Синхрон

Глава 1

1

Помнится, когда мы с Наташкой впервые ночевали в ипотечной двушке, еще пахнущей свежей краской, мне и в голову не могло прийти, что уже совсем скоро я вновь вернусь в крохотную однокомнатную хрущевку моей покойной бабушки. Однако, как выяснилось, жизнь охотно подкидывает такие выверты судьбы, что ни одному фантасту не сочинить.

Я вздохнул: где теперь та Наташка? Скоро начнется заурядная, судя по прогнозам, московская осень, полная воды, холода и наползающей тьмы, а значит, моя бывшая, скорее всего, опять где-то в теплых краях — на Мальдивах или Сейшелах, пережидает неприятные времена в компании нового мужа.

Не удержался, снова вздохнул, хотя прямо сейчас передо мной проблема гораздо более существенная, чем мучительные воспоминания о недавнем прошлом. Чтобы добраться до знакомого с детства подъезда, предстояло преодолеть небольшой пустырь, облагороженный районными властями парой футбольных ворот. Те от рождения не знали сеток, зато позволяли заинтересованным лицам с полным основанием отчитаться о спортивно-оздоровительных мероприятиях, успешно внедренных на окормляемой территории. С последним трудно спорить, делая вид, что увлеченно следишь за оживленной игрой небольших и, судя по всему, вполне равных команд, составленных из строителей неуклонно растущей поблизости новостройки, — если не врут, то вскоре все обитатели моей пятиэтажки будут праздновать там новоселье.

Над истоптанным полем порхали, тая в предвечерних сумерках, незнакомые гортанные имена, шарахаясь от соленых посконных комментариев и выкриков на великом и могучем. Счет восемнадцать — семнадцать — самый разгар матча за первенство общежития из вагончиков!

Впрочем, перипетии игры меня занимали мало. Проблема в том, что прямо там, где сейчас носятся спортсмены, в моих ошпаренных мозгах пролегает оживленная улица, полная прохожих и незнакомого транспорта. Я их не вижу, пока не приближусь метра на полтора-два, но для меня они абсолютно реальны и трудно отличимы от настоящих людей. Там, где я стою, делая вид, что увлечен игрой, отчетливо вижу каменную кладку, подпирающую мне спину и пропадающую из вида через пару шагов, — скорее всего, это стена какого-то здания, и прохожие, естественно, сторонятся ее, так что здесь относительно спокойно. По-настоящему же тихо в бабушкиной квартире: третий этаж, вездесущие пешеходы носятся понизу, высоченного транспорта, который мог бы дотянуться до моего убежища, нет, как и деревьев, в иных местах превращавших мое существование в настоящий кошмар, — благодать. Очень редко — я припоминаю всего пару раз — мелькнет птица или что-то подобное — не успеваю рассмотреть, а так — сплошная пустота и одиночество.

Восторженный рев смешался с руганью, сравнявшая счет команда ринулась обниматься и по новомодному стучать ладошками, пропустившие гол уныло брели к своим воротам, где азартно ругался довольно возрастной голкипер. Я воспользовался моментом и ринулся наперерез невидимого остальным проспекта. Рядом запрыгал отбитый в сердцах мяч, я отвлекся, и в следующее мгновение непроизвольно замер: на моем пути застыл молодой мужчина — чернявый, сухощавый, одетый в нечто, напоминающее разнокалиберные футболки, укрывавшие тела участников игры.

Прием для таких неожиданностей давно отработан: привычно закрыл глаза — пропали небо, знакомая пятиэтажка, пропала чахлая истерзанная трава под ногами, пропала пара незнакомых зевак — встречный остался, как и грубая мостовая под его ногами, он не двигался, будто поджидая кого-то, и время от времени оглядывался на что-то, чего я не мог видеть. Я потерял всего мгновение, сориентировался и, почти не запнувшись, уверенно зашагал сквозь призрака, заступившего дорогу.

Если не отвлекаться, то, конечно, перепутать выплывавших из невидимости встречных от реальных людей невозможно. Сначала ты видишь неясную тень, еще шаг — и она рывком обретает если не плоть, то ее облик — отражение чужого мира на сетчатке моих глаз. В последнем, впрочем, не уверен, но выглядит все так, как будто я просто вижу их город собственными глазами.

На меня никто не обратил внимания, так что я благополучно добрался до асфальтированной дорожки, огибающей дом, всего пару раз разминувшись с быстрыми силуэтами и однажды вздрогнув, когда сквозь меня пронеслось нечто большое, полное людей и металла. Дальше — проще. Невидимый проспект уходил наискось в сторону муниципальной помойки и узкого проезда между похожими, как близнецы, пятиэтажками, пронзая их навылет. Именно по этой причине я старался ходить по кратчайшему пути — через спортплощадку — вместо того, чтобы, как все, спокойно двигаться от автобусной остановки по заботливо асфальтированным дорожкам.

Пейзаж у свежеокрашенного подъезда портил унылый вид моего авто. Купил его, как только покончили с ремонтом, переездом и обвыклись в новой реальности: платежи за ипотеку, работа, командировки, Наташкины мелкие развлечения, друзья, деньги на летний отпуск. Еще не выветрились из памяти радость первой поездки, досада от случайной царапины, я еще помнил, как хвастался перед друзьями новой адаптивной подвеской и расширенной панелью мультимедиа в комфортабельном салоне. Сейчас моя гордость выглядела жалко — вся в пыли, потеках какой-то грязи, окна заляпаны, переднее колесо спустило, и, похоже, сдает еще одно, теперь уже сзади. Вряд ли я скоро сяду за руль — не с моим диагнозом, пусть даже и неокончательным. Шизофрения — это серьезно, и водительские права — не самая крупная потеря в череде моих несчастий. Я замер на несколько мгновений, раздумывая, как поступить: рядом с подъездом относительно спокойно, прямо там, где соседки, накрывшие меня сочувственными взглядами, полируют деревянные доски лавочки, расположен угол большого здания — увы, видимый только мне; призраки огибают его, глубоко заходя на газон, и основная масса движется прямо через детскую песочницу. Отсюда их, конечно, не видно, но мне туда лучше не соваться.

Слева надвинулась неясная тьма, и я торопливо, забыв про машину, шмыгнул в подъезд, ежась под любопытными взглядами, пулей взлетел на пару этажей, пока то, что отбрасывало тень, не настигло мой измученный мозг.

Ф-фу, я дома — можно расслабиться. Старая дверь — между прочим, настоящий дуб, когда-то верх крутизны — смотрелась среди бронированных соседей пришельцем из далекого прошлого. Дерматин держался, из последних сил доказывая родство со шкурами загадочных животных из времен, когда двери делали из дерева, а мужчины регулярно ходили на охоту. Вот только табличка с номером подвела — треснула, обнажив пластиковую сущность. Будь она из кости или рога, трещина лишь подчеркнула бы ее аутентичность, а так — жалкая дешевка.

Отпирая, придавил плечом — старые замки пришлось поменять, а новые почему-то работали туго. Заниматься подобными мелочами последнее время нет ни сил, ни желания.

Прохладный коридор прихожей — два шага до поворота, полшага в ширину — встретил сумраком и тишиной, слегка разбавленной далеким урчанием холодильника.

Небрежно бросил на тумбочку под зеркалом пакет с лекарствами, которые регулярно выписывал врач-психиатр. Сегодня к вечеру зайдет Толик — он выкупает у меня все это химическое богатство по двойной цене. Мне удобно, и я не интересуюсь, куда все эти пилюли уходят потом. Ни при каких обстоятельствах не собираюсь травить ими собственный организм. Тем более что прецедент уже был. Поначалу, немного напуганный врачами и измотанный видениями, я аккуратно следовал назначениям, ровно до того момента, пока не убедился: вся эта химия, с легкостью превращая меня в лунатика, совершенно не делает того, что от нее ожидалось, — видения никуда не исчезают и даже не становятся более редкими или менее реальными. Немного менялось лишь мое отношение к привидениям — я как бы занимал позу стороннего наблюдателя, равнодушно ждущего, когда же сдвинется тот или иной призрак, заступивший дорогу. Пусть мне никто не верит, но трезвый рассудок — единственное мое богатство, и я его не собираюсь скармливать в угоду любопытству не очень-то грамотного, как мне кажется, врача. А я имею право судить: за этот год проштудировал немало литературы и просмотрел кучу видеороликов на больную тему — личная заинтересованность, как ни крути!

Разулся, повесил так и не понадобившийся дождевик, постоял с сомнением пару секунд, поглядывая на кажущийся посторонним в этом интерьере холодильник — наследие недолгой супружеской жизни, но заходить на кухню не стал, миновал разложенный диван с неубранной постелью и упал в любимое кресло перед компьютером.

Стеклянный стол с парой мониторов и дорогущей клавиатурой на нем, как и недешевое кресло, были еще одним оазисом, наряду с холодильником, промелькнувшей жизни, занесенным в одряхлевшие хоромы, полные мебели советских времен, пыли и запахов старой бумаги.

Я — программист. Но не тот новомодный бородач в клетчатой рубахе, привычно врущий про новые сроки релиза долгожданной игрушки, а программист микроконтроллеров — вездесущих крохотных компьютеров, скрывающихся за оболочками почти всех современных бытовых приборов — от кофемолки до посудомойки. Если на вашей овощерезке больше трех кнопок, гордитесь: вы — владелец полноценного компьютера, и — будем знакомы — я один из тех, кто наполняет жизнью куцые мозги вашей гордости.

Слава богу, болезнь, если это она, никак не повлияла на спрос на мои услуги. Я потерял семью, пусть и неполноценную — детей у нас не было, но и не остался доживать обещанную врачами инвалидность, влача одинокое существование забытого всеми психа. Родители погибли в жуткой аварии довольно давно, и я еще до брака обвыкся и почти не скучал по ворчливому сарказму отца и едва сдерживаемой к единственному чаду любви мамы. Бабушка пережила их на восемь лет и успела спеть на моей свадьбе. После чего я остался единственным наследником двух крохотных хрущевок, одну из которых, родительскую, продал, использовав деньги как первый взнос в ипотеку. Этой квартире повезло — слишком маленькая и неудобная, денег за нее давали так мало, что не хватило бы даже на тот стартовый взнос, а сдавать в аренду не видел смысла — хорошо зарабатывал, да и жалко было пускать в свое детство посторонних. Как чувствовал!

Загудел телефон. О! Васька! Старый друг и, наверное, единственный, кто не отвергал с ходу мои рассказы о призраках, хотя и старательно избегал этой темы в разговорах.

— Здорово, Василий!

Тот звонил по видео, поэтому я видел деревья за его спиной и краешек знакомого всей стране здания — Васька работал в МГУ лаборантом. До денег он был совершенно не жадный, а учитывая, что происходил из очень небедной семьи, мог себе это позволить. Чем его привлекало ежедневное мытье пробирок, я не понимал, но, в свою очередь, никогда не спрашивал об этом.

— Здоров, Стёп! Слушай, я кратенько.

— Давай кратенько, чего уж.

Васька хмыкнул:

— Помнишь, ты говорил, что смотрел ролики Сосновского?

— У меня с памятью порядок, Вась. Помню, конечно.

Сосновский был университетским профессором, доктором наук и, среди прочего, читал лекции для публики по физиологии нервной ткани, головного мозга и иммунитета. Ролики с этими лекциями были довольно популярны, несмотря на обилие научной лексики и сложность самой темы. Я, по очевидной причине, сделался весьма дотошным его слушателем, хотя и сугубо заочно. Ваське как-то пожаловался, что не с кем даже обсудить свои проблемы — врачи тупо следуют протоколам, и, во всяком случае, мой персональный эскулап на отвлеченные темы общаться не желает. «Вот бы поговорить с кем-нибудь вроде Сосновского», — мечтательно заявил я другу при очередном разговоре, и, как оказалось, он мои слова не забыл.

— Стёп, я правда тороплюсь. Коротко: приходил к нам в лабораторию этот профессор, я ему возьми, да и расскажи про тебя. Он, ясен пень, в отказ — я, мол, не врач, и все такое! Ну я и говорю: «Владимир Александрович, как вы думаете, я адекватный человек? Вы что, решили, что Степану врачей мало? Поверьте, он вменяемый товарищ, мой друг, ему просто поговорить на эту тему не с кем. Вы же знаете, я генетик, а не физиолог. Сделайте мне подарок, пообщайтесь полчасика. Никаких обязательств! А я вам стенд на неделю раньше соберу».

— Купился?

— А то! Без меня он этот стенд и за месяц не увидит! — Васька принял гордую позу и демонстративно выдвинул челюсть.

— И что, он сегодня ко мне на чашку чая?

— Ага, на две! В субботу он читает очередную свою попсу в каком-то ДК или чем-то подобном — я тебе ссылку кину. Начало в пять. Обещал: если придешь за полчаса, он тебе минут двадцать подарит с барского плеча.

— А как я его там найду? Телефон дал?

— Не. Телефон шифрует. Я его знаю, но обещал не давать, извини. Сказал, что предупредит администратора. Подойди к тому, тебя проводят. Если что, звони мне.

— Спасибо. Сам придешь?

— Зачем? Я свое уже отслушал, да и дома дел выше крыши. Или ты хотел, чтобы я помог? — встрепенулся друг.

Честно говоря, именно на последнее я очень надеялся — незнакомая территория могла преподнести весьма неприятные сюрпризы, но решил, что просить об этом — перебор. Васька и так сделал то, о чем я и не мечтал, так что сам, все сам.

— Не, справлюсь, просто поинтересовался. Еще раз спасибо!

Васька на мгновение замер, вглядываясь в меня, взгляд метнулся, он кому-то кивнул и торопливо протараторил:

— Все, Стёп. Давай! Я побежал.

— На связи, — бросил я потухшему экрану и замер, переваривая новость.

Однако сегодня был явно необычный день — одинокий затворник внезапно стал популярен, телефон требовательно загудел в руке. Ну, кто еще? Наташка?!

— Привет! — бывшая смотрелась как законченная инстаграмщица — тщательный макияж, небрежно наброшенный дорогущий шелк халатика, переливающийся закатом фон — точно где-то на островах.

— Здорово! Не ожидал. Какими судьбами? — иронично поинтересовался, тщательно скрывая неожиданное удовольствие от ее звонка.

— Ты как? Смотрю, опять дома сидишь. У вас что, уже вечер? Темно как-то.

— Типа да. Вечер. Но темно, потому что занавески с утра не открывал, а теперь уже поздно — чего зря старую ткань мучить?

— Хотя бы для того, чтобы тебя видеть. Сидишь, как сыч, в темноте. Похудел. У тебя еда-то есть? Хочешь, я тебе доставку на дом закажу?

— Спасибо, Наташ. Я, может, и псих, но с головой все в порядке, и телефон у меня не отобрали, как видишь, доставку сам заказать могу, — я хитро прищурился. — Потом, худеть же модно и полезно! Ты чего, диверсию под мой новый облик подводишь? Конкурентов изничтожаешь? Ты сама-то что в последний раз ела? Пятнадцать граммов лечебного йогурта на завтрак?

— Прекрати! Я о тебе забочусь! — она сменила позу, поводила пальцем рядом с камерой — вероятно, рассматривала себя на экране смартфона, и тут же без всякого перехода выдала: — Что, сильно похудела?

— Да кошмар! — притворно ужаснулся я.

Наташка нахмурилась, не зная, как реагировать — то ли обидеться, то ли обрадоваться, дернула красивыми губами и решила сменить тему, продолжая играть роль заботливой мамы:

— Совсем не изменился, ничего прямо сказать не можешь! — и без паузы продолжила: — Чего врачи говорят? Есть улучшения?

— Врачи в сомнениях. С одной стороны, у пациента глюки, депрессия — это они так считают, подавленное состояние, дезориентация, с другой — я вменяем, помню их имена и охотно говорю всякие гадости, что, очевидно, абсолютно нормальное поведение — заметь, по их мнению — для человека. Более того, нахватался заумных слов и порчу ясную клиническую картину. Они меня не любят.

— Так диагноз, что, не подтвердили еще?

— Ага, — довольно кивнул я. — Инвалидности мне не видать, а вот ограничений навалили кучу. На учет поставили, права аннулировали, на охоту не пускают, в полицию и армию не берут, даже продать машину — проблема. Одна радость — укокошить кого-нибудь. Я же псих! Что с меня возьмешь?!

— Если бы не видела, как это начиналось, сказала бы, что ни фига ты не изменился. Балабол и пустомеля.

— Хорошо, что ты вовремя от меня избавилась! Представляешь, ходит по квартире натуральный псих, посматривает искоса и эдак задумчиво спрашивает: «Как думаешь, кого укокошить для начала?»

— Дурак! — неожиданно выдала бывшая, изображение смазалось, что-то на той стороне упало, и звонок прервался.

Я почувствовал запоздалое сожаление — вечно меня несет. Ведь был же рад ее видеть, хотелось узнать, как она, где, что нового? Вместо этого сплошное ерничанье.

С досадой бросил телефон на стол и поднялся — пятнадцать капель моего йогурта — это двадцать — тридцать пельменей, но они себя сами не накапают, их еще варить надо.

Однако уйти от телефона не удалось — новый звонок.

— Извини! Телефон уронила, — бывшая слегка изменила позу, и теперь я видел половинку белой стены позади с католическим крестом из прутиков на ней.

— Да ладно! Это ты извини! Несет меня иногда.

— Это точно! Если бы не похудел, я бы решила, что старый Стёпка вернулся.

Я почему-то немного обиделся, буркнул:

— Я никуда и не уходил.

— Как у тебя дела? Деньги есть? Если что, могу помочь.

— Наташ, ты даже не представляешь, сколько денег у одинокого программиста без жены, машины, ипотеки и друзей! Мне их тратить некуда! Даже в ресторан не сходить!

— Я про другое. Володя говорил, что у него есть знакомый — отличный психиатр. Очень дорогой! К нему очередь на полгода, но он может переговорить, и тот тебя примет.

Вообще-то я не ревнивый, но имя ее нового мужа резануло слух, как будто напомнили о чем-то гадком.

— Спасибо, Нат, — ответил, наверное, слишком сухо, — я уже договорился с одним специалистом. В субботу встречаемся.

— Дорого?

Всегда бесила эта ее американская манера все измерять в деньгах. «Это дорогая картина, машина, зубная паста?» — любимый вопрос, универсальное мерило ценности.

— Капец сколько! — закатил я глаза, сам не зная зачем. Видимо, этот «Володя» меня все же достал.

Наташка не зря со мной прожила несколько лет — фальшь и мое раздражение почуяла, надулась:

— Не хочешь — как хочешь! Я о тебе забочусь!

— Ценю. Не обижайся.

Но настроение у бывшей уже сменилось:

— Ладно, живи как хочешь! Давай! Пока!

— Да подожди ты! — бросил я застывшей картинке, но продолжать не стал — звонок оборвался. Эх, так и не спросил, где она, как? Все о себе любимом.

Короткий разговор, несколько фраз, а телефон откладывал с совершенно другим чувством, чем до этого, — исчезли досада и сожаление, откуда-то появился просвет в будущее. А, точно! У меня же встреча с капец каким дорогим нейрофизиологом. Я хмыкнул — еще и бесплатная! Настроение неуклонно улучшалось, и я ринулся на встречу с пельменями, как на долгожданное свидание. Одно дело — уныло поглощать безвкусную пищу в тоскливом беспросветном одиночестве, другое — наслаждаться долгожданным ужином, баюкая проснувшуюся надежду.

Глава 2

2

Не знаю, есть ли у «них» метро, но в своем родном я чувствовал себя в такой же безопасности, как и в собственной квартире. Никаких видений, никаких призраков, стоит только спуститься под землю. Может, тоннели где-то и пересекали тот, виртуальный мир, но пока я этого ни разу не встретил и, честно сказать, не искал.

Если бы не подземка, перемещения по городу превратились бы в настоящий кошмар. Рядом с домом метро не было, и пока добирался до конечной на автобусе, уже почувствовал себя измотанным. Тот город абсолютно не совпадал с Москвой — в быстро движущемся автобусе еще было терпимо: стены, головы, непонятные конструкции выскакивали из небытия, лупили наотмашь по застывшему лицу, ногам, задевали руки и исчезали из вида, время от времени даря отрезки блаженной реальности, когда ничто не оскверняло привычный мир вокруг. Но стоило автобусу остановиться или притормозить в пробке, иллюзия смешивалась с действительностью, неуклонно пожирая запас надежности моей нервной системы.

Особенно неприятной была третья остановка. Там, видимо, был оживленный перекресток, народ скапливался, подолгу стоял, чтобы затем ринуться хаотичным потоком из ниоткуда в никуда. Если не закрывать глаза, картина была пугающе фантасмагорическая — обрезанные полом чуть выше колен люди в незнакомых нарядах вплывали, торча обезноженными памятниками, в салон, пока автобус тормозил, вертели головами, не обращая внимания на ноги земных пассажиров, безжалостно топчущие их тела, и затем неожиданно срывались, торопясь покинуть мою реальность, чтобы новые лица и новые незнакомцы могли занять освободившиеся места.

Я смыкал веки, если была возможность, и оставался висеть бесплотным духом, лишенным собственного тела, над кучкой странно выглядящих пешеходов, не обращавших на меня никакого внимания. Закрытые глаза дарили не просто облегчение, но и вполне комфортное положение незаметного наблюдателя за чужой жизнью. К сожалению, реалии общественного транспорта нечасто позволяли это, и мозг судорожно бился, пытаясь сохранить для окружающих вид нормальности, пока я уступал место капризной тетке, вознесшейся прямо из груди нереального толстяка, одетого в нечто вроде ризы почему-то зеленого цвета, при этом пытаясь нащупать неуверенной ногой пол в бедрах симпатичной женщины.

Представляю, как это выглядело со стороны — молодой, судя по всему, вполне себе здоровый парень, нервно озираясь и постоянно жмурясь, неуверенной шаркающей походкой ползет по проходу автобуса, время от времени натыкаясь на окружающих. Еще бы не натыкаться, если ты постоянно ходишь с закрытыми глазами! Ненормальный или наркоман? Откуда случайным встречным знать, что за последний год я сдал несчетное число анализов на наркотики. Одно время даже сомневаться стал — может, и правда какой-то неведомый злодей что-то добавлял мне в пищу?

Рядом с метро поспокойней — вся площадь накрыта громадным зданием, на уровне земли открывающимся моему взгляду чередой толстенных стен, опутанных трубами, и пустых коридоров. К неподвижным объектам я приспособился и почти не замечаю, а если учесть, что наш асфальт выше уровня призрачных полов, то и вообще хорошо — бредешь, уставившись под ноги, почти так же, как и добрая половина обычных прохожих.

Ехать пришлось долго, но это даже радовало — последнее время толкучка подземки превратилась для меня в одно из немногих мест, где мог насладиться привычным с детства многолюдьем большого города. Полагаю, что призрачный мир никуда не девался и здесь, просто непроглядная вечная тьма недр ничем не могла побеспокоить. Даже дома, при всем его безмятежном спокойствии, я ощущал присутствие иного. Можно было, например, запереться в туалете, выключив лампочку, и прекрасно воспринимать свет невидимого мне чужого солнца, который, правда, совершенно не помогал в реальности — обстановку сортира я не видел, несмотря на яркий отблеск чужого неба в глазах. Так что да, под землей я чувствовал себя абсолютно обычным. Полгода назад, бывало, намеренно часами катался по кольцевой или бродил по станциям, пытаясь вернуть уходящее ощущение нормальности. Потом забил — пустая трата времени, рождавшая надежды, потеря которых по пути домой становилась еще болезненней.

По счастью, незнакомый мне выставочный центр, куда привел адрес, сброшенный Василием, располагался непосредственно рядом со станцией, нависая над ней неуклюжими бетонными кубами из поздних девяностых. Чужой мир дремал, расчерченный непонятными для земного взора решетчатыми металлическими фермами, исчезающими над головой лестницами и переходами. Один раз мелькнул мужчина в темной одежде, но он быстро двигался навстречу, пронесся мимо, и подробностей я не рассмотрел, да и не пытался. А так тихо, хорошо. При желании даже можно идти, не врезаясь в чужие отражения, аккуратно обходя редкие конструкции и мельтешение металла. Гораздо больше суеты наблюдалось в реальности — станция, несмотря на отдаленность от центра, оказалась весьма оживленной, потоки людей сходились в обширном сквере напротив, ныряя в запутанную сеть подземных переходов. Пришлось поплутать в этих толпопроводах одинокой молекулой, пока меня не выбросило потоком прямо на широкие ступени Центра.

Обширный холл пустовал. Неподалеку от входа обнаружился скучающий охранник, не сделавший ни малейшей попытки остановить меня. Я направился к фигуре в характерной униформе, одиноко съежившейся на старом стуле за таким же древним столом. Широкая ферма из металла, грубо окрашенная черной краской, выплыла из небытия, отгораживая от вахтера. Пришлось сделать усилие, шагнув навылет, но от этого я оказался слишком близко к столу, буквально нависнув над озадаченно вскинувшим голову пожилым дядькой, до того внимательно следившим за группой молодых девушек, карауливших лифт.

— Здравствуйте.

Тот кивнул, не поднимаясь, хотя ему и пришлось далеко откинуться назад, чтобы рассмотреть мою нависающую фигуру.

— Мне нужен администратор. Не подскажете?

— Вон, прямо за колонной дверь, — он махнул рукой, теряя ко мне интерес.

— Спасибо.

Развернулся в указанном направлении. Дурацкая ферма никуда не делась, отпугивая грубой фактурой. Сегодня пасмурно — там, не тут, и почему-то кажется, что туманно — вон, даже поблескивает влага на унылой краске. Оттого тяжелый металл смотрится еще более мрачно и бездушно, чем обычно. Если же он еще и буквально громоздится над твоим плечом, волей-неволей восприятие мира изменится. Не зря эскулапы отмечали мою эмоциональную неустойчивость — посмотрел бы я на них, когда вокруг тебя всякая хрень творится. Здесь еще хорошо — тихо, а вот диспансер, где угнездился мой психиатр, как назло, раскинулся, почти совпадая в пространстве с большим потусторонним зданием, где призраки так и мелькали, временами надолго задерживаясь в поле зрения.

Вздохнул. Это все последствия долгой поездки в метро. Та, как обычно, подарила надежду, что все вернулось, все как прежде, — но нет. Если бы не диагноз, устроился бы машинистом, наплевав на прежние заработки, — все равно деньги девать некуда. Жаль, таких не берут в космонавты!

За указанной дверью открылось небольшое помещение с парой столов, заваленных бумагами и украшенных допотопными компьютерами. Мне даже интересно стало: что на этих пыльных, пожелтевших от времени монстрах можно запускать? Женщина в элегантном деловом костюме, стоя у окна, рассматривала какой-то документ. Костюм из другого мира — нет, не из моего призрачного, а просто его никак не связать ни с этим замшелым выставочным центром, очевидно, рожденным как какой-нибудь Дом культуры, ни с этой скучной комнатой, полной бумажной тоски.

— Здравствуйте, — поздоровался.

— Здравствуйте. Вам кого? — она небрежно отбросила бумаги на подоконник.

— Мне нужен администратор. У меня здесь встреча с Владимиром Александровичем Сосновским. Он сказал, что тот поможет его найти.

Вполне себе симпатичная женщина приветливо улыбнулась:

— Вы Степан? Правильно?

— Да, — я кивнул, немного удивившись.

— Пойдемте, я вас провожу. У нас тут немного запутанно, — она двинулась мне навстречу.

Посторонившись, придержал дверь, спросил:

— А, вы администратор?

— Ну да. Меня зовут Елена Николаевна. Вы, кажется, удивились?

— Просто вы смотритесь, как будто… — я немного замялся, — …не отсюда.

Она снова улыбнулась, направляясь к неширокой лестнице, видневшейся в углу лифтового холла:

— Спасибо, Степан. Я вас понимаю. Это здание на балансе города. Тут много чего: кружки, бассейн, кинотеатр был даже. Выставочный центр не хозяин всему этому. Мы лишь организуем и проводим здесь мероприятия по собственной программе, ну и частично управляем. Понимаете? — она приветливо оглянулась, так что я, уже привыкший к статусу психа, неожиданно вспомнил, что недавно еще был вполне привлекательным и обеспеченным молодым мужчиной.

— Завидую! — улыбнулся в ответ.

Еще бы не завидовать! Город платит за все это бетонное месиво, а центр собирает деньги. Не удивлюсь, если скромный администратор ездит на работу с персональным водителем.

Поднялись на второй этаж и двинулись по широкому и длинному коридору, остекленная сторона которого выходила в аккуратный внутренний дворик, косо разделенный на солнечную и теневую половины пустующего сквера с невнятной абстрактной фигурой по центру. Вероятно, в недалеком прошлом там высился бюст Ильича или кого-то подобного. В отражениях высоких стекол виднелись ломкий силуэт сухощавого высокого парня и женская фигурка рядом. Я чувствовал, что волнуюсь. Не знаю, что это за место в том мире, но ничего, кроме пронзающих пол и потолок решетчатых ферм, по пути не встречалось. Пара поворотов — один бы я точно не сразу разобрался — и за широкими дверьми открылся небольшой лекционный зал, в котором двое молодых мужчин возились с камерами на штативах. Кроме них внутри никого не было.

— Где Владимир Александрович? — спросила администратор.

Один оторвался от аппаратуры, молча кивнул в сторону небольшой двери в углу.

— Ну, идите, Степан, — Елена Николаевна развернулась ко мне.

— Спасибо большое. Раньше умели строить — сразу бы и правда не нашел.

Она едва заметно улыбнулась, но почему-то смотрела грустно, кивнула:

— До свидания.

— До свидания, — отозвался эхом, уже нацелившись на дверь.

Сосновский выглядел в точности так, как и в многочисленных роликах, — мужчина немного старше среднего, с седеющей, но плотной шевелюрой, в мягком пиджаке и очках с оправой без ободков на умном лице. В небольшой комнате с одиноким окном стояли стол, несколько кресел, зачем-то торчал из стены умывальник и высились сразу две старомодные вешалки из гнутой древесины — обе совершенно пустые. Занимался он тем же, чем и любой скучающий подросток, — ковырялся в телефоне, откинувшись в кресле и забросив ноги в джинсах и кроссовках на еще одно напротив.

Я поздоровался:

— Добрый день!

Сосновский не изменил позы, лишь бросил быстрый взгляд и кивнул в ответ:

— Добрый.

— Меня зовут Степан. Я от Василия.

Мой визави отложил телефон, развернулся, опустив ноги на пол, и с интересом уставился на меня. Несколько мгновений рассматривал молча, затем поднялся и протянул руку:

— Владимир Александрович.

Я пожал руку и кивнул:

— Очень приятно, Владимир Александрович.

— Присаживайтесь, — Сосновский жестом указал на еще одно кресло, скучавшее с другой стороны стола.

— Знаете, Степан… — начал он первый, едва я угнездился, — …так получилось, я видел довольно много больных шизофренией в своей жизни — давние дела, — он сделал в воздухе неопределенный жест рукой, вроде команды заводиться. — Были всякие, и, среди прочих, пару ребят видел с устойчивой ремиссией. Они были большие молодцы, буквально сражались за свою жизнь. Я их хорошо запомнил.

— И что? Не похож?

— Именно! Пока я вас не увидел, был уверен, что больного могу распознать с первого взгляда.

— Постановка мгновенного диагноза! Бесплатно и с гарантией! — рекламным голосом оповестил я.

Запоздало сообразил, что меня опять понесло:

— Извините. Чувствительная тема.

Сосновский смотрел внимательно, отмахнулся от моих извинений, слегка нахмурившись:

— Да нет, вы правы. Но замечу: сарказм и ирония — это не про шизофрению. Я, конечно, не врач, но что-то, мне кажется, не сходится между той историей, что рассказал Василий, и тем, что я вижу.

— Так я и не спорю. Я ровно наоборот — пытаюсь понять, что происходит.

— Хорошо, — собеседник положил раскрытую ладонь на стол, — давайте так! Я обещал Василию, что выслушаю вас. Так и сделаем. Единственное ограничение, если можно его так назвать, — рассказывайте последовательно, от начала. Хорошо?

Пожал плечами — мне самому так проще.

Пятница. Вечер. Точнее, не совсем и вечер, но рабочий день близится к концу, а значит, все ближе и ближе тот обожаемый миллионами миг временного освобождения от наскучившей рутины, то самое мгновение, когда ты уже свободен, но призрак понедельника еще не навис грозной волной над вольным телом. Самое начало праздника!

Всегда боялся второй половины этого дня. Сколько помню, все самые неприятные аварии, срочные доработки, проверки и прочие неприятности приберегали его для себя. Бывало, умудрялись догнать в последний момент, когда уже выскакивал из наскучившего офиса, чтобы удвоить невзгоды, насладиться крушением чужих надежд.

В тот раз судьба была милостива: рабочий день еще не закончился, и явившийся демоном судьбы начальник был в своем праве.

— Степан, проблема!

Я внутренне сжался. Знал бы тогда, к каким это приведет последствиям, бежал бы не глядя! Вздохнул:

— Что за проблема? До понедельника терпит?

— Звонили фармацевты. У них контроллер на той штуке не срабатывает. Точнее, срабатывает с запозданием. Орут, что чего-то там загубили! Требуют срочно исправить!

«Та штука» — экспериментальный реактор, на котором наши клиенты — фармацевтическая компания — варят какое-то свое загадочное месиво. Штука сложная, с центрифугой внутри, опутанная вязью разнокалиберных трубопроводов и датчиков. Контроллер на эту штуковину программировал я лично. В принципе, ничего особенно сложного, кроме того, что сигналы на входных портах формировались устройствами, о которых я не имел ни малейшего понятия. Последние были чисто аналоговыми, и я провел немало времени, тупо согласовывая временные задержки — от получения данных до реакции на них. Все закончилось тем, что написал обширный мануал с таблицами и торжественно вручил его техникам этих «самоваров». Пусть выставляют коэффициенты как им угодно — свою работу я посчитал законченной.

— Евгений Николаевич, я им все написал. Пусть сами настраивают. Я в этой химии ничего не понимаю! Я даже интерфейс под «Винду» нарисовал, им только на компьютере цифры подправить и файл на флешку скинуть — все!

— Не все. Они жалуются, что какую-то, как ты выразился, цифирь уже в ноль установили, а твое творение все равно тормозит. И отрицательные значения твой интерфейс не ест. Орут, чтобы срочно приезжал!

— Ладно. С утра в понедельник буду, — уныло согласился я.

— Не, дорогой! — начальник довольно осклабился. — Не в понедельник! Сегодня.

— Евгений Николаевич, сегодня пятница. Уже вечер, если вы не заметили. Я даже доехать до них не успею!

— Успеешь, — явно довольно протянул этот кровопийца. — Они тебе пропуск выписали и на охране оставили. Паспорт не забудь. Сказали, можешь работать хоть всю ночь. Пропуск — ночной с допуском. Никто тебя не потревожит и не выгонит. У них производство непрерывного цикла! — он воздел указательный палец, потом убрал руки в карманы толстовки и уже знакомым притворно дружелюбным голосом, не сулящим ничего хорошего, добавил: — Давай, творец! Деньги получил, а работу не доделал. Если у них там бульончик протухнет, я из твоей зарплаты его оплачивать буду. Смекаешь? — посмотрел в мои тоскливые глаза и добил окончательно: — Можешь потом хоть до среды на работе не появляться, но «деньги — вперед»!

Это было несправедливо. Я отлично помнил договор, и там ясно было сказано, что отладка оборудования и его взаимодействия с контроллером проводятся исключительно в испытательный период. Тот, как мне казалось, уже закончился, а значит, и взятки гладки.

— Да какого хрена?! Испытания провели?!

— Нет! — резко оборвал меня демон.

— Как нет?! — я собрался спорить.

— А так — нет, — начальник отвечал мельком, для него все было ясно, и смотрел он на меня скорее как на заговорившего подопытного кролика, чем как на ведущего программиста.

Я хорошо знал этот момент. Если взял такой тон, лучше молчать. На моей памяти этот джентльмен всегда в итоге оказывался прав, и я уже выработал правило — не спорить. Вообще-то он нормальный мужик, мягкий и компанейский, но если в чем-то уверен, то как будто гвоздь проглотил — не согнуть. А вздумаешь все же пробовать — не жалуйся. Гвоздь, он такой — острый!

— Но спать-то я должен, есть. По Трудовому кодексу… — все же не вытерпел, забарахтался, уже понимая, что никуда не деться.

— С кодексом законов о труде я лично договорюсь. Тебе два дня отгулов, что, мало? Или забыл, кто неделю на работе не появлялся?

— Я же звонил. Семейные обстоятельства.

— Ну дык и я говорю — обстоятельства! Производственные. Можешь позвонить семье, попрощаться! — гадко ухмыльнулся демон и, не дожидаясь ответа, вышел.

Как знал, гад, чуял!

До места добрался перед самым закатом — хотя в наших широтах он тянется долго. В Москве накануне осени бывают такие особые вечера: уже прохладно, но веранды еще открыты, солнце, низко нависшее над домами, подсвечивает столики янтарным, воздух чист, и город выглядит так контрастно, что никаких технологий электронной фотографии не надо, чтобы буквально впитывать его цвета, слегка пережатые в желтизну. Нужное мне здание пряталось в симпатичном малолюдном районе, нависающем над Яузой. Встречные обдавали остатками лета и благодушного настроения. Да и я, честно говоря, тоже расслабился. Звонил самоварщикам, те описали свои страдания, и я примерно понимал, что случилось, — так, мелочи, небольшой баг из тех, что ловятся только в жизни, ни одно испытание не сравнится с ней по дотошности. Поправить не проблема. Больше времени уйдет на то, чтобы снять плату контроллера, перепрошить ПЗУшку и установить обратно, — за час управлюсь. Пришлось, правда, тащить с собой кучу приблуды с ноутбуком, зато можно будет потом скоротать время в одной из симпатичных кафешек, которые уже приметил для себя. А что, легальная отмазка — поздно, домой не успеваю, а питаться надо.

Фармацевты прятались за капитальной кирпичной стеной, пережившей не одну войну, но проходная, хоть и небольшая, всего на три ячейки, была оборудована по последнему слову техники. Я вошел и остановился, озираясь — куда дальше? Впереди массивные решетки автоматических турникетов, в крохотном вестибюле ни одной души, только камеры поблескивают под потолком. Где охрана, у которой ждет пропуск? Кому показывать паспорт и объясняться о цели неурочного визита? Может, надо исполнить символический танец под прицелом недремлющей электроники? Или тупо стоять и ждать, пока невидимые сторожа соизволят поинтересоваться, кого принесло?

Озадаченный, развернулся обратно — почему-то казалось, что звонить самоварщикам лучше оттуда, с освещенного гаснущим солнцем переулка, чем из сумрачной пустоты проходной, и обнаружил трубку, напомнившую мне обычный домофон, почему-то висящую на узеньком простенке между стеклянными входными дверями.

— Вы программист в реакторную? — женским голосом осведомилась трубка, едва я поднес ее к уху.

— Да. Здравствуйте, — немного ошеломленный началом разговора, произнес в ответ.

— Паспорт приготовьте. Ждите, — трубка щелкнула, и стало ясно: невидимая собеседница, не изволив ни поздороваться, ни попрощаться, покинула бледно-серый кусок пластика.

Пока извлекал из сумки с тяжеленным ноутом заветную паспортину, щелкнул дальний турникет, шевельнулись решетчатые зубья, и в вестибюль вошла молодая девушка в форме.

Поздоровались, она сверила мой паспорт и протянула невзрачную пластиковую карту, украшенную загадочными буквами и цифрами почти как глинобитная табличка шумер иероглифами:

— Пропуск у вас круглосуточный, бессрочный. Когда закончите все — сдадите.

— Да я сегодня закончу.

— Не торопитесь. Начальство сказало, что будете ходить сюда, пока все не отладите.

Я немного тормознул, понимая, что доказывать что-то этой конкретной охраннице бесполезно, и пока разглядывал свеженький пластик, она поняла мое молчание по-другому:

— Прикладываете пропуск к датчику, проходите в ячейку, там на пульте набираете дату и месяц вашего рождения. Обратно пойдете, пропуск в приемник, — она жестом показала на аппарат с щелью на выходе, — не опускаете, забираете с собой. Решетка откроется автоматически. Все понятно?

— Да, конечно, — я кивнул. — А в цеху есть кто-нибудь? Кто меня там встретит?

— Какой еще цех? Вам в реакторную. Нет там никого — рабочий день закончился.

— Чего тогда вызывали? Еще и срочно, — буркнул я, недовольный, в пространство.

— Так это у людей он закончился, а реакторы работают.

— И что, их никто не контролирует?

— Дежурная смена в диспетчерской. Если надо что, звоните — внутренняя связь работает, — она с сомнением посмотрела на меня. — Вы куда идти знаете?

— Знаю. Просто раньше у меня сопровождающий был.

— Так у вас и пропуск был временный. Вы бы в реакторную по нему не прошли. Подойдете когда, увидите — там такой же сенсор, как и здесь.

Реакторная! Надо же! В голове мерещились тускло светящиеся сборки ядерного топлива, люди в белых халатах, желтые значки в треугольниках. И что? Невзрачная дверь со двора, хлопающая за спиной длинной пружиной, короткая лестница в несколько ступеней, еще одна дверь сбоку перегораживает длинный коридор, большая и железная, — но открывается, отзываясь на кусочек пластика в моей руке, лишь маленькая створка, едва ли не лаз на подводной лодке. Ну да ладно — мне лишь бы войти и выйти, я не гордый.

Где-то вверху тихо гудит вентиляция. Длинный зал с рядом широких окон. Солнце висит над городом с другой стороны этого старомодного кирпичного монстра, потому там, на улице, видны лишь яркие отсветы на далеких многоэтажках да горит желтым виднеющаяся крыша дома напротив, через улицу. В зале сумрак и россыпь ярких цветных огоньков.

Завертел головой в поисках способа включить освещение, и почти сразу же защелкали панели в высоком потолке, отгораживаясь электрическим светом от вселенной за стеклами. То ли автоматика сработала, то ли наблюдатели, прячущиеся за темными блямбами вездесущих камер, помогли.

Моя цель — вон тот большой цилиндр, аккуратно окрашенный мышиным серым, — экспериментальная хрень, творение местных кулибиных. Что он делает, я без малейшего понятия! Мое дело простое — поправить крохотные мозги, прячущиеся за тонкой сталью. Но для этого их придется извлечь. А я уже сталкивался с экспериментальными установками. Главная их примета — создатели совершенно не заморачиваются бытовыми мелочами, и, если, например, вам надо всего лишь перепрошить крохотную микросхему — запросто может понадобиться разобрать половину устройства. К счастью, в данном случае всего лишь придется извернуться ужом, протянув руку глубоко в недра хитросплетений контрольной панели, чтобы, предварительно открутив несколько винтиков, извлечь на свет божий — пардон, электрический — маленькую плату с парой десятков кнопочек.

Подобное уже приходилось совершать, так что я действовал быстро и по-деловому. Сбросил на рядом стоявший стол вещи, вооружился отверткой, обесточил контрольную панель и быстро открутил заветные винтики. Однако дальше возникли сложности. Месиво кабелей, каких-то трубочек, непонятных проводов и кронштейнов вцепилось в мой трофей намертво, изобретательно сопротивляясь неизбежному. Некоторое количество тихого мата пошло процессу на помощь, и спустя минуту-другую возни в руках покоилась вожделенная плата.

Повертел ее, разглядывая, и нахмурился — откуда жидкость? На зеленоватом лаке поблескивал свежий маслянистый след. Не похоже, чтобы рядом с интерфейсом были какие-то протечки. Понюхал — не вода. И не масло — что-то тягучее, как яичный белок. Вроде ничем не пахнет, но в носу повис стойкий аромат, слегка даже показалось, жгучий. В ноуте лежала салфетка — экран там протереть, еще чего — я высморкался, безжалостно скомкал бумагу и засунул голову, подсвечивая фонариком, в шкаф контрольной панели.

Вроде сухо. Откуда же эти сопли? Озадаченный, вынырнул из высокотехнологичных недр и тут же заметил невзрачную силиконовую трубку, оканчивающуюся ярко-красным пластиковым фитингом, повисшую безвольно прямо напротив люка. Рядом виднелось того же цвета гнездо, из которого, вероятно, я и выдрал гибкую кишку, пока возился в утробе реактора. Ни на секунду не задумавшись, воткнул трубку обратно — та с некоторой натугой встала, облегченно щелкнув. Порядок!

Комком салфетки обтер шланг, плату, убедился, что нигде больше никаких следов влаги нет, и занялся своим прямым делом. Собственно, ошибку я отыскал, еще когда был в офисе, теперь мне оставалось лишь заменить микропрограмму в контроллере и установить того обратно. Самоварщики снабдили меня инструкцией, что надо сделать, чтобы заново запустить аварийно остановленный реактор, так что — никаких проблем!

Единственное, что напрягало, — запах. Причем я был уверен: пахло исключительно в моем носу. Еще и жжется немного. Что за химию я нюхал? Вроде, кроме обоняния, ничего не пострадало, а на последнее можно забить — пройдет время, и слизистая избавится от любых следов вторжения. Я был в этом уверен, и не ошибся — потихоньку неприятные ощущения сглаживались, притуплялись, и когда я вкручивал с чувством выполненного долга последние винтики, почти полностью исчезли. Под конец показалось пару раз: мелькнули какие-то мушки перед глазами, я даже озадачился, посмотрел на лампы, на руки, но мушки больше не давали о себе знать, и я совсем успокоился.

Собственно, если бы не эти артефакты, я бы, наверное, и не связал эти мимолетные ощущения с тем, что произошло дальше.

Когда все было закончено — тихо урчал запущенный реактор, а цифирь на крохотном индикаторе перемигивалась в одобренном диапазоне — я собрал вещи, отзвонился самоварщикам — те, кстати, через Сеть уже знали, что все в порядке, — и в последний раз оглядел высокотехнологичное помещение. Домой. Хотя нет, сначала зайду перекусить, пивка хочется — думаю, Наташка ругаться не будет.

Вот тут-то меня и накрыло. Сделал шаг к выходу, и в глазах вспыхнул красный яркий свет — как будто прятавшийся в тенях шутник засветил лицо лазерной указкой. Машинально сомкнул веки, даже накрыл их ладонью, но свет не исчез. Я дернулся, мелькнуло что-то подсвеченное тем же красноватым отблеском, и слепящий блеск отпрыгнул, сдвинувшись в сторону.

Широко открытыми глазами уставился на две яркие полосы слегка расфокусированных лучей, пронзающих воздух перед моим лицом из ниоткуда в никуда. Они брали свое начало у глухой стены зала, тянулись наискось в сторону окон и внезапно обрывались. Как если бы кто-то подвесил в воздухе пару световых мечей из «Звездных войн», только гораздо длиннее — метра четыре или даже все пять, и без всяких там рукоятей или прилагающихся к ним джедаев. Ошеломление было настолько велико, что я буквально замер на месте, не в силах разобраться с тем, что видел. Медленно сдвинулся, отходя, — ничего не произошло. Мятая салфетка зажата в руке — собирался выкинуть в первый попавшийся мусорник — протянул ее, держа двумя пальцами, и позволил пересечь слепящую красноту.

Ждал если не вспышки, то раскаленного пятна на бумаге, слабых струек дыма — ничего. Более того, луч не оборвался, все так же висел в воздухе, равнодушный к преграде. Убрал руку, и в тот же момент мелькнула тень, будто что-то невидимое пересекло дорогу потоку света, а в следующий миг все исчезло. Еще висели яркие полосы в опаленных глазах, но сами лучи пропали, будто и не было.

Не знаю, сколько я проторчал на том месте, приходя в себя, но уверен, что диспетчеры или охрана точно не следили за мной. Иначе бы наверняка примчались, усмотрев застывшего столбом, будто встретил приведение, программиста, не говоря уже о загадочной иллюминации.

В кафешке я все же посидел и пивка попил, возможно, даже лишнего, но это теперь казалось смешным и неважным. Все началось рано утром, когда я отсыпался на диване, сосланный на него супругой якобы за пивную вонь — думаю, на самом деле из зависти и вредности.

Проснулся от света. Понятно какого — уже полвосьмого, до зимы далеко — конец лета, солнышко выползает в наших краях рано, в это время уже вовсю сияет. Непонятно только, как я его увидел — шторы задвинуты, веки сомкнуты. Спросонок, ясное дело, не сообразил, метнулся к окну — хотелось досмотреть последний сон, да и выходной же — ошалело замер, уткнувшись носом в плотную ткань. Минуту тормозил, пытаясь разобраться — откуда свет? И в следующее мгновение забыл про него — в мою комнату, туда, где я лично знаком с каждой полосой ламината, вошел незнакомый мужик. Притом, как вошел! Его ноги где-то до бедер прятались под полом, сам же незнакомец уверенно топал поперек комнаты, будто переходил вброд не слой бетона, а мелкий деревенский пруд. Он ленивым неспешным шагом выполз на середину, его лица — немного одутловатого, со странными нелепыми бакенбардами и роскошными усами, по-гусарски поддернутыми к верху, — коснулся яркий отсвет окна, замер и повернулся в мою сторону, щурясь на солнце.

Кто-то заорал едва ли не мне в ухо, я вздрогнул и с запозданием, будто смотрел телевизор, сообразил: ору я. Мужик никак не отреагировал, еще немного постоял, таращась в мои колени, и двинулся, как ни в чем не бывало, по направлению к кухне, после чего в комнату влетела Наташка.

Глава 3

3

Помолчали. Я выдохся, да и пересказывать, что случилось потом, было стыдно и неприятно. Сосновский, возможно, ждал продолжения, возможно, переваривал услышанное, но тоже не проронил ни слова.

Дверь позади открылась. Я не двинулся, уставившись в окно, — отходил от рассказа.

— Владимир Александрович, все настроили. Можно начинать, — незнакомый молодой голос.

— Иду. Пару минут, — бросил тот и поднялся. — Степан, понимаю, что вы пришли не для того, чтобы выговориться. Но мне пока нечего вам сказать — не переварил эту историю. Давайте так: посидите в зале, если у вас есть время, я прочитаю лекцию, ну и в голове что-то устаканится. Как закончу — поговорим. Полчаса у нас будет. Хорошо?

— Да, конечно! — я подхватился вставая.

В голове крутилось еще многое, но счел нужным придержать — похоже, мне и самому не помешает подумать. Неплохо, так сказать, взглянуть на мой рассказ со стороны, чужими глазами.

Зал был не сказать что полон, но публика подобралась неслучайная — явно пришли те, кто уже знал, о чем пойдет речь. Хотя я, сказать по-честному, был все же удивлен несоответствием числа подписчиков на канале Сосновского и тех жалких, хорошо если двух десятков слушателей, которые нашли время и желание добраться сюда. Не сразу и поймешь, специфика ли это самой темы, интернет-формата лекции или публики.

Забрался на галерку и попытался вслушаться, но толком ничего не получалось — в голове крутилась собственная история и те тысячи слов, что надо было сказать, но которые так и не прозвучали. Сосновский время от времени посматривал в мою сторону — казалось, был немного озадачен. Не разыгрывают ли его? В университетской среде такое бывало, а тут к тому же куча камер — гипотетическому шутнику будет чем похвастать.

С трудом дождался. Чувствовал немалое раздражение, когда вертлявая пигалица — ну какое ей дело до нюансов иммунитета, скажите на милость, скорее я бы поверил в чисто женский, пусть даже и неосознанный интерес к маститому лектору — вцепилась в него десятком, на мой взгляд, глупейших вопросов. Надо отдать тому должное — он терпеливо отвечал, даже когда было явно видно, что озадачен сложностями восприятия поклонницей, как я обозвал ее про себя, очевидных вещей.

Наконец отделался, поднялся, собирая записки, и кивнул мне в сторону знакомой двери.

— Степан, для начала несколько вопросов. Вы же не против? — предложил он, едва мы устроились за тем же столом.

Я кивнул, признавая очевидное:

— Конечно.

— Будем исходить из того, что все, что вы рассказывали, — правда, — он сделал небольшую паузу, оценил мою кислую гримасу, и продолжил. — Первый вопрос: вы знаете, что за вещество было в той трубке?

— Самое смешное, что да. Мне же самоварщики скидывали таблицы, а подписывали они их прямо-таки формулами. Скорее всего, просто копировали из технологической карты. По мне так лучше бы они адреса портов подписывали, но и так сойдет. Я все равно все по-своему потом переделывал. Так что да.

Немного торопясь, нашел в телефоне нужную таблицу и протянул Сосновскому:

— Порт номер семнадцать. Это в шестнадцатеричном формате, — ткнул пальцем в экран.

Собеседник некоторое время задумчиво рассматривал картинку, пару раз сдвинул ее пальцами, потом остро глянул на меня, застывшего в ожидании, и оттолкнул телефон по столешнице в мою сторону.

— Любопытно, — впервые в его глазах я не видел терпеливой скуки, показалось, передо мной проявился другой человек. — Знаете, Степан, самые важные органы, вроде мозга, например, организм защищает от собственной же крови дополнительными барьерами. Ну, чтобы там нежелательные крупные молекулы или бактерии какие не могли пролезть куда не надо. Кроме мозга, такой барьер есть и у сетчатки. Очень похожий, кстати. Так вот, для фармакологии эти барьеры — проблема. Они, ведь, и некоторым лекарствам не дают туда попадать, — он поправил очки и протянул руку, снова завладев моим телефоном, постучал по экрану, продолжил. — Вот это, то, что у вас числится под номером семнадцать, — как ни странно, я знаю. Долго объяснять, но если по-простому, то это вещество на время как бы ослабляет связи мембран клеток, которые и формируют барьер. Все остальное настолько специфично, что я даже не берусь судить. Скажу лишь: мне кажется, они экспериментируют с каким-то лекарством для офтальмологии. Но это и не важно.

— Как же не важно? У меня, похоже, именно со зрением проблемы!

Сосновский смотрел с иронией:

— Не слышал, чтобы вы на него жаловались, — он полюбовался моей обиженной физиономией и добавил: — Вы сами сказали, что по собственной инициативе нанюхались, — ухмыльнулся, — только номера семнадцать. Судя по всему, если что-то и повлияло на ваше зрение, то опосредованно. Воспользовавшись, так сказать, тем, что барьер на вашей сетчатке на некоторое время ослаб. Но мы не о том говорим.

— Не понял. Именно это меня и волнует. Я для этого и пришел!

— Чепуха, — мой собеседник вяло отмахнулся. — Взаимодействие любой материи… — он задумчиво повертел пальцами, — …как бы это сказать? Взаимно. То есть если ваша сетчатка реагирует на потусторонний свет — давайте так это называть, вы же не против? — я кивнул. — То и люди на той стороне, назовем их так, тоже должны видеть это взаимодействие.

— Вы же его не видите. Оно только в моих глазах. Вот и они не видят.

— Скорее не замечают, — задумчиво почти пробурчал себе под нос Сосновский, бросил быстрый взгляд на часы, спросил: — А как предметы оттуда пересекаются с реальностью? Вот, например, если вы видите там стену — вы можете рассмотреть реальные предметы за ней?

— Нет. Если стена ближе пары метров, ну, может, чуть дальше, то она уже выглядит как реальная, и я не вижу, например, человека, который стоит дальше. Ну, почти.

— Что значит «почти»?

— Если стена темная — например, это внутри здания, а человек здесь, на солнце, то будет просвечивать. Все зависит от того, где свет ярче, хоть и не всегда. Когда там ночь, а я в освещенном помещении, то вообще того мира могу не видеть — тени одни. Ну, знаете, как если бы реальный стул, например, на который я смотрю, как будто тень какая-то накрыла.

— А сейчас? Здесь что-нибудь видите?

— Конечно. Вот там, за окном, кусок металлической фермы висит, от него трос или труба тонкая — не пойму, тянутся как раз под потолком этой комнаты.

— А люди?

— Не, — я усмехнулся. — Второй этаж, а там какая-то промзона или что-то такое непонятное. Фермы, лестницы, какие-то, вроде, провода. Пока сюда шел, один-единственный человек мелькнул навстречу.

— Мелькнул?

— Ну да. Я же говорил, пара метров — предел. Он проявился и сразу исчез, как разминулись. Чтобы рассмотреть, я должен идти с ним рядом. Представьте, как это будет выглядеть — реальные стены и люди — они, в отличие от тех, твердые. Хрен прошибешь!

— А сквозь реальные предметы просвечивает?

— Никогда. Такое ощущение, что тамошний свет еле проникает в наш мир. Пять метров, и он полностью теряет энергию. Куда ему реальные предметы пробить! Мужик тот — помните, первый, кого я встретил, — он только от колен был виден, что у него там ниже пола болталось — неизвестно.

— Непонятно тогда, как вы видите сквозь закрытые веки.

— Понятия не имею. Возможно, мои хрусталики — так сказать, первая инстанция. Первое, что реагирует со светом оттуда. А дальше все определяется по простому правилу: кто завладел рецептором, тот и правит бал.

Сосновский снял очки, потер лицо руками, снова надел, вгляделся в мое лицо:

— Ну что вам сказать? Есть пара идей.

— Слушаю вас более чем внимательно.

— Отлично, — кивнул он. — Первая: я не специалист по фоточувствительным рецепторам, могу лишь коротко сказать — так, чтобы не грузить подробностями, — что при возбуждении они как бы гиперполяризуются. Это термин для обозначения электрохимического потенциала мембраны, — он всмотрелся в мои затосковавшие глаза и добавил после небольшой паузы: — Неважно. Я не офтальмолог, но предположу, что у них может быть оборудование для исследования карты, назову это так, возбуждения рецепторов на тестовое освещение. Предполагаю, что если облучить дно сетчатки поляризованным светом разных длин волн, то можно наблюдать некоторое как бы отражение на ней. Понятия не имею, есть ли что-то подобное, но для вас это был бы идеальный способ доказать, что вы не псих или фантазер. Понимаете?

— Вы хотите сказать, что если на дне моего глаза удастся разглядеть картинку потустороннего, — я невольно поморщился, термин мне не нравился, — да еще и каким-то прибором, то есть объективным инструментом, то я с чистой совестью покину моего психиатра и стану глубокоуважаемым подопытным кроликом в каком-нибудь супер-институте?

— Точно! Именно это я и имею в виду!

— Чудесно, — уныло согласился я. — Ну, по крайней мере, не буду психом числиться, — я посмотрел на потемневшее пространство за окном и всмотрелся в довольного Сосновского. — Вы говорили про еще одну идею. Так?

— А, ну да, — собеседник, уже было засобиравшийся, замер, нависая над столом. — Я же сказал — любое взаимодействие взаимно. Там тоже должны что-то видеть.

Я попытался возмущенно перебить его, но он не дал:

— Я не призываю вас маячить перед каждым призраком, как вы их назвали вначале, ожидая его реакции. Здесь важно место. У самоварщиков — кстати, чудесное прозвище — вы были чем-то облучены. Чем-то вроде света, похожего на лучи лазеров, так?

— Ну да. Только широкие такие, как будто через линзу пропустили.

— И там же вы нанюхались?

— Ну, не сильно-то и нанюхался, как вы выразились, — почему-то надулся я, вероятно, потому что осознал, какой глупостью это было.

— Вот и исследуйте то место. Смотрите: именно там, похоже, сошлись два условия — что-то происходящее в том мире и то вещество, повлиявшее на ваши глаза. У вас же теперь супер-способность в наличии. Кроме всего прочего, что-то должно было проникнуть через дырявый барьер в вашей сетчатке, какое-то вещество. И это вряд ли простая химия. Здесь физикой попахивает, прости господи! Хрусталики ваши ведь тоже должны реагировать на чужой свет!

— Смеетесь?!

Сосновский хитро улыбнулся:

— Ну, может быть, немного, — он поднялся, замер, уже готовый оставить меня, ухватив за ручку лежащий на столе тощий портфель, и неожиданно спросил: — А вы, Степан, чего хотите? Чего добиваетесь?

Я встал. Стало ясно — лимит времени исчерпан, но вопрос врасплох не застал:

— Понятно чего! Хочу стать нормальным. Чтобы было, как раньше.

Сосновский, уже было двинувшийся к двери, замер, полуобернувшись, всмотрелся, поблескивая стеклами очков, и, нахмурившись, тихо бросил:

— Странно. Мне сейчас впервые почудилось, что я вам поверил.

Домой добрался под вечер. От метро ехал на такси — так легче, но желанного покоя не обрел. Там — ну, вы понимаете — пошел дождь. И бабушкина квартира от него спасти не могла. Вообразите, что на любой предмет приходится смотреть сквозь пелену падающей воды. Хотел поработать — в понедельник сдавать отлаженные модули, — но экран компьютера и дождь совмещались слабо. Пришлось забить и, закрыв глаза, вслушиваться в пустую болтовню радиоведущих — основательно подзабытое средство широкого вещания обрело с некоторых пор особую популярность в моей норе — вместе с компом дождь превращал в ненужный хлам любые экраны, будь то телевизор, смартфон или планшет. Хуже того, темнело у нас и у них одновременно, что часто дарило мне такой желанный отдых — темнота не беспокоит, — но не в дождь и не в этом конкретном месте. Где-то там, внизу и немного в стороне — большой проспект, масса пешеходов, непонятных, ни на что не похожих машин, и все они категорически отказываются перемещаться по ночам в темноте. Если отсветы уличного освещения меня беспокоили мало, да и было их, честно говоря, не так и много, то вот отблески фар от многочисленного транспорта бесили. В обычный день они незаметны, но стоит пойти дождю, и квартира непредсказуемо расцветает сверкающими росчерками летящих капель воды, переливающихся всеми цветами радуги. Радио, конечно, хорошо, но и спать когда-то надо. А закрытые веки от этой светомузыки не помогают! Если бы завтра нужно было идти на прием к доктору, то к списку моих симптомов добавились бы бессонница и раздражительность, сменяющаяся апатией. Что с меня взять? Псих!

Позвонил Василий.

— Здорово! — я был рад оторваться от выслушивания пошедших на второй круг пустых новостей.

— Ну, чего, был на лекции?

— Ага, пообщались.

— Как он?

— В смысле?

— Ну, был бы он девушкой, ясно, в каком смысле. Я про другое — как он среагировал?

— Как по мне — человек слова.

— То есть?

— Ну, было видно, что не верит, ищет подвох, может, розыгрыш, но терпит. Мне показалось, он решил отнестись к этому как к абстрактной задачке. Какая разница — правда, неправда? Поищем решение в рамках условностей.

— Ну, и чего? Нашли?

— Самое интересное, что пару наводок он дал.

— Давай, колись!

— Сказал, что у офтальмологов — ясно, не в салоне «Очки для бабки» — может быть оборудование, позволяющее снимать состояние фоторецепторов сетчатки.

— Это ты сейчас чего сказал? Переведи.

— Дык, думаешь я понимаю? Хотел посмотреть в Сети, а тут — дождь.

— Какой дождь? Солнце целый день! — Васька помолчал, молчал и я. — А-а, понял, извини. Вспомнил, он тебе на любимый экран пялиться мешает. Да-а, — протянул он, — тоскливо. Ни тебе новостей, ни порнухи, ни Википедии!

