Синьцзян

Пролог

Провинциальные музеи напоказ гордятся своими шедеврами. Картина хоть сколько-нибудь известного художника обязательно вешается на видное место, чтобы посетители непременно ее заметили, запомнили и, может быть, пришли сюда снова. В запасниках хранится множество не столь известных «экземпляров», и немало занимательного разложено там по ящикам и стеллажам. Однако самая интересная из незнаменитых картин всегда висит в кабинете ответственного хранителя.

В этом музее хранительница убрала подальше сочные натюрморты, не стала любоваться сценами охоты или ровными, под линеечку, пейзажами. И уж конечно не к лицу ей было вешать на стену «Купание вакханок» с обилием пышной плоти. Она разыскала одну из картин, которые привез в музей её дед. Не слишком большое, но весьма занимательное полотно.

Картину пару раз пробовали включить в экспозицию и повесить в общем зале. Экскурсоводы подводили к ней группки туристов, щелкали фотоаппараты. Только вот среди посетителей всегда находился умник, который начинал всем рассказывать, что такого не может быть, и всё, что на картине - неправда. Экскурсоводу приходилось объяснять, как события шли на самом деле, ему не верили, громко возмущались. И хотя чуть позже очередному знатоку давали прочесть несколько книг, открывали энциклопедии – работать с такой картиной было совершенно невозможно.

А к ней стоило присмотреться…

Изображение передано легкими, быстрыми мазками. Художник работал в манере, близкой к импрессионизму, но лица и руки он постарался выписать как можно тщательней. Ему удалось передать игру света и контраст между насыщенным теплым передним планом и холодным фоном, в котором органично сочетаются темно-синий, белый и ультрамарин.

На переднем плане трое мужчин. Они стоят, облокотившись на крыло самолета, его плоскость идет почти параллельно нижней границе картины. За их головами нечетко видна летная кабина, поднимаются вверх лопасти пропеллера, их грани лишены резкости. Стекло кабины слегка бликует. Любой знаток опознает в самолете советский истребитель, курносый биплан И-5, и хотя верхние крылья не видны на картине, тросы-перетяжки будто проведенные под линейку границы отделяют одного персонажа от другого.

На крыле, словно на столе, разложены игральные карты. Едва уловимый угол наклона крыла заставляет взгляд зрителя идти слева направо.

Летчик в левом углу картины к зрителю в остроносый профиль, у его левой руки лежит планшет, из которого, по-видимому, и были извлечены карты, сверху на нем кожаный шлем и перчатки. Под внешней неподвижностью – напряженная работа мысли; угол наклона головы и угол, под которым он держит свои карты, совпадает, показывая сосредоточенность летчика. Его лицо – в тени, и в контрасте с этим коротко стриженные волосы русого цвета будто светятся под солнцем.

Летчик в центре композиции расположен к зрителю вполоборота, он заинтересованно смотрит в карты у себя в руке и одновременно тянет себя за мочку уха привычным жестом, густые, выгнутые дугой брови сведены к переносице в попытке скрыть улыбку. Отсвет солнца на его чисто выбритой голове придает ему несколько комичный вид, несмотря на строгость застегнутого под горло казачьего мундира зеленовато-защитного цвета с яркими малиновыми эполетами. Умники опознавали в нём «белогвардейца».

Третий участник партии – китаец - опирается на крыло самолета обеими руками и словно старается подняться еще выше: ростом он заметно меньше своих товарищей. Карты рубашкой вниз лежат между его ладоней: видимо, он только или выиграл, закончив партию, или спасовал и теперь ждет, когда определится победитель. Его лицо с узкими миндалевидными глазами непроницаемо и неподвижно, но по напряжению рук и наклону тела можно догадаться о его неподдельном интересе к исходу поединка. Он одет в изрядно засаленную тужурку механика без каких-либо знаков отличия.

День на картине клонится к вечеру - небо над головами персонажей, меняет свои оттенки снизу вверх от насыщенного синего к индиго. Художник мастерски передал то время суток, когда время будто останавливается и, кажется, что день не кончится никогда, Солнце остановилось, и будет вечно светить всем живущим на земле.

За спинами у игроков – летное поле и можно разглядеть еще с десяток таких же курносых «ишаков». Вдали – намеченные несколькими мазками темно-фиолетовые, почти черные горы с несколькими пятнами белого снега на вершинах.

В первую очередь в глаза бросается разительное несходство между всеми тремя участниками партии, которое несколько нивелируется общей приглушенностью красок и охристо-желтым закатным светом, который буквально заливает передний план, заставляя всех участников игры щуриться.

Потому «Партия в «дурака» среди роковых вихрей» висит там, где её видят только свои, где не будут задавать надоевших вопросов. Чтобы не пришлось в очередной раз объяснять, как художник Белов умудрился заполучить такую натуру в городе Кульджа, в 1933-м году.

Часть 1. Глава 1. Свадьба без смертей

Двухэтажный дом совсем не был похож на тот скромный домик, в котором они жили раньше. Кирпичный фасад, глиняные полы, толстые, как стволы деревьев, балки у потолка – каждый раз при взгляде на них невольно возникала мысль о тяжести, которую они несут на себе, и тогда, если сощурить глаза, мерещился в них едва уловимый изгиб.

Даже название городка, «Кульджа», поначалу надо было произносить с напором на букву «д», чтобы не потерять ее случайно, - и это тоже напоминало, насколько все здесь отличается от их прежнего житья в станице

Оттого мальчику было совсем не скучно. Своим десятилетним умом он уже понимал, что пришла беда, что не от хорошей жизни они перебрались из станицы, и теперь всё будет иначе. Но то, старая жизнь, значила для Кости не так уж и много, или, вернее, значила не больше жизни нынешней. Ему было уже все равно, но китайском ли ему вести считалку, или на русском, татарском или уйгурском. Пусть ему уже и «ставили руку» для рубки, и на охоту брали, и много чего еще – он так и не привык делить людей на хорунжих, подъесаулов, просто станичников и всех остальных. Костя еще не сросся со своим статусом казака, и не какого-нибудь, а семиреченского, не ощутил, как многого это стоит. И ненависть его была от старших родичей, а не своя. Своим пока был только страх.

Была одна жизнь – станет другая. Можно ведь всё начать сначала?

Хотя нет, совсем заново никак не получалось.

Отец пропал без вести уже три года, как раз перед началом смуты. А Костя видел его последний раз вообще лет в пять – остались в памяти только руки, подбрасывающие вверх, густой запах махорки и то, как он заворачивал в свою бекешу сразу и его, и матушку, и сестер.... Дядька Игнатий – троюродный отцов брат, который из казаков в станице старшим остался – сгинул меньше месяца назад. Землю стали отбирать еще в восемнадцатом году, и за два года, пока надеялись, терпели, лучше не стало. Тогда мать сказала, что ждать, пока батраки да казахи их перебьют – они не будут.

Все, что могли, погрузили на телеги. Договаривались, деньги давали – а кому и сколько Костя пока не знал.

И вот они здесь.

Три сестры старшие уже по хозяйству матери помогали, хозяйство вели. Мать всё не уставала радоваться, как удачно они переехали. По пути не ограбили, и с отъездом они не прошляпили – граница с того времени только крепче становилась.

Дом двухэтажный, солидный, с толстыми стенами. Первый этаж заняло Костино семейство, а на втором – живет Марк Стефанович. Седьмая вода на киселе, родственник отца. Из казаков, но ещё его отец в купцы подался, по столицам разъезжал, а сам Марк Стефанович художник. Дом его собственность, еще до смуты купленный, и Костину семью он пустил оттого, что теперь сам с трудом кормился, а совсем посторонним сдавать первый этаж не хотел. Оно и понятно, торговля, что художнику от отца досталась, совсем развалилась. Портретами себя не прокормишь – кому они сейчас нужны? А горы да луга нарисованные и даром не берут, все и так видно.

Главной кормилицей семьи теперь была Зиночка - швейная машинка «Зингер».

Они добирались до Кульджи несколько суток, но Косте почему-то все запомнилось в темноте, словно они ехали только ночью. Все было неясно, неопределенно, а оттого еще более тревожно, и мать не отпускала их от себя не на минуту, тихо утешая сестренок. Тогда швейная машинка казалось самым бесполезным грузом из всего их домашнего скарба, даже бесполезней, чем хрупкая посуда: весила больше, чем все тарелки, вместе взятые, и места занимала столько же, постоянно угрожая проломить дно телеги чугунными ножками. Но когда Анне Ефимовне предложили оставить ее на обочине, она побагровела и отрезала: «Это Настино приданое!».

Теперь матушка каждый день нахвалила себя за предусмотрительность. Зиночка стрекотала на первом этаже с утра до ночи – мать с сестрами подрубали простыни, шили пододеяльники, наволочки, мешки, чехлы, самую простую и непритязательную одежду для всего русского населения в городе. Работали по очереди. А рядом, на большом столе – Костя один раз забрался на него, целых пять шагов в ширину – раскладывали выкройки, щелкали ножницами, наскоро приметывали…

Покупателей хватало – русские бежали в Кульджу уже второй год, но с деньгами у всех было негусто. Оттого в оплату брали кувшины со сметаной, корзины винограда, случалось и дрова…

Мастерская Марка Стефановича была наверху, чтобы света побольше, и оконные рамы в деревянном переплете не ровные, а скошены под углом. Костя часто поднимался к нему, мать так и сказала: чтоб у образованного человека под боком сидел, авось чему хорошему и научится. В городе школы еще не было, только пытались что-то придумать, и пока дети учились, кто из их родителей во что горазд. В мастерской пахло деревом, красками, горелым и часто керосином. Марк Стефанович научил Костю растирать краски, но рисовать у мальчика не получалось совершенно. Из остального образования были рассказы про Петербург и тамошнюю академию, но Костя не мог понять, что там правда, а что выдумка. Еще рассказывал, как ходил в экспедиции по горам и пустыням, рисовал там зверей, птиц. Показал Косте как визировать местность, и тот теперь с удовольствием составлял карты плоских крыш и труб Кульджи – других пейзажей вокруг не было.

Когда Марк Стефанович был занят уж очень сильно – редкие портреты требовалось делать быстро, пока заказчик не передумает или его не убьют - то давал Косте читать вслух книги с полок. Если было скучно и непонятно, то Костя быстро ставил книгу на полку, но чаще всего книги попадались отличные – про королев, рыцарей, о знаменитых пиратах и великих путешественниках. Иногда обложки были красивые, а буквы совершенно незнакомые, непонятные – ничего прочесть нельзя. Такие Косте казались самыми интересными.

Самому художнику было одиноко – сидишь себе, ни с кем не разговариваешь, чертополох рисуешь или там кувшин. А больше Марк Стефанович картины раскрашивал, то есть рисовал-то он их наново, только по старым наброскам. Еще мог «на плэнер» выехать, но мать Костю даже из дома сперва неохотно выпускала, на рынок старались всей семьей выбраться, а уж чтоб куда-то далеко съездить, и речи быть не могло.

Город был большим – надо было верных два часа идти, чтобы пробраться из конца в конец. Улицы разные – есть и прямые, есть и такие кривые и маленькие, что двоим не разминуться, и дворец на берегу реки, и совсем хлипкие глиняные домишки рядом с пагодами… В станице из совсем чужих можно было разве что киргизов увидать, а здесь и дунгане, и китайцы, уйгуры и все. Из друзей у Кости теперь были Андрей с улицы у реки, и Семён, сын конюха.

Много интересного было в городе, и как-то Костя даже спросил Марка Степановича, отчего тот лошадиную ярмарку не нарисует – всем же любопытно, все ж там толпятся, а уж сами кони! Спина с обеденный стол, копыта с тарелку, или наоборот – тонконогие, с изогнутыми в дугу шеями и заплетенными в тонкие косы разноцветными гривами. А груды фруктов на базаре: сладко пахнущие дыни, и гранаты, и полосатые, как халат, арбузы? Но Марк Стефанович лишь усмехнулся, и сказал, что проще тогда уже груды империалов рисовать – от картин вообще отлипать не будут.

Ещё в станице, в Надеждинской, гости часто говорили Косте, что он теперь главный в семье – единственный мужчина. Но уже тогда Костя понимал, что это очередная глупая выдумка, которое взрослые с непонятным упорством превращают в правду. Главной в семье была мать. Марк Стефанович хоть считался вроде как своим, и даже помог – но все понимали, что хозяин из него не выйдет. Слишком уж его картины занимают. А мама - если что и её занимало больше, чем прибыль в их магазинчике, так это мысли о том, как бы пристроить дочерей.

Старшая из сестёр, Настя, уже год как ходила в невестах, но из Надеждинской станицы казаков в Кульдже почти и не было, а из окрестных станичников кто только не приехал – все сплошь давно женатые. Из простых или совсем незнакомых - холостых много парней было, убегали с севера. Да только многие спились в рванину, а другие забеднели и чуть ли не к дунганам в батраки пошли.

Мать часто вздыхала «Как ровню найти, и не сговоришь ни с кем». В лавке разговоров много, но к человеку особо не приглядишься, «деньги глаза отводят». По такому случаю Антонина Шаньгина решила раз в неделю приглашать гостей – не на обед, а на чай. Марк Стефанович, с которым она вначале с опаской поделилась этой идеей, ее мысль одобрил, и, если был в разговорчивом настроении, сам спускался вниз. Многое из того, что он рассказывал, Костя уже слышал, но Марк Стефанович умел так интересно завернуть, так играл голосом, что Костя словно забывал концовку и с удовольствием слушал заново.

В тот вторник, когда всё началось, за столом было чуть не десять человек. Костя впервые увидел Руднева, которого мать все хотел зазвать в гости – наконец, получилось. Звала она его «Виктор Васильевич», хоть тому и восемнадцать лет сравнялась, так и называла. «Оттого, что на войне все взрослые. Не Витей же мне его кликать» - ответила она Косте чуть позже. И правда, был Виктор Васильевич быстрый и острый, как шашка, даже лицо у него было острое – острый нос, острые скулы, треугольный и тоже острый подбородок. Называли его «корнетом», родом он аж из Смоленска был... Еще сидели за столом каких-то два казака, которых Костя забыл, из Мало-Алматинской, что ли. Кресты на груди он помнил, а лица – начисто из памяти стерлись.

- Я слышала, из Самсоновской приехала семья, и не одна.

- Был там на прошлой неделе, визит сделали,порядок наводили, - кивнул Виктор Васильевич, - Спокойно было, тихо, не ждали нас. Но, как понимаете, порядок наш долго не держится.

- И что, сильный бой?

- Какое там, - прогудел казак, - Главное, в станицу погромче въехать, поджечь чего, пострелять. Красненькие и разбегутся.

- Но, ироды, могут через дувал гранату кинуть, в спину пальнуть.

- Они ведь не просто так разбегаются, за помощью идут. Мобильные отряды появились, эскадрон всегда наготове, неприятно. В какой станице квартирует, и не угадаешь. А краснопалочники это вообще гадость редкая…

- Многие вас не ждали? – в голосе матери промелькнуло злорадство.

- Хватило шашкой махнуть, - улыбнулся в короткую бороду один из казаков, - Зато те, кто ждал, те с нами ушли.

- Времени на сборы почти нет, это вам повезло, что добро на трех телегах вывезли. Сейчас красненькие заложников стали брать, из старшины, – таким не до сборов, их вообще по подвалам держат.

- Пойдете снова?

- Как без того, сударыня, обязательно пойдем. На Илийский заглянем, может, и в Копальской побываем.

- Храни вас Бог.

Костя знал, что когда идут такие разговоры, то в глазах матери разгорается нехороший огонёк.

- Я слышал, губернатор собирается выделить вам в помощь несколько рот, - Марк Стефанович не хотел все время молчать.

В ответ корнет лишь зло усмехнулся.

- До границы и не саженью дальше.

- Но если вы пойдете в Самсоновскую…

- Если пойдем, - произнесено было с изрядным сарказмом. Человеку, только вернувшемуся из рейда, было даже смешно видеть, как трусливый штатский что-то там пытается соображать о кавалерии, - И если туда заглянем, что собственно, не вам и даже не нам решать…

Костя решил, что Виктор почему-то не доверяет Марку Стефановичу, и всерьез разозлился на гостя. Только он открыл рот, собираясь что-то сказать, как Марк Стефанович поймал его взгляд и улыбнулся. Костя знал, что такое обычно следует перед шуткой, но сейчас Марк Стефанович не смеялся. Художник только и сказал «один момент», и не успела Антонина Шаньгина сказать, что не очень-то вежливо оставлять стол, как его ботинки застучали по ступенькам лестницы.

Руднев улыбнулся Насте и, чтобы чересчур не бравировать воинским делами, завёл разговор об общих знакомых, которые уже перебрились сюда, в Китай, и жили в окрестностях города.

- Антошина помните? Невысокий, крепкий, да Игорь Петрович. Сейчас ему в рейды не ходить, ногу подсекли. Хромает. Так с семьей землю взял, и хорошо дело пошло. Пятеро сыновей и младший уже в возраст входит. Братья Залужные, так лошадьми торгуют, с одним купцом дунганским артельно дело начали. Лучше всех Изметьев устроился – он теперь китайцам в гарнизон овощи поставлять будет.

- Как так? – удивилась мать, - Они ж первые пройдохи.

- Так на земле их и нет почитай. А отравы уйгурской боятся очень, гадостей всяких, вот и подсуетился Изметьев, теперь те же уйгурские дыни будет китайцам и продавать.

Все рассмеялись – вырвать у китайцев самую малую денежку сейчас было все равно, что лихо в бой идти – страшно, но почётно.

Корнет хотел рассказывать и дальше, благо общих знакомых за последние месяцы прибавилось, но тут послышался скрип – рама большого полотна, которое пришлось боком проносить в дверь, царапнуло о лутку.

Марк Стефанович установил свою картину на венский стул и только Костя из них всех смотрел сейчас больше на художника, чем на полотно – все картины в мастерской он по три раза видел. А с лица Марка Стефановича медленно уходила растерянность и даже, можно сказать, удивление.

- Окрестности станицы Копальская. Хорошо видна перспектива плоскогорья, подходы, сама архитектура.

- О, да вы там бывали, - корнет будто забыл все свое презрение, и с интересом рассматривал пейзаж, - Дом старика Семёнова недавно сожгли. Вот тут красненькие отсиживались, мы пытались их с ходу выбить, не получилось, так тоже постарались. И вот этой улицы – её теперь совсем нет.

- И что же такое? - Марк Стефанович потер себе виски, - Тоже красненькие отличились или ваша полусотня пал пустила?

- Ну так еще при Анненкове, я тогда в рядовых был.

- Атаман-кудесник чего только не сотворил, - видно было, что Марку Семеновичу почему-то неинтересен разговор. Картину он вынес, что-то хотел сказать, но вот-вот может передумать, - Слушайте, молодой человек, я хоть и не военный человек, но совет дать могу. По прежним своим знакомствам. Если хотите вытащить семью Бородкина, или там Кротова, то ни в каких Арасанских выселках вы их не найдете.

- Даже так? – иронично осведомился корнет, - Отчего же?

- Считайте, климат не тот, и вообще, там для них знакомства были неподходящие…

- Выпейте, - Софья, предчувствуя ссору, подала художнику чашку, отвлекала.

- Хорошо, я принял к сведению, - корнет улыбнулся Насте, беседа ушла куда-то в сторону, а Костя заметил, что Марк Стефанович смотрит на своё полотно с большим недоверием, будто думает, куда теперь девать неправильную картину.

В тот день говорили еще о многом. Что, наконец, губернатор позволит сформировать полусотню под флагом, и теперь не придется каждый раз заново собираться для учений. Как и у кого идет торговля. Что татары хотят свою школу открыть, и надо бы так же сделать. О новом, молодом и энергичном батюшке, который еле добрался из сюда из Верного, и наконец организовал сбор средств на выкуп хотя бы пятачка земли под постройку церкви. А там уж и своими силами построить можно, - поддакивала мать, - Не деньгами, так руками рабочими все захотят подсобить….

Сидели долго.

Уже когда все разошлись, когда унесли на кухню самовар, Костя услышал разговор матери с Настей.

- Чем не жених?

- Мама, не знаю, резкий он какой-то, дёрганый. И он… ведь в набеги ходит. Завтра басмачом станет.

На миг Косте стало смешно – не сестра же с шашкой на коне скачет. Чего её бояться?

- Я тебя в спину не толкаю. Что сгинуть может, это да, мне самой за него и вчуже страшно. Но он хоть воевать умеет, и людей за собой водит. Вот решат китайцы казаков со света сжить, им это сейчас как в ладоши хлопнуть, куда денемся? У меня второй раз благодарить серебра нет.

Костя никак не мог понять, чего взрослые то своих людей с оружием любят, то ненавидят. Когда атаман уже здесь, в Китае, крепость захватил, отказался оружие сложить – все радовались. А теперь Анненкова больше всех ругают, что китайцы их теперь во всём подозревают, следят.

И разговор корнета Руднева с полковником Смаглюком, который в Кульдже пока был старшим из офицеров, вряд ли помог бы ему в этом разобраться.

***

- Кто проболтался - я не знаю, но других гостей из нашей сотни у Шаньгиных не было. Представьте себе: за чаем с пирогом какой-то богомаз сегодня вдруг называет мне имена и цель рейда. Если бы он еще стал мне как его, актив красненьких называть, я бы не удивился, - взволнованно докладывал Руднев.

Полковник, грузный, с поседевшими бакенбардами по моде еще прошлого века, смотрел на стоящего перед ним навытяжку корнетом в хромовых сапогах, и улыбался. Корнет мог бы сейчас уже никому и ничему не подчиняться. И настоящей власти, той, за которой сила, у него было бы сейчас даже больше, если бы он сколотил шайку и жил набегами по обе стороны границы. А в том, что за ним пошли бы, Смаглюк не сомневался. Но Рудневу, как офицеру, нужна была цель, которую дает флаг, и ощущение служения чему-то большему, чем свой кошелек. Без этого он жить уже не умел и не хотел – вырос-то, практически на войне. Поэтому он и явился на военный совет и выполнял приказы, не оспаривая власти полковника.

- Богомаз? И много там в доме икон?

- Обычный красный угол.

- Значит, он художник. Случаем, не Белов?

- Так точно.

- Тот, который ни ногой за порог? Да вы присаживайтесь, Виктор Васильевич.

Корнет себя второй раз просить не заставил.

- Как вы думаете, Виктор Васильевич, много ли у наших ребят, родни здесь осело? Из невоенных, из тех, кто на базаре сейчас торгует?

Руднев посмотрел на полковника непонимающими глазами.

- Все устали, люди хотят просто жить, хлеб наш насущный добывать. Война всем уже поперек горла. И они расспрашивают своих. Такие разговоры не запретишь. И так по своим норкам разбежаться норовят. То, что вы полусотню собрали – уже подвиг. Китайцы это не хуже нашего знают, потому и терпят, что мы им сделаем…

- Я знаю о нынешнем положении дел, - вежливо перебил его корнет. - Однако этот носа не кажущий из мастерской художник рассказал мне не просто слухи из тех, что по базару ходят. Я ведь говорил: он мне точно назвал станицу, да еще предупредил, что Бородкиных оттуда уже не вытащить. Как это объяснить, Фрол Геннадьевич? Что за чудеса?

- Нет здесь чудес. И штатские соображать умеют, - усмехнулся Смаглюк. - Вы ведь говорили им, что уже побывали в Семиречье? И что вам там могло понадобиться? Прибились к отрядам басмачей? Сомнительно. Если вы вдруг не приняли ислам и не стали работать на наших английских друзей, то что вам по ту сторону может понадобиться? Отомстить врагам и увести больше людей для жизни здесь. Ну так чему удивляться?

- Фамилиям, - Руднев понял, куда клонит полковник.

- Он ведь казак, он семирек, он всех знает, и он еще в курсе, что вы у нас деловой человек, и вывозить предпочитаете тех, кто отблагодарить может. Он, конечно, наугад фамилии вспомнил, но повезло.

- А с чего полусотню кормить? – начал оправдываться корнет.

- Вот и мы пришли к корню всех бед… - полковник тяжело вздохнул, - Все наши ходы считают не только здесь, но и там. Настоящая внезапность, это когда противник просто не понимает, что вы делаете. У нас такого уже нет, потому как цели простые. И вся моя надежда на то, что и проводники хорошо тропы знают, и вы уже все здесь выведали.

- Тут другое интересно… - вдруг добавил полковник, когда поуспокоившийся корнет уже направился к выходу.

- Что?

К чему он вообще этот разговор завел? Показал, что знает? Еще раз навестите Шаньгиных, это не помешает.

- Да я и так… - корнет неожиданно опустил голову.

-Что, сушки вкусные были? – усмехнулся полковник и неожиданно добавил, – Шаньгины мне родня дальняя, еще по Сибирскому казачеству, только про те дела долго вспоминать надо. Но при случае и я туда зайду.

***

Марк Стефанович сидел перед старым пейзажем станицы Копальской и все никак не мог поверить, что в тот раз он увидел всё, будто вернулся, будто сам стоял там с планшетом. Хотя нет, он видел куда лучше, ощущал землю – станица казалась маленьким пятнышком, наростом на толще гор. Деревья, посевы, вообще все живое было как пена на верхушке волны.

Прилив, отлив.

Наверное, он ощущал тогда годовой круговорот – от одной весны до другой.

Тяжело было разглядеть людей в этих потоках сил и тенях горных вершин. Все человеческое казалось совершенно незначительным. Горы жили прошлым, а жизнь – будущим. Горы будто оплавлялись под действием времени, и каждый новый камнепад, который чуть оживлял их, открывал солнцу новые камни - одновременно похищал у вершин частицу времени. Когда горы окончательно оживут, они исчезнут. А травяной ковер думал, как будет воскресать в следующем году, сады – как бы распространиться вокруг. Какой-нибудь суслик мечтал побыстрее спрятаться в нору, но вся четвероногая живность, как бы обоняла запахи трав следующего лета.

Двойной пульс земли.

Марк Стефанович никогда не думал, что скрытое бытие откроется перед ним вот в такой форме. Всевозможные «практические магии» из петербургских салонов здесь ничего не стоили. Разнообразные чакры, иные миры, диеты, медитации, просветления и оккультные символы также были ни при чем. Ключ хранился в его сознании - и еще немного в картинах. Или, точнее, он был замком, а картины ключом; но что или кто поворачивал ключ в замке? Художник не чувствовал напряжения, почти ожидаемой боли от человеческих усилий вместить нечеловеческое; нельзя было сказать, что он лишь своей силой, как титан, раскрыл некие врата знания.

Он пробовал с того дня несколько раз. Чаще ничего не получалось, и он, как идиот, всматривался в плоскую поверхность холста. Иногда ему открывалось ощущение скал, пульс прошлого. Чаще проскакивали искры жизни. Но представить себе вот так всё, единым целым – Марк Стефанович не мог. Вот и сейчас, его звали вниз, а он уже четверть часа, ничего не делая, таращился на плохой эскиз перевала Ломанный, которым идут через Ала-Тау.

Художник встряхнулся и пошел на улицу, встречать победителей.

Руднев любил славу. Без жажды триумфа ни один военный – не военный, и если не перебирать меру, то желание прославиться есть качество положительное.

Корнет прекрасно знал, что при входе в Кульджу ему шляпками махать не будут. Да и кто – татарки, китаянки? Смешно было думать о таком. Его ждали за рекой, в русских кварталах, рядом с бывшей факторией. И чтобы уж совсем не прибедняться, не делать вид, что возвращается, как усталая собака в будку, Руднев послал вперед Мамедова.

Встретили достойно – с наспех надерганными из палисадника цветами, немного из «Славься» спели. Больше всего радости было у старика Митина: удалось вытащить семью его покойного племянника, вдову и всех четверых мальчишек. Были еще две семьи, но в лицо их не знали, и только через имена общих знакомых смогли дознаться, что они свои.

Настя и Софья с Костей тоже вышли, покричали «Ура». Марк Стефанович пару раз взмахнул шляпой. Руднев только подмигнул Насте в ответ да раскланялся с коня, крикнул, что назавтра зайдет, вызвав парочку завистливых взглядов на покрасневшую от смущения Настю.

Сейчас был занят – трое раненых было попросту привязано к сёдлам, а еще надо было разгружать переметные сумки, вести лошадей в конюшни. А потом еще отчитываться перед полковником, искать доктора – своего у них не было. Да много чего.

Настя в тот вечер была молчаливой и серьёзной, хоть матушка её и пыталась развеселить, пробовала песни петь, но та упрямо стрекотала на машинке. О чём-то своём думала и про себя решала. Костя непонятно за что получил подзатыльник и больше ждал следующего дня, чтобы послушать, как всё было – к вернувшимся казакам мать его не пустила.

***

- Славно гульнули, только шорох прошел по Семиречью, - Руднев был в ударе, пересказывал детали рейда. Костя смотрел на его восторженно, и хотя в молодое лицо от переживаний прошлого становилось почти мальчишечьим, для Кости это был сейчас величайший герой, - Через Охотничий круг сделали, почти до самого Пржевальска дошли. Если полусотня быстро идет, ничего эти крансопалочники сделать не успевают.

На чай пришел едва ли не десяток гостей.

- Два «льюиса», а к ним патронов запас, - прогудел кто-то из казаков, - Лошадок добрых привели.

- Кстати, - Руднев щелкнул пальцами, - Еще одно.

Тут же явился объемистый баул, и корнет жестом фокусника извлек оттуда несколько рулонов тонкого розового шелка, а еще льна и большой отрез тяжелой набивной ткани – лучше нет для покрывала или портьеры.

- Антонина Ефимовна, примите в подарок, - смущаясь, сказал он.

- Вот спасибо, Виктор Васильевич, вот не ожидали! – всплеснула руками та, довольно улыбаясь. Сестра, потупив глаза, вполголоса поддакивала благодарственной речи матушки, понимая, что розовый – цвет девичий.

- Костя, отнеси и заодно Марка Стефановича позови, пусть не брезгует, - распорядилась матушка.

Костя думал возмутиться, что ж такое, его как лакея посылают, а тут все самое интересное расскажут. Но вдруг сообразил, что если сейчас начнет артачиться и канючить, то уж точно на взрослого походить не будет. Схватил баул – а тот был тяжелый – и скорей к швейной машинке, потом наверх, и услышать, обязательно услышать, как Руднев рассказывает о сшибке.

Художник сидел перед картиной перевала, давно законченной, и зачем-то положил на полотно ладонь.

- Маркстефано… там гости, - Костя от входа бежал к планшету, к стулу художника, но вдруг картина притянула всё его воображение, ему показалось, что вот он там, скачет на Зорьке, на кобыле-шестилетке, и а справа и слева заходят лавы киргизов, и хоть это не красные, но все равно смерть сейчас придёт. А левая рука болела, как от удара палкой, и патронов почти…

Пол прыгнул к самым глазам, и стало очень пусто.

Очнулся Костя быстро – Марк Стефанович мокрым полотенцем тер ему лицо.

- Что, заче…!?

- Тихо! – зашипел художник, - Хочешь тем господам внизу рассказать сказочку? И все решат, что ты выдумал оттого, что еще не дорос до походов?

Глаза у Кости стали круглые от изумления и обиды. Он что-то видел, все было взаправду, он точно всё знает, но над ним только посмеются. Это было так несправедливо, что хотелось расплакаться.

- Вот, вытирайся, скажи матери, что сейчас спущусь, я картину выбираю.

- Хорошо.

Когда Костя «провалился» в пейзаж, Марк Стефанович хлопнул себя ладонью по лбу – всё ведь было так просто, а он и не сообразил. Нужен якорь, вполне конкретная личность, которая сможет ощутить дыхание будущего. Мальчик вообразил себя на том перевале, и все прошло так же, как и в первый раз, даже лучше.

Теперь художник кое-что понимал, и часть старых догадок вмиг получила подтверждение. Он неторопливо накрыл полотно рогожей, прихватил поудобнее, и понёс к гостям.

А внизу было очень хорошо – как раз начали мечтать, какой будет жизнь, когда здесь, в Кульдже, все наладится. И чтобы все быстрей наладилось, надо всех собрать, и пусть не только казаки скидываются, но пусть и Петр Назарович мошну развяжет, у него с запасом. Отец Георгий стал рассказывать, что про участок он уже почти договорился, и строить там можно быстро, хоть церковь-однодневку срубить, лишь бы дерево было.

Костя сидел у окна тихо и незаметно, как мышь под метлой.

- А вы, Марк Стефанович, вы ведь талантом не обделены, так постарайтесь во славу Божью.

- Я? Благодарю отче, но к иконам таланта у меня нет совсем, - чуть поклонился художник и театральным жестом снял с полотна дерюгу, - Вот, что у меня хорошо выходит.

Ох как внимательно посмотрел на картину Руднев, как ему хотелось прямо сейчас взять художника «за грудки», вытряхнуть из него побольше сведений. Но корнет промолчал, а окружающие только восхитились мастерством Марка Стефановича.

Потом разговор зашел про виды на урожай, про вести из большого Китая – там банды «милитаристов», клики, каждая в несколько миллионов, решали, какая из них самая сильная. Ефимченко рассказал, когда следующий караван ожидается, что привезет. И если все хорошо повернутся, то можно будет школу организовать, не хуже чем у татар, ну не совсем такую же, но чтобы настоящая…

Понемногу каждый начал говорить своё, единый лад рассыпался и корнет подсел к художнику.

- Марк Стефанович, сделайте милость, покажите вашу мастерскую, я с как их, живописцами, так дел не имел, не знаю, как ваш брат работает.

- Пройдемте, - тот явно ждал вопроса.

Наверху полуденное солнце яростно било сквозь запылившиеся окна. С крыши доносилось курлыканье голубей, а где-то вдалеке возмущенно ревел осёл.

- Стало быть так… А это кукла?

- Манекен, специальный болван – на него костюм повесишь, а лицо позже дорисовать… Костя!! – художник вдруг рявкнул, будто на плацу отдавал команду.

Пунцовый от стыда мальчишка вышел из-за двери.

- Садись вон туда, и никогда не подслушивай, если можешь узнать всё открыто, - художник вдруг подмигнул корнету так же неожиданно, как до того орал на Костю, - Разговор будет серьезный, но порой надо доверять даже детям, они правду видят.

Руднев оглянулся на пацана, подумал, что тот уже достаточно взрослый, чтобы поначалу все рассказать матери, а та женщина благоразумная.

- Ты на что картиной намекнул? И кто тебе сведения поставляет? Обдулло?

- Полусотню раздавят на перевале, ваши дорогие киргизы, с которыми вроде вась-вась начинается. При отходе, когда сзади краснопалочники подопрут, да из Верного кадровые части красных подойдут.

Корнет бешеными глазами глянул на художника.

- Не верю!

Марк Стефанович прикрыл глаза и двумя пальцами взялся за переносицу, будто только снял очки.

- Халаты у них будут свежие. Пулемет только один, да и то неисправный, из винтовок почти все – манлихеровки, но винтовок тоже мало. Пики и шашки - хороши. Рукоять у шашек латунная, самая простая гравировка – звезда, только каждый захочет её сбить.

Это было точное описание снаряжения, которое появилось у «орды» Ахмет-шаха. Киргизы разгромили гарнизон в Пишпеке, но эту новость Руднев приказал не оглашать, а про манлихеровки из всей полусотни он один только и знал.

- Кроме перевала у вас другого пути не будет. Красненькие в Верный броневики подвезли, штук пять, не больше. Но на твою полусотню, корнет, и одного хватит.

В углу энергично кивал, не смея раскрыть рта, Константин.

- С чего бы это нас так давить?

- А кому вы нужны? Нашим дорогим шахидам-басмачам? Так они всех, кто сюда еще с «белым генералом» явился, под нож пустить хотят. Пока с большевиками деретесь, и мало вас, так хорошо. Скоро ты под свою руку сотню поставишь, даже эскадрон, а кому такое понравится? Это уже многовато будет. Только китайцам, им приятно, что на дунган управа сыскаться может. А по ту стороны границы все эти китайские интересы – вилами по воде писаны.

- Но про перевал кто тебе сказал? – палец уткнулся в грудь художника, - Кто?

- Я видел только горы, людей и оружие. В тот день будет очень ветрено…

- Сучий потрох…

Но бить художника было нельзя, здесь чужой дом, и Настя, и вообще.

- Есть другой способ проверить. – вздохнул Марк Стефанович, - Ахмет-шаху кто-то должен будет сведения передать, вот ты ловушку-то и расставь. Одному скажи одно, другому другое...

- Да знаю я! – перебил Руднев. Несколько раз нервно сжимал кулак, укусил себя за нижнюю губу, - Но имей в виду, если что не так, значит, ты у нас на большевиков работаешь, белое дело тормозишь, и я не посмотрю, я тебя на первом дереве повешу.

- Это когда еще будет, - миролюбиво заявил художник, - Ты бы Костю учиться взял, в школу.

- Чего?

- Ну, школа, мы ж её откроем. И кому как не тебе про кавалерию рассказывать?

- Пусть лучше Фрол Геннадьевич рассказывает, - брякнул корнет.

- А откуда ты через десять лет для своего эскадрона новобранцев возьмешь?

Костя понял, что сегодня всё решилось – учиться он будет под началом Руднева.

Глава 2 Зачем верить?

В рейд вышли восемьдесят четыре человека на полной сотне лошадей. Был исправный «льюис», было по двести патронов на каждого, было четыре бинокля. Громких проводов не устраивали – Руднев знал, что сведения утекают через кордон, потому выступали в поход тихо, и раньше на два дня, чем планировали – казаков пришлось по тревоге собирать.

Руднев взял в отряд дюжину новых людей – больше из тех, кто переходил границу безо всяких пожитков и не хотел сразу гнуть спину в батраках. Для таких риск был делом необходимым. Среди них четверо казахов, и Фазиль-киргиз. Еще семеро раненых могли к следующему рейду поправиться. Хорошо. Хуже то, что в этот раз надо было угонять скот. Сотню, а Руднев мысленно уже называл отряд сотней, на одни «благодарности» не прокормишь. Ну поклонится иногда правильный человек кошельком серебряных рубликов-«николашек», ну империалов несколько. Всё, дорогой, больше нету. Остальное на хозяйство берегут. У казаков и купцов в Кульдже на шее не посидишь. Через губернатора помощи не доплачешься. А нужна постоянная казарма, нужны выгоны для лошадей, ох, всего и не перечислить… Иначе разойдутся из-под него люди. Разбредутся.

Значит, брать. По мелочи грабили всегда, как без грабежа на пятом году войны? В домах у красненьких и раньше шуровали, но что-то хорошее редко удавалось прихватить. Лошади и так шли казакам, куда ж в рейде без лошадей? Излишки потом же в Кульдже и продавали – но всё равно мало получалось. Выходит, верблюды, может, коровы, ишаки и вообще все, что может идти быстрее человека. С угнанной отарой овец их быстро к ногтю возьмут.

«Пророчества» живописца поначалу чрезвычайно насторожили Руднева, однако перед самым рейдом он уже не придавал им значения. Кто-то что-то трусливому богомазу говорит, явно из родни, тут Фрол прав, но главного этот Стефанович не знал, ой не знал.

Джаркент обошли по другому берегу Или, ночью.

Дальше пошло быстро – не спать, есть на ходу, давать самый малый роздых лошадям и вперед, вперед.

Отряд обернулся своего рода ткацким челноком – вперед и назад вдоль долины Или, от степей, что идут до самых песков Тау-кум и чуть не обратно, к границе. Широка долина у речки Или, есть где погулять.

Такого не ждали.

Обыкновенно были кинжальные удары – дойти до первой станицы, до выселок, до аула, перевернуть все вверх дном и бежать обратно. Реже, как в прошлый раз, удавалось сплести «кружево» - пронизать границу в одном месте, покружить, и выйти в другом. Вдоль Чарыни, потом Качении, потом крестясь и охая, лишь бы не валиться в пропасть, по ущельям. Можно было бы сделать очень большой круг и вернуться через Джунгарские ворота. Кроме полусотни Руднева были и другие отряды, каждый со своей манерой. Но слишком хитрые фокусы явно не удавались, за зиму и весну многие остались там. Под «Совказдепом» - как иногда мрачно шутили у костров.

Но сейчас «красненьких» будто сковало льдом. Верный, Пишпек, Джанкерт – там стояли гарнизоны. Ждали, берегли силы, не совались в дело прежде времени. Пятый день полусотня шла будто среди пустыни.

Потому как на Бухтарме, почти у самой Монголии, восстали казаки. Анненкова ждали. И южнее, в ферганской долине, моджахеды выступили.

Много думал Руднев про атамана. До сих пор считалось, что он подчиняется ему, хоть и Анненков и был сейчас не пойми кто – оружия властям не сдал, воевать открыто не воевал. Атаман казался молодому корнету громадной бомбой, морским чудовищем из прочитанной в детстве книжки. Под его начало становились казаки-семерики, ему легко присягали киргизы, казахи, дунгане. Но никогда их не набиралось слишком много. Не настоящая армия была у атамана. Если в войске все «братья», то добром это не кончится, все сползет к шайке. Лишь две недели воевал Руднев у Анненкова, а после сам ушел, напился крови по горло.

Потому, когда зимой все рухнуло, и атаман продрался в Китай через Джунгарские ворота – Руднев сам не зная почему, испытал странное облегчение. Большая война взяла передышку, и всё очень напоминало поражение, но то, что начиналось теперь, было его, Руднева, делом.

Его войной.

- Вашбродь, хорунжий, обратно Илийское показалось! - Сибко, от головного дозора, махал рукой.

- Колонна, стой! – Руднев пустил Звездочку левее, поднялся до половины холма, спешился и к вершине подошел уже пригнувшись.

- Глядите, вашбродь, - Сибко теперь почти шептал, будто их мог кто-то услышать.

В бинокль дело стало куда яснее. В Илийском теперь стоял гарнизон. Не меньше эскадрона и краснопалочники из местных. Стояли открыто, безо всякой засады расставили посты у крайних хат, были видны пулеметы и главная неприятность.

- А то что за жук, вон, у арыка? Броневик вроде, но с хвостом?

- Это танк, «рено», французский, - Руднев поморщился, - Хвост ему, чтобы в окопе не застрять, видишь, какой маленький.

Он задумался на несколько секунд.

- Вестовой Бочкин!

- Здесь, ваше благородие, - Бочкин был из мужиков, прибившийся к ним еще в прошлом году. К начальству обращался как положено, выговаривал слова и не меняя чинов на казачьи.

- Мы поворачиваем, нас уже засекли, возможно преследование.

Вестовой умчался к колонне и меньше чем через минуту там стали разворачивать и взятых лошадей, и взятые в Самсоновской арбы.

Пыль от колонны в Илийском заметили – еле слышным отзвуком донеслась сыгранная горнистом тревога, забегали солдаты. Но танк с места не двинулся, даже не завели двигатель. Не выводили конницу в поле. Просто обозначили, что тут ему делать нечего. Ещё одно место, где их ждут с винтовкой наперевес.

Руднев спустился к отряду, вызвал Болдырева, Кнутко и Теребило – на них была команда десятками. Военный совет сплошь из бывших рядовых, а теперь вахмистров - ну да никто из головастых и образованных в отряд почему-то не пошел.

- Вашбродь, господин хорнужий, дернем на Алексеевку, под носом пройдем у них, все возьмем и обратно.

- Под носом у них, все одно, что у черта в зубах, - Руднев мотнул головой.

Кнутко и Теребило молчали. Добра было уже взято вдосталь, одних только верблюдов две дюжины, теперь они шли в голове колонны. Но грех было не воспользоваться робостью «красненьких».

- Переправляемся, делаем вид, что идти будем тем берегом, на прорыв. Потом переправимся еще раз и хлопнем по Караму. Давно пора кишлак этот почистить. А оттуда тем же путем, что и пришли. Кулак есть, если надо, заставу прошибить сможем.

Сотня была теперь почти полной – всего без двух человек. Братья Шекпелевы, которых искали, Сумкин с детьми, Колесниченко, это были только те, кто из своих, бывших.

- Да, - Кнутко, самый из них острожный, согласно кивнул, - Меняем скот, который речка унесет, на тот, что возьмем в Караме.

- Перегони своих в авангард, неприлично будет топтать верблюдами случайный разъезд, - хохотнул Руднев.

Переправлялись до заката – унесло одну корову и арбу. Следующий день петляли по холмам, осторожничали. Пусто было. Лишь углядели в бинокль одинокого разведчика на хорошем буланом жеребце. Тот галопом уходил на Алтын-имельский.

- Думаю, еще трое суток, - Руднев смотрел на карту и все пытался прикинуть, где их попытаются зажать, - Потом задвигаются.

- Если они стали вот так у забора танки ставить, у них сил уже с избытком, - Кнутко вполголоса, с опаской, говорил о сгущающихся тучах.

- Карам слишком глухое место. Там мы скорее Жаныбека повстречаем, главное, чтобы в углу не зажали.

