Синшо

Глава 1

«…Согласно картографическому протоколу «7-Гамма», материк Сарво территориально отделен от материка Нумран морем Готр. Химический состав и радиационный фон водной поверхности признаны аномальными и непригодными для биологической жизни категорий 1-9. Причина: радиоактивное и эфирное заражение нулевого цикла, источником которого является локализованная зона "Земля Горя" (южный сектор материка Сарво). Для предотвращения распространения заражения и наблюдения за зоной по периметру возведен Защитный Комплекс "Великая Стена". Контроль над Комплексом осуществляет государство Яалар.

Официальная легенда, внушаемая всему остальному миру и каждому гильёну с момента осознания, гласит следующее: «В эпоху, предшествовавшую векам Горя, Великой Эволюции и Великой Рационализации, на юге процветала империя Алкиста. Ее маги и ученые, возомнившие себя богами, ввергли государство в братоубийственную войну, используя технологии, способные разорвать саму ткань реальности. Хаос и аномалии, рожденные в ее горниле, угрожали уничтожить весь Скарин. Предки Яалар, ценой невероятных жертв и утраты собственных Душ, погасили этот пожар. Они возвели Стену, чтобы заключить бушующий до сих пор хаос Алкисты в надежную темницу. С тех пор Яалар несут бремя Хранителей Горя, стоя на страже, чтобы ошибка погибшей цивилизации никогда не повторилась».

Такова правда, утвержденная Цаин. Но шепотом, в самых темных уголках Скарина, ходят иные слухи. Говорят, что за Стеной нет никакого хаоса. Что Яалар не Хранители, а тюремщики. Или, что страшнее, — причина гибели Алкисты, скрывающие истинную природу того, что её погубило. Истина погребена под официальной историей, а стена скрывает не только то, что внутри, но и правду о самой Земле Яалар...»

И пролетая сквозь сонмы миров каждый Сын впитывал силу, мудрость и Замысел Отца. Разрывая ткань миров, зажигая и гася в один миг миллиарды звезд в них, он срывал их якоря. И они, оторвавшись, падали. И уносился каждый Сын все дальше и дальше от Отца. Спустя многие эпохи Сыны достигали окраины Замысла Отца. Здесь Глас Отчий был более не слышим, и Отчее содеянное рассыпалось бахромой изначальных крупиц в Великом Ничто, отвоеванном некогда у Хаоса.

Когда последний якорь был сброшен, созданное Отцом мироздание затрепетало, и в мгновение сонмы миров обратились в Изначальное, ведомые актом Великой Энтропии Отца, обернулись безбрежным океаном изначальных крупиц. Вдох длиною в эпохи, и Отец, став единым целым с Содеянным, вознёсся в колоссальной вспышке. И отодвинулась граница Хаоса еще на малую толику.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Учитель.

20 лет до Точки Зимы

Поселение Отверженных.

Граница Солярии и Империи Щита.

В хижине пахло сушёными травами, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым. Дети сидели на полу, поджав босые ноги, и смотрели на старика. Их было семеро — от десяти до пятнадцати лет, скромно одетых, слегка худощавых, но с живыми, внимательными глазами. Полукруг. Учитель в центре.

Он сидел на низкой скамье, опираясь на посох, и его правая щека была рассечена глубоким, давно зажившим шрамом от скулы до подбородка. Говорили, что этот шрам оставил ему палач Щита за ересь. Говорили, что он просто неудачно упал в ту ночь, когда бежал. Правду не знал никто, а старик не спешил рассказывать.

У двери, на самом краю полукруга, сидел мальчик. Он появился в поселении три дня назад — тихий, незаметный. Дети косились на него, но он не поднимал взгляда. Он слушал.

— Сегодня я расскажу вам о начале, — сказал учитель. Голос его был сух, но не дребезжал старчески. — О том, как всё началось. Слушайте. Все мы живём в огромном мире Скарин, который освещается благодатными лучами Асмирад, дарящим тепло и свет для поддержания жизни в мире. Скарин и Асмирад были не всегда. Когда-то не было ничего на месте нашего мира и самого места не было, всё это было еще не создано.

Он перевёл взгляд на мальчика у двери.

— И ты, маленький гость, слушай тоже. Тебе это пригодится.

Мальчик не ответил. Только сильнее прижал к себе колени. Учитель не настаивал. Он откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза и начал говорить — не торопясь, как читают по памяти хорошо заученный текст.

— Его время пришло. Он почувствовал это. Выпустив Сыновей, Он вобрал в себя всё содеянное и вознёсся для новых свершений. Так должен был продолжиться извечный цикл.

Один из мальчиков поднял руку.

— Учитель, кто «Он»?

— Создатель, — ответил старик, не открывая глаз. — Тот, кто замыслил всё. Не человек в вашем понимании, не владыка, не строитель. Архитектор миров. Отец всего сущего, Творец. Запомните это.

Он помолчал.

— Замысел Отца оказался столь велик, что сил, отпущенных ему на воплощение, едва хватило. И потому один из сонма Сыновей оказался слаб. Улетая прочь от Отца на пути к собственному Замыслу, он должен был увидеть все созданное Отцом и освободить посещённые миры. Сын застрял в окраинном мире, так и не освободив его, и был поглощён Отцом. Страшна была смерть того мира, что не был освобожден от оков сущего Сыном. Он был вырван из ткани мироздания. Боль мироздания, Сына и мириад гибнущих душ, прикованных к тому миру, оставили страшную рану на теле мироздания.

— Сын умер? — спросила девочка с рыжими косичками.

— Он не стал, кем должен был. Это хуже смерти, дитя. Смерть — это конец. А Сын по сути и не родился вовсе. Он знал, кем должен стать, и у него отняли эту возможность.

Старик открыл глаза, посмотрел на детей. Взгляд его был тяжёлым, но не жестоким.

— Сын отдал все силы на сопротивление, но их не хватило. И за миг до гибели, отчаявшись исполнить предназначение, разум его взбунтовался. Отчаяние, уныние и гнев, смешавшись — создали зерно Порока. Оно упало на рану в теле мира и пустило корни.

— А что такое Порок? — спросил мальчик с веснушками.

Учитель посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на мальчика у двери. Тот не поднимал головы.

— Порок — это трещина, — наконец сказал старик, показав небольшой просвет между пальцами. — Маленькая трещина, через которую просачивается Хаос в наши Души.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Рождённые после новые Замыслы несли в себе отныне изъян. Случилось это миллионы Эпох назад — и более не случалось никогда. Но искажённая природа давала все новые извращенные ростки. Она порождала себе подобных, расползалась всё дальше, покуда на самой окраине одного из Замыслов, в сплетении пороков, не зародилась Погибель, изменив Мироздание навсегда.

В хижине стало тихо. Дети переглядывались, не понимая до конца, но чувствуя: сейчас им рассказали что-то важное. Что-то страшное.

— Учитель, — девочка с косичками подняла руку снова. — А что такое Погибель?

Старик не ответил. Он смотрел на мальчика у двери, и в его глазах было что-то, чего седой учитель не мог прочесть.

— Погибель, — наконец сказал он, — это Паразит, чьё призвание обращать все в ничто. Враг всего сущего.

Механический хронометр коротко звякнул, возвещая конец урока. Учитель поднялся со скамьи.

— А теперь ступайте. Урок окончен.

Дети зашевелились, зашуршали одеждами. Мальчик у двери поднялся последним — и вдруг поймал на себе взгляд учителя.

— Ты останься, маленький гость.

Мальчик замер. Дети вышли, косясь на него. Когда последняя ученик исчез за порогом, старик подошёл ближе, сел на корточки, стараясь быть на одном уровне с ребёнком.

— Как тебя зовут?

Мальчик молчал, глядя в пол.

— Ты умеешь говорить?

Пауза. Потом тихий, почти неслышный ответ:

— Умею.

— Но не хочешь?

Мальчик промолчал. Старик вздохнул, поднялся.

— Ладно. Не хочешь — не говори. Но знай: моя дверь для тебя открыта. Если надумаешь — приходи.

Он повернулся к столу, начал перебирать какие-то бумаги. Мальчик стоял неподвижно, потом развернулся и вышел. Учитель смотрел ему вслед, и его правая щека — та, что со шрамом — вдруг заныла, как перед дождём.

«Странный ребёнок, — подумал он. — Что-то в нём не так. Будто не хватает в нем чего-то.»

Он потёр шрам и вернулся к бумагам.

Старику снился сон.

Он стоял посреди выжженной земли. Небо было чёрным, но не от туч — от того, что на нём не было звезд. Земля под ногами дышала жаром, и от каждого вздоха вверх взлетали клубы пепла.

Вокруг горел мир.

Он видел города, рассыпающиеся в пыль. Видел реки, которые кипели и высыхали. Видел людей, которые падали и не вставали, превращаясь в серые, бесформенные тени. И над всем этим — фигура. Она постоянно меняла очертания, словно это была тенью разных существ. Старик насчитал семь. Она шла прочь, не оглядываясь, и под ней горел и погибал мир.

Старик хотел крикнуть: «Остановись!» — но голоса не было. Хотел побежать — но ноги не слушались.

И тут он увидел себя.

Молодого, в белых одеждах священника Щита, с печатной книгой в руках. Тот стоял на пути, преграждая дорогу фигуре. Но фигура прошла сквозь него, как сквозь дым, и молодой священник рассыпался, а книга упала на пепел.

Старик подошёл. Поднял. На обложке не было названия — только две группы людей: трое впереди, семеро позади.

Он открыл книгу. И увидел знакомые строки. Те самые, что он извлекал из своей памяти и перекладывал на бумагу, те за которые его изгнали. Те самые, которые Щит называл ересью, а он считал истиной.

— Твой Замысел вёл тебя сюда, — сказал голос.

Старик обернулся. Позади стоял он сам — молодой, живой, с горящими глазами.

— Ты думал, что наказан, — продолжало отражение. — Что твоя жизнь кончена. Но это не так. Твой Замысел вёл тебя сюда, к этому месту, к этому времени. Чтобы появилась хотя бы возможность предотвратить катастрофу.

— Какую катастрофу? — спросил старик севшим голосом.

— Ту, которую ты видел. Мир сгинет. Не в огне и даже не в Хаосе. И это — завершение того страшного падения.

Отражение протянуло руку и коснулось книги.

— Береги её. И передай тому, кто сам заберет ее из твоих рук, захочет прочесть.

Старик проснулся.

В руках у него была книга. Та самая, из сна. Он не помнил, как взял её из тайника — она лежала на груди, и обложка была тёплой, как живая.

Он долго сидел на постели, глядя на неё. Потом встал, оделся и вышел в ночь. Он должен был вспомнить.

Он нашёл их на окраине поселения — небольшую хижину, прилепленную к скале, как ласточкино гнездо. Было позднее утро. Постучал. Дверь открыла женщина — черноглазая, усталая, но с прямой спиной.

— Я учитель, — сказал старик. — Я хотел бы поговорить с вами. О вашем сыне.

Женщина помедлила, потом отступила, пропуская его внутрь.

В хижине было тесно. У стола сидел мужчина — высокий, широкоплечий, с лицом, которое помнило лучшие времена. Две девочки-близняшки сидели на лавке, при виде старика отложили книгу и замерли. Мальчик стоял у окна, отвернувшись. Для старца лица четверых были открытой книгой.

— Присаживайтесь, — сказал мужчина. — Меня зовут Коршо Ванц. Это моя жена Руит.

— Я не спрашиваю имён, — ответил старик, садясь. — Я спрошу так: от чего вы бежите?

Тишина тяжелым грузом повисла в комнате. Женщина побледнела. Мужчина положил руку ей на плечо.

— С чего вы взяли, что мы бежим? — спросил он.

— Я учитель в поселении отверженных. Я вижу беглецов слишком часто. Вы не первые и не последние. Но ваш сын... — старик кивнул на мальчика у окна. — В нём что-то не так. Теперь вижу, что и в вас тоже. Я хочу понять — что. Чтобы помочь. Если смогу…или предотвратить беду, которую вы, возможно, несете.

Мужчина и женщина переглянулись.

— Рассказывай, — тихо сказала Руит.

И Бисп начал.

— За нами идут палачи. Мы — Ларцох. Наша фамилия Бисп.

Старик покачал головой, но ничего не сказал.

— Это началось месяц назад, — сказал он, глядя в стол. — Моя жена работает военным аналитиком. Стратегическое планирование. Я — в Цаин. Исследовательский отдел. Мы не должны были знать о проектах друг друга — так положено. Но мы женаты. Мы говорим друг с другом. И однажды...

Он запнулся.

— Мы с Коршо сделали страшное открытие, — подсказала жена.

— Об истинном назначении разработки. Несколько лет Цаин с моей помощью разрабатывал технологию — органический накопитель эфира для нужд промышленности. На основе моей технологии в дальнейшем было разработано устройство, которое можно вживить человеку под видом части печени. Для чего, я не знаю, но решил узнать. Технология вживления также была разработана моим отделом. Она малотравмирующая и производится простейшими манипуляциями. Руит тоже вызвалась…

Руит занервничала и всхлипнула. Старик вскинул брови, но промолчал.

Ванц поднял глаза.

— Мы были раскрыты очень быстро. На нас стали реагировать датчики обнаружения Искры. Несколько раз мы ссылались на ложную сработку, но понимали, что нам конец. Нас приговорили бы к санации, обоих.

— По законам Цаин, если санированы оба родителя, — продолжил Ванц, — дети считаются склонными к девиантному поведению. Они тоже подлежат санации. Все трое.

Старик перевёл взгляд на девочек. У одной глаза ярко-синие, у другой — зелёные. Красиво и очень необычно, учитывая черный цвет глаз у матери и темно-коричневый у отца.

— У ваших детей нехарактерный цвет глаз.

— Девочки носили линзы, чтобы скрыть его, — сказал Ванц. — А с сыном... с мальчиком не получилось. Его глаза отторгали линзы. Я капал ему специальные капли.

— Покажите его, — попросил старик.

Руит подозвала мальчика. Тот подошёл неохотно, глядя исподлобья. Старик взял его за подбородок, повернул к свету. В глазах — сталь. Холодная, чистая, как отполированное лезвие, однотонная радужка без характерных «лучей».

— Необычный цвет и очень характерный, — сказал учитель. — Но не только в нём дело.

Он отпустил мальчика и повернулся к Ванцу.

— Вы знаете, что ваш рост и телосложение... необычны для уроженца Яалар?

Ванц помолчал, затем осторожно сказал:

— Моя прапрабабка перед отключением говорила, что в нашем роду были изгнанники Сваор. Я не придал значения. Изношенный мозг, что только не сгенерирует. Но распространяться об этом я не стал.

— И правильно. Для Яалар Сваор — смертельно опасный враг. Есть одно но. Генетический код изгнанников Сваор считается повреждённым, ибо они отринули Путь Созидателя. Такие граждане лишаются права носить имя Сваор и изгоняются навечно, вместе со всеми потомками. Их потомки быстро деградируют, в первую очередь теряют рост. Через три-максимум пять поколений, их уже не отличить от местных. А в Яалар межрасовые браки не запрещены, главное — чтобы женщина была Ларцох, а мужчина не Сваор и не Тариом.

Старик посмотрел на детей.

— Ваши девочки, возможно, унаследовали цвет глаз не от отца, а от матери, в которой угадывается кровь Тариом — жителей Империи Щита, тоже, скорее всего, изгнанников. Уж очень характерные скулы и подбородок у мамы и девочек. Как вас, такую пару проморгал Цаин, да еще допустил в святая-святых? Не пойму.

Старик удивленно покачал головой.

— Но ваш сын... ваш сын особенный. Такие глаза есть только у Сваор, но не в них дело. Мне в прошлой жизни доводилось не просто слышать о вашем народе — я изучал его: Ларцох – элита, гильёны – простолюдины, почти скот, но ни те, ни другие от рождения не имеют души. Великая жертва праотцов Яалар — они обменяли Искру на всеобщий мир. «Время Горя и затем Великая Эволюция народа», — процитировал старик. — Так говорят у вас? Но вы правы, в вас ощущается Искра, но не душа, не знаю, как объяснить. Это, наверное, последствия вашего эксперимента над собой. Ваш сын — другое дело. Есть в нем отголосок именно души, эдакое эхо.

