Синий, как море

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИЗ ДИАНАРА

1

Я мчался по росистым лугам, длинные упрямые стебли сплетались на лодыжках и тут же размыкали бессильные объятия. И стройная девушка бежала навстречу мне, распугивая голубовато‑жемчужных птиц. Я откуда‑то знал ее имя – похоже, я видел ее раньше в этом сне. Айроу звали ее. Странно сплетались в этом имени яркая зелень лугов, звон стали и бесшумный полет стрелы, рассекающей голубой небосвод. Я кричал – кажется, звал ее по имени. Она, размахивая руками, тоже выкрикивала что‑то на бегу. Я прислушался и наконец уловил звуки ее голоса в шуме весеннего ветра.

– Уходи! – кричала она. – Не приближайся! Возвращайся быстрее! Туда! Туда! Возвращайся в свой проклятый погубленный мир!

Я обернулся. И замер.

Позади расстилалось пожарище. Обугленные скелеты деревьев и кустов рисовали на фоне кровавого неба черную кладбищенскую решетку. Угольно‑черный ковер покрывал холмы. Неслышно рушились черные башни, пересеченные косой багровой полосой. Неслышно воздвиглись они на месте цветущих лужаек, мимо которых я пробегал секунду назад; и так же беззвучно низвергались в холодную вечность небытия. И вообще ни одного звука не доносилось с этой стороны, со стороны востока – или запада? Солнце, рдеющее жарким углем среди дымных туч, касалось горизонта и было недвижно. Я почему‑то не мог сказать, поднимается оно или заходит. Оно словно бы специально замерло в том месте на небе, откуда могло заливать густеющим багрянцем серебряные следы в золе.

Мои следы.

Там, где я наступил на ажурные прутики сгоревшей травы, обрушивая мертвое подобие жизни, стирая его в прах, оставался лишь легкий, как осенняя паутина, пепел.

Я посмотрел себе под ноги.

Под моими подошвами пылала земля.

И тут же сильный удар в спину заставил меня пошатнуться. Я отпрыгнул в сторону, но как‑то медленно и с трудом. Как будто плыл глубоко под водой, и, прикоснувшись ко дну, попытался оттолкнуться, а потом снова опуститься в нескольких шагах оттуда.

Сзади была подбежавшая вплотную Айроу. Теперь и она не была похожа на девочку среди жемчужных лугов. Растрепанная, оборванная, покрытая копотью… Хо, а в саже и копоти на лице что‑то прозрачное и жидкое проложило дорожку…

В следующую секунду Айроу в бешенстве ударила меня по лицу. Да так, что я готов был поклясться всеми коронами Радуги – на лице у нее отродясь не было ни одной капли соленой влаги, кроме пота.

– Убирайся к дьяволу, барон Мрака! – приказала она, и в голосе ее звонче, нежели в имени, звенела сталь. – Убирайся в ад, откуда ты родом, и никогда, слышишь, никогда не смей выбираться оттуда. Иначе, клянусь, я сама убью тебя, если никто иной не осмелится сделать этого!

Я успел заметить солнце у нее за плечом. Там, на зеленой половине мира, оно стояло еще высоко, хотя заметно склонилось к западу. Почему к западу? Не знаю. Как не знает никто на свете, хотя никто никогда в жизни не спутает медовое золото смуглого вечера с ослепительно белоснежным румянцем утра. Почему это так? Надо когда‑нибудь подумать. На досуге.

– Ну? – Айроу напряглась.

– Почему? – с трудом выговорил я. Как‑то очень трудно мне давалось каждое движение.

Айроу презрительно выпятила губу.

– Я сама долго не понимала, почему, – бросила она. – Пока ты не убил Бансо! Зачем ты его убил?

Предыдущую картину закрыло видение: отрубленная драконья голова на пожухшей траве. Из обрубка тонкой шеи тонкой ниткой тянется едкая смолистая кровь. И странное чувство вызывает теперь эта беззащитная птичья шейка – не страх, не отвращение, а жалость.

Почему‑то у меня не находится ответа. Я знаю, что он есть, но не могу его найти, не могу нащупать в том вязком клее, на который, кажется, попались и тело мое, и душа.

– Я ухожу.

Больше мне нечего сказать.

Я бреду по безумной границе – левая нога по золе, правая по мгновенно вспыхивающей траве. Главное – не возвращаться, не оборачиваться, не попасть в собственный след. Не возвращаться по следам своим… Отчаянная дерзость вспыхивает во мне. Я рывком останавливаюсь – да, рывком, страшная сила инерции тащит меня дальше, но я упираюсь каблуками в визжащее пламя и останавливаюсь. И решительно наступаю на свой след.

Только горящая трава успевает мелькнуть перед лицом. Я провалился. Я мчусь по бесконечному посмертному коридору с бесчисленными поворотами, по неслыханному тобоганному спуску, по горной реке, огибающей все валуны в мире, я низвергаюсь в преисподнюю, преодолевая безумные препятствия…

Нет, рекой назвать это вернее – я не прилагаю усилий к управлению, да и не могу приложить. Меня несет по течению, как щепку. Только лица почему‑то мелькают на берегу.

Данк. Кто это? Опять я знаю имя того, на берегу, и не могу вспомнить, ни кто это такой, ни откуда он знаком мне.

– Не волнуйся, малыш! Все гораздо хуже, чем ты боялся! – голос вроде бы знакомый. Но!.. Но, черт побери, но!.. Сплошные «но». Судя по всему, память тоже изрядно искупали в этом проклятом клее.

На следующем повороте – мама. Нельзя сказать, чтобы очень добрая.

– Ты допрыгался до серьезных неприятностей. За эти штучки я тебе еще оторву пару ушей! Попозже, когда все утихнет.

И в ее слова хочется верить. То есть не хочется, конечно, но очень верится. Интересно, сколько, по ее мнению, у меня ушей? Или это украшение излишне для неслухов?

А вот этого парня я видел совсем недавно. Только… только как же его зовут?

– Когда я замечаю, что кто‑то из нашей компании узнал что‑то новенькое, у меня сразу возникает мысль – а не слишком ли много он знает?!

Ласковое приветствие. Хороший друг, что ли? Нет, судя по откровенности интонаций, родственник. Близкий.

Вдруг я ощущаю настоятельную потребность крикнуть вслух одно слово… Нет, не слово. Имя… или название?

– С… сма‑арт!

Не то. Звучит очень похоже… вы догадались. Любимое «но».

– Сен‑Мартли!

Ближе. Но …

– Сей Мергель!

Река несется стремительно. До финиша – несколько секунд. Если не успею…

– Саармарг!

Ах, черт! Последняя попытка!

– Смаугли!

И я с размаха расшибаюсь об каменную стену, вернее, влипаю в железный столб, зачем‑то вбитый посреди желоба, рассыпаюсь на сотни осколков и влетаю в солнечный день.

– Властитель Райдок! Извольте пробудиться!

– М‑м‑м, – я действительно то и думал, что сказал. Властитель Райдок – это я? А речка что, совсем кончилась?

– Властитель Райдок!

– М‑мм‑гм, ыгм, – изъяснился я и пошарил перед собой руками. Судя по всему, проклятый клей у меня и во рту побывал.

Да и глаза открылись с трудом. И сразу начали слипаться.

Склонившаяся над ложем служанка смотрела на меня с ужасом.

– Властитель Райдок!

– А гхы гм хмфы во, гы! – возмутился я и протянул руку с настойчивостью взгляда, то есть руку пустую, а во взгляде недовольное настояние на всем своем… Проснусь – объясню.

Ну что они, не могут, что ли, сообразить, что человеку нужен сосуд с жидкостью, для выпить внутрь?

– Властитель! – теперь в голосе этой таинственной женщины появились забота и тревога. – Вам плохо?

А кому на моем месте было бы хорошо? Только не нужно мне сейчас рассказывать об этой самой избранности и врожденном счастье принцев! Да, я вспомнил. Я действительно властитель Райдок. Для окружающих вообще Властитель с большой буквы. Ну и что? Что мне делать с этой большой буквой, если ни одна скотина кружку воды не даст? Пьяный кабатчик бы уже догадался…

– Воды, – наконец‑то выдавливаю я из себя. – Хорошо мне. Только воды… Мне хорошо, и холодной водички.

Только самые неудобные места на самых тоскливых церемониях, без права выйти в туалет, только унизительная необходимость удерживать высоко поднятую голову на вытянутой из последних сил шее, без права сбросить двухпудовые золотые вериги, только непоколебимость хорошей мины даже тогда, когда безнадежная плохая игра уже закончена – вот и все, что достается принцам. Брошу все и уйду к чертовой матери в монастырь. Вот только вспомню, что это, и уйду…

– Воды дай…

Как же ее зовут, эту дуру? Селия… Или Сейла? И никакая она не служанка, а третья фрейлина двора, кстати… стерва.

– Властитель, вы заснули на солнце, я опасаюсь предложить вам холодной воды. Это может вызвать недомогание.

Я вяло отмахиваюсь.

– Вели чего‑нибудь иного. Только жидкого и прохлаждающего.

Ну? Вы понимаете? Любому бродяге можно холодной воды, а принц Райдок обязан блюсти драгоценное для Короны здоровье!

Ну ладно, кокетничаю я, кокетничаю. Я вообще с детства капризный, и это мне как раз можно. Бродяге нельзя, кабатчику нельзя, фрейлине вот нельзя, а мне можно. Мне вообще все можно. Даже холодной воды, только со скандалом. Но скандал‑то мне тоже можно!

– Селия…

– Сейлен, ваше могущество, к вашим услугам.

Почему не сиятельство? Разве не сиятельство? А впрочем нет, не сиятельство. Все. Просыпаюсь. Вспомнил я, что такое монастырь. Противная штука, однако! Не пойду я туда.

– Сейлен, я не разговаривал во сне?

Сморщился в попытке угодить целомудренный лобик.

– Я подошла всего за несколько секунд до вашего пробуждения, Повелитель. Ваша матушка приказала разбудить вас и готовить к церемонии. Ваше могущество изволили спать тревожно, но разговаривать не изволили. Сок шериса, если угодно.

Угодно, конечно. Я выпиваю почти полный кувшин приторной прохладной жижицы. Во рту становится еще пакостнее.

– Умыться!

Я постепенно все‑таки выползаю из этого идиотского сна, хотя полного ощущения реальности еще нет.

– Сейлен, мне снилась какая‑то удивительная глупость. Меня ругали за убийство дракона… Я как‑то всегда считал, что убивать драконов – это подвиг.

– Разумеется, подвиг, мой Повелитель!

Все. Ожил. И в интонациях этой дуры… Кстати, сколько ей лет? Наверное, около двадцати. Черт, а в момент пробуждения она показалась мне эдакой немолодой бабищей… Сколько же надо извести благовоний и притираний, чтобы добиться такого потрясающего результата!

Сморщенный слуга подает поднос с умывательностями. Из косых прорезей в коричневом пергаменте лица за мной наблюдают внимательные глаза. Боги высоких храмов, это ж надо – запихать в такие крошечные щелочки такие огромные зрачки!

И вообще, странные они там, в Желтом Домене. Даже пленники.

Я быстренько разбираюсь в кувшинах. Этот с розовой водой, это спасибо; это травный настой, это с соком мыльного корня… Вот!! Чистая холодная вода, пожалуйте, ваше могущество!

Можно и без скандала. Пока Сейлен не видит.

– Сейлен, рассказывай новости, – я быстро отхлебнул из кувшина.

– Все уже готово, мой Повелитель. Сейчас вас облачат как подобает, матушка вручит вам знаки Огня и прямо к Перекличке Очагов! Уже сегодня я обращусь к вам «ваше сиятельство».

Ага, все‑таки вот оно, сиятельство! Я почувствовал вдруг легкую озабоченность. С памятью что‑то было не в порядке. Не могу сказать, что, но определенно что‑то было не так.

Всякий знает, как порой чувствуешь необходимость проснуться, но не можешь этого сделать сразу. Вот ты уже понимаешь, что происходящее с тобой – только сон, но все же совершенно беспомощен; события идут своим чередом, а ты прилагаешь отчаянные и бесплодные попытки вырваться из наваждения наружу, в реальный мир, но не состоянии этого сделать.

У меня все было точно так же, только наоборот. Я уже давно проснулся и прекрасно осознавал реальность окружающего. Но я не мог до конца выйти из сна и овладеть здравой памятью. Памятью о реальных событиях.

Я застрял между сном и явью, только не так, как обычно – девяносто пять процентов сна и одинокий огонек пробуждения. Гораздо хуже – на девяносто процентов я уже проснулся и дальше просыпаться вроде было некуда. Но десять процентов моего мозга – те, которые делали меня мной, те, что придавали остроту моему разуму и хранили память о главном из прожитых дней – эта часть рассудка затмевалась пылающим факелом сновидения.

И я уже тянулся к этому, реальному миру – но сквозь мутную пелену призрачного видения. Сна. Бреда. Марева.

И реальный мир ускользал от меня.

Что такое, черт побери, эта самая Перекличка Очагов?

И почему я не должен был убивать дракона?

И самое главное – почему дурацкий вопрос из глупого сна кажется мне важнее, чем церемония, после которой приличных принцев с мозгами без сквозняков начинают называть «сиятельство»?

Я ополоснул напоследок лицо розовой водой и потянулся за куском ткани, чтобы утереться.

– Сейлен, – укоризненно сказал я, – сколько раз надо говорить, что шелк для этого дела не годится?

– Но это же не шелк, ваше могущество! – запротестовала холеная кобыла. – Это же радужная паутина с горных отрогов Желтого Домена! Ей нет цены, и красота ее все объясняет!

– Зато она совершенно не впитывает воду, твоя паутина! – рявкнул я. И я, кажется, не слишком похож на муху, чтобы обматываться паутиной по утрам!

– Уже полдень, ваше могущество, – ресницы Сейлен упрямо дрогнули.

– Все равно! Вели со следующего раза – только хлопок. Сто раз ведь просил!

– Хорошо, ваше могущество, – теперь голос девчонки дрогнул от скрываемой обиды.

Но ведь действительно сто раз просил! Черт бы меня побрал, всякую ерунду, чушь какую‑то помню, а что я должен делать со Знаками Огня… Поздравляю вас, ваше почти сиятельное могущество, крыша съехамши на старости лет. Ах, дерьмо, а сколько же мне лет?

Приехали.

Третья фрейлина тоже плачет. Из‑за тряпки. Отвернулась к колонне и плачет. Трахнуть ее, что ли, когда‑нибудь? На досуге. Что‑то я, кстати, уже грозился недавно сделать на досуге… Только что? А трахнуть, в смысле, для просветления мозгов. Только это палка о двух концах. У некоторых, наоборот, последние мозги странным образом мутнеют. Кстати!.. Что‑то больно у нашей Сейлен мозги мутные… Уж не того ли я ее грешным делом уже? На досуге?

Как, даже этого не помню?

Все, принц Райдок. Иди‑ка ты, парень, к маме, расскажи ей, что у тебя с головкой, и баиньки. Да попроси кого‑нибудь, чтоб напомнили, где и как здесь писают, чтоб не пришлось менять пеленки. А в приличные места тебе пока рано.

Или уже поздно. Что больше похоже на правду.

Сколько же мне все‑таки лет? Уже из принципа интересно. На ощупь больше пятнадцати и меньше семидесяти. Но, может быть, кто‑нибудь знает точнее?

Интересная мысль. Такие мысли надо думать, долго и со вкусом. Вот обернуться, например, и небрежно так спросить: «Милая Сейлен, к слову сказать, сколько мне лет?»

Вот тут ребенок точно решит, что над ним издеваются, и умрет с горя. Нетрах… Тс‑сс.

Кстати, пытаясь собрать извилины в кучу, я здорово старею с каждой минутой, если судить по тому, как я думаю о Сейлен. Тетка. Бабища. Женщина. Девка… к‑кобыла… Девчонка. Ребенок.

А я, черт побери, тогда кто?

И почему все‑таки нельзя убивать драконов?

Ой, тля!.. Мать и мать твою! Это цветок такой, наверное, мать‑и‑мать… Но дело не в цветке, а в принципе. Почему это спрашивается, Айроу меня, принца Белого домена, назвала бароном Мрака? Это как‑то, знаете ли, обидно – барон… Что ли, я ей какой барон безродный? Я же принц… вроде бы. И что такое Мрак? Марах – знаю: город такой есть, почти на границе Оранжевого и Желтого доменов. Но все‑таки еще в Желтом. Незадолго до моего рождения из‑за него здорово воевали. Город несколько раз переходил из рук в руки и был почти что стерт с лица земли. Но в конце концов Желтые Горцы его отбили, расположили в руинах гарнизон неслыханной силы – четыре полных Знамени, и варвары отступили. В книгах и хрониках это обзывается Марахским конфликтом, но на самом деле это была война. Необъявленная, недолгая, но страшная, какой бывают только войны. А в слове «конфликт» есть какая‑то несерьезность, даже игрушечность. Вот если я сейчас Сейлен в голову поднос запущу, это будет конфликт. С памятью у меня конфликт и отнюдь не пограничный. По‑моему, это какой‑то акт гражданского неповиновения. В смысле моих мозгов мне же. Или вот с Айроу у меня конфликт.

А конфликт ли?

Парень, тебе не кажется, что это все‑таки война?

В мыслях моих наступила продолжительная напряженная пауза. Ну почему, почему события сна кажутся такими важными?

Наконец я начал кое‑что соображать. Проклятый сон выглядит таким реальным (или наоборот, реальность такой зыбкой) потому, что я воспринимаю их с равной степенью недоумения. Я не помню событий, предшествующих последним минутам сна, и плохо понимаю их. Но я и реальность плохо помню и понимаю! Значит, они для меня находятся в равном положении. И сон даже слегка предпочтительней, потому что был сначала. Вначале был сон…

К тому же, бредовость сна воспринимается, в общем, естественно, и не вызывает протеста. А иррациональность, обрушивающаяся на бодрствующее сознание – это беспомощность. Это безмолвный вопль ужаса. Это, по сути, нежелание признать действительность, крик о помощи, попытка отказаться от злой истины, несогласие с ситуацией. Несогласие, доходящее до детской просьбы «не надо». Не надо мне такой действительности! Дайте мне проснуться еще раз, так, чтобы все было хорошо. Или верните хороший сон, который плохой, потому что страшный, но все равно очень хороший, потому что сон и никто на самом деле меня не обидит.

Кстати, пока я спал, я не знал, что это сон.

А дальше начинается совсем уж жестокий крутой солипсизм. Подлое дело. Проходит под девизом «а сейчас ты в чем‑нибудь уверен?»

Что я могу? Строить предположения? Быть обманутым в предположениях и ожиданиях – больно, обидно, и очень некрасиво с собственной стороны. Обмануться. Обмануть ся, единственного, родного, ненаглядного!.. Ах, какая же я бяка нехорошая! Был бы. С вот таким «БЫ», с двух больших букв. Не буду я строить предположения. Я взрослый, большой, умный мальчик. Я сейчас подводить итоги стану. Три минуты на то, чтобы свести счеты с жизнью. От рождения до текущего момента.

– Сейлен, фруктов, зеркало, готовить одежду. Я тобой доволен.

Ха, как расцвела! Почему же ей так важно мое одобрение? Потому что принц (в скобках: карьера, деньги, титул, уважение окружающих, смешанное со сплетнями)? Или потому что любимый любовник (в скобках: сплетни окружающих, смешанные с уважением, титул, деньги, карьера)?

Так. Прекратить думать обо всякой херне. Мозгов осталось мало, их надо экономить. Они, мозги, еще призваны как‑то спасти лицо (положение, титул, деньги, наверное… сплетни всякие). Самому мало!

– Фрукты, мой Повелитель!

Это вкусно. Может, это вообще первый в моей жизни по‑настоящему осознанный фрукт, вот этот, который… как он называется, такой оранжевый с голубинкой? Совершенно идиотское ощущение; помню, что я всегда это забывал.

Еще раз «так». Что я помню? Почти весь окружающий мир, за исключением незначительных деталей. Основные принципы логики в порядке. Науки всякие помню… ну, если не считать того, что я их никогда толком и не знал. Совершенно ничего не помню о себе, не считая очевидного – мужчину, например, можно ощупью проверить, да и голос… Слово «мужчина» вызывает полный комплекс воспоминаний общего характера, но ничего личного. Прекрасно помню все, что произошло после пробуждения, и в состоянии это анализировать. Отчетливо осознаю свою ущербность и пытаюсь с ней бороться. Ни хрена не помню из той информации общего характера, которая имеет ко мне непосредственное, личное отношение. В частности, не помню географии родного Домена (хотя прекрасно вспоминаю карты зарубежных территорий), не помню архитектуры здания, возле которого нахожусь, дипломатии, генеалогии, истории последних лет, придворного церемониала – ни черта я не помню! Так, наверное, могла бы себя чувствовать кукла с мозгами, только что созданная великим мастером – зная все про мир и ничего про себя. Что ж, придется выяснять все заново.

То, о чем мне или при мне говорят, я достаточно легко вспоминаю.

Этим надо воспользоваться.

Но успею ли я за оставшиеся мне минуты раскачать кого‑нибудь на сверхскоростное изложение основ моей биографии и сопутствующих обстоятельств?

Вряд ли.

Собираем в кучу уже известное.

Я, принц Райдок, еще не достигший всего, на что могу рассчитывать в силу происхождения, заснул… очевидно, в саду, вероятнее всего, у дворца. Если это дворец… бывают ведь и бедные принцы. У здания, содержащего апартаменты моей семьи – там ведь где‑то одежда внутри, есть и кухня, и слуги.

У меня есть мать, которая меня ждет. Надо полагать, за некоторое время до моего рождения был и отец. Его дальнейшая судьба мне неизвестна.

Не отвлекаться! Мало ли чего мне неизвестно?

Я заснул и видел сон потрясающей яркости, сопровождаемый и прочими сенсорными сигналами, помимо зрительных. Отметим, что чувства были серьезно деформированы – например, горячий ветер со стороны рушащихся башен я ощущал отчетливо, огонь же под ногами совершенно не обжигал.

Бред какой‑то. Главное, я знаю, что это был сон. И события в нем не соответствовали известной мне логике реальности. Когда же я проснулся, то испытал… что? Очевидно, это следует рассматривать, как локальную амнезию. Впрочем, я не психиатр.

По голове меня никто не бил, поэтому не возьмусь трактовать это безобразие как травматическое изменение.

Стоп!

Может быть, солнышко? Тепловой удар?

Удивительно избирательное нарушение, конечно, но что мы знаем о тайнах мозга? Перегрел бедный Райдок самую главную фиговинку в лабиринте извилин и остался без сладкого.

Поехали сначала, и быстро.

Если со мной обращаются, как с нормальным, здоровым существом, значит, до последней секунды бодрствования я не проявлял признаков психических отклонений. Значит, все помнил и на все реагировал нормально.

Если проснувшись, я обнаружил, что не помню ничего, значит, изменение произошло во сне. Есть!

Сам сон отчетливо делится на две части. От первой у меня осталось только смутное впечатление, что она, первая часть, была. Вторую я помню ярко. Очень ярко. Необычайно ярко.

Значит, я испортился черепком во сне, а именно – за несколько секунд до встречи с Айроу. Да понимаю я, понимаю, что встреча мнимая! Приснившаяся. Но все‑таки…

Может быть, сон был… как это… вещий? Может такое быть? А вещие сны вообще бывают? Вещий… Мистика… Магия… Колдовство… Колдун…

Вспомнил!

Я такое вспомнил, что даже фрукт безымянный из рук выпустил.

Ну конечно же, бывает магия. Все бывает. Ни фига себе, решил, что помню все науки! Целая отрасль естествознания из головы вылетела!

Единственная, кстати, к которой я имею хоть какое‑то отношение.

Я закончил Мальренский универсарий, кафедра ультрагностики, факультет сакральной проскопии. Я стажировался два цикла у магов одного из Великих Алтарей, в Храме Истины, в Дейненделльском лесу. Все это было за несколько оборотов до того, как Зеленый домен закрыл свои границы для чужеземцев.

Сейчас во всем Белом домене есть всего лишь двое, побывавших в Дейненделле – я и колдун Сагастен.

Еще тогда, в храме, во время мантического ритуала мне было дано знать: двадцати девяти лет отроду, почти одновременно с одним из решающих событий моей жизни, меня коснется во сне рука невиданного доселе чародейства. И будет это в сапфировый день, четырнадцатого счастоцвета, в столице Белого домена Дианаре.

Целый кусок жизни внезапно открылся передо мной. Без деталей, без особой ясности, но было это – как опустить обожженное лицо в прохладную воду. Теперь я знал достаточно, чтобы унять дрожь во всем теле. Теперь у меня был настоящий ключ, для того чтобы открывать сокрытое от меня.

Я был просто‑напросто зачарован во сне. Сурово зачарован, так, как никому до сих пор и не снилось. А мне вот уже приснилось!

Ура! Еще раз ура!

Так жить можно.

Последняя маленькая проверка…

– Сейлен, напомни, пожалуйста, сегодня четырнадцатое?

– Четырнадцатое, мой повелитель, в сапфире, день благотворного источника.

– Четырнадцатое счастоцвета, – задумчиво повторил я, как бы размышляя вслух и незаметно поглядывая на фрейлину. Название месяца не вызвало протеста, Сейлен даже кивнула машинально. Вторая проверка!

– Скажи мне, только прямо и без церемоний… Как ты считаешь, не слишком ли я молод для того, чему суждено свершиться сегодня?

Сейлен раздумчиво и серьезно поглядела мне прямо в глаза.

– Нет, мой принц. Через несколько месяцев вам уже тридцать – по правде, самое время. Я понимаю, для Белого домена это не совсем привычно, но ведь были и золотые времена побед! Царственный Селекс, да упокоят боги его дух, стал Белым принцем в двадцать два года и правил сто одиннадцать оборотов! Да и Проклятый, не будь он назван, призывает к Цвету совсем молодых…

Ах, как много прояснилось, сколько вспомнилось! Что же ты замолчала, девочка, говори, говори… Эх!..

Ну, ладно. Я рывком поднялся с ложа.

– Одеваться!

– Прошу во дворец, Повелитель. Все готово, все ждет.

– Возьми фрукты, отнеси в комнату.

Не могу же я так просто признаться, что не знаю, куда идти! А принц должен идти первым – если идти вдвоем.

Однако теперь главное – не потерять ее из виду. Ишь ты, как рванула! И на ходу произведем очередную волну осознания.

Я – один из наследных принцев Белого домена. Мой отец жив, именно он сейчас правит страной – одиннадцатый правитель династии Селексингов, Белый принц Сенрайд. Сегодня я должен пройти официальную церемонию признания. Я еще не могу толком вспомнить, в чем она заключается, но сегодня я получу Цвет, место в наследной иерархии, вассальный город – столицу колората, и в нагрузку – право на титул «сиятельство».

И еще – есть нарушитель Закона Доменов, Проклятый, Отвергший Цвета. Он властвует над землями, что граничат с нами с юга. Смертельно опасный, воинственный сосед, играющий в Войну без правил.

А я, как на грех, зачарован.

Ну, это не беда. Теперь очень просто решить, что делать дальше. Следует при первой возможности встретиться с Сагастеном, рассказать и объяснить ему все… если я не сделал этого заблаговременно. Кстати, сделал или не сделал? Не помню.

Впрочем, это неважно. Можно спросить прямо у него. Сагастен поймет. Он ведь колдун опытный, еще прадеда моего помнит.

Потом надо будет вместе с ним – для страховки – провести обряд Сопричастности и тут же определить, на что призваны наложенные чары. Если на добро – пусть сбудутся поскорее и развеются. Если на случай – оценить и квалифицированно решить, стоит ли играть в кости с Удачей, или лучше стереть заклятие обнулением. Свести в пустышку.

Ну вот, кстати, хоть бы и в кости под него сыграть. В крайнем случае проиграю.

А уж если чары сотканы мне на зло, тогда проследить нить до Заклинателя – тоже, между прочим, интересный должен быть парень. Давненько я не слыхал о здравствующих Заклинателях снов. Впрочем, понятно, почему. Потому что проследить нить до нахала и лишить его всяческого здравствования. Голову оторвать скотине, если на зло заклял!

А на то преизрядно смахивает, потому что кто же на добро станет такое чикнутое заклятие наводить – с потерей последней памяти!

Но тут он как раз ошибся в выборе кандидата. Экий же я молодец! Двадцать минут размышлений – и конец всем его надеждам. Разобрались мы во всем, будем плавать карасем… Э‑э‑э, песенки поешь, по сторонам не глядишь. Куда Сейлен подевалась?

Ага, перекрестье коридоров, здесь налево, и в тридцати шагах по правой руке дверь распахнута.

– Сейлен!

Выглянула девочка из дверцы, звездочка моя глупенькая. А то мало ли у кого дверь распахнута?..

– Сейлен, принеси еще сока. Что‑то я никак напиться не могу.

– Сей миг, мой Повелитель. Но извольте поторопиться, до церемонии полгонга, не больше!

За полгонга можно одеться, раздеться, уточнить наши с тобой отношения и одеться заново. Но рисковать не будем. Вдруг придется всей свитой вспоминать, какой сапог у меня левый?

Я величаво вошел в комнату. Плохо дело. Еще две девчонки и парень. Паж, надо полагать. Мой собственный, не иначе. Как же вас зовут, мерзавцы, навязались вы на мою голову?!

Придется обойтись безличными обращениями. А, вот это здорово! Здоровенное такое зеркало во всю высоту стены. А я все‑таки лопух. Приказал принести зеркало еще в саду, а заглянуть забыл. Ну‑ка, посмотрим, что мы там увидим… И увидим ли мы там?.. Хвала богам, увидели. Значит, до состояния полной нечисти я не дочарован. И на том спасибо.

А вот на столике лежит симпатичный блокнот с вдохновляющей надписью «Для памятных заметок». Вот чего мне всю жизнь не хватало. Только небрежнее, Райдок, ленивее… Не привлекай внимания любопытной рожей… Какая сволочь страницы склеила своим поганым вареньем?

Какая, какая… Есть тут одна… бесцветный принц такой… Так, четырнадцатое счастоцвета… Ну я и умница! Как же я себя люблю! Велеть Орбену подать Ванаир…

– Орбен! Ты приготовил Ванаир?

– Но Повелитель, это же боевой меч!..

– Именно!

– Повинуюсь!

Парень сбежал. Дальше. Велеть Ирмис и Алоре подобрать белые камни Белого домена. Логично.

– Ирмис! Алора! Какие камни вы принесли?

– Рубины, ваше могущество, шпинели, турмалины…

– Белые достали?

– Но ведь, ваше могущество…

– Растяпы! Цвета Домена!

– Ох!.. Сей миг, Повелитель!

Исчезли. Определенная логика записи наблюдается. Услать Сейлен за напитками. Уже. Открыть средний ящик секретера и вынуть синий конверт. Так. Вот этот ящик… и надо полагать, этот конверт.

Перед тем, как взломать печать, я глянул на надпись поперек конверта и остолбенел. Я потерял дар речи. Я потерял дыхание. Я потерял контроль над собой, остатки здравого смысла, с таким трудом соскребенные со стенок всех сусеков, я потерял присутствие духа… Я потерял голову. Я остался один, нагой и трепещущий ребенок на самом краю пропасти безумия. Я не потерял только сознания и до сих пор не понимаю, как мне это удалось.

На конверте было написано:

«Тому, кто четырнадцатого счастоцвета после полуденного сна будет мнить себя принцем Райдоком».

И подпись.

«Принц Райдок».

2

В следующую секунду мои руки швырнули конверт обратно в ящик и правым локтем задвинули тот в секретер. И я был благодарен своим рукам.

Негромкие шаги прозвучали в коридоре совсем близко и на пороге возникла прекрасная женщина. Ей никак нельзя было дать больше двадцати пяти лет, но глаза, глядящие сквозь циклы и лиги, сквозь кожу мою и мясо прямо в тот уголок моего сердца, где я пытался укрыть шкодные мысли… Эти глаза и властно сжатые губы называли другой возраст – лет триста, что ли… Я дрогнул и отступил от секретера к аккуратно разложенному на столе костюму.

– Я рад тебя видеть, мама, – сказал я.

Она внимательно разглядывала меня.

– Я тоже рада тебя видеть, – сказала она, наконец, – но я не рада тому, что вижу. Я хотела говорить с тобой сейчас, но оказывается, последние минуты перед церемонией ты потратишь на одевание.

– Но ведь мы можем говорить прямо сейчас, пока я буду… – попытался возразить я.

– При слугах? – фыркнула мама.

– Слуг можно отослать, – робко сказал я.

– Тогда к вечеру ты, пожалуй, оденешься, – с невыразимой интонацией сказала мама. – Но я представляю себе, как ты будешь выглядеть!

– Но мама…

– Не стоит ничего говорить, – сказала она, отходя к окну. Постарайся одеться побыстрее, мне нужно поговорить с тобой наедине хотя бы несколько минут. Куда ты подевал своих ротозеев?

Ах, дьявол тебя забодай, прекрасная принцесса, ваше сиятельство Изумрудная принцесса Альда, ненаглядная моя мамочка! Клянусь Жезлом Битв, мне эти несколько минут наедине с собой были куда нужнее!

Но уже входила Сейлен, держа на подносе два кувшинчика, а следом ворвался и этот, как его… Орбен, что ли. Парень принес меч, и клянусь всеми богами, сколько их есть, если бы я должен был сейчас выбирать себе оружие, я бы выбрал эту прелесть. Я испытал чувство двойного, даже тройного удовольствия, недоступное большинству живущих – обновленная радость обладания, еще обостренная отчетливым осознанием того, что однажды это чувство уже было таким же свежим и полным, и счастливая уверенность в себе, в целостности себя. Я остался таким же, каким был до заклятия. Во всяком случае, мои вкусы и пристрастия не изменились.

– Я с трудом взял его в руки, ваше могущество, – задыхаясь, сказал Орбен. – Он опять несет в мир память о предвечных руинах Ралладора. Клинок дышит смертельным холодом, Повелитель, камни рукояти то и дело вспыхивают адским огнем, а серебряные кольца на сафьяне ножен горячи, как угли Айнала. Будьте осторожны, мой Повелитель.

– Ты распустил своих слуг, – сказала мама, не повышая голоса. Но лицо Орбена мгновенно посерело.

– Ваше высочество! – сказал он умоляюще. – Я исполнен преданности Повелителю Райдоку. Чем заслужил я ваш упрек?

– Упрекать тебя – право и обязанность моего сына, – безразлично сказала мама. – Но я удивлена, что рыцарь Короны, подобно смерду, не понимает, что Светлый Клинок не может принести вреда освободившему его от пут забвения.

Хотел бы я говорить так же гладко! Но видно, для этого нужно иметь отменную память и подходящее настроение.

– Принц Райдок заплатил за Ванаир кровью, пролитой в руинах Ралладора – королевской кровью Дианара! И уж тем более неуместно, даже дерзко – в праздничный день вспоминать о потерях, понесенных Доменом.

Орбен уже немного приободрился.

– Ваше высочество, прошу милости! Угли Айнала жгут сердца всех преданных Короне! Они призывают к отмщению, и я не вижу зла в напоминании об этом.

– О мести мы будем говорить завтра, – непреклонно сказала мама. Сегодня – праздник. Ты заслужишь мою милость, паж, если до удара гонга принц Райдок будет готов к церемонии.

И как же они взялись за меня, все вчетвером! Только руки мелькали перед моим лицом и ножницы зачем‑то щелкали над ухом – то ли меня попутно подстригли, то ли надо было укоротить какие‑то шнурочки на плечах. Я даже второй кувшинчик допить не успел.

Но гонг еще не прогудел, проводя очередную черту поперек времени, а я уже был одет. Правда, как‑то странно – во все оттенки серого. Надо полагать, это для того, чтобы легко было выразить каким‑нибудь символом вручение мне Цвета.

– А теперь оставьте нас, – приказала мама. – Когда настанет час, паж, ты будешь нести Ванаир за принцем Райдоком. Держись в десяти шагах позади. Идите!..

Исчезающая последней Сейлен аккуратно притворила дверь.

– Успеем, хотя и не все, чего я хотела, получится, – сказала властительная Альда, глядя в окно. – Этот мальчишка не зря помнит об Айнале. Но ты еще не знаешь последней вести.

Последней! Я и первой не знал! Не знаю, почему, но в отношении Айнала быстрое вспоминание не действовало. Может быть, заклятие каким‑то образом было связано именно с этим? Если я правильно понимаю, некоторое строение или группу строений, принадлежащее Белому домену и называемое Айнал, сожгли злые враги, за что им следует отомстить. А дальше?

– Я слушаю тебя, – серьезно сказал я, отходя к секретеру.

– Войска, отправленные на помощь Айналу, опоздали. Их предводитель, Отважный Лэйхэм, не бросился на штурм горящих башен…

Та‑ак. Плохо, очень плохо. Башен – это, надо полагать, замок. А потеря замка почти всегда сопряжена с потерей территорий. Только этого нам и не хватало… Насколько я припоминаю, у Белого домена – земель, в общем‑то, раз, два, ну три, и обчелся. Фу ты, слово какое пакостное… Вроде раз, два, и обоссался…

– Он отвел свое Знамя к опорной башне Дайгроу, на раздорожье у плоскогорья Бестсайн, и ждал отряда, вышедшего из Сапфира.

Сапфир! Вспоминаю, отлично вспоминаю… Жемчужина Западной реки, столица Синего домена до Второго передела… Ух ты!.. Передел! Рассказывай, мамочка, рассказывай…

Я незаметно – как мне казалось – выдвинул ящик секретера и попытался перепрятать письмо в карман камзола.

– Знамена Сапфира были в двух днях пути… А что это за письмо?

Здрасьте! Я замер.

– Это…

– Тебе опять пишут из Харденанга? – в голосе мамы прозвучал мягкий юмор, и я испугался. Не знаю я, что такое Харденанг, но кажется, у меня там девочка… Это плохо. Я так никогда не разберусь. Срочно найти Сагастена и расколдоваться, пока не поздно!

– Ну… в общем… нет, это я написал. Сейчас уже некогда, разберусь после церемонии.

– Ну‑ну. Честно говоря, с твоей перепиской давно следовало бы разобраться. Насколько мне известно, ты часто получаешь письма от Нагона. Возможно, это не худшее из зол, но почему ты мне их никогда не показываешь? Или в твоих письмах действительно есть что‑нибудь зазорное?

Она сделала шаг от окна в мою сторону и я лихорадочно затеребил конверт, пытаясь сообразить, как выкручиваться. Теперь еще Нагон. Кто это, боги, помогите мне и смилуйтесь?

Я запихал письмо поглубже в карман серо‑стального камзола и попытался покраснеть.

– Ну… понимаешь, мама…

– Потом, – прервала меня Альда. – Есть вещи поважнее. Ты слушаешь?

Я перевел дыхание и продемонстрировал уважительную покорность. Нагруженную, как верблюд, пятью увесистыми тюками интереса и внимания. А что такое верблюд, кстати?

– Войска из Сапфира находились в двух днях пути от Дайгроу – три Знамени тяжелой наемной пехоты под предводительством наследного принца Селлери. Рядом с ним были Отважный Линдолл и твой старший сиблинг, принц без Цвета Гэйтхэйт, приведший к Селлери подмогу из храма Дельфоса. Они успешно преодолели остаток пути и соединились с отрядом Лэйхэма у развилки. Мы полагали, что армия такой силы надежно защитит нас с юга, на случай, если Отверженный решит развить успех, не медля. А сразу после торжества царственный Сенрайд собирался отправить к развилке новые подкрепления, чтобы затем, придав войскам в проводники пленных горцев, спуститься с южных отрогов Бестсайна незамеченными, по крутым склонам, и нанести ответный удар. Разумеется, руины Айнала непригодны более для использования… но, оттеснив противника к горным проходам и дальним переправам через Западную, мы сохранили бы все земли, столь ценные для нашего Домена.

Я кивнул.