Второй раз Или перешли уже выше впадения Чилика, чтобы после боя не мешала отступать эта узкая, но глубокая речушка. Было самое начало утра, буквы на карте и те не прочитаешь, зато целый день оставался на марш, удар и отход.

Холмы становились все выше, и скоро Руднев ощутил «обман горизонта» - за склонами зеленевших холмов, где должно было начинаться небо в синей дымке виднелись склоны гор, но к низу дымка становилась гуще и казалось, что вершины опираются на пустоту.

- Горчев, ко мне! Со своим десятком стережешь трофеи, приказание понятно!?

- Так точно, - сам Михаил Кузьмич меньше все хотел во время боя оставаться с верблюдами, но десяток у него был не из лучших, кто не старик, у того душа в пятки уходит и руки трясутся.

- Остальные!

Было ясно и без разъяснений – на рысях до кишлака, чтобы никакой случайный умник не подумал бежать предупреждать своих, а если побежит, чтобы получил пулю в спину. Сотня пошла вперед, выкинув по сторонам разъезды. Быстро, скоро будет еще быстрее, только без перебора, чтобы не загнать лошадей.

Карам стоял как бы в углу – отроги Ала-тау двумя стенами расходились в стороны, а от места расхождения сбегал Чилик, весь белый от пены.

Прошли по одной седловине, по другой – вел Деревятко, он сюда часто торговать ездил – и когда осталось не больше версты, будто вынырнули на поверхность.

- Опоздали? – разочаровано выдохнул Теребило.

Там уже были моджахеды. Очень хорошо было заметно зеленое знамя с вязью какой то суры из Корана. Как раз было время молитвы и десятки людей, прислонив винтовки к дувалам и колесам арб, били поклоны в сторону Мекки.

- Хал-ходжи, - равнодушным голосом произнес Руднев.

Сотня за его спиной выходила из седловины – приказа атаковать или уходить не было, вахмистры строили десятки.

- Узнать, что ли, последние новости?

Руднев уже заметил - хвала оптике – и «манлихеровки», и пики, и даже латунные рукояти шашек. Это было бы чертовски похоже на засаду, о которой вещал тот маляр, но кавалерия у моджахедов была по одну сторону кишлака, а «максимы» и почти вся пехота, что он видел, зачем-то по другую. Всего получалось не меньше пятисот штыков. Там тоже узнали его сотню и не испугались, не стали хвататься за пулеметы, а приветственно махали рукавами халатов и тюбетейками.

Но что-то мешало даже порученца выслать для проверки.

И тут, пришло ощущение, что тебе целятся в голову. Руднев повернул бинокль влево, вверх, лихорадочно стал искать, и восходящее солнце блеснуло на оптике. Узбекский халат, ремень винтовки через плечо, и взмах руки – ниже по склону стала подниматься пыль.

- Со-отня!! Галопом назад!! – Руднев заорал, срывая голос, - Быстрее!

Двойные клещи. Их не стали бы бить на месте, отогнали бы от кишлака, но на спину села бы кавалерия, а сборку, с горы, ударили бы резервные эскадроны. И через Чилик не ломанешься, с той стороны наверняка секретов понаставляли.

Оборачиваясь – он теперь был в арьергарде – Руднев видел, как идет в атаку конница. Да, винтовки не у всех, больше с пиками.

Капкан захлопывался, было не до скрытности, и Деревятко повёл кратчайшей дорогой через гребни холмов. Его приняли за командира – одиночный выстрел, меткий, где-то сидел снайпер вот на такой случай, если сорвутся с крючка. Кобыла под седлом рухнула, проводнику повезло, не сломал ноги, умудрился тут же вскочить – дали сменную лошадь. Сотня шарахнулась в седловину, и хоть Руднев прокричал команду, снова зашли на гребень, но все равно теряли, теряли время.

Еще выстрел, мимо, видно далеко они от стрелка, но пыль слева уже ближе. И сколько людей вынырнет из-за очередного холма, сколько?

Больше чем их, раза в полтора, тоже в галопе, лошади свежее, но опаздывают, опаздывают – две толпы людей на лошадях, будто две капли готовые почти удариться самыми краями, но не слиться в одно целое.

Рука дернулась к шашке, но Руднев подавил порыв, схватился за маузер и не заботясь о меткости, выдал моджахедам все десять патронов, что сидели в обойме. Стреляли вахмистры, стреляли казаки, кто умел бить из седла, а какой не умел, если с детства учат…

В той, поперечной лаве кричали, лошади не успевали обойти упавших, цеплялись сбруями, тоже падали, – слишком плотно они шли, не рассчитали. И оттуда стреляли, и кто-то из казаков падал, но меньше, а метко били вообще только трое-четверо. Их выцелили первыми.

Сотня Руднева куда лучше вооруженная, отбила, отдавила от себя лаву заградительным огнём. Люди в узбекских халатах приотстали, разъехались. Будто для того, чтобы не попадать под пули, но каждый, оказавшись в одиночестве, уже не рвался в атаку.

- Которые от Карама идут, их догонят! – прокричал Кнутко.

- Вместе осмелеют, знаю! К Горчеву и на Чарынь, брод!

Михаил Кузьмич понял, что означает такое быстрое возвращение, и прежде, чем первые всадники прошли мимо места дневки, костры были потушены, казаки в седлах, а верблюдов готовы были гнать впереди или пристрелить, чтобы не достались.

- Свежего коня, Бубна сюда! – Рудневу надо было быть быстрее остальных, - Горчев, проверишь брод!

Это была чуть не единственная надежда, оставить «льюис», чтобы он заткнул брод, а самим успеть мимо Кольджигера, кое-как проломиться сквозь границу. И еще очень хотелось, чтобы поосторожничал Хал-ходжи, чтобы повременил. Он ведь через горы прошел, тропами, а это долго, и почти тысячу человек перевести ой как непросто. Не будет же он размениваться на неполную сотню? А у Алексеевки пусть его хоть с броневиками встречают.

Всех четырёх коров пришлось пристрелить. Арбы грохотали по камням, но разваливаться не собирались. Однако и пыль за спиной не думала исчезать. Там тоже рассчитывали на брод, думали поймать сотню на переходе, когда лошади и люди в воде будут.

- Филиппов, Крамченко! К вашей парочке еще двоих и полный комплект! Шесть лошадей дам.

Те понимали. У пулемета лучше двоих держать, даже у «льюиса». Они как раз умеют с ним обращаться. Еще двое, чтобы отсечь случайных пловцов и просто прикрыть спину. Хорошая затычка. Только к броду они должны успеть раньше.

Вызвались братья Шекпелевы. Ушли вперед на свежих лошадях, и на всякий случай Руднев послал с ними Кнутко.

Дальше пошла престранная война нервов – нельзя было срываться в галоп, лошади хрипели. Нельзя было останавливаться, занимать оборону, там только этого и ждали, чтобы охватить сотню с флангов. Надо было дернуться на подходе к броду.

И дернулись.

Когда кони вошли в воду – с вершины холма, на той стороне, пулемет уже готов был выписать ватрушек всем на свете. Кнутко давал знак ногайкой, что все в порядке. И всадники Хал-ходжи, с гиканьем и криками о величии Аллаха, ударившие в затылок сотне, получили свою порцию пуль, легли на белую щебенку и пыль дороги.

Это не спасло всех казаков – «манлихеровки» моджахедов взяли свою долю. Семеро не вышли из реки, раненых было почти дюжина и унесло еще одну арбу, но в вечерних сумерках колонна прошла дальше.

- Идем бодро, считайте, что почти у границы! До Кульджи доплюнуть можно!!

Ночевки не было. Руднев приказал спешиться и вести лошадей под уздцы – ждать было нельзя. А факелов разрешил зажечь только четыре на колонну.

Оторвались.

Границу перешли в полудню.

По деньгам и прибыткам рейд был хорош, но домой вернулось меньше людей, чем уходило. Надо было разобраться с художником и кровь из носу решить проблему предательства.

И еще Настя – хоть кто-то ему рад и без громкой победы…

Из четверых в «пробке» почти неделю спустя пришли только Андрей Шекпелев и Крамченко. Их почти смяли, но в тыл к Хал-ходжи кто-то крепко ударил. Красненькие или другой отряд белоказаков – они не знали. Еле смогли уйти в горы и уже по Изунь-Кара, по кручам и косогорам, пришли в Китай. На равнину им спускаться не хотелось.

***

…Косте казалось, что сегодня все целый день все катилось разноцветным кубарем, и вот – наконец-то – остановилось, и гости расселись за столами, сыто отдуваясь, и развешанные по двору Марком Стефановичем бумажные фонарики расцвечивают белые скатерти и лица гостей.

Подготовка к этому дню длилась месяц, а то и больше - отсюда уже казалось, что матушка начала готовиться задолго до того, как Настя дала свое согласие. В доме убирали, стирали, гладили, перетряхивали, шили, ездили на базар выбирать поросенка и два раза вернулись ни с чем – и все это под непрерывные причитания Антонины Ефимовны. «Не то, не то, не то, все не то» - сокрушалась она, укладывая очередную простынь. Даже сундук с приданым ее не устраивал – дома остался куда больше, прочнее, красивей, с резьбой и коваными железом углами.

- Мне, когда сватов засылали, - вздыхала матушка, - вся станица собралась, свечи горели, а когда мы с Сергеем гостей обносили, три чаши вина ушло… подруги меня за пять рублей серебром и медью сторговали…. А перед свадьбой сходила, как полагается, благословения у родительских могилок просить… А тебе даже девичник не с кем устроить!

- И слава Богу, а то и так одни расходы! – резковато ответила Настя, которой вся эта суета поднадоела – тем более что подготовка к свадьбе шла своим путем, а швейная мастерская в это время не закрывалась ни на один день. Антонина Ефимовна работала даже больше обычного и дочек заставляла, подгоняла, чтобы, как она говорила, «приданое звенело». Иногда, если посетителей было особенно много, Марк Стефанович спрашивал вечером:

- Ну как, Антонина, звенит приданое?

- Да какое там, - снова вздыхала матушка, - едва позвякивает…

И это тоже было правдой. Но вот чем Антонина Ефимовна была полностью довольна, так это тем, что первой свадьбой в только-только выстроенной церкви святого Иоанна Воина станет свадьба ее дочери.

- И спасибо Петру Назаровичу, конечно, - словно нехотя всегда добавляла матушка. – Если бы не он, то ни церкви, ни свадьбы так скоро бы не было… - и голос ее выражал сложное к Петру Назаровичу отношение.

… В церкви Костя с любопытством оглядывался по сторонам: ведь он тоже по своим силам помогал в строительстве, но еще ни разу не видел церковь изнутри. Цветных стекол, как в старой, здесь не было, и нарисованные на стенах апостолы ему не слишком понравились: лица у них были простоватые, а фигуры – слишком вытянутые, и Костя в очередной раз подивился, почему Марк Стефанович не взялся за роспись – у него бы получилось намного лучше.

Мать в конце концов не вытерпела, дернула за ухо, чтобы не вертел головой, и Костя послушно уставился на жениха с невестой: Настя была пунцово-красной, мяла в ладонях край фаты, а Виктор, наоборот, выглядел в своей военной форме спокойным, почти равнодушным, и прямым, как струна. За ними стояли дружок с дружкой, держа тяжелые железные короны, и Костя испугался, когда увидел, как у девушки дрожит рука - вдруг она уронит эту тяжесть Насте на голову прямо посреди венчания? За дружка Костя не боялся – жених выбрал такого дюжего парня, что корона в его руках смотрелась, как игрушечная. Но все обошлось, батюшка завершил обряд, и Виктор подхватил Настю на руки, не отпуская, даже когда ей в притворе расплетали и укладывали косы надвое.

- Жена! – улыбаясь, говорил он, и Настя опускала глаза.

Еще Косте запомнилось, как они ехали обратно к дому: молодых провожали, как ему тогда показалось, тысячи три казаков, заполнив улицы Кульджи до отказа: они палили из ружей, свистели и гикали, а то вдруг на удивление слаженно затягивали песню. Виктор с Настей совершенно потерялись среди этой буйной круговерти, а Костю подхватил и усадил впереди себя верхом тот самый дружка.

Костя хотел бы, чтобы они ехали как можно дольше, и скакали при этом как можно быстрее.

… Благословляя молодых, матушка все-таки не удержалась, расплакалась, вытирая слезы венчальным рушником и не замечая этого. А во дворе на столах гостей уже ждало угощение, наготовленное за три дня Антониной Ефимовной и еще двумя соседками, и король этого угощения – целиком запеченный поросенок.

К поросенку прибыл и пресловутый Петр Назарович с дочерью. Косте давно хотелось его увидеть: из разговоров него сложился полусказочный образ сидящего на золотой горе казака в китайском шелковом халате, с целой сотней телохранителей за плечами.

На самом же деле Петр Назарович Гладких был даровитый купец из Самсоновской, который перебрался в Кульджу по доброй воле задолго до всех переворотов с революциями; успешно торговал он и с китайцами, и с англичанами, и с дунганами; а за то время, что жил здесь, так окитайчился, что появлялся на людях в китайском наряде, повар у него был китайский; и, как говорили, взял себе четырех жен-китаяночек. Многие даже сомневались, какой он стал веры, и захочет ли вообще в церкви появляться. Тем не менее, денег он на церковь дал больше, чем все остальные, и на свадьбе сегодня был самым почетным гостем – Антонина Ефимовна так и заспешила навстречу с радостными приветствиями, а вместе с ним и полковник Смаглюк, и многие другие.

Приехал он с дочкой, долговязой девицей лет шестнадцати. Внешне Петр Назарович Костю разочаровал: не в золотом халате, а в обычной, хоть и богатой, одежде, с круглой фигурой и круглым лицом – этакий румяный Колобок, да еще и голос у него оказался несолидно тонким.

- …Когда они проворуются, как Керенский, тогда их и скинут.

- А что, три четверти зерна забирать на продразверстку – это не воровство?

- Пока народ терпит, но с трудом, с трудом.

- Не поторгуешь с такими… сами все заберут.

- Слышали, что на этого антихриста снова было покушение? Снова эсерка стреляла, а они говорят – не было никакого покушения!

- Так, может, это уже они между собой грызться начали?

- Это было бы самое верное дело! И руки пачкать не нужно.

- …говорят, что на следующий раз применят новейший газ, без цвета, без запаха. Дождутся собрания большевичков – и все! Одним махом…

- Три года, говорю вам, три года! Больше этой заразе не продержаться! – слишком громко, и расплывчатые гласные подпирают нетвердые согласные.

- Слыхали, что их Коммунистическая Республика с Джунаид-ханом пытается договориться? – вступил в разговор Петр Назарович, и все уважительно притихли.

- А что басмачи?

- Говорят, что признавать советскую власть не собираются.

- Молодцы!

- А что молодцы? Они не только против советских, они против русских. А в Фергане с населением что творят? Вырезать всю деревню из-за того, что там один коммунист завелся – это слишком.

- Пусть они совдепию потреплют, пока могут – а там мы момента не упустим.

- А знаете, что эти выдумали? – снова вступил в разговор Петр Назарович. – Лошадей в кишлаках отбирают для Красной армии. А басмач без коня – что петух без...

Окончание фразы заглушил слишком громкий хохот.

- А мы не забыли, что мы на свадьбе, господа? Кто поздравит молодых? – спохватился полковник.

Поздравления и пожелания шли нескончаемым потоком: кто-то смущенно и коротко желал счастья и процветания, а кто-то выступал долго и цветисто, расписывая все прелести семейной жизни. Антонина Ефимовна под общий хохот потребовала внуков.

… Виктор потом признался Косте, что «Журавля» выучил за неделю, репетируя на привалах с Семеном, тем самым дружкой – очень уж ему хотелось станцевать с женой настоящий казачий танец.

- Скажи, хорошо получилось? – улыбаясь, спрашивал он, и Косте стало чрезвычайно приятно, что тот всерьез интересуется его мнением.

- Бесподобно! – к месту вспомнилось Косте книжное словечко.

…Когда скрипач снова завел плясовую, Костя украдкой посмотрел на дочку Петра Назаровича – она сидела за столом, словно каменная, и тяжелые жемчужные серьги в ушах не шевелились. Косте вдруг стало обидно за то, что одета она в дорогое синее с золотом платье, которое Насте даже на свадьбу не смогли купить.

Зато Настя намного красивей! - утешил себя Костя. У Насти лицо загорелое, с румянцем на всю щеку, а у этой кожа белая, как мел, и смотрит она на всех исподлобья своими глазищами…

Кругом такой праздник, а она даже не улыбнется! – окончательно рассердился Костя, и, когда та заметила, что он на нее смотрит, сквасил девице мину, передразнивая ее «взгляд через губу». Как ни странно, она улыбнулась, и Костя тут же умчался прочь, поближе к танцующим.

…Он очень удивился, когда уже после отъезда гостей услышал, как отзывается о ней матушка.

-Бедная девочка… Непросто ей с таким отцом.

- А что мать? – полюбопытствовал Марк Стефанович.

- Мать уже давно умерла, едва они сюда переехали. Оле тогда лет десять было, как Косте сейчас. А отец… говорят, от него уже пятеро или шестеро китайчат по его двору бегает. Потому до сих пор и не замужем, отцу то ли дела до этого нет, то ли не хочет ее за казака отдавать, а китайцы не берут, им ноги скукоженные подавай, - выскочила у Антонины Ефимовны ехидная нотка – видимо, ей поведение гостьи тоже не очень понравилось.

- А девочка красивая, - задумчиво заметил Марк Стефанович, тут уже Костя окончательно перестал их слушать и побрел спать.

- Тонкое лицо, породистое, - продолжал художник. – Может, портрет нарисую…

- И как же это у вас выйдет? – усмехнулась Антонина Ефимовна. – По памяти?

- Ну зачем же по памяти? – невозмутимо возразил художник. – Вот как приедет к нам, так и нарисую. Отец ее попросил с ней европейскими языками позаниматься и рисованием, - пояснил Марк Стефанович.

Антонина Ефимовна только руками всплеснула.

- Видите, и я начну деньги в семью приносить, - улыбнулся художник.

- А сколько вы за урок запросили?

- По два рубля час – серебром, понятно.

- И что, согласился?

- Так часто бывает с богатыми отцами: лишнее слово ребенку не скажет, а деньгами сорит направо и налево… сразу по рукам ударили.

- Вот так кстати! – откровенно обрадовалась Антонина Ефимовна. – А то поистратились со свадьбой этой в три раза больше, чем думала, в четыре, чем собиралась…

- Зато праздник удался на славу… - уже поднимаясь к себе наверх, примиряюще заметил Марк Стефанович. Антонина Ефимовна только устало кивнула.

***

С европейскими языками, которые обещал Марк Стефанович, вышла морока. Что учить? Остатки французского бродили в головах у многих офицеров. Казаки, понятно, Вольтером не баловались, но знали, что язык такой есть и что баре его уважают. Только вокруг на тыщу верст было не сыскать француза – с кем говорить? Вот англичане заглядывали в Кульджу, с ними дело придется иметь, это все понимали. Но с английским у Марка Стефановича было хуже. Художник в своё время нахватался еще и латыни, однако подзабыл её, и уж на что сдалась латынь в здешних горах? В сундуках валялся даже томик Энеиды, страница на греческом, страница перевода на русском, но эту экзотику можно было разве что подарить.

Художник решил, что придётся учить всему понемногу, лишь бы пришло ощущение языка, убежденность, что сам можешь на нем общаться.

Костя угодил на уроки сам того не желая. Лето на излете, осень откроется русская школа, и тут надо просиживать целыми часами, словечки зубрить? Марк Стефанович это знал, потому сразу к занятиям мальчишку не приставлял. Едкий язык ученицы сделал это куда как лучше…

К первому ее уроку Антонина Ефимовна вежливо, но непреклонно навела на втором этаже порядок: вывела щелоком с пола пятна краски, выблестила окна и ненароком едва не свернула шею манекену, оттирая его. Марк Стефанович попросил Костю из лучшей, белой и глянцевитой бумаги вырезать карточки и потом сам увлеченно выписывал на них красной и синей тушью буквы. Синие - согласные, красные – гласные, и пояснительные картинки к ним. С чердака вынесли столик на тонких ножках, и креслице к нему – проеденное молью сиденье прикрыли пледом.

Словом, подготовка велась основательная, и, когда Ольга Петровна прибыла, все было готово: карточки на столе, цветы в вазе, картины расставлены строго по размеру, пол и окна блестят. Хотя мелкий заморосивший дождь, который начался почти одновременно с прибытием Ольги Петровны, тут же покрыл стекло прихотливыми узорами, отмывая его на свой лад.

Дочка Петра Назаровича, конечно, прибыла не одна, а с охранником – невозмутимым китайцем непривычно высокого роста, который на приветствия Марка Стефановича чуть кивнул. Ольга Петровна впрочем, тоже едва поздоровалась с художником, искоса взглянув на все Костино семейство. Узнав, что заниматься придется на втором этаже, она сухо велела китайцу оставаться внизу и стала подниматься вслед за Марком Стефановичем по лестнице, шурша платьем из дорогого желтого крепдешина.

Необычный гость остался Антонине Ефимовне, которая сразу, улыбаясь, предложила ему чаю. Китаец подумал и согласился, смешно коверкая слова.

Костя вначале решил остаться, посидеть и послушать, но гость пил чай молча и только как-то мелко улыбался, время от времени поглядывая вверх.

Косте стало скучно, и он вспомнил, что у Марка Стефанович наверху осталась замечательная и почти нечитанная книжка про охоту. Если он поднимется и пристроится за одной из ширм, которой Марк Стефанович свет отгораживает – разве он им помешает?

Ровный, размеренный басок Марка Стефановича, хоть и негромкий, был слышен с середины лестницы.

- Торговать, как вы правильно заметили, желаем мы все. Но лишь с названиями денежных знаков на языке вы никогда не избавитесь от образа дикарки

- И как же это? В лавке про театр, что ли, говорят?

И голос-то у нее, как у чайки – невольно подумал Костя. Такой же скандальный.

- Нет, сударыня, однако всё и так всем понятно. Вот если человек только штаны хорошие купит, с пиджаком, и босиком придет – что вы о нём подумаете?

- Босяк он и есть босяк.

- Правильно, но на ботинки же первым делом не смотрят? Оно как-то само в глаз попадает? Так и со словами. Названия денег я вам скажу, товары перечислю, но вы должны читать книги и стихи…

Косте почудился смешок от такого сравнения, но до того тихий, что трудно было разобраться, так ли это. Вход на второй этаж был довольно далеко от места, где сидели Марк Стефанович с Ольгой Петровной, и Костя надеялся пройти незамеченным к книжным полкам; но полы после их испытания щелоком скрипели как-то особенно яростно и неуживисто, выдав Костю после первых двух шагов с головой.

- Я… за книжкой пришел, - признался Костя, слегка опешив от того, как быстро и дергано, рывком, обернулась ученица Марка Стефановича.

- Аксаков? – спокойно уточнил Марк Стефанович, - Я его на полку не ставил, бери.

И продолжил свои объяснения, обращаясь уже только к своей ученице и глядя только на нее. Но Ольга Петровна слушала его невнимательно, раздраженно ерзая на месте. Костя же, напротив, взял книгу, но уходить не тропился – уж больно красиво излагал все Марк Стефанович!

Костя ждал, что та брякнет что-то вроде «а мне и незачем!», или «вам лучше знать!», но, видимо, ей понравилось, что ее называют Ольгой Петровной без лести, а спокойно и уважительно, и ответила она всерьез.

По-китайски.

Из двухминутной речи ни Костя, ни Марк Стефнович не поняли ни одного слова.

- Речь шла о товаре, упоминалась ткань, и вы сказали много такого, чего барышне вашего возраста не следует произносить вслух, - ответил художник.

Ольга Петровна удивилась никак не меньше Кости.

- Интонации, понимаете, интонации. Так говорят приказчики на всей земле, а в лавке вашего отца торгуют шелком. Ну о чём вы могли еще так подробно сказать безо всякой подготовки?

Художник смотрел на ученицу с некоторым осуждением.

- Так они и обмануть могут… - вдруг задумалась Ольга Петровна.

- Верно, могут. Изучение чужого языка в первую очередь делает умнее, - подчеркнул Марк Стефанович. – На русском не подумаешь такую мысль, как на английском, и, если понимать эти отличия, то у вас всегда будет преимущество над тем, кто думает и разговаривает на одном языке.

- Например? – с издевкой, как показалось Косте, спросила Ольга Петровна.

- Например. Больше ни в одном языке мира – и в английском тоже – человек не скажет «У меня есть дом».

- А как же он скажет?

- Ihaveahouse. Я имею дом, если дословно, то есть я владею им. И немец, и француз скажет то же самое, а на русском так не скажешь – почему? У меня есть дом – в настоящем времени.

- Потому что в будущем, может, дома уже не будет? – почти весело предположила ученица.

- Верно… и это наводит на довольно интересные мысли о русских, - улыбнулся Марк Стефанович. И Ольга улыбнулась ему в ответ, а затем, почти без перехода спросила:

- Марк Стефанович, а что этот мальчик никак не уйдет? Вы только меня должны учить. За него не платили!

Костя испуганно дернулся, признавая, что эта противная девица с противным голосом по сути, права, но Марк Стефанович остановил его легким жестом, и Костя замер. Марк Стефанович молча смотрел на свою ученицу, и та смотрела в ответ, медленно заливаясь краской, пока ее взгляд не метнулся куда-то в сторону.

- Костя не мой ученик, он мой родственник, и у него столько же прав находиться здесь, как и у меня. Софья же здесь сидит, - ровно сказал Марк Стефанович. – Неужели вы думаете, что ваш отец мог согласиться на ваше обучение безо всякой компании? Поверьте, это очень скучно. И если вы настаиваете на том, чтобы он ушел, я вынужден отказаться от наших уроков.

Художник сделал паузу. Софья, Костя, и Ольга смотрели на него с одинаковым неверием, и, пожалуй, одинаковым вопросом в глазах: «А как же деньги?»

- Если батюшка так сказал…

- Именно так и сказал

- Ну тогда пусть…

Марк Стефанович улыбнулся

– Костя, что стоишь? Бери стул.

Отвертеться от второго урока у Кости уже не получилось.

Он и не слишком старался - сам понимал, что, если пойдет вместо занятий на двор, то подведет Марка Стефановича, который так отстаивал его перед этой балованной богачкой – а та уж непременно скажет что-нибудь колкое, как она сама. Да и оставлять Софью с ней одну не хотелось.

Насчет Софьи Костя ошибся – она на занятиях сидела тихо, не спрашивала и не отвечала, и Ольга Петровна тоже вела себя так, будто бы Софьи здесь нет.

Косте же, к его собственному удивлению, нравилось и спрашивать, и отвечать, буквы, а потом слова и целые фразы с легкостью укладывались у него в голове – а потому Ольга Петровна непременно отмечала каждую его ошибку.

- Я первый никогда не начинаю, - обиженно говорил Костя Маку Стефановичу. - И если я сказал ей, что у меня лучше получится, даже если я каши в рот наберу, то только потому, что перед этим она мне сказала, что я только делаю вид, что читаю, и держу книжку вверх ногами.

- А ты читал?

- Да, читал! Но, когда она это мне сказала, я все-таки глянул на книгу в руках, а она тогда давай тыкать в меня пальцем и смеяться!

- Тебе нужно быть снисходительней, Костя, - терпеливо повторил художник. – Ольга на самом деле тоже делает успехи, просто у тебя, как оказалось, редкая способность к языкам, и отличный слух…

-Попробуй ей помочь, подсказать…- как-то предложил Марк Стефанович.

- Ей – помочь? – праведно возмутился Костя. – Да из нее спасибо не выдавить! Еще чего! Знаете, что было, когда она меня попросила помочь? Принесла книжку, сказала, что это английский, и попросила перевести. Я битый час сидел, как дурак, и знакомые слова искал! А это для индусов книжка, там в конце написано было, что только буквы английские, для каких-то «лояльных подданных».

-Да, нехорошо, - согласился Марк Стефанович, но по голосу Косте показалось, что тот улыбается, хотя лицо художника оставалось невозмутимым.

- И если бы она что-то понимала! – в другой раз возмущался Костя. – Но она ведь переводит «он нарушил свое обещание» как «Он сломал свое слово»!

- А ты опять смотрел ее тетради? – поддел его Марк Стефанович. Честно сказать, соперничество между учениками его только радовало.

Но Костя в этом ничего хорошего не видел – его раздражал голос Ольги Петровны и ее тон, платья, которые она меняла каждый визит, украшения, которыми она обвешивалась с ног до головы, и характер, который он про себя именовал не иначе как «с жиру бесится».

А потому трудно представить, как он удивился, когда поднялся наверх и увидел Ольгу Петровну на полу, рыдающей взахлеб.

Стоя на коленях у шкафа и совершено не заботясь о платье, она пыталась засунуть кисть в просвет между шкафом и полом. Услышав Костины шаги, она обернулась - по лицу в неровных красных пятнах текли дорожки слез, рот был некрасиво распялен, жалобный скулеж откуда-то из глубины груди прерывался иканием и судорожными всхлипами.

Софья сидела в стороне и делала вид, что её здесь нет.

Костя опешил. Ничего не понимая, он осторожно подошел к девушке.

- Ты что это? – нерешительно спросил он.

.Ольга попыталась закрыться рукавом, и рыдания стали глуше.

- Что случилось? – Костя уже всерьез испугался.

- Яаааааа… сережку потерялааааааа, - провыла Ольга. И вправду, тяжелой золотой серьге со вставленными в нее мелкими синими камушками не хватало пары.

Костя снова потерял дар речи. Так убиваться из-за какой-то сережки, когда их у тебя сто штук, одна другой богаче и ярче?

- Ну… отец тебе новую купит, - осторожно сказал Костя.

- Нет! – Ольга отняла рукав от лица и впилась в Костю злым взглядом. - Он спросит, куда я эту дела!

Выпалив это, Ольга снова затряслась в рыданиях.

- И что? – снова не понял ее Костя. – Скажешь, что потеряла.

- Он не поверит, - всхлипнула Ольга. – Подумает, что я ее продала, чтобы шарас купить…

Такого Костя не ожидал. В Кульдже был дом, в котором курили шарас, и приближаться к нему был строго-настрого запрещено. Но Костя видел таких любителей курения – ссутулившиеся, тощие, бормочущие себе что-то под нос, как старухи, с пустыми глазами… Но Ольга…

-Ты что…куришь? – спросил он с любопытством.

- Нет! – взорвалась Ольга. – Но Лянь Хуа курила…а я с ней дружила, и эта гадюка Синь насплетничала папе, что я с ней курю…что она меня приучает… Он Лянь Хуа – за шкирку… А я даже не знала, что она курит… Может, Синь это вообще выдумала, что ее место занять; а с Лянь хоть поговорить можно было, она не крысилась и не подлизывалась… Это она меня китайскому учила, а я ее - русскому…

Рассказывая это, Ольга постепенно успокаивалась, машинально вытирая лицо рукавом.

- Ты что делаешь? – удивилась она.

- Проверяю – может в щель в полу закатилась, - сосредоточенно ответил Костя, перемещаясь на коленях от одной половицы к другой. – А ты точно ее здесь потеряла?

- Да не знаю я… меня точно накажут, - снова всхлипнула Ольга.

- А под шкафом смотрела?

- У меня рука не пролезает.

- Дай я попробую, - Костя деловито отстранил Ольгу и сам вытянулся на полу. Кончиками пальцев он выкатил оттуда – кисть, маленький тюбик с окаменевшей краской, комок бумаги… и что-то золотисто-синее, больно впившееся в палец застежкой.

- Она? – гордо спросил Костя, протягивая ладонь Ольге. Та схватила серьгу… и снова разревелась.

Марк Стефанович был немало удивлен, когда, поднявшись наверх после долгого разговора со старым знакомым, он увидел, что оба его ученика мирно сидят рядом на столе, и Костя что-то горячо доказывает Ольге Петровне, а та его внимательно слушает.

Удивился – и отступил назад, решив пока спуститься в кухню и заварить на всех чай.

***

- Ну что, разобрались с художником, или просто портрет ему заказали? – Фрол Геннадьевич подколол Руднева.

- Не поверите, уже дважды разобрался, и третий раз видно, придется.

Они неспешно ехали по Кульдже, была толчея – прохожие то и дело задевали стремена и переметные сумы на лошадях.

- Не поймешь. Что за человек, то храбрый, то трясется как овечий хвост. Когда после рейда к нему заглянул, ну, перед самой свадьбой, он мне всякую детуктивную рениску нести начал.

- Детективную?

- Точно, её. Как вычислял, где засада, и от кого могут винтовки приходить. Даже фокус какой-то показал – с картами. Угадал бубунового туза по моему выбору, и без крапа, но потом рассказал, как всё сделать, чтобы получилось.

- Поверили картам? На цыганку он вроде не похож.

- Да всё наверняка как вы и тогда говорили, разговоры он слушает, да местность знает, всё Семиречье на картинах у него. Только видно, что врёт. Вот я крепко за богомаза взялся, к стеночке притиснул, имен потребовал…

Они свернули в переулок, народ здесь было поменьше.

- И тут полный форс-мажор. Он кричит, что в картинах все видит, имён не называет. Точно, что цыганка. Думал картину для острастки ему порвать, так он в драку полез. Боец из богомаза никакой, но не убивать же его?

- И долго вы будете в сомнениях, Виктор Васильевич?

- Вот сегодня что-то и решим, - они остановились на вовсе пустынном перекрестке, стали ждать.

Пару минут спустя к ним подъехал китаец, из дунган, – в местной форме, с капитанскими знаками различия и при кожаной кобуре с серебряным тиснением. Чин был не по годам велик, дунганину еще не исполнилось и восемнадцати, ну да капитан явно приходился сыном или внуком кому-то из старой знати. Он молча кивнул, и Руднев с места пустил кобылу в галоп, дальше от центра города.

Место их визита, домик на окраине Кульджи, был местной мазанкой, с непривычной для русского глаза плоской крышей. Высокого дувала не имелось - кто хочет подходи, все равно брать нечего. Только лишние люди сюда особенно и не ходили, все знали, что у хозяина пуля в стволе не задержится и пристрелит, как чарку выпьет.

Потому Руднев на всякий случай, издали еще крикнул.

- Теребило!! Санька!

- Здесь я здесь, ваше благородие, спешка какая? - тот, голый до пояса, с пеной на подбородке, высунулся из-за хилой двери.

- Лошади! – конь под корнетом был в пене, - С лошадьми беда.

- Как? - бросился к нему вахмистр.

- Так, - Руднев вытащил ногу из стремени и самым концом сапога изо всех сил заехал Теребило в ухо.

Вахмистр пришел в себя от боли – кто-то бил по косточке у ступни, по больному месту. Был он привязан к столу, а в комнате было трое: Руднев, незнакомый китаец в капитанской форме и Фрол Геннадьевич собственной персоной.

- Тут фотокарточка любопытная, - Фрол Геннадьевич показал Теребило смутную, неясную фотографию, на которой, однако, были хорошо различимы и физиономия вахмистра, и лицо какого-то старика-дервиша.

- Не знаю кто такой. И чего вы - убивать меня пришли?!

- Допрашивать, Санька, допрашивать, - Руднев тем временем сосредоточено обыскивал комнатушку. Мебели почти не было, так что сразу начал простукивать стены.

- Вы чего, решили, что я красным продался? Чего… - зачастил казак.

- Отставить! – рявкнул Фрол Геннадьевич, - Ты с турками снюхался.

- Брехня! Это обезьяна эта желтая вам пластину подбросила? Не верьте, они нас извести хотят!

- Ты с кем виделся позавчера у колодца? Зачем говорил? Что тебе обещали? Чего вообще к ним… - бывший полковник пытался заспать Теребило вопросами, но тот в ответ лишь частил про невиновность и даже зуботычина не помогла.

Дунганин в капитанской форме, сидевший на единственной нормальной табуретке, оставался недвижим и равнодушен.

- Когда и почему?

- Не верьте!

Это могло бы продолжаться очень долго, но тут нож Рудневна проткнул слой глины у основания стены, и на свет появилась шкатулка. Из неё уже достали турецкие деньги, несколько золотых крестов, какие-то бусы, массивное золотое кольцо с искрящимися темно-зелеными камешками.

- Не моё, подкинули!! – заорал громче прежнего Теребило, но Руднев уже не сомневался.

- Не ври по-глупому, - усмехнулся он, - уж я-то помню, как ты это кольцо добыл. Хвастал, что у твоей жены глаза такие же зеленые.

- Неостоложно хланить тлофеи и деньги от нанимателей в одном месте, - прошелестел китаец.

- Благодарю, капитан Ма, - солидно прогудел барионом в ответ Фрол Геннадьевич, - Что, смерть твоя пришла?

Теребило молчал.

- На чем же его взяли? А? – начал рассуждать вслух бывший полковник, - Деньги ему так сразу не нужны, жену свою, что в Актюбинске оставил, еще не забыл, горюет. Детей вроде как нет. Чего же это так?

- Конный завод ему пообещали? Так ведь не по чину? - спокойно добавил Руднев.

Секунду спустя из той же шкатулки корнет вытащил фотографию – старую, с трещиной, на толстой картонке фотографию, где еще совсем молодой Теребило с родителями на фоне покосившейся побеленной хаты.

- Братья или дом? – очень спокойно спросил Фрол Геннадьевич. Он знал, что старшие братья Александра попали в плен, давно, еще в шестнадцатом, под Трапезундом. А собственный большой дом, это тот максимум, что разумно было просить за предательство сотни.

- Не твоя забота, - равнодушным, неожиданно похожим голосом, ответил казак.

Руднев подумал, что теперь можно будет обойтись без ножа – очень не хотелось резать своего вахмистра, пусть и предателя, на глазах у китайца.

В следующие несколько минут они узнали почти всё. Кто подходил в чайхане. Как потом свели с турком-эмиссаром, и где тот его уговаривал. Что «тюркисты» скоро бунт подымут и вообще, они тут скоро главными быть рассчитывают. Как передал сведения об отряде раз и другой, как подслушал планы насчет рейда вдоль речки Или. Даже условный знак, по которому его должны были среди пленных узнать.

- Я на Кнутко поначалу думал, - вдруг с облегчением рассказал Руднев, - Но надо совсем уж самоубийцей быть, чтобы с четырьмя малыми детьми на руках еще в шпионское дело податься.

- Господа, позвольте откланяться, - капитан Ма чуть поклонился, - У меня сейчас будет много работы…

- Хорошо, только сюда патрули не высылайте, - кивнул Фрол Геннадьевич.

Китаец только улыбнулся и вышел за дверь. Послышалось звяканье сбруи и лошадиное ржание – он уезжал.

Руднев без лишних патетических жестов, очень быстро выстрелил из револьвера в голову Теребило. Тот затих, напряжение ушло из мышц, тело обвисло на веревке.

Помолчали минуту – добрыми словами поминать покойника было не за что.

- Зарывать его на огороде будем?

- Зачем, Фрол Геннадьевич, пусть так валяется, кто хватится?

- Да уж, по нашим покойникам никто следствия не устраивает, нам счета нет, - вздохнул бывший полковник, - Тогда прямо здесь и поговорим.

Фрол Геннадьевич, будто не замечая трупа и не ощущая запаха натекшей крови, расположился на скамье и ладонью указал Рудневу на табурет – присаживайся, мол.

- Он был человеком пантюркистов. Случается. Хуже то, что сейчас нам всё труднее быть своими собственными людьми, обязательно будут под чью-то руку подводить.

- Что, англичане предложили? – с оттенком брезгливости спросил Василий.

- Нет, пока молчат. О другом разговор.

Руднев достал портсигар, предложил патрону сигарету, тот отказался, тогда закурил сам.

- Ты сотню хорошо в кулаке держишь, снабжаешь как можешь. По горам несколько раз удачно сводил. Без неё бы этот Ма с нами и разговаривать не стал, всех бы в ямынь потянул. Вроде порядок. А о государственной машине представление имеешь? Нет?

- Вполне себе имею, - без особой уверенности ответил Руднев, - Учредительное собрание второй раз собирать надо, но пока диктатор, без него никуда. Человека подходящего надо ждать, вон, Врангель…

- Это всё суета, Витя, всё суета. – Фрола Геннадьевича будто подменили, куда-то делась степенность и значительность, остался лишь смертельно уставший старик, который хотел хоть немного облегчить совесть перед скорым разговором с Богом, - Раньше мы управляли государственной машиной. А теперь она нам попросту не подчиняется. Понимаешь? Ты подходишь к авто, и оно не заводится, с тормоза не снимается, а толкать – руки оторвешь. Только на велосипед тебя и хватает. И все это видят – англичане сами Врангелю на дверь показали, иди, мирись с красными, денег не дадим.

- Говори, что хотел сказать, не води как рыбу на крючке… - Руднев, неожиданно для себя, огрызнулся.

- Понимаешь, Витя, в ближайшие годы там, в России, ничего не изменится. Может, и на десять лет всё застыло. Колесо провернулось, и чудеса в мешке закончились. Все кто хотели, те выбор сделали, и так уж вышло, что против нас. Это мои слова, я за них отвечаю, и в узком кругу повторю их кому угодно. А через год, пожалуй, и на плацу, перед строем. Да... Теперь нашим главным врагом становятся не большевики, от них просто надо подальше держаться. Нет. Время – вот наш главный враг. Видел я сегодня Гладких – уже наполовину китаец. Казаки ислам не принимают, но друг за дружку плохо держатся. А чистая публика — так вообще горох, рассыпается кто куда. Пройдет лет семь-восемь и что, разъедемся? Я имел дело с французами, Витя, и точно знаю — в Париже мы не нужны. И это ещё через границу идут и идут, тут скоро, считай, второй город вырастет. Но задерживаться не хотят, всё как вода в решете... И я тебе скажу, почему. Про завтрашний день вот здесь, в этом городе — думать не хотят. И если мы хотим чтобы думали, за ум надо браться.

Руднев молча смотрел на старика.

- Художника не трогай. Есть доказательства, что изменник? Отсутствуют? Тогда поменьше стреляем своих. Он хоть о красоте рассказать может, кого-то здесь мирными делами задержать — а ты? Вторую неделю в школе детишек учишь, и всё у тебя там спустя рукава. Всё стрельбу и джигитовку проверяешь – ребятне смотры устраиваешь. А ты нормально возьмись, пока еще ученикам не надоел. Время пройдёт, подумаем, как из твоей сотни сделать полицию для наших кварталов – чем не выход? А иначе, Витя, ты окончательно бандитом станешь. Пристрелят в очередном рейде, снова между жерновами угодишь, и всё, и концов не найти.

- Ты предлагаешь мне бросить воевать?

Фрол Геннадьевич ещё раз вздохнул. Понимал, что если сейчас скажет какую-то глупость или просто выберет неверный тон, то может лечь рядом с предателем.

- Давай так. Подготовка нового рейда у тебя еще две недели займет? Для надежности, скажем, до трех. Если за следующие двадцать дней Врангеля вытеснят обратно в Крым, в Фергане дожмут-таки Ахмет-хана, и не кинет клич Анненков - я хочу чтобы ты пришел ко мне, и мы крепко подумали, как быть дальше. Чтоб не переть с сабелькой на пулеметы. Тебе сейчас воевать удобно, над головой считай начальства нет, но ты со своей сотней Москву не возьмешь.

Жарило в крышу полуденное солнце. Из города доносились редкие выстрелы. На подсыхающую кровь начали слетаться мухи.

Всё было сказано.

И случилось так, что через месяц Руднев не пошёл в следующий рейд.

Часть 2. Глава 4 Бунт

Апрель 1931

Константин вел караван уже третий день. Невелик был караван – всего-то четыре телеги да десяток верблюдов, но и то дело. В бидонах колыхалось подсолнечное масло, в ящиках и тюках везли контрабандные керосиновые лампы, мотки провода, иголки, линзы для очков – всё, что шло через границу.

Иногда он улыбался своим мыслям – Ольга решилась торговать швейными машинками, знакомства под это дело завела, подыскала мастера для починки. Если вспомнить, с каким трудом и за какие деньги мать смогла протащить через границу тот единственный «зингер», могло показаться, что наступили времена общего процветания.

Однако с процветанием, на самом-то деле, были вопросы – с собой пришлось взять десяток Ерофеева, а это треть всей охраны, которую себе могла позволить фирма, и еще хорошо, что вообще собрались в поездку. Из Хами которую неделю мутными потоками шли слухи.

- Константин Сергеевич, к закату в обрез успеваем, а там еще ворота эти проклятущие, могут не пустить. Может, ну его?

- Михалыч, все не настрелялся, уже ведь и голова белая, а всё туда же? Ну прибьёшь ты пару здешних абреков, и дальше что?

- А поглядим, что с них, с иродов, выпадает? Телеги в круг, скотину уложим… Так хочется лошадкой разжиться…

- А если верблюда подстрелят? Сам до Кульджи будешь овчины тянуть?

