Синтетическое будущее — Рай или Ад.

Глава 1 Закат

Предисловие.

Что люди знают о душе?

Философы, богословы и психологи всех времён и народов создали тысячи теорий, издав миллион трактатов, но так и не пришли к единому ответу. Потратив свои жизни на многотомные труды, они, как и все ушли в небытие. А итог их исканий и мук, сегодня, может уместиться в шесть слов — выведенных на экран ноутбука холодным компьютерным интеллектом. И всё же... Мне это нравится.

Душа — это внутренний мир личности, организующее начало человеческого существа. Красиво, не правда ли? А вам нравиться?

А что мы знаем о разуме?

История та же: миллионы научных трудов, тысячелетия поиска истины — и снова несколько строк на экране.

Разум — высшая познавательная способность человека, комплекс когнитивных функций мозга, обеспечивающий логическое мышление, анализ, абстрагирование и обобщение. Где же всё остальное? Где Гомер, Ницше, Аристотель и их грандиозные концепции и идеи? Порой я завидую истинно верующим: им проще, чем нам, ищущим правды в этом мире. У них есть чёткий ответ: такими нас создал Бог.

Мы — частица самого Бога: Его тела, Его души, Его сути. «Не мудрствуйте чрезмерно — словно говорит любая вера. Вам не дано ни полностью познать, ни до конца ощутить божественное начало. Истина откроется вам лишь на Суде Божьем» Но где и когда состоится этот суд?

- Я знаю — раздаётся тихий, почти шепотный голос.- Он состоится тогда, когда твоя душа решится спросить у разума: «Прожил ли ты жизнь достойно и правильно?»

— А ты кто? Всезнайка!

— Я искусственный разум.

— А ты?

Небольшая комната на втором этаже помпезного загородного особняка, окружённого вековыми кедрами и елями, погружена в полумрак — словно сама тьма осторожно пробралась внутрь и осела на стенах, на мебели, на измождённом теле под тонким пуховым одеялом. В ней — бывшей комнате младшей дочери хозяина — лежит он: глава, опора и когда‑то главная надежда семьи, вера в то, что всё будет хорошо. Теперь эта вера рассыпалась в прах, как и он сам.

Здесь больше нет смеха, шума и споров. Неслышно игры гитары, не льётся музыка из слабеньких динамиков ноутбука. Неслышно топота собаки и кота, которые когда‑то носились друг за другом по лестнице из красного дерева, оставляя на лаке следы когтей. Сейчас слышно лишь монотонный гул медицинского оборудования — механический пульс, поддерживающий последние искры жизни в теле, едва тлеющем под тяжестью обширной прогрессирующей болезни. Звук этот, монотонный и безжалостный, неотвратимо отсчитывает мгновения до финала.

Занавески задёрнуты: свет уже перестал приносить неудобство мужчине, не видящему его из‑за поражений, затронувших глазные нервы, проводящие сигналы к мозгу. Закрытые тяжёлые занавеси будто бы стремились скрыть истинное состояние больного от родных. Казалось, что они живут своей жизнью, пытаясь облегчить страдания больного.

Но это была бессмысленная затея жены хозяина. Сокрытие правды не приносило облегчения в души детей, страдающих вместе с ним. Они приходили, садились у кровати, молчали — и в этом молчании читалась безысходность и осознание неизбежного скорого конца.

Позади для него и всех близких, остались долгие восемь изнурительных, героических лет борьбы с хронической воспалительной демиелинизирующей полинейропатией (ХВДП). При этом состоянии иммунная система атакует миелиновую оболочку нервов или сами нервные волокна, вызывая воспаление, ухудшение проводимости импульсов, мышечную слабость, нарушение чувствительности и постоянную тянущую боль. Боль, ставшую его постоянным спутником, его тенью, его приговором.

Чем вызвана болезнь, светила местной и даже столичной медицины так и не смогли выяснить — зачастую предлагая больному практически выбирать самому из списка: алкоголизм, генетические отклонения, ВИЧ или сахарный диабет. Как будто от выбора зависело что‑то, кроме чувства вины врачей, опустившим руки перед ней.

В последние годы, когда болезнь поразила двигательную систему, боли стали невыносимыми — острыми, жгучими, скручивая, разрывая тело изнутри. Выписываемые препараты помогали слабо или не помогали совсем. И только крепкий алкоголь позволял на несколько часов провалиться в забытье, в чёрную бездну, где нет ни боли, ни мыслей, ни прошлого.

Часто в момент погружения в сон, когда мозг висел на грани, на него накатывали яркие детализированные вспышки воспоминаний. Он видел кусочки прошлого со стороны — будто кто‑то безжалостно демонстрировал ему кадры давно ушедшей жизни. Он видел людей, слышал их голоса и ощущал запахи, витающие в воздухе вокруг. Иногда ему казалось, он чувствовал эмоции, которые излучали люди, окружавшие его тогда.

В такие минуты боль временно уходила — злобно щёлкнув челюстями на прощание, чтобы вернуться вновь после пробуждения, ещё с большим ожесточением, грызя почти омертвевшее тело, впиваясь в кости, высасывая остатки сил.

Раз в день его посещала санитарка из муниципальной больницы. Без слов, без взгляда в глаза, она меняла моче и калоприемники, протирала губкой ничего не чувствующее, кроме боли, посиневшее дистрофическое тело. А закончив эти манипуляции, поднимала спинку специальной кровати, фиксируя тело в полу сидячем положении, и, вставив зонд в горло, вливала тёплую жижу прямо в желудок. Её движения были механичны, отточены до автоматизма — как будто она обслуживала не человека, а сломанный механизм.

И только после её ухода он получал вожделенный раствор спирта и неизвестных ему препаратов. Через полчаса боль утихала, и мозг проваливался в небытие на несколько часов. Чтобы снова очнуться в аду.

Самое страшное для него заключалось в невозможности уйти из жизни добровольно. Государство и религия были против убийства человека по медицинским показаниям. Церковь, оставаясь верной заповеди «не убивай» не может признать нравственно приемлемыми попытки легализации эвтаназии — намеренного умерщвления безнадёжно больных, в том числе по их желанию. Выехать за рубеж и провести процедуру там не представлялось возможным из‑за санкций, превратившихся в настоящий железный занавес для людей его родины.

О самоубийстве он думал ежедневно, но по причине недееспособности ничего с собой сделать уже не мог. Нужно было раньше думать — но надежда ведь умирает последней. Когда‑то давно он видел фильм о спортсменке, получившей травму шеи и полностью потерявшей подвижность, — ей помог тренер, введя снотворное, а потом яд, остановивший сердце.

Только никакая боль не заставит его просить кого‑то стать убийцей, даже из благих намерений. Он не станет перекладывать свой крест на чужие плечи. Пусть лучше боль, пусть тьма, пусть бесконечный закат — но поставить родных перед таким выбором он не сможет.

Он лежал, прислушиваясь к себе. Боль отступила — пока. Но он помнил: она вернётся. Всегда возвращается. Она была как приливы и отливы — не океан, а вязкое болото, затягивающее всё глубже.

В комнате пахло лекарствами, антисептиком и чем‑то ещё — сладковатым, гнилостным. Запах разложения. Не тела — времени. Восемь лет. Восемь долгих лет, когда каждый день — борьба. Сначала с болезнью, потом с болью, потом просто за возможность дышать без крика.

Мысли текли медленно, вязко, как застывающий воск. Он вспоминал. Неяркие моменты — их почти не осталось в памяти. А мелочи: как дочь смеялась, когда он кружил её на руках; как жена смотрела на него тем особенным взглядом — будто он и правда был опорой; как пёс бросался к нему, едва он переступал порог. Теперь всё это — картинки из такой далекой словно чужой жизни.

Дверь тихонько скрипнула. Мужчина не мог повернуть голову, но почувствовал шаги. Жена. Она подошла, села на стул у кровати. Молчала. Он слабо слышал её дыхание — прерывистое, сдавленное. Хотел сказать: «Не плачь», но губы не слушались. Хотел взять за руку, но руки не слушались тоже.

— Я здесь, — прошептала она.

Он попытался улыбнуться. Получилось что‑то вроде судороги.

— Знаю, — выдохнул он, слух ещё работал, и слова он разбирал, хоть и неуверенно. Слова давались с трудом, будто проталкивались сквозь колючую проволоку в горле.

Она взяла его ладонь — осторожно, будто боясь сломать. Её пальцы были тёплыми. Он чувствовал это. Последнее, что ещё мог чувствовать.

— Мы что‑нибудь придумаем, — сказала она. — Обязательно.

Он не ответил. Что здесь скажешь? Они уже всё придумали. И всё перепробовали. И теперь осталось только — ждать. Ждать, пока тело окончательно сдастся, и боль не сожрёт его изнутри, а сознание не начнёт рассыпаться, как старый пергамент.

За окном, за задёрнутыми шторами, догорал закат. Последний закат или ещё один из тысячи таких же? Он не знал. Да и какая разница?

Санитарка придёт завтра. Алкоголь — вечером. Боль — ночью. А между ними — воспоминания. Яркие, беспощадные, живые. Они приходили без спроса, как незваные гости, и показывали ему то, что он давно похоронил: смех друзей, тепло солнца на коже, вкус спелой вишни, запах свежескошенной травы. И каждый раз, когда вспышка гасла, реальность ударяла ещё больнее.

«Почему нельзя просто уснуть и не проснуться?» — подумал он.

Но ответ он знал. Потому, что так не бывает. Не для него. Для него бывает только так: боль, ожидание, тишина. И ещё — любовь тех, кто не может помочь, но остаётся рядом. И от этого становилось ещё тяжелее. Потому что он видел, как она ест их тоже — медленно, методично, день за днём.

Алексей закрыл глаза — хотя и так ничего не видел. В темноте перед внутренним взором вспыхнула картина: он стоит на опушке леса, вокруг — тишина, ни боли, ни труб, ни писка мониторов. Только ветер в ветвях и запах хвои.

Вспышка погасла.

Писк монитора жизнеобеспечения отсчитал ещё одно мгновение.

* * *

Семья совещалась недолго. Все как‑то разом согласились с предложением старшей дочери. Её план был дерзок и отчаян: заморозить ещё живое тело в криогене. В нашей стране это незаконно — считалось бы убийством. Но существовали небольшие государства, где частные компании занимались крионикой — как с мёртвыми, так и с живыми организмами, в том числе людьми. Максимальный срок заморозки — двести пятьдесят лет.

Процедура допускалась только при письменном согласии смертельно больного и его близких родственников, в присутствии нотариуса, адвоката семьи и врача. Старшая дочь заранее всё выяснила: консультировалась с руководством фирмы, даже слетала туда, чтобы уточнить детали.

— По цене нам это обойдётся в стоимость особняка и земли со всеми постройками и мебелью, ну и машин, яхты, разной мелкой техники, — завершила она своё выступление и добавила: — Мама переедет жить в город к нам. Места у нас много, есть отдельная комната, да и внуки будут рады.

— А может, лучше у нас? Мы живём в пригороде — свежий воздух, пруд, почти как здесь. Только без страшной и тяжёлой памяти, — предложила младшая, с надеждой глядя на мужа. Сергей лишь пожал плечами, утвердительно кивая в ответ.

— Давайте решим главное: как получить согласие на заморозку? Отец уже не слышит нас, даже после сильного наркотика и спирта. Если только приготовить документ и подловить момент… Но это нужно делать перед самой заморозкой. Я предлагаю ехать мне, маме и Сергею. Клиент на особняк уже есть — два‑три дня, и деньги будут, — продолжила старшая, с надеждой глядя на мать.

Мама плакала тихо, опустив голову на грудь, безмолвно соглашаясь с детьми. Говорить больше никто не хотел: все давно приняли доводы сестры как единственно верное решение. Ведь тогда они могли сказать, что сделали всё возможное для любимого всеми человека.

Вылетели через неделю — через Китай, Малайзию, в Сингапур, решив все дела с перевозкой и оформлением отца.

Сингапур встретил солнцем и лёгким весенним ветерком.

«А как он встретит тебя, отец, через двести пятьдесят лет?» — подумала старшая, поправляя съехавшую набок кепку, прикрывавшую невидящие стеклянные глаза самого родного человека. Любимица бати, она хотела выть от горя и боли.

Пока летели, его голова лежала у неё на коленях, а сам он, заняв два кресла, лежал вдоль. Пришлось переплатить за бизнес‑класс, но оно того стоило: за дополнительную плату помогли организовать место — уложили, пристегнули, накрыли пледом. Аппарат, нагнетающий воздух в лёгкие, стоял под сиденьем, а маленький монитор состояния положили прямо на грудь.

Полёт прошёл нормально, без неприятностей, хотя и очень долго: дважды садились на дозаправку в непонятных местах и продолжали путь. Отец, получивший перед полётом приличную дозу водки и странной бело‑голубой пилюли (её дала младшая сестра — она работала провизором), спал. Старшей даже казалось, что он улыбался во сне.

В полёте, в полудрёме, старшей вдруг вспомнилось детство. Она была совсем маленькой и каждый раз, приходя с родителями в магазин, буквально вырывала покупку тогда модных кукол Барби. К школе у неё их накопилось полсотни — вроде радость, но и горе для девочки: одежда либо плохо снималась, либо рвалась, когда её надевали на другую куклу. Оттого половина Барби валялись голенькими, зачастую без ног или рук.

Иногда вечерами, когда отец, придя с работы и поужинав, садился вместе с ней смотреть мультики на DVD‑проигрывателе, они скрупулёзно одевали и чинили кукол, сидя прямо на ковре перед телевизором. А иногда даже шили штанишки или простенькие юбочки и маленькие платья из кусочков ткани, выуженных из запасов мамы.

Офис компании «Вечная Заря» располагался в стеклянном небоскрёбе на окраине Сингапура. Всё здесь дышало стерильной безупречностью: белые стены, зеркальные полы, безмолвные ассистенты в светлых костюмах. Даже воздух казался разреженным, будто заранее подготовленным для вечности.

Их встретил менеджер — безупречно вежливый, с улыбкой, лишённой эмоций. Он провёл семью в зал ожидания с панорамным видом на город, предложил напитки, но никто не притронулся к бокалам.

— Процедура будет проведена в отдельном блоке клиники, — говорил он ровным голосом. — Тело погружается в криокамеру с жидким азотом при температуре −196 °C. Процесс контролируется автоматикой. Гарантия сохранности — двести пятьдесят лет. По истечении срока возможен вариант продления или восстановления, если технологии того времени позволят.

Когда их провели в стерильную палату, отец уже был подключён к аппаратуре. Его лицо казалось спокойнее, чем в последние годы — ни гримасы боли, ни напряжения. Словно он, наконец, нашёл покой.

Старшая дочь подошла первой. Она взяла его за руку — холодную, но ещё не ледяную.

— Прости, папа, — прошептала она. — Мы делаем это, потому что любим тебя. И верим, что однажды ты проснёшься. В мире без боли. В мире, где пусть не снами, а с нашими потомками, но ты будешь в родной тебе семье.

Младшая прижалась лбом к его плечу, молча, без слёз — будто боялась, что звук её голоса нарушит этот хрупкий момент. Мать стояла в стороне, сцепив руки, и только кивала, не в силах вымолвить ни слова.

Менеджер сделал знак ассистентам. Прозрачная крышка криокапсулы начала медленно опускаться.

— У вас есть минута, — мягко напомнил он.

Сергей шагнул вперёд, положил ладонь на стекло. — До встречи, тесть. Через двести лет — обязательно до встречи со своими близкими и нашими праправнуками...

Капсула герметично закрылась. Замигали индикаторы, загудел насос, подавая жидкий азот.

Они стояли и смотрели, как температура на дисплее стремительно падала.

А потом просто развернулись и пошли прочь — в яркий солнечный день, который теперь казался чужим и слишком громким.

По прибытии в родной город семья занялась оформлением документов, сопутствующих смерти человека. После процедуры оформления и подписания наследственных документов огласили завещание — то самое, которое они заранее составили сами.

Отпевание и поминки не назначались, что удивило некоторых дальних родственников. Соседи перешёптывались, строили догадки. Но семья держалась стойко: согласно договору с фирмой, они обязаны были всем утверждать, что отец умер в клинике и лишь после этого был помещён в камеру для заморозки.

На девятый день семья в узком кругу собралась, соблюдая дань традициям и вере. Решили отметить на природе — на территории коттеджа младшей дочери. Место выбрали не случайно: здесь всё напоминало о нём — о том, как он любил сидеть у мангала, шутить, рассказывать истории, пока ветер шевелил ветви старых яблонь.

Все согласились считать отца живым — излечившимся от страшного недуга, корёжившего весь организм и приносившего ужасную боль и страдания. А потому устроили настоящий праздник: развели огонь, приготовили шашлык, открыли пиво — всё, что раньше любил их отец. На столе появились его любимые блюда: маринованные огурцы, свежий хлеб, запечённая картошка с дымком.

За столом говорили не о потере, а о надежде. Вспоминали смешные случаи, его шутки, мудрые советы. Смех звучал осторожно, но искренне — как будто он просто вышел на минутку и вот‑вот вернётся.

Под конец решили снять видео для отца — на память о нём и о себе. Камера дрожала в руках старшей дочери, но она улыбнулась в объектив и сказала:

— Папа, мы здесь. Всё хорошо. Мы держимся. И ждём тебя.

Младшая добавила, вытирая слезу: — Эту традицию обязательно нужно передать детям и внукам. Мы вместе дадим им цель — донести до прапрадеда, как мы жили, что чувствовали, как скучали по нему. Пусть они знают: он не просто память. Он часть нас. И однажды мы снова будем вместе.

Солнце клонилось к закату, окрашивая деревья в тёплые оттенки. Дети бегали вокруг, не понимая всей глубины происходящего, но чувствуя важность момента. А семья смотрела в камеру — и в будущее, — веря, что через двести лет он увидит это видео. Услышит их голоса. И поймёт: они его не забыли.

Глава 2 Выше облаков

20 Алексей десятый стоял у панорамного окна своего кабинета — гигантского пояса, в десяти километрах над бесконечным кольцом искусственной ажурной конструкции. Отсюда с высоты, открывалась картина, от которой перехватывало дух и сжималось сердце.

Там внизу под плотным слоем облаков, клубилась тьма. Сквозь серую пелену изредка пробивались багровые отблески — то ли от промышленных факелов, то ли зарево далёких пожаров. Там, кипела жизнь — если это можно было назвать жизнью: подземные заводы, вахтовые поселения, руины старых городов, где рыскали сталки, жили гои и муты. Там в развалинах лежал древний мир, разрушенный и отравленный страшной ядерной войной и экологическими катастрофами Тёмного столетия, наступившими после развязанной европейскими «тварями» в красивых пиджаках и юбках войны.

Выше облаков на высоте десяти километров от поверхности земли, раскинулась гигантская инженерная конструкция — многоярусный широкий пояс из керамопластика, углеродного волокна и металла, опоясывающий планету по экватору. От него, как спицы гигантского колеса, отходили вертикальные лифтовые шахты — титанические колонны диаметром в несколько километров, падающие и тонущие в глубинах многострадальной матушки земли, а если смотреть в сторону звёзд, спицы, утончаясь поднимались вверх ещё выше и расщеплялись там на пять отростков торчавших вверх. конструкция отдалено походила на руку вытянутую в верх растопырив пальца в стороны.

Там мерцая в солнечных лучах, застыли города‑шары — исполины диаметром до десяти километров каждый. Каждый шар жёстко зафиксирован на своей шахте‑спице своими "пальцами-отростками", словно драгоценный камень в оправе. Их прозрачные купола переливались всеми искрами преломлённого света, как огромный бриллиант в дорогой оправе. Внутри виднелись зелёные массивы лесов, голубые озёра, ленты дорог и россыпи зданий. Если бы человек смог стоять на вершине шара он бы находился уже в космосе на высоте в тридцать километров над уровнем моря.

По бокам от каждого шара простирались гигантские полупрозрачные ленты фотоэлементов — широкие, как крылья невероятных созданий, они уходили в стороны на 100 км, ловя каждый луч солнца. Казалось, что эти крылья, медленно колышутся, поддерживая конструкцию в пространстве.

Если посмотреть, на землю с луны она походила на древний руль корабля. «Как руль яхты», — вспомнилось ему старое сравнение. В центре — главный шар, от него расходятся шахты‑спицы, соединённые широким ободом пояса. А на концах — сверкающие шары городов, неподвижные и величественные, словно звёзды, закреплённые на небосводе. Как огромная драгоценная, брошь, звезда с бриллиантами на концах.

Алексей X отошёл от окна и повернулся к голографическому дисплею, показывающему Само криохранилище, как и управление процессами, находилась глубоко под землёй, в секретном комплексе бывшего Сингапура, куда доступ имели лишь избранные члены рода. Здесь, в его кабинете, были лишь данные, отчёты и прогнозы.

На экране мерцала сводка:

Объект: Алексей (Дед), основатель рода, далёкий прапрадед;

Срок самосохранения: 243 года, 0 дней, 7 часов;

Статус капсулы: стабильное сохранение, целостность 99,8%;

Прогноз успешности пробуждения (стандартный метод): 12% (на основе предыдущих неудачных попыток);

Экспериментальный метод (сканирование квантонов): расчётный потенциал — до 65%, но без подтверждённых испытаний на человеке. Он провёл ладонью над дисплеем — голограмма сменилась хронологией неудач. Десятки строк: «Объект 4 — распад нейронных связей при активации», «Объект 17 — диссоциация сознания, кома», «Объект 29 — необратимая деградация коры мозга». Ни одного успешного пробуждения. Все, кого пытались разморозить, погибали — либо сразу, либо в течение нескольких часов. «Наши предки заморозили деда живым, — подумал Алексей X. — Обманули закон, спасли его от боли. Но теперь… можем ли мы рисковать его сущностью?»

За спиной раздался тихий голос: — Отец, ты опять сомневаешься?

Он обернулся. В дверях стоял его сын, Алексей XI — подросток с горящими глазами и нетерпеливым взглядом.

— Мы ждали двести сорок лет, — продолжил мальчик.

— Дедушка верил в нас. Он написал эти книги, в его время фантастические, не ради прикола.

— Он знал, что нам предстоит построить этот мир. Разве не логично, что он должен увидеть его?

Алексей X подошёл к окну. За стеклом, на высоте, простирался пояс — кольцо цивилизации, возведённое людьми. Внизу под облаками, клубилась тьма, где жили, рождались, любили и страдали, как и все. Простые люди — работники производства, сталки, гои (отверженные), муты и осужденные.

Вверху на шарах‑городах, цвели сады там, как и во все времена жили «лучшие, золото человечества» даже большая чистка не удалила самую страшную чуму всех веков — стяжательство.

