав фамилию, меня словно током прошило. Рева! Мой далекий предок — дед, с большим количеством приставок «пра» — тоже происходил из этого рода и был сотником в одном из куреней на Запорожской Сечи. Вот это поворот судьбы. А может все же однофамилец?! Кто его знает. На всякий случай я постарался скрыть свое удивление и выждать подходящий момент, когда можно будет более подробно поговорить с куренным Атаманом.

— Меня Сиромаха кличут, — произнес я в ответ.

— Наслышан, — также, с оттенком безразличия в голосе, сказал Рева.

Я вновь вопросительно взглянул на Атамана, мол откуда? Заметив мой взгляд, он ответил на мой немой вопрос:

— Самойло мне все уши прожужжал о том, что ты его спас в тот раз, о том, что бирюка взял, что от янычар ушел и сам до Сечи добрался. В общем всю твою историю рассказал.

— Прям таки и всю? — спросил я нарочито с легкой поддевкой. Откуда было знать Самойле подробности моей жизни на Туретчине? Ведь я ему только вскользь рассказал о своих приключениях, вкратце.

— Ну, того что он рассказал, уже достаточно.

— Можно узнать, для чего достаточно? — неизвестность волновала. Не хотелось бы попасть в «черный список» Атамана с самого начала. Рева, видимо был неплохим психологом и разбирался в людях довольно неплохо. Он взглянул на меня и слегка усмехнулся:

— Ничего особенного, ты же шел в Сечь не просто так?

Его недосказанность вселяла в меня неуверенность. Что могло таиться за словами Атамана? Неужели сейчас арестуют и будут пытать, чтобы узнать всю правду? И сыворотку правды применят? А там и накажут или еще чего доброго, казнят. И за то, что убивал нещадно и за того мальчишку-хохленка. И за многое другое. Стоп, Курт! Куда тебя понесло? Какая сыворотка правды?! Какие допросы?! Ты забыл в каком времени находишься?! Здесь действовал один принцип — или ты или тебя. Поэтому за все свои убийства ты будешь в ответе только перед Богом! Я выдохнул и постарался внутренне успокоиться.

— Конечно не просто так! Сечь мне родная, можно сказать, — с уверенностью в голосе ответил я. — Да и за казаков поквитаться желание имеется.

— За казаков? — переспросил Атаман.

— Знамо дело! За них. Самойло Господь уберег, а вот Жадан, Фесько и другие с моего бывшего куреня пали от басурманской сабли. За них отомстить надобно.

— Это хорошо, что в тебе дух твердый, как сталь, значит добрый казак. Да и в Бога, вижу, веруешь, — произнес Рева. — А в общем, как думаешь?

Я понял, что таким образом Атаман подвел меня к разговору о том, какие мои планы на ближайшее будущее. Идти мне было некуда. Возвращаться назад возможности не было, да и, если честно, отвык я от тихой, сытой жизни. Дух авантюризма и приключений впитался в меня до корней волос. Схватки, звук булатной стали, пушечная канонада — вот теперешняя моя стихия. Те сказки и рассказы, которые я писал в прошлой жизни, здесь стали самой настоящей реальностью. Вкусив этот «плод» я уже не мог жить иначе.

— Буду искренен, Атаман, — серьезным тоном ответил я. — На Туретчине у меня был не богатый выбор: стать евнухом в гареме султана или же попытаться втиснуться в ряды янычар. Как думаешь, какой из этих вариантов более подходящий казаку?

— И среди казаков разные люди встречаются. Каждому свое, — пространно ответил Атаман. — Ну если ты стоишь сейчас здесь, то явно первый вариант был не для тебя.

— Так и есть. Но не совсем, — продолжил я. — Янычаром я тоже не стал, это понятно, но кое-чему в воинской науке обучен. Дома у меня нет, кроме Сечи.

— Ну и добре, Сиромаха, — произнес Атаман, показывая, тем самым, что интересующую его информацию он получил сполна. — Пока поправляйся, лечи ногу, отдыхай, присматривайся.

— Так у меня нога уже почти не болит, — выпалил я, полный решимости, хоть сейчас в бой.

— Не торопись. Делай все с холодной головой. Будет и на твою долю слава, — приостановил мой порыв Атаман и мне сразу пришли на ум слова Омара, который меня учил руководствоваться холодным разумом, но не чувствами.

Я кивнул в ответ:

— Добре.

Атаман хлопнул меня по плечу и направился к одной из хат. Но вдруг остановился и снова, как бы между прочим спросил:

— Сиромаха! А рода ты какого?

Я уже знал манеру ведения разговоров за род у казаков, поэтому тут же назвал своих предков, кого знал:

— В роду Сусло, Ковбаса, Рева.

— Рева? — удивленно переспросил Атаман. — А кому и кем ты приходишься?

Я подумал, что влип. Нет, имена своих пращуров я знал не только до седьмого колена, но и намного глубже. Но я не знал жив ли сейчас кто-то из них? Находится здесь или же убит в одной из стычек. А ну как Атаман задаст вопрос, а я не смогу на него ответить. Но рано или поздно такой разговор должен бы был состояться. Будь что будет.

— Дмитро Рева — дядько мой, — сказал я. Хотя на самом деле этот самый Дмитро был моим прямым родственником — прапрапра….дедом.

— Дмитро?! — переспросил Атаман. В голосе его прозвучали нотки удивления. — Так ты, что, выходит, сын Сашко?

Я кивнул молча, соглашаясь. Хотя и не знал совершенно, кто такой Сашко. В моей родословной это имя не упоминалось.

— Значит самого на Сечь не затянешь, он сына прислал! — Атаман криво улыбнулся. — Паршивец этакий.

— Да чего уж так- то… — попытался я вставить пару несвязанных слов, в защиту своего воображаемого батьки.

— А кто он после того, как мы его с Дмитро на Сечь звали с нами, а он ни в какую. Мол хозяйство на кого бросит, хату, баз. Еще и брательник называется.

Я с удивлением слушал слова Атамана и пытался понять, кто кому и кем приходится. Но Атаман сам решил мою загадку.

— У нас же батьки — родные братья. Стало быть, и мы: Дмитро, я и Сашко тоже, только двоюродные. Мы вот с Дмитро на Сечи, а Сашко — батько твой, в хате отсиживается. Оттого и обида у нас с Дмитро на него была.

Теперь мне становилось понятным ху из ху.

— Была значит? — пространно спросил я, думая о том, что значит простили брата то своего.

— Кто старое помянет, сам знаешь, — произнес Атаман. — Да и Дмитро не до этого уже.

— Это как? — не совсем понял я.

— Дмитро наш в небесной Сечи поселился. Там его место, — ответил с легкой грустью куренной. — Как ни будь опосля погутарим. Присматривайся.

Степан Рева махнул рукой и пошел восвояси.

Я же остался наблюдать за тем, как казаки тренируются в рубке. Мое внимание привлекла импровизированная схватка двух казаков. В одном из них я узнал Самойло. Лицо второго мне тоже показалось знакомым. Я стал внимательно наблюдать за происходящим.

Глава 3

Пряча глаза от прямых солнечных лучей, я сделал несколько шагов вперед и остановился, под небольшим навесом из камыша. Замер на секунду: потянуло дымком костра и готовящегося кулеша. Вроде не время, а есть уже захотелось — первый признак, что прихожу в себя.

Под навесом аккуратно были разложено холодное оружие — ножи, несколько кинжалов и целый ряд сабель. Кроме этого, основного арсенала, здесь в достаточном количестве лежали и висели турецкие пала и килиджи, персидские шемширы, татарские чечуги с ордынками и пара европейских карабел. Продвинувшись как можно ближе к фехтующим казакам, я продолжил с интересом наблюдать за их действиями. Техника фехтования была мне знакома. Она была схожа с той, которой обучал меня Омар, хотя и отличалась некоторыми особенностями. Как говорил мне Фесько когда-то, что техника фехтования у казаков это слияние двух систем боевых искусств: европейской и восточной. И эту спайку двух систем запорожцы прекрасно адаптировали под условия степной войны, добавив в нее высокую мобильность и использование разнообразного холодного оружия. В основе всего лежала, конечно же сабля. К ней в подмогу, казаки довольно успешно применяли кинжалы и плети-нагайки. Техника владения холодным оружием в бою усиливалась высокой физической подготовкой, скоростью и акробатическими элементами. Все это делало казака довольно неуязвимым в бою.

Засмотревшись на этот импровизированный бой, я подмечал и сравнивал то, что показывали казаки, с тем, чему я научился в Порте. Примечательно было то, что сам стиль боя характеризовался высокой скоростью, неожиданными сменами позиций, активным использованием защиты корпуса, а не только сабли. Оба казака ко всему довольно неплохо владели приемами рукопашного боя и добавляли их в элементы фехтования. Что кардинально отличало этот стиль от того, которому я научился у Омара. Соперник Самойло сделал выпад вперед, протягивая как можно дальше руку с зажатой в ней саблей. На что Самойло ответил уклоном в сторону и, почти одновременным, прыжком навстречу нападавшему, делая замах наотмашь. Показалось еще мгновение, и сабля Самойло зацепит его соперника, но тот резко откинулся назад, вынося корпус почти параллельно земле. Клинок со свистом прорезал воздух. Самойло машинально сделал два шага вперед, оказавшись рядом со своим соперником. Казалось, перегруппируйся сейчас, нанеси удар сверху вниз и «враг» повержен. Но не тут то было. Опираясь на левую руку, казак выставил резко саблю снизу-вверх и зафиксировал острие клинка в аккурат у горла Самойло.

— Убит, братец! — крикнул соперник Самойло, опустившись на спину и довольно улыбаясь.

— Ловко ты меня обхитрил, — подавая руку казаку, ответил Самойло. — Не учел я, что ты в такой неудобной позиции сможешь вынести руку снизу- вверх.

— Опыт, братец. — подымаясь с земли, произнес казак. — Молод ты еще, хоть и добрый воин.

— Надо было сверху рубануть по руке, — вставил я слово, стараясь показать, что тоже кое-что смыслю в этом деле.

— Толково, — раздался голос одного из наблюдавших за прошедшим тренировочным боем. — Может покажешь, что умеешь?

На то место, где только что занимались Самойло с другим казаком, своей типичной походкой — вразвалочку — вышел Захар Писанка. Левой рукой он поигрывал со своей саблей, прокручивая перед собой, то и дело рассекая воздух, имитируя удары. Весь его вид говорил о внутреннем содержании - чистый гоголь. На меня он смотрел с усмешкой и снисходительно, видимо не считая противником. Зная породу таких людей, как Писанка, я был уверен, что гонору в нем больше, чем способностей. Но он бросал мне вызов перед глазами казаков, практически, всего куреня. Отказаться, ссылаясь на боль в ноге? Не выйдет. Почтут за слабака. Принять вызов? А вдруг я ошибаюсь и этот разнаряженный попугай действительно может неплохо владеть саблей. Что ж, снова принцип: «Война план покажет» в действии? Тогда вперед.

— Могу и показать, — крикнул я громко в ответ и, чтобы не показаться таким же надутым индюком как мой оппонент, я добавил. — Может возьму у тебя пару уроков.

— Вот и отлично! — восторженным голосом возвестил Писанка и, оборачиваясь по сторонам, посматривая на других казаков, добавил. — А то я уж подумал, что испугаешься или сошлешься на ногу свою. Хотя, как тебе с костылем то? Не тяжело биться будет?

— Бог не выдаст, свинья не съест, — буркнул я в ответ, отбрасывая в сторону свою палку-помогалку. — Нам, казакам, не привыкать.

Писанка наделано развел руки в стороны и, проходясь по небольшому кругу, начал хлопать руками, подзадоривая казаков. Я взял под навесом со стола подходящее оружие — хорошо знакомую мне турецкую саблю — единственную среди всего остального арсенала. Мне всегда нравилась её изогнутая форма и удобный эфес.

— О как! — приподняв руки через стороны, будто вознося молитву, выкрикнул Писанка. — Ятаган! А нам, казакам, сабля роднее! Не так ли, братцы?!

— Так! Так! — раздались дружные голоса, сидящих вокруг казаков.

— Нам, казакам, — поправил я своего хвастливого соперника. — Сподручнее любое оружие, которое в нужное время оказывается под рукой. Или я не прав, казаки?!

— Да! Прав! — те же голоса прозвучали теперь уже в мою поддержку.

— Ну что ж, — произнес Писанка, делая шаг ко мне. — Приступим?

Он сделал резкий выпад вперед, пытаясь зацепить меня острием сабли. Неожиданно. Но на это и был, видимо, рассчитан его финт. Хитрец. Ты не только хвастливый, но еще и любишь нечестную игру? Что ж, держи ответный удар. Я сделал шаг в сторону и с размаху ударил по сабле Писанки. Он слегка покачнулся и по инерции сделал пару шагов вперед. Я провернулся вокруг себя и перехватил эфес ятагана двумя руками, встав прочно в стойку.

— Неплохо! — крикнул Писанка. — А как тебе такое.

С этими словами он присел и попытался плашмя ударить меня клинком по бедру. Я предвидел с его стороны нечто подобное и был готов к этому. Резко подняв ногу, я увернулся от удара. Но вес тела оказался на больной ноге. Меня качнуло в сторону, и я стал слегка заваливаться на бок. Писанка, увидев это, быстро поднялся на ноги и сделав прыжок в мою сторону, ухватил меня за руку. Но я тоже не робкого десятка, да и некоторые знания физиологии имеются. Перехватив руку Писанки, я потянул его на себя, подставляя ногу. Действие возымело результат. Писанка споткнулся о мою ногу и полетел всем весом на землю, под одобрительные возгласы, наблюдавших за нами, казаков.

— Добре!

— Хороший удар, казаче!

— Вот и Писанку расписали!

Неслось с разных сторон. Но я понимал, что это еще не конец. Вряд ли Писанка, в котором амбиций было больше чем способностей, остановится на этом неудачном падении. Перекрутившись со спины на живот, он, надо отдать должное, ловко вскочил на ноги и скалясь своими белыми зубами, произнес:

— Ну-ну, сильно не радуйся, Сиромаха, это я только разогревался.

Сказаны слова были без злобы и даже с некоторой долей усмешки. Всем своим видом Писанка показывал, что он, вроде как играет со мной, бьется лишь в пол силы.

— Что ж, изволь продолжить, — ответил я, пожав плечами, тем самым давая понять, что поддержу любой его выбор. Биться, так биться.

Писанка вновь прошелся вокруг, подзадоривая стоящих полукругом казаков. Те заулюлюкали, другие засвистели, кто-то затарабанил по деревянному настилу ногами. Было понятно, что казаки тем самым поддерживают не самого Писанку, а зрелище, которое происходило на их глазах. Продвигаясь вдоль ряда скандирующих односумов, Писанка оказался за моей спиной. Я не предполагал, что он решится напасть на меня сзади, но в то же время был готов к этому и не ошибся. Война, в аккурат, как раз таки план и показала в этот момент. Писанка был резвее меня, проворнее. Моя нога не давала полной амплитуды движений, но опыт, приобретенный среди янычар, играл в мою пользу. Не оборачиваясь, я лишь слегка повернул голову. Писанка не учел, что солнце светит ему в спину и поэтому все его движения можно было легко считывать по тени, которую отбрасывало его тело. Краем глаза я следил как он медленно подкрадывался ко мне сзади. Вот он замер. Я был готов к этому. Тень слегка изменила форму, раздался шаркающий звук — такой звук слышится, когда нога слегка скользит по мелкому гравию в дорожной пыли — и на секунду зависла в воздухе тишина. Мне стало понятно, что сейчас мой соперник нанесет свой удар. Немедля я развернулся в обратную сторону. Как раз вовремя. Писанка в прыжке уже выбросил руку, с зажатой саблей вперед. Но его плану не суждено было осуществиться. Он не ожидал такого поворота. Я оказался сбоку и чуть сзади него, полностью взяв ситуацию под свой контроль. Дождавшись, когда мой соперник опустится на землю, я ловким движением здоровой ноги, нанес ему удар по икре. Он присел, опускаясь на колено. Второй удар пришелся ему в аккурат по гузне. Писанка как стоял на колене, так и шлепнулся вперед, распластавшись в пыли. В завершение я развернул ятаган в воздухе и резко опустил его, имитируя удар и лишь слегка коснулся спины неудачливого противника.

— Ты убит, — произнес я победоносно, хлопнув для верности по затылку бедолаги ладонью. Писанка дернулся, как будто его змея ужалила.

— Ты чего?! — выпалил он, дотягиваясь ладонью до затылка и отчаянно потерев его.

— Так мало тебе, спивАка! Я бы еще добавил, — раздался голос куренного Атамана. — Эка болячка ты, Писанка. Дурна голова ни ногам ни гузне спокою не дает.

Голос Степана Ревы звучал насмешливо, и казаки поддержали его тон, всеобщим смехом, через который слышались колкие шутки в адрес неудачливого моего визави.

— На авось на конь сел, то конь тебя на авось и ударил!

— Шо, брате, штаны сухи, а сердце в пятах?

— У тебе, як у дурня: сила е, а разуму не треба!

— Голова як кавун, а разуму ни на зуб!

— Тоби не шаблюкой махать, а курчат пасти!

Колкие на языки казаки дали волю своим словам. Видимо давно искали повод посмеяться над Писанкой. Тот же, как ни в чем ни бывало, поднялся и в шутку погрозил своим односумам кулаком:

— Вот я вас, глотки луженые! Що б ви сказилысь!

На него самого сейчас без сожаления взглянуть было нельзя. Весь его парчовый наряд был покрыт густым слоем пыли от сапог до кафтана. Даже лицо в нескольких местах было запачкано грязью.

Его ответ подействовал на казаков подбадривающе и лишь добавил масла в огонь. Казаки, тыкая пальцами и указывая на запачканный наряд Захария Писанки, смеялись от души.

— Тебе наука, казак! — напутственно произнес Рева. — Не зная броду не суйся в воду.

— Так я то шо? — оправдывался Захар. — Кто ж знал то, что он…

— Тот же! — прервал его куренной, похлопав по-отечески, подбадривающе по плечу. — А, чтобы закрепить сию науку, пойдешь сегодня в секрет с казаками.

— Да как же? Я ж вчера только ходил! — в сердцах спросил Писанка, но тут же встретил серьезный взгляд Атамана.

— Поперек слова моего сказать что-то хочешь? — спросил, переменившись в лице, куренной. И, тут же, обращаясь к казакам, добавил — Или я не прав, братове?!

Казаки с минуту молчали, переглядываясь и затем, как по команде, одобрительно высказались к решению Степана Ревы:

— Ты прав, Атаман!

— Слыхал? — обратился куренной к Писанке и не дожидаясь его ответа, произнес утвердительно. — Стало быть так и порешим.

Горе-фехтовальщик, скрывая свое негодование, повернулся спиной и медленно направился к одной из хат.

— В порядок себя приведи! — крикнул Рева. — А то все Мавки разбегутся, когда такого красавца увидят!

Дружный хохот казаков прокатился над майданом. Писанка лишь отмахнулся рукой, продолжив свой путь. Через минуту его фигура скрылась из виду.

— Ловко! — похвалил меня Атаман, когда казаки один за одним стали покидать место нашего импровизированного боя. Аромат кулеша на курдюке и баранине, заставлял их торопиться. — Где научился таким приемам?

Я заметил, как Самойло сделал мне издали знак, мол идешь или как? В ответ пришлось лишь пожать плечами. Откуда мне было знать план куренного Атамана в отношении меня. Самойло махнул рукой и пошел в нашу хату.

— Да было дело, — ответил я Реве, пытаясь замять, начинающийся разговор.

— А все же, — не отставал куренной.

— Сначала Фесько учил, здесь, в Сечи, — ответил я, быстро прокручивая в памяти те первые недели моего пребывания в этом мире. — Затем плен. Остальное на Туретчине учил.

— Фесько, говоришь? — переспросил Рева. — Добрый казак был. Такой троих, как Писанка, стоил. А за бой тот слышал. Жаль нас не было в Сечи, уж просто так турки не отделались бы.

— Да чего уж, — вздохнул я глубоко. — Прошло время.

— Это точно, — согласился Атаман и тут же продолжил. — Спрашивать о твоей жизни на Туретчине не стану. Захочешь, сам расскажешь, а не захочешь, значит так нужно.

— Да и рассказывать то шибко не о чем, — ответил я, пытаясь загнать в уголки памяти, всплывшие вмиг воспоминания. — Слава Богу, что я вновь здесь. Сечь — мать родная! Степ широкий, вольный — батько!

— Ну, это не отнять! — произнес Рева. — Казак без Сечи — голота!

Я кивнул в ответ, ложа ятаган на место, под навес.

— Я так понимаю, у тебя сейчас дел никаких нет? — спросил неожиданно Атаман и хитро прищурился.

— До пятницы я совершенно свободен! — решил пошутить я, словами известного героя мультика. Но, мои слова были восприняты Степаном Ревой с долей непонимания. Конечно, куда ему было понять, ведь он не был знаком ни с Винни-Пухом ни с его другом — Пятачком.

— А в пятницу, что? До нее еще дожить нужно, — спросил недоуменно куренной.

— Не обращай внимания, это так, просто присказка, — произнес я в ответ.

— Угу, — буркнул Степан. — Значит без дела. Тогда пошли.

Услышав слова Атамана, я слегка насторожился. Куда пошли? Зачем? Что задумал? Но вслух ничего не произнес, лишь вопросительно посмотрел на него.

Тот, заметив мой взгляд, усмехнулся и хлопнув меня по плечу, ответил:

— Здесь недалеко. Думаю, что для тебя — это важно.

«Ого! — мелькнула в голове шальная мысль — Атаман считает для меня что-то важным! Может быть сейчас предложит мне стать его помощником? Или еще что ни будь получше? Так рано вроде… Не заслужил ничем».

Я потянулся к своей палке, к которой уже привык настолько, что казалось и ходить без нее не получится.

— Оставь, — сказал, как отрезал Атаман. — Ты ведь только что бился без нее. Значит и для ходьбы она тебе уже без надобности.

— Ты прав. — подумав секунду над словами куренного, согласился я. — Попробую без нее.

Я бросил палку под навес — на всякий случай, вдруг еще пригодится — и сделал несколько шагов без нее. Первые шаги вышли неловко. В голове все еще сидела и давила мысль, что без помощи палки идти будет трудно. Но это работало также, как и с фантомными болями при ампутации конечностей. Мозг думает, что нога или рука в целости и дает импульс всему организму. А фактически то, на что намекает мозг, в теле уже отсутствует, соответственно и болеть нечему. Так же и в моем случае. Мозг уверен, что без помощи палки нога еще не способна передвигаться, но тело мое говорило о другом. Шаг за шагом получался все увереннее и смелее. Легкая хромота, конечно еще оставалась, но в целом, я мог передвигаться совершенно свободно. В разборках с самим собой и своим ощущениями, я немного отстал от Атамана. Он ушел на несколько метров вперед. Заметив, что куренной направляется к крепостной стене, я задумался: «А ведь это та стена, в которой находится тайный вход и через который меня затащили казаки внутрь крепости».

Я оказался прав. Степан ждал меня у стены. Но подойдя поближе, я не увидел даже намека на то, что здесь есть дверь или что-то похожее на вход.

Атаман заметил мой немой вопрос и усмехнулся:

— Ничего не замечаешь?

Как ни старался я внимательно смотреть на деревянную стену, видел лишь сплошные бревна.

— А так? — хитро прищурившись, произнес Рева и, просунув руку под лежащий рядом со стеной приличных размеров валун, потянул на себя скрытый рычажок. В стене крякнуло, хрустнуло и тут же со скрипом отворилась дверь, взявшаяся, казалось, совершенно ниоткуда.

— Однако, — удивлению моему не было предела. — Ловко придумано.

— Это так, — махнул рукой Степан. — Еще Жадан, будучи молодым казаком, сделал. Есть вещи и посерьезнее. Как ни будь увидишь. А теперь пошли.

Атаман провел меня по знакомой тропе, скрытой от посторонних глаз кустарником. Я знал, что, пройдя по -этому, созданному природой, туннельчику мы окажемся на островке. Так и вышло. Этот островок мне был знаком, как я думал, довольно хорошо. Но я ошибался. Два раза меня выносило течение Днепра сюда, к этому пологому берегу и следуя по нему я как раз выходил по проходу из кустарника к стене крепости. Но мне и в голову не приходило обойти островок по периметру.

— Знакомый островок? — спросил Атаман.

Я кивнул в ответ:

— Знаком, конечно. Жадан учил меня здесь преодолевать пороги Днепра.

— Через это каждый казак в Сечи проходит, — подтвердил куренной. — Но ты не знаешь, что находится на другой стороне островка. Ее сразу и не разглядишь из-за густой растительности.

Атаман раздвинул ветки кустарника, больше похожего на гигантские заросли полыни и сделал мне знак, кивнув головой. Я последовал за ним. Мы проползли на четвереньках через кустарник и очутились на небольшом пятачке. Я огляделся. Действительно, если не знать об этом ходе, через кустарник, то можно долго бродить вокруг, но так и не увидеть то, что скрыто за густыми, зелеными зарослями.

— Туда смотри, — указал рукой вперед Степан. В шагах двадцати, между деревцами, похожими на карликовый клен, виднелись несколько белых крестов. Мы подошли ближе. Меня удивила форма крестов. Она была равносторонней. Я читал о таких крестах. Их называли казацкими. Высечены они все были из монолитного камня, похожего на песчаник. Привлек один. Он несколько отличался от других. По форме он тоже был равносторонний, но с суженными к центру и расширяющимися к краям концами, напоминающий мальтийский или рыцарский орденский крест. «Лапчатый» — именно так он был обозначен в книге, которую мне довелось прочитать. В центре креста был изображен круг, в виде солнца, как символ вечности, а по краям размещались криновидные узоры, в виде лилий. Снизу крест был украшен полумесяцем, а в верхней его части было вырезано распятие. Удивительное переплетение эпох. То, о чем я изучал в той, прошлой своей жизни, лишь по книгам, сейчас предстало передо мной во всей своей незыблемости и красоте. А ведь такие кресты и до сих пор стоят на старых казачьих кладбищах, находящихся на территории современной Украины. Пройдя через века, преодолев эпохи, слегка покосившиеся от старости, наполовину ушедшие в землю, они, будто эти запорожские казаки — гордые и свободолюбивые воины — стоят на страже времени, являясь немыми свидетелями тех событий, участником которых довелось быть и мне.

— А крест ты правильный выбрал, — сказал, после небольшой паузы, Атаман. — Под ним дядько твой лежит, наш с Сашко брат, славный казак Дмитро Рева.

От этих слов меня словно молнией пронзило. Это для куренного и казаков Дмитро — мой дядько, к тому же и двоюродный. А для меня — что ни на есть самый прямой предок, более чем в седьмом колене. Я мысленно попытался посчитать сколько приставок «пра-» должно было вместиться перед словом дед, чтобы провести линию родства от меня до Дмитро Ревы, но сбился. Рука потянулась к кресту. Сердце трепетало, как будто я прикасался сейчас к самой дорогой реликвии. Незаметно для самого себя, я опустился на колено, губы зашевелились в тихой молитве. Степан молча смотрел на меня. Какая-то невидимая нить связывала нас сейчас воедино, ведь он — куренной Атаман Степан Рева — был тоже моим предком, хоть и не по прямой линии.

— Добрый казак был Дмитро. Лихой рубака. Много басурман легло под его клинком, — негромко произнес Атаман. — Но и сам пал, отдав живот за други своя.

— Турки? — спросил я однозначно.

— Они, кто же еще, — отозвался куренной. — Бисово отродье.

Я поймал себя на мысли, что у Дмитро непременно должны были остаться дети, иначе как я тогда появлюсь на свет в далеком от этого времени двадцатом веке? Словно читая мои мысли Степан произнес:

— Глубоко в веках укрепился род Ревы. Да и Дмитро оставил после себя ростки. Доня у него Олена, да сынок Иванко.

Все сходилось. Действительно, у Дмитро Ревы был сын Иван, эти данные я получил через архив Черниговской области, а дальше шел список еще десятка имен — моих далеких, по времени, и не очень «пра». Список этот замыкался на мне. Хотя с учетом сложившихся обстоятельств я физически не мог уже существовать в том, своем времени. Выходило так, что я становился еще одной, новой веткой в казачьем роде Рева. Никита, Сиромаха, Курт. Кто я на самом деле? Я уже и сам не понимал. Да и нужно ли понимать то, что не зависит от твоих мыслей? Не лучше ли принимать все это как оно есть. Если так Господь распорядился, значит в том моя миссия. Что-то не доделал мой предок в своей жизни, раз его потомок, пролетев через временной лабиринт, оказался здесь, в диком, по своим нравам, времени. Времени, где свобода и воля ценились дороже золота и драгоценных камней. Времени где Сечь была матерью каждому казаку, а степ широкий и раздольный — батькой.

— Смеркается, Сиромаха, — сказал куренной, подойдя ко мне и хлопнув по плечу. — Пора в крепость. Ночь — не лучшее время. Враги шастают туда-сюда. Да и…

— У-у-у-о-о-о! — раздался где-то совсем рядом волчий вой. Я вздрогнул. Волков я слышал много раз, но голос этого не был похож на голоса тех, которые встречались мне до сей поры. Что-то мистическое, получеловеческое, что ли, было в этом протяжном вое.

— А-а-а-у-у-у! — повторилось вновь, теперь уже немного дальше. Голос был того же волка, но странным образом, складывалось ощущение, что волков было больше или же эхо вторило завыванию зверя. Хотя какое эхо? Гор рядом не было.

— Фи-ить, — негромко свистнул Атаман и махнул мне рукой.

Не долго думая, я поднялся с колена и быстрым шагом направился за куренным.

— А-а-у-у-о-о-о! — вновь над повисшей серостью вечернего воздуха пронеслось холодящее дух завывание. Мне вдруг почудилось, что в этом вое можно было четко различить мое имя. — Ку-у-у-у-рт!

— Чур меня, — произнес я мысленно и осенил себя крестным знамением.

— Страшно? — с легкой усмешкой спросил Атаман, пропуская меня вперед через тайный проход в крепость.

— Жутковато, — ответил я. — Но страха нет.

— Это ты еще с Мавками не встречался, — заговорщицким тоном произнес куренной. — Нечисти у нас здесь хоть Святых выноси.

Я прибавил шаг, идя в направлении нашей хаты. Неужто действительно все это правда? Ноги в темноте натыкались на мелкие камешки, под подошвами сапог шуршала земля, смешанная с пылью, а мне в этом шорохе чудились слова Мавок, зовущих меня к себе:

— Си-ро-ма-ха при-ди к нам, к нам, к нам.

— Сгинь, нечистая! — крикнул я, осеняя себя крестным знамением. Вот и хата. Я потянул рукой железную скобу на двери и тут почувствовал, как чья- то рука коснулась моего плеча.

Глава 4

Сердце учащенно забилось. По коже пробежал легкий озноб. Невидимый легкий ветерок вздыбил волосы.

Я был готов к самому худшему.

К тому же все эти рассказы о нечистой силе, которые я вначале считал бреднями, вымыслом на поверку оказывались вполне основанными на реальности. Домовые, лешие, русалки и прочая нечисть, в которую я не верил, да и не мог верить, даже в подростковом возрасте, здесь, на перекрестках давно прошедших лет, прекрасно сожительствовали рядом с людьми. Иначе как объяснить то обстоятельство, что волк, которого я слышал на островке, выл совсем не своим голосом? Решение пришло само по себе — если меня хочет поймать Мавка, то я дорого продам свою жизнь. Резко развернувшись, я машинально выхватил саблю из-за кушака и направил клинок в темноту.

— Ты чего?! — раздалось в ответ. Испуганный голос Самойло подрагивал от волнения.

— Тьфу ты! Чуть не пронзил тебя! — в сердцах крикнул я, взволнованный не меньше Самойло, машинально вытирая испарину со лба. — Ты чего не спишь, бродишь по ночам?

— А сам? — вопросом на вопрос ответил казак. Он уже взял себя в руки: голос его звучал тверже.

— Да я тут с Атаманом говорил, — пространно произнес я. Не хотелось вдаваться в подробности.

— А-а-а, — протянул безразлично Самойло. — А чего на меня кинулся?

— Да понимаешь… — начал я, но договорить не успел. Мимо нас прошли пятеро казаков, среди них был и Писанка. «В секрет, видимо» — вспомнил я наказ куренного.

— Доброй ночи! — сказал Захар Писанка, поравнявшись с нами.

— С Богом! — ответил Самойло.

— С Богом! — вторил я следом.

Проводив взглядом казаков, посланных Атаманом в секрет, я на минутку засмотрелся в темноту. Бывают же такие мгновения, когда засмотришься нехотя в одну точку и простоишь так минуту-другую.

— Сиии-рооо-мааа-хааа! — почудилось мне снова. Голос шипящий, вроде, как женский. Я невольно сделал шаг вперед.

— Сиромаха! — я почувствовал толчок в плечо, который вывел меня из оцепенения. Самойло теребил меня, держа за рубаху.

— А? — отозвался я.

— Ты где? Куда тебя понесло- то?

— В смысле куда? — для меня его вопрос прозвучал удивительно.

— Ты стоял, смотрел в одну точку и затем сделал несколько шагов вперед. Как будто тебя позвал кто.

— Позвал? Наверное, — я сам не понимал, явь это или нет. Действительно ли звучал тот голос, что звал меня или же мне почудилось.

— Кто может в ночи тебя искать? Спят все уже. Только караульные на вышках стерегут наш покой, да казаки в секретах у берега Днепра.

— А ты веришь в нечистую силу? — вдруг спросил я Самойло. Вопрос мой был далеко не праздный. Слабый свет от горящего факела, прилаженного у входа в нашу хату-казарму, падал на лицо моего собеседника, на котором явственно отразилась печать удивления. Самойло оглянулся, будто пытался разглядеть кого-то в темноте и, слегка наклонившись ко мне, произнес:

— А как не верить, если она здесь. Вокруг нас.

— И что ты видел ее? — продолжил я задавать вопросы. Для меня становилось очевидным, что эти рассказы, далеко не сказки.

— Не только видел, — зловещим шепотом произнес Самойло, дыша мне в лицо чесноком. — Но один раз еле ноги унес.

— От кого?

— От Мавок! Они меня в заросли камыша пытались заманить.

Внезапный порыв ветра налетел, цепляясь за ветви, стоящей неподалеку сосны. Факел потух и стало совсем темно. Жутковатое зрелище. Ветер запутался среди кустарника, густо растущего у крепостной стены. В шелесте листьев, мне снова почудились голоса, зовущие меня по имени.

От слов Самойло у меня побежали мурашки по спине. Где-то слева, в темноте, послышался шорох. Не долго думая, я открыл дверь в хату и пропуская вперед Самойло, юркнул тут же за ним. Кто его знает, что или кто сейчас бродит в ночи. Все же за стенами казармы было спокойнее и надежнее. Если это нежить, то она без плоти, стало быть дверь открыть не сможет. А если враг, то его встретим как полагается. В хате было немного душно. Казаки, что тоже были приписаны к этой хате, уже спали. Их разноголосое похрапывание донеслось до моих ушей. Я молча сделал знак Самойло и мы, стараясь не шуметь, улеглись каждый на свой тапчан. За дверью гукнуло и тут же в дымаре завыло:

— У-у-у-а-а-а-о-о-о!

— Чур меня! — произнес я негромко не своим, совершенно охрипшим голосом. А ну, как сегодня шабаш у этих самых Мавок. Или еще чего доброго, оборотень-волколак шастает. Живо осенив себя крестным знамением, я зашептал известный мне заговор:

— Как конь не бывает коровой, как петух не несется яйцом, так и тебе волком не быть, людей не страшить. Сними шкуру звериную, надень личину людскую. Святым крестом заклинаю, Господом призываю. Аминь.

Был ли это настоящий оборотень или все это создало лишь мое воображение, но после сказанного отговора стало легче. Как говорила моя бабуля в таких случаях — отшептало. Несмотря на нервное перенапряжение, связанное с обсуждением историй о нечистой силе, я почти сразу заснул. Мне даже не помешал громкий храп спящих казаков, пытающийся пробиться в мой сон. Видимо сказалась усталость. Но лучше бы мне было не спать. Среди кромешной темноты, окутавшей мое сознание, мне являлись образы, одни четкие, другие размытые, словно покрытые туманом.

— Папа, — голос доченьки Маруси, проник через завесу черноты, подобно лучику света. — Где ты, папа?!

Я оборачиваюсь по сторонам, пытаясь найти место, откуда послышался голос. Но тщетно.

— Доча! — кричу в ответ — Я здесь! Покажись!

— Нет, папа! — раздается снова — Это мы с мамой здесь, а тебя нет. Совсем нет!

— Маруся! — пытаюсь прорваться сквозь темноту сознания.

— С чего ты взял что она рядом? — слышу совершенно другой голос. Супруга? — Она уже давно спит. А ты сам почему еще не уснул?

— Таня?! — посылаю вопрос в темноту, тяну руку, пытаясь объять невидимое.

— А кто еще? Или ты надеялся кого-то другого увидеть? Или другую?

— Где ты? Я тебя не вижу! — ступая осторожно, будто боюсь упасть в пропасть, шарю рукой в черной пустоте.

— Да вот же я, Сиромаха! — произносит супруга в ответ. Но голос теперь совершенно чужой. Шипящий, зловещий. — Не видишь, разве, Си-ро-ма-хааа!

Своей рукой в темноте я нащупал что-то холодное, скользкое. И это что-то вдруг схватило меня. С трудом вырвался из ее объятий. Точнее выскользнул.

— Куда же ты, милый? — снова слышу голос супруги. Но чувствую иной тембр, словно она говорит, пытаясь одновременно пить воду. То ли я совершенно забыл голос Тани.

— Да кто ты? — пытаюсь вновь пробиться через темную пелену, застлавшую мое сознание.

— Я та, которая неразлучной будет теперь с тобой рядом, Си-ро-ма-хааа! — раздается в ответ полу шипящий голос и тут перед моим взором появляется совершенно голая женщина Нет, это не моя супруга! Даже если я и стал забывать ее образ, но не настолько, чтобы он полностью вылетел из моей головы. Синеватые волосы с пучками водорослей, ниспадали на обнаженные плечи. Глаза, темные, бездонные. В них, где-то в глубине, светились зеленоватые огоньки. Губы коричневатые, тонкие. Тело, хотя оно ничем не отличалось от обычного человеческого, женского на первый взгляд, но все же было в нем что-то не живое. Та же мраморность кожи, что и у умерших. Я невольно отпрянул назад.

— Неужели ты не хочешь меня, казак? — протягивая ко мне обе руки, произнесла женщина. — Посмотри на меня! Разве я не нравлюсь тебе?

С этими словами она коснулась своей груди, на удивление, красивой, провела рукой по животу и начала извиваться как в танце, подобно змее. Вот она начала медленно поворачиваться и тут я увидел ее спину и похолодел от ужаса. Там, где у каждого человека должен быть позвоночник, у этой особы зияла рваная дыра. Женщина продолжала извиваться, поворачиваясь ко мне снова лицом и все ближе подходя ко мне. Я вновь отпрянул. Теперь ее лицо было искажено ужасной гримасой. Грудь стала огромной и кожа, зеленоватая, свисающая, словно на лягушке.

— Сейчас ты познаешь горячую любовь Мавки! — прошипела нежить. Еще мгновение и она сядет на меня, придавив всем телом. С трудом осеняю себя крестным знамением и вдруг слышу явственно вой волка:

— А-а-а-у-у-у-о-о-о!

Мавка тут же исчезла из виду, будто и не было ее.

— Что за напасть? — думаю. — Откуда волк?

