Сирийский рубеж 8

Глава 1

По позвоночнику пробежал лёгкий холод, но это был не страх. Это было то самое чувство, когда предельно ясно понимаешь — вот твоя цель, вот твоя задача. Ошибки быть не должно. Либо ты, либо они. А в голове промелькнула мысль: « — И почему вечно так мало времени?!».

Небо над Пальмирой окутывал чёрным дым. Впереди на небольшой площади города среди жилых домов, развернулся весьма опасный «зверь», которого я сейчас ненавидел сильнее всего — зенитно‑ракетный комплекс «Квадрат».

Его ракеты, как клыки хищника, уже поднялись к небу. Ощущение, что прямо сейчас одна из них сорвётся и устремиться к цели. И уйти одному из бомбардировщиков уже не получится. А там и ещё один пуск.

В очередной раз счёт шёл на секунды.

— 110-й, отмена задания. Уходите. С земли работает «Квадрат», — информировал в эфир ПАНовец.

Но таким махинам, как Ту-22 не так-то и просто сманеврировать. У них ещё и высота большая. Как раз «хорошо» для пуска ракет.

— 17-й, к городу не подходи. Маневрируй у самой земли, — дал я команду Кневичу, который уже начал пристраиваться ко мне.

— По… Вправо, вправо! По тебе работают! — услышал я громкий голос ведомого в эфире.

Резко отвернул вправо, доверяя своему боевому товарищу. Силуэт на авиагоризонте начал заваливаться в сторону разворота, а сам Ми-28 практически лёг на бок. Где-то в районе хвостовой балки прозвучал глухой удар.

Вертолёт повело, но управление не потеряно.

В наушниках заработал сигнал опасной высоты. Ручку управления тяну на себя, чтобы уйти от столкновения с древней колонной.

— Тяни, командир! — тяжело говорит Кеша.

Рычаг шаг-газ вытягиваю вверх, чтобы дать мощности несущему винту. Верхняя часть колонны всё ближе, а вертолёт всё тяжелее. Нос задран, перед глазами голубое небо… Совсем немного до столкновения, но вертолёт успевает набрать высоту и перелететь препятствие.

Тащить за собой ведомого нельзя. Рядом с «Квадратом» однозначно плотная ПВО. Надо быстрее прицеливаться и пускать ракету.

— Саныч, быстрее. У нас секунды.

Ручку управления отклонил от себя, разгоняя вертолёт до скорости… да до какой получится!

Логичнее было бы ударить по 1С191 — самоходной установке разведки и наведения, входящей в комплекс «Квадрат». Но её не видно, а действовать надо.

В этот момент земля ожила вся разом.

— «Асошки», «асошки»! — продолжал подсказывать авианаводчик.

В это время и экипажи Ту-22 пытались уйти от удара, нервно переговариваясь в эфире.

— 117-й, уходим. Меня облучают с земли.

— Да меня тоже. В развороте уже. Тяжело идёт.

Кеша как мог, накладывал быстрее прицельную марку. В этот момент ещё одна очередь с земли.

— Вижу «Шилку». Атака! — прозвучал доклад Кневича.

Крупнокалиберные снаряды зенитной самоходной установки прошли вверх, словно рой ос, красно‑оранжевыми цепочками режа дым. Пару секунд спустя её поглотил огромный огненный шар.

С нескольких десятков точек продолжали бить боевики по мне, забивая воздух огнём. Ещё одна очередь прошла перед кабиной, осколки хлестнули в броню, и машину качнуло к земле.

— Кеша, быстрее, — торопил я Петрова, выдерживая вертолёт на боевом курсе.

Сквозь гарь, слепящий свет сирийского солнца и застывшие по горизонту холмы я продолжал смотреть вперёд.

В данный момент попасть в комплекс было очень сложно. Боевики его скрыли весьма хорошо. Да ещё и среди жилых домов. Тело чувствовало каждый оборот винта, а в висках ощущалось тяжёлое биение собственного сердца. Как будто весь мир сжался до кабины Ми‑28. И перед глазами ничего, кроме индикатора лобового стекла.

— Кеша, наводись, — сказал я по внутренней связи.

Иннокентий продолжал передвигать прицельную марку по индикатору. Главное, чтобы нам хватило этих секунд до момента пуска ракеты. Время реакции у комплекса «Квадрат» чуть больше 20 секунд, и несколько из них уже прошли.

— Сейчас-сейчас. Ровно пилотируй, — приговаривал Кеша.

Но как тут удержать вертолёт ровно, когда весь шквал огня с земли обрушился на тебя.

— Маневрируй, 302-й! — произнёс в эфир авианаводчик, который перекрикивал посторонние шумы.

Я начал тянуть ручку, уходя вниз, но удерживая в обзоре пусковую установку. Пролетел вдоль линий стен первой линии домов.

Ощущение, будто горячий воздух бьёт в стекло. Над головой проносятся снаряды зенитки. Осколки взрывов с земли колотят по корпусу. И отдают вибрацией с каждым ударом.

— Бррр! — прозвучал чей-то голос в ушах.

Я увидел, как в районе пусковой установки блеснуло пламя. Вверх взмыла ракета ПЗРК и устремилась в нашу сторону, приближаясь справа.

То самое чувство, когда ты видишь, что смерть пошла навстречу с тобой и… тут же ушла в сторону. Будто ракета потеряла цель, уйдя вверх. В воздухе остался серый спутный след, который так и висел перед глазами.

— Быстрее-быстрее, — приговаривал я, ожидая пуск ракеты от Кеши.

— Рррр, — вновь услышал я рычание в эфир.

В это время прицельная марка уже почти совместилась с целью. Счётчик дальности добрался до значения в 3 километра. С каждым мгновением всё меньше времени остаётся до пуска ракет по нашим Ту-22.

— Байкал. Нас облучают! Сирена не снялась, — услышал я в наушниках чужой голос, в котором ощущались нотки волнения.

Прицел на индикаторе лобового стекла пляшет. Палец уже на гашетке ПУСК. Если Кеша не прицелится, придётся пускать ракету как получиться. Наудачу.

— Кеша, время… — произнёс я.

В наушниках запищало, оповещая, что ракета готова к пуску по цели. Сигнал ПР на индикаторе лобового стекла так и продолжал гореть.

— Рррр, — продолжал кто-то рычать.

Впереди строение, которое перелетаем. В кабине уже чересчур жарко. Ручка управления будто бы прилипла к ладони, хоть и надеты перчатки. На скуле чувствую, как стекает противная капля пота, нервирующая каждую клетку организма.

И вновь новая встречная пулемётная очередь по воздуху. Трассеры идут прямо по носу, мимо кабины с визгом.

— Рррр! — вновь рычание, но я не могу разобрать, что это за слова.

И тут ракета с глухим звуком вырвалась из направляющей, отбросив сизый дым. Яркая вспышка впереди. «Атака» сделала пару витков, чтобы встать на курс, и устремилась к цели. Я замираю: на несколько секунд всё замедляется. Снизу летят десятки снарядов, а там, на земле пусковая установка «Квадрат». Вот-вот выпустит ракету по целям в воздухе.

Траектория ракеты уже ушла в город. На счётчике остались две секунды… одна.

Взрыв.

Через секунду «Квадрат» накрывает пламя. Машина противника ломается, загибается, как железная кукла.

Одна из ракет успевает подняться всего на несколько метров. Кажется, что опоздали. Как такое возможно?!

И тут она совсем немного уходит в сторону и врезается в один из каменистых холмов вокруг города.

— Есть, — выдыхаю я, но ещё не всё.

Огненный цветок вырастает посреди площади. Пыль и камни, куски металла рвутся в небо.

— Цель поражена. Поражена, — выдыхает авианаводчик, но для нас с Кешей ничего ещё не закончено.

Вновь очередь из крупнокалиберного пулемёта совсем рядом прошла с фюзеляжем. Ручку управления резко отклонил влево, уводя вертолёт в сторону. Тут же «вытягиваю» вертолёт на боевой разворот, проносясь над крышами домов.

С каждой из них нас атакуют. Фюзеляж ловит отдельные патроны и снаряды, но вертолёт всё терпит. Снизу всё ещё бьют десятки стволов. Пули цокают по броне.

Оранжевый столб огня в нескольких сотнях метрах возникает из ниоткуда. Вертолёт трясётся, слушаясь отклонения органов управления, а небо заполнили вспышки тепловых ловушек.

Вновь взрыв совсем рядом с вертолётом. Да такой силы, будто по фюзеляжу ударили молотом.

Сквозь дым вижу горящий остов «Квадрата». На его фоне чернеют развалины древней Пальмиры. Там, где веками стояли колонны, теперь клубится огонь и пепел. Большая часть архитектуры сохранена, но боевики ещё продолжают сопротивляться.

Бело‑песчаный ансамбль колонн, арок и древних стен меркнет.

— Кеша, на связь.

Но в ответ тишина. Слышно какое-то мычание.

— Кеша, как принимаешь? — запросил я.

Начинаю понимать, что мне не отвечает Иннокентий.

— 302-й, передняя кабина разбита, — подсказал Кневич.

Я с трудом сглотнул ком, образовавшийся в горле. Я вновь и вновь пробовал вызвать Кешу, но в ответ очередное рычание.

— Кеша, не молчи, — громче произнёс я.

— Ррр… чу. Не… чу, — раздавалось в наушниках.

Возможно, у него ранение или что-то со средствами связи. Главное, что живой. Но из боя следует выходить.

— Байкал, 302-му. У меня переднего похоже ранило, — доложил я авианаводчику.

— Понял вас. Отход с курсом 280. И свяжитесь через воздух с Тифором.

— Принял. Сейчас.

Другая пара ещё не вышла на связь. Время уже расчётное, чтобы мы взяли курс на Тифор, а смены всё равно нет.

Ситуации не самая приятная. И уходить надо, поскольку Кеша ранен, и своих бросать не хочется.

— 308-й, 308-й, 2-му на связь. 308-й, — запрашивал я ведущего пары Ми-24, которая должна нас сменить.

В ответ тишина. Зато более бодрые голоса теперь у группы бомбардировщиков.

— 110-й, уходим на обратный. Задание прекратили, — доложил их ведущий.

В эфире возникла пауза, пока я выравнивал вертолёт.

— Понял. Подскажу. 302-й, ответь 110-му.

— На приёме, 110-й.

— 308-й передал, что взлетели.

Это уже хорошо. Значит, подмога будет. Пока я отвернул вертолёт в направлении аэродрома, смог осмотреть поле боя.

Боевики откатились назад и сейчас никаких атак против наших войск не предпринимали.

— Принял. Передайте на Тифор-старт, что 302-му к посадке нужна санитарка и пускай запросят вертолёт на перелёт в госпиталь.

— Понял, передам. И… спасибо за работу, — поблагодарил нас ведущий бомбардировщиков.

Не знаю, как он понял, что это мы уничтожили «Квадрат». Может кто подсказал. В эфире сейчас кого только нет.

— Мягкой посадки, — ответил я, отклоняя ручку от себя.

Пока командир «бомбёров» передавал информацию, мы с Кневичем уже развернулись в направлении базы. Скорость нужно увеличивать, чтобы как можно быстрее прибыть на аэродром.

— 302-й, Байкалу. Спасибо и удачи.

— Держитесь, мужики, — ответил я, продолжая разгонять вертолёт.

Кневич пристроился рядом и несколько секунд летел со мной параллельно.

— Блистер разбит, но он мне рукой машет, — сказал ведомый, уводя вертолёт в сторону.

— Понял. Не молчи, Кеша. Ты как там? Порычи хоть, — продолжал я держать в тонусе Петрова.

Если он может махать, значит ранения могут быть несерьёзные.

— А у… еня… рррр, — прозвучал в эфире громкий рык Иннокентия, пытавшегося проговорить фразу.

Опять сплошное рычание и свист от него. Что по внутренней связи, что в эфире. Зато впереди уже видны очертания базы Эт-Тияс.

Пара Ми-24 прошла в нескольких километрах от нас, держа курс на древний город. Ощущение боя ещё не отпускало меня. Пока не увижу Кешу и не узнаю что с ним, не успокоюсь.

— Тифор-старт, 302-й, точку наблюдаю. Готов к посадке, — запросил я.

— Вас понял. 302-й, средства готовы, куда удобней сесть?

— Куда скажете. Только быстрее, — ответил я.

Разрешили нам сесть сразу на стоянку, где уже стоял УАЗ «таблетка» и два военных внедорожника.

На снижении пришло понимание, что Ми‑28 еле держится. Вертолёт начало тянуть влево, а обороты правого двигателя скакали в обе стороны. Чувствуется повышенная вибрация. Да такая, что игрушка мышонок на панели вот-вот должна упасть.

Начинаю ещё больше гасить скорость, направляя машину на бетон базы Т‑4. Двигатели воют, а пыль закручивается в огромный вихрь.

Вертолёт аккуратно коснулся бетонной поверхности. К передней кабине подбежали медики. С ними и Димон Батыров, который указывает медикам, как принять на носилки Петрова.

Я смотрел как вытаскивают Кешу. Батыров на ходу снял с него шлем и автомат, а я пытался уловить его состояние. Внешне совсем ничего хорошего.

Всё лицо в крови. Тёмные потёки тянутся от висков к подбородку. На шее большой бордовый комок бинта из индивидуального перевязочного пакета. Щека разодрана осколком. Как и нос. Одежда на левом плече порвана, а лямка «лифчика» пропиталась насквозь кровью.

Только двигатели выключились, как я открыл дверь и сорвал с себя шлем, бросив его и автомат стоявшему рядом технику.

Я догнал Батырова, который уже передал Кешу медикам. Медики подхватывают его под локти. У него самого глаза полузакрыты, взгляд мутный, дыхание рваное и сиплое. Видно, что ранение есть в шею.

— Жить будет. Ничего серьёзного, — сказал Димон.

— Да пока незаметно, — ответил я, смотря, как Иннокентия укладывают на носилки.

— Командир, я… нена… долго, — услышал я шёпот Кеши, которому не позволили подняться с носилок.

— Сколько нужно. Держись там, — ответил я, подошёл к Петрову и пожал руку.

Кеша в это время тянет другую руку вверх. Долго, медленно, будто через толщу воды, и поднимает большой палец.

Я подождал, пока Иннокентия увезут, и посмотрел вокруг. Со всех сторон всё шумит. Боевая работа не прекращается. Кто‑то орёт про топливные следы на фюзеляже, а кто‑то уже тащит ракеты, чтобы подвесить на другие вертолёты.

— Ещё один Ми-28 вышел из строя, — кивнул Батыров в сторону вертолёта.

Я кивнул, смотря на повреждения Ми-28. Передний блистер разбит, а осколки разбросаны по всей кабине. На тех местах, где ещё недавно была прозрачная бронестеклянная капсула, теперь клочья стекла и кровавые разводы.

— А меня больше не это волнует, Сергеич. У нас лётчик ранен, двое техников в госпитале. А ещё мы до сих пор не знаем, каким арсеналом средств ПВО обладает противник. Или мы сейчас разведку боем проводили?

Батыров только пожал плечами и пошёл вслед за мной к вертолёту. Пока я смотрел на повреждения, он ходил рядом и смотрел на дырки от снарядов по всему фюзеляжу.

— Ты ведь знаешь, Саша, что здесь сложно определить где «наш сириец», а где не наш.

— Ну оттого, что я это знаю, легче не стало.

Димон недовольно фыркнул, выражая несогласие со мной. Хотя в чём я не прав, мне непонятно.

Пока техсостав начал латать Ми-28, я отправился на командный пункт. Кешу через час вертолётом отправили в госпиталь. Батыров сам сел в кресло командира и улетел в Дамаск.

Сирийцы знали, что Кеша, человек которого у себя принимал сам президент. Так что и отношение к нему будет соответствующее.

Я же это время контролировал работу эскадрильи по целям в районе Пальмиры. В зале постоянно звучали какие-то новые задачи. Одна серьёзнее другой.

Один из сирийских генералов и вовсе предлагал ударить по городу бомбардировщиками. Мол, в Тадморе уже никого не осталось из тех, кто верен президенту. Естественно, эту мысль отмели моментально.

К вечеру уже всем стало понятно, что бои за древнюю Пальмиру постепенно сходят на нет. В это время генерал Махлуф, как командующий всей операцией, подозвал всех к карте и «обрисовал» ситуацию.

— Господствующие высоты заняты. Древняя Пальмира пока ещё не под полным контролем, но на финальном этапе. Завтра днём противник будет оттуда выбит. Нам нужно решать, что дальше. Предложения, господа и товарищи, — произнёс генерал.

Пока шла выработка предложений, я продолжал заниматься своей эскадрильей. Каждая пара лётчиков приходила и докладывала об обстановке.

— Мы уже атаковали в районе садов Пальмиры. Туда нас авианаводчик уже выводил. Вот здесь и здесь были пулемёты, а тут большой склад уничтожили. До сих пор детонирует, — объяснял один из ребят, показывая на замеченные огневые точки.

— Склад — это хорошо. А вот что там с расположением войск в районе садов?

— Неизвестно. Что спецназ успел разведать, то мы и уничтожали. Аэродром Тадмор сейчас тоже весь в огне.

Я поблагодарил ребят за работу и отправил отдыхать на «высотку». Только мои лётчики вышли из зала, как на пороге появился настоящий «песочный человек». Это был один из сирийских солдат, смотревший куда-то в непонятном направлении.

На пол с него сыпался песок, а сам он выглядел уставшим. Внимание гостю уделили не сразу.

— Господа, мы в плен взяли Сардара Фаделя, — ответил боец, которому уже дали стакан с водой.

Молодой парень с трудом стоял на ногах. К нему тут же подошёл генерал Махлуф и приобнял, не боясь запачкаться.

— Это хорошо. Руководитель боевиков захвачен. Нам повезло. Надо его допросить. Лично буду говорить с ним, — сказал командующий, обращаясь к руководителю разведки Али Дуба.

Но пришедший на командный пункт сириец ещё недоговорил.

— Сардар отказался говорить. И с вами, и с кем бы то ни было. Он сказал, что готов понести наказание за свои убеждения.

Руководитель боевиков ценный пленник. А в свете неясностей с ПВО и планами мятежников ценность возрастает.

— Да будет так. Отправьте его в тюрьму. Там точно заговорит, — сказал Махлуф и отвернулся к столу.

— Есть предложение, господин генерал. Возможно, есть шанс что он будет говорить с кем-то другим, — предложил я.

Командующий поджал нижнюю губу и пристально посмотрел на меня.

— И с кем же?! Он не хочет говорить с генералом! — возмутился Махлуф.

— А что насчёт брата?

Глава 2

На командном пункте возникла пауза в обсуждении судьбы бывшего капитана Сардара Фаделя. Мне показалось, что даже переговоры в динамиках прекратились.

Командующий Республиканской гвардии подошёл ко мне, сжимая губы до такой степени, что они побелели. Аднан Махлуф глубоко вздохнул и слегка задрал нос.

— Господин майор, я ценю ваше мнение. Да и что уж говорить, вашу мудрость и профессионализм. Однако этот человек сам должен просить о разговоре. Вернее умолять дать ему такую возможность.

Махлуф поправил форму расцветки лесной камуфляж и надел на голову свой красный берет. Похоже, что на сегодня рабочий день генерала окончен.

— Вы же понимаете, господин генерал, что он не станет просить или умолять, — ответил я.

— Значит сгинет в камере. Такова участь предателей, майор, — ответил Махлуф и вышел вместе с несколькими офицерами из зала управления.

Я переглянулся с Каргиным, который стоял со мной рядом. Заместитель командира корпуса был невозмутим, но и у него похоже были вопросы к столь поспешному решению сирийского генерала.

— Этот мятежный генерал Сардар много знает того, чего говорить не стоит. Не будут его допрашивать, а отправят в тюрьму. Дело закрыто. Сан Саныч, давай по завтрашнему дню разберёмся, — указал Виктор Викторович на карту с планом завтрашних действий в районе Пальмиры.

— Я бы не стал отказываться от возможности поговорить с капитаном Фаделем. Он нам может рассказать, что у них есть из вооружения.

Каргин задумался, а стоящий за ним Батыров решил высказаться.

— Саша, и на кой-нам это? Мы уже разбомбили всё и везде. Осталось только поддержать атаки сирийцев. Зачем время терять?

— Мы уже наткнулись на «Шилку», о которой сирийская разведка смолчала. Чуть было не потеряли бомбардировщики, поскольку про «Квадрат» нам соврали. А про ПЗРК, который есть почти у каждого мятежника, я и вовсе молчу.

— Ну не у каждого, — раздался за спиной спокойный и ироничный голос.

Я повернулся и увидел Виталия Казанова в песочной форме. Нос у него был заклеен пластырем, на подбородке было небольшое рассечение, которое уже обработали. Рука была перебинтована и висела на косынке для удобства.

— Виталий Иваныч, доброго вам вечера! — поздоровался с ним Батыров.

— Не настолько он хорош. Это я про вечер, — улыбнулся Казанов и, слегка прихрамывая, подошёл к нам.

Выглядел он уставшим, но старался держаться бодро. Не думал, что после такой мясорубки, которая была в Пальмире, увижу Виталия живым.

— Вы по поводу завтрашнего дня? Мы как раз готовимся обсуждать вылеты, — рассказал Каргин, придвигая карту Казанову.

— Я вам в этом вопросе верю. Мне бы у вас украсть на несколько часов Клюковкина. Ну там посидеть, пообщаться, былое вспомнить, — сказал Казанов.

— Я не против. Верно, Александр Александрович? — сказал Каргин.

— Как я могу быть против. Спасибо, что спросили, — тихо ответил я.

— Что говоришь, Саша? — переспросил Виктор Викторович, перекрикивая шум переговоров в динамиках.

— Не против, товарищ полковник, — погромче ответил я и зашагал за Казановым.

По коридорам мы шли молча. В едва освещённых артериях командного пункта раздавались только мои глухие шаги и аккуратный шаг Виталия.

— Как себя чувствуете? Я совершенно искренне спрашиваю, — поинтересовался я у Казанова.

— Более-менее. Главное, что я смогу после выздоровления поехать в отпуск. Не хотите порекомендовать мне какой-нибудь курорт? — посмеялся Виталий.

— Мне кажется, для вас лучший курорт — дом в лесу с мягким диваном, холодильником еды с напитками и никакого телефона, — ответил я.

Казанов рассмеялся и закивал головой.

— Оригинально. Надо попробовать. Но давайте к делу. Вы сможете уговорить Асила Султана пойти с нами?

— Не обещаю, но постараюсь.

— Да. Это очень важно. И поверьте, у Сардара есть информация не только по наличию вооружения у мятежников. Сейчас рубеж проходит не только в Сирии. Кое-где ещё что-то назревает, — ответил Виталий.

Говорит Казанов всегда такими загадками, что я уже жалею об отсутствии интернета.

Асила я нашёл в домике одной из сирийских эскадрилий. Он лежал на втором ярусе кровати и читал интересную книжку. На русском языке и к тому же ещё и вслух.

— «Избранные пословицы и поговорки русского народа»? Решил подтянуть знания, Аси? — спросил я, увидев книгу в руках у сирийца.

— Познавательно, аль-каид. Хоть немного отвлекает.

— Пошли выйдем, — сказал я, и Аси медленно сполз с кровати.

Парень быстро оделся и накинул лётную куртку, выходя за мной на улицу. Конец декабря начинает уже себя показывать по полной программе. На улице не так уж и приятно находиться. К тому же небо затягивают облака и уже появилась дымка по горизонту. Для завтрашних вылетов не самые хорошие условия.

— Я сразу к делу. Ты должен поговорить с Сардаром.

Асил напрягся и замотал головой.

— Не нужно мне это. Я знаю, что его взяли. Он мне более не брат. Пускай горит…

Парень начал осыпать Сардара оскорблениями, но я прервал его.

— Пускай и горит, и сгорит, и что угодно. Но он много знает.

— Тогда пускай его пытают.

— Ты ведь понимаешь, что так он точно не расколется. Да и вообще, никто не знает, что будет с твоим братом, когда его отвезут в тюрьму.

Асил задумался, но согласия не дал.

— Нет, аль-каид. Мой брат погиб в Пальмире. А другой брат сгинул ещё в Идлибе.

Упёртый попался сириец. Как его заинтересовать, пока не ясно. Он будто сам не понимает, что информация от Сардара может нам очень сильно помочь.

— Ладно. Ты ведь сам летал в этих местах. Видел, сколько ПЗРК и других средств ПВО. И Сардару точно известно и расположение войск, и какие есть средства ПВО. Уже погибло много твоих товарищей.

Асил задумался. Похоже, что он уже согласился со мной.

— Хорошо. Надеюсь он ещё помнит, что я его брат. Мы же с ним, как у вас говорят, «как с одной пальмы финики»?

Это ж надо так интерпретировать пословицу «одного поля ягоды».

— Ну, почти. Ты повнимательнее читай пословицы в следующий раз.

В подвале штаба базы стоял запах сырости и железа. Воздух казался плотнее, чем бетонные стены. Лампы трещали над головами.

Казанов остановился рядом с дверью в помещение, где предположительно и сидел Сардар. Он осмотрел меня и Асила, а затем переглянулся с сирийским коллегой из мухабарата.

— Ты с ним зайдёшь, Виталий? — спросил сирийский представитель спецслужб.

— Нет. Я лишь только буду его смущать. Зайдут они двое, — указал он на меня и Асила.

Новая вводная всегда некстати. Нужно ведь ещё знать, что запоминать в разговоре.

— Поставили перед фактом. Как и всегда в общем, — шепнул я, когда нам начали открывать дверь.

— Вы справитесь. Не первый раз на допросе, — похлопал Виталий меня по плечу.

— Да-да. Можно в следаки уже идти.

Нам открыли комнату, и я первым вошёл в неё.

Сардар сидел прикованный к столу, с побитым лицом и глазами, в которых горела упрямая злость. Он поднял на меня глаза, но ничего не сказал. Когда вошёл Асил в лётной куртке, боевик напрягся сразу.

Дверь закрылась, и мы остались втроём. В комнате был только один стул. На нём и сидел Сардар. Начало разговора затягивалось.

— Что, не узнаёшь? Мухабарат меня настолько сильно избил? — начал говорить старший брат Асила на арабском.

— Удивляюсь, что ты ещё живой, — ответил ему Аси.

— Действительно. Ты всё ещё жив и я тоже. Я думал, вас двоих уже нет.

Асил подошёл к столу и остановился напротив — спина ровная, глаза усталые. Но в глубине этих глаз не было ненависти. Только боль.

— Не двоих. Одного. Джалил погиб в бою за Пальмиру, — тихо сказал он.

Сардар дёрнулся, как от ножа. Его дыхание сбилось. Теперь от былого офицера осталась только тень.

— Как это случилось?

— Я был там. Видел, как он был сбит. Это была минута, которую я никогда не забуду. Вертолёт вспыхнул от попаданий и рухнул на одну из ваших колонн, — ответил Асил.

Его голос сорвался, но он держался, сохраняя ровное дыхание и внешнее спокойствие.

— Так это был Диси?! Тот самый, из-за которого погибло столько моих братьев?! — возмутился Сардар и ударил кулаком по столу.

Сардар закрыл глаза на секунду. Лицо его дёрнулось, будто он сдерживал крик.

— В доме моего отца ты меня и Джалила братьями называл. А потом в Эль-Кунейтре и его. Не слишком часто, братьев меняешь? — сказал Аси, пропуская вперёд меня, чтобы я продолжил разговор.

— Вы сделали выбор, — ответил Сардар, но в его голосе слышалась боль, а не уверенность.

Возникла небольшая пауза в разговоре. Выждав время, я решил не молчать. К тому же Сардар продолжил смотреть на меня, ожидая, что я ему скажу.

— Что молчишь, аль-каид?

— Смотрю на тебя и удивляюсь. В чём причина? — спросил я.

— Я давал клятву защищать мой народ. А по итогу воевал за диктатора. Чего хорошего мне сделал президент? В его окружении казнокрады и взяточники, которые отравляют мою страну. Мы победили в войне с сионистами, а потом начали заключать договоры с американцами. В итоге, сколько пропавших без вести солдат, так и остались гнить в пустыне и на Голанах? Никто не получил компенсаций. Никому не поставили памятник, а ведь парни отдали жизнь за свою страну.

Во все времена было и такое, о чём говорит Сардар. Но не идти же из-за этого против системы. Ещё и с автоматом в руках.

— Почему ты разрушаешь свой дом? — спросил я.

— Я его защищаю. И никогда я не был и не буду предателем. И не тебе меня учить как это делать аль-каид. Ты — офицер своей великой армии. Великий воин, а воюешь за идеалы продажной «клики».

Я выдержал паузу, а потом продолжил.

— Ну это как посмотреть, Сардар. Кадет Военной Академии в Хомсе. Далее был капитаном Республиканской гвардии. А теперь бригадный генерал Сирийской Национальной Армии. Ты принимал военную присягу. Давал клятву защищать страну от внешних и внутренних врагов. Я вместе с тобой проливал пот и кровь. А теперь против тебя воюют твои же братья.

Сардар промолчал и ничего не ответил. Он повернулся к Аси, но сказать ничего не смог.

— Я тоже многих потерял. И в Ливане, и над Пальмирой. Много с чем не согласен. Но никто мне не давал права на мятеж, — сказал Аси.