– Однако сегодня утром нас настигла злая весть. Три Знамени Отверженного вышли к развилке, предводительствуемые неизвестным Принцем Проклятого домена; в их рядах торжествовала призрачная нечисть с отрогов Хинд'a'кхора. И вот тебе новость для праздничного дня, – мама недобро усмехнулась. – Наша армия полностью уничтожена. Немногие попали в плен, но многие погибли. Принц Селлери убит этим самым молодым бастардом Проклятого. Мы раньше никогда не встречались с ним – хотя немногие уцелевшие после предыдущей битвы утверждают, что именно он руководил штурмом Айнала. Сами воины Отверженного называли его Черный Принц.

Мама на мгновение замолчала и продолжила с нескрываемой горечью.

– Лэйхэм сражен лунным дьяволом. Линдолл сожжен в башне вместе со своими последними гвардейцами. Судьба Гэйтхэйта неизвестна. Дайгроу теперь – закопченные оплавленные стены, до половины высоты заваленные золой и костями. В огне погиб Глаз Юга, с таким трудом спасенный беглецами из Айнала. И рог Юнихорн снят с груди Селлери бастардом. Земли южнее плоскогорья потеряны для нас, мальчик мой. Боюсь, что сразу после праздника всем нам предстоит взять в руки оружие.

Плывущий раскат гонга заставил прекрасную Альду замолчать, и тотчас же распахнулась дверь. Ох, уж эта Сейлен! Подслушивала она, что ли?

Кстати, тоже неплохая идея. Подслушивают, как правило, с некоторой целью. Шпионаж, дворцовая интрига, заговор? Против кого? Ну конечно, против меня. Если шпионаж, то в пользу этого, как его… Проклятого. А если дворцовая интрига… ну, тут не разберешься. Это обычно клубок без начала и без конца, без причин и следствий. Зато нередко с серьезными последствиями. О, повелитель Райдок, вы уже словами играете… А подозревать детей в антирайдоковской деятельности – это, знаете ли, паранойя. Но мы будем все валить на осложнения после магической травмы. И паранойю, и шизофрению. И маниакально‑депрессивные психозы, которых у меня пока что вроде нет. Но я не специалист.

Есть еще такая штука – женское любопытство называется. Что‑то вроде информационной клептомании. Это если она подслушивала. А то, может, сидела девочка у окошечка, услышала гонг и бросилась услужить, а я на нее бочки качу… А мне можно, я принц, я капризный. Вот вам всем. Фу.

И выплыли мы с Изумрудной принцессой Альдой из комнаты рядышком. И пошли впереди всех черт знает куда. Хорошо, что мама стальными пальчиками поймала меня за локоть и была непреклонна на поворотах. И пытался я думать, а она пыталась со мной разговаривать, но уж и не знаю, кто из нас меньше преуспел.

– Ты знаешь, Райдок, что тебе был предначертан сегодня Багрянец. И не спорь со мной, это было бы справедливо…

Не знаю. Не спорю. Знаки Огня… призвать к Цвету… Отвергший Цвета… столица колората… бедны мы, бедны… потеряли Айнал, стали еще беднее… Багрянец – цвет без колората? С утраченными феодами? Ага, я мог бы спорить и возражать, что оставляют без земель, средств и реальной власти. Наследства лишают, заветной исконной девственности, стало быть. Грубо говоря, поимели по династической привычке вульгарным образом и погнали со Двора поганой метлой. Напишу на черном щите красной краской «Дефлорадо» и буду скитаться по родному Домену… Я вообще когда‑нибудь мог минуты две последовательно думать об одном и том же?..

– Но теперь сложилась ситуация, с которой в нашем Домене мы не встречались за все время правления рода Селекса. У нас сохранились пять колоратов, но живы и держат Цвет только четыре принца. Ты понимаешь?

– Понимаю, конечно.

Если честно, то не очень я понимаю, но выкрутиться, похоже, смогу.

– Освободился Янтарь покойного Властителя Селлери, и если… Райдок, куда ты все время рвешься на поворотах?

– Прости, мама, я просто очень взволнован и все время отвлекаюсь.

– Настоящего принца волнение должно заставлять собраться. Стыдись, Райдок. Если передать твоему бестолковому дядюшке Данку Янтарь, то ты можешь претендовать на Оранж, понимаешь?

– А…

– А твой ненаглядный сиблинг прогнется! Единственное, на что он может пока что рассчитывать – это сочувствие отца. А уж если ему так нужны власть и подвиги, пусть отправится в поход и займет себе приличный город! Хоть Сандерклифф, пожалуйста! Цвет ему в руки!

Кажется, Альда не любит моего сводного брата. Не думал я, что она может так разъяриться.

– Как бы он не захотел разжиться вот этим городом, – нечаянно сказал я вслух. И правильно сделал.

– А вот во избежание эксцессов мои люди за ним и следят, – мгновенно успокоилась мама.

Тут бы мне и утихомириться. Но язык мой продолжал говорить помимо моего участия. Честное слово! Я и сам‑то толком не понял, чего сказал!

– Мама, а почему бы мне в таком случае не взять приличный отряд и не попытаться отбить Кармин? Вполне приличный город для Красного принца, по‑моему…

Боги, я понятия не имел, где этот самый Кармин находится, и чем он хорош для Красного принца! Разве что названием…

Мама просто вышла из себя. Кажется, даже в буквальном смысле. Ее физическая оболочка продолжала увлекать меня за собой, а духовная сущность набросилась на мои слова с слепым остервенением голодного виверна.

– Райдок, ты сошел с ума? Что ты себе позволяешь? Что ты… Как ты смеешь говорить такие вещи мне? И в такой день!.. Теперь я знаю, откуда набрались дерзости твои слуги! Ты смеешь упрекать меня за то, что случилось еще до твоего рождения? Да еще за то, что, по существу, и позволило тебе, неблагодарной твари, родиться? За то, что ты учился в Дейненделле? За то, что ты сейчас можешь обмениваться подленькими ухмылочками с Нагоном? Когда я слышу такие слова от тебя, я понимаю, что тебе не только Оранж не следует вручать, тебе даже Вормлинксские пески доверить нельзя! Ну хорошо же! Уши я тебе надеру после церемонии, а теперь войди! Войди и склонись перед отцом!

Распахнулись тяжелые двери часовни, и я увидел отца. Я не узнал бы его, если бы не белая мантия и венец, усыпанный бриллиантами. Только бриллиантами, без единого камня иного цвета, оправленными в серебро и платину.

Я решительно пересек разъединявшее нас пространство и в пяти шагах от отца опустился на правое колено.

– Приветствую тебя и склоняюсь перед тобой, Белый Властитель, принц мой Сенрайд, – сказал я.

Эту фразу я придумывал на ходу, но возражений у собравшихся она не вызвала.

Рядом с отцом стоял Сагастен в сером плаще, за ним, у алтаря, пылал огонь. Сейлен и компания остались за плотно притворенной дверью, и теперь в часовне, кроме меня, были только пять человек.

Мама – чуть сзади, отец и Сагастен – у алтаря, и еще двое немного в стороне. Один из них был, без сомнения, Данк. Я узнал его лицо, врезавшееся в память еще во сне, узнал бы и по оранжевому плащу, скрепленному на плече застежкой из редкостного оранжевого граната, что зовется еще пламенником и встречается, по легендам, только в далеком и неприступном горном кольце вокруг легендарного Замка Летающих Радуг.

Но что за женщина стояла рядом с ним, в платье цвета нежнейшей весенней лазури, в тиаре голубых бериллов и голубых же топазов? Голубая… нет, ведь по Цвету прямо именовать можно только мужчин, женщин надо титуловать именем Камня…

Тут отец заговорил и последние убогие рассуждения пришлось прервать.

– Начинаем Перекличку Очагов; пусть объявит о себе недостойный участвовать в ней.

Я вздрогнул, но мамина рука уверенно легла на мое плечо и пригнула меня к полу.

– Считаю себя достойной, – четко сказала Альда.

– Не лишний и я здесь, – сказал Данк, явно повторяя привычные слова давно знакомого ритуала.

– Не отнимется у меня это право, – сказала незнакомая женщина.

– Нет сомнений у носящего белое, – после небольшой паузы сказал отец.

– Я, маг и советник Домена Сагастен, верный слуга Короны, – продолжил мой друг и наставник, – слышал и подтверждаю право каждого из названных. Но коротка эта перекличка.

– Мы собрались, чтобы сделать ее длиннее, – сказал отец.

– Что за юношу ты ввел в Зал Тайны, Белый Властитель? – спросил Сагастен. – Он не сказал о праве своем, я не вижу на нем его Цвета. Кто он, Властитель?

– Да будет представлен Огню Бесцветный принц Райдок, – сказал Сенрайд. – По моему желанию он здесь.

– Даруешь ли ты ему право присутствия и посвящения?

– Дарую ему неотъемлемое право, – голос отца звучал торжественно.

– Даруешь ли ты ему Цвет, защищающий право?

– Дарую ему Цвет, и да будет он того достоин.

– Какой Цвет ты даруешь Бесцветному, о Белый Властитель, повелевающий радугой, ею сотканный, ее порождающий?

– Дарую ему Цвет Багряный, цвет крови и пламени, цвет спелого плода и щек девичьих, цвет доброго рубина и хмельного вина.

– Что дашь ты ему вместе со Цветом?

– Дам ему место у трона и голос в совете, право возвыситься и право наследовать, долг сражаться и долг побеждать… – голос отца на секунду прервался, – …и долю во всяком, что есть у меня и у Домена.

«Город для Цвета его и войско для Знамени его», – неожиданно вспомнил я. Вот что пришлось отцу выбросить из ритуала! Нет для меня города, это понятно. Но значит, войска тоже нет?

Ох, как же это все плохо! И в довершение зол я ничего не помню! Ох, не на добро чары насланы, ох, не на добро!..

– Встань и приблизься, принц Райдок, – сказал Сагастен. – Ты призван к Цвету.

Я поднялся с колена и подошел к нему почти вплотную.

– Сагастен… – одними губами сказал я.

– Изъявите свою волю, повелители Домена, – сказал Сагастен, не обратив на меня внимания.

– Я, Белый принц Сенрайд, Властитель Домена, желаю увидеть сына моего, рожденного в Дианаре, законного принца и наследника, в плаще Красного принца, – неторопливо сказал отец.

– Я, Изумрудная принцесса Альда, леди Дельфоса, повелительница Харденанга, желаю увидеть сына моего, рожденного в Дианаре, законного принца и наследника, в плаще Красного принца, – мгновенно отозвалась мама.

– Я, Оранжевый принц Данк, повелитель Ранскурта, желаю и согласен назвать Райдока, что без Цвета, Красным принцем, – сказал Данк и дружелюбно подмигнул мне.

– Сагастен! – в отчаянии я попытался сказать это чуть громче. Но уже говорила дама в голубом:

– Я, Берилловая принцесса Сельфа, повелительница Дэдлока, желаю, чтобы исполнилась воля Властителя Сенрайда. Я согласна назвать Райдока, что без Цвета, Красным принцем.

Чеканная формулировка, ничего не скажешь. Судя по всему, добрая принцесса Сельфа не в восторге от происходящего. Но во враги ее записывать рано. И кстати, кто она мне в смысле родства? Для сестры не слишком молодо выглядит, вообще‑то. С другой стороны, как раз мою маму можно было посчитать и сестрой… С этими принцами пока разберешься…

– Преклони колено, принц Райдок, ты допущен к Цвету.

– Сагастен!.. – простонал я.

На этот раз он услышал.

– Что, малыш? – спросил он, пряча движение губ в усах.

– Я зачарован, Сагастен! Помоги!

Вместо испуга на его лице появилось легкое удивление.

– Как, еще до церемонии? Мы же высчитали, что это должно случиться после!..

– Не знаю я!.. – шептал я исступленно. – Ничего я не помню! Сделай что‑нибудь!

– Погоди… Потерпи чуть‑чуть, – лицо Сагастена приняло озабоченное выражение. Но медлить и впрямь было уже нельзя.

– Есть ли у кого‑нибудь возражения, которые могут помешать или запретить принцу Райдоку принять Цвет?

Все молчали.

– Я, Сагастен, маг и советник Домена, слышал и подтверждаю все сказанное здесь! Да вручат принцу Райдоку знаки Цвета!

Альда подошла первой и передала мне какую‑то плошку.

– Вручаю Красному принцу Знаки Огня!

И что мне теперь с ней делать, с этой пепельницей?

Сзади неслышно приблизился Данк, набросил мне на плечи темно‑красный плащ и закрепил его на плече рубиновой фибулой.

– Вручаю Красному принцу Знаки Цвета!

Последним подошел отец и возложил мне на голову легкий обруч червонного золота с огромным красным камнем в центре.

– Вручаю Красному принцу Знаки Власти!

– Встань, Красный Принц! – завершил Сагастен. – Начнем Перекличку Очагов!

В руках отца откуда‑то появилась такая же плошка. Он шагнул к алтарю. Сагастен поднял с подставки нечто среднее между волшебной палочкой и крошечным факелом.

– Цвет твой…

– Белый, – негромко сказал Сенрайд.

Сагастен поднес конец палочки к алтарному огню, и тростинка мгновенно вспыхнула. Маг прикоснулся огоньком к плошке в руках отца. Из плошки вырвался сноп слепящего белого пламени.

– Огонь подтверждает твои слова. Займи свое место, Белый Властитель.

Отец пересек часовню и поднялся на возвышение прямо напротив алтаря.

А следом к алтарю уже шагнула Альда.

– Цвет твой…

– Зеленый.

Запылала изумрудная струя. На расстоянии мамин огонь казался совершенно холодным.

– Это так. Займи свое место, Изумрудная Властительница.

И уже стоял у алтаря Данк.

– Цвет твой…

– Оранжевый, – улыбнулся Данк.

В его руках взорвался спелый апельсин.

Мама прошла за спину Сагастена и поднялась в нишу, которой я раньше вообще не замечал. Я понял, что влип.

– Сагастен!..

– Займи свое место, Оранжевый Повелитель. Цвет твой?

– Голубой, – с легким нетерпением ответила Сельфа. Из ее плошки уже били вверх голубые молнии.

– Ты не ошиблась. Займи свое место. Цвет твой?..

Данк удобно уселся в кресло у двери. Сельфа направилась к тронному возвышению и опустилась на камень у ног отца.

– Сагастен!.. – я чуть не плакал.

Маг поднял на меня изумленный взгляд.

– Отвечай, быстро, огонь погаснет! Тебе плохо?

– Красный, – сказал я громко и сбивчиво зашептал: – Сагастен, послушай, я…

Из моих сложенных ладоней вырвался дымный алый столб.

– Истинно так. Займи свое место.

– Сагастен! – сказал я громко, уже ни о чем не думая.

Мама напряженно подалась вперед.

– Что, Райдок? – тревожно спросил Сагастен вполголоса.

– Я не знаю, куда мне идти!!

Сельфа посмотрела на меня с неподдельным любопытством.

– Подойди к створу Луча, – властно сказал отец.

– Куда?

– Быстрее! – звучным шепотом сказал Данк.

– Я не понимаю. Я ничего не понимаю!

– Стой! – приказала мама. – Стой на месте и не двигайся. Сельфа!

– Что, Изумрудная?

– Проверь его!

Сельфа разглядывала меня, морща лоб и сжав губы. Потом аккуратно поставила свою пылающую плошку на каменный пол.

– Нормальные люди разрешают подобные сомнения до церемонии.

Из складок платья она добыла продолговатый серебристый предмет и направила его в мою сторону.

Отец встал и склонил ко мне сноп белого огня.

– Что происходит, Райдок?

– Я потерял память, отец. Я зачарован!

Огонь в руках Данка мелодично зашипел и стал угасать.

– Мы с принцем Райдоком задолго до этого дня знали, что неизбежно четырнадцатого счастоцвета, в сапфире, в праздничный день благотворного источника, принца настигнет могущественное заклятие, – поспешно сказал Сагастен. – И будет это после…

– Почему же вы никого не предупредили? – строго и гневно спросил Сенрайд. – Кто дал тебе право, Сагастен, рисковать церемонией?

– Ваше царственное сиятельство, предвещания такого рода нельзя раскрывать никому, кроме посвященных магов: оглашение может исказить реализацию заклятия до неузнаваемости. Кстати!.. Райдок, ты никому не говорил о Дейненделльском пророчестве?

– Да не помню я, Сагастен! – с горечью сказал я. – Я вообще почти ничего не помню.

– Прошу простить меня, ваше царственное сиятельство, я продолжаю. Хоть мы и вынуждены были хранить предсказание в тайне, но страха это у меня не вызывало. Все признаки указывали, что это произойдет уже после того, как мы покинем часовню. Вероятнее всего, даже ночью. Я просто поражен случившимся. Либо нам придется отвергнуть нерушимые основы колдовской науки…

– Либо?

Сагастен помолчал, обдумывая ответ.

– Либо вмешалась могучая сила, предугадать появление которой мы не смогли. В таком случае, мы вообще можем сейчас иметь дело с другим заклятием, независимым от предсказанного.

– Альда! – громко сказала Сельфа.

На кончике серебристого стержня затрепетал радужный огонек. Лицо мамы исказилось.

– Крейтлинг! Данк, Сагастен, обездвижьте подменыша!

Отец отшвырнул от себя Знаки Огня. Данк неуверенно поднял руку и совершил странное движение – словно нарисовал в воздухе непонятный иероглиф.

– Где Райдок?! – жестко спросил Сенрайд, подходя ко мне.

– Теперь он не сможет ответить без разрешения создавшего его, отозвался Сагастен. – Разоблаченные крейтлинги этого рода теряют волю и попадают под власть многочисленных запретов.

Они считали меня гомункулом! Псевдоживым подобием исчезнувшего принца!

– Мы чуть было не наделили отродье властью, – мрачно сказала Сельфа.

– Отец!.. – я шагнул навстречу Сенрайду.

Белый принц отшатнулся.

– Сагастен! – взревел он. – Почему ты не сковал его?!

Маг нахмурился и быстро повторил движение Данка.

– Отец!.. – умоляюще повторил я.

– Стойте! – вмешалась Сельфа. – Это страшнее, чем казалось!

– Это не крейтлинг, – уверенно сказал Сагастен. – Или сегодня действительно перестали действовать все магические приемы.

– Но это и не Райдок. Хильфейт не лжет, – упрямо сказала Сельфа, показывая всем серебристый стержень – скорее даже, короткий тонкий жезл.

– Может быть, орколак? Мощный ургмаур? – осторожно спросила Альда. Теперь она выглядела еще моложе и была совсем чужой. Материнскими чувствами от нее и не пахло.

– Как можно распознать орколака? – Отец повернулся к Сагастену.

– Луч хильфейта должен окраситься в красный цвет, – медленно проговорил маг. – Но сейчас это ничего не значит. Ведь Райдок предназначен Багрянцу.

– Но ведь это не Райдок! – яростно сказала Сельфа.

– Начало церемонии могло повлиять и на подменыша, – ответил Сагастен.

– Проверь, – приказал отец. – Это может отсечь часть сомнений.

Сельфа что‑то сделала со стержнем, и от него ко мне потянулся яркий радужный луч. На какое‑то время я стал совсем беспомощным и не мог даже моргнуть, чтобы уберечь глаза от слепящего света.

Луч прикоснулся ко мне, замерцал и медленно налился глубокой густой лазурью. Все оцепенели.

– Синий цвет, – одними губами произнесла Альда.

– Но после Второго Передела… – начал Данк.

– И Белый. Он все‑таки из нашего Домена! – пораженно сказал Сагастен. – Не понимаю…

– Человек Мертвой Радуги! – вскрикнула Сельфа.

– Откуда?! – резко обернулся к ней Данк. – Мертвой Радуги не видели в наших краях много оборотов!

– Она могла появляться в тех краях, откуда родом подменыш, непреклонно сказала Сельфа. – Это единственный способ притвориться созданием Индиго.

– Кроме обреченности Цвету, – заметил Сагастен.

– Но цвета Домена были бы видны!

– Кроме Белого. Синий на бело‑синем фоне, понимаешь…

Отец решительно взял меня за запястье, в руке его откуда‑то появился серебряный кинжал с золотыми насечками.

– Осторожно, Сенрайд, не обожгись, – равнодушно сказала Альда.

Отец бесцеремонно обнажил мою левую руку до локтя и безжалостно полоснул лезвием по коже.

– А‑а, тьфу, ой!! – непроизвольно сказал я. – Ты что, с ума сошел? Больно же!! .

Правой рукой я попытался схватиться за рассеченное место.

– Убери руку! – ледяным тоном сказал отец, направляя острие клинка в мое горло.

– Ты хочешь сделать меня по‑настоящему Красным? – хмыкнул я, опуская правую руку. Потом посмотрел вниз и замер.

Вместо ожидаемых горячих струек красной крови по предплечью моему поползла густая лента невероятно холодной прозрачно‑голубой жидкости. От нее поднимался густой ароматный пар. Жидкость быстро испарялась. Даже воздух вокруг стал невыносимо холодным. На полу, там, куда упали капли Этого… я не мог назвать его своей кровью… возникли белые пятна инея. А по белому растекалась, испаряясь, синеватая субстанция.

– Это же не огонь, – потрясенно сказала мама.

– Синее на белом… – прошептал Данк.

– Это не Райдок, – твердо сказал Сагастен. – И все же… и все же это может быть только Райдок!

Моя правая рука непроизвольно дернулась к карману. Ах, как же я ошибся! В ту же секунду пристально следившая за мной Альда крикнула:

– Письмо! Отберите у него письмо!

Отец перехватил мою правую руку. Сагастен остановил левую. Данк могучими лапами ухватил меня сзади за плечи. Сельфа быстро опустила руку в карман моего камзола и выхватила оттуда заветный конверт.

– Не на!.. – успел крикнуть я.

– «Тому, кто…» – начала читать вслух Сельфа и вдруг запнулась. Данк! Сенрайд!

В следующую секунду что‑то твердое и тяжелое с невероятной силой ударило меня по голове. Последнее, что я успел увидеть, проваливаясь во мрак – страшно оскалившийся Сагастен с тяжелым треножником в руках.

А потом мне стало плохо, темно и очень безразлично.

3

Когда я очнулся, вокруг было темно. Но не ночь ослепляла меня, а тьма в закрытом помещении. Нестерпимо болела голова. Я потрогал темя и обнаружил шишку размером с детский кулак. Попытка ощупать ее вызвала вспышку боли, мгновенную тошноту, огненный калейдоскоп перед глазами и горькую обиду. Мало мне того, что голова сама по себе ни черта не работает, так еще милые родственнички решили остатки мозгов выколотить! На кой им дьявол мои мозги?! Сделать паштет а‑ля‑Райдок? Вот разве что…

Я придал смелости оцепеневшим сенсорам и аккуратно исследовал окружающее меня пространство. Сначала тактильно. В смысле, на ощупь. Подо мной обнаружилось нечто мохнатое, теплое и мягкое. Нет, не зверь, конечно. Стал бы приличный зверь ждать, пока я его всласть нащупаюсь, как же! Просто какое‑то меховое покрывало. Ну что ж, и за это спасибо. А Сагастен‑то каков, а? Рано нашего мага списывать со счетов, судари мои. Существо, способное с такой сверхъестественной силой врезать по башке треножником… А треножник я опознал, кстати. Он все время тихо стоял в углу и весил, между прочим, эдак с пол‑Райдока. И вот этот тихий старичок берет его одной рукой, и прошу заметить, почти без замаха… И большое спасибо, что без замаха, а то от моего черепка только брызги бы… Оказывается, в первую очередь я должен неумеренно благодарить своих родных и близких. Не убили, в какой‑то вполне приятный застенок запихали, подстилки не пожалели… Видно, несчастный принц Райдок пока что достаточно ценная зверушка. Бей в голову, Сагастен, не фиг шкуру портить…

Обоняние и вкус немногое добавили к моему видению ситуации. А вот слух… Где‑то неподалеку невнятно бубнили в пять голосов. Разговаривали, должно быть.

И вот тут‑то я сообразил, где нахожусь.

Из святилища были два выхода. Один внутренний, выводящий в западное крыло дворца, тот, по которому пришли мы с мамой. Второй вел к алтарю от огромной двери, распахивающейся прямо на площадь перед дворцом. Во внутреннем коридоре появляться со мной не рекомендовалось. Там торчали слуги и придворные, которые не преминули бы удивиться… ну, это я еще мягко выразился – удивиться… если бы принц Райдок, вместо того, чтобы появиться на площади, в лучах славы и красном плаще, вдруг въехал бы во внутренние покои на Белом принце, выполняющем роль белого коня, радуя глаз разбитой башкой, в смысле своей, райдоковой башкой, а не коня… то есть Белого… то есть… Тьфу ты, запутался! Башка‑то как трещит, боги! За что же ей такое, ну что же это, ну как же это… Да мать же!..

В общем, нельзя меня было выносить вовнутрь. Да и поблизости меня там запихать было некуда. А вот сразу за большой дверью, распахивающейся на площадь, было помещение… Ну, как бы это сказать… Не знаю я, как это называется в архитектуре, а по сути было это нечто среднее между предбанником и коридором. Такая каморка – пять шагов в ширину, десять в длину, а потом опять двери, поменьше, в Зал Алтаря. Поскольку смертным, в принципе, Алтарный Зал, он же Зал Тайны, видеть вроде как не полагалось. Возбуждать же народ чем‑нибудь темным, загадочным и крайне элитарным развлечение несложное и приятное. И полезное, кстати, в отличие от говорения правды вслух. Потому у них, у… У нас, у принцев, это занятие выдать добрым вассалам материал для слухов и сплетен – всегда считалось делом славным и почетным.

Так что когда Великим Правителям было угодно явиться народу из Храма, они… мы… нет, я же здесь впервые… они накапливались в этом самом предбаннике, а уж потом раскрывались двери на площадь и одновременно закрывались внутренние двери в зал. Так что никто не успевал ничего разглядеть, только мелькали в глубине очертания алтаря и светлое пятно огня на нем, все терялось во мраке, и внутренние двери величественно захлопывались. Оставляя народу свободу и право толковать и угадывать. А чего ему, народу, еще надо? Поглазеть, пожрать, и потрепаться, упиваясь темным и теплым чувством собственной мудрости и значимости. Да, так о чем это я?..

В общем, валялся я на шкуре в этом самом предбаннике. Правильно валялся. И сбежать мне отсюда было невозможно, и под ногами не путался. Ворота на площадь мне в одиночку не открыть. Их вообще, по‑моему, можно открыть только вдесятером, и то снаружи. После того, как изнутри уберут засовы. А если бы я и попытался это сделать, то поднял бы такой грохот, что меня и слепой бы застукал. И тут же нашел бы по натужным стонам. Кстати, меня и сцапал бы даже безрукий. Просто выгреб бы ногой из‑под засова. Главный засов в одиночку тоже можно только уронить.

А внутри разговаривали пятеро, которые уже продемонстрировали сегодня свое умение наловить к обеду с полдюжины Райдоков. Без лишней скромности я даже был готов назвать этих говорунов по имени.

– Не будем торопиться, – рассудительно говорил Данк. – У существа, представшего перед нами, облик малыша Райдока. Так?

Ответом было только ворчание, невнятное и недовольное. Судя по всему, Сельфа умоляла жевать пережеванное побыстрее.

– Кто может скопировать облик Райдока? Крейтлинг, конечно, потом любой из оборотней…

Склероз и амнезия – самые приятные болезни для любопытных принцев. В мире, оказывается, столько интересного!

– Человек Мертвой Радуги, – упрямо сказала Сельфа.

– Только по чистой случайности, – тут же отреагировал Сагастен. Мертвая Радуга обряжает своих в облик любого из ныне живущих, но совершенно произвольно – как в жеребьевке.

– Мертвая Радуга – вообще лотерея, – агрессивно сказала Сельфа. Почему бы жребию и не упасть на Райдока?

– А причем тогда здесь заклятие? – лениво спросила Альда.

– А заклятием их разменяли, – объяснила Сельфа.

Мне захотелось вмешаться.

– Мама! – жалобно сказал я.

– Хорошо, Человек Мертвой Радуги, – терпеливо сказал Данк. – Кто еще?

Все промолчали.

– Сагастен?

– Не знаю, – после паузы ответил маг.

– Будем считать, что больше некому, – резюмировал Данк. – Сестричка, надеюсь, ты не утаила от нас рождение близнецов?

Мама промолчала так яростно и красноречиво, что я ее не только услышал, но и явственно увидел.

– Данк! – укоризненно прогудел отец.

– Все, все, – торопливо сказал Данк. – Молчу. Идем дальше. Рассматриваемый объект…

– Субъект, гады! – не выдержал я.

– Ребенок очнулся, – сказала Сельфа.

– Помолчи, мешаешь! – крикнула Альда. Очевидно, мне.

Вот тебе и мамина ласка!

– Рассматриваемый объект показал, что он, атлис: нечеловек; далиг: по обреченности Синий. Кто…

– Мама! – взмолился я. – Башка болит, пить хочу!

– Может, стукнуть его еще раз? – предположил Сенрайд.

Вот тебе и отцовская забота! Я затих.

– Кто из перечисленных подходит под определение «нечеловек»? невозмутимо продолжал Данк. – Разумеется, крейтлинги, оборотни из нежити, потом… потом…

– Преображенный Витязь, – тихо сказала Альда.

– При чем тут… – начал было Данк. – Впрочем… Сагастен, есть ли в мире сила, способная изменять облик Преображенного?

– Не знаю, – медленно сказал Сагастен. – Мне неизвестна такая, но и запрета на ее существование нет.

– А может ли он изменять облик по своему усмотрению?

– Беспочвенный разговор. Не исключено. Но от начала времен такого еще не бывало.

– А какая приобщенность может лежать на Витязе?

– Клятва Домену, мощь храма, ореол Оракула… – задумчиво перечислил Сагастен, – еще, пожалуй, обреченность на успешный штурм, впрочем, последний раз это было так давно…

– Наш Синий город разрушен, – почти неслышно сказала Сельфа, – наш Синий Принц убит…

– Но наш Синий Цвет вакантен, – возразил Данк.

– Два Цвета означают, что это или принц, или витязь, – чуть нараспев сказала Альда. – Но принц – всегда человек.

– А о Преображенном Витязе я не мог бы не знать, – веско сказал отец.

– Разве что он достиг Преображения только что и не успел доложить, поднял голову Сагастен.

– Кто? – с горьким презрением спросил Сенрайд. Мне почему‑то стало его жаль. – Лэйхэм и Линдолл убиты. Трусливый Моурис бессмысленно сидит в Дельфосе под предлогом подготовки к обороне, и уж кому‑кому, а ему до Преображения далеко, как голодному до сортира. Разве в Домене появлялся еще кто‑нибудь?

– Не топчи Моу понапрасну, Белый, – проворчал Данк. – Его немощь вызвана не трусостью, а…

– А идиотизмом! – взорвался Сенрайд. – Кто его просил лазить к Подземному трону? Сагастен ведь передавал из Дейненделла предостережение!..

– Предостережение – еще не запрет, – мягко возразил Данк. – И уж во всяком случае, это был отважный идиотизм. Трусом парня не назовешь.

– Этот отважный идиот стоил мне половины казны, – с горечью сказал Сенрайд. – А принес Домену только неприятности. Единственный поход обернулся пшиком – или не так? Явился с пустыми руками… ф‑флибустьер, гнома ему в задни…

– Сенрайд! – со сдержанным упреком сказала Сельфа и возможно, даже покраснела. Берилловым румянцем, должно быть. Впрочем, все понимали, что крепким словом принцессу не испугаешь, а поза – личное дело каждого.

– Вернемся к пегасам, – Данка было сложно сбить с мысли. – Наличие в луче Синего Цвета означает в данном случае сумму цветов.

– Почему? – требовательно спросила Альда.

– Без клятвы Домену любой может быть только бесцветным. А Синего домена больше не существует. Значит, Синий – иная, не Клятвенная обреченность, видная на фоне Белого или… или…

– Голубого! – вдруг жестко сказал Сагастен.

– Погодите! – запротестовала Сельфа. – А если он – Синий по рождению?

– По утаенному рождению! – кажется, на Сенрайда тоже снизошло прозрение. Как‑то резко все вдруг умнеть стали… кроме меня. Ох‑хо‑хо…

– Райдок рожден в Дианаре, – решительно сказала Альда. – И всегда был Белым. Пока решение Совета не окрасило его Багряным.

– Мы говорим не о Райдоке, – напомнил Данк, – а об этом…

– Кстати, – вдруг осенило и маму, – когда Райдок писал письмо, он знал, кто это такой!

– Почему?

– Потому что он его не опасался. Согласитесь, что отважным до беспечности Райдока не назовешь.

– Пожалуй, – протянул Сагастен.

– А неизвестность всегда тревожила его в первую очередь. Если бы у него была хоть тень сомнения по поводу происхождения и роли этого… там, за стенкой, явно кивнули в мою сторону, – тон письма был бы совсем другим – да что там, самого письма бы не было!

– Это похоже на правду, – не спеша произнес Данк. – Можно ли, исходя из этого, считать, что подменыш безопасен?

– В пределах компетенции Райдока, – неуверенно сказала Сельфа.

– Достаточно высокой, – заметил Сагастен.

Правда, ребята, доброе слово и принцу лестно! Особенно сидящему взаперти с разбитой головой.

– Появились интересные версии, – весело сказал Данк. – Сиблинг, тайно рожденный в Сапфире! Синий принц заречных кочевников!..

– Рэджор, – сказал Сагастен.

– Что?

– Рэджор. Так они называют своих правителей. Переводится приблизительно – старший и светлый.

– Да ну тебя! Принц – всегда принц, как бы он не назывался! Потом еще – Преображенный Белый Витязь из Синего храма… Сагастен, какое святилище держит Синий Цвет?

– Рагдагкхарр, – нехотя сказал Сагастен.

– Посреди Волчьих болот? – поразился Данк. – Далеко, однако, у тролля на куличках…

– Для заклятия это не слишком важно, – с досадой сказал Сенрайд. – Но я же тебе говорю, не может быть в нашем Домене Преображенного, тем более…

– Стоп! – громко сказала Сельфа и отец удивленно умолк. – Стоп! А кто сказал, что Белый витязь – или даже принц – должен быть из нашего Домена?

Некоторое время все пораженно молчали. Потом Данк по слогам сказал, словно прочитал:

– Бе‑лый Вос‑ток. Вот так, значит…

– Купцы с большой воды, – эхом отозвался Сагастен.

– Я бы попросила!.. – высокомерно сказала мама.

– Да погоди ты, – отмахнулся отец. – Не в словах дело ведь…

– А малыш так прочно дружил с Нагоном… – вспомнил Данк.

– Отсюда, может быть, и беспечный тон письма, – согласился Сенрайд.

– А Нагону под силу заклятие весьма значительной мощи, – подтвердил и Сагастен.

– Вы что, всерьез думаете, что на Белой пристани моему сыну могут хотеть зла? – пораженно спросила Альда.

– Зла не зла, но… – замялся Данк.

– Твоему сыну – вряд ли, – добавила Сельфа, – но всем остальным…

Опять повисло нехорошее молчание. Мне стало тревожно и неуютно.

– Хой! – заорал я и попытался встать на четвереньки. Получилось неплохо. – Вы меня, что, собираетесь здесь насмерть уходить? Может, кто‑нибудь поинтересуется моим мнением по поводу происходящего?

За дверью подвигались немного. Вслух не было сказано ни слова. Потом усталый и родной голос Сагастена произнес:

– Вообще‑то только твоего мнения нам и не хватает для полного бардака, но что‑то в твоем предложении мне нравится.

Раздались шаги. Лязгнули железные запоры и дверь медленно отворилась.

Я зажмурился. Зал Алтаря был освещен лишь несколькими факелами, да еще за спиной Сагастена по‑прежнему мерцал священный жертвенный огонь, но после темноты моего импровизированного карцера и этот свет показался пронзительно слепящим. Теперь у меня резало в глазах и опять заболела голова. Я качнулся вперед на четвереньках и ткнулся макушкой в чье‑то колено.

Просто никаких слов нет! Это уже даже невезухой не назовешь, это просто какое‑то издевательство! Из тех искр, что посыпались у меня из глаз, можно было лет двести подряд устраивать фейерверки на каждый праздник! Точно тем самым местом, куда Сагастен приложил руку, точнее, треножник! И прямо в чье‑то костлявое колено! Слагаю с себя все мыслимые и немыслимые полномочия. Дайте человеку спокойно лечь и умереть.

Ах ты ж дьявол, я ведь теперь нечеловеком считаюсь… Не дадут.

Я стал на колени, немножко раскачиваясь взад и вперед, и замычал. Получилось так, будто я отбиваю кому‑то земные поклоны.

Одной рукой я взлелеял погибшую черепушку, а второй пошарил перед собой. Так я и знал, трам‑тарарам твою тарам!

Колено было Сагастеново.

Старый маг ласково, но властно взял меня за плечи и поднял на ноги.

– Кто бы ты ни был, открой глаза, – сказал он.

Я открыл.

– Пойдем, – сказал Сагастен. – Сейчас ты сможешь рассказать все, что помнишь, знаешь… или считаешь нужным рассказать.

Я неуверенно шагнул вперед. Сагастен придержал меня за плечо.

– Для простоты мы будем называть тебя Райдоком, – сказал он негромко, но достаточно звучно; так, чтобы слышали те, в зале, – но ты не должен обольщаться этим. Надеюсь, ты понимаешь всю меру нашего сомнения.

Я молча кивнул. Сагастен потрепал меня между лопаток.

– Идем, малыш. Сейчас я осмотрю твою рану, вернее сказать – шишку, а ты расскажешь нам все, что, по‑твоему, с тобой стряслось. И начни, пожалуйста, с самого начала, не стесняясь ничего.

– Сагастен, – сказал я жалобно, – а те, снаружи… ну слуги там, воины… они ничего не заподозрят? Все‑таки долго мы тут…

Сагастен улыбнулся.

– Кто, кроме принцев и магов, знает, сколько длится та или иная церемония?

– Все же он прав, – послышался из‑за стены голос Данка. – Торопиться мы, конечно, не станем… но давайте‑ка и не мешкать попусту.

Мы вошли в Зал Алтаря.

За время моего отсутствия здесь почти ничего не изменилось. Так же были разбросаны по полу священнейшие и драгоценнейшие плошки, так же нагло развалился в своем кресле Данк, так же скромно стоял в уголке смертоубийственный треножник. Единственное по‑настоящему серьезное изменение внесла Сельфа. Она задумчиво протирала лаковые туфельки моим красным плащом.

– Присядь, загадка, – почти весело сказал Данк. – Морда у тебя, надо признать, весьма и весьма эльфийская. Совсем зеленая. Очень больно? Э‑э!.. Сагастен!

– Чего тебе? – устало проворчал маг.

– Придержи это чудовище, Райдок рекомое, и ответь: почему хильфейт дал Синий луч тому, у кого в руках пылал Красный Огонь?

Сагастен сел. Вот просто взял и опустился на каменный пол, где стоял. Мама уронила какую‑то заколку или брошку, а Сельфа, окаменев с полуоткрытым ртом, машинально драила моим бывшим плащом голую коленку.

Отец поднялся во весь рост.

– Придушить и не мучиться, – просто сказал он.

– Не дам, – с плохо скрываемым восхищением сказал Сагастен. – Такого же отродясь не бывало! Ему же цены нет! Его же надо в колбе держать и опыты ставить!

– Не надо ставить опыты, – тоскливо попросил я.

– Надо, – наставительно сказал Сагастен.

– Я хороший, – робко сказал я.

– Хороший, хороший, – успокаивающе сказал Сагастен, но жадный огонек в его глазах мне не понравился.

– А я говорю – придушить, – настойчиво сказал отец.

– А где мы другого такого возьмем? – рассеянно спросил Сагастен. Его взгляд блуждал по залу – явно в поисках какого‑нибудь сачка или реторты.

– Таких надо во вражьи города засылать, – сказал Данк.

– Ну, – сказала Альда. – А они что сделали?