Михалычу надо было младшего сына тягловой силой обеспечить, тот свободную землю взял, вот к трофея руки-то и тянулись.

К воротам успели до заката. Глинобитная стена высотой сажени в четыре окружала и старый город, и новый – ехали сразу в новый город, к базару. Телег и людей было непривычно мало. Первую причину Константин увидел сразу – теперь налог на вход собирал двойной патруль: сарты от вана, которых он знал, и новые - ханьцы. Как раз ханец и показал два пальца – одним серебряным лянем было теперь не отделаться.

- Федька, давай вперед, посмотри, есть ли свободные места в угловом сарае… - тот кинул, сразу заплатил пошлину на себя и проехал к старому карван-сараю, который держал Алимжан. В полупустом городе мест явно хватало, однако надо было понять – имеет ли смысл тут задерживаться.

Солдаты просматривали телеги тщательно, трясли каждый тюк. На вооруженную охрану косились, и офицер буркнул, что винтовки лучше сдать; но все же решили не связываться и караван пропустили.

В караван-сарае их встретили, как дорогих гостей, и старый Алимжан не преминул похвалиться сделанным за последние полгода. Хвалиться было чем: из почти развалившегося загона для коров сделали гараж, в гостевых комнатах теперь было электричество – к лампам были красивые расписные плафоны, а к помосту для уважаемых людей, где раньше степенно пили чай и курили кальяны, еще прибавились низкие стулья.

- Да, уважаемый, совсем себе европейскую моду завел. Не удивлюсь, если и пиджак купишь, - устало пошутил Константин.

- Чтобы шкуру менять, я уже стар, - как бы невзначай Алимжан вытащил из-за пояса халата золотые часы, бросил взгляд на стрелки.

- Вот сына младшего, Эркина, учиться отправил, - гордо сообщил он.

- Вообще новостей много, надо поговорить… - заметил Константин.

Старший сын, Кудрат, ровесник Константина, уже топтался рядом с овчиной в руках.

- Да помню, помню, не выжил еще из ума, давай к дастархану.

У дальнего края помоста притулился стол – получалось, что хозяева сидели по старой привычке, скрестив ноги, а гости могли сидеть на стульях. Лица у всех были на одной высоте, и, чтобы гости не обижались, большой ковер с помоста сдвинули, чтобы тот был и под стульями.

- Вспомним старого губернатора, Яна, - вздохнул Алимжан, - Какое было время, покой и радость, Аллах милостиво взирал на землю… И что теперь? Его ведь убили, когда он посетил выпуск вашей русской школы…

- Который раз говорю тебе, уважаемый, я закончил её на год раньше, и в тот день меня не было.

- Да, да. А что новый? Деньги бумажные сейчас ничего не стоят. Назира, который наследник нашего светлого Махмуд-шаха, до сих пор в Урумчи держат. Закрыл всю торговлю с Советами, ты теперь контрабанду возишь, налоги один за одним. Знаешь, какой последний побор? На свиней.

- Но при чем тут мусульмане? – удивился Константин.

- Если у тебя есть мельница, то все отруби ты теперь обязан продать ханьцам на их поганые свинарники. А они дают такую цену, что за мешок не купишь и крошки хлеба.

- Монополия выходит…

- Ай, не говори этого слова, её скоро на всё введут, - караван-сарайщик расстроено вздохнул.

- Вижу, что овчины есть, а какое, уважаемый, ты еще добро припас?

Алимжан по уйгурски буркнул сыну «чего заснул», но тот уже доставал из-за пояса козлиную, хорошо выделанную шкуру.

- До весны берег, сейчас такие вещи ой как в цене, - довольно улыбнулся хозяин караван-сарая. - Во всем Хами такого не найдешь.

- Может и не найду, - кинул Константин, - А может, получится и подешевле отыскать.

Фёдор прямо сейчас ходил по базару, присматривался, спрашивал цены. Лавки уже закрывались, а другие караванщики укладывались спать рядом с верблюдами или в арбах, накрыв товар засаленными тряпками. Потеряв надежду что-то продать сегодня, они честнее скажут завтрашнюю цену товара. Константин знал, что торговли большой нет, и что Алимжан, старый перекупщик, сейчас лучший выбор. Но проверить не мешало.

- Так ты что привез? Снова стекло и провода – кому они сейчас нужны?

- Так ведь за козлины и овчины ты у меня больше ничего и не купишь, уважаемый, нет, не купишь.

Алимжан хитро усмехнулся в бороду, Шаньгин сделал пустое лицо, и некоторое время они пили чай молча.

- Оружия ты с собой не привез, на воротах бы вытряхнули, - наконец сказал перекупщик.

- Винтовки вам, небось, каждую ночь через стены перетаскивают. Чего их мне сюда везти? – пожал плечами Константин.

- Но руки у тебя не пустые, чую. Может, пулемет разобранный?

- Нет Алимжан-ага, пулемёт в такое время самому нужен. А вот ружейная смазка, которая для консервации оружия, это самое оно будет.

- Для консерации? – тот сделал вид, что не понял слова.

- Ну, Алимжан-ага, мы с тобой не первый раз дела делаем, ты подумай, дальше что в Хами будет?

- Не знаю, Шаньгин, - возвел глаза к небу караван-сарайщик, - Судьбы наши ведает лишь Аллах.

- После этого «не знаю» многие храбрецы своё оружие в землю зароют. Жиром обмажут и зароют. Может, если повезет, машинным маслом. Только сколько такое оружие в земле лежит? Полгода пройдет - и пропадет половина ваших запасов. Или придется по пещерам прятать, но ты же знаешь – где много лежит, там быстро находят.

- А просто для винтовки твоё масло годится?

- Да, - Константин кивнул с довольным видом. - Еще очиститель тебе привез, от пыли и копоти в стволе первое дело, и чтобы свинец с медью из ствола убрать. Сколько за флакончик ваши кахарманы заплатят?

Те, кто умел держать в руках оружие, во все времена за подобный товар платили не скупясь – жизнь дороже.

- Золотом оплату получить хочешь? Возьми лучше серебром, в расчетах проще, меньше на тебя коситься будут.

- Если б я один на свете был, то твои слова были бы для меня лучшим советом, Алимжан-ага, только вот у меня есть жена, а у неё большое дело, в котором расплачиваться золотом куда как сподручнее.

- И это хорошо, что у твоей жены такое дело, ты знаешь, что даже пророк Мухаммед прежде чем ему ниспослал Всевышний откровение, был приказчиком у богатой купчихи Хадиджи, и даже женился на ней.

- Хе-хе, уважаемый Алимжан, Мухаммед был мирным купцом, а сейчас вокруг так много стреляют, что тяжело будет расслышать откровение, что от Бога, что от Аллаха.

Товар был обговорен, и теперь, в потоке цветистых комплиментов, начался торг. Разумеется, еще предстояло проверить качество масла и пересмотреть каждую шкуру, но Константин приезжал сюда уже в третий раз, и знал, с кем ведет дело…

Слова перекупщика, однако, всколыхнули воспоминания, если подумать, не такие уж давние, но с тех пор будто уже целая жизнь пролетела.

…вечером накануне шел длинный, надоедливый дождь и в доме все улеглись с курами, чтобы проще было подняться с утра. Только Марк Стефанович увлекся очередным наброском. Ближе к полуночи в дверь застучали – кулаками, каблуками.

Он узнал голос Ольги, открыл.

- Поднимайте Костю, быстрее.

- Что там? – тот уже высунулся из своей комнаты, застегивал штаны.

- Отец при смерти…

Багровый апоплексический удар – финал почти всех тучных мужчин со скипидарной работой. Вот купец ругается с приказчиком, вот щуриться, пытаясь в полумраке склада прочесть мелкий почерк, но миг, и он уже валится мучным кулем на пол.

- Врач говорит, до утра не доживёт, Костик, быстро надо, прямо сейчас…

Константин яростно тер ладонями лицо, а мать и Софья непонимающе смотрели на простоволосую, в неловко надетом платье девицу.

- Руднева позовём.

- Нет, ты не знаешь, Костик, Гмыркин вчера на казачью сотню, на полицию две тысячи старыми империалами пожертвовал, как повезло ему. Не пойдут казаки.

- О чём она говорит, Костя? – мать не понимала.

- Гмыркин и Цинь, они подомнут дело и выкинут её на улицу, - он вдруг ударил кулаком по перилам. Его изнутри обожгла бешеная ярость: Виктор Васильевич его родственник и наставник, но ему совершенно не будет дела до какой-то там купчихи, да еще и девице на выданье, пусть они хоть сто лет с Костей друзья. Скажут ему, что сплавят Ольгу за племянника гмыркинского, их трое или четверо в городе, и все. «Романтика, юноша, погубила Россию».

- Сейчас всё будет, Олечка, мы щас.

Он бросился к себе в комнату, вернулся уже с портупеей – военная школа не может без оружия. Марк Стефанович протянул ему упаковку револьверных патронов.

- Купил по случаю...

- Ты куда, стой!! – закричала мать, но кто слушает матерей в пятнадцать лет, даже почти в шестнадцать? Главное было успеть выскочить за дверь.

Они бросились в сырую темноту и, отчаянно шлёпая ботинками по лужам, оббежали четверых друзей Константина. Андрей, Артемий и Карп согласились.

А дальше – дальше была чистая сказка, рыцарский роман с картинками. Такие сказки случаются редко, и цена чуда всегда высока.

Пётр Назарович лежал в спальне на втором этаже своей любимой «фактории», уже без сознания. А на первом Кривулин, правая рука Гмыркина, внаглую перекупал слуг, приказчиков, мастеров, грузчиков – больше обещаниями, но и серебро звенело, и ассигнации в ход шли.

Вот правую руку Константин ему и прострелил. Безо всяких разговоров. Просто на всякий случай и «для самообороны», как потом говорил мировому судье. Нож-то у Кривулина был, и пусть не говорит, что он и не думал его доставать – не успел просто.

- Пётр Назарович ещё жив!! – Ольга вдруг на глазах стала старше своих лет, - Какой иуда его предать решил?! Кто сторонний, те вон, а эту тварь в подвал!

Всем стало ясно, что трое парнишек у неё за спиной будут стрелять без разговоров, и в посторонние сейчас попадать нельзя.

Закрыли все двери, захлопнули ставни.

В спальне наверху состоялось главное: Ольга, сидела по одну сторону кровати, отец Григорий стоял по другую. Петр Назарович без памяти и почти без дыхания лежал под одеялом. Все тех же работников, мастеров, приказчиков – запускали по одному. Константин стоял у дверей снаружи, и слышал только обрывки разговоров. Ольга тоже обещала, тоже покупала, пугала и переманивала, только она лучше знала все слабые места отцовых работников, все струночки, и находила нужные слова точно, как снайпер. О, как она преобразилась в ту ночь…

Уже под утро пришел Руднев – видно, мать совсем извелась от беспокойства за Костю, и через Настю умолила его сходить хотя бы зайти, узнать, что случиться может. Походил, посмотрел, до времени лишнего слова не проронил. Он застал последний вздох купца, тот скончался за несколько минут до рассвета.

Руднев прокашлялся, и на фоне молитв, которые читал отец Григорий, его слова прозвучали весомее любого приговора.

- Ладно. Штурма «фактории» я не допущу, будем считать, что дело семейное. Кривулина вернуть хозяину, за рану ему возместить, и все деньги, что он здесь раздал – тоже. Но ты! – он погрозил нагайкой Константину, - В люди решил выскочить? Если хоть одного из школы уведешь, в охрану или еще как-то, я тебе лично шкуру спущу, понял?

- Я и сам из школы не уйду. Это все на несколько…

- Ты понял?!! – казалось, его рёв готов прошибить двери.

- Так точно.

Руднев вышел.

- Всё будет, как есть сейчас, - обронил он уже на крыльце.

Не допускай Пётр Назарович дочь к делам, ничего бы не вышло. Но привыкли, что Ольга бумаги разбирает, что-то считает за отцовским плечом, и пусть голоса у неё, как у запечной мыши, но всегда с отцом. И когда в право своё вошла – не стали расходиться.

Однако, тогда в доме покойного купца совершенно ничего не знали о состоявшейся встрече Руднева, Гмыркина, Севастьянова и еще нескольких, влиятельных людей Кульджи. С Гмыркином говорили осторожно, даже льстили, но главная мысль оказалась простой, как валенок: «Много на себя берете, господин хороший». Купца не хотели видеть главным человеком от русских, слишком он был торопливым и жадным. Боялись, что если дать ему подмять под себя всю городскую торговлю, то он, учуяв выгодный момент, продаст всех своих тем же ханьцам; а после свернет дело и спокойно уедет с деньгами.

Прошла неделя, другая. Ольга вела хозяйство так, что комар носу не подточил бы. Родителям Артемия и Карпа денег дала подновить дома, самим по коню купила. Андрею досталось поле под выпас, сбруя с богатым убранством и шашка.

А Константин… Обвенчались они так скоро, как после смерти Петра Назаровича позволил батюшка, но кого-то бояться перестали еще раньше, и так уж получилось, что под венец Ольга шла уже на втором месяце. Грехом это не было, что бы ни говорил отец Григорий - то, что Константин чувствовал, глядя на Ольгу, целуя и лаская ее, просто не могло быть грехом. Когда после венчания она смеялась в его руках, шутя, спрашивая: «Ты хоть понимаешь, как нам повезло?», его «Да» прозвучало всерьез.

У него и теперь замирало сердце при мысли о том, по какой тонкой ниточке шла их удача, каким чудом было все их знакомство… И что зачинается в этом году, какие грозы на горизонте.

Хорошо хоть в Кульдже пока спокойно. Пусть хоть один город в спокойствии останется.

…- по четыре унции за большую флягу.

- По три с половиной, - не сдавался Алимжан.

Вернулся Фёдор, прошел к столу, скороговоркой прошептал на ухо цены и товары с базара. Константин на секунду задумался.

- Согласен.

Они ударили по рукам.

- Помню, тут в прошлый раз жареного фазана подавали? – намекнул Константин.

- Как раз есть живые, а поварам размяться не вредно, а то с такими делами совсем заскучают, - Алимжан услал сына за новым блюдом.

Караван-сарай, и правда, пустовал. В большом зале они могли спокойно говорить о делах, потому как лишних ушей не было - и помост, и почти все нижние места оставались свободны.

- Когда в обратный путь?

- Вот завтра после полудня и отправимся, уважаемый, спешить надо, - казак рассчитывал, что здесь хотя бы три дня еще будет спокойно.

Алимжан одобрительно кивнул.

- Купил бы ты, Шаньгин, хоть один грузовик, как быстрее бы все стало…

Константин только поморщился, и перекупщик не стал уговаривать, вернулись к обсуждению кухни и видам на грядущий урожай.

После ужина и самого короткого отдыха началась основная часть сделки – смотрели товар. В просторную конюшню, которую целиком заняли казаки, прибывшие с Шаньгиным, Алимжан привел нескольких «дальних родственников» как он выразился. Но от молодых парней и старшего, уже под сорок лет, мужика, за версту несло военным делом – без жесткой дисциплины, однако с несомненным понимание оружия. Моджахеды.

Смазку капали на ружейные стволы, и на воду – смотрели, как расползается пятно. Проверяли, как снимается омеднение со стволов, как работает очиститель. В подвале, а под караван-сараем был изрядный склад, стреляли. Снайперских качеств, понятно, на двадцати саженях искать было глупо, но трехлинейка и наган работали превосходно, с самым мягким ходом механизмов.

Старший из моджахедов кивнул, и он вышли.

- На жаловании у меня, охраняют… - между делом заметил Алимжан, когда его сын, Кудрат, раскрывал шкатулку со слитками.

Фляги еще оставались в подвале, когда сверху, из люка, высунулась всклокоченная голова с безумными глазами.

- Бунт, китайцев жгут! - по уйгурски выкрикнул гонец, и скрылся.

- Думаю, сделка в силе? – Константину хотелось немедленно вытащить револьвер, но спокойствие лица было важнее, это он у Ольги давно перенял.

- Конечно, Шаньгин, но до утра ты останешься вместе с охраной, надёжнее будет. Жечь здесь вроде не должны…

- Мы и так не уснём, - казак удержался от ехидного вопроса насчет разреза глаз Алимжана. Тот хоть и был уйгуром, и бороду носил окладистую, и чалму, но, видать, в предках у него имелся кто-то из ханьцев.

Ночь прошла в ожидании – из всего каравана у телег осталось лишь четверо, остальные засели на крыше.

Старый глинобитный дворец «властителя Гоби и повелителя сартов» оставался темным – редко в каком окне фонарь загорался. На другой стороне был новый город – хорошо укрепленный, с китайским гарнизоном. Там били тревогу и парой прожекторов пытались осветить закоулки. А вот между ними, в скоплении лавок и караван-сарев старого города, было нехорошо – толпы поджигали, грабили, рвали людей на части. Казалось, что в театре марионеток завелся сумасшедший мастер, который привел с собой другого полоумного – уже из театра теней. В огне пожаров можно было рассмотреть бегущих, прыгающих людей, которые пытались спастись. Сторукая толпа сбивала их камнями, рвала на части.

Что-то в этой смерти человечков-муравьев было неправильно. Константин слышал столько рассказов о бунтах и погромах, что когда увидел первый – пришло только гадливое удивление.

Вот как, стало быть, это делается?

Время от времени у караван-сарая возникала очередная кучка людей, но все - оборванцы, почти без оружия. Заметив на крышах людей, блеск винтовочных стволов, они разом решали, что грабить горящие лавочки китайцев – приятственней и проще.

На секунду открылась калитка в главных воротах: Алимжан послал старшего сына и с ним пару подручных – договариваться в город, видно, знал с кем. Иногда слышался слитный рев погромщиков.

- Чего они кричат, девица какая-то? – Михалыч не понимал китайского.

- Любовь, что движет Солнце и светила, - прошипел сквозь зубы Константин, - Кто-то из сборщиков налогов затащил в постель девушку, та вроде как была не против, да тут все керосином было полито, вспыхнуло.

- Так погром, выходит, с романтикой, хе, - в отблесках огня ухмылка Михалыча была совсем людоедской.

- Хватит болтать, - оборвал его Константин.

Его грызло ощущение неудачи.

Первоначальный план – успеть до восстания, снять сливки и спокойно вернуться – сломался. Марк Стефанович, смотрел в картины, написанные со здешней натуры пару лет назад, он видел бой на дороге, видел неудачный штурм «старого города» - но всё это должно было случиться четырьмя днями позже. Эта разница во времени ломала все замыслы.

Уже под утро, когда разгоряченные толпы на улицах слегка поутихли, а оба прожектора от большой удали были разбиты, Константин приказал грузить товар на верблюдов, а на телегах оставить чего поплоше – чтобы можно было кинуть безо всякой жалости. Немного поторговался с Алимжаном, но все телеги владелец караван-сарая оценил ровно в две старые кобылы, а так меняться не хотелось.

- Ещё пригодятся, - буркнул Шаньгин.

Выступили сразу после рассвета, надо было успеть до начала дневных боёв.

Шли с песней, чтобы и глухой не спутал, и с винтовками наизготовку, чтобы зрячие вокруг поосторожнее были. На всякий случай Алимжан отправил с маленьким караваном еще и Кудрата. Тот был пропуском и сигналом для дураков и тугодумов – если отца его могли в городе недолюбливать, то уж сына назвать китайцем ни у кого язык не поворачивался. На песню выбежала баба с двумя детьми, не по погоде одетая в шубу – посадили её на телегу. Она, захлебываясь от слез, рассказала понятную для такого дня историю: муж на заработках в Урумчи, соседний дом жгли, их тоже загорелся. Что успели, взяли с собой, ещё когда погромщики ханьцам красного петуха пускали, ну так на тачке добро не увезешь, тут бы детей спасти.

На городских воротах висела очередная смена ханьского караула. Наверняка в полном составе. Трупы были изваляны в грязи, подвешены к бревнам, торчащим из стен. Вокруг толклись голодранцы с винтовками и жадными глазами – сейчас любой человек с винтовкой ощущал себя хозяином жизни. Пришлось ругаться и дать бакшиш, и Кудрат сипло орал, что русских не трогать. Протолкнулись.

- Провожу вас еще час, когда подниматься начнем, вернусь, - Кудрат не очень складно пояснил, что будет делать дальше. Что ж, только к лучшему.

Шли быстро, как могли – скотину погоняли, все лишнее с телег взяли на себя. На склон поднимались пешком, чтобы не упарить лошадей.

Сын Алимжана много и охотно рассказывал.

- Полыхнуло еще вечером, за городом. Свадьбу этой подстилки с Чэнем вырезали легко, там перепились все. И отца её зарезали. Как наши в городе узнали, Йолбарс-хан сказал начинать: раз кувшин разбили, молоко с пола не соберешь. Утром сказали, что в Тулухо и Лаомахо уже наши.

- К китайцам подмога подойдет, - Константин говорил спокойно, даже рассудительно.

- Подойдет, а как же, - хохотнул Кудрат.

Уже как поднялись на первый склон, вышли из поймы, Кудрат дёрнул казака за рукав, остановимся, мол, посмотрим.

Нарын своей неровной блестящей линией разбивал город почти пополам. Деревья уже укрылись зеленью, и там, где не было дыма, все казалось мирным, спокойным.

Константин знал, что главное сейчас происходит не в Хами. Ниже по реке, на дороге, шёл бой. Там как раз начали из засады расстреливать пешую колонну. Бинокль приблизил поворот, небольшой обрыв, на краю которого можно было рассмотреть людей с винтовками и бледные в утреннем свете язычки пламени. Стреляли густо. Кто-то из ханьцев залег в арыки, отстреливался, но было ясно, что дела их плохи.

Тот самый разгром, который Марк Стефанович увидел в картине. Все правильно. Ну хоть это исполнилось, и человечки тут движутся правильнее.

- Ай, какой хороший бинокль.

- Посмотри сам, - казак протянул кудрявому сыну караван-сарайщика прибор, но ремешка с руки не убрал. Кудрат с биноклем не ускачет – не по возраст ему такие кражи, не по кошельку, да и не уйдёт далеко, но вот спокойнее, когда ремешок в руках. Кудрату – в первую очередь.

- Всё, шайтан их уже поджидает, побежали, - тот восторженно прищелкнул языком, - Я себе такой же куплю, после такого дела продавать должны.

- А чего на цитадель в городе не смотришь, там тоже горячо?

- Чего смотреть, все равно не получится с первого раза, что я, не понимаю, – помрачнел Кудрат, - Только зря на стены полезут.

- В следующий раз выйдет. Но ты помни, китайцев вокруг еще много.

- У нас свои гири тоже есть, и потяжелее. Йолбарс-хан к генералу послал.

- Мг. К молодому…

Кудрат сообразил, что сболтнул лишнего, выругался шепотом, но имен никаких не назвал, так что вроде был порядок.

- Прощай, Шаньгин.

- И ты бывай здоровый.

Уже когда поднимались к перевалу – ещё свободному, но меньше чем через сутки там уже должен был появиться заграждение, если не сартское или дунганское, то уж наверняка ханьское – Константин пытался потушить нутряное недовольство. Начинается его первая война, ему надо в руки шашку, как дедам-прадедам, чтобы в сотне Руднева себе ратным трудом имя добыть. А что он делает? Подсовывает негодное ружейное масло, в котором соль растворили? Ну, хорошо если полсотни ружей на этом испортится. Разведку ведёт? Ничего особо ценного он так и не узнал. И пока лишь строил несколько мелких пакостей своим покупателям. Почему? «Потому что мы будем воевать против уйгуров», - Марк Стефанович был категоричен, а Паппенгут, который теперь над Рудневым старшой, говорил тоже самое.

А главной неудачей Константина, перед которой меркла любая торговая сделка, стало то, что из-за восстания у него не хватило времени увидеться с младшим сыном Махмуд-шаха, наладить контакт - чтобы в решающий момент можно было попытаться перетащить сартов на свою сторону.

И что дальше?

Ну, почти наверняка Ма Цзу-ин примет предложение бунтовщиков, Виктор Васильевич говорил, что у того не шило в одном месте, а целый иззубренный костыль, так не терпится в императоры выскочить, пусть над двумя деревнями, но главным. Это и слепому было ясно.

А ему, Константину, как быть? Снова пошлют с заданием «пойти, нагадить, вернуться»?

Услышь эти мысли Михалыч, которые рядом пыхтел, помогал толкать телегу - тот бы живот надорвал со смеху. Парню едва за двадцать, богатая и красивая жена, любовь, дети, служить будет в адъютантах. Любимчик судьбы, удачник.

Только вот беда – удачники вечно недовольны.

Глава 5 Подъем

Февраль 1932

Холод шёл с гор. Ветер, от которого только хорошие шинели и спасали, со свистом прохватывал улицы. Снег был по колено, приходилось расчищать дороги, раскидывать сугробы, за ночь подпиравшие двери.

Дом Гмыркина – трёхэтажный особняк из настоящего кирпича – сверкал огнями. Окна светились желтым теплым светом, прожектора перед входом ослепительно били в ночь белыми снопами. Подмигивали красными и синими огоньками гирлянда, и даже бумажные фонари, больше частью уже потухшие, добавляли свой оттенок в общую чехарду.

Вокруг была суета – подъезжали сани, всадники, даже несколько машин. Парадные двери закрывались или открывались каждую секунду. Это чертовски походило бы на бал, только вот среди гостей не было видно ни одной прелестной женской фигурки.

Сегодня вечером Гмыркин устраивал большой прием, на который не позвали музыкантов, совсем не обещали резвых танцовщиц. Угощение было по меркам этого дома весьма скромное, хотя и обильное. Отчасти по случаю военного времени, отчасти чтобы не отвлекать гостей от важных разговоров.

Руднев привел с собой лучший десяток из своей сотни – кого из старого состава, кого из недавних выпусков школы. Прозрачный намёк и не очень дружественный жест, ну да сегодня вежливость должна была быть в стальной перчатке. Или с ружьём за спиной.

Константин привычной тенью следовал за Рудневым. В голове мелькали слова, интонации, даже вертикальные строчки иероглифов, и почему-то казалось, что именно сейчас нанкинское наречие окончательно перепутается с кантонским.

- Константин Сергеевич ждет вас, - лакей при входе был «из старых времён», с бакенбардами и при ливрее. То, что Шаньгин с Гмыркиным были тёзками, временами отчаянно резало Косте слух. - Ратников просят к столу в нижней трапезной.

Кивнул он лишь Рудневу, но тот еще раньше приказал Константину неотлучно быть с ним.

Первый этаж гудел, как улей. Шаньгин видел множество знакомых лиц – из Чугучака, из Урумчи, из всех окрестных поселений вокруг Кульджи. Столы ломились от мясных блюд, день был скоромный. Слухи и всевозможные военные истории висели в воздухе еще гуще, чем табачный дым.

Основной разговор должен был состояться в приёмной, рядом с рабочим кабинетом Гмыркина, и общество там собралось совсем другое.

От губернатора был Шэн Шицай – дельный и энергичный министр полиции, круглолицый, как все китайцы, и густобровый. Рядом с ним стоял неизвестный ханец в маленьких квадратных очочках, а чуть позади ещё и боец-телохранитель. Павел Петрович, подтянутый, собранный, сидел за столом напротив – и надежда в сердце Константина стала куда основательнее - наконец-то он вышел из-за кулис, явно стал во главе дела. Были Антонченко, Быхтеев, Франк, Собольцев. Головка казачьих военных. Шаньгин потом мог бы вспомнить и записать фамилии, но сейчас он воспринимал их скорее как носителей своих чинов, как голос тех штыков, что за ними стояли.

Был и Гмыркин – он мазнул взглядом по Шаньгину, но оставил разговор с Рудневым по поводу молодого наглеца на потом.

После Руднева еще подошел Сёмушкин, и на этом сбор завершился – двери закрыли. Офицеры уселись в кресла, а всевозможные адъютанты и помощники остались стоять, вторым кругом охватывая стол.

- Я начну, - министр полиции кашлянул, подражая европейским манерам.

Шэн Шицай не владел русским, и хотя большая часть собравшихся могла его понять, пусть с пятого на десятое, по знаку Руднева Константин начал переводить за министром вполголоса, а Паппенут утвердительно кинул молодому казаку.

- Бунт длится уже несколько месяцев. Имеющимися силами подавить его не удается. Мы уже привлекли русских на службу, сформировали батальон и батарею – теперь пора формировать ополчение. Не меньше трех полков, а в перспективе требуется укомплектованная дивизия. Надо послужить той земле, но которой вы живете.

- Служение государству – основная обязанность военного сословия, - отвечал Павел Петрович, а неизвестный ханец забормотал перевод. - Однако такое служение должно быть вознаграждено.

Шаньгин прислушался - переводил ханец быстро и правильно.

- Две тысячи лянов в месяц каждому солдату, и много больше офицерам, - без обиняков заявил Шэн Шицай.

Паппенгут лишь улыбнулся в ответ, и министр полиции вернул ему эту улыбку: растянул и снова опустил уголки губ. Все понимали, что одни только деньги не решат вопроса. Да и ляны эти – бумажные.

- Мы должны иметь собственное командование, безо всяких сторонних указаний в бою. Мы должны именоваться отдельной русской армией. Мы должны получить всё котловое и вещевое довольствие в полном объеме и вовремя. Мы должны получить хотя бы несколько броневиков.

- Грузовики предоставит моя компания, - влез сбоку Гмыркин. Он еще раньше поставлял транспорт, рассчитывал оставить это дело за собой.

- Эти условия мы можем рассмотреть, - дослушав перевод, кивнул Шэн. - И, возможно, мы их одобрим.

- Я не дочитал полного списка, - Паппенгут поднял палец, - после успешного подавления бунта нам потребуется выделение земель под казачьи станицы. Эта территория должна будет получить известную долю автономности в управлении, хотя на полную независимость мы не претендуем.

Он замолчал, и тишина продлилась несколько секунд, все должны были понять, что новых требований уже не будет.

- Я могу пообещать все эти вещи с гарантией, губернатор может просто пообещать их, но перед нами возникают два затруднения, - Шэн Шицай был сама невозмутимость. - Настолько хорошо господин Паппенгут будет контролировать свои части?

- Мы мирное население не грабим. Бесчинств у нас не будет.

- Я спрашивал не о мародёрстве, а о контроле над частями. Подчиняются ли собравшиеся здесь люди вашим приказам? - министр полиции будто не слышал ответа, - У вас дезертировал полковник Кузнецов, который командовал батареей.

- Он застрелился.

- Значит, дезертир на тот свет, - гнул свою линию Шен Шицай.

- Я сохранил организацию Воинского союза, а за столько лет вся шелупонь по Парижам разъехалась, сейчас там полы моет, - резковато ответил Павел Петрович.

- Он наш командующий. Мы с ним! Он старшой. Любо Петровичу! – каждый из офицеров посчитал своим долгом подтвердить субординацию.

- Каково второе затруднение? – уточнил Паппенгут, когда все притихли.

- Он нём скажу я сам, - ханец неожиданно встал и отвесил легкий поклон. - Меня зовут товарищ Ян, в данный момент я представляю здесь парию Гоминьдан и отчасти центральное правительство. Так же я поддерживаю контакты с коммунистами Поднебесной.

Казаки недовольно загудели.

- По поручению партии, которое любезно согласился дублировать губернатор, я буду находиться в войсках для координации действий ваших частей и частей, формируемых губернатором.

Это был «глаз» из центральных районов Китая, и Шаньгин очень хорошо почувствовал, как пахнуло холодом на этого человека – не только от казаков, но и от Шэн Шицая с телохранителем.

- Все затруднения, а я могу перечислять их еще долго, - министр полиции продолжил, и Шаньгин еле успел выйти из оцепенения, чтобы перевести его реплику, - могут быть перечеркнуты вашими победами. Однако вы терпели и поражения.

- Нас было мало, что может рота против тысячной орды, - Паппенгут ответил корректно, хотя было видно, что он сдерживается, чтобы не сказать, как бегство ханьцев погубило роту Ширяева.

Но сетовать на малую боеспособность китайских частей было глупо – туда все равно попадали те, кто не мог откупиться, а при тотальной продажности чиновников подходящую сумму не могли наскрести только распоследние батраки или курильщики опиума.

Потом начался торг – утомительное, на всю ночь, действо, когда для русского ополчения старались выбить больше пушек, пулеметов, склады поближе на себя записать и вообще, раз наняли, то чего жалеть о хороших сапогах? Шэн Шицай упирался, Гмыркин требовал себе бензина без учета, Паппенгут и остальные офицеры не хотели воевать с голыми руками.

Наконец, уже под утро, расписав количество пулеметов, броневиков, орудий, взялись за утверждение списков офицеров. Обсуждения не было – Павел Петрович зачитал списки, которые составлял всю прошлую неделю.

Первым делом он сказал об отставке Франка – тот стал слишком закладывать за воротник. Назначил Чернякова. За Рудневым был утвержден второй кавалерийский полк – шесть сотен сабель. Своё получили и Быхтеев, и Собольцев, и все остальные.

Шэн Шицай формально утвердил распределение, а Паппенгуту, в качестве подарка и жеста доверия, выдал принесенную с собой бумагу – указ губернатора о присвоении чина генерал-майора.

Павел Петрович поблагодарил, но улыбался кривовато: чины павшей империи стоили очень дешево. По указу губернатора на плечах бывшего офицера генерального штаба могли оказаться даже погоны фельдмаршала, только вот слишком легкими были бы эти знаки различия.

Пора было расходиться, предстоял длинный день: от пира по случаю «воскрешения» русских частей надо было возвращаться к рутине формирования.

Шаньгин снова поймал на себе недовольный взгляд Гмыркина – у того ведь был толмач, за спиной стоял, но Рудневу нужен был свой человек, и переводил молодой казак чище, чем старик Постышев. Тот лишь смог кивать время от времени, мол, всё правильно.

Однако сегодня старая вражда не имела значения: Шаньгин, выходя на улицу, вдруг ощутил в синем воздухе совсем другой аромат. Это невозможно было назвать словами, перевести на язык ощущений или вкусов. Он словно стал больше, обнял собою всю Кульджу, и понял, что за эту ночь переменился сам дух города. Ощущение чем-то напоминало погружение в картины Марка Стефановича, только не будущее открылось перед ним, а настоящее: Кульджа стала как торт, все слои которого он попробовал на вкус, как кусок серебряной руды, в котором сверкают крупицы золота.

Сегодня серебра стало больше, оно выступало на поверхность, и серо-блестящей пленкой было готово покрыть весь кусок.

Это показалось Константину добрым предзнаменованием. Завертелись, наконец, мельницы, теперь казаки себя покажут.

***

Разговор с Ольгой парой часов позже невозможно было назвать мирным. Он как раз успел домой к тому времени после завтрака, когда жена разбирала оставшиеся с вчера счета и бумаги; на свежую голову решала, как поступить, и уже потом звала приказчиков.

Только в эту ночь она ждала новостей, не ложилась.

Ольга, мрачная и уставшая, снова и снова выспрашивала мужа – о подробностях беседы, которые он мог ей сказать. О словах Гмыркина, настроении Гмыркина, о грузовиках Гмыркина, о других конкурентах Гмыркина, которых, кстати, не было на переговорах.

Константин сидел в кресле, вдыхая запах свежей кожи. Прикрыв глаза, он в очередной раз пытался описать все значимые детали.

В кабинете на втором этаже «фактории» еще год назад сменили обстановку: поставили роскошный резной шкаф для документов, барометр с латунной шкалой, витраж. Ей всегда нравилось сине-зеленая гамма, и растительный орнамент теперь шел вдоль рамы, оставляя прозрачной лишь середину окна. Очень похожий витраж составлял теперь и абажур лампы. Еще на столе стояли живые цветы – синие ирисы. Зимний сад, где выращивали такую красоту, стал похож на большую теплицу. Кресла, кстати, поставили только позавчера.

Ольга была на третьем месяце, потому старалась быть спокойной, но сама же понимала, что следующие полгода спокойствие дастся ей очень тяжело.

- Костя, я хоть и узнала о мобилизации раньше других, но сейчас меня от деловых каналов отсечь могут. Гмыркин по военному времени всё под себя грести будет, лапу на всё ценное наложит – не подвинешь.

В голосе не слышалось жалобы или отчаяния. Просто перед ней уже с пару месяцев маячила пропасть, которую вот так, в один прыжок, не одолеешь. Когда она пыталась договориться с Лю Венлуном, с Яворцевым, да с кем угодно – лишь бы артельно снабжать будущее ополчение – ей неизменно говорили «не женское дело». На свои деньги она давно уже содержала сотню Руднева, но здесь был совсем другой масштаб, где все ее прошлые и нынешние торговые успехи словно не имели значения.

- Попытается наложить, Оля, только кто ж ему даст. Реквизии у наших делать – только если военные действия прямо в городе, остальное из казны или у мусульман. Грузовики свои он армии сдаст, тут ничего затихарить не выйдет, да и на тех грузовиках с югом и востоком теперь единственная торговля будет. Деньги ему заплатят, может, он себе английские склады хватанет.

- А если он аппетит поумерит, то остальная шайка его куда денется, неужели в сугробы ляжет до победы лапу сосать?

- Кто шоферами, кто в войска, и торговля не закончится, ты лучше меня знаешь. С тебя, кстати, найм еще пятнадцать человек со своими лошадьми, я все устрою. По припасам еще довольно много, ты только...

- Да, я только денег дам… когда вы мальчишки, уже в войну наиграетесь? - Ольга вдруг звенящим, ехидным голосом воткнула шпильку.

- Гмыркин не сможет перекрыть всю торговлю с Союзом. - Константин по-прежнему полулежал в кресле с закрытыми глазами, ему тоже хотелось спать. – Тропинки останутся. И если нам повезет победить, он в одиночку всё не потянет, заставят поделиться.

Но Ольга будто ничего не хотела слышать, продолжала возвращаться к Гмыркину. Константин пытался ее успокоить, и в голове мельничными жерновами крутились старые вопросы: как же тяжело приходилось военным там, в Империи, с купцами и промышленниками, когда война большая шла, если даже его жена, мать его детей, устраивает такой плач Ярославны по грядущим убыткам. На жену Константин не обижался - она не может пожаловаться никому другому, и торговля, отцовское предприятие, это штурвал у которого она должна стоять до конца жизни, потому здесь и сейчас надо сказать мужу всё.

Но как же это иногда не вовремя.

- …Костя, ты сможешь остаться при Паппенгуте, и дальше переводить? – в её голосе было очень много осторожности. - В Алтайских горах тебя ведь чуть не застрелили, потом сколько по ночам кричал, кошмары были. И в пустыне, когда дети… В Аксу на базаре зарезать могли, Иванов видел, потом мне рассказал. И какой черт тебя там в опиумную лавку понес, ты же не куришь…

Среди её опасений, как напрасных, так и вполне реальных, возникло новое, серьезное. Константина что-то царапнуло в голосе жены, он приоткрыл глаза.

- Если все так серьезно, то зачем совать пальцы в мясорубку? – она задала вопрос, прямее некуда.

- Ты уже собрала золотишко для выезда? – с неожиданной для себя резкостью ответил Константин. - Хочешь, чтобы я свалил из сотни в такое время? Тогда сразу в Сан-Франциско, ближе не выйдет! Или я тебе храбрым был нужен только один раз в жизни!?

Он начал заводиться, вскочил было, но одернул себя, замолчал, сдержался.

Ольга тоже молчала.

Надо было найти верный тон, не сфальшивить.

- Мы ведь себя не показать хотим, Оля, мыутверждать себя будем. Сейчас нас в любой момент, как тех ойратов, в бараний рог согнуть могут. Всё переменится, нас бояться станут, с нами будут считаться всерьез, как с хозяевами этой земли. Тут и Гмыркин развернётся, и нам с тобой хватит – внукам останется. Но отступать нельзя. Понимаешь, нельзя.

Он поднялся, прошёл за спинку её кресла, приобнял Ольгу, провел ладонью по животу.

- Ластушка, я же знаю, о чем ты думаешь – чтобы только семья, и пусть остальные сами как хотят. Но не выйдет так…

- Да я понимаю, - она, заплакав, поцеловала его. - Но неправильно…нечестно все это.

- Приходится…

Он вытер слёзы с её лица, еще раз поцеловал. Но Ольга в кабинете была прежде всего купчихой, быстро достала зеркало, посмотрела, есть ли спокойствие в лице, не покраснели ли глаза, не припухли веки?

- Мне только позавтракать, и снова к сотне. Выступаем самое позднее через день.

- К вечеру будешь?

- Вырвусь…

Он посмотрел на карту Синьцзяня, которую Ольга повесила на стене. В голове всплывали планы – куда прибыть, когда. Жаль, что ему пока действующих планов не сообщают, а лишь расплывчатые замыслы, из которых он, при случае, должен слепить убедительную ложь.

Днем, в суете формирования, Константин еще выкроил время – забежать к Марку Стефановичу, узнать, что тому привиделось на картинах. Где могут быть критические точки похода, нет ли серьезной, до полного истощения сил, битвы.

Но из головы не шёл куда более ранний, пятилетней давности, разговор…

1927-й

Молодость художника осталась в прошлом. Он выглядел весьма представительно – с пышной прической, с ухоженной бородой. Обыкновенно ходил в костюме и при часах. Фигура сохранила стройность, а пальцы – великолепную точность движений. Однако двадцать лет было уже не вернуть. И сорок тоже остались за спиной. Обветренное лицо, цепкий взгляд и несомненная, видная всем рассудительность. Они привык быть осторожным в словах и поступках, не чуждался сторонних заработков и во всякую минуту был готов принять деньги от меценатов.

Но Марк Стефанович сохранил подлинную страсть к живописи.

Мастерская изрядно разрослась и отчасти стала походить на картинную галерею. Три больших комнаты с широкими окнами и застекленными световыми проёмами на крыше, пейзажи на стенах как подробная карта края: от Кашгара на западе до Дунгана востоке, от монгольских поселений на севере до оазисов по южную сторону Такла-Макан. Ученики тоже были, но редко когда их набиралось больше трех человек, и сегодня в мастерской Константина встретил только Марк Стефанович. В перчатках, фартуке и летных очках, которые защищали от режущих глаза испарений, он мыл кисти едким растворителем. Его кисловатый запах, несмотря на открытые окна, всегда витал в мастерской, став ее неотъемлемой частью.

Константину до сих пор, хоть и прошло всего несколько лет после переезда в дом Ольги, непривычно было чувствовать себя гостем в мастерской у Марка Стефановича. Раз в неделю – если получалось, теперь художник часто бывал в разъездах, - Константин бывал у наставника, среди его кисточек, мастихинов, банок с красками, эскизов. Мать по-прежнему снимала у него первый этаж и никуда не хотела переезжать. Константина с Ольгой она принимала с подчеркнутым радушием.

- …Сеня тоже не прошёл, не уходит он разумом в картины, - неторопливо рассказывал Марк Стефанович. - Хотя задатки к живописи есть, и очень хорошие, колера видит, и если все будет благополучно, буду его учить всерьез.

- Значит, пока только Галина? – Константин оглянулся на пейзажи.

- Она считает видение чем-то от нечистого… Подумала, её игрец водит.… Подай вот ту банку, да, зеленую. Рассказала все матери, та ей не очень поверила, но девочка перестала приходить. Если и вернется, то не раньше чем через пару месяцев. А ведь такой гибкий ум, все на лету схватывала… И снова беси мерещатся.

- Кстати о бесах, - Шаньгин, по старой привычке, взялся натягивать холст на маленькую раму из тех, что стояли в углу. - Тут очередной караван прибыл в город, они через пустыню дорогу срезали. Клянутся, что видели джиннов, а один божился, что разговаривал с ними. Учитель, я вас снова спрашиваю…

- А я в который, кхе… чертов лак, раз тебе отвечаю. Не видел я ни джиннов, ни духов, ни ангелов с огненными мечами. Понимаешь, там пусто, будто метлой всё выметено, или я не искал?

В тот единственный раз, когда Марк Стефанович взялся расписывать небольшую часовню, а ученик двенадцати лет помогал ему с красками, они попытались «работать» с иконами. Костя не ощутил ровным счетом ничего, он не мог «провалиться» ни в икону, ни роспись за спиной Богородицы, хотя искренне молился и тогда верил в Бога, как можно верить, еще не ощутив на собственной шкуре всей подлой несправедливости мира. Художник будто оцепенел и просидел несколько часов неподвижно; только дыхание раздувало ноздри. Костя не пытался «разбудить» учителя, но смотрел на его застывшее лицо с тревогой, особенно к исходу третьего часа.

Когда Марк Стефанович очнулся, то сказал Косте глухим усталым голосом, что никаких небес он не видел, откровений не получил и со святыми не разговаривал. Он всё равно, что попал в пустоту, взлетел без крыльев, и надрывно пытался удержаться, но ничего не видел, не слышал, только голова кружилась от этой пустоты.

