Сиромаха 2

Глава 1

Небо над головой словно расплавилось от густоты звезд, сливаясь в нежный черный бархат, будто чарующее дыхание Востока. Там, среди бескрайних просторов небес, мерцали таинственно золотые огни, сплетённые вместе в удивительную картину. И я долго смотрел вверх, пытаясь разгадать этот рисунок звезд, пока вдруг не понял, что вижу вовсе не случайные точки света, а знакомое лицо — ее лицо… Лицо Акджан. Девушки воительницы, которая вошла в мою жизнь, легко, словно была там всегда. Я видел всадницу, и ее воинственный конь несся сквозь пространство созвездий, изящно изгибаясь в стремительном движении вперед. Тончайшие линии созвездия Большого Ковша становились легкой улыбкой ее губ, а яркие глаза были отражением Альдебарана и Ригеля, сверкавших своей непревзойдённой красотой. Грива коня рассыпалась лучами сияния Ориона, переливаясь всеми оттенками синего и серебристого цветов. Нет! Она сама была самым ярким небесным созвездием! Созвездием Амазонки, созвездием девушки-воительницы! Акджан — белая душа!

Господи… Подумать только! Я, что превращаюсь в пародию Омара? Еще немного и начну петь оды. Забренчу на трех струнах. Затяну унылую песню не хуже походного муллы. Это, конечно, шутка. Но видно в поэтическом конкурсе теперь я точно смогу участвовать. И складывать рифму смогу не хуже баш-эске. А, может, даже и лучше, ведь я тоже писатель. Хотя и не профессиональный.

Я не мог скрыть самодовольную ухмылку: пришло время, и я стал думать, как янычар. Теперь не только сабля и кинжал вылетали из ножей самопроизвольно, но и красивые мысли складывались весьма поэтично. Да и признаться, образ девушки располагал к тому, чтобы о ней говорил стихами. Складывали оды любви. До сего момента я писал лишь сказки да рассказы, то бишь — прозу. А после знакомства с Акджан появилось нестерпимое желание все свои мысли переложить в рифмы. Эй-эй-эй, притормози. Не хватало тебе, женатому мужчине влюбиться в эту восточную красавицу! Хотя как я могу быть женат, если сейчас нахожусь совершенно в другом теле? Кто я на самом деле? Отец семейства или же отрок, пытающийся найти свое место в этом безумном мире? Дилемма.

Я вздохнул.

В последние ночи я не спал. Точнее спал мало, украдкой, но на удивление, мне вполне хватало короткого сна для дневных дел. Сейчас я лежал на тонкой подстилке, и улыбался, глядя, как гаснут звезды. Точно также я, будучи ребенком, мог провести всю ночь в раздумьях, на сеновале у деда в станице, а потом носиться весь день со станичными хлопцами по степи, не замечая усталости.

Вот уже и утро. Быстро время прошло. Из головы не выходил образ Акджан. Она было подобна этому рассвету! Чиста, невинна. И даже цвет ее волос гармонировал с цветом утренней зари. Прекрасная Белая Душа стучалась в мое подсознание и скребла коготками сердце, оставляя на нем следы моей симпатии к ней. Папу Акджан нельзя было обвинить в отсутствии романтики. Только человек с присутствием оной в характере, мог назвать дочь так. Что касаемо меня, я бы назвал девицу по- иному — Гизем или Тайна! Вот имя, которое подходит скрытной воительнице. Но кто я? И какое право я имею на это? Хотя с учетом последних событий и особенно того разговора с суповаром, я мог надеяться на некоторые привилегии со стороны папы Акджан. Хм. Папа или все же полковник?

На моих губах застыла загадочная улыбка. Затем всплыл то самый разговор, я бы сказал, при закрытых дверях, когда я стоял перед полковником, ни живой, ни мертвый. Не осознавая, какая участь уготована мне.

— Ты ведь водонос? — прищурившись спросил полковник, когда Омар и адъютанты суповара, вышли из шатра, оставив меня нас наедине.

— Да, господин, — не помня себя, ответил я.

— Не бойся! Подойди! — приказал суповар.

Я медленно, на полусогнутых ногах приблизился.

— Ты сделал то, за что полагается серьезное наказание. Ты знаешь?

— Нет, — голос мой дрожал.

— Ха! — засмеялся полковник и тут же стал серьезным. — Никто, слышишь, никто не знал, что моя дочь — воин. Только я и лекарь. Теперь же все знают об этом.

— Простите, господин, — взмолился я, осознавая, что сейчас полковник позовет своих адъютантов и меня выволокут наружу, а дальше… Даже не хотелось думать о том, что могло быть дальше.

Полковник поднял руку, показывая, чтобы я не смел пока говорить:

— Но ты сделал и то, за что следовало бы тебя наградить.

Я стоял молча, потупив взор в землю.

— Ты спас мою дочь. Мало того, ты вылечил ее рану. За это тебе мое отцовское спасибо.

Я медленно поднял голову, пытаясь улыбнуться.

— Не обольщайся! — серьезно произнес суповар. — Путем сложения твоих поступков, тебя теперь нельзя наказать, но и награды ты тоже не достоин.

Я молча кивнул, соглашаясь.

— Теперь слушай мое решение, — сказал полковник, как отрезал, стукнув ладонью по колену. — Я слышал ты хочешь стать воином? Так вот. Твое будущее теперь будет зависеть от тебя самого. Как ты покажешь себя у крепости так я и поступлю с тобой! Тебе все ясно?

Я молча кивнул.

— Теперь ступай!

Я поклонился и вышел из шатра. Лелея с того момента мечту о подвиге и славе в предстоящих боях. И еще одна мечта не давала мне покоя — Акджан.

— Акджан, дай хоть немного вздремнуть, — взмолился я, шепча свою мольбу сереющему небу.

Лагерь, казалось, накрыло пологом тишины. Лишь откуда-то с дальнего края, где стояли обозники, доносилось фырканье верблюдов. Вдруг, среди этой тишины, раздался мягкий, характерный выход сабли из ножен, и сразу сверкнул серебристый отсвет от клинка.

— Враги?! Снова повстанцы?! — я вскинулся и резко сел, готовый закричать и всполошить всех.

Но тут же, от нахлынувшей, будто волна, неожиданности я примолк, забывая, как говорить — всадник, о котором я только что думал и мечтал, вдруг сошел с небес, и приближался ко мне. Сердитая девушка-янычар сидя верхом на своём чёрном скакуне, не двусмысленно помахивала кинжалом, целясь острием в меня.

— Акджан, — прохрипел я, чувствуя, как взмокаю, от волнения и возбуждения, вызванного страхом

Конь нервно фыркал, топча копытами влажную землю, словно предчувствуя неизбежность столкновения двух противоположностей. В котором я несомненно проиграю, потому что неожиданно для себя, будто прирос к земле, немея, и теряя всю волю к сопротивлению.

— Я слышала, что тебе больше не нужны твои глаза…- холодно зашипела красивая девушка, склоняясь надо мной, и проводя остриём длинного кинжала вдоль линии моего подбородка. Её голос звучал мягко, будто шелест опавших листьев осенью, но в нём таилась, позвякивая, сталь.

Вот тебе и женская благодарность. Да-а-а. Не о таком я мечтал и грезил. Слова сами собой исчезли. Я потерял дар речи. И теперь лишь молчаливо смотрел прямо перед собой, пытаясь разглядеть хотя бы отблеск луны в её тёмных глазах, спрятанных под глубокими тенями шлема. Мне показалось, что крохотное мгновение молчания длилось долго, и я явственно услышал, гулкие удары своего сердца.

— Почему же? — наконец спросил я тихо, чувствуя дрожь собственных рук. — Мне очень нужны мои глаза.

— Это зачем еще? — сердито спросила девушка.

— Чтобы смотреть на звезды и видеть в них тебя.

Акджан закусила губу, скрывая улыбку, но я успел это заметить, и мне полегчало. На сердце стало радостно. Теперь оно бешено заколотилось, словно табун кобылиц проскакал. Но теперь уже от совсем другого волнения, не вызванного страхом.

— Тогда я отрежу тебе руки, — спокойно сказала воительница, дав себе немного подумать.

— Никак нельзя! — категорично заявил я, мотая для убедительности головой.

— Почему? — опешила Акджан. — Я же обещала тебе что-нибудь отрезать.

— Руки нельзя! — я стал еще категоричнее. — Ими я рву цветы для тебя!

— Сдались мне твои цветы! — фыркнула девушка. — Мне второй конь нужен. Запасной. Или крепость. Подари мне крепость! — потребовала она.

— Всего-то? Крепость? Которая с башенками и пушками?

— Да, — важно кивнула головой Акджан. — Такая мне подойдет.

— Ладно, — кивнул головой я, соглашаясь. — Подарю крепость.

— Со светелкой в самой верхней башенке?

— Угу!

— Угу?! Не подаришь — отрежу тебе ноги!

— Ноги тоже нельзя!

— Почему?! — взорвалась воительница. — Зачем, они-то тебе нужны?! От врага убегать?

— Чтобы шагать к тебе навстречу, прекрасная Акджан.

— Ой, водонос! К кому ты там собрался шагать навстречу? — явно забавляясь, поинтересовалась девушка, пряча кинжал за пояс. И тут же уперла руки в бока, явно надсмехаясь надо мной.

— Это временно, — огрызнулся сразу я. Интерес у меня уже таял. Возбуждение проходило. Так одним словом, Акджана поставила меня на место, задев до глубины души. Она улыбнулась загадочно, показывая ровные белые зубы, слегка выступающие из-под нижней губы. Подсветка огня костра добавляла этому движению зловещее очарование.

— Много видели твои глаза, много узнали… А ничего важного так и не увидели, —сказала она спокойно. — Ладно. Поднимешься на стену одним из первых, скажу папе, и он тебя отметит, станешь носить значок орты.

— Правда? — я обрадовался. Не знамя, конечно, но значок — это тоже уже какая-то воинская карьера, надо же с чего-то начинать.

— Ты усомнился моему слову? — удивилась турчанка. — Правда. Аллах свидетель.

Я стушевался, когда от девушки повеяло ледяной уверенностью и надменностью. Она поняла мое внутреннее волнение, почувствовала страх. Она словно читала меня, как книгу. Читала, что я боялся вдруг стать в ее глазах навечно ослом и водоносом, и быстро разгадала мое истинное смятение, скрывающееся за кажущейся невозмутимостью. Её усмешка стала шире, переходя в подобие ухмылки победителя.

Да, этот раунд она выиграла полностью. Я и не понял, когда проиграл, и сдал позиции.

— Садись за мной, — неожиданно предложила она спокойным голосом, трогая поводья, украшенные серебристыми бляхами. Я замер, неуверенно взглянув вокруг. По лагерю начинали бродить солдаты, занятые привычными утренними делами, никто не обращал внимания на нас. «Лишь бы Омару не доложили, — пронеслась мысль в голове — Или еще что хуже — ее отцу. Тогда о его обещании можно было забыть.

Поднявшись в седле своего боевого жеребца, девушка нетерпеливо постучала пальцами по ремню уздечки, приглашая последовать своему примеру. Немного растерянный, я осторожно вскарабкался вслед за ней, стараясь удерживаться подальше от незнакомых очертаний фигуры спутницы.

Конь легко тронулся вперёд, погружаясь в высокую траву. Девушка сидела ровно, уверенно держась за поводья. Я ощущал лёгкую вибрацию мускулов лошади под собой, и чувствовал тепло Акджан, осознавая всю необратимость момента. Возбуждение снова захлестнуло меня, и рука по-предательски дрогнула, но я так и не решился взять воительницу за талию. Кто знает? Может, на этом и закончится эта странная поездка. А я, признаться не хотел. Постепенно, входя во вкус.

И тут девушка снова заговорила, теперь уже задумчиво, будто размышляя сама с собой:

— Не таким ты мне показался в первый раз… Не таким ты мне показался во-второй раз… Не таким ты мне показался и в третий раз.

— Что ты имеешь ввиду? — глухо спросил я, вдыхая в себя ее терпкий аромат. Голова закружилась.

— Какой же ты на самом деле, Курт? — задумчиво протянула она.

Я внимательно прислушивался к каждому слову, понимая, что разговор имеет куда большее значение, чем простое путешествие через сереющее утро. Но дальше разговор оборвался, сменившись лишь тихим поскрипыванием кожаных ремней и дыханием животного.

Мы скакали вдаль, навстречу наступающему дню. И наши тени растекались длинными полосами по земле.

Впереди стали появляться деревья и Акджан направила коня вглубь леса, сбавив ход и натягивая поводья. Девушка вертела головой, ища подходящее место. «Для чего?» — сердце мое застучало сильнее, хотя и до этого готово было выпрыгнуть из груди.

Начинало сереть. Предметы стали проявляться четче. И вот уже утро стало прозрачным и свежим, напоминая первый глоток родниковой воды после долгого пути.

Над лесом лениво расползался дымчатый туман, создавая иллюзию волшебства вокруг каждого дерева и высокого кустарника. Среди тихих шорохов пробуждающейся природы и шепота ветерка, особенно выделялось большое дерево, раскинувшее ветви над поляной, будто исполинский страж, охраняющий нечто важное. От дерева веяло непреодолимой силой, Акджан, улыбнувшись, направила коня к нему, поддаваясь невольному импульсу.

Ловко соскочив на землю, она жестом показала мне следовать за ней.

Мы сели под деревом. Я боялся пошевелится, чувствуя спиной каждый бугорок и неровность коры. Девушка слушала лес, игралась длинным стебельком травинки, то кусая его за кончик, то стегая себя по согнутой ноге. Мы смотрели, как неподалёку пасётся ее боевой конь, могучий вороной жеребец, привыкший повсюду сопровождать свою хозяйку. Время от времени животное шуршало травой, шевеля мокрыми губами, издавая довольное фырканье. Наше молчание затягивалось. Я несколько раз порывался начать разговор, но как только я хотел открыть рот, Акджан подносила указательный палец к своим губам, намекая на то, чтобы я не произносил ни звука.

Мне не оставалось ничего, как только украдкой посматривать на длинные, тугие косы моей спутницы, закрепленные серебряными кольцами. Одежда её была грубой, удобной для битвы: тёмные штаны, кожаная куртка поверх рубахи с короткими рукавами, позволяющими свободно двигаться. Броню еще видно не успела надеть, а может, рана не позволяла, давя, и напоминая о себе.

Вдруг Акджан медленно повернулась ко мне и внимательно посмотрела на меня.

— Ты ведь все понимаешь? — внезапно спросила она и голос ее неожиданно зазвучал хрипло. От этого я забыл, как дышать или лишь только сумел выдавить из себя:

— Что именно?

— То, что сейчас может произойти между нами, завтра разверзнет между нами пропасть.

— Почему? — прошептал я. Девушка слегка нахмурилась, терпя мою наивность, продолжая:

— И с одной стороны пропасти буду стоять я, дочь полководца, будущая жена визиря, а с другой стороны ты — чумазый водонос, который может быть, если не убьют, получит значок орты и будет гордо носить его на парадах.

— Но почему… Почему вы все не верите в меня?! Придет время, и ты будешь гордиться, что знаешь меня! И я не чумазый! Мне твой отец сказал…

— Возможно. — перебила меня девушка и улыбнулась. — Возможно, мой юный и способный водонос. Так, что ты выберешь? Незабываемое утро любви и завтрашнею пропасть или…

— Или? — я вздрогнул. — У меня есть выбор?

— Есть. — Девушка поникла головой. — Я не меньше твоего хочу возлечь с тобой под этим прекрасным деревом, но я умнее и старше тебя. И я не хочу завтрашнего холода между нами. Той пропасти, что возникнет за краткий удар сердца.

— Так чего ты хочешь?

Воительница тяжело вздохнула.

— Будущего, где мы будем вместе.

— И я хочу! — попытался я горячо заверить прекрасную амазонку. — Ты представить себе не можешь как…

Я протянул было руку, чтобы обнять девушку. Глупый поступок. Я не правильно понял ее слова и решил, что она дала намек. Дурак! Я чуть все не испортил!

— Но ни такого, как хочешь ты. — Акджан ловко увернулась от моего объятия и как ни в чем не бывало продолжила. — Я всегда мечтала о брате, сильном защитнике, способном оберегать моё сердце и жизнь. Ты хотел бы стать моим братом? А я стану твоей старшей сестрой, чьи мудрые советы помогут найти верный путь среди всех опасностей мира.

— Ну хоть не другом! — выдохнул я и вдруг разом почувствовал облегчение. Да зачем мне эта кратковременная близость! Эта внезапная игра гормонов! Физиология. Для чего, действительно, если я попал в мир где у меня нет даже друзей? А тут мне предлагают стать братом. А это уже навсегда. Это чище и прекраснее, где чувства гораздо больше, чем простая привязанность или симпатия. Истинная дружба между братом и сестрой, прочнее любой другой связи, дарованной судьбой.

— Я буду твоим братом. Навсегда. Пока бьется мое сердце.

Девушка посмотрела на меня. Без улыбки, строго. Как будто мысленно проверяла насколько я откровенен в своих словах. Бездонные ее глаза были так красивы, что у меня снова стала уходить земля из-под ног.

— Ты мне нужен, как мой собственный брат, — сказала она твёрдо и решительно, глядя прямо в глаза. — Я же буду тебе любящей сестрой. Клянусь тебе своей жизнью и честью.

Молча кивнул головой, я не проронил ни слова, понимая важность момента. Никогда раньше никто не доверялся мне настолько искренне, и никогда до сих пор, я не испытывал такой глубокой ответственности перед другим человеком, как сейчас.

— Тогда давай сделаем это! — весело сказала она, резво вскакивая. Я медленно поднялся. Была в ее голосе какая-то печаль или мне показалось?

Что же мы еще должны сделать? Неужели поцеловаться? Я не знал, как мне поступить. Внимательно следя за действиями Акджан, мне становилось более-менее понятно это ее: «Давай сделаем это сейчас!».

Девушка осторожно извлекла кинжал из своих ножен. Клинок сверкнул холодным блеском в лучах утреннего солнца. Воительницу слегка пробрала дрожь, когда она прикоснулась лезвием к ладони. Булатная сталь с легкостью рассекла кожу. Брызнула яркая капля крови, которая медленно стала стекать по руке. Турчанка протянула кинжал мне, глядя мне в глаза.

Я глубоко вздохнул, наблюдая за турчанкой, принял нож и, не задумываясь, повторил всё в точности, то, что сделала она. Когда кровь потекла по обеим ладоням, мы протянули руки навстречу друг другу, крепко сжимая пальцы. Наша кровь текла вместе, сливаясь в единое целое, символически соединяя сердца навечно.

— Брат Курт! — с улыбкой сказала она, разжимая пальцы и поспешно доставая из –за пояса белую тряпицу, чтобы обмотать ладонь.

— Сестра Акджан! — так же приветливо сказала я, слегка поклонившись.

— Ниже водонос! Ниже! — тут же закричала она, и хохоча схватила меня за волосы, нагибая как можно ниже. — Разве так кланяются будущей жене визиря?!

— Сейчас! — возмущенно засопел я, резко вырываясь из захвата. — Это твой визирь мне будет кланяться в ноги! А я еще посмотрю выдавать ли за него замуж такую вредную сестру.

— Это почему это я вредная?! — сразу обиделась Акджан и недолго думая пнула меня под колено.

— О, — запричитал я, падая в траву тряпичной куклой.

— Курт! Тебе очень больно? — заволновалась девушка, наклоняясь надо мной. А мне, признаться, только это и надо было. Сильно потянув ее к себе, и не понимая, что делаю, поцеловал в губы.

Акджан на поцелуй не ответила. Странно. Я слегка отстранил ее от себя. И она легла рядом, положив голову на плечо.

— Это был последний братский поцелуй, — сказал я, лишь бы что-то сказать, и быстрее выйти из неловкой ситуации.

— Ладно.

— Не обиделась?

— Нет. Только не делай так больше.

— Ладно, — пробормотал я и посмотрел вверх, на ветвистые сучья векового дерева.

Кажется, я задремал. За долгое время мне стало очень спокойно на душе. Выходил из сна постепенно. Понимал, что, если и уснул, то сон, хоть и был глубоким, но коротким. Что-то помешало мне проспать дольше. Но что? Спросонья я не мог понять, где нахожусь. Такое со мной было и раньше –краткая потеря ориентации. Прислушался. Тишину нарушали лишь мелодичные трели птиц да лёгкое шуршание ветра среди ветвей. Однако эта идиллическая картина была обманчива. «Зверь? Или Омар что-то затеял? Вновь лезет со своими проверками?» Я покосился на Акджан. Девушка мирно спала, отдыхая под раскидистым дубом, наслаждаясь теплом моего тела. Утро было холодным. Солнце еще не грело. Наши тела были переплетены нежными объятиями. Дыхание девушки было спокойным и ровным.

Под деревом неожиданно повеяло холодком и в глаза мне ударил лучик света, слепя. Я зажмурился. Не понимая, что это. А когда открыл глаза, вздрогнул, с удивлением смотря, как из ниоткуда возникли несколько фигур, облачённых в сверкающую броню. Воины сильно отличались от привычных видимых мною раньше. Страусовые перья делали фигуры исполинскими. В Сечи я слышал о том, кто носил такую форму. Гвардейцы Речи Посполитой, безупречно выверенные в своей дисциплине шляхтичи, появились будто призраки, тихо окружив нас плотной стеной.

Следующее, что я увидел, прямо перед собой холодное лезвие сабли, направленное точно в сердце. Поляк приложил палец к губам, призывая к молчанию и идиллии. Девушка продолжала спокойно спать, её лицо выражало полное спокойствие и доверие миру.

— Нет, — прошептал я, пытаясь подняться, однако тяжёлая рука гвардейца мгновенно прижала обратно к земле.

— Курва, — услышал я знакомое. «Что же делать? Что делать?! Дернуться и сразу быть пронзенным в сердце? Что?!»

Я решил выждать. Поймать удачу. Попытаться. Ну должен же он хоть на секунду отвлечься. Я судорожно сглотнул, осознавая всю серьёзность ситуации. Осторожно пошевелился, пытаясь незаметно добраться до своего оружия, висевшего на поясе. Пальцы слегка коснулись рукояти сабли…

И тут же резкая боль пронзила голову, отчего вокруг поплыла тьма, и засверкали тысячи искорок. Сабля поляка уперлась мне в горло и я почувствовал, как горячая кровь моментально полилась, обжигая. Последнее, что я мог осязать и слышать, был оглушительный звон металла и сладостный аромат лесных трав, смешанный с запахом собственной крови…

Кто теперь защитит сердца тех, чьи судьбы связаны невидимой нитью любви? Кто вернёт свободу выбора и право любить друг друга, хоть как брата и сестру, вопреки запретам и опасностям? Кто?

«Кто?!» — эхом звучало в моей голове. — «Кто!»

Глава 2

Я очнулся от бешеной тряски.

В голове, налитой будто чугуном, давило и стучало. Постоянно мутило. Руки затекли и, казалось, я их совсем не чувствовал от онемения. С трудом открыв глаза, первое, что мне удалось разглядеть через пелену век — то приближающуюся, то снова отдаляющуюся землю. Сознание постепенно возвращалось в свое русло, но в любую секунду, я чувствовал, как оно может выпорхнуть из меня. Черная с косой держала крепко меня в своем мире. До меня стало понемногу доходить, что я на лошади, со связанными руками. Остро запахло кислым потом животного.

Земля продолжала маячить перед глазами. Долго смотреть не выходило, начинало укачивать, я с трудом сдержался, чтобы меня не вытошнило. Постарался дышать поглубже, в нос с новой силой ударил запах лошадиного пота. Это было невыносимо! Запах накрывал и от него становилось еще хуже. Мысли путались в голове. Я еще до конца не соображал, что именно произошло, и почему я со связанными руками лежу на крупе лошади. Попытка приподнять голову не увенчалась успехом. В шее тянуло так, что казалось щипцами вытягивают все мышцы. Тогда я повернул голову в лево, по ходу движения. Получилось намного лучше. По крайней мере я смог разглядеть всадников. Их было человек двадцать пять-тридцать. Первое впечатление, что я оказался среди ангелов. Их кольчуги, с приделанными к ним белыми перьями, сильно напоминали крылья ангелов. Но разве ангелы скачут на лошадях?! Да и зачем я, собственно, небесным силам?! Кто я — простой смертный, к тому же грешник, запятнавший себя не единожды человеческой кровью. Любой ангел, если только не такой же падший как я, побрезгует прикоснуться ко мне.

— Обуджилам ше, курва! («очнулся, курва» -польск.) — донеслось до моего слуха через топот копыт.

«Разве ангелы могут говорить? — мое спутанное сознание пыталось пробиться к свету через поток бессвязных мыслей. — Или это не ангелы?! Подозрительные. Может наоборот? Те самые, падшие?! И тащат меня теперь в преисподнюю, где будут жарить на огромной сковороде, среди таких же грешников.» Бабулины рассказы о котлах и сковородах ада с детства отложились в моей памяти. «Выходит, она права», — я сглотнул вязкую слюну, и прикрыл глаза, осозновая, что в этот раз мне точно не выбраться.

— Уважай, жебе ни спашщ! («смотри, чтобы не свалился» — польск.)– вновь донеслось до моего слуха.

Я с трудом приподнял голову, пытаясь понять, на каком языке говорят эти «ангелы». Четкость сознания прорвалось через пелену небытия. Отрывки произошедшего складывались в единую цепь. Язык напоминал мне польский. Но откуда здесь взяться полякам? Да и самой Польши в это время не должно было существовать. Речь Посполитая, но нет Польша. Это я еще хорошо помнил из уроков истории. Всё-таки школа была советской. Но что же все -таки делают здесь эти рыцари без страха и упрека? Насколько я помню, Речь Посполитая в эти века была грозным противником Турции, но что делает здесь этот отряд?! Я не мог найти взаимосвязь. Голова зверски болела и мысли путаличь. Турция к этому времени, в которое я попал, почти полностью подмяла под себя Болгарское Царство. Оставался последний оплот свободы — та крепость, к которой мы направлялись. Выходит, ляхи или заплутали, рыская по этим землям в поисках добычи. Или же это был разведывательный отряд, посланный с целью узнать, куда направляется такое большое войско. В любом случае этим воинам отваги, граничащей с безрассудством, было не занимать. Картина произошедшего теперь уже явственно предстала перед моими глазами. Лес, солнечные лучи, пробивающиеся через густые ветви южных деревьев, пение птиц, густая трава в которой мы лежим с Акджан. Неожиданное нападение ляхов, удар и дальше уже не помню. Стоп! Акджан! Где она?! Я резко поднял голову и завертел ею по сторонам.

— Цо за турек далш шще злапач? («Что, турок, попался?!» — польск.) скакавший рядом всадник схватил меня за волосы, и приподнял голову. Оскалился, показав белый ряд зубов. Ему было явно весело, мне — нет.

«Надо же, таким зубам, в нашем времени, позавидовали бы богачи», — подумал я и слегка усмехнулся.

— Весело ци, курва?! («Тебе весело, курва?» — польск) — резко спросил он и с силой толкнул мою голову вниз так, что я стукнулся носом о круп лошади. Тут же теплая юшка потекла из носа, и упала несколькими каплями на шкуру животного. Я решил вести себя более незаметно и не злить панов ляхов. Кто знает, что у них на уме.

«Мало вам мои предки перья то выдирали и в одно место вставляли!» — подумал я, стараясь не смотреть всаднику в глаза. Меня сейчас заботила лишь одна мысль — Акджан. Где же она?! Неужто ее убили? Или что еще хуже, надругались и бросили там же в лесу?! А, может все же забрали с собой, как и меня? Нужно что-то придумать, чтобы иметь возможность рассмотреть более досконально. Мне ничего более не пришло на ум, как только оттолкнуться руками и упасть на землю, подальше, чтобы не попасть под копыта лошади. Легко было строить этот план в мыслях, но сложнее вышло практически. Улучшив момент, я сделал толчок ладонями о круп лошади и приподымая ноги, сполз вниз. Но я не учел то, что лошадь шла рысью. Соскользнув, я не успел вовремя подставить ноги и чуть не оказался под брюхом лошади. К тому же больно стукнулся коленом. Превозмогая боль, все же успел перекатиться через спину и это спасло меня. Всадники машинально проскакали несколько метров вперед.

— Ставачь! («Стоять!» — польск.) — крикнул громким голосом один из «ангелов» и все всадники разом натянули поводья, останавливая коней. Те недовольно зафыркали.

— Хцяу учец, турек?! («Сбежать хотел, турок?») — злобно крикнул один из всадников, и направил коня на меня. Они приближались довольно быстро и мне стало понятно, что лях не шутит. Я вовремя успел отпрыгнуть в сторону, иначе лошадь сшибла бы меня и растоптала копытами. Лях снова повторил попытку. На этот раз я постарался повернуться вокруг своей оси, уходя от удара. Но и поляк был не лыком шит. Поняв, что затея не удалась, он выхватил саблю из ножен и прокрутив ее в воздухе замахнулся на меня.

— Ни, Кшиштоф! — скомандовал тот, что, мне казалось, был главным у них. — Зостав го! («Оставь его!» — польск.)

Тот, которого назвали Кшиштофом, посмотрел на меня гневно, не опуская руки. Я подумал, что это конец. Даже начал шептать молитву: «В руце Твои, Господи…» Мельком глянул на ляха. На его лице отразилось удивление, он опустил руку, но все же ударил меня саблей плашмя.

— То руски! («Это русак!» — польск.) — крикнул лях. Остальные всадники направили своих коней в мою сторону, выстраиваясь в круг. И тут я увидел Акджан. Она сидела в седле одного из всадников, он поддерживал ее крепко руками. Рот у нее был завязан повязкой, как и руки. Вид у нее был измученный. Хотелось побежать к коню, чтобы освободить свою новоявленную сестру. Но как только я хотел сделать шаг, тот, что ударил меня плашмя саблей, преградил мне путь.

— Докод иджешщ, руски?! («Куда собрался, русак?» — польск.) — спросил он грубо.

Видя в каком состоянии находится Акджан, во мне взыграла злоба к этим напыщенным индюкам со страусовыми перьями за спинами. Кровь предков вскипела, забурлила и все что могло произойти со мной, не стоила для меня и ломанного гроша. В руках у ляхов — вечных врагов моих предков, запорожских казаков, была моя названная сестра! В этот миг я готов был сразиться со всеми этими всадниками. К тому же во все времена наш славный казачий народ всегда норовил показать ляхам их место в истории. Но, нужно отдать должное, такие показы были взаимными и с переменным успехом.

— Я не турок! Не русак! Я — казак! — выкрикнул я, сверкнув глазами и сделав шаг вперед. Не знаю, что подействовало сильнее, то, что я назвался казаком или мое резкое движение вперед, но Кшиштоф слегка толкнул своего коня пятками и натянул поводья. Конь сделал несколько шагов назад.

— Так естеш козак?! («Так ты казак?!» — польск.) — крикнул тот, которого я считал главным. И, обращаясь к другому всаднику, приказал. — Марцин, взяшч го! («Взять его!» — польск.)

Марцин махнул стоящему рядом с ним шляхтичу и они вместе, спрыгнув на землю, уверенной походкой пошли на меня. Что мне оставалось со связанными руками? Бежать — стыдно и, с некоторого времени стало позорным для меня. Напасть первым? Их много, да и руки у меня туго связаны веревкой. Ну и пусть! Внезапно во мне родилась волна необъяснимой злобы. Как будто я хотел в своем лице отомстить за всех своих предков-казаков. Не смотря на связанные руки, я дождался, когда оба ляха подойдут на достаточное расстояние и прыгнул вперед, опережая их. От неожиданности оба внезапно остановились и переглянулись. Видимо не ожидали такой прыти от пленника. Судя по выражению их лиц, серьезно они мои намерения не воспринимали. Раздались смешки их товарищей, что дало мне некоторое преимущество. Не раздумывая я всадил голень меж ног Марцину, тот заморгал глазами и произнеся ругательства на польском, согнулся в три погибели и осел на землю, шипя от боли. Я не дал опомниться второму и сделав шаг навстречу, подсек его ногу своей. Тот потерял равновесие. Для верности, я начал заваливаться на него, оседая на нем всем телом. В завершение, когда он уже упал на спину, я, падая на него сверху, вонзил локоть ему в грудь. Лях открыл рот и стал беззвучно ловить воздух. Только сейчас я заметил, что всадники окружили нас, встав тесным кольцом. Их веселость прошла. Но мне было уже все равно. Единственная мысль стучала в мозгу — спасти Акджан. Правда я еще не знал, как. Но зато показал ляхам, что я хоть и волчонок, но могу укусить.

— Тодеуш, — крикнул тот, которого назвали Кшиштофом, обращаясь к их главному.

Тот, ничего не сказав, кивнул головой. Кшиштоф выпрыгнул из седла и в несколько шагов оказался рядом со мной. По сравнению со мной он выигрывал и в росте, и в мускулатуре. «Шкаф» — мелькнуло у меня в голове. Этот шкаф замахнулся своим пудовым кулаком и вмиг отключил мое сознание. Последнее, что я видел — взволнованное лицо Акджан и сквозь налетевшую на сознание пелену еле слышный крик:

— Курт!

Дальше темнота.

***

— Как так случилось, что моя дочь пропала?! — голос суповара был на пределе. Офицеры, вызванные к нему «на ковер» стояли перед ним, уставив взгляды в землю. Полковник с трудом сдерживал накатившие эмоции, чтобы не сорваться на своих подчиненных. То сжимая, то разжимая кулаки, он расхаживал из стороны в сторону по шатру. С одной стороны, у его Акджан не было телохранителей и винить в ее пропажи, вроде, как и некого. Ведь эта вредина до последнего хотела оставаться в армии инкогнито. Прям требовала. Настырная девчонка. С другой стороны, армия в походе и на военном положении -следовательно, каким образом могла незаметно покинуть лагерь его дочь, да еще и не одна! Где были караульные! Снова этот водонос! Я же его предупреждал!

— Дозвольте, господин, — Омар сделал шаг вперед и приложив руку к груди, поклонился.

— Говори! — строго приказал полковник. Он свел черные брови к переносице, превращая их в сплошную линию. И сдерживался только потому, что это был один из лучших младших офицеров, подающий надежды. — Только по делу! И быстро.

— Да, старший брат, — не подымая головы, произнес баш-эске. К старшему офицеру, такому как полковник (суповар) всегда обращались почтительно, называя его или Ага или Паша, или как к старшему брату, выделяя его из орты, где все янычары были братьями. — Это моя вина. Но прежде чем я умру. Дозвольте я исправлю свою ошибку.

— Объясни, — так же коротко бросил полковник, едва сдерживая гнев, чтобы самому не изрубить на куски крайнего.

— Курт, — тут Омар запнулся и тут же поправил сам себя. — Водонос — это мой ученик. Весьма способный и сообразительный. Непохожий на других, мальчик. Я взял его, как пленника. И изначально хотел сделать подарок султану, отдав его в гарем. Прекрасный бы вышел евнух! Но он делал успехи в стрельбе, был много лучше многих рекрутов, и показал себя совсем неплохо в походе против болгарских повстанцев.

— Я же сказал тебе, по делу, — буркнул суповар. — Дальше! Меня мало интересует биография какого- то водоноса.

— Паша, простите, — голос баш-эске звучал твердо, но с почтением к старшему. — Я сам был, когда-то пленником. Не в обиду Вам, ага, именно Вы приняли меня под свое крыло, будучи в то время младшим офицером.

— Ты пытаешься дерзить, Омар, — заметил полковник, но в голосе у него звучали больше воспитательные нотки, как бы отец наставлял своего сына. — К чему ты клонишь?

— Вы смогли разглядеть во мне, хвала Аллаху, способности и благодаря Вашей заботе я смог стать тем, кем я есть сейчас.

— Ты прав, мой мальчик, — согласился суповар. — Ты стал хорошим воином, стратегом, настоящим сыном славной Порты.

— Следуя Вашему примеру, я увидел в этом пленнике себя. В нем скрыты впечатляющие способности, их нужно лишь развить и пустить в нужное русло. Поэтому я и занялся его подготовкой. Слава Аллаху, из этого водоноса я постепенно делаю воина. И он уже способен показать неплохой результат в бою.

— К чему ты клонишь, Омар?! И подыми голову! Не пристало такому смелому воину как ты, говорить, глядя в землю.

— Благодарю Вас, — баш-эске поднял голову и продолжил. — Я хочу лишь сказать, уважаемый Паша, что Курт уже раз спас Вашу дочь, причем не зная об этом. Он думал, что спасает турецкого воина. Я уверен, что и сейчас Курт сделает все, чтобы и волос не упал с головы Акджан.

— Ты уверен, — то ли спросил, то ли подтвердил слова Омара полковник, — Почему же твой воспитанник, если он действительно так хорош, до сих пор ходит в водоносах?! Почему он не в рядах воинов славной порты?

— Я боялся вызвать на себя Ваш гнев, уважаемый ага, ждал подходящего момента чтобы…

— Чтобы что? Сказать, что твой ученик сможет вызволить мою дочь из плена?! — вновь повысил голос полковник. — Мы не знаем, кто захватил мою дочь, не знаем сколько их, не знаем жива ли она?!

— Простите, уважаемый паша, позвольте мне организовать погоню. Мы вернем Акджан целой и невредимой!

— Я хочу, — начал было полковник, но задумался на секунду и тут же продолжил. — Нет, я приказываю, чтобы отряд, в количестве тридцати офицеров, именно офицеров, немедленно выдвинулся на поиски тех, кто похитил мою дочь!

— Прошу не гневаться, уважаемый ага, — произнес Омар и преклонил колено перед полковником, показывая тем самым полную покорность. — Я, точнее все, стоящие перед Вами офицеры, мало того и все воины Вашей армии, не сомневаются в Ваших способностях умело и четко руководить и вести свою армию к победе. Прошу Вашу светлость прислушаться ко мне.

Омар перевел дух и сглотнул сухую слюну, ставшую комом в горле. Говорить было трудно, по причине того, что не знаешь, как отреагирует полковник на его слова. Баш-эске вновь собрался духом и продолжил:

— Курт — мой ученик. Значит за него и его действия отвечаю я лично. Прошу Вас, уважаемый ага, разрешить мне взять несколько янычар и организовать погоню. Ведь если в отряде будут лишь офицеры, то кто будет командовать нашими воинами?!

— Что?! Что ты имеешь в виду?!

— Я всего лишь хочу сказать, что нельзя оставить армию без офицеров.

Суповар задохнулся. С секунду в нем боролись два чувства: убить того, кто осмелился ему перечить, и немедленно послать всю армию, начиная заместителем и заканчивая хромым верблюдом, немедленно искать и спасать дочку. Но видя, смиренную позу офицера, гнев его постепенно стал уходить.

Глава 3

После некоторого раздумья, он начал говорить. В палатке повисла тишина. Слова суповару давались тяжело и говорил он

с придыханием, явно сдерживая себя:

— Ты умен, Омар. Годы пошли на тебе на пользу. — Старый турок вздохнул, признавая очевидное, — к тому же прав: каждый учитель в ответе за своего ученика! — полковник задумался, потер переносицу, словно, желая избавиться от тяжелого груза. Но мысли о дочке гнули к земле. Глянул в сторону. Вспомнил на мгновение то время, когда ходил еще янычаром в поход и оттуда вернулся с ясырем — мальчишкой. За смелость и отвагу, проявленную в том походе, его назначили младшим офицером. Мальчишка получил новое имя — Омар и был обрезан в мусульманской вере. Из него вырос смелый и решительный янычар и наконец Омар сам, за свои заслуги перед султаном, да продлит Аллах его лета на земле, был назначен младшим офицером в орту янычар. «Такому можно верить. На такого, можно, положиться», — сам себя успокаивал суповар, не находя себе места. «Надо собраться!»

— Хорошо, Омар — молвил уже спокойным голосом полковник. — Собери себе отряд самых отборных янычар и найди тех, кто позволил себе такую немыслимую дерзость — украсть мою дочь! — Турок закрыл глаза и выдохнул, сквозь тесно сжатые зубы. — Убей их всех!

— Я сделаю так, как ты хочешь, мой старший брат, — тихо произнес Омар. — И все они умрут не легкой смертью, прося о пощаде и быстрой кончине.

-Да! Заставь их мучиться!

— Слушаюсь, уважаемый паша! — бойко ответил баш-эске и уже направился было к выходу из шатра.

— Постой! — окликнул его суповар. — А смогут ли твои янычары управляться с конями также лихо, как в пешем бою?

— Не сомневаюсь, уважаемый ага! — заверил полковника Омар. — Мои янычары обучены умело воевать не только в пешем строю.

— Тогда накажите этих собак, чтобы в следующий раз они знали, на кого разевают свои пасти! Так, чтобы шакалы никогда не переступали дорогу тиграм! — напутствовал полковник своего верного ученика — И пусть Аллах поможет вам!

— Остальные свободны! — распорядился паша, обращаясь к своим офицерам, когда Омар вышел из шатра. Те молча вышли наружу, чтобы приступить к своим непосредственным обязанностям — подготовка к осаде крепости — последнего оплота свободной Болгарии.

На сборы не ушло много времени. Омар живо сформировал отряд из тридцати добровольцев. Каждый изорты янычар имел желание отличиться перед полковником. Но где преобладает количество, там отсутствует слаженность в действиях. Так решил Омар, отобрав лишь самых лучших воинов. Приглядывать за оставшимися воинами своего подразделения Омар оставил Мустафу. Тот тоже вначале вызвался идти на розыски дочери полковника, но баш-эске убедил Мустафу в том, что здесь он будет нужнее.

Немедля отряд, под командованием Омара, выдвинулся в путь. Тщательный осмотр места, где были захвачены в плен Акджан и Курт, дал необходимую информацию о примерном количестве противника и предположительном направлении, куда они могли скрыться.

— Вперед, мои верные воины! Заставим шакалов пожалеть, что они родились! — крикнул Омар и пустил своего коня галопом. Янычары последовали за своим командиром.

***

Я снова очнулся, когда солнечный диск уже катился к закату, окрашивая небосклон в оранжево-красные тона. Голова разрывалась от тупой боли. Сильно хотелось пить. Я не мог сглотнуть, чувствуя, как внутри горла кто-то елозит наждачкой. Левый глаз слегка заплыл, не давая полного обзора. Руки по- прежнему были крепко связаны. Было ощущение, что тысячи иголок разом воткнули мне в кожу. Спина ныла от постоянной тряски. Я попытался приподнять голову, чтобы увидеть, где Акджан.

Губы еле слышно прошептали:

— Сестра, — и слово потонуло в хриплом кашле.

Я увидел ее в седле, на лошади, причем сидела она одна. Руки у нее, как и у меня были связаны. Лицо бледное, но от нее веяло холодом и величием. «Не сломлена», — пронеслась мысль в голове. На секунду стало радостно. Но то был лишь короткий миг.

Лошадь, на которой она сидела, держал под уздцы тот самый лях, которого я принял за командира. Если не изменяет память, его называли Тодеуш. Я же снова, как и до отключки, лежал на крупе лошади. Только теперь другого ляха — того самого Кшиштофа, который послал меня в бессознательное состояние. Сделал он это, надо признаться, довольно профессионально, мастерски выключив меня на несколько часов. Именно столько, я думаю, прошло с последней нашей остановки. Судя по тому с каким видом Акджан держалась в седле, а быть гордой и не приступной ей не занимать, я сделал вывод, что, во-первых, ляхи уже знают о том, что она дочь высокопоставленного военачальника; во-вторых, вряд ли у этих «ангелов» поднимется рука каким-то образом обидеть мою названную сестру и в-третьих, с большей вероятностью, ляхи могут потребовать выкуп у полковника за его дочь. От этих мыслей становилось ни тепло, ни холодно. Единственное, что давало надежду — если ляхи знают, кто есть на самом деле Акджан, то по крайней мере не тронут ее, а может быть и меня оставят в живых. Хотя, если принять во внимание тот факт, что Речь Посполитая находилась во враждебных отношениях с Портой, то исход может быть разным. Но если сразу не убили, то значит надежда на то, что оставят в живых, есть. Для чего-то же держат? И еще одно, что бросилось мне в глаза — ляхи пустили лошадей шагом, что могло означать лишь одно — они сейчас на безопасном расстоянии и не бояться преследования.

— Что, очнулся, козак?! — рядом с моей, покачивающейся в такт шага лошади, головой возник один из ляхов. Это был тот, которого я буквально пригвоздил к земле своим локтем. Он добродушно улыбался, но глаза его были столь суровы и жестки, что я почувствовал, как он уже варит меня в котле или живьем снимает мою шкуру. Перспективы были нерадостные.

Я не ответил, стараясь повернуть голову в сторону. Выходило плохо — моя голова все время стукалась о лошадиную ляжку. Поляк, видя это, засмеялся.

— Сволочь, — процедил я сквозь зубы. — Сдохни!

Лях тут же изменился в лице и, потянувшись, схватил меня за волосы:

— Мы понимаем твой язык, козак, — прошипел он, давя рукой так, чтобы я машинально запрокинул голову. Сопротивляться со связанными руками было бесполезно. Лях, скаля зубы, выдавил из себя. — Я могу сейчас вспороть твое поганое горло как курице. Хочешь быстро умереть? Хочешь? А не получится! — и лях засмеялся, довольный своей шутке.

— Анджеу! — донесся до моего слуха окрик. — Зостав го в спокою! («Оставь его в покое!» — польск.) Пошукай лепше миесце на спензенье ноци! («Поищи, лучше место для ночлега!» — польск.)

Это их командир, Тодеуш по неизвестной мне причине решил вступиться за меня.

— Кшиштоф, вшимай то! («Кшиштоф, подержи!» — польск.) — распорядился главный из ляхов, передавая поводья от лошади, на которой сидела Акджан.

Затем он тронул своего коня пятками сапог и направил в мою сторону.

— Ты, козак, шибко не обольщайся! — начал он приторно-сладким голосом. Так обычно говорят, когда чувствуют превосходство над своей жертвой. — Ты сделал больно Анджею и он теперь ищет повод, чтобы разделать тебя как хряка к Рождеству. Не советую тебе шутить с ним.

«Ну вот, — пронеслось в моей голове .– То был один враг, что постоянно искал повода убить меня — Мустафа. Теперь еще один появился. Прям „Д’Артаньян и три мушкетера“».

— Ты понял, козак? — спросил Тодеуш, в голосе его послышалась угроза.

Я снова не ответил.

— Молчишь?! Язык уже откусил? Ну молчи, молчи. Скоро передумаешь!

— Я уже… передумал, простонал я.

— Правда? Очень хорошо!

— Да, правда. Что будет с Акджан? — спросил я после недолгой паузы.

— Тебя не интересует, что будет с тобой? — ухмыльнувшись, спросил Тодеуш.

Я молча отвернулся.

— Гордый козак, — заметил лях. — А как Жечь Посполита вас гоняла, помнишь? Трава была красной до горизонта. Хорошие времена! Скоро повторятся.

— Это ты так Речь Посполитую называешь? Смешно. — съязвил я — Точно! Сожгем Посполитную. И трава станет не красной, а черной. Одни головешки до горизонта! Забыл, как мы — казаки Запорожские — вас за холку потягали неплохо под Желтыми водами.

Занимаясь генеалогией своего рода, я добрался в своих исследованиях до предков — казаков-запорожцев. Подробно читал как казаки одержали крупную победу под Желтыми Водами. Я нарочно припомнил Тодеушу про ту битву. Пусть не хвастает.

Тодеуш нахмурился и повторил свой вопрос:

— Так тебе не интересно, что мы сделаем с тобой?

— Дай подумать, — подмигнул я ляху и улыбнулся, намеренно показывая, что не боюсь ничего, хотя по спине пробежала холодная струйка пота. — Если бы хотели убить, то сделали бы это сразу. Значит у вас есть на меня какие-то планы.

— О большие! — Гордый шляхтич усмехнулся. — А ты догадливый козак! — с надменной улыбкой произнес Тодеуш. — Тебя мы продадим или… нет, себе оставлю! Рабом будешь. Вылизывать мои сапоги. Как тебе перспектива?!

— Хлопотно это, — заметил я, снова ехидно улыбнувшись. Мне нравилось подтрунивать над этим ляхом, видя, как он пытается из себя показать то, чем не является на самом деле. Индюк напыщенный. С перьями.

— А может сменяем на нашего офицера. Твои козаци его выкрали. Вот и будем договариваться. Если раньше не убьем. Говоришь много!

— Что ж вы офицерами раскидываетесь? Или не нужны они вам, — снова съязвил я, кривясь от боли. Все равно умирать, так хоть попить кровушку на прощанье, хоть словами. — Аккуратней нужно, а то всех растеряете, кто вами командовать будет?

— Ты меня начинаешь раздражать, козак! — рявкнул лях. — Молись, чтобы я не отдал тебя своим воинам на растерзание. Они скоры на расправу.

Я решил не будить Лихо и ответил молчанием. Впереди показался Анджей, которого Тодеуш послал найти место для ночлега. Мой собеседник стукнул ладонью по крупу своего коня и тот сразу перешел на рысь. Примерно через полчаса мы остановились в небольшой рощице. Кшиштоф без всяких церемоний скинул меня с коня, я лишь успел выпрямить ноги, иначе упал бы сходу на землю. С непривычки ноги слегка подкосились, но я поймал баланс и удержался. Тодеуш, сидя на коне, распоряжался своим воинами, говоря каждому, что делать. Кто-то разводил костер, кто-то ушел в поисках воды, несколько человек живо взялись рубить ветки и строить шалаш. Вскоре халабуда уже стояла. Тодеуш махнул рукой и крикнул:

— Моуц! («Можно!» — польск.)

Видя, как один из ляхов помог спуститься с коня Акджан, у меня в голове промелькнула мысль — ее берегут, как зеницу ока, значит тоже хотят обменять? Мою названную сестру подвели к построенному шалашу. Ей развязали руки и почтительно указали на вход, накрытый походной накидкой одного из всадников. Она обернулась и, увидев меня, кивнула головой и слегка улыбнулась. Мне этого было достаточно, чтобы понять — у нее все хорошо.

— Судя по всему она не из простых вояк? — голос Тодеуша за моей спиной заставил меня оторваться от своих мыслей. — Мы вернем ее отцу за хороший выкуп! Ты же знаешь кто ее отец?

— Нет. Ничего не знаю, — тут же ответил я и понял, что сморозил глупость.

— Совсем не умно, козак! — сердито произнес Тодеуш. — Или ты думаешь, я поверю в то, что ты не знаешь кто ее отец? Молчишь? Чем скорее мы узнаем, тем быстрее она вернется к своим родным. А пока будет нашей пленницей. Насчет тебя я передумал.

Тут на губах ляха проскользнула зловещая улыбка:

— Мы не будем тебя обменивать. Да и вряд ли твои собраться согласятся обменять польского офицера на такого, как ты. Мы отдадим тебя болгарам. Только скажем им, что ты турок и они нам поверят. Представляешь, что они сделают с тобой?! Ине проси моих воинов о смерти. Никто тебе не поможет, даже, если захочет развлечься и скоротать вечер за пыткой.

— Я и не собирался.

— Правильно. Болгары еще те кудесники, когда в руки им попадает янычар.

При этих словах перед моими глазами проплыли картины казни болгарских повстанцев, в которой я принимал непосредственное участие. От четвертования и от процесса превращения здорового человека в манкурта мурашки побежали у меня по спине. Я старался не подавать виду, что испугался. Но Тодеуш был из стаи стрелянных воробьев. Такого на мякине не проведешь. Он смог заметить мое напряжение и усмехнулся:

— Живи пока, козак.

С этими словами он вытащил саблю и разрезал путы, стягивавшие мои руки. Кровь хлынула к пальцам и словно жала сотен громадных комаров вонзились в мою кожу. Я усиленно начал разминать руки. Онемелость постепенно прошла.

— Ты будешь под наблюдением Кшиштофа. Он будет тебя стеречь, чтобы ты не сбежал, — распорядился Тодеуш и толкнул меня с силой в спину — Впрочем и бежать тебе некуда. Кругом дикие места. Нарвешься на стаю шакалов и костей твоих не найдут. Да и искать тебя вряд ли кто-то будет, как и ее. — Тодеуш кивнул на шалаш. — Мы далеко ушли. Здесь уже почти наша земля. Если у тебя и есть надежда на спасение, то забудь. Теперь иди!

Если бы знал этот напыщенный индюк, как он ошибался.

Я нехотя подошел к крупному ляху, которого давеча назвал «шкафом». Он сидел у разведенного им же костра и крутил в руках нож. Кшиштоф молча указал мне жестом на место рядом с ним и я покорно сел. Какая это была благодать! Впервые, за весь день, сесть. Вскоре вокруг костра расселись почти все из отряда. Лишь двоих выставили в охранение. Меня разморило, но я держался. Чувство, что должно что-то случиться не покидало меня. Странное это было ощущение. Оно оттачивалось на тренировках, когда нас учили реагировать на звуки с завязанными глазами.

Поляки неторопливо вели разговор, то и дело подбрасывая чурки в костер. Говорили на своем, на польском. Притворившись спящим, я вслушивался в речь и догадывался о смысле разговора. Ляхи планировали на завтра выйти к своим. Акджан, во чтобы то ни стало должны были вернуть за большой выкуп, а со мной хотели поступить так, как сказал Тодеуш — отдать болгарским повстанцам. Это будет знак доброй воли и первый шаг в построении отношений между Речью Посполитой и Болгарией. Ведь удобнее врага, тем более такого, как Турция, бить вдвоем.

— Эй, козак! — я почувствовал толчок в ногу. Сделав вид, что меня разбудили, я наделано зевнул, и открыл глаза, потирая их ладонями.

Анджей, широко улыбаясь, снова подтянул свою ногу, чтобы второй раз толкнуть меня, но, увидев, что я открыл глаза, отказался от своего намерения.

— Ты же не турок? — спросил он. — А османы очень любят менять имена своим пленникам.

Я не совсем понимал куда он клонит, но было слегка забавно, наблюдать за движением его мысли.

— Как тебя они называли? Или погоди, дай я сам угадаю, — Анджей наигранно сделал мину на лице и обвел взглядом своих товарищей, ища поддержки. — Ты, наверное, Език? То есть неудачник!

Дружный хохот раздался вокруг. Я дал понять всем видом, что эти слова меня не тронули вовсе.

— Меня назвали волчонок — Курт! — произнес я гордо.

— Как? — засмеялся Анджей — Волчонок?! Слышали, панове?! Волчонок!

Ляхи снова дружно засмеялись. Кшиштоф вдруг задрал голову и завыл, подражая волку. Голос у него действительно был зычным. Где-то вдалеке ему ответили несколько шакалов. Я отмахнулся, мол веселитесь, мне все равно. Вскоре они и сами потеряли ко мне интерес, переведя разговор на женщин.

Не питая иллюзий на свое спасение, мне оставалось одно — ждать удобного момента и попытаться сбежать вместе с Акджан. А там уже будь что будет. Еще говорили поляки о том, как ловко они провернули — это дело, что даже погоня за ними не была организована. Но, как выяснилось чуть позже, они глубоко заблуждались. Сквозь прищур глаз я видел, как один за другим ляхи укладывались у костра. Вскоре все они заснули, похрапывая во сне. Все, кроме караульных.

Глава 4

Отряд Омара, руководствуясь каким-то природным, почти волчьим чутьем, продвигался уверенно вперед, преследуя добычу.