Эти слова ударили тяжелее цепей. Сардар посмотрел на брата и впервые отвёл взгляд.

— Замолчи… — прохрипел он. — Я не хочу это слышать.

— Ты обязан услышать. Потому что теперь у тебя есть шанс поступить не как фанатик, а как брат. Помоги мне. Ибо Джалил тогда погиб зря, если мы всё ещё будем убивать друг друга.

Сардар молчал долго. Он трясся мелкой дрожью, потом медленно поднял голову. В его глазах по‑прежнему горел огонь, но уже другой — не фанатичный, а человеческий.

В это время тишину кабинета нарушал только треск ламп.

— Если я скажу, это ничего не изменит.

— Изменит. В Пальмиру мир придёт быстрее.

Сардар сидел молча несколько минут, словно собираясь с силами. Потом поднял голову и глухо сказал:

— ПВО… вы всё ищете где оно. Так вот: две «Стрела‑10» стоят к югу от садов Белкиса. Сокрыты в грузовики. У них ещё четыре расчёта с переносными «Иглами». Они прятались в развалинах на восточном въезде.

Я быстро отметил на карте. Асил стоял, и не отрываясь смотрел на двоюродного брата. Выждав несколько секунд он тоже приступил к записи.

Сардар глубоко вздохнул и продолжил.

— В Пальмире никто не сдастся. К тому же есть ещё несколько «Шилок» и много других ПЗРК.

Бывший капитан сирийской армии начал отвечать на наши вопросы. Я водил пальцем по карте, а Сардар показывал основные позиции при въезде в город. Места расположения зенитных установок я отмечал карандашом, чтобы потом довести до подчинённых. То же самое делал и Асил.

— Где штаб? — уточнил я.

Сардар криво усмехнулся — ухмылка скорее болезненная, чем насмешливая.

— Штаба уже нет. Его накрыли ваши «шмели». Но остатки пытаются собраться на восточной окраине. Во дворце эмира… вы всё равно найдёте.

Асил наклонился вперёд. Голос его был твёрдым:

— Скажи правду, Сардар. Всю. Где склады с боеприпасами? Есть ли заложники?

На слове «заложники» Сардар закрыл глаза. Долго молчал. Казалось, он снова возвращается в упрямое молчание. Наконец, медленно произнёс:

— Заложники… да. Дана команда при отступлении прикрываться мирными гражданами. В катакомбах под театром держат госпиталь. Если вы ударите туда — будет много трупов.

Я и Асил переглянулись. Это было главным: театральные катакомбы часто упоминались, но прямого подтверждения ещё не было.

Сардар продолжал, будто каждое слово отрезал от себя ножом:

— Склад боеприпасов… под мечетью в квартале Арам. Старое подземелье. Там мины, ракеты, всё. Если попадёт снаряд, то разнесёт полквартала.

Он стиснул зубы, обмяк, словно силы его окончательно покинули.

Сардар посмотрел на своего брата и долго не отводил взгляд. В глазах мелькнула тень прежнего мальчишки из их общего дома.

Асил молчал. Его руки дрожали так, что он крепко сжал кулаки, чтобы не выдать себя.

— Спасибо, — только и выдохнул Аси.

Да, есть вероятность, что Сардар нас дезинформирует. Но в сирийской армии найдутся те, кто проверит всю информацию.

— Это всё. Вот весь план обороны, — объяснил Сардар.

Я кивнул и повернулся к Асилу. Думал, что он что-то скажет брату, но он промолчал.

— Спасибо. Это очень важная информация, — сказал я, поднимаясь с места.

Я и Аси уже стояли возле двери, как Сардар нас остановил.

— Есть ещё кое-что. Наши кураторы из зарубежа потребовали подготовить двести человек и переправить их в Северную Африку.

На этом моменте стоило бы задержаться. Какой-то интересный получается в Сирии лагерь подготовки, если аж на африканский север тащат наёмников.

— И для чего? — спросил я.

— Неизвестно.

Было странно, если бы Сардар знал.

Информация от пленного генерала мятежников была очень нужной. Командование смогло внести коррективы в план штурма города, чтобы быть ещё более уверенным в успехе.

В ночь перед боем командующий операцией генерал Махлуф проводил постановку задачи. В зале управления на командном пункте сегодня гораздо больше людей, чем обычно. Сирийцы решили усилить группировку и довели численность до 5 000 человек.

— План следующий. Входить в город будем с четырёх направлений. У каждой колонны есть своя задача по занятию объектов. Приказываю все задачи завершить как можно быстрее. Уже 30 декабря на носу, как никак, — улыбнулся Махлуф.

Улыбка генерала была чересчур довольной, а командиры и вовсе выглядели расслабленно. Ощущение, что мы не город штурмом берём, а туалет на заднем дворе частного дома.

— Теперь по авиации. На северо-западной окраине необходимо высадить десантную группу. Прошу вас оказать содействие в прикрытии. С нашими Ми-24 у нас беда, — обратился Махлуф к заместителю командующего смешанным авиакорпусом.

— Да, принял. Организуем, — ответил Каргин и повернулся ко мне.

Я не торопился отвечать товарищу полковнику, поскольку слишком быстро развивалась постановка задачи. Как-то все легкомысленно относятся к обстановке.

— Господин генерал, нужно уточнить погоду на завтра. Сейчас погодные условия неустойчивые, — заметил я.

Махлуф вновь ухмыльнулся и продолжил ставить задачи. Но я намерен был дождаться ответа.

— Я настаиваю на принятии во внимание погоды, — громче сказал я.

— Клюковкин, отставить! — шикнул на меня Каргин.

— Вы меня перебиваете, майор. С погодой разберитесь сами… — начал говорить Махлуф, но я его перебил.

Ну такое стерпеть уже я не мог. Давно мне так не указывали.

— Я выполняю приказы своего командования, господин генерал. Мы либо обсуждаем авиационную поддержку как положено, либо ни один лётчик моей эскадрильи не поднимется в воздух.

И только после этого в зале воцарилась тишина. Кто-то даже отвлёкся от обсуждения будущих наград. Генерал Махлуф повернулся ко мне и подошёл ближе, нависая надо мной своей огромной фигурой.

— Клюковкин, отставить перечить. Вы что такое устроили?! — возмутился Каргин.

— Предварительный прогноз на завтра — видимость 1-2 километра, а нижний край облачности около 100 метров. Для работы авиации — это очень сложные условия.

— Майор Клюковкин прав. Это стоит обсудить, — сказал Махлуф, цокнув языком.

Когда совещание закончилось, я не стал задерживаться в зале управления. За мной пошёл и Дима Батыров.

— Саня, ну ты чего устроил?! — усмехнулся он, останавливая меня за плечо в коридоре перед выходом на поверхность.

— Сказал, как есть. С такой подготовкой они наломают дров. Убивать свой личный состав мне не улыбается совсем, — ответил я.

Батыров задумался.

— Я тоже вижу, что план ненадёжный, но это их война.

Глава 3

Мы с Батыровым шли молча в направлении здания высотного снаряжения. Серая облачность уже скрыла и звёзды, и яркую луну, которая хоть немного, но освещала окрестности базы. Воздух постепенно стал наполняться запахом дождя, а ветер менял направление с завидным постоянством.

— Определился с кем полетишь? — спросил у меня Димон, шоркая обувью по бетонной дорожке.

— Нет ещё. У меня почти все слётаны.

— Ну, возьми самого подготовленного. Тебе же будет проще.

— Не-а. Так не делается. Экипажи все уже сработались. Разрывать их — значит показать ребятам, что я им не доверяю. А я им всецело доверяю.

Батыров остановился и притормозил меня за рукав.

— Саша, погода будет плохая. Сопротивление противника жесточайшее. А ты собираешься доверить выполнение задачи совсем ещё неопытным экипажам.

Я повернулся к Батырову и уловил его эмоции. В свете фонаря его лицо выглядело слегка испуганным. Я одёрнул руку Димона от рукава. Откидывать её не собирался, а только крепко пожал.

— Ты вспомни меня и себя. Какие нам с тобой задачи поручали в Афгане? Как и всем. Потому что нам доверяли. А может, ты мне не веришь, дружище? — спросил я, прищурившись и улыбнувшись.

— Тебе я верю, как себе. Просто у меня уверенность не во всех есть. Вы же и меня будете прикрывать, если вдруг поднимут по тревоге.

Батыров завтра, 31 декабря, будет дежурить в экипаже ПСО, а с ним ещё и смешанная пара Ми-28 и Ми-24. Саму высадку будут выполнять сирийские вертолёты. С их командирами мы уже всё обсудили в зале боевого управления на командном пункте. Теперь осталось поставить задачу моим лётчикам.

В жилой комнате все ждали нашего прихода и готовились выслушать порядок действий на завтра. Пока все собирались на традиционный вечерний «курултай», я ещё раз обвёл комнату взглядом.

Внутренне убранство «не фонтан», но и мы не на отдыхе.

Вдоль стен плотно выставлены двухъярусные кровати, которые своим скрипом могут всю Сирийскую пустыню перебудить. На всех у нас два больших шкафа, куда поместились только съестные и питьевые запасы. Два ящика с личным оружием, которые почему-то постоянно открыты.

— Вы бы их хоть на ночь закрывали, — возмущался один из бортовых техников, когда один из лётчиков неаккуратно положил автомат и не защёлкнул замок.

— Да кому они нужны? И так сил нет на лишние телодвижения, — махнул рукой молодой парень.

— А так даже быстрее получать оружие выходит. Как пить дать, кто-нибудь да потерял бы ключи, — посмеялся другой старлей.

За окнами гудел ветер, от которого слегка дрожали стёкла. Мне же нужно было определить, кто со мной завтра полетит на задачу.

— Заварзин? — позвал я того самого лейтенанта, который не закрыл за собой ящик с оружием

— Я, товарищ командир, — отозвался он.

Я подозвал его к себе, поманив жестом.

Пока я раскладывал карту на столе в центре комнаты, все быстро поднимались с кроватей и садились вокруг.

Заварзин поправлял форму и не торопился подойти ко мне.

— Да иди уже сюда. Не на строевой же смотр я тебя зову, — поторопил я паренька.

— Так точно.

Заварзин подошёл ко мне, и я быстро окинул его оценивающим взглядом.

— Максим Павлович, верно лейтенант? — уточнил я имя и отчество Заварзина.

— Да, товарищ командир.

— Твой командир экипажа в госпитале? — спросил я.

— Да. Он уже две недели там. Что-то не так с… желудком.

В этот момент Рашид Ибрагимов с трудом сдержал смех. Мне было известно, что с пищеварением у командира вертолёта Заварзина всё хорошо. Там… с другим местом проблемы.

— Ну-ну, пускай будет с желудком. Приедет, я ему диету назначу, — ответил я и показал Заварзину подойти к карте.

— Хорошо. Завтра на прикрытие полетишь со мной.

Заварзин выпрямился и широко улыбнулся.

— Да… есть… согласен, товарищ командир, — заволновался Максим, но улыбаться продолжил.

— Так, Максут, успокоился. Ты чё такой весёлый?!

— Ну так с вами лечу. А это… ну мне рассказали, что с вами всегда интересно.

Я призадумался. Постоянные «жопные» ситуации, которые со мной и Кешей случались, теперь ещё и вызывают непомерный интерес у молодых лётчиков.

— Пускай так. Маршрут следующий, — показал я на карте нанесённые поворотные пункты.

Заварзин быстро «срисовал» маршрут и пошёл на своё место.

Когда все собрались, я ещё раз обвёл всех взглядом.

Никто не ёрзал, не кашлял. Все сидели в плотном полукольце — в руках наколенные планшеты, а перед каждым лежали тетради подготовки к полётам. Взгляд у ребят цепкий, сосредоточенный.

— Задача простая, как «дважды два». Шесть сирийских Ми‑8 с десантными группами на борту должны произвести высадку на северо-западе Пальмиры. Наша работа — прикрытие.

Я ткнул пальцем в карту, показывая расчётный маршрут и место высадки.

— Мы идём двумя парами. Первая — впереди и справа, держим линию и открываем глаза шире. Вторая пара — слева и позади. Работаем внимательно. Возможны засады, ПЗРК и «сварки». Любой блеск, дым, движение — доклад немедленно. А главное — внимание за погодой. Завтра будет совсем не солнечно.

Я провёл пальцем до точки высадки.

— В районе высадки усиливаем внимание. Ми-8 с десантом, для боевиков практически как выигрыш в Спортлото. Так что будут ждать. Подавляем всё, что шевелится. Но помните: главные в этом полёте не мы. Главные Ми‑8. Наша задача, чтобы они смогли спокойно сесть и спокойно уйти. Работаем чётко, не геройствуем. Глаз не ронять, эфир не забивать. Помните: каждый Ми‑8 — это люди внутри. Для них мы единственная броня. Все это понимают?

— Так точно! — ответ был в унисон, сухой и уверенный.

— Тогда переходим к деталям.

Дальше слово взял штурман эскадрильи и начал доводить все особенности на маршруте.

— Из-за сложного рельефа и погоды пройти напрямую сложно. Поэтому нам придётся выполнить проход вдоль горного хребта Джебелель-Эль-Абьяд вдоль северного склона, — объяснял штурман.

Все слушали внимательно, а лётчики-операторы делали себе пометки в наколенных планшетах.

— Здесь дорога, которая идёт рядом с небольшим водохранилищем Абар. За неё цепляемся и следуем вдоль неё. Господствующие высоты под нашим контролем, поэтому всё внимание на навигацию. Но головой крутим, — продолжал штурман, ведя пальцем по карте.

В течение двадцати минут разобрали ещё несколько особенностей.

Экипажем моего ведомого определили Бородина и Чёрного. Это были ничем не выделяющиеся ребята. Обыкновенные «рабочие войны», каких десятки и сотни в нашей армии.

— Слушать внимательно эфир и всё вокруг контролировать. Что не так, сразу доклад. И резко на маршруте старайтесь не пилотировать, посколько внутри строя мы держим Ми-8, — нацелил я экипаж ведомого на завтрашнюю работу.

— Всё понятно, товарищ командир, — ответил Чёрный.

Уточняющих вопросов никто не задавал. Несколько раз ко мне подходил Максим Заварзин, уточнив несколько моментов по применению вооружения. Закончив с совещанием, все разом отправились спать.

Утром стоянка аэродрома спала в серой дымке. Тучи висели низко‑низко и тянули вниз тугой материей весь горизонт, будто их можно было достать рукой. Воздух пах выхлопными газами, керосином и чем‑то металлическим, влажным. Видимость километра четыре, не больше. Всё вокруг растворялось в тяжёлой дымке.

Пока мы шли с Заварзиным к вертолёту, я чуть не оглох от постоянного жужжания у моего левого уха. И это было не какое-то насекомое.

— А вы музыку любите? Классику или современную? Мне недавно попался концерт группы «Кино». Вы не слушали её? — заваливал меня вопросами Максут.

— Да куда уж мне. Я больше Толкунову люблю, — ответил я.

Ставка была на то, что уж с творчеством великой советской певицы молодёжь 80-х слабо знакома. К сожалению, не прошла ставка.

— О! А я её несколько песен знаю наизусть. Вот послушайте: « — Я прилечу — ты мне скажи. Бурю пройду и пламень…».

Мда, поёт Максимка хорошо, но не в тему.

— Молодец, — похвалил я Заварзина.

От музыки Максим плавно перешёл к спорту. Затыкать ему рот я не стал. Может у парня из-за волнения такое многословие.

— «Спартак» навсегда в сердце. Народная команда! Правда, в хоккее я больше за «Крылья» переживаю…

И так до самого вертолёта. Мои ботинки скользили по тёмным лужицам, а взгляд снова и снова уходил в небо.

— А погода сегодня 31 декабря самая «лётная»: хоть глаз выколи. Я вот помню у меня дома…

Я улыбнулся. Такого разговорчивого ещё надо было мне постараться найти.

— Командир, при такой видимости я бы и на рыбалку не поехал, а мы вот летим. Зато на охоту… Вы бы куда пошли лучше?

Чуть было не сказал «подальше от сюда». Но кто ж за меня будет эту работу делать.

— Лучше на рыбалку, — ответил я.

— Вот и я люблю рыбалку! Помню мы с братом…

Пока Заварзин рассказывал, как он тащил брата десять километров с порезанной ногой, мы уже подошли к Ми‑24. На фоне серого неба машина казалась большим зверем — распластанные лопасти, изломанный силуэт, грязные бока с тёмными потёками масла.

Заварзин остановился на секунду, всматриваясь в вертолёт.

— Сан Саныч…, а вы помните свой первый вылет в плохую погоду?

Я усмехнулся и начал вспоминать. Посмотрев в небо, сощурился, напрягая извилины. Ведь технически мой первый вылет в такую погоду ещё даже не состоялся.

— В такую? Первый был давно. Не особо помню тот день, а вот то что пропотел как в бане во время того вылета, помню.

Заварзин хохотнул коротко, неловко, но в смехе уже не было зажатого страха, а только уважение и внутренняя готовность.

Я занял место в кабине, поправив после посадки в кресло жилет и автомат. Быстро пристегнулся. Органы управления стояли нейтрально, но я не смог удержаться, чтобы не погладить ручку управления и рычаг шаг-газ.

— 302-й, группе доложить о готовности, — запросил я на канале управления.

Пока все экипажи выходили в эфир с докладом, в Ми-8 заканчивалась погрузка десантных групп. Сирийские бойцы тащили с собой АГСы, пулемёты и большой боекомплект. Было видно, что готовились к серьёзному сопротивлению.

— Доклады принял. Тифор-старт, я 302-й, утро доброе. Группе запуск.

Руководитель полётами дал разрешение, и тишина на аэродроме закончилась.

Дымка сразу дрогнула от вибрации. Следом один за другим вертолёты начали «раскручиваться». На бортах вспыхнули бортовые огни, и всё вокруг наполнилось гулом.

— 302-й, группа 201-го готова, — доложил мне о запуске ведущий десантной группы Ми-8.

— Понял. Выруливаем на полосу, — дал я команду.

На рулёжке начали выстраиваться вертолёты. Кому-то было удобно даже просто выполнить подлёт и занять место на полосе. Через несколько минут Ми‑8 заняли центр строя на полосе. Их силуэты казались мне сейчас более массивными и чуть грузными.

— На месте. 323-й, готовы, — доложил ведущий моей ведомой пары, когда занял место на полосе.

Со стороны мы сейчас выглядели как стая, собравшаяся в охоту: ощетинившиеся «шмели» сопровождают суровых «пчёлок».

— Максут, готов? — запросил я по внутренней связи Заварзина.

Секундная пауза на то, чтобы мой оператор ответил.

— Готов.

Оттримировав вертолёт, я вышел в эфир.

— Внимание. Группе взлёт!

В ту же секунду я начал поднимать рычаг шаг‑газ. Почувствовался знакомый толчок в животе. Тот самый момент, когда вертолёт начал отрываться от полосы. Вибрация пошла по креслу, и бетонка осталась внизу.

Одновременно все начали отрываться от полосы. Дымка, которая была по всему горизонту, казалось, сама отступила. Небольшие клочья утреннего тумана закрутились вихрями под лопастями.

Вся группа взмыла в небо. Ми‑8 держались в середине строя, и их винты отбивали туман в молочные валы. Вторая пара Ми‑24 держалась левее.

На несколько секунд мы зависли над серым аэродромом. Внизу крутились бешеные спирали луж и клочья проходящего тумана. Кажется, что воздух вибрировал.

— Внимание, паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку управления от себя.

Бетонная полоса начала «пробегать» внизу, словно сама неохотно отпускала нас. Скорость начала расти. Ми-8 встали между нами и держались близко друг к другу.

— Держим «прибор» 180. Курс 70°, высота 100, — подсказал мне Заварзин, и я повторил в эфир то же самое.

Мы рванули вперёд. Кабина Ми‑24 дрожала, будто вся машина была одним сплошным мускулом. В висках отдавался звон и давило низкое серое небо. Пальмирская пустыня утонула в облаках, и вертолётное стекло превращало видимость в мучение — небо и земля слились в одну матовую массу.

— Прошли первый поворотный, три минуты до следующего, — произнёс по внутренней связи Максут.

— Принял, — ответил я и проинформировал остальных на канале управления.

Сирийские пейзажи возникали рваными пятнами. То обломки техники вдоль дороги, то воронки от разрывов. Всё слишком близко, слишком резко. Дымка то сжимала картинку, то отпускала.

— Второй ППМ. До следующего четыре минуты, — доложил Заварзин.

— Понял, — ответил я, замечая для себя, что придётся сейчас снижаться ниже.

Вся группа скользила над поверхностью, держась на расстоянии от склонов гор. Я левой рукой держал рычаг шаг‑газ, добавляя мощности ровно настолько, чтобы не ухнуть в землю. Хвост всё время тянуло в сторону боковым ветром, и приходилось ловить машину, словно упряжного зверя.

Через расчётное время показалась тёмная полоска извилистой дороги. Тот самый ориентир, который нам нужен для выхода в район высадки.

— Пошли вправо. Держимся вдоль дороги, — произнёс я в эфир.

Горные склоны становились всё ближе. Совсем немного, и лететь такой большой группой будет небезопасно.

— Командир, слева! — резко сказал Заварзин.

Я подал ручку вперёд и вправо, одновременно поднимая шаг‑газ. В дымке над одним из склонов вспыхнула яркая линия — короткая очередь, и тут же просвистела совсем рядом.

— 325-й, наблюдаю. Атака! — ответил мой ведомый Бородин.

Я вывел вертолёт на расчётный курс. В зеркале заметил, как позади произошёл взрыв на склоне. Жёлтое пламя прорезало плотную серую массу воздуха. Похоже, на позиции боевиков было много боекомплекта, который и сдетонировал.

Но передышки не дали.

— Пуск справа! Отстрел!

Белый след резанул нависшие над нами облака. Ракета шла прямо на летевший рядом Ми-8. Тело вздрогнуло, будто током ударило.

Я резко качнул ручку управления влево и отдал вперёд. Вертолёт сразу начал просаживаться. Хвост начало заносить, но я успел выровнять вертолёт правой педалью, чтобы его не закрутило.

— Отстрел, отстрел! — продолжал голосить Максут по внутренней связи.

Ракета как появилась резко, так и ушла от нас в сторону.

Пока от вертолёта отделялась яркая завеса ложных целей, я поднял рычаг шаг‑газ, чтобы добавить тягу. Надо маневрировать быстро и аккуратно, чтобы не влететь в облако.

— Ловушки! — кто-то громко крикнул в эфир.

И так продолжалось ещё несколько минут. Манёвр за манёвром, прикрывая Ми-8 от ударов с земли. Если успевали, то уничтожали все огневые точки на нашем пути.

Пот стекал по вискам. Тёплый и солёный, он даже попал мне на уголок рта. Привкус не самый приятный.

Сознание будто дробилось: одна часть управляет, вторая думает о погоде, третья о том, что где‑то в штабе кто‑то сейчас кофе пьёт, не ведая, что ты здесь идёшь по грани.

Наконец, внизу разошлась мгла, и проступил пустырь — точка высадки.

— Готовим площадку, — произнёс я и начал ускоряться.

Ми-8 начали выполнять виражи, а вторая пара Ми-24, заняв высоту чуть выше, прикрывала их.

— 302-й, я 323-й. Высота 200 метров. Полёт спокоен, земля просматривается, — доложил ведущий моей ведомой пары.

— Понял. Обрабатываем пока, — произнёс я.

Тут же из строения справа по нам открыли огонь. Я быстро дал ведомому команду отвернуть, а сами начали заходить на цель.

— Каменная арка. Оттуда работает, — подсказал Максим.

Резко развернул вертолёт в сторону арки. Оттуда как раз и проступали вспышки от выстрелов.

Навёл машину носом на цель. «Главный» включён, а пушка уже готова к использованию.

— Атака! — скомандовал я, дав очередь.

Вертолёт тряхнуло и слегка затормозило. Ручку управления удержал на боевом курсе. Очередь легла ровно в арку. Серое облако попыталось скрыть, что строение «схлопнулось» внутрь, разбрасывая пыль и огонь.

— Поддержите нас хотя бы десять минут! — прохрипел кто-то в эфир на арабском.

— Я 11-й. Скоро к вам подойдёт поддержка, — отвечал ему другой.

11-й — это был командир группы, которая заходила в город с юго-востока. Что происходило на других участках не было отчётливо видно. Весь город был в чёрных клубах дыма, а со всех сторон были видны яркие вспышки от взрывов.

— Я 15-й. Ну сколько можно?! Я потерял уже 10 человек. Нужна помощь, — надрывался кто-то из сирийцев.

Судя по голосу это тот, который просил и до этого о поддержке.

— 15-й, не истери! Помощь идёт, — отвечал им командир.

Пока я выполнил ещё один вираж, в эфире только и были слышны просьбы о помощи.

— Это не просто так разговор. Дайте подмогу. У меня вся техника сожжена. Отступать некуда. Я зажат здесь на окраине. Нам долго не продержаться…

В голосе слышалась безнадёга. Даже помехи не могли её заглушить. На фоне были слышны взрывы и выстрелы. Потом эфир обрезало рывком.

— Командир… там взвод сирийцев. Шесть километров отсюда на юго‑восток. Их там просто давят.

В эфире снова прорезался порывистый вопль:

— …если помощи не будет сейчас, всё — конец!

Ещё один вираж, и Ми-8 приступили к высадке. Первая «пчёлка» уже на посадочной прямой перед касанием. Винты поднимают вверх пыль и камни, а боковая дверь вертолёта уже открыта.

— Высадку произвёл. Взлетаю, — доложил первый вертолёт.

Следом уже заходили ещё двое. Бойцы сирийской армии с ходу устремились к развалинам на окраине города и быстро начали занимать позиции.

А эфир так и продолжал наполняться просьбами о помощи.

— Ну я же слышу вертолёты. Дайте им команду подойти. Хоть просто пройти над нами… — обречённо продолжил запрашивать помощь сирийский командир.

— Я 11-й. Вертушкам запрещено туда подходить. В том районе большое скопление ПВО. Держитесь, к вам пойдёт подмога, — попытался успокоить окружённых командир.

Тут вновь по внутренней связи вышел Заварзин. Его голос дрогнул, не пряча сострадания:

— Сан Саныч, они не выдержат без нас.

Глава 4

Эфир раскалялся. Я чувствовал, как у меня начинают гореть уши от постоянных докладов. Абстрагироваться от бедственного положения группы на юго-восточной окраине города было невозможно. Радиообмен продолжал наполняться звуками шипения, громкими криками и командами. И каждая фраза, сказанная в эфире, становилась непереводимой смесью русского и арабского.

— Я сказал, нужна поддержка! — рвал связку сирийский голос, становившийся хриплым и сорванным.

В это время четвёртый борт Ми-8 заканчивал высадку. Однако, его товарищ начал слишком рано заходить на посадку. Я вывел вертолёт из разворота и увидел не самую приятную картину. Ощущение такое, что пятый заходящий сейчас сверху сядет на вертолёт, который ещё не высадил весь десант.

— 204-й, высадку произвёл. Взлетаю…

— Запретил, 204-й! На земле, — громко сказал я в эфир.

— Принял, — ответил сирийский лётчик с некоторым недоумением в голосе.

Я же продолжил «разруливать» ситуацию, при этом осматривая общую обстановку вокруг площадки.

— 205-й сместись-сместись. На голову четвёртому сядешь, — вышел я в эфир.

— Понял, вижу.

И пока всё проходило штатно и без нервов, на другом конце города продолжалась самая настоящая мясорубка. Доклады сыпались один за другим.

— Я 14-й, у меня БМП подбили последнюю. Выйти не могу…

— 14-й, продвигайся к 15-му и выходите в направлении высоты 939. В направлении высоты.

— Да куда я пойду! Меня с четырёх сторон окружили. Я голову не могу поднять, — продолжали докладывать сирийцы.

— 11-й, я 15-й. Пришлите к нам хоть кого-нибудь. Направьте авиацию. Дайте мне связаться с ними. Дайте их канал для связи. Мы их наведём.

— 15-й, успокойся. Некого мне тебе послать. Держись сколько можешь, а потом отходи. Нет у нас авиации для вас.

Заварзин расстроено выдохнул, нажав кнопку выхода на внутреннюю связь. Понятно, что парням надо помочь. Но у нас своя задача.

— Командир, что делаем? — спросил Максут, пока мы выполняли очередной вираж над площадкой.

К этому времени уже и пятый вертолёт выгрузил десант, готовясь выполнить взлёт.

— У нас есть приказ. Прикрываем высадку. Здесь тоже люди.

Ещё один манёвр, и я уловил движение внизу.

Сначала будто мираж: серый ящик на окраине города среди развалин. Но потом мозг дорисовал, что же там сокрыто. Настоящая зенитная установка.

Бронированный корпус, стволы смотрят в небо. Если она откроет огонь, то Ми‑8 разорвёт на части.

Но и это не всё. В нескольких сотнях метрах появились трое с огромной трубой, забравшись на разломанную крышу.

— 325-й, влево уйди! — громко сказал я.

— У меня уже несколько убитых. Сколько можно ждать помощь?! — перебил моё сообщение доклад с земли.

И этого хватило, чтобы мой ведомый не расслышал предупреждение.

— Слева работают! — громко повторил я, разворачивая вертолёт.

— Вижу зенитку! Под аркой, ближе к складам! — сорвалось у экипажа Ми-8, который только что взлетел.