Костя тогда решил, что учитель просто чего-то не сумел, не сообразил, как правильно. А потом им непременно удастся поговорить, и если архангел Михаил, их заступник… Учитель не обрывал его детских мечтаний.

Месяц шел за месяцем, и Константина отпустило, он понял, что надежды на разговор с небесным воинством – они пустые. Но с тех пор не оставляла его надежда отыскать хоть какое-то мистическое существо. Пусть лису китайскую или барсука тувинского.

- Когда караван день за днем идет по безлюдью, они себя могут убедить во всем на свете. В пустыне даже Кульджа кажется небывальщиной. Но можно и без пустыни обойтись, просто запереть людей в доме и каждый день на закате в рог дудеть так, чтобы они трубача не видели. Знаешь, что они спустя неделю талалаять начнут?

Константин грустно усмехнулся и продолжил забивать в раму мелкие гвоздики, натягивать и крепить холст.

- Вот с душой здешней земли – тут много больше ощущений. Теперь можно про это серьезно поговорить.

- Серьезно так серьезно.

- Не слишком ты мне веришь…

- Верю, - молодой казак только развел руками.

- Константин, ты не хуже меня знаешь, что на этой земле мы стоим одной ногой. И пока будем оставаться на птичьих правах, нас могут съесть в любой момент. Разбегаться по парижам и харбинам – уже видно, что так только хуже будет. Местных в русских перешивать? Чашка соли стоячий пруд морем не сделает. Значит, надо сделать своей эту землю.

- А здесь нас хватит? – ученик кивнул на шамшир в ножнах и кобуру и пистолетом, которые он положил на столик у входа, - Сколько мы можем эскадронов выставить в поле?

- Разве победу берут лишь числом? У нас есть умение, которого больше не имеет никто.

- Что оно нам даст, кроме одной-двух побед? Ну станем мы на время как дворяне, так ведь потом все равно съедят, как жирком обрастем.

Марку Стефановичу подумалось, что смута сделала мудрыми хотя бы некоторых своих детей. Вот сидит крепкий, ладный парень - до войны такие только и мечтали до поля боя добраться, а там хоть трава не расти. Этому же, хоть он и хочет в бой, не просто сражение нужно, шашкой помахать - этому победу в войне гарантировать хочется.

Он знает о слишком многих напрасных смертях.

- Понимаешь, Костя, если мы и найдем путь к небу, то лишь через душу всего здешнего Семиречья. Каждая страна говорит с небом, и каждая на своём языке. Я чувствую это куда лучше, чем результаты грядущих битв. Я не знаю, что сделали большевики, но теперь язык России переменился. Пока они держат её душу в своих руках – нам глупо идти с пальбой на север.

- А у человека, что, души нет?

- Если бы душу можно было пощупать, выложить на прилавок, договариваться и торговаться, куда мир покатился бы?

- Я не торговаться…

- А что, Костя? Как это еще называется? Думаешь, если тебе не деньги нужны, а нечто намного большее, то всё в порядке?

Молодой казак не нашелся с ответом.

- Ладно. Пути Господни неисповедимы, и что там решат по каждому человечку, ни ты, ни я не знаем. Вот про страну – да, про неё догадываюсь. Если мы, слышишь, мы возьмем в руки её душу, а картины нам в этом деле ой как помогут, то и дунгане, и сарты, и уйгуры – все будут считать, что живут в Южном Семиречье. Для этого надо победить в войне.

- Тут скоро будет война, Марк Стефанович?

- В провинции всё на одном человеке держится, на губернаторе. Без него прахом пойдет.

- Это и так все знают. Но что вы видели, он умрёт или его убьют?

Художник задумался.

- Помнишь, я тебе рассказывал: чем лучше мы видим будущее, тем сложнее всё объяснить остальным. Из отдельных картинок все превращается в несокрушимую колею, по которой мы движемся навстречу судьбе. Люди становятся марионетками. Случай оборачивается необходимостью. Если бы я знал больше, куда больше чем сейчас, то меня бы слушали, как пророка Магомета… А так – все идет широкопытом. Иногда я чувствую, по какой колее пойдет это колесо, иногда нет. Месяц назад видел путь к победе, а сегодня все изменилось. Я теперь нигде не вижу мира… И ты мне очень нужен, Костя, и даже не как «якорь», а как поводырь, - закончил художник свою путаную речь.

- Не понимаю.

- Очень скоро Руднев познакомит тебя с Паппенгутом.

- С самим Павлом Петровичем? Он же…

- Да-да. С бывшим генштабистом. Он хороший командир, неглупый и прозорливый. Такой непременно захочет организовать свою разведку, чтобы не идти над пропастью впотьмах. Та команда, что у него сейчас есть, это скорее для внутреннего потребления. Чтобы большевики в рядах не завелись. И тут ты: говоришь со всеми племенами на их языке, по торговым делам вечно шатаешься, да и свой, семирек. Тебе нет резона предавать наше дело или копить деньги на отъезд в Калифорнию. Такие в разведке всегда нужны.

- Значит, шпика-нюхалку из меня сделают, - лицо Шаньгина потемнело.

- Это не надолго, лет на пять. Потом останется у тебя одна стезя – отцовская.

- Утешили, Марк Стефаныч, нечего сказать, - зло сверкнул глазами Константин.

- Костя, ты же наших видел? Кому повезло, а кому и не слишком. Дмитренко, вон, полотёром у Сянь Ву вкалывает, а какой казак был.

- Так ведь спился…

- Ну и дурак, что спился, силком в него самогон никто не лил. У тебя же, Костя, планида такая – мимо шпионского обличья не пройти. И будет лучше, если ты сможешь подготовиться к переменам. Паппенгут в мои видения не поверит. А вот через тебя я для всей добытой информации смогу применение найти. Понимаешь?

Молодой казак закончил с рамой. Посмотрел на стены, увешанные пейзажами. Для скольких он помогал Марку Стефановичу – носил этюдник, возил художника, а последнее время и охранял. Теперь эти картины делают из него шпика.

- Так бывает, Костя. Со свадьбой тебе судьба улыбнулась, теперь надо отрабатывать…

Глава 6 Трение

Февраль 1932

Начавшийся зимний поход был удачен, и, казалось, вовсе лишен недостатков тяжелых зимних кампаний. От Кульджи прошли через Урумчи, столицу края, и не устали, а только-только разгон взяли, пополнения получили – потому как боеприпасы на грузовиках, всё тяжелое там же, даже госпиталь на колесах получился. Овёс для лошадей, и то подвозили.

А когда пошли бои, сильно тяжелее не стало. На дороге было несколько крупных заслонов, но холод загнал большую часть войска сартов под крышу. Да и декхане, из тех, что за Йолбарс-ханом пошли, теплых вещей почти не имели. Быстрые удары в тыл и фланги оказались невозможны – никакая лошадь по заснеженным перевалам не шла.

Паппенгут действовал грамотно: впереди несколько броневиков, разведка. Они выманивали на себя эскадрон-другой самых отчаянных моджахедов, которые думали, что успеют броневики ручными бомбами закидать. И отчего не верить – когда кони сытые, а броневики какие-то безобидные, без пулеметов.

А пулеметы просто из бойниц раньше времени не высовывали. Да и как тут поймешь, сколько пулеметов, когда броневики все равно самодельными были – китайцы в Урумчи полдюжины заложили, и как раз достроили.

Когда храбрецы в покрасневший снег ложились, в отместку пушка мелкокалиберная бить начинала, или, редко, две пушки - тяжело было у сартов и дунган с артиллерией, больше наскрести не получалось. Ну и все остальные из заслона, у кого винтовка в руках, тоже хотели «китайских прихвостней» пострелять. Вот таких горячих парней батареи Семёнова и накрывали.

Как очередной заслон начинал разбегаться - под огнём трёхдюймовок моджахеды непривычны были сидеть - так уже и первый полк на них наваливался. Кони быстро догоняли людей, казаки шашками вырубали бежавших.

Иногда пушка из засады начинала быть куда как раньше, чем броневики подъезжали на выстрел. Иногда сарты прятались в снегу. Но главный мотив победной мелодии был неизменен – моджахеды бодались с броневиками, а за время схватки разворачивалась артиллерия, и накрывала позиции бунтовщиков.

Просто?

В те победные недели войсках дисциплина была – железная. Себя не жалели. Те старики, что уже десять лет не воевали, прошлое вспомнили, а молодым казакам себя показать хотелось. Сухой закон блюли и не грабили. Русская дивизия как булатный клинок была.

Отчего?

Надежда в людях проснулась, и какая. Не просто на земельный надел, а на целую страну. На свой край.

Ведь сколько людей ушло из России после смуты?

Константин не знал.

Сотни тысяч? В тех редких эмигрантских газетах, что доходили да Синьцзяня писали о миллионах – кто о двух, а кто о десяти. Цифры были разные и постоянно менялись. Большевики твердили, что почти все вернулись. Англичане настаивали, что все уже стали европейцами.

Врали и те, и другие. Но ни в одной земле изгнанникам не удавалось остаться самими собой. Чужая власть переделывала пришельцев под себя, а чужой народ не становился своим.

Казаки, лучше других знали, отчего это.

Из России ведь уходила белая кость, чистая публика. Чтобы такие могли жить – их надо поить и кормить. «Мужика» им надо, который из сказки. Они, конечно, денежку могут и сами зарабатывать, но на землю у них опоры уже нет.

«Мой дом там, где библиотека», - Марк Стефанович порой произносил эти слова, когда пытался объяснить мальчишке-казаку европейскую ученость. И Костя еще толком не понимая всех раскладов, уже всем сердцем ощутил – все эти писатели в парижах, они уже французы.

У казаков же ещё оставалась надежда.

Нужно было выбить себе побольше земли, воссоздать здесь Семиречье. Жить, как и должно, как жили предки – между сохой и винтовкой. Шаньгину казалось, что почти забытый отец, где-то рядом. Его образ не скрыт лицами учителей. И если напрячься, если вытянуть на горку телегу – то исполнятся тихие мечты матери, внуков она будет нянчить на своём хуторе.

Но для этого не хватало единой малости - власти. Иначе очередной губернатор бросит «варягов» в такое пекло, где они быстро кончатся. Не потому, что заподозрит измену, а просто на всякий случай. Чтобы спокойней жилось.

Взявши власть, казакам надо поставить дело так, чтобы уйгуры с дунганами, чтобы ханьцы и монголы – видели в них своё спокойствие. Потому никакой войны с севером, свои прежние столицы уже не взять. И никакой войны с Китаем – лишь бы отстали.

И «белоручки» в центр Азии и не поедут. Им тут неудобно будет. Так что главное собрать силу побольше, себя показать. А там как кривая вывезет.

Об этом старались не говорить прямо – лишние уши везде бывают – но думали именно так.

Шаньгин тогда был как ткацкий челнок – он метался по захваченным кишлакам, напоказ допрашивал пленных. Думай он лишь своей головой, никогда бы не разобрался в слухах, сплетнях, лжи и откровенной глупости. Однако Константин подгонял получаемый вал сведений под уже известную картину – всё сразу казалось простым и ясным. Хотя нет, не казалось. Среди казавшихся бесконечными допросов и бесед он всем своим существом понял – нельзя больше самому вынюхивать, его знают слишком многие. Надо становиться кукловодом.

Тем временем мятеж выдохся и «уважаемые люди» решили, что пока лучше мириться с губернатором Чином. Но Йорлбарс-хан и множество самых отчаянных сартов ушли в горы. Шаньгин ощущал их как лужицы расплавленного олова – они непонятно как оказались на перевалах. Куда делся Ма Цзуин, было неясно.

Словом, и двух недель не прошло, как Шаньгин во все том же Хами сидел в гостях у Алимжана. Пили чай, в стылом воздухе тяжело падали слова, а за стенами блестело мартовское солнце. Шаньгин делал первое свое настоящее, серьезное «вербовочное предложение» - Кудрат должен был теперь возить донесения, как можно более подробные.

- Пойми, Алимжан, сегодня я тебе услугу оказываю, и караван-сарай твой ханьцы не жгут, а завтра ты мне поможешь. Документы только подписать придется, а так все будут те же самые разговоры, что и были. Может, только фамилий Кудрат будет называть побольше.

- Тогда мы говорили как друзья…

- Но разве жизнь твоих родных и сохранение твоего дела – не стоят дружбы? – напирал Шаньгин.

Они оба лукавили, да и подпись на документах мало что значила, не в Европе жили. Но с весной бунт должен был начаться с новой силой, и на чьей стороне окажется даже маленькая пешка – тоже имело значение.

Лето-осень 1932-го

С чего началась гниль?

В те лучшие, предвесенние дни, сартов можно было добить. Лишить источников пищи, взять побольше заложников, ударить по немногим открытым постам на перевалах – и олово бы остыло, впиталось без остатка.

Но сам дубань Чин испугался своих военных побед, ведь на самом деле они были не его. Кто после такой победы будет играть первую скрипку в армии, а то и в стране? Русская дивизия? И Паппенгута притормозили – вызвали в Урумчи, и там мариновали без дела почти две недели.

Так им первый раз постелили скатерть изнанкой верх и налили чай до краёв.

Но почти сразу возникло второе препятствие, куда как опасней первого. Местные страхипеременчивы, с губернатором можно было бороться его же методами, бороться на равных. А вот большевики – дело другое.

У Чина почти не было припасов для ведения затяжной войны. Патроны, винтовки, автомобили – все шло из внутренних районов Китая или от англичан, через Кашмир, но куда медленнее. Стало ясно, что арсеналы опустеют очень быстро, а если сартов не удастся замирить, то на каждый дошедший конвой с оружием будет приходится один разграбленный.

Победы русских его пугали почти так же, как и сам мятеж. И, чтобы удержаться, дубань решил начать торговлю с Союзом. Быстро сдал в концессию свинцовые рудники, потом разрешил советским в открытую открывать свои закупочные конторы, ставить шерстомойные заводы. От Советов пошел густой поток вооружений, обмундирования.

Под Урумчи соорудили довольно приличный аэродром – даже забетонировали взлетную полосу. Туда перелетела восьмерка новых советских планеров, только толку от них было мало – химические бомбы бросать отказались, разведку вели спустя рукава.

Марк Стефанович подолгу бывал у самолетов – всё хотел зарисовать и город, и окрестную долину не с гор, а так, чтобы всё понизом было. Его подняли пару раз, но ничего путного из этого приключения не вышло – художник в шутку назвал себя Антеем, дескать, отрываться от земли ему противопоказано. Зато сделал несколько хороших портретов.

И тут как-то очень быстро выяснилось, что без договоренности с красными невозможно будет вести дела.

В дом к Шаньгинам новые времена постучались в мае.

Прошлый год выдался урожайным на ягоды и овощи. Абрикосы-жердельки, скороспелая черешня, еще алая, была на всех столах. Потому беседа в кабинете «фактории» шла под странный аккомпанемент - все трое сплёвывали косточки. А на столе, кроме бумаг, стояли тарелки и блюдца.

У супругов Шаньгиных был единственный посетитель – полный, невысокого роста человек. Короткие, сбритые по бокам, усы-щёточка, быстрее короткие пальцы. Безо всяких родословных было понятно мать у Тимура Алишаева – русская. Рожденный на стыке столетий, возможно, что и вне брака, такой ребенок почти не имел шансов на сытную жизнь. В центральноазиатских губерниях подобные семейные отношения не поощрялись. Красные открыли ему дорогу. Теперь, одетый в полувоенный френч, он был воплощением новых времен.

- «Заготпотребснабсбыт» – такое название, к сожалению, не подходит, - голос у него был тихий и самую малость шепелявый, но это не мешало Алишаеву будто излучать энтузиазм. - Слишком широкий профиль. «Заготмех», «Тканьсбыт» - названия куда точнее.

- Тогда мне придется создавать две вывески. - Ольга смотрела на документы, в которых ей предлагалось возглавить собственную фирму, но уже на частично государственных началах. - Ненадежно, с двух кресел погнать легче, чем с одного.

- Назначьте директором мужа, - вежливый кивок в сторону Константина. - У вас в семье, как я слышал, нет разногласий. Вы сможете управлять двумя предприятиями и наверняка обеспечите выполнение заказов…

- У нас тут война, - как бы между прочим заметил Шаньгин, - Офицер не может стать купцом или фабрикантом.

- Неужели дело лишь в названии? - Ольга решила не притворяться.

- Кроме названия есть другие требования, - согласился Алишаев, - Необходимо дополнительно нанять не менее ста работников, среди персонала нужна интернациональность.

- Можно подумать, её сейчас её нет, - фыркнула Ольга.

- Пролетариат плодить изволите? – вставил пять копеек Шаньгин.

К фактории пристроили два длинных сарая – под запасные склады и «на всякий случай». Охранять их было не так удобно, как привычный квадрат кирпичных построек, постоянно оттуда воровали всякую полезную в хозяйстве мелочёвку. Константин догадывался, где будут новые цеха, и с какой поспешностью там прорубят окна, решетки поставят.

- Надо включаться в плановое хозяйство, и не только вам, а всей провинции. Если бы вас еще к пятилетнему плану подверстать, соцсоревнования запустить, то мы бы тут так развернулись, дороги бы начали строить, – торгпред, на секунду закрыл глаза, убрал с лица мечтательное выражение. - Теперь о деталях. Будем закупать каждый год шкур бараньих…

Цифры Константин пропустил мимо ушей. Он вполне ориентировался в объемах поставок, но то были реальные товары. Что писалось на бумаге, могло быть сказкой тысячной ночи.

- …войлок – шестьсот метров.

- Изумруды не закупаете?

- Нет, гражданка, - тут Алишаев замялся, считать ли Шаньгину гражданкой Китая, или Синьцзяня, и вообще, неправильно получается, - …сударыня, камнями занимаются товарищи из другой структуры. Равно как и золотом, и серебром. Будет такой товар – добро пожаловать в Госбанк. С незаконной торговлей ведется борьба, и товарищи проявляют бдительность.

Что в Госбанк, это хорошо, и уж точно лучше, чем в ОГПУ. Но бархатная перчатка на то и бархатная, чтобы скрыть под нейльвиные когти. Кто такой Шаньгин, и чем он занимается для Паппенгута, там почти наверняка знали. Приваживают? Покупают?

Очередное облако закрыло солнце, и как кошачий глаз меняется в тени, так и поменяли направление мысли Константина.

Разговор с Павлом Петровичем по поводу будущего «общего дела» с большевиками получился тягостный. Причем маетно было не только Шаньгину, но и Паппенгуту. Большевики давали много. Хромовые сапоги по самой дешевой цене. Лекарства. Несколько кинотеатров, где крутили фильмы на четверть часа или просто хронику «мировых событий» - безо всякой роскоши, и, бывало, что и в сараях кино показывали. Однако же таких обильных зрелищ до того в Синьцзяне не видали. Множество товаров, которые до того шли контрабандой, вдруг оказались на прилавках совершенно открыто – бери. Казаки покупали, штатские тоже, все были довольны. В оплату брали даже те «ляны», которые напечатал губернатор.

Потоки товаров оказались направленными будто в другое русло. Торговля с внутренними районами Китая была убита совершенно – караваны не могли пройти, да и зачем рисковать головой, если все можно купить по «самой умеренной цене, практически справедливой», как изощрялся Емельянченко, их единственный журналист. Алишаев оговорил, что «Флаг Советов» будет лежать в лавках бесплатно.

Своя торговля – так, чтобы не медом или дынями, а чтобы на широкую ногу – осталась только у Гмыркина. Продавать ему дело Ольга отказалась категорически, и была права.

Паппенгут согласился на «советизацию торговли», как сам назвал будущую работу, но потребовал цену. Свою цену – надо было понравиться красным. Не словами, и не шпионством в их пользу, такие вещи всегда плохо заканчиваются. Да и не поверят там в быструю «перекраску». Следовало понравиться в деле, тем более, что дело намечалось жаркое.

- Тогда пусть называется «Южносемиреченский трест»…

- Слово «трест» идеологически неправильное. «Южносемиреченский потребкооператив», вот как будет идеально.

- Я переведу название на языки Синьцзяня, - Константин поднялся и напоказ щелкнул крышкой часов. - А теперь прошу меня извинить, работа. Ольга, к вечеру могу и не успеть…

Жена, тяжёлая и сейчас очень неловкая, приподнялась в своём кресле, и он поцеловал её в щёку.

Следующая неделя была отдана совместной войсковой операции. Большевики с одной стороны – это были отряды пограничников и несколько армейских батальонов. Полк Руднева и приданная батарея – с другой. Они стали ладонями, жерновами, молотом и наковальней. Между ними оказались несколько отрядов киргизских моджахедов, или как правильно было говорить к северу от границы, басмачей.

Руднев воевал с радостью, в нём проснулось хмельное, буйное веселье, как и не было прошедших лет, и он почти сразу, без перерыва, мстил за предательство. Полковник дважды ходил с эскадронами в гущу рубки – и даже располовинил одного киргиза. Молодому адьютанту-толмачу пришлось следовать за ним.

У порубежного городка, Урта-Кургана, когда загнали «халатников» под пулеметы советского броневика – Шаньгин отличился. Три сотни уставших, отчаявшихся киргизов не видели для себя никакой надежды в столкновении с полком белоказаков. Они бросились на пулеметы, думая скрыться уже на советской территории, бросились - стало ясно, что они дойдут до броневиков и редких цепей пограничников. Пусть и полсотни, но дойдет. Будет рукопашная, и если вырвется хотя бы десяток, победа станет сомнительной, будет отдавать поражением. Марк Стефанович не разглядел этого рывка, но Шаньгин по ходу боя предугадал всё идеально, и оказался с «льюисом» во фланге киргизской лавы, которая катилась к броневику. Короткими очередями он бил на выбор – всех самых быстрых, кто уже почти добежал до цепей.

После боя его хвалили все. Руднев прямо сказал, что хотел бы его в корнетах видеть. Командир заставы, Вересов, с той стороны объявил благодарность. А Константин, стоя посреди поля, устланного телами, отчетливо понял – земля не питается кровью. Это после, когда все сгниёт, она с радостью прорастет новой травой, а сейчас это яд. И уж конечно вокруг был тлен – люди казались крошечными светляками, которые ползают по угольно-черной, разложившейся падали.

Работа с «агентами», впрочем, тут выручила как нельзя лучше – чувства не отразились на лице Константина.

Но начавшимся летом тридцать второго – с гор тронулась та лавина, сдержать которую не мог никто.

Чин рассорился с карашарскими монголами, причем, как всегда, глупо. Он думал мобилизовать их, обязал выставить полнокровную дивизию, со своими ружьями. Те отказались – зачем воевать? Платить им губернатор, так же щедро, как русским, не мог, а в своих угодьях монголы и так вольными были. Жилось им вполне сытно. Чин сделал вид, что может отдать им еще и земли как плату за службу. Вызывал к себе для переговоров самых видных князей и лам.

Всех послов Чин расстрелял.

Но взять после такого Карашар к ногтю – своих чиновников расставить, всю молодежь в солдатчину загнать - не вышло. Монголы не присмирели, как рассчитывал Чин, они в ярости вооружились и были готовы драться. Собственно уже начали: возник бы еще один «фронт», но Чжань Шикуй, который командовал в Карашаре всеми «боеспособными» китайскими частями, смог договориться, пригрозить той самой русской дивизией. Карашар затих.

Как раз удалось заключить перемирие с сартами.

Казаки уже готовились получать угодья в оплату. Тогда можно будет и торговлю снова открыть, и красных вытурить, и вообще…

Но мир продолжался не дольше трёх недель. Всё сгубила таможня, всё испортила извечная жадность мелких чиновников.

Шаньгин очень хорошо помнил тот пыльный августовский день.

Они с Марком Стефановичем стояли у грузовика на окраине Синься. Городок, а вернее, поселение, «менее чем значительной величины», числилось главными воротами в большой Китай. До сих пор самым высоким сооружением здесь были старые, еще императорских времен, ворота – такие ставили на трактах, чтобы отделить одну провинцию от другой.

- «Десять тысяч долгих ли», помните откуда слова, Марк Стефанович? Скол мира. Граница реальности. Дальше – встречаются водяные драконы, чиновники пишут лишь черной тушью и настоящая любовь только в речных заводях. А еще – нефрит ценится дороже золота, опиум дороже нефрита, а своевременное предательство – самое драгоценное сокровище. Каждый раз, когда сюда приезжаю, кажется, что тут не ворота надо поставить, а еще одну стенку построить, подлиннее. Тогда все и закончится.

Художник не разделял его лирический настрой. Большая плетеная шляпа давала густую тень, но всё равно – печать откровенного испуга легко читалась на лице.

- Я хочу убраться отсюда до заката. Второй раз попадаю в такую же засаду – только нарисовал картину, и сам увидел, что меня тут убивают. Городок вспыхнет, загорится как стог сена, и от него пойдет волна.

Шаньгин деланно вздохнул.

- «Искру» не видать? Сказали бы, что за человек, так его бы в два счета, - он носком ботинка будто затушил окурок. - Марк Стефанович, я этот городок в голове держу, как на фотографии. Лавки, базар, таможня. Всех контрабандистов сейчас назвать не смогу, много их, все шпионов тем более, но…

- Ты не веришь картине? – удивился художник.

- Верю. Просто думаю, там всегда показано до видения. Удастся прихлопнуть тут всё в зародыше - и дальше ничего не пойдёт.

Наконец два грузчика китайца с натугой вытащили из дверей тяжелую чугунную станину, основу для будущего парового привода на шерстобитной фабрике. Английская работа чуть не столетней давности, которую привезли в Шанхай полвека назад, и вот теперь, вся в царапинах, мелких сколах и под слоем смазки, она добралась до самого сердца Азии.

Сопя и ругаясь, китайцы начали поднимать её в грузовик.

- Я еду обратно в Кульджу, - суховато ответил Марк Стефанович. - Супруге будешь что-то передавать?

Константин посмотрел на собственные ботинки, те самые, что теперь шли через склады «треста». На них лежал тонкий слой желтоватой пыли, как и на всем здесь. Дороги вообще издали казались волокнами невиданного тумана – после проезда любого колеса пыль оседала медленно и неохотно. Проклятая пустыня была слишком близко.

- Пусть не надрывается на работе, пусть для детей время оставляет. Всех денег не заработаешь.

Художник забрался в кузов – ящик с холстами и красками давно был внутри – борт захлопнули, и машина тронулась. Шофёру ещё надо было догнать караван, вышедший получасом ранее.

Шаньгин посмотрел на часы, и решил, что до обеда он успеет зайти к Сушанло. Тот держал вполне обыкновенную для здешних мест оружейную лавку, где в задних комнатах могли при случае подогнать затвор, поменять рукоятку, в подвале имелось несколько тайников, всегда готовы были рассказать дюжину страшных и две дюжины героических историй, случившихся на прошлой неделе.

Только вот после мятежа в лавку было лучше заходить с охраной. Чтобы не вводить во искушение, а то одна рука все равно портфелем занята, мало ли что…

Старый дунганин при виде Шаньгина широко и фальшиво улыбнулся. Шаньгин ответил тем же. После мятежа все хорошие винтовки из продажи исчезли.

Шаньгин не стал тянуть вола за хвост, а положил на прилавок два «маузера».

- Оцени.

Сушаньло сноровисто развернул ткань, достал отвертки, банку со смазкой, кисточки, разобрал оба пистолета, осмотрел, даже лупу из-под прилавка вытащил, потом снова собрал. Лицо его стало непроницаемым.

- Оба собраны в Ганьсу, под сорок пятый патрон. Тот, что слева – отличная работа, почти наверняка будет надежный в бою, две с половиной тысячи лянов серебром или пять – нашими бумагами. Тот, что справа – я таким у себя в хорошее время не торгую. Сырая сталь, затвор напильником вытачивали, пружина не упругая. Продать такое выйдет только слепому. Кто сделал – не знаю.

- Все правильно. Только почему оба «немца» в одном тюке с товаром? Там еще много разного вперемешку лежало.

- Ничего не знаю, - лавочник помотал головой.

- Тюк с товаром взяли в Турфане, а внутри вот эта бумага, рисовая, чистая, в которую ты пакуешь лучшее оружие. Она маслицем пропиталась, но узнать можно. И еще, вот незадача, ты не сказал мне, что на обоих «немцах» одно и то же клеймо, вот тут, на рукояти.

У самой петли для шнурка был выдавлен летящий журавль с одной перебитой или просто согнутой лапой.

Сушаньло молчал.

- Дорожка протоптана, и широкая какая. Через тебя идёт. Китайцы хорошее оружие привозят, пополам с халтурой. И ты об этом знаешь. Ты чей человек, Сушаньло? Йолбарс-хана? Или генерала Ма? Ты сейчас не молчи. Расстрелять не трудно, и никто нам не помешает.

Пара казаков с винтовками, стоявших у дверей, усиливала впечатление от слов Шаньгина. Даже если бы Сушаньло сейчас нырнул под прилавок, а потом через какой-нибудь хитрый лаз смог утечь из своей лавки, а потом даже из города, куда бы он спрятал семью? И куда бы делась лавка?

Константин стал все больше работать с мелкими торговцами. Бедняк мог уйти в любой момент, куда глаза глядят. Если семьи не имелось, то было больше половины шансов, что попытается убить. С уважаемыми людьми приходилось разбираться отдельно, там угрозы не проходили. А вот лавочник – самое то. Он будто невидимыми цепями прикован к собственному прилавку, надо лишь позвенеть ими.

Дунганин прошипел что-то невразумительное, вроде как обращался высшим силам, и начал путано рассказывать – уже после мятежа раз в неделю к нему приходят люди, каждый раз другие. Тюки с верблюда сгружают, а там все оружие в рисе спрятано. Надо товар перебрать, почистить, и дождаться прихода следующих из цепочки. А платят ему и от сартов, и от Ма, и от Гоминьдана, но все платят очень мало, имен он почти не знает, вот если платить будут и от…

Шаньгин терпеливо слушал эту смесь наглости, испуга и лжи. Главные вопросы, они были совсем другие. Сколько оружия «на левый фланг» ушло в Карашхар? Сколько было снайперских прицелов? Сколько людей в Синься с «маузерами», с «энфилдами», и не провозили ли в транспорте пулеметов? Скольким дунганам он раздал винтовки? Вот если разобраться с ними, аккуратно повыхватывать, как окурки из копны сена, то пожара не случится.

- Шаньгина!! – кто-то, задыхаясь, прокричал с улицы.

Константин вытащил наган – запыхавшийся гонец, это лучшее прикрытие для убийцы.

- …таможня, - но вбежавший казак не держался у дверей, и Шаньгин даже смутно помнил его, - …там купцов в расход выводят… шестерых.

«Переводчик» побледнел. Будто небо свалилось на плечи, серебро города затягивало пленкой окиси. Это же… Но нельзя было терять времени, еще оставалась надежда.

- Сёмкин – быстро к наряду у ворот, броневик и туда! – Шаньгин бросился к выходу, наперед зная, что гонец уступит ему свою лошадь.

Все офицеры-таможенники были китайцы, равно как и взвод охраны.

Таможня была новым кирпичным зданием, с трех сторон окруженным навесами. Там, в тени и без дождя, должны были дожидаться своей очереди грузовики, верблюды, волы или просто нищие, у которых не было гроша даже на место в телеге. Боком примыкал огороженный двойной решеткой загон, тоже с навесом – тюрьма и одновременно склад конфискованного товара.

Сейчас люди расходились из-под навесов в разные стороны. Не бежали, сломя голову, но расходились, будто узнали, что там закопана дохлая собака с монетой в пасти, и всем, кто останется, не будет удачи. Словно разливалась, впитываясь в землю, черная клякса.

Шаньгин взбежал по ступенькам крыльца, зашел в полутемный короткий коридор и без лишних церемоний толкнул дверь кабинета «Уполномоченного губернатора по сбору временных вспомоществований».

Стол, стулья, сейф, две большие фарфоровые вазы. Всё вроде казенное, но при этом роскошное, радующее глаз. Уютное гнездо кровопийцы.

- Вэнь! Где они!?

- Кто? – уполномоченный со скучающим видом сидел в кресле. Посетитель решил, что сейчас не время для изложения своих просьб, и сгинул.

- Сарты!?

- Ты так не шуми, Шаньгин, - Вэнь потянул в себе ящик стола. - Это опасные люди были, ты только посмотри, что мы у них нашли.

- Да, они во всём сознались, - в кабинет уверенно зашло двое подчиненных Вэня, - Изобличили себя в преступлениях против государства, а потом испугались и попытались сбежать.

Шаньгин не оглядывался – их редкозубые фальшивые улыбки он и так помнил.

- Вот документы, что с ними были, ты вникни, - Вэнь показал желтые пергаментные страницы, на которых быстрой арабской вязью были написаны призывы к восстанию. Обещания китайских погромов и страшной мести всем, кто угнетал сартов. Был даже список людей, которых требовалось убить в первую очередь, и Шаньгин узнал там свою фамилию на пятом месте.

В голове казака тикала секундная стрелка – как быстро сюда прибудет подкрепление. Пока же он, изобразив задумчивость, сел к столу.

- А сколько с ними было людей?

- Обычный караван, едва ли дюжина, некоторые сбежали.

- Всех шестерых отправили на новое перерождение?

- Они все были изменниками, - сказал лейтенант за его спиной, остальные кивали. - А для таких случаев как раз есть канава, уже и засыпали.

- И ведь настоящий пергамент, такой сейчас используют лишь при самых важных посланиях, как правило, еще и религиозного содержания… - Вэнь мог нести такую околесину часами, причем безо всякого напряжения. У репродуктора научился. Сейчас он тоже ждал – вопроса о доле, которую придется уступить этому оборотистому молодому человеку в мундире несуществующей империи.

Шаньгину можно было отвлечься, сделать вид, что думает, и смотреть на картину – под осенними, красными листьями винограда белый пушистый котенок пытался обнюхать большого черного муравья. Надпись… Не о каллиграфии сейчас думалось. Почему они вот так дунган покрошили? Ведь не просто глупо, подло, ведь какое-то волчье жадное недомыслие – всю отару за один раз вырезать, всех кур передушить, всех убить. Почему они никогда не думают о завтрашнем дне, им что, мозги поотшибало?

Завизжали тормоза броневика, таможня оказалась под прицелом двух пулеметов, а три дюжины казаков прыгали с грузовиков и обтекали здание.

Вэнь решил, что утаивание сути обходится ему слишком дорого – чем раньше договорятся, тем меньше возьмет русский.

- Четверть, Шаньгин, это очень щедро с моей стороны.

- Щедро, - кивнул Константин, - Такому сопляку, как я, от уважаемого служаки куда меньше полагается.

- Посторонись!! – крики были в здании. - Мы уже!

- Так что скажешь, Шаньгин?

Вэнь был уверен, что русский согласится. Дело верное, куш большой.

Половинкин, вбежавший казак, подал Шаньгину оба забытых в спешке маузера. Вот рукоятью добротно сделанного пистолета Константин со злобным криком и ударил уполномоченного по лбу. Чуть руку не потянул, смертоубийственная машинка былатяжеловатой.

Лейтенантов-таможенников немедленно сбили с ног. Скоро в кабинете было не протолкнуться.

- Полусотню в кольцо, ханьцев разоружить. Чугунов, Артемьев - ломайте сейф.

Шаньгин, глядя на таможенника с красной печатью от маузера на лбу, чувствовал, как изнутри поднимается волна бешенства. Он старался, перетряхивал тут каждую пылинку, думал, как ловчее направит караваны. Сохранить мир. А теперь всё вернётся к той кровавой каше… Как же сильно он изменился за полгода. Войны, что ли, наелся?

Железный ящик пришлось брать динамитом, и внутри нашлось то, что и ожидал увидеть Шаньгин.

Шестеро сартов оказались серьезными коммерсантами, и куцый караван был скорее прикрытием крупной сделки. В коробочках лежали первоклассные, крупные изумруды, наверное, та партия, которую сартам не удалось продать. Были долговые расписки китайских ростовщиков – свернутые в маленькие свитки и запечатанные синим сургучом. Чтобы их погасить, сюда еще долго будут везти оружие. Были просто деловые записки, похожие на дневник – истрепанная тетрадь. Было золото – фунтов девять, если мерить старыми мерами. Но, главное, в другом отделении там были показания о сотрудничестве с Ма Цзу-ином. Поддельные, заранее заготовленные таможней, оставалось лишь вписать имена.

Это просто не успели сделать до его прихода, и наверняка рассчитывали всё обставить чуть позднее. Из Урумчи деталей не разглядеть.

- Поднять эту тварь.

Вэня облили водой, усадили на стул.

- Ты что, голову дома забыл, Вэнь, не понимаешь, каких людей расстрелял? Сколько сартов на эту сделку скидывались? Ты соображаешь, что сейчас им всем сала за шкуру залил?

На стареющем лице Вэня вдруг прорезалась презрительная усмешка.

- А ты, русский? У тебя жена вся в шелках, для ваших частей форму шьет, какую торговлю держит. Ты на грузовиках и для себя тючок-другой возишь. А нам что, от этой войны своих денег нельзя взять? Мы, что, тут все в поле родились?

- Сука!! Ты своих детей будешь жрать через это воровство!! – Шаньгину хотелось прямо сейчас задушить этого мелкого чиновника, из-за которого все полугодовые усилия обращались в труху.

Но «переводчик» взял себя в руки, отвернулся.

- Надо собрать всех, кто еще не разбежался, сказать, что будет суд, что всё вернут. А этих расстреляют.

- Я подлежу только суду дубаня и властей… - Вэнь замолчал, когда Чугунов ударил его прикладом под ложечку.

- Пообещать, что суд будет в Урумчи. Что угодно обещать, лишь бы не вспыхнуло…

Шаньгин ощущал, что говорит мало, и почти не то, что таможенников надо прямо сейчас вешать на воротах. Но этого «переводчик» сделать не мог – и не потому, что жалел взяточников, просто началась бы перестрелка с другими ханьцами, и все потонуло бы в кровавом хаосе еще быстрее.

В эти минуты отчаянной ярости Шаньгин не знал, что у него родилась дочь. Ксения.

Губернатор меньше чем через неделю выдал сартам всех арестованных таможенников. Но разбитого кувшина сметаной не склеишь – бунт начался по второму кругу.

* * *

Если смотреть на Кульджу в ноябре, особенно если дождей долго не было, то может показаться, будто город весь вымер. Вдруг пришло запустение, утром было всё хорошо, солнечно, а сейчас, после полудня, люди куда-то исчезли с улиц.

Деревья уже стояли голыми, пыль, которую доносили ветры из Такла-Макан, упрямо покрывала черепичные крыши. Лишь дым очагов и еще не убранный с дорог навоз рассеивали чувство тревоги.

Ведь горящий город пахнет не так.

Шаньгин возвращался из «похода на Турфан», как называли в полку у Руднева тяжелые бои последних двух недель. Удалось нанести поражение дунганам, изрядно потрепать сартов.

Вначале сарты попытались остановить три сотни казаков, что через Карашарский перевал шли подкреплением в Хами. Был бой у городка Пичан, и так вышло, что, погнавшись за отступавшими, казаки Пичан сожгли. Хоть и плохо занимаются глинобитные дома, но если взяться за дело с усердием и ручными бомбами, все идет значительно бодрее. Сарты и дунгане, отступив еще дальше, из Турфана послали делегацию – переговоры. Возможно, сдача в плен, возможно, свободный проход из Синьцзяня. И тоже все пошло плохо – ответную делегацию казаков они вырезали.

Пришлось снова выдергивать второй полк, подтягивать артиллерию, брать советские броневики. Собирать все подкрепления, до которых могли дотянуться, и идти на штурм Турфана. Хорошо, что там не было правильных укреплений и сарты понимали, что отсидеться не получится, потому готовы были драться. Штурмы, ответные вылазки из города, снова штурмы – все слилось в четырёхдневную карусель. Турфан сожгли и положили там много народу, но снова несколько десятков всадников смогли вырваться, уйти.

Наверное, среди них не набралось бы и половины тех, кто устраивал засаду на дороге к Карашарскому перевалу. Но бунт не прекращался. Константин чувствовал себя, как на горящем торфянике – ни одно такого в глаза не видел, но старики рассказывали, что в России бывает такое – он тушил один прорвавшийся огонёк, другой, только вот внизу беспрестанно полыхал пожар.

Ну и шут с ним, с пожаром, пусть завтра будет и адское пламя. Сегодня всё это не имело большого значения – они почти дома. Под его началом находилась неполная сотня – семьдесят десять сабель в эту минуту. Он ощущал их как еще крепкий, но изрядно ободранный кулак, как продолжение собственной руки. Урядник Козловский ранен в плечо, к ночи ему нужно в лазарет, а прямо так на его место поставить него. Есть легкораненые, и много. У Ляписова на винтовочном «маузере» разбит оптический прицел, осталось только двое снайперов – Кузьмин и Ведро. Будто срезали длиннющий палец, ногтем которого можно придавит клопа. Пулемет еще жив, и то слава Богу. Сменных лошадей пало – без одной головы две дюжины – рука стала медленной, неповоротливой. У всех недосып, выдохлись все от таких боев, обгорели.

Роздыха…

У въезда в город он дал команду «разъезжаемся». До казарм с Шаньгиным проехали двенадцать казаков, им в села на побывку возвращаться слишком долго. Разговоры за спиной стали вольнее, решали, кто и как будет отдыхать, чем сердце успокаивать. А если было с кем отдыхать, то какие гостинцы привез, что из трофеев взять удалось. Константин подумал о «Сне в красном тереме», в роскошном, прямо таки дивном по красоте издании. Это была его единственная военная добыча – разъезд опоздал спасти обитателей бумажной лавки, тех уже подвесили на стропилах с распоротыми животами, но из подожженного дома Константин вынес самую лучшую книгу.

Когда еще будет время перечитать её, насладиться слогом...

В казарме за старшего был Хиловский. Высокий, почти лысый и непробиваемо спокойный – казалось, что сетка ранних морщин на его лице никогда не двигается.

- Раненых восемнадцать, больных четверо – отселены в карантин. С твоими в городе будет триста семь сабель, - такие цифры часто заменяли у него приветствие.

- Ну и славно. Князькин здесь? Гмыркин от жадности не помер?

- Оба раза «нет».

Казармы второго полка теперь были в старом длинном амбаре. Так даже спокойней: прямоугольник толстенных кирпичных стен, крепкие двери, узкие окна. Внутри поставили нары, отдельные лежаки, сделали несколько выгородок. Имелась вода, пристроили баню; был даже маленький генератор, но горючего к нему не хватало, электричество включали после заката. Ряды нар, уходящие вдаль, редкие не горящие лампочки, свет из потолочных окон, и запах керосина – все казалось чужим. Только радость казаков – свои вернулись, и сотню почти не потрепали – была правильной и настоящей. Своей.

Весь рабочий кабинет Хиловскому заменял колченогий стол.

- Как там? – он имел в виду Урумчи.

- Вязко. Первый и третий полк постоянно теперь в столице будут. У Чина в городе кварталы почищены, стреляют подозрительных, а в окрестных городках все волками смотрят. Но сразу после такой мясорубки они не поднимутся. Или еще какой налог придумали?

- Налоги не менялись.

- Ну и ладно, если что, я у себя.

Константин думал зайти к матери, но решил, что сегодня уже поздновато – придется и с ней чаевничать, рассказывать как живёт, будто она сама не знает, и с Марком Стефановичем переговорить... Так и допоздна можно в «факторию» не вернуться. Нет, всё завтра.

Вот эта улица, вот этот дом – Шаньгин сообразил, что напевает под нос, усмехнулся, и внезапно усталость с такой силой навалилась на плечи, что полторы кривых улочки показались длинней всего пути в Кульджу. Но Шаньгин только чуть пришпорил Звездочку, думая о том, что Ольга наверняка уже знает – они вернулись… Шаньгин поднял голову и увидел ее лицо в окне дома. Створки остались хлопать под порывами ветра, а Ольга уже бежала к нему.

- Наконец-то! – полувсхлипнула она уже в его руках, неуверенно, как слепая, гладя его лицо и не отводя ладони от колкой многодневной щетины. Улыбка на ее лице еще дрожала.

- Ластушка…

Константин вытащил шпильку, которой она наспех сколола пучок, и длинные темные пряди закрыли их обоих, словно пологом. Он, закрыв глаза, вдыхал идущий от ее волос знакомый, едва уловимый аромат пряностей и кофе.

- Я валерьянки с мятой выхлебала, пока тебя не было – утопиться можно! – смеясь, торопливо рассказывала Ольга. – Ждала на месяц раньше, а ты… Соскучился хоть?

- А челбой по лбу? - Константин возмущенно фыркнул и снова так крепко обнял ее, что у Ольги пресекся голос, а с ног слетели мягкие домашние шлепанцы.

- Ты голодный, наверное? Уже все готово, только разогреть, к нам Софья зашла, сейчас втроем и поужинаем… А у нас все в порядке. Ксюша здорова…

Константин слушал голос жены, не особенно вдумываясь в слова, молча улыбаясь в ответ.