— Васька, кончай! Он имел в виду, что если я что-то вижу, чего другие не видят, но на сетчатке это отображается, не непосредственно, не как свет, а через возбуждение этих самых рецепторов, то это можно снять. Ну, типа, сфотографировать. Поляризованный свет, туда-сюда. Понял?

— То есть можно будет доказать, что ты не спятил?

— Ага.

— Оно тебе надо?

Вопрос прозвучал странно, я насторожился:

— Ты чего там, гад, бухаешь?! В одно рыло?! Алкаш, что ли?!

— Вот не надо! Я чту. Пару пива принял после километровой грядки картошки. Если бы ты ее столько извлек, небось в хлам нажрался бы!

— Картошки?! У бати что, завод отобрали?

— Это теща, — прошипел Васька. — Обещал. Вот, затащили.

— Сочувствую, — я был искренен. — Две бутылочки за такое маловато будет! Магазин далеко или?..

— Или.

Вздохнули почти синхронно.

— Что им, картошки на рынке мало? — поинтересовался я.

— Не скажи. Совсем другая субстанция, — взялся защищать бесцельно погибший выходной друг.

— Верю, верю! — поспешил срубить его на взлете, пока он не соблазнил меня изменой пельменям.

Опять вздохнули.

— Чего делать будешь? — поинтересовался Василий.

— Искать знающего офтальмолога. Что еще? У тебя, случаем, нет такого?

— Не, ты же знаешь. Мы к медицине никаким боком.

— Ну все же? Профессора, научные сотрудники — может, у кого знакомый есть?

— Ладно, поспрашиваю, — Васька замолк на мгновение, спросил: — А может, тупо записаться на прием, объяснить, что да как. Может, дело-то плевое!

— Чего-то, Вась, я устал объясняться. Могу даже рассказать, что будет, стоит мне только начать, — надо?

— Да не, Стёп. Спрошу, конечно. Просто подумал: к чему такие сложности? У них прием платный, все равно, что проверять. Может, простейшее решение сработает? Типа: сестра, посмотрите мне в душу! Она такая: что я там вижу?! Ты: это мое сердце! Не, не так — это свет в зазеркалье!

— Трепло! — невольно повторил я любимое словечко бывшей.

В трубке зашуршало, раздались отдаленные голоса, вернулся голос Васьки:

— Стёп, я пошел. Ужин. Свежий урожай потреблять буду.

— Давай, дорогой! Приятного аппетита!

— И тебе не болеть! — отозвался друг, и связь прервалась.

Показалось, что дождь «там» стал редеть, капли измельчали и поблескивали совсем жидкой проносящейся дымкой. Хорошо бы закончился — хоть высплюсь.

Поднялся с любимой кровати, добрел до большого картонного ящика, так и не распечатанного с самого переезда. Делать нечего, от радио тошнит — посмотрю, что за сокровища я не посчитал нужным в свое время выкинуть.

Ага, это с работы: программатор, куча флешек, кабелей, пара блоков питания, микрокомпьютер, какие-то переходники, адаптеры… а это что? Тот самый пропуск — безжизненный кусок пластика. Естественно, мне было не до него, и фармацевтам я его так и не вернул. Покрутил в руках — попробовать, что ли, вдруг работает? Вспомнилась еще одна, подсказанная Сосновским, идея — проверить своим болезненным зрением то место, где все, очевидно, началось. В голове закружились картинки из голливудских блокбастеров: вот я, в темном трико и капюшоне, ловко карабкаюсь по кирпичной стене секретного логова самоварщиков, пока моя напарница — почему-то это была не Наташка, а одна голливудская звездочка, мелькнувшая недавно в свежем вареве кинофабрики, — отвлекает охрану и обесточивает сигнализацию. Я позволил воображению разгуляться, и в следующем эпизоде уже лежал, закованный в наручники, ночь блестела синим и красным, а злой полицейский с неприятным запахом изо рта орал на меня, требуя срочно сдать пароли и явки.

Вздохнул, но выкидывать пропуск не стал — в голове зрела идея, чем занять накатывающее одинокое воскресенье.

Звякнул дверной замок. Кто в гости ходит по ночам? Толик. Кто же еще? Открыл не глядя.

— Здорово шизикам! — Толик всегда жизнерадостен, но чувством такта или воспитанием не отягощен.

— Привет, — бросил ему, отходя по узкому коридору. — Вот, — протянул пакет с лекарствами.

Толик аккуратно пересчитал коробочки, проверил дозировки и число пилюль в каждой упаковке, разве что не вскрывал уныло цветастые картонки. Он вообще балабол и подвижен, как ртуть, всегда готов на любой, как он выражается, движ, но к деньгам относится с удивительной скрупулезностью, на пару минут обращаясь в иного человека.

— Ага. Норм. Держи, — он ловко извлек из заднего кармана джинсов деньги.

Забрал, молча кивнул, пересчитав, — честно, было безразлично, но интуитивно чувствовал, если не сделаю этого, упаду в его глазах ниже плинтуса. Хорошо еще, что он уверен: я кошу под психа по каким-то тайным причинам — то ли от армии спасаюсь, то ли еще от чего посерьезней.

— Ну чо? Как жизнь?

Настроение соседа меняется мгновенно. Только что сосредоточен и молчалив, в следующее мгновение уже готов сорваться в любую авантюру. Брякни я сейчас что-нибудь интеллигентское, вроде «Чашку чая?», и он ринется на кухню, будто чай — любовь всей его жизни.

Только этого мне не хватало, потому ответил меланхолично неопределенно:

— Хрен ее знает. Идет где-то.

Для Толика это перебор — почти философия. Всмотрелся в меня, хмыкнул, покрутил носом, будто вынюхивая что-то, но я еще даже любимые пельмени не варил, так что пахло в квартире только старой мебелью. На секунду застыл, всматриваясь в неуместный для старой хрущевки высокотехнологичный холодильник, обернулся, споткнувшись о мое спокойное ожидание, засобирался:

— Ну ладно. Звони, как очередную порцию отоваришь.

— Так договорились же. Позвоню, конечно, — я сделал шаг вперед, выдавливая соседа, и тому не оставалось ничего иного, как пятиться.

Все же он был бы сам не в себе, если бы не сделал еще одну попытку:

— А чо доктора-то? Прописали?

В переводе на обычный русский это значило: «Диагноз поставили?», причем в значении именно положительном — он не сомневался, что я страстно жажду долгожданной отмазки от любой, как ему казалось, ответственности.

— Я уже говорил, Толь, — кочевряжатся. Говорят: понаблюдать надо. Ничего не изменилось. Наблюдают.

Припертый между тем ко входной двери, сосед наконец сдался:

— Ладно, бывай! Побегу — дел много.

Запер дверь. Дождь снова усилился, капли то гасли, превращаясь в туманную тень, то ярко вспыхивали отблесками чужого света, наискось пересекая крохотную прихожую. Было два варианта: плестись на кухню готовить пельмени или залезть в душ — там эта водяная феерия была бы вполне гармонична.

Решил: в душ, но не успел — снова ожил телефон. Васька, что ли, оперативно управился с дарами сырой земли и жаждет подробностей моего общения с физиологом? Нет, номер незнакомый.

— Слушаю вас, — сухо бросил в трубку, ожидая приглашения к стоматологу или общения со службой безопасности очередного банка.

— Степан! Думала, уже не дозвонюсь! Это тетя Аня.

О как! У мамы была сестра. Точнее, есть, эта самая Анна Георгиевна. Еще в молодости, которая помнила костры пионерии и комсомольские собрания, вышла замуж и уехала то ли в Саратов, то ли в Самару — никак не мог запомнить. Последний раз видел ее на похоронах. С тех пор ни слуху ни духу.

— Здравствуйте, Анна Георгиевна.

— Анна Георгиевна, — недовольно протянула она. — Ну что ты как неродной! Тетя Аня.

— Хорошо-хорошо, — легко согласился, мечтая побыстрее отделаться.

— Стёп, мне только недавно рассказали, что у тебя случилось. Кошмар какой-то! Как ты? Как себя чувствуешь? Расскажи. Мне сказали, что вы развелись, и она квартиру у тебя отсудила. Ты сейчас в бабушкиной? Один? Ужас! Ну, что ты молчишь?

Интересно, какой доброхот с ней связался?

— Теть Ань, все совсем не так, — я помолчал, добавил: — Ну, не совсем так. Мы действительно развелись, это правда. Но никаких судов не было, и Наташа ничего не отбирала, как вам кто-то наплел.

— Как же не так? — умудрилась не согласиться со мной тетка, которую, если встречу на улице, точно не узнаю. — Квартиру у тебя ведь забрали! И эту заберут. Воспользуются твоим положением, вот увидишь! Хорошо, что до меня дозвонились, а то бы…

Вынужден был перебить объявившуюся родственницу:

— Теть Ань! Каким таким положением?

— Как каким?! Ну, ты же заболел… — неуверенно полувопросительно протянула тетка.

— Кто вам это сказал?

— Мне из собеса звонила хорошая знакомая.

— Не знаю, что такое собес и почему они распространяют слухи. Скажу лишь — вам соврали. По старой квартире: она была в ипотеке, мы, когда стало ясно, что разводимся, заключили мировое соглашение с банком, даже получили деньги кое-какие. Но вас в любом случае это не касается — уж извините!

— Никаких мировых соглашений они заключать с тобой не имели права!

— Почему это?

— Потому что ты болен! Ты не понимаешь, как тебя дурят!

Я ошарашенно молчал. Мотивы звонка стали очевидны, но напор и железобетонная уверенность в ее версии событий ставили трудную задачу — многословно объясняться или игнорировать, рискуя заполучить кучу нежданных проблем от активных родственников.

— Теть Ань, я абсолютно вменяемый, и мне не нравятся ваши намеки на мое здоровье. Чтобы вы не наделали глупостей, хочу предупредить, что решение о каких бы то ни было ограничениях в дееспособности принимает суд. И если вы решите объявить меня, как вы выразились, больным, обращайтесь туда. Я в вашей опеке не нуждаюсь. И как вы, может быть, заметили из нашего разговора, вполне способен самостоятельно отвечать за свои поступки.

— Стёпа! — голос тетки звучал трагично. — Ты не понимаешь! — она театрально вздохнула. — Ну да ладно. Я беру билет на понедельник, во вторник буду у тебя. Там и поговорим.

— Зря деньги потратите! — не мог скрыть раздражения, даже озлобления. — Ни о чем я с вами разговаривать не собираюсь! Во всяком случае, о своей жизни. И еще. Кроме билетов, озаботьтесь, пожалуй, еще и бронированием гостиницы. У меня нет ни возможности, ни желания размещать вас в своей квартире!

Трубка что-то забормотала, но я уже отдернул ее от уха и надавил «отбой». Вот ведь геморрой на ровном месте! Жил себе не тужил! Самое интересное, что хотя я и катил порой бочку на врачей, но претензии у меня были скорее не к ним, а к системе. Кто не сталкивался, тот и не подозревает, что стоит врачу некоторых специальностей выписать вам больничный, как, не спрашивая вашего согласия, вас уже ставят на учет в интересном учреждении, который прямо гарантирует вам разнообразные и неожиданные проблемы в будущем. Когда я впервые с этим столкнулся, пожилая сестра, сокрушенно вздохнув, объявила, что мне, оказывается, еще повезло, а были времена, когда к ним на учет можно было загреметь и с банальным сотрясением мозга. Так что, даже так и не заполучив окончательный диагноз, я уже числился психом, если можно так выразиться. Государство любит интересоваться здоровьем своих граждан — ну, там, при приеме на некоторые виды работ, на службу, при выдаче прав или разрешений, и при всяком таком случае запрашивает справочку о здоровье соискателя. Вот я уже и столкнулся со всеми прелестями получения этого документа при наличии учета в психоневрологическом диспансере. И ведь при всем этом я считался полностью дееспособным гражданином. Просто иногда мне теперь предстоит доказывать, что это так.

Дождь почти утих, я забрался в душ, ощущая, как горячая вода смывает раздражение недавнего разговора.

Что касается лечащего врача, тот прямо заявил: «Вы, Степан, полностью вменяемы. Вы осознаете, что ваши галлюцинации ненормальны, и даже обратились за помощью по собственной инициативе. Типичное поведение невротиков. Психи обычно уверены в собственной картине мира и скорее склонны окружающих считать нездоровыми. Это не всегда так, но сразу скажу, что доказать вашу невменяемость в суде не получится, вздумай кто-нибудь заявить об этом. Я бы, например, вас таким никогда не признал».

Проблема с доктором одна — «галлюцинации»! Для него мои видения — порождение больного воображения. Он вот считает: я осознаю их «ненормальность». Но понимает ли он, что при этом я самого себя считаю нормальным? Может, я и правда псих, если убежден в реальности того мира?

Сейчас-то я уже приспособился, научился маскировать собственные реакции, а представьте, как это выглядело, когда я только пришел к нему в первый раз. Сидит всклокоченный такой пациент и ошалелым взглядом провожает что-то в воздухе, едва реагируя на прямые обращения. Да-а… Если учесть, что я тогда систематически не высыпался, не мог работать, и череда разнородных проблем колотила меня по напряженной черепушке, подобно барабанщику, то придется признать: выглядел натуральным психом. Собственно, поэтому я никогда не осуждал Наташку. Напуганы были оба. Но хватит!

Выключил душ, обтерся и наконец сообразил, отчего настроение, вопреки усилиям далекой тети, улучшается — дождь закончился. Можно поработать и спокойно выспаться. А завтра надо будет кое-куда наведаться.

Глава 4

4

Конец лета в этом году радовал — ни тебе удушающей жары, ни промозглых осенних дождей. Утро лупило вползшим на крышу дома напротив солнцем так, что казалось: отдерни плотную ткань штор, и задымятся старые бумажные обои, зашипит в панике прячущаяся по сумрачным углам нечисть. Зазеркалье не видать вовсе, отработанным навыком угадываю: там пасмурно, и это хорошо — при таком контрасте в освещении то, что видится оттуда, бледнеет и уже не так пугает или путает своей реальностью.

Наскоро соорудил нехитрый завтрак, проглотил, рассматривая в телевизоре изящную брюнетку, серьезно озабоченную циклоническим фронтом в Забайкалье, завис ненадолго, пролистывая немногочисленные сообщения, накопившиеся в разнообразных новостных каналах, — все как в старые, уже слегка подзабытые времена.

Собрался было выскочить из подъезда, но придержал себя сам — все же в моем положении лучше действовать расчетливо, чтобы не испортить отличное настроение мимолетным оптимизмом, — заказал такси. Успел пожалеть об этом — на всем пути от лестницы до застывшей прямо напротив двери машины никто не встретился, что даже немного обеспокоило, но стоило такси тронуться с места, и сразу убедился: ничто никуда не делось, и мои призраки в том числе — они один за другим врывались в тесное пространство кабины через лобовое стекло, передний ряд сидений и тело молчаливого водителя. Заученно опустил глаза и уставился в спасительный телефон; под таким ракурсом, все, что замечал — стремительное нечастое мельтешение, которое мозг не успевал распознать и, следовательно, испугаться. Если бы не светофоры, на которых мы периодически замирали, поездка, пожалуй, была бы одной из самых комфортных в моей новой жизни.

По-воскресному быстро добрались до памятного района над Яузой. Простился с водителем, выбрался наружу и остановился, ориентируясь в окружающем. Конечно, я отлично знал, куда приехал, — вон дальше виднеется знакомый кирпич забора фабрики, неширокая, удивительно спокойная улица сейчас прячется в тени, подсвеченная лишь бесконечной синевой без единого облачка, если не считать за таковое тонкий инверсионный след, процарапавший небо над головой. Ориентировался я в другом — в чужом мире. Конечно, вижу я недалеко, зато чужие стены — не препятствие. Одна из них, участок оштукатуренной кладки, выступает прямо передо мной, перегораживая тротуар. Уровень дороги там, похоже, повыше сантиметров на двадцать — немного, но крупная брусчатка, сложенная из больших квадратных блоков, накрывает земной асфальт как кусок стеганого одеяла, и оттого я не вижу собственные ноги, погрузившиеся в чужой камень. К счастью, там по-прежнему пасмурно, и мои поношенные светлые кроссовки проступают желтоватым силуэтом, как если бы я стоял на дне неглубокого пруда с темной илистой водой. Но вот с тротуаром — беда. Его не видно, а вы не представляете, как на самом деле часто мы смотрим под ноги. Ладно, не привыкать. Уже приспособился в таких ситуациях рассматривать реальность, расположившуюся за пределами заколдованного круга, наполненного чужим миром. Должно быть, выгляжу как неспешный гуляка с гордо задранной головой, сноб, которого больше интересует движение небесной материи, чем низкие реалии неровной почвы под ногами.

Еще деталь: похоже, чужая улица смещена на пару метров дальше от реки, чем земная. Из-за этого мне, двигаясь вдоль нее, предстоит непрерывно пересекать внутренности стен и домов. Получается интересный эффект: пока я внутри чего-то защищенного от естественного или искусственного света, ничего не вижу — содержимое стен, например, не освещает чужое солнце, и чужой мир практически исчезает, становится невидимым, но стоит высунуться, как он немедленно вплывает в поле зрения, подчас скачком, резко, заставляя невольно останавливаться на пару мгновений. Опять воображаю, как это смотрится со стороны: молодой мужчина с отрешенным видом, одетый, как типичный студент, неспешно прогуливающийся по пустынной улице, будто очнувшись от дум, время от времени замирает, немного ошалело вращая головой, и с удивлением рассматривает внезапно проявившую себя реальность.

В общем, при всем моем старании полностью замаскировать себя под нормального не удастся. А жаль. Пригодилось бы, например, у врача: здрасьте, доктор, я излечился. Но не выйдет: его кабинет расположился в самом сердце большого потустороннего здания вроде торгового комплекса или офисного муравейника — потоки народа, лестницы, переходы, конторы и самые неожиданные явления: то голова незнакомца замрет прямо посреди стола доктора, удивленно озираясь, то из-под потолка медленно спустятся по наискось пересекающей помещение чужой лестнице красивые ноги в изящных сандалиях. В общем, я и сам-то в своей нормальности не уверен, чего уж требовать от профессионально подозрительных эскулапов.

Не спеша добрел до забора. Хорошо, что воскресенье — на улице почти никого, только редкая машина медленно проползет мимо, подскакивая на лежачих полицейских, да пара прохожих мелькнет через дорогу. Можно постоять на месте, держась ладонью за теплый кирпич — якорь, лучше всего прочищающий мозги: забор — наш, а длинный коридор какого-то здания, из пола которого торчали мои плечи и голова, — их. Пройтись бы вдоль этого коридора, да реальность против: забор фармацевтов обрывается, прилепившись чуть подалее к стене соседнего дома, отгороженного от улицы нешироким запущенным сквериком.

Ладно, пройдусь, добавлю десяток метров к иноземному коридору — вдруг обнаружится еще какая подробность. Коридор, кстати, идет точно параллельно забору — видимо, близкая Яуза диктует строителям свою геометрию в обоих мирах.

Зря ходил. Коридор пуст и, похоже, идет вдоль наружной стены какого-то солидного дома официозного вида: окна с одной стороны, череда редких дверей — с другой. Пол скучный — что-то вроде крупнопанельного паркета, ничего особенного по земным меркам. Людей не видно, как и любых табличек или указателей. Может, у них там тоже выходной?

Хорошо бы зайти за одну из дверей, но забор фармацевтов прячется буквально в десятке сантиметров под крашеной штукатуркой внутренней стены чужого коридора. Похоже, там, на месте, где у нас находится двор фабрики, расположилось большое сооружение, почти совпадающее по габаритам с хозяйством наших бывших заказчиков.

Со стороны улицы — проще: тот мир накрывает участок то ли стеной, то ли каким-то цоколем — неважно. Важно, что здесь ничего не видно, и даже не мешается под ногами чужая мостовая.

Я с облегчением воспользовался возможностью и двинулся в сторону знакомой проходной. На ней, кстати, тоже большого движения не наблюдается: так — выскочили, не посмотрев в мою сторону, пара оживленно обсуждающих что-то молодых девушек и торопливо убежали дальше. Что я ищу? На что надеялся, приехав сюда? Нащупал в кармане пластик старого пропуска, извлек, не чувствуя никакой решимости. Ну, приперся? Что дальше?

Проходная никак не изменилась. Я машинально толкнул одну из дверей, та открылась, вошел, сделал шаг к турникетам и замер. Стены чужого здания закончились, вернулась нереальная реальность: вновь возник пол, рассекающий мою грудь, коридор, похожий на уже виденный. Только окна на их улицу теперь белеют пасмурными силуэтами, рассеченные местным потолком высоко над головой. Немного постоял, соображая.

— Вы проходите? — голос за спиной заставил вздрогнуть.

Хорошо одетый мужчина в костюме и галстуке, с небольшим портфелем в руке замер, нависая над плечом, в руке — кусок пластика, идентичный тому, что держал и я.

Машинально кивнул:

— Да, извините, — и приложил пропуск к считывателю.

Пискнуло, красный крестик сменился зеленой стрелкой, я толкнул вращающуюся решетку и очутился в заточении: клетка позади щелкнула, запирая от меня внешний мир, решетка впереди ждала, пока я докажу, что не нашел пропуск на улице, что он мой. Попался! Сейчас набегут! Держи его!

Оглянулся. Незнакомец, разрубленный пополам неземным полом, терпеливо ждал, пока я просочусь через охранную ловушку. Интересно, чего он ждет? Вот чего бы ему не воспользоваться соседней? Может, по выходным оставляют в рабочем режиме только эту, и я совершенно случайно занял единственный рабочий турникет? Как бы то ни было, дальше вторгался не я, а условные рефлексы городского жителя: приложил пропуск, набрал код — помнил: день и месяц рождения, — толкнул пискнувшую вертушку и отступил на шаг в сторону, освобождая проход.

Внутри! И никто не мчится задерживать, никто не вглядывается с озабоченным выражением лица в незнакомца. Похоже, Голливуд, привидевшийся мне накануне, тоже решил взять выходной. Скрипнула позади решетка — пиджак прорывался следом; я торопливо сбежал по невысоким ступенькам во двор, и голова нырнула в иномировое подполье. Как же хорошо! Чужие полы, стены, окна, двери остались где-то там, выше, а я опять вернулся в нормальность.

Проводил взглядом торопливо шагающего в сторону административного крыла незнакомца — ради кого он так вырядился в выходной день, хотел бы я знать? Впрочем, какая разница? Мне — туда, к неприметной, ничуть не изменившейся за год двери.

Идти не хотелось — так хорошо было здесь без каких бы то ни было видений, но и торчать посреди пустого двора тоже не с руки — повсюду камеры, и, если даже никого мой визит не встревожил, это не значит, что можно расслабиться, будто я один в целом мире. Все же задержался, неторопливо пряча пропуск в карман и щурясь на солнце, нависшее над городом. Почти как тогда. Даже не верится, что прошло так мало — кажется, за это время моя жизнь успела совершить полный оборот. Я чувствовал себя совершенно другим человеком, нимало не похожим на того беззаботного парня, что последний раз пробегал по этому скучному дворику год назад.

Ступеньки наверх вознесли меня над чужим полом. Я еще не прошел дверь реакторной, но уже очутился в совершенно новом для себя помещении, и оно немного напрягло — с одной стороны, я почти ничего не видел — пол земной реакторной скрывал своего собрата там, но я не видел вообще ничего больше. Похоже — большой зал, мое куцее зрение не добивает до стен и потолка или потолок прячется над земным, лишь стойкое ощущение, что пространство вокруг подернулось легкой, слегка красноватой тенью. Там точно нет естественного света, темно, но не до конца — что-то отбрасывает нераспознаваемый отсвет, будто отблеск от застывшего костра. Что за черт? Какого еще костра? В здании?

Хорошо, что никого нет, спокойно постоял, привыкая к ощущениям. В любом случае, что бы ни пряталось там, я пока не нашел ничего необычного, разве что отблеск этот казался смутно знакомым.

Опять пропуск, писк приемника, щелчок замка. Стараясь сохранять видимость неспешной деловитости, прошел в реакторную.

Помещение залито слепящим после сумерек коридора светом солнца. Яркие параллелепипеды наискось расчерчивают полы, облизывая жадным жаром фундаменты оборудования. Сами реакторы прячутся в прохладной тени, отчего видишь только черно-желтое пространство, расчерченное, как предупредительная окраска тяжелых балок на заводе. Эх, научиться бы читать такие символы! Сама природа сплошь и рядом подсовывает их нам, мы же, как слепые, движемся своими путями, щурясь и отмахиваясь от благожелательных предупреждений!

Всмотрелся в череду разнокалиберных агрегатов. Похоже, за год здесь кое-что поменялось, но тот приметный экспериментальный реактор — вот он, на старом месте. Зашагал, и тут же шевельнулись тени в дальнем конце длинного зала.

Остановился, щурясь, уже понимая, что там люди, но солнце мешало. На яркую полосу света выступил, сразу же проявившись во всей красе служебной формы, пожилой охранник, всмотрелся в меня, неожиданно кивнул приветственно, как будто мы хорошо знакомы, наклонился, подобрав что-то с пола, и, не обращая на меня больше внимания, вновь растворился во тьме. Был человек — и нет его. Может, он тоже призрак? Да нет, так далеко я их не вижу, да и выглядит он родным и знакомым обитателем нашей планеты — от пошлой форменной одежды до профессиональной подозрительности в лице.

Из мрака донеслись голоса, звякнул металл, еще раз. Стало понятно: там кто-то работал, несколько человек, но главное — на меня никто не обращал внимания. Точнее, охранник точно заприметил, но отнесся как к должному, даже кивнул — обознался, наверное. Надо пользоваться моментом.

Реактор сильно изменился: добавилось несколько трубопроводов, за его металлической спиной вырос немаленький агрегат, весь опутанный хаосом вывернутых наружу блестящих металлом кишок, появилась пара недешевых индикаторов рядом с помнящей мои руки старой панелью управления.

Подойдя, перевел контроллер в инженерный режим, полистал логи, убедился, что основное управление по-прежнему опиралось на мой текст, хотя и обросло кучей непонятных функций. Делал это не из любопытства, а скорее как прикрытие, часть настоящей шпионской истории, на случай если кто-нибудь все же вздумает поинтересоваться, чем это я тут занимаюсь. Основное внимание целиком ушло туда — в другое.

Там по-прежнему большой темный зал, во всяком случае, я до сих пор не наткнулся на стены, но главное, я обнаружил источник того слабого отсвета, что так бередил мою память. Совсем рядом с реактором — длинный широкий стол, один конец которого терялся из вида в ярком свете земного солнца, другой же раздваивался почти у самой стены, отчетливо видимый в сумраке. Несмотря на то, что света в том зале толком не было, видел я этот странный стол более чем отчетливо из-за избороздивших все пространство над ним лазерных лучей красного цвета с разными степенями фокусировки. Все это сложное плетение цветомузыки опиралось на многочисленные устройства и приспособления, разбросанные по огромной столешнице, равномерно испещренной монтажными отверстиями.

В следующее мгновение невольно вздрогнул: быстрым шагом в поле зрения вошла молодая девушка, одетая во что-то вроде фартука, наброшенного поверх короткого халата. Из-под него виднелись ее ноги в просторных темных штанах. В лазерных отсветах она выглядела нереально, почти как персонаж черно-красного немого кино. Невысокая, с изящной фигурой, угадывавшейся под громоздким одеянием. Густые и, должно быть, объемные волосы стянуты в длинный хвост, убранный во что-то вроде мешочка. Лицо красивое, но не наше, не русское. Чувствовалось в ней восточное, но не далекое, не китайское или японское, а вроде красивой узбечки или татарки. В руках — громоздкий и по виду тяжелый аппарат неясного назначения. Не обращая на меня никакого внимания, что понятно, быстро подошла почти вплотную и наклонилась к широкому рассеянному лучу, нацеливая свой прибор. Присмотрелся и удивился: похоже, одна из труб земного реактора тоже слегка отсвечивала красным. Во всяком случае, то, что внимательно разглядывала незнакомка, в моем пространстве в точности совпадало с коротким отрезком толстого негнущегося шланга. Неужели этот отблеск в зазеркалье — след от банального земного устройства, всего-то и делающего, что снабжающего реактор обычной водой почти из-под крана, скорее всего, для какой-то системы охлаждения?

Наклонился, чтобы рассмотреть получше, и отпрянул, почувствовав резкое движение рядом. В дальнем углу зала отчетливо матерились, гремело что-то железом, но испугали меня не земные люди — незнакомка замерла, с ошарашенным выражением лица уставившись на меня! Я, не веря, оглянулся, сделал шаг в сторону, но глаза девушки словно прилипли. Что она видит? Меня? Или пару мерцающих пятен на месте моих глаз? Несмотря на потрясение от очевидного контакта, заученные годами рефлексы воспитанного человека работали — я не мог не поприветствовать незнакомку и осторожно поклонился. Опять быстрое беззвучное движение, я вскинулся и успел рассмотреть мелькнувший силуэт, тут же исчезнувший из доступного мне поля зрения.

— Что, Евгений Николаевич решил в выходной сам не приезжать?

Давешний охранник материализовался из ниоткуда, но рефлексы не подвели:

— Здравствуйте, — деланно скривился. — Ну так на то он и начальник!

— Это точно! — охраннику, похоже, было скучно и совершенно наплевать на то, что его тело наполовину торчало из мерцающего красным неземного стола. — Я тебя помню. Ты работал с этой штуковиной год назад?

— Ну да, — я все еще был в шоке от произошедшего, потому отвечал немного рассеянно, надеясь, что незваный собеседник отнесет это на сложный мыслительный процесс приглашенного специалиста по кнопочкам и экранчикам. — Честно говоря, я вас не припоминаю.

Незнакомец довольно улыбнулся и движением головы и глаз указал на колбу видеокамеры за моей спиной:

— Конечно не помнишь! — довольным голосом пояснил он, как будто снизошел до собеседника из горных высей, где небожители бдительно следят за шалостями простых смертных.

Он, оставаясь в самом средоточии лучистого месива, кивнул на цифровой индикатор, который я заблаговременно озадачил выводом длиннющего журнала событий, на самом деле ничуть меня не интересовавшего:

— Опять сбоит?

То, что я сейчас жаждал увидеть, к счастью, не появлялось — девушка исчезла. Не знаю, что бы я делал под бдительным вниманием охраны, вернись она. В душе боролись, по очереди захватывая ее, чувства досады, облегчения и настороженного ожидания.

— Нет, простая рутина, — лениво сообщил в пространство, рассматривая сменяющиеся строки, затем нахмурился, меня будто что-то толкнуло, и развернулся к собеседнику. — Скажите, а ваши камеры стабильно работают? Я имею в виду — никаких помех? А то у нас тут пара сбоев была, — на ходу фантазировал, уверенный, что охранник простодушно слопает любую глупость.

— Как же? Как раз год назад, даже поболее, сменщик мой, Петрович, все носился с какой-то засветкой. Ну так вроде порешали, тогда еще.

— А вы сами эти помехи видели?

— Не. Говорю же — Петрович тогда кипятился. Подрядчиков вызывали пару раз. Они все и исправили. А что такое?

Я врал, как говорится, на голубом глазу:

— Да у меня как раз год назад тоже сбои непонятные были. Я тогда не догадался спросить. Вот только сейчас дошло.

— Забудь, — охотно поделился советом, рожденным жизненным опытом, охранник. — Сейчас все работает? — он дождался моего кивка. — Вот и Евгений Николаевич при мне говорил, что все штатно.

— Здесь работает, а завтра в другом месте — опять двадцать пять, — ответил я цитатой уже из своего опыта.

В конце зала громыхнуло, звонко загремела металлом покатившаяся по плиточному полу железная труба, пара голосов принялась одновременно комментировать умственные и физические способности неведомого Сереги, мой собеседник отвлекся, наконец-то выбрался из призрачного стола, обретя ноги в потертых кроссовках, всмотрелся вдаль и быстро бросил:

— Если интересно, я телефон Петровича дам. Только он тогда же и уволился — что-то со здоровьем. Поговаривали всякое, но я потом с ним общался пару раз — брехня все! Пенсионерит, сидит на даче и в гробу видеть хотел эту работу.

Он всмотрелся в меня и неожиданно спросил:

— Ты вроде тоже по болезни свалил? Я слышал, шеф твой жаловался.

— Ага, — грустно согласился.

— А чего такое?

— Да так, офтальмология, — я всмотрелся в застывшее лицо охранника, пояснил: — Ну, там, с глазами проблема была.

— А-а, — он опять отвлекся, вслушиваясь в отдаленный бубнящий голос — видимо, того самого Сергея, потом в углу глухо стукнуло, хор мужских голосов объявил, как прекрасна жизнь и их благородный труд, а мой собеседник торопливо достал телефон. — Пиши давай. Пойду этих архаровцев выводить. Достали! Уже второй час тут караулю!

Я записал номер и спустя мгновение остался один.

Уходить не хотелось. Где-то тут, совсем рядом, неизвестная девушка, напуганная и растерянная, наверное, ищет сейчас помощь и защиту. В любой момент в зал с загадочным столом ворвется призрачная охрана, а меня-то и не будет. На ком им демонстрировать свою доблесть? И каково будет незнакомке, когда выяснится, что привидение в моем лице исчезло? Пусть это будет не охрана, а мудрый профессор с бородой и в очках — что она ему продемонстрирует? Пустой темный зал, весь в кроваво-красных отблесках? Нет, моя обязанность как джентльмена — оставаться, чтобы полностью оправдать своим присутствием незнакомку и ее бегство.

Странно, но в эти минуты, пока зал стучал и переговаривался деловитыми голосами, я забыл о своих проблемах. Чего теперь? Все, что могло случиться, — случилось. Я уже пострадал, меня уже несправедливо сочли больным — я знал, каково это. Больше всего в этот момент не хотел, чтобы, пусть и не в таком жестком виде, как у меня, что-то подобное случилось с ней. Казалось, хуже ничего нет, чем несправедливое обвинение!

Хлопнула дверь, чем-то громыхнули, еще хлопок, и повисла тишина.

Какая там тишина?! Тихо гудит вентиляция, взвизгивают приводы реактора, где-то в глубине зала что-то громко щелкает, пищит в такт несущимся строкам журнала индикатор. Лишь оглушительно молчит вязь красных лучей, рельефно очерченный ею металлический стол с забытым прибором на самом краю. Никого. Что делать? Ждать, пока охрана заинтересуется бездельничающим программистом?

Решил не испытывать судьбу. Все сложилось необыкновенно удачно. Более того, если я не буду пережимать, останется возможность сюда вернуться. Даже если меня разоблачат, с шефом можно хотя бы попытаться договориться. Ведь, похоже, что контора до сих пор поддерживает этот контракт. Сегодня выходной, и, кроме всего прочего, есть большой шанс, что о моем визите никто не узнает. А это шанс вернуться, даже без туманных перспектив переговоров с бывшим начальством. А возвращаться придется — это точно!

До последнего оттягивал момент, не уходил, все ждал — вернется? Но нет. Когда выбрался за проходную, немного расслабился, постоял, грея лицо в потерявшем июльский накал ласковом солнышке, ощутил забытое чувство — смесь горечи расставания со сладким ожиданием новой встречи.

Глава 5

5

Понедельник. Многие недолюбливают его, но меня с некоторых пор это совершенно не касается. Несмотря на то, что природа, видимо, решила напомнить москвичам свое место и за окном хмурилось совершенно осеннее небо, грозя прогнозом гидрометцентра пролиться к вечеру месячной нормой, настроение было непривычно великолепным. Во-первых, мои модули заказчик принял, телефон уже просигналил разноголосыми уведомлениями о куче событий: банк — о зачислении гонорара, налоговая — о поступивших чеках, почта — о куче бесполезных писем вроде актов и прочего мусора. Во-вторых, мне уже пришел новый и весьма денежный заказ, который, учитывая наработанное, обещал быть не таким уж и обременительным. Ну, и в-третьих, в душе шевелился первый опыт контакта. Пусть он и был смазан, но, по каким-то вывертам психики, окончательно примирил меня с моей ненормальностью. Нет, я, конечно, все так же мечтал вернуть все «как было», но, по крайней мере, теперь был убежден, что не псих. Настолько неподдельным был испуг незнакомки, настолько он был неожиданным для меня, что я полноценно ощутил: зазеркалье реально, оно способно пугаться и удивляться само по себе, оно — не плод моей больной извращенной фантазии.

Потертый носок вяло шевелился на фоне серого неба и стремительно чернеющих силуэтов деревьев, прикрывавших от меня выцветшие стены старой пятиэтажки напротив. Я развалился в кресле, забросив скрещенные ноги на широкий подоконник, и наслаждался посетившим меня ощущением вселенской гармонии, рассматривая подозрительное движение темноты в бледных небесах. У кого как, а у меня сегодня будет выходной. Надо придумать, какую буду дегустировать кухню, загрузить стиральную машину и запустить робот-пылесос. Вот почему я всегда забываю сделать это, когда ухожу из дома?

Потянулся к телефону, включил и нахмурился, рассматривая записанный от руки номер, повисший на экране. Совсем забыл — тот охранник, что уволился год назад! Усилием воли все же активировал помощника — с далекой кухни донесся профессионально поставленный голос, известивший вселенную о начале уборки, — и набрал номер.

— Да, слушаю, — довольно молодой мужской голос, сразу и не скажешь, что его владелец пенсионер.

— Здравствуйте, меня зовут Степан. Мне нужен Игорь Петрович.

— Слушаю вас.

— Игорь Петрович, я работаю в подрядной организации, мы настраивали один реактор на вашей фабрике. Год назад у меня проблемы были с оборудованием. Вот, ваш товарищ дал мне этот номер, сказал, что у вас тогда же камеры сбоили. Можете рассказать? Если вам удобно, конечно.

Повисла довольно длинная пауза. Я не выдержал:

— Алло?

— Нечего рассказывать, — как ни в чем не бывало, заговорил невидимый собеседник. — Была засветка. Вызвали подрядчиков, те приехали, все отстроили. Вот и весь рассказ.

— А что за засветка?

Собеседник вновь замолчал, но на этот раз заговорил первым:

— Послушайте, Степан. Степан? Я правильно запомнил?

— Да, — бросил коротко.

— Мне вот очень интересно — почему это вас заинтересовало больше года спустя?

Каким-то наитием, подсознательно я почувствовал, что этот человек вранье распознает, но и говорить ему правду было бы глупо, учитывая ее фантастический характер.

— Просто год назад я вынужден был уйти в отпуск по медицинским причинам. Потом был очень занят, и руки дошли только сейчас.

— По медицинским? — протянул собеседник. — А что за медицина? Если не секрет, конечно.

— Офтальмология. Со зрением у меня что-то случилось. Знаете, видел какие-то артефакты, пятна, свет красный. Пришлось лечиться.

Вновь повисла довольно длинная пауза, и вновь первым не выдержал я:

— Алло? Игорь Петрович, вы здесь?

— Где вы, Степан, работаете?

Я назвал бывшую контору.

— Высокий такой, темные волосы, стрижешься коротко, глаза светлые?

— Прям как на опознании. Да, это я. Может, по видео свяжемся? Чтобы никаких сомнений.

— Лишнее. Помню я тебя, — перешел на ты невидимый Петрович.

Похоже, это секретный код-пароль вахтера — «вы» для нераспознанных объектов, «ты» для прошедших процедуру идентификации.

И еще: что такого в моей внешности? Уже второй охранник сообщает, что запомнил меня, хотя я их обоих, скорее всего, и не видел. Ну если и видел, то точно не запомнил. Зачем? Но это так — мелькнуло.

— Ну, так что? Расскажете?

— Расскажу, — тот легко согласился. — Но только если ты мне расскажешь о своей офтальмологии. Идет?

Я опешил. Странный интерес, даже если бы все мои проблемы и на самом деле касались лишь зрения. В конце-то концов, это мое здоровье — почему я, собственно, должен делиться с кем бы то ни было его деталями? Но ведь я схитрил. Каким образом этот неведомый мне отставной охранник с лёта раскусил мою тайну? Как если бы незнакомый вахтер на проходной небрежно ставил диагноз первому попавшемуся визитеру. При том сразу же — точно в цель.

— Чего умолк? — мне почудилась насмешка в его голосе.

— Думаю, зачем мне это делать?

На этот раз Петрович хмыкнул вполне явственно:

— Чего думать? Ты же хочешь узнать про засветку?

Я сбросил ноги с подоконника, зачем-то встал, сделал несколько шагов по тесной комнате, уперся в разложенную кровать, тут же опустился на нее.

— Игорь Петрович, очевидно, вы видите какую-то связь между моим заболеванием и теми проблемами с аппаратурой. Если бы вы пояснили, мне было бы проще решиться. Вы же понимаете, здоровье — вещь весьма деликатная.

— Это правда! — он охотно согласился. — Деликатная. Ну так что? Что решил?

— Но вы так и не ответили на мой вопрос!

Вновь повисла пауза, но на этот раз я не успел, опять первым заговорил собеседник:

— Степан, я сейчас живу на даче. Это всего девяносто километров от Москвы. Тут хорошо! Лес, поле, озеро неподалеку. Приезжай! Поговорим.

— Спасибо, конечно, за приглашение, но откажусь. Работа.

Петрович, похоже, ждал такого ответа:

— А если я скажу, что тут никого и ничего нет? Что «там» — вообще поля, даже леса нет. Представляешь? Ни людей, ни деревьев, только трава торчит местами, и то не везде. Курорт!

Вот это он снова — в точку. Никаких сомнений — знает! Человек, который не переживал моих видений, никогда не поймет смысл этих слов! Подумает небось: озабоченный пенсионер коварно соблазняет приглянувшегося парнишку — неспроста же он так ловко дал мое описание — отдохнуть на уединенной даче! Берегись, Стёпка! Если бы не одно слово: «там».

— Что, прям никто не ходит? Ни одного человека, машины, дерева? — поинтересовался.

— Именно.

— Точно, курорт, — согласился теперь я.

Замолчали. Очевидно, замаскированные символы сработали. Очень странно — ощущать близким себе человека, которого не то, что не видел, но с которым даже никогда не разговаривал до этого момента. И еще — убежденность, что я нормален, до того робкая и несмелая, наконец обрела железобетонную крепость.

Молчание прервал коварный пылесос, подкравшийся и ткнувший меня упругим лбом по лодыжке. Я торопливо перепрыгнул через электронную прислугу и забежал на кухню.

— Вы поэтому и сбежали туда? И с работы ушли?

— Ну да! Я бывший военный. Ранение у меня старое — комиссовали еще три года назад. Давно хотел уйти, но неудобно было — вроде молодой, а уже пенсионер. Помню, пришел зачем-то в пенсионный, а меня охрана на входе не пускает — куда, мол, прешь, тут очередь для стариков! А тут такая хрень! Я и совместил приятное с полезным.

— Понятно. Я тоже вроде убежища нашел. Квартира на третьем этаже — никаких зданий, деревьев, тем более травы, как у вас, только птицы да дождь. Но пенсии мне по молодости не положено. Разве что, если инвалидность оформят. Но это вряд ли. Я программист, у меня с работой полный порядок, — помолчал, добавил: — Вы как? Совсем никуда не выбираетесь?

— Почему? Уже считай больше года прошло — выветрилось все.

— Не понял! Что выветрилось?

— Как что?! — Петрович, похоже, удивился. — Это самое!

Я осторожно, боясь спугнуть, спросил:

— Так у вас, что, прошла вся эта хрень?

— Ну да. Где-то месяца три прям жесть была. А потом вроде потускнело. Знаешь, как будто просвечивать начало. Еще месяц — и вообще одни тени остались. А сейчас я уж прижился тут — не вернусь в город, хотя и не вижу ничего. Работу в поселке нашел — красота!

— Блин! У меня скоро год! Все по-прежнему.

— Да ладно! Присмотрись. Не просвечивает, что ли?

Я задумался. Вспомнились кроссовки, что желтели сквозь чужую мостовую. Было ли такое раньше? Вроде не помню. Неужели проходит?! Сердце екнуло.

— Ну, может быть. Немного, — ответил неуверенно.

Мой собеседник не сомневался:

— Не дрейфь! Пройдет, проверено! Главное, к врачам не ходи — они тебя живо оприходуют!

Я вздохнул:

— Уже.

— Чего «уже»?

— Оприходовали.

— Ну, ты… — он замолчал, потом поинтересовался: — И чего сказали?

— Псих. Чего они еще скажут?

— Так ты об этой инвалидности говорил?

— Ну да, — грустно вздохнул.

— Э-эх, парень! — голос звучал сочувственно. — Что же, у тебя никого нет? Родители, там, девушка? Ну, чтобы поддержали, дали время оклематься.

— Нет. — Секунду помолчал, добавил: — Уже нет.

Настроение испортилось. Может, и правда к Новому году все мои передряги закончатся, стану нормальным. Но фарш-то вылез — назад не провернешь. Невольно голову заполнили воспоминания: врачи, адвокаты, работа, банк, квартира, бесконечная череда экспертиз, справок, переезд, развод, опять врачи, тетя вот объявилась — можно сказать, что фарш еще и не весь выполз, сочится помаленьку. Блин, как же хотелось вернуть все назад! Как хотелось стать нормальным, помыть машину, заправить и рвануть куда-нибудь на юг, туда, где лето никогда не кончается, где плавятся на пляже молодые тела, и они все реальны!

Не помнил, как закончили разговор. Помню, Петрович звал в гости, уже на самом деле. Но голова уплыла, было не до военного пенсионера с рассказами о том, как он сам, обнаружив убежище на даче, хоронился там, пока жена с сыном оформляли бумаги, бегали по нотариусам да возили ему еду за девяносто километров. Голова жила надеждой. Я еще не успел распрощаться с товарищем по несчастью, а уже мечтал — мечтал о новой жизни, не той, которой теперь жил, а нормальной — с улицей, дорогой, городами, людьми, девушками и счастьем.

Настроение снова улучшилось — как мало, однако, мне надо! Только дай надежду! Хотя почему мало? Я теперь окончательно уверился в своей, если можно так выразиться, нормальности. Да еще и опыт Петровича подарил мечту о будущем. Развалился на диване, дожидаясь, пока закончится суета пылесоса, и мечтая о том, что когда-то казалось очевидным — о свободе, о путешествиях, о новых встречах.

Снова звонок. Васька.

— Привет!

— Здорово, тунеядец! — неожиданно заявил друг.

— Это почему?

— Все на работе, а ты дома! Еще и небось без штанов, в одних труселях кайфуешь!

— Завидуешь, — констатировал я.

— Конечно, — охотно согласился Васька. — Пока я пробирки мою, ты там тишиной наслаждаешься, в то время как корифеи отечественной науки сбиваются с ног, пытаясь тебя отыскать!

— Это ты, что ли, корифей? Чего меня искать? Я — недвижимость.

— Слушай, недвижимость! Заходил Сосновский — лично. Стенд свой пощупать, то да се. Чем-то ты его зацепил там. Короче. Просил твой телефон. Дать?

— Дай, конечно. А что он хотел?

— Вроде он с кем-то поговорил — хочет, чтобы ты подошел сегодня вечером куда-то. Типа, могут твою радужку как-то просканировать или чего-то вроде этого. Я не вникал, Стёп. Позвонит, сам спросишь.

— Ладно. Сам как?

— Норм. Давай, Стёп, мне некогда. Телефон твой я ему сброшу сейчас, а уж когда он позвонит — не знаю. Пока! Вечером наберу!

— Пока.

— И штаны надень, а то завидно! — крикнула трубка и отрубилась.

«Уборка завершена!» — довольным женским голосом объявил пылесос и гордо прогудел мимо, направляясь к зарядке.

Пора бы и мне подзарядиться — подумалось, но реализацию пришлось отложить: опять звонок.

Номер не определился. Странно! Вроде никто теперь уже не заморачивается с этой кустарной конспирацией.

— Алло?

— Степан, здравствуйте! Это Владимир Александрович.

— Здравствуйте, Владимир Александрович, — я был заинтригован.

— Помните наш разговор?

— Конечно.

— У меня есть товарищ, занимается зрением членистоногих и ракообразных. Очень, кстати, интересная тема, но я не об этом — рассказал ему о вашей задачке, и он неожиданно предложил помочь. Говорит, что можно попробовать заснять вашу сетчатку, подсветив ее каким-то ультрафиолетовым лазером. Не волнуйтесь, это безопасно!

— Да я и не волнуюсь, — пожал плечами. — А что это даст?

— Как что? — удивился Сосновский. — Мы инструментально, так сказать, зафиксируем, что же видит ваш глаз. Сделаем это в полной темноте, так что если вы действительно воспринимаете тот мир, о котором рассказывали, то этим сможем насладиться и мы!

— Я думал, это к офтальмологам, потому и спросил, я же не ракообразное.

— Врачи, увы, не помогут. У них нет проблемы узнать, что видит пациент. Всегда можно просто спросить. А рака не спросишь. Точнее, спросить можно, но…

— Разве у раков глаза не по-другому устроены?

— Конечно, по-другому. Но рецепторы похожи, более того, они различают гораздо больше частот, чем наши. Просто мозгов не хватает этим счастьем пользоваться. Или не надо — вымирать они, похоже, не собираются. Честно говоря, я не в курсе, что там да как. Но коллега сказал, можно попробовать, и я ему вполне доверяю. Ну, что? Пробуем?

— Конечно!

— Переговорю сейчас и сброшу адрес и время.

— Жду.

Попрощались, и на некоторое время я вывалился из реальности. Какой-то день телефонных открытий нарисовался. Только охранник подарил надежду на избавление от непрошеного дара, как Сосновский невольно пригасил ее. Ведь если это дар, то его надо использовать, исследовать, по крайней мере, а не отбрасывать в ужасе от неведомого. Вот и решай, Степан, чего тебе больше хочется — быть как все или сыграть в избранного? Вековая мечта малолеток против счастья нормальной жизни — бой без правил!

Пиликнул телефон — пришла СМС от неизвестного номера. Опять Сосновский шифруется — чего это он? Посмотрел: времени навалом, ехать недалеко, правда, ближе к вечеру, когда москвичи и гости столицы традиционно переселяются из офисов и контор в самодвижущиеся коляски, плотно заполняющие любые свободные пространства города. Мне, впрочем, ехать «против шерсти» — то есть в центр, так что можно надеяться, отделаюсь легким испугом.

В назначенное время такси высадило в нешироком переулке, образованном изгибом старой московской двух- и трехэтажной застройки. Еще не стемнело, в небе куролесила перемежающаяся разными оттенками дождливая серость, но в нешироком овраге старой улочки уже воцарились сумерки. Сразу увидел Сосновского, стоявшего в компании высокого и худого парня примерно моего возраста, и почувствовал изрядное облегчение — отзвониться ему, если бы мы разминулись, по неопределяемому номеру было невозможно, пришлось бы дергать Василия. Подошел, поздоровались.

— Знакомьтесь, Степан. Это Кирилл. Собирается засветить вам в глаз, как договаривались.

— Здравствуйте, — я пожал руки. — Не надо мне в глаз. Несогласный я на такое.

— Степан, — коллега Сосновского лишь криво ухмыльнулся моей шутке, — а что здесь? Что вы тут видите?

Я его понял:

— Перекресток двух улиц. Я далеко не вижу. Вижу угол дома и мостовую — она тут выше нашей. Один проход почти вдоль этого переулка, другой, видимо, туда куда-то, — я махнул рукой в направлении уютного ухоженного скверика за чугунной оградой, ограждавшего старинного вида крыльцо в глубине.

— В лабораторию?

— Не понял, — всмотрелся в лицо Кирилла.

— Там моя лаборатория, — пояснил он и гостеприимно толкнул скрипнувшую тяжелую калитку, приглашая проходить.

— Ну да, туда, — кивнул и, пройдя первым, обернулся к шагнувшему следом Сосновскому. — Владимир Александрович, а почему у вас номер не определяется? Я боялся, позвонить будет некому, если бы разминулись.

— Как не определяется? — удивился тот.

Я молча показал ему экран телефона со списком последних звонков.

— Странно. Я точно ничего не делал такого, — Сосновский обернулся к Кириллу. — У тебя тоже не определяется?

— Нет. Все, как всегда, — тот протиснулся мимо и, набрав код, открыл тяжелую деревянную дверь с длинными бронзовыми ручками в виде дорических колонн. — Проходите.

Прямо из стены решительным шагом вылетел мне навстречу грузный мужчина в длинном темном пальто и огромном подобии берета темно-красного цвета — это летом-то! Я невольно замер, даже немного дернулся — сколько времени прошло, а до сих пор не могу привыкнуть. Незнакомец, не сбавляя своего широкого шага, врезался плечом в Сосновского, едва не задев меня, и стремительно исчез, добравшись до щелкнувшей замком за нашими спинами калитки.

Я обернулся и обнаружил внимательно рассматривающих меня собеседников, догадался по недоуменным выражениям лиц о причине интереса, махнул рукой:

— Не обращайте внимания — прохожий мелькнул.

— Какой прохожий? — спросил Кирилл.

— Там? — уточнил сообразивший Сосновский.

— Ну да, — я вздохнул. — Пойдемте. Они тут могут часто мелькать — так и будем стоять?

Новые знакомые переглянулись, Кирилл отчетливо пожал плечами и первым нырнул в темноту подъезда.

Такой ухоженный и, можно сказать, фешенебельный снаружи особняк внутри выглядел как старые поношенные тапки — линолеум, явно скрывавший подряхлевший паркет советских времен, крашеная неровная штукатурка, остатки лепнины под потолком, толстенные стены, превращавшие окна в настоящие тоннели во внешний мир, и старые скрипучие деревянные двери с изжеванными временем кромками в районе замков.

— Похоже, денег хватило только на внешний ремонт? — поинтересовался я вслед Кириллу.

— Да не, — отмахнулся тот. — Никто внутри ничего делать и не собирался. Тут, по-честному, вообще-то настоящая реставрация нужна. Поговаривают, что нас переселят скоро — институт новый корпус строит где-то в Медведках, а «наружу» город оплатил — негоже столице нашей родины облупленными стенами сверкать!

Мы протиснулись в неширокий длинный коридор и свернули в первую же дверь от входа.

Глазам открылась большая комната — возможно, в своем далеком прошлом это была просторная гостиная или зал, где почтенные гости, устроившись в уютных креслах, наслаждались звучанием красавца рояля, не забывая о напитках и легких закусках. Сейчас о том прошлом можно было догадаться лишь по просторному высокому потолку с закругленными углами и обильной лепниной, неуклюже выглядывавшей из-под постаревших ламп дневного света, приткнувшихся на свободных плоскостях. Пространство внизу было плотно заставлено разнообразным оборудованием и разделено узкими столами с высокими стеллажами на рабочие зоны. Широченные подоконники, обильно крытые масляной краской, несли следы долговременного потребления стимуляторов в виде чая и кофе, без которых научный процесс совершенно невозможен. Было заметно, что некоторые кресла, сейчас пустующие, были оккупированы постоянными хозяевами: где-то висел на спинке небрежно брошенный халат, где-то пестрела коллекция мелких игрушек, везде можно было найти личные кружки — и еще море мелких деталей, выдававших давно обжитую вселенную, сейчас, впрочем, пустующую.

— Степан, я тут приготовил для вас местечко, — Кирилл сдвинул массивный агрегат на изогнутом рычаге, обильно облепленный зловещего вида кабелями, и приветливо махнул рукой вглубь открывшегося пространства, где высился одинокий потертый деревянный табурет, покрытый следами краски, с нешироким пропилом в сиденье. — Уж извините, на людей это не рассчитано. Придется потерпеть. А чтобы голова не болталась… — он прервался, обернулся и ловко подхватил висевший на соседнем агрегате широкий кожаный ремень, — …мы вам голову к станине привяжем. Рабочий стол пришлось демонтировать, — добавил он извиняющимся тоном, усмотрев что-то в моих глазах.

— Ну а что вы хотели? — вмешался Сосновский. — Вы же не рак — вас хомутами не зафиксируешь. Да и размеры у вас неподходящие. Хорошо, хоть голова помещается.

— Да я не против, — успокоил я моих исследователей. — Долго мне так сидеть, привязанным?

— Я, наверное, не так выразился, — засуетился Кирилл. — Буквально я привязывать вас не буду, накину на станину этот ремень, вы в петлю голову просунете, просто чтобы подбородок поддержать, а затылком к задней стойке прислонитесь.

— Ага, ясно. Голову в петлю, — прокомментировал я, усаживаясь на табурет.

Сосновский фыркнул, постоял, разглядывая суетящегося вокруг меня товарища, и спросил:

— Степан, а что вы видите сейчас? Ну, «там», так сказать.

— Да ничего. Я же говорил — тут вроде улицы. Мы сейчас поднялись выше мостовой, ближайшая стена здания осталась в стороне — я ее не вижу. В моем поле зрения только пара фонарей, или что это там. Даже прохожих не видать.

— И где именно ближайший?

— Фонарь?

— Ну да, — кивнул Владимир Александрович.

— Передо мной, чуть левее, — я присмотрелся к странному сооружению, торчавшему прямо из пола в одном из проходов, и добавил: — Метрах в двух.

— Если смотреть прямо, он в ваше поле зрения попадает? — озабоченно спросил Кирилл.

— Ну, да… — неуверенно ответил я и протянул руку. — Вот здесь он.

— Сойдет! — заключил спец по рачьим глазам. — Только смотрите прямо. Не надо на этот фонарь голову или глаза поворачивать. Как настроимся, вы увидите маленькое пятнышко света — для вас это будет вроде прицела. Смотрите на него.

Удобно устроившись на жестком табурете, я постарался расслабиться, стоически созерцая околонаучную суету вокруг моей персоны. Кирилл приклеил банальным медицинским пластырем небольшую резинку над моей правой бровью, к которой тут же вплотную придвинул массивный агрегат, ощетинившийся окулярами, как морда инопланетного паука.

Мучители дружно оставили меня и склонились над парой мониторов, украшавших стол поблизости от невидимого им фонаря. Было забавно наблюдать, как то один, то другой врезались в рифленый металл, временами зависали, пронзенные чужеродным сооружением, совершенно не обращая на него внимания.

Внезапно в глубине одного из темных паучьих глаз вспыхнула неяркая точка.

Подскочил Кирилл:

— Прицел видите?

— Точку такую — да.

— Отлично! Владимир Александрович! — обернулся он к Сосновскому. — Помогите.

Совместными усилиями научное сообщество развернуло незамеченный мною тяжелый хрустящий сверток и накрыло заскучавшего Стёпку светонепроницаемым чехлом. Стало тихо, голоса исследователей доносились до ушей далеким неясным бормотанием.

Я таращился на светящуюся точку, стараясь не обращать внимания на оставшийся немного в стороне столб, слегка подсвеченный чужим солнцем.

«Хорошо бы прохожий какой-нибудь мелькнул, вдруг получится его тоже заснять», — подумалось, и я услышал неясный возглас, после чего цепко державшая мое внимание точка неожиданно погасла.

Надеюсь, что так и должно быть. Будет обидно, если именно в этот момент какой-нибудь блюститель бюджетных финансов решит обесточить пустующее помещение. Да нет, бред какой-то.

Додумать увлекательную историю, которая должна была завершиться, как я уже предчувствовал, грандиозным скандалом, не успел: чехол зашевелился, полоса света под ногами ударила по глазам, и в следующее мгновение лаборатория с ее лампами, околонаучным хаосом и лепными потолками вернулась. Кирилл щелкнул замком, отодвинул соцветие паучьих глаз и аккуратно отодрал пластырь с резинкой от моего лба. Из петли я выбирался уже самостоятельно, при этом больно стукнулся о какую-то железяку, покидая дебри науки, зашипел и наконец полностью обрел свободу.

Надо было видеть их глаза! Я впервые в жизни почувствовал себя инопланетянином. На меня по-разному смотрели: и как на жертву, и как на мужа, как на ребенка и как на покупателя — хотя нет, про жертву я уже говорил, — даже как на психа, но еще никогда вот так — как на явление, перевернувшее чей-то мир. Я был в центре — центре внимания. Два разных человека, оба, очевидно, неглупые и с тем неуловимым выражением лица, что сразу же выделяет интеллигента, профессионально скептичные и сдержанные в своих оценках, сейчас напоминали пару детишек, случайно заставших Деда Мороза за работой. Нет, не папу или наемного актера, а настоящего — того, что на оленях, с бородой и волшебным посохом, и чтобы детишкам лет по тридцать или сорок с гаком.

Они стояли и молчали. Я какое-то время снисходительно наблюдал за их мордочками, но не выдержал первым:

— Ну, чего там? Получилось?

— Пойдемте, Степан, — первым очнулся Сосновский, устремляясь к мониторам. — Вот, — он протянул руку к одному из экранов.

Всмотрелся: в окне какой-то программы красовался большой черный круг с тем самым фонарем, что сейчас торчал за моей спиной - светлый силуэт, обрамленный неясным туманом, которого в той реальности не было.

— Что за туман?

Прямо за моим ухом, как будто он все это время стоял, прилипнув к моей спине, торопливо заговорил Кирилл:

— Не обращайте внимания — побочный эффект от засветки лазером. Избавиться от него не получится.

Я невольно посторонился, оглядываясь, Кирилл тут же воспользовался этим и ринулся к монитору, будто боялся потерять картинку. Он что-то бубнил, шевелил мышкой, окна программ мелькали, чуть погодя где-то в глубине помещения ожил принтер, и хозяин лаборатории, едва не сбив нас с ног, ринулся на его тихое гудение.

Я встретился глазами с Сосновским. Тот крутанулся на месте, осмотрелся, будто в помещении что-то могло измениться, и поинтересовался:

— А где этот столб?

— Владимир Александрович, вы буквально стоите в нем, можно сказать, прилипли к нему спиной.

Сосновский дернулся, будто что-то его ошпарило, и смущенно заулыбался, осознав бессмысленность реакции. Вернулся Кирилл и торжественно, будто совершая некий ритуал, вручил нам распечатанные копии изображения того, что я по-прежнему отчетливо видел прямо перед собой. Они уставились на картинки, как если бы бумажный вариант был полон свежих подробностей. Свою копию я, аккуратно сложив лист, небрежно пристроил в задний карман джинсов.

— Как гриб со шляпкой.

— Светоотражатель.

— Ага. Но отверстия на макушке нет. Не греется, что ли?

— Наверное. И столб без конического уширения, граненый.

— У основания что-то есть.

— Понятно — фундамент какой-то должен быть, крепеж.

— Степан, вы уверены, что это фонарь? — Кирилл, застывший в метре от объекта своего интереса, на мгновение оторвался от картинки.

— Да. Я такие уже видел. Ночью будет светиться.

Где-то под длинным столом с приборами и мониторами, среди ножек кресел, путаницы кабелей и мусорных корзин мелькнули плечи и голова девушки. Я невольно отступил в сторону, проводив призрака взглядом, и, когда вернулся к собеседникам, уперся в неподдельный возбужденный интерес.

— Прохожий? — кивнул Сосновский.

— Угу, — кивнул.

— Надо попробовать заснять! — Владимир Александрович смотрел на Кирилла.

— Точно! — согласился тот, затем бросил взгляд на часы и добавил: — Но не сегодня! Мужики, горю! Развод и девичья фамилия! Давайте завтра в это же время. Сегодня — никак! Родственники жены привалили, я уже минут пять как должен в метро мчаться!

— Степан, вы как? — обернулся ко мне Владимир Александрович.