На одной из коротких остановок, когда нужно было определить дальнейшее направление поиска, баш-эске сделал знак рукой и, придержав своего коня, ловко спрыгнул на землю. Для его воинов это не было неожиданностью. Их командир отлично ориентировался на любой местности, что не раз выручало отряд в боях. Подопечные Омара замерли на месте, глядя на своего командира. Тот припал к земле и, приложив ухо долго вслушивался в только ему понятные звуки. Наконец он вскочил на ноги и произнес:

— Воины мои! Братья! Бесстрашные янычары! Хвала Аллаху! — произнес Омар. — Мы напали на след неверных. Они потеряли бдительность, упиваясь своей безнаказанностью. Мы — тигры, верные сына султана, они — шакалы. Падаль! — Баш-эске брезгливо брызгал слюной, выговаривая слова. — Подлый народ, недостойный существовать! Лишь шакалы могут нападать исподтишка. Мы их почти нагнали. Остался лишь короткий переход и их головы покатятся к нашим ногам. Я уверен, что эти собаки остановятся на ночевку. Там мы на них и нападем. Смерть шакалам!

— Аллах Акбар!

Янычары довольно заулюлюкали, ударяя себя в грудь кулаками. Тем самым выказывая своему баш-эске безмерное уважение. Омар впрыгнул в седло и, махнув рукой вперед, тронул своего коня пятками сапог и тут же перевел его на рысь. Его верные янычары последовали за ним. Солнечный диск уверенно катился на закат. Отряд торопился. Нужно было до темноты найти противника и отбить пленников. По дороге все чаще стали встречаться мелкие перелески и кустарники, что могло затруднить обзор местности.

— Баш-эске! — вдруг крикнул один из янычар, указывая рукой вперед. Омар сделал знак рукой остановиться. Опершись руками о седло, он поднялся на ноги и так, стоя на своем коне, вгляделся вдаль. Там, примерно на расстоянии часа пути, над лесостепью подымалось едва заметное облако пыли. Офицер присмотрелся, напрягая зрение. Он сумел разглядеть, как мелкие точки, прыгали среди пылевого облачка.

— Они! — громко произнес баш-эске и тут же впрыгнул в седло. — Вперед! — скомандовал он. — Нагоним проклятых воров.

Отряд янычар, во главе с баш-эске, понесся вдаль, туда, где к горизонту уходил отряд поляков. Чтобы не потерять противника из виду, Омар регулярно посылал вперед тройку янычар и те, возвращаясь, докладывали о продвижении вражеских всадников. Расстояние между отрядами уверенно сокращалось.

— Это ляхи, — доложил один из посланных в разведку янычар, усмехнувшись. — Мы издали видели их и узнали по перьям за спиной.

— Теперь не торопимся. — распорядился Омар. — Идем на достаточном расстоянии и ждем, когда они решат встать на ночлег. Тогда и захлопнется мышеловка.

С этими словами баш-эске зажал большой палец левой руки в кулаке правой и провернул его, имитируя как отлетят головы неверных. Янычары перевели своих коней на быстрый шаг, не упуская из вида далеко впереди скачущих поляков. Внезапно вражеский отряд исчез из виду. Омар жестом подозвал к себе двух янычар, те приблизились.

— Живо проверьте, что там впереди, и немедленно доложите! — распорядился он.

Оба янычара бросились выполнять приказ офицера. Первую часть пути шли на конях. Затем, когда начались заросли дикого кустарника, переходящего в небольшую рощицу, спешились. Легкое дуновение ветерка принесло запах горелого дерева. Стало понятно, что противник расположился на ночевку. Подходить ближе янычары не стали, роман является авторским черновиком и выложен только на сайте автор тудей, если вы увидели его размещенным на другой площадке, то перед вами ворованная копия, используемая без разрешения авторов, наблюдая издалека. Было видно, как два ляха подвели дочку полковника к шалашу. Как Курт-волчонок о чем-то говорил, по виду, с офицером. Янычары заторопились обратно, чтобы доложить баш-эске об увиденном. За спиной вдруг послушался вой. Янычары переглянулись.

— Это точно не волк! — сказал один.

— И конечно не наш волчонок, — поддакнул второй. — Наш Курт кусает, а потом рычит, лакая кровь.

— Ляхи дурачатся. Но ничего. Не долго им осталось, — произнес снова первый.

Тут, издалека, донеслось до слуха обоих характерное тявканье и затем снова вой.

— А вот это уже шакалы! — садясь в седло сказал первый.

— Нет, — возразил второй. — Шакалы позади нас.

Оба не сговариваясь вскочили в седла и через минут десять уже докладывали Омару:

— Отряд ляхов. Человек тридцать. Шутят и смеются, сидя возле костра. Хорошо отдыхают. Беззаботно.

— Караульные? — строго спросил Омар.

— Не видели, — ответил один из янычар. — Но нужно думать, что они их выставили. Правда мы не знаем в каком количестве.

— Беззаботные, значит. Смеются. Говоришь?! — гневно спросил Омар и задумался. — Это для нас хорошо. Ляхи чувствуют себя в безопасности, поэтому и шутят. Значит они даже не задумываются о том, что мы здесь, неподалеку от них.

— Правильно говоришь, баш-эске, — подтвердил янычар, то, что первый увидел отряд поляков. — Неверные зря ходят по земле! Они ничего не видят!

— Скоро увидят… — протянул турок. — Ждать осталось не долго, верные мои братья, — сказал Омар. — Уже чешутся руки и хочется, держа саблю в руках, ворваться в лагерь этих собак и наказать их. Помолимся за успех дела.

Янычары спрыгнули с коней. Омар быстро сориентировался в какой стороне восток и прочел:

— Бисмилляяхир-Рахмаанир-Рахиим.

Янычары стояли за его спиной и в такт молитве опускались на колени, нагибая голову к земле.

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллах, — закончил Омар и повернул голову сначала направо, затем налево. Янычары проделали то же самое.

— Теперь вперед, славные воины славной Порты и да поможет нам всемогущий Аллах! — произнес Омар, вынимая из-за пояса кривую саблю. — Делимся на два отряда и заходим в лагерь ляхов с двух сторон.

Янычары внимали словам баш-эске.

— Ты и ты, — офицер указал пальцем на двух янычар. — Ваша задача — караульные.

Воины молча кивнули и исчезли в надвигающейся темноте. Остальные воины разделились на две части и стали медленно продвигаться вперед.

Найти караульных не составило труда. Они ходили в паре сотен метров от лагеря и изредка обменивались меж собой условными знаками. Янычары, посланные обезвредить караульных, полагаясь на свой опыт, решили все же не испытывать судьбу. Договорились меж собой напасть сразу вдвоем. Выждав момент, когда первый караульный пройдет вперед, они засели за кустами и притаились.

Послышался писк байбака — условный знак караульных, что все в порядке. Янычары затихли, слились с сумраком, спустившейся с черных небес, ночи. В руках зажали острые ножи. Караульный, не подозревая ничего, вернулся на свое место. От провала в вечность его разделяли всего несколько шагов. Янычары, кажется, срослись с темнотой, растворились в ней. Вот караульный развернулся, оказавшись, к затаившимся в кустах янычарам, спиной. Те не медля, подобно двум тиграм, на прыгнули на караульного, сбивая его с ног. Один из янычар зажал ляху рот, другой тут же всадил нож в его горло по самую рукоять. Затем рванул руку в сторону, оставляя безобразную, зияющую рану в горле ляха. Тот захрипел, захлебываясь собственной кровью.

— Марцин! — тут же донеслось из темноты. — Все в порядке?

— Да, — попытался обмануть караульного один из янычар. Но акцент выдал его. Второй караульный моментально среагировал и крикнул во все горло:

— Тревога!

Но тут же его голос оборвался — нож, брошенный янычаром, угодил под сердце. Смерть наступила мгновенно. Но все же в лагере услышали сигнал о тревоге. Послышались крики, шум. В тот же момент, улюлюкая для устрашения, янычары с двух сторон ворвались в лагерь.

***

Я дремал, под тихое потрескивание чурок в костре. Теплая ночь окутала местность, словно одеялом. Меня разморило от дневного перехода. Негромкие звуки, издаваемые ночной живностью, влезали в мой сон. Внезапно лагерь охватила паника. Ляхи подорвались со своих мест, крича друг другу что-то непонятное мне. Единственное, что было ясно — на лагерь напали. В тот же момент я увидел врывающихся на площадку возле костра, янычар. Осознав, что происходит, я на четвереньках пополз к коню Кшиштофа, который вез меня сегодня. Там лежали мои сабля и нож. На месте, где еще минут десять назад мирно спали поляки, завязался нешуточный бой. Я пытался выхватить взглядом знакомые лица, но в темноте, освещаемой лишь бликами огня, разобрать лица было невозможным. Что мне делать, я не знал. Ясно было только одно — кто бы ни были нападающие, они враги ляхам. А враг моего врага — мой друг. Все же я решил не высовываться из своего укрытия — крупа лошади — пока ситуация не прояснится. И она прояснилась буквально мгновенно.

Я увидел, как к костру выбежал Омар, держа окровавленный клинок в руке. Я еще никогда не был так рад баш-эске.

— Омар! — закричал я от радости.

Тот мельком глянул на меня и крикнул в ответ по- турецки:

— Акджан нереде? («Где Акджан?»)

— Алацикта! (» В шалаше!») — бросил я в ответ. Тут, боковым зрением я заметил, как ко мне приближается один из польских воинов.

— Берегись, волчонок! — бросил Омар и сам схватился с одним из ляхов.

— Ну конечно! Кто же еще?! — приветствовал я воина, движущегося в мою сторону и грозно размахивающего саблей.

— Тебе конец, щенок! — злобно бросил Анджей и занес для удара клинок над головой.

— Еще нужно посмотреть, — дерзко ответил я, двигаясь по кругу и не выпуская из виду лицо ляха.

— Я тебе отомщу за твой удар, хлоп, — выкрикнул Анджей и сделал выпад вперед.

Для меня это было неожиданным, и я с трудом увернулся от удара. В ответ я тут же развернулся, в надежде нанести удар наотмашь. Но лях присел и мой удар прошел над его головой. Анджей предпринял следующую попытку и перехватив эфес сабли в левую руку замахнулся, метясь мне в бок. Я откинулся назад, падая на спину. Попытка перевернуться через голову и встать, не увенчалась успехом. Анджей заметил это и тут же среагировал. Он выпрямился на ногах и сделал два решительных шага ко мне. Понимая, что если поляк сделает следующий шаг и нанесет одновременно удар, то прощай белый свет, отлетит моя головушка, а тело сожрут шакалы. Мысль сработала мгновенно. Я не дал Анджею шанса приблизиться. Сгруппировавшись, я качнулся на согнутой спине вперед и ловко поднялся на ноги, сразу выбрасывая руку вперед. Лях не ожидал такого поворота. Почувствовав, как клинок вошел в мягкую ткань, я вдавил его с силой и провернул руку. Анджей замер на месте, выпучив глаза. Не выпуская эфеса сабли из рук, я поднялся. Лях начал оседать на слабеющих ногах, все еще не понимая, как могло такое случиться. Не раздумывая, я вырвал клинок из его тела и с разворота нанес смертельный удар, разрубив ему шею. Он задергался в предсмертных конвульсиях, падая на землю. Кровь брызнула, вырываясь пульсирующим фонтанчиком из артерии. Я успел сделать шаг назад, но все равно несколько крупных капель попали на мои шаровары.

— Тьфу, падаль, — выругался я и обвел взглядом пятачок у костра. Вокруг меня шел бой не на жизнь, а на смерть. Звон булата и стоны раненых разрезали ночной воздух. Языки пламени, словно огонь преисподней, падали бликами на сражающихся друг с другом врагов. И турки, и поляки люто ненавидели друг друга. К тому же, надо отдать должное янычарам, у них была цель, как они считали, святая. Приказ полковника, старшего офицера сродни посланию пророка Мухамеда. И такие приказы выполняли без страха и упрека. В пылу боя я увидел Тодеуша. Он как-то странно себя вел. Слабо отбиваясь от нападающего на него янычара, лях пятился назад, подставляя под удар своих воинов. Сам же двигался в направлении шалаша.

«Акджан!» — сработала машинально мысль. Не раздумывая я побежал наперерез Тодеушу. И чуть было не лишился головы. Кшиштоф с разворота замахнулся, предвкушая, видимо, как легко обезглавит меня. Я подался вперед и сделал кувырок, вроде кульбита. Удар могучего ляха не достиг своей цели.

«Если он не отцепится, то мне придется туго», — подумал я, разворачиваясь, чтобы не подставлять спину противнику. — «С ним я не продержусь и пару минут».

Мысленно я стал уже прощаться с белым светом. Губы шептали молитву: «В руце Твои, Господи…». Но провидение и тут вмешалось в мою судьбу, разрушив планы ненавистного ляха. Спасение пришло сразу.

— Курт, он мой, — совсем рядом раздался голос Омара и следующий удар Кшиштофа баш-эске принял на себя, подставляя ловко клинок под замах. Удар, по всей видимости, был мощным — мелкие искры отлетели от стычки двух булатных сабель.

— Что, лях, теперь у тебя соперник по силам? — спросил Омар, со злобой глядя Кшиштофу в глаза. Тот, на удивление, не дрогнул и тоже ответил:

— Молись своему Аллаху, осман. Сейчас ты с ним встретишься. Хотя нет, когда я тебя убью, то отрежу уши и Гурии плюнут тебе в лицо, вместо того, чтобы затащить за уши в ваш рай.

Омар зарычал, подобно тигру и сделал выпад вперед, пытаясь нанести удар снизу-вверх. Кшиштоф ловко увернулся и тут же нанес ответный удар. Баш-эске успел подставить клинок, и сабля ляха прошла вскользь, оцарапав левую руку турка.

— Что, обрезанный, не ожидал?

Омар оскалился и резко присев ударил наотмашь, задев бедро ляха. «Предположительная потеря крови при ранении бедренной артерии — три литра», — в голове крутились данные с лекции о военно-полевой хирургии.

Надменная улыбка исчезла с лица Кшиштофа. Он машинально схватился за ногу, пытаясь зажать рану. Это дало баш-эске преимущество. Он тут же подскочил на ноги и с размаху опустил саблю на шею ляха — коронный удар Омара. Удар был такой сильный, что клинок, разрубив шейные позвонки, по инерции воткнулся в землю. Голова тяжелым камнем упала рядом. Из открытой раны полилась яркая кровь. Тело обмякло и плюхнулось к ногам Омара. Он тяжело выдохнул, затем, заметив мой завороженный взгляд, подмигнул мне:

— Ты знаешь где может быть Акджан?

Точно! Акджан! Я совсем забыл, засмотревшись как баш-эске расправился со «шкафом». Не говоря ни слова, я сорвался с места и помчался к шалашу. И тут я увидел Тодеуша. Он пытался удержать возле себя Акджан. Она упорно вырывалась из его крепких рук. Ей на мгновение это получилось, и она стукнула ладонью по лицу Тодеуша. На щеке ляха остались красные царапины.

— Курва! — завизжал Тодеуш и хлестко отпустил удар по лицу Акджан. Она схватилась за щеку, наклонив голову.

— Эй, ты! Из Ляхистана! Оставь девушку и дерись как подобает мужчине, — крикнул я в сердцах.

— А, это ты, — проскрипел зубами лях. — Надо было тебя еще там, под деревьями зарубить. Девку бы только взяли.

— Девке у тебя в сарае, который ты зовешь домом! Акджан не девка! Она — сестра моя! — гордо ответил я.

— Что-то не очень вы похожи, — усмехнулся Тодеуш. — Видать оба родителя у вас разные. Твои слова о моем доме не задевают меня, щенок!

Лях попытался снова схватить Акджан за волосы, но та прокрутилась вокруг себя, не даваясь ему в руки. Тодеуш было замахнулся саблей на Акджан, но я успел выставить свой клинок. Удар пришелся как раз посередине. В руку отдалось, но я удержал клинок. Лях, видя свое превосходство — его клинок находился сверху моего — начал отчаянно давить на мою саблю. Чувствуя, что долго не выдержу, мне не оставалось ничего, как только пойти на хитрость. Напрягая руки, я дал понять ляху, что готов сопротивляться. Он злорадно улыбнулся и усилил давление на мой клинок. Но мне это и было нужно. Улучшив момент, я резко потянул саблю на себя и тут же отскочил в сторону. Тодеуш по инерции, не находя опоры, начал заваливаться вперед. Изловчившись я толкнул его ногой. Он, теряя равновесие, спотыкнулся и чуть было не растянулся на земле. Подскочив к нему я замахнулся и сразу опустил руку, с зажатой в ней саблей, метясь, как обычно в шею. Но тут мои надежды на скорый исход поединка, не оправдались. И это стало мне уроком на будущее. Нельзя недооценивать противника. Тодеуш, намеренно упал и перекатился на спину, выставляя клинок в мою сторону. Какой-то невидимой рукой, мой порыв — ринуться на врага и всадить ему в горло острие сабли — был остановлен. Я замер на месте, буквально в нескольких сантиметрах от сабли ляха. Еще бы чуток и клинок вошел бы в мое тело.

— Ай! — раздался крик Акджан.

— Не ожидал, щенок?! — с кривой улыбкой на лице, произнес Тодеуш и начал медленно отползать в сторону, на более безопасное расстояние. Я понял, что если он сейчас подымится на ноги, то исход поединка явно будет не в мою пользу. Уж опыта во владении оружием ему не занимать. Делая короткие шаги, я двигался вслед за своим врагом. Он отползал, я тут же старался сократить расстояние между нами. Внезапно, лях резко перекатился в мою сторону и наотмашь ударил саблей. Удар приняла гарда моего клинка. Видя, что сабля не достигла цели, командир «ангелов» постарался нанести второй удар, меняя траекторию и метясь по ногам. Я понял его намерение и опередил его, подпрыгнув на месте. Сабля со свистом разрезала воздух, но прошла мимо. Лях по инерции, стал заваливаться в сторону. Мысль сработала мгновенно. Вспомнилось то, чему учил меня Омар в ближнем бою. Опустившись на ноги, я выхватил нож из-за кушака и падая на своего противника со всей силы всадил ему острое лезвие в живот. Лях крякнул, еще, видимо не осознавая, что произошло. Пылая злобой к своему врагу и почувствовав запах крови, я как тот волк рвущий добычу, стал неистово всаживать нож в тело Тодеуша. Из его горла вырывались нескладные звуки, а я все рвал его на куски.

— Хватит! — раздался грубый окрик, и я тут же почувствовал сильный толчок в спину. — Оставь его в покое! Он уже мертв!

Я поднял голову, надо мной стоял Омар. Несмотря на то, что я победил сильного соперника, глаза баш-эске источали искры:

— Подымись! — приказал он.

Я замотал головой, будто стряхивая с себя дурацкий сон. Сознание прояснялось. Посмотрел перед собой и оторопел. Передо мной лежало окровавленное тело Тодеуша. Кровь, вперемежку с разорванными кишками стекала на землю. Лицо ляха выражало ужас. Я осмотрел себя — и одежда и руки, все было в крови. Не понятно, моя кровь была или Тодеуша.

— Встань! — более мягко произнес Омар. Я поднялся. Невольно поймал взгляд Акджан на себе. Ее глаза одновременно выражали и восхищение, и легкий испуг.

— Ты сейчас действовал как волчонок — бездумно рвал свою добычу, — произнес Омар. — А ты должен быть волком! Он бьет избирательно и наверняка!

— Но я же его сразил! — в моем голосе звучали нотки возражения.

— Я уже тебе сказал, — строго заметил баш-эске. — Убить можно по-разному. Как волк или как шакал. Что тебе больше по душе, Курт?

Омар специально сделал акцент на моем имени. Ведь оно означало — волк.

— Я понял, баш-эске, — ответ мой прозвучал как извинение учителю от нерадивого ученика.

— А если в целом, то я рад за тебя! — сказал турок. — Ты проявил себя смелым и решительным воином. К тому же у тебя есть подарок полковнику, который он, я уверен, оценит по достоинству.

Я машинально посмотрел на Акджан. Если она — подарок, то все, что мне говорил суповар, обещая продвижение по службе, сбудется.

— Нет, — произнес Омар. — Не в ту сторону смотришь.

Я опешил, вопросительно взглянув на баш-эске. Мол какой еще подарок?

Офицер молча указал на лежащего передо мной ляха. Я начинал догадываться, о чем шла речь.

— Какой самый лучший подарок своему командиру здесь, на Востоке?

Я жестом показал, проведя большим пальцем у горла.

— Соображаешь! — подмигнул мне Омар и подошел к Акджан. — Госпожа, с вами все в порядке?

— Да. Более чем! — волнение в ее груди, от увиденного, потихоньку улеглось и голос вновь приобрел горделивые нотки. — Я хотела бы побыстрее увидеть своего отца. Мне — это всё надоело! — капризно добавила она на миг выпуская из себя девушку, а не воительницу.

— Непременно, о луноликая Акджан! — слегка наклонив голову, произнес Омар. — Мои воины одержали славную победу, освобождая вас из плена.

— Я весьма признательна вам, баш-эске, — поблагодарила Омара сестра. — Если ваши воины разбили противника, то может быть мы можем немедленно тронуться в обратный путь?

— О, несомненно, — также почтительно ответил баш-эске, и кивнул мне головой, указывая саблей на лежащий передо мной труп.

Я осмотрелся. На площадке перед костром, где еще недавно сидел польский отряд, то тут, то там, валялись трупы убитых. Все ляхи были уничтожены. Но и несколько янычар пали от их рук или были ранены. Турки ходили меж тел и добивали тех, кто еще дышал. Над этим местом повис запах смерти. Омар ушел к янычарам. Я молча кивнул головой Акджан, мол иди тоже. Она в ответ пожала плечами, в ее прекрасных глазах читался немой вопрос.

— Так нужно, сестра, — медленно произнес я и добавил. — Сейчас подойду.

Акджан, оглядываясь, отошла в сторону. Мне никто не мешал.

«Подарок, говоришь? — промелькнула мысль. — Что ж, думаю это того стоит».

Я занес саблю над головой и с силой опустил ее на шею убитого мной Тодеуша. Клинок вошел в мышцы, как в масло. Хрустнули кости позвонков и тут клинок зажало. Не находя другого решения, я надавил на эфес сабли, выламывая один из позвонков. Из раны моментально потекла кровь.

«Странно, — подумал я — Ведь я столько раз всадил в него нож. Кровь должна была вытечь. Скорее всего нож не перерезал брюшную аорту».

Я наклонился, схватил ляха за волосы и потянул саблю на себя. С отрезанной головы крупными каплями падала кровь. Теперь я почувствовал сколько реально весит голова. До этого знал лишь в теории. На удивление, чувства брезгливости или тошноты я не испытывал. Странным образом, всем своим нутром я отнесся к этому, как к дорогому трофею.

«Уверен, что полковнику понравится твой подарок», — вспомнились слова Омара.

«Что ж, господин суповар, посмотрим,» — мысленно подумал я и, держа голову ляха в руках, пошел к своим.

Трупы погибших янычар, а их, в сравнении с ляхами, было всего три, похоронили тут же, наскоро выкопав общую могилу. Омар прочитал молитву и без раздумий, мы тронулись в обратный путь. Решено было не ждать утра. Так мы были менее заметны, да и время экономили. Ведь за ночь мы смогли бы пройти немало. Коней ляхов мы прихватили с собой — слишком дорогое удовольствие было, бросать их здесь. Нам с Акджан досталось по коню. Но ехали мы порознь. Не потому что между нами пробежала черная кошка, наоборот, мы стали чуть ближе как брат с сестрой. Дело в том, что мы не хотели открыто показывать нашу дружбу, тем более перед янычарами. Ведь знай они об этом, разнесут по всему войску. А это не входило в мои планы.

Утренние сумерки застали нас примерно на полпути к стану нашей армии. Хотелось спать, но я держался. Да и дремать в седле, то еще удовольствие. Голову Тодеуша я приторочил к седлу своего коня, и она тот и дело стукалась о брюхо животного. Конь был боевой и не обращал внимания на эту помеху. Мы шли той же лесостепью. Первые лучи солнца медленно вкрадывались в серо-синий небосвод. Предутренняя прохлада бодрила. Сон сняло как рукой.

Вдруг Омар поднял руку, и мы сразу остановились. Так же молча он указал вдаль. Чуть правее по курсу, была заметна фигура скачущего всадника.

«Кто бы это мог быть? — мелькнуло у меня в голове — Не может же полковник поехать встречать свою дочь? Или гонец с каким-то заданием?»

— Оставайтесь на месте, — приказал Омар и сходу пустил коня в галоп. Мы издали наблюдали за тем, что происходит. Тот всадник, заметив скачущего ему навстречу Омара, резко поменял направление, пытаясь уйти в сторону. Было видно, как Омар направил коня ему наперерез. Расстояние стремительно сокращалось. В руках у Омара сверкнула сабля. Всадник выхватил лук и попытался вставить стрелу. Получалось плохо. Галоп лошади не давал прицелиться. Наконец ему это удалось. Но стрела прошла мимо. Всадник потянулся за следующей. Омар перекинул саблю в левую руку, а правой сделал движение к поясу и затем замахнулся. Через секунду всадник накренился на бок, лук выпал из его руки. Мы были свидетелями такого короткого, но зрелищного боя. Противнику ничего не оставалось, как остановить коня. Я видел, как Омар подскочил к нему и, не слезая с седла, накинул веревку, связанную петлей, затянув противнику руки. Затем он низко свесился с седла, подымая упавший лук и, громко гикая поскакал в нашу сторону. Пленника он держал на веревке. Его конь послушно следовал за конем Омара.

— Не только ты, Курт, привезешь подарок суповару! — радостно крикнул баш-эске, приблизившись. — Болгарский гонец! И знаете, мои славные янычары, куда он ехал?

И не дождавшись ответа, Омар закончил сам:

— К шакалам, которых мы убили! Просить у ляхов войско, чтобы они выступили на их стороне! Неверные должны были объединиться! Кажется, мы разрушили чей-то союз! — Омар громко рассмеялся.

— Улю-лю-лю-лю, — заголосили военным кличем янычары. Степь наполнилась криком. Кони шарахнулись в сторону, но янычары их придержали.

Пленник сидел с понурой головой, бросая злобный взгляд на своих врагов. Увидев отрезанную голову ляха, притороченную к моему седлу, болгарин вжал голову.

— Аллах милостив сегодня к нам! — громко крикнул Омар. — Вперед, мои верные воины. Навстречу славе!

Пленнику накинули на голову мешок, и мы поскакали дальше. И чем ближе мы были к нашей армии, тем больше обуревали меня сомнения, как поступит полковник со мной? Ведь я, можно сказать герой. Убил главного ляха и везу голову в подарок.

Но сомнения уже запустили в мое сердце острые коготки.

Порождая всё новые и новые противоречия.

Глава 5

Закат сгущался над равнинами Болгарии, словно густое вино, расплесканное небрежной рукой Творца. Тени вечерних сумерек медленно ползли по травам, неслышно нашептывая старые тайны. Воздух смешался ароматом полевых цветов, крови, испражнений тысяч людей, а с ними верблюдов и мулов. Все это создавало тот неповторимый запах военного похода, который зовет вперед, в поисках славы и побед.

Мы продрогли от прохлады и усталости — путь был не близкий — да и напряжение после боя еще бродило в нас закваской победы. Как матерые, серые волки медленно сходятся к своему вожаку, после удачной охоты, так и мы двигались вперед к заветному шатру. Кони были покрыты пеной, смешанной с пылью, гривы развевались подобно знамёнам победы. На душе пели трубы. Ощущение было таким, что наш небольшой отряд в одиночку взял осадой крепость, которую армии султана еще только предстояло захватить.

На холме, чуть на возвышении, издали была видна наша конечная цель. Место было выбрано не случайно, чтобы резиденцию нашего полководца было видно хорошо со стен крепости. Этому предавался определенный смысл — враг должен был бояться атакующих и поражаться роскошью старших офицеров турецкой армии. Ну, конечно, чтобы и сам, полковник, мог созерцать в любое время суток последнее укрепление свободной Болгарии. Чтобы упиваться сладостью очередной своей скорой победы и наконец -то подмять под себя, точнее под власть султана, эту страну окончательно.

Однако, хоть шатер и стоял перед стенами неприступной крепости, наш полководец считал нужным руководить осадой вдали от артиллерийского огня неприятеля, так, чтобы ядра не долетали, предпочитая безопасный комфорт своего лагеря.

Мы торопились. Не терпелось преподнести подарки полковнику. Я уже представлял, как брошу к ногам суповара голову обидчика его дочери. Как стоящие рядом с полковником офицеры удивленно раскроют рты и начнут перешептываться между собой обо мне. Как, наконец, сам полковник похвалит меня и… Дальше мои фантазии росли с каждой мыслью, и я видел себя уже в ряду янычар.

Я успел отметить, что огромный походный шатер стоял посреди широкой равнины перед крепостью, возвышаясь над всеми словно сказочный дворец. Меня невольно охватил трепет, будто я перенесся на секунду в сказку, пораженный величием и волшебством Востока, когда мы к ней приблизились на десяток метров. Представляю, что испытывали те, кого осадила турецкая армия. Спасут ли их крепкие стены? Смогут ли они устоять перед мощью лучших воинов? Что-то я сомневался. И признаться, очень гордился, что принадлежу стану свирепых бойцов.

Омар повернул лицо и сурово посмотрел на часовых, взгляд его был устремлён сквозь них, пронзая насквозь.

— Аллах Акбар! — тихо прошептал старший часовой перед шатром, склоняя голову и принимая поводья. Нас без лишних вопросов пропустили во внутрь.

В душе я очень надеялся на то, что про меня не забудут у входа. Такая выходка была бы в стиле поведения Омара, который иногда возвращал меня с небес, всячески своим поведением и мимикой, давая понять, что мое место на самом деле в обозе, и только по великому стечению обстоятельств, по милости Аллаха, и конечно же его, непревзойденного доблестного офицера Омара, я нахожусь рядом с ним, и разделяю его славу подвигов. Не в этот раз. Я даже немножко злорадствовал, когда был официально приглашен в шатёр полковника. Мимо нас пробежала Акджан и через секунду, из-за полога, прикрывавшего вход в шатер, послышался ее радостный возглас: «Отец!»

Однако, надо отдать должное, Омар и бровью не повел, видя меня рядом с собой. И даже, если в душе радовался за меня, то я для него сейчас оставался на уровне рекрута. Которому немного повезло в жизни. По крайней мере я так предполагал, хотя мое мнение насчет себя было в корне иным. Поэтому и в шатер вошел с гордо поднятой головой. Еще бы! Брат Акджан, ее неоднократный спаситель, будущий младший воин янычар и возможный носитель значка орты. Есть, чем гордиться.

Пока отец и дочь тепло и волнительно общались друг с другом, причем старый полководец не стыдился своих слез и чувств, при потрепанных и окровавленных янычарах. Я глупо улыбался, чувствуя свой звездный час.

— Не зазнавайся, волчонок, — прошипел тихо Омар, сжимая эфес сабли. — Глаза в пол, водонос.

Обидно, но я стерпел. Эх, Омар, как бы всё не поменялось в ближайшее время. Ведь ты всего лишь боевой и незаменимый лейтенант, а я уже был когда-то капитаном, и снова смогу им стать, или, как тут говорят, поваром. Впрочем, я не зазнавался, но и не собирался пялиться в пол, рассматривая убранство походного шатра. Давно я не видел такой роскоши. Посмотреть было на что. Особенно, когда привыкаешь спать в поле или на скамейке в скромном бараке. Роскошь должна была поразить вошедшего, но у меня вызвала лишь чувства непонимания. Зачем столько много золота и блеска? У меня уже в глазах рябит!

Изнутри шатер сиял золотым светом свечей, отражаясь сотнями огней на шелковистых складках тяжёлых гобеленов и переплетенных золотых шнуров, и бахромы. Под ногами расстилался ковёр, искусно вытканный, видимо, мастерами далёких восточных городов, чья изысканная вязь изображала сцены охоты и битв древних героев. У меня стала подкапывать кровь с головы ляха, и я поспешно наступил в махонькую лужицу, чтобы никто не успел заметить конфуза. Однако, всем было не до меня. И я продолжил стрелять глазами по сторонам.

Стены украшали трофеи победоносных сражений: богато расшитые знамена почти покорённого болгарского народа; древние щиты, чьи узоры, скорее всего, были вырезаны ещё мастерами давно минувших дней; да редкие образцы оружия, привезённые издалека — арабские сабли, индийские клинки, русские булавы.

Центральное место занимал массивный резной стол из чёрного дерева, на нём лежали развернутые старинные карты земель и планы будущих атак. Они были аккуратно разложены среди золотых кубков и украшенных драгоценными камнями кинжалов. Рядом покоилась великолепная сабля с рукоятью, инкрустированной изумрудами и рубинами, подаренная, видно, самим султаном за воинские заслуги. Рядом со столом стоял инкрустированный сундук, судя по всему, с секретными документами и драгоценностями, охраняющий тайны стратегии и богатства армии. Вдоль стен приветливо звали к себе просторные диваны покрыты яркими тканями, вышитыми золотыми нитями. И я уже мечтал присесть на один из них, хоть на краешек, потому что стоять дальше, с каждой минутой, было всё труднее. Да и подарок труднее было держать в руках с каждой минутой. Все убранство шатра создавало атмосферу гостеприимства и щедрости хозяина. Если хотели величием и красотой поразить, то я сражен был наповал. Здесь собирались приближенные офицеры, обсуждая план битвы, заодно наслаждаясь изысканными блюдами и напитками.

Полководец, оставив в покое Акджан, неспешно прохаживался взад-вперёд, задумчиво поглаживая свою седую бороду, размышляя о завтрашнем дне и предстоящих испытаниях. Мы ожидали приказа своего командира отправиться навстречу славе и победе… Молчание затягивалось. Полковник думал о чем-то своем, еще не отошедший от встречи с дочерью. Вдруг он резко остановился и скользнул равнодушным взглядом по нашим лицам. Видимо, вспомнив, что в палатке не один.

— Докладывай! — бросил он коротко Омару.

С лёгким поклоном Омар приблизился к нему, извлекая нечто завёрнутое в холщовый мешок. Распустив тесёмки, он бережно достал предмет, положив его на стол перед повелителем. Это была сабля командира отряда ляхов — Тодеуша. Омар сделал шаг назад, еще раз склонив голову и сделал мне знак рукой — подойди.

Подражая баш-эске, я также наклонил слегка голову и приблизился к полковнику. Он вопросительно взглянул на Омара и перевел взгляд на меня. В его глазах читалось легкое презрение. Видок у меня был тот еще, видимо. Не долго думая я потянул руку из-за спины и положил на стол перед полковником голову ляха. Та плюхнулась о дерево, оставляя сгустки крови. Тупой звук раздался по шатру. Густая, черная борода и такие же косматые волосы затвердели от смеси пыли, крови и пота. Холодный, металлический блеск исходил от глаз, будто они еще хранили отсветы жизни. Но мертвее этой отрубленной головы мне видеть не приходилось. Акджан подбежала к столу и плюнула на голову. Белая слюна повисла на бровях. Ляха мне было нисколько не жаль. И я бы с удовольствием, как это сейчас сделала Акджан, плюнул в его глаза.

— Уважаемый паша, — произнес я. Но полковник поднял руку и посмотрел сквозь меня, не замечая.

— Повелитель, мы выполнили ваше поручение, — глухо проговорил Омар. — Ваша дочь… жива. Отряд неверных разбит. Вот голова Тодеуша Огинского — вождя крылатых гусар. Вам в подарок ее преподнес мой ученик Ку…

— Перед тем, как всех убить, ты выяснил цель их пребывания? — прервал баш-эске полковник. — Это был отряд лазутчиков, который следил за передвижением нашей армии? Ведь так?!

— О великий Бекташ-паша, ваша мудрость не знает границ. Врагам от вашего проницательного взгляда нельзя укрыться! Нет таких стен, чтобы защитили их! Однако, отряд гусар выполнял не только миссию шакалов, крадущихся за непобедимым турецким тигром. — Омар сделал театральную паузу. И я вдруг понял, как многому мне придется научиться, прежде, чем так докладывать своему начальнику.

— Говори!

Омар сделал неуловимый жест рукой и из-за его спины тут же выступил янычар, державший связанного пленника в грязном кафтане. Болгарин жалобно заскулил, размазывая по лицу кровь, пузырящиеся сопли и слезы. Боец швырнул пленника к ногам полководца и тот упал на колени низко кланяясь без остановки.

Полковник носком сапога поднял подбородок мужчины и брезгливо морщась, спросил:

— Кто это?

— Трусливая собака из крепости, о мой старший брат. — Я не удивился, когда к суповару, так обратились. Если все янычары были братьями, то их военачальник был всего лишь для них старшим братом. — Мы поймали его, когда он искал отряд шакалов, укравших вашу дочь. Только паршивый пес не успел! Там остались в живых одни кони, которых мы тоже забрали с собой. Ни один гордый шляхтич не выжил! Хорошие, кстати, кони. Я возьму парочку? — спросил, как бы между делом пройдоха офицер. Бекташ-паша слегка поморщился. И я облегченно выдохнул, потому что мог остаться с конем, со своей законной добычей.

— Продолжай! — нетерпеливо потребовал наш предводитель.

— Ловко и без страха Курт сумел победить обидчика Акджан и в назидание другим неверным, лишил его головы! — Я медленно кивнул, когда грозный взгляд полковника замер на секунду на мне и в черных глазах читалось одобрение, типа, и снова ты — хо-рош. Как же это приятно собирать галочки в своем послужном списке. — После допроса мы узнали зачем грязный пес спешил к полякам! Гонца послали за помощью! Осажденные теперь ждут войско Речи Посполитой. Но его не будет. Никто не поможет болгарам! В эту войну шляхта не будет втянута!

Гонец завыл, наверное, понимая, что речь зашла о нем. Полковник толкнул его ногой и пленник повалился на бок. Важный турок процедил:

— Какая досада.

— Да, очень плохо. Для болгар.

Мы позволили себе легкие смешки, видя, что наш предводитель кровожадно заулыбался.

— Ты принес хорошие новости, Омар! За это тебя ждет награда! — торжественно произнес полковник. — Ты спас мою дочь и это никогда не забуду. Поэтому, мой верный друг, я хочу оказать тебе почести и дать новое задание.

— Приказывай, старший брат! — горячо воскликнул баш-эске, слегка стуча себя в грудь кулаком и чуть понизив голос добавил. — Вашу дочь спас мой ученик — Курт.

— Возглавь отряд переговорщиков! — продолжил полковник, не обращая внимания на слова баш-эске обо мне.

— Да, мой старший брат! — сразу согласился Омар.

— Собери верных людей. Пусть твой отряд будет мал, но дерзок. Готовый ко всему!

— Да, повелитель!

— Вы пойдёте к воротам крепости, и пусть твой голос прозвучит громче раскатов грома!

Офицер гордо выпрямился, внимая каждому слову командира. Тот на секунду замер, прищурил глаза и в них полыхнул отблеск свечей.

— Скажи им, что армия султана подобна бурному потоку, сметающему все преграды на своем пути. Скажи им, что наши знамена уже окутывают стены города подобно густой тени, и каждый час промедления умножает горе защитников. Тысяча воинов ждёт сигнала атаки, и каждая минута отсрочки стоит сотне жизней тех, кто осмелится сопротивляться воле нашего султана. Скажи им, — голос полковника стал вкрадчивым, — что мы будем беспощадны, если они окажут сопротивление, к каждому защитнику, не взирая на пол и возраст.

Полководец повернулся, сделал несколько шагов, приблизившись к карте, разложенной на столе из черного дерева. Тонкими пальцами он провёл линию вдоль крепостных стен, будто касаясь самой твердыни.

— Пусть знают болгары, что наши пушки готовы проломить ворота, а стрелы лучников покроют небо чёрной сетью. Пусть всё взвесят!

— Да мой, повелитель. Я запомнил каждое слово!

Суповар поднял палец, призывая к молчанию.

— Но не забудь сказать им, что мы милостивы к разумным. Султан желает видеть эту землю покорённой миром, а не кровью. Предложи им выбор достойных мужей: сдадутся добровольно — сохранят жизнь и имущество своё, станут частью великой империи, чьи границы простираются от Босфора до пустынь Аравийских.

Омар молча кивнул, впитывая каждое слово командующего, чувствуя тяжесть ответственности, возложенную на плечи его.

— Иди теперь, — тихо сказал полководец, опустив взгляд на пламя свечи, отражающееся в глазах офицера. — Да пребудет с тобой удача, и пусть твои уста произнесут слова убедительнее стона ветра в горах.

— Да, мой повелитель! — Омар склонил голову в почтенном поклоне.

— И забери эту падаль с собой, ты знаешь, что делать с ним, если крепость не сдастся. Покажи, какую они получат помощь от Ляхостана.

Я внутренне улыбнулся. Но именно так и называли в старину турки Речь Посполитую. С презрением и надменностью.

— Да, мой старший брат. Я понял, — отозвался Омар.

— А ты останься, — сказал полковник, обращаясь ко мне. И я вздрогнул от неожиданности. Вот он момент славы и признания. — И ты, дочь моя, останься.

Омар, перед выходом, слегка кашлянул, будто у него в горле запершило. Я понимал, что это знак мне, чтобы я не зазнавался, но уже ничего поделать с собой не мог. И гордо поднял голову, раздувая ноздри.

— Это было дерзкое приключение, — сказал старый полковник, глядя на свою дочь, а потом на меня. — Ты подверг мою дочь опасности, водонос, и должен умереть.

— Это не так, отец, он действовал, выполняя мои приказы, — воскликнула Акджан. — И Курт спас мою жизнь еще раз.

— Вот как? — старик поднял бровь.

— И ты… Ты, папа, не можешь его убить!

— Почему?! — гневно взорвался суповар. — Я могу убить всех! А его два раза! Нет! Три раза! Три раза будешь умирать за то, что моя дочь чуть не погибла.

Я молчал, испугано таращась на разгневанного янычара. Вот тебе и награда. Вот тебе и светлое будущее. Здание надежды на милость полковника, которое я возводил в своих мыслях всю обратную дорогу в лагерь, рухнуло. Как падает крепкая стена от прямого попадания пушечного ядра.

— Отец, — сказала девушка, слегка пожимая плечами, — если ты его убьешь, то я останусь без брата.

— Брата? — хмыкнул полковник. — Где ты видишь своего брата?

— Да вот же он! — сказал воительница, поднимая мою забинтованную ладонь, а затем показывая и свою. Полковник был слишком стар, чтобы не понять очевидной картины.

— Какой паршивец… — пробормотал восхищенно он. — Ты наглый. Противный уж! Скользкий, скользкий. Гад!

— Нет, папа. Мой брат красивый, храбрый и честный. Мне очень повезло с побратимом.

— Ай, ладно. — Махнул рукой янычар. — Проси, чего хочешь!

— Я хочу служить в орте баш-эске Омара. И быть верным и преданным янычаром.

— Это все?

— Да, старший брат, — пробормотал я и зажмурился, ожидая, что сейчас меня за дерзость слов непременно рубанут саблей. Полковник поцокал языком, качая головой. Но вместо злых слов, неожиданно сказал:

— Благослови тебя Аллах, храбрый сын мой, — произнес Бекташ-паша глубоким голосом, обращаясь ко мне, от чего я зарделся, как девица на выданье. — Ты спас мою единственную дочь от ужасной участи плена и позора. Если бы не твоя отважность и находчивость, я потерял бы её навсегда. Я этого никогда не забуду. Ступай, Омар ждет тебя. Твоя участь давно решена. Теперь твоя жизнь изменится. Пусть каждый прожитый тобой день станет подвигом.

Я стоял молча, опустив глаза, краснея от смущения и волнения. Никогда ещё никто не говорил мне таких добрых слов благодарности. Силы покинули меня окончательно.

— Ступай или я передумаю!

— Ата, можно я тоже пойду.

— Моя любимая дочь, куда ты собралась? Садись, дорогая, сейчас принесут твой любимый щербет, а потом мы отужинаем.

— Уважаемый паша! Нам надо торопиться к Омару! Выполнять твое задание.

— Свет моих очей, разве без тебя там не справятся? Давай, покушай щербет. Давай, отдохнешь. Смотри какой виноград. Сладкий, сладкий, как поцелуй твоей матери.

— Ата, — пробормотала Акджан, закатывая глаза. Потом подхватила меня под руку и потащила вон из шатра.

Глава 6

Над замшелым каменным массивом висело низкое небо — холодное, серое, словно оно было соткано из теней дождливых облаков. Под холодным дыханием вечернего ветра тихонько шептали начинающие желтеть листья, которые слетали с тонких деревьев, и сползая друг на друга вдоль стен, тихо оседали в густых зарослях мха, покрывавшего крепостную кладку. Я смотрел на эти мощные камни, сросшиеся под вековой давностью в единый монолит, и думал, что крепость, в случае отказа, мы вряд ли с ходу возьмем. Не с первой атаки, так точно. Но хорошо, если я ошибаюсь. Не такой я и стратег, чтобы делать выводы. По сути, это моя первая крепость.

Я склонился с коня и сплюнул в зеленую воду под мостом. По поверхности плавали коричневато-зеленые островки тины. Омар, сидевший на своем боевом жеребце, прямо и величественно, чуть покосился в мою сторону, но не проронил и слова. Я постарался в миг исправиться, и подражая своему офицеру, выпрямил спину, гордо распрямляясь. Нельзя забывать о своем положении. В делегации мне доверили самое почетное место, и я держал древко с белой тряпкой. Пока еще не значок орты, но тоже отличие. Правда, все отказывались от копья с тряпкой, ссылаясь, то на раны, то на боли в плечах, то на звезды и муллу, что велел только на саблях биться и ни в коем случае не брать копье, так как счастья не будет не только у доблестного воина, но и у потомков в десятом колене. Тогда Омар молча всучил мне парламентерское знамя, проезжая мимо, занимая место во главе колонны. А сестра, перекинув на руку щит, заняла место рядом, шепнув:

— Ничего не бойся. Я прикрою.

Я и не боялся. Весьма гордый от нового поручения. Это не бурдюк таскать! Теперь даже Мустафа станет меня уважать.

Вода во рве казалась неподвижной, застывшей, будто зеркало, отражающее камни старого замка. С самой высокой башни громко и протяжно прозвучал рог. Мне показалось, что в узкие бойницы я увидел этот блестящий инструмент. И улыбнулся, подумав, что, когда всё закончится, непременно тоже в него дуну. Идея захватила. Воображение четко рисовало картину, как я взбегаю по узкой винтовой лестнице, на вершину смотровой башни, захожу в неприметную комнату и подхожу к заветной трубе. А там, сквозь бойницу, видна армия. Мое войско! Моё…

— Волчонок! Заснул, что ли? Держи знамя выше. Чтобы видели! А то стрелами закидают!

Я кивнул, выпрямляясь. Усталость брала своё. На какой-то миг даже задремал в седле. Кони всё также медленно ступали по мосту. Я покосился вниз. Лягушки, распухшие от дождей, лениво всплывали к поверхности воды, отправляя тяжелые, терпкие звуки в старую крепость. Их песни сливались с ревом трубы, редким звоном металла доспехов и оружия, и тяжелым топотом копыт приближающегося к воротам нашего отряда янычар. Омар не торопил свою делегацию. Те, кто прятался за зубцами стен, должны были полностью погрузиться в картину безысходности, видя, как к ним приближается турецкий отряд. Тяжелые доспехи всадников сверкали тусклым блеском на фоне угрюмой природы, создавая контраст между человеком и природой, воинством и миром. Показывая неизбежный конец и шаткость человеческого мира одновременно. В среднем ряду, между двумя янычарами находился пойманный Омаром гонец. Чтобы сделать его менее заметным, пленнику надели на голову мешок.

Омар ехал впереди своего небольшого отряда. Его лицо было покрыто бронзовым загаром, глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и строго. Усы длинные, аккуратные, бородка коротко остриженная — такой была примета настоящего боевого командира: серьезность и простота одновременно. Во всей этой быстрой подготовке к переговорам, баш-эске выкроил немного времени, чтобы привести себя в порядок, и снова выглядеть, как подобает боевому и успешному офицеру. А на что потратил время я? Ел кислое яблоко, болтал с Акджан, смеялся, рассматривал свои первые трофеи, начинавшиеся копиться в притороченной к седлу сумке. Хвастался ими перед сестрой, не удержавшись, подарил костяной гребень для волос. Даже переодеться не успел! Мне стало стыдно. Надо взрослеть парню. Что-то я расслабился, пуская на самотек такие мелочи. Могу же контролировать! Или… Я просто наслаждался жизнью? Беззаботностью дней? Из череды, которых не знаешь, какой именно может стать последним.

Так-то да. Снова очутиться в юности, почувствовать себя молодым и полным сил — это кому хочешь, может вскружить голову. Однако, надо не забывать о главном. Вот Омар свой шанс не упустил: был на встрече мудрым, хитрым, сдержанным льстецом. Показал, что знает толк в переговорах. И именно поэтому полковник доверил ему эту миссию — вести диалоги там, где оружие обязано молчать. Любое! Даже сабля! А мог бы доверить мне! Мне! И ничего, что я мал и вчерашний водонос. Теперь все изменилось. Став братом Акджан я уже думал о скором месте в свите суповара. Самонадеянный выскочка. Мне как-то сказал Омар по секрету, что для полковника обычное дело — сначала наградить, а затем, с той же легкостью и наказать одного и того же подчиненного. «Держи ухо востро, а нос по ветру!» — дал мне совет баш-эске.

Отряд подъехал к краю моста, который, казалось, дрожал под тяжестью лошадей. Этот мост был единственным путем внутрь крепости, хрупкой нитью, соединявшей две стороны конфликта. Хотя вряд ли в крепости был лишь этот, центральный вход. Обычно их несколько, включая и подземный, засекреченный. Так, по крайней мере, показывают в фильмах.

Внизу, по воде слабыми всплесками пробегала рябь, усиливая ощущение напряжения и, казалось, затянувшегося ожидания.

Янычары остановились перед воротами, вскинув руки вверх в знак мира, привлекая внимание караульных, стоявших на стенах и у бойниц.

— Переговоры, — крикнул Омар. Ему вторило эхо, которое прокатилось над водой и поднялось до самой верхушки зубчатых башен.

Караульный что-то крикнул и через минуту на стене появилась группа вооруженных людей — видимо верхушка воинской власти города. Воины и старейшины, лица суровые, спокойные, но наполненные тревогой. Среди них выделялся человек лет сорока пяти, с сединами, проступившими в волосах и в короткой бородке.

Медленно кивнув, сразу выделив Омара, как старшего, он сказал:

— Зачем ты пришел на мою землю, янычар?

— Чтобы предложить тебе мир, — весело крикнул баш-эске, разводя руки в стороны. Мол, это же очевидно.

— Такой мир нам не нужен! — холодно крикнул в ответ надменный болгарский вельможа. Взгляд его в этот момент был устремлен за наши спины, где на равнине расположилась бескрайняя турецкая армия.

И хотя эти слова звучали вежливо, прозвучало нечто еще — намек на скрытое напряжение, желание быстрее завершить разговор и остаться самим собой — хозяевами своей судьбы. Мир всегда дороже войны, но иногда приходится платить высокую цену даже за простой диалог.

Мост слегка покачивался, когда я переступил первую преграду. Лошадь тяжело вздохнула, чувствуя неуверенность хозяина. Но дальше мы не продвинулись и на сантиметр, Омар не собирался нами рисковать, дорожил жизнью каждого воина, и держал дистанцию. Он пренебрежительно посмотрел на высокие ворота. Оценил каменные стены, увенчанные грозными башнями, среди которых маячил караул суровых стражников. Посмотрел на первых горожан, представляющих переговоры: их взгляды горели высокомерием, и казалось, сам город насмешливо улыбается в лицо пришлым завоевателям.

— Уходи, осман! Нам не о чем с тобой говорить! Вам никогда не взять последний оплот Болгарии! Эта крепость вам не зубам! Скажи своему обрезанному паше, чтобы поторопился и увел армию. Иначе вы все превратитесь в удобрение.

— Эй, — протянул Омар, лицо его в гневе заострилось и побелело, но он всё еще улыбался. Хотя скорее — это напоминало волчий оскал. — Зачем оскорбляешь великого воина?

— Чем он велик?!

— Своими поступками. Он мог сразу атаковать вашу крепость, но прислал нас.

— Зачем?! — гневно выкрикнул вельможа.

— Разве ты не понимаешь? — Омар удивленно скинул вверх бровь. — Вашей свободной Болгарии больше нет. Весь мир от горизонта до горизонта принадлежит султану. И этот город падет. Он будет взят без труда. Вопрос лишь времени. Но зачем проливать кровь невинных? Зачем вообще проливать кровь, если исход очевиден.

— Нет! Это ты не понимаешь! Лучше умереть, чем стать турецкими рабами! А время? Время оно похоже на песок в песочных часах. Для одних оно течет быстрее, для других медленно. Каждый сам вершит свою судьбу.

— Ай, — протянул Омар, улыбаясь — Не рабами, а всего лишь поданными! Верными и главное, живыми! Аллах свидетель, я не скажу о вашей дерзости суповару. Но мы возьмем небольшой бакшиш, в знак уважения. И примирения. Ведь я –то вас слышал и не могу простить таких некрасивых и неуважительных слов о своем великом полководце. Думаю, одного дня будет достаточно.

— Что? Какого дня?!

— Ну, как какого? Ты же только что сказал о времени. Нам будет достаточно дня, — удивленно вскинул голову Омар. — Вы сдадитесь. Мы немножко походим по вашему городу туда-сюда. Всего лишь один день ваш город будет принадлежать нам. И наследующий день наша армия уйдет. Да, да. Все уйдем! Это справедливая цена за хамство, — сказал офицер, качая головой. Я похолодел, слушая баш-эске. Ничего себе — дипломат. Наверное, у меня бы получилось лучше вести переговоры.

На самой верхушке башни стояли важные особы города — сенаторы, архонты, знатные купцы, облачённые в роскошные одежды. Они молча переглянулись друг с другом, потом кто-то из них громко рассмеялся, и ему вторило полсотни голосов:

— Никогда этому не бывать!

Громкий хохот потряс воздух, подобно порыву ветра. Голоса смешивались, перебивая друг друга, каждый старался превзойти соседа в издёвке и пренебрежении. — Никогда! Слышишь! Никогда этому не бывать! Убирайтесь вон! Мы сможем продержаться в осаде год! Но вы уйдете раньше: сломленные и раздавленные поражением. И запомни, время течет по разному для вас и для нас.

— Разве мои слова смешны? — спросил турецкий офицер, пропуская тирады болгар, выдергивая самое главное для себя.

— Да! — радостно раздалось со стены.

— Глупцы! На, что вы надеетесь?

— О, осман! Ты скоро узнаешь! Непременно узнаешь!

— Мне, кажется, я знаю! — деланно воскликнул Омар, небрежно махая рукой. Из нашего отряда тут же приблизился янычар со связанным пленником. Баш-эске стянул с головы болгарина холщовый мешок и смешки на стене крепости стали стихать. — На него? На своего гонца? Сдается мне, что он никуда не доехал.

— Это ничего не меняет! — в полной тишине крикнул знатный вельможа. Но голос его был строг и в нем слышались нотки напряжения.

— Ну раз это ничего не меняет, — вздохнув, сказал Омар. Болгарские чиновники напряглись, увидев плавные движения турецкого офицера внизу. Кто-то резко вскрикнул, когда он потащил из ножен саблю. Остальные молчали в недоумении. Эти не верили, что представление закончилось. И только, кажется, теперь поняли они истинную цель появления турков перед стенами города.

Омар достал острый клинок, украшенный драгоценными камнями. Полюбовался сталью, крутя оружие в разные стороны. Небрежно взмахнул, почти неуловимо для сотен глаз — и голова несчастного гонца покатилась прямо к основанию стены наблюдателей сверху.