Он поднялся. И обратил внимание, что мальчик, не отрываясь, смотрит на обложку книги, которую он теперь носил с собой. Старик слегка протянул книгу мальчику, и тот, не думая, схватил её. Впился глазами в обложку. Старик почувствовал холодок, пробежавший по спине.

— Не знаю, осилит ли он её сам? — спросил он у отца, но мальчик уже открыл книгу, отошел к окну и принялся за чтение. Ответ стал не нужен.

На недоумение родителей старик ответил:

— Это «Слово о Добродетелях и Пороках души». В Щите писанное Слово считают ересью, ибо для того, чтобы народ узрел его, должна быть принесена осознанная жертва самоотречения. Я был её свидетелем и запомнил тогда каждую букву явленного текста. Официальный Престол эту жертву признал неоправданной, мол отшельник повредился умом и поэтому видел страшные картины падения Мира. Я же помню его последние слова: «…иссякнет поток Жизни, и тогда последняя Жертва уже не сможет явить Слово…». Я счёл нужным запечатлеть Слово на бумаге. За это и претерпел. Прочитайте и вы её сами. И пусть мальчик читает. Ему это важнее всех. Я уверен, что отсутствие души не может стать преградой для постижения Слова.

Старик повернулся к мальчику.

— Ты, маленький гость. Я не знаю, кем ты станешь. Но береги эту книгу. Читай её. Она ответит на вопросы, которые ты пока не умеешь задать.

Мальчик оторвался от книги на мгновение. Их глаза встретились — стальные пылающие и старые, усталые. И старик вдруг понял: этот ребёнок запомнит его слова.

Он вышел из хижины, и дверь закрылась за ним.

Ночью Коршо Бисп собрал семью. Они уходили — туда, где их не найдут санаторы Цаин. Туда, где можно начать новую жизнь.

Книга была в руках у мальчика. Он прижимал её к груди и не отпускал.

А в поселении, на краю Солярии и Щита, старый учитель смотрел на звёзды и думал о том, что Замысел каждого из нас — это нить. И она не всегда прямая и натянутая, иногда она спутанна и переплетена с другими такими же.

«Ты не сможешь спасти всех, — сказал он себе. — Но ты можешь дать им шанс».

Он повернулся и пошёл в свою хижину.

Третий брат — Гордыня. Он фальшивомонетчик, щедро одаривающий тебя глиной, крашеной золотом. Раз за разом, напоминая о прошлых свершениях, он отворачивает тебя от будущих. Он — трясина. Он — древесная смола, в которой ты, подобно насекомому, застываешь навеки, любуясь своим отражением.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Тоис.

Материк Сарво. Земля Яалар.

Пригород Гецеры, столицы Яалар.

Ведущий психокорректор Тоис Браспи переступила порог семейного полибокса, чувствуя, как гудит тело и голова. Четыре дня безвылазного марафона по рекреационным боксам в недрах «Карциох» выжали из неё все соки.

Последние два года в рядах Хейлет происходило нечто, что она, при всем желании, не могла классифицировать иначе, как медленную катастрофу. У проверенных, безупречных солдат — чистокровных Ларцох, Хейлет - элиты Яалар — вдруг начали случаться необъяснимые срывы. Флуктуации сознания, психические выбросы, неотличимые от истерики носителей Искры.

С искроносными из Солярии всё понятно: предыдущая, нерациональная ступень развития. Спонтанные, ведомые эмоциями, хаотичные. Но девиации у чистокровных Ларцох? Это ломало всю парадигму. И больше всего настораживала сухая, неумолимая статистика. Ни одного случая внутри Яалар. Все срывы происходили только в подразделениях, базирующихся в Солярии или выполняющих задания на территориях Порубежья. Первый случай согласно статистике зарегистрирован 11 лет назад в Порубежье, кластере Матин. Если бы тот случай не повлёк за собой срыв операции, о нём никто и не узнал, возможно. Из этого следует, что такое могло случаться и раньше. Исследования на эту тему постоянно саботируются кластерами Порубежья под разными предлогами. Поговаривают, что к этому причастна Большая Тройка: Щит, Халифат и Раджанат.

Тоис уже не в первый раз кольнула мысль, которой она не смела касаться в рабочих отчетах. Почему Тройка, не говоря уже о дремучих Коронах и Грагмиттад — так упорно прячутся за своими стенами? Яалар не несет войны. Яалар предлагает технический прогресс, порядок, свет Архитектора. А в ответ — агрессия, пограничные инциденты и высокомерное молчание. Граждан Яалар в лучшем случае выдворяли, в худшем — их больше никто не видел.

«Зависть, — мысленно заключила Тоис, стирая с лица усталость. — Одно из нерациональных проявлений искроносных. Другого объяснения нет даже наверху. В одном из постулатов Архитектора сказано: нам остается лишь уповать на время, которое позволит менее развитым народам подняться на ступень выше».

— Мамочка вернулась!!!

Два звонких голоса вырвали её из тяжелых размышлений. Тоис пришлось на долю секунды задержать дыхание, принудительно перестраивая нейронные связи на домашний режим.

Согласно протоколу супружеского быта, этот режим требовал мягкости суждений. Нужно было быть внимательной к нуждам домашних, избегать личных раздражителей и, что важнее, пресекать терминальные проявления нерациональности у несовершеннолетних. Никаких превышений амплитуды голоса, никаких избирательных обид. Утомительно. Домашний режим всегда казался ей чередой досадных потерь: постоянное переключение, фрагментация логических цепочек, распыление концентрации. В её личном боксе на «Карциохе» были все условия для рекреации. Двух выходных из восьми циклов было бы более чем достаточно.

Сзади бесшумно материализовалась Пат Ирш, их личная домохозяйка самка-гильён. Тоис скользнула по ней оценивающим взглядом. Безупречная форма, восьмой протокол обслуживания. Пора бы задуматься об апгрейде базы до десятого, хотя бы ради детей — им уже требовалась расширенная энциклопедия. Но это означало, что на время переобучения гильёна Тоис придется самой брать на себя его функции. Три рабочих дня, выброшенных в утилизатор, плюс день на адаптацию и проверку ошибок. Просто так заменить её нельзя — гильён присваивается паре в день объединения и работает до износа одного из супругов.

Блок этих мыслей молнией пронёсся в её голове, вызвав легкое неудовольствие. «Это всё позже решим с Бритом, а сейчас…»

— Вы мои хорошие и достойные, бегите к маме. Мама вас обнимет! — лицо Тоис озарила радость. Она заставила глаза сиять, подавляя желание просто пройти в спальню.

Дети бросились к ней. Тоис не укрылось, что тринадцатилетняя Беата выражала восторг заметно сдержаннее, чем её семилетний брат.

«Взрослеет, — удовлетворённо отметила про себя Тоис. — учится контролировать амплитуду».

— Итак, мои две копии лучезарного Асмирад, маме нужно переодеться и принять душ, после чего я буду в вашем распоряжении целых четыре дня!

— Вааа, целых четыре!!!

В этот раз даже Беата не сдержала эмоций, и они с Лориком принялись кружить вокруг матери. Тоис снисходительно покачала головой и перевела взгляд на супруга. Брит стоял в стороне, наблюдая за этим торжеством нерациональности и кавардака с рассеянной, теплой улыбкой. Казалось, ему это даже нравится.

«Он всегда был слегка нерационален, — подумала Тоис. — Этим он прекрасно выделял мою педантичность в обществе. Превосходный выбор для компенсации».

— Стоп. Вы ничего не забыли? — строгий тон матери заставил детей замереть на месте. — Вы забыли про папу. Ему тоже нужна мама. Так что вам придется делиться!

Тоис коротко рассмеялась. Дети, оценив коварную шутку, снова загомонили.

Брит подошел, обнял её и поцеловал в щеку. Этот обычай искроносных был допустим согласно протоколам супружеского быта, но Тоис его категорически не понимала.

— Иди, мой хороший, я быстро, — мягко сказала она, отстраняясь.

Зайдя в душевую и плотно закрыв дверь, Тоис включила воду. Подождав, пока шум воды заглушит звуки из гостиной, она взяла жесткое полотенце и тщательно, почти до красноты, вытерла щеку.

Перенятая Бритом у искроносных традиция слюнявить друг друга. Антисанитария!

— Мама, ты говорила, что огоньки в небе — это другие миры, как наш? Если их так много, папа сказал, что любое описание такого мира может быть научно верным! Вот смотри, я написал для школы доклад по предмету Абстрактное моделирование.

Лори стоял перед Тоис на берегу реки и его глаза пылали восторгом.

— Абстрактные модели на первой ступени? В моё время их преподавали лишь на последних циклах второй.

— Мама, но я же выбран для продвинутой ячейки, я прошёл все тесты, по результатам я обогнал даже задаваку Тобса. Вот почитай же!

Тоис не хотела читать этот полет детской фантазии. На заднем плане мозг активно разрабатывал модели рекреационных процедур. Для чтения потребовалось бы этот процесс прекратить. Это влияние Брита, не иначе. Придется писать рапорт о необходимости психокоррекции супруга на фоне чрезмерного погружения в проблемы детской психической неустойчивости.

— Лори, я так долго не была дома, что теперь не желаю отрываться от общения с вами ни на мгновение, даже для прочтения твоей, несомненно, интересной модели. Давай лучше в нашу любимую игру: ищем максимальный фрактал в узоре!

Мальчик подпрыгнул на месте, торопливо положил записную книжку на сиденье и убежал к реке за горстью особенных речных камешков. Они были кремового цвета с ярко-синими прожилками. Линии рождали сложнейшие фрактальные узоры и доставляли Тоис истинное эстетическое удовольствие. Упорядоченный хаос – что может быть прекраснее? Лори разделял это увлечение. Тем более Тоис беспокоило влияние Брита на сына, ведь Лори был её интеллектуальной и внешней копией, её уникальным продолжением. Беата была похожа на отца и их больше занимали точные механизмы, а не теории.

И все же от этого мини-отпуска была польза — сидя на берегу реки, к которому примыкала внешняя территория полибокса, в обществе сына мыслительные процессы шли удивительно гладко и быстро. За два дня Тоис уже наметила три корректирующих модели, ранее не применявшихся. А это как минимум целая ступень рационализации. Она принесет почет семейному Рукаву. Праматерь Рукава ещё жива и, возможно, найдет каплю желания в море пренебрежения к потомкам принять её персону последней перед отключением.

А ещё Тоис не хватало света Асмирад. Женщина осознавала иррациональную природу этой привязанности, но считала её допустимой, как ускоряющую мыслительные процессы. Пока Лори бегал за очередной горстью камешков, Тоис надевала очки с полифильтрами и любовалась разноцветными переливами в сиянии светила.

Как она отключилась, Тоис не поняла, Лори задержался у реки, обсуждая с сестрой какой-то особенный камешек, и утомлённый двухканальной работой мозг перешел в режим принудительной рекреации. Из этого режима женщину вырвал сигнал экстренного вызова в Карциох.

Служебный флайер нёс старшего офицера Хейлет Тоис Браспи через море Готр на побережье Солярии, где располагался подземный исследовательский центр Карциох. Перестроиться на служебный режим мешал неприятный инцидент в полибоксе перед отъездом. Лори стоял со слезами на глазах(это уже перебор! Нужно принимать меры), держа в руках тот самый последний найденный камешек. Сын провожал маму на работу, был глубоко несчастен, но понимал, что так надо. Беата стояла чуть позади, не поднимая глаз, и даже не попрощалась(это уже нарушение протокола, недопустимое для детей её возраста). Брит добавил к ситуации абсурда, при детях напомнив, что Тоис обещала Беате и Лори завтра быть в школе на каком-то мероприятии. Это уже ни в какие допуски не проходит.

Всё это не давало сосредоточиться на главном — экстренный вызов в центр. Никакой информации по вызову ей получить не удалось. Тоис попыталась создать консилиум в рамках инфосети отдела и…получила отказ. Причина — недостаточно прав. У нее, начальника отдела, недостаточно прав! Вырвали меня из законного отпуска, оторвали от воспитания детей и никакой информации. Они что, притащили в Карциох самого Архитектора со сбоем психики?

Тоис оцепенела, перестав даже дышать. Откуда такие крамольные мысли? Что это такое с ней? Сожаления о прерванном отпуске? Вот оно, началось. Прав был тысячу раз Архитектор, да продлится его мудрость на эпохи — хаос таится в мелочах и ждет трещины в самоорганизации, чтобы просочиться в разум и расшатать его основы. Это заигрывания Брита с иррациональностью: сначала в проектах, потом дома. Пора заканчивать этот бардак, пока это не сделал Цаин.

Последняя мысль принесла психическое равновесие, и Тоис смогла посвятить оставшееся время полета настройке рабочего режима.

В подготовительном боксе царила растерянность. Увидев старшего смены отдела посреди этого, Тоис сходу атаковала его.

— Эмца Касит, прошло десять секунд с момента моего появления в боксе, а информации у меня не прибавилось ни на каплю!

— Бехо Браспи, я глубоко раскаиваюсь в том, что допустил подобную ситуацию, но происходящее явно выходит за пределы моих полномочий!

На самом деле Иштар Касит вызывал у Тоис уважение — подтянут, лаконичен, рационален от мозга до пят. Он был младше на ступень и рассматривался самой Тоис, как новый заместитель. Нужно было выбить его из ступора, а теперь в ступор впала сама Тоис — ситуации, когда старшему смены не хватает полномочий, она представить не могла. Оперативно он сейчас даже старше неё. Именно поэтому Тоис не стала доводить ситуацию до абсурда, решив соблюсти субординацию, и смягчила тон

— Эмца Касит, я лишь хотела напомнить вам, что вы старший, поэтому извольте очистить бокс от посторонних и доложите по протоколу.

Одного взгляда Иштара хватило: двое оперативников Дорк в запылённой форме безразлично дали подтверждающий жест и четко покинули помещение, младший медик, не успев сбежать перед ними, всё это время топтался с опущенной головой и затем опрометью выскочил в коридор. Один из оперативников с нашивками капитана остался. На вопросительный взгляд Браспи Касит кивнул капитану. Только сейчас Браспи обратила внимание на характерные звоночки: лицо капитана было напряжено, кисти подрагивали, взгляд скользил вниз — да ты же мой пациент, капитан. Однако, капитан и не думал тушеваться на фоне психического сбоя.

— Эмца Касит, каковы административные и оперативные полномочия бехо Браспи?

Только сейчас Тоис сообразила, что так и не переоделась в служебную форму. Иштар, не моргнув глазом отрапортовал:

— Бехо Браспи — майор, руководитель отдела психокоррекции.

Капитан дал подчинённый жест приветствия и кратко передал всю суть произошедшего, напоследок попросив-приказав не прикасаться к объекту незащищёнными кожными покровами. Тоис, не выказав удивления, выслушала доклад и ответила в том же тоне:

— Благодарю, капитан Кром, за четкий доклад, мне все понятно. Эмца Касит, у меня нет вопросов к капитану, извольте отпустить его, у нас много работы. Рациональности и упорядоченности вам, капитан Кром. Примите рекомендацию, посетить наш отдел для рекреационных процедур.

Капитан дал подтверждающий жест и, четко развернувшись, покинул бокс.

— Эмца Касит, официальный протокол предлагаю отменить в границах бокса и данного социума.

— Принято, бехо Браспи.

— Твоё мнение Иштар?

— Тоис, я своё мнение озвучил в самом начале.

Тоис решила, что служебная форма всё же подождет и начала облачаться в лабораторный костюм базовой защиты.

— Я так не считаю, Иштар. Да, случай необычный, но у нас уже два года всё необычно. Чего-то подобного стоило ожидать.

— Но это же ребёнок, у меня нет опыта работы с детьми, я ещё и своими не обзавёлся.

— Он в кататонии, какой тут, по-твоему, нужен опыт? Наша задача его обследовать и исследовать. Здесь абсолютный научный рациональный интерес. Ты не обратил внимания на эту деталь в докладе, но у объекта пока нет официального статуса в Карциохе, поэтому его могут забрать у нас в любой момент, я не имею права упускать такую возможность.