— Я свободен. Завтра так завтра. Столб не убежит.

— Отлично, — Сосновский потер руки. — Собираемся? — спросил, взглянув на засуетившегося Кирилла.

— Вы идите. Мне тут обесточить все надо. Минут через десять выскочу, — он склонился над клавиатурой и застучал клавишами. — На калитке кнопочка справа, — пару мгновений спустя бросил в наши спины.

Выбрались в накрытый ранними сумерками переулок. Мокрый асфальт и лужи напомнили об утренних угрозах метеорологов. Похоже, мы пропустили все представление, но я о том не жалел.

Сосновский задумчиво молчал, кусая губы и то снимая, то вновь водружая на нос очки с тонкой, как ниточка, оправой. Я осмотрелся — больше беспокоила чужая реальность, чем удивительно пустынная московская улица неподалеку от вечно гудящего и переливающегося огнями и коммерцией центра. Но «там» все тихо, можно расслабиться.

— Владимир Александрович, меня, если честно, совсем другое волнует.

Мой спутник непонимающе уставился в ответ — похоже, я выдернул его из самой гущи раздумий.

— Не понял.

— Ну, — я скривился, — то, что весь тот мир — не мои фантазии или галлюцинации, я убедился давно. Еще когда меня таблетками кормили. Точнее, когда я их сдуру жрал. Хорошо, конечно, лишний раз увериться, что ты прав, но для меня вопрос не в том, вижу я что-то или нет, а в том, что я вижу. У вас есть идеи? Что это?

Сосновский молчал, сузив глаза, я продолжил:

— Это ведь не мираж, не далекий город, который я каким-то вывертом атмосферы могу узреть. Это Москва. Понимаете? Там примерно такая же география, те же реки. Даже мосты, те, которые видел, примерно там же, что и у нас. Вывески на русском. Только буквы немного отличаются. Твердых знаков, или как их там, на конце слов нет, хотя буква «я», например, странная — с тремя ногами. И «ха» у них почему-то всегда длинная — не как наша. И еще! У них «и» с точкой есть. Понимаете?

Тот кивнул, задумчиво протянул после паузы:

— Интересно.

— Ага, — с кислым видом согласился. — Так что это?

— Степан, еще пару дней назад я в саму возможность чего-то подобного не верил. Думаете, за те полчаса, что прошли после этого фонаря, — он повертел по-прежнему зажатую в руке бумажку, — я много чего придумал? Я биолог, а не физик.

— Значит, будем искать, — вздохнув, протянул я.

— Как ни странно, искать не придется, — перебил меня Сосновский. — Есть у меня давний знакомый, еще с университета. Очень талантливый физик, между прочим. Думаю, если кто и может выдвинуть гипотезу, то это он. Задачка — прям по его бредням.

— Бредням? — я хмыкнул. — Организуете?

— Да там нечего организовывать. Я у него часто мясо беру. Завтра же и пойдем.

— Вот я сейчас не понял. Какое мясо?

— Говядину. Но и баранина у него бывает высшего класса. Правда, он говорит, чтобы я только осеннюю брал. Но осень на носу — вот и спрошу, как там. Есть чего достойное?

Выскочил с перекошенным лицом, прижимая к уху телефон, Кирилл. Кивнул, не отрываясь от разговора, и, не оборачиваясь, устремился к ближайшей станции. Мы заторопились следом, вынужденно вникая в подробности героического вечера нашего спутника, успевшего справиться с почти начавшимся пожаром в лаборатории, истратившего пару десятков огнетушителей, спасшего не менее трех котят, пару старушек и сейчас на крыльях любви летящего навстречу супруге, отринув все мирские заботы и долбаную науку в довесок.

— Владимир Александрович, — я выскочил на проезжую часть, огибая потусторонний угол здания, — я так понял, ваш товарищ — мясник?

— Ну, можно и так его назвать. Хотя он всегда говорит, что только торгует. А мясники — это, мол, другое.

На ходу Сосновский понимающе косился на выписываемые мною зигзаги, затем, видимо, вникнув в мои мучения, остановился, бросил вслед торопливо шагающему коллеге:

— Кирилл, вы бегите. Мы сами, — он мотнул головой в мою сторону, — потихоньку. Завтра созвонимся.

Распрощались. Длинноногий специалист по членистоногим облегченно умчался, отделавшись от обузы.

— Самвел — очень талантливый физик. Кандидат наук. Работал с ускорителями — чего-то там с квантовой физикой. Я, честно скажу, не разбираюсь. Ушел. Думаю, если вам, Степан, интересно, он сам расскажет — что-то там связанное с невозможностью реализоваться. Не личное, а системное. Представьте, что вы верите в одно, а работаете над другим. Слово «вера», конечно, не к месту, но, думаю, вы понимаете. У него своя гипотеза, почти проработанная теория, но толку? Любой эксперимент стоит космических денег, и вы не в том положении, чтобы заказывать блюда на этот праздник. А без эксперимента вы просто очередной фантазер, не более. Вот вам и выбор: спустить жизнь, работая за копейки подмастерьем у идей, которые не разделяете, или кормить людей мясом, обеспечивать семью, растить сыновей и строить дом для старшего.

— Он что, армянин?

— Он москвич в пятом поколении. Его армянские предки перебрались сюда еще в позапрошлом веке и женились исключительно на русских. Папа Самвела — Петр Сергеевич, хотя он теперь требует, чтобы его звали, вопреки паспорту, Петрос: в позднее советское время с какого-то перепугу неожиданно вспомнил о своих корнях и настоял, чтобы у сына было армянское имя. Вот и получилась натуральная химера — сын советского хирурга, физик по образованию, москвич с армянским прапрапрадедушкой торгует мясом на рынке.

— Обычное дело, — пожав плечами, согласился я и остановился.

В месте, куда мы дошли, география двух реальностей расходилась: земная дорога круто забирала вправо, массивная арка с чугунными воротами, украшенными звездами, намекала на прямое продолжение старой улочки, куда, судя по всему, и ныряла ее двойняшка из параллельной реальности, крутой же изгиб земной реальности прятался под массивным камнем сплошной стены призрачных зданий. Пока мы двигались по дальней стороне, эти стены оставались для меня невидимыми, но стоило, следуя за изгибом проезжей части, перебраться через пустующий асфальт, как я буквально уткнулся носом в светло-зеленую штукатурку, украшенную лепными фальшивыми колоннами.

— Степан? — голос Сосновского ясно доносился откуда-то из ее глубин.

— Владимир Александрович, у меня проблемы.

Мой спутник вынырнул из призрачной стены и участливо уставился на меня.

— Здесь нет дороги. Ну, вы понимаете, — я разглядывал торчавшего из стены наподобие очкастого атланта Сосновского, пока тот внимательно слушал. — Если я пойду за вами, придется буквально вести меня, как слепого, — я криво улыбнулся. — Нет ничего более непредсказуемого, чем пересекать внутренности построек — иногда вообще невозможно различить реальность. Мне уже случалось выползать на проезжую часть прямо под колеса машин. Так что, с вашего позволения, я вызову такси.

— Конечно-конечно.

Владимир Александрович выглядел не озабоченным, а озадаченным. Клочок бумаги с туманным силуэтом то ли фонаря, то ли столба со шляпкой совершенно изменил его отношение ко мне.

— Давайте только отойдем немного назад, а то если такси не доедет, — я махнул рукой в направлении изогнувшейся улочки, — я его хрен найду в кишках домов.

Профессор озабоченно оглянулся, участливо покивал и, пока мы пересекали улицу, вел себя так, как будто под его опекой неожиданно оказался жутко больной, но очень уважаемый родственник, не способный самостоятельно сделать пару десятков шагов, но зато хранящий древнюю, страшно притягательную тайну. Кажется, он был готов прикрыть меня от любой опасности, только не вполне понимал, что и откуда мне грозит.

Хотя правильнее было бы сравнить себя с редким экземпляром биоты, потенциально готовым наградить исследователя всемирным признанием и славой. Вроде все еще может оказаться пустышкой, или кто-то более удачливый, возможно, прямо сейчас уже описывает аналог, но надежда пока еще пылает возбуждающим жаром, а значит, главное — не потерять редкий образец, не упустить шанс, может быть, единственный в своем роде.

Такси приехало очень быстро. Мы только успели договориться о планах на завтрашний день, обещавший быть до предела насыщенным, и вот уже желтый «китаец», мигая аварийками, застыл посреди неширокого проезда, намекая на то, что пассажиру стоит поторопиться.

Распрощались. Машина тронулась, и я попытался расслабиться и не обращать внимания на несущиеся мимо силуэты. Не сказать, чтобы день был наполнен приключениями, но и рядовым его никак не назовешь. Начать с того, что я не одинок — на планете есть как минимум еще один бедолага, подцепивший то же проклятие, что и я, — избранный, чтоб его! И это не коллективная галлюцинация — это факт, теперь уже объективно подтвержденный.

Рука протиснулась к заднему карману, нащупала там плотно спрессованный лист бумаги — вот оно, доказательство! Кроме того, я теперь догадываюсь, откуда, как говорится, ноги растут. Фармакологи, видимо, не причем, или просто совпало, так получилось, что именно там расположились те лазеры из чужой реальности.

В памяти всплыли испуганные глаза призрачной девушки. Вот ведь, забыл Сосновскому рассказать о моих воскресных похождениях! Но ничего, завтра, судя по всему, предстоит много разговоров.

Пока добирался до дома, голова была занята новой идеей. Не знаю, как устроено взаимодействие наших миров, но то, что электромагнитное излучение — свет по-простому — взаимно проникает туда и сюда, казалось ясным. Пусть не любая земная материя, но какая-то ее часть, та, которой не повезло облучиться потусторонним в окрестностях реактора, видимо, способна взаимодействовать с чужим светом, а значит, информация может быть передана и получена. Разведчики со шпионами давно наловчились снимать колебания воздуха с больших поверхностей вроде мембран, как оконное стекло, например. Я пусть и простой программист, но паяльником пользоваться умею, и модуляцию отраженного луча, надеюсь, тоже смогу уловить. А это уже возможность в перспективе пообщаться с призрачными людьми, с той девушкой, например. Надо только связаться с прежней работой, договориться с бывшим начальником, чтобы иметь надежный легальный доступ к уникальному месту.

Подъездная дверь щелкнула электронным замком, отгораживая два суетливых мира снаружи от дремотной тишины старой пятиэтажки. Наконец отдохну, будет время подумать, свыкнуться с новым. Промелькнули несколько ступенек, пара поворотов, почтовые ящики, и поток планов, который не могли нарушить все мельтешения чужого города, лопнул, споткнувшись о голоса, оживленно загудевшие на шум моих шагов этажом выше.

— Слесарь, кажется. Наконец-то, — отчетливо различил женский голос.

Еще один оборот лестницы, и пролетом выше, напротив двери в мою квартиру, обнаружилась целая толпа народу. На меня озабоченно-равнодушными лицами уставились пара незнакомых женщин и местный участковый, вооруженный толстенной папкой для бумаг.

Я замер, озадаченный, и в следующий момент мимо участкового протиснулось новое лицо — Анна Георгиевна, моя подзабытая тетя.

— Степан?! — как-то неуверенно и даже удивленно то ли воскликнула, то ли спросила она.

Постарела, но семейное сходство, да еще и ожидаемое, пропустить невозможно.

— Здравствуйте, Анна Георгиевна, — вежливо поздоровался, с трудом сдерживая раздражение. — Что вы здесь делаете? И кто эти люди?

— Ну ты же не открываешь!

— И не собираюсь, — утвердительно кивнул, рассматривая молчаливого участкового.

Молодой еще парень, может, немного старше меня, не обращая внимания на мою тетку, спустился, вздохнув, представился:

— Участковый оперуполномоченный Сергеев. Паспорт у вас при себе?

Я кивнул, извлек заветную книжицу из глубин небольшой сумки, которую таскал на ремне через плечо.

— Степан, где ты был? Мы два часа здесь стоим? Почему у тебя телефон не отвечает? Я уже такое передумала! — вещала, не прерываясь, моя ближайшая родственница, нависая над плечом Сергеева.

Демонстративно игнорируя ее, негромко поинтересовался:

— Может, ответите, что тут происходит и что это за люди?

Участковый, внимательно изучивший паспорт, вернул его. В лицо уперся ощутимо сочувственный взгляд:

— Вы что же, свою родную тетю не узнали?

— Узнал, — признался я. — А вы что здесь делаете? И кто те женщины?

— Меня вызвала ваша родственница, утверждает, что вы болеете, не открываете дверь и не отвечаете на звонки уже несколько дней. Что касается остальных, то это сотрудники собеса — они, как я понял, сопровождают вашу тетю.

Я всмотрелся в замерших наверху женщин, поинтересовался:

— И что здесь делает собес? Или кто вы там? Документы, надеюсь, предъявите?

Тетка вскинулась, но ее жестом остановила одна из незнакомок:

— Анна Георгиевна, мы, пожалуй, пойдем.

— Но…

— Потом пообщаемся, — многообещающим тоном протянула представительница загадочного собеса, не давая договорить озадаченной родне.

Ее спутница, не говоря ни слова, поспешила вниз, едва не оттолкнув участкового, следом, мазнув меня острым взглядом, не торопясь спустилась, очевидно, старшая.

Сергеев молчаливо пропустил эту процессию, неожиданно хлопнул меня по плечу и, коротко попрощавшись, устремился следом.

— Ну, здравствуй, Стёпа! — навстречу шагнула тетя.

Несмотря на глухое ожесточение, я церемонно поцеловал незваную родственницу.

— Здравствуйте еще раз, Анна Георгиевна! — отстранился, всматриваясь в ее озабоченное лицо, поинтересовался, не торопясь отпирать дверь. — Вы где остановились?

Никаких вещей, кроме маленькой сумочки на плече, у нее не было, что внушало надежду. Внизу, скрипнув, хлопнула дверь подъезда, возвращая тому благословенную мной пустоту.

— У Веры, — она махнула рукой вниз, очевидно, подразумевая одну из незнакомок, потом смутилась, видимо, простодушно открыв страшную тайну, и поспешила исправиться. — У знакомой одной. Ты почему на звонки не отвечаешь?

— Занят был.

Соврал, конечно. Телефонный номер родной тети занес в черный список почти сразу — не было ни малейшего желания участвовать в ее хлопотах.

Помяни черта, и нагрянет — зазвонил телефон. Пришлось, отпирая дверь, одновременно вытаскивать глубоко зарытый аппарат.

Врач. Я внутренне чертыхнулся — похоже, понедельник решил меня добить. Давненько не чувствовал такого накатывающего напряжения от потока чуждых и нежеланных событий вперемешку с тем, что должен, что надо и что само так получилось, — пожалуй, с тех пор, как перебрался в бабушкину квартиру, окончательно отгородившись от прежней жизни.

К счастью, как это часто со мной бывало, когда казалось, уже готов взорваться от раздражения, накатило немного отстраненное равнодушное состояние созерцания, позволившее на время вынырнуть из омута жизни бело-красным поплавком туда, где только вода, трава, кусты, мокрый песок и легкий ветер, шевелящий камыш, а вся эта рыба, прикормка, снасти, крючки, лески, глубины, течения и коряги — лишь рябь на воде.

— Здравствуйте, Семен Давидович.

Покосился на тетку, впуская ту в прихожую, — не реагирует. Ну и слава богу! Значит, до врача, по крайней мере, еще не добралась.

— Здравствуйте, Степан!

Мне показалось, что голос профессионально доброжелательного пожилого психиатра был сегодня, пожалуй, излишне жизнерадостным.

— У меня для вас очень хорошие новости!

Хотелось съязвить, но родная тетя, несмотря на увлеченность изысканным интерьером крохотной хрущевки, весьма очевидно навострила уши, и шутка про удачные анализы застряла на языке.

— Слушаю вас внимательно.

— С нами связались из управления. Оказывается, у вас очень редкое расстройство. К тому же легко обратимое. Как-то, — он коротко помычал, подбирая слова, — вроде топологически индуцированное галлюцинаторное чего-то там. Уверяют: при такого рода симптоматике психика пациентов не страдает, ну, кроме возможных сопутствующих осложнений. Так что можете успокоиться, мы вас выписываем, и с учета, между нами говоря, тоже снимаем.

— Но… — я не успел договорить.

— Не беспокойтесь. Вам уже назначен лечащий врач. Я, собственно, поэтому и звоню — предупредить, он с вами свяжется в ближайшее время и завтра вас навестит по месту жительства. Можете не беспокоиться — ехать никуда не надо. Его зовут Андрей Николаевич. Говорит, что с таким расстройством, как у вас, необходима строгая географическая, если можно так выразиться, диета. Подробности сам расскажет. Очень знающий специалист! Доктор наук, — оживленно тараторивший Семен Давидович сделал явственную паузу, показалось, что облегченно выдохнул сам телефон. — На этом позвольте попрощаться.

— Одну минуточку, Семен Давидович!

— Да-да, — голос собеседника немного пожух.

— Мне казалось, что все это должно немного не так выглядеть.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вот этот разговор. Вроде — поздравляю, все хорошо, прощайте. И все это по телефону.

— Степан, просто доверьтесь. Андрей Николаевич ответит вам на любые вопросы. Он директор крупного исследовательского центра. Насколько я знаю, у него есть для вас шикарное предложение. Но я не могу говорить за него. Потерпите, вам все растолкуют. Думаю, он позвонит в ближайшее время.

Я покосился в сторону комнаты, где скрылась Анна Георгиевна и из которой не доносилось ни звука.

— Я как раз об этом. Не мог бы он перезвонить завтра? У меня гости, — про себя подумал, что еще немного разговоров, и даже моя закаленная психика даст сбой.

— Думаю, это возможно. Я передам. До свидания, — Семен Давидович, очевидно, спешил отделаться.

— Прощайте, — я сжалился над врачом и молча дождался, пока он положит трубку.

Хотелось, конечно, задать кучу вопросов, но уши, развешанные в атмосфере крохотной квартирки, сдерживали. Ладно, завтра так завтра. Еще бы отделаться от родной тети, и можно будет поставить крест на этом понедельнике. Что-то он чересчур насыщенный получается.

Географическая диета, говорите? Это как? В тюрьму, что ли? Понятно облегчение моего «психа»: избавиться от такого пациента, как я, — это же подарок! Но вот я опять наталкиваюсь на подозрительно знающего человека — диета, блин! Географическая! И это в тот день, когда я впервые убедился, да и не только я сам, но и знающие образованные специалисты: то, что я вижу, — никакие не галлюцинации, а самая настоящая реальность. Да и что такое реальность? Вспомнилось забытое определение: реальность — это то, что дано нам в восприятии через наши органы чувств. Так что, если я вижу больше, чем прочие, — это не повод сомневаться в моей версии мироздания.

Глава 6

6

Вторник. Самый бесцветный день. Ни то ни се. Апофеоз рутины! Но не в моем случае.

Хотя начинался он замечательно — я один в своей уютной постели, никаких звонков или нежданных гостей. После перенасыщенного понедельника утро выдалось по-настоящему блаженным. Тетя накануне, наглотавшись на ночь крепко заваренного чая, свалила в конце концов к своей знакомой строить коварные планы, ощутимо расстроенная моим адекватным поведением. Знала бы она, каких трудов мне это стоило! Еще полчаса, и я мог бы стать круглым сиротой.

Тихим утром прошедший вечер вспоминался легко ушедшим кошмаром. Был и прошел. Забыли. Новое беспокойство нарастало приближающимся комариным звоном — что за новый врач? Что они там придумали? Что за географическая диета? Вопросы просыпались вместе с отдохнувшим мозгом и грозили испортить всю безмятежность нового дня. К счастью, недолго: звонок. Незнакомый номер.

— Да.

— Степан, доброе утро! Меня зовут Андрей Николаевич. Я ваш новый врач. Семен Давидович должен был предупредить вас, — хорошо поставленный, уверенный приятный голос.

— Доброе утро.

— Прошу прощения, если набрал не вовремя. Вам удобно говорить? Пару минут всего.

— Говорите, удобно.

— Отлично! Степан, я должен посетить вас сегодня. И у меня для вас хорошие новости: очень скоро вы забудете о ваших проблемах, — он хмыкнул, добавил: — Увы, пока я говорю только о медицине. Уж извините! Звоню договориться об удобном времени. Скажем, через пару часов?

Вспомнил о Сосновском:

— Я буду занят. Может, на завтра?

— Извините мою настойчивость, хотелось бы сегодня. Когда вы освободитесь? — после крохотной паузы добавил: — Поверьте, для спешности есть основания. Для вас весьма выгодные и приятные.

Последние фразы незнакомого собеседника напомнили общение с продавцами услуг и товаров по телефону. Если бы не Семен Давидович, человек, с моей точки зрения, более чем консервативный и в силу своей профессии не подверженный манипулированию, в чем я сам несколько раз убеждался, отделался бы от собеседника какими-нибудь обещаниями.

— Вы, Андрей Николаевич, случайно продажами не занимаетесь? — не удержался.

Смех собеседника, на удивление, звучал искренне и даже заразительно.

— Да, Степан, вы правы. В точку. Я сам почувствовал, что прозвучал пошло. Но нет. Я врач, а не продавец чудо-пилюль. Кстати, вы таблетки, которые Семен Давидович назначил, принимаете?

— Нет, — признался.

— Очень хорошо! — неожиданно отреагировал Андрей Николаевич. — Они вам абсолютно не нужны. А выходить из них надо бы было поэтапно во избежание нежелательных эффектов. Очень удачно. Не принимайте ни в коем случае!

— Не буду, — легко пообещал в ответ.

— Так что со временем?

— Еще не знаю, когда вернусь. Давайте созвонимся около трех.

— Хорошо, — так же легко согласился собеседник. — Наберу вас. До свидания.

— До свидания, — несколько растерянно, по инерции, бросил уже замолчавшей трубке.

Двадцать первый век, блин! Был бы я писателем или веди я дневник, повествование о дне прошедшем свелось бы к списку телефонных звонков с кратким пересказом. Ужасно захотелось вырваться из заточения и одиночества крохотной квартирки туда, где суетится большой город и несутся по своим делам хмурые москвичи. Но в моем положении такой поступок — рутина для абсолютного большинства — целая экспедиция, выход в открытый космос, и требует не только подготовки, но и весомой причины променять уют и тишину на напряженное ориентирование в переплетении двух миров.

Подошел к окну. Череда ясных дней, украсившая конец лета, сменилась типичной предосенней хмарью. Хорошо, дождя нет. Деревья, затопившие двор своей зеленью, маялись в неопределенности — одни уже почти облетели, листья других пошли безобразными желтыми пятнами, иные же сверкали молодой зеленью, будто перемены сезонов их не касались. Ничего, еще пара месяцев, и будете, как все, блестеть мокрой чернотой голых стволов.

Где этот физиолог? Сосновский, ау! Номер-то я накануне взял, но он обещал набрать чуть ли не спозаранку. Днем у него, вроде, лекции, вечером нас ждет Кирилл, вот и собирались приникнуть, так сказать, к источнику мудрости в виде торговца одного из районных рынков с утра пораньше.

Успел позавтракать, принять душ, пытаясь остудить возбужденный мозг, поковыряться в новостях, пропуская их содержимое мимо сознания, когда наконец-то высветился по-прежнему неопределяемый номер.

— Степан, у нас форс-мажор!

— Доброе утро, Владимир Александрович!

— Да, доброе утро! Извините.

— Что случилось?

В трубку прорывался отдаленно знакомый гул большого здания, мельтешение чужих голосов, перемежаемое объявлениями трансляции.

— Я в аэропорту. Улетаю. — Сосновский говорил отрывисто, явно на ходу. — Внезапно заболел один наш корифей, и меня в последний момент отправили в командировку — в Китай.

— Как-то стремительно прям!

— Да, сам не ожидал! Но я уже и не надеялся. Для меня это очень важно. Позвонили вечером — и вот! Лечу.

— А что же с рынком? С Кириллом?

— Я вам последнему звоню — думал договориться со всеми сначала, — он чертыхнулся, извинился куда-то в сторону и продолжил: — Телефон Кирилла не отвечал все утро. Потом перезвонила жена, сказала, улетел ночью на Дальний Восток. Сейчас — в самолете. Обещал перезвонить при первой возможности. Вроде уже сегодня должен быть на судне.

— Каком еще судне? — я совершенно потерялся.

— Экспедиция. Куда-то в тропики.

— Вот так вот! Вечером еще родственники, жена, семейные, так сказать, узы, ни сном ни духом, а ночью уже самолет! Трусы, надеюсь, успел надеть?!

— Странно, конечно, — в трубке пошуршало, и Сосновский нелогично продолжил: — Но мне эта поездка позарез важна! Плевать, что с Кириллом, я должен лететь. Поймите, Степан, ваше открытие — это, конечно, нечто сверхъестественное, но я же физиолог, а не физик. Это моя работа, моя карьера. Я просто не могу не лететь. Да и на связи мы — решим все организационные моменты по телефону.

— Надеюсь, — буркнул недовольно, ощущая странную тревогу. — А что с этим, с Самвелом?

— Тоже не берет. Но для него это нормально. Я ему всегда в обед звонил. Сейчас не получится — самолет. Но какие проблемы? Дозвонюсь завтра, договорюсь — подъедете, пообщаемся вместе по видео. Да, да…. Нет, вот эти стойки — сто шесть, сто семь… Антон Сергеевич, здравствуйте! Мое почтение…

Стало ясно, физиологу не до меня — коллеги, регистрация, багаж, документы, мелкая суета и напряжение ожидания. Для меня — новый мир, может быть, параллельная реальность, а для него — расплывчатые очертания то ли фонарного столба, то ли гвоздя с причудливой шляпкой померкли под прессом знакомых и многообещающих забот.

Не знаю, почему я так поступил — по крайней мере, это было невежливо, но я просто положил трубку. Ничего нового он мне сейчас не скажет, так чего теребить совесть едва знакомого человека. Он и так оказал мне самую большую услугу — по сути, вернул веру в себя, в собственный разум и ощущения.

Уперся лбом в ощутимо прохладное оконное стекло, наплевав на жирные отпечатки, которые наверняка придется потом оттирать. Внизу едва заметно шевелилась жизнь московской окраины — хорошо, какой-то автолюбитель неуверенно, но предельно осторожно и оттого увлекательно для стороннего наблюдателя, под контролем суетящейся грузной женщины парковал потрепанную жизнью иномарку в плотно забитом машинами проезде между домами, не то подумалось бы, что столица совсем вымерла: тишина, серое небо, блеклые цвета и отсутствие живого движения — ни тебе бродячей собаки, ни прохожих, ни любопытной кошачьей морды в окне дома напротив. Тот мир тоже радовал — радовал отсутствием маломальских следов своего существования.

Вздохнул. Что-то беспокоило. Что-то зудело и не давало расслабиться. Сообразил: целый год, целый сумасшедший, ломающий жизнь и судьбу год я, по сути, был никому не нужен: банк интересовался исключительно своими деньгами; врачи уныло отрабатывали протокол — я их раздражал нестандартными симптомами и реакциями; Наташка после первого шока и последовавших хлопот явно испугалась — ее в том не винил, сам был не в себе; похоже, расстроились и долго не сдавались только на работе — не так и просто найти быструю замену человеку моей специальности.

Когда осела пыль на развалины, думал: ну все, можно выдохнуть, хуже уже некуда. Начал привыкать к новому быту, успокоился и даже изредка любопытствовал: что за мир по соседству, что за люди? В одинокой тишине казалось: ничего уже не случится — привыкай, Стёпка.

И вот что-то изменилось. Меня атакуют люди и телефонные звонки. Тетя, допустим, — случайность, новый врач — напротив, прямо напрашивается в гости. Вокруг кипят невероятные совпадения — в один день отправляются за моря и горы те, кто прикоснулся через меня к потустороннему. С чего началось-то? Не со звонка же Наташки, мающейся бездельем на хоть и райском по виду, но пустоватом острове?

Ясно с чего — с моей встречи с Сосновским. Жил себе Стёпа, тихонько коптил потолки, плутал по лабиринтам, реальным и воображаемым, и никому был не нужен. Физиолог, похоже, заинтересовался, чем-то его мой рассказ зацепил, стал расспрашивать, что-то объяснять неведомым мне людям — не сразу же он нашел того же Кирилла?! Много с кем мог поделиться. А знакомые у него специфические — точно не программисты и не охранники.

Первый раз я с ним встретился в субботу, сегодня вторник, а уже умчался Владимир Александрович в заманчивую командировку, ушел за океаны всматриваться в глаза ракообразных Кирилл и нарисовался этот торговец географическими диетами. Не удивлюсь, если и загадочный Самвел прямо сейчас пакует вещички на всемирный конгресс мясников в Аргентине. Подумалось: хорошо, что я никому не рассказывал про мой не вполне легальный визит на фабрику, да и бывший вахтер, схоронившийся на даче, скорее всего, предпочтет сохранить инкогнито.

Автолюбитель, пожилой дяденька в кепке, наконец справился, обошел по кругу, похоже, доживающий последние деньки автомобиль и в сопровождении жены — или кто там его спутница? — двинулся в подъезд поблизости, постоянно озираясь — не отвалилось ли чего от пепелаца без хозяйского присмотра?

Оторвался от стекла, успев заметить черный микроавтобус, мелькнувший по проезду между домами. Что делать? Все планы кувырком! Не работать же?! Может, набраться смелости и рвануть на рынок — попробовать найти загадочного Самвела самому? Торговал он, кстати, неподалеку, в соседнем районе, так что терпеть долгий переезд не придется.

Еще не решился, запнувшись о краешек стола, когда странная фантазия мелькнула и растворилась — будто позвонили в дверь, и я шагаю ее открывать. Не хватало слуховых галлюцинаций! Тогда полный букет будет! Псих как есть — можно студентам показывать.

Крупные мурашки пробежали по ногам и рукам, организм по старой памяти попытался встопорщить шерсть на загривке, когда отчетливо тренькнул звонок. Чего? В реальности услышанного я был совершенно уверен. Может, кто-то за дверью жмет кнопочку уже во второй раз, и я, задумавшись, принял первый за фантазию? Сейчас выясним.

Неброско, но элегантно одетый мужчина в том возрасте, который Карлсон описывал как самый расцвет сил, с любопытством рассматривал меня из полумрака лестничной клетки. Я с запозданием заметил белый халат, который тот мял в левой руке.

— Здравствуйте, — незнакомец заметил мой взгляд и добавил, задумчиво уставившись на скомканную одежду: — Вы позволите, я не буду его накидывать? В принципе, это не пустая формальность, но, как выяснилось, я случайно схватил чужой — мало того, что слишком маленький, так еще и женский.

— Андрей Николаевич? — протянул я вопросительно.

— Да, Степан, это я, — он развел руками — Уж извините!

— Мы вроде договаривались созвониться около трех? — сказал я, тем не менее, впуская незваного гостя.

— Так получилось. Мимо ехали. Решил, что вы, скорее всего, дома. Извините еще раз — очень жалко терять время. Вы не против? Я вас надолго не задержу.

По лицу гостя мелькнула усмешка, но необидная, какая-то даже грустная, и я решил не отказывать. Закрою проблему — больше свободного времени будет потом. Чего ждать, если уж все и так сорвалось?

— Да нет, не против, — покладисто согласился, приглашая Андрея Николаевича на кухню.

Тот кивнул и, следуя моему жесту, свернул в коридор, не сделав ни малейшей попытки разуться, что немного зацепило, но зато я отчетливо рассмотрел, что туфли гостя — к слову, выглядевшие дорогой, едва ли не ручного пошива обувью — были сухими и чистыми. Подумалось: тот микроавтобус, скорее всего, и доставил врача — если он врач, конечно, — к моему подъезду. Неплохо живут специалисты по географическим диетам!

Расселись. Первым заговорил гость:

— Степан, понимаю, что я не вовремя, поэтому позволю сразу к делу. Вы, я думаю, уже догадываетесь, что ваше состояние — отнюдь не патология, и, собственно, врачи, как и лекарства, вам не помогут.

— Зачем же вы пришли ко мне? Или вы не врач?

— Формально я врач, и все необходимые компетенции у меня есть. На этот счет можете не волноваться. Если хотите, покажу документы, — я лениво отмахнулся, и гость продолжил: — Я сейчас не о себе, а о вас, — он извлек из внутреннего кармана пиджака какие-то свернутые в неширокую полоску бумаги, положил их на стол, но раскрывать не торопился, почему-то вздохнул и после паузы немного неожиданно добавил: — То, что с вами произошло, — редкое природное явление.

Захотелось перебить, ляпнуть что-то вроде: «Ну, не настолько и редкое», но сдержался, лишь кивнул в ответ. Гость между тем продолжал:

— Не только редкое, но и настолько мимолетное, что его никто уже и не пытается как-то исследовать.

— Что же, никому не любопытно? Это ведь, похоже, другой мир, другая Москва! — судя по всему, гость отлично ориентировался в произошедшем, и можно было говорить открыто.

Андрей Николаевич слегка откинулся на тесном диванчике, рассматривая меня:

— Конечно, любопытно. Но! — он воздел указательный палец одной из ладоней, по-прежнему покоившихся на стопке бумаг, как если бы большой ухоженный паук шевельнул лапой. — Представьте сами! Как исследовать то, что возникает крайне редко, особенно в последние годы, и при этом необратимо исчезает через некоторое, не очень продолжительное, время. Обычно через месяц. Иногда через несколько. Ваш случай уникален, но убежден, что и у вас все, условно назовем, «симптомы» скоро пройдут. Вы представьте! — настаивал гость. — Один человек в несколько лет! Это реже, чем шаровая молния, например. Заметьте, тоже неизученный феномен. А сколько вроде вас имели все шансы вообще пройти незамеченными, — он поднял брови. — Да и что исследовать? Что бы мы не выяснили про ту реальность — назовем это так — как это повлияет на нашу? Это то же самое, как чтение литературы — любопытно, конечно, но с нашим миром никак не связано. Что изменится от того, что некий писатель опишет в своей фантазии? Очень мало. Ничтожно мало. Исследовать ту Москву, как вы выразились, — то же самое, как исследовать еще одну фантастическую историю. Ну так литературоведов у нас хватает.

— Вы сказали «в последние годы» — значит, такое случается уже давно? — перебил я его. — А еще вы сказали «незамеченным» — кем, хотелось бы знать?

— Что? — его брови нахмурились. — А, ну да, моя ошибка. Я не вполне последователен. Давайте начнем с небольшого рассказа? — предложил Андрей Николаевич, очевидно, уже нисколько не озабоченный тем, есть ли у меня время и готов ли я его слушать. Впрочем, подумалось: за такое предложение я еще неделю назад отдал бы многое.

Паук, сидящий на загадочных бумагах, вновь поднял лапку:

— Единственное, предупреждаю: все, что вы сейчас услышите, не предназначено для чужих ушей. Вы, конечно, вольны общаться с кем угодно, но, если сошлетесь на меня, я буду отрицать, что когда-нибудь говорил что-то подобное. А учитывая вашу… — он сделал паузу, будто подбирая слова, — …историю болезни, — паучок на столе поколотил лапками по бумаге, — может получиться неловко.

Интригующе — подумал и отметил: хочешь сохранить тайну, лучше молчи. Впрочем, я уже принял решение: мои секреты до поры останутся со мной.

Кивнул собеседнику, демонстрируя согласие:

— Понимаю. Слушаю с нетерпением.

— Все началось в шестнадцатом веке. Если точнее, в тысяча пятьсот сороковом году или около того. К сумасшедшим тогда было своеобразное отношение, но так уж вышло, что одним из них оказался думный дьяк — человек влиятельный и неглупый. Он умудрился пересидеть период видений в своем имении, так что практически не пострадал. Он же первым и обнаружил единственный побочный эффект, проявившийся после условного «выздоровления». Эффект микроскопический, но дьяк умудрился найти ему практичное применение — вполне в духе тех времен. Тем более, что его разум и так был взбаламучен, и он остро воспринимал все необычное. К слову, та реальность не носила в его время таких значительных отличий от нашей. Дьяк до конца жизни считал, что то, что он видел, и его мир — одно и то же. Просто ему наяву снятся сны, в которых знакомые люди ведут себя по-иному, не так, как в реальности. Учтите, в то время реальности совпадали почти дословно: дома, деревья, дороги — все было одинаково, на тех же самых местах. Ну, может, деревья шевелились не в такт, но это мелочи.

Вернемся к побочным эффектам. Точнее, эффекту. Он один. Люди, перенесшие такое расщепление восприятия, если угодно, сталкиваются с подобием дежавю — при определенных условиях они, остановившись в реальности, как бы воспринимают происходящее вокруг, как если бы продолжали свои действия. Понимаете? Неожиданное, намеренное или случайное торможение вызывает у них кратковременное ощущение будущего — очень близкого и касающегося, собственно, их и ближайшего окружения.

История с предчувствием звонка в дверь еще не потухла, и я внутренне встрепенулся, ощутив, как чаще забилось сердце:

— Какое же применение этим промелькнувшим снам мог найти дьяк из позднего Средневековья?

— Что? — хитро прищурился мой собеседник. — Уже было что-то подобное? — не дождался моего ответа, кивнул сам себе. — Если было, то все ваши симптомы очень скоро окончательно исчезнут. Поверьте, вы не первый!

Его слова, его уверенность породили странное чувство. Знаете, как если бы ваша мечта сбылась, а вы расстроились от потери. Я столько грезил о «нормальности», и вот уже второй человек говорит мне, что она совсем рядом, а я пугаюсь. Что? Все? Буду как все? Я же только что поверил в чудо! Я еще даже не успел им наиграться!

— Вы не ответили, — буркнул и тут же постарался расслабиться — так напряженно прозвучала короткая фраза.

Андрей Николаевич глубоко вздохнул, всмотрелся в меня и как ни в чем не бывало продолжил:

— Вы же сами сказали — Средневековье! Что он мог придумать? Да и не придумывал он — само получилось. Вроде собирался выйти за дверь, споткнулся, и почудилось, как уже выходит и как лупит его по затылку притаившийся там злодей. Так это было или нет, точно не известно. Дьяк дневников не вел и мемуарами не баловался. Но, убедившись в действенности эффекта, смог убедить в том и людей рангом повыше. Говоря современным языком, заделался телохранителем для особых случаев у непростых клиентов. Догадываетесь, у кого?

— Надо Википедию глянуть. Грозный, что ли?

— Посмотрите, посмотрите. Скажу лишь, что Ивану тогда десять лет от роду было. Как бы то ни было, дьяк наш серьезно себя зарекомендовал, дела шли в гору, и он уже мечтал о собственном особом приказе — это мы точно знаем, но ничего не вышло, товар больно штучный. Все, что удалось, — создать что-то вроде закрытой традиции, или школы, некоторые даже воспринимали эту кучку счастливчиков условно семьей.

Мой гость замолчал, рассматривая вновь зашевелившихся паучков, охотно демонстрировавших хозяину свежий маникюр ухоженных лапок.

— И что же, вы по всей России бегаете, ищете бедолаг вроде меня?

— Нет, конечно, — собеседник оторвался от ладоней и с таким же интересом уставился на меня. — Есть единственное место, где вероятность такого феномена очень высока, до сих пор все известные нам проявления случались именно там. Кстати, находится оно аккурат на землях, где было имение нашего дьяка. Ваше появление, грубо говоря, далеко в стороне от эпицентра — редкое событие, которое никто и не надеялся встретить. Как вы догадываетесь, со временем число проэкспонированных людей неуклонно падает, и вы буквально первый за столетие, кто проявился в неподконтрольной области.

— Хотите сказать, что я единственный?

— Нет, — он нахмурился и тут же поправился: — Вернее, да. Единственный ныне живущий, кто появился не на месте усадьбы того дьяка. Но в целом — нет, вы не уникальны. Иначе бы традиция прервалась. На месте имения сейчас шикарный ведомственный санаторий. Туда направляют почти всех служивых, кто потенциально интересен школе. Там они экспонируются, не подозревая об этом. Мы же приглядываем и изредка, когда случается удача, помогаем, как вы выразились, «бедолагам» освоиться. Это несложно — в той реальности на месте санатория большое озеро или водохранилище — неважно, но там так же спокойно, как и в этой вашей квартирке. Удобно. Люди не пугаются.

— И сколько таких? Ну, как я.

— Извините, Степан, не могу сказать. Но очень мало, к сожалению. Иначе бы я к вам не приехал, как вы можете догадаться.

— Андрей Николаевич, извините, но у меня ощущение, что ко мне не врач и не продавец «географических диет», а вербовщик приехал. Я уже сообразил, что вы заинтересованы во мне. И очень ценю ваш откровенный рассказ. Вот только для чего мне все это? Допустим, я скажу: «Спасибо за информацию» и, что называется, свалю в закат. К чему мне ваша семья? — брякнул и замолчал, хотелось сказать: «Своя есть», да только пробудившееся одиночество чувствительно двинуло по лодыжке под столом.

Собеседник поморщился:

— Ну, семьей я бы это не называл. Служба — да. Необычная. Надо учиться, поэтому можно и школой назвать, но, как по мне, это уже лет триста никакая не семья, — он быстро взглянул на меня, зачем-то пошевелил по-прежнему прижатые его ладонями к столу бумаги. — Степан, представьте, что вы редчайший, уникальный специалист по настройке яхт с гибридными парусными системами. У вас талант, и вы это только что узнали. И что? Куда пойдете? Кому предложите свои услуги? Уникален не только ваш дар, но и область его применения. Будь вы кулинаром, к примеру, — понятно, что делать. Но вы даже не знаете, что это — гибридные парусные системы. Да и если бы знали — вы же никогда раньше с ними дел не имели. И если, предположим, в соседней хрущевке живет миллиардер с редчайшей яхтой — думаете, он вас наймет? По-соседски?

— У меня есть работа, есть специальность — к чему мне их менять?

Гость пренебрежительно поморщился:

— Можете заниматься чем хотите. Любое ваше хобби, даже побочные заработки — ваше личное дело. И я вовсе не вербую вас, как вы подумали. Выбор уже сделал случай. Я же предлагаю вам разобраться самому: с чем вы имеете дело и что вам интересно, что нет. Из того набора лиц, что вы мне приписали, не подходит ни один вариант. Знаете, в советское время по школам частенько ходили спортивные тренеры — посмотреть на молодежь, оценить, так сказать, материал, его перспективность. Вот таким тренером я себя чаще всего и ощущаю. За одним исключением — ходить никуда не надо, кандидаты сами приходят. Будь вы послабее, продержись ваши видения не более недели-двух, я бы и не поехал. Но ваш случай уникален не только тем, что проявился в стороне от эпицентра, но и своей выраженной продолжительностью и реалистичностью. Знаете, большинство моих подопечных никогда бы не спутали ту реальность и эту. Для них тот мир — полупрозрачные тени. Пугающие, явные, но — тени.

— Давайте тогда ближе к делу. Зачем вы приехали и что от меня надо?

Андрей Николаевич широко и, надо признать, искренне улыбнулся:

— Я привез путевку, — паучки вцепились в бумаги. — Естественно, бесплатную. Само заведение, уверяю вас, высшего класса — звездочки ставить некуда. Лет пятнадцать назад они подрабатывали коммерцией, так в те времена туда без блата было не попасть, несмотря на деньги и местоположение: Подмосковье — это вам не Мальдивы какие-нибудь, однако же! Знаю, что у вас нескончаемый список вопросов, там вы и получите на них ответы. Работу свою можете взять с собой — никто вам диктовать распорядок не собирается. Естественно, сотрудники не в курсе особенностей места, для них вы будете простой ведомственный отдыхающий, а среди этой публики лишние вопросы задавать не принято. Общаться же будете с личным куратором, — он замолчал, затем мотнул головой, будто отгоняя видение. — Думаю, вам понравится. Дождетесь ремиссии, пообщаетесь с опытными людьми, разберетесь с побочными эффектами. Ну, что? Поедете?

— Андрей Николаевич, а вы сами?..

Несмотря на недосказанность, тот меня понял:

— Степан, в традиции только те, кто вляпался — так у нас говорят. Так что да. В отличие от вас, у меня симптомы сохранялись чуть больше месяца, да и нужного уровня «осложнений», если можно так выразиться, не дали. И, предвещая вопросы, добавлю: я изначально был врачом и экспонировался рядом с эпицентром. Такое изредка бывает — ну, вы понимаете: большое хозяйство, персонал, посетители. Лет тридцать назад был случай — вляпался водитель грузовика со стороны. И хорошо так! Еле отловили его потом, можно сказать, спасли — он же водитель. Представляете, каково ему было?! Едет себе по пустой дороге, и тут откуда ни возьмись прямо под носом забор поперек трассы! Ну, так что? — оборвал сам себя собеседник.

— Что-что? Поеду, конечно. Год жизни наперекосяк! Где вы раньше были?! Хоть разберусь с этой кашей в голове, если уж старую жизнь не вернешь.

— Кто знает, может, и бог с ней, со старой, — задумчиво прищурившись, бросил гость, разглядывая допотопную газовую плиту за моей спиной.

Глава 7

7

Два дня пролетели незаметно. Один раз звонил Сосновский, дерганый и суетливый: хлопоты на месте, общение с коллегами, бог весть какие еще дела и заботы поглотили профессора. С намеками, что потустороннее никуда не убежит, жаловался на связь, временной лаг и организационные трудности. Клялся, что по возвращении непременно организует полноценное исследование моего феномена. Самвела не нашел, чему я не удивился.

Успокоил его, сказал, что никуда не денусь и непременно пожертвую свою тушку мировой науке.

Стоило согласиться на комфортабельный халявный отдых в загадочном санатории, как через пару часов отзвонилась тетя. Я уже стал предугадывать почерк неведомого благодетеля — ближайшая родственница суетливо и многословно прощалась. Неожиданно возникли какие-то проблемы у мужа, что-то вроде срочной командировки, и надо было возвращаться спасать кота от неминуемой голодной смерти, а цветы — от мучительного обезвоживания. Беспокойство о моем будущем и, главное, будущем моей квартиры ее не оставило, и Анна Георгиевна обещала вернуться. Зря она так суетится вокруг редкого специалиста по гибридным парусным системам, как бы ее мужа не отправили в Антарктиду почетным зимовщиком.

Хотя, может, я и не прав. Однако хорошо бы уточнить, по какому ведомству проходят отдыхающие санатория с загадочным названием «Русь», куда я сейчас направлялся в задрипанной пассажирской «газели», присланной персонально за мной и ничем не напоминающей тот блестящий чернотой минивэн, который промелькнул под окнами, увозя первого в моей жизни персонального врача.

Вспомнилось утро, как, нагрузившись уцелевшим в минувших катаклизмах чемоданом на колесиках, набитым большей частью разнокалиберным электронным барахлом, открыл дверь на пустую и тихую лестничную площадку. Вытолкнул самоходное чудище, выбрался сам и автоматически дернулся поздороваться — пролетом ниже незнакомый мужик неторопливо спускался, не обратив на мое появление никакого внимания. Я тоже забил — пустая формальная вежливость, к тому же демонстрируемая в чужую спину, показалась неуместной. Сейчас же вспомнилось собственное удивление, когда, уже дойдя до первого этажа, я так и не услышал знакомый стук подъездной двери — куда мужик-то делся? Даже если предположить, что он вышел аккуратно, не позволив грохнуть железным полотнищем древней пружине, то почему я не слышал комариный писк замка? Отпереть его он, в любом случае, должен был!

Машина притормозила и, громыхнув, скатилась с оживленной трассы на неприметную, но ухоженную дорогу, пустовавшую под нависающими ветками желтеющего леса, чтобы немного погодя вырваться на нечастые в наших краях просторы, лишь изредка запятнанные перелесками. Земля без деревьев — как лицо мужчины, большую часть жизни носившего бороду, а потом неожиданно побрившегося, — оказалась вовсе не унылой плоской равниной, как думалось. Открытые небу взгорки охотно дарили вид на далекую череду невысоких холмов, перемежавшихся неширокими долинами многочисленных ручьев и рек.

Вздохнул с облегчением. Большую часть поездки в потустороннем мы неслись через однообразную массу чужого леса, и я даже не пытался ориентироваться, сосредоточенный на бесконечном потоке древесных стволов, уносящемся прочь, — намеренно сидел спиной вперед, наученный печальным опытом. Открытое пространство по неведомой причине совпадало в обеих реальностях, и я наконец-то мог обернуться, чтобы всмотреться в приближающееся будущее.

Дорога уходила в даль. Кусочки ее асфальтовой ленты, как изгибы спины дракона, виднелись на чередующихся буграх, украшенные колючками деревьев; далеко, почти на горизонте блестела маковка храма. Впрочем, долго любоваться просторами не довелось — «газель» не спеша подкатила к широким решетчатым воротам, украшенным аккуратно выкрашенной красной звездой, и замерла, жалобно хрюкнув. Немолодой молчаливый водитель выключил двигатель, выбрался из салона, махнув рукой, — сиди, мол.

Я удивленно рассматривал невероятный для Подмосковья шикарный вид на уютную долину, поросшую лесом, украшенную корпусом современного здания из стекла и металла, поглотившим советского стиля, но вполне зажиточного вида коллегу, торчащего из него лапками недоеденной лягушки из распахнутой пасти поблескивающей чешуей змеи. В стороне угадывались еще крыши — совсем уж старого стиля, почти утонувшие в листве. Дорога от ворот тянулась вниз по краю подобия регулярного парка, раскинувшегося широкой полосой клумб, кустарников и ступенчатых фонтанов по склону холма.

Хрена себе! Богато живут! Было впечатление, что фотографии в интернете намеренно сделаны так, чтобы не привлекать внимания. Реальность выглядела многообещающе.

Вернулся водитель в сопровождении охранника в униформе. Последний, вооружившись зеркалом на длинной ручке, обошел машину по кругу, полностью игнорируя салон и пассажира, что странно, после чего, махнув рукой, скрылся в своей будке, украшенной гирляндой древних камер, — разбираюсь по роду деятельности. Ворота дрогнули и резво покатились в сторону, открывая проезд. «газель» фыркнула и, натужно загудев коробкой, будто везла не одинокого туриста, а пару тонн мебели, нырнула в царство бесплатных завтраков и медицинских процедур.

К моему удивлению, машина уехала недалеко — едва спустившись, водитель подогнал ее к не замеченному мной небольшому одноэтажному домику, остановился и едва ли не впервые за всю поездку выдал полноценное связное предложение, не содержавшее ни одного комментария в адрес неуловимых, но вездесущих дорожников и таких же вездесущих, но туповатых водителей, понакупивших импортного хлама, но так и не освоивших искусство его вождения:

— Вот, это ресепшен, — он махнул рукой в сторону домика. — Мне дальше нельзя. Выгружайтесь и топайте к стеклянному крылечку. Оформляйтесь. Приятного отдыха!

Только внезапно очутившись за пределами мегаполиса, понимаешь, насколько отличается воздух, которым мы в нем дышим, от нормы. Стоя на пару с чемоданом, глубоко втягивал в себя холодноватый запах хвои, смешанный с легким налетом прелой влажной земли, бездумно таращась вслед «газели», громыхавшей по неширокой дорожке куда-то в сторону от красоты и помпезности главного входа. До носа дотянулся выхлоп глушителя, и гармония отступила.

Фыркнул, избавляясь от коктейля горелого бензина с маслом, и двинулся по указанному адресу. Настроение улучшалось с каждой секундой. Причин тому было несколько, но главная — я ничего не видел, ничего лишнего, ничего, что не принадлежало нашему миру. В памяти мелькнула дурацкая фраза «географическая диета» — если это она, то я, похоже, ничего против не имею. Впервые за долгое время будто бы вернулся домой — туда, где все привычно и узнаваемо, где можно смело шагать по аккуратно уложенной брусчатке, не дергаясь от чужих стен, тел, столбов и деревьев. Я и шагал. Шагал и боялся — вот сейчас выплывет прямо на моем пути чужой забор или мелькнет, заставив дернуться, незнакомый прохожий. Но ничего и никого! Если за мной кто-то наблюдает, то, уверен, никогда не догадается, сколько напряженного ожидания, как невидимый шлейф, повисло позади, отмечая каждый мой шаг.

В душе нарастала настоящая эйфория — это явно то самое место, где лучше всего дожидаться окончательного испарения последних следов чужого из головы, ну или номера семнадцать с обожженной красным светом иномирья сетчатки. Думаю, только безногий поймет другого несчастного калеку, только тот, кто вляпался в ту реальность, может понять, как это прекрасно — чувствовать себя нормальным!

Оформление прошло обыденно: пожилая тетенька за недлинной стойкой, не отрываясь от обсуждения с соседкой неведомой мне Михайловны, забрала документы, сноровисто отсканировала паспорт и вернула обратно вместе с небольшим ключом, прицепленным, как водится, к массивной металлической шайбе с выгравированным номером четыреста семь.

— Были у нас раньше?

— Нет, — мотнул головой, пряча документ.

Тетенька не поленилась, встала, выбралась из-за стойки. Указав рукой в сторону поблескивающего металлом и стеклом корпуса, не по-московски доброжелательно пояснила:

— У вас номер во-от в том корпусе, на четвертом этаже. Вы через главный не ходите — далеко, и плутать потом придется. Ступайте вот по этой дорожке, напрямую. Там есть еще один вход, и искать ничего не надо — сразу на лифте поднимайтесь. Завтрак пропустили, но вас покормят. Только дождитесь в номере — я позвоню сейчас, к вам Полина Романовна сама подойдет и все объяснит.

— Хорошо. Спасибо, — поблагодарил, невольно отметив изменившийся тон женщины, когда та помянула неизвестную мне Полину Романовну: «Сама подойдет!»

Едва войдя в корпус, ощутил «уровень» — дорогие лифты, редкие отдыхающие, пустота и тишина ухоженных футуристических коридоров изломанной формы, репродукции на стенах. Одна поразила, заставив на несколько мгновений замереть, споткнувшись о неожиданное узнавание: похоже, старая Москва, мокрая брусчатка, утыканная невысокими фонарями, и фигура усатого городового, пристально уставившегося прямо в объектив. Все родное, но почему же так засквозило, будто спрятавшееся, но никуда не девшееся потустороннее выглянуло из-под тонкого стекла, пугая расслабившегося Стёпку?

Номер удивил. Ожидал пошлый гостиничный стандарт, знакомый любому командировочному на планете, а очутился в выплеске идей похмельного архитектора: сплошное стекло от пола до потолка, единое помещение изламывалось о санузел, разбиваясь на небольшую гостиную и спальню. Приватность обеспечивалась сложной системой штор, управляемой отдельным контроллером. Везде блестящий никель, зеленоватое стекло, футуристического вида мебель и целый набор пультов, заботливо разложенных на, конечно же, стеклянном журнальном столике. Настолько непривычно, что я на какое-то время потерялся, разбираясь в хитросплетениях климатических систем и прочей электроники, притом, что, судя по всему, корпус только казался новым — шестое чувство подсказывало, ему уже лет двадцать. Хотя кто бы говорил про шестые чувства!

Вздрогнул: в дверь постучали. Торопливо зажал пальцем кнопку, возвращая назад задернутую в исследовательском порыве штору вместе с дневным светом, и шагнул к двери, не дожидаясь, пока медлительная механика, тихо жужжа, свернет тяжелое полотно.

Молодая красивая женщина приветливо улыбнулась из коридора, в следующее мгновение ее взгляд замер, улыбка стерлась, она протиснулась мимо, обходя меня как неодушевленную помеху, и решительно шагнула к окну. Я, полуобернувшись, вцепившись одной рукой в створку распахнутой двери, другой терзая пульт, замер в удивлении. Подчиняясь судорожно зажатой моей рукой клавише, тяжелая портьера, извиваясь подобно древней змеюке, втягивалась в пенал, спрятанный в простенке окон за высокой стойкой. Очередная волна тяжелой ткани хлопнула, увлекаемая силой мотора, и смахнула небольшую декоративную вазу, на которую я даже не обратил внимания. Последняя, кувыркнувшись, мягко приземлилась в руки незнакомки.

— Извините, — девушка вновь расцвела улыбкой, — я не поздоровалась.

Невысокая, стройная, с тем типом фигуры, который бывает у легкоатлетов, — легкая, даже сухощавая, она, казалось, не должна была тратить никаких сил на перемещение в пространстве — незнакомка просто излучала здоровье и молодость, несмотря на то что была явно моего возраста, то есть немного за тридцать.

— Зато вы вернули жизнь этому аквариуму, к тому же спасли казенное имущество, — ответил ей неуклюжим комплиментом.

Ее глаза — светло-серые, правильной формы, обрамленные пушистыми ресницами, с тем количеством косметики, которое мужской глаз различить не способен, — слегка, еле заметно, сощурились:

— Здравствуйте, Степан. Можете звать меня Полиной.

— Здравствуйте, Полина.

В коридоре послышался шум, и я запоздало сообразил, что так и стою у открытой двери, терзая уже бесполезный пульт. Торопливо отгородился от внешнего мира — захлопнул дверь и, поколебавшись, не нашел ничего лучшего, чем сунуть брикетик серого пластика — пульт — в карман.

Когда поднял глаза, обнаружил гостью погрузившейся в глубину большого кресла — перемещалась она абсолютно бесшумно, как будто телепортировалась: вот только что стояла здесь, и уже ее нет — уже сидит, слегка наклонив голову, украшенную недлинной пышной стрижкой, создающей ощущение умело организованного беспорядка. Вазочка, кстати, замерла посреди столика неподалеку — никогда в жизни не смог бы водрузить керамическую безделицу на стекло столешницы, не издав ни звука.

— Присаживайтесь, Степан, — она кивнула. — Надо поговорить.

Девушка не только мгновенно двигалась, но также быстро и неуловимо менялась — я, уже изготовившись к легкому светскому разговору и баюкая на языке пяток порядком подзабытых комплиментов, споткнулся о короткую фразу, блеснувшую тертым металлом. Молча сел, оттолкнув ногой застрявший посреди прохода чемодан. Почему-то вспомнилось, что в «норму» я еще не пришел, даже почудилось — вот вынырнет сейчас из-под пола чужая голова и, не обращая внимания на присутствующих, поползет по невидимой лестнице, или, того хуже, застрянет посреди комнаты, беззвучно плямкая усатыми губами.

Пространство за окном накрыло солнце, зеленоватые отблески тонированных стекол расцвели яркими пятнами, блеснули на видавшем виды пластике чемодана, и отличное настроение вновь вернулось.

— Давайте поговорим, — улыбнулся, всматриваясь в пару сероглазых стволов напротив.

— Я ваш куратор, — я попытался ввернуть вскочивший на язык вопрос, но сдержался, уткнувшись в поднятую в останавливающем жесте ладонь. — Это значит, что у вас, по крайней мере здесь, есть теперь нянька, — она усмехнулась, рассмотрев мою довольную физиономию, и продолжила: — Не надейтесь, что я буду укладывать вас спать и читать вам сказки, но во всем, что касается причин вашего отдыха в этом санатории, назовем это так, обращаться следует исключительно ко мне, — она сделала паузу, рассматривая меня взглядом, знакомым любому двоечнику. — Андрей Николаевич — врач. Вам предстоит дать ему большое интервью по поводу истории «болезни», но не более. Ваше будущее в ваших руках, но все, что вы надумаете, будете сообщать мне, и никому больше. Такие правила, и на то есть причины. Вам предстоит прямо сейчас решить, принимаете вы эти правила или нет. Если нет, то вы совершенно свободны. Через две недели путевка закончится, вы получите выписку из истории болезни и можете возвращаться к прежней жизни. Если согласитесь, придется подписать пару небольших документов — это обязательства о неразглашении. Предупреждаю, что они имеют вполне ощутимые юридические последствия. Как минимум, можете забыть о загранпаспорте. Понимаете?

— Нет, — честно признался я. — Не вижу причин для выбора. Я частное лицо, обычный гражданин, почему я должен добровольно себя ограничивать в чем-либо? Я понимаю людей, которые поступают на службу или идут на работу — они знают, что на что меняют. А я? Конечно, может, мне ночами снился такой куратор, как вы, — это весомый аргумент! Но зачем же мне отказываться от свободы передвижения и еще бог весть от чего?

— Разве Андрей Николаевич вам ничего не рассказал? — Полина выглядела искренне удивленной.

— Кое-что рассказал.

Я откинулся на спинку кресла и поймал себя на мысли, что, несмотря на деловой тон разговора, не могу отделаться от очарования гостьи — вот и сейчас, наплевав на серьезность темы, завороженно рассматриваю красивый рисунок губ, не тронутых помадой: мелкие складочки, светло-розовый оттенок слизистой, легкую припухлость нижней половины, четкий абрис верхней. С тяжким усилием, как будто вырываясь из-под гипноза, отвел глаза, невидяще уставившись на игру солнца и облачной тени за аквариумным окном.

— Рассказал историю про дьяка. Рассказал про побочные эффекты у тех, кто переждал экспозицию. Рассказал, что надо чему-то учиться, что я редкий случай — обычно так глубоко не вляпываются, к тому же в посторонних местах. Что все пройдет, рассказал.

Я всмотрелся в Полину — та снова изменилась, напомнив мне киношных психотерапевтов, внимательно и благожелательно выслушивающих откровения матерых убийц, с одним лишь отличием — красивая все-таки женщина! Или это у меня гормональный взрыв? Засиделся Стёпка в шизофрениках и отшельниках! Солнце, отсутствие потустороннего, шикарный номер и близкая незнакомка!

Нет. Вспомнился застывший взгляд врача, когда он упомянул в разговоре куратора. Есть что-то в ней, от чего замирает мужское сознание, как развязавшийся алкоголик на мгновение тормозит после первого глотка. Что-то, из-за чего я подозреваю: подпишу все, что ни попросит!

Однако упрямый мозг не сдавался:

— Только это все истории для писателей. У меня же масса вопросов — конкретных. Я ведь видел, как вы вазочку эту ловили. Понимаю, что так просто это не бывает. Догадываюсь, чему у вас учатся. А что потом? Где они работают? Чем занимаются? Даже не так! Смысл в чем?!

Полина не прерывала, лишь слегка шевельнулась, когда я начал сыпать вопросами. Я же не успокаивался:

— Да и какая разница?! Рядом с нами — чудо! Ну хорошо, не чудо — новая реальность, — я вытянул ладони, заметив недовольную гримасу, бессильную исказить изящную точеность античного носа. — Но что это?! Откуда? Как? Там же люди! Москва! Другая! Неужели никому это не интересно?!

Сжатая пружина грозила распрямиться. Я чувствовал ее напряжение, напитанное долгими месяцами мучительного барахтанья между двух реальностей, чувствовал ее сокрушающую мощь, и именно поэтому точно так же, как минутой назад выползал из-под гипноза жизни, усилием воли остановил себя, уже готового рвануть из условностей и запретов хороших манер. Меня и так слишком долго считали сумасшедшим, было время, я и сам этим грешил, не хватало только натуральной истерики!

— Степан, поверьте, я знаю, каково вам! Вы слишком долго были один. Обычно вляпавшиеся — уж извините, это почти официальный термин — у нас находятся под надзором опытных психологов, и даже им совсем не просто. У вас же должна была развиться настоящая травма. Чудо — это то, что вы умудрились полностью сохранить себя, разграничить реальности, даже научиться жить с ними.

