Синяя луна

Глава 1. ИСТОРИЯ О ПЬЯНОЙ МЕРКИТКЕ. Сентябрь 1216 г. Восточная Монголия. К югу от оз. Буир-Нор

– Отец! Отец! Батюшка! – распугивая диких уток, раздался, казалось, на всю степь, радостный детский крик. – Батюшка-а-а-а!

– Кажись, Альчинай кричит, – откладывая в сторону охотничий лук, негромко заметил молодой черноволосый мужчина на вид лет тридцати или чуть меньше, одетый в коричневый монгольских халат – дэли – с наборным – с серебряными бляшками, поясом.

– Альчинай? Ну да, это он, – напарник его, чуть старше, светловолосый, с небольшой бородкой и аккуратно подстриженными на китайский манер, усиками, выбрался из кустов и, приложив руку ко лбу, внимательно смотрелся в бегущего по краю сопки мальчика лет пяти. – Интересно, может, мы с тобой, Гамильдэ, что-то забыли?

В больших серых глазах Гамильдэ – Гамильдэ-Ичена – при виде бегущего паренька вспыхнула радость:

– Хороший парень твой Альчинай, Баурджин-нойон. Ишь, как быстр, да ловок.

– Да, – Баурджин-нойон с улыбкой смотрел на бегущего мальчишку. – Быстр – уж тут ты прав. Весь в маму, красавицу Гуайчиль.

– В маму? – Гамильдэ-Ичен усмехнулся. – Вот уж не сказал бы. Гуайчиль смуглявая, а этот вон, светленький. В тебя, в тебя, князь. Ай, какой хороший мальчишка!

Нойон спрятал улыбку:

– С чего это ты его хвалишь, а, Гамильдэ? Что покраснел? Знаю, знаю – свою младшую дочку думаешь за него выдать? А?

– А и так! – молодой человек расхохотался. – Не зря ж ты у неё крёстным отцом был.

– Ну да, ну да, – князь покивал. – Крёстным… А имя-то мы ей красивое придумали, твоей дочке – Хайралан! Звучит, а! А твоя Боргэ как хотела назвать? Карчибеей! Ну и имечко, прости, Христородица, почти как Сколопендра какая-нибудь. Нет, Хайралан куда уж лучше.

– Верно, лучше… Так насчёт свадьбы-то как?

Баурджин махнул рукой:

– Мне б сначала оставшихся деток пристроить – кого женить, кого – замуж… Старшие-то, уже, слава Христу, люди семейные, скоро внуков подарят, а вот остальные… Скоро пора их и оженить.

– Да уж, дети растут быстро, – снова захохотал Гамильдэ-Ичен. – Тебе, князь сейчас сколько? Тридцать пять, кажется?

– Тридцать шесть…

– Ну, вот… А уже внуки скоро!

– На себя взгляни! – нойон шутливо погрозил приятелю кулаком. – У самого скоро внуки, а ты уж и помладше-то меня… года, наверное, на два…

– Да, так… Смотри-ка, уже и Альчинай прибежал! А!

Схватив подбежавшего мальчугана, Гамильдэ-Ичен поднял го на руках к пронзительно-голубеющему небу, подбросил, поймал:

– Ай! Ай! Дядюшка Гамильдэ! – счастливо заверещал малыш. – Ой, отпусти, дай слово важное молвить.

– Отпусти, отпусти его, Гамильдэ, – нойон улыбнулся в усы. – Разбалуешь, потом что твоя дочь делать будет?

Оказавшись на траве, мальчонка напустил на себя самый серьёзный вид, откашлялся и по-взрослому степенно поклонился отцу:

– Дядюшка Угедей приехал! Велел вас срочно позвать.

– У-ге-дей… – схватившись за голову, со стоном произнёс Гамильдэ-Ичен. – Опять явился! И дня не прошло, как уехал… О, Христородица-дева! Послушай-ка, князь, может, я всё ж сейчас в родное кочевье рвану? Ну, не могу я столько пить, клянусь, не лезет уже!

– Э, э! – Баурджин-нойон укоризненно покачал головой. – Одного меня, значит, бросить хочешь? Побратим-анда называется!

– Шучу, шучу! Уж, так и быть, вернёмся вместе. И чего это Угедея назад понесло? Ведь вроде всё уже выпили…

Выпили…

Князь вздохнул и неожиданно улыбнулся. Да уж, что и сказать, попили! Третий сын повелителя Чингисхана Угедей гостил в кочевье Баурджина целую неделю – для столь почётного гостя выставили в юрте-гэре самое лучшее вино, недавно привезённое от тангутов, эх, и славно было вино, жаль вот только быстро выпили. Потом и до ягодной бражки дело дошло, и до арьки, и до хмельного кумыса… Нет, кумыс, он ещё только вчера был – им ведь и похмелялись. Что и говорить, хороший человек Угедей-хан! Умный, рассудительный, много чего знающий, с таким и так-то поговорить – одно удовольствие, а уж если вместе выпить… Кроме всего прочего, Угедей ещё отличался жизнерадостностью и весельем, дородный такой был, добродушный, смешной, добрый – детишки его ужас как любили, вот тот же Альчиной, к примеру. Уж верно, и на этот раз не остался без подарка! Что и говорить – хороший человек Угедей, отличный просто. А что выпить не дурак… так какой же монгол выпить не любит? Да нет таких монголов, и, наверное, никогда и не было. Пьянство – это ведь некое сакральное действо, чем-то сродни доблести – кто кого перепьёт? Кто больше под выпивку разных смешных историй расскажет? А начинаться они – истории эти – всегда должны одинаково: «Как то раз приехал ко мне анда – пили-пили, всё выпили, конечно, показалось мало, стали думать – где взять? И придумали!» – ну, а дальше уже кто на что горазд, всякие там придумки – вот, примерно так.

Что и говорить – уж какие строгие законы не придумывал повелитель Чингисхан супротив пьянства, – а зелёный змий всё время выходил победителем, хоть ты тресни! Потрясателя Вселенной легко на обе лопатки валил, вот уж, поистине, коварное пресмыкающееся. Да что там законы – в своей-то собственной семье и то… Ладно ещё Угедей, а вот младший сын Чингисхана, Толуй – тот вообще не просыхал никогда. Из принципа! Так вот и жили…

– Интересно, с чего бы это Угедей вернулся? – потрепав будущего зятя по голове, задумчиво проговорил Гамильдэ.

Баурджин хмыкнул:

– Ты б лучше спросил – чего он вообще ко мне приезжал? Знаешь?

– Нет.

– Вот и я – нет. Выпить – так и поближе к Керулену есть, с кем. С тем же Боорчу или Джэбэ.

– Джэбэ в последнее время не пьёт. Говорит – печень болит.

– Ага, не пьёт. Смотрит! Как же, верь ты больше, Гамильдэ, всем этим слухам, которые Джэбэ-Джиргоатай сам же про себя и распускает – ишь, трезвенником хочет прослыть, умник!

Фьюуить!

Оглушительно свистнув, князь подозвал пасшихся невдалеке на пологом склоне сопки коней. Ох, не кони – соколы! Пусть и неказистые с виду – такова уж монгольская степная порода – да зато надёжные, неприхотливые, быстрые. Главное – и кормить их особо не надо – в степи сами кормятся.

Потрепав коня по гриве, Баурджин птицей взлетел в седло и обернулся к сыну:

– А ты что же, Альчинай, без коня нынче?

– Ага, – Альчинай, такое впечатление, обиделся. – Неужель без коня? Что я, хуже всех, что ли? Пешком одни трупоеды ходят.

– Ай, молодец, хорошо сказал! – не преминул похвалить Гамильдэ. – Ты, Альчинай-батыр, заезжай-ка ко мне в кочевье, с дочкой познакомлю – ах, красавица!

– Хэй, Армаш, хэй! – мальчик громко закричал, захлопал в ладоши… Из кустов, бросив разнотравье, выскочил белый конёк – смирный такой, невысокий, как раз для ребёнка… Ну, в кочевье-то не дураки, такому мальцу горячего скакуна не дадут…

Посмотрев на сына, князь довольно погладил бородку:

– Ну, коли ты, Альчинай, при коне, так не теряй времени, скачи к Хал кин-Голу-реке, к Ильясу на пастбище…

– Вай-вай! – ловко вскочив на коня, обрадованно закричал мальчуган. – К Ильясу! К братцу!

– К Илье, к Илье… – сына от второй жены, смуглой красавицы Гуайчиль, Баурджин назвал в честь своего отца – Ильёй… Ну уж тут переделали на местный манер – Ильясом кликать стали. Тринадцать лет скоро мальчишке – батыр, воин… Женить пора. От Гуайчиль было у князя трое детей – Ильяс с Альчинаем и дочка, Ниналь – в честь матери названная. Дети от старшей жены – пышноволосой оторвы Джэгэль-Эхэ – четверо – уже, можно сказать, совсем стали взрослыми, особенно старшие – сын Алтай Болд и дочка Жаргал – «Счастье» – отцова любимица. Восемнадцатилетний Алтай Болд превратился в совсем самостоятельного воина, багатура, и нёс сейчас службу на южных просторах монгольской империи, успев, между прочим, жениться на старшей дочери Гамильдэ. Шестнадцатилетняя Жаргал тоже – вот как раз недавно – вышла замуж за сына татарского вождя Кэзгерула Красный Пояс – старинного друга и побратима Баурджина. Теперь вот и князь и его старшая жена Джэгель-Эхэ ждали внуков… А ведь ещё совсем не старые! Да и от младшей супруги – китаянки Лэй – сыночку Иньсяну уже пошёл второй год. Совсем ещё малыш – а уж глядит грозно! В маму, девушку-смерть – что убивать раньше, чем читать, научилась… верней, научили…

– Ты слишком-то не радуйся, – урезонил сынишку нойон. – Не просто так к брату поскачешь – с наказом. Пусть берёт самого быстрого коня и скачет за Буир-Нор, к Хизмару… Он знает. Возьмёт у него там вина, бражки, кумысу… ну, что будет, арьки тоже можно… Угедей, хоть и второй раз за два дня приезжает, а всё ж – гость.

– Да я для дядюшки Угедея… Ой! – Альчинай, видать, только что вспомнив, похвастался пояском. – Смотри-ка, отец, что мне Угедей-хан подарил!

– Красивый, красивый подарок, – похвалил князь. – Ну, ты скачи, Альчинай. А всё, что Ильяс возьмёт, путь тут же везёт в кочевье. Да побыстрее, так ему и передай.

– Переда-а-ам! – стегнув плетью коня, мальчик помчался в степь.

Баурджин с довольной усмешкой смотрел ему вслед – на буро-зелёный океан трав, чуть тронутый редкими осенними цветами, на белого коня, на бело-голубой халат-дэли… Потом обернулся, поправил на плече лук:

– Да уж, вот и поохотились мы с тобой, Гамильдэ. Ничего, в следующий раз как-нибудь…

А Гамильдэ-Ичен нойона, между прочим, не слушал. Подумал-подумал, да бросил коня в галоп, догоняя только что умчавшегося мальчишку:

– Эгей, Альчиной! Постой! Постой-ка!

Малолетний всадник, услыхав крик, взвил коня на дыбы, обернулся.

– Арьки только не везите! – что есть силы, с надрывом, закричал Гамильдэ. – Не нада-а-а-а-а-а!!!

Угедей вместе со своей свитой дожидался хозяина в просторном гэре, благостно принимая положенные гостю вкусности от Джэгэль-Эхэ. А та уж – хозяйка! – с поклоном потчевала важного гостя кумысом, творогом, молоком, да густо белёным костной мукою чаем со сливками.

Скрепя сердце Угедей с полагающейся по случаю улыбкою прихлёбывал кумыс из большой белой пиалы, которую держал двумя руками. Тут во всём был смысл – гостю полагалось подавать белое – символ чистоты помыслов – ну а брать всё двумя руками – всё равно, что благодарить, только без лишних слов – жестом. По страдальческому лицу гостя, по его красному, с прожилками, носу и трясущимся рукам, по тяжёлым вздохам, которые он время от времени всё-таки себе позволял, видно было, что человек явно страдает жутким похмельем, и не кумыса бы сейчас ему, и, уж, тем более, не чая с мукою, а хорошую чарку молочной водки – арьки или, уж на худой конец, бражки из трав да ягод.

– Кажется, скачет кто-то? – Джэгэль-Эхэ прислушалась. – Наверное, муж.

– Ой, хорошо бы – муж, – закивал головой гость. – И хорошо б – не пустой.

Хозяйка очага улыбнулась:

– А я уже послала в соседнее кочевье служанку… Скоро привезёт вина.

Услыхав про вино, Угедей сразу оживился:

– Вот, славное дело, вот, хорошо ты придумала, голубушка Джэгэль.

Откинулся полог, впуская в гэр дуновенье свежего степного ветра.

– Гость в дом – радость в дом! – войдя, заулыбался гостям Баурджин-нойон. – Сонин ую байна у? Какие новости?

– Всё хорошо, слава великому Тенгри, – Угедей молитвенно сложил руки на объёмистом животе. – Славная у тебя жена, Баурджин. А старший сын – великий воин!

– Счастье отца – слышать такие слова, – князь улыбнулся. – Впрочем, и моих младших детей, думаю, сегодня будет за что похвалить… Солнце сегодня, тепло… Может, Угедей-гуай, не будем сидеть в душном гэре? Тут недалеко есть одно чертовски уютное местечко, я уже велел расстилать там кошмы для пира.

– Для пира?

При этих словах оживилась вся, так сказать, главная часть свиты – человек пять – допущенных Угедеем с собою в гэр, остальные гуртовались на улице, пересмешничая с девчонками из кочевья.

– А что, есть чем пировать? – гость хитро прищурился.

Баурджин лишь расхохотался в ответ:

– Добудем!

– Э! Вот это дело! – Угедей потёр ладони и быстро поднялся с кошмы. – Поистине, для настоящего багатура нет ничего невозможного.

Выйдя из гэра, гости в сопровождении хозяина направились к пологому склону холма, поросшей уже пожухлой травою. В дальнем конце осеннего луга, за поскотиной, виднелась окружённая невысоким кустарником балка, по дну которой журчал ручей. На краю балки слуги как раз растянули кошму и теперь споро таскали из летней кухни закуски – варёное и копчёное мясо, печёную птицу, острый овечий сыр, творог…

– И в самом деле, хорошо тут! – углядев расставляемые слугами объёмистые глиняные пиалы, Угедей ухмыльнулся и подмигнул хозяину.

– Весной тут ещё лучше, – улыбнулся тот.

– Весной везде хорошо, – усаживаясь, согласился хан. – Однако, ведь не зря говорят – одна осень лучше трёх вёсен!

– Да, говорят…

Баурджин поспешно отвернулся, чтоб гости не успели заметить внезапно накатившей на него грусти, тоски… казалось бы, давно, на всегда, ушедшей тоски…

Вот этот холм каждую весной по всему склону покрывали алые маки… «Дикие маки», как на картине Клода Моне – любимого художника Баурджина… Ивана Ильича Дубова, красного командира, потом – генерала Советской Армии, умершего… и странным образом возродившегося в теле кочевого паренька Баурджина – бедного, никому не нужного юноши из племени найманов. Дубов и раньше-то надеялся только на себя – и всего добивался сам: трудом, знаниями, упорством, так и карьеру себе сделал – исключительно сам – и там, в СССР, и здесь… Путь от простого кочевника до степного князя – ближайшего советника Чингисхана – был ох как не прост, и много чего на этом пути случалось. И смерть, и предательство, и коварство… И друзья, и любовь!

Да-да – и это тоже. Все жёны – Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй – это ведь по любви, не просто так, понарошку… И дети… Вот уж где счастье-то!

И всё же… И всё же затосковал в последнее время Баурджин-Дубов. Вот почти никогда не брала его так тоска-злодейка, но тут… Два года назад, в Ляояне – при выполнении ответственнейшей миссии, порученной ему Чингисханом, было не до тоски, а вот потом… потом навалилось… Нет, назад, в то, своё, время совсем не хотелось, ведь вот здесь, в степях, почти за семьсот лет до собственного рождения, Баурджин прожил уже больше двадцати лет. Нет, назад не тянуло… почти… Лишь накатывало иногда. Но в последнее время… В последнее время этот монгольский мир стал казаться нойону каким-то неправильным. По возвращении из Ляояна Баурджин вдруг со всей отчётливостью осознал, что его больше не радуют ни бескрайние многотравные степи, ни блёклый синий простор небес над покрытыми цветами сопками, ни многочисленные табуны и отары… его, между прочим, табуны и отары. Город! Городская жизнь властно звала степного князя! Можно сказать, ухватила за шиворот властной рукою… Город… Да-а, наверное, зря Чингисхан послал его тогда в Ляоян… Город, который Баурджин спас от натиска туменов Джэбэ. Так вышло… Нет, он, Баурджин-нойон, так захотел! И поступил так, как велела совесть.