— Что ж, не могу не согласиться, Тоис. Но мне не дают покоя две вещи, почему капитан так настойчиво, почти в приказном тоне остерегал нас от прямого контакта с мальчиком, и почему мальчик фонит в омега диапазоне, как искроносный, если он Ларцох? По одиночке эти детали не вызвали бы у меня такого беспокойства, но вот вместе они вызывают у меня серьёзные опасения.

— Объект, Иштар, объект, а не мальчик. Согласно данным, его семья проходила по программе санации девиантов. Оба родителя! Это значит, что и он такой же девиант. С ним изначально всё не в порядке. У меня другой вопрос, где Цаин?

Коммуникатор выскользнул из ладони Иштара и с громким цоканьем поскакал по плиточному покрытию пола, мужчина даже не попытался нагнуться за ним. Касит выдавил из себя осипшим голосом:

— Тоис, я ведь об этом и говорил!

Тоис Браспи легко подхватила выпавший прибор, подойдя вплотную к Иштару, прицепила коммуникатор на его нагрудную клипсу. Глаза женщины стали холодными. Пристально глядя в глаза, она вдруг спросила:

— Ты испытываешь страх, Иштар?

— Я испытываю острое нежелание оказаться в утилизаторе, Тоис. Рукав возлагает на меня большие надежды, а я намерен эти надежды оправдать с лихвой.

Тоис удовлетворённо кивнула.

— Цаин не самое страшное. Как ты правильно заметил, есть вещи и пострашнее. Нужно торопиться и, если у тебя нет оперативных забот, жду тебя в кубе объекта.

«…объект по данным извлечения — мужская особь Ларцох 10 лет, с большой вероятностью девиант: оба родителя проходили по программе санации Цаин. Находится в состоянии кататонии с момента доставки. На теле имеются множественные гематомы, предположительно ножевые колотая рана на левой стороне груди и резанная на шее. Раны в совокупности смертельны, но объект имеет базовые признаки жизнедеятельности, а сами раны имеют признаки заживления. По имеющимся сведениям, объект поглощает эфир в некотором радиусе (подтвержден факт, радиус требует уточнения) и слабо излучает в омега диапазоне (подтверждено). Радужная оболочка объекта имеет нехарактерный серый цвет без радиальных лучей (возможно симптом отравления эманациями моря Готр, через которое транспортировался объект несколькими днями ранее). Мозг показывает примитивную активность без реакции на стандартные раздражители. Основные вегетативные функции организма не угнетены и нормально определяются. Конец записи.»

Тоис отложила рекордер и задумалась. Этот объект не дал еще ни одного ответа, а лишь генерировал вопросы. Её мысли прервал Иштар, буквально ворвавшийся в куб.

— Тоис, у меня плохие новости.

Тоис боднула Иштара недовольным взглядом. Всякому неформальному протоколу есть границы! Ладно, потом устрою выволочку:

— В школе взорвался эфирный коллектор! Выживших нет!

— Ко мне и моей работе это имеет какое отношение?

— Это школа в пригороде Гецеры, там учатся твои дети!

Тоис вздрогнула. Лорик! Сдернув перчатки, она метнулась к выходу. Протокол требовал обесточивать неиспользуемое оборудование и Тоис, развернувшись на полпути ткнула кнопку регистратора и сдернула с головы и шеи объекта датчики. Яркая вспышка в глазах и острая боль за грудиной отправила женщину в небытие.

Замысел велик. Для воплощения его в мирах рождаются крупицы, что станут вместилищем и проводником идеи Созидания. Имя такой крупице – Душа. Она есть зерно Созидания. И дабы не стали побеги его сорняком на теле Мироздания, следует бережно взращивать молодую Душу, защищая её от влияния Хаоса. Являясь продолжением Замысла, каждый из нас способен зародить такое Зерно, но не каждый взрастит его подобающе.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Рождение.

20 лет до Точки Зимы

Граница Солярии и Империи Щита.

Как убивали маму и папу, он не видел, слышал только мамины и папины что-то объясняющие убийцам на повышенных тонах, внезапно оборвавшиеся друг за другом. Перед этим его и сестер истязали и били на глазах у родителей, требуя что-то отдать.

Его старшие сестры, его «звёздочки», истерзанные, израненные и поруганные умирали у него на глазах. Они больше не кричали и не стонали, а лишь тихо хрипели, изредка вскидывая ослабевшие руки к страшным ранам на шеях.

Теперь этот страшный нечеловек в полумаске шел к нему, сжимая в руке нож с длинным лезвием. Второй оставался с сестрами. Мальчик инстинктивно попытался встать и убежать, но от страха ноги не слушались, а избитое тело ответило острой болью.

Он прижал к себе Книгу и пальцы побелели от усилия. Убийца попытался ее отнять, но не смог вырвать из рук, казалось слабого десятилетнего ребенка. Оставив эту затею, он швырнул мальчика на пол и тот погрузился в ад, через который уже прошли его сестры, наполненный нестерпимой болью и ужасом. Беспомощность, боль и страх смерти окутали разум пеленой уныния, отгородив его от внешнего мира. В сознании проплывали образы родителей и сестер, рассказы отца о чудесах мира, нежные объятия мамы, колыбельные сестер, мечты о том, кем он станет, когда вырастет.

Последняя рана, приносящая Избавление, внезапно родила еще большую боль, и не физическую, а более глубокую и мучительную. Разум в отчаянии сохранить целостность, исторг волну Гнева. Не имея возможности прорвать пелену Уныния, эта волна закрутилась все более ускоряясь, и превратилась в огромную воронку, стиснутую до размеров маленького тела.

Что-то внутри, удерживаемое искусственными оковами, под этим бешеным напором внезапно получило свободу. Впитав в себя бушующий Гнев и сожрав преграду, это «что-то» выплеснулось наружу, жадно пожирая все нематериальное. Убийца, словно поломанная кукла, осел рядом. Сознание мальчика померкло. Погибшее тело, получив импульс невероятной мощи, вздрогнуло и попыталось встать. Простояв с минуту, тело приняло сидячее положение, руки по-прежнему сжимали такую важную для мальчика Книгу. В доме рядом с телами родителей мальчика бесформенными мешками лежали второй и третий убийцы.

***

Темнота. Мерное покачивание. Эхо шагов. Его куда-то кто-то несет и что-то говорит. Слов не разобрать, какой-то бубнёж. Он такой… успокаивающий и обволакивающий. Хочется раствориться в нем. Топот и чья-то ругань позади очень мешают. Мешают утонуть, отречься, стать ничем. Нужно прогнать. Нужно сделать усилие. Вдруг слова того-кто-несет стали четкими, мягко обволакивая и успокаивая:

- Не нужно! Хватит! Просто не обращай внимания. Это все пройдет. Я помогу. Ты станешь неподвластным сущему, ничто не сможет дотянуться до тебя. Никто не сможет причинить тебе вред. Ты будешь выше всего этого…

Погружение продолжилось, но все испортили крики и ругань второго:

- Кусок сушеного дерьма, прекрати его нянькать! Дай мне его, я мигом приведу его в чувство! Нужно просто хорошенько встряхнуть этого щенка! Слышишь ты, сопля, а ну проснись! Иначе я...

Кричащий захлебнулся ругательствами и дальше крики стали нечленораздельными.

Остановились. Открылась дверь. Появилось ощущение чего-то родного и знакомого. Эхо шагов пропало, как будто вошли в небольшое помещение. Его посадили на стул. Жестко. Неудобно.

Крики раздались над самым ухом:

- Выпусти меня, сопляк! Дай мне волю! Ну, же! Пошевели хоть чем-нибудь в качестве согласия! Они там! Я отомщу! Ууууу! Я их всех сотру, разорву, уничтожу тварей!

Как от него отделаться? Его вопли доставляют Боль. Нужно пошевелить хоть пальцем. Попытка сделать это причинила еще большую боль, но желание отделаться от крикуна было сильнее. Сделав неимоверное усилие над собой, получилось дернуть пальцем на левой руке. Крикун с радостным ревом прыгнул в красное марево, появившееся и исчезнувшее на месте двери. В то же время в помещении появился кто-то третий, как будто знакомый. Он издавал странные металлические звуки, они тоже раздражали. Голос «того-кто-нес», ленивый и бесцветный отогнал гостя от какого-то стола, отправил в какой-то угол и велел там скрыться с глаз долой, третий ничего не ответил, отошел и затих. Вот теперь хорошо. Тихо. Можно дальше тонуть. Сознание снова медленно погрузилось в липкое ничто.

Нужно помнить каждое мгновение, что мы не одни в борьбе с хаосом внутри себя, как и Хаос имеет своих подручных внутри нас. Плечом к плечу встают с нами в этой извечной борьбе наши добродетели. Они не требуют от нас платы за свою помощь и щедро делятся с нами своей силой, сокрушая бастионы Хаоса в разуме нашем и теле.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Гостиная.

Гостиная выглядела почти идеально: натертый до блеска пол, чистые выглаженные шторы на окнах, идеально ровно расставленная посуда в буфете. Картину портили завал мебели у одной двери, грубо заколоченная досками другая дверь, неаккуратная кирпичная кладка вместо окна за одной из занавесок, да и сами обитатели комнаты никак не вписывались в эту комнату с картинки. Они сидели за вытянутым столом по центру комнаты, накрытым на одиннадцать персон и были словно нарисованы в каком-то комичном стиле. Стол буквально ломился от еды и напитков, но никто из присутствующих не спешил угощаться.

Мальчик болезненно худой, поникший, бледный и с черными кругами вокруг глаз сидел на стуле во главе стола, закрыв глаза. Его тело было сплошь покрыто синяками и слегка затянувшимися ранами. Можно было подумать, что это манекен или труп, если бы не легкие вздрагивания плеч в ответ на реплики краснолицего мужчины. На худых плечах, словно на вешалке, висела не то накидка, не то плащ, изношенные донельзя. Пепельно-серые волосы, не чесанные, спадали на плечи и довершали картину немощи, поразившей этого ребенка. Мальчик молчал, справа сидел лысый краснолицый, с бычьей шеей громила, постоянно мнущий пудовые кулаки и изрыгающий в чей-то адрес проклятья и угрозы. Слева расположился его полная противоположность: костлявый мужчина, с землистым цветом лица, покрытым редкой многодневной щетиной. Его движения были нарочито медленными. Он вяло одергивал своего визави, отчего тот еще больше распалялся.

Краснолицый вскочил, опрокинув соседний стул, и яростно прошелся по комнате, выбрасывая бессвязные фразы: «Сидим тут, а там они… живые, твари, чтоб сдохли они… надо еще выйти! Отомстить! Показать им всем!» Он шагнул к единственной не заваленной двери с мощным засовом, повернувшись спиной ко всем. Оказалось, что на громиле нет ничего, кроме кожаного фартука мясника, покрытого запёкшейся кровью. Это привело в небольшое веселье костлявого, впрочем, через пару мгновений его лицо снова приняло выражение ипохондрии и крайней лени. Безрезультатно дернув пару раз засов и ударив по двери кулачищами, краснолицый в крайнем расстройстве чувств вернулся на место и уставился на мальчика.

- Что ты сидишь? Открой мне, а? Разреши, выпусти! Они же там стоят и думают, что делать. Ты же выпускал меня уже, я здорово повеселился! Уложил всех, они даже не пискнули! Я славно отомстил за тебя! Ну же, давай!

- Отстань от него, братец Морда, да сам успокойся, зачем все это? Отдохни, поешь, выпей. Парень все правильно делает. Бездействие побеждает Действие! А твои вопли и метания утомляют его.

Костлявый наклонился к мальчику и фальшиво-отеческим голосом почти пропел:

- Ты молодец, братец Малыш, берешь пример с меня, а не с этого дуралея! Он лишь растрачивает твои и без того небольшие силы, а тебе нужен отдых и покой. Суетой тут не поможешь. Надо остановиться, затаиться, переждать, они уйдут, про нас все забудут.

Мальчик никак не отреагировал на сказанное, а Костлявый, сладко зевнув, словно остался удовлетворен даже такой реакцией. В углу из-за матерчатой ширмы донесся тихий, но отчетливый звук — будто кто-то провёл пальцем по лезвию меча. Звенящий, холодный звук. Все трое вздрогнули. Костлявый нахмурился, а красномордый недовольно обернулся к ширме.

- Сиди там, не дергайся, пень холодный! Тебя никто не спрашивает и не собирается впредь! Немощь бледная.

Громила хрипло рассмеялся, довольный выволочкой. Меньше всего этот звук походил на смех, скорее на карканье.

В дубовую дверь кто-то негромко постучал, потом еще и еще. За дверью был кто-то добрый и…печальный, мальчик почувствовал это сразу. Вслед за стуком через некоторое время из-за двери донеслось пение. Знакомые голоса пели знакомую песню. Мальчик жадно вслушивался в слова песни и голоса поющих, но не мог вспомнить, кому эти два голоса принадлежат, слова песни, впрочем, тоже разобрать не удавалось. Он точно знал, обладательниц этих прекрасных голосов ему сейчас очень не хватало, но их он почему-то больше никогда не увидит. Тело мальчика задрожало в приступе беззвучных рыданий, Слезы непрерывно капали на стол, и скопившаяся влага начала уже стекать на пол. За дверью был кто-то важный, но встать и впустить гостя у мальчика не было сил. Он потянулся мыслью к засову, и это усилие доставило ему неимоверную боль. Пересилив боль, мальчик продолжил тянуться мыслью к двери. Засов до этого недвижимый, вдруг сдвинулся с места и пополз в сторону. Когда засов полностью ушел в петли, дверь приоткрылась, и в щель вплыл небольшой красивый камешек с синими прожилками. Гость доплыл до стола и с тихим стуком упал на него.

Все это время Морда безуспешно пытался оторваться от стула и рвануть к двери, а Костлявый молча и хмуро наблюдал за происходящим. Как только камень упал на стол, дверь с силой захлопнулась, засов задвинулся, Морда, внезапно получив свободу, сорвался с места и со всей силы влетел головой в запертую дверь. Мальчика окончательно покинули силы, и он погрузился в липкую темноту. Перед ним в темноте висел камешек с синими прожилками, и из него лилась та самая любимая песня, которую пели те самые, такие любимые голоса. И темнота уже не казалась такой манящей. Мальчик, снова погружаясь в небытие, вдруг уловил странную мысль, что здесь, в этой темноте, вовсе не так уж хорошо.

Как Морда вскочил и, грязно ругаясь, принялся остервенело долбить руками и ногами равнодушную дверь, он уже не слышал.

«Встать на сторону Хаоса - еще не значит стать врагом Сущего, но стать врагом Созидания. Возврат возможен, но цена его поистине неподъёмна и требует полного Самоотречения. Выбор Хаоса распахивает Душу настежь для оружия Погибели.»

«Слово о Добродетелях и Пороках Души»

Архонт.

20 лет до Точки Зимы

Материк Нумран. Солярия.

Зона присутствия Яалар. Берцам.

Штаб Специальных операций Главного управления Хейлет.

Майор Архонт Калеб принимал доклад от подчиненного Лиана Крома, командира оперативного отряда Дорк, элиты спецопераций. Состояние вышколенного и всегда сдержанного капитана ему сейчас было совершенно не понятно – тот был бледен, слегка запинался и никак не мог встать «смирно», в общем вел себя, как какой-то соляриец.

Калеб достаточно служил, чтобы понимать: его подразделение снова использовали «втёмную». Операции Цаин смердели за километр. Ни капли рациональности, максимум репрессий за ошибки. Гореть им в реакторе утилизации.

— …таким образом, операция «Беглец» была успешно завершена. Зарегистрированы отклонения, не влияющие на результат.

Калеб, не поднимая глаз от стола, чуть заметно качнул головой:

— «Не влияющие на результат». Любопытная формулировка. Продолжай, капитан.

Кром сделал еле заметный вдох и, собравшись с мыслями, хотел продолжить, но вдруг сорвался:

— Там были дети, девочки… их выпотрошили, как… — капитан осекся. — …виноват, господин майор. По прибытии на место были обнаружены мертвыми: целевой объект, его супруга и трое детей – две дочери по 15 лет и младший отпрыск, 10 лет(экспресс-гентест положительный), четверо наемников. Один наемник был жив, от него мы с трудом смогли добиться подробностей. Вкратце, суть такова: после выполнения поставленной задачи, группа приступила к устранению следов присутствия. В момент санации младшего отпрыска наёмник, занятый им, а также двое в доме рухнули без сознания. У всех троих констатирована смерть без каких-либо следов воздействия. Четвертый находился в отдалении, возможно, поэтому не пострадал. Попытка повторного устранения была предпринята еще два раза с расстояния двух и пяти метров с аналогичным результатом. Все это время мальчик сидел на одном месте и не двигался. Пятый наемник под принуждением попытался дистанционно подорвать маломощный взрывпакет. Взрывчатка не сдетонировала, наемник скончался в момент нажатия на кнопку детонатора. Проверили взрывное устройство на пустыре - отработало штатно.