Очередь снарядов из зенитной установки ударила в направлении вертолёта Бородина и Чёрного. Как он успел сманеврировать, мне было не ясно.

— Ушёл-ушёл. Вижу троих на крыше. Атакую! — доложил ведомый.

Слова ведомого слились с громкими докладами сирийцев:

— …меня выдавливают! Выдавливают…

— …потерял ещё двоих!

Я резко развернул вертолёт в направлении зенитной установки. Правую педаль отклонил почти до упора, чтобы выйти быстрее на боевой курс.

— Цель вижу, — доложил я, когда центральная точка на прицеле совместилась с зенитной установкой.

Палец уже откинул предохранительный колпак с кнопки РС. Цель была перед глазами.

— Атака!

Короткая очередь из пушки заставила вертолёт затрястись. Воздух рассекли снаряды, летевшие в направлении цели.

Несколько секунд, и очередь снарядов из пушки раскроила землю вокруг зенитки. Вокруг позиции всё начало взрываться и погрузилось в облако тёмного дыма.

— Ухожу влево, — доложил я, проносясь под нижним краем облачности.

— Принял, 302-й. Я вправо ушёл, — произнёс мой ведомый, который тоже отработал успешно.

— …15-й, докладывай. 15-й, на связь 11-му…

Ни криков, ни взрывов. Только чёрная пустота в эфире.

Я развернул машину на второй заход.

ЗСУ уже не шевелилась, а её позиции уже не было видно. В это время взлетал и последний Ми‑8. Не торопясь и как-то уж слишком буднично. Ощущение такое, что экипаж даже не слышал, что происходит вокруг.

И вновь всё не так однозначно. Десант уже вступил в бой. Было заметно, как бойцы постепенно продвигаются среди развалин в направлении северного сектора города. Ми-8 только-только оторвался от земли и уже начал уходить на обратный маршрут.

Я чуть снизился, чтобы пристроится к нему справа и сопроводить дальше.

— 302-й, ещё установка. Ещё установка. Накрыть не можем. Не можем! — затараторил в эфир командир десанта.

— 206-й, влево ухожу, — произнёс я, но там как раз был мой ведомый.

Таким манёвром он сейчас его зацепит. Как будто не смотрит по сторонам совершенно.

— Я слева! Я слева! - громко произнёс ив эфир Бородин.

— 325-й, продолжай вираж. Не снижайся, — громко дал я команду ведомому, пока Ми-8 продолжал разворот.

Пушкой до зенитки не дотянуться, а на пуск управляемой ракеты нет времени. Я успел переключить тумблер в положение НРС, чтобы атаковать НАРами.

— Цель по курсу, — доложил Заварзин.

Впереди начала работать ещё одна зенитка. Ми-8 не стал выравниваться и ушёл влево, но его сейчас достанут. А если не достанут, он может зацепить моего ведомого. Каждая вспышка внизу — как удар молотком в висок. Времени на решение нет совсем.

— Цель вижу. Пуск! — громко сказал я в эфир, нажимая кнопку РС.

Вертолёт чуть вздрогнул, и ракеты вышли из блоков, заполнив перед нами всё пространство сизым дымом. Вниз, к выжженному пустырю, рванул плотный веер НАРов.

Огненные стрелы рассекли небо, и через секунду земля вспыхнула серыми фонтанами. Взрывы легли клином вокруг позиции установки.

ЗСУ дёрнулась, словно ошпаренный зверь. Вспыхнул ослепительный язык пламени. Башню вмиг разорвало изнутри, и стволы, ещё мгновение назад устремлённые к небу, покосились. Тёмный корпус рассыпался и рухнул, обдав окрестности чёрным дымом.

— Цель поражена, — выдохнул я, и в горле пересохло так, что слова прозвучали хрипом.

Снизу на фоне серого облачного свода уходил в набор шестой Ми‑8. Ещё минуту назад он академично разворачивался над местом высадки. Теперь же, тяжёлым рывком поднимался в воздух будто усталый кит.

— 302-й, 201-му, высадку произвели. Ушли по обратному! — радостно доложил ведущий группы Ми-8.

— Принял, — ответил я коротко, не разделяя радость с сирийскими товарищами.

Через минуту опасная зона осталась позади. Группа Ми-8 наконец набрала высоту над дорогой, ведущей через горный хребет.

Задача была выполнена, но в эфире не умолкали.

Из эфира неслись уже просто сломанные фразы:

–15-й, ответь 11-му. 15-й, на связь.

— 11-й, ну сколько ещё ждать. Где подмога? Где техника?

— 15-й, колонна к вам вышла, но её заблокировали.

Внутри тела что‑то сжалось: та точка, где обычная осторожность переходит в осознание необходимости отдельных действий.

Я всё ещё слышал чужие голоса, которые уже давно не умещались в голове.

Сирийцы, зажаты в городе. Где‑то там, в клубах чёрного дыма, они всё ещё пытались держать оборону.

— …мы зажаты! Я пятнадцатый, слышите?! У нас нет прикрытия! Они давят нас! Давят!

Эти голоса сливались с треском помех.

Я сжал зубы, глядя на горизонт. Пальцы сдвинулись на рукоятке, чтобы выйти в эфир.

В воздухе в это время висел ретранслятор, через который можно было выйти на связь с командным пунктом.

— 715-й, я 302-й. Задание выполнил, «пчёлы» уходят. Готов оказать поддержку пятнадцатому.

— Понял, 302-й, — ответили с борта ретранслятора.

И вновь пауза, нарушаемая отдельными докладами. Только треск эфира, только далекие чужие голоса. И сердцебиение в висках.

Потом прозвучал сухой голос экипажа ретранслятора.

— 302-й, запретили. Возвращайтесь на Тифор.

Я замер, будто в грудь ударили кулаком. Злость не пришла сразу. Сначала ощутил пустоту и небольшой холодок.

Ми‑8 уже тянулись полосой к северо‑западу. Я и ведомый экипаж 325-го прикрывали слева и справа, держась чуть сзади. С каждой секундой доклады сирийцев уходили в рваные помехи, а потом и вовсе растворились.

И тогда тишина в эфире стала тяжелее самого боя.

— 302-й, 715-му. С Тифора запрашивают как вы приняли команду.

— Отчётливо команду принял, — процедил я сквозь зубы.

Я выровнял машину. Слева город дымил, словно огромный паровоз.

Серое небо давило, как бетонная крышка. Облака висели низко и свисали тяжелыми складками. Видимость не больше пяти километров, всё в серо‑жёлтой дымке.

Доклады в эфире вновь начали резать слух.

— С четырёх сторон. С четырёх! — голос на арабском срывался в хрип.

— Командир, 15-й в районе садов Пальмиры. Мы сейчас в 10 километрах, — сказал по внутренней связи Заварзин.

— Я знаю. Что ещё скажешь?

— Эм… к работе готов, — ответил мне Максут.

— Не сомневался, — произнёс я, отклоняя ручку управления вправо и начиная выполнять разворот.

Сады находятся к востоку от Пальмиры. Там нет улиц, где можно спрятаться. Только низкие постройки ферм, пальмовые выжженные рощи и голая равнина. Если зажали с четырёх сторон — второго шанса не будет.

— 715-й, 302-му. Запросите повторное разрешение на отход в район садов Пальмиры. Готовы оказать поддержку.

— Передаю, 302-й.

Но ответ был прежний. Я в этом и не сомневался.

— 302-й, запретили работать.

Руки похолодели, хотя кабина была горячей от приборов. В висках стучало.

И тут в наушниках отозвался голос позади:

— 325-й, готов к работе. — спокойно сказал мой ведомый Бородин.

Ни капли сомнения, только твёрдость в словах.

И почти сразу прорезался голос 323-го. Это был ведущей второй пары, прикрывающей Ми-8.

— Мы тоже готовы.

Я глотнул воздух. Почувствовал, как решимость стала чем‑то осязаемым, будто оружие в руке.

— Принял. 323-й, работайте дальше с группой. 325-й, разрешил пристроиться справа, — сказал я, и резко выровнял вертолёт в направлении Садов Пальмиры.

— 323-й, принял. Хорошей работы, — спокойно ответил ведущий второй пары.

— Спасибо.

Вертолёт тут же окатило мутным воздухом. Ведомый продолжал разворот и быстро пристроился справа от меня.

— Справа в строю, — доложил Бородин.

Серая пелена дымки рассеялась, и через пару минут передо мной развернулась равнина садов Пальмиры.

Блеклый жёлто‑бурый песок, редкие бетонные коробки бывших ферм, кое‑где пальмы-останки. Но главное — дым над низинами и вспышки выстрелов. Кроме лесного массива здесь были редкие угольно‑чёрные строения, а на горизонте виднелись разрывы и подступающие отдельные машины и бронетехника.

— 15-й, ответь 302-му. 15-й, ответь 302-му, — продолжал я запрашивать окружённых.

Без связи с окружёнными атаковать рискованно. А если противник подошёл вплотную то и вдвойне. Разлёт НАРов не оставит шансов как боевикам, так и правительственным войскам.

— Вижу их. Цели слишком близко, — сказал мне Заварзин.

Я различил очаг боя. Небольшая сирийская группа, пленённая редкими деревьями и стеной полуразрушенного строения. С одной стороны по ним давил отряд пикапов и бронемашин, с другой — ещё больше людей, пехота с пулемётами и миномётами, закрывающая кольцо. Они были как два удава, смыкающиеся полукругом.

Сирийцы били из последних сил. Их трассеры мелькали рыжими искрами в серой дымке, но было видно — огонь слабый, отрывистый, патронов почти нет.

— 15-й, ответь 302-му. Идём к вам парой с севера. Дайте целеуказание, — вновь запросил я.

— 302-й, я 11-й. Вам же запретили работу?

Лучше всего в этот момент собирался ему ответить Максут.

— Да мы не с тобой разговариваем, — озвучил он мысль по внутренней связи.

Если работать по площади рискованно, надо постараться технику вывести из строя. Только удостовериться, что это не свои.

— 11-й, я 302-й. Идём к 15-му. В его районе наша бронетехника есть?

— 302-й, я 11-й, к ним колонна ещё не прошла. Но нужно уточнить.

— Так уточните, пока мы тут её не сожгли, — чуть громче обычного сказал я. — 325-й, отворачиваем влево.

Нужно сделать вираж и подготовиться к пуску управляемых.

— 325-й, работаешь по моим разрывам. Интервал 10 секунд. На выходе отстрел «Асошек».

— Понял, 302-й, — выдохнул командир ведомого.

Пока выполняли разворот, я успел переключиться на управляемое вооружение. Максим к этому времени тоже должен был собраться. Дальность до целей не более 5-6 километров, так что вероятность поражения увеличивается.

— 302-й… 302-й, 15-му ответь. Мы вас видим. Работайте по броне. Как приняли? — услышал я воодушевлённый голос на арабском.

— Понял, 15-й. 325-й, выход на боевой 210°, — дал я команду Бородину.

Вертолёт аккуратно выровнял. Прицел у Максута включён и он приступил к наведению.

— До цели 6. Цель по курсу, — произнёс Заварзин.

— Понял, — ответил я, выводя вертолёт на боевой курс.

Перед глазами уже была видна перемещающаяся коробка БМП. В наушниках раздался сигнал готовности к пуску.

— Марка на цели, — доложил Максут.

— Пуск! — дал я команду.

Тут ракета вышла из направляющей и устремилась к цели. Один виток, второй, третий… и она встала на нужный курс, отбрасывая дымный след.

Я выполнил небольшой манёвр, чтобы хоть как-то уйти с линии поражения средствами ПВО.

— Держу-держу! Есть! — громко сказал Максут, наводя ракету на цель.

— Прямое, 302-й! Под башню, — поспешил доложить с земли командир сирийцев.

— Цель вижу. Работаю «гвоздями», — вышел в эфир ведомый Бородин, когда я начал отворот в сторону.

Я успел развернуться и увидеть залп НАРов. Ракеты точно попали в растянутую цепь пикапов. Один из снарядов угодил прямо в центр колонны. Две машины разлетелись в стороны, скрывшись в дыму и огне.

— Атака! — произнёс ведомый и добавил из пушки.

Снаряды ГШ-30 добили один из броневиков, и он завалился на бок и заполыхал, как факел.

С востока боевики открыли ответный огонь. Плотные очереди пронзили мутный воздух. Я развернул машину и ударил очередью вдоль их линии. Земля взметнулась в серо‑бурый вихрь, несколько фигур попросту исчезли в пыли.

— Ниже прижимаемся. 325-й, смотри откуда по мне работают, — сказал я в эфир.

Как и когда-то в Рош-Пинна и… в другом аэропорту, опять приходится работать приманкой.

— Атака справа! Отстрел! — скомандовал я, уводя вертолёт в сторону.

— 2-й, цель вижу в захвате. Пуск! — доложил мне Бородин, следовавший за мной.

Отвернув в сторону, я видел как с земли поднимается серый спутный след. Сама ракета ушла выше и взорвалась в километре от земли.

— Строение слева. Рядом с двумя пулемётами.

— Понял. Атакуем, — развернул я вертолёт влево, сделав небольшое скольжение.

Очередь из пушки и позиция боевиков скрылась в облаке пыли.

— Уничтожили, — доложил Максут.

И вновь манёвр! У самой земли резко отвернул в сторону, уйдя от очереди ДШК. Под брюхом почувствовал, как что-то ударило.

— Справа от меня. Обозначаю «сварку», — произнёс я, отстрелив ложные тепловые цели над пулемётом.

— Наблюдаю. Пуск, — услышал я ведомого.

Выполняю боевой разворот, заходя на очередную цель.

Я быстро переключил выбор оружия на неуправляемые ракеты С-8.

— Цель вижу, — доложил я.

— Цель по курсу, дальность три, — подсказал Максут.

На западе большое скопление боевиков. Расстояние от «наших» сирийцев большое. Так что можно по ним ударить НАРами. Прицельная марка на цели.

— Пуск! Выход влево.

Реактивные снаряды ушли к цели, оставляя за собой дымный след. Несколько секунд и пару десятков человек накрыло пылевым облаком. Тут же произошли несколько взрывов и появился огонь.

— Пуск справа! — произнёс Максут, наблюдая как из лесопосадки устремились в нашу сторону ракета.

Небо моментально расчертил целый «феерверк» ловушек.

— Работаем, — проговорил я, нажимая кнопку РС.

И точно по месту пуска прилетели несколько НАРов. От ракеты уйти сложно. Я попытался сманеврировать, но уйти не так уж и просто. В последний момент я потерял ракету из виду, и вертолёт тряхнуло от взрыва.

Но Ми-24 продолжал полёт.

— Борт порядок, — сказал я в эфир.

— Наблюдаю две машины. Атакую, — произнёс Бородин, продолжая работать по наступающим боевикам.

Надо было как можно быстрее отработать, иначе подразделение сирийцев будет сложно прикрыть.

Я резко заложил боевой разворот, выбирая очередную цель на местности. Отвернул вертолёт влево по направлению и сразу увидел два автомобиля прямо по курсу.

— Работаем, — произнёс я по внутренней связи.

Неуправляемые снаряды устремились к цели. Первая машина взорвалась, утонув в ярком огненном шаре. Вторая начала маневрировать, но уйти не вышло. Взрыв и машина вылетела в сторону, перевернувшись.

— Справа! Справа! Пуск! — буквально прокричал в эфир командир сирийцев.

Ещё одна ракета устремилась в сторону ведомого, но он успел отстрелить ловушки. Да и сама ракета как-то уж сразу «сдалась» и ушла вверх.

Спутный след от ракет ещё был виден в воздухе. Так что примерное местоположение расчёта можно было определить.

— Наблюдаю. Готов «гвоздями» отработать. — ответил ведомый.

— Работаю первым. Цель вижу. После работы выход влево, — ответил я.

Центральную точку на прицеле совместил с целью. Максут доложил, что цель по курсу.

— Пуск! Влево ушёл, — произнёс я, пустив две С-8.

— Наблюдаю взрыв. Большой! — сказал командир сирийцев в эфир.

В зеркале заднего вида я увидел взрыв на земле. Похоже, что попали в какой-то склад.

А между тем, топливо и боекомплект заканчивался.

Вновь зашли на цель и пустили очередь из пушки. Прошлись по скоплению боевиков, подошедших вплотную к окружённым бойцам. Мой ведомый отработал по ещё нескольким машинам. НАРы ушли в край группы, выбив облако земли и бронированных осколков.

Линия наступления окончательно распалась.

— 302-й, 715-му, с Тифора запрашивают ваш остаток.

— Расчётный, — ответил я.

Что-то мне подсказывает, что командование запрашивало меня не раз, и не два. Просто ретранслятор меня не отвлекал.

Но в тут же эфире раздалось другое. Приятно режущее сердце:

— Я «пятнадцатый»! Командир, спасибо! 302-й, 325-й, спасибо.

В завесе дыма я видел, как сирийцы поднялись и начали отходить.

— 325-й, уходим в облака. Занимаем 1000, — дал я команду.

Я вывел машину выше, прорезая облака. Дым остался подо мной, редкие пальмы тянулись тонкими крестами в мутное небо. Максут отозвался тихо, но так, что в голосе было слышно всё:

— Сан Саныч, на обратный?

— Подтвердил.

Заварзин ничего не ответил, а я продолжил набирать высоту, войдя в плотную пелену облаков.

— 302-й, парой занимаю 1000 и 1200.

— 302-й, над вами свободно, — передал мне добро на изменение высоты ретранслятор.

Рычаг шаг-газ поднял вверх, чтобы начать набирать высоту. Вариометр тут же показал скорость 5 метров в секунду и мы продолжили набор.

— Выходим за облака. Высота 700, — доложил Максут, когда мы постепенно набрали больше половины запрошенной высоты.

Серая пелена начала распадаться. Облачность оставалась позади и взору открылось голубое небо. Глаза зажмурились от яркого солнца, которое всё это время было на своём месте, но его лучи не пробивали плотную пелену облаков.

— Вот и солнышко, — сказал я, опуская светофильтр.

— 325-й, за облаками. Наблюдаю, справа пристроиться, - запросил Бородин.

— Разрешил, — ответил я.

Я вдохнул полной грудью. Возможно, командование не оставит без последствий нарушенный приказ.

Но ведь сегодня 31 декабря. Нельзя было оставить сирийцев в беде в такой день.

Глава 5

Полёт по обратному маршруту показался мне длиннее обычного. Не сразу нам удалось найти разрывы в облачности, чтобы снизиться ближе к земле. Да и на подходе к Тифору руководитель полётами то и дело запрашивал нас об обстановке.

— 302-й, борт порядок?

— Подтвердил, — ответил я, выполняя снижение по спирали в найденный нами разрыв в слое облаков.

— А у 325-го? — продолжил опрос руководитель.

— 325-й, борт норма, — ответил мой ведомый Бородин, следовавший позади меня и тоже снижающийся к земле.

На этих вопросах «викторина» не закончилась.

— 302-й, подскажите погоду в районе работы.

— 7-10 баллов, низ 100-150, местами 200, верх 650-700 метров. Обледенение отсутствует, — доложил я доразведку погоды в районе Пальмиры.

Вертолёт медленно продолжал снижаться. Вибрация дискомфорт не доставляла, но спиной я ощущал, что вертолёт трясёт. Несущий винт работал без нареканий, а вот разница в оборотах двигателей была чуть больше допустимых 2%.

— Вилка в оборотах 3%. А сейчас 4%. Теперь снова 3%, — комментировал я происходящее по внутренней связи.

— Что может быть? — задал вопрос Заварзин.

— Возможно неисправность в системе регулирования оборотов несущего винта. На земле разберёмся, — ответил я, выравнивая вертолёт в 150 метрах от земли.

— Может сядем здесь? Кто его знает, что с двигателями, — предложил Максим.

— Можно. А работать, кто будет? Нас пока отсюда заберут, новый год настанет. А он уже скоро, — ответил я, вспомнив о том, какое сегодня число.

Максут согласился, слегка посмеявшись по внутренней связи. Ситуация совершенно не требовала таких решительных действий, как вынужденная посадка вне аэродрома.

Несколько минут спустя мы подошли к полосе базы Тифор. Посадку нам определили на рулёжную дорожку, чтобы не мешать очередной группе вылететь на задачу. Ещё одна пара Ми-24 в данную минуту вырулила на полосу и начала отрываться от бетонной поверхности.

— 328-й, 302-му, — запросил я ведущего пары.

— Ответил.

— Погоду слышали?

— Да. Учтём при… работе.

— Понял. До обратного, хорошей работы.

— Спасибо, 302-й.

Как по мне, то уже ощущается рутинная работа в Пальмире. Вся боевая деятельность эскадрильи теперь будет подчинена замыслу штурма города. Это уже видно и по быстрым передвижениям техников на стоянке.

— 302-й, посадка, — доложил я руководителю полётами, когда наш Ми-24 коснулся колёсами поверхности рулёжной дорожки.

— Вас понял. 302-й, вам срочно зайти на командный пункт, — довёл он до меня информацию.

— Понял.

В мыслях я уже морально был готов к тому, что сейчас мне там скажут. Мысли заместителя командира корпусом предсказать в точности трудно. Ничего хорошего не ожидаю, но и переживать не буду.

Совесть наша чиста, поскольку риск был оправдан.

Винты остановились. Я открыл дверь кабины, и тут же меня обдало прохладным воздухом, от которого слегка передёрнуло. Ещё и аромат на стоянке витал самый, что ни есть рабочий — керосин, выхлопные газы, смесь запахов от рабочих жидкостей и гарь, которую несло со стороны Пальмиры.

Я медленно отстегнулся, поправил жилет с запасными магазинами и начал вылезать из кабины. По пути захватил и талисман-игрушку, которую теперь постоянно таскаю с собой.

— Командир, как аппарат? — спросил у меня бортовой техник, протягивая журнал для росписи.

На Ми-24 в экипаже всё так же присутствует бортач, но на большинство вылетов его решено было не брать. Из соображений снижения потерь, в случае атаки по вертолёту.

Я убрал в карман игрушечного мышонка и взял протянутую мне шариковую ручку.

— Отлично. Вот только «вилка» вышла в оборотах перед посадкой. Посмотри, что там не так, — объяснил я, ставя «автограф» в журнале.

— Хорошо. Но тут не только двигатель смотреть нужно, — указал лейтенант на вертолёт.

Я оторвал взгляд от журнала и посмотрел, на что указывает бортовой техник. Дверь на вертолёте была сильно повреждена, на правой стороне несколько пробоин от крупнокалиберных пулемётов. Подняв голову вверх, я обнаружил, что и в пылезащитное устройство было несколько попаданий. Повреждение не существенное, но заметное.

— И в лопастях есть дырочки, — указал бортач.

— Издержки профессии. Через сколько борт будет в строю? — спросил я.

— Ну тут начать и закончить. Полтора-два часа, товарищ командир, — улыбнулся лейтенант.

— Тогда работайте. Да, и за матчасть спасибо. Не подвела, — пожал я руку бортовому технику.

— Она никогда не подводит.

Закончив разговор, я подошёл к передней кабине, где ещё сидел Заварзин. Он всё ещё сидел и не выходил из вертолёта.

— Чего сидишь, Максут? — спросил я.

— Да… это… уснул, короче, — ответил лейтенант и заспешил вылезти через открытый люк своей кабины.

Вижу, что в его движениях есть некая нервозность. То ли это от усталости, то ли от пережитого волнения во время полёта.

— Ну и как поспал?

— Ну, не спал я. Отойти не могу от вылета. В бою вроде всё контролировал, видел, наблюдал, докладывал…

— Ты хвалишься что ли? — улыбнулся я, перебив Заварзина, который начал разгонять скорость выдачи слов.

— Никак нет. Фух! Напряжение от боя никак не проходит, — ответил мой оператор, опуская голову.

Мне показалось, что он стыдится того, что ему было страшно в полёте. Ведь была пара моментов, когда нам пришлось пройти «по краю» — не поймать ракету, критическое попадание снарядов из ДШК или зенитной установки.

— Это всё нормально. Ты думаешь у меня не потеет в самых нескромных местах, когда в нас летит ракета ПЗРК?

— Мне почему-то кажется, что нет, — посмеялся Заварзин.

— Страх — это нормально. Волнение и напряжение тоже весьма частые «спутники» в бою. Главное, чтобы они не мешали соображать и дело делать. Так что выдыхай, Максут, — похлопал я парнишку по плечу.

Заварзин кивнул и пошёл вслед за мной в сторону здания высотного снаряжения. Но по его лицу было видно, что он задал ещё не все вопросы.

— Командир, а почему вы меня Максутом называете?

— Не нравится? — уточнил я.

— Да, нет! Прозвище звучное. Интересно, почему именно «Максут»?

Вот что ему ответить? Объективной причины нет, но прозвище прикольное.

— А почему бы и не «Максут»? — спросил я.

— Действительно. Максут, Максут… хорошо звучит, — обрадовался Заварзин.

Максим постепенно отошёл от напряжения, которое его захлестнуло во время полёта, и вновь вернулся в своё нормальное состояние.

— А про кино не хотите поговорить? Я много фильмов посмотрел. Хочу с Сирии видеомагнитофон привезти. Потом и кассеты можно будет достать…

До самого здания высотного снаряжения Максут делился со мной предпочтениями в кинематографе.

На подходе к «высотке», мы встретили экипаж Бородина и Чёрного, с которым выполняли поставленную задачу. И приказ тоже нарушили вместе.

— Командир, дальнейшие планы? — спросил у меня командир вертолёта.

— Отдыхаем. Новых задач не… — начал отвечать я, но тут же остановился.

Из здания высотного снаряжения, надевая на ходу «лифчики» и шлемы, выбежали два экипажа. Судя по скорости передвижения, торопились они знатно.

— Сан Саныч, опять на прикрытие. Минут 40 назад прилетели, и вот опять, — развёл руками один из командиров вертолёта.

— Что предлагаешь? Не лететь?

Ответ на мой вопрос был очевиден. Понятно, что это только начало дня, а уже начинают экипажи поднимать на повторные вылеты.

— Не лететь — слишком радикально. Просто решил вам пожаловаться. Разрешите идти на вылет? — улыбнулся парень.

— Давай. Хорошей работы, — махнул я ребятам.

После короткого разговора с остальными лётчиками я снял с себя снаряжение. Всё оставил в здании высотного снаряжения, и пошёл на командный пункт.

В зале боевого управления было напряжённо. Сирийцы толпились рядом с картой на большом столе и вслушивались в доклады, разносившиеся по залу из динамиков. Нервная атмосфера разбавлялась постоянными звонками на телефоны оперативного дежурного и его помощников.

Командующий операцией — генерал Махлуф, трубку из рук практически не выпускал. Он постоянно куда-то звонил и сообщал об изменении обстановки.

— Да. На востоке прошли вглубь города. По другим направлениям обстановка сложная. Так точно, — вытянулся генерал в струнку и повесил трубку.

В этот момент господин Аднан Махлуф увидел меня и приветливо кивнул.

— Это было благородно, майор, — подошёл ко мне сбоку один из сирийских полковников и пожал руку.

— В нарушение приказа? Сильно, господин Клюковкин, — поблагодарил меня ещё один офицер-сириец.

Через пять минут закончил объяснение задачи экипажам Ми-24 Каргин, который показывал моим лётчикам, куда они полетят сейчас.

— Профиль высот возьмёте у штурмана. В районе работы быть внимательнее и не геройствовать. Нанесли удар, и домой. Ясно? А вот и командир, — добавил Виктор Викторович, когда экипаж молча закивал.

Каргин подозвал меня и пожал руку. По выражению лица заместителя командира смешанного авиационного корпуса не скажешь, что он хочет меня разорвать за нарушение приказа.

— Задача следующая. Отдельные отряды боевиков прорываются через кольцо окружения и пытаются уйти в пустыню. Вот здесь прорыв, который следует купировать. Так что паре Ми-24 предлагается поддержать сирийцев с воздуха. Будет что сказать? — указал Виктор Викторович на те самые сады Пальмиры, где мы уже сегодня отработали.

Начало неплохое. Я быстро обрисовал ситуацию в районе работы. Указал точки, откуда по нам работали пулемёты и ПЗРК.

— Над городом без необходимости не летать. Мы ещё не знаем всех точек, откуда могут по нам работать, — объяснил я ребятам.

Информацию экипажи приняли и пошли на борт. Каргин смотрел вслед моим лётчикам, а потом резко повернулся ко мне.

— Отойдём, Сан Саныч, — сказал Виктор Викторович и показал мне на комнату, за своей спиной.

Похоже, разговор со мной Каргин оставил напоследок. Войдя в кабинет, заместитель командира корпуса попросил меня закрыть дверь.

— А теперь объясни мне, Саша, что это было над Пальмирой?! Ты совсем страх потерял?!

Каргин моментально покраснел и затряс передо мной указательным пальцем.

— Виктор Викторович, я сделал то, что должен был сделать в тот момент. Я ведь не нарушил общий замысел не совсем удачной операции сирийцев, верно?

Полковник иронично усмехнулся, покачав головой.

— Ты нарушил приказ. В боевой обстановке. Подставил под удар своих подчинённых. А если бы их сбили, кто бы отвечал? Я уже не знаю, что от тебя и ожидать, — продолжал возмущаться Каргин.

— Никто и никого не подставлял. Мои экипажи были готовы добровольно выполнить задачу по прикрытию. И мы это сделали. А вы не хотите ли задать вопрос главкому сирийских ВВС, почему их экипажи даже не попытались помочь нам вытащить их соотечественников?