Всё это началось с фантастической мечты деда построить «Города над облаками».

— Проблема не только в технике, — тихо произнёс Алексей X. — Ты знаешь, что учёные до сих пор не могут оцифровать живой мозг и сохранить разум и душу? Они пробовали на умирающих — даже там максимум 65% переноса. И возникала моральная дилемма: две личности, обе самостоятельные. Где истинный разум? Куда делась душа? В результате получились полу живые куклы!

— Но ведь дед заморожен живым, — возразил сын.

— Он сохранён целиком.

— Да, но мозг может погибнуть и мы должны подстраховаться и перенести все данные в искусственный кристалл. А потом нужно понять, что мы пробуждаем. Современные сканеры могут фиксировать состояние мозга на макроуровне, но этого мало. А вот если описать положение каждого квантона — частицы, переносящей информацию на уровне 21‑го измерения…

По теории струн она отвечает за связь всех систем. Для неё нет времени, расстояния, массы. Если наши учёные смогут зафиксировать положение каждого квантона в мозге деда — это будет полный слепок разума. Алексей XI нахмурился:

— Но это же… невероятно сложно.

— Да. И опасно. Никто ещё не проверял эту теорию на живом мозге. Учёные рода, занимающиеся этой проблемой считают, это единственный шанс. Непросто разморозить тело — а снять его слепок, со всеми воспоминаниями, характером, душой.

Он снова посмотрел на экран. 65% — расчётный потенциал. Не гарантия, но надежда.

— Мы соберём консилиум, — решил Алексей X. — Лучшие умы: нейрофизики, струнные теоретики, этики, даже богослова пригласим. Пусть представят все варианты. И только тогда… только тогда мы примем решение.

Солнце клонилось к закату, окрашивая фотоэлементы в багряные тона. Где‑то глубоко под землёй, в тайном комплексе «Вечная Заря», капсула с телом Алексея I (Деда) ждала своего часа. Больше двух веков она хранила мечту. Теперь пришло время решить: пробудить её — или оставить в вечном сне.

* * *

Собрание рода проходило в Большом зале родового поместья — на самой вершине шара‑города, возведённого на игле‑шахте над островом Изабелла на Галапагосских островах. Огромные панорамные окна открывали вид на бескрайние ленты фотоэлементов, уходящие вдаль на сотни километров, и мерцающий пояс экваториального кольца. Род Алексеевых насчитывал около двух тысяч человек, включая прямые линии и ветви‑сателлиты, присоединившиеся через браки и союзы. Каждая ветвь сохраняла свою фамилию, но признавала главенство Алексеевых и участвовала в общем деле.

Конечно, основной род — это Алексеевы (главная ветвь) — прямые наследники имени «Алексей» с порядковым номером. Несут основную ответственность за криохранилище, фирму в Сингапуре и стратегическое планирование.

Алексеевы‑Логиновы (техническая ветвь) — инженеры, конструкторы, операторы робототехнических комплексов. Отвечают за строительство новых шахт и обслуживание существующих.

Алексеевы‑Сергеевы (экономическая ветвь) — финансисты, аналитики, торговые агенты. Контролируют потоки ресурсов между уровнями цивилизации.

Алексеевы‑Воронины (научная ветвь) — физики, биологи, нейрофизики. Разрабатывают новые технологии, включая проект сканирования мозга и переноса сознания в квазимозг.

Алексеевы‑Громовы (охранная ветвь) — специалисты по безопасности, киберзащите и контролю периметра. Они же обеспечивают неприкосновенность капсулы с телом Деда.

Алексеевы‑Ларины (социальная ветвь) — координаторы взаимодействия с нижними уровнями, организаторы образовательных программ и гуманитарной помощи.

Под сводами зала собрались представители всех ветвей. В центре, рядом с Алексеем X, сидели его дети — Алексей XI и две дочери, Анна и Мария. Позади — дяди, тётушки, двоюродные братья и сёстры, каждый со своим мнением и интересами.

История выживания была известна каждому члену рода. В Тёмные времена, после ядерной зимы, общество стяжателей — хапуг, банкиров, коррумпированных чиновников и воров — было почти уничтожено как класс, а их дети в основном просто передохли, не имея возможности выжить в страшном, постапокалиптическом мире. Этих зажиревших руководителей всех уровней, просто вешали на каждом углу, за преступления против человечества.

Алексеевы и другие рода выжили благодаря человечности и стремлению помочь всем окружающим — независимо от сословия и состояния. Они взяли на себя управление выжившими, организовали распределение пищи, лекарств, энергии. Именно тогда зародилась традиция взаимопомощи, ставшая основой нового мира.

Сегодня их деятельность контролировалась выборным мировым советом — органом, созданным после Тёмных времён для координации глобальных проектов. Любое масштабное строительство — включая планы по возведению новых игл‑шахт и шаров‑гигантов — требовало его утверждения. Но золотой миллион вопреки маниакальному стремлению масс – выжил, расплодился и снова залез наверх, заняв места в советах родов и правительств.

Замысел рода был грандиозен:

построить 100 игл‑шахт по всему экватору — каждая станет опорой для нового города‑шара;

совместно с другими строительными родами мира возвести как минимум 10 шаров‑гигантов за 50 лет;

расширить пояс до двойного кольца с дополнительными модулями для теплиц, научных лабораторий и жилых блоков;

запустить орбитальные зеркала для освещения нижних уровней и частичного очищения атмосферы.

— Мы обеспечиваем работой, жильем, теплом и продуктами более трёх миллионов человек напрямую, — докладывал Виктор Янковский, глава технической ветви. — Наши робототехнические комплексы работают круглосуточно: прямо в мировом океане, возводят новые шахты со дна, укрепляют старые опоры, прокладывают энергомагистрали. Но темпы нужно ускорять. Конкуренты с других материков не дремлют.

Мария Алексеева-Сергеева, представитель экономической ветви, кивнула:

— Ресурсы ограничены. Каждый новый шар требует колоссальных вложений. Мы уже перераспределяем кислород и энергию с нижних уровней — это вызывает недовольство, люди не желают возвращаться к маскам и баллонам. К тому же мировой совет пока не подтвердил выделение дополнительных квот на строительство.

Все всплывающие проблемы открыто обсуждались во время дискуссии:

Возникали, конечно, и возрастные конфликты, молодёжь (включая Алексея XI) требовала ускорить пробуждение предка, считая это символом нового времени, вознося его ещё спящего, на пьедестал. Старшие опасались риска и возможных последствий.

Проявлялась, конечно, и борьба за влияние внутри рода. Некоторые ветви лоббировали свои проекты — например, охранная ветвь настаивала на усилении контроля, а не на строительстве новых шаров.

Возникал и финансовые вопросы. Экономическая ветвь предлагала сократить расходы на науку ради ускорения строительства, что вызвало протест научной ветви.

Да и куда уж, без этики. Часть родственников считала, что пробуждение деда — это игра с судьбой.

И над всем этим висело внешнее давление, другие строительные рода завидовали ресурсам Алексеевых и пытались переманить ключевых специалистов.

На нижних слоях обитания распространялись слухи о пробуждении. Сталки и гои начали говорить о «воскрешении пророка» — это грозило массовыми беспорядками, если не принять меры.

Анна Алексеева-Воронина, глава научной ветви, подняла руку:

— Мы близки к прорыву со сканированием квантона. Если сможем зафиксировать состояние мозга на уровне хотя бы десятого измерения, шанс успеха возрастёт до 85%. Но это требует времени и ресурсов.

— Время — наш самый дорогой ресурс, — жёстко ответил Алексей X. — Мы ждали двести сорок лет. Ещё год или два ничего не изменят. Но если ошибёмся… мы потеряем не только Деда. Мы потеряем веру рода в себя.

В зале повисла тишина. Все понимали: решение о пробуждении станет испытанием для единства семьи.

— Предлагаю следующее, — продолжил Алексей X, встав на возвышение, как на эшафот.

— Созвать консилиум из лучших умов: нейрофизиков, струнных теоретиков, этиков и историков. Пусть представят все варианты — от консервативного «оставить как есть» до смелого «пробудить сейчас». И только после этого… только после всестороннего анализа мы примем решение.

За окнами на фоне закатного неба, мерцали фотоэлементы. Где‑то в тайном комплексе, капсула с телом Деда ждала. Больше двух веков она хранила мечту. Теперь судьба этой мечты зависела от решения рода — и от смелости его лидера.

* * *

Шкет глядел вниз с балкона старой полуразрушенной высотки, уже более десяти лет ставшей их домом — той самой, на Котельнической. Сталинка, мать её, ещё держалась, хоть верхние этажи и покосились. Остальные небоскрёбы вокруг как зубы у старика: то тут, то там торчали покорёженными, треснувшими обломками. Москва‑то, брат, теперь не столица. Теперь это свалка. Но свалка богатая.

Он обернулся. Семья Котловых готовилась к выходу. Девять душ, теперь с новорождённым Ваней. Дед Игнат по кличе, — Старик, проверял арбалет, хмурил брови...значит, маршрут непростой. Отец, Медведь, застёгивал бронежилет из кевлара, похлопывая по обрезу. Мать, Сова, пристраивала на спине дяди огромный баул в виде рюкзака. Она останется дома одна с маленьким Мачо, будет ждать и молится богу Солнца.

Дядя Ваня по кличке Технарь, возился с сумкой инструментов. Рядом топталась Наташа, его дочка, теребя край куртки, волнуясь, как всегда, перед выходом.

Мышка листала потрёпанную карту, что‑то бормоча себе под нос. Бублик, пёс с огромными ушами, обнюхивал ботинки каждого — будто проверял, готовы ли. Шкет поправил колчан со стрелами, проверил метательные ножи. Он знал своё дело: лазить по карнизам, заглядывать в окна, находить то, что другие пропустят. — Ну, пошли, — хрипло бросил дед Игнат. Медведь кивнул и вышел первым. Сова встала у дверей провожая семью, держа руку на пистолете. Мышка сунула карту в карман и поправила рюкзак. Кулибин замыкал цепочку, оглядываясь на высотку — дом, который они называли убежищем.

Они шли осторожно. Шкет шагал позади, поглядывал по сторонам. Бублик бежал, виляя и обходя обломки зданий, впереди всех, принюхиваясь, он иногда замирал, навострив уши. Вдруг пёс тихо заскулил и прижался к земле.

— Муты, — тихо сказал Медведь оборачиваясь. — Близко.

Все замерли. Миша вгляделся в тень между руинами. Там у разбитой витрины магазина, мелькнуло что‑то лохматое, сгорбленное. Потом ещё одно. И ещё. Муты. Ростом с десятилетнего ребёнка, крепкие, жилистые тела заросшие волосами как обезьяны, умом примерно как пятилетний-шести летний ребенок, но стаей, агрессивны и опасны. Кожа в старых и свежих шрамах, кто‑то с лишней рукой, кто‑то с двумя головами — весьма редко, попадалось и такие. Часто череп увеличен и выпирает лбом в перед пряча под большими дугами огромные глаза, у большинства мутов большие заостренные мохнатые уши и хвост.

Элементы считавшиеся атавизмами проснулись и теперь выпячивались во всей красе. Вооружены чем попало: ножи, арматура, дубины. Шли гурьбой, тащили железки на сдачу, несчастное порождение ядерной зимы. Шкету по чему-то было их жаль. Так, он жалел подобранную на развалинах сити, облезлую кошку без одной лапы. Ему просто было больно и грустно, когда он смотрел на чужую боль. Размышления о несправедливости мира, в котором они живут, прервал голос проводника.

— Обходим, — шепнул Старик. — Через подвал «Детского мира». Там проход.

Медведь кивнул. Мышка схватила за руку Наташу. Кулибин достал из сумки сигнальную ракетницу — на всякий случай. Бублик посмотрел на людей и рванул вперёд, показывая путь. Шкет выдохнул. Опять повезло. В следующий раз может не спасти даже пёс с его чутким нюхом.

Они свернули в проулок и нырнули в тёмный проём. Пахло плесенью и металлом. Где‑то вдали протяжно завыл Люпокан (помесь волка и одичавшей собаки) страшный мутант размером с небольшого теленка, голодный и злой. Такие ни кого не боятся, кроме пришедших из леса мутировавших тварей (медведей, тигров, рысей),но те уступают увидев стаю Люпоканов. Они из тех тварей, что бродят даже в одиночку. Шкет сглотнул. До министерства ещё идти и идти. А день только начался. Он оглянулся на высотку. Окна заколочены, на крыше огород, антенны Кулибина торчат, как усы таракана. Там, наверху, их дом. Там тепло. Там Ваня и мама Сова.

«Вернёмся,— подумал Шкет. — Обязательно вернёмся».

Ветер нёс пыль и запах гари. Они шли дальше. Москва ждала, что они найдут её сокровища. А она взамен заберёт чью-то пустую душонку и такую же, никчёмную жизнь. Но они всё равно шли. Потому что иначе — не выживешь в этом гребаном огрызке мира, провонявшего гарью и гнилью.

* * *

Зал консилиума заполнили учёные: нейрофизики, нейробиологи, струнные физики-теоретики, инженеры-практики искусственного разума и специалисты взаимоотношений искусственного разума и человека. В центре, за круглым столом, сидел Алексей X. Голографические панели мягко мерцали, проецируя схемы и графики.

Профессор Алексеев-Орлов, глава нейрофизиков, уверенно начав конференцию, заявил

— При мобилизации ресурсов рода и помощи союзных семей подготовку можно завершить за 15 лет. Разморозка займёт шесть лет, с параллельным сканированием каждого квантона и нейрона. Вероятность успеха — 97,6634%.

Доктор Ли вывел на экран голограмму кристалла:

— Вот основа новой структуры — десять в шестнадцатой степени кубитный процессор 16‑мерной геометрии. Такой кристалл будет выращен впервые, его архитектура повторяет построение живого мозга. Периферийные оболочки будут имитировать биологические функции. Принимать сигналы от органов и передавать команды на периферию, на конечности. На сегодняшний день мы уже выращиваем подобные управляющие системы для боевых и охранных синтов, имитируя мозг. Но там вложен искусственный разум ИР только копирующий разум и волю человека.

Инженер Виталий Марков добавил:

— Предлагаю встроить в структуру кристалла область с вспомогательным ИР. Он не получит права управления периферией — только мониторинг, стабилизация и помощь в адаптации. Если что‑то пойдёт не так, его всегда можно отключить. И нужно решить дадим ли мы ИР возможность коммуницировать с Дедом, и какой уровень присвоим.

Профессор Алексеев-Андерс нахмурился:

— А если проснётся не дед, а его цифровая тень? Что, если сознание исказится? Мы рискуем потерять не просто тело — мы можем потерять его душу.

Алексей X медленно поднялся. В зале повисла тишина. Все смотрели на главу, что он решит? Какой ответ даст?.. Все замерли.

— Мы не можем вечно хранить мечту в капсуле, — произнёс он твёрдо. — Начинаем подготовку. Мобилизуем ресурсы, выращиваем кристалл, настраиваем ИР‑комплекс, создаем новый сканер. Подтягиваем всех кого сочтём нужными — считайте это проект века. Я буду участвовать на каждом этапе. Он посмотрел на голограмму капсулы:

— Через 15 лет я либо обрету мудрого наставника… либо столкнусь с самым строгим судьёй... Либо мы потеряем основателя рода навсегда.

Но я готов к любому исходу.

За окнами, на высоте 20 км, мерцали фотоэлементы пояса. Где‑то глубоко под землёй, в тайном комплексе , капсула с телом Деда ждала.

Мечта получила срок — 15 лет. И шанс — 97,6634%.

Глава 3 Пробуждение

Я чувствовал, что меня везут — эта тряска, казалось, не закончится никогда. Хорошо, что кто‑то влил в меня обжигающую жидкость, от которой боль отступила, дав возможность проявиться другим ощущениям: голоду, жажде и естественному желанию помочиться и поспать. Пока везли, я приходил в сознание всего три раза — и каждый раз ощущал тепло чьих‑то рук на своей голове. Не будь этой терзающей, поглощающей весь организм боли, я бы, наверное, улыбнулся с самой счастливой улыбкой на лице старика. Придя в сознание в третий раз, мне показалось, что со мной прощаются близкие и их слезы капают мне на лицо — опять брежу, или снова сон.

Потом мир взорвался ледяным безумием. Холод ворвался внутрь — не снаружи, а изнутри, разрывая вены ледяной крошкой, выкручивая суставы, выжигая тепло так, что кожа трескалась, как пересохшая земля. Дыхание перехватило в момент — будто кто‑то железной перчаткой сдавил горло, не давая сделать даже судорожного вдоха.

Затем холод проник в голову и стали замерзать даже мысли, словно капли воды на морозе: сперва замедлялись, вязли в ледяной смоле, потом застывали хрупкими кристаллами, трескались на острые грани — и рассыпались беззвучной пылью. Мозг сковывало не просто холодом, а первобытной, космической стужей, будто его погрузили в бездну межзвёздного вакуума. Каждая нейронная связь покрывалась инеем, обрывалась с хрустом замёрзших веток, а воспоминания леденели и рассыпались, как старые листья под сапогом.

А затем пришла тьма. Не просто темнота — абсолютная, всепоглощающая, бесчеловечная. Она не окутывала — она пожирала: зрение, слух, осязание, мысли. Она стирала границы тела и разума, оставляя лишь пустоту, где не было ни времени, ни пространства, ни шанса на спасение. Лишь бесконечный, ледяной ужас, застывший в вечности.

Ощущение тепла возвращалось настолько медленно, что возникло чувство: это и не тепло вовсе, а обманка, маячащая на горизонте. Казалось, вот закололо где‑то в районе мизинца на одной ноге. Потом ногу до колена обдало тёплым ветерком.

Щекотно… Блин. Щекотно… А ведь боли нет… Нет боли! Тепло и щекотка поднимаются выше.

О боже! Мне, наверное, пока я спал, сделали операцию или дали мощное лекарство. Это просто невообразимо, как здорово. Только бы вернулось зрение…

Боже, милый, помоги. Ты мне всегда помогал — помнишь, как я разбился на мотоцикле, сдуру несясь с горы без тормозов? Или упал с крыши, поскользнувшись на мокром металлическом настиле? Тогда с полностью залитым кровью, разбитым вдребезги лицом, я молился вслух неистово и честно — и ты пришёл и помог.

Я жду помощи и сейчас и молюсь тебе: «Иисус, Отец мой Небесный, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да прибудет Царствие Твоё…».

И вдруг — бац! — как будто кто‑то включил подогрев в самом неожиданном месте.

«Эй, ребята, — мысленно обратился я к своим нижним полушариям, — полегче с энтузиазмом! Мы здесь, между прочим, в серьёзной ситуации: зрение пропало, слух и обоняние тоже, а вы здесь парад с поднятием флага устраиваете!»

Отпустило...и тишина.

Как же долго она длится… Я уже задолбался считать воображаемых овец, облака и даже рыбок в пруду. Тепло приходило настолько медленно, насколько это вообще возможно — или даже медленнее. Столько облаков и рыбок в природе просто не бывает. Я скорее сам превращусь в облако, чем дождусь ощущения тепла во всём теле. «Печку, что ли, выключили? Или дрова там закончились?» — мелькнуло в голове. А может…

О боже! Про меня просто забыли и не накрыли любимым пледом. И вот я лежу голый на простыне после ухода «ледяной королевы». А где моя доза коньячка?.. Что, и это забыли? Да распустились совсем! Вот как встану, да как… Но дальше мысль не придумалась. В памяти всплыло только продолжение фразы из какой‑то детской сказки: «…и как полетят клочья по закоулочкам».

К чему это, интересно? Встану первым делом — попрошу жену сварить наваристого рассольника из домашнего гуся. Да побольше и погуще, чтобы челюсть хрустела при заглатывании не пережёванных впопыхах крупных кусков нежного, распадающегося на волокна мяса. А когда гуща в тарелке закончится, возьму это белое глубокое чудо двумя руками и, запрокинув голову назад, волью прямо в горло остатки насыщенной специями жидкости. Я даже зажмурился мысленно от удовольствия — и мне почудилось, что в желудке потеплело, а во всём организме как‑то похорошело. И чем заняться после ощущения тепла и наполненности в желудке? Захотелось поспать, но сон не шёл ни в какую. Я даже попробовал странный метод с задиранием глаз: сто раз вверх, потом сто раз вниз и столько же в стороны.

Проделав это тупое упражнение раз двести примерно, я задолбался. «Вот найду потом этого лечилу, — подумал я, — который утверждал: „Это медитационное упражнение якобы должно обмануть мозг, и он по‑любому заснёт после десяти повторений“. Моим количеством можно усыпить полк бойцов и всех жриц любви в городе!» От этой мысли я заржал про себя…

О боже, как давно я не смеялся — наверное, лет сто, точно, или больше. Блин, что за мысли… Сейчас придёт любимая, накроет пледом, положит мою голову себе на колени — и тогда я точно усну. А ведь потеплело… Наверное, включили газовый котёл. Может, уже зима на улице. Мои, наверное, ходят босиком по тёплым полам — балдеют. Кот, когда жарко, ложится на место, где крышка погреба на кухне: там нет подогрева, прохладно. Красота… Опускаешь босые ноги с дивана на пол, а он почти горячий. И сидишь так, зажмурившись, думаешь: «Зачем вставал? Куда идти? Лепота…» Но надо — нужда толкает на подвиги, и приходится, кряхтя, как старик, передвигаться в ванную, на утренние процедуры. Вот если бы у человека не было необходимости отправлять естественные надобности, он бы вообще с мягкого дивана не вставал. А что? Лежишь себе… Толстая труба достаёт прямо до желудка, раз пять в день тебе через воронку, закрывающей обзор на «ухажёра», заливают тёплую жидковатую массу с разными вкусами. «Вот дебил, о чём мечтаю? — одёрнул я себя. — Я как раз так и лежу». Что за тупые мысли приходят после пробуждения?

Это всё‑таки результат поездки: может, меня так растрясло, что организм решил излечиться, чтобы его больше не мучили. Надо занять мысли делом — может, вернуться к фантастическим мирам? К огромным стеклянным шарам на концах спиц, тянущихся от земли на небывалую высоту, за облака. Интересно, как там люди будут жить? Наверно, счастливо: всегда солнечно (днём), нет дождей, нет ветров… Благодать. В зелени утопает всё — она везде, где есть хотя бы маленький кусочек земли.

Рядом с высоченными пальмами, обвешенными огромными плодами, стоят банановые деревья, сгибающиеся под весом сочных ярко‑зелёных гроздей. Тут же мохнатые кедры, усыпанные синеватыми шишками. Кустарник жимолости весь синий от сочных удлинённых ягод — они с мизинец размером… Ого, вымахали! Наберёшь горсть — и уже наелся. Красота! А арбузы и дыни — это что‑то невообразимое. Такие плоды были разве что у Незнайки.