— Это все? – Калеб начал постукивать пальцами по столу. – Капитан, мы не в детском саду, не заставляй устраивать тебе «порку».

— Виноват, господин майор…

— Да хватит уже, Лиан! – майор хлопнул по столу ладонью, звук был негромким, но это подействовало лучше окрика. – Доложи неформально.

— Так точно! Погибли еще двое наших: Алим и Книто. Алим попытался дистанционно накрыть мальчика силовой вакуум-сферой, Книто попытался сбросить с дрона плазменный заряд. В дальнейшем выяснилось, что если не проявлять агрессии по отношении к мальчику, то его можно безопасно перемещать. Сейчас он в камере наблюдения, находится в состоянии близком к кататонии: ни с кем не общается, на внешние раздражители не реагирует. С осторожностью выяснили, что у него можно безопасно брать любые пробы. И наконец, когда в подготовительном тамбуре его камеры проверяли оборудование и заносили в комнату, слабо сработал омега-датчик. Подумали сбой, но нет, еще три прибора дали положительный результат, хотя и очень слабо, практически вплотную к ребёнку. У мальчика есть Искра, но он абсолютно точно Ларцох, не соляриец. Когда в помещение тамбура заглянул один из секретарей этажа, то тут же схватился за сердце и упал замертво, он-то как раз оказался солярийцем, их сейчас привлекают на подобные должности. Принесли эфирный катализатор в тамбур, он моментально рассыпался. Мальчик поглощает эфир из окружающего пространства. Он причина смерти секретаря, несомненно.

Выпалив скороговоркой последнюю фразу, Кром замолчал и опустил глаза.

— Это опять не всё, Лиан. Ты же знаешь, я читаю мимику, я лучший в этом среди Хейлет.

Лиан Кром поднял сумрачный взгляд на начальника, непроизвольно дернув щекой.

«Это что эмоции!?» - пронеслось в голое майора.

Капитан немного помедлил и добавил:

— Когда маль… объект готовили к транспортировке, я лично грузил его в транспорт согласно протокола. Так вот…я не знаю, что произошло. Ребята сказали, что я споткнулся, вроде как ударился обо что-то головой, и потерял сознание на пару минут, но мне показалось, что меня ударило током перед отключкой. К медикам собирался после доклада. На данный момент состояние удовлетворительное. И я дал распоряжение на всякий случай не прикасаться к мальчику без защиты кожи. И ещё, командир, ты должен знать – со мной что-то не так, всё началось после потери сознания, возможно повредил что-то в голове.

— Конкретнее, давай неофициально, — нахмурился майор.

— Ты меня хорошо знаешь, Архонт, я не боюсь крови, а уж если есть приказ…

— Да не мнись ты уже, Лиан!!! По существу и кратко, как я и привык получать от тебя информацию, а не вот эта детская каша с соплями. Сам уже вижу, что ты не в себе.

— Похоже, что я сломался. Я не мог написать отчет по операции три часа – каждый раз на месте с детьми меня словно заклинивало. Я сам не поверил, у меня слёзы текли, когда описывал нанесенные им раны. Помогла лишь удвоенная доза нейростимулятора, мозги вернулись в нормальное состояние. Боюсь, это моя последняя операция. У меня мысли об убийстве стали вызывать приступ тошноты.

Майор пристально смотрел на подчиненного, плечи опущены, кисти подрагивают, и вдруг, громко рассмеялся, заставил капитана вздрогнуть:

— А ведь правда, ты же третий год пашешь без восстановления, хорош я командир, оседлал эллехо и скачу радостный, а у него пена из пасти уже. Сегодня же к медикам на рекреакцию, два месяца, вот направление. С этим разобрались, выше нос, капитан, давай ещё один момент проясним и свободен.

— Сколько человек видело мальчика или в курсе произошедшего?

— Я, трое моих ребят и еще двое тех самцов-гильёнов из медперсонала.

Решение было принято мгновенно.

— Животин в расход и в утилизатор, рапорт по выходу из повиновения одного из них и нанесению необратимых повреждений двум другим. У мальчика взять генетический материал, его самого поместить в изолированный бокс и транспортировать по протоколу «Ларец». Далее взятый материал реплицировать до объема трети массы мальчика, вернуть на место обнаружения вместе с телами наемников и подорвать эфирным катализатором. Срок четыре часа. Выполняешь лично. Ребят по-тихому на стерилизацию малой мощности, они крепкие, оклемаются. Выполняй.

Лиан уже собрался уходить, но вдруг, остановился, достал из внутреннего кармана небольшую книгу.

— Калеб, еще не для протокола. Мальчик держался за эту старую книгу, как за величайшее сокровище, еле забрали. Я пробежался по страницам, какая-то религиозная муть. Похоже на что-то из запрещенных. Может ты найдешь в ней что-то важное.

Капитан кивнул и вышел, оставив майора наедине с тягостными мыслями. Лиан уже далеко не первый с такими проблемами, но у других простые кратковременные срывы, а тут повреждения, несомненно, глубже. Калеб подошел к панорамному окну. Обычно радовавший его вид проекции таких далёких сейчас сияющих башен Гецеры сегодня лишь раздражал. Всё казалось ему бесполезным и нерациональным.

Калеб обдумывал услышанное. Мозаика складывалась препоганейшая. Уже понятно, что результат будет расценён Цаин, как провал. Это с большой вероятностью санация причастных.

Число заданий на зачистку беглецов и ненадёжных за последний год-два превысило все разумные показатели. Что происходит с проверенными служащими, что такое количество переводят в разряд ненадёжных? Любой, кто получал от целевых объектов какие-либо сведения, так же исчезал. Цаин чтит Протокол. Но крохи информации всё же удалось собрать, во имя Рационализации.

Он мысленно собирал головоломку. Получалось, что в недрах Цаин была разработана некая технология по накоплению эфира внутри органического носителя. Звучало безумно. Фантастика уровня дешёвых солярийских романов. И вот, пожалуйста. Результат этого безумия возможно как-то связан с последней операцией, навязанной в тёмную Цаин.

Мальчик. Мало того, что поглощает эфир вокруг себя в радиусе 5-6 метров, так ещё и, будучи истинным Ларцох, излучает в омега-диапазоне, как какой-нибудь соляриец. Ларцох, обладающий Искрой? Ахинея какая-то. Ладно, сейчас главное, чтобы Цаин проглотил инсценировку. У них еще двое суток до подачи отчета.

«Кто же ты парень? Что с тобой произошло? Уж не ученый ли папаша приложил к этому руку? Зачем он вообще потащил вас за собой?» Насколько помнил Архонт, Цаин не трогал семьи санированных сотрудников, напротив, те получали содержание от Цаин. Не большое, но все же. Так зачем было тащить семью через всю страну и треклятое море Готр? Ответа нет. Но определенно что-то заставило вычислительного гения, мастера оптимизации тащить всю семью к границе Солярии и Щита, а больше-то и некуда в тех местах».

Книга. Майор взял ее в руки. «Архаизм. Такие уже как лет 200 - 300 не печатают, всё переведено в эфирный оборот. Место производства и автор не указаны. Очень странно, мировой типографический реестр создали гораздо раньше, книги подобные этой строго и жестко изымались, после чего утилизировались. Стоп. Книга выглядит словно ей не больше 10 лет. Вообще чушь несусветная. Посмотрим.»

Осмотрев обложку, на которой были изображены две группы людей, Архонт сразу обратил внимание на передний план. Это были двое мужчин – воин и маг по краям и в центре женщина в простом платье, но с огромным рубином в дорогой оправе на ожерелье. Художник постарался на славу: эти трое притягивали взгляд, на них хотелось смотреть бесконечно, хотелось учиться у них, хотелось стать хоть немного вровень с ними. Вторая группа из семи мужчин, стоявшая позади троих, напротив производила отталкивающее впечатление, возникало стойкое убеждение, что эта семерка не принесет смотрящему ничего, кроме хаоса. Нет, Хаоса и разрушения, именно так.

Майор сел за стол и начал читать.

«Слово о Добродетелях и Пороках души»

«Его срок пришел. Он почувствовал это. Его Замысел свершен. Содеянное было столь велико, что частица света, пролетая лишь малую часть созданного Им, бессильно гасла. И теперь уже Он с большим трудом дотягивался Мыслью до границ завершенного Замысла. Время настало. Содеянного будет достаточно, чтобы отодвинуть границу с Хаосом еще на толику. Нужно лишь осмыслить содеянное актом молниеносной энтропии и поглощения. Таков Закон, таков Порядок.

Но велики и тяжелы якоря мириад созданных миров. И как исторг Его Самого когда-то неимоверно давно Отец, исторг и Он из себя Сынов крупицами собственной силы и помчался Сын и миллионы Сыновей прочь во все стороны, обгоняя саму суть времени.

И пролетая сквозь сонмы миров Сын впитывал силу, мудрость и Замысел Отца. Разрывая ткань миров, зажигая …»

Вызов селектора разорвал тишину кабинета подобно раскату грома. Калеб вздрогнул, и отложил книгу. Майор поймал себя на мысли, что пребывает в странном оцепенении, мысли путаются, туман перед глазами. Стряхнув, не без труда, наваждение, он ответил немного хриплым голосом.

— Калеб, слушаю.

— Господин майор, напоминаю о запланированном совещании, начнется через 15 минут в зале оперативных совещаний №5.

Секретарша выстрелила информацию и отключилась. Дама далеко пойдет, планировщик, что сам Архитектор. После поступления лейтенанта Бринны Смолт на службу к Калебу, майор узнал, что оказывается, в его плотном графике есть время для отдыха и самообразования. Майор всегда был абсолютно уверен - женщинам не место на таких должностях, а две фурии-капитанши в юбках с лицами убийц на службе у полковника Токло — скорее исключение, подтверждающее правило. Однако, Бринне удалось поколебать эту уверенность. Покосившись опасливо на книгу, майор достал из шкафа форму для протокола, переоделся, а книгу убрал в сейф и, подхватив на ходу папку для доклада четким шагом покинул кабинет.

Подобно опытному лекарю, вскрывающему зараженные раны, Осознание являет нам потаенных или дремлющих слуг Хаоса внутри нас. Здесь важно быть честным и непредвзятым перед самим собой и требовать Честности от начинающих Путь. Знать своего врага в лицо.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Тоис.

Тоис пребывала в состоянии крайней неупорядоченности. Её жизнь рухнула в одночасье. Семейной ячейки больше нет. Она автоматически снята с должности начальника отдела до момента создания новой ячейки с установленным сроком восстановления статуса - цикл. Если не уложится в срок, придется освобождать семейный полибокс и переселяться в полибокс Рукава. В утраченном боксе руководителя было все, что необходимо для комфортной рекреации, в личном пространстве полибокса выдвижной лежак, рабочий стол и примитивная инфопанель — всё. Сантехнические устройства вынесены в отдельное помещение и используются совместно с уровнем Рукава.

Даже уровень у нее не самый лучший — младшая ветвь не пользуется благосклонностью Матери, и уж тем более Праматери. Она еще и получит статус Вернувшейся. Хуже живут только престарелые Вечные, что никогда не покидали Рукава. Им даже услуги гильёнов достаются по остаточному принципу.

На самом деле цикла ей хватит с лихвой. Она уверенно держится в двадцатке лучших женских персон Хейлет. Супруг найдется быстро, тот же Рукав Новак, очень перспективный и обласканный вниманием Шестерых, давно ищет пути породниться с Браспи. С мужскими персонами у них не ладится, но для восстановления статуса подойдет. Дальше можно будет сослаться на разрыв в интеллектуальном уровне и подобрать к тому времени достойную кандидатуру. Здесь она не видела проблемы. С её интеллектом все упиралось в простые действия.

Но как вернуть Лори? Такие совпадения по статистике случаются два или три на все Рукава за десяток циклов! Её Лори был её копией, улучшенной на порядок. Это родительский прорыв, Шестеро выделяют ячейки с такими отпрысками. Вот настоящая потеря не только личная, такие дети считаются потерей народа. И хотя Тоис уже прислано уведомление, в котором говорится, что её вины не установлено в факте утраты выдающегося отпрыска, легче ей от этого почему-то не стало.

Почему? Неприятное ощущение чуть ниже центра груди так и не уходит. Каждый раз, когда она думает о Лори, это ощущение усиливается, буквально парализуя дыхание. С момента инцидента прошло уже восемь часов, а психическая дисфункция так и не ушла. Тоис не могла привычно переключиться в рабочий режим по желанию, а переключившись, не могла удержать его в фоновом режиме. Уж не поражение ли мыслительных центров она получила от того удара током? И что за удар это был? Ответа от медиков так и не поступило до сих пор. К работе её не допустят без их решения, значит нужно провести рекреационные мероприятия самостоятельно. Тоис привычно очистила голову от всех мыслей и погрузилась в сон до прерывания любым входящим вызовом.

Беата стояла, низко опустив голову, а вокруг не было ничего. Она была словно изображение в градациях серого цвета. Тоис привычно хотела мягко укорить дочь за иррациональное поведение, но не смогла ничего сделать. Дочь продолжала стоять недвижимой, и это вызывало странные неприятные ощущения внутри. Словно укорить Тоис за иррациональное поведение должна была себя. Появилось непонятное тянущее чувство под грудиной, перехватило дыхание.

«Сейчас она отвернётся и уйдет!» — мысль пронзила женщину насквозь, но не остановить не крикнуть она не смогла.

Спустя неизвестно сколько часов Беата просто исчезла, и вместо неё появился Брит. Он стоял, облокотившись на угол стены и рассеянно улыбался. Эта улыбка длилась бесконечно долго, превращаясь в пытку. И опять Тоис была беспомощна, только теперь её терзало странное желание. Очень хотелось, чтобы Брит подошёл и по своей привычке поцеловал её в щеку, но тот лишь продолжал стоять и улыбаться.

«Сейчас должен появиться Лори! Мой дорогой Лорик!»

Но перед Тоис продолжал стоять Брит. Неизвестное разрывающее изнутри чувство поразило её, сделав вынужденный паралич невыносимым. Боль стала физической и нестерпимой. Тоис пыталась закричать, ей было необходимо это сделать, но тщетно. Глаза налились кровью, в голове громыхали эфирные молоты, руки и ноги отнялись, и тут Тоис все-таки смогла закричать. Она кричала долго и страшно, глядя стеклянными глазами на стену бокса пока не кончился воздух в легких. Она не понимала, что уже не спит.

Медикам Тоис сослалась на сильный приступ головной боли. Выяснилось, что её крик был слышен в коридоре через звукоизоляцию двери. Персонал немедля вызвал медиков. Прибывшие медики повторно осмотрели Тоис, опросили её и выдали предписание. В нем значиось, что Тоис Браспи не имеет повреждений и патологий внутренних органов и может исполнять свои обязанности без ограничений. Рекомендовано пройти рекреационные процедуры.

Тоис вернулась из медицинского бокса в собственный новый. Все личное было перенесено и аккуратно расставлено по наиболее подходящим местам. Рабочее место активировано и находится в режиме ожидания. По сравнению с её старым боксом этот тянул от силы на душевую. Стены давили и усиливали неприятный осадок от видений. Тоис объективно понимала, что качественно работать в таком состоянии невозможно, поэтому, сославшись на рекомендации медиков, послала запрос коменданту базы разрешить отбытие в семейный бокс для проведения самостоятельных рекреационных процедур. Комендант Оспер, сам потерявший ребенка цикл назад, незамедлительно ответил положительно.

Семейный бокс встретил её тишиной и пустотой. Домработница была отозвана в тот же момент, когда спасатели подтвердили смерть Брита. Тоис продолжала стоять в прихожей, не смея сделать шаг.

«Мамочка вернулась!» — взорвались у Тоис в голове два детских голоса. Волна тепла и чего-то еще окутала её, Тоис расплылась в искренней улыбке и рефлекторно раскинула руки для объятий. Время шло, но никто так и не появился в прихожей. Внезапная слабость в ногах заставила упасть на колени. Боль от падения на твердый пол заглушила новая, оглушающая и рвущая на части. Защипало глаза и нос, спазмы дыхания слились в единый судорожный вдох. Тоис прислонилась спиной к двери и зарыдала в голос.

Оглушённая собственной истерикой, Тоис продолжала сидеть у двери. Истерический приступ, как ни странно, облегчил состояние, смыл депрессивный настрой, стабилизировал психический фон. Тоис не стала бы той, кем была, не будь она гениальным врачевателем психических недомоганий. Для неё уже не было секретом, что внутри что-то необратимо изменилось, что новый подобный приступ не заставит себя долго ждать, и эпизоды будут лишь учащаться. Императивный импульс, и тело встает и идёт к рабочему терминалу. Она с большой вероятностью необратимо повреждена. Необходимо исследовать это явление, фиксировать развитие синдрома и эскалацию симптомов. Нужно найти причину, описать причины и последствия. Пока она не оказалась в утилизаторе. Истинный гражданин Яалар, истинный Ларцох приносит пользу, даже выходя из строя. Тоис взяла рекордер и включила запись.

Камера изоляции встретила её стерильной чистотой и прохладой. Майор Браспи вошла без эфирного оборудования — только ЭЭГ регистратор и блокнот. Мальчик сидел на краю койки, склонив голову. Так же, как и в прошлые разы.

— Привет, мой хороший. Я снова к тебе. Сегодня на улице идёт розовая пыль — помнишь, в прошлый раз я рассказывала про пылевые бури на плато?

Она села на стул в двух метрах от него, положила на колени ЭЭГ-регистратор. Экран показывал почти флат-линию — альфа-ритм подавлен, доминировала дельта-активность, как у человека в глубоком сне. Но он не спал.

— Я принесла тебе кое-что.

Она осторожно положила на маленький столик между ними небольшой гладкий камень с прожилками лазурита.

— Это с берега реки Каэр. Там, где я живу. Когда-то я находила такие с сыном. Он собирал их горстями, и мы вместе искали самые сложные узоры на них.

— Его звали Лорик. Ему было семь. А его сестре… Беате… тринадцать.

ЭЭГ дрогнула. Едва заметная вспышка в височной доле. Реакция на слово «сестра».

Она говорила тихо, глядя не на него, а на камень, будто через него обращаясь к мальчику.

— Он любил слушать истории о звёздах. Лорик говорил, что каждая звезда — это целый мир.

— Они погибли при взрыве в эфирном коллекторе школы вместе с отцом. Я была на дежурстве и не успела… не успела их обнять перед школой.

На ЭЭГ — резкий всплеск тета-ритма. Эмоциональное возбуждение. Возможно, негативное воспоминание, связанное с гибелью семьи.

Она замолчала, делая необходимую паузу. ЭЭГ показывала хаотичные всплески — будто застывшее озеро вдруг забурлило под толщей льда.

— Иногда мне кажется, что они не совсем ушли. Что где-то там, за границей этого мира, Элина всё ещё собирает синие камешки, а Лорик рисует карты несуществующих созвездий.

Она медленно подняла взгляд на ребенка.

— А у тебя есть такое место? Место, куда хочется вернуться, даже если его больше нет?

Мальчик не пошевелился. Но на ЭЭГ вдруг проявился чёткий, устойчивый альфа-ритм — как будто он услышал. И откликнулся.

— Тебе не нужно отвечать. Просто знай: я понимаю. Понимаю, как это — остаться одному в пустоте.

Она встала, не спуская глаз с экрана. Ритмы медленно угасали, возвращаясь к ровной дельта-линии.

— Камень оставляю тебе. Мне кажется, он тебе пригодится.

Мальчик медленно качнулся в сторону синего камня и снова вернулся в прежнее состояние. ЭЭГ зафиксировала редкую, почти невозможную для его состояния активность — кратковременную синхронизацию ритмов, характерную для состояния осознанного внимания.

Тоис Браспи положила мальчика, тихо вышла, заблокировав дверь ключ-картой. В глазах стояли слёзы. Мальчик был удивительно похож на её любимого Лори, только очень исхудавшего. Он также, наверное, сидит где-то там, в другом мире, один-одинёшенек и грустит по маме, папе и сестре. Дышать стало совсем невозможно, слёзы душили, и справиться с ними женщина уже не могла. Забежав в свой кабинет Тоис, уткнувшись в подушку для спины, позволила себе разрыдаться. Когда эмоции отпустили, она подошла к зеркалу и привела лицо в порядок.

После суток изматывающей самодиагностики, сменяющейся приступами истерики с последующей стабилизацией Тоис утвердилась в причине своего состояния. Мальчик. Называть объектом она его больше не могла. Многие простые ранее вещи оказались ей теперь недоступны, зато аналитический аппарат явно сделал качественный скачок на порядок. Это позволило ученой собрать воедино знания и информацию в инфохранилище базы в крайне сжатые сроки. Выводы оказались неутешительные и шокирующие. Её психика обрела эмоциональную составляющую. Это приобретение оказалось настолько неоднозначным, что Тоис решила оставить этот феномен на потом, а сейчас сосредоточиться целиком на источнике этого приобретения.

После случайного физического контакта с кожей мальчика, её словно ударило током, и она потеряла сознание на десять минут. Медики, полностью обследовав ее, выдали предупреждение о возможном профессиональном износе, а удар током приписали статическому разряду.

Но она знала, износ тут не причем. Разряд тоже. Теперь после ночного отдыха она каждый раз вспоминала какие-то события, которые происходили вроде бы с ней, но она точно знала, что не бывала в тех местах и событиях. Тоис читала в каком-то научном отчете, что это называется сновидением, но гражданам Яалар они недоступны, по причине отсутствия собственного эфира внутри. Ко всему прочему воспоминания о погибших муже и детях стали приносить теперь физическую боль. Нужно написать отчет. Работа отвлекает.

Спустя двадцать минут отчет по сегодняшнему сеансу был написан. Заключение было лаконичным: «Объект сохраняет глубокую диссоциацию, однако демонстрирует изолированные реакции на эмоционально значимые стимулы, связанные с темами утраты, памяти и воображения. Рекомендованы дальнейшие сеансы вербального контакта с акцентом на образные методы с привязкой к физическим объектам-якорям.»

Мальчик стал её целью и якорем, который удерживал от падения в пучину безумия. Сутки назад Тоис посетила мысль прервать свои мучения осознанно. Мысль напугала и отрезвила. Она обязана объяснить научно феномен мальчика, над которым совершили небывалое насилие, несовместимое с жизнью и психическим здоровьем. Мальчик выжил. Вопрос с его психикой пока открыт, но подобную волю к жизни настоящий ученый просто обязан исследовать и описать.

Солярия в плане полноты информации об искроносных была настоящим сокровищем для Тоис. Проявив нестандартные подходы и вновь обретенные внутренние психоинструменты, она сумела описать часть своих новых ощущений, сопоставив их с эмоциями искроносных. Из полученных результатов следовало, что острые истерические приступы из-за потери семьи вызываются такой эмоцией, а вернее чувством как любовь. Глубоко иррациональному компоненту психики искроносные уделяли огромное внимание и испытывали серьезные психические и когнитивные нарушения при утрате целостности этого чувства или объекта его вызывающего. Воспоминания о Лори, Беате и Брите вызывали именно такие нарушения психики у нее.

Жестокость, равнодушие, черствость, лицемерие — Тоис в полной мере обладала этим набором чувств, порицаемых искроносными. Мысль, пришедшая после, вызвала у нее новый приступ истерики, правда уже тихой. «Мы все такие! Дети по какой-то причине являются эмоциональными, пока мы не заставляем их подавить этот компонент, как неподобающий.»

«Беата! Лори! ...Брит. Как я могла так с вами?»

Тоис внезапно провела ладонью по щеке, вспомнив ощущения, которые ей больше не доведется испытать. Осознание безвозвратной потери нанесло очередной удар по психике.

Тоис вскочила из-за стола и, качнувшись, потеряла сознание.

А по сему знай, начинающий путь самосозидания – Умеренность – твоя главная добродетель после Осознания и Воли. Она - оружие Воли и инструмент Осознания. Воля остановит тебя в чрезмерности, Осознание не допустит неуверенности в себе.

«Слово о Добродетелях и Пороках Души»

Гостиная.

Морда с остервенением и проклятьями бил Костлявого. Сбив кулаки в мясо, он вскочил и продолжил месить оппонента ногами, не забывая сдабривать процесс страшными ругательствами. Спустя какое-то время он устал работать ногами и взялся за мебель. Сломав об Костлявого три стула и тумбочку, сдулся окончательно, пнул лежащего ногой и свирепо плюнул в него. Его же плевок моментально вернулся ему в лицо. Взревев от захлестнувшей его ярости, он с новыми силами набросился на Костлявого, заглушая его кряхтящий смех, звуками тяжеленных ударов.

Мальчик, не поднимая головы, автоматически посчитал: «Двенадцать». Каждый такой приступ ярости длился не меньше часа, а Костлявому словно все ни по чем, знай себе хихикает. И как это плевки Морды так точно возвращаются ему в лицо обратно? Это даже как будто весело. Все началось с того, что красномордый решил от скуки помутузить Костлявого, а последнему словно и не было дела до этого. Оттоптавшись на оппоненте как следует, Морда смачно плюнул в лежащего. Плевок отскочил от Костлявого, не долетая до того двух пальцев, и вернулся в лицо агрессору. Ну и дальше по кругу.

Вдруг появилось желание сделать глоток из бокала. Вот только рука слушаться совершенно не хотела. Ах ты ж, почему не получается? Надо немного поднапрячься. Собрав все силы, мальчик сначала заставил руку немного пошевелиться и тут же застонал от боли. Ну почему так больно? Я же всего лишь хочу сделать глоток. Мальчик вдруг ощутил странное чувство, как будто голова стала горячей и это тепло начало растекаться сначала по рукам, а потом и ниже. Морда остановился, а обернувшись на стон, вскочил на ноги и в один миг оказался около мальчика.

- Да, давай же, я вижу, ты чувствуешь это, продолжай!

Морда буквально запрыгал на месте и пару раз приложился кулаком по столу от радости.

- Ну же, сопляк, сделай это! Она не желает слушаться тебя – сломай ее, но подними, что она возомнила о себе!

В голове стало горячее, и сил как будто прибавилось. Сцепив зубы, мальчик медленно поднимал руку.

Костлявый медленно поднялся с пола. На нем не было ни царапины.

- Хватит издеваться над малышом, братец Морда. Ты же видишь, ему больно и тяжело!

И обращаясь уже к мальчику, сделал страдальческое лицо:

- Зачем тебе это? Ну, посмотри на меня, все труды этого громилы пропали зря, а он, тупица, этого не понимает. Боли нужно избегать, все живое сознательно избегает боли, так устроен мир, и ты его часть. Этот недоумок всего лишь исключение, он просто жрет боль на завтрак, обед и ужин и от этого лишь звереет. Хватит издеваться над собой! Тебе нужно отдыхать и набираться сил, малыш.

Мальчик почувствовал, как его рука и тело наливаются тяжестью и все усилия уходят в никуда. Костлявый взял со стола бокал и поднес к губам мальчика. Силы окончательно оставили его, и рука со стоном упала на колено.

- Ты, ничтожество, ты все испортил, кусок засохшего дерьма!!!

Морда сбил Костлявого с ног, бокал больно ударил мальчика по зубам, лопнул и осколок стекла вышел из щеки наружу. От боли перед глазами повисла красная пелена. Он поднял голову, кусок стекла сильно мешал говорить:

- Хватит! Вы оба!

Голос был тихим, но драка тут же остановилась.

- Как же вы надоели мне!

Лицо Морды вытянулось в крайнем изумлении:

- Че ты сказал?

- Я сказал. Как же. Вы. Оба. Мне. Надоели!

Последнее слово у мальчика почти получилось выкрикнуть. Костлявый нахмурился, Морда стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Схватив во рту кусок стекла, мальчик медленно вытащил его, превозмогая боль и не отводя взгляда от красномордого. Крови не было. Странно. Костлявый обессиленно рухнул на стул и закрыл лицо руками.

- Дайте мне покоя! Нет, не твоего покоя. – обратился он к Костлявому, который воодушевился, услышав знакомое слово. – Мне нужен покой, чтобы собрать свои мысли, а вы мне мешаете!

Морда еще немного растерянно потоптался, потом подошел к мальчику и слегка ткнув его кулачищем в плечо, пробормотал:

- Ну, ты это, молодец, сопляк, так и надо! Че, всё правильно сделал! Че раньше-то мялся?

После такого выдающегося спича, так же рухнул на стул.

Мальчик взял с огромным усилием взял со стола бокал и сделал глоток, подавился и долго кашлял. Когда спазмы прекратились, все трое услышали, как из-за ширмы раздался звук как будто две латных перчатки бьются друг об друга.

- Эй, холодный, это ты в ладоши там хлопаешь? Заканчивай, это не поможет, ты так и сдохнешь там за ширмой никому не нужный.

Мальчик, восстановив дыхание, устало и недовольно посмотрел на Морду, и тот немедленно заткнулся.

- Мне кажется, ты этого ждал, громила номер два? – насмешливо, но с нотками истерики спросил Костлявый. – Ну давай выходи уже, мне все равно, сколько недоумков меня будут бить. Вы быстрее сдохнете, чем причините мне хоть какой-то вред.

Костлявый заткнулся так же быстро, как и Морда, наткнувшись на внезапно ставший твердым взгляд мальчика. Все еще слабым голосом он позвал:

- Выйди, пожалуйста, мне кажется, именно тебя мне не хватало все это время.

Человек за ширмой зашевелился со звоном металла и, откинув ширму, подошел к столу. Это был Воин в латах повидавших сотни битв, его волосы были седыми и доходили ему до плеч. Его обветренное и суровое лицо украшали глаза стального цвета, как у мальчика. Смотреть в них было тяжело, они подавляли и заставляли подчиниться. Костлявый торопливо вскочил и предложил новому гостю место рядом с мальчиком. Латник сел и, вдруг, сняв перчатку, погладил мальчика по голове:

- Я верил в тебя.

И все, ни одна жилка на лице Латника не дрогнула. Просто «Я верил в тебя», но услышав эти слова, мальчик почувствовал: тело, прежде слабое и непослушное, получило слабый импульс и впервые сразу откликнулось на требование хозяина совершить движение.

Твои добродетели — есть оружие, что всегда и везде с тобой. Их не отнимет враг, они не сломаются в пылу битвы, не затупятся от времени, а лишь укрепятся в бесчисленных победах и поражениях на пути твоем. Но оружие сие — обоюдоострое. Возьмёшь его в руки, не зная веса и баланса, — и поранишь свою же душу.

«Слово о Добродетелях и Пороках Души»

Архонт.

Селектор коротко пискнул, заставив секретаршу вздрогнуть. Последние три дня её пугал и заставлял волноваться собственный начальник. Он стал хмурым, ночевал на работе, очень мало ел и практически не разговаривал, ограничиваясь короткими указаниями.

— Слушаю, господин майор.

— Меня ни для кого нет.

— Вам что-нибудь нужно?

— Принесите воды, лейтенант.

Вот так: «Воды, лейтенант». Он не обращался к ней по званию с первого года службы. Что с ним происходит? Она подняла поднос с двумя графинами воды пальцами одной руки и легко выпорхнула из-за стола. Перед дверью кабинета, смахнув непонятно откуда взявшуюся слезу, она твердо решила растормошить своего патрона, заставить говорить о том, что его гложет.

Войдя в кабинет чётким шагом, она столкнулась со взглядом начальника — и невольно сбила шаг. Это был взгляд человека уставшего, вымотанного, но твёрдо решившего идти до конца.

— Спасибо... Бринна. Поставь на стол и можешь сегодня уйти домой раньше.

Вся заготовленная речь встала комом в горле. Она развернулась на пятках, отчеканила «Так точно» и вышла из кабинета.

Калеб смотрел вслед секретарше и понимал: любые слова здесь бесполезны. Она не поймёт. То, что разрывало его изнутри последние три дня, невозможно рассказать.

После необъяснимого самоубийства Лиана Калеб, отсмотрев у следователей видео и осмотрев тело капитана, лично явился в отсек, где содержался мальчик. Ведомый наитием и стремлением выяснить причину нерационального поведения подчиненного, майор выгнал весь персонал из бокса, а затем не просто прикоснулся, а взял ладонь мальчика обеими руками. Когда Калеб пришел в себя, он увидел над собой обеспокоенное лицо Тоис. Тогда он не понял смысла её фразы: «Зачем вы сделали это нарочно, майор? Вы же обрекли себя на неведомые страдания». Теперь ему всё стало понятно. «Получается, она тоже…коснулась мальчика? Это что нейровирус? Лиан, Тоис, а теперь и я!». Он помотал головой – ощущение чего-то высвобожденного внутри в момент прикосновения к мальчику он запомнил очень хорошо. Прикоснувшись, он, будто бы, открылся Истине, но не той, что проповедует Цаин, скорее ближе к Тариом. «Да, так и есть, я открылся Истине, мы открылись, Лиан не выдержал…а что же я?».

О, это было по-настоящему больно. Когда майор, пошатываясь, возвращался в кабинет, он еще не знал, в какие пучины ему предстоит окунуться. На полпути Калеб свернул к следователям. Те посмотрели на него с недоверием — ошеломленного, дезориентированного, — но копию видеозаписи все же выдали.

С ней он зашел в морг. Еще раз осмотрел тело Лиана. Еще раз протер левую ладонь специальным раствором. На синюшно-бледной коже порезы проступили четче, и Калеб наконец понял: капитан перед смертью вырезал ножом на ладони. «Кто я?». Тот же нож он вогнал себе по рукоятку в правый глаз.

Боль под грудиной — незнакомая, чужая — поразила его. Калеб не мог ответить на вопрос «что именно», но знал точно: со смертью Лиана он потерял больше, чем хорошего подчиненного. Рациональное мышление отказывалось давать ответ.

Как он дошел до кабинета, как упал на диван и провалился в сон — майор не помнил. Проснулся через два часа — разбитый, озадаченный. Во сне он видел фотографии: молодого отца, группу из учебки, бойню на границе Корон. И еще много других, которые уже не мог вспомнить.

Отец, которого он не помнил, погиб, когда Калебу было три. Но это был точно он, и себя Калеб чувствовал именно трехлеткой. Он тогда тянул руки к папе, а папа прощался с мамой, и маленький Калеб хотел побыть на руках еще раз. Как же все сжалось в груди! Что это, Папа?

Мысль, но не боль, вытеснилась видением из учебки. Последний курс. Лучшие из лучших потока. Цвет Хейлет. Из двадцати пяти нас осталось пятеро. К тяжести в груди добавился ком в горле. Раньше подобное вызывало у майора лишь сожаление: Хейлет лишился лучших, так и не дав им послужить Рационализации и Упорядочиванию.

«Что изменилось?»

Яркая вспышка — бойня на границе Солярии и Западной Короны. Калеб судорожно вдохнул. Запах крови. Крики бойцов. Горы трупов. И безмолвные великаны Сваор, беспощадно вытесняющие его дивизию обратно в Солярию, поливающие свою землю кровью Ларцох.

«Это же невозможно!» — увещевал себя мужчина, но воспоминания накатывали снова, убеждая в обратном. Калебу показалось, что на несколько мгновений он потерял сознание — от новой, неугасающей, необъяснимой боли.

На следующий день майор снова открыл папку с операцией «Беглец». Надеясь получить ответы на внезапные вопросы, Калеб начал перечитывать показания бойцов. Дойдя до свидетельств расправы над детьми, он запнулся и почувствовал вдруг жесткий комок в горле и непонятный жар, поднимающийся к голове и заставляющий сжимать челюсти и кулаки до физической боли от реакции на прочитанное. Они же хуже шлорцхов, те безмозглые создания, мучают еще живую жертву для достаточного выделения у той стрессового секрета, иначе им не переварить съеденное. С последним ударом сердца добычи они перестают её поедать, ибо секрет разрушается в трупе очень быстро. А здесь что произошло? Зачем было мучить детей? На самих родителях пару синяков от зуботычин. Калеб вдруг сжался, зажмурил глаза, его затрясло. В последний момент поднесённое ко рту запястье заглушило полный боли крик майора. Прокушенная рука отрезвила. Калеб покосился на сейф слева, где лежало табельное оружие, и вздрогнул, как от удара током.

«Нет, я не Лиан, я выдержу, я должен выяснить, что со мной происходит!»

Он перевёл взгляд направо, где лежала та Книга. Открывшаяся ему Истина твердо вела его к Ней.

Она стала его путеводной нитью из запутанного клубка заблуждений, подозрений, догадок и умозаключений, чтобы он слепой прозрел. Именно Книге майор был обязан той буре, что бушевала у него внутри. Эта буря мучила его даже сильнее, чем незнакомая боль где-то внутри груди. Она срывала с его существования все лишнее, обнажая суть. Он перечитывал «Слово о добродетелях и пороках» в пятый раз, но по-прежнему находил всё новые грани Истины.

Книга заставила — нет, он сам страстно захотел — перебрать свою жизнь по косточкам и с пристрастием оценить каждую.

Калеб на секунду задумался: вот же оно! Как он раньше не понимал.

Люди не могут быть без души, иначе это машины без чувств и эмоций, ходячие мертвецы. Прямо как кураторы Цаин, вот они точно бездушные машины. А что же тогда остальные? Где у них душа? У меня — где она?

Мы не видим сны, потому что не имеем души? Нам недоступны глубокие эмоции?

А что тогда творится со мной?

Его вдруг озарила мысль. Он поспешно пролистал несколько страниц и снова углубился в чтение.

«Спускаясь в бесконечной веренице перерождений, придем и мы, наконец, к отцу своему, что родил нас, и замыслом и мудростью своими зажег в нас огонь созидания. И подобно отцу своему родим мы свой замысел и приступим к воплощению его со всем усердием. Так было и так должно быть во веки веков. Но так не есть. Хаос, притаившийся на задворках наших слабых душ, не дремлет...»

Калеб отложил книгу, нахмурился. Слабая душа? Его душа? Он не привык считать себя слабым. Но сейчас, впервые за много лет, он чувствовал себя растерянным, как новобранец перед первым боем.

Он снова взял книгу и продолжил чтение.

«Нужно помнить каждое мгновение, что мы не одни в борьбе с хаосом внутри себя, как и Хаос имеет своих подручных внутри нас. Плечом к плечу встают с нами в этой извечной борьбе наши добродетели. Они не требуют от нас платы за свою помощь и щедро делятся с нами своей силой...»

Калеб перечитал эти строки трижды.

Добродетели. У него они есть? Он всегда считал, что да. Честность, прямота, верность долгу. Но сейчас, в свете прочитанного, эти качества казались ему не добродетелями, а просто... привычками. Тем, что впитал с молоком матери. Тем, что требовала служба.

В процессе чтения он вновь стал угрюмым. Дочитав отрывок, Калеб с каменным лицом аккуратно закрыл книгу. Он не боялся потерять место — в следующий раз он безошибочно откроет нужную страницу. Книга откроет сама.

Сейчас он погрузился в воспоминания. И приятными их назвать было трудно в свете прочитанного.

Он перебирал свою жизнь, год за годом.

Что он сделал — даже не хорошего, а просто нужного? Не командованию, а просто кому-то? Не по приказу, а по зову того самого, о чём пишет книга?

Ничего.

Конечно, майор всегда, ещё со школьной скамьи, отличался прямотой и честностью, за что претерпел немало неприятных минут в ранней жизни. Эти вредные в подростковом возрасте качества стали его главным козырем на службе. Начальство ценило его за то, что он не юлил, не интриговал, не играл в чужие игры.

В его жилах текла кровь Хейлет — военной аристократии. И вопрос выбора стези не стоял. Он быстро вырос до начальника штаба спецопераций, пользовался уважением у подчинённых, был на хорошем счету у руководства.

Но что с того?

Зачем всё это?

Ощущение бесполезности и упущенного чего-то важного давило стокилограммовой плитой на майора. Он впадал в откровенное уныние.

И тогда, словно отвечая на его немой вопрос, книга открылась на другой странице. Калеб даже не заметил, как перелистнул.

«…Имя этому коварному пороку — Уныние. Если вовремя не изгнать его из разума, оставит он от крепости ветхую лачугу, подвластную всем ветрам чужой Воли. Кто хоть раз предавался Унынию, должен знать — в его разуме живут все шестеро братьев Уныния. Их подобает отыскать и изгнать...»

Калеб усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

И вздрогнул, словно поражённый разрядом шокера: он ведь сейчас в самом настоящем Унынии, том самом. А что это значит? Мысль была близка, но ухватить её не удавалось. Калеб чувствовал — за этой мыслью скрывается ответ на все его вопросы.

Ожил коммуникатор. Майор взглянул на экран и замер. В уведомлении значился один-единственный символ: «Ти-бор» — код смертельной опасности, сигнал о зачистке. Отправитель: Скорт.

Скулы офицера окаменели. Это было условленное сообщение о зачистке, которую начал Цаин.

Бежать!

Калеб Архонт выхватил из специального ящика стола портфель, сделал два широких шага к двери, но вспомнил про книгу. Протянул руку, ухватил, рванул на себя и.. чуть не вывихнул плечо — книга осталась лежать на столе, будто приросла к нему.

Что за ерунда?

Он взял книгу снова — и остановился. Его окатила волна холода, смывшая все мелкие мысли, как смывает грязь, накопившуюся за цикл со всех поверхностей мощный ливень Хацрос. Осталась единственная ясная мысль:

Мальчик!

Калеб бросил портфель на пол — документы уже не имели значения. Подошёл к оружейному сейфу, достал два пистолета и четыре обоймы, надел бронированный китель, разложил оружие по ячейкам. Книгу, теперь уже без труда, взял со стола и сунул за пазуху.

Выходя из кабинета, он мысленно порадовался: вовремя отпустил Бринну. Может, её не коснётся зачистка, и она останется жива.

На выходе он разбил панель замка изнутри и быстро выскочил в закрывающуюся дверь. Это задержит их на пару минут. Ему хватит.

Тоис.

В камере изоляции было тихо. Тихо настолько, что Тоис Браспи слышала ровное, спокойное, но очень тихое дыхание мальчика.

Она сидела на краю койки, держа в руках влажную салфетку. Мальчик лежал неподвижно, как всегда. Те же спутанные пепельные волосы, которые не берет расческа, та же неестественная бледность, те же чёрные круги под глазами. Он не изменился за те дни, что она его знала. Он вообще не менялся. Зато изменилась сама Тоис. Боль, мучавшая её все эти дни никуда не ушла, мысль о потерянных детях и муже по-прежнему ранили. Теперь женщина радовалась этой боли, она поняла ее природу. Сначала это открытие повергло опытного психокорректора в шок, но затем интеллект ученого взял верх и четкий беспристрастный анализ не оставил сомнений. Она обрела Душу, Искру, что недоступна жителям Яалар. И причина тому мальчик. Омрачало эту радость беспокойство за того майора. Он ведь решительно знал(или не знал), на что шел, но абсолютно точно был уверен, что прикосновение ему нужно. Тот капитан, тоже касался мальчика, он ей строго-настрого запретил прикасаться к ребенку без защиты. Теперь он мертв. Он не выдержал. У него не было цели, ради которой стоило терпеть эту боль. У нее есть Синшо.

— Сейчас я тебя умою, — сказала Тоис тихо, хотя знала, что он её не слышит. Или слышит, но не может ответить. — А потом я спою тебе песню. Ты любишь песни?

Она не ждала ответа.

Она провела влажной тканью по его лбу, щекам, подбородку. Кожа была прохладной и сухой, как у куклы. Но Тоис знала — под этой неподвижностью что-то есть. Она чувствовала. После того сна она чувствовала многое.

Сон.

Был ли это сон?

Она шла по подвалу. Воздух был тяжёлым, спертым, пахло горелой изоляцией и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Стены обуглились, потолок местами обрушился, и ей приходилось переступать через груды бетонных обломков, переплетённых с арматурой.

Она знала это место.

Знала, но не могла поверить.

Это был подвал школы, той самой, где учились её дети. Она приходила сюда на родительские собрания, ждала Лорика и Элину у лестницы, пила чай с учительницей Лорика в маленькой комнатке с продавленным диваном. Пару раз она спускалась в подвал в тир на соревнования дочери, здесь всегда пахло высушенными тряпками для пола.

Сейчас здесь пахло смертью.

— Лорик? — позвала она. Голос прозвучал глухо, будто она кричала в подушку. — Беата?

Никто не ответил.

Она пошла дальше. Коридоры петляли, разветвлялись, уводили в тупики. Она не помнила, чтобы школа была такой огромной. Или это подвал тянулся вширь, разрастался, как опухоль.

Тоис шла долго. Она перестала считать повороты, перестала надеяться найти выход. Она знала — она ищет не выход. Она ищет их.

Где-то впереди зазвучала песня.

Тоис ускорила шаг. Песня была тихой, неразборчивой, но мелодия показалась ей знакомой. Она слышала её когда-то давно, в другой жизни, когда была счастлива.

Она пошла на звук.

За очередным поворотом, в небольшом закутке, она увидела их.

Две девочки.

Они сидели на корточках, прижавшись друг к другу. Длинные чёрные вьющиеся волосы падали на плечи, закрывая лица. Одинаковые платья, одинаковые позы, одинаковые босые ноги на холодном бетоне.

Близнецы.

Между ними, спиной к Тоис, сидел ребёнок. Мальчик. Она не видела его лица, только худые плечи, обтянутые грязной тканью, и спутанные светлые волосы.

Девочки пели.

Они гладили мальчика по голове, перебирали его волосы, и пели. Их голоса сливались в один — высокий, чистый, неземной. Мелодия была той самой, что Тоис когда-то напевала своим детям перед сном.

Она хотела подойти ближе, но ноги не слушались.

И вдруг девочки замолчали.

Они повернули лица. Тоис увидела их глаза — у одной ярко-синие, у другой зелёные.

А потом по их лицам потекла кровь.

Она текла из глаз, из носа, изо рта — чёрная, густая, не останавливаясь. Девочки не кричали. Они смотрели на Тоис, и в их взглядах не было боли. Только тихая, бесконечная печаль.

Кто-то схватил их.

Чьи-то руки вынырнули из темноты, обхватили девочек за плечи, и они исчезли. Просто растворились в воздухе, как не было. Песня оборвалась.

Тоис осталась одна с мальчиком.

Она сделала шаг, второй. Подошла и протянула руку, чтобы коснуться его плеча.

Мальчик рассыпался.

Не вздрогнул, не обернулся — просто превратился в серый, мелкий песок, который бесшумно осыпался на бетонный пол. Кучка пепла, горстка того, что когда-то было живым.

Тоис упала на колени, её душили слёзы, но она не плакала. Она смотрела на кучку пепла и ждала, что вот-вот проснётся, слушая собственное глухое сердцебиение.

В пепле что-то блеснуло.

Она протянула руку, разгребла тёплые серые крупицы и достала камешек. Небольшой, гладкий, с ярко-синими прожилками. И проснулась.

Тоис сидела на койке рядом с мальчиком и тихо напевала.

Она не знала слов. Но мелодия была целой. Она текла из неё сама, будто кто-то включил музыку у неё в голове, и Тоис просто открыла рот, чтобы выпустить её наружу из того сна.

Мальчик не шевелился.

Но Тоис показалось — или ей просто хотелось верить, — что его дыхание стало чуть глубже. Чуть ровнее.

Она пела и вспоминала сон. Девочек. Их лица, залитые кровью. Мальчика, рассыпавшегося в песок. Камешек, который она нашла в пепле.

Она снова вспомнила сведения из отчётов. У мальчика убили семью. Двух старших сестёр — близнецов. Судорожный вдох уже не удивил.

Тоис сидела и смотрела на камешек, зажатый в кулаке.

Сон был не о ней. Сон был о нём.

Девочки — его сёстры. Они пришли попрощаться. Или предупредить. Или просто побыть рядом в последний раз, когда он ещё мог их слышать.