Полина наклонилась вперед, ее слова звучали искренно, и когда она положила свою ладонь на мое колено, я замер, готовый принять все, что бы она ни сказала, как абсолютную истину.

— Мы научились пользоваться этим явлением, мы догадываемся о некоторых возможных причинах, но мы не знаем, и никто не знает, как это работает. Знаете, что нам заявил один большой мозг? Он сказал: «Я не могу исследовать слова! Я физик, а не психиатр! Мне нужны объективные данные: килограммы, секунды, метры! Ни один прибор не обнаружил никаких отклонений от фона в этом вашем эпицентре. Что остается? Слова и эти ваши трюки с предугадыванием», — Полина убрала руку и откинулась в кресле, забросив ногу за ногу. — Приняв условия, будете знать все, что знают остальные. Поверьте! Между своими у нас нет секретов, — она слегка нахмурилась. — Ну, кроме служебных, конечно.

Я молчал. Рядом, в чемодане, небрежно задвинутый в боковой кармашек, лежал мятый листок с фотографией чужого столба. Он был реален, его можно было взвесить и измерить. Но я молчал. Почему? Не знаю. Это мое достижение, мой якорь, мое доказательство. Как я не сошел с ума? По-настоящему? Да очень просто — я всегда осознавал чужой мир реальным. И в этой системе координат та фотография — бесценна. Поэтому, наверное, я и молчал. Вы же не будете хвастать заветными драгоценностями перед первой же симпатичной девушкой, даже если она настоящая красавица.

— Полина, вот вы сказали — своими. А что это значит? Ну, допустим, я подпишу бумаги, приму правила — что дальше? Я стану сотрудником какой-то организации? Какой? И что это значит?

Девушка улыбнулась:

— Нет, Степан. Свои — фигура речи. На службу идут единицы — те, у кого талант. Не факт, кстати, что он у вас есть. Побочные эффекты, насколько я знаю, у вас пока не проявились, — она поправила волосы, заставив меня вновь напрячься, пытаясь сохранить трезвость мышления. — Остальных объединяет общий надзор, кураторство, если угодно, государства. Большинство и до того, как вляпались, были на службе — с ними никаких проблем. Новые возможности, и только. Остальные живут своей жизнью, но им, конечно, помогают, так что и они не жалуются.

— А вы, Полина? Вы где работаете?

— Какой вы, Степан, любопытный! Я здесь работаю, в санатории. Заместитель директора, между прочим.

— А кроме?

Девушка откровенно смеялась:

— Вы правила принимаете?

— Да принимаю, принимаю. Но вы не ответили.

— И не отвечу, — она выложила на стол несколько тонких цветных бумажек, — пока не подпишете. — После паузы добавила: — Советую внимательно прочитать. Не торопитесь, я отвечу, если будут вопросы.

Однако не дождалась, пока я закончу:

— Вот вы, Степан, кучу вопросов вывалили. Думаете, вы первый?

Я оторвался от чтения скучной юридической белиберды и с удовольствием всмотрелся в мою в очередной раз преобразившуюся собеседницу.

— Думаете, никого эти видения… — она поморщилась и махнула, останавливая меня ладонью: — …хорошо — реальность! Какая разница? Думаете, никто не задавал тех же вопросов? В пятидесятых работала целая группа ученых. Им удалось даже обследовать пару успешно экспонированных сотрудников. Тщетно! Люди восстанавливались в считанные недели, никто так и не смог зафиксировать что-то, кроме их рассказов. Хотя, поверьте, было использовано все доступное оборудование. В семидесятые наши предшественники даже устроили попытку подставить кого-нибудь из самих исследователей. Негласно, правда. Отправляли по профсоюзной путевке сюда подлечиться, отдохнуть, погулять. Но не повезло. Даже ни одна супруга или любовница такого отдыхающего не вляпалась — мы были готовы даже к такому.

— То есть вы сдались?

Полина замерла, как и я. Я — понятно почему: так замирает перепуганная мышь, понимая, что бежать уже поздно. Моя же собеседница не походила на охотника — скорее, на меня холодно всматривался раздраженный палач: шея — толстая, свитер — надо воротник обрезать, возиться с одеждой, перепачкаешься, как обычно. Но продлилось это недолго, девушка впервые за нашу встречу отвела глаза.

— Ну, я бы так не сказала. Просто на сегодня похвастать нечем, — она вернула мне уже потерявший отблеск металла взгляд серых глаз. — Вы извините, я вас прервала.

— Это вы извините. Я, наверное, резко выразился.

И правда. Я же ничего не знаю. Может, они тут с утра до ночи бьются, исследуют, а пришел какой-то Стёпка и уже судит. Хотя имею право — у меня в чемодане то, до чего все их академики не добрались.

Не тратя лишнего времени, подписал документы. Хотелось думать, что перешел некий рубикон, что произошло что-то важное. Шутка ли, не видать мне теперь Сейшелов и прочих островов. Но почему-то ничего не чувствовал — на фоне того, что со мной происходило, заграница казалась сущей мелочью, пустяком.

Однако несмотря на заботливо сложенные в прозрачный файлик бумаги, собеседница не торопилась открыть передо мной двери вселенной загадок и тайных знаний. Вместо этого она бегло описала распорядок пансионата, поведала о расположении местных чудес вроде парка, тира, развлекательного комплекса и бассейна и лишь напоследок, уже поднявшись, чтобы уходить, сообщила:

— Найдете на план-схеме медицинский корпус. Завтра, после завтрака, в одиннадцать подходите. Я там буду, познакомлю с нашим хозяйством, пройдете инструктаж, заодно проверим кое-что. И вот еще: о нашем общем секрете впредь общаемся только там — за его пределами я, скорее всего, не пойму, о чем это вы. Понятно?

— Понятно. А может?.. — я не договорил.

— Идите завтракайте. Вам готовили, ждут, заботятся — нехорошо обижать персонал. Побродите по территории, отдохните. Вы, должно быть, уже и забыли, как это, без этих переплетений? Советую погонять на картинге, пока погода не испортилась, — масса удовольствия. Впрочем, — она тепло улыбнулась, — разберетесь.

Глава 8

8

Я разведчик. Тот мир никуда не делся, я это чувствовал, это проносилось ознобом по телу с каждой чужой тенью, скользнувшей по солнечным дорожкам ухоженного пансионата, но он прятался — ничего и никого постороннего, если не считать таковыми немногочисленных отдыхающих. Так что разведку я вел в нашей вселенной.

Выпил кофе на террасе прятавшегося в глубине парка ресторана, побродил по обширному хозяйству повелителей досуга, даже заглянул в бассейн, располагавшийся на застекленной мансарде, нависающей над землей так, как это было модно у обожравшихся миллионеров, — из-за края водной поверхности казалось, что впереди ничего больше нет, что степенные купальщики, почему-то большей частью пожилые тетеньки, парят в водной невесомости над бренной землей с убегающими вдаль немного пожелтевшими газонами.

Слегка осатаневший от праздного безделья и неожиданно вернувшейся свободы передвижений, потихоньку начал сжимать круги своих блужданий вокруг одиноко застывшего в стороне медицинского корпуса. Последний — старомодное трехэтажное здание под крашеной металлической крышей — прятался в глубине заматеревшей, темнеющей густой зеленью рощицы, похоже, плевать хотевшей на надвигающуюся осень. Я к нему не приближался, но как-то так само получалось, чем дальше, тем чаще вынужденно сворачивал с моего бездумного маршрута, пытаясь обогнуть всплывающий на пути памятник архитектуры годов эдак тридцатых прошлого века.

Дорожка вильнула, и я, как начинающий детектив, замер в стойке почуявшего добычу Шерлока Холмса — пологий склон, укрытый ухоженным газоном, не предполагал никаких резких изгибов.

Осмотревшись, быстро обнаружил едва заметную тропинку, срезавшую нежданное искривление пространства напрямую через ухоженные заросли какого-то кустарника, вероятно, когда-то цветущего, а ныне до срока облезлого. Запретный корпус прятался в стороне, и я, нимало не смутившись, смело зашагал по чужим следам. На мое удивление, навстречу из-за жидких зарослей вынырнула неспешно прогуливающаяся парочка, ничуть не удивившаяся встречному. Раскланявшись, разошлись, и я с видом бывалого прогульщика двинулся через пожухлый лабиринт кустов.

Протиснувшись между почти голыми ветками, украшенными вцепившимися из последних сил в красноватые прутья жалкими листочками, обнаружил странное сооружение. То ли крохотный бассейн, то ли несостоявшийся колодец, то ли фонтан без следов подвода воды раззявил коническое углубление метров пяти в диаметре, выложенное, подобно античным амфитеатрам, грубыми ступенями почти необработанных блоков известняка. Крохотной площадке меньше шага в диаметре на самом дне вообще, похоже, камня не досталось или он прятался под многолетними наносами пыли. Все выглядело старым и заброшенным, но почему-то ухоженным — трава, вон, хоть и пробивается изо всех щелей, но оставляет ощущение, что ее регулярно удаляют, не видно обычного в таких местах мусора и остатков жизнедеятельности двуногих млекопитающих. Даже в диком подмосковном лесу, если доведется вам встретить яму в земле, вы непременно обнаружите следы москвичей. Ямы — это вообще, как мне кажется, чисто человеческое. А тут — ямища, почти амфитеатр, старая, никому, похоже, не нужная, но чистая, сухая, так и манящая спуститься по ее ступенчатым склонам.

Я тоже москвич, а потому, хотя и непроизвольно осмотревшись, — рядом никого — немедленно устремился на дно, будто сверху не видно его пустоты и безысходности.

Да, расслабился Стёпка, разморила свобода, затупилась чуйка. Зря это я сделал — стоило только миновать пару ступеней, как мелькнула тень, будто не в яму или на дно высохшего бассейна спускался, а в лунный кратер, неожиданно укутавший себя мраком. Еще шаг, и вуаля — немного пониже моих ног плескались волны, беззвучно пронзая ноздреватый известняк ступеней.

Я замер. Вокруг выше бедер едва шевелился ветер увядающего лета, скалилась голыми прутьями подкрадывающаяся осень, вдалеке слышались голоса людей, а под ногами билась зеленоватая непрозрачная вода то ли реки, то ли озера, то ли еще чего пресного. В последнем я уверен — волна короткая, мельтешащая, похоже, там дует сегодня свежий ветерок, да и откуда даже в том Подмосковье взяться соленой воде? География вроде не так уж и отличается — в городе, вон, и Яуза, и сама Москва на месте, совпадают в общих чертах.

Не удержался, еще шаг. Соскучился за полдня, что ли? Опять замер. Ощущение, что стою на краю неширокого бассейна с кипящей водой. Это потому, что мозг не находит оправдания той резкой зыби, что морщит поверхность под ногами. Голова, да и все тело от пояса еще над краем ямы, но я уже не могу оторвать взгляд.

Мысли странные. Ведь знал, что ничего не прошло, что здесь просто удачное стечение обстоятельств — водоем, но уже успел привыкнуть — слишком быстро вернулось ощущение нормальности. Должен бы испугаться, или нет — расстроиться, как если бы не вовремя напомнили о неприятностях, но понимаю: стоит вернуться, и можно будет снова расслабиться, снова почувствовать нормальность. И оттого нет напряжения, нет постоянной концентрации внимания, и попыток удержаться в одной из вселенных нет. Вместо этого любопытство, будоражащее возбужденное ощущение близости к тайне, к чуду, к неземному.

Крутой гребешок чужой волны метнулся от стенки к стенке, лизнул мои кроссовки, и я, осторожно нащупывая ногами края ступеней, зашагал вниз.

Глубины не хватало – хотя стоял на самом дне, голова все равно торчала над поверхностью. Невольно задержав дыхание, присел. Красота! Мутно просвечивают ноги, ближайшие ступеньки, над головой бьется пасмурное зеркало. Осторожно вдохнул, выдохнул и почувствовал себя аквалангистом на подводной прогулке. Вода не создавала путаницы, не мешала ориентироваться, она лишь красила все зеленой тенью да мерцала подвижным потолком. Против такой реальности я ничего не имел против, тем более, знал, как удрать в любой момент.

Поколебавшись, уселся на последней ступеньке, наслаждаясь новыми ощущениями и любуясь пляской мелкой взвеси перед лицом. Мне нравилось. Почему-то был уверен, что буду ходить сюда снова и снова, просто так. Похоже, я нашел свой собственный эксклюзивный аттракцион — не чета воняющему бензином карту.

Невдалеке хрустнуло, и я торопливо, будто занимался чем-то постыдным, встал.

Со дна ничего не видно, только круг полного облаков неба над головой, поэтому, быстро преодолев пару ступеней, осмотрелся. Уверен, хруст звучал совсем рядом, но вокруг никого, только частокол тощих прутьев кустарника, через который вдалеке видны ноги приближающегося прохожего. Последний уверенно двигался, несмотря на очевидную хромоту и дергающуюся рядом палочку.

Не успел выбраться — казалось, моя поспешность будет выглядеть подозрительно, и появление незнакомца застало меня с ногами, наполовину ушедшими под воду.

Пожилой, но крепкий мужчина с поседевшей щетиной трехдневной небритости на лице и спокойным, но цепким взглядом замер на краю ямы, скрипнув узнаваемым хрустом. Я замер, потрясенный очевидным дежавю, — учитывая дверной звонок, это случалось уже во второй раз.

— Купаешься? — усмехнулся незнакомец.

Так, Стёпка, не забывай, где находишься. Очевидно, дед в курсе особенностей этого бассейна.

— Загораю, — ответил нейтрально, невольно опустив взгляд на призрачную воду.

— Ты, Степан, не смущайся, — он поморщился. — Ничего, кстати, что я на ты? Супруга постоянно пилит меня из-за этого, но ничего поделать не могу — лезет это «ты» постоянно.

— Мы не знакомы, — заметил, выбираясь на «сушу».

— Аркадий Константинович, — представился тот и, вновь ухмыльнувшись, добавил: — Можешь не трудиться, я с тобой уже заочно познакомился.

— Было бы неплохо, учитывая обстоятельства, чтобы вас кто-нибудь представил.

Аркадий Константинович кивнул с самым серьезным видом, потом, ехидно прищурившись, спросил:

— Что? Полинка уже накрутила? Инструктаж провела? — и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. — Правильно, все правильно. Но ты, Стёпка, запомни: правила нужны новичкам. А таким, как я, они уже ни к чему. Если ты понимаешь логику событий, то действуй, исходя из нее, логики, даже если правила против.

— Всегда есть шанс, что ты ошибаешься, — заметил я.

— Есть, — согласился дед, — но не в данном случае. Присядем?

— Присядем, — согласился.

Аркадий Константинович кивнул на жерло бассейна, с высоты земли вновь обретшее свою пыльную пустоту:

— Высоко сегодня? Уровень.

— Три ступеньки от верха.

— Ага. Ушла водичка, — кивнул дед, с некоторым трудом опускаясь на край, помогая плохо гнущейся ноге свободной рукой. — Сорок лет назад ее последний раз видел, — бросил он куда-то в сторону площадки на дне.

— Кого?

— Воду! Кого? Воду эту.

Я глубоко вздохнул, хотелось ляпнуть что-то вроде: «Вообще бы ее не видеть», но сдержался, что-то смущало — отступившая на время чужая реальность освободила от дикого напряжения, которое и давило своей болезненностью, оставив любопытство и ощущение неизведанного.

— А что это вообще такое?

— Ты про дырку эту? — дед кивнул. — Еще в позапрошлом веке предки соорудили. Здесь озеро большое тянется на несколько километров в ту сторону, — он махнул рукой себе за спину. — Всего несколько мест есть, где тот мир в нашем торчит — в основном, какие-то столбы по краю, как раз, где медицина сейчас расположилась, ну и дальше, в лесу, есть пара кочек. А так — у них вода, у нас поле, местами лесом поросшее. Не видать ничего. Вот такие же, как мы, и выкопали ее — дыру эту, вроде теста.

— А как же так? География вроде одна и та же.

Аркадий Константинович пожал плечами:

— Кто ж его знает? При дьяке тут точно все до травинки совпадало. Он так и писал: мол, трава колышется вразнобой, да деревья дрожат, словно двоятся.

— Аркадий Константинович, а вы, собственно, кто?

— Тренер я. Если в тебе чакры откроются, буду тебя натаскивать.

— Какие еще чакры? И на что натаскивать?

— Да шучу я! — дед оставался серьезным, даже немного печальным, как мне показалось. — Но если талант проснется, то будешь со мной общаться.

Он вполоборота повернулся ко мне, опершись на свою ничем не примечательную трость, и всмотрелся:

— Я, Степан, не затем сюда приперся, чтобы читать лекцию, которая завтра тебе положена. Вот Полинка тебе сказала, небось, что о наших темах только в корпусе говорить можно, — он дождался моего согласного кивка. — Только хрен там поговоришь! Понимаешь?

— Понимаю, — протянул я. — Только ничего не понятно, если честно.

Дед захихикал:

— Вот про то и разговор! — он сделался серьезным. — Люди очень прагматичны, Степан. Не в том смысле, что они ничему не верят или не удивляются — нет! Просто большинство даже чудеса интересуют одним боком. Вот представь, нашелся некий святой человек, лечит наложением рук. Народ, ясное дело, возбудится! Как думаешь, какие заботы его одолеют? Ясно, какие! Как с этим святым договориться, чтобы он свои руки ни где попало накладывал, а там, где надо, и чтобы работал по четкому графику — приемные дни там, рабочее время, отпуск, выходные. А что это? Как он лечит? Откуда у него такие способности? Это потом. На сэкономленные, так сказать, средства.

Аркадий Константинович неожиданно замолчал.

— Вы про наше чудо? Я правильно понял?

— Ну а какое еще?

— Учтите, что я еще неделю назад проходил по этому делу шизофреником. Но думаю, вы неправы. Просто что-либо исследовать — это долго и трудно, а вот использовать — сплошь и рядом легко и приятно. Лечили же люди друг друга какими-нибудь травками, даже не догадываясь, как и что там работает. Дело не в людях — мы от природы любопытны, а в обстоятельствах!

Дед кивнул, словно соглашаясь:

— Ну да, обстоятельства. Исследовать нечего, а использовать — на все сто.

— Аркадий Константинович, давайте прямо — вы ведь зачем-то пришли сюда.

Мой собеседник бросил короткий хитрый взгляд, ухмыльнулся:

— У тебя, Степан, насколько я понимаю, инициация до сих пор не выветрилась, так?

— Если вы имеете в виду ту реальность, то — да, вижу. Если и поблекла, то самую малость.

Дед кивнул:

— Отлично! Тени начинают скользить где-то через неделю после того, как вернется норма. До этого работать с тобой бесполезно.

— Тени?

Аркадий Константинович отмахнулся:

— Потом, это потом. Главное, что тебе сейчас делать тут нечего, — он покосился на мою нахмуренную физиономию. — Не дрейфь! Никто выгонять тебя не собирается. Просто ты еще не готов. Будешь тут отдыхать от потустороннего, пока вода эта, — он кивнул в сторону ямы, — не испарится.

Он вновь повернулся ко мне, отложив трость:

— Степан, наши считают, что возиться с той реальностью бесполезно. Будут тебя медициной да допросами мучить, дожидаясь, пока все само собой устаканится. Как по мне, упускают редкую возможность. Когда еще попадется такой крепкий вляпавшийся. Тебе вот не интересно, что это за мир, что за люди? Когда еще будет случай подсмотреть, что там да как.

— Интересно, конечно. Но сразу скажу: в Москву не поеду! — я помялся от нахлынувшего ужаса перспективы снова оказаться в лабиринтах двух реальностей, но, понимая, что не мне ставить условия, добавил: — Ну, если не прогоните.

— Что? Крепко прижало?

Уткнулся в сочувствующий взгляд деда, кивнул:

— Крепко, — ответил тихо, нахмурился. — Вы поймите, для меня они как реальные! Пока не столкнешься — и не поймешь. И глаза не закроешь — видно! Это мне сейчас и здесь любопытно, а в городе не до того. Там одно желание — любым путем избавиться! Я ведь не космонавт — те знают, на что идут и когда вернутся, а я просто жить хочу.

— В Москву не надо, — успокаивающе похлопал меня ладонью по плечу Аркадий Константинович. — Но, когда я завтра предложу разрешить прогулки за пределами периметра, соглашайся. Там, на горе, неподалеку есть деревня. Их деревня. Я уже точно знаю, что там есть что-то вроде почты. Было, по крайней мере, пару лет назад. Народу мало, тихо. С нашей стороны — поле, так что никаких лабиринтов. Туда газеты привозят к полудню каждый день. Почитаешь, что сможешь. Ну, там, заголовки, текст, что видно. Интересно же! Пойдешь?

Дед преобразился, будто помолодел, в глазах азарт, губы стиснул. Чувствую, боится — боится, что откажусь. Зря. Я даже в городе, когда немного освоился, пытался что-то разведывать, ходил, где потише, таращился на вывески да прохожих. Потише — это про наш мир. Он мешает куда больше чужого — тот не врежется в тебя бетонным столбом и не заорет истошно: «Куда прешь!» или «Чего глаза вылупил, чучело! Больной, что ли?»

— Не проблема. Сходим, конечно! — успокоил собеседника. — А о каких тенях вы говорили? И чему вы тренируете?

Дед рассмеялся:

— Э-э, Степан! Плохой из тебя торговец! Надо было сначала все выведать, а потом уже соглашаться!

— Ну все-таки!

— Тебе же Полинка объяснила — все разговоры в медцентре.

— Что же вы со мной тут прохлаждаетесь?

— Так и я сказал — мне их правила не указ. А вот для тебя — как раз. У тебя отчего столько вопросов? Потому что ты еще не ориентируешься в ситуации. Значит, следуй многолетнему опыту, то есть правилам, и избежишь неприятностей.

— Ясно, Аркадий Константинович. Учту. — протянул зловеще, и собеседник разразился очередным приступом такого заразительного смеха, что не удержался от улыбки и я.

Дед, отсмеявшись, вновь вооружился тростью и, опираясь на последнюю, наклонился, собираясь вставать. Я дернулся помочь, но в последнее мгновение замер, сам не знаю, почему, и вот тут-то все и произошло.

Аркадий Константинович поднялся, поморщившись, и протянул руку мне для рукопожатия — вот только я все еще сидел на краю каменного амфитеатра и шестым чувством понимал, что и мой собеседник тут же — казалось, шевельнись, и коснусь ткани его старомодной куртки. Замерев, я уставился на призрака, который, нимало не смущаясь, бросил дежурную фразу:

— Ну что же, Степан, было приятно познакомиться!

Все бы ничего, но на этот раз я был уверен: голос звучал лишь в моей голове — возможно, подсознательно я воспринимал едва уловимые звуки, производимые реальным соседом: скрежет палки по каменной крошке, шелест ткани, тихое сопение.

— До завтра, — кивнул призрак, и я удивленно обернулся к реальному Аркадию Константиновичу.

В то же мгновение мне словно уши прочистили, и показалось, что вынырнул из глухого тумана на блестящую солнцем, воняющую землей, такую твердую и такую огромную вселенную, привычную с детства. Видение исчезло.

Дед, в точности копируя сгинувшее привидение, кряхтя поднялся, опираясь на палку, но меня рядом не было — я сидел, где был, ошарашенный, и смотрел повтор старой сцены.

— Что такое?

Я, немного растерянный, остался сидеть, лишь коротко бросил:

— Опять дежавю!

— Во как! — Аркадий Константинович явно удивился. — Ты же вроде воду видишь?

Пожал плечами, молча поднялся и сделал пару шагов вниз.

— Ну да. Вот она.

— Не может быть, — неожиданно нахмурился собеседник. — И что ты видел?

— Вас. Как вы поднялись, попрощались со мной. Потом отвлекся, и все пропало, а вы рядом сидите.

Аркадий Константинович нахмурился, его взгляд стал каким-то тяжелым, давящим, как будто через силу он выдавил:

— Воду хорошо видишь? Дно?

— Ну да. Как и прежде. Дно глубоко, как я его могу видеть? Вода-то мутная.

Показалось, что добродушный дед испарился. Незнакомый пожилой человек с тростью больше походил сейчас на задумчивого убийцу, чем на того любителя запредельной прессы, что явился подговорить новичка на безвредную шалость.

— А я? Я тебе каким показался? — сдавленно поинтересовался этот незнакомец.

Я передернул плечами:

— Да обычным. Только когда исчезли, ощущение было, будто мне уши прочистило.

Аркадий Константинович возвышался над краем бассейна, молчаливый и сосредоточенный, на мои слова отреагировал коротким кивком — будто и не для меня, тихо обронил:

— Надо же. Джокер.

И это было последнее, что я запомнил.

Глава 9

9

Что-то еще потом было, оставалось какое-то ощущение праздника, но и только, твердо помнил последнее слово — «джокер». По большому счету, теперь все равно, что я упустил, что потеряла память, оставив напоследок лишь нечеткий отпечаток стертых эмоций.

Главное, слушаться тетю Варю — ворчливую женщину неопределенного возраста в белом халате и таких же белых резиновых башмаках с синей надписью Crocs.

Кроме нее и стены напротив кровати, на которой я, похоже, просиживал большую часть времени, ничего важного больше и не существовало. Меня куда-то водили, что-то делали, но подробности мгновенно испарялись из сознания, как малозначимые детали вроде цвета полов или формы оконной фурнитуры. Тетя Варя кормила, укладывала в кровать, водила в туалет, делала уколы и заставляла глотать пилюли, каждый раз проверяя, не застряла ли последняя во рту — просто из-за забывчивости пациента.

Стена! Вот это — да! Бугристая светло-серая поверхность нигде не повторяла свой рисунок, заставляя мозг бесплодно искать систему там, где ее не было. Это немного расстраивало, но я не сдавался — уже далеко продвинулся и мог бы наизусть восстановить расположение ее бугорков и впадинок на довольно большой площади.

Иногда были еще какие-то голоса, но они не интересовали. Эти никогда не заставляли что-либо делать, и потому я оставался к ним безразличен.

Однако сегодня один такой голос, отдаленно знакомый, закрыл белым, застегнутым на все пуговицы халатом стену, отчего я невольно отчетливо расслышал его речь.

— С уколами достаточно. Переходите на схему номер четыре. Только проследите, чтобы глотал. А то еще подавится.

— Ты, Андрюша, своих студентов поучи, — ворчливый голос тети Вари слева.

— Ладно, ладно, Варвара Олеговна, не обижайтесь.

Халат сдвинулся, и голоса мгновенно превратились в далекий и неважный бубнеж. Мне же предстояло найти тот заковыристый бугорок в форме кривой амебы, на изучении которого меня так беспардонно прервали.

Суета оборвалась щелчком замка. Немного погодя вернулась тетя Варя.

— Рот открыл.

Я послушался, мне на язык упало что-то гладкое и сухое, мгновенно прилипшее к слизистой. Бессознательно дернулся, скребанул зубами и ощутил мягкие пальцы надзирательницы на подбородке и прохладное стекло стакана на губах.

— Пей, — и после паузы: — Рот. — Очередная демонстрация языка. — Закрывай.

Тетя Варя исчезла, оставив меня наедине со стеной.

Что-то не складывалось на этот раз. Прошло какое-то время, прежде чем я осознал, что вместо серости пустого пространства напротив довольно долго таращусь на отчетливый белый столбик рядом с чьими-то ногами, обутыми в старомодного вида тапочки. Еще несколько минут, пока сообразил: это мои ноги, а белый столбик — это желатиновая капсула, вероятно, вывалившаяся изо рта и не замеченная сестрой.

Открытие удивило. Я уже давно не интересовался ничем, кроме стены, и такие сложные логические построения, как поиск причины появления нового предмета, будоражили. Мозг медленно, будто кусок мяса, только что извлеченный из морозильника, оттаивал.

Что это? Палата? Я в больнице? Голова самостоятельно, без моего осознанного желания, повернулась. Глаза уставились на оконный проем, медленно впитывая белый пластик рам, сероватый оттенок пространства между ними и тонкое кружево металлической сетки, крепко впаянной в стекла. Снаружи шевелились тени ветвей — не выше третьего этажа, неожиданно подумалось.

Голова совершила быстрый оборот на сто восемьдесят градусов и замерла, подставив глазам новый сюжет: темно-серая дверь без ручки, украшенная просветом такого же решетчатого стекла, плохо протертая накладка нержавеющей стали сбоку, и все. За дверным окошком мутные сумерки коридора — неподвижные и безразличные.

Сижу на аккуратно заправленной кровати. С усилием вспомнилось, как ее убирала тетя Варя, пока я по ее команде торчал столбом напротив любимой стены. Больничная одежда чем-то напоминает форменный костюм санитаров, только из светлой мягкой ткани. Нижнего белья нет — во всяком случае, не чувствую.

Вообще ничего больше нет. Крохотная комнатка похожа на короткий пенал с окном и дверью, еще кровать и я в тапочках.

Медленно оттаял другой краешек, и в оживающем сознании зажурчал холодным потоком тонкий ручеек. Что случилось? Допустим, я в больнице. Бывает. Но в моей голове лишь два факта: вывалившаяся капсула с неведомым лекарством и мое очевидное, пусть и медленное, пробуждение. Лекарство давала сестра — я самовольно наделил тетю Варю больничной должностью, значит, она не желала, чтобы я думал. Точнее, ей нужно, чтобы все, о чем я думаю, всем, чем я интересуюсь, была эта унылая стена напротив.

Отчетливо понял: не желаю принимать никаких лекарств! По крайней мере, пока не пойму, что происходит. И еще. Почему-то, я уверен, лучше тете Варе о моем желании ничего не знать.

Нога медленно и непослушно покинула насиженную теплоту тапка, голые пальцы зажали белый столбик капсулы и со второй попытки вернулись обратно. Порядок. Потом найду, как от нее избавиться, должны же меня кормить или водить в уборную. Смутно помнилось, что чем-то таким периодически заставляла заниматься строгая надзирательница.

Ручеек расширился, набрал силу. Я ощутил, как начинаю злиться, и осадил себя сам: если я здесь не по своей воле, то мне предстоит долгий путь — не стоит горячиться и совершать необдуманные поступки. Для начала хорошо бы собрать как можно больше информации, сориентироваться в окружающем мире и не потерять при этом то, что далось случаем, — собственное сознание. Долго ли — маленький укол от заботливой сестры, и все на этом закончится.

Что-то произошло, мозг не успел понять, что именно, но голова сама, без участия хозяина, повернулась, подставив глазам темный проем дверного окна.

«Чего вертимся?» — подумалось. Никого и ничего. Но долго это не продлилось, за стеклом мелькнуло, замок щелкнул, мой тесный пенал стал еще теснее — вошла сестра. Вошла и замерла, уставившись на меня как на привидение.

— Ты это чего, Степан?

Степан? Это, кажется, я. Точно! Это мое имя. Мысли заметались в голове, перегрузив куцые вычислительные мощности мороженого кусочка мяса, и я, видимо, пропустил какие-то важные детали, потому что в сознание медленно, будто издалека, вплыла последняя фраза, сказанная сестрой, все это время, оказывается, щелкавшей пальцами перед моим носом:

— Так. Похоже, случайная деривация. Но надо сказать Андрюшке — чего это он шевелиться начал? Что у него там за схема такая?

Неожиданно почувствовал, как ее рука деловито ощупала мои интимности между ног, после чего с прежним запозданием разобрал очередной обрывок речи неумолкающей посетительницы:

— … сухой, — и следом коротким повелительным тоном: — Встать.

Тело, как выяснилось, тоже не требовало согласия хозяина — послушно дернулось и вознесло оттаивающего Стёпку на полную высоту роста, отчего тетя Варя неожиданно уменьшилась в размерах, превратившись в невысокую пожилую старушку, заботливо поправляющую постель. Очередная команда:

— Иди за мной.

Как в роскошном аттракционе виртуальной реальности, сидя в главной ложе, я наблюдал короткое путешествие через недлинный коридор в чистенький, но несущий все родовые особенности общественных уборных санузел, где мне так же неожиданно доверили самостоятельное размещение на заранее приготовленном унитазе.

— Туалет, — очередная команда, и пока я удивлялся тому, что меня оставили одного, хотя и с открытой дверью, тело не подвело, заученно исполнив почти весь ритуал.

Почти, потому что я все же умудрился вмешаться, заставив вынырнуть из тапка босую ступню, заодно выдернувшую похороненную там до времени капсулу, а рука вполне уверенно подцепила желатиновый столбик и, надеюсь, точно задвинула его в унитаз.

Тетя Варя ничего этого не видела — исчезла надолго, видимо, вполне уверенная в моем хорошем поведении.

Когда она вновь появилась, я сидел, приходя в себя после непомерно больших усилий, понадобившихся для самодеятельности. Сестра наклонилась надо мной, что-то свистнуло, зашипело, и я почувствовал теплую струю воды, забившую по моему седалищу в, как оказалось, суперсовременном устройстве.

Еще некоторое время спустя снова оказался в знакомом пенале, где очередная команда отправила меня отдыхать:

— Лежать.

Я не спорил. Тело, очевидно, делало это уже много раз, и моего участия не требовалось. Что меня сейчас волновало, так это то, что, несмотря на голос сестры, раздававшийся за моей головой, я ее хорошо видел — так, будто стоял все это время, готовый к очередному походу.

Потолок был еще скучнее, чем стена, — там хоть какая-то загадка, потолок же высоко, никаких деталей на нем, кроме блеклого прямоугольника светильника, нет — он меня не отвлекал, и я полностью отдался новому представлению.

Тетя Варя, окинув быстрым взглядом палату, приложила пластиковую карточку, извлеченную из кармана, к пластине на двери, последняя щелкнула, и сестра быстро вышла. Я последовал за ней, но закрывающаяся дверь заставила дернуться, с размаху налетев серой стеной на не успевшего протиснуться Стёпку. Из последних сил извернулся и, немного ошарашенный, огляделся — дверь захлопнулась, отгородив крохотную палату, где я лежал, и оставив меня в то же время каким-то загадочным образом стоять в коридоре, со слабым удивлением провожая взглядом сестру, исчезающую за дальней дверью. Хотелось заглянуть через окошко, хотелось разобраться, как такое возможно, но в голове с хрустом обвалился еще один кусочек айсберга, оставив четкое понимание: не надо этого делать.

Двинулся следом, уже приблизился к двери, в которую она вышла, когда отчетливо услышал, несмотря на туман, плотно забивший уши, щелчок замка. Вряд ли я успел что-либо придумать, скорее, рефлексы оживали быстрее тормозящего мозга, поэтому спокойно и даже, я бы сказал, по-деловому быстро шагнул в приоткрытую дверь санузла.

Вошли двое. В просвете неплотно прикрытого дверного проема зашевелилась знакомая спина в белом халате — тетя Варя. Второй — мужчина. Его не видно. Кажется, открывает ключом дверь напротив.

— Андрюш, ты как хочешь, но что-то произошло. Он смотрел на меня — понимаешь?

— Варвара Олеговна, вы ведь после этого работали с ним, так?

— Да, так. Но он не должен…

— Если бы включилось сознание, он бы не только смотрел, он бы орал на вас. Вы же знаете, что речевые центры растормаживаются первыми.

— Я знаю, что он башкой крутить не должен, — голос сестры звучал твердо.

— Рефлекторные движения возможны. Мало ли — зачесалась шея, например, вот он и зашевелился.

Что-то скрипнуло, голоса отдалились, но оставались отчетливо слышимыми.

— Я дам еще одну капсулу. Скормите ему после энцефалографии — не раньше. Понаблюдаем.

— О господи! Дверь в санузел забыла запереть!

К моему убежищу приближался голос сестры. Я запаниковал, дернулся, пытаясь открыть дверь туалета, и с удивлением обнаружил, что у меня нет тела! Чувствовал, как пальцы тянут за круглую дверную ручку, но не видел их! Дернулся еще раз, пытаясь разглядеть собственную руку, и тут же обнаружил себя палате. Я лежал, как был — на спине, с приподнятой головой, и с изумлением рассматривал свои странно скрюченные пальцы.

За дверью послышался шум, и я поспешил откинуться.

— Ну, что тут? — голос Андрея Николаевича.

Я вспомнил! Я вспомнил, кто это! Но как же не вовремя — столько усилий на то, чтобы казаться бревном.

Надо мной склонилось знакомое лицо, потом медленно задвигался палец вправо и влево. Несмотря на все усилия, я не мог не следить за ним — сейчас точно разоблачат!

— Все в норме. Меня видит, сома реагирует, остальное в расщеплении.

Он отдалился.

— Садись.

Не успел решить, к кому это обращалась сестра, как тело дернулось, и на этот раз уже сам решил ему помочь — очевидно, оно пыталось выполнить прозвучавшую команду. О! А вот и стена! Здрасьте. Давно не виделись.

— Ну вот, — чья-то рука похлопала меня по затылку, — работает.

Варвара Олеговна вздохнула — что-то ее не убедило, что-то успела она усмотреть в моих глазах, но промолчала.

— Сейчас аппаратуру приготовят, и через часок приведете его. Проверим заодно, нет ли какой паразитной активности.

Гости ушли, вновь уложив мое тело в кровать. Страшно хотелось повернуться на бок, но я терпел — мало ли, вдруг сочтут нежелательной вольностью.

Айсберг трещал и ломался, потоки холодной воды шипели, омывая разогревающуюся плоть, сознание стремительно восстанавливалось.

Андрей Николаевич — специалист по географическим диетам, Полина Александровна — красавица с неизвестными званием и должностью, если не считать за последнюю работу в санатории, Аркадий Константинович — любитель подсматривать чужую прессу, последний, кого я помнил, к тому же обозвавший меня джокером.

Мозг тщетно пытался вспомнить, что было потом, как я оказался в этом странном положении, пока не одернул себя сам — что толку искать ответ там, где его нет. Очевидно, сюда меня привели не собственные усилия — иначе со мной говорили бы, мотивируя свои действия и добиваясь моего заинтересованного участия. Сейчас больше похоже на то, что мои опекуны, назовем их так, больше заинтересованы в моей невменяемости, чем в разумном сотрудничестве. Но я ведь не преступник! Я ничего такого не делал! Во всяком случае, я ничего такого не помню!

Новое размышление помалу заслоняло тщетные эмоции пленника — я чувствовал, что видение, посетившее меня при встрече с хромым стариком, и то, что произошло пяток минут назад, — одно и то же. Та же вата в ушах, звуки, рождающиеся в голове, а не в воздухе, люди, которых я никак не мог видеть, и одинаковое ощущение хрупкости этого состояния — один взгляд, и я снова я.

Человека, бредущего по лабиринтам двух миров одновременно, уже трудно чем-либо удивить, но я удивился. Вопрос «Как такое возможно?» даже не пытался поднять руку на этом представлении сверхъестественного. Хотя почему сверхъестественного? Где-то там, в старом чемодане лежит маленький листок бумаги с фотографией уличной лампы, он точно не мог привидеться сразу трем малознакомым людям, двое из которых — настоящие ученые, да и я сам в устройстве привычного мира, как мне казалось еще года полтора назад, разбирался — во всяком случае, в отличие от подавляющего большинства моих соотечественников, понимал, откуда берутся буковки и картинки на стеклянных экранах их любимых гаджетов. И, кстати, любопытно, где мои вещи?

Что же, приму как данность. Разбираться будем потом, когда, как я надеюсь, я вновь стану повелителем собственного тела и духа.

Небольшое усилие, и все получилось. Уши забило туманом, мир словно тихо зазвенел, а я неуклюже сел в кровати и, стараясь не смотреть на тело, оставшееся лежать сомнительным украшением, поднялся на ноги.

У меня где-то час. Со слов Андрея Николаевича, Андрюши, меня куда-то поведут как раз в это время. Боюсь, что, если ничего не придумаю, это будет моим последним осознанным перемещением. Значит, буду пользоваться тем, что есть.

Шагнул к двери. Заперто. Тела не вижу, но отчетливо ощущаю холод стали и неподатливость преграды. Странно, я как будто в параллельной копии моей реальности. Вот только она не имеет никакого отношения к той загадочной Москве, что раскинулась, пронзая родной город. Там все по-иному, все реально. Здесь — все то же самое, лишь постоянное ощущение неустойчивости, словно ты запрыгнул на узкую полоску ледяной дорожки и наслаждаешься коротким полетом, готовым прерваться в любой момент.

Вернулся к окну. Извернулся, мазнув взглядом по стене, тщательно избегая смотреть на кровать — чувствую, она, как свежий асфальт, торчащий из-под накатанного льда, — самый короткий способ прервать мой скользкий опыт.

Армированное стекло немного искажает, но все равно разобрал — я в медицинском корпусе. Вон, в стороне виднеется краешек крыши той пристройки из алюминия и стекла, где должны были остаться мои вещи, документы, чемодан. Уверен, их там давно уже нет. Бездумно постоял пару мгновений, рассматривая болтанку ветвей. Кстати, хорошая звукоизоляция — я и в собственном-то теле ничего не слышал, а снаружи, оказывается, хмурит небо и ветер рвет уставшую листву с потемневших веток, готовя надвигающуюся непогоду. Осень.

Почему-то уверен — я не призрак. Если бы тетя Варя заметила меня, когда я прятался в санузле, что-то случилось бы. Но что? Я ведь еле держусь в этом «расщеплении» — словечко подцепил от Андрюши — почему-то теперь звать его по-другому разум отказывался. И что же было бы? Проверим. Куда деваться? Выйти из палаты я без посторонней помощи, как оказалось, не могу. Остается ждать.

Немного побродил по узкому пространству, пока не понял: все, лимит исчерпан — вата в ушах зашевелилась, и в следующее мгновение вернулся нормальный слух и ощущения — меня выкинуло в основную реальность.

Полежал, размышляя и фантазируя. Еще раз нырнул в «расщепление» — буду теперь так это называть. Сидел там, пока мог, и снова выкинуло минут через пять, не больше.

Разбудил знакомый щелчок дверного замка.

Глава 10

10

Вошла сестра-надзирательница — непрошеный командир моего тела. Я старался не подать вида, что заметил, лежал как положили.

Тетя Варя стукнула чем-то по полу рядом с кроватью и сдвинулась к окну, попав в поле зрения. В руке швабра, сейчас она прислонила ее к стене — опять стена — и взялась протирать подоконник большой светлой тряпкой, похожей на старое вафельное полотенце.

Выбора нет. Ждать, пока меня просветят на каком-то там энцефалографе, обнаружат подозрительно разогретый мозг и тут же успокоят его укольчиком, — глупо. Поэтому быстро и уже привычно нырнул в расщепление. Сел. Ничего не изменилось: в ушах туман, тетя Варя возится у окна, на полу рядом с дверью — прямоугольное ведро.

Встал, попробовал толкнуть дверь в коридор — заперто. В голову толкнулся сдавленный вскрик. Обернулся. Сестра темным силуэтом застыла на фоне окна. Ну и что делать? Я шагнул к Варваре Олеговне — может, удастся поговорить? Но вот чего я никак не ожидал — это ее стремительной и точной реакции: пожилая тетенька быстрым движением свободной руки схватила швабру, и не успел я понять, что происходит, как сильно, точно и очень умело воткнула последнюю в мою печень.

Дыхание перехватило, и тут же все прошло. Лежу, в голове пусто и звонко — выбило обратно. Тетя Варя по-прежнему возится со стеклами. Успел заметить, как на мгновение обернулась, покосилась на мою безмятежность — должно быть, дернулся неосознанно, когда разум вернулся. До слуха донеслось слабое бормотание:

— Что-то он часто шевелиться стал. Не нравится мне эта схема номер четыре, Андрюша.

Накатила злость, стиснул зубы, нырнул обратно, сел — все тихо. Сестра, как ни в чем не бывало, будто и не было полминуты назад стычки, моет окно. В руке ее обнаружилась ранее не замеченная мной бутылка с чистящим средством. Даже успел рассмотреть этикетку, пока вставал. Дверь проверять не стал — что толку? Ясно, что запирается она автоматически, да и что делать, даже если удастся удрать? Настоящий Стёпка все равно останется изображать бревно в главной реальности.

Шагнул к сестре. Та стремительно развернулась, разглядел ее расширившиеся глаза, метнувшуюся к швабре руку. Вот только последней на месте уже не было, на этот раз я был быстрее, и теперь стоял, вооруженный по последнему слову клининговой техники, — орудие в руках, ведро с двумя отсеками для полоскания и отжима чуть позади, за левой ногой. На лице, хочется верить, — угрюмая решимость.

— Стёпка, ты чего это безобразничаешь? — ласково протянула тетя Варя.

И в следующее мгновение я получил резкий и неприятный удар слегка влажным полотенцем по глазам, за ним — короткий удар кулаком снова по настрадавшейся печени, и тут же очнулся, безмятежный и кроткий, на осточертевшей кровати, даже не успев толком почувствовать боли.

На этот раз сестра ничего не заметила. Я же некоторое время таращился в узкую спину хрупкой старушки, изумляясь, сколько энергии и решимости таилось в маленьком теле. Как бы то ни было, но уверенность в том, что меня держат в заточении, сильно окрепла — ну скажите, пожалуйста, с чего бы простой больничной сестре лупить почем зря наконец-то очнувшегося пациента вместо того, чтобы с радостными криками звать врачей и родственников?

В третий раз почти получилось — швабра отброшена, удар полотенцем блокирован, воинственная надзирательница безжалостно, несмотря на разницу в возрасте, прижата к окну и заблокирована. Так я думал, пока не огреб коварный удар по нежному месту с последующим мгновенным выбыванием из схватки.

Две попытки спустя отчетливо осознал: мои шансы стремительно убегают. Реальная тетя Варя домывала окно, еще немного, и возьмется за швабру, и тогда мне с ней не справиться. Как она еще не заметила, что безвольное бревно на кроватке по соседству буквально потряхивает от адреналина?

И я решился. Каждый раз, когда нырял в расщепление, оказывался в точно той же ситуации, что и в реальном мире. Поэтому дождался, когда надзирательница, упершись ногой в спинку кровати, приподнялась, чтобы дотянуться до верхней половины окна, и нырнул.

Сразу же метнулся из положения лежа. Бил сильно и безжалостно — ничего с той, реальной, не случится, а эту уже не жалко, более того, у меня с ней счеты.

Торопливо рванул постель и на секунду завис — внезапно выяснилось: под нетолстым одеялом ни простыни, ни наволочки не было. Полотенце казалось слишком коротким и слишком объемным. Не знаю, может быть, настоящий профессионал и колпачком авторучки умеет фиксировать руки — я не мог, и потому пришлось вязать ее собственными больничными штанами. Разодрал их на две половины и второй, нисколько не сомневаясь, скрутил еще и лодыжки пленницы. Немного потупил, разглядывая собственное творчество, после чего стянул свободные концы пут на руках и ногах вместе — хрен его знает, на что способна эта ведьма. А у меня времени мало. Та, в основной реальности, уже небось за полы взялась. Если меня опять выбьет, то может статься, что и времени на новые попытки не останется.

Едва удержался, чтобы не всмотреться туда, где в реальности должно лежать мое тело, даже испугался — не хватало из-за собственной глупости потерять то, что далось неприятными, пусть и кратковременно болезненными, побоями.

Перевернул пленницу и удивился. Та была в сознании, таращилась злым и цепким взглядом. Завозилась, явно проверяя результаты моих усилий. Кто его знает, что умеет эта фокусница. Не успел даже подумать, а злое возбуждение уже врезало безжалостным, хотя и несильным, ударом. Заныли костяшки, но, слава богу, не выбросило.

— Утихни, — выдохнул, морщась.

— Ох, ты ж, — прошипела сестра, немного напряглась, но возиться перестала.

— Давай рассказывай: как я сюда попал, что со мной тут делают? Вообще все с момента, когда ты впервые про меня услышала.

Туман в ушах не рассеивался, великое множество посторонних мелких звуков — скрип полов, шорох ветра, звуки дыхания, да мало ли что еще — будто утихли, наполнив голову стерильной ватой. Но голоса звучали ясно, из-за тумана оставляя ощущение, что слышу я их не ушами, а головой.

— Степан, ты чего? Набросился на пожилую женщину ни с того ни с сего. Что я тебе сделала? Убираюсь, окошко, вон, мою. Откуда я знаю, что да как? — она застонала, будто от невыносимой боли. — Развяжи ты меня. Руки болят и голова.

— Угу, — я мрачно кивнул. — Сейчас развяжу, — и неожиданно для себя саданул пожилую женщину по печени, благо очень хорошо представлял теперь, куда и как бить.

Пленница зашипела, ее лицо сморщилось, через плотно сжатые губы протиснулась короткая сухая фраза:

— Сучонок. Доберусь я до тебя.

Глубоко вздохнул и медленно стравил воздух — надо успокоиться. Никогда в жизни не бил ни девочек, ни женщин, тем более пожилых — даже не представлял, как это может быть. Потому сейчас показалось, что это не я, кто-то посторонний, злой, безжалостный и очень раздраженный на мгновение прорвался наружу.

Оглянулся — дверь. Тут же родился новый план — некогда мне лясы разводить. Что, если эта карга упрется? Время тикает — еще несколько минут, и меня выкинет. А если и не выкинет — что делать, если тетя Варя из моей реальности тупо домоет пол и оставит помещение?

Обшарил затихшую сестру. В боковом кармане справа нашлась небольшая карточка без рисунков и надписей — просто кусок зеленоватого пластика с двумя косыми чертами черного фломастера.

Шагнул к двери, изумляясь сюрреализму сцены: под просторной рубашкой болтаются причиндалы, не стесненные отсутствующим бельем; на полу за спиной тихо лежит пожилая женщина, связанная моими рваными штанами; пустая кровать, украшенная отброшенной шваброй, — не удержался, рассмотрел, но не выкинуло; ведро, преграждающее путь.

Замок послушно щелкнул, и я очутился в знакомом по прогулке в санузел коридоре. Через дверное окно, несмотря на бугристую неровную фактуру стекла, видно, как завозилась, извиваясь ужом, надзирательница, но мне все равно — из палаты не выберется, да и нужно мне не так много времени — осмотреться да понять, что, где.

Напротив — дверь. Заглянул. Похоже на процедурную: большое помещение, две комнаты, ширма, стойка для капельниц, шкафы старомодного медицинского вида — крашеное белым железо и стекло, гардероб, пара халатов на вешалке, стол, какой-то светильник со странного вида лампой из очень черного стекла склонился над заправленной клеенкой узкой тахтой, в углу рукомойник, все заполнено множеством мелочей, отчего ясно: помещением активно пользуются.

Метнулся по коридору. Дверь в кабинет — надо думать, Андрея Николаевича — не заперта. В конце коридора еще одна — глухая, с небольшой панелью, так и просящей приложить к ней карточку — успеется. Заглянул в кабинет и замер, потрясенный: вот чего никак не рассчитывал увидеть, так это собственный чемодан, приткнувшийся рядом с небольшим шкафом. Нутром чую — недолго мне осталось, поэтому не трачу время на вещи. Осмотрелся. Ничего интересного, кроме среднего размера сейфа, замершего на тяжелой старомодной тумбе. Сейф — это интересно! Туда абы чего не положат.

Цифровая панель, похожая на те, что с некоторых пор украшают подъезды наших домов. Мне как опытному программисту разнообразной электронной мелочевки она кажется дешевым примитивом, но до некоторой степени свою роль исполняет — вот сейчас не позволила же любопытному двойнику Стёпки сунуть нос куда не просили.

Мысли эти щекочут черепную коробку уже оригинального экземпляра — выкинуло.

Аккуратно кошу взгляд. Тетя Варя моет пол, маяча перед самым моим носом широкой кормой.

Как и кто это делал, я до сих пор не знаю. Само как-то вышло. Скорее всего, не отошел еще от целой череды драк и приключений, не успел затормозить и вернуться к привычной роли хорошо воспитанного городского мальчика. Да и где он теперь?

Рука легко и невозмутимо нырнула в оттопыренный карман сестры, пальцы нащупали знакомый пластик и выдернули последний наружу.

Тетя Варя выпрямилась, зачем-то отставила швабру — не иначе почувствовала, как ее только что обокрали, и быстро обернулась. Взгляды встретились.

Я ждал чего угодно — удара, резкого движения, ехидной ухмылки разоблачения, но вместо этого сестра резко наклонилась, вцепившись прищуром в мои глаза, и выдохнула:

— О как! Стёпик очнулся.

Пренебрежительное сокращение имени резануло слух. Зря она так. Не обратила внимание, что, уже привычно готовясь принять удар, я сгруппировался, подтянув колени к животу, и поплатилась — резко выпрямив ноги, я буквально отбросил нетяжелую женщину через всю палату к окну.

Щелчок — дверь захлопнулась, и я невольно отпрянул, когда в оконное стекло врезалась искаженная гримасой физиономия надзирательницы. Минуту стояли, молча рассматривая друг друга, потом она заговорила, но, как тут же выяснилось, звукоизоляция была на высоте. Хотя теперь-то я был я, и звуки толкались в мою отвыкшую голову со всех сторон. Можно не торопиться — отсюда уже никуда не выкинет, а врач сказал, что придут за мной только через час. Пусть какое-то время ушло на мои упражнения, но я был уверен: никто прямо сейчас сюда не войдет, и тетя Варя никого на помощь не позовет. В последнем коротком трипе я убедился: ничего, кроме карточки, у нее с собой не было. Да и видел я ее телефон на столе в процедурной. Не забыть бы прихватить — вполне может пригодиться. Вот только батарею надо бы вытащить, если возможно. Если нет, разживусь симкой на пожарный случай.

Тело легкое, подвижное — похудел, что ли? Немного подсасывает в желудке — видимо, время обеда не за горами. Кстати, неплохо бы узнать кроме времени, что за день сегодня, но это подождет — телефон сестры подскажет, у меня другая задача.

Лампа оказалась чудовищно тяжелой. Не иначе как ее основание было залито бетоном или упаковано парой блинов, стибренных из храма железной плоти. С трудом вытащил громоздкую брякающую железяку в коридор и тут же наткнулся на сосредоточенный взгляд из недр моего недавнего узилища. Пришлось вернуться в процедурную, разжиться там полотенцем, закрыть оживленно гримасничающий облик сестры за толстым армированным стеклом. Стало легче.

Когда возвращался в процедурную, не удержался, подсмотрел дату и время — ничего так, три дня прошло, а я так и не выучил наизусть все закорючки любимой стены. Потряс головой — опять! Не иначе масса химии еще путешествует по моим сосудам.

Видел я уже такие лампы в прошлой жизни. Кажется, называется этот материал стеклом Вуда. Дело давнее, и не сомневаюсь, что на самом деле это какой-нибудь более дешевый и современный заменитель, но и неважно. Важно, что такая лампа светит в узком спектральном диапазоне, в ультрафиолете. Был у меня как-то китайский фонарик с таким стеклышком — опыт имеется, наигрался им вдосталь.

Разместил прибор напротив панели сейфового замка, игнорируя собственный чемодан. Впрочем, до времени. Размотал шнур, дотянул до розетки. Хрен его знает, может, я ошибся, может, эта лампа совсем не то, за что я ее принял, но сработало — подсвеченный ультрафиолетом металл клавиш засиял белыми пластиковыми вставками цифр. Никакие отпечатки пальцев, впрочем, не светились, но это было и не важно — светилась пыль, везде, кроме четырех цифровых клавиш и парочки по углам панели, обозначенной буквами «Е» и «С».

В возбужденном сознании крутилось что-то из школьной программы, плавало, стучась о стенки черепа, загадочное слово «факториал», а пальцы, мерцая в невидимом свете, уже перебирали нехитрые комбинации с последовательными перестановками.

Сработало! Эх, Андрей Николаевич, надо вам было не лениться, ставить настоящий советский несгораемый шкаф с истерзанными ключами щелями замков, маленькими крышечками для пломбировки и измазанной пластилином площадкой для оттиска личной печати. А это — китайское барахло! Две минуты, и в моих трясущихся от удачи руках собственный паспорт, бумажник, телефон и ключи от квартиры, в которую, насколько я понимаю, теперь хода нет.

Самое загадочное, что в голове — ничего, кроме четкого плана действий, никакой рефлексии, размышлений на тему чудес мироустройства и судьбы. Цель одна — выбраться, обрести свободу — свободу думать и свободу двигаться, обрести волю. Может, это неправильно, может, стоило бы сначала подумать, но времени нет — потом, когда выберусь.

В сейфе больше ничего, кроме связки ключей и болтающейся на ней карточки, похожей на ту, что украл у надзирательницы. Еще какие-то таблетки и ампулы. Ключи забрал, химию оставил — не хотелось даже дотрагиваться до ядовитых стекляшек.

Еще не открыл чемодан, а рука уже метнулась к боковому кармашку — есть! Бумажка с потусторонним фонарем — как прохладный душ для разогретого и давно не мытого тела — лежит, дожидаясь хозяина. Видно, что ее доставали: раньше, хорошо помню, она была сложена вчетверо, теперь — пополам. Небрежно засунута на место, очевидно, сочтенная неважной.

Кому как! Для меня этот клочок бумаги — независимое свидетельство, удостоверение, что я не псих, блуждающий в галлюцинаторном бреду, что реален не только я сам, но и вся эта хрень, что крутится вокруг.

В чемодане все так же, как оставлял, лишь по мелким деталям видно, что тут побывали чужие руки. Может, конечно, это лишь моя мнительность, и его содержимое вообще никого не интересовало.

Где вещи? Не могу же я драпать в больничном! В чемодане, кроме ноутбука, несессера и кучи электронного барахла, лишь смена белья, пара футболок, спортивные штаны и старая бейсболка, купленная Наташкой вечность тому, как подарок. Сойдет, конечно, и это, но не в тапочках же выбираться?

Повезло в очередной раз — видимо, недруги подчистили следы моего существования не особо мудрствуя — просто снесли все вещи в одно место. Джинсы, свитер, легкая куртка и, главное, кроссовки обнаружились в шкафу рядом — незапертом и пустом. В нем вообще ничего, кроме моей одежды, не было. Торопливо переоделся, схватил чемодан и на секунду замер, оглядывая помещение, прежде чем оставить его навсегда: скучная комната больше похожая на склад, чем на кабинет, как я поначалу думал, в процедурной было больше жизни, чем здесь: зияющий темнотой зев сейфа, стол, пустой, как и шкаф неподалеку, все нереальное, контрастное, кое-где сверкающее таинственным светом, — лампу-то так и не выключил.

Оставив чемодан у двери в санузел, еще раз, уже не спеша, прошелся в процедурную. Хотелось заглянуть за полотенце, подсмотреть, что делает моя надзирательница, но что-то остановило — страшно обнаружить пустую комнату или, напротив, вновь столкнуться глазами с железной бабкой. Адреналин почти ушел, пошатывало, хотелось есть и спать.

Ничего полезного для себя не нашел, даже не стал грабить Варвару Олеговну, чья гражданская одежда и вещи обнаружились в нешироком гардеробе у входа. Бить женщин научился быстро, а кражу пока не освоил. Ладно, поживем — увидим.

Замок послушно щелкнул, и я уверенно шагнул наружу. Деловитое спокойствие вполне обоснованно — прежде, чем сделать что-то в реальности, проверил в расщеплении, и уже знал: там коридор с двумя рядами дверей, обычным агитационным хламом на медицинскую тему по стенам и доской почета с единственной знакомой физиономией — фотография тети Вари украшена строгой подписью «Старшая медсестра Зотова Варвара Олеговна». Линолеум на полу, деревянные панели до трети высоты стен, все безлично казенное. Две двустворчатые гремящие расшатанным стеклом двери вели на знакомые любому посетителю районной поликлиники лестничные марши. Никакой охраны, дежурных, камер. Пусто и тихо, слышны лишь далекие голоса этажом ниже. Знаю, там приемная, но сестры не сидят на месте, распивают чаи за приоткрытой дверью кабинета поблизости.

Кстати, когда вернулся из разведки, обнаружил себя по-прежнему стоящим в коридоре, прислонившись спиной к стене, — не иначе как та часть мозга, что отвечает за неосознанное, работала, несмотря на отсутствие хозяина. Впрочем, кто знает, кто на самом деле хозяин нашего тела.

В коридоре ничего не изменилось — тем сильнее испуг, когда неожиданно открылась дверь какого-то кабинета и из нее выскочил незнакомый молодой врач в белом халате. Я даже застыл на мгновение — приоткрытая дверь на лестницу в одной руке, чемодан на колесиках — в другой.

Он приветливо кивнул, приближаясь:

— Помочь?

Я рванул зацепившийся чемодан, вежливо отказался, чувствуя, как отпускает:

— Спасибо, справлюсь.

Похоже, далеко не все здесь в курсе настоящего смысла существования санатория. Мне это на руку. Пропустил незнакомца вперед, тот быстро спустился на пролет, обернулся:

— Гардеробная открыта?

— Была, — уверенно бросил, ничуть не сомневаясь в истинности своих слов, хоть не имел ни малейшего понятия, о чем тот спрашивает.

— Ясно, — ухмыльнулся случайный встречный, — чаи гоняют.

— Ага, — почувствовал облегчение, нащупав знакомую систему координат.

— Уезжаете? — не отставал врач, миновав закрытые двери второго этажа.

— Да, пора.

— Как вам? Хорошо провели время, я смотрю?

В словах чувствовалось второе дно — не иначе физиономия моя что-то сообщила опытному взгляду.

— Веселее еще ни разу не было, — по-прежнему честно сообщил попутчику.

Непрошеный собеседник оказался кстати, когда мы маленькой компанией выскочили в большой холл, — объемистая статная женщина в светло-голубом халате как раз в этот момент воцарилась рядом со стойкой, ее цепкий взгляд скользнул по моей модно облезлой бейсболке, заставив напрячься мышцы лица.

— Здравствуйте, Валерий Игоревич, — поприветствовала она врача, очевидно, решив, что мы вместе.

— Добрый день. Где Аня? — бросил тот в ответ, торопливо шагая к дальнему коридору.

— В ординаторской, — ответила незнакомка и торопливо добавила: — Время обеда, Валерий Игоревич.

Я поторопился втиснуться в случайную удачу и бросил, отворачивая к выходу, удаляющейся спине под белым халатом:

— До свидания.

Врач полуобернулся, приветливо улыбнулся и махнул рукой:

— Приезжайте еще. Только поберегите себя следующий раз.

Под напрягшимся взглядом незнакомки съежился и торопливо бросил, протискивая чемодан за тугую дверь входного тамбура:

— Спасибо! — вздохнул: — Это уж как получится.

Глава 11

11

Как выглядит районная поликлиника? Думаю, все знают. Но у человека, бегущего из ее казенных объятий, совсем другой взгляд на привычную обстановку. Парковка — какие машины стоят, есть ли в них или поблизости люди, что они делают, обращают ли на вас внимание? Здание — сколько дверей, какие недоступны, а через какие постоянно снуют посетители? Есть ли забор, охрана, основные точки входа и выхода? Деревья, дома поблизости — весь напряженный интерес обращен на возможность бегства, а не на ухоженность территории, газона или доступность регистратуры.

Меня встретила небольшая площадка, окруженная еще не успевшими потерять густую листву кленами, местами пожелтевшими, но еще не пятнающими старый асфальт живописным листопадом. От виднеющегося наискосок главного корпуса неспешно бредут в мою сторону прохожие явно расслабленного санаторного облика, сухой шорох кленов глушит любые голоса, спешащие укрыть солнце облака грозят возможным дождем. В стороне несколько припаркованных легковушек, а слева, прямо рядом с мрачноватого вида крыльцом, раскорячилась, перегораживая неширокий подъезд, знакомая «газель» с распахнутым боковым проемом.