— Ну что, казак, смог справиться со мной? — голос, кажется, идет ото всюду, как стерео звук из колонки магнитофона.

— С кем с тобой? — произношу в темноту.

— Со мной! — звучит ответ. Темень пронзает серебристо-белый луч света и в этом луче появляются очертания волка. Они размытые, не четкие. Я вижу лишь форму, напоминающую этого хищника. Как будто кто-то нарисовал его акварелью, размытой водой. И эта форма огромна, размером с человека. Почему-то волк стоит на двух задних лапах и там, где должна быть голова, пустое место. Или мне показалось?

— А кто ты? — спрашиваю. Страха нет, как от видения Мавки. Его сменил интерес. Кто мог быть таким огромным, которого я победил. И тут я начинаю понимать, что это тот волк, которого я убил у берега Днепра.

— Кто я? — слышу вновь голос. Четко, явственно. И тут же снова раздается вой, пронзительный, долгий. — А-а-а-у-у-у-о-о-о! Ты мне должен! Голову мою! Я без нее не могу охотиться здесь.

Теперь мне становится полностью ясно, что это тот самый волк. Но почему такой огромный?

— Охотиться? — переспрашиваю я — Где охотиться?

— В этом мире, куда тебе пока нельзя, — еще более непонятно для меня отвечает волк.

— Но как я тебе отдам твою голову, если мне нельзя в твой мир? — спрашиваю волка.

— Тебе нельзя. Таков закон. Но за то, что ты меня — вожака волков — убил, я буду тебе являться и требовать назад свою голову.

— Куда являться? — неуверенно спросил я волка, но в ответ прозвучало снова. — А-а-а-у-у-у-о-о-о!

Луч света исчез, и темнота вновь заволокла пространство. Я попытался двинуться с места, вышло с трудом. Медленно я шел по темноте. Справа и слева возникали расплывчатые образы; непонятные тени следовали за мной; нечто, похожее на птиц, пролетало над моей головой. Я шел, спотыкался в темноте обо что-то, старался держаться на ногах. Но один раз зацепившись за невидимое препятствие, упал. Когда поднял голову вновь увидел луч света, падающий на небольшой, белый, каменный крест. Крест почему-то находился на высоком кургане. Вдруг затряслась земля и курган стал расходиться в стороны, разделившись на две равные половины. Меня объял страх. Подскочив на ноги, я дал такого стрекоча, что пульсация в голове была сродни ударам в огромный барабан.

Вслед мне несся совершенно дикий смех, переходящий в нечто похожее на кошачье «мяу».

— Ха-ха-ха-у! Ха-ха-ха-ау!

И чем дальше я убегал от кургана, тем отчетливее это смех переходил в «мяу».

Ха-ха-ха-мау! Ха-ха-ха-мяу!

И уже совсем отчетливо вдруг я услышал: «Ми-яу!» И тут же почувствовал прикосновение к моей руке. Что теплое, пушистое и слегка мокрое касалось моей ладони.

— Ми-ау! — повторилось настойчиво. Я приоткрыл глаза, все еще не понимая, сон это или явь.

И, словно убеждая меня в том, что я вернулся в реальность, вдалеке прокричал петух:

— Ку-ка-ре-кууу!

— Ми-ау! — раздалось над самым ухом. И в тот же момент мне на грудь прыгнула кошка. Точнее это был кот. Он подошел совсем близко и стал тереться мордочкой о мое лицо.

— Сим? — радостно произнес я и с любовью прижал своего питомца к груди. Радости моей не было конца. Да, это был мой кот — «британец» Сим. Похудевший, с ободранной местами шерстью, но живой. И главное он вспомнил меня! Не забыл.

— Ах ты, бандит! — ласково потрепал я своего любимца по шерсти. Запустил свою ладонь ему на живот и погладил его. Тот замурлыкал, в удовольствие.

— Сим, бродяга ты этакий! Как же я соскучился по тебе! Ведь ты для меня единственный в этом мире…

Я не договорил. Снаружи раздались непонятные крики. Они нарастали. Появились звуки, и я прислушался. Кричали громко, но смысл понятен не был. Я спустил Сима на пол и вскочил со своего топчана. Уставившись в небольшое окошко, пытался разглядеть, что там произошло. Другие казаки, стряхивая с себя остатки сна, натягивали сапоги и выбегали тут же наружу.

— Сиромаха, чего мешкаешь? — спросил меня Самойло, протирая глаза и устремляясь через открытую дверь.

— Сапоги натягиваю! — крикнул я в ответ и, не долго думая, последовал за ним.

На дворе уже брезжил рассвет. Тот самый момент, когда ночь еще пыталась властвовать, но рассветный утренник уверенно размывал серой краской темноту. Где-то снова прокричал петух.

— Сполох! — раздалось громкое со стороны майдана. Шумная толпа казаков уже сбегалась туда, пытаясь понять, что произошло.

— Враг? — спрашивал я себя мысленно — Турки снова напали? Значит янычар, которого я оставил в живых, донес все же, что я добрался до Сечи? Неужели из-за меня теперь битва будет?

Так рассуждал я, смотря по сторонам, чтобы найти Самойло. Я потерял его из виду. Скорее всего он затерялся в толпе. Увлекаемый ею, я тоже направился к майдану. Плотным кольцом стояли казаки у майдана. Тут я увидел Самойло, стоящего впереди. С трудом мне удалось протиснуться поближе к нему.

— Что за сполох? Басурмане? Ляхи? — спросил я товарища. Он молча показал на середину майдана. Там стояли три казака, в одном из которых я узнал Захария Писанку. Это были те, кто должен был заступить в эту ночь в секрет. Мельком глянув на происходящее и все еще не понимая, что случилось, я вновь спросил Самойло:

— Так что произошло? Из-за чего сполох?

— Я сам пока не понял. С тобой почти одновременно пришел, — ответил Самойло. — Говорят, что с Писанкой что-то.

Я снова посмотрел в центр майдана, более внимательно. И тут мне бросилось в глаза, что поведение Захария было несколько, как бы помягче сказать, не нормальным. Он жестикулировал, как будто кому-то что-то рассказывал. Его мимика менялась от кривой улыбки до отпечатка страха на лице. Он то падал на землю, скукоживаясь, то подрывался куда-то бежать. Но казаки тут же останавливали его и снова усаживали на землю. Тогда он просто сидел, тараща глаза и что бормоча себе под нос. Я старался вслушаться в его лепет, но лишь обрывки фраз доносились до моего слуха: «…вка…ица». Стоявшие вокруг казаки нашего куреня, смотрели на все это недоумевая. Молчание затягивалось.

— Шо с Писанкой?!

— Шо за сполох?

— Толком может кто сказать?

Раздались наконец возгласы казаков. Всем не терпелось узнать, что произошло.

— Братове! — крикнул один из казаков, державших Писанку. — Сгинул казак Захарий Писанка.

— Да как сгинул то, коли вот он! — крикнул кто-то из гурта.

— Мавки сгубили. Нет теперь Писанки! Душу забрали, одно тело осталось.

При слове «Мавки» Захарий протянул руки вперед, будто горячо обнимая девушку и прижимаясь к невидимой сладострастной плоти.

— Красавица, — произнес он. Голос его звучал тоже странно. Он усиленно делал акцент на букву «С», произнося ее отчетливо дольше других букв. Получалось, что-то вроде шипения. — Крас-с-с-с-савица.

Казаки молча уставились на Захария. Затем вновь из толпы раздалось:

— Толком объясните, бисовы дети, что случилось. Мавки давно уже по лесам разбежались. Откуда им здесь взяться?!

— Стало быть вернулись, — ответил другой казак, стоявший рядом с Писанкой. — Я сам их видел.

— А шо ж ты тогда умом здравый, а не такой же как Захарий?! Темнишь шо то! — крикнули в ответ.

— Ничего не темню. А было вот как все, — говоривший, крупного телосложения казак, средних лет, поправил тумак, сдвинув его на затылок и жестикулируя руками, начал свой рассказ. — Мы, стало быть, в секрет должны были затупить по наказу куренного. В общем пошли мы втроем: я, Безштанько, ну и Писанка.

— Не тяни, говори скорее! — послышались недовольные возгласы. Всем не терпелось узнать, что случилось на самом деле.

— Так я и говорю, в секрете мы сидим, у берега Днепра в камышах, — продолжил казак. — Темно было вначале, хоть глаз выколи. Ничего не видать.

— Ну ты и тянучка! — не выдержал его товарищ, которого говоривший назвал Безштанько. — Одним словом Ковбаса.

И, обращаясь к стоявшим вокруг казакам, перенимая инициативу, стал излагать свою версию произошедшего.

— Темно-не темно, но вскоре ветер подул, тучи разогнал и тут на небе неожиданно луна появилась. Полная, значит. А я гляжу, что за чудеса, луна не белая, как обычно, а с красноватым оттенком. Толкаю Ковбасу и Писанку, мол побачьте, шо робится. А Захарий меня в ответ тыкнул локтем и зло так шипит, чтобы я, стал быть потише был и совсем замолчал. «В секрете нельзя!» — говорит. А я -то шо? Сам с усам, знаю, шо нельзя, не впервой.

— Ты сам, Безштанько, колгота еще та. Мелешь не понять шо, а толку нема. Все не по делу! — выпалил казак Ковбаса. — Дай я расскажу!

— Да вы оба как та корова, все растелиться не можете! — крикнул, стоящий рядом со мной Самойло.

В поддержку моего товарища раздались выкрики из гурта:

— Правильно говоришь, Самойло!

— Топчутся на месте, а толку никакого!

— Сколько уже мурыжить можно?

— Тихо, братове! — крикнул громогласно куренной Атаман Рева Степан — Дайте досказать.

А Безштанько продолжил:

— Трохи осталось. Уже почти конец истории. Слухайте. Так вот дивлюсь я на луну и односума своего, Ковбасу Иванко подначиваю, мол гляди, не к добру это. И тут у самого берега всплеск сильный прошел, будто сом большой на жор вышел, да хвостом по воде ударил. И тихая, вроде как песня, по над водой поплыла.

— Так —то и вправду сом был, видимо, — вмешался Иванко Ковбаса. — Померещилось тебе.

— Не померещилось! — огрызнулся Безштанько. — Сом по -другому по воде стучит. Да и не поют сомы, они твари немые.

— Дальше говори! Не тяни! — прикрикнул вновь Самойло.

— Я гляжу, значит, а Писанка подымается и к берегу направляется, откуда песня слышалась. «Ты куда собрался?» — спрашиваю. «По нужде — отвечает — До витру!» Не успел я и моргнуть, как Писанки и след простыл. Мы с Иванко значения не придали. Ну мало ли, приспичило хлопцу. Не рядом же с нами нужду справлять. Но тут я приметил, шо песня, вроде как стихла. Сколько не прислушивался, тишина. Не знаю много ли времени прошло. Мне показалось, шо достаточно. Можно было за это время не только малую нужду справить. А Писанки все нет. А тут еще из темноты звуки стали доноситься, как будто смех девичий. Откуда, думаю, здесь девкам взяться?! Да и Иванко меня тихо в бок толкает и головой в сторону берега кивает: «Слышишь?» — спрашивает. Писанку кликать нельзя, вдруг враг какой, так секрет наш вмиг обнаружат. Я, значит, Иванко Ковбасе говорю тихо, чтоб здесь караулил, а я пойду посмотрю где там Писанка запропастился. Пополз я по-пластунски к берегу. Проползу немного, остановлюсь, прислушаюсь. Вроде тихо. Другой раз слушаю, точно смех. Будто девки меж собой судачат. Дальше ползу. Вот и берег. А луна то за тучи скрывается, то вновь из-за них выползает. Гляжу на нее, а цвет изменился. Кроваво-красная стала. Вот-вот лопнет и кровью все зальется. Жутко стало. Тут еще ветер сорвался, завыл, шо тот бирюк в лесу. Протяжно так. И сквозь этот вой отчетливо слышу девичьи голоса и среди них мужской. Писанки голос. Я совсем близко подполз, заросли кустов осторожно раздвинул и обомлел. Сидит наш Писанка в одних исподних штанах по пояс в воде, а рядом с ним три девки хоровод водят. Девки голые, волосы длинные и водоросли в них вплетены. Поют, хохочут и Писанку руками своими касаются. Тот в ответ к ним тянется, бормочет что-то несвязанное. Дивлюсь я на происходящее, а внутри мне что-то подсказывает, шо не все так просто. Откуда здесь девкам взяться? А те вокруг Писанки кружатся, сиськами своими трясут. Тут стал я примечать, что спины у девок как-то странно выглядят. Присмотрелся я и обомлел. У всех троих на спинах дыры, будто кто-то ножом позвоночники ми вырезал. И через эти дыры свет луны проходит. Дошло до меня, что никакие это не девки, а Мавки. Стал я креститься отчаянно и молитву шептать. И, видать, почуяла нежить, действие молитвы. Одна из Мавок вдруг уставилась в мою сторону, а я не будь промах, знаю, как с нечистью бороться, начал осенять перед собой крестным знамением. В ответ Мавка как заверещит и, глядя на нее, две другие тоже нечеловеческими голосами запричитали. И тут я начал громко читать «Живый в помощи…». Мавки закрутились на месте, лица их гримасой боли скрутило, зашипели по змеиному, чешуей покрылись и по одному в Днепр нырнули, только хвосты их в свете луны блеснули. Вода забурлила и стихло вдруг все. Не помня себя от жути такой подбегаю к Писанке. Тот сидит, как ума лишившийся, руки тянет вперед, хотя нет там никого и бормочет что-то несуразное: «Красавица! Я твой!». Я наскоро подал сигнал Иванко, тот вмиг подбежал. Вдвоем подняли Писанку и сюда притащили.

Казаки молчали. На меня вся эта история тоже подействовала удручающе. Вопреки ожиданиям, все то, что я считал мифами и сказками, оказалось вполне реально существующим. Зачем казака придумывать такие небылицы? В чем смысл? Значит все произошло на самом деле. Мне стало жаль Писанку. Вряд ли разум к нему вернется в ближайшее время. А может и совсем не вернется.

— Слухайте, казаки, — нарушил тяжелое молчание куренной. — Пока не разберемся во всей этой истории, стоит быть осторожными. Ни с какой нечистью в контакт не вступать, обходить стороной. Молитвы читать часто, крестным знамением себя осенять регулярно. А Писанка…

Тут Рева сделал короткую паузу и, немного подумав, добавил:

— Писанку, как вернется отец Петр, к нему определим. Он знает, что с потерянными душами делать. А пока присмотрите за ним, чтобы в таком состоянии не наделал глупостей. А теперь всем разобраться по небольшим гуртам и заниматься. Для казака что нечисть, что басурман — одно, суть ворог. Значит готовым к его встрече нужно быть всегда. С Богом, братцы.

Рева дал знак казакам Ковбасе и Безштанько, те приподняли на ноги Писанку и повели его к дальней хате. Казаки стали понемногу расходиться. Кто-то начал делать гимнастику; кто-то разминался, подымая камни; иные, взяв в руки деревянные шашки, приступили к занятиям по фехтованию. Еще одна группа, человек пятнадцать, направилась за пределы крепости, к Днепру.

— Искупаться есть желание? — спросил Самойло.

Я кивнул в ответ.

— Тогда пошли. — сказал мой товарищ, указывая на группу казаков, которые направились к реке.

На всякий случай я осенил себя крестным знамением и пошел за Самойло.

Глава 5

Время шло.

Порой оно было похоже на бурные воды Днепра, когда занятия по военной подготовке следовали одно за другим. В такие периоды, словно в едином потоке, смешивались дни и недели мелькали одна за другой. Но между напряженными тренировками были и островки отдыха. И тогда время тянулось подобно киселю. В такие дни казаки, привыкшие к приключениям, сопровождавшим их жизнь без конца, скучали. Чтобы как-то заполнить пустоту, некоторые из них, соединившись в небольшие ватаги, отправлялись на охоту на островки, коими было богато русло Днепра. Другие уходили рыбалить к днепровским затонам и плавням. Основная же масса лыцарей (именно так называли себя казаки) свободы и воли скучали и от скуки, как говорится, были на все руки. Кто, сменяв что-то для себя не нужное в шинке у жида на горилку, проводил время в праздности. Кто не охоч был до горячительных напитков, пытался что-либо мастерить из дерева, чтобы опять же, сменять свои поделки на «что ни будь полезное» для себя у тех же жидов. Были даже такие, кто пытался писать какие-то вирши. Но все без исключения от молодого до более опытного воина, в такие периоды безделья, требовали от куренного «идти за зипунами». Я раньше читал о жизни казаков и об этом — сходить за зипунами. Но не придавал какого- то особого значения этому выражению. И только очутившись здесь, в Сечи и будучи принятым уже в казачье братство, я в полной мере осознал всю суть того, что вкладывали казаки в это понятие. «Сходить за зипунами» — вовсе не было обыкновенным разбоем, как могло это показаться на первый взгляд. Это была целая наука. Ведь для того, чтобы неожиданно напасть на довольно хорошо охраняемый караван, везущий богатый товар и затем также ловко ретироваться уже с добычей, не потеряв при этом ни одного из своих товарищей, лишь удачи маловато. Здесь необходим был четкий расчет и слаженность действий всего казачьего гурта. Куренной Атаман понимал, что безделье — не лучший друг казаков. Если воин заскучал без дела ратного, то его непременно начнет вести на сторону, другими словами он — воин — начнет искать применение своим навыкам где ни будь на стороне. Как бывало уже не раз, когда в такие периоды затишья, казаки нанимались в войско к своим соседям — ляхам. С одной стороны дело это было хорошее — пополнялась сечевая казна, да и самому казаку, если жив оставался, жалование перепадало неплохое, опять же — опыт — что являлся, безусловно ценным приобретением. С другой стороны, если нежданно-негаданно нападал враг на Сечь, то приходилось отбиваться, соответственно, малыми силами. Как было уже пару лет назад, когда сотня Степана Ревы (на то время он состоял в чине сотника) находилась в походе, а на Сечь напали басурмане.

Взвешивая все «за» и «против», куренной Атаман старался как можно чаще задействовать казаков в каких-либо занятиях. Если его подопечные уставали от военной подготовки, он находил им занятия более мирные — ремонт стен крепости, уплотнение рвов вокруг нее, уборка территории крепости, да и самих хат, в которых жили казаки. Но особой его фишкой, как бы сказала моя доча Маруся, была смена военной специализации казаков. Другими словами Степан Рева любил менять местами гурты казаков, занятых каким-то одним воинским занятием. К примеру отряд разведчиков он мог перевести в пушкари, пушкарей посадить на «чайки» — легкие, небольшие, маневренные лодки, а тех, кто, по привычке, ловко мог управляться с «чайками», должны были выполнять функции штурмовых команд. Все это, естественно, вводилось временно.

— Все для того, чтобы в бою была взаимозаменяемость, — говорил сам куренной. — Чтобы каждый из казаков мог умело из пушки бабахнуть и «чайкой» управлять.

Степан Рева строго следил за нашими занятиями и порой устраивал что-то вроде экзамена. Конечно же все это носило условный характер, но смысл имело довольно глубокий. Проверяя, таким образом, способности каждого из нас, куренной имел полное представление о том, кого и куда распределить в бою. Что касалось меня, то Рева был доволен моими показателями стрельбы. Что из рушницы, что из лука я попадал в цель. В фехтовании и рубке я так же был не из последних, чем неоднократно заслуживал похвалу со стороны куренного Атамана и что, немаловажно, со стороны казаков. Но на этом ограничивалось использование меня, в качестве боевой единицы. Рева не брал меня на «чайки» и на пушечные стрельбы, заменяя их усиленными занятиями по рубке и рукопашному бою. На мои вопросы о причинах этого, он постоянно отвечал:

— Ты мне нужен для другого.

Для чего именно он не уточнял, но я чувствовал что-то похожее на недоверие с его стороны. И это действовало порой угнетающе. Казалось, что все это будет продолжаться без конца и края. Но в один прекрасный момент все изменилось и, как оказалось впоследствии, на пользу не только мне.

В этот день все казаки, как обычно, разошлись по тренировочным площадкам. Мы с Самойло договорились о том, что на занятиях по фехтованию будем отрабатывать некоторые приемы. Были мысли соединить воедино то, чему я научился у Омара с тем, что мы с Самойло успели перенять у Жадана. Мне казалось, что, соединив эти два стиля, можно создать довольно действенную связку рубящих и колющих ударов, чтобы после эффективно применять их в бою. Начало было неплохим. Мы обменялись ударами с одновременной их блокировкой. Затем, пробуя соединить удары с блоками воедино, отработали несколько связок. Увлеклись с Самойло настолько, что не заметили, как все, занимавшиеся с нами казаки, оставили тренировку и обратили внимание на нас. Я сделал длинный выпад вперед, перенося вес тела на правую ногу и одновременно выбрасывая руку с саблей в сторону Самойло. Тот ловко отступил влево, блокируя мой удар движением сабли сверху вниз. Я подтянул левую ногу и переместив центр тяжести, развернулся вокруг своей оси и выбросил руку, пытаясь нанести удар наотмашь. В свое время Омар неплохо натренировал меня на этом ударе. Краем глаза я заметил, что чуть в стороне за нами наблюдает Степан Рева. Незаметно я кивнул своему напарнику, указывая в сторону Атамана. В ответ Самойло кивнул мне тоже и, резко присев, сразу выставил руку с саблей снизу -вверх. Мне оставалось лишь, втянув живот, отпрыгнуть назад, тем самым уходя от удара. Немедля я ударил по сабле своего напарника сбоку, пытаясь выбить ее из его рук. Самойло же ответил перемещением ногами по мнимому треугольнику и, занося руку с саблей над головой, резко опустил ее вниз, метясь мне в голову. Предугадывая этот маневр, мне пришлось, не без труда, блокировать удар, подставив клинок под саблю Самойло. Сталь звякнула, словно запела. Тут же закрутив, как буравчиком, свою саблю вокруг клинка моего напарника, я резко рванул рукой в сторону, выбивая оружие из рук Самойло. Сабля отлетела на несколько метров и воткнулась острием в землю у самых ног, наблюдавшего за нашим тренировочным боем, куренного Атамана Ревы.

Со стороны наблюдавших за нами казаков, раздались одобрительный свист и гиканье.

— Что ж, недурно! — хлопнув раза три в ладоши произнес куренной. — Я смотрю, вы время зря не теряли?!

— А зачем терять?! — ответил я. — Оно и так на вес золота.

— Интересная связка ударов у вас получилась! — подымая саблю Самойло, продолжил Рева.

— Учимся только, — добавил мой напарник. — Сиромаха своим опытом поделился. Я показал, что могу. Решили соединить это в одно целое.

— Это хорошо, — неоднозначно проговорил Атаман и добавил. — Учиться.

— Прав, Атаман! — поддержал я Реву. — Учиться никогда не поздно!

— Это да! — отдавая клинок Самойло, задумчиво сказал куренной и тут же, словно вспомнил о чем-то важном, спросил. — Не поздно, говоришь?

Я пожал плечами, мол, так говорят.

— Что ж, вы оба, — указывая на нас с Самойло скомандовал Атаман. — А ну пошли за мной.

Мы с напарником переглянулись, не осознавая какие планы у Атамана на нас.

— Ну, что замерли? — снова спросил Рева. — Или сил не осталось?

Пряча оружие за кушаки, мы с Самойло последовали за Атаманом. Он шел чуть впереди, довольно быстрым шагом, направляясь к центральным воротам крепости. Стало понятным, что он ведет нас наружу. Интересно для чего? Я вновь посмотрел на Самойло.

— А я почем знаю?! — негромко возмутился мой напарник, видя вопрос в моих глазах. — Я настолько же осведомлен, как и ты.

— Ладно, война план покажет, — произнес я свою любимую фразу.

— Какая война?! Окстись, Сиромаха! — громким шепотом возразил мне Самойло. — Войны то нет и не надоть!

— Да это поговорка такая! — толкнув в бок напарника, ответил я. — Так говорят, когда не знаешь, что произойдет, но выход найти нужно.

— А-а-а! Так бы и сказал! — толкнув меня в ответ, усмехнулся Самойло. — А то пойми, о чем талдычишь. Война, план.

За негромким разговором мы покинули пределы крепости и вышли на тропу, ведущую к берегу Днепра.

— А ну подтянись! — скомандовал куренной. — Телитесь как первотелки. Закат скоро, а у нас дело еще одно имеется.

Мы знали с Самойло, что у Атамана характер хоть и не злой, но иной раз, когда было не по его, мог и взорваться. Решив, что лучше не доводить до этого момента, мы сократили расстояние с Ревой, пробежав это расстояние наперегонки, подталкивая друг друга в шутку.

— Как дети малые! — заметил Атаман, когда мы с ним поравнялись. — Казаки, а все дурачитесь.

Сказал он это без доли грубости, таким тоном, будто отец успокаивал разыгравшихся сынов.

Тропа, которой мы шли, была знакома каждому казаку нашего куреня. Она вела к тому месту у берега Днепра, откуда начиналось испытание порогами для каждого новичка. Именно отсюда, с этого пологого берега, казаки ныряли в бурные воды реки и дальше начиналась борьба за жизнь. Кто побеждал в этой борьбе, мог смело претендовать на место в казачьем сечевом братстве. У кого не хватало сил и умения справиться с бушующей водной стихией, соответственно отправлялся прямиком, как говорили казаки, в царство Водяника — хозяина днепровских порогов. И все те, кому не повезло в испытании Днепром, становились слугами Водяника. Странным образом, запорожские казаки, будучи людьми православными, верующими, не переставали верить и в нечистую силу. Что было для меня более странным, эта вера передавалась и мне, мало того, она крепла с каждым разом и, как оказывалось, не без оснований.

— Вот и пришли, — коротко произнес куренной, когда мы оказались у самого берега Днепра. Здесь течение было совсем слабым, почти незаметным. У берега стояла небольшая лодка. Мне приходилось видеть казачьи лодки. Но они были в разы больше. За маневренность и быстроту запорожцы называли их «чайками». Но эта лодка была намного меньше традиционной «чайки».

— Знакомы с дубком? — спросил Атаман, выждав минуту, пока мы с Самойло разглядывали лодку и соображали для чего куренной привел нас именно сюда.

— С дубком? — переспросил я, перебирая в мыслях что мог иметь ввиду Атаман. И не найдя ничего подходящего, ответил. — Так они здесь повсюду растут.

Самойло, услышав мой ответ, ткнул меня в бок и еле сдержал смех. Куренной же покачал головой:

— Видимо и голова у тебя из него сделана.

— Да чего вы смеетесь?! — возмутился я, переводя взгляд с Атамана на Самойло. — Если чего не знаю, так разъясните!

— Ладно, не дуйся! — Рева хлопнул меня по плечу и указал рукой на лодку. — Вот это и есть дубок.

— А какое отношение лодка имеет к дубу? — вопрос мой прозвучал, по всей видимости, несколько глупо, на что незамедлительно последовал ответ Самойло:

— Тю-ю-ю, голова два уха! А самому догадаться никак?

— С дуба делают? — понял я намек своего товарища.

— Проницательно! — с сарказмом произнес Самойло, а Атаман, как более старший и по возрасту и по должности, произнес короткую, информационную речь, пытаясь донести до меня всю суть важности использования дубков в казачьей жизни. В общем после этого ликбеза, я стал не только понимать, что из себя представляет этот самый дубок, но и знать отличия между видами лодок, используемых сечевиками. А их, кроме дубка, было еще два. Чайки и байдаки или байды.

— Лодка дубок, — начал объяснение Рева. — В отличие, к примеру, от чаек, по размеру небольшая, но прочная и довольно маневренная. Лодка сия весельно-парусная, что позволяет развивать, при попутном ветре, хороший ход. Ходите за мной.

Куренной спустился к лодки и мы с Самойло проследовали за ним.

— Как следует из названия, — Атаман, говоря эти слова, постучал по борту лодки своей широкой ладонью. — Лодка изготавливается из цельного ствола молодого дуба, путем выдалбливания с наращиванием бортов досками из того же дуба. Что значит — однодеревка. В отличие от более крупных чаек и байдаков, дубки используются в основном как вспомогательные судна, для разведки и передвижению по мелководью, рекам и плавням. Это понятно?

Я слушал с интересом, впитывая каждую деталь. И мне становилось более-менее ясным, почему чайки и байдаки казаки использовали только на открытой воде — на море и больших озерах. Дубки были довольно маневренными и небольшими, что делало их незаменимыми в разведывательных операциях. Да и уйти незамеченными на таких лодках было намного проще.

— Еще раз спрашиваю, все понятно? — сейчас голос Атамана был схож с голосом строгого экзаменатора.

Я кивнул головой:

— Так…- и тут же осекся, не произнося второго слова «точно». Привычка, оставшаяся со службы, могла сейчас возыметь негативное действие. Объясняй потом, что означает это самое «так точно».

— Ну раз так, то пускай дубок на воду! — скомандовал Атаман, не обратив внимание на то, что я слегка замешкался.

Мы с Самойло переглянулись.

— Вас обоих касается! — произнес куренной. — Пошевеливайтесь, иначе останемся без кулеша.

Самойло кивнул мне, указывая на лодку. Мы вцепились вдвоем в борт и без особого труда столкнули дубок в воду. Слегка качнувшись он медленно прокрутился вокруг своей оси. Я потянулся рукой, чтобы не дать течению унести лодку, но не удержал равновесие и оказался по пояс в воде. Лодку все же мне получилось ухватить за борт и подтянуть к себе. Атаман молча смотрел на мои старания. Выглядело это со стороны, скорее всего не респектабельно, судя по выражению лица Ревы.

— В общем задача для вас обоих следующая, — Атаман, прищурив глаза, замолчал на секунду и, как мне показалось, улыбнулся хитро, а затем добавил. — Выплываете на середину реки и держите курс вон на те пороги.

С этими словами Степан простер руку в направлении течения реки. Там, вдали, виднелись торчащие из воды камни.

— Как пройдете пороги, спуститесь по протоке к островку, лодку сховаете в плавнях и вернетесь в крепость по известной вам обоим тропе. Уяснили?

— Так то… — четким голосом ответил я и снова осекся на половине.

— Да шо ты все заладил «так, так»?! — не выдержал Атаман. — Сказывся чи шо?

— Это у него после истории с Писанкой, — вступился за меня Самойло. — Бывает.

— Надо чтобы не бывало! — произнес Атаман. — Казак верой крепок. Никакая нечисть его смутить не может.

— Да я это… — попытался я вставить слово, но тут же был прерван куренным.

— Это или то покажешь в деле. Оба в лодку, и чтобы живыми вернулись!

Мы не стали терять больше времени и, стараясь не раскачивать суденышко, влезли в него с Самойло почти одновременно. Не придав значения напутствию Степана Ревы и приняв вначале его слова за шутку, я первым впрыгнул в лодку и уселся на невысокий деревянный настил. Следом за мной, толкнув лодку, влез Самойло.

— С Богом! — вновь произнес Атаман и повернувшись, зашагал обратно в сторону крепости.

Течение, бурное на середине реки, здесь, у берега, замедлялось и встретившись с береговой насыпью, образовывала бурунчики — небольшие завихрения. Полагаясь на то, что лодка двигалась совсем медленно, я внутренне скинул с себя волнение и осмотрелся. В этом месте река разливалась достаточно широко. Оба берега, густо покрытые кустарниками и камышом, создавали природную защиту, в которой можно было укрыть целую сотню воинов. Я бросил взгляд на тот берег, от которого мы только что отчалили. Вдалеке маячила фигура куренного. Из-за дальних деревьев виднелась караульная вышка. Где-то в камышах прокричала выпь. Дубок, попав в течение, незаметно вынесло к середине реки.

— Красота! — произнес я, задрав голову вверх, глядя на пробегающие над нами облака.

— Смотри! — крикнул вдруг Самойло, указывая рукой на воду и машинально пересел чуть ближе ко мне.

Я перевел взгляд на то место, куда показывал мой напарник и замер. Бурунчики, что образовывались у берега, здесь соединялись в воронки побольше, течение усиливалось, подхватывая лодку. Правый борт встал против течения и тут же, совершенно неожиданно, по нему ударила волна. Дубок, зачерпнув немного воды, закрутился на месте.

— Весла! — закричал Самойло.

— Где?! — громким голосом произнес я в ответ, еще не совсем соображая, какая опасность нам грозила.

Мой напарник, не говоря ни слова, нагнулся и стал отчаянно шарить рукой по днищу лодки. Я последовал его примеру. Весла лежали прикрытые куском мешковины у левого борта. Самойло схватил одно весло, пытаясь вставить его в уключину, но видимо волнение давало о себе знать и руки слушались плохо.

Только теперь мне стала понятной суть фразы, сказанной Атаманом. Вернуться живыми нам суждено было лишь приложив немалые усилия. Снова экзамен?! Экзамен, оценка в котором — жизнь.

— Фи-ить! — мой свист прозвучал довольно громко. Течение реки усиливалось с каждой секундой и терять время — значит проиграть стихии. Самойло глянул на меня, отреагировав на мой свист.

— Гребем как на байдарках! — закричал я, держа в руках второе весло.

— Чего? — донеслось в ответ. Самойло пожал плечами, показывая тем самым, что не понимает смысла слов, сказанных мной.

Нас все больше выносило на стремнину. Наш дубок крутился, подставляя под несущиеся волны, свои борта. В лодку заплескивалась вода и уже наши наги по щиколотку стояли в ней. Мало того, нас незаметно вынесло к тем самым порогам, которые нам предстояло преодолеть. Шум беснующейся водной стихии нарастал, заглушая наши собственные голоса. Приходилось надрывно кричать, в надежде быть услышанным.

— Вот так! — почти заорал я во все горло, показывая своему напарнику как нужно было встать у борта и грести веслом. На счастье, Самойло быстро сообразил, что от него требовалось. Мы оба опустили весла в воду и стали почти одновременно грести. Дубок постепенно выровнялся по направлению течения. С трудом, но мы могли управлять им более-менее удачно. Но впереди нас ждало главное испытание — пороги. Мне вспомнился тот день, когда на этих же порогах, меня несли бурные воды Батьки-Днипро и лишь спортивное плавание, которым я занимался десять лет, дало мне возможность справиться с течением и не быть раздавленным о камни. Но если своим телом можно было более-менее управлять, то сейчас, сидя в лодке, я осознавал, что одного умения быстро грести веслом явно было не достаточно. Требовалось умение владеть не только веслом, но и своими эмоциями. Нужно было отключить полностью страх, не давая адреналину владеть твоим сознанием. Именно холодная голова и четкий расчет могут помочь вернуться живыми. Внезапно река забурлила, выбрасывая на поверхность белую пену. Это течение, ударяясь о камни, разбивало толщу воды на мириады струй, которые, попадая на лицо, жалили, подобно пчелам.

Впереди возник огромный валун. И нас несло прямо на него.

— Выравнивай борт иначе разобьемся! — закричал я, надрывая голос. Не знаю слышал ли Самойло мои слова полностью, но он начал отчаянно грести. Я переместился к тому же борту и также заработал веслом, стараясь вырулить лодку. Получалось не так, как хотелось. Все же течение было сильнее нас. Дубок подпрыгнул на небольшом пороге и его повернуло кормой вправо. Теперь нос лодки грозился врезаться в тот самый валун. Я сидел впереди Самойло. Нужно было что-то предпринимать, иначе не миновать столкновения. Мысль пронзила мой мозг. Не раздумывая, я зажал весло в руках и направил его вперед. Как оказалось, вовремя. Лодку очередной раз подбросило и слегка развернуло. Я резко выставил весло напрямую, со всей силы сжимая его в руках. Секунда и весло ударилось о валун, я напряг все силы, пытаясь оттолкнуться от камня. С трудом получилось, но и мне досталось. По инерции пошла отдача и другой конец весла ткнулся в мое плечо. Тупая боль пронзила тело, разливаясь по грудной клетке. Адреналин тут же заглушил эту боль. Благодаря этому маневру, лодка пронеслась в метре от валуна, лишь слегка зацепив его кормой.

— К другому борту! — закричал я вновь, видя как дубок выносит на очередной порог. Краем глаза я заметил неподалеку тот самый островок — цель нашего испытания. Течение резко забрало влево. Мы отчаянно гребли с Самойло, выравнивая лодку. С трудом, но получилось. Но радость была преждевременной. Русло реки в этом месте обрывалось, образуя небольшой водопад.

— Весло береги! — донеслось до моего слуха. Я взглянул на Самойло, он опустил свое весло на дно лодки и прижав голову к коленям, замер. Не мешкая, я последовал его примеру, что оказалось вовремя, дубок, наклонившись корпусом вперед, на секунду задержался на месте и, подхваченный течением, полетел вниз. Я вцепился в борт руками, пытаясь не выпасть из лодки. И в это самое время мне показалось, что кто-то громко засмеялся. Я посмотрел на своего напарника, но он по-прежнему сидел в той же позе, обхватив колени и прижав голову к ногам. Лодка, пролетев метра три, нырнула носом в воду, уходя в нее на половину корпуса. До моего слуха вновь донесся тот самый дикий смех. В последний момент, прежде чем оказаться в воде, я заметил на одном из камней женщину. Причем на ней не было совершенно одежды. И мне даже показалось, что она махала мне рукой.

— Что за… — промелькнуло в голове в то самое мгновение, когда дубок, зачерпнув порядком воды, наклонился на бок, выбрасывая нас с Самойло в холодные воды Днепра. Барахтаясь в бурунах я из последних сил крикнул Самойло:

— Ныряй и отталкивайся ногами!

Тут же сам проделал это, хорошо, что в этом месте было не глубоко. Вода накрыла меня с головой, я сгруппировался и изо всех сил оттолкнулся от дна, выпрыгивая, из воды. Машинально посмотрел на тот камень, где видел женщину, но на кане никого уже не было. Рядом со мной из воды показался мой напарник, я успел сделать несколько гребков руками, иначе бы голова Самойло попала бы мне в аккурат в грудь. Течение стало тише. Я глянул вперед, ища глазами нашу лодку. На наше счастье дубок зацепился за ветки дерева, склоненного к самой воде. Я кивнул Самойло в сторону лодки и через минут пять мы уже сидели в ней. К сожалению, весла унесло течением, но до островка было недалеко. Собрав последние силы, мы, гребя руками, добрались до цели нашего испытания и, вытащив дубок на берег, упали в изнеможении тут же. Не знаю, сколько мы пролежали так, но, когда пришли в себя, небо уже серело и первая звезда — Полярная — подмигивала нам с недосягаемой высоты.

— Самойло, а рядом с рекой есть еще поселения какие-то? — спросил я своего напарника, вспомнив о той женщине на камне.

— Нет. Здесь на несколько десятков верст ни хуторов ни сел. Только жиды, но они с другой стороны крепости свое селение основали.

— А женщины у них есть? — продолжил я с неподдельным интересом.

— А тебе зачем?! — ответил вопросом на вопрос Самойло и лукаво так улыбнулся. — Неужто жидовку оприходовать приспичило?

— Да ну тебя! — отмахнулся я. — Скажешь тоже! На кой-она мне! Мне другое узнать нужно.

— Нет, Сиромаха! Жиды сами, без жен своих живут. Боятся, что попортят казаки их девок да жен обрюхатят.

— А кого я тогда видел?

Тут Самойло приподнялся на локте и уставился на меня, как тот баран на новые ворота:

— В каком смысле видел? Где?

— Когда дубок стало в водопад затягивать, я смех услышал и тут же девку голую на камне у порога увидел. Она мне даже махнула. А когда выплыли, ее уже на камне не было.

Самойло, услышав о девке, изменился в лице, зачем-то оглянулся по сторонам и тут же вскочил на ноги:

— Пошли скорее отсюда, — произнес он почти шепотом.