– Эй, Баурджин, там не твой сын скачет?

– Где?

Да, действительно, к гэрам скакал Ильяс – смуглый, светловолосый, зеленоглазый – на трёх заводных конях вёз бурдюки… Ах, молодец…

– Сюда, сюда, Ильяс!

– О! – завидев юного всадника, Угедей поспешно поднялся на ноги и добродушно рассмеялся. – А ну-ка, князь, покажи своего средненького! Ай, совсем багатур! А ну-ка… – хан обернулся и жестом подозвал слуг. – Тащите мой лук… Тот, охотничий, лаковый… Славный багатур!

Спешившись, Ильяс почтительно поклонился:

– Гость в гэр – радость в гэр. Сонин юу байна у?

– А вот… – приняв из рук слуги красный, инкрустированный золотом, саадак с луком и стрелами, Угедей с улыбкой протянул его мальчику. – Владей, Ильяс-багатур! Вот тебе мой подарок.

– Ой… – Ильяс заметно смутился.

– Бери, бери, – с улыбкой подтолкнул его Баурджин. – Помнишь, я тебе пословицу говорил: дают – бери, бьют – беги…

– Благодарю…

Приняв подарок – вот уж, поистине, царский! – смущённый юноша с благодарностью поклонился.

– А теперь – живо на пастбище! – проследив, как слуги сгружают с коней бурдюки, князь хлопнул сына по плечу. – Негоже оставлять табун на малыша Альчиная.

Ильяс улыбнулся:

– Наш Альчинай с чем хочешь справится!

– А если волки? Или, не дай бог, конокрады?

– Пусть! У меня теперь есть, чем их встретить.

Простившись с отцом и гостями, подросток вскочил в седло и, взвив коня на дыбы, погнал его мелкой приёмистой рысью.

– Багатур! – одобрительно прищурился хан. – Совсем уже взрослый. Послушай-ка, князь, знаю я на примете одну молодую девушку…

– Рано ему ещё о девушках думать, Угедей-гуай, – пусть пока с табунами управляться научиться, да в военный поход сходит… как старший.

– Да уж, старший у тебя молодец…

И в этом тоже был весь Угедей, все знали – никогда без подарков не явится.

Они просидели на склоне оврага почти до самого вечера. Баурджин, Гамильдэ-Ичен, гости. Пили вино и брагу… и даже арьку… рассказывали всякие весёлые истории, да громко орали песни. В основном – короткие – «богино дуу», но всё же спели и одну длинную, протяжную – «уртын дуу». Тема во всех песнях была одна – степь, да сопки, сопки да степь. Ну, ещё – пустыня.

Угедей – вот уж, и впрямь, душа-человек – напившись, веселил всех: шутил, рассказывал пошлые истории, а потом, встав на колени, принялся изображать медведя. Рычал – у-у-у, у-у-у… размахивал руками, потом пополз куда-то к самому краю балки, упал на спину в траву да махнул свите рукой:

– Устал, отдохну. Князя позовите… Забыл ему одну историю рассказать. Ну, про ту пьяную меркитку… вы знаете…

Кивнув, Баурджин подошёл, уселся рядом, сложив по-турецки ноги. Остальные гости вместе с Гамильдэ остались у кошмы… Темнело, в синем небе показались первые, ещё блёкло-серебристые, звёзды, и половинка луны закачалась над бескрайним озером Боир-Нор. Холодало. Слуги сноровисто разводили костры.

– У меня ведь есть к тебе дело, Баурджин-нойон, – усаживаясь в траве, тихо, совершенно по трезвому, произнёс Угедей. – Точнее, это даже не моё дело, а поручение отца. Он просил переговорить с тобой… Помнишь Ляоян?

Баурджин молча кивнул – ещё бы, не помнить… А сердце уже занялось, забилось в каком-то знакомом предчувствии…

– Ты тогда хорошо справился с делом, – так же негромко продолжал хан. – И мы… я, Шиги-Кутуку, киданьский мудрец Елюй Чуцай… мы вспомнили о тебе, когда отец, Повелитель, заговорил о Си-Ся. Там неспокойно, ох, не спокойно… Отец не зря не доверял их прежнему правителю, Ань Цюаню. А нынешнему, Цзунь Сяну, доверяет ещё меньше… и, по-моему, правильно делает… Там есть один крупный и богатый город, сразу за пустыней, в долине реки Эдзин-Гол… Тангуты называют его Ицзин-Ай, цзиньцы – Хэйчжунчен или Хочжоу… Елюй Чуцай говорил, что когда-то он назывался Гаочаном. В общем, не в названии суть… Это город на Великом шёлковом пути, в серединных землях тангутского царства Ся. Отец и все мы хотим, чтобы ты, Баурджин-нойон, стал там наместником великого хана!

– Наместником?! – Баурджин облизал враз пересохшие губы.

Угедей улыбнулся:

– Да, наместником. Практически – властелином. Но не обольщайся, в этом городе полно проблем.

– Что ж, – князь зябко повёл плечом, старательно скрывая радость. – Если надо, то…

– Я вижу, ты даже рад, – негромко засмеялся гость. – И это – славно, нет, и впрямь, славно, коли дело тебе в радость – оно и будет спориться куда как лучше, нежели из-под палки! Я прав?

– Да, – вдруг усмехнулся гость. – Сейчас мы вернёмся в гэр и напьёмся. А по пути я расскажу тебе о пьяной меркитке – ты запомни и всем повторяй целый вечер, всю ночь. Что б знали – для этого я тебе и звал. А рассказ занимательный, право же, его стоит послушать. В общем, дело было в те времена, когда меркиты ещё не признавали власть Темучина…

Оба вошли в гэр, смеясь, хозяин и почётный гость.

– Ну, Гамильдэ, подвинься! – усаживаясь на кошму, подмигнул побратиму нойон. – Сейчас расскажу тебе одну занятную вещицу. Слышал ли ты когда-нибудь об истории, случившейся с одной пьяной меркиткой?

Глава 2. УГОЛЦЗИН-ТОЛОГОЙ. Осень 1216 г. Юго-Западная Монголия

Выл ветер, бросая в лица всадников холодную песчаную пыль, вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустыня – жёлто-коричневые пески, барханы, голо и пусто, лишь кое-где виднелись редкие заросли саксаула и тамариска да безводные русла высохших рек. Шёл пятый день пути, которому пока что не было видно ни конца, ни края.

– Господин! – перекрикивая ветер, обернулся к Баурджину проводник – седой и морщинистый старик, несмотря на свой возраст ещё вполне жилистый и сильный. – Скоро будет хребет, а сразу за ним – урочище, там и заночуем. Прикажи ускорить ход, князь, хорошо бы успеть в урочище к вечеру!

Молча кивнув, нойон махнул рукой и хлестнул коня плетью. Следом за ним ускорились и остальные караванщики. Если б не запряжённые в тяжёлые повозки медлительные волы, можно было бы двигаться куда быстрее, правда, тогда пришлось бы бросить повозки, а так можно было бы поступить лишь в крайнем случае – песчаной бури или внезапного вражеского нападения. Да, конечно, в повозках не имелось ничего особенно ценного для каравана – лишь богатая одежда, золотая и серебряная посуда, парчовые и шёлковые ткани, украшения и прочая дребедень, вполне даже необходимая – ну, не являться же господину наместнику нищим! Население Ицзин-Ай – в основном торговое: купцы, караванщики, обслуга проходящего через город Великого шёлкового пути. Вот пусть и видят: Повелитель Чингисхан – человек не бедный, а его представитель Бао Чжи вовсе не нуждается во взятках. И, кроме того…

– Понимаешь, нойон, ты должен произвести впечатление временщика, причём, такого временщика, которому и этот город, и его жители, и богатства – нужны, как пятая нога собаке, – инструктировал перед самым отъездом Елюй Чуцай, киданьский мудрец, ещё не так давно служивший цзиньцам, но попавший в плен и, волею Чингисхана, ставший одним из мудрейших вельмож нарождавшейся Монгольской империи. Высокий и представительный, с узкой седой бородой и звучным голосом, кидань сильно напоминал князю некоего Елюя Люге – правителя «стального» киданьского царства Ляо, возрождённого к жизни не без помощи самого Баурджина.

– То есть ты в Ицзин-Ай как бы на время, быть может – на очень короткое, но, может – кто знает? – Елюй Чуцай покачал головой. – Ведь нет ничего более постоянного, чем временное. Это прекрасно знают шэныли из Ицзин-Ай.

– Вот как? Там есть и шэныли?

– Есть, есть – как же без мудрецов и чиновников? Они не должны видеть в тебе нечто незыблемое, постоянное… должны действовать свободно, даже, может быть, на первых порах, не особенно с тобой считаясь.

– Как это – «не считаясь»? – нехорошо прищурился князь. – Я наместник, или собачий хвост?

– Вот-вот! – мудрец улыбнулся. – Так ты и должен рассуждать, как рассуждал бы на твоём месте любой вельможа. Да, городские чиновники должны испытывать перед тобой трепет… который вовсе не помешал б им втихаря обтяпывать свои делишки – мздоимствовать, покровительствовать разбойникам, воровать из казны… Ну, что тебе об этом рассказывать, ты ведь не так давно вернулся из Ляояна, сам должен всё хорошо понимать.

– Да понимаю, – махнул рукой Баурджин.

Елюй Чуцай погладил бороду и потянулся к кувшину:

– Ты не сиди, как истукан, князь! Давай-ка выпьем немного.

– Выпьем? – нойон удивлённо вскинул брови. – Вот уж не ожидал даже услышать такого слова от ближайшего советника Великого хана!

– Я сказал – «выпьем», а не «напьёмся», – внезапно расхохотался мудрец. – В этом большая разница. Вино – прекрасно, если сближает.

– И если знать меру, так?

– Нет, не так, князь, – кидань прищурился. – Не надо себя ограничивать в мелочах, нужно понимать лишь одно: вино – для людей, а не люди для вина.

– Ну, – не удержался от улыбки нойон. – Так про любую вещь можно сказать, и почти про любой дело.

– Да, – Елюй Чуцай важно кивнул. – И в этом – мудрость. Пей, пей, Баурджин-нойон, не думаю, чтоб это прекрасное вино смогло сказаться на умственных способностях такого человека, как ты!

Баурджин усмехнулся:

– Ты поставил три кружки, мудрец! Для кого третья?

– Сейчас придёт Шиги-Кутуку, он у Повелителя. Знаешь, мы хотим видеть Каракорум великим и прекрасным городом… – кидань на миг помрачнел. – Пока же это лишь сборище глинобитных хижин. Ничего, дайте срок!

– А этот дворец, в котором мы сейчас сидим, вовсе не так уж плох, – вскользь заметил нойон. – Цзиньцы строили?

– Проект архитектора Ба Иня, – кивнув, пояснил мудрец.

– Постой-ка! Не тот ли это Ба Инь, из Ляояна, приятель поэта Юань Чэ?

– Да, архитектор Ба Инь как раз оттуда. Недавно уехал. Хороший, приятный в общении человек… и неплохой знаток своего дела.

– Но… – Баурджин задумался. – Ба Инь, насколько я знаю, скульптор. Ну да, скульптор – такую улитку мне изваял в Ляояне, я так и корчму назвал – «Бронзовая улитка»…

– Он и скульптор и архитектор, – подтвердив, Елюй Чуцай прислушался. – Ага… Похоже, кто-то идёт. Наверняка – Шиги-Кутуку. А ну-ка…

Он едва успел наполнить кружку, как в комнату без стука вошёл Шиги-Кутуку – то ли татарин, то ли меркит, моложавый, подтянутый, скромный – один из умнейших советников Чингисхана и верховный судья.

Вошёл, улыбнулся:

– Рад видеть тебя, Баурджин-нойон. Сонин юу байна у? Какие новости?

– Новости у вас во дворце, – с ответной улыбкой князь потеребил свою щегольскую бородку. – Как город – будет цвести?

– Обязательно! – Шиги-Кутуку присел к столику и взял в руки кружку с вином. – За это и выпьем. Умм… Прекрасное вино… Однако, не стоит расслабляться, поговорим о деле. Мудрейший Елюй Чуцай, верно, уже успел рассказать тебе о задании, князь? Я лишь кое-что дополню. – Советник хана посмотрел Баурджину прямо в глаза. – Дело очень сложное, очень. Понимаешь, Ицзин-Ай – по сути, ключ от Великого шёлкового пути, точнее, один из ключей. И этот ключ должен быть монгольским! Шёлковый путь – это не только благоденствие, и торговая выгода. Больше того, это возможность обмена учёными идеями, новостями, это нить, связывающая весь наш мир с мирами Последнего Моря. Мы должны владеть этой нитью, и ты, князь, должен сделать для этого всё.

– Ицзин-Ай, кажется, тангутский город, – как бы между прочим напомнил Баурджин. – И как отнесётся к моему появлению князь тангутов Цзунь Сян?

– Цзунь Сян ненадёжен, – негромко произнёс Шиги-Кутуку. – Сегодня он дружит с нами, завтра – с сунцами. В зависимости от того, кто сильней. Сейчас сила у нас, но… это пока лишь военная сила, а государство сильно вовсе не войском. Точнее – не только войском. Хозяйство – ремесло, торговля, людская жизнь – вот что главное! Великий Чингисхан хорошо понимает это… Для того и строиться Каракорум, хотя многие, как ты, верно, знаешь, против. Увы, увы… – советник скорбно покачал головой. – Монголы не знают, что делать с городами – они их грабят, разрушают и жгут, как поступили с Юч-жоу и со многими цзиньскими городами, впрочем – и не только с цзиньскими. Не разрушать, а сохранять их было нужно! Сохранять под нашей рукой. Увы, многие наши военачальники, не говоря уже о простых воинах – сальджиутах, меркитах, монголах – не понимают ценности городов, для них это просто скопление высоких домов, которые нужно разграбить. Даже у старших сыновей Повелителя – Джучи и Чагатая – нет понимания.

– А Угедей? – вскинул глаза Баурджин.

– Угедей? – мудрецы переглянулись.

– Да, Угедей, – усмехнулся князь. – Смею вас заверить – это умнейший и способнейший к пониманию человек, и вовсе не такой уж пьяница, как про него говорят.

– Да, – согласно кивнул Елюй Чуцай. – Повелитель иногда поручает ему самые щекотливые дела. Может быть, порекомендовать Угедея в качестве официального наследника? Тем более, это не противоречит традиции – Угедей ведь третий сын.

– Хочу кое-что тебе посоветовать, Баурджин-нойон, – негромко произнёс Шиги-Кутуку, – На первое время не бери с собой семью, иначе будешь зависим. Одно дело, когда угрожают тебе самому, угрозы же домочадцам – совсем другое.

Князь лишь пожал плечами – ну, это само собой, понятно.

Они проговорили ещё долго, о конкретных делах в Ицзин-Ай и о городах вообще, выпили кувшинчик вина и простились, вполне довольные друг другом. Баурджин уже вскочил в седло, собираясь податься в родные кочевья – отдать распоряжения да проститься с семьёй, когда один из нукеров Чингисхана, осадив рядом коня, почтительно наклонил голову:

– Повелитель желает видеть тебя, Баурджин-нойон.

Ну, вот, наконец-то. А то уже можно было подумать, что верховный хан не снизойдёт нынче до разговора, полностью доверив беседу своим мудрецам. Ан, нет – снизошёл. Не доверял до конца никому – вот как.

Повелитель принял нойона в гэре, покрытом золотистой парчой. Он сидел на кошме – желтолицый, с рыжеватой бородкой, слегка тронутой сединой, одетый в длинный – голубой с белым – халат, подпоясанный жёлтым поясом. В гэре было жарко и соболья шапка верховного хана лежала на кошме рядом.

– О, могущественный из ханов… – поклонясь, начал было Баурджин, но Чингисхан махнул ему рукой. – Садись, чего уж… Выпить не предлагаю – сам знаешь, борюсь, как могу, с этим злом, увы, пока результаты не радуют. Мои советники объяснили тебе суть твоего нового задания?