Затылок давит напряжение от замершей позади двери — там тетка регистратор с подозрительным взглядом, где-то в глубине оставленного здания Андрей Николаевич лично или его подручные готовят для овощеобразного пациента жуткое медицинское исследование с таинственным энцефалографом и набором опасных химикатов. В любой момент любой из них может бросить взгляд из окна, надеясь унять совесть вечным покоем живой природы, и обнаружит, пусть и прикрытый модной бейсболкой, но такой узнаваемый объект исследования, спешащий прочь. Каждое окно — как широко распахнутый непредсказуемый глаз.

Плохо соображая, что делать дальше, но твердо уверенный, что следует увеличить расстояние между слишком гостеприимным медицинским корпусом и мной как можно больше, проходил мимо «газели», когда из крашенной суриком распахнутой железной двустворчатой двери внезапно выскочил знакомый водитель, тот самый, что вез меня дней пять назад, оторвал взгляд от бумаг в руках, узнал, улыбнулся:

— Добрый день. Чего с чемоданом? Уезжаете?

От напряжения заломило спину, но ответил приветливо:

— Добрый! Ага. Надо в Москву ненадолго. Надеюсь, удастся быстро все уладить — и обратно.

— Ну так поехали, подвезу. Только до дома не смогу — мне в другую сторону, а у метро высажу.

— Отлично, спасибо! Мне так и так под землю надо! — честно обрадовался я.

— Прыгайте, — кивнул хмыкнувший водила. — Захлопните за собой, — и устремился вокруг к своей двери.

Торопливо забросил чемодан, забрался сам, задраив проем, и пристроился на знакомое сиденье, поглубже опустив козырек бейсболки на лицо. Либо меня сейчас повяжут, либо — невероятная удача, и через десять минут я оставлю за спиной опасное заведение.

Так и вышло. Пока взбирались в гору к проходной, пару раз пытался нырнуть в расщепление. Точнее, благополучно нырял, но никакой пользы от этого не получил. Это Полина, возможно, тот дед — как его — Аркадий Константинович, могли подсмотреть недалекое будущее, просто тормознув в настоящем. У меня так не работало — я просто жил недолгое время как бы в побочной версии, пока моя тушка с остекленевшим взглядом тупила в реальности, хорошо еще, что не валилась набок, как мешок с бесполезной требухой, из которого выдернули центральный процессор. Там, в расщеплении, я также ехал в «газели», окутанный глючной системой шумоподавления, — это слышу, это нет. Что я мог там подсмотреть? Ничего. Даже если бы я насладился процедурой задержания беглеца — это я про себя — то, вернувшись в реальность, скорее всего, обнаружил бы себя уже благополучно упакованным.

Хотелось есть, спать, а еще начинала болеть голова. Когда «газель», натужно загудев, двинулась через приглашающе открывшиеся ворота, на этот раз избежав досмотра — вероятно, им удостаивались лишь прибывающие транспортные средства, все же не тюрьма, санаторий, — я откинулся и вытянул ноги, попытавшись расслабиться.

Впрочем, последнее не удавалось — напряженно размышлял: что делать, если у водителя внезапно зазвонит телефон? Сразу лупить по затылку? Или удушить коварным захватом? И это все на ходу, с риском вылететь через лобовое стекло после столкновения с ближайшим деревом.

Чего я сам себе вру? Несмотря на недавний опыт сражений со старушками, сильно сомневался, что решусь напасть на доброжелательного дядьку, как законченный психопат, из голого холодного расчета. Так что как бы поступил, так и не решил. А потом чужой лес выскочил, как чертик из бутылки, залупив стволами деревьев по отвыкшему разуму, и я, как ни странно, успокоился, перебрался на сиденье напротив, подставив потоку растительности затылок, и спустя некоторое время задремал.

Глупо, конечно. Но я еще несколько часов назад мало отличался от самоходного робота, и что за коктейль плавал в моей крови, даже не догадывался. А химия, она — жизнь. То есть сильнее жизни, хотел сказать. Или это одно и то же?

— Приехали.

Охренеть! Проспал всю дорогу! Голова не болела, жрать хотелось еще сильнее, аж живот болел, и присутствовало ощущение, как выражалась моя бывшая, будто пыльным мешком по голове стукнули. И что-то новенькое — а, пить хочу, сил нет!

Торопливо выскочил, искренно поблагодарив ни о чем не подозревающего водителя, и замер, озираясь.

Окрестности незнакомой окраинной станции украшало обширное монументальное строительство. Сам вход прятался где-то в глубине лабиринта искусно расставленных заборчиков и переходов, живописно украшенных цветными указателями. Как хорошо было раньше! Открыл телефон, посмотрел, что да как, и вперед. В принципе, и сейчас там можно — они так и так узнают, куда отвез меня незадачливый водила, вот только бы включить мобилу.

Решил не торопиться с телефоном. Надо укрыться на пару минут, пока соображу, что делать дальше.

За ближайшим заборчиком на меня испуганно уставились глаза пары незнакомцев восточной наружности с большими сумками и чемоданом на колесиках, нелепо наклонившемся на засохшем суглинке строительной площадки. Я кивнул как знакомым — теперь тоже буду играть в этой лиге — и отвернулся, демонстрируя нежелание столичного резидента участвовать в решении проблем понаехавших.

Тот мир присутствовал, но не отвлекал и не мешал — я привычно шагнул поглубже в недра подвернувшейся рядом чужой стены, так, чтобы он вообще исчез, и вытащил телефон. Что мне надо? Прежде всего, снять наличность — так много, как позволит банкомат, ну, и сориентироваться, если уж так и так засветился. Шанс, что тетя Варя по-прежнему кукует в заключении, стремительно таял, и действовать предстояло быстро.

Телефон привычно включился, переварив недолгую экранную заставку, открыл карту, нашел ближайший Сбербанк, я осмотрелся и тут же выключил предательский девайс.

Рванул к подземному переходу — банкомат прятался на другой стороне проспекта — и выругался. Всего ничего прошло, а уже привык — как хорошо жилось в санатории! Кормили, поили, водили в туалет, и главное — никакой потусторонней реальности. А тут — вот она, во всей своей красе. Там — солнце, здесь — тучки, хоть и не укрывшие синеву окончательно, но в целом мир померк, перестал слепить. Так и побрел: если тротуар или ствол дерева залиты солнцем, если прохожие выскакивают, как подсвеченные неприятели в компьютерной игре, значит, можно смело шагать насквозь. Смело, но не слишком — пару раз почти врезался в наших земных сограждан, хорошо, хоть в столице все к этому привычны, и никто даже не обругал растерявшегося приезжего с чемоданом.

Подземный переход принес облегчение, я даже порадовался, что он здесь тянется монструозной разветвленной кишкой почти до самого банка, притаившегося в сверкающей стеклом высотке на краю рычащей автомобильной реки.

Надо спешить. Метро, проспект, банк — десятки камер. Пусть доступ к ним не мгновенный, допустим, меня пока еще не ищут, но это все равно опасность, все равно информация. Сдернул с головы бейсболку — еще пригодится прятать лицо, нечего светить свою приметную маскировку раньше времени.

Денег на карте вполне достаточно, чтобы не бедствовать, но упрямая логика банкомата не дала снять все. Пришлось ограничиться лимитом по суточной выдаче наличности.

К счастью, в прохладном холле небоскреба кроме отделения банка обнаружился кафетерий и куча торговых автоматов. Так что, потратив еще немного денег с карты, — все равно тут я уже засветился — на улицу выходил, вооруженный пакетом с закусками, шоколадками и парой небольших бутылок с водой. Кофе брать не решился — мало ли, как он повлияет на разум только что спрыгнувшего с иглы наркомана. Вроде чувствую себя неплохо, ручки-ножки шевелятся, мозги тоже, даже поспать удалось немного, но кто его знает? Тот незнакомый врач в санатории ведь сразу подметил — решив, правда, что причина в алкоголе, — мою потрепанную физиономию.

Осмотревшись, направился в сторону от кипящего жизнью проспекта — туда, где пузырилась чахнущая зелень, пряча крыши еще не дождавшихся своей очереди на снос хрущевок. Там тоже камер полно, но все же легче их избежать, если соблюдать несколько простых, но, правда, трудно реализуемых правил — избегать входов, выходов, парковок и основных проездов. Ну и почаще задирать голову. Правда, если увидел — считай, поздно: камера тебя тоже увидела. Моя надежда — что я нужен изначально ограниченному кругу лиц и искать меня будут, стараясь не оглашать интерес иным ведомствам, своими силами. Это должно дать небольшую фору. Понять бы только, на что ее тратить.

То ли та Москва не уступает оригиналу в размерах, то ли я вляпался в центр небольшого городка поблизости, но брести мне пришлось с осторожностью, постоянно распутывая сцепившиеся реальности. Крутой беглец, что еще сказать! Молодой парень с измученным лицом, спотыкаясь и озираясь, бредет, едва переставляя ноги, волочит чемодан на колесиках и жует на ходу шоколадный батончик, запивая водой из бутылки, без газа. Вспомнилось голливудское кино «Идентификация Борна» — ну один к одному. Кто же не мечтал оказаться в роли супермена в городских джунглях? Я вот попробовал, и что-то мне не нравится.

Подвернулась очень удачная лавочка в нешироком проходе между домами — удачная тем, что прямо на ее месте в том мире стоял какой-то агрегат вроде автобуса без окон и на задранных вверх колесах. Что это такое, мне все равно, главное, что, сидя на лавке, я укрывался от чужой реальности железным нутром этого монстра — ничего не вижу, ничего не слышу. Можно было спокойно прикончить запас закусок и воды, не обращая внимания на постоянно снующих сквозь тебя прохожих.

Нырнул в расщепление. Та же лавка, такой же одинокий я. Встал, прогулялся. Очень интересно: никакой иной реальности тут не было, никаких автобусов, прохожих, зданий — ничего. Решил: надо пользоваться. Кстати, когда обернулся, обнаружил пустую лавку с брошенным чемоданом и мятым пакетом из-под закусок. Не выбросило, как это бывало поначалу.

На чемодан в расщеплении плевать — сопрут, не сопрут, в реальности он по-прежнему будет греть колесом мою ногу. Выскочу, и вуаля — вот он, да и самому нет нужды идти обратно. Поэтому уверенно зашагал в сторону небольшого магазина, который приметил в стороне. Осмотрюсь, камеры отмечу, с людьми поговорю, а там видно будет. Главное, не уходить, когда рядом с основным телом посторонние, — еще привяжутся, суета, крики: помогите, молодому человеку плохо! Оно мне точно не надо. Надеюсь, что отколовшаяся реальность до поры до времени ведет себя идентично основной — увижу, что к приметной лавочке бредут незнакомцы, тут же обратно. Пропущу прохожих и повторю эксперимент, может, даже побеседую с их копиями.

Но пока все тихо. Добрел, озираясь, до небольшой парковки, украшенной переполненной мусоркой. «Пятерочка» — центр небогатой местной жизни. Камера в наличии, свисает стеклянной каплей с угла здания. Но я — не оригинал, копия, мне плевать. На углу грузовик, украшенный рекламой, разгружает свое нутро, прикрыв от чуткого внимания электронного соглядатая пожилого москвича южной наружности, ковыряющегося под капотом исторической достопримечательности — шестой модели «жигулей».

— Здравствуйте. Что случилось? — доброжелательно интересуюсь, попутно проверяя подходы к машине.

Мужик уже седой, не азиат — глаз наметан: кавказской наружности, но не азербайджанец, либо наш, с Северного Кавказа, либо грузин — тихо матерится. Судя по акценту, грузин все-таки.

— Кто так делает! — восклицает, кивая на будто изгрызенный воздушный фильтр. — Новый совсем! Резина прямо в руках сыплется! Забил карбюратор! Шени деда! Где я сейчас новый куплю?! Придется ехать вообще без него.

Я сочувственно киваю:

— Ну, до магазина добежит — ничего с ней не случится. По асфальту же ехать.

Незнакомец с интересом смотрит на меня:

— Магазин рядом знаешь? Я тут в гостях, чужой район.

Соображаю. Вроде дальше по проспекту где-то видел, но не могу вспомнить — отвлекает что-то, тянет. Напрягся, стараясь распознать ощущения, и вывалился.

Опять лавка, в руках бутылка с водой, рядом никого — удачно. Уши словно промыли — никак не спутаешь реальность с побочной версией. Слышишь, как кровь в голове бегает, как город рычит недалеким проспектом, как вороны делят что-то на соседней крыше. Хорошо!

Целеустремленно рванул к новой цели, наскоро запихнув опустевший пакет из-под закусок в заплеванную мусорную урну рядом — как бы разведанный грузин не уехал, пока я тут прохлаждаюсь.

Незнакомец уже закрыл капот, стоит, задумчиво разглядывая баранку фильтра.

— Здравствуйте. Уплотнение развалилось? — киваю с видом опытного механика.

— Говно делают! — охотно отвечает грузин.

— У меня такое было. Хорошо, магазин уважаемый — забрали по гарантии, даже чек сами восстановили.

— Далеко магазин? — тут же заглотил наживку дядька.

— Да нет, рядом с моим домом. Я сейчас как раз туда еду. Это дальше по проспекту, километра через три-четыре. Там еще бульвар — не знаете?

Пока шел, вспомнил большой магазин запчастей ближе к центру. Может, тут за углом есть не хуже, и уж точно продают один и тот же товар, но мне за угол не надо — мне бы подальше. Разумеется, и живу я не там, но грузину знать этого не надо.

Из подсобки «Пятерочки» выскочил водитель с документами, небрежно забросил их через приоткрытую дверь на сиденье и пошагал закрывать распахнутые ворота грузового отсека. Я напрягся — сейчас уедет, и куда мне от камеры прятаться? В ближайшую помойку?

— Давай я тебя подвезу — ты мне магазин покажешь? — ожил собеседник.

Сделал вид, что задумался, нахмурился даже.

— Куда ты с чемоданом на автобусе? Прямо до дома доедешь! — продолжил тот уговоры, не догадываясь, что стучится в открытые двери.

— Да, давайте! Без проблем. Покажу.

Охотно согласился, немного беспокоясь лишь оттого, что могу подвести добродушного кавказца — в Москве жизнь магазина недолгая. Мало ли, помнил его там год назад? Он мог тысячу раз уже закрыться или перейти на торговлю иномарками какими-нибудь. Я и сам в этих краях гость нечастый — остается надеяться на лучшее.

Недолгая поездка позволила отвлечься от текущих проблем, оценить ситуацию, в которой оказался, подумать, рассеянно поддакивая разговорившемуся водителю, — последний, и правда, из Грузии, назвался сваном, что бы это ни значило. Под его повествование о превратностях эмиграции я наконец выдохнул, немного расслабился, и сразу же стало ясно — я не в порядке. Голод ушел, жажда тоже, спать вроде не хочу, но потихоньку накатывает состояние странного похмелья — хорошо, хоть блевать не тянет. Мир вокруг постоянно стремится закружиться, провернуться вокруг своей оси, наматывая на невидимый стержень измученные мозги. Мутит. К тому же иная реальность никуда не делась — врывается в глаза потоком теней, людей, домов и деревьев. Сознание сражается между эмоциональным потоком речи водителя, коктейлем миров и собственным зреющим недоумением: что случилось, зачем они так?

Я ведь искренне радовался возможности вырваться, подписал, почти не глядя, все, что мне предложили, готов был участвовать в любых экспериментах — только позови! Крутилась к тому же на задворках разума слабо осознаваемая обида на Полину — с чего бы это? Я же с ней один раз-то и разговаривал. Или нет? Ничего не помню!

К счастью, магазин оставался на месте, к тому же накрытый тенью массивной то ли насыпи, то ли эстакады, подарившей временное облегчение. Тепло распрощался с водителем Отари, за время недолгого пути ставшим почти хорошим знакомым. Осмотрелся.

День понемногу сдвигается к вечеру. Это летом в Москве иногда и не поймешь, который час, — до девяти вечера солнце, но сейчас уже осень на дворе, пасмурно, и чувствуется, еще немного — и набегут дождливые сумерки.

По-прежнему мутит, но у меня выбор небогатый — надо успеть, пока не нашли. Почему-то внутренне смирился, что обязательно найдут — я все-таки обычный тепличный программист, а не секретный суперагент, натасканный к тайной жизни городских джунглей. Хотя план себе уже составил: сначала — небольшой рынок в окраинном районе; потом, ближе к вечеру — Васькина лаборатория. Надеюсь, старый друг выручит. Ничего такого, ничего, что могло бы его подставить — сброшу лишние вещи, разживусь телефонной карточкой, он говорил, что у него был знакомый в магазине, озабоченный планом по продажам таким, что не до паспортных тонкостей. Основные покупатели у него приезжие из бывших братских республик, так что пару карточек на трудночитаемые азиатские имена оформить — плевое дело. Ну и аппаратик подешевле прикуплю — мой больше использовать нельзя. Из ограничений новой жизни еще запрет на метро. Этот хуже всего — с ним было бы быстро, никаких раздвоений миров, и удобно к тому же.

Где остановиться — не проблема. В прошлой жизни до свадьбы мы с Наташкой частенько снимали квартиры. Хозяйка одного такого пристанища — кстати, общительная и доброжелательная женщина — жила тем, что сдавала посуточно сразу две доставшиеся по наследству квартиры. Когда не удавалось снять с наскока, она частенько выручала, что называется, по своим каналам, хорошо знакомая с парой подруг-конкуренток по бизнесу. Рассчитывалась принципиально наличными, и только вперед, но мне это даже на руку. Придется, правда, где-то включить старый телефон, чтобы извлечь из него нужные номера, но и тут я знаю пару мест, где связи не бывает ни при каких условиях. А раз я не вижу, то можно рассчитывать, что и меня тоже.

Глава 12

12

По описаниям Сосновского догадывался, где должен обретаться Самвел, — надеюсь, его не зацепила эпидемия конференций и зарубежных командировок. Лишь бы не скрылся по независимым собственным обстоятельствам. Как ни странно, но именно он и был моей первой и главной целью побега.

Я рассчитывал, что новые товарищи, такие же, как и я, «вляпавшиеся», очевидно, состоящие на службе государству и явно не обделенные возможностями и ресурсами, дадут мне главное — разгадку причин всей этой фантасмагории, что вертелась вокруг больше года. И что? Ничего! Мы это не исследуем, так как смысла нет. Явление редкое и приборам не поддающееся. Пользоваться пользуемся, но и то не все.

На хрена же тогда было прятать меня в камеру и колоть неведомой химией? Исследовали все же? Что? И что значит «джокер»? Выходит, что-то приборы ваши регистрируют, иначе зачем меня совать в неведомый энцефалограф? Хотели бы избавиться — думаю, сделали бы это без проблем. И так уже числюсь как псих — никто бы и не удивился, окажись я надолго законопачен в каком-нибудь стационаре, а уж тетя бы, небось, даже обрадовалась, опекунство оформила.

Да и вранье это, что не регистрируют. Вон, Сосновский без проблем за один день организовал мне тест у спеца по ракообразным. И получил результат — заметьте, хоть я и не рак!

Народа на рынке было немного. Какие-то секции в длинных проходах-коридорах задраены, в каких-то копошились рабочие, то ли готовя помещения для новых арендаторов, то ли наглухо консервируя, невостребованные в век курьеров и доставки, площади.

Легко нашел процветающий, судя по виду, мясной отдел, охвативший сразу целый торговый квартал. У мясников терпеливо топталась недлинная очередь, зримо обозначая популярность заведения. Молодая продавщица в опрятном переднике, раскладывающая замороженные субпродукты в секции по соседству, на мой вопрос: «Не подскажете, где Самвел?» посмотрела недоуменно и качнула головой в сторону характерной группы мужчин в темных одеждах, скрывавших упитанные животы, сбившихся небольшой кучкой у бокового прохода:

— Да вот он.

Я бросил взгляд и, выделив единственный худощавый персонаж в ослепительно белой рубашке, оживленно беседовавший с угрюмым сородичем в черном, поблагодарил:

— Спасибо.

Отошел, нырнул за угол широкого коридора и замер, сделав вид, что поправляю чемодан. Привычно шагнул в расщепление.

— Самвел?

— Да? — внимательный взгляд черных глаз.

Тут же вывалился обратно. Полдела сделано — определил приятеля профессора правильно. Обернулся и, потащив осточертевший чемодан, зашагал к цели уже в собственной реальности.

Мужчины не шелохнулись, хотя я буквально чувствовал скользящие, как кинжалы, косые взгляды.

— Самвел, здравствуйте. Я от Владимира Александровича.

— Кого? — чистейший русский, без малейших признаков акцента, ничем не отличающийся от моего.

— Сосновского.

— А-а! — Самвел широко улыбнулся, покрутил пальцами в воздухе. — Вы Степан? Правильно?

— Он самый, — признался, чувствуя, как прыгают в ножны острые лезвия взглядов.

— Куда же вы пропали? Володя звонил почти неделю назад, сказал, подъедете. Я ждал, но потом решил: что-то случилось.

— За городом был, без связи, — почти не соврал в ответ.

Самвел бросил взгляд на чемодан, что-то буркнул непонятное своему собеседнику, тут же потерявшему ко мне интерес, и положил руку на мое плечо:

— Я смотрю, вы прямо сразу ко мне, не заезжая, так сказать, помыться и переодеться?

— Так получилось. Вы извините, я не знаю, как вас по отчеству? — легкая седина на висках нового знакомого, да и весь его облик говорили о том, что он гораздо старше меня, скорее всего, сверстник профессора или около того.

— Вообще-то Петрович. Но я привык, когда меня называют просто, без отчества, — он мягко потянул меня за руку. — Пойдемте. То, что мне рассказал Володя, невероятно! До сих пор не могу поверить, уж извините! В любом случае, здесь не то место, где о таком прилично говорить. Время у вас, надеюсь, есть?

— Да, конечно, — я усмехнулся. — Не знаю, прилично или нет, но здесь полно людей оттуда. Мы прямо посреди улицы стоим, если хотите знать, — я всмотрелся в застывшую, как показалось, в восторге физиономию собеседника и добавил: — Мне очень важно хоть как-то сориентироваться. Я в абсолютной растерянности, признаться.

Самвел смотрел серьезно:

— Понимаю. Володька рассказывал, — он нахмурился, пару раз оглянулся, словно надеясь рассмотреть солнечную улицу другой Москвы, и внезапно будто вспыхнул: — А у вас есть та фотограмма, которую сделал Кирилл?

— Есть конечно, — догадался я, о чем он.

Потянулся рукой к заднему карману, где теперь покоилось единственное объективное свидетельство моей вменяемости.

Самвел заметил движение, торопливо остановил:

— Подождите, Степан! Не хочу на ходу. У меня рядом ресторан небольшой, там нас никто не побеспокоит, да и выглядите вы измученно, уж извините. Отдохнете, поедите правильной еды, и поговорим, никуда не спеша.

Когда мы забрались в машину — к слову, там обнаружился персональный водитель владельца мясной лавки, молчаливый мрачный дяденька с плечами в два раза шире моих, — Самвел не удержался, выпросил уже порядком мятый лист с фонарем из запределья и всю дорогу рассматривал невнятную картинку, будто это было настоящее произведение искусства, как и вино, требующее обстоятельного и вдумчивого восприятия.

Впрочем, доехали мы очень быстро — ресторан нового знакомого прятался неподалеку, на соседней улице. Небольшое заведение без малейшего намека на респектабельность, но с ощутимой аурой домашней любви и ухоженности гостеприимно проглотило и своего хозяина, и его покачивающегося гостя.

Меня, что называется, развезло. От собранности и целеустремленности ничего не осталось. Хотелось откинуться на мягких подушках и, не обращая внимания на наискось пересекающую закрытый кабинет довольно грязную и плохо освещенную «чужую» стену, благо никаких прохожих или вообще подвижных объектов на этом кусочке, видимо, чего-то вроде склада, не наблюдалось, неторопливо напиться холодным пивом, разбавляя набитое ароматным шашлыком содержимое счастливого пузика. К тому же меня слушали и не перебивали, и я наконец получил возможность вывалить во внешний мир всю свою сумасшедшую историю. Удержаться не мог, начав рассказ, говорил и говорил, выкладывая все свои секреты и заначки этому симпатичному хозяину, армянские гены которого, очевидно, давно утонули в славянской крови, так что лишь черные, как угольки, глаза выдавали их древнее упорство.

Я почти успел закончить рассказ, когда дверь кабинета, где мы расположились в полном одиночестве, скрипнула, но вместо любезного официанта вошел кто-то, чье появление удивило хозяина. Его брови изогнулись вопрошающе, и тут же Самвел вскочил со своего места с до невозможности счастливой улыбкой на враз поглупевшем лице.

Мягкая рука легла на плечо, я поднял глаза, и внутренности сжались, а холодный озноб подернул пленкой льда еще секунду назад теплое мясо: Полина!

— Сидите, сидите, — она была сама любезность. — Семен Петрович, я буквально на минуту, мешать вам не буду — беседуйте.

— Э, Самвел, — попытался поправить ее явно озадаченный хозяин.

— Как вам угодно, Самвел. Мы ведь не знакомы — поэтому я, уж извините, как в паспорте.

Она опустила глаза, но не убрала руку:

— Степан, когда закончите, не убегайте, пожалуйста. И вот! — она положила на стол незнакомый мобильный телефон. — Прежде, чем что-то делать, посмотрите — там ролик уже открыт.

Секунду спустя я уже стоял — не в реальности, там, в расщеплении. Полина, слегка нахмурившись, застыла, не делая ни малейшей попытки меня удержать. Не сказав ни слова, быстро открыл дверь и вышел в общий зал. Был готов ко всему, но не к тому, что увидел. В зале не было ничего особенного — немногочисленные посетители все так же оккупировали столики поближе к окнам, пара официантов неслась по своим делам. Чего я ждал? Спецназа с автоматами?

— Степан! — глухо донеслось позади, но я не обратил на слова никакого внимания — какая разница, что говорят или делают эти копии?

Рванул к выходу, и никто не последовал за мной, никто не преградил дорогу, лишь мазнул недоуменным взглядом администратор.

Улица. Знакомый город, та же погода, та же осень, те же редкие прохожие. Лишь добавился знакомый черный микроавтобус, застывший, в нарушение всех правил, через дорогу, там, где стоянка была запрещена. За рулем — незнакомый мужчина. Его взгляд цепко скользнул по мне, но он не пытался двигаться, и я вернулся — в смысле, вывалился обратно.

— Что происходит, Степан, вам плохо? — озабоченный взгляд Самвела.

— Все нормально, — успокаивающе поднял руку, по-прежнему ощущая ладонь Полины на своем плече.

Поднял глаза, взгляды встретились:

— Правила дорожного движения следует соблюдать, Полина Романовна.

Она понимающе кивнула и улыбнулась:

— Торопилась, Стёп. Цени! К тебе спешила.

— Ну, водила-то никуда не торопится — мог бы уже переставить машину.

Ладошка шевельнулась, и контакт прервался:

— Я его поругаю, — она отодвинулась. — По твоей милости, Степан, я сегодня еще не обедала. С вашего позволения, посижу пока по соседству, оценю кухню. Ждать не буду, но надеюсь, ты найдешь возможность связаться со мной, как закончишь. И ролик посмотри.

— Э! За кого вы нас тут принимаете?! — Самвел неожиданно заговорил с отчетливым акцентом. — Садитесь за стол, прошу вас. Красивая женщина — украшение любой беседы!

Я всмотрелся в этого псевдокавказца. Был опыт, работал некоторое время с парой настоящих грузин — настоящих не просто по крови, а по месту жительства, то есть не изменявших своим традициям и обычаям в угоду чужой стране, — так вот, запомнил их довольно специфичное отношение к женщинам. Та парочка — кстати говоря, вполне интеллигентных людей — никогда не приглашала за стол своих жен, если предстоял деловой или просто, как они считали, важный разговор, несмотря даже на то, что супруги постоянно мелькали рядом, подавая блюда и помогая угодить гостю. Самвел, конечно, смотрелся аутентично и гостеприимно, но, на мой уже испорченный вкус, вел себя совершенно по-нашему.

— Не уверена, что мое присутствие понравится вашему гостю.

— Да какая разница! — неожиданно выдал я и сам себе удивился — чего это, ладошку на плечо и поплыл Стёпка? Странное ощущение: будто я ужасно рад ее видеть, огорчение от сухого тона в ее голосе, и облегчение, и немножко страх — возвращаться в овощное состояние категорически не хотелось.

— Степан, представьте нашу гостью, — Самвел вновь обрел московское произношение.

Я поднялся.

— Полина… — после небольшой паузы: — Полина Романовна.

Брови Самвела вопрошающе приподнялись, но продолжать мне не пришлось, перебила нежданная гостья:

— Самвел, спасибо за приглашение, но, думаю, всем будет лучше, если вы пообщаетесь наедине, — она жестом остановила уже открывшего рот хозяина. — Не переживайте, мы с вами скоро увидимся — поговорим, и у вас будет возможность угостить меня кофе.

По виду моего собеседника нельзя было сказать, что он обрадовался, скорее — напрягся.

— А вы, Степан, включите, пожалуйста, телефон. Мы же договорились раньше. Не помните? Все ваши надуманные проблемы уже решились бы.

— Не помню, — буркнул я недовольно вслед сразу же двинувшейся к выходу кураторше, но та лишь, полуобернувшись, коснулась внимательным взглядом и молча вышла.

— Это кто? Что это за представление? — галантность Самвела испарилась без следа.

— Догадайтесь, — не сдержался от ехидства плохо воспитанный гость, то есть я. — Все еще думаете, Владимир Александрович проявил поразительную доверчивость?

— Ну хорошо, — Самвел сел, жестом пригласив меня вернуться за стол. — Давайте закончим. Я вас слушаю предельно внимательно.

Я задумался. Одно дело — рассказывать про свои видения, другое — про то, что происходило в реальности. Зачем Самвелу знать про дьяка, санаторий, про какую-то службу, пользующуюся побочными эффектами моих неприятностей? Припомнилось, что я там чего-то подписывал. И хотя я считал: то, как со мной поступили, нивелирует все договоренности, оставались вопросы.

— Самвел, извините, если позволите, я посмотрю, что за ролик мне принесли, хорошо?

— Да, конечно, — тот, похоже, был озабочен и потянулся за собственным телефоном. — Смотрите, а я отойду, пару звонков сделаю.

Незнакомый телефон был не заблокирован и сразу же открылся на застывшей сцене, в которой я узнал себя, сидевшего за столом, и затылок Андрея Николаевича. Хоть убейте, не помню, где это!

«— Степан, помните такой фильм — „Вспомнить все“? — довольно громко ожила картинка.

— Ага, — кивнул я. — Это где Шварц на Марсе?

— Вот-вот, он самый, — Андрей Николаевич скрипнул стулом и исчез из кадра. — Возможны некоторые проявления амнезии, как я уже говорил.

— Да, понял, мы же уже обсудили, — прервал его я.

— Степан, это я на камеру — идет запись, я предупреждал, — он дождался моего кивка и продолжил: — И поскольку глубина такого окна в памяти у разных людей разная, нужно подстраховаться — для этого и пишем. Это не юридический документ, эта фиксация, скорее, для вас, — что-то скрипнуло, зашуршали бумаги, и невидимый собеседник продолжил: — Степан, пожалуйста, на камеру подтвердите, что я вам разъяснил все особенности исследования и вы даете на него свое согласие.

— Да, даю, — охотно кивнуло мое изображение, открыло рот, чтобы продолжить, но ролик оборвался.

Не очень-то информативно, но чего еще ожидать? Мне продемонстрировали, что никакого насилия в отношении меня не было, что я сам дал согласие на что-то, о чем не помню — достаточно. Понятно, почему все обрезано и вычищено — эти кадры могут попасть куда угодно, если уж их доверили какому-то телефону. В любом случае, Степан, реальность выглядит вовсе не так, как ты думаешь.

Черт! Неужели я зря мутузил тетю Варю?!

Глава 13

13

Что-то изменилось во мне. Да, прошедший год изрядно помолотил меня по черепушке, но, как мне самому представлялось, я умудрялся оставаться тем же уравновешенным и добродушным парнем, что и раньше, несмотря на всю череду порой жестких испытаний. Изменилось что-то за этот один-единственный, еще не закончившийся длиннющий день. Мне бы выдохнуть, расслабиться, радуясь вскрывшемуся недоразумению, а я вместо этого уже несусь в отколовшейся реальности проверить, что там делает Полина — неужели и правда уселась обедать? — подслушать, с кем разговаривает Самвел, что вообще происходит за пределами уютного кабинета, украшенного грязной стеной запределья.

Не обнаружив ничего необычного, вернулся, повертел в руках чужой телефон — незнакомое изделие китайского ширпотреба.

Мысли тяжелые, недоверчивые. Почему ролик не полный? Он, ведь, очевидно, обрезан по самые не балуй! Мало ли о чем я там договаривался — сильно сомневаюсь, что давал согласие на то, что со мной делали. Одно дело — эксперимент, наука, другое — добровольно потерять остатки воли и личности ради чужих исследований, самому стать лабораторной мышью. Сейчас я был совершенно уверен, что в состояние утреннего Стёпки возвращаться не желаю ни под каким соусом.

С другой стороны, меня пока никто не пытался лишить свободы передвижения. Даже позволяют общаться с Самвелом, чего бы это ни стоило бывшему физику. Из нового в моей личности — мне совершенно плевать на последствия, под которые, вероятно, я подставил человека. Мне так хреново, я настолько заблудился, что не жалко ни тетю Варю, ни этого интеллигентного торговца мясом. Надо, кстати, предупредить его — пусть сам делает выбор: связываться или нет.

Из обрывков разговора, подслушанных за дверью, ничего путного не вынес — ясно, что гостеприимный хозяин пытается сориентироваться, восстановить, что происходило в зале и откуда взялась нежданная гостья.

А вот и он. Самвел одарил меня сияющей улыбкой и уютно расположился в кресле напротив, будто и не было его озабоченного хмурого выражения лица, подсмотренного в расщеплении минуту назад.

— Я думал, ваш фонарь — верх соблазнения. Но вы, Степан, умудрились разбередить во мне еще больше любопытства.

— Честно, я на это не рассчитывал. Думал, вы подкинете пару идей, как такое вообще возможно, но не собирался вмешивать в эту суету. Извините, что так вышло!

Хозяин отмахнулся, попытался что-то сказать, но я перебил, торопясь расставить все точки:

— Дослушайте, пожалуйста. Кроме той истории, что я вам уже рассказал, есть еще одна. И она про людей, которые отлично осведомлены о всей этой галиматье и, скажем так, пытаются контролировать ее, насколько возможно. Так вот. Ее я вам не буду рассказывать. По многим причинам. Думаю, что и вы, знай все обстоятельства, отказались бы от такого счастья. Достаточно того, что и так теперь засветились, сами не понимая, где.

Я замолчал, рассматривая хозяина, тот тоже молчал, откинувшись в кресле, без тени былой улыбки.

— Я добирался до вас ради одного — ваших идей. Владимир Александрович сказал, что у вас есть собственный подход, своя теория, — я немного помолчал, подбирая слова, добавил: — Ну, или были. И они в корне отличаются от традиционных. Но ведь и то, что со мной происходит — совершенно невозможно с точки зрения физики, традиционной физики. Или я не прав?

— Не прав, — Самвел качнул головой. — Начнем с того, что у меня был ряд гипотез, пусть и основанных на интерпретации восприятия реальности сознанием живых существ, но эти гипотезы так и не оформились в законченную теорию. Во-вторых, никаких коренных отличий от традиционных представлений в них нет. Максимум — нестандартная точка наблюдения. И наконец, традиционная физика как раз и имеет дело с тем, чего не должно быть. Если бы не это противоречие, то и смысла в науке никакого не было бы. Вся ее суть — в поиске объяснений тому, чего быть не должно. Так что вы не правы по всем пунктам.

Я кивнул, принимая аргументы, и подумал, что впервые почувствовал собеседника как он есть — все эти армянские корни, манеры, экспрессивная речь, мясной ряд, ресторан — все слетело. Самвел, или Семен, говорил, будто читал выверенный, взвешенный текст, его лицо слегка хмурилось, рука что-то чертила по скатерти, взгляд ушел вглубь — вроде смотрит на меня, а ощущаю, весь внутри.

— В принципе, того, что вы рассказали, уже достаточно. Не думаю, что для физики интересны ваши житейские приключения, — он криво усмехнулся. — Но сразу скажу: у меня никаких объяснений нет по очевидным причинам — насколько мне известно, такого феномена, как это ваше расщепление или вот иная Москва, никто раньше не наблюдал.

Во мне росло разочарование. Что же, я зря продирался через две реальности? Зря оставил уютную стену?

— И что же? Ваши гипотезы тоже такого «феномена», — я выделил последнее слово интонацией, — не допускают?

Самвел глубоко вздохнул, взгляд скользнул в сторону и замер, невидяще уставившись на пустое кресло у стены, вернулся, мазнув меня чернотой глаз, и опять застыл, рассматривая дремлющий на столе чужой телефон.

Проследив взгляд, я схватил аппарат и торопливо выключил его, поймав скептическую ехидную улыбку собеседника.

— Оставьте, Степан. Мы с вами не собираемся обсуждать никаких тайн. Пусть ваша прекрасная преследовательница это знает.

— Нефиг, — зло буркнул я, почему-то чувствуя неясную обиду. — Обойдется.

Самвел махнул рукой, вновь одарив меня заразительной улыбкой:

— Степан, то, что я вам скажу, с точки зрения науки — пустые словесные упражнения, — он сделал небольшую паузу, нахмурился и продолжил: — Понимаете, я моделировал фундаментальные явления — материю как таковую на основе синтеза элементарных допущений. Двигался, так сказать, против шерсти классического научного подхода, который весь основан на анализе наблюдаемой реальности. Вы же сообщаете мне результаты наблюдений целого мира. Это, как если бы биолог обратился к специалисту по межатомным взаимодействиям с просьбой прокомментировать неожиданную экспрессию генов у азиатского слона.

— Разве тут не фундаментальное явление?

Самвел молчал, хмурился, пальцы терзали чистый хлопок свежей скатерти. Минуту спустя, когда тишина уже стала неловкой, откинулся, глаза нашли новую точку интереса — меня.

— Ну хорошо. Смотрите. Основа моего предположения — множество простейших элементов. Вы же учились, высшее образование?..

Я кивнул:

— Ага. Электроника.

— Ну, что такое множество, понимаете — в математическом смысле?

— Вроде да, — неуверенно протянул, вызвав печальный вздох собеседника.

— Хорошо. Представьте, что множество конечно. Каждый его элемент — вектор. Размерность каждого вектора равна размерности всего множества. Но входят в него лишь те, в которых значим лишь один параметр — координата, если хотите. У каждого своя, персональная. Все остальные — нули. Понимаете?

— Пока да, — честно признался, напряженно пытаясь вспомнить начала линейной алгебры.

— Что такое вектор, помните? — печально поинтересовался Самвел.

— Стрелочка с координатами?

Собеседника будто вжало в стену:

— Степан, вы пугаете меня.

— Извините. Помню я, помню. Только не уверен, в том, что помню. Кажется, это такая маленькая матрица, одномерный список, где каждое число — координата.

Самвел на мгновение замер, вытаращившись на меня, потом махнул рукой:

— Пусть будет так. Только координаты — это про пространство. А никакого пространства данное множество не образует. Хотя бы потому, что результаты операций с такими векторами не принадлежат этому же множеству. И еще, запомните: у каждого вектора все «координаты», как вы их назвали, — нули, кроме одного, специфически определяющего именно данный экземпляр.

Я почувствовал, что начинаю путаться, и Самвел, похоже, это заметил, потому что скорчил недовольную озадаченную гримасу и быстро заговорил:

— Так, отставить. Просто примите: материя — результат случайного порядка взаимодействий таких простейших элементов между собой. Мир, который мы наблюдаем, — водоворот событий, каждое из которых единичное и неповторимое, и формируется парой элементов. На множестве именно событий, а не изначальных элементов формируется пространство. Пространство, позволю напомнить вам, — это множество, объединенное определенными правилами. В нашем случае события последовательны, что формирует отношения, которые можно назвать временем, ведь для любого события мы знаем его однозначный глобальный номер в общей последовательности. И еще, между событиями можно определять некую условность — дистанцию. Смотрите: каждое событие имеет, — Самвел скорчил гримасу, будто хотел оскалиться, но сдержался, — в общем случае четырех соседей. Такая схема создает элементарную топологию. Опуская заумь, можно построить проекцию этой топологии, этого множества на трехмерное евклидово пространство.

Хозяин выдохнул, завалив меня грудой слов, пованивающей математикой:

— Примите, что мозг интерпретирует наблюдаемую реальность именно как отражение на такое пространство.

Я молчал.

— Степан, это и есть исходное допущение. Вы хотели мою идею? Так вот она! Та самая гипотеза, на которой я строил… — он покрутил пальцами в воздухе, — …моделировал свою реальность. Я вам не даю исходные посылки — с чего это я вообще напридумывал такого. Там, скорее, философия, чем физика. Но если кратко, это все. Этот хаос, конечно, порождает множество последствий, но исходные предположения, грубо говоря, такие. И вот вы приходите, рассказываете о чудесах, которые губят вам жизнь, и просите объяснений. А как связать мои умствования и ту Москву, которую вы, как говорите, видите прямо здесь?!

— Честно говоря, я ничего не понял. Давайте, с другой стороны, зайдем. В мире, построенном в согласии с вашими допущениями, такое возможно?

Собеседник ответил не сразу.

— Как вам сказать, Степан? Теоретически да. Но только на предельно краткие периоды времени. Копия реальности должна немедленно распадаться. Строго говоря, все объекты наблюдаемого нами мира — это тонкий пограничный слой кипящей вероятности между прошлым и будущим. Понимаете, каждый элемент образует событие с любым другим лишь однажды. И с течением времени или, точнее говоря, с накоплением прошедших событий для любого элемента меняются вероятности образования событий с оставшимися партнерами, если их так назвать, и вероятность образования событий в конкретный момент вообще. Я говорю не о простом событии, а о сложном, как наборе последовательностей. Ну, например, грубо говоря, один шарик выпал сто раз, а другой — всего лишь семьдесят, и, хотя шанс, что в очередной раз выпадет тот или другой, все равно одинаков, но составное событие, ну, что десять раз подряд будет выпадать лишь один шарик, — становится невероятным. Противоречие! А как мы знаем, это источник движения. Так и здесь. С течением времени каждый элемент оказывается в положении отстающего или убежавшего вперед относительно средневероятного темпа событий. И вот эта самая разница и служит основанием того, что мир не выглядит как однородный хаос, а дробится на части, на отдельные объекты. Чтобы боковая ветвь реальности не распалась, а сохранила структуру, нужно, чтобы в условных родах огромного куска материи участвовал сильный ветер молодых элементов. Учитывая невероятное количество последних и еще более грандиозное число событий, которые они образуют, должно произойти нечто неординарное, чтобы такое случилось. Это, как если бы в игре в кости шестерка выпала пятьсот раз подряд! У любого игрока возникнут не то, что подозрения — уверенность, что дело нечисто.

— Полагаете, без жульничества не обошлось? Боги пошутили?

— Ну да, — Самвел рассмеялся, затем, прищурившись, всмотрелся в меня и неожиданно спросил: — Когда, вы говорили, вся эта история началась?

— Уже больше года.

— Нет. Вы упоминали, что какой-то дьяк первым описал такие видения.

— Точно не помню. Тысяча пятьсот сорок какой-то.

— Минуту!

Самвел схватил смартфон и погрузился в поиски, а я, пользуясь моментом, вновь выскочил в расщепление. Не обращая внимания на вскинувшегося хозяина, вышел за дверь. Хорошо. Никакой тебе другой Москвы. Клин клином, как говорится. Выглянул в общий зал и почувствовал разочарование — Полины не было. Почему-то надеялся ее увидеть. Окно. Пригнувшись, выглянул, не обращая внимания на замершую в немом удивлении парочку за столиком, шокированную бесцеремонным незнакомцем. Минивэн тоже исчез. Что же, меня оставили в покое? Вывалился обратно.

Собеседник ничего не заметил. С хмурым видом таращился в глубины мировой Сети, не догадываясь, что его отколовшаяся копия только что стояла, выпучив глаза, рядом со стойкой администратора, пытаясь разобраться в причинах моего странного поведения.

К черту! Самвел сказал, копии долго не живут. Растворятся в материи без следа, унеся все мысли и слова в мировую энтропию. Удивительно, что вообще существуют!

— Странно, — пробормотал хозяин. — Вроде нашел, но по датам не бьется.

— Что нашли?

Взгляд Самвела стал осмысленным, он небрежно отбросил телефон и наклонился над столом, всматриваясь в меня. Задумчиво схватил рукой кусок остывшего мяса, запихнул в рот и стал жевать, продолжая таращиться в мою сторону.

— Да, не. Очень даже может быть, — наконец огласил он.

— Что может быть?

— Сверхновая. Извините, — Самвел вытер пальцы салфеткой и продолжил: — В тысяча пятьсот семьдесят втором году Земли достиг свет от сверхновой звезды. Представьте, она даже собственное имя имеет — сверхновая Тихо Браге.

— Не годится. Я хорошо помню, речь шла о сороковых годах.

Самвел небрежно отмахнулся:

— Звезда рванула гораздо раньше, чем свет от нее добрался до нас. Да и сам фейерверк — это лишь финал, что там происходило накануне, как долго и с какими последствиями, мы можем только гадать. И еще. В моей модели расстояния — вещь условная. До известных пределов они определяются топологией прошлого, на которую самим элементам плевать — они выбирают пару для следующего события абсолютно случайным образом.

— Мало ли что еще можно нарыть в космосе на плюс-минус столетие от исходной даты?

Самвел, скорчив физиономию, замотал головой:

— Вы не поняли, Степан. Наше представление о времени и пространстве — скорее свойства нашего сознания, чем реальности. Что бы ни произошло во вселенной, оно должно было иметь грандиозные масштабы и быть заметным для нас как наблюдателей. Конечно, мы могли просто упустить что-то. Это да. К тому же то время было чистой воды Средневековье — никто в телескоп на небо не таращился, включая и самого Тихо Браге.

— Ну допустим. И что это дает?

— Дает некий поток событий с отличной от средней по палате вероятностью. Вполне может породить устойчивое ответвление реальности. Вот только оно все равно должно рано или поздно распасться. И самое интересное, я не уверен, например, что это не мы — боковая версия.

Самвел схватил еще один кусок мяса, зачем-то понюхал и положил перед собой на тарелку нетронутым.

— Учтите, ни о чем подобном я никогда не размышлял. Для меня параллельные миры — чистая фантастика. Я даже сейчас считаю такое расщепление невероятным. Но! — он поднял испачканный соусом палец. — Верю — не верю, думаю — не думаю — это все для гуманитариев. А мы с вами физики. Наше мнение — результаты расчетов. А их нет.

Куда-то пропала вся моя целеустремленность, навалилась усталость долгого дня, нервная система, почуяв слабину, требовала немедленно укрыться в надежную пещеру и отдаться Морфею, наплевав на все гипотезы и теории, — реальность от них совершенно не зависела. Зачем мне Самвел? Почему я так стремился сюда? Я словно очнулся и обнаружил себя в незнакомом и небезопасном месте. Хотелось поскорее уйти, отоспаться, отмыться, окончательно распрощаться с остатками химии, плавающей в организме, спокойно обдумать и принять решение. Чувства и эмоции требовали безопасности и мудрой опеки, они уже были готовы позвонить симпатичной кураторше — пусть не сразу, пусть с какими-то оговорками, вернуться в промелькнувший передо мной коротким эпизодом мир определенности. А что? Неизученное физическое явление, я — волею случая носитель межзвездной пыли, другие миры, возможности. Для заполучившей меня в свои лапы неведомой службы я — ценность. Они, очевидно, готовы беречь меня, заботиться и учить. Почему не воспользоваться? Тем более, что другая Москва никак не желала испаряться бледным фантомом — вон, чужая грязная стена, освещенная заходящим солнцем, тому подтверждение.

Была, правда, еще одна уверенность — ни при каких условиях не желаю становиться бездумным подопытным. Что бы там ни случилось, но обратно в ту каморку я не вернусь. Полине, несмотря на женское очарование, предстоит серьезно поработать, чтобы развеять мои сомнения. Не желаю терять собственную волю даже ради науки!

Ко всему прочему, похоже, начинает просыпаться память. Нет, ничего нового я не вспомнил, но вот эмоции почему-то всплывают. Есть ощущение, что было что-то, что заставило меня согласиться на, условно назовем, исследование, в результате которого я почти потерял себя — что-то, взбудоражившее даже меня, уже прикоснувшегося к запределью. Я не помнил себя на том видео, но по неясной причине отчетливо помнил ощущения — я был чем-то поражен и возбужден. Но вот чем?

— Степан, вы меня слышите?

Я очнулся, лишь на мгновение отвлекшись на тень неведомого человека, скользнувшую по чужой стене.

— Извините, нет.

Самвел всмотрелся в мое лицо:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Пожалуй, нет. У меня был очень длинный и необычный день. Мне бы поспать и прийти в себя.

— Такси? — предложил гостеприимный хозяин, и я не стал отказываться — физика подождет.

Глава 14

14

Квартира-убежище встретила хозяина пыльной тишиной, украшенной урчанием голодного холодильника.

С Самвелом распрощался скомканно, пообещав созвониться, но в последнем был не уверен. Организм сломался, кончилось топливо, застучали шестеренки от масляного голодания. Из такси выбирался в полубессознательном состоянии, с трудом отличая реальность и мельтешащее запределье. Пустота жилища обняла, вырвала из ослабевших рук осточертевший за день чемодан, легко пропустила пошатывающееся тело сквозь тусклую желтизну коридорной лампы, позволив рухнуть на неразобранную кровать.

Разбудил телефон. Кто? Что? Где? Да, вот он! Загорает на комоде в коридоре, под непогашенной лампой.

Видео? Наташка. Украсила собой безразмерное кресло на фоне раскрашенного брюха самолета за панорамным окном, в одной руке бокал, другая, упертая локтем в темную мебельную кожу, изящно оттопыренным мизинцем удерживает непослушный локон.

— Привет!

— Привет.

— Ты чего такой растрепанный? Разбудила?

— Ага. Который час?

— Двенадцать вообще-то. Тут время с Москвой совпадает.

— Хренасе!

Озираюсь. Из короткого коридора, ведущего на кухню, прорывается дневной свет, но не резкий солнечный, как у моей бывшей, а бледный, выморочный — не иначе, осень добралась-таки до столицы.

— Ты как себя чувствуешь? Бледный какой-то.

— Да солярий сломался, — отвечаю, подбираясь к ванной.

Мельком взгляд за далекое окно — так и есть, пасмурно и, похоже, всю ночь поливало. Часы на стене подтвердили — и правда полдень. В зеркале шевельнулась и застыла худая и действительно бледная физиономия.

— Ты чего там мечешься? — подозрительным тоном ворвалась в неоконченное пробуждение нахмурившаяся Наташка.

— Чего, чего… В туалет несусь! Можно сказать, перехватила на взлете.

— Ты правда спал?!

— Спал. Наташ, давай через полчасика, а?

— Давай, — обиженным тоном протянула та. — Только я тебя сама наберу — у меня рейс скоро.

— Домой?

— Нет пока, — ее взгляд метнулся куда-то мимо камеры. — Ладно, давай, просыпайся. Я сама наберу.

Звонок оборвался.

Рейс. Знаем мы этот рейс. Могла бы и не предупреждать — с тех пор, как расстались, я вообще не могу припомнить, чтобы когда-нибудь звонил ей. И сейчас не собираюсь. И дело не в какой-нибудь глупой обиде или еще в чем таком — просто не до нее! Мне бы вырваться, выдохнуть, остановить этот водоворот, зацепиться бы за камушек — не до зевак на берегу. Честно.

Состояние странное. Ощущение, что пересмотрел на ночь кино — крутятся в голове обрывки сцен, разговоров, но все как будто не про меня. Передернуло. Прошедший день ощущался кошмаром, чужим триллером. Ко всему прочему, хотелось есть, а с этим, похоже, проблемы. Надо бы заказать доставку — гулять по переплетениям двух городов не было никакого желания.

Помылся, поставил чайник и только после этого натыкал на экране ожившего телефона нехитрый завтрак из «Шоколадницы» неподалеку.

Все тело будто одеревенело и отзывалось слабой болью в мышцах на каждое движение — будто я вчера не бегал с чемоданом по городу, а вкалывал на стройке.

Мысли скользнули по давешнему визиту Полины, лениво напряглись, вспоминая, не забыт ли оставленный куратором телефон, но никакого желания погружаться в эти темы или вещи не было — рано.

Отгрохотал первой ракетной ступенью так и не взлетевший чайник, но продолжать не стал, бессильно сдулся. Подумалось: зря заказал доставку из кафе, надо было просто попросить принести хлеба, сыра и колбасы — не барин, чай, перебился бы. Теперь сиди вот, жди.

В том мире, похоже, тоже пасмурно, но дождя не видно, и это радует. Интересно, я же уже полгода, не меньше, не бывал с обратной стороны дома — мешал запредельный проспект, полный людей и машин. Но теперь-то что мешает? Можно нырнуть в расщепление, а там чужого города нет — броди, где хочешь. Увижу доставщика, даже торопиться домой не надо — просто вынырну и окажусь вновь на кухонном диванчике. Небось и дверь успею открыть раньше, чем курьер затерзает кнопку звонка.

Подумал и почти неосознанно нырнул.

Все так же — если бы не обедневший сразу звуковой фон, то мог бы и не разобраться, там я или тут. Кряхтя, воздел туловище и направился к лестнице, по пути нечаянно задев табуретку, загремевшую по плиточному полу. Посмотрел на отлетевшую мебель, не сделав даже попытки поднять ее. Хорошо тут — можно даже не прибираться, не запирать двери и вообще наплевать на любые последствия, все равно это лишь временный глюк, ответвление реальности, испаряющееся с каждой секундой.

Внизу на лавке никого. Блестела мокрая трава, пахло осенью. Какие-то люди, по виду — грузчики, суетились вокруг стопки мебельных коробок у соседнего подъезда, да медленно полз мимо пустой грузовичок — очевидный виновник их активности.

Балансируя на бордюрном камне, двинулся параллельно, не собираясь дожидаться, пока он выберется из узости придомового проезда, заставленного разнокалиберным транспортом местных обитателей. Собственное авто рассмотреть не удалось — покачивающийся борт грузовичка продирался как раз между мной и забытой собственностью. Подумалось: а ведь в расщеплении я могу и покататься на ней. И можно будет даже не парковаться — бросай где хочешь. Вот только не факт, что заведется, да и колеса спустили — качать надо; пока разберусь — выкинет из распадающегося кусочка реальности, все труды пойдут насмарку.

Вздохнул и, следуя за изгибом бордюра, поспешил по забытому маршруту — в сторону помойки.

Стадион слева пуст, лишь одинокая фигурка прохожего пересекает его наискось, торопясь к ближайшей автобусной остановке.

Минуту спустя я уже стоял с немного шальной головой около соседнего дома, таращась на собственные окна, — тысячу лет не видел их с такого ракурса, — когда слева выскочила машина скорой, молча, но с включенной мигалкой несущаяся в сторону, откуда я пришел.

Где этот курьер? Наверное, сидит, ждет в кафешке, пока пожарят мою яичницу, а у меня в животе назревает революционная ситуация, между прочим, — верхи хотят, а низы не могут. И к кому это понеслась медицина? Пойти подсмотреть, что ли?

Не торопясь, двинул обратно — вроде пока не выбрасывает, чего спешить в квартиру, хлебать пустой чай под жужжание пылесоса?

Так и шел, наслаждаясь прохладой безлюдного двора, когда внезапно что-то изменилось — словно пропало привычное напряжение в голове. Я не придал этому большого значения, но почему-то заторопился и выглянул из-за угла пятиэтажки как раз вовремя. Скорая с уже потушенными мигалками замерла напротив моего подъезда, рядом никого не было, и лишь вдалеке мелькнула пара грузчиков, заносящих последнюю коробку. Хлопнула, закрываясь, тяжелая дверь, и, словно это было заранее отрепетировано, тут же распахнулась моя, выпустив пару санитаров или врачей в характерной форме и с носилками наперевес.

Я с любопытством вытаращился на странную сцену — раз они с носилками, значит, заранее знали, что придется кого-то выносить. Но носилки не пригодились, а значит, пациент либо мертв, либо удрал, что непонятно. К тому же санитары выглядели явно спешащими, но не в машину — выскочив из подъезда, они заозирались, пока один, зацепившись взглядом за мою фигуру, не бросил что-то негромкое другому. Два лица, две пары глаз! Не было никаких сомнений — это по мою душу.

Машинально отступил за угол, прячась от пристального внимания, и так же машинально, не успев еще подумать, попытался вынырнуть обратно — в свою реальность.

И не смог! Не смог, Карл! Почему-то сразу же пришло понимание, что за напряжение пару минут назад бесследно испарилось — я так всегда напрягался, пока удерживал себя в расщеплении. Расслабишься, и бац — выскочишь обратно.

Толпа озверевших мурашек пронеслась по коже, вздымая шерсть. Я хочу домой!

Заскочил за следующий угол, уперся в мокрую траву палисадников и остановился. Голова тормозила.

До того, как я нырнул в расщепление, прошлое реальностей было одинаковым. А значит, и там, и тут скорая уже неслась по адресу. Вот только там моя тушка, безвольно откинувшись на диване, никуда не торопилась, а тут я, видите ли, изволил подышать воздухом. Отсюда вывод — там санитары сейчас грузят Стёпку — настоящего меня — в скорую, а здесь они обеспокоенно вертят головами, озадаченные моим неожиданным исчезновением. Неужели Полина обманула?! Но тогда почему меня не скрутили еще вчера? Тепленького?

Отчаянно хотелось вернуться. Но даже если бы это было возможно, где бы я очутился? Под капельницей? Бревнышком?

А что здесь? Эта реальность медленно тает, испаряется невидимым паром. Еще десяток минут, и все? Кончится Стёпка номер два?

Мысли неслись в голове, а я несся в обход дома, не обращая внимания на мгновенно намокшие кроссовки. Наконец выскочив на асфальт, оглянулся — никого. Обогнул дом, осторожно выглянул, чтобы ухватить мелькнувшую корму уезжающей скорой. Метнулся назад, оторопело проводил взглядом неспешно ползущую машину.

Может, это не про меня? Может, я сам себе нафантазировал?

Но как же тогда возвращение?! Я же не могу!

Несмотря на риск очутиться в безвольном теле, дернулся еще раз — бесполезно! Как вернуться? Раньше-то мне было достаточно расслабиться, отпустить слабое напряжение, сжимающее разум, — а что теперь отпускать? Нет никакого напряжения!

Широко разинул рот, сглотнул, прочищая уши, — ничего не изменилось. Все то же ощущение звуковой стерильности. Значит, я все же в расщеплении. Если, конечно, тупо не сбрендил окончательно. Лежу где-нибудь, кормят меня заботливые санитары.

Нутро сжималось от нехороших предчувствий, но наивный разум соблазнял: чего ты, мол, перепугался, ноги, вон, намочил — к бабке они с первого этажа приезжали, та их послала, вот они и выскочили, как ошпаренные.

Заплутавший во всех этих реальностях мозг гнал домой — не парься, глюк это. Ты тут, настоящий, а про какое-то расщепление — то бред. Тяжелый бред, конечно. Но лечится. Может быть. Сейчас главное — позавтракать!

Ага. Я осторожно, словно разведчик, прокрался к подъездной двери. Набрал код, будто та была готова в любой момент рвануть миной, и потянул влажное железо на себя.

Из подъезда дыхнуло чужими щами и сумрачной тишиной. За спиной глухо скрипнуло, и я испуганно обернулся.

— Не закрывайте, пожалуйста!

Ко мне метнулся курьер, только что спрыгнувший со своего велосипеда.

Как я мог его не заметить? Нервы дрожали, как высоковольтные провода, а я не обратил внимания на человека в желтом дождевике на зеленом самокате?

Тут до меня дошло, что тишина распространяется не только на подъезд, что и курьер этот двигается почти бесшумно, и капли с козырька двери шлепают по расковырянному бетону, как в кино, и дверь, ползущая в моих руках, скрипит еле слышно.

И не только звуки. Я себя-то чувствовал, как будто нарисованным, будто смотрю чужой репортаж — почти исчезла боль в мускулах, притупился голод и уже не раздражала мокрая обувь. Еще хуже — ощущения эти нарастали и ускорялись. Я понял: еще немного, и этот лепесток реальности умрет, испарится, и я вместе с ним.

Вернуться не получалось, и я, пропустив курьера, уставился вслед растворяющемуся в сумраке желтому плащу.

По наитию, неосознанно, как рыбка, барахтающаяся на крючке, вертит хвостом, напрягся, нырнул в новое расщепление и неожиданно для самого себя произнес:

— Есть! — выдохнул.

Удалось. Нет, я не вернулся. Я увяз еще глубже, я уполз еще дальше, но это все равно было великолепно — мир снова расцвел, закапал каплями и заскрипел старым железом. Не так, как я помнил по той, первой реальности. Но и можно не умирать — по крайней мере, в ближайшее время.

Прислушался к подъездному мраку. Тот отозвался тихими шагами, а минуту спустя выпустил навстречу озадаченного курьера, терзающего сотовый. Блин! Я же не захватил телефон на спонтанную прогулку.

— Вы ко мне, наверное? — поинтересовался у молодого парнишки.

Назвал квартиру, имя, и тот молча отдал пакет, очевидно, расстроенный тем, что чаевых от этого всклокоченного лунатика не дождешься.

— Извините, пришлось просто выскочить неожиданно, — попытался я объясниться, но тот лишь равнодушно кивнул, попрощался и быстро умчался вслед за скорой.

Снова закапал несильный дождь, и я притиснулся поближе ко входу, под защиту козырька, почему-то не решаясь подниматься домой. Так и стоял с пакетом в руке и таращился на поблескивающую мокрыми боками машину.

Сбылась мечта идиота! Я на улице, рядом с собственным домом, и никаких чужих реальностей, никаких привидений — броди где хочешь. Вон, можно реанимировать авто — покататься. Все равно не выкинет в основной мир. Ну, поблекнет, притухнет этот, нырну в следующий. Я теперь — дух, бесплотное привидение, скачущее по распадающемуся узору на воде.

Надо что-то делать с головой — там хаос. Гадание о случившемся с диапазоном вариантов от «убит» до «заснул», обсасывание слов и поступков других людей в судорожных попытках сориентироваться, страх возвращаться в квартиру, мельтешение детективных сюжетов, вновь пробудившийся голод, неожиданно расцветшая идея с машиной, вечно русский вопрос «Что делать?» — короче, я тупил.

— Гуляешь, Стёп? — голос из-за спины.

Дернулся от неожиданности — соседка с первого этажа, не помню только, как зовут.

— А? Здравствуйте, — я отодвинулся, пропуская пожилую тетеньку наружу. — Да нет. Просто курьера встречал.