— Ты чего? — не понял я.

— А до тебя еще не дошло, что это вовсе не девка была!

— А кто тогда?! Ведь у нее все как полагается было. И сиськи и все остальное! — не сдавался я.

— Дурень ты, Сиромаха! — схватив меня за плечо и придвинувшись совсем близко, сказал Самойло. — То Мавка была. Как пить дать! А махала тебе, чтобы околдовать. Э-э-эх!

Самойло махнул рукой. В голосе послышались нотки сожаления:

— Теперь тебе спокойного житья она не даст.

— Да перестань! Как она может мне мешать?

— Как, как?! Узнаешь сам как! Пошли, говорю отсюда!

Самойло направился по знакомой мне дорожке к потайному ходу, ведущему к крепости. Я слегка замешкался.

— Си-ро-ма-хааа! — вдруг услышал я отчетливо шипение. По спине пробежали мурашки и, казалось, волосы на голове поднялись. Страх обуял меня. Я со всех ног помчался догонять Самойло.

— Ха-ха-ха! — понеслось мне вслед. То ли от страха, то ли вправду, мне послышался топот ног за моей спиной. Осеняя себя крестным знамением, я припустил, стараясь не потерять Самойло из виду.

— Страшно?! — серьезно спросил мой напарник, когда я поравнялся с ним. — Мне тоже было страшно.

— Пороги Днепра, то что мы с тобой пережили, все это ерунда по сравнению с этой нечи…

— А-а-а-у-у-у-ю-ю-ю! — разнесся вдруг низкий, утробный вой, от которого стыла в жилах кровь. И тут же ему вторил дикий, нечеловеческий смех:

— Ха-а-ха-ха-а!

— Ходимо! — толкнул меня Самойло и мы рванули, что есть мочи, оставляя позади себя царство нечистой силы, тот потусторонний мир, в который я силился не верить, но он проявлялся с каждым разом все реальнее, заставляя не только верить, но и бояться его.

Глава 6

Уже стемнело, когда мы с Самойло дошли до крепостной стены. Сейчас нащупать тайный вход и мы в безопасности. Хотя, если это и впрямь нечистая сила, то для нее нет никаких преград. Мурашки бегали по спине, оставляя струйки холодного пота. Самойло кивнул головой, указывая на бревенчатую стену. Я протянул руку, чтобы нажать рычажок и открыть потайную дверь.

— Вижу что справились! –из кустов, что росли у самого входа в крепость, вынырнул Степан Рева. Появился он так внезапно, что мы с моим напарником дернулись в сторону, готовясь защищать себя во что бы то ни стало.

— Тихо! Тихо! Спокойнее, хлопцы! — произнес куренной, видя, что мы не шутим. — Это я!

— Тьфу ты! — ругнулся Самойло и сплюнул смачно на землю.

— Ты как черт из табакерки! — поддержал я своего напарника — Зачем так -то?

— Экий ты смешной, Сиромаха, дрожишь, как лист осиновый, — засмеялся Атаман. — Да и ты, Самойло, не далеко ушел.

— Не задрожишь здесь, Атаман! — отозвался Самойло. — Нечисть за нами по пятам шла. Думали, не оторвемся.

— Ой ли! — недоверчиво произнес Рева, хмыкая в усы.

— Вот те крест! — осенив себя крестным знамением, добавил я. — От самого водопада.

— О как! От самого водопада?! — съязвил Атаман. — А чего не догнала? Или вас самих испугалась?

— Не веришь?! А Сиромаха Мавку видел на камне у водопада! — выпалил мой напарник.

— Интересно, как она выглядела?! — наделано интересующимся тоном спросил куренной.

— Ясно как, — сконфуженный прямым вопросом, ответил я, делая паузы между словами. — Женщина… Девка… Вроде красивая… Волосы зеленые… Голая… Сиськи у нее вот…

Я сложил пальцы так, будто в каждой ладони было по крупному яблоку:

— Вот такие.

— Ага! Если сиськи такие, то точно Мавка! — пошутил Атаман. — Знаете, как это называется? У страха глаза велики. Вот что это!

— Да ну тебя, куренной! — махнул рукой Самойло. — Сам будто не знаешь, что в округе нечистая сила бродит.

— Слухай. Сиромаха! — не ответив на вопрос, сказал Степан. — Ты меня чертом в табакерке назвал. Это что за шутка такая?!

— Не в табакерке, а из табакерки! — поправил я. — Будто ты не в курсе?

— Курсе? — спросил куренной. — Загадками какими-то говоришь. Не пойму.

— Ничего и не загадками, — отнекивался я. — Сказал это к тому, что согласно народному поверью, черти боятся запаха табака. И если его заманить в табакерку и затем открыть крышку, то нечистый резко выпрыгивал наружу. А еще один немец, часовщик, по имени Клаус, придумал пугалку — коробку с сюрпризом. Когда ее открывали, то изнутри выпрыгивала фигурка чертика на пружинке.

— Чего? — не понял Атаман. — Какие коробы, пружины? Заливаешь, поди. Еще и немчуру сюда приплел.

Мне становилось понятно, что наговорил я больше чем нужно. Чтобы исправить ситуацию, необходимо было перевести разговор в другое русло.

— А вой ты слыхал, Атаман? — вновь возвращаясь к теме насущного, спросил я.

— Ну, допустим. И что?! — Атаман безучастно пожал плечами. — Бирюк воет, волчицу призывает. Обычное дело.

— Волк так не может выть, — голос мой прозвучал с тенью таинственности.

— А шо тогда с Писанкой сробилось?! — спросил Самойло. — Или тоже скажешь, не правда?!

— Ладно! — ответил Атаман. — Верю! Верю! Только надо было Мавку- то с собой прихватить. Раз еще и голая. Казаки бы потешились малость.

С этими словами Атаман присел и просунув руку под нижнее бревно стены, нажал невидимый рычажок и в стене щелкнул затвор; несколько бревен отделились, превратившись в небольшие ворота.

— Прошу панове! — произнес Атаман, пропуская нас с Самойло.

Мы прошли вперед и тут же за нами юркнул куренной, с силой толкая за собой ворота. Те, скрипнув, захлопнулись, скрывая потайной ход. Даже если присматриваться, то при всем желании, невозможно было разглядеть эти ворота в стене.

— А-а-а-у-у-у-ю-ю-ю! — донеслось издали.

Мы с Самойло замерли, как завороженные. Атаман глянул на нас, затем, для чего-то вверх, в темнеющее небо, затем снова перевел взгляд на нас. Глаза его были серьезны, ни тени насмешки. Мы с Самойло вопросительно взглянули на него.

— От меня вы что ждете? — пространно произнес он. — Слышу.

— Вот и мы всю дорогу слышали, — в один голос ответили мы.

— Да еще и Мавка, — добавил я.

— Ладно, идите к костру, кулеша поешьте, проголодались, поди? — заботливо сказал Атаман и секунду подумав, добавил. — А супротив силы нечистой молитвой и крестом бороться треба.

Мы с Самойло пошли к, видневшемуся у майдана, костру, вокруг которого темнели силуэты казаков. Атаман же отправился проверять караульных на вышках.

— Да! — крикнул он вдруг нам вдогонку. — Я рад, что справились с заданием.

— С Божией помощью все! — крикнул в ответ Самойло.

— И плечо друга помогло, — добавил я.

Из темноты, с той стороны, где был Атаман, послышался глухой звук, как будто что-то тяжелое ударилось о деревянный настил и тут же раздалось чертыханье Ревы:

— А, шо б тебя!

— Видимо с Мавкой обнялся! — пошутил Самойло, ткнув меня в бок рукой.

— Эка она его приголубила! — поддержал я напарника, и мы с ним вместе негромко засмеялись. Напряженность, владевшая нами до сих пор, схлынула как вода с водопада.

— Доброго вечора, православные! — приветствовали мы казаков, сидевших вокруг костра. Их было немного, в основном те, что постарше. Бывалые, опытные воины. Они любили собираться поздно вечером у костра и за душевными разговорами вспоминали свое казачье житье-бытье. Молодые, в такое время, в основном почивали в хатах. А старикам, сон не шел, вот и коротали время за разговорами у костра.

— Доброго! — ответили несколько голосов. Старики мельком глянули на нас — молодых, всем видом показывая, что интереса к нашим персонам у них нет.

— Вы шо шатаетесь посреди ночи?! Или замышляете чего?! — сурово спросил один из сидевших казаков.

— Да мы это, — несмело начал Самойло. — Наказ куренного исполняли.

— Гляди-ка, братове, — сказал тот же казак, разглаживая длинные, свисающие чуть ли не до груди, усы. — Наказ Атамана!

— Ну и как? Исполнили? — спросил другой. — Да и шо за наказ то такой?

— На дубке по порогам надо было пройти, — скороговоркой ответил Самойло.

— Ну, ежели перед нами стоите, то стало быть, прошли?

— Угу, — буркнул я.

— И то добре, — отозвался один из казаков.

— А к нам чего? Не спится? Молодые все уж по топчанам разобрались, да дрыхнут. Девок во сне щупают.

— Атаман к вам направил. Мы с полудня ничего не ели. Живот к спине прилипает, — снова скороговоркой ответил мой напарник. — Кулешом не угостите?

— А чего не угостить то? — отозвался еще один казак, затянувшись дымком ароматного тютюна из люльки. — Проходьте, сидайте.

Несколько казаков подвинулись, выделив нам место. Мы оба поклонившись, в знак благодарности, уселись на отведенные места. Тут же у нас в руках оказались две деревянные миски с горячим, пахнущим жирком кулеша.

— Горилки вам нельзя, — произнес тот казак, что насыпал нам кулеша в миски. — Трымайте узвар.

Он протянул нам деревянные кружки и мы принялись за трапезу. Тут все сидевшие казаки недовольными взглядами уставились на нас. Я не сразу сообразил в чем дело, но потом дошло — молитва. Незаметно ткнув Самойло в бок, я сложил пальцы в двуперстие и осеняя себя крестным знамением, произнес:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают и Ты даеши…

Самойло повторил за мной. Казаки одобрительно закряхтели:

— А то думали, шо не крещеные, оглашенные, — сказал один из казаков.

Мы принялись уплетать вкусный кулеш, запивая его горячим узваром. После пережитых потрясений. Мне казалось, что вкуснее этой каши с салом дикого кабана, я ничего в жизни не ел. Казаки потеряли к нам интерес, продолжив свою беседу. Насыщение пришло довольно быстро, но в миске еще оставалось прилично кулеша. Возвращать недоеденное я посчитал неприличным и по этой причине, сбавив темп, старался запихнуть в себя остатки, тщательно пережевывая. Когда цель достигнута, то человек переключается на то, что сего момента не было важным. Так произошло и со мной. Самойло же, на удивление, попросил добавки. Куда в него столько влезает?

Доедая не торопясь остатки кулеша, я краем уха уловил тему разговора и стал вслушиваться в слова, которыми обменивались казаки.

— Да не, дело не в вере нашей, — сказал один из сидевших рядом казаков. — Традиции народные, в глубь веков уходящие — вот первооснова.

— Соглашусь с тобой, брате, — донеслось с противоположного конца. — Я бы еще добавил, что вера в Господа и то, во что верили наши предки — две разные веры.

— Да. Хоть и разные веры то, — вклинился третий казак. — Но все же одна из другой выходит.

— Это как так?! — выкрикнул еще один казак, тот, что насыпал нам с Самойло кулеша. — Дух Святой и нечисть всякая какую связь меж собой имеют?!

— Вот ты голова-два уха! — произнес казак, начавший разговор. — Ты в саму суть зри! А суть всего — вера! Если бы изначально наши пращуры не верили в нечисть, разве же они в учение Христа уверовали бы?!

— Шо то я тебя не пойму, драголюбче, — ответил кашевар. — О разном веры эти.

— Так и я о том тебе талдычу! Но изначально- то какая вера была?

— Ну ты хватил! Еще бы вспомнил шо при царе Горохе робилось!

Казаки негромко зашумели, загудели, будто рой пчелиный. Голоса сливались в единый гул. Можно было различить лишь отдельные слова и фразы:

— Христос! Церква! Святыни. Духом крестил. А про Мавок забыл?! А Водяник — батько ихний! А Лисовик — дядько Мавкин!

В голове у меня выстраивалась размытая картина из всего того, что казаки называли верой. Было непонятно, как и кашевару, каким образом перекликалась вера во всю нечистую силу, что, как утверждал Самойло, водилась в обильном количестве в окрестностях Сечи с верой в Иисуса Христа.

— А я вам так скажу, братове, — прервав всех произнес самый старший, по виду, казак. — Вот дитя малое крестят во имя Христа?

— Ну. Эка невидаль. Само собой. Как без этого?! — не унимался кашевар. — Без Бога не до порога!

— Добре, — согласился старый казак. — А вот дитя подрастать начинает, ему песни поют, играют с ним.

— Ты куда клонишь то?! — спросил другой казак.

— А ты погодь, не бери в галоп, — ответил старый. — В «Ладушки» мать с бабкой с вами малыми играла?

— Тююю! Ты бы еще вспомнил шо при Еве с Адамом было.

— Это игра, когда говорят: «Ладушки, ладушки, где были у бабушки»? — спросил я, отставляя пустую миску. С определенного времени тема загадочного и даже потустороннего стала для меня не столько насущной, сколько интересной. К тому же все эти выдумки, как оказалось, были вполне реальными.

Старый казак посмотрел на меня внимательно. Невольно я поймал и взгляды других казаков на себе.

— Она самая! — подтвердил казак. — Бабка али мати тебе спивала в детинстве?!

— Ну да, — удивленно протянул я. Кто же не знает этой присказки. Там где кашу ели, бражку пили и потом еще и голуби вспорхнули с головы и улетели — До сих пор помню.

— Стало быть ты тоже знаешь смысл всей этой прибаутки?

— Детишкам рассказывают, обычно, когда кушать не хотят, — негромко произнес я, думая, что правильно ответил на вопрос. По крайней мере именно в таком контексте преподносили мне эти «Ладушки» .бабуля с мамой.

— Эх, голова — два уха! — усмехнулся старый казак — «Ладушки» — это не просто детская игра, а отголосок древнего славянского ритуала, связанного с родом, пращурами и переходом между мирами. Лада — это богиня семьи, рода и гармонии. Именно к ней и обращались наши пращуры в этих словах.

— А разве не хлопание в ладоши означало те самые ладушки? — голос мой прозвучал в полной тишине, лишь от костра разносилось потрескивание сухих чурок.

— Хлопки в ладоши символизировали закрытие границы между миром живых и миром духов, — произнес казак и тут же спросил меня. — А как дальше помнишь?

— Конечно! — не задумываясь ответил я. — «Где были?» — «У бабушки».

— Все это косвенно, ведь бабушка здесь — не просто родственница, а образ прародительницы, духа рода, — пояснил мой собеседник. — Дальше же идет «Что ели? — Кашку»; «Что пили?» — «Бражку». А знаешь, о чем речь то?

— Чтобы кашку дети ели охотнее, — уже не так уверенно ответил я.

— Эх, молодо-зелено! — усмехнулся кашевар. Он сел напротив меня и сам внимательно следил за тем, что говорил его старший товарищ.

— Каша — это главная поминальная еда и символ связи с предками, — продолжил старый казак. — А бражка — легкий хмельной напиток, который тоже использовали в поминальных обрядах. Как детей малых бражкой поить?!

Тут и до меня самого стало понемногу доходить, что вся эта прибаутка, особенно про бражку, никак к детям относиться не могла.

— Слухай дальше, — произнес рассказчик. — «Кашка сладенька». Ты думал, скорее всего, что это о том, чем кашу сладили?

— Я уже не знаю, — произнес я негромко.

— Кхе, — кашлянул казак. — Сладость означала покой и умиротворение души, чтобы дух не тревожил живых. «В месте злачном, в месте покойном» — слыхал поди, когда поп поминальную молитву читает?

— Угу, — буркнул я в ответ.

— А вот «попили, поели» — это завершение ритуала. Дух получил все необходимое и больше не должен быть связан с миром живых, — сказал казак и тут неожиданно вскинул руки вверх, будто отгоняя назойливых птиц — «Ши-и-и!» Таким звуком издревле отгоняли духов, очищая пространство и также символически отпускали душу. «Полетели» — это прямой образ ухода души в мир предков.

Я слушал, затаив дыхание. Снова духи, души, миры: наш, потусторонний. Все это, словно картина невидимого художника возникло в моей голове. Мавки, Лесовики, Болотники. Так вот против кого направлена была эта безобидная, с первого взгляда, игра «Ладушки». Стало быть, вся эта нечисть — есть неприкаянные духи, не ушедшие в мир иной?!

— И, напоследок, — глубоко затянувшись из люл.ьки и выпустив густой, ароматный дымок тютюна, произнес старый казак — «На головку сели!»

Казак на минутку замолчал. Вокруг костра воцарилась тишина. Даже сухие чурки, казалось, перестали потрескивать в костре. Лишь кое-где из темноты пробивался шум, колышущихся от дуновения ветерка, листьев деревьев.

— Бабуля твоя, произнося эти слова, скорее всего делала так, — казак положил свою тяжелую ладонь на мою голову. — И ты, наверное, думаешь, что действительно кто-то сядет на голову, вроде птички?

Я промолчал, лишь пожал плечами.

— Это символ благословения рода, который передается из поколения в поколение. Так то, хлопец. «Ладушки» — это тебе не просто детская потешка, а древняя память о связи с предками, дошедшая до наших дней.

Сказать, что я был безмерно удивлен услышанным, значит не сказать ничего. То, что в детстве воспринималось как детская песенка, игра, которую я слышал постоянно от своих родных и любимых бабули и мамы, на самом деле оказалось нечто, похожим на заговор. На своеобразный договор м с миром духов.

— Значит, хлопая в ладоши, мы тем самым закрываем портал, — тут я запнулся. Навряд ли кто-либо из присутствующих знаком с этим словом. Чтобы не переключать внимание и не подвергать себя ненужным вопросам, я тут же добавил. — Закрываем границу между темным миром и светлым?

Невольно я поймал взгляд казаков на себе.

— Смотря, что считать темным миром, — ответил один из казаков.

— Взять тех же Мавок, — привел я пример. — Разве не темный мир?

— Вот ты, о чем! — произнес казак-рассказчик. — Отчасти да, но то, о чем ты говоришь — это злые духи, можно сказать посланники преисподней. Мы же говорим о душах умерших предков.

— А в чем отличие? — спросил я и тут же понял, что сморозил откровенную глупость. Пытливые взгляды казаков вновь устремились на меня.

— Ты, хлопец или дурень или прикидываешься? — спросил сидевший рядом со мной по левую руку казак. — Тебе же ясно было сказано — души предков. А ты талдычишь в чем отличие?! Твоя бабуля жива?

— Да, — соврал я. Ведь бабули нет уже давно. Преставилась Господу в начале двухтысячных. — Жива.

— Так вот гляди, — не унимался тот же казак. — Допустим, почила твоя бабуля в Бозе. Все мы не вечны. Ты хотел бы, чтобы она Мавкой стала? Или Болотницей какой? В общем, чтобы в нечистую силу превратилась?

— Нет, конечно! — выпалил я. — К тому же она в Христа верит!

— О! — подняв костлявый палец вверх, произнес казак. — Улавливаешь суть? Во Христа верует! А Мавка или тот же Лесовик в кого верует? Вот. Дошло теперь?

— Понял, — коротко ответил я.

— Ладно, братцы. Не наседайте на хлопца, — вступился за меня старый казак, что про «Ладушки» рассказывал. — Молод он еще.

Сказал старик, затем посмотрел по сторонам, взглянул на небо, зачем-то засунул палец в рот, потом выставил его вверх, крякнул и произнес:

— Время позднее, братове. Опочивать пора. Ежели ночью какой сполох, то нужно быть готовым. Следовательно, расходимся по хатам.

Казаки нехотя стали подыматься со своих мест и, негромко переговариваясь, направлялись к своим хатам. Кашевар задержался у костра, сославшись на то, что ему нужно еще прибрать все, чтобы ночные гости, вроде крыс и прочей грызущей мелочи, не попортили остатки кулеша. Мы же с Самойло, молча переглянувшись, не сговариваясь отправились к своей хате.

— Как тебе? — нарушил я невольное молчание.

— Ты о том, шо у костра балакали? — спросил безучастно Самойло. — Так я о том знал. А ты разве нет?

— Как видишь, — отозвался я. — Не дано человеку все на земле знать.

— Тю-ю-ю! Так о том каждый малой с детинства знает, — усмехнулся Самойло. — Ты що, сказывся, чи шо?

— О чем спор, хлопцы? — позади нас, из темноты, неожиданно выросла фигура куренного.

Мы с Самойло вздрогнули от неожиданности и, как по команде, повернулись на голос. Умел наш Атаман подкрадываться незаметно.

— Да мы это, о «Ладушках»… — голос Самойло слегка дрожал.

— Вы бы лучше о «чайках» поговорили, раз все равно не спится! — парировал куренной. — Если сегодня-завтра в морской поход, то не будете знать с какого борта садиться.

— А чего нам о «чайках»! — бодро вставил я, показывая тем самым, что мы готовы хоть сейчас выступить в поход. — Знамо дело, садись и греби.

Степан Рева внимательно глянул мне в глаза и с хитрой улыбкой произнес:

— А ну-ка, казак, скажи мне из чего «чайки» выробляют?

— Так это… — начал было Самойло, но куренной тут же остановил его жестом.

— Хай Сиромаха ответит!

— Основой служит выдолбленный ствол ивы или липы. Длиной до пятнадцати метров, шириной до четырех метров. Для крепости нашивали высокие дубовые борта из досок. Этим самым достигается необходимая глубина лодки, но осадка остается небольшой.

— Добре, — довольно крякнул Атаман. — Науку усвоил.

Куренной разгладил усы и, обращаясь к Самойло, произнес:

— Теперь твоя очередь. Расскажи мне про оснащение «чайки».

— Про оснащение, — задумчиво повторил Самойло и тут же, словно вспомнив что-то важное, затараторил скороговоркой. — По бортам лодки крепятся широкие камышовые пояса. Они служат защитой от пуль и шрапнели, а также играют роль поплавков, делая лодку практически непотопляемой и гасят волну.

— Добре. Идем дальше, — сказал Атаман и посмотрел на меня. Я ждал вопроса, но куренной не торопился спрашивать, давая тем самым мне выбор, о чем говорить далее. — Ну?

— Да! — спохватился я. — Паруса и весла. «Чайка» имеет одну мачту с прямоугольным парусом, а также от десяти до пятнадцати пар весел по обеим бортам. Четко выраженного носа и кормы нет, тем самым лодка может двигаться в любую сторону без разворота.

— Грамотно, — похвалил Рева. — Ну и последнее…

Он не успел задать вопрос, как Самойло, опередив его, выпалил:

— «Чайка» вмещает от пятидесяти до семидесяти казаков, а также запас провизии, пушки-фальконеты и стрелковое оружие.

— Ай да казаки! — негромко присвистнул куренной. — Вот если это все примените в бою, то цены вам не будет.

Мы с Самойло переглянулись, спрашивая друг друга взглядами, мол ты что-нибудь понимаешь? О каком бое речь?

— В бою? — решился я задать вопрос. Уж лучше знать наперед, чем томиться в догадках.

— А чего ты удивляешься, Сиромаха? — ответил вопросом на вопрос Атаман. — Мы-казаки! Наша жизнь — это сплошной бой. За веру, за свободу, за правду. Для боя не всегда враг бывает видимым. Да и сам бой может возникнуть совершенно неожиданно, когда его не ждешь. Понятно?

— А говорят…- вставил Самойло, но тут же был прерван куренным. — Запомни! Пусть твой язык никогда не говорит того, чего не видели твои глаза и не слышали твои уши! Ведь слово, рожденное из догадки, становится ложью! Уразумел?!

— Да, — сконфуженно ответил Самойло.

— А теперь живо оба в хату и спать, — скомандовал куренной Атаман. Сказал он это таким тоном, что любое промедление было чревато нам с Самойло нарядом на кухню. Чуть ли не бегом мы метнулись к нашей хате и наскоро прочитав молитву, улеглись на топчаны. Засыпая, я еще не знал, да и не мог знать, что слова Атамана о каком-то бое, окажутся более чем пророческие.

Глава 7

На удивление, не смотря на все пережитое и услышанное за последние несколько часов, уснул я моментально. И судя по тому, что мне ничего не снилось, сон мой был довольно глубоким. Хотя была грешная мысль. Перед тем как провалиться в крепкий сон, вспомнил я ту Мавку, что видел на камне, когда мы с Самойло боролись с днепровскими порогами. Но не просто вспомнил. Словно фотографию, я прощупал мысленно взглядом обнаженные прелести этой нечисти. И соответствующая реакция была вполне ожидаемой. Попав в молодое тело из тела мужчины, умудренного жизненным опытом, мое сознание практически не изменилось, но вот физиология. Физиология была свойственна именно тому молодому организму, который мне был подарен судьбой, проведением или еще чем-то. Не важно. Вопрос для меня состоял в другом. Постоянно бороться с теми проявлениями, что непосредственно присутствуют в теле молодого парня, молодого мужчины, если угодно, становилось все труднее. Удовлетворять же некоторые из этих потребностей возможности не было абсолютно никакой. Как сказал мне однажды в разговоре Самойло: «Своих девок нема, а ясырок еще добыть треба». Вот и оставалось изматывать себя на учениях и тренировках, чтобы хоть как-то сбрасывать уровень тестостерона. Когда уж совсем было невмоготу, опять же по совету Самойло, я шел к Днепру и окунался в его прохладные воды. Это помогало. Но греховные мысли все одно накатывали порой как волна. Вот и эта Мавка каким-то необъяснимым образом зацепила меня. Точнее не сама она, а ее тело. Ее обнаженная грудь, ноги и все остальное, чем может привлечь женщина, отпечатались в моем сознании, словно фото на айфоне. И вот перед сном, я вновь мысленно увидел ее голое тело и кровь прихлынула к моей голове. Половина моих мыслей, словно набат, стучали по моему сознанию утверждая, что это нечистая сила и погибель для христианской души. Другая же половина, попав под власть пресловутой физиологии, упорно рисовала совершенно безумные, греховные картины. Постепенно я начал понимать, что это сама Мавка могла завладеть моим сознанием и таким образом искушать. Вспомнился совет бабули, что от нечистой силы хорошо молитву читать. С трудом я смог отогнать от себя эти порочные мысли и прочитал наизусть «Живый в помощи.» И ведь действительно помогло. Мысли и тело успокоились. Для верности я перекрестил на четыре стороны хату и упав снова на тапчан, провалился в сон.

Но сон, спеленавший мое сознание, длился не долго. Я проснулся от громкого шума и толчков:

— Да вставай ты уже, бабак! — очередной чувствительный тык в спину, отозвался во все теле. Вскочив, как ошпаренный, с тапчана, я готов был накинуться на обидчика, но увидев перед собой Самойло, сдержался.

— Ты чего? — негодованию моему не было предела. Я потер то самое место, на котором сидят. Именно туда прилетел очередной пинок моего друга.

— Не я чего, а ты чего! — возмутился в ответ Самойло — Сполох! А дрыхнешь, что-то бабак.

— Сам ты бабак! — огрызнулся я, не понимая до конца смысла этого слова. Точнее я знал, что байбаками называют сурков, но бабак слышал впервые.

— Я в отличие от тебя сразу проснулся! — ткнув себя в грудь, громко произнес Самойло — А ты…

— Вы еще бузи друг другу почистите! — подтолкнув с силой нас обоих в спины, произнес один из старших казаков нашей хаты. Мы переглянулись с Самойло и тут же снова на наших шеях оказались широкие ладони казака — Не ясно сказано?! Стоите как телки! А ну бегом на майдан! Шо б вас гэпнуло!

Не дожидаясь, третьего раза, мы с Самойло бросились к выходу, наскоро притачивая сабли к кушакам.

— Молодые еще, обтешутся! — услышал я позади себя. Со всех хат к майдану бежали казаки. Весь лагерь, вся крепость будто ожила. Я дернул Самойло за руку, пытаясь узнать причину этого переполоха:

— Можешь толком объяснить, что за сполох такой?!

Самойло недовольно одернул мою руку.

— Да харэ дуться. — отреагировал я мгновенно — Тебя бы так разбудили, я бы посмотрел что бы ты делал.

— А ты думаешь, что меня ласково за ухом потрепали, как девку? — огрызнулся мой друг — Скинули с тапчана и все. Так что я тебя еще нормально разбудил. Если бы кто из старших, то…

— Ладно, звиняй. — перебил я Самойло, чтобы не затягивать тему — По какому поводу сполох?

— А я знаю? — ответил односум — Я слышал как казаки меж собой о корабле каком-то говорили.

— Хм. Корабль. — подумал я — Интересно, что именно подразумевали казаки под этим словом. Есть некое судно, о котором мне не известно? Или что-то иное? А может учения сейчас будут на корабле? Ведь в боевиках показывают, что подымают личный состав по тревоге и затем на боевое задание или на учения.

— Не напрягая свой мозг, Сиромаха. — сказал усмехнувшись Самойло — Сейчас все узнаем. За нас есть кому думать.

Вот и майдан. Эта небольшая площадь, постепенно наполнилась казаками. В наш курень входило примерно сто пятьдесят казаков, но ощущение было такое, как будто их в разы больше. Большинство из них, как и мы с Самойло, терялись в догадках об объявленном сполохе. Голоса слились в один общий гул. Казалось, что я нахожусь посреди огромного улья. В середине майдана стоял куренной Атаман — Степан Рева. Выждав минуту он поднял вверх руку, давая понять, что сейчас его время говорить.

— Все тут?! — спросил он громко, когда собравшиеся казаки, немного поутихли.

— Туточки!

— Так!

— Все собрались, окромя караульных!

Раздались возгласы со всех сторон.

— Ну добре! — заключил Рева — Слухайте, братове и не говорите, шо не слышали! Хлопцы провели разведку за лиманами. В заливе встал корабль на ночевку. По всей видимости, на нем купцы товар везут. Куда не известно. Но нам это и не важно. Корабль охраняют знатно. Видимо товара много.

— Да хоть сам нечистый на том корабле!

— Тю-ю-ю! Разве ж мы не казаки?!

— Поживимся, братове! Знатную добычу возьмем!

— Засиделись дюже на харчах! Пора поразмяться!

Снова послышалось с разных сторон.

— Вот и добре! — повторил Атаман — Вижу, что сами с усами и долго объяснять не придется. Задача простая. Садимся на чайки, туда же грузим пищали, кто не уместится, берет дубки. Всем гамузом выдвигаемся под покровом ночи к заливу. Нападаем неожиданно, не давая опомниться караульным. А дальше

— Война план покажет! — сказал я довльно громко, совершенно не желая этого. Получилось все спонтанно. Я слушал Атамана с тихой восторженностью, предвкушая наконец то бой, где я смог бы себя показать, свое умение и опыт, приобретенные в славной Порте. Слушал я молча, но во мне взыграл тот боевой дух, который побуждает к победе над врагом. Именно поэтому и вышло сказанное мною так громко.

— Кто сказал?! — крикнул в ответ Атаман.

Несколько стоящих рядом казаков посмотрели на меня. Самойло слегка подтолкнул в спину.

— Я сказал! — крикнул я.

— Самойло?! — удивился Атаман — Что ж, совсем неплохо сказал. Действительно, война план покажет. Задача ясна?!

Атаман слегка помедлил и, не дожидаясь ответа от казаков, скомандовал:

— С Богом!

Всем гуртом казаки бросились к крепостным воротам и вскоре вся эта шумная ватага, оказавшись у берега Днепра, вытаскивала из зарослей камыша чайки и дубки. Казаки-пушкари проверяли фальконеты, которые по два-три были установлены на каждой чайке. Другие тут же спешно укладывали в них пищали и оружие. Третьи уже загружали бочонки с порохом и мешки с сухарями да пшеном. Те, кто помоложе, включая и нас с Самойло, садились на весла. Нам досталась чайка, что стояла ближе всего. Точнее мы с Самойло, договорившись заранее, просто впрыгнули в нее и сели рядом на скамью, сразу же вцепившись в весло. В один миг судна наполнились казаками. Жажда добычи, жажда боя, гоняла адреналин по жилам этих смелых воинов. Общее возбуждение, словно невидимое покрывало, витало в воздухе.

— Алла! — пронесся громогласно призыв куренного Атамана и ему вторили со всех сторон:

— Гей, братове!

— Раз! — раздалась команда нашего барабанщика. Мы опустили весла в воду. Следующим уже последовал удар в барабан. Мы, в едином порыве, навалились на весла и дружно сделали первый гребок. Чайка скрипнула, качнулась и сорвалась с места.

— Бум! — второй удар не заставил себя ждать. Весла вновь коснулись воды.

— Бум! — наша чайка постепенно набирала ход, выруливая на стремнину.

— Бум! Бум! — доносилось до моего слуха. Это другие чайки выносили казаков на просторы Днепра.

— Синхронные, дружные удары весел, критически важны для высокой скорости и маневренности судна во время похода — вспомнилась мне фраза куренного Атамана Степана Ревы.

— Бум! Бум! — барабанщик четко отбивал ритм в тулумбас — туго обтянутый воловьей кожей, медный котел.

— Бум! Бум! — вторили ему тулумбасы с соседних с нашей, чаек. Звуки этих барабанов, весьма громкие, плыли над водой, разносясь на довольно большое расстояние.

— Бум! Бум! — прибрежная пернатая живность испуганно вспархивала с насиженных мест и взмывала в небо.

— Бум! Бум! — барабанщики то ускоряли темп, то слегка замедляли. Делалось это с одной целью — выровнять движение чаек по курсу, чтобы не отрываться от более медленно идущих дубков.

Звук тулумбасов, на удивление, взбадривал и заставлял держать ритм не уставая. Судя по всему, другие судна догнали нас. Они исчезли из виду, но четкие команды барабанщиков доносились до моего слуха. Высокие борта чайки, укрепленные дополнительными пологами из сухого камыша, не давали возможности наблюдать за передвижением нашей небольшой флотилии, я лишь мог догадываться сколько мы были уже в пути. Не смотря на азарт, в руках постепенно появились первые признаки усталости. Я размял правой рукой левую и тут же получил увесистый тычок в спину от сидящего сзади меня казака.

— Не сбивай ритм! — рявкнул он недовольно — Терпи!

— Бум! — как будто в поддержку ткнувшего меня казака, громко ударил в тулумбас барабанщик. Я снова схватился двумя руками за весло и попав в ритм, сделал гребок.

— Вот так дальше! — произнес сидящий за мной казак — Только всем гамузом, дружно можно осилить.

— Бум! — внезапно удары по тулумбасу стали звучать реже и не так громко. Пока наконец барабанщик не скомандовал:

— Весла суши!

Меж рядов казаков пронесся шепот. Из обрывок фраз я понял, что мы приблизились к нашей цели. Рассвет вступил в свои права и, как это обычно бывает в утренние часы, густые клубы тумана, нависли над широкой протокой Днепра. Это было нам на руку. Так мы были менее заметны с корабля. С правого борта послышались негромкие голоса. Один из них я узнал сразу. Он принадлежал куренному Атаману.

— Только тихо и незаметно, так чтобы и комар носа не подточил — произнес Рева — Дубок маневренный, если вдруг что, укроетесь в тумане. И без всяких-яких там. А то я вас знаю!

— Добре, Атаман! Сробим! Все по-тихому. — произнес кто-то из казаков в ответ. Стало ясно, что Атаман посылает вперед разведку. Я посмотрел вверх. А туман и впрямь настолько густо затянул седой пеленой все вокруг, что казалось, будто мы летим в облаках. Я ткнул локтем Самойло:

— Гляди, как молоко!

— Эка невидаль. — отозвался односум — В это время это частое явление. Днипро-Батько и не такое показывает порой. Вспомни те пороги.

— Да. Пороги — это еще то…

— А ну, цыц! — одернул нас один из казаков — Разчирикались як те горобцы! Над водой слышимость на версты вокруг. Вы шо, бисовы дети, хотите що б нас заметили поперед времени?!

Мы с Самойло переглянулись и затихли, как по команде. Действительно, ведь мы не знали на каком расстоянии находился от нас корабль. Пока не вернулась разведка, нужно было соблюдать тишину. Ноги слегка затекли от постоянного напряжения. Хотелось их слегка размять. Но вставать я не решился. Вытянул их вперед и постучал по бедрам кулаками. Стало немного легче. Казак, что сидел впереди меня, обернулся и недовольно цыкнул. Притянув ноги снова к себе, я затих. Время шло, а разведка все не возвращалась. Вдруг, среди этой мертвой тишины раздались характерные потрескивания.

— Стреляют? — спросил я негромко.

— Стреляют. — утвердительно ответил тот самый казак, что минуту назад журил нас с Самойло за разговор — И, кажись, по нашим.

— Братове! — голос куренного Атамана прозвучал громко и тут же туман поглотил его — Алла!

Это была команда к действию. Барабанщики резко ударили в тулумбасы на всех суднах, почти одновременно, все кто сидел на веслах, навалились и судна рванулись вперед, через густую завесу тумана. Треск выстрелов стал чаще и более явственен. Но пока из-за густого тумана не было видно откуда именно шла стрельба.

— Казаклар! Куркыныч! Барысы да оборонага! (Казаки! Опасность! Все в оборону! — татарск.) — донеслось до моего слуха. Язык был чем-то схож с турецким, но единственное что я понял, это слова «казаки» и «обороняйтесь».

— Заряжай! — раздалось с носа нашей чайки. Пушкари засуетились возле фальконет, спешно засыпая порох в них и закатывая ядра.

— Суши весла! — закричал барабанщик.

— Приготовиться! — скомандовал куренной.

Все те, кто сидел на веслах, повскакивали с мест и схватив ружья, разобрались по местам у бортов лодки. На мгновение я потерял Самойло из виду. Он стоял у противоположного борта, чуть ближе к носу чайки. Переведя взгляд вперед, я старался увидеть цель нашего похода — торговый корабль, но туман все еще скрывал его.

— Трык! Трык! — снова раздался характерный звук и тут же пуля ударила в борт, рядом со мной, вырвав несколько щепок из дерева. Вторая плюхнулась в воду где-то за кормой чайки.

— Не пристрелялись еще. — буркнул я себе под нос.

Стоящий рядом казак услышал и тут же отреагировал:

— Лучше помолись, чтобы пуля не достала.

— Уже. — коротко ответил я и стал прислушиваться к выстрелам, определяя по звуку, с какой стороны они звучали. Одновременно я поднес приклад своего ружья к плечу, крепко держа его двумя руками.

— Хах! — раздался негромкий смешок позади меня — Кого воевать собрался вслепую?!

Казак, что советовал мне помолиться, не без доли иронии смотрел на меня. Я ничего не ответил, лишь поднес указательный палец к губам. Казак пожал плечами, мол мне бара-бер. Сосредоточившись на звуках выстрелов, я занял выжидательную позицию.

— Трык! Трык! — раздались снова выстрелы, совсем рядом. Мне это только и было нужно. Я четко слышал откуда шел звук. Немедля вскинув ружье, я спустил курок. Приклад чувствительно стукнул мне отдачей в плечо. Облачко порохового газа смешалась с туманом. Тут же, спереди раздался громкий стон и характерный всплеск воды известил о том, что в реку плюхнулось нечто тяжелое. Я был уверен, что убил одного из врагов. Самойло обернулся и довольно качнул головой. Казак, стоявший за мной, хлопнул меня по плечу и тихо произнес:

— Однако, хлопче!