Тут Виктор Викторович вскипел окончательно. Он, словно рыба, начал подбирать слова, жадно хватая воздух ртом.

— Ты… ты… ты даже не осознаёшь, что ты нарушил приказ. Как бы ни было сирийцам тяжело в этих чёртовых садах, ты должен выполнять приказы. Почему ты такой непредсказуемый, Саша?!

— То есть, их надо было там оставить и дать погибнуть?

— Если в этом был замысел, то да, — подошёл ко мне ближе Каргин.

— Потрясающе. И где же эти полководцы, что такие замыслы замышляют? В соседнем зале? Дайте я им выскажу, всё что о них думаю…

— Только попробуй, Клюковкин. Я тебя знаю. Ты уж точно выскажешь.

— Вот видите, насколько я предсказуемый.

Полковник выдохнул, поставил руки в бока и начал ходить по комнате. Видно, насколько сложно было Виктору Викторовичу избрать мне меру наказания.

— Значит, так. От полётов ты отстранён. Даже близко не подходи к вертолёту. Теперь ты направленец. Вечный направленец от нашего корпуса на командном пункте сирийской группировки.

— И кого мне куда направлять?

— Вот вертолёты и будешь направлять. Распределять экипажи по задачам и вообще вникать в суть управления подразделениями. И это приказ. Повторяю, приказ, — сделал Каргин акцент на крайнем слове.

— Есть, — выпрямился я.

На этом весь «нагоняй» от Каргина был закончен. Я вышел вслед за полковником из класса обратно в зал управления. Виктор Викторович показал мне, где моё рабочее место и телефоны, по которым будут звонить.

Как это ни странно, но находиться я теперь должен рядом с Каргиным. В роли его помощника.

— Принимаешь задачу. Передаёшь мне, а потом тут же звони в Хмеймим. Передавай им потребный наряд сил, средства поражения и так далее. Потом будешь принимать доклады — запуск, взлёт и посадку. Всё ясно? — объяснил мне Виктор Викторович совершенно простые истины.

Как по мне — Каргин просто взял и переложил часть своих функций на меня.

— Да. Можем работать, — ответил я и пошёл к сирийцам, стоявшим в дальнем углу.

Заместитель командира корпуса опять обалдел. Он думал, что я сейчас начну землю рыть во время дежурства на командном пункте. Но просто так нельзя начинать работу.

— Ты куда, Клюковкин? — удивился Каргин, поправляя воротник куртки комбинезона.

— Чай налью. Вы не хотите? — спросил я, но Виктор Викторович отказался.

Только я налил себе чай, как на командный пункт вбежал Батыров. Он был полностью экипирован и весьма запыхавшийся.

— Сан Саныч, хорошо что хоть ты свободен. Надо задачу получать, — отдышался Димон и подошёл ко мне.

— Да, конечно. Уже иду тебе выдать задачу.

Димон протёр глаза от неожиданности, как будто услышал от меня признание в каком-то преступлении.

— Ты издеваешься? Все улетели. На аэродроме только дежурная пара. Меня надо лететь прикрывать. Я за раненными и погибшими на северную окраину города. Давай собирайся.

— Да я не могу. Сейчас тебе назначу два экипажа. Я теперь направленец. У меня приказ, — акцентировал я внимание на последнем слове.

Батыров почесал макушки и понял, в чём тут дело.

— Виктор Викторович, от сирийцев пришла задача, а точнее просьба. Надо раненных эвакуировать и погибших с северной окраины. А меня прикрывать некому.

— Сан Саныч отстранён от полётов. Сейчас он тебе найдёт свободные экипажи, — ответил ему Каргин и уставился в таблицу у себя на столе.

Я склонился над списком и обнаружил, что единственные командиры вертолётов Ми-24, оставшиеся на данную минуту — я и мой ведомый Бородин.

— Ну тут ситуация безвыходная, Виктор Викторович, — показал я список.

Каргин тихо выругался, проверяя список. Потом позвонил в Хмеймим, в Хаму, в северные части Сирии, чтобы там найти вертолёты. Но эти аэродромы слишком далеко.

— Понял вас. Печально, — произнёс Каргин и повесил телефонную трубку.

Виктор Викторович посмотрел на меня и Батырова. Было видно, как ему тяжело признать тот факт, что отстранение от полётов нужно будет отложить.

— Ты чай ещё не начал пить? — спросил у меня Каргин.

— Нет. Даже подуть не успел, — ответил я.

— Выполняйте задачу, — махнул рукой Каргин.

Я поставил перед ним кружку чая, из которой тонкой струйкой поднимался дым.

Выполнение задачи растянулось до самой поздней ночи. В перерывах между вылетами я только и успевал давать указания своим лётчикам, когда они готовились к очередному вылету. Количество всех вылетов приближалось к пятидесяти за сутки. То есть, на каждый Ми-24 и Ми-8 пришлось около пяти вылетов. И это ещё сутки не закончились. Пока только подошёл к концу световой день.

Очередной заход на посадку в группе с Батыровым мы выполняли уже в тёмное время. Солнце скрылось за горизонтом, хотя у нас все сутки была плохая погода. Солнечный свет мы увидели, только поднявшись над облаками.

— 115-й, пропускаю вас, — произнёс я в эфир, отходя в сторону и позволяя Ми-8 Димона первым произвести посадку на стоянку.

— Спасибо, друг, — ответил мне Батыров, который продолжил снижаться уже чуть быстрее.

Тяжелее доли, чем та, что выпала Димону, представить трудно. Надо было видеть, с каким трудом Батыров выходил каждый раз из кабины, когда привозил с поля боя раненых и убитых.

Вот и сейчас ничего не поменялось. Мы с ведомым приземлись недалеко от вертолёта Димона, и видели всё своими глазами. Даже в свете фонарей можно было разглядеть, как из грузовой кабины выносят тела погибших, завёрнутые в брезенты, простыни, ковры и вообще во что угодно. Одно неизменно — кровь также проступает сквозь подобные «мешки».

— Выключаемся, — сказал я Максуту по внутренней связи, начав выключение двигателей.

Когда я подошёл к вертолёту Батырова, на Димоне лица не было. Запах, который исходит из грузовой кабины сложно с чем-то перепутать. Это и сожжённая плоть, и пороховые газы, и просто трупный запах.

И в этот момент к вертолёту подъехала пожарная машина. Один из тех случаев, когда не по прямому своему назначению сейчас будет использована вода в резервуаре «пожарки».

— Отвык я от таких полётов, Саш, — тихо сказал Димон, подойдя ко мне, чтобы не мешать бортовому технику.

Взяв пожарный рукав, бортач аккуратно начинает смывать вязкую тёмную кровь, оставшуюся на полу грузовой кабины. Причём и не определишь сейчас, чья она — раненных или погибших.

— Не всех забрали? — спросил я.

— Пока нет. Кто-то ещё в городе и их пока не вывезли, — ответил Димон.

В этот момент я повернул голову и заметил бегущего ко мне Могилкина. Петруччо был мной оставлен на командном пункте в помощь Каргину. Не чай подавать, а именно в помощь.

— Товарищ командир, на КП вызывают. Срочно, — позвал он меня.

Я ускорился вслед за Могилкиным, но это не потребовалось. Каргин сам вышел «из подземелья» с картой и остановился под светом фонаря.

— Сан Саныч, задача срочная. Остаток топлива сколько на борту у тебя?

— 1000. Чуть больше чем на час.

— Взлетайте парой. Курс на нефтяное месторождение Аш-Шаир. Цель в воздухе подскажем. Быстрее только!

Глава 6

Ночной воздух в Сирии продувал куртку, заставляя поёжиться от холода.

Экипировку я снять ещё не успел, так что время готовности у меня было минимальное. Техники уже собирались заправлять вертолёт, но я успел их остановить и дал команду готовиться к запуску.

— Командир, а куда лететь надо? — торопился за мной Максут, надевая шлем.

— В направлении Аш-Шаир, — сказал я и подозвал к себе экипаж моего ведомого.

Бородин и Чёрный быстро подбежали к нам. Сразу объяснил парням куда мы сейчас летим и отправил их к себе на борт.

— Кто ж такие…задачи… ставит? — возмущался Заварзин, залезая в кабину.

— Командование. Быстрее лезь, — поторопил я оператора и сам заскочил на подножку.

Поиск цели ночью накладывает свои особенности. Я быстро уточнил, снаряжали ли блок НАР осветительными снарядами. Техники меня уверили, что к ночи зарядку они поменяли. Но нужно было кое в чём подстраховаться.

Покрутив головой, я обнаружил, что с одного из сирийских Ми-8 выходят представители бригады «Сил Тигра». И у них есть то, что мне нужно.

— Садык, можно тебя, — окликнул я одного из сирийцев и направился к нему навстречу.

— Да, аль-каид. Что хотел? — на ломанном русском ответил он.

Объяснив ему, что мне необходимо, я тут же получил на руки нужный предмет. А нужен мне был прицел ночного видения AN/PVS, который был закреплён у него на винтовке.

— Верну, — пообещал я, пожал сирийцу руку и убежал к вертолёту.

— Удачи!

Двигатели быстро запустились. Я уже ждал, что нам передадут какие-нибудь данные о цели. Но в эфире по-прежнему тишина по нашему заданию. Отсутствие конкретной задачи волновало не только меня.

— Что нам необходимо сделать в районе Аш-Шаира? Если там нефтяной завод, то он может быть атакован какой-нибудь из групп боевиков? — рассуждал Максут, когда я вывернул коррекцию на рычаге шаг-газ.

— Узнаем.

Гул двигателей стал громче, обороты увеличились, так что мы уже были готовы к взлёту.

— 325-й, готов? — запросил я ведомого.

— Готов, - ответил Бородин.

— Тифор-старт, 302-й, паре взлёт с места.

Руководитель полётами моментально выдал разрешение, и я начал отрывать вертолёт от бетонной поверхности. Мой ведомый тоже постепенно начал зависать.

— Внимание, паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку управления от себя.

Через несколько секунд мы набрали расчётную высоту и развернулись на курс в сторону Аш-Шаир.

В столь лунную ночь хорошо видна гряда горных хребтов на севере от авиабазы. Они кажутся сплошной тёмной стеной, выделяясь на фоне земной поверхности.

Можно заметить, как над Пальмирой стоит зарево от взрывов, а в деревнях по курсу полёта видны редкие огоньки.

— 302-й, 003-му на связь, — услышал я голос Каргина в эфире.

Наверняка он сейчас находится либо на командном пункте, либо рядом с руководителем полётами.

— Ответил, 003-й.

— Уточняю задачу. Цель — колонна машин. Район поиска — Аш-Шаир. По нашим данным, они уходят на север к «соседям».

— Понял, — ответил я.

Найти в такой тьме колонну будет непросто. Но если уж нас подняли с неполным остатком на перехват этих машин, кто-то в этой «ленточке» очень плохой едет.

— Прибор 200, курс 360°, — подсказал мне Максут.

Ведомый продолжал держаться на увеличенном расстоянии от меня.

— 302-й, никого не наблюдаю, — доложил он, когда мы прошли очередной горный хребет.

— По курсу сопка, — сказал Заварзин.

— Вправо уходим, — спокойно произнёс я, отклоняя ручку управления.

Следом прошли ещё один изгиб, снизившись к дороге, которую было видно при свете луны.

— Никого, командир, — произнёс Максут, когда мы прошли очередной поворот дороги.

— Отворот влево, — дал я команду ведомому.

Дорога в этом месте повернула в сторону, уводя нас в пустыню Вади-аль-Фаедж. Если и есть где-то колонна, то двигаться они будут там, где меньше неровностей. Едут ведь без включения фар.

— Командир, остаток 800. Сколько будем работать в районе цели? — спросил по внутренней связи Максут.

- А сколько можем?

- Ещё минут 30 можем, - моментально ответил Заварзин.

— Значит, минут 30 будем однозначно, — ответил я.

Предполагаемый район местонахождения колонны уже остался в 15 километрах позади. Вертолёт ведомого по моей команде выполнил отворот в сторону, чтобы пройти на восток. Так охватим больший район.

— 302-й, прошли 15 километров. Цели не наблюдаем на связь, — доложил ведомый.

— Понял. 003-й, 302-му. Результата нет. Остаток 700, — доложил я.

— Принял, 302-й. Надо найти. Цель важная. Задача от… «Песка» поступила, — ответил мне Каргин.

Позывной Игоря Геннадьевича я знал очень хорошо. Уж если от самого Сопина команда, то задача и правда серьёзная. Видимо, не какой-то караван с двумя пулемётами и деньгами перехватить надо.

Я отклонил ручку управления на себя, выполнив небольшую горку, чтобы осмотреть большую площадь. Тут же прильнул глазом к прицелу ночного видения.

Никаких признаков вокруг. Лунный свет прекрасно освещал сирийскую пустыню. А вдалеке было видно водную гладь большого водохранилища Эль-Асад.

— Может мы… спалились? — поинтересовался Максут.

— Местность здесь степная. Вертолёт можно услышать на большом расстоянии. Возможно, и затихарились где-то бандиты…

Я на мгновение прервался, чтобы присмотреться к странному движению. Похоже, мы что-то «нащупали».

Среди двух сопок в небольшой низине медленно двигались машины. Я начал снижаться, чтобы подлететь ближе.

— Вон они, — сказал я, отворачивая вертолёт в сторону.

Я выдержал пару секунд и вновь ручку управления отклонил от себя, поддерживая при этом высоту полёта рычагом шаг-газ. Скорость начала расти.

— На приборе 200. Заходим на горку? — спросил Максут.

— Точно так. Готовься считать.

— 302-й, 325му, стою в вираже до команды, — доложил Бородин.

— Подойдёшь, как «люстры» подвешу, — ответил я.

Скорость на приборе подошла к значению 250 км/ч. Достаточно, чтобы начать выполнять «горку» для нормального пуска осветительных С-8.

На пульте управления вооружением переключился на стрельбу только с левого борта. Перещёлкнул галетником тип вооружения на «НРС». Длинна очереди выставлена.

— Внимание, манёвр! — произнёс Заварзин по внутренней связи.

Ручку управления отклонил на себя. Вертолёт резко пошёл в набор. Меня слегка вжало в кресло, но перегрузки не ощущалось. Угол установил 15°, чтобы качественно отработать осветительными снарядами.

Скорость вертолёта падала. В кресло продолжало вдавливать сильнее от такого манёвра.

— Пуск! — скомандовал я и нажал на кнопку РС.

Вверх ушло несколько реактивных снарядов. Восемь осветительных ракет должно хватить, чтобы в достаточной степени осветить местность.

— Пять! — начал отсчёт до времени раскрытия Максут.

Через 15-20 секунд должны реактивные снаряды сработать.

— Ухожу… влево! — отвернул я вертолёт, чтобы уйти на повторный заход.

Тут по нам начали отрабатывать с земли. Были видны вспышки от разрывов, «пунктиры» от крупнокалиберных пулемётов и трассирующих патронов. Из последних сил решили боевики отбиваться от нас.

— Наблюдаю цель. В районе хребта 12 километров к северу от Аш-Шаир, — доложил я, продолжая отворачивать на обратный курс.

— 302-й, готов к выходу на боевой, - доложил Бородин.

— 325-й, готовься атаковать после меня, — сообщил я ведомому.

Ручку управления отклонил вправо. Крен на авиагоризонте подошёл к значению 45°, а правая педаль практически встала на упор.

— 15, — отсчитал Максут.

И тут всё вокруг начало вспыхивать. Загорелись факелы от осветительных снарядов. Тёмная степь в момент была освещена, а внизу отчётливо было видно колонну из нескольких машин.

Но времени у нас не очень много.

— 325-й, сразу за мной работай. Интервал 5 секунд.

— Понял, 302-й. Разворот на боевой. Работа «гвоздями».

— Пикируем, — сказал я по внутренней связи, продолжая выходить на боевой курс.

Место боя прекрасно освещалось, так что мы сможем выполнить пуск уже боевых С-8.

— Вижу цель! Переключаюсь…

Вытягиваю ручку управления на себя, выводя вертолёт из пикирования. Ми-24 начинает увеличивать угол, несясь к земле. В свете «факелов» от С-8 можно разглядеть, что земная поверхность уже достаточно близко.

Чуть меньше давлю на правую педаль, и вертолёт уже не стремится «клюнуть носом».

— Семь машин. Цель по курсу, — доложил Максут.

Я выдержал время и нажал на кнопку РС.

— Пуск! Ухожу влево! — ответил я, выпустив большую очередь ракет.

Тут же на земле начались взрывы, а в вверх поднялись столбы пламени. Две машины загорелись сразу, ещё одна перевернулась набок.

И тут же в нашем направлении полетели трассеры. Яркие пунктиры от пулемётов начали расчерчивать ночное небо. Снаряды били слишком близко.

— Рядом бьют, — подсказывал Заварзин, пока я выполнял резкий отворот.

В развороте показалось, что фюзеляж заскрипел. Кажется, что вертолёт рычит и сопротивляется манёвру, но поддаётся.

— Цель вижу. Пуск! — доложил ведомый и тоже атаковал колонну.

Прошло несколько секунд, и погасли факелы от С-8. Но взорванные автомобили теперь хорошо видны.

Я резко выполнил разворот и переключился на пушку. Быстро прицелился, дальность до цели расчётная.

— Атака! — нажал я на кнопку РС.

Гул и короткие удары последовали с правой стороны. Снаряды устремились к цели, и через несколько секунд внизу снова всплески огня.

А в эфире появился знакомый голос.

— 302-й, 003-му! Цель поражена? — спросил Виктор Викторович.

Ведомый повторил заход и тоже отработал по колонне. Более никакого движения не наблюдалось.

— Цель уничтожена, — доложил я.

— 302-й, вас понял. Вам задание закончить. Отворот на обратный.

— Принял.

Я выровнял вертолёт и направил его в район тени холмов. В зеркале заднего вида далеко позади ещё полыхали горящие машины.

После посадки накатила волна усталости. Мне даже показалось, что вертолёт сам выключался гораздо дольше обычного. Открыв дверь кабины и впустив холодный воздух, я старался уловить еле слышимое потрескивание вертолёта после выключения двигателей.

— Успешно? — подошёл ко мне бортовой техник.

— Цель поражена. Задача выполнена. А наша с тобой работа по-прежнему лучшая в мире, — улыбнулся я и медленно начал выбираться из кабины.

Максут сейчас вылез гораздо быстрее и подошёл ко мне.

— Командир, а это мы задачу разведки выполняли? Кого-то секретного уничтожили?

— Да. Настолько секретного, что сами не знаем, кого уничтожили, — ответил я, пожав руку Заварзину. — Иди отдыхай. Сегодня у тебя был трудный день.

Максут кивнул и забрал у меня снаряжение, чтобы отнести в комнату. Мне же предстояло пойти в зал управления, чтобы доложить Каргину о выполненной работе. Да и задачи направленца с меня не снимали.

— Спасибо, командир. И… с наступающим Новым годом!

Я взглянул на часы и обнаружил, что остался всего час до курантов. Заварзин ушёл, а техники так и остались работать на стоянке. Основная масса вертолётов уже подготовлена, но работы ещё много.

— Сан Саныч, задание выполнили. Разрешите получить замечания? — подошёл ко мне экипаж ведомого.

В тусклом свете видно, что лица у Бородина и Чёрного уставшие. Пятый вылет за сегодня, так что это нормально, когда «результат» отражается на лице.

— Всё хорошо. Отдыхайте, — отправил я парней в здание высотного снаряжения.

В это время среди вертолётов ходил и Батыров. Шевретовая куртка на нём расстёгнута, а на голове красовалась… фуражка.

Что Димон высматривал, заглядывая в лючёк в районе хвостового редуктора, трудно сказать.

— Дмитрий Сергеевич, в столь поздний час и на стоянке, — громко сказал я.

Батыров повернулся ко мне и подошёл ближе.

— Думал, что пока тебя нет, прослежу за вашим техсоставом, чтобы никуда не влезли, — улыбнулся Димон.

— Техсостав наш. Мы тут все одно целое. А своим ребятам я доверяю. Можешь их не контролировать, — ответил я и подозвал одного из инженеров.

После короткого разговора я отправил всех техников отдохнуть пару часов. Дежурная пара была подготовлена. Ми-8 для экипажа ПСО стоял в готовности, так что ребятам можно встретить Новый год за столом.

Спустившись с Батыровым на командный пункт, я вновь попал в рабочую атмосферу операции. Теперь правда двое сирийцев тихо дремали в креслах, а генерал Махлуф молча ходил вдоль карты и раздумывал над чем-то.

Виктор Викторович сидел за своим столом и отвечал кому-то по телефону.

— Да. Пара Клюковкина на земле. Так точно, он был крайний. Уничтожили. Смежники? — задался вопросом Каргин и посмотрел на Сопина.

Игорь Геннадьевич показал поднятый вверх большой палец, подтверждая наш успешный удар по колонне.

— Да. Спасибо, товарищ командующий. Обязательно передам.

При этих словах Каргин трубку повесил и переключился на меня с Батыровым.

— Генерал Чагаев всех поздравил. Прослушал информацию и сам для себя он сделал выводы, — добавил к вышесказанному Виктор Викторович.

Он встал со своего места и подал руку Батырову, а потом и мне.

— Сан Саныч, я желаю от себя лично тебе и твоим парням вернуться поскорее домой. В нашей общей победе никто не сомневается.

— Спасибо, товарищ полковник. А вам крепкого здоровья, — ответил я.

— Благодарю. По поводу тебя лично. Будем считать, что ты понял ценность приказа. Сегодня ночью отдыхай. А утром подменишь Дмитрия Сергеевича.

Я молча кивнул и посмотрел на Сопина. Он показал мне отойти с ним на перекур. Уже на выходе из командного пункта, Игорь Геннадьевич вновь рассказывал, какие мы крутые.

— Утром на рассвете полетим на осмотр места. Но по данным Казанова, уничтожили большое число наёмников. Они хотели уйти через границу с Турцией, судя по всему.

Ну вот! Снова будет возмущаться Каргин, что я не на рабочем месте на командном пункте.

— Захватить было сложно? — спросил я, заходя в беседку.

— Нереально. Они бы бились насмерть. Ты ведь представляешь, какой бы можно было скандал развернуть. Американцы и другие подданные западных стран участвуют в Гражданской войне в Сирии. Ещё и на стороне мятежников. Бомба! — сказал Сопин, доставая белую пачку с изображением советского пассажирского самолёта.

После этих слов я посмотрел на часы. Стрелкам оставалось несколько секунд до заветной полуночи.

— Ура! С Новым Годом! — услышал я громкий крик из здания высотного снаряжения.

Кажется, наступил новый 1985 год. Мы поздравили друг друга с Сопиным и ещё с минуту смотрели в сторону Пальмиры. Там сейчас Новый год для кого-то уже не наступит никогда.

— Знаешь, Сань, я вот чувствую, что всё изменится в этом году.

Мда, как же сейчас Игорь Геннадьевич прав. Всё сильно изменится в этом году с появлением одного человека на самом высоком посту в стране.

Утром вылеты продолжились с меньшей интенсивностью. Больше работала артиллерия, да и сами войска уже не гнали сломя голову по улицам Пальмиры. Зато мне в очередной раз не удалось побывать в роли направленца.

— Игорь Геннадьевич, ты больше никого из лётчиков не знаешь? — услышал я ворчание Каргина, когда вошёл на командный пункт для замены Батырова.

В зале управления было всё более-менее спокойно. Сирийцы продолжали мониторить обстановку, а Каргин её нагнетать.

— Виктор Викторович, эту задачу я могу доверить только лучшим. А у вас этих лучших зовут Батыров и Клюковкин. В каком порядке вам лучше знать, — отвечал Сопин.

— Замечательно. А вот и лучший! — увидел меня Каргин.

— Ну, не стоит так уж явно показывать мои сильные стороны, товарищ полковник, — ответил я.

— Ха-ха! В общем, к вертолёту, Сан Саныч. Подкинешь Игоря Геннадьевича и досмотровую группу на место уничтожения колонны. И сразу назад после осмотра, — предупредил Каргин.

Глава 7

К вертолёту мы вышли через несколько минут. По стоянке уже перемещались машины и личный состав.

— Здравия желаю! С наступившим! — поздоровался с нами один из инженеров, мимо которого я и Батыров проходили в направлении Ми-8.

Парень в это время ожидал машину АПА рядом с Ми-24.

— Спасибо! Взаимно! Отдохнули хоть немного? — спросил я у подчинённого, пожимая руку.

— Пару часов покемарили. Вы как, товарищ командир?

— Не лучше всех, но лучше некоторых. Ну, успехов, мужики, — оставил я инженера и ушёл следом за Батыровым.

Димон далеко не успел отойти, а остановился в паре десятков метров. За это время мимо него проехали на велосипедах двое техников. Увидев меня, они моментально «спешились», и вытянулись в струнку.

— Товарищ командир, с Новым годом! — поздравил меня один из них.

Возраст у этого техника был уже в районе 50. Ему не так уж и просто было перемещаться по всему аэродрому, вот и использовались велосипеды.

— Спасибо, Валерьевич! Как здоровье?

— Нормально. Нам бы… это… ещё бы где-нибудь АПА достать. У нас одна постоянно рядом с дежурной парой и экипажем ПСО стоит. Сирийцы неохотно дают, - сказал техник.

— Решим вопрос. Прилечу и поговорю с сирийцами.

— Спасибо, товарищ командир.

Вот так всегда, пройдёшь по стоянке и все проблемные вопросы можно узнать.

— Ну мы так с тобой и до завтра не взлетим, Сань, — прицокнул языком Батыров, когда я подошёл к нему.

— С народом нужно постоянно быть на связи. Чтоб сразу проблемы решать. Тебе бы тоже не мешало, — добавил я.

— У меня свои обязанности. Стану командиром, тогда и разберусь.

Причём насчёт командира Батыров сказал так, будто уже это дело решённое.

— Хм, я так понял, есть уже предметный разговор на эту тему? — улыбнулся я.

Димон посмотрел на меня и тоже расплылся в улыбке.

— После операции ожидаются перестановки. Наш контингент в Сирии никто выводить не собирается. Думаю, мы здесь надолго. В Москве все только «за» подобное развитие событий.

— Главное, чтобы «за» были здесь, — ответил я.

У вертолёта в полной готовности к вылету стоял Карим Уланов. Одет он был с иголочки, выбрит, подстрижен и широко улыбался.

— Товарищ командир, блоки подвешены, заправка полная, вертолёт к вылету готов, — доложил Сабитович.

— Молодцы. Всё как в Афгане? — спросил Батыров, крепко пожимая руку бортовому технику.

— Так точно, но хотелось бы поспокойнее, — посмеялись мы вместе с Каримом.

Димон шутку оценил, похлопав Сабитовича по плечу.

— Ждём пассажиров и летим, — сказал Батыров и пошёл осматривать вертолёт.

Я же остался на месте и посмотрев по сторонам. Карим полез во внутренний карман куртки и… достал маленькую упаковку печенья.

Бело-зелёная обёртка выглядела слегка помятой, но целостность сладостей нарушена не была. На упаковке был изображён медвежонок с огромными щеками. И кого-то этот персонаж мне сразу напомнил.

— «Калорийное». Угощайся, Саныч, — раскрыл Карим пачку и протянул мне.

— Спасибо. На Кешу Петрова похож, — указал я на медвежонка на упаковке.

— Иннокентий — медвежонок, каких мало. И добряк тоже. Пока пассажиров не видно, — подошёл к нам Батыров и тоже угостился предложенным печеньем.

Через минуту подъехал УАЗ вместе с Сопиным, а также «шишига». Игорь Геннадьевич был в зимней куртке поверх костюма «горка». Также, как и мы, Сопин не пренебрегал вероятностью возникновения «всякого случая» — трофейный «лифчик» и автомат были при нём.

С ним из машины вышел и командир сирийской бригады «Силы Тигра» Хасан Аль-Сухейль. Сирийский полковник поприветствовал нас и тоже не отказался от печенюшки.

— Игорь, даю грузовик фруктов, но мне нужна коробка этих сладостей. Организуешь? — улыбнулся Аль-Сухейль, съев печенье.

— Сделаем. В качестве подарка, — ответил ему Сопин.

Из кузова ГАЗ-66 выпрыгнули ещё несколько человек с оружием. Трое из них были сирийцами.

И одного я даже узнал.

— Садык, как дела? — поздоровался со мной сириец из «Сил Тигра», у которого я позаимствовал вчера прицел ночного видения.

— Отлично. Как сам?

— Как вы говорите, «как сало килограмм»?! — посмеялся я вместе с сирийцем и отдал ему элемент снаряжения.

— Именно так.

Мы быстро обговорили маршрут и порядок работы на месте уничтожения колонны. Уже через пятнадцать минут вертолёт оторвался от бетонной поверхности.

Вновь мы с Батыровым в одном экипаже. Как и раньше, в грузовой кабине Сопин и опять мы летим на осмотр какой-то колонны.

Во время полёта не мог я не напомнить другу о днях совместной работы в Афганистане. Удивительно, что и Карим Сагитович Уланов сейчас был у нас бортовым техником. В общем, старый экипаж полностью в сборе.

— Ностальгия? — спросил я у Димона, осматриваясь по сторонам с правого сиденья.