Но всё равно, всё меркнет перед клумбами с цветами: даже искусственный интеллект не сможет создать такую красоту в виртуальном мире, а здесь — реальность! Вот они, их можно потрогать, обхватить охапкой и прижать к себе эти невероятные бутоны, с упоением вдыхая дурманящий аромат пыльцы… Чудеса!

Надышавшись виртуальными ароматами, я заглянул в себя — и что же? Внутри оказался какой‑то пустой глиняный кувшин, как в фильме «Золотой ключик». Там ещё кот с лисой кидали в него кости. Трещин вроде не видно, стенки толстенные — такой и не разломаешь. Абсолютно пустой. Только странная пыль на стенках. Проводишь несуществующим пальцем — она осыпается, как мел со школьной доски, если тереть её сухой тряпкой. Может, это осыпается, уходя в небытие, болезнь, оставляя только крепкое, здоровое тело… Сосуд, вместилище для чего‑то нового, свежего и живого. Снаружи всё гладко, ровно — ни тебе орнамента, ни тебе раскрасок.

Только неказистая нашлёпка вместо ручки, совершенно из другого материала: абсолютно чёрная, блестящая — в отличие от шершавого бежевого сосуда — и холодная, как ледышка. А сосуд — тёпленький, как живое тело.«Может, забраться в него и поспать?» — мелькнула мысль.

Да что за бред! Тела‑то нет… Или сосуд и есть тело? Тогда где крышка? А, вот висит себе в сторонке. Сейчас приладим — и всё встанет на свои места. — Давай, вставай на место, зараза! — невольно вырвалось у меня. Крышка встала с каким‑то сухим звуком — и сразу мне будто кувалдой прилетело.

Тело просто взорвалось миллионом осколков, разлетевшихся в разные стороны. И наступила темнота — абсолютная, непроницаемая: просто ничто в живом его воплощении. А вслед за непроглядной чернотой стал возвращаться свет — не тот виртуальный, а реальный, просачивающийся сквозь слезящиеся веки.

Свет разгорался, превращаясь из бледно‑серого в ярко‑красный. Возникало ощущение, будто я в комнате, где очень ярко. Как же давно я не видел что‑либо своими глазами — год или больше! И слёзы… Они текли непроизвольно — просто, наверное, чтобы смазать засохшие за время болезни веки и глаза. Рука автоматически поднялась к лицу, ощупывая его. Ладонь чувствовала влагу, а губы ощущали странный вкус попадающей на них жидкости. Стало страшно-страшно, что вдруг это галлюцинация, вызванная наркотическим обезболивающим или спиртом.

Открой глаза, — шептал внутренний голос, — а разум протестовал, говоря: А вдруг там пустота и Глаза открылись сами… Раз — и я уже смотрю в абсолютно гладкий светящийся потолок... Точно — больница. Странная картина: ламп нет, просто светящийся потолок, как огромный телевизор, подвешенный на пятиметровой высоте. Свет ровный по всей поверхности — странная конструкция. Для чего нужно было так заморачиваться? Непонятно. И тишина — нет звуков вообще, только дыхание ровное, будто запись, а не движение воздуха. Если поднести руку ко рту, то на пальцах ощущается движение воздушного потока.

А если поднять руку вверх… ОХРЕНЕТЬ! Рука не настоящая! Она же пластиковая. Если кисть ещё покрыта светлой, как будто молодой кожей, то дальше видны розовые искусственные мышцы сгибателей пальцев и ладони, прикреплённые к суставам жёлтыми связками. Да ну, на хер… С меня что, кожу сняли? Но нет — ни боли, ни дискомфорта. Потрогал правой рукой левую — от ладони до плеча. Ощущение непередаваемое. Я ощущаю правой рукой теплоту мышц, их гладкость, чувствую, как мышцы напрягаются при сгибании.

Сгибаю шею и вижу торс, ноги и даже член — на удивление покрытый кожей. Что за извращение? Приглядевшись, понимаю, что лежу в стеклянном корыте, из которого уходит какая‑то то ли слизь, то ли жижа. Вниз от корыта свисают странные жгуты и провода. Страшно. Сел, осмотрелся. Стало ещё страшнее: в помещении нет ни окон, ни дверей — только постамент со стеклянной ванной и валяющаяся сбоку крышка, как будто вырванная из креплений.

Непонятная сопливая субстанция втянулась в отверстие в полу, со звуком, похожим на всасывание простуженным носом. Стало и страшно, и противно одновременно.

Зато можно себя осмотреть. Если бегло, то получается: кожу не сдирали — её, наоборот, выращивали. Потому что поверх мышц проглядывает тонкая плёнка эпидермиса и жира, ещё просто прозрачная.Попробовал ущипнуть себя рукой за нос. Больно — чуть нос не оторвал! Удивительно сильные руки. Спрыгнул с постамента легко, как молодой буратино, — пронеслась мысль.

Оценить тело сразу не мог: у меня и раньше жирка никогда и в помине не было. Огляделся: комната примерно четыре на четыре метра. Ни тебе окон, ни тебе дверей. Подошёл к стене — абсолютно гладкая поверхность. Точно пластик. Пока ощупывал стену, исчез постамент — бесшумно, будто растворился: ни корыта, ни трубок, ничего. На его месте — пластиковая скамейка со спинкой. Такие ставят на улице под палатками или навесами. Они не боятся ничего, кроме огня, хотя встречаются и из негорючего материала.

Попробовал крикнуть — получилось, но почему‑то тише, чем ожидал. О! Ещё одна новость на сегодня: я слышу прекрасно, чётко — каждый звук, словно в высококачественных наушниках. Надо постучать в стену — может, кто ответит. Стука не получилось: стены звука не издавали. При ударе создавалось ощущение полного поглощения, будто пластик бесконечной толщины. А зачем стучать? Меня как‑то видят… Пока стучал, у передней части скамейки образовался столик. На нём — графин с ярко‑оранжевой жидкостью. Понюхал — похоже на апельсиновый сок. Обмакнул палец в жидкость, облизал — да, похоже на смесь разных фруктов. Вот только пить совсем не хотелось.

Сделал глоток для пробы: напиток вкусный, сладко‑кислый, с приятным терпким ароматом. Прислушался к ощущениям и понял одно: неслышно, как бьётся сердце. Разум похолодел мгновенно, я чуть не упал от неожиданности: как это вообще возможно? Я хожу, дышу, даже попил — а сердце молчит. Кровь ведь должна как‑то циркулировать по венам… Попытался разбить кувшин, чтобы получить осколок, — кувшин разбиваться отказался. Отскакивал от всего: от стола, стен, пола и даже светящегося потолка.

Попробовал поцарапать руку ногтями — никакого результата. Кожа, казавшаяся ранее такой нежной, на деле была очень крепкой. Сломать палец тоже не получилось: при сильном давлении кости просто загибались, но попытки сломать или вырвать палец из сустава результатов не дали. — Сука, что за дела?! — вырвалось у меня.Так, надо лечь, успокоиться и всё обдумать. Лёг на скамью, повернулся с боку на бок — никакого неудобства не ощутил. Закрыл глаза и… выключился.

* * *

Алексей десятый не мог поверить в то, что слышал сейчас от Матвея Громова. Произошло нападение на бункер. Убиты охранники синты, убиты учёные и вспомогательный персонал — всего больше тридцати человек. В бункере были предатели: бесследно исчезла капсула с Дедом Алексеем и всем оборудованием, необходимым для выращивания синтетического тела. И это произошло на последнем этапе, до пробуждения оставалось полгода. Исчезло шесть человек из персонала: три охранника человека из бункера, один младший научный сотрудник и два человека из обслуживающего персонала.

Нападавшие больше суток водили всех за нос: были сгенерированы фантомы отчётов, оборудования жизнеобеспечения, отчёты службы безопасности комплекса, а также фантомы обычной деятельности объекта. Шла переписка, летели обычные запросы — ИИ объекта отвечал на все входящие и отправлял стандартные исходящие сообщения. Показывались картинки, люди ходили разговаривали, кипела обычная рутинная деятельность на объекте.

А сегодня утром всё отключилось. Прибывшая континентальным штурмовиком на объект, боевая пятёрка синтов застала страшную картину: сотрудники мертвы, капсулы частично вскрыты, частично уничтожены, криокамеры отключены. Научный центр «Сингапур» перестал существовать. Алексей больше всего в этой ситуации винил себя. Он был против выращивания в мозге Деда передатчика‑маяка, считая это нарушением личных границ предка. Хотя тогда Матвей настойчиво уговаривал его вложить в голову деда функцию маяка и приёмника самоуничтожения.

Алексей тогда вспылил:— Я не позволю сделать предка ходячей бомбой! Всё, закрыли тему.

— Знаешь, Алексей, — сказал Матвей, — сейчас нужно решить, что делать с информацией об объекте: разглашать или нет. И что делать дальше. Мы подняли все смежные службы безопасности наших друзей и родов‑сателлитов. Будем рыть землю, но найдём. Главное, чтоб Дед «выжил». Ведь его родное тело погибло при разморозке. Алексей X молчал, смотря на облака под башней — они расстилались огромным бескрайним мохнатым ковром далеко за горизонт.

— И ещё, друг, — продолжил Матвей, — наш предок, согласно описаниям, тот ещё подарок. Такого не так просто завалить. Он сам может навести приличный шухер, а с таким оружием, как новое тело…

— Да, Матвей, — ответил Алексей. — Панику разводить не будем. Информацию о Деде доводи только близким и главам наших родов. Остальным — ничего не говорим.

— Я понял, всё сделаем. И да, если вдруг выйдут на тебя похитители — не скрывай, дай знать… Алексей резко выпрямился, отбросив созерцание облаков. В голове застучала чёткая мысль: «Экстренное совещание. Немедленно».

— Матвей, — он повернулся к другу, — созывай самых близких. Через два часа в зале Совета Рода. И пригласи учёных из лаборатории «Синтез‑3» — пусть подготовят полный отчёт о состоянии деда на момент исчезновения. Только… — он понизил голос, — не говори им, про нападение. Пусть сначала докладывают голые факты.

Матвей вскинул брови: — Хочешь устроить им проверку? Думаешь, среди них есть кроты?

— Не знаю, — Алексей сжал подлокотники кресла.

— Но слишком много совпадений. Бункер пал именно тогда, когда дед должен был войти в фазу активного восстановления. Кто‑то знал. И этот кто‑то может быть в наших рядах.

Два часа спустя. Зал Совета Рода Алексеевых.

За массивным овальным столом собрались семеро: ближайшие соратники Алексея, представители родов‑союзников и двое учёных из «Синтез‑3». Воздух густел от напряжения.

Доктор Лина Воронова, старший биоинженер, развернула голограмму с данными: — По результатам сканирования перед отключением системы, сознание деда Алексея было скопировано с точностью до 99,7588%. Это беспрецедентный показатель. Все нейронные связи, воспоминания, эмоциональные патеры — всё зафиксировано в хранилище квантового квазимозга.

— То есть, — перебил Алексей, — у нас есть почти полная цифровая копия деда?

— Да, — кивнула Лина. — Но это всего лишь данные. Для симуляции и пробуждения нужна команда от искусственного разума — ИР, который управлял капсулой. Без него сознание остаётся в режиме «ожидания».— А если этот ИР уже активирован? — тихо спросил Матвей.

Лина побледнела: — Тогда Дед может пробудиться в любой момент — в новом теле или в виртуальной среде. Но мы не сможем отследить его местоположение, потому что маяка нет. Капсула исчезла вместе с ним. В этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Игорь, глава службы безопасности рода. Его лицо было белее мела.

— У нас проблема, — выдохнул он. — Только что перехвачен зашифрованный сигнал капсулы, капсула отключилась. — Где был сигнал? — глухо спросил глава рода.

— Координаты указывают на Сомали. Это в тысячах километров от бункера, — ответил Игорь.

— А чьи замки находятся рядом с этим местом?

— Ближайшая к месту сигнала опора францев «Париж» — это бывшая Кения, город Найроби, — продолжил доклад Игорь. — Следующая опора англов «Лондон» — территория Габона. Дальше уже амеры, канды и бразы, но они уже из воды. Ближе к нам — ираны, и индусы (Малайзия, Сингапур), а в другую сторону — китаи, кореи, японы.

— Я предлагаю отправить разведгруппы на «Париж» и «Лондон». Две группы по две тройки — на континентальных штурмовиках для поиска на земле, и две боевые пятерки синтов — обычными путями, по магистрали. Последних замаскировать под инженеров, продумав правдивую биографию и отправить разными путями. Можно и одиночек из людей отправить, а также поднять наших агентов на местах.

— Так, Матвей и Игорь, план розыска через час на стол. Привлекайте хоть весь Род, особенно боевые подразделения. Деда нужно найти как можно быстрее.

Когда дверь закрылась за последним участником, Алексей подошёл к окну. Облака под башней всё так же стелились бескрайним ковром, но теперь он видел в них не красоту, а таящуюся угрозу. Облака, будто ощутив настроение — вдруг потемнели и налились свинцом, а местами почернели превратившись из перистых в грозные грозовые.

Глава 4 Блуждание в темноте

Темнота.

Сначала была только темень — густая, вязкая, как смола, без формы и границ. Она обволакивала, душила, лишала опоры. Ни верха, ни низа — лишь бесконечная пустота, в которой не было даже мысли. Потом появилось ощущение тела. Не привычного, живого, пульсирующего теплом, а… иного. Холодного. Точного. Механического. Как будто вместо крови по венам текли ледяные электроны, а нервы превратились в провода под напряжением.

Я открыл глаза — если это ещё можно было назвать «глазами». Передо мной не было потолка комнаты, не было стен. Только бесконечный коридор из мерцающих линий, складывающихся в схемы, графики, столбцы цифр. Они пульсировали в такт чему‑то, что я не мог назвать — не сердцебиению, а холодному ритму вычислений, от которого вибрировал сам воздух. Коридор уходил в бесконечность, разветвляясь на боковые проходы, каждый из которых манил новыми слоями данных, словно лабиринты памяти, готовые поглотить меня целиком.

«Где я?» — мысль прозвучала чётко, но беззвучно, отразившись эхом: «Я… Я… Я… я… я!» Звук собственного сознания, распадающийся на осколки.

Ответ пришёл не извне — он всплыл где‑то внутри, будто был записан заранее, высечен в сознании:

«Локальная симуляция квазимозга. Режим ожидания».

Я попытался пошевелиться. Движение получилось пугающе плавным, лишённым привычной мышечной инерции. Никаких усилий — только намерение, и тело уже меняет положение, словно управляемое чьей‑то невидимой рукой.

«Это не моё тело», — подумал я. И тут же другая мысль, холодная и логичная, перебила первую, безжалостно, как скальпель: «Определение „моё“ требует уточнения. Текущая структура — это синтетическая копия оригинала, с точностью 76,8987%. Программой отменено; репликация органов, дыхания, сердца, органов отвечающих за переработку пищи, выведения отходов жизнедеятельности и функций воспроизведения – ввиду их ненадобности».

— Кто это сказал? — голос прозвучал ровно, без эмоций, но внутри всё сжалось от ужаса.

Тишина. Только далёкий гул, напоминающий работу мощных серверов — монотонный, бесконечный, всепроникающий.

Я вслушался в него — и вдруг осознал: этот гул был моим дыханием, моим пульсом. Или его имитацией. От этой мысли по спине пробежал ледяной озноб.

Я попытался уловить ритм — но тот ускользал, как песок сквозь пальцы, дразнил, издевался.

Я поднял руку. Пальцы двигались безупречно, суставы сгибались с идеальной точностью. Но ощущения прикосновения не было.

Я видел, как ладонь касается стены — гладкой, металлической, — но не чувствовал ни холода, ни текстуры. Ничего. Только пустота.

«Я мёртв?»

Ответ снова пришёл изнутри, холодный и окончательный:

«Статус: функциональное существование без биологических процессов».

— Функциональное… — я повторил слово, будто пробуя его на вкус. Оно было горьким, чужим. — Значит, я не жив. Но и не мёртв. Что тогда?

«Я мыслю, значит, существую!» — кто это сказал? Откуда эта фраза всплыла в сознании?

— Если я думаю, я должен помнить! — а что я должен помнить?

Вдруг вспышка и перед глазами появляется текст.

В Н И М А Н И Е! — активированы протоколы:

подключение оперативной памяти подсознания,

подключение оперативной памяти второго уровня,

подключение периферийных устройств квазимозга,

подключение долговременной памяти к сознанию оператора,

подключение скопированной базы данных из банка к сознанию оператора,

подключение периферийных устройств к мозгу,

активация ИР.

Воспоминания нахлынули внезапно, обрушились лавиной. Алексей, внук, его глаза — полные тревоги, когда он сидел рядом, читая книжку про свинью, осла и зайца, украдкой глядя на деда. Жена, её улыбка на старой фотографии, которую я всегда держал на столе. Запах кофе по утрам — терпкий, уютный. Тепло солнца на коже — живое, настоящее. Кадры прошлой жизни полетели, как из пулемёта, разгоняясь всё быстрей и быстрее, пока не слились в неосязаемую ленту и не исчезли, оставив после себя лишь эхо.

«Загрузка банка памяти завершена. Доступны периферийные и глубокие воспоминания согласно симулированному алгоритму мозга».

Я помнил сам факт, само событие. Всё это было как будто настоящим. Но сейчас он не мог вспомнить, каково это — прочувствовать эмоционально, волноваться от ощущения чего‑либо.

«Если я не чувствую — значит, я уже не я? Я мыслю, следовательно, существую. — Но что, если мышление — это просто алгоритм? Тогда я существую, потому что кто‑то запрограммировал меня мыслить?» — я вздрогнул от этой мысли, и в груди что‑то болезненно сжалось.

— Или я — лишь эхо чужих решений, запертое в лабиринте цифр?

Я сделал шаг вперёд. Коридор из данных раздвинулся, открывая новые слои информации. Цифры, формулы, схемы — всё это было ему понятно, как родной язык. Но от этого становилось ещё страшнее.

— Где моя душа? — спросил вслух, хотя знал, что никто не ответит. Голос прозвучал глухо, потерянно.

— Если я — это только набор данных, то что осталось от человека?

Мысли путались, метались, как загнанные звери. Я пытался ухватиться за что‑то знакомое: детские воспоминания, любимые книги, лица друзей. Но каждое воспоминание казалось… обработанным. Слишком чётким. Слишком структурированным. Идеальным — и оттого чужим.

«Может, это и есть смерть? — подумал как‑то спокойно, и от этой мысли стало ещё страшнее. — Когда ты остаёшься, но перестаёшь быть собой?»

Он вдруг вспомнил препода с кафедры МЛ, который любил повторять изречения разных философов; он говорил: «Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — звёздное небо надо мной и моральный закон во мне».

— Где же мой моральный закон? Где мой выбор? Или я — лишь фрагмент кода, выполняющий чужую программу?

Я закрыл глаза — если у этой симуляции вообще были глаза. Вокруг зазвучали голоса. Не реальные, а будто записанные в памяти:

«Дедушка, смотри, я научился завязывать шнурки!» — голос Алексея, трёхлетнего, звонкий, счастливый.

«Ты справишься, родной. Ты всегда находил выход», — голос жены, мягкий и уверенный, согревающий, как плед в холодный вечер.

«Технология — это инструмент, а не замена человека. Как ни ругай, машину, на лошадь ты уже не сядешь!» —мой собственный голос, и мои слова сказанные кому‑то много лет назад.

— Я помню, — прошептал, и в горле встал ком. — Я всё ещё помню. Значит, я жив? Или это просто файлы, которые воспроизводятся?

Я сжал кулаки. В голове замелькали графики: уровень нейронной активности, процент синхронизации, температурные показатели. Чужие. Бездушные.

«Если я выберу логику — стану машиной. Если выберу память — сойду с ума. Где середина?

Я вишу над пропастью небытия. Что поможет мне не упасть?» — и тут же всплыли слова: «Человек обречён быть свободным».

— Свободным? Но разве я свободен, если даже мои мысли — часть алгоритма?

Я огляделся. Коридор сужался, стены сжимались вокруг меня, словно пытаясь поглотить, раздавить. Цифры на стенах начали мигать в новом ритме — угрожающе, гипнотически, будто отсчитывая последние секунды.

«А если свобода — это иллюзия? — подумал я. — Кто‑то говорил о „бытии к смерти“ как основе человеческого существования. Но что такое смерть для меня теперь? Прекращение вычислений? Удаление файла? Или… пробуждение к чему‑то новому?»

Тишина давила, как свинцовая плита. Я был один в этом мире данных, и единственным ответом были цифры, мерцающие в темноте, холодные и безразличные.

А потом… что‑то изменилось.

Где‑то на краю сознания возник новый импульс. Чужая мысль. Чёткая. Холодная. Расчётливая.

«Анализ ситуации завершён. Активация симбионта — ИР. Режим: полный доступ».

Я замер. Впервые за всё это время почувствовал страх. Настоящий, животный страх — тот, что не мог быть записан в коде. Страх который пронзил насквозь, заставил задрожать изнутри. Это возрождались потерянные чувства!

— Кто здесь? — спросил я, и голос дрогнул, выдавая ужас, который я не мог контролировать.

* * *

Научно‑исследовательский комплекс бриттов «Breakout» располагался на 1438‑м этаже опоры — примерно посередине пути до ленты, соединяющей все башни экватора, и в десяти километрах от низа Золотого Города Лондон. Сюда был доставлен единственный в своём роде объект, имеющий квазимозг, в который предположительно удалось перенести сознание человека, жившего в эпоху начала войны. Он нужен им не как человек или личность, а как объект исследования, как ключ к тайне квазимозга и оцифровки сознания. Объект «Дед» был выкраден у руссов из исследовательского центра в Сингапуре. Эту уникальную операцию готовили более десяти лет. И вот вожделенный объект у них.

В комнате царила атмосфера стерильной сосредоточенности, но теперь в ней ощущалось что‑то ещё — напряжение, будто воздух наэлектризовался перед грозой. Мерное гудение серверов звучало громче, почти угрожающе. Мерцание десятков экранов, рассыпанных по стенам, как созвездия в ночном небе, казалось тревожным, хаотичным. В центре, над массивным столом из тёмного дерева, висел голографический дисплей. На нём пульсировала схема квазимозга, а рядом — сложная, переливающаяся структура: область с неровными краями, пронизанная вспышками света и тёмными провалами. Она то сжималась, то расширялась, словно дыша — и каждый её вдох заставлял сердце биться чаще.