— Шайтан, казаклар! — раздались в ответ громко ругательства с корабля.

— Пали! — прозвучала команда куренного и фальконеты разом выплюнули ядра, посылая их на звук выстрелов:

— Бум! Бум!

Я не успел, как полагается в эти моменты, открыть рот и меня слегка оглушило.

— Туж! Туж! –отозвались ядра, попав в борт корабля и ломая деревянные накладки на нем.

— Бум! Бум! — раздалось с соседних чаек.

— Туж! Туж! — отозвались ядра, проделывая пробоины в борту корабля. Из белесого облака тумана проявился силуэт судна. Темный, расплывчатый, он медленно появился перед моим взором. Я засмотрелся на него. Ведь я впервые в жизни видел старинное судно (для меня старинное), тем более так близко. Корабль был одномачтовый, но довольно большим по размеру. На палубе суетились люди, военные в вперемежку с гражданскими. С бортов выглядывали небольшие пушки. Возле них я заметил несколько человек, спешно утрамбовывающих порох и пыжи в жерла, чернеющих отверстиями, дула. Я не успел разглядеть флага, хотя было интересно, с какой страны шел этот корабль.

— Пали! — раздалась команда Степана Ревы. Со всех чаек и дубков застрекотали ружья. Несколько человек на палубе корабля, упали, подкошенные пулями. Я понимал, что если пушкари на торговом судне успеют зарядить свои пушки, нам придется туго. В руках одного из них я заметил факел. Еще мгновение и он запалит порох и смертоносный металл вырвется из жерла. Мысль сработала мгновенно. Вскинув ружье, я упер приклад в плечо.

— Самойло! — крикнул я, не раздумывая — Ко мне!

Мой товарищ недоуменно посмотрел на меня, но встретившись с моим грозным взглядом, не стал задавать лишних вопросов и в два прыжка оказался рядом.

— Подставь плечо!

— Как?

— Сракой об косяк! — гаркнул я, выпучивая глаза — Встань впереди! Живо!

Я сам подтолкнул своего товарища левой рукой и дернул его за плечо, выставляя так, чтобы дуло моего ружья могло ровно лечь и не скользить.

— Стой так! — крикнул я, ложа ружье на плечо Самойло. Я прицелился. Человек, что держал пальник, уже подносил его к затравному отверстию. Еще миг и… Реакция сработала моментом. Я взял прицел чуть выше головы пушкаря и спустил курок.

— Ай! — крикнул Самойло, хватаясь за ухо — Оглушил, окаянный!

Я не подал виду, продолжая смотреть на корабль. Пушкарь замер на месте, как-то смешно дернул рукой в сторону, пальник выпал у него из правой руки и пушкарь медленно опустился всем телом на дуло пушки. От упавшего на палубу пальника, пошел сизый дымок. Тут же к нему подскочили двое человек и затанцевали на месте, туша этот небольшой факел.

— Эй! Сиромаха! — в голосе куренного звучали радостные нотки — Добре сработал!

— Да уж, добре! — с обидой в голосе добавил Самойло, все теребя свое ухо.

— Заживет до свадьбы — буркнул, стоящи за мной казак и тут же добавил — Если Мавка согласится за тебя пойти.

— Ха-ха-ха! — раздалось со всех сторон. Шутка возымела свое действие. Казаки искренне рассмеялись.

— Харе, братове! — крикнул Атаман — Нельзя медлить. Иначе каюк нам, коли с фальконет начнут палить.

На секунду нависла тишина и тут прозвучал с корабля ответный выстрел. Точнее я увидел сначала дым, вырывающийся из жерла фальконета и почти сразу над нами, рассекая со свистом воздух, пролетело ядро. Мы все, как по команде, проводили его взглядом. Пролетев метров пятьдесят, ядро упало в воду, обрызгав казаков, следовавших за нами в дубке.

— Бу-бух! — снова раздалось от корабля. Второй выстрел почти сразу последовал за первым. Я даже не успел уследить за ним.

— Бах! — раздался взрыв за кормой нашей чайки. Казаки машинально пригнули голову. Я посмотрел назад. Дубок, вместе с казаками разнесло в щепки. Прямое попадание.

— Атаман! — не выдержал я — Они пристрелялись. Следующий выстрел може угодить в нашу чайку.

— На абордаж! — закричал куренной. Несколько казаков рванули к веслам и с силой начали грести к кораблю. Не раздумывая, я подбежал к фальконету, что стоял на носу. Схватившись руками за два металлических стержня, приваренных к дулу с обеих сторон, я постарался как можно точнее прицелиться, определив своей целью ту самую пушку, что разбомбила наш дубок с казаками.

— Порох! Пыж! Ядро! — проговорил я скороговоркой. Первым ко мне подбежал тот самый казак, что все время стоял за мной и советовал помолиться перед боем. Он быстро помог мне зарядить фальконет и вкатить ядро. Я вновь проверил прицел. Вроде все подходило так как нужно.

— Пальник! — вновь крикнул я. Тут уже Самойло подбежал ко мне, держа в руках зажженный пальник.

— Запаливай! — крикнул я что есть мочи. Самойло медленно поднес пальник к затворному отверстию. Пламя коснулась сухого пороха, он зашипел, пробираясь внутрь, туда где лежало ядро. Я предусмотрительно открыл рот. Секунду держалась тишина. Я чувствовал на себе взгляды своих односумов-казаков.

— С Богом! — вымолвил я негромко и тут же фальконет тряхнуло и с ужасным грохотом из дула вырвалось сизое облако и вслед за ним рассекая воздух, с характерным свистящим звуком, вылетело ядро. Оно пролетело короткое расстояние до корабля и вонзилось в борт, разламывая дерево. Было видно как троих человек, стоящих рядом у пушки, отбросило взрывом. Сама же пушка, под своей тяжестью, прокатилась вперед и вывалилась через проломленный борт в воды Днепра. Наши чайки уже вплотную подошли к судну.

— На абордаж! — закричал снова куренной. Казаки тут же схватили веревки, с привязанными к их концам крюками и один за другим начали забрасывать их в сторону корабля. Крюки цеплялись за деревянные борта, надежно впиваясь в дерево. Уже первые казаки повисли на веревках и умело передвигая руками, поползли вверх.

Глава 8

Будучи не в первых рядах, мне оставалось пока лишь напряженно наблюдать за тем как мои односумы карабкались по абордажным канатам туда, где их ждала удача. Адреналин начинал стучать тулумбасом в висках. Хотелось также, в числе первых, ворваться на палубу, чтобы показать свою удаль, умение владеть шашкой так, как учил меня Омар. Я осмотрелся. Те, кто пока оставался в чайках и дубках, прикрывали своих товарищей, пытавшихся забраться на палубу корабля и атаковать солдат, охранявших торговое судно. Несмотря на наше численное превосходство, охрана судна оборонялась отчаянно. Видимо неплохо платили купцы, раз наемные солдаты так ожесточенно отбивались от нашей атаки. Несколько человек, с обнаженными саблями, сгрудились у борта. Громко выкрикивая что-то друг другу на языке, похожим немного на турецкий, они рассредоточились, выискивая себе жертвы из наших нападавших Вот один за другим упали в воду два казака, сраженные турецкими саблями. Солдаты противника радостно заулюлюкали. Один из них перевесился через борт, пытаясь дотянуться своей кривой саблей до одного из казаков. Не долго думая, я вскинул ружье и плавно спустил курок, почти не метясь. Пуля вошла прямо в лоб, оставив темное отверстие. Солдат вскрикнул и выронив саблю из рук, мешком полетел через борт. Днипро принял его тело.

— Добре, Сиромаха! — крикнул Самойло — Ты метко стреляешь! Я не знал!

В этот момент я заметил, что вражеский солдат метится в нашу сторону. Реакция сработала мгновенно. Снова вскинув ружье, я сразу выстрелил. Густое облачко пороховых газов вырвалось из ствола. В следующее мгновение тело убитого мною солдата плюхнулось в воду, обдав меня брызгами. Издав характерный звук, тело тут же исчезло с поверхности.

— Дьякую! — крикнул Самойло.

— Делов то! — ответил я, показывая тем самым, что стрелять для меня привычное дело.

Казаки один за другим цеплялись за абордажные канаты и ловко карабкаясь по ним, исчезали за бортом корабля, перемещаясь на палубу. Обороняющиеся перестали стрелять и сосредоточились на схватке в ближнем бою.

— Ну раз для тебя стрельба — дело не хитрое — раздался позади голос куренного Атамана — То поглядим как ты с шаблюкой управляешься.

Я обернулся, внимательно посмотрев на Степана Реву и приложив руку к груди, слегка наклонил голову. Эту привычку я приобрел в славной Порте и она сохранилась у меня, как память об очередном этапе жизни, который, несмотря на все, не прошел для меня даром. «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь» — пришли на ум слова классика.

— Улагодим! — бросил я в ответ, что означало — сделаем.

Я прекрасно понимал, что Атаман знал о моих способностях к фехтованию и рубке. Мне приходилось не раз показывать свое умение на тренировках. Но он хотел увидеть меня в деле. Что ж, для меня это не впервой. Бывали моменты когда жизнь висела на волоске, но выходил с победой из таких ситуаций.

— Ну раз так уверен, то вперед! Алла! — крикнул куренной и слегка оттолкнув меня в сторону, сам начал карабкаться по канату наверх. Ружье в ближнем бою было безполезным атрибутом. Я положил его на скамью в лобке и, ухватившись за свободный конец каната, последовал за куренным.

— Догоняй! — крикнул я Самойле и, чтобы подзадорить, добавил — А то вся слава и ясырь мне достанутся.

— Ага! На-ка выкуси! — крикнул в ответ отдносум и показал мне соответствующий жест. Я видел как он оттолкнул одно из казаков и ловко подпрыгнув, начал быстро перебирать руками по канату. На удивление, он быстрее меня поднялся на борт и, прыгнув на палубу, тут же врезался в бой. ЯИ слегка замешкался на канате — рука соскользнула. Успев ухватиться за край борта, я подтянулся на руках и тут же мне пришлось снова перехватиться за канат. С громким криком: «Шайтан!» на меня летел вражеский солдат. Если бы я вновь не оказался на канате, то мне не сносить бы головы.

— Ул, шайтан-казак! — заорал солдат, выпучивая глаза. Он перевесился за борт, пытаясь достать меня своей кривой саблей. Я же, ухватившись крепче руками за канат, оттолкнулся ногами о борт. Удар солдата пришелся мимо.

— Сам умри! — крикнул я в ответ — Ты сегодня, а я завтра.

Некоторые слова этого языка я понимал. Скорее всего солдаты-охранники этого торгового судна были татарами по происхождению. Да и одеты они были типично.

— А, куркак! — вновь крикнул татарин, назвав меня трусом, тем самым провоцируя на бой. Он понимал, что я нахожусь в очень невыгодной ситуации и любая моя ошибка может стать последней.

— Ул, кутакбаш! — вновь разразился отборной бранью татарин, сделав очередную неудачную попытку дотянуться до меня саблей. Видя, что достать меня ему не получается, он сделал замах саблей и опусти ее на канат, на котором я висел. Судьба и здесь благоволила ко мне. Татарин промазал, лишь слегка надрезав край каната. Острие его сабли крепко вонзилось в дерево. Он с силой пытался вытащить ее. Я понял, что это мой единственный шанс, в противном случае мне грозит, как минимум, очутиться в водах Днепра, а то и того хуже. Об этом не хотелось и думать. Сверху на палубе слышен был бой. Звук и лязг стали перекликался с криками раненных. Татарин прилагал усилия, чтобы высвободить свою саблю из тисков дерева и у него стало получаться. Раздумывать больше было нельзя. Я выхватил свою саблю из-за кушака, одновременно перенося вес тела на одну руку. Для крепости я перехватился так, что канат обвил предплечье моей левой руки. Татарин был увлечен своей саблей. Подтянувшись на левой руке, я силой вытолкнул правую руку, с зажатой в ней эфесом сабли, вперед. Удар достиг цели. Скользнув по одежде татарина, клинок вошел ему под нижнюю челюсть. В это момент моя левая рука дернулась и мне, чтобы удержаться на канате, пришлось развернуться. Я почувствовал, как кисть мою выворачивает. Чтобы не выронить саблю, я резко дернул рукой в сторону, рассекая гортань татарскому воину. Тот захрипел и, выплевывая кровь, полетел за борт.

Через борт свесилась голова Самойло:

— Ты где пропал?

Мне показалось, что это следующий татарин, пытающийся напасть на меня. Резко выставив руку с саблей вперед, я закричал:

— Держи, басурманин!

— Ты чего? Сказився?! — недоуменно крикнул Самойло.

— А, это ты? — успокоившись, ответит я.

— Нет, не я! — с сарказмом заметил мой товарищ.

— Я думал татарин.

— Пока ты здесь висишь, я уже двоих уложил! — похвастался Самойло — Конечно, можешь и дальше висеть, прохлаждаться…

— На-ка, выкуси! — передразнил я односума, показав фигу. Не смотря на боль в левой руке от перетяга каната, я ловко вскарабкался на борт и тут же спрыгнул на палубу.

— Где тебя носит?! — вклинился в наш с Самойло разговор, один из казаков, отбивающийся сразу от двух воинов.

Я тут же подскочил к нему, в надежде принять одного из нападавших на себя. Но казак грубо ответил на мою попытку:

— Казак себе сам врага ищет! Эти оба — мои!

В этот момент татарин, что находился ближе ко мне, отскочил в сторону и сделал резкий выпад ко мне, пытаясь всадить свою кривую саблю в мое тело. Снова чуйка меня не подвела. В последний момент, я уклонился от удара влево и перехватив шашку в левую руку, нанес ответный удар. Клинок полоснул нападавшему по шее, рассекая сосуды. Кровь обильно брызнула, залив мне почти новую рубаху. Мой противник замер на мгновение и не успев схватиться за рану, осел на палубу, хрипя и дергаясь в конвульсиях.

— А, бисов сын! — гаркнул казак — Все же украл у меня соперника!

— Да как украл?! — крикнул в ответ я — Он сам напал. Ежели бы не дал отпор, то мне бы кирдык был.

— Кирдык — передразнил казак, ловко отражая удары другого нападавшего и добавил — Добре ты его уложил!

Татарин тоже был не промах. Видно, что знал толк в фехтовании. Он умело уворачивался от ударов казака и сам тут же наносил ответные удары.

— Два один! — подзадорил я Самойло и рванул было к мачте, где наши казаки отчаянно рубились с татарскими воинами. Тут, позади меня, раздался громкий стон, я обернулся. Татарин медленно сползал по остро отточенному клинку казака, напоровшись на него животом. Сам казак лежал на спине, крепко сжимая в руках эфес сабли. Прием мне этот был хорошо знаком и я часто пользовался им в бою.

— Вот это кирдык! — крикнул мне казак.

— Тоже не плохо! — поддел я казака и бросился в гущу стычки.

Наши казаки умело теснили татар. Несколько купцов, заламывая руки, носились по палубе в панике, пытаясь, видимо, спрятать товар, что подороже. Тут я заметил куренного. Он прижался спиной к мачте и отчаянно отбивался от громадного роста татарина. Он был на пару голов выше Степана Ревы, соответственно и в плечах пошире. Татарин делал замах за замахом, пытаясь сразить Атамана. Но Реве пока удавалось увернуться от сокрушительных ударов татарского воина. Каждый удар его приходился по мачте, выдергивая из дерева куски.

— Туго придется Атаману — пронеслась у меня в голове мысль. Нужно было что-то срочно предпринимать. В этот самый момент, куренной поскользнулся и чудом не упал вперед, успев упереть клинок сабли в деревянный настил палубы. Татарин злорадно скривил губы в улыбке и сделал шаг вперед, занося одновременно саблю над головой Ревы. Еще мгновение и…

— Эй, дунгыз улы! — заорал я во все горло и, сделав прыжок в сторону татарина, со всей силы попытался нанести ему удар в бок. Но, видимо, я поторопился, крикнув раньше чем нужно или не был в этот момент достаточно ловок. Татарин успел повернуться и вытаращив глаза, налитые ненавистью, наотмашь нанес ответный удар. Мне не удалось увернуться и я полетел кубарем на палубу. Удар был настолько мощный, что у меня, как пишут в сказках, искры из глаз посыпались. Секунду я был в оцепенении.

— Тум-тум-тум! — гулко отозвались шаги этого великана. Он шел ко мне, злорадно улыбаясь. Так, наверное, улыбаются хищные звери, видя поверженную добычу. Осознание опасности пришло незамедлительно. Чуйка казачья? Или шестое, седьмое, восьмое и так далее, чувство помогло. А может Божье проведение? В последний момент, когда клинок татарина вот-вот был готов опуститься на мою голову, я сделал кульбит вперед, пролетев между ног воина и оказался у него в тылу.

— Что теперь? — мысль бешено стучала в мозгу — Медлить нельзя, иначе каюк.

Татарин, осознал свою оплошность и начал разворачиваться. Мой взгляд скользнул по его спине, в надежде найти лазейку между пластинами кольчуги, чтобы загнать туда острие шашки. Но тщетно. И тут, опустив голову, я машинально посмотрел на его сапоги. В голове сработала мысль, как будто кто-то подсказал:

— Ахиллесова пята.

Точно! Собрав силы, я нанес удар по левой ноге татарского воина. Удар вышел с оттяжкой. Не дожидаясь ответного удара, я тут же откатился в сторону. Хотя, учитывая рост и вес татарина, шансов на спасение у меня практически не было. Я уже начал прощаться с жизнью, как этот колосс дико зарычал, извергая проклятия на татарском и как-то сразу осел на левую ногу. Из разрубленного сапога показался тоненький ручеек крови. Получилось! Но радость была не долгой. Природа не даром одарила этого татарина таким здоровьем. Уперевшись на саблю, он стал медленно подыматься. Я понимал, что с разрезанным ахиллесовым сухожилием он не сможет уверенно ходить, но он все еще оставался довольно опасным. Я быстро осмотрелся по сторонам, в поисках чего-то спасительного, что могло мне помочь если и не победить, то хотя бы остаться в живых. И тут, будто в сказке, эта самая помощь пришла сверху. Точнее прилетела. Сначала раздался громкий крик, вынудивший меня задрать голову вверх. В следующий момент радом со мной повис на канате другой татарский воин. Видимо, сражаясь на мачте, он запутался в канате и так и упал вниз. Он был еще жив. Медлить было нельзя. Мой соперник, подпрыгивая на одной ноге, направлялся ко мне. Я схватил татарина, висевшего на канате и начал отбегать в сторону. Затем резко подпрыгнул и, выставив ноги вперед, полетел на великана. Каким бы он ни был большим, но механическая энергия двух тел, движущихся ему навстречу, сработала-ка нужно. Удар пришелся ему как раз в живот. Да и поврежденное сухожилие сыграло свою роль. Татарин-колосс откинулся назад, пытаясь ухватиться за что ни будь, но, не найдя опоры со всего маху вылетел за борт. Я спрыгнул с болтающегося на канате противника и подбежал к краю борта. Хотело воочию убедиться, что стало с моим врагом. Он отчаянно боролся с водами Днепра. Все же кольчуга была тяжела и тянула ко дну. Несмотря на недюжинную силу, татарин барахтался в воде, как собачонка. Его голова то показывалась над поверхностью воды, то исчезала. Тяжелая амуниция не давала шанса на спасение. Сделав последнюю неудачную попытку, татарин скрылся под водой и больше уже не показывался. И тут меня передернуло, как будто ток пропустили через мое тело. Мне показалось, что в воде мелькнуло голое женское тело, с большим рыбьим хвостом, вместо ног.

— Ты заговоренный, чи ни? — подскочил ко мне Самойло, толкая в бок — С таким детиной справился?! Он двоих, а то и троих стоил.

— Да я и сам не знаю как так вышло — все еще прибывая в легком оцепенении от схватки с таким грозным соперником, ответил я.

— Видать ты Мавке то и впрямь приглянулся — произнес подошедший к нам Атаман. И, дружески хлопнув меня по плечу, добавил — Спаси Христос, Сиромаха. Я уже думал, что кирдык мне пришел.

— А-а-а! — раздался протяжный, гортанный стон и тот казак, что корил меня за задержку при подъеме на палубу, подался вперед и полетел за борт. В спине у него торчала вражеская стрела. Как по команде мы повернулись с куренным в ту сторону, откуда прилетела стрела. Татарский лучник, сразивший метким выстрелом нашего односума, тянулся рукой за следующей стрелой.

— Ах ты, кобиляча срака! — выругался Рева и потянувшись к голенищу своего сапога, выхватил кривой турецкий нож. Сталь блеснула в солнечном луче. Рассекая воздух, нож понесся навстречу своей жертве. С тупым, характерным звуком, разламываемой кости, клинок вошел под сердце. Татарин вскинул руки и замертво упал на палубу. Я невольно залюбовался тем, как куренной метнул нож. Быстро, сильно и точно. Супротив такого ни у кого не было бы шансов уклониться от, несущей смерть, стали.

— Самойло, Сиромаха! — гаркнул Атаман — Шо встали, как те телкИ, буркалы вылупили? Нашим помогите!

Рева бросился к убитому татарину, без особого труда вынул свой нож и отерев его о одежду сраженного противника, вновь спрятал его за голенище сапога.

Я быстро осмотрелся, прицениваясь к противнику и выбирая следующую жертву. Но наших и так было численно больше. Даже стало как-то скучно смотреть на все это. Самойло же, определив себе соперника, побежал к противоположному борту, размахивая трофейной саблей.

— Си-ро-ма-ха-а-а! — донеслось вдруг до моего слуха. Я вздрогнул, будто меня окатили ледяной водой. Точно тот же шепот, что и тогда, у порогов. Я стоял у борта и машинально посмотрел вниз. Прямо подо мной, из-под днища корабля, показался большой рыбий хвост, чешуя блеснула на солнце.

— Остерегайся, Сиромаха! — вновь повисло в воздухе и облепило меня, будто туман. По спине пробежал холодок. Эфес сабли выскользнул у меня из рук и клинок с грохотом упал на деревянный настил палубы. Я наклонился, чтобы поднять его и тут же в борт воткнулось острие кривой татарской сабли. В мгновение ока я собрался с мыслями и тело вновь налилось тем самым напряжением, что типично для воина, готового к схватке. Перевернувшись на спину, я сделал замах, тем самым защищаясь от возможного удара моего нового противника. Искал врага, а вышло, что он сам меня нашел. Татарин замешкался с саблей. Клинок застрял между досок борта. Рассчитав ситуацию, я провернулся вокруг своей оси и тут же вскочил на ноги, надеясь нанести неожиданный удар в спину своему противнику. Но просчитался. Татарин, судя по всему, был ловок и опытен в таких поединках. Он умело отскочил в сторону и попытался схватить меня за руку, пропуская перед собой. Здесь уже мой расчет меня не подвел. Я резко оперся на переднюю ногу и тем самым замер на месте, разбивая план татарина в прах. Одновременно я сделал замах рукой и попытался наотмашь сделать удар. Татарин и здесь ловко увернулся, отклонившись назад. Мой клинок лишь рассек со свистом воздух, не достигнув цели. Татарин выпрямился и с силой толкнул меня в бок. Тем самым он выиграл время, которого ему хватило, чтобы уперевшись ногой в борт, вытащить свою саблю. Теперь мы были на равных. Я замер на месте, расположив ноги, как учили на занятиях по фехтованию. Татарин окинул меня взглядом и скривил губы в улыбке. Я ответил ему легкой усмешкой и поманил пальцами левой руки к себе. Мой противник повел головой направо-налево, на секунду задержался на месте и, вдруг, с диким криком прыгнул в мою сторону. Было не сложно провернуться вокруг своей оси и сделать шаг в сторону. Таким образом татарин оказался сбоку от меня и спиной ко мне.

— Фить! — свистнул я ему — Эй! Мен монда! (Я здесь! — татарск.)

Татарин вновь оскалился, показав ряд белых зубов. Затем резко присел и одновременно крутнулся волчком, вынося саблю вперед. С трудом я отпрыгнул назад, отбиваясь клинком. Но тут же выпрыгнул вперед и нанес удар сверху. Татарин так и остался сидеть на корточках, даже не думая вставать. Он быстро поднял руку, сгибая ее в локте. Наши клинки встретились, издав характерный лязг.

— Ишак улы! — полетело в мою сторону ругательство. Татарин начал заваливаться на спину, показывая тем самым, что находится в невыгодной для себя позиции. Но мне хорошо был знаком этот прием. Если бы я поддался на хитрость своего противника и шагнул вперед, то в следующий момент, он резко бы опустил саблю вниз и сразу же воткнул бы его мне в живот. Теперь мой расчет был верен. Не долго думая я сделал шаг в сторону и перескочив с ноги на ногу, оказался у головы своего врага. Он, судя по всему, не ожидал от меня такой прыти.

— Сам ты ишак улы! — крикнул я и, зажимая эвес сабли обеими руками, всадил клинок в грудь татарина. Смерть заключила его в сои объятия мгновенно и вырвала басурманскую душу из тела. Татарин сделал шумный выдох и замер навечно, распластав руки в стороны.

Переводя дух, я вновь осмотрелся. Бой был закончен. Казаки собирали трофейное оружие. Несколько купцов, со страхом прижимаясь друг к другу, сидели у основания мачты. Степан Рева стоял рядом с ними, скрестив руки на груди. Самойло тащил еще одного, судя по одежде, купца. Тот упирался ногами и что-то кричал. Вышло так, что его штаны зацепились за доску и сползли. Казаки, те, что не были ничем заняты, громко засмеялись, глядя на это зрелище.

— Ну и гузня у тебя, татарин!

— Белая, как у той свиньи!

— А мы сейчас тебя осмалим и курдюк твой подкоптим трохи!

И снова громогласный хохот раздался в воздухе. Купец извивался как звея, пытаясь освободиться от крепких рук Самойло. Но куда там. Мой односум держал татарина крепко. Дотащив его до мачты, Самойло погрозил ему кулаком. Тот испуганно закивал головой, пытаясь натянуть штаны. Но вышло у него это не ахти как плохо. Он поскользнулся и рухнул на палубу. Его толстый зад, издал хлюпающий звук.

— Глядите, хлопцы. — крикинул Степан Рева — У него и срака по-татарски размовляе!

— Ха-ха-ха! — прозвучало, как гром среди ясного неба. Я невольно тоже усмехнулся, глядя на то, как купец пытался натянуть на свою голую задницу, зацепившиеся за сучок, штаны. Наконец ему это удалось и он, подскочив на ноги, начал спешно затягивать на поясе кушак. Взгляд его сразу изменился. Видимо он понял, что его жизни больше ничего не угрожает.

— Вы обидел татарский посла! — заверещал татарин — Мы ехать к руский царе!

Я стоял чуть в стороне и безучастно наблюдал за этой сценой. Никчемные потуги. Что он хочет доказать?! И на что надеется? Справа от меня вдруг послышался легкий стук, будто дверь хлопнула. Не раздумывая я метнулся на звук. Чья то фигура тенью скользнула к капитанской каюте и скрылась за дверью.

— Так. Так! — подумал я — Поиграть захотелось: Ну-ка поглядим, кто там такой хитрый.

Вбежав в каюту, я замер и прислушался. В комнате четко слышалось учащенное дыхание человека. Медленно, стараясь не создавать лишнего шума, я прокрался к столу, занимавшему чуть ли ни четвертую часть помещения. Шум исходил из-под стола. Я медленно вынул из-за кушака саблю и стукнул ею по правому краю стола. Тут же, не раздумывая, обежал его слева и выставив клинок вперед, скомандовал:

— А ну, замер!

На меня смотрел человек. В глазах его не было страха. Лишь безысходность.

— Давай, вылезай! Ну! И чтобы без шуток! — старался говорить я построже.

Не знаю, понятен ли был ему мой язык, но человек послушно вылез из-под стола и встал передо мной, показывая всем видом, что от него подвоха ждать не придется.

Я молча кивнул ему на дверь. Мой пленник покорно толкнул ее и вышел наружу.

— Атаман! — крикнул я, оказавшись на палубе — Тут еще один подарочек.

Подталкивая пленника слегка в спину, я довел его до мачты, у которой собрались уже все наши казаки.

— Ты кто? — спросил Степан Рева — Тоже купец? Хотя одежда твоя не похожа на ту, что носят эти толстосумы.

Человек молчал.

— Ты онемел? Отвечай, когда тебя спрашивают! — более грозно произнес куренной.

— Это капитана! — проверещал татарин, назвавшийся послом.

— О как! — ответил Атаман — Капитан значит. Может ты нам скажешь куда и зачем путь держали?

Капитан не ответил.

— Да ты или глуп или правду, немой! — подойдя ближе сказал Рева — Ты разве не знаешь, что в два счета можешь оказаться за бортом? Отвечай!

— Да, я капитан — с легким акцентом, по-русски ответил пленник — Шли к царю рускому.

— О-па! Так ты по-руски размовляешь как заправский москаль! — воскликнул Степан Рева — Тогда ответь, зачем вы царю то понадобились?

— Корабль купеческий. — пояснил капитан — Шли на ярмарку московскую. Товары везли. А этот — капитан указал на толстого татарина, над которым потешались казаки — Вроде как посол. Я человек маленький. Меня наняли, денег обещали.

— Понятно. Значит посольство.- задумчиво протянул куренной — Стало быть татары дружбу завести хотят с Московией?! Так-так.

— Сробили. Батько! — вклинился в разговор подошедший казак — Все на чайки погрузили. Можем отходить. А то мало ли что.

— Добре! — ответил Атаман и, обращаясь к пленным купцам, добавил — Вы — наш ясырь. Вас никто не тронет. Деньги у вас имеются, значит выкуп за вас внесут. Товар был ваш, стал наш по праву. Берем его в качестве скарба, зисы.

Пленные купцы зашумели, пытаясь возразить. Громче всех возмущался татарский посол. Но что могла сделать горстка каких-то купцов против хорошо вооруженного отряда казаков! Так, слабые потуги, никчемные попытки.

— Грузи ясырь на дубки! — скомандовал Атаман и посмотрев на капитана, добавил — А ты — свободен. Что хочешь то и делай. Хочешь вертайся назад, к татарам. А лучше продай корабль и езжай к себе на родину.

— Да какая уже родина. — сокрушенно заметил капитан — Она вся под турками.

— Так боритесь! Али турки не люди?! Али их победить невозможно?

— А-а-а. — отмахнулся капитан и тяжело вздохнул.

— Ну, как знаешь. — произнес куренной и махнув мне рукой, пошел к борту. Мы перебрались со всеми казаками на свои чайки и по команде, повернули судна назад, к родной Сечи — Неньке всех запорожских казаков. Я еще долго смотрел на корабль и одинокую фигуру капитана, пока само судно не скрылось из виду за поворотом Днепра.

Глава 9

По распоряжению куренного, мы с Самойло, на обратном пути, заняли места в дубке. Наш курень потерял нескольких казаков в этой заварушке и, как следствие, некоторые лодки остались без гребцов. Сам Атаман остался на головной чайке. Всю добычу, которой мы завладели, также поместили на чайки. У них грузоподъемность была намного выше, чем у дубков, да и места в них было поболе. Корабль же, вместе с капитаном и купцами, решено было отпустить в целости. Лишние жертвы не приветствовались у казаков. Да и какой смысл в неповинных жертвах? Корабль же — лишняя обуза. В сравнении с легкими и маневренными чайками и дубками, это судно выглядело неуклюжим слоном в посудной лавке. В том, что Атаман отпустил судно с его капитаном, скрывался вполне логичный смысл. Таким образом казаки показали свое благородство, несмотря на то, что захватили добычу. С другой стороны, те, кого оставили в живых, непременно расскажут о лихих воинах, напавших на их корабль и разметавших отряд охраны, как ветер перекати-поле.

— Навались, хлопцы — выкрикивал команды седоволосый казак, с длиннющими усами, свисающими до самой груди; седой чуб-оселедец, был умело закручен за ухо. Длина его усов и чуба говорили о том, что многое повидал в своей жизни их владелец. Опытным воином был этот казак. Не многие из сечевиков доживали до глубоких седин. Не каждому Господь отмерял столько верст на жизненном шляхе.

Таких как мы с Самойло в дубке я насчитал человек восемнадцать. Казаки мне были знакомы, хотя близко общаться с ними не приходилось. Лишь совместные тренировки, да изредка выходы на охоту или рыбалку.

Старик, хотя какой он старик. Назвать его так не поворачивался язык. Старый воин. Он то и дело подбадривал нас, отдавая команды, одновременно отсчитывая ритм, ударяя в тулумбас. Так шло, пока мы двигались по медленной воде.

— Скоро стремнина, хлопцы, там легче пойдет. — выкрикивал казак зычным голосом, заглушая звуки тулумбаса — Днипро-батько к Сечи сам вынесет. А пока… На-ва-лись!

В такой момент мы дружно попадали в такт, делая одновременно движения веслами. Дубок, слегка задирая нос, скользил по речной глади. Слева и справа от нас, на разном удалении, неслись по речной глади чайки и дубки, управляемые казаками нашего куреня.

— Ай, добре, хлопцы! — восклицал время от времени наш рулевой и тут же, обращаясь к моему односуму, произнес — А ну, Самойло, давай-ка нашу, походную!

Самойло выпрямил спину, развернул плечи и, втянув полной грудью воздух, затянул:

— Ой на гори, да женци жнуть.

По водной глади, рассекая остатки тумана, пронеслось эхо, докатившееся до других судов.

— Ой на гори, да женци жнуть — повторил строчку Самойло и, усиливая голос, продолжил — А попид горою, яром долыною, козакы йдуть!

И тут случилось то, что теплом и радостью разлилось в моей душе. Как гром, среди ясного неба, как призыв к штурму крепости зазвучал припев. Его поддержали не только казаки нашей лодки. Громогласно, сливаясь в один мотив, сотня голосов со всех сторон запела:

— Гей, долыною, гей, широкою, козакы йдуть! Гей, долыною, гей. Широкою, козакы йдуть!

Во мне взыграло то чувство, которое обычно охватывает тебя.когда ты готовишься к атаке. Я не знал полностью слова этой походной песни запорожских казаков, точнее сказать, не помнил, забыл. Ведь в далеком детстве мой дед — кубанский казак, рожак одной из славных станицЧерноморской линии — пел мне именно эту песню, усаживая на коня. «На конь!» — так говаривал деда. Сидя на коне, без седла, держа в руках поводья, я был горд и счастлив одновременно. Мне казалось, что я не малой казачонок, но взрослый воин, казак. Сейчас прозвучит команда: «Шашки наголо!» и я рвану с места в галоп и сольюсь с другими казаками в общей казачьей лаве, сметающей всех и вся на своем пути.

Слыша же эту песню сейчас, во мне вновь взыграли те же чувства, что в далеком детстве. Я вновь ощутил себя, будто на коне. Изнутри меня поднялась волна радости.

— Попереду — пан осавул, попереду — пан осавул. — разлился вновь в воздухе голос Самойло — Вин конем виграэ, козаченькам своим вильно даэ.

И снова сотни голосов слились в один:

— Гей, долыною, гей широкою, козакы йдуть!

Тут уже я не выдержал и гаркнул, вклиниваясь в общий мотив:

— Гей, долыною, гей, широкою, козакы йдуть!

В словах этой песни, разливавшейся сейчас над просторами Днепра, чувствовались мощь и сила. Такие же несокрушимые, как и волны самого Днипро-батьки, несущего свои воды из глубины веков.

Песня в один момент стихла, также как и началась. Эхо казачьих голосов пронеслось над водной гладью и растворилось в ней. Внезапно опустился туман, такой густой, что закрыл солнечный диск, будто пеленой. Я посмотрел по сторонам. Судна, следовавшие впереди нас скрылись за завесой тумана. Лишь одиночные всплески воды, от удара весел, доносились до моего слуха.

— Шо, хлопче, моторошно? Лячно? — спросил вдруг седой казак, ударив негромко в тулумбас. Видимо заметил мое удивление.

— Да нет. — ответил я — Неожиданно как-то.

— Не лякайся. — повторил мой собеседник — Внезапный туман — то помощник казакам.

— Это как? — спросил я, забыв сделать гребок веслом и тут же получил тумак от Самойло.

— Ты балакай, но грести не забывай! — заметил он без злобы — Я же не двужильный.

— Как, спрашиваешь? — ответил седовласый казак — Ты о воинах-колдунах слыхал?

— Что-то слышал. — произнес я неуверенно. Хотя о чем-то похожем я читал в свое время. Мол были на Сечи казаки, прозываемые характерниками, которые могли ветры заговаривать и стихиями — огнем, водой, воздухом и землей — управлять. Но будучи (в прошлой жизни) писателем, я относился к рассказам об этих самых характерниках, не более чем к сказке.

— Слыхали, братове! — громко произнес старый воин — Он что-то слышал.

Из-за моей спины послышались смешки. Тут же прилетел еще один тумак мне в бок от Самойло:

— Ты что, Сиромаха! У нас в курене даже характерник был! Казаки рассказывали.

— То-то и оно, «рассказывали» — передразнил я своего односума — Ты поговорку о поломанном телефоне знаешь?

Тут Самойло уставился на меня, как будто увидел инопланетный корабль.

— Тел… что? — спросил он, не сводя с меня взгляд.

— Забудь! — я постарался переключить внимание своего товарища на другое и чтобы не акцентировать на этой теме дальше, обратился к седому казаку — Дядько, а скажи-ка, про туман.

— А шо сказать то? — усмехнулся старый воин — Внезапный туман, считался главным оружием казаков-характерников. Особенно при отступлении или обороне. Когда вороги, скажем татары, али ляхи, окружали казаков, характерник напускал «морок». Густой пеленой заволакивало степь и басурмане теряли отряд из виду.

Я поймал на себе внимательный взгляд Самойло.

— Слушай, друже! — не глядя на него, произнес я — Интересно молвит старый воин.

— Характерники втыкали в землю копья, — продолжил казак — Садились рядом вокруг них и читали заговор. Только они этим заговором владели. Опускался внезапно туман, точно также как и сейчас. Этот туман и морок делали так, что вражеская конница проезжала миом, видя вместо людей лишь деревья или кустарники.

— Эту историю я уже несколько раз слыхал. — шепнул мне в ухо Самойло. По тону его голоса я догадался, что интерес его насчет неизвестного ему слова — «телефон» — улетучился. Насколько я не знал, но по крайней мере сейчас я был избавлен от объяснений по этому поводу.

— А бывало еще так. — вновь произнес казак — Горстка характерников напустит густого тумана, подкравшись к вражескому лагерю, а ворог думает, что на него целая армия идет. Слякается и деру дает.

— И что, это все правда? — спросил я тихо Самойло.

— А ты сомневаешься? — ответил тот вопросом — Я тебе говорю, что у нас в курене тоже характерник был. Не уберегся в бою. Его могила на островке находится.

— А как звали его? — заговорщицким тоном спросил я своего односума. Если, как он говорит, в нашем курене и был такой вот казак-колдун-характерник, то мне непременно хотелось бы знать его имя. К тому же он и похоронен на одном из островков. А таких островков, где хоронили погибших казаков, не так и много. Кстати, на одном из них лежит мой далекий пращур.

— Имени его не помню точно. Но прозвище у него было смешное — Рева.

Меня словно током пронзило. Неужели мой предок был этим самым колдуном? Если это так, то тогда история со старинным фамильным крестом и то, каким образом меня затянуло в эту временную аномалию, вполне объяснима.

— Рева? — переспросил я.

— Ну да. Говорят, голос у него был зычный, мог подражать голосу волка и даже медведя. Оттого и Рева, значит ревет.

— Что, Сиромаха? — спросил наш кормчий — К колдовству интерес имеешь? Неужто в характерники определиться решил?