Женщина не торопилась уходить:

— Как ты? Говорят, заболел?

— Нормально, выздоровел уже, — я внутренне поморщился и поспешил отделаться от чужого любопытства. — Извините, пойду, а то завтрак остынет.

Железная дверь отгородила от влажной серости нагрянувшей осени, защитила толстым металлом от живого шороха улицы. Делать нечего, дома вещи, без которых не выживу: деньги, документы, ключи от той же машины — надо рисковать, подниматься.

Квартира встретила тишиной. Дверь заперта, никаких следов взлома, все так же валяется упавшая табуретка. Может, правда не ко мне скорая приезжала? Поежился. Нет, четыре глаза, как четыре ствола, выжгли картинку в памяти, которую ни с чем не перепутать — те санитары меня знали.

Что-то дернуло, и я сделал то, чего никогда бы не совершил прежний Стёпка, — подошел к соседней двери напротив и нажал кнопку звонка. Живущую там бабку терпеть не мог. У нее прямо рядом с дверью стояла высоченная табуретка, на которой соседка обожала проводить время, приникнув к дверному глазку. Еще она жутко любила жаловаться во всевозможные инстанции, и в свое время пришлось перетерпеть не один визит разнообразных проверяющих по тысяче поводов — то якобы я вентиляцию заблокировал, то забиваю канализацию, то стена течет у меня, то самовольно разрушил несущую стену между комнатами — она лично видела, как рабочие таскали обломки на помойку, на общую помойку, между прочим, не предназначенную для строительных отходов.

В общем, натерпелся. Но сейчас ее таланты могут пригодиться.

За дверью коротко прошуршало и затихло.

— Рината Ильясовна, это я, Степан, сосед ваш.

Тишина. Потом новое шуршание, и неожиданно замок щелкнул, приоткрылась неширокая щель, перетянутая допотопной цепочкой. Из темноты уставилось сморщенное округлое лицо с хитроватым прищуром темных глаз.

— Здравствуй, Степан. Ты чего, не уехал?

— Здравствуйте. Куда уехал?

— Так со скорой. К тебе же врачи приходили?

— А-а! Ложный вызов, адрес перепутали, — соврал я, чувствуя второй раз за день, как шевелятся волосы на руках и мерзкий холодок пробегает по затылку. — Они вам не звонили?

— Звонили, — кивнула старуха, — да я еще из ума не выжила, пускать тут всяких. Я их не звала!

— Ну вот. Я думал, может, с вашей квартирой перепутали, — на ходу врал, уже узнав все, что хотел. — Решил поинтересоваться. Мало ли что. Может, помощь нужна.

Глаза соседки подозрительно прищурились — в такое количество грубой лжи она поверить не могла.

— Не дождешься, — буркнула соседка, но дверь оставила открытой. — А чего они сказали? Кто их вызвал?

— Я и не запомнил. Какая-то незнакомая женщина. Говорю же — ложный вызов. Адрес перепутала, а мужики мотаются по району. Найдут, — закончил с показной уверенностью, невольно поежившись от двусмысленности. — До свидания, Рината Ильясовна.

И я поспешил спрятаться за собственной дверью, ощущая затылком недоверчивый подозрительный взгляд совсем не спешащей запираться старухи.

Впервые собственная квартира не давала ощущения безопасности, скорее — ловушки. Тут уже гадать нечего — приезжали по адресу и дверь открывали, хотя меня даже дома не было. Кто бы и что бы это ни было, они — первопричина замолчавшей реальности, с ними связана невозможность вернуться домой.

Количество вводных за утро превысило допустимый порог, но сознание окончательно очистилось — чего гадать о недоступном, надо действовать.

Несмотря на неуютное беспокойство, торопливо позавтракал, попутно побросав в небольшую сумку все важное. Вытащил из шкафа заждавшуюся штормовку и осенние кроссовки, переоделся.

Из квартиры выходил с опаской, настороженно, но в подъезде царила сумрачная тишина. В этот раз мир продержался немного дольше, но все равно, не дожидаясь пугающего выцветания, нырнул в очередную боковую копию, сразу же обрадовавшую отчетливым шорохом за соседской дверью.

Глава 15

15

Пока реанимировал машину, постоянно ждал каких-то неясных неприятностей, вернее сказать, был настороже — казалось, вот-вот, и вынырнет из-за поворота маленький черный микроавтобус. Почему-то сознание подсовывало именно образ машины, на которой передвигался Андрей Николаевич, а не напугавшую меня скорую. Хотя, доведись какой-нибудь старушке вызвать себе помощь, вот бы повеселились случайные наблюдатели, созерцая улепетывающего, теряя вещи, Стёпку — псих, шизофреник и параноик как есть.

Но все обошлось, никто не спугнул. Возможно, надо было благодарить нагрянувшую в Москву осень, сыпавшую мелким занудным дождиком в узком мрачном промежутке между небом и мокрой землей, разогнавшую случайных прохожих по домам и убежищам.

Удивительно, но аккумулятор за год не разрядился, умудрился-таки провернуть обсохший двигатель, который благополучно завелся всего после пары недовольных фырков. Дальше — проще. Прокинул провода, накачал колеса, постоял, укутанный намокшей штормовкой, выжидая, не спускают ли, и окончательно угнездился в пахнущем кожей и пылью салоне, предварительно избавившись от липнущей холодом одежды.

Машина, практически новая — едва успел в свое время обкатать ее, — теперь ощущалась как кусочек какого-то забытого, но такого теплого и комфортного прошлого, что даже защемило сердце. Телефоны не брал — из предосторожности или из бунтарского протеста, не знаю, так что пришлось довольствоваться еще более древним рудиментом прошлого — радио. Впрочем, в последнее время я его слушал частенько не только в машине, как прочие нормальные люди, так что — не привыкать.

Уже трогаясь с места, пришлось нырнуть. Осколки реальности выцветали с предсказуемой регулярностью. Шевельнулось беспокойство — как спать? Не будешь же каждые пятнадцать минут просыпаться, чтобы сменить мир. Но беспокойство не угнездилось, бесследно сгинуло вместе со взмахом дворников, легко очистивших лобовое стекло от последних следов грязи и пыли, размоченных дождевой водой.

Машина катила легко и охотно, согревая приятным сухим теплом салона. Ощутил даже некоторую эйфорию — видимо, подсознательно все это время скучал по автомобильной свободе. Лишь на выезде из дворов напрягся, когда навстречу метнулись один за другим два одинаковых минивэна. Умом понимал, что, скорее всего, это случайные встречные, да и многовато их для одного меня, но все равно по телу прокатилась волна напряжения, смешанного с ознобом и ощущением шевелящейся шерсти на затылке.

Сам собой сложился план действий. Спасибо всем забытому автомобилю, я уже добился выполнения первой части — покинул опасное место и обрел, пусть и временную, свободу передвижения. Фору, если она была, надо использовать, и я ехал к Самвелу. Мне нужен человек, с которым можно говорить — не рассказывать, ежась под широко распахнутыми в удивлении или сощуренными в недоверии глазами, о своих бедах и переживаниях, а говорить о том, что срочно, не тратя время на убеждения и эмоции.

Можно было бы обратиться к Ваське, но тот про дружбу, а мне нужно было про всю эту галиматью: миры, реальности, расщепления. Собственный разум пасовал. Нужен человек, который, пусть даже случайно, подскажет что-то, натолкнет на свежую идею. Я хотел вернуться в себя, хотел жить и отчетливо понимал — там, где сейчас бродит моя копия, будущего нет — в лучшем случае до вечера, до ночи, до той поры, пока измученное сознание не откажется сторожить, предательски свалившись в сон — скорее всего, последний.

Поездка расслабила. Хотя и пришлось дважды менять реальности, но к этому начал привыкать. Как при погружении: ну, накатило давление, надавило уши — глотнул, и все нормально, можно продолжать. Чего беспокоиться? Казнь назначена на вечер, а сейчас еще день, можно сказать, — наслаждайся.

Для начала заехал на рынок. Шансов, что Самвел будет там, почти не было, но мне думалось, их тут все же побольше, чем у ресторана, — попрошу, если припечет, телефон, наберу его — свой номер он мне оставил, и, что удивительно, я его запомнил. Не потому, что в избалованной компьютерами башке программиста вдруг проснулась биологическая память, а потому, что он был особенный — симметричный вокруг числа «пи», я это сразу заметил, еще вчера. Если совсем припечет, просто куплю самую дешевую трубку и контракт — на пару звонков.

На платную парковку не полез, поставил машину в узком проезде у ближайшего жилого дома. Место опасное — могли поцарапать ненароком — видимо, поэтому пустовало, но мне в моем положении многое стало совершенно безразличным.

Выбрался, осмотрелся, натягивая слегка подсохшую материю штормовки и вдыхая прохладную свежесть. До обеда рынок живет особой жизнью — покупателей мало, зато площадка у края здания забита выгружающимся транспортом, везде ящики, пара работяг грузит большую тележку с коробом арбузов, еще одна такая же, набитая дарами юга, отчаянно сопротивляется попытке затолкнуть себя в рыночный проход, упираясь крохотными колесиками в разбитый порог. Суета усугубляется липкой влагой, которая не падает, а будто не спеша опускается на людей и фрукты, заставляя первых торопиться и нервно огрызаться на таких же бедолаг, как и они. Заметил отдельно стоящую «газель», у распахнутых задних дверей которой столпились сразу трое, озадаченно всматриваясь в содержимое. Похоже, машина с мясом — вон, виднеется край полутуши. Подойду.

Пока шлепал по мокрому асфальту, старательно огибая глубокие места, пропустил момент, когда к троице присоединился четвертый — Самвел. Вот так удача!

— Мне все равно! Куда хочешь вези, мы это брать не будем, — бросил он пузатому дядьке с пачкой документов в прозрачных обложках и резко развернулся, чтобы тут же наткнуться на мой довольный взгляд.

Брови взлетели, он озадаченно развел руки в стороны:

— Степан! Какими судьбами? — и, уже пожимая руку, добавил, видимо, рассмотрев что-то во мне: — Что-то случилось?

— Очень срочно, Самвел. У меня времени до вечера — потом все! Надо поговорить.

Новый знакомый мотнул головой и молча нырнул в сухое нутро рыночного павильона. Далеко не пошли, остановились рядом с закрытой секцией.

— Говори здесь. У меня тут кабинета нет, — попросил мой собеседник, жестом показав бегущему в нашем направлении человеку, чтобы подождал.

— Я в расщеплении, Самвел. Понимаешь?

— Нет. Поясни, — он посмотрел на замершего незнакомца, жестом подозвал его, забрал небольшой пакет, небрежно расписался на услужливо подставленном клочке бумаги, одновременно вслушиваясь в мою торопливую речь.

— Ну, ты сам говорил: реальность все время как бы двоится, расщепляется, от главной версии постоянно отделяются увядающие копии.

— Не говорил я такого, Степан. Ты меня, видимо, не понял. Реальность — это массив событий — вот как я говорил. А каждое событие — пересечение, если угодно, двух потоков того, что порождает материю. Поэтому теоретически на неуловимые мгновения существуют — да, два экземпляра расходящихся наборов событий, имеющих общего предка. Но реальность одна. Вот эти боковые лепестки, расщепления, как ты их назвал, не могут сформировать связную реальность, они сразу распадаются. Энтропия чистой воды. Такой микроотпечаток вселенной на темной массе. Отражение на воде. И сколько бы ни было отражений, даже бесконечная череда, их реальность — вода.

— Но как же та, другая Москва?

— Я предположил, — Самвел воздел палец, — что наша реальность столкнулась с потоком, который очень молод, и благодаря этому отражение в зеркале живет своей довольно долгой жизнью. Но это тоже ненадолго. Переварит рано или поздно запас вероятности, и все. Реальность — одна.

Я вновь ощутил себя запутавшимся, поморщился:

— Неважно. Пойми! Я сейчас в этом отражении. И вода, на которой я отразился, быстро успокаивается. Мне все время приходится прыгать в новое отражение, чтобы не исчезнуть!

Самвел смотрел молча. Я тоже молчал, немного напряженно ждал реакции. Что мне делать, если отмахнется, скажет, приходи завтра — сегодня не до тебя?

— Кстати, почему ты все время называешь это расщеплением? — как-то задумчиво спросил он.

— Ну, как же, ведь… — я не договорил.

— Это не расщепление. Это, скорее, можно назвать пересечением, — он смотрел пристально, хмурился, продолжил: — Ну, допустим, я и вот это все, — он повел рукой, — отражение, проспавшее свою смерть, но почему это ты так решил?

— Да потому, что я прыгал в него, просто чтобы осмотреться, отдохнуть от своих видений. Я это делал часто, я же рассказывал. И в очередной такой раз ко мне — там, в оригинале — приехали. Я это отсюда видел. И потерял связь! Понимаешь?! Я не могу вернуться!

— И как ты это мог видеть? — Самвел смотрел недоверчиво.

Я закатил глаза, надул губы, выдохнул:

— Да не видел, конечно, что там. Я видел эту версию, где меня на месте не было, а те, кто приехал, очень этому расстроились. Зато я сразу почувствовал, что там меня нашли, и — все! Контакт пропал!

Самвел, надо отдать ему должное, соображал быстро и так же быстро мрачнел:

— Хочешь сказать, что мы сейчас распадемся?

Я повел носом, как будто принюхивался, и уверенно ответил:

— Да, прямо сейчас. Надо опять скакать.

Что и сделал, не дожидаясь увядания.

— И? — на меня уставились два темных глаза.

— Расслабься. Уже прыгнул.

Дальше произошло неожиданное. Я бы не удивился, если бы Самвел объявил все бредом или, интеллигентно извинившись, устранился от разговора, рассчитывая, что врачи помогут беспокойному знакомому, но он мрачно замолчал, почему-то отвернувшись и невидящим взором уставившись на сухощавого темноволосого продавца в отделе с орехами и сухофруктами.

— Что скажешь, Самвел?

— Я почувствовал это, — даже не пошевелившись, ответил тот.

— Чего?

— Как ты прыгнул, — он глубоко вздохнул и вновь посмотрел на меня.

В свою очередь, я уставился на него. Молчали.

Наверное, трудно быть отражением. Точнее, трудно, да что там трудно — дико невозможно осознавать, что ты фантом, обреченный на недолгое существование, призрак. Мы все в известной мере призраки. Только нам кажется, что до того, как мы развеемся, — бесконечность.

— Ничего нового, — сам для себя неожиданно озвучил я свои мысли.

— Да, — кивнул Самвел, — но неприятно и грустно. Знаешь что? — заговорил он спустя несколько секунд. — Ты прыгай почаще. Понял?

— Понял, понял, — я кивнул. — Не дожидаясь перитонитов.

— Чего? — глаза моего собеседника округлились, но тут же Самвел рассмеялся. — А! Хорошо сказал.

Отсмеявшись, он вновь сделался напряженно серьезным:

— Учти, угасает все. Не только окружающее нас отражение. Вся материя, включая наш мозг. Запустишь, будешь каждый раз все тупее и тупее, да и окружающее будет терять детали. Деградирует все, включая твои мозги и все их содержимое. Понимаешь? Все равно растворишься, исчезнешь, но, если соблюдать осторожность, не сразу — помучаешься еще.

— Я домой хочу. К себе, — поморщился от явственно прозвучавшей беспомощности. — Есть идеи?

Самвел пожал плечами, отвел глаза, молчал. В проходе нарисовалась парочка, которую я видел рядом с грузовиком, но не подходила, терпеливо мялась в стороне.

— Есть шанс. Но, если честно, на уровне бреда, — не поворачиваясь, негромко сказал собеседник.

У меня даже уши зашевелились. Подумалось: я сейчас как охотничья собака, почуявшая готовность хозяина спустить ее с поводка.

— Та, другая Москва. Помнишь? — негромко продолжил Самвел, и я в ответ кивнул. — Они ведь пробились как-то в нашу реальность.

— Но я ее здесь не вижу, — нахмурился, стараясь уловить идею Самвела.

Тот отмахнулся:

— Не здесь. Ты же говорил о какой-то фабрике. Фармацевты или чего-то такое.

— Но если я не вижу ту Москву, то и там ее не будет.

— Не знаю, Степан. Будет — не будет, но это единственный шанс. Там — место прокола, если хочешь. Они же не зря там своими лазерами светили. Вдруг увидишь чего. Других вариантов нет.

В этих лабиринтах я стал очень внимательным ко всем нюансом ощущений, поэтому сразу почувствовал, как шевельнулась реальность, вроде даже потеплело, но окружающий мир был ни при чем — это пробудилась надежда, омыв зачерствевшую душу небольшой дозой эндорфинов.

— Спасибо! — от всей души поблагодарил Самвела. — Побегу.

— Удачи! — криво усмехнулся тот в ответ, пожимая мою руку.

Я ринулся мимо снующих продавцов, грузчиков, покупателей к выходу, но не успел уйти далеко — голос Самвела, немного напряженный, догнал меня:

— Степан! Ну и как тебе в загробном мире?

Глава 16

16

Едва заскочив в машину, бросился судорожно рыться в небольшой сумке, которую собрал, удирая из квартиры. Пропуск на фабрику. Точно помнил: он валялся вместе со старым бумажником, полным не очень нужных документов и каких-то карточек. Только бы не забыл его дома — возвращаться назад почему-то было жутко. Как будто квартира была местом преступления, убийства и, что еще хуже, моего убийства.

Резкий гудок заставил вздрогнуть. Заозирался в запотевшей машине, обнимая распотрошенную сумку. Муниципальный мусоровоз, ползущий по своим делам, требовательно гуднул второй раз, почему-то вызвав резкое раздражение — мало того, что это увядающее отражение прервало мои отчаянные поиски, так оно еще и очевидно посчитало меня глухим или тупым. Но спорить с фантомом — только зря терять ускользающее время, все равно, что корчить обидные рожи зеркалу.

Завел машину, озлобленно посигналил мусорщикам, жестами давая понять: если они хотят, чтобы я уехал, пусть двигаются — моя машина зажата между этим пованивающим агрегатом и размокшим сквериком.

Некоторое время полз по мокрой улице, высматривая, где можно остановиться, и одновременно шаря рукой в брошенной на пассажирское сиденье сумке. Пальцы нащупали толстый пластик, я выдернул добычу и облегченно выдохнул — он.

Самвел подарил надежду, и он же подселил демона беспокойства — что, если он прав? И настоящий Стёпка того — ну, вы поняли. И возвращаться уже некуда. Может, зря вся эта суета? Может, выйти на трассу — неважно куда, лишь бы быстро и свободно, и гнать, пока вселенская энтропия не проглотит разум?

Понимал, что не остановлюсь, что вся эта маята — мельтешение беспокойного сознания. Давай, Степан, страдай, мучайся, переживай сколько влезет, но дело делай.

Дождь неожиданно прекратился, но ползущие по улицам машины, подстерегающие резину колес лужи, капли воды с еще не облетевших деревьев щедро сыпали влагой на и без того мокрый автомобиль. Я выключил радио и сосредоточенно рулил под аккомпанемент шипящего асфальта и глухих ударов воды в колесных арках, отмахиваясь задеревеневшими старыми дворниками от плевков грязной жижи встречных машин. Неужели так и выглядит загробный мир? И, может, в этих тускнеющих лабиринтах еще где-то бродят мои папа и мама, разминувшиеся с бросившейся со встречной полосы смертью. Если у данных миров общее настоящее, то прошлое и будущее у них разные. Пусть несильно, пусть чуть-чуть, но много ли надо? Секунда, и промелькнул мимо заснувший гонщик, улетел, разводя реальности.

Поежился. Даже если и так, в моей жизни прошлое уже состоялось. Стоило ли искать альтернативу? Не знаю. Несмотря на состояние, близкое к помешательству, я ощущал себя цельным — пусть мне досталась неуютная реальность, но я в ней уже вырос, уже изменился, подстраиваясь, и сильно сомневался, что обрадовался бы, вернись старый Стёпка — тот, что и не подозревал о двуличности материи, благополучно дрейфуя по течению вселенной.

До знакомого района над Яузой добрался без приключений. Дождь то принимался, то отступал на время — мелкий, липкий, моросящий, очень московский. Такой может длиться сутками, так, словно и не дождь это, а просто ползут облака низко, задевая каменный лабиринт, облепивший берега реки, то скрывающийся в туше очередного парящего холодом тела, то выныривая на время за коротким глотком мокрого пространства.

Остановился на крохотном кусочке разрешенного для парковки места, между двух заснувших седанов — каждый по цене пяти таких китайцев, как мой. Телефона нет — оплатить стоянку не получится, да и безразлично, оштрафуют мое отражение или нет.

Странно, тем не менее, что, уже отходя от машины, оглянулся на короткое кваканье проверить, заперлось ли мое средство передвижения, — вероятно, привычка, условный рефлекс.

Бреду знакомой дорогой — вон, уже видна стена фабрики, а ощущение, словно я тут впервые. Никаких видений, пересечений реальностей, изнанка, словно на выцветшей черно-белой фотографии. Очнулся, машинально прыгнул, пытаясь обновить действительность, но мир, как в насмешку, не отреагировал, так и оставшись пустым, мокрым и серым. Ничего нового, подумалось, земля убежала от своей звезды, повернув остывший бок солнечному ветру, обрекая на полугодовую стылость едва успевшую загореть щеку.

Будний день, но проходная пустует, усмотрел лишь одинокий силуэт, выскочивший из стеклянных дверей задолго до того, как до них добрался я. Может, и к лучшему — нет ни малейшего желания разговаривать, даже со случайными встречными, даже по формальным поводам: «простите», «пожалуйста», «после вас». Внутри поселилось странное равнодушие и даже раздражение ко всем этим отражениям, снующим вокруг. Словно во всем мире лишь я имею значение, лишь я важен и реален.

Приложил пропуск, пискнул замок, загорелась зеленая стрелочка, приглашая нырнуть в решетчатое нутро турникета. Значит, все в силе, допуск действует, и остался шанс добраться до реакторной.

Очутившись в знакомом дворике, выдохнул облегченно. Показалось, даже небо посветлело, намекая на возможные варианты в этом кажущемся бесцветным мире.

— Степан, задержитесь, пожалуйста!

Я вздрогнул, внутри все сжалось — ко мне не спеша приближался смутно помнившийся персонаж — Аркадий Константинович. Дед, несмотря на вполне еще теплую погоду, в коротком полупальто и явно недешевой кепке, небрежно надвинутой на глаза, прихрамывая, шагал ко мне от административного здания, почти не опираясь на знакомую трость.

Стукнула дверь, ведущая в производственный корпус, и на пороге появился собранный и молчаливый молодой человек. Я всмотрелся, но он не сделал ни малейшей попытки приблизиться, замер, небрежно опершись спиной о дверной косяк.

Новый шум — по ступенькам, ведущим к только что благополучно минутой проходной, спускается еще фигура — нахмуренный дядька в характерной форме вооруженной охраны. Уловив небрежный кивок от Аркадия Константиновича, приблизился, протянул руку:

— Пропуск.

Я спокойно, словно так и надо, удивляясь собственному равнодушию, протянул ему замызганный кусок пластика, всматриваясь в приближающегося деда.

Тот выглядел спокойным и доброжелательным, смотрел с интересом.

Почувствовал, как выдернуло из протянутой руки пропуск, повернул голову, чтобы проследить взглядом за удаляющимся, так и не сказавшим больше ни одного слова охранником. На ступеньках проходной, на этот раз вполне бесшумно, нарисовался еще один скучающий молодой человек.

— Не откажите в любезности, Степан, уделите немного вашего времени, — доброжелательно улыбаясь, обратился приблизившийся Аркадий Константинович.

— Иногда время — единственная ценность, которая у нас есть, — сам не знаю зачем, ответил я.

— Согласен, — кивнул собеседник. — Но в данном случае у вас нет выбора, — он как будто поежился.

На языке забилась пошлость вроде «выбор всегда есть», но вовремя сдержался, кивнул:

— Хорошо, давайте поговорим.

— Прошу, — Аркадий Константинович приглашающе развернулся в сторону администрации.

Пришли в незнакомое помещение — небольшая комната рядом со входом, украшенным лаконичной вывеской: «Охрана». Окно, выходящее во двор, тертый старый стол, диван, стулья, на стенах плакаты по пожарной безопасности, вешалка, огнетушитель, большая пачка связанных пластиковых труб, застывшая в углу за дверью, электрический чайник, старый шкаф, явно переживший не один переезд. Дверь, ведущая в царство безопасности, отчетливо щелкнула с небольшим гудением, когда Аркадий Константинович, вошедший следом, аккуратно прикрыл ее. Дальше — коридор с многочисленными дверьми, но не думаю, что через них можно попасть наружу — скорее всего, нам заранее выделили самое ненужное помещение внутри изолированного отсека.

— Присаживайтесь, Степан, — гостеприимно махнул рукой на диван Аркадий Константинович, устраиваясь на одном из стульев. Свою кепку он небрежно бросил на край украшенного многочисленными отпечатками горячей посуды стола.

Я угнездился на продавленном диване, сразу же оказавшись на голову ниже моего визави.

— Пришлось вот вспомнить прошлое, — объявил тот и, слегка поморщившись, неопределенно махнул рукой. — Молодежь, конечно, со способностями, но в вашем случае они мало помогают. Так что придется немного подождать — машина доберется еще не скоро.

— А куда вы собрались? И зачем вам я? В узком смысле — зачем сейчас? Полина вчера никуда не торопила, если я ее правильно понял. Что-то случилось?

— Степан, Полина должна была продемонстрировать, что реальность — совсем не та, что вам видится. Конечно, тут есть и наша вина. Вы все еще находитесь под действием сильных препаратов. Полина Романовна посчитала, что вполне можно дать вам возможность протрезветь самостоятельно, если так можно выразиться, а уже потом разговоры разговаривать. Но Андрей Николаевич категорически не согласился — он все-таки врач, ему видней.

— Я, Аркадий Константинович, вполне самостоятельный человек, и могли бы поинтересоваться моим мнением, а не врача.

— Не хотел с этого начинать, но уж давайте расставим точки. Формально вы пациент специализированной клиники, проходящий лечение, на которое вы сами дали согласие. И за ваше здоровье и безопасность в данном случае отвечает лечащий врач. Представьте, что было бы, будь у больных право самим решать, что и когда резать или колоть. А вы вообще удрали, можно сказать, с операционного стола. Бродите в больничном по городу, забрались вот на охраняемую территорию. Андрей Николаевич, к слову, совсем не уверен, что вы не находитесь, если так можно выразиться, в плену галлюцинаций.

— Намекаете, что вы мне только кажетесь?

Аркадий Константинович рассмеялся, блеснув слишком уж ухоженными зубами.

— Честно, Степан? Не уверен.

— И чего мы ждем?

— Машину. Я уже сказал, что нашел вас по личной инициативе. Поэтому придется подождать.

— Чего? Такси перестали ездить? Или ваш транспорт сломался? Так у меня свой есть, — брякнул и тут же пожалел — не стоило напоминать про мое авто, вдруг они про него забыли.

Аркадий Константинович поморщился, полез в карман за телефоном, одновременно коротко бросив в ответ:

— Это специальная машина, хорошо оборудованная — то, что вам надо.

— Скорая, что ли? — усмехнулся. — И долго ее ждать? У меня тут дела на фабрике. Может, пока ждем, я их закончу? Обещаю не шалить.

Не отвечая, мой собеседник набрал номер и приложил смартфон к уху. Ответили сразу.

— Далеко? — выслушал он, морщась, тишину и коротко бросил: — Жду, — после чего убрал аппарат. — Увы, придется подождать. Погода испортилась, пробки, — печально, как будто сожалея о задержке, сообщил Аркадий Константинович. — Возвращаясь к вашим делам, Степан. Поделитесь. Может, и правда успеете доделать. Я, кстати, не имею ничего против.

За окном неожиданно стало еще светлее, хотя в то, что выглянет солнце, ничуть не верилось. Я всмотрелся в зарешеченное окно, что-то мне не нравилось, и тут я вспомнил, что пора снова прыгать.

— Аркадий Константинович, прислушайтесь, пожалуйста. Не только к звукам, но и к ощущениям, к себе самому. Готовы?

С легкой ухмылкой дед приподнял бровь и кивнул в ответ. Я сглотнул реальность, обновляя версию, и всмотрелся в своего собеседника. Тот по-прежнему вопросительно разглядывал меня, затем улыбка медленно испарилась с его губ, он нахмурился и взглянул остро:

— Ну допустим. И что это было?

— Я, Аркадий Константинович, умер. Надеюсь, что не до конца.

— Что за бред?

— Вы как называете ту реальность, в которую можете ненадолго нырять? Ну вот как тот дьяк, чтобы проверить, есть ли кто за дверью.

Дед поджал губы, непонятно поморщился, но ответил без лишних слов:

— Чешуйка.

Я не удержался от улыбки:

— Прикольно! Во всяком случае, точнее того, что я придумал.

— А что ты придумал?

Со вздохом отмахнулся:

— Неважно! Я, Аркадий Константинович, сейчас в одной из чешуек, если так можно выразиться. И вернуться не могу, так как ваша скорая, там, в реальности, до меня добралась. Понимаете?

Дед смотрел напряженно, долго молчал, затем закинул ногу на ногу и завертел кепку, лежавшую рядом на столе.

— Это невозможно. Тебя бы выкинуло обратно, хочешь ты или нет.

— Хочу, Аркадий Константинович, очень хочу, но не выкидывает, и, чтобы не испариться вместе со всем этим отражением — чешуйкой, как вы его называете, прыгаю время от времени все глубже и глубже.

Аркадий Константинович набрал воздуха, собираясь ответить, но промолчал, медленно сдулся, напряженно раздумывая, наклонился вперед, опершись локтями о колени, всмотрелся в мое лицо.

— И как оно? — голос прозвучал неожиданно хрипло, по-старчески. — Долго так можно?

Я помотал головой:

— Не знаю, но чешуйки испаряются быстро, приходится прыгать часто, и с каждым разом что-то теряется. Во всем. Внутри и снаружи. Память вроде держится, и то не уверен. Но, по крайней мере, хватает, чтобы понять — я уже не тот Стёпка. Например, сейчас я почти ничего не чувствую. В плане эмоций. Ни страха, ни сожаления, ни радости, ни злости — ничего. Осталось еще желание жить, вернуться, что бы там с реальным Стёпкой ни происходило. А так — безразличие. Да и окружающее чем дальше, тем тусклей, звуки гаснут, иногда вспоминается странное, чего, точно знаю, не было.

— Эмоции, говоришь? — неожиданно выцепил именно эти слова дед.

Вскочил, жестом показал, чтобы я сидел на месте, забыв палку, подошел к двери, распахнул ее.

— Ты договорился? — спросил кого-то за дверью.

Что ему ответили, я не слышал. Невидимый собеседник какое-то время говорил, потом Аркадий Константинович коротко бросил: «Хорошо», — и вернулся в комнату.

Не обращая на меня внимания, несколько раз позвонил, односложно, коротко переговорил и неожиданно зло бросил телефон на стол. Застыл, напряженно всматриваясь в окно.

Я равнодушно наблюдал непонятную сцену. Какая разница? Удастся уболтать деда — доберусь до реактора. Только вот есть ли в этом смысл? Это ведь чистой воды гипотеза, догадка — не более. Потопчусь, понюхаю провода, шланги и отправлюсь испаряться вместе с отражением. Кто его знает? Может, в скорой мне какой укольчик сделают, от которого я сразу взад вернусь?

— Аркадий Константинович, а если бы ваша скорая меня застала дома, что со мной они сделать планировали? Не знаете? — озвучил внезапно пришедшую мысль.

— Не знаю, но точно убивать тебя никому не надо. Я в Андрюшкиной химии ничего не соображаю, поэтому фантазировать не буду. Но если то, о чем ты говоришь, правда, то можешь не волноваться — живой ты.

— Ага, — кивнул я согласно, — если не принимать во внимание всякие неожиданные побочки.

— Ну… — хмыкнул дед и повернулся ко мне. — Я тебе сейчас, Степан, скажу то, чего ты точно не ожидаешь. Я тебе верю. Но не за счет твоей красивой рожицы и не потому, что врешь складно. А потому, что в эмоциях разбираюсь лучше многих — по роду службы.

Вот уж удивил так удивил. Я что угодно мог ожидать, но не того, что старый служака, судя по всему, уцепится именно за сказанные походя слова. Надо признать, с эмоциями и правда что-то не то. Я тут испариться собираюсь, как отражение на усохшей лужице, а мне почти по барабану. Сколько себя помню, должен был сейчас очень озаботиться уходящим временем. Никогда не был таким хладнокровным и рассудительным, как сейчас.

Дед, не торопясь расстегнул полупальто, но снимать не стал, заговорил, всматриваясь в меня:

— Времени у нас много, Степан. Так что давай поговорим, — он коротко махнул ладонью, видимо, заметив что-то в моем лице. — Успеем и твои дела проверить. Машина, если надо, подождет.

Он, засунув одну руку в карман, покачался на пятках, придерживаясь другой края стола.

— Понимаешь, в чем дело… Эмоции есть у млекопитающих, например. Пусть и не такие сложные, как у людей, но есть. По сути, это механизм в мозге, который должен порождать мотивации для особей. Представь: распознал, скажем, паучок опасность, инстинкт диктует ему развернуться и удирать в противоположном направлении. А если ты не паучок? Если ты сложно устроенная и дорогая корова, например, или газель? И опасности у тебя не такие однозначные, как у паучка? Тут будет работать целый набор инстинктов, и не только. Газель небось чему-то еще и научиться успела за свою жизнь. Может, она вообще ручная. А значит, прежде чем удирать, хорошо бы еще много чего сделать — ну, там, осмотреться, выбрать направление для отхода, озаботиться безопасностью потомства, да мало ли что.

Аркадий Константинович снова уселся на стул, только на этот раз выглядел немного возбужденным, даже взбаламученным. Что происходит? Зачем мне эта лекция на тему?

— Однозначно такие процессы не запрограммируешь, на голых инстинктах далеко не уедешь, а вот мотивацию обеспечить — полезно. Это чтобы особь не сразу деру давала, а немного мозгами пользовалась. Впрыснуть немного гормончиков или там медиаторов каких-то — повторюсь, я не Андрюшка, не разбираюсь — и наша газель уже шустрее шевелит всеми своими шестеренками, зорче всматривается и на жратву не отвлекается. Вот такой вброс собственной химии и есть эмоция.

— Вы, Аркадий Константинович, к чему это? Может, лучше проверим, зачем я сюда приперся? Время-то уходит.

— Проверим, Стёп, конечно, проверим. А рассказываю я тебе все это, чтобы ты понял, с какого перепуга старый тертый калач заявляет, что верит тебе.

Мой собеседник глубоко вздохнул, зачем-то всмотрелся в бледный свет окна, бросил быстрый взгляд на экран смартфона и спрятал аппарат во внутренний карман. Заговаривает зубы? Треплется, чтобы задержанный не наделал глупостей?

— Когда ты весь состоишь из инстинктов, эмоции не нужны. Все прямолинейно. Но вот ведь какая штука: реакции таких сложных существ, как газель, состоят не только из инстинктов. У них еще и зачатки сознания присутствуют. Это та часть мозга, которая от рождения не фиксирована и формируется в процессе, так сказать, — опыт, обучение, память. Ну представь: инстинкт говорит — надо драпать, а жизненный опыт — нет. Мозгов у газели негусто, но хватает, чтобы запомнить лесника, который ее подкармливает, и отличить того от охотника. Инстинкт тут скорее помеха — тебе пожрать принесли, да еще и подлечат твоего теленка, а ты удирать?

— Ну допустим. Я все пытаюсь связать вашу лекцию со своими проблемами. Я и сам понимаю, что связи в мозгах разрушаются. Да какие к черту мозги?! Вся материя разрушается! Но вы почему-то именно за тот факт, что чешется левая пятка, ухватились. Мол, понимаю, Степан, и верю — у самого чешется.

— Не кипятись. Если с утра не испарился, то еще часок точно переживешь, — усмехнулся дед. — А говорю я это все потому, что людей отбирал лично по определенным признакам. Это важно — психология, па-анимаешь! — протянул он, кого-то передразнивая, и продолжил: — А сейчас вижу, что модель поведения, которую я обязан предвидеть, изменилась, — он стал предельно серьезным, помолчал, всматриваясь в меня. — И это объективно, то есть независимо от тебя или меня. Это факт природы, которого не должно быть. На хрена мне подчиненные, которым я не могу доверять?

— А телята тут при чем?

— А ты потерпи, объясню, — словно издеваясь, он замолчал, снова вытащил смартфон и, быстро посмотрев на экран, убрал обратно. — У людей, в отличие от предков, инстинктов совсем не осталось. Мы целиком то, что выучили, запомнили, освоили, пока росли. Если ребенка отдать волкам, он человеком уже не станет. Волк будет. Понимаешь? Котенка от мамы отнимают еще крохой, он в квартире растет с людьми, а выпусти его на свободу, и с голода не помрет — охотничьи инстинкты с генами перешли. А у нас — нет! Мы полностью то, как и кто нас воспитал. Почему люди так часто ненавидят друг друга, хотя по крови — одно и то же? Да потому, что кровь у людей роли не играет. Вырос один близнец русским, а другой эскимосом — все! Они так и останутся чужими существами, хотя по генам — одно и то же.

— И при чем тут эмоции?

— Не тупи, Степан. Понял же. Инстинктов — нет. Механизм эмоций — почти единственная мотивация для человека.

— Почти?

— Ну, конечно. Есть же еще базовые вещи: голод, размножение, страх смерти, жажда и так далее. Но вот все остальное регулируется через эмоции. Решил задачку на экзамене — получи порцию эндорфинчика. Понравилось — повтори. Вот тебе маленькое счастье.

— Это вы своих людей проверяли? И что? Не хотят решать задачки?

Аркадий Константинович на сарказм не среагировал. Было ощущение, что торопится выговориться, что ему важнее этот странный рассказ, а не то, что вся вселенная с минуты на минуту растеряет цельность, превратится в белый шум неугомонной материи.

— Люди, Степан, кроме того, что растеряли инстинкты, еще и приобрели одну видовую особенность — они экстремально социальные существа. До такой степени, что без других могут умереть. Могут, даже если у них есть все средства к существованию: еда, вода, убежище. Ну или с ума сойти, — Аркадий Константинович откинулся на спинку стула. — Для наших предков вопрос взаимодействия на постоянной основе был настолько важен, что мы даже некоторые внешние признаки потеряли.

— Хвосты? — усмехнулся я.

— Нет, человекообразные уже были бесхвостыми. Потеряли, например, течку у самок, некоторые детали полового отбора у самцов. Важнее другое. Механизм эмоций тоже изменился. Для людей стало чрезвычайно важно распознавать чужие эмоции, сопереживать и воспроизводить их. Мы таким образом мотивируем не только себя, но и других особей. Боль одного может побудить к действиям других. Или радость. Развился особый механизм — эмпатия. Это распознавание и воспроизведение чужой эмоции в собственных мозгах.

— Аркадий Константинович, я сейчас опять прыгну. Понимаете? Темнеет, и, кроме вас, ничего не слышно, даже дождя.

— Да. Я почувствовал. — размеренно произнес немного будто заледеневший собеседник.

— Может, займемся моими делами?

— Да-да, — нахмурившись, произнес дед, затем встряхнулся. — Но я все-таки закончу. Есть люди, Степан, от рождения имеющие угнетенный отдел мозга, отвечающий за эмпатию. Из-за этого их поведение принципиально эгоцентрично. Даже когда они достаточно разумны, чтобы просчитать отдаленные выгоды взаимодействия с другими, они остаются законченными эгоистами. Служба умеет использовать таких людей, когда надо, и, главное, умеет определять их и избегать взаимодействия с ними, когда их особенности поведения опасны, — Аркадий Константинович говорил быстро, но невыразительно, будто спешил. — Своих людей я знаю как облупленных. Не про их личную жизнь и детские тайны, хотя это, конечно, тоже, а про их профиль мотивации. Это важно там, где успех зависит от поведения одного, от того, какие решения он примет в нестандартной ситуации, — он глубоко вздохнул. — А сейчас они ведут себя так, как не должны, — он помотал головой. — Без подробностей. Врут, где не надо, — просто на всякий случай. Я это еще утром почувствовал, накидал кое-что, и сработало. Сейчас лишь перепроверил. То есть с тобой это не связано.

— Я очень рад, — хмуро бросил в ответ.

— Вот ты говоришь, эмоции угасают? — Аркадий Константинович побарабанил пальцами по столу, усмехнулся и неожиданно добавил: — А мне чего-то страшно.

Я в удивлении поднял брови, и дед, невесело отсмеявшись, коротко и уже совсем по-деловому бросил:

— Так что за дела у тебя тут? Колись давай!

Глава 17

17

В реакторном зале бывал при разном освещении: видел, как яркие щупальца солнца рвали на части его бетонные сумерки, видел, как мертвенный свет ламп заливал помещение, отгораживаясь от плещущейся за оконными стеклами ночной темнотой. Но таким я его еще не видел. Пасмурная дождливая серость умудрилась поделиться скудными остатками света с гудящими закоулками между разнообразной машинерией, заполонившей пространство так, что искусственное освещение не срабатывало, и казалось, что и сам зал, и бесцветная стылость за окнами были одним целым — одним черно-белым снимком позапрошлого века.

— Что дальше? — спросил Аркадий Константинович.

Я передернул плечами:

— Подойдем. Вон тот, серый, — указал рукой за знакомый агрегат, вопреки моде на бледные цвета помигивающий зеленым на цифровой панели.

— Что вы собираетесь делать? — вылез вперед тот самый охранник, что отбирал заветный пропуск.

Кроме него и Аркадия Константиновича бесшумной тенью позади мерещился молодой спутник деда.

— Вы, любезный, не переживайте. Все будет в порядке. Просто постойте, понаблюдайте в сторонке. Хорошо? — доброжелательно ответил охраннику Аркадий Константинович.

Тот беспокойно оглянулся, когда шевельнулась позади тень, и отступил в сторону, бурча:

— Я чего? Тут же процесс. Ежели… то диспетчеру.

Аркадий Константинович гостеприимно, будто приглашал пройти к столу с угощением, протянул руку:

— Проходи, Степан. Прежде чем что-то делать, комментируй, — он кивнул на надувшегося вахтера. — Не будем беспокоить хозяев. Хорошо?

— Да, конечно, — бросил, уже не обращая на него большого внимания.

Вот она, моя надежда, если Самвел прав — единственный шанс. Сердце немного сжалось — десять метров до памятного места, а я ничего не чувствую, ничего не происходит. Неужели зря приперся?

Почти робко сделал несколько шагов и замер — ярко, узнаваемо и так явно, что отражение, в котором я находился, превратилось в бледные тени, проступил чужой зал. Вон — тот стол, сверкавший раньше лазерным светом, вот — непонятного вида и назначения приборы, теснившиеся повсюду.

От испуга отпрянул — незнакомый усач в тяжелом кожаном фартуке, из-под которого торчали белоснежный ворот и закатанные рукава легкой рубахи, подскочил вплотную, восторженно уставившись прямо в глаза. Рот шевелился — он, видимо, что-то говорил или даже кричал, светлые глаза расширились. И главное, он смотрел прямо на меня — не было ни малейших сомнений: его взгляд сопровождал любые мои движения. Тут же проявился еще один персонаж: пожилой и тоже усатый дядька в длинном сюртуке быстро приблизился, впрыгнув в поле зрения.

Мир странно закрутился, чувствительно ударив по затылку. Пара чужих глаз озадаченно приблизилась, потом усач в фартуке исчез, и я запоздало сообразил, что, по-видимому, лежу, а надо мной склонились бледнеющие тени Аркадия Константиновича и фабричного охранника, перемешавшиеся с намного более реальной фигурой носителя старомодной одежды.

— Степан, ты меня слышишь? — пришлось напрячься, чтобы разобрать, — говорил Аркадий Константинович.

В поле зрения влетел персонаж в фартуке с громоздким прибором, похожим на керосиновую лампу, и, что-то бесшумно говоря, торопливо завертел настроечными рукоятками. Аркадий Константинович остался за его спиной, но мой ответ, в отличие от усачей, расслышал.

— Да, — кивнул, ощутив слабую боль в затылке, и добавил: — Я их вижу.

Персонаж с лампой наклонился, хмурясь, — что-то у него не ладилось, и тут прямо через его грудь прорвалось бледное, будто из тени, лицо деда:

— Степан, зови Штурмана. Запомнил? Ты меня слышишь?

— Слышу, Штурмана. А кто это?

— Это я. Запомни, сто семьдесят один. Повтори.

— Сто семьдесят один. Что это?

— Неважно. Привет передавай.

— Привет?

В этот момент лампа в руках незнакомца вспыхнула знакомым красным, он развернул ее, обдавая обжигающим светом глаза, и стало темно.

Хотя не так уж и темно, не тьма, а скорее то бурое нечто, с перетекающими бледными сполохами, что мы видим за закрытыми глазами. Отличие лишь в непонятных сверкающих серебром вспышках, расцветивших мрачное ничто бесконечным фейерверком, — похоже на дождь, если смотреть «против шерсти», снизу вверх.

Дождь! Точно! Это же капли, вспыхивающие совсем рядом с лицом, которые будто выскакивают из небытия, чтобы вонзиться в широко распахнутый навстречу взгляд.

Дождь? Во тьме? Почему же я его вижу? И почему я его не чувствую?

Я напрягся, и словно из-под воды глухо забубнили неразборчивые голоса:

— Откуда активность?! — удивленный возглас.

— Пошел ритм по второму каналу!

— Что происходит? Кубик супрессора? — женщина.

— Ждите, — кто-то смутно знакомый.

Тьма качнулась, вильнули капли, запахло чем-то свежим и прохладным.

— Степан? Вы меня слышите? — тот же голос.

А где дед? Где охранник? Где мужики из чужого мира? Что-то билось, что-то беспокоило и наконец оформилось странной фразой, которую, похоже, произнес я сам:

— Штурмана.

— Что? — пауза. — Повторите. Не напрягайтесь, я разберу.

— Штурмана.

Дождь еще раз качнулся, и меня оставили в покое. Голоса не ушли, но стали совсем неразборчивыми. А я смотрел на дождь и плакал. Может, и нет, кто его знает, что там творится по другую сторону бурой занавеси, но было плохо. Хрен его знает, почему, но было чудовищно одиноко. Огромный мир, миллиарды людей, и единственный, на кого я надеюсь, — полузнакомый дед, старый битый хитрец, отловивший меня при попытке удрать в жизнь, удрать из запределья.

Я, видимо, то ли уснул, то ли впал в какой-то транс, но, когда вновь качнулись капли, пришлось словно заново рождаться, заново ориентироваться в несущихся навстречу звездах.

Наконец дошло: чей-то голос уже давно бубнит в ухо.

— Степан. Это Аркадий Константинович, слышите меня?

О! Явился. Только что нависал надо мной чудовищной бледной химерой, торчащей из затянутой кожей груди незнакомца, потом пропал, бросил под дождем. Сам же просил позвать. Разговор в чешуйке еще не выветрился, не поблек, был здесь, был только что.

— Сто семьдесят один.

Тишина. Капли. Что-то давит. Не больно, но непонятно. Медленно вспомнил — это чья-то рука сдавила плечо. Мое плечо.

— Степан, это Штурман. Я здесь. Говори.

— Никакой химии.

— Принято. Сделаю. Что-то еще?

— Да. Вам привет.

— От кого?

— От вас.

Проснулся. Сразу и окончательно — будто выспался на неделю вперед. Глаза уставились в знакомый высокий потолок. Лежу в постели: мягкое одеяло, удобная подушка — может, еще поваляться?

Внезапно сообразил, где видел этот потолок, окно на стене за спинкой кровати и, главное, стену — аж мурашками по коже пробрало! Рывком сел, судорожно озираясь. Закружилась голова, колыхнулась и отступила боль в висках.

Знакомая дверь не заперта — не дает черенок ручки от швабры, аккуратно и, очевидно, намеренно оставленный в проеме.

Не заперт. Свободен?

Попробовал встать — получилось, но тело вялое, словно ватное. Однако сознание ясное и чистое. Главное — вернулся! Для человека, проведшего почти полдня в запределье, это очевидно. Звуки, запахи, краски, эмоции, в конце концов! Ощутил, как медленно накатывает волна настоящего счастья, эйфории. Больше в расщепленье ни ногой!

Машинально осмотрелся, но чужого мира не видать — то ли окончательно испарился, то ли просто плещет далеко внизу вода чужого озера. Вспомнился дождь. Поежился. Похоже, видения мои еще не закончились.

Странно, но ничуть не расстроился, даже ощутил какое-то облегчение, словно опасался, что все прошло, что вновь стал обычным Стёпкой — работа, семья, машина, друзья. Привык, наверное.

За окном пасмурно, шлепает вода по подоконнику, приветливо, хоть и лениво, шевелит мокрой жухлой листвой дерево напротив. Позади раздался шум, неясное восклицание, я обернулся, но за дверью никого, лишь шевельнулась швабра от движения створки. Показалось — сейчас упадет, не удержавшись, и сомкнется дверной проем, щелкнет злорадно электронный замок. Метнулся, хотя все обошлось, выглянул за дверь.

Никого. Только открыта дверь в памятный кабинет и слышен тихий голос оттуда.

Почти сразу же появилась санитарка, замерла, недоверчиво всматриваясь.

— Здрасьте, теть Варь!

— Ты чего это, хулиган? — подозрительно прищурилась женщина. — Давай-ка на место! Сейчас придут.

Не знаю, сколько я провалялся в отключке, но если только ночь, то от момента, когда я коварно заточил санитарку в палате, прошло пару дней. Запоздало сообразил, что это у меня событий было столько, что на целое путешествие потянет, а тетя Варя помнит всего ничего — бац, и смылся «пациент», бац, и вот он в пижаме и тапках снова застыл напротив.

— Извините, — произнес смущенно и попятился, но уйти не успел.

Дверь из коридора звонко щелкнула, и в коридор ворвался Аркадий Константинович.

— Ага, — тут же заявил он. — Очухался!

Дверь не успокоилась, следом появился Андрей Николаевич.

— Так, позвольте, — он попытался отодвинуть деда, но тот придержал его за рукав докторского халата.

— Не суетись, Андрюш.

— Я пока еще за него отвечаю! — обиженно и довольно эмоционально зашипел врач.

— Ответишь, ответишь, — с непонятной интонацией согласился с ним дед и отступил в сторону.

— Степан, я должен вас осмотреть, — объявил Андрей Николаевич, приблизившись.

— Хорошо, — я не собирался сопротивляться, все еще слишком счастливый от ощущения реальности.

Попятился в палату, но врач остановил:

— Сюда, пожалуйста.

Минуту спустя я сидел в процедурной и блаженно рассматривал знакомую ультрафиолетовую лампу, застывшую в углу, будто старого знакомого, встреченного после возвращения оттуда, откуда сам не верил, что придешь. Вокруг суетился Андрей Николаевич, мерил давление, светил лампочкой в глаза и задавал простые вопросы, порой ставившие в тупик: вроде какая сегодня дата или помню ли я, что было два дня назад. Я-то помню. Наверное. Но вряд ли это то, что он ожидает услышать.

В дверном проеме беззвучной тенью маячил дед, каким-то чудным образом вселяя в меня уверенность и спокойствие. Варвара Олеговна, как ее подчеркнуто вежливо именовал врач, смотрела настороженно, держала дистанцию и без нужды старалась не приближаться, отчего Андрей Николаевич пару раз был вынужден озадаченно вертеть головой, когда санитарка отодвигалась слишком далеко, всегда при этом выбирая такую позицию, чтобы не попадать в его поле зрения.

Мне было хорошо, я забавлялся. Оказывается, только внезапно очутившись в безопасности и комфорте после напряженного ожидания неизбежного, понимаешь, как это прекрасно — просто дышать, не считая каждый вдох, будто тебе выдали его по счету под расписку.

Наконец медицина отстала.

— Надо понаблюдать. Далеко не уводите. Если что — сразу звоните мне, — сообщил дверному проему Андрей Николаевич, поднимаясь с табуретки.

В прихожей шевельнулась тень, проскрипела дедовым голосом:

— Поучи еще.

Варвара Олеговна юркнула в дверь, опережая врача, тот озадаченно посторонился, двинулся следом.

— Где его вещи? — голос деда.

— В шкафу же, — слабый отклик санитарки, очевидно, уже успевшей добраться до коридора.

Заглянул Аркадий Константинович:

— Ну что, путешественник? Запугал тетю Варю?

— Ее запугаешь. Знали бы, как она дерется!

— Да, знаю, — хмыкнул он, рассматривая мою счастливую физиономию. — Есть хочешь?

— И в туалет, — кивнул, ощутив поистине зверский голод, оживший, как безмятежно спавший до того кот, услышавший звон посуды на кухне.

Пока собирался, приводил себя в порядок, ни о чем не говорили.

— Потом, — прервал дед вопросы сухим деловым тоном, отчего сразу же стало ясно, что дело не только в этикете.

Привел себя в порядок, собрался. Вещи в шкафу оказались не те, к которым привык, — видимо, куртку не разбирая сгребли с вешалки первую попавшуюся, как и кроссовки — мои новые китайские красавцы, похоже, ждут в квартире, но я не возражаю: неведомый мне посланец выбрал обувь, от души ношеную и оттого удобную.

Неразговорчивой парочкой выбрались на обхватившую осенней свежестью промокшую наружу. К счастью, дождь закончился, лишь капли воды с кленов дразнили разгоряченную голову.

— Без головного убора? — нахмурился Аркадий Константинович.

— Да нормально, — успокоил его.

— Ну-ну. Отвечать все равно Андрюшке. Нормально так нормально, — прокомментировал дед.

Двинулись, огибая лужи, в направлении главного корпуса.

— Расскажешь?

— О чем, Аркадий Константинович? — я оглянулся на нахмурившегося деда. — Я ведь долго там пробыл — прогулки не хватит.

— О чем, о чем? Обо мне любимом, ясен пень! Чего это я с тобой разоткровенничался? О чем говорили?

— Об эмоциях.

Дед нахмурился, недоверчиво вглядываясь в мое лицо, застыл, будто выбирая мелкие участки обширной лужи для форсирования.

Я усмехнулся, одновременно ощутив, что совершенно не знаю этого человека — с виду старый служака на пенсии, ну пусть не на пенсии, но солдафон солдафоном. А на́ тебе — как он там рассусоливал об эмоциональном профиле подчиненных, ну или о чем-то подобном, прям как настоящий антрополог перед благодарной аудиторией. Опять же, склонял меня подсматривать за деревенской почтой явно не службы ради — чувствовал я искреннюю заинтересованность. Врача вон Андрюшкой зовет, хотя к санитарке обращается подчеркнуто по имени-отчеству. Не так он прост, как показалось!

— Аркадий Константинович, не обижайтесь, все расскажу, как было. Но после. После еды, если позволите. Очень голоден.

— Ладно, ладно, — отмахнулся тот. — Это ты меня извини — не терпится. Пойдем, сам еще не ел.

— Есть у меня один вопрос, — поморщился я, перепрыгнув очередной мелкий поток и чувствуя, как холодит пальцы сырость, пробравшаяся в видавшие лучшие времена кроссовки. — Который прям мучает, — я сделал паузу, дождавшись, когда приблизится дед. — Кто такой джокер?

Глава 18

18

Дед ответил не сразу, дотянул до момента, когда, сытые и умиротворенные, мы застыли на краю памятной ямы в кустах, подложив под задницы, предусмотрительно захваченные моим сопровождающим картонки. Вода никуда не делась — и потусторонняя, и самая натуральная — местная, накопившаяся за время дождя. Если первая лениво колыхалась, почти касаясь моих ног, то вторая застыла чистой холодной лужей на самом дне.

— Ты, Стёп, никогда не думал, как выглядишь, когда в боковик уходишь?

— Боковик?

— Не тупи. Боковик, чешуйка, расщепление — какая разница?!

— Да просто вы раньше так не выражались. Может, это еще хрень какая, осложнение на голову.

— Все то же самое, — дед вздохнул, секунду всматривался, но ждать не стал, заговорил сам. — Так вот. Большинство инициированных сваливаются туда почти бесконтрольно, и довольно часто, но на очень короткие сроки — секунды в лучшем случае. Иногда даже не замечают этого. Но когда замечают, им кажется, что запнулись, что происходит какая-то странная хрень — вот только что ключ в замок вставил, а теперь стоишь за шаг до двери, и только еще собираешься это сделать. Или вдруг понимаешь, будто уже это видел: еще шаг, и заденешь стол, и вон тот карандаш покатится и упадет. Иногда как будто дежавю переживаешь — открывал же бутылку только что, ан нет — вот она, запечатанная, ждет в твоих руках. Для них это небольшое неудобство, для нас — холостой материал. Со стороны смотрится, будто затупил, тормознул человек на мгновение — с кем не бывает?

— У меня так в самом начале было. Казалось, что два раза в дверь звонили.

— Так два и звонили, — махнул рукой Аркадий Константинович. — Просто ты первый в боковике проспал. Неважно, слушай. У немногих избранных… — он хмыкнул, — ну, как посмотреть… Так вот, у немногих время там доходит до минуты, у совсем уж единиц — до нескольких. Эти уже ничего не путают, успевают сообразить, что происходит. Да и в чешуйку, как правило, умеют сами нырять. С такими мы и работаем.

Повисла пауза. Я не торопил — пока дед ничего нового не рассказал.

Аркадий Константинович тяжело вздохнул, будто ему было тяжело говорить об очевидном, продолжил:

— Эти со стороны выглядят, как будто в транс какой-то впали. Мозг работает, вестибулярный аппарат, зрение, дыхание. Толкни — не упадет, отступит. Но если рухнет, то так и останется валяться, будто таракан какой-то — руки, ноги шевелятся, а в глазах пустота. На речь не реагирует и сам молчит. Когда возвращается, очень удивляется, чего это он на полу делает.

Дед прервался, зачем-то полез в карман, но ничего не извлек, лишь, нахмурившись, охлопал себя, потом посидел, нахохлившись, и когда на языке уже крутился вопрос, продолжил:

— Для посторонних все это как транс экстрасенса какого-нибудь, прости господи, и выглядит. Постоял, помолчал, таращась в никуда, потом дернулся и говорит с ужасом: «Не надо эту дверь открывать — заминирована она».

Дед глянул остро:

— Понимаешь, в чем проблема? Для всех остальных, включая таких же вляпавшихся, есть только его слова. Вот ты говоришь — ученые, а они говорят — как исследовать это? Нам нужны объективные, то есть не зависимые от людей данные, а не болтовня.

Он опять замолчал, и я воспользовался паузой:

— И что? Никак нельзя проверить, исследовать? Человек же, ну, как со стороны видится, предугадывает. Точно знает, что заминирована!

Аркадий Константинович, полуобернувшись, всмотрелся с каким-то обидным сомнением во взгляде, но комментировать не стал, просто продолжил:

— Есть одно-единственное исключение — джокер, — он покивал сам себе, сбил щелчком пальцев случайный камушек, отправив того на дно ямы, пожевал губами и, слегка довернувшись ко мне, наконец-то заговорил:

— Понимаешь, Степан… Даже два вляпавшихся в одну чешуйку войти не могут. Для каждого из них второй — просто чел, который, поморозившись минуту, сказки рассказывает — где был, что делал. Поэтому мы будто в одиночестве — сборище алкоголиков, рассказывающих свои истории, абсолютно не интересные остальным. А джокер — это наше все! Это вляпавшийся, который может самопроизвольно свалиться в ту же чешуйку, что и другой рядом с ним! Андрюшка бы сказал — самоиндукция. И когда они вернутся, оттают, они оба помнят, что там было! Понимаешь?!

Я задумчиво кивнул, хотя в голове еще варилась цепь последствий такого совместного загула:

— Понимаю. А почему вы про меня решили тогда, что я джокер? Я же помню.

Дед хитро улыбнулся.

— Да потому, Стёпа, что я ведь тоже вляпавшийся. Ты тогда думал, что будущее видел или дежавю, когда я уже один раз встал, попрощался, — так?

До меня медленно дошло:

— Так вы в расщепление прыгнули?!

Аркадий Константинович засмеялся:

— Дошло, касатик?! Ну, конечно. Я по старой привычке, прежде чем что-то делать, шагнул в боковик, попрощался, вылез, а тут ты: «А я вас видел!»

Я молчал, переваривая, пока дед продолжал:

— Представляешь, какие возможности?! Мало того, что ты не один, а значит, доступны сложные сценарии, так еще и индуктор — ну, это второй вляпавшийся, ни о чем не догадывается, если только ему потом в реальности не сказать об этом. Для него все непрерывно — что было там, там и осталось. Он думает, что только он знает, что делал. Кто знает, может, некоторые там человеческий облик теряют? Ты вот над санитарками насилие совершал — сам говорил! — я возмущенно вспыхнул, но глаза деда смеялись. — А что там другие творят? И не по службе, а по безнаказанности.

— Кто над кем творил, — не удержался, вспомнив наши сражения с тетей Варей, всмотрелся в деда. — И сколько?

— Чего сколько?

— Джокеров?

Тот усмехнулся:

— Сейчас — один. Ты. А вообще-то известны трое за все время. Но больше чем на три минуты никто никогда туда не ходил. Так что ты — самый крутой!

— Офигеть какая радость, — выдохнул, зачарованно вглядываясь в запредельную воду.

— Да ладно тебе, — толкнул в плечо дед, усмехнулся. — Ну? Я на твой вопрос ответил. Твоя очередь.

— Что? Вот так вот просто? Без записи, камер и всего такого?

— Это всегда успеется. Да и неважно. Я же говорю — болтовня одна.

— Ага, — поежился. — Для кого болтовня, а для кого …

— Давай-давай! Вываливай. Чего там рассказывать — один день всего! К тому же неполный.

Оно и правда — кажется, что полжизни там провел, а подумаешь — всего ничего. Ну я и рассказал. А чего скрывать? Былой страх того, что меня используют, как подопытного кролика, давно стерся, казался смешным и нелепым. Я и так был в их руках, откачали, накормили. Смутно ощущал лишь, что новый ужас до конца не улегся в душе, ворочается сонным котом, дергает лапками, шевелит усами — ужас остаться там! Без шансов, навсегда, до полного выцветания!

Аркадий Константинович слушал внимательно, изредка только уточнял по мелочам: в основном его волновало время — когда, сколько и так далее. Что он сам говорил или делал, пропустил почти без комментариев, но, когда я дошел до фабричного запределья, вцепился, как клещ, буквально вывернув мою память наизнанку. Пришлось, ко всему прочему, подробно описать и все ранние столкновения с усатыми лазерщиками.

Я, пока говорил, все оглядывался по старой памяти — место-то бойкое, но то ли прошедший дождь, то ли еще чего — ни один праздно шатающийся отдыхающий не мелькнул даже поодаль. Под конец я уже почти уверился, что меня охраняют, как ценную особу, редкий экземпляр идиота, так сказать.

— Не вертись. Полинка всех в конференц-зал загнала — то ли концерт, то ли лекция, — в конце концов прокомментировал мое беспокойство дед.