Молчаливое ожидание сменилось шёпотом ужаса. Из-за стен раздался панический женский крик. Скорее всего это был кто-то из родственников обезглавленного Омаром болгарского воина.

— Будет много вдов. Но скорее всего… Вы все умрете. И печалиться о потере близких будет некому. — Спокойный голос Омара звучал ясно и уверенно, эхом отражаясь от гладких камней стены. Он не торопясь толкнул обезглавленное тело, и оно с шумом упало на деревянный помост моста.

Я представлял, как сердце каждого горожанина замерло от страха и бессилия. Они понимали, что помощи ждать больше неоткуда, дорога была отрезана, коварный враг переиграл их хитростью и силой оружия. Кто-то не удержался и его согнуло в приступе рвоты, содержимое желудка осталось на каменных стенах.

Омар криво усмехнулся. Дал знак и два янычара сбросили мертвое тело пленника в ров с водой. Пуская крупные бульки, тело медленно погрузилось в зеленоватую жижу.

Башня молчала, словно каменный стражник, застывший над глубокими рвами времен. Лишь легкий ветер шелестел пожелтевшими травинками да колыхал тонкую белую ткань — наш единственный знак добрых намерений. Я посмотрел на него. Теперь он был бесполезен. Я бы сказал, что из знака, призывающего к кратковременному нейтралитету, эта белая тряпка теперь играла роль насмешливую. И тут же, словно прочитав мои мысли, или увидев мое движение, будто прорвав невидимую оболочку мира, свистнула черная смерть, выпущенная из мрачных бойниц крепостной стены.

Сидящая на коне Акджан мгновенно среагировала. Её пальцы напряглись на гладком дереве щита, движения были легки и стремительны, словно она танцевала смертельный танец вместе с летящей стрелой. Миг — и кожаный круг накрыл нас обоих. Стрелы впивалась с сильным грохотом и рука девушки чуть дрогнула. У меня расширились глаза от страха.

— Шайтан! — закричал Омар. — Достать щиты! Отходим!

Мы медленно попятились назад, готовые встретить врага, если он вдруг предпримет атаку и выскочит из ворот. Пускай, чужая конница сметет нас, но мы дорого продадим свои жизни.

— Держать строй! — командовал баш-эске.

Мои глаза встретились со взглядом сестры. Она уже опустила забрало и смотрела на меня сквозь решетку шлема. Девушка была спокойна, лицо едва заметно побледнело от напряжения, губы крепко сжаты. Но не было никакой паники. Я ощутил тепло её руки, положенной поверх моей.

— Это считается? — тихо спросила она, раскрывая пухлые губы в улыбке.

— Что? — не понял я.

Ее рука снова вздрогнула, принимая еще одну стрелу на излете.

— Ха! — кричал Омар своим воинам. — Всего один дальний лук и искусный стрелок. Нам нечего бояться, братья.

Но я слабо понимал, что он говорит. Не отрывая взгляда от прекрасной Акджан, все мое внутреннее естество было сосредоточено на ней. Казалось, весь мир свернулся в это мгновение и уместился под нашим щитом.

— Я ведь спасла тебя? И теперь мы с тобой квиты!

— Нет, — прошептал я, ощущая свою собственную слабость перед таким самоотверженным поступком девушки. — Это не считается.

— Я сейчас уберу щит! — воскликнула Акджан и она действительно его убрала и я с недоумением посмотрел на янычар окружавших нас. Мы что? Все это время были не одни? Там, где недавно находился наш отряд в досках моста торчало еще с десяток стрел. Я вернулся в действительность и размахнувшись кинул копье с белым флагом в сторону ворот. Естественно не попал в створки. Но Омар одобрительно кивнул.

— Так их, волчонок! Кусни напоследок. Поехали в лагерь, братья. Мы свое дело выполнили.

— Ну, хоть за один раз считается? — раздраженно спросила сестра, гневно дуя губки. Конь под ней заржал и забил копытами, выбивая дробь на деревянном настиле моста. — Я ведь спасла тебя от стрелы! Она летела прямо в сердце! Я видела! Я спасла тебе жизнь!

— Нет, — уверенно мотнул головой я, беся ее еще больше. — Я бы увернулся и стрелок промазал. — И, сделав, много значительную паузу добавил. — Но одна стрела все же попала мне в сердце.

— Ай! — досадливо вскрикнула сестра и стукнула коня пятками, ускоряя животное, лишь бы не находиться со мной рядом.

Я улыбнулся. Кое- что во времени не меняется.

А крепость продолжала молчать, теперь уже глубоко задумавшись о цене своей гордости и честности.

Глава 7

Выполняя поручение Омара — подстрелить что ни будь к ужину, я дошел до густых зарослей неизвестного мне кустарника. Ветер слегка колыхал мохнатые верхушки. Почти такой же кустарник рос у берега Днепра, где мы с Жаданом поймали куропаток. Сейчас бы пригодились с пяток этих жирных птичек. Как учил меня старый казак когда-то, я внимательно осмотрел ветки кустарника и ягоды, висящие на нем. Они были поклеваны. Значит птицы прилетают сюда лакомиться. А судя по тому, что эта местность подобной ягодной растительностью не богата, то вполне возможно, что какая ни будь живность обитает прям здесь, в этих кустах. В надежде на успешный поиск, я раздвинул ветки кустарника, но ничего из летающего или бегающего не увидел.

«Нужно пройти вдоль всех зарослей,» — подумал я. И только сделал шаг, как буквально из -под ног, выскочил большой заяц и стремглав поскакал по степи в противоположную от меня сторону. Не надеясь на встречу с еще одним зайцем, я все же протиснулся среди веток кустарника. Каково же было мое удивление, когда в метрах двух от меня я увидел трех зайчат. Они не были такими крупными, как их сбежавший родственник, но все же на безрыбье и рак рыба. Единственное, что мешало — густота зарослей. Вторая попытка достать зайчат наконец увенчалась успехом. Оцарапав руку, я не без удовольствия отправил ушастых один за другим в дорожную сумку. Он брыкались, пытаясь высвободиться, но я крепко держал их за уши. Стоя так же, на четвереньках, я попятился задом и выбрался из кустов. Я был доволен — поручение баш-эске выполнено. В сумке трепыхались зайчата — будущий ужин.

«Хорошая шурпа получится,» — подумал я и направился к тому месту, где мы устроили небольшой бивуак.

Костер ярко горел. Над костром висел казанок (на походный казан он не тянул своими скромными размерами).

— Ну как? — спросил Омар, глядя на меня чуть насмешливо. Оно и понятно, при таком скоплении войска, трудно было раздобыть какую-нибудь дичь, даже более опытным и удачливым охотникам.

Я молча передал походную суму баш-эске. Тот подержал ее в руке, как бы взвешивая. Затем заглянул внутрь и остался доволен. Два янычара быстро освежевали зайчат и через полчаса ароматная шурпа была почти готова. В казанок закинули несколько пригоршней булгура и все, в предвкушении ужина стали ждать. Я задумался. Из темноты проступали очертания крепости. Интересно, что там происходит? Каково настроение простых горожан? Есть ли паника?

Размеры крепости впечатлили меня с того момента, когда я впервые ее увидел и продолжали удивлять каждый раз, когда я смотрел на длинные бесконечные стены с дозорными башнями. Но больше впечатлило то, как народ сей, болгарский, до последнего вздоха борется за свою свободу, когда уже и свободы то осталось на пол дыхания! Казалось бы, Болгария, которое время под гнетом Турции и уже покорено мусульманскими завоевателями все, что можно здесь покорить. Но вот те на, посреди своей, но уже и не своей страны маленький очаг сопротивления, непокорства. Как славная Порта, грозная и могущественная, просмотрела этот малюсенький островок независимости. В крепость бежали все, кто испытывал ненависть к завоевателю. Причем не только взрослые мужчины, но и подростки и даже женщины. Всем находилась служба по силам. Кто, как мужское население крепости, брал в руки оружие и шел на стены, защищать крепость. Женщины же и те, кто был немощен, были, как говорят «на подхвате»: подносили ядра к пушкам, перевязывали раненных, точили стрелы. Все это я рисовал сейчас в своем воображении, основываясь на безрезультатной попытке вынудить защитников крепости сдаться без боя. Странно. Их не смутило… Нет, не так! Их не испугало ни количество воинов нашей армии, бессметным полчищем стоявших у стен крепости. Ни то как жестоко лишил головы Омар, захваченного нами лазутчика. Мне не было его жаль, совсем! Даже интересно было, как справится баш-эске. А вышло, как по мановению волшебной палочки. Вжик и все. Голова укатилась под стены крепости, тело же плюхнулось прямиком в ров, под мост. Неужели я и вправду превращаюсь в дикого зверя, для которого кровь и смерь стали обычными спутниками жизни?! Видел бы меня сейчас кто-то из моих бывших сослуживцев или коллег. Хотя, вряд ли бы они узнали в отроке меня — майора медицинской службы, писателя, создателя сказок о казаке Сиромахе. Признаться, мне и самому уже трудно в это поверить. Жизнь не поделилась, как пишут в романах, на до и после. Она была реальностью. А то, что было до попадания в эту реальность, воспринималось мною как сон.

— О чем задумался, Курт? — нарушил ход моих мыслей Омар — Думаешь, о завтрашнем штурме? Вот посмотришь! Он будет молниеносным! Главное, держись меня: я поведу отряд к замку, и мы возьмем много добычи!

— Да нет, уважаемый Омар. Зачем мне думать о штурме? Мы просто возьмем эту крепость и все. Меня посетили мысли прошлой жизни, — отмахнулся я.

Мои слова позабавили многих. Послышались смешки.

— Слыхали? — усмехнулся баш-эске. — У нашего волчонка была, оказывается, прошлая жизнь. Ха-ха-ха.

Сидевшие у костра янычары, вторили ему смехом. Я мельком взглянул на Акджан. Ее пухлые, янтарные губы украсила прелестная улыбка.

Нет, баш-эске смеялся без злобы. С недавнего времени он перестал подтрунивать надо мной и относился как хороший учитель относится к своему ученику. Но я так и не понял, что имел ввиду Омар.

— Не было у тебя, мой дорогой, никакой прошлой жизни! — одобряюще произнес Омар. — Точно так же как у каждого, здесь сидящего. У нас нет ни прошлого, ни будущего. У янычара есть только настоящее. Настоящее — это то, что мы можем исправить. Прошлое ушло, будущее, даже ближайшее, может и не наступить. Лишь настоящее реально. Не так ли, мои верные братья?

Сидевшие вокруг костра воины, приложили руки к груди, в знак согласия и уважения к нашему командиру.

В небольшом казане потихоньку пыхтел бульками кулеш из булгура. Живот, от аромата готовящейся еды, отвечал оркестром звуков. В предвкушении сытного ужина, все, сидевшие у костра, оживились. Акджан сидела немного в стороне — тем самым янычары выказывали ей почтение. Не только как дочери полковника, но как равному им воину, точнее воительнице. Языки пламени костра, отражались на прекрасном лице этой амазонки. Я вновь вспомнил красоту ее тела, его аромат; нежную, трепетную грудь.

«О, волчонок, — произнес я мысленно, расслабленно потягиваясь. — То, о чем ты сейчас грезишь, называется совсем по-другому, чем дружба. Но как она красива!» Приятное тепло стало разливаться по телу.

— Техликэ! Аларм! («Угроза! Опасность!» — турецк.) — вдруг прорезал крик темноту, а вслед за ним раздался глухой выстрел, эхом прокатившись по окрестности.

Омар подхватился с места, хватаясь за саблю.

— Хади! («Вперед!» — турецк.) — зарычал баш-эске, и сам первый ринулся в темноту, откуда прилетел крик. Мы все подорвались вслед за ним. Дыхание сперло у меня от волнения. Что могло случиться?! Неужто защитники крепости решили атаковать нас?! Но это же полное безумие! Даже эффект неожиданности не даст им преимущества в открытом поле. Это даже неопытный военачальник понимает. А в крепости сидят, уж точно не новички. Их единственное спасение от нашей многочисленно армии — оборона крепости изнутри. Про отчаянные ночные вылазки я читал раньше, но это, когда надо было подорвать осажденным главное орудие или взорвать склад. В любом случае, тогда отряды выступали, как смертники. И делалось, это точно не в первую ночь.

Топот несколько сотен ног сливался с частым, напряженным дыханием — янычары, готовые броситься на врага и растерзать его, бежали справа и слева от меня. Я пытался найти глазами Акджан, чтобы не отпускать ее далеко от себя, чтобы быть рядом и, если понадобится, вовремя подставить свое плечо. Но слишком темной была ночь, даже луна не удосужилась появиться сегодня на небе. Лишь обнаженные клинки сабель янычар, нет-нет, да и блеснут тусклым серебром стали. Из темноты внезапно выплыли огромные очертания крепости, казалось стены нависают над нами. Справа, из темноты раздавались крики и слышался звон сабель. Там шел бой.

— Хюцум, садик йеничерилерим! («В атаку, мои верные янычары!» — турецк.) — раздался призыв Омара, и мы с ходу врезались в отряд болгарских воинов. Я не выбирал себе врага, он меня выбрал, и занес клинок над головой. Для меня стали уже привычными выстрелы, звяканье холодного оружия, дикий храп коней, падающие на землю, сраженные противники. Сейчас, уходя от удара саблей, я поймал себя на мысли, что совершенно не имею страха перед болгарским воином. В темноте довольно удобно уходить от ударов, приседая. Противник теряет тебя на короткое время из виду и тебе достаточно этого времени, чтобы нанести ответный удар. Бой только начался и сколько болгарских воинов вышло из крепости, было не ясно. Посему, нужно было как можно быстрее перехватить инициативу и не растрачивать время и силы долгими поединками. Они хороши лишь тогда, когда ты хочешь покрасоваться перед своими товарищами по оружию и то, если соперник не сильнее тебя. Я не стал тянуть резину, и пока мой противник искал меня глазами, я, стоя на одном колене, сделал выпад вперед и распорол болгарину живот, всадив клинок, на половину в его тело. Воин выпучил глаза и застонал. Не дожидаясь, когда тот упадет я живо выхватил саблю из его тела и помчался дальше. Хотя далеко бежать в поисках очередного врага не пришлось. Через десяток шагов я нарвался на другого болгарского солдата и едва успел отскочить в сторону от пронзившего воздух острия копья, предназначавшегося для меня. С врагом, вооруженным этим оружием мне еще не приходилось сталкиваться именно в бою. Лишь на тренировках мы отрабатывали приемы против копий и пик. Если пики использовались кавалерией и против кавалерии, так как имели длину до шести метров, то копья, с их размерами до двух с половиной-трех метров, были оружием пехотинцев. Мой противник, словно был готов к такому повороту событий. Не раздумывая он подтянул к себе древко копья и с разворота сделал замах в мою сторону. Древко попало в кушак и рукоять ножа. Он и погасил силу удара. Но все равно было чувствительно, дыхание сперло. Я прижал правую руку с зажатым в ней эфесом сабли к правому боку, резко выдохнул и постарался дышать как можно глубже и медленнее. Противник, видя мое замешательство, резко поднял копье вверх, намереваясь нанести удар по моей голове. Я выждал момент и когда древко с острым наконечником вот-вот должно было опуститься на мою голову, отпрянул назад, отклонив туловище. Болгарин промахнулся, конец копья с силой ударился о землю. Не теряя времени, я прыгнул ногами на наклоненное древко, в надежде выбить его из рук солдата. Но болгарин не выпустил его и чем совершил роковую ошибку. По инерции он подался вперед, и я тут же, со все силы опустил клинок ему на голову. Сабля, разрубив шапку, вошла в череп, расколов его.

«Дело сделано,» — подумал я. Но тут, слева я заметил приближающегося следующего болгарского воина. В руках мужчина тоже держал копье. Противник несся прямиком на меня. Расстояние между нами быстро сокращалось. Оставалось всего метра три. Болгарин резко поднял копью на уровне плеч и крепко сжимая обеими руками оттолкнул его от себя. Не знаю, что сработало во мне в этот момент, но я машинально присел и копье пролетело мимо, сразив одного из наших янычар. Копьеносец продолжал двигаться по инерции в мою сторону. Я попытался вытащить саблю, но замешкался. В руках болгарского воина блеснул нож. Нужно было что-то предпринять. Я посмотрел на лежащего у моих ног солдата.

«Копье!» — пронзила мозг мысль. Не задумываясь я присел и выставил острие копья в сторону нападавшего, уперев древко в землю. Он как бежал, так и не смог вовремя остановиться и прямиком насадился на стальной наконечник. Копье вошло под ребро. Смерть наступила мгновенно.

— Ты как, Курт?! — раздался окрик Омара. Он принял на себя удары сразу двух болгарских солдат. Ловко орудуя саблей, баш-эске, казалось, играет со своими противниками.

— Трое! В полном порядке! — ответил я и повернувшись в другую сторону, чуть не обомлел от страха. Нет, это был страх не за себя. Свой страх я смог уже победить давно. Но перед моими глазами Акджан отчаянно отбивалась от превосходящего ее по росту и силе болгарского воина. Тот, видя свое преимущество, нагло пер на девушку, размахивая саблей. Недолго думая, я выхватил копье из тела, убитого мною болгарина и не помня себя от злости, помчался на противника Акджан. Тот уже готов был обрушить на нее сокрушительный удар, занеся руку с саблей над головой. Я же со всей силы всадил копье в его могучее тело. Острие вошло между ребрами слева и застряло там. Я был уверен, что попал в сердце. Воин расставил руки в стороны, выронив саблю, медленно повернулся ко мне, выпучивая глаза и хватая рефлекторно воздух. Изо рта у него потекла струйка крови. Он пошатнулся и рухнул назад. Под весом тела, копье прошило его насквозь.

— Спасибо, братец! — крикнула Акджан, бросаясь мне на грудь. — Ты — мой герой! — Насмешливо прозвучал голос.

Я слегка отстранил ее. Не время. Кругом полно врагов.

— Сестра думает на какую вершину поднять брата. А брат думает в какое ущелье спрятать сестру, — проговорил я негромко в самое ухо девушки. Нестерпимое желание поцеловать ее, словно мгновенный порыв чувств, овладело мной. Я потянулся губами к щеке Акджан, но она, сделав шаг назад, умчалась в темноту.

Осмотревшись, я понял, что оставил свою саблю в теле убитого болгарского солдата. Быстро сориентировавшись, я увидел его труп и мгновенно рванул к нему. Уперевшись ногой в голову сраженного противника, я вытащил клинок и моментально обернулся.

— Умри шакал! — раздался победный возглас Омара. Он снес голову второму противнику. Первый уже лежал с распоротым животом рядом.

— Курт! — крикнул баш-эске. — Подойди!

Я незамедлительно подбежал к своему учителю, готовый исполнить любой приказ.

— Все это странно? Не кажется ли тебе? — спросил Омар.

Я кивнул в ответ:

— Согласен, старший брат! Довольно странная атака. Ведь мы превосходим их в количестве и силе!

— Я к тому и веду! — заключил баш-эске. — Думаю, что неспроста затеян этот бой. Помнишь того гонца, которого мы перехватили по дороге назад?

— Такое не забудешь, — отозвался я. — Как ты лихо его…

— Так вот, — не дал мне договорить Омар. — Я уверен, что этот бой — отвлекающий маневр. Болгары жертвуют своим отрядом, чтобы послать нового гонца к ляхам.

— Неужели все это для того… — начал было я, но баш-эске снова перебил меня.

— Ляхи враждебны нам, ты сам знаешь. И чтобы урвать свой куш, они с удовольствием ввяжутся в войну на стороне болгар. Следовательно, болгары пожертвуют не одним десятком своих солдат, чтобы незаметно пустить гонца в Ляхостан. Понимаешь?

— Да. Баш-эске! — ответил я с готовностью выполнить любое поручение. — Приказывай!

— Соображаешь, волчонок, — довольно ответил Омар. — Судьба этого отряда решена. Никто из них не выживет. Тебе же нужно сейчас не размахивать саблей, для этого есть янычары, а под покровом темноты разглядеть того самого гонца и перехватить его.

— А как же я его увижу? — спросил я, в голосе чувствовались нотки растерянности.

— Все очень просто, волчонок, — усмехнулся баш-эске. — Проследи откуда вышел отряд, там и ищи гонца.

Баш-эске, договорив, снова ринулся в гущу врагов, разя ненавистных ему гяуров. Я же, счастливый от того, что баш-эске снова дал мне задание, да еще и не простое, тянущее минимум на благодарность и похвалу от самого суповара, обходя места, где еще продолжали кипеть кровавые стычки между нашими янычарами и защитниками крепости, мелкими перебежками пробрался поближе к крепостной стене.

«Если отряд вышел из крепости не через центральные ворота, то значит должен бытьгде то неподалеку еще один выход, а может и не один,» — так размышлял я, пробираясь через кустарники, густо росшие с восточной стороны крепости. Стараясь не создавать лишнего шума я сам вслушивался в темноту. Звуки боя все еще висели в тягучем, ночном воздухе. Нужно было понять, как мне лучше действовать. От этого зависел успех выполнения поставленной мне задачи. Время шло, а я все блуждал в окрестностях крепости иной раз осторожничая, как мне казалось, сверх меры. Но не хотелось быть застигнутым врасплох болгарскими воинами. Там или на месте убьют или же возьмут в плен. Что одно другого не слаще. Вот и противоположная, северная сторона крепости. Бой остался позади меня, у центральных ворот. Я присел, чтобы перевести дух, все еще стараясь ловить каждый звук. Вдруг, где-то справа хрустнула ветка.

«Может животина какая? Зверь дикий на охоту вышел, — подумал я и тут же поймал сам себя на мысли. — Зверь шуметь не будет. Он тихо крадется. Если не зверь, то значит человек?»

Я замер, в ожидании, стараясь разглядеть среди ночной мглы что, пока я и сам не знал.

***

Акджан, оставив Курта, снова рванулась в гущу боя. Храброе сердце, вложенное с детства ее отцом, не давало покоя. Тяга к битве была у нее в крови.

— Проклятым гяурам не будет покоя, пока я жива! — любила повторять бойкая девица. Ее стремление стать настоящим воином крепло год от года. На тренировках она порой превосходила в военной науке ровесников-мужчин. Ей не было равных в стрельбе из лука, да и в борьбе она преуспела. Никто, кроме ее отца и еще пары проверенных человек, не знал и даже не догадывался, что под кожаной кольчугой и шлемом скрывается женщина. Правда с каждым годом все труднее было скрывать свою анатомию. Приходилось прибегать к, порой, жестким мерам, вроде тугой повязки на грудь, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что она — Акджан, дочь полковника. Со временем Акджан из девочки- подростка, отроковицы, превратилась в молодую женщину. Не многих удивляло, что у янычара такое миловидное, красивое, с правильными чертами, лицо. Но лишних вопросов никто не задавал. Янычары интересовались в основном тренировками и тем, как быстрее продвинуться по служебной лестнице. Так и скрывала бы Акджан свое истинное лицо, если бы не тот случай, изменивший привычный порядок вещей.

«Он снова спас меня! — бередила душу девушки единственная мысль — Что это? Закономерность? Или выражение братских чувств? Или вовсе не братских? Нет! Я не должна об этом думать! Хотя он видел меня обнаженной и по нашим законом, должен жениться на мне! Нет! Нет! Пусть аллах рассудит!»

Мысли путались. На минуту Акджан отвлеклась и, споткнувшись о лежащее мертвое тело воина, растянулась на земле. Шлем слетел у нее с головы, обнажив копну роскошных красновато-рыжих волос.

« Шайтан! — выругалась сама на себя девушка. — Нашла о чем думать в бою!»

Быстро натянув шлем, она подскочила на ноги и как раз вовремя. Чуть в стороне от нее стоял болгарский воин. Прямо перед ним на земле, лежал раненный янычар. Болгарин занес копье над головой и вот-вот добьет его. Не задумываясь, Акджан с ходу вонзила саблю под ребро сбоку болгарскому воину и с силой провернула клинок, толкая от себя. Живот был распорот напрочь. Кишки темными змеями упали на землю. Болгарин так и не поняв, что произошло, рухнул на землю.

Янычар, слабеющей рукой поблагодарил свою спасительницу. Та же снова рванула вперед, неся смерть проклятым гяурам.

Омар, насколько позволяла видимость, осмотрел поле боя. Стоны раненных, с обеих сторон, разрезали ночной воздух. Из темноты еще доносились одиночные звуки ударяющего друг о друга булата. Не дожидаясь, врага, смелый и решительный турок сам пошел на его поиски. Нужно заканчивать этот затянувшийся бой. Враг не заставил себя ждать. Опытный взгляд баш-эске вырвал из темноты три фигуры. Три болгарских воина атаковали одного янычара с разных сторон. Он отчаянно защищался, отбивая атаки, но силы были не равны. Болгары, видя свое преимущество, давили, наседая и с каждой атакой их преимущество становилось все явственнее. Омар, не раздумывая подбежал к янычару и встал к нему спина к спине, отбив одновременно удар сабли. Тут же в его сторону, другой болгарин выбросил руку с зажатым в ней копьем. Уклониться баш-эске не мог — копье бы угодило в спину товарища. Омар перекинул саблю в левую руку, правой изловчился и ухватился за древко копья, отводя его в сторону. Одновременно нанес прямой удар левой рукой, пронзая противника саблей. Тот начал медленно сползать на колени и шмякнулся бездыханно на землю. Теперь было полегче. Два против двух. Можно было не держаться спинами друг к другу. Омар сделал шаг вперед, выманивая очередного противника на себя. Янычару достался второй. Баш-эске держал в руках теперь, помимо сабли еще и копье. Устрашающе он пошел на своего противника. Но и тот оказался не из трусливых. Ловко уходя от ударов, он делал опасные выпады в сторону Омара. Янычар же, проигрывал своему сопернику. Тот был немногим крупнее и выше. Видя это, баш-эске стал медленно отступать, защищаясь. Найдя удобную позицию, Омар замахнулся и с силой бросил копье в противника янычара. Как раз в тот момент, когда болгарин начал очередную атаку, одаривая быстрыми ударами сабли опешившего янычара. Копье вошло в тело на взлёте и пронзило его насквозь. Болгарин упал замертво. Противник Омара, увидев это, развернулся и исчез в темноте.

— Улю-лю-лю! — закричал баш-эске в догонку.

— Саолун эфендим! («Спасибо, господин!» — турецк.) — произнес с благодарностью янычар.

— Рюзгара Бирак! («Оставь это ветру!» — турецк.) — ответил баш-эске. Бой был окончен.

— Яралыларымызы топлайын! («Соберите наших раненных!» — турецк.) — распорядился баш-эске.

— Пеки йа гери каланлар? («А что с остальными?» — турецк.) — спросил почтенно янычар.

— Битирмек! («Добить!» — турецк.) — коротко бросил офицер и плюнув на землю, добавил — Коепек гиби оелдюрмек! («Добить, как собак!» — турецк.)

— Итаат эдиюрум! («Слушаюсь!» — турецк.) — отрапортовал янычар и шагнул в темноту ночи, исполнять приказ офицера.

Глава 8

Казалось, время тянулось бесконечно. Как ни старался я всматриваться в темноту, не мог разглядеть практически ничего. Но когда один орган чувств у человека отключается, то усиливается другой. Этот урок я выучил благодаря урокам Жадана, Царствие ему Небесное. Я сомкнул веки, как в былое время, на Сечи. Сейчас глаза мои не видели, но мой слух обострился. Теперь я отчетливо мог слышать каждый шорох, каждое движение. Благо ночь была тихой. Шум боя остался где-то позади, там, у центральных ворот, а может и вовсе закончился. Интересно, где Акджан? Сколько врагов пало под ее саблей?

Где-то совсем неподалеку громко хрустнула ветка и тут же послышался негромкий шепот. Я резко открыл глаза. Хруст повторился. Я прислушался, определяя сторону, откуда доносился шум. Звуки исходили спереди и чуть правее. Невнятное бормотание на уже знакомом языке… Голоса, а их было двое, по крайней мере я слышал только двоих, постепенно удалялись.

Это должно быть и есть те, ради кого был затеян весь отвлекающий маневр — смелая и, в то же время бессмысленная вылазка болгарского отряда. Хотя, они точно знали на что шл. И именно поэтому так отчаянно и храбро бились, стараясь как можно больше забрать с собой, в мир Тенгри, янычар. И у них была цель! А любые средства хороши, когда надо достичь цели. Впрочем, это философия. Хватит терять драгоценные минуты! Медлить было нельзя. Если у гонца есть конь, то стоит ему сесть в седло и поминай, как звали. Я еще раз вслушался в тишину. Голоса стали почти неразличимы. Но и стука копыт я не услышал. Это обнадеживало.

«Вероятно этот гонец пойдет пешком, чтобы быть менее заметным, — посетила меня мысль. — Тогда у меня есть шанс его или их догнать. А что если противников больше? Вряд ли. Зачем посылать большое количество людей?! Ведь одному проще спрятаться на местности, в случае погони.»

Так рассуждал я, выбираясь из своего укрытия. Полагаясь на свою чуйку и ориентируясь по звукам, доносящимся до моего слуха, я спешно, но крайне осторожно начал преследование тех, кто шел впереди меня. Сколько их было я не знал, но почти точно мог предположить, что один из них - это и был тот самый гонец, о котором говорил Омар. Болгары надеялись на помощь ляхов и могли пойти на любые жертвы, чтобы помощь из Ляхостана пришла, как можно быстрее. И если это допустить, то успешное взятие крепости — этого последнего оплота свободы Болгарии — для турецкой армии будет под большим вопросом.

Местность была мне незнакома и я пробирался вперед, надеясь лишь на удачу, которая сопутствовала мне последнее время и на помощь Всевышнего. Как назло, ни одной звездочки на темном небосводе.

— Темно, как в аду, — пробормотал я себе под нос. — Но там хоть костры горят.

Но тут же осенил себя крестным знамением:

— Прости, Господи, за ересь такую.

Спереди вновь раздались голоса. Теперь говорившие были намного ближе. Метрах в двадцати, не больше. Хотя голоса ночью, тем более шепотная речь, воспринимаются несколько иначе, чем днем. До меня долетали отдельные фразы. Говорили на болгарском, что окончательно убедило меня в моих догадках — это были болгарские воины из крепости. Я замер, оценивая ситуацию и взвешивая силы. Их действительно было двое. Значит у них перевес в количестве. Но мне в помощь была темнота, что давало преимущество для внезапной атаки. Сложность состояла в том, что противников было двое и лишь один, как я полагал, был гонцом. Второй, скорее всего, должен был вывести его на безопасное расстояние от крепости и затем вернуться назад. Предстояло выяснить кто из них кто и затем уже, немедля атаковать. Случай и в этот раз помог мне.

— Трябва да се изпишкам! («Мне надо отлить!» — болг.) — донеслось до моего слуха.

— Тъерпи. Ще се въернеш в крепостта! («Терпи! Вернешься в крепость, потом!» — болг.) — раздалось в ответ.

— Бързо съм! («Я быстро!» — болг.) — сказал первый.

«Ясно, — размышлял я. — Если тот, кому приспичило до ветру, провожатый, значит другой и есть гонец.»

Сделав несколько шагов вперед, я вновь резко остановился и присел. Чуть было не столкнулся с шедшим в мою сторону болгарским воином. Рука машинально потянулась к рукояти ножа. Было приятно вновь чувствовать в руке ее твердую, повторяющую мою ладонь, форму.

— Побързай! Трябва да съм при скалите още преди изгрев слънце! («Поторопись! Мне до рассвета нужно быть уже у скал!» — болг.) — негромко крикнул из темноты тот, которого я считал гонцом.

— Дори няма да успееш да издишаш, и аз… («Ты и выдохнуть не успеешь, как я…» — болг.) — болгарин не успел закончить свою речь. Я вырос прям перед ним. Он успел только приспустить штаны. Ошеломленный он уставился на меня. В темноте были хорошо видны белки его глаз. Не давая ему опомниться, я левой рукой зажал крепко ему рот, а правой со всей силы вонзил в горло острый нож. Не останавливаясь, я нанес еще один удар в область сердца. Тяжелым камнем рухнуло к моим ногам тело болгарского воина.

— Стоян! Ти си добре? («Стоян! У тебя все хорошо?» — болг.) — раздалось рядом, из темноты.

Я, казалось, слился с темнотой, смешался с густым, ночным воздухом. Медленно и осторожно я отходил влево, заходя противнику за спину.

— Стоян! — болгарский воин наклонился над убитым мною — Какво ти става? («Что с тобой?» — болг.)

Я сделал шаг, другой. Ступал осторожно, не создавая шума. Остановился и напружинив ноги, приготовился к атаке. Но, видимо, болгарский воин тоже имел больше, чем пять органов чувств. И тут как раз сработало его то самое, шестое. Он обернулся и, увидев меня, не подымаясь, потянулся к эфесу сабли.

— Ты или тебя! — так говорил наш инструктор на занятиях. Так же говорил и Жадан и Омар. Так, видимо, говорят все ловкие и умелые воины, закаляя и воспитывая свой дух в крепости.

Не дожидаясь, когда болгарин выхватит саблю, я прыгнул в его сторону и с разворота нанес ему сильный удар ногой в челюсть. Удар пришелся прямиком в подбородок. Болгарин упал навзничь, теряя сознание. Мне же оставалось закрутиться волчком вокруг себя, сжимая зубы от боли. Было довольно чувствительно через тонкую кожу сапога получить подбородком противника по пальцам стопы. Такая вот игра слов влезла в мою голову на минуту. Собравшись и забыв о боли, я навалился на бесчувственное тело болгарина и крепко связал ему руки, припасенной заранее веревкой. Теперь можно было выдохнуть. Не заметив, я уселся на убитого мною первого воина. Воздух с громким звуком вышел из его легких. Невольно дернувшись, я подскочил, думая, что воин еще жив. Будто и не служил я врачом в прошлой жизни.

— Дурень! — выругавшись сам на себя, я хлопнул себя по лбу, но для верности, все же запулил ногой по бездыханному телу и, нет, врач во мне не умер, наклонился и пощупал центральный пульс. Сонная артерия «молчала».

— М-м-м, — раздался негромкий стон. Второй болгарин пошевелился, пытаясь перевернуться на спину, но с руками, связанными за его спиной, выходило плохо. Подойдя к нему, я рывком перекинул его на спину и присел на корточки рядом.

— Ты — вестоносец? — спросил я лежащего передо мной.

— И кой си ти? («А ты кто?» — болг.) — спросил он меня в ответ, правда я ничего не понял, лишь мог догадаться по интонации.

— Я твой самый ужасный сон, — ответил я, вспомнив фразу из какого то, не помню, фильма. Теперь время непонимания настало для болгарина. Я не знал болгарского, он не говорил на моем языке, да и турецкого, на котором я мог уже понемногу общаться, он вряд ли мог знать.

— Сен осман дегилсин («Ты не осман» — турецк.) — не спросил, а утвердительно сказал болгарин по-турецки.

— Бен йеничери! («Я — янычар!» — турецк.) — резко произнес я в ответ, не рассчитывая на долгий разговор. Большая половина задания была выполнена и мне оставалось доставить гонца в лагерь и сдать Омару или сразу полковнику. И тем самым поставить еще несколько галочек в своем воображаемом послужном списке.

Болгарин, услышав, что я назвал себя янычаром, засмеялся. Но смех не был искренним, как бывает обычно, когда человек насмехается над кем-то. Он смеялся нервно и в конце закашлялся. Кашлял долго. Казалось все легкие сейчас выплюнет на землю. Я нагнулся и с силой похлопал пленника по спине. Кашель успокоился. Поднатужившись, я потянул болгарина за одежду и поднял его на ноги. Он оказался чуть ниже меня. Взгляд, как мне показалось, карих глаз, сверлил меня насквозь. Меня это не смутило. Я схватил пленника за горло и выговаривая каждое слово произнес:

— Сен беним тутсаджымсим. Сени кампа гоетюрецеджим! Симди сус ве илерли! («Ты — мой пленник! Я доставлю тебя в наш лагерь! Теперь заткнись и шагай вперед!» — турецк.)

Сказал я это, смотря с ненавистью в глаза болгарина и держа нож у его горла. Все это было сделано для того, чтобы у моего пленника и мысли не возникло на побег или еще какую ни будь пакость. Очень не хотелось бы терять время и силы, если мой пленник отчебучит то, что заставит меня применить оружие. Ведь этот ясырь я должен доставить живым. Воин попытался освободиться от захвата, поворачивая голову, но я сильнее нажал на нож и лезвие разрезало верхний слой кожи.

— Бир шеу олурса, богхазини делецеджим! («Если что, проткну горло!» — турецк.) — предупредил я гонца и толкнул его в спину. Тот послушно пошагал вперед. Я шел рядом, держа на изготовке саблю. Но, видимо, мои слова все же возымели нужное действие — пленник всю дорогу вел себя спокойно, шагая с понурой головой. Лишь единожды он остановился и оглянулся на меня, как тут же получил весьма ощутимый толчок в спину. Остаток пути прошел без эксцессов. Вскоре через сереющий, предрассветный воздух, проступили очертания крепости. Звуков боя не было слышно. Вероятно, он был закончен и, судя по всему не так дано. Об этом свидетельствовали громкая словесная перепалка между воинами турецкой армии и защитниками крепости. И те, и другие грозились отомстить друг другу. Причем болгары вели себя довольно нагло, будто он уже нанесли поражение туркам и представляли себя в роли победителей. Скорее всего они (болгары) были уверены в том, что ночной отвлекающий маневр был организован не зря и гонец уже по пути в Ляхостан.

«Интересно, что они будут кричать, когда увидят своего гонца?» — подумал я и повел своего пленника чуть левее, к стану полковника, в надежде, по дороге встретить Омара. Я не решился вести его напрямую, через поле, где ночью была битва. Кто знает, как отнесутся к пленному болгарскому воину, янычары, потерявшие это ночью своих братьев по оружию.

Баш-эске мне не пришлось долго искать. Я заметил его еще при подходе к лагерю. С присущими ему серьезностью и организаторскими способностями он, подобно крупному военачальнику, стоя посреди поля перед крепостью, раздавал команды янычарам. Те без лишней суеты выполняли их. Заметив меня с пленником, Омар сделал отмашку рукой и коротко бросил:

— Веди к суповару!

И через секунду добавил:

— Доложишь сам. В этот раз без меня.

«Вот те раз, — меня словно обожгло горячей волной, нахлынувшей внезапно — Сам?! Легко сказать. Где я, а где полковник! Да меня и на выстрел не подпустят к его шатру.»

Видя мое замешательство, баш-эске крикнул:

— Ты же волк, Курт?! Или все еще волчонок беззубый?! К тому же, ты всегда мечтал сделать что-то подобное. Вот тебе и случай! Не упусти его!

Сказал так офицер и тут же перевел свое внимание на янычар, сновавших рядом с ним. Они стаскивали тела убитых болгарских воинов в одно место, другие тут же сбрасывали их в небольшой овраг, который начинался от крепостного рва. Мой пленник молча наблюдал, как тела его товарищей, погибших за то, чтобы он смог пробраться к полякам и доставить им предложение о союзе против общего врага, будто тяжелые мешки, скатываются в овраг.

— И что? Стоило это того? — спросил я. В голосе прозвучали нотки сочувствия. Мне было немного жаль этого гонца. Ведь благодаря мне, в один миг рухнули все его надежды на успех операции. Да и защитникам крепости, которые еще не догадываются о провале, будет довольно неприятный сюрприз, когда они узнают, что гонец так и не смог пробраться через наш кордон.

Болгарин ничего не ответил. Он стоял молча, понурив голову.

— Давай! Вперед! — приказал я ему и не сильно толкнул в спину. Гонец покорно пошел, смирившись со своей участью. У шатра полковника путь мне преградили два караульных, скрестив перед моим лицом копья.

— К полковнику с ясырем! — довольно громко произнес я так, чтобы внутри шатра мой голос был услышан.

— Пропустить! — раздался изнутри, знакомый мне уже голос.

Караульные приняли привычное положение «смирно» и застыли с копьями в руках, подобно двум статуям. Я медленно, стараясь ступать почтительно, подошел к шатру и приоткрыл полог.

— Ну что застыл там? Ты же слышал мой приказ!

— Простите ага! — я низко склонил голову и вошел в шатер.

— Кто ты? С чем пожаловал?

— Вашей милостью я млад… — начал было я доклад, но полковник, увидев мое лицо, прервал меня.

— А-а-а, это ты! Как ты дерзнул, мальчишка, идти с докладом напрямую ко мне?! Или ты не боишься наказания?!

— Виноват, уважаемый ага! — я снова низко склонился, прижимая голову к груди. — Мой прямой командир — баш-эске Омар — распорядился идти мне самому к вам на доклад.

— Омар! — слегка повысив голос воскликнул полковник. — Да что он себе позволяет! Или он забыл, как должно происходить по уставу?!

Полковник негодовал. Оно и понятно. Вместо офицера перед ним стоял неизвестно кто — претендент на должность младшего янычара…на птичьих правах. Вот как называлась моя должность. Я не смел поднять голову и молча ждал, когда эго суповара придет в спокойное состояние.

— Что у тебя? С чем пожаловал? — спросил он наконец, всем своим видом показывая, что эта ситуация, когда вместо офицера доклад ведет не весть кто, ему крайне неприятна. — Учти, ты знаешь что будет тому, кто принес дурные вести. О, да! Я прекрасно знал, что бывает с гонцом, принесшим плохие вести. Его могут наказать и, порой, довольно жестоко, вплоть до лишения жизни. К примеру, привязав за руки - за ноги между двумя конями, заставляя их бежать в разные стороны. Тело несчастного разрывало на части.

Я молча кивнул и, стараясь держать твердость в голосе, произнес:

— Уважаемый ага, новости я вашей светлости принес хор…

— Дерзишь?! — прервал меня полковник. — Ты скажи, а я сам решу, насколько хороша новость или наоборот. И поживее. Не заставляй меня ждать. Иначе…

Тут полковник довольно четко показал мне жестом, что ожидает того, кто нарушает субординацию.

— Мною, по приказу баш-эске, был взят гонец. Под покровом ночи болгары…

— Мне известно, что тот бой был отвлекающим маневром. Ничего нового ты мне не сообщил об этом! — голос полковника звучал строго и надменно. — Но вот то, что ты поймал гонца — совсем другой разговор! Это действительно хорошая новость! Где он?

Я, склонив голову, сделал несколько шагов назад ко входу в шатер. Мой пленник стоял в темном углу на входе. Не говоря ни слова, я схватил его за рукав и потащил к середине шатра, где восседал на кресле суповар. Увидев гонца, полковник потер друг о дружку ладони и цокнул языком:

— Что, шакалье отродье, не вышло? От моих воинов еще никто не уходил, как бы ни старались! — сладко, по лисьи, произнес ага, но видя безразличное выражение лица болгарского воина, тут же повысил голос. — На что вы надеялись, презренные?! Что своей глупой выходкой, сможете обмануть меня — полковника турецкой армии и верного воина султана?!

Суповар поднялся на ноги и вытащил из-за пояса свою кривую саблю. Размахивая ею, он подошел к пленнику и приставил острие клинка к его горлу. Потянув клинок чуть вверх, он вынудил гонца поднять голову.

— Куда ты шел?! Зачем?! — спросил он снова вкрадчивым голосом и тут же резко добавил. — Отвечай!

Я вздрогнул от неожиданности, но суповар не заметил этого.

Пленник помотал головой из стороны в сторону.

— Презренный раб! — снова крикнул полковник. — Ты даже не представляешь, что я смогу с тобой сделать!

Болгарин наклонил голову в сторону и освободился от клинка полковника. Следующее, что он сделал, было для меня неожиданным. Гонец, стоя на коленях, выпрямил тело и посмотрев в глаза суповару, плюнул на его сапог.

— Мерзкий шакал! — закричал суповар и носком сапога, на который плюнул болгарин, с силой стукнул по его лицу. Пленник опрокинулся навзничь, поглядывая зверем на обидчика.

— Взять его и допросить! Пустить в ход все, что сможет быстро развязать ему язык! — приказал суповар. К пленнику подскочили два турецких воина и поволокли его к выходу из шатра. Я все еще стоял чуть в стороне, ожидая, когда полковник обратит на меня внимание.

— Что тебе? — произнес ага и будто вспомнив что-то важное, добавил. — А да! Ты с честью исполнил приказ своего офицера и принес очень хорошие новости мне. Я подумаю, какую награду ты заслуживаешь! А теперь ступай! Мне нужно думать. Впереди осада крепости.

Склонив голову и приложив руку к груди, я медленно, мелкими шагами, попятился назад и исчез за пологом шатра. Рассвет уже полностью вступил в свои права. Мне пришлось зажмуриться от яркого света. Кивнув караульным, я быстрым шагом прошел мимо них и направился к своей орте, чтобы разыскать Омара.

Проходя мимо одной из палаток, я обратил внимание на стоны и крики. Стонал мой пленник, а кричали, два турецких воина, нанося удары по чем попало.

— Все скажет, — произнес я негромко. — Даже то, о чем не знает, скажет.

— Курт, — окрикнул меня баш-эске. — Ты где был?

— Ты же сам мне приказал с пленником напрямую к суповару идти. Вот я и исполнил твой приказ.

Омар внимательно посмотрел на меня, будто проверяя шучу я или нет. Но понял, что это была не шутка.

— И как наш полковник отреагировал на твое появление?

— Обещал наградить, — без хвастовства ответил я.

— Гляди-ка! — воскликнул Омар. — Нашего волчонка суповар наградить обещал!

— Не волчонка, а волка, — поправил я, с улыбкой на лице.

— Смотри, не заносись! — посоветовал офицер — Полковник такой человек — сегодня награждает, завтра казнит. Кстати о казни. Гонца, которого ты изловил, приказано казнить. Причем казнить показательно, перед стенами крепости, чтобы другим было в назидание.

Почему-то меня это не удивило. Османам казнить неверных — что мне по грибы сходить в ближайший лес.

— И когда казнь? Я же недавно от полковника вышел.

— Слышишь, помост собирают. Как закончат, так и … — Омар провел большим пальцем вокруг шеи. — Привыкнуть уже должен. У нас на казнь скоры.

Я прислушался. Действительно неподалеку, с пригорка доносился стук топоров. Воины спешно собирали помост.

— Ух, Курт! — похлопав меня по плечу, произнес Омар. — Что это будет за казнь! Такого ты еще не видел.

Да уж, веселенькое дельце — казнь. Достаточно вспомнить то четвертование. Оно мне потом несколько раз снилось. Какие времена такие и нравы. Пришло на ум. Вроде кто-то из великих сказал. Точно. То был древнеримский оратор Цицерон. Правда он сказал: O tempora, o mores! Что дословно с латыни означало «О времена, о нравы!». Но суть остается неизменной.

Я нисколько не поддержал восторженность баш-эске, оставаясь равнодушным и сославшись на усталость, отпросился у него в свою палатку, чтобы немного подремать. Ночь без сна, засада и поимка гонца, опять же этот бой порядком измотали меня. Единственным желанием сейчас было прикорнуть хотя бы на час. Я на время даже потерял интерес к Акджан. Точнее я не забывал о ней, думал постоянно, но усталость брала свое. Омар видя мое состояние, махнул рукой, мол иди отдыхай, заслужил. Я добрался до своей палатки и, упав на подстилку из соломы, тут же закрыл глаза.

Проснулся я от громкого крика. Сначала даже не понял в чем дело. Сколько я спал, тоже понять не мог. Но по всей видимости, не долго. Я прислушался к крикам. Восторженные возгласы сопровождались громким улюлюканием турецких воинов. Спать вряд ли уже получится и стряхнув с себя остатки дремоты, я выбрался наружу. Солнце ярко светило с прозрачных небес. В это время года оно постоянно в зените. Не успеет взойти и уже заняло свое центральное место на небосводе. На поляне, где мы ночью разбили отряд болгар, было оживленно. На небольшой возвышенности, в своем любимом кресле восседал полковник. Чуть ниже толпа янычар стояла полукругом у деревянного сооружения, напоминающего что-то среднее между виселицей и помостом для четвертования. Поймал себя на мысли, что как заправский кат рассуждаю о разновидностях казни. В основание деревянного куба было вделана четырехугольная стойка, с перекладиной на верху. Конструкция напоминала букву «Т». С одного конца свисала цепь, на которой болтался острый крюк.

Двое янычар крепко держали моего пленника, а третий с силой сдирал с него одежды, оставив лишь исподние штаны. Чуть поодаль Омар, держа в руках что-то похожее на рупор, скатанный из овечьей кожи, что то кричал в сторону крепости. Я глянул на этот неприступный, каменный монолит. На стенах тут и там стояли болгарские воины и молча взирали на происходящее внизу.

— Защитники крепости, — громко провозгласил баш-эске. — Надеюсь вы узнаете своего солдата? Он должен был доставить весть нашим врагам — Речи Посполитой. Но ваша надежда на ее помощь умерла. Ведь никому еще не удавалось обмануть воинов султана.

Омар сделал передышку и посмотрел на полковника. Тот одобрительно кивнул ему и баш-эске продолжил.

— Чтобы вы знали, воины славной Порты всегда готовы сразиться с врагом в честном бою. Но когда враг решается на обман, то и мы — воины турецкой армии — оставляем за собой право ответить тем же. Слушайте и смотрите. Так будет с каждым из вас. Мы не пощадим никого. Вам был дан шанс сдаться без боя. Тогда бы вы сохранили себе жизнь. С этого момента у вас есть лишь одно право — умереть. И чем быстрее, тем лучше для каждого из вас. Иначе, каждого выжившего постигнет та же участь.

Омар отставил рупор в сторону и повернулся к янычарам, державшим пленника.

— Башлангышч! («Начинайте!» — турецк.) — скомандовал он.

Двое янычар продолжали крепко держать пленника, третий же крепко накрепко связывал ему за спиной руки, так, что оба предплечья были прикреплены вместе. Что уже было довольно чувствительно для истязаемого. Затем двое подхватили его под руки и приподняли вверх. Третий же подтянув к себе крюк медленно, как будто это доставляло ему удовольствие, вонзил его под ребро пленнику. Тот закричал от боли. Гулким эхом ударился его крик о стены крепости и вновь откатился назад. Те, что держали пленника с обеих сторон, резко отпустили руки и гонец остался висеть на крюке. Третий янычар, подошел и потянул казнимого за ноги. Крюк вонзился глубже под ребро, пронзая печень и входя в легкое. Пленник снова дико заорал от боли. Изо рта потекла струйка крови.

— Убейте меня! Не мучайте! — кричал гонец и эхо доносило до моего слуха обрывки фраз: «…эйте ня! … чайте!»

Вспомнилось из истории казаков, которую я читал в одной из библиотек на Кубани — родине моих предков. Когда Петр Первый пришел с мечом на Дон, он казнил непокорных казаков именно таким способом. Человек умирал мучительно от болей и от большой потери крови.

Янычары вновь огласили окрестности громким улюлюканием. Эхо волнами откатывало от крепости. Не знаю, что думали в этот момент защитники, стоящие на стенах, но картина была эмоционально давящей.

Пленник висел, истекая кровью, обильно стекающей по его телу. Один из янычар, подошел и раскачал тело казненного. Оно покачивалось и крюк все глубже проникал внутрь, прорывая печень и легкое. Старые воины зацокали языками, одобряя поступок брата.

— Курт! — окрикнул меня Омар и махнул рукой. Я машинально посмотрел на полковника и поймал его внимательный взгляд на себе. Я догадывался для чего мог позвать меня баш-эске. И мне не оставалось другого выбора, как подчиниться. Я подошел. Омар хлопнул меня по плечу и заговорщицки произнес:

— Давай!

— Что давай? — притворился я, что не понял.

— Тяни его вниз. Закончи его страдания.

Я замешкался, осознавая, что мне предстоит сделать.

— Ну же! — со злобой в голосе повторил офицер. — Или ты хочешь, чтобы полковник сменил милость на наказание?

— Нет, — твердо ответил я.

— Тогда вперед, мой мальчик! К тому же тебе не привыкать.

Я подошел ближе к висящему на крюке пленнику. Крупные капли крови, стекая по его телу, падали на землю. Он стонал, но уже намного тише. Его жизнь еле теплилась в остывающем теле. Я еще раз посмотрел на полковника — он внимательно наблюдал; на Омара — он слегка кивнул мне головой; затем я глянул на ягычар, скандирующих: «Курт, Курт, Курт!» и, схватив умирающего пленника за ноги, рывком потянул его вниз.

Глава 9

Я вздрогнул, когда холодный ветерок скользнул по лицу и чуть не выронил саблю из крепко сжатой ладони. Металл тихо звякнул и, лежащий рядом пластом Омар, резко повернув голову, требовательно прошипел:

— Тссс. — Я молча приклонил слегка голову, утыкаясь лицом в колючую траву, извиняясь таким образом, хотя и не понимал к чему эта осторожность — тишина вот-вот готова была лопнуть.

Утро наступило серое и холодное. Такое, словно безнадежно-невидимое покрывало печали опустилось над крепостью. Я не мог справиться с внутренней дрожью, когда об этом думал: «Крепость-безнадёга! Сейчас она получит сполна! А уже вечером побежденные болгары будут умолять о быстрой смерти, когда мы начнем их топить в реках собственной крови». Но внутреннее волнение одолевало меня не из-за какого- то мнимого страха. Нет. Это был трепет души, закаленной жесткостью, помноженной на злость к врагам. И не важно, будь это враги Порты или же мои личные враги. Кстати о моем личном враге я и думать забыл, хотя по долгу службы мы с ним пересекались довольно часто. К тому же он о себе и не напоминал. Мустафа отошел в моем сознании на довольно далекий план. Да и не до него мне сейчас. Мысли были полностью заняты тем, как бы аккуратно шагать по служебной лестнице вверх и не сорваться, сделав ошибку. А лишние стычки с этим старым лисом были сейчас ни к чему.

Небеса над крепостью казались разливались темными чернилами. Добавляя жути к картине. Тяжёлые облака нависали над предстоящим полем боя, словно грозный знаменатель неизбежности. Холодный ветер задул, и погнал тучи низко, хлестая редкой моросью прямо в лица воинов, оставляя серые полосы влаги на коже. Эта влага насквозь пропитывала одежду и заставляла дрожать тело. «Как там говорила, бабуля? Дождь в дорогу — это к удаче? Будем считать, что у нас дорога!»

Как только мелкий дождь стих, Омар дал знак своей команде и еле слышно выдохнул:

— Приготовились! Ждем!

Первые лучи солнца едва начали пробиваться сквозь плотную завесу густого тумана, окутавшего городское укрепление. На миг высвечивая крепость до мельчайших подробностей. Я невольно зашелся в восхищении, видя чужое величие. Который день мы стоим здесь и каждый раз, глядя на этот монолит, у меня захватывал дух. Крепость стояла гордая и неприступная. Её высокие стены будто вырастали из самой земли, защищённые глубокими рвами и бойницами, ощетинившимися острыми пиками копий и жерлами орудий. Внутри по-предательски сжалось. «Не думал, что будут стрелять по нам из пушек! Они ведь не успеют? Это же болгары! Разве они умеют воевать?!» Флаги над крепостью трепыхались лениво, будто нехотя. Тем самым, казалось, что они придают уверенности своим защитникам. Ничто не предвещало того, что сейчас начнется тяжелая битва.

Гулкий раскат грома сотряс воздух, будто небо рухнуло на землю. И следом, вдогонку раздался второй раскат, но уже не от природы.

Раннее утро разорвалось резким треском артиллерийских орудий. Небо окрасилось дымом от разрывающихся снарядов, а земля содрогнулась от мощи взрывов. Ядра, пролетающие над нашими головами, с противным свистом рассекая воздух, неслись к стенам крепости.