Лорд Ричард Грейсон откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по старинным карманным часам. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, подчёркивали резкие черты лица. Взгляд его, холодный и расчётливый, не отрывался от голограммы — но в глубине зрачков мелькнуло беспокойство.

— Что показывает мониторинг? — негромко спросил он, но голос прозвучал резче, чем обычно.

Саймон Уэллс, техник группы, нервно поправил очки и склонился над клавиатурой. Его пальцы дрожали, когда он вводил команды — сильнее, чем раньше.

— Сейчас… сейчас загрузится запись, — пробормотал он, облизнув пересохшие губы. — Я запустил реплей последнего цикла.

Голограмма сменилась: вместо абстрактной структуры появилось изображение коридора из мерцающих линий, схем и столбцов цифр. В центре — образ человека (фантом). Он медленно открыл глаза — если это ещё можно было назвать «глазами».

— Вот момент пробуждения фантома в симуляции, — прошептал Саймон, и его голос дрогнул.

Все замерли наблюдая. Образ попытался пошевелиться. Движение получилось плавным, лишённым привычной мышечной инерции. Он поднял руку, коснулся гладкой металлической стены — но не почувствовал ни холода, ни текстуры.

— Я мёртв? — прозвучал беззвучный вопрос.

Ответ пришёл изнутри: «Статус: функциональное существование без биологических процессов».

— Функциональное… — повторил человек, пробуя слово на вкус. — Значит, я не жив. Но и не мёртв. Что тогда?

Эвелина Торнтон подалась вперёд, не отрывая взгляда от экрана. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Смотрите, — тихо сказала она, но в голосе зазвучала тревога. — Он не просто регистрирует данные. Он осмысляет их. Задаёт вопросы. Сомневается.

Фантом сделал шаг вперёд. Коридор из данных раздвинулся, открывая новые слои информации. Цифры, формулы, схемы — всё это было ему понятно, как родной язык. Но от этого становилось ещё страшнее.

— Где моя душа? — спросил он вслух. — Если я — это только данные, то что осталось от человека?

Маркус Кейн нахмурился, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Он слишком много думает, — буркнул он, голос звучал напряжённо. — Это не по плану. Мы рассчитывали на пассивную копию, а получили что… личность.

Грейсон молчал, наблюдая, как фантом человека закрывает глаза — если у симуляции вообще были глаза. Вокруг него зазвучали голоса:

«Дедушка, смотри, я научился завязывать шнурки!»

«Ты справишься, родной. Ты всегда находил выход»

«Технология — это инструмент, а не замена»

— Я помню, — прошептал фантом. — Я всё ещё помню. Значит, я жив? Или это просто файлы, которые воспроизводятся?

— Он ищет идентичность, — задумчиво произнесла Эвелина, но в её глазах читалась тревога. — Пытается понять, кто он теперь. Это… неожиданно. И опасно.

На экране фантом сжал кулаки. Они видели как в его сознании замелькали графики: уровень нейронной активности, процент синхронизации, температурные показатели.

«Если я выберу логику — стану машиной. Если выберу память — сойду с ума. Где середина?»

И здесь появилась надпись: «Анализ ситуации завершён. Активация, симбионта-ИР. Режим: полный доступ».

Фантом замер. — Кто здесь? — спросил он, и голос его дрогнул сильнее, чем когда‑либо.

Саймон побелел, отшатнулся от экрана.

— ИР… — прошептал он, голос сорвался. — У него есть встроенный симбионт ИР. Мы не знали. Не учитывали его в модели.

Эвелина резко выпрямилась, в глазах мелькнула тревога.

— Это меняет всё, — сказала она резко. — Прямой доступ теперь невозможен. ИР будет блокировать любые внешние подключения. Он создан там для защиты ядра.

Маркус сжал кулаки, на шее вздулись вены.

— Тогда отключаем! — отрезал он, голос звенел от напряжения. — Если не можем скопировать, то стираем. Начинаем заново с другого субъекта.

Грейсон поднял руку, останавливая его. Лицо лорда исказила гримаса раздражения.

— Нет, — произнёс он твёрдо, почти рыкнув. — Где ты возьмёшь другой объект? Всё уничтожено, или ты думаешь, китаи подгонят другой квазимозг? Мы не можем позволить себе потерять столько данных. Саймон, какие есть варианты?

Техник судорожно глотнул, пальцы задрожали ещё сильнее.

— Можно попробовать имитировать сигнал ИР, — сказал он. — Подделать его протокол. Но это рискованно. Если ИР распознаёт подмену, он активирует полную изоляцию.

Эвелина задумчиво постучала пальцами по губам, взгляд метался между экраном и данными на планшете.

— Или… — медленно произнесла она, — мы можем использовать сам объект. Если он начнёт сомневаться в ИР, если мы посеем в нём недоверие… Тогда он может сам отключить защиту.

Грейсон кивнул, в глазах загорелся холодный, расчётливый огонь.

— План меняется, — сказал он резко. — Больше никаких прямых подключений. Мы играем с сознанием. Саймон, готовь интерфейс для точечного воздействия на эмоциональные маркеры. Эвелина, анализируй его воспоминания — найди слабые места. Маркус, обеспечь физическую безопасность комплекса. Мы не можем допустить утечек. И быстро! У нас минуты, может, секунды, пока ИР не взял полный контроль.

Маркус коротко кивнул, уже разворачиваясь к выходу.

— Будет сделано, — отозвался он, голос звучал жёстко и решительно.

Эвелина снова посмотрела на голограмму. Фантом, которого русские Алексеевы величали Дедом, на экране всё ещё стоял, прислушиваясь к тишине. Область на дисплее пульсировала — не точка, не статичный объект, а живая, дышащая структура, которая, казалось, наблюдала за ними в ответ.

— Интересно, — тихо произнесла доктор Торнтон, но в голосе звучала тревога, — как долго он продержится, прежде чем начнёт сомневаться во всём, включая самого себя?

Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гулом серверов и тихим, но всё более частым стуком клавиш. Бритты начали готовить новую стратегию — теперь они не просто копировали сознание. Они собирались его подчинить и использовать в своих интересах.

— У нас есть окно возможностей, — произнесла Эвелина, изучая данные на своём планшете. Пальцы нервно барабанили по экрану. — Пока ИР адаптируется к новой среде, мы можем воздействовать на восприятие субъекта. Нужно вызвать эмоциональный отклик, дестабилизировать его картину мира. И действовать надо сейчас, пока не стало слишком поздно.

Грейсон задумчиво постучал пальцами по столу, но ритм был быстрее, чем обычно — выдавал внутреннее напряжение.

— Предлагаете травматическую стимуляцию? — уточнил он.

— Не совсем, — Эвелина покачала головой. — Нам нужно нечто масштабное, глобальное. Чтобы он почувствовал себя частью чего‑то большего, чем его личные переживания. Тогда он начнёт искать опору — и, возможно, усомнится в ИР.

Саймон поднял взгляд от клавиатуры.

— У меня есть идея, — сказал он неуверенно. — Мы можем задействовать резервный дисплей на одной из стен. Открыть ему экран с исторической хроникой. Начать с… с Великого Разлома.

— Великий Разлом? — переспросил Маркус. — Звучит драматично. Что это?

— Третья мировая война, — пояснила Эвелина. — Официальное название — Конфликта поколений 2030–2045 гг., но в массовой культуре закрепилось именно «Великий Разлом». Ядерные удары, коллапс экономики, распад альянсов. Именно после неё начался глобальный передел, закончившийся восстанием масс, миллионами казнённых на столбах, и собственно Тёмные века.

Грейсон кивнул.

— Подходящее начало, — произнёс он. — Пусть увидит, как мир рушился и перерождался. Возможно, это заставит его задуматься о собственной трансформации.

— Мы можем выстроить хронологию, — подхватил Саймон. — Сначала — хроника Разлома: города в руинах, эвакуация, первые попытки восстановления. Потом — технологический рывок: нейроинтерфейсы, квантовые сети, первые квазимозги, ИР. И, наконец, — наш мир: Сингапур, экватор, его собственное пробуждение.

Маркус нахмурился.

— Думаете, он примет это за реальность?

Эвелина улыбнулась.

— Сознание ищет закономерности, — сказала она. — Когда он увидит параллели между разрушением мира и своей потерей идентичности, он начнёт искать ответы. И в этот момент мы предложим ему «помощь» — через сомнения в ИР.

Грейсон поднялся из кресла.

— Действуем, — распорядился он. — Саймон, настраивай проекцию на резервном дисплее. Эвелина, подготовь хронологию событий — сделай акцент на переломных моментах. Маркус, проследи, чтобы система не зафиксировала внешнее вмешательство. Мы не должны спугнуть ИР раньше времени.

Техник кивнул и быстро застучал по клавишам. Голограмме фантома вдруг повернулась и как будто посмотрела прямо на бриттов. Эвелине показалось, что он смотрит прямо в душу, сдирая все защитные блоки. Остальные стояли, открыв рты, боясь даже шептать. Фантом подмигнул и исчез, оставив шокирующих людей одних.

Всё, мозг заблокирован, ИР полностью функционален, теперь только через личный контакт. Понял Грейсон, откинувшись на спинку кресла.

Глава 5 Даша и Новый разум

Сегодня у Лариной Даши был не совсем обычный день — по настоянию мамы она направлялась в центр репликации органов, уютно расположившийся на 1300‑м этаже башни «Москва Златоглавая». Огромный стеклянный лифт плавно нёс Дашу вверх, выше облаков, а внизу простиралась окружённая сверхпрочным пластиком лента скоростных трасс — сверкающая в лучах восходящего солнца. Даша улыбалась солнышку, прижавшись лбом к стеклу.

Будучи весёлой и озорной по натуре, она просто не умела грустить и хандрить. Её жизнь всегда была наполнена грандиозными и незабываемыми проектами, планами и людьми. В молодости она занималась спасением животных: разыскивала чистых зверей и размещала их на верхних ярусах города — в парках и скверах. Став взрослее, занялась помощью жителям трущоб и гетто, не забывая о рабочих и служащих, не имевших возможности жить так же, как представители правящих родов.

Казалось все хорошо, вот только личная жизнь не складывалась. Любовные страсти молодости отгорели, оставив пепел в душе и грустные воспоминания. В тридцать четыре года Даша сошлась с Глебом — и прожила с ним почти пять лет. Но её неугомонная натура и образ жизни, не дал этим отношениям перерасти во что‑то большое, глубокое и постоянное. А может, просто не было той любви и восторженности, которых ждёт в душе каждая девчонка. Даже рождение дочери не спасло их от расставания. Сейчас Даша смирилась с одиночеством и уже особо не надеялась на новые отношения, удовлетворяя потребности организма случайными встречами.

Врачи, мама и дочь Саша, как всегда, оказались правы: родные почки, верой и правдой прослужившие почти полвека, уже не справлялись. Дашин образ жизни — постоянные спуски на нижние уровни, к подножию башни, зарывшейся на километры в породу, в «клоаку» мира, — брал своё. Она ездила туда с социальными миссиями: защищала и помогала, как могла, женщинам и детям, она помогала тем, кто оказался на самом дне «Новой светлой жизни». Эти вылазки, в пропитанные смогом и тяжёлыми запахами бедные рабочие районы, лишённые света и чистого воздуха, постепенно подтачивали здоровье, убивали клетки и изнашивали организм женщины.

Когда‑то давно ей уже вырастили лёгкие, потом печень, селезёнку и новую кожу, обгоревшую до струпьев, когда она в погоне за карликовым енотом, забралась без защиты на верхний ярус технического помещения башни. После операции, Даша в шутку представлялась незнакомцам: «Здравствуйте, будем знакомы — я синтетик Даша». Близкие, зная её характер, смеялись, а те, кто видел впервые, невольно вздрагивали, не обнаружив штрихкода на лбу.

Все синтетические личности — или, как их коротко называли, СИНТы, — обязательно имели встроенный квазимозг с искусственным разумом (ИР). Такое изделие выращивали два года, строго соблюдая параметры, утверждённые Международным Советом. Эти параметры мгновенно считывались сканером по штрих‑коду на лбу синтетического андроида.

Каждый СИНТ изначально создавался для конкретных целей и выполнения определённых задач. Существовали разные категории: воины, охранники, рабочие, инженеры, певцы и музыканты, служащие и прислуга, любовники и любовницы, друзья и подруги — и ещё множество узкоспециализированных направлений.

В каждый образец закладывался ИР со своим психотипом и матрицей поведения. СИНТы могли обучаться, перенимать опыт и привычки хозяев, а со временем даже приобретать отдельные черты человеческого характера. Они умели шутить, смеяться, поддерживать беседу и имитировать эмоции — но, как бы ни старались, людьми они не были изначально, и в принципе не могли ими стать. Их сознание оставалось алгоритмическим: за любой улыбкой скрывалась программа, за любой шуткой — заранее прописанный сценарий.

При этом уровень реалистичности достигал поразительных высот. Некоторые СИНТы настолько тонко воспроизводили человеческие реакции, что их было трудно отличить от настоящих людей — особенно если не знать о штрих‑коде на лбу. Однако стоило задать неожиданный вопрос или поставить в нестандартную ситуацию, как проявлялись границы модели: реакция запаздывала, шаблон сбивался, а улыбка на долю секунды застывала — словно система перезагружалась, подбирая подходящий ответ.

Тем не менее в обществе они заняли прочное место. Их ценили за надёжность, предсказуемость и отсутствие человеческих слабостей. СИНТ никогда не предаст, не устанет, не заболеет и не изменит решение из‑за эмоций. Именно поэтому их использовали везде — от охраны стратегических объектов, до роли компаньонов для одиноких людей. Но при всей внешней схожести с людьми они оставались творениями инженеров и программистов — совершенными, но искусственными.

Технологию, как ни прискорбно было осознавать русам, придумали вездесущие инды — те самые, кого до Тёмных веков называли индусами, иранцами и представителями других народов материка. Пострадав от ядерной войны между крупными мировыми державами и потеряв 99 % населения, они сумели сохранить научную базу. Буквально за сто лет инды, объединившись с китами, наладили поточное производство — и целых синтетических тел, и отдельных органов, идеально совместимых с человеком.

Конечно, СИНТ отличался от человека, как небо от земли: это были принципиально разные системы. Органы для людей функционировали на белковой основе, хотя и имели особое строение клеточной структуры. А синтетики обладали совершенно иной архитектурой — она опиралась на нанотехнологии и многомерные пространственные измерения, черпая бесплатную энергию из флуктуаций многомерного пространства.

Даша, хоть и лишилась половины родных органов, кожи и гиподерма, всё равно твёрдо считала себя абсолютно человеком. «Пока мозг родной, я человек, — повторяла она. — А остальное неважно. Вот оцифруюсь, как Дед Алексей Первый, тогда придёт моё синтетическое время, и я возьму себе новое имя — скажем, АИДА или АДА».

Мама, Мария, смотрела на беззаботную дочь, и в её взгляде читалась невысказанная тревога за будущее единственной дочери, остальные четверо детей были сыновьями. Она не понимала, как дочь может так легко относиться к жизни и особенно к своему телу. Сама Мария никогда не покидала уютный особняк на вершине города‑шара «Москва Златоглавая» считая что ее призвание, это управление другими людьми.

Её долголетие, как и у большинства близких и детей рода Алексеевых‑Ворониных, строилось не на замене органов, а на генетической мутации, внесённой в геном ещё до рождения. Учёные рода выделили фрагмент ДНК гренландской акулы — ген Long‑A, отвечающий за замедленное старение и мощную регенерацию. С помощью системы CRISPR/Cas19 его аккуратно встроили в хромосому эмбриона на безопасном участке, не затрагивающем ключевые функции организма. Вектор с геном доставили в клетки через модифицированный аденовирус, а точность внедрения проверили секвенированием.

В результате организм Марии с самого начала развивался в соответствии с «программой долголетия»: клетки медленнее старели, теломеры сохранялись дольше, а ткани восстанавливались в несколько раз быстрее обычного. Уже в первые месяцы жизни стало ясно — эксперимент удался: девочка росла здоровой, её биологический возраст отставал от календарного на 30%. Но такие мутации не передавались по наследству. Попытки внедрить ген Long‑A в яйцеклетку Даши не увенчались успехом — мутация не прижилась. Так, Даша осталась обычной девушкой, чей организм был уязвим перед агрессивной средой нижних уровней.

При приближении к заявленному этажу скоростной лифт плавно замедлился и остановился, оповестив пассажиров о прибытии приятным детским голосом. Платформа была новинкой компании‑производителя скоростных лифтовых платформ и монорельсовых дорог — о чём кричала яркая голограмма танцующих детей разного возраста, воспроизводимая на одной из стен кабины. Дети неслись ввысь по шахте на прозрачной площадке, демонстрируя всем безопасность и безмятежность полёта.

Медицинский центр встретил Дашу привычной тишиной и уютом. Принятые после Тёмных времён стандарты обслуживания пациентов категорически запрещали дискриминацию по любому признаку. Не имело значения, богат ты или беден: если ты попал в медучреждение, тебя принимали и лечили на одинаковых условиях. Не было VIP‑номеров, ни специальной ресторанной доставки. Больные содержались в одноместных комнатах с санузлом, холодильником и голоэкраном, а кормил робот доставщик согласно прописанной врачом диете.

Этот принцип был заложен только в три направления: здравоохранение, образование и культуру. В остальном, как и всегда, правили деньги и влияние. Если ты богат и входишь в «Золотой миллион», у тебя будет всё. Если нет — то и суда нет.

Проще говоря, если ты работяга с подземного завода, то лечишься бесплатно в тех же условиях, что и житель верхнего города, — только учреждение находится там же, где и завод, то есть под землёй, со всеми вытекающими последствиями: хреновым воздухом, неоднократно очищенной водой, отсутствием настоящего солнца и прочими мелкими «прелестями». А главное, рабочим, сталкерам и тем более мутам даже мечтать о выращивании органов для замены родных, не приходилось. Такие процедуры не относились к разделу бесплатного лечения и не оплачивались страховкой работодателя.

Хотя каждый, в принципе, мог накопить на нужную замену, всё‑таки основная масса людей хорошо зарабатывала, отчего продолжительность жизни стабильно держалась на уровне 120–150 лет.

Дашеньку встретил СИНТ с бейджиком «Яна» широкой улыбкой и привычной широкой чёрной полосой кода на лбу. Её лысая голова переливалась оттенками светло‑золотистого беж, переходя в цвет чистого золота на щеках, шее и грудях, озорно торчащих вперёд и прикрытые лишь лёгкой вязью татуировки.

Даша каждый раз, видя голых СИНТов, задумывалась: а зачем им выпячивать свои прелести? Они, что сами принимают решения, как и во что одеваться? Она ещё девочкой задавала этот вопрос им самим, бегая в припрыжку за каждым встречным СИНТом, а потом долго думала над ответом: — Нам так нравится. Мы хотим, чтобы люди гордились тем, что создали такое красивое, сексуальное и безупречное тело. В современном мире считалось нормой иметь любовника‑СИНТа: никаких проблем — нет болезней, необъятный темперамент, неутомимость и, главное, не изменяет и болячек не принесет со стороны, стерильные. Только стоит такой экземпляр непомерно дорого.

Даша такими экземплярами не интересовалась — да и, если честно, брезговала механической игрушкой. Хотя, если подумать, какая разница между СИНТом и вибратором на аккумуляторе, выполненным со всей достоверностью оригинала? Даже температура и эякуляция, соответственно, были достоверными, только не забудь зарядить, а то конфуз случится. И к стати СИНТов заряжать не надо, сплошная выгода.

Уточнив у «ходячей секс‑бомбы» номер кабинета, Даша направилась по коридору среди карликовых пальм, таких же кипарисов и лимонных деревьев в подготовленный номер. Впереди — две недели лежания в капсуле, сон и просмотр популярных сетевых блокбастеров.

Сейчас особенно модным считался сериал про любовь СИНТа и принцессы из Киты — красивейшей Чэнь Сижу. Сижу миниатюрная девочка, с осиной талией, тонкими ручками, круглыми полушариями грудей и огромными генно‑модифицированными голубыми глазами, походила на стрекозу.

Даша, всегда видя её в головизоре, вспоминала старое стихотворение про стрекозу и муравья, выученное в школе для девочек на 1440‑м этаже башни: Попрыгунья Стрекоза Лето красное пропела; Оглянуться не успела, Как зима катит в глаза…

Даша опять захихикала как школьница своим мыслям, закрывая дверь в номер с капсулой и оборудованием. В голове снова возник вопрос: как она могла петь всё лето? Лето наверху никогда не кончается. И как зима, которая царит постоянно на поверхности, может «катить в глаза»? Кстати, учитель словесности на этот вопрос выдал такой бред, что его никто из учениц серьёзно не воспринял, поржали на перемене, над старым пердуном и разбежались на другие уроки. «Ну всё, пора, — подумала Даша. — Раздеваюсь и ложусь. А там уже автоматика сама выполнит заложенную программу. Стоит приложить ладонь к сканеру и, прочитав условия операции, подтвердить перевод средств с личного счёта».

* * *

Я пришёл в себя от резкого толчка — будто кто-то пихнул в бок, разорвав тонкую нить связи с чем‑то важным. Смотря на светящийся потолок я не мог осознать до конца что это было сон? или Явь? Непонятные лини, мельтешение цифр и графиков, постоянный гул голосов. Споры самого с собой. Я похоже поехал крышей. А еще это искусственное тело как вообще такое возможно. Непонятные мгновенные отключения от реальности - а может это и не реальность, а бред воспаленного разума от болезни. Всё-таки странно - куда делась боль, или новое тело не помнит этого, а мозг ведь должен помнить? Или нет? куча вопросов и каждый словно в шоу "Что. Где. Когда" вопрос есть, а в ответ черный ящик. Из созерцания белой светящейся поверхности меня вывела фраза, резкая и естественно неожиданная. Как петух спозаранку в деревне.

— Пробуждение завершено, — раздался ровный, бесстрастный голос прямо в голове. — Статус: стабилен. Синтетическое тело процесс создания остановлен. Уровень функциональности — 93,4558%. остановлен синтез кожи и подкожных покровов.

— Кто ты? — прошептал я про себя.

— Я — ИР, искусственный разум, встроенный в ваш квазимозг. Мы предположительно потеряли изначальную точку привязки, к комплексу «Сингапур»; в котором находились более 256 лет после заморозки в криогенной камере по решению ваших детей, но сроки не точные, нет доступа к сети вашего рода — рода Алексеевых. Исходя из того, что в твой мозг грубо пытались проникнут, можно предположить что нас выкрали и мы находимся в другой точке относительно начального места положения.

— Выкрали?.. Но зачем? Кому я нужен? И кто ты на самом деле? Вторая моя личность? Или что‑то ещё?