– Кто «они»?

– Ну откуда я знаю?

– А давайте его отправим навстречу Проклятому, а? – предложил Данк. И посмотрим, и поэкспериментируем, и придушим, в общем‑то… Все сразу, давайте, а?

– Значит, все‑таки крейтлинг, – Сельфа трудно зашевелилась. – Но какой же он все‑таки очеловеченный! Да, это творение великого мастера.

– Вот хотела бы я знать, где Райдок? – отрешенно сказала Альда.

– Придушить и поскорее, – холодно повторил Сенрайд. – Пока не выяснилось, что он умеет летать, проходить сквозь стены или убивать взглядом.

– Если умеет, много тебе будет проку от спешки, – хмыкнул Данк. – Эй, малыш, чего нос повесил? Не волнуйся, все гораздо хуже, чем тебе кажется!

И вот тут я наконец проснулся.

– Эй! – заорал я, уворачиваясь от Сагастена. – Кое‑кто тут, кажется, собирался меня выслушать? Поторопитесь, будьте любезны, пока не выяснилось, что я заразный, и все, кто видел меня, подлежат утоплению в два гонга! А ты, старая жердь, убери лапы! Хочешь – слушай, а не хочешь так давай сразу треножником!

– Однако это похоже на Райдока, – ошеломленно проговорил Данк.

– А бывают заразные заклятия? – озабоченно спросила Сельфа. – То есть, это… переходящие дальше?

– Бывают, – напряженно сказал Сагастен, внимательно следя за мной. Не шуми, малыш, мы обязательно тебя выслушаем! Говори, говори…

– В реторту или в клетку я себя сажать не дам, – я резко повернулся к Сагастену. – Если тебе так хочется поэкспериментировать, подумай лучше, как вернуть мне память, старая ты швабра! И хватит меня уже попрекать этим самым Нагоном, все равно я не помню, кто это! Хотите издеваться объясните сперва, в чем дело! И кстати, письмо мое, совсем мое, то есть мое и мне же, отдайте немедленно, орки, сатрапы, перлюстраторы поганые! И вообще, не перебивайте меня, пока я окончательно всего не забыл! Тут уже сны начинают сбываться, а вы затеяли философские дебаты, жопы! А ты, отец, если хочешь командовать, так признай сначала, что я твой родной верноподданный любимый сын, а потом командуй! А если я нелюдь, нежить и прочая фигня, да еще явно враждебная, так заткнись, пожалуйста! Буду я тогда тебя слушаться, как же! А если меня еще кто‑нибудь въевгенит кувалдой по макушке, так я за себя вообще абсолютно не ручаюсь – возьму и копыта откину! А ты, мама, если считаешь, что проще завести нового Райдока, чем починить этого, так вперед! Можете начинать прямо сейчас, я отвернусь! А если ты хочешь, чтобы я участвовал в твоих династических игрищах, так закрой рот, совсем закрой и дай его открыть мне! А ты… – я задохнулся, закашлялся, и продолжение осталось навеки сокрытым от рода Селекса.

Род Селекса внимал с восхищением.

– Райдок! – счастливо сказала Альда. – Вам виднее, кем и как он зачарован, но это – Райдок!

– Такое повторить невозможно, – убежденно сказал Данк. – Это надо повторить всю жизнь малыша, все эти эльфийские хитромудрия и то дерьмо, Альда, которое ты называешь королевским воспитанием…

– Но ты сказал, что начинают сбываться сны, – в голосе Сагастена снова были любовь, участие и неподдельный интерес. – Рассказывай же скорее, рассказывай, малыш!

Неужели для того, чтобы тебя полюбили и признали, надо всего лишь закатить истерику? О боги, как же я вел себя, когда все помнил?

И как же это меня еще в колыбельке не пришибли?

Очевидно, Белому домену уж очень был нужен молодой принц. Или я чего‑то не понимаю. Но без крайней жизненной необходимости такого типа, как этот ваш Райдок, выдержать нельзя.

Я заговорил.

Говорил я долго и подробно. Пересказал сон, попытался объяснить свои ощущения, перечислил, что я помню, что вспомнил на лету, чего не понимаю и не помню, хоть тресни… В общем, все, что успел передумать за время после пробуждения.

Полгонга спустя великолепная пятерка тоже впитала полный объем моих знаний. И остался я точь‑в‑точь, как в известной шутке – «давай сначала съедим твои яблоки, а потом каждый свои». Мне‑то никто ничего так и не рассказал!

Все выглядели, как после сытного обеда – затихли и переваривали. Только на физиономиях вместо благодушия было написано сосредоточенное напряжение. И стрекотали мозги, как ножницы Алоры у меня над ухом – там, в моей комнате, сто лет назад…

А мои мысли ворочались тяжело, как пьяный извозчик на проститутке. И проку от этого, кстати, было ровно столько же.

Первым в строй вернулся жизнерадостный Данк.

– Осознал, – сказал он. – Сообразил. Ни ч‑черта не понял! Но все равно здорово! Значит, есть шанс, что некоторые элементы этого сна сбудутся? Интер‑ресно, чтоб мне орком сдохнуть!

– Не дословно, – отметил Сагастен. – Но смысл соблюден очень точно, если малыш ничего не перепутал.

– Третий на берегу – это, должно быть, Элспейр, – сказала Сельфа.

– Д‑да, похоже, – неохотно согласился Сенрайд.

– Чертово отродье, – пробормотала Альда.

– Что?

– Ничего. Я не люблю его.

Отец нахмурился.

– Хватит раздоров, – властно сказал он. – Давайте решать, что делать дальше. Мы здесь действительно слишком долго сидим. Эдак скоро и солнце сядет, так что поторопитесь.

Заговорил Данк.

– Я считаю, что это, атлис: Райдок; далиг: Райдок зачарованный; тайрис: Райдок, преданный нашему Домену; оллиг: Райдок безопасный…

– Тебе алфавита хватит? – ядовито поинтересовалась Сельфа.

– Уже хватило. Следовательно…

– Малли, – пробормотал Сагастен.

– Кто?!

– Это по‑эльфийски. Следовательно. Так говорят мудрецы, чтобы казаться еще умнее.

– Отлично. Малли, я предлагаю быстро вручить Райдоку Цвет, чтобы наши продолжительные посиделки у алтаря не вошли в историю своей безрезультатностью. Народ этого не поймет, и малли, не одобрит.

– А уж сплетен будет! – подхватила Сельфа.

– Я не понял, ты за или против?

– Я и сама не поняла. Значит, за.

– Мы до такой степени ничего не понимаем, и все происходящее до такой степени опасно, что я тоже за, – сказал Сагастен.

– Объяснись, – приказал Сенрайд. – Твоя логика мне неясна.

Сагастен посмотрел ему в глаза.

– Властитель, не будем играть в прятки меж красивых слов. При текущем состоянии дел нашему Домену настал конец.

– Еще не настал! – яростно выкрикнул Данк.

– Уже настал, Оранжевый, – твердо сказал маг. – Будьте честны с собой: ни Белая гавань, ни эльфы помощи не пришлют.

Сельфа согласно уронила голову. Стало очень тихо.

– В Айнале и у Дайгроу погиб цвет нашей армии. Самые сильные бойцы, самые отважные предводители. Три принца, два витязя, отборная тяжелая гвардия. Сожжен самый богатый город, потеряны важнейшие земли, захвачены последние дороги, связывающие нас с остальным миром. Мы зажаты на полуострове, с которого нам не вырваться – разве что по воде. Конечно, уцелевших примут в Кармине, но уже как беженцев без родины. Если мы сможем перебраться через реку…

– Два корабля у меня есть, – тихо сказала Альда.

– Кое‑что найдется и Сапфире, – лениво заметил Данк.

– Теперь посмотрим, что у нас осталось, – продолжал Сагастен. Столица, Дианар, сейчас хранит лишь тень былого величия. Вы знаете, что гарнизон Дианара состоит в основном из легкой пехоты, а крепостные стены не очень прочны. Перестраивать город, перевооружать армию уже нет ни времени, ни денег. Следовательно, в случае штурма Дианар мы не удержим. Нас просто сметут с этой равнины, по которой к городу открыты подступы со всех сторон. Харденанг не в счет, это вообще не замок, а поселок у пристани; гарнизона там нет.

– Небольшой есть, – дрожащим голосом сказала мама. Ей было стыдно до слез. – Знамя я как‑нибудь наберу…

– Да, из экипажей последних кораблей, – Сагастен мотнул головой. Продолжим. Ранскурт и расположен удачно, и укреплен хорошо, но у него нет защитников! Данк отдал все, что смог, на границы, и ни один воин не вернулся обратно, на стены Ранскурта! Сумеем ли мы быстро увеличить гарнизон этого города?

Данк отрицательно качнул ладонью.

– Все ресурсы я уже использовал. Кроме личной гвардии. Пол‑Знамени легкой пехоты я еще смогу мобилизовать и обучить, но толку‑то с того…

– Остаются Дэдлок и Сапфир. Замок Берилловой Леди, конечно, неприступен.

Сельфа гордо вскинула голову.

– У меня четыре Знамени отборных бойцов, – звонко сказала она. – Два Знамени тяжелых рыцарей, Знамя панцирной конницы и Знамя горных секирщиков. Я сама выйду на стены Дэдлока – с Жемчужиной Смерти в руках!

– Скажи спасибо, что два твоих Знамени не успели выйти из Дэдлока к Дайгроу, – мрачно сказал Данк.

– Еще неизвестно, чем бы тогда закончилась битва! – парировала Сельфа. – Ты не видел мои Знамена в бою!

– Плохо бы она закончилась, – безнадежно сказал Данк. – Соединиться с Селлери твои бы не успели… Перелопатили бы вас по очереди – у тебя ведь там по пути и опорных башен‑то нет.

– Не о том сейчас мы говорим, – сурово оборвал его Сагастен. – Дэдлок может держаться долго, очень долго, наверняка дольше всех наших городов и замков. Но от него трудно добраться до моря, и если мы укроемся в стенах Дэдлока для последнего боя, из окруженного города не спасется уже никто. Гибель Белого домена будет оттянута, но все равно – неизбежна. А спасти нас может только одно.

– Что? – без особого интереса спросила Альда.

– Мы не должны потерять Сапфир. Богатый, хорошо укрепленный Сапфир, на самом берегу Западной, в удобной излучине, прикрытый скалами, с прекрасной пристанью.

– Мы его уже потеряли, – фыркнул Данк. – В городе и Знамени не осталось, все ушли с Селлери и Линдоллом.

– Мы можем перебросить туда стражу Дельфоса во главе с Моурисом, нерешительно сказала Альда.

Данк захохотал.

– Эту инвалидную команду? Прости, Изумрудная, но они только зря будут занимать койки в казарме. Все, кто мог сражаться по‑настоящему, ушли из Дельфоса с Гэйтхэйтом – и это были славные бойцы!

– Тогда, возможно, снять часть гарнизона из Дэдлока?

Сельфа нахмурилась. Но прежде, чем она успела ответить, вмешался отец:

– Это ослабит Дэдлок и не спасет Сапфир. И к тому же Данк прав: вернее всего, отряд из Дэдлока не пропустят в Сапфир, а истребят в чистом поле.

– Еще проще нам будет оценить ситуацию так, – размеренно говорил Сагастен. – В трех последних боях мы потеряли шесть с лишним Знамен отборных бойцов и пятерых предводителей немалой доблести и силы. А сейчас во всем Домене осталось не более восьми Знамен, из них же только четыре по‑настоящему боеспособны. И семь предводителей, двое из коих молоды до безобразия, один бессилен, и две – женщины.

– Мы способны сражаться! – грозно сказала Сельфа.

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал Сагастен. – И тем не менее, если всех, кто способен носить оружие, собрать в одном месте, получится армия чуть большая по численности, но уступающая по силе той, что уже разгромлена. И даже если армия эта победит, что невероятно, передовые отряды Проклятого, следующий же черный корпус возьмет Домен голыми руками. Вот так обстоят дела, и в глубине души все вы это прекрасно знаете.

– Как же ты предлагаешь защищать Сапфир? – резко спросил отец.

– Я хочу спутать карты, – тихо сказал маг. – Я не знаю и не понимаю, что сталось с Райдоком, но эти чудеса способны спутать карты, поверь, Сенрайд! Я прошу тебя: дай малышу Индиго и направь его оборонять Сапфир! Я не знаю, что мне велит просить об этом – возможно, сразу все, что мы сегодня слышали? Нечеловек Синего предназначения, но все‑таки принц… Если Синий принц, принявший цвет в сапфире четырнадцатого счастоцвета, будет сражаться в городе Сапфир, бывшей столице Синего домена… Понимаешь? Может быть, даже с обреченностью победе! И победе в Синеве! Это может спутать карты кому угодно, и в особенности – Отринувшему Цвета. Ведь он на это совершенно не обращает внимания! В такой ситуации он может сделать ошибку, а вот тогда…

– А если Райдок не справится? – быстро спросил Данк.

– Сапфир все равно будет потерян, – равнодушно ответил Сагастен.

– А если он все‑таки заслан нам на погибель и предаст? – лукаво спросила Сельфа.

– Не все ли равно, как погибнет Сапфир?

– Но Сапфир – центр Янтарного колората! – сказал отец.

– Да, а ранее – Белого, – согласился Сагастен. – И не ты ли, о Белый принц, мой повелитель, был некогда его сиятельством Зеленым наследником, а до того – и Голубым?

– Но Райдок был предназначен линии Теплых Цветов, – нервно сказала мама, яростно потирая щеку.

– Разве вы не примете его в Холодную линию?

– Но… – пискнул я.

Маг обернулся и посмотрел на меня изучающе.

– А тебя вообще никто не спрашивает.

Отец вдруг хлопнул кулаком по каменной ступеньке и поднялся.

– Согласен, демон тебя заешь! Начинай, Гастен‑са!

И огонь у алтаря вспыхнул ярче. И мощно зазвучал распевный голос Сагастена:

– Что за юношу вновь привел ты в Зал Тайны, о Белый Властитель? Он молчит о праве своем, я не вижу на нем его цвета. Кто он, Повелитель?

– Да предстанет перед огнем Бесцветный принц Райдок, – ответил Сенрайд. – Вновь по моему желанию он здесь.

– Даруешь ли ты…

Я слушал вполуха, а в голове навязчиво билась одна‑единственная мысль – неужели я все‑таки выкрутился?

– Дарую ему Цвет, и да будет…

Это мы сегодня уже слышали. Глубокого смысла церемонии мне все равно не постичь, пока не вспомнятся уроки Дейненделла.

– …повелевающий радугой, ею сотканный, ее порождающий?

– Дарую ему Цвет Индиговый, цвет чистого моря и дыма родных очагов, доброго яхонта‑сапфира и ясных глаз девичьих…

Как же я устал, мамочка милая! Не хватало только выжить в этом водовороте, а теперь умереть от усталости. Ага, вот сейчас должно быть интересно…

– …место у трона и голос в совете, право возвыситься и право наследовать, долг сражаться и долг побеждать, город для Цвета его и войско для Знамени его, и долю во всяком, что есть у меня и у До…

Я удовлетворенно вздохнул и стал искать взглядом свою плошку.

4

Сверкали разноцветные огни, звучные голоса родных и близких произносили красивые слова, у меня перед носом то и дело вспыхивал тревожный перламутровый луч хильфейта – Сельфа была крайне осторожна. Меньше энтузиазма было в словах Данка, тревога проскальзывала в голосе Сенрайда, скорбные нотки наполнили речь Альды, Берилловая же принцесса, напротив, стала не такой отстраненной. Судя по всему, Сельфа решила для себя что‑то важное и не собиралась отступаться от намеченного. Только Сагастен был хладнокровен и уверен в себе, как всегда.

Светлая лунная ночь выскользнула из моей плошки в свой срок, синий плащ упал на мои плечи, и венец из серебра, выложенный прекрасными сапфирами, опустился на мое бледное чело. Чело было хладное, покрытое липкими каплями ледяного пота, и со стороны непременно должно было выглядеть надменным и непреклонным. Венец аккуратно окружил шишку и надежно закрепился за пластырь, которым залепили рассеченную кожу. Повинуясь властной руке Сагастена, я направился в угол и сел на маленькую каменную приступочку слева от алтаря. Теперь мы с Данком словно охраняли внутреннюю дверь с двух сторон.

Все закончилось.

Властители Белого Запада неспешно поднялись и направились к выходу на площадь. Сагастен на ходу поднял с пола шкуру, на которой я провел большую часть межцеремониального интермеццо, и небрежно швырнул ее в угол. Потом взялся двумя руками за тяжелое металлическое кольцо на двери и несколько раз сильно ударил во внутреннюю оковку.

– Распахните дверь! – приказал он невидимым стражникам на площади. Властители Домена покидают храм!

Отец и Данк, поднатужившись, сняли главный засов с двери и попытались вертикально прислонить его к стене слева. С первого раза у них не получилось, но тут же вмешался Сагастен, подпер центральную часть толстенной стальной балки мощным костлявым плечом и резко поставил ее концом на каменные плиты. Я еще раз подивился его невероятной силе. Втроем они, перебирая руками вдоль засова, легко и быстро привалили его к стене. Сельфа мягкими, уверенными движениями откидывала и отодвигала остальные запоры, поменьше, закрепленные на самой двери. Да, наш храм, похоже, мог выдержать серьезную осаду!

Дверь качнулась и стала открываться. Прозвучал громовой голос глашатая:

– Склонитесь, Властители Домена покидают храм!

Альда вдруг издала странный звук – то ли фыркнула, то ли застонала. Сельфа обернулась к ней, задавая немой вопрос.

– Не могу понять, что означает его кровь, – объяснила мама, кивая в мою сторону. – Точнее, то, что у него вместо крови.

– Я здесь многого не понимаю, – серьезно ответила Сельфа. – Но знаю одно: он невыразимо странен, и все же не враг. Хильфейт не лжет.

И дверь, наконец, растворилась, и отраженные белым мрамором лучи закатного солнца брызнули в мои глаза. Сзади медленно сходились створки внутренней двери, отсекая нас от звенящей полутьмы, от огня на алтаре и от всего, что было пережито после полудня. И простор площади, почти необозримый после теснящих стен Зала Тайны, казался добрым символом, светлым знаком грядущего. Грядущего без обреченности. Предстояла тяжелая борьба, и несомненно, много в ней должно было встретиться неизбежного, предвиденного и даже вынужденного. Но из смертельной хватки магической безысходности мы все‑таки вырвались. И я вдохнул свежий воздух полной грудью.

Мама снова фыркнула.

– Ты чего? – не шевеля губами, спросил Данк.

– Самые умные мысли могут оказаться бесплодными, э‑э… как это у Рассаля… «упав на неблагодарную почву бытия». Я‑то уже рассчитывала – ты в Янтаре, к следующей луне Райдок заберет Оранж по Теплой линии… Красиво, черт побери, логично… Могучий принц принимает богатый колорат, не без риска, правда, но кому же и рисковать теперь, как не тебе? Сельфа заняла позиции прочно и надолго, из Дэдлока ее не то что враг, но и Сенрайд не вышибет. Белым принцем в нашей ситуации рисковать нельзя, от меня, честно говоря, пользы не больше, чем от Моуриса… Ну, раза в три, может, больше, но это же несерьезно… А ребенку – удобный и относительно безопасный Ранскурт, обжитый, близкий, я, в общем‑то, рядом – что здесь, что в Харденанге, что в Дельфосе… Можно сказать, полигон. В Ранскурте можно научиться и управлять, и сражаться, и хозяйничать… Да что я это тебе рассказываю? В общем, думала, дура, все просчитала, все решила, даже с этим вот, – она опять мотнула головой в мою сторону, – сегодня посоветовалась. И как последняя рыбачка!.. Обидно‑то как!

– Что обидно?

– Воле истинного принца не могут, не должны мешать обстоятельства! Если я решила, что будет так, и молча сжевала собственное решение – чем ценно тогда мое мнение, мое желание? Чем отличаюсь я, отдающая приказы, от любой мужички, приказам повинующейся? Какие же мы властители, если не властны над собой и судьбами своими?

Данк хмыкнул.

– А кто властен над собой, Изумрудная? Ты от рождения в плену этикета, ты даже засыпаешь и просыпаешься, как предписано, а не по воле своей.

– Но власть предписаний выбрала я, я, еще раз я, и никто, кроме меня! И кстати, эти самые предписания говорят мне: принцы рождаются, чтобы повелевать судьбами стран и народов! А не наоборот!

Данк хмыкнул еще раз.

– Изумрудная, плюнь ты на свои аристократические выдумки. Перед камнем, падающим на голову, принц и нищий равны.

– Нет! Нет и нет! Нищий, чтобы уцелеть, обратить внимание на этот камень обязан, а принц не имеет права! Для этого есть слуги, гвардия, охрана, те же нищие, наконец! Они, именно они обязаны уберечь голову правителя, вплоть до того, что камень вообще не должен упасть!

Данк хихикнул.

– Ореол мощи, не позволяющий камню упасть на землю – да это уже бог!

– А разве величайший из богов не есть только лишь Белый принц небесных Доменов? Мы этого пока что не можем и не умеем, но это стыд наш, а не судьба!

Данк пожал плечами.

– Звучит красиво, но я всегда предпочитал действовать сообразно обстоятельствам. Таков мир.

– Если мир мне не по нраву, его следует изменить, – упрямо сказала Альда и замолчала. Я тут же воспользовался паузой.

– О Изумрудная повелительница, – сказал я с максимальной дозой желчи, – не будешь ли ты так добра перестать называть меня «этот»? К тому же, ты скоро устанешь указывать на меня кивками. У тебя уже тиара съехала.

Мама глянула на меня, неожиданно улыбнулась, остановилась и поцеловала меня в висок.

– Не знаю, кто ты, – сказала она мягко, – и потому мне трудно обращаться к тебе, как к сыну – не хотелось бы обмануться…

Я кивнул. Это я хорошо понимал.

– …но ведешь ты себя, как истинный принц. Как Райдок. Так и хочется надрать тебе уши за наглость!

Судя по всему, сейчас прекрасная Альда мысленно показывала Данку длинный ехидный язык.

А мы медленно шли через площадь наискось, по верхней террасе, от ворот храма к воротам дворца. И толпа молча глазела на нас – таких разноцветных, сияющих и могучих.

Впрочем, этих нескольких десятков горожан было явно недостаточно для того, чтобы образовать толпу. Так, несколько кучек… Да‑а, оскудел Белый Запад, оскудел. И ведь это столица! Представляю себе, что имел в виду Сагастен, когда говорил – Харденанг, дескать, не город, а поселок у причала.

Мы дошли до площадки перед дворцом и остановились у верхней ступени. Выстроившись в линию, спиной ко дворцу, лицом к народу. Ряды стражи двойной колоннадой спускались по лестнице с обеих сторон от нас. Раскрылись дворцовые ворота и оттуда вышли придворные, плотной пестрой группой собравшиеся позади.

Сагастен шагнул вперед, спустился на несколько ступенек, остановился и обернулся к нам.

– Позволишь ли ты, мой повелитель, Белый принц Сенрайд, возвестить Домену твоему о том, что свершилось сегодня?

Отец стоял, озаренный прямыми лучами вечернего солнца. И лицо его, и плащ его казались золотыми. По левую руку Сенрайда полыхал оранжевый плащ Данка, и бликами по волнам вспыхивали серебряные блестки на голубом плаще Сельфы. По правую руку молодой весенней листвой шелестел зеленый шелк маминого плаща. Что касается меня самого, то мне был виден только кусочек левого колена. Но, по‑моему, темно‑синее рядом со светло‑зеленым смотрелось неплохо!

Отец наклонил голову в знак согласия – эдак на пол‑пальца, не больше.

– Позволяю и приказываю.

Сагастен вновь повернулся к собравшимся на площади.

– Радуйтесь, жители Дианара и воины Белого домена! В светлый день благотворного источника наследный принц Райдок обрел Цвет!

Внизу одобрительно загудели, даже закричали что‑то, правда, вяловато и неразборчиво. Большая часть добрых вассалов явно чего‑то ожидала. Сагастен продолжал:

– Знаете вы, что должно было это случиться сегодня, знаете и то, что предуготован был принцу Райдоку Красный Цвет. Но боги сказали свое слово.

В толпе зашумели, оживились – очевидно, вот эта неожиданность и занимала их более всего.

– Мы приняли на себя честь и память, славу и доблесть сгинувшего во мраке Переделов Синего домена. Оттого среди титулов нашего Белого принца, царственного владыки Сенрайда есть слова «Властитель морей», оттого наши белые флаги пересекает синяя полоса. И утратить то, что сберегали мы от коварства и алчности, негоже. Потому по совету богов, по зову совести нашей, по велению владыки Сенрайда возвращается городу Сапфиру и землям окрест него достоинство былой столицы Синего домена, и нарекается он городом Синего колората нашего Домена!

Среди горожан началась какая‑то химическая реакция. Они галдели, переговаривались друг с другом и вообще вели себя ошеломленно, но азартно. Кто‑то даже крикнул «Слава Сенрайду», но крик потонул в общем гомоне. Сагастен неутомимо продолжал, зычным голосом перекрывая шум.

– Наследному принцу Райдоку дарован Синий Цвет и Сапфир для Цвета его! Под синим знаменем поведет он войска к нашим рубежам, чтобы развеять серый пепел и черный дым, которыми жаждет устрашить нас Проклятый, Отринувший Цвета! И когда наступят дни побед, мы снова соберемся для того, чтобы решить, где будут храниться и славиться Цвета, недостающие нам для того, чтобы соткать священную Радугу!

Это было хорошо сказано, я опять позавидовал. Какая импровизация без подготовки, без бумажки! Вот просто шагнул на ступеньку, раскрыл рот и сказал…

Народу тоже понравилось. Народ шумел и аплодировал. Гвардейцы охраны хлопали копьями о щиты и ритмично кричали: «Слава Сенрайду! Слава Райдоку!» Внизу же, за отсутствием воинской дисциплины, слаженность отсутствовала, зато наличествовал верноподданнический порыв и большое разнообразие. Там кричали помимо помянутого: «Да славится Домен!», «Мы победим!», почему‑то «Да здравствует леди Сельфа!», а также «Ура Сагастену!» и «Долой Проклятого!» Вместе получалось красиво. Хороший у нас все‑таки народ!

Как только я повернулся, собираясь поделиться этой мыслью с мамой, кто‑то внизу крикнул «А как же Селлери?»

Меня опять прошибло холодным потом. Народ еще не знает о разгроме при Дайгроу! А что будет, когда узнает? И потому я сказал маме так:

– Сворачиваемся побыстрее. Если слухи доберутся до столицы сейчас…

– Не доберутся, – уверенно сказала мама. – От Дайгроу не вернулся никто, даже в Сапфире еще не знают о поражении.

– Откуда же знаем мы? – испугался я.

– Сагастен до последней секунды следил за битвой через Глаз Юга. Потому‑то и судьба Гэйтхэйта неизвестна – башня обрушилась раньше, чем последний бой его пришел к исходу.

– Тогда, может быть…

– Вырваться он не мог. Он или погиб, или в плену. Но пленных черные бойцы брали неохотно – Лэйхем перед гибелью был совсем один, но…

– И все же, когда люди узнают…

– Они не узнают. Мы сообщим об этом не раньше, чем…

– Чем – что?..

Мама помолчала.

– После решающей победы или накануне окончательного поражения. В любом случае будет уже почти что все равно.

Что‑то не давало мне покоя. Что‑то назойливой мухой билось о прозрачные стенки моих полупустых мозгов. Я сосредоточился и вдруг понял, в чем дело! Я настиг эту муху! К сожалению, при этом я хлопнул себя по лбу.

Чрезмерная буквализация сравнений всегда вредит. Бдительная Альда тут же встрепенулась.

– Да?!

– Да нет, ничего… – неубедительно вякнул я.

Альда прищурилась и твердо взяла меня за левый локоть.

– Говори. Ну?

Я решился.

– Мама, я боюсь, что нас подслушивали.

– Кто?

– Сейлен. – Я пересказал то, над чем задумался сразу после удара гонга, когда распахнулась дверь в мою комнату.

Мама озабоченно сжала губы.

– Я прослежу за этим. Эта девчонка… Сейлен…

– Да?

– У тебя с ней что‑нибудь было?

Я рассмеялся от всей души.

– Хотел бы я это знать, мама! Я пробовал вспомнить…

– И?..

– Ничего не получается. Не спрашивать же у нее, неудобно как‑то…

– Разумеется, не спрашивать, – задумчиво сказала Альда. – О твоей потере памяти не должен знать никто. Возможно, это еще более важная тайна, чем поражение у Дайгроу.

– Ну, с этим проще, – невесело улыбнулся я. – Об этом точно знают только шестеро, и подслушать нас в часовне было невозможно. Хотя…

Мама опять встрепенулась.

– Слушаю тебя.

– Полагаю, что знают семеро, – решительно сказал я.

Прекрасная Альда обвела взглядом Правителей Домена – надо полагать, на всякий случай пересчитывала в уме.

– Послушайте, нельзя ли трепаться не так явно? – возмущенным шепотом поинтересовался Данк за спиной отца.

– Что, очень слышно? – встревожилась мама.

– Очень видно!

Альда благодарно кивнула. И уже почти не поворачиваясь ко мне, деловито спросила:

– Кто же седьмой?

– Тот, кто наслал заклятие.

Изумрудная принцесса долго молчала. Я даже прислушался от нечего делать к Сагастену. Тот читал нечто вроде проповеди пополам с благодарственной молитвой, и народ согласно подвывал в особо душещипательных местах. Наконец мама снова заговорила.

– Кто бы он ни был… а кто он, я догадаться не в силах… кое с чем у него ничего не получилось.

– С чем же?

– Ты по‑прежнему на нашей стороне и по‑прежнему предан Домену.

Я согласно кивнул.

– Да. Я так думаю.

– А если ты почувствуешь, что темные силы поднимаются в тебе и ты не можешь с ними совладать, ты дашь об этом знать? Мне или Сагастену?

– Да, мама. Если сумею… и если успею.

Рука Альды легла на мое плечо.

– Тогда можно считать, что эта атака врагу не удалась.

Я хмыкнул – точь‑в‑точь как Данк на пороге часовни.

– Отчего же? Я теперь почти бессилен – есть ли оружие мощнее, чем понимание происходящего? Я на серьезном подозрении – даже у самого себя.

– У тебя осталось умение, – веско сказала Альда. – А знания… Что знания? Знания есть у других. Тебе нужен всего лишь надежный партнер и спутник – он будет для тебя и стражем, и библиотекой. И все станет, как прежде – уже совсем скоро, ведь не так‑то и много ты позабыл. Что же до предательства… Если тебе суждено невольно предать Домен, то для этого будет не слишком много удобных моментов – и все они промелькнут в самом ближайшем будущем. Уже через месяц от этого заклятия не будет никакого прока… если у него нет других сторон, до поры сокрытых.

– Наверняка есть, – сказал я мрачно.

– Почему ты так думаешь?

– Ведь это очень мощное заклятие, правда? Если оно так переродило мою сущность, что даже хильфейт не может в ней разобраться?

Альда невесело кивнула.

– Да. Очень мощное.

– Стоило ли расходовать такую мощь лишь затем, чтобы спутать цвета хильфейта и лишить памяти – даже не памяти, ты права, только знаний младшего из принцев Домена? Уж если кого и лишать памяти, то, например, Сагастена – это действительно была бы невосполнимая утрата для нас.

Альда медленно наклонила голову.

– Да. Ты, пожалуй, прав.

– Значит, в нем сокрыто еще что‑то, и оно проявится в урочный час. Как бы после этого не рухнули все наши планы – и былые, и нынешние…

– Я буду думать об этом. Тот, кто готов к удару, наполовину отразил его. Ни меня, ни тебя это уже не застанет врасплох.

– Будем надеяться, – сказал я без особого энтузиазма.

Сагастен завершил свою трепологию могучим вывертом из пятнадцати придаточных предложений, призывающих, берущих за живое, вызывающих искренние и взывающих к сокровенным. Я проникся. Балаган, кажется, закрывался.

– Двигаемся ко дворцу? – полуутвердительно сказал я.

Данк остро глянул на меня.

– Чучело неграмотное! Сейчас ты предстанешь перед подданными!

– Сейчас? – болезненно спросил я.

– … И обратишься к ним со словами приветствия и благодарности, строго сказал отец.

– Боги на небесах!.. – простонал я. – А что, свежеокрашенным это обязательно?

– Не паясничай, – сказала Альда. – Никто не говорит, что это должно быть долго и красиво. Скажи парочку классических формул, а дальше мы все сделаем.

– Но я же не помню классических формул!

– Тогда импровизируй. Только от чистого сердца. Казенщины даже дураки не любят, – посоветовал Данк.

– Где ж я тебе чистое сердце возьму? – проворчал я, потихоньку выдвигаясь вперед.

– Принц Райдок! – возгласил Сагастен. – Сегодня начался твой путь по Синему лучу священной Радуги. Как будешь ты идти по нему? Возвести об этом Домену!

Я шагнул на ступеньки и быстро спустился чуть пониже мага соответственно оказавшись ближе к народу. Поморщился от предвкушения, сжал нервы в кулачок и спрятал в карман нарастающее отвращение.

– Жители Дианара и воины Белого Запада! Синий луч – не самый яркий из лучей Радуги! Но без него Радуга не полна – и я горжусь своим Цветом. Путь мой отныне – путь по лучу. А луч всегда прям, ни хитростью, ни силой его не согнуть. Потому я спокоен за свой путь. И не забывайте: цвета Радуги, сливаясь воедино, порождают Белый Цвет! Потому нет у меня, Синего принца, иной заботы, кроме неустанного служения Белому принцу и Белому домену! Я благодарю всех, кто приветствовал меня.

Так же быстро я поднялся на террасу и занял место подле матери. Внизу ликовали, топали ногами и кричали «Слава Райдоку!» Судя по всему, моя парадная галиматья выглядела достаточно убедительно.

– Нормально, – сказала Альда, как только я перевел дыхание. – Только про Белый Запад ты зря ввернул.

– Почему?

– Это же неофициальный термин. Следует говорить «Белый домен», словно Белого Востока не существует.

– Казуисты. Лицемеры, – сказал я самодовольно. – Великие хранители догм и традиций.

– Что тебе в этом не нравится? – удивилась Альда.

Сагастен поднял руку и заговорил снова:

– На рассвете Синий принц, Повелитель Райдок, покидает столицу. Он отправляется в славный Сапфир, дабы принять бразды правления колоратом. Прими же меч свой, сиятельный Райдок, из рук отца! Прими вместе с добрым напутствием и принеси клятву Домену!

– Можешь не бояться, малыш, – могучим шепотом сообщил Данк. – Это уже совсем просто: надо только повторять слова за Сенрайдом.

– Орбен! – негромко позвал я.

Паж уже приближался к нам. Альда виртуозно скользнула мне за спину и появилась с другой стороны. Теперь Орбен оказался перед просветом в рядах Повелителей, между мной и отцом. Он опустился на правое колено, держа Ванаир на вытянутых руках.

– Меч сиятельного Райдока, Синего принца Домена! – звонко сказал он.

Толпа всколыхнулась и затихла.

Отец взял меч в ножнах из его рук и досадливо поморщился.

– Очень, очень горячие, – горестно шепнул Орбен, незаметно потирая ладони о штанину. Затем он выпрямился, низко поклонился и вернулся в группу придворных.

– Преклони колено, – почти беззвучно сказала мама мне в затылок.

– Какое?

– Балбес! Перед правителем – правое.

Я послушно опустился на правое колено.

Отец, держа ножны правой рукой у самого конца, а левой – возле устья, развернул Ванаир по диагонали, рукоятью в мою сторону, и скользнув пальцами к крестовине, на треть выдвинул клинок из ножен. Потом снова взялся левой рукой за ножны и еще больше повернул рукоять ко мне. Теперь линия клинка соединяла мое правое плечо с правым плечом отца.

– Клянись, сын мой.

– Возьмись за рукоять, – сказала мама.

Я повиновался. Почти забытое ощущение странной могучей силы охватило меня. Да, было сегодня в этом клинке что‑то такое, что заставляло отнестись к нему с уважением и осторожностью.

– Клянусь телом и духом, мыслью и словом, знанием и оружием служить Белому домену и Властителю его Сенрайду.

Мой голос разносился над площадью, голос же отца слышал только я.

– Клянусь помыслы и деяния, чаяния и стремления направлять единственно на пользу Домену и во славу Белого принца. Клянусь являться по первому его зову и отправляться в путь по первому повелению. Клянусь сражаться без страха и лености, без жалости к себе и без жалости к врагу. Клянусь хранить честь Цвета и достояние колората, а превыше того – честь Белого принца и достояние Домена. И да будет Властитель Домена властен над жизнью моей и смертью. А если не станет Властителя, клянусь остаться верным Домену. А если не станет Домена, клянусь сохранить верность Властителю. И да будет эта клятва нерушима до конца времен либо до конца дней, мне отпущенных.

– Да будет так, и не минуют тебя почести, не обойдет тебя слава, и не лишишься ты любви моей, – скрепил клятву Сенрайд.

Рядом снова неслышно возник Орбен. Отец потянул ножны к себе, обнажая клинок, и передал их моему пажу. Скорее по памяти тела, нежели повинуясь уму, я прикоснулся губами к ледяному лезвию, потом поднялся с колен, обернулся лицом к площади и вознес клинок над головой.

– Смотрите и слушайте! – крикнул Сенрайд. – Вот Синий принц Райдок, голос мой и рука моя! Повинуйтесь же ему и любите его! И да будет сегодня праздник в Дианаре!

Толпа зашумела. Ее, кстати сказать, за это время и прибавилось чуть ли не впятеро. Теперь на площади, не считая воинов и придворных, было, наверное, человек четыреста с лишним.

– Слава Сенрайду! Слава Райдоку! – взревели гвардейцы и снова стали портить амуницию без помощи противника. Интересные у них, однако, представления по поводу «преломить копья»!

– А вот теперь все, – счастливо улыбаясь, сообщил мне Данк. Отползаем. Потихоньку и приветственно улыбаясь. Можешь еще пару раз взмахнуть железкой над головой.

– Будь уважительней к моему мечу, – капризно сказал я, но не выдержал и тоже улыбнулся.

Орбен каким‑то чудом ухитрился незаметно прикрепить ножны к моему поясу. Я еще раз поднял Ванаир над головой и возвратил его домой. Властители Домена покидали площадь.

Солнце коснулось горизонта. Снизу доносились многообещающие команды вроде «выкатить пять бочек». Мимо пробежал солдат со связкой незажженных факелов.

– Ого, – сказал Данк. – А нам поесть‑выпить достанется? Где майордом?

– Это потом, – нервно сказал я. – Это вы как‑нибудь без меня начните. Выпил‑то я сегодня, наверное, полведра, а насчет всего соответствующего терплю с полудня…

– Сагастен, проводи, – приказал отец.

– Вот еще! – возмутился я. – Может, вы и в горшок заглянете?

Сагастен засмеялся.

– Вообще не мешало бы, – сказал он. – Но главный вопрос в другом. Ты что, разве помнишь, где туалет?

– Веди, чародей! – истово воскликнул я и бросился следом. Интересно, как может выглядеть в нашем дворце то, что гордо именуется «туалет»?

Сагастен шагал бодрым походным шагом. Ему, знающему коридоры, и к тому же обремененному не постыдными потребностями, но единственно длинными ногами, шагать было легко и привольно. А я, путающийся в плаще и поворотах, стиснувший… как это сказать? Если бы с противоположного конца, то зубы… в общем, я то и дело подрывался в постыдную мелкую рысь. Труся за великим магом и стыдливо озираясь, я представлял себе вожделенное помещение.

Яркие факелы на стенах, ряд золотых посудин в поганом углу… Нет, в нашем финансовом положении не рисуется. Тусклый чадящий факел, ряд серебряных… бронзовых… фу, Райдок, патина пополам с мочевым камнем… гадость‑то какая, однако!.. значит, и не медных… глиняных?