– Да, повелитель.

– И я вот тоже хочу сказать пару слов… – Чингисхан задумчиво покачал головою. – Город… Я посылаю тебя в город… Ты – наш, кочевник, но вместе с тем знаешь и понимаешь городскую жизнь, что недоступно многим. Именно поэтому я выбрал тебя, Баурджин. Наместник великого хана – по-моему, неплохой титул, а?

– Да, неплохой, – согласился нойон. – Только весьма небезопасный.

Чингисхан усмехнулся:

– Если б не знал тебя почти двадцать лет, подумал бы, что ты трусишь.

– О, великий хан, я…

– Молчи, молчи, я полностью уверен в твоей храбрости… как и в уме. Сделай так, чтоб этот город, Ицзин-Ай, чтоб вся страна тангутов стала преданнейшей и спокойной. Сделай! Иначе мне придётся превратить её в пустыню, – в тигриных глазах хана сверкнула молния.

– Не придётся! – приложив руку к сердцу, тут же ответствовал Баурджин. – Я сделаю для этого всё, можешь мне верить.

– Хочу верить! – благостно кивнул Чингисхан. – Закончим с тангутами и цзинцами, настанет время каракитаев – Баласагун, Кашгар, Турфан… Я не собираюсь разрушать эти города, если у тебя получится с Ицзин-Ай. Ну, а если не получится… – повелитель вздохнул. – Я обрушу на непокорных непобедимые тумены Джэбэ и Мухули. И тогда земля напитается кровью!

И тогда земля напитается кровью, – мысленно повторил Баурджин, направляя коня к высохшему руслу реки. Нагнувшись, присмотрелся… Выпрямился. Позвал проводника:

– Эй, Айджон, тут сухие деревья.

– Да, господин. Их принесла река.

– Так, может, есть смысл захватить их с собой?

Старик улыбнулся:

– Не стоит, мой господин. Перевал уже близко – а там мы найдём топливо для костров. Прошу поторопить всех – скоро стемнеет, а ночевать в пустыне – не такое уж приятное дело.

Князь посмотрел на проводника с невесёлой усмешкой:

– Поторопить? Как ты поторопишь волов? Погонщик и так уже истрепали все плети. Кстати, там, за перевалом, есть дорога?

– Есть, господин, – тут же кивнул Айджон. – Не сказать, что дорога, но широкая тропа, вполне удобная для повозок. Идёт мимо урочища в пустыню.

– А что там, за пустыней?

– Великий шёлковый путь, господин.

– Поня-а-атно…

Определившись по солнцу, Баурджин прикинул стороны света, дабы потом, на привале, изобразить на чертеже всё – составить миникарту, кроки окружающей местности, чтобы потом, в дальнейшем, построить дорогу из Каракорума в Ицзин-Ай. Настоящую хорошую дорогу, вымощенную камнями и кирпичными плитами, широкую – чтоб свободно могла разъехаться пара повозок – с ямскими станциями и конюшнями заводных лошадей. Именно такие дороги и могут связать воедино империю, ибо огромные расстояния – суть преграда для власти. Нужна связь, нужна возможность быстрого подхода войск – иначе как управлять? Никак…

Немного задержавшись, князь посмотрел, как последняя повозка медленно переваливается колёсами по пересохшему руслу. Потом перевёл взгляд вперёд, где у туманной дымке сливающихся с землёю небес угрюмо маячил хребет, чем-то напоминавший Баурджину трёх поставленных рядом матрёшек – одну другой меньше. Ну, да, он ведь так и называется – Гурбун-сой-хан – «Три прекрасных». А за ним – отсюда не видно – урочище Уголдзин-Тологой. Там овраги, перелески, вода… А значит – и люди. Не то, что здесь, в пустыне – противно скрипящий на зубах коричневатый, солончаки, да мелкая серая пыль. Слава Христу, хоть не жарко сейчас, ещё бы – осень.

Они достигли хребта к вечеру, когда синие сумерки уже вползали в пустыню медленно и неотвратимо. Солнце ещё не село, но уже висело низко-низко, касаясь оранжевым краем песков.

Проскакав вперёд, князь обернулся и ободряюще крикнул:

– Вперёд! Там, за перевалом, урочище. Там мы найдём огонь, воду и пищу. Не вяленое на солнце мясо и солёный сыр, а дичь! Подстрелим косуль, куропаток, зайцев, устроим себе пир и лишь через день, отдохнув, двинемся дальше!

– Слава наместнику! – услыхав про отдых, радостно завопили все караванщики, от вечно хмурого начальника охраны Керачу-джэвэ до самого последнего мальчишки-погонщика.

– Слава великому князю!

Баурджин с усмешкою приосанился – эко, как величают – «великий князь», не хухры-мухры!

Вот и перевал, и резкий – прямо в лицо – ветер, такой сильный порыв, что едва не свалил коней! И камни. Огромные чёрные камни в окружении красно-фиолетовых скал. В скалах гудел ветер, и багровое закатное солнце сверкало меж ними, словно бы зажатое в чьих-то огромных ладонях.

Взобравшись на перевал, Баурджин оглянулся назад и поспешно пустил корня вниз – настолько невыносим стал поднявшийся ветер. Как бы не было ночью песчаной бури… Впрочем, если и будет – то позади, либо – далеко впереди, за урочищем.

Внизу, в долине, быстро темнело и чёрная тень хребта, протянувшаяся почти до самых оврагов, быстро поглощалась тьмой наступающей ночи.

– Теперь успеем? – пустив коня приёмистой рысью, нойон нагнал проводника.

– Успеем, господин, – довольный, обернулся тот…

И вдруг застыл… Дёрнулся. И медленно повалился с коня.

Стрела! В спине старого проводника Айджона торчала длинная чёрная стрела.

Впрочем, Баурджин её не разглядывал – не до того было. Быстро – оп! – пригнулся к гриве, бросая коня вскачь, к чёрным камня. Лишь чувствовал, как просвистели над головой стрелы. Укрывшись за камнями, позвал:

– Керачу!

– Сам вижу, – пустив коня в галоп, начальник стражи вмиг оказался рядом с нойоном. – Моя вина…

– Будешь наказан, – жёстко отозвался Баурджин. – Кто эти злыдни? Пришлые разбойники или какое-нибудь местное племя?

– Не знаю, князь. Старик-проводник утверждал, что здесь вполне безопасно.

Нойон скривился:

– Ага, безопасно… Как бы не так! Ты должен был выслать людей вперёд.

– Я и послал…

– И где ж твои люди? Так…

Баурджин быстро оценивал обстановку. Стрелы пускали откуда-то из перелеска… а он велик, этот перелесок, есть где укрыться. Спрятаться, устроить засаду… Да и темновато – не очень-то по лесам погоняешься, чёрт знает, за кем. Значит, остаётся что? Правильно – выманить врага на оперативный простор, спровоцировав его на активные действия. Чтоб не только стрелы пускал, но и сам, супостат, показался. А тут его и…

– Вели всем воинам укрыться за скалами, – решительно приказал князь. – Так, чтоб до поры до времени их не было видно со стороны леса. Оставь только нескольких, самых смелых – с десяток – пусть сопровождают повозки. Пусть они сначала немного спустятся вниз, потом остановятся, развернуться… Не надо спешить.

– Понял тебя, князь, – с готовностью кивнув, Керачу-джэвэ поворотил коня и помчался обратно к скалам. Вслед ему просвистели стрелы.

Баурджин всмотрелся вперёд – несчастный старик пронзённый неведомо чьей, стрелою, лежал в пожухлой траве, а пегая лошадь его бегала вокруг и беспокойно ржала. Там, в урочище – темно, а здесь, на перевале… перевал освещён солнцем. Что и говорить – удачное местечко для засады, впрочем, не столько местечко, сколько – время. Жаль старика. Он так торопился успеть преодолеть перевал до наступления ночи. Успел…

Князь оглянулся, увидев, как, освещённые широкой дорожкой оранжевого солнца, неспешно катят вниз, с перевала, повозки. Вот к ним подлетел всадник… Повозки остановились… принялись медленно разворачиваться. Слышно было, как ругаются погонщики…

Прекрасный момент для нападения. На месте разбойников Баурджин больше бы и не ждал – чего ждать-то? Убедились, что воинов почти нет, так теперь и налететь с лихим посвистом!

Ага!

Нойон прислушался и улыбнулся: ну, вот он, посвисит!

– Хумма-а-а! Хумма-а-а-а!

Со свистом, с верещаньем и кличем, вылетели из лесу чёрные всадники верхом на вороных конях, пуская на ходу стрелы.

– Хум-ма-а! Хумм-а-а!

Вращая над головами саблями, бросились к беззащитным возам… Вот всего сотня шагов осталась… полсотни… двадцать…

Пора!

– Хэ-гей! Хур-ра! Хур-ра!

Выхватив из ножен тяжёлую саблю, Баурджин бросил коня во всю прыть, чувствуя, как со всех сторон несутся из засады воины Керачу-джэвэ.

– Хур-ра! Хур-ра!

Услыхав клич, разбойники принялись озираться, видать, поняли, что их заманили в ловушку, выставив для приманки возы. Поняли – да поздно!

Столкнувшись с лиходеями одним из первых, Баурджин скрестил саблю сразу с двумя. Послышался звон, скрежет, дикие вопли…

Оп! Удар! Звон! Искры… И перекошенное злобой лицо. И пахнет от вражин какой-то падалью. Ну и запах… Удар!

Один из соперников – тот, что слева – оказался совсем никудышным бойцом, и, быстро потеряв выбитую ловким ударом нойона саблю, поспешно пустился в бегство. Трус! Зато другой… другой стоял насмерть! Рычал, как дикий зверь, бился, словно этот бой был его в жизни последним!

Удар! Удар! Удар!

И искры… и скрежет… и злоба в глазах, и перекошенные уста, изрыгающие проклятия. Чего ж ты так злишься-то, парень? Ведь не на вас напали!

Удар! Удар! Удар!

Отбив… Отбив… Отводка…

А не пора ли и самому перейти в атаку?! Да, пожалуй, пора!

Удар! Не простой, с оттяжкой, и не в панцирь – крепкий полированный панцирь из толстой шкуры быка, такой не пробьёшь даже саблей… Нет, не в панцирь… А во вражий клинок! Бамм!!! И – по инерции – влево… И – резко – вниз… Прямо в руку! Пусть пока левая – зато какой удар! До кости! Потекла, потекла кровушка… теперь главное, не давать вражине покоя.

Удар! Срежет! И злобная ругань. А вот тебе ещё! На! На! На!

Вражина слабел прямо на глазах, а Баурджин не замыкался только на нём одном, вовсе нет, следил и за всем ходом схватки время от времени бросая вокруг быстрые цепкие взгляды. Похоже, победа была за своими. Да не похоже, а так и есть!

– Хур-ра! Хур-ра!

Баммп!

Ох ты! Вражина из последних сил нанёс удар – как он думал, смертельный. Однако, вовремя среагировав на выпад, Баурджин отклонился в седле и, пустив саблю вдоль вражеского клинка, поразил разбойника в шею!

Лиходей захрипел, выпустив из руки оружие, и тяжело привалился к гриве. И чёрная кровь потекла по шее коня широкой пульсирующей лентой… Готов. А что же с остальными?

А остальные разбойники, преследуемые превосходящими силами караванщиков, со всех ног улепётывали к лесу. Впрочем, нет, исправляя допущенную ошибку, Керачу-джэвэ сделал всё, чтобы их туда не пустить – выслал два десятка воинов, и те перерезали лиходеям путь. Да и не так их было много, лиходеев, всего-то оставалось, наверное, меньше десяти человек, остальные либо сдались в плен, либо уже покинули сей бренный мир.

Не убирая сабли в ножны. Баурджин пустил коня вскачь, быстро нагоняя воинов.

– Хур-ра! Хур-ра! – кричали те на скаку, и сердце нойона радовалось, слыша победный клич.

А гнусные лиходеи, в страхе оглядываясь, неслись к урочищу, нещадно погоняя коней. Успеют? Вряд ли…

Хотя нет… Вот один, самый шустрый, вырвался-таки… Уйдёт! Ах, уйдёт! Рванув из за спины лук, Баурджин наложил стрелу, прицелился, насколько это вообще возможно было сделать в быстро наступавшей тьме.

С воем дёрнулась тетива… Мимо! Чёрт побери! Однако… Однако и вражины впереди не было! Он свернул, свернул, заворотил на скаку коня… Почему? Зачем? Ведь путь в урочище был свободен! Хотя, конечно, если б лиходей не повернул столь резко, так непременно получил бы между лопаток стрелу. Впрочем, он и так, кажется, её не избёг. Нет, на этот раз выстрелил не нойон, а Керачу-джэвэ. Удачно.

Баурджин с усмешкой убрал в ножны саблю.

– Господин! – подскочив, доложил один из молодых воинов. – Там, в лесу, разбойничье логово. Мы взяли пленных.

– Пленных? – вскинул голову князь. – А ну, давай их сюда, взглянем.

Пленников оказалось четверо – все довольно молодые люди, одетые разве что не в рубища – такое впечатление, что разбойничья жизнь не была для них вольготной и не приносила особых доходов.

Не говоря ни слова, Баурджин окинул лиходеев презрительным взглядом и, повернувшись к своим, подозвал начальника караванной стражи:

– Вижу, вы уже успели разложить костры.

– Готовимся к ночлегу, господин наместник. Я уже распорядился выставить усиленные посты.

Князь спрятал усмешку – раньше нужно было шевелиться, глядишь, не потёрли бы проводника.

– А что с этими? – Керачу-джэвэ кивнул на пленных, освещаемых горящими факелами стражи и жёлтой тощей луной.

– С этими? – Баурджин ненадолго задумался. – А нет ли в лесу, поблизости, какого-нибудь развесистого дерева, дуба или граба?

– Есть! – улыбнулся начальник стражи. – Даже несколько, как раз на той полянке, что мы выбрали для ночлега.

– Ну, раз есть, – нойон мрачно качнул головой. – Так повесьте на них четыре петли.

– Господин, вы хотите…

– Делайте пока, что вам говорят, – холодно оборвал князь. – И приведите туда пленных.

– Слушаюсь!

Начальник стражи поспешно ретировался, и громкий голос его загремел на поляне. Баурджин спешился и, передав коня подбежавшим слугам, неспешно побрёл по краю горного кряжа, за которым – вот, почти сразу же – начинался лес. Тонкая полоска луны уныло повисла в небе, окружённая маленькими цветочками звёзд. Рядом, в лесу, гулко куковала кукушка, а где-то далеко за перевалом слышался волчий вой. Ветер стих с наступлением ночи, и Баурджин, неспешно шагая к поляне, наслаждался внезапно наступившим спокойствием. В лесу пахло сосновой смолой, хвоею и можжевельником, а ещё – почему-то – сеном. Да, верно, им выложили днище повозок…

– Пища готова, мой господин! – завидев нойона, подскочил один из слуг – юркий расторопный малый из какого-то захудалого кераитского рода. Оставить его при себе? Парень, кажется, довольно смышлён. Ладно, посмотрим.

Баурджин уселся у костра на тут же подставленный походный стул и недовольно поморщился:

– Что там ещё за вопли?

– Пленные кричат, господин наместник, – почтительно доложил какой-то молодой воин. – Видать, не очень-то хотят, чтоб их повесили.

Нойон усмехнулся – ну ещё бы, хотели. Встав, махнул рукой слугам, чтоб не шибко суетились, и направился к дубу, освещённому дрожащим пламенем факелов.

– Господин, господин! – увидав его, запричитали разбойники. – Пощади нас, пощади!

Молодые парни, совсем ещё дети… Нет, вот один – пожилой, точнее, средних лет. Кряжистый, сильный, матёрый с кудлатой, словно пакля, бородой. Ишь как глазищами зыркает – такой не запросит пощады, скорей, примет смерть.

Баурджин замедлил шаг, усмехнулся.

– А, лиходеи! Что верещите? – эти слова он произнёс по-тангутски, благо выучил сей язык ещё лет шесть назад, когда появился в Ляояне под видом беженца из Си-Ся. Си-Ся – или Си-Ся-го – «Западное государство Ся» – так именовалось царство тангутов, когда-то могущественное, а ныне существующее лишь волею Чингисхана.

– Молим о прощении, великий хан!