А песня...

Песня осталась.

Тоис решила: она вернёт мальчика в сознание. Не потому, что ей приказали. Не потому, что это её работа. А потому, что она должна. Потому что не смогла спасти своих детей, но может спасти хотя бы его.

Может, это уменьшит боль. Может, нет. Но она попробует.

Архонт и Тоис.

Калеб шёл по коридору.

Он двигался быстро, но без суеты, как человек, который знает, что паника — худший враг. Пистолеты были заряжены и спрятаны под бронированным кителем. Книга — за пазухой, у самого сердца.

Персонал спецотдела сновал мимо, не замечая его. Секретари несли отчёты. Лаборанты несли оборудование. Техники возились с ремонтом.

Они ещё не знали, что уже мертвы. Что Цаин начал зачистку, и через час — через два — здесь не останется никого.

Калеб знал.

Он вошёл в комнату мальчика без стука.

Тоис Браспи сидела на койке рядом с ребёнком. В руках она держала влажную салфетку, на губах замерла какая-то мелодия — тихая, тягучая, незнакомая. Она вздрогнула, встретив взгляд майора, напряженный, отчаянный, и рефлекторно загородила мальчика собой.

Женщина заслонила ребёнка от опасности, ведомая древним инстинктом матери, хотя сама ещё не знала, какая опасность к ним приближается.

— Не бойтесь, — сказал Калеб, закрывая за собой дверь. — Я не враг. Хотя теперь, я уверен, вы это и так знаете.

— Господин майор? — Тоис растерянно моргнула. — Что случилось?

— Случилось. Цаин начал зачистку. Всё, что связано с операцией «Беглец», — он кивнул на мальчика. — подлежит уничтожению. Документы, свидетели, исполнители. Все, кто знал о мальчике. Думаю, он тоже.

Тоис побледнела.

— Но мы…он же ни в чем не виноват.

— Вы работаете на Хейлет, лейтенант. А Хейлет — пешка в игре Цаин. Пешек не жалко. А он представляет такую угрозу самому существованию Яалар и Цаин в частности, что скорей оставят в живых нас, чем его.

Она посмотрела на мальчика. Потом на Калеба.

— Но чем он так опасен?

— Серьёзно? Не говорите, что последние несколько дней ваш мозг был наполнен рациональными помыслами, а сами они были упорядочены во славу Архитектора! Мне ещё предстоит разобраться, что со мной произошло, и до этого момента я намереваюсь быть живым к моменту решения этого вопроса. Мальчик, а теперь и вы, в этих планах так же значитесь живыми.

— Вы пришли его спасти, но как, если вы говорите, что Цаин уже инициировал санацию?

— Я пришёл спасти всё, что НУЖНО спасти, — ответил Калеб. — Значит я пришёл и за вами тоже, он ведь и вас пробудил. Вы нужны ему. А у меня есть возможность вытащить нас троих отсюда.

Тоис молчала несколько секунд. Потом медленно кивнула, поднялась и, не говоря ни слова, взяла мальчика на руки. Он был лёгким — слишком лёгким для десятилетнего ребёнка, — и его голова безвольно упала на её плечо.

— Я готова, — сказала она.

Они вышли в коридор.

В этот момент включилась тревога.

От каждого из нас требуется лишь ежедневная самоотдача и труд во благо мира, что возвращается к нам сторицей, удовлетворением от содеянного и воплощением замысла нашего. В такой момент мы чувствуем душу внутри себя и не с проста называем это Воодушевлением. Так куется та вспышка, что после вознесет Отца выше по лестнице миров, а наша душа станет вместилищем крупиц, одной из которых была она сама. Так было и так должно быть во веки веков. Лишь Так Возможно Быть.

«Слово о Добродетелях и пороках Души»

Слияние, поглощение и возвращение.

Сирена выла, перекрывая все остальные звуки. Красные лампы мигали в такт, отбрасывая на стены кровавые тени. Персонал, ещё минуту назад спокойно занимавшийся своими делами, теперь метался по коридорам, не понимая, что происходит.

— Что за тревога? — крикнул кто-то.

— Учения?

Калеб схватил Тоис за локоть и потащил за собой.

— Не останавливайтесь, — сказал он сквозь вой сирены. — Не оглядывайтесь. Не помогайте никому. Мы должны выйти за периметр до того, как они начнут блокировать этажи.

— Кто? — крикнула Тоис, перехватывая мальчика поудобнее.

— Санаторы Цаин. У них приказ — никаких свидетелей.

Они свернули за угол и чуть не налетели на двоих техников, которые бежали им навстречу. Калеб оттолкнул их плечом, не замедляясь.

— Простите! — крикнула Тоис, обернувшись. Но техники уже скрылись за поворотом.

— Не извиняйтесь, — бросил Калеб. — Они всё равно мертвы.

Они бежали по коридорам, и Тоис чувствовала, как мальчик на её руках становится тяжелее. Или ей просто казалось? Она не знала.

Она знала только одно: она не отпустит его.

Даже если они не успеют. Даже если санаторы настигнут их. Даже если она сама погибнет — она не отпустит.

Потому что этот мальчик был её шансом.

Шансом перестать себя винить.

— Налево! — крикнул Калеб.

Тоис свернула, прижимая мальчика к груди.

Она бежала и тихо пела.

Ту самую песню.

Слова не имели значения — они давно стёрлись, осталась только мелодия, тягучая, как смола, и светлая, как утренний свет сквозь листву. Тоис Браспи не знала, откуда она взялась в её голове. Из сна. Из того сна, где две девочки с чёрными волосами гладили по голове ребёнка, а потом по их лицам потекла кровь.

Она пела, прижимая к груди безжизненное тело мальчика.

Калеб бежал рядом, держа пистолет наготове. Коридоры комплекса «Карциох» мелькали серыми прямоугольниками, лампы мигали тревожным красным, сирена выла, перекрывая дыхание.

— Левый поворот! — крикнул майор.

Тоис свернула, не сбиваясь с ритма. Песня не прерывалась.

Мальчик сидел за столом.

В комнате было тихо. Непривычно тихо. Морда ворочался в углу, не находя себе места, Костлявый дремал, уронив голову на сложенные руки. Даже Латник замер у окна, вглядываясь в кирпичную кладку, за которой не было ничего.

И вдруг — звук.

Тихий, едва слышный. Мелодия. Она лилась из ниоткуда, просачивалась сквозь стены, сквозь щели, сквозь саму тьму, что окутывала этот странный мир.

Морда поднял голову.

— Что это? — прорычал он. — Что за нытьё?

Он зажал уши, но мелодия проникала сквозь пальцы. Она была негромкой, но настойчивой, как капли воды, точащие камень.

Костлявый поморщился во сне, зашевелился, пытаясь укрыться от звука.

— Зачем... зачем это... — пробормотал он, не открывая глаз. — Мешает забыться...

Латник не обернулся. Он стоял неподвижно, но его плечи напряглись. Он не слушал песню — он слушал тишину за ней.

— Тише, — сказал он. — Вы не слышите? Вибрация изменилась. Идёт беда.

Морда хотел огрызнуться, но в этот момент песня оборвалась.

Резко. На полуноте.

И началась тряска.

— Ложись!

Калеб толкнул Тоис в нишу, прикрывая её собой. Пули защелкали по стене, выбивая крошку бетона. Санаторы не жалели никого. Майор и Тоис бежали против потока, и теперь на этаже они остались скорее всего единственными выжившими. Спасали коридоры, которых санаторы совершенно не ориентировались. Калеб рвался к тоннелю, который был аварийным выходом в пустошь.

— Не останавливайся! — крикнул он. — Беги!

Тоис вжалась в стену, прикрывая мальчика. Песня застряла в горле. Она слышала только вой сирены, треск выстрелов и собственное сердце.

— Я прикрою, — сказал Калеб. — Вперёд.

Она рванула, не оглядываясь, но качнулась чуть в бок, показавшись из-за спины Калеба.

Пуля догнала её у поворота.

За поворотом Тоис упала, чувствуя, как силы стремительно тают. То, что возникло у нее внутри, она не могла объяснить, но поняла, что именно сейчас, она сделает самое главное для мальчика. Она легла на спину и из последних сил положила ребенка к себе на грудь.

— Синшо. Я не оставлю тебя больше никогда одного, мой мальчик.

Стены ходили ходуном. Посуда с грохотом посыпалась с буфета, стулья съезжали, заваливаясь на бок. Мальчик вцепился в край стола, удерживая равновесие.

Морда и Костлявый попадали, цепляясь за ножки.

Латник стоял. Уперев руки в стену, он держался, как скала.

— Что происходит?! — заорал Морда.

— Тишина, — ответил Латник. — Слушай.

Сквозь грохот пробивался новый звук. Не песня. Тяжёлое дыхание. И тихий, почти неслышный голос: «Синшо. Я не оставлю тебя больше никогда одного, мой мальчик.»

Три стука в дверь.

Латник обернулся к мальчику. Тот сидел с широко открытыми глазами — он узнал свое имя.

— Надо открыть.

— Ещё чего! — взревел Морда, пытаясь встать на ноги. — Не нужны нам пришлые! Пусть убираются!

Костлявый отполз в угол, свернулся клубком.

— Не надо никого... там безопасно, где никого нет...

Синшо смотрел на дверь. За ней — тишина. Но он чувствовал. Кто-то был там. Кто-то, очень знакомый и добрый к нему.

Он потянулся мыслью к засову. Засов сдвинулся.

Дверь приоткрылась.

Никого.

Только маленький камешек с синими прожилками медленно вплыл внутрь, пересёк комнату и лег на стол.

Дверь захлопнулась. Засов упал.

И в углу, где раньше громоздилась куча сломанной мебели, начала прорастать тонкая, полупрозрачная ширма. Из-за неё доносилось тихое, ровное дыхание.

— Кто там? — спросил Синшо мысленно.

Латник положил руку ему на плечо.

— Не сейчас. Ей нужно время. А тебе нужно выжить.

Калеб вытащил их под пулями. До выхода оставалось сто метров. Потом пятьдесят. Потом двадцать.

Тоис уже не дышала. Последние её слова бились в голове майора, как дикий эллехо с петлей загонщика на шее. «Он подарил тебе Душу…». Вот, что не давало ему покоя в кабинете. Он пребывал в унынии, а оно недоступно бездушным! Он почувствовал небывалую легкость, словно стал крылатым, подобно птице. Он нёс её и мальчика, не чувствуя тяжести. Теперь он был готов порвать все до единой жилы в теле, но вырваться отсюда и сохранить мальчика и его нежданный дар. Они убили Тоис, уничтожили Душу, просто так походя, как сбивают плоды с куста, не заметив их. ДУШУ!!! И готовы забрать ещё две.

«Тоис», — оставить её там он не посмел, мысль о ней вызвала спазм в горле. Гнев и ненависть поднимались внутри Архонта мощной волной, и только огромная внутренняя дисциплина не давала выплеснуться этому красному шквалу наружу. Автоматика открыла бронированную дверь, Калеб голосовой командой тут же закрыл ее за собой. Спустя минуту за спиной послышался грохот, спасительной двери больше не было.

У скалы его догнала пуля. Вторая. Третья.

Он упал. Тело Тоис защитило мальчика от жесткого падения.

«А ведь почти успел. Бронированный китель не пробило, но ребрам конец и, скорее всего, одному легкому. Держаться, майор»

Калеб успел положить мальчика в расщелину.

— Держись, малыш, — прошептал он, задыхаясь . — Я сейчас...

И рванул в сторону, уводя погоню от ребёнка. Кустарник закончился внезапно и Калеб по инерции выбежал на пустырь. Он моментально оказался под прицелом десятка преследователей. Последнее, что Калеб испытал – это были гнев, переходящий в первобытную ярость, и ненависть, адресованная преследователям.

Тряска прекратилась. В гостиной повисла звенящая тишина.

Морда поднял голову, прислушался.

— Что там? — спросил он шёпотом.

— Тише, — ответил Латник.

Где-то далеко, на грани слышимости, раздавались выстрелы. И потом — ничего.

— Всё, — сказал Латник. — Кончилось.

Мальчик сидел неподвижно. Он чувствовал — что-то изменилось.

— Там кровь! — Морда вдруг вскочил, заметался по комнате. — Там убивают! Выпусти меня! Я разорву их всех!

— Сядь, — сказал Латник.

— Не сяду! Я чувствую кровь! Я чувствую смерть! Дай мне выйти!

Латник повернулся к Синшо.

— Если ты выпустишь его сейчас, он заберёт всё. Ты можешь потерять себя.

Мальчик смотрел на камешек на столе. Потом на ширму в углу. Потом на Морду, который метался, как зверь в клетке.

— Но, пожалуй, сейчас самое время, — продолжил Латник. — Иначе не будет никакого «себя». Решай.

Синшо закрыл глаза.

— Иди, — сказал он мысленно.

Морда, уже рванув к двери, вдруг замер. Из багрового сияния двери в него вонзилась ярко-красная стрела. Морда изменился, став багровым, он увеличился в размерах, его глаза заполнила самая настоящая кровь, яркая, кипящая. Он утратил даже намеки на комичность, вокруг него тускло светилась багровая аура. Проняло даже Костлявого, всегда бесстрастный, сейчас он вскочил и прижался спиной к стене, хмуро наблюдая Мордой.

Тот взревел — рванул наружу, в реальный мир и исчез во вспышке красного света.

Тело Калеба, пронзённое пулями, не упало. Оно осталось сидеть с поднятым к небу оскаленным лицом и правой рукой, прижатой к груди, — и вдруг озарилось багровым свечением. Не светом — яростью, всей той ненавистью, которую он испытал в момент смерти. Ярость воина, который не сдался.

Импульс сорвался с места и ушёл в землю. Туда, где в расщелине лежал мальчик.

Из расщелины поднялось нечто багровое.

Агенты Цаин открыли огонь. Пули уходили в пустоту.

Фигура шагнула вперёд. Багровая аура достигла рядов преследователей. Еще шаг — и двое, дико закричав упали, забились в судорогах, кровь истекала из них через все возможные пути. Второй шаг — и ещё двое, взревев бросились друг на друга, третий с безумной ухмылкой, выстрелив два раза в сторону существа, вогнал себе ствол в лоб по самую рукоять. Санаторы начали убивать друг друга, издавая нечеловеческие звуки, их глаза заливала красная пелена. Уже мёртвые, они продолжали рвать друг друга.

Это был не бой. Это была мясорубка. От живых и мертвых тянулись черные ручейки в сторону существа повисая на нем пиявками, и делая его прозрачнее.

А потом — тишина. Последняя пиявка осыпалась пеплом с почти прозрачной фигуры. Она постояла мгновение, покачнулась и рухнула на землю, сама рассыпаясь.

Остался только мальчик. Худой, бледный, с закрытыми глазами.

Он почти не дышал.

Свет в гостиной гас. Люстры мигали багровым, потом белым, потом — ничем.

Морда вполз обратно. Не влетел, не вбежал — вполз. Сполз по косяку, упал на пол, привалившись к стене. Кожа серая, глаза мутные, из приоткрытого рта тянется чёрный ручеёк.

Он шевелил губами, но вместо рыка — только сип:

— Уууу... ууу...

Костлявый подошёл к нему, присел на корточки. Тронул за плечо. Морда не ответил.

— Перестарался, — сказал Костлявый, в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Я же говорил... не надо было... никуда не надо было...

Латник стоял у стены. Его доспехи потемнели, стали матовыми. Он смотрел на Морду долго. Потом перевёл взгляд на Синшо.

— Запомни, — сказал он. Голос низкий, сухой, без прежней мягкости. — Это цена. Гнев — не сила. Гнев — инструмент. Он требует топлива. И ты его топливо. Не он сейчас валяется у стены, а часть тебя, сожженная им.

Он сел на место Морды — пустое, страшное место. Рядом с Костлявым. Рядом с Синшо.

В гостиной стало темно. Только из-за новой ширмы пробивался слабый, тёплый свет. И женский голос, тихий, убаюкивающий, пел ту самую песню. Навалилась внезапная слабость. Синшо опять провалился в беспамятство.

Голос пришёл из ниоткуда. Сухой, командный, без тени сомнения.

— Пора просыпаться. У тебя много дел. Например, привести в порядок жилище.