— Ещё бы. Осталось бы нам ещё на какую-нибудь площадку пыльную зайти, — ответил Димон.

— Не стоит, — одновременно сказали мы с Каримом, и тут же посмеялись.

Конечно, Димон уже давно не тот, что был в Афганистане. Страх ошибиться преодолён, а в действиях в полёте теперь больше уверенности.

Солнце только начало освещать сирийскую пустыню Вади-аль-Фаедж, а мы уже подлетали к месту уничтожения колонны.

Это была накатанная грунтовая дорога, на которой и застали врасплох противника. Рядом со взорванными машинами уже находились несколько человек, которые фотографировали и осматривали оставшееся содержимое в кузовах машин.

— На дорогу сядем? — предложил Батыров по внутренней связи.

— Не возражаю, — ответил я, осматривая площадку под собой.

Мы сделали круг вокруг сожжённых машин и начали заходить на посадку. Вертолёт быстро снизился и подошёл к земле. Пыль начала подниматься от воздушных потоков несущего винта, заслоняя весь обзор.

— Касание! Готовимся к выключению, — дал команду Батыров.

Пыль начала оседать, открывая вид на место уничтожения машин.

Лопасти ещё не успели остановиться, а Игорь Сопин попросил открыть сдвижную дверь и выпустить их. Карим встал со своего места, чтобы выйти в грузовую кабину.

Наши пассажиры выскочили на грунт и направились к сгоревшим машинам. После остановки лопастей, туда же собирались направиться и мы с Димоном и Каримом.

— Мне чёт не по себе, Саныч. Такое чувство, что на кладбище приземлились, — сказал Карим Уланов, вылезая передо мной из грузовой кабины.

— Примерно так и есть.

Я остановился перед дверным проёмом и поднял глаза на дорогу. В двух сотнях метров всё ещё дымилось — пикапы горели, и местами слышались хлопки — детонировали оставшиеся патроны. Над дорогой и правда висело ощущение кладбища. Ни ветра, ни звука. Только гарь и дым.

Только я вышел из вертолёта, как в нос ударил тяжёлый и едкий запах.

Пахло краской, железом, бензином, а также сгоревшей человеческой плотью. Вокруг множество гильз и обугленные куски машин. Земля вокруг была чернее ночи: места, где рвались наши ракеты, и сейчас держали тепло, словно костры.

Приблизившись к первой машине, я увидел, что Сопин беседует со старшим группы, которая первой прибыла на место. И это был наш старый знакомый Виталий Казанов.

Выглядел он бодро, хоть и несколько потрёпано. Судя по грязной одежде, новогодняя ночь у него прошла хуже, чем у меня.

— Мой друг! — картинно воскликнул Виталий Иванович, увидев меня.

— Да не дай Бог, — тихо сказал я, но Казанов меня не услышал.

Или сделал вид.

— Почему я не удивлён, что и вы здесь?

— С языка сняли. У меня к вам тот же вопрос.

— Это меня радует, что мы с вами думаем в одном направлении.

Виталий пожал мне руку, поправил висящий на боку автомат и начал осматривать машину рядом со мной.

— Смотрю, вы уже не хромаете, — сказал я, когда Виталий заглянул в кузов взорванного «Симурга».

— Знаете ли, некогда хромать. Составите компанию на осмотре? — сказал Казанов.

— Я так понимаю, что это был не вопрос.

— Мы с вами точно думаем в одном направлении.

Я молча кивнул.

Подойдя ближе к кузову взорванного пикапа, трупный запах сразу «ударил» в нос сильнее. Виталий залез в кузов, чтобы лучше рассмотреть тела.

Виталий склонился над одним из погибших и попробовал достать небольшой чемодан, который погибший накрыл рукой. Открыв чемодан, он обнаружил в нём только обгоревшие американские купюры.

Казанов отвёл взгляд в сторону, будто пытался что‑то понять.

— Это последний отряд Блэк Рок, который находился в Сирии, — сказал он.

Казанов медленно поднялся, отряхнул ладони. Его лицо было жёстким, но голос ниже обычного.

— Что это значит? «Солдаты удачи» сдались и решили уйти из Сирии?

— Думаю, есть причина. Это не просто «солдаты удачи». Они инструмент длинной руки наших... западных партнёров, — ответил Виталий и спрыгнул на землю.

Странно, что Казанов именно «партнёрами» назвал западные страны. В эти годы ходило выражение «вероятный противник».

Я молчал, идя рядом с Казановым. Слова тонули в этом запахе, где каждое дыхание напоминало, что смерть здесь общается напрямую, без переводчиков.

Мы ещё долго ходили среди обломков, проверяли оружие, считали погибших.

Я посмотрел как ведёт себя Казанов. Он шагал молча, обходя груды металла. Его лицо было каменным, но я видел, как он медленно втягивает воздух, не решая глубоко дышать носом.

Один пикап стоял на брюхе, двери были оторваны. В кузове разорвало боекомплект.

Трупы лежали повсюду. Одни обугленные, другие с застывшими глазами, глядящими в пустое небо. У одного боевика разорвало грудь так, что позвоночник белел наружу. У другого не было головы, только тёмное месиво на плечах.

Казанов шёл чуть впереди меня и внимательно всматривался в тела погибших боевиков, которые ещё можно было опознать.

— Вы опасный человек, Саша. НАРов не пожалели, — тихо сказал Казанов, присаживаясь рядом с одним из погибших.

Судя по всему, это один из наёмников. Гадать тут нет смысла — темнокожих в Сирии нет.

— Мы сделали по два захода. Не так уж много мы и выпустили, — ответил я.

— Вы это расскажите ему. И ему. Ну и остальным, — покачал головой Виталий Иванович.

— Не понимаю к чему вы клоните. Я выполнял приказ. Или мне нужно было его нарушить и их пожалеть?

— Нет. Я на вашем месте ещё бы добавил. Преступления, которые творили эти наёмники, не попадают под понятие преступлений, — сказал Виталий.

Казанов остановился и рассказал, что наёмники в Сирии замешаны в похищениях, изнасилованиях и грабежах.

— И всё это Блэк Рок?

— Да… ну, почти. Как и везде, есть часть людей, с которыми можно разговаривать. Но лучше с заряженным пистолетом у их головы. Так люди сговорчивее.

Вдруг Казанов остановился и присел на корточки возле одного тела. Я подошёл ближе.

На первый взгляд передо мной такой же мёртвый наёмник, как и остальные. Молодой, обгоревший камуфляж, разбитый бронежилет. Только форма не та. Не сирийская и не рваное шмотьё боевиков. Тёмный, плотный материал, остатки нашивок. А возле пояса нож и сорванный шеврон.

— Знаешь, что это за нож? — показал Казанов на пояс погибшего и взял в руки нож.

Узкий обоюдоострый фосфатированный клинок имел интересный «отпечаток большого пальца» для ориентирования ножа параллельно земле, что было важно в применяемых ещё в начале века техниках ножевого боя. Гарда закрыта со стороны рукояти толстой кожей для смягчения удара и предотвращения контакта руки с металлом в морозную погоду.

Я не особо разбирался в ножах, но этот знал.

— V-42 Стиллет.

— Да. Его создали в интересах американо-канадского спецподразделения, которое потом проводило диверсионные операции в немецком тылу во времена Второй Мировой. И таких ножей было сделано немного.

Он перевернул тело, и под курткой показалась пластина бронежилета с выбитым логотипом. А ещё через разорванную ткань на плече парня была татуировка с эмблемой Блэк Рок.

Но главное — лицо. Парень был молод. Слишком молод для озлобленного «пса войны» и «солдата удачи».

— Так-так-так. А вот этого мы зря убили, — тихо сказал Казанов.

— Иваныч, почему зря?

— Оу, я вслух сказал? Лучше нам было бы взять его живым. Не бери в голову, Саша. В любом случае, по каждому из этих наёмников «плакала» высшая мера.

На этом наш осмотр был завершён. Какая-то недосказанность в словах Казанова присутствовала. Но у него это профессиональное — говорить ровно столько, сколько нужно для дела.

В следующие несколько дней рутинная работа по поддержке сирийцев в Пальмире продолжилась. В день на каждого из моих подчинённых приходилось по несколько вылетов. Главное, что нет потерь. Все возвращаются на базу и готовятся к новым вылетам.

Наконец-то, Каргин смог позволить себе несколько часов в день поспать, оставляя то меня, то Батырова за главного.

Вот и сейчас, Виктор Викторович отправился в комнату, чтобы прилечь на кровать и отдохнуть. Я же продолжил его дело и контролировал работу группировки, которая выполняла задачи в районе Пальмиры.

— Господин Искандер, у вас борт летит сюда с восточного сектора. С нашими людьми, — подошёл ко мне сирийский полковник, сидящий в нескольких метров от меня на командном пункте.

— Есть такой. Что-то случилось?

Ми-8, командиром которого был Могилкин, летел с окраины Пальмиры под прикрытием пары Ми-28. Эти две машины недавно вернули в строй и теперь используют по полной.

Я как раз налил себе чай и вернулся на рабочее место. Ещё даже глоток не успел сделать.

— Нет. Мы просто контролируем. Там же полковник Аль-Сухейль. Ему сегодня в Дамаске нужно быть. Героя Республики сам Верховный главнокомандующий будет вручать.

— Солидно, — кивнул я.

— Давно у вас хотел спросить. Вы ведь тоже Герой Республики. Каково это?

Даже и не знаю, что ответить этому сирийцу. По сути, награда — признание того, что твоя работа и действия оказались нужными в определённый момент времени.

Но ты же был не один.

— Почётно и, в определённой степени, честь. Но любую награду нужно делить на множество человек. Я, как лётчик, лишь «наконечник копья».

Сириец кивнул, а потом слегка напрягся. Как и я.

— 501-й… 501-й, тяжело управляется. Площадку наблюдаю. Сажусь, — услышал я в динамике голос Могилкина.

— 501-й, понял. Попадание с земли? — запросил у Петруччо руководитель полётами, но он не ответил.

Пара секунд молчания и в эфире появился Хачатрян, экипаж которого и прикрывал Могилкина.

— 501-й, сел. Борт норма. Встаём в круг. Нужна команда техпомощи.

О воздействии с земли Рубен не доложил. Я дал команду оперативному разбудить Каргина, а сам вызвал экипаж ПСО. Виктор Викторович выбежал в одной майке из комнаты и был взволнован.

— Так, что тут? Где упал?

— Товарищ полковник, он сел. Борт норма, пассажиры тоже. Его сверху прикрывают. О воздействии с земли не докладывали.

— Ага. Понятно, что…, а что тогда могло случиться? — потирал глаза Каргин, присаживаясь на стул рядом со мной.

— Может неисправность. Сейчас выясняем что нужно. Отправим туда команду техпомощи.

Я посмотрел по карте, где приземлился Могилкин. Это всего в 10 километрах от древней Пальмиры, сразу за горным хребтом Джебель-Нейсер.

— Может свои?

— Днём не различить тройку вертолётов в воздухе сложно. Да и откуда у мятежников вертолёты, что их могут спутать, — ответил я.

На командный пункт вошёл Батыров и мой заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Дмитрий Сергеевич, бери команду техпомощи во главе с товарищем майором и туда, — распорядился Каргин, подавляя большой зевок.

— Разрешите мне тоже. Всё же, мои подчинённые, — спросил я, и Виктор Викторович кивнул.

Только я встал с места, как Каргин остановил меня.

— Саныч, а ты опять чай не успел попить?

— Да. Угощайтесь.

— Ага, только он у тебя несладкий. Пойду кину рафинада.

Вот так я в очередной раз подал заместителю командира корпуса чай. Практически в постель.

Через полчаса мы уже подлетали к месту вынужденной посадки. Сделав небольшой круг над местом приземления, я уже понял суть проблемы и почему Петруччо пришлось преждевременно сесть.

— Сан Саныч, Каргин будет недоволен, — перекрикивал шум двигателей Гвоздев, нагнувшись ко мне.

— Определённо.

Зам по ИАС с первого взгляда на место посадки понял, в чём причина. Одно радует, что вертолёт восстановить будет несложно.

После посадки я сразу вышел из Ми-8 и направился в сторону аварийного борта. Вертолёт тихо и мирно стоял на ровной площадке. Лопасти несущего винта слегка покачивались, а рядом столпилась группа сирийского спецназа во главе с полковником Аль-Сухейль.

— Мир вам, аль-каид! — поприветствовал он меня, и мы крепко пожали друг другу руку.

— И вам мир, Хасан. У вас без травм?

— Всё отлично. Ваш лётчик оперативно выполнил посадку. Такой скрежет был на борту. Я уж подумал, винты сейчас отлетят.

Я кивнул и обратил свой взор на вертолёт. Сверху от втулки несущего винта тянулись длинные провода линий электропередач. Они же лежали и за вертолётом, а вдалеке стояли и два покосившихся столба.

Судя по всему, Петя Могилкин решил либо в Чкалова сыграть, либо слишком увлёкся полётом на предельно малой высоте.

Хорошо ещё, что Аль-Сухейль не сильно вдаётся в причины аварийной посадки. Зато в них будет вдаваться Батыров.

Димон подошёл к нам и взглянул на вертолёт.

— Ну это… хреново, товарищ майор, — сказал он мне.

— Вижу.

— Господин Аль-Сухейль, мы сейчас выполним осмотр, и за вами прилетит другой борт, — сказал Батыров.

Полковник поблагодарил нас и ушёл к своим подчинённым.

А мы с Димоном пошли к… своим. Могилкин как раз поправлял форму, чтобы доложить нам, как полагается.

— Главное, что все целы. В причинах разберёмся, — сказал я.

— Ты уж потрудись. Но мне уже всё понятно. Намотал провода на винт. Хотел повыламываться. Что за мальчишество! И это, когда ещё немного и Пальмира будет взята окончательно.

Я остановился и посмотрел на Батырова.

— Ты чего вскипаешь? Разберёмся с Петруччо по всем статьям. Давай сначала его послушаем.

Димон выдохнул и кивнул. Такое ощущение, что эту аварию на него повесят сейчас.

Я первым подошёл к Могилкину и его экипажу, пока Батыров обходил вертолёт с разных сторон.

— Все целы? — спросил я, пожимая каждому руку.

— Так точно, — сказал Петя и начал выпрямляться передо мной.

— Давай без помпезности. Как всё было?

Могилкин не сразу, но рассказал. Как я и предполагал, молодой лётчик поверил в себя и летел уж слишком низко в тех местах, где этого ситуация не требовала. В итоге, аварийная посадка и минус два столба линий электропередач.

— Понятно. Короче, «намотался» ты Петруччо на сдачу зачётов и «орбиту» дежурства, — сказал я.

Судя по выражению лица Могилкина, он согласен с этим.

— И вы тоже. Работу я вам найду, — указал я на членов его экипажа.

В этот момент подошёл и Батыров. Петруччо выпрямился снова и приготовился к докладу.

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Могилкин, командир вертолёта 3-й эскадрильи…

— Да хорош уже! Рассказывай, как это понимать, Могилкин?! — перебил его Батыров, который вновь включил режим «начальника».

Судя по голосу ещё и на повышенных оборотах.

В голосе Димона слышались нотки надменности и пренебрежения к Петруччо.

— Кхм! — громко прокашлялся я, давая понять Батыров, что надо поумерить пыл.

— Заболел, Сан Саныч? — спросил он у меня.

— Нет. В горле запершило.

Похоже, что намёк Димон не понял и продолжил наседать на Петруччо.

— Вот так вы к полётам готовитесь, Могилкин. Всё тяп-ляп и никакой прилежности. Чуть людей не убили. Ладно себя не жалеет. Но хоть бы о вертолёте дорогущем и пассажирах вспомнили. А ещё на орден вас подали! Это ж надо такой бездарностью оказаться! Руки точно из нужного места у тебя растут?!

Ну это уже слишком!

— Товарищ подполковник, разрешите вас на одну минуту, — громко сказал я.

— Что?! — продолжал Димон быть «в образе».

— Отойдёмте в сторону, — повторил я.

Батыров слегка встрепенулся и ушёл со мной. Только мы отошли на нормальное расстояние, я продолжил разговор.

— Значит так, Дмитрий Сергеевич. Могилкин и его экипаж — мои люди. Согласен, что ошиблись. Значит, будут отвечать. Но оскорблять их я даже тебе не позволю. Себя вспомни! — сказал я, слегка ткнув пальцем в Батырова.

— Что я должен вспомнить?

— Всё! — чуть громче сказал я.

Глава 8

Ремонта пришлось ждать до самого вечера. Солнце ещё не успело сесть, как я и лётчик-штурман из экипажа Могилкина заняли места в кабине.

— Запускаемся, — дал я команду, и бортовой техник приступил к процедуре запуска.

Винты раскрутились, двигатели вышли на расчётные обороты.

— Внимание, взлёт, — проговорил я по внутренней связи и начал отрывать от пыльной площадки вертолёт.

Ми-8 качнуло из стороны в сторону, нос слегка повело, но ничего критичного.

— Ровнее-ровнее, — проговаривал я про себя, удерживая вертолёт на висении.

Вертолёт завис над земной поверхностью, поднимая клубы пыли и маленькие камни вверх. Пора и разгоняться.

— Пошли в разгон, — сказал я по внутренней связи и начал медленно отклонять ручку управления от себя.

И вновь вертолёт начал стремиться к скольжению. Такое ощущение, что подо мной ленивый конь, которому сегодня надоело галопом бегать.

— Тифор-старт, 302-й, взлёт с площадки произвёл. 150 метров занял. Курсом на «точку», — доложил я в эфир.

— Вас понял. Борт порядок, 302-й? — запросил меня Каргин.

Его голос было нетрудно узнать.

— Порядок. Полёт… спокоен, — ответил я.

На меня посмотрел лётчик-штурман с некоторым удивлением. Бортовой техник же просто замотал головой.

— Чего кислые? Как будто первый раз вертолёт ломаем, — спросил я у ребят.

— Думаем что дальше. Какое наказание будет, товарищ командир? — спросил у меня правак.

— Узнаете. Все по шее получите. Командир ваш чуть больше, разумеется, — ответил я.

После посадки на базе, к вертолёту уже подбежала команда техников выслушать замечания по матчасти. Всё рассказав Гвоздеву, я подозвал к себе Могилкина и отвёл его в сторону.

Сняв шлем, я достал из кармана кепку и надел её. Начинало холодать, а с мокрыми волосами на улице было некомфортно.

— Товарищ командир, я всё понял. Такого… — начал говорить Петруччо, но я его перебил.

— Ничего ты не понял, Могилкин. Тебе пока слова не давали. Поэтому слушай, а лучше записывай, — сказал я, всматриваясь в глаза парня.

Петруччо понял мои слова буквально и… достал наколенный планшет, чтобы сделать записи.

— Я готов, — ответил Могилкин.

— Ни хрена ты не готов. У тебя в грузовой кабине люди и с тобой экипаж рядом. Ты командир и отвечаешь за личный состав. Они тебе верят и уверены, что ты их доставишь домой. Но ты решил превратить боевой вылет в тренировочный. Пройти над землёй как можно ниже, при этом не зная препятствий на маршруте, так?

Петруччо кивнул и убрал в карман планшет.

— Так точно, товарищ командир.

— Если не требует ситуация, ты должен лететь на расчётной высоте. Или ты думаешь, что старший штурман просто так выдаёт маршруты?

— Никак нет. Не просто так. У него ж голова побольше моей.

Я сделал шаг к Могилкину и положил руку на его голову.

— Да одинаковые у вас «скворечники». Содержимое только немного отличается.

Справа от меня показался лётчик-штурман Могилкина. Однозначно он стоял за одним из вертолётов и подслушивал.

— Сюда иди, Игорёшка, — подозвал я парня.

Правак у Могилкина — «Игорёшка». Невысокий, круглолицый и с огромными глазами. Его зовут уменьшительно ласкательным именем все.

— Товарищ командир, прибыл по вашему указанию.

— А ты куда смотрел? Столбы чего не увидел? Почему не сказал, что слишком низко идёте? Или ты из тех, кто следует принципу — «наше дело правое — не мешать левому»?!

— Никак нет. Я…я не заметил, — ответил Игорь.

— Два столба в пустыне среди холмов и не заметил? На ВЛК у меня поедешь внеочередное. Причём с самым полным обследованием. Узнаешь, по какому случаю лётчикам на окошко цветочки приносят во время стационара.

Молодые ребята переглянулись и вопросительно посмотрели на меня.

— Чего смотрите?! Ты, Могилкин, через два часа заступаешь на неопределённое время на командный пункт. Там полковник Каргин уже устал. Даже чай себе сделать не успевает, вечно мой допивает.

Парни не сдержали улыбок, но мне пока было не до смеха.

— Отставить ржать. А ты, Игорёшка, с этого дня бессменный дежурный по расположению нашей эскадрильи в здании высотного снаряжения. Ферштейн?

— Так точно, — хором ответили парни.

— А теперь исчезли, пока я ещё сильнее не разозлился. И… снаряжение моё прихватите.

Отдав ребятам шлем и автомат с жилетом, я направился на командный пункт. Уже представил себе, как будет «радоваться» Каргин моему докладу. Для себя же я сделал вывод, что главная цель на первом этапе разбирательства достигнута. Люди и вертолёт цел. С Ми-8 сейчас поработают техники, и он будет ещё целее.

На командном пункте была небольшая суета со стороны сирийцев. Они собирали доклады о состоянии дел в Пальмире и куда-то постоянно звонили.

Виктор Викторович — заместитель командира смешанного авиационного корпуса, сидел на своём месте и уже слушал другого «свидетеля» последствий аварии Ми-8.

— Безрассудство! Полная безответственность. Высшая степень безалаберности. Совершенно не понимает, что такое безопасность… — не унимался Димон Батыров.

— Сергеевич, ну ты прям любитель слов на «без», — покачал головой Каргин, и жестом подозвал меня.

Как только я подошёл ближе, он немного смягчился и сменил тон.

— Я уже не говорю, что этот Могилкин Сан Саныча подставил. И это в то время, когда командование дало указание представить весь личный состав к награждению, — разводил Димон руками.

— Этот эпизод не повлияет на награды, — сказал я, но Каргин прицокнул языком.

— Как знать, Сан Саныч. У командования может быть другое мнение. У меня, например. Вот Могилкин, он чей? — спросил меня Виктор Викторович.

— Свой собственный, товарищ полковник, — ответил я.

Батыров не сдержал улыбку, а Каргин шутку оценил по-своему.

— Ты мне тут «Простоквашино» не цитируй. Твой ведь подчинённый, авиационный хулиган? — спросил у меня Виктор Викторович.

Я выдержал паузу и решил, что надо говорить прямо, а не играть в вопросы и ответы. Намёк мне становится понятен.

— Товарищ полковник, Могилкин — мой подчинённый. Отвечаю за него я. Нарушил ли он правила полёта? Нарушил. Надо ли это дело пресечь на корню? Надо. Но не нужно его макать лицом в грязь и не давать умыться. Мы так можем лётчика потерять.

— Хорошие слова. А что насчёт тебя? Твоя вина в этом тоже есть. Почему ты именно ему доверил, а не другому? — ехидно улыбнулся Каргин.

Что-то не нравятся мне намёки Виктора Викторовича. Как будто виноватого пробует из меня сделать. Судя по выражению лица Батырова, он тоже удивлён подобным разговорам.

— Потому что старший лейтенант Могилкин по всем видам упражнений подготовлен. И не вами ли он отмечался два месяца назад в лучшую сторону?

Тут Виктор Викторович стал серьёзнее. Он наверняка помнит, когда перед большим числом лётчиков хвалил Петруччо за посадку с отказом рулевого управления.

— Помню. Ну… раз всё более-менее, то ограничимся отстранением от полётов и сдачей зачётов. Месяца хватит? — спросил Каргин.

— Вполне. Мы его ещё дополнительной работой нагрузим, — поспешил с ответом Батыров.

— Не сомневаюсь. Кстати, сегодня на ночь задач нет. Держите в готовности дежурную пару и экипаж ПСО, а завтра утром уже уточнимся. Отдыхайте, — отпустил нас Каргин и пошёл к чайному столику за ароматным напитком.

Так уж получилось, что именно сегодня старый Новый год. К сожалению, Новый год мы все встретили в поте лица, под гул двигателей и с запахом керосина. Вот и было принято решение немного расслабиться сегодня.

Вечером представилась возможность посидеть за столом всем составом. Вертолёт Ми-8, который сегодня намотал провода, к этому времени восстановили, а Виктор Викторович на командном пункте перестал ломать шариковые ручки и простые карандаши от злости, поскольку я ему отправил в помощь Могилкина.

Заместитель командира корпуса даже позволил мне ненадолго отлучиться на вечерний «курултай», оставив Петруччо за себя.

Вечер в Тифоре сегодня весьма был прохладным, но с нашей точки зрения, по‑домашнему тёплым. В нашей комнате в здании высотного снаряжения пахло всем сразу. Только что пришедшие с вертолёта Бородин и Чёрный слегка пахли авиационным керосином, а табачным дымом, кажется, пропахли все. В то же время в комнате стоял аромат сирийских пряностей и апельсиновой кожуры. В углу, словно из другой жизни, стояла фанерная ёлка, облепленная самодельными гирляндами из фольги.

Столы сдвинули в один ряд, чтобы весь лётный состав мог разместиться.

— Кто в чём. Надо форму одежды определить, Сан Саныч, — задался вопросом Батыров, увидев, как Заварзин присаживается за стол в футболке.

— Мы не на официальном мероприятии. Всё по-походному, Дим, — тихо сказал я, присаживаясь на своё место.

Кто-то сидел в расстёгнутых комбинезонах, кто-то в рубашке, кто-то в майке. На столе — пёстрая смесь Советского Союза и Востока. Банки тушёнки и селёдка в масле, хлеб и лепёшки, несколько баночек с огурцами и квашенной капустой из посылок. А рядом — дары сирийского рынка из соседнего города Эль-Карьятейн: ярко‑оранжевые мандарины, гранаты, инжиры, оливки с перцем и миска томатов.

Звездой вечера был Иннокентий. Он выписался из госпиталя и был готов уже сегодня приступить к полётам.

— Мужики, ну скучно в госпитале. Порядок такой, что хочется где-нибудь намусорить. Меня там только что не целовали в самую ж… жестяная банка?! — воскликнул Кеша, увидев на столе популярную на Западе газировку в красно-белой банке.

Удивительно, насколько радуется Петров. Мне, видевшему не только этот сладкий напиток в большом количестве, иногда сложно понять, как во времена дефицита мои товарищи ценят столь простые вещи.

Гул голосов стоял как в школьной столовой. Старший лейтенант Чёрный из экипажа Бородина горячо доказывал Заварзину, что «Динамо» из Минска сильнее «Спартака» и что Платини — футболист десятилетия. Его тут же перебивал Игорёшка, стоявший насмерть за красно‑белых.

— Погодь, вы только в позапрошлом году чемпионами стали. А «Спартак» — сила!

— Народная команда, — вторил ему Заварзин.

С другого конца стола вспоминали песни. Один вытягивал строчку Высоцкого, а другой усмехался, мол, скоро все будут слушать «Кино», вот увидите.

— Азартно спорят, но без злости, — улыбался Батыров.

— Эта энергия означает живых, настоящих людей, — ответил я.

В комнату вбежал Могилкин. Его застолье проходило на командном пункте рядом с Каргиным.

— Командир, я в туалет отпросился, только чтобы с вами посидеть, — улыбнулся Петруччо.

— Вот видите, Дмитрий Сергеевич. Это называется смекалка, — улыбнулся я.

— А по-моему самовольное оставление боевого поста, — возмутился Батыров, но я решил обстановку разрядить.

Быстро поднял бокал с соком и объявил второй тост.

— Товарищи, буду краток. Предлагаю выпить за победу и возвращение с ней домой. А в Сирии оставить мир и процветание. Ура!

Все поднялись и после чоканья выпили. Могилкин же быстро перекусил, обмолвился парой фраз с парнями и убежал. Туалет вечным не может быть.

— Девушку видел сегодня на рынке. Красавица, комсомолка, спортсменка… ну я уже забыл, как мне ещё её похвалить. Шла с корзиной апельсинов, так вся улица на неё оборачивалась! А я такой иду и на неё не смотрю. Ну вид делаю, что в сторону, — рассказывал Ибрагимов, который с Хачатряном сегодня ездил за продуктами.

— Это на рынке? А ты видеомагнитофоны там не видел, — тут же отозвался Заварзин.

Я помню, что он очень хотел приобрести себе.

— Ай, слушай, я на девушку смотрел. У неё такие… глаза большие были, что платье чуть не порвалось. Но был магазин с электроникой. Завтра поедем и купишь.

— Отлично! — обрадовался Максут.

Я больше молчал, чем говорил. Слушал, отмечая каждую интонацию. Вот Кеша заливается смехом громче всех. А у старшего штурмана взгляд всё время метался к мандаринам.

— У меня дочери любят их. Прям не могут без апельсинов и мандаринов, — улыбался он, рассказывая, что недавно получил из дома письмо.

Ну а холостяки всё думают о девках и шумят громче всех, чтобы не показать зависть к семейным.

— Вот она! Мне говорили, что она в Афганистане была. Смотрите, она в интервью и говорит об этом, — передавали ребята из рук в руки журнал «Советский экран».

Где они его тут достали, понятия не имею. Возможно, притащили с собой из Хмеймима.