— Вперед! — закричал Омар, вскакивая на ноги первым из своего отряда.

Защитники крепости, хоть и ожидали, нечто подобное, но видно было, что в их рядах началась сумятица. Турки, устанавливали пушки так, что им удавалось обстреливать не только крепостные стены, но и площади города. Местные жители были застигнуты врасплох — вражеская армия нанесла удар неожиданно быстро и точно. И обстрел не собирался заканчиваться. Все шло по плану, артиллерия давала нам выиграть время. Точь-в-точь, как на занятиях в медакадемии подполковник Липчанский впихивал в наши головы аксиому — «Вначале проводится артподготовка…»

Надо было успеть!

Успеть воплотить в жизнь стратегический план, разработанный старшими офицерами и ударить сразу с нескольких сторон для быстрой победы. Для этой цели, помимо моста, надо было успеть возвести понтоны через ров.

Янычары ринулись вперед, словно стальные волны, захлестывая всё вокруг пространство.

Я бежал, наравне со всеми, внутренне ликуя, ощущая мощь турецкой армии и надежные плечи братьев. Чуть впереди маячила фигура гордячки Акджан. Она то и дело подбадривала воинов, выкрикивая боевой клич, который сливался в едином крике. Адреналин придавал мне столько силы, что я чувствовал, что могу сейчас взлететь, не смотря на тяжелую броню и оружие.

Однако, у болгар быстро прошло смятение. Кто бы не был их командиром, но он быстро привел своих бойцов в чувства. И сначала недружно и в разнобой, а потом более прицельно и залпами из-за стен крепости ударили первые ответные выстрелы. Они не достигали своих целей. Но как мы ошибались, надеясь на неумелость болгарских пушкарей. Эти выстрелы были пробными. Пушкари лишь пристреливались.В небо взмыла первая туча стрел. Монотонно свистя они сначала пронзили облака, а потом железными жалами устремились вниз, гвоздя к земле нападающих.

— Щиты! — кричал Омар. — Не останавливаться! Вперед, братья!

Выстрелы из пушек стали намного точнее. Болгары пристрелялись. И тут же начали падать ядра, поднимая столбы воды и смеси из земли песка. Орудия защитников были установлены высоко, стрельба велась теперь метко и беспощадно. Река шипела от разрывов снарядов, поверхность покрывалась пузырями и пеной, вода словно закипела от попаданий пуль и осколков.

Я на миг сбавил ход, когда мой сосед резко откинулся назад, забрызгивая всех, кто был рядом, кровью — осколок угодил ему в голову, снося череп. И тут же меня подтолкнули в спину, и мне пришлось снова, наращивать темп. Даже такой адский огонь не мог остановить, окружающее со всех сторон крепость, море янычар.

Вот первый отряд достиг цели и быстро развернул работы по установке понтона. Тяжёлые деревянные балки волокли цепью десятки человек, мокрые рубахи липли к телам, сапоги скользили по глине берега. Но никто не сдавался. Сраженные меткими выстрелами, нападавшие падали. Место погибшего тут же занимал другой и тяжелая работа, под точным огнем, быстро продвигалась, и понтон принялся расти. Янычары двигались стремительно, сохраняя порядок действий, несмотря на опасность смерти каждую секунду. Балки укладывались одна за другой, соединялись между собой стальными скобами и болтами. Вскоре каркас моста уже начал принимать форму. Снова раздался взрыв — ядро разорвало береговую линию недалеко от группы понтонщиков. Грохот взрыва взметнулся вверх, осыпав всех песком и грязью. Люди повалились наземь, убитыми и ранеными. До моего слуха долетели нечеловеческие крики раненных. Я увидел, как кровь заструилась по лицу одного солдата, заливая глаза, которые уже ничего не увидят.

Однако и в этот раз никто не дрогнул. Через мгновение, как по волшебству, работа по возведению понтона продолжилась.

— Быстрее! Нам нужен мост! — кричал Омар понтонщикам, стараясь перекрыть шум канонады. Его голос звучал уверенно, почти спокойно, несмотря на свист пуль рядом с головой. Нашему отряду досталась одна из главных почетных миссий — первыми штурмовать крепостные стены. Мне не терпелось самым первым забраться на крепостную стену и показать пример другим. Тщеславие. Моя спесь была сбита в один миг, когда я глянул на стену. «А кто-то ведь уже начал!» Я увидел первые лестницы на стене и шустро карабкающихся по ним янычар.

— Шайтан, — пробормотал Омар, отворачиваясь — великая воинская слава просачивалась у него между пальцев, подобно песку времени.

Ноги мои внезапно дрогнули. Вот только что секунду назад я был полон решимости, готовый рубить направо и налево, и вдруг сейчас мои колени стали ватными, а ноги решили пожить отдельной жизнью от мозга, полностью не подчиняясь ему.

— Черт! — прошипел я, выхватывая из ножен острый кинжал и слегка коля себя в икру. Подпустило. И тревога вместе с болью стала уходить.

Когда к понтону добежал наш отряд, первые уже ступили на настил.

Я инстинктивно пригнул голову. Давно в меня никто так много не стрелял. Казалось, что с каждой секундой снаряды летят всё ближе, и теперь каждый выдох из полыхающих огнем легких, может стать последним.

Под прикрытием плотного дыма, турецкие солдаты начали наводить деревянные понтоны везде через глубокий крепостной ров. Понтоны скрипели и качались под тяжестью сотен ног, но воины уверенно двигались дальше, преодолевая водную преграду. Ничто не могло остановить атаку!

Мои ноги осторожно ступали по шатким доскам. Временный мост вибрировал от шагов нашего отряда, поскрипывая и угрожающе наклоняясь местами. От этого у меня заходилось дыхание и начинало рябить в глазах. Я не хотел уйти в воду в полном доспехе. Потому что понимал, что вряд ли сумею выплыть. Ещё несколько десятков метров — и вот крепость уже близка, под ногами долгожданная твердь земли, враг становится ощутимым.

Я вскидываю к плечу мушкет, и стараюсь абстрагироваться от мира, полностью посвящая себя выстрелу. Сейчас ему самое время. Дальше мушкет будет бесполезен. На импровизированной мушке прицела вижу голову в шлеме и нажимаю на спусковой крючок. Приклад бьет в плечо, слегка разворачивая меня в право. Цель поражена — меткое попадание пули откидывает болгарина назад, и я не могу скрыть радостной ухмылки. Другие янычары так же замирают, не смотря на вражеские пули и стрелы, и шлют свои «приветы» осажденным. Некоторые из них, так и падают, сжимая в руках оружие с зажжёнными фитилями, которые шипя тухнут в лужах крови убитых. На лицах умирающих братьев застыли надменные ухмылки, они уже видят гурий и райские девы открывают им ворота, впуская во внутрь. Но остальные, как и я, бросаются вперёд, стремясь первыми добраться до верха стен пока еще настоящей крепости.

Волна османских воинов несется к высоким каменным стенам, вооружившись длинными деревянными лестницами. Тяжело дышащие бойцы пытаются удержать равновесие, балансируя на узких перекладинах, поднимаются всё выше и выше. Я вижу перед собой подошвы чужих сапог и весь в ожидании предстоящего боя. Скорость передвижения спадает. Мы замираем. А потом и останавливаемся на лестнице. Первые видимо уже бьются с противником. На меня внезапно накатывает дрожь — ну, когда же очередь дойдет до меня!

Но тут, неожиданно громко и резко, звучит команда защитников: «Огонь!». Я инстинктивно вжимаю голову в плечи и прижимаюсь к холодной стене. И через миг противник начинает стрельбу: гремят выстрелы и чужие стрелы летят точно в цель. Лестница дрожит, я крепче хватаюсь за перекладину, едва не выпуская саблю. Сжимаюсь в комок. Мимо пролетает несколько тел убитых янычар, которые, цепляясь, прихватывают за собой несколько менее удачных братьев. Их крики боли слышатся внизу, когда они не удачно падают и получают увечья. Я смотрю вниз: многие нападающие получают ранения ещё на подходе. Янычары бегут по понтонам, падают в ров и не всплывают обратно. Я холодею. Теперь сражение похоже больше на какую-то бойню. И перевес, вопреки ожиданиям, вовсе не на нашей стороне.

— Вперед! — кричит Омар на соседней лестнице и упорно лезет все выше и выше, грозно размахивая саблей. Но он то командир, ему надо: и славу добывать и другим показывать пример. А я еще пока даже значка орты не имею. В этой бы мясорубке выжить, а не отличиться. Здесь уже не до славы, о которой я мечтал до боя.

Новые янычары добираются до подножия стен, и пытаются установить лестницы. Они еще полны энтузиазма и свирепого оптимизма. До тех пор, пока на них не начинает литься сверху кипящая смола и кипяток, превращая попытки воинов в мучение. На это смотреть еще страшнее. Янычары, с залитыми смолой лицами, которая еще дымится, падают с высоты. Одни разбиваются сразу, другие же, кому повезло в этом случае меньше, лежат у стен крепости, издавая нечеловеческие крики от боли и прося своих товарищей, добить их.

Волна атакующих стала спадать. Я вдруг сразу это понял. Еще мгновение назад наша армия была похожа на штормовое море, которое стремится захлестнуть крепость своей мощью. А сейчас… Мы — отлив? Мы, что отходим? Я лезу вперед, но не с тем энтузиазмом. Все чаще смотрю вниз, где янычары, строят баррикады из тел погибших братьев, укрытия, и ведут прицельную стрельбу по осажденным, давая нам возможность подниматься по лестницам. «Что за команда была?! Что я мог пропустить?»» Я смотрю по сторонам, на другие лестницы–змеи и уже не вижу уверенного и надменного Омара, карабкающегося вверх. Куда он делся?!

Мне все больше казалось, что атака захлебывается. Пока не ясно и не точно. Может, на каком-то участке и есть успех, но на нашем жители крепости не собирались сдаваться без боя. Стрелы летели отовсюду, пронзая тела нападающих. Камни и горячие угли обрушивались сверху, сметая братьев прочь от каменных преград. Мой щит отяжелел от принятых стрел, одна торчала в плече, неглубоко увязнув в щитке, но нестерпимо жаля тело. Кожа в этом месте горела, а горячий ручеек крови заставлял думать о том, что я сдохну раньше от неглубокой раны и потери крови, чем достигну вершины лестницы. И у меня не было никакой возможности, чтобы вытащить ее из себя. Защитники дрались слишком отчаянно, защищая каждый дюйм кладки крепости.

Стена оказалась настоящей ловушкой для нас. В теории, при планировании осады, все выглядело иначе. Атака захлебнулась, поток стрел и камней сорвал многих храбрецов обратно вниз. И не только. Снаряды разили янычар еще на подступах крепости. На стенах крепости было еще горячее. Люди падали друг на друга. Ров под стеной наполнялся их телами и телами их погибших товарищей. Вода, протекавшая во рве, вскоре окрасилась кровью, превращаясь в кровавое болото. Гул сражения наполнял воздух, смешиваясь с мрачными звуками стонов и криков боли.

Однако османы не отступали. Новая волна атакующих следовала за другой, подобно сильному шторму в океане. В надежде на успех, янычары не сдавались. Но человеческие возможности тоже не безграничны. Внезапно атака стала ослабевать.

Нет! Сколько я ни смотрел вниз и назад, не было панического бегства. Но и того безграничного моря голов янычар я не видел. Было несколько вялых попыток возобновления атаки. И они следовали одна за другой, но каждая новая атака встречала такой же упорный отпор защитников.

— Что же делать, — прошептал я, прикрывая глаза. Мое продвижение по лестнице было медленным, но изредка я поднимался еще на одну перекладину выше, лишь только для того, чтобы принять очередную порцию стрел на щит. Внутренние часы тикали, солнце постепенно поднималось высоко в небо, а крепость оставалась неприступной. В поисках ответа я снова стал смотреть по сторонам, в надежде зацепиться взглядом за Омара. Вот он точно знает ответы на все вопросы. И неожиданно для себя увидел, карабкающуюся по лестнице Акджан. Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Конечно! Как же без тебя! — воскликнул я, на миг приоткрываясь и чуть не получил стрелу в лицо. Девушка меня не услышала. Она не смотрела по сторонам. Ей было некогда. Она совершала подвиг. И никто не мог ей помешать.

Акджан, словно горящая искра среди мрачных теней ночи, стремительно поднималась по шатким ступеням деревянной лестницы, крепко сжимая рукоять своей грозной кривой сабли. Тяжелое дыхание вырывалось из её груди вместе с каждой секундой приближающейся опасности. Черные глаза девушки были полны решимости и отчаянной ярости, будто она была готова уничтожить целый мир одним взглядом.

— Акджан! — крикнул я и она вдруг услышала меня среди боя. На лице ее мелькнуло удивление и короткая радость. Наверное, удивилась, увидев меня живым. Тут же отсалютовала саблей украшенной тонкой гравировкой и арабесками, будто сама судьба начертала её имя на клинке. Потом ткнула острием вверх, указывая мне направление. Беззвучно шепча слова, смысл которых я угадал по движению губ:

— Сейчас мы им покажем!

— Мы уже им показали! — крикнул я в отчаянье. Надо сматываться, сейчас же зарубят дуру!

Акджан уже потеряла ко мне интерес, нисколько не сомневаясь, что я ползу вперед по соседней лестнице. Только вперёд! Туда, где, сама судьба звала её стать частью великого дела, которое затмит собой любые сомнения и страхи. Но меня уже никто не звал. Адреналин действовал теперь в другом направлении. Теперь я больше боялся за ее судьбу. И с новыми силами полез наверх, стараясь не выпускать сестру из вида. Если зарубят, то двоих! Но я буду рядом до самого конца.

Отважно прыгнув вперёд, на несколько ступенек выше, она молнией рассекла воздух, рубанула направо-налево, оставляя кровавые следы на щитах и панцирях врага. Сабля зазвенела, точно колокольчик смерти, режущий цепи страха. Я похолодел, потому что впереди меня еще было три янычара. И я не мог никак помочь сестре. А длинные копья и крючья уже тянулись со всех сторон к воительнице.

Вдруг один из защитников все же ухватился крюком за края лестницы, и зашатал ее, раскачивая из стороны в сторону, пытаясь столкнуть храбрых воинов обратно вниз. Акджан дико закричала, продолжая рубить всех подряд. Клинок замелькал. Кровь струями фонтана забила в разные стороны. Но на крюк навалились, и лестница медленно оторвалась от стены, а потом опрокинулась, увлекая янычар вниз.

— Акджан! — выкрикнул я, видя падающее тело девушки. Воительница, падая, свирепо улыбалась. Я получил мощный удар копья в щит и закачался на лестнице. Но тут же сообразил, что это прекрасный повод покинуть лестницу, не давая повода подумать другим, что я струсил и покинул поле боя. Выходило, что я просто упал, сбитый удачным ударом копья в щит. Решение пришло за долю секунду и я, моментально выбрав, где тел убитых янычар у подножья стены было особенно много, соскользнул вниз. Думаю, мало кто удивился моему маневру. Скорее, его просто не заметили.

Удар, не смотря на предосторожности, был сильным. Внутри все колыхнулось и громко булькнуло. Казалось, что все внутренние органы разорвались на мелкие куски. С секунду я лежал не шевелясь, боясь, чем-либо пошевелить. Если и не разрыв какого- то органа, то перелом кости уж точно. Однако действовать надо было быстро. И сначала я попробовал напрячь ноги, а потом и руки. Всю цело! Только куда-то при падении укатился мой многострадальный щит и вылетела сабля. «Ничего!» Такого добра должно везде валяться. И я быстро нашел требуемое. В десятках метрах разорвалась граната, и я пошатнулся. Показалось, что теперь убили точно. В ушах звенело. И шум не проходил.

— Акджан! — Я полез по телам янычар, постоянно спотыкаясь, вглядываясь в каждое лицо. Сначала я увидел знакомую мне целую лестницу, а под несколькими телами нашел и сестру. Перепачканная кровью она сидела, на чье-то тело и шарила рукой вокруг себя. Взгляд был безумен и ни на чем не мог сфокусироваться. Я понял, что она ищет, и сунул ей в руку свою саблю, не забывая обоих прикрывать щитом.

Мы снова оказались вместе укрытые от целого мира.

— Ты! — прошептала она и крепко схватила меня за доспех у горла. Найдя себе такую опору, попыталась резко подняться, но у нее ничего не получилось. Ноги у нее дрожали. Прикрываясь щитом, я подхватил ее под талию, намереваясь тащить к понтону.

Девушка неожиданно заупрямилась.

— К воротам! — закричала девушка-янычар, её прекраснейшие глаза обезумели от страха и ярости одновременно.

Я взглянул туда же, куда она указывала дрожащим пальцем, пытаясь осознать происходящее. Десяток отчаянных янычар, выбиваясь из последних сил, пытались проломить массивные дубовые створки старинной цитадели. Тяжёлые тараны стучали мерно и неумолимо, будто сердце самой смерти. Но вдруг сверкнула огненная вспышка вверху — откуда-то изнутри крепости хлынула бурлящая река чёрной жидкости. Раскалённая смола потоком изверглась на осаждавших воинов, обжигая тела и лица, превращаясь в адское пламя. Было видно, как воины в смятении, хватаясь за, залитые смертоносной, кипящей жидкостью лица, падали в ров, ища спасения в прохладе воды. Отчаянные вопли прокатились над полем боя, вплетаясь в тревожную симфонию войны.

— Нет… уже завтра, — тихо произнёс я, крепко схватив девушку за руку и отводя прочь от кромешного ужаса.

— Нет?! — кажется, девушка не верила и смотрела на меня жалостливо и удивленно.

— Все кончено. На сегодня! — закричал я, переполненный гневом. — Потому что мы вернемся сюда завтра!

Мой отчаянный крик подейстовал на сестру. Она стала на глазах терять боевой дух и запал, а вместе с ними и геройство. Тело ее обмякало и становилось тяжелым. Я уже с трудом ее удерживал.

— Завтра, -прошептала она мне в лицо. Я кивнул. И она спокойно закрыла глаза, теряя сознание. «Надо уходить», — подумал я мрачно, глядя на стремительно приближающуюся гибель наших надежд. Время было против нас. Звезды не сложились. Сердце сжималось от боли и разочарования, когда я смотрел вслед отступающим товарищам, понимая, что победа сегодня невозможна…

— Идем, — прошептал я, но больше обращаясь к самому себе, потому что Актджан уже ничего не слышала. Рядом оказался янычар и подхватил девушку, с другой стороны. Все это он сделал, не сбавляя шага, четко направляясь назад к переправе. На меня он не смотрел. И не увидел благодарного кивка. Но я-то видел, что это был Омар, абсолютно не похожий на себя, постаревший лет на десять, перемазанный с ног до головы кровью.

Равнодушие, вот что я испытал при этой встречи. А потом стал переставлять ноги, увлеченный чужим порывом. Больше думая о том, чтобы не упасть и не запутаться в трупах.

Тихо и торжественно звучал набат колокола, возвещавший победу жителям крепости.

Глава 10

Небо тяжело нависло над крепостными стенами — тёмное, серое, будто пропитанное дымом сотен костров и горечью миллионов вздохов погибших воинов. Всегда горластые лягушки, квакающие и разносящие свои чуть ли не радостные «ква-ква» по округе, теперь молчали и не подавали звуков из тины и зарослей редкого камыша. Во рву, рядом с кувшинками плавали тела погибших янычар. Понтон дымился, но мокрые бревна не давали разрастись огню. С потемневших досок крупными каплями стекала густая кровь.

Где — то тявкнул шакал — невидимый днем, ночной страж степи. Ему вторили еще несколько. От их противных голосов стало не по себе. И, казалось, что уже не только небо, но и все вокруг погрузилось в густую серую краску.

— О чем задумался? — спросил, подошедший ко мне Омар. Он скрестил руки на груди и тоже внимательно, изучающе окинул взглядом последнюю болгарскую твердынь. Мимика офицера менялась. Он то поджимал губы, то хмурился, то прищуривал и так раскосые глаза. Я мельком посмотрел на него и медленно повернулся созерцать картину прошедшего боя дальше.

Неприступная крепость величественно возвышалась перед нами. Казалось, что она открыто смеется над непобедимой турецкой армией. Её зубчатые башни были словно железные когти, впившиеся в небо, а основания этих башен словно змеи, проникающие глубоко в сердце земли. Под этими каменными стенами, как намек — грязный ров, где сейчас плавали наши мертвецы… Отвратительно тихо стало после боя. Лишь лёгкое дуновение ветра, скребущее густой, пропитанный смертью воздух, да тихий всплеск воды, от движения мертвых тел, нарушал эту мрачную тишину. Чудовищное зрелище. Сердце разрывалось от горя на части. «О чем я думаю?! О чем?»

Перед моими глазами стояли бледные лица братьев-янычаров, чья кровь окрасила землю вокруг нас густой багровой краской и их тела, похожие на иссохший камыш, качающийся на ветру. Больше они не будут состязаться в поэзии. Не расскажут новых стихов. Их широкие груди больше не будут вздыматься от дыхания жизни, а пальцы теперь уже навсегда замерли неподвижно, застыв в последней хватке на оружии. Умирая, они будто превратились в камень — молчаливый памятник нашей беспомощности перед силой крепких стен и меткости вражеских стрелков. А ночью их тела начнут рвать шакалы. «О чем я снова задумался?..»

Мой тяжёлый взгляд упал на наших мертвецов, усеявших своими телами место под самыми воротами. Они лежали здесь плотно, укрывая своими бездыханными телами друг друга. Они лежали и на берегу, и во рву. Их разбухающие тела покрывали собой глубокую водную преграду. Чёрные пятна крови растеклись, смешиваясь с мутной водой, превращая ров в водоем смерти, от которого начинало сочиться зловоние.

_ Эй, волчонок! Завтра крепость падет! Посмотришь! — внезапно воскликнул Омар, хлопнув меня по плечу. Я повел плечом. Мой командир, пренебрежительно хмыкнул. Свирепо оскалился. Высокий стройный турок с тонкими усиками и колючим взглядом хищника, в этот момент верил в то, что говорил. Я — нет. Не верил услышанному. Тело мое самопроизвольно содрогнулось, когда представил, как завтра я снова пойду на штурм, и полезу на стены.

Баш-эске заметил мою секундную слабость и снова покривился.

— Завтра мы не умрем, Курт. Соберись! Аллах сказал нам делать, как можно больше вдов.

— Да, мой старший брат… — пробормотал я. В голове крутились кадры какого-то исторического фильма, где дальняя артиллерия обрабатывала один участок стены неприступной крепости. Почему здесь не поступают так же? Как донести свою мысль Омару или полковнику? Но кто меня пустит в шатер к полководцу? Не высмеют ли мою мысль? Ведь они стратеги! И брали наверняка уже не одну крепость. Я снова покосился на янычара.

Лицо его было сурово, в глазах полыхала решимость, какая бывает у тех, кто уверен в победе любой ценой. Как они говорят? «Туда-сюда тысяча воинов! Не получится завтра, получится послезавтра. Или через месяц!» И каждый день новая тысяча погибших братьев по оружию.

Я перевёл глаза обратно на стену, казавшуюся бесконечной высотой, сквозь которую нужно было прорваться любой ценой.

— Нет, Омар-паша, тут напрямую никак не взять.

— Что? — офицер покосился на меня. Руки на груди у него дрогнули. Брови нахмурились. — Ты сомневаешься в силе нашего духа? Это всего лишь плохой день, мальчик. Нет! Пять минут плохого дня. Завтра все изменится. Завтра будет хороший день для атаки! Они пожалеют, что родились!

— А, если…

— Хитростью? Не говори мне о хитрости! Это сестра трусости! Позор на наши головы!

— Нет. Я подумал о пушках. У нас мощные пушки. Я помню залпы. Это был ураганный огонь.

— Да! У нас самые лучшие пушки! Самые лучшие мушкеты! Гореть всем в аду. Они еще пожалеют, что не сдались нам сразу! Я найду самое большое блюдо и выстрою на нем пирамиду из голов неверных! Я…О, Курт, ты даже не представляешь, сколько мне понадобится болгар, чтобы утолить свою жажду мести!

— Это всё замечательно, Омар. Я полностью разделяю твое мнение.

— Правда? Ты будешь держать их за волосы, когда я буду им резать глотки? Да! Ты заслужил такую честь, волчонок! Пусть будет так. Аллах свидетель. — Омар, поджав губы, кивнул головой.

— Да, мой старший брат! Как скажешь. Но я, всё же, хотел сказать про пушки. Надо иначе действовать… Что, если сосредоточить огонь в одном месте? Мы бьем по площади, а, если ударить несколько залпов в одну точку? Такие залпы разобьют стены. — Слова прозвучали спокойно, рассудительно, но мой собеседник раздражённо покачал головой. Я набрал в грудь побольше воздуха, чтобы выдать заготовленную речь. Но баш-эске меня пренебрежительно перебил:

— Много ты понимаешь в пушках! Залпы! Одна точка! Ты себя слышишь, волчонок? Сейчас всем трудно. Мы устали. Но надо быть сильными. Не поддаваться сумасшествию.Зачем нам пушки?! Чтобы сеять страх и ужас в городе! Чтобы не давать защитникам поднять головы, пока мы штурмуем стены! И никак не иначе! Мы взяли сотни городов и крепостей именно лобовыми атаками! Никто не может выдержать натиска тигров! Стены рано или поздно сдадутся. Мы снова покроем свои имена славой.

Моя мысль была ясна для меня: пока мы идём на прямой штурм, нам остаётся одно — сложить головы здесь же, среди чёрных пятен смерти, подобно нашим товарищам внизу. Ещё один день бессмысленных потерь, ещё одна волна храбрецов окажется погребена под холодными камнями города-крепости… Но видно Омара такая мысль не пугала.

Меня вновь накрыло думами.

Плечи опустились от тяжести воспоминаний и страха неизвестности. За моей спиной, казалось, простирался целый мир страданий и боли, но завтрашнего дня я боялся больше всего остального. Боялся бессмысленности. Неверных приказов, от которых мы всем умрем.

Ведь впереди ждало самое страшное испытание, предстояло сделать выбор между смертью и победой, и я знал наверняка, что решение придётся принимать быстро и жёстко. Как бы ни хотелось верить словам Омара, победа не придёт сама, ей нужен план, ум и сила духа.

К нам осторожно подошел янычар. С легким поклоном он обратился к Омару.

— Великий Бекташ-паша, да будет имя его ярче любой звезды, зовет своего доблестного офицера к себе в шатер.

Я погрустнел. Ну вот. Теперь Омару точно будет не до меня. Наш разговор вылетит у него из головы, и он забудет то, что я ему говорил. Баш-эске важно кивнул янычару.

— Я услышал тебя, брат. — Потом он повернулся ко мне. — Будь у палатки, Курт. Не засыпай. Дождись меня.

— Великий Бекташ-паша, да светится славой его имя через столетия, призывает так же молодого воина Курта в свой шатер. — Тут поклон янычара был явно символический. Я бы сказал, никакой. Омар посмотрел на меня и закатил глаза. Ему явно не понравилось такое отношение старшего офицера ко мне. И я скромно потупил глаза, скрывая торжественную улыбку. Верный своей традиции, Омар шел впереди, принципиально оставляя меня на несколько шагов позади. Тем самым давая понять, что он мне не ровня.

Полковник тяжёлым шагом мерял просторный полутёмный шатер, сурово сверля взглядом сидящих перед ним офицеров. Глаза старика пылали грозовым огнём, пальцы рук нервно сжимались в кулаки. Великий полководец готов был задушить каждого. По отдельности и всех разом. От его взгляда хотелось съёжиться и спрятаться подальше. Все боялись гнева командующего. Одно дело погибнуть в бою, другое — принять смерть, корчась на коле, перед строем. Офицеры молча внимали своему командиру — каждый понимал: сегодня судьба распорядилась иначе, нежели ожидалось, и нужно держать удар достойно.

— Ничтожества! Жалкие шакалы! Почему?! Почему головы защитников крепости не покрыли расстояние от ворот до моего шатра?! — голос полковника гремел подобно раскату грома над ночным лагерем. — Как вы могли не взять эту жалкую крепость? Даже мой сарай крепче! Что стало с нашей армией, гордостью нашего народа?! Какой позор!

— Позор.

— Позор, — шептали офицеры.

— Молчать! — голос полковника гремел, подобно раскатам грома. — Кровью нужно смывать позор! Слышите вы?! Кровью!

— Дозволь все исправить, великий Бекташ-паша и взять крепость ночью! — выкрикнул Омар, не в силах справиться с таким позором. Он не смел поднять головы. Его лицо выражало подавленность и стыд. Омар понимал, что провалы дорого обходятся каждому прославленному воину, особенно такому великому и уважаемому человеку, каким был полковник. Многие погибшие товарищи остались лежать навечно в чужой земле, став частью истории штурма ненавистной крепости.

Суповар пренебрежительно отмахнулся от своего любимчика. Он как раз остановился напротив меня. Я не смел поднять на него глаз. И правильно делал. Полковник испепелял меня взглядом. Словно это не я должен был спасать его дочь, а принц. А я помешал. Не вовремя вмешался. И опять все испортил. Дочка осталась без принца.

Что поделать? Не было там принца. Хорошо, что я рядом оказался.

Тяжело вздохнув, он стоял рядом с мной, скривившись от боли и раздражения. Лицо командира исказилось гримасой презрения и разочарования одновременно. Я готов был провалиться на месте, потому что не ожидал такого приема. Повисла тишина.

Скрип зубов эхом отозвался в тишине шатра. Старик резко развернулся к массивному дубовому столу, где лежала золотая чеканная стопка монет — знак благодарности отца за спасение дочери. Его рука потянулась к монетам, пальцы дрожали от сдерживаемого негодования и горечи поражения.

— Тебе… — произнёс он глухим голосом, бросив монеты на землю возле моих ног. — За твою отвагу и мужество, ты заслуживаешь награду… Возьми! Это тебе за спасенную дочь. Теперь уходи! Сегодня, мы потерпели поражение! Мне не до тебя. Я буду думать, как взять крепость завтра.

Я низко поклонился, смиренно принимая дар. И тихо вымолвил:

— Позвольте мне задержаться, мой старший брат!

— Что?! — полковник недоуменно скинул бровь к верху. — Тебе мало золота, которое я дал? — Вопрос вырвался хрипло, полыхнул ярче углей жаркого костра. Голова полководца медленно повернулась к золотым монетам, сверкавшим искрами на столе. — Щенок, — пробормотал он.

Омар мимикой показывал мне, чтобы я покинул шатер. Но я стоял на своем.

Странное чувство пронзило меня: сожаление, смешанное с гордостью.

— Нет, нет… — поспешил добавить я, ощущая тяжесть своих слов, которые поняли не так. Видно, турок был совсем не в духе, раз все оценивал через количество золота и исключал человеческий фактор. — Я спас бы твою дочь в любом случае, ибо она моя сестра по оружию. Но позволь высказать предложение, как избежать ненужных жертв и взять крепость легко.

Омар, на всякий случай, положил мне руку на плечо, успокаивая в порыве. Он смотрел на своего командира, ловя каждый взмах брови сурового военачальника, чтобы начать действовать. Выходило, что из всей команды приближенных я был первым кандидатом на кол. Ноги подозрительно дрогнули. Ягодицы напряглись.

— Я не ослышался? Ты хочешь дать мне совет, как взять крепость? — турок искривил лицо, словно откусил от лимона.

— Я знаю, как с минимальными потерями взять крепость. — С этими словами голос мой прозвучал звонко и уверенно, словно удар меча о щит. Полковник обернулся резко, будто услышал шорох змеи. Чуть не подпрыгнул на месте. Губы его слегка дрогнули от удивления, а потом сжались в тонкую линию гнева.

— То есть, я не знаю, а ты знаешь? Ты это хочешь мне сказать?! — зашипел полководец.

— Во всем виновато солнце, мой старший брат, — спокойно сказал Омар, продолжая крепко держать меня за плечо. — Мальчик перегрелся. А еще я видел, как ему на голову упал камень, когда он штурмовал стену. У него крепкий череп, в котором нет мозга. Он не понимает, что говорит.

— Я понимаю, что говорю. Я знаю, как взять крепость с минимальными потерями, — спокойно сказал я, ничуть не смущаясь и дергая плечом. Рука Омара слетела с моих доспехов.

Последняя фраза повисла в воздухе.

Взгляды турецких офицеров стали тяжелее камней. Я бы сказал, что они словно ополоумели от услышанного. Никто не решался дерзить так суповару. И вдруг тишину разорвал оглушительный раскат смеха, пробежавший волнами по шатру. Кто-то хлопнул ладонью по бедру, кто-то громко расхохотался, показывая белоснежные зубы. Полковник начал первым и смеялся громче всех. Даже Омар ухмыльнулся уголком рта, хотя глаза оставались холодными, точно зимние реки, покрытые льдом.

Но я не сдавался. Иногда лучшее оружие — слово правды, произнесённое искренне и открыто.

— Я прошу лишь, чтобы ты выслушал меня, старший брат, — горячо взмолился я. Омар прикрыл глаза, чтобы не видеть бури. Он уже не считал меня живым. Но полководец хмыкнул. Видимо, смех разрядил обстановку, снял напряжение, поэтому старик щелкнул пальцами в воздухе, словно вызывая джина. Присутствующие офицеры примолкли.

— Ладно. Клянусь здоровьем своей дочери, тебе ничего не будет. Говори, отважный мальчик, что за план? — речь турка журчала, как весенний ручеек, но глаза были холодны, а рука привычно стиснула эфес сабли. Пальцы забегали по украшенной резьбой рукояти.

Преданные янычары замерли, поняв серьёзность момента. Полковник обвёл взглядом собравшихся офицеров, окидывая каждого строгим испытующим взглядом.

— Надо пушкам бить в одну точку, а потом под стену заложить мощный заряд пороха и подорвать, — спокойно сказал я, слегка прикрыв глаза.

Полковник отмахнулся от меня, словно я ничего и не говорил.

— Омар! Твой мальчик играет в шахматы?

— Нет, повелитель, — ответил с поклоном баш-эске. — Даже я не играю.

— Тогда откуда у него познания в стратегии?

— Это всего лишь бред раненного, мой старший брат. Тяжелый бой… упал с лестницы, камень по голове… Он много срубил голов неверных. Дозволь, оставить его в живых? У храбреца всего лишь помутнение разума.

— Да я помню про камень, — полковник на этот раз взмахом руки остановил поток слов своего офицера. Повернулся ко мне, глянул с интересом. — Ты думаешь я не думал об этом? Подкоп невозможен, там кругом грунтовые воды. Засыпано и затоплено уже два отряда землекопов! Разбить ядрами стену? Это невозможно. Мне нужен месяц, чтобы подоспели стенобитные орудия. Твой план хорош, но не осуществим. У меня нет больше землекопов, у меня нет пушек способных разбить стены. Тебе есть, что сказать еще, юный воин?

— Если прокопать туннель под землей… Найти храбрецов. То возможно, не надо разбивать стену, а всего лишь добиться трещины. Мощный заряд сделает остальное!

На мгновение повисло неловкое молчание, прерываемое лишь тяжёлыми вздохами и потрескиванием свечей. Все взгляды обратились на полковника, который внимательно рассматривал карту, медленно проводя пальцами по линиям укреплений неприятеля. Казалось, каждый звук здесь сейчас звучал громче обычного, каждое движение приобретало особую значимость.

— Кто подорвёт эту стену? Ведь копать землю — удел землекопов. Мы же воины! — воскликнул один из офицеров. По рядам янычар вновь пробежал ропот, однако полковник лишь коротко махнул рукой, призывая всех к тишине.

— Успокойтесь! Я никого не пошлю на верную смерть. Захлебнуться в воде или погибнуть под завалом. Вы все умрете, как воины: от сабельных ударов и метких копий. Отведи Аллах руки неверных, — поспешно добавил старик.

Вперёд вышел Омар, самый отважный среди всех янычарских офицеров, любимчик Аллаха и нашего полководца. Такие, как он, становятся визирями, если не умирают в бою молодыми. Лицо его было сурово и сосредоточенно, голос прозвучал твёрдо и уверенно:

— Я со своим отрядом прокопаю туннель и заложу порох. Пусть мои солдаты возьмут на себя риск и ответственность за успех операции. И пусть все будут свидетелями: мне все равно, как умирать во имя Аллаха и султана.

— Я ценю твою храбрость Омар. Но нет, — полковник покачал головой.- Я хочу увидеть тебя водружающим знамя Империи на самой высокой башне, а не созерцать тухлый от воды труп лучшего янычара. Нет! Не бывать этому!

— Тогда, пусть наш молодой брат докажет истинность своих слов. И разобьет стену крепости! Он очень меткий, Бекташ-паша, и всегда отличался во всех тренировках хорошими результатами. Плюс везение… Аллах благоволит ему!

Я тяжело глотнул, потому что заикался только о трещине, а тут уже разговоры о том, что я разобью стену.

Полковник скривившись посмотрел на меня. В каждом его жесте, мимике, взгляде — читался отказ. Но за меня просил любимчик Омар. Сколько пожертвовать пороха и ядер на опасную авантюру? Но вдруг, мальчик и в самом деле отмечен Аллахом. И послан небом, как испытание?

— Хорошо! Пять залпов. Потом Омар, можешь сколько угодно петь соловьем, но в случае провала, я лично отрублю ему голову.

— Достойные слова, великий Бекташ-паша, — сказал с поклоном Омар. — Я лично прослежу за исполнением вашего приказа: стрельбой из пушек и, чтобы маленький волчонок никуда не сбежал!

— Да! Хорошо! Выполняй! И знаешь, что?

— Да, повелитель, — баш-эске привычно поклонился.

— Я передумал! Я не стану ему рубить голову!

— Эти слова услада для моих ушей! Мой старший брат бесконечно мудр!

— Да! –Полковник кивнул. — Посадим его на кол. Пошли вон!

Омар торопливо вытолкал меня из шатра. Схватив за рукав, потащил к артиллерийским расчетам.

— Ну, что? — спросил он через некоторое время. — Договорился? Доволен теперь?

— Да я же, как лучше хотел! Совет дать! Разбить стену, заложить заряд, рвануть!

— Совет! — сказал Омар останавливаясь и поджимая губы. — Послушай, мальчик. Как! Скажи мне: как! Ты можешь давать совет нашему прославленному полководцу. Ведь ты — ничтожество! Вчерашний раб, самый младший из младших янычар. Ты… чего –то не понимаешь?

— Да я…

— Да ты никто! И поверь мне, когда-нибудь меня не будет рядом, и я тебя не спасу!

— Тогда его спасу я, — раздался спокойный голос Акджан, и она выступила из тени палаток. — И он не ничтожество! Он мой брат. Следи за языком, Омар, а то я тебе его отрежу!

— Твоего брата завтра посадят на кол, если он не выполнит план! И почему ты здесь, если должна быть в кибитке, с лекарем?!

— Сбежала. — сестра беззаботно махнула рукой. — Я в порядке. Потом она внимательно посмотрела на нас, и тихо, заговорщицки, спросила. — Что у нас за план?

— Да вот, наш волчонок решил стать пушкарем и раздробить неприступные стены этой крепости, — Омар простер свою руку в сторону крепостной стены.

— Смело! — поддержала Акджан и тут же, как бы невзначай добавила. — Отец знает?

Мы с Омаром переглянулись и с серьезными лицами, не говоря ни слова, дружно кивнули головами.

— Уже знает… — неохотно сказал я.

— Тогда желаю удачи! — крикнула кокетливо турчанка и махнув рукой помчалась в сторону шатра суповара.

— Что, волчонок, начало — половина дела? — спросил баш-эске.

Я молча пожал плечами, как бы говоря, что мне все равно. Ведь я не вызывался быть пушкарем и стрелять по стенам. Я всего лишь хотел предложить свой план, который наверняка бы сработал.

— Ну-ну, Курт! — подбодрил Омар. — Какая бы высокая гора ни была, дорога через нее пройдет!

— Да ну тебя! — отмахнулся я, чувствуя неизбежность своего положения. Меня в последнее время только и грозились казнить всячески. И четвертовать и снести голову и теперь уже посадить на кол. Интересно, если моя затея не удастся, что придумает полковник еще? Какую казнь? В голове у меня созрел план. Вы хотите, чтобы я стрелял из пушки по стене, используя всего пять ядер?! Хорошо. Будут вам выстрелы. Но намного больше!

— Веди к пушкам, — сказал я бодро Омару, все же надеясь на положительный исход дела.

Глава 11

Холодный ветер трепал мою промокшую от пота одежду, обжигая ледяной ладонью лицо. Я стоял перед крепостью, мрачно взирая на древнюю каменную громаду, чьи вековые камни были свидетелями множества сражений и осад. Под моими ногами скрипел песок, воздух пропитан тяжёлым запахом пороха и гари.

Я всматривался в едва заметную паутинку трещины, бегущую вдоль серого гранита. Ядра пушек падали сюда целым каскадом, кроша камень и оглушительно сотрясая мир вокруг, однако теперь стена стояла почти непоколебимо, рассечённая тонкой ниточкой раскола. Турки-пушкари, низко опустили головы и притворялись занятыми. Их зрачки лихорадочно блестели, отражая неуверенность и смятение, ощущение собственной слабости перед неприступностью крепости.

Тишина нарушилась тихим хрустом камня, наполнившим сердце тревогой — ко мне подошел Омар. Я тяжело вздохнул, обжигаясь ароматом горящего пороха, крови и сладкого трупного запаха, которым потянуло от рова.

— Мне бы всего один выстрел… — шептали мои губы. — Еще один выстрел.

Почему-то мне верилось, что именно последнего выстрела не хватило, чтобы разрушить окончательно стену. Я умоляюще посмотрел на Омара.

— Нет, — категорично сказал турецкий офицер. — Хватит. Настрелялся.

— Омар…- простонал я. Старый опыт подсказывал мне: нужен ещё один выстрел, последний, точный удар, способный сокрушить эту преграду и открыть путь к победе. Сердце сжалось от напряжения. Что скажет мне баш –эске? Ведь он же должен понимать! Ведь он мой друг! Я не могу на кол… Никак не могу!

— Слушай, Курт, — голос Омара звучал глухо, в нем открыто проскальзывали нотки недовольства. — Видимо джинны заговорили эту стену! Тебе не повезло, брат. Признай поражение. Шайтан закрыл тебе глаза и нашептал твою смерть. А ведь мог умереть на стене… Эх, — баш-эске досадливо поморщился.

— Омар! Позволь последний выстрел! Умоляю! Всего один!

— Нет! Твой план, как видишь, не сработал. Стена стоит, вопреки ожиданиям. Все твои слова оказались пустыми! Нехорошо, брат. Я за тебя поручился.

— Но, Омар…- попробовал я возразить, пытаясь дать логическое объяснение тому, почему стена не разрушилась, но баш-эске, будто не слышал меня.

— Я еще не закончил! — надрывно произнес офицер. — Меня зовет полковник. Прислал за мной гонца. Как думаешь, для чего?! — Омар гневно раздул ноздри.

Баш-эске пристально посмотрел на меня. Я не отводил взгляд, но и не пытался больше возразить. Знал, что ему нужно дать выговориться и уже после, причем очень аккуратно, пробовать что-то объяснять.

— Я тебе говорил, что ошибок ага не прощает, — не унимался Омар. — А это. — протянул он руку в сторону крепости, продолжая смотреть мне в глаза — Это суповар может посчитать больше, чем за простую ошибку. Ты всех подвел! Не понимаешь?!

Я молча кивнул головой, продолжая упорно не произносить ни слова. Баш-эске, уловив мой настрой, слегка сменил тон. Голос стал ровнее и мягче.

— Что еще хуже — первым под разнос полковника попаду я. Ведь я выступил твоим поручителем. Ты говорил убедительно, объясняя, что ядра нужно посылать именно в одно место на стене. Я и сам поверил в то, что наши пушки смогут разворотить стену и не оставить от нее камня на камне.

— Уважаемый баш-эске, — твердым голосом произнес я медленно, выговаривая каждую букву. Во взгляде Омара читалось удивление. — Я не отказываюсь от своих слов. Но я не военный инженер и не мог знать насколько толстые стены у этой крепости. К тому же я читал… — произнес я и тут же осекся. Где я мог читать и что? В этом времени еще не было мало-мальских трактатов о возведении крепостей и их фортификациях. Это могло быть подозрительным.

— Он читал! — вновь повысил голос офицер. Но, видимо в смысл моих слов он не старался вникнуть, из-за порыва вспыльчивости. Само слово «читал» пролетело, не зацепив его сознания. — Опыт надо иметь! Знать наверняка! А затем уже советовать.

Баш-эске, постепенно успокаивался, видя мое безмолвное покорство и согласие со всем тем, что он изливал словесно на меня.

— Ладно. Я сейчас к полковнику. После поговорим, — коротко бросил он и развернувшись ко мне спиной, уверенным шагом пошел к направлению шатра суповара.

Я понял, что оставаться здесь и ждать у моря погоды, когда твою судьбу будут решать без тебя — крайне неосмотрительно. Нужно было бежать за Омаром и вместе с ним идти на поклон к полковнику. Мгновенно у меня в голове созрел план, и он мне самому понравился.

— Омар, — крикнул я вслед удаляющемуся офицеру. Тот, не поворачивая головы резко махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. Не дожидаясь, пока баш-эске удалится, я рванул за ним и в несколько шагов нагнал его.

— Уважаемый баш-эске, — как можно дипломатичнее произнес я, осознавая, что сейчас нужно включить все свое умение правильно говорить, а уже затем, когда тебя соизволят услышать, приводить свои доводы. — Я хотел бы с тобой к суповару.

Омар усмехнулся и, взглянув на меня, с сарказмом произнес:

— Что ж, давай. Он тебя как раз по костям разберет и суп сварит.

— Шутишь?

— Да какие уж шутки. Ты разве сам не понимаешь, что произошло?

— Понимаю, — ответил я серьезно глядя в глаза баш-эске. — Именно поэтому и настаиваю, чтобы ты взял меня с собой.

— «Настаиваю», — передразнил офицер. — Хочешь сказать, что повинную голову меч не сечет?

— Посмотрим, — многозначительно ответил я. — Но у меня есть, чем оправдаться перед полковником.

Омар криво усмехнулся, но ничего не ответив, зашагал дальше. До шатра полковника оставалось с сотню метров. Я принял молчание офицера, как намек на то, что я могу следовать за ним. Учитывая настроение баш-эске, я не решился идти рядом с ним, а почтительно приотстал, на пару шагов.

Так, в полном молчании, думая каждый о своем, мы дошли до стана суповара. Он сидел в своем любимом кресле, окруженный военными советниками. Перед нами выросли два дюжих караульных, преградив путь скрещенными копьями.

— Мне к полковнику с докладом, — коротко бросил Омар и, поймав вопросительный взгляд на мне одного из караульных, добавил — Он со мной.

— А-а, Омар, — безучастно произнес полковник, заметив, как мы с баш-эске приблизились. Меня суповар не удостоил даже взглядом. Омар сразу встал на колено и склонив голову, приложил правую руку к груди. Я замешкался, смущенный взглядами военачальников. Но тут же опомнившись, последовал за Омаром.

— Встань, мой мальчик, — произнес полковник, показывая жестом Омару, чтобы он приблизился. Баш-эске медленно поднялся на ноги и не подымая головы, подошел к суповару. Я остался стоять на одном колене и ожидать своей участи.

— Ты, вероятно, хочешь, что-то мне сказать? — голос полковника звучал вкрадчиво и обманчиво мягко.

— Уважаемый ага, — произнес Омар. — Хочу извиниться за то, что попытка разрушить стену, была неудачной.

— Слышали, мои верные советники? — обращаясь к стоящим рядом с ним офицерам, спросил суповар. — Он извиняется. А я что говорил?! Щенки! Давать советы, как брать крепости? Кому?! Мне?! Только потому что вырос на моих глазах, ел с моих рук ты- Омар до сих пор живой.

Послышались надменные смешки и негромкий гул голосов. Но полковник поднял руку и голоса смолкли.

— Это урок! Тебе на будущее! А оно у тебя будет великим Омар! Так случается, мой мальчик, когда советы дает молокосос, ничего не понимающий в военном деле. А вы все поверили его словам, — голос полковника постепенно приобретал металлические нотки. — Вы! Но не я, великий Бекташ-паша –человек, которому султан подарил золотую шкатулку с изумрудом!

— Да хранит Аллах имя твое, великий Бекташ-паша, — зашептались вокруг старшие офицеры, уважительно причмокивая.

— Изумруд был, как голубиное яйцо! — заважничал полковник, погружаясь в воспоминания.

— О, какая честь…- зашептали голоса вокруг.

— Не гневайтесь, уважаемый ага, — произнес Омар. — Позвольте объяснить.

— А тому, что ничего не вышло из затеи того водоноса, — суповар показал жестом руки на меня, не удосуживаясь взглядом. — Имеется объяснение?! М-м-м, — протянул он многозначительно.

— И все же, во имя Аллаха, прошу вас дать слово, — настаивал Омар.

Полковник внимательно и, мне показалось, что с некоторым презрением посмотрел на своего воспитанника:

— Несмотря ни на что, я позволяю тебе выступить в свою защиту. Ты знаешь, мой мальчик, что я добр к тебе. Во имя памяти моей ненаглядной жены Айши, которая тебя любила, как родного племянника.

— Я покорно благодарю вас, учитель, — склонив голову произнес Омар. — Зная о вашем милосердии не понаслышке, прошу вас о снисхождении к Курту.

— К кому? — переспросил суповар, делая вид, что не знает о ком идет речь.

Омар молча указал на меня.

— А-а-а, - протянул полковник - Ты имеешь в виду этого неудачника, возмнившего себя великим стратегом!? Ему даже баранту овец пасти нельзя доверять! Ну!

Я все также стоял на колене, склонив голову, не видя, как полковник, брезгливо сморщившись молчаливо показал жестом мне подняться. Я не мог этого видеть и продолжал стоять в той же позе.

— Курт, — резко прикрикнул на меня Омар. Я дернулся, быстро подымаясь на ноги. Также, как и Омар, не подымая головы я приблизился.

— Говори, — произнес полковник. Я понимал, что это мой единственный шанс спасти не только свое будущее, которое в один миг стало туманным, но и жизнь.

— Простите, уважаемый суповар — начал я, робко произнося слова. — Я не знал насколько толстые стены у этой крепости.

— Ты не знал! Я знал! — воскликнул полковник. — А если не знал, зачем советовал?! Ты прикрываешься благосклонностью моей дочери, Омара, который вхож в мой дом. Хорошо, что я умный и вижу дальше всех. Таких, как ты, надо сразу наказывать и ставить на место.

— Уважаемый ага, да будут благословенны ваши годы. — поддержал меня баш-эске. — Курт действительно не мог знать, да и никто из ваших военных советников не мог знать о том, как устроены стены этой крепости. Кроме вас, конечно, великий Бекташ-паша.

— Допустим, — наконец произнес суповар, после минутной паузы — Что теперь делать? Мы истратили столько ядер. Они попали в цель, но цели своей не достигли.

Я внутренне удивился игре слов полковника. «Попали в цель, но цели не достигли».

— Простите, уважаемый ага, — вклинился я в разговор, желая использовать ситуацию себе в помощь. — Дозвольте мне объяснить.

— Говори, — голос полковника прозвучал как удар молота о наковальню.

— Ядра, несмотря ни на что, все же достигли своей цели, — я поймал на себе внимательные взгляды военачальников. — И все это было не зря.

— Так стена как стояла, так и стоит, — строго сказал суповар — Какие цели достигли ядра, если они выбили лишь несколько камней из стены, а ожидаемого результата не достигли?

— А если посмотреть с другой стороны — я постарался не перегибать палки, оставаясь дипломатичным, — Возможно этих нескольких камней будет достаточно, чтобы…

— Ты можешь говорить быстрее? — нетерпеливо заметил суповар.

— Видите, уважаемый ага, там, где ядра выбили камни, в стене зияет маленькая дыра? — я указал рукой на крепостную стену. — От нее идет небольшая трещина.

С этими словами полковник взял в руки складную подзорную трубку и приложил к правому глазу.

— Этой трещины будет недостаточно, чтобы развалить стену. Мы уже потратили большой запас ядер. Я не дам приказа дальше бесполезно вести обстрел стен.

— А если не стен? — с некоторой таинственностью в голосе, произнес я. — Да и ядра больше не понадобятся.

Полковник внимательно посмотрел мне в глаза, будто прощупывая взглядом, что я имею ввиду. Наконец он махнул рукой, давая понять, чтобы я продолжал. Я схватил камешек, лежащий у его кресла и стал быстро чертить на земле предполагаемый участок стены, показывая подробно стрелками и линиями свой план:

— Здесь небольшая дыра и трещина — указывал я, объясняя свои мысли — Если сделать подкоп и заложить вот сюда порох, прям под дырой, — я провел камушком линию сверху вниз и ткнул рукой под нарисованным участком стены. — То при взрыве стена рухнет, образовав проход.

— Но для этого нужно будет много пороха! — воскликнул один из военачальников.

— Что скажешь? — вкрадчивым голосом спросил суповар Омара. Тот не спешил с ответом, видимо, чтобы снова не поручиться за меня впустую.

— Нужно использовать как можно больше пороха, — ответил я, не дожидаясь ответа баш-эске.

— Тогда наши пушки не смогут больше сделать и выстрела, — заметил тот же военачальник. — Весь порох уйдет на разрушение стены. А если стена не разрушится?

Полковник вопросительно кивнул головой, смотря пристально мне в глаза. Я еще раз провел по рисунку камушком:

— Трещина, это не дыра. Она идет внутри кладки и распространяется в ней в разные стороны. Чем больше пороха, тем сильнее взрыв. Главное — сделать правильно подкоп. И тогда — ба-бах! — с этими словами я встал и с силой бросил камень в свой рисунок, попав под стену, где находился нарисованный порох.

Я был уверен, что убедил и советников и полковника, но для верности все же добавил:

— Что касается количества пороха, то оставшихся ядер все равно не хватит, чтобы разбить стену. А порох сработает, как надо.

— Что скажете, мои верные советники? — спросил по-деловому полковник — Тебя, Омар, я не спрашиваю — это твой ученик, понятно, что ты поддержишь его. Так что, военачальники?

— Кто будет копать?!

— Подземные воды зальют землекопов!

— Да ладно землекопов, зальет порох!!!

— Слишком рискованно. Штурм! Всеми имеющимися средствами и силами. Вот что надо. Каждый день. Измотаем болгар! У них быстрее закончатся стрелы, чем у нас люди.

Мнения советников разделились. Большинство было против моей затеи. К тому же приводились доводы о том, что мой предыдущий план — стрельба в одно место, с целью разрушить участок стены, не увенчался успехом. Да и упор делался еще на то, что я не турок и мог специально подвести все дело так, чтобы подыграть болгарам.

— Я знаю, кто будет копать. Он сам напросился, — спокойно сказал суповар. — Но сначала Омар заточит бревно и посадит своего любимого водоноса на кол.

— Ай, какая хорошая мысль.

Омар нахмурился, я похолодел.

— Да будет воля твоя исполнена, — сказал ровным голосом баш-эске. У меня подкосились ноги. Видя, это полковник не удержался от злой ухмылки.

— Ладно! Слушайте меня! — распорядился ага. — Омар! Ты успеешь сделать кол. Всему свое время! Сегодня, как стемнеет, ты, Омар, с небольшим отрядом янычар, под прикрытием ночи, отправишься к крепостной стене. Ваша задача — сделать подкоп и заложить порох под стену. Водонос предлагает хорошее дело. Рискованно, но я готов рискнуть, во славу султана. И что то подсказывает мне, что в этот раз дело выгорит.

Я выдохнул облегченно. Будто камень слетел с плеча. Наверное, посидел за какую-то минуту.

Суповар сделал паузу.

«Омару сделать подкоп!? А как же я? — пронеслось у меня в голове — Я тоже хочу участвовать в этой затее. Ведь этотмоя идея! Оставаться сейчас в лагере не лучшая мысль. Кажется, все хотят моей смерти!»

Полковник, словно прочитал мои мысли.

— Ты, — произнес он, скривив губы и указав на меня. — Пойдешь с ними.

Я с воодушевлением склонил голову в знак благодарности.

— Но не радуйся раньше времени, — оборвал меня суповар. — Твоя жизнь теперь висит на волоске. Если стена не рухнет, твоя голова покатится с плеч. Ты понял? Тебе лучше не возвращаться!

— Да, уважаемый ага! — не задумываясь произнес я и тут же, набравшись наглости, спросил. — А если все получится так, как я говорил?

— Ты дерзок, водонос! И сейчас похож на змею, скидывающую свою старую кожу! Презренный! Если бы моя прекрасная дочь не просила за тебя до твоего появления здесь, я бы лично, посадил на кол, а потом отрубил голову. Повесил бы на пику, и она бы всем напоминала о человеческой глупости. — недовольно произнес суповар и добавил. — Сначала пусть рухнет стена. Об этом ты должен думать.

— Слушаюсь, — отрапортовал я. Полковник сделал жест, отмахиваясь от меня и теряя ко мне всякий интерес. Омар сделал мне знак, что нужно уходить. Пятясь назад, я сделал несколько шагов, а затем повернулся и направился к своей палатке. Нужно было обдумать несколько моментов. И главное, как лучше сделать этот пресловутый подкоп, ведь от него теперь напрямую зависела моя жизнь. Опыт в таких делах у меня был лишь теоретический — по исторической художественной литературе. Но так как физику в школе я знал на твердую пятерку, то понимал, что рвется там, где тонко. В данном случае тонко было в том участке стены, где образовалась небольшая дыра от сотен выпущенных ядер и от этой дыры пошла трещина. Не большая. Но я был уверен, ссылаясь опять же на те самые исторические романы, прочитанные мною в юности, что внутренняя трещина намного больше и достаточно одного мощного взрыва, чтобы стена рухнула именно в этом месте.

— Курт, а ну-ка постой! — голос Омара раздался у меня за спиной. Сейчас начнет опять корить меня за ошибку. Такая уж у него натура. Да и полковник скорее всего что-то сказал ему про меня. Я замедлил шаг, но продолжал идти.

— Я же ясно сказал, постой! — Омар, догнав, схватил меня за плечо. — Как тебе это удается, скажи?

— Что ты имеешь ввиду? — не понял я сути вопроса офицера.

— Все ты понимаешь, волчонок! — воскликнул баш-эске. — Как у тебя получается убеждать? Полковник рвал и метал, когда увидел, что твой план по корректировке огня в одну точку, не сработал. Но стоило тебе появиться и сказать несколько слов, суповар снова доверился тебе! Как ты это делаешь?!

— Не знаю, — равнодушно пожал я плечами. Я и действительно не знал, да и не задумывался о таких, казалось бы, мелочах. Хотя, суповар сам проболтался о своей дочери. Наверное, как обычно вмешалась за меня. А до этого Омар. Теперь вот смотрит на меня, словно я везунчик какой-то. А на самом деле, если подумать, то все просто объяснятся. — Я ничего такого не делал. Лишь поделился своими соображениями по поводу физики.

— Физики, — передразнил Омар и усмехнулся, не веря моим словам. — Откуда тебе известна эта наука?!

— Там, откуда я, ее многие знают! — произнес я и тут же поймал себя на мысли, что сболтнул лишнее. Но слово не воробей. И на этот раз Омар не пропустил мимо своих ушей мои слова.

— "Откуда я", — задумчиво повторил он. — И откуда же ты, с какой страны, что там многие знают ту науку, которой у нас владеют лишь единицы?!

— Как ни будь в другой раз, Омар. — многозначительно прервал я рвение баш-эске, узнать подробности. — Сейчас нужно подумать, как лучше сделать подкоп, чтобы… Ну ты сам знаешь, что будет, зачем мне лишний раз об этом напоминать, если я не выполню поручение. Точнее, от результата выполнения этого задания будет зависеть то, останусь ли я твоим товарищем, братом, если угодно или же просто останусь в твоей памяти.

Омар задумался на минуту, стараясь найти смысл в мною сказанных словах и наконец произнес:

- Там, откуда ты, видимо не только физикой владеют. Но и философией не брезгуют.

Глава 12

Я не стал напоминать Омару, что захватили меня в казачьей крепости. Пускай будет не много интриги и туманности из моего прошлого.

В слух же прошептал:

— Мне нельзя сейчас ошибиться…

Баш-эске услышал.

— Это точно! — произнес Омар. И без всякого злого умысла, как нечто само собой разумеющееся, добавил. — Полковник сказал, что если в этот раз ошибешься, то тогда точно…

— Знаю. — мрачно ответил я. — Головы мне не сносить.

— Если бы головы… Лучше умри, волчонок.

— Да, вроде, нормальный старик, наш полководец… Пугает только.

— Пугает?! Нееет, — протянул как-то с долей сарказма офицер. — Фантазиям суповара, порой, нет предела. Он сказал, что если со взрывом ничего у тебя не получится, то зачем снимать твою голову, раз она ни на что не годится.

— И что же придумал полковник? — с опаской спросил я, не представляя, что может меня ожидать еще.

— Тебя закопают живым. — как-то совсем обыденно произнес Омар и тут же добавил. — Под телами тех, кто погибнет при штурме крепости.

— А кол как же? — машинально спросил я. Теперь он мне не казался такой уж плохой идеей.

— Слишком просто для тебя! — сказал, как отрезал Омар. — Будешь заживо гнить под телами мертвых. Очень хорошая долгая смерть!

«Ничего себе, перспектива! — пронеслось у меня в голове — Это ж как до этого нужно додуматься?! Хотя, вспоминая „Тараса Бульбу“ удивляться нечему. На Сечи тоже могли закопать казака живьем под гробом убитого им самим товарища. Кто ж у кого такую казнь перенял?»

— Не весело. — вздохнув, сказал я вслух.

— Нет! — стал заверять меня Омар. — Напротив! Очень весело.

— Но не для меня! Поэтому и нужно как следует подготовиться, чтобы комар носу не подточил. Чтобы, как рвануло, так рвануло!

— Ну ты и сказал! — рассмеялся искренне баш-эске. — Какой у комара нос!

— Поговорка такая, — мрачно заметил я.

— Не грусти, Курт! Это всего лишь пять минут плохой жизни! А жизнь не такая! Она прекрасна, как цветущий жасмин. — Омар хлопнул меня по плечу — Все у тебя получится! Я дам тебе лучших янычар из своей орты! Самых опытных! Я сам пойду с тобой! Я стану копать наравне со всеми! Дело чести! Я в некотором долгу перед полковником, а значит это и мой долг! Вырастил меня, кинжал первый подарил, всё как обычно… Ты знаешь!

— Хорошо если так, — согласился я.

— Рисуй, показывай, что надумал со своей физикой, — подбодрил меня офицер, давая в руки короткую веточку.

Я оживился, даже самому стало интересно. Ведь баш-эске сейчас обращался ко мне как к почти равному.

— Смотри, это тот участок стены, — я быстро нарисовал на земле веткой импровизированную стену и простер руку к стене настоящей крепости — Вот здесь, — я ткнул веткой в середину рисунка. — Дыра. От нее идет трещина. Снаружи она мало заметна, но внутренние повреждения, я уверен, намного больше.

Я провел веткой от нарисованной дыре к низу, подножию стены и разделил эту линию на несколько, изображая внутренние трещины.

— Вес стены, а он большой, судя по ее толщине, давит на эту трещину. Значит, чтобы разрушить стену, нужно заложить порох именно под этой трещиной, — продолжил я, показывая схематично, куда нужно заложить порох. — А для этого, нужно сделать подкоп. Запалим бочки с порохом и… Бабах! Как-то так.

Я бросил ветку на землю, изображая взрыв.

— И это все знает твоя физика? — спросил удивленно Омар.

— Ну. Вроде того. — ответил я уклончиво.

— Выходит я тоже физик. Я тоже это знал. — Турок громко хлопнул себя по бедру, показывая, какой он молодец.

— Тогда зачем спрашивал?!

— Ай, обиделся, что ли? Лишний раз хотел убедиться, что ты умный.

— Понятно, — протянул я. Никогда я не понимал, когда Омар шутит, а, когда говорит правду. Словно турок был с другой планеты. Хотя… больше уместно: из другого времени. Да и актером он был хоть куда. Одна мимика чего стоила, то на лице «непробиваемый монолит» и передо мной человек-скала, то подтрунивает надо мной, забавляется, как с младшим братом. Знал бы Омар, что я ему в отцы гожусь.

— Насколько глубоко и вширь нужно копать? — в голосе баш-эске промелькнул не праздный интерес. Он снова превратился в прожжённого офицера, который должен учитывать каждую мелочь.

— Хотя бы два метра на два, — ответил я, хотя сам точно не знал, лишь мог предположить.

— Много. — подумав, произнес турецкий офицер. — Нам нужно справиться за ночь, иначе днем нам копать не дадут. Закидают сверху камнями или зальют кипящей смолой.

— Что предлагаешь? — настала очередь моих вопросов. Кого зальют смолой? Я думал, они под землей ход копать будут, укреплять потолок балками, черпать воду и выносить, а он, что траншею копать задумал? Обычную? Это подкопом называется? Внутри от тревожной мысли похолодело. «Они или герои, или сумасшедшие!» — пронеслось в голове.

— А что здесь долго думать?! — тут же ответил Омар — Чем больше янычар возьмем с собой, тем быстрее выроем подкоп. Аллах нам поможет!

Я тут же подумал о Акджан. Ведь как пить дать, она увяжется с нами. Упертый характер.

— Омар, — негромко произнес я. Не зная, как высказаться правильнее, нерешительно затеребил край кафтана. — У меня есть просьба к тебе, как к офицеру.

Баш-эске серьезно глянул на меня, испытывающим взглядом, будто ожидая какого- то подвоха и после минутной паузы, утвердительно кивнул головой.

— Говори.

— Можно как-то Акджан оставить в лагере? — выпалил я одним предложением, осознавая, что наш с ней секрет уже не является тайной.

Я ожидал, что баш-эске усмехнется или подшутит надо мной, но ничего подобного не произошло. Напротив, он вполне с серьезным видом покачал головой и ответил:

— Нет, Курт. Я хоть и офицер, но Акджан — вольная птица. Власти над ней я не имею. Да и как я могу ей приказывать, если даже сам полковник ей не указ. Если ей влезет что в голову, то она пластом ляжет, но добьется своего.

— Плохо. — произнес я в ответ. — Предчувствие у меня не хорошее вот здесь. — я ткнул себя в грудь кулаком. — Ладно, если со мной, что случится.

— Не гневи Аллаха!

— Я ведь не о себе…

Омар пожал плечами, мол ничего поделать не могу. На удивление, он не стал задавать лишних вопросов. Может догадывался, а может ему действительно было все бара-бэр.

— Смеркается, — наконец заметил баш-эске. — Готовься, волчонок. У тебя теперь одна дорога — к славе. Все в твоих руках.

— Да уж, — промычал я. Омар не обратил внимание. Он вновь стал твердым и непоколебимым командиром орты.

— Я соберу янычар, — произнес он сухо. — Ты иди к палатке с порохом. Скажешь, что полковник распорядился отдать десять бочонков. Я с янычарами подойду туда же.

— Я понял, баш-эске! — воскликнул я, подымаясь на ноги. Времени на раздумье не было. Я сразу же рванул к палатке, стоявшей за небольшим перелеском, на некотором отдалении от лагеря. Там был пороховой склад. Солдаты, охранявшие порох, преградили мне путь. Отдышавшись, я прерывисто произнес:

— У ме-ня рас-поря-же-ние от пол-ков-ника, — с трудом справившись с нахлынувшим волнением и сбившимся от бега дыханием, я выпалил в лицо караульным. — Нуж-но десять бочон-ков пороха, — дыхание постепенно пришло в норму.

— Один их понесешь? Или как? — спросил тот, что постарше.

— Сейчас Омар подойдет с янычарами, — отрапортовал я, стараясь говорить, как можно строже. Ведь меня, можно сказать, послал сам суповар!

— Ну если Омар, тогда понятно. — согласился караульный и кивнув своему напарнику, добавил. — Выдай десять бочонков.

Второй караульный ловко взялся таскать бочонки с порохом к выходу из палатки и через минут пять все десять бочонков стояли в ряд.

— Разобрали по бочонку! — раздалась команда. Омар с небольшим отрядом дюжих янычар подходил к палатке.

На мой немой вопрос, означавший: «И это все?» баш-эске тут же ответил:

— Остальные разбирают инструменты. Выдвигаемся через полчаса!

Было отрадно видеть, как сильные, крепкие янычары, закидывают себе на плечи бочонки с порохом, будто они и веса не имеют.

«Что те тридцать три богатыря,» — мелькнула у меня в голове мысль. Серость вечера, как это бывает в этой местности, быстро сменилась темным покровом южной ночи. Мелкая россыпь звезд разобралась по созвездиям и лишь белоокая Аусулу взирала с черных небес на землю. В ее свете крепость виделась мне сказочным исполином, неестественной, неземной постройкой. Стараясь не зажигать факелов, ориентируясь лишь под светом луны, наш отряд продвигался все ближе к крепостной стене. Еще по светлу я приметил один ориентир, по которому планировал опознать нужный участок стены. Мы шли шаг в шаг. Ни шума, ни голоса. Кругом тишина. Лишь звуки, издаваемые разной живностью, проникали в недвижимый, ночной воздух. Омар шел рядом со мной. Я пытался в темноте разглядеть фигуру Акджан, но тщетно. Она затерялась среди таких же темных фигур янычар. Вдруг позади, громко ударили барабаны и заиграла музыка.

Не произнося ни слова, я дернул Омара за руку. Он приставил палец к губам и затем низко наклонившись, произнес мне в самое ухо:

— Так надо. Это отвлекающий маневр. Пусть болгары думают, что у нас праздник.

Я понимающе кивнул головой. А ведь хорошо придумано. Пока бьют барабаны и гудит музыка, (играет — можно назвать с трудом) мы сможем незаметно подойти к стене и начать работы по подкопу.

— Кому праздник, а кому крюк в бок, — раздался противный старческий голос. Мустафа, с присущим ему злорадством, криво улыбаясь, перебежал мне дорогу.

«Тебя еще не хватало. — подумал я — Давно не видел и еще бы столько же не видел».

Старик скрылся в темноте. Но вот и стена. Янычары, несшие порох, медленно, аккуратно сложили бочонки на землю, чуть поодаль. Копать было решено, что называется, посменно. Не в прямом понимании значения этого слова. Инструментов на всех все равно не хватало и тот, кто не копал, те откидывали землю чуть дальше от стены. Потом менялись. Те, кто копал раньше откидывали землю. Работа спорилась. Звуки музыки раздавались все сильнее, заглушая удары инструментов о землю. Мы с Омаром только что сменились. Теперь была наша очередь откидывать землю. Некоторые янычары стояли в карауле, на тот случай, если нас все же заметят с крепости. Я осмотрелся и тут заметил знакомую мне фигуру. Это была Акджан. Как обычно, сосредоточенная и готовая в любой момент ринуться в бой. Она тоже заметила меня и лишь слегка махнула рукой. Луна предательски бросала свой желтоватый свет на землю. Нужно было торопиться.

— Тревога! Внизу враг! — раздалось вдруг сверху. Все же нас заметили караульные. Я увидел, как Акджан вскинула лук и через мгновение сверху раздался громкий стон раненного солдата. Еще одна стрела, рассекая ночную мглу, унеслась наверх. На это раз не достигнув цели. На крепостной стене послышались окрики и громкие команды. Подкоп только начал расти и предстояло вырыть еще с метра полтора земли. Но теперь, когда нас заметили, это становилось труднее. Вдобавок, с крепостной стены полетели камни. Они глухо ударялись о землю, падая к основанию стены. Ночь сулила быть жаркой. Если провалится затея с подкопом… Лучше мне и не думать об этом, что будет.

Где-то справа, метрах в пятидесяти, послышался какой-то шум, похожий на негромкую человеческую речь, сменяющийся звуком металла.

— Омар. — позвал я баш-эске.

— После, Курт! — отозвался офицер. — И не говори громко!

— Поздно! — крикнул я. — Болгары справа!

— Что?! — закричал баш-эске и среагировал тут же. — Янычары за мной! Другие продолжать подкоп!

Недолго думая я ринулся в темноту, опережая своего офицера. Еще несколько минут назад я сетовал на яркий свет луны, но теперь же, я был этому рад. Вся местность у крепостной стены была как на ладони. И тут я заметил небольшой отряд болгарских воинов. Надо отдать должное их смелости. Несмотря на превосходящие силы нашего отряда, болгары решились на отчаянный шаг. Скорее всего они вышли через подземный ход, чтобы напасть на нас и предотвратить, хотя бы на время, не сулящий им ничего хорошего, подкоп. Я бежал, чувствуя за своей спиной дыхание товарищей. Вот уже и Омар поравнялся со мной и тут передо мной мелькнула фигура Акджан.

— Вот бесшабашная девка! — чуть не проговорил я. — Куда тебя несет!

Она первая врезалась в строй врагов, раздавая удары саблей направо-налево. Раздались первые стоны раненых. Не задумываясь, я последовал за своей названной сестрой. Отряд болгарских воинов ощетинился копьями. Но это не остановило ни меня, ни Акджан, ни каждого из янычар, следовавших за нами. Ловко отбив копье, выставленное в мою сторону, я подпрыгнул и с силой опустил саблю на голову врага. Я даже не услышал его стона. Развернувшись, я наугад вытянул руку с клинком в темноту, и сабля нашла свою вторую жертву — клинок вошел во что-то мягкое и тут же мою руку обдало горячей кровью. Болгары, оклемавшись от нашей атаки, стали более умело отражать удары. Они довольно эффективно орудовали копьями, защищаясь в то же время, своими круглыми, небольшими щитами. Перед моими глазами все мелькало как в водовороте. Свет луны придавал зловещие очертания этой кровавой битве. Вот два наших янычара упали замертво, сраженные врагом. Вон Омар, снес голову одному из болгарских воинов. Справа и слева слышны были человеческие стоны и лязг металла. Я сам только успевал отбиваться от вражеских копий. Одно чудом прошло мимо моей головы. Я как будто услышал свой внутренний голос, предупредивший меня об опасности. Едва успев увернуться от нападавшего сзади, я присел и с разворота, наотмашь ударил саблей в темноту.

— Хэк, — раздалось в ответ, я с наслаждением вытянул руку вперед, всаживая острый клинок в тело болгарина. Тот начал заваливаться, увлекая меня за собой. С трудом вытащив саблю из его тела, я едва не напоролся на клинок Омара.

— Осторожнее, Курт, — крикнул он, отирая кровь с лица.

— Акджан не видел? — спросил я его.

— Не до нее сейчас, — отмахнулся баш-эске и принял на себя удар очередного врага.

Ряды болгар редели. Это чувствовалось по тому, что атаковать нас стали реже. У меня была возможность оглядеться. Я искал глазами ту, которая в мыслях моих стала далеко не сестрой, а кем-то больше. Намного ближе. Да. Я давно перестал обманывать себя, заставляя не думать об Акджан не как о сестре. Но выходило плохо. В те минуты, часы, когда я оставался один, мои мысли полностью заполняла она — восточная красавица — с чуть раскосыми, оливковыми глазами, в цвет спелой вишни. Аромат ее тела манил и будоражил желание, которое очень трудно было скрывать, когда мы были с ней рядом. Ее запах отпечатался в моем сознании и даже на расстоянии, мне казалось, что я ощущаю тот неповторимый аромат многослойных специй из кардамона, шафрана, корицы; цветов розы и жасмина; древесных нот уда и сандала и примешенных к ним амбры, мускуса и ладана. Отдыхая у себя в палатке, растянувшись на лежанке и закрыв глаза, я вновь и вновь вдыхал и разбирал по нотам аромат ее тела. Сладость и пряность ванили, карамели, пряных специй с нотами рахат-лукума, фиников и меда. Древесно-смолистые оттенки уда, пачули, сандала, ладана, мирра придавали теплоту и дымность. А цветочные и амбровые аккорды чувственного жасмина, насыщенной розы, иланг-иланга, смешанные с теплой амброй, вносили то неповторимое звучание в музыку ее тела, которое не встретишь у европейских женщин. Сердце сладко защемило от осознания того, что эта прекрасная, восточная амазонка могла быть моей. Что стоило мне украсть ее, сбежать с ней в ту же Сечь. Об этом я тоже думал порой. Но каждый раз в мои размышления вторгалось одно слово: «Харам!». Подсознательно я боялся того, что Акджан воспротивится моему плану и это было бы более чем очевидно. И даже, если бы она согласилась, то как и куда нужно было бежать? В какой стороне Сечь? Эх, голова моя бедовая. Прости, Господи.

Глава 13

Знакомый девичий вскрик, а затем и громкий стон:

— А-а-а! –вырвал меня из минутного оцепенения. Все мысли сразу улетучились. В голове, словно взрыв, прозвучало: «Акджан!»

Да это была она.

Это был ее голос.

Она ранена! Я стремглав рванул на ее стон. Она стояла, держась за руку, перед ее ногами лежал поверженный противник. Он был, судя по всему, ранен. Я подоспел вовремя. Даже раненным этот болгарин был опасен. Собрав последние силы, он намеревался бросить копье в Акджан, но я каким-то чудом успел отбить ногой копье и уже падая, вонзил в него клинок. Острая сталь, под весом моего тела, прошла насквозь. Болгарин ничего не успел сделать, лишь испустил дух, забрызгав меня кровью.

— Ты ранена? — быстро вскочив на ноги, спросил я заботливо Акджан.

— Шайтан! — резко ответила она.

— Он уже мертв, — произнес я, думая, что ругательство относилось к мертвому болгарину.

— Ты украл у меня победу в этом поединке! — вспылила девка. — Он был мой! Только мой! Это был честный поединок!

— Позволь, — опешил я, стирая с лица чужую кровь. — Но он же ранил тебя и собирался бросить в тебя копье. Что, если бы я не подоспел вовремя? И о каком честном поединке ты говоришь, если это бой? Тут, кто первый рубанул, тот и прав!

— Ты не должен был! Я бы увернулась! Я — воин! Такой же как ты! Как все янычары! — негодовала Акджан. — Глупый брат!

— Не злись! Ты же ранена! — вновь повторил я, собираясь осмотреть рану.

— Это пустяк! Царапина! Это была моя победа! — не унималась турчанка. Ее лицо от негодования сделалось пунцовым. Девушка была очень недовольна моим поступкам. И явно удерживала свой гнев, чтобы не обрушить на меня град сабельных ударов.

Вот и пойми этих девушек!

— Ну хорошо, извини, сестра! Я сожалею, что испортил тебе поединок. Впредь я буду поступать более разумно: стоять в стороне и любоваться твоим искусством боя, — я сбавил тон и это, видимо подействовало на неукротимый характер амазонки. Но даже в гневе она была прекрасна!

— Да! Так и поступай! В следующий раз, только когда позову на помощь, тогда помогай! — ответила она, смягчившись.

— Можно, все же взглянуть на твою рану? — спросил я аккуратно, чтобы снова не ввести красавицу в искушение. Акджан молча протянула руку. Я ощупал мягкие ткани, не замечая легкого стона девушки. Кость на предплечье была не задета и острие копья лишь срезало верхний слой кожи. Помог щиток из толстой кожи. Оторвав лоскут от своей рубахи, я крепко перевязал рану.

— Спасибо, брат! — голос Акджан стал прежним, таким же нежным, как журчание ручейка. Она слегка наклонилась и прикоснулась губами к моей щеке. Я вновь ощутил аромат ее тела, смешанный с легким запахом пота. Не помня себя от охватившего меня возбуждения, я взял ее руку в свою и припал к ее ладони губами. «Харам!» — звучало в голове. Но я тут же сам себе отвечал: «Нет! Не харам! Я не знаю выживу ли в этой мясорубке или нет. Пусть знает, что она для меня не просто сестра!» Я начал страстно целовать ее руку, крепко держа в своей.

— Курт, — Акджан попыталась освободить свою ладонь, но у нее это плохо выходило. — Мы же решили! Мы же с тобой брат и сес…

— Молчи, — прошептал я и впился губами в ее сладкие, пухлые губы, прижимая к себе всем телом. Турчанка уперлась в мою грудь руками, стараясь освободиться от моих объятий, но я крепко держал ее, продолжая целовать. Наконец я почувствовал, что сопротивление девушки ослабло, она сдалась, опустив руки.

— Не расслабляться! — раздался где-то рядом властный голос Омара. Не знаю, видел ли он или нет. Я медленно освободил Акджан из своих объятий и был готов к тому, что она засветит мне сейчас увесистую оплеуху. Но, на удивление, ничего такого не произошло. Девушка стояла с закрытыми глазами и на ее губах отразилась прекрасная, нежная улыбка.

— Ты — первый! — наконец произнесла она.

— Что? — не понял я.

— Не важно, — усмехнулась она и добавила с долей издевки. — Братец.

— К бою. Не давать им выйти наружу! — вновь заорал Омар совсем рядом и ринулся в темноту. Пока мы сражались с первым отрядом, ему на подмогу, вероятнее всего через тот же подземный ход, вышел второй отряд. Сколько их было мы не знали. Тактика баш-эске не подвела. Мы ринулись к предполагаемому подземному ходу, которые (и не один) имеются в любой крепости, как раз в тот момент, когда первые болгарские воины уже выбирались наружу. Цель была не дать им выйти и по возможности уложить всех там же, в подземелье.

И тут меня осенила мысль:

— Копья! — закричал я громко, чтобы услышали все наши. Смысл был в том, что подземный ход мог оказаться довольно узким и не высоким, для того чтобы полноценно сражаться в нем саблями. Более эффективным оружием в таком ограниченном пространстве становилось копье. Копий было достаточно, в качестве трофеев. На удивление, почти все янычары, видимо тоже поняв ход моих мыслей, похватали копья с земли и наперевес с ними, бросились к подземному входу. Ошибка второго отряда болгар состояла в том, что они не учли нашей тактики. Наружу успели выбраться лишь несколько воинов, которых мы тут же смели и разделали в пух и прах. Нам с Омаром, который бежал сейчас рядом со мной, досталось по одному противнику. Они также были вооружены копьями. Я не стал мудрствовать лукаво и подбегая к противнику просто взял и с силой метнул свое копье. Фактор неожиданности сыграл свою роль, да и в темноте реакция слабее. В бросок я вложил всю свою силу. Копье, пронзив воздух, вошло прямиком болгарину в глаз, застряв в лицевом черепе. Воин опрокинулся навзничь. Не тратя силы на вытаскивание копья, я взял копье убитого мной противника, готовый продолжать бой. Прям на меня с диким криком несся другой болгарский воин, держа копье наперевес. Не успевая среагировать, я лишь сделал шаг в сторону, пропуская врага мимо себя. Но тот резко остановился и провернув копье в руке сделал выпад вперед. Теперь я смог уклониться в противоположную сторону, уходя от удара. Болгарин присел и направил копье снизу вверх, пытаясь пронзить меня. Отпрыгивать было уже поздно. Я размахнулся и попытался отбить острие копья противника деревянным древком. Вышло смазано. Противник явно был на голову выше меня в мастерстве владения этим оружием. Изловчившись я выбросил руку вперед, сжимая древко, в надежде, что острие копья сейчас достигнет цели. Но противник отпрыгнул в сторону и ударил по моему древку снизу. Я еле удержал копье в руках. Тут противник занес свое оружие для следующего удара и вдруг начал как-то неестественно заваливаться на бок. Я мельком заметил, что в его теле торчит стрела.

— Теперь мы квиты! — раздался знакомый голосок. Акджан, усмехнувшись махнула мне рукой. Я в ответ послал ей воздушный поцелуй. Она хмыкнула и натянув тетиву лука, послала стрелу в следующего противника. Мы стали теснить болгар, загоняя их снова в подземный ход. Они сражались отчаянно. Но смелость против тактики в этот раз была бессильна. Болгары в подземном ходу оказались, как в ловушке. Орудуя копьями, мы разили врагов, не давая им двинуться. Раненные и убитые они падали друг на друга, закрывая своими телами вход в подземелье. Теперь уже новые отряды никак не смогут протиснуться через гору мертвых тел своих товарищей. Для верности, мы закидали вход снаружи телами убитых врагов. Задача была выполнена. Потеряв несколько янычар, мы одержали маленькую, но такую важную победу.

— К стене! — скомандовал Омар и уточнил — Там, где подкоп!

Мы ринулись обратно, к тому месту, где оставшиеся янычары продолжали рыть яму. Еще издали я услышал крики, доносившиеся оттуда. Болгары, определив место, где мы начали делать подкоп, стали бросать с крепостной стены камни. Некоторые достигали своей цели, нанося тяжелые травмы нашим воинам. Лучники, а их среди нас было четверо, включая Акджан, принялись усиленно обстреливать тех, кто стоял на крепостной стене. Многие стрелы попадали в цель. Тем самым камнепад сверху уменьшился. Но болгары и здесь не успокоились. Поняв, что возиться с камнями долго и чревато последствиями, в виде сраженных стрелами товарищей, они начали обливать нас сверху расплавленной смолой. Характерный запах кипящего битума разлился в воздухе. Один за другим три янычара, получив ожоги, громко постанывая, отползли в сторону. Смоляные, черные подтеки отпечатались на их руках. Лучники попытались выстрелить, но попасть теперь было не так просто. Болгары, на крепостной стене, быстро передвигались, опрокидывая сверху на нас ведро за ведром, наполненные кипящей жидкостью.

— Нужно подойти ближе — крикнула Акджан, после нескольких неудачных попыток послать стрелу по врагам. — Вероятность попасть будет выше.

Я даже не успел предупредить ее, чтобы была осторожнее. Да и не было в этом смысла. Эта амазонка, в бою слышала только себя. В один миг Акджан оказалась у самой стены. Я видел, как взметнулась ее рука, вставляя стрелу в тетиву и тут же, стрела понеслась вверх, умело пущенная моей турчанкой.

— А-а-а! — раздалось сверху.

— Берегись! — крикнул я, видя, как из рук убитого Акджан, падает вниз ведро. Девушка ловко отскочила в сторону и, повернувшись ко мне, на мое удивление, послала воздушный поцелуй. То, что произошло в следующий момент, я не забуду до конца своих дней. Я сразу не понял, что случилось. Словно черная хищная птица метнулась сверху и накинулась на мою Акджан. Она закричала, закрывая руками лицо и стала оседать медленно на землю. Я бросился к ней, успев подхватить на руки. Страшно было взглянуть на нее. От ее прекрасного лица не осталось ничего. Лишь черное, дымящееся пятно покрывало ее нежную кожу. Я хотел взять ее за руку, но они обе были покрыты такими же черными липкими пятнами.

— Акджан! Скажи хоть слово! — только и мог я выговорить. Но турчанка лишь стонала, губы ее двигались в безмолвии.

Не опуская ее с рук, я понес Акджан подальше от стен, несущих смерть, все еще не понимая, что это последние минуты жизни, моей прекрасной и неповторимой амазонки. Не осознавая ничего, я попытался стереть с ее лица смоляное пятно, чем доставил Акджан еще больше мучений.

— Оставь, — еле слышно произнесла она. — Боль невыносима.

Глаза заплыли, остальное лицо было одной сплошной раной. Я провел по волосам Акджан и их клок остался у меня в руках.

— У-у-у-у! — завыл я, подобно волку, только теперь осознав, что теряю свою возлюбленную навсегда.

— Ты — на-стоящ… — прошептала девушка.

— Что? Что ты говоришь, моя хорошая? — спросил я, низко склонившись над ней.

— Ты настоящий волк, — с трудом выговаривая слова, произнесла Акджан и попыталась улыбнуться. Я видел ее страдания и не мог сдержать слез. Она не могла их видеть. Глаза залепила смола, будто чёрная короста.

— Ты должен выполнить свой долг, — превозмогая боль, произнесла она вновь.

— Что именно? — спросил я. — Все сделаю! Клянусь!

— Убей меня, — выдохнув, проговорила девушка.

Меня словно обухом огрели по голове.

— Нет! Мы позовем лекаря! Тебя вылечат! Пускай будут шрамы. Я все равно буду любить тебя! — повторял я скороговоркой, сам не понимая для чего. Ведь Акджан действительно никто уже помочь не может.

— Помоги мне, раз ты меня любишь. Я не могу терпеть эту боль, — каждое слово ей давалось с трудом. Было видно, как гримаса боли искажает ее лицо.

— Я не могу, — сознался я, зажимая рот рукой.

— Можешь! И должен! — Акджан схватила рукой мой нож и подала его мне. — Ты обязан, такой закон.

— Как я буду без тебя?! — только и смог я вымолвить. — Зачем мне жить…

— Сможешь. К тому же, если любишь, я всегда буду с тобой, — прошептала Акджан. — Вот здесь, — она показала пальцем на мое сердце. — Давай. Не тяни. Мне невыносима эта боль.

Я принял из руки Акджан свой нож. Нужно было собрать всю свою волю в кулак. Девушка поднесла палец к своему сердцу, показывая куда лучше направить лезвие ножа. Медленно кивнула мне и снова попыталась улыбнуться. На это раз у нее получилось. Я наклонился и поцеловал ее в губы, правой рукой, одновременно, крепко зажимая нож, я приставил его к груди Акджан и с силой вонзил его ей в сердце. Тело ее напряглось на секунду, и она испустила дух. Легко, даже не вскрикнув от боли. Видимо боль от смертельных ожогов, была настолько сильной, что любая другая боль на ее фоне уже не чувствовалась.

Я прижал к себе остывающее тело моей возлюбленной. Из груди вырвался стон, больше похожий на рык. Я не знал досконально обычаев похорон у мусульман, но зато знал, что когда умирает у тебя на руках православный, то нужно перекрестить его и прочитать молитву. Я осенил чело Акджан крестным знамением и прошептал: «В руце Твои, Господи…» Опустив голову девушки на землю, я хотел по традиции закрыть ей глаза. Но не решился — глаза ее отекли, они и так были уже закрыты. Чувство сострадания и потери близкого человека сменились яростью, смешанной с гневом. Я поднялся на ноги и сорвавшись с места, понесся к стене.

— Куда ты дел дочку полковника? — раздался знакомый голос из темноты. Лицо Мустафы выплыло навстречу мне. Не помня себя от ярости, я поднял руку и мой кулак влепился в скулу ненавистного мне старика. Тот пошатнулся и кубарем покатился на землю. Не останавливаясь я помчался дальше.

— Ты еще пожалеешь! — слабо донеслось до моего слуха. Но я не обратил на это внимание. В этот момент мне было все равно. Я был готов сразиться с целой армией болгар, что мне какой-то старик!

— Омар! — закричал я, подбегая к стене. Видимо голос мой приобрел иные, властные нотки, так как баш-эске поначалу не понял, в чем дело.

— А, это ты?! — взволнованно спросил он. — Что с Акджан?

Я молча махнул рукой и поднял голову вверх. Омар не стал спрашивать больше. Война.

— Что с подкопом? — не унимался я и вел себя так, как будто не Омар был старшим в нашем отряде.

— Готов. Несмотря на то, что несколько янычар не вернуться домой, — произнес баш-эске.

— Порох! Весь! До последнего бочонка! — быстро проговорил я, подбегая к бочонкам с порохом. Первым взвалив себе на плечо бочонок, я отнес его к яме и надежно, чтобы не выкатился, прикрепил его. Не дожидаясь других, я побежал за вторым. Омар молча наблюдал за моими действиями. Я продолжал свою работу. Ненависть ко всем болгарам росла у меня с каждым отнесенным бочонком. Наконец баш-эске присоединился ко мне, видимо сообразив, что сейчас лучше не задавать лишних вопросов. Вдвоем мы быстро уложили все десять бочонков в вырытую яму, под стену.

— Прыткий ты. Откуда столько энергии? — спросил Омар. Я снова отмахнулся, мол не лезь.

— Послушай, Курт! — баш-эске схватил меня за руку. — Я тебе как-то раз говорил, что в бою голова должна быть холодной. Только так можно разумно бить противника.

— Пусти! — врывая руку, произнес я. — Ненавижу их всех! Сколько будем стоять у этих стен?! Я в бой хочу!

— Ты думаешь, один такой?! — сказал в ответ Омар. — У каждого из нас есть погибшие товарищи, за которых хочется отомстить. Но гнев — плохой помощник в бою.

— Я устал ждать у моря погоды! К тому же моя жизнь весит на волоске или ты не знаешь?! — чуть ли не рявкнул я. — А после гибели Акджан, мне все равно. Чем быстрее окажусь с ней, тем лучше.

— Надо дождаться. Когда посветлеет! Тогда лучше будет видно, следовательно, и атака через проем будет эффективнее.

— Можете ждать, хоть до второго пришествия!

— Чьего пришествия?! — не понял Омар.

— А-а-а, — отмахнулся я и подбежав к одному из янычар, державшего зажжённый факел, вырвал его у него из рук.

— Стой, Курт! Опасно! — закричал вслед Омар. Но я уже никого не слышал. В голове стучало лишь одно «Акджан мертва!». Я подбежал почти вплотную к стене. Рядом со мной грохнулся камень.

— У гяуры! — погрозил я тем, кто стоял на стене. — Сейчас вам будет жарко!

Пробегая мимо выкопанной ямы с порохом, я бросил зажженный факел на бочонки.

— За Акджан!

Глава 14

Бросив чадящий факел, я машинально пробежал еще несколько метров и остановился, совершенно не осознавая то, что если рванет, то и меня может задеть взрывной волной, как минимум, а то и осколками камней побьет. Не было страха. Пропал.

Мне было все равно.

Абсолютно.

Я не верил больше в свою звезду.

- Мне суждено умереть, - настраивал я сам себя ненавязчиво - Нужен лишь момент. Хотя рано! Слишком рано. Еще ничего не закончилось. А может только начинается!? Но что может начинаться, если её больше нет! Акджан.

Если мысли и бродили во мне, как молодое вино, то мое тело, казалось, уже не принадлежало мне. Я словно видел себя со стороны. В мышцах появилась сила. Создавалось ощущение, что в меня будто вселилось что-то, на вроде дикого, необузданного зверя. Тигр! Волк? Я не ощущал себя больше человеком. Обаяние и слух обострились. Этот зверь полностью завладел мной. Моим сознанием, моим телом. Я готов был рвать и метать. Точно так же ведет себя матерый волк — вожак стаи — не задумываясь бросающийся на крупную добычу.

Стоя на некотором удалении от подкопа, и тупо глядя на яму, в которой догорал факел, я ждал взрыва. Но ничего не происходило. Время словно остановилось, замерло. Потянулось ложкой из банки с медом. Будто меня снова засосало во временной туннель. Секунды превращались в минуты, по крайней мере, мне так казалось. Что-то пошло не так. Я решился на безумный поступок, рванув резко к яме. Вокруг разом раздались предупредительные крики янычар.

Я мельком глянул на бочонки и тут меня осенило:

— Порох! — кажется я воскликнул в слух, разговаривая сам с собой, но не замечая этого. Меня лихорадило от мыслей и неясных образов. Я видел перед собой улыбающееся лицо Акджан, но, кажется, уже всё сам понял.

Порохом были набиты бочонки. Я сейчас их отчетливо видел, аккуратно уложенные рядами. Так! Но чтобы порох воспламенился, нужен был прямой контакт с огнем. Все стало на свои места. Делалось понятным. Доски, из которых были сбиты бочонки толсты и не могли сразу загореться. Впопыхах стаскивая бочонки в яму, у меня совершенно вылетело из головы, что нужно было открыть один бочонок и рассыпать из него порох. Не замечая напряженных взглядов янычар и отчаянных жестов Омара, который знаками показывал мне уходить подальше от ямы, я спрыгнул вниз. Убрав факел в сторону, я поднял бочонок и с силой грохнул его о землю. Дерево треснуло, но не раскололось.

— Шайтан! — закричал я.

Попытки доломать доску ногами, не увенчались успехом. Нужно было торопиться. И тут случай помог.

— Проклятые османы, — донеслось сверху, со стены. — Чтоб вы сдохли все! Получайте! Земли болгар… — воин застонал получив, стрелу в глаз. Наши лучники не дремали. Но он успел сделать свое дело.

Я инстинктивно отпрыгнул в сторону, сделав гигантский скачок, и это спасло меня. С тяжелым треском раскололся один из бочонков, от упавшего на него камня. Этот булыжник предназначался, естественно мне. Но, слава Богу, мой Ангел-Хранитель был сегодня рядом. Я потянулся к факелу. Тонкий язычок пламени, струился из него. Еще немного и он потухнет. Выбора не было. Выбравшись из ямы, я бросил факел прям на расколовшийся бочонок. Раздалось характерное шипение сухого пороха. Он заискрился, выпуская сизый дымок. Я лишь успел сделать два больших прыжка в сторону и сгруппировавшись в кульбите откатился, как можно дальше от несущей смерть ямы. Больно стукнувшись головой о ветвистую корягу, я распластался на земле, как будто это могло спасти от того, если камни от стены полетят в мою сторону.

В яме видно было свечение искр, сопровождавшееся выделением легкого дымка. Вдруг разом все прекратилось, как замерев. Я недоуменно поднял голову, отрывая ее от земли, думая, что огонь потух и нужно снова бежать к яме. И резко пригнулся. Тут же в воздух взметнулся сноп пламени из которого образовался клубящийся, огненный шар — смесь пороховых газов и огня. Этот шар на какое-то мгновение завис в воздухе и через секунду раздался оглушающий хлопок, переходящий в гул. Возле меня начали падать деревянные осколки — остатки от бочонков и мелкие камни, похожие на шрапнель. Попадание одного такого в голову, могло запросто отправить меня в объятия Акджан. Закрыв голову, я лежал неподвижно. В следующий момент воздух, напоенный взрывными газами, разрезал грохот разламывающейся стены и падающих вниз камней. Среди этой дьявольской музыки были слышны крики падающих вниз, увлекаемых рушащейся стеной, защитников крепости. Камни все ближе докатывались до того места, где лежал я. Медлить дальше — навлечь на себя смерть. Я не стал дожидаться пока меня задавит обломками стены. Вскочив на ноги, я выхватил саблю и помчался к образовавшемуся в стене пролому. Мельком глянув на эту дыру, я мысленно похвалил сам себя. Теперь здесь места не то, что для орты янычар, вся армия турецкая может пройти! В сереющем утреннем воздухе явно проглядывался провал в стене, образовавшийся от мощного взрыва. Темными пятнами на остатках камней, отпечаталась кровь. Тут и там лежали изуродованные тела болгар. Те, кому не повезло стоять на крепостной стене во время взрыва. Я пнул в сторону, попавшуюся мне на пути чью-то руку с зажатым в ней копьем.

— Лишнее оружие не помешает. — я наклонился и рывком потянул древко копья, наступив на руку ногой. Позади раздался воинствующий клич: «Илери!» — «Вперед!» Оглянувшись назад, я бросил взгляд на отряд янычар. Все как один, возглавляемые Омаром они ринулись за мной.

— Илери! — раздалось многоголосое чуть поодаль, где стоял наш лагерь. «Началось!» — решил я, но Омар, злобно вращая глазами, не разделил мою радость. Я даже запнулся о кусок битого камня глядя на него, теряя скорость атаки.

— Ты не представляешь, что сейчас сделал! — свирепо прокричал, поравнявшись со мной, баш-эске. Он даже замахнулся саблей, но в последней момент остановился. Взяв в руки утраченный контроль над телом. Никогда не видел его таким злым! — Ты почти подписал себе смертный приговор. Суповар будет в бешенстве. Ты начал атаку без приказа!

Я саркастически улыбнулся, оскалившись так, что Омар вздрогнул. Было заметно его замешательство.

- Мне пофиг - произнес я негромко, отмахнувшись от слов офицера. Не все ли равно?! Да и дотяну ли я до того приговора? Найду смерть в бою. Так, как и положено казаку или янычару. Мне положено!

Омар не понял или попросту не расслышал моих слов. Но почувствовал моё состояние по мимике.

— Послушай, Курт! — баш-эске притянул меня за руку. Я смерил его взглядом, давая понять, что теперь со мной уже нельзя так, как относились до этого. Я настолько изменился, что мог кинуться и на офицера и на его орту, совершенно не думая о последствиях. А главное, никого не боясь. Если бы сейчас кто-нибудь из янычар или Омар, окликнули меня: водонос! Я бы развалил его по пояс. Не было во мне больше того паренька. Перегорел он. И как пепел рассеялся.

Но Омар не выпустил мою руку. Звери всегда чувствуют друг друга:

— Послушай, волк, — в голосе моего старшего брата появились уважительные нотки. — Я понимаю тебя, твой порыв. Я сам готов ворваться в крепость и резать проклятых гяуров. Я даже готов умереть во имя Аллаха! Во славу султана, да продлит Всевышний его земной путь! Но нельзя быть безрассудным. Сколько я тебя учил! Врага нужно бить с холодной головой и горчим сердцем, но не наоборот.

— Откуда ты знаешь, какое мое сердце? Может, его там и нет, — сказал я, пытаясь освободить руку. В груди словно ничего не билось, все остановилось навечно. Кроме прилива ярости я ничего не ощущал. Мимо нас пробегали и проходили быстрым шагом янычары. Красные плащи трепетали на ветру. Много турок подымалось по отвалу разрушенной стены, к проему, образовавшемуся от взрыва. Я пристально взглянул в черные глаза Омара. И не узнал его. Куда девался надменный турецкий офицер? Гордившийся собой и своей жизнью, не замечающий никого вокруг. Теперь в этих глазах читалось уважение. Такое, как выказывает равный воин равному. Я содрогнулся, перехваченный эмоциями, на краткий миг приходя в себя.

Впервые за все то время, что я находился здесь, в этом жестоком и кровавом времени, на меня смотрели, как на равного. Даже у казаков не было столько уважения ко мне, сколько я видел сейчас в глазах этого турецкого офицера. Ведь он по сути такой же как я; как тысячи тех янычар, что бегут сейчас за нашими спинами на штурм этой, до последнего момента, считавшейся неприступной крепости. Мне стало даже жаль моего командира. Не той жалостью, когда жалеют бездомного котенка или бедного и несчастного калеку. Нет. Это жалость исходила от моего сердца. Я вдруг осознал, что вот этот турок — сейчас для меня единственный, почти родной человек. Ведь ближе него, после гибели Акджан, у меня здесь нет никого. Он, как и я, был лишён Родины, языка, семьи, всего того, что превращает душу в цветущий сад. И мне действительно будет очень жаль, если и он погибнет в угоду славы султана, которого может толком и в глаза не видел, или видел, но издали. Со мной все ясно. Я шел на штурм уже не за награду. Все потеряло ценность. Да и какая может ожидать меня награда? Мустафа видел, как я нес Акджан, и как вернулся без нее. И тот удар в челюсть. Подлый старик-интриган этого не забудет и постарается превратить мою жизнь в сущий ад. А, если сам не справится, то он найдет способ как правильнее донести суповару о случившемся. И я ничего не сумею доказать. Потому что я больше не хочу что-то доказываться и изворачиваться, как это делают все вокруг.

Поэтому ни о какой награде я не думал. Я шел на штурм с одной целью — отомстить за сестру. Нет, не так! За возлюбленную. А Омар? По сути простой солдат, готовый умереть за то, что не осязаемо. Его воспитывали и готовили к этому с детства. Ведь я действительно, с некоторого момента считал его своим старшим братом! Что, если он погибнет? Тогда за меня и заступиться некому будет. Глядя прям в глаза баш-эске, я крепко обнял его:

— Прости, старший брат, — произнес я искренне и добавил. — Если что.

Баш-эске от неожиданности, стоял несколько секунд как вкопанный.

— Веди нас вперед, мой старший брат! — вывел я Омара из оцепенения. — Иначе вся слава достанется твоим янычарам.

— Илери! — вновь разнеслось в утреннем воздухе.

— Илери! — вторили тысячи голосов янычар, за нашими спинами.

— Вперед! — заорал я и бросился перегонять прошедших вперед по насыпи янычар, держа в одной руке копье, в другой саблю. Преодолев быстро невысокую горку, я не раздумывая скатился вниз по насыпи. Вслед за мной сбегали вниз за мной мои братья-янычары. Их становилось все больше, они заполняли площадь перед разрушенной стеной и сразу же вступали в бой. Конечно же, нас уже ждали. Большой отряд болгарских воинов, рассредоточившись по флангу занял оборону. Ощетинившись копьями, болгары двинулись на нас.

— Камни! — закричал я и, бросив к ногам саблю с копьем, первым поднял увесистый булыжник и с силой бросил его в ряд болгарских воинов. Камень угодил в щит одного из обороняющихся. Тот по инерции оступился и упал навзничь. Янычары, те кто был еще на насыпи, последовали моему примеру. Отыскивая подходящие булыжники, они посылали их на головы врагам. Мой план снова сработал. Пробраться через ряды воинов, вооруженных копьями, к тому же защищенных щитами, с одними саблями было бы проблематично. Но камни внесли сумятицу в ряды обороняющихся. Они уже не так ровно шли, и в их рядах образовалась брешь.

— В атаку! — заорал я, не думая о субординации. Ведь Омар — наш командир! Но мной владел сейчас животный гнев. Подхватив копье я с силой бросил его вперед. Оно пролетело несколько метров и мягко вошло в тело болгарского воина. Он упал назад, распластав руки в стороны. Копье торчало у него из груди. Не останавливаясь, я подхватил копье убитого мной и тут же резко выбросил руку вперед. Как раз в тот миг, когда на меня шли двое болгарских воинов. Первый по инерции наткнулся на острие копья. Оно вошло ему в живот. Тошнотворный запах кишок стукнул мне в нос. Я упер древко копья в землю. Болгарин так и остался висеть на нем. Слегка замешкавшись с первым воином, я упустил немного из виду второго и тут же почувствовал на себе удар в плечо. Этот воин стоял довольно близко, чтобы в полной мере использовать свое копье против меня и поэтому его удар пришелся по касательной. Но даже древком получить по плечу было довольно чувствительно. Не раздумывая я выхватил саблю и нанес сильный удар снизу. Клинок прошел через пах, взрезав живот нападавшему. Дико застонав, болгарин упал на землю, корчась в предсмертных конвульсиях.

— В атаку! — громко вторил мне Омар. Словно орлы на свою добычу, накинулись янычары на болгар. Рубились отчаянно и без страха. Его не было. Словно волной от взрыва выбило из тел это чувство. Обороняющимся тоже нельзя было отказать в смелости и ловкости. Убитые падали наземь с обеих сторон. Крики раненных, возгласы сражающихся, звон сабель все смешалось в один оркестр дирижером в котором была смерть. И вдруг, среди этой вакханалии послышались тяжелые раскаты, подобно грому.

— Ба-бах! Ба-бах! — и воздух с противным свистящим звуком прорезали несколько ядер. Просвистев над головами, они исчезли за крепостными стенами.

С той стороны откуда шли на штурм орты янычар, послышались крики и проклятия.

— Ба-бах! Ба-бах! — повторилось вновь и снова ядра исчезли за крепостной стеной. И вновь раздались стоны сраженных моих братьев.

— Берегись, Курт! — раздался возглас Омара, совсем рядом. Я среагировал моментально, растянувшись на земле, опрокинувшись на спину. Надо мной пролетело копье и вошло в тело, сражавшегося позади меня янычара. Он замертво упал на землю. Это копье предназначалось для меня. Спасибо Омару. Живо вскочив на ноги, я увидел того, кто покушался на мою жизнь. Судя по одеянию это был офицер. Он ловко вытащил из-за пояса саблю и ринулся на меня, одновременно делая замах. Отскочив в сторону и сделав шаг назад, я пропустил нападавшего через себя и оказался у него за спиной. Тут же выбросил руку вперед, пытаясь вонзить клинок в тело офицера. Но он не менее ловко развернулся и отбил мой удар. В следующий момент он снова занес руку в порыве опустить клинок на мою голову, я присел и нанес удар слева-направо. Офицер отскочил слегка назад и тут же сделал выпад вперед, делая одновременно хлесткий удар. Держа саблю двумя руками, я выставил ее навстречу удару, защитив тем самым себя. Офицер с силой начал давить на мой клинок. Стоя на одном колене, я находился в невыгодном положении. Нужно было что-то придумывать, иначе дело могло обернуться не в мою пользу. И тут я вспомнил о ноже. Резко опустив один конец клинка, я выхватил нож из-за кушака, офицер, не удержавшись, стал заваливаться вперед. Это то меня и спасло. Не вставая с колена, я слегка переместился влево и тут же всадил по рукоять нож в живот болгарина. Он вздрогнул и попытался нанести мне удар саблей в ответ. Но я вытащил нож и тут же всадил лезвие ему в горло. Офицер захрипел, изрыгая изо рта кровяные сгустки. Оттолкнув его от себя, я помчался дальше.

— Ба-бах! — снова раздалось неподалеку.

— Омар! — крикнул я. — Пушки!

Баш-эске принял на себя двух болгарских воинов. Без особого труда он разделался с обеими, вогнав в тело одного клинок своей кривой сабли, другому снеся начисто голову.

Омар крикнул что-то своим янычарам. Трое человек моментально рванулись к месту, откуда слышались пушечные выстрелы. Не дожидаясь распоряжения баш-эске, я тоже сорвался с места и вместе с янычарами побежал к пушкам.

— Ба-бах! — ухнуло совсем рядом и облако беловато-сизого дыма заклубилось в воздухе.

Судя по звуку, пушек было две или три. Били они не прицельно. В самой крепости шел бой и стрелять внутри было крайне бессмысленно — можно было побить своих же. Поэтому стрельба из пушек была ориентирована на местность за стенами. Там, где находились наши воины.

Глава 15

— Там, — крикнул я янычарам указывая направление, откуда велась стрельба. — Нужно уничтожить пушкарей. Причём быстро!

Мы, вчетвером, рванулись в сторону и присели у одной из башен. Мимо, не замечая нас, пробежал небольшой отряд болгар. Воины были полны решимости и практически не разговаривали друг с другом.

— Вперед, братья, — негромко скомандовал я, ведя за собой янычар. Интуитивно, полагаясь лишь на свое чутье, я вел янычар в обход, заходя стрелявшим в спины. Мы крались вперед, по-звериному чувствуя добычу. Слух обострился. Чутье меня не обмануло. И мы вышли на расчищенную площадку, после очередного поворота узкой мощенной улочки. Пушек было две. Раздумывать было некогда. Не теряя больше драгоценные секунды, мы ворвались на эту маленькую батарею в тот момент, когда пушкари увлеченно заряжали свои орудия. Изрубить их не составило труда. Сработал эффект неожиданности.

Когда мы бежали сюда, я приметил невысокое здание, наполовину уходящее в землю.

«Погреб, — мелькнуло у меня тогда в голове. — Пороховой погреб».

Именно так рисовали склады пороха авторы книг о пиратах. Я осмотрелся. Вокруг нас — меня и троих янычар — было тихо. По всей видимости все, кто был в крепости, сейчас стояли там, у стены, обороняя все, что еще можно было оборонять. Это должно было сыграть нам на руку. До предполагаемого порохового погреба было не так далеко. Если прицельно выстрелить, то будет такой ба-бах, что мало не покажется.