Синшо открыл глаза.

Он сидел за столом в Гостиной. Комната выглядела потрёпанной — стулья разбросаны, на буфете не хватало нескольких тарелок, по стенам разбежалась тонкая паутина трещин, но теперь всё вокруг перестало быть картинкой, все присутствующие обрели реальные очертания.

Морда лежал в углу. Сморщенный, серый, он напоминал старую тряпку, которую выжали и бросили. Глаза прикрыты, губы шевелятся, но вместо привычного рыка — едва слышное бормотание. Что-то про «сдохнут» и «уууу». Он был пуст: выпитая бутыль,

Костлявый сидел на своём обычном месте. Но что-то изменилось. Синшо не сразу понял — что.

Он больше не горбился.

Костлявый сидел прямо, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Его лицо, обычно искажённое гримасой вечной неудовлетворённости, теперь было спокойным. Почти просветлённым. Но в этой просветлённости было что-то пугающее.

Латник стоял у окна. Он не обернулся.

— Я не понимаю, — сказал Синшо мысленно. Голос внутри звучал хрипло, как после долгого молчания.

— Вот это твое жилище, привыкай, — ответил Латник. — Теперь это твоя крепость. Или руины. Как сам решишь.

Он повернулся к мальчику и некоторое время пристально всматривался в его глаза.

— Ты должен понять. Каждый из нас – это часть тебя. Каждый из нас знает только то, что знаешь ты. Разница в том, что действия каждого из нас диктуются только лишь собственным предназначением, а ты способен действовать, используя любого из нас в любом сочетании. Каждый из нас способен действовать сам только, если ты либо крайне ослаблен, сломлен, — Латник кивнул в сторону Морды и Костлявого. — Либо в экстренной ситуации, как срабатывает инстинкт самосохранения. Латник постучал себя стальной перчаткой по панцирю. Сейчас ты опустошен им. Ты находишься в месте, где крайне мало эфира, он нужен, чтобы восстанавливать тело или просто поддерживать его функции. И ты должен выйти в реальный мир, найти место , где есть достаточно эфира. Чтобы вернуться в мир, ты должен вернуть себе память. Я могу сделать это своим усилием.

— А теперь ты вспомнишь. Ты должен.

И тогда Синшо вспомнил.

Не постепенно, не фрагментами — одним ударом. Всё сразу. Вспомнил и увидел.

Жизнь до «смерти» — счастливую и беззаботную. Побег. Седой старец, подаривший книгу. Вечера, пролетевшие за чтением книги. Мечта, унего появилась мечта — получить душу, сделать так, чтобы у его мамы, папы и сестрёнок появились души. Ощущение несправедливости: почему у Яалар нет души. Нападение убийц. Мамины крики и отца, который молил, а потом замолчал. Сестёр, истерзанных, поруганных, умирающих у него на глазах. Жизнь после «смерти»: женщину, которая подарила тот камешек, пела ему песню, а потом упала, и на её кителе расплылись тёмные пятна, воина, который закрыл его собой, а сам остался сидеть на холодной земле убитый, но не сломленный.

Боль пришла не физическая. Глубокая, тягучая, она заполнила его изнутри, как чёрная смола. Он не мог дышать.

Костлявый повернул голову.

Он не улыбался. Не сочувствовал. Он просто смотрел в Синшо своими пустыми глазами и говорил — не вслух, а прямо в сознание.

— Бедный мальчик. Глупый. Ты рад... что проснулся? Рад, что тебя предали? Бросили на произвол судьбы? — вопрошал он бесцветным голосом. — Они умерли и до тебя им нет дела, а ты страдаешь. Им-то хорошо. Они вместе, там. Живут и радуются.

И громким змеиным шепотом прозвучал в полной тишине:

— Без тебя.

Потом продолжил, и каждое слово падало камнем на душу:

— Они хотели сберечь... самое дорогое. Они... они поставили на карту не себя. Тебя. Тебя поставили. А теперь? Теперь ты здесь. Один. И вспоминаешь их. Зачем? Зачем ты это делаешь?

Голос его оборвался на полуслове. А когда Костлявый заговорил снова, голос его был тихим, почти ласковым, и от этой ласковости становилось всё равно:

— Они умерли. Все. И ты умрёшь. Рано или поздно. Зачем тянуть? Зачем бороться? Покой... покой — это всё, что осталось. Последний шаг. И станет легко. Не бойся. Просто закрой глаза. Я рядом. Я всегда рядом. Тебе не нужно больше ничего... ничего...

Костлявый вздрогнул, пораженный неожиданной мыслью:

— А хочешь, я приведу тебя к ним? Я знаю, где они. Ты снова станешь счастливым.

Мальчик коротко всхлипнул, из глаз покатились крупные капли слез. Что-то сломалось в хрупкой, недавно зародившейся душе, открылась запертая ранее дверь. Лицо Костлявого впервые отразило эмоцию — тень предвкушения. Хищник почуял пищу, вкусную, легкодоступную.

Костлявый вдруг встал, запрокинул голову и распахнул полы одежды. Обнажив ничто вместо тела. Оно медленно пульсировало, искажая пространство, и издавало тягучий монотонный звук. Он звучал, не переставая. Это был Зов. Он рождал внутри слушателя тоску, бесконечную и неизбывную, вгоняя в оцепенение. Синшо почувствовал, как его руки на столе расслабились. Пальцы разжались. Он не замечал этого — просто вдруг понял, что больше не сжимает край столешницы.

— Не слушай, остановись! — голос Латника прозвучал резко, как удар хлыста. — Это ловушка! Встань!

Он шагнул к Синшо, но его ноги вдруг увязли в полу, который ещё минуту назад был твёрдым деревом, стал зыбким, как песок. Латник рванулся — и провалился еще глубже, по колено, доспехи отозвались пустым звоном. Черты его лица заострились, поблекли, ярким оставался лишь взгляд.

Костлявый не двигался. В пропасти, которую обнажил Костлявый, зияла пустота. За ней ждал своих жертв абсолютный покой. Покой, который приносит больше, чем посмертие.

— Я не могу... — Латник пытался вытащить ноги, но они уходили всё глубже. — Его слишком много. Он давит меня.

Задавленный массой отчаяния и горя, Латник упал, упёрся руками в зыбкий пол. Его сталь тускнела, серела, местами сминаясь, словно пергамент.

А Костлявый всё стоял. К провалу начала тянуться сначала посуда, а затем и легкая мебель.

— Всё кончено, — прошептал он. И голос его звучал уже не с издёвкой, а с тихой, всепоглощающей убеждённостью. — Всё уже мертво. Ты, они, этот мир. Зачем тянуть?

Синшо не ответил. Он смотрел на свои руки. Они казались чужими. Рядом с ладонью возник камешек с голубыми прожилками. Мальчик даже не сделал усилия, чтобы взглянуть на него. Уже не нужны были ни камешек, ни песни из него. Со стен начали отрываться куски, за которыми открывался реальный мир. Мальчик закрыл глаза.

Мальчик открыл глаза.

Они были чёрными. Абсолютно, беспросветно чёрными — без зрачков, без блеска, без жизни.

Он сидел в центре кратера. Земля под ним не трескалась — она рассыпалась. Прямо на глазах, без звука, без пыли. Серые крупицы отделялись от поверхности, взлетали на полпальца и исчезали. Не оседали, не разлетались — просто переставали быть. Рядом стоял Латник, припав на одно колено и тяжело склонив голову. Чуть поодаль лежал Морда и мальчик впервые не увидел гнева на его лице, оно было искажено болью.

Тела агентов Цаин, лежавшие рядом, начали терять форму. Сначала оружие — металл ржавел, покрывался язвами, рассыпался хлопьями. Потом броня — она съёживалась, как бумага на огне, только без пламени. Потом сами тела — плоть превращалась в прах, не чернея, не сгорая, просто... отказываясь быть.

Радиус рос. Пять метров. Десять. Двадцать.

Пустошь вокруг мальчика стиралась из реальности.

Синшо чувствовал, как его собственное «Я» размывается. Ему становилось всё равно. Страшные взрослые мысли проплывали в его голове. Зачем дышать? Зачем жить? Всё уже мертво. Как всё надоело. Всё бесполезно. Я ничего не могу. Я бесполезен. Тихо умереть — самое полезное, что я могу.

Это было сладкое, липкое чувство. Не боль. Покой. Обещание вечности небытия.

Он почти согласился.

— Синшо. Посмотри на меня.

Голос пробился сквозь серую пелену. Он не был громким — тихим, почти шёпотом.

Синшо не повернул головы. Он не мог. Свет хозяйки голоса проник сквозь опущенные веки. Тоис. Она стояла на краю пелены, и её глаза излучали тепло и мягкий свет. На её груди в серебряном ожерелье ярко светился огромный с кулак рубин. Его свечение вырвало Синшо из забытья и вернуло способность мыслить.

Он услышал её.

— Боль есть, — сказал голос. — Это правда. Но боль — не вся правда. Вспомни камень. Вспомни песню. Вспомни, ради чего они умерли.

Костлявый надрывно заговорил. Его голос, раньше тихий и вкрадчивый, теперь звучал как ураган.

— Они умерли! Это главное. Остальное бессмысленно! Отпусти!

— Если ты отпустишь сейчас, — голос женщины не повышался, — их смерть станет действительно бессмысленной. Если ты превратишь мир в пепел, ты убьёшь их во второй раз. Разве этого ты хочешь? Думаешь ОНИ хотели бы этого?

Синшо замер.

Внутри него что-то шевельнулось. Не Воля — та лежала, раздавленная массой Уныния. Не Гнев — тот уже почти рассыпался. Что-то другое. Тонкое, почти невесомое. Мысль.

«Нет. Не хочу убивать их снова.»

Он не знал, откуда она взялась. Мысль окрепла, стала желанием.

Костлявый дрогнул. Опустил голову. Провал внутри него потерял силу. Тоис внезапно приблизилась и взяла Синшо за руку. Костлявый ей был нипочем.

Она была не такой, как в жизни — полупрозрачной, почти невесомой. Но её рука, когда она взяла Синшо за пальцы, была тёплой.

— Мысль, побуждающая действовать — оружие против уныния и отчаяния. Она же — первоисточник воли. Мысль - твоё первое оружие. Найти кузнеца этого оружия непростая задача.

— А сейчас держи Его, — сказала она, кивнув на Латника. — А я помогу тебе найти точку опоры.

Латник поднял голову. Его доспехи, ещё мгновение назад тусклые и серые, вдруг вспыхнули — не ярко, не багрово, а холодным серебристым светом. Он упёрся ногой в серую массу земли и выпрямился.

Тоис повернулась к Костлявому.

— Ты имеешь право питаться, — сказала она, её глаза недобро полыхнули золотистым светом. — Но ты не имеешь права жрать, когда и сколько тебе угодно, пока едины мысль, действие и воля. Отойди, Уныние. Твоё место — в тени, а не во главе. Твоё предназначение давать боль, которая умножит силы нести возмездие, и ограждать от действительно недостижимых целей, дабы сберечь силы для действительно необходимых.

Костлявый смотрел на неё, продолжая съёживаться. В его глазах, пустых и серых, мелькнуло что-то похожее на смесь злобы и страха.

Вокруг начали появляться детали интерьера Гостиной. Он не ответил. Отпустил полы одежды, и они сомкнулись сами собой. Медленно, нехотя, он съёживался, возвращаясь к своему обычному состоянию. Сел на свой стул, сгорбился, уронил голову на руки.

Баланс восстановился. Горе осталось, но оно больше не управляло мальчиком.

Во внешнем мире процесс распада остановился.

Не сразу — воздух ещё секунду дрожал, земля под мальчиком продолжала осыпаться по инерции, но волна схлынула.

Мальчик глубоко вздохнул. Лёгкие наполнились воздухом — холодным, сухим, живым.

Его глаза, еще влажные, снова стали цвета стали. Зрачки сфокусировались на окружающем мире.

Он посмотрел на свои руки. Дрожали. Но слушались. Непроизвольный всхлип заставил вздрогнуть, оглядеться.

Вокруг него — круг выжженной и обращённой в прах земли. Тела агентов частично разрушены. Тело Калеба лежало нетронутым.

Он встал. Ноги твердо стояли на земле. Мягкий женский голос окликнул его:

— Теперь ты можешь возвращаться домой, когда захочешь, стоит только пожелать.

Со стороны донёсся слабый, хриплый голос:

— Эй... я тут ещё живой... кто-нибудь поможет встать?

Морда сидел у камня, прислонившись спиной. Он был бледен, измождён, но глаза его — мутные, красные — уже смотрели с привычной злобой. Жив. Хоть и еле-еле. Тоис легко подхватила его под руки и поставила на ноги, Морда остался стоять, хоть и нетвердо.

Синшо не улыбнулся, но внутри что-то потеплело.

Он подошёл к телу Калеба. Опустился на колено. Коснулся плеча. Воин был твердым, как камень. Мальчик захотел вдруг положить его на землю, но не смог даже покачнуть тело. Латник тронул Синшо за плечо:

— Он стал единым целым с этим миром, с этой землей. Его воля последняя и непреклонная сделала его таким в посмертии. Скоро это место перестанет быть пустошью. Люди будут приходить сюда, чтобы вновь обрести себя. И тебе не следует забывать это место.

— Спасибо, — сказал он вслух. Голос был хриплым, чужим, но твёрдым. — Я буду помнить тебя.

Он нашёл синий камешек под рукой Калеба. Сжал его в кулаке. Камень был тёплым.

Осмотрел припасы в рюкзаке. Взял флягу с водой, армейский нож. Попытался снять куртку.

— Оставь это. Тебе это без надобности. Ты не скоро привыкнешь к своему нынешнему состоянию, но привыкнешь рано или поздно. Еда и вода тебе отныне без надобности. Оружие возьми, пригодится тебе, будущему воину. А куртка…негоже раздевать доблестно павших воинов – это участь тех, чья душа задавлена тяжестью собственных пороков. А вот книгу эту и сам рюкзак возьми. Во внутреннем кармане куртки лежала та самая книга – подарок старца из деревни отверженных.

Морда, Костлявый и Тоис исчезли – ушли в Гостиную, остался Латник.

— Куда идём? — спросил Латник.

Синшо помолчал, поправил рюкзак за спиной. Потом ответил — вслух, чтобы слышать самого себя:

— Она говорила про какого-то «кузнеца». Вот за ним и пойдем. Мне кажется, у меня есть вопросы к тому дедушке, который подарил мне эту книгу. Может он и про кузнеца расскажет.

Он сделал первый шаг. Латник остался за спиной, одобрительно покивал и тихо растворился в воздухе.

Внутри, в гостиной, сидя за столом рядом с Латником, женщина грустно улыбнулась.

— Его дорога будет полна горечи, таков путь молодой души, желающей расти, — сказала она.

Синшо неспешно шагал по заросшей тропинке, заново привыкая к своему телу и ощущениям. «Меня ждет много грустного впереди, но так надо, чтобы вырасти хорошим, чтобы папа, мама и сестры гордились мной, чтобы не зря…», — кольнула его внезапная мысль, сделав усилие, он проглотил вставший в горле комок, сжав лямки рюкзака Калеба, прибавил хода. В голове голосом старика-учителя звучали отрывки из Слова:

«Теперь, когда ты вооружен, самое время узнать Врага в лицо. Узнать его слуг.

Есть их числом Семь. Они в каждом из нас с момента Осознания себя, ибо без него человек мнит свои Пороки прирожденными качествами.

Здесь стоит сказать о первом и главном пороке, который, подобно лазутчику в неприступной крепости, проникает в разум под видом сердоболия и сочувствия в трудные моменты борьбы. Понуждая опустить руки, оставить борьбу, он ломает Волю и усыпляет Разум, приоткрывая лазейку для всех остальных, ибо по-другому им не попасть в разум-крепость. Имя этому коварному пороку – Уныние. И если вовремя не изгнать его из разума, оставит он от крепости ветхую лачугу, подвластную всем ветрам чужой Воли. Кто хоть раз предавался Унынию, должен знать: в разуме уже поселились все шестеро братьев Его. Их подобает отыскать и изгнать на задворки разума, где они и умрут в назначенный срок вместе с телом, не замутив Разума и не тронув Души…»

Продолжение следует...