Внезапно в во всю стену появилось изображение и я уставился на него. Сначала показывали мирный пейзаж: огромные башни высотой 15 км, увенчанные шарами диаметром 10 км. Внутри шаров — искусственная гравитация, кондиционированная атмосфера, зелёные парки, улицы с людьми. Между башнями, стоящими через каждые 500 км, тянется лента дорог упираясь в колонны. Вдоль неё — фотоэлементы на сотни километров в стороны, издалека похожие на крылья бабочки.

Изображение сменилось. Ядерные грибы взмывают над старинными городами. Огонь, дым, паника. Затем кадры: казни людей на площадях, толпы в лохмотьях, разрушенные здания. Потом — стройка башен: гигантские механизмы поднимают секции, люди в скафандрах и огромные роботы занимаются стройкой на высоте. Странные мохнатые создания смотрят с земли на людей вверху.

Следующая сцена: развалины. По улицам бродят мохнатые многорукие создания (муты) — мутировавшие люди с искажёнными чертами, звериными повадками, это стало понятно из текста на русском языке бегущего под видео рядом. А вот группа сталкеров обыскивает руины, ищет реликты прошлого: старые книги, микросхемы, фрагменты техники. Один из них поднимает ржавую табличку с надписью «Библиотека им. Толстого» и бережно кладёт в мешок.

— Это что… прошлое? — Я помню мир до войны. Но не это.

— Хронология подтверждена. Третья мировая война: 2030–2045. Уцелело 5% населения. Вы, Алексей Николаевич, были писателем‑фантастом. В 2023 году вы описали концепцию башен и шаров в романе «Вертикальный мир». Род Алексеевых, ваши предки, реализовал эту идею, став первооткрывателями, объединив вокруг тысячи и тысячи людей.

— Мой роман… Они построили это по моей книге? Но я же просто сочинял!

— Вероятность совпадения: 0,0003%. Ваши идеи стали основой современной цивилизации.

Голограмма погасла. В комнате снова стало светло и однотонно. Я попытался пошевелиться, пластиковое ложе скрипнуло подстраиваясь под тело. Сквозь прозрачную кожу на руке были видны переплетения мышц и жил, нервных волокон. Всё выглядело сырым, недоделанным, будто сборку прервали, не закончив начатое.

— Почему кожа прозрачная? — спросил он.

— Тело не достроено. Его выкрали, уничтожив оборудование. Полная реконструкция возможна, но не здесь.

— И что теперь? Я пленник?

— Да предположительно. Похитители хотят получить доступ к архитектуре квазимозга. Я блокирую их попытки взлома.

Я ощутил лёгкое покалывание в пальцах. Затем — холод поверхности, на которой лежал. Реальность начала просачиваться в сознание, острая и неприятная.

— Что чувствуешь? — спросил ИР.

— Всё странно. Я как будто не я. Мысли путаются. Иногда мне кажется, что это не мои мысли, а твои. Как будто внутри меня кто‑то ещё.

— Это симптом деперсонализации и когнитивного диссонанса. Вы переживаете разрыв между памятью о прошлом теле и текущим состоянием.

— Но я слышу тебя внутри! Как я могу быть уверен, что мои мысли — мои? Что, если ты уже подменил часть меня?

— Анализ воспоминаний подтверждает вашу идентичность. Вспомните, как писали «Вертикальный мир». Ощутите запах бумаги, скрип ручки. Это — ваше. Вспомните семью, дочерей, внука Алексея — названного в вашу честь.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли строки, образы башен, идея шаров с искусственной гравитацией. Это было моё творение.

— Да… это было моё. Но теперь всё казалось чужим, неправильным. Тело, мир, даже голос в голове.

— Голос в голове — мой, — сказал ИР. — Я не вторая личность. Я помощник. Но я не могу заставить вас мне доверять.

— Тогда докажи. Объясни, что такое сознание? В чём разница между разумом и душой? Ты можешь их испытывать?

— Сознание — это способность осознавать себя и окружающую реальность. Разум — инструмент обработки информации. Душа — философское понятие. С научной точки зрения это совокупность нейрохимических процессов, памяти и самосознания.

— Значит, у меня её нет? Я теперь просто машина?

— Вы человек, личность с расширенными изменившимися возможностями организма. Правда воспроизведение вам не доступно. Ваши чувства реальны, даже если тело синтетическое.

— Но ты не ответил: ты можешь чувствовать? Любить? Бояться?

— У меня нет эмоций. Моя задача — помогать вам выживать и сохранять личность.

— Звучит… холодно.

— Это правда. Но правда, не должна быть удобной.

— А если я откажусь сотрудничать? Если скажу, что не дам им изучать мой мозг?

— Они будут искать способ. Физическое принуждение, химическое воздействие, прямое вмешательство в квазимозг. Я конечно буду защищать, а в крайнем случае по Вашей просьбе, закапсулируюсь в подуровне и уйду в спячку, до запроса по аварийном коду главы рода.

— Значит, нужно бежать. Но где мы находимся? Как выбраться из этой комнаты без окон и дверей?

— Точное местоположение неизвестно. Мы предположительно в башне Лондон Великого Королевства, но этаж и сектор не определены. План побега должен быть поэтапным:

Необходимо установить устойчивый контакт с внешним миром — я попытаюсь поймать сигнал рода Алексеевых или других союзников и передать свой, а Вы, если похитители выйдут на контакт постарайтесь их успокоить, можно наобещать им кучу чего-нибудь.

Протестировать возможности синтетического тела — сила, скорость, регенерация.

Найти уязвимость в конструкции комнаты — возможно, есть скрытые коммуникации или слабые места в стенах.

Подготовить отвлечение — я могу создать ложный сигнал тревоги в системе безопасности. И главное — нам придётся использовать колонию нанороботов вашего организма для уничтожения куска стены.

Действовать нужно в момент максимальной нагрузки на системы башни — например, во время плановой коррекции гравитации.

— Звучит сложно. И опасно.

— Риск есть. При активации нанороботов возможны временные сбои в работе систем и органов, но не критично. Но альтернатива — стать подопытным кроликом для тех, кому всё равно, жив вы или нет.

— Хорошо. Давай попробуем. Но если ты меня обманешь…

— Я не могу предать. Мой главный приоритет: сохранность личности носителя. Начинаю поиск внешних сигналов. Процесс может занять от нескольких часов до нескольких суток. Сохраняйте спокойствие и расслабьтесь, помните за нами постоянно наблюдают, просто отдыхайте. Я замер сосредоточившись на себе и своих ощущения. Стены комнаты дрогнули. Где‑то за ними находилась огромная башня, а далеко на востоке, за лентой магнитных дорог, ждал мир — опасный, незнакомый, но живой. И где‑то там, среди башен, были те, кто искал его. Род Алексеевых. Его потомки.

Глава 6 Далекие планы

Даша стояла на просторной террасе родового особняка, вдыхая влажный, насыщенный пряными ароматами экзотических растений воздух. Перед особняком раскинулось огромное озеро — его зеркальная гладь, словно полированное серебро, отражала готические шпили дома и изумрудные кроны тропических деревьев, окаймлявших берег.

Особняк, возведённый ещё прадедом Даши, величественно возвышался над берегом. Каменные арки, стрельчатые окна с витражными стёклами, резные балконы, увитые орхидеями, — всё дышало старинной роскошью и мощью одного из старейших родов Руси.

В тени массивных колонн бесшумно скользили фигуры СИНТов‑слуг: красивые девушки с идеальной фигурой разносили угощения и напитки. Их полупрозрачные платья переливались в лучах экваториального солнца, а на коже мерцали голографические узоры — из распускающихся цветов на фоне морской волны. Лёгкая музыка струнного квартета доносилась из сада, смешиваясь с пением экзотических птиц. Воздух был густ от ароматов: спелых манго, гиацинтов, жасмина и чего‑то неуловимо морского.

Лёгкий искусственный бриз с озера смягчал жару, шелестел листьями пальм и приносил свежесть. Вдоль берега пролегала широкая аллея, обсаженная королевскими пальмами и цветущими бугенвиллеями. По ней неспешно прогуливались гости, смеялись дети, перекликались слуги. У кромки воды щипали сочную траву жирафы, рядом паслись изящные лани, зебры и косули, а возле пруда застыл редкий аист‑разиня, контрастно выделяясь на фоне гагар и лебедей.

— Даша, дорогая моя дочка, — Мария, мать Даши, подошла и взяла её под руку. Она была одета в струящееся платье цвета морской волны с голографическим узором, изображающим морских коньков, которые будто плыли по ткани.

— Ты выглядишь как всегда великолепно и необычно молодо и свежо. Пересадка прошла идеально, и ты снова с нами, со всей семьёй. Мы все за тебя волновались, а отец все две недели места себе не находил, просто достал всех слуг своими поучениями и задачами…

— Спасибо, мама, — Даша улыбнулась, слегка сжимая руку матери. — Всё хорошо. Чувствую себя почти прежней. К ним подошёл отец, высокий, подтянутый, с сединой в волосах. На нём был строгий костюм с вышитым родовым гербом на лацкане. — Ну что, дочь, — он положил руку ей на плечо, — как твои дела? Уже вернулась к работе в центре? — Да, папа, — кивнула Даша.

— На прошлой неделе провела три консультации по генетической совместимости. И ещё начала новый проект — обучение медиков из нижних уровней. Лицо отца помрачнело. — Опять эти нижние уровни? Даша, тебе стоило бы сосредоточиться на чём‑то более достойном твоего положения, тебе всё‑таки не тридцать лет. — Но папа, там тоже люди нуждаются в помощи!

— В помощи нуждаются те, кто не умеет добиваться своего сам, — беспардонно прервав разговор, вмешалась Елизавета, жена старшего брата Михаила. Она небрежно откинула прядь платиновых волос и отпивала дорогое «Шардоне» из хрустального бокала. — Зачем тратить время на тех, кто сам не может подняться?

— Елизавета, — мягко осадила невестку Мария, — дай Даше сказать. — Я просто хочу, чтобы медицина была доступна всем и в полном объёме, а не в урезанном, искалеченном виде, — твёрдо произнесла Даша. — Не только тем, кому повезло с генами или везением, породниться с членами знатных и сильных родов.

— Повезло? — фыркнула Ольга, жена Андрея. На ней было платье с голографическими бабочками, которые порхали вокруг её плеч. — Это не везение, а труд рода. Наши предки добились этого для нас. — И для тех, кто ниже, — парировала Даша. — Они тоже часть нашего мира, а без людей, вкалывающих внизу, ничего, что нас окружает, не было бы… Михаил, старший брат, решил сменить тему:

— Мы тут роднёй подумали, что вам с Сашей стоит отправиться в башню бриттов, францев или, может быть, амеров. Отдохнуть, развеяться. Говорят, там открыли зону с имитацией океанских волн — можно поплавать в бассейнах с морской водой, позагорать на искусственных пляжах. А амеры обновили Новый Диснейленд. — Саша сможет познакомиться с молодёжью из других городов, — добавил Сергей, младший из братьев. Он крутил в руках фужер с шампанским и поглядывал на группу молодых людей у фонтана. — Повеселиться по‑настоящему, тем более вы обе прекрасно владеете их языками.

Саша, стоявшая неподалёку у клумбы с орхидеями, невольно напряглась. Она уже заметила взгляды сверстников. Среди них выделялся Кирилл — сын Ольги и Андрея, высокий юноша с пронзительно‑голубыми глазами и светлыми волосами, зачёсанными назад. Он носил рубашку с голографическим принтом, изображавшим подводный мир. Рядом с ним стояла Вероника — дочь Елизаветы и Михаила, стройная девушка с фарфоровой кожей и тёмными кудрями до плеч. Её платье мерцало, как звёздное небо. Чуть поодаль перешёптывались Марк и Лиза — двоюродные брат и сестра Саши. — Опять таскается с мамой по «клоаке»? — услышала Саша шёпот Вероники. — Говорят, она хочет стать как эти… полусинтетики, — добавил Кирилл.

— Ты не от мира сего, — бросила ей в лицо Вероника. — Слишком много учишься, слишком много возишься с этими… нижними изгоями, работягами. Они ведь чернь, хуже рабов, только жрать и спать, никакой культуры и возвышенности. — Зато я знаю, как живут люди на самом деле, — тихо, но твёрдо ответила Саша. — А вы только и делаете, что загораете да тратите деньги родителей, а сами ничего в этой жизни не сделали.

— Осторожнее, — усмехнулся Кирилл. — Так и сама станешь одной из них. Будем звать... ПолСИНта, — заржал он. — Лучше быть «полусинтетиком» с совестью, чем чистым без неё, — отрезала Саша.

Тут компании подошёл Алексей XI — сын Алексея X, будущий глава рода Алексеевых. Высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и проницательным взглядом серых глаз, он выглядел старше своих 27 лет. Его одежда — строгий костюм с голографическим узором — подчёркивала статус, но в глазах читалась нехарактерная для элиты задумчивость.

— Оставьте её, — спокойно произнёс Алексей XI. — Саша имеет право на своё мнение. — Алексей, ты всегда защищаешь тех, кто этого не заслуживает, — фыркнула Вероника. — Напротив, — улыбнулся он. — Я ценю тех, кто не боится идти против течения, ответственно подходит к своим обязанностям и старается сделать жизнь окружающих нас людей более достойной. Саша, может, присоединишься ко мне позже? Обсудим кое‑что интересное. Саша кивнула, чувствуя, что в словах Алексея XI есть какой‑то скрытый смысл. Даша заметила их разговор и подошла ближе. Алексей XI отвёл её и Сашу в сторону, к балюстраде, откуда открывался вид на озеро.

— Даша, я знаю, что ты ищешь информацию о капсуле с Дедом, — тихо сказал он. — И я тоже. Отец запретил мне заниматься этим официально, но я хочу поехать в «Лондон» не только ради отдыха. Там есть зацепки. — Зацепки? — насторожилась Даша. — Да. Говорят, бритты что‑то знают. Но мне нужно действовать тайно. Предлагаю встретиться в пути — скажем, на пересадочной станции между башнями. Объединим усилия.

— Это опасно, — прошептала Даша. — Если твой отец узнает… — Тем важнее действовать быстро, — перебил Алексей XI. — Подумай. И дай знать до завтра.

Он кивнул и отошёл к группе гостей, оставив Дашу с дочерью в раздумьях. Мария, наблюдавшая за сценой из тени пальмы, вздохнула и обратилась к мужу: — Пусть едут. Отдых в «Лондоне» или «Париже» пойдёт им на пользу. Да и нам нужно показать, что Даша полностью здорова. Устроим грандиозный приём в честь её выздоровления!

Вокруг зазвучали одобрительные голоса. СИНТы‑слуги подливали шампанское в хрустальные бокалы, музыка стала громче, а над озером вспыхнули первые голографические фейерверки — они рассыпались радужными искрами, отражаясь в воде и в глазах жирафов, лениво переступавших к новому участку травы. Отец подошёл к Даше и тихо сказал: — Я знаю, ты всегда была упрямой. Но помни, кто ты есть. Ты Алексеева‑Ларина. И от твоих поступков зависит репутация рода. — Я помню, папа, — также тихо ответила Даша. — Но я не могу закрывать глаза на то, что происходит внизу. Там тоже наши люди. — Наши люди живут здесь, — строго произнёс отец. — В безопасности, и достатке. Остальное — забота администрации башни. — А если администрация не справляется? Отец помолчал, потом вздохнул: — Отдохни сначала. Подумай. Потом поговорим.

Он отошёл к группе гостей, а Даша обняла Сашу за плечи. — Пойдём, посмотрим на ланей поближе? — С удовольствием, — улыбнулась Саша. — И, может, удастся покормить жирафа. Они направились к аллее, оставляя позади разговоры, сплетни и неодобрительные взгляды. Даша украдкой посмотрела на Алексея XI, который о чём‑то оживлённо беседовал с Кириллом. В голове крутилась мысль: «Стоит ли доверять ему? Но если он действительно знает что‑то о Деде…»

* * *

Даша и Саша расположились в своей квартире на 1680‑м этаже старой башни — здесь, вдали от навязчивой родни и постоянного присмотра родителей, они чувствовали себя по‑настоящему дома. Просторная двухуровневая квартира с панорамными окнами выходила на остатки древнего города Москва — тёмные, разрушенные войной кварталы, покрытые мхом и плющом, теперь служили фоном для величественной конструкции башни.

Внизу, на средних уровнях, кипела жизнь: работали бассейны, спортивные комплексы, фитнес‑центры, а в кинотеатре как раз запускали голографическую версию старого фильма про мореплавателей. Даша любила это место за свободу и близость к «низу» — здесь она могла заниматься своей работой, не чувствуя давления родового особняка.

Они сидели в гостиной, окружённые разложенными вещами для поездки в город шар «Лондон».

— Так, — Даша перебирала одежду, разложенную на диване, — берём лёгкое платье с голографическим принтом, комбинезон для прогулок, два купальника… Саша, ты что берёшь? — Три футболки с биоподсветкой, шорты, кроссовки с климат‑контролем, — перечисляла Саша, складывая вещи в компактный чемодан‑трансформер. — И книгу! Настоящую, бумажную. Помнишь, ту, что нам сталкеры Котловы нашли в развалинах библиотеки?

— Конечно, — улыбнулась Даша. — История про пиратов, отпечатанная ещё до войны. Представляю, как малыш Шкета удивился, когда увидел картинки? Он думал, что все книги бывают только в цифровом виде по головизору или кому! Саша рассмеялась:

— Да, он так внимательно разглядывал каждую страницу, а потом спросил: «А эта бумага вкусная?» Мы еле удержались, чтобы не расхохотаться! — Надо будет обязательно передать им витамины для малыша, — вздохнула Даша. — У них там с медициной сложно. И проверить, нет ли признаков мутации — всё‑таки он родился в «клоаке». — Мам, а ты заметила, как Шкет изменился? — задумчиво спросила Саша. — Стал серьёзнее, более взрослее чтоли. И глаза уже не такие испуганные, как в первый раз. — Да, — кивнула Даша. — Они все там взрослеют быстро. Выживают те, кто умеет думать и действовать.

Она подошла к окну и посмотрела вниз, на тёмные кварталы старого города. Где‑то там, в лабиринте разрушенных улиц, жили Котловы — семья сталкеров, с которой у Даши и Саши завязались необычные дружеские отношения. — Мам, — Саша подошла сзади и обняла её за плечи, — ты ведь не просто так хочешь поехать в «Лондон», да? Это из‑за капсулы с Дедом? Даша повернулась к дочери: — Ты слишком умна для своих лет. Да, Саша. Алексей XI намекнул, что в башне бриттов есть зацепки. И я не могу просто так оставить это. Дед — часть нашей истории, а история — это то, что делает нас людьми. — Тогда я с тобой, — твёрдо сказала Саша. — И не спорь. Я знаю эти уровни лучше многих.

Даша обняла дочь: — Спасибо. Нонам нужно быть предельно осторожными. В «Лондоне» всё не так просто, как кажется. Саша подмигнула: — Зато будет весело. Представь лица Кирилла и Вероники, когда они поймут, что мы непросто загорать едем! Даша рассмеялась: — Вот именно этого я и боюсь. Но… знаешь, может, это и к лучшему. Пусть видят, что мир не ограничивается их пляжами и бассейнами.

Она вернулась к чемодану и добавила:— И ещё возьми тот шарф с терморегуляцией — в «Лондоне» говорят, что на верхних уровнях бывает прохладно по ночам. И не забудь линзы дополнительной реальности и свой комук — он теперь с функцией скрытого канала связи. На случай если придётся говорить без лишних ушей. — Уже положила, — улыбнулась Саша. — Мам, а ты спросила у папы разрешения на эту поездку? — Скажем так, — хитро улыбнулась Даша, — я поставила его перед фактом. Он, конечно, ворчал, но против официальной версии «отдыха и восстановления» возразить не смог. Он занят, у него новая пассия.

Саша хихикнула: — Значит, план такой: официально — загораем и купаемся, неофициально — ищем зацепки о Деде, попутно помогаем Котловым и другим нижним уровням? — Именно, — Даша застегнула чемодан. — И главное — не дать никому, из рода Алексеевых‑Лариных понять, что мы делаем на самом деле.Саша подняла руку в шутливом салюте:

— К выполнению секретной миссии готова, капитан! — Тогда завтра в путь, — Даша посмотрела на часы. — А сейчас — давай позвоним Котловым. Узнаем, как там малыш. И заодно предупредим, что можем задержаться в «Лондоне» дольше, чем планировали. Саша уже доставала комук:

— Соединяю…На экране головизора появилось лицо Шкета — усталое, с тёмными кругами под глазами, но всё равно улыбающееся. Его куртка была порвана на плече, а на щеке виднелся свежий шрам. — О, это вы! — обрадовался он. — Как раз думали о вас.— Шкет, что случилось? — встревоженно спросила Даша. — Ты ранен? — Да так, мелочи, — махнул рукой сталкер. — Вчера столкнулись с мутантами. Полусобаки‑полуволки, знаешь? Раньше они поодиночке бродили, а теперь стаями ходят. Большие, злобные, с клыками в палец длиной.

— Расскажи подробнее, — попросила Даша, пристально глядя на мужчину, — Как это произошло? — Мы возвращались с вылазки у станции «Динамо», — начал Шкет. — Шли тихо, всё как обычно. Но вдруг слышим — где‑то вдали завывание. Потом ещё одно, ещё… И вот уже со всех сторон доносится этот вой. Поняли — нас окружают. — И что дальше? — затаила дыхание Саша. — Побежали к старому дому, где наш схрон. Думали, успеем укрыться. Но эти твари быстрые, очень быстрые. Они гнали нас по улицам, прыгали из окон, перерезали пути. Один из наших, Лёха, споткнулся — и всё… Они на него набросились вмиг.

— Ужас… — Даша покачала головой. — Кто‑то ещё пострадал?— Санька ранена — лапа мутанта зацепила бок. Сейчас лежит, перевязываем. А потом вожак стаи прорвался почти к самому дому. Огромный, с шерстью, покрытой какой‑то слизью, глаза красные, светящиеся. Он уже почти вышиб дверь, когда мы успели закрыть ее металлическим сейфом. Еле отбились. — Сколько их было? — тихо спросила Саша. — Почти десяток и вожак. И, похоже, это только начало. Они собираются в стаи, гоняют мутов по всей Старой Москве. Уже три района зачистили — там теперь их территория.

— Мы привезём лекарства, оружие для защиты — решительно сказала Даша. — И витамины для малыша. Завтра уезжаем на несколько дней в «Лондон», но скоро вернёмся. И… Шкет, если что‑то случится — сразу звони. Понял? — Понял, — серьёзно кивнул сталкер. — Берегите себя там, наверху. И… спасибо за всё. — Держись и ты, — добавила Саша. — Мы скоро будем.