— Да чтоб я Арарат руками двигал! Вы это видели?! — вскочил Хачатрян, тряся журналом перед парнями.

Вроде бы прошло всего два тоста, а так разгорячился сын армянского народа.

— Рубенчик, обороты убавь и не подскакивай, — тихо сказал я, а то Батыров уже напрягся и собирался перейти в режим «начальника».

— Командир, тут такое, что я мамой клянусь, забыл все русские предложения. Это же вы! — протянул он мне раскрытый журнал.

На нескольких страницах было напечатано интервью актрисы, которую назвали лучшей в прошлом году.

— Сан Саныч, а ты хорошо смотришься на этой фотографии, — показал Батыров на снимок в центре страницы.

Когда-то в Баграм прилетала группа актрис, и эта девушка была среди них. Я её хорошо запомнил. Мы тогда даже сфотографировались рядом с вертолётом.

— Мне она говорила, что служит в театре Ленинского комсомола, — улыбнулся я, смотря на фото актрисы.

Пожалуй, из всех тех дамочек, она была самая утончённая. Лучезарный взгляд и ощущение такое, что эта девушка всегда улыбается. Ну и бирюзовый блеск её глаз виден даже на цветной фотографии.

— Ну, я просто ей показал Ми-24, — ответил я, передавая журнал обратно.

— Ооо! — протянули все в комнате.

— И как? Ей понравилось? — улыбнулся Димон.

— Товарищ подполковник, а кому может, не понравиться кабина легендарного «шмеля», — ответил я.

Пару минут все меня расспрашивали об этой актрисе. Кроме как о касании её ягодиц и поцелуя в щёку и рассказать-то и нечего.

— Как думаешь, Тося увидит фото в журнале? — спросил Димон, закусывая огурцом.

— Конечно. Но, это было до наших серьёзных отношений. Так что проблемы будут минимальные.

— Но они будут, — посмеялся Батыров.

— Не думаю. Она у меня хорошая девочка. Всё понимает.

Димон кивнул и задумался, приложив руку к нагрудному карману. Я видел, что там он носит с собой письмо от жены Светланы. Кажется, сейчас он вспомнил о доме.

— Попрошу налить, товарищи, — объявил Димон.

Именно сейчас должен состояться третий тост. Поэтому в комнате затихло. Было слышно только тяжёлое дыхание соседствующих со мной товарищей и дуновение ветра за окном.

Все быстро налили и встали. Можно в эти минуты думать о чём угодно, но мысли всегда проносят тебя по волнам памяти. И ты вспоминаешь имена и видишь лица тех, за кого этот тост пьётся.

— Итак, тре… — начал говорить Димон, но оборвался на самом главном моменте.

Дверь в комнату открылась. Я резко повернул голову и подумал, что «залётчик» Могилкин вновь отпросился в туалет и прибежал к нам.

Однако, на пороге комнаты появился другой человек. Седой, с большими усами и усталым взглядом. Он был одет в потёртую шевретовую куртку, которая была полностью расстёгнута. Ночной гость медленно подошёл к столу, аккуратно ступая по затёртому линолеуму.

Генерал армии Чагаев Василий Трофимович каким-то непостижимым образом оказался на нашем вечере. Хотя, он же командующий ограниченным контингентом. Может ездить когда, куда и сколько нужно.

— Третий? — тихо спросил Василий Трофимович.

— Так точно, — кивнул Батыров.

Я быстро сообразил и поставил перед генералом пустой стакан. Димон «запустился» чуть позже, но сумел налить Чагаеву.

— Полный, Дмитрий Сергеевич — подсказал командующий Батырову, когда тот сначала налил только половину гранёного стакана.

Когда Димон закончил, генерал Чагаев взял стакан и окинул всех суровым взглядом. Но чувствовалось, что он смотрит на каждого с уважением.

— За всех, кого с нами нет, — сказал генерал и поднёс стакан к губам.

Все молча выпили, а через несколько секунд по столу застучали стаканы и рюмки, которые опустили собравшиеся.

Чагаеву предложили закусить, но Василий Трофимович поблагодарил и отказался. Пока что никто не садился.

— Спасибо вам всем. Вы достойно и с честью исполняете свой интернациональный долг. Всех с наступившим Новым годом! Желаю, чтобы в следующий раз вы его встретили дома, с родными и близкими.

Генерал прервался и вновь посмотрел каждому в глаза. Но есть ощущение, что он не всё ещё сказал.

— Сирийские войска взяли Пальмиру. Боевики сдались, — громко сказал Василий Трофимович.

Все шумно загудели, а Чагаев пожал руку Батырову и мне.

— Завтра будьте готовы вылететь в Пальмиру. Мне нужно осмотреть Древний город. Не провожайте, — сказал генерал и направился к выходу.

В дверях его уже ждал Каргин. Пропустив Василия Трофимовича, он замахал на нас кулаками.

Утро после нашего праздника выдалось привычно-сухим и ветреным для сирийской пустыни. Ми‑8, на котором бортовым техником был Уланов, подготовлен к вылету. Я и Димон стояли рядом со сдвижной дверью и ждали появления начальства.

— Сань, а что ты с Кристиной Чагаевой не поделил? Батя у неё серьёзный. Жизнь бы у тебя удалась с ним, — рассуждал Батыров.

— Ты мне предлагаешь на Кристине или на генерале жениться? Не вижу связи.

— Ну ладно тебе. Прям всё так у вас не сложилось с этой Кристиной?

— Разошлись левыми бортами. И я этому рад. У меня есть та, к которой мне домой хочется возвращаться каждый день и просыпаться в одной постели, — ответил я.

Чагаев и ещё несколько человек появились через несколько минут. Генерал поприветствовал нас и дал команду запускаться.

После взлёта и сбора всей нашей группы, мы взяли курс на Пальмиру. Рядом нас прикрывала смешанная пара Ми-28 Хачатряна и Ми-24 Бородина. Ребята проверенные и надёжные.

Двигатели гудели ровно, а вибрация практически не ощущалась. Весь мир снаружи представлялся то переливами песка, то острыми силуэтами холмов.

Карим периодически заглядывал в грузовую кабину вертолёта, чтобы посмотреть на пассажиров.

— Никакой важности, никаких парадов, — громко сказал он мне на ухо.

Я выглянул через плечо Уланова и увидел генерала. Василий Трофимович сидел у иллюминатора. На нём была та же потрёпанная кожаная лётная куртка, старая кепка вместо фуражки и простые, потёртые берцы. Ни орденов, ни блеска. Его можно было принять за обычного офицера в звании не выше подполковника, если не знать в лицо. Он молчал и вращал в ладонях спичечный коробок.

— Устал генерал. Ни пустыня, ни древние руины уже не производят на него впечатления, — произнёс Димон и показал мне жестом на часы.

— Через десять минут будем на месте, — коротко сказал я.

Древняя Пальмира появилась резко, словно из зыбкого марева. Колонны и арки светились белым камнем под утренним солнцем. Было видно, как среди развалин перемещаются небольшие группы солдат.

Выполнив по команде Чагаева проход, я заметил несколько бронетранспортёров и сирийские «уазики». А по периметру перемещались пикапы с пулемётами в кузовах.

— Давайте на посадку, — громко сказал Чагаев, который во время прохода сидел на месте Уланова.

Через пару минут Ми‑8 коснулся площадки недалеко от каменных останков древнего храма. В воздух поднялась песчаная буря и через несколько секунд начала оседать.

Карим открыл сдвижную дверь и Чагаев первым ступил на землю. Местные офицеры в касках и с кобурами двинулись навстречу. Рядом с ними был и командир «Сил Тигра» Аль-Сухейль.

Мы выключили двигатели и вышли из вертолёта. Первым делом я прикрыл глаза рукой. Солнце било прямо в лицо, слепило так, что мир вокруг расплывался.

Пока генерал неспешно шёл по руинам и оставшимся частям колоннады, я смотрел по сторонам.

— Красиво и волнительно, — произнёс за спиной Батыров.

Впереди огромные белые колонны, арки, изломанные временем стены. Всё это — древняя Пальмира.

Я зашагал по песку и подошёл ближе к одной из колонн. Над головой гудели два вертолёта, которые прикрывали нас с сверху.

Я сделал ещё один шаг и чуть было не наступил на обломок барельефа. Я наклонился и поднял его. На первый взгляд ничего особенного.

— Что нашёл, Саш? — подошёл со спины Димон, и я показал ему обломок.

— От барельефа, — сказал я.

— Серый кусок, потрескавшийся. На поверхности какие‑то старые царапины, может, остатки узора. Что в нём особенного? — спросил Батыров.

Я улыбнулся и посмотрел на Батырова.

— Особенного? Этот серый кусок ведь лежит здесь сотни, а может, тысячи лет. Когда-то его держал человек, у которого были свои заботы. Такие же как и у тебя и меня — построить дом, поднять детей, увидеть жену. А теперь вот мы стоим здесь и называем это «серый кусок».

Димон вернул мне обломок. Я же аккуратно положил его на постамент, будто он был не просто куском древнего камня, а маленькой частью вечности.

Солнце уже поднялось выше. Древние колонны отбрасывали кривые, словно растревоженные тени. Генерал и его сопровождающие попрощались с сирийцами и направились к нам.

Подойдя ближе, генерал Чагаев остановился, вскинул глаза на руины и сказал негромко:

— Вот что останется после нас тоже. Такие же камни. А людей удержит только память. Запомните.

Он развернулся и залез в вертолёт. Всё ещё без лишней помпезности, будто был просто одним из нас. Только с грузом ответственности на плечах.

Мы быстро запустились и уже готовы были взлетать.

— Ответил. Принял, передам. 115-й, ответь 310-му, — запросил нас Хачатрян.

— Ответил, 310-й.

— На Тифоре посадку запретили. Выключаемся и ждём команды.

Какая-то непонятная команда. И это, когда у нас на борту целый генерал.

Мы быстро доложили Чагаеву, и он вновь сел на место Уланова.

— 310-й, ответь «Первому», — запросил Чагаев Хачатряна.

— Ответил.

— Уточни, что случилось.

Хачатрян запросил информацию сразу, но доклад задерживался. Мы продолжали «молотить» на земле, поднимая вокруг себя пыль и камни.

— «Первый», 310-му. Взрыв на базе. Взорвали «высотку».

Глава 9

Тишина в наушниках продолжалась долго. Казалось, что даже двигатели вертолёта гудели, что называется «вполголоса». В лучах яркого солнца было видно, как в кабине в воздухе кружат частицы пыли. Ми-8 слегка покачивался, готовясь взлететь, но даже Чагаев был не готов идти против команды с Тифора.

Василий Трофимович продолжал сидеть на месте Карима с надетой гарнитурой. Выглядел он сосредоточенно и не показывал никаких эмоций. Его усы слегка вздрагивали каждый раз, когда он сжимал губы. А в руках он крутил спичечный коробок.

— «Высотку», значит. Обстрел? — перешёл Чагаев на внутреннюю связь, задавая нам вопрос.

— Вряд ли. Каждый день облёт аэродрома. Много охраны сирийцев, да и населённые пункты рядом проверены, — ответил ему Батыров.

— А ты что думаешь? — спросил у меня Василий Трофимович, повернув голову.

— Если бы был обстрел, нам так бы и сказали. В докладе чётко было обозначено, что произошёл взрыв на базе.

— Верно, — кивнул Чагаев и снял наушники.

Генерал медленно встал и вышел в грузовую кабину. Карим предложил Чагаеву достать ему отдельную гарнитуру и присоединить её к радиоточке в районе двери.

Чагаев подумал и согласился. Через минуту он уже сам вышел с нами на связь.

— Значит так, товарищи лётчики. Ждём 10 минут. Далее взлетаем. В воздухе будете уточнять, где нам произвести посадку.

Отведённых десяти минут ждать не пришлось. Только Чагаев закончил говорить, как в эфире вновь появился Хачатрян.

— 115-й, разрешают перелёт обратно на Тифор.

Батыров моментально начал выполнять взлёт. Вертолёт вздрогнул и начал отрываться от земли, окутанный облаком песка и мелких камней. Мы летели в направлении трассы Хомс-Пальмира, оставляя позади древний город и его белые колонны.

Я ловил каждую минуту пути. Чем ближе подступала база, тем тяжелее становилось дыхание Чагаева, периодически выходившего на связь с нами.

— Наблюдаем аэродром, — доложил Димон, и генерал вновь заглянул к нам в кабину, чтобы иметь лучший обзор.

Показались ангары, бетонная полоса и перемещающиеся вокруг базы сирийские солдаты. Взгляд у меня сам потянулся к зданию высотного снаряжения, над которым стоял дым.

Длинное одноэтажное здание, где в одной из комнат мы жили весьма компактно и дружно, было окружено множеством людей. Я привык узнавать его издалека. Сейчас же часть крыши обвалилась. Причём именно в том месте, где и была наша комната. Часть стены рухнула, а окна были выбиты.

— Сделайте облёт места, — дал команду Чагаев и Батыров доложил об этом руководителю полётами.

— 115-й, мы на посадку? — запросил Хачатрян, когда нам разрешили сделать ещё один круг над зданием.

— Подтвердил, — ответил Димон.

Мы снизились к земле, чтобы пройти как можно ниже над «высоткой». Несколько УАЗ «таблеток» стояли прямо у входа.

Выводили раненых.

— Нормально рвануло. Прям в нашей комнате, Саш, — сказал мне Батыров, когда мы прошли над местом взрыва.

— Только бы все были целы.

— Вроде всех выводят. Не вижу, чтобы кого-то вынесли на носилках.

После прохода мы начали заходить на посадку. Чагаев дал команду сесть на стоянку, чтобы он мог быстрее оказаться на месте террористического акта.

А то, что это именно теракт, у меня сомнений не вызывает.

После посадки генерал сразу вышел из грузовой кабины, не дожидаясь выключения. К нему уже шёл Каргин и ещё несколько человек, чтобы сопроводить на место взрыва.

Когда я спустился на бетонную поверхность, то сразу ощутил запах гари, йода и расплавленного пластика.

Чем ближе я подходил к «высотке», тем больше под ботинками хрустели мелкие осколки стёкол и обломки стен. На месте нашей комнаты теперь была куча обуглившихся досок, обрушившихся балок и перекошенных металлических кроватей. Над обломками поднималась сизая струйка дыма.

На растянутом брезенте сидели раненые, с которыми ещё общался Чагаев. Я встретился взглядом с Игорем — молодым лейтенантом, которого я назначил вечным дежурным по расположению. Теперь его лицо было забинтовано, а сквозь бинт проступали пятна крови. Один глаз под повязкой распух, но выглядел он не так уж и плохо. Даже помахал мне.

— Доктор, ну дайте сигарету. Всё же нормально, — просил Могилкин у врача закурить.

Его правая рука была забинтована от кисти до локтя, но лицо оставалось спокойным. Он сидел, упрямо выпрямившись.

Двое лётчиков с Ми-28 — белорусы Кневич и Лукашевич, тоже были здесь. У первого в щеке торчал кусок стекла. Сейчас ему его как раз и вынимали. Лукашевич выглядел чуть хуже. У него губа сильно опухла, а голова была полностью перебинтована. Да и выражение лица не такое. Будто чужой человек на меня смотрит.

Чагаев оставил раненых, и я поспешил подойти к ним.

— Командир, я… я в больничку и назад, — сказал мне Могилкин.

— Не торопись. Как подлатают, так и вернёшься.

Петруччо молча отвёл глаза и тяжело вздохнул.

Одного из сирийцев вели солдаты, держа под руки. Кровь у раненного проступала сквозь бинт на бедре, но он пытался сам идти, шутя на ходу.

— Как всё было? — спросил я у ребят, но в ответ было одно молчание.

Я медленно посмотрел на каждого, пытаясь самому себе доказать, что живы все.

Лица ребят были серые от пыли, перепачканные, а в глазах считывалась печаль. Но по глазам сразу было ясно: кого-то нет.

— Заварзин погиб, товарищ командир, — тихо сказал Кневич.

И в этот момент я повернул голову в сторону здания. Из пролома в стене выносили закутанное в брезент тело. Кровавые пятна проступали сквозь плотную ткань. Когда носилки с телом понесли в сторону «таблетки», по бетонке потянулся тонкий след кровавых капель.

— Он был ближе всех? — спросил я.

— Да. Там от тела мало что осталось. И запах… не могу, — прервался Кневич, сдерживая рвотный позыв.

У меня не было сил что-то ответить. Я только кивнул. Сразу перед глазами всплыло лицо Заварзина, его бесконечные разговоры про кино, музыку и всё остальное. И такая простая мечта: вывезти в Советский Союз купленный на чужбине видеомагнитофон.

Сейчас же от той мечты не осталось ничего.

Генерал вновь подошёл к раненным, остановился рядом и выслушал короткий доклад сирийского медика. Василий Трофимович только качал головой. Ни слова, ни вздоха.

— Понял вас, доктор. Вы уж там в госпитале с ними повнимательнее. Им ещё летать.

— Да, господин генерал.

Чагаев ещё раз всех осмотрел и остановил свой взгляд на мне.

— Клюковкин, в зал управления, — дал команду генерал и повернулся к зданию, чтобы ещё раз его осмотреть.

Спустя несколько часов собрались все действующие лица как с нашей, так и с сирийской стороны. Запах гари чувствовался даже здесь. Видимо, одежда каждого пропахла на улице.

Чагаев коротко обвёл взглядом всех присутствующих. Его голос был ровен, несмотря на всю нервозность обстановки.

— Один погибший, лейтенант Заварзин. Семь человек с лёгкими ранениями, жизни ничто не угрожает, к лётной работе через сутки могут быть допущены. Всё. Или у кого-то ещё что-то есть? — спросил Чагаев.

— Причины пока не выяснены, — ответил один из сирийских полковников, который постоянно дежурил с нами на командном пункте.

— Разве? — уточнил Василий Трофимович, посмотрев на генерала Махлуфа.

Командующий республиканской гвардией злобно зыркнул на своего подчинённого и поднял другого офицера.

— Осмотр проведён. Следов внешнего подрыва нет. Взрывное устройство замаскировано под корпус бытовой техники. В нашем случае — видеомагнитофон.

Повисла тишина. Я вспомнил, что сегодня Заварзин ездил с парнями на рынок в сопровождении сирийцев. Там он наверняка и купил этот магнитофон.

Полковник Каргин прокашлялся и картинно скривил губы:

— То есть, товар с рынка?

— Не исключено. Тут уже дело за представителями мухабарата. Они уже начали работу.

Чагаев опёрся ладонями о стол.

— Надо же. Выходит, сами себе бомбу притащили. Но странно очень, чтобы местные жители вот так нам продавали взрывное устройство. Ещё и когда наши офицеры ходят в сопровождении ваших. Нас настолько не любят, Аднан? — спросил Чагаев у Махлуфа.

— Василий Трофимович, но кто мог так просчитать? Рынок ведь кишит всем подряд. И каждый что-то тащит. Чего скрывать, я сам постоянно что-то покупаю на рынке. Меня бы могли уже так сто раз взорвать.

Чагаев резко посмотрел на него, но голос остался низким.

— А взорвали моих офицеров. В тот самый день, когда вы были готовы объявить о взятии Пальмиры. И теперь те, кто рисковал жизнью ради вашей победы, едут в госпиталь. А один и вовсе улетит домой в цинке. Он за вас отдал жизнь, господин генерал.

— Мы найдём организаторов. Не сомневайтесь.

— Если бы у меня были сомнения, я бы поручил это дело своим людям. Так что, ваш выход, — повернулся Чагаев к представителю управления разведки Сирии.

Чагаев выдержал паузу. Глаза его были холодными, усталость пряталась глубоко, но в голосе не дрогнула ни одна нота.

— Виктор Викторович, проведите ротацию личного состава. В кратчайшие сроки дайте мне разнарядку по количеству людей, которых нужно запросить из Союза. Пока что, пускай сюда направят лётчиков с базы в Эс-Сувейда.

— Так точно, товарищ командующий.

Чагаев выпрямился, будто ставил точку.

— Время на траур мы себе позволить не можем. Завтра продолжаете полёты по графику. Работаем.

Чагаев был уже готов закончить совещание, но в зале управления появился ещё один важный человек.

Игорь Геннадьевич Сопин вошёл в комнату уверенным шагом. Его лицо было каменное, взгляд тяжёлый и усталый.

— Разрешите, товарищ командующий? — коротко бросил он.

Чагаев еле заметно кивнул, и Сопин встал у стола.

— Только что лично ездил в Эль-Карьятейн. С сирийскими коллегами провели оперативный рейд по рынку. Магазин, где приобретён этот видеомагнитофон, установлен.

Сопин говорил спокойно, но каждое его слово отдавалось гулом в груди.

— Что с продавцом? — спросил Махлуф.

— Продавца нашли повешенным. Вся его семья убита. Найдено шесть тел. К сожалению, не пожалели даже детей.

В тишине кто-то шумно вздохнул.

Чагаев тяжело выдохнул, будто решил полностью продуть ноздри и лёгкие.

— Хорошо. Что дальше? Как насчёт основной задачи?

— Стратегическое решение за вами, но как по мне, нужно ещё раз всё проверить. Задачи такого рода нам в Сирии ещё не ставились.

Чагаев медленно поднялся на ноги, глядя на всех:

— Решение примем позже. Время на обдумывание и выдачу рекомендаций у нас есть. Но ты должен понимать, Геннадьевич, что задача исходит с самого верха.

Каргин откинулся на стуле и сложил руки на груди. Как мне кажется, сейчас совещание превратилось в диалог между Сопиным и Чагаевым. Причём они уже не говорят на тему теракта.

— О чём они? — спросил я у Каргина.

— Не знаю. Генерал не говорил вчера. Просто поставил задачу слетать в Пальмиру. Мол, ему надо всё там осмотреть. Ну и тут такое.

Тишина повисла в зале управления. Чагаев прокашлялся и поставил последнюю точку:

— Всё. Совещание продолжим в девятнадцать ноль-ноль с планом действий.

Вечерний «разговор» я и Батыров пропустили. На нём присутствовали только самые высокие чины. Как объяснил Каргин, позже будет ещё совещание.

Тем временем новым местом проживания стала казарма. А точнее — отдельное помещение в ротном расположении, которое выполняло функции Ленинской комнаты.

— Гимн, присяга, символы — всё как у нас, — рассматривал Кеша плакаты на стенах, когда мы закончили с размещением.

Из-под завалов получилось достать немного. Но на общее настроение это никак не влияло. В комнате царила тишина и безмолвие.

— Обыкновенный был торговец. Мы же у него и радио покупали уже. А парни с экипажа Ми-6 плееры с наушниками. Никто ведь не взорвался, — рассуждал Хачатрян, рассматривая дырку на своём запасном комбинезоне.

— Выходит, что его заставили. Потом убили и всю семью. Сволочи, что сказать. Как можно с детьми вот так, — раздумывал Бородин, прохаживаясь вдоль окна.

Я лежал на кровати и тоже пытался привести мысли в порядок. Одно дело, когда теряешь человека в бою, в воздухе. Мы все под Богом ходим. А тут реальная трагедия, которую никто не мог предвидеть.

— Сан Саныч, вы что скажете? — обратился ко мне Рашид Ибрагимов.

— Что тут скажешь. Всем надо быть теперь гораздо внимательнее. У мухабарата след потерян, раз исполнитель убит. Ещё и вместе с семьёй.

Кеша в это время аккуратно собрал оставшиеся вещи Заварзина и сложил их в сумку.

— Командир, надо бы помянуть, — тихо сказал Петров, подойдя ко мне.

Кеша полез к себе в сумку и достал бутылку с прозрачной жидкостью. У Бородина нашлась такая же.

— Только помянуть, — ответил я, и парни тут же составили столы в центре комнаты.

Закусывать было, прямо скажем, нечем. Две консервы шпрот, половина палки колбасы и… ящик фиников. Но не есть же мы собрались.

— Надо Батырова дождаться. Скоро уже придёт, — ответил я, не давая команду разливать.

— Сан Саныч, они могут долго совещаться… — начал спрашивать Хачатрян, но я его перебил.

— Значит будем долго дожидаться. Какой наш девиз, Рубен?

— Своих не бросаем, командир.

— Вот-вот.

Дверь в комнату скрипнула, и вошёл Батыров, а с ним двое человек, которые были сегодня ранены.

— Сбежали с больницы, засранцы. Плохо воспитываешь, Сан Саныч, — подошёл ко мне Димон.

— Зато работают они лучше всех. К столу, Дмитрий Сергеевич.

Батыров посмотрел на всех и, быстро сняв куртку, подошёл к столу. Когда всем было налито, Батыров предложил помянуть Заварзина.

— Жаль, что так теряем людей. Будем жить, — произнёс Димон и все быстро выпили.

После окончания поминок, Батыров позвал меня выйти из комнаты.

Димон был несколько взволнован и не торопился начать говорить. А стоять на крыльце казармы было не самым приятным занятием.

— Ты меня заморозить хочешь? — спросил я.

— А? Нет, просто мозги проветриваю.

Батыров ходил передо мной, потирая руки.

— Смотри сам. Я-то в куртке, — улыбнулся я, пряча руки в карманы.

— Сань, я не знаю, как ты к этому отнесёшься. Понимаю, что ты можешь подумать, когда услышишь от меня подобное. Я хочу тебе сказать, что…

Пока Димон будет говорить вступление, окоченеет.

— Дим, ну побыстрее запускайся. К делу.

— Завтра прибудет важный груз на Ан-12. Его сгрузят, и тебе нужно организовать его доставку в Пальмиру. Возможно, сделать несколько рейсов.

— Надо, так надо. А в чём проблема, что ты себе яйца здесь морозишь? — спросил я.

Батыров выдохнул, начиная уже скакать с ноги на ногу.

— Хорош плясать, как подстреленный заяц, — сказал я и потянул Димона за собой в казарму.

Остановившись на первом этаже, Батыров начал говорить.

— Тебе реально может не понравиться эта работа, Саш.

— Какая? Выполнить приказ генерала? У нас в принципе вся работа построена на приказах и их выполнении.

Димон выдохнул и махнул рукой.

— Ну как хочешь. Завтра всё сам и увидишь. Только ты сразу не начинай возмущаться, хорошо?

— Да что там за груз такой?!

Солнце только поднялось над пустынными холмами. Яркий свет буквально слепил глаза. Изо рта шёл пар при каждом выдохе, но уже чувствовалось, что через час-другой станет жарко, и пыль поднимется клубами.

— Командир, два борта подготовлены. Погрузо-разгрузочная команда готова, — подошёл ко мне заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Хорошо, Михалыч. Ты сам будешь руководить? — спросил я, надевая свои «Авиаторы» на глаза.

— Задача серьёзная. Боюсь, что без меня не справятся, — улыбнулся Гвоздев, поправляя демисезонную куртку и скрестив руки на груди.

По полосе уже выполнял пробег после посадки Ан-12, который мы ждали. Его серебристый силуэт и широкий нос виден отчётливо на фоне холмов, окружающих базу. С гулким рокотом винтов он медленно заруливал к месту стоянки. Блик от солнца пробегал по грязноватому фюзеляжу, и на десяток секунд вся машина показалась белоснежной, почти праздничной — будто не военный транспорт, а гостевой лайнер.

— Саныч, мы тут от ИАС немного собрали на Заварзина. Кому передать? — спросил Гвоздев, доставая конверт из внутреннего кармана.

— Чёрный у нас собирает. Они с ним земляки, — ответил я, и Михайлович убрал конверт.

— Жаль пацана. Мне нравилось, что он такой разговорчивый был. Ладно, я пойду проверю команду, — сказал Гвоздев и отошёл от меня.

Все переживают гибель товарища. Особенно когда вот так исподтишка убивают.

Я постарался вернуться к моему заданию, которое было мне поручено. Раз уж груз важный, стоит сосредоточиться на нём.

Двигатели начали затихать один за другим, а стоянка постепенно начала наполняться спецтранспортом и машинами. Потом послышался шум. Огромный створки грузового люка медленно открылись. Из глубины грузовой кабины показались ряды ящиков.

На бетон стоянки Тифора сошёл сопровождающий в песочной форме и погонах подполковника.

— Здравия желаю! Подполковник Валерин, Главное политическое управление Советской армии и Военно-Морского Флота. С кем имею честь говорить? — подошёл он ко мне.

Стройного телосложения, аккуратно уложенные волосы и подстриженные усы. А форма даже ещё складом пахнет, настолько новая.

— Майор Клюковкин, временно исполняющий обязанности…

— А почему майор? Постарше никого не нашли? — с некоторой надменностью произнёс Валерин.

— Ну не знаю, товарищ подполковник, кого в главном политуправлении хотели увидеть на авиабазе в 50 километрах от зоны активных боевых действий. Для вас майор уже не офицер, или как?!

Валерин провёл рукой по волосам и осмотрелся по сторонам.

— Ладно, согласен и на майора.

— Спасибо. Не знаю как вас и благодарить, — ответил я.

— Ну, будет вам, Клюковкин! Давайте уже начинать разгрузку. Приказ из высоких кабинетов. Аппаратуру перегрузить на вертолёты и доставить в Пальмиру.

— Аппаратуру? Что ещё за аппаратуру?! — спросил я.

Около грузового люка уже собрались сирийские солдаты и несколько наших техников. Кто-то шутил, кто-то ворчал, но все работали уверенно. Тут вынесли и первые ящики.