Он замолчал, что-то обдумывая. А я не торопил, мне было хорошо. Хорошо вот так сидеть живым, не боясь, что растворишься в мировой энтропии, слушать обессилевший ветер, дышать холодной влагой, чувствуя, как сохнет на лице мелкая водяная пыль, сдутая с мокрых веток, и сопит примолкший собеседник. Кроссовка, пока обедали, тоже подсохла, и мое блаженное умиротворение не нарушали даже мокрые носки.

Аркадий Константинович шумно вздохнул, выпрямился, хлопнув себя по коленям, и поднялся. Я обеспокоенно уставился на него снизу вверх.

— Не дергайся, Степан. Никаких чешуек, это я в натуре, как есть, — заметив мое напряжение, бросил дед.

Я поднялся следом.

— Пойдем, к Полине отведу, она тебе номер выделила. Отдыхай. Если надо чего привезти, ей скажешь, организует. Андрея попрошу не дергать тебя до завтра. Да он и не должен особо мучать. Расскажешь о приключениях, сдашь кровь на анализы, и свободен. Путевка же на две недели была — наслаждайся. Пока подумаем, куда тебя пристроить. В любом случае, можешь про свое программистское счастье забыть. Этого добра и без тебя навалом, а джокер у нас на сегодня один.

— Может, в деревню прогуляться? — предложил неожиданно для самого себя.

Дед понял, о чем я, кивнул с улыбкой:

— Сходим. Завтра вроде дожди закончатся на пару дней. Подсохнет, и можно. Самому интересно, чего там у них.

Мы двинулись в сторону главного корпуса, и я на ходу поинтересовался:

— А уже ходили? Что-нибудь известно о той Москве?

Аркадий Константинович охотно отвечал:

— Конечно, ходили. Там интересная загогулина, Степан. Представь, что Россия с Литвой под одним монархом в семнадцатом веке очутилась — типа потомок Рюриковичей. Позже, ясное дело, чашки побили и разбрелись, еще позже сожрала ее Россия вместе с Польшей, но только империи уже не случилось — к тому времени что-то вроде буржуазного переворота приключилось, и Москва с Поволжьем до Астрахани стали отдельным государством, а Тверь с Новгородом и Литвой — другим. Прикинь, Степан, у них Питера нет!

— Хрена себе! Что же, Россий две получается?

— Почему? Я же сказал, сожрала их Москва лет через сто. До того попили кровушки.

— А как вы все это узнали?

— Ну, не я один, — он кашлянул. — Из заголовков газет да обрывков текста. Я же говорил — почта. Они бумажные газеты до сих пор употребляют. А нам это и на руку. Пока пакеты лежат на полке, их спокойно читать можно. Жалко, конечно, что не все, но и передовицы — большое дело! У них Девятое Мая — День Народа! Как тебе?

— Ровно, — кивнул на ходу. — А остальной мир? Чего там?

— С этим сложней. Газеты-то местные. Понятно, что Европа мелькает — все основные страны, а вот Америка, например, как США ни разу не упоминалась. Есть и непонятные вещи — например, Новый Эльзас. Мелькало пару раз в связи с решением Франции оказать гуманитарную помощь населению. Где это? Что это? Так и не нашли.

Пока болтали, дошли до опустевшего корпуса. Похоже, отдыхающих и правда заманили в большую ловушку — отдаленно слышались неясные отзвуки музыки и микрофонный бубнеж.

Полина, будто ждала, замерла в просторном холле, улыбаясь навстречу. Чему это она так рада? Не, я, конечно, честно сказать, тоже рад ее видеть, но то она, красивая девушка, а то я, беглый полусумасшедший со съехавшими набекрень мозгами в стоптанных древних кроссовках и дачной ветровке.

— Привет, Степан.

— Здрасьте.

— Ну, все. Полина Романовна, я вас оставляю. Проследите, пожалуйста, чтобы снова не удрал.

— Хорошо, Аркадий Константинович, — показалось, что девушка сейчас сделает книксен, но обошлось.

Дед уловил тон, скептически скривился, но ничего не ответил, повернулся ко мне:

— До завтра!

Пожали руки, и Аркадий Константинович быстро зашагал к выходу, за стеклянными стенами которого виднелся темный силуэт машины. Я нисколько не удивился, что последняя ждала именно моего недавнего собеседника, небрежно остановившись на дорожке, которая, как казалось, никогда не использовалась, кроме декоративных целей. Во всяком случае, других машин я там еще не видел.

— Пойдем, путешественник, — шагнула в сторону Полина.

— Ага, — я счастливо кивнул.

Эйфория не отпускала: после стертого душного запределья дергающая за все рецепторы жизнь казалась верхом наслаждения, тем более если их будоражит еле уловимый запах духов от красивой женщины рядом.

Спутница, похоже, не очень разделяла мое настроение, была задумчива, временами посматривала с сомнением. Но мне было все равно.

— Полин, а та Россия — она большая?

Вот и сейчас — посмотрела, будто оценивала, бредит пациент или просто действие таблеток не выветрилось:

— Аркадий Константинович наплел?

— Почему наплел? — мне стало немного обидно за него.

Ответила не сразу, дождалась, пока выбрались из лифта в пустой коридор, укрытый мягким ковровым покрытием:

— Ты, Стёп, похоже, много еще чего не понял.

— Чего это? — нахмурился.

Девушка почему-то не двигалась, остановившись в небольшом холле рядом с лифтом.

— Стёп, посмотри на нас со стороны. Представь, что ты обычный человек. Как тебе?

— А что не так? — тупил я.

— Дело не в нас, а в том, что, кроме наших рассказов, другие люди ничего не замечают. Для них мы — фантазеры в лучшем случае, если не сумасшедшие, — она ухмыльнулась. — Ну да тебе это знакомо — нет?

— Знакомо, — кивнул я, посерьезнев. — Но любопытства это не отменяет. Тебе, что, самой неинтересно все это?

— Интересно, неинтересно — это личное дело, за него никто не платит, если ты еще не понял. Все эти истории про ту Россию — личное хобби Аркадия Константиновича. Он в ту деревню почти всех моих клиентов перетаскал. Между прочим, используя служебное положение. Только это все — самодеятельность. Кроме нас, ты для всех — псих, уверенно повествующий о своих галлюцинациях. Как, впрочем, и все мы. Если ты еще не понял, для остальных есть только одно — мы способны как бы исследовать крохотный кусочек пространства и времени вокруг себя. Для них мы — прибор для разминирования, детектор будущего на шаг вперед. И платят, и не только платят — за это. Мой тебе совет: отделяй зерна от плевел. Оставь хобби, если оно тебе интересно, себе. Это — твое личное. Работа — а я уверена, что она ждет тебя, — только она и будет важна. Если, конечно, не хочешь всю оставшуюся жизнь лечиться — от чего там тебя наши эскулапы избавить пытались? От шизофрении?

— Как-то ты грустно все это… — отозвался я, всматриваясь в красивые глаза.

— Грустно? Стёпа, ты просто еще ни разу там не умирал!

Я молчал. Мне было что ответить, но дед сразу же предупредил, чтобы заткнулся и не делился. К тому же сделал это так, что мне и вправду казалось важным держать язык за зубами.

Полина сделала шаг назад, по лицу пробежала непонятная гримаса, на секунду показалось, что все — закрылась, больше не скажет ни слова, когда спокойно, хоть и негромко, добавила:

— Хорошо еще, когда сразу.

— Что сразу?

Ее взгляд вернулся, остро кольнул:

— Сразу умираешь. Выкинуло, и все! Вдохнул, выдохнул, и работай дальше.

Она повернулась и молча двинулась по коридору, а я устремился следом. В голове крутились вопросы, не сдержался:

— Так ты что здесь, вроде как на пенсии?

Красивая стройная спина не дрогнула, лишь коротко мотнулись пушистые волосы:

— Ага, профнепригодная.

Остановились напротив знакомой двери, Полина протянула пластиковую карту-ключ:

— Жалко, запретили при тебе налево ходить, я бы все объяснила там. Разрядилась бы, — хищно, отчего стало немного не по себе, добавила девушка. — Живи.

Я взял из ее руки карточку, повертел в руках, поднял глаза на замолчавшую спутницу:

— Извини, если задел, — ухмыльнулся. — Не надо на мне разряжаться! Ты и здесь можешь сказать все, что хочешь. Обещаю не обижаться. А то вдруг запомню, что ты со мной там вытворяла — оно тебе надо?

Зрачки серых глаз заметно расширились, после небольшой паузы она еле заметно выдохнула:

— Так ты?.. — прищурилась, протянула руку и положила прохладные пальцы на мои губы. — Молчи.

Руки спрятались за спиной, красивая голова наклонилась, Полина усмехнулась:

— Ну, так и будем у двери стоять? Может, впустишь девушку?

Глава 19

19

Пара дней после возвращения оставили ощущение светлого пятна в жизни — сплошной курорт. Никто никуда не дергал, даже Андрей Николаевич прислал медицинскую сестру прямо в номер, где она сноровисто набрала запас моей крови в несколько мелких пробирок. Полина, правда, вела себя сдержанно и на корню гасила все попытки спровоцировать на откровенность, накануне приоткрывшую кусочек чужой судьбы. Девушка-загадка. Хотя, общаясь с ней, я все чаще ощущал, что мой куратор — не удачно трудоустроенная родственница кого-то неизвестного, день и ночь мечтающая о Стёпе, как он явится весь такой таинственный и закрытый и подарит лучик солнца посреди навалившейся осенней серости, а взрослая женщина, за спиной которой судьба, достойная самостоятельного сюжета, и при том, очень может быть, не одинокая. Кроме того, что-то неуловимо подсказывало, что у нее есть ребенок.

Возможно, правда, виновато было вынужденное годичное одиночество, но она, несмотря ни на что, оставалась для меня верхом элегантной привлекательности, и ее периодические визиты подкрашивали новыми оттенками и так купавшийся в постмедикаментозной эйфории организм.

Даже дожди, зачастившие в чужом мире, не могли испортить настроения — во-первых, к ним легко привыкнуть, если никаких других деталей, кроме летящих капель, не видать, а во-вторых, дни стали ощутимо короче, и в ночной тьме над потусторонним водоемом растворялось все, и ничто не бередило сознание перед сном.

Аркадий Константинович не являлся, и я никуда не ходил, несмотря на то что в нашей реальности выдался сухой период и в окружающих лесах развернулась во всю свою цветастую ширь настоящая романтическая осень.

Так что когда на третий день, пиная сухую листву, я, измученный плотным завтраком, брел после прогулки в сторону корпуса и заметил поджидающую меня на дорожке стройную фигурку, то, невольно осклабившись, понесся навстречу свободным сайгаком, предвкушая легкий ни к чему не обязывающий разговор. Впрочем, меня довольно сухо одернули:

— Степан, доброе утро, — Полина отмахнулась от ответного приветствия. — Поторопись, пожалуйста, в медкорпус, на третий этаж. Ну, ты знаешь. Кабинет триста шесть. Аркадий Константинович ждет. Он не один и уже тебя искал. Где, кстати, телефон?

— Да вот он.

Я потянул из кармана аппарат, дождавшийся меня вместе с вещами в номере. Смахнул блокировку.

— Ой, извини, — сделал виноватое лицо. — Отключал на ночь звук — спамеры достали, и забыл.

— Все, иди. Не забудь включить обратно — до тебя не дозвонишься.

Я послушно поспешил навстречу старому зданию, которое неосознанно избегал все это время. Что за спешка? Я же на отдыхе! Путевка и все такое. Так не терпится забраться в чужую деревню? Сегодня, кстати, там дождит.

На парковке перед корпусом отдыхали машины сотрудников. Я уже подсмотрел и знал, что Полина ездит на джипе «Чероки» с подмосковными номерами — не знаю, почему, но меня это расстроило. Чего я ждал? Что ее такси забирает? Или она бегает к автобусной остановке наверху? Интересно, а автобусы там вообще ходят?

— Вы куда, молодой человек?!

Обернулся удивленно — знакомая по недавнему побегу статная регистраторша обнаружилась, укрытая высокой стойкой. Сейчас она откинулась в кресле, рассматривая меня в обход барьера, призванного отделять отдыхающих от персонала. Не узнает, похоже. Хотя да, я тогда прятался под приметной бейсболкой, да и выглядел похуже.

— На третий этаж.

Женщина, словно услышав пароль, тут же потеряла всякий интерес, укрывшись вместе с креслом на колесиках за мебельной преградой.

Пожал плечами и двинулся дальше. На третьем этаже замер на несколько секунд, рассматривая знакомую дверь в торце коридора. Почему-то ужасно не хотелось туда заходить, и я мялся, пока не сообразил, что никаких цифр на темном пластике, укрывшем металл, нет, после чего побрел по скрипучему паркету, рассматривая двери и принюхиваясь к слабому запаху лекарств.

Вот он — триста шесть. Постучал, тишина. Потянул за ручку — открыто.

— Степан, заходите, — отдаленный голос из глубины.

Пустое помещение, больше похожее на прихожую секретарши, налево — приоткрытая дверь и тихие голоса оттуда. Заглянул.

— Давайте, Степан. У меня немного времени, проходите, — Аркадий Константинович поднялся навстречу из большого кресла, по виду не иначе как из кожи мамонта или носорога — до того тертый, отполированный вид имело покрытие старомодной громоздкой мебели. Рядом еще пара таких же монстров, из одного из которых выбрался невысокий сухощавый старичок в поношенном костюме.

— Здравствуйте.

Меня еще не познакомили, а я уже уверен, что передо мной ученый или что-то вроде того, интеллигент, как сказали бы пару десятков лет назад. Высокий лоб, очки в толстой оправе, но смотрятся скорее сдержанно стильно, чем старомодно, и какое-то невероятное спокойствие, присущее только этим людям, — спокойствие причастных к высшему знанию, и оттого безразличных или, скорее, отстраненно взирающих на естественную суету жизни.

Протянул руку навстречу открытой ладони.

— Игорь Васильевич.

— Очень приятно, Степан, — ответил формально.

Пожал руку деду, кивнул:

— Здравствуйте, Аркадий Константинович.

— Игорь Васильевич — наш, можно сказать, штатный специалист по теме, — пояснил тот.

— Штатный — неверный термин в данном случае, — с ухмылкой отозвался старичок.

— Ну, я думаю, Степан понял, — поморщился Аркадий Константинович. — Присаживайтесь.

Когда мы расселись, он заговорил первым, обращаясь большей частью ко мне.

— Я коротко опишу ситуацию, — он наклонился в кресле вперед, сложив пальцы рук в запутанную фигуру. — Пока у вас сохраняются видения, мы не можем с вами работать. Понимаете? — он всмотрелся в мое лицо. — Ваши способности предоставляют широкие возможности службе, но реализовать их можно только в рамках коллективной работы. А для нее вам надо еще учиться. Причем довольно долго, в специальной школе. Что, по понятным причинам, пока невозможно. Вас там мгновенно раскусят, а это недопустимо.

— И что же мне делать?

— Не перебивайте. Андрей Николаевич считает, что ваша, как он выражается, проницаемость постепенно падает. Он оценивает, что в течение где-то полугода вы полностью восстановитесь. Ну то есть перестанете путаться в реальностях. К тому моменту, думаю, мы сможем определиться с вашей дальнейшей судьбой. Сделаем вам предложение, — он поморщился, добавил: — Не то, от которого не отказываются. Ваше право, но до того я не буду его озвучивать, — он поджал губы. — Понимаете? Мало ли что считает Андрей Николаевич — он еще месяц назад утверждал, что проницаемость не может продлиться дольше пары месяцев в самом удачном случае. Так что ждем, — дед глубоко вздохнул, бросил короткий взгляд на интеллигента, словно не хотел, чтобы тот слышал, и добавил: — Возможно, правда, я попрошу вас о небольшом разовом одолжении. Но это позже.

В принципе — логично. В город не хотелось — точнее, не хотелось снова нырять в калейдоскоп видений. Но что дальше? Жду окончания путевки — и домой?

Я молчал, рассматривая собеседников. Те, в свою очередь, смотрели на меня — Аркадий Константинович так, словно пытался понять, работает ли еще мой мозг, а Игорь Васильевич с явно видимым любопытством. Меня просили не перебивать — я и не перебиваю. Говорите — я развел руками.

Дед снова вздохнул, пальцы переплелись в новую фигуру:

— Я говорил, что наука нами не занимается? — быстрый взгляд на Игоря Васильевича. — Это не совсем так.

— Совсем не так, — спокойно прокомментировал тот.

— Ну хорошо, — Аркадий Константинович наконец расцепил пальцы, откинулся в кресле, протянув ладонь в сторону интеллигента. — Прошу вас, Игорь Васильевич.

— Степан, все очень просто, — тот, похоже, никуда не торопился, закинул ногу на ногу, устроившись с видимым комфортом. — Кстати, Аркадий Константинович, вы обещали кофе, — неожиданно обратился к деду, оборвав начатую фразу.

Тот скорчил гримасу, поднялся, и, явно намереваясь от нас удрать, вздохнув, сообщил:

— Господа, у меня мало времени. Поэтому с вашего позволения я вас оставлю. Насчет кофе, Игорь Васильевич, распоряжусь. Вернусь через пару часов. Если закончите раньше, звоните.

Хлопнул меня по плечу:

— Степан, с вами я прощаюсь, но ненадолго. Завтра-послезавтра созвонимся. Телефон держите при себе и не отключайте, пожалуйста.

Я попытался подняться, но дед остановил:

— Сидите, я побежал.

— Кофе не забудь, — напомнил новый знакомый, потешно помахав Аркадию Константиновичу ладошкой, проводил взглядом и с непонятной улыбкой уставился на меня. — Вернемся к тому, что просто, — он откинулся на спинку кресла. — Аркадий… — сделал паузу, нахмурился, оттопырив палец на руке, — Константинович, — наконец-то выдавил после заметной паузы, ухмыльнулся чему-то, — сообщил о ваших, прошу прощения, похождениях, — взгляд светлых глаз вернулся ко мне. — Я имею в виду ваши исследования, которые вы предприняли под патронажем, если так можно выразиться, господина Сосновского.

Честно говоря, не помнил, чтобы рассказывал об этом, но уже привык, что часть моей жизни накануне побега из палаты навсегда испарилась из памяти.

— Не думайте, что никто ничего подобного раньше не делал. И сетчатку фотографировали, и много чего иного — неважно. Просто тогда не додумались, что надо фиксировать поляризацию, если я правильно помню всю эту хрень из биологии, самих рецепторов. Пытались обнаружить буквально свет, излучение чужого мира. Ну представьте, что вы в полной темноте видите солнечный день.

Я кивнул:

— Легко.

— Ага, — кивнул в ответ Игорь Васильевич. — Да у вас глаза буквально должны были бы светиться! Не понимаю — это же очевидно. Чего они ждали? — он передернул губами. — Ну, в общем, предшественники ничего подобного той фотограмме, что вы сняли, сделать не смогли, — он поднял указательный палец вверх. — И то, что вы это сделали, — достижение! Я серьезно.

В этот момент я буквально ощутил мятый листок бумаги с чужим фонарем, который последнее время таскал с собой, зашевелившимся в нагрудном кармане рубашки.

— Понимаете? — продолжал собеседник. — Ваши рецепторы на что-то реагируют. И это, очевидно, не обычное излучение, которое мы воспринимаем как свет. Этот эффект должен присутствовать везде. Вы же видите ту Москву не только на фабрике, вы ее везде видите! — он сбросил ногу с ноги и наклонился вперед, опершись о колени. — Я предполагаю, что можно найти, так сказать, переизлучение, — он вновь откинулся в кресле. — Ну представьте, что некий предмет подсвечивают чем-то, что наши приборы не контролируют. Однако энергия ведь никуда не девается! Предмет начинает переизлучать в другом диапазоне — например, в инфракрасном. И вот это вторичное излучение и можно найти, если мы точно знаем, что других источников энергии в данном месте быть не может. Скорее всего, если тщательно подсчитать баланс, можно было бы найти этот эффект почти повсеместно. Но, предполагаю, паразитное облучение слишком слабо и легко диссимилируется. Другое дело — искать там, где мы можем это контролировать, и более того, там, где на той стороне, очевидно, занимаются чем-то похожим.

— На фабрике, — кивнул я.

— Ну да. Все засвеченные, назовем их так, видят тот мир лишь на небольших дистанциях. Значит, речь не об обычном свете. Фотону без разницы, из какой дали он прилетел на вашу сетчатку — вы бы видели и озеро вокруг, и деревню на холме, и чужое небо. Но это не так. А значит, обычное электромагнитное излучение тут ни причем. Есть некий посредник, или явление, о котором мы ничего не знаем. Но энергию, которую он или оно приносит, мы-то должны обнаруживать! Иначе как бы ваши рецепторы возбуждались?

— У меня есть знакомый…

Я помялся, но уточнять не стал — смешно бы прозвучало «он на рынке торгует», просто продолжил:

— …у которого есть теория на этот счет.

— Вы о Семене?

Я замер в недоумении: что за Семен?

— А, извините, Самвеле? Кажется, так он себя зовет, нет?

— Вы его знаете?

— Ну, опосредованно, — Игорь Васильевич изобразил пальцем в воздухе сложную фигуру и добавил: — Только до теории у него дело не дошло — так, гипотеза! Хотя и интересная, по-своему даже глубокая. Но гипотеза, Степан! Теория — это проработанная связная концепция с заявкой на эксперимент. А у господина Саркисова — или он теперь Саркисян? — собеседник отследил мой жест, легко переводимый как «без малейшего понятия». — Неважно! Все, что он пытался в свое время публиковать, — чистая абстракция, хотя местами и с интересной математикой. Кстати, насколько я знаю, единственным благожелательным отзывом на эти его упражнения в то время был отзыв как раз от математиков. Что-то из раздела теории вероятности.

За спиной раздался шум, скрипнула дверь, и я обнаружил симпатичную медсестру в обтягивающем соблазнительную фигурку белом халате — так, Стёпа, пора завязывать с шизофренией и возвращаться к нормальной жизни, еще год, и начнешь на всех женщин кидаться, — принесшую небольшой поднос с парой чашек, металлическим кофейником и вазочкой, полной конфет: все, как одна, «Кара-Кум». Чего это? Проблемы с ассортиментом?

Пока она пристраивала ношу на небольшой столик с колесами, прятавшийся в углу, и сдвигала ароматный транспорт к нашим креслам, я, как заправский озабоченный подросток, лишь вертел головой, вжавшись в кресло и отслеживая приближение опасно натянутой на бедрах ткани к моему убежищу. Когда, попрощавшись, девушка, все это время весело шутившая с моим собеседником, ушла, одарив напоследок, как показалось, благожелательным взглядом, я перевел дыхание.

— Ничего так персонал у Андрюшки?! — восхищенно прокомментировал Игорь Васильевич, наливая кофе, и я с облегчением согласился.

Значит, не в одних только гормонах дело — вон, ученый наш тоже заценил, хотя казалось, что от него, кроме песка, и добиться нечего.

— Так вот, возвращаясь к нашим делам, — объявил тот, сделав изрядный глоток и зашуршав оберткой конфеты. — Чего я приехал в эту даль, кофе пить? Учитывая, правда, тот факт, что Аркадий категорически возражает против любого общения, кроме непосредственного, — он взмахнул пустым фантиком. — Оставим, это дела его службы. Приехал я для того, чтобы проинструктировать вас. Насколько я знаю, с руководством этой фармацевтики уже договорились, а значит, вас скоро отвезут туда. Меня там не будет — много суеты, знаете ли, да и нечего мне там делать, вы справитесь. Вам я привез кое-какие приборы, — Игорь Васильевич чашкой кофе показал на пару ящиков, в каких обычно таскают строители инструменты, все это время стоявших неподалеку.

Правда, у строителей они обычно тщательно тонированы пылью и следами малярных и отделочных работ, а эти были свежие и блестящие, будто только из магазина.

— Это… — собеседник помялся, — …назовем их камерами с набором объективов. С их помощью можно вести съемку в диапазонах частот электромагнитного излучения, которые мы не можем видеть. Здесь хорошая инфракрасная аппаратура на разные частоты, рентгеновский, условно назовем, регистратор и ультрафиолетовая, тоже условно, оптика. Основная — инфракрасная. Поскольку вы видите тот мир с обычной детализацией, то, скорее всего, аппаратура на большие длины волн и не нужна. Да и рентген с ультрафиолетом — это так, до кучи. Что было компактного, то и привез. Главная цель — поиск вторичного переизлучения. А это — тепло по-простому. Так-то уже давно все доступные диапазоны прошерстили — безрезультатно. Но эта ваша фабрика — что-то новое. Сомневаюсь, что найдете, но попробуйте. За приборы отвечает Аркадий Константинович, так что из этого здания никуда не выносить. Он сам их на место привезет. Но пользоваться придется вам — никто, кроме вас, тот мир не видит, так что и найти ничего не сможет. Вы же — видите, и если там что-то светит, а тут — есть отражение, ну, в смысле, переизлучение, то это будет фурор! Я тогда сам приеду и толпу народа притащу.

— Может, сразу поедем? Вместе?

— Пустое. Это у вас — первый раз, — Игорь Васильевич хихикнул, — а я уже давно забил. Тут вопрос скорее не науки, а дружбы — понимаете? Мы с Аркадием старые приятели. Интересные книги пишет, кстати, — собеседник заметил мое удивление. — Не знали? Ну, тогда не говорите, что я его спалил.

— Типа альтернативная история? Да?

Игорь Васильевич хмыкнул:

— Ну да. Ссылку не дам. Вычислит. Ройте, найдете — он довольно популярен.

— И что мне с этими агрегатами делать? Я имею в виду — здесь.

— Осваивайте! Это же интересно. Никогда не смотрели на мир, так сказать, вооруженным взглядом?

— Смотрел, — хотел добавить, что и программировал один раз подобный аппарат, но сдержался, вместо этого спросил: — Неужели вам не интересно, как это устроено? Как работает? Что за бесконечные версии реальности?

Игорь Васильевич съежился, ответил не сразу, допил кофе, отставил в сторону чашку, взгляд замер на кленах за окнами, да так там и оставался, когда наконец заговорил:

— Интересно, конечно, Степан. Только…

— Что только? — не вытерпел я затянувшейся паузы.

Игорь Васильевич остро глянул на меня, встал, подошел к окну и замер, уставившись в холодное стекло, словно приготовившиеся к линьке клены зацепили чем-то новым, никогда не виденным.

Я продолжил:

— Рядом с нами что-то, что ломает представление об устройстве мира! Для меня так вот оно — чужой дождь, он прямо сейчас идет. Я думал, сейчас сбегутся все физики планеты, чтобы понять, как это! А вместо этого — «Ну, Степан, вы езжайте, конечно, поищите, а у нас, извините, дела».

Игорь Васильевич резко развернулся, но от окна не отошел, замер темным силуэтом на желтом и красном.

— Говорите, ломает представление об устройстве мира? Интересно! Позвольте поинтересоваться: ваше представление? А то, знаете ли, у меня его, например, как не было, так и нет!

Он скрестил на груди руки.

— Ну, пожалуй, неправ, было когда-то, в далекой юности. Да выветрилось!

Игорь Васильевич подошел к одному из ящиков, водрузил его на стол, щелкнул замками, потянул крышку.

— Вот, Степан, пример. Магнитный замок! Чего такого? Один кусочек металла притягивается к другому. А позвольте поинтересоваться, ну, в рамках вашего представления об устройстве мира — с какого такого перепуга?! — он развернулся ко мне. — Просветите?

— Магнитное поле, — буркнул, понимая, что подставляюсь.

— Поле, молодой человек, — понятие сугубо описательное, математическое. Применяется как термин для связи базового пространства с некой условностью — наблюдаемым искажением в движении исследуемой материи. Обзывается «силой». Да и пространство здесь — тоже математический термин, некое множество, элементы которого удовлетворяют хитрым условиям. С тем же успехом вы могли бы придумать собственную терминологию — какая разница, какими словами описывать наблюдение? Вы причины этого явления можете описать?!

— Ну я же не физик! Вроде есть там какая-то единая теория поля, нет?

Игорь Васильевич глубоко вздохнул, шумно выдохнул и потянул из чемодана нечто, более всего похожее на старую, из мохнатых девяностых прошлого века, видеокамеру.

— Теорий, Степан, много. А понимания — нет. У меня, по крайней мере! — он задумчиво рассматривал россыпь мелких кнопок на загадочном устройстве. — И, в отличие от ваших видений, магнетизм — он вот, рядом. Исследуй, сколько влезет, день и ночь. Это, заметьте, доступно любому, легко фиксируется приборами и независимыми наблюдениями, подчиняется установленным закономерностям, и при этом — загадка. А ведь это лишь единичное явление из бесконечного перечня. Что бы вы выбрали для исследования? Повсеместно доступное или рассказы о событиях, которые случаются раз в год со случайными людьми, большая часть которых скорее смахивает на шизофреников, чем на надежный источник?

— Как бы наука ни описывала наблюдаемое, другого на сегодня нет. И если явление противоречит описанию, значит, надо это описание исправлять! Разве не так?

Я подошел к столу, водрузил на него самый большой ящик, оклеенный многочисленными этикетками с японскими, судя по всему, иероглифами.

— Степан! — снова вздохнул Игорь Васильевич, заинтересованно следя за моими манипуляциями. — Таких противоречий множество! И ваше — одно из самых неуловимых. Может, для начала разберемся с тем, что на поверхности? Поверьте, мир только для домохозяек ясен и прост — чем больше вы его исследуете, тем яснее для вас его непостижимость.

Я озадаченно замер, любуясь сразу полудюжиной блоков, очевидно, предназначенных для сборки на едином подвесе, аккуратно уложенном тут же по периметру поролонового ядра. В крышке чемодана ожидаемо замерли, прижатые резинкой, толстенная инструкция на японском и пара листочков мятой бумаги из-под ксерокса с узнаваемыми русскими буквами. Видимо, для нашего брата этих скупых выжимок более чем достаточно, чтобы полностью переварить двухсотстраничный мануал на заморском языке.

— Ага, вот и перевод, — прокомментировал Игорь Васильевич, ничуть не смущенный несоответствием объемов.

Он схватил бумаги, опередив мое движение, и, нахмурившись, вчитался. Я попытался подсмотреть через его плечо, что это за аппарат, но он уже небрежно сложил листочки и протянул их мне:

— Пока ваши видения не сможет повторить любой исследователь в любой лаборатории на планете, они почти ничего не стоят. Как вот с законом тяготения — берешь кирпич, хоть в Америке, хоть в Японии, и замеряешь ускорение в падении. Все! Можешь изучать. А что прикажете с вашими показаниями делать? Видит он там что-то. Разве что возить вас, как подопытного кролика, чтобы любой желающий мог взглянуть на вашу сетчатку. Заглянуть в святая святых, так сказать!

— И что же теперь? Игнорировать?

— Молодой человек, как вам не стыдно?! — напоказ потешно возмутился собеседник. — За казенный счет отдыхаете в закрытом санатории, игрушки вам дорогостоящие возят действующие академики, лучшая в мире охрана охраняет, а вы? Жаждете славы?! Фотографов?! Чтобы лучи супостатовских лазеров вам в глазки заглядывали и медсестры слезки утирали?! Да что вы в медсестрах-то понимаете?! Вы видели то чудо?!

— Видел, конечно, — смущенно признал я. — Да я не про это!

— А я про это! — перебил меня, как оказалось, настоящий академик — между прочим, первый в моей жизни, если, конечно, я не путешествовал случайно в метро с кем-то из этой братии. — У вас дар. Вы видите то, чего не видят другие. Пока еще видите. Пользуйтесь. Найдите что-то, что можно будет, как Аркадий выражается, к делу пришить. Что можно предъявить людям. Чтобы любой желающий, вооружившись соответствующе, мог бы хорошенько пошарить по той Земле. А еще лучше — связаться с ними. Материя, она такая — двусторонняя. Если мы видим, то что-то и у них должно проявляться. Хотя бы эта ваша сетчатка. Представляете? Носится у них по лаборатории пара мутных пятен, а еще лучше — моргает азбукой Морзе. Это же мировое открытие! Причем буквально!

— Если то, что я вижу, как вы сказали, — не свет, то и они мои мутные пятна не увидят без приборов. Вот что я думаю.

Академик вздохнул:

— Да-а, согласен. Может такое быть. Но попытка не пытка, — Игорь Васильевич, пыхтя, водрузил на стол третий чемодан. — В последний раз что-то они заметили. Может, свет от этих их непонятных фонарей или лазеров — черт их поймет — помог.

— О! Я знаю, что это такое! — сообщил я академику, который, нахмурившись, рассматривал россыпь зеркально блестевших непрозрачных объективов.

Игорь Васильевич мельком взглянул на меня с интересом:

— Ну, положим, этот вот германиевый, — он ткнул пальцем в нутро чемодана. — А эти что за хрень такая? — добавил задумчиво, чем заставил прикусить язык самоуверенного программиста, в своей жизни однажды видевшего мощный болометр.

— Игорь Васильевич, ну а все-таки! Не верю, что вы хотя бы для себя объяснения не придумали! Пусть как версию, как гипотезу!

Мой собеседник ничего не ответил, вернулся к столику, спросил, взвесив в руке небольшой кофейник:

— Вы еще будете?

Я отмахнулся:

— Нет, спасибо. Пейте.

Он не торопясь наполнил чашку, придирчиво выбрал конфету из множества совершенно, на мой взгляд, одинаковых, бережно перенес все это на подоконник, очевидно, чем-то полюбившийся, и только после этого ответил:

— Гипотезы мало чего стоят, Степан. Наука имеет дело с фактами. Ваши рассказы — не факты, их невозможно проверить. Вы хотите объяснений? Ну так вот вам одно из возможных!

Игорь Васильевич отвернулся от окна, отставил чашку и всмотрелся в меня со странным выражением лица.

— Ваше тело под чутким контролем некоторых глубинных структур мозга провело несколько часов, шевеля легкими, стуча сердцем, булькая кишечником и отфильтровывая мочу. Приборы показывали, что кора в это время полностью бездействовала — была неактивна. Вы понимаете, что это значит? — он сделал паузу и тихо добавил: — Это даже не кома, это по всем показаниям — смерть.

Он повернулся к окну и продолжил:

— Я, конечно, не врач. Но мне сказали, что в таких случаях действует строгий протокол. Так вот, согласно ему, вы уже были мертвы. Хотя и удивительно жизнестойки — надо отдать должное вашему телу.

Игорь Васильевич повернулся, оставив свой кофе, подошел ко мне, его светлые глаза, прищурившись, вглядывались, словно я и в самом деле был ожившим покойником.

— Где вы были все это время? Что за людей вы там встречали? Насколько я понимаю, чем дальше вы погружались в отщепы реальности, тем больше накапливалась разница между базовым потоком и тем, что вы наблюдали. Хотите гипотезу? Вот вам! Если бы вы продержались там достаточно долго, лет так восемь — когда ваши родители погибли — могли бы и встретить их. Кто знает, какие версии реальности так глубоко в прошлом зародились? Вон, если верить Аркадию, династия Рюриков продержалась же еще двести лет.

Я нервно передернул плечами, фыркнул:

— Какой-то загробный мир у вас получается.

— А почему нет? Как гипотеза. — Игорь Васильевич говорил тихо, будто опасаясь, что нас слушают. — Всегда есть вероятность того, что кто-то живет в этих боковых лепестках, когда в нашей реальности его уже нет.

— Они увядают, Игорь Васильевич. Выцветают. Распадаются. И очень быстро, — я твердо смотрел в его глаза. — Если верить Самвелу, та Москва все еще живет лишь благодаря какой-то там сверхновой, бабахнувшей как раз ко времени, когда ваш дьяк тут хороводил. А эти все боковые версии — так, отражения на уходящей воде. Вроде только что было, и уже все — новый силуэт, новый блеск нового солнца. Я это буквально ощущал.

— Мало ли что вы ощущали. Продержались же.

— Продержался, — я кивнул. — Но мне кажется, там была грань, которую я просто не успел пересечь. Да и весь ли я вернулся? Сам не знаю. Знаю только, что еще раз туда не хочу. Это, Игорь Васильевич, как медленно умирать — потихоньку, без боли и страданий, даже эмоции тихнут, остается лишь ужас.

Договорил и вздрогнул — оказывается, последние слова я произнес шепотом.

— Вы вот о чем подумайте, — предложил мне академик. — Если принять гипотезу Самвела-Семена, то все эти лепестки — лишь отражение реальности на вторичном потоке материи, — он всмотрелся в мои озадаченные глаза, поморщился и продолжил: — Иными словами, как вы выразились, они обязаны увядать, причем очень быстро. В моем понимании, так вообще это должен быть практически мгновенный процесс. Ну, допустим, что сверхновая виновата. Но и тогда, сколько бы вы там ни прыгали, общее время существования отражения было бы одним и тем же. То есть прыгали вы там или нет — без разницы, вас бы выкинуло через одно и то же время. Но ведь это не так!

— Я чувствовал, что все как будто глохнет, и сразу же удирал дальше.

— Вот, вот, — воздел палец Игорь Васильевич. — Почему же после того, как вы удрали, реальность будто обновлялась? Для вас все должно было остаться, как прежде! Если же нет, значит, вы попадали на ветку, которая отщепилась раньше, чем вы прыгнули первый раз. И не просто отщепилась, но и оказалась достаточно устойчивой, чтобы дожить, не раствориться до момента, когда вы ее почтили своим визитом.

— Но тогда возникло бы противоречие между тем, что пережил, помнил я и помнила моя копия в новой ветке!

— Ну да, — кивнул академик. — Только как это проверить? Вы ведь вытащили сюда лишь одну версию памяти. Возможно, часть событий или вашей личности утеряны.

— И что вы предлагаете?

Игорь Васильевич пожал плечами:

— Что, что? Надо прыгать до конца, до упора, пока не выкинет. Андрей Николаевич глушить вас полезной для науки химией ведь больше не собирается — значит, легко вернетесь. И хрен его знает, до чего вы там допрыгаетесь!

Я замер, немного ошарашенный: одно дело — изображать крутого исследователя, обвешанного с ног до головы приборами, и другое — самому провалиться в преисподнюю, в интересах науки, естественно.

Академик почувствовал мое замешательство, всмотрелся и успокаивающе похлопал по плечу:

— Расслабьтесь, Степан! Это я так! Фантазирую.

Глава 20

20

Дед вернулся намного раньше. Еще мы не успели наиграться рентгеновским регистратором, рассматривая кабинет флюорографии на первом этаже через пару перекрытий, как он буквально ворвался в кабинет.

— Степан, надо поговорить!

— Аркадий, это не то, о чем ты подумал! — весело объявил академик, отрываясь от созерцания кадра, запечатлевшего чей-то далекий мутный силуэт с отчетливо читаемыми широкими бедрами.

— Игорь Васильевич, извините, буквально на пару минут! — дед потянул меня за рукав, не обращая внимания на расставленную аппаратуру.

— Степан, как вы себя чувствуете? — начал он, вытащив меня в пустой коридор.

— Пока хорошо, — философски ответил, чувствуя надвигающийся подвох.

— Я прошу вас сделать мне одно маленькое одолжение, — мялся Аркадий Константинович.

— Говорите, слушаю внимательно.

На лице собеседника промелькнуло злое и сосредоточенное выражение, тут же сменившееся спокойной деловитостью:

— Степан, спешка связана с внешними обстоятельствами. Сегодня пройдет мероприятие, которое курирует, скажем так, наша служба. И у меня очень простая просьба — поприсутствовать там. У вас будет личный сопровождающий — никаких проблем с организационной стороны. Приедете, подойдете к точке, постоите минут десять, и домой. А я буду вам лично обязан. Обещаю шикарный ужин с доставкой до апартаментов.

— Аркадий Константинович, объясняйте прямо. Вы сэкономите много времени, если честно скажете, что от меня надо.

Дед задумчиво помолчал, но, когда заговорил, был, как мне показалось, честен:

— Степан, ты — джокер. При близком контакте с человеком, который уходит в чешуйку, ты сам туда же вывалишься, если только не будешь сопротивляться. Мы это знаем — проверяли. Как ты можешь догадаться, там будет наш сотрудник — очень хороший специалист, между нами; он будет работать, а от тебя только и требуется — постоять и посмотреть. Все! Больше сказать не могу, да тебе и не надо. У тебя будет сопровождающий, который проследит, чтобы никто не мешал. Отвезет, доведет до места и привезет обратно. Единственное требование — никаких контактов с нашим спецом! Ты — обычный человек. Понятно? Да там народа будет — море. На тебя никто и не обратит внимания, если только сам не обратишь.

Я внутренне съежился. Понимал, что просто так от меня не отстанут, что, однажды согласившись отдохнуть в этом чудо-санатории, я уже принял на себя некоторые обязательства. Но я едва отошел от недавнего путешествия в запределье! С тех пор еще ни разу не прыгал по своей воле даже на секунду! Мне тупо страшно. Вдруг опять там зависну?

Дед, внимательно следивший за мной, неожиданно заявил:

— Если боишься, имей в виду, ты за эти дни уже раза четыре нырял туда и даже не заметил. Как видишь, все штатно.

— Когда это?! — удивился.

— Полина работала. Мягко, по секундочкам — она умеет, — он помолчал, добавил тихо: — Ты джокер, Степан. И это не пройдет. Это судьба, уж извини.

Странно: никогда не любил давление, но эти слова деда перенес легко, даже намека на злость не возникло. Видимо, внутренне уже был готов к чему-то подобному. Вот только немного задело, что Полина, возможно, навещала меня не случайно и не для того, чтобы переброситься парой фраз с симпатичным программистом, а, что называется, по службе.

— Ладно, поедем, — согласился.

— Ну и отлично, Степан. Вы сейчас правильный выбор сделали, — снова перешел на «вы» дед. — Пойдемте Игоря Васильевича от созерцания голых барышень отвлекать.

— Если уж на то пошло, то голых скелетов, — заметил.

— Вы плохо знаете интеллигенцию, молодой человек. Был бы скелет, а все остальное они сами нафантазируют!

Однако разговор старшего поколения пришлось пропустить — немного неожиданно ожил телефон. Наташка? Аркадий Константинович махнул рукой — разговаривай, — и я, двинувшись в тот конец коридора, где манил дневным светом выход на пожарную лестницу, ответил.

— Привет! — бывшая нарисовалась под унылой серостью московской осени на фоне башен Сити.

— Здорово, Наташ! А ты чего? В первопрестольной никак?!

— Ага! Какие-то срочные дела у Володи — пришлось вернуться, — она прищурилась, всмотрелась в меня. — Ты это где? Не узнаю.

— Да в санатории отдыхаю, восстанавливаюсь.

— В санатории? — она явно удивилась. — Тебя выписали?

— Меня никуда и не вписывали.

— Ты понял! — Наташка растеряла светскую невозмутимость, даже тщательно подобранную позу сменила. — У тебя глюки прошли?!

— Ну, можно и так сказать. — После паузы добавил, немного поежившись от летящих перед лицом капель чужого дождя: — Проходят.

— Не понимаю. Прошли или проходят? Чего ты несешь?!

— Опять двадцать пять! Чего возбудилась? Почти прошли. Скоро совсем пройдут. Вот, отдохну, и снова — в бой!

— И чего говорят? Что это было? — Наташка смотрела недоверчиво.

— Определили какой-то редкий галлюциноген. Сказали, некоторые с одного раза потом полжизни снег видят и всякое разное.

— Тебя же на наркотики сто раз проверяли! Какой галлюциноген?

— Наташ, чего ты меня прессуешь? Это не наркотик. Хрень какая-то из грибов вроде мухоморов. Предполагают, где-то в заварку добавили. Тест на наркотики его не показывает, — я вываливал заученную легенду, которой меня снабдил Андрей Николаевич еще до неудачного побега.

— Да кто тебе мог такое добавить?! — бывшая казалась растерянной.

— Они же не менты. Они врачи. Кто, где? Хотите искать — пишите заявление в полицию. Причину установили — радуйтесь. Скоро вылечим.

Наташка выглядела явно озадаченной — похоже, я сломал тщательно отрепетированный сценарий беседы.

— И что за санаторий?

В коридоре скрипнула дверь, появились Аркадий Константинович с академиком, остановились, уставились на меня. Я поспешил отделаться от бывшей:

— Подмосковный. Все, Наташ, меня на процедуры зовут. Созвонимся потом. Давай!

Бывшая отреагировала растерянно:

— Беги, раз зовут. Пока.

Положил трубку. Похоже, новость о моем выздоровлении, пусть еще и несостоявшемся, разрушила ее картину устройства мира — ее персонального мира. Интересно, перезвонит ли теперь?

Дед встретил быстрой скороговоркой:

— Степан, я сейчас провожу Игоря Васильевича и подойду к вам. Вы идите к себе в номер, ждите. Я быстро.

— Хорошо, — кивнул.

Распрощались с академиком. Тоже интересно: дед о том, кто такой Игорь Васильевич, так и не проговорился. Может, профессиональная привычка?

Какой-то час спустя я уже ехал в Москву, развалившись на потрепанном диване старого, но бодрого «фордика». Мой водитель, по совместительству куратор на время поездки Роман оживленно агитировал за вступление в клуб поклонников больших чугунных атмосферных моторов с числом «горшков» не менее восьми. Сам он был примерно моего возраста, невысокий, крепкий на вид, широкоплечий живчик, охотно поднимавший любые темы, кроме подробностей того мероприятия, куда мы направлялись. Все, что удалось выудить: открывают какой-то памятник, будет куча гостей высокого полета, среди них, возможно, и Первый. Он так и произнес: «Первый», проигнорировав мои вялые попытки выяснить, кто же это. Вялый же я был потому, что, покинув уютный пансионат, по уши вляпался в чужой лес. К мельтешению стволов удалось приноровиться, лишь скрючившись боком на заднем сиденье. Так что никаких возражений против чугунных монстров из прошлого у меня не возникло, и на подъезде к городу я уже сам мог бы агитировать заблудших автомобилистов к срочной перемене веры. Все эти несчастные даже не догадывались, как напрягаются легкие и убогие двигатели их новомодных тачек, неспособные даже тронуть машины с места без искусственного дыхания — ну, почти.

Болтовня Романа, надо отдать ей должное, скрасила долгую поездку, а его мастерство в выборе маршрута позволило добраться до места практически вовремя. Пытавшийся всю дорогу отгородиться от переплетения реальностей, я совершенно потерялся, и небольшой сквер, венчавший длинную полосу бульвара, показался мне незнакомым. Над головами небольшой толпы возвышалось нечто, накрытое брезентом, — очевидно, памятник, открывать который и должны важные лица. Неширокая дорога, обвившая кусочек жухлой зелени посреди каменных объятий города, раздваивалась, вливаясь в бульвар и полукольцом обнимая пристанище чугунного или, может, медного истукана. На широком тротуаре теснилась аппаратура телевизионщиков, толкались операторы и сновали деловитые работяги, выряженные по случаю в чистенькие жилеты и новенькие каски. Наша сторона улицы была огорожена и недоступна прохожим, и затесаться в незнакомую суету удалось благодаря неосязаемым полномочиям моего сопровождающего, который даже удостоверение показал лишь однажды паре полицейских, скучающих за целый квартал от места. Дальше мы двигались беспрепятственно, хотя я регулярно наталкивался на цепкие взгляды якобы случайных зевак. Шагал почти самостоятельно, так как в чужой Москве застройка была смещена, и мне удалось значительную долю пути провести в темноте цоколей массивных зданий. Роман, очевидно, был проинструктирован и бережно поддерживал меня под локоть, стоило озадаченно замереть в неудобных лабиринтах или споткнуться о чужого пешехода.

Сопровождающий довел до самого края тротуара и, подведя к фонарному столбу, тихо шепнул:

— Стой здесь.

Потом, видимо, вспомнив инструкции, поинтересовался:

— Тут нормально?

— Нормально, — вздохнул в ответ.

В чужой Москве я тоже оказался на краю улицы. Это было не очень удобно, но поток прохожих несся где-то за спиной, а проезжая часть казалась довольно спокойной, и странного вида машины, больше похожие на низкие длинные автобусы без окон, почти не беспокоили.

Осмотрелся. На противоположной стороне, ближе к памятнику кипела небольшая толпа, почему-то обратив свои лица к дороге, — видимо, ожидался чей-то визит, и зеваки ждали кортеж, или как это у них. С нашей стороны тоже толкались, но по-деловому — основную суету создавали многочисленные операторы, так и норовившие забить место для съемки повыгоднее.

Что я тут забыл? Нет, инструкции я помнил, но совершенно не ощущал это место чем-то необычным. Тысячу раз виденное и потому скучное. Хотелось отойти в сторонку, укрыться от другой Москвы и посидеть, хотя бы и на корточках, переждать.

Краем глаза отметил одного из рабочих в белой каске, шагнувшего к краю, и тут же ощутил, что вывалился — накатила знакомая ватность на уши, исчезла чужая Москва. Невольно повернул голову, всматриваясь в незнакомого работягу — каска, жилет, натянутый на короткую серую куртку, высокий, немного сутулый дяденька за сорок.

Тот внезапно шагнул на пустую проезжую часть, и я запоздало заметил белесый шнурок, болтавшийся на затылке, — провод. То, что незнакомец — не простой дорожный рабочий, стало очевидно сразу, так как никто из отмеченных мною раньше парней с цепкими взглядами даже не дернулся, не среагировал на движение — как так и надо.

Я с удивлением уставился на этого персонажа, который, будто и не торопясь, вышел на самую середину проезда, приковав к себе взгляды, насколько я мог видеть, большей части толпы напротив.

Так же не спеша потянул что-то из-под жилета. Я удивленно замер — пистолет. Человек в белой каске передернул затвор, вскинул руку, и резкий хлопок выстрела дернул нервы.

Толпа напротив рванулась, еще не понимая, что ей делать, а я услышал, как полненькая девушка поблизости отчетливо произнесла:

— Третий пост. Парень в синей куртке, белых кедах.

С удивлением посмотрел на соседку — та, не обращая на меня внимания, уставилась на заметавшуюся толпу людей. При этом, очевидно, рабочий ее совершенно не интересовал.

Я изумленно повернулся к нему, и челюсть отвисла: стрелок медленно опустил руку, прицелился и выстрелил еще раз. Выстрелил прямо в толпу. Что-то звякнуло, кто-то вскрикнул, и люди бросились врассыпную, торопясь убраться подальше от опасности.

Мне послышалось, будто вдалеке кто-то забубнил:

— Край ограды слева. Женщина в сером плаще, малиновые берет и сапожки.

Новые выстрелы перекрыли слова. Я невольно присел за своим столбом, краем глаза отмечая, как так же враскорячку, будто стайка крабов, задвигалась ошеломленная журналистская братия. Между тем толпа напротив почти рассеялась, оставив после себя пару неподвижно замерших тел и какую-то девушку, сидевшую на асфальте с подломленной ногой и с ужасом уставившуюся на так и не сдвинувшегося с места стрелка.

— Спокойно. Остаемся на месте, — отчетливо прозвучал голос Романа, в котором я, однако, никакого спокойствия не ощущал. Если бы не убежденность, что меня затащило в чешуйку, не знаю, что бы я делал — наверное, бежал бы, врезаясь в реальных и фантомных пешеходов.

Стрелок между тем развернулся, его взгляд — какой-то мрачный и одновременно безнадежный — мазнул по нашей стороне улицы, и секунду спустя я каким-то шестым чувством ощутил — ушел. Он вернулся, вывалился в основную реальность.

Но я все еще оставался, ошарашенно наблюдая за нарастающей суетой, за какими-то людьми, бегущими к рабочему, за темными силуэтами, мелькающими среди кустов на расстрелянной стороне дороги, вслушиваясь в отчетливо различимые крики кого-то раненого и так и не умолкшую музыку, все это время игравшую из динамиков рядом с памятником.

Подумалось: ну что, посмотрел, выходим?

И в тот же миг стрелок снова поднял пистолет — быстро, решительно, одним движением. Хлопнул выстрел, и его тело сломанной куклой рухнуло на асфальт, пугая проломленным черепом. Я вздрогнул и вывалился — на этот раз уже сам.

Остывающий ветерок тут же коснулся лица, гул голосов, звяканье, тарахтенье, детский крик в отдалении, деловитая суета поблизости, разноцветная толпа напротив и музыка из невидимых динамиков. Живой и здоровый стрелок все так же стоял у края дороги, только, уже обернувшись, прижав руку к лицу, быстро говорил. До меня донеслось:

— Край ограды слева…

Я застыл, не в силах оторвать взгляд от его спокойного лица, а в следующую секунду меня решительно потянули за локоть.

— Так, Степан, идите за мной. Давайте, давайте.

Роман сноровисто развернул меня и увлек в сторону. Я побрел, спотыкаясь о призрачные силуэты и вслушиваясь в музыку над сквером. Взгляд незнакомой женщины кольнул, зацепился и оторвался, окатив непонятным сочувствием, я очнулся и сообразил, что мы с моим сопровождающим вышагиваем под ручку, как заправские подруги.

Потянулся, но Роман до конца не отпустил, лишь сдвинул ладонь, придерживая за ткань куртки на рукаве.

— Просто идите.

Его голос звучал обыденно, будто я не помнил то напряжение, которое было в нем еще минуту назад. Хотя что тут поделаешь — это было не с ним. Для этого Романа все было скучно и размеренно: привел, постояли, как только клиент очухался — увел. Вы о чем?

Обратный путь показался сложнее и запутаннее — пару раз пришлось пересекать оживленные чужие переулки, и без помощи Романа пришлось бы туго. Хорошо, хоть дождь в запределье прекратился — показалось, воздух стал чище и прозрачнее.

К моему удивлению, рядом с машиной нас ждал Аркадий Константинович. Он кивнул сопровождающему, тут же нырнувшему в салон авто, и, как эстафетную палочку, перехватил мой локоть.

— Пойдемте, Степан, прогуляемся. Тут неподалеку шикарное мороженое продают.

— Мне бы водички, — выдавил я из себя и потянул локоть на свободу. — И уехать отсюда, — добавил, пронзенный навылет прохожим, рассмотреть которого я даже не успел, так быстро он выскочил сбоку.

— Будет водичка. И обещаю больше до конца путевки не трогать.

— А как же почта? Деревня?

— Ну-у, — протянул дед, — это не считается. Cамому интересно, нет?

— Ну да, — кивнул, рассмотрев заурядный московский киоск с мороженым, притаившийся впереди, — интересно.

Аркадий Константинович ни словом не выдал своего нетерпения, купил бутылку воды и пару «Лакомок», дождался, пока я выберу удобное место — там, где наш куст удачно прятался в чреве громадного чужеземного то ли ящика, то ли контейнера, и только после этого коротко бросил:

— Ну, что?

Прикольно, должно быть, это смотрелось со стороны — молодой парень и пожилой хорошо одетый мужчина с тростью, почти как спортсменки в синхронном плаванье, увлеченно грызут батончики мороженого, прижимаясь к облетевшему пожухлому кусту, торчащему из хилого палисадника у дома. Краем глаза заметил, как из машины выскочил Роман, коротко бросил что-то хмурому парню, шагавшему в нашу сторону, и когда тот резко развернулся вспять, опять скрылся в салоне «форда».

Я методично, размеренным рассказом успокаивая самого себя, поведал деду подсмотренный кусочек чужой жизни и смерти.

Честно говоря, до сих пор, даже гуляя почти без надежды вернуться по закоулкам отщеплений, я не ощущал этого вкуса реальности, всамделишности — того оттенка жизни, который придает ей смерть. И первый, годичной давности шок, и озадаченные врачи, и запутанные житейские проблемы, развод, и вынужденное затворничество прошли, будто чужая жизнь в кино, будто вот сейчас моргну, и поставлю фильм на паузу, встану, схожу попью водички, пока главный герой ждет на экране, разинув рот в отчаянном крике. И только вот этот выстрел незнакомого мне человека поставил окончательную точку — это не галлюцинация, кино или компьютерная игра, это правда, настоящая жизнь, как она есть. И даже то, что рабочий в белой каске, сейчас живой и здоровый, занимается своими делами, ничего не меняло. Он ничем не отличается от того, мертвого, и то, что он жив, скорее добавляет ужаса всей этой ситуации — убивший себя человек ходит среди нас, как ни в чем не бывало, очевидно, готовый в любой момент повторить чудовищный опыт. Улыбается кому-то, жмет руки, приветствует девушек, баюкая рядом с сердцем холодное орудие убийства.

Дед слушал молча, не перебивал, лишь ощутимо напрягся под конец, но даже тогда ничего не спросил и не уточнил. Подробности были неважны, это я и сам понимал — мало ли, что и кто там делал. Кажется, и общую схему событий он тоже вполне себе представлял — должен же был кто-то инструктировать наблюдателей и причастных сотрудников не вмешиваться, а только фиксировать поведение отдельных элементов толпы. Сомневаюсь только, что самоубийство стрелка входило в сценарий. Но именно оно, кажется, говорило громче всего.

Толком не мог сообразить: хорошо ли, что я невольно его дождался, не вывалился следом, как только ушел индуктор. Нет, я, конечно, понимаю, что для полноты информации именно это и важно. Но казалось, что без этой небольшой детали было бы легче. А теперь? Подумал, что любой вляпавшийся должен сторониться меня, как черт ладана. Я же единственный на свете человек, способный подсмотреть через замочную скважину, чем он там занимается, когда думает, что его никто не видит. Дед не в счет, как и Андрей Николаевич. Но на месте Полины я бы точно напрягся.

— Никому не слова об этой поездке. Особенно Полине. Для всех тебя возили в маленький городок, где работает типография, подсматривать. Но не сложилось — контора почему-то закрылась и выглядит заброшенной, будто переехала. Можешь сказать, что зря катался. Я тебе на карте покажу, где это у нас, — так, на всякий случай. Понятно? — Аркадий Константинович внимательно всматривался в мое лицо, пока его руки аккуратно складывали опустевшую обертку от мороженого.

— Понятно, — кивнул и, задумчиво посмотрев на свой фантик, смял его в кулаке.

— Давай бумажку — выкину, — дед протянул руку. — В машину сам заберешься?

— Заберусь, конечно. Тут просто прохожие мельтешат, а так нормально. Да и привык уже, натренировался. Мне кажется, Андрей Николаевич прав — тот город понемногу бледнеет.

Аркадий Константинович задержался, нахмурился:

— Надо с фабрикой тогда поторопиться. Игорь Васильевич мне голову оторвет, если не успеем.

— Кажется, он не сильно верит в эту затею.

— Ага, как же! Это он так говорит, потому что ничего придумать не может. А сам, как ужаленный, — дед отошел на несколько шагов, развернулся, добавил издали: — Путевка закончится, вернешься в свою берлогу, сразу же и поедем. А пока осваивай машинерию.

Он махнул рукой с зажатыми бумажками и затопал к киоску, неподалеку от которого парковался одинокий мусорник.

Я же прицелился, осмотрелся и ринулся, стараясь не обращать внимания на мельтешившие тени и вполне реальных прохожих, прямо к машине, укрывшей Романа.

Глава 21

21

Осень отвлеклась, может, заблудилась, и почти летнее солнышко с самого утра грело мокрую землю, укрытую безупречной густой синевой без малейшего намека на остатки удравших куда-то облаков. Позавтракав и побродив по дорожкам парка, я почувствовал, что начинаю маяться от безделья — надо было срочно чем-то заняться: либо приниматься за новый заказ, либо, что даже интереснее, прогуляться-таки в призрачную деревню на холме.

Еще не определившись, нарвался в своих блужданиях на коварную ловушку, расставленную местной администрацией: рядом с небольшой террасой, заросшей пожухлым по случаю заплутавшей, но по-прежнему неотвратимой осени плющом, притаился небольшой бар, ощетинившийся пивными кранами. Удивительно, как я его раньше-то не заприметил!

Вообще-то я почти не пью, а после того, как чужой мир стал частью моего окружения, то и вовсе забросил: то лекарства, то еще какая суета — не до пьянки. Но вот сейчас что-то встрепенулось в душе при виде этого разнообразия, и я понял, что деревня, а тем более работа, на время откладываются.

Вооружившись солидного объема бокалом с хмельным напитком и заставив барменшу, советского облика тетеньку в белом переднике и чепце, распотрошить упаковку фисташек, вытащил все это богатство на залитую солнцем площадку и угнездился под стеной, прячась от прохладного ветерка, гулявшего среди пожелтевших деревьев.

Надо было немного подумать, освоить новую реальность. Поездка накануне совершенно не понравилась. Романтические мечты о таинственной работе оперативников никак не хотели селиться в голове. Более того, сама мысль о том, что мне, может быть, предстоит стать этаким засекреченным контролером для элитных спецов, почему-то вызывала отвращение. Человеческую природу трудно, если возможно, изменить, а я всегда с трудом терпел неинтересных мне людей. Общение, тем более профессиональное, когда ты, как сардина в море, купаешься в океане пустых слов в поисках добычи — не мое. Не забывайте, я же программист! Причем такой, которому это нравится. Строгая логика, пробивающая себе дорогу в путанице электронных компонент, все эти стеки, регистры, индексы, адреса для меня — как музыка, а оживший монитор пустой железки — как акт творения, как наделение мертвого тела душой! И посреди всего этого — ты, всемогущий повелитель, настоящее божество потоков электронных рек.

Люди — не процессоры: в их логике порой невозможно разобраться. Казалось бы, какое богатство! Какие глубины! Но, увы — в большинстве они казались однообразными и ограниченными несмотря на то, что их души создавал лучший программист вселенной. Нет, не подумайте, я не социофоб, просто есть профессии, которые не для меня: весь этот деловой люд, обвешанный телефонами и записными книжками, помнящий все дни рождений и не забывающий поздравлять нужных людей с днем милиции, днем рыболова и прочими важными датами, всегда вызывал во мне восхищенное удивление и даже уважение, но никогда я не ощущал это своим. А тут? В моем представлении оперативная работа специальных служб — это, прежде всего, общение, общение вынужденное, общение как основной способ производства. А что делать, если мне интересны лишь близкие и те редкие люди, которым действительно есть что сказать, от которых есть что услышать?

В общем, поездка меня напрягла. Не самоубийцей, а постоянной болтовней. Если вычистить логи того дня, то кроме краткого и жутковатого пребывания в расщеплении останется только текст: он сказал, я сказал и так далее.

И все это на фоне изматывающего в последнее время ощущения тотального одиночества. Вот и сейчас: сижу, как одинокий сыч, нахохлившись под засвеченной низким солнцем стеной. Вроде уже не сам по себе, но как же не хочется превращаться в такого же рабочего в каске, как тот вчерашний незнакомец!

— Добрый день!

Удивленно поднял глаза от горы фисташковой шелухи — врач, Андрей Николаевич, виновник моего пугающего путешествия по изнанке. Ну, мне так кажется.

— Здравствуйте.

— Хорошо вы тут устроились, Степан, — он задумчиво повел носом.

— Присоединяйтесь, — пожал плечами.

— Ага, — неожиданно согласился незваный гость. — Только не убегайте. Я по делу.

Я проводил глазами удаляющегося врача, оценил остатки пива в пузатой кружке и решил повременить, подождать, пока тот осчастливит своим делом.

Долго ждать не пришлось. Андрей Николаевич быстро вернулся, вооруженный не менее монструозной емкостью, чем моя, и шуршащим пакетом с чипсами.

— Посмотрел я на вас и понял, что тоже так хочу! — объявил он, усаживаясь.

— Вы же вроде на работе, да и за рулем, наверное?