– Простить что ли вас за вашу наглость? – прищурился князь. – Ну, тогда расскажите что-нибудь о своей шайке, позабавьте меня.

– Молчать, молчать, щенки, – буркнул матёрый. – Помните о ваших матерях.

– Повесьте его, – быстро приказал нойон, и люди Керачу-джэвэ тут же вздёрнули лиходея на крепком суку, где уже, дожидаючись, болтались четыре петли, одна из которых – крайняя – уже оказалась занятой. Баурджин неоднократно сталкивался с разного рода разбойным людом и хорошо изучил его типажи – с таким вот, как это кряжистый, церемониться никак не следовало и уж тем более играть в какое-то там благородство. А вот с этими, с разбойным, трясущимся от страха, молодняком – можно и поиграть. Именно, что поиграть.

– Красиво висит! – Баурджин заценил болтавшегося на верёвке висельника опытным взглядом эстета, а затем задумчиво посмотрел на пленных. – Но – слишком уж одиноко.

– Вот этого, – он показал пальцем на одного из парней, толстенького и пухлощёкого, – нужно будет повесить ближе к стволу, а этих двоих недомерков – посередине. Получится очень красиво и вполне в русле традиции: сила и слабость, мускулистость и худоба, чёрное и белое, Инь и Ян.

Баурджин замолчал, устремив взгляд в небо, словно бы желал спросить что-то у звёзд.

– Так, значит, вешать и этих? – озабоченно переспросил далёкий от эстетства Керачу-джэвэ.

– Этих? – князь взглянул на молодых лиходеев так, словно бы увидел их в первый раз. – А, разбойнички. Совсем про вас забыл. Вы, кажется, обещали что-то рассказать? Нет-нет, только не все разом, по очереди. Начнём… ну, хотя б, с тебя! – палец нойона указал на одного из «недомерков», на вид лет пятнадцати, вряд ли больше – смуглого, худого с густой всклокоченной шевелюрой непонятно какого цвета. – Ты кто?

– Меня зовут Кижи-Чинай, господин… И я даже знаю, что такое Инь и Ян!

– Ох ты. Христородица! – язвительно сплюнул князь. – Ну, надо же, какие образованные лиходеи пошли… Эй, Керачу-джэвэ! Вели-ка принести мне стул, вина и немного какой-нибудь дичи. Ну, давай, начинай, парень!

– Осмелюсь сказать, господин, – юный разбойник поклонился, насколько позволяли стягивающие руки и ноги путы. – Я буду говорить за всех нас троих.

– Да что ты? Это уж как я решу!

– Потому что, господин, они ведь деревенские и не могут двух слов связать.

– Зато лиходейничать могут! – Баурджин, наконец, уселся на принесённый стул и, хлебнув из кубка вина, блаженно зажмурился. – Ну, прямо в сказку попал! Ты, продолжай, продолжай парень. Только вот что – пока я ничего путного от тебя не услышал. Все какие-то прелюдии, да слова за других. За себя говори, понял?!

– Да… – разбойник облизал потрескавшиеся от ветра губы. – Я – Кижи-Чинай, господин, и всегда жил в городе, но вот, вынужден был уйти, и связался с этими, – он кивнул на остальных. – Мы долго странствовали, а потом… потом оказались в шайке.

– Невинные овечки! – Баурджин с аппетитом впился в жареную на вертеле куропатку. – Уммм! Ну, говори, говори.

– Нас заставили, клянусь Буддой, заставили.

– Что? – князь чуть не подавился. – Да ты у нас буддист, оказывается? Надо же! А как же с непротивлением злу насилием? Джавахарлал Неру что говорил, а?

– Н-не знаю, господин, – малолетний разбойник смотрел на нойона с откровенным страхом. Даже задрожал.

– Но-но, – прикрикнул на него князь. – Ты мне ещё тут описайся или в штаны наложи! Наберут же в разбойники молокососов. И давно вы в шайке? Ну, давай, давай, родной, пой песни, словно немецкий шпик в СМЕРШе, что я тебя тут расспрашиваю?

– А… а песен я мало знаю, господин…

– О, господи… Да будешь ты, наконец, рассказывать?!

Если верить парням, так они и в самом деле попали в шайку случайно, что, конечно, ничуть не умаляло их вины. Причём, случайность эта касалось лишь двух – деревенских, а что же касаемо самого рассказчика, Кижи-Чиная, то этот паренёк, судя по всему, был тот ещё фрукт – то ли базарный плут, то ли карманник, то ли ещё какой городской мошенник, едва не попавшийся в руки правосудию – почему и бежал. О шайке он, правда, рассказывал довольно толково и в подробностях – только вот информация эта оказалась пустой и ненужной, ну, кому сейчас интересовал и погибший главарь и все планы его разгромленной шайки? Зачем Баурджин это всё слушал? Не только от нечего делать, отнюдь. Имелись у него на этот счёт свои – пока ещё довольно смутные – планы.

– Теперь вот что, – доев куропатку, нойон бросил кости наземь, поймав голодные взгляды пленников. – Об урочище мне расскажи, как его… забыл…

– Уголцзин-Тологой, – тихо отозвался Кижи-Чинай и посмотрел на князя с ещё большим страхом. – Очень нехорошее, злое место. Заколдованное! Кто туда попадёт – погибнет!

– Хо! – подставляя слуге опустевший бокал, покачал головой Баурджин. – И много уже погибло?

– Много… – юный разбойник вздохнул. – Даже те из наших, кто случайно забредал в большой овраг, так больше и не возвращались.

– Угу, – князь хохотнул и сделал длинный тягучий глоток. – А что же они туда побрели, в урочище, коли оно заколдованное? Только не говори, что научного интереса ради.

– Интерес у них был… – округлив глаза, еле слышно прошептал юноша. – Там, на дне оврага, говорят, спрятано большое богатство.

– Прямо так на дне и лежит?

– Нет, господин, не на дне – в старом дацане!

– Ха! – Баурджин встрепенулся. – Вот утром и покажешь нам этот дацан.

– Не могу, господин! – Кижи-Чинай задрожал. – Не могу!

– Почему это ты не можешь?

– Потому что этот дацан… Он – то есть, то его нет.

– Что?! – Баурджин выронил из рук бокал с недопитым вином. – Что ты сказал, парень?!

Кижи-Чинай пытался что-то объяснить, сам не понимая – что. Нойон не слушал… Мысли, воспоминания нахлынули вдруг на Баурджина с такой неожиданной силой, какой он давно уже не ощущал.

Мерцающий дацан в урочище Оргон-Чуулсу… Он находился вне времени – к такому выводу пришёл нойон – и лишь иногда выпадал в ту или иную эпоху – и тогда возможен был переход. Ещё лет пятнадцать назад, спасаясь от натиска врагов, Баурджину-Дубову удалось оказаться в 1939 году, в то самое лето, когда он – второй номер пулемётного расчёта 149-го стрелкового полка – лихо дрался с самураями на Халкин-Голе. Он тогда искал Джэгэль-Эхэ, будущую свою супругу. Нашёл, и заодно спас от смерти себя самого – молодого. Вынес, доставил в госпиталь… И вместе с Джэгэль-Эхэ поспешил обратно в урочище. А в следующий раз прихоть судьбы вкупе с собственной волей забросили князя в расположение особого отдела кавполка – нужно было выручить своих, того же Гамильдэ-Ичена тогда совсем ещё юного. Еле ушли тогда, ну, да ничего, Господь миловал. И вот, с той поры минуло уже лет пятнадцать по здешнему счёту – и больше никаких временных сдвигов! Нет, с урочищем Оргон-Чуулсу ничего не случилось, оно по-прежнему находилось на своём месте, недалеко от реки Халкин-Гол, почти совсем рядом с Баурджиновым кочевьем. Только вот… Только вот старый дацан там больше не появлялся, и вообще ничего не происходило. Закрылась дверца! – как с некоторым оттенком грусти пояснил сам себе Дубов. Ну и чёрт с ней! В конце концов, там, в СССР, любимая жена его, Татьяна, умерла в конце шестидесятых, дети выросли и разъехались – и что прикажете делать? Доживать век пожилым бобылём хоть бы и в звании генерала? Нет, уж коли судьба подарила Дубову такой шанс – прожить жизнь снова, только в другом времени и месте – нужно было этот шанс использовать! Да так, чтоб, как написано в знаменитом романе – не было мучительно стыдно…

И Баурджину не было стыдно за свою жизнь. По крайней мере – пока.

– Вот что, парень, – подумав, решительно заявил князь. – Завтра с восходом проведёшь меня в урочище.

– Нет!!! – воскликнул юный разбойник, от ужаса округлив глаза. – Лучше повесьте меня во-он на том суку!

Баурджин усмехнулся:

– А что ты так боишься?

– Там живут злые демоны! – дрожа, испуганно промолвил Кижи-Чинай.

– Надо же – демоны! Ты сам-то их видел?

– Сам – нет, но об этом все знают.

– Все – это кто?

– Ну-у… – парень замялся. – Многие из нашей шайки… Атаман – так вообще там чуть не погиб! И ещё двое наших… Они как-то решили, что атаман прячет там сокровища, решили посмотреть, и… Никто их больше не видел!

– Так, значит, отыскали-таки сокровища да деру! – решительно заявил нойон. – В общем, завтра пойдём. И твоего согласия я не спрашиваю – поверь, оно мне ненужно.

– Но я… – Кижи-Чинай всё же пытался протестовать, но Баурджин умело пресёк все попытки:

– Ты знаешь, сколько времени можно сдирать с живого человека кожу? И как это больно?

Кижи-Чинай ничего не ответил, лишь поник головой. Понял, наконец, что спорить с этим важным господином – себе дороже. Уж лучше урочище – чем мучительная гибель.

– Ну вот. Рад, что мы договорились! – князь с улыбкой потрепал юношу по плечу. – В конец концов, получается, что ты у нас вроде как, гость. А в гостях – воля не своя!

Утро выдалось холодным, промозглым, с серым придавленным к земле небом и еле видим солнцем, медленно поднимавшимся в облаках рассыпавшимся яичным желтком. Над урочищем клубился густой туман, настолько густой, что, если вытянуть руку, не видно было и пальцев.

– Может, не пойдём? – с надеждой обернулся Кижи-Чинай. – Что мы там сейчас увидим?

– Пойдём, – хохотнул князь. – Что-нибудь да увидим, а если и не разглядим – так пощупаем!

Пленник понурил голову – не очень-то ему хотелось сейчас щупать демонов. Да и не только ему – воины Керачу-джэвэ, судя по их виду, тоже не горели особым желанием спускаться в овраг, клубящийся жёлто-серым туманом.

– Вот… – кивая на густой кустарник, остановился Кижи-Чинай. – Тут оно и начинается, урочище Уголцзин-Тологой.

– Ну, идём!

Нойон решительно шагнул в кусты первым, развёл ветки руками… Внизу, в овраге, истошно завыл волк!

– Ой!

Пленник и стражники резко отпрянули, словно и в самом деле услыхали рёв демона! Хорошо ещё, не побежали назад. Попробовали бы побежать!

– Спускаемся! – обернувшись, махнул рукой Баурджин.

И пошёл у устью оврага по узкой еле заметной тропке. Ага… Тропинка всё-таки была, пусть уже и заросшая, давно нехоженная. Но была, была всё-таки. А значит, в урочище кто-то наведывался! Интересно, кто? Демоны?

Баурджину-то было легко – воспитанный в духе исторического материализма и диалектики, он, естественно, ни в каких демонов не верил вообще, и вот в этих – что якобы жили в урочище – в частности. Брехня! Бабушкины сказки или, как выразился бы Владимир Ильич Ленин – «поповская антинаучная чушь»!

Туман становился всё гуще, и в его плотном кисельном мареве слышались какие-то непонятные звуки. Вот что-то стукнуло. Вот – зазвенело. А вот кто-то гулко захохотал, казалось, прямо над самым ухом!

Несчастный Кижи-Чинай аж присел от страха.

– Может, не пойдём дальше? – нагнав князя, негромко произнёс Керачу-джэвэ. Видать, этот старый вояка уже пожалел, что вызвался лично сопровождать князя. – Что тут смотреть-то? Туман один, как бы не заплутать.

– А ты не каркай. Керачу-гуай, – с усмешкой обернулся нойон. – Не заплутаем. И вообще – не думаю, чтоб здесь кто-то был. Вот – «что-то» – это другое дело!

– Но ведь… Кто-то смеялся! Вот опять!!!

– Выпь, – прислушавшись, Баурджин засмеялся. – Кому тут ещё быть-то? Видать, там, дальше – болотце.

Кижи-Чинай вдруг резко рванулся в сторону, и исчез бы в тумане, если б не железная рука начальника стражи, ухватившая пленника за связывающую руки верёвку:

– Куда?!

– А что ты его держишь, Керачу-гуай? – пожал плечами князь. – Пусть бежит…

Прямо в лапы демонам! Они его там ждут не дождутся. Беги, беги, Кижи-Чинай, что ж ты встал?

Разбойник неожиданно бухнулся на колени и разрыдался:

– Господи-и-ин, господи-и-и-н, – заканючил он. – Пожалуйста, не гоните меня! Не отдавайте демонам!

– Куда ж ты тогда бежал, дурень? А ну, вставай, хватит реветь!

Наклонившись, Баурджин отвесил пленнику пару звонких пощёчин:

– Ну, успокоился?

– Угу…

– Тогда идём. Как учит товарищ Сталин – нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики!

Князь прошёл вперёд, немного подумал и, обернувшись, добавил:

– Правда, не уверен, может, это и Иосиф Виссарионович сказал, может, другой кто. Но установка верная! Так что, вперёд, товарищи, с песней!

– Я… я песни не умею петь… – жалобно проскрипел Кижи-Чинай.

– А никто тебя и не просит. Пошутил я, давай, шагай! Тоже мне, Робертино Лоретти.

Туман постепенно редел, и порывы поднявшегося ветра уносили его клочьями, заодно с низкими облаками. Вот уже и показался кусочек голубого неба, вот ещё один, вот блеснуло солнышко…

– Ну? Где ж твой дацан? – внимательно осматриваясь вокруг, спросил Баурджин. – Не видать что-то никакого дацана. Слушай, а ты не наврал часом?

– Нет! Нет! Клянусь Буддой, нет! – запричитал пленник. – Был дацан, был… Я сам его видел, правда, сверху, в солнечный день.

По всему чувствовалось, что парень не врёт – слишком уж испуганный и жалкий был у него вид, совсем не вяжущийся с враньём, да и зачем ему было врать-то? Убежать? Ну, рванулся было вначале, сдуру, зато потом никаких попыток не делал.

Они прошли весь овраг вдоль и поперёк – и ничего интересного не обнаружили. Ладно дацан, чёрт с ним, но… Но Баурджин всё же надеялся… не то, чтобы на что-то конкретное, но… Скажем, отыскать вот здесь, на тропинке или где-нибудь рядом, хотя бы близ неширокого ручья, ммм… гильзу! Обычную гильзу от винтовочного патрона. Ну, или пистолетную.

А ничего подобного не было. Ни гильз, ни осколков, лишь ветер выл в камышах у видневшегося невдалеке болотца. Вот снова кто-то захохотал… Выпь! Теперь уж ясно было – выпь.

– У, зараза! – наклонившись, один из стражников швырнул в болотину камень. Выпь умолкла.

Разочарованный Баурджин уже собирался отдать приказ повернуть обратно, как вдруг…

– Дацан! – громко закричал Кижи-Чинай. – Вон там, слева!

Нойон повернул голову… Действительно, за ручьём, в ивовых зарослях что-то такое маячило, что-то каменное, большое… И как раньше-то его никто не заметил?

Князь рванулся вперёд, перепрыгнув неширокий ручей, взбежал по склону оврага…

Камни… Никакой не дацан! Просто груда камней, обычных серых валунов, поросших фиолетовым мхом.

– Ну? – так и не решившись перебраться за ручей, закричали воины. – Что там, господин?

Храбрецы, мать их…

– А ничего, – сплюнув, отмахнулся нойон. – Сами взгляните – одни каменюки… Дацан! Дацан! – ох, как хотелось Баурджину отвесить хорошую затрещину пленнику! Еле сдержался.

А любопытные стражи уже перепрыгнули ручей. Вот ещё – ждать их! Баурджин махнул рукой:

– Эй! Нечего там шерудить. Уходим.

– Господин! – один из любопытных в три прыжка догнал князя, протягивая на ладони… средних размеров жемчужину!

– Я нашёл это там в камнях…

– В камнях? – Баурджин удивлённо остановился. – А ну-ка, посмотрим.

Воины перевернули все камни, и, кроме жемчужины, отыскали ещё и пояс с красивыми серебряными бляшками, и саадак из красной кожи, правда, без лука и стрел, какую-то помятую медную чашу и нефритовую статуэтку Будды.

– Всё! – браво доложил Керачу-джэвэ. – Больше ничего нет.

Баурджин пристально посмотрел на пленника:

– Ну? Ничего здесь не узнаешь?

– Узнаю… – нехотя отозвался тот. – Эту статуэтку я видел как-то у нашего главаря, Каим-шери. И саадак, кажется, тоже…

– А что Каим-шери рассказывал про урочище?

– О, много чего рассказывал! И про демонов, и про огненных драконов, вообще – всякие ужасы.

– Понятно.

Ну конечно же – все небылицы и ужасы распространял главарь банды, устроив в овраге схрон. Что б боялись не только спускаться в овраг, но даже к нему и подходить! Неплохо придумано, правда, не оригинально.

– Всё, закончили, – скомандовал Баурджин. – Уходим.

Небольшой отряд быстро поднялся к устью оврага. Нойон остановился, пропустив всех вперёд, бросил взгляд на урочище… Красиво! Что и говорить, красиво. Огромный овраг, с поросшими густыми кустами склонами, каменистые берега ручья, болотце с пушистыми камышами, утки. Настрелять, что ли, к обеду? Послать воинов – всё равно отдыхать здесь до завтрашнего утра.

Чу!

Показалось вдруг – там, внизу, за камнями, что-то блеснуло! Словно бы огромный кусок золота… Баурджин прищурил глаза. Нет! Это солнце отражалось в ручье.

– Кое-что нашёл, господин! – начальник стражи почтительно протянул князю… длинный светлый волос. – Видать, здесь проходили лошади.

Баурджин машинально подёргал находку и насторожился:

– А волос-то вовсе не лошадиный, человеческий!

Женский… Сердце вещало – женский. Светлый, блестящий… золотой.

Нойон снова обернулся. И снова показалось, будто что-то блеснуло… нет, не ручей… Что это – золотой гэр? И не его ли хозяйка – златовласая красавица Кералан-дара оставила этот волос? Кералан-Дара… Юрта из золотой парчи… Как давно это было! Лет двадцать назад, на севере, в далёких найманских горах… А было ли?

В ручье плавилось солнце. Баурджин ещё постоял немного, полюбовался пейзажем и, вздохнув, неспешно побрёл к своим. В большом котле над костром уже булькало аппетитное варево.

А ночью пленники убежали! Все трое… Правда, стражник вовремя поднял тревогу, и Керачу-джэвэ стрелой взметнулся в седло.

– Я притащу их за волосы, можешь не сомневаться, князь!

Баурджин задумчиво усмехнулся:

– Ты хочешь их поймать? Зачем?

Начальник стражи чуть из седла не выпал.

– Так что, не ловить?

– Нет, – нойон покачал головой. – Не надо. Пусть себе бегут – зачем нам лишня обуза? К тому же… Этот мальчик, Кижи-Чинай, думаю, вскоре объявится в Изцин-Ай. Пусть.

Глава 3. ДОРОГУ УКРАЛИ. Осень 1216 г. Ицзин-Ай

Дорогу украли! Вот, гады, до чего докатилися – вот она должна быть, дорога, и по всем документам значится, что есть, а на самом-то деле – накось, выкуси! И ладно бы дорожное покрытие вместе с песком да щебнем унесли тайно ночью лихие людишки – нет, е, дорогу-то, даже и строить не начинали! Ни котлован не выкопали, ни щебень с песком не завезли – он, песок-то, ещё не каждый на дорогу пойдёт, хоть и кажется, что песка вокруг много – пустыня-то совсем рядом. В общем, не было ничего – одни кусты, пожухлая травка, да обломки разбитого тележного колеса, угодившего в одну из многочисленных ям. Да! Ещё колея была – ух, и грязища! – пользовались этим путём, и дорога-то нужна, нужна была, голубушка, ох как нужна!

По требованию Баурджина один из стражников остановил проезжавшего мимо возчика.

– Да, господин? Чем могу помочь? – увидав столь важного вельможу в алом шёлковом халате, расшитом золотыми драконами и собольей накидке, возчик бросил свою телегу и живенько подбежал ближе, пав ниц возле копыт Баурджинова коня.

– Ну-ну, хватит валяться, – добродушно ухмыльнулся князь. – Поднимайся да отвечай – кто таков будешь?

– Я? – возчик – юркий, небольшого ростика, мужичок с обычным крестьянским лицом, морщинистым и грубым – очумело замотал головой. – Видит Бог, господин, я ничего такого не делал!

– Бог? Ты веруешь в Будду?

– Да, господин. Это ведь не запрещено.

– Так кто ты?

– Моё имя Чэнь Синь, господин, я возчик…

– Вижу, что возчик!

– Вожу вот, глину в город – по мастерским.

– Вот как? – усмехнулся нойон. – Глину, значит. А где берёшь?

– Да в нескольких ли к северу.

В нескольких ли… Насколько помнил князь, «ли» – это чуть больше полкилометра, значит, глину этот Чэнь Синь возил километра за два-три, а то и больше.

– А что, Чэнь Синь, нелегко, небось, тебе приходится? Экая грязища кругом, дороги-то нет!

– Да уж, – улыбаясь, закланялся возчик. – Кабы была дорога, так куда как лучше б сталось. И не только мне, купцам тоже – тот ведь прямой путь на тракт к Турфану и дальше.

– Значит, нужна дорога-то?

– Ох как нужна, господин!

Отпустив возчика, Баурджин сплюнул и раздражённо хлестнул плетью по крупу коня. Нет, не здесь нужно искать концы пропавшей дороги – в городе! Именно там, в тиши учреждений и ведомств, битком набитыми учёнейшими чиновниками-шэньши. Ведь ясно – это кто-то из них украл дорогу, точнее сказать – присвоил выделенные на неё средства и материалы. Присвоил нагло, не очень-то и чинясь – а по всем бумагам дорога значилась! Ну, молодцы… Это ж надо – целую дорогу украсть! Салтыков-Щедрин отдыхает.

– Ничего, – сворачивая к городу, шептал про себя Баурджин. – Доберусь я до вас, господа чиновные ворюги, ох, доберусь! Давно пора во всех ведомствах провести хар-рошую чистку, да всех воров – к ногтю, к ногтю, к ногтю! На лесоповал! Нет, на лесоповал не выйдет – леса-то поблизости нет… Значит – на песчаный карьер! Или в самую глубокую и вонючую яму, где всем казнокрадам и место.

Распалённый, князь въехал в северные ворота, не обращая никакого внимания на вытянувшую при виде «господина наместника» стражу, на кланявшихся людей, ну чудесную красоту города, вытянутого, в подражанье сунцам, с востока на запад и поделённого главными улицами на четыре основных квартала. Баурджин помнил, как назывались такие кварталы в Ляояне – Красной птицы, Белого тигра, Черепахи и тому подобное. Наверное, и здесь они точно так называются. Вообще же, Ицзин-Ай был городом густонаселённым, богатым и хорошо укреплённым. Высокие крепостные стены протяжённостью около десяти ли, окружали весь город, кроме того, в северной его части имелась крепость, выстроенная на особой террасе и тоже, естественно, окружённая стенами. В крепости и располагался дворец наместника и основные ведомства, а, кроме того, и центральная пагода – большинство жителей Ицзин-Ай были буддистами. Кроме пагод – по-китайски изящных, лёгких, с загнутыми золотистыми крышами, в западной городе ещё имелось два буддистских монастыря, в одном из которых, если верить преданию, лет шестьсот тому назад выступал с проповедями знаменитый монах и путешественник Сюань Цзан. В каком именно их храмов он выступал, в те давние времена точно зафиксировано не было, а потому оба настоятеля наперебой утверждали – что именно у них.

В принципе, вопросы религии наместника пока интересовали мало – не до того было. Тут бы с городским хозяйством разобраться, где вор на воре сидит, и сам чёрт ногу сломит. Проехав в центральные ворота крепости, погруженный в свои мысли нойон рассеянно кивнул часовым и, спешившись, поднялся во дворец по высокому резному крыльцу с лаковыми перилами и балюстрадой из точёного дерева. Дворец был сложен надёжно, и внешние его ворота – дубовые, обитые сталью – могли бы запросто выдержать удар любого тарана. Подобные же двери имелись и в дворцовых покоях, и лишь только некоторые были устроены на китайский манер – раздвижные, обтянутые промасленной толстой бумагой с красивыми иероглифическими надписями – пожеланиями удачи и счастья. Баурджин когда-то и сам баловался каллиграфией, а потому давно уже оценил и красоту рисунка, и изящество стиля.

Сбросив на руки слуг соболью накидку, Баурджин случайно задел рукой серебряный колокольчик. И сей же миг, радостно гомоня, в покои вбежал и девушки! Штук десять, а то и больше, и – одна другой краше! Все в одинаковых шальварах из тонкого зелёного шёлка, в алых атласных жилеточках, оставляющих обнажёнными пупки. Китаянки… нет, есть и тангутки – лучистоглазые, улыбчивые. Впрочем, они все здесь улыбчивые, только вот явно не к месту явились.

Подавив усмешку, Баурджин бросил строгий взгляд на управителя дворца Чу Яня – высокого сутулого старика, седовласого, с длинной узкой бородкой:

– Это что ещё за детский сад?

– Твои наложницы, господин! – с достоинством поклонился мажордом.

– Ага, наложницы, вот как? – наместник саркастически хмыкнул. – А я что, их звал?

– Звали, господин. Вы случайно задели колокольчик, вот они и пришли.

– Пришли… Лучше бы явился кто другой! Архитектор или дорожный мастер. А эти девочки… Что, они разбираются в строительстве и ремонте дорог?

Чу Янь снова поклонился:

– Не думаю, мой господин.

Баурджин недовольно поморщился:

– И вообще, откуда они здесь взялись? Остались от прежнего хозяина, ставленника Цзунь Сяна? Нет, конечно, Цзунь Сян в настоящий момент – наш союзник, но это ещё не повод для того, чтобы пользоваться наложницами его людей! Кстати, не думаю, чтоб он был доволен моим появлениям здесь. Ну, что стоите?

Князь обвёл застывших в страхе девчонок долгим насмешливым взглядом:

– Пошли прочь, некогда сейчас с вами.

Молча поклонившись, наложницы попятились к выходу…

А вот та – ничего, – машинально отметил нойон. И – та. И вон та, крайняя. Волосы какие пушистые, довольно миленькая, да, пожалуй, да… Впрочем, сейчас и впрямь пока не до них.

– Прочь, прочь!

Мажордом как-то странно посмотрел на князя и быстро подавил улыбку.

– Вот что, Чу Янь, – обернулся наместник. – Пригласите на завтра какого-нибудь знающего архитектора и строителя дорог. Найдутся такие в городе?

Мажордом поклонился:

– О, да, господин. Прикажете накрывать стол к обеду?

– Прикажу подать обед сюда, – хохотнул Баурджин. – И без всяких церемоний. Заодно просмотрю бумаги – вон их на столе, целый ворох!

– Все как вы и просили, господин наместник, – Чу Янь почтительно улыбнулся. – Финансовые отчёты о доходах и расходах городской казны за последние три месяца, схема городской канализации и водопровода, а так же месторасположение фонтанов и колодцев, государственный помечены красной тушью, принадлежащие частным лицам – синей. Так же – вот, сверху – проекты ваших распоряжений относительно приговорённых к смерти преступников.

– Что за преступники? – усаживаясь за стол, вскинул глаза нойон.

– Разбойники, воры, убийцы, – пояснил мажордом. – Не беспокойтесь, господин, по каждому из них проведено тщательное дознание.

– А суд? Суд был?

– Суд их и приговорил, господин.

– Ну, тогда и я не стану ничего менять, – обмакнув в яшмовую чернильницу с тушью специально приготовленное перо, князь с неподражаемым изяществом начертал на каждом документе иероглифы «Бао Чжи» – свою подпись, чем вызвал неподдельное изумление управителя дворца – тот, видать, не ожидал подобного искусства от какого-то «монгола».

Ещё лет шесть назад, готовясь к важной миссии в империи Цзинь, Баурджин выучил тангусткий язык – именно под видом тангута, беженца из Си-Ся, он и объявился тогда в Ляояне. Несомненно, Шиги-Кутуку и Елюй Чуцай учитывали и этот фактор при отправке Баурджина в Ицзин-Ай.

Нельзя сказать, что тангутский язык сильно походил на северокитайский диалект чжурчжэньской империи Цзинь, однако многие иероглифы были общими, вот, например, этот – «смерть». Или этот – «котёл».

Мажордом почтительно поклонился:

– Так я отправлю подписанные бумаги начальнику тюрьмы?

– Отправляйте, – Баурджин махнул рукой, но тут же передумал. – Что это ещё за казнь – «утопление в котле»?

– Под котлом разведут большой костёр, господин, – охотно пояснил мажордом. – И преступник заживо сварится.

Князь скривился и замахал руками:

– Ну нет, так не пойдёт. Не надо! Не надо таких изысков. Попроще, попроще нужно… Как у вас тут принято? Вешать? Ломать хребты? Рубить головы?

– Попроще – рубить головы, господин, – Чу Янь почтительно склонил голову. – Так уж у нас принято.

– Да, но для этого нужны искусные палачи, артисты в своём деле! Есть ли такие? Не столь уж и простое это дело – рубить головы.

– Да, да, конечно, – поспешно закивал мажордом. – Палачи имеются. Но… Осмелюсь ли сказать?

– Осмельтесь, осмельтесь, – хохотнул князь. – Коль уж начали.

– Отрубление головы, как бы это сказать… Слишком простая и быстрая казнь.

– Ну да, ну да – гуманная.

– И, смею думать, не вызовет в народе достаточного устрашения, как, например, четвертование, сварение в котле или сдирание кожи.

– Нет, Чу Янь, я не соглашусь с тобой, – решительно возразил Баурджин. – Не в страхе дело, а в неотвратимости наказания. И ещё – в его справедливости. Судьи, поди, тоже мздоимствуют?

– Как и все, мой господин.

– Ладно, разберёмся со всеми. Да, вот ещё, – князь протянул мажордому только что подписанные бумаги. – Пусть из тюрьмы доставят список всех лиц, в ней содержащихся. Подробный, с указанием кто, за что и сколько сидит.

– Сделаю, господин, – Чу Янь снова поклонился. – Из частной тюрьмы тоже истребовать подобный список?

– Частная тюрьма? – удивился наместник. – А что, есть и такая?

– Есть, господин. У нас же не такие строгие законы, как в Южной империи, где всё государственное. Есть и частная тюрьма, принадлежит некоему Лигею Во, сделавшему немаленькое состояние на посреднической торговле.

– А, так этот тюремщик ещё и торговец?! Надо бы на него посмотреть, познакомиться.

– Я прикажу привести его, господин.

– Нет. Не сейчас. Сначала – списки. И не забудь на утро – дорожника с архитектором.

– Слушаюсь, господин наместник.

Мажордом ушёл, и тут же слуги принесли обед – тушёная в каком-то соусе капуста, пирожки из пшеничной муки, белое и красное сунское вино, жареное мясо, холодец, курица… При виде всего этого изобилия, Баурджин сразу же почувствовал, что сильно проголодался и, потерев руки, потянулся к… ммм… пирожкам, для начала. И к вину. Выпив и закусив пирожком с яйцам и луком, обвёл глазами слуг:

– Э, любезные! А вы тут что делаете?

– Обеспечиваем ваш обед, господин наместник! – браво – как солдат на плацу – доложил здоровенный краснощёкий малый.

– Обеспечиваете обед? – поражённо переспросил нойон. – Чёрт возьми, неплохое занятие! Что, все шестеро? А не многовато ли?

– Таковы правила, господин наместник, – краснощёкий крепыш поклонился. – Шестеро – эти ещё по малому ордеру: держатель запасных палочек для еды – вдруг те, что у вас, сломаются? – это раз; омыватель рук – это два, хранитель полотенца – три, наливатель вина – четыре, отгонятель мух – пять и общий руководитель – шесть. Как раз только-только!

– Во, молодцы! – искренне восхитился князь. – Неплохую работёнку себе придумали, что и сказать! Отгонятель мух… Да, солидная профессия, а какого мастерства требует! Ну, вот что, парни, – Баурджин посерьёзнел. – Пока пошли прочь, а завтра я вам работу придумаю. Ну, что встали?

Поклонившись, слуги поспешно покинули помещение.

– Ну вот, – проводив их недовольным взглядом, нойон потёр руки. – Теперь хоть, наконец, нормально поем. Ишь, бездельники… Держатель запасных палочек, ититна мать! Это сколько же во дворце подобных синекур? К чёрту, к чёрту всё, да побыстрее.

Несколько успокоившись, Баурджин занялся, наконец, чтением важных бумаг. Надо отдать должное мажордому, ко всему прочему исполнявшему ещё и обязанности секретаря, все документы были аккуратно разложены: прошения – отдельно, отчёты – отдельно, все прочие – тоже отдельной стопочкой.

Нойон вытащил первый попавшийся документ:

«О переводе Си Ляня, чиновника третьего ранга седьмой степени ведомства общественных амбаров, на вышестоящую должность чиновника второго ранга седьмой степени в виде исключения без сдачи переводного экзамена ввиду высоких морально-этических качеств упомянутого выше чиновника и в связи со служебной необходимостью. Характеристика и рекомендательные письма прилагаются».

М-да-а-а… Баурджин только головой покачал – советская бюрократия отдыхает! Что там ещё?

«Докладная записка об изменении ранжирования системы получения звания учёного шэньши при обязательной сдаче установленных законом экзаменов на следующие категории: выдающийся талант, знаток канонических книг первого, второго и третьего рангов, даровитый учёный, выдающийся учёный, знаток законов – с первого по четвёртый ранги – знаток письменности, так же, с первого по четвёртый ранги, знаток математики. А так же – и на следующие категории, как то: знающий одну историю, знающий две истории, знающий три истории, знающий книгу „Обрядов“, знающий „Книгу перемен“, рекомендованный провинцией, способный подросток».

Прочитав сие, князь только головой покачал – как-то не очень-то ему было охота вникать в необходимость изменения ранжирования. Отодвинув в сторону стопку с «прочими входящими», Баурджин потянулся было к прошениям, но в последний момент передумал и вытащил бумаженцию из пачки отчётов.

«Отчёт школы Гай-цзысоу. Школа имеет учащихся 306 человек, из которых: шесть человек – сыновья и внуки гражданских и военных чиновников третьего ранга и выше, восемьдесят два человека – сыновья заслуженных чиновников, пятнадцать человек – сыновья обладателей титулов „сян гун“, остальные – дети и внуки городских чиновников четвёртого ранга, и один человек – из деревни Гао-чуй, проходящий по двум рангам – „рекомендованный провинцией“ и „способный подросток“. На содержание школы затрачено… столько-то лянов серебра, при сем учащиеся показали следующие знания…»

Через пару часов вдумчивого чтения Баурджина уже начало тошнить от названий должностей и рангов, в которых он, что и говорить, понимал пока мало что. И должности, и ранги, конечно, копировали южно-китайскую традицию империи Сун, но весьма своеобразно, не так, скажем, как в чжурчжэнском царстве Цзинь, хотя и там тоже всё было не в точности так, как у Сун.

Даже вино лезло в горло с неохотою! Во, доработался.

Устало потерев виски, наместник позвонил в лежащий на столе золотой колокольчик – тот час же явился Чу Янь, почтительно застыв на пороге.

– Это – что? – взяв в руки отчёт школы Гай-Цзысоу, Баурджин нехорошо прищурился.

– Отчёт, господин наместник, – несмело доложил мажордом.

– Вижу, что отчёт… Что он делает у меня на столе, а? В городе что, нет ведомства, которое занималось бы образованием?

– Есть, господин. Но традиция требует, чтобы вы…

– Вот что, Чу Янь, традиции будем ломать, – хлопнув рукой по пухлой стопке бумаг, решительно заявил князь. – Иначе мы просто утонем в этом бумажном море. Итак, вот по этому конкретному отчёту, по школьному. – Баурджин усмехнулся. – Как-то он странно составлен. Странно, и я бы даже сказал – запутанно, быть может, даже нарочно запутанно. Ведь что нужно от школы? Что бы готовила молодых людей, обладающих конкретными знаниями. А что мы тут видим? Вот чем «даровитый учёный» отличается от «выдающегося учёного»?

– Это разные ранги, господин, и, соответственно – разные должности.

– Да про должности-то понятно, – наместник раздражённо махнул рукой. – Ни черта не понятно, в каких областях они специалисты, все эти «учёные»? Вот «знаток математики» или «знаток письменности», «знаток законов» – тут всё конкретно, сомнений нет. Кстати, Чу Янь, мне нужен толковый, исполнительный и чрезвычайно работоспособный секретарь…

– О, господин! – мажордом прямо-таки воссиял ликом. – Внуки и сыновья самых важных чиновников будут безмерно рады столь высокой чести!

– Нет, – нойон поморщился. – Ты не совсем меня понял, Чу Янь. Эта должность отнюдь не будет синекурой, она не для бездельников, я хочу сказать. Работы, сам видишь, много, очень много. Изменить форму отчётов, наладить прямой контакт с ведомствами, хорошенько пересчитать все расходы, сравнить с доходами, проанализировать… Скучать, в общем, некогда. Ты подбери мне толкового человека, а лучше – парочку или сразу трёх, я уж потом сам из них выберу. Да… И что б они все обязательно имели звание «знатока математики».

– О, таких не столь много, мой господин, – поклонился Чу Янь. – Математика – трудное дело. Ну, конечно, не труднее изучения канонических книг. Когда вам предоставить юношей?

– Как можно быстрее. Да, уже доставили списки из тюрем?

– Да, я сейчас их принесу, господин.

Мажордом удалился и тут же вернулся с бумагами на серебряном подносе:

– Вот, господин.

– Вижу. Ставь же их сюда, на стол.

О-о-о-о!!! Опять! Опять!! Опять!!! Опять эти проклятущие бумаги, в которых сам чёрт ногу сломит и ничего не поймёшь, ни со стаканом, ни без. Ну, казалось бы, тюремный отчёт о содержащихся узниках – уж куда проще! Ан, нет!

«О неподчинении, о непокорстве, о прочем – осуждено восемьдесят два человека, из которых по первому из десяти зол – восемь, по второму из десяти зол – четверо, по третьему…»

– Вот что, Чу Янь. Когда будешь подбирать секретаря, не забудь – ко всему вышесказанному он должен ещё хорошо разбираться в законах.

Молча поклонившись, мажордом неслышно ушёл.

А Баурджин, перейдя от стола на мягкий угловой диван, обтянутый голубым в жёлтый цветочек шёлком, ещё с полчаса читал, пытаясь вникнуть, совершенно непонятнейшие бумаги, пока, наконец, не уснул. А когда проснулся, за окнами дворца уже смеркалось. Умывшись водою, настоянной на лепестках роз, нойон вышел на опоясывавшую весь дворец галерею, покрытую золотистою черепицей, и долго смотрел, как за городскою стеной садиться солнце, освещая багровыми лучами вершины не столь уж и далёких гор. Может, именно по этому эти горы и прозваны Пламенеющими?

После ужина, Баурджин в сопровождении вездесущих слуг прошествовал в опочивальню, где с удовольствием растянулся на широком ложе в компании сочинения какого-то местного поэта и кувшинчика розового вина. Никакими делами князь решил уже сегодня не заниматься – в конце концов, надо же когда-то и отдыхать. Спасть пока не хотелось – выспался уже – и Баурджин с удовольствием вчитался в вертикальные столбики иероглифов «Драмы о соловье и розе».

Хоть и не совсем в его вкусе было сочинение, но и его прочёл бы, кабы дали. Так ведь нет, только улёгся, как раздался почтительный стук в дверь.

– Ты, Чу Янь? Входи, – отложив стихи в сторону, князь приподнялся, на всякий случай нащупав положенный под подушку солидных размеров кинжал – мало ли.

Вместо мажордома в опочивальню вошли… нет, вбежали – полуголые мальчики! Штук пять, в шёлковых зелёных штанах, с напомаженными прилизанными волосам, с музыкальными инструментами – лютнями, барабаном, бубном.

– Э-э! – в ужасе отпрянул нойон. – Вы кто такие?

Выстроившись в шеренгу у ложа, мальчики разом поклонились.

– Мы пришли, чтобы скрасить ваш досуг, господин, – с улыбкою промолвил один. – И будем всячески вас ублажать. Вы останетесь довольны!

– А, наверное, вас Чу Янь прислал?

– Да, господин.

– Так подите же прочь, и позовите сюда этого старика! Ну Чу Янь, ну ублажил, нечего сказать! Ну?! Что стоите! Вон!

Испуганные мальчики, обгоняя друг друга, бросились вон из опочивальни, последний даже зацепился ногой за высокий порог, грохнулся…

И тут же вошёл Чу Янь. Совершенно невозмутимый, спокойный:

– Я что-то сделал не так, господин?

– Не так?! Что это ещё за мальчишки?

– Это специальные мальчики для вашей услады. Вы ведь прогнали наложниц…

– О, Боже мой! О, Христородица! Вот уж не хватало мне на четвёртом десятке прослыть мужеложцем! Ты вот что, Чу Янь, гони их из дворца к чёрту!

– Их нельзя так просто выгнать, мой господин, – негромко возразил мажордом. – Это всё дети очень приличных родителей, шэньши.

– И их родители дозволяют им… А, – возмущённо махнув рукой, Баурджин устало повалился на ложе. Мажордом неслышно ушёл.

И всё же в покое наместника не оставили. Баурджин уже начинал подрёмывать, когда услыхал за дверью чьи-то негромкие голоса. Один явно принадлежал воину дворцовой охраны, охранявшему вход в опочивальню, а вот второй… Второй был женский. Интересно, осмелится ли стражник разбудить своего господина?

Осмелился. Заглянул в дверь. Покашлял.

– Ну, что там ещё? – недовольно поднял глаза нойон.

– Это Сиань Цо, наложница, – почтительно доложил воин. – Говорит, вы её звали, господин!

– Звал?! – Баурджин неожиданно рассердился, – Ну надо же, ждал! Все глаза проглядел, не иначе. А ну, давай-ка её сюда.

Стражник обернулся:

– Проходи, Сиань Цо!

Вошедшая девушка поклонилась и, выпрямившись, уставилась на князя, как тому показалось, с некоторой даже насмешкой и вызовом, как иногда посматривают на молодого учителя перезревшие старшеклассницы. Красивая оказалась девчонка – та самая, с пушистыми светлыми волосами, что так понравилась Баурджину ещё днём. Зелёные облегающие шальвары, алый жилетик, под которым угадывалась крепкая грудь, голый плоский живот с волнующей ямочка пупка. Пленительные, весьма пленительные обводы… А глаза – карие, большие, ничуть не китайские.

– Сиань Цо, говоришь? – нойон напустил на себя строгий вид. – Так, говоришь, я тебя звал?

– Звал, господин, – чуть припухлые губы наложницы едва успели искривиться в некоем намёке на улыбку или, скорее, усмешку – и тут же эта улыбка-усмешка перекочевала в глаза.

Да, что и сказать – нахальная девчонка!

– И когда же это, позволь спросить, я тебя звал?

– Днём, – без тени смущения отвечала нахалка.

– Ах, днём? А, по-моему, я вам всем приказал убираться и меня сегодня не беспокоить!

– Нет, господин, не всем!

– Ах, не всем!

– Ты сказал, что тебе нужны люди, имеющие представление о строительстве и ремонте дорог. Вот я и пришла.

– Что-что? – Баурджин удивлённо вскинул брови. – Ты хочешь сказать, что разбираешься в дорогах?

– Да, господин, именно это, – Сиань Цо, наконец, улыбнулась, показав жемчужные зубки. – Мой отец был дорожным мастером, и я кое-чему научилась – волей-неволей приходилось слушать разные разговоры. Вот я и слушала, вникала.

– Хм… так-так… – Баурджин всё же не до конца верил девчонке, вот только как её сейчас проверить – не знал, потому как сам в дорожном строительстве не очень-то разбирался, как-то не приходилось ещё со всем этим сталкиваться. Ладно, в конце концов, можно и потом проверить эту девку, а сейчас… сейчас употребить её по прямому назначению.

Приняв решение, Баурджин блаженно откинулся на ложе и тихонько позвал:

– Иди сюда, Сиань.

Девушка словно бы только этого и ждала – а ведь и ждала, чертовка! Неслышно прошлась по спальне, уселась на ложе, потянулась, словно сытая кошка… Руки Баурджина ласково обняли её за талию, почувствовав горячую шелковистость кожи… Погладили животик, пупок, потом полезли вверх… Отлетел в сторону сорванный жилетик, за ним – шальвары… Грудь у Сиань Цо оказалась большая, упругая, с твёрдыми коричневыми сосками.

– О. господин! – закрыв глаза, застонала девушка…

Она не отставала от князя почти полночи, лишь ближе к утру уснула на груди повелителя. Задремал и князь, по привычке проснувшись с рассветом. Оранжевый лучик солнца бил через окно в потолок, и по-прежнему горели по углам золотые светильники. Сиань Цо, привалившись спиной к подушкам, уже не спала, внимательно читая какой-то документ из того вороха, что князь взял с собой на ночь.

Вот как! Наложница, оказывается, грамотная! А, впрочем, почему бы и нет?

Баурджин улыбнулся:

– Читаем стихи? Нравится?

– Нет, господин, – Сиань обернулась, не пряча усмешки. – Не нравится!

– Чем же тебе не угодил ваш поэт?

– Поэт? О, нет! – девушка расхохоталась. – Это не стихи, господин. Дорожный отчёт. Очень непростой, хитрый.

– Дорожный отчёт? – в изумлении переспросил нойон. – Чем же он непрост?

– Многим… – девчонка задумчиво закусила губу. – Здесь указано, что песок брали близ селения Ляйси. Но там только один карьер!

– И что?

– И добываемый из него песок никак не годится для дороги – слишком уж много в нём мелких камней. Для строительства дома – да, но не для дороги, – Сиань снова вчиталась. – Или вот. Щебень. Десять доу на один му – это слишком много.

Баурджин протянул руку:

– Дай-ка сюда… Слушай, а ты меня не обманываешь? Где тут написано – «десять доу на один му»?

– Нигде не написано, – согласилась Сиань Цо. – Однако, если разделить число указанных ездок на количество повозок, зная их примерный размер, как раз и получится десять доу на один му.

Один му… Баурджин примерно представлял, сколько это – около шести аров. А доу… доу, кажется, где-то вроде десяти литров или чуть больше.

Наложница улыбнулась:

– Я полагаю, тут и ещё нестыковки найдутся, если хорошо поискать. Вот, кстати, видите, господин, там упоминается деревня Шабэй?

– Вижу, вижу такой знак, – кивнул нойон. – И что?

– Нет, всё честно… на первый взгляд. Отчёт о перевозках составлен верно, вплоть до количества запасных колёс для повозок и корма для волов. Однако не указан груз. Подразумевается, что везли щебень.

– А щебня в той деревне, конечно, нет? – догадался князь.

– Верно, господин, нет, – азартно хлопнула в ладоши наложница. – Зато есть керамическая мастерская, где делают очень неплохую черепицу.

– Да-а-а, – Баурджин покачал головой. – Чудны дела твои, Господи! Это я не только об отчёте, но и о тебе, Сиань, – быстро дополнил нойон. – Вот скажи, что ты обо всём этом думаешь? В общем скажи, безо всяких подробностей.

– А тут и думать нечего, – усмехнулась девушка. – Под видом дороги кто-то выстроил дом. Не самая хитрая махинация.

– И, кажется, я догадываюсь, где должна была проходить эта дорога, – задумчиво заключил Баурджин. – А ты умная девушка, Сиань. И – очень красивая. Почему ты стала наложницей?

– Я рабыня, господин, – Сиань опустила плечи. – Продана за долги внезапно умершего отца. Всё законно, по решению суда.

– Я освобожу тебя!

– Зачем? – девушка грустно улыбнулась. – Поверьте, господин, быть наложницей наместника – не самая плохая участь, бывает и куда горше. А освободившись, куда я пойду? Что буду делать? Трудиться дорожным мастером – кто бы взял! Замуж? Так кому я нужна? Ни один приличный человек… Ах, что говорить, лучше идите скорей ко мне, господин… Вам будет очень приятно.

Славная девушка – нойон проводил ушедшую наложницу взглядом. Красивая, умная… рабыня. В дверь постучался Чу Янь, вошёл, пожелав господину наместнику доброго и благополучного дня. Напомнил:

– Явились главный архитектор и смотритель дорог, господин. Ждут внизу. Соблаговолите принять их после утренней трапезы?

– Соблаговолю, – махнул рукой нойон. – А что там на трапезу?

– Печёные утиные яйца, заливная телятина, паштет из соловьиных язычков, жареные пирожки с рисом и речной рыбой, имбирное пиво.

– Пиво? – Баурджин оживился. – Это хорошо, давно уж пива не пробовал, всё больше кумыс, да вино, да арька. Имбирное, говоришь? Вкусное, наверное?

– Вкуснейшее, мой господин. Велите подавать трапезу прямо сюда?

– Подавайте!

Мажордом громко хлопнул в ладоши, дверь отворилась и в комнату вошли шестеро вчерашних молодцов с подносами и кувшинами в руках. Баурджин застонал, обхватив руками голову:

– О, опять они, опять! Послушайте-ка, Чу Янь, придумайте-ка для них какое-нибудь дело. Ну пусть хоть из луков учатся стрелять, сражаться… О! Бумагу пусть делают! Не простую – гербовую! Пусть все важные прошения только на ней и пишутся – лишний доход казне не помешает. Есть во дворце бумажная мельница?

– Н-нет, господин, – мажордом озадаченно заморгал.

– А почему нет? Немедленно устроить! Как раз и работники уже есть, – Баурджин с усмешкой кивнул на слуг.

Управитель дворца поклонился:

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Так позвать в приёмную архитектора и смотрителя дорог?

– Зови, зови, – глотнув пива из золотого кубка, ахнул рукою нойон.

Быстро покончив с трапезой, он вымыл руки и, вытерев их поданным слугой полотенцем, направился через анфиладу комнат в приёмную залу. Сквозь затянутые промасленной бумагою окна тускло просвечивало солнце, рисуя на полу и стенах забавные узоры. На всём пути следования наместника стояли вооружённые алебардами воины в шлемах и сверкающих железных кирасах. Вот, тоже бездельники. Впрочем, нет – времена сейчас неспокойные, непростые.

Усевшись в высокое резное кресло из слоновой кости, Баурджин положил руки на стол и кивнул стражнику:

– Зови.

Тот без лишних слов распахнул двери, впуская в приёмную залу двух человек – дородного и худого – оба в богатых парчовых халатах, остроносых – по сунской моде – сапожках, и с одинаковыми шиньона на головах. Сам Баурджин никакого шиньона не носил, хотя и ловил иногда на себе укоризненные взгляды старого мажордома. Больно уж неудобно, да и блохи, знаете ли, заводятся. В конце концов, наместник он или кто? Можно себе позволить и слегка пренебречь общепринятыми нормами, тем более – такими глупыми. Длинные светлые волосы князя стягивал лишь золотой обруч, а вот усы и бородка – те были подстрижены как раз по местному – щегольски, а ля кардинал Ришелье.

Вошедшие разом пали ниц – что тоже не очень-то нравилось Баурджину, чего зря валяться-то? Ну, отвесили поклон, другой – и хватит, можно и к делам приступать.

– Главный архитектор Ань Сючей, – первым представился дородный, с круглым… нет, даже каким-то квадратным лицом и острым носом. – Чиновник третьей степени первого ранга…

Высокий чин, рассеянно подумал князь, почти генерал-полковник.

– Смотритель дорог Дакай Ши, – изогнулся в поклоне худой. – Четвёртая степень, первый ранг.

– Ага, – кивнув, Баурджин потёр ладони и строго взглянул на чиновников. – Вот вы-то мне как раз и нужны. Итак… Вы, Дакай Ши, к завтрашнему дню – впрочем, нет, послезавтра – предоставите мне отчёт о состоянии всех загородных дорог, вплоть до того, кто и когда какую строил. До последнего десятника указать! Всех!

– Сделаю, как прикажешь, мой господин, – глубоко поклонился худой.

Баурджин нетерпеливо махнул рукой:

– Свободны!

Смотритель дорог почтительно попятился к выходу.

– Теперь вы, Ань Сючей, – князь подождал, пока смотритель дорог скроется за створками дверей. – Главный архитектор, я правильно понял?

– Да, господин, совершеннейше правильно.

– Отлично! – князь сложил перед собой руки замком. – Я сам сильно интересуюсь архитектурой.

Архитектор улыбнулся:

– Большая честь для всех нас!

– Вот-вот… Много ли красивых домов строилось в городе в последнее время? Мне бы хотелось иметь список… подробнейший список. Кто строил, в каком стиле, ну и всё прочее.

– Сделаю, господин наместник! – браво отрапортовал толстяк. – Когда прикажете явиться с докладом?

– Как сможете. Только тянуть не надо. И вот что, предоставьте отчёт в письменном виде. Пришлёте с нарочным.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин наместник!

– Тогда – до свидания.

– Да хранят вас Боги, мой господин.

Потом Баурджин в сопровождении личной охраны осмотрел городской рынок, несколько лавок и мастерских, после чего вернулся обратно во дворец – как раз к обеду, после которого намеревался немножко вздремнуть, однако, не тут-то было.

– Вы просили подобрать вам толкового секретаря, господин? – заглянув, напомнил Чу Янь. – Я нашёл двух – знатоков математики и письма. Оба – ещё совсем молодые люди, юноши, озабоченные тягою к знаниям.

– Весьма похвальная тяга, весьма! – не преминул заметить нойон. – Так где они?

– Вот их описание, – мажордом протянул князю бумаги. – Просмотрите и укажите, в какое время мне их представить?

– Хорошо, ступай Чу Янь.

Расслабленно потянувшись, Баурджин с удобством расположился на угловом диване и, потягивая имбирное пиво, погрузился в чтение. Итак… Молодых да шустрых парней, оказывается, набралось всего двое! Ну конечно, остальные-то – всякие там «заслуженные шэньши» и прочие «знатоки канонических книг», похоже, для конкретных дел не годились. Неизвестно зачем толковать чёрт-те какой давности изречения и цитировать классиков это, знаете ли, совсем не то, что по-настоящему самостоятельно мыслить! Две большие разницы.

По возрасту парни были примерно одинаковы – одному пятнадцать, другому – четырнадцать, оба имели прекрасные характеристики учителей, оба, как было особо отмечено, «проявили себя в науках и почтении к старшим». Одинаковы – близнецы-братья. Но вот что касалось, так сказать, социального происхождения… Один – Пу Лияньчжи, пятнадцати лет – был крестьянский сын, второй же – четырнадцатилетний Фань Чюлянь – выходцем из самых верхов общества, внуком влиятельнейшего чиновника, начальника отдела налогов Чиань Фаня. Ну, ясно, пристроил внучка… Симпатии Баурджина были целиком на стороне крестьянского сына. Классовый подход, что и сказать! Однако и не только классовый – и без этого можно было себе представить, каким образом учились оба. Вот изнеженный чиновничий отпрыск, избалованный, манерный, ни в чём не знавший отказа. Не очень-то ему и нужны настоящие знания – и так сдаст экзамены на шэньши, с таким-то дедом. Интересно, кто отец? А. вот, тут указано – некий Цзы Фань, банкир. Банкир! Вот – то-то! Вряд ли изнеженный барчук Фань Чюлянь будет остервенело грызть гранит науки и столь же остервенело работать, не считаясь со временем. А вот крестьянский сын – совсем другое дело. Когда надеешься только на себя, когда сложнейший экзамен – единственная дорога выбиться в люди… О, тогда относишься к знаниям совсем по другому. Отложив в сторону документы, Баурджин с улыбкой представил себе этого деревенского парня, этакого тангутского Михаилу Ломоносова, здоровенного, крепкого, с грубым обветренным лицом и открытым взглядом. Да-а… Можно считать, секретарь уже выбран, осталось лишь соблюсти формальности, дабы не обижать отказом влиятельного Чиань Фаня. А устроить им завтра экзамен! Нет, даже уже сегодня – и здесь, чтоб ни откуда ничего не списали. Придя к такому решению, Баурджин позвонил в колокольчик…

Ну, вот точно так нойон их себе и представлял! Вот крестьянский сын Пу Лияньчжи. Широкоплечий, крепкий, с грубым лицом и обветренными губами. А руки? Это ж не руки, это ручищи, настоящие руки рабочего человека, не какого-нибудь там эксплуататора. И одет – скромно, в короткий светлый халат из хлопковой ткани. Крестьянская, народная косточка! А вот второй… Боже же ж ты мой, да как же можно быть таким модником! Халаты… Боже, боже… Да этот парень на вечеринку собрался, а не на работу устраиваться! Есть такое словно – стильно, и вот здесь употребить его как раз было бы к месту – вся одежда изысканно-манерная, подобранная в полном соответствии с классическим стилем. Сейчас на дворе конец осени, а осени, как помнил Баурджин ещё с Ляоянских времён, соответствовал белый цвет. Вот и верхний халат у юноши – из ослепительно-белой парчи, да ещё и подпоясанный наборным пояском из ярко начищенных стальных пластинок – ну, как же, осени соответствует металл. Нижний – более узкий – халат тоже белый, только не парчовый – шёлковый, с затканным золотой нитью воротом. Сапожки остроносые, белой кожи, руки тоже белые – аристократические, тонкие… вот уж точнёхонько – белоручка, барчук; лицо бледное, смазливое, как у девчонки – плаксивое, чёрные волосы… Этакий Пьеро с шиньоном на голове, или Вертинский в маске Пьеро – «Ли-ловый негр ва-ам падава-а-ал ма-анто!». Господи, да ещё и нос припудрен. Хорошо, губы не накрашены! А ногти-то, ногти – серебристо-белые, ититна мать, маникюр!

– Ну, – осмотрев парней, Баурджин кивнул на два специально принесённых в приёмную столика. – Вот вам бумага, тушь и перо. Сидите, отвечайте на вопросы – во-он они, написаны. Кто ответит лучше – тот и станет моим секретарём. Ты что-то хочешь спросить? – князь холодно посмотрел на барчука.

– Да, если можно, господин наместник, – поклонился тот.

Нойон махнул рукой:

– Можно, спрашивай.

– Нельзя ли задвинуть окно, господин наместник? Сквозняк.

Сквозняк? Ну и неженка!

– Боишься простудиться?

– Боюсь, господин наместник. Из больного какой работник?

Ага – вот даже так!

– Закройте окно, – обернувшись к слугам, отдал распоряжение Баурджин. Затем посмотрел на парней: – Ну, пишите! Желаю вам обоим удачи, и помните – время у вас ограничено.

Оставив соискателей на попечение мажордома, наместник, попевая «Ваши пальцы пахнут ладаном», спустился из дворца во двор и велел подавать коня. Захотелось проехаться по городским улицам. Впрочем, зачем проехаться? Быть может, лучше пройтись? Почесав затылок, Баурджин с сомнением осмотрел свой ярко-алый, с золотыми драконами, халат. Пожалуй, слишком уж приметно и вызывающе. Поднявшись обратно во дворец, кликнул слуг:

– Одежду! Да не парадную. Обычную, неприметную.

Неприметную… О, такую ещё поискать во дворце! Всё перерыли, нашли-таки – стёганый ватный халат и такую же шапку. Князь переоделся, глянул в серебряную гладь зеркала – да-а, видок тот ещё – старьёвщик старьёвщиком. По дворам раньше такие ходили, татары – «Кости-тряпьё берё-о-о-ом!»

Во дворе, у пагоды, уже дожидались с конём воины охраны. Ага! Старьёвщик верхом на белом коне! Такая картина даже импрессионистам не снилась.

– Убирайте лошадей, парни, – хмыкнув, распорядился наместник. – Пешочком пройдёмся, не баре. Да… и вам бы тоже переодеться не мешало. Найдётся старая одёжка? Ну, не так, чтобы как совсем уж оборванцы выглядеть, но…

– Сыщем, государь! – браво отрапортовал здоровенный усач-десятник.

Баурджин посмеялся:

– Сыщи, сыщи, товарищ старший сержант. Да побыстрее!

Ждать пришлось не долго – скорее всего, здесь же, в дворцовых казармах, у воинов была заранее припрятана гражданка на случай самовольной отлучки, вот и переоделись быстро.

Тот же усач и доложил, подскочив:

– Охрана готова, государь!

О как! Государь! Ну надо же. А что? Чем не государь? Да ничуть не хуже, скажем, того же Елюя Люге. Баурджин приосанился и с удовольствием осмотрел выстроившихся в шеренгу воинов. Все как на подбор – грудь колесом, красавцы. Ну, ещё бы, чай не в провинциальном захудалом полку служат, а в гвардии! Так и захотелось крикнуть во весь командирский голос:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

И в ответ услышать:

– Зрав-жел-тов-генерал!

Эх… Баурджин аж чуть не прослезился – старел, наверное. Потом оглядел всё воинство повнимательнее:

– Сержант! Тьфу… Десятник!

– Слушаю, государь! – тут же подскочил усач.

– Вот что – так дело не пойдёт! Сколько здесь людей? С полсотни?

– Точно так, государь!

– Ага, и этаким кагалом будем по базарам шататься, народ пугать? Выбери человек пять, самых надёжных.

Вытянувшись, десятник побежал к шеренге.

– Ты, ты… и ты… и вы двое.

Он же, десятник, и посоветовал выбраться из крепости через вход для слуг. Так и сделали. Вышли – неприметные, незнаемые – растворились в городских улицах. Ицзин-Ай, как и положено всем городам, выстроенным в русле китайской традиции, вытянулся километра на три-четыре с запада на восток, ощетинился высокими стенами, развесил на башнях флаги. Глинобитные дома, заборы, а – ближе к рынку – и лавки, и какие-то харчевни, и публичные дома – всё весёлое, праздничное, украшенное разноцветными ленточками и фонарями. Красиво! И над всем этим высились высокие пагоды монастырей. В уличной толпе сновали бритоголовые монахи, спорили, ругались – вот одного один из лавочников чуть было не огрел палкой, наверное, за дело. Вообще, Баурджин приметил, что к буддийским и даосским монахам (а в городе были и те, и другие) народ относился без особого почтения, обзывая бездельниками и разными другими нехорошими словами. Баурджин это вполне одобрял – и правильно! Ведь что такое религия? Опиум для народа, вот что! Правда, сам-то он в Иисуса Христа и Христородицу верил, но вот безбожное двадцатых-тридцатых годов детство слишком уж глубоко въелось. Да и с другой стороны, кто такой Христос и кто – Будда, не говоря уже о всяких прочих божках-демонах?

Впереди, перед князем, умело оттесняя могучими плечами народ, шагали двое здоровяков, позади – ещё трое. Ускорив шаг, Баурджин, как вышли на шумную рыночную площадь, хлопнул десятника по плечу:

– Пойдёшь со мной, рядом. Будешь объяснять – что к чему.

– Слушаюсь, го…

– Тсс! Не ори ты так. Звать как?

– Кого звать?

– Тебя, прости, Господи!

– Ху Мэньцзань, государь!

– Опять государь! Ладно, шагай вот тут, по левую руку.

Городской рынок располагался на большой площади, образованной слиянием двух главных улиц, одна из которых шла с севера на юг, другая – более широкая – с востока на запад. За углом, под навесами, кричали ишаки и верблюды, ржали лошади, на самой же площади располагались торговые ряды и превращённые в прилавки повозки. Кроме того, на прилегающих улицах гостеприимно распахнули двери лавки, закусочные, постоялые дворы. В толпе продавцов и покупателей шныряли юркие мальчишки – водоносы, продавцы пирогов и прочей мелкой снеди. Орали, нахваливая свой товар, переругивались, дрались.

– А вот пироги! С мясом, с рыбой, с капустою!

– Водица! Чистая свежая водица!

– Лепёшки, горячие лепёшки! Всего два цяня, налетай, пока не остыли!

Где-то рядом вкусно запахло жареным мясом, и внезапно почувствовавший голод Баурджин остановился у пышущей углями жаровни. Какой-то седобородый дед ловко жарил на вертелах мелкие кусочки мяса.

– Какая цена, уважаемый?

– Пять цяней!

– Кусок?

– Десять кусков. Вкуснейшая парная телятина, господин!

Баурджин хлопнул себя по поясу… Ах! Денег-то с собою не прихватил.

– Эй, Ху Мэньцзань, есть медяхи?

– Найдутся, го… господин.

– Купи на всех мяса… И лепёшки… Эй, парень! Разносчик!

Мальчишка-лепёшечник подбежал в миг, изогнулся в поклоне:

– Что угодно, господа?

– Лепёшки! Что ещё-то от тебя взять?

– Могу… – парень заговорщически подмигнул и понизил голос. – Могу свести с хорошими девочками. Здесь, недалеко. И недорого!

– Лепёшки давай, сутенёр чёртов! А девочек мы и без тебя добудем, коли понадобятся.

Прямо в лепёшки и положили мясо, старик-продавец тут же полил их острой подливкой… уммм! Вкусно! Ещё бы вина или пива, а то всё горло горит.

– Эй, парень! Лепёшечник! За пивом сбегай!

– А вам какого пива – дорогого или вкусного?

– Хм… Вкусного! И, желательно, холодного.

– Пятнадцать цяней, господа!

– Пятнадцать цяней? – тут уж изумился десятник. – Ах ты, прощелыга! Да на такие деньги целый день жить можно, ни в чём себе не отказывая… ну, почти ни в чём. Что стоишь, глаза твои бесстыжие?! Пошёл вон отсюда, а пиво мы и без тебя купим, можно подумать – не знаем, где.

– Так это пока вы ещё купите! – мальчишка нахально присвистнул, но, на всякий случай, отскочил от рассерженного десятника шага на три. – А я вмиг принесу.

Баурджин ткнул десятника кулаком в бок:

– Давай, давай, Ху Мэньцзань, раскошеливайся, коли уж начал. Потом сочтёмся, не думай!

Ах, какое же это было вкусное пиво! Вкуснейшее! Вязкое, густое, холодное, пахнущее солодом и чуточку подгоревшим ржаным хлебом. Давно уже не пил Баурджин такого вкусного пива, последний раз, дай Бог памяти, в пятьдесят восьмом году, в ларьке у какого-то ленинградского парка.

А кругом было так хорошо! Синее небо, ласковое осеннее солнышко, каштаны и пирамидальные тополя вдоль дальней стороны площади, улыбающиеся люди, крики покупателей и продавцов.

– Этот парень предлагал нам девочек, – потягивая пиво, вслух рассуждал Баурджин. – Что же, выходит весёлые дома здесь прямо у базара располагаются? А ведь это нарушение. Куда только смотритель рынка смотрит… Впрочем, ясно – куда. На руку дающую – вот куда. Однако непорядок, непорядок – от весёлых домов могут быть болезни разные, а тут рынок, не толок ткани, посуда оружие – но и всякая снедь.

– Эй, лепёшечник! Забирай кружки… Ху, дай ему пару цяней!

– Этому прощелыге?! Я ему лучше в лоб сейчас дам!

– В лоб – это хорошо, конечно. Но подожди. Лепёшечник!

– Да, господин?

– Ты, кажется, предлагал нам девочек?

– О! – паренёк просиял, видать, имел с этого дела нехилый процент – Вы всё-таки надумали, господа?! И правильно. Надо же когда-то отдохнуть от своих семей. А девочки хорошие, весёлые, знают много разных забавных историй и в постели много чего умеют.

– И что? – Баурджин незаметно подмигнул своим. – Они тут совсем недалеко?

– Да за углом, на постоялом дворе.

– Только там, или ещё и в других местах есть? – дотошно уточнил князь.

– Да везде! – лепёшечник рассмеялся. – В каждой корчме имеются, не свои, так с улицы приходят.

– Ай-ай-ай, – грустно покачал головой Баурджин. – Безобразие! Как есть безобразие. Ху, напомни-ка мне, как придём, чтоб не забыл вызвать на завтра смотрителя рынка. Много вопросов появилось у меня к этому господину.

– Так как с девочками? – напомнил лепёшечник.

Князь улыбнулся:

– А никак пока, передумали. Ты вот что, лучше нам ещё пива принеси.

– С большим удовольствием, господа. Только вот насчёт девок вы зря отказались.

– Ла-а-адно!

Ху Мэньцзань отсчитал парню деньги – медные, с квадратною дырочкой, монетки – цяни. Лепёшечник, подмигнув, покинул медяхи вверх и, ловко поймав, сунул за пояс. Отошёл, прихватив кружки.

Оставив воинов дожидаться пива. Баурджин в сопровождении десятника Ху прошёлся вдоль ближайших рядков, где продавали всякую всячину – разноцветные шёлковые ленточки, стеклянные бусы, дешёвые – бронзовые и медные – браслетики, каких-то глиняных божков с хрустальными глазами, небольшие шёлковые полотнища с наспех намалёванными иероглифами – пожеланиями удачи и счастья.

Нойон с любопытством взял одно из полотнищ, усмехнулся – грубая, грубая работа… Как вдруг внимание его привлекли раздавшиеся позади крики. Баурджин тут же обернулся – позади, шагах, наверное, в десяти, громко крича, дрались, валясь в пыли, мальчишки, подзадориваемые быстро собирающейся толпою зрителей.

– Дай, дай ему!

– А ты лягни, лягни!

– За ухо его кусай, за ухо!

– Ставлю три цяня, что вон тот, лохматый, победит!

– Конечно, победит. Это ж наш, с рынка.

– Так и тот наш – лепёшечник!

– Видать, не поделили парни что-то.

– Дай ему, дай!

– Куси за ухо!

Естественно, в драку никто не вмешивался, до тех пор, пока Баурджин не распознал в одном из парней лепёшечника, только что посланного за пивом. А, распознав, обернулся к десятнику:

– Ху, разберись!

Десятник кивнул воинам.

А что произошло дальше, даже опытный Баурджин не смог бы точно сказать! Вот только что была драка, толпа, и вдруг… Воины действовали умело и быстро – не говоря грубого слова, улыбаясь, оттеснили могучими плечами одного, другого, третьего… Оп! Что-то почувствовав, тот, что напал на лепёшечника резко вскочил на ноги, осмотрелся и, швырнув деньги в пыль, бросился бежать.

– Догнать? – тихо осведомился Ху.

Баурджин немного подумал и махнул рукой:

– Не стоит. Кажется, я знаю этого парня… Что с деньгами?

– Сейчас…

Отойдя, десятник ухватил за плечо хнычущего лепёшечника:

– Деньги?

– Да целы-ы-ы-ы, – мальчишка размазывал по лицу слёзы и сопли. Пожаловался. – Он, гад, видать, давно за мной следил.

– И что же это за гад такой? – негромко поинтересовался Баурджин. – Ты его знаешь?

– Да знаю, – мальчишка, наконец, утёр сопли. – Кижи-Чинай это. Давненько его не видать было, да вот объявился – на медяхи польстился, чучело, видать, вконец обеднел.

– Кижи-Чинай, – усмехнулся князь. – Вот и свиделись… Значит, ты здесь, парень.

– Выловить? – дождавшись, когда лепёшечник отправился, наконец, за пивом, осведомился десятник.

Нойон покачал головой:

– Пока нет. Но узнать, где он обретается – стоит. Только по-тихому. Сможете?

– Конечно! Сейчас лепёшечника спросим.

Лепёшечник ничего толкового и не рассказал! Знал только, что «ядовитейший гад» Кижи-Чинай раньше по мелочи промышлял на рынке, потом куда-то исчез и вот опять появился. А где живёт, на кого работает – то было парню неведомо.

– Ладно, – отпустив мальчишку, князь махнул рукой. – Понадобиться Кижи-Чинай – достанем.

– А что, может понадобиться? – тихо переспросил Ху Мэньцзань.

– Пока не знаю, – Баурджин пожал плечами и рассмеялся. – А пиво здесь, действительно, вкусное.

Когда наместник вернулся во дворец – в хорошем настроении и словно бы даже отдохнувший – управитель дворца Чу Янь ждал его с бумажными кипами в руках.

– Рассуждения кандидатов в секретари, господин наместник, – важно пояснил он. – Я сказал, что мы пошлём к победителю вестника.

– Правильно сделал, – похвалил Баурджин и, забрав бумажные листы, удалился в свои покои.

– Велите подавать обед, господин? – опомнился, побежал следом Чу Янь.

– Нет, я не голоден. Вечером будем обедать, Чу Янь!

– Понял, господин, – мажордом поклонился. – Вечером.

За окнами дворца плавилось солнце. Было тепло, даже жарко, хотя дымоходы-лежанки – каны – оставались холодными, это осенний денёк выдался погожим и тёплым. Так бы и всегда. Развалившись на ложе, Баурджин взял листок наугад:

– «Мо-цзы – есть Мо-Цзы. И верно будет замечено, что все наши милости происходят от милостей великого государя. Государь, поистине, оказывает своему народу великие милости и дело народа – с благоговением принимать их. Что же касается милостей иных, то…»

И вот всё – в таком духе. Анализ – даже не анализ, а тупо зазубренный текст анализа – какой-то старинной классической книги, ни одного конкретного ответа, ни знаний законов, ни умения оперировать с цифрами… Ясно! Манерный барчук в белом – в своём классовом репертуаре. Не конкретные знания, а зубрёжка и – временами довольно грубая – лесть.

С раздражением отбросив листок в сторону, Баурджин вытащил другой. Вчитался…

– Чтение и анализ классических книг есть несомненное благо, но ещё большим благом будет являться применение их к обычным делам государства, ну, а сели такое применение невозможно, следует воспользоваться логикой, рассуждениями и здравым смыслом. Так, например, древние рассуждали – что есть первопричина Вселенной? Что первично, Инь или Ян? Их рассуждения можно продолжить и дальше, если, к примеру, мы будем говорить о военачальниках и войне, о правителе и народе. Верно утверждение: раз существуют войны, есть и военачальники. Но, причина не всегда причина, а следствие – не всегда следствие. Иногда они могут меняться местами, и тогда будет верным следующие утверждение: раз есть военачальники, будут и войны. Если не будет войн – не будет и военачальников, если не будет военачальников – не будет и войн.

Нойон только головой покачал – ну до чего изощрённая демагогия! Хотя, конечно, интересно, что и сказать. Посмеявшись, снова начал читать – а дальше пошли уже более конкретные вещи, некоторые из них Баурджин просматривал тезисно.

– О математике. Об умножении и делении, о дроблении чисел. О великой пользе «нуля». О финансах и количестве требуемой в государстве монеты. О законах…

Вот здесь уже князь вчитался внимательней.

– Сила наказания – не только в устрашении и справедливости, но и в его неотвратимости. И в этой триаде – «устрашение, справедливость, неотвратимость» – последнее мне представляется главным.

Спорное утверждение! Баурджин хмыкнул. Однако – здесь проглядывается живой ум, свободный от шор авторитетов, видны рассуждения, ход мысли – по-своему изящный и стройный. Нет, какой молодец этот крестьянский парень… Как его?

Князь посмотрел на другой стороне листа подпись – Фань Чюлянь. Фань Чулянь… Постойте же! Ведь это же никакой не крестьянский сын, а изнеженный модник-барчук! Ну да, он и есть – из рода важных чиновников – Фаней. Хм… Баурджин задумался. Может, этот барчук ухитрился списать? Да нет… Пожалуй, списать такое невозможно, тут самому думать и рассуждать надо. Что же получается – крестьянский сын – бездарь? А изнеженный и манерный барчук – умный и знающий человек? Странно…

Всё классовое чутьё Баурджина-Дубова протестовало против увиденного, но не верить собственным глазам он не мог. Значит, всё-таки Фань Чюлянь… Всё-таки Фань…

Позвонив в колокольчик, наместник позвал мажордома.

– Отобедаем сегодня вместе, Чу Янь!

– Но, господин, это идёт вразрез со всеми традициями!

– Я приказываю! Вы посмеете ослушаться? В конце концов – на то и традиции, чтобы их рушить.

Управитель дворца поклонился:

– Это большая честь для меня, господин! Вы разрешите мне переодеться в более подобающее для официального обеда платье?

– Нет. Велите подавать обед прямо сейчас, и не в трапезную, там слишком уж парадно. В кабинет! Там, за столиком, и усядемся. Ну?! Чего же вы ждёте? Исполнят приказ!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.

Уселись. Баурджин – развалясь, откинувшись на спинку дивана, Чу Янь – на самом краюшке кресла.

Вошедшие слуги – шестеро молодцов – вынесли серебряные подносы с пищей. Князь наклонился к управителю:

– Вон тот краснощёкий молодец, с кувшином… Как его зовут, забыл?

– Суань Лэ, господин.

– Молодец, Чу Янь! Хорошо, что вы помните по именам всех слуг.

Мажордом польщённо улыбнулся:

– Это моя работа, господин.

– Ну, Суань Лэ, – пряча улыбку, Баурджин перевёл взгляд на слугу. – Докладывай, чему ты и твои сотоварищи научились?

– Стрелять из лука, мой господин! И ещё – немного владеть саблей. Десятник Ху Мэньцзань согласился позаниматься с нами.

– Вот и славно! И как успехи?

– Пока скромны, – Суань Лэ потупился и тот час же вскинул глаза. – Но мы стараемся, господин!

– Вот, правильно, старайтесь! Это вам не подносы таскать. Ну, что сказать? Идите, тренируйтесь.

– Но, господин, – замялся слуга. – У нас ещё семь перемен блюд.

– А вы тащите сразу всё, – со смехом махнул рукой князь. – Мы уж тут разберёмся, что в каком порядке кушать.

Молча поклонившись, слуги ушли за блюдами.

– Осмелюсь заметить, вы ломаете традиции, господин, – негромко произнёс мажордом.

– Так я ж и говорил, что намереваюсь их сломать. Это ведь, кажется, традиции сунцев, наших врагов?

– Ну… вообще-то – так, господин, – нехотя признал Чу Янь.

– Ладно, хватит о традициях – выпьем. Какое вино предпочитаете?

– Какое укажете, господин.

– Нет, давайте уж, не чинясь! Сами себе наливайте.

Мажордом оказался вовсе не дурак выпить, правда, почти совсем не хмелел, а лишь раскраснелся, да и говорить стал более свободно – что и надобно было князю.

– О школах? А что вы хотите узнать о школах, господин? О, эти школы… Это обучение… Да-да, бывает так, что учатся и дети бедняков – для этого лишь нужно отыскать богатого и влиятельного покровителя, какого-нибудь важного провинциального шэньши, или даже лучше – покровительницу, чаще всего ими становятся стареющие куртизанки. Да-да, так часто бывает! Я так на своей, к примеру, женился – и уже тридцать лет живём душа в душу! Да, так тоже бывает, и довольно часто. А бывает и совершенно наоборот. Знаете. Ещё бывает, в провинцию приходит разнарядка – направить нескольких юношей в обучение по курсу «способный подросток». И что тогда делать? Особенно, если такая бумага приходит, скажем, во время посевной или жатвы?

– Да, – лично разливая вино, усмехнулся наместник. – Что тогда делать? Ведь никто по доброй воле не отдаст хорошего работника.

– Конечно, не отдаст! – Чу Янь рассмеялся. – Я вижу, вы всё понимаете, господин. И тогда какой выход? А определить в учение какого-нибудь всем надоевшего глупца или лентяя, как провинциалы частенько и делают! Таким образом, лентяям – везёт. Если, правда, они не слишком тупы, хотя бывает всякое.

– Да, – Баурджин покачал головой. – Вот и этот крестьянский парень, которого вы мне предложили…

– Его предложил не я, господин. Школа!

– Впрочем, я и во втором пока не очень уверен, – князь отхлебнул из серебряного кубка, полюбовался, как играют на его гранях отблески горящих свечей. – Красиво как… Привозная вещь?

– Нет, наша. Работы мастера Кей Чжичи.

– Какай молодец этот мастер! – искренне восхитился нойон. – Право слово, молодец, вещица-то – ничуть не хуже сунских. А есть ещё такие мастера?

– Имеются, господин. И достаточно много.

– Вот это славно, славно, Чу Янь! – Баурджин расхохотался, и хотел было ещё что-то сказать, но в этот момент за дверями послышался шум. Кто-то что-то доказывал стоявшему на часах стражу.

– Что там такое, Чу Янь? Что, опять девочки пришли? Или – мальчики?

– Я пойду, погляжу, господин.

Быстро встав, мажордом скрылся за дверью.

– Беда, господин! – вернувшись, доложил он. – Недалеко от деревни Чэньбей ограблен торговый караван. Разбойники убили всех!