Я прищурился и опустил очки, чтобы лучше рассмотреть груз в грузовой кабине. Сначала не понял, а потом как понял, что реакция была соответствующая.

— Вы издеваетесь?!

Глава 10

На фоне серого бетона и чёрных пятен гари громоздились ящики с надписью «Ленинградский государственный академический театр оперы и балета».

— Концерт, значит. В самой Пальмире, на сцене амфитеатра и под открытым небом, верно? — спросил я у Валерина, который следил за каждым перемещением материальных ценностей по стоянке.

— Верно, Александр. Никто ещё подобного не делал, — ответил подполковник, гордо выпятив грудь вперёд.

— Ну, мы всегда во всём первые, — сказал я, подойдя к огромному футляру контрабаса.

Как и во все времена, наша страна следует лозунгу — «Всё для фронта, всё для победы». В этом случае помощь выглядела внушительно только снаружи огромных ящиков.

— Лучше бы… циатима подвезли и проволоки контровочной. Постоянно заканчивается, — кряхтел один из техников, пронося мимо меня большой ящик.

— Ага! Иль спирту. Протирать уже нечем… — сказал его товарищ, но тут же получил нагоняй.

— Я тебе сейчас как дам, Яшка! Кто ж так натуральный продукт использует?! Я чтоб больше не слышал, что ты его не по назначению применяешь…

Из грузовой кабины вынесли ещё несколько прямоугольных промаркированных ящиков. Затем железные стойки, связанные ремнями, и блестящий алюминиевый кейс с замками.

Солдаты, возившиеся с привезённым имуществом, переглянулись и засмеялись.

Так непривычно выглядел этот груз среди ящиков с боеприпасами и канистрами.

— Осторожнее, там колонки. Каждой присвоен номер. Всё по описи. Здесь усилители. Попробуйте только что-то ударить! — отчеканил Валерин, поднимаясь в грузовую кабину.

Его ботинки звонко стучали по металлу, пока к самолёту не подогнали грузовик с низкой платформой. Так работа пошла быстрее.

Сирийские солдаты слаженно поднимали и спускали контейнеры, подталкивали их по роликам, фиксировали. Воздух наполнился скрежетом металла и запахом сырого дерева, только прорезаемого короткими командами: раз-два.

— Аккуратнее. Эта аппаратура весьма дорогая. Её с самого Ленинграда везли, — настраивал подполковник Валерин солдат на бережное отношение к ящикам.

Несколько человек даже остановились, застыв с ящиком на руках, словно не веря, что кому-то в пустыне, понадобились эти странные вещи.

Вскрыли один из длинных контейнеров. Внутри лежали чёрные трубчатые секции, аккуратно пронумерованные белой краской.

— Это стойки для сцены. Кто, хоть раз видел концерты? Не видели, что ли? — возмутился Валерин.

В ответ он столкнулся с непониманием со стороны военных в песочной форме. Наверное, потому что они были сирийцами и далеко не все из них понимали русский язык.

— Садык, всё очень хрупкое. Это для концерта в Пальмире. Осторожнее, — обратился я к сирийцу на арабском.

— Конечно, аль-каид. Просто мы этого человека не понимаем, — ответил он и продолжил работать.

Валерин стоял рядом с грузовиком и нетерпеливо постукивал пальцами по одному из ящиков.

— Вы знаете арабский? Удивительно. Даже я ни слова не понял, — покачал он головой.

— А почему вы должны были понять? Вы его учили? — спросил я.

— Нет. Мне он не нужен.

— Заметно.

Подполковник фыркнул и подошёл ко мне ближе. Видимо, тема будет серьёзная.

— Александр, мне вас трудно понять. Да, я не настолько фронтовик, как вы. Пальмиру, как говорится, не брал. Но как коммунист вы должны понимать важность подобного рода мероприятий. Речь идёт о том, чтобы сделать заявление на весь мир.

Говорил Валерин складно, будто пел героическую песню. Как бы сказали в будущем — «на серьёзных щах».

Но в чём-то я с ним согласен.

— Музыка — это средство выражения оптимизма и надежды. Этот концерт в истерзанной Пальмире, призыв к миру и согласию, — продолжил Валерин.

— Товарищ подполковник, я вам верю. И сто процентов, попытаются поверить в это советские и сирийские солдаты. Но посмотрите в лица этих ребят, — указал я на солдат.

— И что в них?

— Поверьте, они пока ещё верят только в надёжность автомата и в точность корректировщика артиллерии.

Валерин спорить не стал. В это время за спиной громко командовал Гвоздев.

— Первую партию на Ми-8, что у дальней стоянки. Сначала ящики помельче. Давайте аккуратнее, мужики. Не уголь грузим.

Работа кипела. Вертолёты уже стояли с раскрытыми створками грузовых кабин, и к ним потянулись колонны солдат с контейнерами. Широкие лопасти блестели в ярком зимнем солнце, готовые к старту.

Через час погрузка на вертолёты была завершена. Как объяснил Валерин, будет ещё один Ан-12 с дополнительным грузом и самим оркестром, который и будет выступать.

— Главный дирижёр — народный артист Советского Союза, Герой Социалистического Труда, лауреат международных фестивалей. Вы хоть знаете, кто такой Юрий Хасанович Теримов? — спросил у меня Валерин, когда мы шли на борт, чтобы запускаться.

— Конечно, товарищ подполковник.

— А ваш лётчик-штурман знает? Знаете, Иннокентий Джонридович? — спросил представитель главного политуправления у Кеши.

— А? Я больше «итальянцев» люблю. У меня в селе в основном только их и крутили на дискотеке…

Я толкнул Кешу в плечо, чтобы он немного отдуплился.

— Всё понятно, товарищ Петров. Не проводит с вами командование информирование. Александр Александрович, надо такие моменты подтягивать.

— Безусловно. Вот с посещения концерта и начнём, — ответил я, пропуская в грузовую кабину Валерина.

Через несколько минут наш Ми-8 запустился. В кабине стоял привычный гул, от которого у пассажиров периодически звенело в ушах.

— 503-й, готов? — запросил я командира второго Ми-8.

— Точно так, — быстро ответил он.

Следом доложили и вертолёты прикрытия. Сегодня наш эскорт два Ми-24 сирийских ВВС. На одном из них командир Аси, вернувшийся недавно в строй.

— 810-й, готов парой к взлёту, — доложил мой сирийский товарищ.

— Понял. Внимание, группе 810-го взлёт, — произнёс я, а сам начал выруливать на полосу.

Так как мы сильно гружённые, то и взлетать будем по-самолётному. Вырулив на полосу, я выровнял вертолёт и приготовился начать разбег.

— Крен и тангаж включены, — доложил Кеша, проверив панель автопилота.

— Взлетаем, — ответил я.

Я начал плавно поднимать рычаг шаг-газ. Следом и отклонил ручку управления от себя. Вертолёт начал постепенно разбегаться по полосе, подскакивая на стыках между плитами.

— 20… 30… 40, — отсчитывал скорость Кеша.

Основные стойки так и пытались оторваться раньше. Приходилось немного отклонять ручку управления на себя. Стрелка указателя скорости подошла к значению 50 км/ч. Я ещё немного увеличил шаг несущего винта и вертолёт аккуратно оторвался от полосы.

— 302-й, взлёт произвёл. По заданию, 150 метров, — доложил я.

Второй Ми-8 взлетел следом и держался рядом.

Справа от нас тянулась бесконечная сирийская пустыня: серо-жёлтая, каменистая.

Справа сидел Кеша. Его раны затянулись, но он всё ещё жаловался, что «то тут, то там» у него щиплет.

— Как состояние, Кеш? — спросил я, взглянув на моего штатного «правака» и лётчика-оператора.

— Нормально. Так-то я всё равно против этого концерта. Как будто пир во время чумы.

Из грузовой кабины вернулся Карим Уланов, выходивший проверить крепления груза.

— У меня как-то был специальный рейс, когда одному из генералов везли фуражку два с половиной часа в одну сторону. Но концертный зал в коробках — такого ещё не было. Причём во время войны, сказал Уланов.

— Вот-вот! Везём, значит, на эти святые руины не оружие, не запчасти, не воду, а концерт! — возмутился Кеша.

Он повернулся ко мне, на его лице играла раздражённая улыбка.

— Ящики с надписью «Сцена»! Тут, понимаешь ли, каждый день кровь проливают, а мы не пойми что тащим, — продолжал говорить Кеша.

Он замолчал, бросив взгляд в грузовой отсек через открытую дверь. Там стояли ряды закреплённых контейнеров. На одном белела надпись: «Осторожно. Хрупкое».

Кеша кивнул в ту сторону:

— Целая за спиной филармония. Бред!

Я видел, что он действительно заводился. В его голосе звучало не только возмущение, но и какая-то неуёмная ирония, почти детская.

— Ты всё сказал? — поинтересовался я.

— Да, командир. Просто говорю, что думаю.

— Ну ты всегда так делаешь. Иногда путаешь порядок действий. В начале говоришь, а потом думаешь, — иронично заметил я.

Кеша и Уланов переглянулись, а потом посмеялись. Нервная атмосфера немного успокоилась.

— Если честно, концерты давали во все времена. И на фронте, и в Афганистане. Теперь и в Сирии. Так что, где ты ещё услышишь и увидишь выступление симфонического оркестра Ленинградского… — начал делать вывод Кеша.

— Самого Ленинградского, — добавил Уланов.

— Государственного академического…

— Очень академического, — добавил я.

— Театра оперы и балета имени Кирова. И главное всё это бесплатно, — заметил Иннокентий.

И правда, сплошь одни плюсы.

Вертолёт продолжал гудеть, как живое существо, переполненное силой. Руины древней Пальмиры были уже видны.

— Я 302-й, делаем один проход. Смотрим площадку, — произнёс я в эфир, и все подтвердили приём информации.

Вертолёт пошёл на снижение. Под нами пустыня распахнулась каменными останками. Солнце било прямо в блистер. На солнце, будто переливались белым цветом длинные колоннады, полуразрушенные стены и надломленные арки.

Когда мы прошли ниже, воздушный поток от винтов взметнул облака красно-бурой пыли. На земле засуетились люди.

— Наблюдаю площадку. Захожу первый, 503-й, очередным, — произнёс я.

— Понял.

Через минуту вертолёт коснулся площадки, сделав небольшой пробег по твёрдой поверхности. Шасси дрогнули, и вскоре гул начал спадать. Вертолёты один за другим приземлялись цепочкой, обдавая древние камни вихрями пыли и камней.

Всего в сотне шагов, расположен древний амфитеатр.

— За время боёв сохранился, — заметил Кеша, отстёгиваясь от кресла.

В лучах солнца амфитеатр казался символом чего-то вечного, несгибаемого.

Пока Валерин оживлённо показывал что и куда выгружать, мы пошли в сторону самого амфитеатра. Солдаты, согнувшись под тяжестью ящиков, заносили их на сцену.

Кеша присвистнул, мотая головой, как будто не веря увиденному:

— В моей деревне такого не построят.

Его голос звучал с воодушевлением. Особенно, когда он прикоснулся к стене древней постройки.

Я наблюдал, как по выгоревшим каменным ступеням бегут наши связисты. Они тянули кабели и осматривали места для установки колонок. Перед аркой амфитеатра уже начали собирать металлическую секцию сцены.

Древний театр оживал, только теперь не под аплодисменты римской публики, а под вой вертолётов и чёткие команды людей в форме.

После выгрузки, мы выполнили перелёт обратно, чтобы забрать оставшуюся часть груза. Оркестр перед самой нашей посадкой увезли в направлении Пальмиры под охраной бронетехники и сопровождающих Ми-24 нашей эскадрильи. А ещё вместе с ними направили и два топливозаправщика.

Сразу после посадки меня и Кешу встретил Батыров. Он тоже был в полном обмундировании и готов к вылету.

— Саныч, я сейчас рейс сделаю, а ты с Петровым давай на Ми-28 в Пальмиру. Площадка будет в районе «треугольника», — объяснил Димон, когда я вышел из вертолёта.

— Как я понял, концерт не для нас с тобой, — сказал я, расписываясь в журнале и благодаря Карима и техников за подготовку вертолёта.

— Ну, он и так не для нас планировался. Сам понимаешь, что мы лишь обслуга, — ответил мне Димон.

Не то чтобы я хотел услышать симфонический оркестр, но его бы хотели послушать мои подчинённые. И уж точно никто из них не может быть обслугой.

Кеша пошёл в сторону вертолёта, а я остановился рядом с Димоном.

— Я тебе поражаюсь, Сергеевич. Ты себя обслугой считаешь? Мало ты умирал или рисковал в Афгане и Сирии?

— Да брось, ты всё понял.

— Не-а. Не понял. Все мои свободные лётчики и техники сейчас полетят в Пальмиру. Вход же бесплатный, правильно?

Батыров кивнул и подозвал зама по инженерно-авиационной службе к себе. Всех на концерт не вывезешь, но хоть кому-то повезёт.

Через час мы с Кешей выполнили посадку на площадке в районе Пальмирского треугольника дорог. Отсюда было не так уж и далеко до амфитеатра, но пешком мы добраться туда уже не успеем. А ведь у нас через полтора часа вылет на облёт района.

— Сан Саныч, а зачем нам столько вертолётов в воздухе? Целое звено держать, — продолжал возмущаться Кеша, когда мы вылезли из кабин и отошли к палатке, где прятались от солнца техники.

— Кеша, ты сегодня разговорчивый как не в себя. Ты в госпитале ни с кем не разговаривал?

— Да там только…

И понеслось опять. Ворчливый и вечно недовольный стал мой близкий товарищ. Стареет, наверное.

На горизонте появились три микроавтобуса РАФ разных цветов, следовавших в нашем направлении. Судя по всему, они ехали от амфитеатра. Первая машина остановилась недалеко от палатки техников.

— Ребята, у меня поручение от главного дирижёра, взять на концерт всех свободных. С вашим генералом согласовано, — объяснил водитель.

— У нас вылет скоро. Сейчас я с вами техников свободных отправлю…

— Вы тоже садитесь. Если нужно, мы вас привезём во время концерта, — сказал водитель.

Мы переглянулись с Кешей и решили ехать. Хачатряна и Ибрагимова тоже не забыли.

Приехав к месту концерта, я первым вышел из микроавтобуса. Шлемы решено было оставить в машине. В амфитеатре уже начал собираться народ, который привозили на автобусах в сопровождении военных.

— Пошли внутрь, — потянул я за собой Кешу.

Войдя внутрь, я слегка застыл рядом со ступенями трибун.

Солнце било прямо сверху, и камни амфитеатра раскалились так, что от них шёл горячий воздух. И это несмотря на не самое тёплое время года.

Среди древних колонн рассаживался оркестр. Скрипачи уже трогали струны, медные духовые глухо ворчали. Всё это звучало неуверенно, кусками и обрывками, но постепенно в раскалённой тишине пустыни складывалась музыка.

— Репетируют, — тихо сказал Кеша.

Похоже, что он начал проникаться культурой и музыкой.

Я стоял чуть в стороне, опершись на каменную колонну с узорами.

Первое, что бросалось в глаза — глиняные чаши, из которых выбивались небольшие языки пламени. Они были поставлены на специально сделанных для этого выступах, вдоль сцены с колоннами. Видимо, так подчеркнули преемственность традиций античного театра, где чашами с огнём освещалась сцена.

Смотрели на эту странную картину: военные вокруг театра и бронетехника. Где-то неподалёку был слышен гул вертолётов. И посреди всего этого вдруг музыканты и их уютное ворчание инструментов.

— Тут и Асад-младший, — кивнул Кеша в сторону трибун.

И действительно, рядом с Чагаевым и другими военными сидел Басиль Асад в военной форме и солнцезащитных очках. Мест с каждой минутой становилось всё меньше.

— С минуты на минуту начнётся грандиозное событие. Концерт в освобождённой Пальмире, как символ мира и добра. А ещё реквием по погибшим в этой страшной войне, — услышал я знакомый женский голос рядом с трибуной.

Напротив объектива камеры стояла девушка-репортёр, записывая начало репортажа.

У девушки стройная фигура. Волосы для объёмности состриженные слоями, прикрывали лоб и шею. А сама причёска с боковым пробором налево. Крупные серьги и яркий маникюр на ногтях. Ну а одежда подстать военным — пустынный камуфляж сирийской армии, а на ногах светлые берцы.

Не удивлён, что на такой репортаж назначили Анну Краснову.

На ступенях сидели не только наши бойцы, но и сирийские солдаты в пыльной форме, с автоматами, которые не выпускали из рук. Чуть дальше, ближе к верхним ярусам, среди военных разместились жители Пальмиры: женщины в накидках, старики с усталыми лицами, и дети, прижимающиеся к матерям. У многих в руках были маленькие портреты в рамках — фотографии погибших сирийских солдат.

— Смотри, Саныч. Это ж наши, — шепнул Кеша, указав на траурные фотографии в руках девочек.

На них были запечатлены погибшие Тобольский, его лётчик-оператор и Максут Заварзин. Очень сильный и благородный поступок сирийцев.

— Товарищи, а вы почему не проходите? — подошёл к нам высокий человек в льняном костюме, с аккуратно уложенными назад седыми волосами.

В руках он держал тонкую дирижёрскую палочку. Сначала он окинул меня взглядом с уважительной осторожностью, потом чуть наклонил голову.

— Вы лётчики? — спросил он негромко.

— Да, так и есть, — ответил я, поправляя очки «авиаторы».

Похоже, перед нами тот самый дирижёр. Заслуженный и авторитетный Юрий Теримов.

— Очень непривычно для меня… репетировать здесь. Под стенами, которые пережили две тысячи лет. Мы везли сюда музыку, а вы — службу. Я понимаю, как это нелегко.

Я немного помолчал, глядя на сцену, где трубы зазвучали чище, а скрипки стали расходиться мягкими, тревожными нотами.

— Служба тут разная. Каждый день может быть последним. Люди гибнут, — сказал Кеша.

Иннокентий продолжил монолог, но дирижёр слушал внимательно, и ни разу не отвёл взгляда.

— Я вас уважаю. Всех военных и служивых. Мы лишь музыканты, умеем только соединять звуки в музыку. Но если это может дать хоть каплю сил здесь, значит, мы всё сделали правильно. Как говорится, война приходящая, а музыка вечна? — улыбнулся Теримов, процитировав Леонида Быкова из легендарного фильма.

Дирижёр пожал нам руки и пошёл к сцене. Но у меня, как и всегда, родилась идея.

— Маэстро Теримов, а вы сможете выполнить просьбу?

Дирижёр улыбнулся мягко, одними глазами.

— Конечно. Что нужно?

Я посмотрел на колоннаду, которая уходила в небо. На фотографии погибших, на детей войны и усталых солдат и офицеров. Думаю, маэстро меня поймёт.

— Хочу у вас песню заказать на концерт. Одну.

Он задержал на мне взгляд ещё миг, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Я знаю, какая это будет песня. Никуда не уходите.

И кивнув, пошёл к сцене, где его уже ждал оркестр.

Я и Кеша остались у колонны, слушая, как первые такты со сцены поднимаются в горячее небо Пальмиры.

Это чувство не передать словами, когда в такой обстановке играют бессмертные произведения отечественных и зарубежных композиторов. Как бьёт в душу каждый звук и движение скрипача. Как закипает всё внутри от грома барабанов и духовых.

Поистине, музыка вечна.

Оркестр сыграл первое произведение, а затем дирижёр остановился и что-то шепнул своим музыкантам.

Прошла минута, и он повернул голову в мою сторону, приветливо кивнув. Дирижёр поднял палочку. На секунду всё стихло. Даже дети перестали шептаться.

Оркестр заиграл.

Я услышал первые, знакомые с детства ноты. И вдруг…

— Как-то летом на рассвете, заглянул в соседний сад… — появился на сцене певец и запел, как по заказу.

А может это и не певец вовсе, а кто-то из оркестра. Но пел хорошо.

Мелодия разлилась под солнцем, покатилась между каменными ступенями, поднялась к небу, перекатываясь, как горячий ветер над пустыней. Звуки были такие живые, что казалось они пробираются прямо под кожу.

— Всё как хотел, маэстро, — шепнул мне Кеша, который не сдержал эмоций.

Сирийские женщины качали головами, многие плакали, кто-то держал фотографию мужа или брата и прижимал её к груди. Дети поднимали портреты высоко, словно хотели, чтобы лица погибших тоже услышали. Сирийские и наши солдаты сидели рядом, плечом к плечу. Многие смотрели вниз, не в силах скрыть выступившую влагу на глазах.

«Смуглянка» звучала легко, ярко, но в этих стенах она приобретала особую тяжесть. Словно связывала прошлое и настоящее: войну далёкую, войну нынешнюю, павших там и здесь.

Я чувствовал, как каждый такт ударяется в меня. Дирижёр исполнил просьбу так, что в этой музыке прозвучали и наша боль, и наша гордость, и память о всех.

Вокруг амфитеатра облетел вертолёт, тенью заслоняя солнце. Но музыка не смолкла.

Я почувствовал, что кто‑то подошёл сзади.

Это был Кеша, который не мог дальше сдерживать эмоций. В руках он держал мой и свой шлем.

— Командир, пора, — сказал он негромко и почти шёпотом.

Я посмотрел на него, а потом снова на сцену, где оркестр выводил самый сердечный мотив припева. Я молча взял у Кеши шлем.

Мы вместе пошли к выходу из амфитеатра. Музыка не смолкала, а наоборот звучала громче, будто провожая нас. Припев бился эхом о древние камни, пока мы шагали к машине.

Песня продолжала звучать за спиной, а нам предстоял очередной вылет.

Глава 11

Конец февраля 1985 года, авиабаза Эт-Тияс, Сирийская Арабская республика.

От приглушённого света на командном пункте всё сильнее клонило в сон. Раньше я не обращал внимания на состояние зала управления.

Выглядело оно так, будто его строили в спешке. Бетонные стены местами были обшарпаны.

— Саныч, я пойду. Ты сегодня в ночь? — спросили у меня командир группы вертолётов, перебазированной из Эс-Сувейды.

— Да, тёзка. Отдыхай, — ответил я, пожимая коллеге руку.

— Спокойной смены, — ответил он и пошёл в сторону выхода.

Я встал со своего места и подошёл к шкафу для документации. Рядом на столике наш любимый чайный уголок, где центральное место занимал советский электрический чайник. Из него всё время валил бледный пар, поскольку старший нашей группы практически не расставался с кружкой горячего напитка.

— Мы его так навернём. Как только Каргин может столько пить чая? — спросил у меня замполит нашей третьей эскадрильи майор Синюгин, который приехал по ротации в Тифор.

— Виктор Викторович говорит, что у него так лучше почки работают. Правда есть нюанс…

Я не успел договорить, поскольку вернулся к нам из уборной полковник Каргин. Вид был у него не особо довольный.

— Пятнадцать минут простоял в очереди. Все как будто на чайной капельнице сидят.

— Действительно. Не могут жить без чая, — сказал я, незаметно подмигнув Синюгину.

Дежурные офицеры сирийцев сидели за длинным столом рядом с телефонами и картами. У каждого по стопке бумаг и паре журналов. А ещё свои тетради, свои карты, документы на арабском языке и схемы маршрутов. У одного подполковника на лацканах порвались звёздочки с красными эмалями.

Сирийцы переговаривались между собой негромко и сипло, иногда обращаясь к нам по работе или просто с очередной шуткой. Один из молодых лейтенантов-сирийцев с карандашом за ухом, всё время нервничал.

— Рутина пошла, верно? — заметил Виктор Викторович, вновь подойдя к горячему чайнику.

— Обстановка стабильная. Да и мятежные отряды поредели после поражения под Пальмирой, — ответил я.

— Мда. Уже месяц основной способ борьбы у нас — свободная охота. Или как мы её там называем? — уточнил Каргин, кидая рафинад в кружку.

— Разведывательно-ударные действия.

В последний месяц на телефонах уже нет столько переговоров. А у нас и вовсе всё свелось к звонкам из Хмеймима и аэродрома в Пальмире. Там теперь дежурил отдельный отряд, собранный из одного звена нашей эскадрильи и звена ребят из Эс-Сувейды. Как раз экипажи этого отряда и летали на «свободную охоту».

— Как у нас там в Тадморе дела? Никого ротировать не надо? — уточнил Каргин, когда я вернулся за стол и сел рядом с Синюгиным.

— Всех бы надо. Когда группа из Союза прибудет для замены? — спросил я.

Каргин пожал плечами и налил заварку в кружку.

— В Эс-Сувейде замену провели. Мы на очереди. Группа лётчиков в Мактабе сейчас подготовку заканчивает и прилетит в Хмеймим. Недолго осталось.

— Это хорошо.

Воздух был наполнен табачным запахом арабских сигарет, и от этого в горле першило. На столе сирийцев были алюминиевые кружки с остывшим чаем, несколько мисок с финиками и плоскими лепёшками, а рядом баночка кильки в томатном соусе с ножом вместо ложки.

Мой замполит Синюгин раскладывал бумаги для начала нашей большой работы. Закончив с перекладкой, он раскрыл блокнот и деловито взял ручку.

— Я готов, Сан Саныч. Работа предстоит творческая.

— Начнём с экипажей Ми-28. Первые — Хачатрян и Ибрагимов. Предлагаю подать их на орден Красного Знамени, — сказал я, записывая себе в список.

Феликс Владимирович кивнул без лишних слов. Щёки у него были порозовевшие от усталости, а под глазами синяки от недосыпа.

— Верно. Вот тут и набросок есть, — протянул Синюгин мне листок с описанием «подвига».

Я быстро пробежался глазами. С такой характеристикой и на медаль нельзя рассчитывать.

— Феликс Владимирович, надо покрасочнее. Используйте фразы «обеспечив переход стратегической инициативы…», «участвовал в отражении атаки превосходящих сил…» и так далее.

Каргин стоял и удивлялся тому, как происходит процесс написания представлений к наградам.

— Мужики, давайте вы мне списком просто отдадите. Я же всё равно послезавтра в Дамаске буду и передам куда надо, — предложил Виктор Викторович.

— Недавно тоже так передали. Помните, что Член военного совета написал? — спросил я.

Каргин пожал плечами. Совсем ему неинтересно, что лётчики и техники за взятие Пальмиры наград так и не увидели. В политуправлении сказали, что нет описания подвигов — нет наград. Мол, оснований пока не видят.

— Помню. Командир корпуса с начальником политуправления ещё потом ругался. И очень сильно… переубеждал его, — улыбнулся Виктор Викторович.

Постепенно список награждаемых пополнялся новыми фамилиями. Кеша был мной отмечен ещё в первой партии наградных документов. Той самой, за которую командир корпуса стоял «горой». Там же мы подали основную массу техсостава и… погибшего Максима Заварзина.

— Что там с его документами? — спросил я у Феликса.

— Я позвонил в Москву знакомому. Он обещал ускорить процесс. Сейчас в Генштабе вообще есть порядок представлять посмертно вне очереди. Чтобы быстрее.

— Это хорошо, — сказал я и повернулся в сторону Каргина.

Виктор Викторович задремал прямо в кресле и уже похрапывал.

— Кстати, на Бородина и Чёрного уже есть указ о награждении орденами Красной Звезды. Вот номер. Там ГРУшники постарались. Видимо, за ту колонну в новогоднюю ночь? — спросил Феликс.

— Да. Сопин рулил наградами. Стоит парней обрадовать, — ответил я, посмотрев в плановую таблицу вылетов на сегодня.

Как раз сейчас экипаж Бородина и Чёрного с ведомым выполняли полёт на «свободную охоту» в районе, который им указывали спецназовцы.

Я снял трубку, чтобы позвонить в Тадмор.

— Проходная хлебозавода, — расхлябано ответил мне на том конце провода сонный техник, выполнявший в Тадморе обязанности оперативного дежурного.

— Клюковкин, доброй ночи, — спокойно ответил я.

— Я… тут… лейтенант Вальков, товарищ командир. За время моего дежурства…

— Вальков, ручку на себя и успокоился. За «хлебозавод» — пять баллов, а за то, что неправильно представился — приеду и поставлю тебя в позу буквы «зю». Так и будешь у меня дежурить.

— Виноват, товарищ командир.

— Бородин и Чёрный не сели ещё? — спросил я.

— Никак нет. Работают. Заправка полная и ещё по два ПТБ взяли.

Я глянул в плановую таблицу. Действительно, расчётное время полёта было несколько увеличено за счёт подвески топливных баков.

— Как вернутся, мне доклад. До связи, — ответил я и повесил трубку.

Синюгин вновь склонился и начал быстро писать фамилии и наброски представлений. Он писал размашисто, чуть наискось, будто боялся не успеть. А я листал списки с сухими строками «вылет 2-го числа», «задание выполнено», «повреждений нет». Эти бумажные строчки стоили крови и нервов, но здесь, на столе, они выглядели как простая отчётность.

Я вновь отвлёкся, чтобы ответить на телефонный звонок. Это звонили из Хмеймима.

Хриплый голос оперативного смешанного авиационного полка переплетался с арабским говором со стороны сирийцев.

— Ми-8 к вам с пассажирами. Ротация техсостава. Затем есть ещё Ан-12 с АСП. Пока всё на завтра, — довёл оперативный дежурный Хмеймима план перелётов.

— Записал. Спасибо, доброй ночи, — попрощался я с ним и повесил трубку.

Синюгин наконец откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.