Усталость исчезла, съежилась, притворилась, что её больше нет.

В доме сестра поднялась ему навстречу, обняла:

- Маслаковатый стал, аж сквозь мундир костями колешь, - попыталась она пошутить.

- А все уже готово! – радостно заявила Ольга, –веди его в столовую, а я пойду, Ксению разбужу – пусть знает, что папа приехал!

И через минуту, не успели они сесть за стол, снова слетела вниз, держа полусонную дочь на руках.

- Дай я! – подхватился Константин. Ольга осторожно передала ему дочку. Ксюша открыла глаза того же редкого синего оттенка, что и у матери, тонко захныкала.

- А Петр у бабушки, то есть у твоей мамы сейчас.

- А мы тебя покачаем, вот так, вот так…

Ксения понемногу стихла, успокоилась - стала с младенческим любопытством разглядывать лицо человека, который держал её на руках.

- А доченька у нас здоровенькая-здоровенькая. Агу?

- Аэу, - до разговоров доченьке было еще расти и расти.

- Не а, слушай как надо… – засмеялся Шаньгин, покачивая дочь. – Папа пахнет табаком, и устал он, словно слон – разве он похож на сон? Папа бодрым казаком прискакал к себе в дворец, папа счастлив, как скворец… дочку видит наконец! – улыбнулся Константин и чмокнул Ксению в кончик носа, стараясь не уколоть щетиной.

- Папа долго лазил по горам и уже забыл, кто он сам, - засмеялась Ольга.

- Не в рифму, но и так сойдет…

- Детскую ей мы уже обустроились. Вот сегодня туда и переедет.

- Переедет, переедет, агу, - еще раз подмигнул дочке Константин и передал теплый маленький сверток на руке жене.

Постучалась и вошла няня – Ильнична, жена сторожа Токарева - уложить ребенка обратно, но Софья взяла младенца у матери, и шепнула няне, чтобы ты принесла сюда колыбель. На столе стоял сильно наперченный, как любила Ольга, казан кабаб, жареная лапша с рисом и овощами в мясной подливе, щедро залитые сметаной манты. Сытный, густой, острый дух сводил с ума, и Константин очень старался есть медленно.

За ужином Софья оживленно рассказывала местные новости – они были мирными, будто и её муж сейчас не был в третьем кавалерийском - старик Авдеев умер, дочка Фрола Геннадьевича перебралась в Урумчи, Лобачевы купили жатку, в клубе показывали всяческий спорт и немецкие фильмы, а матушке от поясницы очень помог пчелиный яд. У Насти всё хорошо, оба сына здоровы, недавно крышу чинили.

Ольга рассказала, что днями теперь бывает шумно, а у неё забот выше крыши – фабрика оказалась куда более хлопотным делом, чем торговля и даже чем те работницы-швеи, которые были до того. Но всё идет хорошо, хоть и не без ухабов. Как проверять начала – столько воровства нашла. Ольга под общий смех рассказала, как очередная интернациональная работница-китаянка удумала тащить сукно. И хитро всё делала – оборачивалась под платьем двумя саженями ткани, и спокойно уходила. Как только умудрялась переодеваться? Но сейчас лето, жарко, и в бывших сараях духота. Словом, грохнулась в обморок Суньлин прямо посреди цеха, и разворачивали ее потом как капусту…

Под рассказы о всяческих приятных мелочах и нестрашных случайностях Константин будто уплывал – хмелел безо всякого вина и медленно погружался в теплое уютное расслабление.

После ужина Софья не стала задерживаться, попрощалась и торопливо ушла. Ольга сама сварила на кухне кофе, – Константин блаженно прислушивался к доносящемуся оттуда позвякиванию, - и быстро вернулась с двумя дымящимися кружками.

Константин одной рукой взял свою кружку, а другой ловко подтащил Ольгу поближе к себе.

-Что-то серьезное случилось? – нахмурился он, глядя на ее выражение лица. Ольга вначале покачала головой, затем кивнула, понимая, что муж уже встревожился, и утаить от него неприятные новости хотя бы до завтра не получится.

-Отец Михаил, - неохотно начала Ольга, - он в последнее время начал в проповеди намеки делать… и чем дальше, тем прозрачней.

- Какие это? – быстро спросил Константин, уже приблизительно понимая, о чем пойдет речь.

- Про безбожие… О тьме, что грядет на нас, если мы будет продолжать якшаться с безбожниками…о тех, кто думает, что служит народу, а служит дьяволу…Думает, что заигрывание с красными доведет нас до беды.

- А что ему еще говорить? - пожал плечами Константин. – В Урумчи киносеансы одновременно со службой начинают, нарочно. Колокол зазвонит – и киномеханик ручку заводит. Думаю, скоро они там церковь займут под какой-нибудь клуб.

- Да, но он ведь вас, тебя с Рудневым имеет в виду! Прямо никто не скажет, а вот за спиной, намеками… если в это поверят…

– И до проклятий дойдет скоро. Пусть талалает, он своё место знать должен! – отмахнулся Константин. – Если старой меркой мерить, почти в каждой семье сейчас слуга дьявола найдется, вся ребятня у нас в школе. Оставь ты эти заботы, иди сюда…

Он отставил в сторону опустевшую кружку и вдруг одним рывком подхватил жену на руки, поднял над головой.

- Неси меня наверх, - улыбаясь, тихо сказала Ольга и прижалась к нему.

Глава 7 Вспышка

Апрель 1933

Послезавтра Пасха, а на душе у Шаньгина было так тяжело, будто он, не веря в Христа, стал прикидываться одним из тех богомольцев, что, говорят, на себе тащат по улицам Иерусалима тяжелые дубовые кресты. Истово верующие хотят здоровья, или спокойствия на сердце, а он просто денег под чужой рукой. Кряхтя, поднимает крест, и вперёд, и награда не стоит таких усилий, от которых подгибаются ноги и душа тянется по волоконцу…

Остается единственная надежда – взять достойную награду самому. Хотя о том, чтобы всё взять самим, думали очень долго, и готовились почитай десять лет, все равно получалось как-то криво и косо. Это в истории можно было прочесть, как стремительно взял власть Бонапарт, как ловко проворачивались десятки заговоров, сплетаясь в прочную сеть, как точно в нужный момент вытаскивали пойманных рыб.

Промедление – вот главное слово последнего года. Оно будто выстроило лабиринт с бесконечным количеством тупиков, и нём, как жадные и глупые воры, метались казаки. Или умные и хитрые комбинаторы – но все равно не хватало силы пробить стены и просто выйти, не тянули они.

И вот сейчас, когда они «точат ножи» в самом, что ни на есть прямом смысле слова – он, переводчик, наполовину шпион, на четверть художник, чистит немецкий «люгер», перебирает старый «наган» и третий свой пистолет, новенький, из Союза, полученный - они даже не знают, как называть ту страну, власть над которой хотят получить.

Синьцзян? Это слишком в китайском духе, а если еще иероглифами записать, то к чему их жертвы? Еще одна китайская провинция, которая держится особняком от Поднебесной лишь потому, что еще не решены все вопросы о власти в «большом» Китае?

Туркестан? Но ведь они воюют сейчас с мусульманами, причем со всеми разом – какой из местных народов, молящихся Аллаху, не поднялся сейчас на них? Все поднялись. Даже монголы, хоть и буддисты, тоже воюют с Урумчи, с этим идиотом-губернатором.

Южное Семиречье? Но это неправда. Настоящее Семиречье там, на севере, где сейчас стоят полки с красными звёздами, и еще оно в его детстве, когда он не умел сам стрелять в людей и не думал, что сможет отправлять их на смерть.

Никак не даётся в руки душа здешней земли. Она будто огромный платок из проволоки железной, медной, из золотых и серебряных нитей. Кажется, что металл, но нет, вот прутья орешника, полусгнившие ветви ивы, самодельные кедровые шомпола. И край платка, пропитанный ружейным маслом, все время выскальзывает.

Константин отложил перебранный «наган», вытер руки. Внезапно ему стало нехорошо, навалилась слабость, и Шаньгин спрятал лицо в ладонях.

В крошечном закутке сегодня он ночевал один – подпоручика Пчелинцева, с верхней койки, третьего дня угостило осколком в висок. Воспоминания накатывали мутной волной, и гудение казармы за тонкой дощатой перегородкой уже не могло их остановить.

«Большую вспышку», общий бунт мусульман всего края они с Марком Стефановичем предсказали недели за две до нового года. В картинах они увидели много непонятного – откуда-то брались тысячи китайских на вид солдат, действовавших заодно с казаками. У них было самое разнообразное оружие, большей частью старое, истрепанная гоминдановская форма и сравнительно толковое командование. Константин мог поклясться, что это маньчжуры. Одновременно Ма Цзу-ин возвращался в край – на окраинах Урумчи тоже виделись дунгане. Но полного успеха он не достигал – бои продолжались.

Шаньгин подготовил обоснования - собрал подходящие сплетни, причесал их собственными доводами, вполне рациональными, прибавил пару откровенных выдумок, которые должны были подтвердиться в самое ближайшее время, и пошёл на доклад к Паппенгуту.

Павел Петрович слушал его внимательно, но на середине доклада вдруг заговорил с «профессорскими» интонациями, явно подражая кому-то из собственных учителей.

- Батенька, это же турусы на колёсах. Вам в литераторы надо, романы писать. И проживетё вы много сытнее чем на наше скромное жалование.

«Промахнулся» - Константин не мог вспомнить, о себе он тогда думал, или о командующем.

- Думаете, отчего некоторые из чинов по бумажке всенепременно свои доклады читают, а некоторые, и вы среди них, могут вольно высказываться? От вольного высказывания порою человек говорит лучше и толковее. Не всякий, иной просто молчит, иной словами как горохом сыплет. За вами, молодой человек, гороха не наблюдалось, но вы в фантазию уйти изволили.

Паппенгут откашлялся, перешёл на доверительный тон.

- Какие гоминьдановские полки, ты чего мелешь? «…окажут воздействия на Ма Цзу-ина, тот вынуждено переместится в Сньцзян, а они будут его преследовать». Какое гоминьдановцы могут оказать воздействие, у них в Цзянси, в самом центре державы, совдеповское гнездо с Калужскую губернию величиною! И еще нарывы красные по всей стране. Они силы копят, чтобы их к ногтю взять, а тут «…окажут воздействие».

Шаньгин мочал. Сейчас ему абсолютно нечего было делать, кроме как стоять по стойке «смирно».

- Что дунгане и сарты новые бунты готовят – верю. Но чего им зимой бунтовать? Про тех пойманных мулл ты прав, что-то важное они везли. Но у них уже не спросишь. Получается, что все свои «обоснования», ты строишь на единственном факте, и вокруг свою выдумку накручиваешь. Вот что у тебя в рукаве есть кроме бесконечного «из допросов стало известно»? Говори.

Константин секунду выждал.

- У них нет других путей для победы, кроме как общее большое восстание – все локальные выступления мы подавим. Должны подняться уйгуры. Такое восстание может быть обеспечено только мусульманской верой.

- Дельно, логично, - кивнул Паппенгут, - Про большое восстание многие докладывают. А ты выявил основные точки сбора заговорщиков? Основные места ударов? Это ведь твоя работа. Или китайцев сам выдумал, для куражу?

Шаньгин прекрасно понимал, кем он сейчас выглядит в глазах командующего –парень, который еще не наигрался в войну и которому хочется быть в армии тем же, кем стала его жена в купеческих делах.

- Слухи ходят постоянно.

- Отставить слухи.

- Китайцев могут пропустить коммунисты. Через север.

- Это сведения или снова слухи?

- Так же мне удалось на аэродроме переговорить в Лю Веэм – он в прошлом повар, а сейчас один из охранников Шэна. Тот хвастался, что недавно готовил осьминогов. Где он мог это сделать вдалеке от океана?

- Ну и что? Слетал в Нанкин, туда морские товары исправно завозят. Советы же держать руки в обоих карманах, с гоминьданом у них тоже переговоры, вот до Нанкина его и подкинули, а в столице морские товары всегда будут.

- На четыре сплетни об ударе китайцев из центра теперь приходится две сплетни о прямом ударе советов нам в помощь и одна – о том, что они помогут перебросить каким-то образом подкрепление из большого Китая. Среди работников торгпредства тоже такие слухи. Вот и все мои сведения. Не на самолетах же они будут их перевозить.

- Пока свободен. Следующий доклад после Крещения.

Паппенгут держал при себе четырех, как он их называл, «вольных разведчиков» - как дополнение к основной своей «разведке». Основная - неполная дюжина старых солдат под началом Голоногова. Они тоже собирали слухи, доставали, где могли, газеты. Еще «вели досье» на основных китайских чиновников и главарей мятежа. Много вербовали всевозможных лакеев, шоферов, солдат, а иногда даже пилотов и лейтенантов пехоты. Но серьезной тюрьмы у русских войск не имелось, китайцы завести не позволяли. Жирных фондов у Паппенгута тоже не водилось. Так что толку от такой разведки было мало. И Павел Петрович замкнул на себя все линии управления. Лучше раз в месяц или в две недели выслушать толкового шпика, чем сочинения Голоногова – те неизменно начинались со слов «О чём рассказывают…».

Лишних средств Шаньгин не просил, «вольные» работали за свои деньги, но в глазах командующего прочел что-то вроде «приказа о понижении». Раньше молодой казак был надежным человеком, а теперь показал авантюрное нутро. Или поверил в глупое донесение, что ещё хуже.

Однако слухи о восстании ходили всё более упорные, и готовиться к нему начали. По возможности готовились. Возможности упреждения оставались «ограниченными».

Константин прожил эти недели, как на бомбе с часовым механизмом. Это было ужасно – ощущать будущее, но понимать, что твоих сил слишком мало, чтобы его изменить. В письмах из Кульджи Марк Стефанович намекал ему, что пережил подобный ужас бессилия в последние годы смуты, что не следует отчаиваться. Только у Шаньгина была какая-никакая власть. Он стал жесток при допросах и тороплив на расстрелы. В бесконечных разъездах между городками и крепостями, Шаньгин вскрыл время начала бунта ничуть не хуже, чем Марк Стефанович при уходе в картины. Он даже установил, что в Манасе к бунту присоединится один из китайских лейтенантов, но доказательства были слабые и Шэн Шицай, выслушав доклад русского, лишь поместил лейтенанта под негласный надзор.

Если можно было делом поправить впечатление от слов, то Шаньгин почти достиг этого. При следующем их разговоре Паппенгут про маньчжуров не вспоминал, не ехидничал, к добытым сведениям отнесся внимательно. Но, будто между прочим, сказал, что если полыхнёт, то нет надежды удержать местности южнее пустыни Такла-Макан.

Дескать, туда не заезжай, можешь не вернуться.

Полыхнуло в середине февраля.

Нияз-ходжа объявил, что ему было видение. Мухаммед приказал идти на кафиров войной. Муллы – как сидевшие в своих мечетях, так и странствовавшие - в один день начали призывать к джихаду. Война в полный рост.

Уйгуры тоже взялись за оружие. Восстали шахтёры на золотых приисках.

Казачьи и китайские гарнизоны почти везде оказались в меньшинстве, и в самой первой вспышке бунта спасло лишь то, что плохо вооруженные и кое-как одетые толпы шли на Урумчи, куда еще раньше устремились китайские беженцы. Моджахедам казалось, что главное – взять столицу края, и они увлекали за собой остальных.

Шаньгин не мог забыть тот день, когда эти толпы пришли к стенам столицы. На несколько тысяч человек у них было лишь два пулемета и сотни четыре хороших винтовок, но они катились как волна. Большая часть русских войск была в городе – разумней держать полки в едином кулаке. Только вот почти все в казармах

Утром несколько разъездов не вернулось, Паппенгут приказал усилить охрану стен, но пара дюжин казаков и полсотни ханьцев, которые стояли на Западных воротах, просто не могли остановить этот человеческий вал, который накатил из густого мягкого снегопада. Их смяли – «ослепили» огнем из винтовок, взорвали ворота динамитными шашками и хлынули в город.

На Мостовой улице их встретили поднятые по тревоге казачьи части. Два броневика казались лучше козырного туза. Огнём их пулеметов поначалу выбили самых прытких. Казаки думали идти к воротам, вышибать эту шваль из города. Но быстрой встречной атаки не получилось - дунгане с уйгурами подняли свои пулеметы на крыши, их огонь сметал всех с мостовых. Останься броневики без прикрытия - толпа облепила бы их, и непременно нашлись бы еще динамитные шашки.

Пришлось становиться в цепи, идти навстречу толпе под огнём, давая время пулеметчикам в броневиках нащупать «огневые точки» на крышах.

Шаньгин был в четвертом ряду. Дело дошло до рукопашной, и Константину стало казаться, что очередной «верный» исхитрится проткнуть его пикой или выстрелит из ветхого револьвера. Но подошла подмога – Паппенгут не стал бросать оставшиеся резервы в мясорубку на улицы, а пустил первый полк на стены. Трехсаженной толщины, с зубцами, они были как защищенная дорога, проходившая выше городских крыш. Две колонны казаков сомкнулись у западных ворот, будто кузнечные клещи.

И тут выяснилось, что истинно верующих моджахедов, решимость которых твёрже алмаза, среди дунган с уйгурами не так много – паника овладела прорвавшимися бунтовщиками. Бой сразу превратился из почти смертного подвига в тяжелую работу. Надо было вычищать дом за домом.

Еще до наступления вечера Айчен Ю смог блеснуть своими талантами организатора – губернатор приказал ему расчистить завалы трупов. Еще Чин по радио приказал Шэн Шицаю, который умудрился в начале заварухи оказаться в самом безопасном месте – в Дананченской крепости с её сильным гарнизоном – идти на выручку столице.

Первого марта тот был под стенами. Разогнал банды, которые ограбили все окраины и дочиста разорили склады. И тут выскочил чёртик из коробочки! С Шэном пришли первые полторы тысячи гоминдановских войск – Союз пропустил через свою территорию части, разгромленные и выдавленные из Манчжурии японцами.

Это было почти невероятно.

В большой китайской партии Союз до сих пор работал аккуратное и фигуры с места не место не переставлял. Такое себе разве что британцы с американцами могли позволить. А тут взять почти разгромленные части, осколки "милитаристов", подкормить, пропустить, еще боеприпасов подкинуть.

Шаньгин помнил, как докладывал о появлении свежих китайских сил Паппенгуту. Не первым он был гонцом, принесшим эту весть, и вообще, разговор тогда про Чугутак с Гученом шел, про осажденные городки. Павел Перович не стал извиняться за свой скептицизм, но совершенно поменялся тон его беседы с переводчиком-"нюхалкой". Больше доверия, больше готовности семь раз отмерить, вместе подумать над ситуацией. Твк люди входят в круг доверенных лиц...

Чугутак с Гученом обложили еще до набега на Урумчи, но о боях просто не знали. Городки были наполовину сожжены и лишь в центральной глинобитной «цитадели» отсиживались хорошо если сотня русских стариков с женщинами и детьми, да три сотни китайцев.

Паппенгут посадил второй полк, которым теперь командовал Хиловский, на грузовики - подмога меньше чем за сутки добралась к стенам Чугутака. С основными силами – тремя казацкими и одним маньчжурским полками, командующий выступил к Гучену.

Но там хозяйничала уже не просто толпа. Ма Цзу-ин собственной персоной с подкреплениями. Цитадель сожгли.

Паппенгут решил ухватиться за шанс – противника возглавлял не очередной фанатичный мулла или вчерашний лавочник, а опытный офицер, не обделенный здравомыслием. Можно было попробовать договориться. Константина снова выдернули из сотни, и в который раз ему пришлось быть переводчиком.

Броневик с одной стороны, грузовик с другой – и посередине линии ничейной земли возник пятачок для переговоров.

Ма Цзу-ин показался Шаньгину сплошным сгустком решительности, энергии и упрямства. С первого взгляда было ясно – этот человек будет воевать до тех пор, пока не добудет себе царство, или пока не встретит свою пулю. Даже подтянутый, волевой и спокойный Павел Петрович несколько терялся на фоне «тигра».

- Предлагаю вам обсудить условия перемирия – вы деблокируете наши гарнизоны, а мы обеспечиваем условия для переговоров с губернатором, - Паппенгут говорил неторопливо, подчеркнуто спокойно.

- Такие условия – не основания для сделки. Вы не сможете воздействовать на Чина, он постарается истребить нас с при первой возможности. Не надо меня обманывать. В качестве ответной любезности я могу вас уверить, что гарнизон погиб в первый же день осады, вам незачем жертвовать солдатами. Тела я могу выдать.

- Битва ведь сложится не в вашу пользу. Вам разумнее отступите в Ганьсу. Там у вас есть все, что вы хотите, - Павел Петрович расставлял фигуры на воображаемой карте.

- Спасибо, что посылаете меня навстречу гоминдановским частям.

- Со мной один полк именно таких частей. Уже, - всегда лучше ссылаться на очевидную правду.

- Да, поэтому я останутся в Синьцзяне, - Му Цуз-ин улыбался, – На этой дальней границе я смогу отбиться от кого угодно. Я предлагаю вам передышку – обязуюсь не атаковать вас и сегодня же выдать половину тел, а остальные завтра.

Он тянул время.

- Тогда, вероятно, нам не о чем говорить, - Паппенгут положил ладонь в перчатке на открытую дверцу броневика, - Тогда но что же вы рассчитывали при встрече?

- Монголы не будут драться, если Чин перестанет быть губернатором. И многие из уйгуров. Подумайте, к какому соглашению мы могли бы прийти?

Паппенгут усмехнулся провокативным словам Ма Цзу-ина, и захлопнул дверцу.

Казачьи полки были как рубашка, которой пытаются сбить пламя с горящей обивки – лишь решительный и быстрый удар принесет успех, иначе она станет новым топливом для пожара. Чтобы там не говорил Ма, надо было идти в бой немедленно, пока бунтовщики не подтянули новые силы, и не получили тройного перевеса.

Бой начался меньше, чем через четверть часа, и длился весь день. Кто-то дрался в открытом поле, а сотне Шаньгина выпала тяжелая перестрелка в скоплениях глиняных хижин, в черно-белых мартовских пригородных садах. «Лейлы! Лейлы!!» - и очередная ватага набегала из-за поворота. Первый полк изобразил маневр охвата, и это решило дело – в ночь и ранее утро Ма Цзу-ин отступил, его гнали до Милейхо. Гарнизон действительно погиб, да и мирных жителей не осталось. Зато в Чугутаке продержались – Хиловский успел выбить дунган из города.

Самое неприятное в том разговоре, что насчет губернатора – все было правдой. Шаткость положения русских частей, и тягу их к измене китайцы понимали отлично. Паппенгуту пришлось потом долго объясняться с Чжан Пинвеном.

Но ни решительные удары русских войск, ни поддержка все новыми маньчжурскими полками – а к весне должна была собраться полная дивизия – уже не могли помочь. Хами пал, самолетное общение с большим Китаем прервалось. Лишь в Илийском крае, у границы с Союзом, было почти спокойно. Остальной Синьцзян полыхал, и только присутствие войск удерживало людей. Единственной удачей того марта можно было посчитать задушенный бунт в Манасе – предателя-лейтенанта схватили, его ближайших приспешников расстреляли.

Всё это было вчера, а завтра – хотя почему завтра, уже четвертый час утра – надо будет браться власть. Вот и посмотрим, усмехнулся сам себе Константин, кто чего стоит.

Дневник Ольги

«…Как давно я сюда не писала. Когда все было хорошо – боялась, словно кто-то может подсмотреть за плечом и позавидовать. Что у меня за беды были тогда – стычки со свекровью, два ограбления, Гмыркин? А теперь – хочется выговориться хотя бы так, на бумаге. Последнее письмо от Кости – через месяц после отъезда, и уже какую неделю ничего. Передавал с Андреевым письмо, но у того растяпы карманник вырезал карман. Остальные говорят, что жив, мотается с Паппенгутом. Одни слухи – то мы побеждаем, то нет…Вернулась сегодня из госпиталя – Андрей лежит там с простреленным плечом. Мне уже кажется, что это невеликая цена за возвращение, хотя…нет, хватит об этом думать! Я бы позавидовала спокойствию Софьи, если бы не знала, что оно – от равнодушия. Нет уж, лучше так. Поговорила с Яблонецким, у них постоянная нехватка бинтов и марли на перевязки. Постараюсь помочь.

Андрей тоже не знает ничего о том, что сейчас происходит в столице – не больше тех слухов, что уже дошли. Торговля просто бьется в судорогах, сейчас все решается в Урумчи, а я сижу здесь и жду… Конечно, война торговле не помеха, если торговать, как Гмыркин – нахапать, взвинтив цены до небес, а потом удрать с куском в зубах. Но я так не хочу, да теперь и не получится.

Я бы хотела жить где-нибудь, где сосед будет значит просто «человек, который живет рядом», и все. Никак не «человек, который живет рядом и в любой момент может сжечь твой дом», да и свой тоже.

Я могла бы жить где угодно, но Костя хочет жить только здесь - он слишком много отдал этой земле, а она продолжает оставаться чужой. Костя верит, что сможет это изменить. А – только хотела бы верить. Даже год назад что-то мешало, слишком большой ценой получается удержаться, всегда на пределе, всегда надо чем-то жертвовать. Петя живет у свекрови больше, чем дома, Ксюшу вижу только когда кормлю. Я бы хотелаучить сына сама – и не успеваю. Хорошо, что Марк Стефанович занимается с ним, сколько может, и Петя его слушает с удовольствием. Совсем как мы когда-то…

Все идут ко мне, все спрашивают…а у кого спрашивать мне? Ехать в Урумчи? Оставаться, ждать здесь, надеяться на лучшее - как все делают? Я знаю, уверена, что если центр событий сейчас в Урумчи, то и где-то Константин рядом. Господи, только бы с ним ничего не случилось!

Пора идти».

12-13 апреля 1933

Прозрачное небо с медленно тускнеющими звездами обещало солнечный день. Сигнал горниста в казармах встретили уже готовыми, мало кто спал. Последние указания – что, кому и как делать - давали с четырех утра.

- Первый полк, по машинам!

Казаки бежали к грузовикам, броневики один за другим выкатывались из гаражей.

Теперь главное было – скорость. Ямынь окружен собственной стеной, каменной, а не глинобитной, и ее высота превосходила даже городскую. Но сейчас, когда внутри оставалось не больше двух батальонов ханьцев, стены уже не казались серьезным препятствием. Самым важным было не дать имвызвать подкрепление.

Засов на воротах не выдержал динамитной шашки. Широкая арка позволяла проехать не то что броневику, а шеренге из четырех всадников.

Любил Чин удобства, в город с его узкими улочками только на машине и выезжал...

- Дубань! Нам нужна голова дубаня!! – закричали казаки в первых рядах, и остальные подхватили их крик. Полк нервной змеёй протискивался сквозь ворота.

Крик был очень правильным делом, немногие люди хотели отдавать жизнь за дубаня: глупый губернатор всех делал своими врагами. Но здесь, у самого тела власти, кормилось множество отцов семейств, которые могли пристроить в охрану своих крепких и храбрых родственников. Кто-нибудь да выстрелит.

- Чухола!! – прокричали команду откуда-то сверху и сбоку. Из окон, со второго этажа невзрачной казармы ударил винтовочный залп.

Под двери казармы уже кинули динамитную шашку, и та же сотня, что разбирала ворота, теперь готовилась задавить остатки «сторожей». «Святогор» развернул башню и рявкнув двумя пулеметами, заставил лечь ретивых охранников.

Ротные команды не обратили внимания, грузовики ехали дальше – надо было как можно быстрее попасть в самую резиденцию.

Сам ямынь тоже не дался без боя – из окон, от разных закоулков защелкали выстрелы, которые с каждой секундой становились все чаще.

- Спешиться! Из машин! Рассыпаться! – Хиловский по старой привычке подал пример, выскочил из броневика.

Шаньгин репетовал команду и тоже выкатился из кабины грузовика. Он ощущал, сопротивление ханьцев, как тонкую запекшую корку на глубокой ране. Стоит надавить посильнее…

«Владимир» начал заливать окна свинцом, должен был подъехать и «Святогор», густо стреляли залегшие казаки, но решили исход боя не они. Слишком мало было храбрых защитников у Чина, и когда из тех же окон они увидели, сколько подошло подкрепления, когда поняли, что это не предательство единственного батальона, а взбунтовались русские части – начали разбегаться иливыходить под прицел с поднятыми руками.

Огонь почти стих.

- Внутрь! Искать! – Хиловский торопил казаков.

По лестнице, мимо каменных непохожих львов, они вбежали в двери ямыня. Там, в левом крыле, в пристройке, которая пышностью превосходила иной дворец, жил Чин Шу-жэнь.

Но Шаньгину было не туда. Две роты оставались при Хиловском, и в одной из них ему требовался переводчик, который не ошибется. Редкие выстрелы. Кто-то неумело бросил из-за поворота гранату – еще слишком далеко до идущих казаков, и все успевают спрятаться в боковых комнатах. Другая граната летит в ответ, перестрелка, снова вперед, и казак с давно отсеченным ухом, Шаньгин не может сейчас вспомнить имени, поднимает на штык человека в мундире личной охраны дубаня.

В зале аудиенций - среди шелка, нефрита, позолоты – утвердились, осмотрели соседние коридоры и спешно начали допрашивать приведенных слуг и чиновников.

- Где дубань!?

- Вчера был… Ночью был… Не знаю… Он в своих покоях… Утром не видел… Он на кухне… - испуганные люди отвечали, как могли, и по большей части это была правда. А наспех выдуманное вранье нетрудно было и распознать: одному лакею во вполне европейской ливрее, который заявил, что губернатор прячется у него в доме, и он готов сопроводить туда господ, просто дали прикладом под дых и вышвырнули.

Хиловский время от времени смотрел на часы. Раз прошло десять минут. Два прошло десять минут, три…

Константин не мог отсюда ощутить весь город целиком, мешала суета вокруг и собственная взвинченность. Полк уже целиком был в стенах ямыня, казаки осваивались, но боевой ярости не ощущалось.

От поисковой полусотни в покоях прибежал задыхающийся вестовой.

- …нету… …говорят, через лазарет ушел… …сейчас туда идут.

- Отставить беготню. Спокойно идешь в лазарет, если к тому времени дубаня не найдут, пусть лишний раз людей по стенкам не размазывают. Земцов, полусотню берешь, и вторым гребнем покои прочешешь – документы, печати, ну, ты знаешь.

В ответ на непонимающие взгляды окружающих полковник только улыбнулся.

- Старого козла мы уже сковырнули. Если спустя час от первого взрыва ханьцы не начали за Чина воевать, то теперь и не начнут. Кто будет слушать его приказы, если на людей давить нечем? Кто исполнит теперь его вопли про расстрел? Сейчас нам надо бояться только маньчжуров, а их части за городом.

В глубине души Шаньгин был с такой логикой согласен, но ему очень хотелось отловить губернатора, а потом и повесить на самой высокой крепостной стене. Если бы только он лучше ощущал отдельных людей…

- Сериков, - полковник продолжил распоряжаться, - Возьмешь еще полдюжины, в хранилище – казну погрузите на авто и быстро в казармы.

- Ваше благородие, а нас хватит её донести?

- Хватит, хватит…

Еще через час в ямынь прибыл Паппенгут.

- Представляете, господа, - он смеялся, вполне искренне, и все поняли, что дело идет хорошо, - Самым преданным оказался министр финансов… Он все время бежал за автомобилем с казной, и в казармах потребовал его назад. Чуть не полез со мной драться…

- И что? Не убили? В казну зубами не вцепился? – посыпались реплики от офицеров.

- Он преданный, а жена умная – бежала за ним, и когда начали бить, бросилась в ноги, просила милости, еле отпросила…

Командующий потер руки и коротко сообщил обстановку: столица провинции оказалась под контролем казаков. Второй полк держал все ворота, третий полк даже не понадобилось выводить из казарм. Перед восточными воротами собралось около двух сотен ханьцев, ими командовал полковник Ян. Контратаки можно было ожидать в течение суток.

- Теперь надо обустраиваться. Нам нужен стол, стулья и самый авторитетный из оставшихся чиновников. Лю Вэнь-лун вполне сгодится. Шаньгин, приведи его.

Старик находился в своем рабочем кабинете – в правом крыле ямыня, и как ни в чем ни бывало, просматривал отчеты. Правда, на столе, перед нефритовой статуэткой Конфуция, в большом подносе догорали жертвенные деньги.

Вэнь-лун послал особо щедрую субсидию предкам, на случай, если сегодня окажется среди них…

Константин в приличествующих случаю выражениях – корректно и настойчиво – предложил чиновнику последовать за собой. Пора исполнять служебные обязанности.

В зале для аудиенций уже поставили столы буквой Т, и чуть не в самой перекладине с гордым видом уселся Гмыркин.

- Я ваш советник по экономическим вопросам, - вместо приветствия обратился он к вошедшему Лю Вэнь-луну.

Тот лишь поклонился и проследовал к указанному стулу.

На столах и в помине не было скатертей, ваз с цветами или хоть письменных приборов. В зал продолжали вести новых и новых «свидетелей», которые, узнав старого чиновника, первым делом кланялись ему, а потом несколько охотнее начинали отвечать на вопросы.

Вскорости старик, в очередной раз поправив рукава своего халата, попросил найти обоих его секретарей – они наверняка прятались поблизости от кабинета – и направить их к нему. Тогда управление хозяйством ямыня пойдет куда лучше, все эти толпы поваров и лакеев вернутся к своей работе.

Паппенгут, естественно, согласился.

Но старый честный Лю мог управлять разве что ямынем. Требовался Шэн, а его части, то есть юридически не его, но он их сейчас наверняка контролировал, стояли за городом, и вообще не подавали признаков жизни.

Одновременно Гмыркин деятельно обирал ямынь. Он, лучась довольством, сидел за столом, сам по кладовкам не шарил, но аж восемь человек приказчиков было при «трофейных» командах.

- Шёлк, семнадцать отрезов алого цвета, фарфоровые вазы четыре штуки, шкатулка с инкрустациями, - скороговоркой, задыхаясь, сообщал очередной «заготовитель».

- С гербами что-то есть?

- Эээ…, - торопливый шелест бумаги, - Часы настольные.

- Что с гербами – оставляем, что без – на склады. И топливо ищите – мазут, бензин, на чем он, подлец, ездил…

Казаки нашли все автомашины, оба резервных броневика, на которых Чин думал прорываться из города, в случае проигрыша войны. Но хранилища с бензином оказались почти пусты. Воровали и продавали свои же? Есть еще тайники? Или ханьцы действительно остались ни с чем?

Лю Вэнь-лун изящно делал вид, что вывоз ценностей его не тревожит, и ставил подпись на всех бумагах, которые ему подсовывал Гмыркин – просил только переводить точные цифры.

Скоро привели заместителя министра финансов, нашелся министр транспорта Бао, и за столом начал сам собой складываться президиум.

И тут в ощущениях Шаньгина случалась престранная вещь – время в городе будто остановилось.

Казаки сломали правление прежнего дубаня, но вокруг возникла пустота. Её превосходно понимал Паппенгут – он наверняка еще в России, в смуту, насмотрелся таких вот холостых выстрелов. Солдаты с винтовками, броневики, радио, телеграф. Но к чему все это, как запустить машинку? Есть множество полезных проектов, продуманы все правила для водных паёв и списки по наделам земли; составлен список пошлин, готов рисунок для новых денег – но все это большие дела, к ним сразу не подступиться.

А вот каждодневная рутина – кому давать электричество, какую брать пошлину на воротах, как держать под контролем китайские кварталы, да и за мусульманскими лавками приглядывать – она требовала целой толпы людей и немедленных решений.

Шаньгину достались из сейфа несколько пухлых пачек отчетов, списков агентуры, ведомостей на выплату взяток, но даже от них пока не было особого проку. Все эти агенты были готовы провалиться сейчас сквозь землю, лишь бы ни с кем не встречаться и не сказать лишнего слова – власть менялась, и как оно будет дальше, никто не знал.

Чтобы ханьцы, живущие в городе, признали новую власть, нужен был Шэн, а тот сидел в лагере за городом и молчал, как проклятый.

Но и сами ханьцы понимали, что такая пустота может стоить жизни им всем: расползется армия, рухнет оборона, и уйгуры вырежут их под корень. Потому боком, через подворотни и калитки, осторожничая и переспрашивая, чиновники начали собираться в ямыне. Но медленно, слишком медленно.

Паппенгут сделал вид, что всё идет хорошо. В одной из малых зал, чтобы избежать посторонних ушей, была начата разработка плана будущей компании «на подавление». Пересчитали погибших – их оказалось сорок шесть человек, и еще пятеро были тяжело ранены, врачи не рисковали давать благоприятный прогноз.

Казаки окончательно прекратили искать Чина, и теперь слуги приставлялись к делу – если полковые повара остались в казармах, то кормить победителей будут искусники самого дубаня.

Ужин был роскошным. Самые свежие овощи из теплиц (полку только на раз и хватило тех посадок), лучшие соленья, а еще свинина, птица, яйца. Всё, что не было слишком острым и не отбивало вкус, оказалось на скатертях. Паппенгут запретил лишь выпивку - он ждал возможных каверз.

Шаньгин несколько раз поднимался на крышу резиденции, с биноклем осматривал кварталы, но все ощущения только подтверждали опасения: город стал квашней, аморфной, безликой массой, и завтра он начнет расползаться. Решения нужно было принимать уже сегодня, и не те, что обсуждались сейчас за столом, но какие – Константин не знал. Шаньгин всё прокручивал в голове сценарии разговора с Павлом Петровичем – «переводчик» видел, что командующий и сам всё понимает, но как часто бывает, что люди запутываются в ворохе очевидных советов. Требовалось найти какие-то свои слова, чтобы до утра побудить его к действию, но кроме высокопарных глупостей в голову ничего не лезло.

К полуночи в зале для аудиенций собралось почти все старое правительство Синьцзяна. Паппенгут, оторвавшись от карт, очень удачно начал совещание под доносившиеся от городских стен пулеметные очереди – как потом выяснилось, это полковник Ян решил, что ждать больше нельзя, и попытался с полутора сотнями оставшихся бойцов просочиться в город. Но тайные ходы и лазы в стенах заминировали – был взрыв, кинжальный дар по нападавшим ханьцам и дальше все свелось к утомительной ночной перестрелке.

- Господа, - спокойствие, почти равнодушие, наверняка показное, и пробивающаяся седина в волосах. Паппенгут все-таки начал сдавать за последние месяцы.

- Нам надлежит в кратчайшие сроки выработать программу действий. Даровать жителям свободы и одновременно подавить бунт - без этого рухнет все. И, самое главное, нам необходим настоящий дубань. Таковым предлагаю считать Шэн Ши-цая, и пригласить его в столицу немедленно.

Единодушие было полнейшим. Гоминдановца Пея – человека в этом деле вроде надежного, а подстрелят, так не жалко – послали в лагерь Шэна. Потом еще два часа обсуждали воззвание и делили должности. Может быть, только в бесконечных спорах об очередном портфеле, Гмыркин понял, как опасно и глупо оставаться на такой политической высоте единственным с воём роде. Как вещь сама собой разумеющаяся, вдруг всплыла закавыка: на все должности, которые причитались русским, даже чисто экономические должности, нельзя было назначать служащих одного человека. Китайцы спокойно распределяли доходные места между несколькими большими семьями. А что в ответ? Ну, трое сыновей, ну несколько приказчиков, но ведь своё дело тоже вести надо. В отчаянии Гмыркин начал перебирать по гроб жизни обязанных ему людей. Суконщик Алабашев «пересел» в кресло смотрителя за городским водопроводом, кондитер Халкиндеев стал ответственным за крупы, но большинство второстепенных и третьестепенных мест досталось мест дальним родственникам приказчиков.

Константин молча смотрел на «первого купца Синьцзяна». Сейчас тому самое время было прекратить начавшуюся вражду, вспомнить о своих старых конкурентах, превратить и в друзей. Нет. Закусил удила купчик. Прибыли затуманили глаза.

Шаньгин поставил в уме против фамилии Гмыркина еще один крестик.

Последним донесением, которое командующий выслушал при всех, был учет действий советского консульства за истекший день. Там не заметили ни малейших попыток выходить за ворота. Похоже, внутри были предупреждены о штурме, и еще утром они забаррикадировались, как могли.

Куцый огрызок ночи прошел спокойно.

С утра дня неожиданно явилась делегация купцов и лавочников. Им зачитали воззвание, и Гмыркин попытался толкнуть речь с крыльца – о грядущем процветании, свободе торговли и честных чиновниках - но общее впечатление было кислым.

А в десятом часу от северных ворот спешно, автомобилем, примчался вестовой.

- Ваше высокородие… Наши уходят из города…

- Какие наши?

- Да Семенова покойного родня, и еще Бабиков, Небейконь, обратно с детьми. С дюжину возов будет. На Кульджу выдвигаться хотят.

Паппенгут тяжело вздохнул.

- Они говорят, что в городе война будет, и китайцы нас перебьют?

- Точно так, ваше высокородь. Пока их не пустили. Как прикажете?

- Объявить, что выезд будет после полудня. Пока еще ханьцев не успокоили.

Вестовой умчался.

Паппенгут несколько секунд молчал.

- Войскового старшину Могутного вызвать из казарм.

Командующий перепутал – Могутнов теперь был полковником, но это все было из-за чехарды с чинами, устроенной Чином. Тот раздаривал «хорунжих» и «полковников» направо и налево, видимо, не различая чины и денежные знаки – пока работает печатный станок, можно жить, а пока чеканятся ордена, будет своя охрана.

- И ты, переводчик, - Папенгут обернулся к Константину, - непременно ты. Только смотри не ошибись.

Константин не очень понял, что от него требует – хорошим переводом этот приказ явно не ограничивался.

Не прошло и часа, как Могутнов, Шаньгин и десяток казаков выехали за стены.

Лагерь манчжурских частей, а с их офицерами Шэн давно был в дружбе – встретил делегацию блиндированными «избушками» и настороженными глазами часовых, глядящими сквозь прорезь прицелов.

Но всё достаточно быстро разъяснилось. Шэн сам вышел навстречу – его округлое мягкое лицо сияло радостью. Пей шел следом.

- Поздравляю Синцзянь с избавление от тиранического ига, - Могутнов неожиданно соорудил высокопарную фразу, - Благоволите приступить к исполнению государственных обязанностей, и, надеюсь, ваше правление будет славным, как у позапрошлого губернатора.

- Благодарю за поздравления, и готов следовать в столицу.

Полковник и будущий дубань даже обнялись, и следом была дана команда выступать.

Дальнейшее плохо запомнилось Константину. Маньчжуры вошли в Урумчи после полудня, и на митинге – а его собрали не в ямыне, а на площади, у отделения Гоминдана, чтобы пришло побольше людей, - Шэна официально провозгласили дубанем.

«Христос воскрес и Синьцзян воскрес!» - кричали казаки.

В услугах переводчика не то чтобы более не нуждались, но вечером началась грандиозная попойка, ведь всем хотелось отдохнуть, и на пару часов Шаньгин был свободен.

Он поднялся на стену ямыня – там рядом с казачьими часовыми уже появились ханьцы – и попытался ощутить душу города. В голове шумело от хмельного, и было трудновато, но вышло удачно.

Всё снова собралось, будто и не было с утра гнилой трухой. Все надежды, ожидания летних сражений, страхи и расчеты, теперь снова представлялись подобием часового механизма. Не его механизма, даже не русского механизма, но и не ханьского. И тем паче не уйгурского. Тут было что-то иное, еще неясное Константину.

Марк Стефанович дважды менял своё мнение о будущем заговоре. Успех, неудача, потом снова успех. Своей подготовкой к перевороту казаки задевали какие-то нити, из которых ткалось грядущее, и картины показывали новые сцены.

Шаньгина до скрипевших зубов, до бешенства доводило ощущение, о котором ему сказали раньше, но которого он раньше почти не знал или не умел различить в потоке каждодневных событий.

Ограниченность дара, пределы таланта – как же они обжигают. Это даже хуже, чем ходить на пулеметы. И вдруг вспомнился один день пять лет назад, когда ему говорили то, что он еще не способен был понять.

1928-й

В комнате стоял резкий, терпкий запах, привычный больше для аптечной лавки или больницы. Да здесь и была теперь маленькая больница – Фрол Геннадьевич уже который месяц не выход на двор, и Колесников, лучший врач русской колонии, бывал здесь не меньше четырех раз в неделю. По полкам стояли банки с микстурами, коробочки с пилюлями.

- …всё зря, Костя, помираю я, - отекшими пальцами он указал на маленький стул, дескать, садись ближе, поговорить надо.

Константин молча сел. У Фрола Геннадьевича была свистящая отдышка, ему трудно было говорить длинными фразами.

- Так бывает – все в сторону смотрят, а ты главное видишь… Не верили, а я сообразил…. Может твой художник будущее видеть… Верю я…

Константин удивился.

Марка Стефановича упорно воспринимали, как безобидного чудака, и он сам после самого первого «серьезного разговора» с Рудневым не стремился разубеждать шутников.

- Как, не знаю, и не о том разговор… Подумай, чего вы делать будете… О чём Анненков мечтал… Что Паппенгут думает…

Константин оглянулся – дверь была закрыта, окно тоже.

- Страну свою, пусть маленькую, лишь бы кусок своей земли, чтобы сами всё…

Фрол Геннадьевич поднял ладонь.

- Для чего?

Юный казак не понимал – всё было настолько очевидно, так всем понятно, что вопрос «для чего?» даже не возникал.

- …Я часто о войнах Велизария думаю… Это когда Юстиниан был…

У Марка Стефановича из античной истории, или там средневековья можно было больше про скульптуры услышать. Еще отец Михаил что-то рассказывал, но сейчас эти слова прочно забылись. О старых сражениях Константин больше в китайских книгах читал.

- …Тогда думали Римскую империю заново собрать… Византия попыталась… И силы были, и всё… Многое получилось… Но трудней всего было не с варварами драться… кхе-кхе… Трудней всего было старые свои города брать… Неаполь, Рим… На словах те вроде за единство были… Но там власть местная уже все решила… Уже привыкли для себя делать… Только на себя стараться… И когда Велизарий с армией пришел… Неаполь три года осаждал. Или три месяца… Путается всё в голове… Главное, он время потерял, и силы растратил.

Константин внимательно слушал, но все еще не понимал.

- …Если получится себе кусок выстричь… Будто между трёх огней будем… Советы на севере, китайцы на востоке… А с юга англичане подпирать будут… Придется юлить… А еще мусульмане, пантюркисты… Скоро продадим все на свете, и душу продадим… Станем врагами своим…

- На севере – не свои, Фрол Геннадьевич, - упрямо покачал головой Константин. Да и что мог сказать ученик Руднева?

- Так все вернется… Не сразу, думаю, но вернется… Или срастетесь вы как-то, или еще… Главное, чтобы потом еще можно было тех кто на севере, кхе, за своих снова считать… Не переступить черту…

- Так уж мы её переступим, Фрол Геннадьевич, вы как-то всех нас здесь упырями зовёте, только-только жизнь стала налаживаться, только надежда появилась, а вы с какими-то теориями дурацкими.

Только очень молодой человек, уверенный в своей правоте, может так дерзить умирающему.

Старый офицер снова поднял ладонь.

- …Привыкните торговать… За всё деньги требовать… Или еще что получать… И когда там, в России, новая большая война будет, мировая… Не красные… Сначала захотите расчет получить, а… А уже потом на помощь идти… И если так скажете... Душу потеряете... Молись, не молись, всё даром... Своим никогда на помощь не придёте, до последнего торговаться будете...

Константин смотрел на Фрола Геннадьевича почти как на бредящего. Не может такой умный, смелый человек, которого уважали и Руднев, и Марк Стефанович – и такую ересь нести. Чтобы они все, да только за деньги, да еще с красненькими?

- На сколько твой учитель в будущее видит?... кхе-кхе… кха, кхе, - он тяжело закашлялся, но усилием воли задавил начинающийся приступ, - На пару месяцев? ..На год? …Не больше ведь? А я рассчитываю... Думаю...

«Откуда он узнал?» - растерянность слишком явно отразилась на лице Шаньгина.

- На двадцать лет вперед смотреть надо! Двадцать!! На тридцать! Понимаешь, дальше видеть!

За спиной открылась дверь.

- Дядюшка, вам нельзя, не кричите… - женский силуэт метнулся к постели, за ним еще один. Константина побыстрей увели из комнаты.

Глава 8 Полёт

Середина октября 1933

Константин проснулся на минуту до звонка будильника. В утренних сумерках смотрел, как секундная стрелка подходит к цифре «6». Надо было остановить время, спрятаться в мгновении, сделать вид, что всё сохранится именно так, как есть сейчас. Не вышло. Прозвучало механическое, латунно-стальное «Дзынь!»

Ладонь опустилась на кнопку.

Шаньгин теперь жил в маленьком двухэтажном доме, бывшей лавке. Жил холостяком, по уши зарывшимся в дела. Не слишком следил за чистотой на втором этаже, да и прислуге – впрочем, какая прислуга из старика-китайца и Андрюшки, маслаковатого пацана четырнадцати лет, которого дали ему в денщики - было запрещено подниматься по лестнице. Сейф для документов штука крепкая, но добавочные меры предосторожности не помешают.

Двойственный его статус, всем теперь известный, за прошедшие летние месяцы стал все больше тяготить Шаньгина. У молодого казака была репутация «протеже Паппенгута», человека на особом положении и удачливого «шпика». Но обязанности сотника никуда не делись. Сотня числилась за вторым полком, а командующий несколько раз двигал его как своего рода шахматную фигуру на большой доске Синьцзяня.

Людей в русской общине не прибывало. Приходилось вилюжить изо всех сил.

На «Сны в красном тереме» оставалось едва полчаса в день.

Почесывая небритый подбородок, Шаньгин первым делом прошел к почтовой корзине у лестницы. Ночью в щель на входной двери упало очередное письмо, и Андрей поднял его наверх, в маленькой коробке из-под конфет, привязанной к веревке, перекинутой через блок.

Марк Стефанович был краток: «Д. Ближайшая неделя. Успеха не видел. Р.S. Встречай Ольгу – её не удержали. Дети под присмотром».

Ольга? Странная смесь радости и тревоги посетила Шаньгина. Он истосковался по жене, по уюту, по нормальному дому. Но как она будет добираться в Урумчи, по нынешним-то дорогам? И ближайшая неделя… Он посмотрел на карту – проклятый городок Даванчен был как кость в горле, а Паппенгут всё собирал силы, всё выстраивал бронированный кулак и торговался с Шэном…

К чёрту стратегию, утренняя рутина никуда не денется…

Внизу Константина ждал тазик с горячей водой, выправленная бритва и склонившийся Лю. Косу он уже не носил, и лысина в обрамлении коротких седеющих волос странным образом делала его похожим на европейца.

- К столу подан хлеб, вареные яйца, зелень, чай. Перловая каша подгорела.

- Всё ты привык свой рис с пряностями готовить, Лю, нормальные каши у тебя не выдерживают, - Шаньгин брился аккуратно, но быстро. Те минуты, которые требовалось на приведение себя в порядок, всегда казались ему самыми бездарно потраченными. Поначалу, как в июле переселился сюда, заставлял Андрея вслух читать ему газеты – но тот слишком часто путал ударения, жевал согласные, комкал окончания слов. «Переводчик», несмотря на всю свою выдержку, автоматически поправлял и, бывало, резал себе подбородок.

Шаньгин никак не мог понять, отчего он вот так срывается на пустяке, цепляется к словам, ведь умение молчать не подводило его на множестве переговоров. Всё дело было в ломающемся голосе и ученическом чтении – хоть Константин давно не сидел за настоящей школьной партой, и уже тем более, не преподавал, язык сам поворачивался поправить неумеху.

Теперь Андрей просто раскладывал три газеты – в столице провинции выходило целых три печатных листка, один из которых на средства Гмыркина – и вскрывал конверты с «официальной», то бишь помеченной печатями, перепиской.

- Лю, через тебя подходов не делали? – Шаньгин, управившись с бритьем, так же быстро разделывался и с завтраком. О делах со старым слугой он всегда говорил по-китайски. Андрей, может, и понимал кантонский диалект, но только с пятого на десятое.

- После вашего предыдущего вопроса со мной не говорили и записок не передавали.

Лю, понятное дело, мог доносить и в контору Шэна, но серьезные люди через него контактов бы не сделали, а текучка, она и есть текучка.

Все сегодняшние письма оказались пустой тратой бумаги. С бывшей лавки по старой памяти кто-то пытался брать налоги, и требовали явиться в ямынь, уплатить недоимку. Еще были какие-то распоряжения по военной линии от китайского командования, но русские части им не подчинялись – если что-то надо, пусть договариваются через командующего.

Бюрократия в Урумчи умирать не желала.

Снова пришли мысли об Ольге. Надежных людей она в поездку взять сможет, денег на «знаки уважения» хватит. Но лучше бы она дождалась первого каравана…

Шаньгин торопливо допил свой чай. Китель, фуражка, портупея – пора.

Казармы были буквально в двух шагах, и квартала идти не требовалось, потому Шаньгин держал коня, нового горячего Тесака, на казенных харчах.

Бывший «доходный дом» и соседние сараи встретили сотника привычным набором запахов, суетой, отрывистыми командами. Константин успел к утреннему полковому построению. Давно ставшее рутиной «вытягивание во фрунт», крики «ура», краткая речь Руднева - а тот никогда не упускал случая – и четверо сдружившихся правофланговых сотников несколько минут могли покурить и поговорить.

- Коваль ходил под Хами, с дальней разведкой, - Шаньгин был основным поставщиком новостей, noblesse oblige, и ему приходилось прилагать немалые усилия, чтобы в море слухов отсеивать действительно «горячие» сведения, - За ними еще с самолётов следили, вымпелы с подсказками сбрасывали.

- Налево пойдешь – коня потеряешь, а направо – самого под седло поставят, - усмехнулся Князькин.

- Навроде того. Сотню почти целой вернул. С Ма теперь много ханьцев, из Ганьсу, из тех, что совсем голытьба.

- Они дружно приняли ислам? – не поверил Егоров.

- Чем он их кормит, где еду берет? – Фокин насторожился. - Они же передерутся с местными.

- Он привел саранчу, - пожал плечами Константин. - И бросает её в бой, как солому в камин, чтобы больше дыма. Тут двойной подход: под такие физиономии Ма может мобилизовать себе ханьцев, и есть кого двинуть на дело первыми. Расходники.

- Шэн на нас особо не надеется, аманат чертов,- спокойный Фокин щелчком отправил в урну почти докуренную папиросу. - Вчера на башню у северных ворот трёхдюймовку затащили. Туда же снарядные ящики, мешки с песком и разную артиллерийскую требуху.

- Теперь к стенам без окопов и прочей осадной тягомотины они ближе чем на версту не подойдут, - Князькин неожиданно обрадовался такой новости. - Их теперь под огонь при случае заманить можно, в муку сотрем.

- Здесь – не хотелось бы, слишком близко выходит. Пыль глотать замучаемся. Я к своей роте, господа, - Фокин ушел, и остальные не стали задерживаться.

В привычном дровяном сарае, который уже частично утеплили к зиме, Шаньгин первым делом вызвал к себе хорунжего и подхорунжего.

- …без происшествий… - суть ответов была простой.

- Как корейцы?

- Все пятеро спокойные, команды учат. Кучкой сидят, оно и понятно, - Фельдин не мог сказать ничего конкретного.

- В бою они не побегут, я таких навидался, - подхорунжий влез без обращения. - Потом да, на биваке, в городе, где угодно, они пулю в спину выдать могут, но в бою…

- Барковский, - оборвал его Шаньгин, - Ты у нас бывший дроздовец и вообще, человек с биографией, но на тебя самого в три глаза смотреть надо. Объяснить, почему?

Человеку с документами Советской России ничего объяснять было не надо. Паппенгут вынужден был принять неожиданный подарок, сделанный его частям Шэном, ну а дубаню выдали дружеский аванс со стороны севера: три десятка бывших. Из тех, кто прошли огонь, воду, а в медных трубах застряли – решили, что лучше под советами жить. Да только скучно им показалось, к огню потянуло.

- Морфий из аптечки больше не пропадал?

- Никак нет.

- Собирай всех урядников и вахмистров.

Через минуту в небольшом закутке, отгороженном брезентом, стало тесно.

- У меня следующие известия. Сегодня возможно будет получить два пулемета «Льюис», пехотных.

Одобрительное гудение.

- После обеда Фельдин с урядниками Петровым и Солдатенковым зайдут в арсенал. Вот бумага. Далее, когда двинемся опять-таки неизвестно, но точно очень скоро. Да, знаю, скоро было и неделю назад, и люди перегореть могут, но все равно скоро. И третье, сегодня снова будем отрабатывать тот самый маневр – прикрывать пулеметы в наступлении. Так что старый приказ не отменяется. Как и вчера – за город, бывшую мельницу штурмовать будем. У пулеметов – меняемся по распорядку, чтобы все научились. Вопросы есть?

Новость восприняли не слишком радостно.

- Так и будет чересполосица с винтовками в сотне? – это снова Барковский.

- На всех одиннадцатизарядок не хватит, - Шаньгин сделал каменное лицо, - «Мосинки» чем плохи? В сотне шесть пулеметов к вечеру будет, они все равно главные лесорубы, без них хоть двадцатизарядки у остальных, в чём прок?

Вслух возражать сотнику не стали, но по глазам было видно, что крепко казаки надеялись на винтовки Энфилда, думали, раз сотник к таким людям вхож, то выбьет оружие, выдавит. Пулемёты дело хорошее, нужное, однако самое лучшее оружие стреляет наверняка, только если оно в твоих руках. А не у какого-то ваньки.

- Шевцов остается, остальные – сбор, выступаем на учения.

В казарме поднялся обычный шум, уже готовая сотня выходила к конюшням.

- Ну что «дядька», как там мальчишки? Не шалаются?

- Ларионова в дело брать рано. Шестнадцатый год пошел, а рано. Ненадежный он. Остальные – годные.

Шевцов - самый высокий и сильный казак в сотне, пальцами легко гнул гвозди. Вислоусый медведь, лицо в глубоких морщинах. Притом незлобного нрава, и своих детей – восемь мальчишек. К порядку приводил любого.

- Скоро еще будут. Полдюжины, всем по пятнадцать лет.

- Куда? Их что, к бою тоже готовить?

- Кулак нужен, Петр Семёнович, - Шаньгину было сейчас неуютно. - Чтобы побольше народу в первую линию кинуть, кто-то с поварешками и подпругами возиться должен. Если те же корейцы взбрыкнут, кто им к спине штык приставит? Сотне свой тыл требуется. И успокойся – в ближайшую костоломку их не потащим.

Шаньгин первым вышел из закутка.

И пяти минут не прошло, как сотня ровной колонной пристроилась к другим подразделениям, выходившим из города. Русские части учились маневру каждый погожий день. Патронов на этом тратилось уйма, ранены бывали, но Паппенгут гнул свою линию.

До полудня отрабатывали перебежки, метания гранат, штыковой бой. Накатывались на развалины мельницы единым конным потоком. Потом спешивались за бугром, и обкладывали те же стены обстоятельно и неторопливо. Работали и с единственным пулеметом, «уцелевшим» в бою, и со всеми четырьмя.

Плохо было, что патронов на весь день отпустили всего три сотни, и те под разные калибры. Хватило чуть пристреляться очередным пулемётчикам, да казаки, которых Константин назначил снайперами, смогли отвести душу по нарисованным на саманных стенках черным силуэтам. Чтобы в сотне каждый мог представлять, при какой густоте огня следует спешиваться – в развалинах сидел Миронов, изображая ответные выстрелы барабанной дробью.

После обеда на хозяйстве в роте оставались хорунжий с подхорунжим – казаки возвращались в казарму, чистили, подгоняли снаряжение, - а Шаньгин уезжал к себе.

Со шпионскими делами тоже было мудрёно.

По чётным дням всех вызывали в «службу», и там, в основном, шла работа с пленными. Допросы, допросы, снова допросы – с битьем, с «театральными» расстрелами и вполне обыденными казнями. Притащенные на арканах, привезенные в кузовах грузовиков, до полусмерти избитые люди, они все почти ничего не знали. Голоногов, номинальный начальник «службы», в работе признавал только принцип веялки – пропустить через себя побольше слухов, сор унесет ветер, и тяжелая истина сама упадет в руки. В результате на карте отмечались перемещения мусульманских частей, но всегда с запозданием и весьма смутно. Будто в полутьме они наблюдали за кольцами гремучей змеи – слышали шум погремушки, смутно видели блеск чешуи, но никак не могли понять, где голова с ядовитыми зубами.

Константин не выносил оттуда ничего кроме усталости и грехов, которые никогда не получится отмолить, а лишь забыть, сказать самому себе, что это и не преступление вовсе.

Но ведь грехи помнит не только человек…

Сегодня было семнадцатое октября.

Посетители могли проходить наверх свободно, но все видели обрез охотничьей двустволки в руках Андрея. Парнишка получил только один приказ: в случае подозрительного шума, если сверху не будет слышно успокоительных слов хозяина – встретить спускающегося по лестнице человека зарядом дроби из обоих стволов. Разумеется, все это была чистая показуха и расчет на психологию – выбить стекло и выскочить со второго этажа мог бы любой ловкий убийца. Но Шаньгин не ждал к себе слишком проворных и умных.

Очередной посетитель – Бао, крестьянин – кланялся, шепелявил, изо всех сил старался казаться тише и незаметнее. Единственная дочь замужем за дунганином, что было ошибкой. Сыновей нет. Внуки жили с дедом. Старика удалось сильно напугать, и теперь он исправно сообщал, когда дочери приходили очередные вести от мужа – тот был грамотным и о семье помнил. Содержание писем Бао пересказывал добросовестно. Вчера пришло очередное, с длинных хвастовством и описанием взятой добычи.

Следующий – проигравшийся в карты китайский лейтенант. Пришел в чужом пальто, с черного хода, натянул шапку на самый нос. И зачем? Всё равно ведь узнают. Примитивная конспирация не могла дать анонимности. Кульджа была большой деревней и здесь все всё о всех знали. Или почти все. Лейтенант получил немного денег, рассказал о планах поставить трехдюймовки на сколько-нибудь пригодных башнях и прямо на стенах. Где взять снаряды для всего этого добра, он не представлял.

Новый человек. Явился сюда впервые, – вроде как бывший свой, из Казани родом, Исмаилов. Он хотел продать сведения о заговоре, и эти сведения были липой от первого до последнего слова. Шаньгин поначалу сделал вид, что поверил, но подловил лавочника на простейшей лжи – тот путал дни, когда китайские части были на своих учениях – и стал давить угрозой разоблачения. Квартировавшие у Исмаилова ханьские офицеры с удовольствием бы расстреляли умника. В результате получил очередного агента и денег пока ему не заплатил. Деньги таким субъектам полагались только за правдивые сведения.

И так три, четыре часа кряду.

Забавно иногда было наблюдать в окно «праздношатающихся». Никому не хотелось сидеть в «диванной» на первом этаже и смотреть на других таких же неудачников. Но поминутного расписания посещений не существовало и не могло существовать. Вот и фланировали по не слишком чистой улице уж давно засветившиеся агенты, а больше норовили развернутся, уйти, как ни в чем не бывало, и попробовать еще раз пройти через задние дворы.

Самые умные приходили к вечеру, с темнотой.

Из-за такого нерегулярного общения Шаньгин ужинал торопливо и Лю уже второй месяц ворчал, что так можно погубить здоровье, а вот правильно было бы настои пить, массажиста хорошего завести.

Сегодня Константин прихватил вниз фотографию Ольги.

- В ближайшие дни может прибыть сия особа. В дом пустить, на второй этаж за ней не подыматься.

- Так это ж жена ваша, - сообразил Андрей, - Сколько с ней слуг приедет? Она ж привыкла, наверное, чтоб…

Под взглядом Шаньгина мальчишка прикусил язык.

- Если чего случится, с кого спрашивать, я знаю. И спрошу. Или тебя снова надо учить молчанию?

Андрей побледнел. Второй раз смотреть на допросные камеры ему не хотелось.

- Лю, согреешь мне воды, побольше, надо помыться.

- Через час будет готово.

После ужина был только один разговор. Лакей из ямыня. Пришел осторожно – сменил походку, пихнул под чужой халат подушку – изобразил театральную толщинку. От начинавшегося дождя почти скрыл лицо капюшоном. Он хотел не денег. В помощи для родственников тоже не нуждался. Он вполне сознательно страховался на тот случай, если русские захотят и смогут поменять Шэна. Чтобы сохранили на сытном месте лакея. Константин вскользь заметил, что для любого нового начальства странным будет требования от русских по поводу именно этого слуги. Или даже списка слуг.

Пожилой лакей прекрасно знал подобные обстоятельства. Он рассудил, что новым властям, буде они еще укрепятся, потребуется значительный штат слуг. И он, опытный и много повидавший лакей, хотел бы учить молодых.

Шаньгин авансом выдал согласие.

Оставшись в одиночестве, ходил, смотрел на картины, медленно, по глоточку пил чай (Лю великолепно умел смешивать сорта, в соседней чайной лавке он проработал всю жизнь) и пытался угадать, когда Паппенгут решится на генеральное сражение. Теперь, когда русские части получили все, что только могли получить, когда сотни пополнились, и во многих уже имелся перебор человек на двадцать – медлить было нельзя. Ма Цзу-ин вырос, он тоже собрал все подкрепления, какие мог, и с каждой неделей подбирался ближе к столице провинции.

В бою надо было искать ответ на все вопросы. Один.

Марк Стефанович указывал на Даванчен. Последний месяц практически то же самое получалось по оперативным раскладам. Шаньгин все ногти обломал, пытаясь выловить больше людей, хоть как-то связанных с Даванченом. Родня, наниматели, торговля, могилы предков. Что угодно, лишь бы заслать туда человека и получить ответы. Заслал пока лишь двоих и вернулся один – там готовились к боям, ожидалась артиллерия.

Разведку вели и советские самолёты. Информацией они делились скупо, Паппенгут показывал вольным разведчикам единственную фотографию, сделанную три недели назад.

Но и без аналитических вкладок, по слабому эху, которое Шаньгин мог ловить от полотен, было ясно - все решится именно там.

Без четверти двенадцать в дверь постучался посыльный от Голоногова. Командующий собирал «средний круг». Константин облегченно вздохнул – это мог быть лишь приказ к завтрашнему выступлению.

Дневник Ольги (записи сделаны справа налево и зеркально)

1 ноября

Уже второй день дороги, сегодня мы остановились на ночь в караван-сарае Юсупа. В передней комнате вполглаза спят А.Н. и К.Т., телегу остались охранять братья Л.

У меня тоже при себе есть «бульдог» - тупорылый, с перламутровой отделкой, тяжелый, но маленький – его легко можно спрятать в рукаве. Костя подарил мне его три года назад, я с удовольствием училась стрелять…наверное, мы тогда оба виделиеще видели в оружии игрушку.

Я в чадре просеменила наверх, а К.Т. уже наверняка объяснил внизу, что значит наш странный отряд. «Муж к себе в столицу самую молодую жену потребовал, соскучился заполгода» с полагающимися к такому случаю шуточками. Ну да Бог с ними, лишь бы доехать! Лишь бы никто не узнал, что за груз лежит у нас в телеге.

А.Н. хотел проехать мимо постоялого двора, было видно, что он переполнен вчетверо от обычного; да это и неудивительно, ведь тот, что был на дороге перед ним, ограбили и сожгли всего месяц назад. Лошади за день отдохнули, и, пока двое правят, двое отсыпаются.

Но я сказала, что нам все-таки лучше остановиться здесь – ночь, и если заметят, что мы проезжаем мимо, не останавливаясь, могут подумать, что, раз уж мы так спешим, значит, везем нечто ценное. И отправятся следом.

Подарки, мануфактура, и, главное, форма, которая лежит, спрятанная за двойным дном в телеге, развивает почти маниакальную осторожность.

Я думала, что вот, отправлюсь в путь и буду сходить с ума от беспокойства – за груз, за оставленное в чужих руках предприятие, за детей, за Костю – но я просто повалилась в сон, как в обморок. Я и сейчас хочу спать, но это душевная усталость, не телесная, поэтому надо утомить себя до тех пор, пока сердце не перестанет выстукивать частой дробью, как барабан на плацу.

С утра снова надо будет погуще, пожирней подвести глаза, чтобы за краской не было заметно, что они не карие, а серые.

Не перестаю проверять себя – все ли я правильно сделала? Может, нужно было взять грузовик, половину охраны, а не прятаться в телеге под чадрой? Но так я бы просто разорила наше предприятие, защитилась бы сама, а свое дело оставила бы беззащитным перед налетами – в чем тогда смысл поездки? Мы и так скоро разлетимся на куски, как мотор, который работает на холостом ходу – недаром Гмыркин оставил здесь троюродного племянника сестры брата жены, и прочую полову, а сам уехал в Урумчи. Именно там решаются главные вопросы, и я тоже должна быть там. Это рационально, это правильно. Только я бы все равно поехала в Урумчи, даже если бы столицу вдруг перенести к нам, в Кульджу.

Жена сама себя выписала в столицу к мужу.

18 октября

Погода окончательно испортилась, дождь и ветер то вместе, то по очереди вымораживают тепло из костей. Никогда не любила ноябрь, даже в нашем уютном доме он нагонял на меня тоску. Не золотистый октябрь, не чистый белый декабрь, а грязно-серая остановка между ними.

Я бы могла примириться, что теперь так рано смеркается, хотя в темноте страх кусает еще сильнее, - если бы рассветало по-прежнему рано. Вставать и снова ехать в таком мраке, что просто не верится, что уже утро, при свете керосиновых ламп – от этого я чувствую себя больной.

Вода холодная, но греть ее некогда, поплескали в лицо и вперед. Помыться, конечно, даже у Юсупа мне было невозможно, и постепенно я становлюсь сама себе противна…

Даже те узкие, обходные дороги, которыми мы пробираемся в Урумчи, теперь запрудили беженцы. Телег почти нет, идут пешком и тащат свои незамысловатые пожитки за спиной... Уже двух-трехлетки понимают, что бесполезно тратить силы на плач, и только младенцы время от времени заходятся в реве. Заплакал один – заплачет и другой, и скоро вся дорога тоскливо перекликается.

И эта людская река – уже не следствие одной битвы или сожженного города, людьми управляют старые страхи, другие потоки беженцев и слухи, бесконечные, и быстрые как молния, слухи. Какой-то там хан собирает очередное войско, туда берут всех мужчин без разбора – и вот от общего потока отделяется нитка, это семьи, которые не хотят распадаться, если мужей похватают прямо на дороге. И это еще здравый слух. Хуже другое – по сто раз на дню говорят и о взятии Урумчи, и о полном поражении моджахедов, и о том, что англичане придут с юга, и о китайских войсках. Хаос. Люди измучены такой неизвестностью до последней степени, и повторяют не то, что хотя бы похоже на правду, а то, что дает им надежду.

А мне нечем заняться, только смотреть в окно на черные, ободранные деревья. Я не могу даже выйти наружу надолго, лучше, чтобы никто не видел, что в телеге есть женщина. Это безделье постепенно сводит меня с ума! Я смотрю в окно, монотонно раскачиваясь, потом цепенею, засыпаю, просыпаюсь… Темнеет так быстро, что я зачастую не могу понять, вечер это, ночь или ранее утро.. .Только бы не заболеть! То один, то другой заходится в кашле, а я уже чувствую, что виски и лоб словно стягивает обручами, как бочку.

Жаль, что я не взяла хотя бы пару книг. Я думала, что мне будет слишком тревожно для чтения, а мне и страшно, и скучно одновременно. Правда,не знаю, смогла бы я сосредоточиться на чтении. Взяла только дневник, и пишу медленно, слово за словом, потому сейчас для меня не происходит ни-че-го. Только обрывки новостей о том, что происходит сейчас в Урумчи – прислушиваюсь, хотя и понимаю, что скорее всего, там нет ни слова правды. Кричат, что еще раз поменялся губернатор, и что старого, которого казаки поставили, его повеселили прямо на городской стене. Может, лучше было бы и вовсе не слушать, но на это у меня не хватает сил.

Нет нужды скрывать от себя, почему я делаю записи зеркально. Если мой дневник попадет в чужие руки, пусть его не смогут прочитать, просто выбросят. Человек малограмотный и вовсе не будет разбираться, а грамотному, надеюсь, будет не до этого.

19 октября

В воздухе носятся разные, самые фантастические слухи – опровергнешь один, на смену приходит другой, еще ужасней. Через стенку повозки можно все расслышать: как, причмокивая, рассказывают, что китайцы перессорились с русскими, и теперь казаков связками отдают моджахедам, как говорят, что будет чума, но истинных мусульман она не тронет, как кто-то бахвалится подвигами своих родичей. Явно, в глаза врут, но когда я слышу, КАК эти люди говорят о русских – не стесняясь, не скрывая своих мыслей, потому что принимают нас за мусульман – мне становится страшно и горько вдвойне. Снова кажется, что Костя ошибся, что он зря бьется, пытаясь сделать эту страну родной…

К.Т. все-таки заболел, свалился с жаром и постоянно просит пить. Я ухаживаю за ним, как могу – сейчас он заснул, и я слышу, как свистит и клокочет у него в груди. Хорошо, что среди самого дорогого товара у меня есть и упаковка стрептоцида на сто штук. Мы съехали с дороги, углубились в лес и там открыли дно телеги. Я боялась, что до товаров добралась сырость, но мы их хорошо упаковали, только шерстяной отрез пропитался водой.

Молюсь, чтобы стрептоцид помог, К.Т, лежит весь красный, со свекольно-багровыми щеками. И без градусника понятно, что у него температура не меньше сорока.

На всякий случай заставила остальных выпить по таблетке.

Над нами только что пролетела стая ворон или галок. Мы уже немало повидали таких стай, но эта была самой большой. Братьям приходилось перекрикивать их галдеж, чтобы услышать друг друга – и она не заканчивалась, вороны молотили крыльями небо, черные точки были рассыпаны по нему до самого горизонта.

Мы видели старуху, которая пыталась утащить тело своего мужа с дороги. Волосымертвеца слиплись в грязи, грязь набилась в рот, челюсть отвисла, голова болталась из-за ее слабых рывков… И никого рядом с ней.

Я не знаю, почему приказала остановиться и выкопать могилу. Братья, вижу, злятся на меня из-за задержки, когда К.Т. так плохо, а я не знаю, почему я не смогла проехать, чем именно ее горе так задело меня. Ведь горя мы за эти пять дней навидались достаточно.

20 октября

Сегодня снился отец, причем снился как-то очень долго и навязчиво – я просыпалась, засыпала, и во сне снова тянулась нить, на которую вразнобой были нанизаны воспоминания прошлого. Теперь, когда у меня самой дети, я стала понимать его намного лучше. Во всяком случае, понимаю то недоумение, с которым он на меня смотрел. Ему казалось нелепым воспитывать меня как сына, и он не мог придумать, что он может дать дочери. Наверное, все родители клянутся, что будут воспитывать своих детей по-другому, не так, как воспитывали их. И перегибают палку в другую сторону.

А свекровь сразу взяла его сторону – она не понимает. «Бросить детей ради мужа? Да как это можно?» А.К. сказал мне, что Еремин в Аксу завел себе китаяночку, живет у нее по месяцу, по два, а потом к возвращается к венчанной жене. И многие из офицеров так поступают, я знаю, и не в одном городе… А китаянки – они с детства выдрессированы и обучены тому, чтобы угождать мужчине, мне ли не помнить. И мужчина уже не спешит туда, где трудно, где от него что-то требуют…Конечно, я не верю, что Костя мог поступить так же… но полгода – это слишком, слишком много!

Я сейчас боюсь на себя в зеркало смотреть, после пяти дней дороги. Как он меня встретит?

Но сначала надо добраться. Еще два дня. К.Т. чуть спала температура, но он продолжает кашлять до тошноты и очень ослаб.

Я распорядилась еще больше сократить привалы. Мы бы даже ели на ходу, но К.Т. необходимо горячее – нужно останавливаться, разогревать костер. Есть он очень мало, глотает как автомат. Но, если дать ему больше трех ложек, его тут же начинает тошнить.

Снова думаю про спрятанное под телегой. Если мы доберемся, несколько образцов формы из лучшей, утепленной ткани – и без нашивок - пойдут как «знак уважения» при переговорах. И одну специально для Кости – жаль, что у большинства генералов фигура шире, ниже, и сильно покруглей, чем у него.

Сколько шрамов у него прибавилось за это время? Если бы его серьезно ранили, он бы написал, но про остальное, про те рубцы, что на плече, ребрах, дыру от пули на ноге – я узнавала только когда он приезжал, на ощупь…

21 октября

К.Т. ночью сильно пропотел и теперь чувствует себя намного лучше, лоб холодный, и он больше не выворачивается от кашля наизнанку. Даже аппетит появился! Не надо говорить, как остальные этому обрадовались.

Завтра мы выедем на одну из четырех главных дорог в Урумчи и поплетемся черепашьим шагом в толпе. Я кажусь себе постаревшей лет на десять. Но зато я вышла из того странного оцепенения, в которое меня погрузила дорога.

Надо подумать, как пройти мимо Гмыркина. Предварительные наметки есть, но слишком многое зависит от того, кто и что сейчас в Урумчи, чтобы я начала всерьез строить планы.

Лучше мне обдумать, что я скажу при встрече Косте. Только бы не пришлось оправдываться!

И только бы не увидеть радость из вежливости, или того хуже – метания нашкодившего кота. Но даже если и так – моей радости хватит на двоих.

Но как он меня встретит? Волосы пропылились и слиплись, кожа огрубела и обветрилась, руки все в цыпках! И вся пропиталась кислым запахом дороги и болезни. Разве так должны встречаться муж с женой после того, как полгода не виделись, разве вообще должен муж видеть жену такой? Когда я представляла себе, как с порога обниму Костю, я не думала, о том, что буду при этом грязной и пыльной, как трактирная тряпка!

Завтра. Уже завтра.

Глава 9 Рикошет

Конец октября 1933

Шаньгин раскрыл конверт, принесенный вестовым казаком. Попытался вчитаться, но сознание отказывалось принимать строчки, написанные усталым почерком Паппенгута. Глаза видели следы карандаша на бумаге, подчеркнутое слово «решительный». Грязные, все в глине, пальцы ощущали трепетание листа на легком ветру. А приказ о новой атаке не хотел проникать в мозг.

Веки опустились.

- Принято, - сказал он вестовому, - Остаёшься здесь, с урядником…

- Вашбродь… - тот явно хотел возразить.

- Отставить, здесь людей нет, а убить могут и на обратной дороге. В строй.

Послышалось клацанье двух или трех затворов, и вестовой, что-то буркнув себе под нос, ушел дальше по окопу.

Шаньгин правым виском ощущал внимательный взгляд Барковского – тот будто не замечал усталости сегодняшнего дня, не впадал в отчаяние, и в любой подходящий миг был готов сменить сотника. Потому даже сейчас, в минуту слабости, надо было держать лицо.

Саднило кожу с левой стороны груди – это мешало думать. Пуля прошла между предплечьем и ребрами, обожгла. Но Шаньгин мог считать себя счастливчиком, в такой мясорубке он пока отделался мелким ожогом.

День почти закончился, готовясь стать вечером – пороховые дымы не в силах были замарать прозрачный воздух, небо казалось особенно высоким и все вещи даже в полуверсте вокруг можно было рассмотреть в мельчайших деталях. Уйгурские позиции просматривались великолепно безо всякого бинокля.

Только сейчас не до подробной рекогносцировки. Казаки засели в нескольких окруженных окопами мазанках на окраине Даванчена – это было одно из передовых укреплений уйгуров, взятое еще с утра. Они – это оставшиеся шестьдесят пять человек, теперь плюс один. Кому-то из раненых повезло отправиться в тыл, а вот подкрепления не видать. И не будет подкрепления. Слева на дороге, заслоненные вишнями, стояли оба сгоревших броневика. След второй их атаки. Справа – склон, тоже укрытый садами. Там должны быть роты Шмелева и Никитина, но Шаньгин последние пару часов не видел дымков, не слышал звуков выстрелов. Бока-фланги ощущались голыми. А впереди, и трех сотен саженей нет, вставала стена из мазанок, которая мешками с песком, кучами камней и бревнами была превращена в сплошную баррикаду. Оттуда доносились крики – восхваления Аллаха – и высвистывали редкие пули. Уйгуры берегли боезапас. И это был еще не город, старая городская стена высилась еще на две сотни саженей дальше.

Вот и вся диспозиция. Обороняться здесь можно было вполне уверенно, но идти в атаку – самоубийственно.

А ведь еще утром победа казалось близкой, руку протяни.

Паппенгут идеально рассчитал «подход» - от Урумчи он прошли так, чтобы оказаться у Даванчена с рассветом. Сильная разведка в ночных стычках сбила заслоны уйгуров, рассеяла несколько приблудных шакалящих банд. И когда три полка с подкреплениями, с броневиками и несколькими пушками, начали давить спешно выходившие навстречу из города отряды мусульман, когда развернулись фланги, охватывая Даванчен полукольцом – казалось, что уйгуры побегут.

Шаньгин помнил – сотня еще в конном строю азартно смела какую-то банду, потом из этих вот мазанок рубанул пулемет. Тогда погиб Фельдин. Они отошли, спешились – и за четверть часа выкурили из окружавших мазанки окопов почти две сотни дунган. Те не выдержали согласованной работы пулемётов, пригнули головы, подпустили казаков на расстояние броска гранаты. Потом и вовсе побежали. До баррикад добралась едва ли четвертая часть – пулемёты выкосили их. Шаньгин помнил, как с раздражением приказал Кулакову не форсить, не торчать на бруствере, как ростовая мишень – тот сосредоточено, короткими очередями, рубил человека за человеком. Пули вырывали клочья из халатов, и казалось, что невидимый журавль быстро клюет людей в спину.

Разнородность мусульманских войск была первым тревожным знаком. В окопах они нашли трупы дунган, отчего-то киргизов и даже нескольких китайцев. Значит, есть общее командование, и бойцов от разных народов умышленно поставили вперемешку, слепили воинскую часть.

А постоянные вылазки стали вторым предзнаменованием – от баррикады каждые несколько минут отделялись группки атакующих уйгуров и сартов. Пытались или перебегать, или ползти. Самые отчаянные решились изобразить конную атаку. Было даже немного смешно: пулеметы и снайперы превращали эти атаки в самоубийство. Только вот движение русских войск замедлилось. Слева начали бить пушки, наверняка расчищали проходы.

Константин, ожидая приказа о второй атаке, лег на первую попавшуюся лежанку – кошма была с блохами, но выбирать не приходилось – и «растворился». Попытался обнять окружающий мир, воспринять чувства людей.

Впереди висел клубок из стальных нитей – уйгуры и дунгане не испугались первого удара, готовы были драться, умирать. И они шли вперед, к баррикадам, накатывали, будто перекати-поле с синеватым отливом. Для них здесь тоже было место решающей битвы.

Азарт сменился у Константина дерзкой решительностью. Хотите драться, желаете остаться здесь? Никаких возражений – земли хватит на всех.

Паппенгут наверняка из донесений понял, что легкой и быстрой победы не предвидится. И, после самой краткой артподготовки, отдал приказ атаковать. Соседи с обоих сторон еще были, тыл казался целиком своим, так что никаких вестовых не понадобилось. «Ура» прокатилось по боевым порядкам, как волна.

Шаньгин, приказал снайперам «держать» баррикады, и сотня пошла в атаку.

Когда до баррикад – наспех и халтурно сложенных, оставалось с десять секунд бега, оттуда раздался винтовочный залп и уйгуры вышли навстречу. Тогда погибли… Константин сейчас не мог вспомнить их имена. Сотня буквально вбила волну атакующих в щели, в проходы между укреплениями, и прошла внутрь.

Там казаков встретили свежие цепи уйгурских стрелков.

Ма Цзу-ин нашел противоядие русским ударам – против кулака он выставил десять подушек. Перья летели из одной, на смену становилась другая. Самое сложное наверняка было не в самом бою, а в управлении потоком людей – навались на казаков вся эта масса народу, плохо вооруженная и неумелая, вышла бы мясорубка на несколько часов, а потом уйгуры потеряли бы надежду, и толпа, взывая к неудачному дню или к прочим дурным приметам, отхлынула бы. Началось бы бегство, за которым пришла рубка бегущих. Займи оборону уйгуры в чистом поле – казаки бы окружили их, и посекли пулеметами. Но в тесных переулках требовалось бить одну группу за другой, и даже когда одни бежали в панике, другие были наготове для замены.

Это был короткий, яростный бой, но казакам не хватило людей, и Шаньгин отдал приказ выходить обратно. Хорошо, хоть смогли запалить баррикаду.

Не прошло и получаса с момента отступления – снова пропели далекие горны, новый удар. Встречная волна уйгуров, и за похожей на решето первой баррикадой, их уже ждала вторая, наспех сооруженная из телег, из бочек и скамеек. Уйругры тоже начали бросать ручные бомбы, бутылки и кувшины с нефтью.

Отступление.

Тогда, единственный раз за весь бой, получили подкрепление – две дюжины «скотогонов», штрафников из обоза. Блинников, казак из самых простых, что работали на выгонах, как военную тайну, прошипел в ухо, что подбили «Святогора». Шаньгин не сразу поверил, но в бинокль сквозь ветви разглядел дымящийся остов.

- Значит снова ударим. Они должны побежать, - в тот миг Константин еще был уверен в победе.

Когда он понял, что ошибался? Во время пятой атаки? Или во время шестой? Или когда стало ясно, что его сотня, натренированная ползать по камням и в грязи, оказалась самой живучей, а соседям повезло куда меньше, и лезть на баррикады у них уже нет сил? Каждый убитый в его роте – стал как вырванный зуб. И больно, и нечем кусать. Может быть у человека сотня зубов? Выходит, что может.

Сознание будто расслоилось, и Шаньгин ощущал себя рассказом, одновременно живущим на нескольких станицах книги.

Картина человеческих душ была самая безрадостная: из глубины городской постройки шли все новые подкрепления, и казаки, будто искра, пытались пробить клуб дыма. Окружить город не получилось и там, внутри, жила яростная надежда.

В уголке сознание на обрывке невидимой газеты сами собой шли подсчеты – сколько осталось штыков, какие потери в каждой атаке.

Печальный голос отца Михаила твердил: «но в некое море внидаша силы свейские, погрузишася аки олово в воде, не возвратится вестник к отечеству своему». Плохо быть шведом под Полтавой…

Но приходится. Нельзя останавливаться, потому как в следующий миг может произойти что угодно – поперхнется вишневой косточкой Ма Цзу-ин, перессорятся дунгане с киргизами, или пожар, наконец, поглотит этот проклятый Даванчен. Потому надо драться, держать строй при атаке. У кого раньше закончатся нервы, удача, патроны, у кого побегут люди – тот и проиграет. В конце концов он сотник или нет, он погоны для чего носит – чтобы драпать?

Сейчас еще есть куда отступить, но в Урумчи будет проигрыш. Все комбинации, которые выстраивались последние годы, окажутся дешевле съеденного риса.

Константин заставил себя открыть глаза. Щелкнул крышкой часов – еще оставалось семь минут до атаки. Пошел по окопам.

Гальцев ранен, но винтовку держит. Самохин - нормально, и дальше пулемет потянет. Бликарев тяжелый. Путь останется в окопе.

- Скирюк, чего там видать?!

Наблюдатель засел на остатках потолочных балок крайней мазанки.

- Пулемета не выставили, но шевеление какие-то.

Константин так надоевшим сегодня порывом души отстранился от собственного тела, ощутил город впереди, и тут же, почти в панике, схватился рукой за корень, торчавший из осыпающейся стенки.

Эх, чтоб его приподняло, да так и оставило… Вот как выглядит победа с той стороны.

- Слушай мою команду! – в голосе сошлась сила связок и тревожные обертоны, - Когда они начнут атаку, будем уходить через лощину, уносить раненых.

«Люгер» в ладони, гарантия безопасности на несколько секунд. Барковский смотрит глазами человека, который точно выстрелит тебе в спину, стоит лишь отвернуться. Лихой казак, что еще скажешь… Но, главное, пока в растерянности сотня. Сегодня Шаньгин так отличился, и прежде храбрости ему было не занимать… и приказа уходить вроде не отдал, нету бегства с поля боя. Просто выносят раненых.

- Они атакуют! – заорал Скирюк.

Густой винтовочный огонь от баррикад. И волна уйгуров, идущая сплошной стеной. А бока – голые.

Три оставшихся пулемета начинают свою работу, тормозят уйгуров, кладут их на землю, только моджахеды не уже не боятся, не хотят останавливаться. По дороге, мимо сгоревших броневиков, идет основной удар – и там сейчас кипит земля от разрывов мин, Паппенгут ставит огневой вал, но и этого кипения мало.

- Зажигай! – осталось только две дымовые шашки, и на них слабая надежда. Почти сразу загораются мазанки, все понимают, что закрыться дымом, это единственный шанс уйти.

- Дайте прикурить на дорогу, ложный замах туда! – Констатнтин указал на дорогу.

Толстяк Карпов репетовал приказ, и Кулаков развернул ручник. Туда же начали пачками бить цепи. Одновременно выносили раненых. Уйгуры порывались бежать, но слишком хорошо пулеметчики выучили эти проклятые сажени, что лежали между баррикадами и окопами – даже сквозь сгущающиеся клубы дыма, клали их в землю.

- Всё, уходим на вторую линию.

Они успели в последнюю минуту – уже было готово сомкнуться кольцо, но сотня проскочила обратно, ушла. Редкие винтовочные пули в спину – это было мерзко, зато можно вытерпеть.

Константин, подражая то ли охотничьей собаке, идущей по следу, то ли коту, крадущемуся по скользким конькам крыш, вел уполовиненную сотню. Атака уйгурами была проведена с умом, с расчетом – чтобы в нескольких местах разорвать полукольцо, которым казаки охватили Даванчен. И самим окружить русских. Сотни, которым не повезло – сейчас добивали вот в таких крысиных мешках. Но основной кулак, который Паппенгут держал при себе – он отбился, и наверняка сейчас отходил. Надо было просто к нему дойти. Выискать тропу.

И они вышли к своим – перевалили через очередной холмик, мимо выставленной линии оцепления. Уже было темно – факелы, фонари и автомобильные фары рисовали картину земного ада. Несколько грузовиков, которые были у Паппенгута за штаб, толкотня вокруг них. Очень много раненых – кто вповалку в других грузовиках, кто-то еще может держаться на лошади. Стоны, молитвы. А на истоптанном берегу болотистого озерца казаки шашками рубили связанных пленных. Там вопли, проклятия, и тоже молитвы.

- Костя, ты, слава Богу! – это был Руднев, он узнал его в круговерти теней, бросился, обнял.

- Ранен?

- Да нет, живой, - Шаньгин пролепетал что-то невнятно, и в первую секунду не мог понять причины вот такой эмоции наставника. Но тут же сообразил, что немногие из его полка вернулись сегодня, и спросил пустым голосом:

- Что, так плохо? Не хватило артиллерии?

Лицо у Руднева стало… Улыбка никуда не делась, но так мог улыбаться живой труп. Это было лицо в ноль, догола проигравшегося картежника.

- На завтра не можем возобновить боя, задавят нас черти. Но еще повоюем, слышишь? – слова убеждения живут в людях, даже если уже нет веры.

- Обязательно.

В голове сама собой начала расти груда имен и лиц. Сегодня все они переехали в раздел «покойные». Очень хотелось покрепче перехватить шашку и помочь ребятам на берегу.

* * *

Мастерская стала напоминать свинарник – обрывки бумаги, крошки хлеба, пролитое спиртное. Сожженные в тарелках наброски. Поломанные рамы без холстов. Пахло самогоном, дёгтем, горелым мясом и почему-то сургучом. В оконную раму воткнулся нож, а поломанный мастихин валялся на подоконнике. Разве что готовых картин Марк Стефанович не резал, и дом еще не поджег.

Художник пил третий день подряд.

Поначалу хотелось заглушить боль, сделать вид, что ничего не происходит, но черная тоска давила и после полного штофа, заложенного за воротник.

Он не хотел смотреть на картины. И смотрел туда каждые четверть часа. Отворачивался, плакал, и снова смотрел.

Марк Стефанович не видел там сегодняшних трупов, не ощущал запаха только что пролившейся крови, не чувствовал боли раненых. Вся жизнь была в будущем, а раз так, то и смерть тоже обреталась в завтрашнем дне. Лишь камень мог вспомнить о прошлом, но люди мало значили для скал и отрогов Тянь-Шаня.

В тысячу раз хуже было другое. Одни картинки будущего менялись другими – будто невидимый садовник остригал ветви на громадном дереве будущего. Десятки лиц, которые они привык рассматривать на заднем плане общих ракурсов, которые мелькали в бытовых подробностях – их больше не было. Не пылили по дорогам колонны казаков, не разъезжали броневики.

И никакого Илийского края. Новое имя их земли, их настоящей страны, должно было стать общим буквально месяц спустя, даруй им судьба победу, но больше, увы, не являлось в видениях. Теперь его знал лишь художник, и совершенно неважно, сколько бы раз он написал слова на лозунгах и в картинах. Сломалась судьба, которая готова была вознести Илийский край.

Тоска накатывала волнами, опускались руки, хотелось выть на Луну.

Ещё стопка. Тепло разлилось по жилам, мягко сжало виски и вот есть еще горсть минут иллюзорного спокойствия. Страх уходил.

В голове лениво шевелились мысли – как теперь быть? Хватать заначку и бежать, куда глаза глядят? Без картин художнику уезжать совершенно не хотелось. В них его душа и невозможно оставить её на поругание. Значит надо нанять арбы четыре или лучше пару грузовиков… Или ему не дадут сейчас грузовики? Обязательно что-то там нанять, и выехать. Раз такое дело, то и родственников оставлять нельзя. Антонина Ефимовна – куда без неё? Дочери её. Внуки и внучки, тут целый караван выйдет.

- Бред? – пьяным голосом спросил сам у себя Марк Стефанович, - Бред, опаснейший и болезненный берд. Вы бредите, спите крепче…

И вот на этих арбах они едут, едут, и конца их дороге совершенно не видно.

Мучительно хотелось затянуть песню, на дорожку, чтоб колеса не скрипели, да только слова остались незнамо где. Приходилось ему сидеть, пьяно улыбаться и пить, чокаясь с зеркалом. Ждать смерти.

- Марк Стефанович? Вы ужинать будете? – мальчишеский голос из-за двери.

- Ужинать? Рановато… Ранова… Стой, ты тоже хочешь учиться? Тоже за пулемет схватишься? Нет!! Не будет тебе учебы, научил уже одного!! – и пустая бутылка, оставив вмятину на доске, и чудом не разбившись, упала на коврик.

Он снова заплакал.

Глава 10 Падение

1933 осень, в особенности ноябрь

Стоявшие навытяжку часовые перед дверью были самым верным признаком того, что «казачий круг» – вернее, то, чем могли его заменить – оставил за Паппенгутом звание командующего. Собрание прошло днём, и Константин, пусть казак, и даже сотник, допущен туда не был. Подразумевалось, что люди должны быть старше тридцати лет и повыше в чинах.

Паппенгут жил во флигеле одного из немногих особняков Урумчи, построенных в русском стиле. Основное здание занимал штаб, а командующему осталось несколько комнат. Они были «вылизаны» - блестел лакированной крышкой рояль, книги на полках построились «в линию», нигде не соринки. Прислуга работала на совесть. Однако, витал в комнатах неистребимый аромат мещанства, который командующий очень не любил, но вот так новую обстановку из кармана вынуть не мог. Белые кружевные скатерки выделялись на всех блестящих поверхностях, а на столе красовалась ваза с засушенными полевыми цветами и небольшая фарфоровая конфетница.

Командующий был бы столь же аккуратным элементом интерьера, не изменись так его лицо. Старость? Нет. Страсти войны – напряжение, азарт, ненависть – вот что теперь отражалось на лице Паппенгута. И еще задавленный страх.

Командующий прощался с генералом Фу, одним из малозначительных ханьских командиров, у которых шикарные погоны совмещались с единственным подчиненным батальоном. Тот вертел в руках сверток, явно не зная, куда его деть. Судя по размерам, там была книга. Но Фу еще раз дернул головой, изображая поклон, и вышел, держа свёрток под мышкой.

Паппенгут оглядел Константина.

- Ну что, герой, садись, поговорим. Или ты тоже, как остальные, теперь самый умный, и будешь мне Сунь-Цзы цитировать, про осаду крепостей?

- Никак нет, - Шаньгин сел в зачехленное кресло, но пока решил держаться официально. Если у командующего несколько сдали нервы, это не значит, что позже он не придет в себя, и не вспомнит развязность подчиненного.

- В ямыне мне вообще три экземпляра его «Искусства войны» подарили. Это только за сегодня. Намекают, сволочи, что тоньше действовать надо было. А у меня Клаузевиц только один, - последовал кивок в сторону полок над рабочим столом. - На всех не напасешься. Думаешь, я этого не понимал перед боем? Не видел позиции?

- Вы обосновано надеялись на генеральное сражение. Итогом всех маневров должен являться бой, - отчеканил Шаньгин.

- Знаешь, ведь этот старый немец видел в деле военный гений Наполеона. Лицезрел, так сказать. Служил что в прусской, что в российской армии, и видел, как проигрывается одно сражение за другим. Они все не могли на поле боя переиграть корсиканца в мышином залатанном мундире. И все-таки выиграли войну. Понимаешь, выиграли…

Паппенгут откинулся в кресле, потёр уставшие, с красными прожилками, глаза.

- Не орал бы этот дурак Быхтеев по каждому поводу, не надоел бы всем своими бреднями – меня бы сняли. Кхе… Им кажется, что я упустил победу из рук. Не видят позиции. Если бы ударили раньше – уйгуры не успели бы окопаться, и спокойно ушли бы. Ударили бы в другом месте – снова выиграли бы стычку, оставались бы на коне. Про китайцев они будто и забыли, всё на нас прутся… А нам не хватило артиллерии. Смети мы еще парочку кварталов, уйгуры легли бы как миленькие.

Шаньгин мог только согласиться с этим утверждением. Миномёт, калибром в сто двадцать миллиметров, если считать на новые меры, был бы сотне весьма кстати. Не пришлось бы изображать штурмовиков Великой войны, которые выкуривали врагов из окопов и блиндажей только гранатами и ножами. С хорошим запасом мин казачья сотня смогла бы задушить любую атаку моджахедов.

- Ладно, все это оправдания, - Паппенгут стер с лица эмоции, будто губкой. - Ты еще веришь, что мы ещё можем победить? Ты – со мной?

- Я с вами, Павел Петрович.

- Вот и отлично, - все-таки оставалась в старом штабисте искра власти, он ответил Константину так быстро и ровно, будто и не ждал другого ответа, - Мне доложили, как ты унюхал выход из котла, и как вовремя снялся с позиции.

- Если бы остальные прислушивались к крикам из-за городских стен, они бы снялись точно так же.

- Не прибедняйся, с твоим волчьим чутьем и не такие фокусы возможны. Пока скажи мне другое – как на ситуацию в целом смотришь, какие у нас шансы видишь?

- Шэн в Москве, это говорят сейчас все. В такую поездку отправляются не затем, чтобы артачиться на переговорах. Даже если дела пойдут медленно – дольше чем на неделю он там задерживаться не сможет, прилетит обратно. Советы потребуют от него пропустить сюда свои полки. Военное присутствие и контроль над территорией.

- Нас он с потрохами сдаст, первым делом, - Павел Петрович барабанил пальцами по скатерти, - Карта не сыграла, потому её убирают со стола. Разменивают фигуру. Предают слабого союзника. Как ни назови, нам со всех сторон плохо. Но я тебя тогда к большевикам не для развлечения отправлял, ты теперь если не доверенное лицо, то человек, от которого можно информацию услышать.

- Я не совсем понимаю вас, Павел Петрович.

Паппенгут раздраженно посмотрел на молодого казака.

- Что ты сейчас манеры свои мне показываешь? Можно подумать, что сейчас тут за стенкой сидят, разговор наш пишут, а ты думаешь – не сболтнуть бы чего… Скажи лучше, как жена – устроилась на новом месте, порядки в доме наводит?

- Есть немного, - улыбнулся Константин. Ольга в мгновенье ока сделал его старый дом очень тесным. И он встретил Ольгу не на пороге, как всегда представлял себе - просто, когда он уже ближе к ночи вернулся домой, Ольга уже была там. Стояла на лестнице с непривычной робостью в глазах, теребя пышный воротник алого платья;еще чуть влажные пряди волос пахли ромашкой… Словно загорелся огонек, и только тогда он понял, как все это время было темно на душе…

Шаньгин отогнал приятные воспоминания – глупая улыбка на лице была ему сейчас совершенно ни к чему. Да и переехать в дом побольше всё равно не получилось бы, город был забит военными и беженцами.

- Вот и отлично, пусть обживется, присмотрится, подумаем, кого из её приказчиков можно к делу приставить… Вернёмся к нашим баранам, в смысле, к большевикам. Не хотелось мне их в Синьцзян пускать, ну раз придут – пусть в нашей партии вместо джокера сыграют.

- Павел Петрович, что я им вообще могу сказать? И кому именно? Мне ведь особенно и не поверят, они с любыми сведениями страховаться предпочитают.

- Смотри, - он разложил на скатерти три продолговатые конфеты и круглый леденец, - У нас есть три силы, и все нам враждебны. Красные пойдут бить моджахедов. Уйругы с дунганами хотят вырезать китайцев, и сейчас режут. Китайцы жертвуют нами. Мы тут самые маленькие. Так вот, если китайцы ударят по большевикам, то получится замкнутый круг – три собаки друг друга кусают за хвост, и круговерть идет в разнос. Красные, китайцы и уйгуры. Мы остаемся в центре этого колеса и можем уцелеть. Если повезет, схватим один-два собачьих поводка. Значит, нам надо обеспечить удар ханьцев по тем частям большевиков, которые перейдут рубеж. Естественно, как только они обеспечат разгром уйгуров.

Предательство.

Полгода назад Шаньгин бы спросил, каким чудом удастся поднять ханьцев на борьбу со своими единственными союзниками, от которых они ждут спасения. Но если генерал Ху не подарил свой экземпляр трактата Павлу Петровичу, значит, они о чем-то договорились.

- Это мало похоже на генеральное сражение, - Шаньгин задумчиво посмотрел на конфеты.

- Если гербовой бумаги нет, Костя, пишем на чём попало. Я думал после яркой победы продиктовать Шэну конкретный список законов и указов, теперь же придется вертеться ужом на сковороде, чтобы выудить нам хоть что-то. И это если ситуацию в свою пользу качнем. Так что тебе надо стравить двух тигров.

Шаньгин молчал. От скромного «вольного разведчика» невозможно было требовать такого размаха действий. Даже толковую провокацию ему в одиночку не организовать.

Но тут Паппенгут удивил молодого казака.

- Прежде чем я бумагу подпишу, ты мне скажи – как ты умудряешься в будущее заглядывать?

Видимо Константин не удержал лицо. Понимание неожиданного вопроса - а ведь если понимаешь, то хорошо знаешь, о чём идёт речь - промелькнуло в глазах так явственно, и так легко было замечено Паппенгутом, что отпираться было бессмысленно.

- Не совсем видеть, и не я, но сведения поступают… Правда.

Паппенгут громко, счастливо рассмеялся и потер ладони.

- Значит, еще в маразм не впадаю, еще кое-какие мозги остались. Что ж ты так – всё молчком, да молчком?

- Как, как вы узнали, Павел Петрович?

- Вон тут книгу мне подай, да, рядом с Шатобрианом. Точно, её.

Книга оказалась пустой внутри – одна из простеньких придумок, созданных, чтобы не возить долго с папками, и хранить важные документы на видном месте. В книге отлеживалась пачка листов, исписанных датами, расчетами времени и даже графиками.

- Началось все с того, что тебя в шпионаже обвинили. Снюхался, мол, с дунганами, и не ты их, а они тебя вербанули. Феоктистов вот эту бумагу составил. Посчитал, бедняга, как ты сведения в походе тридцать второго года добывал. Помню, как он тут распинался – опережение событий, подгонка фактов.

- Счетоводом он был, Павел Петрович.

- Я тогда на эти расчеты внимания не обратил, кто будет так против своего настоящего хозяина работать? А на тонкую игру, в стиле больших разведок, наши уйгуры не способны. Но перед началом большого мятежа у тебя будто дар открылся. Ты выдумывал самые невероятные прогнозы, и они сбывались, при том, что объяснения у них – хуже горькой редьки. И что прикажете думать? Прихватило тебя ОГПУ, и готовит перспективного агента, такого, чтобы внедрился так уж внедрился. Информацией делится.

- Неподходящий я для них кадр…

- Это дело десятое, нашли бы за что уцепиться, за жену хотя бы, - Паппенгут отмахнулся от возражений, он торопился пересказать ход своих тогдашних мыслей.

- Но не сходилось, просто не сходилось. Ты предсказывал события, о которых вообще знать не могли, помнишь, как с теми монголами бунт вышел? Или рейд Нияз-бека – кто подумать мог, что он к северу повернёт? Да он сам не знал, уже на допросе сказал, что кости кинул — ему нечет выпал и он к северу повернул. Я долго вообще ничего понять не мог, а потом учитель твой, Руднев, рассказал историю про художника из Кульджи. Смеялся. А меня как ишак копытом огрел – точно. Я перебрал все твои прогнозы. Но с что ты с Даванченом увидел? Что? Сам же туда полез, голову подставлял, вырвался чудом. Что?

Константин вдруг ощутил анемию чувств – холодный расчет сейчас был его натурой, и пожелай командующий сыграть с ним в «гусарскую рулетку», он бы попытался оценить процент безопасного исхода. И этим холодным взглядом калькулятора Константин понял, как малы шансы на удачу всей их сегодняшней авантюры. Командующий стал цепляться за воздух. До сражения под Даванченом гордившийся своей точностью и рациональностью Паппенгут никогда бы не затеял такого разговора. Все расчеты остались бы для него забавно математической моделью, и все бы он списал на «нюх». Или на шпионаж. Все вокруг списывают, и ничего. Но теперь у командующего почти не осталось запасных вариантов, приходилось ставить в строй чудеса.

- Все было неясно. Могли выиграть, могли проиграть. Несколько раз Марк Стефанович менял предсказание. Да, это он за горизонт заглянуть может, у меня возможности скромнее. Это долгий разговор, Павел Петрович,и если бы все было просто, я бы вам уже давно сказал, что думает Шэн, и когда он решится нас убрать.

Командующий рассмеялся еще раз. С облегчением. Старик убедился, что не сошел с ума, не выставил себя дураком.

- Хорошо, приходи к девяти, потолкуем. И вот, кстати, бумага о назначении.

Паппенгут расписался огрызком зеленого карандаша.

- Посмотрим, что ты умудришься сделать. Приказ я через вестового передам Голоногову. Свободен.

«Выдохнул» Константин уже за дверью. Вот так выкинула судьба коленце – его под увеличительным стеклом командующий плотно держал, и мог бы взять за жабры. Но эти мысли временно отодвинулись в сторону.

Шаньгин с удовольствием втянул холодный воздух – пахло первым снегом, отчего-то битым кирпичом и свежим хлебом - перекрестился и быстрым шагом направился к старым казармам. В тюрьму.

Если он теперь во главе разведки, то сегодня нет нужды работать в подвале. Пленные кашмирцы, которые с золотых приисков, ничего не знают, это ясно. Их можно сразу прислонить. Лавочник из Хами – туда же. Со взятыми языками в сотнях разбираются, после Даванчена редко кто из моджахедов попадал в подвал живым – не доводили. И вообще, с «просеиванием песка» надо кончать, сил все равно не напасешься. Если главная задача – провокация, то уже сейчас надо думать, кого и как укусить, чтобы карусель завертелась. Подбирать биографии и улики.

Как он будет смотреть на себя после этого – Шаньгин старался не думать. «Добро и зло» отступили за рамку картины. Существовало «сейчас», был ритм схватки, рисунок интриги – и в нём надо было сыграть свою роль. Отступить, прикинуться больным, просто всё спустить на тормозах – значит предать.

Кого?

А вот с этим вопросом невозможно было прятать голову в песок, не выходило закрывать глаза. За кем он шёл и ради кого старался?

Константин, рассматривая своё бледное отражение в оконном стекле, этого усталого человека с прямой спиной, видел чужака – для почти всех. Нет преданности стране, нет государя, из своих – из обывателей и купцов – часть просто враги. И сейчас всё держится на войне и еще на человеке. Павел Петрович, вот за кем он идёт.

Хватит стратегии! Вечером у него появится теперь хоть пару часов свободного времени. Семейная жизнь – он почти забыл, что такое уют.

10 декабря 1933

В тюрьме теперь было холодно – иней лежал на стенах, ледышки скрипели под ногами. Чертова зима и все меньше дров. С углем были проблемы еще с лета.

Так что Константин теперь совершенно отказался от избиений, которые практиковал предшественник. Посадить в «холодную» было и проще, и надежнее. Только халат и башмаки отобрать. Справедливости ради Шаньгин отмечал, что чем меньше становится заключенных, тем больше гуманизма к ним можно проявить. Кольцо вокруг столицы провинции сжималось, Ма Цзу-ин ставил в передовые части лучших бойцов, и фронт становился всё монолитнее. Дорого доставались пленные, и слишком часто семиреки не хотели доводить их до начальства.

Но и справедливость, и гуманизм – теперь мало заботили Шаньгина. Рядом с его рабочим столом висел маленький календарь, черно-белый, в один лист картона. Он знал, что тьма опуститься раньше Нового года. Может за неделю, а может и за две. С Марком Стефановичем молодой казак связывался по радио, когда еще не пала Кульджа. Художник заранее рассказал, что Чэн Пей-янь предаст, но открутить тому голову не сумели – ханьский гарнизон попросту сдался подошедшим к Кульдже сотням.

Теперь в «казачьей столице» были моджахеды.

Что с детьми, матерью, сестрой, Константин не знал.Ольга дома сходила с ума и готова была лезть на стены. Она проклинала себя за то, что уехала, и не желала успокаиваться.

«Ловля прикупа на мизере» - всё, что ему оставалось.

В комнате сидело еще трое «разведчиков», которые теперь считались его подчиненными.

- Грузовик будет завтра, - пальцами в перчатках было неудобно держать перо.

- Можем не успеть, выставят они рядом с оврагом пост, и куда дальше? – Дейнега «жал» со сроками больше остальных, ему, как шоферу, не улыбалось вести старый грузовик под пулями.

- И так раньше времени работать будем, - Шаньгин составлял список необходимого для акции, - Все в свежак упирается, где китайские физиономии возьмем?

- Их вокруг – плюнуть некуда, - Дейнега буркнул скорее от общего недовольства ситуацией.

Уже подобрали трех подходящих пленников. Ханьцы. Содержали их «с ногами», кормили, даже умеренно давали опиум, чтоб не нашли потом на телах следов пребывания в плену.

Ну а в телах казаков недостатка не было – давеча двоих покойничков покрасили под шатенов, подровняли усы и «причесали». И еще ждали «чучелко» от генерала Ху. Нужен был не подставной пленный, а офицер, так, чтобы на месте будущей стычки осталось еще истекающее кровью доказательство. С документами, приказом о нападении и прочими радостями сыскарей.

- А с кем драться будете, еще не забыли? – Поляков, широкий в кости, полноватый, с ранней сединой казак, только вернулся из разведки. Был весел, и успел самую малость принять «на грудь», исключительно для «расслабления нервов», - Красненькие стали перелазить через границу.

- Это мы как-то сообразили, Андреич, ты дело давай.

- На той дороге у Кольджигера, что еще Руднев ходил, ну, ты знаешь, как раз выдвинутая застава стоит. Два полных десятка, с пулеметами, как полагается.

- Они могли пару секретов поставить, чтобы не все самыми умными были, - Шаньгин понимал, что легкой прогулкой акция не будут, но заранее становиться смертником ему тем более не хотелось.

- Нужен миномёт, - усмехнулся Поляков.

- Не влезет, Андреич.

- Тогда второй грузовик…

- Ты еще скажи с собой отца Григория и певчих взять, чтобы отпевали сразу.

- Делай, как знаешь, все равно торопишься, как на свадьбу… - тот махнул рукой, - Такую месяца три готовить надо, не меньше.

Константин уже дважды придвигал сроки акции. Разведчики думали, что его подгоняют войска Ма Цзу-ина. Нет. Паппенгут был теперь как старый волк в железной клетке. Не в силах преодолеть обстоятельства, он буквально бегал в своих четырех стенах – давил на генерала Ху, переговорил с доверенными сотниками, по нескольку раз проверил арсеналы. И Шаньгин, по нескольку раз в день «нюхая воздух» был согласен с этой спешкой.

Урумчи был как двухдневный суп – есть еще можно, но вот-вот прокиснет. Ханьцы отстранялись. Все больше надеялись на красные части, а не на битых белоказаков.

- Константин Сергеевич, вы у нас к властям приближенный, может, скажете, что там гоминьдановцы? Еще ничего про нас не подумали? – Евдомаха, самый из них верткий и хитрый, как раз и «разведывал» ханьских нижних чинов.

- Как про ихние политические дела сейчас прочитаешь, так все друг друга по сто раз предать успели. Ножи точат. А к нам на словах доверие полное, в ямыне разве что не ночуем. Догадываются они про наши дела, пронюхали что-то наверняка.

- Догадываются – вероятно, но сказать, что знают… - Шаньгин был рад предлогу сменить тему.

- Нескладуха выходит.

- Не раскочегарились, - Семенович, четвертый в их команде, неторопливо набивал трубку.

Шаньгин кивнул.

- Подозрений всегда с избытком, а вот сказать что-то вслух пороху не хватает. А у кого хватает – тот другим занят.

Расчет на медлительность ханьцев был для Паппенгута основным. Из Шэна дубань вышел куда как получше, чем из дурака Чина, потому подлянок он ждал не от русских, а от своих.

- Ладно, Андреич, давай смотреть, что там на тыловых дорожках у генерала Ма.

На стол легла карта, и Поляков начал рассказывать и отмечать, где видел подходящие проходы, где расставили заставы и что вообще делается на дорогах. Его доклад, подробный и четкий, мало чем походил на сбивчивые описания пути, которые дала Ольга.

Но Шаньгину было кристально ясно - выйдет такая же лотерея.

К обеду, расписали все детали. Выезжать следовало через два дня максимум или не трогаться с места вовсе. Шаньгин свернул карту и закрыл совещание. Надо было успокоить нервы и «попробовать воздух».

Плоская крыша продувалась так, что невозможно было закурить. Шаньгин приказал сделать выгородку из камыша. Одних стен для защиты от ветра не хватило, потребовалась крыша, так что получилась то ли будка обходчика на железной дороге, то ли сортир.

Шаньгин через люк в полу хижины вылез на крышу. Вытащил из портсигара стынущими пальцами очередную «гильзу», встряхнул зажигалку и замер.

Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, обернулся, будто старался рассмотреть всю окружность горизонта. Лицо исказилось – отчаяние, боль, ярость.

Но он взял себя в руки. Собрался.

Посмотрел на часы и быстро, стараясь не наступать на люк, поджег «хижину». Скатился вниз.

- Дейнега!! Тревога! Все на выход!

- Где? – ближайшую дверь рванули на себя. Оттуда как чертик из коробочки, выскочил Поляков. - Дунгане?

- В ямынь, прямо сейчас, сейчас, может успеем! – Шаньгин бежал изо всех сил. У разведки «своего» грузовика не было, но рядом пожарная часть, там можно было забрать, поехать.

Рассыпался карточный домик. Разбивалась ваза. Змеи вылуплялись из яиц.

Начал раскручиваться ответный заговор ханьцев.

Быстрая предательская решимость, которая охватывает бунтующего лакея – её ни с чем нельзя спутать. Она, как пятно, расползалась по ямыню. Это могло означать лишь захлопывание капкана: множество лакеев, охранников, подметальщиков, поваров вдруг узнали, что будут убивать лично им не симпатичных людей. Такая тайна не могла продержаться и пары часов, а, значит, Паппенгута уже вызвали в ямынь.

Уже в машине, когда четверо сидели по обе стороны от бочки, а Дейнега гнал грузовик, – Константин попытался как-то растолковать ситуацию.

- …последний шанс. Пулемет останется в машине, личное оружие оставят. Как заходим, немедленно кладем Шэна, без разговоров.

- …в ответ… - сквозь убийственный треск мотора и шум ветра, крутившего снег на улицах, Поляков что-то пытался сказать.

- Отставить сопли, все равно уже.

- …какие сопли! Ты же придумал сигналы получать! Ходил в эту будку, а тебе зеркальцем сигналили или фонарём! – Поляков в этот миг вдруг оказался совершенно счастлив своей догадкой.

- Я допереть всё никак не мог, зачем тебе камыш! А у тебя там дырок как в решете, куда хочешь, туда и смотришь, никого своими разглядываниями не палишь! Главное, по часам на крышу вылазить!

- Шэна кладём! – Шаньгину было сейчас не до легендирования собственных талантов.

На воротах их пропустили без вопросов, разве что косились на машину. Паппенгут был уже внутри.

Дейнега остановили перед входом во дворец, Евдомаху – перед входом в зал приемов. По своему статусу Шаньгин мог ввести в зал лишь одного сопровождающего.

При виде собравшихся Константина охватила дурная, дремотная слабость. Здесь была «головка» казачества – разбирали дурацкий спор между братцем Шэна и Гмыркиным. Здесь же стоял и генерал Ху, и два десятка других офицеров-ханьцев, и десяток маньчжуров.

- Получается увели сто сорок шесть ведер бензина! Не комар начихал! – горячился «министр торговли».

Дубань почти не слушал – сидел за столом, который поставили на месте старого возвышения с троном, и, прикрывал глаза от света ладонью. Казалось, что он не слишком здоров.

Когда Паппенгут обернулся на вошедшего, Константин торопливо отвел глаза. Молодой казак прошел мимо уставшего, поднятого после ночного дежурства Руднева – вот ведь как нелепо всё кончается, учитель - поклонился дубаню официальным поклоном. На вошедшего теперь смотрели почти все.

На вдохе Шаньгин выхватил «люгер».

- Это заговор!! – он слышал свой крик словно со стороны. Спустил курок. Эхом отозвались выстрелы Полякова. Мелькнула странная мысль, что теперь ордена и мундир Шэна оказались безнадежно испорчены.

Шаньгин не думал, что после такого проживет дольше нескольких секунд. Но охрана, которая должна была изрешетить именно покушающегося, начала стрелять куда-то в сторону. Константин боковым зрением увидел, что стреляют в маньчжур.

Еще надо было убить Шенова братца – с первыми выстрелами тот пригнулся, а потом жабой прыгнул под прикрытие стола. Тяжелые дубовые доски наверняка бы выдержали пули.

Но прежде, чем броситься добивать его, Константин оглянулся, потому что сзади уже была тишина… не могли же все казаки разом струсить?

Лучше бы он этого не делал.

Быхтеев, второй по рангу казак в русском отряде, стоял над упавшим Паппенгутом. Так бывает, когда один человек оглушает другого ударом пистолетной рукояти по затылку. Антонов держал наган у виска Руднева. Шестелюк глупо махал руками. Поляков уже лежал с пулей в голове, а в открывающиеся двустворчатые двери вливался поток охраны.

Шаньгина парализовало.

Проглядел. Недосмотрел.

Как глупо.

- Сдавайся, контрик! – Барковский слишком явно мечтал арестовать его после той мясорубки у Даванчена, и теперь дурацкая мечта совдеповца исполнилась.

«Люгер» кто-то выдернул из пальцев.

После охраны в зал вошли Шен Шицай и новый советский консул.

Шаньгина ударили под колено, связали руки, но, приподняв голову, он еще мог видеть растерянное облегчение на лице Быхтеева.

- Какая удачная идея с двойником. Мои поздравления, товарищ Шен, - консул пожал руку дубаню.

Шаньгина поволокли к выходу…

- Раньше это называлось «следовать пути дао», - Шен будто купался в своей удаче, он лучился счастьем.

Константин вдруг понял, прямо сейчас, при взгляде на дубаня нельзя было ошибиться – Шен тоже видел «душу земли». Они всё-таки нашли человека, который видит душу земли… …но почему он такая сволочь?

Удар за ухо. И гулкая, липкая тьма.

Глава 11 Дно

***

Дневник Ольги (зеркальное отображение, левой рукой)

Они пришли с обыском к вечеру. Десяток худых, злобных солдат и офицер, гладкий жирный хорек с напомаженными волосами. Вот где он взял помаду, да еще с таким ароматом, если вокруг нет ни одной лавки уцелевшей, хоть подпали?

Но я не о том думаю, неправильно пишу. Пусто, страшно и лезет в голову не пойми что.

Они галдели, забрали все бумаги, что на виду лежали, взломали недавно поставленный сейф, лениво повспарывали штыками подушки и диваны и вынесли всю провизию с кухни. Я поначалу ничего не поняла, требовала еще раз показать бумагу об аресте Кости, дать ее мнев руки. Они только смеялись. Старый слуга Лю шепотом сказал, что схватили почти всех офицеров и кто ж теперь в бою командовать будет, непонятно. В первые секунды, я еще не осознала смысл его слов, бросилось в глаза, что он очень боится.

А потом… Это было как провалиться в полынью - вздохнуть не можешь, перед глазами лед и сейчас точно знаешь, что умрёшь. Я замолчала, прижалась к стене, и так простояла всё то время, когда ханьцы рылись в вещах. Дети в Кульдже, муж здесь – полная неизвестность и смерть вокруг – прямо сейчас хотелось разорваться на две части. И чтобы меня совсем не стало.

Самое удивительное то, что мы остались в доме. Нас никуда не увели, не вышвырнули на улицу и даже не приставили к дверям караульных для домашнего ареста. Наверное оттого, что ханьцы сами неуверенно себя чувствует – под стенами видели разъезды уйгуров, дороги отрезаны, со дня на день все ждут штурма города.

На первом этаже теперь живёт К.Т. – хоть какая-то защита. А.Н. и братьев мобилизовали. Вот так запросто – сразу после ханьцев пришел нервный, весь из себя перекошенный усач, который теперь вместо Руднева полком командует, посмотрел, жива ли. Буркнул что-то про гуманизм и большую охрану, а потом приказал А.Н. идти с ним. Иначе расстреляет.

Такой вот коленкор.

Но я теперь этого полковника в лицо совершенно не помню. И голос не узнаю. Усы, фуражка, хрипотца - они в памяти задержались, а в цельный образ ничего неукладывается. Тот вечер, ночь -пропали, не помню почти ничего, в головевместо мыслей расплывалисьцветные пятна. Лишь огонёк в лампаде перед иконой.

Только через день голова начала хоть как-то работать. Я взяла нож – первый попавшийся, который испуганный Андрей принес с кухни – и перерыла комнаты наверху с той тщательностью, которая и не снилась торопливым солдатам. Где могла – просовывала лезвие в щели, а где простукивала ручкой.

Нашла три тайника.

У Кости были деньги – самые разные купюры, отдельно лежали фальшивые, а еще несколько горстей серебряных монет и стопочка империалов. Там же – под половицей – бережно завернутые в синий шелк, два браслета. Бронза, янтарь и немного золота. Они мне очень шли, наверное, Костя ждал подходящий момент для подарка....

Вместе с моими «гостинцами» получалось солидная сумма.

Маленький тайник под самым потолком – там лежал старый револьвер с коротким стволом. Под пару моему курносому «бульдогу», с которым я не расставалась во время путешествия. В барабане оставалось четыре патрона.

Хорошо, конечно, но штурмовать же с этим ямынь?

Сарказма во мне сильно прибавилось, скоро, размышляя, начну передразнивать себя в зеркале. Воевать тут собралась, как же.

И, самое главное, под его сейфом в стене – а сейф, как рассказал Лю взломали нажимом нескольких штыков, просто поддели ими дверцу, вот замок и не выдержал – оказалось узкая полость. В ней – несколько тетрадей и пачка листов.

Список агентов с точными описаниями и краткими пересказами последних бесед.

Как я понимаю, это наиболее ценные, штучные люди.

Подарок судьбы «на бедность».

Деньги… В те несколько дней нашего с Костей счастья я пыталась понять, как здесь с мастерскими, с заказами от государства, то есть от ханьской власти. Тогда совершенно не могла понять, как в этом городе перестали бояться смерти. Казаки не смогли разбить бунтовщиков, скоро здесь будет армия этого маньчжурского упыря, пожгут все, как в Хами, а лавочники по прежнему прикидывали, как лучше объегорить покупателей, мастерские Гмыркина работали, шла оплата за поставки.

Из моих светских визитов мало что вышло. Видеть меня были рады, расспрашивали, кто как в Кульдже поживает и что там на дорогах творится. Про всю Кульджу рассказать не могла, столько народу не упомнишь. А потом пришла весть, что там измена.

Не помню, ничего не помню… Пустые дни.

Когда я смогла заставить себя выйти на улицу, первым делом думала пойти к ямыню, добиться свидания. Но заставила себя в ту сторону не идти.

Соваться туда – под любым предлогом, хоть с деньгами, хоть с прошениями – мне категорически отсоветовали. Накануне пришла Маня, жена Шелестюка. Рассказала, что в ямынь почти каждый день проникнуть пытаются, денег не жалеют, старые долги вспоминают, только зря всё. Шэн сейчас больше всего на свете боится казаков, даже больше, чем уйгуров.

Так что я пошла в мастерские и, конечно, и к той автобазе, которой раньше Гмыркин распоряжался. Странный это был визит. Я с таким лицом, что краше в гроб кладут, помню, что потом пальцы болели, слишком сильно сумочку сжимала – а вокруг растерянность и злые глаза новых приказчиков, которых сплошь из ханьцев назначили. Думаю, меня бы в первые же секунды выставили, узнай кто я. Но ханьцы посчитали, что это жена к кому из мастеров пришла, сделали вид, что не замечают. Детей и жен тут хватало – кто грелся, а кто и от греха подальше, тут попросту жил. Дома и ограбить, и убить могли.

Разговоры с мастерами вышли странные, будто ограбленный говорил с повешенным. Меня кто-то из них помнил, рассказал остальным. От будущего не ждали вообще ничего хорошего. Некоторые боялись со мной разговаривать. Думали, как спасать семьи, но никаких ярких мыслей им в голову не приходило.

Дома – а то место, где еще надеешься прожить еще хотя бы день, непременно надо называть домом, иначе станешь побирушкой – нашлись силы даже посмеяться над собой. Какие планы в голове вертелись, когда сюда собиралась, только подумать. А досталась доля – строить избу из обгорелых брёвен.

Но строить всё-таки надо.

Есть деньги, есть хотя бы один подручный и есть бумаги мужа. Лакей Дао, старый хитрый змей – раз болтал лишнего, и хотел при новой власти устроиться, так пусть за свои слова ответит, поможет. Или я его убью. Вокруг так много стрельбы и обмана, и так мало надежды, что без смерти все кончиться никак не может, мы будто тонем в кровавом болоте.

Так пусть это будет чужая смерть.

****

Холодно.

Несмотря на вырывающееся паром дыхание, но заледеневшие потеки воды на бугристых стенах, камера вся пропахала потом. Ее обитатель медленно и размеренно, до изнеможения повторял простые упражнения: вверх-вниз, вдох-выдох, наклон, подъем на руках…Крошечные размеры камеры, всего два на два с половиной метра, сейчас были для него спасением – будь она чуть больше,он бы уже умер от переохлаждения.Единственным источником тепла здесь было его тело.

Но эти стены, до которых он мог дотронуться руками, не разводя их в стороны, а над головой пространство не больше ладони, сводили теснотой пленника с ума. Поэтому он мерно вел отсчет, сосредоточившись только на нем – тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…

Он мог бы так же монотонно проклинать свою судьбу, свой дар, предательство Быхтеева, коммунистов, дозорных или самого дубаня Шицая – сквозь двойную дверь его бы все равно никто не услышал. Губы машинально вели отсчет, а мысли, хотел Константин того или нет, возвращались к событиям недавнего прошлого…

… Когда их разводили по камерам, Руднев проронил «Теперь все пропало, в этих камерах нас и расстреляют». Слышать это от него было почти так же страшно, как и то, что происходило с ними.

… Солдат запихнули в несколько общих камер, числом до сорока человек – там было хоть чуть теплее, там можно было разговаривать, а главное – оттуда было видно, кого ведут во двор.

Но офицерам достались отдельные камеры по разным крыльям тюрьмы.

Это было всего четыре дня назад.

Когда он застрелил двойника Шэна, то думал, что его прислонят во дворе тюрьмы сразу, как только привезут. Но решили пока оставить в живых, как запасливый хозяин оставляет в чулане даже обрывки бечевы и ржавое железо.

Может, больше четырех дней – скудный серый свет в камере почти не менялся, время суток Константин отмеривал плошками риса.

В первый раз, когда ему оставили плошку, он запустил в нее обе ладони – рис был еще горячим, и пальцы от тепла заныли сильней, чем от холода… Палочек не было, есть пришлось, слизывая зернышки с рук.

Стоило ему опустить голову, как ноющая боль тут же сдавливала ему лоб и затылок, из носа текло, в груди хрипело и посвистывало – тело говорило Константину, что оно уже исчерпало свои резервы почти до дна. К сожалению, слишком многое привязывало его к жизни, чтобы он мог позволить себе ослабеть и свалиться в лихорадке. В первую очередь, Ольга. Но Константин не позволял себе думать, что могли сделать с ней – женой человека, который стрелял в Шэна. Думал, что стреляет в Шэна.

- … Не успел, - невольно вырвалось у Константина, и он остановился, сбив счет. Холод тут же заскользил по разгоряченному телу, зимнюю форму с него сняли, оставили только рубашку и обувь.

Выжить.

Вся надежда теперь была на генерала Ма, и ирония этой ситуации все-таки заставила Константина улыбнуться.

Давний знакомый Паппенгута, умный и опытный враг. Мятежный генерал. Они воевали с ним два с половиной года.

Сейчас он легко мог взять столицу – если бы знал, что творится в Урумчи. А он знает? Должен знать. Взяв город, он мог бы освободить узников Шицая. Мог бы… мог бы… мог бы…– эти слова, потеряв смысл от повторения, наново задали ритм упражнениям.

Очень холодно.

1933-й Предновогодняя Кульджа

С выпивкой художник завязал. Не навсегда, такого он обещать себе не мог, но пить, пока вокруг банды уйгуров, было бы самоубийством. Марк Стефанович пытался предупредить Вяткина, и от Шаньгина шли аналогичные указания – но все впустую. Сил раздавить ханьский отряд у казаков не осталось, выманить Чен Пейяня куда-нибудь без крепкой охраны и арестовать – тоже не вышло. В итоге Вяткина самого «загребли».

Плохо получалось у художника вмешиваться в «тонкие расклады» грядущего.

Потому сейчас он решил, что пусть Илийский край катится туда же куда и Синьцзян – всё равно будущее на несколько ближайших месяцев складывается как фигурка в калейдоскопе, шахматные фигурки на доске играют сами. Из будущего тянуло запахом иприта – откуда он только знал, что это именно тот запах? Там люди толпами проваливались под лёд и казалось, что дымится и вопит от боли сама земля.

Если с Константином связи нет, то надо попробовать уцелеть самим.

Все окна в мастерской были наглухо закрыты. На ставнях и шторах теперь висели картины, каждая точно повторяла вид из своего окна. На стенах и на внутренней стороне двери – тоже. На хорошую реалистичную работу маслом не хватило времени, так что это были холсты, покрытые красками в самой импрессионистической манере.

В центре комнаты стояло четыре мольберта – дом с севера, запада, юга и востока.

Марк Стефанович, как заключенный на прогулке, ходил по кругу, пытаясь рассмотреть в будущем свой дом и заодно прилегающие к нему улицы. С ближайшим будущим он освоился неплохо, и каждый день старался заглянуть в послезавтра. Иногда сдвигал картины, приоткрывал ставни, и, смотря на улицу, сверялся со своими видениями – правильно ли ходят люди?

Что мог еще сделать?

По дому помощи не требовалось. Рождество отметили скромно, будто вполголоса. С маленькой пихточкой в горшке, на которую нацепили дюжину стекляшек проволоками - вместо разлапистой ели. Старое прибежище художника сейчас было забито от подвала до чердака, разве что в мастерскую не поставили койки.

Дети Константина, все семьи его сестер, еще четверо совсем уж дальних родственников и случайных приживалок, отказать которым у Антонины Ефимовны не повернулся язык. Теперь все окрестные хутора стояли пустыми – кому охота голову под саблю подставлять. В самом городе было спокойнее. Уйгурам и ханьцам пока до казаков дела не было, руки не доходили; старые русские кварталы будто сжались, предчувствую беду и готовясь к возможным стычкам. Все двери были укреплены, на улицах будто случайно расставили телеги – просто так не проедешь. Очень на многих чердаках дневали и ночевали старики и совсем еще безусые парнишки – винтовок было мало, патронов тоже, но пустить кровь хватит.

И перестрелки слышались каждую ночь – пока с мелкими бандами.

Что больше всего изводило Марка Стефановича – почти полная невозможность что-то изменить. Наскоки постепенно будут становиться набегами. Два фактора в будущем соревновались за право первыми «добраться» до кварталов старой Кульджи.

Ни своей смерти, ни смерти близких в ближайшем будущем Марк Стефанович не видел. Она все время проходила поблизости… Так что оставалось проверять и перепроверять грядущее, будто он стал еще одним часовым. И устраивать мелкие пакости. Купить на рынке - а рынок существовал не смотря ни на что и днём там вполне можно было показывать - кувшин со маслом, и облить стену пустого дома. Глупость полная, но именно на этой стене очередной бандит ночью подвернет ногу, свалится, и его благополучно пристрелят.

Ребячливость всех подобных приготовлений особенно угнетала Марка Стефановича. Взрослый же человек, способен быть учителем, временами даже наставником, а сейчас его чуть ли не за сумасшедшего принимают. А что еще ему оставалось? Художник, сжав зубы, пытался доделать то, что не удавалось ему все эти годы – вывести стройную теорию, как и насколько следует вмешиваться в будущее. Благо теперь он только и занимался, что предсказаниями…

11 января 1934-го

Город будто вымер. От кольца стен слышалась ружейная стрельба, иногда ветер доносил пулеметную очередь, но не это было главным. Те несколько пушек, что были у Ма Цзу-ина - теперь обстреливали Урумчи. Имотвечали с башен гулкими, давящими на уши выстрелами. То, что военные именуют «беспокоящим огнем по площадям» или каким-то еще заковыристым термином – произвело самое гнетущее впечатление на обывателей. Каждому казалось, что вот сейчас снаряд прилетит точно ему на макушку. В погребах сегодня было куда больше обителей, чем в домах.

Пройдет пара дней – и житейские заботы выгонят людей за водой, на рынок, к соседу за старым долгом. Город заживет от одного падения снаряда до другого.

Это будет завтра.

А сегодня Ольга на арбе, запряженной осликом, спокойно подъехала к задней стене ямыня. Постучала в одну из неприметных дверей – деревянную, обитую железными полосами, с крошечным окошком. Окошко закрывалось жестяной дверцей.

Острожный скрип маленьких петель. Внимательные глаза на той стороне. Кивок.

Теперь надо было просто ждать.

Сложнее всего было встретиться с лакеем Дао. Он старался не выходить из ямыня, да и нужды в этом у него не было. Однако у Дао нашлись двое сыновей. Один был тюремщиком, что получалось очень удобно, другой – мясником на рынке, правда, теперь состоял в ополчении. Вот к мяснику и подошел старый Лю. Рассказал, какая надобность в переговорах и какие неубойные козыри есть на руках у Ольги. Дескать, отчего бы ей не пойти в ямынь, и не попытаться разменять бумаги арестованного мужа на единственное свидание с ним? Положим, бумаги отберут, никакого свидания не дадут, однако же эти бумаги прочтут.

Сейчас такое время, что дубань закроет глаза на мелкое воровство и простит старое предательство. Казаки, чтобы родных выручить, много кому прежние грехи вспоминают, всех воров не пересадишь. Но вот свежая измена – совсем другое дело.

Остальные недели заняла торговля и меры предосторожности.

Дубань ждал подмоги с севера, от большевиков. Казачьи офицеры с их приходом неизбежно должны были исчезнуть, лечь в землю. Перебить прямо сейчас – означало вызвать мятеж остальных казаков, и никакие Быхтеев с Антоновым не помогут. Семиреков держали в узде надежда и страх: большевики подавят мятеж и уйдут обратно на север, а если драться с ханьцами, то уйгуры перебью всех. Но общая казнь заключенных превращала эту узду в ножницы: если уже сейчас стреляют офицеров, то что же будет с нами, нас просто пустят на убой, выгонят бодаться с уйгурами в открытое поле. Такие выводы вели к бунту - и поэтому заключенных морили голодом, не давали одеял, били, кого-то даже застрелили… но общей казни пока не случилось.

Она должна была состояться очень скоро.

Ольга в эти недели жила, будто еще не уснувшая рыба на сковородке – отчаянно рвалась куда-то, но не могла выпрыгнуть из-под железной крышки обстоятельств. Надо было поступать умно и осторожно – планировать, говорить, даже думать с расчетом на самые разные случаи. Давить на лакея, одновременно всячески оберегать разговоры с ним от лишних глаз, экономить, и брать в долг. Она понимала, что постарела за эти недели…

Щелкнул замок, дверь заскрипела и два дюжих, плечистых парня вынесли гроб. Ольга не изменилась в лице.

- Поднимите крышку, я должна убедиться прямо сейчас…

Оба парня - мясник и тюремщик – притворились, что не понимают её произношения, но из двери уже вышел старик Дао, шикнул на сыновей.

Константин лежал в груде тряпья. Изорванная рубаха, кровоподтеки на лице, свежие ссадины, след от порохового ожога на виске. Ольга, сглотнув от страха и предчувствия обмана, пощупала пульс на шее.

- Живой он, дышит. Только его в дом надо, на морозе окоченеет, - Дао приветливо улыбался, будто не его сын избивал Шаньгина и стрелял практически в висок.

- Вот первая часть, - он протянула Дао пару тяжелых мешочков. - Поехали.

Тюремщик и мясник взгромоздили гроб на арбу. Тюремщик накинул поверх своей формы плащ, тоже сделал его отец – они вдвое пошли к дому Шаньгина через ямынь. Мясник уселся на арбу, но понял, что ослик его с гробом не потянет, пришлось вместе с этой русской идти окружным путем.

В те минуты Ольге было страшнее всего. Пустой город вокруг, стрекотание пулеметов и редкие залпы. В паре кварталов – что-то горит, и дым неторопливо застилает небо. Случайный снаряд – и всё, любимый человек останется красной кляксой на мостовой. Вместе с ней.

Дома их уже ждали. Её «телохранитель», старый Лю и Андрей нагрели воду и были готовы немедленно перетаскивать Шаньгина в ванну, а потом в постель. Но лакей, а он и на полминуты не задержался, прошипел, что еще рано. Гроб пришлось еще внизу, на первом этаже, ставить прямо на пол.

- Плата, купеческая дочь, плата, - по-русски он говорил не слишком складно.

Ольга достала из тайника записи Константина, оставшиеся деньги, украшения.

- Сюда, - Дао быстро просмотрел бумаги и тут же сжег их.

Старший его сын, тюремщик, деятельно осматривался вокруг - сметал в мешок вазочки, подсвечники, пепельницы, словом всё небольшое и на вид хоть сколько-нибудь стоящее.

- Мебель уже грузим? – спросил мясник на кантонском диалекте, присматриваясь к ажурному столику.

- Какая мебель, Второй, тут еще дело есть, - Дао осматривал браслеты.

В голове Ольге будто щелкнул арифмометр. Если не берут мебель, им не нужны тяжелые грузы. Значит, уйдут налегке. Но куда они могут уйти?

- Говорят, за стены ростовщик Фань перебежал, - бросила она пробный шар.

- Неправда это, - Дао внимательно посмотрел на жену человека, который так пока и не был вынут из гроба. - Иначе бы там осведомились, в каком мы сложном случае, и повалили бы на штурм.

Ольга всё поняла, и он тоже понял.

Он собирается уйти и сам рассказать генералу Ма эту новость.

Но прежде чем старый лакей успел приказать сыновьям убить вымогателей, прежде чем сам вынул пистолет, начал стрелять Клим. Татарскому выкресту было все равно, о чем там хозяйка договорилась с ханьцами, он только знал, что в осажденном городе без серебра и золота, без всего, что можно быстро продать – верная смерть.

Только вот «наган» у Клима был разболтанный, и патроны в нём старые – вместо второго выстрела была осечка, пришлось снова на крючок жать. Он успел продырявить грудь старому лакею и выстрелить тюремщику в голову, но мясник выбил «наган» - они схватились. К ним бросился Лю, только вот неудачно налетел на чей-то кулак – в драке проку от дряхлого слуги было мало.

Ольга, желая помочь Климу, потянулась за своим револьвером, когда почувствовала руки на шее. Дао, который вроде как пошатнулся после выстрела, и должен был свалиться, совершенно не собирался вот так, запросто, прощаться с этим миром. Кашляя кровью, он пытался что-то сказать, душил Ольгу. У той подкашивались ноги, она пыталась достать до глаз чертова ханьца, вырвать эти треклятые гляделки, которые столько раз смотрели на неё, а их обладатель вежливо говорил, что на этой неделе ничего не получится.

Не понадобилось.

Андрей подбежал к старому лакею и несколько раз торопливо сунул ему в спину поварской нож.

Втроем они добили мясника.

У Клима оказалось сломано правое плечо. Лю не приходил в сознание. Андрей и Ольга отделались парой синяков.

Пол был залит кровью. А посреди темно-красной лужи стоял гроб с живым человеком. Шаньгин начал согреваться. Дыхание у него стало глубже и ровнее.

20 января 1934-го

В камере Паппенгута было чуть теплей: на пол бросили матрац, оставили ему шинель. На одной ноге остался сапог, вторую, распухшую, загипсовали и обмотали тряпками. Все равно с каждым днем нога словно раздувалась, синевато-багровая опухоль ползла выше. Он давно не чувствовал колена.

Лежа на матраце, Павел Петрович вспоминал – или бредил, не слишком отличая одно от другого.

На покрытой ледяной испариной стене возникали картины – китайский теневой театр, представление для кадетов на Рождество… Змеи, которые высовывали ярко раскрашенные головы из корзин заклинателя на базаре в Тифлисе... Новехонький мундир подпоручика в зеркале…

Но чаще всего ему вспоминались похороны генерала Кондратенко, он воевал вместе с ним на Порт-Артуре, вернулся тем же пароходом, что вез его гроб..

Он видел толпу на Знаменской площади, уланские кивера, папахи, каски конногвардейцев, флотские треуголки… Белеет георгиевский крест на малиновой подушке, на лафете темные хвойные венки… Певчие серебристо выводят «Коль славен», траурный оркестр, непокрытые головы на балконах, крышах, тумбах, фонарных столбах…Везде свечи… Войска, взявшие при виде гроба «на караул», и всхрапывающий, мотающий головой боевой конь, которого вели за лафетом под уздцы…

Тогда ему казалось, что почти проигранная война – самое страшное бедствие, что может быть у империи. А теперь цеплялся за свои воспоминания тех дней, как за последнее утешение и миг неправильного, но - счастья.

Люди под дождем шли так медленно и тихо, что он подумал, что и у него получилось бы, но… он смотрел на растянувшуюся по всей Лиговке процессию сверху, с балкона, опираясь на костыли.

Он знал всех, кто шел в парадной форме и бережно нес ордена генерала: Горбатовского, Эссена, Подгурского, Чагина – и теперешний Паппенгут знал, что никого из них не осталось в живых.

Прошло на так уж много времени, если измерять годами – но если измерять войнами, то можно только удивляться, что он продержался так долго. Русско-японская с её позором и нелепыми капитуляциями. Мировая – громадная мельница для людей. Казавшаяся бесконечной – ненужная и суетливая Гражданская… Наконец, это мелкая распря, склока двух облезлых дворняг за объедки. И даже в этой драке он не смог победить.

Разворошенный костер, в котором угольки гаснут один за другим. Умерли или перекрасились.

Он, Паппенгут – последний. Во всех войнах, кроме этой, он сражался за свою страну; а в этой, последней для него, последней для многих – за то, чтобы назвать хоть какую-то страну своей… Воевал, не чувствуя под собой земли… Паппенгут глухо, тяжело закашлялся.

Даже варяга толкового из него не вышло.

Пробившийся сквозь железо крик заставили его сползти с матраца, подобраться к двери. Он узнал голос Руднева.

Проклятия сменились надсадным воем, хотя Паппенгут не мог сказать, кто сейчас выл громче - Руднев или он. Дверь даже не дрогнула от его ударов, а его офицера забивали во дворе насмерть, как забивают корейцы своих мясных собак. Вой перешел в захлебывающееся хрипение, и только спустя минуту?… две?... час?…все стихло.

Это была не первая казнь, но первый раз, когда он точно знал – кто…

В голове медленно всплывали образы – он поминал своего боевого товарища. Казенные какие-то образы, будто на поминках читали некролог. Руднев. Отличный офицер. Вырос на войне, сам себя воспитал. Дрался с красными, пока была малейшая возможность, но не сложил голову понапрасну. Нашел в себе силы содержать в порядке эскадрон. Он терпел, надеялся и ждал – когда звёзды станут иначе, когда Белое дело снова обретет силу. Под конец вырос во вполне достойного полковника. Можно ли требовать большего от офицера?

Паппенгут обессилено прислонился к двери. Снова к нему вернулись воспоминания о гробе, покрытом серебристой парчой, траурном оркестре, о холмике могилы в Александро-Невской лавре, простом белом кресте.

Нет больше той страны, что хоронила своего героя.

Можно было вернуться на матрац, но зачем?

Сопротивляться холоду Паппенгут не собирался.

Глава 12 Цыплята по головам...

26 января 1934

Старую казарму первого полка уйгуры исхитрились накрыть прямым попаданием из своей единственной шестидюймовой пушки. Хорошо, что снарядов у них было с гулькин нос, потому и стреляли из неё раз в два дня, и больше целили по ямыню.

Вытащив из развалин раненых и загасив пожары, казаки поняли, что существовать в старых казармах не получится – накроют еще раз. Перебрались на зады городского базара, в бывший караван-сарай у восточных ворот. Место было надежное, под самой стеной. Без подтащенных минометов – а с полуразрушенных стен пулеметчики и снайперы продолжали выцеливать любое шевеление – сильного огневого налёта не вышло бы.

Так что в длинном, со множеством боковых ответвлений, полуподвале обыкновенно кипела жизнь – стирали, брились, играли в карты, а больше отсыпались. Жены и вдовы, вся орава детей, оказались расселены поблизости – благо складов и подвалов с толстыми стенами вокруг базара всегда хватало.

В подземных коридорах, в заглубленном больше других ответвлении раньше хранили индийские благовония и тонкий фарфор из «большого» Китая. От фарфора остался слой осколков, неправильным белым гравием устилавший пол, а от благовоний – неистребимый аромат мускуса и амбры, которые смешивались с запахами подгорелых блинов и давно нестиранных подштанников. С полдюжины керосиновых ламп скуповато освещали место нынешнего сбора офицеров.

Как раз собирались полковники и сотники, не так много их осталось, в «аппендикс» все умещались.

- Вот ведь яма, лучше бы в лавке Али-табачника погутарили, все равно тот уже ничего не скажет, - ворчал Быхтеев, и его адъютанты не возражали.

Напротив казарм еще осенью была уютнейшая лавочка. Туда забегали прикупить десяток папирос, полкисету табаку, просто перекинуться словечком с разговорчивым усатым хозяином. Но как выпал снег и уйгуры стали подступать к городу, Али повесили. Многие помнили, как мелькали в воздухе голые пятки лавочника – сапоги с него сняли как раз перед казнью. Табачная торговля в бойком месте досталась косому Вэню, но ему в любом случае неоткуда было взять табаку, кроме самого дешевого самосада. Он мог только потчевать посетителей «завтраками» о контрабанде и воспоминаниями о шикарных сигарных магазинах Сеттльмента, европейского квартала в Шанхае. Вэня прикололи штыками к стене свои же, ханьцы, заподозрив в нём коммуниста.

- При обстреле чем больше кирпича над башкой, тем сердцу спокойнее, - Барковский покачал головой, что-то вспоминая, потом спохватился и представил запыленному и грязному собранию нового человека:

- Иванов-Муромцев, Андрей Иванович, удачно прыгнул с парашютом, это наш товарищ и ему есть что сказать.

И Рыжиков, и Сёмин, и Пугин с Рыхликовым и остальные сотники, даже кто был ранен – слушали внимательно.

- Границу наши части перешли. Ма Цзу-ин снял часть войск отсюда, формирует ударный кулак для контратаки.

- И что? Нам-то какое дело?

- Можете сидеть здесь, киснуть, а можете выйти навстречу.

- Это с хлебом-солью? – Красикову идея не понравилась. - Или дунган с уйгурами «Капиталом» отпугнем?

- Пулеметов у них теперь мало, самые боевые части сейчас отводятся в сторону Кулчака.

- Или ждут нас за горкой, как в «Илиаде», - буркнул один из сотников с замотанным бинтами лицом.

Один из адъютантов Быхтеева вдруг прошипел что-то невнятное и быстро подошел к сотнику.

- Чёрт! Это же… Это же Шаньгин!

- Какой Шаньгин? – не понял «командующий», - Это же Ерёмин.

Константин уже разматывал бинты.

- Это называется «поставить в глупое положение», - разъяснил он ситуацию Быхтееву. - Хорошо хоть из моей сотни четырнадцать человек уцелели, до сих пор в строю.

Быхтеев первым делом подумал, что вот так запросто арестовать Шаньгина второй раз не получится, возмущение выйдет. И мгновением позже сообразил – этот пройдоха прикидывался Ереминым уже пару дней, значит остаток сотни все знал и казаки молчали. Не выдали, а промолчали. Такие непременно схватятся за винтовки.

- Я знал почти сразу, когда ближе к казармам перебрались, - Барковский неожиданно подмигнул Шаньгину, - Верность человека это штука такая… Многосторонняя.

Константин в ответ лишь скривился. Выглядел он как с креста снятый.

- Хватит уже! – вмешался Турушев, - Лучше скажи, что там с нашими? И как ты выбрался.

Остальные собравшиеся одобрительно загудели.

- Как выбрался знает только золото, которым жена расплатилась, и еще трупы. Кха-кхе, - он тяжело закашлялся, - Наших, считай, уже нет. Шестелюка при мне братец дубаня застрелил. Тепла нет, кормят отвратно, чтобы сил на побег не осталось. Меня потому выкупить получилось, что на труп смахивал. Предметное сходство наблюдалось.

В кирпичном отростке повисла неприятная тишина, которую разбавлял еле слышный из-за тяжелых занавесей гул казармы.

Все здесь были предателями. Барковский уж сколько лет назад предал Белое дело, теперь бесстыжей власти служил. Быхтеев изменил Паппенгуту. Казаки-семиреки - купно предали губернатора Чина, и так уж выходило, что и от своих арестованных командиров отступились. Даже Шаньгин, который чудом выбрался из смертной своей камеры – молчал столько дней, не открылся сразу. Все это понимали. И хватать друг друга «за грудки», выяснять, кто первый из них иуда – совершенно не хотелось.

- Из города надо уходить, - неожиданно для всех Шаньгин поддержал Барковского. - Для Шэна мы пока главные враги. Те, за стенами, просто бунтари, а мы один раз власть поменяли. Можем и второй раз попытаться.

- Ты – уже ничего не будешь пытаться делать. Ты – останешься здесь призраком с обмотанной головой, - с нажимом приказал Быхтеев.

- Он может тут хоть повеситься, мы всё одно под подозрением ходить будем, - вздохнул Пугин. - А ежели так, то китайцы в расход нас пустят, скольких удастся.

- Это потом, когда тут броневые дивизионы стоять будут, и мы бомбардировщики подгоним, Шэн вас не тронет, - Барковский решил ковать железо, пока горячо. - Может, даже расплатится, землю выделит. Но подход колонн красной армии он захочет встретить без компании белоказаков. Глаза мозолить будут.

- Приказом по группировке, объявляю, - Быхтеев умел ловить нужный момент для заявления, выдаваемого утробным, внушительным басом. - Выходим завтра ночью в составе первого полка и приданных частей. Кто пешком или на коня может сесть, тех берем. Раненых здесь оставляем со вторым полком, от него все равно рожки с ножками остались.

Остальные казаки недоуменно смотрели на «командующего».

- Чего вылупились? Не тронет он раненых с убогими – если нас снаружи много будет, побоится, что вернёмся, - и тем подтвердил истинность поговорки, что черные души ощущают мысли друг друга.

30 января 1934-го

Конь с трудом пробивался через высокий снег с наветренной стороны сопки, осторожно нащупывал копытами заледеневшую землю. Крепкий, быстрый жеребец, только кормлен плохо - с собой в поход лишнюю торбу овса не прихватишь.

Да и наезднику было нехорошо. Кружилась от слабости голова, отчаянно ныла срастающаяся косточка в мизинце, напоминали о себе старые ссадины, донимал холод. Только всё это казалось Шаньгину мелочью.

Они вырвались из проклятой мышеловки, и Ольга была жива.

Ночной прорыв оказался хорошей идеей – уйгуры не ожидали атаки, у них в окопах началась паника. Ханьцы в городе тоже подняли тревогу, но переброшенные к восточным воротам маньчжурские батальоны смогли лишь исполнить роль пластыря, чтобы осаждающие не видели пустого места в обороне. Первый полк получил лишь несколько пулеметных очередей и заполошную стрельбу пачками во фланг. Приятного мало - из тех, кто голосовал в подвале за прорыв, погибли Красиков и Соломахин.

Остальные же…

Это было престраннейшее ощущение. Если не считать основных сил Ма Цзу-ина и армии большевиков, которая наполовину была соткана из слухов – казаки в поле были самым серьезным отрядом в Синьцзяне. Будто в холоде и вьюге вернулись славные весенние дни. Впереди ждало смутное и непонятное житье с красным начальством, позади ворочались ханьцы, но здесь и сейчас казаки были сами себе хозяева. Ничего не ободряет так, как маленькая иллюзия – лишь бы её разделяли все окружающие.

Разъезды и мелкие отряды уйгуров стремились убраться с дороги. Все арбы, телеги разворачивались в сторону за несколько верст. Колонна шла будто по вымершей земле.

Шаньгину пришлось ехать в одном из разъездов.

Вот, очередной гребень и постаревший Ерофеев таким знакомым жестом протянул Константину бинокль. Когда же это было, их визит в Хами, да, перед самым первым бунтом.

- Глядите, вашбродь, оттуда нехристи уже посворачивали. И дозор вон странный.

Тракт на Кульджу делал здесь петлю, и, если бы не крутые склоны сопок, можно было бы развернуть дорогу, срезать путь.

Константин осторожно поднес к глазу единственный уцелевший окуляр бинокля.

На вершине очередной сопки, где красовалась ветхая каменная стена неведомо когда поставленного укрепления, расположился десяток казаков. Шел дым от костра, стояла пирамида винтовок, стреноженных лошадей увели от ветра под защиту стены.

Сытые, уверенные лица, форма с иголочки. Винтовки да, те явно в деле побывали. Два пулемета… У простого дозора два странных, неправильных «Максима»?

- Вдруг засада какая? – беспокоился Ерофеев.

- Отставить панику, - надо было что-то решать, и решать быстро, - Петухов, держи бинокль. Останешься здесь, будешь смотреть за нами. Если грохнут, или в плен попадём, предупредишь наших.

- Так точно, - Сеньке Петухову в бой ходить сейчас смысла не было, одна рука осталась, и той уздечку держал.

- Вперед…

Когда за спиной лишь пять человек, неуютно совершать «дружеский» визит.

Их заметили – на стене, замаскировавшись, ждал часовой. Но ничего похожего на тревогу объявлено не было, лишь время от времени очередная голова в папахе показывалась из-за стены.

Прошло с четверть часа.

Хорошо, что ветер смел снег со склона, лошадям подниматься было куда как легче.

Оптика не подвела, глаза не обманули – вполне русские лица, никакой засады.

- Ну проходите, проходите, гости дорогие, присаживайтесь, - высокий блондин, вроде как подхорунжий, только вот шашка у него была слишком богата для такого чина, показал на свободные места у стены.

На костре было два котелка – в одном гречневая каша, второй же был с чаем. С чаем, а рядом, на снятой крышке – здесь, сейчас! – лежал маленький бумажный фунтик сахару.

- Сотник первого полка Шаньгин, - немного невпопад представился Константин, - С кем имею…

Подхорунжий закашлялся.

- Алтайская добровольческая армия, милый человек. Я вот – поручик Правдин.

- Подхорунжий, - Шаньгин кивнул на погоны, которые были из-под расстегнутой шинели.

- Не-а, - широко улыбнулся тот, и все остальные казаки, или кто это был, дружно закивали, - Именно поручик, даже документ выдали и по приказу ко мне так и обращаются: «господин поручик». Не веришь?

Сапоги на них были как раз такие, что шли через северную границу. Но они были свои, семиреки, это было видно настолько ясно, что сомнений никаких не оставалось. Ерёменко и остальные, стреножив лошадей, спокойно уселись к котелку. Это было как во сне.

- А кто вами командует?

- Его превосходительство…

- Высокопревосходительство, так правильно, господин поручик, - перебил Правдина кто-то из подчиненных.

- Точно! Как я мог забыть! Его высокопревосходительство генерал, - он язвительно произнес чин и подмигнул Шаньгину, - Алексеев. Или Антонов-понтонов. Или как там его зовут. Только все это секрет, государственная тайна. Понимаешь? Конспирация, - прошептал «поручик» с самым заговорщицким видом.

Пришлые казаки дружно засмеялись, почти что заржали.

Константин не сел, хотя каша пахла очень соблазнительно. Оперся плечом о стенку, подставил лицо ветру.

- Дальше что будет?

- Хочешь прям сейчас посмотреть? Вот неугомонный, - «поручик» неохотно поднялся, взялся за собственный бинокль, - Держи, вон туда смотри, да. Ориентир серая кособокая скала.

Тонкая линия дороги расширилась, обернулась широкой полосой, по которой двигались войска. В привычной Константину форме шли пехотные роты, еще было видно несколько батарей и, главное, в это сложно было поверить – новые броневики. Такие Шаньгин видел лишь с той стороны границы, иногда их ставили на заставы для усиления. Теперь же шел целый – Константин не мог сразу вспомнить обозначение – дивизион? Или как назвать три десятка угловатых машин с пулеметами в маленьких круглых башнях.

Тысячи людей. Несколько полков, а может быть, и полнокровная дивизия.

Сила.

- Э, да ты никак плачешь? – Правдин потянул бинокль к себе.

- Как же вас нам… не хватало, - с трудом подобрал слова Шаньгин. Ветер вышибал слезу и очень тяжело было говорить привычным голосом.

- Зато теперь обеспечим полный порядок, - «поручик» был доволен эффектом, – Имеем четкий приказ: добить басмаческую гидру контрреволюции в её логове. Вот ты!

Он указал пальцем на Ефремова.

- Ты ведь не басмаческая гидра контрреволюции?

- Нет, - тот застыл с поднесённой ко рту ложкой.

- Ну так давай бить её вместе!

- А что, тяжелое выйдет дело? – Серьмягин, единственный уцелевший вахмистр, догадался, что сотник увидел в бинокль какие-то войска.

- Ничуточки не тяжелое, - с жаром заговорил «поручик», - Ма Цзу-ин в сторону Корлы отходил, с подкреплением соединился, но мы как раз на выгодные позиции стать успеем. А кроме артиллерии и бронеавтомобилей посильнее козырь есть – авиация. Думаешь мало? Не хватит? Так вот к авиации вообще козырный туз – бомбы с ипритом. Если ветер хорошо повернется, так мы их сплошняком закидаем. Приказ у нас твердый – с басмачами не церемониться, истреблять на корню.

Казаки слушали агитатора, косились на не скрывавшего слез сотника, и понемногу уплетали кашу. А в голове у Шаньгина тяжело ворочалась мысль, что надо будет послать кого-то сменить Петухова и доложить в полк. Может быть и самому ехать.

5-8, но в особенности 7 февраля 1934

«Алтайская добровольческая армия» присоединила к себе потрепанные казачьи формирования. Моджахеды, по донесениям разведки, тоже получили подкрепления и ожидали прихода резервов с юга, из Кашгарии. Несколько дней обе группировки «танцевали», изображая маневры на расстоянии полутора дневных переходов. Короткие схватки конных рейдеров, пулеметные засады, снайперы – два дракона прощупывали друг друга на предмет слабости. Все понимали, что генералу Ма надо избегать большого сражения, играть в партизанщину и ждать, когда Восточный Туркестан весь будет под ним, а у ханьцев и русских останется только пятачок, который занимает их армия. Но оттягивать столкновение дунгане с уйгурами не могли – авиация все больше показывала себя в деле. По «красно-белым» войскам волнами прокатывались вести об очередных удачных бомбежках. Начинали шевелиться ханьские гарнизоны в ещё не взятых крепостях – из Саньжи подошел батальон пехоты и эскадрон Иманова в шестьдесят сабель. Стоило армии моджахедов разойтись, их стали бы выжигать по частям, по каждому городу в отдельности. А генерал Ма тогда бы точно не остался главным. Нашлись бы и другие генералы.

С этой – со своей - стороны тоже всё было запутано.

Шаньгин так и не понял, кто командует «Алтайской добровольческой». Быхтеев на лихом коне скакал от одной позиции к другой, и бурка за его спиной развевалась очень внушительно, и прямо там, в поле, его слушались. Но бойцы видели, что планы составляет не он. В штабе стрелки на карте рисовал какой-то полковник Рыбалко, из совсем советских, только пока чином не вышел. Тот же Барковский вроде как распоряжался теперь всей разведкой, но кто доверил бы перевёртышу такое деликатное дело?

Впрочем, номинального сотника, а теперь десятника, эти тонкости касались мало. Важнее было понять, как вообще вести себя с советскими. Части казаков – кто совсем из простых, или молодой – было проще. Похожие вроде, говорят по-русски, в драку не лезут. Выходит, свои. Кто мог вперёд смотреть, или прошлое помнил, тем сложнее приходилось. Ссориться нельзя – с севера вся провизия шла, боеприпасы, да и спасли они казаков, чего тут говорить. Но каким будет завтрашний день, что за порядки они тут установят? И кукиш в кармане не подержишь, война, от кукишей в карманах сильно здоровье портится, пули в спину прилетают. Потому вели себя ровно, спокойно. С той стороны офицеры – то есть командирами они назывались – тоже брататься не лезли. Ещё советские были ожесточены – при взятии Кульджи случилось несколько стычек, ситуация была неясной, и сколько-то человек попали в плен к дунганам. Тела их нашли позже, со следами издевательств. Попытки Шаньгина расспросить, как там в самой Кульдже – складывались в сумму общих фраз «не сожгли».

Обнадеживающе, но мало.

Ольга замкнулась в себе – молча делала свою долю работы в обозе и смотрела на огонь. Ей казалось, что все уже прошло, что вот сейчас она будет в Кульдже, но впереди маячило ещё одно сражение, и совершенно неясно, кто возьмёт верх. Рассуждения из области высокой политики и стратегии, которыми гудел весь обоз, ведь люди пытались угадать свою судьбу - она будто и не слышала.

Разве что Андрей, которого вытащили из Урумчи, повзрослел и был счастлив. Конец опостылевшей работе прислуги, первый бой, грядущая победа. У парнишки светились глаза. Только вперед его нельзя было пускать, ничего он ещё толком не умел.

В итоге маневров союзники заняли большой «угол», образованный поворотом Тутуна – морозы стояли крепкие, река замерзла. Из мешков с песком и камней сложили полевые укрепления, перекрыли возможные подходы, облили водой скаты, оставив пару спусков для броневиков, и стали ждать. Тылы с обозом укрывались между ближними отрогами.

Еще день ушел на перестрелки и «прощупывание». Самолёты летали часто, а один сел, как сказали советские, «на вынужденную». Шаньгин хорошо рассмотрел бомбы с длинными, торчавшими из носов, стержнями - такие должны взрываться над самой землей, выкашивая всё вокруг веером осколков. И ещё – в дело шел иприт. Моджахедов побуждали к сражению, потому как сложно маневрировать и выгадывать шансы, если у твоих соратников слезает кожа…

Дело оказалось не таким уж и простым, как хвалился агитатор.

Ма Цзу-ин умудрился стянуть на противоположные берег речки Тутун почти все свои конные части, и обеспечил двукратное превосходство в живой силе. Дождался хотя бы небольшой облачности. Еще дунгане с уйгурами буквально на руках стащили к месту битвы легкие орудия. В придачу моджахеды поменяли тактику: поутру в снегах не возникло никакой «живой волны» с того берега, никаких набегающих толп, которые так легко расстреливать из пулеметов.

Ой, недаром слухи ходили об английских военных советниках. И «энфилды» были почти у всех. Хотя на третьем году мятежа и самому до многих вещей додуматься можно было, и своя голова на плечах у генерала Ма имелась.

Так что Константину – а он был еще слишком слаб для конной рубки, остался за пулеметом – новаторство моджахедов совсем не понравилось. По позициям передавали слова разведчиков с самолётов, требовали перетаскивать пулемёт с позиции на позицию, и пару утренних часов это утомляло даже больше, чем скачка. Шаньгину порой казалось, что он дурацкая, бессмысленная пешка в шахматной партии — хотя умом понимал, что так же двигал бы часть пулеметов в ожидании удара.

Основная масса уйгуров и дунган, подойдя ночью, начала окапываться за второй и третьей цепочкой сопок, в прямую их было не увидать. Окопы, понятно, в мерзлой земле получались не глубже бритвенных тазиков. И басмаческие командиры напрягали войска лишь для того, чтобы не расхолаживать бойцов, не давать им замерзнуть или запаниковать под огнем артиллерии. Разведчики первой линии чуть ли не ползли вперед, короткими перебежками пытались выйти ближе, нащупать огневые точки. За ними шли группки побольше – так же стараясь не высовываясь.

Но эти перебежки уже были видны. Чалмы, папахи, редкие каски, а еще халаты и полушубки — мелькали между камнями. Их уже можно было достать пулеметным огнём. В голове у Шаньгина сажени перемешались с футами и метрами, да ещё у пулемета была сбита прицельная рейка. Пришло странное знание, что до этих вот пули долетят, а до тех — нет. Главное — быстрей повернуть ручки. Кто-то падал от его пуль, ронял винтовку, с кого-то слетала шапка и очередная фигурка уже не поднималась – время тянулось, фигурок на том берегу становилось всё больше, а патроны не кончались.

Расчет явно был на то, чтобы моджахеды – то есть басмачи, так лучше теперь было их называть - нашли безопасные подходы к позициям «Алтайской добровольческой». От одной ложбинки к другой, от склона до рытвины. По ним удалось бы подтянуть основную массу войск с минимальными потерями, выбить пулеметчиков снайперским огнём, завязать контрбатарейную борьбу – а там бросок кавалерии через замерзший Тугун, одновременный удар пехоты, и ближний бой.

От самолетов, не рассчитывая на облака, моджахеды прикрывались дымами – так что в сопках зажгли сотни костров, потратив на это, должно быть, все запасы топлива. и ветер был в неудачную для русских войск сторону.

Только все эти хитроумные рассуждения генерала Ма громко и незамысловато разбились о количество стволов большевицкой артиллерии. И полтора боекомплекта снарядов – ну никак не меньше – которые выплюнуло в тот день каждое орудие. От корректировщиков с самолётов дымы уйгурам не помогли. Так что никакого аккуратного, скрытного сосредоточения под самым носом у противника, за первой же линией сопок, генералу Ма организовать не получилось. Между сопками то и дело вырастали султаны взрывов. Шрапнель выкашивала басмачей, а их легкие орудия были «принуждены к молчанию».

Видя, что дело идет туго, и слишком многие бойцы просто не доходят до берега, тот бросил в атаку конницу. Свой главный козырь. Две волны – первая на растопку, на отвлечении пулеметов, вторая, почти сразу за ней. Основная.

Вал всадников таки перехлестнул русло Тутуна.

На передовой линии пошла рукопашная, и надо было буквально разрываться между помощью своим, там, на льду, и выбиванием стрелков на том берегу — в сопках прекратили прятаться, и торопились настрелять как можно больше казаков. Шаньгин, хоть и был не в ближней к берегу линии обороны, все равно старался «работать» очень осторожно, пригибался, как мог — щиток пулемета не защищал от огня с флангов, и кто-то изловчился ранить Андрея, который был за второго номера и подавал ленту.

Тут показала себя козырь красных – цепь бронеавтомобилей выдвинулась вперед, на толстый лед, захлебываясь пулеметным огнём и буквально тараня толпы людей, распугивая лошадей. Уйгуры просто не могли остановить их. Не нашлось под рукой ручных бомб, не было умения подрывать «сараи». За бронёй пошла в атаку конница, норовя ударить по флангам и сжать клещи. А часть пушек опустила стволы на прямую наводку, и ближний склон сопок затрясся от взрывов.

Стало ясно, что поле боя останется за большевиками и «союзниками». Те казаки, что пошли в сечу – пленных не брали. Шаньгин видел, как прямо на берегу изрубили и перестреляли несколько окруженных басмаческих полусотен.

Ма Цзу-ин не сдался, и не отступил – броневики с трудом могли подниматься, дорог тут не было, и так просто развить наступление не вышло. Уже вечером была еще одна атака басмачей – в надежде на ночной бой, на замешательство и недоверие между союзниками. И в этот раз у него вышла осечка – самые фанатичные бойцы большей частью полегли. Раненые на трескучем морозе умирали за несколько минут. Плотной массы атакующих не вышло – и жидкие цепи разметали очередями, прикрылись огневым валом. А с закатом ветер уверенно поменял направление, и окончательную точку в деле поставили ипритовые бомбы.

Видя, как люди, заматывая лица, отчаянно стараются убежать из облачков «дыма» - а могли бы драться еще несколько часов, творя свою шахиду, иприт так сразу не действует — Шаньгин понял, что сражение выиграно, и сегодня от руки моджахеда не умрёт ни Ольга, ни он сам.

Опускающаяся на сопки тьма – стала победной тьмой. Своей. Почти нестрашной.

Надо было идти, снимать осаду с Урумчи.

Но прежде решить внутренние вопросы. Так сказать, междоусобные.

Ранним утром, еще в темень, когда не спят лишь часовые и начинают просыпаться конюхи, Константина и Ольгу вызвали в командирскую палатку. Посыльный перебудил половину бывшей сотни, сказал, что срочное дело.

Ничего хорошего ждать Шаньгину от вызова не приходилось. В лагере всю ночь «дорабатывали» пленных, выжимая информацию, и совсем не факт, что бывший подручный Паппенгута не окажется очередным источником сведений. Оружие, впрочем, у него не отобрали.

В штабной палатке было так же стыло, как и в остальных - печка-буржуйка с выведенным наружу дымоходом, давала тепла ровно столько, чтобы растопить снег, заносимый на плечах и подошвах. Разве что светлее – вместо люстры приспособили автомобильную фару.

В палатке, кроме Шаньгиных было только двое – Барковский и Пэй. Оба явно не спали уже вторые или даже третьи сутки кряду.

- Читай, - Барковский без лишних слов передал Константину конверт.

Это было письмо – какими судьбами? – Марка Стефановича. «В семье все живы, дом не сгорел…». Шаньгин не стал читать дальше первой строчки, а сразу отдал бумагу жене. Ольга узнала почерк учителя, коротко всхлипнула. Константин знал, что она скоро заплачет от радости, и слез будет хоть отбавляй, но позже. Когда оттает.

Разговор только начинался.

- Думали, куда тебя девать, - Барковский сосредоточено пытался раскурить очередную папиросу, но в зажигалке стерся кремень, - Басмачей рубишь исправно, сотник из тебя годный. Жена опять же, по швейному делу нужный человек. Но ты ведь доверенным лицом у кого был? У самой ярой контры. Чего вы тут хотели сварганить? Царство? Княжество? Не сегодня-завтра с англичанами бы стакнулся, если уже в переписке не состоял. Что скажешь?

Шаньгин не стал разыгрывать скромную лояльность или показное возмущение.

- Насчет англичан – перебор. А все остальное… Из Паппенгута социалиста не слепишь, из меня заговорщика против Павла Петровича тоже не сделаешь. Я ему служил. Верой и правдой. Точка.

- Бывший генерал Паппенгут передан советской стороне для суда, - прошелестел Пэй.

- В таком виде, как передали, уже не судят… Ладно, о старом помолчим. Другое дело, что из тебя военный в помощь Быхтееву – отличная комбинация бы вышла. Как осаду снимем, ваш отряд на Кашгарию кинут. Ой, пригодились бы там твои глаза…

- Дубань Шэн Шицай категорически возражает против назначения покушавшегося на любые военные должности, - продолжал шелестеть гоминьдановец.

- Потому займешь, дорогой ты наш человек, место Руднева в школе, будешь рассказывать, как басмачей ловчее в капусту рубать. И должность твоя будет преподавательской.

Эти двое вершителей судеб – пусть и масштаб был у них губернский – сработались на славу, будто полжизни провели у одной наковальни, и теперь сменили кузнечные молоты на карандаш и «маузер».

- Супруга твоя, кстати, Ольга Петровна, и дальше вам не хворать, - он механически кинул Ольге, - сохранит должность. Мастерские, как я понял из письма, мало пострадали. Вот мундиры и дальше шить будет.

- Какие? – Шаньгин первым, опередив супругу, задал этот вопрос. Пусть она помолчит, пусть не запомнится этим людям вообще ничем.

- Китайские, какие ж еще? - удивился Барковский, а Пэй одобрительно кивнул, - Только знаки различия будут старые, для хорунжих и сотников. Мы тут немного задержимся, и такого беспорядка, когда для поручика форму сыскать не могут, уже не допустим.

- Только будет еще работа, - заметил Пэй на чистом кантонском диалекте.

- Часовой! Пусть этого тащат, который от Нияз-бека.

Почти сразу двое подручных втащили сплошь связанного, на манер куска копченого сала, дунганина в рваном халате.

- Алляху акбар, Алляху акбар, - повторял тот, как заведенный, и с каждый разом громче, - Алляху акбар!!

Ненавидящий взгляд и скрюченные пальцы, он бы бросился вперед с голыми руками, если бы мог.

- Да не этого! Хотя нет, отставить, я его вспомнил.

Бывший дроздовец не стал терять времени даром, а двумя выстрелами в грудь заставил замолчать фанатика.

- И когда гром великий грянет над сворой псов и палачей, для нас всё так же солнце станет светить огнём своих лучей, - вместо отходной молитвы пробормотал Барковский.

Ольга в первую секунду испугалась, что мужа ставят кого-то расстрелять, но почти сразу успокоилась. Один человек, другой, какая разница – всё равно вокруг холод и в душе пока лёд.

- У того борода клочковатая, - уточнил приказ Барковский.

И верно – борода была какой-то неправильной, будто её обладатель переболел оспой, и на подбородке остались «слепые» пятна. Этот трясся от холода, а не от ненависти.

- Знакомьтесь, Изат, очень приличный человек, поэт. Немножечко правдоруб. В расправах над пленными или мирными жителями, по первым сведениям, не замечен. Будь добр, разрежь на нём веревку.

Шаньгин не заставил Барковского повторять дважды.

Изат растеряно оглядывался, видно, труся, ожидая изощренной каверзы, но еще не совсем утратив соображение.

- Этого человека доучишь русскому языку, объяснишь, что и как в Кульдже.

Константин не понимал.

- Он войдет в городской совет, - вздохнул коммунист, - Если не сопьется или за опий не примется.

- Мы теперь живём по конституции, - с важным видом заявил Пэй, - Дубань Шэн Шицай обещал предоставить квоту национальным кадрам и религиозным конфессиям. Это – национальный кадр.

- Часовой! Проводи в палатку! Не пойдете же вы вот так втроем в Кульджу сквозь снег? – Барковский в шуточном поклоне склонился перед супругами.

- Не пойдут, - подтвердил Пэй.

Часовые осторожно-уважительно вывели Изата.

- Тогда у меня остался только один вопрос: что за дурацкий шифр в конце письма?

Шаньгин протянул руку назад, и Ольга вложила в неё раскрытый лист. Шаньгин начал читать вслух.

- …островки в будущем, как солнечные зайчики, обманчиво понятны. Мы бросаемся за ними, потому как нам кажется, что вокруг мрак, а там видно каждую песчинку. Но мы заблуждаемся. Надо искать тропинки. Чтобы знать каждый свой следующий шаг, зряче идти вперед и не прыгать во тьме наугад. Иначе непременно промахнемся и рухнем в бездну, сквозь которую летим и по сей миг…

Барковский смотрел на молодого казака красными, уставшими глазами. Ждал объяснений.

- Мой родственник – он мистик. Думает, что может предсказывать будущее. Гадает по написанным картинам. Теперь, очевидно, у него созрела новая гипотеза, как усовершенствовать свои… навыки. Он предсказывает для меня уже несколько лет. Еще верит в скорое пришествие нового Будды. А так - обычный художник.

- Навыки предсказания? – разведчик прикрыл глаза ладонью и засмеялся мелким, икающим смехом, - Провидец, пророк… Напредсказывались… Ой не могу, товарищ Пэй, как таких земля носит?

- Я знаю множество историй про даосских гадателей, но этот художник совершенно не похож на такого эээ… отгадчика, и его клиент тем более не похож, - веселые чертики прыгали в глазах гоминьдановца. - Можете идти.

Уходя, Шаньгин оглянулся. Он чувствовал, как выпадает из набора важных, может быть даже незаменимых шестеренок этой войны. Дух командной палатки, где над картой определяется будущее – теперь не для него.

Хватит.

Пусть будут другие мелкие заботы. Надо проверить перевязку у Андрея, как-то приткнуть в палатке этого Изата, чтобы не задавили в первую же ночь, и думать, что там рассказывать ученикам.

А самое важно - провести Ольгу через оттаивание. И, если получится, как-нибудь потом, объяснить ей, что картины всё-таки позволяют заглянуть в будущее. И они – та единственная теперь причина, по которой он не должны, бросив все, бежать, рваться из этой земли без оглядки.

Если получится…

Финал второй части

январь 2012