Если эта кочерга не поторопится, в сортир я опоздаю. А если поторопится, расплескаю по дороге. Куда ж ты летишь‑то так? Я же потеряюсь!

Дыра в дощатом полу? Невозможно. Ведь были мы и славны и богаты… Золотую ночную вазу, инкрустированную самоцветами… изнутри, хо! Вот идиотизм!.. Можно продать, но не станешь же выковыривать мраморные плиты из пола.

А почему, собственно говоря, меня это так волнует? Я и на кустик в чистом поле согласен. Согласен даже на чистое поле без кустика!

И тут мы добрались до искомого.

Первые две минуты я ничего вокруг не видел. Я света белого не видел, черт бы побрал того, кто шил этот костюм! Я сразу запутался в ремнях и шнурках, чуть было не отстегнул Ванаир и тут же намертво затянул принципиально важный шнурок, без которого – никуда. Ни вверх, ни вниз, ни тем более вбок. А равномерное журчание где‑то в углу чуть не свело меня с ума окончательно. Я попытался разодрать брюки. Это был какой‑то приступ бешенства пополам с отчаянием. Но сил не хватило; и ткань, и нитки были прочны. Пусть ад для этого портного выглядит так же!

Исступленная холодная логика безысходности подсказала выход. Я выдвинул Ванаир из ножен и о леденящую бритвенно острую сталь перерезал поганый шнурок.

А‑ах‑х‑х!!!

Постепенно ко мне стало возвращаться зрение, а за ним и все остальное прибрело на дрожащих от блаженства задних лапках. Я огляделся.

Громадные, в человеческий рост окна выходили на запад, и последние лучи заходящего солнца заливали расплавленной медью просторную светлую комнату. И стены, и пол были выложены камнем, немного похожим на мрамор я не смог вспомнить, как он называется. Камень был желтовато‑белым, как старая кость, и словно светящимся изнутри, как алебастр. Длинный сток приводил к отверстию в углу. Оттуда и раздавалось непрестанное журчание. А прямо напротив двери, у дальней торцевой стены стояли четыре каменных… табурета, что ли?

Сагастен перехватил мой удивленный взгляд, но не совсем верно истолковал его.

– Там, в подвале, – сказал он, указывая на отверстие в юго‑восточном углу, – течет речушка, даже скорее ручей. Это отведенная часть вод Кимы, из которой берет питьевую воду весь Дианар.

– И все это потом выливается обратно в реку? – спросил я, мучительно размышляя, как поддерживать брюки без помощи погибшего шнурка.

– Нет, конечно, – улыбнулся Сагастен. – Потом все это попадает в отстойную яму – далеко за городом, почти на берегу. Вода постепенно профильтровывается сквозь песок и золу, а то, что накапливается на дне, регулярно вывозят на окрестные поля. Крестьяне говорят – прекрасное удобрение. Знатоки утверждают, что королевский помет Дианара по благотворному воздействию на почву не уступает коровьему навозу и даже превосходит его. Впрочем, я думаю, это больше связано не с титулами, а с рационом. Коровы, например, вина почти не пьют…

Дверь распахнулась и в туалет вошла прелестная Сельфа.

– Народ ликует, – весело сказала она. – Кузнец Хирак с Восточной дороги уже попытался побить капитана Харта.

– Ну и как? – с интересом спросил Сагастен.

– Кузнец пьет вино на площади. Синяк под глазом лечит. А Харт пошел к нему в кузницу – перчатку чинить. Опять два пальца на перчатке сломал. Крепкий мужик этот Хирак!

Сельфа легко откинула крышку одного из табуретов, аккуратно подняла многослойную голубую юбку и чинно уселась на овальное отверстие в камне. Я зажмурился. Боги! Так вот для чего эти штуки!

– Майордом потешил Данка, – невозмутимо продолжала Сельфа, скрестив ноги у щиколоток и покачивая сверкающей туфелькой. – Да и Белого, похоже. Эти двое – ну и Альда – уже за столом. Принцы жрут, конечно. Альда вроде больше по вину проходится. А я решила по вашему примеру сначала подготовиться. Райдок, что ты мучаешься?

– Шнурок… – сказал я смущенно.

– Иди сюда, сейчас разберемся. Сагастен, сядь рядом, не маячь перед глазами. Все окно заслонил, невежа! Райдок, держи меч и откинь плащ за плечи, что ты как маленький… Ну… Вот так…

Ловкие тонкие пальцы развязали затянутый узел и отбросили отрезанный кусочек.

– И без него длины прекрасно хватает. Вот так… так… и вот так. А будешь развязывать – тяни за вот этот хвостик, с узелком. Запомнил, ребенок?

– Спасибо, Берилловая, – сказал я неловко.

Она вела себя так приветливо, так естественно! Но я‑то не знал больше, что для нас считается естественно, а что запретным. Я мог только имитировать поведение окружающих. Дьявол! Как бы я ни хитрил, как бы ни изворачивался, но Райдок, имитирующий поведение Данка – это и не Райдок, и не Данк!

Нужно учиться. Всему заново и побыстрей.

А я – это все равно я. И там, где речь идет об индивидуальной реакции – то, что я чувствую в первый миг, и есть истинный Райдок. Судя по всему, этот парень, который я, не больно‑то стеснялся реагировать в открытую, по первому порыву.

Я отошел к окну. Солнце по пояс опустилось за край земли и медленно нащупывало ногой камни подземного мира. И в его лучах бронзово‑алые блики, ярче плаща Данка, вдруг вспыхнули на необъятной водной шири!

– Море! – вскрикнул я непроизвольно, задыхаясь от восторга.

– Нет, малыш, – Сагастен с ласковой укоризной потрепал меня по плечу и взъерошил волосы на загривке. – Ты и впрямь все забыл. Это Западная, великая Западная, река наших надежд и славы.

– Но ведь на Западной стоит Сапфир, а он совсем в другой стороне, – я не то, чтобы возражал, а просто хотел примирить противоречия, раздирающие мою обездоленную память.

– Ты прав, – мелодично сказала Сельфа, ногой пододвигая к себе кувшин с розовой водой. – Но то, что ты видишь сейчас – основное течение Западной, а Сапфир стоит на берегу широкого, полноводного залива. Западная так мощна и многоструйна, что и залив ее стократ шире, глубже и длиннее, чем иная река. Сапфир – прекрасная гавань, гавань, не знающая бурь. Этот залив на древнем языке моряков и рыболовов зовется Лиаменна – Лунная лагуна. Мы называем его Эйсар – Тихий.

Сельфа умолкла на миг, и тут же вступил старый маг.

– Дейненделльские географы полагают, что ранее, – раньше, чем первый человек появился под небом – почти вся земля нашего Домена была островом, а великая Западная омывала его с обеих сторон. Долина, где сейчас расположен Айнал… – Сагастен запнулся на мгновение и тут же бодро продолжил: – …была дном реки, которая разбивалась на два рукава о неприступные кручи Бестсайна. Но потом могучие подземные силы, нам еще неведомые, подняли со дна речного новые скалы, что видим мы сегодня от Бестсайна на юге, и вся вода Западной потекла по левому руслу. Тем не менее, долина Эйсара, углубившаяся за века до пределов, даже в лучшие дни Синего домена не измеренных, не пересохла. Однако теперь это лишь огромный залив, а мы с тобой, малыш, живем на полуострове.

– Однако же пойдем, – Сельфа уже оправляла юбку. – Довольно глупо было бы умереть от голода в туалете!

И мы снова потекли по бесконечно запутанным руслам и старицам коридоров дворца. Однако я уже начинал немного ориентироваться в них. И вот очередной поворот вывел нас в центральную часть дворца и перед нами распахнулся Праздничный зал – во всяком случае, так назвал его Сагастен. Церемониймейстер грохнул жезлом в огромный гонг. Низкий, ласкающий уши гул поплыл по залу.

– Ее сиятельство Берилловая принцесса Сельфа! Его сиятельство Синий принц Райдок! Маг Домена Сагастен!

Властители Домена вкушали от яств. Если это происходило достаточно часто, то причины финансового кризиса в Домене не вызывали у меня сомнений. Данка я вообще не сразу разглядел среди гор костей. Отец был не то чтобы поскромнее, но гораздо разнообразнее, и потому легко обнаруживался над опустошенными блюдами и тарелками. Мама попыталась приподняться при нашем появлении, но только махнула рукой. Кравчий тут же подбавил вина в ее полуведерный кубок.

– Золотистое эльфийское прошлогоднего разлива уже вполне дозрело, сообщила она, впрочем, вполне трезвым голосом. – Замечательный букет, нежный вкус, и совершенно не бьет в голову, не то что эта варварская дрянь, – она презрительно покосилась на Данка.

Я только глянул на кубок, который Данк как раз подносил ко рту, и успокоился за мать. Она вела себя вполне прилично и умеренно. Я бы даже сказал, скромно. И пила немного…

Сельфа ласково пихнула меня в плечо и направилась к противоположному концу стола. Я поймал ее за руку.

– Ты не будешь следить за мной, Берилловая?

Она засмеялась.

– Уже нет.

– Почему?

– А тебе что, понравилось?

Я тоже улыбнулся.

– В общем да, если бы не было так стыдно, тоскливо и страшно. И если бы все это не стоило стольких хлопот. Но все же ответь, почему?

Сельфа оглядела меня с головы до ног.

– Отвечу. Ты взял в руки Ванаир. Нечисть, нежить не в состоянии этого сделать. Да и простой воин тоже. Только принц или витязь. Это я о клинке вообще. А Ванаир к тому же – твой, только твой. Даже в ножнах он доставлял определенные неудобства пажу, даже Сенрайд, безусловно, преданный Домену, с трудом прикасался к нему. Ты, конечно, сильно изувечен изнутри этим заклятием – хильфейт ясно показывает изменения. Но если меч признал тебя, ты – Райдок. Помни это!

– А письмо? – спросил я.

Сельфа нахмурилась.

– А о письме забудь.

– Но почему? Могу я хотя бы прочитать его?

– Нет, – в голосе принцессы звучала непоколебимая решимость.

– А если… но…

– Если хочешь, спроси у отца. Но я уверена, он ответит то же самое. Хватит об этом! Иди, наслаждайся ужином. Ведь он дается в твою честь! Доброго аппетита! – Сельфа снова улыбалась.

– Доброго аппетита, – ответил я разочарованно и угрюмо поплелся к своему месту – между мамой и Сагастеном.

Разговаривать мне ни с кем не хотелось, и я был невыразимо рад, что ко мне никто и не обращался. Пришлось выпить несколько раз за свое здоровье и свою же удачу, за царственного Белого папу и за процветание Домена… Альда не солгала, за столом еще никто не знал, что слово «процветание», пожалуй, покинет наш лексикон на многие обороты.

Я больше ел, чем пил, и больше думал, чем ел. И вечер летел быстро, и это было славно после дня, который полз, как змея по стеклу, политому маслом. Было уже совсем темно, когда мы, сытые и нетрезвые, с факелами и свитой, в окружении гвардейцев выползли на верхнюю террасу попрощаться с подданными. Городские жители, судя по всему, выпили поменьше мамы и даже поменьше меня; однако то ли пили они, поставив перед собой вполне конкретную задачу, то ли главную роль все‑таки играет качество напитков, но надрались они все прямо‑таки в задницу. Мы помахали им факелами, велели выкатить еще пару бочек, растроганно послушали дикий бычий рев «Слава властителям!» и направились к личным апартаментам.

Властители Домена собирались почивать.

Впрочем, меня пришлось сначала найти в коридоре возле библиотеки, потом вернуть на исходные позиции – прямого сообщения между библиотекой и моей спальней не существовало – а потом проводить по пути истинному. В хмельном кураже я решил, что сам найду дорогу – и в принципе, нашел, правда, не туда, куда хотел. Спасибо Сагастену – он первый заинтересовался тем, проводил ли меня кто‑нибудь из осведомленных, первый обнаружил меня в тупиковом коридоре, опередив любопытных слуг. Найдя меня, он молча сунул мне под нос костлявый кулак; и я извинился перед ним. Честно говоря, мне и самому было стыдно, а про Сагастенов кулак я лишнего знать не хотел.

И уже в спальне меня ждала последняя за этот безумный день неожиданность.

Когда я вошел к себе, отослал слуг от двери и на всякий случай опустил запор, держа факел на отлете, чтобы не капнуть на брюки кипящей смолой, когда я сбросил плащ, распустил шнурки камзола и шагнул к окну, чтобы распахнуть его и упиться ночной прохладой, когда я воткнул факел в кованое кольцо, вколоченное в стену, и развернул к себе бронзовое зеркало, отражающее свет огня и защищающее стену, когда я ослабил ремни сапог и хлебнул вина из кувшина на ажурном подносе, когда я провел усталой рукой по лбу и медленно снял серебряный венец, из перламутровой пены простынь на моей кровати раздался голос:

– Райдок!

Я вздрогнул. Я не имел права на удивление. Я аккуратно положил венец на туфовый подоконник и медленно подошел к кровати.

– Да? – сурово сказал я.

Словно стальная пружина вылетела из путаницы кружев – я даже сощурился и расслабил мышцы, напрягая нервы, так это было похоже на внезапное нападение! Но нет, это было всего лишь нагое девичье тело, покинувшее постель, еще дышащее теплой зыбкой дремой, но уже звенящее готовностью каждой клеточкой действовать и повиноваться.

Загорелая, стройная, худощавая девушка рухнула на колени у моих ног, заодно обратив мое внимание на прекрасный восточный ковер, старой работы мастеров Белой пристани. Да, когда‑то мы были богаты…

– Ваше сиятельство!..

– Сейлен, – я провел рукой по ее волосам.

Ну вот и еще одна загадка разрешилась. Что теперь делать? Я не имею права на удивление…

– Ваше сиятельство! Вы недовольны? Чем?

– Я просто устал, Сейлен. Трудный день.

Ее горячие пальцы прижались к моим холодным губам.

– Я все знаю, Райдок, любимый. Я подслушивала у двери. Клянусь всеми богами, небом клянусь, я никому не скажу!

Она бестрепетно шагнула ко мне и поднялась на цыпочки. Над моей головой ее ловкая рука вытащила факел из кольца и ткнула в медное ведро с водой, притаившееся у окна.

– Твоей милостью ко мне клянусь…

Она не знала о моем несчастье. Она знала только о Дайгроу. О разгроме при Дайгроу! Я усмехнулся в темноте.

– Если хочешь, властитель мой, убей меня сейчас, но тогда я больше не смогу говорить тебе о своей любви… А то, что я услышала сегодня, уже мертво и похоронено здесь. – Она прижала мою руку к груди, чуть пониже соска. Упругая плоть пульсировала под моими пальцами, отзываясь на гулкие удары сердца.

– Отдохни, мой властитель, забудь о тревогах, усни. Если я нужна тебе – я рядом, если мешаю – ты не услышишь меня.

Я привлек ее к себе за плечи и во тьме заглянул в ее глаза. Я не увидел ее глаз. Я заглянул в непроглядную тьму.

Я еще раз невидимо улыбнулся, нащупал шнурок с узелком и рванул его.

Властители Домена покидали этот день, устремляясь навстречу следующему.

5

Я проснулся посреди ночи. От страха. Безадресного, невыносимого, безымянного. Ощущение неизбежной угрозы сковало меня, как мышонка перед змеиной пастью. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть… Но знал, отчетливо знал: в комнате никого нет, кроме меня и Сейлен. Мне грозит не удар кинжалом, не яд, не шнурок от балдахина, нет.

Угроза шла снаружи и в то же время изнутри, из глубин моего растревоженного рассудка. В следующий миг я понял.

Меня настигало следующее заклятие.

Очевидно, то самое, предсказанное в Дейненделле – действительно, пришедшее вскоре после церемонии.

Я взлетал и проваливался, обретал и терял, раскалывался на части, рассыпался в песок, и снова сливался воедино бесчисленными капельками ртути. Я погиб и воскрес.

Волна заклятия овладела мной, прокатилась насквозь, растворяя и кристаллизуя, и схлынула, ушла в землю, оставив меня биться в быстро пересыхающей лужице магической мощи.

Я снова стал собой, и я вновь был искажен.

Сдохнуть можно.

Я прислушался к себе. Внутри было пусто и холодно. Но отчетливо ощущалось, как сражаются друг с другом две волны изменений.

Нашла все‑таки коса на камень!

Заклятия мешали друг другу. Новому для полноценной реализации нужна была моя память во всем объеме, и сейчас оно пульсировало где‑то в глубине мозга, пытаясь отвоевать у первого заклятия сокрытые от меня мысли и чувства. Новому заклятию также требовалась моя повышенная активность. Я должен был встать, идти, что‑то делать, делать и делать… А старое, как оказалось, дышало ленью и покоем. Оно приказывало оставаться на месте, думать, наблюдать, слушать – и ни в коем случае не предпринимать решительных действий.

Две волшебные армии сошлись в бескровном поединке за право распоряжаться мной.

Битва продолжалась до тех пор, пока розово‑голубые отсветы не легли на небо за окном. Заклятия истощили свои ресурсы и замерли в равновесии бессилия.

Я многое вспомнил. Хотя многое по‑прежнему оставалось за пеленой забытья. И я получил право на некоторые действия. Но этого все равно было недостаточно для выполнения предначертаний второго заклятия. Теперь во мне стало куда меньше предписанности – и следовательно, я был свободен. Почти. Некоторые знания – насколько я мог судить, в основном относящиеся к сфере магии – по‑прежнему были надежно скрыты от меня.

А за окном раздались первые утренние звуки – голоса, шаги, звон металла. Дианар просыпался.

Я быстро и бесшумно вскочил с постели, оделся и последний раз глянул на свое ложе. Сейлен сладко спала, выставив из‑под покрывала правую коленку и невежливо повернувшись ко мне спиной. То есть, к моему месту… Очевидно, следующий раз я окажусь на этом месте не скоро. Я вздохнул и вышел в коридор.

Мне нужно было найти Сагастена. Надеюсь, боги помогут мне не заблудиться.

Вот поворот к часовне. Может ли маг оказаться там спозаранку? Нет, не хочу рисковать. Чего доброго, обвинят в святотатстве или попытке разведать священные тайны…

А вот там должен быть туалет. Это, пожалуй, безопасно. Да и уместно весьма.

Сагастена внутри не оказалось. Я совершил уместное, затем умылся, ощущая неправильность своего поведения. Я не должен был этого делать без слуг. Да и это… уместное… столь рано утром делалось при помощи специальной посуды, не покидая опочивальни. Ну, уж если Властителю пожелалось опочивальню покинуть, то уместное можно было совершить и здесь. Но для умывания следовало позвать слуг.

И между прочим, я дурак, что не сделал этого. Тем же слугам можно было велеть найти Сагастена.

А что мешает мне сделать это сейчас?

Очевидно, ничто, думал я, оправляя камзол и двигаясь по неописуемо запутанным коридорам. Очевидно, следует немедленно позвать слуг, все приказать, все велеть и ждать исполнения. Так и нужно сделать, думал я, обнаружив, наконец, нужный коридор и безмолвно двигаясь по нему к выходу из дворца.

Дверь на площадь была распахнута. Стражники изумленно покосились на меня, но разумеется, промолчали.

Солнце еще не успело осветить верхнюю террасу, обращенную почти точно к югу. Но плоская крыша дворцового храма, той самой часовенки, где вчера во мне пытались обнаружить человека, уже была залита нежными розовыми лучами. И там, на крыше, я увидел серый плащ Сагастена. Обернувшись лицом к восходящему солнцу – а следовательно, и ко мне – маг свершал какой‑то рассветный ритуал.

Какая неведомая добрая лень удержала меня от того, чтобы позвать слуг и возбудить в них неуспокоимое любопытство? Ведь принц Райдок не мог не знать об официальных обязанностях чародея на восходе солнца!

Сагастен, конечно, не видел меня. Он смотрел прямо на солнце, над сводами дворца, над всем миром; его взгляд уходил к горизонту, и ничего более близкого в мире не существовало. Я был лишь серой тенью, ничтожной букашкой далеко внизу, под ногами.

Как бы его перехватить? Куда выводит спуск с крыши? Где мне следует стоять, чтобы Сагастен не смог проскочить мимо меня? И сколько длится этот ритуал?

Сзади зевнули.

Я начал оборачиваться. Но звучное «Привет, Райдок!» застало меня на полпути, и завершив оборот, я уже знал, кого увижу.

– Данк.

Мне было приятно смотреть на человека, которого, кажется, вообще не задели вчерашние приключения. Он симпатизировал мне до того, как началась заварушка, справедливо относился ко мне во время сложных перипетий разбирательства, он и после церемонии не изменился. Почему? Ведь дураком его назвать мог только сумасшедший, и все же… Сам себе я бы столь… э‑э‑э… избыточно, что ли?.. доверять не решился бы.

А доверял ли он мне? Или это просто хорошо контролируемая симпатия?

А почему бы и нет… Во всяком случае, я легко мог представить себе, как вчерашние идентификационные исследования заканчиваются смертным приговором для презренного лже‑Райдока, и Данк подходит ко мне с кинжалом, добродушно, слегка извиняясь, улыбается, и лезвием по горлу… Я бы даже не обиделся. Разумеется, именно так бы он и поступил, и в этом весь Данк.

– Доброе утро, Синий, – сказал он, завершив очередной титанический зевок.

– Доброе утро, Оранжевый, – ответил я и улыбнулся.

– Почему не спишь?

– Один ли я? – уклончиво‑шутливо сказал я и махнул рукой в сторону Сагастена.

– Колдун на рабочем месте, – ухмыльнулся Данк. – А вот что меня подняло на ноги, ума не приложу. Среди ночи вдруг проснулся, как обожгло что‑то, да так и не смог больше толком уснуть. До рассвета проворочался, подремал немного, а потом вскочил. Лучше уж шаркать ногами по коридорам, чем задницей по перинам. Да и то сказать, я уж и забыл, когда последний раз рассвет видел.

– Много ты сейчас видишь, – хмыкнул я.

– Правда твоя, – легко согласился Данк. – Пошли на восточную террасу.

– Я вообще‑то хотел Сагастена поймать…

– Поймаешь, куда же он денется? Пошли, пошли, – Данк уже увлекал меня налево от двери, в обход дворца.

Я подчинился. Мы быстро прошли вдоль всего правого… или левого? Черт, плохо быть неграмотным! Как определяются стороны строений, лицом к фасаду или спиной к нему? В общем, это было восточное крыло…

– Снаружи оно гораздо короче, чем изнутри, – удивился я.

– Это потому, что ты в коридорах путаешься, – засмеялся Данк. Неизвестная дорога всегда длиннее. Сегодня тебе это еще предстоит испытать полной мерой.

– Когда?

– После завтрака мы с тобой выезжаем в Ранскурт. Там я и останусь… а ты, чудесное созданье, творенье сил, неясных мне!.. – вдруг запел Данк, громко и фальшиво.

– А я? – быстро спросил я, чтобы избавиться от этого немузыкального комплимента.

– А ты отправишься домой. Дом твой теперь в Сапфире.

– Здорово, – сказал я грустно. – А кто же за мной приглядит?

– А чего за тобой приглядывать? Взрослый уже.

– А если я учиню чего‑нибудь?..

– Ну знаешь ли, насколько я понимаю обстановку, тебе будет не до этого, приятель.

Мы свернули за угол и чуть не врезались в хорошо одетого юношу, быстрым шагом направлявшегося навстречу. На нем не было знаков достоинства Властителя, но и уважением поданного от него не пахло. Он резко увильнул от плеча Данка и остановился.

– Ты как всегда, неаккуратен, Оранжевый, – спокойно отметил он. Гуляете, надо полагать?

– Гуляем, – кротко отозвался Данк. – Что это сегодня всем не спится?

– Меня разбудили дурные предчувствия, – четко произнес юноша, глядя на меня. – А недобрые мысли во мне гуляют со вчерашнего вечера.

– Потому тебя и на ужине не было?

– Хо, – юноша улыбнулся. – Ты считаешь, Данк, много чести для меня составил бы этот ужин? Главный – и последний – единственный – за малым столом, хо! Спасибо! К этому я еще успею привыкнуть. Итак, цвет отца от меня уплыл. Скажи, Оранжевый, следует ли все вчерашнее понимать так, что цвет матери мне тоже не достанется?

– Элспейр! – укоризненно прогудел Данк. – Есть ведь еще и Желтый, например…

Элспейр отвернулся.

– Значит, не достанется, – сказал он, как бы про себя.

– Перестань!

– Разве я что‑нибудь начинаю? Впрочем, прости, братец, – он порывисто повернулся ко мне. – Я еще не поздравил тебя с обретением Цвета. Поздравляю, – и он протянул мне руку.

Я пожал ее – следует признать, весьма нерешительно.

– Благодарю… Элспейр…

– Право, не стоит того, – странный юноша непонятно улыбнулся. – Не стану вас задерживать, Властители.

И он тут же скрылся за поворотом.

– Элспейр, – тут же сказал Данк вполголоса, подтягивая меня к себе за плечо. – Твой младший кузен, бастард, неполный принц Элспейр. Это он был третьим во сне?

Я отрицательно помотал головой.

– Ничего похожего. Это не он, точно.

– Кто же тогда? – изумился Данк. – Есть еще Гэйтхэйт, но он погиб…

– Или взят в плен, – уточнил я.

– Вряд ли, но даже если так – это все равно что погиб, – категорично рассудил Данк.

Я пожал плечами. Ему виднее.

– А может быть, это кто‑то из другого Домена? Или его попросту не существует в природе? Ведь вы же не знаете, кто такая Айроу и есть ли она вообще на этом свете!

– Айроу была одна в своем фрагменте сна, – возразил Данк, – а этот самый описанный тобой наглый парень был включен в команду из трех человек, и двое других – вполне реальные существа, – он похлопал себя по животу. Я не вижу причин предположить, что третий – лишь сонный призрак.

– Понимаешь, – задумчиво протянул я, – тот, во сне, был действительно наглым, другого слова не подберешь. А Элспейр… В нем что‑то кипит, большей частью это гнев и обида, но наглым его назвать трудно, правда?

– Ну почему же… – промычал Данк. – Хотя твоя правда, Синий. Элспейр скорее вежлив и непочтителен одновременно. С другой стороны, отчего бы ему не быть вежливым? Мы ведь родственники все‑таки; и в любой семье, где не делят плащи и венцы, его корка хлеба так же гарантирована, как моя или твоя. А тот… ну, из сна… Опиши мне его еще раз, поподробнее.

– Совсем не похож на Элспейра. Про рост мне трудно судить – если помнишь, вы все были на берегу, а я мчался глубоко внизу. Но все‑таки впечатление такое, что повыше Элспейра, на добрых полголовы. При этом еще более худой – собственно, Элспейр худощавый, а про того я сказал бы «тощий». Элспейр светловолосый, скуластый, курносый, а тот почти черный, смуглый, с высокой прямой переносицей – в общем, ничего похожего.

Данк внимательно слушал меня, изредка кивая.

– Похоже, это действительно Гэйтхэйт, – сказал он наконец. – Немножко непонятно. Неужели Хэй жив? И даже если жив, как он сможет вырваться из лап Проклятого? Разве что… – он замолчал, поглядывая на меня.

– Ну говори уж, говори, – устало сказал я. – Разве что – ну?..

– Разве что ты тоже влипнешь, малыш, – тихо сказал Данк. – Это было бы кисло. Не знаю уж почему – я все‑таки не сторож заднице своей, а задница многое чует! – но ты мне нравишься больше, чем дети Делин. А я привык слепо доверять своей заднице.

Я смущенно кивнул.

– А Делин… кто она, Данк?

Данк резко, почти гневно повернулся ко мне. Но приглядевшись к испуганному и немного изумленному выражению моего лица, кивнул и расслабился.

– Делин – моя сестра, Синий. Рубиновая принцесса нашего Домена. Мать Гэйтхэйта и Элспейра. Только… отцы у них разные.

– Кто?

– Знаешь что, парень, я расскажу тебе это по дороге в Ранскурт. Идет?

Я неохотно склонил голову в знак согласия.

– Она умерла, Данк? Погибла?

Данк очень медленно подошел к парапету террасы.

– Не знаю. Ее больше нет с нами. Я не знаю, жива ли она. Но, Райдок, во имя Первого Оборота, я же сказал – потом!

Я замолчал. Мы уже прошли восточную сторону дворца, до самого северо‑восточного угла террасы. Слева, почти под нами, был берег огромного залива. С обеих сторон его защищали далеко уходящие в реку скалистые мысы. Я еще раз поразился непостижимой грандиозности Западной. Залив был шире, чем любая речка, которую способен себе представить смертный, но только за ним и начиналась собственно река. Серебристо‑голубой простор, так напоминающий плащ Сельфы, уходил до горизонта и растворялся в утренней дымке. Противоположного берега не было видно, сколько я не напрягал глаза.

– Наш маленький родной залив, – мечтательно сказал Данк, обводя рукой контуры пологих скал на дальнем, северном мысе.

– Маленький? – я даже испугался немного. – А… Эйсар, он тогда какой же, если это называется «маленький»?

– Хо, Эйсар, – немного высокомерно отозвался Данк. – Эйсар чуть шире, чем Западная у Дианара и длиной в одиннадцать дней пути.

В его голосе было что‑то от небрежности богатого аристократа, мимоходом добивающего провинциальную родню фразами типа: «Хо, золотые! Мы предпочитаем пользоваться платиновыми. С бриллиантами.»

Я смиренно покивал. Пора сваливать отсюда, пока голова не отвалилась. За последние две минуты я кивнул раз десять, не меньше!

– Мы не пропустим Сагастена?

Данк оживился.

– Мы поймаем его за завтраком. Боги! Я уже забыл, что это такое завтрак! Все как‑то чаще до самого обеда булочками в постель перебиваемся. То‑то все удивятся – про нас забыли, а мы придем и все сожрем! Уже ради этого стоило хоть раз проснуться на рассвете!

Глухой и мощный гул гонга заполнил весь воздух города и тут же искаженный до неузнаваемости сверхъестественной мощью голос возвестил:

– Боги по‑прежнему с нами, о Белый домен! Радуйтесь и выполняйте свой долг!!

– День начался, – сказал Данк. – Официально – с этой самой секунды. Через десять минут – завтрак.

– А кто это вещал, Сагастен, да? – спросил я.

Данк неожиданно смутился.

– Понятия не имею. Вообще‑то это как‑то связано с ним – с тем, что он делает на крыше. Но кто орет – ума не приложу. Хотя, честно говоря, за всю жизнь ни разу не пробовал прикладывать. По‑моему, живой человек так кричать не в состоянии. Но кто может уверенно судить о маге, кроме другого мага? Тебе виднее, малыш. Ты же у нас принц‑чародей.

– Какой я чародей, – сказал я, вдруг обливаясь горячим потом странной смеси ужаса и стыда. – Я же все забыл, Данк.

– А вот когда помнил, – мечтательно протянул Данк, – у тебя у самого можно было чего‑нибудь интересного спросить…

Я почувствовал, что мои щеки заливает алая краска лихорадочного румянца, и поспешно отвернулся. Меня трясло, очень хотелось заорать или вызвать рвоту – что угодно сделать, чтобы вышвырнуть изнутри мягкий, скользкий кулак страха, неуклюже ворочающийся в горле. Я понимал умом и ощущал физически, что мои злоключения как‑то связаны с ярлыком, небрежно наклеенным на меня Данком – принц‑чародей. Именно поэтому неизвестный и могущественный Заклинатель снов, а за ним и какой‑то эпигон‑пройдоха обратили свое внимание на меня. И если я сделаю хоть одну ошибку… А я ведь ее сделаю, безгрешных въяве не водится! И если я уже ошибся – в той жизни; теперь уже никто не узнает, что я натворил… Боги, помогите мне! Гибель, гибель… Гибель везде, она идет сзади, по пятам, крадется из невидимого прошлого, которое тянется за мной скорпионьим хвостом, а избавиться от него невозможно; гибель впереди, на каждом шагу, плотоядно поджидающая неверного движения, неверной мысли… Нет спасения, нет защиты, нет оружия! Только знание – а где его взять? Я опять почувствовал себя отравленной котлетой на столе Домена, камнем, нависшим над головой у самого себя. Казнить меня надо, немедленно, прав был отец! Нет, нельзя меня казнить, это нам не по карману. Выгнать из столицы поскорей, отправить в самую гущу битвы – либо сдохну, либо пользу принесу. И во всяком случае определюсь.

Я понял. Ужас был в необходимости рисковать вслепую, прыгать во тьму, не зная высоты, не зная, куда прыгаю – в мягкие подушки или на стальные копья. Но не прозреешь вмиг, не переделаешь сделанного, а отступить все равно не удастся.

Я осознал себя и суть своих проблем – и мутная животная волна сразу схлынула. Где Сагастен? Он действительно мне нужен!

– Мы идем завтракать, Данк?

– Конечно, идем. Не забывай, сразу после завтрака нам в путь, так что ешь как следует, дворцовых поваров по дороге не встретится.

Мы уже возвращались, тем же путем, что и пришли сюда. Данк постепенно набирал скорость – очевидно, аппетит завладевал его подсознанием. У самого поворота он прилично разогнался, эффектно накренившись, бросил корпус за угол и…

– Ч‑ч‑черт!!!

– Ты как всегда, неаккуратен, Оранжевый, – спокойно сказала с трудом увернувшаяся Сельфа.

Я взялся за сердце.

– Рано или поздно меня разобьет паралич, – сказал я. – Вы что, сговорились все?

– Кто «все»? – безмятежно спросила Сельфа.

– Ну ты‑то почему не спишь?! – в сердцах воскликнул Данк.

– Как‑то тревожно стало, – пояснила Сельфа. – Часа за два до рассвета. Я уже знаю это ощущение – в прошлый раз оно посетило меня вчера днем, когда Райдок спал. И мне очень захотелось пошарить вокруг с хильфейтом. Слуги сказали, что вы пошли сюда. Кстати, только что я снова чувствовала дурноту. Что‑то случилось, ребенок?

– Я ничего не чувствовал! – возмущенно сказал Данк.

– А я тебя и не спрашиваю, колода есть бревно обычное.

– А кто у тебя всегда в камешки выигрывает?

– Твоя гипертрофированная интуиция носит совершенно бытовой характер, ничего сакрального в ней отродясь не бывало.

– Но малыш был со мной, он в порядке!

– Сейчас проверим. Подойди поближе, ребенок.

– Зачем? – тупо спросил я.

– А зачем светить стражникам лучом? Тем более, не зная точно, что он покажет?

Я шагнул к Сельфе, вспоминая вчерашнее обещание. Почему‑то очень не хотелось его выполнять. Если уж признаваться, то все‑таки Сагастену…

Сельфа сверкнула своей палочкой‑выручалочкой и уперлась лучом в мою грудь. Луч был по‑прежнему синий. И… И…

– И немного белый по краям, – резюмировала Сельфа, пряча хильфейт в манящую неизвестность складок платья.

– Готов поклясться, там есть много любопытного, – эти слова вырвались у меня совершенно непроизвольно.

– Где? – удивилась Сельфа.

– Там, – слабо сказал я, чувствуя себя полным идиотом и указывая на ее бюст.

Сельфа внимательно проследила за моим пальцем.

– Там, в общем‑то, я, – улыбнулась она. – В частности, моя грудь. Уж не знаю, насколько это может показаться любопытным…

– Да нет! – в отчаянии сказал я. – Это не то… то есть, это прекрасно, но… я про всякие хильфейты… честное слово, я знаю, у тебя там, в этих бесконечных таинственных складочках и оборочках целый магический арсенал! Правда, Сельфа?

– Заболел ребенок, – фыркнул Данк. – Что его интересует в тайнах женского лифа, боги!

– Никому не говори, – серьезно сказала Сельфа. – Во‑первых, стыдно за малыша, а во‑вторых… Могут подумать, что моя грудь теперь вызывает только прагматические соображения. Стойте! Что за шум?

Мы были уже возле дверей дворца, когда лязг металла и встревоженные голоса с противоположной стороны террасы привлекли всеобщее внимание даже стражники у входа зашевелились и стали оглядываться.

Два гвардейца, испуганно переговариваясь, с обеих сторон поддерживали – да что там, почти несли – окровавленного Сагастена. Кровь стекала по рассеченному лбу мага, заливала глаза и часто капала на грудь, быстро впитываясь в мягкую ткань серой хламиды.

– Что это? Что с тобой, Гастен? – прозвучал над моим ухом встревоженный голос.

Я даже не удивился. Я совершенно изнемог, чтобы еще как‑то реагировать на происходящее. Вместо меня удивился Данк.

– О боги мои! Ну, если уж и ты проснулся, Белый…

– Создайте тишину и храните ее, – приказал отец, не оборачиваясь. Это я принцам. Остальные – немедленно внесите ясность.

Если бы кто‑нибудь стукнул жезлом и крикнул: «Ясность его королевскому величеству!», я бы даже не шелохнулся. Меня уже мутило от бессмысленности великих афоризмов и фривольной многозначности каждого слова родственников, чтоб им рот перекосило!

Естественно, Данка тут же перекосило от возмущения, он пошевелил губами, посмотрел на Сенрайда, что‑то прикидывая, но смолчал. А воплощенной ясностью, надо полагать, был Сагастен, потому что, как только его внесли на площадку у порога, он заговорил.

– Со мной все в порядке, Белый Властитель, – маг с усилием сплюнул кровью. – Однако все, что ты видишь – не самые лучшие признаки. Кто‑то ищет способ истребить самых могучих бойцов Домена.

– Кто он? И что произошло?

– Кто он, я не знаю, повелитель. А что произошло, я с радостью расскажу тебе… за завтраком.

Стражники разочарованно переглянулись. Сагастен поморщился от боли, но твердо стал на ноги и сделал пару шагов без поддержки.

– С твоего позволения, мой принц, я умоюсь и ненадолго загляну в свои покои – обработать рану. Вскоре я присоединюсь к вам за столом.

– Конечно, – слегка ошеломленно согласился Сенрайд, – только… Быть может, паре крепких воинов удастся помочь тебе?

Сагастен отечески улыбнулся гвардейцам.

– Ну, во всяком случае, полагаю, помешать им не удастся.

В следующую секунду маг исчез – просто исчез, и все. Не оставив за собой даже колебания воздуха. Я снова обрел способность удивляться и немедленно ей воспользовался.

А моим цветоносным родичам хоть бы что!..

– М‑да, крепко же ему досталось, если он так торопится к своим примочкам, – задумчиво сказал отец.

– Я уж и забыл, когда последний раз видел его прыжки, – немедленно отозвался Данк. – Кажется, во время битвы на дамбе – помнишь, у Гиблых болот?

– Точно, – отозвался отец. – Тогда он зашел орколакам в тыл и проредил растянувшихся по дороге. Кстати, это нам здорово помогло, Оранжевый. Если бы вторая волна равнялась по силе первой…

– Да, слетели бы мы с дамбы, как голова с плахи, – охотно согласился Данк. – Что они, эти рыжики, в болотах искали, до сих пор не пойму…

– Ну и сравнения у тебя, – проворчал я.

– Ты насчет плахи? – хихикнул Данк. – Не волнуйся, тебе это не грозит. Мы же не варвары какие‑нибудь – спектакль из чужих неприятностей устраивать… Мы все больше топим и травим, травим и топим…

– Прекрати, – поморщился отец. – Иногда мне кажется, что ты как раз варвар.

– Это из‑за цвета, – мгновенно отреагировал Данк. – Как ты думаешь, н'Райд, чем Оранжевый принц Белого домена отличается от Белого принца Оранжевых?

– Заткнись, младший!

– Именно! – радостно заорал Данк. – Именно! Белому принцу‑то даже у варваров никто не смеет крикнуть «Заткнись!»

– Рекомендую всем немедленно направиться завтракать, – сказала Сельфа, нащупывая что‑то под кружевным воротником.

– Мудро, – согласился Данк, уворачиваясь от отцовской длани. – Кусок мяса поможет заткнуть мне рот. Да не сердись ты, н'Райд! Я же сейчас уеду, и на пару оборотов ты от меня избавишься!

Отцовская рука опустилась.

– Мудро, – улыбнулся он.

– И останемся мы вчетвером, – сказала Альда, появляясь за спиной Сенрайда. – Что за шум спозаранку? Неужели Данк проснулся?

– Данк проснулся, – сухо сказал Данк. – Но шумел не он.

– А кто же?

– Кому‑то удалось достать Сагастена, – сказал я.

– Помолчи, Райдок, – сказал отец. – Иначе я подумаю, что ты как‑то в этом замешан.

– Как правило, по голове бьют меня, – горько сказал я.

– И тебе вполне могло придти в голову отомстить.

Отец внимательно поглядел на меня.

– Я надеюсь, ничего подобного тебе в голову не приходило?

– Я все время был с Данком, – независимо ответил я.

– А…

– А магические способности он утратил, – вмешался Данк. – То есть, не утратил, наверное, а просто позабыл, как ими пользоваться.

– Предположим, – сказал отец без особой убежденности. – Почему ты проснулась, Альда?

– Перед рассветом мне почему‑то стало тревожно, – сказала мама. – Я подумала, что за завтраком я еще успею увидеть Райдока и предостеречь его. Не хочу потерять сына попусту.

– Уже… – начал Данк, но ладонь Сенрайда вовремя захлопнула ему рот.

– Все за стол, – приказал Белый Властитель. – Там и поговорим.

Мы снова двинулись в путь по бесконечным коридорам.

– Кстати, – сказала маме Сельфа, – после обеда мы с Сагастеном выезжаем в Дельфос. Маг примет от Моуриса командование стражниками, а я дальше – в Дэдлок. Так что останетесь вы вдвоем.

– Вечером я уезжаю в Харденанг, – ответила Альда. – А Белый попытается собрать ополчение. Если удастся набрать хоть пару Знамен, он поведет их на юг. Так что здесь может и вовсе никого не остаться.

– А ты уверена, сестричка, что старый Гастен теперь сможет поехать с тобой? – резонно спросил Данк.

– Если он смог встать, то сможет и поехать, – уверенно ответила Сельфа. – Уж таковы маги, братец.

Мы вошли в небольшой светлый зал, в центре которого находился всего один стол. За столом уже сидели двое – Элспейр и, представьте себе, Сагастен! Голова мага была перевязана белой тряпицей, которая выглядела скорее деталью туалета, нежели свидетельством недуга. Такая симпатичная белая повязка, щегольски уронившая на ухо два хвостика из‑под узла и заставляющая воинственно топорщиться седой ежик.

– Музыку, – коротко приказал Сенрайд.

Скрытые в неприметной нише музыканты мгновенно заиграли что‑то нежное и негромкое.

Данк перехватил мой взгляд и улыбнулся.

– Чтобы слуги не подслушивали, – коротко пояснил он. – Ничто так не мешает сплетникам, как посторонний шум. А вообще‑то мы, принцы Домена, просто очень культурные люди – музыку вот любим, понимаешь?

Все рассаживались вокруг стола – без особых церемоний и в произвольном порядке. Я оказался между Данком и Сельфой, прямо напротив Сагастена. Несколько мест остались свободными.

– Говори, Гастен, – приказал отец, отломав ножку какой‑то упитанной птички и небрежно помахивая ей над соусницей. Он улыбался, глаза его были направлены на Альду, и со стороны могло показаться, что он занят светски любезным разговором.

– Я ощутил дыхание чужой мощи, – сказал маг. – Я попытался выяснить источник удара. Закончив Создание Дня, я уже спускался по лестнице, и остановился на второй площадке сверху. Сила текла с юго‑востока. Это не Проклятый. Это гномы, оранжевые варвары или волчьи всадники.

– Или кто‑нибудь, кто сейчас находится на их земле, – сказала Сельфа. – Извини. Продолжай.

– Я принял на себя часть этой силы, – спокойно сказал Сагастен. – Она ослепила меня и заставила потерять равновесие. Я упал с лестницы. Эта сила не была направлена на простых воинов. Она должна отвлекать и вредить чародеям. Возможно, также Витязям и Принцам. Все.

– Сегодня ночью многие чувствовали тревогу, – сказал Данк. – Кажется, почти все. Я проснулся из‑за этого чувства. То же утверждают Элспейр, Сельфа и Альда. Проснулись раньше обычного также Сенрайд и Райдок. Что скажете?

– Я действительно проснулся часа за два до рассвета от странного ощущения, – признался отец. – Райдок?

– Это, наверное, все из‑за меня, – угрюмо сказал я. Не дадут сохранить свои неприятности в тайне, черти разноцветные!

– Что значит «из‑за тебя»? – резко спросила Альда.

– Ночью меня накрыло новым заклятием. На этот раз, кажется, тем самым, предсказанным в Дейненделле. И заклятия внутри меня подрались.

– Как это – подрались? – изумился Данк.

– Они противоречили друг другу, – отмахнулся Сагастен. – Это как раз понятно. Кто же осилил?

– Никто. Но оба заклятия сильно истощились. Я теперь чувствую себя более свободным.

– Ясно, – протянул Сагастен. – Интересно. Белый, наш Домен стал объектом магических атак как минимум с трех направлений.

– Почему? – требовательно спросил Сенрайд.

– Потому что если удары по Райдоку были противоречивы до затухания в противофазе, то их не могла направлять единая воля. Третье же заклятие было безадресным; и это выдает иную руку. Понимаешь, принц, маги делятся вообще на две школы, на два клана, если хочешь. Одни работают только по четкому адресу – в человека, в зверя, в скалу. Другие направляют потоки мощи по направлению, в какой‑то район, где все в той или иной степени подвергаются воздействию. Заклятия, упавшие на Райдока – оба – принадлежат магам первой школы. То, из‑за которого пострадал я – дело рук мастера второй. Следовательно…

– Малли, – проворчал Данк. Сагастен не отреагировал.

– Следовательно, нас не любят минимум в трех местах. Правильно?

– Или в одном месте собрались три мага, – сказала Сельфа.

– Ну уж тогда хотя бы первые два договорились бы между собой.

– Тут ты прав, – согласилась Сельфа.

– Что будем делать? – решительно спросил Данк.

– А ничего, – лениво ответил маг. – Будем продолжать задуманное ранее, как ни в чем не бывало. Сомнение губит силу мага. Если наши враги ждут смятения и растерянности, то…

– Не дождутся, – подтвердил отец.

– И это значительно ослабит их магическую мощь.

– Заканчивайте завтрак, Данк, Райдок, – повелел Сенрайд. – Чтоб через полчаса ноги вашей не было в Дианаре!

– Я ведь только начал! – жалобно взмолился Данк.

– Тогда быстрее. Даю тебе еще пять минут.

Данк замолчал. Захрустели бедные куриные косточки.

– Райдок, – негромко сказала Альда. – Ты уже не успеешь узнать многого и многого из того, что тебе необходимо. Кое‑что, надеюсь, по дороге ты узнаешь от Оранжевого… – она покосилась на Данка. Тот коротко кивнул, продолжая хрупать с двух рук.

– Остальное ты можешь узнать единственным способом. Я попрошу Сагастена… – легкий кивок вполоборота к магу. Сагастен наклоном головы дал понять, что слышит и слушает.

– Я прошу его дать тебе в дорогу копию «Хроник Домена». Береги эту книгу, Райдок, их всего две в этом мире, а пуще всего береги от чужих глаз. Дашь, Гастен‑са?

Маг аккуратно вытер губы белоснежной салфеткой и снова исчез.

– Уже даю, – перевела Сельфа.

Сагастен почти мгновенно вернулся на свое место, протягивая мне ларец, укутанный в мягкую ткань.

– Положишь руку на крышку, – сказал он, снова берясь за биточек, скажешь «Райдок», ларец отворится. Если ты будешь не Райдок, тебя убьет на месте.

– Алло! – встревожился я. – А если я не Райдок?

– Пока что Райдок, – коротко сказал маг. – Это тебе также инструмент внутреннего контроля. Пока не убило – можешь не волноваться.

Данк поперхнулся косточкой.

– То есть повода для волнений у него вообще нет, так, Гастен? – он громогласно заржал.

– Раскрыл рот – значит, поел, – строго сказал отец. – А ну, брысь из‑за стола!

– Но Белый!..

– Молчать, младший!

– И вот так всегда… – вздохнул Данк, покорно поднимаясь.

– Ванаир принцу Райдоку! – скомандовала Альда.

Словно из‑под земли вырос Орбен. Я тоже поднялся. Парень завозился у левого моего бедра, ловко прилаживая непостижимые ремешки.

– Простимся, – нежно сказала Сельфа, махнув музыкантам.

Из ниши выступила юная девушка, немного напоминающая Ирмис. Музыканты припали к своим веревочкам и трубочкам и комнату наполнил шум моря. Я не вру – моря, или по крайней мере, громадной реки. И девушка запела.

– Прощанье – начало подвига, знаменье грядущих побед; у принца, героя, воина причин для сомнений нет. Лазурное небо и алое пламя, зеленые травы, кровь и свет – идущий вперед по белому всегда оставляет след.

– Не тоскуй, Райдок, – мягко сказала Сельфа, поцеловала меня и опустилась в свое кресло. Сагастен махнул рукой.

– Встретимся немного южнее, – улыбнулся он, – а глядишь – и юго‑восточнее…

– Будь достоин цвета, Райдок, – сказал отец, глядя в кубок. – Больше мне нечего тебе сказать.

Элспейр вдруг неловко шевельнулся и спросил:

– У Райдока какие‑то неприятности? Почему я ничего об этом не знаю? О каких заклятиях вы говорили?

– Потом, Эл, – Сагастен положил ему руку на плечо.

– Почему потом? Я знаю, вы не очень‑то мне доверяете, хотя я и не понимаю, почему. Но ведь Райдок – мой родственник и принц моего Домена! Разве вправе я не тревожиться за него?

– И все‑таки потом, – властным движением Сагастен заставил Элспейра умолкнуть.

Альда встала и подошла ко мне.

– Кто бы ты ни был, – сказала она, глядя мне в глаза, – помни, что я найду тебя повсюду. Если ты Райдок, мой сын – для любви; если чужак, обманом принявший его облик ему на погибель – для мести. Ты запомнишь это?

– Запомню, Альда, – сказал я серьезно.

Изумрудная принцесса быстрым движением поцеловала меня и отстранилась.

– Продолжим завтрак, – сказал отец.

– А меня кто‑нибудь поцелует? – шутливо взвыл Данк.

– Кобыла твоя тебя поцелует, – в сердцах сказала Сельфа.

– Так у меня же жеребец!

– Так даже интереснее.

– Это тебе, может быть, интереснее…

– Оранжевый, не пошли!

На пороге появился незнакомый парень.

– Кони Властителей оседланы и взнузданы, – доложил он с поклоном. Вещи уложены, навьючены и приметаны. Оружие готово.

Вот тут я по‑настоящему понял, что мы уезжаем.

– Пока, родичи! – громогласно возвестил Данк, взметнув правую руку в богатырском приветствии.

– До свиданья, – тихо сказал я, снова чувствуя прилив робости.

– Поехали! – весело сказал Данк. – Хьюма и ты… как тебя… Орбен, за мной, да побыстрее!

Хьюма, очевидно, паж Данка, почтительно склонился, пропуская нас в двери. Орбен быстрым шагом последовал за мной.

И снова коридоры, коридоры, коридоры, к которым я так и не успел привыкнуть, а теперь покидаю – быть может, насовсем. Яркий утренний свет. Салют гвардейцев у выхода. Крик глашатая.

– Оранжевый принц Данк, Синий принц Райдок покидают столицу Домена!

Десять лошадей у подножия лестницы. Четыре оседланы. Четыре в поводу – заводные. Две навьючены переметными сумами. Орбен и Хьюма бросаются вперед, перехватывают двух коней под уздцы. Я нерешительно направляюсь к одной из двух оставшихся. Данк чувствительно бьет меня локтем под ребро и движется к тому коню, которого придерживает Хьюма. Я соображаю и начинаю стыдиться самого себя. Принц, называется!

Но вот мы и верхом. Данк на громадном жеребце редкой масти – кажется, ее называют изабелловой. Мне достался иссиня‑вороной, немногим ниже в холке, но легкий и тонконогий. У Хьюмы и Орбена – две кобылы, караковая и каурая.

– Хай‑оо!

Данк поднял своего жеребца в свечу.

– Вперед!

– Давай ты вперед, – умоляюще шепчу я. – Я же…

– Помню, помню, не волнуйся! На Восточную дорогу! Хай‑оо!

Наш отряд двинулся за оранжевым плащом Данка крупной рысью. Я еще успел обернуться и последний раз глянуть на белоснежный дворец на фоне невероятно синего неба. Неба цвета моего плаща.

Белый песок, которым была посыпана дорожка, разлетался из‑под копыт. Я поразился отпечатку копыта изабеллового жеребца – какой он все‑таки громадный! Я попытался глянуть под брюхо своему вороному, чтобы сравнить размеры подков, но седая пыль клубилась прямо под моими сапогами, а сзади, почти вплотную, держался Орбен. Я не разглядел следов на белом песке, но знал, что они там есть. Идущий вперед по белому всегда оставляет след.

Справа и слева вдоль дороги потянулись невысокие опрятные домики. Некоторые прятались в зелени, некоторые глядели окнами прямо на дорогу. Белоснежная и розовая кипень садовых деревьев неспешно роняла невесомые лепестки. Воистину, счастоцвет. Наверное, прекраснейший месяц года.

У самой дороги сидел здоровенный бородатый мужичина; он окунал невероятных размеров молот в ведро с холодной водой, и морщась, прикладывал железо к заплывшему глазу.

А впереди показалась белая стена. Внешняя стена Дианара. Солнце уже поднялось над восточной ее частью и начинало изрядно припекать. Как‑то сразу после очередного поворота мы оказались у высокой белой арки в стене, несколько стражников вскочили при виде нас, лейтенант отсалютовал – и я понял, что эта арка, по сути, просто ворота. Ворота города.

Ворота остались позади. Вокруг была выжженная солнцем каменистая степь, и пересекая ее, в сторону поднимающегося все выше солнца уходила пыльная грунтовая дорога.

Мы выехали из Дианара и скакали навстречу солнцу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧЕРЕЗ РАНСКУРТ

1

«А пятое правление династии считается от дня, когда принял Белый цвет благородный сын и наследник его, Зеленый принц Домена Денхир. Тридцать пять лет было благородному Денхиру, два оборота уже носил он Зеленый цвет. В шестой день оковника, в сердолике, принял он венец, и было это угодно богам высоких храмов – белой стала вся земля Домена. Зима в тот оборот была мягкой и снежной, и обилен был урожай к осени, а весна была теплой и дождливой, а лето долгим и нежарким, а когда настала осень, деревья ломались от изобилия плодов на ветвях. Было это в 1462 оборот от рождества Первого Корабела, а по счету Белой Гавани – в оборот 1391 от Золотого Дождя, а от воцарения Селекса – год 274, а от Второго Передела – сорок второй. И не было в Домене достойной жены могучему Денхиру, а война с юга придвигалась все ближе и опасался Денхир оставлять трон и венец без наследника. И послал он посла в Белую Гавань, сводного брата своего послал он, принца‑бастарда Вейгена, и говорил Вейген перед владыками Белой Гавани так:

«Велико могущество наше, но не годится оставлять трон без законного наследника. Пусть не будет Передел стеною меж нами, отдайте нам в принцессы славную дочь вашу Амери, а наградой ей будет любовь, почет и власть, а земля ваша получит от нас помощь и защиту.»

Склонились Белые Паруса под ветром Вейгена, приплыла в Дианар на белом корабле прекрасная Амери, про которую говорили: «Амери, что светлей зари». Две тысячи золотых слитков дали за ней в приданое, а выкупом послужил союз против Желтого домена. И горцы были разбиты и отброшены от Белых пристаней. А в оборот 1468 родила Амери Властителю нашему Денхиру сына и нарекли его Хирамом, а после звался он Хирам Мудрый.

В оборот 1471 ходил благородный Денхир в поход через горы на берегу Лиаменны, на земли Оранжевого домена. Вернулся с ним маг по имени Сагастен, и даровал ему Денхир почести Мага Домена. Могуч был сей маг, а дела его непостижимы смертным.

В оборот 1473 родила прекрасная Амери сына, нарекли его Хирали, а потом звали его Хирали Златокудрый.

В оборот 1484 снова двинулись с юга волчьи наездники, а с ними шли истинные орки‑гоблины, и был взят Ингеррар. Собрал Денхир немалое войско и отправил его под водительством сводного брата своего, отважного принца‑бастарда Вейгена, а с ними шел колдун Сагастен. И был отбит Ингеррар, и бежали в болота разбитые орки. И был отстроен после пожара Ингеррар, и стены его стали выше и крепче прежнего. Немало отличился в тех боях маг Сагастен, и была ему дарована золотая цепь доблести. В тот оборот зима была долгой и холодной, и замерзли болота у южного берега Лиаменны, и погибающие орки выходили к деревням, кутаясь в обрывки шкур, и просили милости, опускаясь на колени свои, и предлагали жизнь свою в уплату за обглоданную кость, чтобы спасти от голодной смерти верного волка. И много их погибло в ту зиму, не от меча в бою, а от смертного голода и холода, что обжигал сердце при вздохе.

В оборот 1498 принял принц Хирам цвет Зеленый.»

Я закрыл драгоценную книгу и крикнул:

– Орбен! Кофе когда‑нибудь будет, демон тебя заешь?

– Одно мгновение, Властитель! – паж появился из тьмы в круге света у костра. С противоположной стороны возник Хьюма с ониксовой чашечкой в руках. Оба были обнажены по пояс, загорелая кожа матово блестела в золотистых бликах огня. Были они совершенно непохожи – Хьюма плотный, коренастый, длиннорукий, немного неуклюжий; Орбен же легкий, подвижный, худощавый, постоянно удивляющий меня какой‑то особенной ловкостью. Больше всего меня поражало, как ему удается в несколько движений расстегнуть или застегнуть на мне все бесчисленные крепления моей амуниции. Даже если бы от этого зависела жизнь моя, я бы разбирался с каждым ремешком не меньше пяти минут.

Орбен принял чашечку из рук Хьюмы, подхватил с жаровни кофейник, извлек откуда‑то поднос – три руки у него, что ли? – и в следующую секунду уже был у входа в мою походную палатку.

– Кофе, Властитель. Не угодно ли опустить полог? Мошки к фонарю налетят…

– Ну и пусть летят, – лениво сказал я. – Пока что не угодно.

Орбен поклонился и исчез во мраке.

Я поднял чашечку с подноса и поглядел сквозь нее на костер. Оникс, тонкий, как лепесток цветка, просвечивал желтым с легким оттенком телесно‑розового. Прекрасная чашечка. Из такой кофе пить и пить, всегда пить, и всегда кофе. Интересно, откуда берутся теперь кофейные зерна в Дианаре? В нищем Дианаре, забытом друзьями и покинутом союзниками?

Мошки и впрямь летели на свет фонаря, маленькой, но достаточно яркой масляной светильни с крошечным щитком‑отражателем и сеткой вокруг пламени. Я откинулся на подушки, размышляя о банальном.

Каждый философ считает своим долгом хоть раз в жизни сказать о людях, которые беспечно летят на свет мечты, как мотыльки к свече. А свеча… Следует три страницы нравоучений. И почему‑то никому в голову не приходит, что далеко не все мотыльки летят на огонь. Некоторые ведь выбирают верный ориентир – солнце или луну, оттого‑то и не пресекается род мотыльковый. Нет ли и среди людей таких – выбравших правильную цель, и так спасающих весь род свой? Хочу… Хочу, чтобы я так…

А есть ли у меня вообще цель? И была ли она тогда?.. Раньше… позавчера…

Я вздохнул и перевернулся на живот.

В ночи раздавался громовой храп Данка. Его оранжевая палатка – пажи гордо именовали эти незатейливые сооружения шатрами – стояла с противоположной стороны костра. На таком расположении настоял сам Данк. Я думал, это как‑то связано с дворцовым этикетом, но Данк, заговорщически понизив голос, честно признался, что по этикету как раз положено ставить шатры рядом, но он щадит мой сон. Храп впечатлял. Он наводил на размышления о мировых катастрофах и божьей каре за грехи. От него нервно взбрыкивали лошади и покачивался котелок на треноге. Несколько минут назад на соседнем дереве сломался здоровенный сук, и я был склонен искать причину этого в оранжевой палатке.

Кроме храпа, Данк был грешен грабительской политикой. Он украл у меня часа полтора добросовестного изложения моей биографии. Вскоре после того, как мы покинули Дианар, я подъехал к нему стремя в стремя и попытался задавать глупые вопросы. Данк некоторое время ехал молча, о чем‑то размышляя, а потом предложил: «Давай насладимся дорогой и простором, а вечером, на стоянке, я тебе все расскажу.» Я терпел часа два, до смены лошадей, и еще часа два, до дневного привала, и весь дневной привал, и обед, и полуденный сон, которым мне не спалось, и еще два часа, и еще два, и разбивку лагеря, и приготовление ужина, и ужин, а когда настало счастливое время обещанной беседы и я простодушно раскрыл рот, оказалось, что Данк давно в палатке и спит, как младенец. Дитя бога грома, надо полагать.

И теперь моим единственным собеседником оказался здоровенный том «Хроник Домена». Впрочем, вряд ли Данк мог быть точнее и лаконичнее. Я вздохнул, на этот раз с удовольствием предвкушения и снова раскрыл книгу.

«В оборот 1498 принял принц Хирам цвет Зеленый.

В оборот 1506 принял принц Хирали цвет Голубой.

А Желтый цвет держал тогда принц‑бастард Вейген, а Оранжевый принцесса Амери, и как не было у Вейгена‑бастарда права на трон, прекрасная же Амери не принадлежала роду Селекса, то и право престолонаследия было за Линией Холодных Цветов. Обидно то было Амери, а пуще того обидно, что бастард стоял впереди нее по цвету, но отвагу Вейгена преувеличить нельзя было, и так говорил благородный Денхир:

«Мало брату моему почестей было бы, даже если б я отдал ему венец свой, но и венца ему не дождаться. Так пусть же получит могучий Вейген все, что вправе получить, а сверх того – любовь мою.»

Вняла прекрасная Амери словам супруга и примирилась с принцем‑бастардом.»

И примирилась. Скупые слова. В них скрыто несколько лет вражды, интриг, незаметных подножек – вместо того, чтобы наслаждаться долгожданным миром. Я вспомнил слова Данка: «…и в любой семье, где не дерутся за плащи и венцы, его корка хлеба так же гарантирована, как моя или твоя.»

«В оборот 1508 вновь двинулись с юга волчьи всадники. Вошли они на земли варваров Оранжевого домена и пригрозили разрушить города и сжечь скудные посевы. У самых стен Сандерклиффа стояли они. А стены были крепки и высоки, и пелось в песнях, что Предначальные Гномы помогали детям Туманного Берега тесать камни и возводить могучие башни. И не было на всей изведанной земле крепости более могучей, чем Сандерклифф, хотя по неприступности спорили с ним горные твердыни Желтых Гномов, древнейшего племени из горных, по мощи стен не уступал непревзойденный Дэдлок, а по силе защитников соперничал с ним дивный Лориделл, сокрытый чащами и потаенным чародейством Зеленых Фейери, что у нас зовутся Светлыми Эльфами. И смеялся со стен богатырь Рагнахалль, Белый Владыка прибрежных охотников, и говорил так:

«Отважен ты, славный Ангкха‑Даум, прозванный Багровый Бич, неисчислимы орды твои, что ведешь ты на север, но кажется мне, что мужество твое победило твой рассудок, и ныне блуждаешь ты во тьме безумия. Пять и еще три Знамени развернуты над Сандерклиффом, два развеваются на перевалах. Четыре пальца на правой руке согну я; и стены крепости потемнеют от оружия защитников, и солнце отразится в золотых их волосах. Четыре пальца на левой руке согну я; и выйдет из пещер за Сандерклиффом, из туманных горных долин выйдет ровно столько же могучих бойцов, а лунный серебряный свет затмится блеском их клинков. Два больших пальца подниму я к небу, и спустятся с перевалов закованные в медь белокурые гиганты, озаряя путь свой факелами, и звезды рухнут с хрустального свода небес от грохота их шагов. Погибнут под стенами Сандерклиффа отважные твои гоблины, взвоют перед смертью быстроногие волки, будут метаться в багровых чародейных муках орколаки‑оборотни… Немногие уцелеют из войска твоего, а твердыни моей им не взять. И в каждом городе Домена ждет их прием не лучше. А если и удастся тебе занять замок послабее, знай, Ангкха‑Даум: не найти тебе там ничего, кроме стен да пустых пивных бочек. Ибо презираем мы богатство, и счастье свое видим в славных битвах. Сам я пью не из золота, а из черепа, ем не с серебра, а с глины, что прах предков моих, сплю не на шелке, а на шкуре черного мэгаута, коего задушил в день коронации голыми руками. Нечем тебе здесь поживиться, разве что хочешь ты звоном стали потешить дев битвы, наполнить ароматной кровью их рдяные кубки. Подумай же, Ангкха‑Даум, подумай хорошенько!»

И витязи его вторили ему хохотом со стен.

И ответил отважный Ангкха‑Даум:

«Не за битвой и добычей пришел я сюда, брат мой Рагнахалль, а за дружбой и союзом. Веду я войско на север, на далекий север. Золото возьмем мы на Белых Пристанях, серебро в Дианаре, медь в Лагоре, славное оружие в Ингерраре, крепкую броню в Дэдлоке, самоцветы в Сапфире. Нужен мне друг и союзник, непобедимое войско мне нужно для похода. Никто не поможет мне в замыслах моих больше тебя, о Рагнахалль. Пойдем вместе к берегам белокожих трусов, отнимем у них власть и жизнь! Но если не склонишь ты ухо к этим словам, я возьму союз с тобой силой. Гоблины мои отравят воду и рыба умрет. Волки мои распугают дичь и мясо уйдет от тебя. Орколаки сожгут посевы – не будет у тебя ни пшеницы для лепешек, ни ячменя для пива, а дым пожаров разгонит птиц. Разрушим мы деревни, крестьян беззащитных убьем. Разорение придет на твою землю. Наступит зима, голод и холод возьмут твои замки без помощи воинов моих. А мы будем есть вырванное из рук детей твоего народа, греться у костров, сжигая пустые хижины. Придется тебе выйти из голодных замков, сразиться с моими сытыми воинами там, где я захочу. Тогда врагом ты будешь мне, а народ твой сполна заплатит мне за поражение у Ингеррара. И чтобы спасти народ свой, возьмешь ты союз со мной, но дорого заплатишь за него, а сейчас он предлагается тебе бесплатно и с немалой честью. Подумай же, Рагнахалль, подумай хорошенько!»

И орды его согласно молчали, сдвинув Красные Знамена вокруг вождя.

Неподвижно стоял могучий властитель Рагнахалль, не проронил он ни звука. Долго так стоял он, а потом молвил:

«Принимаю я слова твои, Ангкха‑Даум, беру я союз с тобой. Знай, что не угрозы склонили меня к тому, а забота о людях моих, о том, что лучше будет для них. Вы, орки, рождаетесь кочевниками, походная жизнь для вас просто жизнь; иной вы и не ведаете, а мы народ оседлый. Беспредельны Волчьи топи, где разбиваете вы свои шатры, а дети Туманного Берега превыше всего ценят тепло родных очагов. Не будут довольны мной боги Высоких храмов, если обреку я стариков и детей слушать вой зимнего ветра, позволю остыть очагам, что не гасли десятки оборотов. Пятнадцать чернобортных кораблей дам тебе я, пятнадцать тяжелых кораблей‑драконов, пятнадцать Знамен славных бойцов пойдут на север. Два могучих витязя поведут их: отважный Сохрир Стальная Ладонь и сын мой, Хальгар по прозванию Хальгар Три Меча. Сам я стану на носу первого дракона, я, Рагнахалль Череп в Руке. Будет со мной славный клинок, обреченный успеху в приступах, Темный Меч Саммахим, что достался мне от отца, Рагнира Костер Смерти. Так я сказал, так будет, если станешь ты мне братом и не скажут вовек, что старый Рагнахалль испугался войны и пошел за лихим орком, как овца идет за бараном. А если ты думаешь так, то встретимся тут же в смертном поединке, а потом битва народов наших решит, кого слушали боги сегодня.»

Выступил вперед Ангкха‑Даум, поклонился Властителю Рагнахаллю и сказал так:

«Боги слушают, боги говорят твоими губами, о Рагнахалль. Ты мой брат, ты мой старший брат. Никогда не поставлю я себя перед тобой, никогда не назову себя выше, никто не усомнится в отваге твоей. Лучшая часть добычи будет твоей по праву. Вот красной кровью своей, цветом моей родины скрепляю я эти слова.»

Разрезал Ангкха‑Даум руку свою и пролил кровь на землю на глазах у воинов двух Доменов. И Красные воины впервые нарушили молчание, и били мечами о ножны и кричали «Гохх! Гохх! Так хорошо!»

Оранжевые же воины молчали, а иные говорили: «Недоброе это дело», а иные говорили: «Вот хорошо, это мудро. Будет добрая драка, и славная добыча уже ждет». А Хальгар Три Меча сказал: «Дурное вы замыслили, и не будет в том славы, и не видать нам удачи, но я пойду с тобой, отец.» И не было единодушия среди детей Туманного Берега.

Видел то и слышал величайший из великих воинов, Преображенный Витязь Глориан дан Лориделл, что помнил еще времена Начальные. И земли, и народы до Первого Передела помнил эльфийский мастер боя, первого Принца Белого Запада, великого Селекса наставлял он в Мальрене, великие маги смиренно спрашивали его о непостижимых тайнах мира, и говорили, будто на своем крылатом коне, что быстрее орла мчался по небу, улетал Глориан за пределы мира. Далеко на восток улетал он, туда, где впадает Западная река в безграничное море и дальше нет более земли, а только волны и небо, и могущество богов вселяет трепет в сердца смертных. Так говорили о непревзойденном Глориане.

На своем быстрокрылом коне взлетел он на неприступный утес у Сандерклиффа, смотрел и слушал, а потом крикнул из поднебесной выси: «Не ждите, глупцы, что сохранится содеянное вами в тайне! Будут ждать вас в Ингерраре, и Белые пристани узнают о тех, кто движется на них!»

Взвыли орколаки, теряя человечий облик, и в бессильной ярости своей обратились в черных летучих мышей. Но медленно летят черные мыши и нет у них сил для жестокой битвы в небе. Только клочки шерсти да капли крови упали на землю, а крылатый конь, что понимал слова хозяина, радостно заржал. Тогда закричал Ангкха‑Даум «Убейте его!», и взмыли в небо тучи черных стрел с багровым оперением. Но крылатый конь, чье имя, говорят, было Арет, поднялся выше самой быстрой стрелы, и упали бессильные стрелы обратно на землю. Звонко засмеялся Глориан, поднял мощный лук эльфийский и пустил вниз не знающую промаха стрелу. Пронзила стрела плечо Сохрира Стальная Ладонь, жестоко ранила Оранжевого Витязя. А Глориан с хохотом унесся прочь. Словно теплый восточный ветер трай, унес его на запад верный Арет.

Не в эльфийские земли полетел Глориан, а в обильный и щедрый Айнал, что был ближе. И встретил он там мага Белого домена, могучего Сагастена, и говорил с ним.

Так стало известно о союзе орков и прибрежников, о братстве Ангкха‑Даума и Рагнахалля, что потом прозвали Пламенным Союзом, ибо Красный и Оранжевый цвета соединились в нем, а потом присоединился к ним и Желтый, но об этом еще будет сказано довольно.

Немало встревожился Сагастен от сего известия, и просил Глориана о помощи. И сделали они вот что: Глориан оседлал могучего коня с зеленых пастбищ Айнала и поскакал в светлостенный Мальрен и высокий храм Дейненделльский с вестью о грядущих битвах. Быстрокрылого же Арета вручил он заботе спешно прибывшего в Айнал молодого Хирали. Хирали обласкал Арета, подружился с ним и направил полет свой в Теннан, что на юг от Белой Гавани. А Сагастен неуловимым глазу колдовским шагом направился в Дианар, и был там в тот же день к вечеру.

Тень легла на чело благородного Денхира, когда узнал он о Пламенном сговоре. Четырнадцать Знамен привел Ангкха‑Даум под стены Сандерклиффа, а ушел оттуда с армией в двадцать девять Знамен. Давно не слышали о столь огромном войске на берегах Западной, с темных Начальных Времен не грозила столь великая битва полководцам. Понимал Денхир, что Белым Пристаням не выстоять перед таким штурмом, но если направить на восток подмогу, достатную числом и умением, то беззащитными оставались города Белых Корабелов. Уже тогда называли так народ Белого Запада, ибо и люди Белого Востока были искусны в делах реки и моря, но все же были они только мореходами, кораблей же, равных сошедшим с верфей Сапфира, не знали волны и ветер.

Целую ночь думал благородный Денхир, а когда настало утро, призвал он к себе любимого сиблинга своего, принца‑бастарда Вейгена, и сказал ему: «Направляйся, возлюбленный брат мой, тотчас же в Харденанг, и садись на корабль самый быстрый. Обгоняя ветер и течение, не щадя парусов и весел, спеши к Белым пристаням, а оттуда – к Теннану. Вели юному Хирали тотчас возвращаться домой и спешить за мной к пограничному Ингеррару. Туда поведу я войска. Ты же возьми быстрого Арета и лети в далекий и удивительный город Дастардварт, Звезду‑меж‑скал. И не жалея слов и посулов, золота и самоцветов не жалея, склони низкорослых горцев к союзу против пришельцев с юга. Если удастся тебе столь великое дело, обречены будут войска Рагнахалля и орды Ангкха‑Даума. Спустятся с гор владыки Секиры, вместе с братьями нашими, Белыми Мореходами, защитят они проходы к Белым Гаваням от волчьих всадников. Корабли же Сандерклиффа неизмеримо уступают нашим. А попробуют дерзкие напастники обойти Лиаменну с юга – встретят их наши Знамена у Ингеррара, а Глориан приведет туда же великую подмогу из Леса всех лесов. Спеши, брат мой!»

И тут же отправился в путь могучий Вейген.

Владыки Белой Гавани склонились перед ним и молили: «Выполни веление Властителя Денхира, спаси нас! Хоть это и невиданно, отдадим мы тебе Желтый плащ нашего Домена, и не превзойдет тебя по славе никто на обеих берегах Западной! Возлюбленную принцессу нашу, юную Ауренну отдадим мы в жены наследнику Хираму и не возьмем выкупа, в приданое же дадим три тысячи слитков самого чистого золота, что хранится в золотых ларцах, не соприкасаясь с серебром с тех пор, как вышло из тигля.» И помчался дальше неутомимый Вейген. Оседлал он славного Арета (а тот признал его сразу, как достойного и могучего витязя), простился с юным Хирали и отправился в великие горы на юго‑востоке, вотчину Желтых гномов. А первые Знамена Красного домена уже подходили к Гномьим горам с юга, и снаряжал свои корабли богатырь Рагнахалль.

И достиг принц Вейген загадочного Дастардварта, города, высеченного в скале, города, к которому нет пути, а попасть в него можно, как водится у гномов, либо тайными тоннелями, либо с воздуха. Опустился Арет на городскую стену, и повелел Вейген стражникам оповестить Желтых Владык о своем прибытии.

И провели его с почестями в тронный зал, и увидел он Белого Мудреца, Короля Горы, Властителя Даугмира. Никогда не вступал Даугмир в бой, никогда не угрожал ему противник, оттого был он самым древним владыкой среди народов Радуги. Когда вступил на престол великий Селекс, никто уж не мог счесть годы Даугмира. Сам царственный Энселиэрн, Владыка Леса, признавал: когда он юношей впервые услышал имена правителей, Даугмир уже был старше самых старых деревьев.

И не дрогнув, приветствовал Вейген Владыку Даугмира, коего звали еще Вечный Гном, и сказал ему слова дружбы и предложил союз. И ответил Даугмир:

«Учтивы и разумны речи твои. Но не отвечу я на них сразу, сперва же предложу тебе взглянуть с нами на нечто; уверен, тебя это позабавит.»

И хлопнув в иссохшие ладоши, призвал он великих подгорных магов, и приказал: «Раскройте нам Ворота Созерцания.»

И распахнули маги в воздухе чародейские Ворота, и увидел Вейген бурые скалы, выжженные солнцем, а на площадке среди скал молодой гном в синем плаще, с сапфировым венцом на голове, ласкал дивного крылатого зверя, имя которому грифон, и лапы у него, как у льва и как у дракона, а голова как у орла, только с пышной гривой, и тело, как у осла, но сильное и с огромными крыльями, а в крыльях тех перья, как у птиц.

Сказал Даугмир, коего чтили еще как Даугмира Непреходящего:

«Долго живем мы на свете, принц Вейген, и успеваем видеть дела потомков наших. Есть в нашем языке слово «тар», означает оно «внук внука». Тот, которого ты видишь – тар‑таритар мой, Синий Предводитель Греир, командир Синего Легиона. Взял он с собой Глаз Востока, оттого можем мы видеть, что делает он. Но смотри, кто пожаловал к нему в гости.»

И увидели все, кто собрался в Тронном Чертоге Дастардварта, как спускаются с неба к Греиру черные летучие мыши, числом восемь, а в лапах держат они бычью шкуру, на шкуре же стоит воин в красных доспехах и белом плаще. Был то сам Ангкха‑Даум, и соскочил он со шкуры на скалы, и приветствовал Греира поднятой рукой, и обнялись они, и пошли среди скал. Ангкха‑Даум дружески держал Греира за плечо, и говорили они, улыбаясь.

Сказал старый Даугмир:

«Ты правильно понял то, о чем молчишь сейчас, принц Вейген. Опередил тебя гонец Красного домена и предложил союз, и я принял этот союз. Сейчас там, в южных горах, тар‑таритар мой Греир скрепит этот союз по нашим обычаям, а уж завтра легионы Гор двинутся на ваших восточных родичей, прокладывая дорогу волчьим всадникам. Так что прости, принц Вейген, тебе я вынужден отказать. Закройте Ворота Созерцания».

И тут не содрогнулся могучий Вейген, но сказал с достоинством:

«Я слышал и понял твой ответ, Владыка Даугмир. Ну что ж, позволь мне с тобой проститься; надеюсь, что встречусь с твоим доблестным потомком на поле боя».

Кивнул в ответ старый Даугмир и молвил:

«Верю, что так бы ты и поступил, принц Вейген. Но я не могу тебе позволить рассказать о виденном здесь в Белой Гавани. Если слышал ты рассказы о коварстве гномов, о жестоких и беспощадных их нравах, то знай: это все правда. Обычаи наши непостижимы для людей, но полны мудрости, а мудрость жалости не ведает. Сейчас же ты, принц Вейген, умрешь, сраженный ударом в спину. Оглянись: вот гибель твоя за плечами.»

Оглянулся могучий Вейген, выхватывая меч, и в этот миг старый Даугмир ударил его меж лопатками стальным острием своего посоха. Страшно закричал могучий Вейген; услышал этот крик славный Арет и тотчас же прыгнул со стены, а погнавшиеся за ним сторожевые грифоны быстро отстали. Так умер в Тронном Чертоге Дастардварта могучий Вейген, Желтый принц‑бастард Белого домена. И все же стало известно о предательстве гномов, хоть и пошли они на подлое убийство, дабы коварство свое утаить.

Утро поднималось над стенами Ингеррара, когда вихрем влетел славный Арет во двор замка, и рухнул на колени перед Глорианом, что привел первый отряд эльфийских лучников на подмогу наследнику Хираму, принявшему командование гарнизоном. Глориан обхватил голову Арета руками, и смотрел ему в глаза, и говорил с ним на древнем эльфийском языке, и многое понял, а об остальном догадался. И встал витязь Глориан, и сказал:

«Обнажите клинки в прощальном салюте; храбрый Вейген пал во дворце Владыки Даугмира, а Желтый домен присоединился к врагам нашим.»

Содрогнулись и Восток и Запад от этой вести, не могло быть горше известия в те дни. А более других страдала прекрасная Амери, думая о Вейгене и вспоминая, сколько горестей доставляла она бастарду своим презрением. И решилась прекрасная Амери на то, что умножило ее славу в веках.

Дождалась она, когда Властитель Денхир собрал могучее войско и повел его в Ингеррар. Воспользовалась она тем, что и Сагастен, и Хирам были уже в Ингерраре, а юный Хирали еще не добрался в столицу из Харденанга. Темной ночью поскакала прекрасная Амери в Сапфир. В мужском платье была она, сопровождал ее один лишь верный оруженосец. Два дня спустя была она уже в крепкостенном Сапфире, а царственный супруг ее Денхир еще лишь выводил войска из Дельфоса, где просил благословения богов для грядущей битвы. И сказала Амери жителям Сапфира:

«Кто осмелится пойти со мной в лихой смертельный набег, чтобы отмстить за смерть великого воина Вейгена? Ничем иначе не искуплю я свою вину перед ним. А если никто не пойдет за мной, одна совершу я то, что должна совершить».

Но ответили моряки Сапфира: «Выбирай кого хочешь. Любой из нас пойдет с тобой на смерть.»

Выбрала Амери самых дерзких и отважных, взошли они на быстрый корабль и в безлунную ночь пересекли Лиаменну, оказавшись в предутренней мгле у причалов Хьяридейла, что на языке прибрежных жителей значит Виндвеллинг, Обитель Ветра.

Тихо и безлюдно было на пристани, спали белокурые гиганты‑стражники и воины, что должны были плыть на крутобоких драконах, когда отважные корсары Амери с факелами в левой руке и клинками в правой прыгнули на дощатые причалы. И вспыхнуло дерево, и когда проснувшиеся прибрежники бросились к кораблям из казарм, добраться до них уже нельзя было. Сгорели причалы, пылали доки и верфи, а драконы беспомощно стояли на якорях в середине залива. И вступили корсары Амери в беспощадный бой со стражей на кораблях, и поджигали каждый корабль, который захватывали. И так сожгли они все корабли, кроме четырех, девятнадцать кораблей сожгли они. Не стало флота у Рагнахалля. И не стало воинов у Амери. А когда осталась она одна, подожгла она свой белопарусный корабль и направила его меж уцелевших драконов. Забросила она якорь на мачту левого дракона, сама же с мечом и факелом прыгнула на борт правого. И вспыхнули еще два чернобортных корабля богатыря Рагнахалля, и не могли их потушить стражники. А прекрасная Амери не подпускала к огню прибрежников с мехами, полными воды. Одиннадцать воинов сразила она, стоя среди огня, и была ранена четыре раза. А когда вонзила она меч в грудь двенадцатого воина, рухнула под ней пылающая палуба. Так погибла прекрасная Амери, и ценою жизни своей отвела она угрозу от берегов великой Западной. Только два корабля остались у Рагнахалля, сгорели на них паруса, изломаны были весла, да и не могли теперь сражаться они с флотом Сапфира, тем паче – с объединенным флотом Востока и Запада. А Властитель Денхир потерял всего один легкий корабль и четыре десятка отважных моряков. Но великой потерей для Домена была гибель прекрасной Амери.

И все же стало так, как хотел благородный Денхир. Разъединены оказались Знамена Оранжевые и Знамена Красные. Волчьи всадники уже прошли сквозь Гномьи горы, не поспевала бы за ними медленная пехота Сандерклиффа. И разъяренный Рагнахалль поспешил искать мести к стенам Ингеррара.

Пять дней спустя привел он пятнадцать Знамен на пограничные земли и вступил во владения Властителя Денхира. И еще день спустя подошел к Ингеррару. А Багровый Бич, храбрый Ангкха‑Даум, посылал своих летучих мышей вперед, чтобы известили они его о приближении Оранжевых кораблей, но возвращаясь и преображаясь, орколаки только разводили руками; и терял время Багровый Бич, не решаясь идти на землю Мореходов – а с ним и Греир. Привел Греир с собой два Легиона, и в каждом было по четыре Знамени гномов‑секирщиков. Двадцать два Знамени таились в северных отрогах Гномьих гор, да пятнадцать вышли из Гиблых болот у Ингеррара: а всего у Пламенного союза было тридцать семь Знамен, готовых к штурму и разбою. Но не решался Ангкха‑Даум двигаться дальше на север, и не понимал он, почему медлит Рагнахалль.

А дети Туманного Берега тем временем пошли на штурм стен Ингеррара. Четыре Знамени защищали город: Знамя гарнизонной тяжелой пехоты, да Знамя легкой конницы, что привел с собой принц Хирам, да Знамя копейщиков, предводительствуемых магом Сагастеном, да почти Знамя эльфов, стрелков из лука, но с ними был Преображенный Глориан дан Лориделл и его верный Арет.

Два штурма выдержали стены Ингеррара, и с немалыми потерями отступали Оранжевые бойцы. Чуть более тринадцати Знамен оставалось у Рагнахалля, когда в утро перед третьим штурмом маг Сагастен испросил позволения у Зеленого принца Хирама и вывел конницу для упреждающей атаки. И преуспел он в этом, как и в прочем, за что брался. Конница вихрем налетела на сонных и неповоротливых варваров, истребив их в поле почти полтора Знамени, и с малыми потерями вернулась в город. А когда ошеломленные прибрежники, переругиваясь, строились к приступу, появился в небе непревзойденный Глориан верхом на Арете и вызвал на поединок Сохрира Стальную Ладонь. Пешими сошлись они в бою, и убил Глориан Сохрира, и с триумфом вернулся в город.

Вовсе рассвирепел Рагнахалль и поклялся не отступать более. С утра до вечера гнал он своих воинов на стены, пять раз возглавляли вылазки Сагастен и Глориан, но к вечеру не осталось сил у защитников. Одна, последняя двадцатка конников на измученных скакунах не могла более вырваться в поле, всего две фаланги копейщиков да три фаланги тяжелой пехоты стояли на стенах, а эльфы полегли все до единого. Был ранен Глориан, и дважды ранен Сагастен, только Хирам оставался невредимым. А Рагнахалль собирал воинов для последнего натиска, и было у него еще более семи Знамен, так что, хоть и величайшей кровью, но неизбежно захватил бы он Ингеррар, а уж вышибить непреклонных, как скалы, прибрежников, из‑за высоких стен не смог бы потом и Небесный Охотник.

И тут дивной силы и красоты звук раздался с северных холмов. То подоспели четыре Знамени, что вел без отдыха благородный Денхир, то звучал победоносный рог Селекса Юнихорн, а из южного леса ему радостными криками вторили эльфы, которых вел сын Властителя Энселиэрна Зеленый принц Леса Энларис. И в смертельной схватке сошлись войска у стен Ингеррара, а из ворот города вышли все его защитники, и встретились у самых ворот Денхир и Рагнахалль. Недолгим был их бой. Отразил Денхир страшный удар меча Саммахим, и ответ его был ужасен. Слетела с плеч седая голова богатыря Рагнахалля и скатилась в наполненный кровью ров под мостом. И отшатнулись Оранжевые воины, а Денхир поднял меч Саммахим и крикнул победный клич. Но недолгим было его торжество. Медный молот, огромный шар на цепи, вылетел из строя прибрежных бойцов, расколол крепкий шлем Властителя Денхира и обагрил кровью его белый лоб. Пошатнулся Белый принц, опустился на землю и умер. А перед смертью сказал лишь: «Уходят все.»

Так в самый канун великой победы закончилось пятое правление династии Селексингов. А длилось оно без малого сорок шесть лет.

Великий стон издали тогда воины в белом и воины в зеленом, и бросились вперед, чтобы уничтожить врага. В несколько минут потерял Оранжевый домен три Знамени бойцов, и не рассчитывали уж прибрежники ни на победу, ни даже на жизнь, как вдруг пробился в первые ряды сражающихся принц Хирам и громко крикнул: «Стойте!» И остановились все, не в силах противиться сему повелению, такая сила звучала в нем. А Хирам сказал:

«Где Желтый Ярл Хальгар? Найдите его, если он жив, и не медлите!»

Вышел ему навстречу, шатаясь, израненный Хальгар Три Меча. Был он залит кровью, своей и чужой, так что лица не было видно под коркой запекшейся крови. Спросил Хальгар:

«Чего ты хочешь, Хирам? Поединка со мной? Начнем же немедля, если пообещаешь ты в случае победы щадить моих людей, а в случае поражения пусть пропустят тех, кто уцелел из войска отца моего, домой беспрепятственно. Нет нам больше нужды в вашей земле, и смертью моей может закончиться битва.»

Отвечал принц Хирам:

«Нет, не поединка я хочу, а прекращения бойни. Два Домена потеряли ныне своих властителей. Я наследую отцу моему Денхиру, и скажи, о Желтый Ярл, не ты ли наследуешь отцу своему Рагнахаллю?»

«Да, это так», – ответил Хальгар.

«Тогда скажи, о Белый Ярл, не хватит ли крови для этого дня?»

«И это правда», – ответил смертельно измученный варвар.

«Со смертью отца твоего умер союз между ним и Ангкха‑Даумом. Скажи, о Белый Ярл, хочешь ли ты возобновить его?»

«Не будет в том добра для моего народа», – сказал Хальгар. «Лишились мы правителя, флота и войска, а не приобрели ничего.»

«Тогда я предлагаю тебе мир для народа твоего. А вирой за отца твоего, чтобы не было между нами крови, послужит прощение за нападение, и жизни всех, кто уцелел сегодня, и вот этот славный меч.»

С этими словами нагнулся Хирам, бережно поднял окровавленный Меч Тьмы Саммахим, что выпал из мертвой руки отца его Денхира, и рукоятью вперед протянул его Хальгару.

«Негоже, чтобы меч этот покидал ваш род, хоть он и честно добыт нами в бою. Принимаешь ли ты такую виру, Белый Ярл Хальгар?»

«Принимаю», – сказал Хальгар, и склонив голову, взял меч Саммахим у Хирама.

«А вирой за моего отца требую я союза между нами против орков и вероломных гномов. Союза до полной победы. Согласен ли ты уплатить такую виру, Белый Ярл Хальгар?»

«Никто из рода моего не отказывался платить долги», – ответил Хальгар и еще ниже склонил голову.

«Тогда пусть принесут чистой воды, дабы скрепить клятву по обычаю нашему», – приказал Хирам, сбросил изорванный зеленый плащ и принял от Сагастена знамя, белое знамя с синей полосой.

«Шлем Денхира разбит, плащ окровавлен, венец далеко позади, в отставшем обозе», – сказал он. – «Пусть знамя Домена послужит символом власти, которую я принимаю.»

«И пусть разожгут костер, чтобы мог я скрепить клятву по обычаю предков», – сказал Хальгар.

И принесли воду, и разожгли костер, и вышли перед воинами Белый Принц Хирам и Белый Ярл Хальгар.

Простер над огнем руку Хальгар и сказал:

«Оранжевым пламенем родных очагов клянусь, что принимаю мир и союз с Белыми Корабелами Запада. Пусть не примет тела моего погребальный костер, если нарушу я эту клятву.»

Омыл лицо холодной водой Хирам, отпил из чаши и сказал:

«Пока льется дождь с небес, пока не пересохнет Западная, не нарушу я мир и союз с Оранжевыми детьми Туманного Берега, мной же и предложенный. Пусть иссохну я от жажды на берегу реки, если отрекусь от этих слов. Пусть боги услышат меня, пусть слова мои впитаются в вечность, как эта вода впитывается в землю.»

И вылил он воду на землю, и приняла земля воду, и впитала в себя.

И воины Энлариса, и воины Хирама, отринув жажду боя, закричали:

«Да здравствует Властитель Хирам! Да живет вечно Хирам Мудрый!»

А воины Хальгара, еще не веря в спасение свое, молча переглядывались, а потом стали кричать:

«Благословен будь, Хальгар, наш Ярл! Благословен будь, Хирам Спаситель!»

И Глориан дан Лориделл, склонившись к Хираму, сказал: «Воистину мудро поступил ты. Шесть Знамен ты спас для грядущих боев: четыре Оранжевых, одно Белое да одно Зеленое. Пристало тебе зваться Хирам Мудрый.»

Так началось шестое правление династии, а считается оно с часа клятвы. Было это двадцать третьего златолиста, в изумруде, у стен Ингеррара. В сорок лет принял Зеленый принц Домена Хирам венец отца своего, десять лет до того носил он Цвет Зеленый. И было это в оборот 1508 от Рождества Первого Корабела, а по счету Белой Гавани – оборот 1437 от Золотого Дождя, а от воцарения Селекса – год 320, от Второго Передела же восемьдесят восьмой.»

Я закрыл книгу и невольно зажмурился. Картины прошедших дней возникали в моем воображении; я проклинал того, кто стер из моей памяти все великолепие этих событий и благословлял вдохновенную руку летописца. А когда я раскрыл глаза, надо мной склонился Орбен.

– Я не смею советовать вашему сиятельству, но возможно, добрый сон поможет Властителю лучше чувствовать себя во время завтрашнего пути? Властитель Данк уже седьмым храпом храпит, а ваше сиятельство все читает…

Я вдруг неистово зевнул и понял, что действительно дьявольски устал и очень, очень хочу спать. Я положил книгу в хитрый капкан‑ларец, шлепнул его по крышке и беззвучно произнес «Райдок». Щелкнул запор. Книга была в безопасности, а я – в порядке. Затем я с удивлением обнаружил перед собой поднос, налил и залпом выпил чашечку совершенно остывшего кофе.

– Да. Спать.

Как Орбен задул светильню, я уже не видел.

Проснулся я, когда солнце стояло достаточно высоко. Прямо передо мной дымился кофейник. Орбена поблизости не было. По другую сторону кострища слышалась возня. Вяло ругался Данк, почтительно бубнил Хьюма. Кажется, Оранжевый принц не желал признать связь своего поведения с природными силами. В смысле, день‑де сну не помеха. Я зевнул так, что за ушами затрещало, и молча с ним согласился.

Зашуршал полог, появился Орбен.

– Доброго утра вашему сиятельству!

– Ага, – сказал я, опять зевая. – Привет, Орбен. А где вчерашний кофе, холодный?

Орбен смущенно улыбнулся.

– По правде говоря, мой принц, я его выпил. Не подавать же вашему сиятельству разогретый…

– Ну и зря, – равнодушно сказал я. – Лучше бы ты этот выпил, горячий. Холодный кофе – тоже кофе.

– Виноват, ваше сиятельство, – особого раскаяния я не уловил. Ладно, поваляемся, поразмышляем.

Все‑таки с памятью немного получше стало. Вот хотя бы с той же историей взять. Про Марахский конфликт я почти сразу после первого заклятия вспомнил. А ночью поднатужился – да, действительно, и про Пламенный Союз немного знаю. Хотя, конечно, все это следует обновить. Но главное преимущество – память сейчас податливая, как у ребенка. Прочитал, услышал – значит, запомнил. Как на чистом листе писать. А когда само собой что‑нибудь припоминается – ощущение такое, будто утренний туман развеивается.

В оранжевой палатке что‑то с грохотом обрушилось.

– Встаю, встаю! – заорал Данк. – Уже встал, отцепись, скотина!

Страшно зазвенело, потом звон был заглушен треском. Судя по всему, Данк споткнулся о таз с водой для умывания, попытался ухватиться за воткнутое в землю копье, служащее шестом для палатки, и сломал древко.

– Так тебя и перетак железным хреном в ухо, детям твоим осиновый кол в жопу! – с чувством сказал благородный Оранжевый принц.

Палатка упала.

Озверевший Данк многословно и убедительно рассказывал о порочных отношениях деда того, кто эту палатку шил, с бабкой того, кто ее ставил. Было приятно послушать. Я налил кофе в чашечку, чтобы остывал побыстрее, и подумал, что я, пожалуй, еще и не главный скандалист в семье.

Снова появился Орбен, на этот раз с тазом и кувшином.

– Возможно, Властитель желает умыться?

Властитель желал. Ополаскивая лицо родниковой водой, прогретой утренним солнцем, я с интересом наблюдал, как Данк барахтаньем мешает Хьюме выпутать его из коварного шатра. Трещала ткань, хлыстами взвивались веревки, втаптывалась в грязь репутация всего населения нашего Домена, охал Хьюма – особенно когда не успевал увернуться от могучей ноги хозяина. Повелитель Ранскурта лягался, как лошадь в репейнике.

Я допивал третью чашечку кофе, когда великое таинство совершилось. Над руинами ночного пристанища появилась взлохмаченная голова Данка. Вслед за головой из праха восстал и остальной Данк. Он некоторое время молчал, щурился на солнце и счастливо улыбался; а потом вдруг неуловимым движением изловил Хьюму за перевязь, подтянул к себе поближе и рыкнул:

– Признайся, ты это нарочно подстроил, чтобы я проснулся?!

Хьюма неопределенно ухмыльнулся и переступил с ноги на ногу. Данк толчком в грудь отправил его восвояси и шагнул ко мне.

– Маленький утренний концерт по заявкам родичей. А ты, юный негодяй, возлежа в непристойном бездействии, высокомерная ты синяя вонючка, пальцем не пошевелил, дабы спасти возлюбленного дядю?

Данк захохотал.

– Как смею я вмешиваться в скромные развлечения старших? – смиренно пробормотал я, не выдержал и тоже засмеялся. – К тебе подойди только, так узнаешь такие подробности из жизни династии…

– Ну, сейчас это тебе особенно полезно, – сказал Данк. – Впрочем, я и так перед тобой в долгу. Придется сдержать слово. Сегодня едем рядом, будешь спрашивать, сколько влезет. Только не в тебя, а в меня!

– Что в тебя? – ошеломленно спросил я.

– Спрашивать будешь, сколько в меня влезет! Если ты, бездонная бочка, дырявый кладезь знаний, решишь за один день вычерпать море, я в этом участвую недолго – часа четыре, не больше!

– Сейчас? – радостно спросил я.

– Я сказал – поедем рядом, пиявка беспамятная! Хьюма, олух, завтракать давай, а сами собирайтесь, вьючить, седлать! Синий принц торопится в дорогу! Я пошел умываться, а ты читай, если за ночь буквы не забыл. – Данк ласково потрепал меня по загривку, как породистую собаку, и вальяжно удалился к груде оранжевого тряпья.

– Читай, читай… пробурчал я недовольно, но рука уже тянулась к ларцу. Завтрак Данка – это много и долго. Тем более, сегодня он явно постарается оттянуться за вчерашнее позорище, когда Белый папа, по существу, выставил его из‑за стола с куриной ножкой в зубах. А потом еще… как это он сказал?.. вьючить‑седлать, да. Тоже, надо полагать, не две минуты. Хотя насчет Орбена я не уверен. Этот может и в две минуты уложиться. Но распутать то, что его Оранжевое сиятельство содеяли… Я бы и до завтра не управился. Бедные пажи! Хорошо все‑таки, что я принц. Надо будет маме спасибо сказать. Только повежливее. Или сразу прибить уши гвоздиками.

Кстати насчет мамы. Отчего же это она на меня так взъелась из‑за Кармина? Город как город, ничего особенного. Ну, правда, по ту сторону реки, не на нашем полуострове… Так ведь это в данной ситуации как раз хорошо. Сагастен ведь как говорил – примут нас, говорил, в Кармине, как беженцев, если вдруг что. В смысле совсем‑совсем «вдруг что». Так вроде лучше в свой собственный город отступить, чем просить милости у… Ага! У кого просить? Правильно, у Белого Востока. А добродетельная Альда на эти самые Белые Пристани прямо дышать боится. Как, дескать, могут там затеять зло, тем более против любимого моего сыночка? А почему нет? Тут что‑то кроется, и мне это необходимо знать. И еще я вроде дружу с кем‑то оттуда, с каким‑то Нагоном, что ли, или как его там… Хотел бы я знать, кто это. Принц? Какого Цвета? Или молодой, серенький? Желторотенький… Впрочем, сейчас желтизну клювика можно сверять по мне. Нагон, небось, мудрый парень, знает и дважды два, и как звали дедушку… Ох‑хо‑хо… На первый вопрос я бы еще ответил. Четыре. А до дедушки я еще не дочитал.

Я положил ладонь на крышку и снова затрепетал. Ну!

– Райдок, – голос сорвался в щенячье подвизгиванье.

Ну? Нормально. Хотя и странно. Неужели за целую ночь со мной не стряслось никакой новой пакости?

Похоже, нет. Тогда, возможно, прав Сагастен, и мы спутали неизвестному противнику карты? Вряд ли он мог полагать, что пораженный заклятием наследник престола покинет столицу вместо того, чтобы валяться в постели под присмотром магов. Да, что‑то в этом есть. Я нахожусь не там, где должен, веду себя не так, как можно было ожидать… Я даже Цвет получил противоположный ожидаемому! Проклятый Заклинатель снов вполне мог меня потерять из виду. Стоп!

Проклятый. Отринувший Цвета. Наш главный враг.

Уж не его ли чародеи постарались?

Молодец парень. Придумал, наконец. За двое суток упорных размышлений. Это до такой степени лежит на поверхности, что мои цветоносные родственники даже не говорили об этом вслух.

Но ведь не зря говорят: первое подозрение – самое правильное. А это у меня первое осмысленное подозрение.

Хотя вроде бы это не в стиле Проклятого. Он как‑то предпочитает жечь и убивать. А разве одно другому помеха?

И еще два вопроса для бедного Данка. Первый: откуда он взялся на нашу голову, этот Проклятый? Читаю, читаю, а о нем пока что вообще ни слова нет. И второй: у нас хоть где‑то друзья остались? Помню, слышал – ни Белая Гавань, ни эльфы помощи не пришлют. А кто пришлет? Ой, да, и еще третий! Что такое эти самые Переделы? Подлые «Хроники» начинаются с фразы… Сейчас, секундочку…

Я распахнул чудовищную инкунабулу и глянул на первую страницу.

«Речь будет здесь о Белом домене и правде дней его.

А счет дням Домена ведется от воцарения в Дианаре родоначальника Селекса; а было то в день, когда принял он на себя заботы о потомках Первого Корабела и повелел ковать себе венец. В тот же день жители Дианара сковали венец алмазный и поднесли его неистовому и непокорному Селексу, и воздали ему хвалу небывалую и хвалу превыше хвал. В тот же день лучезарная Эллириэль надела одежды зеленые, а смертоносный Дамар облачился в золото и янтарь. В тот же день разделили они добычу похода; а выпало так, что взял себе Селекс рог Юнихорн, преславный в битвах, а Дамар получил Жемчужину Смерти, что была ему по нраву, Эллириэль же возложила на чело Корону‑из‑листьев, ибо не было и не могло быть ей равных в мастерстве творить чародейные завесы. В тот же день скрепили великими клятвами они союз свой, а люди назвали творцов родоначалия – Союз Трех. В тот же день опустилось знамя Белое и Великое Знамя Синее над покинутым богами Сапфиром; поднялось знамя Белое над Дианаром. А Великому Знамени повелел Селекс отныне быть перечеркнуту Синей полосой. А было то в капельнике, в день двадцать второй, в алмазе, в год 1188 от Рождества Первого Корабела, а по старому счету, как в Люмине считают и поныне – в год 1117 от Золотого Дождя, а от Передела – год 1066.

Дивен был сей день да изобилен весьма. Как за буйностью пира в небе смерклось, возжегся венец Селекса чудным пламенем: и казалось всем, что свет исходит от лица его. Когда же и сам Селекс тому подивился, снял он венец, чтобы разгадать тайну огня сего, и вот: рассеялись тучи, что стояли над Западной двадцать два цикла и немного дней, а в темном небе воссияла небывалая звезда, как эльфийская дева, что распустила косы свои среди малых звезд. Немногим меньше месяца была она, а светила ярче. И свет тот отражался в алмазах венца, и голубым сиянием окружились лица Трех, а глаза их сверкали, как звезды, когда глядели они в небо, и были Трое похожи на богов. Люди же шептали, что знамение велико, и следует отныне повиноваться Троим свято, ведь не люди они, а дети Луны. А с неба летели серебряные искры, вспыхивали огнем и таяли, как снежинки. Но одна искра не растаяла на лету, а долетела до земли и упала в песок на берегу. Когда нашли ее, еще хранила она жар небес; и было то не серебро, а странный металл, более сходный с железом, но ковался он легче, блестел ярче и был прочнее. Хватило его на то, чтобы в ту же ночь, под лучами Сребровласой Звезды сковать легкий меч, тоньше обычного, но такой же длины. И совершили необходимые обряды, и сказали тайные слова, а утром отправили тот клинок в Дом Луны. И было ему предвещание, а потом взяли его кузнецы из посвященных, и отковали начисто, и закалили, и довели, и оправили, и собрали геройскую рукоять, и отточили, и напоили, и нарекли. И был он вложен в заговоренные ножны, а потом взяли его жрецы и поместили силой чар в далекое и тайное место, чтобы пропитался он мощью всех стихий. Имя тому мечу Орфайн, что по‑эльфийски Кер‑Ансин, по‑гномьи же – Риндаст, простой люд будет чтить его как Пламя Звезды. Кто добудет его – обретет благословение богов и мощь несказанную. Мало противников найдется ему среди Круга Земель. Сможет он совершить несовершаемое; оттого и явится Орфайн вестником великих дней и дел небывалых, но не раньше. И никто не знает, ни где он сокрыт, ни кому сужден, ни когда увидит он свет дневной.

Так начались дни Домена, так венчан был в Дианаре родоначальник Селекс. А когда наступило утро и совершен был обряд Создания Дня, прозвучало имя Домена и благословие людям его. И поняли все, что дела Селекса угодны богам, и звали его с тех пор – Селекс Основатель.»

Вот так. Опять зачитался.

Нет, все это, конечно, очень красиво и романтично, но понятно ведь только сведущему. Объясните идиоту, что, собственно говоря, произошло?

А потом, двести тридцать два года спустя, короткая, уж вовсе непонятная запись:

«На исходе года 1420‑го собрался в Сангане Совет Радуги. Недолгим он был, и поскольку Белые Пристани довольствовались тем, что имеют ныне, признаны были в Круге Земель деяния родоначальника Селекса. И не явились посланники Ушедших, и не было никого из Западных гор. Так решили именем Радуги, что Ушедших более не ждать, а горных изгоев – презреть. С того дня и считается Второй Передел, а от Первого Передела лет минуло одна тысяча да двести девяносто восемь.»

Каким‑то образом в этот год были перераспределены полномочия и заново поделены земли. Это я понимаю. Но почему, по какому принципу и каким образом? И что, в конце концов, натворил мой доблестный пращур Селекс в компании со своими Тремя? То есть, с Двумя, не считая Себя? Кто такие Ушедшие? А изгои в Западных горах – это Проклятый, да?

Вот же ж черт, чем больше знаешь, тем меньше понимаешь!

А могучий утробой Данк до сих пор жрет. Попробуй сунься с вопросом.

А в начале летописи Первый Передел зовется просто Переделом. Не думали древние, что будет и Второй.

И язык немного меняется с каждым веком. Интересно!

А ведь надо полагать, что до этого тома был писан другой, еще более ветхий. Уж больно бойко начинается история Селекса, так сказать, с кульминации. Что‑то ведь и до того происходило, правильно? Может быть, даже более важное, чем возложение на макушку венца.

И где сейчас та, старая хроника?

Эх, мне бы не принцем быть, а каким‑нибудь историком или летописцем! А может, магом или жрецом… Хранителем тайн и преданий. Уж до того интересно это все узнавать, прямо мозги чешутся! Хоть беги из дому в студенты.

Так ведь бегал уже. И учился. И даже был этим… Как меня Данк окрестил? Принцем‑чародеем был, вот! Боги, боги мои! Ну до чего же обидно, просто сил никаких нет!

Теперь все сначала начинать, да? Тридцать лет ослу в навоз, так получается?

Я чуть не заплакал. От злости и обиды. Ну, дайте мне только добраться до того, кто это все затеял! Его, козла наглого, никакая магия не спасет! Сапогами по морде бить буду! И пусть не думает, что дворцовое воспитание и эльфийская вежливость идиота Райдока ему чем‑нибудь помогут! Сам из башки все вышиб, теперь пусть не жалуется – лупить буду, как грязный смерд! Колом из коровьего загона пропишу, пока древняя хроника искрами из глаз в воздухе не нарисуется! Скотина поганая! В дерьмо втопчу и сверху нагажу!

Я с удивлением обнаружил, что свернул серебряное блюдце в трубочку и пытаюсь ей приколотить к земле свой правый сапог.

Надо мной завис побледневший Орбен и красноречиво молчал.

– Задумался, – объяснил я по возможности небрежней и отдал ему бывшее блюдце.

Орбен успокоился.

– Да, мой принц, трудные дни настали, – сочувственно согласился он. Прикажете сворачивать шатер, ваше сиятельство, или станете читать, пока их сиятельство изволят докушать?

– Сворачивай, – сказал я. – Я у костра посижу.

– Тогда извольте обуться, мой принц. У костра лучше обутым быть. Позвольте ногу, ваше сиятельство…

– Ты лучше пару подушек к огню кинь, – сказал я. – А обуюсь я сам.

– Ваше сиятельство! – Орбен был шокирован.

– Ну ладно, ладно… – я сдался и вытянул ногу.

Вот ведь оно как! Надо вбить это себе в голову, да покрепче и побыстрее. Не то влипну я на самом глупом месте – например, пытаясь самостоятельно снять книгу с полки. И времени осталось мало. Еще чуть‑чуть – и Данк не прикроет, и спросить не у кого будет. Зато будет целый город, с интересом наблюдающий за странным поведением своего правителя и военачальника. Хотя какое там войско…

Впрочем, вот здесь моя семья совершенно права. Какой принц, такое и войско. Вот город только слишком хорош для неграмотного кретина. Жалко город. Погублю я его, пожалуй.

Я встал и сладко потянулся. Ой! О‑ох! Моя поясница! Моя… седалище мое! Неужто я столько времени верхом не ездил? Да. Судя по ощущениям, вообще никогда не ездил и даже не предполагал, что такое возможно. А вчера наконец‑то предположил, но не стал пробовать, а сдался в экзекуторскую насчет двух сотен палок по хребту и это… ниже хребта. И сегодня еще целый день в седле провести? Изверги!

Не хочу быть лошадным принцем, хочу быть пешим бродягой!

– Вот подушки, ваше сиятельство.

Орбен почтительно придержал меня за локоть, разворачивая мордой в сторону кострища. Я со стоном опустился набок – вернее, рухнул – и тупо уставился в переплет «Хроник», не в силах их раскрыть.

Очень не хочется ехать дальше.

Но задерживаться из‑за отбитого седалища нельзя. Война.

Вытерплю как‑нибудь. Вытерплю ли?

А еще очень интересно было бы выяснить… выяснить… вы…

Кажется, я опять заснул. Прямо у костра. То есть это мне казалось, а другие так прямо и восприняли – заснул.

2

Проснулся я от добродушного пинка Оранжевого дядюшки.

– Вставай, червяга книжная! Честно говоря, завидую!

– Что? – растерянно спросил я, приходя в себя.

– Просыпайся, поехали! Я, по правде, и сам бы полденька придавил, но нельзя. Никак нельзя. Ну, зато перекусил прилично.

Я с трудом поднялся, мучительно сдерживая поскуливание. Все тело болело еще сильнее, чем ранним утром.

– Изрядно тебя растрясло, – сочувственно сказал Данк вполголоса. – И с памятью действительно нехорошо. Ты держишься в седле, малыш, как будто сел на лошадь в первый раз. Постарайся, вспомни хоть что‑нибудь. Ведь ты был одним из лучших наездников Домена!

– Ну, – сказал я недовольно. – Мало ли кем я был? Нет меня, Данк. Так, кучка мусора, обликом с принцем сходная…

– Я вот тебе сейчас… – Данк сделал страшные глаза. – А ну, бегом в седло, да не забывай облегчаться!

– Да я вроде бы с утра уже… по малому… – ошарашенно пробормотал я.

– Вот обормотина! Я говорю, в стременах приподнимайся, ягодицы от седла оторви! Меньше трясти будет.

– А‑а‑а… – смущенно сказал я. Но все равно ничего не понял.

Ненавижу. Весь мир ненавижу. А уж мучителя своего, гада этого, который мне память истребил, так просто задушить готов. Нет. Только не задушить. Кр‑р‑рови жажду!!

Данк легко тронул своего изабеллового с места и направил к дороге. Я жалобно постонал и вскарабкался в седло. Орбен и Хьюма негромкими окриками подгоняли наш маленький караван.

Приподниматься в стременах, говорите? Я попробовал. Коленки подло тряслись и подламывались. Нижняя… э‑э… закругленность вздымалась над седлом пальца на два и бессильно шмякалась обратно. При попадании в отполированную кожаную лунку ленчика происходил всплеск острой боли, а уж от него расходились горячие круги тоскливого мучения. А‑а! У‑у! Я смиренно расслабился, лег животом на переднюю луку и, обняв вороного за шею, мешочком расстелился вдоль спины. Мой носильщик… в смысле носитель… нет, носитель – это если бы я сидел, как живой, а дохлые грузы таскает носильщик. В общем, мой жеребец недоуменно обернулся, скосив на меня грустный левый глаз, горько вздохнул и сменил поступь, явно стараясь не уронить и не опозорить.

Подъехал Данк. Посмотрел и присвистнул.

– А морда‑то, ваше сиятельство, у вас опять преизрядно зеленая!

– Хреново мне, Данк, – признался я. – Ничего нельзя сделать?

– В смысле?

– В смысле растянуть какие носилки между моим и заводным, например… и сложить меня в носилки поперек, а?

Данк сочувственно покряхтел.

– Примерно в данной ситуации кто‑то когда‑то изобрел повозку, как я понимаю. Нет, малыш, сейчас сделать ничего нельзя. Разве что ты пойдешь пешком.

Я пощупал мышцу чуть выше колена и охнул.

– Ни фига. Не пойду я пешком. Лучше сразу загробной тропой.

– Это ты не торопись, – веско сказал Данк. – Это за тебя поторопятся. Есть кому поторопиться, сам знаешь.

– Знаю, – горько сказал я. – Но делать‑то что‑то надо? Я ж не доеду.

– Доедешь, доедешь, – ласково сказал Данк. – Куда ж ты денешься? В постельку хочешь?

– О‑ох! – с мечтательной ненавистью сказал я.

– Ты говори, хочешь или не хочешь?

– Хочу, конечно, – безысходно сказал я.

– А вот нету постельки! – радостно объяснил Данк. – Ближайшая постелька уже в Ранскурте. Меньше половины пути осталось.

– Целый день, – обреченно сказал я.

– Примерно. Чуть поменьше. Успеем еще отдохнуть перед ужином. Целый день был вчера.

– Ох, не вытяну я.

– А я тебя сейчас отвлекать стану. Спрашивай.

– Что спрашивать?

– Что хочешь, то и спрашивай. Эй, Хьюма, Орбен, держитесь в пяти корпусах позади, нам с Синим принцем посекретничать надо!

– Чтоб тебя мыши затоптали, Оранжевый, – не выдержал я. – Вчера у меня и силы были, и охота, так ты заснул. А сегодня… У меня же задница болит так, что рот не открывается!

– Тогда ты помолчи, а я сам рассказывать стану. Что‑то мне вчера в часовне показалось, что ты теперь в иерархии ни хрена не понимаешь.

– Конечно, не понимаю. Я ж не помню, кто есть кто!

– Рассказываю просто и быстро. Все в этом мире делится по цветам. Белый – старший. Или главный. Называй, как хочешь. Вниз от него идут две линии Радуги. Теплых цветов – желтый, оранжевый, красный. Холодных цветов – зеленый, голубой, синий. Итого – семь цветов, семь принцев, семь Доменов. Правда, с Доменами сейчас сложнее. Появился восьмой – Черный, под водительством Отринувшего Цвета.

– Подожди‑подожди… А как же семь цветов радуги? Ну, это… каждый охотник желает знать…

– Ну правильно, я ж и говорю – семь цветов, семь принцев…

– Ни фига ты не говоришь. Ты говоришь – шесть цветов и белый.

– Ну? А белый, по твоему, не цвет?

– Цвет‑то цвет, а фазан?

– Какой фазан?

– Каждый охотник желает знать – что?

– Где сидит… тьфу!!

– Вот я и спрашиваю, где фазан?!

Данк некоторое время ехал молча, покачивая головой. Потом обернулся ко мне.

– Нет, малыш, ты все‑таки чудо природы. Ты действительно ничего не помнишь? Ты это вычислил прямо сейчас, у меня на глазах?

– Ничего я не помню, – хмуро отозвался я. – Иначе какого бы хрена я спрашивал? А что такое?

Данк задумчиво оглядел окрестности. Слева были невысокие песчаные холмики, поросшие ивняком. Справа простирались поля, перемежающиеся редкими рощицами.

– Когда‑то… очень давно, у начала Обитаемых Времен, доменов было восемь. И Фиолетовый в том числе. Камнем принцесс Фиалки был Аметист. А потом… Понимаешь, Вечерние всегда были странным народом. Очень замкнутым и непохожим на других, вроде эльфов. Даже еще более замкнутые, чем эльфы. Их часто называли Фейери Сумерек.

– А сами себя они как называли?

– Дети Тени. Говорят, они принесли в мир магию. Или научились ей пользоваться. Самые первые маги Белого Востока и Леса, хоть и были современниками первых магов Сокрытой Долины, признавали их старшинство. Создатель алфавита Серенгар учился в одном из городов Долины – как ты в Мальрене.

– Ох… – горько сказал я. – Наверное, потом ему пришлось полегче.

– Насчет «полегче» судить не берусь. Говорят, его казнили в Сандерклиффе.

– За что?!

– За попытку обучить грамоте наследного ярла варваров. Но мы вроде о Вечерних?

– Извини, пожалуйста, – покаянно сказал я.

– Со времен Восьми народов восьмерка стала священным числом. Тогда так и говорили, как ты хотел – люди Семи Цветов Радуги и Белого. Оттого у нас и в году восемь месяцев. Ну, конечно, еще и потому, что удобно.

– А в неделе же семь дней?

– А в неделе раньше не было алмазных дней. Были аметистовые. Алмазными почитались пять Особых дней – четырех сезонов и года. К тому же неделя привязана к лунному циклу. Против Луны не попрешь. Куда в лунном цикле вставить восьмерку?

– Не задавай риторических вопросов, – огрызнулся я. – Я с трудом вспоминаю, что такое Луна. Дальше рассказывай.

– Уже почти рассказал. Потом Вечерние затеяли какое‑то великое гадание. И очень скоро покинули земли Радуги.

– То есть как покинули? Куда они делись?

– А вот этого никто не знает. Гадание вроде бы сказало им, где находится нетронутая и прекрасная земля, этакий рай под Радугой – вот туда они и ушли. А свою собственную землю скрыли от глаз семи оставшихся народов – на всякий случай. Вдруг придется вернуться, например… С тех пор их зовут Ушедшими. Сначала их возвращения ждали. Потом перестали ждать. А во время Второго Передела сам Цвет вычеркнули из списков.

– И никто не пробовал их найти? Или хотя бы их родную землю?

– Сокрытую Долину? Пробовали, конечно. Но ничего не получается. Эту землю называли Сокрытой Долиной еще когда Вечерние были здесь. Туда очень трудно попасть, не зная пути и не имея провожатых. А уж искать… Разве что на крылатом коне. Гномы со своими грифонами долго искали, дольше всех, пожалуй. Но не нашли. Еще искал Глориан Эльфийский. Тут легенды расходятся. Кое‑кто утверждает, что Глориан как раз нашел. Но никому, кроме Энселиэрна, не сказал. А теперь это великая тайна Леса. Потому что где‑то рядом с Долиной знаменитый мифический Замок Летающих Радуг, – Данк взялся за застежку своего плаща. – Говорят, кстати, что сохранившиеся в мире пламенники добыты именно там. Опять же по преданиям в Замке Радуг хранится столь могучее оружие, что владеющий замком может рассчитывать на власть и над всей землей. Есть из чего сделать Великую Тайну, правда?

Я зябко повел плечами.

– Тайна Леса… я тебе раньше об этом ничего не рассказывал?

– Вроде нет, малыш. А что?

Я помолчал.

– Слушай, Данк, я у нас вообще был умный?

– Ну как тебе сказать… – Данк весело хмыкнул. – Не дурак, во всяком случае. Дураков мы, можно сказать, не держим. Вот, правда, на Моуриса Белый разозлился… А что?

– А за что?

– Ты о чем?

– А ты?

– Ой, – я взялся за голову. Потом подумал и взялся с противоположной стороны себя. Результаты были схожи… – Я уже о Моурисе.

– А я о дураках. Чего это тебя вдруг повело?

– Я думал… А я много знал?

– Поменьше Сагастена, ясен конь. Но пожалуй, больше всех в семье. Из тебя что‑то никак не выходило воина‑полководца. И Альда решила сделать из тебя мудрого мага. Пожалуй, у нее получилось. Ты учился с большой охотой, и знал… ну, наверно, больше меня и Сенрайда вместе взятых.

– Если я знал так много, – сказал я, – вопрос о Тайне Леса не мог меня не посетить. А учился я в Лесу, понимаешь?

– То есть?

– То есть я знал ответ. Если он вообще существует. Ведь все очень просто: если Глориан ничего не нашел, значит, скрывать нечего. А если нашел, сам факт того, что эти сведения скрываются, говорит о том, что Долину он нашел. И скрывать есть смысл только расположение Долины.

– А еще можно устроить тайну на ровном месте, давая остальным понять, что ты владеешь особой силой, – сурово сказал Данк.

– Ну, тогда, наверное, я бы что‑нибудь рассказал, вернувшись из Леса, и вы обсуждали бы это на Совете. Ведь такого не было?

– Значит, вся эта история не столь важна, – рассудил Данк. – Если бы она была важна по‑настоящему, мы бы действительно знали. А если бы хоть чуть‑чуть интересна, ты бы сам рассказал. Рассказывать ты любил.

– А расспрашивать?

– А о чем тебе было нас, убогих, расспрашивать? Расспрашивал ты Энлариса.

– Где‑то я это имя уже слышал…

– Читал, скорее. Это нынешний Белый принц Зеленого домена. Патрон Мальренского универсария.

– Это где я учился? Тогда, наверное, слышал тоже. И не раз. – Я горько улыбнулся. – Вчера на празднике пели – «слова уходят вслед за ветром»… Помнишь?

– Помню, конечно. Старая песня. Хорошая, по‑моему.

– Ну, я нынешний ее вчера услышал впервые. Так вот это как раз про меня. Все, что раньше слышал – за ветром ушло.

– Ох, любишь ты пожаловаться! – засмеялся Данк. – Впрочем, это ты всегда любил.

– Данк… – нерешительно начал я.

– Что, малыш?

– Кто я, Данк?

Оранжевый принц фыркнул, как лошадь. Получилось похоже.

– Вопросы у тебя… Вчера всей семьей решали – не знаем мы, кто ты такой! Тебя не бывает. Во всяком случае, раньше такого не было никогда.

– А что вы предполагали?

– Ты же все сам слышал.

– Но я же ничего не понимал. И сейчас не понимаю. Что такое «крейтлинг», например?

– Создание мага, – Данк поерзал в седле, словно почувствовав себя неуютно. – Искусственное творение. Дитя созидающего заклинания. Это было самое естественное предположение. Как правило, любой подменыш – крейтлинг. Но ты живой. На тебя не действуют заклятия мертвой материи. Ведь крейтлинги по сути своей мертвы, им только придана видимость жизни.

– А может быть, я просто очень удачный крейтлинг очень сильного мага? То есть, используя его силу, могу как‑то защищаться от заклятий?

– Я думал об этом, – уверенно сказал Данк. – Дело в том, что ты какой‑то… не вполне живой, что ли. Базисный лучик хильфейта дает на тебя не белый огонь жизни, а радугу. Понимаешь, личность объединяет цвета хильфейта поначалу. Сливает их воедино. А ты не сливаешь. В тебе не хватает чего‑то для полноценной личности. Может быть, как раз памяти о пережитом – не знаю. Я не маг. Хотя и Сагастен не знает. Ты слишком уникальный случай.

– Спасибо. – Я невольно улыбнулся.

– Хорош благодарить, а не то мне прослезиться придется. Так вот, увидев радужный огонек, я твердо решил, что ты крейтлинг. И то, что ты противишься заклятиям, не очень покачнуло мою уверенность. Но вот то, что глубокий анализ показал твою сопричастность к двум цветам… Никакой маг, даже самый могучий, даже бог… Даже все боги, вместе взятые, не могли сотворить такого крейтлинга. А если бы и сотворили, то это был бы уже не крейтлинг, а настоящий человек. И даже не совсем обычный человек.

– Почему не совсем обычный?

– У всякого существа только один цвет судьбы. Это цвет его Домена. Если бы ты был орколаком‑оборотнем, воспитанником Волчьих болот, хильфейт показал бы твою судьбу красной. Если бы тебя создали искусники Леса – даже совершенно живым, хоть я в это и не верю – твоя судьба была бы зеленой. Но два цвета могут порождать только избранные – принцы и Витязи. И даже не все Витязи, а только Отмеченные или Преображенные. Один цвет говорит о Домене, второй о предназначении. Или, как предпочитает это называть Гастен, обреченности.

– А кто такие Преображенные?

– Не все сразу, малыш. Давай разберемся с тобой. У тебя явно не один цвет судьбы. Как минимум два… если не три.

– А такое бывает?

– Иногда бывает, хотя очень редко. Твой луч выглядит, как синий с белым. Или синий с белым и голубым. Или… Выбирай любое сочетание из этих трех. Но синий должен присутствовать обязательно – ты сам видел луч. Так вот, Синего домена давно уже нет, хроника, которую ты читал, с этого начинается.

– Да, кстати! – обрадовался я. – А куда он делся и почему?

– Его отменил прародитель Селекс. Слушай, может, ты не будешь меня перебивать? Давай разбираться последовательно, ты меня все время сбиваешь с толку! Это же выдержать невозможно!

– Ох… – я покорился. Покоряться не хотелось.

– Повторяю, Синего домена больше нет. Значит, синий цвет в твоем луче говорит о предназначении. Белый – о рождении, все правильно, ты ведь родился в Дианаре. Вообще, раньше – например, после возвращения из Дейненделла – ты был просто белым. После того, как Альда с н'Райдом решили обречь тебя Багрянцу, ты стал, как строфиная яичница. Красное пятно в середине и белый по краям.

– Какая яичница? – возмутился я.

– Строфиная. Птица есть такая – строфа, несет яйца с красным желтком. Очень вкусная птица, а яйца… – Данк поморщился, – …яйца так себе, на любителя. С душком каким‑то. Нормальная яичница – это покойный Селлери был, примите, боги, его упрямый дух. Я – кажется, гусиная… К черту, жрать опять захотелось! Значит, теперь ты яичница несъедобная. С синим желтком. Поэтому Гастен и предложил дать тебе Сапфир. Понятно?

– В общем, понятно.

Мне действительно было понятно. Но в самых общих чертах.

– Данк, а почему я так изменился?

– Очевидно, заклятие изменило твое судьбу, – Данк сочувственно помотал головой. – Впрочем, ты и сам понимаешь, что изменило. А хильфейт уловил разницу и сменил окраску твоего луча.

– А что такое Мертвая Радуга? – вспомнил я.

– Это странное и страшное явление, – Данк поежился. Очень эмоционально он рассказывал, явно переживая все поминаемое заново. Говорят, это потерянная игрушка Древних Богов. Время от времени где‑нибудь – все равно где – появляется магический смерч. Он всасывает человека или демона, животное или оборотня – все равно кого – и некоторое время спустя выплевывает его обратно. Только это уже не тот человек. Мертвая радуга придает ему произвольный чужой облик – иногда даже его собственный, только более ранний или более поздний. Лет на двадцать‑тридцать. И еще она всегда меняет цвет рождения. Как правило, на самый что ни на есть вражеский. Поэтому сначала была и такая версия. Где‑то неосторожный принц или Витязь угодил в Мертвую Радугу. Она придала ему твою внешность и поменяла цвет рождения на белый. Тогда, получалось, изначально ты – ну, предположим, Синий ярл варваров.

– А почему вы отказались от этой версии?

– Ты слишком много помнишь о себе и о Домене.

– Да ни черта я не помню!

– Помнишь, – сказал Данк твердо. – По мелочам. Видно, что твоя память – память Райдока, только сильно ущербная. А Мертвая Радуга чужой памятью не наделяет. К тому же, не очень понятно было бы, куда делся настоящий Райдок.

– Украли. Разменяли заклятием.

– Сагастен бы почувствовал. Я так полагаю, во всяком случае. Сам он утверждает, что есть варианты, когда не почувствовал бы. Но что‑то не верю я в эти варианты.

– Я сейчас готов поверить во все, что угодно, – проворчал я мрачно. Собственно говоря, мне так и приходится поступать. Сам‑то я ничего не знаю, опыта набираться поздно, вот и верю, – я искоса глянул на Данка, на слово верю, кому ни попадя.

– Ну, – невозмутимо отозвался Данк, – у тебя неплохой набор первых встречных. Любой бы позавидовал.

Я решил атаковать в лоб. Раз он корчит такую серьезную морду на мои подколки…

– Слышь, дядя, отдай письмо.

– Какое такое письмо? – Данк невинно разглядывал облака.

– Мое письмо. Которое мне.

– А‑а… Забудь.

– В смысле?!

– В смысле насовсем забудь. Сагастен его спрятал так, что и сам не уверен насчет достать обратно. Чуть ли не дьяволу в задницу.

– Зачем?! – я действительно был поражен.

– Чтобы ты его никоим образом не смог прочесть.

– Блин! Мать! Данк, я ведь его себе писал специально для того, чтобы обязательно прочесть!

– Кажется, да. Но теперь уже поздно. Видишь ли, тут получилась та же история, что с дейненделльским предсказанием.

– Не понял? – мрачно и агрессивно сказал я.

– Это письмо должен был прочесть ты. Ты и никто больше. Тогда, возможно, оно тебе и помогло бы. Хотя сомневаюсь. Но получилось так, что его прочитали все мы. Все, кроме тебя. Письмо должно было изменить твои действия, при том, что все остальные действовали бы без учета этой информации. Теперь, хотим мы того или не хотим, все мы изменили свое поведение. Из‑за письма. И единственный способ компенсировать это – тебе придется вести себя, как ведется. Иначе начнется каскад изменений реальности будущего – знаешь, предсказание, которое пытается исполнить само себя, и в результате губит само себя и все окружающее. Нет, малыш, к сожалению, ты остался без пирожка. Раньше надо было читать, втихую. И тут же сжечь. И пепел съесть. И запить кислотой, чтоб наверняка.

– Не успел, – злобно сказал я. – Не измывайся, Оранжевый! Не можешь отдать, хоть перескажи вкратце, а?

– Я же говорю, – ласково сказал Данк, – под запретом для тебя не исписанная бумажка в конверте, а информация, которую она содержит. Значит, та часть меня, которая содержит это знание, для тебя тоже под запретом. Да не расстраивайся ты так, малыш! Поверь, все, что там написано, тебе уже не поможет. Сейчас, во всяком случае. Представь себе, что там было написано, к примеру, как нас получше обмануть. Ну, прочитал бы ты его – и что? Мы ведь это тоже узнали, так что прока тебе от такой подсказки немного…

Я подумал.

– А там действительно было написано, как вас обманывать?

– Нет, малыш, – Данк уныло засопел. – В том‑то и беда, что нет. Все, что я могу тебе рассказать… В общем, Райдок почуял, что на него движется нечто пугающее и неопределенное. Он не смог определить, что именно. Это было как‑то связано с Дейненделльским пророчеством, но не впрямую. Он знал, что должен измениться. Измениться до такой степени, что и Райдоком уже почти не быть. Он не мог этому противостоять. Поэтому решил предупредить события, оставив самому себе некоторые инструкции. Кое в чем он ошибся. Но к тому же Райдок успел совершить какой‑то странный обряд…

– Сопричастности, – убежденно сказал я.

– Чего… что ты сказал? – Данк явно был немного потрясен.

– Сопричастности. Я знаю. Я чувствую. Это было одно из первых слов, которое я вообще вспомнил. А теперь, когда ты произнес «обряд», я твердо убежден: Райдок, то есть я… прошлый «я» имел в виду именно обряд Сопричастности.

– Ну вот, – задумчиво сказал Данк. – Я же говорил, что ты Райдок. Да, малыш, в письме ты назвал это именно так. Но никто из нас, я подразумеваю принцев, не знал, что это такое, а Сагастен просто схватился за голову и заорал: «Под действием приближающегося заклятия! В одиночку! Сопричастности!» Потом он долго ругался на всех языках и отказался комментировать действия принца Райдока. Сказал только, что это необычайно опасная процедура, особенно в твоем состоянии. И знать ее результаты могут только участники, то есть ты. Или кто угодно, кроме самого тебя.

– И что же мне теперь делать? Кем мне себя считать?

– На первый вопрос отвечу так: у нас получилось, что лучше оставить все, как есть. Тебе были добрые предвещания. Все еще может сложиться хорошо. Веди себя спокойно и… считай себя Райдоком. Собственно, эту часть разговора ты уже слышал. Ты как раз более ли менее очнулся и начал пищать из‑за стенки.

– А на самом деле я кто?

– Не знаю, – устало сказал Данк. – Никто не знает. С одной стороны, Райдок и никто кроме Райдока. С другой стороны, Райдок, измененный магией настолько, что похож на прежнего не больше, чем живой на мертвого. Никто из нас не смог определить тип изменения или однозначно назвать существо, в которое ты превратился. Может, ты оборотень. Может, коллективная иллюзия. Может, воплощение Древнего бога. И давай забудем об этом на время, малыш. Какая разница? Мы имеем дело с таким тобой, каким ты есть. Неужели ты думаешь, что если мы придумаем для тебя ярлык, что‑то изменится?

– Мы будем знать, как вести себя дальше, – неуверенно сказал я.

– Нет, – Данк решительно помотал головой. – Наука не знает такого зверя – тебя. Если придумать тебе название, мы не станем больше знать о твоих повадках. Ясно одно: ты не человек. Одна лишь… э‑э… та, извини, жидкость, которую ты называешь своей кровью…

– Никак я ее не называю, – зло сказал я.

– Во всяком случае, ты не являешься тем, что последние две‑три сотни лет считали человеком.

– Тогда хоть убей меня, Оранжевый, я не понимаю, как вы можете мне доверять. Сделать нечеловека Синим принцем Домена? Вы ведь сами говорили: принц всегда человек! Мало ли что может натворить нежить?

– Ты усложняешь проблему, а она и так непроста, – спокойно сказал Данк. – Да, изначально принц всегда человек. От рождения. Наследный и ненаследный, призванный к цвету и бесцветный. Но представь себе, что принца зачаровали и обратили… ну, например, в собаку. Человек ли он теперь? И перестал ли он быть принцем?

– Ну… наверное, нет, – согласился я. – А так бывает?

– Бывает, – улыбнулся Данк. – Вернее, бывало. Это очень, очень сложное заклятие, требующее невероятно большой энергии. А проку от него очень мало. Один‑единственный принц вышел из строя – не проще ли отравить? Кстати, именно поэтому Сельфа убеждена, что ты – Райдок.

– Не понимаю я вас, – обиженно сказал я.

Я на самом деле совсем запутался. Какие‑то неуловимые логические связи все время ускользали от моего внимания.

– Чего тут можно не понять? – Данк пожал плечами. – Потратить столько сил на устранение молодого неопытного принца вроде тебя можно либо в приступе безумия, либо с очень тонким и хорошо продуманным умыслом. Даже ты, утративший память и растерянный, быстро это сообразил. Безумный маг не может, пожалуй, проконтролировать заклятие такой мощи. Значит, умысел. Каким бы зловещим и коварным он не был, вряд ли его основная цель ликвидировать Райдока и подсунуть вместо него некое немыслимое создание. Зачем? Чтобы перекусать всех членов семьи во сне? Проще создать черного вампира и послать его во дворец. Шансы на успех те же. То есть, почти никаких. Но у вампира их все‑таки больше. Вампир – боевой крейтлинг, очень сильная и умелая тварь. Ее несложно засечь, но справиться с ней трудно. А тебя – треножником по макушке, и все. Помнишь?

– Помню, конечно, – зачарованно сказал я. – Эх… Данк, а я умел творить вампиров?

– Ты знал, как это делается, – тоскливо сказал Данк. – Но энергии для этого у тебя еще не хватало. Слушай, тебе нужна текущая информация или легенды о деяниях магов?

– Мне нужно все, – нагло сказал я.

– Но не все сразу, а? – с той же интонацией отозвался Данк. – Слушай внимательно. Нашему врагу, кем бы он ни был, не нужен убийца. Не нужен шпион. Не нужен труп. Ему нужен принц, который в задуманную минуту станет его орудием. Не копия Райдока, а Райдок, расчетливо изувеченный. Который в урочный час споткнется на заказанную ногу.

– И как вы собираетесь с этим бороться? – хмуро спросил я.

– В урочный час ты будешь совсем в другом месте, – цинично сказал Данк. – И судя по всему, тебе придется там стоять на голове.

– А если я просто вырублюсь в урочный час? И завалю всю оборону?

– По замыслу ты должен был остаться в Дианаре. Без армии, без четко обозначенных функций, практически без власти. Какой прок любому врагу в том, что ты вырубишься?

– Вот дьявол! – я начал постепенно соображать всю утонченность игры неведомого мага и коварство контригры моей очаровательной семейки. – Вы считаете, что опасность, от меня исходящая – неожиданный трюк существа слабого, но доверенного и близкого?

– Примерно, – довольно сказал Данк. – И выполнит этот трюк – если выполнит, конечно – принц совсем в другом месте, с другими правами и обязанностями, в других условиях; принц, очень далекий от всех, кого можно было предположить рядом с ним. В наихудшем случае ты сделаешь какую‑то нелогичную глупость, которая покажется смешной всем, кто будет тебя видеть. Ну что ж, позор принца Райдока мы как‑нибудь переживем – извини, малыш. В среднем случае ты не сделаешь вообще ничего. Попробуй заставить утопиться человека в пустыне – ты понимаешь, о чем я? В наилучшем случае то, что ты сделаешь, обернется против Проклятого.

– Почему против Проклятого? Вы так уверены, что это он?

– Глупый вопрос. На девяносто пять процентов. Хотя бы потому, что больше особенно‑то и некому. А во‑вторых, даже если заклятие наложили орки… или гномы… пострадает в первую очередь все равно Проклятый. Например… я понимаю, что предлагаю тебе нарочито упрощенную ситуацию, но тем не менее, представь себе примерно такой текст: «всю мощь своей магии, которая к тебе нежданно вернется, да используешь ты против принцев, Витязей и магов, что будут окружать тебя.» Как ты думаешь, кому в этом случае больше всего достанется от осажденного Сапфира?

– Не верю я, что все так просто, – мне было тоскливо и страшно.

– Я тоже не верю, – согласился Данк. – Все будет куда запутанней и непонятней. Но Сельфа и Сагастен вполне уверенно говорят, что в данном случае вероятность отраженного, обращенного назад удара весьма велика. Они называют это «магическим рикошетом». Сагастен, как ни крути, один из величайших магов нашего мира. Сельфа теперь – признанный семейный эксперт… Хочешь ты того или нет, но придется нам положиться на их слова.

– А раньше экспертом был кто? – грустно спросил я. Я подозревал, каким будет ответ. И снова чувствовал себя ограбленным.

– Раньше… – Данк отвернулся. – Ладно… я обещал. Раньше советчиком и знатоком у нас полагали Делин.

– Твою… твою сестру?

Вот это да! Меня действительно ограбили, но совершенно не с той стороны, с которой я ожидал! А как же моя слава принца‑чародея?

– Да, малыш. Мою родную сестру. Рубиновую принцессу, властительницу колората Кармин.

– Постой… ведь Кармин не наш город!

– В том‑то и дело, малыш, – Данк болезненно скривился. Это было очень непривычное и неподходящее для него выражение лица. На него стало просто жалко смотреть. – В том‑то и дело. Три с половиной десятка лет тому назад Кармин был нашим. Небольшой, но красивый и очень важный для нас город на северном берегу Западной. Когда крошку Дели призвали к Цвету, она получила Рубин. И Кармин под руку свою. Потом…

Данк неловко поерзал в седле и вздохнул.

– Наша семья была мала. И не было принцессы, которая могла бы стать женой твоему отцу… н'Райду. Ты знаешь… знал когда‑то… чтобы брак мог дать законного наследника, супруги должны принадлежать к правящим родам и не быть ближе третьей степени родства. Мы с Дели и н'Райд с Сели… и брат их Ллери, твой погибший дядя Селлери… были двоюродными… наши отцы родные братья. Но ненаследный принц может родиться и вне династического брака… хотя бы для того, чтобы род не угас в одночасье, если…

Данк еще раз вздохнул. Ему было трудно и неприятно говорить.

– Если по каким‑то причинам у тебя не будет наследника… и у Сенрайда больше не будет детей, ребенок Элспейра, рожденный в династическом браке, может принять Домен. Элспейр – королевской крови Дианара, хотя Белым принцем ему никогда не быть. И Цвет он получит не раньше, чем удовлетворены будут все наследные принцы. И даже если получит, то именоваться будет принцем‑бастардом.

– Как Вейген… – почти беззвучно произнес я.

– Да. Как Вейген. Сколь бы отважным он не был. Но он все‑таки королевской крови, и сын его, рожденный, скажем, от принцессы Леса или Степи, станет законным наследником. Однако… Когда Сенрайду пришла пора подумать о маленьких принцах, ни Лес, ни Степь не пришли в восторг от предложения породниться. Ну… Белый Восток был, пожалуй, даже рад тому, что мы попали в затруднительное положение. Гномы не заключают брачных союзов с инородцами. Орки или Черный домен – сам понимаешь… Для того, чтобы защитить кровь, под всей Радугой твой отец мог найти только двух женщин – Делин и Сельфу. Но Сельфа была его родной сестрой. А это считают опасным даже Фейери, хотя они умеют управлять игрой рождения…

Данк немного помолчал.

– Делин любила нашего сводного брата, Синего принца Венселла. Однако первым родился Гэйтхэйт. Сын Сенрайда и Делин. А потом Черный начал новую войну, и в Люмине поняли, что медлить стало опасно. Слишком многим мы связаны с ними, чтобы рисковать судьбой земли, династии, крови, союзов. К тому же, когда нас не станет, Черный двинет свои армии дальше, к Лагору и Хайуорфу. И вот Совет Гаваней решил выполнить очередную просьбу Сенрайда. Отдать ему в жены принцессу Альду, дочь правителя Востока. Но на самых жестких условиях.

Данк так сжал в пальцах повод, что ремень жалобно заскрипел.

– Выкупом за нее должен был послужить город. Любой город Запада. А сама он должна была получить высший Цвет в одной из Линий. Так Сельфа надолго осталась Берилловой. Так Делин потеряла Кармин. Так Альда стала хозяйкой Харденанга и леди Дельфоса. Так родился шальной малыш по имени Райдок.

Мне стало неуютно.

– Данк, я…

– А, оставь, – отмахнулся он. – Никто не сердится на Альду… тем более на тебя. Ты тут вообще ни при чем, а она… Что ж, ведь не она это придумала. Я знаю, ей иногда приходится очень тяжело. Ведь всякий правитель должен заботиться об умножении славы, мощи и богатства Домена. И Альда – истинный правитель, уж поверь. Как ты полагаешь, легко ли ей думать, что из‑за нее – точнее, ради нее – ее держава стала слабее и беднее, а члены ее семьи претерпели унижение?

Я вспомнил, как дрожал мамин голос, когда она говорила о гарнизоне Харденанга, и согласился со словами Данка. Только вот думал ли он то же самое, что и говорил?

– Делин уехала в Айнал, к Венселлу. Некоторое время спустя родился Элспейр. А потом… война подступала все ближе и ближе. Участились набеги на земли Айнала, и сам город бывал осажден уже не раз. Наконец, несколько месяцев назад в крупном сражении у стен Айнала Венселл погиб. Тогда Делин обратилась к Оракулу Дельфосского храма. Никто не знает, что ответил Оракул, но в тот же день Делин сняла красный плащ и… исчезла. Просто растворилась среди людей Домена, и даже Сагастен не смог отыскать ее следов. Сначала ходили слухи, что она затеяла какую‑то вылазку – как Амери в дни Пламенного Союза. Но дни бежали, а известий о ее судьбе не поступало. Возможно, она и впрямь что‑то пыталась сделать, но погибла… или попала в руки Проклятого. А возможно, просто ушла от людей. Сейчас это несложно сделать – слишком много на земле диких и пустынных мест. Особенно там, где порыскали черные орды.

Я смиренно покивал.

– Прости, Данк, что я заставил тебя вспоминать. Мне все‑таки надо было это знать.

– Да уж не мешало бы, – Данк невесело улыбнулся.

– А откуда взялся этот самый Отринувший Цвета? Из какого Цвета он родом? Ведь для того, чтобы отринуть Цвет, надо иметь Цвет, правда?

– Правда, – согласился Данк. – Пророчество из Орфи так и говорит: кто узнает истинный Цвет Проклятого, будет вооружен знанием, достаточным для победы. Пока что полагают цвет его красным.

– Почему? Он из орков?

– Неизвестно. Возможно, он обречен Багрянцу. Нагон, твой старый приятель… кстати, ты помнишь, кто это?

– Конечно, нет.

– Маг Белых Гаваней, друг‑соперник Сагастена. В свое время они сговаривались научить тебя всему, что знают сами, а уж потом использовать тебя, как арбитра – кто из них сильнее. Нагон, как правило, обитает в Храме Жизни – Орфи, что рядом с Теннаном. Цвет этого Храма Голубой, а покровительствуют ему звезды. Там и вопросил он Оракул о Цвете Проклятого и получил то самое пророчество.

– О котором ты говорил? Понятно. А кто‑нибудь пытался его исполнить?

– Сам Нагон и пытался. Почти сразу. Он сотворил крылатого крейтлинга, дал ему умение определять судьбы и отправил в горы Хинд'a'Кхора. И тот, уже будучи распознан и уничтожаем, передал Нагону последнее свое странное видение – Проклятый выглядел в Цветах Судьбы, как грозное черное облако. Совершенно черное, понимаешь? И опоясан был багровым полосой, наискось лежащей на покрывале тьмы. Что с тобой?

Я вдруг опять вспомнил сон – черные башни, рассеченные багровой полосой.

– Сон. Мой сон, Данк. Я видел нечто подобное. Черное с багровым уничтожало одну половину мира – помнишь?

– Помню, – безрадостно отозвался Данк. – И Сагастен явно задумался над этим предвещанием. Судя по всему, происходящее с тобой все‑таки связано с Проклятым.

– Данк… – неожиданно для себя самого начал я.

– Слушаю тебя.

– Почему принцев Отверженного называют бастардами? Ну, например, этого… Черного принца? Это действительно его дети?

Данк промычал что‑то невнятное. Потом вскинул голову.

– Не знаю даже, с чего начать. Ну, во‑первых, он же незаконный властитель – значит, и все, кого он считает своими наместниками, не имеют законных прав. То есть, юридически все они бастарды – никто не может быть назван Белым принцем. Во‑вторых, он же – Отвергший Цвета, помнишь? Когда он призывает наместника к Цвету, он пользуется какой‑то иной иерархией. Мы почти ничего про нее не знаем. В‑третьих, в его войске собрались все изгои земель Радуги, все полукровки и отщепенцы. Так что бастард там любой – и солдат, и полководец. Мы просто так, по привычке, используем слово «бастард», чтобы подчеркнуть, что мы не признаем притязаний Проклятого. Ни на власть, ни на земли, ни на титулы. А насчет того, чьи это дети… Сама Луна их не разберет. Может быть, и самого Проклятого… если у него вообще есть дети. Их странная вера так трактует союз между мужчиной и женщиной, что я вовсе не удивлюсь, если Отверженный бездетен.

– А… чему он поклоняется?

– Очень трудно сказать, – Данк пожал плечами. – Пеплу и золе, догорающим углям, тьме и ночи, когда гаснут костры. Говорят, он предложил союз оркам – те считают себя детьми огня. Говорят, он обещал им час великого торжества, когда пламя взовьется превыше Радуги. А потом все станет черным. – Данк поежился. – Бред какой‑то.

– Поэтому отец боялся обжечься, когда рассек мне руку? – я невольно глянул на подживший порез. – Создания Проклятого носят в жилах огонь?

– Да нет, не в том дело, – Данк досадливо хмыкнул. – Огонь магии пылает в крови любого чародея. Маг может его погасить, а может каплей своей крови поджечь скалу – если силы хватит. Чародеи управляют энергией, протекающей через них. А крейтлинги, которые сами – магия, почти безвольны. Ими управляет созидающее заклятие. Поэтому как из раненного человека утекает кровь, основа жизни, так из крейтлинга или демонического создания утекает огонь магии, энергия их существования. Это была просто элементарная проверка, малыш. Райдок должен был выплеснуть наружу несколько язычков пламени, поругаться от злости и закрыть заклятием отток энергии. Причем это очень простое заклятие, его даже я знаю. Я ведь все‑таки принц, значит, немного владею чарами. А захваченный в плен и скованный крейтлинг просто истекал бы жидким огнем из надреза, пока ему не запечатали бы рану.

– Боги мои, – тихо сказал я. – А что же тогда во мне? Откуда этот ледяной холод?

– Не знаю, – так же тихо ответил Данк. – Я о таком даже не слышал. И остальные не слышали. Это что‑то вроде отрицательной энергии. Как будто ты отдал кому‑то больше магии, чем в тебе было. И теперь впитываешь ее отовсюду, чтобы расплатиться с природой и обрести хотя бы обычную кровь. Как лед должен взять энергию огня, чтобы стать водой, понимаешь? Сагастен жаловался, что после этой пробы он даже не смог тебя оглушить заклинанием. Твоя кровь… ну, эта жидкость… выпила из него силу, так что пришлось стукнуть треножником. И снова он обрел мощь только тогда, когда эта пакость… извини, жидкость, испарилась.

– Ну и ну! – Я немножко подумал. – А если я плесну своей кровью на вражьего мага или демона какого‑нибудь?

– Понятия не имею, – Данк был озадачен. – Однако, есть смысл попробовать! Вдруг сработает?

– А может, в этом и был весь фокус? – озарило меня. – Представь себе, что в урочный час ко мне, почти беззащитному, приходит убийца, вспарывает вены, заливает этой самой пакостью весь дворец – и мы магически обезоружены, так?

Данк серьезно задумался.

– Не думаю, – наконец сказал он. – Если враг знает, как приготовить такую жидкость, проще из катапульты или баллисты забросить горшок прямо во дворец с началом штурма.

– А если для ее изготовления нужна кровь вражеского мага? Тогда, по крайней мере, было бы понятно, почему выбрали меня. Если между мной, Сагастеном и Сельфой выбирать самого беззащитного, я бы даже не колебался ничуть.

– Это сейчас ты не колебался бы, – Данк покачал головой. – Пожалуй, здесь ты неправ. Ты был тренирован, чувствителен, образован, можно даже сказать – опытен. А вот силы в тебе как раз было немного.

– А может, ему как раз и нужен был маг чем получше, но послабее?

– Ну, знаешь, рассуждения с тремя «если» как правило, не работают. Прибавляя допущение за допущением, можно обосновать все, что угодно.

– Но такое возможно?

– Вроде возможно, – неохотно согласился Данк. – Но выглядит неизящно. Магия – это искусство, малыш. Могучие заклинания красивы и гармоничны, понимаешь? А здесь рассуждение, лежащее в основе, громоздко и коряво. Как будто бы это, скажем, я придумал – ну нет у меня истинного таланта чаротворца! Но у меня, соответственно, нет и сил, чтобы такое сотворить. Тот же, у кого силы есть, предпочтет использовать их красиво.

Я развел руками.

– Тебе виднее. Кстати, может быть, именно потому, что во мне силы не осталось, я и рассуждаю так коряво?

– Очень может быть, – согласился Данк. – Рассудок подгоняет порядок действий под реальные возможности. Но об этом лучше было бы спрашивать у Сагастена.

– Извини, не успел, – сказал я невесело. – Вы были так заняты перераспределением цветов и отправлением нас с тобой в дорогу… Кстати о цветах: если я правильно понял, Сапфир раньше принадлежал Селлери?

– Именно, – кивнул Данк.

– И был центром Янтарного колората? Тогда… что нужно будет мне сделать в городе, чтобы поменять цвет его на Синий?

– В городе – почти ничего, – Данк, казалось, о чем‑то задумался. Сагастену и н'Райду нужно будет кое‑что сделать в Дианаре. И в Дельфосе. А тебе – только поднять свое знамя. Знамя Синего принца.

– А где я его возьму?

– В Сапфире найдешь. Там есть все знамена, потому что их поднимают, если носитель Цвета гостит в городе. Венселл часто бывал в Сапфире.

Я немного повертелся в седле. Молча. Потом не выдержал.

– О чем ты думаешь, Оранжевый?

– Я? – Данк очнулся. – Я думаю о том, как именно следует совершать обряд Изменения Цвета для города, который когда‑то был столицей. Точнее, вспоминаю. Во время Второго Передела Сапфиру уже меняли цвет.

– Слушай, Оранжевый, – умоляюще сказал я. – Расскажи мне еще, куда делся Синий домен, что с ним такое сотворил прародитель Селекс, и клянусь Радугой, я от тебя отстану!

– Однако же ты изрядная пиявка, племянник, – Данк улыбнулся. – Ладно, слушай. Когда‑то, давным‑давно, на нашем полуострове и на соседних берегах Западной – кроме восточного, где земли оранжевых варваров – жили люди Синего домена. Люди Луны, корабелы и мореходы. Они были близкими родичами и старыми союзниками наших предков. А предки наши жили на востоке, в Люмине – и Белый домен был тогда один. Столица Синих корабелов была в Сапфире. Но с юга им – как и нам сейчас – постоянно угрожали враги. И вот однажды корабелы не смогли сдержать натиск противника – а угрожали им, как и обычно, орки. И обратились с мольбой в Люмину – прислать подмогу. Белые Гавани были в те годы сильны и могущественны. Куда сильнее, чем сейчас. Они отправили наследного принца своего, Зеленого принца Селекса, на помощь друзьям. И войско под его рукой было неслыханной силы – а ведь это было всего лишь половиной армии Востока. А Синий домен уже потерял все свои земли и почти все города. Только Сапфир еще держался. Погибли все принцы Домена, и оборону возглавил Отмеченный Витязь Дамар. Но Селекс шел почти без отдыха, возвращая город за городом. Он быстро взял Кармин и переправился через Западную, и взял Харденанг, а затем Ранскурт, а затем выбил врагов из Дельфоса и вознес молитву Радуге в освобожденном храме, и взял Дианар, и дошел до стен Дэдлока. А у стен Дэдлока остановился. Это очень сильно укрепленный, почти неприступный город, малыш. Селекс понимал, что он в силах взять приступом и его, но понимал также, что потеряет при штурме много бойцов. И тогда он отправил послание в Великий Лес и попросил крылатой помощи.

– Какой? – поразился я.

– Крылатой, – повторил Данк. – Неужели ты не помнишь, как в Мальрене катался на крылатых конях?

– Не помню, – обиженно сказал я.

Значит, я, совсем как Глориан дан Лориделл, поднимался в небо на крылатом коне? И это воспоминание у меня тоже украли?!

– Ты слушай, слушай, – утешающе сказал Данк. – Не грусти, вспомнишь когда‑нибудь. А не вспомнишь – значит, придется еще раз покататься.

Я поднял голову.

– Говори. Я уже не отвлекаюсь.

– Лес прислал помощь, – размеренно продолжал Данк, ударяя кулаком о раскрытую ладонь. В кулаке был зажат повод, и при каждом ударе его изабелловый беспокойно мотал головой. – Крылатый отряд вела Сердоликовая принцесса Фейери Эллириэль. И Дэдлок был взят почти без потерь. Тогда враг собрал последние силы для удара по Сапфиру. И Дамар послал гонца к Селексу, умоляя поторопиться, иначе Сапфир не выстоит. И Селекс успел. Четыре армии сошлись у Сапфира – красная, зеленая, синяя и белая. Но враг не торопился атаковать в поле, а Селекс не решался войти в город.

– Почему? – удивился я.

– Да потому что армия его была неизмеримо сильнее гарнизона Сапфира, малыш, – лениво ответил Данк. – По существу, это означало бы, что белые войска заняли город. А это был последний город Синего домена. Государство прекращало бы свое существование, а земли и города его отходили бы Белому домену. Таковы законы Радуги.

Я понял. Я даже стал догадываться, что было потом.

– Селекс отправил посла в свою столицу с просьбой передать командование объединенными армиями Дамару. Армии стояли лагерями друг против друга и ждали, кто сделает первый шаг. Но Люмина ответила «нет». Вместе с ответом Селексу пришел тайный приказ Белого принца Востока занять Сапфир. И тогда Селекс взбунтовался. Он собрал совет – Дамара и Эллириэль – и показал им письмо. Он сказал: «Я не хочу быть захватчиком земель, где меня встречали, как освободителя». И Двое согласились с ним. Тогда Селекс все раскрыл своим воинам и жителям Сапфира. И объявил, что не приемлет волю Люмины. И армия, которая боготворила его, согласилась с этим. А Синие корабелы вообще сказали, что он – дитя божественной Луны, великого символа Лиаменны. И предложили, поскольку их династия пресеклась, править Синим доменом. Но Селекс отказался отречься от Белого Цвета, поскольку он клялся в верности ему именем Радуги. И его поняли. Три армии вышли в поле и уничтожили четвертую до последнего волка. Потом были взяты Айнал, Ингеррар и другие города на юге. Граница Синего домена дошла до Леса. А потом Трое вернулись на север – но не в Сапфир, а в Дианар. И Селекс принял корону, отказавшись от наследства на Востоке. Но Синий домен, охраняемый отныне белыми войсками, да к тому же предводительствуемый принцем Белой крови, стал именоваться Белым. Вторым Белым, Белым Западом. А чтобы все помнили, что эта держава – наследник корабелов Лиаменны, на нашем флаге, в отличие от старого восточного, появилась косая темно‑синяя полоса. Селекс был коронован в Дианаре, Эллириэль стала его женой, Изумрудной принцессой наших земель, а Дамару, как последнему представителю владык Лиаменны, был дарован титул принца, Янтарный колорат и, конечно, родной Сапфир, за который он сражался. Так Сапфир из Белого города Синего домена превратился в Желтый город Белого Запада. Восток, разумеется, возражал, но что он мог поделать? Половина армии, закаленная в боях, истово преданная своему полководцу, была для него уже потеряна. Жители полуострова, все до одного, готовы были стоять за Троих насмерть. Зеленый домен сообщил, что пошлет для защиты юной Эллириэль и ее мужа любое количество войск, какое потребуется. Всадники голубых трав всегда любили детей Луны больше, чем владык Белых Гаваней. Правителю Люмины и Хайуорфа пришлось щелкнуть зубами от злости и смириться с неизбежным.

Я поднял руку.

– Дальше я читал. Отсюда как раз начинаются наши анналы.

– Тогда ты знаешь, – Данк хохотнул. – Вот так‑то, малыш. Мы с тобой потомки бунтовщика и раскольника. Уже одиннадцать поколений наш род правит страной, но в Люмине не забыли, как однажды их обманул один хитроумный Зеленый принц. Поэтому сейчас они не станут губить своих солдат, защищая нас. Эту конфету они уже пробовали.

– Понятно, – пробормотал я. – Спасибо, Данк. Я затихаю и отползаю. Кстати, я так увлекся беседой, что про боль совсем позабыл.

– И то польза, – жизнерадостно сказал Данк. – Между прочим, я тут потихонечку подгонял коня, так знаешь, что получилось?

– Что? – с интересом спросил я.

Мы как раз поднялись на верхушку очередного холма.

– Вот он, мой Ранскурт, – Данк горделиво указал вперед.

Над горизонтом отчетливо вырисовались зубчатые контуры городских стен и высоких башен. Серый замок прижимался к коричневому горному отрогу, а над ним раскинулось совершенно бездонное голубое небо.

– Ну что? Побыстрее домой? – улыбнулся Данк.

Я мысленно охнул и вслед за ним пустил вороного в галоп.

3

Данк… Я не знаю слова, которое могло бы кратко и точно описать перемену, произошедшую с ним в Ранскурте. Он больше не суетился и не шутил. Он стал собранным, цепким, деловитым, аккуратным, очень быстрым. Он постоянно что‑то делал – спрашивал, внимательно выслушивал ответы, приказывал, распоряжался. Он все время двигался, и мне было нелегко поспевать за ним. Он принял город и готовил его к трудной и долгой обороне, как бы это невероятно ни звучало. Более того, он всерьез занялся формированием резервных отрядов, которые можно было бы в случае необходимости – безумная мысль! – вывести из города и переместить туда, где они окажутся нужнее. Он целеустремленно делал все вышеизложенное и еще многое другое. Он работал.

– Мне быть с тобой? – осторожно спросил я через два часа, с трудом отдышавшись после перебежки из дворца в гарнизонную комендатуру.

Данк внимательно посмотрел на меня, потом широко улыбнулся.

– Не следует ли шкодному подменышу все время быть у меня на виду? Так, Райдок?

Я покраснел.

– Как только ты отдохнешь, малыш, – мягко сказал Данк, – ты исчезнешь из поля моего зрения. Надолго. Чуть ли не насовсем. Разве что Сагастен сумеет иногда проследить твои действия. Так не все ли равно – сейчас, часом позже, завтра?

Я кивнул.

– Да. Я понимаю.

– Делай что хочешь, – Данк отвернулся. – Будь со мной, гуляй по городу, спи, сваливай в свой Сапфир, если задницу насмерть не зашиб. Если решишь сваливать – дай мне знать, что тебя больше нет в городе. Хьюма! Найди лейтенанта Даргиша и вели немедленно прибыть к коменданту со списком каменщиков. Мне нужно двенадцать мастеров на третьем эскарпе. Быстро!

Я понуро побрел к выходу. Проклятые мосты догорали и рушились за спиной. Мне нельзя возвращаться, хоть я и оставил следы. Следы, пересекающие два безумных дня в истории Белого королевства.

Дьявол, оборвалась еще одна ниточка, связывающая меня с прошлым. У меня и прошлого‑то было всего ничего – несколько часов трепа да пара веков истории. Да, еще коронация. То есть, эта… покраска… Вот ведь мать‑перемать твою, я ж даже не знаю, как эта церемония называется! И еще была ночь любви. И три заклятия. И дорога в Ранскурт. И ночь размышлений. В общем‑то, немало. Но теперь я остался совсем один. Данк ясно дал понять – за меня он больше не в ответе. Все, что я сделаю отныне, целиком и полностью ляжет на мою совесть. Ему нужна только последняя отмашка ребенок покинул город и под ногами больше не путается.

Черт, обидно, когда тебя в тридцать лет считают ребенком!

Я вышел на площадь. Во дворец возвращаться не хотелось. А больше идти было некуда. Боги, боги, что же делать бедным принцам короткими и прохладными весенними вечерами?!

Чей‑то силуэт заслонил светлое окно комендатуры. Я обернулся.

– Плащ, мой Повелитель. Уже не жарко.

Меня захлестнуло радостное облегчение. Я был не один. Я никогда не останусь один, черт вас всех возьми!

У меня, в конце концов, целый город есть. Несколько тысяч человек, которые назовут меня «Повелитель». Если я, конечно, до них доберусь. И если город через несколько дней не сотрут с лица земли. Ну уж это только вместе со мной!

Можно и с тобой, хихикнул где‑то вдали Черный Властелин. Нет, это голос страха внутри меня. Но разве голос страха – это не голос тьмы?

Я набросил плащ на плечи и сжал рукоять Ванаира. Во всяком случае, до самой последней секунды одиночество мне не грозит.

– Спасибо, Орбен.

Еще в одном промахнулись зловещие маги. Я понял, что не смогу предать Сапфир, даже если меня будут принуждать сделать это. Не смогу из трусости, по слабости своей не смогу, потому что буду изо всех оставшихся сил цепляться за единственный свой оплот, единственную опору в мутном водовороте последних дней.

– Куда желает идти Повелитель?

Откуда я знаю? Куда‑нибудь… Куда вообще можно пойти после заката солнца, кроме как в постель?

– Орбен, я все время забываю спросить… Мы какие‑нибудь деньги с собой брали?

– Конечно, мой принц. Сорок золотых.

Интересно, это много или мало? Что можно купить за сорок золотых?

– А какое нынче жалованье в Сапфировском гарнизоне?

– Как везде в королевстве, мой принц. Легкий пехотинец – четыре золотых за цикл, тяжелый – восемь, конник – шесть. Младший офицер – на два золотых больше, старший – на четыре. Но, мой принц, на военные и прочие государственные расходы нет нужды тратить наличные. Ведь у вас теперь есть право распоряжаться казной, а это можно и чеком…

Да не собираюсь я никого вербовать! Просто теперь, когда я знаю, что капитан Харт может на свои двенадцать золотых ежевечерне надираться целый месяц…

– Можно подумать, в нашей казне есть деньги, – брюзгливо сказал я.

– На момент нашего отбытия там было около полутора тысяч, мой принц. Не очень много, конечно, но все же…

Ну да, ну да. На сотню капитанов Хартов хватит, и еще останется. Правда, только в первый месяц. А потом?

Подождите! Стойте! Караул!

На меня откуда‑то с чердака памяти выпал сундук с надписью: «Армия: тактика и стратегия». Рухнул и больно ударил по элементарной арифметике.

Фаланга легкой пехоты: двадцать бойцов. Знамя: восемь фаланг. Двадцать помножить на восемь – сто шестьдесят. Сто шестьдесят на четыре шестьсот сорок золотых за Знамя легких.

Это что же, значит, получается? Это получается, что даже хваленый гарнизон Дэдлока в этом месяце жалованья не получит? Там ведь четыре Знамени дорогостоящих тяжелых гвардейцев?

Что‑то странное получается. Значит, денег у нас вовсе нет. Но Орбен как‑то спокойно так говорит – не очень много, но все‑таки…

– Погоди, Орбен, – сказал я. – Если я правильно считаю, на Знамя легких в месяц пойдет шестьсот сорок. А у нас всего полторы тысячи… Как же так?

Орбен хлопнул себя по лбу и легко засмеялся.

– Виноват, мой принц. Ну конечно, я ведь жалованье назвал в золотых, а казну в таленгах! Собственно, у нас с собой как раз даже не сорок золотых, а два таленга.

Он вытащил две увесистые мифриловые монеты и подбросил их на ладони.

– Значит, умножить на двадцать, – машинально сказал я вслух.

– Даже проще, – сказал Орбен. – Золотой на рыло – таленг на фалангу. Знамя легких – тридцать два таленга в месяц.

Я перевел дух.

– Ну, тогда еще ничего, – сказал я.

– Не надо бы мне в это соваться, – вполголоса сказал Орбен с виноватой интонацией, – но теперь, мой принц, даже полегче стало. Айнал мы потеряли, конечно, а он давал до сорока таленгов в месяц, но потери в войсках куда больше. Значит, дефицит бюджета уменьшился.

А ведь Орбен еще не знает о разгроме при Дайгроу! Я попытался прикинуть. Впустую, ведь я не знал величины дефицита. Но возможно, у нас теперь даже положительный баланс… О‑ох! Вот в такие минуты как раз и понимаешь, что не в деньгах счастье.

– Сейчас мы с тобой увеличим дефицит, – сказал я решительно. – Сейчас мы пойдем в таверну, и станем мы там, сударь мой Орбен, есть, пить и веселиться. Хотя веселиться вроде бы не с чего.

Орбен весело засмеялся.

– Есть такая таверна, мой принц. То есть, вообще‑то, это не таверна, скорее кабачок. Но кормят прилично и хороший выбор вин. Я, мой принц, когда вы меня прошлым летом в Ранскурт за книгами посылали – помните? там, как правило, и кормился. Кстати, недорого. Ну, собственно, это у меня оно получалось недорого – кувшин майнорского, два куска мяса, овощи и печеный бахар в два серебца шесть блесток обходились. Но, мой принц, прекрасный стол можно соорудить серебцов за шесть‑семь…

– Идем, – твердо сказал я. – Соорудишь мне прекрасный стол на двоих. Серебцов за двенадцать‑четырнадцать.

Орбен на секунду задумался.

– Со сдачей как бы не задержаться. С таленга восемнадцать золотых с серебром… Ну да ладно, растрясем хозяйскую кубышку.

– Погоди, – встревожился я. – Мне бы не хотелось, чтоб меня узнали. А то спокойно поесть не дадут.

– Дадут, – спокойно и убежденно сказал Орбен. – Кто ж к принцу осмелится приставать без дела? А в кабачке – какие дела могут быть?..

– И все‑таки…

– Не обессудьте, ваше сиятельство, но никто вас там не узнает. Вы же, я прошу прощения, на людях отродясь не показывались в собственном обличье. Еще в Дианаре – да, пожалуй; кто‑нибудь мог и узнать. А в Ранскурте, вы уж не обижайтесь…

– Ну, это хорошо как раз, – сказал я. – А плащ?

– А плащ вы на входе сбросите – и все. Подходит?

– Да чего там, – я махнул рукой. – Идем.

Таверна была недалеко – кварталах в четырех от дома коменданта. В сумеречных переулках попадалось не так уж и много народа, и прав был Орбен – на нас и внимания‑то никто не обратил.

Девять широких ступенек, уходящих вниз, в подвал, – мечта пьяницы, на каждой выспаться можно – привели нас к прочной деревянной двери, окованной железом. Орбен нажал на рычаг, уходящий в каменную стену. С противоположной стороны весело забренчала какая‑то железка. Не колокольчик, не гонг – так, сковородка.

Дверь распахнулась почти мгновенно. Перемазанный шелковичным соком малец лет восьми высунул мордочку в проем и почтительно уступил нам дорогу, гордо пряча за спину хайранакский арбалет. Тут же выскочил крошечный тощий человечек с остреньким личиком и засуетился перед нами, делая приглашающие жесты.

– Снова в Ранскурте, сударь Орбен! Рад, безмерно рад вас снова видеть у себя! Лестно знать, что старые клиенты нас помнят! И товарища с собой изволили привести? Уж постараемся, постараемся не ударить в грязь лицом. Чего изволите пожелать нынешним вечером? Доброй выпивки, поесть повкуснее, развлечься?

– Сделай нам стол, добрый Рана, в тихой сторонке, – дружелюбно говорил Орбен, минуя вслед за хозяином повороты уютного коридорчика, отделанного темным деревом. – Мы поужинаем, выпьем вина и пива, затем отдохнем после ужина. Порадуй моего достопочтенного покровителя своим искусством.

– Разумеется, судари мои, – хозяин извернулся ужом, одновременно кланяясь, отступая, чтобы освободить нам дорогу, и широким движением словно распахивая перед нами зал. – Вот за этим столом будет ли вам удобно?

Я огляделся. Кабачок был не так уж мал – столов пятнадцать. Факелы и светильни освещали его приятно неярким желтым светом. Стены с деревянными панелями, столы на любой вкус – угловые, скрытые в тени, центральные, освещенные поярче, боковые, вдоль стен, отгороженные от соседних невысокими ширмочками. Предложенный нам стол был как раз таким – у правой стены, напротив стойки, между двумя ширмами. Я глянул на Орбена.

– Это годится, Рана, – согласился Орбен. – Теперь подай нам холодного мяса, салат, раков в сметане, грибы, зажаренные в сыре, фаршированные яйца, паштет из крольчатины, хрустящие эльфийские хлебцы, несколько ломтей окорока и четыре кувшина лучшего пива. Мы перекусим и подумаем о горячем. Вы согласны, господин мой?

– Да, пожалуй, – лениво сказал я. В моем положении, честно говоря, только и оставалось со всем соглашаться.

– Какого пива изволят почтеннейшие гости? – вежливо уточнил Рана. Есть светлое столичное, пенистое из Харденанга, дельфосское двойное, местное двух пивоварен – Орлока из Предгорий и Даниба с Перекрестка. Из привозных – крепкое варварское, из предместий Хьяридейла, и темный лагорский эль.

Орбен серьезно задумался. Потом хлопнул ладонью по столу.

– Будем решать так, чтобы не ошибиться. Неси по кувшину дельфосского, лагорского, варварского и этого вашего… Орлока. Дальше видно будет.

– Истинно благородное решение, – хозяин зажмурился от восторга. – Еще чего‑нибудь будет угодно?

– А что еще есть такого, что подойдет к пиву?

– Осмелюсь предложить оливки, из рощ Теннана. Очень хороший был сбор, оливки сочные, мясистые, хорошо выдержанные…

– Неси, – сказал я. Очень уж мне хотелось что‑нибудь сказать. – И побыстрее, добрый Рана, мы проголодались.

– Мигом, сударь мой, мигом, – хозяин исчез. Я снова посмотрел на Орбена.

– Не слишком ли мы разогнались? Я насчет заказа. Дороговато для простых путников, по‑моему…

– Ну, во‑первых, мой принц, – возразил Орбен, – простыми путниками нас не станут считать. Ране известно, что я на королевской службе в столице. А вас я осмелился назвать своим покровителем – стало быть, вы тем более на хорошем месте при дворце, – паж обаятельно улыбнулся. – Даже лгать не пришлось, мой Повелитель. Разве что‑нибудь не так? Ну, а вообще‑то дороговато, конечно. С вином и горячим, как я и говорил, где‑то полтора золотых набежит, может, даже на пару серебцов больше. Но для Раны такой заказ не очень большая редкость – кухня у него хорошая, все в городе об этом знают. Здесь частенько бывают очень даже не бедные люди. А совсем уж голь перекатную он и пускать к себе не любит – те шумят больше, чем платят. Видели на входе мальчишку с арбалетом? Ежели что не так – он крикнет, с кухни еще с полдюжины крепких парней выскочит.

– И часто такое бывает – я про «что не так»?

– Во всяком питейном заведении бывает, мой принц. Но у Раны как раз не слишком часто. Я, например, всего‑то раз и видел.

– И?..

– Да и ничего, мой принц. Пошумели там, на входе, – Орбен кивнул в сторону извилистого коридорчика, – недолго пошумели, а в зал так никто и не вошел даже. Рана гостей бережет свято.

– Хорошо‑о, – расслабленно сказал я.

И тут же на столе перед нами появились закуски и пиво. Нет, пива… или пивы?

– Орбен, можно как‑нибудь сказать «пиво» во множественном числе?

– Это никак невозможно, мой принц.

– Но почему же?!

– Исключительно потому, мой принц, что пива много не бывает!

Я решил проверить сей тезис. Немедленно. И стал проверять.

Полгонга спустя я с ним согласился.

Кувшины – все шесть – стояли перед нами бессовестно пустые. В соревновании честно победил Орлок из Предгорий. Второе место занял лагорский эль. В орлоковском приятно таяли хрустящие хлебцы. Но бархат эля замечательно оттенялся вкусом грибов в сыре. Дельфосское отменно сочеталось с паштетом и салатом. Варварское пиво оказалось резким и освежающим, как порыв штормового ветра, пузырьки плясали на языке, как капли дождя, ударяющие в пену волн, прекраснодушно требуя простых и сытных закусок – мяса, окорока, сыра. А оливки были хороши и с любым пивом, и сами по себе…

Мы немного осоловели и решили сделать небольшой перерыв. Рана, пританцовывая от уважения, прислал к нам целую команду – убрать опустевшие тарелки и кувшины. Орбен с прилежанием, достойным лучшего применения, упоенно разглядывал раковую шейку, бесстыдно розовеющую в сметане. Я же смотрел в стену – рассеянно любовался интересным сучком в панели мореного ореха – и думал ни о чем. То есть тема для размышления у меня была, простая и очень занятная. Но с думаньем ни черта не получалось.

Я пытался вспомнить, был ли я когда‑нибудь хоть раз в кабачке. Или вообще в подобном заведении, как бы оно не называлось. Конечно, помнить я ничего не помнил, и стал пытаться вычислить это логическим путем. Но неожиданно оказалось, что это как раз тот вопрос, где однозначного решения быть не может. Если бы мне сказали – нет, ни разу до сих не был, я бы совершенно не удивился. Возможно, мне, как принцу, бывать здесь все‑таки не полагалось – разве что тайком и неузнанным. Этикет, традиция, ритуалы, блюсти с достоинством и всякое такое. Попробуй, однако же, в Дианаре появиться где‑нибудь и остаться неузнанным! Так что, если я не очень рвался в аналогичные места, мог и не попасть ни разу. С другой стороны, мог бывать, и даже часто. Особенно в мальренские времена. Отчего бы студенту не выпить с приятелями кружку‑другую пива? Мы же близки народу, мы любим наш народ; эдак вот запросто завалиться – «Хозяин, пива!» – и привычно, уверенно направиться за свой любимый стол. Почему нет? И не утруждать себя соображениями, что десять минут назад хозяин гнал любимый народ из‑за любимого стола поганым веником. «Не обессудь, любезный, уходи давай отсюда в болото побыстрее. Сейчас наследный принц Корабелов сюда пивка моего завалятся испить. Они, молодой принц то есть, за другой стол не сядут, э‑э, что ты! Заносчивые больно, с детства‑то пообвыклись командовать, морду сейчас бить полезут, за меч хвататься. Так что ты это, деньги плати и уходи, ради всех богов, пока не началось. Или знаешь, ты сам за другой стол пересядь, во‑он, в темном углу, видишь? Ясно дело, грязный, ну да я сейчас подотру, ты только это… пшел давай отсюда, нельзя здесь больше сидеть…»

Я улыбнулся про себя. Мог ли я так себя вести? Наверное, мог, если судить по тому, что родные и близкие узнают меня по специфической интенсивности истерики. Хотя все равно смешно. Любим мы, любим свой народ. По харе любому, кто посмеет возразить. Мнения народа на сей счет мы спрашивать не изволим.

Я машинально глянул в дальний темный угол, где воображение расположило колченогий стол, заваленный кучами скользких объедков. Стол там, конечно, был. Даже немного кривобокий, тут я угадал. Но чистый и сухой. А за столом сидел одинокий человек в сером дорожном плаще, сразу приковавший к себе мое внимание. Причем сделавший это неожиданным и странным образом.

Он сидел, расслабленно и уютно откинувшись на спинку тяжелого стула. Наискось через стол, рукоятью к хозяину, лежал длинный узкий клинок в недорогих, но удобных ножнах светло‑коричневой замши. Стол был почти пуст. На нем стояла всего одна тарелка, наполненная чем‑то желтым – с моего места трудно было разглядеть, чем именно. А в руке этот человек держал изящную, почти прозрачную чашку и неспешно прихлебывал из нее.

Чашка в кабаке!

Я не мог сказать, керамическая она, стеклянная, или, подобно моей кофейной, искусно и тонко вырезана из камня – но там, в темном углу, она даже светилась немного, тускловатым и нежным, приятно желтым светом.

Я на всякий случай протер глаза и потряс головой, пытаясь согнать с себя пивное отупение. Потом огляделся. Вокруг все было нормально, все, как и положено в кабаке. Пили пиво из деревянных кружек, с крышками и без, пили вино из пузатых глиняных, пили сивуху из маленьких стакашков мутного стекла, какое получается в сельских гутах из речного песка. Бородатые купцы – откуда‑то с границы Оранжевого домена, надо полагать, – пили приторное крепленое варасатское из привезенных с собой маленьких смешных корчажек. Варасатское обильно проливалось через широкие края корчажек, и слипшиеся бороды красноречиво говорили любому взгляду, что именно пьют их хозяева. Богато одетый горожанин, расположившийся с женщиной у теплой кухонной стены, пил подогретое вино со специями из высокого керамического штайна с фигурной крышкой. А человек в сером плаще, ни на кого не глядя, продолжал потягивать что‑то непонятное из своей немыслимой чашечки!

Я кашлянул, повертелся немного на скамье, и по возможности неприметно махнул рукой, подзывая хозяина. К чести его будь сказано, тот отреагировал достаточно быстро.

– Что будет угодно, сударь? – вполголоса спросил он, склоняясь ко мне сзади, из‑за левого плеча.

– Что это за тип, с чашкой? – спросил я в ответ, не став искать хитрых обходных путей. – Меня сама чашка привлекла, вот что. Откуда она здесь?

Хозяин как‑то жалобно посмотрел на меня, покрутил тощей мордочкой, словно не находя приличных слов, и вдруг отчаянно закивал.

Я удивился. Я ждал любой реакции – вплоть до «а тебе какое дело?» Но хозяин быстро превзошел все мои ожидания.

– Вот то‑то и оно! – сказал он с тем же отчаянием. – То‑то и оно, сударь, сам смотрю и никак не смекну. Чашка откуда – дело ясное, с собой он ее привез, вот что. У меня, у нас, то бишь, здесь чашек таких отродясь не бывало, это дело тоже ясное. Только зачем он ее с собой возит, вот что? Вот сударь, вот вы человек зажиточный и состоятельный, вот вы мне скажите, зачем человеку с собой такую чашку возить?

Я подумал про свою ониксовую любовь и ничего не ответил.

– Чашка эта, сударь – я человек простой, я в чашках не разбираюсь, но она же денег стоит! И немалых, поверьте, денег! И я вот на него смотрю – на него и на его вот эту самую чашку – и никак, понимаете, сударь, не могу понять: что это за тип, откуда он здесь взялся и что здесь делает.

Хозяин еще раз помотал головой и, совершенно уже забывшись, присел рядом со мной на краешек скамьи. Орбен ошалело посмотрел на него, но вовремя спохватился и отвернулся с небрежным видом.

– Думал я: может, вор. Может, конечно, и вор, но воры чашек, сударь, не крадут, а если крадут, то быстро продают, а уж если и не продают, то по кабакам, сударь, с ними не ходят. Воры, сударь, любят деньги, а не чашки, а в кабаки они ходят пить хорошее вино, и пьют они его, сударь мой, из больших кружек, а подвыпив, кружки бьют, но завсегда за разбитое платят. Примета у них, сударь мой, такая: чтоб работа, воровство то бишь, хорошо шла, никакого ущерба другим не наносить, кроме как прямо по работе. А то, говорят, удачу можно спугнуть.

Я изумленно кивнул. Чего только не узнаешь на этом свете! Особенно если в башке решето вместо мозгов…

– Думал я, может, богач какой. Но богачам, сударь, ежели они из другого города приехали, в мой кабак не с руки ходить – я ведь комнат не сдаю, да и, прямо скажу, сударь мой: все, что рядом сдается – даже, не примите в обиду, не для вас будет, не то что какому богачу. Вам, сударь, если комнату себе искать, так это с той стороны дворца надо спрашивать, к горам, стало быть. Там оно, прямо скажем, куда как поприличнее будет. А у Яхора в отеле – где, значит, богатому самое и место – там же ведь и своя кухня есть, опять же летом он и на террасе столы ставит: не знаю, сударь, как это назвать – ну, корчма не корчма, а вроде харчевня, только вся без стен, без потолка, одни только вот столы на земле под деревьями стоят, там, где тень погуще будет. А кухня у него, сударь, хороша, лучшие повара на весь Ранскурт там собрались. Так скажите мне, зачем же это богатому человеку через полгорода сюда со своей чашкой идти?

– Может, ненормальный? – предположил я. Мне было очень интересно. С каждой секундой на душе становилось легче и веселее. Хороший все‑таки сегодня вечер получился!

– Никак, сударь, такого не может быть, – веско сказал хозяин. – Не может тронутый богач ходить вовсе один по незнакомым местам. Я ведь его первый раз здесь вижу. Потому что, сударь, когда у большого человека голова портится, его, оно конечно, может и сюда занести; только с ним обязательно два‑три человека прислуги будет. А если уж человек с порченой головой без присмотра ходит, значит, богатым ему быть последний день. Так что, сударь, посудите сами, из чужих краев слабоумному да при деньгах ну никак не добраться.

– Тоже верно, – пробормотал я, силясь получше разглядеть чашку и при этом не слишком явно пялиться на незнакомца.

– А по виду да по разговору, сударь, он вроде солдат, но опять же откуда бы у солдата деньги да много? Солдат бы чашку если и добыл – ну, прямо скажем, на войне всякое бывает – так бы давно уже пропил или разбил, а то – девке подарил. И пьют солдаты вино, чаще кисленькое, что подешевле, чтобы много было; а если времени нет – тогда бражку или сивуху.

– Да! – сообразил я. – Я ж все время спросить хочу: что он из нее пьет?

Хозяин оглянулся, склонился к моему уху и кратко сказал:

– Чай.

Сначала я не понял. Потом поднял голову и долго смотрел на хозяина. Потом окончательно ошалел и робко переспросил:

– Что?!

– Чай, – обреченно повторил хозяин. – Чая у меня, сударь, нет, и в заводе никогда не водилось. Так он его, сударь, тоже с собой притащил, чайничек заварочный принес и даже заваривать никому не доверил. Велел крутого кипятку на стол, чайничек свой сполоснул, чашку, потом как начал чего‑то там отмерять, переливать, взбалтывать и настаивать – ровно маг с зельями! А теперь сидит, вражина, и прихлебывает! – в голосе хозяина явственно прорезались злобные нотки.

– Странно, – медленно сказал я. – Мужицкий напиток, да и не принято у нас чай пить. Может, иноземец? Хотя… У гномов вроде бы чаем балуются, да только не похож он на гнома…

– Никак не похож, – подтвердил хозяин. – Высокий, тощий… Вот в вас, сударь, локтей шесть с лишком будет, коли меня глаз не обманывает, ну так он пальца на три повыше будет. И не мужик он, поверьте моему слову, сударь. Порода чуется, сыр с цитронами жрет и платит золотом… Ох, простите, сударь, из‑за третьего стола кличут! Виноват!..

Хозяина не стало. На удивление проворный дядька был хозяин. Испарился из‑под локтя, как призрак, и тут же возник в другом углу. А странный незнакомец вдруг поднял голову и встретился со мной взглядом. Я почувствовал, как неожиданно закружилась голова. В его взгляде был неуловимый вопрос, радость узнавания и что‑то еще… Какая‑то легкая ирония постороннего, но вполне доброжелательного наблюдателя.

Очевидно, он прочитал на моем озадаченном лице нужный ему ответ. Встал, заботливо прихватил свою чашку и легкой походкой подошел к нашему столу. У Орбена глаза вылезли из орбит.

– Приятного ужина, принц, – сдержанно сказал незнакомец и обезоруживающе улыбнулся. – Меня зовут Альба.

– Вы не ошиблись, друг мой? – я постарался вложить в свои слова побольше высокомерия.

– Кажется, нет, принц, – незнакомец продолжал улыбаться. По‑видимому, меня действительно так зовут.

– Я о другом, – я разозлился. – Почему вы решили называть меня принцем?

– А как же вас еще называть, ваше сиятельство?

– Вы обознались, – я опустил голову.

– Увы, принц Райдок. Впрочем, я не собираюсь кричать об этом на улице. Я ждал здесь именно вас. Мне было лень идти во дворец, к тому же вам я нужен куда больше, чем благородному Данку.

Я понял, что в его речи несказанно меня раздражало. Он говорил со мной на равных. При обращении ко мне это было трудно уловить, но вот «благородный Данк» он произнес как‑то так… Какой‑нибудь молочник мог бы так сказать «кузнец Хирак, сосед мой»… Кто же он, этот странный путник?

Незнакомец, кажется, услышал мои мысли. Он подчеркнуто вежливо поклонился и сказал:

– Позволю себе повториться, принц Райдок. Меня зовут Альба. Я готов носить Синий цвет и это обойдется вам в шестьсот девяносто три таленга. Ваше решение?

Орбен охнул. Я почувствовал, как щеки мои стали пунцовыми.

– Вы… Вы?..

– Да, – сухо сказал Альба. – Я Витязь. Я свободен и жду вашего решения.

– Кто направил вас сюда?

– Вы должны знать, Райдок, что об этом говорить я не вправе. Могу лишь честно признаться, что я не ждал возможности сражаться за Лунную Лагуну. Однако… – он развел руками.

– Но я…

– Вы вправе распоряжаться казной, – уже вовсе недружелюбно сказал Альба. – Смелее, принц. Не заставляйте мир слишком долго качаться на весах вашего выбора.

Я не выдержал напряжения. Я никак не мог его выдержать. Слезы коварно выступили у меня на глазах. Что я делаю? Спасаю страну или окончательно гублю ее? Может быть, именно для этого момента меня и лишили памяти. Может быть, именно сейчас можно сделать главную ошибку?

Стоп. Какой выбор должен сделать обессиленный, почти утративший рассудок и волю человек?

Он должен сказать «нет». Он должен испугаться ответственности и навеки утратить шанс победить.

– Да, – сказал я, сам не слыша собственного голоса. – Да, Альба. Вы нужны мне.

Альба еще раз поклонился. Улыбка его чуть изменилась. Он словно стал менее чужим, менее странным. Глаза на долю секунды засияли ярким синим светом и снова стали прежними – лучисто‑желто‑зелено‑серыми.

– Повелевайте, мой принц, – сказал он уж вовсе буднично. – И… э‑э… со мной еще трое… э‑э… назовем их союзниками.

– Где же они? – я обвел взглядом таверну.

– Хозяин! – неожиданно громким голосом позвал Альба.

Появился хозяин.

– Где мои обормоты?

– В сарае, где же еще? – недовольно отозвался хозяин. – Ништо их можно с честными людьми в один дом? Воняют же, я извиняюсь! Где вы их откопали, понять не могу? И что это вы почтенным гостям решили ужин перебивать, тоже не смекну?

– Мы не возражаем, почтенный Рана, – поспешил вмешаться я. Принеси‑ка нам, будь добр, еще пива. Из пивоварни вашего Орлока.

– Разумеется, сударь, – хозяин направился за пивом, но на прощание воткнул в Альбу колючий буравчик недоброго взгляда.

Витязь только улыбнулся ему вслед.

– Как у вас не любят незнакомцев, принц… Даже удивительно. Ведь люди Лунной Лагуны – моряки и страноходцы. Варвары, которые пересекают куда меньшие расстояния, гораздо более общительны и приветливы. Сегодня ты добр к чужаку – завтра на чужбине лучше встретят тебя. Очевидно, ваши люди забыли вкус странствий, принц, если стали грубы и заносчивы.

– У нас война, – сухо ответил я. – В войну с чужаками трудно быть приветливым.

– Даже если это друзья?

– В особенности когда на них не написано, что это друзья.

Альба кивнул.

– Это правда. Мне следует помнить. Простите, принц, но я уже говорил, кажется – я не ждал возможности сражаться на стороне Синего домена. Однако судьба бросает кости по‑своему.

– А! – на моем лице, кажется, выразилось такое удивление, что Орбен испугался. – Вот почему я вас не понял! Почему Синего? Мы гордимся белизной наших знамен.

Альба чуть насмешливо кивнул.

– Это я знаю, генерал. Но будьте честны перед собой – на земле только один цвет может называться белым.

– Тогда почему не наш?

– Хотя бы потому, что вы все‑таки наследники мореходов Лиаменны. И пусть древнейшие предания говорят, что первыми в мир пришли люди Белых Гаваней, в старых храмах ваши цвета – не белый с синим, а синий с золотым. Ночное небо, ночное море, а между морем и небом – луна. Так поется в одной из самых старых песен, которые я знаю.

Мной внезапно овладело раздражение.

– Хорошо. Я устал, Витязь. Давайте закончим формальности, и позвольте мне спокойно завершить ужин. Я смертельно устал и должен поспать перед завтрашней дорогой.

– Куда вы направляетесь?

– В Сапфир. Я приму командование городом и гарнизоном.

– Меня вы возьмете с собой?

Я задумался. Имею ли я право на такой поступок? Наверное, имею. Не отправлять же его с докладом в столицу… если можно прямо отсюда быстро двигаться на юг. Сапфир куда ближе к месту боев, чем Ранскурт, тем более Дианар. И очень возможно, что в Дианаре он попросту уже никого не застанет. А следующее крупное сражение, вернее всего, будет под Сапфиром. У стен моего города… и с моей армией… ох, плохо мне, горько мне! Ох, одиноко мне! Эх, кому бы пожаловаться на жизнь?

И кому я еще не жаловался за последние три дня? Так я скоро на улицу выйду и закричу: «Люди Сапфира! Принцу вашему плохо!» Стоп, Райдок! Опять отвлекаешься?

– Да, вы пойдете со мной, Альба. Вы и ваши… союзники.

Кого он имеет в виду под этим странным словом?

– Давайте покончим с делами до завтрашнего утра. Два вопроса, Альба. Первый: как вас официально называть?

– Так и зовите, принц. Альба. Витязь Альба.

– Это полное имя?

– Полнее не бывает.

– Второе имя, мой принц, – смущенно и глухо сказал Орбен, пряча осоловевшие глаза, – дается по городу или крепости, где был заключен Договор. Вот хоть у Моуриса спросите… ох, тля меня заешь, не спрашивайте.

– Да почему?! – я впал в безнадежное оцепенение от собственной тупости. Я опять начинал тихо ненавидеть сам себя.

– Потому что он пришел к Делин в Кармине, принц, – тихо сказал Орбен. – Потому что теперь он тоскует по своей принцессе и по городу своему, но не может найти себе места в бою ни для смерти, ни для победы. Потому что теперь он слабее всех, неудачник Моу Кармин, Белый Витязь без Принца.

Ох, дьявол!.. Орбен все еще ничего не знает. Если бы не Альба, то бессильный неудачник Моу был бы сейчас сильнейшим Витязем Домена. Потому что единственным. Потому что Лэйхэм Айнальский, Витязь принца Селлери, погиб вместе со своим господином, спеша на помощь городу, что дал ему второе имя. Потому что Линдолл Дайгроу, Витязь Сенрайда, ушел к богам, защищая ту самую крепость, где Договор связал его с гибнущим королевством. Неужели города Договора приносят несчастье своим Витязям? Безумие, если это так. Но тогда у Альбы есть прекрасный шанс – ведь сражаться ему в Сапфире!

– Альба Ранскурт, Витязь Райдока, – с максимальным спокойствием сказал я, – сообщите мне, как вы предпочитаете получить плату.

Вот тут Альба, кажется, немного удивился.

– Как обычно, принц, – сказал он, глядя на меня широко раскрытыми детскими глазами. – Я полагаю, что завтра сообщение о нашем Договоре уже будет в Дельфосе. Но почему вы спрашиваете?

Я понял, что дальше так жить нельзя.

– Орбен, сходи поторопи хозяина, – сказал я. – Я как раз в такой интересной точке застрял – ни трезвый, ни пьяный. Пусть несет пива побыстрее, да холодного!

– Сей же миг, мой принц!

Орбен трудным рывком поднялся и, немного покачиваясь, направился к кухне. Он‑то уж точно застрял в этой самой точке.

Я повернулся к Альбе и холодно сказал, глядя прямо ему в глаза:

– Я потерял память, Витязь. Я с трудом ориентируюсь в происходящем. Я не знаю, как принято получать плату по Договору. Я не знаю, что мне делать завтра. И советчика у меня нет.

Альба не шелохнулся. Он глядел на меня, внимательно и отстраненно, как будто и не человеком вовсе он был, а храмовой статуей. Потом протянул худую руку, медленно поднял со стола свою чашку и со вкусом отхлебнул.

– Так, пожалуй, даже интереснее, – сказал он. – Значит, скучно здесь не будет. Знаете ли, принц, я ведь хотел сейчас книгу писать. О том, как могли бы сложиться дела государства, если бы Витязь был послан для мира и союза, но – убит.

– Такое бывало, – сказал я машинально. – Например, в правление Денхира, когда гномы убили Вейгена.

– Вейген был принцем. Как и Эллерен, бывший заложником мира у орков и убитый бесцветным наемником, желавшим разрушить мир. Как и Ратдена, приехавший к варварам, чтобы заключить союз Княжества В Седле и Детей Тумана, и погибший в пиршественном зале, в пьяном поединке с ярлом Амунгиром Седым Мэгаутом. Нет, Райдок, меня интересовали действия Витязя. И даже еще интереснее – глазами простого гарнизонного пехотинца, посланного вместе с ним, как телохранитель и носильщик. Но вместо этого что ж, Райдок, книгу жизни писать не менее интересно. Но только когда сюжет хороший!

Он большим глотком допил остывший чай и поморщился.

– Мы выйдем сегодня ночью. Ждать некогда. Некого и нечего.

– Ночью? – переспросил я с ужасом.

– У вас есть другие предложения?

– Нет, конечно. Но ведь я же пьян… и действительно чертовски устал. Я вообще в седло сесть не смогу!

– Тогда мы пойдем пешком, – равнодушно сказал Альба, глядя куда‑то вглубь стола. – Или мои обормоты понесут вас на плечах, генерал. Впрочем, как знаете. Можно и утром, конечно. Если вы серьезно полагаете, что несколько часов сна вас спасут.

– Ох, не спасут, – признался я.

– Тогда лучше выйти сейчас. Если будет очень трудно – заночуем в пути. По ночам не жарко, так что проснуться будет легко, не залежишься. А утром, пока выберешься из постели, потом завтрак, потом сборы… Да, генерал, если выехать сегодня, да поскорее, мы можем выиграть темп, о котором противник даже и не думает. Допивайте, доедайте, возвращайтесь во дворец. Можете даже отдохнуть немного. Я буду ждать вас у выхода из дворца сразу после полуночи. Не забудьте взять пароли для выхода из города и для застав на распутьях.

Он резко поднялся, поклонился, и прихватив чашку, направился к своему столу. И тут же появился Орбен с пивом.

Я буквально выхватил кувшин у него из рук и щедро плеснул себе двойного дельфосского. Я хотел орлоковского, но промахнулся, и даже не с первого глотка заметил, что ошибся. У Орбена тоже был какой‑то ошарашенный вид, и он расплескал пиво по столу, чего за ним в эти три дня не водилось. И раньше, наверное, не водилось…

– Что с тобой? – спросил я хмуро.

Орбен повернулся ко мне и в нарушение всякого этикета посмотрел мне прямо в лицо, сверху вниз.

– Принц, – сказал он четко, – я начинаю верить, что эту войну можно выиграть.

– Что еще случилось? – я не хотел этого, но голос прозвучал жалобно.

– Знаете, кто храпит в сарае? Я имею в виду, эти его пресловутые союзники?..

– Кто?

– Болотные демоны, мой принц. Самые настоящие!

– Что?!

– Одетые как крестьяне, притворяются людьми, но это демоны, мой принц, точно такие, как вы мне в книге прошлым летом показывали! Три здоровых таких чудовища! Да еще Витязь… Да вы, принц… да гарнизон… это уже не просто отряд, это почти армия!

Я посмотрел на Альбу. Тот уже расположился за своим столом, удобно откинулся на спинку стула и едва заметно улыбался собственным мыслям. Словно и не было нашей беседы. Словно не был несколько минут назад заключен Договор, который заключается всего три‑четыре раза за поколение, а то и реже. Словно сегодня в полночь он не собирался выходить в боевой поход.

Я вдруг почувствовал себя выжатым, как виноградная гроздь в сусле.

– Доедай, Орбен, – сказал я тихо. – Допивай, расплачивайся – пора во дворец. Нет нам покоя, Орбен. Да, пожалуй, уже и не будет.