— Да я как то…- попытался отнекаться я.

— На то, хлопец, особый характер нужен! — не дав мне договорить, произнес старый казак. Тут он улыбнулся и добавил — Или чтобы Мавка тебя приголубила, да силу свою передала.

— Как это? — удивился я — Силу передала.

— Да так. Когда поймает она тебя своими чарами охмурит, считай все — колдуном стал.

Тут старый казак рассмеялся от души, вместе с ним загоготали, будто гуси в стае, остальные казаки. Даже Самойло не удержался. Мне стало понятно, что казаки подшучивают надо мной. Ладно, пусть смеются. Мне не жалко. Смех утих и мы снова налегли на весла. Туман, вопреки ожиданиям, стал гуще. Казалось он висит, будто вата на зарослях прибрежного камыша и ветках ивы. Я вновь задумался о прошедшем бое. Показал я себя, вроде неплохо. Да и куренной это отметил. Интересно, наградят чем ни будь или может чином каким одарят? Сквозь мои думы пробивались ритмичные удары тулумбаса и команда старого казака: «Навались!»

Я греб машинально, пребывая в своих думах. Опять эта Мавка всплыла в разговоре. Чем глубже в лес, тем больше дров. Теперь еще и колдуны в моем роду. Как могло у казаков — поборников православной веры — сочетаться поклонение нечистой силе, всяким там приметам с молитвой и почитанием Христа? И ведь это не придуманно. Эти два мира сосуществовали на равных в казачьей среде. Я все больше углублялся в свои мысли, пытаясь понять то, что, казалось, понять невозможно. Я смотрел за борт, на пробегающие бурунчики Днепра. Вдруг из воды показался серебристый хвост и, мне показалось, что я увидел голову женщины. Да нет! Не может быть!

— Держи! — вкралось в мое сознание. Я сразу и не сообразил, что это Самойло обращается ко мне.

— Чего? — переспросил я.

— Держи весло! Сейчас стрельну!

— Торопись, Самойло! Пуляй! — донеслись до моего слуха крики казаков.

— Да что такое то? — крикнул я, недоумевая.

— Рыбину видел? Огромная! Сейчас я ее из лука стрельну.

— Рыбина? А ей не больно будет? — спросил я, все еще отчасти пребывая в своих думах. — Она хоть и нечистая, но наполовину человек!

— Кто? — спросил Самойло — Рыба? Сказився? Она существо безсловесное! Держи весло!

С этими словами мой товарищ схватил лук и натянув тетиву, замер. Взгляд его обострился. Он водил луком медленно из стороны в сторону. Затем задержался на секунду и спустил стрелу. В воде что-то плеснулось, затрепетало, заходило кругами и через минуту, белое брюхо большой рыбы показалось над поверхностью.

— Севрюга! — закричал Самойло.

— Добрый выстрел, хлопче! — похвалил моего товарища старый казак — Добрая добыча!

— Берковца на полтора будет рыбина то! — добавил другой казак.

Я догадался, что берковец — это мера веса, но сколько это было в килограммах, более привычных для моего понимания, я мог лишь предположить. Севрюга хаотично хватала воздух приоткрытой пастью, все еще сопротивляясь, словно цепляясь за жизнь. Но силы медленно, но верно покидали ее крепкое тело. Самойло вынул весло с уключины и со всего маху опустил его на голову севрюги. Та, в предсмертных конвульсиях, с силой ударила хвостом, окатив нас прохладными брызгами и затихла уже навсегда. Все это подействовало на меня как-то угнетающе. Я все еще представлял, что это могла быть и Мавка, как мне показалось вначале. Я смотрел на тело убитой рыбины, будто завороженный. Словно и вправду попал под чары речной русалки.

— Ты где? — я почувствовал толчок в бок.

— А? Что? — вздрогнув, спросил я.

— Ты смотришь, как будто околдовал тебя кто! — произнес негромко Самойло — Вроде и здесь, а вроде и нет.

— Да так. — отмахнулся я и, чтобы отвлечь внимание моего товарища, бросил знакомую с детства шутку — Не бери в голову, бери ниже.

— Чего не бери? — удивился односум — Куда не бери? Ниже головы шея. Так чего туда не брать?

— Забудь. — усмехнулся я, кивнув головой, будто стряхивая с себя невидимые чары. Сознание вновь прояснилось.

— Странно ты иной раз разговариваешь. — произнес Самойло — Не понимаю тебя. То говоришь мне что-то не брать. А то вообще про телепень.

Я внутренне улыбнулся. Не запомнил мой товарищ слово «телефон». Раз так, то пусть будет телепень. Так называли казаки неуклюжего, медлительного человека. Как говорит пословица: «Меньше знаешь, лучше спишь». Но, чтобы не возникало у моего товарища лишних подозрений и вопросов, я ответил:

— Все нормально, односум. Не обращай внимание. Тяжел путь был у меня с Туретчины до Неньки. Сам понимаешь. А тут еще все эти Мавки, Лесовики, Болотники, Вовкулаки и прочая нечисть. Того и гляди к себе затащут и пропала душа.

Самойло внимательно глянул на меня и сочувственно произнес:

— Да, брате, не позавидуешь тебе. Я сам не знаю, смог бы дойти до Сечи от Порты. А насчет нечисти не журысь. Молитва искренняя, да вера завсегда помогут.

— Это точно. — согласился я — Если Господь с нами, то уже не важно, кто против нас.

— Эй, бисовы дити! — раздался незлобный окрик старого казака — Долго лясы точить собираетесь? Добыча уплывет.

Самойло кивнул утвердительно и хлопнув меня по плечу, сказал:

— Подмогни!

С этими словами мой товарищ взял, лежащую рядом веревку, завязал на одном конце петлю и ловко бросил в воду, метясь поближе к голове рыбины. Первая попытка не увенчалась успехом. Петля прошла вскользь и оказалась в воде. Самойло быстро перебирая руками, подтянул ее к себе.

— Дай я спробую. — протянув руку, попросил я.

Самойло нехотя протянул мне веревку. Я молча взял и начал сосредоточенно накручивать ее на локоть. Затем расправил петлю и размахнувшись, бросил, как лассо, в воду. Мой план был несколько иным, чем у Самойло. Я метился в хвост. Расчет оказался правильным. Хвостовой плавник возвышался над поверхностью воды, в отличие от головы стерляди, и петля ровно легла на его нижнюю часть. Я рванул с силой на себя и петля затянулась, надежно закрепившись на рыбьем хвосту. В следующий момент, я ловко прикрепил свободный конец веревки к борту, под одобрительные посвисты казаков.

Самойло по-товарищески хлопнул меня по спине:

— Ай да ловок ты, Сиромаха! Добрый казак.

— Навались»! — гаркнул кормчий и ударил в тулумбас — Бам! Бум!

Мы снова взялись за весла и дубок полетел вперед, вынося нас на стремнину. С левой стороны в нескольких сотнях метров виднелись пороги. Те самые, которые мы с Самойло прошли по заданию куренного Атамана. Вдали, прямо по курсу, показались смотровые вышки нашей крепости. Сечь встречала своих сыновей.

— Чего так долго?! — спросил куренной Атаман, когда мы причалили к берегу.

— Да Сиромаха не мог никак с Мавкой разобраться. — съязвил один из казаков — В каждой рыбине она ему мерещилась.

Послышались смешки. Казаки, выгружая добычу, осклабились, негромко подтрунивая надо мной. Несмотря на все, это был хороший знак. Если подшучивали надо мной, значит признали полностью своим.

— Смейтесь, смейтесь! — парировал я, без злобы — Вот стану колдуном, попляшете у меня.

Все снова громко и дружно рассмеялись.

— Ладно, братове! — одернул нас Рева — Будя. Поскалились и харе. Чайки с дубками в заводь, каку сами знаете и айда на майдан.

Куренной дал казакам распоряжение и сам направился к крепости. Мы живо управились с лодками, пряча их в тихой заводи и, неся каждый свою ношу, гуськом потянулись к крепостным воротам.

Караульные приветствовали нас радостными криками, улюлюкая и цокая языками по-татарски. Еще бы. В этот раз куш сорвали неплохой, как сказал куренной. Это была моя первая вылазка и посему сравнивать мне было не с чем. Но казаки были довольны. Караульные отпустили, как полагается, несколько шуток по поводу того, что мы вернулись без ясыря. Но это было в порядке вещей. Таким образом те, кто оставался по необходимости, в крепости, косвенно участвовали в набеге.

Сложив добычу под специально отведенным для этих целей, навесом, мы разошлись по своим хатам, вспоминая моменты недавней битвы. И, конечно же, не обошлось без истории о севрюги, которую я вначале спутал с Мавкой. За полночь весь курень, наконец угомонился. А на утро, чуть свет, все снова собрались на майдане. День предвещал быть жарким. Предстоял раздел добычи. Самойло мне как-то рассказывал о том, как дуванят дуван. В этом деле главенствовал принцип — каждому поровну. Иными словами, каждый казак, участвовал он в набеге или нет, получал свою долю. Я был в предвкушении. Мысленно задавался вопросом: «Что достанется мне? В» Ведь я сыграл одну из не последних ролей и мои усилия должны были быть вознаграждены по заслугам. Так думал я, наивно полагаясь на принцип равенства раздела добычи. Но просчитался. В этот раз Атаман призвал казаков не заботиться о собственной награде, а бросить все в общий котел — пустить шапку по Кругу. Куреню нужны были пушки. За неимением своих мастеров, пушки можно было лишь купить или же обменять у тех же ляхов. Но куренной не оставил казаков совсем без куша. По нескольку монет и так, кое-что из одежды, получил каждый. Я был рад. Но в первую очередь не кушу, а тому, что куренной Атаман наконец оценил мои способности в бою. Мало того, он распорядился насчет нас с Самойло. Отныне я считался пушкарем, что означало не только возложить на себя почетную обязанность громить неприятеля в бою пушечными выстрелами, но и титанический труд, по совершенствованию мастерства в этом почетном деле. Мы с Самойло охотно впряглись в эту науку, в которой не обходилось без мистики и, в некотором смысле, чудес. Но не смотря на занятость, я не оставлял мысли разузнать подробнее о том, что рассказал мне мой односум — характернике Реве — который, по всей вероятности, приходился мне далеким, пращуром. Хотя о чем это я? О дальности родства можно было говорить в той, прошлой моей жизни. Очутившись здесь, мой предок стал как нельзя близким.

— Славные, уважаемые шляхтичи. — именно так начал свою речь круль Владислав. Он знал, что прежде чем что-то предложить своим подданным, нужно было хорошо «подмаслить». В красноречии ему отказать было нельзя. А шляхте, присутствующей здесь, на срочно созванном, внеочередном сейме, весьма льстило такое отношение короля. Помимо шляхетских родов, на сейме присутствовали послы и сенаторы.

— Я созвал этот сейм вовсе не от нечего делать. — продолжил Владислав — Я знаю, что вам всем, здесь находящимся, не занимать ни чести ни отваги. Все вы добрые воины, послужившие польской короне на славу.

Шляхтичи довольно зашумели.

— Ради вас, дорогой наш король и за Польшу мы все готовы умереть. — вперед вышел Яцек Янковский — представитель рода Янковских-Яновских — одного из знатных шляхетских родов.

— Я знаю, мой дорогой Яцек! — воскликнул круль, деланно приставив ладони друг к другу — Именно поэтому я вас и собрал так внезапно, оторвав вас от важных дел.

— Нет важнее дел, чем дела, касаемые короны польской! — гордо произнес Янковский — Мы внимаем каждому вашему слову, наш король!

— Итак, я озвучу причину внеочередного созыва нашего сейма. — король Владислав сделал минутную паузу, внимательно осматривая ряды своих подданых, пытаясь предугадать их настроение. Постоянные набеги татар на окраины Польши и частые стычки с турками, заставляли искать новые пути решения этих проблем. Не так давно он уже обсуждал с сенаторами возможность найма для охраны границ своих соседей — запорожских казаков. Сегодня он хотел озвучить это предложение на сейме. И чем больше голосов будет за это предложение, тем быстрее оно будет принято.

— Все вы знаете, что от набегов татар и турков страдает наша территория. Села разоряются, население уводится в полон.

По рядам шляхты пробежал шепоток.

— Сами, своими силами мы не справляемся с ордами врагов. — Владислав вновь сделал паузу и отхлебнув молодого вина из золотого кубка, продолжил — К тому же содержать большую регулярную армию для нас не представляется возможным. Надеюсь, что вы догадываетесь, кто мог бы нам помочь в деле охраны границ нашей Речи Посполитой. Если нет, скажу напрямик. Я предлагаю нанять запорожских казаков за определенную плату, которая устроит и нас и их.

— Мой король! — с места поднялся Яцек Янковский — Вы были откровенны и прямы с нами. Позвольте и нам ответить тем же. Казаки — добрые воины, но они представляют опасность и для нас. Постоянные восстания против вашего предшественника терзали Речь Посполитую. Вы не опасаетесь, что это может произойти и сейчас.

— Не опасаюсь, мой любезный Яцек. — парировал круль — Мы предложим казакам хорошую цену, от которой они не смогут отказаться. Нужно сделать так, чтобы было хорошо и нам и им. Я уверен, что казаки нуждаются в деньгах. А мы нуждаемся в защите наших рубежей. Что скажете, славные шляхтичи?

Шляхтичи зашумели, заспорили. Одни были против предложения короля Владислава, потому как боялись казаков из-за их бунтарского духа. Другие понимали: без их помощи не защитить страну. Спорили долго. Количество тех, кто был вначале «за», менялось в пользу тех, кто противостоял предложению. Затем поддерживающих короля, становилось вновь больше. В конечном итоге сейм большинством голосов утвердил предложение короля. В добавок были определены денежные пособия, которые должны были получать казаки, нанятые на службу Речи Посполитой.

Условия были таковыми: казаки должны служить польской короне, охранять границы, ходить в походы на врагов Речи Посполитой и подчиняться коронному гетману. В свою очередь, круль гарантировал полную свободу в судебных решениях казакам по их законам и стабильное жалование.

— Мой дорогой Яцек. — ласково произнес Владислав, когда сейм, длившийся несколько дней, завершился принятием решения по казакам — Именно вам я доверяю саму важную часть того, что мы так долго и упорно обсуждали.

— Уточните, мой король! — произнес Янковский, слегка клонив голову.

— Вам оказана большая честь от польской короны — возглавить посольство к запорожским казакам, дабы огласить им наше решение — заключил круль и дабы у знатного шляхтича не возникало каких-либо возражений, Владислав добавил — Решение окончательное и обсуждению не подлежит.

Янковский понял, что дальнейший разговор не имеет смысла, как бы ему не хотелось ехать к этим дикарям, но не подчиниться решению сейма и воле короля означало одно — немилость и опала. Скрепя сердце Яцек подчинился, собрав волю в кулак:

— Слушаюсь, мой король! Послужить Речи Посполитой и короне — честь для меня.

— Вот и славно! — заключил Владислав — Готовьтесь к посольству, а вас, господа, я боле не задерживаю.

Сейм закончил свою работу. Шляхтичи расходились по своим имениям, в душе радуясь, что честь возглавить посольство к казакам, досталась не ему. Кто знает, на что способны эти дикари. Лучше держаться подальше от них и поближе ко двору.

Яцек Янковский, обладая вверенной ему королем властью, не стал тянуть резину. Собрав нужных и верных ему людей, он через два дня выступил в поход, надежно спрятав в дорожной суме решение сейма, заверенный печатью. Посольству предстояли не только переговоры с казаками, но и составление реестра, в котором должны были быть указаны все казаки, принятые на службу.

Начиналась новая страница истории запорожских казаков

Глава 10

По традиции, раздел захваченного имущества, строго регламентировался. Вначале следовал непременный сбор в кош. Вся добыча свозилась в одно место и сдавалась в общий лагерь куреня ил войсковой лагерь. Причем, если кто-либо из казаков утаивал ладе незначительный трофей, это считалось страшным преступлением и каралось смертью. Другую часть добычи, непременно отдавали на нужды сечевой церкви или, опять же, куренной церкви, а также часть шла на содержание раненых казаков, инвалидов и сирот. Все что оставалось, делили на равные части между всеми участниками похода, независимо от их чина или заслуг. Свои доли получали и те, кто оставался охранять Сечь. Но в этот раз всю добычу было решено пустить на покупку пушек, в которых наш курень остро нуждался.

После долгого процесса дележа добычи, по нашему куреню было объявлено увольнение. Точнее отдых. Причем отдыхать казаки умели не хуже, чем воевать. Кашевары притащили, (откуда, только им известно) уже освежеванного барашка и насадив его на длинный, свежевыструганный деревянный кол, водрузили над костром. Севрюгу, которую подстрелил Самойло, быстро разделали, нарезали на куски и бросили в большой казан, варить уху. Кто-то притащил из запасника баклажку горилки и пошла чарка по кругу. Первым поднесли старейшинам и бывалым казакам. Нам, тем кто помоложе, наливали во вторую очередь. Но никого не обнесли. Всем досталось поровну и в свой черед. Приняв чарку, я было встал, чтобы произнести тост, хотя до меня все пили сидя, лишь время от времени слышалось традиционное:

— Будьмо!

Казаки, слегка захмелев от первой, разгонной чарки, шумели, вспоминая недавний бой. Я смотрел на них, пытаясь привлечь внимание. Находясь под впечатлением удачно оконченного похода, мне не терпелось сказать пару слов, которые, как мне казалось, должны были прийтись, как говорится, ко двору. Мне вспомнился тост, который я слышал от своего знакомого — терского казака. И этот тост запал мне в душу. Уже не раз я повторял его в той, прошлой жизни. И сейчас он казался мне тем самым мостиком, соединяющим время.

— Тихо, казаки! — раздался вдруг голос Атамана Ревы — Никак Сиромаха что сказать желает.

Шум голосов стих и взоры сидящих вокруг костра моих односумов, устремились на меня.

— Да! Пускай скажет!

— Сиромаха, говори!

— Послухаем, братцы, шо молодой скажет!

Послышались выкрики с мест.

— Братове — начал я, держа чарку в левой руке, а правую приложив к сердцу — Сегодня мы славно потрудились и одержали победу.

— Да! Именно так! — раздалось несколько голосов.

— Я бы хотел сказать… — тут я запнулся, но не без оснований. Я чуть было не сказал слово «тост». Но вовремя вспомнил, что само слово «тост» вошло в обиход лишь в девятнадцатом веке и казаки никак не могли его знать. А произнеся это слово, я бы вновь навел на себя лишние подозрения того же Самойло. На ум пришло другое, более подходящее слово. Но чтобы как-то оправдать свое неловкое молчание, я сделал вид, что закашлялся.

— Не томи! Что сказать то хотел?! — раздались голоса казаков.

— Я хотел сказать здравицу. — голос мой звучал бодрее — В далекой и красивой стране, у подножия высокой горы, течет быстрая река. На той высокой горе растет большое дерево. Плоды этого дерева вкусные и сочные. Когда они созревают, то падают вниз и течение реки уносит их далеко, в неведомую даль.

Я на секунду остановился. Казаки молчали, но на их лицах отражалось недоумение.

— Хочу поднять эту чарку — продолжил я, поднося ко рту пиндюрку, как называли у нас в семье небольшую чашку, с горилкой — За то, чтобы мы — казаки, как плоды нашей Нэньки — Сечи Запорожской — никогда не разделялись и каким бы сильным не было течение нашей жизни, мы оставались бы вместе, одним куренем, одной семьей.

С этими словами я громко выдохнул и опрокинул чарку. Тут же горячительная жидкость приятно обожгла рот и потекла внутрь, разгоняя кровь по жилам. Занюхав рукавом рубахи, я наконец поднял голову, пытаясь передать пустую чарку дальше. В воздухе повисла гробовая тишина. На меня смотрели не отрываясь десятки пар глаз. Видимо я был чрезмерно красноречив. Даже куренной Атаман смотрел на меня как-то странно, будто пытался заглянуть в мое нутро, по которому хмельным теплом разливалась, как та горная река, горилка.

— Ну ты и навертел, хлопец! — нарушил невольное молчание один из бывалых казаков — Слова добрые, но мудрено все как-то! Что-то не припомню, чтобы ты рассказывал, что в бурсе учился, а по говору твоему и не отличишь от ученого.

— Да нет. — отнекивался я. Нужно было срочно придумать оправдание своей учености и снова смекалка не подвела — Какая там бурса! Так, слышал на Туретчине, как янычары меж собой на празднике разговаривали. Запомнил. Переклав на наш язык.

— И много ты такого знаешь? — спросил Рева.

— Неа. — сконфузился я, понимая, что вновь сболтнул лишнего. Эх, язык мой — враг мой.

— А жаль! — вдруг произнес Атаман — Дуже добрые слова. За душу берут, не так ли, казаки?!

— Прав ты, Атаман! Добре молвил Сиромаха! Душа от таких слов разворачивается! — загудели казаки — А ну наполните Сиромахе другую чарку, без череда.

Я не успел и слова сказать, как в руках у меня вновь оказалась полная до краев чарка. Одобрение Атамана и казаков придало мне решимости. Да еще и хмель, приятно кружил голову. Тут же на ум пришел еще один тост, точнее не тост, а притча, которую я сочинил как-то давно. «И Остапа понесло» — подтрунил я сам над собой, а вслух произнес:

— Братове, слухайте другую здравицу! Как-то молодой казак, подошел к своему батьке и задал вопрос: «Как прожить жизнь так, чтобы мой сын, твой внук, гордился мною так же, как я горжусь тобой?!» На что батько ему отвечает: «Сынку, всегда держи свое слово. И неважно когда ты его дал. У твоего слова не должно быть срока давности. Лишь тогда оно имеет вес. Если сомневаешься, то лучше скажи что не можешь. Это не лишит тебя чести. Но если уже дал слово, то ты обязан его сдержать! Честь — это главное достоинство казака и это его привилегия. Все начинается с чести и на ней же заканчивается».

Я на минутку остановился, сделал короткую паузу. Казаки вновь смотрели на меня со вниманием, вслушиваясь в каждое слово. Я приосанился — мне льстило их внимание. Да и хмель раззадоривал меня.

— Так вот, братове, подымем чарки за честь казачью!

Сказал я торжественно громко и залпом опрокинул горилку в рот. Дослушав до конца, казаки повскакивали со своих мест, заулюлюкали, засвистали. Кто-то пустился по кругу в гопака. Общая радость охватила всех.

— За честь казачью! За Сечь! За Атамана! — звучало со всех сторон. Здравицы подымались одна за другой. Казалось, что все увлеклись празднованием и совершенно забыли о барашке поджаренном на вертеле. Даже запах жаренного мяса не мог отвлечь казаков от веселья.

— Досыть, братове! — наконец произнес куренной Атаман — Пора и подкрепиться.

И тут, все, как по команде, зашевелили носами, громко втягивая воздух. От запаха жаренного мяса, приправленного чабрецом и дикой мятой, стягивало животы. Горилка, выпитая натощак, усиливала чувство голода. Кашевары быстро разобрали тушу барашка и вот уже весь курень мерно чамкал вокруг костра, уплетая горячие куски мяса и запивая их горилкой.

— А ты, Сиромаха, прям и в бою и у костра герой. — произнес отирая жирные губы, тот самый казак, что подтрунивал надо мной в дубке, на обратном пути в Сечь.

— Не понял, дядько. — произнес я, слегка заплетающимся языком. Горилка, все же была крепковата для молодого организма, не избалованного спиртным.

— А шо тут не понять! — удивился казак — В бою добре бился, да и за трапезой вона какие речи произнес.

— А-а-а! — протянул я — А я то думал…

— А ты не думай. — подхватил другой, тоже из опытных казаков. По традиции такие вот казаки и имели право говорить первыми, когда как молодые больше помалкивали или отвечали, когда их спрашивали — До Самойло Кишки трохи не дотягиваешь, но где-то рядом.

— А кто такой этот Кишка? — спросил я и тут же был поднят на смех десятками луженых глоток.

— Слыхали, хлопцы? Кто такой Самойло Кишка! — громогласно произнес первый казак.

— Да-а-а! — протянул второй — Вы, молодежь не знаете многого. Да и откуда вам за Кишку то знать?

— Расскажите! — послышался, неровный голос моего односума — Тем более, я же тоже Самойло!

— Самойло. — передразнил моего товарища первый казак — Тебе до него, как отсель до Туретчины.

— Ладно, Гриц. — оборвал его второй казак — Дай скажу о герое нашем, пусть молодые узнают, кто был славный казак Самойло Кишка.

В воздухе вновь повисла тишина. Старик не торопясь вынул из-за кушака свою люльку, набил ее тютюном и раскурив от уголька из костра, произнес, пуская кольца ароматного дымка:

— В наше время казацкими суднами никого не удивить. А вот в конце пятнадцатого века в Чёрном море боялись не флота из больших кораблей. Боялись как раз чаек. Низкие казацкие лодки выходили из устья Днепра ночью, пересекали море и нападали на побережье Османской империи там, где их не ждали. Синоп, Трапезунд, окрестности Стамбула. Удар — и исчезновение в темноте.

Казак глубоко затянулся и, выпустив дым, продолжил:

— Одним из тех, кто возглавлял эти походы, был Самойло Кишка — казак родом из Канева. Его называли человек моря и сабли. Османская империя тогда держала на украинской да казацкой крови целую индустрию. Ясыр — захваченных людей — гнали на невольничьи рынки Кафы десятками тысяч. Украина была для империи не соперником, а охотничьим угодьем. Кишка же был из тех, кто превращал это угодье в опасную территорию.

Казак задумался на минуту, будто вспоминал что-то.

— А что потом? — не выдержал Самойло и тут же на него зацыкали другие казаки.

— А потом всё оборвалось. — с грустью в голосе произнес рассказчик — Около 1573 года море, которое столько раз спасало Самойло, его же и предало. Кишка попал в плен. Для тысяч пленников это означало одно: исчезнуть навсегда. Безымянным пленником на турецкой галере, без надежды, без имени, без следа в истории. С Кишкой же произошло иначе. О том, что он сделал, оказавшись в плену, народ будет петь ещё триста лет. Турецкая галера — это не корабль. Это плавучая тюрьма, движимая силой человеческого отчаяния. Трое прикованных мужчин на одно весло. Скамья вдоль корпуса. Лицом к корме — чтобы никогда не видеть, куда плывешь. Спина под кнутом надзирателя. Сон — там, где сидишь. Так проходили не дни. Так проходили годы. По народному преданию, Самойло Кишка провёл в этом аду почти четверть века.

Казак затянулся. Сухой тютюн весело затрещал в люльке.

— Подумайте об этом числе. — внимательно посмотрев то на меня, то на моего односума, прокряхтел казак — Целое поколение. Ребёнок, родившийся в год его плена, успевал вырасти и родить собственных детей — а он всё ещё сидел прикованным к той самой скамье. Империя делала всё, чтобы сломить в человеке человека. Отбирала имя. Превращала в инвентарь. В весло, которое можно заменить. И вот в чём сила этой истории. Двадцать пять лет Кошка не был героем. Он был пленником. Он ждал. Он считал. Он присматривался к замкам, ключам, привычкам надзирателей — и составлял в голове план, который не допускал ни одной ошибки. Ведь ошибка означала смерть. Не только его — всех, кто осмелится пойти вместе с ним. И однажды галера капудана-паши остановилась на ночную стоянку. Ключи от кандалов оказались не в тех руках, в которых должны были быть.

— А в чьих? — спросил из-за моей спины другой молодой казак.

— В тех, чьих нужно! — победоносно ответил старик — Кишка поднял восстание, освободив своих товарищей от цепей. Они захватили галеру, перебив всех охранников и благополучно повертались до родных краев. А вернувшись на Сечь, Кишка стал гетьманом, заботившимся о войске и руководивший мудрой политикой. За время его правления, Запорожская Сечь стала намного сильнее. Он залышился в народной памяти как герой.

Все вокруг молчали, видимо представляя этого героя перед собой.

— Его история напоминает — более спокойным и размеренным голосом закончил старик — Даже когда оковы тяжелы, а путь кажется безнадежным, смелость и вера могут вернуть казаку свободу! Так вот, молодые.

Старик пыхнул люлькой и замолчал. Молчали и все слушавшие его. Не зная об этом Кишке абсолютно ничего, в то же время я проникся к его героической судьбе. Именно такие вот «самойлы кишки» и выходили из Запорожской Сечи. Закаленные в боях, избитые судьбой. Но не павшие духом. Наоборот дух, от каждого удара судьбы лишь креп, превращаясь в металлический, несгибаемый стержень.

— А ну харэ журытись, братове! — раздался голос Атамана Ревы — Али мы не казаки?! Али мы не вольные люди?! А ну, гопака давай по кругу!

Сам куренной не стал дожидаться, когда казаки отреагируют на его призыв. Он присел на корточки и заходил по кругу, выбрасывая то и дело ноги вперед. Затем остановился и подпрыгнул высоко вверх. Ноги перекинул ножницами, опустился на землю, вновь подпрыгнул и коснулся руками носков своих сапог. И тут же его танец подхватили другие казаки. Все вокруг закружилось, пришло в движение. Запорожцы могли и воевать на славу и грустить по-настоящему, но и гулять так, как будто последний день живут на этой Земле. Я сам, приметив несколько движений и запомнив их, пустился в пляс. Хмель шумел в голове. Перед глазами танцевало гопака все: казаки, пламя костра, деревья в его бликах и даже луна, круглая, белая, крупная. Я невольно засмотрелся на ее диск, отражающий холодный свет в ночи. И мне почудилось, что на ее белом фоне отражается чье то лицо. Женское, причем красивое.

— Си-ро-ма-ха-а-а! — донеслось до моего слуха — Я приду к тебе.

Замерев на мгновение, я долго соображал, вправду это было или нет. Вновь посмотрел на луну. Лишь привычный с детства рисунок отражался на ней. «Каин убивает Авеля» — вспомнились слова моей родной бабули — кубанской казачки. Именно так она говорила, показывая мне причудливый рисунок на желтовато-белом круге ночного светила.

— Чего замер, друже?! — хлопнул меня по спине Самойло — Догоняй.

Он пустился в пляс, выписывая ногами пируэты. Я еще раз глянул на луну и удостоверившись, что мимолетное видение, было лишь фантазией моей хмельной головы, пристроился вслед за Самойло, нарезая круги вокруг костра.

Расходились казаки уже под утро. Усталые, навеселе. Еще долго звучали разговоры в хатах, пока не сморил моих односумов крепкий сон.

Перед тем, как и мы с Самойло потащились на почти ватных ногах к своей хате, нас окликнул куренной Атаман:

— Почекайте, хлопцы, дело есть.

Мы с Самойло остановились, слегка пошатываясь от, все еще бродящего в наших головах хмеля.

— Завтра — произнес Рева и взглянул на сереющее, подернутое утренником, небо — Точнее уже сегодня, к полудню, сходите на берег Дона, к затону, где мы чайки с дубками сховали, да поглядите все ли там ладно. Каждое судно проверите, если нужно, то покрепче привяжите.

Мы смотрели на Реву, не до конца осознавая в чем должна состоять наша задача и почему именно сегодня нужно идти к нашим лодкам. Почему нельза подождать до завтра.

— Вы, как самые молодые, — будто угадав наш немой вопрос, произнес Атаман — Стало быть и глаз более зоркий. Вчера, в спешке, может чего упустили казаки. А вы свежим глазом все и приметите. Ясно?!

— Так точно — чуть было не заорал я, пытаясь приложить руку, чтобы отдать честь. Но на мое счастье, язык слегка заплелся и вместо двух слов, вылетело лишь — Так!

Самойло лишь молча кивнул.

— Ну вот и ладно. А теперь отдыхать. Досыть на сегодня.- заключил Степан Рева и отправился в свою атаманскую хату.

К полудню мы с Самойло с грехом пополам, пробудились ото сна. Наскоро похлебав холодной ухи и закусив куском севрюги, мы вышли за врата крепости. Солнце пекло, пробравшись по небосклону в зенит и устроившись там надолго. После вчерашнего слега шумело в голове и хотелось пить. Что-то делать в таком состоянии вовсе не было желания. Я посмотрел на Самойло. Физиономия моего односума также не выражала каких-либо радостных эмоций. Мы встретились взглядами и не сговариваясь, одновременно тяжело вздохнули.

— Война план покажет — только и смог я произнести, утирая пот со лба. Ослушаться приказа Атамана, означало одно — наказание. А какое оно могло быть, об этом и думать не хотелось. Внутренне подгоняя себя и пересиливая свое нежелание, я старательно передвигал ноги, направляясь к затону. Самойло все время отставал. Видно было как ему тяжело. Слегка перебрали вчера горилки.

— Подтянись, односум. — произнес я, подбадривая своего товарища — Там искупаемся и сразу будет легче.

Мои слова, видимо, вселили в Самойло надежду. Он зашагал бодрее. Мне пришла в голову вдруг, совершенно озорная мысль. Я подождал, пока мой товарищ не поравняется со мной и слегка толкнув его в бок, крикнул:

— Кто первый до затона, то герой!

Сказав, я припустил, будто конь, галопом, в надежде прибежать первым. Каково же было мое удивление, когда буквально через минуту, я уже сам дышал в спину Самойло.

— Ну нет, братец, — подзадоривал я сам себя — Не выйдет.

Так, перегоняя другу друга мы добежали до затона. Скинув с себя одежду, мы с разбегу бросились в воды Днепра. Освежающая прохлада обняла со всех сторон.

— Давай вон до того камыша! — крикнул мне, повеселев, Самойло.

— Ну, держись! — ответил я и отмахивая сажени, поплыл к зарослям чакана. Занятия спортивным плаванием не прошли даром. Я обошел своего односума на приличное расстояние и оказался у намеченной цели намного раньше. Один раз я оглянулся, чтобы посмотреть на Самойло, но не увидел его. Где-то, совсем рядом, плеснулась то ли большая рыба, то ли нырок ушел под воду. Я успел лишь разглядеть круги, идущие по воде. Выбравшись на небольшой островок, окруженный зарослями чакана, я откинулся на спину и закрыл глаза.

— Догоняй, Самойло! — крикнул я, подзадоривая своего товарища.

Снова, совсем рядом послышался плеск воды. Не открывая глаз, я произнес:

— Сейчас немного отдохнем и пойдем выполнять приказ куренного. Пристраивайся рядом.

До моего слуха донесся шелест камыша. Будто кто-то раздвигал его стебли. Солнечные лучи обильно поливали окрестности. Тишина и покой разлились вокруг, словно Днепр в половодье. Меня сморило. Я начал постепенно проваливаться в сон. Вдруг чья то рука коснулась моей головы. Так нежно, будто ветерок шевелил мои волосы. Может и вправду ветер? Но тут чьи-то губы прикоснулись к моим в жарком и страстном поцелуе. От неожиданности я вздрогнул. Что это? Точнее кто? Я силился открыть глаза, но веки не подымались.

— Не суетись, коханый! — тихий, сладострастный шепот коснулся моего уха — Расслабься, я все сделаю сама.

И тут меня словно захлестнуло вихрем страсти. Я чувствовал все наяву. Формы обнаженного женского тела: губы, ласкающие меня; трепетная грудь, которую сжимали мои ладони; руки, нежные, ласковые, блуждающие по моему телу. Все это наполнило меня желанием. Мгновение и вот я почувствовал как мы слились в одно целое и наши тела затанцевали в едином порыве. Стоны, сладостные, глубокие доносились до моего слуха. Я все пытался открыть глаза, чтобы увидеть с кем мне так хорошо, но мои веки словно были приклеены. Наши движения набирали оборот, словно в скачке, в бешеном ритме. Еще мгновение и момент кульминации, накрыл меня с головой. В мо. грудь будто иглы вонзились. Но больно не было. Наоборот. До сей поры я не испытывал ничего подобного. Было настолько приятно, что из моей груди тоже вырвался громкий стон.

— Сиромаха! Что с тобой! — вдруг в эту негу ворвался голос моего товарища — Открой глаза! Тебя трясет всего!

Я нехотя приоткрыл глаза, хотя если признаться, мне очень не хотелось возвращаться в действительность. Стоп. А где та дивчина, что была здесь, со мной. Я резко сел, озираясь по сторонам. Но тщетно. Никого. Кроме Самойло, никого не было рядом. Приснилось? Да нет! Все было так явственно! Так реально!.

— Я думал тебя горячка бьет! — заботливо произнес Самойло.

— Ты никого здесь не видел? — спросил я, не слушая слов своего товарища.

— А кому здесь быть? — ответил он вопросом на вопрос — Птицы да рыбы. Больше некому.

— Да нет. Я имею ввиду людей. Дивчину. — произнес я задумчиво.

— О-о-о, брате — сказал Самойло — Видимо тебе совсем плохо, раз девки мерещатся.

— Нет, мне хорошо, как никогда, — парировал я, оставаясь серьезным.

— А где ты так покарябался? — вдруг спросил мой товарищ, показывая мне на грудь.

Только сейчас я заметил на коже следы, как будто кто-то провел по ней ногтями, оставив несколько неглубоких царапин.

— Неужто и вправду все было? — спросил я мысленно сам себя — Как такое может быть? А где та, с которой мне было так хорошо?

— Не знаю, Самойло! — ответил я пространно.

— Слушай, — вдруг изменившимся голосом, прошептал мой товарищ — А не Мавка ли тебя приголубила?

— Что? — недоумевал я — Как Мавка?

Неподалеку вновь раздался громкий всплеск и над поверхностью реки мелькнул, отливая серебром, хвост большой рыбы. И тут же в моем сознании отпечатался голос:

— Си-ро-ма-ха-а-а! Коханый! Сделаю тебя за это колдуном!

По всей видимости, голос был слышан только мне. Самойло стоял совершенно безучастно.

— И впрямь Мавка была со мной! — я не знал радоваться или наоборот, печалиться от этого известия. На всякий случай я осенил себя крестным знамением и прошептал «Отче Наш…»

— Ты мой! — вновь донеслось до моего слуха.

— Ты слышал? — спросил я Самойло.

— Что слышал? Плеск? — ответил тот — То рыба играет. На хор вечерний вышла.

Я понял, что спрашивать нет смысла. По всей видимости, если это была действительно Мавка, голос ее мог слышать только я. Что же, посмотрим к чему приведет это случайное знакомство. По крайней мере, надежда на то, что я стану таким же характерником, как и мой предок, обрела видимые черты.

— Поплыли. — распорядился я — А то вечереет, а нам еще судна проверять.

Мы с Самойло, почти одновременно прыгнули в Днепр и в размашку поплыли к затону. Приведя в порядок чайки с дубками, благо работы там было не много, мы благополучно вернулись в крепость, доложив Атаману о выполненном приказе. После доклада, Самойло позвал меня на ночную охоту, но мне впервые не хотелось шататься по плавням, в поисках добычи. Из головы не выходила та история с Мавкой. Найдя укромное местечко у дальней смотровой башни, я предался своим мыслям. Перед глазами встал образ моего пращура — Ревы. Явственно, хотя я его ни разу не видел, да и не мог видеть. Мысли переплетались, связываясь в клубок. Я еще не понимал, как повлияет эта коротка связь с Мавкой на мою дальнейшую судьбу. Но я уже подошел к двери, за которой скрывалась тайна моего рода. Оставалось лишь найти ключ.

Глава 11

То видение, что предстало передо мной на островке, когда мы с Самойло плавали наперегонки, не давало мне покоя. Мысли о том, что это было: сон или все же явь, тревожили мое сознание. Но больше всего меня удивляло то, что я чувствовал постоянно какую-то невидимую связь с той Мавкой. Словно крепкая нить окутала мое сердце и тянула туда, где были владения этой обитательницы водного царства.