— Был, — кивнул тот, делая первый, самый сладкий и длинный глоток, потом, оторвавшись, втянул воздух носом и, разрывая пакет с чипсами, добавил: — Пока вас не увидел. И сразу вспомнил, что у меня гора отгулов и кабинет с комнатой отдыха посреди залитого солнцем парка.

— Хорошо устроились, — кивнул я и тоже присосался к пиву.

— А то! — не стал спорить собеседник.

— Что за дело?

— Мы решили продлить вам путевку, если вы не против, конечно. Бессрочно, так сказать. Пока не оклемаетесь. Ну, вы понимаете, о чем я.

— Неожиданно! — я откинулся на пластиковом стуле, разглядывая Андрея Николаевича.

— А что?! Вы там, конечно, хорошо устроились, — он махнул рукой с чипсом в сторону города. — Но, согласитесь, крохотная квартира — или огромный парк с лесом, санаторием, и обслуживанием — намного комфортнее. К тому же бесплатно.

— Не спорю, — кивнул я. — А за чей счет банкет? Кто платит?

— Вам не все равно? — сделал удивленное лицо врач. — Страховая, если это вас интересует, — добавил и наклонился. — Так вы согласны?

— Конечно!

— Ну и отлично! — он хрустнул чипсом. — Я потом пришлю вам медсестру с бумагами. Подпишете, чего там надо.

На ум сразу же пришла та девушка, что приносила нам с академиком кофе, и я схватился за пиво.

— Андрей Николаевич, а можно вопрос, так сказать, по теме.

— Давайте.

— Вот Игорь Васильевич сказал, что, пока я бродил по отщепам реальности, активность моего мозга здесь была на нуле. Мне непонятно, как же тогда?..

— Игорь Васильевич неправ, — перебил меня врач, похрустел зажаренным намертво ломтиком картошки, запил глотком пива и, расслабленно откинувшись на стуле, вздохнул. — Долго объяснять. Как вы себе представляете работу мозга? Как компьютер? Здесь ноль, тут единица и проводочки — так?

— Ну, не так, наверное.

— Нейроны постоянно работают. Это их нормальное состояние. Они постоянно генерируют импульсы.

— А как же тогда информация?..

— Это как частотная модуляция — знаете, что это?

— Я вообще-то электронщик по образованию, — оскорбленно скривился.

— Ну и здесь похоже, — кивнул в ответ врач, немного помолчал, покрутил в руке бокал, но пить не стал, добавил: — Представьте многоквартирный дом. Куча электроприборов, лифты, освещение, телевидение, сети, водопровод и прочее. И мы за ним наблюдаем. Знаете, как?

Я не стал отвечать, ждал.

— Мы следим за показаниями подъездных счетчиков. Если меняются — значит, в доме или в конкретном подъезде жильцы, какая-то активность. А если нет? Да и как нет, когда холодильники, к примеру, сами включаются, обогрев, кондиционеры, да куча приборов работает без участия людей, — он отодвинул недопитое пиво, нахмурился, чувствовалось, что говорил сокровенное. — Мы судим об активности мозга — простите, дома — по изменению характера и интенсивности режимов работы счетчиков. За каждым прибором мы следить просто не в состоянии — их миллиарды, — он опять сделал паузу. — В целом, да — режим работы вашего мозга был близок к состоянию «без жильцов». Но! Может, они все в этот момент сериал какой-то смотрели! А небольшие отклонения — это те, кто не утерпел, в туалет бегал.

Андрей Николаевич отсалютовал мне бокалом и присосался к пиву. Я последовал за ним и, рассматривая опустевшую стекляшку, пробормотал:

— Короче, ничего не понятно. И если бы я тут сдох, то шлялся бы там до конца?

— Скорее всего, — безразлично кивнул врач. — Покойники никогда не оживают. Я за добавкой. Вам брать?

— Да, спасибо, — согласился и добавил: — И фисташек еще, пожалуйста.

Врач нырнул за стеклянное ограждение, в котором неясными солнечными пятнами блуждали какие-то люди. Я огляделся, но больше никто не торопился променять тепло и уют аквариума на холодный воздух открытого неба.

Скрипнул металл, я поднял голову, но то был не Андрей Николаевич — рядом с закрытой дверью стоял незнакомец. Не знаю почему, но я напрягся. Обычный человек, неприметно одетый, среднего возраста — никакой. После небольшой паузы он не торопясь пересек террасу, ленивой походкой спустился по невысоким ступенькам и двинулся по засыпанной листьями дорожке куда-то в сторону парка. Я наконец-то сообразил, кого он мне напомнил, — тоже незнакомца, которого я заметил в день, когда покидал квартиру, собираясь в первый раз в этот странный санаторий. Напомнил одной деталью: что в тот раз, что теперь, незнакомец не обратил никакого внимания на меня. Попробуйте не повернуть голову, спускаясь по пустому лестничному пролету и услышав звук открывающейся двери, или не осмотреться, вынырнув из сумрачных глубин павильона на залитую солнцем площадку. Странно!

Дверь вновь распахнулась и выпустила Андрея Николаевича, груженого пивными бокалами и шуршащими пакетами с нехитрой закуской.

— Не трудитесь, — объявил он, заметив мое движение, — Я угощаю.

— Спасибо, — кивнул, всмотрелся в опустевшую дорожку и решил не поднимать тему незнакомца, тем более что тот умудрился исчезнуть из вида.

— Сейчас Полина явится, — разгрузившись, объявил Андрей Николаевич.

— Не понял, — подобрался я. — Договаривались?

— Да нет, — врач усмехнулся, вскрывая очередной пакет с чипсами. — Просто у нас с тобой несогласованный контакт, да еще и с алкоголем. Контроль! — он подмигнул.

— Что, никакой личной жизни?

— Пока здесь — забудь, — коротко бросил собеседник и протянул тяжелую кружку. — Давай-ка, Стёпа, за свободу!

— Актуально, — согласился, чокаясь. — Мне еще долго о ней мечтать.

Дверь снова скрипнула, выпуская очередного персонажа, — снова мужчина, снова никакой, с отсутствующим равнодушным взглядом. Я замер, широко открыв глаза, — показалось, незнакомец сделал круг по парку, чтобы украдкой вернуться и вновь скрипнуть полюбившейся дверью.

Андрей Николаевич заметил взгляд, нахмурился, обернулся на мгновение, не спеша сделал большой глоток и только после этого спросил, всматриваясь в мое лицо:

— Знакомый?

— Нет, — ответил честно. — Только кажется, что уже видел его.

Врач откинулся, рука пробарабанила короткую дробь по пластику стола.

— Вы, Степан, сейчас где? Не в чешуйке, случайно?

— Да нет, — удивленно уставился на него. — С чего бы?

В голове помутилось — неужели пиво успело подействовать? Прислушался к себе и неожиданно отчетливо услышал странную фразу, сказанную усталым мужским голосом:

— Прокапаете до конца и ставьте глюкозу.

— Хорошо, — негромко ответила невидимая женщина.

Я зажмурился, а когда открыл глаза, испытал настоящий шок: тусклое серое небо за недалеким окном, темные окна застывшего напротив плохо отмытых стекол здания, стены, потолок. С трудом, будто справлялся с большой тяжестью, повернул голову: больничного вида палата, у стены напротив лежит в койке пожилой мужик с закрытыми глазами, вытянулся струной под несвежим одеялом, бледная рука, облепленная тонкими шлангами, монитор, капельницы, какой-то агрегат неподалеку. Больница?

Тело почти не ощущалось, лишь чувство странной тяжести, будто очутился на другой планете. Собственная рука застыла рядом, к ней присосался такой же шланг капельницы, как и у соседа напротив.

Попробовал шевельнуться — получилось, но с огромным трудом, будто сдвинул с места неподъемную тяжесть, пробил пот, врезалась в спину смятая влажная простыня, натянулись какие-то провода, охватившие вторую руку. Какого хрена?!

Противно пищал какой-то прибор над ухом. Я выгнулся дугой, пытаясь рассмотреть его, и в тот же момент дверь распахнулась, в палату стремительно вбежала незнакомая женщина, по виду медсестра, в приметном синем костюме.

— О! — объявила она, подскакивая к моей кровати. — Очнулся!

Она склонилась надо мной, что-то делая с писклявой электроникой, которую я не успел рассмотреть.

— Где я? — услышал хриплый голос, отчаянно пытаясь вернуть на место сухой и непослушный язык.

— В больнице, — охотно ответила сестра. — В реанимации.

Она сноровисто проверяла разнообразную медицинскую амуницию, потревоженную моим движением.

— Не волнуйтесь. Все уже хорошо теперь. Главное — очнулись.

— А что со мной? — едва слышно.

— Сейчас врач придет — все расскажет. Вы без сознания почти год были — долгожитель!

Она поправила подушку, и в этот момент в палату вошел еще один персонаж — видимо, на этот раз врач: немолодой незнакомец в белом халате, с усталым выражением лица.

— Так, что тут? — знакомый голос.

— Очнулся.

— Да ладно! — врач отозвался с явным удивлением.

Он навис надо мной, всматриваясь, будто впервые увидел мое лицо:

— Степан, вы меня слышите?

— Конечно, — буркнул в ответ тот хриплый голос, видимо, мой собственный.

— Помните, как попали в больницу?

А вот это уже удар под дых! Я-то все помню, вот только в моей памяти нет никаких реанимаций! Стоит ли говорить очередному эскулапу, что еще минуту назад мне было хорошо, я дул пиво под осенним солнцем, ждал визита интересной девушки, общался, меня окружал комфорт, будущее налаживалось, а рядом дремало странное и непознанное, как острый перец рядом с готовящимся блюдом, еще ждущий своего часа.

— Степан? — подозрительный тон врача.

— Нет, не помню.

— Ну, ничего страшного. Вспомните еще. Очнулись, теперь все будет хорошо. Вас что-то беспокоит?

— Слабость какая-то. Будто придавило чем-то.

Доктор кивнул:

— Это нормально. Вы же год в постели. За пару месяцев восстановитесь.

— Так, а что все-таки произошло?

Но док, похоже, не торопился просвещать меня:

— Потом. Потерпите. Сейчас мы вас перевезем в палату, позвоним жене, поспите, попробуем поесть немного, там и пообщаемся.

— Жене?

Врач всмотрелся в меня:

— Вы что, не помните, что женаты?

Я нахмурился, торопливо пробормотал:

— Ну, год назад точно был.

Почему-то было ужасно жалко, что не дождался прихода Полины. Жена? Наташка, что ли? Мы, что же, не развелись? Хотя, да, с бревном развода не дают — не повод. А я, в этой реальности по крайней мере, год пиломатериал изображал.

Вокруг суетилась сестра, отклеивая многочисленные провода и шланги, что-то командовал доктор, попискивая кнопками монитора, а я всматривался в окружающее — не мелькнет ли чужой мир, хотя бы и капельками дождя. Но ничего не вижу. Сбылась мечта — видения пропали, или просто снова повезло с местом?

Если честно, состояние шоковое — вроде только разобрался, начал осваиваться, пиво даже не допил, и тут — здрасьте, приехали! Понятно, если вдруг очутишься в воде, то все силы на то, чтобы не утонуть, выплыть — выяснение обстоятельств, что, да как — потом. Но пугало то, что до сих пор был убежден: твердо ощущаю реальность. Единственную и очевидную. Даже когда попадал в отщепы, сознание безошибочно подсказывало — чего-то не то. А сейчас? То или не то? Чувствую себя хреново, значит, все нормально? Дома?

Пока отяжелевший мозг ворочал скользящие мысли, пара санитаров ворочали кровать, куда-то перекатывая ее с моим дряблым телом. Вокруг мелькали лица встречных людей, медиков и обычных пациентов, прижимавшихся к стенам, пропуская процессию, лампы, хлопающие двери, большой лифт.

Вернулся ли я тогда после первого загула по осколкам или заблудился окончательно и теперь обречен путешествовать по вариантам жизни? Не хватает только, чтобы заявилась некая девица, объявила себя Танечкой, к примеру, или Лидочкой и пошла рыдать оттого, что не признаю законной супругой. Во будет номер!

Меня затолкали в залитую серым осенним светом палату, по счастью, пустую — соседняя койка явна оставалась нежилой. Мелькнула знакомая сестра в синем костюме, что-то добавила в капельницу, и я медленно уплыл, заснул, уставший и измотанный, будто сам, в одиночку, толкал всю дорогу собственную кровать на колесиках через лабиринты отечественной медицины.

Глава 22

22

Выписали меня через месяц. В принципе, могли бы и раньше — чувствовал я себя прилично, с давлением, пульсом и сахаром не баловался, моча в норме, но удивительно медленно восстанавливались мышцы. Даже и теперь, еще по старой памяти схвачусь за что-нибудь и застываю оторопело — обычный стул, кажется, весит, как гриф от штанги. Но это дело поправимое — время, физкультура и здоровое питание мне в помощь.

Иное дело — содержимое головы, так и зависшее в перепутанном состоянии. Память отлично сохранилась, я помнил мельчайшие подробности прошедшего года, но только они никак не бились с реальностью, о которой мне охотно рассказывали врачи и Наташка — хорошо, хоть жена прежняя.

Никаких разводов, расторгнутых ипотек, банков — ничего не было. Правда, в новой реальности неожиданно обнаружилась тетка, Анна Георгиевна, именно она помогла Наташке оформить кредитные каникулы, даже пару раз денег присылала, пока супруга не устроилась в конце концов на удачное и вполне тепленькое место. Напрягало лишь то, что босса ее как в моей памяти, где у бывшей внезапно нарисовался новый муж, так и здесь звали одинаково — Владимиром. Да и по рассказам я воспринимал его как одного и того же человека. Ну да ладно, главное — выплыть! Как я в этом море-океане оказался, буду потом выяснять.

Иронично, что в новой жизни, пусть и пока еще очень короткой, сильно помог опыт моего сна, если это вообще был сон: я с самого начала, помня мои мытарства в психиатрии, ни словом не обмолвился о том, что на самом деле считал прожитым годом.

Расхождение начиналось с того момента, когда мы впервые приехали к врачу. Отлично помнил, как меня, ошалелого и постоянно упирающегося в невидимые посторонним стены, под ручку, как слепого, жена привела на тот самый первый прием в клинику к Семену Давидовичу.

Вот тут-то все и расходилось. Со слов Наташки, не успел я рассказать о призрачном мире, как застыл, словно увидел там нечто ошеломительное, потом зажмурился, будто решил отгородиться веками, да так и не открыл их больше — заснул или потерял сознание. Клиника была с психиатрическим уклоном, и меня увезли оттуда на скорой в обычную районную больницу.

Самое интересное, что предварительный диагноз, который мне поставили, в точности соответствовал той «легенде», которую мне придумал Андрей Николаевич, — интоксикация, намеренная или нет, неизвестным галлюциногеном.

Первое время активно пытались реанимировать, если можно так сказать о вполне себе здоровом пациенте, категорически отказывающемся просыпаться. Но довольно скоро, со слов жены, забили, лишь разводили руками в ответ на возмущенные расспросы. К осени от меня почти отстали — банк удовлетворился возобновившимися платежами, тетка скрылась в своем городе, да и Наташка приезжала раз в неделю убедиться, что лежу, дышу и пованиваю. Привыкли.

Наташка. С ней проблемы. Я, конечно, ужасно рад, что она осталась со мной, не бросила. Можно сказать, что именно ее усилиями удалось сохранить и дом, и семью, дождаться моего возвращения. Загвоздка лишь в том, что я прожил совсем другой год — не просто расстался, а уже свыкся и приспособился к новым обстоятельствам, где жена, несмотря на постоянные звонки, все дальше уплывала на периферию моей жизни. Было очень тяжело смотреть в ее заплаканные глаза и притворяться, что все по-прежнему, — вот, сейчас только очухаюсь помаленьку, и заживем, как и раньше. Так и подмывало поинтересоваться: как там Владимир, неужто не звал провести зиму на теплых островах?

Пока приходил в себя, супруга привезла компьютер, я созвонился по старой памяти с Евгением Николаевичем в поисках подработки — почему-то жутко хотелось вернуть себе ощущение самодостаточности, и тут меня ждало первое потрясение: бывший начальник, вяло поинтересовавшись здоровьем, подкинул пару шабашек, которые оказались в точности теми же, что я уже делал в другой жизни, из сна. Задачки были совсем свежими, я отчетливо помнил библиотеки, поиск которых отнял большую часть времени на их решение, поэтому ничтоже сумняшеся воспользовался этим и сдал заказы буквально за пару дней, изрядно удивив прежнего босса. Деньги он, к его чести, заплатил сразу же, хотя и долго ворчал, видимо, с трудом соотнося сумму и очевидную легкость выполнения заказов. Я же испытал настоящее потрясение — выходит, время, проведенное во сне, имело вполне себе реальные последствия наяву.

Дворники шевельнулись, смахнув налипшую влагу с лобового стекла машины, дождавшейся хозяина. Наташка рассказала: тетка настаивала, чтобы она машину продала, но не сложилось. Это ведь не наследство, я был жив, и быстро выяснилось, что такая продажа при живом хозяине — еще тот геморрой. Отложили на время, надеясь на медицину, а когда надежды померкли, то уже и острота материальных проблем отступила. Так и получилось, что мой свеженький китаец простоял все это время во дворе дома, отпугивая потенциальных воров толстым слоем пыли и грязи, налипшей на беспризорный кузов под московской погодой.

Я сидел в теплом салоне, прижавшись лбом к прохладному боковому стеклу, и разглядывал мутную морось, накрывшую мокрую дорогу, далекий почерневший лес внизу и ворота с будкой охраны, ведущие к укрывшемуся в низине санаторию.

Ага, тому самому. Если уж работа, проведенная во сне, приносила реальные деньги, то почему бы не конвертировать знакомство оттуда же в понимание происходящего. А я в нем очень нуждался.

В этой новой реальности все складывалось хорошо: никаких видений, дом, машина, потихоньку налаживающиеся доходы, да и со здоровьем, если верить эскулапам, все в порядке — последствия годичной лежки должны скоро уйти. Но почему-то тошно. Будто навсегда расстался со сказкой.

Я знал, когда Полина обыкновенно уезжала из санатория, знал ее машину и надеялся, что она не сильно испугается незнакомца, выскочившего из неприметной легковушки навстречу ее внедорожнику, пока будут неспешно елозить ворота, преграждавшие въезд.

О чем говорить? Мне казалось, если чужая реальность не просто приснилась, то я догадаюсь по ее реакции — так это или нет. Еще не так давно я сам разговаривал с уволившимся охранником фабрики намеками и недомолвками, и мы прекрасно друг друга понимали. Вот и теперь надеюсь, что у меня с бывшим куратором будет нечто общее — тайна, которая вернет точку опоры.

Если же нет, значит, врачи правы. Но как нет?! Слишком много деталей из сна то тут, то там всплывают в реальности! Не хочу верить, что весь этот чудовищный год был галлюцинацией! Не может быть!

Время шло, а приметной машины не было. Учитывая, что я здесь дежурю третий вечер подряд, начинают закрадываться нехорошие подозрения. Всмотрелся в поблескивающую влагой далекую крышу главного корпуса. Еще недавно я жил там, знаю мельчайшие подробности планировки этого заведения — вон знакомая зелень, за которой скрывается медицинский корпус, вон там я бродил, наслаждаясь свободой, вон виднеется крыша ресепшена. Откуда мне все это знать, если в этой жизни я никогда тут не был?

В голове зрел план: не дождусь — попробую раздобыть путевку на неделю, хоть пиво допью.

В этот момент неприметный серый «форд» вынырнул снизу и притормозил, дожидаясь, пока отползут массивные, украшенные железной звездой ворота. Я разочарованно всмотрелся, понимая, что зря убиваю время, — еще один вечер впустую, и неожиданно узнал наклонившееся вперед лицо водителя — Андрей Николаевич! Ба! Знакомые все лица. Что же это за сон такой был? Нет, Стёпа, во сне такого не бывает — подумал, торопливо глуша двигатель и выскакивая под липкую холодную морось.

Бросился наперерез уже двинувшемуся «форду», размахивая рукой. Машина остановилась, стекло водительской двери сползло немного, открывая настороженный взгляд врача.

— Андрей Николаевич, здравствуйте!

Водитель немного нахмурился:

— Здравствуйте. Извините, не припоминаю вас.

— Меня Степан зовут. Не беспокойтесь, мы с вами не встречались. Здесь, по крайней мере.

Андрей Николаевич недоуменно мотнул головой:

— Степан, что вы хотите? Я тороплюсь.

— Андрей Николаевич, не подскажете, Полина на работе? Я хотел бы с ней увидеться.

— Кто? — стекло опустилось ниже, и водитель наклонился, будто пытался расслышать меня.

Я поежился от липкого холода, просунувшего свои мокрые руки под воротник.

— Полина Романовна.

Андрей Николаевич отодвинулся в глубину теплого салона, прищурился, вглядываясь в меня, его губы шевельнулись, замерли, он снова придвинулся к оконному проему, положив правую руку на дверь:

— У нас нет такого сотрудника.

— Как нет? — выдавил я дурацкий вопрос.

— Так — нет, — Андрей Николаевич снова отодвинулся, будто собирался уехать, но не тронулся, повернув голову, медленно проговорил: — А вы, Степан, кто? И почему ищете эту женщину?

Я тоскливо посмотрел на мокрые крыши вдалеке, мазнул взглядом по бледному лицу охранника, маячившему за стеклом будки, пробормотал:

— Это неважно, — после паузы все-же добавил: — Она у меня куратором была.

Андрей Николаевич помолчал, словно раздумывая, потом снова выглянул в приоткрытое окно:

— Я, признаться, знаю … — он пожевал губами, — …знал одну женщину с таким именем, — он пристально смотрел, как я оживился, будто разглядывал свежего пациента, после чего добавил: — Только она погибла пять лет назад.

Я замер. Показалось, что холод добрался наконец-то до самого сердца. Андрей Николаевич мягко тронул машину, подкатил к краю основной дороги, остановился, пропуская шипящую рассерженной гадюкой случайную машину. Стекло его двери так и осталось приспущенным, и я всматривался в его сосредоточенное лицо, не зная, как быть, когда он перевел взгляд на меня и коротко бросил:

— До свидания.

Сами собой из меня выскочили странные полузабытые слова:

— Передайте Штурману: сто семьдесят один.

— Кому? — еле разобрал слова.

Я махнул рукой:

— Сто семьдесят один. Штурману.

После чего развернулся и торопливо рванул к машине. Казалось, еще немного, и налипшая вода, щекоча позвоночник, рванет с головы прямо к пяткам.

Запрыгнул, завел двигатель, дернулись дворники, и я увидел, что «форд» Андрея Николаевича все еще стоит, замерев на краю дороги. На мгновение поймал его взгляд, стекло водительской двери тут же поползло вверх, машина тронулась и, набирая скорость, окуталась водяным облаком.

Несколько дней после этой встречи прошли во взвинченном ожидании — казалось, вот-вот звякнет телефон или вынырнет из-за угла знакомое лицо, но нет. Никого и ничего. Может, эти цифры ничего не значили в новой старой реальности, и врач попросту забыл их, выкинул из головы.

Меж тем я восстанавливался, регулярно ходил в зал, открывшийся неподалеку, пока «спал», вновь начал неплохо зарабатывать. В своем деле я, что называется, собаку съел, и Евгений Николаевич с ощутимым удовольствием загрузил меня работой. На всякий случай поинтересовался старым заказом у фармацевтов: тот оказался вполне «живым» — контора до сих пор сопровождала его, но повода появляться на фабрике не давал — все делалось в последнее время удаленно. Босс воспринял мой интерес спокойно — это ведь было мое детище, и пообещал, что, если будем менять там электронику, без очного визита не обойдется, и он привлечет меня.

Дома все было плохо. Я никак не мог перестроиться, и Наташка это чувствовала. Вот и сейчас: я рылся в вещах, пытаясь отыскать тот самый пропуск на фабрику, существовавший во всех реальностях, и тихо сатанел от того, что пока я валялся в больнице, супруга навела в квартире порядок, в котором ощущал себя чужим, лишним.

Щелкнул дверной замок, я выскочил в коридор — она, вернулась с работы.

— Привет!

— Привет, Наташ. Слушай, а где мои вещи, с которыми я по заказам ездил? Ну, там, чемодан такой, как ящик пластиковый, в нем куча проводов и электрической тряхомудии.

Она нахмурилась, почему-то недовольно протянула:

— На балконе посмотри, в шкафчике.

— Блин! Что он там делает?! Я обыскался уже!

— Ты чего орешь?! Скажи спасибо, не выкинула!

Я замер, почувствовав тихое напряжение в словах, минуту всматривался, как она, не глядя на меня, раздевается, снимает обувь, возится в сумке, после чего неожиданно для самого себя вывалил:

— Давай разведемся?

Она замерла, не глядя в мою сторону, потом тихо ответила:

— Давай, — и ушла в ванную.

Глава 23

23

Второй развод за год. Заявление подали буквально на следующий день после той пары фраз. Никто ничего не объяснял, мы оба чувствовали: так надо. В чем-то мне было, наверное, легче — я уже проходил эту тоскливую процедуру, для Наташки же, очевидно, все было впервые. Несмотря на то, что почти мгновенно нарисовался тот самый Володя: Наташка перестала скрываться и спокойно отвечала на его звонки, да и я пару раз видел, как темный «мерседес» высаживал ее рядом с нашим еще общим домом, но ни обиды, ни раздражения — все это я уже проходил. Детей у нас не было, домашних животных завести не успели, из общего имущества лишь квартира в ипотеке да машина — зачем держаться за прошлое? Если я и винил кого, так только себя — это ведь я вляпался черт-те во что, оставив молодую и привлекательную женщину выплачивать долги банку да носиться по больницам, чтобы поплакать над молчаливым бревном, разрушившим ее счастье.

Если бы я просто проспал все это время, может, и справился, смог бы восстановить прошлое, но я не спал — в этом уверен.

Суда не было, все решили полюбовно. Учитывая, что стартовый взнос за ипотеку я вносил за счет проданной родительской квартиры, сошлись на том, что выплачу бывшей оговоренную сумму. Наташка даже на сроках особо не настаивала, когда ее знакомый адвокат — подозреваю, что один из подчиненных Владимира — составлял соглашение.

Я же, продираясь сквозь мутные лабиринты развода, ждал одного — визита Штурмана. Для него те цифры должны же что-то значить! Но никого не было.

Вот ведь ирония! Мечтал избавиться от видений, мечтал, как нормальный, рвануть на юг, ощутить себя живым и свободным — дождался. И теперь, повторно переживая расставание с близким человеком, мечтал об одном — вновь ощутить на лице прикосновение тайны! Да, изменился Стёпка. Да что там! Я сам себя не узнаю! Готов заранее продать машину, которую любил, только чтобы она не мешала, когда знакомые прохожие из запределья понесутся сквозь нашу реальность. Машина! Ха-ха! Два раза. Я от жены избавляюсь, может быть, потому что еще люблю ее и хочу, чтобы у нее все сложилось. Пусть она мне потом звонит с южных островов, пока я путешествую там, где не встретишь ни одного туриста, каким бы богатым он не был!

Блин! Только теперь сообразил, что тогда, в этом самом санатории, наверное, было самое счастливое время в моей жизни.

Не погорячился ли я? От жены избавлюсь, от машины, а сказка так и не придет — вот это облом! Где этот чертов Аркадий Константинович?!

Время шло, потихоньку образовывалась новая жизнь. Съехала бывшая, и я, побродив какое-то время по опустевшей квартире, все чаще уезжал в офис несмотря на то, что мне там, по большому счету, делать было нечего — профессия такая: половину своих коллег я никогда в жизни не видел и вряд ли увижу. Взять хоть Сашку, с которым я частенько кооперировался, — до сих пор забываю спросить, где он обитает. Знаю, что в Сибири, потому что после пяти звонить ему бесполезно — у них там уже глубокий вечер, если не ночь. Или Сур — вот уж загадка! Переписываемся на английском, но это точно не его родной — даже я болтаю на нем лучше. Спросил его как-то, откуда он, так он не понял — решил, что мне интересно, где он в данный момент, хотя я просто хотел понять, какого он роду-племени. Стал уточнять — он вообще затихарился, шифруется, что ли?

Так что в офисе я чаще глушил кофе с девушками из бухгалтерии или нюхал канифоль в царстве электронщиков. Кстати, увлекательное это дело — следить, как работают другие. Вот и сейчас: Игорь реболлил какой-то контроллер на странного вида крохотной плате, а я слонялся рядом, вникая в совершенно ненужные мне тонкости.

Рывком открылась дверь, но никто не вошел. Мы с Игорьком с интересом уставились на руку, укрытую хорошего вида костюмной шерстью, — шеф, не иначе, — вцепившуюся в дверную ручку, и вслушивались в бубнеж голосов за дверью. Рука дернулась, будто хотела закрыть дверь, но замерла, протиснулась голова шефа:

— О! Ты тут!

Это ко мне.

— Ага, — подтвердил очевидное.

— Тебя спрашивают, — огорошил он меня. — Зайди в переговорную.

Голова исчезла, оставив меня в недоумении. Наша контора вообще-то не публичная. Посторонние к нам не ходят. Если уж кто-то явился, то точно зная, куда, зачем и к кому он идет. Все дела по коммерции вели лично Евгений Николаевич и пара его секретарш, я же — простой исполнитель, точнее — подрядчик. Кто может меня спрашивать? Разве что разгневанный заказчик, и то сомнительно — сотовые пока еще работают.

В переговорной скучал, разглядывая развешанные по стенам сертификаты, лицензии и прочие регалии, довольно молодой парень в костюме — в наше время одежда редкая и символичная. На вешалке болтались темное пальто и стильная кепка, не вполне уместная, учитывая первый снег, исчертивший с самого утра оконную серость косой штриховкой.

— Здравствуйте.

— Степан Федорович? — он улыбнулся, развернувшись на голос.

— Я, — кивнул.

— Здравствуйте. Меня зовут Алексей.

Парень обогнул небрежно расставленные кресла и шагнул навстречу, на ходу доставая удостоверение, запечатанное в плотный пластик. Сердце дрогнуло — все мои знакомые, которые имели отношение к каким бы то ни было органам, остались в другой жизни.

Он протянул раскрытую книжечку, из которой все, что я успел высмотреть, были фотография, эмблема вроде водяного знака, изображающего щит, и куча слов, прочитать которые не успел бы и самый натренированный оперативник.

— У меня к вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, — буркнул, нахмурившись и раздумывая, не потребовать ли показать удостоверение снова.

— Присядем, — протянул руку Алексей жестом хозяина.

Сели. Он какое-то время смотрел молча, словно ждал, что начну я. Я не спешил. Если Аркадий Константинович не нашел времени, то и я, пожалуй, тоже спешить не буду.

— Степан Федорович, вы догадываетесь, почему я приехал?

— Можете просто — Степан, — я уселся поудобней. — Не уверен.

— В чем не уверены?

— В причинах вашего визита, Алексей.

— Это ведь вы поджидали Андрея Николаевича у санатория?

— Я.

Алексей кивнул, доброжелательная улыбка увяла, и он слегка наклонился вперед:

— Степан Федорович, вы сообщили, что у вас есть информация для Штурмана — это так?

— Да, так, — я по-прежнему был немногословен и, кроме того, стал успокаиваться, почему-то ощутив себя выше гостя — словно мне было известно нечто тайное.

— Слушаю вас внимательно.

Мои брови взлетели:

— Вы что, Штурман?

— Ну вы же видели мое удостоверение. Штурман не сможет вас выслушать.

— Тогда мы попусту теряем время.

Алексей вздохнул и размеренно произнес, слегка склонив голову к плечу, словно рассматривая меня как экспонат на выставке:

— Он умер.

Во мне все заледенело, с губ сорвался дурацкий вопрос:

— Давно?

— Пять лет назад, — не стал запираться гость.

Пять лет. Где-то я это уже слышал. Полина! Врач говорил, что она погибла как раз пять лет тому.

— Погиб? — переспросил я.

Лицо Алексея замерзло, но немного спустя он все-же ответил:

— Можно и так сказать, — опустил глаза и добавил: — Умер.

— Как и Полина? — я всмотрелся в удивленные глаза гостя и торопливо добавил: — Полина Романовна.

На этот раз молчание затянулось, Алексей казался немного растерянным.

— Степан Федорович, нам будет намного проще, если вы мне все не спеша расскажете. Я, как вы понимаете, не могу комментировать такое далекое прошлое. Я тогда вообще еще студентом был и знаю лишь то, что мне сообщили. Знаю, что Штурман умер. И никто не понимает, откуда вы могли его знать. Мы проверили все и не нашли ни единой точки, где вы могли бы пересечься. Кстати! Вы знаете его имя?

— Штурмана?

Он кивнул.

— Аркадий Константинович?

Алексей снова опустил глаза, покивал, со вздохом откинулся на кресле:

— Степан, откуда вы знаете эти имена?

— Боюсь, Алексей, не могу вам этого сказать. Я очень рассчитывал на Аркадия Константиновича — это он сообщил мне те цифры. Для него они что-то значили, и он полностью доверял тому, кто их назовет. Но для вас это просто пустышка. А значит, и я не буду рисковать.

— Полина Романовна вам тоже что-то говорила?

Я улыбнулся:

— Много чего. Но это неважно, — я жестом остановил уже вскинувшегося со следующим вопросом собеседника. — Скажите, Алексей, вам что-нибудь говорят такие термины, как «вляпавшийся», «чешуйка», «отщеп»?

Тот недоуменно пожал плечами:

— Очевидно, то, что они и значат. Обычные слова.

— Тогда извините. Я больше ничего не скажу.

— Почему, позвольте поинтересоваться? Вот вы сказали «рисковать» — чем?

— Жизнью, Алексей. В переносном смысле, конечно. Но поверьте, я осознаю, что говорю.

Гость замолчал, задумчиво разглядывая меня, потом встал:

— Ну, что же, нет так нет. Один только вопрос, если позволите?

— Валяйте.

— Это как-то связано с вашим годичным пребыванием в коме?

Я поморщился.

— Это была не кома, — вздохнул. — Но, впрочем, неважно, — я тоже поднялся. — Алексей, если среди вас есть кто-то, кто, услышав те слова, скажет, что знает их второе значение, пусть приходит — будем говорить. Если нет, не тратьте время. Мне очень не понравилось числиться сумасшедшим.

— Коллеги ни о чем подобном не говорили, — он нахмурился. — Мы знаем, что вы обращались за помощью к психиатру буквально накануне вашего… — он скрутил рукой невнятную фигуру в воздухе, помычал, — …недомогания. Я чего-то не знаю?

— Увы, Алексей, я сожалею, что проговорился. С вашего позволения — никаких комментариев больше.

— Но это ведь вы искали контакт. Я пришел и готов вас выслушать.

Мы стояли друг напротив друга, как два боксера на предматчевой пресс-конференции. Ни он, ни тем более я не собирались отступать. Между тем я чувствовал накатывающую пустоту и разочарование — неужели весь этот год был сном?! Да нет, не может быть! Я видел ту Москву и здесь! Я же приходил к Семену Давидовичу во всех реальностях! И что теперь?! Снова лезть на фабрику в поисках приключений? Насколько проще было во сне, если это был сон: нырнул в отщеп, дал этому прилизанному оперу по морде, и назад, пока ответку не словил!

Я поморщился, привычно напрягся, заранее зная, что ничего не выйдет, и неожиданно вывалился.

Тетя Варя ткнула едва теплой ложкой в мои губы:

— Давай еще одну.

Я замер в изумлении, потом непроизвольно отдернулся, избегая настойчивого столового прибора. Уши привычно погрузились в вату, фильтруя звуки и чувства.

Глаза тети Вари расширились, она отодвинулась, осторожно отставляя миску с остатками овсянки.

— Хулиганить не будешь? — спросила строго.

— Не буду, — выдохнул.

— Вот и хорошо.

Судорожно озираюсь. Знакомая палата, дверь не заперта. Не похоже, чтобы я провалялся здесь все это время — чувствую себя вполне нормально, никакой слабости или головокружения, вообще не сравнить с тем, как я приходил в себя после годичного лежания. Однако зудит неслышным комариком знакомое ощущение — я здесь в гостях, я в отщепе, еще несколько минут — и вывалюсь в объятия, подозреваю, что охреневшего опера.

— Теть Варь, телефон можно? Мне позвонить срочно.

— Кому это ты намылился звонить? — ее глаза подозрительно сузились.

— Полине, — выдохнул, и сердце екнуло.

Санитарка неторопливо поднялась, ничего не сказав, быстро вышла из палаты — чувствовалась, что передо мной очень собранная и деловитая женщина, не случайный персонал.

Я очумело уставился в окно: низкое серое покрывало облаков подсвечивало мутным сумеречным светом черные ветки кленов с налипшими мерзлыми остатками прошедшего снега. Казалось, весь мир притих, пока в коридоре не раздался далекий голос тети Вари. Пару секунд спустя она вошла, сразу же протянув заботливо укутанный в толстый чехол смартфон.

— Алло?

— Семен? Как ты себя чувствуешь? — живой голос моего загробного куратора.

— Полин, я здесь в чешуйке. Могу вывалиться в любой момент.

Крохотная, едва заметная пауза:

— Говори.

— Я там общаюсь с одним вашим опером, наверное. Алексей зовут. Если не перепутал, Хвостов. Очень он ксивой быстро машет. Помнишь его?

— Нет.

Я почувствовал, как накатывает напряжение:

— Он лет пять назад еще студентом был. Мне надо ему что-то сказать, чтобы он сориентировался. Ну, хотя бы возбудил кого-то, кто понимает.

Трубка молчала.

— Полин, я там не могу ни до тебя, ни до Аркадия Константиновича добраться. Как мне обозначить себя?

— Пять лет назад, говоришь? — неожиданно притихшим голосом заговорила Полина. — Помню одного стажера Алексея. Фамилию не знаю. Если это он, то ничем не поможет. Он к нашей теме не допущен ни в каком виде. Ищи там меня.

— Не получится. Далеко разошлись.

— Степан, я вляпалась еще молоденькой девочкой. Найди меня. Я тебе адрес назову — съезди, если что.

— Полин, ты меня пошлешь, — соврал я, не в силах сказать правду.

— Скажи, что знаешь, как я уколола Петьку.

— Чего?!

— Ничего! Скажешь, что знаешь, как я уколола Петьку.

— И как? — тупил я, чувствуя, как уходит время.

— Булавкой, которой он жуков протыкал.

Эта «булавка» кольнула и меня, да что там — кольнула, буквально пронзила мозг. Я всмотрелся в отрешенный, но очень внимательный взгляд тети Вари, замершей у двери, чувствуя, что могу вывалиться в любой момент.

— Полин! Алексей сказал, что вы погибли.

Трубка снова замолчала.

— Пять лет назад. Ты и Штурман. Понимаешь?

Снова тишина.

— Если я сейчас вывалюсь, постараюсь вернуться снова как можно скорее, но не уверен, что это будет эта же чешуйка. Как бы мне по новой не пришлось объясняться! — торопливо затараторил я.

Тишина давила, буквально выталкивала меня обратно, но каким-то чудом я держался, и Полина в конце концов решилась:

— Адрес все равно запомни. А Алексею скажи, если это он, что коричневый костюм ему не идет — выглядит, как… — она помолчала, секунду спустя добавила: — Короче! Запоминай!

Едва я разобрал адрес, оказавшийся, кстати, в знакомом районе, как накатило, затошнило, и в следующее мгновение я закашлялся, согнувшись в кресле.

— Степан, вы меня слышите? — прорвался бубнеж склонившегося надо мной оперативника.

Я откинулся на спинку, приходя в себя, чувствуя, как холодит воздух внезапно вспотевшие лоб и шею. Интересно! Вываливаясь, я стоял, а сейчас сижу, и не похоже, что меня в таком положении кто-то удерживал. Видимо, какая-то моторика, все бессознательное сохраняется, лишь разум слетает с процессора. Господи! О чем я?! Какой процессор?!

— Слышу, вас, Алексей, слышу, — поспешил успокоить гостя.

Всмотрелся в его напряженный взгляд, улыбнулся:

— Полина не уверена, что вас помнит. Точнее, не уверена, что это были вы. Говорит, стажер какой-то в отстойном коричневом костюме — обсос полный! Было такое?

Алексей надулся — неужели попал?

— Полина Романовна была очень корректной и воспитанной девушкой — она не могла такое сказать.

Я кивнул, соглашаясь:

— Ну по сути-то верно?

Алексей тяжело опустился в кресло поблизости. Его рот приоткрылся, взгляд стал рассеянным.

В голову пришла идея — не вывалиться ли снова?

— Алексей, погодите пять минут, пожалуйста.

Он кивнул с удивленным видом:

— Да я никуда и не спешу.

— Отлично, — бросил нетерпеливо и привычно напрягся.

Увы. Ничего. Поймал заинтересованный взгляд и решил отложить эксперименты на потом.

— Давайте так! Начальству доложите, что я ненормальный: брежу, общаюсь с духами, да чего говорить — год пролежал поленом в больнице, несу околесицу — медиум, одним словом! Но уверен, что Андрей Николаевич точно знает, как лечить такое. Он ведь врач. Просил описать ему симптомы. Вдруг местечко в его психушке найдется, — я подмигнул Алексею.

— Вы как себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Нормально, — ответил честно, чувствуя неожиданную эйфорию от удавшегося короткого путешествия, как говорят наркоманы, — трипа.

— А что это было?

— Неважно, — мотнул головой. — Считайте, задумался.

— И про коричневый костюм зачем?..

— Чтобы не отмахнулись, — пожал плечами. — Ну, знаете, то да се, суета, заботы, доложите, мол, пустышка — пустая трата времени.

Поболтали еще немного, но я заперся, как партизан на допросе, да и опер, похоже, немного растерялся. Когда уже уходил, попрощавшись, неожиданно развернулся в дверном проеме, посмотрел на меня со странным выражением на лице и негромко сказал:

— Костюм тот мне мама подарила. Я знал, что отстой, но не хотел ее обижать.

Парень кивнул напоследок и вышел, оставив меня в пустой переговорной, за широкими окнами которой крупными хлопьями валил снег.

Глава 24

24

Андрей Николаевич позвонил через два дня. Сразу же объявил, что по телефону говорить не будет, и попросил приехать к нему — в санаторий. В конце концов, хотя все и вышло не так, как планировал, но это тоже был вариант, которого я добивался, — найти человека, который в ответ на мои рассказы не будет шарахаться от меня, как от сумасшедшего.

В смерть Штурмана и Полины до конца не верил — мало ли что говорят. Кто я здесь? Очнувшийся от странной летаргии программист стиральных машин с подозрением на злоупотребление галлюциногенами. Так мне и доложили, что да как! Наврали, небось, чтобы не плодить сущности.

Кроме короткого звонка, ничего необычного вокруг не происходило: работа, холостяцкий быт, изредка — злоупотребление пивом в компании Василия или веселых повелителей паяльников из отдела электроники да периодические попытки вывалиться в отщеп, тщетные.

Осень неожиданно подсохла, подарив городу чисто вымытые мостовые, воздух и подсвеченные прячущимся за домами солнцем редкие самолеты в голубоватом небе, что сильно облегчило поездку за город — приятно прокатиться по лесной дороге, рассматривая засыпающую природу, а не отмахиваясь усталыми дворниками от потоков грязной воды, летящих в лицо.

У ворот возникла заминка, пришлось звонить Андрею Николаевичу, существующему в этом мире, как оказалось, в статусе главного врача санатория. Отмахнулся от объяснений охранника, пытавшегося после короткого разговора с начальством услужливо ознакомить меня с географией объекта — знал бы он, сколько я тут исходил еще совсем недавно, — и уже минуту спустя парковался на знакомой площадке рядом с медицинским корпусом.

Впрочем, как выяснилось, не настолько и знакомой. Старое здание было на месте и мало отличалось от того, что я помнил, но часть территории неподалеку, огороженная невысоким строительным забором, хвасталась плакатами с картинами будущего медицинского и санаторного счастья, должного наступить уже в следующем году.

Лишь старые клены, показалось, слегка качнулись, приветствуя знакомого, в остальном же тысячей ускользающих мелочей память вопила: не то! Не здесь я удирал от загадочных экспериментов, не тут я встречался с академиком! И где окно тайной палаты, героический побег из которой я совершал?! Дом казался прилизанным доходягой, прошедшим предсмертный косметический ремонт, а не живой тайной, укрывавшей останки имения легендарного дьяка.

Пока озирался, понимая, что пытаюсь нащупать мир, где провел самый сложный год жизни, заметил внимательный взгляд из окна второго этажа. Неясный силуэт в белом халате махнул рукой, поторапливая, и скрылся в сумрачных глубинах. Похоже, там теперь кабинет главврача — значит, и мне туда.

Никакого ресепшена, никакой медсестры на входе, вообще никого. Похоже, и правда корпус доживает последний сезон. Взбежал на второй этаж, и в гулком коридоре, укрытом видавшим виды коричневым линолеумом, столкнулся с Андреем Николаевичем, оставившим кабинет, чтобы встретить странного гостя.

Зашли, миновав пустующую прихожую, уселись, я отказался от кофе, понимая, что вряд ли еще раз увижу ту красоту, что поила нас с академиком благородным напитком в иной жизни.

— Степан Федорович, меня попросили вас выслушать, — после завершения обязательной части этикета объявил врач, не тратя время на обсуждение погоды, развел руками. — Слушаю вас.

Я всмотрелся в моего визави — не то. Я помнил довольно молодого, обеспеченного, уверенного в себе человека, живущего рядом с тайной, под крылом могущественной государственной структуры. Напротив сидел усталый чиновник, зачем-то накинувший белый халат на дешевый костюм, без малейшего следа той ауры власти и знаний, которые я почувствовал при нашей первой встрече. Вздохнул.

— Андрей Николаевич, вы знаете, что такое чешуйка? Или отщеп?

— Знаю, — спокойно кивнул тот.

— Врачи считают, что я провел год в некой летаргии, наведенной медикаментозно или посредством неизвестного галлюциногена, — я всмотрелся в собеседника.

— А на самом деле? — спокойно спросил тот.

— А на самом деле я был в чешуйке. В совершенно реальной для меня чешуйке. В том числе и здесь, в этом санатории, да и в этом корпусе довелось полежать в одной закрытой палате. — После паузы, рассматривая сосредоточенного врача, спросил: — Понимаете?

Андрей Николаевич опустил глаза, зачем-то пожевал губами, встал, сделал шаг к окну, но остановился, обернувшись, коротко бросил:

— Степан Федорович, программа закрыта.

Я почувствовал, как почва снова ускользает из-под меня, выдавил:

— Давно?

— Почти пять лет назад.

Опять эти пять лет!

— Да что там случилось-то?! — я тоже вскочил.

— Не могу вам этого сказать, — спокойно ответил он. — Вы должны понимать, если, конечно, там, — он голосом выделил последнее слово, — вы были ее частью.

— Был, — кивнул ему.

— Вы присаживайтесь, Степан Федорович. Я все-таки заварю кофе. Если не хотите, для себя. Знаете, очень много работы в последнее время. Устал, честно говоря.

— Мне простой воды, без газа, если можно.

— Без проблем. Этого добра у нас навалом.

Кофейный аппарат, как и холодильник, обнаружились за еще одной дверью, приоткрытой за столом хозяина.

— Вы, Степан Федорович, сейчас, пожалуй, говорите с единственным человеком, который вас понимает, — вещал он, дожидаясь, пока машина нацедит ароматную жижу. — Но сразу же хочу, чтобы вы уяснили: все кончено. Вы скорее угодите к психиатру, чем что-либо объясните кому бы то ни было. И мой вам совет — оставьте прошлое позади. Я смотрел вашу историю болезни. На настоящий момент вы совершенно здоровый молодой мужчина. Чем скорее вы переживете это приключение, тем лучше для вас.

Он бережно водрузил чашку на блюдце и вернулся ко мне.

— А Игорь Васильевич?

— Кто? — хозяин кабинета прищурился, аккуратно опускаясь в кресло напротив.

— Академик.

Он сделал глоток и медленно отставил чашку:

— Да, кажется, я понимаю, о ком вы. Но ничего не могу сказать — столько лет прошло. Жив ли он? Когда я его видел, он уже старенький был.

— Почему же программу закрыли? Ведь явление-то не исчезло. Я сам — явление!

Андрей Николаевич нахмурился, надолго присосался к кофе, наконец отставил звякнувшую опустевшую чашку и, уколов меня взглядом, в котором я внезапно узнал врача из другой реальности, произнес, почему-то пряча глаза:

— Я не знаю, что было в вашей чешуйке, но здесь, грубо говоря, все закончилось, когда не осталось никакого практического применения. Понимаете, Степан Федорович, никому не интересен чужой бред. Как вам это видится? Научный институт, исследующий рассказы редких пациентов психиатрического диспансера. Приходит человек и убежденно вещает, что видит несуществующий забор, странных людей и даже машины. Но редко. Я — про машины. И пока все собираются его лечить, внезапно выздоравливает недели через две. Когда были те, кто мог пользоваться некоторыми побочными эффектами этого явления, был интерес. Как только таких не осталось… — он скорчил физиономию, — интерес испарился.

— Но не могли же все разом… — я помычал, махнул рукой, — ну, потерять способности? Я до сих пор… — начал и споткнулся. — Но один раз у меня получилось! Уже здесь. Я разговаривал с Полиной по телефону. Между прочим, из этого корпуса. Из палаты. Ну, той. Вы должны знать. Не может быть, чтобы ее раньше не было!

Андрей Николаевич заинтересованно наклонился:

— Вы можете? Можете нырнуть? На сколько секунд?

Я смутился.

— Мог. Там. На несколько минут — легко, — вздохнул. — Здесь один раз получилось. Минут на пять. Но не в чешуйку, а прямо туда, где я весь этот год провел. Больше ничего не выходит. Не знаю почему. — Меня внезапно озарило: — Вы ведь сами из вляпавшихся! Так?

Мой визави усмехнулся.

— Так. Только я в чешуйку в лучшем случае на доли секунды мог вывалиться, да и то только сразу после — ну, вы понимаете. Потом — все. Так что сейчас я — еще один болтун. Хорошо хоть пристроили тут, не бросили, как говорится.

— Андрей Николаевич, давайте честно. Я ведь там много чего успел. И со Штурманом общался плотно, и даже помогал ему с одним товарищем — тоже, кстати, вляпавшимся. Как так могло произойти, что все потеряли свои способности?

— Штурманом это вы Аркадия Константиновича называете? — я кивнул, и он продолжил: — Интересно! А что за еще один товарищ?

— Да не знаю я! Там все считали, что я джокер, — мой собеседник медленно кивнул, прищурившись. — Вот Штурман и попросил посмотреть, как тот работает.

— Посмотрели?

— Да, — я глубоко вздохнул, вспоминая неприятную сцену. — Он покончил с собой, — я почувствовал, как вздрогнул собеседник. — В отщепе, не в реальности, — добавил, буквально ощущая, как тот напрягся.

Андрей Николаевич внезапно вскочил, подошел к окну, отвернулся. Я чувствовал его напряжение.

Немного постояв, разглядывая клены за окном, он обернулся:

— Степан Федорович, не перекусить ли нам? Я, признаться, с утра не ел, а между прочим, сейчас обеденный перерыв, если вы не заметили. Составите компанию?

Было в его словах что-то такое, что заставило согласиться несмотря на то, что голода я еще не ощущал.

Едва мы вышли из корпуса, окунувшись в кристальную прохладу осеннего воздуха, врач заговорил:

— Степан Федорович, не хотел этого говорить в помещении, надеюсь, вы понимаете, почему: пять лет назад было некое происшествие, — показалось, он едва не споткнулся, тихо выругался и после паузы продолжил: — Инцидент, если хотите. В результате погибли оперативники, которые в нем участвовали. И, честно говоря, никого не осталось. Ну, я имею в виду из тех, кто что-то мог.

Он тяжело вздохнул и замолчал, сосредоточенно рассматривая узор облетевших листьев, укрывших знакомую мне дорожку, ведущую к главному зданию. Я молчал. А что тут было говорить? Вряд ли это были хитрости секретных служб. Все говорило о том, что знакомые мне люди, и правда, мертвы.

— Как вы понимаете, никаких подробностей я вам сообщить не смогу. Думаю, что Полина Романовна, если вы с ней действительно сможете общаться там, — он покрутил в воздухе пальцем, — в курсе. Из того, что я знаю — она в том инциденте участвовала.

— Я пробую. Постоянно. Но, кроме одного раза, ничего не выходит.

— Возможно, был провоцирующий фактор. Давайте все подробно обсудим, вы расскажете свою историю, и, возможно, я смогу подсказать что-нибудь. Опыт есть, хоть и давний.

Мы пообедали, еще раз прогулялись до медицинского корпуса, где я, по настойчивой просьбе врача, вкратце повторил рассказ о своих приключениях. Не знаю, почему, но большую часть информации я утаил — попросту не посчитал нужным рассказывать. Какая им тут разница? Думаю, они более всего рассчитывают на мое очевидное поведение: переболел, выздоровел, забыл о кошмарах и окунулся в радости бытия нормального человека.

Пару часов спустя, расслабившись в салоне несущейся сквозь ранние сумерки машины, размышлял о сложившейся ситуации. Мечтал стать нормальным? Получай! Распишитесь, пожалуйста. Хотел на юг? Нет преград! Хоть сейчас поворачивай под ярко освещенным указателем, и вперед! Заночую где-нибудь в Воронеже, и на следующий день к вечеру буду купаться в еще не остывшем после лета море. Думаю, глубокой осенью уже не будет проблем с отелями. Ноут валяется на заднем сиденье, так что и с работой проблем не будет.

Притормозил за пустующей автобусной остановкой, раздумывая — может, и правда рвануть? В душе ворочался неприятный демон, полный сомнений и растерянности, — значит, все бросить? Год жизни коту под хвост?! Между прочим, жизни не банальной и скучной, а полной живой тайны и приключений, даже если моя реальная тушка и правда валялась все это время на койке в реанимации.

Демон рос, неприятно давил на сердце, заставляя морщиться от обиды и досады, и неожиданно я почувствовал: можно нырять! Я и нырнул.

Глава 25

25

Опять этот санаторий! Сижу на лавке. Один. Заозирался: позади медицинский корпус — не тот, что я видел час назад, а тот, где светится тусклым светом окошко одиночной палаты для избранных пациентов. Для меня, если кто не понял. Вокруг никого. Полная уверенность, что вывели на прогулку и так оставили, не боясь, что мое тело, влекомое зовом таинственного колдуна, скроется в ночи.

Порывисто встал. Никакой слабости или шока, в отличие от пробуждения, случившегося в реальности. Уши немного давит тишина — ясно, я в отщепе. На груди что-то болтается, стуча тяжестью по солнечному сплетению, — телефон на шнурке.

Машинально схватил устройство, нажал на кнопку пробуждения и ошалело прочитал крупную желтую надпись на идеально черном фоне главного экрана: «Звони!»

Ниже иконка — зеленый овал с телефонной трубкой. Больше ничего, кроме обычных мелких деталей по краям: время, сеть, батарея.

Жму иконку. Открылся список контактов с одним-единственным номером. Ну, ясно! Спасибо тутошним, позаботились. Еще одно нажатие.

— Алло?

— Степан? — немного возбужденный голос Полины.

— Да, Полин. Вот, выскочил.

— Молчи и слушай! — так много хотелось сказать, но, похоже, за меня уже все решили.

— Весь внимание, — буркнул почему-то обиженно.

— Эскулапы тебя всего прощупали. Они уверены, что ты можешь вернуться.

— Куда вернуться? — затупил.

— Сюда, — в голосе Полины зазвучало сомнение. — Сюда, Степан. Окончательно.

— И что надо? — я уже чувствовал подступающий край: еще не скоро, не прямо сейчас, но его уже видно.

Трубка молчала.

— Алло? Полин?!

— Надо умереть.

Почуял, как по телу прошла волна жгучего озноба — не иначе, какая-то химия выплеснулась, организм позаботился.

— Умереть?

— Да, — тихо. — У меня так бывало, — небольшая пауза. — Это страшно, но переносимо, как говорят врачи. Я потому и ушла. Если ты там умрешь — они уверены, сознание полностью вернется здесь. Они говорят, мозг и сейчас работает вроде в синхроне с той реальностью. Если там… — еще пауза, и потом твердое: — Короче! У тебя теперь есть запасная жизнь! Здесь. Решай.

Повисла тишина. Мне бы вывалиться, переварить услышанное, но я почему-то медлил, только не знал, что сказать, а ведь так много хотел.

— Полин?

— Да, Стёп.

— Мне, что, убить себя?

— Нет, конечно, — шуршание, стук. — Не знаю, — уже не так уверенно. — Просто знай, тебя тут ждут.

Еще одна волна нутряной химии шевельнула волоски на ушах.

— Кто меня ждет, Полин?

— Твое тело, баран! — зло выкрикнула девушка, и я вывалился.

Ну ни хрена себе! Сходил, называется! Только что на юг собирался, и на тебе! Не желаете ли на кладбище? Тут есть несколько. Вам какое?

Химия еще шевелилась, меня потряхивало, но было ясно одно: умирать я ни в каком виде не желал. Еще вопрос, где тут главная реальность! Честно говоря, я теперь был совсем не уверен. Ясно, почему я так комфортно чувствовал себя там — тутошнее тело отдало, что называется, бразды правления, и я тамошний был уверен в своей единственности и неповторимости. Но теперь-то! Это там мне уши закладывает и нестерпимо жмет наружу. С другой стороны, это не простой умирающий отщеп, не очередной водоворот на потоке материи — они, вон, все помнят, ждут меня, даже исследовали там что-то. Где я? Где реальность, в которой я родился и вырос? Где то, что не растворится в мировой энтропии через несколько минут? Ужасно захотелось, чтобы один из миров сдох сам, прервав этот жутковатый синхрон.

Подумалось: а ведь есть еще и та, чужая Москва, и она не растаяла за сотни лет, и не похоже, что собирается. Что, если такие долгоживущие реальности не уникальны? Что, если я и правда живу в таком боковом потоке? И даже могу выбирать!

Мимо, обдав светом фар, пронесся здоровенный автобус, в сгустившейся темноте далеким синим сполохом мелькнули огни полицейской машины, и я поспешил тронуться, набирая ход. Над головой проплыл указатель, обещающий теплое море и новую жизнь, но я гнал на автопилоте — надо было собраться, освоиться с новой информацией.

Вечерняя Москва обрушилась потоком транспорта, светофоров и развязок. Навигатор заполошно верещал, предупреждая о «камерах на полосу», «камерах на шестьдесят» и ремонтах с авариями во всех рядах сразу. Я напрягся, пытаясь в хаотичном потоке перебраться под нужную стрелочку, и тут зазвонил телефон.

— Да.

— Привет, Стёп! — голос Наташки, холодный и отчужденный.

— Привет!

«Через пятьдесят метров поверните направо», — заботливый голос навигатора вмешался в разговор.

— Ты мне платеж по договору не перевел, — не обращая внимания на бубнеж компьютера, деловито сообщила бывшая.

— Блин! Наташ, забыл, замотался. Сегодня скину.

Справа истошно загудел обиженный моей бесцеремонностью «дастер».

— Николай говорит, что если просрочка платежа не оговаривалась, то мы вправе…

— Наташ, да перечислю я! Хоть сейчас! Только остановлюсь где-нибудь, — перебил я.

«Поверните направо», — навигатор.

— Я жду пять минут, — Наташка.

«Прямо три километра».

— Николай — это юрист, что ли? Наташ, дай полчаса. Я за рулем. Тут даже припарковаться негде.

Широкий освещенный проспект, плавно изгибаясь, обещал изрядный кусок пути без светофоров, красные огоньки машин вдалеке замигали, растворяя неродившуюся пробку. Машина набирала скорость.

— Пять минут, Степан. И то скажи спасибо моей памяти.

— Блин! Спасибо памяти! Клади трубку, буду парковаться.

«Впереди камера на полосу», — сообщил навигатор.

Я негромко выругался, включил поворотник, Наташка принялась перечислять накопленные претензии, внутри все сжалось от накатившего раздражения, и неожиданно для самого себя я напрягся и вывалился.

Куда?! Стой! Руки дернулись, ноги вжали отсутствующие педали. Скрипнули ножки потревоженного стола, я испуганно уставился на глубокую миску с чем-то, похожим на кашу. Рука сжимала ложку, по счастью, пустую, явно пытаясь отмахнуться столовым прибором от гудевшего секунду назад рядом грузовика.

Навалившаяся тишина не лопнула — тихо свернулась, одарив ударами капель по отливу за окном, тающим вкусом гречневой каши во рту, далеким бормотанием телевизора и торопливыми шагами по коридору.

Я сидел истуканом, не реагируя на суету незнакомой медсестры, мгновение спустя заскочившей в столовую, если можно так назвать незнакомую комнату, где я, очевидно, ужинал. Опустил голову, чтобы обнаружить болтающийся на шнурке телефон, и посмотрел в глаза озадаченной женщины, о чем-то настойчиво спрашивающей меня.

— Степан, вы меня слышите? — разобрал.

— Конечно, — голос показался хриплым и непривычным.

— Вы здесь? Очень хорошо! Вот телефон, звоните, — засуетилась незнакомка.

— Потом, — отмахнулся от ее настойчивой заботы ложкой.

— Не потом. Звоните, вашего звонка ждут!

— Подождут.

Слова вываливались, как шелуха от семечек: одна семечка — одно слово.

Женщина замерла, выпрямилась, очевидно, осознав, что имеет дело не с послушным зомби, а с весьма даже своевольным персонажем.

— Все в порядке?

— А? Да, — я нахмурился. — То есть нет.

— Что случилось? Степан?

Я по-прежнему тупил, но ответил, отвернувшись к темному проему окна без единого проблеска света за ним:

— Я умер.

Тьма пряталась. Пряталась за отблеском яркой лампы под потолком, за отражением медсестры в белом халате и моим пустым неподвижным лицом, укрытым тенью. Мир замер, застыл восковой куклой. Долго я так сидел? Не знаю. В голове было непривычно пусто.

— Возьмите, — рука женщины, сжимающая телефон с мерцающим экраном, отгородила меня от окна.

— Да.

— Степан, это Полина.

— Привет!

— Людмила сказала…

— Похоже, да, — перебил ее.

— Что это было? — тихий голос в трубке.

— Не знаю, — ответил честно. — Наверное, «КамАЗ». Вывалился сюда прямо на дороге, когда ехал. И вот!

Трубка молчала довольно долго, потом буркнула, как выстрелила:

— Сам?

— Что сам? — переспросил, хотя догадывался, о чем она.

Трубка молчала.

— Нет. Случайно вышло. Похоже, я вываливался, когда сильно бесился. Ну, злился. Наверное, гормоны — то, се. Ну и тут — разозлился и — бац!

— Я сейчас приеду.

— Не поздно? — спросил, почувствовав облегчение.

— Это работа, Стёп, — поставила меня на место девушка.

— Ага. — согласился, еще более довольный.

А чего? Не я погнал в ночь красивого куратора — работа.

— Телефон держи при себе, — велела Полина и отключилась.

Я поднял глаза, протянул чужой аппарат, возвращая его владелице, и поинтересовался:

— А есть еще каша? Вкусная!