— Разворачивай пушки! — скомандовал я и первым взялся за колесо лафета. Мы быстро развернули оба орудия, благо они были небольшие и маневренные. Теперь оба дула смотрели в сторону погреба. С одного густыми каплями падала в пыль кровь одного из пушкарей. Я мельком глянул на их изрубленные тела. Волеа хладнокровия и безразличия накрыла меня.

— Заряжай! — скомандовал я. Никто не спорил. Видимо в горячке боя, принимая это, как должное. Тем более сказывались командные тренировки, где каждый чувствовал всегда плечо товарища. Янычары быстро очистили стволы банниками от остатков предыдущих выстрелов. Затем заложили пороховые картузы, пыжи и вкатили в стволы ядра, плотно утрамбовав заряд прибойниками. Я навел, как мне казалось, правильно оба ствола на погреб.

— Запаливай! — прокричал я, и закрыл уши. Два янычара приложили фитили к запальным отверстиям и через секунду, почти одновременно оба орудия дали залп.

— Ба-бах! Ба-бах! — нас накрыло густым облаком пороховых газов. Ядра с характерным шуршащим шумом вырвались из стволов, оглушив нас на мгновение.

Секунду было тихо, лишь отдаленные крики врывались извне. Вдруг раздался оглушающий хлопок, как будто гигантский воздушный шар разорвался в один момент. В воздух взметнулся громадный сноп огня и вслед за ним полетели куски бетона, камней, дерева.

— Ложись, — заорал я что есть мочи и сам первый упал на землю, закрывая голову руками. Янычар, что стоял рядом, среагировал быстро, последовав за мной. Те, двое, что стояли у пушек замешкались. Взрывная волна, с силой откатившись, пронеслась от погреба в нашу сторону, сметая все на своем пути и захлестывая зазевавшихся янычар, увлекая их за собой. Эта неудержимая сила перевернула бойцов в воздухе и с размаху ударила о стену башни. Подняться они уже не смогли. Стряхнув с себя слой пыли и мелких камешков, я медленно привстал на ноги. В голове гудело. Я посмотрел в ту сторону, где был пороховой погреб. Взрыв был такой силы, что снес участок стены и полностью смел две сторожевые башни. Через огромный проем была видна степь. Там вдали, почти у самого горизонта, окрасившись розоватым цветом восходящего солнца, виднелись горы, окутанные покрывалом юной и прекрасной Тан — богини утренней зари. Образ моей милой Акджан проплыл у меня перед глазами. Я зажмурился, мотнув головой, стряхивая с своего сознания видение. Не время сейчас. Толкнув, лежащего рядом, янычара в плечо, я негромко произнес:

— Нам надо снова пробраться к стене, к нашим, — тот, приподняв голову, молча кивнул в ответ и отряхиваясь, поднялся. Я еще раз посмотрел на двух наших братьев, что попали под взрывную волну. Их тела оставались неподвижны. Тело одного было неестественно вывернуто, как будто не имело позвоночника.

— Окружай их! — раздалось совсем рядом. — Убить обоих!

Я резко повернулся, в голове гудело, словно перекатывались металлические шары. Прямо на нас шел небольшой отряд болгар. Их было человек десять. Шансы у нас явно были не равны.

«Что ж, — подумал я. — Видимо не зря образ Акджан всплыл передо мной. Зовет меня? Если это мой последний бой, то жизнь свою я продам очень дорого».

Не дожидаясь, когда нас окружат, я схватил саблю двумя руками и искажая лицо в гримасе ненависти, закричав по-турецки: «Илери!» (что значит «Вперед!»), рванул на врагов, выбирая первую свою жертву. Видимо вид мой был действительно ужасен, так как офицер, командовавший этим небольшим отрядом и выбранный мною в качестве первого противника, остановился в нерешительности. Я несся прямиком на него, выкрикивая непонятные, даже для меня самого слова. Этакая смесь тюркско-русско-украинских слов. Янычар, что был со мной, дико вращая глазами и оря во все горло: «Аллах Акбар!» не отставал. Болгары на секунду замешкались. Офицер, видя, что расстояние между мной и им быстро сокращается, встал, как вкопанный не осознавая, что делать дальше. Его губы шевелились в безмолвии. Ему бы сейчас дать команду, которую ждали болгарские воины. Но офицер молчал в оцепенении. До него оставался шаг. Подпрыгнув, я по инерции слегка отклонился в сторону и слету ударил саблей наотмашь. Клинок, со свистом разрезав воздух чиркнул по шее офицера. Фонтанчик алой крови брызнул из рассеченной мышцы. Рана была не глубокой, но острый клинок взрезал сонную артерию (ведь я-то знал куда направлять удар). Офицер, молча ловя воздух, будто рыба на суше, не понимая, что произошло, попытался схватиться за шею. Но кровь выходила из раны пульсирующей струйкой, унося с каждой пульсацией жизнь из тела болгарина.

— А-а-а! — раздался позади меня стон. Это янычар всадил с силой копье в одного из воинов и тут же ловким и сильным ударом, снес голову со второго.

Остальные воины стояли, прижимаясь к друг другу, не решаясь напасть на нас. Вот, что значит эффект неожиданности. Всего два человека внесли сумятицу среди десятка. Да еще и наш с янычаром вид вселял ужас. Покрытые смесью пыли и крови, с выпученными в бешенстве глазами мы больше походили на бесов из преисподней, чем на людей.

— Илери! — снова раздалось в воздухе. Тут я увидел, как орта янычар, во главе с Омаром, бежит в нашу сторону. Это дало дополнительный стимул. Болгарские воины, заметив янычар, попятились назад.

— Смерть гяурам! — не помня себя от ярости, заорал я и нанося удары направо-налево, налетел на болгарина, что был ближе всех ко мне. Тот от страха выпучил глаза и лишь неумело пытался отбиться от моих ударов, защищаясь щитом. Отскочив в сторону, я резко опустил саблю вниз и рука воина, с зажатым в ней щитом, упала к моим ногам. Бедняга бросил копье и крепко схватился за обрубок руки, зажимая рану. Я вновь занес смертоносную сталь над головой и с силой опустил ее на плечо воина. Клинок вошел в его тело наискось, разрубая ключицу и первые два ребра. Не мешкая, я с силой рванул саблю на себя, отталкивая ногой тело болгарина. Янычары, ведомые Омаром, кромсали остальных, ловко справляясь с обезумевшими от увиденного болгарскими воинами. Я перевел дух. Кивнул Омару, тем самым благодаря его. Повсюду господствовала смерть и хаос. Было видно, что наша победа близка. В крепости орудовали янычары, сметая все и вся на своем пути. Там и тут лежали трупы убитых. Раненных болгар янычары добивали. Таков был приказ полковника.

«Странно, — подумал я. — Не видно женщин, детей, стариков. Ведь они тоже должны быть в крепости».

И тут меня осенило. Церковь! В книгах или фильмах, показывают, что мирное население всегда прячется в церкви. Нужно будет найти церковь и, если нужно, постараться воспрепятствовать убийству женщин и детей. Ведь они ни в чем не виноваты.

— Вумпфф! Вумпфф! — раздались громкие, низкие по тону хлопки, напоминающие звук мощной петарды или небольшой взрыв, сопровождающийся треском.

— Плюх! Плюх! — неподалеку от нас шмякнулись о землю, взрывая фонтанчики песка, пули.

— Мушкеты! — произнес Омар, подымая голову. — Откуда стреляют?

— Вон смотри! — крикнул я ему, указывая на верх. В некотором отдалении, метрах в тридцати, стояла сторожевая башня. На самом верху я заметил несколько человек. Именно оттуда велась стрельба по нам. Прицел у мушкетов, как правило, отсутствовал. Посему точность стрельбы напрямую зависела от опыта мушкетера и расстояния, с которого велась стрельба. Учитывая разность высот, прицельно бить у болгар вряд ли бы получилось. Но все же находиться под обстрелом тоже не хотелось.

— Ты, ты, ты и ты. — Омар ткнул пальцами в янычар и скомандовал. — За мной!

Не говоря ни слова, я побежал вместе с ними.

— Ты куда? — спросил баш-эске.

— Я с вами! — ответил я голосом, тон которого показывал всю серьезность моего намерения. Всем видом я дал понять, что никаким уговорами или приказами меня не остановить.

Наверх башни вела винтовая лестница. Одним из первых я ворвался в приоткрытые двери и стал спешно, ступенька за ступенькой подыматься вверх. Я слышал тяжелое дыхание за спиной — мои братья не отставали. Примерно на середине подъема я интуитивно поднял голову и тут же прильнул к холодной каменной стене башни. Мимо меня пролетело короткое копье, брошенное болгарским воином. Бежавший за мной янычар громко вскрикнул и покатился кубарем назад, оставляя на ступенях кровавые пятна. Копье угодило ему прямо в горло. Место янычара занял Омар, и он тут же нанес сокрушительный удар саблей снизу вверх. Болгарин обмяк и тело его начало сползать по лестнице, голова с тупым звуком ударялась о каждую ступеньку. Вновь Господь отвел от меня смерть. Очухавшись, я снова побежал по лестнице вверх. Следующий противник загородил мне путь, пытаясь тыкнуть свое копье в меня. Я машинально сделал прыжок в лево и тут же вправо. Болгарин зазевался и я, оттолкнув его в сторону, всадил в его правый бок свой нож. Удар пришелся как раз в печень. Болгарин часто задышал, хватаясь за рану. Для верности, я еще раз ударил его ножом в то же место и с силой провернул руку. Вязкая, горячая жижа потекла из раны. Выплевывая темную кровь изо рта, воин камнем упал вперед и затих. Все происходило быстро, без лишнего шума, как в немом кино Чарли Чаплина. Болгары отчаянно защищали проход на верхнюю, смотровую площадку башни, откуда велась стрельба с мушкетов. Еще два болгарских воина погибли под нашими с Омаром ударами сабель. Но и мы понесли потери. Из четверых янычар, которых отобрал баш-эске, в живых остался один. Так втроем — я, Омар и янычар — мы ворвались на вышку. Нас встретили огнем два мушкетера, повернув мушкеты в нашу сторону. Мы вовремя успели увернуться и пули легли выше наших голов. Недостаток мушкета состоял, помимо остального, в том, что требовалось время на его перезарядку. Мы с Омаром воспользовались этим и резво накинулись на обоих мушкетеров. Вооруженные лишь мушкетами, они стали для нас легкой добычей. Не мудрствуя лукаво, я с силой всадил клинок своей сабли в живот, стоявшему чуть ближе ко мне, выпуская ему кишки. Мушкет с грохотом упал на деревянный настил, придавив внутренности своего хозяина. Омар, владея более искусно саблей, чем я, повернулся вокруг своей оси и нанес удар снизу. Клинок прошел через челюсть мушкетера, вверх и снес половину головы. Баш-эске успел перехватить, выпавший из рук болгарина мушкет и свободной рукой, толкнул изуродованное тело воина от себя. Тело по инерции, перекинулось через деревянную ограду и полетело вниз. Через секунду, снизу раздался характерный глухой звук. Омар подмигнул мне, мол дело сделано. Но тут произошло нечто, что в последствии научило меня быть начеку всегда, пока опасность полностью не минует. Янычар, ближе всех, стоявший спиной к выходу с вышки, вскинул руки и выгнулся назад. Затем рухнул, словно срубленное дерево. Из-за него на площадку выбежало три болгарских воина с копьями наперевес. Не останавливаясь они бросились в сторону Омара. Тот не успел отбросить мушкет и перехватить саблю. Болгары втроем надавили щитами на баш-эске, зажав его с трех сторон. Он отчаянно сопротивлялся, но силы были не равны. Болгары теснили его к парапету. Я бросился на выручку своему командиру. Не заметив лежащий мушкет, я споткнулся и начал падать вперед. Каким-то чудом я все же успел выставить саблю и клинок вошел под поясницу воину, стоявшему слева. Он напрягся, пытаясь развернуться, я же, стоя на коленях и имея теперь опору еще глубже вогнал клинок в его тело. Болгарин перевалился через парапет и камнем полетел вниз, оглашая окрестность криком. Я быстро поднялся на ноги, выбирая следующую жертву. Но болгары продолжали теснить Омара. Один из них с силой толкнул щитом баш-эске. В то же мгновение он, перевернувшись, оказался за парапетом, успев схватиться руками за деревянную перегородку. Перегородка издала угрожающий треск, но выдержала. Не раздумывая, я подбежал к одному из болгарских воинов и с силой ударил его эфесом сабли. Он покачнулся, теряя сознание. С разворота я снова нанес удар эфесом сабли по лицу второго воина. Но удар прошел вскользь, лишь чиркнув по щеке болгарина. Мгновенно сделав шаг назад, чтобы выиграть пространство для удара, я зажал саблю двумя руками и вонзил клинок снизу вверх в челюсть болгарина. Клинок вышел через череп. Я оттолкнул уже мертвое тело ногой. С врагами было покончено. Я подбежал к парапету. Омар все еще висел на руках, держась за перегородку. Деревянный штакетник угрожающе скрипел. Я не мог дотянуться до руки баш-эске, чтобы помочь ему вскарабкаться наверх.

— Попробуй раскачаться! — сказал я ему. Омар сделал первое движение и перегородка вновь хрустнула.

— Погоди, я посмотрю, нет ли где веревки! — вновь крикнул я Омару. Хотя какая веревка! Тут же я отбросил эту мысль. Копье! Я схватил первое попавшееся копье и протянул его Омару. Он попытался ухватиться одно рукой, но ничего не выходило. Стоило ему сделать хоть какое-то движение, перегородка, за которую он держался начинала угрожающе скрипеть, грозя переломаться.

— Ты что делаешь? — раздался позади меня возглас. Этот голос я не спутаю ни с кем! Буду помнить его до гробовой доски. Мустафа! Я не обращал на старика внимания, пытаясь дотянуться древком копья до руки баш-эске. Казалось еще мгновение, и он сможет ухватиться за копье и я вытащу его. Я видел, как Омар сделал еще одно усилие, качнувшись и протягивая руку к древку копья. В это самый момент раздался треск, перегородка переломилась и Омар начал падать вниз. Я стоял не шелохнувшись, пораженный тем, что произошло.

— Ты столкнул его? — спросил старик. Голос его звучал омерзительно, будто из преисподней. Не слушая, я оттолкнул этого мерзкого старикана и со всех ног, перескакивая через ступеньки, понесся вниз. Омар был еще жив. Но тело его было похоже на одно сплошное месиво. Будто в нем не было костей. Я боялся прикоснуться к нему, чтобы не доставить еще больше мучений.

— Омар, прости! — сердце мое сжалось, при виде изуродованного лица моего старшего брата.

— Не за что мне тебя прощать, — еле слышно прохрипел баш-эске. — Ты стал настоящим волком. Я рад.

Омар попытался улыбнуться, но у него вышло это плохо. Я встал на колени перед своим командиром, все еще боясь прикоснуться к нему. Хотелось обнять на последок. Ведь я понимал, что это последние минуты жизни баш-эске. За два дня потерять двух близких мне людей! Это было уже слишком.

— Поклянись. — прошептал Омар и замолк, жадно вдыхая в себя воздух.

Глава 16

— О чем, старший брат?! В чем я должен поклясться? — Я готов был заплакать, такую привязанность я испытывал к этому турку. И сейчас я терял его. С каждой секундой из него вытекала жизнь. Удивительно, как он мог вообще говорить. С каким трудом давались ему слова. Кровь на губах товарища пузырилась.

— Что ты… — с трудом проговорил баш-эске и начал задыхаться. Мне пришлось склониться к самым его губам. — Станешь верным слугой султана. — Последние слова он сказал тихо-тихо.

Я приложил руку к груди и собирался произнести клятву, но тут Омар громко выдохнул, и глаза его не мигая уставились в небо. Мне оставалось лишь закрыть ему веки.

— Ты столкнул его? Зачем ты это сделал, мальчишка?! — вновь раздался рядом противный голос Мустафы. Мои руки сомкнулись на рукоятке ножа в сапоге. Самое время ударить! Но я смотрел в спокойное лицо Омара и не решался нарушить его покой. Боялся, своим поступком осквернить момент вознесения души воина в рай. — Я все видел. Ты завидовал ему и хотел убить его. А он, относился к тебе, как к сыну: кормил из рук и защищал от ветра неудач. Не — бла — го –дарный.

Мустафа открыто издевался надо мной. Не выдержав, я схватил его за грудь и занес нож над его головой.

— Не так быстро, шакаленок, — смотря мне в глаза, произнес старик. Я почувствовал, как мне в живот упирается твердый металл. — Я хоть и старый, но еще кое- что могу. Старого лиса не так легко взять.

— Живи, пока, — бросил я, опуская руку.

— Кхе-кхе-кхе, — раздался вслед мне саркастический смех. — Тебе первому нужно позаботиться о том, чтобы не болтаться на крюке.

Я отмахнулся от Мустафы. Не до тебя сейчас. Нужно перестать думать на время об Омаре, об Акджан — это сбивает со здравого смысла. Мои мысли сейчас полностью переключились на тех, кто мог прятаться в церкви. Нужно найти это здание. Вспоминая, как могла выглядеть церковь, я шел и смотрел по сторонам. Мой слух привлекли истошные крики, доносившиеся из одного каменного здания. Крестов на нем не было, но сверху возвышался небольшой купол, похожий на купол церкви. Немедля я побежал туда. Открыв дверь, я заглянул внутрь. Когда глаза, после яркого солнечного света, привыкли немного к полумраку, меня охватил ужас от увиденного. Три янычара из орты Омара, расправлялись с мирными жителями, среди которых были дети, старики, женщины. Прям здесь, в святом храме османы убивали этих несчастных. С каким-то даже наслаждением один из троих резал горло старикам, бросая тела в один угол. Женщины кричали, закрывая своих детей. Отобрав у одной женщины ребенка и швырнув его в сторону, другие двое пытались сорвать с бедной болгарки одежду. У меня помутилось сознание. Кровь ударила в голову, и я с трудом сдержал себя.

— Братья! — громко крикнул я. Все трое обратили на меня внимание. — Послушайте что скажу.

Те двое оставили женщину в покое и уставились на меня. Не раздумывая я ткнул пальцем в того, что держал болгарку за волосы:

— Омар зовет тебя! — соврал я. — Срочно!

— Не вовремя! — с досадой ответил янычар, нехотя отпуская женщину. Он медленно подошел к двери и исчез за ней.

«Двое. Уже лучше», — подумал я. В голове зрел план. Нужно было действовать очень быстро, пока не вернулся тот, третий. Тогда мой обман раскроется.

— Я помогу тебе! — крикнул я тому, что стоял рядом с женщиной. Другой янычар, схватил очередного старика и потащил его в угол. Я живо подошел к своей первой жертве, медленно вынимая нож сзади из-за пояса. Он уже склонился над болгаркой и начал срывать с нее кофту. Я присел рядом с женщиной и схватив янычара за шею, с силой всадил ему нож в горло. Он начал хрипеть, захлебываясь собственной кровью. Несколько крупных капель упали на лицо женщины. Она неистово заверещала. На нас обратил внимание другой янычар. Не говоря ни слова, он бросил старика и быстрым шагом направился ко мне. Нож торчал в горле убитого мною, времени на раздумье не было. Схватив саблю, я размахнулся и бросил ее в янычара. Перекрутившись в воздухе клинок вошел в грудь турка с тупым звуком.

— Хек, — выдохнул янычар и опрокинулся навзничь. В церкви раздались крики и громкие рыдания, сливавшиеся в общий гул голосов.

— Тихо! Не кричите! — постарался успокоить я женщин и детей. Но легко было сказать. Труднее было сделать. К тому же кровь и страх перед нависшей над ними смертью, вселяли во всех животный ужас. Да и мой видок не вызывал никакого доверия.

— Успокойтесь, — я повторил попытку утихомирить кричащих и плачущих. — Здесь есть где ни будь подземный ход?!

Мой вопрос не был услышан. Мне пришлось повторить его:

— Я спросил, подземный ход есть неподалеку?

— Послушай, осман. Мы видели, как ты убил своих, заступаясь за нашу женщину, — раздался скрипящий голос одного из стариков. — Зачем тебе знать о подземном ходе?

— Я не осман! — ответил я. — А подземный ход нужен не мне. Он нужен вам. Чтобы вы могли укрыться в нем, хотя бы до темноты.

— Здесь в церкви, сбоку алтаря есть дверь. — Простер сухощавый палец тот же старик. — Она ведет в подземный ход. Его выкопали давно, еще мой отец рассказывал мне об этом. Но подземелье не использовали. Теперь, видит Бог, оно нам пригодился.

— Сейчас вы быстро собираетесь и все спускаетесь туда. Сидите там тихо. Я, тем временем отвлеку янычар, — произнес я скороговоркой, тоном не терпящим возражений.

Старики смотрели на меня, дети всхлипывали, женщины успокаивали своих чад.

— Я сказал, живо! — громко крикнул я. Все сразу засуетились, повскакивали со своих мест и выстроились вслед за стариком, знавшем о подземном ходе. Я тем временем подбежал к двери, чтобы проверить не идет ли кто. Выглянув через приоткрытую дверь, я увидел, как сюда направляется тот самый янычар, которого я направил к Омару. Я сразу понял, что янычар распознал мой обман. Он шел уверенным шагом. Обернувшись я посмотрел на болгар. Их число уменьшилось. Значит с подземным ходом все в порядке. Но если сейчас сюда зайдет янычар и увидит это, придется всем туго. Я затаился за дверью и крепко сжал эфес сабли. Через минуту в проеме двери показалась фигура янычара. Он заметил, как болгары спускаются в подземный ход, рванулся было вперед, но клинок мое сабли прервал его движение навсегда. Он рухнул на пол, не успев произнести и слова. Несколько женщин, стоявших в конце очереди, вскрикнули. Я поднес палец к губам, произнеся:

— Т-с-с-с!

Пока спускались последние болгары в подземелье, я перетащил трупы всех троих янычар в темный угол, где лежали изуродованные тела стариков. Если даже и зайдет кто-то сюда из турков, то вряд ли будут копаться в луже крови, чтобы распознать чьи там лежат тела. Церковь опустела. Для верности я подошел к алтарю. Дверь в подземелье была закрыта. Поднатужившись, я передвинул аналой прям на дверь, чтобы было меньше заметен вход. Пока все прошло как нужно. Медленно подошел я к выходу из церкви. Стараясь не привлекать внимания, вышел на улицу. Вокруг не было ни души. Но мне показалось, что метрах в десяти, за дерево мелькнула какая-то тень.

«Показалось?»

Где-то неподалеку кричал один из турецких офицеров, отдавая команды. Звуки боя стихли, на одной из уцелевших башен, развевался турецкий флаг — что означало нашу победу.

Я выдохнул и пошел к тому месту, где я оставил тело Омара. За моей спиной раздался шум и ту же крик:

— Пошел от меня, шайтан! Прочь!

Я обернулся. Мустафа. Размахивая руками и ногами, гнал от себя рыжего, длинношерстного пса. Я покачал головой и побрел дальше. Чем ближе я подходил к тому месту, где лежало тело баш-эске, тем медленнее становились мои шаги. Наконец, я увидел его. Подойдя ближе, я сел по-турецки, скрестив ноги. Положил руку на грудь своего командира. Теперь можно. Больше прикосновения не вызовут у него мучительной боли. Его душа далеко. Мне почему-то именно сейчас вспомнилась притча, которую рассказывал Омар и мне захотелось поговорить со своим командиром.

— Ну что, старший брат? — начал я, сокрушаясь всем сердцем. — Мы победили! Дорогой ценой окупилась наша победа. Нет Акджан, нет тебя, нет сотен смелых и верных присяге янычар. Стоила ли победа таких потерь? Я не знаю. Не могу тебе сказать. Помнишь, ты рассказывал мне притчу о собаке и путнике. Хорошая притча. Не боясь упасть в колодец, путник напоил собаку, за что Аллах простил ему все грехи. Ты тоже любил собак и относился к ним по-доброму. Говоря, что это самые преданные и верные существа. Я тоже верю, что Аллах простил тебе все грехи и принял в рай, где прекрасные Гурии встретили тебя и приготовили для тебя той. Спи спокойно, старший брат.

Мои мысли прервал негромкий окрик. Я посмотрел вправо. Там стоял Мустафа и что-то говорил одному из офицеров, показывая жестами на здание церкви.

«Проклятый, хитрый, старый лис». — подумал я — «Все неймется тебе. Даже если и найдут тела тех янычар, то пусть сначала докажут, что я причастен к этому».

Забыв на время о старике, я вновь предался мыслям о двух людях, ставших мне такими дорогими. Оставаясь сидеть, я закрыл глаза. Образ Акджан, светлый, прекрасный вновь проплыл передо мной. Она улыбалась и на ее щеках показались две прелестные ямочки.

— Милая, любимая Акджан. Как мне теперь жить без тебя? Как мне вообще жить? Нет ни тебя. Ни Омара. Только вы стали самыми близкими мне людьми. Только вы могли заступиться за меня в этом кромешном аду, где каждый друг другу волк.

— Встань! — вдруг прозвучал резкий окрик. Я открыл глаза и нехотя. Медленно поднялся на ноги. Передо мной стоял сам полковник, в окружении нескольких офицеров. Суповар не мигая смотрел на тело убитого Омара. Я мельком взглянул на лицо полковника. Оно казалось каменным. Лишь глаза! В них было столько скорби! Столько боли! Я мысленно посочувствовал суповару.

— Ты, говорят, взорвал пороховой погреб? — наконец спросил полковник обращаясь ко мне, не поворачивая головы. — И даже вел янычар в атаку?

Я попытался ответить, но суповар продолжал говорить:

— Еще говорят, что ты был в последние минуты жизни рядом с моей дочерью. И сражался рядом с Омаром?

Я вновь хотел сказать, как погибла его дочь, как погиб баш-эске, но полковник словно знал уже в подробностях обо всем и сейчас слышал лишь себя.

— Тебя наградят по заслугам. Ты хотел носить значок орты янычар? Твое желание сбудется.

Мне оставалось лишь приклонить голову и молча ждать. Полковник отдал честь своему погибшему ученику и не взглянув на меня, пошел дальше в сопровождении своих офицеров и визиря. Я молча проводил эту процессию взглядом.

«Интересно, он знает все подробности или нет? И кто мог ему что-то доложить»?

Тут я увидел, как в направлении полковника на своих ногах-кривулях бежит Мустафа. Я видел, как один из офицеров отделился от свиты и преградил путь старику. Видел, как Мустафа что-то говорил офицеру, изредка показывая то в мою сторону, то в сторону церкви, то на вышку, откуда, по несчастливому стечению обстоятельств, упал Омар. Офицер слушал молчал, кивая головой. Затем что-то сказал Мустафе и тот, низко склонившись, попятился назад. Офицер быстрым шагом догнал свиту полковника и что-то шепнул ему.

«Видимо началось. — мелькнула у меня мысль в голове — Ненавистный Мустафа! Дождешься у меня»! — погрозил я в сторону удаляющегося старика.

«С этого момента моя жизнь, очевидно, не будет стоить и гроша». — размышлял я. — «С другой стороны. Я показал себя в бою неплохо. Взорвал пороховой склад, вел за собой янычар и своим бесстаршием заслужил у них уважение. Если полковник все узнает в подробностях, даже приукрашенных Мустафой, меня не тронут. По крайней мере сейчас. В противном случае янычары могут взбунтоваться. Если за меня возьмутся, то по прибытию в гарнизон. Значит у меня еще есть время все обдумать. А там уже посмотрим».

Да и смотреть то, по большому счету, не было на что. Я прекрасно понимал, что дальше моя жизнь должна идти по совершенно иному сценарию. Оставаться в гарнизоне — значит добровольно подвергнуть себя опасности. Мустафа непременно воспользуется ситуацией, чтобы уничтожить меня. Возможно еще и до возвращения назад, в гарнизон. Ночью, на привале, спящего. Тело оставят там же, а шакалы или пустынные львы разберут меня по косточкам. Мысли о побеге уже не раз всплывали в моем сознании. Но необходимость в этом не стояла так остро. Все же я привязался к Омару и Акджан…с каждой новой встречей я уже не мог относиться к ней как просто к сестре. Это было бы предательством перед моими чувствами. Теперь же, после гибели, ставших дорогими мне, людей уже ничто не связывало меня с Портой. План побега все явственнее вставал передо мной.

Пребывая в этих мыслях, я дошел до бывшего порохового погреба. Точнее до того, что от него осталось. В крепостной стене зияла огромная дыра — свидетельство сильнейшего взрыва. Солнце уже заняло свое почетное место на небосводе в зените, обильно заливая окрестности своим теплом. Прикрывая рукой глаза от его ярких лучей, я окинул взором, расстилающуюся за крепостной стеной, степь. Воздух плавно дрожал, будто огромная прозрачная волна. Вдруг вдали, на расстоянии нескольких сот метров я увидел движущееся облако пыли.

— Мираж? — я тряхнул головой и протер глаза. Облако не исчезло. Помню в детстве, мы с друзьями прикладывали к глазам, сложенные трубочкой ладони, имитируя бинокль. И действительно, нам тогда казалось, что изображение дерева или какой ни будь постройки вдалеке, виднелось отчетливее и ближе. Я приложил ладони к глазам и посмотрел вдаль. А ведь трюк сработал. Не знаю, как, но сработал. Я увидел двух всадников, удаляющихся от крепости. И тут меня осенило:

«Бургомистр! Комендант! Или как его здесь называли? В общем главный военачальник»!

Омар упоминал о том, чтобы мы смотрели в оба, не теряя из виду главного военачальника крепости. Но в пылу битвы мы совершенно забыли о нем. А ведь это еще какой богатый ясырь! Немедля я бросился к конюшне, в надежде, что не все лошади разбежались. К моему разочарованию, конюшня была пуста. Мечта захватить богатый ясырь, таяла на глазах. И тут я услышал конское ржание. Выбежав на улицу, я завертелся ужом, смотря по сторонам.

— Фрррр, — вновь раздался знакомый мне звук. Я посмотрел в ту сторону, откуда он доносился. У дальнего угла крепостной стены стоял конь. Точнее он шел, медленно переставляя ноги, волоча за собой тело своего убитого хозяина. Падая замертво, он, видимо зацепился ногой за повод. Я аккуратно, чтобы не вспугнуть животное, подкрался сбоку. Похлопывая коня по крупу, я второй рукой постарался освободить ногу убитого болгарина. С трудом получилось с нескольких попыток. Конь нервно поглядывал на меня, кося большим, лиловым глазом. Судя по ране, болгарский воин умер мгновенно. Сабельный удар был настолько мощным, что прошел наискось и вошел по диагонали в тело, расчленив его до пояса на две части. Кишки, словно змеи, волочились по пыли, правое легкое было разрезано, будто бритвой, через разломанные ударом ребра, проглядывала мышечная ткань сердца. Тот еще урок анатомии. Почему-то вспомнилась академическая анатомка, со всеми ее наглядными пособиями.

Освободив коня от ненужного груза, я тут же ловко прыгнул в седло и со всей силы ударил каблуками сапог по бокам животины. Конь недовольно заржал и приподнялся на дыбы, пытаясь сбросить меня. Но не тут- то было. Я крепко вцепился руками в поводья и натянул их с силой на себя, давая понять, кто из нас двоих главный. Конь не стал долго сопротивляться и приняв свою судьбу, покорно опустился на передние ноги. Он несколько раз тряхнул головой, видимо пытаясь использовать свой последний лошадиный довод, чтобы отказаться от предстоящей погони, но повторным ударом пятками по бокам привел его в чувство. Предвкушая скачку конь в волнении захрапел, выдувая из ноздрей теплый воздух.

— Вперед, — закричал я ему над самым ухом, рассчитывая на то, что он меня понимает. Конь слегка присел на задние ноги и тут же рванул рысью, переходя почти сразу на галоп. Я еле удержался в седле. Впереди на пути лежало поваленное, от попадания снаряда, дерево. Конь, подпрыгнув, с легкостью преодолел это препятствие и помчался дальше. Я направил его прямиком к развалу в крепостной стене. Мимо меня промелькнул разрушенный пороховой погреб. Через мгновение конь вынес меня за крепостную стену и чуть было не влетел в нескольких, стоящих рядом, человек. Среди них я успел разглядеть полковника и его любимого визиря. Они оба и находившиеся рядом с ними военачальники, недоуменно уставились на меня. Конь помчал меня дальше, оставляя полковника с его свитой позади. Вслед мне раздались крики. В обрывках доносившихся фраз, слышалось негодование:

— Держи! Уходит!

Глава 17

Все это было странно мне слышать, хотя и предсказуемо.

История с Акджан еще и нелепая гибель Омара и, разумеется не обошлось без стараний моего заклятого врага — Мустафы. Уверен, что старикан постарался представить все в таком черном свете, что обелить мне себя теперь составит огромного труда. Нет, во чтобы то ни стало необходимо было поймать коменданта крепости.

Мысли путались — скачка не давала сосредоточиться на главном. Впрочем, какая разница?! Сейчас, как мне казалось, решением всех проблем была поимка этого важного болгарина. Комендант ли он, бургомистр, роли не играло. В любом случае, этот ясырь мог подарить мне отсрочку от наказания, которое, теперь уже представлялось мне более явственно, нависло надо мной неизбежным, злым роком.

Конь, скача во всю прыть, все больше удалялся от крепостной стены, углубляясь в бескрайние просторы предгорной степи.

«Ладно. Война план покажет», — под ритмичный стук копыт, стучало в моей голове. Я не отрываясь смотрел вперед, стараясь не терять из виду облако пыли. Мне с трудом представлялось насколько могло оказаться опасным ввязаться в одиночку в такую авантюру, но желание не попасть в опалу к полковнику было сильнее. Конь летел, казалось, не замечая земли, тело его покрылось испариной. Горы становились чуть ближе. Легкий ветерок обдувал мне лицо. Я обернулся. Крепость осталась далеко позади. Ее неровные очертания дрожали в движении горячего воздуха.

«А может и вправду отказаться от мысли о ясыре и просто рвануть без остановки до самой Сечи?!» — мысль, словно червячок, снова начала грызть сознание. Но я тут же пресек ненужные думы — «Меня посчитают предателем. А это позор! Будь что будет. Господь управит».

И Господь действительно управил. Некоторое время назад я потерял из виду и облако пыли и самих всадников. Теперь же конь вынес меня к первой горной гряде и не останавливаясь, влетел в небольшое ущелье.Совсем неподалеку вдруг послышалось конское ржание. Я натянул поводья, останавливая своего скакуна. Конь закусил узду и нервно поворачивая голову направо-налево, остановился. Все еще не желая успокоиться, заходил на месте.

— Тпру ты, окаянный, — тихо произнес я. — Тихо!

Нужно было уловить откуда шел звук. И тут, позади меня раздался громкий стук копыт.

— Ийа-хаа! — раздалось одновременно и горы ответили эхом. — А-ха.

Я резко потянул коня за повод вправо, тот завертелся на месте. Следующее, что открылось моему взору — несущийся прямо на меня всадник, держащий в правой руке на изготовке копье.

— Я защищу вас, комендант! — раздалось под стук копыт и громким эхом снова откатилось от горного склона, — …ант.

Пока я управлялся со своим конем, пытаясь повернуть его мордой вперед, чтобы встретить противника, всадник уже был от меня в метрах двадцати. Мне пришлось с силой дернуть повод влево, конь вздыбился, громко заржав и тут же, задрожал задними ногами и начал заваливаться на бок. Я с трудом высвободил ноги из стремян и успел выскочить из седла, перекатившись кубарем по земле. Только сейчас я заметил, торчащее из груди животного, древко копья. Выходит, спас меня конь. Если бы не встал на дыбы, то копье бы вошло в мое тело.

— Проклятый осман! — закричал болгарин, выхватывая из-за пояса саблю. Клинок сверкнул на солнце. Еще мгновение и моя голова ощутит на себе этот страшный удар. Обостренное сознание сработало четко. Тут же вспомнились уроки, которые давал мне Жадан. Выждав момент, когда всадник начнет опускать руку, в надежде снести мне голову, я опрокинулся на спину. Болгарин не ожидал такого трюка, и сабля лишь со свистом резанула по воздуху. Его конь проскочил дальше, перескакивая через моего убитого коня. Несколько секунд я выиграл. Противнику нужно было теперь развернуть коня, чтобы вновь атаковать. Из оружия у меня была сабля и нож. Оба были без пользы сейчас. Атаковать пешим конного то еще занятие для героев.

«Копье!» — осенило меня.

В следующий момент живо перевернувшись, я вскочил на ноги и оказался рядом с трупом своего коня. Упираясь ногой в мертвую тушу, я ухватился руками за древко копья и с силой потянул на себя. Копье подалось с трудом.

— Умри, ненавистный осман! — закричал болгарин, вновь занося руку с остро отточенной саблей. Отваги и решимости ему было не занимать. Но он явно не рассчитал того, что мы находились в ущелье, где дорога была усеяна небольшими камнями. Его конь споткнулся об один из таких камней точно в тот момент, когда болгарин хотел нанести удар. Вместо удара всаднику пришлось переключиться на повод, чтобы, выравнивая коня, удержаться в седле. Это дало мне время справиться с копьем. Оно мягко вышло из мускулистого тела убитого животного. Теперь в руках у меня было довольно серьезное оружие против конного воина. Болгарин, нужно отдать ему должное, умело удержался в седле и вновь ринулся на меня. Сабля зловеще сверкнула, встретившись в воздухе с солнечным светом.

— Йиа-хаа! — закричал всадник и с силой ткнул пятками в бока своего коня. Тот сорвался с места. Расстояние между нами устрашающе сокращалось. Нужно было что-то предпринимать. Мысли мгновенно перенесли меня в один из уроков Жадана, где он показывал, как успешно защищаться от атаки всадника. Мгновенно присев я выставил копье вверх, уперев его древком в землю. Но и болгарин был не лыком шит. Заметив мой трюк, он рванул повод вправо, уводя своего коня в сторону. Конь заржал от боли, закусил узду и закрутился на месте, перебирая ногами. Очередной раз конь крутнулся и остановился, повернув своего хозяина ко мне спиной. Это был шанс для меня. Реакция сработала мгновенно. Зажав древко копья в руке, я с силой метнул его вперед. Рассекая воздух, копье с характерным звуком вошло в тело моего противника слева, разбивая ребра и пронзив сердце. Болгарин вскрикнув, замертво упал на землю. Его конь наклонил голову, вдыхая с шумом воздух. Не раздумывая, я метнулся к нему и крепко ухватился за повод. Тут же подумал, что это правильное решение. Конь рванулся было в сторону, но я крепко удержал его за повод. Не раздумывая я закинул ногу в стремя и вскочил в седло. Почувствовав на себе привычную тяжесть, конь слегка успокоился. Я оглянулся по сторонам, но кроме нагромождения камней, окрашенных в оранжевый цвет темнеющим солнечным диском, ничего и никого не увидел. После этой короткой и напряженной схватки с противником, хотелось перевести дух. Но нужно было найти коменданта крепости и не дать ему уйти. Я пошел на хитрость. Зная, что для каждого, уважающего себя воина честь не пустой звук, я решил сыграть на этом.

— Комендант! — крикнул я громко и эхо повторило за мной, — …дант!

В ответ прозвучал лишь крик ворона, одиноко кружащего над убитым конем.

— Я знаю, что вы здесь, комендант! — снова крикнул я. — Выходите на честный бой. Один на один, как и подобает мужчинам!

Признаться, честно, самому себе, я до конца не осознавал, что за противник скрывается сейчас за одним из больших валунов. Но я понимал, что он где-то здесь. И я был уверен в том, что мне получится все же вызвать его на поединок. В чем я не мог дать полноценный отчет, так это в исходе этого поединка. Я даже не догадывался как мог выглядеть этот самый комендант. Если соотносить мои представления с теми персонажами, что показаны в исторических фильмах, которые я любил смотреть, комендант крепости должен быть довольно крепким в телосложении и ловким, опытным в обращении с оружием. Если все это так, то вряд ли у меня есть шанс на успех. Но что-то мне подсказывало, словно внутренний голос звучал в подсознании, что не все так мрачно. Если комендант действительно искусный воин, почему тогда со мной дрался его помощник, а не он сам?

— Война план покажет, — в который раз, за последнее время, я подбодрил сам себя и снова крикнул в звенящую пустоту гор, на этот раз сознательно провоцируя своего противника. — Комендант, ну что же вы?! Неужели испугались? Вы же не трус!

— Что ж, — раздалось слева от меня. — Говорить ты умеешь, молодой осман.

Из-за ближайшего валуна шагом вышел конь, неся на себе того, которого я вызывал на бой. Вопреки ожиданиям, комендант не выглядел таким же супер-героем, каким показаны его прототипы в кинофильмах. Среднего роста, слегка тучный, с густой, черной бородой он был больше похож на какого ни будь попа, чем на воеводу. Сжимая в руках эфес сабли, он не торопился ринуться в атаку. Скорее наоборот. Всем своим видом он показывал, что война для него уже закончена. Надежды на победу рухнули вместе с крепостью, которой он руководил. Единственное что у него осталось — это собственная жизнь. И вряд ли он захочет с ней расстаться добровольно.

— Готовьтесь к бою, комендант! — решительно произнес я, внутренне удивляясь своей смелости.

— Зачем тебе это? — вдруг спросил комендант. Его конь медленным шагом приближался ко мне. — Ты убил моего адъютанта. Вы разрушили мою крепость, убили многих воинов и мирных жителей. Неужели недостаточно пролито крови?

Я осознавал, что чем больше говорит комендант, тем меньше остается у меня решимости ринуться в схватку с ним. Нельзя было сдавать позиции. Ведь вполне возможно, что этот болгарин заговаривает мне сейчас зубы, отвлекая внимание, чтобы потом напасть и застать меня врасплох.

— Я — воин, а вы — враг! — стараясь быть убедительным, ответил я. Мой голос звучал громко и эхо также четко откликалось в ответ.

— Ты говоришь с акцентом по-турецки, ты ведь не турок? — заметил комендант. Он медленно приближался.

— Это не имеет значения! — со злостью в голосе произнес я. — Воины славной Порты не имеют принадлежности к другим народам, не только к турецкому!

Я поразился сам себе, произнеся последнюю фразу.

— Допустим, — продолжил комендант. — Но ты молод и у тебя вся жизнь впереди. У меня есть чем купить свою свободу и жизнь. Драгоценные камни, золото выбирай! Я дам тебе все это. И тебе всю оставшуюся жизнь не нужно будет быть воином, ты смо…

— Достаточно! — рявкнул я, желая закончить этот никчемный разговор. Мне не нужны были ни золото, ни камни. Ясырь в виде живого коменданта крепости — куда более весомое богатство, чем звонкие монеты.

В разговоре я и не заметил, как комендант оказался совсем рядом со мной.

— Не желаешь быть богатым? — лицо его переменилось, и легкая улыбка приняла окрас сарказма. — А жаль.

В следующий момент он вскинул руку и с силой ударил моего коня плашмя саблей. Конь от неожиданности рванулся и нервно заходил задними ногами. Пока я старался удержать коня на одном месте, комендант изловчился и взмахнул саблей, метясь в меня. Мне стоило больших усилий занести руку с клинком назад. Удар пришелся как раз по спине и если бы не сабля в моей руке, то не миновать бы мне глубокой раны. Хотя в спине резко кольнуло, отдалось в ногу. Я стиснул зубы. Болгарин заметил это и криво усмехнулся. Он вновь занес руку для следующего удара. Мой конь крутанулся в очередной раз и остановился. Это дало мне возможность взять зрительный контроль над противником. Выброс адреналина в кровь свел боль в спине на минимум. Как я и предполагал, весь этот разговор был лишь для снижения внимания, чем комендант умело и воспользовался. Но я тоже не пальцем был делан и уже поднаторел во владении оружием. Комендант резко опустил руку с клинком, метясь мне в голову, но сейчас я уже был полностью готов к этому и выбросив руку вверх, блокировал его удар. Сталь звякнула от удара. В следующее мгновение мой противник перевел саблю в горизонтальную плоскость и наотмашь нанес очередной удар. Я моментально отклонился назад и острие клинка со свистом разрезало воздух прям передо мной. Предугадывая действие противника, я задержался в таком положении и как вышло, не зря, потому что последовал молниеносный удар в обратную сторону и снова клинок разрезал лишь воздух. Коменданта охватила злость. Я же наоборот, помня наставления Омара, старался оставаться спокойным, насколько это было возможным. Это давало трезво оценивать ситуацию. Проблема для меня лично состояла в том, что мне хотелось не только взять ясырь, но и привезти его живым к суповару. А для этого следовало приложить некоторые усилия. Мой противник, хотя и не походил на супергероя исторических блокбастеров, но все же представлял опасность, что требовало держать с ним ухо востро.

Промахнувшись, комендант слегка завалился корпусом вперед и по инерции чуть влево. Я изловчился и стукнул его саблей плашмя по спине. Вспомнилась сцена из фильма «Тарас Бульба», да и по историческим данным такой удар воспринимается противником как довольно обидный. Комендант заскрежетал зубами. В его глазах сверкнул гнев. Он снова постарался нанести мне удар наотмашь, но конь его наступил на камень и дернулся в сторону, споткнувшись. Удар прошел мимо. Тут уже я не упустил свой шанс. Улучшив момент, я наклонился вперед, выхватывая из-за кушака нож и с силой вонзил его в правое предплечье коменданта. Он вскрикнул и машинально выпустил саблю из руки. Она со звоном упала на камни под ноги коня. Видимо он владел хорошо саблей лишь правой рукой, иначе бы перехватил бы оружие левой и продолжил бой. Зажимая левой рукой рану, мой противник с ненавистью посмотрел на меня. И среди этой ненависти, в его глазах я прочитал отчаяние.

— Ты выиграл, молодой осман или кто ты там, — сквозь зубы процедил комендант. Я осознавал, что если сейчас еще раз ранить моего противника, то вполне возможно он упадет на землю и снова погрузить его тучное тело на коня, мне будет вряд ли по силам. Слишком разные весовые категории. Но и оставлять его в сознании — значит всю обратную дорогу быть начеку, чтобы он чего не выкинул. Оставалось лишь одно «выключить» моего соперника и в таком виде привезти к полковнику.

— Отпусти, прошу, — вдруг произнес болгарин. — Меня же убьют турки. Но ты то не турок! Может даже и христианин, как и я.

«Так, — подумал я. — Вторая часть марлезонского балета. Нужно рубить это на корню иначе…»

Об иначе не хотелось думать. В другой ситуации я бы, пожалуй, и отпустил бы этого бедолагу, но на кану стояла моя собственная жизнь и дальнейшая судьба. Не давая чувствам овладеть сознанием, я собрал всю свою решимость в кулак и, зажав крепко эфес сабли в кулаке, хладнокровно нанес тупой удар обухом по затылку коменданта. Мой противник качнулся вперед, угрожая вывалиться из седла. Этого как раз мне и не нужно было. Я ухватил его за кушак и с трудом удержал от падения его бессознательное тело. Теперь нужно было привязать его как можно крепче к седлу. В дорожной сумке, притороченной к седлу, не нашлось ничего похожего на веревку. Не раздумывая, я развязал кушак и снял его со своего врага. Крепко связав руки одним концом, другой я умудрился пропустить через седло и также накрепко привязал, обмотав тело коменданта.

Только сейчас я почувствовал усталость. Но расслабляться было рано. Я осмотрелся. На трупе убитого коня сидело несколько воронов, каркая и деля добычу. Солнце уже касалось темной линии горизонта. Нужно было поторапливаться, чтобы не попасть в гости к пустынному льву или стае шакалов. Я привязал повод вражеского коня к седлу своего.

— Пошел, — скомандовал я и толкнул его в бока каблуками сапог.

Боль в спине снова нахлынула, подобно волне. Тупая, ноющая. Я старался принять более удобное положение, но получалось слабо. Ощущение что у меня вылетел позвонок с места. Оставалось только терпеть, ведь костоправов, вряд ли можно сыскать в этом времени днем с огнем. Сумерки окутывали со всех сторон, надежно скрывая очертания ландшафта, окрашивая все одной серой краской. Вдалеке темнел силуэт крепости, точнее ее уже можно было назвать бывшей крепостью. После взрыва порохового погреба в ней мало что осталось целым. Если не считать пары сторожевых башен и здание церкви.

«Церковь, — словно изнутри какая-то сила толкнула меня. — Там же мирные жители: дети, старики, женщины. Как они? Спаслись ли? Дай Бог вернуться в крепость, непременно нужно будет проверить.»

Вдалеке раздался рык пустынного льва. Кони напряглись и взволнованно заржали. Не задумываясь я пустил своего коня в галоп и тот сорвался с места, увлекая за собой своего товарища. Не хватало мне еще встречи с этим опасным хищником. Да и стая голодных шакалов тоже та еще приятная компания. Посему приходилось торопиться. Комендант, судя по всему, был все еще без сознания. Но он был надежно связан и прикреплен к седлу, поэтому можно было не опасаться за то, что он упадет на землю во время скачки. Я попытался читать молитву, но язык, словно присох к небу. Нет, страха не было, но молитва не шла. Думаю, что таким образом Господь дал мне что= то вроде епитимии за все то, что я сделал в последнее время. За всю ту кровь, что пролил. Мысли, не задерживаясь в голове, казалось вылетали под стук копыт. Мне показалось, что рык зверя повторился и уже где-то совсем рядом. Я несколько раз со всей силы огрел бок коня ладонью. Он прибавил шагу и будто летел над землей. Вдали показались огни костров. Это был наш лагерь. Не помня себя от радости, я перекрестился. Хоть ничего не было для меня близким или родным в этом лагере, но одно то, что ты не один уже рождало в душе радость. На полном скаку влетел мой конь в пределы стана. Сидевшие у костров воины повскакивали со своих мест, не понимая, что произошло.

— Хер шей йолунда! Бен Курт! (Все хорошо! Я — Курт! — турецк.) — громко крикнул я, направляя коня в сторону шатра полковника. У самого шатра меня встретили два янычара, преградив дорогу.

— Куда прешь? — злобно спросил один из них.

Я пропустил мимо ушей его слова. Что с него взять — подневольный страж.

— Подарок для полковника от янычара Курта! — стараясь как можно громче, крикнул я, отдавая поводья коня с комендантом, в руки караульного. Мне было важно, чтобы суповар слышал мои слова, и я был в этом уверен, что он слышит. Самому мне не хотелось сейчас видеться с ним. В голове дозревал план, который я вынашивал с полпути к лагерю. А именно — церковь. Точнее те люди, что прятались в ней. Я вновь хлестнул коня и тот сорвался с места. Я прямиком направил его в крепость. Стук копыт гулко отдавался по мостовой и эхом разносился по опустевшим улицам. Я без труда нашел в темноте само здание и живо выпрыгнув из седла, метнулся внутрь церкви. Живо отодвинув аналой в сторону, я открыл дверь, ведущую в подземный ход. Спертый воздух ударил в лицо.

— Вы здесь? — негромко спросил я. Но в ответ прозвучала лишь тишина. Я прислушался. До слуха донесся тихий шёпот и дыхание. Значит здесь.

— Не бойтесь, это я, который днем помогал вам — чуть громче крикнул я в темноту. — Выходите. Турков в крепости нет. Они все в лагере, за стенами крепости.

— Ты правду говоришь? — спросил меня охрипший голос. И через секунду наружу высунулась голова того старика, которого я спас от янычар.

— Зачем мне врать? — торопливо ответил я. — Слушай, старик, за мной могут следить, значит и вам может грозить опасность. У церкви стоит конь, может быть вам пригодится. А мне нужно возвращаться в лагерь, пока меня не хватились. Ты все понял?

Старик кивнул головой и протянул мне свои сухие, костлявые руки. Я крепко сжал их и приложил к своей груди.

— Как тебя хоть зовут, добрый человек? — спросил старик. — За кого молиться?

— Сиромахой кличут казаки. Сам я тоже из казаков. А молиться, дед… молись за раба Божьего Никиту, — выпалил я скороговоркой. — Прощайте. Пусть Господь вам поможет. Вам нужно до рассвета успеть покинуть крепость.

— Хорошо. Еще раз спасибо, Сиромаха! — проскрипел дед и снова скрылся в подземном ходу.

Почти бегом я покинул здание церкви. Не хотелось, чтобы меня видели здесь турки. Тогда уж точно кола мне не миновать. Мелкими перебежками я пробрался в лагерь и также незаметно пролез к своей палатке. С удовольствием растянувшись на тапчане, я почти сразу уснул, довольный тем, что мне удалось спасти несколько безвинных человек.

— Слава Богу за все! — любила повторять моя бабуля.

— Слава Богу за все! — мысленно произнес я, засыпая.

Весь остаток следующего дня и всю ночь мы собирали тела погибших своих товарищей. На утро всех погибших хоронили в одной большой братской могиле. Каждого завернули в саван, обмотав тело белой тканью. Все погибшие в бою янычары считались шахидами, что освобождало их тела от ритуального омовения. В вырытую яму тела уложили рядами, на правый бок в сторону Мекки. Походный мулла прокричал необходимые молитвы и могилу зарыли. Тело Акджан было предано быстрому бальзамированию. Ее тоже завернули в белый саван и уложили на повозку полковника. Омара похоронили с особыми почестями, установив на могиле камень и водрузив сверху него боевой шлем баш-эске. Я не мог даже попрощаться со своей возлюбленной. Лишь мысленно я был рядом. Накануне, перед обратной дорогой, я долго просидел на могиле Омара. Вспоминал все то, что приятным теплом отзывалось на сердце.

— Я не знаю ваших молитв, мой старший брат. Не выучил, вопреки твоему желанию. Прости. — произнес я вслух, прощаясь — Но непременно буду поминать тебя в своих молитвах. Ведь это не навредит твоей душе.

Я прощался не только с Омаром. Я прощался с той жизнью, которая для меня заканчивалась. Понимая, что полковник рано или поздно все узнает. И в том ракурсе, в котором преподнесет ему Мустафа, вряд ли у меня будет шанс избежать гнева суповара. С этого момента я твердо решил не ждать подачек судьбы, а взять ее за горло мертвой хваткой. Ведь я же — Курт! Я — волк!

Глава 18

Солнце медленно поднималось над горными хребтами, где местами еще лежали шапки вечного снега, окрашивая своими лучами широкую долину.

По натоптанному тракту шла, уставшая, турецкая армия. Под грохот барабанов, флейт и завывания труб сквозь шум и гам, раздавалось разнобойное пение солдат и муллы. Каждый восхвалял Аллаха и великого полководца Бекташ-пашу, который смог одержать очередную славную победу над неверными. Пыль стояла столбом. Блестели доспехи воинов и конские сбруи, мерцающие капельками утренней росы, сверкая яркими бликами в полутьме предрассветного часа. Воздух был свежим, как дыхание прекрасных гурий. Невидимые, они сопровождали армию, покинувшую поле сражения после долгой битвы, решившей судьбу последнего оплота болгарской вольницы.

Из-за горизонта показался строй янычарского войска, марширующего ровными рядами под ритмичные удары барабанов и мелодичные переливы флейт. Каждое движение было отточено годами тренировок и, закаленной боями дисциплиной. Янычары шли твердым шагом победителей, оставляя позади разрушенные стены крепости, взятой штурмом несколькими днями ранее и то, без чего не обходится ни один бой, ни одна победа или поражение — могилы своих боевых товарищей.

На вершине холма, в окружении свиты, стоял суповар, наблюдая торжественный проход своей армии. Его фигура была воплощением гордости и силы. Лицо оставалось спокойным, однако глаза ярко блестели, отражая внутреннюю радость от успеха, которого он добился ценой огромных усилий и жертв. Да, это по истине было великим сражением, в котором он потерял и родную дочь и много славных хороших воинов и офицеров, но потери могли быть намного больше. Суповар гнал прочь от себя предстоящие разговоры в семье, как он не старался уберечь дочь, как он не оберегал ее, но характером и храбростью, и мужеством она пошла в своего отца, великого воина. Свершилось то, что хотел Аллах, который не дал в свое время наследника, но подарил, на краткий миг, прекрасную дочь-воина. Полковник внимательно оглядывал орты, отмечая каждого солдата взглядом, наполненным уважением и благодарностью за проявленную храбрость и верность. Никому из проходивших мимо воинов не могло и на ум прийти, что этот сильный и мужественный полководец, со взглядом гордым и властным ночью ранее оплакивал свою дочь, сокрушаясь сердцем.

Воины двигались вперед уверенными шагами, демонстрируя миру силу империи Османов, сокрушившую последнюю преграду на пути к покорению балканских земель. И мир, словно уже знал об этой великой победе. Даже солнце торжественно озаряло это бесчисленное войско. Было, чем гордиться! Шли воины славной Порты! Их оружие отбрасывало свет солнечных лучей, играя всеми оттенками золота и стали, подчеркивая величие достигнутого триумфа.

Бекташ-паша горделиво поджал губы и кивком подозвал к себе гонца-офицера:

— Передай мою волю! Мы не войдем ночью в гарнизон! Наш переход продлится до раннего вечера. Войскам стать на привал, всем привести себя в порядок. Утром, мы войдем в город, как герои. Пошли гонца в город, пусть встречают.

— Да, повелитель.

— Наш подвиг будет навсегда вписанными золотыми буквами в летопись Османской Империи.

Офицер склонил голову еще ниже, проникнувшись благоговейным страхом перед грозным полководцем, и поспешил к своему коню.

Бекташ-паша уже не думал о своем офицере из свиты, перед взором лежала, пока невидимая дорога обратно в Стамбул, столицу великой державы. Там, в Дер-саадете, в «Обители счастья», как красиво называли свою столицу турецкие воины, подчеркивая статус этого города, как центра Османской зарождающейся империи, ждали почести и награды за заслуги перед государством. Мысли об этом были сладостны. Они затмевали горе от потери родной дочери. Что поделать. Аллах всемогущ. Его воля — закон! Горе и радость — вещи переменчивые.

— В конце все будет хорошо, — произнес про себя суповар

А впереди еще много дней и ночей, проведенных в объятиях родного дома, семьи и друзей, разделяющих вместе вкус этой долгожданной победы.

— Моей победы, — тихо прошептали губы полковника, и он, вытащив саблю, отдал салют своему верному войску.

Неверным был только я.

Солнце лениво скользило над пустынной долиной, где мы раскинулись лагерем. Многие уже поставили шатры. Наше маленькое подразделение справилось одним из первых, и теперь каждый занимался своим делом. Мне нужно было отвлечься, и я с усердием принялся точить свой нож — подарок Омара. Сколько он повидал за это короткое время. Сколько крови было на нем и…на моих руках. С того момента, как я разобрался с тремя янычарами в церкви, в моем сознании произошел перелом. Я уже не смотрел с гордостью и самолюбием на поверженных мною ранее врагов. Да, это была война. Но моя ли она?! Был ли вправе лишать жизни тех повстанцев-крестьян?! А защитников крепости?! Ведь я даже не получил официальный статус в турецкой армии. Я был и оставался здесь лишь водоносом. И никакие заслуги не приблизили меня к моей мечте — носить значок орты. Нахмурившись от негодования самим собой, я постарался оттолкнуть от себя эти, изнуряющие душу, мысли. Но они, словно дикие пчелы, вновь и вновь атаковали мое сознание. Чтобы как-то прогнать их, я стал мысленно петь. Песня, которую пела моя бабуля о черноморском казаке и его жене, которую он выгнал на мороз, пришлась как раз кстати. Сюжет был созвучен с моим настроением.

Чувствуя, как глубокая морщинка залегла между бровями, я продолжал точить нож. Лезвие не останавливаясь ходило по бруску, руки повторяли одно и тоже движение. Да, я бы сейчас многое отдал, чтобы всё начать сначала. И сейчас бы я сидел в окружение своих близких друзей.

Тоска одиночества меня грызла. Все мои подвиги меркли и не стоили таких потерь. Окончив эту грустную песню, я принялся за другую — походную песню кубанских казаков — «Снежочки». Сознание постепенно просветлело.

Солнце золотистым шаром, падало обратно в раскалённые за день пески. Казалось еще чуть-чуть и оранжевый диск коснется их, и они зашипят, плавясь и превращаясь в стекло. Горячие струи ветра трепали полы моей одежды. Ощущение лёгкой прохлады давали лишь редкие тени, падающие от разлапистых ветвей старых пальм. Они были похожи на огромные опахала из восточных сказок. Вечер был тихим и ясным, таким обманчивым ласковым, каким часто бывают дни перед бурями, или неприятными моментами. Жизнь потихоньку учила меня не расслабляться. «Засада, что ли будет?» — промелькнула мысль, обостренная звериным чутьем. Я криво усмехнулся. Что ж, я готов. Готов, как никогда. И с новыми силами принялся точить клинок. Хотя он и так походил уже на лезвие от бритвы. Им можно было с легкостью разрезать лист бумаги. Наконец мне надоело это занятие, и я просто сел возле шатра, размышляя о судьбе и о собственной участи. Только прикрыл глаза, как услышал шаги. Резко перевернувшись через спину, я тут же вскочил на ноги и мой нож зловеще блеснул в лучах солнечного заката. Справа, за шатром я увидел крадущегося Мустафу. Старик, заметив, что я готов встретить его с оружием в руках, сразу выпрямился.

— Стой, где стоишь! — посоветовал я ему.

— О, эта излишняя бдительность, узнаю суровую школу Омара. Не стоит волноваться, мой блистательный юный друг, ибо «Я гряду с миром», ведь так говорит твой Бог?

Я покосился на старика, недобро прищурив глаз:

— С миром? — В чужих черных глазах, ничего нельзя было прочесть, кроме глубины мрака восточных ночей. А уж я -то знал, в этих ночах могли таиться не только сладострастные танцовщицы живота, но и разбойники, шастающие по дорогам и грабящие путников.

На старом янычаре был надет парадный костюм, украшенный золотом и серебром, переливавшимися тусклым блеском. Но главным украшением служила старинная бутылочка, свисавшая с пояса на цепочке из чистого серебра. Исходивший из нее аромат, напоённый пряностями, наполнял воздух вокруг мягким благоуханием.

Руки этого старого лиса, уверенно держали маленькую медную джезву, покрытую патиной времени, и он аккуратно и неторопливо помешивал её содержимое деревянной ложечкой.

От чего-то я вспомнил дом, который остался там, в будущем. У меня был похожий турецкий сосуд, привезенный из одного короткого отпуска. Это довольно распространенный по всему побережью, традиционный небольшой сосуд с узким горлышком, широким дном и длинной ручкой, предназначенный для приготовления кофе по-турецки на плите или песке. Изготавливался он в основном из меди с внутренним покрытием из олова, что обеспечивало равномерный нагрев и придавало насыщенный, густой вкус напитку. Тогда, в той жизни, я очень любил пить из него кофе, наливал в чашку, вдыхал аромат. Смаковал каждый глоток обжигающего, терпкого напитка. Наслаждался каждый моментом. Под него и писалось лучше. Сейчас, не удержался и тяжело сглотнул, больше по привычке, вспоминая прошлое-будущее, как мимолетный сон.

Это не укрылось от Мустафы, и он понимающе мне улыбнулся.

— Конечно, с миром. Давай забудем все обиды, мой юный друг. Завтра мы будем дома. Завтра мы начнем новую жизнь, забыв старые обиды.

Нож в руке дрогнул. Я испытал очередной приступ боли одиночества. Может, я ошибался? Может, действительно хватит смертей? И пора воцариться миру и дружбе.

Мустафа приветливо кивнул мне. Глаза его лучились добротой, заботой и дружелюбием. Он все понимал. Был искренним. Сейчас старик напоминал доброго дедушку, или старика Хоттабыча из сказки. Его кустистые брови были приподняты, будто вопрошая: все ли забудется между нами? А рука машинально и тщательно продолжала помешивать кофе.

Движением, знакомым, видимо, ему ещё с молодости.

— Кстати, ты знал, что твой ясырь был отправлен в сопровождении усиленной охраны, в гарнизон, — как бы между прочим заметил Мустафа. — Господин полковник, да продлит Аллах его дни на земле, был рад такому подарку. И добрым словом поминал тебя.

— Нет, признаться, — ответил я. — Спасибо, что сказал. Особенно радует то, что суповар говорил обо мне.

— Говорил, говорил, — мягко, я даже сказал бы заискивающе, проговорил старик, изредка поглядывая в сосуд, в котором не переставая мешал ложкой напиток.

Я не знал, да и не мог знать, что несколько ударов сердца назад Мустафа достал небольшой кожаный мешочек, лежавший всегда у него в подсумке, развязал шнурок и осторожно высыпал в сосуд, едва заметно, мелкий, белый порошок. Движением выверенным, привычным, которое было почти незаметно, будто привычка тайком добавлять смертельный ингредиент стала частью повседневной рутины. Белый порошок растворился мгновенно, смешавшись с напитком, образовав вязкую массу молочного оттенка.

Этот яд обладал особенным действием — сначала его приторно-сладкий вкус возбуждал в организме нестерпимую жажду, потом вызывал невыносимую боль, постепенно парализующую тело; сердце начинало биться медленнее, пока жизнь окончательно не покидала жертву. Этот рецепт был известен немногим, передавался от мастера к ученику и хранился в секрете даже в рядах элитных воинов.

— Я приглашаю столь славного и великого воина к своему шатру! — торжественно сказал Мустафа и снова рассыпался в сладкой улыбке. В такой же приторно, как яд. — Выпьем по чашечке лучшего во всей Османского Империи кофе, закусим сладким щербетом и посмотрим молча на языки пламени костра, вспоминая каждого героя прошедшей битвы. А потом, будем соревноваться в поэзии! Потому что с этого момента! — голос старика зазвучал торжественно. — Только стихи будут нашими клинками направленными друг против друг. Так, мой брат?

Я молча кивнул, слегка прищурив глаза. Мустафа решил измениться? Мне показался он искренним, открытым, таким, каким он никогда не был. Неужто вся эта кровь и потери больно задели его за живое. Я спрятал нож.

— Да, Мустафа. Я с благодарностью принимаю твоё предложение.

— Ты славный воин, садись на это почетное место! — сказал старый янычар, когда мы подошли к его шатру. Все уже было готово. Цветастая, с узорами, чистая циновка была расстелена перед входом приглашая внутрь. С краю было приготовлено большое медное блюдо на котором стояли маленькие чашки. Мустафа подставил к ним джезву и подмигнул мне. — Самым дорогим гостем будешь. Подкинь щепок в костер, а я схожу за сладостями, — мягко проговорил он своим низким голосом, полным мудрости прошедших лет. И, что интересно, в нем не было фальши. Я не почувствовал ее. Затем он исчез в глубине своего уютного шатра, оставив меня ждать в окружении бесконечной долины песков и барханов.

Запахи свежесваренного кофе смешивались с ароматом специй, создавая чарующий коктейль вкусов и дивных восточных ароматов. Я жадно принюхался, но без Мустафы не решился начинать, думая, что своим поступком смогу обидеть старика, или, еще хуже, нарушу какой ни будь священный ритуал из братства.

Шатер стоял несколько на отшибе от лагеря. Проходящие воины здесь были редки, и обстановка меня приятно радовала и расслабляла. Изредка по дороге проносились всадники — гонцы полководца. Куда сейчас спешить? Ведь все уже позади? Вдруг один из них, глянув мельком в мою сторону, осадил жеребца, а потом, ловко выпрыгнув из седла, пошел ко мне разводя в стороны руки.

— Ты! — прокричал воин. Я насторожился. Для верности оглянулся. Но кроме меня никого у шатра не было. От неожиданности я слегка приподнялся.

— Сиди! — коротко сказал янычар, махнув рукой и сам, словно он был хозяином шатра, опустился на покрывало. Я узнал в нем повара, одного из первых и, пожалуй, любимых помощников нашего суповара. — Уф, сбился с ног, в поисках тебя! Ты — настоящий герой! — воскликнул он и стукнул меня по плечу. — Бекташ-паша, да будут его года вечны и всегда во славе, сегодня лично приказал изготовить тебе значок орты. На красном полотнище будет вышита дева-воительница! Большая честь, знаешь ли…

— Спасибо, — пробормотал я, растерявшись и переведя дух. Я, признаться, ожидал дурных для себя вестей.

— Благодари Аллаха, воин! — воскликнул старший офицер из свиты грозного полковника Бекташ-паши, энергично попирая сапогами светящиеся, от дуновения ветерка, угольки костра. В воздухе витал терпкий аромат свежесваренного кофе. Офицер жадно втянул в себя воздух. Лицо его расплылось в радостной улыбке.

— Вымотался я за день. Помимо всего прочего еще и тебя разыскивал. Жизнь отдам за глоток хорошего кофе! — воскликнул офицер и наклонился вперёд, жадно потянувшись к кофейнику, заботливо оставленному стариком Мустафой. Налил себе, как говорят здесь, на Востоке, с уважением. То есть неполную чашку. Я не удержался и снова судорожно сглотнут накатившую слюну. Не говоря ни слова повар, поднял кружку дрожащими пальцами и сделал большой глоток горячего напитка.

— Ай, хорошо! — пробормотал он, блаженно качая головой, но тут же поморщился — Только очень сладкий. Кто готовит такой приторный кофе? Явно не турок! Не ты ли?

Я замотал отрицательно головой:

— У меня нет такого таланта. Не обучен.

Но тут лицо офицера исказилось в болезненной гримасе, глаза округлились от ужаса, а тело начало сотрясаться в конвульсивном спазме. Он схватился за одной рукой за горло, как будто ему не хватало воздуха. Изо рта пошла белая пена. Без единого звука он рухнул лицом в золу и застыл неподвижно.

Немедля поднявшись на ноги, я подскочил к офицеру, подхватил его за одежду и, потянув, вытащил из костра. Быстро перевернув его на спину, я накинул полог его плаща на лицо, сжимая руками. Борода быстро тлела, в нос мне ударил запах жженых волос. Широко раскрытые глаза офицера уже затуманились от ожога, на веках не было ни одного волоса.

— Уважаемый! Господин! — закричал я и приник ухом к груди старшего офицера. На какой-то миг мне показалось, что он ожил.

Глава 19

В оглушительной тишине вокруг, нарушаемой лишь треском огня, раздались стоны умирающего. Его руки судорожно цеплялись за землю, ноги дергались в бессмысленных попытках выбраться из объятий смерти. Лицо стало пепельно-серым, покрытым испариной, рот широко раскрылся, испуская тихие сдавленные звуки, розовато-белая пена обильно стекала по его губам.

Через мгновение из-за полога шатра показался Мустафа. Его лицо не могло скрыть радости: широкая добрая улыбка расплылась по лицу старого воина. Но увидев растерянного меня, распрямляющегося над распростертым телом старшего офицера, поднос с тонкими восточными сладостями выпал из его рук.

Сладости, падали прям в золу, взрывая фонтанчики пепла. Янтарные, высушенные смоквы, хурма, изюм, лукум немедленно обретали серую окраску. Я смотрел на них завороженно и не мог оторвать взгляда. Они были похожи на слезы.

Кофе медленно стекал струйкой с мёртвых губ офицера, оставляя тёмную дорожку на его лице.

— Паршивый юнец! Слава совсем затмила тебе голову! Ты хотел отравить меня — доблестного янычара, прославлявшего в сотнях атак имя Аллаха и султана! Меня, шакал! А отравил к праотцам ни в чем не повинного старшего офицера, верного помощника нашего великого полководца. Да пусть же небо упадет тебе на голову! Да пусть сто молний поразит твое тщедушное тело! Зачем ты его отравил?! Что он тебе сделал?! — кричал Мустафа хриплым голосом, обращённым ко мне. — Воины сюда! Хватайте предателя! Хватайте подлого убийцу!

Сам же Мустафа упал на колени возле тела старшего офицера и натурально завыл, раздирая в горе на себе парадную одежду, царапая лицо и проливая слезы.

— Он ничего плохого тебе не сделал! — рыдал Мустафа, качаясь и входя в транс. Вокруг нас собирались воины, окружали тесным кольцом. Сурово молчали.

И только один я знал истинную правду. Понял её в тот миг, когда заметил мимолетную тень недовольства в глазах моего старого врага, когда он понял, что умер не я, испив чашечку ароматного напитка, который он сам приготовил для меня. Этот мудрый и опытный человек… в тайных убийствах, погрязший в коварных интригах. Мустафа хотел убить именно меня. Но судьба решила иначе. Она сместила фокус событий, и, кажется, мне было лучше умереть, чем продолжать жить дальше.

В мгновение ока лагерь заполнился криками и суматохой. Шум возрастал. Вот лекарь бросился к мертвому офицеру, пытаясь спасти жизнь человека, которого еще вчера все называли старшим братом. Лекарь подцепил пальцем пузырьки пены с губ офицера, затем понюхал его приоткрытый рот и быстро распрямился с видом, что ему понятна причина смерти. Видимо он почувствовал характерный, сладковатый запах яда, который кому угодно, но уж лекарю точно был знаком. Посмотрев на меня, в глазах его мелькнуло удивление, которое неожиданно сменилось злостью.

— Я знал, что ты никакой не лекарь! Ты и меня хотел отравить, щенок, метя на мое место?! — заверещал он, показывая сухим, костлявым пальцем на меня.

Мустафа от этих слов завыл еще больше, приговаривая:

— Он хотел отравить лекаря! Он хотел отравить меня! Он отравил нашего старшего брата! Слава совсем задурманила молодую голову! Когда гниет один из членов тела, его отрезают!

— Отрубить ему голову! — вдруг крикнул лекарь.

— Четвертовать! — послышались отовсюду гневные слова.

Я остался стоял неподвижно, поражённый открытием, которое в очередной раз перевернуло мою душу. Вот она, восточная притча о коварстве человеческих сердец и хрупкости человеческого существования. Только теперь стало ясно, что истинная война ведётся не на полях сражений, а в душах людей, и победит в ней тот, кто сумеет разглядеть замысел противника раньше всех остальных. Такова цена выживания здесь, среди песчаных дюн и обманчивых тропинок пустыни, среди дружбы и предательства, любви и ненависти.

«Омар, как мне тебя сейчас не достает», — промелькнула у меня мысль и в тот же момент чьи-то сильные руки сжали меня с двух сторон и заломили мои руки за спину.

Меня схватили воины из личной стражи Бекташ-паши. Словно хищники свою добычу. В один момент, молниеносно, рывком судьбы мои надежды были разорваны в клочья и стремительно уничтожены остатки спокойствия моей души. В голове промелькнуло лишь одно: «Откуда они взялись? Так быстро… За что?» Меня разоружили. Моя сабля звонко упала на землю, соприкоснувшись с большим, серебряным блюдом, оброненным Мустафой. Ирония судьбы. Сабля — как атака, блюдо, похожее на щит — словно защита. И защита, судя по всему сейчас была эффективнее. Кофейник перевернулся и черные струйки потекли в разные стороны, впитываясь в смятое покрывало.

— Это он сделал! Я видел своими глазами! — истошно вопил старик Мустафа, нервно сжимавший кулаки, и указывая дрожащим перстом прямо мне в лицо. Его глаза метали искры ненависти и возмущения. — Именно этот негодяй отравил нашего славного офицера Ахмада! — голос его дрожал, от ярости.

— Смерть!

— Смерть! — кричали янычары вокруг.

Я было начал отчаянно защищаться, пытаясь освободить руки. Но чувствуя, как ноги начинают предательски дрожать, горло перехватило волнение, переходящее в страх перед неизбежностью судьбы. Да и стражники держали меня крепко.

— Нет, я ничего не делал! Клянусь Аллахом, я невиновен! — восклицал я, тряся головой в тщетной попытке оправдаться, понимая всю бессмысленность своего протеста.

— Смерть!

— Дайте я отрублю ему голову! — закричал Мустафа.

— Да! Он хотел отравить Мустафу!

— Сделай это, Мустафа, тупым клинком!

— Нет! — Мой слабый протест утонул в море обвинительных криков толпы. Дрожащими руками солдаты связали мои запястья крепкими верёвками.

Подскочили несколько всадников. Но я видел лишь как горячие, холенные жеребцы закружились вокруг меня, захрипели. И тут голоса янычар стали резко стихать. Я приподнял голову и увидел, как окружавшие меня воины расступаются, склоняясь низко. Через мгновение, сквозь их ряды, показалась фигура полковника. Он шествовал чинно, властно поглядывая на своих преданных воинов.

— О великий Бекташ-паша! — лилейным голосом проблеял Мустафа, падая ниц перед суповаром. — Мы поймали отравителя с неопровержимыми доказательствами его вины. Этот недоносок, да будет имя его проклято, отравил твоего первого заместителя!

— Ахмеда? — выдохнул Бекташ-паша и почернел лицом.

— Да, мой повелитель!

— Еще он хотел отравить и меня! — выкрикнул лекарь из толпы. — Паршивец хотел занять мое место!

— И меня, мой старший брат, — печально выдохнул Мустафа, — твоего верного слугу. Сделай милость, разреши мне отрубить ему голову?

Полковник замолчал, что-то вспоминая и взвешивая. Он не удосужился даже взглянуть на меня. Я видел, как его рука потянулась к сабле, а пальцы крепко сжали эфес. Скорее всего в нем сейчас боролись две сущности. И от того, победит ярость или благоразумие, полностью зависела моя дальнейшая судьба.

— Нет, — сказал наконец он. — Ведите его в город! Доставьте в тюрьму! Сначала будет праздник, а в завершение я устрою показательную казнь.

— Да будет воля твоя исполнена, — прошептал Мустафа низко кланяясь.

— Увести! — резко крикнул один из старших офицеров.

Стражники подхватили меня под руки и поволокли в лагерь вспомогательных войск. Я не пытался сопротивляться. Не потому что не мог. Нет. Силы во мне были. И если продумать план, то можно было справиться с этими двумя стражниками и сбежать. Но в чем смысл? Даже если я сбежал, куда было мне податься?! Натолкнуться в темноте на стаю шакалов?! Или чего доброго, прямиком попасть в пасть пустынного льва? Я решил отдаться полностью воле Божьей. Значит так нужно. К тому же из гарнизона, а я был уверен, что меня до окончания праздника будут держать в гарнизонном зиндане, будет проще убежать. А сейчас нужно покориться судьбе.

К нашему приходу, во вспомогательном лагере уже подготовили специальную повозку — крытую колымагу с углубленным дном. Обычно в крытых повозках османские воины перевозили высокопоставленных пленников, женщин или детей. А раз я ни к женщинам, ни к детям отношения не имею, то следовало, что меня считают пленником не последнего десятка. Это вселяло некий оптимизм, хотя и обращались со мной, скажем прямо, без всяких сантиментов. Меня бросили на дно этой арбы. Стражники же уселись по сторонам. Сверху на мое тело положили настил из камыша, видимо для того, чтобы мне было не так просто убежать. Ведь выбраться из- под такого настила незамеченным невозможно. Колымага тронулась с места. Дорожная пыль тут же просочилась между просветами досок. Нечем было дышать. Да еще и настил, несмотря на то, что он был легким, не давал вздохнуть. Мне оставалось молиться и надеяться на Божью милость, чтобы прекратил мои страдания скорейшей смертью. Но у Бога на каждого свои планы. Так говорила моя бабуля и этот урок я усвоил на всю жизнь.

Дорога была утомительная. Это был самый длинный путь в моей жизни. Я -то проваливался в небытие, то приходил в себя. В минуты забвения перед моим взором мелькали лица боевых товарищей, янычар, казаков. Строгий голос Омара звучал, словно эхо:

— Вот и решилась твоя судьба, Курт!

— Милый, все будет хорошо, — доносился из темноты сознания голос моей возлюбленной Акджан.

Затем наступила тишина. Не звенящая, а мертвая, без единого звука. Словно бездонная черная пропасть и я лечу в нее, не чувствуя ничего. Мне показалось, что я наконец-то умер. Стало как-то легко и безмятежно. Я просто летел в непроглядной черноте, полностью растворяясь в ней. Но тут меня грубо схватили за руки и резко поставили на землю. Ноги тут же подкосились. Телу не дали рухнуть, стражники подхватили меня и потащили вперед. Подняв голову с груди, я узнал знакомые очертания города.

Улица быстро наполнилась криками и грохотом шагов тяжёлых сапог янычар. Они окружили меня плотным кольцом. Их взгляды были полны злобы и презрения.

— Смерть! — неслось со всех сторон.

— …мерть! …рть! — отзывалось эхо, отскакивая от каменных заборов, обрамлявших улицы.

Наконец мы подошли к массивному зданию крепости, возвышавшейся над узким переулком, внушающей ужас своей мрачностью и холодностью стен. Начальник гарнизона, суровый мужчина с густыми усами и жёстким взглядом серых глаз, встретил нас у входа. Он окинул взглядом нашу процессию и все понял без слов. Янычар дал знак рукой.

Стоящие радом стражники, открыли ворота, запуская нас внутрь. Хмурый взгляд офицера скользнул по моему лицу равнодушно, будто бы он уже заранее знал мою участь. Я попытался улыбнуться, надменно посмотрев ему в глаза. Офицер схватил меня за волосы и глядя прямо в глаза произнес:

— Сын шакала! Проклятый гяур!

Он занес руку, чтобы стукнуть меня по лицу, но я скорчил злобную гримасу и оскалился, подобно волку

— Я Курт! Волк! — в моем голосе прозвучали нотки загнанного зверя, которому уже нечего было терять и который способен был в этот момент на все. Это, видимо сыграло свою роль.

Не произнеся ни единого лишнего слова, янычар издал короткий приказ:

— Киньте его в зиндан. Никуда он не денется. Завтра решится его судьба!

Меня протащили еще несколько метров и через мгновение столкнули в глубокую яму. Тяжелая решетка громко захлопнулась над моей головой.

— Волка посадили в клетку! — крикнул один из тех стражников, что тащил меня к зиндану.

— Ха-ха-ха! — раздался смех второго — С волка снимут шкуру и повесят ее на ворота.

Смех удалялся и через минуту стих совсем. Наступила тишина. Я лежал на земле, всматриваясь через решетку в черное небо. Мириады звезд рассыпались по небосклону. Они мигали, срывались со своих мест, падали, оставляя за собой яркие следы. А какой след оставлю я? Неизбежность конца ощущалась теперь настолько явственно, что мне стало не по себе. Впервые за то время, как меня арестовали. Я вдруг понял, что жить мне осталось всего ничего. Оставалась лишь маленькая надежда на побег. Нужно лишь дождаться, когда праздник будет в разгаре. А там уже…

— Кто ты, пленник? — раздался дребезжащий голос из темного угла. Я обернулся. Глаза уже привыкли к темноте. Черный силуэт прорисовывался сквозь темень зиндана.

— Я — Курт! Янычар! — вздохнув сказал я. — А ты кто?

Раздался лязг цепи и из темноты показался человек. Луна светила ярко, направляя свой луч прямиком в мой каземат. Я смог разглядеть пленника и что-то в его облике мне показалось до боли знакомым. Хотя его лицо было синевато-красным от побоев. Он молчал, не представляясь.

Я подошел ближе и тут же узнал его.

…Это был комендант болгарской крепости.

— Постой, — слабым голосом произнес комендант. — Так это ты! Ты убил моего помощника и пленил меня! А теперь и сам пленник! Видишь, как изменчива судьба. Еще вчера ты был победителем, а сегодня ты — раб.

Комендант скривил губы в улыбке и попытался рассмеяться. Далось ему это с трудом. Видимо хорошо поработали над его телом, отбив легкие. Он закашлялся, на губах темнела струйка крови.

— Нет! Не раб. У раба прав больше чем у тебя. Хотя, о чем это я? У нас обоих.

— Ты закончил, комендант? — выждав, когда болгарин выскажется в мой адрес, спросил я. Мужчина махнул рукой и снова поморщился от боли. — Если у тебя все, то стой на месте, мне нужно осмотреть тебя.

— Ты хочешь меня обыскать? — удивленно произнес комендант. — Но твои товари…бывшие товарищи, уже забрали у меня все и вряд ли ты найдешь что-то, кроме несвежего исподнего белья.

— Мне ни к чему тебя обыскивать! — ответил я. — Мне нужно лишь осмотреть тебя. Мне кажется у тебя сломаны ребра.

— А ты лекарь?! — Закашлялся болгарин, захлебываясь в словах. — Разве лекари могут быть убийцами?

— Слушай, правдолюбец, — не выдержал я подобных вопросов. — Тебе ли говорить об убийствах?! Или ты сам не убивал? Или по твоему приказу не было загублено ни одной человеческой души?

— Я всего защищался! — парировал комендант. — Хотя, по большому счету, ты прав. На войне все равны и нет оправдания убийствам.

— То-то же! — произнес я в заключение. — Смысла нет в подобных дискуссиях. Как пел Высоцкий: «Так оставьте ненужные споры…»

— Кто пел? Судя по фамилии поляк? — спросил комендант и вновь неожиданно закашлялся. — Знатный щляхтич? Скорее всего нет. Не слышал.

Я не ответил, да и был ли смысл объяснять то, о чем комендант даже и не догадывался.

— Стой ровно, — сказал я строгим голосом. — Расслабься и дыши глубоко.

Болгарин послушался. Я приложил ухо к его груди. Тоны сердца были чистыми, дыхание свободное. Я слегка сжал его грудную клетку с обеих сторон, прошелся руками сверху вниз.

— Ой, — застонал комендант, когда я нажал в области последней пары ребер. Грудная клетка была стабильной. Значит перелома ребер не было. Скорее всего ушиб или небольшая трещина. Весь фокус был в том, что и при переломе, и при ушибе ребер, боль одинаковая. Конечный диагноз можно было поставить лишь после рентгеновского обследования, но увы, не в том времени находимся. До изобретения, сделавшего прорыв в медицине еще очень долго.

— Я почти уверен, что перелома ребер у тебя нет, — заключил я. — Но болеть будет еще примерно месяц.

— Месяц! — болгарин рассмеялся и снова закашлялся. — Дожить бы до завтра, молодой осман. Откуда тебе известно об переломах? — поинтересовался комендант.

— Так, учился в своем времени. — отмахнулся я.

— В твоем времени? — переспросил болгарин. — Я не совсем понял, о чем ты.

— Я говорю, что учился, в свое время у бабки-знахарки одной, — поправился я.

— А-а-а, — задумчиво протянул комендант. — Меня лечит ученик знахарки… — мужчина вздохнул. — Вот он какой: закат дней.

— Эй! Ну-ка тихо там! — раздался окрик караульного. — Не поганьте своими неверными языками праздник!

Я прислушался. До моего слуха донеслись звуки музыки и восторженные голоса. Воины праздновали победу. Шумно, как и полагается.

Я поднес палец к губам, показывая болгарину, чтобы говорили мы с ним тихо.

— Ты не думал бежать отсюда? — спросил я его шепотом. — Самое время. Сейчас все, от простого солдата до полковника-суповара празднуют победу.

— Нет, я даже и не помышлял о побеге, — отозвался комендант. — Куда мне в одиночку? Да и надеюсь, что все- таки меня отпустят за выкуп. Все же не последняя фигура при дворе короля Болгарии.

Я усмехнулся:

— Ты вправду веришь, что тебя оставят в живых? Даже если допустить, что полковник снизойдет до того, чтобы отпустить тебя, как тебя встретит твой король? Твоя крепость пала, ты сам пытался спастись бегством.

— А ведь ты прав, ученик знахарки, — задумавшись, произнес комендант. — С королем я бы уладил. У меня много заслуг перед короной. А вот турки. Османы завладели всем и вряд ли им будет нужен высокопоставленный гяур.

— Начинаешь понимать, — согласился я. — Для них показательная казнь коменданта вражеской крепости намного важнее, чем получить за тебя выкуп.

Болгарин вновь задумался и через несколько минут молчания, произнес:

— Что ты предлагаешь?

Я подмигнул ему и с улыбкой на губах произнес:

— Смотри! — времени на раздумье не было от слова «совсем». Нужно было действовать смело и решительно. Набрав воздух в легкие, я громко запел:

— Идет охота на волков, идет охота! На серых хищников — матерых и щенков. Кричат загонщики и лают псы до рвоты. Кровь на снегу и пятна красные флажков.

Почему-то именно сейчас на ум пришел этот отрывок из любимого мной Владимира Семеновича.

— Вам сказано было, заткнитесь! — вновь закричал караульный и подскочил к решетке.

Я не переставал петь, усиливая голосом каждую строку. Моя уверенность в том, что караульный лично захочет надавать мне тумаков, чтобы заставить замолчать, росла с каждой минутой. И поэтому снова гаркнул:

— Я из повиновения вышел, за флажки: жажда жизни сильней.

Раздались ругательства на турецком. Караульный упал на решетку и просунув руку, с зажатым в ней копьем, постарался дотянуться до меня. Я только и ждал этого момента.

— Подтолкни! — скомандовал я коменданту. Тот подставил свое колено, я вскочил на него и с силой оттолкнулся. Получилось. Ухватившись руками за прутья решетки, я тут же схватил караульного за затылок и с силой прижал его к прутьям. Он попытался вырваться. Я понял, что одной рукой мне не справиться. Не раздумывая, я перенес вторую руку на затылок турка и практически повис на нем всем телом. Еще мгновение он сопротивлялся, пытаясь приподнять голову, но я все сильнее давил руками ее вниз. Силы у караульного закончились, и он уткнулся головой между прутьями. В горло ему уперся один из прутов. Караульный начал задыхаться. Крикнуть, чтобы позвать на помощь, ему не получалось — слишком сильно было давление на горло. Наконец я рванул с силой его голову, послышался хруст ломающегося кадыка. Тело караульного вмиг обмякло. Ключи из его руки с лязгом упали на дно зиндана. Мои силы тоже были на исходе. Я разжал руки и спрыгнул вниз. Пошарив в темноте и найдя ключи, не теряя времени, я вновь, с помощью коменданта, подпрыгнул и повис на решетке. С трудом вставил ключ в замок и провернул его. Теперь предстояло не менее сложное — скинуть тело караульного с решетки, чтобы открыть ее. Но на деле все оказалось проще. Решетка не держалась на петлях, а была лишь положена сверху. Пришлось придумывать на ходу, как лучше среагировать в этот момент.

— Переместись на один край, — негромко крикнул снизу комендант.

— Что? — спросил я, не поняв сути сказанного.

— Тебе нужно перебраться на один край и тогда решетка, под тяжестью твоего тела провернется, — выговаривая каждое слово, сказал болгарин.

Теперь я понял. Действительно, нужно было переместить центр тяжести на край, чтобы решетка сработала как качели. Перебирая руками, я продвинулся к краю и едва успел взяться крепко за прутья, как решетка начала наклоняться, увлекая за собой меня. Тело караульного с характерным звуком шмякнулось о земляной пол зиндана. Теперь один конец решетки смотрел вниз, другой был задран над входом в зиндан. Надеюсь, что этого никто не увидит иначе не сносить мне головы уже прям сейчас. Но пока снаружи было тихо. Я подпрыгнул на решетке несколько раз, и она еще немного опустилась вниз, надежно застряв краями в землю. Теперь решетка достаточно свисала вниз, чтобы комендант тоже мог подняться по ней.

— Давай! — прошептал я. — Ты сможешь.

На удивление, не смотря на тучность, комендант довольно ловко вскарабкался по прутьям. Решетка, под тяжестью двух человек угрожающе скользнула немного вниз.

— Нужно аккуратно, — произнес я. — Сначала ты вылезешь, затем я.

Комендант молча кивнул и медленно переставляя ноги по квадратикам связанных между собой прутьев, полез наверх. Вот он уже исчез из виду, вынося ногу. Решетка вновь качнулась, но удержалась на месте. Я, стараясь даже не дышать, аккуратно проследовал за комендантом и только ступил обеими ногами на землю, как решетка с грохотом упала вниз.

— Эй! Что там? — раздался крик другого караульного.

— Помоги! — крикнул я в ответ, слегка покашливая, чтобы спрятать свой акцент.

Я увидел, как темна фигура караульного быстро приближается ко мне и тут же откатился в сторону, показав жестом коменданту, чтобы он оставался на месте. Через минуту караульный подбежал к тому месту, где лежал болгарин. Он наклонился над комендантом и схватив его за грудь, тряхнул:

— Эй, что с тобой?

— Он отдыхает! — произнес я, появляясь из темноты.

Караульный повернул лицо ко мне и тут же получил увесистый удар ногой в челюсть. Турок опрокинулся на спину. Я тут же подскочил к нему и пока он был без сознания, разоружил его. Каково же было мое удивление и радость, что у караульного оказалась моя сабля и нож. Привычное дело. Эти сторожевые псы не брезгуют ничем. Гребут себе все, что есть у узников.

— Тебя привяжут к коням и разорвут на части, — простонал караульный, очухавшись.

— Это теперь сложно, — произнес я и снова ударил его, на этот раз зажатым в кулаке эфесом сабли. Уперевшись ногами, я столкнул бесчувственное тело вниз. Словно мешок с камнями, стукнулось оно о дно зиндана. Комендант молча наблюдал за моими действиями.

— А ты молодец! Хороший воин! — наконец вымолвил он. — Я бы взял тебя на службу.

— В следующей жизни. — произнес я, приторачивая оружие к своему кушаку. — Теперь нам нужно выбраться как можно скорее за городские стены.

— А как это сделать? — спросил комендант. — Ведь там везде посты.

— Ну, не все так мрачно, — ободряюще ответил я, вспомнив о расщелине в городской стене, о которой знали лишь немногие и которую мне как-то показала Акджан. Со стороны казарм неслась музыка. Громкие возгласы воинов, поднимающих кубки за свою победу, говорили о том, что веселье в самом разгаре. Стараясь не привлекать внимание мы с комендантом, по знакомым мне тропам, минуя караулы и посты, пробрались к городской стене.

— Сюда, — шепнул я болгарину, увлекая за собой в расщелину стены. Тот с трудом протиснулся, мешал живот и мне пришлось с силой потянуть его за руку, чтобы он не застрял.

— Вот и свобода! — произнес комендант, глубоко выдохнув.

— Еще нет, — возразил я, указывая на сереющее небо. — Теперь наши дороги расходятся, комендант. По одиночке шансов спастись намного больше.

— Жаль, — ответил тот. — Прикипел я к тебе за это короткое время. А то может вместе, со мной. Представлю тебя королю.

— Ну уж нет, уволь, — отозвался я. — Мне еще только короля не хватало.

— Как знаешь. В любом случае, спасибо тебе. Дай хоть обниму напоследок.

Мы обнялись крепко с комендантом и пошли каждый своей дорогой. Я был уверен, что он доберется до своего короля целым и невредимым. К сожалению, я не успел спросить его имени. Но может это и к лучшему. Что касаемо меня, то я был рад тому, что все вышло именно так, как я предполагал. Вот она — долгожданная свобода! Я радовался, как ребенок, хотя, как выяснилось преждевременно. Я не знал, что в эту ночь не только луна была свидетелем того, что произошло у зиндана.

Глава 20

Не спалось мне, как не пытался заставить себя заснуть хоть на чуток. Лежа на спине и подсунув руки под голову, я испробовал все известные мне способы: считал барашков — так учила меня мама в детстве; дышал медленно и глубоко; пытался ни о чем не думать и медитировать. Ничего из этого не помогало. Наконец я сдался и просто, открыв глаза, смотрел вверх. Горький, дурманящий аромат полыни щекотал нос. Где-то далеко, у гор, противным голосом затявкали шакалы, перебивая друг друга. Кто хоть раз слышал это дикое тявканье, то без труда узнает этих наглых, степных тварей. В тот злополучный день, когда я сидел в секрете с казаками, тоже зашлись шакалы в своем дьявольском смехе. Будто чувствовали надвигающуюся беду. Я, вздрогнув от неожиданности, покосился тогда на Жадана.

— Шакалы, — безразлично сказал он мне. Я понимал, что он успокаивал меня, не знавшего в ту пору всех тонкостей жизни среди Запорожских степей, но холодок пробежал по моей спине. Я запомнил, как кричит шакалье и уже не путал их вопли никогда.

Темное турецкое небо распласталось надо мной, словно огромный, диковинный ковер, расшитый звездами. Такому рисунку позавидовал бы любой сказочник. Он был живым, настоящим. Звезды мерцали, словно перемигивались друг с другом.

— Эх, Жадан, где-то там и твоя душа, словно яркая звезда, мерцает среди других таких же.

Юный месяц приподнял свои остроконечные рожки став похожим на качели. И даже «Большая медведица», казалось идет неторопливо по ночному небосклону, а за ней семенит лапами «Малая». Вспомнилась, почему-то, сказка об Алладине. Этот проныра легко летал на волшебном ковре, можно сказать родственнике нашего ковра-самолета. Я и сам был похож на Алладина, облаченный в турецкую одежду и с потемневшим от солнца лицом. Только в отличие от меня, Алладин был всего лишь мелким воришкой и не убивал людей. Как это приходилось делать мне. Да чего уж. Мне с определенного времени стала нравиться кровь. Ее приторный запах, алый цвет, будто лазорики в Запорожской степи. Взмахнешь саблей и голова с плеч долой или же кинжалом, кривым под нижнюю челюсть врага со всей силы, с проворотом так, чтобы хруст костей слышался. Вот только пока я не научился, как янычары, в лицо умирающей жертве смотреть. Видимо что-то человеческое еще во мне осталось. Не все истребил Омар. Будь проклят тот миг, когда мы повстречались и я стал превращаться из человека в безжалостного волка. Чтобы не углубляться в эти мрачные мысли, я тут же переключился на иное.

Меня всегда привлекал восток. И не только по той причине, что он, этот самый восток (как говорил герой одного известного фильма) есть дело тонкое. Мне всегда казалось, что именно на востоке жизнь похожа на сказку. С каким-то особенным, присущим только ему национальным колоритом, ароматом, темпераментом. В прошлой жизни я мог только мечтать о том, что, когда ни будь побываю в одной из ближневосточных стран, вместе с семьей. А теперь я и сам стал частью этого. Я почти стал своим среди чужих. Чужих для меня, для моего мира. Не обманывай себя, Никита Трофимович. А если откровенно, то какой там Никита, Курт. От прежнего Никиты не осталось и следа. А та жизнь, впрочем, как и семья, все дальше отодвигались от меня, становясь прошлым. Хотя я порой и сам не мог понять где для меня пролегла та грань между прошлым и будущим. И что реальнее? Время, в котором я оказался или то, теперь уже недосягаемое будущее, которое было, когда-то настоящим. Временной парадокс изменивший помимо всего остального и меня самого. Неужели наступит такой момент, что я не вспомню больше ни о супруге, ни о доченьке и даже ни о нашем коте. Не хотелось даже и думать об этом.

«Сим!» — мелькнуло у меня в голове. — «А ведь он тоже здесь, в этом прошлом. Точнее настоящем. Там, в Сечи. Милый котя. Ты единственная ниточка, связывающая меня с прошлой жизнью».

Череда моих мыслей внезапно прервалась. Я как завороженный уставился в темное, ночное небо. Там, высоко, среди мириад звезд одна из них двигалась.

«Не может быть! Спутник?» — мысль резанула по сознанию. Звезда действительно двигалась. Пульс стучал по кровеносным сосудам ритмичной дробью. Блестящая, мелкая точка на небе, пробегала среди светящихся звезд довольно быстро. Я мгновенно подскочил, не отрывая взгляда от этого движущегося тела. Смутные сомнения одолевали меня. Но тщетно я старался убедить себя, что движущаяся звезда — это точно спутник. Через секунду звезда резко пошла вниз, оставляя за собой длинный, светящийся след. К моему огромному сожалению предполагаемый спутник оказался лишь кометой. От досады я махнул рукой и пнув землю ногой, сделал шаг в сторону. В следующий момент мимо меня, с характерным звуком рассекая воздух, пролетел нож. Я успел заметить блестящую сталь лезвия. Реакция сработала молниеносно. Я упал вперед, касаясь руками земли. В эту же самую секунду, раздался гортанный, короткий крик и на том уровне, на котором должна была быть моя голова, воздух разрезала кривая, турецкая сабля.

«Мустафа!» — мысль обожгла как каленое железо. Кроме него некому. После гибели Омара он несколько раз пытался убить меня, но тщетно. Рука Господа отводила от меня беду. И вот он снова пытается убить меня. И, судя по всему, на этот раз у него намерения более чем серьезные. Но и я уже не тот мальчик для битья, которым меня привезли в Порту. Надо отдать должное Омару, научил он меня не только как правильно держать оружие в руках, но как ловко им управляться. Интуитивно, каким-то шестым или двадцатым чувством я ощутил следующий порыв опасности. Хотя, зная технику ближнего боя, можно было и без чувств предположить, как поведет себя в следующий момент мой убийца. Я резко перекатился на бок и тут же, на то место, где я лежал долю секунды назад, опустилось серебристое лезвие изогнутого клинка. Сабля звякнула, стукнувшись о что-то твердое, выбивая искры.

— Шайтан! — прохрипел знакомый голос. Теперь и сомнений не было, что это был Мустафа. Пружинистым прыжком я оказался рядом со своим походным баулом, на котором лежала моя сабля и нож, с длинным, острым лезвием. Уроки Омара не прошли для меня даром. Свое холодное оружие я всегда хранил чистым и остро отточенным.

— Стой, шакал! — рычал Мустафа. — Я все равно тебя зарежу, а затем освежую, как барана! Умри, как мужчина! Не шевелись!

— Мы еще посмотрим, кто кого, — дерзко ответил я, зная, что это еще больше заведет моего соперника. — А еще я тебе уши отрежу. Повешу на шею. И буду рассказывать тебе о своих новых подвигах!

Последняя фраза взбесила турка. Отрезать уши мусульманину, значит лишить его попадания в рай, где его встретят толпы дев, одаренных неземной красотой — гурии. Или как говорят сами турки — хур аль-айн. Все без исключения турецкие воины верили в то, что после смерти их за уши в рай затаскивает сам Аллах. И если лишить мусульманина этого органа слуха, то остается лишь прямая дорога в противоположную сторону, в Джаханнам, то есть в ад, где их встретит самый главный из всех шайтанов.

Выпученные белки глаз турка блеснули в лунном свете. Он широко шагнул в мою сторону, занося одновременно саблю и рассекая резким ударом воздух, намереваясь достать смертоносным оружием меня.

— Стой, щенок, я укорочу тебя на голову, чтобы твои поганые мысли выветрились степным ветром! — рычал мой соперник.

Надо отдать должное этому немолодому воину — он сохранил силу и ловкость. Но я, хоть и уступал ему в опыте, но все же молодость и инстинкт самосохранения, присущий всем молодым воинам, брал свое. Я прекрасно понимал, что если не сработать на опережение, то у меня есть все шансы остаться здесь и кормить своим бренным телом степных птиц и шакалов. Я выбрал тактику, которая, как мне казалось, должна привести меня к победе над этим жестоким врагом. Я старался подпускать к себе Мустафу и затем, изловчившись, уходить от его ударов, специально подливая масла в огонь насмешками в его сторону.

— А ты помнишь, Мустафа, как я спустил с тебя штаны? — крикнул я, пятясь назад, специально замедлив шаг. — И все янычары увидели твой волосатый зад! Знаешь, старик, зад осла менее волосат, чем твой!

— Зарублю! — Мустафа попер на меня напропалую. Я выждал, когда он подойдет на расстояние пяти-шести шагов и снова отпрыгнул в сторону, петляя, словно заяц.

— Ты был похож на обезьяну, Мустафа, — усмехнулся я и тут же добавил. — Нет! Все же на осла! На тупого, взбесившегося осла, с мохнатой задницей.

Видимо я перегнул палку с насмешками. Но было уже поздно. Каким-то непостижимым образом турок оказался совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. В воздухе блеснул клинок его кривой сабли и резко стал опускаться надо мной. Я мгновенно присел и вытянул вверх руку с саблей. Но чуть было не выронил ее от сильного удара Мустафы. Он стоял передо мной, широко расставив ноги и с силой давя на клинок, пытаясь выдавить мою саблю из рук. Он был сильнее меня, но это единственное преимущество, которым он владел. Ему не хватало логики, чтобы правильно оценить ситуацию. Воспользовавшись моментом, я резко ослабил хватку и сразу же нырнул между ног турка, оказавшись сзади него. От неожиданности, потеряв сопротивление, он всем весом тела покачнулся вперед. Пришло мое время отвечать. Не раздумывая я сделал замах и опустил саблю на спину моего соперника. Послышался лязг металла о металл.

«Кольчуга, — пронеслось у меня в голове. — Подготовился, старый лис».

Мустафа выпрямился и с разворота нанес ответный удар. Я предполагал, что именно так и будет, поэтому вновь сработал на опережение, опрокинувшись на спину и тут же перекатившись в сторону. Турок на мгновение потерял меня из виду. Согнув колени, он встал в стойку и повернулся вокруг своей оси. Я было воспользовался его замешательством и рванул вперед, чтобы нанести удар в бок, но не рассчитал и подбежал на пару шагов ближе. Это чуть не стоило мне жизни. Видимо заметив меня боковым зрением, Мустафа с разворота выбросил руку с саблей вперед. Я чудом успел отклонить корпус назад, но сабля турка все же достала меня — рассекла кафтан и кожу на груди. Я машинально схватился рукой. Рана была поверхностная, но кровь сочилась все равно. Мустафа криво усмехнулся:

— Конец тебе, щенок. Какой ты Курт?! Ты — шакал.

С этими словами турок ринулся на меня. У меня молниеносно родился план в голове. Отпрыгнув резко в сторону, я шагнул навстречу своему врагу, оказавшись тем самым за его спиной. Не раздумывая, занес руку с саблей и резко опустил ее, метясь по голове Мустафы. Молодость все же взяла свое. Турок попытался увернуться, но получилось у него это неуклюже. Но и мой удар не достиг желаемой цели. Сабля, вместо головы, снесла кусок кожи вместе с правым ухом янычара. Рана тут же окрасилась алой кровью. Мустафа издал громкий гортанный звук, хватаясь за правую сторону головы. Тупо уставившись на окровавленную ладонь и осознав, что лишился одного уха, он вновь попер на меня, словно медведь, размахивая саблей направо-налево. Наступал критический момент. Если не придумать что ни будь этакое, то не известно, чего лишусь я в следующий момент. Реакция сработала мгновенно. Я подпустил турка совсем близко, упал на спину, оказываясь между его ногами и несколько раз с силой вонзил нож в его промежность. Мустафа будто остолбенел. Он стоял и лишь рычал, подобно раненному медведю. А я все вонзал и вонзал в его плоть свои острый нож, пока сабля не выпала у него из руки и не грохнулась со звоном рядом со мной. Турок стал медленно оседать на ногах, опускаясь на колени. Я перекатился в сторону, не желая быть зажатым весом его тела. Подскочив на ноги, я зашел с левой стороны и крикнул в лицо своему врагу:

— Я тебе обещал, что ты не попадешь в рай! Я привык сдерживать свои обещания! Я казак по роду! И даже если я Курт, то не перестаю быть от этого казаком!

С этими словами я оттянул левой рукой оставшееся ухо Мустафы. Он понял мои намерения и потянулся было рукой, но силы оставляли его. С каким-то диким наслаждением, я прижал лезвие ножа к уху турка и с силой резанул. Мягкие хрящи хрустнули. Мустафа упал. В руке у меня, окровавленным шматком, осталось его второе ухо. Я склонился над телом врага. Жизнь еще теплилась в нем.

— Этого ты хотел?! — прохрипел я, не узнавая своего голоса. Тело Мустафы стало содрогаться в предсмертных конвульсиях. Из горла вылетел сдавленный гортанный звук, и он затих. Я выпрямился, пнул для верности бездыханное тело и бросил рядом с ним отрезанное ухо. Хотелось орать от радости, от чувства победы над заклятым врагом. Но сил почти не было. С безграничным чувством свободы пришло осознание того, что, если в гарнизоне узнают о поединке, меня разорвут на части. Нужно было как можно быстрее избавиться от тела. Взяв в руки саблю Мустафы, я стал истово рыть землю. Нужно было управиться до рассвета. А времени оставалось не так много. Увлеченный процессом копки ямы, я не сразу заметил, как со стороны камней, выступающих из земли неподалеку от места нашего поединка, метнулась тень. Отвлек меня лишь сдавленный крик, как будто кто-то оступился и упал, стукнувшись о каменистую землю. Я мгновенно оставил саблю, которой рыл землю и пригнувшись к земле, стараясь не создавать шума быстро перебирая ногами, побежал на звук. Не хотелось бы иметь свидетелей того, что я сделал с этим янычаром. Мустафа имел вес в войске и был на хорошем счету. А кто я? Даже по истечении такого времени, до конца своим турки меня не считали. И если уж у них стоял выбор между мной и Мустафой, то, я уверен, что подавляющее число турецких воинов выбрало бы именно Мустафу. А это значит, что теперь у меня целый гарнизон кровных врагов. И если кто-то видел (а в этом сомнений у меня не осталось) как я убил янычара, то даже представить не хотелось, что меня ждет. Желание опередить свидетеля подхлестывало меня. Где-то совсем рядом, в темноте раздался негромкий стон.

«Ага, вот ты где!» — обожгло мое сознание. Я интуитивно вытащил из-за кушака нож и крепко зажал его в руке. В шагах десяти, на земле, копошилась тень. Было явно видно, что это человек. Но странно было его поведение. Он не торопился убежать. Я ускорил шаг. До меня донеслись проклятия, произносимые на турецком. Человек пытался встать и побежать, но выходило у него это с трудом, он прихрамывал и, споткнувшись, снова упал. Я уже не торопился. Не было в этом смысла. Размеренным шагом, как хищник к раненной жертве, я подошел почти в плотную. По внешнему виду я узнал в человеке слугу Мустафы. Мне было понятно, что отпускать его живым нельзя. Это будет стоить мне моей жизни. Я был уверен, что и этот раненный турок тоже понимал всю тяжесть сложившейся для него ситуации. Нужно было действовать решительно, иначе в мой план могла вкрасться жалость и тогда я уже не смог бы поднять руку на этого несчастного.

«Восток — дело тонкое», — пронеслось у меня в голове вновь. Что ж, с волками жить, по волчьи жить. Не вдаваясь в долгое словоблудие, я произнес:

— И что будем делать?

Вместо ответа, слуга Мустафы перекатился в сторону и тут же в меня полетел увесистый камень. Я еле успел отскочить назад и не раздумывая с силой метнул нож в сторону турка. Нож мгновенно достиг своей цели, войдя под сердце. Слуга Мустафы беззвучно упал навзничь и затих. Навечно. Метать нож я начал учиться еще у Жадана, а затем и Омар преподал мне несколько уроков, которые не прошли даром. Что пригодилось мне в той болгарской деревне и, конечно же, при взятии крепости.

Я подошел к мертвому телу турка, вытащил нож и отер о его одежду.

— А мог бы еще пожить, — безразлично сказал я, подняв голову в сереющее небо. Еще пару часов и станет светлее. Снов раздался хохот шакалов. Теперь уже намного ближе.

«Вот и мои помощники, — подумал я. — Закапывать оба трупа утомительно и займет много времени. С этим пусть разберется стая степных хищников. Свою работу они сделают так как надо. Никто и узнает обезображенный труп слуги».

С этими мыслями я подошел к вырытой мной яме. Прыгнул в нее, примериваясь. Яма вышла неглубокой, но должно было хватить, чтобы скрыть тело. Я подтащил за ноги убитого мной турка к краю ямы. Тело Мустафы было еще мягким. Потребовалось много сил уложить его в яму так, чтобы засыпать землей на уровне поверхности.

Мне было понятно, что тело, если будут искать, то найдут непременно. Довольно заметные следы оставил я и убрать их времени у меня не было. Но пока хватятся Мустафу, пока будут искать, пока раскопают могилу, я буду уже далеко. Совсем рядом затявкали шакалы, привлеченные запахом крови. Послышался их рык с той стороны, где лежало тело убитого слуги.

— Пора уходить — произнес я сам себе. Собрав оружие и наметив направление, для начала на север (спасибо звездам), я побежал. Прочь от ненавистной мне Порты. До рассвета мне нужно быть у гор. Там есть где спрятаться.

Глава 21

Странные ощущения накатывали на меня волной и вновь отступали. Точнее я гнал их от себя, не давая полностью овладеть собой. Я уже был в роли попаданца во времени, когда необъяснимым образом попал сюда, в этот давно исчезнувший мир. Хотя для меня сейчас он был реальнее некуда. В роли ученика, молодого воина, тоже приходилось быть. Причем и среди казаков, и в турецком гарнизоне, что дало мне возможность набраться боевого опыта и превратиться из запуганного подростка в воина. Порой жестокого и беспощадного. Человека, отчасти, творит время, в котором он живет. Век, в котором я оказался, жил по своим законам. Или ты или тебя. Что не оставляло мне выбора во многих ситуациях. Вспомнить того же мальчишку-хохленка, которого мне пришлось добить булавой. А ведь он приходил ко мне как-то во сне, держа в руке ту самую булаву. Постоял, криво улыбнулся и вдруг оскалившись, произнес:

— Я тебя дождусь. Теперь удар за мной.

Это случилось во вторую ночь, моего пребывания в турецком гарнизоне. Видимо я громко крикнул во сне, так как когда я открыл глаза, большая половина казармы была на ногах. В назидание Мустафа выволок меня за волосы на двор и дал хорошего пинка, приговаривая:

— Выть иди к псам!

Что интересно, Омар в тот раз не заступился за меня, молча наблюдая за моей экзекуцией.

Всем приходилось мне быть, но вот в качестве сбежавшего, а фактически дезертира, еще не приходилось.

Изначально я решил, что безопаснее будет передвигаться по ночам. Хотя горные степи Турции и кишели дикими зверями, добрая половина которых состояла из хищников, но все же человек оставался самым жестоким из всех. Я был уверен, что меня начнут искать сразу же, как обнаружится пропажа. А это случится скоро. На утренней проверке. Если слугу Мустафы не хватятся, кто будет переживать за какого -то несчастного раба, то его хозяин, наоборот, был фигурой весьма заметной. И просто так пропасть такой воин, без причины, конечно же не мог. А причину, как и тело янычара, верные воины Порты найдут непременно, и довольно быстро. Почти всем было известно с каким чувством относился ко мне этот старый, хитрый лис. Быть пойманным мне вовсе не хотелось и поэтому я выжимал из своего организма все возможное, чтобы как можно скорее покинуть эту территорию, ставшую мне в один миг враждебной.

Рассвет застал меня, когда я подбегал к ближайшей горной стене. Я остановился на минуту перевести дух. Оглянулся, пытаясь разглядеть то место, где я оставил оба трупа. Думаю, что шакалы хорошо поработали над телом слуги Мустафы, обглодав его до костей. Эти хищники не брезговали ничем. И сожрать человека стае шакалов не составит большого труда.

Я напрягал зрение, но сколько ни старался поймать взглядом приметы, по которым можно было определить место ночного поединка с янычаром, ничего не выходило. Я оставил эту затею и решил пройти еще пару часов и затем устроить привал. Нужно было дать отдохнуть своему телу, чтобы двигаться дальше. Ночь дала мне преимущество в расстоянии, которое я хотел сохранить. Но передвигаться по светлу было небезопасно. Да и идти на пределах возможностей, хотя и тренированного, организма, не было никакого смысла. Примерно через час пути я все же сделал привал. Ноги ныли, дыхание сбивалось. Все это осложнялось общей усталостью от ночного боя с Мустафой. Через силу, задавив в себе желание двигаться дальше, я решил все же передохнуть. Помимо отдыха, нужно было понять, в какую сторону идти дальше. Я присел, откинувшись спиной на камень. Отер пот со лба, расстегнул крючки кафтана. Рука скользнула по торсу. Сладковатый запах крови ударил в нос и боль резанула по груди. Я посмотрел на окровавленную ладонь. Только теперь понял, что все это время, которое я бежал, кровь капала из раны, нанесенной мне Мустафой. Его сабля прошла вскользь, значит рана не могла быть глубокой. Но видимо физическое напряжение, в которое я вогнал свое тело, стараясь пробежать как можно большее расстояние, не давала крови остановиться. Я осмотрел кафтан. Ниже раны он был пропитан кровью. И тут же мысль неприятно обожгла мое сознание:

«Шакалы! Или, что еще хуже, хищники покрупнее. Они без труда смогут найти меня по запаху крови».

Мгновенно сняв с себя кафтан, я бросил его в ближайший куст горного можжевельника. Нужно было перевязать рану. Сняв исподнюю рубаху, я разорвал ее на лоскуты и связал их в некое подобие длинного бинта. Адреналин, под действием которого я находился, разошелся по крови и боль начинала давать о себе знать. Она была терпимой, но все же неприятной, что могло создать препятствие моему быстрому передвижению. Стиснув зубы, я все же смог перевязать рану, затянув импровизированный бинт покрепче. На повязке тут же проступили алые пятна, но стало заметно легче. Горный воздух в тени был напоен прохладой. Оставшись в одной широкой рубахе, я почувствовал это довольно явно. Но это обстоятельство меня волновало в данный момент меньше всего. И даже погоня турков была не так страшная, как встреча с тигром или пантерой, водившихся в это время здесь, в горах Турции. Это потом, из века в век, их уничтожали безжалостно охотники, добывая себе трофеи. Сейчас же, кто знает, за каждой скалой могла ожидать меня встреча с подобным хищником. Но какие бы мысли не посещали меня, усталость брала свое. Я снова откинулся спиной на камень и закрыл глаза. Постепенно мысли перетекли в иное русло. Нужно было понять в какую сторону мне идти. Казаки в Сечи научили меня ориентироваться по звездам. Но сейчас светло. Поневоле мне нужно было дождаться ночи. Тогда, глядя на Чумачий шлях, можно было хорошо ориентируясь, определить направление движения. Все же оставаться здесь было небезопасно, учитывая то, что рядом, у куста можжевельника лежит кафтан, пропитанный моей кровью. На удивление, я довольно ловко поднялся на ноги и осмотревшись, быстро двинулся вперед, пробираясь через редкие кусты горной растительности. Отойдя на приличное расстояние, я оглянулся назад. Со склона можно было более отчетливо рассмотреть раскинувшуюся позади меня степь. Там вдали, маленькими точками, темнели камни, у которых я зарыл тело Мустафы. Ничего подозрительного, насколько это было возможно, я не увидел. Это успокаивало. Можно найти укромное место и передохнуть до заката. Я приметил шагах в ста небольшое углубление в скале и направился туда. Горы просыпались. Цикады, подхватывая стрекотание своих собратьев, создавали единое звучание, похожее на невидимый ковер. Казалось, что сами камни вторят этим насекомым в унисон. Под ногами у меня шныряли мелкие ящерки, стайка горных куропаток взметнулась вверх и скрылась в кустах рододендрона. Вот и углубление. Я осмотрел его и, на всякий случай, территорию вокруг, чтобы при возможной опасности, можно было избежать серьезных последствий. Солнце начинало припекать, как обычно в это время года. Я опустился на колени и аккуратно вполз в узкое углубление между скальными монолитами. Здесь было прохладнее. Земля была усеяна мелкими камушками, но убирать их не хотелось. Лишь слегка я отгреб их рукой в сторону, оцарапав ладонь. Я отдернул руку, опершись на другую. Под ладонью что-то слегка хрустнуло, и кожа стала влажной. Я поднял ладонь. Несколько белых, толстых личинок неизвестного жука копошились рядом. Неплохо было бы подкрепиться. Я знал, что личинки богаты белком, но на практике эти знания применять еще не приходилось. Было интересно и в то же время не совсем приятно держать в руках ворочающийся источник белка. Пересилив себя, я закрыл глаза и закинул в рот три личинки. Укусив их передними зубами, я сразу же постарался проглотить эту тошнотворную массу. Стоило огромных усилий, чтобы не выблевать все это тут же. Гася тошноту, я улегся на спину. В бок уперся эфес сабли. Пришлось снова приподыматься, чтобы снять оружие. И в тот же момент я замер в напряжении. Буквально на расстоянии вытянутой руки на меня, точнее на мою левую руку смотрели два черных глаза.

«Змея, — по спине пробежал холодок. — И, вероятнее всего, она еще и ядовитая».

Перспектива быть укушенным и умереть в конвульсиях среди этих скал, меня не устраивала. В правой руке я все еще держал эфес сабли. Для широкого размаха места, конечно же, не хватало, но он и не требовался. Я сделал резкое движение кистью вверх. Клинок четко срезал голову змеи и ее тело завертелось, рисуя зигзаги. Омар рассказывал мне, что даже отрубленная голова змеи может укусить. Верилось в это с трудом, но для верности я отпихнул срезанную голову подальше. Тело змеи перестало двигаться и застыло причудливой лентой. Достав нож, я быстро освежевал ее, сняв кожу и выпустив внутренности. Положив свой предполагаемый ужин на камень, я прилег на спину и почти сразу отключился. Не знаю, сколько я спал, но открыв глаза, я не увидел ничего, кроме темноты.

«Ночь», — первая мысль, что посетила меня. Тело болело, от долгого лежания на камнях, голова гудела, словно чугунный казан. Я попытался встать, но не рассчитал и въехал лбом в каменную стену скалы. Было больно. Шаря в темноте рукой, я пытался найти свою саблю. Ладонь нащупало что-то холодное и мягкое.

«Змея!» — сознание постепенно прояснялось. Протянув руку в сторону, я услышал характерный звук металла по камням. С чувством некоторого облегчения, не без удовольствия сжал эфес сабли. Нащупав другой рукой освежеванное тело змеи, я заботливо засунул его за кушак. Та еще еда, но лучшей на данный момент нет, а без еды мои силы быстро иссякнут. Пятясь задом, я выполз из своего укрытия. Как приятно было встать на ноги и потянуться, расправляя члены.

— Эх, сейчас бы в хамам, и массаж получить, — вырвалось невзначай. Запрокинув голову, я посмотрел на ночное небо. Чумачий шлях протянулся по темному небосклону, указывая мне путь.

— С Богом, — сказал я сам себе и двинулся в нужном направлении. Вспоминая путь, которым везли меня неопытным подростком в Турцию, я тщетно пытался восстановить детали того похода. Все путалось в голове и Омар и Мустафа; та река, в которую бросился мальчишка-хохленок; степь без конца и края. Сколько времени утекло. Как я найду ту реку?! На поиски могла уйти уйма времени, которого у меня не было. Но река вывела бы меня в самые Запорожские степи, а там уже и до Сечи недалеко. Эх. Придется все же освежить в памяти уроки Жадана и идти, ориентируясь по звездам.

Сон придал мне силы и, хотя ночная прохлада обнимала меня крепко, проникая легким ознобом под рубаху, идти было легко. Рана, на удивление, не кровоточила больше, хотя и ныла. Главное не было острой боли, свидетельствующей о заражении. Не дай Бог. Тогда лучше сразу камень к ногам и в воду. Ночь была более-менее светлой. Звезды ярко отражали серебристый свет, перемигиваясь между собой. Вон снова черную небесную бездну перечеркнул желтоватый след кометы. В детстве бабуля мне говорила, что если загадать желание пока падает звезда, то оно непременно исполнится. Не успел. Комета пронеслась в один миг и исчезла в глубинах бескрайнего космоса. Я все еще шел вдоль горной гряды, удаляясь все дальше от турецкого гарнизона. И хотя на душе становилось спокойнее, я не отказывался от мысли, что турки могут все же организовать, погоню за мной. А учитывая тот факт, что коня, в отличие от турецких воинов, у меня нет то погоня может настигнуть меня внезапно. Это чувство подстегивало и заставляло двигаться быстрее. Передвигался я по ночам, а к рассвету, найдя какое ни будь укрытие, в виде валунов или густой растительности, прятался и давал своему телу отдохнуть. Как-то на привале, когда идти уже было невмоготу, от усталости я упал на спину, среди небольших камней. Они давали хорошую защиту с трех сторон, образуя что-то вроде полукруга. У меня оставалось еще примерно половина змеи. Я разделил ее на две части. За эти пару дней мясо слегка подвялилось, хотя и имело довольно специфический запах. Но большого выбора у меня не было. Точнее его не было вовсе. Приходилось есть все, что могло хоть как то поддержать мои силы. Несколько раз меня рвало от съеденных кузнечиков, видимо их панцирь был довольно жестким для моего, изнеженного бараниной, желудка. Змею же мой организм принимал без особых возражений. Отрезав от нее небольшой кусок, я засунул его в рот и быстро разжевав, тут же проглотил. Тот еще деликатес. Слегка подкрепившись, я хотел было закрыть глаза, чтобы вздремнуть, а то и поспать до вечера, чтобы накопить силы для следующего перехода. По моим подсчетам, до Запорожья оставалось примерно три дня пути. Пока позади меня было тихо. Надеюсь, что так и останется. Я стал постепенно проваливаться в сон, как непонятные звуки, раздавшиеся из-за камней, выдернули меня в реальность. Меня терзали смутные сомнения по поводу происхождения этих звуков. Они явно принадлежали живому существу и, судя по всему этих существ было двое.

— Р-р-р-яу, — донеслось до моего слуха. Было ощущение, что котенок играет с какой-то игрушкой. Но откуда взяться здесь котенку?! И тут меня пронзила мысль:

«Это не котенок. Точнее не котенок домашней кошки! Это нечто крупнее!»

Стараясь не создавать шума, я подполз к краю камня и медленно выглянул из-за него. То, что я увидел, заставило вздрогнуть мое тело, по спине потекла струйка пота. Шагах в двадцати от меня находилось семейство пум. Два котенка играли друг с дружкой издавая те самые: «Ррряу». А рядом с ними гордо возлежала их мама. Крупная, степная пума. То, чего я больше всего боялся, находилось совсем неподалеку. Если бы пума была одна, то справится с ней было бы вполне допустимо. Это не тигр, которому убить человека не составит особого труда. Хотя и пума могла бы нанести глубокие раны. Но эта большая кошка была не одна. С двумя детенышами. А это в корне меняло ситуацию. И конечно же не в мою пользу. Любая мать, тем более представительница крупного семейства кошачьих, незамедлительно бросится на защиту своего потомства, не успев и почувствовать какую-то опасность. Конечно, можно было попробовать убить ее, но в душе у меня сработал рычажок, название которому жалость. Да, именно жалость. Если убить мать, то ее два котенка наверняка погибнут от голода или сами станут добычей для других хищников. Те же шакалы не преминут воспользоваться легкой добычей. Ждать здесь, за камнями та еще затея. Рано или поздно пума учует мой запах и конечно же не думая нападет. Ведь я — человек, чужак — опасность. У меня оставался лишь один выбор, и он был сделан. Медленно, не создавая никакого шума, я стал отдаляться от своего убежища, не выходя за пределы камней и постоянно посматривая на них, ожидая в любой момент появления мамаши. Но пума не могла меня видеть. Камни скрывали мою фигуру. А запах скорее всего улетучился, да и мамаша-пума, видимо была увлечена своими котятами, чтобы отвлекаться на посторонний запах. Отойдя на более безопасное расстояние, я повернулся и побежал, что было сил. Меня сейчас не волновало в какую сторону я бегу. Главное было унести ноги подальше. Бежал я долго. Солнце припекало. Рубаха промокла от пота. Я остановился, чтобы перевести дыхание. Немного отдышавшись, я осмотрелся. Камни, служившие мне убежищем, почти скрылись из виду. Стало быть, и опасность вынужденной схватки с дикой кошкой миновала. Теперь нужно было понять где я нахожусь и в какую сторону мне идти дальше. Кругом простиралась бескрайняя степь. Лишь кое-где торчали невысокие деревья и кусты. Вдруг вдали, примерно в километрах пяти что-то блеснуло. Я закрыл руками глаза, слегка надавив на них пальцами. Вновь посмотрел вдаль. Нет, не ошибся. Действительно в солнечных лучах блестело и переливалось что-то, будто зеркало. И тут меня осенило — вода! Если конечно это не мираж. Чтобы проверить, мне нужно было идти прямо туда. Накануне я шел всю ночь и предполагал отдохнуть у тех камней, что остались позади. Но пума с ее детенышами вторглись бесцеремонно в мои планы. Я чувствовал усталость. Жара разморила меня еще больше. Хотелось спать. Но желание узнать, что там сверкает впереди, оказалось сильнее. Да и спать сейчас в степи, под открытым небом и обильными солнечными лучами — вряд ли хорошая идея. Собрав волю в кулак и подстегивая себя словами, я быстрым шагом направился вперед. Чем ближе я подходил к тому месту, откуда виделось сверкание, тем больше я убеждался в том, что впереди меня река. Примерно через час, а чувство времени у меня было хорошо натренировано, расстояние с моей целью сократилось до минимума. Да и шум, доносившийся до моего слуха, подтвердил мои догадки. Действительно, впереди меня была река. Судя по всему, она брала свое начало в тех горах, в которых я провел свою первую ночь в качестве беглеца. Радости моей не было предела. Я забыл обо всем: об усталости, о возможной погоне, об опасностях, которые могут подстерегать человека на каждом шагу в этой дикой, первозданной природе. Единственным желанием моим было сейчас окунуться в воды этой реки и вволю напиться. Но сделать это оказалось не так просто. Берега были обрывистыми и о том, чтобы спуститься здесь к воде, можно было забыть. Но я не отчаялся. Пройдя вниз по течению около полукилометра, я набрел на пологий спуск к реке. Довольный собой, чуть было не бросил саблю прям здесь, чтобы побежать к животворящей, освежающей влаге. Но вовремя спохватился. Нельзя быть таким безрассудным. Это может дорого стоить. На всякий случай я обернулся и настороже, как косуля спускается к водопою, опасаясь хищников, подошел к реке. Вода имела коричневатый оттенок. Песок и суглинки окрашивали ее воды в такой цвет. Для верности я применил способ питья, которым мы в детстве, с мальчишками использовали, когда пили из лесного озера. Задрав полу рубахи, я начал пить через хлопковую ткань, используя ее как фильтр. Но все равно мелкий песок оставался на зубах. Я старался не замечать этого и жадно втягивал в себя холодную воду горной реки. Напившись, окунул голову. Хорошо! Будто заново родился! Еще и еще раз окунул голову, подставляя ее под быстрое течение реки. Этого показалось мало. Захотелось окунуться полностью. Я аккуратно положил саблю на песок и потянул полу рубахи вверх. И тут я как будто спиной, почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Ощущение это было настолько явственным, что у меня не возникло и грамма сомнений. Не подавая виду, я медленно наклонился, вроде как снять сапог, сам же схватил саблю, намереваясь, если будет необходимость, защищаться.

Глава 22

Но моя тревога была напрасной. Чуть поодаль от меня стоял мальчишка лет восьми. Увидев то, что я схватил саблю, он дернулся, и отбежал на несколько шагов назад. Я не хотел его пугать и жестом показал, что хочу лишь приторочить саблю к кушаку. Он кивнул в ответ, но все равно его поза говорила о том, что он был готов убежать при малейшем моем движении

— Ты кто? — спросил я его по-турецки.

— Тигр, — крикнул в ответ мальчуган.

Я улыбнулся:

— Тигр?! Ух, ты!

— Да, тигр! Меня отец так называет.

— А меня Курт зовут! — представился я в ответ.

— Курт? — переспросил мальчишка. — А ты похож и впрямь на волка.

— Так ты с отцом живешь? — я увел разговор от своей персоны.

— Да. Здесь недалеко.

— А еще кто с вами?

— Никого. Старшего брата в солдаты забрали. Он — воин!

— А мамки у тебя нет, что ли? — мои вопросы были далеко не праздными. Ребенок в таком возрасте, когда перестает чувствовать опасность, становится искренним. Мне нужно было узнать, как можно больше, чтобы понять где я и, главное, среди каких людей.

— Мамка погибла той весной еще. Река ее унесла.

— Плохо, наверное, без мамки -то?

— Плохо. Но я привык. Я — тигр! Слабым быть нельзя!

Я внутренне улыбнулся тому, с какой решимостью, с каким достоинством говорил мальчуган.

— А отец твой где?

— Сети ладит вон там, — с этими словами мальчуган показал рукой в сторону. Я медленно подошел к нему. Тигр слегка попятился, увидев вблизи моей сабли и торчащую из-за кушака рукоять ножа.

— Не бойся, — успокоил я его. — Ты же не враг. Бояться тебе нечего.

— Зачем враг? — с волнением в голосе произнес мальчуган. — Мы с отцом простые люди. А ты, что ли тоже воин?

— Как видишь, — ответил я. Хочешь не хочешь, но разговор снова перешел на мою личность. Тигр внимательно посмотрел на меня.

— А где остальное войско? — в голосе прозвучали нотки недоверия.

«Гляди-ка ты, — подумал я — Такой малой, а смекалистый».

— Понимаешь, — произнес я вслух. — Мы охотились с моим отрядом. На льва. И уже настигли его. Но он оказался хитрее. Нам пришлось убегать. Так вышло, что я отстал от своего отряда.

— Это он сделал? — спросил Тигр, указывая на мою повязку.

— Да. Когти у него большие, острые. Острее моей сабли оказались.

Мальчуган внимательно посмотрел на меня, с нескрываемым уважением и, подумав минутку и деловито сказал:

— Тигр сильнее льва!

Я ничего не ответил, лишь подумал, что из этого турчонка выйдет настоящий тигр. Скорее всего так и будет. Как и старшего брата заберет к себе какой ни будь Мустафа и воспитает из него безжалостного воина.

Тигр махнул рукой указывая вправо. Я посмотрел в том направлении. Метрах в ста, среди невысоких зарослей зеленого кустарника виднелась неказистая лачуга. Видимо это и было жилище, где обитали мальчишка и его отец.

— Пошли, — сказал мальчуган и засеменил быстрым шагом, оставляя в пыли следы от своих босых ног. Я шел и смотрел по сторонам. Странным образом мне казалось, что я здесь уже был. Дежавю волнами накатывало на мое сознание, вырывая из памяти сюжеты. Эта река, этот берег, местность. Я был почти уверен, что они были мне знакомы. Мои мысли перебил крик мальчугана:

— Отец! У нас гость!

Я заметил, как из -под деревянного укрытия медленно вышел человек. В правой руке у него была палка, а левой он как-то странно водил по воздуху, будто пытался поймать что-то.

Мальчишка заметил мой удивленный взгляд.

— Отец слепой. Когда старшего брата забирали в солдаты, отец не хотел отдавать. Его били и с тех пор он не видит.

Чему удивляться. Жестокое время, жестокие люди. Или ты или тебя. Я лишь пожал плечами в ответ, мол что поделать, судьба такая.

Я подошел ближе к старику. Хотя какой он старик. Отцу Тигра было скорее всего не больше 45 лет. Тяжелая жизнь измотала его, посеребрив голову и отняв зрение. От него неприятно пахло, видимо он уже долго не мылся.

— Здравствуй, добрый человек, — прохрипел хозяин лачуги. — Проходи, гостем будешь.

— Откуда знаете, что добрый? — спросил я и тут же понял, что вопрос прозвучал глупо.

— Ты не напал на моего сына, не обидел, а в наше время это уже признак доброты. Как тебя зовут?

— Курт, — незамедлительно ответил я.

— С моим сыном ты уже познакомился?

— Да. Еще у реки. Он радушно пригласил меня к вам.

— Тигр чувствует доброго человека. А меня зовут Мустафа.

Я невольно вздрогнул от этих слов — вот и не верь в проведение после такого, но тут же справился с накатившим волнением. «Твой враг повержен и его уже жрут черви», — мысль змейкой проникла мне в голову. Я посмотрел невольно на мальчишку. Он успел заметить мою реакцию на слово «Мустафа».

— Сынок, приглашай гостя в хижину. У нас есть чем его угостить?

— Есть, отец, — по-хозяйски ответил мальчуган. — Рыбу я на углях запекал. Еще осталась.

— Вот и хорошо. Тогда накорми его.

Тигр выставил на стол, стоявший здесь же, под навесом, деревянную широкую тарелку с несколькими рыбинами. Мустафа снова сел за свою сеть. На удивление он ловко чинил дырки на сети, переплетая их веревкой. Я потянулся к рыбине, с трудом сглатывая накатившую обильно слюну. Тигр удивленно глянул на меня. И я сразу сообразил. Каждый мусульманин в Турции, перед едой возносит молитву, как бы омывая свое лицо сложенными вместе ладонями. Я так и не научился молиться. И в гарнизоне, не смотря на строгие замечания Омара, я лишь для видимости перебирал губами, будто читал суру из Корана и затем проводил ладонями по лицу. Также я поступил и сейчас. Тигр, глядя на меня, проделал то же самое. Я был голоден, роман является авторским черновиком и выложен только на сайте автор тудей, если вы увидели его размещенным на другой площадке, то перед вами ворованная копия, используемая без разрешения авторов, но старался держать себя в руках. Кто знает, как живут Тигр с отцом? Скорее всего перебиваются рыбной ловлей, да что-то выращивают на своем небольшом огородике. Чтобы держать голод под контролем, я достал свой нож и стал отрезать от рыбины по кусочку. И тут же поймал внимательный взгляд мальчишки. Он не отрываясь смотрел на нож. Видимо понравился. Я улыбнулся, отрезая с кости рыбы небольшой кусочек филе. Отправляя в рот такой кусочек, я старался тщательно его пережевывать. Опять же вспомнилось из детства, как говорила мама: «Чтобы насытится или напиться, когда и еды и воды мало, нужно дольше жевать и пить маленькими глотками. Насыщение приходит быстрее». Действительно, это был проверенный способ. Чувство голода постепенно иссякло и меня начало клонить в сон. Сказывалось то, что я шел всю ночь и затем эта встреча с пумой, которая заставила меня ретироваться.

— Тигр! — Мустафа позвал своего сына. — Предложи гостю отдохнуть с дороги. Уложи его на топчан под навесом, пусть поспит.

Он как будто чувствовал, хотя и слепой, что мне требуется отдых. Я охотно согласился. Но прежде чем окунуться в мир снов, я негромко спросил Тигра:

— А что, Тигр, вы здесь спокойно живете? Или все же тревожит кто?

— А кому мы нужны с отцом?! — ответил мальчишка. — Слава Аллаху, никто не трогает. Да и мало кто знает, что мы здесь живем. От караванных путей далеко. Воины султана, как брата забрали, больше не появлялись.

Мальчуган на секунду задумался и добавил:

— Появятся снова, когда я подрасту, чтобы как брата…

— А чужаки заходят на вашу территорию, — не дал я договорить мальчишке. Мне очень хотелось знать, видел ли он моих собратьев — казаков — и если да, то с какой стороны они вероятнее всего могли появиться.

— Какие чужаки? — не понял Тигр.

— Ты спрашиваешь про инородцев, которые здесь проходили ранее? — неожиданно спросил Мустафа.

Надо снова отдать должное этому турку. Не даром говорят, что у слепого за счет потери зрения обостряются другие органы чувств. Мне нужно было быть осторожным с вопросами. Но уж как вышло. Видимо Мустафа что-то заподозрил в моих вопросах и интонации в голосе.

— Да. Именно о других народах, враждебных нам, — я постарался сказать это более уверенно и судя по всему убедил Мустафу в искренности своих вопросов.

— Когда я еще был зрячим, то издалека, там, где встает солнце, видел каких-то всадников. За плечами у них были крылья. Я подумал, что это ангелы. Они проскакали на своих конях так быстро, что лишь ветер мог с ними состязаться в скорости.

— С крыльями, говоришь? — переспросил я. — Так они за кем-то гнались?

— Нет. Гнались за ними, — ответил Мустафа.

Он замолчал на минуту, сделал одну петлю на рыболовной сети и снова заговорил:

— Ты знаешь что-то о казаках?

Сердце у меня при этих словах застучало быстрее. Стараясь не подавать виду, хотя Тигр смотрел внимательно на меня, я притворился, что не знаю.

— Слышал лишь от старших товарищей по службе, но самому видеть и встречаться с ними не приходилось.

— Смелые воины. Они ляхов тогда и гнали.

— А что, так просто через наши земли они могли пройти? — задал я вопрос.

— Нет. Это было не на нашей земле. Там, — тут Мустафа махнул рукой в сторону, куда несла свои воды горная река. — Начинаются уже земли казаков. Они их охраняют от чужаков не хуже наших воинов.

— А сколько идти до их земель? — неожиданно вырвалось у меня. Я понял, что вопрос прозвучал немного провокационно, но назад вылетевшее слово не вернешь.

— Я не могу ответить тебе на этот вопрос, — задумчиво произнес Мустафа. — Может день перехода, может неделя. Все познается в сравнении. Если хочешь найти ответ на свой вопрос, то проверь сам.

С этими словами Мустафа вновь углубился в свое занятие, напевая под нос грустную песенку.

— Курт, — вставил свое слово Тигр. — Ты, видимо хороший воин. Но не ходи к казакам.

— Это почему же? — улыбнулся я той серьезности, с которой мальчуган произнес свои слова.

— Они тоже хорошие воины. Но их много, а ты один.

— А ты откуда знаешь, что они хороши?

— Отец рассказывал. Он их видел, почти также, как я тебя.

Я посмотрел на Мустафу и он, очевидно снова догадавшись о моих действиях, кивнул в подтверждение слов своего сына.

— Оставь гостя в покое, — произнес он вслух. — Он устал.

Тигр жестом указал мне на топчан. Я, не снимая сапог, улегся на спину и потянувшись, сразу провалился в сон. Точнее сна не было никакого. Я просто уснул. Проснулся от того, что мне стало зябко. Вокруг была темень. Я посмотрел на небо. Те же звезды, та же луна, но светили они по другому для меня в этот раз. Я радовался одной только мысли, что теперь знаю направление, куда мне идти. Не важно, день или неделю. Но я непременно приду в Сечь. К своим. Насколько было возможно, я осмотрелся. Луна светила ярко и освещала небольшой участок территории вокруг хижины. Отжаленно в стороне шумела река. По всей видимости Мустафа с сыном спали в своей лачуге. Мне пора было уходить, воспользовавшись темнотой. До рассвета я мог передвигаться, не опасаясь быть встреченным людьми. А звери? Что ж, выбор был небольшим у меня. Или попасть в руки янычар, а я был почти уверен, что они отправятся на мои поиски. Или же делить ночь с дикими зверями, встреча с которыми, в большинстве случаев, могла и вовсе не произойти. Я наскоро проверил свой небогатый арсенал — саблю и нож и уже было хотел уходить, как решил все -таки оставить что-то о себе на память Тигру. Вспомнил, как он смотрел на нож. Я вынул его из кушака, погладил отточенное лезвие и воткнул его в топчан, где спал до этого. Так будет понятно, что я не забыл нож или выронил случайно, но именно подарил. Взглянув еще раз на хижину, я мысленно попрощался с гостеприимными хозяевами и быстрым шагом пошел прочь, растворяясь в ночной мгле. Я не знал в тот момент, да и не мог знать, что по моим следам идут янычары. Что они окажутся у хижины Тигра и его отца. Что их обоих будут пытать и под страхом убийства отца, Тигр скажет обо мне. Но он не смог сказать куда именно я пошел. Янычары не поверили ему. Тигра и его отца били, но оставили в живых, пригрозив, что в следующий раз лишат жизни непременно. Не мог я знать и того, что янычары пошли дальше, в мою сторону и расстояние между нами хоть медленно, но верно сокращалось. Местность, по которой мне приходилось идти, меняла постепенно ландшафт. На шестой день, как я ушел от Мустафы и его сына, мне стали попадаться знакомые моему глазу перелески, переходящие в степные просторы. То тут, то там высились курганы — безмолвные свидетели давно минувших времен. Рассвет застал меня в пути, нужно было искать место для дневки. Неподалеку я заметил небольшую рощицу и быстрым шагом направился туда. Кто знает, что за люди шастают в этом диком крае. Я старался идти быстро, не теряя времени. Пульс отдавался в ушах, будто стук лошадиных копыт. Я по началу даже не понял в реальности это или лишь мое воображение. Мне казалось, что к ударам моего сердца примешивается совсем посторонний звук. Я остановился и медленно оглянулся. Вдалеке, над степью подымалось небольшое облачко пыли, и оно приближалось. Осознание пришло мгновенно. То, что я предполагал, стало реальностью. Сомнений не было. За мной гнались янычары. Я посчитал. Их было трое.

«Не густо, — пронеслась мысль в голове искоркой и сразу погасла. — Их все равно больше и в моем случае лучше спрятаться, чем играть в героя».

Я прибавил шагу. Стук копыт стал отчетливее. Мне нужно было во что бы то ни стало добраться до рощицы. Там есть хоть какой-то шанс на спасение. Я бежал изо всех сил. И откуда они, эти силы, только взялись. Вот и роща. Еще несколько десятков шагов и я смогу спрятаться меж деревьев. Но мои надежды не оправдались. Всадники, скорее всего, заметили меня издалека. Им, на конях, сподручнее. Они настигали меня уверенно и быстро. Нужно было что-то предпринимать. Я вспомнил свои занятия с Жаданом. Тактика пеших казаков против всадников была проста и эффективна. Когда враг приближался, несясь прямиком, казаки подпускали его поближе и в самый последний момент, быстро падали на спину, целясь пикой или саблей по вражескому коню. Раненный конь падал со всего маха на землю, увлекая своего седока и давя его своим телом. Я не особо владел этим искусством, но выбора большого не было.

— Эй, Курт! — раздалось позади меня. — Остановись! Отбегался.

Голос был мне знаком. Он принадлежал одному из моих сослуживцев.

— А это мы еще посмотрим, — крикнул я в ответ, провоцируя знакомого солдата. — Свинье ли гоняться за волком.

— Ах ты, шайтан! — заревел знакомец и хлестнул коня. Тот взмыл на дыбы от боли, грозя опуститься всем телом на меня. Я не стал ждать такой участи. Поймав момент, резко сделал шаг в сторону и перехватив саблю, зажимая в обеих руках эфес, с силой вонзил острую сталь меж ребер коня. Взбешенное от боли животное рвануло в сторону. Сабля выскользнула и из раны хлынула фонтаном кровь. Конь причудливо зашагал боком, подгибая ноги. Захрипел и стал заваливаться вправо, увлекая за собой своего хозяина. В следующий момент турок хотел было освободить ногу из стремени, чтобы успеть выпрыгнуть из седла, но замешкался. Конь со всего маха рухнул на землю, придавливая ногу всадника. Тот попытался было выбраться, но туша коня крепко держало беднягу. Недолго думая, я подскочил к турку и вонзил саблю с силой в его горло. Янычар неестественно выпучил глаза и стал захлебываться собственной кровью. Кровь хлыстала из безобразной раны, заливая землю. Несколько крупных капель брызнули на мое лицо. Я наскоро отер их. Все произошло настолько быстро, что два других янычара, они были по моложе первого, оторопели. Развернув коней, они стояли, не решаясь атаковать.

— Смелее, что встали! — крикнул я им. Кровь одурманила меня. Я вспомнил ту болгарскую деревню, которую мы утопили в крови. Даже если и пришел час расстаться с жизнью, то продам я ее очень дорого. Оба янычара все еще держали своих коней, натянув узду. И тут один из них не выдержал и с диким криком пустил коня в мою сторону. Я подпустил его поближе и когда он замахнулся своей кривой саблей, упал на спину, пропуская коня над собой. Затем молниеносно перевернулся в набок и с лета выбросил руку с зажатым эфесом сабли вперед. Лезвие со свистом рассекло воздух, достигая задних ног коня. Животное, с разрезанным сухожилием, споткнулось на правую ногу и по инерции кувыркнулось через голову. Всадник вылетел из седла и, сделав в воздухе кульбит, опустился на землю. Но приземление вышло неудачно. Как раз на голову. Послышался хруст ломаемых шейных позвонков. Голова вывернулась назад и тело осталось недвижимым. Обуреваемый жаждой крови, я заревел, подобно раненному медведю, диким взглядом взглянув на третьего янычара. Тот, в испуге, попытался направить коня в сторону от меня, но животное слабо слушалось своего хозяина. Турок замешкался. Мне хватило этого времени, чтобы, собрав последние силы бросить саблю. Но я не рассчитал. Видать усталость брала свое и на адреналине, который взрывной волной влетал в мою кровь сейчас, невозможно было долго держать концентрацию своего тела. Эфес сабли, вместо клинка, попал в грудь бедолаги, вышибая его из седла. Молодой янычар вскрикнул и упал под ноги своего коня. Животина нервно заходила на месте, грозя затоптать своего хозяина. Янычар успел перекатиться в сторону и попытался встать на ноги. Моя реакция была мгновенной. Я вовсе не хотел продолжения боя — мои силы были на исходе и новую схватку со свежим противником я бы вряд ли уже выдержал. Посему действовать нужно было быстро. Не давая опомниться янычару, я в несколько прыжков оказался около него и со всего маха нанес ему удар ногой в живот. Удар вышел по инерции, и я вложил в него максимум. Воин отлетел слегка в сторону и скорчившись начал нервно хватать воздух. Он не был более опасен. Но для верности я все же завел ему руку за спину, чтобы он не смог двинуться и крикнул ему в лицо:

— Выдохни, а затем снова медленно вдохни!

Янычар, жмуря веками, постарался выполнить мое указание. С трудом выдохнув из себя воздух, он медленно, в несколько приемов сделал вдох и закашлялся. Я несколько раз ударил его по спине:

— Я сказал тебе медленно и ровно вдыхай, иначе сдохнешь от спазма.

Янычар наконец откашлялся и медленно, стараясь расслабить живот, вдохнул. В это раз у него получилось лучше. Разрывая слова, он произнес:

— Мне лучше. Можешь отпустить мою руку?

— Я могу, — ответил я со злостью в голосе. — Но, если ты попытаешься напасть, снесу голову в тот же момент.

— Ты ловкий воин, Курт, — ответил молодой воин. — Мне не справиться с тобой.

— Зачем посылают таких как ты искать таких как я, если ты сам не уверен в своих силах? И откуда тебе известно мое имя?

— Ты сам знаешь, что приказ есть приказ. И я не выбирал, за меня решили. А имя твое известно. Ты был правой рукой великого воина — Омара.

— Зачем меня преследовали? И как меня нашли? — продолжил я допрос.

Янычар слегка замешкался, посматривая по сторонам.

«Неужели кроме этих троих по моим следам идут еще янычары?» — задал я сам себе мысленно вопрос. Но вслух произнес как можно грубее, толкнув янычара в бок эфесом сабли. — Не советую делать глупости. Отвечай.

— Нашли убитого Мустафу и его слугу. Ты оставил много крови у того места, где закопал Мустафу. Слугу опознали лишь по одежде. Шакалы сгрызли его тело до неузнаваемости.

— Почему решили, что это я убил? — видимо вопрос прозвучал глупо, янычар усмехнулся.

— Мустафа тебя ненавидел и всегда искал возможность зарезать. А тут сразу из гарнизона пропал ты, Мустафа и его слуга. Вас хватились по утру. Сразу снарядили отряд и выслали на поиски. Я попал в отряд не по своей воле. Раз молодой, то должен набираться опыта. Иначе не смогу стать великим воином, каким был Омар или Мустафа.

— Понятно. Но я повторю свой вопрос. Как вы вышли на меня? Я не видел и не чувствовал погони!

— Это было не просто, — ответил янычар. — Ты действительно, подобно волку, запутывал следы. Но как-то днем, наш отряд остановился у реки, чтобы напоить коней. В руки к нам попался мальчишка. Он хотел скрыться, но разве ребенок сможет совладать со взрослым воином?!

Янычар замолчал на минуту. В не терпении, я вновь толкнул его с силой в бок:

— Ну! Что было дальше? — меня волновала судьба Тигра и его отца, что так гостеприимно отнеслись ко мне.

Воин потер ушибленное место, скосил взгляд в мою сторону. Я оставался непоколебим.

— Мы нашли лачугу, в которой он жил со своим отцом.

— Ты сказал жил? — в моих глазах блеснули молнии гнева. Неужели они смогли поднять руку на мальчишку и его слепого отца?! Я схватил янычара за горло и приставил клинок к его глазу.

— Что вы сделали с Тигром? — выдавил я из себя со злобой.

— Мы не трогали никакого тигра, — недоуменно посмотрел мне в глаза янычар.

— Тигром зовут того мальчишку! — медленно произнес я.

— Его никто бы не тронул, если бы он сразу сказал про тебя, — ответил мой пленник. — Пришлось слегка надавить на него, чтобы все рассказал.

Я готов был за такие слова снести голову этому турку, но сдержался. Хотя было трудно держать себя в руках.

— Надавить?! — я ткнул янычара ногой — Он же мальчишка!

— Его не трогали. Но его отца.

— Что с ним?

— Ничего особенного. Оклемается. А мальчишку забрали с собой. Его участь решена. Будет воином султана, как и тысячи других таких же. Порте нельзя без армии. И ее регулярно нужно пополнять.

— Он же слепой! Он не выживет один в той глуши?! — крикнул я.

— Значит судьба у него такая, — равнодушно ответил янычар.

— А у тебя какая судьба? — злорадно спросил я пленника.

— Мне уже все равно, — также равнодушно ответил он. Ему действительно было все равно. Он словно исчерпал свой земной ресурс. Я ослабил хватку, отпустив его горло. Янычар потер шею и вдруг спросил. — Зачем тебе меня убивать? Какой толк в этом?

— Я еще не закончил, — резко прервал я его. — Почему из всего вашего отряда дальше за мной пошли лишь вы трое?

— Это просто, — отозвался янычар. — Старший наш хотел выслужиться. Но кроме него больше никто не захотел идти дальше в поисках тебя. Тогда старший вызвал добровольцев, пообещав им продвижение по службе и немного денег.

— И что? Больше не нашлось воинов? Только вы?

Янычар отрицательно покачал головой:

— Как видишь. И двое из нашей троицы уже никогда не вернутся домой.

— Почему только двое, — ехидно спросил я. Злость постепенно уступала место благоразумию. — Твоя судьба пока в моих руках.

— Ты воин, Курт! А воин не будет убивать просто так.

— Ты в этом уверен? — снова спросил я.

Янычар посмотрел на меня и пожал плечами.

«Что, если рубануть с плеча и голова его долой — рассуждал я сам собой и тут же возник вопрос — А какой в этом смысл? Зачем брать на свою душу еще один грех? До Сечи рукой подать. Пусть возвращается к своим. Так будет правильнее».

Мысли мои постепенно упорядочились. Адреналин больше не бил в виски. Я посмотрел на янычара. Он в ответ пристально смотрел на меня. Будто спрашивая мысленно: «Ну что решил?»

— Забирай своего коня и возвращайся к своим, — выпалил я скороговоркой. — Только побыстрее, а то я могу и передумать.

Янычар все еще не веря, видимо, в происходящее, вскочил живо на ноги и быстро побежал к своему коню. Через минуту тот уносил своего хозяина прочь, оставляя за собой облачко пыли. Только теперь я мог полностью расслабиться. Но нужно было еще собрать оружие убитых мною турков, и добрести до рощицы, чтобы все же отдохнуть как следует и поспать. Наклонившись за саблей я почувствовал тупую боль под левым ребром. Рука машинально скользнула под рубаху. Знакомый сладковатый запах защекотал нос. Я посмотрел на ладонь, она была в крови. Разодрав рубаху, я осмотрел рану. Она была неглубокой, лишь рассечена кожа. Кровило не сильно, но верно. Большого выбора обработать рану у меня не было. Я подошел к одному из убитых янычар, пошарил у него в подходной сумке. В руки мне попался аккуратно сложенный платок. Его хватило, чтобы приторочить на рану и кое-как остановить кровь. Пригибаясь от тупой боли и таща на себе еще две сабли, я проковылял к рощице. Сил оставалось только на то, чтобы срубить несколько веток с листьями, бросить их на землю, чтобы хоть немного было помягче и упасть самому на них. Сон, крепкий, глубокий сковал мое тело. Проснулся я от странного рычания. Вокруг было светло. Я видимо проспал до следующего утра. На удивление, я чувствовал себя намного лучше. В теле чувствовалась сила. Я осмотрелся по сторонам. Рычание повторилось вновь. И доносилось оно с той стороны, где накануне я убил двух янычар. Медленно, не создавая лишних звуков, я прополз по-пластунски чуть вперед и выглянул из-за дерева. Возле одного из убитых коней стояло четверо волков. Среди них выделялся один. Темно-серого окраса. Он был довольно выше своих собратьев в холке. Раздирая тушу коня, они отхватывали куски мяса и не жуя заглатывали. Как только трое других волков пытались протиснуться ближе, чтобы ухватить кусок пожирнее, темно-серый волк бросался на них, рыча и показывая всем видом, что шутки с ним плохи.

«И твои дела выглядят не лучше,» — пронеслась мысль в моей голове. Четверо волков, один из которых был размером с теленка, вряд ли будут безучастно смотреть на одинокого человека, идущего по степи. Оставалось одно — сидеть и ждать пока волки, насытившись, уйдут.

Я понимал, что пока я не выдам свое расположение и пока волки насыщаются, мне ничего не грозит. Но не стоит забывать, что это дикие животные и запахи они чувствуют, как говорится, за версту. К тому же, у меня у самого свежая рана. Даже думать не хотелось о том, что будет, если волки почуют мою кровь. Внезапно в голове созрел, на первый взгляд, безумный план. Я решил не ждать, когда волки доберутся до меня и уйти через рощицу. Взяв оружие и не поворачиваясь спиной в сторону волков, я стал медленно отходить назад, стараясь не создавать шума. Выбравшись из рощицы, я развернулся и побежал, что есть мочи прочь. В голове стучала лишь одна единственная мысль — чем дальше, тем безопаснее. Мои ноги сами уносили меня от рощицы, за которой скрывалась смерть на четырех ногах. Не замечая времени, я бежал без остановки. Вдруг до моего слуха донесся шум, откуда-то слева. Точно такой же шум, как тогда, когда я познакомился с Тигром.

«Река»? — мелькнуло у меня в голове. Сердце радостно застучало. — «Река — это не только живительная влага, но и при необходимости — надежная защита от волков. Они не сунутся в воду».

Я побежал в ту сторону, откуда доносился шум. Мне преградил путь невысокий, но густорастущий кустарник. Раздвигая руками ветки, срубая их саблей, я продвинулся вперед и тут мои ноги слегка провалились в мягкую, сырую почву. Я рубил кустарник наотмашь, прочищая себе дорогу. Вот и река. Берег в этом месте был пологим и песчаным. Я бросился к воде и упав на живот стал жадно пить. С удовольствием умылся. Хотел было скинуть свою рваную рубаху и такие же, за время долгого пути, ставшими дырявыми шаровары, чтобы окунуться в прохладные воды реки, но тут позади меня раздался тот самый рык, от которого я проснулся пару часов назад. По спине пробежал холодок, и струйка пота потекла между лопатками.

«Что ж Сиромаха-Курт-Никита Трофимович, пришел видимо твой последний час», — мысль накрыла меня с головой. Выбор у меня был один — не отдать свою жизнь хищнику и забрать его. Другого пути не было. Я медленно присел, нащупав рукой саблю. Рука крепко зажала эфес. Это было вовремя. Так как рычание повторилось уже ближе. Так же медленно я повернулся и обомлел. В шагах двадцати стоял тот самый огромный, темно-серый волк. Он был один. Что давало мне хоть какую-то надежду на более благоприятный исход битвы. А то, что от поединка с этим хозяином степи не уйти, стало ясно сразу. Волк стоял оскалившись. С его крупных, белых клыков капала слюна. Он сделал шаг ко мне и снова замер. Затем еще и еще шаг. Он подходил медленно. Шерсть на загривке вздыбилась, что делало его еще крупнее. Мне показалось, что я чувствую его горячее дыхание. Слегка расставив ноги в стороны, я крепко зажал эфес своей сабли в правой руке. В левую я взял саблю убитого янычара. В голове не было определенного плана. Ведь до сих пор я бился лишь с людьми. И поднаторел в этом весьма неплохо. Но чтобы вот так один на один с диким зверем, еще не приходилось. Волк, судя по размерам, весил килограмм девяносто, с гаком. Он мог смести меня одним прыжком и вонзить свои громадные клыки мне в горло. Значит нужно было действовать также, как я действовал в поединках с противниками. Тактика выжидания и молниеносного ответа, меня еще не подводила. Я постарался внутренне успокоиться и принять нужное положение. Волк подошел еще ближе и начал рыть песок лапой, наклоняя голову ниже. Шерсть на загривке дрожала от напряжения его тела. Вот хищник замер и оттолкнувшись лапами сделал прыжок. Он все правильно рассчитал, а я напротив, не ожидал такое его атаки. Кое-как успел в последний момент увернуться и зубы волка чудом не вспороли мне живот. Хищник ловко развернулся и снова присел на лапы. Толчок и его тело, словно струна, вновь полетело на меня. В это раз я действовал более смелее. Но и волк был не лыком шит. Матерый хищник. Я снова увернулся и хотел было нанести ответный удар, но волк в прыжке умудрился вывернуть голову, зацепив мою левую руку клыками. Кожа на предплечье лопнула и окрасилась кровью. Боли не было. Но саблю держать стало тяжелее. Я бросил ее тут же на песок. В правой руке у меня оставалась моя, проверенная сабля. Я сроднился с ней за время своей службы. Крепко держа ее в руке, я развернулся, чтобы не подставлять волку спину. Хищник обезумел от запаха крови. Он рычал без остановки и уже без прыжка, пошел на меня в наглую. Сделав несколько шагов, остановился и тут же прыгнул. Моя нога застряла в песке, и я неловко стал заваливаться набок. Казалось еще мгновение, и волк разорвет мне горло, вцепившись клыками. Но и падение, даже такое неловкое, может сослужить неплохую службу. Упав на спину, я моментально перехватил эфес сабли двумя руками и выставил клинок вверх. Волк со всего маха опустился на смертоносный булат. С трудом я оттолкнул саблю с повисшей на ней тушей хищника в сторону и сам перекатился влево. Тут же подскочил на ноги, хватая брошенную саблю убитого мной янычара в правую руку, намереваясь защищаться. Но волк все еще лежал, пронзенный моей саблей. Не раздумывая я подбежал к хищнику и со всего маха опустил саблю ему на шею. Голова наполовину отделилась от шеи. Горячая кровь полилась из разрубленных вен, просачиваясь в песок. Я рухнул на колени, отирая лоб от пота. Хищник был повержен. Я посмотрел на небо, и рука сама потянулась ко лбу. Я осенил себя крестным знамением, впервые, с той поры, как попал к туркам.

— Господи, спасибо! — вырвалось у меня.

Медленно поднявшись на ноги, я истово стал рубить шею волку. Кости хрустели, ломаясь под моими ударами. Наконец голова хищника отделилась от туловища. У меня созрел план. Меня дали имя Курт, что значит волк, но называли волчонком. Но теперь ни один турок не сможет назвать меня также. Теперь я — волк! В доказательство этого, я возьму голову с собой. У царя Ивана Грозного на службе состояли опричники, которые к седлам своих коней приторачивали головы убитых ими волков. Чем я хуже тех опричников? Я — казак, который прошел обучение в одной из сильных армий, если не мира, то Евразии точно. Подняв голову волка, я хотел обмыть ее от крови и подошел к реке, не выпуская сабли из руки. Положив голову у края берега, я начал прикреплять саблю к кушаку. Надеюсь, что больше она мене, по крайней мере сегодня, не понадобится. Неожиданно водоворот захлестнул небольшой волной берег, увлекая за собой голову волка. Недолго думая, я бросился в реку, с желанием спасти свой трофей. Здесь течение реки становилось сильнее. Сделав еще пару шагов, я поскользнулся на подводных камнях и рухнул в холодную воду. Меня начало выносить на середину. Я машинально успел ухватиться за голову волка и тут же почувствовал, как течение понесло меня, будто щепку, вперед. Я крепко держал свой трофей, боясь выпустить его из рук. Течение несло меня, переворачивая и вращая по кругу. Я, насколько успевал, посматривал по сторонам, в надежде зацепиться за какую ни будь корягу. Тут мой взгляд вырвал вдали знакомые очертания. Это была крепость! Сечь! Я готов был кричать от радости. Но течение несло меня дальше, все ускоряясь.

«Стоп, — подумал я, успокаивая себя — Если это Сечь, то значит река эта — Днепр. А стало быть это те самые пороги, которые я уже проходил».

Река несла меня дальше и на одном из порогов, течение припечатало меня к большому камню. Это тот самый камень, в который я влетел при первом своем знакомстве с Днипро-Батькой. Мышечная память сработала мгновенно. Я сгруппировался, прижав голову волка к груди. Река подхватила меня и понесла дальше.

«Где-то здесь должен быть островок с секретом, а от него тайный ход, ведущий в Сечь».

Меня бросило в сторону, подхватило водоворотом и шибануло о следующий камень. Было больно. Но во что бы то ни стало, я решил не отпускать голову волка. Впереди показались перекаты. Нужно было их обойти, но работать одной рукой было не сподручно. Внезапно меня накрыла волна и я оказался под водой. Течение здесь было медленнее, что давало возможность управлять своим телом. Насколько мне хватило воздуха я оставался под водой, гребя к берегу правой рукой. Затем снова всплыл на поверхность, глотнул воздуха и вновь скрылся под водой. Отчаянно гребя рукой, я не заметил, как зацепился ногой за корягу. От неожиданности, выпустил воздух из легких, но на поверхность всплыть не получилось. Сознание начало спутываться. Из последних сил я дернул ногой и течение, подхватив меня, стукнуло о что-то мягкое. Меня вынесло не узкую полоску песчаного берега. С трудом поднявшись на ноги, я осмотрелся. В памяти возникли образы. Это тот самый островок. Хотя многое здесь изменилось, но узнать его было можно. Даже по прошествии времени. Где-то там, справа, должен быть проход и далее, по нему можно пройти в крепость. Выбиваясь из сил, я прошел вперед. Вот и скрученные полукольцом ветки. Это был проход. Несколько раз я, цепляясь за корни деревьев, падал. Но желание попасть в крепость, вновь заставляло меня вставать и идти. Вот и стена крепости. На сторожевой вышке стоял казак. Я вновь упал. Караульный заметил меня и громко окрикнул.

— Я свой! — крикнул я в ответ и почувствовал, как теряю сознание. Я был словно в бреду. Между накатывающими волнами беспамятства я слышал голоса. Чьи-то сильные руки несли меня. Я старался прижать к себе покрепче свой трофей — голову волка — но не находил ее.

Бормотал что-то бессвязное. Наконец меня опустили на землю. Через пелену взгляда я не мог различить лица тех, кто стоял надо мной. Голоса их сливались в один неясный гул. И тут, словно луч пронзающий небо, покрытое тучами, я отчетливо услышал:

— Так это же Сиромаха! Весь в лохмотьях. Истинный Сиромаха.

Я вновь провалился в темноту. Последнее, что пронеслось в моей голове:

— Свои. Дошел.