— Товарищ майор, что-то подозрительно. Вас не подают на награду? Может, генерал Чагаев решил лично представление написать, — предположил Феликс, широко улыбаясь.

Я невольно усмехнулся.

— Никогда не думал, что кто-то за меня будет писать представление. Сколько помню, всё время я вносил свой непосильный вклад в тексты «подвигов».

— Да ладно, Саныч. С твоим иконостасом осталось награждать только орденом Ленина. Можно в купе со звездой Героя.

— Если посчитают нужным, то наградят. Я не за медали и ордена служу, хоть и приятно их получать.

Синюгин прокашлялся и вновь склонился над бумагами.

— И получать приятно, и носить хорошо.

— А вот носить, Феликс, тяжело. Их всё больше становится. И когда на них смотришь, вспоминаешь, за что каждая из наград вручалась.

Феликс промолчал, и мы продолжили писать. Сирийцы шёпотом переговаривались о вылетах, а двое солдат чертили линии на карте.

Мы же дискутировали на тему списков, когда зазвонил телефон.

— Клюковкин, — снял я трубку.

— Товарищ командир… Александр Александрович, у нас ЧП… эм, точнее катастрофа. Сбили экипаж Бородина и Чёрного.

В висках запульсировало. Через мгновение я поймал себя на том, что чрезмерно сильно сжимаю трубку. На другом конце лейтенант Вальков тяжело дышал после доклада.

Медлить в таких ситуациях нельзя, так что разум мне тут же подсказал план действий.

— Экипажу ПСО и паре прикрытия «воздух». Ведомый пускай передаст координаты, — быстро сказал я и подозвал Синюгина.

Феликс молча взял трубку и принялся записывать нужные данные. Пока я будил Каргина, попросил сирийцев обеспечить нам связь с экипажами.

— …Сбили экипаж Бородина и Чёрного. Это 325-й? — протирал глаза Виктор Викторович, занимая место рядом с радиостанцией.

— Подтвердил. ПСО в готовность привёл, — ответил я.

По комнате прокатился гул. Сирийцы замерли над картой.

— ПСО? Пускай. Откуда данные по сбитому? — коротко спросил у меня Каргин.

— С Тадмора сообщили. Связь с ведомым на 5-м канале. Надо запросить у него, что наблюдает.

Полковник отошёл от сна и начал связываться с ведомым.

— 323-й, 003-му на связь, — запросил его Каргин.

— Ответил, 003. Наблюдаю место падения ведущего. На склоне яркое горение.

— Понял, а пуск где был? Не наблюдал? — уточнил Виктор Викторович.

— 323-й, я наблюдал только вспышку в небе. Место пуска или стрельбы из пулемёта по 325-му не видел. Вертолёт горит на склоне. Движения рядом с ним нет, — голос ведомого слегка дрожал.

В кромешной темноте что-то разглядеть очень сложно. Хоть сегодня и лунная ночь.

— Прошёл дважды над районом падения. Никаких признаков движения. Район тесный, рельеф сложный. Что-то разглядеть… тяжело.

Каргин посмотрел на карту, чтобы найти место падения. Оно было в районе гор севернее от Пальмиры. Местность там сложная, хоть и высота гор небольшая.

— Группу спецназа высадить здесь можно? — показал мне Каргин.

— Да. Под прикрытием пары Ми-24 и если «люстры» подвесить, — сказал я, но тут запереживал Синюгин.

— Товарищ полковник, ночь, горы… риск огромный, — осторожно начал Феликс.

— Риск ещё больше оставить их там, — оборвал я.

Каргин кивнул, а его лицо застыло каменной маской. Глаза выдавали всё: решимость и ту самую тяжесть, что ложится на плечи командира в такие минуты.

— Поднимайте поисково‑спасательный экипаж Ми‑8 с Тадмора. Немедленно. И ты, Сан Саныч, дуй туда, чтобы всё контролировать. У нас же Батыров сейчас пойдёт на поиск?

— Да. Он старший группы на Тадморе.

Каргин взял микрофон, чтобы передать команду ведомому Бородина.

— 323-й, остаток позволяет ещё минут двадцать висеть? — спросил Виктор Викторович, когда я уже был у выхода из зала.

Синюгин шёл за мной, пытаясь нервно пояснить мне вполголоса:

— Посадка в горах ночью… это почти авантюра.

— Я и Батыров уже так делали. Тем более, в районе хребта Джебель Сатих есть где приземлиться.

Феликс только сжал губы.

— Саныч, я при своём мнении останусь. Авантюра.

Я быстро прибежал в казарму и разбудил Кешу Петрова. Много ему говорить не нужно было.

— Тадморский Ми‑8 готовится к взлёту. Нам нужно прилететь и ждать, когда они закончат, — говорил я Кеше, пока мы шли к вертолёту.

В какой-то момент мы остановились, чтобы Петров нанёс себе на карту точку падения.

— Ночью там сложно будет искать. Надеюсь, что Батыров сам полетит? Вы в Афганистане много раз по таким задачам летали?

— Постоянно, — ответил я.

На борту Ми-8 минимальный набор технических средств для поиска. Отсюда и мысль использовать осветительные С-8, чтобы подсветить горы.

Мы бежали почти вприпрыжку, а Кеша и вовсе пару раз спотыкнулся о бетонные стыки плит стоянки.

Холодный воздух обдувал разгорячённое лицо. С каждой секундой светлело, серое небо над горами подсвечивалось начавшимся восходом. Техники мельтешили вокруг вертолёта, как муравьи, торопливо проверяя закрытие капотов и проверяя тарелку автомата перекоса.

— Давай, Кеша, быстрее! — подгонял я Петрова.

На входе в грузовую кабину уже стоял бортовой техник Карим Уланов. Заняв места, мы начали запускаться без разрешения руководителя полётами. Через две минуты он самовышел в эфир и дал нам команду.

Вертолёт задрожал и ожил. Сквозь дрожь металла я услышал, как Кеша рядом, всё ещё судорожно ловя воздух, пробормотал:

— Успеют, Сан Саныч. Должны успеть.

Я молча кивнул, представляя, как в эти минуты в горах выполняет проход за проходом Батыров на таком же Ми-8.

— 302-й, готов к взлёту.

— Взлетайте, — дал команду руководитель полётами, и мы начали отрываться от бетонной поверхности.

Взяв курс на аэродром Тадмор, что в окрестностях Пальмиры, я уже наблюдал, как ночь начинает уступать место утренним сумеркам.

А в эфире продолжались доклады Батырова.

— 115-й, квадрат 30-14 ничего. Следов покидания вертолёта нет. Тел тоже не видно, — говорил Димон.

Пока не хочется думать, что парни остались в кабине вертолёта и не успели выпрыгнуть.

Через несколько минут в сером мареве показался аэродром Тадмор.

Когда‑то — настоящий аэропорт, с пассажирским терминалом, ангарами и башней диспетчера. Теперь — лишь обугленные коробки стен, закопчённые проломы. Ветер гулял сквозь пустые проёмы, и там, где по идее должны сиять стеклянные фасады, зияли дыры.

Руководитель полётами здесь, как и на полевом аэродроме, сидит в специальном кунге под названием СКП-9 на базе автомобиля ЗиЛ-164.

— Ясень, 302-му, — запросил я.

— Отвечает, 302-й. Добр… отставить. Подход разрешил. Посадку на стоянку рассчитывайте.

По сложившейся традиции, хотел руководитель пожелать нам доброго утра, но сейчас это неуместно.

— Понял. Наблюдаю, — ответил я, начиная снижаться.

Бетон был весь в трещинах. С восточной стороны полосы стояло несколько армейских палаток и пара серых модулей.

— Вот и вся цивилизация, — пробормотал Кеша, посмотрев в сторону бывшей диспетчерской вышки.

Выключив двигатели, я сдвинул блистер, впуская прохладный воздух в кабину. Однако запах керосина быстро проник внутрь. Чувствовалось, что он смешивался с пылью и гарью, будто сама земля здесь и не остывала после боёв за город.

Через десять минут на горизонте появился силуэт Ми-8 в сопровождении двух Ми-24. Мы в это время уже выключили двигатели и готовились встретить Батырова. Да и многие на стоянки ждали, что же скажет Димон по возвращении.

Вертолёт Батырова приземлился. Следом зашли и Ми-24, сразу же зарулив на места стоянок.

— Готовьте к повтору. Возможно понадобится, — громко сказал Батыров техникам, когда вышел из вертолёта.

Он снял шлем и направился в мою сторону. Я же стоял на бетонке и ждал, когда кто-то ещё появится из грузовой кабины.

Однако, вид Батырова говорил сам за себя. Волосы взъерошены, вид уставший, а выражение лица не вызывало у меня оптимизма.

— Лететь нет смысла. Надо всё обсудить, Саныч, — подошёл к нам Батыров.

— Кого-то нашли?

— В том-то и дело, что мы никого не нашли.

Димон сложил шлем в чехол. Объяснение у него было, прямо скажем, хилое.

— И это всё? Просто никого не нашли? А группа отряда специального назначения там осталась? — спросил я.

— Да. Они там. Ищут по горам. Место падения в 17 километрах к северо‑востоку от Тадмора. Склон крутой, каменистый. Горение было сильное, огонь не стихал до рассвета. Я проходил несколько раз — движения ноль, вспышек сигнальных нет. Вертолёт разрушен полностью. Структура корпуса распалась, видна лишь хвостовая балка. Остальное сгорело…

— Ближе к делу, Сергеевич. Спецназ кого-то нашёл? — уточнил я.

— Да никого! Ни тел, ни останков. И даже запах трупный отсутствует.

Глава 12

В жизни всегда есть место удачному стечению обстоятельств. Порой хочется верить в чудо. Хотя… мне ли не знать, как может человек перемещаться во времени и пространстве.

— Есть предположения, куда они делись? — спросил Димон, когда мы шли со стоянки в сторону одного из зданий на аэродроме.

— Если они не выпрыгнули, то остались в кабине. Но их там нет. Значит, их забрали.

— Это самое логичное. А как их сбили? Ракетой ПЗРК ночью? Не поверю в это, — покачал головой Батыров.

— Видимо, что-то другое. В последнее время ничего сирийцы не «теряли» из зенитно-ракетных комплексов?

Димон фыркнул и почесал бороду. За время что Батыров в Тадморе он явно ни разу не брился.

— Как такое можно потерять… Хотя, в Сирии такое возможно, — взъерошил рукой волосы Димон.

Рядом со входом в здание нас уже ждал экипаж ведомого Бородина. Парни всю ночь не спали и вряд ли скоро смогут лечь в кровать. Дёргать их будут весь день сегодня.

— Давайте по порядку. Что произошло? Что видели? Что слышали? — спросил я.

Новых данных от ребят мы не получили. Нам известно только, что работали не выше 100 метров. Близко к горному хребту они не подходили.

— Тут в эфире РИта заголосила. Я ни пуска, ни «пунктиров» пулемётов не увидел. А Бородин с Чёрным у самой земли.

— Взрыва не было? — уточнил Батыров.

— Только огонь и пламя. По нам отработали из пулемёта с гор. Мы тут же развернулись и атаковали место, откуда стрельба велась. По нам били плотно и с трёх направлений. Как только отбились, сразу к Бородину. Ну, а дальше вы знаете.

Дальше спрашивать было бесполезно. Большей информации мы всё равно пока не знаем.

Мы с Батыровым зашли в здание, сохранившееся на аэродроме Тадмор. Авиагруппа его использовала как некое подобия командного пункта.

— Товарищ подполковник… — вскочил со своего места лейтенант в форме «эксперименталке», обращаясь к Батырову.

Это был тот самый Вальков, с которым я сегодня ночью уже разговаривал.

— Сиди. Звонки были? — спросил Димон, укладывая на один из столов автомат.

— Полковник Каргин звонил. Сказал, чтобы вы вышли на него по возвращении. Он и про вас, Сан Саныч, спрашивал, — ответил Вальков.

— Про меня что спросил? — уточнил я.

— Да странно. Спросил, не полетели ли вы на место падения. Сказал вернуть вас.

Действительно странная команда от Виктора Викторовича. То лети быстрее, то теперь не лети. Как тут можно не лететь, если твоих ребят сбили и даже не нашли их тела?!

Батыров снял трубку одного из телефонов и начал связываться с Каргиным. Он должен был доложить о результатах вылета и уточнить, что делать дальше.

— Я ничего не спутал. Всё… всё… да послушайте! Нет ни крови, ни частей тела. И парашюты целые. Отработали ракетой однозначно, поскольку в районе правого двигателя есть характерные повреждения. Я знаю, что ПЗРК ночью не стреляют особо, но это не из разряда невозм… хорошо. Доложим.

Димон повесил трубку и выдохнул.

— Продолжаешь осматривать местность. Первоначально место падения, и далее весь район. Не знаю, сможешь ли ты их найти, но постарайся, — сказал Димон.

Я поправил воротник куртки и направился к выходу.

Через полчаса мы уже подлетали к месту падения вертолёта Бородина и Чёрного. Выполняя разворот над обгоревшими обломками, я буквально прижался к сдвижному блистеру, чтобы рассмотреть, что там внизу.

— Особо ничего и не осталось, — произнёс по внутренней связи Кеша.

Тень нашего вертолёта аккуратно скользила по склону горы, пока мы кружили над местом падения. Сверху оно представляло из себя чёрное пятно на сером склоне. У подножья горы была небольшая полоска выжженной земли. Чуть выше обломки металла, а хвостовая балка Ми-24 торчала вверх.

— Саныч, я уже всё посмотрел, — послышался в наушниках голос Сопина, который был в грузовой кабине вместе с двумя «специалистами» в полной экипировке.

— Мы тоже. Вон и коллеги, — ответил я, намекая на пару машин, следующих к месту падения.

Наверняка представители сирийцев, которые работали в этом районе, наблюдая за перемещениями боевиков и террористов.

— 302-й, площадку наблюдаю. Выполняю посадку, — произнёс я в эфир, давая понять паре прикрытия, что сейчас будем садиться.

Вертолёт пошёл на снижение. Земля постепенно начала приближаться. Подойдя к ровной площадке, воздушным потоком несущего винта поднималась серая пыль. Видимость упала до пары десятков метров, всё вокруг превращалось в мутное марево.

— Посадка. Выключение, — дал я команду экипажу.

Как только пыль осела, Карим открыл грузовую кабину и выпустил наших пассажиров.

— Командир, может сразу на облёт? Чего нам по обломкам лазить? — предложил Карим.

— Надо всё посмотреть. Я не верю, что два человека не оставили следов.

Я подошёл к дверному проёму и выглянул из вертолёта. Воздух пах сухой травой, перемешанной с резким привкусом гари, и въедливым запахом керосина.

Я шагнул вниз. Кроссовок утонул в рыхлом слое пыли и песка. Обойдя вертолёт, передо мной открылось и место падения Ми-24.

Фюзеляж лежал на боку. Весь металл обуглен, краска отслоилась. В грузовой кабине зияла большая дыра, а на камнях вокруг поблёскивали отдельные куски разбитого остекления. Лопасти валялись в стороне.

Я подошёл ближе. Обычная картинка при катастрофе — это разлетающиеся сиденья, снаряжение, сумки, — здесь же почти ничего не было. Ни жилетов, ни документов, ни оружия экипажа. Только в стороне, вдавленный в грунт, тускло блестел оплавленный наколенный планшет.

Я прищурился.

Не видно ни шлемов, ни даже обрывков тканей. Возможно, огня было так много, что всё сгорело дотла.

Иннокентий подошёл ко мне ближе. Мы молча смотрели на искорёженное брюхо машины, только ветер доносил шорох травы у подножья. От молчания на душе становилось не по себе.

— Всё выжгло… до последней нитки, — выдохнул Кеша, но резко осёкся. — Саныч, а вот чей-то кроссовок. Целый.

Да, его хоть сейчас можно было надеть. Получается, либо его кто-то снял, либо он с кого-то из ребят слетел во время…

— Саныч, подойди, — позвал меня Сопин, который беседовал с сирийскими коллегами.

Когда я подошёл ближе, то увидел тех самых бойцов из «Сил Тигра».

— У садыков есть новости, — сказал Игорь Геннадьевич.

Высокий сириец с седой бородой объяснил, что следов крови на склонах и в кабине не было. Зато были обнаружены следы колёс двух автомобилей. Причём не совсем простых.

— Почему «непростых»? — спросил я.

— Один однозначно от пикапа, а вот другой след не такой. Подобные следы я видел на трёхосных машинах.

Мы переглянулись с Сопиным. Что трёхосное может быть у боевиков? Из транспортных средств, которые могут применять для засады, только пикапы различных марок.

— Прям трёхосная? Как определил? — переспросил у него Сопин.

Сириец объяснил, что ранее он служил в Полиции.

— Является ли автомобиль двухосным или трёхосным, можно судить лишь по следам на месте его стоянки. А в паре километров как раз есть характерные углубления в грунте, — показал сириец на участок земли.

Дальше нам рассказали, что нашли на склонах гильзы от патронов ДШК и ещё нескольких крупнокалиберных пулемётов.

Что же может быть трёхосное в Сирии? И тут в голову пришла мысль, которую я уже сегодня озвучивал Батырову.

— В последнее время ничего у армии Сирии не пропадало из зенитно-ракетных комплексов? При чём непереносных? — спросил я.

Садыки переглянулись между собой, но на их лицах промелькнула тень сомнения. Похоже, где-то увели боевики из-под носа очередной ЗРК.

— Вообще-то, месяца полтора назад из бригады в Дейр-эз-зор дезертировал целый расчёт ЗРК. И прихватил с собой этот самый комплекс, — начал говорить один из сирийцев, но я решил продолжить сам.

— ЗРК «Оса», верно? — уточнил я.

Сириец кивнул.

Теперь всё бьётся. С помощью «Осы» можно и ночью, и днём сбивать воздушные цели. Лучше, чем с ПЗРК. К тому же у ЗРК «Оса» колёсное шасси трёхосное.

— Знаешь, а вот если была б возможность, боевики бы и Дворец Президента бы украли, да? — спросил я у Сопина.

— Не исключено, — покачал головой Игорь Геннадьевич.

Сопин тут же выдвинул идею, что нужно искать этих дезертиров. Вряд ли у мятежников есть слишком много специалистов, способных управляться с ЗРК «Оса».

Следующие сутки прошли в ожидании информации от Сопина и сирийцев. С парнями могли что угодно сотворить, если они ещё живы. Про их гибель думать не особо хотелось.

Из Пальмиры мы вернулись в Тифор, где ждали новостей.

К вечеру началось некое движение в сторону командного пункта. Сначала Батыров, сменившийся с поста старшего авиагруппы в Пальмире, убежал к Виктору Викторовичу.

Не прошло и пятнадцати минут, как к нам в комнату заглянул мой заместитель по инженерно-авиационной службе Гвоздев.

— Сан Саныч, два Ми-8 и два Ми-28 приказано готовить. Что-то знаете об этом? — уточнил Евгений Михайлович.

Я отвлёкся от чтения документов и поднялся с кровати.

— Чей приказ?

— Мне передали, что от Батырова.

Странно, что Димон не сказал об этом мне.

— Дмитрий Сергеевич выше меня по должности в нашем полку. Так что надо подготовить.

Только я договорил, как в комнату вбежал Могилкин.

— Сан Саныч… там… того… вас на КП, срочно.

Я быстро оделся и заспешил в сторону командного пункта. Войдя в зал управления, я попал в привычную атмосферу этого места.

Как всегда было душно, а запах табака, бумаги и пота по-прежнему стоял внутри помещения. На центральном столе большая карта. И во главе — Виктор Викторович, который просматривает маршрут полёта к месту назначения.

— Но так мы спугнём. Надо высаживаться дальше. Лучше за вот этой горной грядой, — показывал Сопин Каргину.

— Думаю, что с Клюковкиным ты это всё обговоришь. А вот и он!

Я подошёл к столу, чтобы выслушать задачу от Виктора Викторовича.

— Есть информация, где содержатся наши ребята. Да, Саша, они живы. Вот в этом городе, — указал Каргин на населённый пункт Эс-Сухне.

Новости о том, что парни живы воодушевляла. Теперь нужно было уяснить, как будем их спасать. Сопин прокашлялся, чтобы привлечь внимание всех собравшихся.

Сейчас за столом были Батыров, я, экипажи пары прикрытия и несколько сирийских военных. Плюс пара наших ребят в форме-прыжковке и с надетыми «лифчиками».

— Коротко изложу задачу. Район — небольшой город к северо-востоку от Пальмиры. Данные пришли надёжные: там держат Бородина и Чёрного. Задача проста — высаживаемся в двух километрах от предполагаемого места. Ищем нужный дом и работаем.

— Прикрытие? — уточнил я.

— Сегодня без него, Сан Саныч. Иначе спугнём

— Понял, — сказал я.

Никто вопросов не задавал.

Через полчаса мы вышли на лётное поле.

Спецназ подходил к бортам двумя группами. Шли молча. Рюкзаки нагружены, автоматы на груди, у одного за плечом РПГ. У каждого шаг чёткий, отмеренный. Лишних движений нет.

— Геннадич, всё верно. Сядем за вот этой горой и далее мы уйдём севернее. Уже будем слушать вас в воздухе, — сказал я, заканчивая последние приготовления к вылету.

В свете одного из фонарей я рассмотрел лица моих товарищей. Кеша был сосредоточен, а Батыров, как и всегда, серьёзен.

Сопин проверил личный состав, дал последние наставления и показал на вертолёт. Мы с Кешей и Каримом тоже залезли внутрь и приступили к запуску.

В кабине было темно, лишь только свет от приборов немного подсвечивал кабину.

Кеша водил пальцем по карте, которую подсвечивал фонариком. Его глаза блестели, и он коротко кивал сам себе. Будто без слов подтверждая правильность маршрута.

Ручка управления дрожала под моей ладонью так, что вибрация ходила по предплечью.

— 302-й, готов, — доложил я Батырову, вертолёт которого тоже уже был запущен.

— Понял, 310-й, пара готова? — запросил Димон.

— Готовы, — ответил Хачатрян.

Очередной ночной вылет. Вот только цель сегодня очень важная. Многое зависит от ребят в грузовой кабине. Многое, если не всё.

— Внимание, взлетаем! — дал команду Батыров.

Я начал поднимать рычаг шаг-газ, удерживая вертолёт от левого вращения правой педалью. Ми-8 начал подниматься. Мгновение и он оторвался от бетонной поверхности.

— 115-й, запретили взлёт. Отбой задач! Отбой! — буквально «влетел» в эфир руководитель полётами.

Я машинально опустил рычаг шаг-газ. Вертолёт просел вниз и, немного закачался из стороны в сторону. Но Батыров уже завис над стоянкой, как и два Ми-28.

— Тифор-старт, я 115-й, подтвердите команду, — запросил Димон.

— Посадка, посадка, 115-й. Отбой, сказали! — прорвался в эфир нервный голос Каргина.

Батыров медленно приземлился, не решаясь спросить причину. Я постарался отогнать дурные мысли, но противостоять логике уже не получалось.

— 003-й, нашли? — запросил я, выкручивая рукоятку коррекции влево.

В эфире возникла пауза в ожидании сообщения от Виктора Викторовича.

— Нашли. Оба «двести».

Я смотрел перед собой, пытаясь вспомнить ребят, которых мы сегодня потеряли. Перед глазами всплыли радостные лица, когда праздновали старый Новый год. Моментально вспомнились усталые глаза, когда в новогоднюю ночь летали в Пальмиру каждые три часа.

Может я не был им другом или близким товарищем, но я был для них командиром.

За всеми размышлениями пропустил момент, когда Кеша сорвал с себя шлем и чуть не бросил его в блистер перед собой. Эмоции он не сразу смог успокоить.

— Выключаемся, командир? — тихо спросил Карим по внутренней связи.

— Да, — ответил я.

Ночью не удалось уснуть. Так я и просидел до первых лучей солнца на командном пункте. Как и Кеша, как и Батыров. Каргин всю ночь был на телефоне, получая информацию о телах ребят и доводя её до командования в Дамаске.

— Да, товарищ командующий. Сказали, что будут с рассветом. Понял, сразу в Дамаск. Доброй ночи, — добавил Виктор Викторович и повесил трубку.

Каргин решил закурить прямо в помещении. Хоть полковник и пытался держать марку, но переживал он сильно. Пепельница на его столе была переполнена окурками.

— Сан Саныч, надо как-то скрытно их вывезти. Не надо, чтобы на это всё смотрели…

— Виноват, товарищ полковник. Я не имею право запретить моим подчинённым проститься с их боевыми товарищами. Да и не буду этого делать.

Каргин выдохнул и подошёл ближе.

— Это приказ, Саша. Мне не нужно, чтобы люди испытывали страх от увиденного.

Я повернулся к Виктору Викторовичу и встал со своего места.

— Что с ними сделали? — спросил я.

Каргин затушил сигарету и налил себе воды.

— Вы все служили в Афгане. Знаете, что духи были изощрёнными мучителями наших пленных. Так вот, сирийцы сказали, что к Бородину и Чёрному применили «красный тюльпан».

На душе стало мерзко. Сделать такое с нашими парнями могли только сумасшедшие и больные люди.

— Название ещё какое придумали, — сказал Батыров, смотря в потолок.

Я решил выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. На крыльце я встретил Могилкина, который смотрел куда-то вдаль.

Прохладный воздух приятно обдувал. На авиабазе было тихо и спокойно. Не единого шороха и только слышно, как рядом со стоянкой на флагштоке развеваются флаги Сирии и Советского Союза. Их уже кто-то приспустил.

Будто сам аэродром в трауре.

— Не спится, Петруччо? — спросил я, подойдя к нему.

— Мы с Чёрным — однокашники. Спали рядом в казарме. Даже в одной лётной группе были. После выпуска его на месяц оставили, чтобы он на Ми-24 переучился, а я поехал служить. Он горел желанием летать именно на боевом вертолёте. Горел, и сгорел.

— Для каждого из нас есть место в небесной лётной комнате. Разница в том, что время каждому отпущено разное.

Могилкин кивнул и шмыгнул носом.

— Товарищ командир, я знаю, что их сейчас повезут в Дамаск. Разрешите я полечу командиром экипажа?

— Если доктор тебя допустит, то разрешу, Петя, — ответил я.

— Спасибо. Разрешите идти к доктору? — спросил Могилкин, и я кивнул ему в знак разрешения.

Я ещё долго стоял и смотрел на восходящее солнце. Внутри кипела злость, смешанная с яростью. Желание отомстить. Слишком много я потерял на этой войне людей, чтобы успокаиваться.

Через полчаса приехали машины с сирийцами. Они же и привезли тела ребят. Опознав их тела, я не стал скрывать информацию от моих подчинённых и сказал, что ребят отправят в Дамаск в ближайший час.

За несколько минут на стоянке построился весь личный состав для прощания. Никто не говорил поминальных речей.

Просто все хотели проводить ребят на Родину. Вышедший на стоянку Каргин и не пытался возмущаться. Тела ребят он решил отвезти лично, оставив за старшего на аэродроме Батырова.

Строй эскадрильи стоял до самого взлёта вертолёта, и только потом все разошлись. Я ещё долго смотрел, как улетает Ми-8 в сторону Дамаска, думая о произошедшем.

В этот момент за спиной послышались шаги. Чем ближе они были, тем громче я слышал тяжёлое дыхание.

— Задумался, Саша? — подошёл ко мне Сопин.

— Голова разрывается от мыслей. Возможно просто поспать надо.

— К сожалению, я пока тебе этого не могу обещать. Мне надо, чтобы ты выслушал одного человека.

— Сейчас? — спросил я, и Сопин медленно кивнул.

Сопин повёл меня в неизвестное мне здание. Оно находилось несколько дальше, чем командный пункт и казарма. Это была одноэтажная серая бетонная коробка. Единственное, что её отличало от других — охрана на входе.

Внутри здания никаких плакатов и стендов. Слегка обшарпанные стены и одинаковые деревянные двери в кабинетах. Рядом с одним из таких мы и остановились.

— Проходи, Саша. И знакомься, — сказал Сопин, пропуская меня вперёд.

Дверь закрылась за спиной мягко, но звук в тишине всё равно раскатился по комнате как выстрел.

Внутри было душно. Шторы закрыты, а единственный источник света — настольная лампа. В желтоватом круге света сидел человек.

Это был крепкий, среднего возраста сириец. Он поднял взгляд, задержал его сначала на полковнике, потом на мне. Молчание давило. Слышно было, как щёлкает в углу какой‑то древний вентилятор и гудит проводка.

— Садитесь, — сказал мне Сопин, показывая на стул напротив сирийца.

Стулья заскрипели по полу. Больше никто не двигался. Связной склонился немного вперёд.

— Я вас таким и представлял, аль-каид, — сказал он осипшим голосом.

Гнетущая тишина снова опустилась. Я сидел и ощущал её кожей. Даже ход стрелок настенных часов отдавался слишком громко.

— Кто вы? — спросил я.

— Это неважно. Я знаю Сирию и знаю много. У меня для вас послание, — сказал сириец и потянулся рукой к себе во внутренний карман куртки.

Мысль была, что послание должно больно по мне ударить. Частично, так и получилось.

На стол сириец положил напечатанную бумагу на арабском языке с моей фотографией. А рядом — такие же бумаги Заварзина, Бородина и Чёрного.

— На тебя, аль-каид, объявлена охота.