Ее голос, как горный ручей отдавался приятной мелодией в душе. А сказанные ею слова: «Быть тебе колдуном, казак!» я воспринимал вполне серьезно и даже надеялся на то, что они сбудутся. Но в то же время я осознавал, что вера в господа и связь с темными силами — далеко не лучший вариант.

Жизнь на Сечи шла своим чередом. Дни тянулись за днями, иной раз скучной, серой вереницей. Радовало лишь одно: куренной Атаман, как и обещал, приписал нас с Самойло в команду гармашей, а по иному — пушкарей. В регулярных учениях я находил отдушину, которая отбрасывала мое сознание от мыслей о Мавке. Всего в гармашской команде куреня было пятьдесят шесть казаков. С легкими фальконетами, затинными пищалями управлялись, как правило два-три казака (наводчик, заряжающий и подносчик). Гарматы потяжелее обслуживались уже расчетом из шести-восьми казаков. Иерархия среди нас, гармашской команды была проста. Канонир или гармаш — ключевой стрелок, который наводил орудие и поджигал запал. У него было несколько подпушкарных — помощники, которые чистили ствол банником, засыпали порох шуфлой и складывали ядра. И, наконец, подносчики — это те, кто обеспечивал доставку боеприпасов из возов и арб.

Командовал нами, входивший в состав войсковой старшины — главный пушкарь. Его, впрочем как и почти все должности в курене, включая Атамана, выбирали на Кругу. Главный куренной пушкарь ведал всеми боеприпасами, порохом и, соответственно, всей артиллерией куреня. Он почти постоянно находился в куренной пушкарне. А в ее арсенале насчитывалось несколько мортир, гармат и фальконет. Все это, изрыгающее смерть, хозяйство хранилось на пушкарне, которая довольно надежно охранялась. И даже нам, казакам состоящим в команде пушкарей, не дозволялось без особого распоряжения, приближаться к пушкарне.

Как самым молодым и не скопившим еще достаточного опыта в гармашном деле, нам с Самойло досталась служба по отливке и ремонту ядер. Мы старались изо всех сил. Ведь быть пушкарями — была наша обоюдная мечта. Довольно быстро мы освоили ремонт ядер и саму их отливку. Видя наши старания, главный гармаш, через некоторое время, приписал нас с Самойло в штат и мы гордо могли себя именовать штатными подпушкарными. Мечта наша, можно сказать, исполнилась, хотя только наполовину. Все же нам с Самойло хотелось стать, ни много ни мало, канонирами — настоящими гармашами. Чтобы самим наводить орудие и стрелять из него. Изо дня в день нас муштровали до седьмого пота. И в этом была своя цель.

Во время военной кампании, каждый казак из расчета, знал и свое место и свои обязанности, отработанные до автоматизма. В этом, как говорил наш командир — главный куренной гармаш — состоял успех всей кампании.Занятия здорово отвлекали от посторонних мыслей. Я полностью уходил в изучение нового для меня дела. Самойло не отставал от меня. У нас с ним даже получалось что-то вроде соревнования. Каждый из нас старался доказать друг другу, что он лучший. А главное, что именно он, первым из нас двоих, станет гармашем. Мы даже напросились вдвоем в расчет двух тяжелых мортир, на обслуживании которых состояло по восемь казаков. Наше дружеское, с Самойло, соперничество постепенно передалось и обоим расчетам. Обе команды, в которой соответственно было по восемь человек, старались быть лучше не только в учебе, но и после занятий. Атаман Рева не противился этому, даже наоборот, подбадривал и напутствовал оба расчета, находя здоровую конкуренцию внутри куренного войска довольно полезной для поднятия духа. Со временем я даже начал забывать о Мавке и ее словах, но она сама, будто видя меня изнутри, напомнила о себе.

После очередного напряженного дня, мы с Самойло, натаскавшись тяжелых ядер, кое-как доползли до своей хаты и без сил рухнув на тапчаны, тут же уснули. Мой сон был крепок. Но малая нужда вынудила меня встать и «сходить до витру».

Вернувшись, я скорее, чтобы не разогнать сон, упал на тапчан и постарался заснуть. Вроде бы получилось, но тут я услышал знакомый мне уже голос:

— Ну что, красавчик? Вспоминал обо мне?

Я вздрогнул. Чья то рука легла на мой лоб, а губы, холодные, но мягкие коснулись моих губ. Руки, такие же холодные, обвили мои плечи, а ноги, крепко сжали мои бедра. Я подался слегка назад. Попытка освободиться от объятий, была тщетной.

— Куда же ты, казак? Али не хорошо тебе было со мной первый раз?

Голос шел из темноты и был похож на журчание горной речки.

— Кто ты? — только и смог выдавить я из себя, хотя осознавал, что это она — Мавка.

— Кто я? — голос прозвучал над самым ухом — Та, которую ты никогда не сможешь забыть! Та, что может сделать тебя могущественным или наоборот!

— О чем ты? — голос мой дрожал. Я чувствовал озноб от холодного дыхания Мавки.

— А ты не догадываешься, красавчик?! — произнесла ведьма, скидывая с себя белую, длинную рубаху. Ее обнаженное тело, казалось синевато-зеленым в свете луны. Странным образом ночное светило освещало только ее.

В следующий момент Мавка притянула мою голову к себе и я невольно уткнулся в ее торчащие груди.

— Все еще не понимаешь? — зашептала она, словно змея — Ты понравился мне. И из моих объятий не так просто выбраться! Тут ведьма оттолкнула меня с силой назад, так что я опрокинулся на спину. Стянув с меня шаровары, она с каким-то остервенением уселась на меня и замерев на мгновение, начала двигаться в каком-то совершенно диком танце. Вопреки моему желанию оттолкнуть ее, ведьма с силой сжала мои бедра и уперлась холодными руками в мою грудь.

— Ну же, казак! Покажи что ты можешь. Как в прошлый раз! — голос сливался в единый звук, похожий на шелест листьев. — И я сделаю тебя непобедимым.

Надо сказать, что от близости обнаженной женщины, не смотря на то, что от нее исходил холод, во мне взыграло желание. Попытки сопротивляться тому, что происходило между нами, были быстро сломлены одним лишь взглядом Мавки.

Она владела моим разумом полностью. Не имея сил боле сопротивляться, я, вопреки своей воли, овладел ею. Она скакала на мне, как будто неслась галопом на коне. Мысли мои путались, склеивая сознание. Я не понимал явь это или сон. Ее груди, с твердыми сосками, покачивались в такт ее движений. Желание прикоснуться к ним руками, пресекалось тут же. Мавка просто ловила мои ладони руками и прижимала их к тапчану. Весь этот дикий танец продолжался неимоверно долго. Я чувствовал, что из меня выходит какая-то невидимая энергия. Моя воля была как бы сломлена. Наконец, ведьма громко застонала и выгнулась в спине назад. Ее затрясло, как будто к ней подключили ток. Затем она также резко наклонилась ко мне и впилась своими губами в мои. Странно, но теперь и ее губы и ее тело были теплыми. Я хотел обнять ее, но она тут же вскочила, отстранив мои руки.

— Какой ты смелый, казак! Мавку обнять захотел?! — голос звучал, будто сухое дерево скрипело под порывом ветра. — Только тогда, когда я захочу этого!

Ведьма живо накинула на себя рубаху. Лунный луч осветил ее спину. Я вздрогнул от увиденного. Ее спина… Точнее спины, как таковой не было. На ее месте зияла черная рваная рана. Словно позвоночник был вырван. Мавка заметила мое замешательство:

— Что, страшно? — спросила она, делая шаг ко мне. Я приготовился защищаться, инстинктивно шаря рукой под тапчаном, в поисках сабли.

— Не бойся, красавчик! Или как ваши казаки говорят — не лякайся! — произнесла Мавка. — Ты теперь мой. На вот, лучше, выпей.

В руках ведьмы вдруг оказалась чарка с зеленоватой жидкостью. Она протянула ее мне. Я машинально взял чарку, не осознавая для чего.

— Пей! — почти приказала Мавка и тут же смягчилась — Выпей до дна. Это мой подарок тебе.Я поднес чарку к губам. От жидкости, что плавала в ней, ну удивление приятно пахло. Я уловил запах чабреца и мяты. На вкус это зелье было совершенно другим, чем исходивший от него аромат. Я опрокинул в себя всю чарку залпом и тут же проглотил.

— Вот и молодец, казак! — произнесла Мавка. — Теперь ты такой же как и твой предок!

— Какой такой же? — невнятно пробормотал я. Толи от зелья, толи от мавкиных поцелуев, у меня слегка шумело в голове.

— Узнаешь, в свое время! — приложив палец к моим губам, сказала ведьма. — А теперь спи, отдыхай.

— А почему у тебя… — хотел я было спросить про спину у Мавки, но тут за окном раздалось громкое: «Ку-ка-ре-ку-у-у!»

Мавка охнула и исчезла. В голове моей закружилось, завертелось и я провалился в глубокий сон.

— Сиромаха! — откуда-то издалека послышался голос Самойло. — Харе спать!

Я попытался отмахнуться от голоса, как от назойливой мухи. Но тут же снова, уже над самым ухом прозвучало громкое:

— Сиромаха! Подъем! Не то помогу.

Я почувствовал, как рогожа, которая служила мне одеялом, слетела с меня.

— Вот те раз! А ты чего без шаровар?! — удивленно воскликнул Самойло.

Я быстро сел на тапчане и с силой вырвал из рук односума рогожу, прикрываясь ею. Значит это был не сон?! И Мавка действительно приходила.

— Вставай! К пушкарне пора! — наклонившись ко мне также громко произнес Самойло. И тут же удивленно спросил. — От тебя мятой пахнет, что ли?

— Пахнет? Не знаю, не ел я мяты. — нехотя ответил я, натягивая под рогожей шаровары. Снятые шаровары, запах мяты. Неужто и вправду я был с этой ведьмой?! И что за подарок она мне сделала? «Узнаешь в свое время!» — прозвучали в голове ее слова так явно, как будто она была сейчас рядом.

— Пошли к пушкарне, раз надо! — вскочив с тапчана и толкнув Самойло, крикнул я.

И тут же замер на месте. В голове снова зашумело и где-то внутри меня я явственной услышал голос Мавки: «Не торопись, казак! Все будет!»

— Странный ты какой-то сегодня! — отозвался мой односум. — По какой причине?

Его слова вернули меня в реальность.

— Узнаешь в свое время! — повторил я слова ночной гости, не осознавая до конца, радоваться ее визиту или наоборот.Разгоняя остатки сна мы с Самойло припустили наперегонки и почти одновременно добежали до пушкарни.

— Долго спите! — встретил нас сердито куренной гармаш.

— Так раньше обычного сегодня подняли! — попытался я оправдаться.

— Слыхали, братове?! — обернувшись к стоящим позади него казакам, произнес гармаш. — Этим двоим особое приглашение нужно было присылать.

— Як те байбаки, шо побайбачить любят! — крикнул кто-то из казаков. Остальные поддержали громогласным хохотом.

Оказывается, что оба расчета в полном составе уже собрались. Ждали только нас. Странно, обычно учения проходили после утренней трапезы и каждый из расчетов обеих гармат, занимался отдельно. Сегодня же казаки из обоих расчетов, включая и куренного гармаша, стояли вместе. Случилось что-то, о чем мы с Самойло не знали? Война? Да нет. Не слышно звука тулумбасов, да и в курене тихо как-то.

— Ну шо буркалы вылупил?! — спросил меня куренной гармаш. — Не будет сегодня занятий! Другая задумка на нас у Атамана.

— Неужто в поход идем?! — поинтересовался Самойло.

— Угу! — буркнул гармаш. — Всем гамузом до витру!

— Ха-ха-ха! — вновь разразились казаки смехом на шутку старшего.

— Да я серьезно интересуюсь. — обиделся слегка Самойло.

— Так и я тебе объясняю, дурню, шо все серьезно. — непонятно ответил куренной гармаш. — На охоту идем. А кто слякается, острахнется, тот, стало быть до витру в шаровары и сходит.

— А на кого идем то? — спросил я.

— О, Сиромаха! — задумчиво протянул один из казаков из нашего расчета. — Тебе лучше не знать. А то прям сейчас в штаны то и нассышь.

— На Мавку! — поддержал другой.

Десяток луженых глоток вновь окатили небольшой майданчик перед пушкарней громким смехом.

— Да ну вас! — махнул я в сердцах. Подшучивали более старшие казаки над молодыми постоянно и находили в этом особенный смысл, обозначая тем самым иерархию, негласно присутствующую во всем курене. — Нашлись здесь деды.

Последние слова я буркнул себе под нос, имея ввиду под «дедами» старослужащих в армии того времени, откуда меня перенесло сюда. Но тут же сознание прорезала мысль. «На Мавку?!» Не может быть! Как пить дать, издеваются надо мной. Далась им эта ведьма. Одновременно я почувствовал внутри себя какое-то странное движение. Как будто мои мышцы разрывались изнутри. Но боли не было, было лишь ощущение, что меня распирает. Я машинально схватился за руки, коснулся ног — все было на месте.

— Шо, Сиромаха! Уже ссышь?! — спросил с издевкой куренной гармаш, под одобрительный гогот казаков.

— Не дождешься! — ответил я глядя ему в глаза. — Меня Мавка обнимала, неужто я охоты испугаюсь?!

— Ты это, хлопец, — вдруг посерьезнел гармаш. — Не шибко то с нечистой силой жартуй.

— Да я так… — понимая, что сболтнул лишнего, произнес я.

— Все, харе, казаки! — скомандовал куренной гармаш. — Гайда! Задержались шибко! Медведь ждать не будет!

Казаки, взяв каждый свое оружие, направились вслед за гармашом.

— Слыхал? — подтолкнул меня в бок Самойло. — На медведя идем! Ох и славная охота получится!

— Ага! Если в штаны не нассым! — постарался я отшутиться, но вышло коряво.

Мой односум внимательно глянул на меня и на секунду задумавшись, спросил:

— Слухай, а ты правду за Мавку то размовлял?

— Тебе в подробностях рассказать? — подмигнул я в ответ. Странным образом, но имя «Мавка» не вызывало у меня теперь ни тревоги ни, тем более страха. Наоборот, оно казалось мне каким-то близким, чуть ли не родным. Да и все то, что произошло ночью, я воспринимал как само собой разумеющееся.

— Твои шаровары… — начал было Самойло. — И разговоры во сне… Значит это была она?

— В свое время узнаешь! — оборвал я расспрос друга. — Не отвлекайся. На медведя же идем.

— Как знаешь! — ответил односум и слегка прибавил шаг, догоняя основную группу казаков.

— Да ладно, не обижайся! — припустил я за Самойло. — Я еще сам не разобрался во всем этом. Самому нужно многое понять. Одно могу сказать, что без Мавки и ее чар здесь не обошлось.

— Ты смотри, аккуратно! — предупредил мой товарищ. — Все же нечистая сила, какой бы красивой она не была. С ней водиться, все равно, что душу анчибелу продать.- Ох уж и анчибелу! — возразил я. — Все будет пучком!

— Чем? — не понял Самойло. — Каким пучком? Сена?

— А ну цыц там! — сердито отозвался куренной гармаш. — Трындят, как два балабола! Всю живность распугаете!

Мы с Самойло примолкли, к тому же впереди показались невысокие горы и лесок. Именно там видели на прошлой неделе медведя наши казаки, сидевшие в секрете. Медвежатину мне еще не приходилось пробовать. Сечевики говорили, что мясо довольно сытное. Его, в основном заготавливали впрок, на зиму, чтобы в холодное время, когда дел на Сечи было мало и заняться практически было нечем, готовить из него жирный, богатый белком, кулеш. Тем самым сохраняя силу и мощь.

— Теперь всем тихо! — почти шепотом сказал куренной гармаш. — Ходить до мене разом!

Гармаш показал соответствующий жест, махнув рукой. Мы подошли, встав в некое подобие круга.

— Ты, ты и ты! — указывая рукой на казаков, произнес гармаш — Разложите приманку у той скалы!

— Вы четверо. — распорядился далее наш старший — Идете в засаду справа. Вы, впятером, слева. Остальные за мной.

— А мы? — зачем-то спросил Самойло.

Гармаш как-то зло глянул на моего друга, но ничего не ответил. Это означало, что мы тоже входим в ту группу, которую старший назвал «остальные». Я слегкаподтолкнул моего односума:

— Не лезь на рожон и не задавай лишних вопросов — успел я шепнуть ему. Казаки рассредоточились, как указал старший. Наша группа должна была залечь недалеко от входа в логово медведя, которое представляло собой небольшую пещеру в скале. Хотя это было лишь предположение. Никто очно не знал где это логово. Те казаки, что сидели неделю назад здесь в секрете, лишь видели, как медведь, тащил в своей пасти половину туши косули. Проследить за тем, куда пошел этот косолапый хищник, естественно никто не решился. Но после, обходя территорию вокруг скалы, казаки обнаружили эту самую пещеру. Вот и предположили, что это и есть логово медведя.

Трое казаков, которые были посланы разложить приманку, вернулись и жестом показали, что все в порядке. Гармаш махнул рукой, указывая нам прилечь и затаиться. Мы с Самойло и еще тремя казаками укрылись за невысоким валуном.

Отсюда был хорошо виден вход в пещеру. Мы замерли. На наше счастье ветер шел со стороны скалы. Это давало нам шанс, что хищник не почует нашего запаха.

Тишина резала слух. Время потекло, словно течение реки на равнине. Прошло всего несколько минут, а мне показалось, что мы сидим уже здесь пару часов. Мысли расползались по мему сознанию. Я закрыл глаза. Снова всплыл образ

Мавки. Тут же явственно вспомнилось все то, что произошло ночью. Я вновь почувствовал на себе холодное дыхание речной ведьмы. Но опять же, на удивление, это не отталкивало меня, а наоборот, было даже приятно. Неужели я дошел до того, что близость с нежитью, стал считать удовольствием?! Или это все же колдовство Мавки?! Я совершенно запутался в своих домыслах. А что она имела ввиду, когда говорила о подарке?! Когда я получу его?! Или это просто слова? Я гнал от себя эти мысли, но они накатывали вновь и вновь, волнами, захватывая мой разум и наполняя его видением, в котором была она — Мавка из моего сна. Голая, смеющаяся, страстная.

— Что, казак, думаешь обо мне? — прозвучал внутри меня голос. — Значит тебе понравилась ночь со мной, Сиромаха?!

Я не ответил. Тут голос Мавки перешел в нечеловеческий рык. Будто бы волк терзал добычу.

— Сиромаха! — прорычал голос и я почувствовал легкий толчок. — Эй!

Я открыл глаза и тут же получил тычок в бок. Это был один из казаков, что сидел с нами в засаде.

— Чего?! — недовольно спросил я полушепотом.

— Т-с-с! — поднес указательный палец к губам казак и мотнул головой в сторону пещеры. Машинально посмотрев в ту сторону, я тут же отпрянул вновь за валун. У входа в пещеру стоял медведь и, рыча, отрывал от разбросанных частей свиной туши, куски. Хруст разламываемых костей, отчетливо доносился до моего слуха. Я посмотрел в ту сторону, где сидел с казаками куренной гармаш. Он сделал нам знак рукой, мол как пойдут загонщики, сразу выскакивайте им на подмогу. Так было оговорено заранее, поэтому молчаливые жесты старшего были вполне понятны. Я кивнул в ответ головой: «Понятно!»

— Гармаш сказал, чтобы мы выходили из засады, как только пойдут загонщики. — выпалил я скороговоркой шепотом.

И тут же, как будто слыша мои слова, появились казаки, сидевшие в засаде справа и слева от пещеры. Они двигались навстречу друг другу, громко улюлюкая. Медведь отреагировал моментально. Бросив мясо он гортанно заревел, пытаясь встать на дыбы. — Пошли! — крикнул казак, что толкал меня и тут же сам заулюлюкал, заходя медведю в бок.

Хищник на секунду опешил, осматриваясь по сторонам. Видимо не ожидал, что попадет в окружение. Решив дорого продать свою жизнь, медведь резко поднялся на задние лапы и нагло попер в нашу сторону. Я машинально остановился и

придержал рукой, шедшего рядом со мной Самойло. Оба казака, что сидели в засаде с нами, слегка замешкались, что было роковой ошибкой для них. Медведь неожиданно опустился на все четыре лапы и в два прыжка очутился рядом с казаками. Все произошло внезапно. Хищник поднял свою тяжелую, когтистую лапу и опустил ее на голову казака, что стоял ближе к нему. Послышался хруст ломаемых костей. Голова у казака вывернулась назад и как-то неестественно повисла в бок. Смерть была мгновенной. Тело его с глухим звуком упало на землю.

Второй казак, что сидел за валуном рядом со мной, попытался убежать, но хищник оказался ловчее. Он просто повел лапой, задевая ноги несчастного. Казак кубарем покатился на землю. Остальное для медведя, было делом телом техники. Он подскочил к лежащему на земле и открыв пасть, сомкнул челюсти на его шее. Тут же брызнула кровь из, прокушенной острыми зубами, артерии. Казак в ужасе закричал. Медведь рванул зубами в сторону, отрывая половину шеи нашего собрата. Казак затих. Хищник, опьяненный свежей кровью, накинулся на мертвое тело казака, разрывая зубами и когтями одежду вместе с мышцами.

Со всех сторон спешили казаки на помощь. Кто-то бросал копье, кто-то стрелял из ружья. Но медведю, было все ни по чем. Он словно не чувствовал ни боли, ни влетающих в его шкуру пуль. От увиденного мною овладела ярость. Да-да. Не страх, не боязнь, а именно ярость. Мне показалось, что я сейчас смогу выйти один на один с этим чудищем и запросто свернуть ему шею.

Громко крикнув, я прыгнул вперед, выставляя обе руки вверх. Медведь уставился на меня. Глаза у него налились бешенством, из приоткрытой пасти, стекала каплями кровь, на нижнем клыке висел кусок мыса, вырванного из шеи казака. Но мен это не остановило. Какая-то внутренняя, незримая сила толкала меня вперед. Я снова заорал и тут случилось невероятное: этот огромный хищник сделал несколько шагов назад. Я настойчиво шел вперед, вытянув руки. До медведя оставалось всего пару метров. Я уже чувствовал вонь, исходившую из его раскрытой пасти. Он отступал назад, я шел на него. И меня такой расклад почему-то совершенно не удивлял. Так продолжалось до того момента, пока он не ткнулся задом в скалу. Видимо, звериный инстинкт оказался сильнее. Медведь поднялся на задние лапы, оскалил пасть, готовый броситься на меня. Снова во мне взыграла неведомая сила, толкнувшая меня вперед. Без страха, я сделал прыжок и со всей силы воткнул, зажатый в правой руке кинжал, в тело хищника. Удар пришелся в грудную клетку, рядом с сердцем. Медведь глухо зарычал, размахивая когтистыми передними лапами и начал понемногу оседать на задние. Тут в моей голове снова, как и тогда, после ночи с Мавкой, зашумело, в глазах потемнело, больше я ничего не помню.

Очнулся я от того, что кто-то меня теребил за плечи. Я приоткрыл глаза.

— Ну слава Богу! — куренной гармаш смотрел на меня, стоя над моей головой. Рядом со мной сидел Самойло.

— Что случилось? — только и смог я произнести.

— Он еще спрашивает?! — произнес гармаш. — Это ты нам скажи, что случилось? Как ты один вышел на медведя и завалил его?!

— Как один?! — вновь удивился я. — А вы чего же?

— Мы? — переспросил старший. — Мы шага сделать не могли, будто в землю вросли.

Будто какая-то невидимая сила держала нас на месте. Только и могли смотреть, как ты с медведем справился. Я присел, осмотрелся. Туша медведя лежала совсем рядом. Казаки стояли вокруг меня и смотрели как на невидимую зверушку. Чуть поодаль, лежали два мертвых тела — те самые казаки, которым сегодня не повезло.

— Ничего не помню, братове. — ответил я.

— Так уж и ничего? — спросил Самойло. — Рычал громче медведя, пер на него без страха и даже когда его мертвая туша упала на тебя, с тобой ничего не случилось.

— Я правда не знаю как это вышло! — крикнул я, ловя себя на мысли, что если то, о чем говорят казаки, произошло в действительности, значит не обманула Мавка. Это и был ее подарок. Сверхсила?! Но как ею распоряжаться?! Что еще таится в ее подарке?! Чего мне ожидать?

— Разберемся, хлопче! — сказал куренной гармаш. — Когда время будет. А пока нужно тела казаков наших земле придать. Не гоже их с собой тащить. Да и не осилим. Пусть лежат на месте последней своей битвы.

Могилу выкопали дружно и быстро. Обоих казаков положили рядом. Куренной гармаш, на правах старшего, прочитал надлежащую молитву и мы также быстро забросали могилу землей, оставив лишь небольшой холм.

Тушу медведя разделали на четыре части. Припасенными заранее веревками, связали так, чтобы удобнее было тащить каждый из кусков и отправились в обратный путь. К позднему вечеру мы добрались до крепости.

— Мясо в ледник и всем спать! — распорядился, встретивший нас куренной Атаман и тут же спросил. — А где еще двое?

Мы молча стянули с голов шапки.

Рева все понял без слов:

— Царствие Небесное. Добрые были казаки.

Мы дружно перекрестились.

— Все, по хатам! Почивать! — скомандовал Рева, когда мы стаскали мясо в ледник. — Завтра поговорим.

Наскоро смыв с себя остатки крови и грязи, мы с Самойло повалились на свои тапчаны. На удивление мне не спалось. Я чувствовал, что и Самойло тоже не спал. Сквозь темноту хаты я ощущал на себе его взгляд и немой вопрос. Но говорить не хотелось. Мне самому нужно было вначале разобраться с этим мавкиным подарком. Нужно было осмыслить все что произошло и главное — понять — каким образом во мне рождается эта неимоверная сила, что способна завалить такого страшного хищника.

Провалявшись на тапчане, ворочаясь с боку на бок, мне так и не удалось заснуть. До рассвета было еще далеко. Я потихоньку встал и вышел из хаты. Мне даже не было интересно, спит Самойло или нет. Но, на всякий случай, я постоял немного у входной двери в хату, чтобы увидеть, будет за мной «хвост» или нет. Все было спокойно. Знакомой мне уже дорогой я направился к потайному ходу и вскоре стоял за крепостной стеной. Луна светила ярко, хотя и не было полнолуния. Где на ощупь, где полагаясь на чуйку, я пробрался к дубку — небольшой лодке, которую мыс Самойло прятали в зарослях чакана. Я не знал куда меня влекло. Руки машинально гребли веслами. Через, примерно полчаса, я причалил у того островка, где был похоронен еще один Рева — мой дальний предок. Только очутившись на этом островке, я осознал, куда привели меня мои мысли.

Выбравшись из дубка, я прошел по узкой тропинке к могиле моего пращура. Усевшись прям на землю, я просто сидел и смотрел в темноту. Мысли путались без цели. Наконец, я устал, мои глаза начинали слипаться. Я опрокинулся на спину и через несколько минут отправился в царство Морфея.

— Ну что, Сиромаха?! — вдруг раздался голос. Он показался мне до боли знакомым. Так говорил мой дед. Интонация, тембр — все это было точь-в-точь похожим. — Теперь ты один из нас!

— Кого, вас? — спросил я в ответ, все еще не осознавая с кем говорю.

— Нас, казаков-характерников! — последовал ответ.

— А кто ты? Я не вижу тебя!

— Здесь я! — прозвучал голос и тут я увидел человека. Это был казак. Одетый, как и полагается, в шаровары, свободную рубаху, подпоясанную широким кушаком, на голове длинный оселедец, заткнутый за ухо, усы длинные, «подковой». Лицо я не видел, он было, словно в тумане. Я посмотрел вниз и похолодел. Рядом с казаком стоял большой волк. Тот самый, которого я убил на подходе к Сечи. Но странно, голова была на месте, хотя морда его, как и лицо казака, была скрыта облаком тумана.

— Кто ты…вы? — мой голос предательски дрожал.

— А ты не узнаешь, потомок? — усмехнувшись спросил казак. — Я твой пращур. А это…- тут казак махнул рукой на волка — Волк, которого ты убил собственной рукой.

— Так вы оба не живые?!

— Это как посмотреть! — отозвался пращур. Для кого и живые. Нет в мире земном ничего вечного. Только нечисть одна со смертью не якшается и потому ее не знает.

— А как ты здесь оказался? — задал я вновь вопрос.

— Узнаешь в свое время. Не сейчас. — ответил пращур. — Сейчас нам нужно уходить. Земной воздух тяжел для нас.

Видение исчезло также внезапно, как и появилось. Я вздрогнул то ли от волнения, то ли от холода и открыл глаза. Уже светало. Нужно было возвращаться в Сечь, пока меня не хватились. Окунув голову в прохладную воду Днепра и разогнав остатки сна, я впрыгнул в дубок и изо всех сил стал грести, правя к крепости.

Глава 12

Яркий диск солнца, слепя глаза, медленно встает над Дикой степью нехотя, заливая бескрайнее море ковыля расплавленным багрянцем. Насыщенный запахами воздух еще прохладен, но от земли уже тянет сухим, жарким дыханием полудня. Оводы с тяжелым гудением рассекают воздух, в поисках очередной жертвы. Никто не должен уйти от расправы. Насекомые беспощадны. Они не разбирают человек это или животное. Запах пота — вот что играет роль в их первобытных инстинктах.

По старому шляху, что змеится между балками и редкими, заросшими бурьяном курганами — древними могилами скифских царей и знатных воинов, — движется богатый обоз.

Это не купеческий караван с тканями и пряностями; и не чумацкий обоз с солью, хотя сундуки на телегах весят больше иного пушечного обоза. Это польское великое посольство, направляющееся из Варшавы через Подолию прямиком в Запорожскую Сечь для ведения тяжелых переговоров.

Первая телега скрипит несмазанными осями так громко, что кажется, этот звук слышен за версту. Она идет порожней — это закон безопасного пути по землям Войска Запорожского. Главная ценность едет в середине колонны, скрытая от случайной стрелы или пули лихого человека. Колеса высоких, крытых арб окованы тяжелым железом, а сами повозки напоминают маленькие крепости на деревянных осях. Их борта усилены дубовыми щитами, способными выдержать не только скользящий удар татарской сабли, но и прямое попадание каленых наконечников стрел. Внутри, среди горы пуховых перин, дорожных сундучков из тисненой кожи и резных ларцов, аккуратно уложены королевские дары: литые серебряные братины, парча, тяжелая золотая цепь для кошевого атамана и бархатные знамена с белым орлом.

Но истинное золото посольства спрятано в простом холщовом бауле у ног сурового пожилого рейтара — там лежат мешочки с цехинами, талерами и золотыми дукатами. Деньги нужны здесь не для торговли. В Сечи золотом покупают лояльность, наем казаков и право голоса на войсковой раде. Рядом с деньгами, переложенные вощеным полотном, хранятся свитки с витиеватой латинской вязью — условия мира, которые Речь Посполитая готова предложить вольному воинству, лишь бы те перестали тревожить южные границы короны.

По бокам колоны едут знатные поляки — богатые шляхтичи. Это не придворные франты в кружевах, которых можно встретить на варшавском плацу. Это тертые жизнью пограничные магнаты и их надворная челядь, среди которой тоже было немало шляхтичей, но обедневших, разорившихся по разным причинам. Воинская выправка выдает в них бывалых «рацей». Не удивительно, если среди этого посольского поезда скрывается поручик — старший боевой офицер крылатых гусар, выполняющий поручение ротмистра, как обычно занятого государственного делами и отправившего в далекое и опасное посольство своего заместителя вместо себя. В пыли, создаваемой плотной колонной всадников, не разобрать. И где поручик, там должен быть и наместник — его прямой заместитель, один из младших командиров. Плотно окруженные товарищами — полноправными воинами-шляхтичами и пахоликами — рядовыми воинами из бедной шляхты, они особо не выделялись среди остальных воинов. На всех всадниках жупаны из плотного английского сукна, под которыми тускло поблескивают кольчатые панцири байданы. Сапоги из мягкой кордовской кожи стянуты выше колен, чтобы удобнее было держаться в высоком седле.

Лица поляков обожжены солнцем до цвета старой меди, но взгляды не лишены высокомерия и надменности. Уверенно и цепко каждый воин осматривает окрестности вокруг. Хотя, здесь, посреди пыльного тракта, где до ближайшего гарнизона Короны несколько дней пути, родословная ничего не значит. Дворянская честь не позволит скрыться за спинами своих подчиненных. Наоборот, каждый из них, будучи воином не робкого десятка, будет стремиться одним из первых напасть на противника, если ситуация того потребует. Но перед лицом меткого мушкета или разящего, острого копья, никто не собирается погибать, теряя лицо, ибо все знают, что для любого шляхтича, пусть даже и обедневшего, честь и достоинство превыше всего. Смерть в поле, в бою не бывает не достойной. И бойтесь те, кто осмелится напасть на польский обоз! Волна смердов может разбиться о неприступный отряд тяжелой конницы, пусть всадники и переодеты в дорожные одежды купцов. Пусть враг не надеется на легкую победу. У многих всадников под локтем длинные пики. И надёжность читается в каждом их жесте: слишком уверенно они держат поводья левой рукой, оставляя правую свободной у эфеса корабелы или палаша. Всадники молча переглядываются со своими товарищами при малейшем шорохе в ковыле. Высота его позволяет скрыться в нем человеку во весь рост. Впереди головного отряда рыскают легкие всадники-товмачи — разведчики, выискивающие следы.

Особняком, ловя дорожную пыль рясой, трусит на низкорослой гнедой лошадке дьякон-писчик. Его лицо аскетично и бледно, длинные пальцы перепачканы чернилами. Божий человек старается не открывать рот, но когда ему не удается сдержать зевоту, куцая лошадка, каждый раз спотыкается, чувствуя перемешенный запах чеснока и медовухи.

— Грешен, — бормочет писарь и истово крестится, вспоминая грехи. После вчерашнего вечера голова тяжела, а глаза, по-предательски красные, не хотят часто открываться.

В переметных сумах дьякона, рядом с требником и походным складнем, лежит его главное оружие — гусиное перо, пузырек с густым соком дубовых орешков и стопка плотной голландской бумаги.

Его задача — слушать каждое слово, которое будет произнесено в курене кошевого Атамана. Каждое обещание гетмана, каждый вздох атаманской старшины он должен запечатлеть на бумаге. Слово, сказанное в степи, исчезает вместе с ветром, а написанная буква остается вечным долгом или даже смертным приговором. Писчик знает цену своим записям: одна вовремя переправленная в Варшаву грамота может стоить дороже всего серебра, что звенит сейчас в обитом железом сундуке.

Дьякона сопровождает молодой казак. Атаманская честь и дерзость Дикого поля воплощены в фигуре юноши, скачущего чуть впереди обоза. Ему едва ли исполнилось семнадцать зим, но плечи его уже широки, а взгляд неподвижен и тяжел, как у старого волка. За спиной у него — дорогой турецкий ятаган, добытый в бою, а в руках он сжимает высокое древко. На самом верху развевается малиновая хоругвь Войска Запорожского. Золотым шнуром на ней вышит образ Архистратига Михаила, разящего копьем змия, а ниже — белый череп на черном фоне, «адамова голова». Этот символ означает, что казаки презирают смерть и пришли сюда говорить с королем с позиции силы, уже будучи мертвыми для этого суетного мира.

Конь под казаком — настоящий боевой скакун, косящий умным фиолетовым глазом на храпящих польских жеребцов. Юноша не гарцует, не красуется. Он сидит в седле монолитно, сливаясь с животным в единое целое. Для польского посла этот мальчишка с хоругвей — главный раздражитель и одновременно главная гарантия безопасности. Раздражитель — потому что вид вольного православного воина напоминает о том, кто на этих землях хозяин. Гарантия — потому что пока эта хоругвь реет над колонной, ни один реестровый казак, ни один сечевик не поднимет руку на посольство. Убийство парламентера под знаменем атамана — тягчайший грех, который смывается в Сечи только кровью всей виновной станицы.

Шлях ведет их прямо к крепости. Запах дорожной пыли смешивается с терпким ароматом полыни и далеким дымком костров. Скоро покажутся высокие камышовые крыши паланок, частоколы, ощетинившиеся заточенными бревнами, и сама Хортица. Там уже точно кончится власть Речи Посполитой и начнется территория, где законы пишутся острием шашки, а скрепляются честным словом. Богатый обоз въезжает в эту зону тени, и молодой казак с силой втыкает древко хоругви в сухую землю, останавливая движение. Дальше поляки пойдут пешком, оставив коней и гордыню на попечение своих проводников. Степь принимает их вызов.

— Самойло! Сиромаха! — крикнул куренной Атаман. Мы, еще минуту назад, спорившие о том, что лучше сабля или ятаган, довольно азартно, умолкли враз и тут же подбежали к Реве.

— Орете оба так, что все зверье в лесах попряталось! — пожурил нас Атаман.

— Да это мы так… — попытался оправдаться Самойло, но был прерван Ревой.

— Не в бирюльки играем! Слухайте лучше что сделать надлежит. — приказным тоном произнес куренной. — Наш старший коваль еще третьего дня уехал в кузню, в село. А он сейчас здесь нужен. Берите коней и гайсайте до того села, коваля поторопите. Если отнекиваться будет, то скажите, мол кошевой Атаман лично распорядился.

— Добре. — в один голос произнесли мы и поплелись к конюшне.

— Вот влипли! — недовольно пробурчал Самойло, когда мы оба отошли на приличное расстояние.

— Ага! — толкнул я слегка в плечо друга. — А я думал тебе в охотку в такую жару переться по степи.

— Так же как и тебе. — буркнул в ответ Самойло.

— Ладно, не журись! — отозвался я. — Быстрее сядем, быстрее выйдем.

— Куда сядем? Откуда выйдем? — недоуменно спросил Самойло.

До меня снова дошло, что нужно заканчивать произносить поговорки, смысл которых мог понять лишь человек того времени, откуда меня занесло сюда.

— Чем быстрее сядем в седло, тем скорее… Ну ты и сам понял. — отмахнулся я, довольный тем, что так быстро удалось выкрутиться.

Оседлав коней, мы с Самойло выехали через ворота крепости и направились к шляху, ведущему в то село, где гостил наш коваль. Кони шли шагом, не торопясь. Солнце припекало, мерная трескотня кузнечиков в ковыле, успокаивала. Все это было так умиротворенно, что я не заметил, как за кемарил.

— Эй, Сиромаха! — почувствовал я легкий толчок в спину и вмиг очнулся от дремы. — Спишь, что ли?

— Почему сразу «спишь»? — возразил я. — Задумался. Чего тебе?

— Мавка что ли твоя привиделась снова? — спросил в шутку односум.

— Никто мне не привиделся! — отмахнулся я.

— А расскажи, как это…

— Чего «это»? — не понял я намека Самойло.

— Ну того…с Мавкой кувыркаться. — несмело спросил мой товарищ. — Как она? Горяча?

— Холодна. — передразнил я.

— Ну расскажи, чего тебе стоит! — канючил Самойло. — У тебя вон, было, а у меня еще нет. Ни с девкой, ни с…

— Будет еще. — не дал я договорить другу. — А я и сам не знаю, было то явь или мираж.

— Да ладно тебе! — не унимался Самойло. — На тебе ж шаровар не было.

— И что дальше? — ответил я резко. Меня начинала слегка нервировать дотошность односума. — Лучше смотри на дорогу, а то собьёмся и не туда выйдем.

На мое счастье Самойло замолчал. А я, видимо, снова задремал, потому что голос моего односума прозвучал будто из густой пелены тумана.

— Сиромаха, снова заснул, что ли? — возбужденно шепчет Самойло. — Гляди!

Открыв глаза, я посмотрел в ту сторону, куда указывал мой друг. Примерно в верстах двух от нас двигалось по воздуху большое облако пыли.

— Должно быть войско какое?! — заговорщицким голосом произнес Самойло, как будто нас мог кто-то услышать.

— Если бы войско, то пыли раз в десять больше было и растянулось бы это войско на многие версты. — возразил я.

— И что это тогда по-твоему?

— Так, небольшой отряд. — отозвался я. Но мне самому стало интересно, кто и для чего направлялся в сторону нашей крепости.

Расположив ладонь «козырьком» над глазами, я всмотрелся вдаль. Через клубы пыли удалось разглядеть всадников и несколько арб.

— Караван? — произнес я негромко.

— Да какой караван?! — прошептал Самойло. — Откуда ему здесь взяться?!

— Смотри! — указываю я рукой своему односуму вперед. Облако пыли внезапно остановилось и из него выехал всадник, держа в руках знамя.

— Так это наши! — крикнул Самойло. — Видишь герб на знамени?!

Пыль постепенно осела и перед нашими взорами открылась вся картина. Всадники, пешие воины и несколько повозок. И тут до меня дошло: «На Сечи поговаривали о каком-то посольстве с Речи Посполитой. Судя по всему это и есть те самые послы. Мы направили коней к ко всей этой процессии, в наледле рассмотреть вблизи более подробно.

— Сиромаха! — слышу снова голос Самойло. Теперь громче, уверенный.

Я, наконец-то отрываю взгляд от остановившегося обоза и с непониманием смотрю на друга. Тот топчется на месте, дергает эфес сабли, видимо со всем позабыв суть поручения с коим мы направлялись в кузню. Признаться, я и сам позабыл, так меня ошеломил появившийся обоз на шляхе.

— Чего тебе?

— «Чего», — обиженно протянул Самойло. — Да ты ослеп, что ли?! В последнее время сам не свой! Смотри какая добыча в руки сама прибивается! Грех такое упускать!

— Добыча? — неуверенно переспрашиваю я, смотря на посольский обоз.

— Ну да! Давай, давай! Ущипнем с краю, заварим заваруху, а там и наши подоспеют. Завертятся дела, устроим сечу, — блаженно протянул Самойло, прикрывая глаза, в уме уже считая свою долю от разбитого обоза. Видимо, его ничуть не смущало, что врагов было раз в пятьдесят больше, что находились они под охранной самого кошевого Атамана, и то, что дядька писарь, точнее дьякон, смотрит на нас вылупленными, покрасневшими с перепоя глазами. Самойло заговорщицки подмигнул ему, видимо, предлагая отвернуться, пока «мы будем щипать обоз с краю».

— Ироды, — протянул ошеломленно дьякон.- Христа на вас нет. Чего удумали?! Или каленого железа захотели, да четвертования?

— Да, как же нет! — обиженно скороговоркой протянул Самойло, вытаскивая крест из воротника рубахи. — Все есть. Суровый ты больно, дьякон. Еще бы отлучением пригрозил! Всего-то захотелось удаль молодецкую показать. Махнуть пару раз сабелькой…

— Отлучу! — закричал дьякон, тараща и без того страшные глаза, — истинно отлучу! Ишь, чего задумал!

— Да будет тебе! Ты ж не батюшка! — не сдавался Самойло, обижаясь, оборачиваясь, увлекаемый мною. Казак не хотя переставлял ноги. — Всего-то сабельку присмотрел! Каменья уж больно понравились! Да я может потом бы ее церкви пожертвовал. Это же какой оклад у иконы мог получиться.

— Знаю я вас, голытьбу окаянную, — уже более равнодушным тоном сказал дьякон, зевая, — все пропьете. — И перекрестился, теряя к нам интерес, видя, что мы быстро отходим от обоза.

— Пойдем, — поспешно сказал я, ухватывая казака за руку, чувствуя запах горелого. Чуйка подсказывала мне, что пора уносить ноги. Не вовремя нам на пути встретился этот обоз.

— И ты туда же, — обиженно протянул друг. — Ну, что вы за люди. Да там одних каменьев на оружие, больше, чем звезд на небе. Такая заваруха могла бы получиться…

— Что сказал этот смерд? — поинтересовался наместник у толмача-товарища по хоругви, чуть морща нос, не скрывая призрения к столь явному удаляющему отребью. Не понимал он замысла короля: таких варваров использовать в легкой пехоте или легкой кавалерии даже в качестве расходного материала было ниже достоинства самого простого обедневшего шляхтича. И пусть поручик и говорит, что это не их дело, обсуждать приказы по набору рекрутов, но, кажется, стоило бы только бросить клич по всей великой Речи Посполитой и тысячи истинных воинов, гордых польских сынов, пускай и совсем обедневших, откликнулись бы на клич короля бить турков. Воевать с чубатыми оборванцами бок о бок было ниже своего достоинства.

— Боже, дай мне сил, — пробормотал наместник, крестясь.

— Говорит, что камни ножен твоего палаша могли украсить икону в их храме, — сказал товарищ и коротко хохотнул. Ему было смешно! Наместник мгновенно стал пунцовым. Ярость захлестнула сознание. Стать посмешищем! Да его род! Да его фамилия! Эти весельчаки, так называемые товарищи по хоругви, ноги мыли когда-то его прародителям! А сейчас… Сначала он зарубит оборванцев, а потом разберется и с весельчаком. Никто не смеет смеяться над ним! Это сейчас его родители живут в хлеву, но он уже стал наместником, заместителем поручика! А это огромный прорыв в карьере. А это первый шаг в начале великой карьеры. Он еще всем докажет, что его фамилия рода древнее имени самого короля!

— Курва! Зарублю! — Наместник наклонил пику и тронул боевого коня вперед. К его мимолетному удивлению, голодранцы в панике не разбежались, увидев готовящегося к атаке воина из тяжелой кавалерии. Напротив, они как-то пренебрежительно и незаметно встали в стойки, готовясь к нападению. А долговязый юнец, тот, что тащил своего товарища прочь от обоза, еще и вопросительно вскинул бровь, а затем и криво усмехнулся, приглашая закончить начатое. При чем руки его демонстративно скрестились на груди.

Видя, такие быстрые перемены, наместник слегка притормозил, чем тут же воспользовался поручик. Схватив под уздцы чужого коня, он властно пробормотал:

— Остынь, Вацлав, — и властно, тяжело посмотрел на своего заместителя. — После будешь решать личные обиды.

Честь была сохранена. Гневно раздувая ноздри, наместник коротко кивнул:

— Да, пан поручик. Я потом доберусь до каждого… — пробормотал пылкий рыцарь и осекся. Хорошо поручик не умел читать мысли, а то бы, непременно узнал, что и он есть в этом списке, и не в последних строчках, кстати.

— Вацлав! — еще раз грубо оборвал поручик своего заместителя и уже сменив выражение лица, став более дружелюбно, обратился к товарищам. — Всем привести себя в порядок. Не гоже, гордым панам, предстать перед степными дикарями в неподобающем виде.

Вацлав гневно раздул ноздри — он не понимал, почему перед каким-то атаманом, вождем варваров, должен очищаться от пыли — это же не король! Но подчинился, как и все.

Посольство предстало перед глазами запорожских казаков величественным цветком благородства и чести. Шляхта польская явилась сюда горделивым шествием, каждый представитель которой носил черты высокородного происхождения. Щеголеватые сапожки с серебряными шпорами отбрасывали искры света от полированных стальных наконечников шлемов. Струились атласные камзолы пурпурного цвета, украшенные вышивкой золотыми нитями, переливаясь на солнце подобно россыпям драгоценных камней. Роскошь одежды подчеркивала уверенность шляхтичей в своей значимости и превосходстве.

Ступили господа в просторную хату кошевого Атамана и остановились, неуверенно толпясь в коридоре. Высокие чистые потолки комнаты хранили тишину веков, сквозь щели дубовых дверей проникал прохладный ветерок степи, принося запахи чебреца, полыни и цветущей акации. Первое наваждение сошло и сразу хата зашумела неожиданным наплывом аристократической суеты.

Каждый взгляд посольства пытался охватить окружающее пространство: старые иконы строго смотрели на пришельцев суровыми очами святых. Стены богато украшены оружием, шкурами и черепами крупных животных. Из-за большого помещения орудия смерти, не казались, мешающим декором, но опытные глаза воинов понимали, что перед ними настоящая оружейная, может быть запасная и далеко не единственная. Оклад некоторого оружия мерцал таинственными бликами не только клинков сабель, ружейных стволов, панцирных доспехов, но и золота, серебра, камней. Вацлав нервно сглотнул, не ожидая увидеть такого изобилия, которое просто висело на стенах, без охраны и досмотра. Варвары! Чего с них взять. Оружие украшенное позолотой и белой эмалью польских орлов, свидетельствовало о победах казаков прошлых лет, и сейчас было немым вопрошающим свидетелем встречи когда-то враждебных миров, явно не понимая происходящее.

— Будь ласка, гости дорогие, — сказал Атаман, слегка улыбаясь и приглашающе махая рукой на стол перед собой. В этой легкой улыбке не было ни дружелюбия ни привычного заискивания смердов к которому привыкли высокородные шляхтичи. И Вацлав уже непременно бы зарубил наглеца, если бы поручик не наступил ему на ногу.

Взгляды послов скользнули над столом, покрытым льняной скатертью, резким контрастом простоте интерьера выделялась дорогая посуда из серебра и хрусталя. Глаза вновь поднялись вверх, встречая твёрдый взор самого Атамана, который сидел неподвижно, как изваянный из камня воин древних легенд. Тишина повисла тяжёлым облаком, разрезанная лишь сухим треском полена в печи да тихим шепотом ветра за окном.

Надменные взгляды господ потупились на глинобитный пол просторной, светлой хаты, едва коснувшись лица простого сына Сечи. Запылённые сапоги и потёртая одежда казака резко отличалась от роскоши польских визитёров. И Вацлав не смог скрыть улыбки превосходства. Как же верен оказался ход поручика, продумавшего такую мелочь! Да, пускай они задержались, чистясь и наряжаясь, но теперь варвар должен был проникнуться невольным трепетом уважения. Однако, не все разделяли мысли наместника. Кто-то понимал, что сейчас встретились два мира: мир красоты и гордости панов и мир силы и свободы вольных казаков. Одни бросались блеском своего богатства, другой держался достоинством духа, стоящего дороже любых сокровищ.

Воздух быстро наполнялся запахом ароматной пищи и терпкостью смолянистого дерева, который разносился по хате от заморского ладана, закуренного у красного угла. Только сейчас Вацлав понял, как голоден.

— Прошу за стол! — коротко бросил Атаман.

Богатый шляхтич не заставил себя долго упрашивать и вместе со всеми, занял свое место на скамейке. Посольские заговорили, ломая лед молчания грубым голосом латинского говора. Голоса звучали уверенно и ясно, подчёркивая важность каждого сказанного слова. Но за спокойствием громких заявлений скрывалась глубокая настороженность и скрытость чувств, что указывало на сложную политическую игру, разворачивающуюся сейчас внутри нехитро обставленной, но довольно просторной атаманской хаты, здесь в центре казачьей свободы, посреди бескрайней степи.

Перед гостями расстилалось невиданное изобилие пищи: ароматная уха с янтарными каплями жира дымилась в глубоких мисках рядом с, разложенными на блюдах, золотистыми осетрами, молочными поросятами и тушёными бараньими ножками. Пироги горкой возвышались посреди блюда, источая пряный запах специй и трав.

— Что ж, ясновельможные паны, сначала отведаем наших щедрых угощений, — громко провозгласил атаман, держа полную чарку с добрым мёдом перед собой, — А уж после мы поговорим о важных делах! Иначе о чем можно договариваться на пустой живот?!

Шутка Атамана подействовала расслабляюще. Напряжение, витавшее в воздухе, спало.

Движениями, размеренными и уверенными послы, полные достоинства, начали предлагать друг другу хлеб, вино и приниматься за еду. Ели не торопясь, то и дело косясь на Кошевого Атамана и, сидевших рядом с ним полковников и сотников. Каждый кусочек доставлял наслаждение. Силы, потраченные в долгом переходе через степь, постепенно возвращались.

Атаман же сидел посредине стола, благословляя каждого взмахом руки, спокойно наблюдая за гостями. Видя, как жадно послы накинулись на обычную еде, его лицо засияло радостью гостеприимства. Этот вечер должен был стать символом взаимного уважения и понимания, пусть и не долгого, но перемирия.

Поручик, явно делая над собой усилие, тихо промолвил:

— Благороднейший наш хозяин, благодарим вас за гостеприимство великое ваше… Да будет этот богато уставленный стол залогом мира и согласия меж нами…

Атаман благостно улыбнулся и поднял руку вверх, осеняя стол, как и полагается, крестным знамением:

— Пусть ваши желудки наполнятся угощением, а в душах ваших прольется тепло нашей дружбы!

Шляхтичи в ответ подняли кубки, наполненные вином и вмиг осушили их. Кошевой Атаман не пил, лишь пригубил свой кубок в знак уважения.

Блюда стали исчезать мгновенно. Их тут же сменяли новыми. Чарки наполнялись снова и снова, голоса становились громче, лица багровели. В хате висел гул голосов, среди которых отчетливо слышалась польская речь. И тут Атаман, когда казалось бы все расслабились, вдруг стукнул открытой ладонью по краю стола, призывая всех к молчанию. Обвел притихших разом гостей жестким взглядом, выделил среди послов главного, останавливаясь на поручике.

— Теперь, дорогие гости, поговорим серьёзно… — И голос его звучал теперь твёрдо и уверенно, будто сама земля казацкой степи стояла за ним.

Неприятный холодок пробежал по спине начинающего хмелеть Вацлава. Тревожно он оглянулся по сторонам, отмечая, что, если кто и подносил новые подносы и подливал в чарки, то не было среди степных варваров женщин. Лишь чубатые казаки окружали их со всех сторон. За окном в сумерках мелькали какие-то тени, нагоняющие на душу тревогу.

— Да, наш гостеприимный хозяин, — важно сказал поручик Яцек Янковский, промокая губы в белоснежной салфетке — рушнике, как когда-то подсказал толмач. — Но я бы хотел продолжить столь благостную атмосферу и начать с дорогих подарков короля. Наш великий круль Владислав восхищается вашими подвигами и управлением столь большого войска свободных казаков. И, как истинному воину, вождю и предводителю, атаману, — сделал паузу поручик, подчеркивая последнее слово, — позвольте мне преподнести вам королевские дары.

Атаман пренебрежительно кивнул, ерзая в своем кресле, ему уже начинали надоедать длинные речи ни о чем. Сидевший по его правую руку куренной Атаман Рева, многозначительно кивнул. Это не осталось незамеченным, захмелевшим Вацлавом.

Перед кошевым Атаманом поляки важно поставили два ларца. И первым открыли тот, что был побольше. Атаман скосил глаз на содержимое и бровью не повел. Поручик сглотнул, потому что там лежала настоящая реликвия из прошлого: большой обломок древнего яйца, обрамленного позолотой и сверкающей латуней, потому что истинная ценность была во времени.

— Пусть –это яйцо… — начал пафосно поручик.

— А это яйцо? — неучтиво перебил его Атаман, ковыряя ногтем реликвию. Янковский сдержанно кивнул:

— Пусть это яйцо будет символом нового времени, которое возродится в нечто великое после нашей встречи.

— Лишь бы не когут не родился, — пробормотал Атаман. Поручик поперхнулся, он то намекал на белого польского орла, который раскинет крылья над дикой степью.

— А тут, что, — сказал Атаман, раскрывая вторую шкатулку. — Ты смотри! — восхищенно пробормотал он, доставая из бархата узкий клинок. Янковский важно кивнул. Было чему восхищаться. Не думал, что варвар так обрадуется подарку.

— Это меч римского легата! Покорителя народов! Легенда гласит, что он принадлежал самому Александру Македонскому! Наш король дарит вам столь бесценную реликвию.

— Не слыхал о таком, — сокрушенно сказал Атаман, — но пойдет, чтоб капусту рубить. — Казак бросил ценнейший меч обратно в бархат. — Ну, что ж, гости мои, раз ценные подарки закончились. Слушаю вас. Внимательно, слушаю. — Как–то зловеще сказал варвар и наместник, заместитель Яцика, снова поежился. Вацлав, всем своим шляхетским нутром, ненавидящий казаков и порядком уже набравшийся вином, резко поставил свой кубок на стол, издав при этом довольно громкую отрыжку. Кубок был поставлен неудачно и соскользнув со стола он грохнулся о пол. В атаманской хате невольно воцарилась тишина. Все взоры были обращены на этого ясновельможного шляхтича, державшегося изначально с некоторой долей надменности.

— Вам хочется знать зачем мы — честные шляхтичи Речи Посполитой оказали вам честь, прибыв сюда? — проговорил, заплетающимся языком Вацлав. — Так я вам скажу.

Но ему так и не дали договорить.

Яцик дал знак и два шляхтича, подхватив Вацлава под руки, вывели его не свежий воздух.

— Прошу простить, пан Атаман за нашего друга, — извинился поручик. — Тяжелый путь…

Кошевой Атаман поднял руку, давая понять, что его это мало интересует и, указав Яцику на место напротив себя, произнес:

— Теперь о деле! Не в бирюльки играем!

Сказано это было голосом, не терпящим возражения. И даже Яцик, повидавший на своем веку не мало титулованных личностей и сам будучи не из последних при дворе польской короны, невольно осекся и тут же сел на указанное Атаманом место.

— Так я вас слушаю! — добавил кошевой, слегка откинувшись на спинку большого, деревянного кресла, напоминавшего княжеский трон.

Глава 13

Яцик внимательно взглянул на своих соратников, верных товарищей по хоругви, наслаждаясь коротким мигом значимого события. Не удержался и кашлянул, пряча улыбку в пышные усы, здесь уже собственная значимость сыграла роль. Затем обратился к Кошевому Атаману, пытаясь придать торжественности моменту:

- Мне выпала честь передать послание от короля. Он ищет новых бойцов под свои хоругви. – сказано это было таким тоном, что казалось каждое слово триумфально гремит. Не хватало только звуков серебряных труб и выезда польского круля на лошади.

- И зачем они ему? – просто поинтересовался Атаман, позевывая, и сбивая миг торжественности.

- Как зачем? – Яцик немного растерялся. Ему казалось, что, если король призывает под своизнамена – это уже великая честь для каждого, а тем более для хлопов. Но натолкнувшись на холодный прищур глаз Атамана, пресёк растущее внутреннее негодование и постарался обуздать свой норов, не хватало еще уподобиться пьяному Вацлаву, далее продолжил уже более осторожно, понимая, что это место, где если юлить, то очень аккуратно. - Чтобы сражаться с турками.

- Вот как, - хмыкнул Атаман, переглядываясь со своими приближенными. Яцик не понял, что означают эти лукавые улыбки на лицах простых воинов, потрепанных в сражениях, но истолковал это, как хороший знак.

- Да! – с жаром продолжил он. - От вас требуется пять куреней: чтобы была и легкая кавалерия, и пехота, и отличные артиллеристы.

- Всего то?! Пять куреней?! – с скрытым сарказмом произнес Атаман и тем же тоном, с легкой поддевкой, продолжил. – А пану известно сколько казаков в одном курене?

Послышались смешки среди казаков. Атаман грозно посмотрел на своих подчиненных и движение замерло. Над столом повисла тишина.

- Со всем вооружением и довольствием, - как бы невзначай добавил Яцик, упуская нарочито вопрос, на который он явно не мог знать ответа.

- Как интересно! А на каком основании ваш король уверен, что мы хотим воевать под его знаменами? И если вдруг, я повторю, если вдруг, мы согласимся, то что король предлагает взамен? - строго спросил Кошевой Атаман.

Яцик улыбнулся, чувствуя, что сейчас предстоит обсудить суть разговора Торговаться он умел, как никто другой. Потому и послали в дальний поход.

— Встать под знамена круля польского, великого князя литовского, русского, прусского, мазовецкого, жмудского, инфлянтского и прочая, прочая – огромная честь! – Яцик незмаетно для себя вытянулся в струну, будто стоял сейчас пред своим крулем. - Король обещает достойную плату, земельные наделы на новой территории и полную поддержку в деле укрепления ваших позиций. Кроме того, он гарантирует автономию и право сохранять ваши традиции и обычаи под его покровительством.

Кошевой Атаман задумался, глядя на куренных атаманов, сидевших по праву руку от него. Те жестами и мимикой уже начали обсуждать предполагаемые перспективы и риски.

— Это заманчиво, — произнёс он наконец, — но мы должны быть уверены, что не станем пешками в чужой игре. Мы должны сохранить свою свободу и честь. Свои знамена и своих атаманов. Мы выполняем поставленную задачу, но как – это уже наше дело. И да, видимо ваш король не знает, но гарантировать то, чем мы уже владеем – to bylo bardzo pochopnie. (было опрометчиво – польск.). Наша свобода и есть автономия от кого бы то ни было!

Яцик удивленно кивнул:

— Пан Атаман, все что исходит от нашего круля, не может быть опрометчивым! Именно поэтому я здесь — чтобы обеспечить честные условия и взаимное уважение. Король понимает важность ваших обычаев и готов идти на уступки.

Атаман улыбнулся:

— Тогда давайте обсудим детали. Если мы решим идти с вашим королем, нам нужно чёткое соглашение.

— Вот проект соглашения, — сказал он, слегка постукивая пальцами по свитку, сложенному в рулон и скрепленному печатью. — Здесь прописаны все ключевые пункты: земельные наделы, статус ваших воинов, право избирать собственных предводителей и неприкосновенность ваших обычаев.

Тут куренной Атаман Рева присвистнул и прищурившись, спросил:

— Не много ли ваш король на себя берет? Выбирать своих Атаманов нам право дано Господом! А что насчёт военной службы? Не превратимся ли мы в простое пушечное мясо ради королевских затей и утех? Уж, больно вольница дорога. Как бы все не повернулось с ног на голову. Стелешь то ты гладко, а вот…

Яцик, было сконфузился от строгого взгляда этого темноволосого, черноглазого казака, но быстро взяв себя в руки, ответил уверенно, прерывая своего оппонента. В глазах польского офицера блистали молнии и стоило немалых усилий, чтобы не превратится в обычного Вацлава, которому не надо было держать лицо и отвечать за дипломатическую миссию:

— Ваши воины будут служить только по собственной воле и в пределах наших соглашений. Король заинтересован в том, чтобы вы были сильны и независимы, ведь только так вы сможете быть надёжным союзником.

Кошевой Атаман встал, глядя на своих товарищей.

— Братове, решение, которое нам придется принять, не из лёгких. Но если мы сможем сохранить нашу свободу и честь, может быть, пора строить новое будущее и расширить территории — вместе с королём, но по своим правилам.

Атаман неторопливо обвёл взглядом казаков. В хате стало тихо: каждый ждал, с чего начнётся разговор и какое решение придётся принять. На столе лежало предложение польского короля. Оно сулило немалую выгоду, но требовало взамен людей, а значит, и силы, которые нельзя было бездумно отдавать чужой службе.

— Что думаете, братове? — спросил атаман, раскуривая длинную трубку.

Один из куренных Атаманов нахмурился и ответил немного нервно:

— Много хочет польский король.

— Но и многое предлагает, — возразил другой. Кошевой Атаман выслушал обоих, изредка кивая, соглашаясь с чем-то своим, затем повернулся к польскому поручику. Тот, важный, с напыщенным видом, стоял чуть поодаль и внимательно следил за разговором.

- Если пошлем столько казаков под знамена польского круля, то сами останемся ни с чем! – возразил третий.

- Согласен! – подтвердил Рева. – Пять куреней, сами знаете, панове Атаманы, сколько это казаков! Отдадим, а если турка на нас двинет, как было уже не раз!? Как Сечь защищать будем?

Мнения куренных Атаманов разделились, но подавляющее большинство все же было за то, чтобы не посылать столько казаков на помощь польскому королю.

- Пять куреней - это слишком много, — произнёс наконец кошевой Атаман, выпуская клубы ароматного дыма. – Столько казаков я ему не выделю. Отправлю один курень. Но обойдётся он королю, как пять.

- Неслыханная дерзость, - прошептал один из поляков, но шепот его был услышан. Яцик тут же нахмурился, пресекая разговоры. Атаман не закончил. Он сделал лишь короткую паузу, словно давая присутствующим оценить вес своих слов, и продолжил:

- Но казаки из этого куреня смогут служить и в пехоте, и в кавалерии. А если дело дойдёт до пушек, найдутся среди них и те, кто станет пушкарём. Каждый воин из этого куреня стоит пятерых! И потом! – Атаман поднял палец заостряя внимание. - Один такой курень способен выполнить любую задачу. Так, Рева? — спросил атаман, обращаясь к куренному атаману, на которого выпал его выбор. Другие атаманы довольно закряхтели, признавая заслуги отважного рубаки.

Рева сразу выпрямился. Он понял, что выбор уже сделан и именно его куреню предстоит отправиться в поход. Лицо его осталось спокойным, хотя решение не могло быть лёгким: впереди ждали чужая служба и неизвестность.

— Не посрамим ни тебя, батько, ни Сечь родную! — ответил он, с легким поклоном. Затем повернулся к сидевшим собратьям – куренным атаманам – и также, с поклоном, добавил – Спаси Христос, братове, за доверие.

Атаман молча кивнул. В его взгляде не было ни торжества, ни сомнения. Он рассчитывал не только на выгоду, обещанную королём, но и на то, что казаки сумеют отстоять своё имя. По крайней мере, теперь условие было ясным: людей отдавали меньше, чем требовали, зато службу они обещали исполнить сполна.

Посланник короля, пристально наблюдавший за разговором казаков, наконец шевельнулся, привлекая к себе внимание.

— Значит, договорились? — спросил он. — Один курень отправится на службу его величеству?

— Договорились о людях, — поправил атаман. — О службе ещё поговорим. Моим казакам нужны жалованье, порох и ядра, право на добычу и право вернуться домой, когда срок выйдет. И пусть никто не думает, будто раз их мало, с ними можно обращаться как с наёмной прислугой.

Последнее лидер казаков добавил несколько зловеще и предостерегающе.

Посланник короля нахмурился, но спорить не стал.

— Это принимается. Я передам ваши условия королю.

— Передай и другое, — сказал атаман. — Мои люди идут не за тем, чтобы чужие господа распоряжались ими без спроса. Они идут воевать. А воевать будут так, как умеют.

- Да будет так! – Яцик кивнул, соглашаясь.

— Курень должен быть готов к рассвету, ждите приказа о выходе, — сказал атаман, обращаясь к Реве. — Выбери людей сам. Надёжных, выносливых и таких, кто не растеряется и не рубанет соседа, если рядом заговорят на чужом языке.

— Будет сделано, батько.

Рева поклонился и направился к двери. За ней его ждали казаки, ещё не знавшие, что именно им предстоит отправиться в долгий поход, и вместе с поляками бить турков. Он задержался на миг, прислушиваясь к шуму во дворе, затем шагнул вперед, закрыв за собой дверь.

Во дворе уже темнело. Казаки сидели у костров, чинили сбрую, спорили о завтрашней погоде. Увидев Реву, они притихли: по его лицу поняли, что дело нешуточное назревает. Самойло сушил портки, совсем недавно они с Сиромахой поставили на ночь вентирь для рыбы и жарко обсуждали, что будут делать с уловом по утру.

— Собирайтесь, хлопцы, — сказал он. — Отдохнули. Пора и честь знать. Срок сбора до рассвета.

— Куда? — спросил молодой казак у коновязи.

— К крулю. – коротко бросил Рева и также коротко добавил. – Польскому.

- Сроду такому не кланялись!

- И сейчас не будем. Хватит болтать! Выдвигаемся в свой курень!

Кто-то присвистнул. Самойло и Сирамаха переглянулись. Поели ушицы. Лица молодых казаков были растеряны.

- Слышь, батько. Нам бы снасти сбегать забрать. Глядишь, по утру и ушицы на всех сварим.

- Не до рыбы, сейчас, хлопцы! – грозно сказал Ревы, но смягчился, видя унылые лица молодых. – А вот по утру, можете и батогов схлопотать, а не ушицы! Так что живо! Ждать вас не будем. Сами доберетесь до куреня.

- Спасибо, батько. Мы мигом!

***

Вечер быстро опускался на запорожский стан, когда хата кошевого Атамана ещё хранила гул недавнего совета. В просторной светлице за дубовым столом сидели недавние дипломаты, и голоса смешивались со звоном чарок и треском лучины. Застолье продолжалось. В хате кошевого Атамана было так накурено, что хоть топор вешай, да так шумно, что и мёртвый, пожалуй, поднялся бы из могилы — не столько от страха, сколько из любопытства. И вот среди всего этого безсвязного разговора, от которого, казалось, могли уснуть даже тараканы в щелях, поднялся, уже довольно нагруженный вином, Яцик и начал говорить очередной тост, восхваляя славные подвиги кошевого Атамана.

Пан Вацлав вздохнул. Он сердился. Не его значит подвиги, а какого-то хлопа! Пусть и важного, но хлопа! Пан Вацлав был из тех людей, которым, если дать чарку, непременно потребуется вторая, а после второй они начинают уверять, будто им сам король приходится двоюродным братом. Ведь было, что рассказать этим грязным простолюдинам! И, как он рубил турок трое суток, останавливаясь только для того, чтобы выпить чарку горилки, как дважды спасал коронного гетмана от неминуемой гибели, и однажды чуть было не женился на княжне, да передумал из-за её дурного характера.

Шляхтич горестно вздохнул и забормотал, обращаясь в темноту.

- Панове! Не о том вы толкуете. Какое соглашение о мире? Я вам так скажу: нет ничего лучше доброго вина и красивой женщины! Особенно, когда женщина чужая.

«Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.» - говорит народная мудрость. Этот, себе на уме лях, и так не шибко задумывался как себя вести среди, как он считал, низшего сословия, а на захмелевшую голову и вовсе отпустил вожжи.

И не важно ему было, что опускалась ночь над Сечью погружая все в такую тишину, какая бывает только перед бедой.

Пялясь в сгущающийся сумрак и, вдыхая в себя горьковато-терпкий запах полыни, принесенный свежим ветерком с безкрайней запорожской степи, он думал, сжимая твердой рукой эфес сабли, кого бы рубануть с плеча, так чтобы развалить по пояс. Быдло, хлопа ли, да хоть и того Атамана, для Вацлава они все были «одного поля ягода», главное было выместить на ком то свой гнев, разрядить накопившуюся ненависть на этих зарвавшихся плебеев, которым еще и вольности подавай!

- Мразота! Скурвы сыны! Пердолиц! – ненависть обжигала хмельную голову, но именно хмель и помогла переключиться с одной мысли о казаках – непримиримых для него – важного шляхтича – врагах, на совершенно иную, более приятную тему

Вацлаву хотелось бабу. И не знатную, а ту, что попроще. Посговорчивее и с понятиями. Добротную служанку, чернявую хохотушку с розовыми сосками-блюдечками, с обязательно пышными телесами, с необъятной задницей, которую можно было бы с трудом обхватить руками. И сиськи! Желательно большие, чтобы стукали по ее пышным телесам, в такт движения. Чтобы непременно взять эту хлопку грубо и выместить всю злость в страстное обладание ей. Вместе с желанием пана Вацлава обуревали сомнения – он не мог решиться и понять, чего хочет первым. Ведь как назло, ни того, ни другого не было.

Как человек гордый, горячий и не привыкший отказывать себе ни в вине, ни в весёлой беседе, ни в женщинах, он считал, что сейчас с ним обошлись не справедливо, выставив за дверь «подышать свежим воздухом». А это никак не по-товарищески. Особенно, когда сладкое, терпкое вино, пахнущее черносливом, еще не закончилось. А тут, кроме горечи полынной и дышать нечем.

- К черту, полынь! К черту, такая забота! – горячился поляк. Внутри его бушевал огонь ненависти.

Ночь стояла такая, что хоть глаз выколи. Над степью висели низкие облака, ветер гонял сухие листья, а где-то за Днепром ухнул громко филин. Казачий стан постепенно затихал. Лишь из нескольких хат, через приоткрытые двери, доносились обрывки пьяных песен, в вперемешку с храпом.

Прислушиваясь, пан Вацлав понял одно: звон чарок его расстраивает. Горько вздыхая и негромко матерясь, он сделал первый шаг. Нос наместника уловил легкий запах свежести, который мог прийти только с реки. Нетвердой походкой он направился туда, откуда доносился еле слышный всплеск, ударяемых о берег, волн. Посчитав, что студеный холод воды, быстро приведет его в чувство, лях смело шагнул к воротам. Караульные пропустили его без задержки. Сразу за стеной крепости начинался лес. Луна едва пробивалась сквозь облака, а трава блестела от росы. Шляхтич брёл, покачиваясь, не разбирая дороги. Его сапоги вязли в мягкой земле, а вокруг шелестели кусты. В хмельной же голове ляха бродили мысли, что в кустах могли засесть враги польской короны. Порой гордый поляк хмурился, останавливался, прислушивался к кажущемуся шепоту, пытаясь разгадать коварные замыслы прячущегося врага. Но стоило ему только замереть, как шепот прекращался.

- Курва, - шептал поляк, горячась. Уж не шутки ли это были товарищей по хоругви, которые никак не могли простить ему внезапного повышения, зная, что он хоть именитого рода, но обедневшего. А они куда, как более достойны продвижения по службе.

- Выкусите-ка! – бормотал Вацлав тыкая фигой в темноту. - Чёрт бы побрал эту степь и всех этих хлопов! Дикари! Быдло! Даже дороги устроить не могут! У нас в Польше все лучше! А какие панночки!

Тут, словно в ответ на его слова, впереди что-то белое мелькнуло между кустами.

Пан Вацлав остановился. Протер глаза и вдруг уставился в темноту, не соображая явь это или воображение затуманенного вином сознания.

Между тёмных ветвей, в нескольких шагах от него, стояла женщина. Она была прекрасна настолько, что красота её казалась неправильной.

Такой красоты ему ещё не доводилось видеть, хотя он, если верить его собственным рассказам, повидал немало красавиц. Длинные волосы рассыпались по плечам, белая сорочка серебрилась под луной, под ее полупрозрачной тканью виднелись темные кружочки сосков, а глаза горели каким-то странным, необыкновенным, зелёным светом. Она стояла босая, хотя вокруг лежала холодная роса, и улыбалась так, словно давно ожидала именно его.

Пан Вацлав приосанился и принялся крутить ус. Знал он, что поиски будут его успешны. И хоть не нашел бабу с сосками блюдечками, но это была в сто раз краше любых польских княжон при дворе. И видно уже обомлела, увидев такого красавца.

- Моя дорогая панночка, истомилась поди? Я сейчас, - забормотал пан Вацлав, расстёгивая ремни с оружием. Сабля упала в траву. Дрожащими пальцами он стал расстёгивать крючки на кафтане. Женщина таинственно улыбалась и не двигалась с места. Если бы Вацлав был трезвым, то смог бы увидеть в этой улыбке нечто зловещее, холодное, отталкивающее. Но хмель и безудержное желание наслаждения здесь и сейчас, затуманили сознание. Из-за тучи на мгновение показалась луна, осветив своим блеклым светом лесок.

Шляхтич тяжело сглотнул, замирая. На миг разум его прояснился и увидел он, что лицо женщины бело, но не той здоровой белизной, какую придаёт девичьим щекам пудра, а белизной восковой свечи, догорающей в пустой церкви. Длинные волосы, чёрные, как крыло ворона, рассыпаются по плечам и спускаются до самой земли, переплетаясь с тонкими стеблями трав, будто сама природа не желает отпускать свою дочь. В них запутались несколько бледно-кремовых лилий, и нельзя было понять, сорвала ли она их по дороге или они выросли там сами, повинуясь неизвестной незримой воле. Глаза смазливой девки были большие, зелёные, с каким-то влажным блеском, подобным тому, какой бывает у лесного омута в полдень. Когда она смотрела на польского красавца, ему казалось, что она заглядывает не в лицо, а куда-то глубже — туда, где прячутся самые постыдные мысли, забытые клятвы и желания, о которых не рассказывают даже на исповеди. И что было особенно странным: взгляд распутницы, блудницы, которую так скрывали в казацком стане, не осуждал. Напротив, в нём светилась такая ласковая, почти детская приветливость, что поневоле хотелось довериться ей, как доверяются родному человеку после долгой разлуки.

- Кто ты? - спросил Вацлав, делая шаг вперёд. Женщина улыбнулась. И тут волнение охватило его. То забытое, почти чувство, которое он испытывал в давно минувшей молодости, встретив однажды ту, в которую влюбился с первого взгляда. Но его благородное происхождение было ничто по сравнению с богатым женихом, посватавшимся к его зазнобе.

- Неужто казаки держат тебя силком в своем стане?! Так я спасу тебя! Такая, как ты достойна блистать при дворе. О прекрасная жемчужина! – заворковал поляк.

- Конечно, красавица растаяла после таких обольстительных речей знатного шляхтича! – уверял себя Вацлав. - Еще бы! Сам наместник, заместитель поручика, обратил на нее внимания. Это не под возами с казаками лежать. Это дорогого стоит.

Блистательная красавица, тихо засмеявшись, вдруг поманила к себе изящным пальчиком.

- Эге! — оживился шляхтич, поправляя шапку. - Вот это уже разговор! Скажите, красавица, откуда вы взялись в такой час, в таком безлюдном месте? – Вацлав уверял себя внутренне, что прекрасно знал ответ: следила за ним, искала встречи, хотела защиты. Но стоило поиграть. Знал шляхтич, что все женщины одинаковы и любят пофлиртовать, прежде, чем страстно отдаться. И эта не исключение. Уж она точно доставит наслаждение прям здесь, на влажном песке Днепра.

- Оттуда, откуда меня зовут, - ответила она. Голос её был тих и сладок, словно журчание воды под мельничным колесом.

- Ведьма! Ты играешь со мной! – восхищенно прошептал поляк.

- Нет. Не угадал, - ответила красавица и рассмеялась.

- А как же вас зовут, панночка?

– А разве имя так важно?

- Для близкого знакомства — ещё как! — расхохотался Вацлав. — Я, например, пан Вацлав, шляхтич благородного происхождения, человек состоятельный и, между прочим, холостой.

Женщина снова засмеялась. Но смех её был странный: будто кто-то смеялся не возле него, а далеко-далеко, на другом берегу реки.

Поляк нахмурился, но тут же растаял, когда красавица сказала:

- Пойдём со мной, пан Вацлав. Я покажу вам место, где обнаженные купальщицы расчесывают свои мокрые волосы и где даже луна без стыда купается в воде. - Тут следовало бы шляхтичу перекреститься, вспомнить наставления матери и хотя бы спросить, отчего у такой прекрасной женщины ноги не оставляют следов на мокрой земле. Но горилка перемешанная с вином да медом сделала своё дело: разум у него спал крепким сном, а любопытство, напротив, проснулось и требовало приключений.

- Ну, ведите, моя голубушка! — сказал он и галантно протянул ей руку. Странно,красавица не прикоснулась к кисти в тонкой расшитой бисером перчатке, а лишь повернулась и пошла вперёд.

И пошёл за ней пан Вацлав. Пошел глупо улыбаясь, предвкушая, что дальше будет. Все его нутро жаждало близости. Адреналин превращал остроту ума в студень. Реальность расплывалась, а в голове лишь стучало одно:

- Обнаженные купальщицы…

Шли они меж кустов, мимо старых верб, под которыми, как уверяли местные жители, по ночам собирались ведьмы, да прочая нечисть. Но куда там! Это всего лишь вымыслы быдла! Какие ведьмы в нашем то веке! Ветки цеплялись за шляхтича, трава мочила ему сапоги, но красавица всё шла впереди, не оглядываясь.