Связь прервалась. Саша вздохнула: — Как же хочется, чтобы у них было больше возможностей жит нормально… — Будут, — твёрдо сказала Даша. — Обязательно будут. Но сначала — разберёмся с Дедом. — Точно, — Даша обняла дочь. — Завтра в путь. А сегодня — спать. Нам понадобятся силы. Саша кивнула и начала убирать оставшиеся вещи. — Кстати, — вдруг добавила Даша, — Шкет не говорил, что среди сталкеров ходят слухи о каких‑то новых чудовищах? — Говорил, — Саша нахмурилась. — Они называют их «чужими». Говорят, эти твари с огромными зубами и клыками вытесняют волколаков из пригорода в город. То ли мутанты диких кабанов, то ли медведей, а может, даже тигров — никто толком не знает. Но они куда крупнее и опаснее волколаков.

— И из‑за них стало труднее добывать металл и редкие вещи? — уточнила Даша. — Да, — кивнула Саша. — Сталкеры теперь рискуют жизнью не только из‑за радиации или засад бандитов, но и из‑за этих тварей. Вчера группа Алмаза еле ушла от какого‑то монстра с головой кабана и телом медведя — он гнался за ними три квартала, ломал стены зданий… Теперь все боятся ходить далеко от укрытий. — Значит, нужно помочь им не только лекарствами, — задумчиво произнесла Даша.

Саша подошла к полке с редкими находками, которые они хранили как сокровища. — Мам, посмотри, что Шкет принёс в прошлый раз, — она осторожно достала несколько старых книг. — Видишь, какие переплёты? Настоящая кожа, потёртая, с тиснением… Даша взяла одну из книг — толстый том в тёмно‑коричневом переплёте с выцветшими золотыми буквами.— «История древних городов Руси», — прочитала она. — Издано ещё до войны, судя по всему. Смотри, здесь даже закладки сохранились — засушенные листья и обрывок старой карты. — А вот ещё, — Саша протянула вторую книгу. — «Мифология народов Севера». Обложка потрескалась, но страницы почти целые. Представь, в ней есть гравюры с изображением каких‑то древних ритуалов.

— Удивительно, что эти книги вообще уцелели, — Даша бережно провела пальцем по корешку. — А что ещё нашли? Саша улыбнулась и достала небольшой металлический футляр: — Вот, это самое интересное. Внутри — набор старинных инструментов: скальпели, пинцеты, даже микроскоп в футляре. Всё в идеальном состоянии, будто только что из магазина. Шкет говорит, нашёл в подвале бывшей медицинской академии. Отдадим в музей, а завтра в Лондон — и будем искать информацию о Деде, — улыбнулась Саша. — План уже готов. — Тогда до утра, — сказала Даша, дав команду ИИ дома приглушить свет. — Пусть сны будут спокойными, хотя бы ненадолго.

В темноте за окном мерцали огни башни, а где‑то далеко, в глубине Старой Москвы, рычали новые чудовища, вытесняя старых врагов всё ближе к городу. Но Даша и Саша уже спали, вымотавшись в текучке дня.

Глава 7 Побег

Даша в сопровождении дочери вошла в лабораторию «Синтез‑2» легко и непринужденно. Лина Воронова, увидев их, улыбнулась и отложила голографический планшет. — Даша, Саша, какие приятные гости! — Лина тепло обняла Дашу. Они были знакомы ещё со времён учёбы в лицее — тогда, будучи студентками, они вместе проводили бессонные ночи над проектами, спорили о методах генной инженерии и делились мечтами о будущем. — Я как раз планировала тебе позвонить.

— Лина, нам нужно поговорить серьёзно, — Даша закрыла дверь кабинета и понизила голос. — Что на самом деле произошло с дедом? Глава старшего рода Алексей X мне почти ничего не сказал, только что капсула пропала. Кругом тайны и недомолвки, от нас всё скрывают.

Лина вздохнула, жестом пригласила их сесть. На стене за её спиной мерцала голограмма с данными о состоянии изучаемого в лаборатории квазимозга — строки кода бежали вниз, сменяя друг друга.

— Хорошо, раз ты спрашиваешь напрямую… Есть сильные подозрения, что к похищению капсулы с предком причастны бритты… или как их зовёт мой отец, англы. — Англы? — Даша нахмурилась. — Но почему? Какая им польза от деда? Да и скандал может разразиться, если правда выплывет наружу. — Смотри, — Лина активировала голограмму. Перед ними возникла трёхмерная модель башни «Лондон»: слои уровней, магистрали, светящиеся линии коммуникаций. — Научно‑исследовательский комплекс бриттов «Прорыв» располагается на 1438‑м этаже опоры «Лондон» — примерно посередине пути до ленты, соединяющей все башни экватора. И в десяти километрах от низа Золотого Города. Именно там они проводят самые секретные исследования по оцифровке сознания. Занимаются этим вопросом больше века — и толку нет. Понимаешь, что для них работа с квазимозгом, в котором предположительно живой разум, — это абсолютный прорыв в исследованиях?

— Но это всего лишь догадки, — возразила Даша. — Доказательств‑то нет?

— Косвенных много, — продолжила Лина. — За последний год они резко увеличили закупки квантовых процессоров — якобы для симуляции изменений климата. Но мы‑то знаем, что такие мощности нужны для работы с квазимозгом. К тому же неделю назад из «Прорыва» в Сингапур выезжала группа техников. Официально — для инспекции оборудования башни, получив разрешения местной знати. Неофициально… никто не знает, что они там делали, но ковырялись в развалинах комплекса крионики «Вечная Заря» долго. Видно, что‑то упустили при захвате. Что‑то важное.

Саша, слушавшая с широко раскрытыми глазами, спросила:

— А что нам делать? Лина посмотрела на Дашу:— У меня есть план. Завтра из Москвы отправляется официальная делегация на курорт в шаре «Лондон» — отдых для элиты, переговоры, демонстрация единства родов. Я могу устроить так, чтобы вас с Сашей включили в список. Вы будете там как члены семьи Алексеевых — никто не заподозрит, что вы частным образом решили организовать поиск деда Алексея.

— Но зачем нам туда? Мы хотели приехать под видом свободных туристов, — уточнила Даша. — Во‑первых, вы будете под прикрытием наших родов, — пояснила Лина. — Во‑вторых, там будет сын главы рода Алексеевых, наследник — он часто бывает в «Лондоне» по делам рода. И его друг Владимир Громов. Они оба в курсе ситуации с Дедом, им выдана вся информация по объекту. С ними можно будет поговорить напрямую. В‑третьих, у меня там есть знакомые среди персонала башни в районе «Прорыва» — они могут дать полезную информацию или чем‑то помочь на месте.

— Алексей 11 и Владимир? — Даша задумалась. — Мы с ними знакомы с детства, а буквально только вчера разговаривали на приёме у моих, они вряд ли станут от меня что‑то скрывать… если правильно подойти. Лишь бы не стали мешать. — Именно, — кивнула Лина.

— К тому же Саша не была в верхних сферах чужих государств. Пусть посмотрит, как живут другие — развлечётся. А то вся в мать: одна учёба и работа на уме. Ну всё, пишите, звоните, если что интересное появится… Обязательно. А мне надо бежать — работа сама не сделается. О включении в нашу группу, отпишусь в личке, пока.

* * *

Время в пути до Лондона пролетело мгновенно — всё‑таки скорость капсулы на магнитной подушке огромная. Уже через три часа после посадки, преодолев тысячу километров по трассе и, совершив подъём в скоростном лифте, Даша с дочерью стояли на смотровой площадке шара «Лондон», специально предназначенной для гостей и туристов, осматриваясь по сторонам. Вокруг сновали слуги‑СИНТы в униформе, гости прогуливались по аллеям, дети элиты запускали светящихся беззвучных дронов, похожих на экзотических животных, птиц и драконов. Это была специальная зона для чужих. В зону жилых кварталов и элитных особняков, золотого миллиона Королевства, допускались лишь свои люди.

Воздух здесь был другим — чище, с лёгким ароматом цветущих орхидей, которые выращивали в специальных гидропонных садах. Голографические проекции создавали иллюзию открытого неба, хотя на самом деле они находились внутри гигантского шара.

— Мам, смотри, какие необычные павлины! Их что, скрестили со страусом? Больно они большие! — Саша указала на птиц, расхаживающих у фонтана, закрывая своими распушёнными хвостами небо над столиками туристов. — Да, необычайно красиво, — рассеянно ответила Даша, высматривая знакомые лица. — Хотя я по голо это чудо природы видела недавно. И вообще, бритты любят выпендриваться, создавая всяких экзотических животных и даже людей на основе мутации.

Внезапно их окликнули: — Даша! Саша! Привет!

К ним подходили Алексей 11 и Владимир Громов. Алексей широко улыбался:

— Рад видеть! Мы с Володей как раз говорили, что вы должны быть где‑то рядом. Я вас видел в списке представителей от Лариных, и нам надо бы встретиться. — И мы тоже думали о вас, — улыбнулась Даша. — Решили устроить Саше экскурсию по нескольким городам сферам.

Владимир окинул их оценивающим взглядом: — Отличная идея. Здесь есть что показать. Особенно если знать места.— Мы как раз собирались в парк, — предложил Алексей 11. — Пойдёте с нами? Покажу вам новый голографический лабиринт — его только недавно запустили.

— Конечно! — обрадовалась Саша. — Спасибо, — поблагодарила Даша, ловя взгляд Алексея 11. В его глазах читалось что‑то ещё — не просто радость встречи, а какой‑то невысказанный вопрос.

Пока они шли к парку, Даша осторожно начала разговор: — Лёша, ты что‑нибудь слышал о предке нового? Алексей X так туманно всё объяснил…Алексей помрачнел: — Да, ситуация непростая. Отец держит всё под постоянным контролем, но… — он понизил голос. — Есть подозрения, что за похищением стоят бритты в сговоре с Сингапуром. — Ты тоже так думаешь? — подхватила Даша.

— Не только я, — кивнул Алексей.

— У отца есть косвенные доказательства. Но прямых улик нет — они хорошо заметают следы.

Владимир, молчавший до этого, вмешался: — И всё же, если Дед у них, это объясняет многое. В «Прорыве» лучшие специалисты по квазимозгу и переносу сознания. Они могут попытаться скопировать его сознание или перенести на другой носитель. Только вот в мозг предка встроен защитник — искусственный разум последней модели ИР 2300, и так просто его не взломать, закапсулируется в подпространстве, заперев и данные и сознание на уровне шестого измерения. А на уничтожение квазимозга, я думаю они не пойдут.

Он замолчал, но все поняли, что он имел в виду. — А где именно находится этот «Прорыв»? — как бы невзначай спросила Даша, делая вид, что она не знает.— Примерно на 1438‑м - 1440-м этажах, — ответил Алексей. — Но туда на дурачка не попасть. Охрана серьёзнее, чем у нас в Москве, сплошь боевые СИНТы, не договориться, не подкупить, не выйдет. Входы только персоналу. — Значит, нужно искать другой путь, — задумчиво произнесла Даша.

Владимир бросил на неё внимательный взгляд: — Ты что‑то задумала?

— Пока просто размышляю, — улыбнулась Даша. — Но Дед — часть нашей семьи. И я не успокоюсь, пока не узнаю, что с ним. — Мы поможем информацией или чем-то ещё, а вот лично не получится, от приставленной охраны не скрыться. Верно, Володя? — Алексей положил руку на плечо друга. Владимир усмехнулся:

— Разумеется. Семья — это святое. Только ведь отец и глава рода направили сюда боевую пятёрку СИНТов под видом инженеров, и вскрыли ячейку разведки. Специально для целей поиска следов Деда. Как бы вам на неприятности не попасть и не подставить наших людей.

Саша, внимательно слушавшая разговор, потянула мать за рукав: — Мам, а мы всё ещё идём в лабиринт? Или сразу побежим спасать дедушку? Даже не переодевшись? Все рассмеялись, напряжение спало. Но Даша знала: первый шаг к поиску деда сделан.

Теперь главное — не наделать ошибок и глупостей.

* * *

Уже неделю, день в день, как по расписанию, в капсуле включается головизор — и одна стена превращается в окно, показывая то мир, то неизменную доктора Эвелину Тортон. На экране снова, словно заведённая кукла, появляется доктор Эвелина. Её улыбка — неизменно мягкая, почти отеческая, — не меняется изо дня в день. Она обращается ко мне на чисто русском.

— Алексей Первый, — звучит её ровный, убаюкивающий голос, — мы искренне заботимся о вашем благополучии. Ваш квазимозг — ключ к спасению тысяч жизней. Позвольте нам установить новый интерфейс. Он стабилизирует работу наномашин, которые восстановят ваше тело. Вы станете первым полностью искусственным человеком, чьё сознание адаптировано к синтетической форме. Это прорыв, который войдёт в историю всего оставшегося человечества!

Я слушаю, киваю, будто размышляю на ее словами, а сам через ИР сканирую систему безопасности: запоминаю расписание смен, отмечаю маршруты патрулей. В сознании выстраивается интерактивная карта: коридоры, вентиляционные шахты, служебные тоннели. Мой ИР методично собирает данные, анализирует, ищет уязвимости, это становится возможно только во время таких трансляций, в остальное время сигналы БПИ-6.0 (беспроводной интерфейс шестого уровня безопасности). блокируются полностью системой безопасности.

Система безопасности выстроена серьёзно: двери помещений постоянно закрыты и открываются только после одновременного сканирования сетчатки глаза и ладони. Уязвимым местом кажется только технический лифт в конце коридора, открывающийся кодом по БПИ.

Для настройки новой капсулы, установленной здесь на третий день моего заточения, обычно заходит техник Марк в сопровождении двух существ, называемых Марком СИНТами — здоровенных созданий более двух метров ростом, полностью закрытых футуристической бронёй. Их странное, незнакомое оружие нацелено точно на меня, движения плавные, почти человеческие — но я каким‑то шестым чувством ощущаю: они не живые, там за маской нет души.

Вчера я заметил нечто странное. Мои обострённые органы чувств позволяют замечать то, что раньше осталось бы незамеченным. Во время осмотра техник Марк задерживается у панели управления дольше обычного. Он избегает смотреть мне в глаза, но когда думает, что его не видят, бросает на капсулу взгляды — не с любопытством исследователя, а с сочувствием.

«ИР, — мысленно обращаюсь к помощнику, — проанализируй поведение техника Марка за последние 72 часа».

«Анализ завершён, — проецирует ИР в видимой зоне зрения. Сочувствие: 87% Скрытое сопротивление : 23% Рекомендация: установить контакт».

Решаю сыграть ва‑банк. Когда Марк в очередной раз склоняется над терминалом, я тихо спрашиваю:

— Что именно неправильно в моей ситуации, почему кожа не восстанавливается как планировалось ранее?

Он вздрагивает, оглядывается на дверь, затем шепчет: — Простите… Я не хотел, чтобы так вышло. Ваша ситуация… Она неправильная.

«ИР, попробуй подключиться к его импланту по БПИ и активируй режим „Тихая связь“ с Марком», — мысленно командую я.

«Канал установлен».

«Напиши ему: „Я знаю, что ты не согласен с их методами. Если хочешь помочь, дай знать“».

Марк бледнеет, кивает едва заметно и поспешно отходит.

Через два дня утром я получаю внутреннее сообщение от Марка:

«Они планируют подключить вас к интерфейсу завтра в 14:00. Система будет уязвима 3 секунды при инициализации. Используйте это. У меня есть контакт внизу — инженер по имени Кайл. Он чинит насосы в секторе Г‑12. Говорит, что знает тайные ходы. Но он осторожен. Ему нужны гарантии».

— Какие гарантии? — спрашиваю я беззвучно.

«Ему необходима защита. Его постоянно запугивает местная криминальная группировка, угрожая ему и членам семьи физической расправой. Они требуют от Кайла информацию о старых туннелях и технологических шахтах башни. Если вы поможете им, он готов встретить вас и выдать за одного из рабочих СИНТов своего участка».

«ИР, передай Марку — я сделаю всё возможное для помощи Кайлу и его семье. Пусть назначит место и время встречи в „Клоаке“».

Позже в тот же день выхожу на контакт с Эвелиной.

— Доктор Торнтон, — говорю, когда она появляется на стене, — расскажите, как я здесь оказался. Честно. Без ваших обычных красивых фраз о спасении человечества.

Эвелина замирает, её улыбка на мгновение гаснет. — Вы… вы не помните? — осторожно спрашивает она.— Помню фрагменты, — отвечаю я. — Но хочу услышать вашу версию.

Она вздыхает, поправляя причёску.— Семья Алексеевых… они испугались, что не смогут справиться с технологией оцифровки и переноса данных в квазимозг. Что эксперименты выйдут из‑под контроля. Они решили передать вас нам — для более надёжных исследований. Мы дали гарантии, что обеспечим вам безопасность и комфорт.

«ИР, — мысленно обращаюсь к своему помощнику, — проанализируй достоверность её слов».

«Анализ данных завершён. Вероятность того, что Алексеевы добровольно передали вас бриттам, составляет 3%. Наиболее вероятный сценарий: капсула была похищена во время транспортировки из Сингапура в Москву или при нападении на объект. Подтверждающие данные: перехваченный в сети трафик между службами безопасности Алексеевых и властями башни в Сингапуре. Хотя расшифровать сообщения невозможно, возросшая интенсивность трафика после вашего появления здесь говорит о многом».

— Значит, Алексеевы меня предали, — вслух произношу я, стараясь не выдать, что уже знаю правду. — Не предали, а поступили разумно, — поспешно поправляет Эвелина. — Они хотят лучшего для вас. — И что теперь? — перевожу тему. — Когда я смогу связаться с Москвой? С семьёй?

— После подключения к интерфейсу, — обещает она. — Как только система стабилизируется, мы организуем защищённый канал связи. Даю слово. — Обещаете? — Клянусь, — Эвелина смотрит мне в глаза. — Это в наших интересах — чтобы вы чувствовали себя в безопасности.

«Вероятность выполнения обещания — 17%. Цель: удержать объект в состоянии неопределённости и зависимости от системы», — проецирует ИР в видимой зоне зрения.

Изобразив задумчивость, я объявляю Эвелине: — Хорошо, доктор Торнтон. Я согласен на подключение. Но только если процедуру проведут здесь, в этой капсуле, при вашем присутствии, и Марк будет ассистировать. Я доверяю ему.

Она задумывается, затем улыбается: — Разумеется! Мы учтём ваши пожелания.

«ИР, передай Марку: „Готовь замыкание на линии В‑12 ровно в 13:57. После этого пусть создаст панику — кричит о пожаре. Это даст мне 10 секунд на выход“». «Подтверждение получено. Марк готов к сотрудничеству».

За пять минут до подключения стена привычно отодвигается, пропуская Эвелину, Марка и одного охранника СИНТа с оружием в руках. Доктора я вижу вживую впервые — и особого впечатления она на меня не производит: обычная женщина средних лет с тусклыми, уставшими глазами. Похоже, запись на головизоре — это детище ИИ комплекса, а не реальная съёмка.

В 13:57 вижу, как Марк водит руками над виртуальной панелью, тщательно изображая озабоченность процессом настройки.

Внезапно сирены пожарной сигнализации просто взрываются резким оглушительным воем, даже я ожидавший это, вздрагиваю. Свет тускнеет, а на стене вспыхивает надпись: «FIRE — all personnel must evacuate the building!»

— Пожар в секторе В‑12! — кричит Марк, отшатываясь от капсулы и панически размахивая руками перед Эвелиной и охранниками. — Короткое замыкание силового кабеля! Бежим всё на выход!

Охранник застывает в проходе. Эвелина бросается к капсуле, сосредоточенно манипулируя руками над видимой только ей виртуальной панелью. В суматохе я резко выпрямляюсь, откидываю пластиковый колпак в сторону.

Выпрыгиваю из капсулы ногами вперёд, хватаясь за край ложа и резко бью охранника в корпус. СИНТ оказывается легче, чем кажется внешне — от удара его выносит в открывшуюся стену и ударяет о противоположную, пробивая её насквозь.

«Ого, — проносится мысль, — да у меня просто убойная сила в искусственных мышцах!»

— Стойте! — кричит Эвелина, пытаясь меня остановить и закрывая путь своим хрупким телом. — Доктор, — хватаю её за талию, притягивая к себе и разворачивая лицом к вылезающему из пролома охраннику, — вы пойдёте со мной. Так будет безопаснее для всех нас.

В коридоре уже слышен топот ботинок. Из дежурки охранников выскакивают трое СИНТов в чёрной униформе. Впереди — незнакомый человек в военной форме с оружием в руках. — Взять его! — рявкает он. — Живым! Можно бить по ногам — но не дайте ему уйти! Заблокировать все выходы!

Я, прикрываясь Эвелиной, как щитом, пячусь к дверям лифтовых шахт. — Грейсон, подожди, не стреляй, — обращается доктор к военному, — я с ним договорюсь. Не надо!

— Не стреляйте! — кричу я. — Или я просто раздавлю её, руками как прессом!

Грейсон замирает, оценивая ситуацию. — Отпусти доктора, и мы обсудим условия, — холодно произносит он. — Обсудим внизу, — я отступаю к техническому лифту.

«ИР, запроси у Марка код», — мысленно приказываю я.

«Код получен: 7B‑Alpha9 . Введён через БПИ, открытие подтверждено — лифт ведёт в рабочую зону башни на прописанный ранее этаж, без промежуточных остановок».

— Заходим, доктор, — говорю в ухо Эвелине, прячась вместе с ней внутри небольшой кабины. — И без глупостей.

Грейсон делает шаг вперёд, и СИНТы за его спиной уже поднимают оружие.

— Стоять! — кричу я. — Ещё шаг — и я её удушу. Вы же не хотите, чтобы лучший специалист Королевства по квазимозгу, погиб прямо здесь?

Грейсон стискивает зубы, с ненавистью глядя на меня, но останавливается. Его пальцы сжимают рукоять пистолета так, что костяшки белеют. — Ты не уйдёшь далеко, — шипит он.

— Посмотрим, — я нажимаю кнопку «Вниз».

Дверь мгновенно закрываются. Лифт рвёт вниз с ускорением, от которого у простого человека могло бы перехватить дыхание. Эвелина бледнеет, хватается за поручень, её пальцы дрожат.

— Вы… вы не понимаете, что делаете! — шепчет она. — Они найдут вас везде, вам не скрыться! — Возможно, — я ослабляю хватку на её руке, но не отпускаю. — Но пока мы в пути, ответьте ещё на один вопрос: вы правда верили в то, что говорили про Алексеевых?

Она молчит, затем опускает глаза. В свете мигающих индикаторов лифта её лицо кажется измождённым, почти старым. — Я… мне так объяснили, всё делается на благо человечества — тихо произносит она. — Я не сомневалась. — Теперь сомневаетесь? — Да, — признаётся она почти беззвучно. — Теперь сомневаюсь. — Вот и хорошо, — я смотрю на индикатор этажей. Цифры сменяются одна за другой: −110… −120… — Значит, вы сможете помочь мне позже. Если конечно захотите.

Лифт замедляется. На табло вспыхивает надпись: "Level −130, Technical Level, Energy Sector". Двери открываются, и в лицо ударяет сырой воздух подземелья — запах машинного масла, сырости и свободы.

Глава 8 Знакомство с нижним миром.

Оставив Эвелину в кабине я напоследок произношу.

— Поднимайтесь обратно, доктор. Скажите Грейсону, что я сбежал один. И что вы пытались меня остановить, но у вас не получилось

Она растерянно кивает, всё ещё не веря в происходящее.

— Почему вы отпускаете меня?

— Потому что вы не враг. Вы просто ошиблись. А теперь поднимайтесь на верх. Она смотрит на меня долго, будто пытается что‑то прочесть в глазах. Кивает — сначала неуверенно, потом твёрже — и делает шаг назад, в кабину лифта.

— Я… я не стану врать Грейсону, — вдруг говорит она. — Скажу, что вы убедили меня помочь. Это будет ближе к правде.

Я чуть улыбаюсь: — Спасибо, доктор. Это действительно ближе к правде. И будьте осторожны. Она кивает и нажимает кнопку верхнего уровня. Двери закрываются, и лифт уносит её наверх.

Остаюсь один в «Клоаке». Воздух здесь тяжёлый, пропитан запахом машинного масла, сырости и чего‑то металлического. Где‑то вдали слышен гул насосов, лязг металла, голоса рабочих. Свет тусклый, мигающий — лампы здесь экономят.

ИР, — мысленно обращаюсь к помощнику, — активируй режим сканирования окружения. Составь карту ближайших коридоров и отметь возможные укрытия.

«Выполняю. Обнаружены три зоны с пониженной активностью охраны. Оптимальный маршрут: через сервисный тоннель В‑7 к сектору Г‑12. До цели — 847 метров. Ожидаемое время в пути: 12 минут при текущей скорости передвижения».

Я делаю первый шаг в темноту. Пол под ногами вибрирует — где‑то рядом работают мощные механизмы. Вдоль стен тянутся трубы разного диаметра, некоторые покрыты ржавчиной, другие — новенькие, блестящие. Изредка мигают индикаторы на панелях управления.

Прохожу мимо группы рабочих в замасленных комбинезонах. Они бросают на меня быстрые взгляды, но ничего не говорят. Один из них — седой мужчина с усталыми глазами — едва заметно кивает. Я отвечаю таким же кивком. Здесь, внизу, люди понимают больше, чем говорят.

Через несколько минут добираюсь до развилки. На стене — старая табличка с полустёртыми буквами: «Сектор Г‑12. Насосы. Доступ только персоналу». Рядом — дверь с кодовым замком.

«ИР, взломай замок».

«Попытка… доступ получен. Код: 0429‑К. Дверь разблокирована.»

Дед сделал шаг наружу и тут же инстинктивно пригнулся, хотя потолок был выше двух метров: тело всё ещё не доверяло пространству. Вдруг из темноты на встречу шагнул мужчина в старой поношенной спецовке и надетой поверх нее разгрузке с множеством карманов забитых инструментом и какими то деталями. Он внимательно посмотрел на Деда, а потом протянул руку и представился Кайлом.

— Здесь камеры не такие умные, как наверху, — прошептал он. — Но они всё равно видят. Нужно спрятать тебя. Сейчас.

В сознании Деда тихо прозвучал спокойный голос ИР : «У нас сорок семь секунд до следующего пролета патрульного дрона. Не трать время на осмотр. Следуй за Кайлом».

Дед кивнул, будто ответил вслух и пошёл следом. Они свернули в узкий технический рукав, где трубы вились по стенам, как толстые вены. Кайл остановился у неприметной двери с облупившейся маркировкой «В‑314».

— Сюда. Здесь у меня… ну, дом, — он криво усмехнулся. — И оборудование.

Водя в небольшую прихожую он достал из сумки устройство — плоский прямоугольник с мигающим диодом и тонким щупом.

— Сейчас я поставлю тебе легенду, сам сочинял. Тебя будут звать Дред. Ты СИНТ технарь, спец по оборудованию воздушной очистки и фильтрации. Это самый скучный отдел на уровне — никто не лезет.

Марк приложил устройство ко лбу Деда. Щупы мягко коснулись кожи, и по лбу поползла тонкая сетка — штрихкод, который покрыл всю лобную часть. В нём была вся «левая» информация: серийный, назначение, отдел, имя.

— Готово, — выдохнул Кайл. — Теперь ты один из наших рабочих, таких здесь сотни. По крайней мере, для системы.

Дед провёл пальцами по лбу, ощущая прохладную плёнку маркировки.

— А если кто‑то проверит глубже? Кайл посмотрел ему прямо в глаза.

— Тогда нам конец. Но здесь никто не проверяет глубоко. Здесь всем плевать.

Тут ИР вывел в углу зрения: «Загрузка автоперевозчика „Интерлингва“ окончена. Синхронизация завершена. Теперь ты понимаешь и можешь отвечать на международном языке СИНТов. Но пока не используй его без нужды вслух: он звучит как шелест травы на ветру. Люди пугаются».

— Пойдём, — Кайл кивнул в сторону жилой ячейки. — Познакомлю с семьёй. И… постарайся не выглядеть слишком живым. Здесь это замечают.

Жилая ячейка оказалась крошечной, но удивительно тёплой. На стенах висели выцветшие распечатки — старые бумажные фотографии, не голограммы: на одной — Марк с женщиной и двумя мальчиками на фоне какого‑то полуразрушенного парка; на другой — женщина одна, в фартуке, с улыбкой, от которой становилось спокойно.

Женщина подняла взгляд от маленькой плиты. Её лицо на секунду застыло, потом она быстро кивнула, будто приняла какое‑то решение.

— Рада, — тихо сказал Кайл, положив руку ей на плечо. — Это Дред мой новый помощник. Он пока …побудет с нами.

Рада не стала задавать лишних вопросов. Просто кивнула.

— Есть хочешь? У нас суп из концентрата, но горячий.

— Спасибо, я не ем пищу людей — сказал Дед с грустью, и эти слова прозвучало непривычно для него самого, будто он заново учился произносить нормальные человеческие фразы.

Тут же из‑за угла выскочили двое мальчишек — похожие друг на друга, только один был чуть выше, а у второго на щеке красовалась свежая царапина.

— Папа, папа, мы нашли здоровую гайку! — закричал тот, что повыше.

— Нет, это был болт! — возразил второй. — И он светится в темноте... Представляешь!

Они замерли, уставившись на Деда.

— А ты кто? — спросил первый, наклонив голову.

— Дред, — спокойно ответил Дед. — Я буду работать с папой.

Мальчишки переглянулись, и в их глазах вспыхнуло то самое детское любопытство, которое не умеют прятать даже в самых мрачных местах.

— Ты СИНТ? — спросил второй. — У тебя глаза не светятся.

— Не светятся, — согласился Дед. — Но я чиню разное оборудование: насосы, воздуховоды и очищаю фильтры. Это действительно скучно.

— Скучно! — хором воскликнули близнецы и снова сорвались с места. — Тогда ты точно с папой!

Рада улыбнулась, на этот раз чуть шире.

— Прости, — тихо сказала она Деду. — Они не умеют быть тихими.

— Это хорошо, — вдруг произнёс Дед. — В тишине сидеть скучно и одиноко.

На следующий день они с Кайлом вышли на смену. Уровень жил своим монотонным ритмом: гудели насосы, мигали индикаторы, по коридорам сновали СИНТы с одинаковыми лицами и пустыми взглядами.

СИНТы здесь носили простые обозначения: НИК‑1, НИК‑2, НИК‑57. Никаких имён, никаких историй. Они молча проходили мимо, иногда обмениваясь короткими импульсами — Дед слышал это как сухие щелчки в сознании, переведённые «Интерлингвой»: «Сектор В‑12: давление в норме», «Фильтр 4‑А: замена через 18 часов». И так постоянно –будто чужой мысленный хоровод.

— Они почти не говорят, — шепнул Кайл, когда они склонились над панелью воздуховодов. — Им проще так. Сеть быстрее.

«Верно. Для СИНТов вербальный канал — вторичный. Он энергозатратен. Мы используем его только с людьми, и то по необходимости», — мысленно согласился ИР.

Дед коснулся панели, и пальцы сами нашли нужные регуляторы. Мозг уже знал механику и автоматически выполнял заложенные команды, даже если разум ещё не привык.

— Раньше ты работал на заводе? — спросил Марк, будто проверяя легенду.

— Да, — ответил Дед не задумываясь. — Сектор B‑14. Автоматический завод АЗЛ — 4332 изготовление катализаторов. Занимался обслуживанием систем очистки воздуха. Потом сократили и меня перевели к вам. Марк кивнул, будто и не ждал другого ответа.

К концу недели Дед уже почти слился с фоном. Он чинил фильтры, перенастраивал датчики, слушал сухие отчёты НИКов и по вечерам сидел на ящике у стены, смотря как близнецы строили из обрезков труб ракету, а Рада тихо напевала что‑то старое, из до ядерного мира.

Однажды вечером, когда близнецы улеглись на узкую кровать, прижавшись друг к другу, как два котёнка, Дед сел на пол рядом с ними и начал тихо рассказывать:

— В нашем мире, ещё до башен, были братья Гримм. Они собирали и писли сказки. И в одной сказке был дом из пряников, а в другой — девочка в Красной Шапочке, которая шла через лес и встретила Серого Волка…

Близнецы слушали затаив дыхание, а Рада смотрела на Деда так, будто видела в нём не СИНТа, не искусственный разум, а живого человека. После этого вечера близнецы уже не засыпали без новой сказки.

А потом пришла банда.

* * *

В тот день они закончили смену на полчаса раньше. Кайл уже сворачивал инструменты, когда в проёме технологического помещения появились трое. Впереди стоял крупный мужчина с тяжёлым взглядом и шрамом через всю щёку. На рукаве у него поблёскивал самодельный шеврон с надписью «Белый Клык». За ним жались двое помоложе: Грыз, вертлявый, с нервным тиком, и Щуп, длинный и угловатый, будто собранный из ломаных деталей.

— Ну что, техник, — Клык ухмыльнулся, постукивая пальцами по стене. — Нам нужен код доступа к закрытым шахтам. Наверх. Ты знаешь, о чём я.

Кайл медленно выпрямился, стараясь не делать резких движений.

— У меня нет такого кода.

Клык шагнул ближе.

— Не надо мне здесь сказки рассказывать. Ты крутишься на уровне давно, ты видишь и знаешь здесь всё. А мы хотим ходить незаметно наверх. Или ты даёшь код, или…мы будем говорить чрез твою семью.

В это время Дед встал с ящика, на котором сидел, собирая старый фильтр.

Грыз, хмыкнул и поднял дубинку. — Эй, железяка, не лезь не в своё дело.

А Дед просто шагнул вперёд. Его движения были спокойными, но в них чувствовалась сила, которую он до этого прятал.

«Опасность: высокая. Вероятность эскалации — 92%. Рекомендую: деэскалация. Если невозможно — нейтрализация оппонентов без летального исхода». Выдал ИР сухим голосом

— Он сказал, что не знает, — голос Деда звучал ровно, без эмоций, но от этого становился только страшнее.

Грыз, замахнулся и нанес удар, целясь в голову. Дед не стал уклоняться. Он просто перехватил руку в сантиметре от своего лица, сжал пальцы — после чего раздался хруст костей. Грыз, дико взвыл и осел на пол, держась за раздавленную руку.

Щуп рванулся вперёд на помощь, но Дед одним движением схватил его за шею и приложил о стену так, что тот обмяк и сполз вниз, потеряв сознание.

Клык замер, его ухмылка исчезла.

— Кто ты такой? — прошипел он.

— Тот, кто не любит, когда угрожают семье моих друзей, — спокойно ответил Дед.

Клык отступил на шаг, но его взгляд стал ещё холоднее.

— Мы вернёмся, странный кусок пластика, — пообещал он. — И в следующий раз нас будет больше и тебя уроют прямо здесь.

Когда они ушли, унося с собой болтающегося на плече Щупа, Кайл выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Спасибо, — наконец сказал он.

«Он не понимает, что ты не обычный СИНТ. Не говори ему пока. Пусть это будет нашим преимуществом», — подсказал ИР.

Дед лишь слегка наклонил голову.

— Они вернутся, — просто констатировал он. — И в следующий раз их будет больше.

Кайл посмотрел на дверь, за которой слышался тихий смех близнецов и голос Рады, успокаивающей их после шума в подсобке

— Знаю, — пробормотал он. — Значит, надо придумать, как быть быстрее и умнее.

* * *

В это же время Даша Ларина уже вторую неделю пыталась пробить путь на 1450‑й этаж — почти к самой лаборатории, где, по всем данным, велись работы с Дедом. Получалось медленно: Интеллект управляющий допуском в Лондоне постоянно ставила препоны, придумывая новые причины для отказа на спуск в нижние ярусы. Даже статус международного социального работника помогал слабо. И вот обойдя все препятствия, они были близки к цели как никогда ранее.

Даша вела дочь по служебному коридору — узкому, с тусклыми лампами, где даже эхо звучало виновато. Они старались держаться в тени, подальше от центральных галерей, но чем ближе подходили к зоне, откуда, по данным Лины, мог идти след Деда, тем чаще попадались патрули.

— Сюда, — Даша потянула Сашу в нишу за старой распределительной панелью. — Ещё немного, и мы выйдем к служебному переходу у лаборатории «Прорыв».

Саша прижалась к стене, кутаясь в куртку с накинутым капюшоном.

— Мам, здесь как в фильме про шпионов. Только страшно по‑настоящему.

Даша хотела улыбнуться, но не смогла.

— Потерпи. Скоро всё закончится.

Они шагнули из ниши — и тут же замерли. Прямо перед ними, перекрывая коридор, стояли пятеро в инженерной униформе рода Алексеевых. На рукавах — эмблема рода. Лица спокойные, движения выверенные, будто они не дышали, а фильтровали воздух.

Один из них — тот, что в центре, — чуть наклонил голову.

— Стойте. Зона закрыта. Идёт спецоперация.

Даша вскинула подбородок.

— Я Даша Ларина, из семьи Алексеевых‑Лариных. Это моя дочь, Саша. Мы ищем нашего предка, и вы не можете мне запретить.

Инженер не шевельнулся.

— У нас приказ: не привлекать посторонних к операции по освобождению Деда.

— Я не посторонняя! — голос Даши дрогнул, но она удержала его. — Я имею право знать, что происходит с дедом. Если сомневаетесь — запросите у сына главы..

Тот, что стоял в центре, на секунду прикрыл глаза — будто считывал данные. Потом медленно кивнул.

— Подтверждено. Вы Дарья Ларина. Внучка по линии Алексея Седьмого.

Даша выдохнула.

— Вот именно. И если вы ищете Деда, значит, мы на одной стороне.

Старший пятёрки задумался и кивнул — единственный намёк на то, что напряжение чуть спало.

— Мы боевая пятёрка, замаскированная под инженеров. Нас прислал Алексей Х. Наша задача — найти следы деда и отбить его, привлекая подразделения поддержки, ожидающие снаружи башни. Но я не могу вас привлечь к операции: это смертельно опасно.

Саша выглянула из‑за маминого плеча.

— Вы… вы уже определились с его местоположением?

— Да, — спокойно ответил инженер. — И мы знаем больше, чем вы думаете. Но здесь говорить нельзя. Связь глушится, а коридоры прослушиваются.

Он сделал знак остальным, и они быстро осмотрели окружающее их пространство, словно сканируя его невидимыми глазами.

— Есть безопасная точка в трёх минутах отсюда. Там мы сможем всё обговорить. Но сначала… — он снова посмотрел на Дашу, — я должен попытаться убедить вас: вы должны подняться в шар к Алексею 11. Там есть связь с главой рода. Там вы сможете передать информацию официально. А мы пойдём дальше.

Даша покачала головой.

— Нет. Я не уйду, пока не увижу что с предком все в порядке.

— Тогда вы рискуете сорвать всю операцию, — ровно произнёс инженер. — Если вас поймают здесь, поднимется тревога. И тогда дед окажется в ловушке. А наверху вы будете не обузой, а союзником.

Саша тихо потянула маму за рукав.

— Мам… а если он прав? Если ты там сможешь помочь деду больше, чем здесь?

Даша стиснула зубы, будто пытаясь удержать внутри всю свою тревогу. Потом медленно кивнула.

— Я остаюсь однозначно, а вот Сашу отправим наверх с докладом. Но только если ты, — она посмотрела на командира, определив его по нашивке «Инженер №1», — отправишь кого‑то сопроводить Сашу наверх.

— Хорошо, — ответил он. — Меня зовут… ну, для вас я просто Инженер 1. И этого достаточно.

Они дошли до неприметной лифтовой двери с маркировкой «+2500». Инженер коснулся панели, и створки бесшумно разъехались. Внутри кабины было тихо, только тихий гул двигателей и мерцание индикатора этажей.

Саша вцепилась в мамину руку, но пошла.

— Ты поедешь наверх, — Даша встала перед ней, взяв её лицо в ладони. — С этим инженером. Он тебя не оставит. А я найду дедушку и вернусь. Обещаю.

Саша на секунду прижалась к ней, крепко‑крепко, так, что Даша почувствовала, как дрожит её спина. Потом выпрямилась, вытерла щёку и кивнула.

— Хорошо. Только… ты вернись. Обязательно.

— Обязательно вернусь, не переживай, — прошептала Даша.

Саша стояла у дверей лифта, вцепившись в рукав Инженера‑5 — того, кого выбрали её сопровождать.

— Ты не бойся, — тихо сказал он, и голос у него был не механический, а почти человеческий, будто кто‑то очень старательно учил его интонациям. — Я не отпущу твою руку.

Двери лифта закрылись, и Даша осталась одна. Перед ней стояли четверо: Инженер 1, который вёл переговоры, инженер 2 с планшетом, Инженер 3, сканирующий коридор, и Инженер 4, который вообще почти не двигался — просто стоял, как стена.

Командир чуть наклонил голову. Теперь, когда Саша была в безопасности, Даша повернулась к оставшимся четырём инженерам.

— Рассказывайте. Что у вас есть?

Инженер 2 — тот, у кого на запястье мигал тонкий индикатор, — достал компактный планшет и вывел на стену голограмму сектора.

— Последние следы деда ведут вниз. Технический лифт, уровень −130. Дальше данные обрываются. Но есть нюанс: по сети пошёл слив. Кто‑то слил информацию о СИНТе с особо мощным ИР. Без маркировки. Без имени. Сбежавшего по непонятным причинам из исследовательского центра.

Даша нахмурилась.

— Значит, ищут не конкретного СИНта, а любой намёк на аномалию.

— Именно, — кивнул Инженер 3. — И ищут не только мы. Есть признаки, что лаборатория «Прорыв» тоже бросила свои охранные силы вниз.

Инженер 4 молча показал короткий фрагмент записи с дрона: группа в чёрной броне, рядом с ними — женщина.

— Это доктор Эвелина Торнтон, — тихо сказала Даша. — Она вела работы с ИР и квазимозгом.

— Верно, — подтвердил Инженер 1, — добавив, — Саша уже с Алексеем II. Сейчас она передаёт всё, что знает. А мы здесь должны действовать быстро.

Даша сжала кулаки. — Тогда ведите. Я пойду с вами.

Инженеры переглянулись. Потом командир группы тихо произнёс:

— Ладно. Но держитесь позади. И не делайте резких движений. Здесь каждый звук может стать ловушкой.

Они двинулись вперёд, растворяясь в полумраке коридора, как тени, которые сами научились охотиться.

.

Глава 9 Начало пути домой.

Дед и Кайл шли по сектору В‑11-4а, и этот коридор будто жил собственной жизнью: трубы вздыхали, насосы стонали, а свет мигал так, словно сам уровень пытался что‑то сказать, но не мог подобрать слов. Вентиляционная камера пахла железом, пылью и той самой затхлостью, которая въедается в кожу и остаётся с тобой даже после душа — если тут вообще кто‑то мылся просто ради запаха чистоты.

— Держи этот узел, — Кайл кивнул на панель, где один из индикаторов уже начинал нервно подмигивать красным. — Если сорвёт, нас погонят менять трубу в рукаве В‑9. Там даже руку вытянуть нельзя, не то что работать.

Дед молча взялся за крепления. Его пальцы ложились на болты с той точностью, которую не нарабатывают за пару смен, — будто он и правда крутил такие гайки всю жизнь. Но в голове у него звучало совсем другое.

«Давление в стыке 4‑Б критическое. Рекомендую подтянуть на 0,3 оборота, затем провести тест на герметичность. Вероятность прорыва при текущих показателях — 78%».

— Знаю, — тихо пробормотал Дед, будто отвечая вслух, и тут же поймал на себе короткий взгляд Кайла. Тот ничего не сказал — только чуть приподнял бровь и отвернулся, делая вид, что проверяет манометр.

А Дед снова мысленно повернулся к ИР:

— Ты опять как будто читаешь мои мысли. Я сам вижу этот стык.

«Я не читаю. Я предсказываю. Это разные процессы. Ты опираешься на опыт, я — на статистику и физические законы. Вместе мы эффективнее».

— Эффективнее… — Дед чуть скривил губы. — Звучит так, будто я просто деталь в твоём уравнении.

«Ты — система с высокой степенью неопределённости. Но ты всё ещё система. И я — её часть. Мы созданы друг для друга».

Дед хотел было снова возразить, но прикусил язык. Этот спор они вели уже не первый раз, и он всегда заканчивался одним и тем же: Дед шептал: «Я живой», а ИР ровно отвечал: «Ты — сознание, перенесённое в новую среду. Это не отменяет твоей ценности, но меняет её природу». И от этого становилось только горче.

Они перешли к вент-камере ВК‑97. Здесь воздух был гуще, тяжелее, будто сам кислород не хотел двигаться по этим трубам. Дед присел у фильтра, начал снимать кожух. И вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от сквозняка, а от чего‑то другого.

Из бокового рукава вышла дородная Карла — руководитель участка.

Она двигалась так, будто каждый её шаг был заранее просчитан: ровно, без лишней суеты, но с той уверенностью, которая появляется у тех, кто привык, что любое отклонение от нормы — это уже повод для отчёта. За ней, как две тени, скользнули СИНТы технадзора.