Чем дальше они уходили, тем тише становилась ночь. Не слышно было ни сверчков, ни сов, ни даже ветра. Только где-то впереди плескалась вода. Неужели и вправду там сидят купальщицы, с прекрасными, обнаженными телами и расчесывают свои намытые волосы?

- Скажите, панночка, — пробормотал шляхтич, — а далеко ещё до вашего укромного места? Ведь любой куст подойдет. Вот здесь смотрите какая травка!

- Уже близко.

- Ну, веди, жемчужина моя. – Вацлав сладко потянулся. И вдруг опомнился. - А там есть вино?

Женщина обернулась и недобро, как-то глянула на поляка.

- Есть вода, пане. Много воды.

И снова засмеялась.

- Вода, - забормотал шляхтич, обижаясь, - зачем мне вода…

Наконец деревья расступились, и перед ними открылся речной берег. Песок манил, предлагая возлечь на него и заняться утехами. Вацлав заулыбался. Чёрная вода лежала неподвижно, отражая луну. Над поверхностью стелился густой туман, и в нём мелькали какие-то белёсые тени.

Красавица остановилась у самого края берега.

- Ну что же вы, пан Вацлав? - сказала она. - Чего вы боитесь? Не робейте! Подойдите ближе. Видите, я не обманула. Вон луна купается. А там…

- Я боюсь?! - фыркнул поляк. – С чего бы?

- Посмотрите, как прекрасна вода ночью, - заворковала красавица. Шляхтич сделал шаг, потом другой. Внезапно он почувствовал, как холод пробежал по спине. Вино будто разом выветрилось из головы. Женщина больше не улыбалась. Её волосы медленно зашевелились, хотя ветер совершенно стих. Глаза стали яркими, зелёными, словно два болотных огонька. А лицо, всё ещё прекрасное, вдруг показалось ему таким древним, что на нём словно отражались все ночи, прошедшие над этой рекой. Она повернулась вокруг и Вацлав увидел ее со спины. Точнее, спины не было. На ее месте зияла безобразная дыра, сквозь которую виден был участок реки, с купающейся в нем голой луной.

- Чур меня! Кто ты?! – в ужасе закричал Вацлав.

- Неужели не догадался?

- Я… Догадался… Дворовая девка? Решила напустить на меня чары?! Не бывать этому! – закричал гордый поляк и схватился за несуществующую саблю. Тут он вспомнил, что обронил ее где-то в лесу, в густой траве. Душа ушла в пятки.

Исчадие ада, все еще прекрасное своей чуждой красотой, склонила голову набок. Под слишком неестественным углом. Шея непременно должна была хрустнуть! Вацлав знал, как ломаются шейные позвонки!

- Я та, кого ваши старики боятся, а молодые ищут по ночам. Я живу в воде и среди деревьев. Я слышу песни утопленниц и знаю все человеческие желания.

- Нечисть!

Женщина снова рассмеялась.

- Местные зовут меня Мавкой.

Пан Вацлав отступил, да так поспешно, что ноги увязли и он плюхнулся задом на мокрый песок. Теперь он вспомнил и материнские рассказы, и предостережения бывалых товарищей, рассказывающих легенды и сказки про Запорожскую Сечь и то, что водилось вокруг нее. Только, вот беда, вспоминать теперь всё это было уже поздновато.

- Чур меня! — крикнул он и попытался перекреститься.

Рука пана одеревенела.

Мавка протянула к нему белые руки. Слишком белые, чтобы они принадлежали живой женщине.

- Куда же ты, пане? А повеселиться? Ты ведь сам пошёл за мной.

- Не подходи! Я шляхтич! Меня будут искать! Я очень важный человек!

- Будут искать, - протянула мавка и добавила, - но не найдут. Ты хотел утех. Ты их получишь.

Она шагнула вперёд. Шляхтич бросился было бежать, но ноги его увязли в прибрежной грязи. Он поскользнулся и рухнул на колени. В следующую минуту холодные руки обхватили его, и Мавка с силой потянула поляка к реке. Вацлав закричал, отчаянно барахтаясь, и пытаясь вырваться. Но дикий холод высасывал из него силы и жизнь. Поляк не сдавался, цеплялся за корни, хватался за камыши, звал кошевого, дипломатов, короля и всех святых разом. Но ночь проглотила его крики. Мавка тянула его в реку. Вацлав отчетливо увидел луну. Она смеялась. Последнее, что распознало его, охваченное животным ужасом, сознание были несколько купальщиц, с такими же желтовато-зелеными глазами, как и у Мавки. Они плыли к нему, высовываясь наполовину из воды, тряся большими сиськами с соками-блюдечками. Внезапно Мавка прижала его к себе и потянула в пучину. Он попытался освободиться от ее крепких объятий, но безуспешно.

Вода сомкнулась над шляхтичем. Мавка держала его крепко, пока поляк не затих. Потом отпустила, отправляя по течению. Зашептала и откуда не возьмись появился водоворот, который затащил тело в глубину, растворяя в черной воде Днепра.

Мавка вышла из воды, застыла на берегу и неожиданно протяжно завыла. Так, что даже у мертвых бы зашевелились волосы.

Потом она, как ни в чем не бывало, разогнулась, поправила длинные волосы, посмотрела на луну и улыбнулась своему отражению в воде. Сделав шаг, она растворилась в тумане, исчезая.

- Вот он! – радостно воскликнул Самойло. Тут и мои пальцы нащупали скользкие ветви плетенной корзины. Была она неподъемна.

- Тяжелая! – радостно воскликнул мой друг. – Вот ведь ты везучий, Сиромаха, только закинули, а рыбы поймали столько, что поднять корзину не можем.

- Угу, - буркнул я. Догадывался, кто мог нам помочь так быстро и так много рыбы наловить, но решил промолчать. Не ночью же звать Мавку. Не дай Бог, еще появится.

Вдали что-то шлепнуло. Еще раз и еще. Показалось кто то глухо застонал. Голос показался мне вроде знакомым. Я похолодел.

- Да не боись! – радостно хохотнул Самойло, - то сом разгулялся! Ох, и большой! Надо бы потом охоту речную устроить. То-то Рева обрадуется!

Я с сомнением тряхнул головой.

- Разве сомы кричат?

- Да, показалось тебе! Перекрестись, да потащили корзину на берег.

Уже у самой береговой кромки нас накрыл нечеловеческий вой, от которого вмиг застыла кровь в жилах. И хоть и ночь была, темень вокруг, показалась мне, что лицо Самойло стало больше и белее луны.

- Поспешим, - хрипло сказал односум. Меня упрашивать долго не надо было. Мы вылетели из воды, как ошпаренные. Побежали быстро. Ноги заплетались. Груз был тяжелый. Корзина вырывалась из рук. Рыба отчаянно барахталась, борясь за жизнь, пытаясь вырваться.

Пробежав добрую сотню шагов, мы без сил, повались в густую траву, тяжело дыша.

Самойло нашел в себе силы прочитать молитву, да не одну видно, при этом отчаянно крестясь. Я машинально повторял за ним, шевеля губами.

- Фух, - наконец протянул Самойло, - отпустило. Кажись, повезло. Чуть черти не утащили!

- Черти? – переспросил я. Но друг не ответил. Он вдруг встрепенулся, приподнялся на локтях, а потом и вовсе вскочил. Потянулся к кустам и я увидел, как в руках у него блеснули в лунном свете богато украшенные ножны.

- Чур моя! – закричал Самойло, вынимая из ножен саблю, эфес которой был также инкрустирован драгоценными камнями.

- Да, понятно, что твоя. Ты же нашел!

Друг немного успокоился, видя, что я не претендую на его добычу и, прокрутив саблю в воздухе, снова вложил ее в ножны.

- Интересно, откуда она взялась, - задумчиво пробормотал я.

Самойло не успел ответить. Из-за деревьев неожиданно выступили чужаки. Один из них настороженно смотрел на саблю. Потом посмотрел на растерянного Самойло и протянул:

- Курва!

Глава 14

Бывают на свете дни, когда само небо словно отворачивается от земли, когда солнце светит, да не греет, а ветер носится по степи с таким жалобным свистом, будто несёт на своих крыльях вести из могил.

Сейчас наступил именно такой день. Хотя знавал я времена и похуже.

Обхватив руками толстые прутья, зарешеченного окошка, сквозь которое с трудом пролезла бы и голова ребенка, я попытался хотя бы глазком взглянуть на яркий солнечный диск, зависший, казалось, в зените. Но солнце скользнуло по щеке лучиком и, не задерживаясь, заторопилось дальше по своим делам, то и дело скрываясь за набежавшими внезапно тучками. Будто стыдилось взглянуть на меня. Да и что ему ясному да радостному дел до двух казаков, сидящих в холодной хате и ожидающих своей, скорее всего, незавидной участи. Хата была больше похожа на тот зиндан, у казарм на Туретчине, в котором мне, в бытность янычаром, пришлось сидеть. Кстати, как и в этот раз, я не понимал по какой именно причине. Хотя нет, понятно не было мне тогда, а сейчас все более-менее можно было расположить по полочкам. Тот заносчивый лях, которого искали его собратья; сабля, усыпанная драгоценными камнями и найденная Самойло и, наконец хата-зиндан. Все это звенья одной цепи, как мне казалось. И цепь эта пока связана крепким узлом, который не так просто разрубить.

- Ничего себе сходили на рыбалку, - сказал Самойло, горестно вздыхая, и тут же замолчал, уходя в свои, по всей видимости, горькие мысли. Я ничего не ответил. Нечего было отвечать. Да и смысл в этом какой? В голове, как те тучи на небе, носились лишь догадки. А делиться лишь предположениями – то еще занятие для поиска правды.

В самом дальнем углу куреня, куда даже днём нехотя заглядывал тусклый свет солнышка, была устроена темница — не столько для того, чтобы удерживать человека крепкими замками, сколько для того, чтобы внушить ему, что отныне он уже и не вольный человек. А у казака отнять вольницу, что у рыбы воду: выкинуть на брег и посмотреть как будет безмолвно хватать воздух, пока не окочурится совсем. Об этой хате, в Кошевого Атамана курене, я знал от своих односумов. Знал и о том, кого препровождают в эту хату и за какие «заслуги». Но даже и в страшном сне мне не могло присниться то, что в один прекрасный момент я сам окажусь в застенках этой мини-тюрьмы.

Стены хаты-темницы, почерневшие от времени и дыма, источали сырость; потолок, низкий и перекошенный, нависал так угрюмо, будто собирался вот-вот свалиться на головы узников. В углу валялась охапка гнилой соломы, от которой тянуло затхлостью и плесенью, а в двери, сколоченной из толстых дубовых досок, торчал ржавый засов. Будто не для двери предназначенный, а для ворот какой ни будь крепости. Такой попробуй отодвинь. Как от его тяжести дверь с петель не слетает?

- Тьфу ты, - вырвалось у меня, незлобно выругался. - Не к месту упомянул ты про рыбу, долго она теперь нам будет поперек горла.

Самойло сразу оживился, словно и ждал моей реакции:

- А ты-то сам, хорош!!! На дипломатов с саблей кидаться!

- А на них написано? – буркнул я. И в самом деле вывалили из леса пьяные мужики и давай кулаками и оружием махать. Могли бы и зарубить, не подоспей казацкий разъезд ночной. Только не понятно, чем помогли, братцы удалые. Отбили быстро. Жизнь-то сберегли, а вот на кой скрутили!? Знатно связали, со знанием дела. Да в темницу бросили до утра. До особого распоряжения. Хоть рыбу забрали, слышал радостные голоса, что-то там хорошее видимо было. Шараны жирные, как пить дать. Эх. Теперь вместо ушицы наваристой, баланду хлебать, если еще дадут.

- Тьфу ты! – снова повторил я, вспоминая про рыбу. Нехорошо получилось. Реву подвели. В курень не явились, когда все в поход собрались. Подумает Атаман дурное: струсили хлопцы, да сбежали. А может и к лучшему? Не увидит хоть, как нас четвертуют. Кто ж знал, что дипломатов бить нельзя. И на лбу у них не написано, что дипломаты. Да и темень стояла такая, что хоть глаз коли. Рев тот еще, будто вовкулак раненный завыл. Вот и думай.

Успокаивая сам себя мысленно, я покосился в оконце. Солнце вновь прыснуло одиноким лучом, будто оплеуху отвесило и снова спряталось за легкой пеленой туч. Непонятно было. Толи серый рассвет забрезжил, пробуждая природу; толи утренняя заря уже вступила в свои права, но тучки никак не хотели выпускать солнце из своего плена. Во как! И солнце в темнице и мы, со своим односумом. В мыслях своих я перевел взгляд на дверь. Засов и впрямь был большим, словно за ним запирали не двух молодых казаков, а целое войско. Глаза привыкли к темноте темницы. Я окинул взглядом наше временное пристанище поневоле. Конечно временное. У казаков разговор короткий. Выведут на Круг и враз решат нашу участь. А какой она будет – бабка на двое сказала. Силуэты, казавшиеся поначалу размытыми, приобрели более-менее четкие очертания.

На соломе сидел Самойло, обхватив колени руками. Он удрученно уставился в пол, иногда поднимал голову, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Все ждал, видимо, бедолага, когда придут вершить судьбу. Томительное ожидание. Я его понимал.

Шаровары на нем успели подсохнуть. В остальном видок у него был неприглядный. Волосы растрепаны, кое где слиплись сосульками – хватался, видимо руками после рыбы. Кушак, перед тем как определить в темницу, сняли и теперь мятая рубаха спускалась почти до колен. Сапоги были покрыты тонким слоем грязи, вперемешку с травой – следы борьбы в кустарнике.

В его унылое лицо было трудно смотреть, будто оно за одну ночь состарилось на добрый десяток лет.

- Скажи ты мне, Сиромаха, — проговорил наконец Самойло, нарушив тяжёлое молчание, - за что же нас, окаянных, сюда посадили? Неужто за то, что саблю подобрали? Чего паны так взбеленились? Да и защищались мы, не нападали! Бог свидетель!

- Все так говоришь, - я пожал плечами. Правду ведь говорил. Может, хоть теперь нас станут слушать? Тогда ночью и рта не дали открыть в свою защиту. Скрутили так, что до сих пор плечо ноет. О своих догадках, я пока умолчал. Сабля не могла сама по себе оказаться у берега Днепра. А если ляхи взбеленились, увидев ее в руках Самойло, значит не без оснований. Сабля то приметная. Да и владелец – один из польского посольства. Уж очень лях тот высокомерно себя держал, да все саблей хвастал, как чуть ли не роту врагов сам ею и порубал. Врал поди. Но факт остается фактом. С саблей петух этот разодетый, просто так не расстался бы. Да и тот дикий вой в прибрежных зарослях, от которого у нас с Самойло застыла кровь в жилах, тоже не спроста. Стало быть, лях то пропал, раз собратья его кинулись посреди ночи искать. Неужто вовкулак…

- Прокляты мы, Сиромаха! Прокляты! Дьякон проклял! – прервал ход моих мыслей голос Самойло.

- Какой еще дьякон? – не понял я.

- Известно какой! Писарь! Тот, шо с посольскими вместе шел. Со склянкой чернильной да пером гусиным. Он и проклял! Харя мне его сразу не понравилась, шо та ехидна. Накляузничал! Нашептал! Вот и беда вышла! Пропали мы с тобой, Сиромаха, ни за грош! – Самойло горестно обхватил руками голову и чуб его упал ему на лоб.

- Ну, это мы еще посмотрим! Должна быть правда!

- Да какая правда?! Если грамотей на нас нашептал?! Эх, пропадем…

За дверью слышались голоса, звон оружия, чей-то хохот. Там, за толстыми брёвнами, кипела обыкновенная казацкая жизнь: кто-то спорил о конях, кто-то бранился из-за карт, кто-то так заливисто смеялся, словно на свете вовсе не существовало ни беды, ни неправды. А здесь, в темнице, время тянулось медленно и мучительно, как старый вол, которого заставили тащить воз по раскисшей дороге.

Мы переглянулись. Нам было досаднее всего не само заключение — к тесноте, холоду и неудобствам запорожцу привыкать долго не приходилось, — а эта непостижимая, обидная неизвестность. Врага мы могли встретить с саблей в руке, опасность — с усмешкой, смерть — с презрительным словом; но как бороться с тем, что никто не объясняет, за что тебя лишили воли? Тут уж и самая отчаянная казацкая душа начинала ворочаться, точно медведь, угодивший в яму.

- Эх, кабы знать, за что! В чем повинны! — вздохнул Самойло, понурив голову. - Тогда бы хоть совесть была спокойна. А так, брат, — пробормотал казак, — сидим, словно два вора.

Он хотел ещё что-то сказать, да махнул рукой и отвернулся к стене. И мы основа замолчали, слушая, как ветер посвистывает в щелях куреня. Снаружи где-то прокричал петух — так неожиданно и бодро, будто возвещал всему миру начало нового дня; но для нас день этот, судя по всему, не сулил ничего хорошего.

И когда мы уже окончательно отчаялись, загремел засов и на землю гулко упал тяжелый замок. В наш зиндан ворвался луч света, рассеивая холодный, пахнущий неживым, мрак. В проеме стояли казаки. На суровых, подернутых шрамами лицах, повисли тени.

- Выходь, - строго сказал один. – И, шоб без баловства, а то и до майдана не дойдете.

Я вышел наружу первым. С удовольствием втянул в себя прохладный, утренний воздух. Хотелось потянуться, размять затекшие члены, но воздержался. Мало ли что на уме у этих казаков. Хоть и братцы, да с другого куреня. Самойло замешкался в дверном проеме и это стоило ему тычка в спину. Сухопарый жилистый казак, невысокого роста, хлестко толкнул моего односума. Самойло качнулся, но остался стоять на ногах.

- Иди давай, не оборачивайся! – проскрипел казак. – А то живо в куль и в воду!

Мы шли по узкой улочке, и я видел, как провожают нас зеваки, да неспешно трогаются следом. Старые казаки крестились и все поголовно при виде нас замолкали. Молчали даже самые отчаянные и удалые рубаки, привыкшие встречать смерть с чаркой в руке и усмешкой на губах. В глазах у многих я видел сочувствие и ноги от этого по-предательски стали ватными, будто вытекла из них разом кровь.

На лобном месте, впрочем какое лобное, просто майдан, люду собралось не счесть. Я еще больше оробел, когда в круг бесцеремонно втолкнули нас обоих. На почетном месте восседал на бочонке из под пороха сам Кошевой Атаман. У ног его стоял писарь со свертком бумаги. Рядом знатные казаки. Чуть в сторонке суровые поляки в гордых позах. Выделялся из них один - низкого роста рыжеватый брутальный мужик. Вздернув ястребиный нос он смотрел на заявившуюся процессию с особым призрением. Не иначе, как польские дипломаты со своим старшим офицером. Чуть поодаль у дерева стоял задумчивый, куренной Атаман Рева со своими старшинами. И я невольно вздрогнул, когда посмотрел на него. Думал, что позора моего он не увидит.

- Читай! – мрачно сказал кошевой, обращаясь к писарю. Тот картинно раскашлялся, прочищая горло и развернул толстую бумагу, украшенную закорючками.

- Слушайте жалобу господ офицеров польского войска! – писклявым фальцетом прокричал этот сморчок. - Молодой казак Самойло, имя его установлено доподлинно дознанием, и подтверждено очевидцами, обвиняется в гибели польского наместника Вацлава. Доподлинно установлено, что злодей Самойло, имел тайное желание завладеть богатым оружием знатного польского высокородного достопочтимого и всеми любимого, а также уважаемого при дворе, Вацлава, храбрость которого не знала границ, за что высокородный пан и был произведен в наместники…

- Дальше, - коротко сказал кошевой Атаман, морщась, и махая рукой.

- Коим и завладел! – зазвенел голос писаря. Казаки загудели разом. Не понятно одобрительно или осуждающе. Яцик прислушался к чужим голосам, пытаясь уловить общий настрой.

– И был пойман с поличным! С украденным оружием! – добавил писарь, утирая мокрые от слюны губы.

- Да не крал я его! – истошно закричал Самойло, чувствуя беду.

- Молчать! – рявкнул Атаман.

- Изловлен и доставлен в темницу! – продолжал сурово писарь. – А тело, лиходей Самойло, тело знатного и всеми любимого Вацлава, упрятал на дне глубокого Днепра.

- Утопил значит! – выкрикнул кто-то из казаков, подсказывая.

- Ага! Утопил и прибрал сабельку! Молодец!

- Да, какой, молодец?! Надо было припрятать, а потом скрытно перепродать! Эх, молодой! – заспорили казаки.

- А где, стало быть, сама шаблюка то? – крикнул кто то из казаков.

- А ну, тихо, братове! – прикрикнул на гомонящих кошевой Атаман. – Али законов наших не знаете?

- Вот она сабля! – торжественно сказал писарь, демонстрируя богато украшенное оружие. – Найдена при задержании казака Самойло. Посему, польские паны, требуют сурово наказать молодого казака Самойло, через четвертование, а тело потом посадить на кол, чтоб иным разбойникам не повадно было!

- Это кого разбойниками назвали?! – послышались возмущенные возгласы казаков.

- И, чтобы слово уважаемого кошевого Атамана было значимо: кто осмелится на дипломатов руку поднять, тот без головы останется! – торжественно заключил писарь и обвел притихших казаков вызывающим взглядом.

- Это всё? – строго спросил кошевой Атаман, слегка сменив позу на своем месте.

- Нет. Не все. Так же польские паны обвиняют и молодого казака Сиромаху, который учинил со знатными шляхтичами драку и порвал пану поручику кафтан дорогой!

- Вот, молодец! Успел дать в зубы ляхам! – одобрительно зашумели казаки вокруг. – Да самому поручику! Добрый казак, Сиромаха!

- И я бы дал!

- За что, пан поручик требует возмещения – в пять золотых монет, а, если сумма не будет уплачена немедля, то спустить шкуру с молодого казака Сиромахи, а потом посадить на кол!

- Что ж они всех на кол сажают!

- Да ты чем слушал? Сначала шкуру с живого снять, а потом на кол!

- Это за кафтан? – загудели казаки.

- Тихо! – рявкнул Атаман. – Все? – это уже к писарю.

- Все , батько, - с поклоном ответил тот, скручивая рулон грамоты.

- Добавит ли, пан Яцик к сказанному, что-либо.

- Да! Я скажу, - польский поручик важно кивнул головой. – Я настаиваю о немедленном исполнении приговора. Иначе, будет у вас беда.

- А ты не пугай! Пуганные! Не родился еще тот лях, которого казак испугается! - зловеще ответил Атаман. Посмотрел на молодых казаков, то есть на нас с Самойло. – Что скажите, хлопцы?

- Да, где я пять золотых найду? Отродясь таких денег не было, – начал я, холодея. Вот так, ни за что и на кол. Ноги по-предательски дрогнули. – Да я случайно порвал кафтан. Не заметил даже! Я не знаю, как так получилось! У самого вся рубаха разодрана и синяки есть…Вот смотрите! – бормотал я. Атаман вскинул бровь, потому что по кругу казаков быстро пошла чья-то шапка. Не знал, что братья собираются меня откупить, а Атаман только паузу тянет. И кто-то из казаков медяк последний кидал, а кто-то, как Рева, стоящий под деревом, не пожалел и золотого, приправив серебряной чешуей.

Не успел я до мычать свою оправдательную речь, как к ногам польского поручика упала шапка, большая похожая на раздутый кошель.

- Удовлетворен? - спросил Атаман. Яцик покосился в шапку, поджал губы – монет там было с лихвой, и медленно кивнул головой. – Говори Самойло! Теперь твой черед!

- Батько! – Самойло бухнулся на колени и неистово закрестился. – Вот тебе крест! Богом клянусь! Не убивал я паныча! Шли мы с рыбалки! Тащили с Сиромахой короб! Что ломился от рыбы! Да, так устали, что брякнулись на поляне. Гляжу сабля в траве лежит! Поднял я ее! С земли поднял! А тут на нас с Сиромахой люди какие то напали. Отбивались, как и подобает казакам. Богом клянусь, что так и было.

- Стань, казак! – поморщился Атаман. – Негоже казакам на коленях стоять, ибо нет такой силы, шо нас на колени поставит.

- Так ведь Бога в свидетели призывал! – понуро воскликнул Самойло.

- Врет, пес! – закричали наперебой поляки, выслушав толмача. Вперед выступил Яцик:

- Разбойник этот, еще раньше углядел саблю богатую. Как только мы въехали! Выносил свой грязный план и убил благородного пана Вацлава! А саблю спрятать хотел, чтобы потом, как все утихнет, забрать и себе пристроить.

- Наговор! Богом клянусь! Не убивал я вашего пана! – и так искренне кричал Самойло, что трудно ему было не поверить. Казаки вокруг загомонили. Яцик поморщился – еще бунта не хватало, ведь порвут и даже саблей не удастся взмахнуть.

- Тогда пускай рассудит наш спор поединок! – сухо сказал польский поручик. Расчет был правильный. Дипломатичный. Сыграть на опережение. Пока суть да дело, все могли свести на нет. Ведь на казачьей земле, да и силы явно не равны. А если царапнуть по чести и благородству любого казака, то и дело выгорит намного быстрее. Знал поручик, что на поединок казаку не согласиться – запятнать свою казачью честь. Знал и стал сразу снимать накидку соболиную, освобождаясь от лишней одежды. Ему уже хотелось зарубить несносного хлопа.

Но товарищи по хоругви посчитали по иному: быстро руки на плечи своему поручику положили, сбивая порыв, зашептали в уши, что мол не гоже так поступать, что это слишком большая честь для безродного бродяги и есть для таких целей надежный товарищ – Богдан. Который сделает все как полагается и даже лучше. Он на голову, а то и две выше здешних самых высоких казаков, да и размахом в плечах не обижен. А уж силой и весом таким обладает, что боевой конь со страху приседает, когда Богдан в седло садится. Дело выгорит и справедливый суд случится довольно скоро.

Яцик усмехнулся. Ему по нраву пришлось предложение сородичей. Один из них подошел к здоровенному поляку, что то шепнул ему, потянувшись на носках. Громила усмехнулся криво и выступил в круг. Это и был Богдан – гроза ворогов Речи посполитой.

- Место убиенного пана Вацлава, займет почтенный пан Богдан. – как ни в чем не бывало огласил писарь. Польский рыцарь, услышав свое имя, потянул из ножен саблю, больше похожую на добротную оглоблю.

- Если он невиновен, — объявил Яцик, поглаживая пышные усы и другой рукой тыча в сторону Самойло, - пусть докажет свою невиновность поединком чести. Сталь рассудит лучше, чем пустые речи.

Самойло, еще до начала поединка, сраженный в самое сердце, молчал. И хоть и страшно ему было, но надо отдать ему должное - казак не дрожал. Ждал, когда ему в руки дадут саблю. Он знал, что в такой схватке ему придётся туго. Но ещё он знал, что отказ от вызова повесят ему на шею тяжелее всякой цепи: назовут трусом, убийцей, вором. И тогда ни один курень не сможет отмыть его имя от позора.

Над майданом повисла гробовая тишина. Где то, будто дурной знак, крикнул ворон. Для многих, а особенно для поляков, исход боя был очевиден.

И тогда, неожиданно из-под дерева, раздался спокойный голос Ревы:

- А дозволь, батько, мне выступить за место Самойло? Раз честь Вацлава защищает пан Богдан, то видит Бог, не нарушу и я правил честного поединка, и выйду за нашего товарища.

Кошевой Атаман нахмурился: Реве надо было вести в поход курень и случись его смерть, надо будет менять планы. Тоже самое , если Рева зарубит польского богатыря, тоже выйдет заведомо нехорошее дело, которое выльется неизвестно во что: ведь в поход то им идти вместе с этими панами.

Видно такие мысли посетили не только кошевого Атамана, потому что неожиданно для себя, я сказал:

- А можно мне? – я не узнал свой голос. Словно тулумбас грохотнул.

- Чего? – не сразу понял Атаман.

- Выйти за место Самойло! – какая то невидимая сила толкала меня на этот поединок. Но, что интересно, я не сопротивлялся этой силе. Будто заведомо знал об удачном для себя исходе.

Поляки, стоявшие сначала как завороженные, от вызова Атамана Ревы – выставлять даже такого умелого воина, как Богдан, против этого лихого рубаки-казака – было делом безрассудным, сейчас расслабились, увидев, что место одного юнца, занимает другой. Я снова поймал себя на мысли, что ни страха ни волнения не испытываю. Вокруг меня гудели казаки. В их голосах слышалось неверие в моей победе.

Только кошевой увидел во мне что-то другое. Я разглядел это в его хитромприщуре глаз Не долго думая, он коротко сказал:

- Добре, сынку!

Внезапный порыв ветра прогнал по траве буруны сухой пыли. И тут же над степью закружила стая воронья. Эти птицы словно заранее получили приглашение на пир.

Поляки, довольные сложившимися обстоятельствами, улыбались.

С одной стороны круга стояли казаки — в потёртых жупанах, с обветренными лицами, с руками, привыкшими к сабле. С другой выстроились польские воины, нарядные, с перьями на шапках и блестящими панцирями.

Богдан зевнул и умело крутанул своей саблей-оглоблей, показывая, как утомился ждать поединка. Слава о нем бежала впереди, все в Польше знали про его подвиги и, как он в молодости однажды остановил взбесившегося коня голыми руками; как в походах поднимал павшего товарища вместе с его доспехами; как однажды в трактире уложил семерых шляхтичей, не считая прислуги, не пролив ни капли вина из своего кубка, одной рукой, кстати.

Вид у пана Богдана был такой, что для подтверждения легенд ему не требовалось ни единого слова. Один из знатного рода Вишневецких – обедневшего, но славного своими военными подвигами.

Ростом он превосходил почти всех вокруг. Плечи его напоминали две дубовые доски, грудь была широка, как ворота крепости, а мускулистые руки казались выкованными из железа. На нём блестела кольчуга, надетая поверх тёмно-красного кафтана. Лицо, с правильными чертами и слегка полным носом, украшали густые усы, под которыми пряталась самодовольная улыбка.

Рядом с Богданом Вишневецким я казался не воином, а молодым деревцем возле старого дуба. Казаки вздыхали, не верили в меня, ведь еще вчера я бегал по Сечи выполняя поручения.

Поляки, не сдерживаясь, смеялись, предвкушая легкую победу. Кто-то сунул мне в руки мое оружие. На удивление, это был тот самый казак, что выводил нас с Самойло из темницы. Он сурово посмотрел на меня и резко моргнул правым глазом. Я слегка кивнул в ответ и потянул саблю из ножен, переводя взгляд на поляка, стараясь не мигая смотреть на него. Богдан Вишневецкий посмотрел на меня сверху вниз и громко фыркнул. Так конь недовольно фыркает на чужака, нарушившего его частные границы.

Мой клинок был простым, без серебра, без камней, без родовых надписей. Обычный клинок. Но рукоять его была отполирована ладонями многих поколений, а на лезвии виднелись отметины, оставленные настоящими боями.

Рева, стоявший у дуба, вдруг нахмурился.

- Что-то не то, — прошептал он товарищу. - Глянь-ка ему в глаза.

- Да что там глядеть? - ответил тот. - Мальчишка как мальчишка.

- Вот именно, - сказал куренной. - Слишком уж тихий. Да спокойный.

Прозвучала команда. Удивительно, но я, помимо того, что был непосредственным участником боя, мог его видеть еще и, как бы, со стороны. Словно это был какой то фильм, прокручиваемый в моем подсознании. В тот момент, когда оба противника, то есть я и Вишневецкий, сошлись на середине поля, солнце скрылось за тучей. Богдан Вишневецкий взмахнул саблей. Его клинок был длинен и широк, рукоять сверкала серебром. Он несколько раз взмахнул оружием, демонстрируя силу, и каждый взмах рассекал воздух с таким свистом, что зрители невольно отступали.

Я поднял свою саблю и слегка присев, отпрыгнул в сторону.

Улыбка исчезла с лица богатыря. Первый удар обрушился так внезапно, что я едва успел подставить клинок. Звон стали ударил по ушам, а сила удара заставила присесть еще больше и отступить, перекувырнувшись через спину назад. Второй удар последовал молниеносно и выбил меня из равновесия. Покачнувшись, я все же удержался на ногах. Третий пришёлся по сабле так, что рука онемела до самого плеча.

Богдан наступал, словно осадная башня, которую медленно катят на крепостную стену. Я пятился. Поляки кричали от восторга. Кто-то уже предлагал спорить, сколько ударов понадобится, чтобы казак упал. Один шляхтич держал в руке кубок и с таким удовольствием потягивал вино, будто пришёл на представление бродячих скоморохов.

- Бросай саблю, хлоп, и я подарю тебе быструю смерть! – рявкнул Вишневецкий.

Я не ответил на столь заманчивое предложение. Изловчившись, попытался ударить сбоку, но поляк отбил выпад и толкнул меня плечом. Удар пришелся в середину грудной клетки, рефлекторно сбив мое дыхание. Я тут же упал на колено. Позади меня пронёсся радостный гул голосов посольских панов.

На губах у моих выступила кровь, дыхание сделалось тяжёлым, а пальцы сжали рукоять так, что побелели костяшки. Я смотрел на поляка и словно не мог понять, почему тот улыбается. Задержав дыхание, я постарался не кашлять, тем самым не давая отключиться дыхательному центру в мозгу. Посмотрев снизу на этого громилу, я невольно восхитился.

Передо мной был не просто противник. Это был гордый господин, настоящий пан из панов, для которых человеческая честь измерялась фамилией; все те, кто смеялся над бедняком лишь за то, что у него не было золота; все те, кто считал простого казака существом второго сорта, быдлом, пригодным только для того, чтобы умирать по чужому приказу.

И в глубине души моей что-то отозвалось на этот смех. Не голос человеческий.

Не мысль.

Скорее далёкий зов, доносившийся из тех мест, где леса стоят чёрными стенами, где болота дышат туманом, а старые могилы скрывают свои имена. Я вспомнил, что шептала мне мавка о берсерке-волке, о вовкулаке. Глядя внутрь меня, она говорила, что в давние времена, когда ещё не было ни городов, ни королевских гербов, ни знатных фамилий, по ночным степям бродил дух огромного волка. Он не служил ни князьям, ни панам, ни казацким атаманам. Он являлся только тогда, когда человеческая гордость становилась настолько тяжёлой, что уже не оставляла места справедливости.

И тогда дух входил в того, кто стоял на границе отчаяния и ярости. Не чтобы сделать его добрым. Не чтобы сделать его правым. А чтобы показать, насколько страшным может стать человек, если в нём пробудится зверь.

Ветер оборвался, будто его отсекли клинком. Пыль, поднятая ногами воинов, замерла в воздухе. Кони за ограждением вдруг начали беспокойно ржать. Где-то за старым дубом каркнула ворона, и этот звук прозвучал так отчётливо, словно прокричали над самым ухом.

Богдан нахмурился.

- Что ты там бормочешь, хлоп? Просишь пощады? Так не бывать этому!

Я медленно поднялся.

И тут смех оборвался. Звук выключился. Погружая майдан в тишину. Сперва перемена была едва заметной. Я расправил плечи, опустил голову и глубоко вдохнул, будто до сих пор не мог наполнить лёгкие воздухом. Потом пальцы стиснули рукоять сабли, а взгляд стал неподвижным.

Я моргнул глазами. И кто-то в толпе ахнул, будто заметив что то диковинное. До моего слуха донеслась фраза:

- Глядите в его глаза. В них желтый отблеск!

- Это не от солнечного света. – прозвучал другой голос. - И не тот, какой можно увидеть у испуганного человека. То был отблеск, какой мелькает в темноте между деревьями, когда на путника смотрит зверь.

Богдан Вишневецкий отступил на полшага. Машинально, крестясь. Неправильно как-то. Не по нашему. Непривычно.

- Ну, подходи! — крикнул он, стараясь вернуть себе прежнюю уверенность.

Я двинулся вперёд.

Дальнейшее произошло так быстро, что свидетели потом рассказывали о нём каждый по-своему. Одни говорили, что я бросился на поляка с такой скоростью, что тот не успел даже поднять саблю. Другие утверждали, будто я вдруг оказался сбоку, хотя мгновение назад стоял прямо перед богатырём. А Рева рассказывал, что видел за моей спиной огромную волчью тень, которая двигалась вместе с ним, но не совпадала с его движениями.

Богдан ударил первым.

Я, в мгновение ока, ушёл от клинка и ответил коротким ударом. Сталь со звоном встретилась со сталью. Богдан попытался воспользоваться своей силой, навалившись навстречу мне, но я словно перестал чувствовать тяжесть чужого оружия.

Мои движения не были похожи на те, как учат в школах, не так, как сражаются на поединках. Не так, как меня учили ветераны. В том внезапном порыве не было ни красивых выпадов, ни показной ловкости. Только неудержимое движение вперёд, как будто хищник нападает на обреченную жертву. Да и внутри меня все клокотало, поднималось из глубин первобытности нечто животное, пугающее, но не меня, а тех, кто смотрел на меня.

Богдан, судя по его реакции, почувствовал страх. Возможно впервые за много лет.

Он был сильнее. Намного сильнее. Он мог бы переломить меня пополам, мог бы одним ударом отправить на землю любого противника, намного крупнее меня. Но теперь перед ним находилось нечто, чему не подходили привычные мерки человеческой силы.

Я ударил снова.

Богдан отшатнулся, его сабля едва не выпала из руки. Ещё миг — и богатырь уже не наступал, а отступал, стараясь сохранить расстояние. По лицу его стекал пот, дыхание стало хриплым, сбивчивым. А вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как где-то в траве стрекочет кузнечик.

Поляки больше не смеялись.

Шляхтич с кубком опустил руку. Другой побледнел и начал креститься. Они теперь смотрели на происходящее с выражением людей, которые случайно заглянули за дверь, за которую человеку смотреть не полагалось.

- Это не мальчишка… — прошептал кто-то. — Это нечистая сила!

- Берсерк, - прошептал Яцик. Губы его сжались в тонкую линию: он разгадал коварный план Кошевого Атамана, который выставил дипломатическую миссию дурнями несусветными. Они, родовые шляхтичи, решили, что мальчишка жертва, но на самом деле кошевой знал, что делал и выставил в поединке чести против богатыря монстра.

Над майданом пронесся громкий рык, заставивший замереть всех, кто наблюдал за поединком. Я даже не сразу осознал, что это рык вырвался из моей груди. Я рванул вперед, выбрасывая руку, с зажатым в ней эфесом сабли.

Через секунду все было кончено. Клинок легко вошел в горло Богдана и польский богатырь с перерубленным горлом грузно упал навзничь, поднимая столб пыли. Резкий порыв ветра, как ядро, выпущенное из пушечного жерла, ввернул пыль буруном и разнес по майдану.

Во мне что то сжалось в этот момент и тут же врывалось наружу, устремляясь за порывом ветра.

Когда степная пыль осела, то все вновь увидели скромного юношу.

- Поединок засчитан? – как ни в чем не бывало спросил Кошевой Атаман, обращаясь к польскому поручику. Ячик холодно кивнул. Атаман погладил усы, взглянул на меня и коротко сказал, отпуская:

- Добре, сынку.

Не успел я отойти от драки и вложить саблю в ножны, как сзади раздался знакомый свист. Я обернулся. Рева манил меня пальцем.

- Ну-ка подь сюды, Сиромаха. Ничего не хочешь мне рассказать?