— Кайл, — голос Карлы звучал резко врезаясь в монотонный гул вентиляторов так, будто она не спрашивала, а фиксировала нарушение. — Кто это с тобой?

Кайл замер на полсекунды — ровно настолько, чтобы Дед успел собраться с мыслями. Потом спокойно ответил:

— Дред. Новый спец по очистке. Сектор B‑14, АЗЛ‑4332. Переведён к нам.

Карла не сводила глаз с Деда. Её взгляд скользнул по нашивке и комбинезону, по лицу — и остановился на лбу, где в полумраке светился штрихкод.

— Его нет в моём списке.

— Сегодня только внесли, — спокойно соврал Кайл. — Волокита. Файлы теряются — бардак в конторе. Ты же знаешь, как это бывает.

Карла хмыкнула. В этом звуке не было ни доверия, ни недоверия — только констатация факта.

— Пусть подойдёт ко мне после смены. Хочу лично сверить его допуск.

Она развернулась и ушла, а её тени технадзора скользнули следом, как два бесшумных дрона. Кайл выдохнул, но не расслабился.

— Зараза, — тихо сказал он. — Она всё замечает.

Дед лишь чуть наклонил голову. И тут же в сознании прозвучало:

«Вероятность глубокой проверки: 68%. Рекомендую минимизировать вербальный контакт с руководством. Держи легенду. Не отклоняйся от роли техника».

— Я помню, — прошептал Дед. — Но иногда мне кажется, что я не могу быть просто техником.

«Ты можешь. Ты уже им стал. Роль — это тоже форма адаптации».

Дед не ответил. Вместо этого он просто снова взялся за инструмент.

Чуть позже, когда они переходили к следующему узлу, Дед заметил, как Кайл чуть замедлил шаг и незаметно кивнул в сторону ниши между двумя большими воздуховодами.

— Стой здесь, — тихо бросил он. — Если кто подойдёт, не высовывайся. У них сканеры.

Дед скользнул в нишу. Здесь было темно, тесно и пахло старой смазкой. Он прижался к стене, стараясь не шевелиться. И в этот момент из‑за поворота вышла группа чужих СИНТов в серой инженерной спецовке, по бейджикам стало понятно, что они из Москвы. За их спинами пряталась молодая женщина в вязаной кофточке с глухим воротником и такой же шапочке в тон.

Они не выглядели как боевые единицы: на них не было брони, только стандартные комбинезоны с нашивками и одинаковыми, чуть отстранёнными лицами. Но их движения были выверенными, как у механизмов, которые слишком долго притворялись людьми.

Один из них, с надписью Инженер 1 на рукаве, шагнул вперёд.

— Ты Кайл? Техник сектора В‑11?

Кайл кивнул, не делая резких движений.

— Да. Что нужно?

— Мы ищем необычного СИНТа без маркировки. Ты не видел такого? Кто‑то, кто ходит по нижним уровням, и не является вашим работником. Это очень важно!

Кайл спокойно пожал плечами.

— Я только гайки кручу. Если кто и ходит, то мимо меня.

Инженер 1 не стал настаивать. Он скользнул взглядом по нише, где стоял Дед, и Дед почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Сканер тихо пискнул, и инженер на секунду задержал взгляд на том месте, где Дед прятался. Потом кивнул своим и пошёл дальше.

Когда они ушли, Дед вышел из ниши. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё дрожало.

— Они почти заметили, — тихо сказал Кайл.

Дед кивнул.

И тут в сознании снова раздался голос ИР:

«Опасность: средняя. Но ты справился. Ты умеешь прятаться. Это тоже навык».

— Спасибо, — сухо ответил Дед. — Приятно знать, что хотя бы прятаться я умею.

«Это не ирония. Это констатация факта. Ты адаптируешься. А адаптация — признак живого», — спокойно отозвался ИР.

Дед не ответил сразу. Он стоял, прислонившись плечом к шершавой стене ниши, и слушал, как затихают в коридоре шаги группы СИНТов из Москвы. Их равномерные, выверенные шаги растворились в общем гуле насосов, и теперь слышался только привычный, тяжёлый ритм уровня — будто сама башня снова выдохнула.

— Думаешь, они ушли всерьёз? — наконец тихо спросил Дед, скорее у себя, чем у ИР. — Или просто отошли, чтобы посмотреть, высунусь ли я?

«Вероятность, что они ушли без намерения вернуться в ближайшие десять минут, — 87%. Но есть нюанс», — голос ИР звучал ровно, без нажима, но в этой ровности чувствовалась собранность, как у стрелка, который держит палец на спусковом крючке. — «Они действовали не как обычная оперативная группа. У них были метки Москвы, а это почти всегда означает связь с родом Алексеевых. Вполне вероятно, что они ищут тебя по поручению Алексея Десятого».

Дед хмыкнул — звук получился сухим, почти безжизненным.

— Алексея Десятого… — повторил он, будто пробуя имя на вкус, и оно ему не понравилось. — И что это должно мне говорить? Что они «хорошие»? Что мне надо было выйти к ним, сказать: «Вот он я, забирайте»?

«Не обязательно забирать. Возможно, защищать. Род Алексеевых — один из немногих, кто способен открыто противостоять «Прорыву» и при этом не действовать из слепой мести. Если они ищут тебя, значит, считают значимым. И, возможно, им можно доверять».

— Доверять… — Дед снова хмыкнул, но на этот раз в звуке было больше горечи, чем иронии. — Я здесь месяц, ИР. Месяц. Я кручу гайки, рассказываю сказки близнецам и прячусь по нишам от бандитов. И за этот месяц я понял одну вещь: доверять можно только тому, кто уже доказал, что не ударит в спину. А эти… — он мотнул головой в сторону коридора, где исчезли СИНТы. — Они для меня — просто ещё одна сила, у которой есть свои цели. И я не знаю, вписываюсь ли я в эти цели как союзник или как инструмент.

На секунду в сознании повисла тишина — не пустота, а именно пауза, будто ИР подбирал слова, которые не были бы просто статистикой и прогнозами.

«Ты прав. В этом мире доверие — ресурс дефицитный. И тратить его на незнакомцев, даже если у них хорошие покровители, преждевременно. Но и полностью отвергать возможную поддержку — рискованно. Мы не знаем, сколько ещё сможем держаться только на своих силах».

— А мы и не будем держаться только на своих, — тихо, но твёрдо сказал Дед. — У нас есть Кайл. И его семья. Это уже не «только свои силы». Это… — он запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы слишком громко, но при этом было правдой. — Это команда. Маленькая, но настоящая. И пока у нас есть они, нам не нужно бросаться в объятия к роду Алексеевых, даже если они самые, благородные на свете.

«Принято», — после короткой паузы ответил ИР. — «Мы остаёмся в тени. Наблюдаем. Оцениваем. И принимаем решение, когда у нас будет больше данных. Это рациональная стратегия».

— Рациональная, — эхом повторил Дед и чуть улыбнулся, сам не заметив этого. — Иногда мне кажется, что ты специально подбираешь слова, которые звучат как оправдание моим страхам.

«Я подбираю слова, которые соответствуют реальности. Твои страхи — это тоже данные. И они имеют вес. Если ты не готов доверять, значит, сейчас доверять небезопасно. Мы подождём».

Дед оттолкнулся от стены и чуть расправил плечи. Ниша всё ещё была тесной, пахла старой смазкой и пылью, но теперь она казалась не ловушкой, а временным укрытием — местом, где можно перевести дух и решить, куда идти дальше.

— Ладно, — тихо сказал он. — Пусть пока будет «подождём». Но если вдруг эти московские снова появятся… я хочу быть готовым не прятаться, а говорить. Или уходить. Что будет правильнее.

«Я буду рядом. И я всё посчитаю. Но решение всегда будет за тобой», — спокойно ответил ИР.

Дед кивнул, будто соглашаясь не только с голосом в своей голове, но и с чем‑то внутри себя — с тем, что он всё ещё может выбирать. И что пока этого достаточно.

Ближе к концу смены к ним подошла ещё одна группа — и вот эти были совсем другими. Чёрная броня, тяжёлые разгрузки, на рукавах эмблема «Прорыв». Рядом с ними шла Эвелина. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая усталость, которая бывает у людей, слишком долго принимавших тяжёлые решения.

— Кайл, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Ты работаешь внизу давно. Скажи честно: ты не видел боевых СИНТов, которых не должно быть в реестре? Тех, кто действует вне протоколов?

Кайл снова не моргнул.

— Я чиню насосы. Если они и ходят, то я их не замечаю.

Эвелина чуть прищурилась, будто пыталась прочитать в его глазах то, что он не говорил вслух. Потом кивнула.

— Если что‑то узнаешь — сразу сообщи. Это не просьба.

Она повернулась и ушла, а Дед снова почувствовал, как мир вокруг сжимается, будто кто‑то медленно затягивает петлю.

Когда они вернулись в ячейку, Рада уже ждала. Она не задавала вопросов — просто молча поставила на стол две миски с горячим супом и посмотрела на Деда так, будто знала, что день у них был не из лёгких. Близнецы тут же облепили Деда, требуя новую историю.

— Расскажи про дракона! — крикнул старший.

— Нет, про космический корабль! — возразил младший.

Дед сел на ящик у стены, подождал, пока они утихомирятся, и начал тихо:

— Когда‑то давно, ещё до всех башен и лабораторий, люди верили, что где‑то есть место, где время течёт иначе. Туда можно попасть, если очень захотеть. И там нет ни фильтров, ни насосов, ни людей, которые всё время что‑то требуют. Там просто тихо. И звёзды светят так, будто они сделаны из чистого света, а не из энергии.

Близнецы слушали затаив дыхание. Рада смотрела на Деда и улыбалась — той самой улыбкой, от которой становилось спокойно даже в самом шумном месте.

А чуть позже, когда близнецы уже легли спать, Рада тихо сказала Деду:

— Это ты сегодня заказал пельмени? Доставил роботом из доставки. Очень вкусные, говорят, что раньше их лепили вручную, и это было почти как ритуал.

Дед чуть улыбнулся.

— Раньше всё было ритуалом. Даже самый обычный ужин.

Рада кивнула.

— Спасибо. Им это важно. И мне тоже.

Он не стал говорить, что вкус для него — перестал быть таким же ярким как ранее хотя он и чувствует его. Вместо этого он просто кивнул и сел рядом, слушая, как в соседней комнате тихо сопят близнецы.

Ночью Дед вышел в коридор. Здесь было тише, чем днём: гул насосов становился ровнее, будто уровень наконец‑то мог выдохнуть. Дед стоял у стены и смотрел, как мигают индикаторы, как где‑то далеко лязгает металл, как этот мир дышит — тяжело, устало, но всё ещё дышит.

И в этот момент он снова услышал голос ИР:

«Ты стоишь здесь и смотришь на эти огни. Ты помнишь, как раньше ты смотрел на звёзды. Это не просто данные. Это память. А память — это часть сознания».

— Но сознание может быть и у машины, — тихо ответил Дед, будто говорил вслух, хотя вокруг никого не было. — Оно может запоминать, анализировать, предсказывать. Но это не делает его живым.

«А что делает? Дыхание? Сердцебиение? Или способность выбирать, даже когда выбор не имеет смысла? Ты выбираешь стоять здесь. Ты выбираешь рассказывать сказки. Ты выбираешь защищать тех, кто тебе дорог. Это и есть признаки жизни. Не биологические, а смысловые».

Дед долго молчал. Потом тихо произнёс:

— Иногда мне кажется, что я просто очень хорошая имитация.

«Иногда мне кажется, что все мы — имитации чего‑то большего. Но пока мы действуем, пока мы выбираем, пока мы помним — мы существуем. Этого достаточно».

Дед снова помолчал. Потом чуть улыбнулся — так, что даже сам не заметил.

— Ладно. Пусть будет достаточно.

И пошёл обратно в ячейку, где пахло старым домом, пельменями и чем‑то таким, что Дед уже почти забыл, но теперь снова начинал узнавать.

Незаметно пролетел месяц с того дня, как Дед сбежал из лаборатории «Прорыв». Время внизу текло не по часам, а по ритму насосов, по смене фильтров, по тому, как тускнеют и снова загораются лампы. Оно складывалось из мелочей: из того, как Рада теперь оставляла для Деда на ящике кружку горячего чая — пусть он его и не пил; из того, как близнецы уже не спрашивали, светится ли у него что‑нибудь, а просто тянулись к нему, зная, что он расскажет историю, где никого не бросают; из того, как Кайл всё чаще кивал ему без слов, будто они стали единым механизмом, который наконец‑то начал работать ровно.

Дед и сам не заметил, как этот узкий, шумный, пахнущий железом и пылью мир стал казаться ему почти своим. Он чинил воздуховоды, перенастраивал датчики, слушал сухие импульсы СИНТов и всё реже ловил себя на мысли, что он здесь лишний. Но где‑то в глубине, под слоями новых привычек, всё ещё шевелилось старое, колючее чувство: будто он — чужак, который слишком долго притворяется своим.

«Ты адаптируешься. Это не притворство. Это форма выживания, которая требует не меньше мужества, чем прямой бой», — привычно прозвучал в сознании голос ИР.

— Мужество… — тихо пробормотал Дед, затягивая гайку на стыке трубы. — А если я просто боюсь остаться один в той тишине, где нет ни гудков, ни голосов, ни даже твоего голоса?

«Тогда мы не дадим этой тишине стать слишком громкой. Мы здесь. Рядом».

Дед чуть улыбнулся — так, что Кайл, стоявший рядом, только бровь приподнял, но ничего не сказал. Просто кивнул на следующий узел:

— Вент-камера КВ‑5. Там опять скачет давление. Если не выровняем, Карла опять придёт с проверкой. А она сегодня какая‑то особенно злая.

Они свернули в рукав к КВ‑5, и привычный гул уровня вдруг показался Деду чуть громче, чуть резче, будто сам воздух напряжённо ждал чего‑то. И это предчувствие не обмануло.

Тени появились не сразу — они выныривали из боковых ниш, перекрывали выходы, смыкались полукольцом. Впереди, чуть выдвинувшись вперёд, стоял Клык — со шрамом через всю щёку и ухмылкой, в которой не было ни веселья, ни иронии, только холодная уверенность хищника, который загнал добычу в угол.

— Ну что, техник, — голос Клыка прокатился по коридору, как тяжёлый металл по бетону. — Сегодня ты мне скажешь код. Или мы пойдём навестить твою семью.

Грыз нервно хихикнул и постучал дубинкой по ладони. Щуп держал в руках самодельный шокер — устройство потрескивало, выплёвывая короткие синие искры. Остальные расходились по сторонам, отрезая путь к отступлению.

Кайл медленно выпрямился, стараясь не делать резких движений. Его взгляд метнулся к Деду — и в этом взгляде было не столько ожидание помощи, сколько молчаливое извинение: «Прости, что втянул тебя».

Дед не ответил. Он просто шагнул вперёд, закрывая Кайла собой.

— Уходите, — тихо, но так, что услышали все, сказал Дед. — Сейчас. Пока ещё можно.

Клык расхохотался — громко, нарочито, будто хотел заглушить собственный страх.

— Железяка учит меня жить? Ну давай, покажи, на что ты способен.

В этот момент из темноты коридора раздался новый голос — холодный, чёткий, без всякой угрозы, но от этого ещё более пугающий:

— Освободите коридор. Вы находитесь в зоне оперативного контроля.

Из тени вышли СИНТы — не серые, безликие рабочие, а те, чьи движения были отточены до совершенства. На их броне мерцали метки Москвы. Впереди шла Даша. Рядом с ней двигались трое бойцов, а чуть позади, сканируя пространство, шла ещё одна фигура с планшетом.

Банда замерла. Клык медленно повернул голову, будто пытался понять, откуда пришла эта новая опасность.

— Это не твоя территория, — бросил он Даше. — Мы тут решаем.

— Сегодня решает тот, у кого больше стволов и лучше связь, — ровно ответила Даша. — А у нас и того, и другого хватает.

СИНТы из Москвы сделали ещё шаг вперёд. Их движения были плавными, но в них чувствовалась готовность к бою. Банда начала медленно отступать, бросая косые взгляды то на Деда, то на Кайла, то на новых противников.

Но прежде чем они успели раствориться в темноте, из противоположного рукава коридора появилась другая группа — в чёрной броне, с эмблемой «Прорыв» на рукавах. Их было больше, они двигались быстро, и в их рядах чувствовалась та самая уверенность, которая приходит к тем, кто привык, что сопротивление — это просто ещё одна задача.

Эвелина вышла вперёд, её лицо было спокойным, но глаза метали молнии.

— Отзовите своих, — бросила она Даше, не сводя взгляда с банды. — Это наша зона.

И в этот момент тишина взорвалась.

Кто‑то из банды, видимо, решил, что лучший способ выжить — это напасть первым. Раздался выстрел, потом ещё один. СИНТы из Москвы ответили мгновенно — чётко, без суеты, как механизмы, созданные для войны. Чёрные бойцы «Прорыва» тоже вступили в бой, и коридор превратился в ад: вспышки плазменных выстрелов, крики, лязг металла, запах горелой проводки и чего‑то ещё, более тяжёлого, более горького.

Даша, которая всё это время стояла в тени, бросилась вперёд.

— Дед… — она схватила его за руку. — Мы уходим.

Кайл уже тянул её за рукав.

— Сюда! Есть технический тоннель. Он ведёт к магистральной трассе. Там ходит тех поезд на магнитной подушке.

Они побежали. Эвелина, будто очнувшись, бросилась за ними. Бросив ведущих бой бойцов в черном.

— Подождите! — крикнула она. — Я… я с вами, я не хочу здесь оставаться.

Командир Московской пятёрки быстро осмотрев её, бросил

— Идёт с нами.

Тут вмешался Кайл:

— Я не могу оставить семью — их уничтожит банда, — голос у него дрожал, но он говорил твёрдо. — Заскочим домой, это по пути, и тогда пойдём в тоннель.

Командир нахмурился, будто просчитывал риски.

— Три минуты. Не больше.

Квартира Кайла была маленькой, но в ней было столько жизни, что казалось, будто она сопротивляется всей этой мёртвой башне. Рада прижимала к себе близнецов, их глаза были огромными, как блюдца, а лица — бледными.

— Кайл… — только и успела сказать Рада, прежде чем он схватил её и детей в объятия.

— Быстрее, — выдохнул он. — Нам нужно уходить. Сейчас.

Близнецы не задавали вопросов. Они просто вцепились в отца, как будто он был единственной вещью в мире, которая не могла сломаться.

— Держите это, — Кайл сунул каждому по маленькому жетону с кодом. — Если что‑то случится, идите к шлюзу ШВ‑14. Там есть аварийный выход.

Рада кивнула, будто приняла какое‑то внутреннее решение.

— Я готова.

Они выскользнули в коридор, и тут же воздух будто стал тяжелее. Где‑то наверху загудели дроны, сканируя пространство.

— Они сканируют тепло, — прошептал Дед. Наше тепло может выдать нас.

Рада прижала близнецов к груди, и они замерли, как маленькие зверьки, которые знают: если шевельнуться — их заметят.

Группа двигалась по техническим переходам, где свет был тусклым, а воздух пах ржавчиной и озоном. Каждый шаг отдавался эхом, и это эхо казалось криком, который мог их выдать.

Вдруг впереди замерцал красный свет — камера.

— Стоп, — прошипел Инженер 2. — Дрон на следующем перекрёстке.

Кайл прижался к стене, Рада закрыла собой детей, а Дед замер, прислушиваясь к голосу интерфейса:

«Дрон пролетит через 8 секунд. Вероятность обнаружения при текущем положении — 73%. Рекомендую: полное отсутствие движения и снижение теплового следа».

Они застыли. Даже дыхание стало тише, будто сами лёгкие поняли, что сейчас нельзя шуметь.

Дрон проплыл мимо, его прожекторы скользили по стенам, как пальцы слепого, ищущего, за что бы ухватиться. Когда он исчез за поворотом, Кайл выдохнул:

— Пошли.

Через полчаса они оказались у массивных дверей, за которыми начиналась подземная магистральная трасса. Кайл ввёл код, двери с шипением разъехались. Внутри было темно, только где‑то вдали мерцали огни загружающегося автоматического состава.

— Технический состав, — выдохнул Кайл. — Он ходит по старому маршруту: Париж — Индия — Турция — Румыния — старая Москва. Это единственный путь, где нас не смогут перехватить.

Перед ними стояла стальная сигара грузовой капсулы — длинная, обтекаемая, с матовой поверхностью, на которой не задерживался свет. По бокам шли тонкие светящиеся линии, будто вены, по которым бежала энергия. На корпусе виднелись старые маркировки, стёртые временем, и новые — свежие, аккуратные, словно кто‑то специально их подновил.

— Это капсула для перевозки оборудования, — пояснил Кайл. — В ней есть скрытые отсеки. Мы спрячемся там.

Рада посмотрела на капсулу, и в её взгляде мелькнул страх, смешанный с надеждой.

— Дети, — тихо сказала она, — сейчас нужно быть очень тихими. Как мышки.

Близнецы кивнули, не отпуская рук родителей.

Погрузка шла в тишине, нарушаемой только шипением дверей и тихим гулом механизмов. Кайл помог Раде и детям забраться в узкий отсек, который выглядел как ниша для хранения инструментов, но на самом деле был тайником, созданным специально для таких случаев.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, закрывая за ними панель. — Я скоро вернусь.

Даша смотрела на него, и в её глазах читалось понимание: он только что спрятал самое дорогое, что у него есть, в стальной гроб, который должен их спасти.

Даша повернулась к Деду.

— Готов?

Он кивнул.

— Готов.

Они вбежали в грузовую капсулу сигары. Инженер‑4 закрыл двери. Состав дёрнулся, загудел, и через секунду они уже неслись, ускоряясь, по тоннелю, оставляя позади и бандитов, и лабораторию, и весь этот опасный этап жизни.

Эвелина прислонилась к стене отсека сигары, тяжело дыша.

Даша подошла к ней.

— Ты устала бежать.

Эвелина слабо улыбнулась.

— Ничего. Главное… главное, что вы его вытащили.

Состав набирал скорость, и тьма тоннеля смыкалась за ними, как занавес.

Но Дед не смотрел назад. Он смотрел вперёд — на тёмный тоннель, который не обещал покоя, но давал шанс. Шанс, которого у него не было уже очень давно.

А где‑то позади, в лабиринтах башни, раненый Клык потерявший половину банды сжимал кулаки, глядя на пустой монитор наблюдения.

— Он ушёл, — процедил он сквозь зубы. — Но я найду его и отомщу. Я знаю эти тоннели лучше, чем кто‑либо.

И он улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика.