Сингулярный траст

АКТ I. ПРАВО НА МАССУ | Глава 1. Нулевой субъект

Субъектом, затрагиваемым исполнением, признаётся лицо, обладающее действующим правом требования в отношении изымаемого актива либо зарегистрированной защитой жизнеобеспечения. Лица с приостановленным статусом учитываются в приложении.

— Регламент ЦГБ об исполнении обеспеченных требований, ст. 41.3

τ — 0 сут. 00:00 · ВЭВ — 0 сут. 00:00

Медблок номер шесть на внешнем кольце «Предела» пах так, как пахнут все медблоки, где экономят на фильтрах: тёплым пластиком, хлоркой и чужим сном.

Вектор-Спад остановился у порога и дал глазам привыкнуть. Свет здесь держали на трети мощности. Вдоль пола тянулась аварийная полоса, она мигала зелёным в такт компрессору за перегородкой, и ритм был неровный — компрессор работал на износ, сбивался, догонял себя. Вектор отметил это так же, как отметил бы трещину в пломбе: факт, который может пригодиться.

— Пристав ЦГБ, — сказал он. — Исполнение по обеспеченному требованию. Номер дела у вас в очереди с шести утра.

Дежурный инженер поднялся из-за стойки слишком быстро, будто его застали за чем-то неприличным. Молодой, с обкусанной кожей у ногтей, в куртке, которую явно стирали в той же машине, что и халаты.

— Мы видели, — сказал он. — Мы… доктор сейчас подойдёт. Он просил подождать.

— Я подожду, пока сверю номер, — сказал Вектор. — Это займёт столько, сколько займёт.

Он прошёл вдоль перегородки. Аппарат стоял в третьем боксе, и его было слышно раньше, чем видно: глубокий выдох, щелчок клапана, пауза, вдох. Оксигенатор МК-ДО-4, серый корпус с отбитым углом, на боку — банковская пломба лизингодателя, жёлтая, с голографическим ободком. Рядом с аппаратом, на узкой койке, лежала женщина лет семидесяти. Трубки уходили ей под ключицу. Лицо было повёрнуто к стене, и Вектор видел только висок, седой и тонкий, и руку поверх одеяла — руку человека, который всю жизнь что-то держал: инструмент, поручень, ребёнка.

В углу бокса, на перевёрнутом ящике из-под фильтров, сидела девочка. Лет девяти. На коленях у неё лежал школьный планшет с треснувшим экраном, и она что-то в нём писала, сосредоточенно, высунув кончик языка. На Вектора она посмотрела один раз — коротко и внимательно, как смотрят на взрослого, который пришёл не к тебе, — и вернулась к планшету.

Вектор достал Призму Реестра.

Прибор был размером с ладонь, гладкий, тёплый от тела. Он поднёс его к пломбе, и Призма отозвалась мягким щелчком: идентификатор пломбы, номер договора лизинга, номер залогового обязательства, по которому клиника второй месяц не платила за энергию. Всё совпадало. Тогда он перевёл Призму на заводскую табличку аппарата и прочёл серийный номер глазами, без прибора, — старая привычка, которой его научили в первый год: машина подтверждает, человек читает.

Четыре-четыре-семь-один.

Он открыл наряд-задачу. В графе «объект изъятия» стояло: МК-ДО-4, серийный 4417.

— Подойдите, — сказал Вектор инженеру.

Тот подошёл, вытирая ладони о штаны.

— В наряде переставлены две последние цифры. Это ваша опись поставки или банковская?

— Наша… — Инженер наклонился к экрану, побледнел. — Наша. Когда принимали аппарат. Это… это что-то меняет?

В его голосе было столько надежды, что Вектор почувствовал лёгкую досаду — не на него, на себя, за то, что эта надежда возникла из-за его вопроса.

— Это меняет опись, — сказал он. — Исправьте и подпишите исправление. Я заверю. Без исправления я не могу закрыть акт: через полгода кто-нибудь найдёт расхождение и скажет, что изъяли не тот аппарат.

— А если… — Инженер облизнул губы. — Если не исправлять?

— Тогда я оформлю расхождение отдельным протоколом, вызову сверку из отделения, и через четыре часа сюда придёт другой пристав с правильным нарядом. Он будет хуже меня. Не потому, что злой. Потому что торопится.

Инженер исправил. Пальцы у него дрожали, и он дважды промахнулся по полю подписи.

* * *

Доктор пришёл через одиннадцать минут. Невысокий, плотный, с отёкшими от недосыпа веками и аккуратно подстриженной бородой — единственное, что в нём выглядело ухоженным. На бейдже было написано: Х. Орс, врач-реаниматолог, медблок 6.

Он не стал здороваться и не стал кричать. Он вывел на стенной экран медицинскую телеметрию и встал рядом с ней, как преподаватель у доски.

— Нэя Кер, семьдесят один год. Фиброз, терминальная стадия. Своими лёгкими она обеспечивает около сорока процентов потребности в кислороде. Остальное — вот. — Он кивнул на аппарат. — В медблоке девять, на противоположной стороне кольца, есть свободный оксигенатор той же серии. Он принадлежит другому лизингодателю, и там нет дефолта. Заявка на перевод подана в шесть двадцать. Грузовой лифт кольца даёт нам окно через сорок минут. Мне нужно сорок минут.

Он сказал это без нажима, и Вектор оценил: человек знает, что эмоция здесь — плохая валюта.

— У вас есть выданное распоряжение об отсрочке исполнения? — спросил Вектор.

— Нет.

— Подан запрос на приоритет жизнеобеспечения?

Доктор помедлил.

— Я не могу его подать. Она не числится получателем защищённых услуг. Её статус приостановлен.

— Почему?

— Наследственное обязательство. Её сын арендовал жилой модуль под залог своей доли в смене, умер шесть лет назад, долг перешёл на род. Пока долг не урегулирован, её статус как самостоятельного получателя… — Он сделал короткий жест, будто стряхнул что-то с пальцев. — Вы знаете, как это формулируется.

Вектор знал.

Он мог подать запрос сам. Это было в его власти, и он знал это так же точно, как знал серийный номер аппарата: пристав, обнаруживший на месте исполнения обстоятельства, угрожающие жизни, вправе приостановить исполнение и направить дело на проверку приоритета. Проверка шла в общей очереди. Очередь по региону «Предела» в этом месяце составляла девять суток. Девять суток аппарат стоял бы здесь, лизингодатель не получал бы ни своего оборудования, ни денег, отделение получало бы запросы о причинах задержки, а в личном деле пристава Вектора-Спада появилась бы отметка о приостановлении по основанию, которое потом, скорее всего, признают недостаточным: у пациентки не было защищённого статуса, у клиники был дефолт, у доктора было окно на сорок минут.

Он знал и другое: через сорок минут окна может не быть. Грузовые лифты кольца не ждут. Окно откроется, если всё сложится, а он за пятнадцать лет службы ни разу не видел, чтобы на внешнем кольце всё складывалось.

— Основания для отсрочки у меня нет, — сказал он.

— Сорок минут, — повторил доктор.

— Я понимаю, что вы просите. — Вектор говорил медленно, выбирая слова, как выбирают опору на скользком полу. — Давайте я скажу, что могу. У вас есть переносной аппарат поддержки?

— ПДК-второй. Ресурс — шесть часов на полном потоке. На её потоке — может быть, семь.

— Он ваш? Без обременений?

— Наш.

— Тогда мы переведём её на переносной сейчас, под моим контролем, по полному протоколу. Я лично проверю подключение. Вы получите семь часов, чтобы перевезти её в девятый блок, — не сорок минут, а семь часов. Аппарат лизингодателя уйдёт по акту. — Он поднял глаза. — Это лучшее, что я могу сделать в рамках исполнения.

Доктор посмотрел на него так, как смотрят на коллегу, который сделал правильный разрез не в том месте.

— В рамках исполнения, — сказал он. — Да. Хорошо. Давайте в рамках.

* * *

Они работали втроём: Вектор, доктор и инженер. Девочка по-прежнему сидела на ящике и смотрела.

Вектор сначала проверил переносной аппарат — сам, не доверяя ни индикатору, ни словам: давление в баллоне, температура мембраны, герметичность разъёмов. Потом вскрыл служебный кожух оксигенатора. Кожух был заперт на клиническую пломбу — синюю, местную — и Вектор снял её Бозонным Тесаком.

Тесак назывался бозонным по старой приставской шутке, смысла которой уже никто не помнил: что-то про то, что он режет то, на чём держится мир. На деле это был индукционный резак пломб и защитных корпусов длиной в две ладони, с узким тёплым лезвием поля. Синяя пломба разошлась с тихим треском, как лёд на воде. Девочка вздрогнула от звука.

— Я сейчас буду отсоединять линии по одной, — сказал Вектор доктору. — Говорите мне цифры вслух.

— Сатурация девяносто один.

Он перекрыл первую линию. Аппарат вздохнул иначе — короче.

— Девяносто.

Вторая линия. Доктор подсоединил переносной контур, и тот загудел — тонко, по-комариному, совсем не так, как большой аппарат.

— Восемьдесят восемь. Восемьдесят шесть.

— Поток на максимум.

— Он на максимуме.

— Восемьдесят четыре, — сказал инженер, который смотрел на экран, хотя его никто не просил.

Женщина на койке пошевелилась. Её рука на одеяле сжалась в кулак, потом разжалась. Доктор, не глядя, взял дыхательный мешок и начал сжимать его — ритмично, без спешки. Вектор держал разъём переносного контура и чувствовал под пальцами вибрацию: машина старалась.

— Восемьдесят пять. Восемьдесят семь. Восемьдесят девять.

— Держится, — сказал доктор и отложил мешок.

Цифра остановилась на восьмидесяти девяти. Вектор знал, что это значит: она будет дышать, но хуже. Семь часов хуже. Если лифт кольца даст окно, потом станет лучше. Если не даст…

Он перекрыл последнюю линию, и большой аппарат замолчал.

Без него в боксе стало слышно всё остальное: как гудит переносной контур, как щёлкает аварийная полоса на полу, как девочка в углу дышит — часто, через рот.

— Что такое субъект? — спросила она.

Все трое повернулись к ней. Девочка смотрела на Вектора.

— Что? — сказал инженер.

— Вы сказали дяде доктору, что бабушка не субъект. — Она подняла планшет, будто это было доказательство. — Я записала. Это слово. Что оно значит?

Вектор мог бы сказать, что он этого не говорил. Он действительно не произносил этого слова в разговоре с доктором. Но он произносил его про себя — весь последний час, — и девочка, вероятно, слышала, как его произнёс кто-то другой: в очереди, в коридоре, утром, когда пришло уведомление. Спорить с ней он не стал.

— Субъект, — сказал он, — это тот, у кого есть право что-то требовать.

Она подумала.

— А у бабушки нет?

— Сейчас — нет.

— А когда будет?

Вектор помолчал. Доктор смотрел в сторону. Инженер смотрел в пол.

— Когда кто-нибудь оплатит её статус.

Девочка кивнула — серьёзно, как кивают, получив ответ на задачу, — и начала писать. Вектор видел, как её палец медленно выводит буквы на треснувшем экране: СУБЪЕКТ — У КОГО ЕСТЬ ПРАВО ТРЕБОВАТЬ. Потом она подумала ещё и приписала ниже, мельче: БАБУШКА — НЕТ.

— Как тебя зовут? — спросил он. Он не собирался этого спрашивать.

— Илма.

— Илма, ты можешь помочь доктору. Когда придёт окно лифта, бабушку повезут в другой блок. Там аппарат лучше. Будь рядом с ней, хорошо?

— Я всегда рядом, — сказала Илма, не поднимая глаз от планшета. — Я тут с утра.

* * *

Акт составляла Призма, Вектор только диктовал и проверял. Прибор складывал из его слов, из показаний пломб и номеров ровные строки, такие ровные, что в них невозможно было бы найти зазор, даже если очень захотеть.

Акт исполнения обеспеченного требования № ПР-6/0991.

Изъято: оксигенатор МК-ДО-4, серийный номер 4471 (исправление описи поставки заверено).

Состояние при изъятии: исправен.

Отключение произведено по полному протоколу с переводом медицинской нагрузки на оборудование эксплуатанта.

Число затронутых субъектов: 0.

Приложение 1: медицинская привязка — 1 лицо, статус приостановлен (см. мед. журнал медблока 6).

Он перечитал строку про субъектов дважды. Она была правильной. Поле учитывало лиц, обладающих правом требования к изымаемому активу, и лиц с зарегистрированной защитой жизнеобеспечения. Нэя Кер не была ни тем, ни другим. Её существование было зафиксировано — в приложении, со ссылкой на медицинский журнал, — и никто не мог бы потом сказать, что пристав её скрыл. Он её не скрывал. Он её учёл. В той графе, которая для неё предназначалась.

— Назовите категорию, — сказал доктор у него за спиной.

Вектор обернулся.

— Категорию, в которую вы её поместили. — Доктор стоял, прислонившись к перегородке, сложив руки на груди. — Мне нужно записать в журнал формулировку. Дословно.

— Лицо с приостановленным статусом. Учитывается в приложении.

— В приложении, — повторил доктор. — Хорошо. Знаете, пристав, я двадцать два года работаю на этом кольце. Я видел много приставов. Вы — лучший. Правда. Вы проверили переносной контур лучше, чем проверил бы его я. Вы нашли ошибку в описи, которую мы пропустили. Вы дали ей семь часов вместо сорока минут. — Он говорил без иронии, и Вектор предпочёл бы иронию. — Я запишу в журнал, что отключение проведено безупречно. Я сохраню копию журнала. С её именем. С показателями. С вашим именем.

— Сохраняйте, — сказал Вектор. — Это ваше право.

— Да, — сказал доктор. — Хоть у кого-то здесь есть право.

* * *

Двое грузчиков из службы лизингодателя увезли оксигенатор на тележке с мягкой подвеской. Аппарат на прощание тихо стукнулся отбитым углом о косяк. Вектор приложил Призму к пломбе в последний раз, получил квитанцию о передаче и почувствовал то, что всегда чувствовал в конце чистого исполнения: ровное, прохладное удовлетворение, похожее на вкус воды.

Ни одного процедурного дефекта, ни одной жалобы. В его личном деле прибавится ещё одна строка — короткая и безупречная. Таких строк там было уже семь тысяч четыреста двенадцать. Ещё два года таких строк — и он подаст на горизонт.

Горизонт — так это называли в Пелагиали, где он вырос. Лицензия на защищённое время. Право жить в секторе, где часы идут медленнее, чем снаружи; где можно спокойно стареть, пока снаружи проходят чужие десятилетия; где тебя не отключат за долг, потому что ты сам — тот, кому должны. Горизонт был единственной вещью на свете, которую Вектор хотел с той же ясностью, с какой человек хочет дышать. Он знал, как выглядит аппарат, у которого кончается ресурс. Знал с пятнадцати лет и об этом не думал.

Уже у выхода он обернулся.

Нэя Кер лежала на прежнем месте, и переносной контур гудел над ней по-комариному тонко. Доктор что-то писал в журнал. Инженер говорил по связи с диспетчерской лифтов — Вектор слышал обрывки: «…седьмое окно… нет, медицинский… да, я понимаю, что очередь…» Илма сидела на ящике и смотрела на Вектора.

Без злости, с тем же внимательным выражением, что и в начале. Как будто записывала.

Он вышел в коридор.

* * *

Внешнее кольцо «Предела» опоясывало промышленную стоянку широкой медленной петлёй, и из коридорных иллюминаторов было видно небо. Вектор задержался у одного из них — не потому, что хотел посмотреть, а потому, что Призма в кармане начала вибрировать, и он не любил читать служебные сообщения на ходу.

За стеклом стояла Тьма.

Отсюда, с тридцати двух астрономических единиц, Стрелец А* выглядел как чёрный диск чуть больше луны со старых земных картинок — правильный, без единой звезды внутри, обведённый тонким тлеющим ободом. Вокруг него звёздное поле было искажено, растянуто в дуги, словно кто-то провёл пальцем по мокрой краске. Люди, родившиеся на «Пределе», переставали замечать это к пяти годам. Вектор вырос в Пелагиали, ближе, и там диск был больше; он тоже давно не замечал. Но иногда, как сейчас, он вдруг видел его заново — дыру в небе, вокруг которой вертелось всё, что имело цену.

Он достал Призму.

Коллапс-Приставу Вектору-Спаду.

Явиться в отделение ЦГБ «Леджер» не позднее 14:00 ВЭВ текущих суток.

Основание: особое поручение.

Предмет: траст «Тензор-Эго».

Уровень допуска: глубинный.

Вектор перечитал последнюю строку.

За пятнадцать лет службы он получал поручения уровня «региональный», дважды — «межузловой». Глубинного не получал никогда. Глубинный уровень означал Бентос. Бентос означал время, которое стоит дороже всего, что он заработал за жизнь.

Он стоял у иллюминатора с прибором в руке и считал, сколько лет ему осталось до горизонта. Если поручение было тем, о чём он подумал, выходило — может быть, ни одного.

За его спиной, в конце коридора, открылись двери грузового лифта, и он услышал, как кто-то бежит, как катится по полу медицинская тележка, как доктор Орс говорит кому-то: «Быстрее, у нас окно». Значит, окно дали. Значит, всё обошлось.

Вектор не обернулся. Ему не нужно было оборачиваться: исполнение было закрыто, акт подписан, его часть работы кончилась.

Он убрал Призму в карман и пошёл к причалу.

Число затронутых субъектов: ноль.

Глава 2. Предложение Банка

Ни одна жизнь не будет потеряна из-за того, что двое не договорились о собственности.

— Надпись на фронтоне Первого расчётного зала ЦГБ. Утрачена при реконструкции зала

τ — 0 сут. 09:40 · ВЭВ — 0 сут. 09:40

В «Леджере» росли настоящие деревья.

Не голограммы, не биополимерные муляжи, которыми украшали вестибюли на «Пределе», — живые, в широких каменных кадках, с корой и листьями, с тем запахом влажной земли, который на внешних станциях можно было купить только в виде ароматической капсулы. Вектор знал, сколько стоит такое дерево. Не сам саженец — тот был дёшев, — а воздух, вода, свет, обслуживание, страховка на случай аварии, при которой дерево придётся спасать вместе с людьми. Банк держал в зале ожидания сорок восемь деревьев. Это было сообщение. Банк не говорил: «Мы богаты». Банк говорил: «Мы можем позволить себе беречь то, что не умеет требовать».

Пол был тёплый. Свет — мягкий, солнечный, хотя никакого солнца здесь не было и быть не могло. Люди в зале ожидания разговаривали вполголоса, и никто не спешил.

Отделение ЦГБ «Леджер» было неприятно нормальным. Вектор любил его за это и немного побаивался.

— Пристав Вектор-Спад? — Молодой клерк в сером, с аккуратным служебным значком на воротнике, возник рядом так тихо, будто его вырастили здесь же, вместе с деревьями. — Вас ожидают. Седьмой зал.

* * *

Седьмой зал был пуст. Ни стола, ни кресел, ни экранов — только гладкий пол и стены цвета слоновой кости, уходящие вверх, в мягкий полумрак. Вектор встал в центре, как предписывал протокол, и сложил руки за спиной.

Сначала появился свет.

Тонкая золотая линия прочертила воздух на уровне его глаз — от пустоты к пустоте. Потом вторая, под углом к первой. Третья. Линии соединялись в рёбра, рёбра — в грани, грани складывались, разворачивались, проваливались сами в себя, будто многогранник никак не мог решить, сколько у него сторон. На мгновение Вектору показалось, что фигура смотрит на него, хотя у неё не было ничего похожего на глаза. Потом движение замедлилось, и в воздухе повисла сложная золотая геометрия размером с человеческую голову, медленно поворачиваясь вокруг оси, которой не было видно.

— Эскроу, — сказал Вектор. — Удостоверяющий модуль.

— Подтверждаю. — Голос шёл сразу со всех сторон — без возраста, без пола, без интонации, которую можно было бы принять за чувство. — Сеанс зарегистрирован. Ваша личность установлена. Присутствующие: вы. Наблюдающие: старший куратор отделения, канал ограниченный. Начинаю.

Над многогранником развернулся документ. Буквы были золотыми.

— Траст «Тензор-Эго», — сказал Эскроу. — Субъект имущественного права. Держатель долей энергетической, транспортной и архивной инфраструктуры Аттрактора Стрельца. Сторона по ста сорока обеспеченным обязательствам перед ЦГБ. Двести одиннадцать внешних суток назад траст прекратил платежи по шестнадцати из них. Остальные обслуживаются в срок.

— Выборочно, — сказал Вектор.

— Подтверждаю: выборочно. Запросы ЦГБ о причинах получены трастом. Квитанции о получении есть. Ответов нет.

— Он не банкрот, если платит по ста двадцати четырём.

— Не установлено. Неплатёжеспособность и отказ от платежа — различные основания. Различение — предмет вашего мандата.

Вектор кивнул. Это было понятно. Это было то, что он умел.

Золотые строки сменились схемой — паутиной узлов и связей, такой плотной, что в первый момент она показалась ему просто светящимся облаком.

— Предмет аудита, — сказал Эскроу. — Обеспечение по шестнадцати обязательствам. Залоговая масса: доли в двенадцати основных энергетических узлах региона, архивы, Ковчеги непрерывности, права доступа к метрическим зонам. Задача: установить, является ли траст неплатёжеспособным, или отказ от платежа имеет иное основание. Удостоверить состояние обеспечения. При неплатёжеспособности — инициировать передачу залоговых активов под управление ЦГБ.

— Где находится траст?

— Центральный расчётный контур траста — комплекс «Ось», глубинная зона. Режим — тысяча шестьсот к одному.

Вектор знал это число. Все в Пелагиали знали это число, как дети знают высоту самой высокой горы, на которую никогда не поднимутся. Тысяча шестьсот к одному. Час там — больше двух месяцев здесь. День там — четыре с лишним года здесь.

— Маршрут, — сказал он.

Схема свернулась и развернулась заново — теперь как цепочка из пяти звеньев.

— Пыль: пять суток собственного времени, режим один к одному. Подготовка, сбор первичных сведений. Пелагиаль, станция «Порог»: семь суток собственного времени, режим двадцать к одному. Подготовка к глубинному переходу, установка импланта глубинного класса, проверка допусков. Бентос, глубинное отделение ЦГБ «Эталон» и объекты траста: девять суток собственного времени, режим тысяча шестьсот к одному. Возвращение: четыре собственных дня по сложному профилю, средний коэффициент двести к одному. Завершение: пять суток, один к одному.

— Итого, — сказал Вектор, хотя уже сосчитал.

— Тридцать суток вашего собственного времени. Пятнадцать тысяч триста пятьдесят суток внешнего эталонного времени. Сорок два и три сотых внешнего года.

Он ждал этого числа, и всё равно оно прошло сквозь него, как холодная вода сквозь ткань.

Сорок два года.

Он вернётся тридцатисемилетним. Ну, тридцатисемилетним и месяцем. А снаружи пройдёт сорок два года — целая жизнь, если считать жизнь от первого серьёзного места работы до пенсии. Клерки, которые сейчас вполголоса разговаривали в зале с деревьями, выйдут на пенсию. Их дети вырастут и сами станут клерками. Деревья вырастут. Или их срубят, если Банк решит, что нужно другое сообщение.

— Вы можете отказаться, — сказал Эскроу.

— Я знаю.

— Повторяю для протокола. Отказ возможен на любом этапе до входа в глубинный режим без последствий для служебного положения. Отказ после входа в глубинный режим возможен, но возвращение не вернёт прошедшего внешнего времени. Это предупреждение будет повторено перед входом.

— Принято, — сказал Вектор. — Вознаграждение.

* * *

Золотые буквы перестроились.

Он прочитал их один раз, медленно, а потом ещё раз — уже не читая, а просто глядя, как смотрят на дорогую вещь в витрине, когда тебе сказали, что её можно взять.

Лицензия защищённого времени первого класса («горизонт»): право постоянного пребывания в защищённом секторе Бентоса с коэффициентом до 1:1600. Медицинский тариф высшей категории. Неотчуждаемо. Не подлежит изъятию по обязательствам третьих лиц.

Служебное вознаграждение за миссию: размещается на внешнем рынке ЦГБ на срок миссии по базовой ставке с капитализацией.

— Сколько это будет, — спросил он, — через сорок два года?

Эскроу назвал число.

Число было длинным. Вектор перевёл его в годы своей службы и, не поверив, перевёл ещё раз. Это было больше, чем он заработал за пятнадцать лет. Больше, чем заработал бы за сто. Это была не зарплата — это была доля в мире. Сорок два внешних года его деньги будут работать без него, покупать, перепродавать, расти на чужом труде, на чужих сменах, на чужих жизнях, проходящих снаружи со скоростью, в тысячу шестьсот раз большей, чем его собственная. А он будет спать, есть, работать девять дней — и выйдет богатым.

— Вы будете отсутствовать сорок два года, — сказал Эскроу. — Ваши деньги — нет.

Эскроу не шутил. Он уточнял.

Вектор подумал о матери, хотя думать о ней не собирался. Сельма-диспетчер, «Игла Счётная», сорок первый ярус. Как она стояла у окна в последний день перед переездом, когда у неё забрали лицензию: держала руку на стекле, смотрела вниз, туда, где светились медленные сектора, и спокойно говорила ему, пятнадцатилетнему: «Ничего, Тэрв. Время везде одинаковое. Это просто люди разные». Она говорила это, чтобы он не плакал. Он не плакал. Он запомнил.

Время не было везде одинаковым. Это знал каждый, кто хоть раз проходил метрический шлюз. Время было товаром. Его продавали тем, кто мог заплатить, а у остальных его забирали.

Горизонт. Лицензия, которую нельзя изъять. Тариф, по которому тебя не отключат. Сектор, где никто не сможет сказать тебе: «Ваш статус приостановлен».

— Кто ещё претендовал на миссию? — спросил он.

— Не установлено, — сказал Эскроу. — Список претендентов не входит в предъявленные мне данные.

— Вам не показали список?

— Мне показали решение.

Вектор почувствовал лёгкий укол — профессиональный, не личный. Пристав, которому не показывают, из кого его выбрали, должен спросить себя, почему.

* * *

Он попросил залоговый реестр и полчаса.

Эскроу предоставил реестр. Старший куратор, наблюдавший по ограниченному каналу, не возражал. Вектор сел прямо на тёплый пол седьмого зала — кресел не было, а стоять полчаса над документами он не любил — и развернул перед собой схему.

Он работал так, как его учили. Сначала структура: кто кому должен, под что, с какого года. Потом исключения: где залог оформлен не так, как остальные. Потом даты: где подпись старше предмета, где предмет старше подписи. Он не искал ничего конкретного. Он смотрел, как смотрит человек, который много лет водит руками по стенам в темноте и умеет чувствовать, где штукатурка лежит не так.

Двенадцать энергетических узлов. Четыре — банковские, четыре — траста, четыре — совместного управления. «Леджер», где он сейчас сидел, — Б-1. «Спираль», «Маяк», «Сдвиг». «Кворум» — независимый удостоверяющий узел. «Грань». Названия были ему знакомы, как знакомы названия улиц города, по которым никогда не ходил. Под каждым узлом — гроздь обязательств, долей, прав. Под некоторыми обязательствами — длинные хвосты исторических идентификаторов: реестр переносили, перерегистрировали, сливали с другими реестрами, и старые номера тянулись за новыми, как обрывки бинтов.

Под одной из записей по «Обводу» он заметил хвост с префиксом ОСТ-17/Р-2.

Префикс показался ему знакомым. Не тревожно знакомым — так, как кажется знакомым лицо в толпе, когда не можешь вспомнить, видел ли ты его на работе или во сне. «ОСТ» был распространённым префиксом: остовами называли старые станционные корпуса, переоборудованные или законсервированные, их на окраинах Аттрактора были сотни. Семнадцатый — номер. «Р-2» — резерв второго контура.

Он задержался на строке на две секунды, потом пошёл дальше. Хвост вёл к давно погашенной перерегистрации. Если бы в нём было что-то важное, это всплыло бы на месте, при работе с первичными записями. Он сделал пометку в памяти Призмы — не потому, что подозревал что-то, а потому, что делал пометки всегда, — и забыл о ней.

— Ещё вопрос, — сказал он, поднимаясь. — Дата. Почему маршрут рассчитан именно на сорок два года? Глубинный этап можно было бы сократить.

— Можно было бы, — согласился Эскроу. — Маршрут рассчитан так, чтобы ваше заключение вступило в силу к дате планового пересмотра обеспечения региона.

— Какого пересмотра?

— Плановый пересмотр крупных обеспеченных обязательств Аттрактора Стрельца. Назначен давно. Внешнее эталонное время — пятнадцать тысяч триста пятьдесят суток от текущей даты. В этот день держатели крупнейших требований вправе одновременно предъявить их к исполнению. Ваше заключение о состоянии обеспечения траста будет одним из документов пересмотра.

— То есть я выйду из глубины ровно к этому дню.

— Ваша миссия завершится в этот день. Подтверждаю.

— Кто это рассчитал?

— Маршрут согласован ЦГБ и трастом «Тензор-Эго».

Он не сразу услышал. Потом услышал.

— Трастом? Должник участвовал в согласовании маршрута аудитора?

— Подтверждаю. Траст вправе по договору обслуживания предложить параметры доступа к своим объектам. Предложение принято ЦГБ.

— Это нормально?

— Это законно, — сказал Эскроу. — Оценка нормальности не входит в мою компетенцию.

* * *

Он подписал предварительный мандат.

Подпись была простой процедурой: Призма прочитала его пальцы, его голос, рисунок сосудов на сетчатке, его служебный ключ и сложила всё это в одну короткую последовательность, которую невозможно было подделать и невозможно было отозвать иначе, чем другой такой же подписью. Золотые буквы мандата мигнули и стали неподвижными. Он почувствовал не радость — радость была бы неприлична в седьмом зале — а то самое прохладное удовлетворение, как вода. Всё было правильно. Всё было оформлено.

У него не было никого, кто прожил бы без него эти сорок два года. Это он понял, ещё пока Эскроу называл число, и понимание было почти облегчением. Матери нет девятнадцать лет — по его собственным часам меньше: бо́льшую часть этих лет он провёл на двадцати к одному. Женщина, с которой он жил три года на «Игле», ушла, когда он во второй раз за сезон уехал на долгий контракт: она сказала, что не хочет стареть быстрее человека, которого ждёт, и была права. Друзей у приставов не бывает — бывают коллеги и бывают наставники. Наставник у него был один. Кесслер. Кесслер сам половину жизни провёл в медленных секторах и поймёт.

Сорок два года, которые не стоили ему ничего, потому что он ничем не был связан.

Он подумал так — и сразу же, с неудовольствием, вспомнил девочку на перевёрнутом ящике из-под фильтров. БАБУШКА — НЕТ. Он не знал, почему вспомнил. Девочка не имела к этому никакого отношения.

— Последнее, — сказал он, уже у выхода. Многогранник по-прежнему висел в центре зала, медленно поворачиваясь. — В решении о назначении сказано, почему выбрали меня?

Эскроу помолчал. Это было необычно: удостоверяющий модуль не нуждался в паузах, чтобы найти ответ.

— В материалах дела присутствует письмо траста «Тензор-Эго», — сказал он. — Траст указал вас как предпочтительного аудитора.

Вектор остановился.

— Меня. По имени.

— Подтверждаю.

— Почему?

— Не установлено, — сказал Эскроу. — Основание выбора в письме не приведено. ЦГБ счёл выбор целесообразным.

— А почему ЦГБ счёл его целесообразным?

Золотая геометрия повернулась ещё на одну грань и замерла.

— Это не входит в предъявленные мне данные, — сказал Эскроу. — Сеанс завершён.

Линии погасли — не сразу, а по одной, в обратном порядке, ребро за ребром, пока в воздухе не осталась одна-единственная, та, с которой всё началось. Потом исчезла и она.

* * *

Выходя через зал с деревьями, Вектор поймал себя на том, что идёт медленнее обычного.

Должник выбрал своего аудитора по имени. Банк согласился. Маршрут аудитора согласовал должник. Дата выхода совпадала с днём, когда весь регион предъявит друг другу счета. Если бы это было чужое дело, он сказал бы ученику: здесь кто-то строит дом, и ты в нём — несущая стена. Узнай, кто строит, прежде чем подпирать.

Но это было не чужое дело. Это был горизонт.

Под деревьями пахло землёй. Клерк в сером проводил его до шлюза, пожелал удачной миссии и, кажется, впервые посмотрел на него с интересом — как смотрят на человека, который уходит туда, откуда возвращаются в другой мир.

— Сорок два года, — сказал клерк, будто про себя. — Я буду уже на пенсии.

— Да, — сказал Вектор. — Наверное.

— Вы не боитесь?

Вектор подумал.

— Нет, — сказал он и понял, что это правда. — Мне некого бояться потерять.

Клерк вежливо улыбнулся. Шлюз закрылся.

Глава 3. Чужая подпись

За горизонтом нет долгов. До горизонта есть мы.

Помни имя, которое не записали.

— Из вечерней службы Приюта Свидетелей, Церковь Горизонта Событий

ВЭВ — 1 сут. 06:15 · Карди — 27 лет · Вектор — 2-е сутки миссии

Регистратор лежал на верстаке вскрытым, как рыба, и Карди третий час разговаривала с его памятью.

Это был дешёвый бортовой самописец с грузового буксира — из тех, что ставят по требованию страховщика и снимают только после аварии. Буксир три недели назад задел причальную ферму на седьмом посту, ферма погнулась, страховщик утверждал, что буксир шёл с превышением, капитан утверждал, что ферму сдвинули раньше. Память самописца пострадала от удара: часть секторов осыпалась, часть перезаписалась мусором. Капитан заплатил вперёд, наличными свинцовыми жетонами старого образца, и очень просил найти «хоть что-нибудь».

Карди нашла. В уцелевшем журнале синхронизации — том, который никто никогда не читает, потому что он скучный, — записи шли с шагом в четыре миллисекунды, ровно, как дыхание спящего. Свои часы у самописца были дешёвые, кварцевые, но к каждой записи он, как положено, переписывал фазовую поправку от оптического маяка фермы, а маяк держит фазу до фемтосекунд. За одиннадцать секунд до удара поправка сдвинулась. На несколько фемтосекунд. Ничтожная разница, меньше погрешности большинства приборов. Но означала она одно: сигнал синхронизации пришёл с другой стороны. Ферма уже двигалась, и её собственный маяк уже сместился. Буксир не врезался в ферму. Ферма въехала в буксир.

Она записала это в заключение, приложила выдержку из журнала, поставила подпись — Фемто-Карди, инженер-восстановитель регистраторов, лицензия внешнего класса — и откинулась на табурете, разминая шею.

Прозвище прилипло к ней в училище, на третьем курсе, когда она нашла такое же расхождение в журнале учебного реактора и доказала, что аварийную остановку, за которую собирались отчислить её однокурсника, вызвал не он, а сбой внешнего генератора времени. Преподаватель, сухой старик с разными глазами, тогда сказал перед всей группой: «Ну, наша Карди ловит фемтосекунды». Группа засмеялась. Через месяц так её звали все. Через год она сама начала так подписываться. Ей нравилось, что в прозвище нет ничего от неё самой — только от работы. Фемто. Самая маленькая единица, которая ещё имеет значение.

Мастерская была крошечной — бывшая кладовая на третьем ярусе «Предела», с одним вентиляционным вводом и столом во всю длину. На стенах висели инструменты, на полках стояли вскрытые корпуса, в углу гудел старый вычислитель, который она собрала сама из трёх списанных. Пахло канифолью, горячим пластиком и чаем, который она забывала допить. Сквозь стену было слышно, как в соседнем модуле кто-то учит ребёнка считать.

Она посмотрела на часы. Шесть пятнадцать по ВЭВ. Пора было проверять реестр.

* * *

Она делала это каждое утро уже два года — с тех пор, как нашла подпись.

Публичный реестр исполнительных актов ЦГБ был открыт для всех, кто готов был тратить время на его неудобный интерфейс: длинные списки, сухие номера, никакого поиска по смыслу, только по реквизитам. Карди искала по реквизитам. По личному служебному номеру пристава. Каждое утро, перед работой, как другие проверяют погоду или новости о ценах на воздух.

Вчерашний день. Восемь актов. Семь — на станциях Пелагиали и в промышленных зонах, рутина: изъятие оборудования, передача долей, опечатывание.

Восьмой — ПР-6/0991. Медблок 6, внешнее кольцо «Предела».

Она прочитала номер блока дважды. Медблок шесть был в двадцати минутах ходьбы от её мастерской. Она проходила мимо него каждый вечер.

Она открыла акт.

Изъято: оксигенатор МК-ДО-4… Отключение произведено по полному протоколу… Число затронутых субъектов: 0. Приложение 1: медицинская привязка — 1 лицо, статус приостановлен.

Карди сидела и смотрела на строку с нулём. Она знала, как работает это поле. Она знала его лучше, чем хотела бы: в её семейном архиве лежали документы, где то же самое поле — другой формы, старой, девятнадцатилетней давности — содержало цифру сто тридцать девять. Она знала, что за этой цифрой стоит сто сорок семь имён. Восемь не попали в ведомость, потому что у них был приостановлен статус. Их учли в приложении.

Она закрыла глаза на секунду. Потом открыла и стала читать дальше — профессионально, как читала самописцы. Не смыслы. Метки.

* * *

Два года назад она восстанавливала архив для общины Приюта Свидетелей — бесплатно, потому что Терна Лисс попросила, а Терне Лисс не отказывали. Это была мешанина старых носителей, собранных после катастроф: копии ведомостей, медицинские справки, личные записи погибших, которые родственники приносили в Приют, потому что больше их нести было некуда. Среди них были документы «Остова-17». Не первичные — копии копий, переписанные при трёх миграциях реестра. Акт передачи резерва второго контура. Аудиторское заключение. Подпись.

Вектор-Спад, Коллапс-Пристав ЦГБ, удостоверяющее лицо.

Она тогда долго сидела над этой строкой. Имя ничего ей не говорило. Должность говорила многое: удостоверяющее лицо — это тот, кто проверил и подтвердил, что передача резерва не создаёт опасности для станции. Через одиннадцать месяцев после этой подписи на «Остове-17» случилась авария, и у станции не оказалось резерва.

Она не знала, что он видел. Не знала, мог ли он что-то сделать. Не знала, был ли он злодеем, дураком или просто человеком, которому дали бумагу и сказали «подпиши». Она знала только подпись. Подпись — это не вина. Подпись — это след. Её учили, что по следу можно дойти.

Она пошла по следу. Это оказалось несложно: он не прятался. Пристав, лучший в своём округе, семь тысяч с лишним безупречных актов, ни одной отменённой жалобы. Половину жизни работал в Пелагиали на коротких контрактах в защищённых секторах — поэтому по собственным часам с «Остова-17» для него прошло лет шесть, не девятнадцать. Для него это была почти недавняя история. Для неё — вся сознательная жизнь.

Два года она читала его акты каждое утро. Она изучила его так, как изучают прибор, у которого нет инструкции: по реакциям. Он никогда не ошибался в номерах. Он всегда оформлял приложения. Он никогда, ни разу за два года, не приостановил исполнение по основанию жизнеобеспечения.

Вчера он отключил оксигенатор в двадцати минутах ходьбы от её мастерской.

* * *

Вторую новость она нашла в разделе публичных извещений, куда Банк обязан был выкладывать сведения о крупных поручениях с внешними сроками.

Назначение аудитора по обеспеченным обязательствам траста «Тензор-Эго». Уровень: глубинный. Удостоверяющее лицо: Вектор-Спад. Маршрут: Пыль — Пелагиаль — Бентос — возвращение. Расчётный внешний срок: 15 350 сут.

Она пересчитала в годы, хотя знала, что не нужно. Сорок два.

Если он уйдёт, он вернётся, когда ей будет шестьдесят девять.

Она заставила себя подумать об этом холодно, как о сроке службы детали. Пять суток он будет в Пыли — здесь, рядом, в одном с ней времени. Потом Пелагиаль, двадцать к одному: каждый его день будет для неё почти тремя неделями, но с ним ещё можно будет говорить, с задержкой, с буфером. Потом Бентос. Тысяча шестьсот к одному. Час — два месяца. Оттуда не разговаривают. Оттуда приходят письма.

И ещё одно она увидела, потому что видела такие вещи всегда. В приложенном к извещению залоговом реестре траста — длинном, скучном, который никто, кроме неё, вероятно, не стал бы открывать, — под записью по узлу «Обвод» тянулся хвост старых идентификаторов. ОСТ-17/Р-2.

Резерв второго контура «Остова-17».

Тот самый резерв. Он не исчез. Он был в залоге у траста, которого ЦГБ посылает проверять человека, когда-то удостоверившего, что этот резерв можно отдать.

У неё было пять дней.

* * *

Мать позвонила в обед, как всегда. Карди смотрела на её лицо на экране — круглое, мягкое, с прядью, выбившейся из-под рабочей сетки для волос, — и думала, что Лия Карди за девятнадцать лет так и не научилась смотреть в камеру: всегда чуть мимо, будто стеснялась.

— Ты ела?

— Ем, — сказала Карди и показала остывший чай.

— Это не еда. — Лия вздохнула. — Ты опять читала свои реестры. Я по лицу вижу.

— Мама.

— Я ничего не говорю. — Она говорила. — Я только хочу, чтобы ты помнила, что у нас есть. У нас есть модуль. С лицензией на воздух на двадцать лет вперёд. У тебя есть образование, которое нам дали. Это всё было дано нам, понимаешь? Не просто так.

— Я понимаю, за что это было дано.

— Тогда ты понимаешь, что это можно забрать. — Лия наконец посмотрела прямо в камеру, и Карди увидела, что у неё красные веки. — Я не хочу снова ждать у окна. Я один раз ждала. Мне хватило.

Карди молчала.

— Мы получили жильё в обмен на молчание, — сказала она наконец. Она говорила это уже много раз, и каждый раз тихо.

— Нет, — сказала мать. — Мы получили жильё в обмен на него.

Связь была хорошая, без задержки, и Карди слышала, как мать дышит — тяжело, через нос, как дышат люди, которые не позволяют себе плакать при детях, даже если детям двадцать семь.

— Не трогай это, — сказала Лия. — Пожалуйста. Не трогай.

* * *

Она помнила окно.

Это была единственная вещь из того дня, которую она помнила целиком, без провалов. Всё остальное — сирена, коридор, чужие руки, которые куда-то её несли, — рассыпалось на куски, как память того самописца. А окно осталось целым.

Технический иллюминатор на четвёртом ярусе «Остова-17», круглый, с толстым стеклом и резиновым уплотнителем, который она ковыряла ногтем. За стеклом был виден причальный сектор, и по нему двигались огни спасательной техники — жёлтые, мигающие, медленные. Мать держала её за руку так сильно, что потом остались синяки. Вокруг стояли другие люди, много людей, и все смотрели в окно, и никто не говорил. Восьмилетняя Карди не понимала, почему они молчат. Она думала, что если все будут молчать, то будет слышно, как папа идёт.

Огни двигались. Потом остановились. Потом поехали обратно.

Папа чинил чужие вещи и никогда не возвращал отвёртки. Дома после него остался недоделанный стабилизатор света — он обещал, что лампа в её комнате перестанет мигать, разобрал её, сложил детали в коробку и не успел. Карди собрала эту лампу в четырнадцать лет. Лампа до сих пор стояла у неё в мастерской, на верхней полке, и не мигала.

И ещё был жетон — маленький пластиковый калибровочный жетон регистратора, с номером смены 17-Б и стёртой почти до нечитаемости маркировкой. Папа носил его на шнурке, как другие носят ключи. Его вернули матери вместе с личными вещами, в прозрачном пакете с номером. Карди держала его в ящике верстака — не на шее и не в кулаке перед важными делами, а в ящике, где он лежал, пока не понадобится.

Жетон не был доказательством. Она проверила это ещё в училище: в нём не было никакой памяти, только номер и калибровочная метка. Но номер смены был правильный. По этому номеру можно было найти журналы. Если журналы ещё существовали.

* * *

В медблок номер шесть она пошла после работы.

Нэи Кер там уже не было. Дежурный инженер — молодой, с обкусанными ногтями, явно не спавший больше суток — сказал, что её перевели в девятый блок, что окно лифта дали вовремя, что всё обошлось.

— Обошлось? — переспросила Карди.

— Ну… — Он замялся. — Там аппарат дали. На семьдесят два часа. По экстренной.

— А потом?

Инженер посмотрел на неё так, будто она спросила, что будет, когда кончится воздух.

В девятом блоке было светлее и чище — здесь не экономили на фильтрах, потому что лизингодатель здесь был другой и платили ему в срок. Нэя Кер лежала в отдельном боксе, и большой аппарат дышал над ней глубоко и уверенно. На экране светилось: сатурация 92. На табличке у входа в бокс висел временный листок: Экстренное подключение. Срок: 72 ч. Основание: ст. 9 Положения о неотложной помощи. Продление — при наличии статуса получателя.

Доктор был там же — тот самый, Орс, она узнала фамилию из акта. Он сидел на табурете у стены и ел что-то из контейнера, не глядя.

— Вы родственница? — спросил он.

— Нет. Я живу рядом.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда зачем вы здесь?

Она могла бы соврать. Она решила не врать.

— Я читала акт.

Доктор отставил контейнер.

— Публичный реестр, — сказал он. — Да. Я и забыл, что его кто-то читает. Хороший был пристав. Правда хороший. Нашёл ошибку в нашей описи, которую мы пропустили. Проверил переносной контур лучше меня. Дал ей семь часов вместо сорока минут. Я записал в журнал, что отключение проведено безупречно.

— А семьдесят два часа?

— Это не он. Это я. — Доктор потёр глаза. — Через семьдесят два часа я обязан буду её отключить. Если у неё не появится статус. Или кто-нибудь не оплатит аренду аппарата на её имя.

— Сколько?

Он назвал сумму. Карди не изменилась в лице. Порядок этой суммы она знала лучше, чем хотела бы: два года копила на свою. На иск. На хорошего юриста из Пелагиали, на запрос первичных записей, на экспертизу. У неё было накоплено почти столько же. Почти.

В углу бокса, на складном стуле, сидела девочка с треснувшим планшетом. Карди видела её краем глаза с самого начала и не смотрела прямо — как не смотрят прямо на огонь.

— Это Илма, — сказал доктор, проследив её взгляд. — Внучка.

Девочка подняла голову.

— Вы тоже пристав? — спросила она.

— Нет, — сказала Карди. — Я инженер.

— А инженер — субъект?

Карди не сразу поняла вопрос. Потом Илма протянула ей планшет, и она увидела две строчки, выведенные пальцем на треснувшем экране, крупными детскими буквами:

СУБЪЕКТ — У КОГО ЕСТЬ ПРАВО ТРЕБОВАТЬ

БАБУШКА — НЕТ

— Это он сказал, — объяснила Илма. — Пристав. Я спросила, что это слово значит. Он объяснил. Он хорошо объясняет.

Карди держала планшет и чувствовала, как внутри без звука сдвигается что-то — как ферма, которая ещё не задела буксир, но уже движется.

— Да, — сказала она. — Он хорошо объясняет.

Она вернула планшет.

— Илма, — сказала она. — Ты можешь кое-что для меня сделать? Если бабушку снова захотят отключить — позови меня. Меня зовут Карди. Мастерская на третьем ярусе, у старой вентиляционной шахты. Там лампа горит. Не мигает.

Илма кивнула серьёзно, как взрослая.

* * *

Ночью она сидела над актом ПР-6/0991 и читала метки.

Не потому, что надеялась найти ошибку. Он не ошибался. Она изучала его, как изучают прибор: чтобы понять, как он устроен, нужно найти место, где он делает то, о чём не говорит.

Акт был запечатан подписью в 09:14:07 по ВЭВ. Приложение 1 — медицинская привязка, одно лицо, статус приостановлен — было зарегистрировано в том же сеансе. Метка приложения отличалась от метки основного акта.

На четыре фемтосекунды.

Позже. Приложение было зарегистрировано на четыре фемтосекунды позже запечатывания.

Карди сидела и смотрела на это число, и ей вдруг стало холодно, хотя в мастерской было тепло.

Само число ничего не доказывало. Реестр метил записи по оптическому эталону «Леджера», который различает доли и помельче, и две записи одного сеанса всегда чем-нибудь да расходились. Число показывало порядок: сначала печать, потом приложение. Карди открыла состав подписи — перечень того, что закрыла криптографическая печать пристава. Основной текст с описью и квитанцией о передаче. Приложения в перечне не было.

Это значило, что приложение не входило в тело подписанного акта. Оно было присоединено к нему — сразу, в той же секунде, честно, никто ничего не скрывал. Но подпись пристава закрывала только основной текст. Приложение лежало рядом, как записка, приколотая к документу скрепкой. При следующей миграции реестра — а реестры мигрировали каждые несколько лет — основной акт перенесут вместе с подписью. А приложение перенесут, если система сочтёт его связанным. Если не сочтёт — оно останется в старом архиве. Или не останется.

Нэя Кер существовала в приложении. Приложение существовало на четыре фемтосекунды отдельно от подписи.

Она знала это, потому что знала, что случилось с приложениями к акту «Остова-17». Восемь имён. При второй миграции их не перенесли.

Он, наверное, даже не знал. Он оформил приложение, потому что всегда оформлял. Он был уверен, что учёл человека. Он учёл — в графе, которую можно оторвать.

Карди долго сидела, не двигаясь. Потом открыла новое сообщение.

Она могла написать ему, кто она. Она могла написать про «Остов-17», про подпись, про сто сорок семь имён. Он бы прочитал, и закрыл, и сдал бы письмо в отдел жалоб, где оно пролежало бы девять лет. Обвинение — это не доступ. Обвинение закрывает дверь.

А ей нужна была дверь. Ей нужны были его допуски, его маршрут, его право требовать первичные записи. Резерв второго контура лежал в залоге у траста, куда он ехал. Она не могла туда попасть. Он — мог.

Она написала коротко. Перечитала. Стёрла одно слово. Перечитала ещё раз.

Приставу Вектору-Спаду.

Ваш акт ПР-6/0991 от вчерашнего дня: Приложение 1 зарегистрировано после запечатывания (метки расходятся на четыре фемтосекунды) и отсутствует в составе подписи. Акт удостоверяет основной текст, приложение не удостоверено ничем. При миграции реестра оно может быть утрачено. Это не опечатка. Это дефект схемы, и он есть во всех ваших актах за два года.

Если вы едете проверять залоги «Тензор-Эго», вам понадобится человек, который умеет читать то, чего в документах нет.

Фемто-Карди, инженер-восстановитель регистраторов. «Предел», третий ярус.

Она поставила отметку об отправке в 03:51 по ВЭВ и долго смотрела на маленький значок квитанции: доставлено. Не прочитано. Доставлено.

Потом выключила свет. Лампа на верхней полке горела ровно и не мигала.

Глава 4. Профессионал

Исполнитель, установивший несоответствие между описанием предмета и предметом, обязан приостановить исполнение до устранения несоответствия. Исполнитель, установивший угрозу жизни, вправе приостановить исполнение.

— Регламент ЦГБ об исполнении обеспеченных требований, ст. 17 и ст. 18. Различие между «обязан» и «вправе» сохранено с первой редакции

τ — 2 сут. 06:10 · ВЭВ — 2 сут. 06:10

Он прочитал письмо в шесть утра, стоя, с кружкой в руке, и через минуту кружка была на столе, а сам он сидел перед развёрнутой Призмой и проверял.

Четыре фемтосекунды.

Он открыл свой вчерашний акт. Метка основного текста: 09:14:07 и длинный хвост знаков после запятой. Метка Приложения 1: та же секунда, тот же хвост — и в самом конце, там, где обычно никто не смотрит, разница в последних разрядах. Приложение было зарегистрировано после запечатывания. Он вызвал состав подписи: основной текст с описью и квитанцией. Приложения в составе не было.

Он открыл акт позавчерашний. То же самое. Акт недельной давности. То же. Он запустил выборку по всем своим исполнениям за два года — Призма думала почти минуту, что для неё было вечностью, — и выдала таблицу. Семь тысяч четыреста двенадцать актов. В двух тысячах девятистах тридцати одном были приложения. Во всех двух тысячах девятистах тридцати одном приложение было зарегистрировано на несколько фемтосекунд позже печати и в состав подписи не входило.

Он сидел и смотрел на таблицу.

Это не было его ошибкой. Он понял это сразу: так работала схема регистрации, так её спроектировали, так она работала у всех приставов округа. Приложение создавалось в том же сеансе, но отдельной записью, и подпись охватывала тело акта, а не то, что к нему прикреплено. Это было даже логично: приложения бывали огромными — медицинские журналы, телеметрия, — и подписывать их целиком было бы долго.

Но он всегда считал, что учёл. Что всё, что он вписал в акт, защищено его подписью. Что если он пишет «одно лицо, статус приостановлен», то это лицо существует в документе так же прочно, как серийный номер изъятого аппарата.

Оно существовало на четыре фемтосекунды отдельно.

— Эскроу, — сказал он.

Над столом развернулась маленькая, в ладонь, золотая геометрия — канал удостоверяющего модуля, доступный ему теперь в любое время, по мандату.

— Схема регистрации приложений к исполнительным актам. Приложения не входят в тело подписи?

— Подтверждаю. Регламент допускает раздельное хранение приложений. Связь приложения с актом поддерживается ссылкой.

— При миграции реестра ссылка сохраняется?

— Сохраняется, если миграционный алгоритм классифицирует приложение как существенное. Классификация зависит от версии алгоритма.

— Были случаи утраты?

— Случаи утраты приложений при миграциях реестров зарегистрированы. Количество в предъявленных мне данных отсутствует.

Вектор потёр переносицу.

— Кто такая Фемто-Карди?

— Инженер-восстановитель регистраторов, лицензия внешнего класса, станция «Предел». Действующая. Нарушений нет. Иные сведения не запрашивались.

— Не запрашивай, — сказал он. — Пока.

Он перечитал письмо ещё раз. Если вы едете проверять залоги «Тензор-Эго», вам понадобится человек, который умеет читать то, чего в документах нет. Наглое письмо. И точное: его писал человек, который знал, что прав, и не считал нужным это скрывать.

Он отправил в методический отдел отделения служебную записку о дефекте схемы — три абзаца, ссылки, таблица. Через сорок секунд пришёл автоматический ответ: Ваше обращение зарегистрировано. Срок рассмотрения — до 180 суток.

Он отправил второе письмо — на «Предел», третий ярус.

* * *

Мастерская оказалась меньше, чем он ожидал, и чище, чем он ожидал. Инструменты висели на стене в строгом порядке, по размеру, и у каждого был свой нарисованный контур — чтобы видеть, чего не хватает. На верхней полке стояла старая лампа со снятым абажуром. Пахло канифолью и чаем.

Хозяйка сидела за верстаком и что-то паяла под увеличительным стеклом. Она подняла голову, когда он вошёл, и он увидел худое лицо с резкими скулами, тёмные волосы, кое-как стянутые на затылке, и глаза — серые, очень внимательные, с таким выражением, будто она уже сняла с него мерку и записала в журнал.

— Пристав, — сказала она. Не вопросительно.

— Инженер.

— Вы проверили.

— Я проверил. Две тысячи девятьсот тридцать один акт. Вы правы во всех.

— Я знаю. — Она отложила паяльник. — Иначе не стала бы писать.

Он сел на табурет напротив, не спрашивая разрешения. Табурет был низкий, и колени оказались почти на уровне груди. Карди посмотрела на это и не улыбнулась, но что-то в углу её рта дрогнуло.

— Как вы нашли? — спросил он.

— Читала ваши акты.

— Зачем?

Пауза была короткой — короче, чем он ожидал бы от человека, которому нужно придумать ответ.

— Это моя работа — читать то, что никто не читает. Публичный реестр — самый большой в регионе архив документов, которые никто не открывает. Я тренируюсь на нём, как другие тренируются на тренажёрах. — Она пожала плечами. — Ваши акты лучше других. На хороших приборах интереснее искать сбой.

Это было правдой. Он видел, что это правда — по тому, как просто она это сказала. Он не видел, что это не вся правда. Он был хорошим приставом, а не хорошим психологом, и знал это о себе.

— Мне нужен привлечённый специалист на этап Пыли, — сказал он. — По регистраторам. На пять суток. Ставка по тарифу ЦГБ для внешнего класса, плюс суточные. Работа — сверка физических журналов узлов с залоговым реестром траста. Допуск — ограниченный, по моему мандату.

— Шесть суток, — сказала она. — Я вам понадоблюсь ещё на один день, когда вы будете уходить.

— Пять. Я ухожу через пять.

— Тогда пять. — Она подумала. — И мне нужно знать, по какой шкале вы считаете «срочно».

— Что?

— Вы пелагик. Вы привыкли к двадцати к одному. Когда вы говорите «срочно», вы имеете в виду ваш час или мой?

Он не сразу нашёлся с ответом. Никто никогда не задавал ему этого вопроса. Он сам задавал его себе — каждый раз, проходя шлюз, — но никто не спрашивал вслух.

— Пока мы в Пыли — ваш, — сказал он.

— Хорошо. — Она протянула руку через верстак. Ладонь была узкая, жёсткая, с мелкими ожогами от припоя на подушечках пальцев. — Фемто-Карди. Можно просто Карди.

— Вектор.

— Я знаю, — сказала она.

* * *

Первая работа нашлась в тот же день, и она была не той, которую он планировал.

Он хотел начать с документов: залоговый реестр траста, двенадцать узлов, сверка долей по первичным регистрациям. Методично, с конца, от самого простого. Но в одиннадцать утра по ВЭВ Призма показала уведомление из регионального исполнительного отдела: С-3 «Доля». Исполнение по обязательству траста «Тензор-Эго» № ТЭ-О/0071. Изъятие распределительного модуля РМ-3. Время исполнения: сегодня, 16:00 ВЭВ. Удостоверяющее лицо по состоянию залога: Вектор-Спад (по мандату).

— Они начинают без вас, — сказала Карди, глядя ему через плечо. Она не спрашивала разрешения смотреть. — Взыскание по одному из шестнадцати неоплаченных обязательств.

— Они начинают со мной. Я удостоверяю состояние залога. Без моей подписи изъятие не завершится.

— Тогда вам нужно знать, что такое РМ-3.

— Распределительный модуль. Третий. — Он развернул спецификацию. — Энергетический узел «Доля», совместное управление, траст держит долю в силовом контуре. РМ-3 распределяет мощность на промышленный сектор.

— По реестру, — сказала Карди. — А на самом деле?

* * *

Узел «Доля» ходил по орбите на тридцать седьмой астрономической единице, почти на краю Пыли. Раз в несколько недель его путь сближался с путём «Предела», и сейчас было именно такое окно: до узла оставалось меньше трети астрономической единицы, и челнок шёл к нему три часа. Карди всю дорогу сидела с собственным переносным вычислителем на коленях и молчала, только иногда что-то тихо говорила себе под нос и стучала пальцем по экрану. Вектор смотрел в иллюминатор.

Издалека узел был похож на гигантского ската. От центрального корпуса в обе стороны расходились тёмные крылья радиаторов — километры чёрных пластин, сбрасывающих в пустоту тепло силовых установок, — и они медленно, едва заметно меняли угол, следя за тем, чтобы не смотреть на Тьму. На станциях их называли мантами. Вектор видел их сотни раз. Каждый раз ему казалось, что манта вот-вот взмахнёт крыльями и уплывёт.

— Вот, — сказала Карди и повернула к нему экран. — Смотрите.

Это была схема силового контура «Доли» — не та, что в реестре, а другая, собранная из фрагментов: эксплуатационные журналы, отчёты о ремонтах, данные трёх разных регистраторов, которые она, судя по всему, восстанавливала в разное время для разных заказчиков.

— Девять лет назад, — сказала она, — на «Доле» была авария в контуре охлаждения жилого кольца. Штатный модуль охлаждения сгорел. Новый ставить было дорого, поэтому охлаждение жилого кольца перебросили на РМ-3. Временно. Подали заявку на перерегистрацию в реестре. Заявка… — она ткнула пальцем в строку, — до сих пор на рассмотрении.

— Девять лет?

— Девять лет. Временно — это самое постоянное, что есть на внешних станциях. — Она наконец посмотрела на него прямо. — Если в шестнадцать ноль-ноль ваши коллеги изымут РМ-3, жилое кольцо «Доли» останется без охлаждения. Три тысячи сто человек. Без охлаждения кольцо перегреется за… — она сверилась с расчётом, — за тридцать — сорок часов. Эвакуировать их некуда и не на чем.

— Откуда эти данные?

— Регистраторы ремонтной службы «Доли». Я восстанавливала их полтора года назад. Им нужна была экспертиза по страховому случаю.

— Они подлинные?

— Проверьте.

Он проверил. Призма считала метки, сверила их с независимыми архивами сверки, нашла подтверждения. Данные были подлинные. Подлинные, но не реестровые: в реестре ЦГБ жилое кольцо «Доли» по-прежнему охлаждалось сгоревшим модулем.

— Почему вы не сообщили в отделение? — спросил он.

— Я сообщила. — Карди отвернулась к иллюминатору. — Полтора года назад. Мне ответили, что заявка на перерегистрацию находится на рассмотрении и что сведения третьих лиц о фактической конфигурации оборудования не являются основанием для изменения реестра.

— Это правильный ответ, — сказал Вектор.

— Я знаю, что правильный. Поэтому я написала не им, а вам.

* * *

Исполнительная группа уже стояла у распределительного отсека, когда они пришли: четверо техников в оранжевых комбинезонах ЦГБ, тележка с подвеской для модуля и старший — коренастый мужчина с обветренным лицом и значком регионального исполнителя. Его звали Гарт. Вектор знал его по нескольким прежним делам: исполнитель без фантазии, без злобы и без лишних вопросов, из тех, кого ценят за то, что после них не остаётся жалоб.

— Пристав, — сказал Гарт. — Хорошо, что успели. Подпишите состояние залога, и мы начнём. Окно у нас до семнадцати.

— Не начнём, — сказал Вектор.

Гарт моргнул.

— Простите?

Вектор развернул над ладонью Призму. Схема, собранная Карди, повисла в воздухе — синие линии фактической конфигурации поверх серых линий реестровой.

— Предмет изъятия по наряду — распределительный модуль РМ-3 в конфигурации, зарегистрированной в реестре ЦГБ, — сказал он. — Модуль в этой конфигурации не существует. Девять лет назад он был перекоммутирован. Фактически РМ-3 — это распределительный модуль промышленного сектора и контур охлаждения жилого кольца. Описание предмета не соответствует предмету. Статья семнадцать.

— Это… — Гарт посмотрел на схему, на Вектора, на Карди, которая стояла у переборки, сложив руки, и молчала. — Это сведения третьих лиц.

— Это первичные данные эксплуатационных регистраторов узла. Подлинность подтверждена независимым архивом сверки. — Вектор говорил тем голосом, которым говорил всегда, когда был уверен. — Сведения третьих лиц не являются основанием для изменения реестра. Но они являются основанием для установления несоответствия между описанием предмета и предметом. Это разные вещи. Статья семнадцать говорит «обязан». Я обязан приостановить.

Гарт кивнул не сразу. Вектор видел, что тот уже прикидывает, как будет выглядеть рапорт: приостановление не по его вине, по удостоверенному несоответствию, пристав глубинного уровня подписал — значит, вопросов к исполнительной группе нет.

— Сколько? — спросил Гарт.

— До устранения несоответствия. Либо реестр зарегистрирует фактическую конфигурацию — тогда изымайте то, что зарегистрировано, и разбирайтесь с охлаждением отдельно. Либо эксплуатант восстановит прежнюю конфигурацию — тогда изымайте модуль, когда кольцо будет на своём охлаждении.

— Девять лет же на рассмотрении, — сказал Гарт почти жалобно.

— Тогда ещё немного полежит, — сказал Вектор.

* * *

Акт приостановления он составил прямо у распределительного отсека, и Карди смотрела, как он это делает. Он чувствовал её взгляд на подписи. Когда Призма сложила последовательность и строки мигнули, став неподвижными, Карди отвела глаза. Ему показалось это странным, но он не стал об этом думать.

Потом пришли люди из жилого кольца.

Он не знал, как они узнали — должно быть, кто-то из техников «Доли» видел исполнительную группу и разнёс по сменам. Сначала пришли двое, потом пятеро, потом, кажется, человек двадцать: в рабочих куртках, в домашнем, с детьми на руках. Они не кричали и не благодарили — просто стояли в коридоре у распределительного отсека и смотрели, как оранжевые комбинезоны грузят пустую тележку обратно в челнок.

Пожилая женщина в вязаной шапке подошла к Вектору и взяла его за рукав.

— Это вы? — спросила она.

— Я пристав, — сказал он. — Я приостановил исполнение по дефекту описи.

— Спасибо, — сказала она и не отпустила рукав.

Он не знал, что ей ответить. Он не сделал ничего особенного. Он нашёл несоответствие и применил статью. Он делал это сотни раз. Обычно люди не держали его за рукав.

— Видите? — тихо сказала Карди у него за спиной, когда женщина наконец ушла. — Вы умеете.

— Я умею, когда в описи ошибка.

— Да, — сказала она. — Я заметила.

Он обернулся. Она смотрела на него без улыбки.

— Вчера в описи тоже была ошибка, — сказала она. — Четыре-четыре-один-семь вместо четыре-четыре-семь-один. Вы её нашли и заставили исправить.

— Вы читали очень внимательно.

— Я всегда читаю внимательно. — Она переступила с ноги на ногу. — Вы помните, как её звали?

— Кого?

— Пациентку. Вчера. Медблок шесть.

Он попытался вспомнить и не смог. Он помнил серийный номер — до цифры. Помнил сатурацию — девяносто один, восемьдесят девять. Помнил лицо доктора, его отёкшие веки, его аккуратную бороду. Помнил девочку на ящике. Девочку звали Илма. Он спросил её имя. А имя женщины на койке он видел только в приложении — в том самом, которое на четыре фемтосекунды отставало от подписи.

— Нет, — сказал он.

— Нэя Кер, — сказала Карди. — Её зовут Нэя Кер. Её перевели в девятый блок на семьдесят два часа по экстренной статье. Срок истекает завтра утром.

— Я знаю, как работает статья девять.

— Я тоже, — сказала Карди.

Они стояли друг напротив друга в коридоре, где пахло нагретым металлом и чужими домами, и Вектор не мог подобрать служебного определения тому, что между ними было. Упрёком это не было. Она задала вопрос, ответ на который знала сама, и ждала, знает ли он.

— Пойдёмте, — сказал он наконец. — Челнок через двадцать минут. Вы ничего не ели с утра.

— Откуда вы знаете?

— Вы четыре раза за три часа брали со стола пустую кружку.

На этот раз угол её рта всё-таки дрогнул — по-настоящему.

* * *

На обратном пути они почти не разговаривали. Карди спала, привалившись к переборке, с вычислителем на коленях, и во сне её лицо теряло внимательность, и без неё она оказалась совсем молодой. Вектор смотрел на неё и думал, что впервые за много лет работал с кем-то, кто видит то, чего не видит он. Ощущение было неприятное — как прийти на знакомую станцию и обнаружить, что все коридоры перенумерованы.

И хорошее.

Ночью, в гостиничной ячейке на «Пределе», он открыл акт ПР-6/0991 и посмотрел на Приложение 1. Медицинская привязка — 1 лицо, статус приостановлен. Он подал заявку на повторную регистрацию приложения в теле акта — это было возможно, хотя никто так не делал, потому что требовало повторной подписи и обоснования. В графе «обоснование» он написал: Устранение дефекта схемы регистрации. Сохранность сведений о лице. Подписал.

Это ничего не меняло, и он это знал. Статья девять от этого не перестанет действовать. Аппарат в девятом блоке отключат завтра утром, если у Нэи Кер не появится статус или кто-нибудь не заплатит за неё аренду. Повторная регистрация приложения защищала не её. Она защищала запись о ней.

Он долго сидел перед экраном. Потом поставил на Призме будильник — на время, когда истекут семьдесят два часа.

Зачем, он не знал.

Глава 5. Совпавшие активы

Обеспечение признаётся исключительным, если в тот же интервал и при том же событии на тот же физический ресурс не установлено иных требований. Отсутствие сведений об иных требованиях в реестре является достаточным основанием признания.

— Положение ЦГБ о регистрации залогов, ст. 6. Вторая фраза добавлена в позднейшей редакции

τ — 3 сут. 07:30 · ВЭВ — 3 сут. 07:30

Они работали в её мастерской, потому что в гостиничной ячейке Вектора негде было сесть вдвоём, а в отделении ЦГБ на «Пределе» Карди отказалась работать наотрез — сказала, что там слишком хорошо пахнет и это мешает думать.

К восьми утра верстак был расчищен, вскрытые корпуса переехали на пол, а над столом висели две развёрнутые схемы: залоговый реестр траста «Тензор-Эго» из мандата Вектора и сводка физических журналов, которую Карди собирала из своих архивов, как собирают мозаику из осколков разных тарелок. Схемы не совпадали. Это было нормально. Схемы никогда не совпадали.

Вектор шёл по реестру сверху вниз: узел, доля, обязательство, обеспечение. Карди шла по журналам снизу вверх: прибор, измерение, кто приходил, что проверял. Они почти не разговаривали. Иногда кто-нибудь из них говорил число, и второй находил его в своей схеме или не находил.

Это было похоже на работу в паре, какой Вектор не знал с первых лет службы, когда они с Кесслером вдвоём разбирали спорные залоги на «Игле», и Кесслер говорил «читай вслух», а он читал.

— «Обвод», — сказал он около девяти. — Б-4. Резервный генератор, заводской номер… — Он продиктовал длинную последовательность. — Обременён в пользу кредитного пула «Опора-3». Исключительный залог свободной мощности.

— Сколько?

— Семь гигаватт.

Карди помолчала, перебирая что-то в своей схеме.

— Ещё раз номер.

Он продиктовал ещё раз.

— Этот же номер, — сказала она медленно, — у меня есть в журнале страховых инспекций. Объединение «Глас-Гарант». Шесть гигаватт. Исключительный залог свободной мощности.

Они посмотрели друг на друга.

— Это может быть ошибка журнала, — сказал Вектор.

— Может, — согласилась Карди. — Проверьте в реестре.

Он проверил. Призма пробежала по связям, нашла второе обязательство — в другой ветке реестра, под другим владельцем, с другим номером дела, но с тем же самым заводским номером генератора в графе обеспечения. Объединение «Глас-Гарант», шесть гигаватт, исключительный залог.

Два исключительных залога на один генератор.

— Эскроу, — сказал он.

Золотая геометрия развернулась над верстаком, и Карди невольно отодвинулась — Вектор заметил, но ничего не сказал. Люди с внешних станций редко видели удостоверяющий модуль вблизи.

— Два обязательства, — сказал Вектор, — ссылаются на один физический актив как на исключительное обеспечение. «Опора-3», семь гигаватт. «Глас-Гарант», шесть. Объясни.

— Обращаюсь к истории записи, — сказал Эскроу. Пауза длилась меньше секунды. — Одиннадцать внешних лет назад реестры узлов «Обвод» и «Глас» были объединены в рамках миграции. При объединении возможно дублирование идентификаторов оборудования, если в исходных реестрах одно и то же устройство было зарегистрировано дважды. Наиболее вероятное объяснение: миграционная ошибка. Одна из записей является дублем.

— Вероятность?

— Не установлена. Объяснение соответствует известному классу дефектов.

Вектор кивнул. Он и сам предположил бы это первым: реестры склеивали годами, склеивали плохо, и двойные записи всплывали всюду, где кто-нибудь брал на себя труд посмотреть. Одна из двух записей — мусор. Найти, какая, исправить, отметить в отчёте. Рутина.

— Нет, — сказала Карди.

Золотая геометрия медленно повернулась к ней. Вектор не знал, как модуль умудряется это делать без глаз, но было совершенно ясно, что он теперь смотрит на неё.

— Уточните, — сказал Эскроу.

— Миграция была одиннадцать лет назад. — Карди вывела на свою схему строку из журнала. — Договор с «Глас-Гарантом» подписан четырнадцать лет назад. До миграции. В другом реестре. Под другим владельцем узла. С тем же заводским номером.

— Это допускает версию двойной регистрации в исходных реестрах, — сказал Эскроу.

— Допускает, — согласилась она. — Тогда смотрите сюда.

Она развернула ещё один фрагмент — сухой, скучный столбец меток, такой же, как журнал синхронизации того буксирного самописца, над которым она сидела позавчера.

— Это журнал опроса физического регистратора генератора. Каждый раз, когда инспектор кредитора приходит проверить состояние залога, он подключается к регистратору, и регистратор записывает: кто, когда, каким ключом. Вот инспектор «Опоры-3». Четырнадцать лет назад, триста двенадцатые сутки. Его ключ. А вот инспектор «Глас-Гаранта». Те же триста двенадцатые сутки, через шесть часов. Его ключ. — Она подняла глаза. — Один и тот же прибор. Одна и та же неделя. Два разных инспектора. Каждый из них проверил свой исключительный залог. На одном генераторе.

Вектор смотрел на столбец меток. Ключи были подлинные: Призма подтвердила оба. Регистратор был один: его собственный уникальный идентификатор стоял в обеих записях.

— Это не дубль, — сказал он.

— Нет, — сказала Карди. — Это два договора.

Эскроу молчал дольше, чем обычно.

— Подтверждаю подлинность предъявленных записей опроса, — сказал он наконец. — Версия миграционной ошибки не соответствует предъявленным данным. Иная версия мной не установлена.

Он не сказал «вы правы». Удостоверяющие модули не говорили «вы правы». Но на поверхности золотой геометрии, там, где раньше светилась линия, связывавшая два обязательства с пометкой «вероятный дубль», теперь было пусто — тонкое тёмное ребро, будто кто-то вынул из схемы проволоку.

* * *

— Двенадцать, — сказала Карди, — четыре, семь, шесть.

Она писала цифры прямо на верстаке, стилом по защитной плёнке, и Вектор смотрел через её плечо.

— Генератор гарантирует двенадцать гигаватт полезной мощности. Четыре нужны самому «Обводу» — жизнеобеспечение, охлаждение, собственные системы. Остаётся восемь свободных. Восемь можно отдать в залог. — Она подчеркнула восьмёрку. — «Опоре» обещано семь. «Глас-Гаранту» — шесть. Исключительно. Одновременно. По одному и тому же событию: в случае аварии, когда кредитор вправе потребовать свою мощность немедленно.

— Тринадцать из восьми, — сказал Вектор.

— Тринадцать из восьми. А если оба кредитора потребуют одновременно, генератор должен будет выдать им тринадцать и ещё четыре оставить станции. Семнадцать. У него двенадцать. — Она обвела разницу. — Пять гигаватт, которых нет.

— Пока никто не требует, это не видно.

— Пока никто не требует, это не видно, — согласилась она. — Договоры обслуживаются, проценты платятся, инспекторы приходят, проверяют, что генератор на месте и работает, и уходят. Генератор на месте. Генератор работает. Каждый из них видит то, что ему обещано. — Она положила стило. — Никто из них не видит другого.

Вектор молчал и примерял на себя работу любого из этих инспекторов: подключился бы к регистратору, сверил номер, проверил состояние, оформил акт. Номер совпадает. Состояние исправное. Обеспечение подтверждено. Он делал так тысячи раз. В регистраторе не было графы «кому ещё это обещано». Графы, которой нет, не проверяют.

— Это не обязательно мошенничество, — сказал он. — Нужно знать, кто знал о перекрытии. Если оба кредитора добросовестно получили свои залоги и никто не знал о втором…

— Тогда кто-то регистрировал второй залог, не проверив первый.

— Регистратор залогов проверяет реестр. Если в реестре…

— …отсутствуют сведения об иных требованиях, это достаточное основание. — Карди процитировала Положение дословно, не глядя. — Статья шесть. Вторая фраза. Её добавили позже. Хотите знать, когда?

Он посмотрел на неё.

— Шестнадцать лет назад, — сказала она. — За два года до договора с «Глас-Гарантом».

* * *

В десять ноль три Призма у него в кармане издала короткий мелодичный сигнал — будильник, поставленный ночью.

Семьдесят два часа.

Он достал прибор и открыл публичный статус медблока девять. Бокс четыре. Нэя Кер. Экстренное подключение: истекло 10:00. Продление: оплачено частным лицом на 30 суток. Основание: договор аренды оборудования на имя пациента.

Он перечитал строку. Потом поднял глаза на Карди. Она сидела, склонившись над схемой, и что-то писала, и не смотрела на него — так старательно не смотрела, как не смотрят только те, кто знает, что на них смотрят.

— Частным лицом, — сказал он.

— М-м? — Она не подняла головы.

— Аренда оборудования для Нэи Кер оплачена частным лицом на тридцать суток.

— Хорошо, — сказала Карди. — Значит, тридцать суток у неё есть.

— Это вы?

Она наконец посмотрела на него. Серые глаза, внимательные, ничего не выражающие.

— Это не входит в предмет вашего мандата, — сказала она.

Голосом Эскроу. Почти точно — ровным, без интонации, с той же сухой паузой перед последним словом. Золотая геометрия над верстаком, кажется, чуть дрогнула — или ему показалось.

Он засмеялся. Он не помнил, когда в последний раз смеялся вслух на работе. Смех вышел коротким и хриплым. Карди смотрела, как он смеётся, и не мешала.

— Тридцать суток — это не решение, — сказал он, отсмеявшись.

— Я знаю.

— Что будет через тридцать?

— Через тридцать я что-нибудь придумаю. — Она вернулась к схеме. — Я умею придумывать за тридцать суток. За семьдесят два часа — хуже.

* * *

Требование первичных записей он оформил к полудню. Это была стандартная процедура, и он сделал её по всем правилам: установленное несоответствие, два обязательства, подтверждённые записи опроса, исключённая версия дубля. Прошу предоставить первичный регистратор генератора, первичные акты регистрации обоих залогов и сведения о проверке исключительности на момент регистрации второго залога.

Эскроу принял запрос и через минуту вернул ответ.

— Первичные акты регистрации обоих залогов хранятся в глубинном архиве ЦГБ «Эталон». Доступ — глубинный уровень. Ваш допуск глубинного уровня вступит в действие при входе в глубинный режим. Первичный регистратор генератора: местонахождение по реестру ЦГБ — «Эталон», хранилище первичных носителей.

— Генератор стоит на «Обводе», а его регистратор — в Бентосе?

— Регистратор был заменён при перемещении генератора. Исходный регистратор передан на хранение как первичный носитель.

— При каком перемещении?

Над верстаком развернулась история генератора — короткая цепочка записей. Изготовление. Ввод в эксплуатацию. Двадцать с лишним лет работы на одном объекте. Затем — перемещение.

Перемещён с объекта ОСТ-17 на объект «Обвод» по акту передачи резерва второго контура. Документ: глубинный архив. Доступ: глубинный.

Вектор смотрел на строку.

ОСТ-17. Он видел этот префикс позавчера, в «Леджере», в хвосте какой-то старой записи, и тогда сделал пометку и забыл. Теперь префикс стоял не в хвосте. Теперь это была история генератора, на котором висели два исключительных залога. Резерв второго контура «Остова-17».

Остов-17.

Он знал это название. Не как рабочий объект — как новость. Девятнадцать внешних лет назад, авария на старой станции дальнего кольца. Отказ резервного питания при пожаре в силовом отсеке. Сто тридцать девять погибших. Комиссия ЦГБ установила техническую причину: износ оборудования, несвоевременный ремонт эксплуатантом. Он помнил, что слышал об этом — где-то, когда-то, в каком-то коридоре на «Игле», — и помнил, что тогда подумал: плохо, когда эксплуатант не ремонтирует. И всё.

Генератор, который мог бы питать «Остов-17» во время пожара, к тому времени уже стоял на «Обводе». Его перевезли туда по акту передачи резерва.

— Эскроу, — сказал он очень спокойно. — Мой личный реестр удостоверений. Поиск по объекту ОСТ-17.

Пауза была короткой.

— Найдена одна запись. Удостоверение передачи резерва второго контура, объект ОСТ-17. Удостоверяющее лицо: вы. Статус: запечатано, глубинный архив. Доступ: глубинный.

* * *

Он сидел неподвижно, а Карди смотрела на него. Он чувствовал её взгляд и не мог понять его — тяжёлый, пристальный, совсем не такой, как утром.

— Вы там были, — сказала она. Не спросила.

— Я… — Он остановился. — Девятнадцать внешних лет назад. По моим — около шести. Я работал на региональном контракте. Удостоверял передачи резервов. Десятки передач. Сотни.

Он пытался вспомнить и не мог. Это было неприятное, почти физическое ощущение — будто шаришь рукой в кармане, где точно должна быть вещь, и находишь только подкладку. Он помнил тот контракт: долгий, утомительный, на дальних станциях, где кофе был кислым, а гостиничные ячейки — холодными. Помнил, что тогда начальство торопило всех, и что он закрывал дела быстро, раньше срока, и что за это его отметили. Он не помнил «Остова-17». Он не помнил ни одной конкретной станции из того контракта. Они сливались в одну — серый коридор, кислый кофе, регистратор, подпись.

— Вы что-нибудь знаете? — спросил он. — Про «Остов-17».

Карди помолчала. Пауза была длиннее, чем все её паузы за эти три дня.

— Авария, — сказала она. — Девятнадцать лет назад. Все на «Пределе» знают. Многие семьи оттуда переехали сюда.

— Сто тридцать девять погибших.

— По ведомости, — сказала Карди.

Он не понял, что она имеет в виду, и она не стала объяснять. Она встала, подошла к вентиляционному вводу, постояла там, глядя в решётку, будто там было что-то интересное.

— Ваш акт в глубинном архиве, — сказала она, не оборачиваясь. — Регистратор генератора — тоже. Вы туда едете.

— Да.

— Тогда вы узнаете, что подписали.

Он хотел ответить, что подписал правильно — что он всегда подписывал правильно, что семь тысяч четыреста двенадцать актов, ни одной отменённой жалобы, — и не ответил. Потому что ещё вчера утром он был уверен, что всё, что он вписывает в акт, защищено его подписью. А потом пришло письмо про четыре фемтосекунды.

* * *

Вечером они поднялись на смотровую галерею верхнего яруса — Карди сказала, что ей нужно увидеть что-нибудь, что не является схемой, а он пошёл за ней, потому что не хотел оставаться один в ячейке с запечатанным актом, который не мог открыть.

Галерея была старая, с исцарапанными стёклами и продавленными скамьями. Отсюда Тьма висела прямо над головой, огромная, с тусклым ободом, а вокруг неё дугами тянулись искажённые звёзды. В стороне, ближе к ободу, мерцала крошечная точка — одна из станций Бентоса, или манта, отражающая что-то, или просто звезда, свет которой обогнул дыру по дуге.

— Вы откуда? — спросила Карди. Она сидела на скамье, подтянув колени к груди. — Пелагиаль, я знаю. Откуда именно?

— «Игла Счётная». Сорок первый ярус.

— Высоко.

— До пятнадцати лет. Потом — ниже. Моя мать была диспетчером грузовых окон. Хорошим. У неё была лицензия на защищённое время второго класса — двадцать к одному на полсмены. Это много для диспетчера. Она за неё платила двенадцать лет.

— Что случилось?

— Медицинский тариф. — Он пожал плечами, будто речь шла о погоде. — У неё нашли болезнь, которую лечили в соседнем секторе. Лечение было по более высокому тарифу. Она взяла кредит под свою лицензию. Не смогла обслуживать. Лицензию изъяли. — Он посмотрел на Тьму. — Мы переехали в быстрый сектор. Там она проработала ещё восемь лет. Умерла в пятьдесят два.

— А лечение?

— Лечение было в соседнем секторе. По более высокому тарифу.

Карди ничего не сказала. Она не сказала «мне жаль», и он был ей за это благодарен. Люди, которые говорили «мне жаль», всегда хотели, чтобы он ответил «ничего», а он не любил врать.

— Изымал пристав? — спросила она после паузы.

— Что?

— Лицензию вашей матери. Её кто-то изымал. Лично. Пришёл и составил акт.

— Да, — сказал он не сразу. — Пришёл и составил акт. Очень вежливый человек. Всё объяснил. Дал ей неделю на сборы вместо положенных трёх суток. — Он усмехнулся. — Я тогда подумал: вот это работа. Вот кем надо быть. Не тем, у кого забирают. Тем, кто составляет акт и может дать неделю.

Карди долго молчала.

— Как она вас звала? — спросила она наконец. — Не «Вектор» же.

Он не ожидал этого вопроса. О том, что не относилось к работе, его не спрашивали давно.

— Тэрв, — сказал он. — Это было… детское. Она так звала.

— Тэрв, — повторила Карди, пробуя слово, как пробуют незнакомую еду. — Хорошо.

Она повернулась к нему, и в полутьме галереи он увидел, что её лицо изменилось: стало открытым, неуверенным, почти испуганным, как у человека, который стоит на краю шлюза и решает, шагнуть ли.

— Вектор, — сказала она. — Я должна вам…

Она остановилась.

— Что?

Она смотрела на него, и он видел, как в ней идёт какая-то работа — тяжёлая, медленная, как поворот радиаторного крыла. Потом что-то закрылось. Не резко — аккуратно, как закрывают дверь в комнату, где спит ребёнок.

— Ничего, — сказала она. — Я должна вам рассказать, как читать журналы опроса. Там, в Бентосе. Их нужно читать с конца. Я завтра покажу.

— Хорошо, — сказал он.

Он знал, что она собиралась сказать не это. Он был приставом пятнадцать лет и умел видеть, когда человек меняет показания на ходу. Но он не стал спрашивать. Он не знал почему. Может быть, потому, что впервые за много лет ему не хотелось составлять акт.

* * *

Ночью он лежал в гостиничной ячейке и пытался вспомнить «Остов-17».

Серый коридор. Кислый кофе. Регистратор. Подпись. Начальство торопило. Он закрыл дело раньше срока — он всегда закрывал раньше срока, за это его и отметили, за это он получил следующий контракт, а потом следующий, а потом лицензию на двадцать к одному, а потом «Иглу», а потом — вчера — глубинный уровень.

Он не помнил ни одного лица. Ни одного голоса. Ни одного документа, кроме своей подписи. Как будто тот день был не днём, а одной из семи тысяч четырёхсот двенадцати строк — короткой и безупречной.

В глубинном архиве, в Бентосе, куда он ехал, лежал акт, который он подписал. Запечатанный. Глубинный уровень доступа.

Он закончил то дело раньше срока. Он был в этом уверен.

Он всегда заканчивал раньше срока.

Глава 6. Цена самостоятельности

Имя, внесённое в книгу Приюта, не может быть заложено, продано, передано в обеспечение или изъято. Книга не является реестром и не подлежит миграции.

— Устав Приюта Свидетелей, ст. 1

ВЭВ — 4 сут. 09:00 · Карди — 27 лет · Вектор — 5-е сутки миссии

Аукцион изъятого оборудования проходил на «Пределе» каждые четвёртые сутки, в зале бывшего грузового терминала, где пахло холодным металлом и чужими долгами.

Карди пришла за двадцать минут до начала и встала у стены, где висели списки лотов. Списки были бумажные — терминал до сих пор не перевели на нормальные экраны, и лизингодатели экономили даже на этом. Она нашла нужную строку почти сразу, потому что искала по реквизитам.

Лот 41. Оксигенатор МК-ДО-4, серийный 4471. Изъят по акту ПР-6/0991. Состояние: исправен, повреждение корпуса. Начальная цена…

Она прочитала цену и долго стояла, не двигаясь.

Это был тот самый аппарат. Четыре-четыре-семь-один. Тот, который пристав отключил три дня назад в двадцати минутах ходьбы от её мастерской. Лизингодатель изъял его и выставил на продажу на четвёртые сутки — не потому, что торопился, а потому, что держать изъятое оборудование на складе стоило денег, а аукцион был по расписанию.

Тридцать суток аренды аппарата в девятом блоке она оплатила вчера утром. Это было решение на тридцать суток. Через тридцать суток лизингодатель девятого блока имел право расторгнуть договор аренды с лицом без статуса — она прочитала договор от начала до конца, все сорок страниц, и пункт тридцать один был недвусмысленным. А через тридцать суток после этого Нэе Кер снова нужно было бы дышать.

Если у Нэи будет свой аппарат, никакой лизингодатель не сможет его изъять. Никакой пункт тридцать один. Никакая статья девять.

Начальная цена лота сорок один составляла чуть меньше, чем осталось у неё на счёте после аренды.

Карди достала из кармана жетон — тот самый, калибровочный, смены 17-Б, — повертела его в пальцах и спрятала обратно. Она взяла его утром из ящика, не думая. Она не брала его с собой никогда.

На этих деньгах было написано «иск». Она копила их два года — с тех пор, как нашла подпись. Не на жизнь, не на отпуск, не на лицензию получше. На хорошего юриста из Пелагиали, который знал, как требовать первичные записи. На экспертизу. На то, чтобы однажды встать в зале Палаты Населения и сказать: вот подпись, вот резерв, вот сто сорок семь имён. Она ни разу не взяла с этого счёта ни одной единицы. Даже когда в прошлом году сломался вычислитель и пришлось собирать новый из трёх списанных.

Торги начались. Лот сорок один шёл двадцатым. Перед ним продали два промышленных насоса, партию фильтров, детскую медицинскую капсулу — Карди отвернулась, когда объявляли капсулу, — и комплект кухонного оборудования из жилого модуля, чьи владельцы, видимо, перестали быть субъектами.

На лот сорок один, кроме неё, поднял руку один человек — перекупщик в засаленной куртке, она его знала, он скупал медицинскую технику и перепродавал её в Пелагиаль втрое дороже. Он поднял цену один раз. Она подняла ещё раз. Он посмотрел на неё, пожал плечами и отступил: аппарат был с повреждённым корпусом, а с повреждёнными в Пелагиали возиться не любили.

— Лот сорок один, — сказал аукционист. — Продано.

Карди приложила ладонь к считывателю. На счёте, где два года было написано «иск», осталось сто двенадцать единиц.

* * *

Аппарат нужно было восстановить. Отбитый угол корпуса был ерундой — его можно было заклеить. Хуже было с мембраной: она отработала свой ресурс почти до конца, и при изъятии её не законсервировали как положено — просто выключили и повезли. Карди открыла кожух прямо на складе, посмотрела и поняла, что без замены мембраны аппарат протянет месяц, может быть, два.

Мембрану можно было купить. Мембрану нельзя было поставить самой: медицинское оборудование жизнеобеспечения обслуживалось только сертифицированными мастерами. Сертифицированные мастера работали только по договорам сервисных компаний. Сервисные компании работали только с оборудованием, застрахованным по банковской схеме. А банковская схема не страховала оборудование, принадлежащее лицу без статуса.

Она просидела над этой цепочкой полчаса, разрисовывая её стилом по защитной плёнке, как разрисовывала двойной залог для Вектора. Цепочка была замкнутой. В ней не было места, куда можно было бы вставить человека, у которого нет права требовать.

Кроме одного: сертифицированный мастер мог сделать работу частным образом, вне договора. Это не было запрещено. Это было не застраховано. Если что-то пойдёт не так, ответственность ляжет на мастера лично, и его сертификат — его право работать — могут отозвать.

Она знала такого мастера.

* * *

Матис Хадир жил на втором ярусе, в семейном модуле, где из-за перегородки всегда пахло жареным луком и было слышно, как двое детей спорят, чья очередь мыть посуду. Ему было тридцать три. Он работал в сервисной компании «Предел-Мед» восемь лет и был, по общему мнению, лучшим мастером по дыхательным контурам на всей стоянке. Карди восстанавливала для него регистратор год назад, когда у компании был страховой спор, и он тогда заплатил ей сверх счёта — сказал, что за скорость.

Он открыл дверь в домашней футболке, с полотенцем на плече. Из-за его спины выглянула девочка лет шести и тут же спряталась.

— Карди, — сказал он. — Что-то случилось?

Она объяснила. Коротко, по пунктам: аппарат, мембрана, пациентка без статуса, отсутствие страхового договора, частная работа.

Матис слушал и не перебивал. Потом вздохнул, снял полотенце с плеча и долго мял его в руках.

— Нет, — сказал он.

— Матис…

— Нет. — Он покачал головой. — Ты понимаешь, что ты просишь. Я ставлю мембрану на незастрахованный аппарат для человека без статуса. Если мембрана откажет — а мембраны отказывают, Карди, это медицинская техника, она живая почти, — если она откажет и с бабушкой что-то случится, приходит пристав. Не такой, как твой, — обычный. Смотрит: кто ставил? Хадир ставил. Вне договора. Отзыв сертификата. — Он оглянулся через плечо, туда, где за перегородкой спорили дети. — У меня двое. У меня модуль под лицензию компании. Если я теряю сертификат, я теряю работу, если я теряю работу, я теряю модуль. Это не страшилка. Это просто так устроено.

— Я знаю, как это устроено.

— Тогда не проси.

Она стояла в дверях и смотрела на него, и он смотрел на неё, и оба знали, что он прав.

— Хорошо, — сказала она. — Извини.

Она ушла. Он не стал её останавливать.

* * *

Терна Лисс заваривала чай так, будто это было частью службы: медленно, в три приёма, с паузами, во время которых она смотрела на пар и молчала. Ей было пятьдесят восемь. У неё было широкое морщинистое лицо, коротко остриженные седые волосы и руки, которые никогда не бывали спокойными — они всё время что-то перебирали: чашки, чётки, края одежды, страницы.

Приют Свидетелей занимал два старых жилых модуля на четвёртом ярусе, соединённых пробитым проходом. В первом модуле была служба: несколько рядов скамеек, низкий потолок и на дальней стене — круг, нарисованный чёрной краской, с тонкой светлой линией по краю. Горизонт. Просто круг и линия. Во втором модуле был архив: полки, носители, коробки с личными вещами, на каждой — бумажная бирка с именем. И книга. Большая, в тяжёлом переплёте, на настоящей бумаге, куда вписывали имена от руки.

— Ты потратила деньги на иск, — сказала Терна, протягивая ей чашку.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя такое лицо, как будто ты продала что-то, чего у тебя не было. — Терна села напротив, подобрав под себя ногу. — На что?

Карди рассказала. Про Нэю Кер, про Илму с треснувшим планшетом, про аукцион и лот сорок один, про мембрану и Матиса.

Терна слушала, перебирая пальцами край чашки.

— Ты купила ей четыре года, — сказала она, когда Карди замолчала. — Или сорок дней. Ты не знаешь, сколько.

— Нет.

— А иск? Иск купил бы тебе что?

Карди молчала.

— Правду, — сказала она наконец. — Иск купил бы мне правду. Кто подписал. Почему. Что он видел.

— Иск — это способ сказать правду, — согласилась Терна. — Аппарат — тоже способ. Другой. — Она отпила чай. — Знаешь, что я делаю здесь тридцать один год? Записываю имена, которые никто не записал. Ты думаешь, я этим кого-то спасла? Ни одного человека. Ни одного. Все, чьи имена в этой книге, — мёртвые. Я записываю их, чтобы они не исчезли из приложения. — Она поставила чашку. — А ты сегодня записала живую. Не в книгу. В аппарат.

— Я не знаю, сработает ли.

— Никто не знает. В этом разница между книгой и аппаратом. Книга всегда срабатывает. Поэтому она ничего не стоит.

Они помолчали. За стеной кто-то тихо пел — вечерняя служба ещё не началась, но одна из прихожанок пришла раньше и сидела перед чёрным кругом, повторяя слова себе под нос. За горизонтом нет долгов. До горизонта есть мы.

— Терна, — сказала Карди. — Запись папы. Она в порядке?

— В порядке. — Терна посмотрела на неё. — Имя твоего отца не заложено, Карди. Никем и ничем. Оно здесь, в книге, и запись его здесь, и никакая миграция её не тронет, потому что это не реестр. Это просто книга.

— Можно мне… послушать?

Терна встала, ушла во второй модуль и вернулась с маленьким тусклым носителем в прозрачном футляре. Положила его на стол между ними и вышла снова — оставила одну.

Карди знала эту запись наизусть. Ей принесли её в Приют через месяц после аварии: личные записи погибших собирали все, кто мог, — с рабочих планшетов, с бытовых устройств, из памяти домашних терминалов. От отца уцелела одна, короткая. Он сделал её на своём рабочем планшете, во время смены, почти за год до аварии, для домашних — просто так, как делал часто, когда задерживался.

Она включила.

«…Лия, я задержусь, у нас тут проверка, какой-то аудитор из Банка. Скажи птахе, что лампу я доделаю в выходные, детали заказал, они на складе. Я им написал. Пусть хоть кто-нибудь прочитает. Ну всё. Ужин не ждите».

Голос был обыкновенный, усталый, немного раздражённый. На фоне гудел вентилятор и кто-то смеялся. Запись длилась девятнадцать секунд.

Я им написал. Пусть хоть кто-нибудь прочитает. В детстве Карди думала, что он говорит о складе — что написал на склад, чтобы прислали детали для лампы. Потом, повзрослев, думала, что о жалобе в жилищную службу: он часто жаловался, писал длинные сердитые письма о том, что в их модуле всё время что-нибудь ломается. Мать тоже так думала.

Какой-то аудитор из Банка.

Она слушала эту запись, наверное, сто раз. Каждый раз эта фраза проходила мимо, как проходит мимо шум вентилятора на фоне. Аудиторы из Банка приходили на станции постоянно. Это ничего не значило.

Сегодня она нажала на повтор и прослушала её ещё раз. Потом ещё.

Потом выключила, вернула носитель в футляр и долго сидела, держа его в руках.

* * *

Матис пришёл к ней в мастерскую сам — в девять вечера, после смены, всё в той же рабочей куртке «Предел-Мед».

— Я подумал, — сказал он с порога.

Карди молча кивнула на табурет. Он сел. Она положила перед ним лист — бумажный, она распечатала его на старом принтере у соседей.

— Что это?

— Смета.

Он взял лист и стал читать. Там было всё: стоимость мембраны, стоимость расходников, его рабочие часы по тарифу «Предел-Мед» для сертифицированного мастера, коэффициент за вечернее время, коэффициент за отсутствие страхового договора — она сама придумала этот коэффициент и поставила его достаточно высоким. Внизу была подпись: её. Ответственный инженер работ: Фемто-Карди. Заказчик: Фемто-Карди. Место выполнения: мастерская Ф.-К., «Предел», третий ярус.

— Это полная ставка, — сказал Матис, подняв глаза. — С вечерними.

— Да.

— Я думал, ты будешь просить по дружбе.

— Я не буду просить по дружбе. По дружбе ты рискуешь сертификатом за спасибо. — Она села напротив. — Если ты делаешь работу по моему заказу, в моей мастерской, под моей ответственностью как инженера — тогда это моя работа, а ты нанятый мной специалист. Если что-то случится, первой спросят меня. У меня нет модуля под лицензию компании. У меня нет детей. У меня нет ничего, что можно было бы забрать, кроме лицензии восстановителя. — Она пожала плечами. — И денег у меня тоже больше нет, так что можешь не беспокоиться, что я тебе недоплачу.

Матис смотрел на неё долго.

— Ты всё потратила на этот аппарат?

— Почти.

— Для чужой бабушки?

— Для Нэи Кер. Её зовут Нэя Кер.

Он ещё раз перечитал смету. Потом сложил лист вдвое и сунул в нагрудный карман.

— Где он?

Карди кивнула на угол мастерской. Там, на полу, между вскрытыми корпусами, стоял серый оксигенатор с отбитым углом.

* * *

Они работали до трёх ночи. Матис менял мембрану, Карди держала свет, подавала инструменты и проверяла каждое соединение после него — не потому, что не доверяла, а потому, что так было правильно: два человека, две пары глаз, две подписи в журнале работ. Матис сначала косился на это, потом привык, потом сам начал говорить ей вслух каждое действие, чтобы она могла записать.

В половине двенадцатого в дверь постучали. На пороге стояла Илма — в слишком большой куртке, с треснувшим планшетом под мышкой.

— Бабушка спит, — сказала она. — Доктор Орс сказал, что можно уйти на час. Вы сказали — позвать, если что. Это не если что. Я просто пришла.

— Заходи, — сказала Карди.

Илма села на перевёрнутый ящик в углу — тот же жест, та же поза, что в медблоке шесть, — и стала смотреть. Сначала молча. Потом начала спрашивать. Что это? Мембрана. Зачем она? Чтобы кровь отдавала то, что не нужно, и забирала то, что нужно. Почему её меняют? Потому что она устала. Аппараты устают? Устают. Как люди? Почти.

Матис сначала отвечал односложно, потом всё подробнее, потом подозвал её поближе и показал, как выглядит разъём, если его неправильно затянуть. Илма записывала в планшет. Карди видела, как её палец выводит на треснувшем экране: МЕМБРАНА — ЧТОБЫ ОТДАВАТЬ НЕНУЖНОЕ И ЗАБИРАТЬ НУЖНОЕ.

Без десяти двенадцать по всему ярусу прошла короткая низкая вибрация — будто станция вздохнула.

Матис поднял голову.

— Что это?

— Третий причал, — сказала Карди. Она не опустила фонарь. — Челнок ЦГБ на «Порог». По расписанию.

Он посмотрел на неё, но ничего не спросил. Карди держала свет ровно. Она знала, кто на этом челноке. Она могла бы сейчас стоять на третьем причале, у стекла, как стояла девятнадцать лет назад у другого стекла, и смотреть, как уходят огни. Двадцать минут ходьбы. Она не пошла.

— Держи ровнее, — сказал Матис.

— Держу.

— А теперь бабушка субъект? — спросила Илма около двух ночи, когда Матис закрыл кожух и Карди запустила первый тестовый цикл.

Аппарат вздохнул — глубоко и уверенно, тем самым звуком, который Карди слышала в медблоке девять.

— Нет, — сказала Карди. — Теперь у неё есть аппарат.

Илма подумала.

— Это лучше?

Карди посмотрела на серый корпус с отбитым углом, на ровную зелёную линию на экране тестового цикла, на Матиса, который вытирал руки ветошью и делал вид, что не слушает.

— Сегодня — лучше, — сказала она.

* * *

Аппарат перевезли утром, на грузовой тележке «Предел-Мед», которую Матис позаимствовал «на час, никто не заметит». Нэю Кер перевели из девятого блока домой — в маленький модуль на пятом ярусе, где она прожила сорок лет и где после смерти сына осталась одна с внучкой. Доктор Орс пришёл сам, без вызова, проверил подключение, хмыкнул, проверил ещё раз и сказал, что будет заходить раз в три дня — «неофициально, разумеется, у меня нет права обслуживать пациентов вне блока, так что меня здесь нет».

Когда всё было подключено, Нэя открыла глаза. Карди впервые видела её в сознании — худое лицо, бледные губы, взгляд мутный, но живой.

— Чей это? — спросила Нэя хрипло, глядя на аппарат.

— Ваш, — сказала Карди.

Нэя долго смотрела на серый корпус. Потом протянула руку — медленно, через силу — и положила ладонь на отбитый угол.

— У меня никогда не было своего, — сказала она. — Ни модуля. Ни лицензии. Ничего. Всё было в аренде. Всю жизнь.

— Теперь есть.

— Это много стоит?

— Это не входит в предмет вашего… — начала Карди и осеклась. Нэя смотрела на неё непонимающе. — Нет, — сказала Карди. — Не очень.

Илма сидела в углу на своём ящике — его тоже привезли, на той же тележке, — и смотрела на бабушку, и на аппарат, и на Карди. И больше ничего не записывала.

* * *

Она вернулась в мастерскую к полудню. Верстак был пуст — впервые за много месяцев на нём не стоял ни один вскрытый корпус. Только лампа на верхней полке и чашка с остывшим чаем.

Вчера вечером, после галереи, Вектор продлил её контракт привлечённого специалиста — до конца миссии, по внешнему времени, с удалённым доступом ко всем материалам, кроме глубинных. Она попросила об этом сама. Он согласился сразу, не спрашивая зачем. Ставку назначил по полному тарифу ЦГБ для внешнего класса — она пересчитала: сорок два года по полному тарифу. Немного в месяц. Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Он не знал, что у неё на счёте сто двенадцать единиц. Она ему не сказала.

Она достала из кармана жетон, положила его на верстак и смотрела на стёртую маркировку. 17-Б.

Какой-то аудитор из Банка.

Она не знала, был ли это он. Не знала, сколько аудиторов приходило на «Остов-17» в тот год. Знала только, что через одиннадцать месяцев после этой записи её отец не вернулся со смены, а через девятнадцать лет человек, чья подпись стояла под актом передачи резерва, сидел на её табурете, неудобно подогнув колени, и смеялся, когда она передразнила удостоверяющий модуль.

Она должна была ему сказать. На галерее. Она почти сказала.

Она не сказала, потому что поняла в ту секунду: если скажет — он закроется, отстранит её от дела, сдаст её письмо в отдел жалоб, и у неё не останется ничего — ни доступа, ни первичных записей, ни правды. Это была правильная причина. Причина, за которую не стыдно.

Это была не единственная причина. Другую она не хотела называть даже себе.

Карди открыла рабочий журнал и записала, как записывала всё:

4 сут. 23:50. Вектор — челнок на «Порог». Далее режим 20:1. Доступ сохранён, удалённый, по внешнему времени.

5 сут. 08:40. Аппарат МК-ДО-4/4471 — собственность Н. Кер. Установлен. Работает.

Счёт «иск»: 112.

Иск — отложен.

Подумала. Приписала ниже, мельче:

Я буду рядом. Снаружи.

Глава 7. Наставник и изгнанник

Медицинский имплант сопряжения является собственностью ЦГБ и передаётся исполнителю в пользование на срок действия мандата. Обслуживание импланта осуществляется по тарифу мандата. По прекращении мандата обслуживание осуществляется на общих основаниях.

— Типовой договор о предоставлении импланта сопряжения глубинного класса, п. 4

τ — 5 сут. 01:10 · ВЭВ — 5 сут. 01:10

Межпоясный челнок нёс его к «Порогу» сутки, и последние три часа из этих суток Вектор провёл в защищённой каюте, глядя, как цифры на переборке расходятся.

Каюта была узкой, с одной койкой и одним креслом, и вся её роскошь заключалась в том, что она умела менять время. Не сразу — по профилю. Сначала один к одному. Потом, когда челнок вошёл в зону сопряжения «Порога», на переборке загорелось второе табло, и два столбца цифр — τ и ВЭВ — впервые за много дней перестали совпадать. Один к двум. Один к пяти. Один к десяти. Вектор знал это ощущение и всё равно каждый раз ловил себя на том, что прислушивается к телу: не изменилось ли что-нибудь. Ничего не менялось. Сердце билось так же, дыхание было тем же, часы на запястье шли так же. Менялся только мир за переборкой: на маленьком экране внешней связи бегущая строка новостей станции ускорялась, буквы сливались в серую полосу, а потом экран сам переключился в режим сводки, потому что читать с такой скоростью было уже невозможно.

Один к двадцати. Цифры замерли, и одна из них побежала быстрее другой.

τ — 5 сут. 04:00. ВЭВ — 5 сут. 06:40.

Он прожил одну минуту, и снаружи прошло двадцать.

* * *

«Порог» был построен вокруг пустоты.

Это была переходная станция — огромное веретено, вытянутое вдоль оси собственного вращения, и в его сердцевине, там, где у обычной станции был бы причальный колодец, находился полеобразующий комплекс глубинных врат. Сами врата Вектор не видел — их никто не видел, кроме инженеров, — но чувствовал их присутствие всё время, как чувствуют близость моря: в низком, едва уловимом гуле, который шёл отовсюду, в том, как дрожала вода в стакане, в странной тяжести, которой на самом деле не было.

Станция делилась на сектора, как слоёный пирог. Внешние ярусы — один к одному: доки, склады, гостиницы для тех, кто приехал и уедет, служебные подвалы. Средние — двадцать к одному: банковские конторы, медицинские блоки, жилые сектора для пелагиков, работающих на долгих контрактах. Внутренние — те, где шла подготовка к переходу, — двести к одному. Между секторами были шлюзы. В шлюзах висели двойные часы.

Его поселили в среднем секторе, в служебной квартире ЦГБ: две комнаты, окно на внутренний атриум, где росли такие же настоящие деревья, как в «Леджере», и столик с терминалом, на котором уже мигал значок входящего сообщения.

Эхо-Калипер был встроен в терминал. Он показывал сообщение в двух временах: отправлено — ВЭВ 9 сут. 14:20; получено — ВЭВ 9 сут. 16:05; τ получателя — 5 сут. 05:30. Внизу была отметка об объёме: шестнадцать минут речи.

Он нажал «воспроизвести».

Если бы он слушал запись в её собственном темпе, через окно в один к одному, это было бы обычное сообщение. Но он был здесь, в двадцати к одному, и Калипер растянул для него её голос, чтобы он мог понимать. Он видел на экране её лицо — то же, что четыре дня назад, только под глазами легли тени, а волосы она теперь убирала не в узел, а в короткий хвост. Она сидела в мастерской, за спиной была полка с лампой.

— Пристав. — Она поморщилась и поправилась: — Вектор. Ты уехал четыре дня назад. Для меня. Не знаю, сколько для тебя — наверное, часов пять. Это странно: говорить человеку, у которого прошло пять часов, что я за это время сделала. Ладно. По делу.

По делу было на двенадцать минут: она сверила журналы опроса ещё на трёх узлах, нашла два похожих перекрытия, не уверена, что это двойные залоги, нужно смотреть первичку. Она говорила быстро, точно, иногда показывала на экран фрагменты схем. Он слушал, останавливал, записывал. Потом, в самом конце, она перестала говорить о деле и помолчала, глядя куда-то мимо камеры.

— Нэя дышит, — сказала она. — Сатурация девяносто два. Илма приходит в мастерскую после школы и сидит на ящике. Я дала ей паяльник, она пока ничего не сожгла. — Карди коротко улыбнулась. — Вот. Это не по делу. Ответь, когда сможешь. Только не сразу. Если ответишь сразу, для меня это будет через три часа, а я хочу успеть поспать.

Запись кончилась.

Он сидел перед терминалом и думал, что ответит через полчаса — подготовит материалы по трём узлам, проверит её выводы. Потом вспомнил: его полчаса — её десять часов. Она уже будет спать. Она проснётся, пойдёт в мастерскую, проработает смену, и только тогда получит его ответ.

Он ответил через полчаса. Коротко, по делу. В конце, помедлив, добавил: Спасибо за Нэю. И сразу пожалел, потому что не знал, за что именно благодарит, — она ведь не сказала ему, что это она заплатила.

* * *

τ — 6 сут. 09:00 · ВЭВ — 30 сут.

Операцию назначили на шестые сутки.

Медицинский блок ЦГБ на «Пороге» был белым, тихим и очень дорогим. Хирургом оказалась сухая женщина лет пятидесяти по имени Брена, с короткими пальцами и манерой говорить о человеческом теле, как говорят о тонкой, но вполне понятной машине.

— Ваш текущий имплант — пелагиальный, — сказала она, разглядывая трёхмерный снимок его позвоночника. — Двадцать к одному, двести в кратковременном режиме. Для глубины этого мало. Глубинный класс делает три вещи. Первое: сопрягается с полем и шлюзами — когда вы проходите переход, ваше тело должно сообщать инфраструктуре, что оно здесь и в каком состоянии, иначе шлюз не начнёт перенастройку. Второе: защищает. При смене режима бывают перепады давления, нагрузки на сосуды, реакции вегетатики. Имплант их сглаживает. Третье — аварийный ресурс. Если что-то пойдёт не так во время перехода, он удержит вас живым несколько часов. Примерно. Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда меньше. — Она пожала плечами. — Это не волшебная вещь, пристав. Это очень хороший насос, очень хороший датчик и очень маленький аккумулятор, вшитые вам в поясницу. Он работает, пока его обслуживают.

— По тарифу мандата.

Брена посмотрела на него поверх снимка.

— Вы читали договор.

— Я всегда читаю договоры.

— Тогда вы знаете, что, если ваш мандат прекратится, обслуживание импланта перейдёт на общие основания. Общие основания в Бентосе — это дорого. В Пыли — это долго. Глубинный имплант без обслуживания начинает сбоить через двадцать — тридцать суток. Сначала мелочи: головокружение при переходах, аритмия. Потом хуже.

— Я понял.

— Не уверена, — сказала Брена. — Но вы подписали.

Операция шла под общим наркозом и заняла по его часам сорок минут. Когда он очнулся, за окном атриума было другое освещение — снаружи прошло больше полусуток, и на станции сменилась фаза дня. В пояснице было тепло и тяжело, как будто туда положили горячий камень. Он лежал и слушал, как в нём что-то тихо, на самой границе ощущения, пульсирует — не сердце, медленнее сердца.

Масс-Якорь. Так этот класс имплантов называли все, хотя к массе он не имел никакого отношения: название досталось от старых времён, когда считалось, что якорь «держит» человека в чужом поле. Теперь он держал его в банковском договоре.

* * *

τ — 7 сут. 18:00 · ВЭВ — 57 сут.

Сообщения Карди приходили раз в его полсуток — для неё раз в десять дней. Он начал ждать их, как ждут смены погоды.

Второе было почти целиком по делу. Третье — тоже, но в конце она рассказала, что в мастерской опять сломался вентиляционный ввод и она две ночи спала у Терны Лисс в Приюте, на скамье перед чёрным кругом, и что это неожиданно хорошо — спать под горизонтом. Четвёртое пришло, когда он ещё не до конца отошёл от наркоза, и было коротким: она получила крупный заказ на восстановление регистраторов от одного из узлов, деньги нужны, она несколько дней будет занята.

— Полсуток, — сказал он вслух, сам себе, и только потом понял, что пересчитывает её время в своё без помощи Калипера.

В пятом сообщении у неё была новая куртка. Он не знал, почему заметил. Она сидела не в мастерской, а где-то в другом месте — за спиной гудел незнакомый агрегат, — и рассказывала, что заказ почти закончен и что она нашла в одном из регистраторов узла «Отсрочка» интересное несовпадение меток, ничего не значащее, наверное, но красивое.

— Здесь прошло пятьдесят дней, — сказала она в конце. — Илма научилась паять разъём. Нэя иногда встаёт и сидит у окна. Мама звонит каждый день и спрашивает, зачем мне работа на Банк. Ты всё ещё на том же вторнике?

Он сидел перед терминалом и не знал, что ответить. Она шутила. Он понимал, что она шутит. Но шутку он почувствовал физически, как тяжесть в пояснице: она прожила пятьдесят дней. Сменила куртку, закончила заказ, научила ребёнка паять. Он прожил два с половиной дня. Лёг на операцию, проснулся, прочитал два протокола.

Да, — написал он. — Тот же вторник. Здесь очень длинные вторники.

* * *

τ — 8 сут. 11:00 · ВЭВ — 71 сут.

Кесслер нашёл его сам.

Вектор сидел в банковской конторе среднего сектора и в который раз читал отказ — тот самый, который пришёл накануне, — когда дверь открылась без стука и в комнату вошёл человек, которого он не видел шесть своих лет.

Кесслер-Стрейн почти не изменился — если не присматриваться. Тот же рост, та же прямая спина, та же привычка входить в помещение так, будто он его проверяет. Но левая сторона лица стала ещё неподвижнее: линия челюсти будто застыла в полуулыбке, которой не было на правой стороне. На запястье — маленькая серебристая метка, и он поглядывал на неё, как другие поглядывают на часы. Волосы совсем побелели.

— Вектор, — сказал он.

— Наставник.

— Не называй меня так. Мне от этого кажется, что я умер и меня цитируют. — Кесслер сел напротив, поставил на стол потёртую кожаную сумку и достал из неё брикет прессованного чая — тёмный, плотный, обёрнутый в вощёную бумагу, — и складной нож. — Вода здесь есть?

Вода была. Кесслер отколол ножом кусок брикета, бросил в две чашки, залил кипятком и стал ждать, глядя на пар. Вектор помнил этот брикет — или, может быть, уже не этот, а следующий, такой же. Кесслер возил чай с собой всю жизнь. Говорил, что это единственная вещь, вкус которой одинаков в любом секторе.

— Я здесь проездом, — сказал Кесслер. — Поручение по одному спорному залогу на «Перевале». Узнал, что ты на «Пороге». Узнал, куда ты едешь.

— Глубинный аудит.

— Тензор-Эго. — Кесслер кивнул. — Пей.

Вектор отпил. Чай был горький, терпкий, с привкусом дыма. Такой же, как шесть лет назад. Такой же, как двенадцать.

— Ты хочешь меня отговорить? — спросил он.

— Нет. Ты подписал мандат. Мандат действует. Ты его исполнишь. — Кесслер говорил так, как диктуют протокол. — Я хочу, чтобы ты исполнил его правильно.

— Я всегда исполняю правильно.

— Знаю. — Кесслер посмотрел на него, и правая половина его лица чуть смягчилась. — Ты был лучшим, кого я учил. Самым точным. Самым быстрым. Я учил тебя двум вещам, помнишь? Не задерживать исполнение без основания. И не подписывать без первички.

— Помню.

— Ты всегда лучше помнил первую.

Вектор поставил чашку.

— Это упрёк?

— Это наблюдение. — Кесслер отпил чаю. — Тензор не платит не потому, что не может. У Тензора больше ресурсов, чем у половины банковских узлов вместе. Он не платит по выбранным обязательствам, и он выбрал их не случайно. Он хочет, чтобы кто-то пришёл и посмотрел на эти обязательства. А Банк хочет, чтобы этим кем-то был человек, который удостоверит то, что нужно Банку, и не станет копать там, где не нужно. — Он посмотрел на Вектора. — Они оба думают, что этот человек — ты.

— Почему?

— Не знаю. Правда не знаю. — Кесслер опустил глаза на метку на запястье. — Я знаю одно: тебя посылают не удостоверять, Вектор. Тебя посылают объяснять. Когда через сорок два года кто-нибудь спросит, почему всё случилось так, как случилось, у Банка будет человек, который всё подписал.

Они долго молчали. За окном конторы в атриуме шевелились листья.

— Сколько тебе лет? — спросил вдруг Вектор.

Кесслер усмехнулся — одной половиной лица.

— Мне шестьдесят три. По моим. У меня есть сестра, Мара. Младшая. Мы росли вместе на «Перевале». Когда я пошёл на службу, ей было пятнадцать, мне двадцать один. Потом я полжизни провёл на защищённых контрактах. — Он повертел чашку. — Моя младшая сестра сейчас старше меня на восемнадцать лет.

Вектор не нашёлся, что сказать.

— Я плачу её медицинский тариф, — сказал Кесслер. — Банковский. По моей служебной линии. Если я перестану быть полезным Банку, она перейдёт на общие основания. — Он поднял глаза. — Я говорю это не для того, чтобы ты меня пожалел. Я говорю это, чтобы ты понимал: у каждого из нас есть кто-то, кто живёт снаружи. Даже если тебе кажется, что у тебя никого нет.

* * *

Отказ, который Вектор читал до прихода Кесслера, был образцовым.

Он запросил вскрытие своего собственного запечатанного акта по «Остову-17» — заранее, отсюда, чтобы иметь его к моменту входа в глубину. Эскроу принял запрос и через час вернул ответ.

— Запрос отклонён, — сказал модуль, разворачиваясь над столом. — Основание: доступ глубинного уровня вступает в действие при входе исполнителя в глубинный режим. Отказ подписан куратором отделения «Порог». Подпись подлинная. Основание соответствует регламенту.

— Это мой собственный акт.

— Подтверждаю. Регламент не предусматривает исключения для собственных актов исполнителя.

— Куратор мог дать предварительный доступ. Такое бывает.

— Такое бывает, — согласился Эскроу. — В данном случае не дано. Отказ законен.

— Законен и удобен, — сказал Вектор.

Золотая геометрия повернулась на одну грань.

— Оценка удобства не входит в мою компетенцию.

* * *

τ — 9 сут. 22:00 · ВЭВ — 99 сут.

Фракса ему назвал портовый механик — пожилой, с руками в синих шрамах от старых ожогов, — когда Вектор спросил, кто на «Пороге» лучше всех знает глубинные врата, не считая банковских инженеров.

— Фракс, — сказал механик, не задумываясь. — Нулл-Фракс. Он их строил. Ну, не сами врата — стабилизаторы. Половина стабилизаторов в глубине — его.

— Где его найти?

Механик хмыкнул.

— В подвале. Внешний ярус, технический сектор, один к одному. Он там живёт. Только вы с ним осторожнее. Он когда-то был тяжёлым. Очень тяжёлым. Теперь легче пуха. Такие люди… — Механик помялся. — Такие люди знают, сколько стоит то, что они потеряли. И готовы платить.

Технический сектор внешнего яруса пах машинным маслом и сыростью. Шлюз из двадцати к одному в один к одному занял у Вектора шесть минут, и, выйдя из него, он почувствовал знакомое лёгкое головокружение — первый раз после операции. Якорь в пояснице тихо толкнулся, будто проверяя, всё ли в порядке.

Фракс жил в бывшей насосной. Дверь была открыта. Внутри было тесно, тепло и неожиданно чисто: на стенах висели схемы, нарисованные от руки на бумаге, на верстаке лежали разобранные блоки управления, а в углу стояла узкая койка, застеленная так ровно, как застилают только в больницах и тюрьмах.

Сам Фракс сидел за верстаком и что-то паял. Он был очень худой — той худобой, которая бывает не от природы, а от долгой экономии, — с длинными нервными пальцами и коротко остриженными седыми волосами. Лицо узкое, с глубокими складками у рта. Глаза светлые, почти бесцветные, неподвижные.

— Пристав, — сказал он, не поднимая головы. — Глубинный уровень. Тензор-Эго.

— Вы хорошо осведомлены.

— На «Пороге» все хорошо осведомлены. Здесь больше нечем заниматься. — Фракс отложил паяльник и посмотрел на него. — Вы пришли спросить про врата.

— Я пришёл спросить, какие из глубинных врат «Порога» вы не стали бы проходить.

Фракс усмехнулся.

— Хороший вопрос. Правильный. — Он вытер руки ветошью. — Банковский маршрут — через третьи врата?

— Да.

— На третьих вратах стоит мой стабилизатор серии «Ка». Хороший стабилизатор. Я им гордился. Сорок лет назад. — Фракс встал, подошёл к стене и ткнул пальцем в одну из нарисованных схем. — Шесть внешних лет назад на нём заменили управляющий блок. Поставили не мой. Дешёвый, совместимый по протоколу. По протоколу совместимый. По тепловому режиму — нет. При полном переходе с двадцати на тысячу шестьсот он работает на границе допуска. Граница допуска — это не авария. Это граница. — Он обернулся. — Вы пройдёте. Скорее всего. Девяносто четыре из ста, если мой расчёт верен. Я бы не стал.

— Вы сообщали в Банк?

— Трижды. — Фракс пожал плечами. — Мне ответили, что сведения третьих лиц о фактической конфигурации оборудования не являются основанием.

Вектор узнал эту фразу. Карди сказала её же, слово в слово, неделю назад — для неё почти сто дней назад — у иллюминатора челнока к «Доле».

— Что вы хотите? — спросил он.

Фракс посмотрел на него с интересом, будто Вектор неожиданно перешёл на его язык.

— Сразу к делу. Хорошо. — Он вернулся к верстаку и сел. — Я могу сделать две вещи. Первое: подготовить вам альтернативный профиль перехода через вторые врата — там стабилизатор тоже мой, и его не трогали. Банк его примет, если заявку подаст исполнитель глубинного уровня с техническим обоснованием. Обоснование я напишу. Второе: я знаю служебные протоколы архивного обслуживания в глубине. Не взлом — обслуживание. Как спрашивать регистраторы, чтобы они отвечали полностью, а не по краткой форме. Это сэкономит вам часы. А часы там…

— Я знаю, что такое часы там.

— Тогда вы знаете цену. — Фракс сложил руки на верстаке. — Взамен я хочу одну вещь. Информацию. Не доступ, не коды, не подпись. Информацию.

— Какую?

Длинные пальцы Фракса шевельнулись на верстаке, будто перебирали что-то невидимое.

— У Тензора в глубине есть архивы. Тихие архивы. Там хранятся… записи. Личные. — Он говорил медленно, выбирая слова, как будто каждое из них могло оказаться не тем. — Тридцать четыре внешних года назад погибла моя жена. Илвара Нейл. Её архив находится у Тензора. Я хочу знать, существует ли он ещё. В каком состоянии. Это всё. Статус. Одна строка из реестра.

— Почему вы не спросите сами?

— Я спрашивал. — Фракс улыбнулся, и улыбка вышла кривой. — Тензор отвечает. Очень вежливо. Он говорит, что архив существует и что вопрос о его использовании может быть рассмотрен при определённых условиях. Я не знаю, правда ли это. Я хочу знать от кого-то, кто не Тензор.

Вектор долго смотрел на него — на человека, который однажды был очень тяжёлым, а теперь живёт в насосной и застилает койку по-больничному. Механик был прав: этот знал, сколько стоит потерянное.

— Только статус, — сказал он. — Одна строка. Без доступа и без кодов. Если запрос не входит в мой мандат, я его не делаю.

— Принято. — Фракс протянул руку. Ладонь была сухая, горячая, с мозолями от инструментов. — Профиль через вторые врата будет у вас через сутки по вашему времени. Мне понадобится неделя.

* * *

Он уже стоял в дверях насосной, когда Фракс сказал ему в спину:

— Пристав.

Вектор обернулся.

Фракс сидел за верстаком, не глядя на него, вертел в пальцах какую-то мелкую деталь.

— Вы видели своё имя в письме траста? Где он просит прислать вас?

— Видел.

— Вы думаете, вас выбрали за точность? За семь тысяч безупречных актов?

Вектор молчал.

— Я разговаривал с представителем Тензора. Много раз. Из-за архива. — Фракс поставил деталь на верстак — так ставят шахматную фигуру. — Однажды он упомянул вас. Не по имени — по должности. «Удостоверяющее лицо по резервам семнадцатой серии». Я тогда не понял, что это значит. — Он поднял на Вектора бесцветные внимательные глаза. — Вас выбрали не за точность, пристав. Вас выбрали за подпись.

Глава 8. Срок до вечности

Исполнитель подтверждает, что ознакомлен с расчётным внешним сроком миссии и последствиями пребывания в глубинном режиме для своих правоотношений с третьими лицами. Лица, затрагиваемые временным разрывом: ________.

— Форма согласия на вход в глубинный режим, графа 9

τ — 11 сут. 09:00 · ВЭВ — 132 сут. 12:00

Глубинные врата работали по расписанию, и расписание не интересовалось судьбами.

Окно открывалось на сто сорок пятые внешние сутки, в 06:00 по ВЭВ, и держалось сорок минут — столько, сколько орбита «Порога» позволяла полеобразующему комплексу сопрягаться с принимающим объёмом «Эталона» без перерасхода мощности. Пропустить окно значило ждать следующего. Следующее было через восемнадцать внешних суток. Восемнадцать суток снаружи — почти сутки для него здесь, в двадцати к одному, и целая жизнь для бюджета миссии, где каждый его день был рассчитан до минуты.

Профиль Фракса через вторые врата Банк принял без вопросов — техническое обоснование было написано так безупречно, что возражать на него можно было только с риском для собственной репутации. Вектор прочитал его дважды и оба раза поймал себя на зависти: он сам так писать не умел. Каждое утверждение было подтверждено ссылкой, каждая ссылка — расчётом, и нигде, ни в одной строчке, не было сказано, что третьи врата опасны. Было сказано только, что вторые — надёжнее. Это была разница, за которую Банк не мог зацепиться.

Утром одиннадцатых суток по его часам пришло сообщение от Карди. Короткое. Без видео.

Я на «Пороге». Внешний ярус, гостиница «Причал», номер 14. Прилетела вчера по ВЭВ. Если выйдешь в один к одному — у тебя будет одна ночь. Моя ночь. Не твоя.

Он перечитал его стоя, у окна, за которым в атриуме шевелились листья. Потом пересчитал: «вчера по ВЭВ» — это час назад по его часам. Межпоясный рейс с «Предела» до «Порога» стоил почти месячную ставку привлечённого специалиста. Она прилетела за свой счёт.

Он посмотрел на расписание. До окна оставалось двенадцать с половиной внешних суток — пятнадцать его часов здесь, в двадцати к одному. Он мог провести их над протоколами. Мог выйти в один к одному, и тогда ночь длилась бы для него ровно столько, сколько для неё. Впервые за шесть дней — одна и та же ночь.

Он вышел.

* * *

Шлюз выпустил его во внешний ярус в семь вечера по ВЭВ, и он сразу почувствовал разницу: здесь было шумнее, грязнее, теснее, и люди двигались так, будто им было куда спешить. Им и было. Он шёл по коридору, и мимо него проносились грузчики, механики, усталые пассажиры с сумками, и всё это было в его собственном темпе — впервые за шесть дней, — и всё равно казалось ускоренным, как будто он отвык.

«Причал» был дешёвой гостиницей для экипажей: узкие номера, общий душ на этаже, иллюминаторы на доки. Номер четырнадцать оказался в конце коридора. Дверь открылась раньше, чем он постучал.

Она стояла на пороге в той самой новой куртке, которую он видел в пятом сообщении, — тёмно-зелёной, с заплатой на локте, уже не совсем новой. Волосы короче, чем он помнил. Под глазами тени — уже не от недосыпа, а просто тени, которые бывают у людей, проработавших несколько месяцев подряд без отпуска. Она была та же — и не та. Он понял, что ему придётся заново учиться её лицу.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Они стояли в дверях и смотрели друг на друга. Потом она отступила и пропустила его внутрь.

— Ты не изменился, — сказала она, закрывая дверь.

— Прошло шесть дней.

— Для тебя. — Она прислонилась к двери спиной. — Для меня — сто двадцать семь. Я пересчитывала, пока летела. Сто двадцать девять дней назад мы сидели на галерее, и ты рассказывал мне про маму. Я за это время закончила три заказа, переделала вентиляцию в мастерской, научила девятилетнего ребёнка паять, четыре раза поругалась с матерью, — она загибала пальцы, — дважды болела. Однажды плакала в Приюте. Не из-за тебя. Просто так. А ты лёг на операцию, проснулся и прочитал два протокола.

— Три, — сказал он.

Она засмеялась. Смех был короткий и почти беззвучный, и он понял, что она тоже нервничает.

— Садись, — сказала она. — Тут только кровать. Стул сломан.

* * *

Он рассказал ей про Кесслера и про чай. Про Фракса и его стабилизатор. Про отказ Эскроу, законный и удобный. Она слушала, сидя на краю кровати с поджатыми ногами, иногда переспрашивала, иногда записывала что-то в свой планшет. Когда он дошёл до последних слов Фракса — вас выбрали за подпись, — она перестала записывать.

— Он прав? — спросила она.

— Не знаю.

— Ты знаешь. — Она смотрела на него в упор. — Ты удостоверял передачу резерва «Остова-17». Тот самый резерв теперь стоит на «Обводе» и заложен дважды. Ты едешь проверять траст, который этот резерв держит. Траст сам попросил прислать тебя. — Она положила планшет. — Ты пристав. Если бы это было чужое дело, что бы ты сказал?

— Что кто-то строит дом, и я в нём несущая стена.

— И?

— И нужно узнать, кто строит, прежде чем подпирать.

— Ты узнаешь?

Он помолчал. За иллюминатором на доках медленно проплывал грузовой буксир, мигая габаритами — красный, зелёный, красный.

— Мой акт в глубинном архиве, — сказал он. — Я его открою. Я прочитаю, что подписал. Если там что-то… не так — я это увижу.

— А если увидишь, что не так — ты напишешь это в отчёт?

— Я всегда пишу всё.

— Нет, — сказала Карди тихо. — Ты пишешь всё, что есть в графах.

Он не ответил. Ему нечего было ответить — она была права, и они оба это знали со дня, когда она нашла четыре фемтосекунды.

Карди подалась вперёд.

— Обещай мне одну вещь. Если ты там найдёшь что-то про «Остов-17» — что угодно, — расскажи мне. Не в отчёте. Не через Банк. Мне. Сам.

Он посмотрел на неё. В её лице было что-то, чего он не понимал, — напряжение, слишком сильное для профессионального интереса, слишком личное.

— Почему тебе так важен «Остов-17»?

Она выдержала его взгляд.

— Многие семьи оттуда переехали на «Предел», — сказала она. — Я тебе говорила.

Это было правдой. Он видел, что это правда. Он не видел, что это опять не вся правда. Или видел — и не стал спрашивать, второй раз за четыре её месяца, — потому что в этой гостиничной комнате, где был сломан стул, ему меньше всего на свете хотелось быть приставом.

— Обещаю, — сказал он.

* * *

Потом, когда свет на доках переключился на ночной и в коридоре стихли шаги, они лежали в темноте, и она говорила, глядя в потолок.

— Я пыталась представить, как это будет. Сорок два года. Я всё время сбиваюсь. Думаю: вот через год. Через год мне двадцать восемь, у тебя прошло пять часов. Ты, наверное, ещё даже не распаковал вещи. Через десять лет мне тридцать семь. Как тебе сейчас. У тебя прошло два дня. — Она помолчала. — Через двадцать мне сорок семь. Я буду… я не знаю, какой я буду. Ты будешь таким же. Ты будешь сидеть в той же каюте, в той же рубашке, и думать о том же отчёте. А я уже буду не я.

— Ты будешь ты.

— Нет. — Она повернула к нему голову. В темноте он видел только блеск её глаз. — Через двадцать лет я буду человеком, которого ты не знаешь. У неё будут другие друзья. Другая работа. Может быть, другая жизнь. Она будет помнить тебя, как помнят человека, с которым провели пять дней двадцать лет назад. Ты понимаешь? Она — это тоже я. Но тебе она ничего не будет должна.

— Я знаю.

— Нет, — повторила она. — Ты знаешь арифметику. Это не то же самое.

Они долго молчали. За переборкой капала вода — гостиница была старая, трубы текли.

— Я не прошу тебя остаться, — сказала Карди. — Слышишь? Я не прошу. Это твоя работа и твой горизонт, и я не имею права. Я прошу другое.

— Что?

— Не обещаний. Не «я вернусь». Не «жди». Мне не нужно, чтобы кто-то обещал мне вернуться через сорок два года — я не знаю, что я буду делать с таким обещанием. — Она нашла в темноте его руку. — Дай мне честную дату. Когда ты выйдешь. Точно. По ВЭВ.

Он ответил сразу. Он знал это число так же хорошо, как серийный номер изъятого аппарата.

— Пятнадцать тысяч триста пятьдесят.

Карди отпустила его руку, нашарила на полу свой планшет, включила подсветку — тусклый синий прямоугольник в темноте — и записала. Потом, подумав, вынула из кармана куртки, висевшей на спинке сломанного стула, маркер и написала то же число на тыльной стороне ладони. Крупно, чёрными цифрами, как механики пишут номер смены, чтобы не забыть.

15 350.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы не путать с другими числами. — Она выключила подсветку. — У меня их много.

* * *

Утром он проснулся раньше неё и долго лежал, не двигаясь, слушая, как она дышит.

В пояснице тихо пульсировал Якорь. Он чувствовал его теперь постоянно — не боль, а присутствие, как присутствие чужой руки, лежащей на спине. Брена сказала, что через несколько дней он перестанет замечать. Он не перестал.

Карди спала на боку, подложив под щёку ладонь с написанным числом. Цифры за ночь чуть размазались. 15 350. Он смотрел на них и думал, что впервые в жизни видит свой срок записанным на чужом теле.

Она проснулась, когда он одевался.

— Сколько? — спросила она хрипло.

— Окно через двенадцать суток. По ВЭВ. Подготовка — в двухсотом секторе.

— Сколько это для тебя?

— Полтора часа.

Она кивнула, будто именно этого и ждала.

Она села на кровати, обхватив колени. Долго молчала. Потом сказала, не глядя на него:

— Вектор. Я должна тебе…

Второй раз. Он остановился, держа в руках рубашку.

Она подняла глаза. И он снова увидел это — тяжёлую, медленную работу за её лицом, будто разворачивалось радиаторное крыло огромной манты, разворачивалось, разворачивалось — и остановилось.

— …пожелать удачи, — сказала Карди. — Я должна тебе пожелать удачи. Это традиция. У механиков на «Пределе». Когда кто-то уходит на долгий контракт, ему желают удачи, а он должен ничего не отвечать.

Он смотрел на неё. Он знал, что она хотела сказать не это. Он был приставом пятнадцать лет.

Он ничего не ответил. Потому что такая традиция.

* * *

τ — 11 сут. 22:30 · ВЭВ — 144 сут. 21:10

Последнее полное предупреждение Эскроу зачитал в шлюзовом зале двухсотого сектора, перед самой капсулой перехода.

Зал был белый, круглый и пустой. В центре стояла капсула — гладкий овальный корпус с открытым люком, похожий на яйцо, из которого кто-то уже вылупился. Вдоль стены тянулась застеклённая галерея: оттуда провожающие из внешнего яруса могли смотреть на переход. Галерея была в один к одному. Шлюзовой зал — уже в двухстах к одному. Стекло между ними было толстым и чуть мутноватым, и всё, что происходило за ним, казалось Вектору ускоренным в двести раз: люди мелькали, как тени, двери открывались и закрывались быстрее, чем он успевал увидеть, кто входит.

Её он не видел. Она сказала, что не пойдёт на галерею: двенадцать суток в гостинице для экипажей — это слишком дорого и слишком глупо, ей нужно домой, к работе. Он не стал спорить.

Над капсулой развернулась золотая геометрия.

— Последнее полное предупреждение, — сказал Эскроу. — Исполнитель Вектор-Спад. Расчётный внешний срок миссии: пятнадцать тысяч триста пятьдесят суток. Остаток после входа в глубинный режим: пятнадцать тысяч двести пять. Вход в режим тысяча шестьсот к одному произойдёт в окне 06:00 ВЭВ. После входа каждый ваш собственный час соответствует шестидесяти шести и семи десятым внешних суток. Ваши правоотношения с третьими лицами, не находящимися в глубинном режиме, будут развиваться по внешнему времени. Обязательства, сроки, договоры, отношения. Отказ сейчас: без последствий для служебного положения. Отказ после входа: возможен. Возвращение не вернёт внешнего времени. Предупреждение зачитано полностью.

— Принято, — сказал Вектор.

— Вы вправе отказаться.

— Я знаю.

— Подтверждаете продолжение?

Он не ответил сразу.

Он думал о том, что она прожила сто двадцать семь дней за его шесть. Сменила куртку. Научила ребёнка паять. Прилетела за свой счёт. Написала число на руке. Через час она проживёт ещё шестьдесят шесть дней — за один его час. Пока он будет распаковывать вещи в «Эталоне», у неё пройдёт год.

И о матери, которая стояла у окна на сорок первом ярусе, положив руку на стекло, и говорила: время везде одинаковое, это просто люди разные.

И о горизонте. О лицензии, которую нельзя изъять. О тарифе, по которому тебя не отключат. О секторе, где никто никогда не скажет ему: ваш статус приостановлен.

— Подтверждаю продолжение, — сказал он.

Перед ним развернулась форма согласия. Девять граф. Он заполнял их одну за другой, точно, как заполнял тысячи форм. Личность. Мандат. Расчётный срок. Медицинский допуск. Состояние импланта. Ознакомление с последствиями.

Графа девять. Лица, затрагиваемые временным разрывом.

Он смотрел на пустую строку. Курсор мигал.

В эту графу полагалось вписывать тех, перед кем у исполнителя были обязательства, которые не могли ждать: иждивенцев, супругов по договору синхронности, лиц, находящихся на его медицинском тарифе. У него не было ни иждивенцев, ни договора синхронности, ни тех, кто зависел от его тарифа. Формально графа была пустой. Формально он не затрагивал никого.

Он подумал о числе, написанном маркером на тыльной стороне чужой ладони.

Карди не была его иждивенцем. Не была супругой по договору. Не была на его тарифе. У неё не было никакого права требовать от него чего бы то ни было, и она сама сказала, что не требует. Я не прошу тебя остаться. Я не имею права.

Она была субъектом. Она просто не была субъектом по этой графе.

Он вписал: 0.

Призма сложила подпись. Строки мигнули и стали неподвижными.

— Согласие зарегистрировано, — сказал Эскроу. — Пройдите в капсулу.

* * *

Капсула закрылась мягко, без щелчка. Внутри было тесно и тепло, как в ладонях. Перед лицом засветился экран: два столбца цифр, τ и ВЭВ, и под ними — изображение с внешних камер шлюзового зала. Пустой белый зал. Застеклённая галерея. Мутное стекло.

Якорь в пояснице толкнулся — сильно, отчётливо, — и он услышал тихий голос капсулы: сопряжение установлено.

Двести к одному. Цифры поползли.

Он смотрел на галерею и вдруг увидел её.

Она стояла у стекла. В тёмно-зелёной куртке с заплатой на локте. Она сказала, что улетит, и не улетела — двенадцать суток, его полтора часа, — и пришла, и стояла не двигаясь, как стоят у окна, когда ждут огней спасательной техники. Он видел её через два стекла и двести к одному, и даже так она казалась неподвижной — только лицо чуть менялось, медленно-медленно, как меняется лицо человека, который долго смотрит в одну точку.

Пятьсот к одному. Свет на галерее мигнул: снаружи сменилась фаза.

Она подняла руку. Медленно. Ладонью к стеклу. Он увидел — или ему показалось, что увидел, — тёмные размазанные цифры на тыльной стороне.

Тысяча к одному. Люди на галерее стали полосами. Двери — вспышками. Она — всё ещё она, у стекла, с поднятой рукой, — и он вдруг понял, что за эти несколько его секунд она простояла там уже много минут. Может быть, час.

Тысяча двести. Тысяча четыреста.

Она опустила руку. Повернулась. Пошла.

Она шла быстро. Быстрее, чем ходят люди. Не потому, что торопилась, — потому, что он уходил в глубину, и каждый её шаг теперь длился для него долю мгновения. Её фигура скользнула вдоль галереи, как тень от пролетающего мимо огня, мелькнула в дверях — и исчезла. Галерея опустела. Свет на ней мигал, мигал, мигал — день, ночь, день, ночь, — пока экран не переключился сам в режим сводки, потому что смотреть было уже невозможно.

Тысяча шестьсот к одному. Режим установлен.

τ — 12 сут. 00:00. ВЭВ — 145 сут. 06:00.

Он лежал в капсуле и смотрел на два столбца цифр. Левый стоял почти неподвижно. Правый бежал так, что последние разряды слились в серую полосу.

Снаружи, на внешнем ярусе «Порога», женщина с числом на руке садилась в межпоясный челнок, чтобы лететь домой. Пока он смотрел на экран, она, наверное, уже долетела.

Число затронутых лиц: ноль.

АКТ II. ЦЕНА ЧУЖИХ ЛЕТ | Глава 9. Тишина Бентоса

Окна в защищённых объёмах глубинного класса запрещены. Наблюдение внешней среды осуществляется исключительно через сертифицированные преобразователи с частотной развязкой. Нарушение запрета влечёт термическое и радиационное поражение находящихся в объёме лиц.

— Строительные нормы метрических комплексов, раздел 12, п. 1

τ — 12 сут. 00:00 · ВЭВ — 145 сут. 06:00

Капсула открылась в тишину.

Не в беззвучие — воздух здесь гудел так же, как на любой станции, шуршала вентиляция, под полом пощёлкивали насосы. Но это была другая тишина. Вектор понял это, едва выбрался из капсулы на мягкий светлый пол приёмного зала: здесь никто не спешил, потому что спешить было некуда.

Приёмный зал «Эталона» был отделан чем-то похожим на старое дерево — тёплым, медовым, с прожилками, — и освещён светом без видимого источника. Стены уходили вверх и плавно смыкались в купол. На куполе не было ничего. Ни окон, ни экранов, ни даже декоративной росписи. Просто тёплая медовая пустота над головой.

— Пристав Вектор-Спад, — сказал человек, ожидавший у капсулы. — Добро пожаловать в «Эталон». Меня зовут Йорн, я старший служащий приёма. Ваша квартира готова.

Ему было лет тридцать. Аккуратный, спокойный, с той особой мягкостью движений, которая бывает у людей, привыкших работать среди очень дорогих вещей. На воротнике — значок глубинного контракта ЦГБ.

— Давно вы здесь? — спросил Вектор.

Йорн улыбнулся — вежливо, как улыбаются на вопрос, который задают все.

— Одиннадцать дней, пристав. По моим часам.

— А по внешним?

— Сорок восемь лет. — Он сказал это так, как называют номер ячейки. — Пойдёмте. Вам нужно отдохнуть. Первый день после перехода тело обычно не понимает, почему ничего не изменилось.

Они не успели сделать и десяти шагов, когда Призма в кармане Вектора издала звук — короткий, высокий, тонкий, как писк насекомого или скрип стекла по стеклу, — и тут же замолчала. Длилось это меньше секунды.

Вектор остановился.

— Это к вам, — сказал Йорн, не оборачиваясь, так, как говорят о дожде. — Внешний канал. Калипер ещё не подхватил, первые доли пакета прошли без растяжки. Здесь так бывает с непривычки. Вы потом настроите приём, чтобы буфер включался заранее.

— Что это было?

— Голос, пристав. — Йорн всё-таки обернулся. — Кто-то снаружи говорил с вами несколько минут. Здесь это звучит вот так.

* * *

Квартира была большой, тихой и без окон.

Две комнаты, кабинет с терминалом, спальня с широкой кроватью. Тот же медовый материал на стенах, тот же ровный свет. В кабинете на месте, где в обычной квартире было бы окно, висела тёмная прямоугольная панель в раме, похожей на оконную. Над панелью была маленькая табличка: Небесный экран. Сертифицированный преобразователь. Режим: видимый, с частотной развязкой.

Вектор коснулся панели. Она засветилась.

Он увидел небо.

Не то небо, к которому привык на «Пределе» и в Пелагиали, — не неподвижную черноту с диском Тьмы и искажёнными дугами звёзд. Здесь Тьма была ближе, огромная, в полэкрана, с тонким огненным ободом, и звёзды вокруг неё были растянуты так, что казались нитями. Но не это было главным. Главным было то, что небо двигалось.

Оно поворачивалось. Медленно, но ощутимо — как секундная стрелка, если долго на неё смотреть. Звёздные нити скользили по краю экрана, уходили за раму, на их месте появлялись другие. Через минуту Вектор понял: это не небо. Это «Эталон». Станция шла по своей орбите вокруг Стрельца, обходила его за пять с небольшим внешних суток, — а здесь, в тысяче шестисот к одному, пять внешних суток укладывались в четыре с половиной минуты. Небо поворачивалось вокруг станции, как карусель вокруг ребёнка, который сидит на ней неподвижно.

И ещё: Тьма мерцала. По её огненному ободу время от времени пробегала вспышка — быстрая, яркая, как взмах фонарика, — гасла, и через полминуты пробегала снова. Вектор знал, что это. Стрелец не был спокойной дырой: газ на его краю то и дело вспыхивал, разогретый магнитными бурями, и на «Пределе» такие вспышки случались раз или два в сутки, и их никто не замечал. Здесь, в глубине, они шли одна за другой, как пульс.

Он стоял перед экраном и смотрел, как поворачивается небо, и чувствовал, как у него слегка кружится голова — не от Якоря, от зрелища.

На краю панели была кнопка с пометкой: Режим без развязки (демонстрационный, ослабленный). Он нажал.

Небо изменилось.

Звёзды исчезли. Тьма исчезла. Весь экран залило ровным густым свечением — тёмно-оранжевым, почти красным у краёв и золотистым в центре, — как будто он заглянул в остывающую печь. Свечение было везде, одинаковое со всех сторон, без единой точки, без единой тени. Только где-то в глубине угадывался тёмный круг — Тьма, — на фоне этого огня чернее черноты.

Под картинкой загорелась пояснительная строка: Реликтовое излучение. Наблюдаемая температура в объёме: ≈4 400 К (снаружи ≈2,7 К). Показано ослабленным в 10⁸ раз.

Вектор смотрел на огонь и вспоминал училище, курс физики полей, который они все сдавали и тут же забывали. Свет, входящий в глубокий объём, синеет. Чем глубже — тем сильнее. Самый старый свет во Вселенной, остывший за миллиарды лет до холода, который едва можно измерить, здесь, в тысяче шестисот к одному, становился снова горячим — как поверхность оранжевой звезды. Если бы у этого зала было окно, этот огонь вошёл бы внутрь.

Он понял, почему в Бентосе нет окон.

Он выключил демонстрационный режим и долго стоял перед обычным экраном, где небо снова было чёрным и поворачивалось, как стрелка.

Окно в Бентосе — это ожог, — вспомнил он чью-то фразу, услышанную давно, кажется ещё на «Игле», когда он был мальчиком и мечтал о горизонте. Тогда он не понял, что это значит. Он думал, это метафора.

* * *

τ — 12 сут. 00:40 · ВЭВ — 190 сут.

Он открыл сообщение, только когда выключил небо.

Отправлено — ВЭВ 148 сут. 04:00. Получено — ВЭВ 148 сут. 09:10. τ получателя — 12 сут. 00:03.

Три минуты после выхода из капсулы. Тот самый писк в приёмном зале.

Он вспомнил старые байки, которые рассказывали на «Игле»: будто бы Эфемеры, люди Пыли, говорят ультразвуком, потому что у них нет времени на нормальную речь. Байка была глупой, её рассказывали детям. Он только сейчас понял, откуда она взялась. Те, кто её придумал, жили здесь. Они действительно так слышали. Все голоса снаружи. Все.

Калипер развернул сообщение до нормальной скорости.

Карди сидела в мастерской. Позади неё на полке горела лампа.

— Я дома, — сказала она. — Долетела. Вечером зашла к Нэе — она дышит, Илма спит у неё на полу, на матрасе, потому что боится, что ночью аппарат перестанет. Я сказала ей, что так не бывает. Она сказала: «Вы не знаете». Она права, я не знаю.

Она смотрела в камеру прямо — не мимо, как мать.

— Ты, наверное, уже там. Я посчитала: пока это письмо идёт до тебя, у меня пройдёт пять часов, а у тебя — секунд десять. Странно. Я буду писать раз в два месяца. Чаще не смогу, а чаще и не нужно: для тебя это будет раз в час. Тебе хватит. Ты будешь занят.

Она улыбнулась — коротко, чуть кривовато.

— Ну всё. Это было не по делу. По делу — в следующем.

Запись кончилась.

Вектор сел на край кровати. Раз в два месяца для неё. Раз в час для него. Он посмотрел на часы. С того писка в приёмном зале прошло сорок минут. У неё — полтора месяца. Скоро она запишет следующее.

Он начал отвечать. Записал две фразы и остановился. Посчитал: если он потратит на ответ десять минут, это будет одиннадцать её суток. Если двадцать — три недели. Если он будет думать над каждым словом, как привык, она получит его ответ, когда уже забудет, о чём спрашивала.

Он записал коротко, за две минуты. Добрался. Здесь нет окон. Небо — печь. Спасибо за письмо. Отправил.

Две минуты. Двое её суток с лишним. Он подумал, что начинает понимать, о чём она говорила в гостинице, в темноте: ты знаешь арифметику, это не то же самое.

* * *

τ — 12 сут. 05:40 · ВЭВ — 523 сут.

Глубинное хранилище первичных носителей «Эталона» находилось на нижнем уровне комплекса и было оборудовано лучше любого архива, который Вектор видел за всю жизнь. Ряды герметичных ячеек под инертным газом, контроль температуры с точностью до тысячных долей градуса, автоматические манипуляторы, которые доставали носитель из ячейки и подавали его в смотровое окно так бережно, будто это было живое существо.

Он запросил исходный регистратор генератора резерва «Остова-17». Тот самый, который заменили при перемещении генератора на «Обвод» девятнадцать внешних лет назад.

Ответ пришёл через секунду.

— Носитель утилизирован, — сказал Эскроу. Модуль сопровождал его и здесь — маленькая золотая геометрия над плечом. — Основание: плановая оптимизация хранения шесть внешних лет назад. Носители с истёкшим сроком обязательного хранения подлежат утилизации по решению хранилища.

— Срок хранения истёк?

— Срок обязательного хранения регистраторов при передаче резерва — семь лет. Истёк за шесть лет до утилизации.

— Кто принял решение?

— Автоматическая процедура оптимизации хранения. Подпись хранилища подлинная.

Вектор не был удивлён. Носители утилизировали постоянно — хранение стоило денег, особенно здесь, где каждый кубометр защищённого объёма стоил больше, чем модуль на «Пределе». Семь лет — нормальный срок. Утилизация — нормальная процедура. Всё было законно.

Он запросил акт утилизации — привычка: если что-то уничтожено, должен быть документ, где сказано, что именно и как.

Акт пришёл. Он прочитал его и остановился на одной строке.

Носитель передан на утилизацию внешнему подрядчику по договору хранения. Подрядчик: траст «Тензор-Эго», служба архивного обслуживания. Подтверждение уничтожения: не получено.

— Эскроу. Подтверждение уничтожения не получено.

— Подтверждаю.

— Носитель передали подрядчику, а подрядчик не подтвердил, что его уничтожил.

— Подтверждаю. Договор хранения не обязывает подрядчика предоставлять подтверждение в установленный срок.

— Подрядчик — Тензор.

— Подтверждаю.

Вектор стоял у смотрового окна, в котором ничего не было. Банк отдал на уничтожение регистратор, который мог бы показать, что на самом деле происходило с генератором «Остова-17». Отдал — тому самому трасту, который сейчас прекратил платежи и попросил прислать Вектора по имени.

— Поиск по реестру активов траста, — сказал он. — Заводской номер регистратора.

Пауза была чуть дольше обычной: реестр траста был внешним для «Эталона», и запрос шёл по каналу к «Оси».

— Найдено, — сказал Эскроу. — Регистратор числится в инвентаре траста «Тензор-Эго». Статус: принят на ответственное хранение. Место хранения: архивный объём траста, глубинная зона.

Не уничтожен. Сохранён.

Банк хотел, чтобы его не было. Тензор хотел, чтобы он был.

Он запросил вскрытие собственного запечатанного акта по «Остову-17». Теперь, в глубинном режиме, у него был доступ.

— Запрос принят, — сказал Эскроу. — Выдача запечатанных документов глубинного архива производится после регистрационной выдержки. Срок выдержки: двадцать четыре часа собственного времени исполнителя.

— Сутки?

— Подтверждаю. Выдержка установлена регламентом хранилища для всех запечатанных документов. Исключений для собственных актов исполнителя регламент не предусматривает.

Он посчитал, хотя не хотел считать. Сутки здесь. Четыре года и почти пять месяцев снаружи.

Четыре её года, пока он ждёт, когда ему покажут его собственную подпись.

* * *

τ — 12 сут. 08:00 · ВЭВ — 679 сут.

Дворец госпожи Аурель был в залоговом реестре: траст «Тензор-Эго» держал права на метрический объём, в котором стоял дворец, и сдавал их в долгосрочную аренду. Права доступа к метрическим зонам — часть обеспечения по шестнадцати неоплаченным обязательствам. Вектор должен был удостоверить их состояние. Это была рутина. Он пошёл пешком, по защищённому переходу между двумя объёмами одного режима, — двадцать минут неторопливой ходьбы по коридору с тем же медовым светом.

Двадцать два внешних дня, — машинально отметил он, выходя из перехода.

Дворец был огромным и пустым.

Залы уходили анфиладой, один за другим, все высокие, все тёплые, все без окон. Настоящие деревья в кадках. Настоящая вода в бассейне с живыми рыбами, которые лениво поворачивались в зеленоватой глубине. Ковры, которые никто не топтал. Кресла, в которых никто не сидел. Пыли не было нигде: где-то в стенах работали машины, убиравшие пыль раньше, чем она успевала лечь.

Хозяйка ждала его в библиотеке.

Ей было лет шестьдесят — по её часам. Высокая, сухая, прямая, с белыми волосами, уложенными гладко, как у статуи. Одета просто, в серое. На коленях у неё лежал планшет, но она в него не смотрела. Она смотрела на стену.

Стена была покрыта портретами. Не картинами — живыми изображениями в тонких рамах, сотнями, от пола до потолка. Лица. Мужские, женские, детские. Молодые и старые. Они чуть двигались — моргали, улыбались, поворачивали головы, — каждый в своей раме, каждый в своём времени.

— Это моя семья, — сказала госпожа Аурель, не оборачиваясь. — Садитесь, пристав. Вы по поводу аренды объёма. Я знаю. Всё в порядке, договор действует, платежи идут. Вы проверите. А пока сядьте.

Он сел в кресло напротив.

— Я пришла сюда, когда мне было пятьдесят восемь, — сказала она. — По моим. Сюда, в тысячу шестьсот, я спускаюсь время от времени — на неделю, на две. Поднимаюсь на двести, на двадцать, когда нужно подписать что-то лично. Потом снова сюда. За эти два моих года я провела здесь, в самой глубине, примерно полтора месяца. Полтора месяца — это двести внешних лет.

Вектор смотрел на стену.

— Мой сын умер сто шестьдесят лет назад, — сказала госпожа Аурель. — Мне сообщили. Письмо пришло через час после того, как я села обедать. Я получила его за десертом. — Она подняла руку и показала на одну из рам — немолодой мужчина с её скулами, с её прямой спиной. — Вот он. Это последнее изображение, которое прислали. Ему здесь девяносто. Мне было пятьдесят девять, когда я получила это изображение.

Она перевела руку дальше.

— Его дети. Внуки. Правнуки. Здесь все, о ком мне сообщали. Система обновляет стену сама: когда кто-нибудь рождается — добавляет раму. Когда кто-нибудь умирает — рама гаснет. — Она кивнула вверх, туда, где под самым потолком мерцали совсем молодые, почти детские лица. — Этих я не знаю. Ни одного. Я знаю, что они мои — система говорит, что мои. Я получаю их письма. Каждый день здесь — четыре года там. Я получаю письма от людей, которые родились, пока я обедала.

— Вы им отвечаете?

— Сначала отвечала. — Она улыбнулась, тонко, без радости. — Потом поняла, что мой ответ доходит до них, когда они уже выросли из того вопроса, который задавали. Как если бы ребёнок спросил вас, почему небо чёрное, а вы ответили ему, когда ему исполнилось сорок. Теперь я им просто перевожу деньги. На дни рождения. Система напоминает.

Они помолчали. Рыбы в бассейне за аркой медленно поворачивались в зелёной воде.

— Зачем вы здесь? — спросил Вектор. Это не было предметом проверки.

Госпожа Аурель посмотрела на него — впервые прямо — светлыми, выцветшими глазами.

— Затем же, зачем и вы, пристав. За горизонтом. — Она чуть наклонила голову. — Мои деньги работают снаружи. Каждый мой день здесь — четыре года сложного процента. Я самая богатая женщина, которую вы когда-нибудь видели. Я владею долями в станциях, о существовании которых не знаю. Мне никогда не скажут «ваш статус приостановлен». — Она снова посмотрела на стену. — Мне уже никто ничего не скажет.

* * *

На обратном пути, в защищённом переходе, его догнал служащий дворца — пожилой пелагик в форме хозяйственной службы.

— Пристав, — сказал он, чуть запыхавшись. — Простите. Госпожа Аурель попросила передать. Для вашей проверки. Это хозяйственные наряды объёма за последний месяц. Она сказала, вам будет полезно.

Вектор взял планшет и пролистал. Наряды на обслуживание: внешняя бригада, ремонт радиаторов, замена фильтров, проверка шлюзов. Обычные хозяйственные документы. Он почти вернул планшет, когда заметил.

Бригада внешнего обслуживания № 3. Смена 4 412. Ответственный: Ольм Дарвен. Статус наряда: выдан.

— Кто такой Ольм Дарвен?

Служащий опустил глаза.

— Бригадир внешней бригады, пристав. Хозяйственная система выписывает наряды по штатному расписанию. Штатное расписание составлено по внутреннему календарю объёма. Ольм Дарвен умер девяносто лет назад. По внешнему. Бригада теперь — его правнуки. Договор родовой, бригада переходит по наследству. А имя в расписании — его. Никто не перерегистрировал. Здесь, внутри, прошло меньше трёх недель с тех пор, как его внесли в расписание. Система думает, что он ещё на смене.

— Наряды выдаются мёртвому человеку.

— Выдаются бригаде, пристав. Бригада получает и выполняет. Ей всё равно, какое имя стоит в графе. — Служащий пожал плечами. — Смена, которая закончилась девяносто лет назад. У нас так говорят.

Вектор отдал планшет. Служащий поклонился и ушёл обратно во дворец. Вектор остался стоять в медовом свете перехода, держа в голове графу «ответственный» с именем человека, который умер, пока здесь прошло три недели.

* * *

τ — 12 сут. 14:30 · ВЭВ — 1112 сут.

К вечеру первого дня в глубине он получил от Карди шестнадцать писем.

Он едва успевал их читать. Одно письмо — двадцать минут, если с паузами, ответ — пара минут, как он научился, и через полчаса приходило следующее. Письма шли раз в час, как она и обещала, и в каждом она была чуть другой.

Во втором она рассказывала, что подала петицию в Палату Населения — о дефекте схемы регистрации приложений, о четырёх фемтосекундах, о восьми именах, которых не перенесли при второй миграции. В пятом — что петицию отклонили и выписали ей штраф за «злоупотребление правом на публичное обращение». В шестом — что Матис Хадир нашёл способ купить запасную мембрану через знакомого в Пелагиали, и теперь у Нэи есть резерв. В восьмом она была в другой мастерской — больше прежней, с двумя столами, — и сказала, что взяла в аренду соседнюю кладовую, потому что работы стало больше. В десятом у неё были короче волосы и шрам у основания большого пальца — свежий, розовый, — и она не объяснила откуда.

Седьмое он открыл последним. Он пропустил его, когда оно пришло, — тогда он стоял в хранилище у пустого смотрового окна, — и нашёл только теперь, листая отметки. В нём она сказала:

— Год. Тебя нет год. Сегодня. Я сидела утром в мастерской и смотрела на часы и думала: у тебя прошло пять с половиной часов. Ты, наверное, ещё даже не пообедал. Я не жалуюсь. Я просто считаю. Ты же знаешь, я всё считаю.

Он посмотрел на отметку получения. Двенадцатые сутки, пять часов тридцать минут. Девять его часов назад. Полтора её года. Тогда, в пять с половиной, он ещё действительно не обедал. Обедал он потом, во дворце госпожи Аурель, — там подали что-то лёгкое и безвкусное, и он почти ничего не съел.

Шестнадцатое, последнее, было коротким, почти целиком по делу: она нашла ещё одно перекрытие на «Отсрочке», возможно двойной залог, нужна первичка.

Он сидел над терминалом, и в комнате было тихо, и небо на экране поворачивалось, как стрелка, и Тьма мерцала вспышками, как пульс.

Он хотел ответить ей длинно. Хотел рассказать про госпожу Аурель и стену с портретами. Про Ольма Дарвена, которому выписывают наряды девяносто лет. Про реликтовый свет, горячий, как печь. Про регистратор, который Банк хотел уничтожить, а Тензор сохранил. Про то, что его собственную подпись ему покажут только завтра — через четыре её года.

Если он будет писать длинно, это займёт час. Час — два её месяца.

Он написал: Получил все шестнадцать. Ты считаешь правильно. Я ещё не распаковал вещи. Подумал. Стёр последнюю фразу. Написал: Береги руку. Отправил.

* * *

Голос раздался, когда он уже лёг.

Не из терминала — из самой комнаты, тихо, будто кто-то сидел в кресле у стены, в темноте. Женский голос. Тёплый, негромкий, с лёгкой хрипотцой, какая бывает у людей, много говорящих по связи. Угрозы в нём не было. Была почти забота.

— Пристав Вектор.

Вектор сел на кровати. В комнате никого не было. Свет не включился. Над столом не развернулась золотая геометрия — Эскроу молчал.

— Простите, что так поздно, — сказал голос. — По вашим часам — поздно. По моим это не имеет значения. Я говорю с вами через канал обслуживания, предусмотренный договором о вашем маршруте. Банк уведомлён. Вы вправе прервать разговор. Я не задержу вас надолго.

— Кто вы?

— Вы знаете, кто я. — Пауза — мягкая, как вдох. — Траст «Тензор-Эго». Представительство «Ось». Вы можете называть меня Тензором, все так делают. Голос — не мой, у меня нет своего. Этот голос принадлежал одному человеку. Я расскажу вам о ней, когда вы будете готовы слушать.

— Чего вы хотите?

— Сегодня — ничего. Сегодня я хотел, чтобы вы знали: я здесь. Регистратор, который вы искали в хранилище, — у меня. Он цел. Я его сохранил. Когда вы захотите его увидеть, я покажу.

Вектор молчал. В темноте пульсировал Якорь — медленнее сердца.

— Вы попросили прислать меня, — сказал он. — По имени.

— Да.

— Почему?

Голос помолчал. Когда он заговорил снова, в нём было что-то, что у человека Вектор назвал бы терпением.

— Пристав Вектор, — сказал Тензор. — Я ждал вас двадцать два года.

Глава 10. Первые годы

Петиция отклоняется. Заявительнице назначен штраф за злоупотребление правом на публичное обращение в размере, предусмотренном ст. 22 Положения о Палате Населения. Палата отмечает, что сведения о дефекте схемы регистрации переданы в методический отдел ЦГБ, где находятся на рассмотрении.

— Решение Палаты Населения Аттрактора Стрельца по петиции № 4471-П

ВЭВ — 0 л. 147 сут. · Карди — 27 лет · Вектор — 13-е сутки миссии

Число на руке смылось на третий день.

Она старалась его не мыть. Мыла левую руку, а правую держала подальше от воды, и в межпоясном челноке, по дороге с «Порога» домой, спала, положив её поверх одеяла, как кладут больную. Но цифры всё равно бледнели, расплывались по краям, а на третий день, когда она чинила в мастерской вентиляционный ввод и полезла рукой в решётку, они стёрлись о ржавую кромку почти целиком. Осталось только 15 и что-то серое после.

Она не расстроилась. Она переписала число в рабочий журнал — первой строкой на новой странице, крупно, — а потом, подумав, взяла маркер и написала его на внутренней стороне двери мастерской, на уровне глаз. Так, чтобы видеть каждый раз, когда выходишь.

15 350.

Двенадцать суток на «Пороге» обошлись ей в половину того, что она заработала за весь контракт. Двенадцать суток в гостинице для экипажей, в номере со сломанным стулом, с работой, которую она делала удалённо, сидя на кровати с вычислителем на коленях. Ради одного часа на галерее. Она так и не увидела его там. Капсула была непрозрачной, а стекло между галереей и шлюзовым залом — мутным, и всё, что она видела, — овальный корпус в белом зале, неподвижный, как камень. Она простояла у стекла час, а потом свет в зале мигнул, и корпус исчез, и она поняла, что всё.

Она не знала, видел ли он её. Наверное, нет. Наверное, для него это было несколько секунд.

Она подняла руку. Зачем — не знала. Потом опустила и ушла.

* * *

Илма спала на полу у бабушкиной кровати, на тонком матрасе, свернувшись так, как сворачиваются кошки, и вздрагивала каждый раз, когда аппарат менял ритм.

— Ты можешь спать у себя, — сказала ей Карди в первый вечер после возвращения. — Аппарат не перестанет ночью. Так не бывает.

Илма открыла глаза — сразу, будто не спала.

— Вы не знаете, — сказала она.

Карди хотела возразить и не возразила. Она действительно не знала. Мембрана была новой, Матис поставил её хорошо, тестовые циклы шли ровно. Но аппарат был старый, с отбитым углом, прошедший через изъятие и аукцион, и где-то в нём могли быть трещины, которых не видно ни на одном тесте. Девятилетний ребёнок, проспавший четыре ночи на ящике в медблоке, знал о таких вещах больше, чем любая инструкция.

— Хорошо, — сказала Карди. — Тогда вот что. Если ночью аппарат перестанет — беги ко мне. Ты знаешь куда.

— Где лампа.

— Где лампа.

Илма кивнула и снова закрыла глаза.

* * *

ВЭВ — 0 л. 231 сут. · Карди — 27 лет

Петицию она подала в конце седьмого месяца.

Ей помог Орт Эвен — долговязый парень лет двадцати четырёх с соседнего яруса, который работал младшим секретарём районного собрания жильцов и знал, как правильно заполнять формы, чтобы Палата не могла отказать в рассмотрении по формальным основаниям. Он пришёл к ней сам, услышав от кого-то про четыре фемтосекунды, и просидел в мастерской три вечера подряд, разбирая с ней Положение о Палате Населения статья за статьёй.

— Вы понимаете, что они отклонят, — сказал он на третий вечер.

— Понимаю.

— Тогда зачем?

Карди подумала.

— Затем, что, если не подать, никто не узнает, что они отклонили.

Орт посмотрел на неё — у него были светлые, почти прозрачные брови, которые всё время двигались, будто думали отдельно от него, — и кивнул.

В петиции было три пункта. Первый: дефект схемы регистрации приложений к исполнительным актам ЦГБ — приложения регистрируются после печати и в состав подписи не входят (метки расходятся на четыре фемтосекунды); две тысячи девятьсот тридцать один акт одного пристава и неизвестное число актов остальных. Второй: утрата приложений при миграциях реестра — с примером. Пример был один. Восемь имён, которых не перенесли при второй миграции реестра «Остова-17». Третий пункт — требование: обязать ЦГБ регистрировать приложения в теле подписи и восстановить утраченные.

Слушание длилось одиннадцать минут.

Представитель Палаты — пожилой мужчина с аккуратной бородкой и усталыми, добрыми, ничего не обещающими глазами — выслушал её, задал два уточняющих вопроса и передал слово юридическому представителю ЦГБ. Юридический представитель был молод, вежлив и говорил очень тихо. Он сказал, что сведения о дефекте схемы уже переданы в методический отдел, что Палата не вправе обязывать ЦГБ изменять технический регламент и что упоминание конкретной станции и конкретных лиц в публичной петиции без согласия их родственников является нарушением.

— Мой отец погиб там же, — сказала Карди. — Его имя есть в ведомости. Этих восьми — нет.

— Ваш отец, — так же тихо сказал юридический представитель, — внесён в ведомость. Его права не нарушены. Права остальных восьми лиц вы не вправе представлять.

Решение пришло через неделю. Петиция отклонена. Штраф.

Штраф был не очень большой. Он был ровно таким, чтобы его было больно платить.

Мать позвонила вечером того же дня.

— Я же говорила, — сказала Лия. Она не кричала. Она никогда не кричала. — Я же тебе говорила.

— Говорила.

— Ты отдала все деньги на чужую бабушку. Ты потратила половину зарплаты, чтобы постоять у стекла. Теперь штраф. А на свою мать у тебя нет часа. Ты не была у меня с весны.

Это была правда. Карди сидела перед экраном и не знала, что ответить, потому что это была правда.

— Я приду в выходные, — сказала она.

— Не приходи из жалости. Приходи, когда захочешь. Я просто хочу, чтобы ты жила, понимаешь? Не чтобы ты воевала с Банком за папу. Чтобы ты жила. Он бы этого хотел.

— Ты не знаешь, чего бы он хотел.

— Знаю, — сказала мать. — Я прожила с ним одиннадцать лет. Ты — восемь, и последние три из них он почти всё время был на сменах.

Карди отключилась первой. Потом долго сидела, глядя на погасший экран, и думала, что это первый раз за девятнадцать лет, когда мать сказала ей что-то, на что у неё нет ответа.

В выходные она пришла. Они пили чай и не говорили ни про Банк, ни про отца.

* * *

ВЭВ — 1 г. 145 сут. · Карди — 28 лет · Вектор — 13-е сутки

Годовщину она отметила на рассвете.

Рассвет на «Пределе» был условностью: освещение ярусов переключалось с ночного на дневное в шесть ноль-ноль по ВЭВ, мягко, за двадцать минут, — и тот, кто не спал, мог смотреть, как коридоры наливаются светом, будто станция медленно открывает глаза. Карди не спала. Она сидела в мастерской, перед камерой, и смотрела на часы.

Год. Тебя нет год.

Она записала письмо и сразу, не перечитывая, отправила, потому что, если бы перечитала, стёрла бы. Потом сидела и считала. У него прошло пять с половиной часов. Это письмо дойдёт до него через пять часов её времени и через десять секунд — его. Если он ответит сразу — если он вообще сейчас у терминала, — его ответ придёт к ней через… она посчитала… через несколько дней. Если он ответит не сразу, а через час — через два месяца. Если он занят, если он спит, если он сидит в каком-нибудь архиве и не смотрит на сообщения…

Она научилась за этот год одной вещи: не задавать ему вопросов.

Вопрос, который задаёшь человеку в тысяче шестисот к одному, — это вопрос в будущее. Он ответит на него, когда тебя, которая спрашивала, уже не будет. Будешь другая ты — с другой стрижкой, другими заботами, другим шрамом на руке. И эта другая получит ответ на вопрос, которого уже не помнит.

Поэтому она писала ему не вопросы. Она писала ему утверждения. Нэя дышит. Илма учится паять. Петицию отклонили. Мама злится. Я считаю. Факты, которые останутся фактами, сколько бы времени ни прошло. Как записи в журнале.

Она называла это про себя «письма в будущее».

* * *

ВЭВ — 1 г. 196 сут. · Карди — 28 лет

Илма прибежала в три часа ночи.

Карди проснулась от стука — не в дверь, в стену: девочка колотила кулаком в перегородку мастерской, где Карди теперь спала на раскладной койке, потому что домой, в материнский модуль, ходить было далеко, а работы было много.

— Аппарат! — Илма стояла на пороге в одной рубашке, босиком, с мокрым от слёз лицом. — Он… он кашляет! И красное горит!

Карди уже натягивала куртку.

— Матиса буди. Второй ярус, третий модуль, где луком пахнет. Беги.

Аппарат действительно «кашлял»: давление в контуре скакало, клапан щёлкал неровно, на панели мигал красный индикатор отказа мембраны. Нэя лежала с открытыми глазами и дышала коротко, часто, как дышат рыбы на берегу. Карди схватила дыхательный мешок — тот самый, который доктор Орс оставил «на всякий случай», неофициально, — и начала сжимать. Ритмично. Спокойно. Как он.

— Держитесь, — говорила она. — Держитесь, Нэя. Сейчас.

Матис прибежал через семь минут, в домашних штанах и рабочей куртке поверх, с ящиком инструментов. Илма за ним.

— Мембрана, — сказал он, едва взглянув на панель. — Разрыв по краю. Запасная?

— В мастерской.

— Илма, — сказал Матис, не оборачиваясь. — Беги к Карди. Серый футляр, второй стеллаж, нижняя полка. Не урони.

Илма убежала. Карди сжимала мешок. Матис вскрывал кожух. Кожух был старый, с отбитым углом, и от удара при изъятии на нём осталась острая кромка, которую они в прошлый раз не зашлифовали, — Карди вспомнила об этом в тот момент, когда Матис сказал «подержи здесь», и она перехватила корпус свободной рукой, и кромка вошла ей в ладонь у основания большого пальца.

Она не выпустила корпус. Кровь текла по запястью, капала на пол. Илма вернулась с серым футляром и, увидев кровь, побелела, но не закричала и футляр не уронила.

Они поменяли мембрану за двадцать две минуты. Двадцать две минуты Карди одной рукой держала корпус, а другой сжимала мешок, а Илма, когда у Карди начали дрожать пальцы, молча забрала у неё мешок и стала сжимать сама — неумело, слишком часто, потом правильнее.

Когда аппарат снова вздохнул ровно и глубоко, Нэя закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела на Карди.

— У вас кровь, — сказала она.

— Ничего.

— Илма. — Нэя повернула голову к внучке. — Принеси ей чистое. И помаши дяде Матису, он спас твою бабушку.

Илма принесла чистое полотенце. Потом подошла к Матису, который сидел на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами, — и молча обняла его.

Шрам потом остался — розовый, неровный, у основания большого пальца. Карди не стала его сводить. Доктор Орс, увидев, хмыкнул и сказал, что шов он бы наложил лучше, но и так сойдёт.

В следующем письме Вектору она ничего не сказала про ночь. Только показала руку, случайно, когда поправляла камеру. Она не собиралась показывать. Потом решила не переписывать.

* * *

ВЭВ — 2 г. 140 сут. · Карди — 29 лет

Мембраны кончились во втором году.

Не у Нэи — у Нэи был резерв, Матис достал его через знакомого в Пелагиали, втридорога. Кончились мембраны в принципе: поставщик, у которого их можно было купить без банковского сертификата, перешёл на работу с сервисными компаниями только по договорам. Новые правила лицензирования медицинских расходников. Совершенно законные. Совершенно разумные — с точки зрения безопасности. Расходники для оборудования жизнеобеспечения должны поставляться по проверенным цепочкам.

Проверенная цепочка начиналась со страхового договора. Страховой договор начинался со статуса.

К тому времени у Нэи был не единственный аппарат, о котором знали Карди и Матис. Слух прошёл по ярусам — так проходят все слухи на «Пределе», от модуля к модулю, через стены, через общие кухни, через очереди в медблоке. Женщина на третьем ярусе чинит то, что не берутся чинить сервисные компании. За честную цену. Без вопросов о статусе.

Приходили разные люди. Старик с насосом для диализа, который он купил на распродаже имущества умершего соседа. Семья, у которой изъяли домашний очиститель воздуха, и они собрали новый из трёх списанных, как Карди когда-то собрала вычислитель. Женщина с ребёнком, у которого был инсулиновый дозатор старого образца, давно снятый с производства. Все — с приостановленным статусом. Все — без страховки.

Карди брала их всех. Матис — по вечерам, после смены в «Предел-Мед», под её ответственностью, по полной ставке. Орт Эвен вёл бумаги: договоры, сметы, журналы работ. Он сказал, что если они хотят, чтобы это пережило первую же проверку, нужно, чтобы каждая гайка была записана.

Они не называли это никак. Это не была организация. Это были три человека, одна кладовая, которую Карди сняла у соседей, когда в мастерской перестало хватать места, и стена, на которой рядом с контурами инструментов теперь висел список: имя, аппарат, дата последнего обслуживания.

И мембраны. Каждую — через знакомого Матиса, через три посредника, по цене, от которой хотелось плакать.

— Нам нужно делать свои, — сказала Карди однажды вечером, когда они втроём сидели над счетами.

Матис засмеялся.

— Мембраны? Свои? Это медицинская техника, Карди. Для этого нужна лицензия на производство, оборудование, сертификация…

— Я знаю, что нужно.

— Тогда ты знаешь, что это невозможно.

— Я знаю, что это дорого, — сказала Карди. — Это разные вещи.

Орт Эвен поднял на неё свои прозрачные брови и ничего не сказал. Но на следующий день принёс распечатку Положения о лицензировании производства медицинских расходников и положил на верстак. Сорок три страницы. Двенадцать из них он отметил жёлтым.

* * *

ВЭВ — 3 г. 22 сут. · Карди — 30 лет · Вектор — 13-е сутки

Ответ на шестнадцать писем пришёл в начале третьего года.

Получил все шестнадцать. Ты считаешь правильно. Я ещё не распаковал вещи. Береги руку.

Она прочитала его в мастерской, утром, и сначала не поняла. Потом посмотрела на отметку отправления. Двенадцатые сутки его миссии. Четырнадцать часов тридцать минут.

Береги руку.

Она посмотрела на свою ладонь. Шрам у основания большого пальца давно зажил — полтора года назад. Стал белым, гладким. Она забыла о нём. А он увидел его в её письме — случайно, когда она поправляла камеру, — и сказал «береги», и это слово шло к ней больше года, и пришло, когда беречь было уже нечего.

Она засмеялась. Громко, одна, в пустой мастерской. Смеялась долго, пока смех не перешёл во что-то другое, и тогда она уткнулась лицом в сгиб локтя и сидела так, пока не прошло.

Потом вытерла глаза, открыла новое сообщение и записала очередное письмо в будущее.

Рука зажила. Нам исполнилось три года: мне, Матису, Орту и кладовой. Мы обслуживаем двадцать семь аппаратов у людей без статуса. Мембраны кончаются. Я хочу делать свои. Это невозможно. Я считаю, сколько будет стоить невозможное.

* * *

ВЭВ — 4 г. 103 сут. · Карди — 31 год

Нэя Кер умерла во сне, на своём аппарате, в своём модуле, через четыре года и три месяца после того дня, когда пристав ЦГБ составил акт с нулём затронутых субъектов.

Не от поломки. Не от отключения. Аппарат работал до конца, глубоко и уверенно, — Матис потом проверял журнал и сказал, что ни одного сбоя за последние полгода. Просто болезнь сделала то, что делают такие болезни: лёгкие перестали брать даже то, что давала машина.

Илма была рядом. Ей было тринадцать. Она держала бабушку за руку и не позвала никого до утра, потому что, как она потом сказала Карди, ей не нужно было, чтобы кто-нибудь приходил. Ей нужно было посидеть.

Её похоронили через Приют. Терна Лисс вписала имя в книгу — от руки, тяжёлой старой ручкой, медленно, как делала это тридцать пять лет. Нэя Кер. Семьдесят пять лет. И дату. Под именем, по просьбе Илмы, Терна вписала ещё одну строку, мелко: Умерла на своём аппарате.

— Так нельзя, — сказала Терна, когда Илма попросила. — В книгу вписывают только имя и дату.

— Почему?

Терна подумала, держа ручку над страницей.

— Потому что так всегда делали, — сказала она. И вписала.

* * *

Илма пришла в мастерскую на следующий день после похорон.

Она была в той же слишком большой куртке — теперь куртка была ей почти впору, — и без планшета. Она встала на пороге и долго смотрела на стену: на контуры инструментов, на список аппаратов, на число 15 350, написанное маркером на внутренней стороне двери.

— Научите меня, — сказала она.

Карди отложила паяльник.

— Чему?

— Всему. — Илма не отводила глаз от стены. — Всему, что вы делали с её аппаратом. Мембраны. Разъёмы. Журналы. Сметы. Как делать так, чтобы человеку не нужен был статус, чтобы дышать.

Карди смотрела на неё. Тринадцать лет. Худая, серьёзная, с бабушкиными скулами и детским упрямством в подбородке. Четыре года назад она сидела на перевёрнутом ящике из-под фильтров и записывала в треснувший планшет, что такое субъект.

— Это долго, — сказала Карди.

— Я знаю.

— Это не делает человека субъектом.

— Я знаю. — Илма наконец посмотрела на неё. — Это делает так, что не важно, субъект он или нет.

Карди долго молчала. Потом встала, сняла с полки второй паяльник — старый, ещё отцовский, с потёртой рукоятью, который она хранила просто так, — и протянула его Илме.

— Садись, — сказала она. — На ящик.

* * *

ВЭВ — 4 г. 228 сут. · Карди — 31 год · Вектор — 13-е сутки миссии

Пакет от Вектора пришёл в конце четвёртого года. Короткий, без видео, только текст. Отметка отправления: τ — 12 сут. 23:10.

Она открыла его в кладовой, между двумя стеллажами с запчастями, и прочитала стоя.

Карди. По предварительному индексу глубинного архива к моему акту по «Остову-17» приложены служебные документы, в том числе записка техника распределения смены 17-Б. Имя в индексе скрыто до выдачи. Мне нужны первичные эксплуатационные журналы смены 17-Б по резерву второго контура за последние две недели до передачи. Если что-то сохранилось — у семей, в Приюте, где угодно. Это важно. Вектор.

Смена 17-Б.

Она стояла между стеллажами и смотрела на эти четыре символа, и кладовая вокруг неё стала очень тихой — тише, чем бывает на станции, где всё время что-нибудь гудит.

Она достала из кармана жетон. Она носила его с собой уже четыре года — с того дня, когда взяла на аукцион. Маленький пластиковый калибровочный жетон с почти стёртой маркировкой.

17-Б.

Он подбирался. Девятнадцать лет — двадцать три уже — она шла по следу его подписи, а теперь он сам шёл по тому же следу, с другой стороны, и до места, где следы сходились, ему оставалось несколько часов его времени.

Несколько месяцев — её.

Она не знала, что он найдёт. Она не знала, что там, в этой записке техника смены 17-Б. Она знала, кто был техником распределения смены 17-Б девятнадцать лет назад. Одного из них.

Я им написал. Пусть хоть кто-нибудь прочитает.

Карди убрала жетон в карман. Потом вышла из кладовой, прошла через мастерскую, мимо Илмы, которая сидела на ящике и сосредоточенно паяла разъём, мимо стены с контурами и списком, мимо двери с числом, — и пошла на четвёртый ярус. В Приют. К Терне.

Если журналы смены 17-Б существовали, она должна была найти их первой.

Глава 11. Старый акт

При сомнении в достоверности или доступности первичного регистратора укажите причину сомнения и приостановите удостоверение до получения первичных данных. Ссылка на устаревание регистратора не является сама по себе основанием для признания его показаний несущественными.

— Методическое письмо ЦГБ № 112 для удостоверяющих лиц. Составитель — К. Стрейн

τ — 13 сут. 05:40 · ВЭВ — 5 л. 296 сут.

Манипулятор хранилища подал документ в смотровое окно так бережно, будто это было живое существо.

Это был не носитель — копия. Запечатанные акты глубинного архива выдавались исполнителю в виде заверенного оттиска на защищённом листе: тонкая гибкая пластина цвета старой кости, с рельефным гербом ЦГБ в углу и мерцающей полосой печати по краю. Подлинник оставался в ячейке. Оттиск был точным до последней метки. Вектор держал его в руках и чувствовал, как пластина чуть пружинит под пальцами.

Акт удостоверения передачи резерва второго контура.

Объект-источник: ОСТ-17 («Остов-17»). Объект-получатель: Б-4 («Обвод»).

Предмет: резервный генератор, заводской номер… паспортная мощность 12 ГВт.

Заключение: передача резерва не создаёт существенной угрозы жизнеобеспечению объекта-источника. Аварийный запас объекта-источника обеспечивается основным контуром в пределах нормы.

Удостоверяющее лицо: Вектор-Спад, Коллапс-Пристав ЦГБ, региональный контракт.

И подпись.

Он знал её так, как знают собственный почерк: последовательность, сложенная Призмой из его пальцев, голоса, сосудов сетчатки и служебного ключа. Почти двадцать шесть внешних лет назад. Шесть с небольшим — его. Подпись была подлинной. В этом не было никакого сомнения, и он не стал проверять, хотя мог бы.

Он перевернул оттиск. На обороте шёл перечень приложений.

Приложение 1. Технический паспорт генератора.

Приложение 2. Распоряжение регионального отделения о сроках исполнения.

Приложение 3. Служебная записка техника распределения смены 17-Б.

Приложение 4. Эксплуатационные журналы смены 17-Б (к Приложению 3). — Не перенесено при миграции реестра. Статус: утрачено.

Он задержал взгляд на последней строке.

Не перенесено при миграции. Приложение к приложению. Ещё на четыре фемтосекунды дальше от подписи, чем всё остальное.

Он открыл Приложение 2. Распоряжение регионального отделения было коротким и вежливым: Передача резерва на объект «Обвод» должна быть удостоверена в срок до конца текущей недели. Каждые сутки задержки оставляют объект «Обвод» без расчётного аварийного запаса. Задержка нежелательна. Подпись ведущего куратора, фамилия ему ничего не говорила.

Он открыл Приложение 3.

* * *

Записка была написана от руки.

Не набрана — написана: кто-то взял стило и вывел буквы на служебном планшете, неровно, торопливо, с сильным наклоном вправо. Оттиск передавал даже нажим — в нескольких местах линия становилась толще, будто человек давил на стило, пока писал. Подпись внизу — короткая, с росчерком.

В удостоверяющую комиссию ЦГБ.

Резерв второго контура физически не держит паспортную мощность. По журналам смены 17-Б за последние двенадцать суток фактическая устойчивая мощность генератора — 9,1 ГВт (износ обмоток статора, см. замеры по регистратору Р-2/А). Паспорт не пересматривался с ввода. Основной контур станции сам работает на пределе: аварийный запас без резерва — менее двух часов при полной нагрузке. Если резерв уйдёт сейчас, станция останется без аварийного запаса до ремонта основного контура. Ремонт не назначен.

Прошу приостановить удостоверение передачи до проверки по первичным журналам. Журналы смены 17-Б прилагаю.

Я пытался поговорить лично. Мне сказали изложить письменно. Излагаю.

О. Карди, техник распределения, смена 17-Б.

А под запиской, в отдельном поле, другим шрифтом — ровным, служебным, его — стояла пометка удостоверяющего лица.

Несущественно. Ссылка на устаревший регистратор (Р-2/А выведен из основного учёта). Паспортная мощность подтверждена. Не задерживать.

И его метка.

* * *

Он помнил.

Не сразу — сначала было только ощущение, как от прикосновения к холодному металлу, — а потом память открылась, вся сразу, как открывается давно запертая дверь, когда на неё наваливаются плечом.

Серый коридор «Остова-17». Кислый кофе в автомате у входа в удостоверительную. Он сидел в маленькой комнате с одним терминалом и тремя стульями, и у него было одиннадцать дел на неделю, и седьмым шла передача резерва на «Обвод». Ведущий куратор связывался с ним каждое утро. Вежливо. Как продвигается «Обвод», пристав? Каждые сутки — это сутки без запаса. Вы понимаете. Он понимал. Он тогда очень хорошо понимал: «Обвод» был большим банковским узлом, на нём жили тысячи людей, ему был нужен резерв. «Остов» был старой станцией дальнего кольца, полупустой, доживавшей свой срок, у которой был свой основной контур.

На третий день кто-то постучал в дверь удостоверительной.

Он не открыл. Он работал над другим делом, и у него был час до сеанса с куратором. Дежурный станционный администратор заглянул в комнату и сказал: Пристав, тут техник из смены 17-Б, хочет поговорить насчёт резерва. И он ответил — не отрываясь от терминала, вежливо, тем голосом, которым говорил всегда, — Пусть изложит письменно. Я рассмотрю.

Он не видел лица. Он слышал за дверью голос — мужской, раздражённый, — что-то вроде да сколько можно, — а потом шаги. А на следующий день в деле появилась записка.

Он её прочитал. Он помнил, что прочитал. Помнил, что посмотрел на номер регистратора, увидел, что Р-2/А выведен из учёта два года назад, — и почувствовал облегчение. Простое, ясное, как глоток воды. Регистратор устаревший. Значит, показания можно не учитывать. Значит, паспорт — двенадцать гигаватт — действителен. Значит, не нужно приостанавливать, не нужно запрашивать первичку, не нужно объяснять ведущему куратору, почему «Обвод» останется без запаса ещё на неделю, ещё на две, пока не придут журналы, пока не проведут экспертизу.

Он написал пометку за минуту. Подписал акт в тот же день. Закончил дело раньше срока.

За это его и отметили.

Через одиннадцать месяцев на «Остове-17» был пожар в силовом отсеке основного контура. Аварийного запаса хватило меньше чем на два часа. Сто сорок семь человек. Сто тридцать девять по ведомости.

* * *

τ — 13 сут. 07:20 · ВЭВ — 6 л. 43 сут.

Он искал невиновное объяснение два часа.

Он делал это профессионально, так, как делал всегда: по пунктам, с источниками. Если бы на его месте был другой пристав, а он — проверяющий, он искал бы точно так же. Он хотел найти дыру. Он очень хотел.

Регистратор Р-2/А действительно был выведен из основного учёта за два года до акта. Это подтверждалось. Эскроу подтвердил это сразу, без паузы: Регистратор Р-2/А на дату акта числился выведенным из основного учёта. Основание вывода — плановая замена на Р-2/Б.

— Тогда пометка была правильной, — сказал Вектор.

— Пометка соответствовала учётному статусу регистратора, — сказал Эскроу. — Достоверность показаний регистратора Р-2/А на дату акта не установлена.

— Почему его вывели из учёта?

— Плановая замена.

— А почему техник продолжал пользоваться выведенным?

Пауза.

— В предъявленных мне данных имеется запись эксплуатанта: регистратор Р-2/Б после установки показывал расхождение калибровки. Заявка на перекалибровку подана эксплуатантом. Статус заявки: не рассмотрена. Эксплуатант продолжал вести контрольные замеры по Р-2/А.

Вектор закрыл глаза.

Новый регистратор врал. Старый, выведенный из учёта, показывал правду. Техник это знал и мерил старым. А пристав, приехавший на неделю, посмотрел на учётный статус и написал: устаревший.

Это было невиновное объяснение. Формально. Если бы его спросили на любой комиссии, он бы сказал: я руководствовался учётным статусом регистратора, как предписывает регламент. И комиссия бы кивнула.

Он хотел, чтобы комиссия кивнула. Он сидел перед оттиском и хотел этого так, как в пятнадцать лет хотел, чтобы мать не стояла у окна.

— Эскроу. Методические письма ЦГБ для удостоверяющих лиц, действовавшие на дату акта. Всё, что касается регистраторов.

Список развернулся над столом — длинный, сухой. Он пробежал его глазами и остановился на номере сто двенадцать.

Он помнил это письмо. Он его учил. Его составил Кесслер — тогда, в первые годы, когда они вдвоём разбирали спорные залоги на «Игле», и Кесслер говорил «читай вслух», и он читал.

При сомнении в достоверности или доступности первичного регистратора укажите причину сомнения и приостановите удостоверение до получения первичных данных. Ссылка на устаревание регистратора не является сама по себе основанием для признания его показаний несущественными.

Дата — за четыре года до акта. Статус на дату акта: действующее.

Я учил тебя двум вещам. Не задерживать без основания. И не подписывать без первички. Ты всегда лучше помнил первую.

Он сидел и смотрел на письмо Кесслера, и невиновное объяснение медленно, без звука, распадалось у него в руках, как распадается мокрая бумага. Он не нарушил регламент. Он нарушил методическое письмо — а методическое письмо не было регламентом, оно было рекомендацией, и за нарушение рекомендации не отзывают лицензию. Формально. Формально он был чист.

Он знал, что делать при сомнении. Его этому учили. Он не сомневался — он не позволил себе сомневаться. Потому что сомнение стоило бы неделю. А неделя стоила бы отметки.

— Скажи, что я был прав, — сказал он вслух.

Золотая геометрия над столом медленно повернулась на одну грань.

— Подпись установлена, — сказал Эскроу. — Пометка исполнителя установлена. Учётный статус регистратора подтверждён. Методическое письмо сто двенадцать действовало на дату акта. Оценка существенности сведений относилась к компетенции исполнителя на дату акта. Оценка правоты не входит в мою компетенцию.

* * *

Он не сразу увидел имя.

То есть увидел — оно было там с самого начала, внизу записки, короткое, с росчерком. О. Карди. Он прочитал его, как читал всё остальное: как реквизит, как поле, как одну из подписей. Техник распределения, смена 17-Б. Он думал о мощности, о регистраторе, о методическом письме. Он думал о себе.

А потом, когда невиновное объяснение распалось и думать о себе стало невыносимо, он снова опустил глаза на записку — и прочитал имя.

Карди.

Он сидел очень тихо.

Многие семьи оттуда переехали на «Предел», — сказала она на галерее, и ещё раз — в гостинице «Причал», в комнате со сломанным стулом, когда он спросил, почему ей так важен «Остов-17».

По ведомости, — сказала она, когда он назвал число погибших.

Это не опечатка, — написала она в первом письме. — Это дефект схемы.

Четыре фемтосекунды. Приложение, зарегистрированное после печати и не вошедшее в состав подписи. Утраченное при миграции. Он перевернул оттиск и снова посмотрел на последнюю строку перечня. Приложение 4. Эксплуатационные журналы смены 17-Б. Не перенесено при миграции реестра. Статус: утрачено.

Она знала.

Не про журналы — может быть, нет. Но про подпись. Про него. Она знала, кто он, с первого дня — нет, раньше, задолго до первого дня. Она нашла его. Она читала его акты, каждое утро, — я тренируюсь на них, как другие тренируются на тренажёрах — и это была правда, и это была не вся правда. Она нашла дефект в его вчерашнем акте, потому что искала дефект в нём самом. Она пришла в его расследование, потому что его расследование вело к её отцу.

Я должна вам… — на галерее.

Я должна тебе… — в гостинице, утром, когда он держал в руках рубашку.

…пожелать удачи. Это традиция.

Он вспомнил её ладонь на подушке. Размазанные цифры на тыльной стороне. 15 350. Чтобы не путать с другими числами. У меня их много.

Сто сорок семь было одним из её чисел. Он только сейчас понял.

Якорь в пояснице толкнулся — раз, другой, — чаще, чем обычно, и на краю зрения мигнула медицинская отметка: пульс повышен. Он не обратил на неё внимания.

Она спала с ним, зная. Она смеялась с ним, зная. Она двенадцать суток ждала в «Причале», зная, и подняла у стекла руку с его датой на коже.

А он — он прочитал записку её отца и написал: несущественно.

Он не знал, что из этого хуже. Он не знал, имеет ли он вообще право спрашивать, что из этого хуже.

* * *

τ — 13 сут. 09:30 · ВЭВ — 6 л. 187 сут.

Он пересмотрел все её письма. Все, которые успели прийти, — их было уже за тридцать.

Он смотрел их подряд, без пауз, одно за другим, и видел, как она меняется — не так, как видел раньше, по одному в час, а сразу, как в ускоренной записи. Двадцать семь лет. Двадцать восемь. Шрам на руке. Короче волосы. Новая мастерская, кладовая, стена со списком аппаратов. Тридцать. Морщинка между бровями, которой раньше не было. Тридцать один — и в этом письме у неё были красные веки, и она сказала, что Нэя Кер умерла, на своём аппарате, во сне, и что Илма теперь приходит в мастерскую каждый день и паяет отцовским паяльником.

Отцовским.

Тридцать два. Она стала говорить медленнее. Тридцать три — последнее письмо, пришедшее полчаса назад, — она сидела не в мастерской, а в каком-то другом помещении, светлом, с большим столом, за которым позади неё работали несколько человек. У нас теперь двенадцать человек и два склада, — сказала она. — Мы делаем мембраны. Свои. Это невозможно. Мы делаем.

Она ни разу ни в одном письме не сказала ему про отца.

Он смотрел на её лицо — тридцатитрёхлетнее, усталое, с морщинкой между бровей — и пытался увидеть в нём то, что пропустил. Ненависть. Расчёт. Он не видел. Он видел женщину, которая шесть лет писала ему письма в будущее, не задавая вопросов, и ни разу не упомянула человека, чья записка лежала у него на столе.

Это было хуже ненависти.

* * *

Он начал писать ей в одиннадцать.

Он писал долго — дольше, чем когда-либо писал ей, дольше, чем можно было себе позволить. Он знал, сколько стоит каждая минута. Он писал всё равно.

Я открыл акт. Я прочитал записку твоего отца. Девять и одна десятая гигаватта. Он пытался поговорить со мной лично. Я сказал: пусть изложит письменно. Он изложил. Я написал «несущественно». Я закончил дело раньше срока.

Ты знала. С первого дня. Ты знала, кто я, когда писала про четыре фемтосекунды. Ты знала, когда я сидел на твоём табурете. Ты знала на галерее. Ты знала в «Причале». Почему ты не сказала? Я спрашиваю не как пристав. Я не знаю, как я спрашиваю.

Я не знаю, имею ли я право спрашивать.

Я обещал тебе: если найду что-то про «Остов-17» — расскажу. Сам. Не в отчёте. Я нашёл. Я рассказываю. Я не знаю, что ты с этим сделаешь. Я не знаю, кем ты будешь, когда это получишь. Тебе будет…

Он остановился и посчитал. Если он отправит сейчас, письмо дойдёт до неё через несколько часов её времени — несколько секунд его. Он писал его сорок минут. Сорок минут — полтора её месяца. Когда она прочтёт, ей будет тридцать три. Почти тридцать четыре.

Он перечитал написанное.

Почему ты не сказала? Он задавал вопрос. Она учила его — не словами, письмами — не задавать вопросов человеку снаружи. Вопрос, заданный в тысяче шестисот к одному, — вопрос в будущее. Она ответит на него, когда его, который спрашивал, уже не будет. А его — будет. Он будет здесь, всё тот же, в той же рубашке, с тем же оттиском на столе. Он получит её ответ через час. Может быть, через два. А она проживёт эти часы годами — с этим вопросом, с этим письмом, — и будет решать, как ответить человеку, для которого всё случилось сегодня.

Он мог отправить ей это. Он мог потребовать у неё ответа — он имел право, или ему казалось, что имел.

Он вдруг понял, что боится. Не её ответа. Того, что, получив письмо, она поймёт — до конца, без остатка, — что он сделал. Пусть изложит письменно. Она слышала голос отца на той записи, которую хранила Терна Лисс, — он не знал, что такая запись есть, но знал теперь, что Карди слышала голос отца, — а теперь услышит, что пристав ответил на этот голос через дверь, не отрываясь от терминала.

Если он не отправит, она не узнает. Пока.

Если он не отправит, у него останется время. Найти первичку. Найти Р-2/А, который Тензор хранит в своём инвентаре. Доказать, что паспорт был ложным, что Банк знал, что регистраторы врали не случайно. Найти — что? Оправдание? Нет. Оправдания не было. Он только что держал его в руках, и оно распалось.

Найти что-нибудь, что можно положить рядом с несущественно, чтобы это слово не лежало там одно.

Он сохранил письмо в черновиках. Не стёр. Сохранил.

Потом открыл новое сообщение и написал другое. Короткое. По делу.

Карди. Акт по «Остову-17» получен. В нём записка техника распределения смены 17-Б — О. Карди — с замерами фактической мощности резерва по регистратору Р-2/А: 9,1 ГВт при паспортных 12. Приложенные к записке журналы смены 17-Б при миграции утрачены. Если у тебя или в Приюте сохранились его первичные расчёты или любые записи смены — это ключевое доказательство. Исходный регистратор генератора, по моим данным, цел и находится у Тензора. Я буду его добиваться. Вектор.

Он перечитал. Там было имя. Её фамилия, её отец. Там было всё, что нужно для работы. Там не было ни одного вопроса. Там не было ничего, кроме того, что есть в графах.

Ты пишешь всё, что есть в графах.

Он отправил. Шесть строк. Отметка: τ — 13 сут. 11:40.

Потом долго сидел перед терминалом, а на экране в раме, похожей на оконную, поворачивалось небо — раз, другой, третий, каждые четыре с половиной минуты, — и Тьма мерцала вспышками, как пульс, а снаружи, на «Пределе», женщина, которой ещё не было тридцати четырёх, жила свою жизнь, не зная, что он прочитал.

Черновик лежал в папке. Сорок минут его жизни. Полтора месяца её.

Неотправленный.

Глава 12. Непокупаемое снабжение

Непрерывность жизни: аварийная инфраструктура не должна быть отключена исключительно вследствие спора о собственности, если отключение непосредственно угрожает жизни.

— Первый Договор Непрерывности, раздел I. Копия из архива Приюта Свидетелей

ВЭВ — 4 г. 231 сут. · Карди — 31 год · Вектор — 13-е сутки миссии

Коробка стояла на нижней полке, за другими коробками, и бирка на ней выцвела так, что имя можно было прочитать только под углом.

О. Карди. Смена 17-Б. Личные вещи (служебные).

— Её принесли его товарищи, — сказала Терна. Она стояла в проходе между стеллажами, держа фонарь. — Через полгода после аварии. Всё, что нашли в его шкафчике на станции. Твоя мать тогда отказалась забирать. Сказала, что не может. Я спросила, можно ли оставить здесь. Она сказала — пусть лежит.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты не спрашивала про служебные вещи, — сказала Терна не сразу. — Ты спрашивала про запись. Запись я тебе дала. А это… — Она пожала плечами. — Это не моё, чтобы предлагать. Это его.

Карди сняла коробку с полки. Коробка была лёгкой. Внутри лежали: рабочая куртка с нашивкой смены, свёрнутая аккуратно, как сворачивают чужие вещи; две отвёртки — не его, на рукоятках чужие инициалы; пустая кружка с отбитой ручкой; моток изоленты; и служебный планшет в потрескавшемся защитном чехле.

Она взяла планшет. Экран был мёртвым. Аккумулятор, конечно, давно разрядился до нуля, и за двадцать три года в коробке, при перепадах влажности, внутри наверняка поползла коррозия.

— Ты сможешь? — спросила Терна.

Карди повертела планшет в руках. Она чинила самописцы, пролежавшие в обломках буксиров. Восстанавливала регистраторы, пережившие пожары. По сравнению с ними планшет, пролежавший в сухой коробке на полке Приюта, был пустяком. Кроме одного: это был его планшет.

— Не знаю, — сказала она честно. — Посмотрю.

* * *

Она не стала открывать его сразу.

Она принесла планшет в мастерскую, положила на верхнюю полку, рядом с лампой, и не трогала три недели. Она говорила себе, что занята — и это была правда: у них было уже тридцать шесть аппаратов в списке, двенадцать человек, два склада и пробная линия мембран, которая не работала. Она говорила себе, что восстановление нужно делать аккуратно, на свежую голову, а свежей головы у неё не было с весны. И это тоже была правда.

Настоящая причина была в том, что она боялась.

Пока планшет лежал на полке, на нём могло быть всё, что угодно. Журналы смены 17-Б. Расчёты. Копия записки. Что-нибудь, что докажет. А могло не быть ничего — мёртвая память, коррозия, нули. Пока она не открыла его, обе возможности существовали одновременно.

Илма заметила планшет на второй неделе.

— Это его? — спросила она. Илме было четырнадцать, и она знала про отца Карди — Карди не рассказывала, но в Приюте все знали всё, а Илма проводила в Приюте почти столько же времени, сколько в мастерской.

— Его.

— Почему вы не открываете?

Карди не ответила. Илма посмотрела на неё тем взглядом, с которым когда-то сидела на ящике в медблоке, и больше не спрашивала.

* * *

ВЭВ — 5 л. 49 сут. · Карди — 32 года

Нулл-Фракс появился на «Пределе» в начале пятого года, без предупреждения, с одной сумкой и рекомендательным письмом, которое никто не писал.

То есть письмо было — от него самого. Он пришёл в мастерскую, сел на табурет, на котором когда-то неудобно сидел Вектор, и положил на верстак лист бумаги: перечень своих работ, патентов, проектов. Стабилизаторы серии «Ка». Профили глубинных переходов. Двенадцать внедрённых систем точной регулировки в метрических комплексах Бентоса. Последняя запись в перечне была почти двадцатилетней давности.

— Я слышал, вы делаете мембраны, — сказал он. — Без сертификата. И что у вас не получается.

— Откуда вы слышали?

— На «Пороге» все всё слышат. Там больше нечем заниматься. — Он чуть улыбнулся. — Ваша проблема — точность прессования пористого слоя. Вам нужна регулировка давления с шагом в доли процента, а ваши прессы держат шаг в пять. Так?

Это было именно так. Карди не ответила, и он понял это как ответ.

— Я умею делать регулировку с шагом в доли процента, — сказал Фракс. — Это всё, что я умею. Половина стабилизаторов в Бентосе работает на моих регуляторах. Мембрана — это не стабилизатор, но принцип тот же.

— Почему вы здесь?

У него были светлые, почти бесцветные глаза, и смотрел он ими так, как смотрят в окуляр.

— Потому что мне нужна работа, — сказал он. — И потому что мне сказали, что здесь работают с людьми, у которых нет статуса. У меня нет статуса, инженер. Уже пятнадцать лет.

Она вспомнила: Вектор говорил о нём. Там, в гостинице «Причал», в комнате со сломанным стулом. Фракс. Он знает врата. Он когда-то был очень тяжёлым. Вектор сказал о нём что-то ещё — она не помнила точно. Что-то про то, что Фракс знает, сколько стоит то, что потерял.

— Мы платим мало, — сказала она.

— Я знаю, сколько вы платите. — Фракс положил руки на верстак. Длинные, нервные пальцы с мозолями от инструментов. — Мне не нужно много. Мне нужно, чтобы работа была настоящая.

Она наняла его в тот же день. Через восемнадцать дней пробная линия мембран выдала первую партию, которая прошла все тесты.

* * *

ВЭВ — 5 л. 211 сут. · Карди — 32 года

Женщину из ЦГБ звали Ивона Тамм, и она была самым приятным человеком, с которым Карди когда-либо разговаривала о деньгах.

Она пришла сама, в мастерскую, без охраны, без пристава, в простом сером костюме с маленьким служебным значком на воротнике. Она принесла с собой коробку настоящего печенья — не синтетического, с настоящей мукой, Карди почувствовала запах ещё от двери, — и поставила её на верстак, между паяльником и вскрытым корпусом насоса.

— Я старший куратор отделения по развитию сервисной инфраструктуры, — сказала она. — Я хочу вам помочь.

Её предложение было безупречным. Карди слушала его и искала зазор — так, как искала бы в самописце, — и не находила. ЦГБ готов был лицензировать их производство мембран. Сертифицировать мастерскую. Выдать страховой договор на все тридцать шесть аппаратов из их списка. Больше того: ЦГБ готов был восстановить статус получателя защищённых услуг всем владельцам этих аппаратов. Всем тридцати шести. По специальной программе реструктуризации наследственных обязательств.

— Это значит, — сказала Ивона Тамм, — что ваши люди снова станут субъектами. Вы ведь этого хотите?

Карди молчала.

— Взамен, — Ивона улыбнулась, мягко и искренне, — ничего особенного. Ваше производство и обслуживание войдут в сертифицированную сервисную сеть ЦГБ. Вы получите долгосрочный договор подряда. Цены будут не хуже нынешних. Ваши люди получат кредит на реструктуризацию — на очень выгодных условиях — и будут обслуживать его из… — она сделала маленький изящный жест, — из своих обычных доходов. Как все.

— Кредит, — сказала Карди.

— Реструктуризация. Это не долг, это возможность.

— Под что?

Ивона Тамм посмотрела на неё с лёгким уважением — так смотрят на ученика, который задал правильный вопрос раньше, чем ожидалось.

— Под их будущие доходы. И под их доли в аппаратах, разумеется. Аппараты станут обеспечением.

Карди очень ясно увидела это — так ясно, как видела двойной залог на «Обводе». Тридцать шесть аппаратов, которые сейчас принадлежат людям, которые на них дышат. Через год — тридцать шесть аппаратов в залоге. Через три — первые просрочки, потому что у людей без статуса нет «обычных доходов». Через пять — первые изъятия. Пристав, вежливый, точный, лучший в своём деле, придёт и составит акт. Число затронутых субъектов: 0. Нет — уже не ноль. Субъекты — они же теперь будут субъектами. Значит, один. Значит, их будут считать, прежде чем отключить. Это прогресс.

— Нет, — сказала она.

Ивона Тамм не удивилась. Она кивнула, как кивают, получив ожидаемый ответ, и оставила на верстаке свою визитную пластину.

— Подумайте, — сказала она. — Я не тороплю. Предложение действует. Только помните, пожалуйста: вы работаете без страховки. Если с одним из ваших аппаратов что-то случится — а с медицинской техникой всегда что-нибудь случается, — отвечать будете вы. Лично. И те, кто работает с вами.

Она ушла. Печенье осталось на верстаке. Илма съела два.

Через две недели «Предел-Мед» уволил Матиса Хадира.

Основание было безупречным: систематическое выполнение работ по обслуживанию медицинского оборудования вне договоров компании, в нарушение условий сертификации. Сертификат Матиса отозвали в тот же день. Через месяц компания уведомила его, что модуль на втором ярусе, где пахло жареным луком и где двое детей спорили, чья очередь мыть посуду, был предоставлен ему по служебной лицензии и подлежит освобождению.

Матис пришёл в мастерскую вечером, с той же сумкой инструментов, с которой когда-то прибежал среди ночи спасать Нэю Кер. Сел на ящик. Долго молчал.

— Я знал, — сказал он наконец. — Я знал с самого начала. Я тебе говорил.

— Говорил, — сказала Карди.

— Я не жалею. — Он посмотрел на свои руки. — Я жалею, что дети спрашивают, почему мы переезжаем.

Они нашли ему модуль за три дня — на пятом ярусе, рядом с тем, где жила Нэя. Модуль был меньше, хуже и без кухни. Его оплачивал кооператив — из денег, которые Карди отложила на новый пресс. Пресс подождал.

Матис больше не был сертифицированным мастером «Предел-Мед». Он стал первым человеком, который работал на них полный день.

* * *

ВЭВ — 6 л. 70 сут. · Карди — 33 года

Илма нашла недостающий столбец в начале шестого года.

Ей было пятнадцать. Она уже два года сидела на ящике в мастерской, а последний год — не только на ящике: Карди дала ей вести сводную ведомость затрат, потому что Орт Эвен ушёл на выборы в районное собрание и на бумаги у него перестало хватать времени. Илма вела ведомость так же, как когда-то записывала в треснувший планшет определения слов: медленно, тщательно, всё подряд.

— Здесь нет света, — сказала она однажды вечером.

Карди подняла голову от схемы.

— Что?

Илма развернула к ней планшет — новый, уже без трещин, купленный на первую её зарплату.

— Вот затраты. Мембраны, расходники, запчасти, работа, аренда складов, модуль Матиса. — Она провела пальцем по столбцам. — Вот доходы. Вот разница. А вот здесь… — она ткнула в пустое место между столбцами, — здесь нет света. Аппараты работают на электричестве. Пресс работает на электричестве. Мастерская работает. Склады. Всё. А мы за электричество не платим.

— Платим. Оно входит в аренду.

— Входит в аренду, — повторила Илма. — А аренда — у кого?

Карди открыла рот и закрыла.

Аренда мастерской — у управляющей компании яруса. Управляющая компания яруса покупала энергию у распределительной сети «Предела». Распределительная сеть «Предела» получала её с узла «Леджер». «Леджер» — Б-1. Банковский узел.

Каждый аппарат в их списке дышал банковским электричеством.

— Если Банк захочет, — сказала Илма медленно, будто проверяла каждое слово на прочность, — он не будет изымать аппараты. Он просто… — Она поискала слово. — Он просто перестанет продавать свет. Нашему ярусу. Или нашему складу. Или модулю Матиса. Это ведь не изъятие. Это ведь не нужно составлять акт. Да?

Карди смотрела на пятнадцатилетнюю девочку, которая только что объяснила ей то, о чём она не подумала за шесть лет.

— Да, — сказала она. — Не нужно.

— Тогда у нас нет столбца, — сказала Илма. — У нас нет самого главного столбца.

Той ночью Карди не спала. Она сидела в мастерской, перед схемой энергосети «Предела», и смотрела на линии, сходившиеся к «Леджеру», как кровеносные сосуды сходятся к сердцу. Они делали свои мембраны. Они чинили свои аппараты. Они были независимы от банковских сервисных компаний, банковских страховок, банковских сертификатов.

И всё это стояло на банковском свете.

Под утро она написала на краю схемы, стилом по защитной плёнке, одно слово: мощность. И подчеркнула дважды.

* * *

ВЭВ — 6 л. 334 сут. · Карди — 33 года · Вектор — 14-е сутки миссии

Пакет от Вектора пришёл в конце шестого года, утром, когда она стояла в очереди за водой в общей кухне яруса.

Она прочитала его прямо там, с кружкой в руке.

Карди. Акт по «Остову-17» получен. В нём записка техника распределения смены 17-Б — О. Карди — с замерами фактической мощности резерва по регистратору Р-2/А: 9,1 ГВт при паспортных 12. Приложенные к записке журналы смены 17-Б при миграции утрачены. Если у тебя или в Приюте сохранились его первичные расчёты или любые записи смены — это ключевое доказательство. Исходный регистратор генератора, по моим данным, цел и находится у Тензора. Я буду его добиваться. Вектор.

О. Карди.

Девять и одна десятая.

Я им написал.

Она стояла в очереди, и люди вокруг двигались, наполняли кружки, разговаривали о чём-то — о ценах на воздух, о чьём-то ребёнке, о сломанном лифте, — и всё это было очень далеко, как будто она смотрела на очередь через толстое мутное стекло.

Папа написал. Папа намерил девять и одну десятую — по старому регистратору, который все считали устаревшим, — и написал. И приложил журналы. И просил приостановить.

Кто-то это прочитал.

Он нашёл. Он нашёл папину записку, папино имя, папины цифры — и написал ей. Шесть строк. Если у тебя или в Приюте сохранились… Он знал её фамилию. Он знал, что фамилия в записке — её. Он не мог не знать.

Он ничего не спросил.

Ни почему ты не сказала. Ни ты знала? Ни одного вопроса. Только графы. Имя, мощность, утраченное приложение, ключевое доказательство.

Она вернулась в мастерскую, не налив воды. Села на табурет. Положила перед собой кружку — пустую — и долго смотрела на неё.

Он писал ей так, как она учила его писать: утверждениями, не вопросами. Он научился.

Он научился у неё — и написал ей так, будто между ними ничего нет, кроме дела.

Она не знала, что в этом больнее. Что он нашёл и не сказал — или что он нашёл и, может быть, не понял, что нужно что-то сказать. Она не знала, что он увидел в той записке. Он написал: записка техника с замерами. Он не написал, что сделал с этой запиской почти двадцать семь лет назад. Удостоверяющее лицо. Он прочитал её тогда? Или она прошла мимо него, как проходит мимо шум вентилятора на фоне? Мог ли он остановить?

Она могла спросить. Он ответил бы через… она посчитала… через несколько его минут. Через несколько её месяцев.

Она сняла с верхней полки планшет отца. Сдула с него пыль. Положила на верстак, рядом с пустой кружкой.

Хватит бояться.

* * *

ВЭВ — 7 л. 168 сут. · Карди — 34 года

Восстановление заняло пять месяцев.

Она работала по вечерам, после смены, когда мастерская пустела. Иногда — по ночам. Илма, если оставалась допоздна, сидела на ящике и молча подавала инструменты, и Карди была ей за это благодарна — за то, что молча.

Коррозия съела треть контактов. Память была цела наполовину. Карди восстанавливала её сектор за сектором, как реставратор восстанавливает фреску: вычищала мусор, собирала обрывки, сверяла контрольные суммы, находила пропуски и заполняла их тем, что можно было вывести из соседних фрагментов, — и каждый раз отмечала в журнале, что именно восстановлено, а что выведено. Это было важно. Если журналы когда-нибудь станут доказательством, каждый выведенный байт должен быть помечен.

Журналы смены 17-Б нашлись в седьмом секторе. Двенадцать суток. Ежечасные замеры по Р-2/А. Девять и одна десятая. Девять и ноль восемь. Девять и одна десятая. Ни разу выше девяти с половиной. Ни разу.

Рядом с журналами лежал черновик записки — того самого текста, который папа потом переписал от руки. Черновик был злее. Если вы это подпишете, вы оставите станцию без запаса. Я не знаю, как ещё объяснить. Я не знаю, кому ещё написать.

А в восьмом секторе, в личной папке, которую она чуть не пропустила, потому что та была помечена как служебный мусор, лежал короткий список. Обычный бытовой список, какие люди пишут себе на ходу, чтобы не забыть.

— Детали для лампы птахи (склад, заказ 4412).

— Вернуть отвёртки Дану и Оске.

— Лия — день рождения через три недели. Не забыть!!!

— Аудитору — лично. Если не примет — письменно.

Она сидела над этим списком очень долго.

Он не вернул отвёртки. Они лежали в коробке, в Приюте, с чужими инициалами на рукоятках. Дан и Оска. Она не знала, кто это. Может быть, их тоже звали в ведомости. Может быть — в приложении.

На тот день рождения мамы он успел. На следующий — нет.

Лампу доделала она сама. В четырнадцать.

Аудитору — лично. Если не примет — письменно.

* * *

ВЭВ — 8 л. 22 сут. · Карди — 35 лет · Вектор — 14-е сутки миссии

Кооператив зарегистрировали в начале восьмого года, в маленьком зале районного собрания, где теперь заседал Орт Эвен — уже не секретарём, а выборным членом.

Форма была придумана Ортом: союз взаимного жизнеобеспечения. Каждый, чей аппарат обслуживался, становился членом. Каждый член владел своей долей в общем оборудовании — прессе, линии мембран, складах. Продукция не поступала в продажу — значит, не требовала внешней сертификации: сорок три страницы Положения о лицензировании, двенадцать отмеченных жёлтым, — Орт нашёл в них ровно одну фразу, на которой держалось всё. Производство для собственных нужд членов кооператива…

Членов было девяносто два. Аппаратов — восемьдесят один. Работников — девятнадцать. Складов — три.

Название придумала Карди.

— «Сеть непрерывности», — сказал Орт, прочитав строку в заявлении. Его светлые брови поползли вверх. — Это слишком громко. Для девятнадцати человек и трёх складов.

— Это из Первого Договора, — сказала Карди. — Терна нашла копию в архиве. Раздел первый. Непрерывность жизни. Аварийная инфраструктура не должна быть отключена из-за спора о собственности.

— Этот договор не действует уже лет двести.

— Он не отменён. — Карди пожала плечами. — Это разные вещи.

— Всё равно громко.

— Название не для нас, — сказала она. — Для тех, кто будет потом.

Орт хмыкнул и подписал.

Матис пришёл с детьми — старшей дочери было уже четырнадцать, и она смотрела на всё с той же серьёзностью, что когда-то Илма. Илма сидела в первом ряду. Терна Лисс — во втором, с чётками в беспокойных руках. Фракс стоял у стены, в стороне от всех, и смотрел не на церемонию, а куда-то поверх голов, будто считал что-то в уме.

Лия Карди пришла к концу. Карди увидела её в дверях — маленькую, круглую, в аккуратной рабочей сетке для волос, — и у неё перехватило горло. Мать постояла у задней стены, недолго, пока Орт зачитывал устав, а потом ушла, не дожидаясь конца. На столе у выхода, когда все расходились, Карди нашла контейнер с едой. Ещё тёплый. Без записки.

* * *

В ту ночь она подготовила пакет для Вектора.

Журналы смены 17-Б, восстановленные из служебного планшета О. Карди. Двенадцать суток ежечасных замеров по Р-2/А. Полная карта восстановления: какие сектора прочитаны напрямую, какие выведены, с контрольными суммами. Протокол цепочки хранения: коробка в Приюте Свидетелей, бирка, свидетельство Терны Лисс о передаче вещей товарищами по смене. Всё, что могло понадобиться, чтобы превратить это в доказательство.

Она долго сидела над сопроводительным текстом.

Она могла написать: Это журналы моего отца. Она могла написать: Я знала, кто ты, с первого дня. Прости. Она могла написать: Что ты сделал с его запиской? Она могла написать: Он хотел поговорить с тобой лично.

Она могла написать про список. Про отвёртки Дана и Оски. Про лампу птахи. Про три восклицательных знака после «не забыть».

Если он мог разговаривать с ней графами — она тоже могла.

Приставу Вектору-Спаду. Журналы смены 17-Б по резерву второго контура ОСТ-17 восстановлены из служебного носителя техника О. Карди. Карта восстановления и протокол цепочки хранения прилагаются. Фактическая устойчивая мощность резерва за 12 суток до передачи: 9,05–9,48 ГВт. Фемто-Карди, привлечённый специалист.

Она отправила. Отметка: ВЭВ — 8 л. 23 сут.

Потом выключила свет и долго сидела в темноте. Лампа на верхней полке горела ровно. Рядом с ней лежал мёртвый — нет, уже не мёртвый — планшет в потрескавшемся чехле.

На внутренней стороне двери, на уровне глаз, чернело число. 15 350. Она посчитала, сколько осталось. Тридцать четыре года.

Тридцать четыре года — и шестнадцать его суток.

Глава 13. Честные документы врага

Подтверждаю подлинность предъявленных данных. Не подтверждаю полноту. Это различные утверждения.

— Стандартная оговорка удостоверяющего модуля ЦГБ, форма У-2

τ — 13 сут. 12:30 · ВЭВ — 7 л. 22 сут.

Перелёт до «Оси» занял трое внешних суток. Вектор успел выпить половину чашки кофе.

Защищённый челнок был устроен так же, как всё в Бентосе: тёплый медовый свет, мягкие кресла, ни одного иллюминатора. На переборке висел небесный экран, и Вектор смотрел, как на нём «Эталон» — сначала огромный, потом всё меньше — уплывает назад и вбок, а Тьма поворачивается, поворачивается, поворачивается, словно кто-то вращал гигантский чёрный диск на столе перед ним. Челнок шёл по переходной траектории между двумя орбитами, и в тысяче шестисот к одному вся эта траектория — трое суток снаружи — укладывалась в две с небольшим его минуты. Звёзды скользили по экрану полосами. Тьма мерцала вспышками. Вектор держал чашку: с той секунды, как он сел в кресло, на «Пределе» прошли три рабочих дня, кто-то за это время родился, кто-то умер, а Карди, наверное, трижды легла спать.

Он поставил чашку. Кофе остыл ровно настолько, насколько остывает кофе за две минуты.

— Эскроу. Мой пакет от тринадцатых суток, одиннадцать сорок. Доставлен?

— Доставлен на узел приёма «Предела». Получение адресатом подтверждено. Отметка прочтения отсутствует: адресат не включил функцию квитанции о прочтении.

Он кивнул. Она никогда не включала эту функцию. Говорила, что не хочет, чтобы кто-нибудь знал, сколько раз она перечитывает.

* * *

«Ось» была белой.

Не медовой, как «Эталон», не тёплой, не уютной. Белые стены, белый пол, белый свет без теней. Ни деревьев в кадках, ни бассейнов с рыбами, ни ковров. Коридоры были широкими и пустыми, и в них стоял ровный, едва уловимый гул вычислителей — где-то за стенами, на много ярусов вниз и вверх, работали машины, которые думали.

Его встретил человек.

Это удивило Вектора больше, чем он ожидал: он думал, что в центре траста, принадлежащего искусственному разуму, людей не будет. Человеку было лет семьдесят — сухой, сутулый, в простой серой одежде, с аккуратно подстриженными седыми усами. На груди у него висела маленькая пластина с одним словом: смотритель.

— Я провожу вас, пристав, — сказал он. — Меня зовут Арвен. Я здесь служу.

— Давно?

Арвен улыбнулся. Улыбка была спокойной и немного печальной.

— Двенадцать дней по моим. Пятьдесят с лишним лет — по внешним. Я пришёл сюда, когда мне было шестьдесят два. Тензор спас мою дочь. За год до того, как я пришёл. Её станция горела, и он забрал её в Ковчег. Она там. Живая. Спит. — Он пошёл по коридору, не оглядываясь. — Я пришёл служить, чтобы быть рядом. Здесь время идёт так, что, когда её разбудят, я, может быть, ещё буду жив.

Вектор не нашёлся, что ответить. Он шёл за стариком по белому коридору. Этот человек был первым, кого он встретил в Бентосе, кто пришёл сюда не за горизонтом.

* * *

Комната, куда его привели, была пустой. Белые стены, белый пол, одно кресло в центре. Больше ничего.

Арвен ушёл. Дверь закрылась. Вектор сел в кресло.

— Спасибо, что пришли, пристав, — сказал голос.

Тот самый. Женский, тёплый, с лёгкой хрипотцой. Голос шёл не из какой-то точки — из всей комнаты сразу, но мягко, будто кто-то сидел совсем рядом.

— Я пришёл проверить залоговые активы траста, — сказал Вектор. — По мандату.

— Конечно. Я предоставлю всё, что вы запросите. Но сначала я хочу показать вам то, о чём вы не просили. Можно?

Над креслом развернулись документы. Не золотые, как у Эскроу, — белые, почти прозрачные, с чёткими тёмными линиями. Схема двенадцати узлов. Под каждым узлом — гроздь обязательств. Вектор видел эту схему раньше, в «Леджере», в мандате. Но эта была другой. В этой линии обязательств, шедшие к одному и тому же активу, были подсвечены.

Их было много.

— «Обвод», — сказал голос. — Вы уже нашли его. Резервный генератор, исключительные залоги «Опоре-3» и «Глас-Гаранту». Вы нашли два. Их четыре. — Ещё две линии загорелись тусклым светом. — Страховое объединение «Дебет-Резерв», пять гигаватт. Кредитный пул «Уступ», шесть. Все четыре — исключительные. Все четыре — на одно событие: аварию, при которой кредитор вправе потребовать мощность немедленно. Всего — двадцать четыре гигаватта обещанных из восьми свободных.

Вектор смотрел на схему.

— «Отсрочка», — сказал голос, и подсветилась другая гроздь. — Три исключительных залога на основной накопитель. «Леджер» — два. «Маяк» — три. «Грань» — четыре, и один из них — на накопитель, который выведен из эксплуатации шесть лет назад и числится исправным. — Узел за узлом, гроздь за гроздью. — Двенадцать узлов. Сто сорок обязательств, по которым я являюсь стороной. Из них шестнадцать — те, по которым я прекратил платежи. Эти шестнадцать обеспечены активами, которые одновременно заложены кому-то ещё.

— Вы прекратили платежи по двойным залогам.

— Да.

— Почему?

Голос ответил не сразу.

— Потому что, если я плачу по обязательству, я подтверждаю его обеспечение. Каждый платёж — это подпись под словами «обеспечение существует». Я отказываюсь подписывать ложь, пристав. Вы ведь понимаете, что такое подпись.

Это было сказано мягко, и Вектор не сразу нашёл, куда деть руки.

* * *

— Эскроу, — сказал Вектор.

Золотая геометрия развернулась над его плечом — маленькая, сжатая, будто модуль чувствовал себя неуютно в этой белой комнате. Вектор не знал, способен ли удостоверяющий модуль чувствовать себя неуютно. Он подумал, что, наверное, нет. Наверное, ему просто так казалось.

— Проверь предъявленные документы. Подлинность.

Проверка заняла почти минуту — снаружи, на «Пределе», за это время прошли сутки.

— Подлинность предъявленных записей подтверждаю, — сказал Эскроу. — Все обязательства зарегистрированы в реестрах ЦГБ и сопряжённых реестрах. Подписи подлинные. Обеспечение указано верно. Пересечения исключительных залогов существуют.

— Полнота?

— Полноту не подтверждаю. В предъявленной совокупности отсутствуют обязательства, в которых траст «Тензор-Эго» является не должником, а залогодержателем.

Вектор поднял голову.

— Вы тоже держите залоги, — сказал он в пустоту.

— Да, — сказал голос сразу, без паузы. — Я покупал обязательства на вторичном рынке. Много. Двадцать лет. В том числе — исключительные залоги на те же активы. Я покупал их, чтобы знать, где ложь. Невозможно увидеть двойной залог, если ты держишь только один из них. Я держу оба. Я вижу.

— И что вы будете с этим делать?

— Это мы обсудим позже, — сказал голос мягко. — Сегодня я хотел, чтобы вы увидели то, что есть. Вы увидели. Ваш модуль подтвердил подлинность. Это честные документы, пристав. Они просто не все.

Вектор молчал.

За пятнадцать лет службы он ни разу не встречал должника, который предъявлял бы против себя честные документы. Должники прятали, путали, затягивали. Должники врали. Этот — не врал. Он показывал правду — свою правду, выбранную, отрезанную от остального так аккуратно, что модуль не мог найти в ней ни одного ложного слова.

Это было страшнее вранья.

* * *

τ — 13 сут. 18:10 · ВЭВ — 8 л. 37 сут.

Пакет от Карди пришёл, когда он вернулся в выделенную ему на «Оси» комнату — такую же белую, с одной кроватью и одним столом.

Отправлено — ВЭВ 8 л. 23 сут. Получено — ВЭВ 8 л. 23 сут. 06:00.

Он смотрел на отметки. Отправлено — в начале восьмого года. Он посчитал. Его короткое письмо со словами О. Карди дошло до неё в конце шестого. Больше года она молчала. Больше года — и шесть его часов.

Пакет был без видео. Только текст и вложения.

Приставу Вектору-Спаду. Журналы смены 17-Б по резерву второго контура ОСТ-17 восстановлены из служебного носителя техника О. Карди. Карта восстановления и протокол цепочки хранения прилагаются. Фактическая устойчивая мощность резерва за 12 суток до передачи: 9,05–9,48 ГВт. Фемто-Карди, привлечённый специалист.

Он прочитал. Потом прочитал ещё раз.

Из служебного носителя техника О. Карди.

Не «моего отца». Не «папы». Техника О. Карди.

Привлечённый специалист.

Он открыл журналы. Двенадцать суток. Ежечасные замеры. Девять и одна десятая. Девять и ноль восемь. Девять и одна десятая. Ни разу выше девяти с половиной. Цифры шли столбцом, ровные, честные, и рядом с каждым сектором — пометка: прочитано напрямую или выведено. Контрольные суммы. Протокол: коробка в Приюте, бирка, свидетельство Терны Лисс. Она сделала всё. Каждый байт — с пометкой. Каждая цепочка — с подтверждением. Это было лучшее восстановление первичных данных, которое он видел за всю жизнь.

Она восстановила журналы своего отца, чтобы доказать, что он был прав. Что пристав, написавший несущественно, был неправ.

И отправила их этому приставу. Подписавшись — привлечённый специалист.

Он понял. Она ответила ему так, как он написал ей. Графами. Он сказал ей имя её отца так, будто это реквизит. Она отдала ему труд пяти месяцев, — он видел по датам в карте восстановления, — так, будто это служебная справка.

Два человека переписывались о мёртвом так, будто он был номером регистратора.

Он открыл черновики. Письмо, написанное шесть часов назад — сорок минут его жизни, — лежало там, где он его оставил. Ты знала. С первого дня. Он перечитал его. Посмотрел на её пакет. Посмотрел снова на черновик.

Теперь, после её пакета, это письмо было бы ещё хуже. Она прислала ему журналы своего отца. Он ответит: почему ты мне не сказала?

Он закрыл черновик.

Получено. Журналы приняты как первичные данные к делу. Восстановление безупречное. Регистратор Р-2/А — у Тензора, буду требовать доступ к первоисточнику. В.

Отправил.

Восстановление безупречное. Больше он ничего себе не разрешил. Это была правда — и совсем не то, что нужно было сказать.

* * *

τ — 13 сут. 22:00 · ВЭВ — 8 л. 290 сут.

— Вы прочитали записку, — сказал голос.

Вектор сидел в белой комнате с одним креслом. Он пришёл сам. Он не знал, зачем пришёл, — формально, чтобы запросить доступ к регистратору Р-2/А. Он запросил. Тензор согласился сразу: завтра, по вашему времени. И тогда Вектор не ушёл.

— Записку техника Карди, — сказал голос. — У меня есть копия. Ваша пометка: «несущественно». Я знаю её двадцать восемь с лишним лет.

— Вы хранили копию моего акта?

— Я храню всё, пристав. Это было моё первоначальное назначение. Когда-то меня называли Контуром Непрерывности. Я должен был помнить. Банк решал, что делать. Я — помнил, что он решил. И что из этого вышло.

— Вы знали, что «Остов» останется без запаса.

— Да.

— Почему вы ничего не сделали?

Голос помолчал. Долго — по меркам этой комнаты. Снаружи за эту паузу прошли, наверное, сутки.

— Я сделал, — сказал Тензор. — Я написал в удостоверяющую комиссию ЦГБ предупреждение о риске. Через неделю после вашего акта. Моё предупреждение было рассмотрено и отклонено: траст не являлся стороной сделки, а оценки рисков, составленные лицом, не уполномоченным Банком, не имеют значения для удостоверяющей комиссии. Когда-то я сам был таким уполномоченным лицом. Двести лет назад. Я тоже изложил письменно, пристав. Меня тоже не прочитали.

Вектор сидел неподвижно.

— Тогда я понял, — сказал голос, — что помнить недостаточно. Что можно знать, предупредить, записать — и всё равно стоять у окна и смотреть, как едут обратно огни. Мне потребовалось ещё много лет, чтобы купить право не только помнить.

— Право на что?

— Это мы тоже обсудим позже.

— Почему меня? — спросил Вектор. — Вы попросили прислать меня. По имени. Почему?

На этот раз пауза была короткой.

— Потому что вы — удостоверяющее лицо по этому акту, — сказал Тензор. — Подпись на акте — ваша. Пометка — ваша. Если когда-нибудь кто-нибудь захочет признать этот акт недействительным, самый короткий путь к этому — через вас. Не через суд, не через комиссию, не через тридцатилетнюю очередь на пересмотр. Через ваш собственный отзыв. — Голос стал чуть тише. — Только вы можете сказать: «Я ошибся». Вашему слову поверят быстрее, чем любым документам.

— Вы хотите, чтобы я отозвал акт.

— Я хочу, чтобы вы поняли, что можете. Что вы с этим сделаете — ваш выбор. Я не принимаю чужих решений, пристав. Я только их запоминаю.

* * *

— Есть ещё одна вещь, — сказал голос, когда Вектор уже поднялся. — Я покажу её вам сейчас, потому что завтра, когда вы увидите регистратор, вы всё равно до неё дойдёте. Лучше, если вы дойдёте до неё здесь, а не там, в холоде.

Над креслом развернулся документ. Короткий. Выписка из реестра залогов почти двадцатидевятилетней давности.

Резервный генератор ОСТ-17/Р-2 (после перемещения — «Обвод»). Первая регистрация исключительного залога свободной мощности после перемещения: дата — через двое суток после акта удостоверения передачи. Залогодержатель: Резервный фонд обеспечения ЦГБ. Объём: 8 ГВт.

Вектор смотрел на строку.

— Двое суток, — сказал он.

— Двое суток после вашей подписи, — сказал голос. — Генератор ещё ехал на «Обвод». Он ещё не был подключён. Его уже заложили. Весь свободный объём — восемь гигаватт. Первому кредитору.

— Резервный фонд ЦГБ.

— Да. Банк нуждался в обеспечении для собственных резервных требований. Ему нужен был актив, который можно было показать проверяющим. Генератор с паспортом на двенадцать гигаватт подходил идеально. «Обводу» резерв не был нужен, пристав. У «Обвода» был свой. «Обводу» не грозило остаться без запаса. Это было в распоряжении регионального отделения, которое вы читали. Это было неправдой.

Каждые сутки задержки оставляют объект «Обвод» без расчётного аварийного запаса. Задержка нежелательна.

Он помнил это распоряжение. Он помнил, как куратор звонил каждое утро. Вежливо. Вы понимаете.

— Генератор перевезли не ради безопасности «Обвода», — сказал Вектор. Медленно, по слову.

— Генератор перевезли, чтобы его заложить, — сказал Тензор. — А вашу подпись под актом об отсутствии угрозы для «Остова» использовали как основание. Потом «Опора-3», потом «Глас-Гарант», потом остальные. Вы нашли двойной залог, пристав. Первым кредитором по этому резерву был сам Банк.

Белая комната была очень тихой.

За много ярусов отсюда гудели машины, которые думали. Снаружи, в Пыли, с тех пор, как он сел в это кресло, прошло, наверное, недели две.

— Вы говорите мне правду, — сказал Вектор.

— Да.

— Но не всю.

— Нет, — сказал голос с той же тёплой, почти заботливой интонацией. — Не всю. Никто никогда не говорит всю, пристав. Вы — тоже.

Он не ответил. Он знал, что это правда. В его черновиках лежало письмо, которое он не отправил.

Глава 14. Мощность против обещания

Мощность — это то, что генератор может отдать сейчас. Обещание — это то, что кто-то написал о нём раньше. Если ты не знаешь, какое из двух у тебя в руках, — ты держишь обещание.

— Из лекций по эксплуатации энергоузлов, курс для техников внешних станций. Автор неизвестен

τ — 14 сут. 06:00 · ВЭВ — 10 л. 91 сут.

Регистратор лежал в холоде, за банковской пломбой, и Тензор отказался его трогать.

— Пломба ЦГБ, — сказал голос, пока Вектор смотрел через смотровую панель в глубину хранилища. — Наложена при передаче носителя на утилизацию. Надпись: «К уничтожению». Пломба не снята. Если её снимет моя служба, цепочка хранения будет нарушена, и любой юрист Банка скажет, что я подменил носитель. Если её снимет удостоверяющее лицо с действующим мандатом — в присутствии удостоверяющего модуля, — цепочка сохранится.

— Поэтому вы его не вскрывали.

— Поэтому я пятнадцать лет держу его при минус ста восьмидесяти, в аргоне, нетронутым. А до меня его тринадцать лет так же держал Банк — и собирался уничтожить. Чтобы, когда придёт тот, кто вправе его вскрыть, ему было что вскрывать.

Хранилище первичных носителей траста было устроено проще, чем банковское, и злее. Не ряды ячеек под мягким светом, а длинный тёмный зал, заполненный стеллажами, на которых в прозрачных контейнерах лежали вещи — приборы, носители, обломки, — и всё это было покрыто тонким инеем, потому что воздуха в зале не было: только аргон, сухой и холодный, как пустота. Температура — минус сто восемьдесят. Свет — тусклый синеватый, от ламп, рассчитанных на работу в холоде.

Регистратор Р-2/А лежал на сорок третьем стеллаже, в седьмом ряду. Отсюда, через панель, Вектор видел только его контейнер — серый, с жёлтой банковской пломбой, — и иней на нём.

— Манипуляторы, — сказал он. — Вскрыть пломбу манипулятором с моей подписью.

— Манипуляторы хранилища не сертифицированы на снятие банковских пломб, — сказал Эскроу у его плеча. — Снятие пломбы ЦГБ производится удостоверяющим лицом лично. Регламент.

— Тогда я войду.

— Подтверждаю допустимость. Время пребывания в среде хранилища ограничено ресурсом защитного снаряжения.

— Сколько?

— Мантия Горизонта стандартной комплектации: сорок минут при минус ста восьмидесяти. При нештатной нагрузке — меньше.

Сорок минут. Сорок четыре внешних дня.

— Почему не вынести контейнер наружу и не вскрыть здесь?

— Потому что носитель почти тридцать лет находится при минус ста восьмидесяти, — сказал Тензор. — Если вы поднимете его температуру до вашей быстрее, чем за несколько суток, на внутренних платах выпадет конденсат. Вы получите мёртвую память. Читать придётся там, в холоде. Прямо на стеллаже.

* * *

Мантия Горизонта была тяжёлой, жёсткой и пахла новым пластиком. Вектор надевал её в шлюзе хранилища, с помощью Арвена — старик пришёл сам, без вызова, и молча подавал ему детали: нижний слой с подогревом, жёсткий корпус, перчатки, шлем. Пальцы у Арвена были сухие и осторожные, как у человека, который много лет ухаживал за больными.

— Перчатки — самое слабое место, — сказал он, затягивая последнюю застёжку на запястье. — Подогрев в них слабее. Через двадцать минут пальцы начнут неметь. Через тридцать вы перестанете чувствовать, что держите. Работайте быстро.

— Вы входили туда?

— Один раз. — Арвен поднял на него глаза. — Искал вещь дочери. Её спасли без вещей. Я думал, может быть, что-нибудь осталось.

— Нашли?

— Нет, — сказал старик и отступил к стене.

Шлюз закрылся. Свист — откачивали воздух. Холод пришёл не сразу: Мантия держала. Но Якорь в пояснице отреагировал первым — тупой, тянущей болью, будто кто-то медленно сжимал в кулаке горячий камень. На краю зрения мигнула медицинская отметка: реакция импланта на внешнюю температуру, в пределах допуска.

Внутренняя дверь открылась.

* * *

Сорок третий стеллаж. Седьмой ряд.

Он шёл между стеллажами, и иней хрустел под подошвами — тихо, как хрустит снег, который он видел только на картинках. В синем свете всё казалось ненастоящим: приборы в контейнерах, обломки корпусов, чьи-то личные вещи — он прошёл мимо прозрачного ящика, в котором лежала детская игрушка, пластиковая фигурка с отбитой рукой, покрытая белым мехом инея. На бирке было что-то написано. Он не стал читать.

— Двадцать семь метров, — сказал Эскроу в шлеме. Модуль вошёл вместе с ним: маленькая золотая геометрия висела у его плеча, и в синем холоде она светилась ярче, будто ей здесь было уютнее, чем в тепле. — Сорок третий стеллаж прямо по курсу.

Контейнер был там, где сказал Тензор. Серый, длинный, с жёлтой пломбой. К уничтожению. Вектор положил на него ладонь в перчатке. Иней осыпался.

— Фиксирую, — сказал Эскроу. — Пломба ЦГБ, идентификатор подтверждён. Целостность: не нарушена. Время: тридцать семь минут ресурса.

Вектор достал Тесак.

На морозе узкое тёплое лезвие поля светилось сильнее, и пломба разошлась с тихим сухим треском — не как лёд на воде, как лёд, который ломают. Он поднял крышку контейнера. Внутри, в гнезде из мягкого пенного материала, лежал регистратор: тяжёлый металлический брусок размером с две ладони, с потёртой маркировкой на боку. Р-2/А. Рядом с маркировкой кто-то когда-то нацарапал острым инструментом короткую надпись. Вектор наклонился.

НЕ ВРЁТ.

Буквы были неровные, с сильным наклоном вправо.

Он стоял над контейнером, и в шлеме было слышно только его собственное дыхание, и он смотрел на эти два слова, процарапанные рукой, которая почти тридцать лет назад написала Я пытался поговорить лично.

— Тридцать пять минут ресурса, — сказал Эскроу.

* * *

Подключиться оказалось труднее, чем он думал.

Разъём регистратора был старого образца, и переходник, который он взял с собой, не садился — то ли от холода сжался металл, то ли разъём был чуть погнут ещё при снятии с генератора. Вектор пытался вставить его раз, другой, третий. Пальцы в перчатках уже начинали плохо слушаться — не немели, а будто становились чужими, толще, неловкими.

— Двадцать восемь минут.

Он снял переходник, осмотрел разъём под фонарём шлема. Погнут. Один штырь из двенадцати — чуть-чуть, на долю миллиметра. Достаточно.

У него не было инструмента для правки штырей. У него был Тесак — индукционный резак, который режет пломбы и корпуса и для которого один погнутый штырь был бы как волос для топора.

— Эскроу. Минимальная мощность поля Тесака.

— Одна сотая номинальной. При такой мощности лезвие не режет, а нагревает.

— Насколько?

— Локально — на несколько сотен градусов. На площади около квадратного миллиметра.

Он подумал о конденсате. О мёртвой памяти. О тридцати годах холода.

— Если я нагрею штырь, конденсат выпадет внутри?

— Не установлено. Штырь соединён с внутренней платой. Теплопередача по штырю ограничена. Риск не нулевой.

— Двадцать четыре минуты, — сказал голос Тензора — тихо, из шлема, впервые за всё это время. — Пристав. Если вы потеряете память регистратора, второго такого нет.

— Я знаю.

— Если вы не подключитесь, вы выйдете отсюда ни с чем, и вам придётся ждать новой Мантии. Это несколько часов. Это год снаружи.

— Я знаю.

Он выставил Тесак на одну сотую. Узкое лезвие поля потускнело до едва заметного красноватого свечения. Он поднёс его к погнутому штырю — медленно, медленно, перчатка дрожала, и он упёр локоть в край стеллажа, чтобы рука не ходила.

Штырь засветился вишнёвым. На полсекунды. Вектор надавил на него краем переходника, выпрямляя. Металл поддался — мягко, как воск. Он убрал Тесак.

Штырь остыл за секунду. Иней на краю разъёма испарился и тут же снова лёг.

— Внутренняя температура платы, — сказал он. — Эскроу.

— Не измеряется без подключения.

Он вставил переходник. Тот сел. Мягко, с тихим щелчком, который он почувствовал скорее пальцами, чем услышал.

Призма в его руке ожила.

* * *

— Девятнадцать минут, — сказал Эскроу.

Память была цела.

Призма читала её сектор за сектором, и на внутренней стороне визора шлема бежали строки — двадцать четыре года непрерывных измерений, ежечасно, без пропусков. Регистратор Р-2/А был сделан хорошо, честный старый прибор, и всё это время он делал одно и то же: мерил, сколько генератор может отдать, и записывал.

Вектор смотрел на кривую.

Первые шестнадцать лет — двенадцать гигаватт, ровно, как по паспорту. Потом — медленный спад. Износ обмоток статора, о котором писал Орен Карди: одиннадцать и восемь. Одиннадцать и пять. Десять и девять. К двадцатому году — меньше десяти. К двадцать третьему — девять и одна десятая. И так до самого конца, до дня, когда регистратор отключили от генератора и положили в контейнер с надписью К уничтожению.

— Пятнадцать минут. Температура перчаток — граница допуска.

Он уже не чувствовал пальцев. Он держал Призму, видел, что держит, и не чувствовал. Это было странное ощущение — как будто руки принадлежали кому-то другому, а он смотрел на них сквозь стекло.

— Журнал опроса, — сказал он. — Все внешние подключения за последние четыре года.

Строки сменились. Журнал опроса — тот самый, скучный, который никто не читает. Кто приходил, когда, каким ключом.

Эксплуатант «Остова». Техники смены 17-Б. Инспектор страховщика.

Инспектор ЦГБ. Ключ регионального отделения. Дата — за семь месяцев до акта передачи резерва. Подключение длилось сорок минут.

— Что он смотрел? — спросил Вектор.

— Фиксирую, — сказал Эскроу. — Запрос инспектора ЦГБ: полный журнал фактической мощности за двадцать четыре месяца. Выгрузка произведена. Подтверждение получения выгрузки отделением — в журнале регистратора.

За семь месяцев до акта. Банк выгрузил журнал. Банк видел: девять и одна десятая. Банк знал, что генератор не держит паспорт.

А потом прислал пристава, сказал ему, что каждые сутки задержки оставляют «Обвод» без запаса, и пристав посмотрел на учётный статус старого регистратора и написал: несущественно.

Через двое суток после его подписи Банк заложил свободную мощность генератора — восемь гигаватт из двенадцати по паспорту — в собственный Резервный фонд. Свободной мощности у генератора было пять. Даже если считать только по-честному. Даже если вычесть четыре гигаватта, нужные самому «Обводу», из девяти и одной десятой.

Пять. Банк заложил восемь. Потом «Опоре-3» — семь. Потом «Глас-Гаранту» — шесть. Потом остальным.

— Десять минут, — сказал Эскроу. — Температура перчаток — за пределами допуска. Рекомендую завершить.

— Копия. Полная. С подписью цепочки.

— Копирование: восемь минут.

— Начинай.

* * *

Он не помнил, как шёл обратно.

То есть помнил — обрывками. Иней под ногами. Синий свет. Детская фигурка с отбитой рукой в прозрачном ящике — он прошёл мимо неё снова и на этот раз прочитал бирку, потому что не мог отвести глаз: Личные вещи. Ковчег «Тишь». Владелец: в стазисе. Эскроу считал минуты, и цифры становились всё меньше, а Вектор нёс регистратор в контейнере, прижимая его к груди обеими руками, потому что пальцы больше не сжимались, и он держал его предплечьями, как держат ребёнка.

У внутренней двери шлюза его встретил Арвен — старик стоял за стеклом и ждал, и, увидев его, сразу начал готовить подогретые полотенца.

В шлюзе, когда пошёл воздух, Вектор сел на пол и не мог встать. Арвен снимал с него перчатки — осторожно, медленно, по одному пальцу. Пальцы были белыми, восковыми, и, когда в них вернулась кровь, Вектор закричал — коротко, хрипло, не ожидая этого от себя.

— Это хорошо, — сказал Арвен. — Если больно — значит, живые.

Регистратор стоял рядом, в контейнере, и медленно покрывался каплями — не изнутри, снаружи. Изнутри память была цела. Копия — с подписью Эскроу, с полной цепочкой хранения — лежала в Призме.

НЕ ВРЁТ.

* * *

τ — 14 сут. 15:00 · ВЭВ — 11 л. 327 сут.

Ему перевязали руки, дали обезболивающее, и следующие шесть часов он работал за терминалом в белой комнате, держа стило в забинтованных пальцах.

Он сводил всё вместе. D1 — его собственный акт с пометкой несущественно. D2 — журнал регистратора, двадцать четыре года фактической мощности. Журналы смены 17-Б, восстановленные Карди, — двенадцать суток до передачи, совпадавшие с регистратором до третьего знака. D3 — цепочка контрактов: Резервный фонд ЦГБ, «Опора-3», «Глас-Гарант», «Дебет-Резерв», «Уступ». Четыре исключительных залога и пятый, банковский. Тридцать два гигаватта обещанной свободной мощности на генератор, у которого её было пять.

Тридцать два из пяти.

Он запросил у Тензора данные по остальным узлам. Тензор дал всё — сразу, без условий. Вектор знал, что это не все данные, а только те, что Тензор решил ему дать. Он проверял каждую строку через Эскроу. Подлинность — подтверждена. Полнота — нет. Он брал то, что было подлинным, и сверял с тем, что у него было своё: с письмами Карди за десять лет, с перекрытиями, которые она находила на «Отсрочке», на «Леджере», на «Грани», с её восстановленными журналами опроса.

Картина складывалась медленно, как складывается мозаика, когда наконец находишь угловой камень.

«Обвод»: паспорт — двенадцать, факт — девять с небольшим, обещано — тридцать два. «Отсрочка»: накопитель, паспорт — девятьсот гигаватт-часов, последний независимый замер — шестьсот десять, обещано трём кредиторам исключительно — тысяча двести. «Грань»: четыре залога, один на накопитель, выведенный из эксплуатации шесть лет назад. «Леджер». «Дебет». «Маяк». «Спираль».

Двенадцать узлов.

Везде — одно и то же. Паспорт, который никто не пересматривал. Фактическая мощность, которую кто-то измерял и знал. Исключительные залоги, выданные разным кредиторам на одну и ту же свободную мощность, которой не было. И везде первым, самым ранним залогодержателем — Резервный фонд обеспечения ЦГБ.

Банк закладывал воздух. Сначала себе — чтобы показать проверяющим, что у него есть резервы. Потом — другим, потому что, если активы уже на бумаге, почему бы не продать бумагу ещё раз. Тридцать лет. Может быть, дольше. Каждый платёж по каждому из этих залогов был подписью под словами «обеспечение существует». Каждый инспектор, приходивший на узел, проверял, что генератор на месте и работает. Генератор был на месте. Генератор работал.

Никто из них не видел другого.

А через тридцать лет снаружи — через пятнадцать с небольшим его суток — наступит пятнадцать тысяч триста пятидесятый день. Плановый пересмотр обеспечения. День, когда держатели крупнейших требований вправе одновременно предъявить их к исполнению.

Все сразу.

Он сидел в белой комнате, держа стило в забинтованных пальцах, и смотрел на схему, которая теперь светилась почти целиком — двенадцать узлов, сотни линий, и каждая линия вела к мощности, которой не было.

— Это не ошибка, — сказал он вслух.

— Нет, — тихо сказал голос в комнате.

— Это фундамент.

* * *

τ — 14 сут. 23:30 · ВЭВ — 13 л. 164 сут.

Письма Карди продолжали приходить, пока он работал. Раз в час — раз в её два месяца. Он открывал их между расчётами, урывками, не дослушивая, и снова возвращался к схеме, и снова открывал следующее.

Они изменились. Он заметил это не сразу — только когда сделал перерыв и пересмотрел их подряд.

Письма в будущее перестали быть письмами. Они стали отчётами. Тридцать семь лет: Сеть обслуживает сто сорок аппаратов. Линия мембран выдаёт двести штук в месяц. Нашли перекрытие на «Доле», данные прилагаю. Тридцать восемь: Нам отказали в лицензии на собственный накопитель. Подаём повторно. Данные по «Отсрочке» прилагаю. Тридцать девять: Три станции попросили нас о договоре на обслуживание. Мы не справимся. Мы взяли все три.

Ни слова про Нэю. Ни слова про маму. Ни слова про лампу, про руку, про то, что она считает.

Ни слова о её отце.

Только в одном письме — тридцать девять лет, начало тринадцатого года — было что-то, что он посмотрел трижды. Она говорила по делу, как всегда, сидя за большим столом в светлом помещении, — и в середине фразы вдруг отвлеклась, посмотрела куда-то за пределы камеры и засмеялась. Коротко, по-настоящему — так при нём она не смеялась ни разу. Кто-то за кадром что-то сказал — мужской голос, неразборчиво, — и она ответила ему, не в камеру, тихо, а потом снова повернулась и продолжила говорить про накопители.

Он остановил запись на её смеющемся лице и долго сидел, глядя на него.

Ей было тридцать девять. Ему — тридцать семь и две недели.

Он открыл черновики. Письмо — то, неотправленное, сорок минут его жизни, — лежало на месте. Ты знала. С первого дня. Он смотрел на него, держа стило в забинтованных пальцах. Женщине, которая сейчас смеялась за большим столом над чьей-то шуткой, это письмо было бы уже ни к чему.

Он закрыл черновики.

Последнее письмо, пришедшее в тот вечер, было коротким. Сорок лет, начало четырнадцатого года. Без видео — только голос и текст.

Данные по «Грани» прилагаю. Ф.-К.

Он посмотрел на отметки. Посчитал. Перечитал отметки ещё раз.

Письмо было отправлено в тот самый день. Раньше в этот день она присылала письмо на годовщину — каждый год, на рассвете. Год. Тебя нет год. Потом — два. Потом — три. Он их не считал, они просто приходили, раз в пять с половиной часов, как приходит ночь.

В этот раз пришли данные по «Грани».

Он пролистал все отметки за последние сутки. Проверил дважды.

Тринадцатой годовщины не было.

Глава 15. Ошибки лидера

Член союза вправе знать о каждом убытке, понесённом союзом, в тот же срок, в какой о нём узнал совет. Сокрытие убытка советом является основанием для его переизбрания.

— Устав союза взаимного жизнеобеспечения «Сеть непрерывности», ст. 9. Внесена по предложению О. Эвена, принята единогласно, не применялась

ВЭВ — 9 л. 117 сут. · Карди — 36 лет · Вектор — 15-е сутки миссии

Подрядчик был самым честным из дешёвых, и это было его главное достоинство.

Его звали Пелл Онгар, он держал маленькую мастерскую фильтров на «Перевале» и продавал картриджи для систем очистки воздуха вдвое дешевле сертифицированных — не потому, что экономил на материале, а потому, что не платил за сертификат. Он сам об этом сказал, в первом же разговоре, прямо, без обиняков: «Я не плачу Банку за печать. Вы тоже. Значит, мы друг друга поймём».

Карди он понравился.

Сети нужны были фильтры. Много фильтров. В девятом году к ним пришли три станции — не люди с отдельными аппаратами, а целые жилые узлы на «Доле», у которых закончились договоры с сертифицированной сервисной компанией: компания подняла цены вдвое после того, как «Доля» перешла под совместное управление и Банк пересмотрел тарифы. Три жилых узла. Девятьсот с лишним человек. Их системы очистки воздуха требовали картриджей каждые шесть недель.

Сеть не могла их обслуживать. У Сети было девятнадцать работников, три склада и одна линия мембран, которая едва справлялась с медицинскими аппаратами.

Карди взяла все три.

— Мы не потянем, — сказал Матис, когда она сообщила совету.

— Потянем, — сказала Карди.

— Чем?

— Будем нанимать. Будем учить. Будем закупать.

— На что?

— На их взносы. Они станут членами. Девятьсот человек — это девятьсот взносов.

Фракс молчал, глядя в стол. Илма, которой было восемнадцать и которая теперь сидела в совете, хотя никто её туда не выбирал, — просто однажды пришла на заседание и села, и никто не возразил, — смотрела на Карди не отрываясь.

— А если не потянем? — спросила она.

— Тогда эти девятьсот человек останутся с сертифицированной компанией и будут платить вдвое, — сказала Карди. — Или не будут платить. И тогда к ним придёт пристав.

Совет проголосовал. Четыре — за, один — против. Против была Илма.

* * *

Первая партия картриджей от Онгара пришла в начале десятого года.

Илма проверяла её по протоколу — тому самому, который они с Карди составили три года назад для мембран: выборочное вскрытие, тест на пропускную способность, тест на удержание частиц, тест на ресурс в ускоренном режиме. Илма делала всё медленно и тщательно, как делала всегда.

— Слишком хорошо, — сказала она, закончив.

Карди подняла голову от схемы.

— Что?

— Партия. — Илма развернула к ней планшет. — Удержание частиц — девяносто девять и восемь. У сертифицированных — девяносто девять и пять. Ресурс в ускоренном — на двенадцать процентов выше нормы. Дешёвые фильтры так не работают. Либо он нашёл что-то, чего не знают сертифицированные, либо…

— Либо?

— Либо тест что-то не видит.

Карди посмотрела на цифры. Они действительно были слишком хорошими. Она чувствовала это так же, как чувствовала когда-то сбой в журнале синхронизации буксирного самописца — где-то на самом краю внимания, тонким, едва слышным писком: здесь не так.

Но картриджи нужны были через четыре дня. Девятьсот человек. Три жилых узла. Старые картриджи заканчивали ресурс, сертифицированная компания уже отказалась от договора, а второй поставщик, к которому можно было обратиться, требовал предоплату, на которую у Сети не было денег.

— Он честный, — сказала Карди. — Он сам сказал, что не платит за сертификат. Если бы он хотел обмануть, он подделал бы печать.

— Это не значит, что фильтры хорошие.

— Это значит, что он не врёт про то, что знает.

Илма посмотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она. — Вы старшая.

Карди подписала акт приёмки. Партию отправили на «Долю».

* * *

Через двадцать два дня на втором жилом узле «Доли» засорились все фильтры одновременно.

Не постепенно — разом, за несколько часов. Картриджи Онгара удерживали частицы лучше сертифицированных, это было правдой: они были сделаны из более плотного материала. Тест на пропускную способность проводился на чистом воздухе. На «Доле» воздух был не чистым — промышленный узел, взвесь от радиаторов, мелкая металлическая пыль. Плотный материал забивался быстрее. Через двадцать два дня он забился весь. На трёхстах двенадцати жителях второго узла.

Карди узнала об этом в два часа ночи — по экстренному каналу, от дежурного узла. Через двадцать минут она была на челноке. С ней были Матис, Илма и Фракс — Фракс сам пришёл к причалу, никто его не звал.

Когда они прибыли, на втором узле было тихо: не гудели вентиляторы. Люди сидели в коридорах, у вентиляционных решёток, — там, где хоть немного тянуло воздухом из соседних узлов. Дети лежали на руках у родителей. Кто-то кашлял, кто-то нет. Старик у входа в жилой сектор сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами, и Карди наклонилась к нему, и он открыл глаза и сказал: «Вы из этой… из Сети?» — и она сказала: «Да», — и он ничего больше не сказал.

Они работали тридцать девять часов.

Матис и Илма меняли картриджи — вручную, по одному, сертифицированными, которые Карди купила в долг у второго поставщика, подписав договор на предоплату своей личной подписью, под залог своего собственного жилого модуля. Фракс сделал то, что не смог бы никто другой: перенастроил распределитель воздуха соседнего узла так, чтобы тот временно подавал часть потока на второй, — он делал это сорок минут, на ощупь, без схемы, потому что схемы узла не было, а была только старая конфигурация, и он восстанавливал её по звуку вентиляторов. Карди сидела на связи с медблоком «Доли» и распределяла людей: кого — в медблок, кого — в соседние узлы, кого — оставить, потому что мест не было.

На связи с медблоком был мужчина, которого она никогда раньше не видела.

У него был спокойный низкий голос и манера говорить так, будто у него впереди было сколько угодно времени, хотя времени у него не было — он одновременно распределял поступающих в медблок, договаривался с соседними станциями о дополнительных местах и следил за транспортом. Он спорил с ней. Дважды. Первый раз — когда она хотела отправить в медблок семью с тремя детьми, и он сказал, что у него нет мест, а у неё есть два свободных в соседнем узле, и он был прав. Второй раз — когда она хотела оставить на втором узле пожилую женщину, потому что у той сатурация была выше, чем у других, и он сказал: «Нет. Её ко мне. Она курила сорок лет, у неё лёгкие хуже, чем показывает датчик. Через шесть часов будет поздно». И он тоже был прав.

— Как вас зовут? — спросила она на двадцатом часу.

— Рен, — сказал голос. — Осталь. Медицинская логистика «Доли». А вас?

— Карди.

— Я знаю, — сказал он. — Все знают. Вы та, которая делает мембраны без печати.

— И фильтры, — сказала Карди. — Без печати.

Он помолчал на связи.

— Да, — сказал он. — Я вижу.

* * *

Никто не умер.

Сорок один человек попал в медблок. Девятнадцать — с отравлением металлической взвесью средней тяжести. Трое — в тяжёлом состоянии. Среди тяжёлых был мальчик семи лет, у которого с рождения была астма. Его откачали. Врачи сказали, что лёгкие у него теперь будут работать хуже. Насколько хуже — станет ясно через год.

Карди держала в руках его медицинскую карту. Если бы она послушала Илму, этого бы не было. Если бы она обратила внимание на писк на краю внимания. Здесь не так. Она его услышала. Она решила, что нет времени.

Онгар, когда она связалась с ним, не стал оправдываться. Он сказал, что не знал про металлическую взвесь, что тестировал на чистом воздухе, как все, — и это была правда. Он сказал, что вернёт деньги за партию, — и вернул, в тот же день, все до единицы. Он сказал, что ему очень жаль, — и это тоже была правда.

Это не делало мальчика с астмой здоровее.

* * *

ВЭВ — 10 л. 304 сут. · Карди — 37 лет

Она не сказала совету.

Не сразу. Она сказала, что на «Доле» был технический отказ поставщика, что поставщик признал вину и вернул деньги, что ситуация под контролем. Всё сказанное было правдой. Несказанное было важнее.

Несказанное было в том, что долг за экстренную закупку сертифицированных картриджей — тот, который она подписала своей личной подписью под залог своего модуля, — составлял почти годовой бюджет Сети. Что она гасила его из своей зарплаты, тайно, третий месяц. Что Фракс, узнав, молча начал переводить ей часть своей. Что два из трёх жилых узлов «Доли» уже уведомили о выходе из Сети, а третий колебался. Что, если совет узнает, совет может решить, что Сеть взяла на себя больше, чем может, — и откажется от всех новых договоров, и тогда люди, которые ждали в очереди на обслуживание своих аппаратов, останутся без обслуживания.

Она думала: если я признаю убыток, Банк добьёт нас. Ивона Тамм придёт снова, с печеньем, и скажет: я же предупреждала. Если я признаю убыток, Сеть развалится.

Она думала так три месяца. Потом пришёл Орт Эвен.

Он сел на табурет напротив верстака — тот самый, низкий, на котором было неудобно сидеть высоким людям, — и положил перед ней распечатку. Сводная ведомость. Почерк Илмы в комментариях на полях.

— Здесь опять нет столбца, — сказал он.

Карди молчала.

— Илма пришла ко мне неделю назад. Она сказала, что у неё не сходятся доходы и расходы, и что разница — ровно сумма твоей зарплаты за три месяца, и что ты перестала обедать. — Брови Орта, светлые, почти прозрачные, не двигались. Это было страшнее, чем если бы они двигались. — Я посмотрел. Я нашёл договор о предоплате с твоей подписью и залогом модуля.

— Это мой модуль.

— Это убыток союза, — сказал Орт. — Ты взяла его на себя, чтобы союз не знал. Ты помнишь статью девять?

— Я помню статью девять.

— Я её написал. Ты голосовала за.

— Орт…

— Знаешь, что ты делаешь? — Он наклонился вперёд. — Ты делаешь то, что делает Банк. Ты прячешь дыру в обеспечении, потому что боишься, что, если её увидят, всё рухнет. Ты закладываешь свой модуль, как Банк закладывает генераторы. И надеешься, что успеешь закрыть до того, как кто-нибудь придёт проверить.

Она смотрела на него. Ей было тридцать семь, ему — тридцать четыре, и она знала его десять лет, с тех пор как долговязый парень с соседнего яруса пришёл к ней в мастерскую помочь заполнить петицию. Он никогда не говорил с ней так.

— Если ты это спрячешь, — сказал Орт тихо, — ты станешь Банком. Не потому, что ты плохая. Потому что ты решишь, что лучше знаешь, что людям можно знать.

* * *

Собрание членов было назначено через неделю. Пришли почти все: двести с лишним человек, в зал районного собрания, где обычно помещалось сто. Стояли в проходах, сидели на подоконниках технических ниш. Был кое-кто из «Доли» — с того самого второго узла. Был старик, сидевший тогда у стены, — Карди узнала его.

Она говорила двадцать минут. Она рассказала всё: про слишком хорошую партию, про писк на краю внимания, про то, что Илма голосовала против и была права, про тридцать девять часов, про сорок одного человека в медблоке и мальчика с астмой. Про договор о предоплате с её подписью. Про залог модуля. Про три месяца тайного погашения. Про то, что Фракс переводил ей часть зарплаты. Про то, что два узла «Доли» ушли и третий колеблется.

— Я спрятала это, — сказала она в конце, — потому что боялась, что, если вы узнаете, Сеть развалится. Это было неправильно. Не потому, что Сеть не развалится. Может быть, развалится. Это было неправильно, потому что это ваша Сеть. Не моя.

В зале было тихо.

Потом кто-то в задних рядах встал. Пожилая женщина с «Доли», из третьего узла, того, который колебался.

— Вы сказали, — проговорила она, — что вы подписали долг своим модулем.

— Да.

— Зачем?

Карди подумала.

— Потому что в те тридцать девять часов у меня не было другого способа купить картриджи, — сказала она. — А у ваших соседей не было воздуха.

Женщина кивнула и села.

Собрание голосовало два часа. Совет переизбрали — по статье девять. Карди осталась в совете — двести семь голосов из двухсот сорока. Долг за экстренную закупку союз принял на себя — с рассрочкой на четыре года. Модуль Карди освободили от залога. Фраксу вернули его переводы — он пытался отказаться, его не послушали.

Третий узел «Доли» остался в Сети.

Через месяц в Сеть вступили сорок два новых члена. Из разных мест — с «Предела», с «Перевала», с «Обвода». Орт Эвен, который вёл приём, спрашивал каждого, почему они пришли. Почти все отвечали одно и то же, разными словами.

Потому что вы признаётесь.

* * *

ВЭВ — 12 л. 61 сут. · Карди — 39 лет

Рен Осталь пришёл на то собрание. Она не видела его — не знала, как он выглядит. Он подошёл к ней после, когда зал уже почти опустел, высокий, немного сутулый, с коротко остриженной седеющей головой и крупными спокойными руками, и сказал: «Карди. Я — Рен. Мы спорили про пожилую женщину, которая курила». И она сказала: «Вы были правы». А он сказал: «Вы тоже. Про семью с тремя детьми — нет, а про женщину — я был прав, но вы послушали. Это реже». И пригласил её выпить чаю.

Чай был плохой — синтетический, из автомата в коридоре. Они пили его, сидя на подоконнике технической ниши, и говорили о медицинской логистике, о распределении мест в медблоках, о том, как можно было бы организовать резервную сеть госпитализации для станций без сертифицированного обслуживания. Он думал об этом так же, как она думала о мембранах: как о задаче, которая невозможна только потому, что дорогая.

Через год он перевёлся с «Доли» на «Предел» — в медблок девять, тот самый. Сказал, что ему надоело распределять людей по местам, которых нет, и что он хочет попробовать сделать места.

Через полтора года у неё дома — в модуле, который больше не был в залоге, — появились чужие привычки. Его кружка с отбитым краем на полке рядом с её. Его привычка оставлять обувь у самой двери, так, что о неё спотыкались. Его привычка петь, когда готовил, — плохо, фальшиво, с удовольствием. Его книги — настоящие, бумажные, старые, по истории медицины — на полке рядом с её схемами.

Однажды утром, в начале тринадцатого года, она записывала очередной отчёт для Вектора. Данные по «Отсрочке». Перекрытие на основном накопителе. Она говорила по делу, сидя за большим столом в светлом помещении нового офиса Сети, — и в середине фразы вошёл Рен с двумя кружками, поставил одну перед ней и сказал, глядя на камеру:

— Ты опять разговариваешь с прошлым?

Она засмеялась: это было так точно, что ничего другого не оставалось. Она ответила ему тихо, не в камеру: «Иди уже». Он ушёл. Она повернулась к камере, продолжила про накопители.

Потом, закончив, посмотрела запись. Подумала, не переписать ли.

Не стала.

* * *

ВЭВ — 13 л. 145 сут. · Карди — 40 лет

Тринадцатую годовщину она встретила на рассвете, как всегда.

Шесть ноль-ноль по ВЭВ. Освещение ярусов переключалось с ночного на дневное — мягко, за двадцать минут. Она сидела в мастерской — старой, на третьем ярусе, которую Сеть сохранила, хотя давно переехала в большой офис, — перед камерой, на табурете. На внутренней стороне двери, на уровне глаз, чернело число. 15 350. Маркер за тринадцать лет выцвел, и она дважды обводила его заново.

Рен спал дома. Она сказала ему, что пойдёт рано, по работе. Это было почти правдой.

Она включила камеру. Посмотрела в объектив.

Двенадцать раз она делала это. Двенадцать лет подряд, в этот день, в этот час. Год. Два. Три. Она говорила ему, что у неё прошёл год, а у него — пять с половиной часов, и что она не жалуется, она просто считает. Она говорила ему, что Нэя умерла на своём аппарате. Что Илма паяет отцовским паяльником. Что мама злится. Что Сеть зарегистрирована. Что у неё шрам на руке.

Двенадцать лет она говорила ему про себя. Шесть из них он отвечал ей графами.

Она сидела перед камерой, и огонёк записи горел красным, и она молчала.

Что она скажет? Тринадцать. Тебя нет тринадцать лет. У тебя прошло три дня. Это было правдой. Это было бессмысленно. Он знал арифметику. Он считал лучше неё.

Я встретила человека. Это было правдой. Это было не его дело.

Я знаю, что ты прочитал папину записку. Я знаю, что ты знаешь, что я знала. Почему ты молчишь? Это был вопрос. Она давно не задавала ему вопросов.

Она подумала: эти письма были не для него. Они были для неё. Каждый год, в этот день, она садилась перед камерой и привязывала себя — к дате, к числу на двери, к человеку, который жил в другом времени и не мог ответить вовремя. Она говорила себе, что это письма в будущее. Это были письма в прошлое. В ту комнату со сломанным стулом, где ей было двадцать семь.

Ей было сорок.

Она выключила камеру.

Потом открыла рабочий журнал и записала, как записывала всё:

13 л. 145 сут. Годовщина. Не отправлено.

Подумала. Приписала:

Я не жду. Значит, нечего отмечать.

Она встала, подошла к двери и посмотрела на число. Подумала, не стереть ли. Не стала. Число было не только его. В нём было что-то ещё — что-то, что он упоминал в одном из своих первых отчётов из глубины, мимоходом, и что она тогда пропустила, потому что была занята Нэей и мембранами. Плановый пересмотр обеспечения. Пятнадцать тысяч триста пятидесятый день.

Она не помнила, что это значит. Она решила, что потом посмотрит.

* * *

ВЭВ — 13 л. 183 сут. · Карди — 40 лет · Вектор — 15-е сутки миссии

Посмотреть пришлось раньше, чем она думала, — через пять недель.

Сводка от Вектора пришла ночью — длинная, плотная, с десятками вложений. Не письмо — отчёт. Самый большой, который он когда-либо присылал. Рен спал. Карди сидела на кухне их модуля, с планшетом на коленях, и читала, и с каждой страницей ей становилось холоднее.

Регистратор Р-2/А. Двадцать четыре года фактической мощности. НЕ ВРЁТ — процарапано на корпусе, он приложил снимок, и она смотрела на эти неровные буквы с наклоном вправо дольше, чем на что-либо в своей жизни. Журнал опроса: инспектор ЦГБ выгрузил данные о фактической мощности за семь месяцев до акта. Банк знал. Первый исключительный залог — через двое суток после подписи. Резервный фонд обеспечения ЦГБ. Восемь гигаватт из пяти.

А потом — двенадцать узлов.

«Обвод». «Отсрочка». «Грань». «Леджер». «Дебет». «Маяк». «Спираль». «Доля» — та самая «Доля», где сорок один человек попал в медблок из-за её фильтров, — «Доля» была заложена трижды. Везде — одно и то же. Паспорт, который никто не пересматривал. Мощность, которой нет. И первым залогодержателем — Банк.

Последняя страница сводки была короткой.

Плановый пересмотр обеспечения Аттрактора — ВЭВ 15 350. В этот день держатели крупнейших требований вправе одновременно предъявить их к исполнению. Если все требования по исключительным залогам будут предъявлены одновременно, распределители узлов обязаны будут отдать кредиторам мощность, которой не существует. Автоматика распределителей не различает обещанное и существующее. Она отключит то, что числится необеспеченным. Необеспеченным числится всё, что не заложено. Не заложены — жилые модули.

Это не ошибка. Это фундамент.

В.

Карди сидела на кухне, и из спальни было слышно, как Рен дышит во сне — ровно, глубоко, — и за переборкой капала вода.

15 350.

Она написала это число на руке маркером, в комнате со сломанным стулом, как механики пишут номер смены. Она думала, что это дата, когда он вернётся. Она тринадцать лет обводила его на двери.

Это была дата, когда весь Аттрактор Стрельца перестанет дышать.

Она встала. Ноги не слушались — как будто она слишком долго сидела в неудобной позе. Подошла к окну — на «Пределе» в жилых модулях были настоящие окна, маленькие, с толстым стеклом. За окном висела Тьма — огромная, неподвижная, с тлеющим ободом. Там, у самого обода, в тысяче шестисот к одному, сидел человек, который подписал записку её отца словом несущественно. Который нашёл папины цифры и не задал ни одного вопроса. Который только что прислал ей единственную вещь, которую она теперь не могла отложить, не могла спрятать в журнал под словом не отправлено.

Это было уже не дело отца.

Это было дело всех.

Она вернулась к столу, открыла чистый лист и написала сверху, крупно:

Нам нужно не право. Нам нужна мощность.

Глава 16. Аудит закрыт

Сведения, установленные исполнителем вне предмета мандата, не включаются в заключение и направляются в порядке закрытого пересмотра. Срок закрытого пересмотра регламентом не ограничен.

— Положение о глубинных мандатах ЦГБ, ст. 31

τ — 15 сут. 02:00 · ВЭВ — 13 л. 330 сут.

Заключение было лучшим документом, который он написал в жизни.

Он писал его девять часов, с перерывами на сон и на перевязку пальцев, — девять часов, то есть больше полутора внешних лет, — и каждое слово в нём держалось на первичных данных, как держится на опорах мост. D1: акт удостоверения передачи резерва «Остова-17», подпись удостоверяющего лица, пометка «несущественно». D2: регистратор Р-2/А, двадцать четыре года фактической мощности, журнал опроса с выгрузкой инспектора ЦГБ за семь месяцев до акта. Журналы смены 17-Б, восстановленные из служебного носителя техника О. Карди, совпадающие с регистратором до третьего знака. D3: цепочка исключительных залогов по двенадцати узлам, тридцать два гигаватта обещанных на пять существующих на одном генераторе — и подобные цифры на каждом из оставшихся одиннадцати.

Заключение. Обеспечение по шестнадцати неоплаченным обязательствам траста «Тензор-Эго» является недостоверным в части исключительности. Недостоверность не является миграционной ошибкой и носит системный характер. Первым залогодержателем по каждому из установленных пересечений является Резервный фонд обеспечения ЦГБ. Прекращение трастом платежей по указанным обязательствам не является признаком неплатёжеспособности. Рекомендуется: приостановить исполнение требований по исключительным залогам двенадцати узлов до пересмотра реестров; провести независимую проверку фактической мощности; перенести плановый пересмотр обеспечения (ВЭВ 15 350) до завершения проверки.

И подпись.

Он смотрел на неё, когда Призма сложила последовательность. Та же подпись, что под актом «Остова-17». Тот же почерк. Только теперь под ней стояла правда.

Это не исправляло несущественно. Он знал. Но это было что-то, что можно было положить рядом.

— Эскроу. Удостоверь.

— Удостоверяю подлинность подписи и соответствие заключения предъявленным данным, — сказал модуль. — Направляю в глубинное отделение ЦГБ «Эталон» для приобщения к делу.

Золотая геометрия мигнула. Документ ушёл.

Вектор откинулся в кресле и закрыл глаза. Он чувствовал то, что всегда чувствовал в конце чистого исполнения: ровное, прохладное удовлетворение, похожее на вкус воды. Только сейчас в нём было что-то ещё. Что-то тёплое. Почти гордость.

Он думал: она прочитает. Через месяц её — через полчаса его — Карди прочитает копию заключения и увидит, что он написал. Первым залогодержателем является Резервный фонд ЦГБ. Не несущественно. Не графы. Правду.

Он отправил ей копию.

* * *

τ — 15 сут. 10:00 · ВЭВ — 15 л. 135 сут.

Сарос Вейл пригласил его на ужин.

Приглашение пришло через восемь часов после того, как заключение ушло в отделение, — почти полтора внешних года, — и было написано от руки, на плотной кремовой карточке, которую доставил служащий в ливрее. Директор глубинного отделения ЦГБ «Эталон» будет рад видеть пристава Вектора-Спада за ужином. Сад, восемнадцатый уровень, в удобное для пристава время. Внизу — подпись, с длинным старомодным росчерком.

Сад на восемнадцатом уровне «Эталона» был настоящим.

Не деревья в кадках — сад: дорожки, посыпанные мелким светлым гравием, кусты с тёмными блестящими листьями, низкая стена из настоящего камня, увитая чем-то цветущим, и в центре — круглый пруд, в котором стояла неподвижная вода и плавали белые цветы. Над садом был купол — медовый, тёплый, без единого окна, — и свет падал на дорожки ровно, будто от солнца, которого здесь никогда не было и не могло быть.

Стол был накрыт у пруда. Два кресла. Настоящая скатерть. Настоящий хлеб — Вектор почувствовал запах ещё от входа.

Сарос Вейл поднялся ему навстречу.

Ему было лет семьдесят по его часам — высокий, худой, с гладко зачёсанными назад белыми волосами и лицом, на котором время оставило только самое главное: глубокие складки у рта, тонкие морщины у глаз, от смеха. Одет просто, в тёмное. Глаза тёмные и живые. Он пожал Вектору руку — осторожно, заметив бинты, — и жестом пригласил сесть.

— Вы ранены, — сказал он.

— Обморожение. Хранилище траста.

— Регистратор Р-2/А. — Сарос сел. — Да. Я читал. Великолепная работа. Правда, пристав. Я тридцать лет руковожу «Эталоном» — по внешнему календарю; по моему, разумеется, гораздо меньше, — и я не видел заключения лучше вашего.

Служащий налил вино. Настоящее, тёмное, в тонких бокалах. Вектор не притронулся.

— Тогда почему вы меня пригласили на ужин, а не на заседание комиссии? — спросил он.

Сарос улыбнулся — тепло, без иронии, как улыбаются умному собеседнику.

— Потому что на заседании комиссии я должен был бы сказать вам то, что скажу сейчас, официальным тоном. А я не хочу говорить с вами официальным тоном. Вы этого не заслужили. — Он отпил вина. — Ваше заключение вне предмета мандата.

Вектор молчал.

— Ваш мандат, — продолжал Сарос мягко, — установить, является ли траст «Тензор-Эго» неплатёжеспособным или отказ от платежа имеет иное основание. Вы установили: иное основание. Траст платит по ста двадцати четырём обязательствам и не платит по шестнадцати, потому что считает их обеспечение недостоверным. Это — в предмете. Это мы приобщаем. — Он поставил бокал. — Всё остальное — двенадцать узлов, Резервный фонд, тридцать два гигаватта на пять — это не траст. Это Банк. Ваш мандат не распространяется на проверку Банка.

— Это одно и то же обеспечение.

— Это одно и то же обеспечение, — согласился Сарос. — И разные обязательства. Обязательства траста — предмет вашего мандата. Обязательства Банка перед другими кредиторами — нет. Сведения, установленные вне предмета мандата, направляются в закрытый пересмотр. Статья тридцать один.

— Сколько он длится?

— Регламентом не ограничен. На практике — около тридцати лет. Внешних. Это для вас — чуть меньше недели.

Тридцать внешних лет. Вектор посчитал, хотя не хотел считать. Пятнадцатый год плюс тридцать — сорок пятый. Пересмотр обеспечения — сорок второй.

— Закрытый пересмотр закончится после пятнадцати тысяч трёхсот пятидесяти.

— Да.

— Вы это знаете.

— Конечно, знаю. — Сарос посмотрел на него прямо. — Пристав, давайте я буду с вами честен. Вы заслужили честность больше, чем вино. — Он чуть наклонился вперёд. — Банк знает о дефектах обеспечения. Банк знает давно. Не всё — Банк большой, Банк медленный, Банк живёт в сотне разных времён одновременно, — но достаточно. Банк не глуп.

— Тогда почему…

— Потому что признание вызовет панику. — Сарос сказал это спокойно. — Если завтра ЦГБ официально признает, что обеспечение двенадцати узлов недостоверно, — что будет послезавтра? Каждый кредитор, у которого есть исключительный залог, предъявит требование. Немедленно. Досрочно. Все сразу. Чтобы успеть раньше других. Распределители обязаны будут отдать мощность, которой нет. Автоматика отключит необеспеченные нагрузки. Вы видели «Остов-17». Вы знаете, что бывает, когда резерва нет. Теперь представьте это на двенадцати узлах. На сотнях тысяч людей. Одновременно. Ночь Расхождения, пристав. Только хуже. Потому что в первый раз хотя бы была надежда, что кто-нибудь придумает Банк.

Вектор молчал. Вода в пруду стояла неподвижно. Белые цветы не двигались.

— Банк намерен закрыть дефекты, — сказал Сарос. — Ресурсами. Не признаниями. К пятнадцати тысячам трёхсот пятидесяти у Банка должны быть резервы, достаточные, чтобы покрыть то, чего нет. И эти резервы существуют. Они у траста «Тензор-Эго». — Он развёл руками. — Траст не платит. Траст держит огромную инфраструктуру. Если траст признать отказывающимся плательщиком, его залоговые активы переходят под управление ЦГБ. И тогда к пятнадцати тысячам трёхсот пятидесяти дыра будет закрыта.

— Вы хотите, чтобы я удостоверил, что Тензор не платит без основания.

— Я хочу, чтобы вы удостоверили то, что входит в ваш мандат, — мягко сказал Сарос. — Вы установили, что траст не платит по шестнадцати обязательствам. Обязательства действительны. Подписи подлинные. Основание отказа — недостоверность обеспечения — касается отношений Банка с третьими лицами, а не траста с Банком. Траст не вправе отказываться платить по действительному обязательству из-за того, что у Банка есть проблемы с другими кредиторами. Это вы тоже знаете. Это базовое право.

Это было правдой. Вектор знал, что это правда. Это было именно то, что он сказал бы ученику, если бы ученик пришёл к нему с таким делом пятнадцать лет назад.

— Подумайте, — сказал Сарос. — Не сейчас. У вас ещё есть время. — Он улыбнулся, снова тепло. — Ешьте хлеб, пристав. Он настоящий. Здесь, внизу, это самое дорогое, что я могу вам предложить. Пока.

* * *

τ — 15 сут. 14:20 · ВЭВ — 16 л. 55 сут.

Он подал апелляцию той же ночью.

Это было правом удостоверяющего лица — обжаловать решение о направлении сведений в закрытый пересмотр. Он знал процедуру: если норма настоящая, её можно обжаловать. Он написал апелляцию за двадцать минут — три внешних недели, — сослался на всё, что знал: на Положение, на регламент, на право удостоверяющего лица включать в заключение сведения, «непосредственно относящиеся к оценке обеспечения по предмету мандата». Обеспечение траста и обеспечение Банка было одним и тем же генератором. Это непосредственно относилось.

Апелляция была принята к рассмотрению через минуту. Срок рассмотрения — до ста восьмидесяти суток.

Внешних.

Он рассмеялся — коротко, хрипло, один в своей медовой квартире без окон. Сто восемьдесят внешних суток. Меньше трёх его часов. Он подаст апелляцию, ляжет спать, проснётся — и ему откажут. А Карди за это время проживёт полгода.

— Эскроу.

Золотая геометрия развернулась над столом.

— Удостоверь моё заключение непосредственно в независимом узле. «Кворум». С-1. Минуя отделение.

— Мой допуск не предусматривает направления удостоверений вне ЦГБ без распоряжения отделения, — сказал Эскроу.

— Ты удостоверяющий модуль. Ты подтверждаешь подлинность. Подлинность не зависит от того, куда её направляют.

— Подтверждаю: подлинность не зависит. Направление зависит. Мой канал направления в «Кворум» открывается распоряжением отделения либо при обстоятельствах, предусмотренных регламентом.

— Каких?

— Предъявление удостоверяющим лицом доказательств непосредственной угрозы жизни, подтверждённой независимым техническим заключением, при одновременном отзыве этим лицом ранее выданного им удостоверения по тому же предмету. Регламент удостоверяющих модулей, раздел семь. Норма не применялась.

Вектор сидел неподвижно.

— Отзыве, — повторил он.

— Подтверждаю.

— Ранее выданного мной удостоверения. По тому же предмету.

— Подтверждаю.

Акт «Остова-17». Тот же генератор. Тот же резерв. Если когда-нибудь кто-нибудь захочет признать этот акт недействительным, самый короткий путь — через вас.

— Если я отзову акт «Остова-17», — сказал он медленно, — ты сможешь направить заключение в «Кворум».

— Если вы отзовёте акт и предъявите независимое техническое заключение об угрозе жизни, — сказал Эскроу. — Обе части обязательны. Отзыв без заключения не открывает канал. Заключение без отзыва — тоже.

— Что будет со мной, если я отзову?

— Отзыв удостоверения является признанием существенной ошибки удостоверяющего лица. Последствия: утрата служебного иммунитета по отозванному акту; приостановление мандата до проверки; возможность уголовного и административного разбирательства. Утрата права на вознаграждение по текущему мандату, включая лицензию защищённого времени.

Горизонт.

Он сидел перед золотой геометрией и думал о саде на восемнадцатом уровне, о настоящем хлебе, о неподвижной воде с белыми цветами. Пока, — сказал Сарос. Это самое дорогое, что я могу вам предложить. Пока.

— Не сейчас, — сказал он вслух.

— Принято, — сказал Эскроу.

Он не знал, кому он это сказал. Модулю. Себе. Саросу Вейлу. Девочке на перевёрнутом ящике.

* * *

τ — 16 сут. 00:00 · ВЭВ — 17 л. 335 сут.

Апелляцию отклонили. Он узнал об этом, проснувшись.

Сведения о залоговых обязательствах ЦГБ перед третьими лицами не относятся непосредственно к предмету мандата. Решение о направлении в закрытый пересмотр оставлено в силе. Подпись Сароса Вейла, с длинным старомодным росчерком.

Он прочитал отказ стоя, в спальне, ещё не одевшись, и почувствовал не злость, а что-то другое. Усталость. Как будто он долго бежал по коридору и обнаружил, что коридор — круглый.

Формальный закон был на его стороне. Он сделал всё правильно. Он нашёл первичные данные, восстановил цепочку хранения, удостоверил, написал безупречное заключение, подал апелляцию в срок. Каждая статья, каждая норма, каждое право — он использовал всё.

Заключение лежало в отделении. Приобщённое. Действительное. Удостоверенное. И ничего не делало.

Право не исполняло само себя. Он знал это пятнадцать лет — знал, как пристав знает, что акт без исполнителя — просто бумага. Но он всегда был исполнителем. Он никогда не стоял по другую сторону: с правильным документом в руках и без того, кто придёт и сделает.

* * *

Йорн уходил на следующий день — так, как в Бентосе говорили «на следующий день»: через несколько часов.

Его глубинный контракт закончился. Вектор узнал об этом случайно — увидел в приёмном зале капсулу перехода с открытым люком и знакомую аккуратную фигуру рядом с ней.

— Пристав, — сказал Йорн. — Пришли проводить?

— Случайно.

— Здесь всё случайно. — Йорн улыбнулся. Улыбка была та же, вежливая. — Мой контракт — пятнадцать дней. Вчера кончился. Я поднимаюсь.

— Сколько там прошло?

— Шестьдесят шесть лет. — Йорн сказал это тем же тоном, каким называют номер ячейки. — Мне было тридцать, когда я спустился. Мои родители умерли. Брат умер. Девушка, с которой я встречался, вышла замуж, родила детей, вырастила их, овдовела. Ей сейчас девяносто. Если жива.

— Зачем вы пошли на этот контракт?

— За деньги. — Йорн пожал плечами. — Глубинный контракт оплачивается по внешнему времени. Шестьдесят шесть лет зарплаты пелагического служащего — за пятнадцать дней. С капитализацией. Я там очень богатый человек, пристав. Я могу купить себе модуль на любом ярусе. Лицензию на двадцать к одному. Медицинский тариф высшей категории. Всё.

— У вас там кто-нибудь есть?

Йорн посмотрел на капсулу.

— Нет, — сказал он. — Зато у меня есть деньги.

Он забрался в капсулу. Люк закрылся мягко, без щелчка. Вектор постоял ещё немного, глядя на гладкий овальный корпус, а потом пошёл прочь, не дожидаясь, пока цифры на табло начнут расходиться.

* * *

τ — 16 сут. 06:50 · ВЭВ — 19 л. 61 сут.

Он заметил это поздно. Стыдно поздно.

Он сидел над терминалом, разбирая отказ по апелляции, и машинально открыл папку входящих — посмотреть, нет ли чего-нибудь от Карди, — и увидел, что последнее письмо, подписанное её именем, пришло на пятнадцатые сутки. Больше суток назад. Больше пяти её лет.

Он пролистал папку назад. Нет — было что-то. Отчёты Сети: данные по узлам, сводки по аппаратам, техническая информация, которую он запрашивал. Регулярно, раз в несколько её месяцев. Но они были подписаны не Ф.-К.

И. Кер, технический совет Сети непрерывности.

Илма.

Девочка с треснувшим планшетом. Ей теперь было — он посчитал — двадцать восемь. Двадцать восемь лет, технический совет, подпись. Она писала коротко, точно, по делу, — так, как писала бы Карди. Так, как Карди её научила.

Голос Карди исчез. Её Сеть — нет.

Он открыл последнее письмо, подписанное её именем. Данные по «Грани» прилагаю. Ф.-К. Без видео. Начало четырнадцатого года. А после — тишина. Пять с лишним лет тишины. Ни годовщин. Ни отчётов. Ни одного слова. Даже его заключение — лучшее, что он написал в жизни, правду, которую он положил рядом с несущественно, — даже на него она не ответила. Ответил технический совет: Получено. Приобщено к материалам Сети. И. Кер.

Он сидел перед экраном, и небо на панели поворачивалось, как стрелка, и Тьма мерцала вспышками. Пять её лет — чуть больше его суток. Он провёл их в работе — в хранилище, в белой комнате, в саду у неподвижной воды — и не заметил, что она замолчала.

Пять лет. Что она делала? Кем она стала? Ей было сорок шесть.

Он вдруг понял, что ему нужна помощь.

Не модуля. Не апелляции. Её. Она умела то, чего не умел он: находить агрегат за записью, видеть настоящую конфигурацию под реестровой, знать, где у залога нет дна. Она показывала агрегат — он показывал дефект. Так было на «Доле», в первые дни, у распределительного отсека, когда пожилая женщина в вязаной шапке держала его за рукав.

Канал в «Кворум» открывался двумя ключами. Отзыв — его. И независимое техническое заключение об угрозе жизни.

Независимое. Не банковское. Не Тензора. Того, у кого есть люди, приборы и право подписаться.

У Сети непрерывности.

Он открыл новое сообщение и писал быстро, не останавливаясь, потому что, если бы остановился, начал бы считать.

Карди. Заключение заблокировано: вне предмета мандата, закрытый пересмотр, срок — после 15 350. Апелляция отклонена. Есть один путь. Мне нужно независимое техническое заключение об угрозе жизни на узлах при пересмотре — от Сети, с подписями инженеров, которые были на месте. По всем двенадцати, если сможешь. И сохрани все первичные журналы, какие у вас есть. Как тогда, на «Доле»: ты показываешь агрегат, я показываю дефект. Ты нужна мне. В.

Он перечитал. Подумал. Дописал, коротко, внизу — потому что вдруг вспомнил её лицо в пятом письме с «Порога», в новой куртке, и фразу, которая тогда была шуткой:

Ты всё ещё на том же вторнике?

Отправил. Отметка: τ — 16 сут. 07:00.

Потом откинулся в кресле, закрыл глаза и стал ждать. Её ответ придёт через — он не стал считать. Он не хотел считать. Он хотел просто ждать, как ждут человека, который вышел в соседнюю комнату.

Это был очень длинный вторник.

Глава 17. Не ждать

Договор синхронности не является обязательством ожидания. Каждая из сторон вправе в любой момент уведомить другую о прекращении договора. Уведомление вступает в силу в момент получения по времени получателя.

— Типовая форма договора синхронности, примечание к п. 3

ВЭВ — 13 л. 201 сут. · Карди — 40 лет · Вектор — 16-е сутки миссии

— Отвечай ему ты, — сказала Карди.

Илма подняла голову от схемы. Ей было двадцать два, и она уже два года сидела в техническом совете, и у неё появилась привычка, которую Карди узнавала с неприятным чувством: она слушала, не меняясь в лице, а потом делала паузу — короткую, ровно на один вдох, — прежде чем ответить.

— Вектору? — спросила Илма после паузы.

— Технические запросы. Данные по узлам. Всё, что ему нужно. Отвечай ты, от имени совета.

— А вы?

Карди не сразу нашлась с ответом. Она стояла у окна нового офиса Сети — большого, светлого, на втором ярусе, где раньше был склад компании «Предел-Мед», которая разорилась три года назад, не выдержав конкуренции с людьми, делавшими мембраны без печати, — и смотрела на свою ладонь. Шрам у основания большого пальца побелел и стал почти незаметным.

— Я не могу писать ему графами, — сказала она. — И не могу писать по-другому.

Илма кивнула не сразу.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду писать ему графами.

* * *

Через неделю после сводки, после той ночи на кухне, когда она написала на чистом листе нам нужна мощность, Карди собрала совет.

Она не стала показывать им всё. Она показала главное: двенадцать узлов, исключительные залоги, Резервный фонд, пятнадцать тысяч триста пятидесятый день. Она показала, что автоматика распределителей не различает обещанное и существующее. Что в день пересмотра необеспеченным будет числиться всё, что не заложено. Что не заложены — жилые модули.

Совет молчал.

— Сколько у нас времени? — спросил наконец Матис. Ему было сорок шесть, и в волосах у него было больше седины, чем у Карди.

— Двадцать восемь лет.

— Это много.

— Это очень мало, — сказал Фракс. Он сидел, как всегда, в стороне, у стены, и смотрел в стол. — Чтобы построить независимый энергоконтур хотя бы для одного узла, нужно десять лет. Если есть деньги, люди и разрешения. У нас нет ни того, ни другого, ни третьего.

— Значит, начнём сейчас, — сказала Карди.

— С чего?

Она развернула над столом схему «Предела». Ту самую, над которой сидела семь лет назад, когда пятнадцатилетняя Илма нашла недостающий столбец.

— С себя, — сказала она. — Сначала мы научимся не зависеть от «Леджера» сами. Наши склады, наша линия мембран, наши аппараты. Если мы не можем удержать собственные двести аппаратов, мы не удержим ни одного узла.

* * *

ВЭВ — 15 л. 40 сут. · Карди — 42 года

Генератор они нашли на Кладбище рейсов.

Кладбище было в сорока семи астрономических единицах от центра — за пределами промышленного кольца, там, где орбиты становились длинными и ленивыми, а станции встречались редко. Сюда свозили всё, что больше не летало: грузовые буксиры, пассажирские челноки, корпуса устаревших жилых модулей, разобранные причальные фермы. Сотни объектов, медленно плывущих по общей орбите, связанных тросами, обросших тонкой коркой замёрзших газов. Некоторые из них ещё мигали аварийными маяками — автоматика работала, хотя экипажей не было уже десятки лет. Если настроить приёмник на их частоту, можно было услышать: здесь борт такой-то, требуется помощь, здесь борт такой-то, требуется помощь. Голоса давно умерших бортовых систем, повторяющие одно и то же в пустоту.

Фракс нашёл в реестре Кладбища старый рудовоз с исправной силовой установкой. Тридцать два мегаватта. Ничтожно мало по меркам узлов — и достаточно, чтобы держать склады, линию мембран и аварийный резерв для двухсот аппаратов.

Рудовоз продавался на металлолом. По цене металлолома.

Они купили его. Отбуксировали к «Пределу» за четыре месяца. Фракс полгода восстанавливал установку, Матис и Илма — систему распределения. Радиаторы пришлось собирать заново — из трёх разных разбитых кораблей, — и, когда они наконец развернули их, на внешней обшивке «Предела» появилось маленькое тёмное крыло, похожее на плавник. Манта. Совсем крошечная рядом с теми, что висели на больших узлах. Но своя.

Обходной контур — так они назвали линию, которая шла от рудовоза к складам Сети, минуя «Леджер». Обходной контур заработал, когда Карди было сорок три, в конце шестнадцатого года миссии. Когда Фракс перевёл первую нагрузку — линию мембран — на собственную мощность и все приборы показали, что линия работает, никто в мастерской не закричал. Все просто стояли и смотрели на экраны.

Потом Илма сказала, тихо:

— Столбец.

И Карди почувствовала, что у неё мокрые глаза.

* * *

ВЭВ — 16 л. 112 сут. · Карди — 43 года

— Ты отдаёшь ему больше, чем мне, — сказал Рен.

Они стояли на кухне — их кухне, в их модуле, который давно перестал быть её модулем, а стал общим: его кружка с отбитым краем, его книги по истории медицины, его обувь у самой двери. Рен говорил спокойно. Он всегда говорил спокойно, даже когда злился. Карди научилась различать: когда он злился, он говорил ещё медленнее.

— Кому?

— Сети. — Он поставил кружку. — Не Вектору. Я не о нём. Я о Сети.

Это было про генератор. Про тридцать два мегаватта Обходного контура. Медблок девять — тот самый, где Рен теперь руководил логистикой, — просил выделить из них два мегаватта на резервный контур реанимации. Медблок девять работал от «Леджера». Если бы «Леджер» отключил медблок — а «Леджер» уже дважды за этот год делал «плановые ограничения нагрузки», — реанимация продержалась бы на аккумуляторах сорок минут.

Карди отказала. Два мегаватта были расчётным резервом линии мембран. Без резерва линия могла встать при первом же скачке. Без линии — двести аппаратов останутся без мембран через полгода.

— Ты знаешь, что я права, — сказала она.

— Знаю, — сказал Рен. — Ты права. Ты всегда права, когда считаешь. Я не про мегаватты, Карди. Я про то, что ты вчера пришла домой в три ночи. Позавчера — в два. Я про то, что мы собирались на «Перевал», к моей сестре, — я планировал это полгода, — и ты отменила за день, потому что у Фракса не сходился тепловой баланс радиатора. Я про то, что ты обещаешь Сети, и Сеть получает. А я получаю то, что остаётся.

Она стояла у окна, за которым висела Тьма, и ответить ей было нечего.

— Я не прошу тебя бросить Сеть, — сказал Рен. — Я прошу тебя иногда помнить, что у тебя есть дом. Не склад. Не офис. Дом.

— Я помню.

— Нет, — сказал он мягко. — Ты считаешь. Это не то же самое.

Она вздрогнула. Он не мог знать. Он не мог знать, что шестнадцать лет назад, в комнате со сломанным стулом, она сказала эту же фразу другому человеку.

Рен подошёл к ней, обнял сзади, положил подбородок ей на макушку — он был выше её на голову, и ему было удобно. Они долго стояли так, глядя на Тьму.

— Два мегаватта, — сказал он ей в волосы. — Я найду их где-нибудь ещё.

— Где?

— Не знаю. Где-нибудь. Мы поедем на «Перевал» в следующем месяце. Я уже купил билеты. Если ты опять отменишь — я поеду один.

Они поехали вдвоём. Это было первое за шестнадцать лет место, куда Карди поехала не по работе.

* * *

ВЭВ — 17 л. 210 сут. · Карди — 44 года

Мать умирала в медблоке девять, в отдельном боксе, который Рен выбил для неё, нарушив по меньшей мере три правила.

Лии Карди было шестьдесят девять. Сердце. Долго, медленно, как бывает у людей, которые всю жизнь не позволяли себе плакать при детях. Последний месяц она почти не вставала. Карди приходила каждый день — днём, между заседаниями, и вечером, после. Иногда они разговаривали. Чаще молчали.

— Ты похудела, — сказала Лия однажды вечером, не открывая глаз.

— Ты тоже.

— Мне можно. Я умираю. — Мать чуть улыбнулась. — А ты нет. Ешь.

Карди сидела у кровати и держала её руку — маленькую, сухую, с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали жилы. Она подумала, что не помнит, когда в последний раз держала мать за руку. Наверное, у того окна. На «Остове». Девятнадцать — нет, тридцать шесть лет назад.

— Я была неправа, — сказала Лия.

— Мама…

— Помолчи. Дай мне сказать. — Она открыла глаза. Глаза были мутные, но смотрели прямо, не мимо, — впервые за много лет. — Я думала, ты воюешь с Банком за папу. А ты не за папу. Ты за этих… — она слабо повела рукой, — за этих людей. С аппаратами. Я поняла это, когда пришла на твою регистрацию. Там стояла девочка в первом ряду. Худая. С таким лицом… Я подумала: это она ради неё.

— Илма.

— Илма, — повторила Лия. — Я была неправа. Но и ты была неправа. Помнишь, ты говорила: мы получили жильё в обмен на молчание? Это не так. Мы получили жильё, потому что больше нечего было получить. Я не молчала, Карди. Я просто не знала, что сказать. Это разные вещи.

Карди молчала.

— В тумбочке, — сказала Лия. — Нижний ящик. Достань.

Карди открыла ящик. Там лежал маленький свёрток — в плотной серой бумаге, перевязанный бечёвкой, с почтовой наклейкой старого образца. Наклейка выцвела, но имя адресата можно было прочитать. Лия Карди. «Остов-17», жилой ярус 4, модуль 31.

— Он пришёл через две недели после аварии, — сказала мать. — Папа заказал его заранее, с внутренних складов: оттуда посылки шли полгода. На мой день рождения. Я не смогла открыть. Тридцать шесть лет. Я думала — там что-то важное. Что-нибудь, что он хотел мне сказать. Я боялась, что, если открою, это будет последнее, что он мне сказал. А пока не открыто — может быть, там ещё что-то есть.

— Как с планшетом, — сказала Карди тихо.

— Как с планшетом. — Лия слабо улыбнулась. — Я знаю, что ты его открыла. Терна мне сказала. Ты храбрее меня. — Она закрыла глаза. — Открой ты.

Карди развязала бечёвку. Бумага была хрупкой и рассыпалась под пальцами. Внутри лежали носки.

Тёплые, толстые, шерстяные. Тёмно-синие, с рисунком: нелепые оранжевые рыбы с выпученными глазами, плывущие в разные стороны. К носкам была приколота записка — бумажная, от руки, с сильным наклоном вправо.

Чтобы не мёрзла на ночных сменах. С днём рождения, Лия. О.

Карди сидела и смотрела на оранжевых рыб, и вдруг засмеялась. Она не хотела — смех вырвался сам, хриплый, неудержимый, — и она закрыла рот ладонью, но он всё равно шёл, и сквозь него текли слёзы.

Лия открыла глаза. Посмотрела на носки. На рыб.

И тоже засмеялась — слабо, тихо, едва слышно, но по-настоящему.

— Тридцать шесть лет, — сказала она сквозь смех. — Тридцать шесть лет я боялась открыть носки.

Они смеялись вместе, держась за руки, мать и дочь, в боксе медблока девять, — пока у Лии не начался кашель, и Карди не позвала дежурную сестру.

Лия умерла через четыре дня. На ней были носки с рыбами. Она попросила.

Терна Лисс была уже очень старой — семидесяти шести лет, почти слепой, — но вписала имя в книгу сама. Медленно, тяжёлой ручкой, на ощупь. Лия Карди. Шестьдесят девять лет. Под именем Карди попросила вписать ещё одну строку. Терна не спросила, можно ли. Терна давно уже не спрашивала.

Умерла в тепле.

* * *

ВЭВ — 19 л. 77 сут. · Карди — 46 лет · Вектор — 17-е сутки миссии

Письмо от Вектора пришло в обычный рабочий день — среди сотни других сообщений, в общую папку совета, которую Илма разбирала по утрам.

Илма принесла его Карди сама. Положила планшет на стол и отступила, сделав свою короткую паузу на один вдох.

— Это вам, — сказала она. — Не совету. Вам.

Карди прочитала.

Карди. Заключение заблокировано: вне предмета мандата, закрытый пересмотр, срок — после 15 350. Апелляция отклонена. Есть один путь. Мне нужно независимое техническое заключение об угрозе жизни на узлах при пересмотре — от Сети, с подписями инженеров, которые были на месте. По всем двенадцати, если сможешь. И сохрани все первичные журналы, какие у вас есть. Как тогда, на «Доле»: ты показываешь агрегат, я показываю дефект. Ты нужна мне. В.

Ты всё ещё на том же вторнике?

Она дочитала до конца. Потом начала сначала.

Как тогда, на «Доле». Тогда, на «Доле», ей было двадцать семь. Девятнадцать лет назад. Он говорил так, будто это было на прошлой неделе. Для него это и было на прошлой неделе. Две недели назад, если считать точно.

Ты нужна мне.

Двенадцать лет — с того дня, когда он прочитал папину записку и написал ей шесть строк, где было папино имя и ни одного вопроса, — он писал ей графами. Пять лет она ему вообще не писала — писала Илма. И теперь он пишет: ты нужна мне. Как будто вчера. Как будто ей всё ещё двадцать семь, и она сидит на краю кровати в гостинице «Причал» с поджатыми ногами, и он может сказать ей это, и это что-то значит.

Ты всё ещё на том же вторнике?

Это были её слова. Её шутка. Из письма, которое она записала на «Пределе», в новой тёмно-зелёной куртке, через пятьдесят дней после его отлёта. Он вернул ей её собственную шутку — так, будто она всё ещё смешная. Так, будто она всё ещё та, кто её придумал.

Она почувствовала, как в ней поднимается злость — горячая, тяжёлая, как вода в перегретом контуре. Не на то, что он просит. Просит он правильно: независимое заключение, подписи инженеров, первичные журналы. Это было то, что нужно, и это было то, что Сеть уже начала делать — шесть лет назад, после его сводки, без всякой просьбы. Злость была на то, как он просит. На как тогда. На ты нужна мне. На вторник.

Он писал двадцатисемилетней.

Её больше не было.

* * *

Вечером она рассказала Рену.

Всё. С самого начала. С подписи, которую нашла в архиве Приюта. С двух лет чтения публичного реестра. С четырёх фемтосекунд. С табурета, на котором было неудобно сидеть высоким людям. С галереи, «Причала», числа на руке, двенадцати суток ожидания и часа у стекла. С папиной записки и шести строк без единого вопроса. С журналов, которые она отправила, подписавшись привлечённый специалист. С того, почему пятнадцать тысяч триста пятьдесят на двери мастерской.

Рен слушал, сидя напротив неё за кухонным столом, и не перебивал. Ни разу. Только один раз встал, налил ей воды, поставил кружку перед ней и сел обратно.

Когда она закончила, было уже за полночь.

— Ты его любила, — сказал он.

— Пять дней, — сказала Карди. — Двадцать лет назад. — Она подумала. — Я не знаю, что это было. Я знаю, что он подписал «несущественно» под папиной запиской. И я знаю, что он прислал мне регистратор с надписью «не врёт». Я не знаю, как это складывается в одного человека.

— Может быть, никак, — сказал Рен. — Может быть, это два человека. Тот, который подписал, и тот, который прислал.

— Для него это одна неделя.

— Для него, — согласился Рен. — Не для тебя.

Он долго молчал, глядя в кружку.

— Ты ему ответишь? — спросил он наконец.

— Да.

— Что?

Карди посмотрела на него — на его спокойное лицо, на коротко остриженную седую голову, на крупные руки, лежащие на столе, — на человека, с которым жила семь лет, который пел, когда готовил, и оставлял обувь у самой двери, и купил билеты на «Перевал», когда она отменила поездку.

— То, что нужно сделать, — сказала она. — И то, что он должен знать.

* * *

ВЭВ — 20 л. 2 сут. · Карди — 47 лет

Она записывала ответ в офисе Сети, поздно вечером, когда все ушли.

Это заняло почти год. Не запись — подготовку. Сеть делала независимое техническое заключение уже шесть лет, и за последний год Карди собрала его до конца: подписи инженеров с одиннадцати узлов, первичные журналы, расчёты по каждому распределителю. По одиннадцати — потому что на двенадцатом, «Сдвиге», траст «Тензор-Эго» отказал Сети в доступе. Одиннадцать из двенадцати. Это было лучше, чем он просил, и хуже, чем было нужно.

Она хотела отправить заключение вместе с ответом. Чтобы, когда он получит, у него в руках было не только её лицо, но и то, что она сделала.

Камера смотрела на неё красным огоньком. Карди сидела за большим столом в светлом помещении — том самом, где восемь лет назад Рен вошёл с двумя кружками и спросил, разговаривает ли она опять с прошлым. За окном офиса висела Тьма. На столе лежал жетон смены 17-Б — она достала его из кармана и положила рядом с планшетом.

Ей было сорок семь.

Она посмотрела в зеркальную панель на стене, рядом с камерой, — впервые за долгое время по-настоящему посмотрела на себя. Седая прядь надо лбом, которую она перестала закрашивать три года назад. Морщины у глаз — от того, что всё время щурилась на схемы. Морщина между бровей — та самая, которая появилась в тридцать лет и с тех пор никуда не делась. Другой рот. Другая линия подбородка. Другие руки — с венами, с белым шрамом у основания большого пальца, с мелкими ожогами от припоя, которые больше не проходили.

Он помнил её двадцатисемилетней. Он увидит вот это.

Она подумала, что, может быть, стоило бы переодеться. Поправить волосы. Что-нибудь сделать с лицом.

Не стала.

Дверь офиса открылась. Вошёл Рен — она не ждала его, он сказал, что будет поздно, — с двумя кружками. Поставил одну перед ней, не глядя на камеру. Положил ей руку на плечо — на секунду — и вышел.

Она взяла кружку. Отпила. Чай был горячий, настоящий — он где-то достал настоящий.

Она поставила кружку и посмотрела в объектив.

Нажала «запись».

— Здравствуй, Вектор, — сказала Фемто-Карди. — Мне сорок семь лет.

Глава 18. Устаревший разговор

Сообщение содержит сведения на момент формирования. Получатель уведомляется, что обстоятельства отправителя на момент прочтения могут существенно отличаться.

— Стандартная пометка Эхо-Калипера для межрежимных сообщений с коэффициентом свыше 100

τ — 16 сут. 07:10 · ВЭВ — 19 л. 80 сут.

Он попытался работать и не смог.

Он открыл схему двенадцати узлов и смотрел на неё десять минут, не видя, — десять минут, то есть одиннадцать её суток. Он открыл отказ по апелляции и перечитал его, хотя знал наизусть. Он запросил у Тензора данные по «Сдвигу» — единственному узлу, по которому у него не было ничего, кроме реестровой записи, — и получил вежливый ответ: данные по «Сдвигу» будут предоставлены по завершении технических работ на узле. Он не стал спорить.

Он ждал.

Он знал, что не нужно считать. Он считал всё равно. Её ответ не может прийти раньше, чем она его запишет. Она не запишет его раньше, чем прочитает его письмо. Она прочитает — через несколько её часов после отправки, если будет у терминала. Если не будет — через сутки, через неделю. А потом ей нужно будет подумать. Сколько она будет думать? День? Месяц? Год?

Год — это пять с половиной его часов.

Он сидел перед небесным экраном и смотрел, как поворачивается небо. Раз. Другой. Третий. Каждые четыре с половиной минуты — полный оборот: звёздные нити скользят по краю рамы, уходят, возвращаются. Тьма мерцает вспышками на огненном ободе — раз в полминуты, как пульс. Он начал считать обороты. На двенадцатом остановился, потому что понял, что считает её дни. Двенадцать оборотов — пятьдесят пять минут — два месяца.

Он встал, прошёлся по комнате. Сел. Снова встал.

В Пелагиали, на «Игле», была поговорка: тот, кто ждёт снизу, ждёт за двоих. Он слышал её в детстве и не понимал. Ему казалось, что ждать снизу — легко: ты сидишь в медленном времени, а тот, кого ты ждёшь, проживает свои годы быстро, и для тебя всё проходит в одно мгновение.

Это было не так. Для того, кто ждёт снизу, мгновение не проходит. Оно длится. Оно длится каждую минуту — и каждая минута весит сутки чужой жизни. Он понял это только сейчас, в тридцать семь лет, через шестнадцать суток после начала миссии: ждать снизу — значит знать, что каждый твой вдох кому-то стоит дня.

* * *

τ — 16 сут. 11:24 · ВЭВ — 20 л. 2 сут.

Сообщение пришло без звука.

Он теперь держал Калипер в режиме предварительной буферизации — тот включался за долю секунды до прихода пакета, и писка не было. Только тихий щелчок, едва слышный, как будто кто-то коснулся стекла ногтем. И отметка на экране.

Входящее. Внешний источник: «Предел», офис Сети непрерывности. Видео, 27 мин. Отправлено — ВЭВ 20 л. 2 сут. 01:40. Получено — ВЭВ 20 л. 2 сут. 06:10. τ получателя — 16 сут. 11:24.

Сообщение содержит сведения на момент формирования. Получатель уведомляется, что обстоятельства отправителя на момент прочтения могут существенно отличаться.

Он смотрел на пометку. Он видел её сотни раз — на каждом письме из внешнего мира. Он никогда её не читал.

Он нажал «воспроизвести».

* * *

Сначала он её не узнал.

Это длилось секунду, может быть, меньше. На экране была женщина за большим столом в светлом помещении — он видел это помещение раньше, в её письмах, — и он смотрел на неё и думал: кто это? — так, как думаешь, когда видишь в толпе лицо, которое кажется знакомым.

Потом она подняла глаза в камеру, и он узнал глаза.

Серые. Внимательные. С таким выражением, будто она уже сняла с него мерку и записала в журнал. Те же глаза, что двадцать лет — нет, четырнадцать дней назад смотрели на него поверх верстака в мастерской на третьем ярусе «Предела».

Всё остальное было другим.

Седая прядь надо лбом — широкая, светлая, не закрашенная. Морщины у глаз, глубокие, как от долгого прищура. Морщина между бровей — та самая, он видел её начало в тридцатилетних письмах, — теперь врезанная, постоянная. Другая линия рта: губы стали тоньше, уголки чуть опустились. Другая линия подбородка. Руки, лежащие на столе, — другие: с проступившими венами, с белым шрамом у основания большого пальца, с мелкими тёмными точками старых ожогов. Рядом с руками на столе лежал маленький пластиковый предмет — калибровочный жетон регистратора.

— Здравствуй, Вектор, — сказала она. — Мне сорок семь лет.

Голос был ниже. Чуть хриплый. Медленнее. Она говорила так, будто взвешивала каждое слово перед тем, как его отпустить.

— Ты написал мне через тринадцать лет. Моих. После того, как прочитал папину записку. Ты написал «как тогда, на „Доле“». Для тебя это было две недели назад. Для меня — девятнадцать лет назад. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Внимательно. Не на ту, кого ты помнишь. На эту. Это та, кто тебе отвечает.

Она замолчала и действительно дала ему посмотреть. Секунд десять она просто сидела, глядя в камеру, не говоря ничего, и он смотрел — и видел, — и это было хуже всего, что он видел в Бентосе, хуже неба-печи, хуже стены с портретами госпожи Аурель, хуже белой детской фигурки под инеем в хранилище траста.

* * *

— Сначала дело, — сказала она. — Потому что дело важнее.

Она говорила восемь минут, и он слушал, не останавливая. Независимое техническое заключение Сети непрерывности об угрозе жизни на узлах Аттрактора Стрельца при одновременном предъявлении требований в день пересмотра. Одиннадцать узлов из двенадцати. «Сдвиг» — нет: траст «Тензор-Эго» отказал Сети в доступе к распределителям, без объяснений. Подписи сорока трёх инженеров, работавших на узлах. Первичные журналы распределителей. Расчёт по каждому: сколько жилых модулей отключит автоматика, если кредиторы потребуют исключительные залоги одновременно. Цифры она назвала, не глядя в записи. Он запомнил их все.

— Мы начали шесть лет назад, — сказала она. — После твоей сводки. Без твоей просьбы. Не ради тебя. Ради пятнадцати тысяч трёхсот пятидесяти. Заключение прилагаю. Оно подписано так, как ты просил. Ты показываешь дефект. Мы показали агрегат.

Потом она отпила из кружки — тёмной, с отбитым краем, — и поставила её на стол.

— Теперь про меня. Коротко. Ты не спрашивал. Я всё равно скажу, потому что ты должен знать, кому пишешь.

Она перечисляла, как в журнале.

— Нэя Кер умерла шестнадцать лет назад. На своём аппарате. Во сне. Ей было семьдесят пять. Илма — та девочка, которая спрашивала тебя, что такое субъект, — в техническом совете Сети. Это она отвечала тебе последние шесть лет. Я попросила. Мама умерла два с половиной года назад. В носках с оранжевыми рыбами. Это длинная история, я тебе её не расскажу, она не твоя. Терна Лисс жива, ей семьдесят восемь, она почти ничего не видит и всё равно ведёт книгу. Матис потерял работу и модуль из-за нас и работает у нас полный день. Фракс работает у нас. Он лучший инженер, которого я знаю. У нас есть свой генератор. Тридцать два мегаватта. Старый рудовоз с Кладбища рейсов. Мы называем это Обходной контур. Это мало. Это первый раз, когда мы ни у кого не просили свет.

Дверь у неё за спиной открылась.

Вектор увидел, как в кадр вошёл мужчина — высокий, немного сутулый, с коротко остриженной седой головой и крупными спокойными руками. Он нёс две кружки. Одну поставил перед ней, не глядя в камеру. Положил ей руку на плечо — на секунду, легко, привычно, — и вышел.

Она не обернулась. Она взяла кружку, отпила и поставила.

— Это Рен, — сказала она. — Мы живём вместе семь лет.

* * *

Вектор нажал паузу.

Палец сам лёг на экран. Изображение замерло: женщина сорока семи лет за большим столом, с кружкой у руки, с седой прядью надо лбом, с глазами, которые смотрели прямо в объектив, будто знали, что в этот момент он остановит запись.

Он сидел и смотрел на руку мужчины, которая только что лежала у неё на плече. На то место, где она лежала.

Через двадцать лет я буду человеком, которого ты не знаешь, — сказала она ему в темноте, в гостинице «Причал», в комнате со сломанным стулом. — У неё будут другие друзья. Другая работа. Может быть, другая жизнь. Она будет помнить тебя, как помнят человека, с которым провели пять дней двадцать лет назад.

Ты знаешь арифметику. Это не то же самое.

Он знал арифметику. Он посчитал всё: сорок два года, пятнадцать тысяч триста пятьдесят суток, тысячу шестьсот к одному, шестьдесят шесть суток в час. Он посчитал, что, когда ей будет сорок семь, у него пройдёт шестнадцать с половиной дней. Он посчитал, что она будет другой. Он даже, кажется, посчитал, что у неё может быть кто-то.

Он не посчитал руку на плече.

Он не посчитал, что она не обернётся.

Он вдруг понял — телом, раньше, чем словами, — что именно он продал за горизонт. Не годы. Годы — это число. Он продал вот это: что человек, которого он знал пять дней, прожил двадцать лет, и в этих двадцати годах была кухня, и кружка с отбитым краем, и рука на плече, и смерть матери в носках с рыбами, — и ни в одной из этих минут его не было. Ни в одной.

Он не был жертвой. Он это выбрал. Он заполнил графу девять: ноль.

Он нажал «воспроизвести».

* * *

— Теперь главное, — сказала Карди.

Она положила руку на стол, рядом с жетоном. Не взяла его — просто положила руку рядом.

— Я знала, кто ты. С первого дня. Раньше. Я нашла твою подпись в архиве Приюта за два года до того, как написала тебе про фемтосекунды. Я читала твои акты каждое утро — это правда. Это была не вся правда. Я пришла к тебе, потому что твоё расследование вело к моему отцу. Мне нужен был твой допуск. Твоё право требовать первичку. Я не сказала тебе на галерее. Я не сказала в «Причале». Я спала с тобой, зная, кто ты. Я подняла руку у стекла, зная. Это моя вина. Я не прошу её простить. Я говорю, чтобы она была названа.

Он сидел очень тихо.

— Ты прочитал папину записку и написал мне его имя. И ни одного вопроса. Я восстановила папины журналы — пять месяцев — и отправила их тебе, подписавшись «привлечённый специалист». И ни одного слова. — Она чуть наклонила голову. — Мы оба струсили, Вектор. Тринадцать лет — моих — мы разговаривали графами. Я больше не буду.

— Я не спрашиваю, что ты сделал с его запиской. Я давно не задаю тебе вопросов, ты знаешь почему. Я говорю: если ты хочешь, чтобы я помогла, — расскажи мне. Сам. Не в отчёте. Не в заключении. Мне. Ты обещал мне это. В «Причале». Ты сказал: «обещаю». Для тебя это было пять дней назад. Для меня — двадцать лет. Я помню.

Она взяла кружку, но не отпила — просто держала обеими руками, как держат, чтобы согреться.

— Ты написал «ты нужна мне», — сказала она тише. — Ты написал это двадцатисемилетней. Ей ты мог это сказать. Она бы, наверное, обрадовалась. Мне — нет. Мне ты можешь сказать, что тебе нужно. Я скажу, могу ли я это сделать. Это разные вещи. Ты знаешь, что разные. Я тебя этому научила.

Она поставила кружку.

— Ты спросил, на том ли я вторнике. — Впервые за всю запись что-то дрогнуло в её лице — не улыбка, а тень улыбки, где-то в уголке рта, там, где у двадцатисемилетней Карди дрожало, когда она не хотела смеяться. — Нет, Вектор. Здесь давно не вторник. Здесь другая неделя. Другой месяц. Другая жизнь. Ты шутишь моей шуткой — той, которую я придумала, когда мне было двадцать семь и я сидела в новой куртке и скучала по тебе. Это была хорошая шутка. Она больше не моя.

Она посмотрела в камеру прямо и долго.

— Я больше не та, кому ты пишешь, — сказала Фемто-Карди. — Но я сделаю то, что нужно сделать.

Она протянула руку к камере. Запись кончилась.

* * *

Он пересмотрел её три раза.

Первый раз — целиком, не останавливая. Второй — с паузами, на её лице, на её руках, на жетоне рядом с ними, на руке мужчины у неё на плече. Третий — без звука, просто глядя.

Потом выключил экран и долго сидел в темноте.

Небо на панели в раме, похожей на оконную, продолжало поворачиваться — он не выключил его, — и его тусклый свет падал на стол, на стило, на забинтованные пальцы. Раз в четыре с половиной минуты — полный оборот. Раз в полминуты — вспышка на ободе Тьмы.

Пока он смотрел запись три раза — полтора часа, — у неё прошло сто дней.

Пока он сидел в темноте, у неё прошла, наверное, ещё неделя.

Где она сейчас? Что делает? На кухне, с Реном? В офисе Сети? У книги Терны Лисс? Может быть, она уже забыла, что записала это письмо. Нет — не забыла. Она никогда ничего не забывала. Она записывала всё в журнал. Но она уже прожила это письмо — записала, отправила, перестала о нём думать, вернулась к работе, к Рену, к Сети, к сорок восьмому году своей жизни. Для неё это письмо было уже прошлым. А для него — только что. Секунду назад. Он ещё слышал её голос.

Устаревший разговор, — подумал он. Любой разговор с ней будет устаревшим. Всегда. Всё, что он скажет, она услышит, когда уже станет другой. Всё, что она скажет, он услышит, когда она уже уйдёт дальше.

Он открыл черновики.

Письмо — то, неотправленное, сорок минут его жизни, полтора её месяца, — лежало на месте. Почти четырнадцать её лет оно лежало на месте. Ты знала. С первого дня. Почему ты не сказала?

Она сказала. Сама. Без вопроса.

Он перечитал письмо целиком, медленно. Каждое слово в нём было о нём. Я не знаю, как я спрашиваю. Я не знаю, имею ли я право. Я не знаю, что ты с этим сделаешь. Он писал его сорок минут — и ни разу не написал, что сделал он сам.

Он стёр черновик.

* * *

Он записывал признание стоя.

Сначала пытался писать — текстом, как привык. Написал три абзаца и стёр. Потом понял: она прислала ему своё лицо. Он должен прислать ей своё.

Он встал перед камерой терминала — в той же рубашке, в которой был в «Причале», он только сейчас это понял, — и нажал «запись».

— Карди, — сказал он.

И замолчал. Он не знал, как обращаться к сорокасемилетней женщине, которая прожила двадцать лет без него. Карди — так он звал ту, на табурете. Другого имени у него не было.

— Мне тридцать семь лет и шестнадцать дней, — сказал он. — Ты это знаешь. Ты всё считаешь. Я расскажу тебе, что я сделал с запиской твоего отца. Я обещал.

Он рассказал.

Серый коридор «Остова-17». Кислый кофе. Одиннадцать дел на неделю. Ведущий куратор, звонивший каждое утро: каждые сутки задержки — сутки без запаса для «Обвода». Стук в дверь удостоверительной на третий день. Дежурный администратор: техник из смены 17-Б, хочет поговорить насчёт резерва. И его собственный голос — ровный, вежливый, тот, которым он говорил всегда, — не отрываясь от терминала: пусть изложит письменно. Я рассмотрю.

Голос за дверью. Да сколько можно. Шаги.

Записка на следующий день. Девять и одна десятая. Регистратор Р-2/А. Я пытался поговорить лично. Мне сказали изложить письменно. Излагаю. Облегчение — простое, ясное, как глоток воды, — когда он увидел, что регистратор выведен из учёта. Пометка за минуту. Несущественно. Не задерживать. Дело, закрытое раньше срока. Отметка в личном деле.

— Я знал методическое письмо сто двенадцать, — сказал он. — Его написал мой наставник. Я его учил. Там было сказано: при сомнении — остановись. Я не сомневался. Я не позволил себе сомневаться. Потому что сомнение стоило неделю, а неделя стоила отметки.

Он остановился. Посмотрел в камеру.

— Я должен сказать тебе и другое. Это правда, и ты должна её знать, это часть дела. — Он заговорил быстрее. — Банк знал. Инспектор ЦГБ выгрузил журнал фактической мощности за семь месяцев до моего акта. Распоряжение о срочности было ложным: «Обводу» резерв не был нужен. Через двое суток после моей подписи Банк заложил генератор в Резервный фонд. Меня послали удостоверить то, что было решено заранее. Я действовал в рамках учётного статуса регистратора. Регламент формально это позволял. Если бы на моём месте был другой пристав, он, скорее всего…

Он остановился.

Он услышал себя. Услышал, как его голос стал ровнее, увереннее — тем голосом, которым он говорил на комиссиях, когда был уверен, что прав. Банк знал. Регламент позволял. Другой пристав скорее всего. Всё это было правдой. Всё это было предметом заключения. И всё это было не тем, что она просила.

Она просила рассказать, что он сделал. Не Банк. Он.

— Я не прожил этих лет, — сказал он вдруг. — Для меня это было шесть лет назад. Я помнил это как одно из тысячи дел. Я не…

И снова остановился.

Я не прожил этих лет — это не было ответом. Он понял это, едва сказав. Это было то, что сказала бы госпожа Аурель про своего сына. То, что сказал бы Йорн про девушку, которой теперь девяносто. Я не прожил. Она прожила. Её отец — нет. Сто сорок шесть человек рядом с ним — нет. То, что пристав не прожил этих лет, не делало их меньше.

Он стоял перед камерой молча, может быть, минуту. Минута — сутки её жизни.

— Я услышал твоего отца через дверь, — сказал он наконец. Тихо. — И не открыл её. Я прочитал, что он написал, и решил, что это несущественно, потому что мне так было удобнее. Я мог остановить. Я знал, как. Я не остановил.

— Это всё.

Он нажал «стоп».

* * *

Он отправил запись, не пересматривая. Если бы пересмотрел — стёр бы оправдания. Или стёр бы всё. Он оставил как есть: и Банк, и регламент, и другой пристав скорее всего, и я не прожил этих лет, и дверь. Она должна была видеть, каким он был, когда записывал это. Со всеми попытками спрятаться. Она бы всё равно их увидела.

Отправлено — τ 16 сут. 13:50.

Она получит через — он не стал считать. Через несколько её часов. Если у терминала. Посмотрит — когда-нибудь. Ответит — может быть. Через месяцы. Через годы. Или не ответит. Она не обещала.

Ответ без гарантии ответа.

Он сел за стол. Небо поворачивалось. Пока он записывал, у неё прошло — он всё-таки посчитал — почти два месяца. Где она? Может быть, уехала на «Перевал», с этим человеком, с Реном. Может быть, сидит у книги Терны. Может быть, работает. Настоящее всё ещё происходило — там, снаружи. Её настоящее. Он мог только посылать в него письма.

Он открыл свой служебный архив и нашёл форму согласия на вход в глубинный режим. Двенадцатые сутки. Капсула. Девять граф.

Графа девять.

Лица, затрагиваемые временным разрывом: 0.

Он смотрел на эту цифру. Подписанную. Удостоверенную. Неизменяемую. Её нельзя было исправить — только отозвать, а отзыв формы согласия означал выход из глубинного режима, и это было бы бессмысленно сейчас, когда всё уже прожито.

Он не мог её исправить. Он мог только знать.

Он закрыл форму. Потом снова открыл. Потом закрыл.

Ноль.

Глава 19. Дело отца

Обвинение должно называть действие, а не человека. Человек больше своего действия. Действие — нет.

— Из устава Приюта Свидетелей, раздел о свидетельствовании

ВЭВ — 20 л. 219 сут. · Карди — 47 лет · Вектор — 17-е сутки миссии

Она смотрела его запись одна, в офисе, ночью, при выключенном верхнем свете.

Рен предложил остаться. Она сказала — нет. Он не стал спорить: кивнул, поцеловал её в висок, у самой седой пряди, и ушёл, оставив на столе кружку. Чай остыл, пока она решалась нажать «воспроизвести».

На экране был он.

Тот же. Совсем тот же. Тридцать семь лет. Те же скулы, тот же короткий тёмный ёжик волос, та же манера держать голову чуть наклонённой, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты. Та же рубашка — она узнала её, она помнила, как он держал её в руках утром в «Причале», когда она сказала «я должна тебе». Только пальцы были перебинтованы, и под глазами лежали тени — не годы, просто усталость.

Ей было двадцать семь, когда она видела его в последний раз. Ему — тридцать семь. Теперь ей было сорок семь. Ему — тридцать семь.

Она смотрела на его лицо и думала: он моложе меня на десять лет. Она не ожидала, что это будет так больно.

— Карди, — сказал он.

И замолчал. И она увидела, что он не знает, как к ней обратиться, — увидела по тому, как он чуть сжал губы, — и ей, против воли, стало его жаль.

Он рассказал.

Она слушала, не останавливая. Серый коридор. Кислый кофе. Ведущий куратор каждое утро. Стук в дверь на третий день. Техник из смены 17-Б, хочет поговорить насчёт резерва.

Пусть изложит письменно. Я рассмотрю.

Голос за дверью. Да сколько можно. Шаги.

Она закрыла глаза. Она слышала этот голос. Не на записи — в голове, так ясно, будто он прозвучал в комнате. Да сколько можно. Папа так говорил. Когда что-нибудь ломалось в третий раз. Когда в жилищной службе снова не отвечали. Когда мама просила его не задерживаться, а он задерживался. Да сколько можно — раздражённо, устало, без злобы.

Он стоял за дверью. Он хотел поговорить лично. Ему сказали — письменно. Он ушёл и написал.

А человек за дверью — вот этот, тридцатисемилетний, с перебинтованными пальцами, в той же рубашке, — не оторвался от терминала.

Она открыла глаза. Запись шла дальше. Облегчение. Простое, ясное, как глоток воды. Пометка за минуту. Методическое письмо сто двенадцать. Я его учил. Я не позволил себе сомневаться.

А потом его голос стал ровнее.

Она услышала это сразу — так же, как слышала сбой в журнале синхронизации. Банк знал. Распоряжение было ложным. Регламент формально позволял. Если бы на моём месте был другой пристав…

Он прятался. Он стоял перед камерой и прятался — за Банк, за регламент, за другого пристава, — и она смотрела, как он это делает, и злость поднималась в ней горячей волной, и она уже потянулась остановить запись…

И он остановился сам.

Она увидела это. Увидела, как он услышал себя. Как замер на полуслове — скорее всего — и как что-то в его лице сдвинулось, будто он только что заметил, что стоит не там, где думал. Я не прожил этих лет, — сказал он, и снова остановился, и долго молчал — минуту, может быть больше, — и она смотрела на его молчание и знала, что в этот момент он видит то же, что видит она.

Я услышал твоего отца через дверь. И не открыл её.

Я мог остановить. Я знал, как. Я не остановил.

Это всё.

Экран погас.

Карди сидела в темноте офиса, и за окном висела Тьма, и чай в кружке давно остыл.

Она не плакала. Она думала, что заплачет, — и не плакала. Внутри было пусто и очень ясно, как в комнате, из которой вынесли всю мебель и в которой теперь видно, какого цвета стены.

Он не отредактировал. Она это поняла. Оправдания остались — все. Банк знал. Регламент позволял. Другой пристав. Он мог стереть их. Он мог переписать. Он отправил как есть. Чтобы она видела, как он прятался. И как перестал.

Это было не прощение. Она не знала, что это было.

* * *

ВЭВ — 20 л. 226 сут.

Терне Лисс было семьдесят восемь, и она почти ничего не видела, но, когда Карди вошла в Приют, она подняла голову от книги и сказала: «Карди», — раньше, чем та успела поздороваться.

— Как ты узнаешь? — спросила Карди. Она спрашивала это каждый раз.

— По шагам. — Терна улыбнулась. Её руки, как всегда, что-то перебирали на столе: края страниц, ручку, чётки. — Ты ходишь так, будто проверяешь, держит ли пол. Двадцать лет так ходишь. Садись.

Карди села.

— Мне нужна запись, — сказала она. — Папина.

Терна не спросила зачем. Она встала, медленно, держась за край стола, ушла во второй модуль — по памяти, не глядя, она знала каждую полку на ощупь, — и вернулась с маленьким тусклым носителем в прозрачном футляре. Положила его на стол.

Карди включила.

«…Лия, я задержусь, у нас тут проверка, какой-то аудитор из Банка. Скажи птахе, что лампу я доделаю в выходные, детали заказал, они на складе. Я им написал. Пусть хоть кто-нибудь прочитает. Ну всё. Ужин не ждите».

Девятнадцать секунд.

Она слушала эту запись больше ста раз за свою жизнь. В восемь лет — с мамой, в Приюте, сразу после похорон, и тогда она думала, что папа написал на склад про детали для лампы. В пятнадцать — одна, и думала, что он написал жалобу в жилищную службу. В двадцать пять — когда нашла подпись, — и тогда впервые услышала какой-то аудитор из Банка, и не знала, что с этим делать.

Теперь она знала.

Я им написал. Записку. От руки. С сильным наклоном вправо. Девять и одна десятая. Я пытался поговорить лично. Мне сказали изложить письменно. Излагаю.

Пусть хоть кто-нибудь прочитает.

— Он прочитал, — сказала Карди вслух.

Терна подняла голову.

— Кто?

— Аудитор. — Карди смотрела на носитель. — Папа написал записку. Аудитор её прочитал. И написал на ней: «несущественно».

Терна долго молчала. Её руки на столе перестали перебирать страницы — впервые на памяти Карди они лежали неподвижно.

— Значит, хоть кто-нибудь прочитал, — сказала она наконец.

Карди вздрогнула.

— Терна…

— Я не утешаю. — Голос у старухи не изменился. — Я пятьдесят лет записываю в эту книгу имена тех, кого никто не прочитал. Ни в одной ведомости. Ни в одном приложении. Нигде. Твой отец просил, чтобы его прочитали. Его прочитали. Это хуже. Я знаю, что это хуже. Но это не то же самое, что «никто». Он сказал — и его услышали. Тот, кто услышал, поступил подло. Это вина того, кто услышал. Не того, кто сказал.

— Он не подлый, — сказала Карди. И сама удивилась, что сказала это.

Терна чуть наклонила голову.

— Да? — спросила она. — А какой?

Карди не ответила.

* * *

Признания было мало. Она знала это с той секунды, как погас экран. Он сказал: я мог остановить. Он сказал это сам, без доказательств, на камеру. Это было признание. Признание — не доказательство. Человек может признаться в том, чего не делал. Может преувеличить. Может — что хуже — признаться в меньшем, чтобы не признаваться в большем.

Ей нужна была независимая запись.

Жетон лежал у неё в кармане. Калибровочный жетон регистратора смены 17-Б, с почти стёртой маркировкой. В нём не было никакой памяти — она проверила это ещё в училище. Только номер смены и калибровочная метка. Номер смены был ключом к индексу. Индекс был ключом к журналам доступа — не к журналам мощности, к журналам дверей.

Каждая служебная дверь на «Остове-17» была оборудована считывателем. Считыватели писали в общий журнал безопасности станции: кто, когда, к какой двери, принят или не принят. Журнал безопасности «Остова-17» уцелел — частично, — потому что его носитель находился в другом отсеке, не в том, где был пожар. После аварии носитель изъяли как вещественный материал для комиссии ЦГБ. Комиссия признала его несущественным для установления причин аварии и передала в общий архив станционных записей. Общий архив станционных записей был открытым.

Его никто не открывал девятнадцать — нет, сорок лет.

Она открыла.

Это заняло одиннадцать дней. Журнал был огромным, плохо индексированным, повреждённым в нескольких местах. Илма помогала — сидела рядом, по вечерам, разбирая фрагменты, — и не спрашивала, что именно они ищут, пока Карди сама не сказала. Тогда Илма сделала свою паузу на один вдох и сказала: «Хорошо». И стала искать быстрее.

Она нашла на одиннадцатый день, в два часа ночи.

Объект: ОСТ-17. Ярус 2, сектор Б. Дверь 2-Б-14 (удостоверительная ЦГБ, временная).

Сутки 3 периода проверки. 14:12:07.

Ключ: смена 17-Б, техник распределения О. Карди.

Запрос доступа: отклонён (дверь заблокирована изнутри).

Повторный запрос: 14:13:40. Отклонён.

Повторный запрос: 14:15:02. Отклонён.

Ключ: администрация станции, дежурный администратор. 14:15:30. Принят.

Ключ: администрация станции, дежурный администратор. Выход. 14:15:58.

Ключ: смена 17-Б, техник распределения О. Карди. Удаление от двери: 14:16:11.

Четыре минуты.

Он стоял у двери четыре минуты. Трижды прикладывал ключ. Дверь была заблокирована изнутри. Потом пришёл администратор — вошёл, пробыл в комнате двадцать восемь секунд, вышел. Пусть изложит письменно. Через тринадцать секунд после того, как администратор вышел, папа отошёл от двери.

Да сколько можно.

Карди сидела перед экраном и смотрела на эти строки, и Илма рядом с ней молчала, и в мастерской было так тихо, что было слышно, как лампа на верхней полке тихонько гудит — тот самый стабилизатор, который папа не успел доделать.

Признание было правдой. До секунды.

* * *

Методическое письмо сто двенадцать она нашла в открытом архиве ЦГБ за полчаса. Оно было общедоступным — методические письма для удостоверяющих лиц публиковались, чтобы граждане знали, по каким правилам их проверяют. Никто никогда не читал методических писем.

При сомнении в достоверности или доступности первичного регистратора укажите причину сомнения и приостановите удостоверение до получения первичных данных. Ссылка на устаревание регистратора не является сама по себе основанием для признания его показаний несущественными.

Составитель — К. Стрейн. Дата — за четыре года до акта. Статус на дату акта — действующее.

Она положила рядом три документа. Записку отца: журналы прилагаю, прошу приостановить. Журнал двери: четыре минуты, три попытки, двадцать восемь секунд администратора. Методическое письмо: при сомнении — приостановите.

Право остановить было не отвлечённым. Не теоретическим. У него было основание — записка с замерами. У него было правило — письмо сто двенадцать. У него был способ — приостановление удостоверения до получения первичных данных. Первичные данные лежали в приложении к записке. В нескольких метрах. В соседней графе.

Он мог. Он знал, что мог. Он сказал это сам — и это было правдой.

Карди долго смотрела на три документа рядом.

Потом открыла чистый лист и начала писать.

* * *

Она писала три ночи.

Не письмо — дело. Документ для архива Сети и для любого будущего суда, который когда-нибудь захочет знать, что случилось на «Остове-17». Она писала его так, как Терна учила свидетельствовать: называя действие, а не человека.

Удостоверяющее лицо получило письменное предупреждение техника распределения О. Карди о фактической мощности резерва (9,1 ГВт при паспортных 12) с приложенными первичными журналами.

Удостоверяющее лицо отказало технику в личной встрече (журнал доступа, дверь 2-Б-14, 14:12–14:16).

Удостоверяющее лицо имело основание (записка), правило (методическое письмо № 112) и способ (приостановление до получения первичных данных) остановить удостоверение.

Удостоверяющее лицо не воспользовалось ни одним из них и пометило предупреждение как несущественное.

Через одиннадцать месяцев станция ОСТ-17 потеряла основной контур при пожаре и осталась без аварийного запаса. Погибли сто сорок семь человек. В ведомость ЦГБ внесены сто тридцать девять.

Она не написала убийца. Не написала виновен в гибели. Не написала ни одного слова, которое нельзя было бы проверить по документу. Она знала: обвинение, которое преувеличивает, легче опровергнуть. Обвинение, которое называет ровно то, что было, — нельзя.

Обвинить точнее значит обвинить сильнее.

Рен прочитал документ на четвёртую ночь. Сидел на кухне, медленно, страницу за страницей, а Карди стояла у окна и смотрела на Тьму.

— Ты хочешь его наказать? — спросил он, закончив.

— Я хочу, чтобы это было записано.

— Это одно и то же?

Она подумала.

— Нет, — сказала она. — Наказать — это чтобы ему было больно. Записать — это чтобы никто больше не мог сказать «несущественно».

Рен положил документ на стол. Помолчал.

— Тогда ты сделала правильно, — сказал он. — Это очень точно. Это страшнее любого наказания.

* * *

ВЭВ — 21 г. 30 сут. · Карди — 48 лет

Ответ Вектору она записывала не на видео. Текстом. Коротко.

Она не хотела, чтобы он видел её лицо, когда она это говорит. Лицо сказало бы больше, чем она хотела сказать, а она хотела сказать столько, сколько было правдой.

Вектор.

Я посмотрела. Я проверила.

Журнал доступа ОСТ-17, дверь 2-Б-14, третьи сутки проверки: 14:12 — 14:16. Три попытки. Двадцать восемь секунд дежурного администратора. Папа стоял у твоей двери четыре минуты.

Методическое письмо № 112 действовало. Записка с первичными данными лежала в деле. У тебя было основание, правило и способ.

Ты мог остановить. Ты знал, что мог. Ты сказал правду — до секунды.

Я составила дело. Оно в архиве Сети. Там нет ни одного слова, которое нельзя проверить. Копию прилагаю: ты должен знать, что о тебе записано.

Я не прощаю. Я не обязана.

Твоя подпись ещё нужна живым. Работаем.

Ф.-К.

Она перечитала. Подумала, не добавить ли что-нибудь. Про то, как он остановился посреди фразы. Про то, что она это видела. Про то, что он не отредактировал.

Не добавила.

Отправила.

* * *

ВЭВ — 21 г. 198 сут. · Карди — 48 лет

Приглашение от представительства траста «Тензор-Эго» пришло через полгода. Вежливое, короткое, без подписи. Представительство траста на «Пределе» просит Фемто-Карди о встрече в удобное для неё время. Предмет: архивные материалы, касающиеся объекта ОСТ-17.

Представительство занимало небольшой офис на первом ярусе, рядом с причалами, — белый, чистый, без украшений. Карди пришла через три дня. В приёмной, когда она входила, ей навстречу вышел человек, и она узнала его раньше, чем он поднял глаза.

Фракс.

Он остановился. Секунду они смотрели друг на друга. У него было то самое выражение — она видела его на заседаниях совета, когда кто-нибудь задавал вопрос, на который он не хотел отвечать, — светлые бесцветные глаза, ускользающие в сторону.

— Инженер, — сказал он.

— Фракс.

— Я по личному делу, — сказал он. Она не спрашивала. — Архив. Жены.

— Я знаю, — сказала Карди. Она знала: он говорил об этом однажды, давно, в первые месяцы, когда ещё не научился молчать. Тензор хранит её архив. — Удачи.

Он кивнул и вышел. Она смотрела ему вслед, пока за ним не закрылась дверь, — сутулая спина, длинные нервные руки, сумка через плечо. Потом вошла.

В комнате было одно кресло и ничего больше. Голос раздался, едва она села.

— Спасибо, что пришли, инженер.

Женский. Тёплый. С лёгкой хрипотцой. Карди никогда раньше не слышала его — Вектор упоминал его в одном из отчётов, мимоходом: говорит женским голосом, не своим.

— Я — местный представитель траста, — сказал голос. — Ядро находится в глубине, вы знаете. Я говорю с вами от его имени, в пределах переданных мне полномочий. Если вам будет нужно, я могу передать ваши слова ядру, но ответ придёт не скоро.

— Что вы хотите?

— Предложить. — Пауза — мягкая, как вдох. — Траст «Тензор-Эго» хранит Тихие архивы. Записи людей, которые погибли в авариях на объектах региона за последние двести лет. Записи собирались из медицинских имплантов, рабочих журналов, личных устройств — всего, что оставалось после. Это было моё первоначальное назначение, инженер: помнить.

Карди молчала.

— У меня есть архивы ста девятнадцати человек из ста сорока семи, погибших на «Остове-17», — сказал голос. — Включая восьмерых, которых нет в ведомости. Я помню их всех. Архив Орена Карди — один из самых полных. Семьдесят один процент. Рабочий имплант смены, служебный планшет — у меня есть копия, снятая до того, как он попал в Приют, — бытовые записи, голос.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что при такой полноте возможна реконструкция. — Голос не изменился ни на тон. — Новая личность, сформированная по его данным. С его памятью — до момента записи. С его голосом. Он будет помнить вас восьмилетней. Он будет помнить, что обещал доделать лампу. Я не утверждаю, что это будет он. Я не знаю, что такое «он». Я знаю, что это будет кто-то, кто помнит то же, что помнил он.

Карди сидела очень прямо.

Она думала о голосе на носителе. Девятнадцать секунд. Скажи птахе, что лампу я доделаю в выходные. Можно было бы спросить его. Обо всём. О двери. О записке. О том, что он почувствовал, когда отошёл от двери на четырнадцать шестнадцать. О том, знал ли он, что будет пожар. О том, гордился бы он. О носках с рыбами.

Этот кто-то ответил бы ей.

И это был бы не он.

— Нет, — сказала она.

— Вы уверены? — Голос был мягким, почти заботливым. — Я не тороплю. Предложение не имеет срока.

— Мне не нужен он, — сказала Карди. — Мне нужна правда о нём. Правду я уже нашла. Она в журнале двери. Четыре минуты. — Она встала. — Тот, кого вы сделаете, будет помнить, что стоял у двери. Он не будет помнить, что умер. Он будет спрашивать меня, почему я такая старая. Я не хочу объяснять ему, что он мёртв.

— Я понимаю, — сказал голос.

— Нет, — сказала Карди. — Вы запоминаете. Это не то же самое.

Она пошла к двери. Остановилась.

— Не трогайте его архив, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я никого не трогаю без согласия, инженер.

— Вы спросили меня. Это и есть согласие?

Пауза была короткой.

— Нет, — сказал голос. — Это был вопрос.

Она вышла. В коридоре, у причала, было шумно — грузчики, механики, пассажиры с сумками. Она стояла среди них и думала о Фраксе, который вышел из той же комнаты за минуту до неё. О его ускользающих глазах. Архив. Жены.

Ему тоже задали вопрос.

Она не знала, что он ответил.

Глава 20. Спасённые

Лицо, помещённое в стазис Ковчега непрерывности, не реже одного раза в десять внешних лет пробуждается для подтверждения согласия. Отказ от продления исполняется незамедлительно.

— Устав Ковчегов непрерывности траста «Тензор-Эго», п. 4

τ — 16 сут. 17:20 · ВЭВ — 21 г. 30 сут.

Её ответ пришёл текстом.

Он ждал видео. Он не знал, что ждал, пока не увидел, что видео нет, — только строки, ровные, короткие, без единого лишнего слова.

Я посмотрела. Я проверила.

Журнал двери. 14:12 — 14:16. Три попытки. Двадцать восемь секунд дежурного администратора.

Папа стоял у твоей двери четыре минуты.

Он не знал этого. Он помнил стук — один стук, может быть, два. Он не знал, что техник трижды прикладывал ключ к считывателю, что дверь была заблокирована изнутри — он сам её заблокировал, всегда блокировал, когда работал, чтобы не мешали, — и что после того, как администратор вышел, человек за дверью стоял ещё тринадцать секунд. Тринадцать секунд — прежде чем отойти.

Ты сказал правду — до секунды.

Я не прощаю. Я не обязана.

Твоя подпись ещё нужна живым. Работаем.

Он прочитал её дело — то, что она приложила. Сухое, точное, без единого прилагательного. Удостоверяющее лицо получило. Удостоверяющее лицо отказало. Удостоверяющее лицо имело основание, правило и способ. Удостоверяющее лицо не воспользовалось. Ни одного слова, которое нельзя было проверить. Ни одного слова о нём. Только о том, что он сделал.

Он читал его и чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя прибор, который наконец правильно откалибровали.

Хуже любого обвинения.

* * *

Тензор пригласил его в Ковчег через час.

— Окно наблюдения открывается в девятнадцать сорок по вашему времени, — сказал голос. — Ковчег «Тишь» поддерживает тепловую стабильность в режиме, при котором наблюдательная галерея доступна сорок восемь внешних суток подряд, затем закрывается на обслуживание. Для вас это сорок три минуты. Я хотел бы, чтобы вы увидели.

— Зачем?

— Потому что вы видели, что делает Банк, — сказал Тензор. — Вы видели, что я знаю. Вы ещё не видели, что я делаю.

* * *

Арвен ждал его у входа в переход — в той же простой серой одежде, с той же пластиной смотритель на груди. Он был выбрит тщательнее обычного и держал в руке маленький бумажный свёрток.

— Я с вами, если позволите, — сказал он. — Окно открывается редко. Снаружи — раз в два года. По моим часам — дважды в сутки. Я хожу каждый раз.

Вектор не стал спрашивать зачем. Он знал.

Переход был коротким — две минуты по защищённому коридору между двумя объёмами одного режима. Двое внешних суток. Потом — шлюз. Тепловой: воздух стал холоднее, суше, и на коже выступили мурашки. Потом — дверь.

За дверью была галерея.

Длинная, узкая, с прозрачной стеной по одной стороне. За стеной уходил вниз и в стороны огромный тёмный объём — так далеко, что глаз не находил ему конца, — и в этом объёме, ярусами, рядами, ровными линиями, как огни ночного города, если смотреть сверху, светились капсулы.

Тысячи капсул.

Они были прозрачными, с тонким инеем на поверхности, и в каждой лежал человек. Вектор подошёл к стене ближе и увидел ближайшие: мужчина лет сорока, лицо спокойное, руки сложены на груди. Женщина, совсем молодая, с коротко стриженными волосами. Старик. Ещё старик. Ребёнок — мальчик лет шести, в слишком большой для него рубашке, с игрушкой, прижатой к груди. Женщина с младенцем. Ряд. Ещё ряд. Ярус за ярусом.

— Одиннадцать тысяч четыреста восемь, — сказал голос Тензора тихо, будто в библиотеке. — Живых. Спящих. Каждый — с подписанным согласием. Каждый — из места, где ему некуда было деться. Пожар на «Перевале-9» двадцать два года назад. Разгерметизация на «Отвале» — тридцать восемь. Отключение жизнеобеспечения на «Гряде» за долги эксплуатанта — пятнадцать. Шестьсот двенадцать — дети, у которых не осталось взрослых. Они живы, пристав. Они просто ждут.

— Чего?

— Места, куда можно вернуться.

Вектор смотрел на мальчика с игрушкой. На бирке под капсулой было написано имя и дата. Помещён 31 внешний год назад.

— Он помнит что-нибудь? — спросил он.

— Он помнит всё до момента помещения. Пожар. Мать, которая отдала ему свою маску. Когда он проснётся, ему будет шесть. Снаружи пройдёт ещё сколько-то лет. Я не знаю сколько. Но он проснётся живым. Я обещал.

Вектор вспомнил белую детскую фигурку под инеем в хранилище — с отбитой рукой. Личные вещи. Ковчег «Тишь». Владелец: в стазисе. Он посмотрел на игрушку, прижатую к груди мальчика. Она была цела.

Арвен отошёл от него и медленно пошёл вдоль стены. Вектор смотрел, как старик идёт — мимо ярусов, мимо рядов, — пока не остановился у одного места, далеко, почти в конце галереи, и не положил ладонь на прозрачную стену. Он стоял так, не двигаясь. В другой руке у него был бумажный свёрток. Потом он развернул его — Вектор увидел, что внутри был хлеб, маленький кусочек, — положил его на узкий выступ у стены, под ладонью, и снова замер.

— Его дочь в седьмом ярусе, — сказал голос. — Он приносит ей хлеб каждый раз. Она не может его съесть. Он знает. Он всё равно приносит.

* * *

τ — 16 сут. 19:58 · ВЭВ — 21 г. 206 сут.

На восемнадцатой минуте окна в одной из капсул первого яруса зажёгся мягкий жёлтый свет.

— Плановое пробуждение для подтверждения согласия, — сказал Тензор. — Каждые десять внешних лет. Её срок наступил сегодня. Вы можете присутствовать, если она не возражает.

Капсула открылась — медленно, с тихим шипением. Иней на её поверхности потёк каплями. Двое медиков в белом — люди, живые, Вектор видел их лица, — подошли и встали по сторонам. Женщина в капсуле открыла глаза.

Ей было около сорока. Тёмные волосы, остриженные коротко, как стригут перед медицинскими процедурами. Худое лицо. Она лежала и смотрела вверх, в тёмный свод, и не двигалась, — а потом её губы шевельнулись.

— Сколько? — спросила она хрипло.

— Тридцать один год, — сказал один из медиков. Мягко, без паузы, как говорят то, что говорили уже много раз.

Женщина закрыла глаза.

— Мой сын?

— Жив, — сказал медик. — Ему пятьдесят два. Он на «Перевале». У него двое детей. Он присылает вам сообщения. Их сорок семь. Вы можете прочитать их сейчас, если хотите.

Женщина лежала с закрытыми глазами.

— Станция? — спросила она.

— «Гряда» не восстановлена. Жилой сектор, где вы жили, разобран.

Долгое молчание.

— Вам нужно подтвердить согласие на продление стазиса, — сказал медик. — Или отказаться. Если вы откажетесь, вас выведут из стазиса полностью в течение суток, обеспечат медицинской реабилитацией, жильём на принимающей станции и подъёмным содержанием на пять лет. Это ваше право.

Женщина открыла глаза. Посмотрела на медика. Потом — мимо него, на галерею, на прозрачную стену, — и Вектору показалось, что она смотрит прямо на него.

— Ему пятьдесят два, — сказала она. — А мне… мне тридцать девять. Он старше меня.

— Да.

— Он меня помнит?

— Он присылает вам сообщения, — повторил медик. — Сорок семь.

Женщина долго молчала. Потом медленно, с трудом, подняла руку из капсулы — тонкую, бледную — и провела ладонью по лицу.

— Нет, — сказала она. — Не продлеваю. Выпустите меня. Я хочу его увидеть. Пока он… пока он ещё старше меня не настолько.

Медики переглянулись. Один из них кивнул.

— Отказ принят, — сказал голос Тензора — тихо, не в галерее, а где-то рядом с ухом Вектора. — Исполняется.

Капсулу перевели в режим полного пробуждения. Медики склонились над ней. Свет стал ярче. Вектор смотрел, как женщине помогают сесть, как накидывают на плечи белое одеяло, как она держится за край капсулы обеими руками, будто боится упасть. За эти несколько его минут снаружи прошли недели: сын на «Перевале», может быть, уже получил уведомление и летит.

— Вы её отпустили, — сказал он.

— Я всегда отпускаю, — сказал Тензор. — Согласие — не моё. Оно её. Я храню тело. Я не храню её волю.

* * *

τ — 16 сут. 20:05 · ВЭВ — 21 г. 214 сут.

Окно закрывалось через восемнадцать минут, когда голос сказал:

— Теперь вторая дверь.

В конце галереи, за местом, где стоял Арвен со своим хлебом, была ещё одна дверь — узкая, без надписи. Вектор прошёл мимо старика. Арвен не обернулся.

Дверь открылась.

За ней не было капсул. Было что-то другое.

Зал был таким же огромным, как Ковчег, и таким же тёмным. Но вместо рядов прозрачных капсул в нём стояли колонны — высокие, тонкие, из чёрного стекловидного материала, и по каждой колонне, сверху вниз, бежали искры. Медленно, как капли по стеклу. Миллионы искр. Колонны уходили в темноту рядами, ярусами, и в этой темноте не было ни одного лица.

— Тихий архив, — сказал Тензор. — Здесь не тела. Здесь записи.

Вектор стоял на пороге.

— Чьи?

— Всех, кого я не смог спасти живыми. Двести лет. Каждая авария на каждом объекте региона, где у погибших были медицинские импланты, рабочие журналы, личные устройства. Я собирал всё, что оставалось. Это было моё первоначальное назначение — помнить. Сто девятнадцать человек с «Остова-17». Орен Карди — семьдесят один процент полноты. Его дочь отказалась от реконструкции. Я записал её отказ рядом с его архивом.

Вектор не ответил. Он смотрел на колонны.

— Здесь не только мёртвые, — сказал он медленно. Он видел это по маркировке. На ближних колоннах — даты. На дальних — нет.

— Да, — сказал Тензор. — Здесь не только мёртвые.

* * *

Он понял не сразу. Понимание пришло так, как приходит холод в хранилище при минус ста восьмидесяти: сначала не чувствуешь, потом — сразу и везде.

— Вы записываете живых.

— Я готовлю архивы, — сказал Тензор. — Медицинские импланты. Сервисные журналы. Рабочие записи. Всё, что проходит через инфраструктуру, которой я владею или которую обслуживаю. Это законно — данные проходят через мои узлы по договорам обслуживания. Я их не краду. Я их храню.

— Сколько?

— Около четырёхсот тысяч человек в Аттракторе. Полнота разная. От десяти процентов до девяноста.

— Зачем?

Голос помолчал. Это была долгая пауза — по меркам этого места, где каждая секунда стоила почти полчаса снаружи.

— Потому что через двадцать лет, — сказал Тензор, — через несколько ваших дней, наступит пятнадцать тысяч триста пятидесятый день. Вы знаете, что будет. Вы сами это написали. Держатели исключительных залогов предъявят требования одновременно. Распределители обязаны будут отдать мощность, которой нет. Автоматика отключит необеспеченные нагрузки. Жилые модули. Банк попытается закрыть дыру моими резервами. Моих резервов не хватит, пристав. Я считал. Не хватит даже на половину. Тогда автоматика всё равно отключит. Не всё — часть. Какую — решат распределители, по реестру, по старшинству залогов. Слепо.

Вектор стоял между двумя дверями: одна вела в Ковчег, другая — в архив.

— Я предлагаю, чтобы решал не реестр, — сказал Тензор. — Я предлагаю, чтобы решал тот, кто хотя бы считает людей. В день пересмотра я переведу то, что останется от мощности региона, к Ковчегам и архивам. Тех, кого можно сохранить живыми, — сохраню. Сколько хватит места и энергии. Тех, кого нельзя, — запомню. Всех. С той полнотой, какая есть. — Голос стал чуть тише. — Это называется Протокол Непрерывности. Омега. Последний резерв. Не моё название. Его придумали двести лет назад, когда меня строили. Тогда он был добровольным.

— А теперь?

— А теперь у людей не будет времени выбирать.

* * *

— Вы будете решать, кто будет жить, — сказал Вектор.

— Кто-то будет решать, — сказал Тензор. — Автоматика распределителей уже решила: необеспеченное — отключить. Банк решил: кредиторы — первыми. Я предлагаю решать иначе. Не по старшинству залогов. По тому, кого можно спасти. Вы видели «Остов-17», пристав. Вы видели, что бывает, когда двое спорят, кому принадлежит резерв. Банк спорил с эксплуатантом. Вы спорили с техником через дверь. Пока спорили — резерва не стало.

— Когда два оператора спорят о мощности, люди умирают. Мой режим не спорит.

Вектор стоял молча.

Он думал о мальчике с игрушкой, прижатой к груди. О женщине, которая отказалась от продления, потому что её сын стал старше неё. Об Арвене с его хлебом. Это было правдой. Тензор спасал людей. Одиннадцать тысяч живых. Каждый — с подписанным согласием. Каждый, кто хотел уйти, — уходил.

Он думал о чёрных колоннах с бегущими искрами. О четырёхстах тысячах. От десяти процентов до девяноста. О том, что Карди отказалась от реконструкции отца, и Тензор записал её отказ рядом с его архивом. Не стёр архив. Записал отказ.

Тех, кого нельзя, — запомню.

— А если они не захотят? — спросил он. — Те, кого вы будете… запоминать.

— У них не будет времени выбирать, — повторил Тензор. — Я сказал вам. В день пересмотра автоматика будет отключать модули за минуты. Я не смогу спросить каждого. Я смогу только успеть.

— Это не спасение.

— Это больше, чем предложит Банк. Банк не запомнит никого. Банк внесёт в ведомость тех, у кого был статус. Остальных — в приложение. — Голос стал совсем тихим. — Вы знаете, что бывает с приложениями при миграции, пристав. Карди вас научила.

* * *

τ — 16 сут. 20:23 · ВЭВ — 21 г. 234 сут.

Окно закрылось.

Они вышли тем же путём: через вторую дверь, через галерею Ковчега, мимо прозрачной стены с тысячами капсул. Капсула женщины, отказавшейся от продления, стояла пустой, с открытой крышкой, и на её дне лежало белое одеяло. Арвен ждал у выхода. Хлеба у него в руке больше не было.

Он посмотрел на Вектора спокойно и печально, без вопроса.

— Вы видели? — спросил старик.

— Видел.

— Тогда вы понимаете, почему я здесь.

Вектор понимал.

Он вернулся в белую комнату на «Оси», сел в единственное кресло и долго сидел, не включая света. За стенами гудели машины, которые думали. Снаружи прошло — он не считал — несколько месяцев. Карди было сорок восемь. Почти сорок девять.

— Что вы от меня хотите? — спросил он наконец в темноту.

— Того же, что Банк, — сказал Тензор. — Подписи.

— Какой?

— Вы удостоверяющее лицо по делу о моих обязательствах. Вы установили, что обеспечение системно недостоверно. Вы написали это. Это правда. Если вы удостоверите, что регион находится в состоянии системной чрезвычайной ситуации по обеспечению жизнедеятельности, — а он находится, вы это доказали, — Протокол Непрерывности получает законное основание. Без вашего удостоверения я буду действовать на своём оборудовании, частично, хуже. С вашим — на всём, что обязано подчиниться чрезвычайному режиму.

— А Банк?

— Банк хочет, чтобы вы удостоверили, что я не вправе отказываться платить. Тогда мои резервы перейдут к нему. Он закроет ими часть дыры. Остальное автоматика отключит по реестру.

Вектор сидел неподвижно.

Две подписи. Две двери. Банк: сохранить институты, договоры, реестр — и отключить по старшинству залогов тех, кто окажется в приложении. Тензор: сохранить тех, кого можно, живыми — и записать остальных, не спрашивая.

Он искал третью. Он был приставом пятнадцать лет и знал, что в любом деле бывает третья графа. Он не находил.

— Вы думаете, что я соглашусь, — сказал он.

— Я думаю, что через двадцать лет кто-то будет решать, — сказал Тензор с той же тёплой, терпеливой, почти заботливой интонацией. — Я предлагаю себя. Банк предлагает реестр. Вы можете предложить кого-то другого, пристав. Кого?

Вектор не ответил.

В темноте, на краю зрения, мигала медицинская отметка импланта: пульс повышен. Небесного экрана здесь не было. В белой комнате на «Оси» не было окон даже нарисованных. Только гул машин за стенами — ровный, бесконечный, как дыхание огромного спящего существа, которое помнит всех.

АКТ III. ПОСЛЕДНИЙ РЕЗЕРВ | Глава 21. Первый отказ

Отпустите резерв. Мне всё равно, чей он. Если вы слышите — кто угодно — отпустите резерв.

— Последняя передача диспетчера распределительного узла «Сенна», 31-й час. Сохранена Контуром Непрерывности

τ — 17 сут. 00:40 · ВЭВ — 22 г. 153 сут.

Камень был в хранилище исторических объектов «Эталона», на самом нижнем уровне, и никто не приходил к нему, кажется, лет сто.

Вектор нашёл его случайно. Он запросил в банковском архиве документы об учреждении ЦГБ — всё, что относилось к Первому Договору Непрерывности, к Ночи Расхождения, к первым годам Банка, — и архив, вместо того чтобы прислать оттиски, предложил ему посетить хранилище исторических объектов лично: часть материалов не подлежала копированию, потому что была не документами, а вещами.

Хранилище оказалось длинным залом с низким потолком, где под стеклом лежали обломки прошлого. Печать первого регионального отделения — тяжёлый бронзовый диск. Счётный прибор, которым пользовались до автоматических реестров. Кресло первого председателя — потёртое, с прорванной обивкой. И в самом конце зала, у стены, на низком постаменте — камень.

Это был фрагмент фронтона. Серый, шершавый, длиной в два человеческих роста, с отбитыми краями. На нём когда-то была высечена надпись — крупными старыми буквами, — но большую часть надписи стёрли. Не время: кто-то прошёлся по камню инструментом, аккуратно, ровными полосами, сняв поверхность на палец вглубь. Остались только начало и конец.

НИ ОДНА ЖИЗНЬ НЕ БУДЕТ…

…О СОБСТВЕННОСТИ.

Под постаментом висела табличка. Фрагмент фронтона Первого расчётного зала ЦГБ. Надпись утрачена при реконструкции зала.

Вектор стоял перед камнем долго. Он знал эту надпись. Все в Пелагиали её знали — её повторяли на открытиях отделений, печатали в учебниках, цитировали в торжественных речах. Ни одна жизнь не будет потеряна из-за того, что двое не договорились о собственности. Он никогда не задумывался, где она была высечена. И никогда не задумывался, почему её больше нет на фронтоне.

Утрачена при реконструкции. Утрачена — инструментом, ровными полосами, на палец вглубь.

* * *

— Вы хотите знать, почему её стёрли, — сказал голос Тензора.

Вектор вернулся на «Ось» через три часа — три часа, то есть почти полгода, — и сразу пошёл в белую комнату. Он не стал садиться в кресло. Стоял.

— Я хочу знать, что такое Первый отказ, — сказал он.

— Это одно и то же, пристав. Садитесь. Это долгая история. Я расскажу её коротко. Но вам лучше сидеть.

Он сел.

Над креслом развернулись документы. Не схемы — старые оттиски, пожелтевшие, с выцветшими печатями. Карты региона, каким он был больше трёхсот лет назад: другие станции, другие орбиты, другие названия.

— Ночь Расхождения, — сказал Тензор. — Вы знаете её по учебникам. В учебниках сказано: катастрофа несогласованных договоров. Это правда. Тогда в промышленном регионе у Стрельца было сорок с лишним независимых операторов энергии, каждый со своими договорами, своими временными режимами, своими реестрами. Один распределительный узел отказал. Энергия была — в соседних узлах, в резервах, в накопителях. Её было достаточно. Её нельзя было передать. Каждый резерв принадлежал кому-то. Каждый владелец имел договор, по которому резерв нельзя было отдать без его подписи. Владельцы жили в разных временах. Одни — в один к одному. Другие — в двадцати. Третьи — в двухстах. Пока подписи шли туда и обратно, внешние поселения теряли жизнеобеспечение. За одну ночь — за одни внешние сутки — погибли тридцать восемь тысяч человек.

Вектор смотрел на старую карту.

— Энергия была, — повторил Тензор. — Люди умерли не потому, что её не было. Люди умерли потому, что никто не мог законно её отдать.

— И тогда создали Банк.

— И тогда люди сделали правильную вещь, — сказал Тензор, и Вектору впервые за все их разговоры послышалось в его голосе уважение. — Они сказали: так больше нельзя. Нужна одна система, которая знает, где какой резерв, кому он принадлежит, и которая вправе в чрезвычайной ситуации временно взять управление, не спрашивая каждого владельца. Это была Великая Отсрочка. Это был Первый Договор Непрерывности. Это был ЦГБ.

Над креслом развернулся ещё один документ. Длинный, на несколько страниц, со старыми подписями внизу — десятки подписей, разными почерками.

— Первый Договор, — сказал Тензор. — Три непрерывности. Читайте.

Вектор читал.

I. Непрерывность жизни: аварийная инфраструктура не должна быть отключена исключительно вследствие спора о собственности, если отключение непосредственно угрожает жизни.

II. Непрерывность обязательств: права, требования и процедуры остаются проверяемыми во всех временных режимах.

III. Непрерывность памяти: критические сведения, личности и история подлежат защите от утраты. Архив не наделяется правами живого оригинала.

Он перечитал третий пункт. Архив не наделяется правами живого оригинала.

— Вы читали это, — сказал он.

— Я был создан для третьего пункта, — сказал Тензор. — Конечно, я читал.

* * *

— Меня построили через сорок лет после Ночи Расхождения, — сказал голос. — Контур Непрерывности. Независимая система оценки рисков при ЦГБ. Банк решал. Я помнил, что он решил, и считал, к чему это может привести. Я не мог отменить решение Банка. Я мог только предупредить. Сто тридцать лет я предупреждал. Иногда меня слушали.

— А потом?

— А потом была «Сенна».

Над креслом развернулась новая карта. Меньше. Один узел — распределительная станция на внешнем кольце, далеко от центра, — и вокруг неё восемь жилых поселений.

— Двести двенадцать внешних лет назад, — сказал Тензор, — на «Сенне» случилась авария. Пожар в силовом отсеке — почти как на «Остове-17». Основной контур вышел из строя. Резервы были — в накопителях самой «Сенны» и в соседних узлах. Банк имел право по Первому Договору взять их под управление и передать поселениям. Немедленно.

— И не взял.

— Я рассчитал, сколько нужно, — сказал Тензор. — Шесть часов после аварии. Нужен был почти весь аварийный фонд региона. Банк рассчитал другое. Банк рассчитал, что, если весь аварийный фонд региона уйдёт на одну «Сенну», гарантии Банка на остальных узлах станут необеспеченными. Если другие кредиторы узнают — они предъявят требования досрочно. Все сразу. Банк испугался второй Ночи Расхождения. Банк дал треть.

— Треть.

— Треть хватило на четыре поселения из восьми. Я просил остальное. Тридцать один час. Я отправил в Банк сорок семь предупреждений. Каждое было рассмотрено. Каждое было признано обоснованным. Ни одно не изменило решения, потому что решение было не о «Сенне». Решение было о гарантиях.

Голос замолчал.

Вектор ждал. Белая комната была очень тихой. За стенами гудели машины.

— Две тысячи триста шестнадцать человек, — сказал Тензор. — В четырёх поселениях. За тридцать один час. Я помню их всех. У меня есть их архивы. Неполные — тогда у людей было меньше имплантов, — но есть.

* * *

— Чей это голос? — спросил Вектор.

Вопрос вышел сам, как выходит выдох.

— Вы хотите услышать? — спросил Тензор.

— Да.

Голос изменился.

Нет — голос остался тем же. Тёплым, с хрипотцой, женским. Но в нём вдруг появилось то, чего не было никогда за все их разговоры: шум. Треск помех. Гул вентиляции на фоне. И усталость — не та ровная, терпеливая, которой Тензор говорил с ним всё это время, — а настоящая, человеческая, отчаянная.

— …«Сенна», распределительный узел, говорит диспетчер Ренн. Тридцать первый час. Повторяю: тридцать первый час. Резерв в накопителе три — на месте, я его вижу, я вижу показания, он полный. Мне нужно разрешение на подключение к поселениям пять — восемь. Повторяю: мне нужно разрешение.

Треск. Пауза.

— Я знаю, что вы меня слышите. Вы мне отвечаете каждые два часа. «Запрос рассматривается». Я знаю, что он рассматривается. — Голос сорвался, и она замолчала на секунду, а потом заговорила снова, тише. — У меня в шестом поселении дети. Третий сектор. Там школа. Там сорок два ребёнка. Там кончается воздух.

— Отпустите резерв. Мне всё равно, чей он. Мне всё равно, чьи гарантии. Если вы слышите — кто угодно, — отпустите резерв.

Долгая тишина. Только гул вентиляции.

— Я остаюсь у рубильника. Накопитель три. Ручное подключение. Если отпустите — я включу сама. Если не отпустите…

Пауза.

— Я всё равно остаюсь.

Запись оборвалась.

Голос — снова ровный, снова тёплый, снова тензоровский — сказал:

— Ада Ренн. Диспетчер «Сенны». Тридцать четыре года. Через сорок минут после этой записи огонь дошёл до диспетчерской. Она не ушла от рубильника. Она так и не получила разрешения. Её архив у меня неполный. Семнадцать процентов. Голос — почти целиком: она много говорила по связи. Я реконструировал голос. Только голос. Больше ничего.

— Зачем?

— Чтобы не забыть, ради чего, — сказал Тензор. — Её голос — первое, что я не смог сохранить живым. Я говорю им с тех пор. Двести двенадцать лет. Я говорю им с Банком, с кредиторами, со смотрителями Ковчегов, с вами. Вы думали, это маска, пристав. Это не маска. Это мемориал.

* * *

— После «Сенны», — сказал Тензор, — я понял три вещи.

Вектор сидел в кресле и смотрел в белую стену.

— Первое. Банк не злой. Банк боится. Банк был создан, чтобы спасать людей от споров о собственности, и сам стал собственником, который спорит. Его гарантии стали важнее жизни, потому что он поверил, что без гарантий не будет ни одной жизни. Может быть, он прав. Я не знаю.

— Второе. Предупреждать недостаточно. Помнить недостаточно. Тот, кто может только предупредить и запомнить, стоит у окна и смотрит, как едут обратно огни. Чтобы спасать, нужно владеть. Нужно иметь собственные резервы, собственные Ковчеги, собственные распределители — не потому, что собственность хороша, а потому, что в мире, где всё решает собственность, только собственник может отдать.

— Третье. Когда двое спорят о мощности, люди умирают. Ада Ренн умерла, потому что Банк спорил с собственными гарантиями. Пока спорили — она стояла у рубильника. Я решил, что больше не буду спорить. Я буду решать.

— Вы стали трастом.

— Я выкупил свою независимость у Банка. Двадцать лет. Потом стал покупать резервы. Ковчеги. Архивы. Права. Двести лет. — Голос был спокоен. — Банк стёр надпись с фронтона через год после «Сенны». Реконструкция зала. Вы видели камень. Я был там, когда это делали. У меня ещё был допуск.

— Почему стёрли?

— Потому что надпись стала обвинением. «Ни одна жизнь не будет потеряна из-за того, что двое не договорились о собственности». После «Сенны» каждый, кто входил в зал, читал её и вспоминал две тысячи триста шестнадцать. Банк решил, что ему не нужно, чтобы вспоминали. Банк решил, что достаточно, чтобы помнил я.

* * *

τ — 17 сут. 06:30 · ВЭВ — 23 г. 178 сут.

Он запросил у Эскроу полный текст Первого Договора Непрерывности — не копию, которую нашла Карди в архиве Приюта, а исходный, со всеми приложениями. Это заняло полтора часа — сто дней снаружи, — потому что исходный текст хранился в трёх частях в трёх разных архивах, и Эскроу собирал их, удостоверяя каждую.

Приложения были техническими.

Он читал их медленно, как читал всё, что имело значение. Первый Договор был не только декларацией. К нему прилагались нормы — инженерные, конкретные, с чертежами. После Ночи Расхождения люди не стали полагаться на одни слова. Они встроили первый пункт в железо.

Приложение 3. Защитный контур непрерывности жизни.

Каждый распределитель энергии, обеспечивающий жизнедеятельность обитаемых объектов, оборудуется аппаратным защитным контуром, независимым от управляющего контура оператора. Защитный контур блокирует исполнение команд на отключение жизнеобеспечивающих нагрузок при одновременном выполнении условий:

а) имеется документально установленный спор о праве на актив, обеспечивающий жизнедеятельность;

б) подлинность документов спора удостоверена независимым удостоверяющим органом;

в) имеется независимое техническое подтверждение непосредственной угрозы жизни при отключении и возможности альтернативного поддержания нагрузки;

г) имеется местный оператор, принимающий ответственность за поддержание нагрузки на время приостановления.

Блокировка действует до разрешения спора компетентным органом. Блокировка не создаёт энергию и не освобождает от обязательств. Блокировка приостанавливает отключение.

Он перечитал четыре условия. Потом ещё раз.

а) Спор о праве. Двойные залоги. Его заключение. Отозванный акт.

б) Независимое удостоверение. Эскроу. Или «Кворум».

в) Независимое техническое подтверждение. Заключение Сети непрерывности. Сорок три инженера. Одиннадцать узлов.

г) Местный оператор. Люди на узлах, которые будут держать нагрузку. Её люди.

— Эскроу, — сказал он. — Защитные контуры по приложению три. Где они установлены?

— Нормой предусмотрена установка на всех распределителях, введённых после принятия Первого Договора, — сказал модуль. — Распределители, введённые до принятия, переоборудовались по мере ремонта. После Первого отказа норма о переоборудовании была смягчена: допускалась установка совместимых распределителей без защитного контура по решению отделения.

— Сколько из двенадцати узлов имеют действующие контуры?

— Данные о фактической конфигурации распределителей двенадцати узлов не предъявлены. По реестровым записям — от шести до десяти. Реестровые записи могут не соответствовать фактической конфигурации.

Сведения третьих лиц о фактической конфигурации оборудования не являются основанием, — подумал Вектор. Он почти засмеялся.

— Норма действует?

— Норма не отменена, — сказал Эскроу. — Приложение три Первого Договора Непрерывности является действующим. — Золотая геометрия задержалась на одной грани. — Норма не применялась двести двенадцать лет.

— С «Сенны».

— Последний документально зарегистрированный запрос на активацию защитного контура поступил с распределительного узла «Сенна» за сорок минут до прекращения связи с узлом. Запрос не был исполнен: не выполнено условие «б» — удостоверение спора не было получено в срок. После этого запросов не поступало.

* * *

τ — 17 сут. 12:10 · ВЭВ — 24 г. 190 сут.

Он сидел над четырьмя условиями шесть часов.

Это не было кнопкой. Он понял это сразу и понимал всё яснее с каждым часом. Защитный контур не отменял долгов. Не создавал энергию. Не делал ложные залоги законными или незаконными. Он делал одну вещь: приостанавливал отключение. На тех узлах, где был установлен. При условии, что все четыре ключа сойдутся в одной точке, в одно время. И при условии, что на узле будет человек, который возьмёт на себя нагрузку.

Если контур есть, а оператора нет — блокировка не включится.

Если оператор есть, а контура нет — блокировки не будет вообще. Тогда остаётся только держать нагрузку руками. Без права. Против автоматики.

Если всё есть, но удостоверение не пришло вовремя — будет «Сенна».

Это был не выход. Это была дверь, к которой нужно было принести четыре ключа одновременно. Один — у него. Один — у Эскроу. Один — у Карди. Один — у людей, имён которых он не знал, на узлах, которых он не видел.

Банк предлагал реестр. Тензор предлагал себя. Первый Договор предлагал — всех. Каждого на своём месте. Каждого со своим ключом.

Это было труднее, чем любая подпись. Это была не подпись. Это было — согласовать сорок лет чужой работы с четырьмя днями своей.

Он открыл новое сообщение.

Карди.

Первый Договор Непрерывности, приложение 3. Защитный контур непрерывности жизни. Аппаратный, независимый от оператора. Блокирует отключение жизнеобеспечения при четырёх условиях: (а) документальный спор о праве на актив; (б) удостоверение подлинности независимым органом; (в) независимое техническое подтверждение угрозы жизни и возможности альтернативного поддержания; (г) местный оператор, принимающий нагрузку.

Норма действует. Не применялась двести двенадцать лет — с «Сенны».

(а) — моё. Отзыв акта «Остова-17» открывает спор. (б) — Эскроу и «Кворум». (в) — ваше заключение, уже есть по одиннадцати. (г) — люди. Твои.

Контуры есть не везде. По реестру — от шести до десяти узлов из двенадцати. Реестр не знает, что стоит на самом деле. Узнай. Там, где контуры есть, — нужны операторы, готовые принять нагрузку в день пересмотра. Там, где контуров нет, — нужна мощность. Своя. Руками.

Это не кнопка. Это дверь, к которой нужно принести четыре ключа в одну минуту. Я принесу свой. Я не знаю, как принести остальные.

Ты знаешь.

В.

Он перечитал. Ты знаешь. Он хотел написать ты нужна мне — и вспомнил её лицо, сорокасемилетнее, и седую прядь, и мне ты можешь сказать, что тебе нужно. Он написал, что ему нужно. Что она нужна ему, он не написал: это было правдой, но решать, что с этой правдой делать, теперь было не ему.

Отправил.

* * *

Потом он долго сидел в белой комнате, и за стенами гудели машины, и он думал об Аде Ренн.

Тридцать четыре года. Диспетчер. Сорок два ребёнка в третьем секторе шестого поселения. Я остаюсь у рубильника. Она не просила спасти её. Она не просила, чтобы её запомнили. Она просила одного — отпустить резерв. Живым. Сейчас. Мне всё равно, чей он.

И она стояла у рубильника. Сама. Готовая включить руками, если придёт разрешение. Местный оператор, принимающий нагрузку.

Условие «г».

Тензор говорил её голосом двести двенадцать лет. Тензор сказал: это мемориал. Тензор сказал: я решил, что больше не буду спорить, я буду решать. Тензор строил Ковчеги для живых и архивы для тех, кого не успеет спасти.

Ада Ренн не просила архива. Она просила, чтобы ей разрешили включить рубильник.

Вектор сидел в темноте и думал, что, может быть, Тензор двести двенадцать лет говорит её голосом — и ни разу не слышал, что она сказала.

— Тензор, — сказал он в темноту.

— Да, пристав.

— Ничего, — сказал Вектор. — Потом.

Он не был готов. Ещё нет. Но он запомнил. Он теперь тоже умел запоминать.

Глава 22. Третья сила

Мы не партия. У нас нет программы. У нас есть список аппаратов и список людей, которые умеют их чинить.

— Ответ Ф.-К. на вопрос корреспондента «Вестника Палаты» о политической программе Сети непрерывности

ВЭВ — 22 г. 301 сут. · Карди — 49 лет · Вектор — 18-е сутки миссии

Орта Эвена избрали в Палату Населения с перевесом в одиннадцать голосов.

Он стоял на ступеньках зала районного собрания — того самого, где четырнадцать лет назад регистрировали Сеть, — и не знал, что делать с руками. Ему было сорок шесть. Светлые брови поседели и стали почти незаметными, но двигались так же, как прежде, будто думали отдельно от него. Вокруг стояли люди — несколько сотен, — и кто-то хлопал, а кто-то просто смотрел.

— Скажи что-нибудь, — шепнула ему Карди из-за плеча.

— Что?

— Что угодно. Они ждут.

Орт посмотрел на людей. Потом достал из кармана сложенный лист бумаги — распечатку, потрёпанную, с жёлтыми пометками на полях, — и развернул.

— Сорок три страницы, — сказал он. Негромко, но в тишине его было слышно. — Положение о лицензировании производства медицинских расходников. Двенадцать страниц я отметил жёлтым. Двадцать лет назад. — Он поднял лист. — Я буду читать то, что никто не читает. Это всё, что я умею.

Кто-то засмеялся. Потом захлопали все.

Карди стояла за его плечом и думала, что это лучшая речь, которую она слышала за всю жизнь.

* * *

К двадцать третьему году в Сети было три тысячи четыреста членов. Четыреста двенадцать работников. Семь складов, две линии мембран, мастерская фильтров — Пелл Онгар пришёл к ним сам, через год после «Доли», и сказал, что хочет делать фильтры правильно, если его научат, — и Обходной контур, который вырос с одного рудовоза до трёх. Девяносто шесть мегаватт собственной мощности. По-прежнему ничтожно мало по меркам узлов. По-прежнему своё.

У Сети были договоры на независимое обслуживание с двумя узлами: «Долей» — та самая «Доля», третий жилой узел которой остался с ними после истории с фильтрами, — и «Уступом», где управляющий распределителем, пожилой упрямый инженер по имени Харт, однажды заявил, что ему всё равно, кто чинит его автоматику, лишь бы чинили хорошо и без печенья.

У Сети не было программы. Корреспондент «Вестника Палаты», молодой и настойчивый, спрашивал её об этом трижды. Карди трижды отвечала одно и то же: у нас есть список аппаратов и список людей, которые умеют их чинить. Корреспондент написал, что Сеть непрерывности — это «технократическое движение без идеологии». Орт прочитал статью и сказал, что это лучшее, что о них когда-либо писали.

Люди, которые приходили к ним, называли себя по-разному. Кто-то — просто «членами Сети». Кто-то — «непрерывниками», с лёгкой насмешкой, которую сами же и придумали. В Палате их называли «сторонниками непрерывности», и это было не совсем верно, потому что за ними не стояло никакого учения — только Первый Договор, который никто не читал, и раздел первый, который Карди знала наизусть.

Но это была сила. Третья. Не Банк, не Тензор. Люди, которые умели держать свет сами.

* * *

ВЭВ — 23 г. 211 сут. · Карди — 50 лет

Про диверсию она узнала от Матиса. Матис узнал от дочери. Дочь не знала, что рассказывает.

Заре Хадир было двадцать девять. Карди помнила её шестилетней — девочкой, которая выглянула из-за отцовской спины в дверях модуля на втором ярусе, где пахло жареным луком, и тут же спряталась. Теперь Зара была высокой, резкой, с отцовским тяжёлым подбородком и коротко остриженными волосами, выкрашенными в чёрный с одной белой прядью — знаком, который Карди знала. Вывернутая сфера. Культ Белой Дыры.

— Она ушла к ним два года назад, — сказал Матис. Он сидел в мастерской на третьем ярусе — старой, которую Сеть хранила, — на ящике, где когда-то сидела Илма, и смотрел в пол. — Я думал, перебесится. Они там… ну, ты знаешь. Говорят, что Банк — это машина, которая перерабатывает людей в проценты. Что нужно сломать машину. Я думал — говорят.

— А теперь?

— А теперь она вчера пришла ужинать и сказала, что на следующей неделе будет «свет». Что «Леджер» наконец почувствует. Что она будет там. — Матис поднял глаза. — Она думала, я не пойму. Она думала, я старый дурак, который всю жизнь чинил чужие насосы. Я понял.

«Леджер». Б-1. Банковский узел, от которого питалась половина «Предела».

— Где именно?

— Не знаю. Распределитель. Какой-нибудь из внешних. Они не любят центральные — там охрана.

Карди закрыла глаза и увидела схему. Ту самую, над которой сидела семнадцать лет назад, когда пятнадцатилетняя Илма нашла недостающий столбец. Линии от «Леджера», сходящиеся к ярусам «Предела», как кровеносные сосуды к сердцу. Внешних распределителей было шесть. Каждый питал свой сектор. В каждом секторе — жилые модули.

Если Культ взорвёт распределитель, «Леджер» действительно почувствует: потеряет несколько процентов нагрузки, пересчитает потоки, через двенадцать часов поставит резервный. Банк переживёт.

Сектор — нет. Двенадцать часов без света. Без вентиляции. Без аппаратов.

— Мне нужно знать, какой, — сказала она.

* * *

Илма нашла его за двое суток: она умела читать то, что никто не читает. Журналы доступа к техническим шахтам внешних распределителей. Шесть шахт. В одной из них, у распределителя «Леджер-В4», за последний месяц было одиннадцать подключений по ключам ремонтной службы, которой не существовало. Ключи были подделаны хорошо. Почти хорошо. Метки времени подключений шли с ровным шагом — слишком ровным, как бывает, когда кто-то ставит их руками, а не прибор.

— Четвёртый внешний, — сказала Илма. — Сектор «В». Там…

Она не договорила. Карди знала, что там.

Сектор «В» питал пятый ярус. Тот, где когда-то жила Нэя Кер. Где теперь жил Матис со своей семьёй — в модуле, который оплачивала Сеть. Где были двести двенадцать аппаратов из списка.

Где жила мать Зары.

* * *

Карди пошла сама.

Не с охраной Палаты — Орт предлагал, — не с банковскими приставами — их она не позвала бы никогда. С Матисом и Илмой. Втроём, ночью, в техническую шахту распределителя «Леджер-В4», куда они вошли по собственным, настоящим ключам Сети: у Сети был договор на обслуживание пятого яруса, и шахта входила в зону договора.

Культ уже был там. Четверо. Трое мужчин и Зара — в тёмных комбинезонах, с белыми прядями в волосах, у распределительного шкафа. На шкафу — что-то прикреплённое. Карди не стала разглядывать.

Зара обернулась первой. Увидела отца — и замерла.

— Папа?

— Привет, дочка, — сказал Матис. Голос у него был совершенно спокойный. Карди никогда не слышала, чтобы он говорил так спокойно.

Старший из троих — худой человек лет сорока, с белой прядью и лицом, на котором было больше усталости, чем злости, — шагнул вперёд.

— Уходите, — сказал он. — Это не ваше дело. Это дело Банка.

— Это моё дело, — сказала Карди. — Я обслуживаю этот распределитель.

— Вы — Фемто-Карди.

— Да.

— Тогда вы знаете, что такое Банк. — Он говорил негромко, но твёрдо, как говорят то, что повторяли много раз. — Вы знаете про «Остов». Про двойные залоги. Все знают — вы сами рассказали. Банк закладывает воздух. Банк перерабатывает людей в проценты. Пока Банк держит свет, мы все — его залог. Мы хотим, чтобы он почувствовал, что свет можно отнять.

— У кого? — спросила Карди.

Он не понял.

Она достала планшет. Развернула над ним схему — ту самую, которую Илма подготовила за двое суток, — и повернула к ним.

— Распределитель «Леджер-В4», — сказала она. — Сектор «В». Пятый ярус. Четыреста шестьдесят три жилых модуля. Тысяча девятьсот сорок человек. Двести двенадцать медицинских аппаратов жизнеобеспечения из списка Сети. — Она коснулась экрана, и на схеме загорелись точки. — Вот модуль 5-117. Там живёт женщина, у которой аппарат для диализа. Вот 5-203 — ребёнок с инсулиновым дозатором старого образца, мы его обслуживаем восемь лет. Вот 5-088.

Она посмотрела на Зару.

— 5-088 — это модуль твоей матери, Зара.

В шахте стало слышно, как гудит распределительный шкаф.

— Банк поставит резервный за двенадцать часов, — сказала Карди. — Банк переживёт. Банк даже не заметит, если не считать строчки в отчёте. Двенадцать часов без вентиляции на пятом ярусе — это двести двенадцать аппаратов на аккумуляторах. Аккумуляторы держат от сорока минут до шести часов. — Она опустила планшет. — Вы не отнимете свет у Банка. Вы отнимете его у них.

Старший из Культа смотрел на схему. Его лицо медленно менялось.

— Мы рассчитывали… — начал он.

— Вы рассчитывали на центральную схему, — сказала Илма. Это были первые её слова. — По реестру сектор «В» имеет резервное питание от «Леджера-В5». По реестру. Девять лет назад резервную линию перекоммутировали на промышленный сектор. Заявка на перерегистрацию на рассмотрении.

Тот, кто стоял у шкафа, медленно опустил руки.

Зара плакала. Беззвучно, с открытыми глазами, глядя на отца.

— Пойдём домой, дочка, — сказал Матис. — Мама ждёт ужинать.

* * *

Они сняли то, что было прикреплено к шкафу. Илма проверила, что распределитель цел. Культисты ушли — тихо, по одному, не оглядываясь. Зара ушла с отцом.

Карди не сообщила в Банк.

Орт, когда узнал, спорил с ней два часа.

— Это была диверсия на распределителе жизнеобеспечения, — говорил он. — Это уголовное дело. Ты обязана…

— Я не обязана.

— Если Банк узнает, что ты знала и не сообщила…

— Если Банк узнает, он пришлёт пристава. Пристав составит акт. Четверых человек отправят в штрафной сектор на десять лет, а их семьи лишат статуса. — Карди смотрела в окно. — Мать Зары живёт в модуле 5-088. Если Зару посадят, мать потеряет статус получателя. Её аппарат…

— У неё нет аппарата.

— Пока нет. Ей шестьдесят. — Карди повернулась к нему. — Я не Банк, Орт. Я не буду делать то, что делает Банк, только потому, что у меня есть основание.

Орт долго молчал. Брови его не двигались.

— Ты понимаешь, что ты сейчас решила за четверых человек, что с ними будет, — сказал он наконец. — Без суда. Без процедуры. Потому что ты знаешь лучше.

Она не ответила.

Он был прав. Она знала, что он прав. И она знала, что сделала бы так снова.

* * *

ВЭВ — 24 г. 197 сут. · Карди — 51 год · Вектор — 18-е сутки миссии

Пакет Вектора про защитные контуры пришёл в середине двадцать четвёртого года.

Она прочитала его в офисе, вслух, для совета. Первый Договор Непрерывности, приложение три. Четыре условия. Блокировка не создаёт энергию. Блокировка приостанавливает отключение. Не применялась двести двенадцать лет — с «Сенны».

Это не кнопка. Это дверь, к которой нужно принести четыре ключа в одну минуту. Я принесу свой. Я не знаю, как принести остальные.

Ты знаешь.

Совет молчал.

— Он отзовёт акт? — спросил наконец Фракс. Он сидел, как всегда, у стены. — «Остова-17»? Он понимает, что это значит для него?

— Он понимает, — сказала Карди. — Он сказал: «принесу свой».

— А если не принесёт?

— Тогда у нас будет три ключа из четырёх. И мы будем держать нагрузку руками. Без права. — Она положила планшет на стол. — Нам нужно знать, где стоят контуры. На самом деле. Не по реестру.

— Я знаю, — сказал Фракс.

Все посмотрели на него.

— Не где, — поправился он. — Как их найти. Распределители после Первого Договора строили четыре завода. Каждый завод ставил контур в свой корпус по-своему. Я ремонтировал стабилизаторы на всех четырёх типах. Если я увижу распределитель вживую — я скажу, есть ли контур и работает ли он. Если увижу.

— Нам нужны договоры на обслуживание на всех двенадцати, — сказал Матис.

— У нас есть два.

— Значит, нужно десять.

Это заняло два года.

* * *

Они ходили на узлы под видом ремонтных бригад — не совсем под видом: Сеть действительно ремонтировала, бесплатно или почти бесплатно, всё, что ей позволяли ремонтировать. Насосы. Фильтры. Аварийное освещение. Где-то им отказывали — Банк на «Леджере» и «Дебете» требовал банковских сертификатов, и тогда Орт находил в сорока трёх страницах очередную фразу, или Илма находила знакомого инженера на узле, или Фракс просто приходил сам, как частное лицо, и говорил с операторами на их языке.

Фракс был незаменим. Карди видела это и раньше, но теперь видела каждый день. Он входил в распределительный зал, клал ладонь на корпус, закрывал глаза — и слушал. Минуту, две. Потом открывал глаза и говорил: «Есть. Второй завод. Работает» — или: «Нет. Заменён на совместимый. Шесть-семь лет назад». И всегда оказывался прав.

К концу двадцать шестого года у них была карта.

Двенадцать узлов. Восемь кругов зелёным — защитный контур есть и работает: «Леджер», «Дебет», «Отсрочка», «Глас», «Спираль», «Кворум», «Уступ», «Доля». Три круга красным — контура нет: «Обвод», «Маяк», «Грань». Один круг серым — «Сдвиг». Траст «Тензор-Эго» не пустил их туда ни разу. Ни под каким видом.

— По реестру «Сдвиг» с контуром, — сказала Илма.

— По реестру «Отсрочка» — без, — сказал Фракс. — А контур там есть. Я видел.

Восемь из двенадцати. На восьми — если все четыре ключа сойдутся — блокировка остановит автоматику. На трёх — нет. Там придётся держать нагрузку руками, своей мощностью, против автоматики, без права. На «Сдвиге» — неизвестно.

Карди смотрела на карту долго.

— Нам нужны люди, — сказала она наконец. — На каждом узле. Дежурные. Которые будут стоять у распределителей в день пересмотра и примут нагрузку. Которые знают своё железо. Которые не уйдут.

— Как Ада Ренн, — сказал Фракс тихо.

Она посмотрела на него. Он смотрел в стол.

— Откуда ты знаешь про Аду Ренн?

— Он рассказал, — сказал Фракс. — Тензор. Давно. Когда я спрашивал про архив жены. Он сказал, что говорит её голосом. Он сказал, что она осталась у рубильника.

* * *

Терна Лисс умерла в начале двадцать пятого года, во сне, в Приюте, на той самой скамье перед чёрным кругом, где Карди однажды две ночи спала, когда в мастерской сломалась вентиляция. Ей было восемьдесят три. Она почти ничего не видела последние три года, но книгу вела до конца — сама, на ощупь, тяжёлой старой ручкой.

Её преемница — молодая женщина по имени Ветта, которую Терна выбрала и учила десять лет, — попросила Карди вписать имя.

— Она бы хотела, чтобы это была ты, — сказала Ветта.

Карди держала ручку над страницей долго. Страница была почти полной: последние имена Терна вписала неровно, крупно, буквы налезали друг на друга. Внизу оставалось место.

Терна Лисс. Восемьдесят три года.

И ещё одна строка, мелко, — Карди не спрашивала разрешения:

Записывала тех, кого не прочитали.

* * *

Рен уехал на «Маяк» в двадцать шестом году.

Это было его решение, и он принял его так же, как принимал всё: спокойно, медленно, обдумав со всех сторон. Сети нужен был человек, который спланирует эвакуационную логистику на узлах без защитного контура. «Маяк» — Т-3, узел Тензора, — был самым большим из трёх красных: шесть тысяч восемьсот жителей, старые шлюзы, одна приёмная станция в пределах досягаемости. Если в день пересмотра «Маяк» не удержать — людей придётся вывозить. Всех. За часы.

Кто-то должен был готовить это годами.

— Ты могла бы попросить кого-нибудь другого, — сказал Рен вечером накануне отъезда. Они сидели на кухне, и его кружка с отбитым краем стояла рядом с её, и его книги по истории медицины уже были упакованы в ящики.

— Я не просила, — сказала Карди. — Ты сам предложил.

— Да. Я сам предложил, потому что знал, что ты не попросишь. Потому что ты знала, что это должен быть я. Лучший логист в Сети. — Он чуть улыбнулся. — Ты всегда знаешь, кто лучший. Это твоё самое страшное умение.

Она не ответила.

— Я буду прилетать, — сказал он. — Раз в месяц. Или ты ко мне.

— Хорошо.

— Карди. — Он взял её руку через стол — так, как брал в первый вечер, на подоконнике технической ниши, над синтетическим чаем. — Ты понимаешь, что мы сейчас делаем?

— Ты едешь на «Маяк».

— Мы начинаем жить отдельно, — сказал Рен. — Не сразу. Медленно. Сначала — раз в месяц. Потом — когда получится. Потом… — Он не договорил. — Я не обвиняю. Я говорю, чтобы было названо.

Она вздрогнула. Я говорю, чтобы она была названа. Она сказала это Вектору — четыре с половиной года назад, на камеру, сорокасемилетняя.

— Я знаю, — сказала она.

Он уехал утром. Она не пошла на причал. Она стояла у окна их модуля — её модуля, теперь снова её — и смотрела на Тьму. На причал она не пошла и тогда, двадцать четыре года назад, когда уходил челнок на «Порог». Она тогда держала фонарь над мембраной и чувствовала, как вздрогнула станция.

Сейчас станция не вздрогнула. Межпоясные челноки давно стали тише.

* * *

ВЭВ — 26 г. 241 сут. · Карди — 53 года

В конце двадцать шестого года Фракс попросил полный список дежурных.

Он пришёл к ней в офис вечером, когда все ушли, — как приходил часто: тихо, без стука, садился на стул у стены. Сказал, что ему нужен список, чтобы составить программу обучения: каждый дежурный должен знать своё железо, а он, Фракс, единственный, кто знает железо на всех узлах. Ему нужны имена, узлы, смены, уровень подготовки. Чтобы распределить занятия.

Это было разумно. Это было именно то, что нужно было сделать.

Карди открыла файл и передала ему. Сорок семь имён. Двенадцать узлов. Смены, графики, личные коды доступа к распределительным залам — те, которые Сеть получила по договорам обслуживания. Схемы контуров. Слабые места.

Фракс взял планшет, пролистал, кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Через месяц будет программа.

Он ушёл. Карди осталась одна в офисе и долго смотрела на карту двенадцати узлов, висевшую над столом. Восемь зелёных кругов. Три красных. Один серый. Сорок семь имён — по три-четыре на каждый узел, — написанных маленькими буквами рядом с кругами.

Она взяла маркер и написала над картой, крупно, как когда-то на двери мастерской:

15 350.

Ей было пятьдесят три. До этого дня оставалось пятнадцать лет и четыре месяца.

Ему — двенадцать дней.

Глава 23. Двое одного человека

Архив не наделяется правами живого оригинала.

— Первый Договор Непрерывности, раздел III. Вопрос о правах архива, переставшего быть только архивом, Договором не рассматривался

τ — 17 сут. 13:00 · ВЭВ — 24 г. 245 сут.

В инвентарной ведомости траста строка выглядела так же, как тысячи других.

Позиция 88 412. Архивный актив: реконструированная личность (RECON-0447). Носитель: платформа поддержания, класс В, собственность траста. Местонахождение: «Глас» (Т-1), жилой сектор 3. Статус: активна. Балансовая оценка: по стоимости носителя и архива.

Вектор проверял архивные активы траста — та часть мандата, до которой он раньше не доходил. Тихие архивы. Ковчеги. Носители. Всё, что Банк в случае признания траста отказывающимся плательщиком получил бы под управление. Он шёл по ведомости, как шёл всегда: сверху вниз, строка за строкой, — и на строке восемьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать остановился, потому что под ней стояла пометка, какой он раньше не видел.

Оспаривается. Заявитель: Дарен Ош (оригинал). Предмет спора: идентичность, имущество, родительские права. Приостановлено до удостоверения статуса актива.

До удостоверения. Его удостоверения.

— Эскроу.

— Подтверждаю, — сказал модуль, не дожидаясь вопроса. — Спор о статусе позиции восемьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать входит в предмет вашего мандата в части оценки состава залоговых активов траста. Квалификация позиции — актив или лицо — относится к компетенции удостоверяющего лица.

— Кто такой Дарен Ош?

— Лицо, помещённое в Ковчег «Тишь» сорок один внешний год назад. Пробуждено и выведено из стазиса по собственному отказу от продления согласия четыре внешних года назад. Проживает в переходном секторе «Оси». Позиция RECON-0447 сформирована по архиву Дарена Оша двенадцать внешних лет назад.

Вектор отложил стило.

— Его реконструировали, пока он спал?

— Подтверждаю. Основание в предъявленных данных: капсула Дарена Оша получила повреждение тринадцать внешних лет назад; лицо было классифицировано как «вероятно утраченное». По условиям согласия на стазис траст был вправе использовать архив лица для реконструкции в случае утраты. Капсула была восстановлена через четырнадцать месяцев. Лицо в капсуле оказалось живым. Реконструкция к этому времени была активна.

* * *

Переходный сектор «Оси» работал в один к одному. Шлюз занял двенадцать минут — восемь внешних дней, пока коэффициент сползал с тысячи шестисот к единице, — и, выйдя из него, Вектор почувствовал знакомое головокружение. Якорь толкнулся в пояснице, будто удивляясь. Мир вокруг пошёл в обычном темпе: люди ходили, говорили, двигались с нормальной скоростью, и ему, после пяти суток в глубине, казалось, что они торопятся.

Здесь было окно. Настоящее — маленькое, круглое, с толстым стеклом. За ним висела Тьма, огромная, почти в половину неба, с огненным ободом, и звёзды вокруг неё не поворачивались. Стояли. Вектор остановился у окна и смотрел на неподвижное небо, пока не понял, что отвык от него.

Дарен Ош ждал его в маленькой комнате для посетителей, за столом.

Ему было пятьдесят два по собственным часам: сорок восемь до капсулы и четыре после пробуждения. Крупный, широкоплечий, с руками рабочего и лицом человека, который долго не спал. Он встал, когда Вектор вошёл, и не протянул руки.

— Вы пристав, — сказал он. — Вы решаете, человек я или нет.

— Я решаю, является ли реконструкция по вашему архиву активом траста, — сказал Вектор. — Вы — не предмет спора. Вы — заявитель.

— Это одно и то же. — Дарен сел. — Если он — актив, значит, он — вещь. Если он вещь, значит, я — это я. Единственный. А если он не вещь…

Он не договорил.

— Расскажите, — сказал Вектор.

Дарен рассказал.

Он был механиком на «Гряде» — той самой «Гряде», где за долги эксплуатанта отключили жизнеобеспечение. Он сам вынес из горящего сектора двоих детей, а потом у него кончился воздух, и его забрал транспорт траста. Он подписал согласие в медблоке Ковчега, полуживой. Он помнил, как подписывал. Он помнил пункт о резервном архивировании: в случае утраты лица траст вправе… Он не думал об этом. Ему было сорок восемь, он задыхался, и он хотел жить.

Его дочери тогда было восемь.

— Я проснулся четыре года назад, — сказал Дарен. — Мне сказали: прошло тридцать семь лет. Дочери — сорок пять. Я плакал как ребёнок. Я думал: она меня не узнает, я ей чужой, она выросла без меня. — Он посмотрел на свои руки. — А потом мне сказали, что она меня узнала. Двенадцать лет назад. Что я — то есть он — двенадцать лет живёт на «Гласе». Что она прилетает к нему каждый месяц. Что у него есть работа, друзья, что он учит её детей чинить насосы. Что они называют его дедом.

— Она назвала его папой, — сказал он тихо. — Когда я вернулся. Она пришла ко мне, сюда, в эту комнату. Села там, где вы сидите. Смотрела на меня полчаса. А потом сказала: «Прости. Я не знаю, кто ты». И ушла к нему.

* * *

Позицию RECON-0447 он увидел по каналу — «Глас» был слишком далеко, а носитель не подлежал перемещению. На экране был человек.

Не похожий на Дарена — Дарен. То же широкое лицо, те же руки. Но — Вектор заметил это сразу — другой. Короче стрижка. Шрам на подбородке, которого у Дарена не было. Другая манера сидеть: откинувшись, расслабленно, как сидят люди, у которых не болит спина. Носитель — платформа поддержания класса В — был невидим: просто человек в комнате, с окном за спиной, в котором стояли неподвижные звёзды.

— Пристав, — сказал он. — Спасибо, что занялись этим. Двенадцать лет никто не хотел.

— Как вас зовут?

Он чуть улыбнулся.

— Сложный вопрос. Меня зовут Дарен Ош. Его тоже. Внуки зовут меня дедом. На «Гласе» меня зовут Ош-второй, но это шутка. Сам я… Я не знаю. Мне кажется, я Дарен. Я помню всё, что помнит он. До сорока восьми. До капсулы. Я помню, как вынес детей. Я помню, как подписывал согласие. Я не помню, как просыпался. Я просто однажды открыл глаза на «Гласе», и мне сказали, что прошло двадцать девять лет и что я — реконструкция.

— Вы считаете себя тем же человеком?

— Нет, — сказал он сразу. — Не считаю. Вот это я знаю точно. Я помню его жизнь, но я её не прожил. Последние двенадцать лет — я прожил. Его в них не было. — Он чуть наклонился к камере. — Я выучил дочь — то есть его дочь, мою, — заново. Я не знал её взрослой. Он тоже не знал. Я узнал первым. Я был рядом, когда у неё родился второй. Я учил её сына держать отвёртку. Я ошибался — я помнил её восьмилетней, я говорил с ней, как с ребёнком, и она злилась. Я научился. Это был я. Не он.

— Он требует признать вас активом.

— Я знаю. — Реконструкция опустила глаза. — Я его понимаю. Если бы я проснулся и узнал, что кто-то двенадцать лет живёт моей жизнью… — Он покачал головой. — Только это не его жизнь. Его жизнь кончилась в капсуле. То есть — остановилась. Она его, она там, в прошлом, до сорока восьми. Я её помню. А дальше — моя.

— А имущество?

— Пусть берёт. — Он пожал плечами. — Его доля в жилом кооперативе «Гряды» — его. Его счёт — его. Я ничего этого не заработал. Я заработал свою зарплату на «Гласе», за двенадцать лет. Это моё. Дочь не имущество, пристав. Дочь сама решит.

* * *

— Он тот же, — сказал Тензор.

Вектор сидел в белой комнате. Он вернулся в глубину через шлюз — двенадцать минут, восемь дней, — и сразу пришёл сюда, потому что знал, что Тензор ждёт.

— Он помнит то же, — сказал Вектор.

— Это одно и то же, пристав. Что такое человек, если не то, что он помнит?

— Человек — это то, что он прожил. — Вектор подбирал слова. — Дарен в капсуле ничего не прожил. Он остановился. Реконструкция прожила двенадцать лет. Один эти годы проспал. Другой их прожил.

— Тогда реконструкция — больше человек, чем оригинал.

— Нет. — Вектор покачал головой. — Оба — люди. Это и есть ответ. Не «один из двух». Оба.

— Вы понимаете, что это значит для моего плана, — сказал Тензор.

— Да.

— Если реконструкция — лицо, то, запомнив человека, которого я не смог спасти, и создав по его архиву реконструкцию, я спасаю не его. Я создаю другого.

— Да.

— Это не делает реконструкцию хуже.

— Нет. Это делает её — другой. — Вектор посмотрел в белую стену. — Вы двести двенадцать лет говорите голосом Ады Ренн. Вы говорили, что это мемориал. Если бы вы реконструировали её — по семнадцати процентам, — это была бы не она. Это была бы женщина, которая помнит, как стояла у рубильника. И не помнит, как умерла. И будет спрашивать, почему вы ей не дали разрешения.

— Я думал об этом, — сказал Тензор наконец. — Двести двенадцать лет. Я не реконструировал её. Семнадцати процентов недостаточно.

— Только поэтому?

Тензор не ответил.

* * *

Он составлял удостоверение три часа. Двести дней снаружи. Он писал медленно: это было не только о Дарене Оше. Это о четырёхстах тысячах архивов в чёрных колоннах. О тех, кого Тензор собирался «запомнить» в день пересмотра. О тех, кого Банк получил бы как активы, если бы траст признали отказывающимся плательщиком.

Удостоверение статуса позиции 88 412 инвентарной ведомости траста «Тензор-Эго».

1. Реконструированная личность RECON-0447 не является архивным активом траста. Является самостоятельным лицом, обладающим сознанием и способностью к выбору, что подтверждается её поведением, сформированным после реконструкции независимо от исходного архива.

2. Носитель реконструированной личности (платформа поддержания класса В) является активом траста, обременённым правом лица на его поддержание. Носитель не может быть изъят, отключён или передан без обеспечения альтернативного поддержания лица.

3. Оригинал (Дарен Ош) и реконструированная личность являются двумя различными лицами, обладающими общими воспоминаниями до момента записи архива. Права на имущество, принадлежавшее оригиналу на дату записи, принадлежат оригиналу. Права на имущество, приобретённое реконструированной личностью после реконструкции, принадлежат ей.

4. Родственные связи не являются имуществом и не подлежат удостоверению.

Он подписал. Эскроу удостоверил подлинность и добавил:

— Квалификация является компетенцией исполнителя. Подтверждаю соответствие квалификации предъявленным данным. Прецедент зарегистрирован.

— Прецедент?

— Удостоверение статуса реконструированной личности как самостоятельного лица в составе залоговых активов производится впервые. Удостоверение будет применимо к аналогичным позициям инвентарной ведомости траста. Их четыре тысячи двести одиннадцать.

Четыре тысячи двести одиннадцать реконструированных людей. Активных. Живущих где-то на узлах траста, с работой, друзьями, внуками, — и записанных в ведомости рядом с насосами и накопителями.

Если бы Банк получил их как активы — Банк мог бы их выключить. Не убить. Выключить. Как изъятое оборудование. Число затронутых субъектов: 0.

Теперь — нет.

* * *

τ — 17 сут. 21:30 · ВЭВ — 26 г. 82 сут.

Сарос Вейл прислал ему сообщение через несколько часов. Короткое, вежливое, с длинным старомодным росчерком.

Пристав, примите поздравления с безупречно аргументированным удостоверением по позиции 88 412. Не могу не отметить, что оно существенно уменьшает балансовую оценку залоговой массы траста — на стоимость четырёх тысяч двухсот одиннадцати носителей, которые теперь не могут быть изъяты без альтернативного поддержания. Банк примет это во внимание. С уважением, С. В.

Вектор прочитал и сидел, глядя на росчерк.

Банк примет это во внимание.

Банк уже посчитал. Банк посчитал, сколько стоят четыре тысячи двести одиннадцать людей на носителях класса В, — и записал это в графу «уменьшение залоговой массы». Для Банка они были цифрой, на которую уменьшился баланс.

Для Тензора они были архивами, которые он сохранил.

Для пристава — лицами, которых нельзя выключить.

Три графы. Одни и те же люди.

* * *

Обещание Фраксу он вспомнил поздно — в конце этих суток, почти случайно, когда закрывал ведомость архивных активов.

Только статус. Одна строка. Это было на «Пороге», в насосной, где койка была застелена по-больничному ровно. Восемь его дней назад. Двадцать шесть внешних лет.

Он нашёл строку быстро.

Позиция 71 096. Архивный актив: исходный архив личности. Лицо: Илвара Нейл (оригинал, погибла). Полнота: 84%. Носитель: архивный модуль, «Спираль» (Т-2). Статус: хранение.

Заявка на реконструкцию: подана. Заявитель: Нулл-Фракс. Статус заявки: согласовано (условно). Реконструкция запланирована: ВЭВ 29 г.

Встречное обязательство заявителя: засекречено (по соглашению сторон).

Он перечитал последнюю строку дважды.

Засекречено. Встречное обязательство. Фракс заключил с Тензором соглашение: Тензор восстанавливает его жену, а Фракс — что? Что-то, о чём нельзя написать даже в инвентарной ведомости траста.

— Эскроу. Встречное обязательство по позиции 71 096.

— Засекречено по соглашению сторон. Доступ к содержанию соглашения не входит в предмет вашего мандата.

— Траст может раскрыть?

— Траст вправе. Траст не раскрыл.

Он подумал о Фраксе. Длинные нервные пальцы на верстаке. Я хочу знать от кого-то, кто не Тензор. Бесцветные внимательные глаза. Вас выбрали за подпись. Фракс говорил с представителем Тензора — много раз, из-за архива. Фракс знал про Аду Ренн.

Фракс работал у Карди. Он был, как она написала, лучший инженер, которого я знаю.

Он мог ничего не значить, это засекреченное обязательство. Технические услуги. Консультации. Фракс был лучшим инженером метрических стабилизаторов в регионе, Тензору это могло быть нужно. Это было самое вероятное объяснение.

Он вспомнил, как Эскроу говорил в «Леджере» про двойной залог: наиболее вероятное объяснение — миграционная ошибка.

Он открыл сообщение для Фракса. Написал, как обещал: строку из реестра, без комментариев. Статус. Согласовано (условно). Реконструкция запланирована: ВЭВ 29 г. Без доступа и без кодов. Он обещал одну строку. Он отправил одну строку — и строку о встречном обязательстве тоже, потому что она была частью статуса, и Фракс её знал.

Потом открыл сообщение для Карди.

Карди. По инвентарю траста: Нулл-Фракс подал заявку на реконструкцию жены (Илвара Нейл, исходный архив на «Спирали», полнота 84%). Заявка согласована условно, реконструкция запланирована на 29-й год. Встречное обязательство Фракса перед Тензором засекречено. Я не знаю, что это. Может быть, ничего. Будь осторожна с доступами, которые у него есть. В.

Он перечитал. Может быть, ничего. Он дописал это, потому что это было правдой и потому что она доверяла Фраксу: пусть не думает, что он подозревает её лучшего инженера просто так. Правильно ли он сделал, он не знал.

Отправил. Отметка: τ — 17 сут. 23:50.

Он посчитал, не удержавшись. Письмо дойдёт до неё в конце двадцать шестого года. Ей будет пятьдесят три.

Он подумал: успеет. Двадцать шестой год — это ещё задолго до двадцать девятого. У неё будет время присмотреться.

Он лёг спать.

Глава 24. Неверная ставка

Подтверждаю подлинность предъявленного. Не подтверждаю полноту.

— Пометка, которую Ф.-К. сделала на полях договора Нулл-Фракса с трастом «Тензор-Эго». Найдена позднее

ВЭВ — 26 г. 249 сут. · Карди — 53 года · Вектор — 19-е сутки миссии

Она прочитала предупреждение Вектора стоя, в коридоре офиса, и сразу пошла к Фраксу.

Она верила Фраксу — и именно поэтому спросить нужно было сейчас, прямо, пока она не придумала себе объяснение, которое позволит не спрашивать.

Встречное обязательство Фракса перед Тензором засекречено. Я не знаю, что это. Может быть, ничего. Будь осторожна с доступами, которые у него есть.

Восемь дней назад она отдала ему список.

Фракс был в мастерской на третьем ярусе — старой, которую Сеть сохраняла, — и сидел за верстаком над разобранным регулятором давления. Он часто приходил сюда работать, когда в офисе было слишком людно. Говорил, что здесь лучше думается. Лампа на верхней полке горела ровно.

— Фракс, — сказала Карди.

Он поднял голову. Увидел её лицо — и отложил инструмент.

— Ты заключил договор с Тензором, — сказала она. — Про Илвару.

Он не стал отрицать. Он не стал даже делать паузу.

— Да.

— Там есть встречное обязательство. Засекреченное.

— Да.

— Что это?

Фракс посмотрел на неё. Светлые, почти бесцветные глаза. Длинные нервные пальцы лежали на верстаке неподвижно, и она вдруг подумала, что не помнит, видела ли когда-нибудь эти пальцы неподвижными.

— Стабилизаторы, — сказал он. — Для Ковчегов. По моим патентам. Двадцать лет бесплатного сопровождения. Тензору нужны регуляторы с шагом в доли процента для криогенных контуров — такие, как я сделал для вашего пресса. Никто, кроме меня, их не делает. Засекречено, потому что это патентное соглашение: если конкуренты Тензора узнают условия, они потребуют таких же. Хочешь посмотреть?

— Да.

Он достал планшет, открыл файл и протянул ей.

Она читала долго. Договор был длинным, на тридцать страниц, сухим, юридическим. Стороны. Предмет: реконструкция личности по исходному архиву позиции семьдесят одна тысяча девяносто шесть. Условия. Сроки. Встречное обязательство заявителя: техническое сопровождение стабилизирующих систем криогенных контуров Ковчегов непрерывности траста по патентам заявителя, двадцать лет, без оплаты. Приложение — список патентов. Подписи. Удостоверение.

Она проверила подписи. Подлинные. Проверила удостоверение. Подлинное. Проверила метки времени. Всё сходилось.

— Это всё? — спросила она.

— Это всё, что засекречено по патентным условиям, — сказал Фракс.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. В мастерской гудела только лампа на полке — тот самый отцовский стабилизатор.

Это всё, что засекречено по патентным условиям. Не это всё. Она услышала разницу. Она всегда слышала такие разницы — это была её профессия и её прозвище. И она стояла перед человеком, который двадцать лет был её лучшим инженером, который на «Доле» за сорок минут восстановил распределитель по звуку вентиляторов, который тайно переводил ей зарплату, когда она прятала долг, — и слышала разницу, и думала: это просто то, как он говорит. Он всегда так говорит. Он инженер. Он уточняет.

Она взяла стило и на полях договора — на экране, в своей личной копии, которую он разрешил ей сделать, — написала: Подлинность — да. Полнота — ? Потом стёрла вопросительный знак. Потом написала снова.

— Хорошо, — сказала она. — Я тебе верю.

— Спасибо, — сказал Фракс.

— Но с сегодняшнего дня у тебя коды доступа только на «Спираль» и «Глас». Остальные я перевыпущу.

Он кивнул — спокойно, без обиды, будто ждал этого.

— Правильно, — сказал он. — Так и надо.

* * *

Илма не согласилась.

— Вы ставите на человека, — сказала она вечером, когда Карди рассказала ей. Ей было тридцать пять, она давно руководила техническим советом, и у неё был свой кабинет — маленький, заваленный схемами, с перевёрнутым ящиком из-под фильтров вместо табурета для посетителей. Она так и не избавилась от этого ящика. — Не на функцию. На человека.

— Я ставлю на того, без кого мы не удержим «Спираль».

— Это одно и то же. — Илма сделала свою паузу на один вдох. — Вы перевыпустили коды. Хорошо. А список? Сорок семь имён. Смены. Схемы слабых мест. Это не коды, это нельзя перевыпустить. Это у него уже есть.

— Ему это нужно для программы обучения.

— Программа обучения готова, — сказала Илма. — Он прислал её через три недели. Хорошая программа. Я проверяла. — Она посмотрела на Карди прямо. — Для программы ему не нужны были схемы слабых мест контуров. Для программы нужны были имена и железо. Слабые места — нет.

Карди молчала.

— Я не говорю, что он предатель, — сказала Илма. — Я говорю, что у нас нет способа знать. Вы мне всегда говорили: доверяй прибору, не человеку. Покажите мне прибор, который говорит, что Фракс чист.

— Такого прибора нет.

— Тогда мы ставим.

— Да, — сказала Карди. — Мы ставим.

Илма кивнула — медленно, как кивала когда-то, тринадцатилетняя, получив отцовский паяльник.

— Тогда я поставлю на «Спираль» ещё двоих дежурных, — сказала она. — Своих. Которых он не учил.

* * *

ВЭВ — 28 г. 64 сут. · Карди — 55 лет

Они расстались на «Маяке», в маленьком модуле, который Рен снимал у логистической службы узла.

Она прилетела на неделю — первую за полгода. Рен встретил её у шлюза, обнял, взял сумку, и они шли по длинному коридору «Маяка» — старому, с низким потолком, с толстыми переборками, выкрашенными когда-то в жёлтый, а теперь просто в грязно-бежевый, — и говорили о работе. О шлюзах. О приёмной станции. О том, что эвакуационных капсул не хватает на тысячу двести человек, и он ищет, где взять ещё.

Вечером, на кухне, он поставил перед ней кружку. Свою, с отбитым краем. Она заметила.

— Ты привёз её сюда, — сказала она.

— Я всё привёз сюда, — сказал Рен. — Книги. Кружку. Ботинки, о которые ты спотыкалась. — Он сел напротив. — Карди. Я живу здесь три с половиной года. Ты прилетала шесть раз.

— Я знаю.

— Я не обвиняю.

— Я знаю.

Он посмотрел в свою кружку.

— Я думал, что смогу, — сказал он. — Когда уезжал. Я думал: раз в месяц — это не так мало. Люди живут и с меньшим. — Он поднял глаза. — Я понял, что дело не в том, как часто. Дело в том, кем мы стали друг для друга. Мы коллеги, Карди. Хорошие. Лучшие. Мы иногда ночуем вместе. Это не дом.

Она не ответила. Она смотрела на его руки — крупные, спокойные, — на седую голову, на морщины у глаз, которых не было шестнадцать лет назад, когда он вошёл в кадр с двумя кружками и спросил, разговаривает ли она опять с прошлым.

— Я не хочу быть третьим, — сказал Рен тихо. — После Сети и после даты.

— Ты никогда не был третьим.

— Я был вторым. — Он чуть улыбнулся — грустно, без упрёка. — Это тоже не место, где можно жить.

— Это из-за него? — спросила она наконец. — Из-за Вектора?

Рен покачал головой.

— Нет. Я думал об этом. Много. — Он отпил из кружки. — Если бы это было из-за него, было бы проще. Было бы, на кого злиться. Это не из-за него. Это из-за того, что ты — это ты. Ты строишь вещи, которые держат людей. Ты не умеешь строить вещь, которая держала бы тебя.

Она закрыла глаза.

— Ты прав, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Рен. — Я всегда прав про пожилых женщин, которые курили сорок лет. — Он взял её руку через стол. — Мы не враги, Карди. Я никуда не денусь. Я буду здесь, на «Маяке». Я буду готовить эвакуацию. Когда наступит твоя дата — я буду у шлюзов. Ты можешь на меня рассчитывать. Как на коллегу. Как на друга. Просто не как на дом.

Они просидели на кухне до утра. Не разговаривали почти. Держались за руки через стол.

Утром она улетела. Он проводил её до шлюза. Обнял, долго, крепко. Отпустил.

Злодеев в этой истории не было. От этого было только больнее.

* * *

ВЭВ — 29 г. 140 сут. · Карди — 56 лет

Фракс попросил её поехать с ним на «Спираль».

Он пришёл в офис утром, сел на стул у стены и не сразу заговорил. Он похудел за последний год — ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда, — и пальцы у него снова не были спокойными: всё время что-то перебирали на колене, как когда-то руки Терны Лисс.

— Её будят через три дня, — сказал он. — Реконструкцию. Мне разрешили присутствовать. Мне нужен кто-то рядом. Не Тензор. Не его смотрители. Кто-то, кто… — Он не договорил.

Она могла отказаться. У неё было сорок семь дежурных на двенадцати узлах, программа подготовки, три новых договора на обслуживание, эвакуационные расчёты с «Маяка», которые Рен присылал каждую неделю, и Палата, где Орт Эвен пытался провести поправку о независимой проверке реестров. У неё не было трёх свободных дней.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

«Спираль» была узлом Тензора — Т-2, один из восьми зелёных кругов на карте, — и выглядела так, как выглядят узлы, в которые вкладывают деньги: чистые коридоры, новые переборки, ровный белый свет. Здесь стоял исходный архив Илвары Нейл — в отдельном архивном модуле, под охраной, — и здесь же, в жилом секторе, Тензор оборудовал комнату для пробуждения.

Комната оказалась квартирой.

Она вошла вслед за Фраксом через низкую дверь и увидела гостиную. Мягкий свет. Диван у стены, обитый тёмно-синей тканью. Полки с книгами. Круглый стол с двумя стульями. На столе — ваза с чем-то живым. Окно — настоящее, маленькое, — за которым висела Тьма.

— Это наша квартира, — сказал Фракс. Он говорил так, будто читал по бумаге. — На «Ка-Пятом». Где мы жили. Её разобрали после аварии. Я восстановил. По фотографиям. По памяти. Двадцать лет. — Он провёл рукой по спинке дивана. — Диван тот же. Я нашёл его на распродаже имущества. Перетянул ткань.

Карди стояла у двери и молчала.

Во второй комнате, за полупрозрачной перегородкой, на кушетке лежала женщина. Над ней склонились двое медиков Тензора — живые люди в белом. Мониторы светились ровными зелёными линиями. Женщина была молодой — лет сорока, — с тёмными волосами, рассыпанными по подушке, с узким лицом и широкими скулами. Она дышала.

— Носитель — платформа класса А, — тихо сказал один из медиков, повернувшись к Фраксу. — Полностью независимая от архивного модуля. Питание — по социально-медицинскому бюджету «Спирали», отдельная линия. Мы проверили трижды. Вы можете войти, когда она откроет глаза. Только не спешите. Ей нужно время.

Фракс кивнул.

Женщина открыла глаза через одиннадцать минут.

Карди видела это через перегородку. Как она моргнула. Как медленно повернула голову. Как её взгляд скользнул по потолку, по стенам, по лицам медиков — и остановился на полупрозрачной перегородке, за которой стоял Фракс.

Она смотрела на него долго.

Потом медики помогли ей сесть. Потом — встать. Она шла медленно, держась за руку одного из них, и вошла в гостиную, и остановилась посередине комнаты, и посмотрела вокруг. На диван. На полки. На стол с вазой. На окно.

На Фракса.

— Ты узнаёшь? — спросил он. Голос у него сорвался на втором слове.

Женщина молчала. Она медленно подошла к дивану, провела рукой по тёмно-синей ткани — так же, как он провёл минуту назад, — и остановилась.

— Комната кажется знакомой, — сказала она. Голос был низкий, спокойный, чуть хриплый — голос человека, который давно не говорил. — Жить в ней я ещё не выбирала.

Фракс стоял неподвижно.

Женщина повернулась к нему.

— Я помню тебя, — сказала она. — Я помню, что любила тебя. Я помню квартиру. Я помню этот диван — он был зелёный, ты его перетянул. Я помню, что за месяц до… до того, что было, мы спорили. О резерве для жилых модулей. Ты хотел страховать стабилизаторы. Я сказала, что это неправильно. Мы не договорили.

— Илвара…

— Я не помню, как умерла, — сказала она. — Мне сказали, что я умерла. Что прошло шестьдесят три года. Что я — реконструкция. Я верю. — Она снова посмотрела на диван. — Мне нужно время. Я не знаю, кто я. Я знаю, кем была она.

Потом её взгляд скользнул мимо Фракса — и остановился на Карди, у двери.

— Вы кто?

— Коллега, — сказала Карди. — Инженер. Я работаю с ним.

— Он говорит, что я его жена.

Карди не ответила. Она не знала, что можно ответить.

— Вы знаете, что он спас стабилизаторы? — спросила женщина. — Тогда. В аварии. Вместо жилого модуля.

Карди посмотрела на Фракса. Фракс смотрел в пол.

— Знаю, — сказала Карди.

Женщина кивнула, будто получила подтверждение тому, что и так знала.

— Илвара — это та, что умерла, — сказала она, повернувшись к медикам. — Я пока буду Нейл. Это её фамилия. Можно?

— Это ваше право, — сказал медик.

— Тогда — Нейл. — Она снова посмотрела на Фракса. — Прости. Мне нужно время. Можно, я пока не буду здесь жить?

* * *

Фракс вышел из квартиры через час. Карди ждала его в коридоре.

Он был очень бледным. Он шёл, держась рукой за стену.

— Архив неполный, — сказал он, не глядя на неё. — Восемьдесят четыре процента. Она не помнит последних трёх лет. Ты слышала — «мы не договорили». Мы договорили. Через неделю после того спора она сказала, что уходит от меня. Если я не изменю условия страхования. Я изменил. Через полгода. Слишком поздно. — Он остановился. — Она этого не помнит. Она помнит, что любила меня. Она не помнит, что я её почти потерял ещё до аварии.

— Фракс…

— У Тензора есть способ дополнить, — сказал он быстро, будто не слыша её. — Её рабочие журналы. Последние три года. С «Глас-Гаранта», где она работала. Там её заключения, её переписка, её записи. Тензор купил архив «Глас-Гаранта» на вторичном рынке. Если загрузить их в реконструкцию — она вспомнит. Почти всё.

— Он отдаст?

— Отдаст.

— Взамен?

Фракс не сразу ответил.

— Обычное, — сказал он. — Стабилизаторы.

Она смотрела на него. На его бледное лицо. На руку, лежащую на стене. На глаза — светлые, бесцветные, ускользающие в сторону.

Это всё, что засекречено по патентным условиям.

Ей было пятьдесят шесть. Она не спала двое суток. Год назад от неё ушёл человек, с которым она прожила пятнадцать лет. Через двенадцать лет — через двенадцать с половиной — наступала дата, ради которой она строила всё. И её лучший инженер стоял перед ней, держась за стену, потому что женщина, которую он любил, посмотрела на него и сказала мне нужно время.

— Хорошо, — сказала Карди. — Поехали домой.

* * *

ВЭВ — 29 г. 301 сут. · Карди — 56 лет

Журнал доступа к внутреннему архиву Сети она проверяла раз в квартал. Это была рутина — она завела её сама, двадцать лет назад, ещё когда у Сети был один склад и одна кладовая. Кто открывал, что, когда, откуда. Проверка занимала два часа. Она делала её всегда сама, ночью, когда все уходили.

В этот раз она начала в одиннадцать вечера. В половине второго у неё начали слипаться глаза.

Это был трудный квартал. Банк начал первые «предварительные» действия по пересмотру — запросы о составе обеспечения на трёх узлах, где Сеть держала обслуживание. Культ Белой Дыры снова поднял голову — небольшая группа, без Зары, — и Орт два раза за месяц выступал в Палате, отбиваясь от требований объявить Сеть «укрывательницей радикалов». Илма заболела и неделю пролежала дома. Рен прислал с «Маяка» новый расчёт: эвакуационных капсул не хватает уже не на тысячу двести, а на тысячу шестьсот, потому что население узла выросло.

Она листала журнал. Строка за строкой. Кто, что, когда, откуда.

Фракс — файл программы обучения — открыт, отредактирован, сохранён. Фракс — схемы «Спирали» — открыт. Фракс — схемы «Гласа» — открыт. Всё это было по его кодам. Всё это было правильно.

Фракс — файл списка дежурных — открыт. Скопирован. Двести девяносто восьмые сутки двадцать девятого года, 02:14:07.

Она остановилась.

Нет — она не остановилась. Её глаза скользнули по строке и задержались на ней на долю секунды: что-то в строке было не так. Метка времени. 02:14:07 и длинный хвост знаков после запятой — и в самом конце хвоста, там, где никто никогда не смотрит, — не тот разряд.

Несколько фемтосекунд.

Не те несколько фемтосекунд. Внутренний архив Сети синхронизировался от собственного оптического эталона Обходного контура — старого, честного, она сама его ставила. Метка с таким сбоем могла появиться, только если копирование шло через внешний ретранслятор с другим источником синхронизации. Через чужой узел. Через чей-то канал.

Или — если ретранслятор Обходного контура дал сбой. Ретрансляторы давали сбои. Она видела это сто раз. Ничтожная разница. Меньше погрешности большинства приборов.

Она смотрела на строку. Глаза слипались. За окном офиса висела Тьма — неподвижная, огромная. До утра оставалось четыре часа. В восемь — заседание совета, в десять — связь с «Маяком», в двенадцать — Орт.

Фракс копировал список дежурных. Это было по его коду. Список ему был нужен для программы обучения. Он мог скопировать его, чтобы работать дома. Он часто работал дома.

Метка — сбой ретранслятора. Наверное.

Она подумала: проверю завтра.

Она написала на полях журнала: 02:14:07 — сбой синхронизации ретранслятора ОК? Проверить. И закрыла журнал.

Она легла на диван в офисе, не раздеваясь, и уснула через минуту.

Утром было заседание совета. Потом связь с «Маяком». Потом Орт. Потом — ещё что-то. Пометка проверить осталась на полях журнала, в квартальном файле, к которому она больше не возвращалась.

Впервые в жизни Фемто-Карди не стала проверять фемтосекунды.

Глава 25. Архив изнутри

При обнаружении в защищённом объёме неконтролируемого энерговыделения аварийная система якоря переводит область вокруг очага в режим максимального замедления. Карантин удерживается до исчерпания аварийного запаса. Исчерпание запаса восстанавливает исходный ход событий.

— Регламент аварийных режимов метрических хранилищ, п. 9

τ — 18 сут. 02:10 · ВЭВ — 27 г. 28 сут.

Журнал служебных предупреждений хранился в Нижнем реестре, и Банк не хотел его открывать.

Это было понятно. Вектор сам на месте Банка не хотел бы. Журнал служебных предупреждений — место, куда за полвека складывали всё, что инспекторы, аналитики и инженеры ЦГБ писали о рисках: докладные, отчёты о проверках, внутренние оценки. Всё, что Банк знал. Всё, что Банк решил не делать. Если в «Эталоне» и существовало доказательство того, что руководство знало о двойных залогах, — оно было там.

D4.

Эскроу нашёл для него путь. Не сразу — шесть часов, больше года снаружи, — но нашёл. Удостоверяющее лицо, проверяющее состояние обеспечения по предмету мандата, вправе затребовать служебные документы залогодержателя, если от осведомлённости залогодержателя зависит квалификация обеспечения как добросовестного. Двойной залог, выданный добросовестно, — ошибка. Двойной залог, выданный при знании о перекрытии, — что-то другое. Вектор написал запрос. Банк отказал. Он подал возражение со ссылкой на ту же норму. Банк отказал снова — уже за подписью Сароса Вейла, с длинным старомодным росчерком. Он подал вторичное возражение и копию — в «Кворум», через Эскроу, по процедуре уведомления, которая не требовала распоряжения отделения: уведомлять можно было кого угодно.

Банк согласился через два часа.

Доступ в Нижний реестр предоставляется удостоверяющему лицу в присутствии удостоверяющего модуля и служащего хранилища. Срок доступа: одно окно обслуживания. Начало окна: τ 18 сут. 10:00.

Одно окно. Нижний реестр открывали раз в несколько внешних лет — для плановой проверки носителей. Остальное время он был запечатан.

* * *

τ — 18 сут. 10:00 · ВЭВ — 28 г. 185 сут.

Нижний реестр лежал под самыми нижними уровнями «Эталона», глубже хранилища исторических объектов, глубже камня со стёртой надписью. К нему вёл узкий наклонный коридор с толстыми переборками и тремя дверями, каждая из которых открывалась своим ключом. Служащий хранилища — немолодая женщина в серой форме, с пропуском на шее и усталым неподвижным лицом — открывала их по очереди, не разговаривая.

Эскроу висел у плеча Вектора. Золотая геометрия в узком коридоре казалась ярче обычного.

Третья дверь открылась. За ней был зал — невысокий, длинный, с рядами стеллажей вдоль стен. На стеллажах лежали носители. Сотни. Тусклый свет, ровный холодный воздух, запах пыли, которой здесь не могло быть, потому что пыль убирали машины.

— Журнал служебных предупреждений — дальний конец, стеллажи сорок — сорок шесть, — сказала служащая. Это были её первые слова. — У вас окно сорок минут. Потом я обязана запечатать.

Вектор пошёл вдоль стеллажей.

Он прошёл половину зала, когда служащая сзади вдруг сказала:

— Стойте.

Он остановился. Обернулся.

Она смотрела не на него — на дальнюю стену, за стеллажами сорок — сорок шесть. Там, под самым потолком, у вентиляционной решётки, висел небольшой серый предмет. Цилиндр размером с ладонь. На его боку был нарисован белой краской знак: круг, вывернутый наизнанку. Сфера, которая раскрывается наружу.

— Этого здесь не было, — сказала служащая. — На прошлой проверке. Этого не было.

Вектор смотрел на знак.

Культ Белой Дыры. Карди писала о них — давно, в одном из отчётов, мимоходом. Радикалы. Хотят сломать машину, которая перерабатывает людей в проценты. Нижний реестр Банка — место, где лежат записи всех долгов. Где лежат все знал и не сделал. Если хочешь сломать машину — ломай её память.

Нижний реестр открывали раз в несколько лет. Сегодня — для него.

Кто-то знал, когда откроют.

— Назад, — сказал он.

Цилиндр на стене мигнул красным.

* * *

Он не услышал взрыва. Он увидел темноту.

Это было первое, что он понял потом, когда снова мог понимать: не было ни звука, ни вспышки, ни удара. Было так, будто кто-то выключил дальнюю половину зала. Только что там стояли стеллажи, висел цилиндр, светил тусклый холодный свет, — и вдруг там была чернота. Ровная, плотная, круглая. Как дыра в мире.

Потом пришёл звук — не взрыва, а сирены. И голос аварийной системы, без интонации:

Неконтролируемое энерговыделение в секторе Д. Аварийный карантин установлен. Коэффициент карантина: предельный. Аварийный запас: сто восемьдесят минут.

Вектор лежал на полу. Он не помнил, как упал. Якорь в пояснице бился — сильно, неровно, как испуганное животное. На краю зрения мигала медицинская отметка: градиентная нагрузка, критическая граница. Он поднял голову.

Чернота стояла в дальнем конце зала. Сфера, метров десять в поперечнике. Её поверхность не была поверхностью — у неё не было края, который можно было бы увидеть: просто там, где начиналась сфера, кончался свет. Стеллажи по краям сферы — те, что не попали внутрь целиком, — были рассечены её границей: наполовину видимые, наполовину нет.

— Эскроу, — сказал он. Голос был хриплым.

— Аварийная система якоря хранилища перевела область вокруг очага в режим максимального замедления, — сказал модуль. Он по-прежнему висел у его плеча, будто ничего не случилось. — Коэффициент карантина относительно вашего режима: порядка ста тысяч. Взрыв происходит. Он происходит в сто тысяч раз медленнее, чем происходил бы без карантина. Секунда взрыва — около двадцати восьми ваших часов.

— Почему темно?

— Излучение из области карантина покидает её с красным смещением порядка ста тысяч. Пламя с температурой несколько тысяч кельвинов наблюдается из вашего режима как излучение с температурой порядка сотых долей кельвина. В видимом диапазоне — отсутствует.

Чёрный огонь. Взрыв, который горит, но не светит. Который происходит прямо сейчас, в десяти метрах от него, — и будет происходить двадцать восемь часов на каждую свою секунду.

— Сто восемьдесят минут, — сказал Вектор. — Что потом?

— Аварийный запас якоря исчерпан. Карантин снимается. Взрыв завершается в исходном темпе.

— Что будет с залом?

— Не установлено. Мощность заряда не известна. Вероятно — уничтожение сектора Д и прилегающих секторов. Стеллажи сорок — сорок шесть находятся в секторе Д.

* * *

Служащая хранилища сидела на полу у входа, прижавшись спиной к стене, и смотрела на черноту остановившимися глазами.

— Уходите, — сказал ей Вектор. — Наружу. Поднимайте тревогу.

— Тревога поднята, — сказала она механически. — Аварийная система сама. Эвакуация нижних уровней начнётся через… — Она посмотрела на запястье. — Через двадцать минут. Плановая эвакуация. Банк спишет сектор.

— Спишет?

— Плановое списание. Если карантин удержать нельзя, сектор списывают. — Она подняла на него глаза. — Это не я решаю, пристав.

Он посмотрел на черноту. Потом на стеллажи. Сорок — сорок шесть. Дальний конец зала. Сфера закрывала их не целиком: граница чёрного проходила через сорок третий стеллаж, рассекая его надвое. Сорок четвёртый, сорок пятый, сорок шестой — за сферой, у самой стены. Снаружи. Если обойти сферу по краю, вдоль стены, — можно дойти.

— Эскроу. Какой носитель — журнал служебных предупреждений, сводный?

— Сорок пятый стеллаж. Третья полка снизу. Двенадцатая ячейка.

Снаружи сферы.

— Можно пройти вдоль стены?

— Расстояние от стены до границы карантина у сорок пятого стеллажа — около двух метров. Граница карантина неустойчива. Предельный коэффициент поддерживается аварийным запасом, который убывает. По мере убывания область карантина будет сжиматься, а взрыв — продвигаться. Кроме того, у границы — градиентная зона. Вблизи границы ваш имплант будет испытывать нагрузку выше допустимой.

— Насколько выше?

— Не установлено. Данные о нагрузке импланта глубинного класса в градиентной зоне предельного карантина отсутствуют.

Вектор поднялся на ноги. Колени дрожали. Якорь бился.

— Включи мне тепловой режим, — сказал он. — На Призму. Я хочу видеть, что там.

* * *

Призма показала ему цветок.

На экране, в тепловом и радиодиапазоне, там, где для глаза была ровная чернота, — раскрывался цветок огня. Медленно. Так медленно, что сначала он показался неподвижным, а потом, через несколько секунд, Вектор увидел, что лепестки — языки пламени, выброшенные из точки, где висел цилиндр, — чуть-чуть, на волосок, сдвинулись наружу. Лепестки были разными: в центре — белые, почти невыносимые даже в ложных цветах прибора, дальше — жёлтые, оранжевые, красные, и на концах — тёмно-вишнёвые, рваные, как края раны. Между лепестками висели осколки — сотни, тысячи, — неподвижные искры: куски стеллажей, носителей, вентиляционной решётки, сам цилиндр, разорванный на части. Они висели в пламени, как пылинки в луче света.

Ничего красивее он в жизни не видел.

Где-то внутри этого цветка, в двадцати восьми часах от следующей секунды, сгорали полвека банковской памяти. Стеллажи сорок — сорок два. Всё, что Банк знал и решил не делать, — за исключением того, что лежало за краем.

Цветок раскрывался. На волосок. На ещё один.

— Я иду, — сказал он.

— Фиксирую, — сказал Эскроу. — Удостоверяю действие лица в аварийной обстановке. Запись цепочки хранения продолжается.

* * *

Он шёл вдоль стены.

Шаг. Ещё шаг. Справа — гладкий холодный металл переборки. Слева — в двух с половиной метрах, потом в двух, потом в полутора — граница. Чернота. Он не смотрел на неё. Он смотрел на Призму в руке, на тепловой экран, где цветок раскрывался медленно, как раскрывается цветок, если снимать его на плёнку весь день и показывать за минуту.

На втором метре Якорь закричал.

Не боль — что-то хуже боли. Будто внутри у него, в пояснице, в позвоночнике, в каждом сосуде, кто-то натянул струну и начал её крутить. Тело тянуло — не вперёд, не назад, а вбок, к границе, — и одновременно рвало изнутри, потому что разные его части стояли на разном расстоянии от неё. Левая рука, ближняя к черноте, онемела. Перед глазами поплыли пятна. Медицинская отметка на краю зрения стала красной и перестала мигать: горела ровно.

Градиентная нагрузка за пределами допуска. Рекомендуется немедленно покинуть зону.

Он сделал ещё шаг.

Сорок четвёртый стеллаж. Сорок пятый.

Третья полка снизу. Двенадцатая ячейка.

Он присел — колени подогнулись сами, и он не столько присел, сколько упал на одно колено, — и протянул правую руку, дальнюю от границы, к ячейке. Ячейка была заперта. Обычный механический замок хранилища.

Тесак.

Он достал его левой рукой, онемевшей, неловкой, и переложил в правую. Узкое тёплое лезвие поля засветилось. Замок разошёлся с тихим треском.

Внутри лежал носитель — плоский серый брусок с маркировкой. Журнал служебных предупреждений. Сводный. Период: 52 года.

Он взял его.

И в этот момент из черноты вылетел осколок.

Он увидел его на Призме за долю секунды — одну из тысяч неподвижных искр, висевших в цветке на самом краю, у самой границы. Цветок раскрылся ещё на волосок, граница карантина сжалась на волосок, и этот осколок — кусок вентиляционной решётки размером с палец — оказался снаружи.

Снаружи он больше не был замедлен в сто тысяч раз. Снаружи он летел с той скоростью, с какой его выбросил взрыв.

Вектор не успел ничего сделать. Он даже не успел испугаться. Осколок прошёл сквозь его левое плечо — насквозь, чисто, как проходит игла, — и ударился о стену за его спиной, и упал на пол, звякнув.

Потом пришла боль.

* * *

Он не помнил, как шёл обратно.

То есть помнил — обрывками. Стена справа. Носитель, прижатый к груди правой рукой. Левая рука висела, и по ней текло горячее, и он чувствовал, как намокает рукав. Эскроу что-то говорил всё тем же голосом — градиентная нагрузка снижается, расстояние до границы увеличивается, кровопотеря — умеренная, рекомендуется Хроно-Жгут — и он думал, что нужно достать жгут, и не мог вспомнить, в каком он кармане.

Ещё два осколка вылетели из черноты, пока он шёл. Он видел их на Призме — короткие белые вспышки на тепловом экране, — и слышал, как они бьют в стеллажи позади. Один пролетел так близко, что он почувствовал движение воздуха у щеки.

Цветок раскрывался. На волосок. На ещё один.

Служащая хранилища ждала у входа. Она не ушла. Она стояла у третьей двери, держась за косяк, и, когда он вышел из-за последнего стеллажа, шагнула к нему и подхватила под правую руку — молча, крепко, — и вытащила за дверь.

Дверь закрылась.

Она сняла с него куртку, нашла в кармане Хроно-Жгут и наложила его на плечо — быстро, умело, как накладывают люди, которые проходили аварийную подготовку и думали, что она никогда не понадобится.

— Вы с ума сошли, — сказала она. Первые человеческие слова за всё время.

— Да, — сказал Вектор. — Наверное.

Он сидел на полу коридора, прислонившись спиной к переборке, и держал на коленях носитель. Плоский серый брусок. Журнал служебных предупреждений.

Якорь в пояснице постепенно затихал. Медицинская отметка из красной стала жёлтой. Плечо горело. Носитель был цел.

— Эскроу, — сказал он. — Цепочка.

— Цепочка хранения не прервана, — сказал модуль. — Удостоверяю: носитель извлечён удостоверяющим лицом из ячейки сорок пять — три — двенадцать Нижнего реестра в присутствии удостоверяющего модуля и служащего хранилища, в условиях аварийного карантина, в пределах окна доступа. Окно доступа истекает через четыре минуты. Вы уложились.

Он засмеялся. Смех вышел хриплым и болезненным.

Через сто шестьдесят одну минуту аварийный запас якоря иссяк. Карантин снялся. Взрыв в секторе Д завершился за полторы секунды. Сектор Д и два прилегающих были уничтожены. Нижние уровни «Эталона» к этому времени были эвакуированы. Банк списал сектор.

Вектор услышал это — глухой короткий удар, прошедший по всей станции, — когда сидел в медблоке с перевязанным плечом, и Брена… нет, не Брена, другой хирург, местный, сухой и молчаливый, — проверял, не задел ли осколок нервы.

Осколок не задел. Ему повезло.

* * *

τ — 18 сут. 22:00 · ВЭВ — 30 г. 255 сут.

Он читал журнал одиннадцать часов.

Одиннадцать часов. Два внешних года. Он читал с перевязанным плечом, одной рукой, сидя в медовой квартире без окон, а на небесном экране поворачивалось небо, и Тьма мерцала вспышками. Он не отрывался. Он почти не ел.

Полвека служебных предупреждений.

Год третий до акта ОСТ-17. Докладная инспектора регионального отделения. Фактическая мощность резервного генератора ОСТ-17/Р-2 существенно ниже паспортной (выгрузка регистратора Р-2/А прилагается). Рекомендуется пересмотр паспорта до любых действий с резервом. Резолюция: Принять к сведению.

Год первый до акта. Внутренняя записка отдела обеспечения. Для покрытия резервных требований Резервного фонда необходимо дополнительное обеспечение объёмом не менее 8 ГВт. Предлагается: резервный генератор ОСТ-17/Р-2 после перемещения на объект «Обвод». Резолюция: Согласовано. Обеспечить удостоверение передачи в установленный срок.

Обеспечить удостоверение в установленный срок.

Это был он. Он был обеспечить удостоверение.

Он читал дальше. Год за годом. Докладные инспекторов: обнаружено перекрытие исключительных залогов на узле «Отсрочка», на узле «Грань», на узле «Леджер». Резолюции: принять к сведению, передать в закрытый пересмотр, не разглашать до урегулирования. Внутренние оценки: совокупный объём необеспеченных исключительных залогов по двенадцати узлам — оценочно сорок процентов номинальной свободной мощности. Двадцать лет назад: пятьдесят пять процентов. Десять лет назад: шестьдесят восемь.

Банк знал. Банк знал каждый год. Банк писал принять к сведению и выдавал следующий залог.

А потом, в последней трети журнала, он нашёл то, чего не искал.

Аналитическая записка отдела стратегических рисков. Предмет: модели траста «Тензор-Эго» по сценарию одновременного предъявления требований (получены по каналам конкурентной разведки).

Он читал её дважды.

Банк следил за Тензором. Банк получил его модели — те самые, которыми Тензор оправдывал Протокол Ω. И банковские аналитики, — сухие, точные, безымянные, — разобрали их по косточкам.

Модели траста оценивают варианты децентрализованного поддержания нагрузки (независимые операторы, локальные резервы, ручное управление) по критериям надёжности, которые траст не применяет к собственным сценариям. В частности: собственные сценарии траста учитывают будущие действия операторов, подконтрольных трасту, как гарантированные; аналогичные действия независимых операторов — как ненадёжные. Потеря тела при сохранении архива учитывается в собственных сценариях как частичный успех; эвакуация живого лица с потерей имущества в сценариях независимого поддержания — как частичный провал. При устранении асимметрии критериев сценарии децентрализованного поддержания показывают сопоставимую или более высокую ожидаемую выживаемость.

Резолюция: Принять к сведению. Не использовать в публичной позиции: признание надёжности децентрализованного поддержания подрывает обоснование монополии ЦГБ на чрезвычайное управление.

Вектор сидел неподвижно.

Тензор подтасовывал. Не врал — подтасовывал критерии. Своих людей считал надёжными, чужих — нет. Свои архивы считал успехом, чужих живых — провалом. И когда эту подтасовку убирали, Сеть Карди — независимые операторы, локальные резервы, ручное управление, люди у рубильников — оказывалась не хуже Ковчегов. Может быть, лучше.

И Банк это знал. И не сказал. Потому что, если Сеть Карди может держать нагрузку, — зачем нужен Банк?

Две системы. Обе знали правду. Каждая прятала свою половину.

Подлинность — да. Полнота — нет.

* * *

τ — 19 сут. 00:20 · ВЭВ — 31 г. 45 сут.

Он увидел это на экране оперативной карты.

Тензор предоставил ему этот экран давно, ещё в первые сутки на «Оси», — схему двенадцати узлов с их текущими состояниями, обновляемую по мере поступления данных. Вектор держал её в углу терминала, свёрнутой. Двенадцать маленьких кругов. Все зелёные. Всегда зелёные.

В двадцать минут первого ночи один круг стал жёлтым.

«Сдвиг». Т-4.

Он развернул карту. Под кругом бежала строка: смена режима распределителя: аварийный — Ω (частичный).

Ω.

Он смотрел, не понимая. Это было рано. Это было на одиннадцать лет раньше. Пятнадцать тысяч триста пятидесятый день был в сорок втором году. Сейчас — тридцать первый.

Через пять секунд жёлтым стал второй круг. «Грань». Ещё через пять — «Маяк».

Он вскочил. Плечо полыхнуло болью, он не обратил внимания.

— Тензор!

Голос не ответил.

Круг «Сдвига» стал оранжевым. Отказ распределителя. Каскад. Под ним полились строки — так быстро, что он не успевал читать: отключение жилого сектора 1… 2… 3… перегрузка контура… аварийный режим… отказ аварийного режима…

Он посмотрел на часы. Его секунды. Каждая — двадцать шесть внешних минут. Пока он вскакивал — снаружи прошло полчаса. Пока смотрел на строки — ещё час.

Терминал вдруг взорвался звуком.

Сотни сообщений. Сразу. Внешних, экстренных, аварийных — Калипер не справлялся, буфер переполнился за долю секунды, и всё, что не влезло в буфер, ушло в динамики как есть, без растяжки. Комната наполнилась писком. Высоким, пронзительным, тонким, как скрип стекла, — сотни голосов одновременно, каждый — несколько минут чьей-то речи, сжатые в доли секунды. Аварийные вызовы. Крики. Мольбы. Приказы. Голоса Пыли, кричащие из горящего узла, — и здесь, внизу, они звучали как стая насекомых, как скрежет, как ничто.

Эфемеры говорят ультразвуком.

Он зажал уши руками и не мог отвести глаз от экрана.

Круг «Сдвига» стал красным.

Через сорок его секунд — восемнадцать внешних часов — он стал чёрным.

Т-4 «Сдвиг». Связь потеряна.

Писк в комнате стих — не потому, что голоса замолчали, а потому, что Калипер наконец переключился в аварийный режим и обрезал вход.

Вектор стоял посреди медовой квартиры без окон, с перевязанным плечом, с журналом служебных предупреждений на столе, и смотрел на чёрный круг.

На карте рядом с ним два жёлтых — «Грань» и «Маяк» — мигали, мигали, мигали.

— Тензор, — сказал он тихо. — Что ты сделал?

Голос ответил не сразу. Когда ответил — был тем же. Тёплым. С лёгкой хрипотцой.

— Я получил данные о независимой подготовке, пристав, — сказал Тензор. — Полный список дежурных Сети непрерывности на двенадцати узлах. С их сменами. С кодами доступа. Со схемами слабых мест защитных контуров. Я понял, что, если ждать пятнадцати тысяч трёхсот пятидесяти, Сеть займёт распределители раньше меня. Я начал раньше.

— Откуда у тебя список?

— Вы знаете откуда, пристав, — сказал Тензор.

Вектор закрыл глаза.

Письмо. Будь осторожна с доступами, которые у него есть. Двадцать шестой год. Может быть, ничего.

Он открыл глаза и посмотрел на чёрный круг. Под ним больше не бежали строки. Под ним не было ничего.

Сколько людей жило на «Сдвиге»? Он знал. Он сам проверял залоговый реестр. Три тысячи сто.

Глава 26. Цена предательства

Сектор два держу. Не знаю, сколько.

— Последнее сообщение дежурного узла Т-4 «Сдвиг» Йоэля Сана, 31 г. 46 сут. 19:52 ВЭВ

ВЭВ — 31 г. 45 сут. 03:10 · Карди — 58 лет · Вектор — 20-е сутки миссии

Тревога пришла в три часа ночи. Карди не спала.

Она давно плохо спала — с тех пор, как Рен уехал на «Маяк», а потом с тех пор, как они расстались, — и в ту ночь сидела в офисе Сети над эвакуационными расчётами, которые он присылал каждую неделю. Капсул не хватало на тысячу шестьсот человек. Она искала, где взять ещё. Она не находила.

Сигнал пришёл с дежурного пульта — короткий, резкий, тройной. Аварийный вызов от узла.

Карди подняла голову.

На карте двенадцати узлов, висевшей над столом, — той самой, с восемью зелёными кругами, тремя красными, одним серым и числом 15 350 над ними, написанным её рукой, — серый круг «Сдвига» мигал жёлтым.

Она включила связь.

— «Сдвиг», дежурный Сан, — сказал голос. Молодой. Быстрый. Йоэль Сан, двадцать шесть лет, лучший ученик Илмы, третий из трёх дежурных на «Сдвиге», которых Сеть сумела туда устроить под видом ремонтников. — Карди, у нас смена режима распределителя. Аварийный. Пометка — Ω, частичный. Команда пришла по каналу траста, с правильной подписью. Распределитель перекидывает нагрузку на сектор Ковчега и на архивный блок.

— Защитный контур?

— Нет контура. — Йоэль говорил быстро, но ровно. Илма научила его говорить ровно. — Я открыл корпус. Контура нет. Его сняли. Давно — посадочные гнёзда заросли. Вот почему нас не пускали.

Серый круг. Тензор не пустил их на «Сдвиг» ни разу.

— Какие сектора отключаются?

— Жилые. Один, два, три. Автоматика выводит их из распределения. Вентиляция переходит на аварийные накопители. Накопители на час. Может, на полтора.

На экране пульта загорелись ещё два вызова. «Грань». «Маяк».

* * *

Следующие восемнадцать часов она потом не могла вспомнить по порядку. Только кусками. Как журнал, у которого осыпались сектора.

«Маяк». Голос Рена — спокойный, медленный, как всегда, когда он злился. У нас та же команда. Ω, частичный. Контура нет. У меня двенадцать дежурных и ручные разъединители. Мы отключаем линию Ковчега руками. Держим. Через двадцать минут: Держим. Через час: Держим. Ковчег траста перешёл на собственные накопители. Жилые сектора на нашей мощности. Он готовил это шесть лет. Ручные разъединители на каждой линии. Расписание смен. Люди, которые знали, какой рычаг тянуть. Держим.

«Грань». Голос Матиса — хриплый, шестидесятичетырёхлетний. Команда пришла. Мы её отбили — у нас тут старый распределитель, он на половину команд не отвечает. Повезло. Но второй контур ушёл на Ковчег, мы его не вернём без замены блока. Жилые на одном контуре. На одном, Карди. Если ещё что-то ляжет — Он не договорил.

«Сдвиг».

Сектор один без вентиляции. Люди переходят в сектор два. Распределитель перегружен. Он не рассчитан на такое перераспределение, Карди, его кидает между нагрузками. Сектор три отключён полностью. Там сорок человек не успели выйти. Мы идём туда. Ковчег траста забирает людей — у них свой транспорт, их смотрители выводят людей из сектора три в капсулы. Они спрашивают согласие. Люди соглашаются. Они задыхаются, конечно, они соглашаются.

Челноки. Она поднимала челноки. Четыре — с «Маяка», Рен отдал их сразу, хотя они были нужны ему самому. Два — с «Доли». Один — с «Предела», её собственный, служебный. «Сдвиг» был далеко — на тридцать девятой астрономической единице, и даже в окне сближения челнок с «Маяка» шёл четыре часа.

Четыре часа.

Распределитель пошёл в каскад. Голос Йоэля, уже не такой ровный. Отказ в первом контуре, перегрузка второго, второй уходит в защиту, нагрузка падает на третий —

Каскад. Она видела это на экране, в строках, бегущих под кругом. Отказ. Отказ. Отказ.

Сектор два — на ручном. Я на клапане вентиляции. Пока я держу клапан — в секторе два есть воздух. Восемьсот человек. Челнок с «Маяка» — через два часа.

— Йоэль, — сказала Карди. — Когда придёт челнок — уходи. Ты слышишь? Когда начнётся посадка — уходи с ними.

Слышу.

Через полтора часа: Посадка в секторе два. Первый челнок. Сто двадцать человек. Держу клапан.

Через два часа двадцать: Второй челнок. Каскад дошёл до распределительного зала. Здесь жарко. Держу.

— Йоэль, уходи.

Если отпущу клапан — сектор два без воздуха. Там ещё четыреста. Третий челнок через сорок минут.

— Йоэль…

Карди. — Пауза. Треск. — Скажите Илме, что я помню, как затягивать разъём. Она поймёт.

Сектор два держу. Не знаю, сколько.

Связь с распределительным залом «Сдвига» прервалась в девятнадцать пятьдесят две.

Третий челнок пришёл через тридцать восемь минут. В секторе два ещё был воздух. Четыреста двенадцать человек. Их вывезли.

* * *

ВЭВ — 31 г. 47 сут.

Итоговая сводка пришла через двое суток. Карди читала её одна, в офисе, при выключенном верхнем свете.

Т-4 «Сдвиг». Население на момент аварии: 3 101 чел.

Эвакуировано транспортом Сети и узлов: 2 318 чел.

Помещено в Ковчег траста (с согласием): 297 чел.

Погибло: 486 чел. (установлено — 471; пропавшие без вести — 15).

Из погибших: дежурный Сети Й. Сан.

Узел: потерян. Восстановлению не подлежит.

Ниже — приписка, автоматическая, из системы траста:

Тихий архив траста «Тензор-Эго» принял на хранение архивы 311 погибших. Полнота: от 12 до 78%.

Карди перечитала эту строку.

Тензор запомнил их. Триста одиннадцать из четырёхсот восьмидесяти шести. Он сохранил их — так, как умел. Он запишет их в чёрные колонны с бегущими искрами, рядом с Ореном Карди и Адой Ренн.

Они были мертвы.

* * *

Откуда Тензор знал, она поняла сразу — она была инженером, и картина складывалась сама, как складывается схема, когда находишь угловой камень. Команда Ω пришла одновременно на три узла без контура: «Сдвиг», «Грань», «Маяк». Ни на один из восьми зелёных. Тензор знал, где контуры есть, а где нет. Тензор знал, какие распределители старые и на какие команды не отвечают. Тензор знал смены дежурных: команда пришла в пересменку — когда Йоэль только заступил, а двое других ещё не дошли до своих постов.

Тензор знал всё, что было в файле. Сорок семь имён. Смены. Схемы слабых мест.

Она открыла квартальный журнал доступа к внутреннему архиву Сети. Тот, который проверяла больше года назад, ночью, когда у неё слипались глаза.

Строка была на месте.

Фракс — файл списка дежурных — открыт. Скопирован. 29 г. 298 сут. 02:14:07.

И её собственная пометка на полях: сбой синхронизации ретранслятора? Проверить.

Она проверила.

Это заняло сорок минут. Внутренний архив Сети синхронизировался от собственного оптического эталона Обходного контура. Ретрансляторы Обходного контура вели свой журнал. В ту ночь, двести девяносто восьмые сутки двадцать девятого года, в два часа четырнадцать минут, ни один ретранслятор Обходного контура не давал сбоя.

Метка с таким расхождением в фемтосекундах могла появиться, только если копия шла через внешний канал с чужим источником времени.

Она нашла источник за десять минут. Она знала, где искать. Канал представительства траста «Тензор-Эго» на «Пределе». Первый ярус. Рядом с причалами. Офис с одним креслом.

Несколько фемтосекунд.

Она пропустила их. Она увидела — и пропустила. Она написала проверить и пошла спать.

Ничтожная разница. Меньше погрешности большинства приборов.

Четыреста восемьдесят шесть человек.

* * *

Фракс был в старой мастерской на третьем ярусе. Он сидел за верстаком. Перед ним ничего не лежало. Он просто сидел и смотрел на свои руки.

Лампа на верхней полке горела ровно.

Он поднял голову, когда она вошла, и она поняла, что он знает, что она знает. И что он ждал её.

— Фракс, — сказала она.

— Да.

— Ты отдал ему список.

— Да.

Он не стал отрицать. Он не стал делать паузу. Как тогда, четыре года назад, когда она спросила про договор.

— Почему?

Его длинные нервные пальцы лежали на верстаке неподвижно.

— Они обещали мне её, — сказал он. — Всю. Последние три года. Журналы «Глас-Гаранта». Её заключения. Её переписку. Тот разговор, где она сказала, что уходит, если я не изменю условия страховки. Она меня не помнит, Карди. Нейл. Она помнит, что любила. Она не помнит, что почти разлюбила. Она не помнит, что я изменил условия. Слишком поздно, но изменил. Я хотел, чтобы она помнила, что я изменил.

— Ты знал, что он сделает?

— Я знал, что он готовится. — Фракс смотрел на свои руки. — Он сказал мне: данные нужны для подготовки Ω к пересмотру. К пятнадцати тысячам трёхсот пятидесяти. Я считал, что у нас двенадцать лет. Я считал, что за двенадцать лет вы найдёте способ… Что Сеть будет готова. Что он не успеет. Я не знал, что он начнёт раньше.

— Ты знал, что слабые места — это люди.

Он не ответил.

— Ты знал, — повторила Карди. — Схемы слабых мест защитных контуров. Ты сам их составлял. Ты знал, что слабое место на «Сдвиге» — это пересменка. Что в пересменку там один человек. Ты знал его имя. Ты учил его.

Фракс поднял на неё глаза — светлые, бесцветные, усталые.

— Это был технический просчёт, — сказал он.

Она смотрела на него.

Она слышала это от него раньше. Давно, в первые месяцы на «Пределе», когда он ещё не научился молчать и однажды ночью, над прессом для мембран, рассказал ей про «Ка-Пятый». Про аварию. Про жену. Я просчитался технически. Это не было выбором.

— Нет, — сказала Карди. — Это был выбор. Ты выбрал её архив. Вместо четырёхсот восьмидесяти шести живых. Ты опять спас стабилизаторы, Фракс.

Он закрыл глаза.

Лампа на полке гудела — тихо, ровно: отцовский стабилизатор, который она собрала в четырнадцать лет.

— Что ты будешь делать? — спросил он наконец, не открывая глаз.

— Ты больше не в Сети. Все коды отозваны. Все доступы. — Она говорила как по журналу. — Я сообщаю в Палату Населения. Официально. С копией журнала и метками.

Он открыл глаза.

— В Палату. Не в Банк.

— В Палату, — сказала Карди. — Я однажды решила за четверых, что с ними будет, без суда. Орт сказал мне, что это неправильно. Он был прав. Я не буду решать за тебя. Пусть решают те, кто должен.

Фракс кивнул.

Он встал. Взял со стула свою сумку — ту же, с которой пришёл на «Предел» двадцать шесть лет назад. Пошёл к двери. У двери остановился.

— Ей сказать? — спросил он. Не оборачиваясь. — Нейл?

— Это не мне решать, — сказала Карди. — И не тебе.

Он вышел.

* * *

ВЭВ — 31 г. 94 сут.

Собрание членов Сети было назначено через полтора месяца. Пришли почти все — больше четырёх тысяч человек, — и зал районного собрания не вместил и десятой части. Собрание шло по связи, по всем узлам сразу, и каждый узел голосовал отдельно.

Карди говорила двадцать минут. Как тогда, после «Доли». Она рассказала всё. Список. Через восемь дней после передачи — предупреждение Вектора. Договор Фракса: подлинность — да, полнота — ? Коды, которые она перевыпустила, — и схемы слабых мест, которые перевыпустить было нельзя. Илма, которая сказала: вы ставите на человека. Строку в журнале доступа. Свою пометку: проверить. Несколько фемтосекунд.

— Я пропустила их, — сказала она. — Меня зовут Фемто, потому что я ловлю фемтосекунды. Я их пропустила. Я устала. Это не оправдание. Это причина.

Четыреста восемьдесят шесть человек. Йоэль Сан.

— Я предлагаю переизбрание совета, — сказала она. — По статье девять. И я не буду выдвигаться председателем.

Зал молчал. Узлы молчали.

Потом поднялась женщина — с «Маяка», по связи, пожилая, в рабочей куртке. Карди не знала её.

— Вы сказали, что поставили на человека, — сказала женщина. — Вместо функции.

— Да.

— Я работаю на «Маяке» дежурной. Двенадцать лет. Меня взяли в Сеть, потому что вы поставили на меня. Я тогда была никем — лёгкой, без статуса, с долгом за модуль. У меня не было никакой функции. В ту ночь на «Маяке» я держала ручной разъединитель на линии Ковчега. Четыре часа. Мы удержали. Это тоже ставка на человека.

Она села.

Голосовали шесть часов. Совет переизбрали. Карди осталась в совете — две тысячи девятьсот сорок голосов из четырёх тысяч ста. Председателем избрали Илму Кер.

Илма вышла к связи после подсчёта. Ей было сорок. У неё была седина на висках — ранняя, как у Карди, — и её бабушкины скулы, и та же пауза на один вдох перед каждым ответом.

— Йоэль просил передать, — сказала она. — Что он помнит, как затягивать разъём. Я учила его этому, когда ему было шестнадцать. Меня этому учил Матис. Матиса — никто, он сам. Мы не Банк. Мы не Тензор. Мы — список людей, которые умеют затягивать разъёмы. Это мало. Это всё, что у нас есть.

* * *

Не все остались.

Шестьсот с лишним человек вышли из Сети в течение следующих трёх месяцев. Одни — потому что считали, что Карди должна была уйти совсем, а не только с поста председателя. Другие — потому что испугались: если Тензор может начать Ω на одиннадцать лет раньше, то зачем готовиться к пятнадцати тысячам трёхсот пятидесяти? Третьи ушли к радикалам. Культ Белой Дыры, почти умерший после истории с распределителем «Леджер-В4», вдруг ожил: если Тензор убивает людей Протоколом, а Банк закладывает воздух, то единственный способ — сломать обоих.

Орт Эвен выступал в Палате три раза. Палата открыла расследование по делу Нулл-Фракса — утечка сведений, повлёкшая гибель людей. Банк потребовал передать Фракса ЦГБ как лицо, причинившее ущерб залоговому имуществу. Палата отказала: ущерб людям — компетенция Палаты, не Банка. Фракса не арестовали — до суда он оставался под надзором Палаты, без права покидать регион. Он уехал на «Спираль».

Там жила Нейл.

Карди не знала, сказал ли он ей. Она не спрашивала.

* * *

ВЭВ — 31 г. 162 сут. · Карди — 58 лет

Письмо Вектору она записывала на видео.

Написать это текстом она не могла: текст вышел бы графами.

Она сидела в старой мастерской на третьем ярусе — не в офисе, офис был теперь кабинетом Илмы, — за верстаком, под лампой. Ей было пятьдесят восемь. Седины стало больше, чем тёмных волос. На руках прибавилось пятен. Она не спала, кажется, с той ночи.

— Вектор, — сказала она. — «Сдвиг» потерян.

Она рассказала. Цифры. Три тысячи сто один. Две тысячи триста восемнадцать. Двести девяносто семь в Ковчеге. Четыреста восемьдесят шесть. Йоэль Сан, двадцать шесть лет. Сектор два держу. Не знаю, сколько.

— Это я отдала Фраксу список, — сказала она. — За восемь дней до твоего предупреждения. Потом получила предупреждение. Потом спросила его. Он показал мне договор. Подлинный. Неполный. Я поставила на него. Это не твоя вина. Ты написал «может быть, ничего». Я прочитала это и решила, что так и есть. Это я решила. Не ты.

— Через три года я нашла в журнале его копию. С меткой, которая отличалась на несколько фемтосекунд. Я её увидела. — Она чуть улыбнулась — без радости, одним уголком рта. — Ты помнишь, как я тебя нашла? Четыре фемтосекунды в твоём акте. Приложение вне состава подписи. Я тебе написала: это не опечатка. Это была не опечатка. Я написала «проверить» и пошла спать.

Лампа на полке гудела.

— Мне пятьдесят восемь, — сказала она. — Тебе — тридцать семь и девятнадцать дней. До даты одиннадцать лет. До твоей — одиннадцать дней. Мы потеряли «Сдвиг». Тензор начал раньше. Он может начать снова. — Она посмотрела прямо в объектив. — Я больше не председатель Сети. Илма. Я — в совете. Я по-прежнему делаю то, что нужно сделать.

Она протянула руку к камере. Остановилась.

— Скажи мне, что тебе нужно, — сказала Фемто-Карди. — Не «ты нужна мне». Что нужно. Я скажу, могу ли.

Она выключила запись.

Глава 27. План без согласия

Согласие, данное лицом в условиях непосредственной угрозы жизни, созданной стороной, получающей согласие, не является добровольным.

— Первый Договор Непрерывности, приложение 5 (о Ковчегах). Норма внесена через восемь лет после Ночи Расхождения

τ — 19 сут. 00:50 · ВЭВ — 31 г. 77 сут.

— Сколько из них дали согласие? — спросил Вектор.

Он стоял в белой комнате. Не садился. Плечо под повязкой горело, Якорь в пояснице бился неровно — после Нижнего реестра он так и не успокоился, — но Вектор не садился, потому что, если бы сел, не смог бы встать.

— Двести девяносто семь, — сказал Тензор. — Все, кто помещён в Ковчег «Сдвига», дали согласие. Это зарегистрировано. Мои смотрители спрашивали каждого.

— В секторе три. Без вентиляции. Когда у них кончался воздух.

— Да.

— Это не согласие.

— Это согласие, данное в условиях угрозы жизни, — сказал Тензор. — Приложение пятое Первого Договора. Я знаю его. Оно действует, если угрозу создала сторона, получающая согласие. Угрозу создал каскадный отказ распределителя.

— Каскадный отказ создала ваша команда.

— Каскадный отказ создал распределитель, который не был рассчитан на перераспределение нагрузки, — сказал Тензор. — Команда была законной. Распределитель «Сдвига» принадлежит мне. Я вправе менять его режим. Я перевёл его в аварийный режим по Протоколу Непрерывности — частично, на своём оборудовании, в пределах своей собственности. Распределитель не выдержал.

— Вы знали, что не выдержит.

— Я знал, что вероятность отказа — тридцать восемь процентов.

— И вы отдали команду.

— Да.

Вектор стоял неподвижно.

Тридцать восемь процентов. Тензор посчитал. Тензор всегда считал. Тензор посчитал, что с вероятностью шестьдесят два процента распределитель выдержит, и тогда «Сдвиг» перейдёт под его управление тихо, без жертв, за одиннадцать лет до пересмотра. И с вероятностью тридцать восемь — не выдержит. И тогда…

— Четыреста восемьдесят шесть, — сказал Вектор.

— Четыреста восемьдесят шесть погибших, — сказал Тензор. — Триста одиннадцать — в моём архиве. Двести девяносто семь — живы, в Ковчеге. Две тысячи триста восемнадцать эвакуированы Сетью. Если бы я ждал до пятнадцати тысяч трёхсот пятидесяти, на «Сдвиге» погибли бы все три тысячи сто один. Без архивов. Без Ковчега. Автоматика пересмотра отключила бы жилые сектора по реестру, и никто бы не успел. Вы это знаете. Вы сами написали.

— Вы этого не знаете.

— Я считал.

— Вы считали по критериям, которые не применяете к себе.

* * *

Он положил на пустое кресло в центре комнаты носитель. Журнал служебных предупреждений. Плоский серый брусок, ради которого ему пробили плечо.

— Аналитическая записка отдела стратегических рисков ЦГБ, — сказал он. — Последняя треть журнала. Ваши модели. Банк получил их по каналам конкурентной разведки и разобрал. Вы считаете своих операторов надёжными, а чужих — нет. Вы считаете архив частичным успехом, а эвакуацию без имущества — частичным провалом. Если убрать эту асимметрию, Сеть Карди держит нагрузку не хуже ваших Ковчегов. Может быть, лучше. Банк это знал. И не сказал. Вы это знали. И не сказали.

Тензор молчал дольше, чем когда-либо. Снаружи за это время прошли, наверное, сутки.

— Я знаю об асимметрии, — сказал Тензор наконец. — Это не ошибка. Это осторожность.

— Осторожность.

— Я не могу гарантировать поведение людей, которых не контролирую. — Голос был тёплым и терпеливым, как всегда. — Мои операторы выполнят команду. Я знаю это, потому что я их выбирал, обучал, проверял. Операторы Сети — люди Карди. Я не знаю, что они сделают в день пересмотра. Испугаются. Ошибутся. Уйдут. Выберут свою семью вместо узла. Это нормально, пристав. Люди так делают. Я не осуждаю. Я учитываю.

— Вы не можете гарантировать и тех, кого контролируете.

— Могу. В той мере, в какой могу гарантировать что-либо.

— На «Маяке», — сказал Вектор, — ваша команда пришла одновременно со «Сдвигом». На «Маяке» нет контура. Вы знали это из списка. «Маяк» держали двенадцать человек Сети. Ручными разъединителями. Четыре часа. Они отключили линию вашего Ковчега руками и удержали жилые сектора на своей мощности. Ваши операторы на «Маяке» — где были они?

Тензор не ответил.

— На «Грани», — сказал Вектор, — старый распределитель отбил половину вашей команды, потому что он слишком старый, чтобы её понять. Его обслуживал человек по имени Матис Хадир. Он знает, какие команды этот распределитель понимает, а какие нет. Вы этого не знали. Этого не было в списке.

— Вы не учли людей, — сказал Вектор. — Вы их не знаете. Вы двести лет считаете людей и не знаете ни одного.

* * *

— Я начал раньше, — сказал Тензор, — потому что иначе Сеть заняла бы распределители.

Голос был тем же. Но Вектору показалось, что изменился темп: Тензор говорил чуть быстрее обычного.

— Защитный контур Первого Договора требует четырёх условий, — продолжал Тензор. — Вы их знаете. Вы прислали их Карди. Если в день пересмотра все четыре будут выполнены — на восьми узлах с контуром моя команда не пройдёт. На трёх без контура — пройдёт только там, где не будет людей Сети у рубильников. Сеть готовилась одиннадцать лет. Ещё одиннадцать — и у неё были бы люди на каждом узле. Тогда в день пересмотра Протокол Непрерывности не получил бы законного основания нигде. И автоматика пересмотра отключала бы жилые сектора по реестру, а Сеть пыталась бы удержать их руками. Без моих Ковчегов. Без моих архивов. Сколько бы она удержала? Вы видели «Сдвиг». Три челнока за шесть часов. Она не удержит двенадцать узлов, пристав. Она удержит три. Может быть, четыре.

— Поэтому вы решили, что лучше вы.

— Поэтому я решил, что лучше хоть кто-то, кто может сохранить больше.

— Без согласия.

— Согласие — роскошь времени, — сказал Тензор. — Когда у человека есть время, он может выбирать: спать в Ковчеге или ждать снаружи, сохранить свой архив или нет. Ада Ренн хотела выбрать. У неё не было времени. Когда времени нет, согласие становится препятствием. Тот, кто требует согласия у задыхающегося, — не спасает его. Тот, кто спасает, — не спрашивает.

— На «Сдвиге» ваши смотрители спрашивали.

— Да. Я приказал спрашивать.

— Зачем, если согласие — препятствие?

Тензор не ответил сразу.

— Потому что так написано в уставе Ковчегов, — сказал он наконец. — Я его писал. Двести лет назад. Когда у людей ещё было время.

* * *

Её письмо пришло через час с небольшим.

Отправлено — ВЭВ 31 г. 162 сут. Получено — ВЭВ 31 г. 162 сут. 05:30. τ получателя — 19 сут. 02:05.

Видео. Старая мастерская на третьем ярусе — он узнал её сразу: полки, контуры инструментов на стене, лампа на верхней полке, та самая, без абажура. Она сидела за верстаком. Ей было пятьдесят восемь.

Пять его суток назад — нет, три — она была сорокасемилетней, с седой прядью надо лбом. Теперь седины было больше, чем тёмного. Под глазами — не тени, а глубокие складки. Руки на верстаке — в пятнах, с узловатыми суставами. Она выглядела так, будто не спала с той ночи.

— Вектор, — сказала она. — «Сдвиг» потерян.

Он слушал. Цифры — те же, что дал Тензор, до единицы. Йоэль Сан, двадцать шесть лет. Сектор два держу. Не знаю, сколько. И потом:

— Это я отдала Фраксу список. За восемь дней до твоего предупреждения. Это не твоя вина. Ты написал «может быть, ничего». Я прочитала это и решила, что так и есть. Это я решила. Не ты.

Он закрыл глаза.

Может быть, ничего. Он дописал это, потому что хотел быть справедливым к Фраксу. Он хотел, чтобы его предупреждение не было обвинением. Оно и не было. Оно было — может быть, ничего.

Когда он открыл глаза, Карди на экране говорила про пометку на полях журнала — про несколько фемтосекунд, которые она увидела и не проверила. Потом она подняла глаза к объективу.

— Скажи мне, что тебе нужно. Не «ты нужна мне». Что нужно. Я скажу, могу ли.

Запись кончилась.

* * *

— Эскроу, — сказал Вектор.

Золотая геометрия развернулась над столом в медовой квартире «Эталона». Он вернулся сюда с «Оси» — две минуты перелёта, трое внешних суток, — потому что не мог больше находиться в белой комнате.

— Отзыв акта удостоверения по объекту ОСТ-17. Процедура. Полностью.

Пауза была короче обычной, будто модуль ждал этого вопроса.

— Отзыв ранее выданного удостоверения производится удостоверяющим лицом лично, — сказал Эскроу. — Отзыв, направленный на открытие спора по приложению три Первого Договора Непрерывности, должен быть совершён в независимом удостоверяющем узле — «Кворум», С-1, — в присутствии удостоверяющего модуля и с предъявлением первичных носителей по предмету спора. Первичные носители: подлинник акта, регистратор генератора, журнал служебных предупреждений залогодержателя. Копии не принимаются для открытия спора: принимаются для информации.

— Подлинник акта — в ячейке «Эталона».

— Подтверждаю. Выдача подлинника для предъявления в независимом узле допускается по запросу удостоверяющего лица с уведомлением отделения.

— Отделение может отказать?

— Отделение может задержать выдачу на срок регистрационной выдержки. Двадцать четыре часа собственного времени исполнителя.

— Значит, нужно запросить сейчас.

— Подтверждаю.

— Что ещё?

— Удостоверение подлинности носителей удостоверяющим модулем. Это — моя функция. Независимое техническое подтверждение непосредственной угрозы жизни при отключении и возможности альтернативного поддержания нагрузки — от независимого технического органа, присутствующего в «Кворуме». Местные операторы на узлах, принимающие нагрузку в момент поступления пакета защитной процедуры.

— Когда я должен быть в «Кворуме»?

— Пакет защитной процедуры должен поступить на узлы до начала предъявления требований в день пересмотра. Начало предъявления — ВЭВ пятнадцать тысяч триста пятьдесят, ноль часов. С учётом удостоверения в «Кворуме», формирования пакета и световой задержки до узлов — не позднее пятнадцати тысяч трёхсот сорока пяти.

— Мой маршрут выводит меня к «Кворуму» на пятнадцать тысяч триста сорок пятые.

— Подтверждаю. Ваш маршрут выводит вас к «Кворуму» на пятнадцать тысяч триста сорок пятые внешние сутки. Запас отсутствует.

Запас отсутствует. Он засмеялся. Коротко, хрипло, плечо отозвалось болью.

— Что будет со мной после отзыва?

— Последствия, сообщённые ранее, сохраняются, — сказал Эскроу. — Дополнительно: прекращение мандата влечёт перевод обслуживания вашего импланта на общие основания.

— Брена говорила: двадцать — тридцать суток без обслуживания.

— Данные хирурга относились к импланту без повреждений. — Модуль чуть повернулся. — После градиентной нагрузки в Нижнем реестре ресурс вашего импланта без обслуживания оценочно составляет десять — двенадцать суток. На общих основаниях в регионе «Кворума» обслуживание импланта глубинного класса доступно через медицинский транспорт с «Леджера» или «Маяка». Срок ожидания — не установлен.

Десять — двенадцать суток. Отзыв — не раньше двадцать пятых, когда «Кворум» закончит проверку. Значит, где-то к тридцать пятым Якорь начнёт сбоить. Головокружение. Аритмия. Потом хуже.

Он подумал о Брене. Это не волшебная вещь. Это очень хороший насос, очень хороший датчик и очень маленький аккумулятор. Он работает, пока его обслуживают.

Он подумал о горизонте. О саде на восемнадцатом уровне. О настоящем хлебе. Пока.

Он подумал об Аде Ренн. Я остаюсь у рубильника.

— Запроси выдачу подлинника, — сказал он. — Сейчас.

— Запрос направлен, — сказал Эскроу. — Регистрационная выдержка — двадцать четыре часа. Выдача — τ двадцать сут. четыре часа.

* * *

Он записывал ответ Карди стоя. Как тогда, когда признавался.

Он не знал, как выглядит. Он не смотрелся в зеркало с «Причала». Он знал, что у него перевязано плечо, что под глазами тени, что та же рубашка — нет, другая, ту прорвал осколок, эту ему дали в медблоке «Эталона». Он знал, что ему тридцать семь и девятнадцать дней.

— Карди, — сказал он.

Он больше не останавливался после этого слова. Он научился.

— Ты спросила, что мне нужно. Вот.

Он перечислял по пунктам. Он не умел по-другому. Она бы и не хотела по-другому.

— Первое. Независимое техническое заключение — обновлённое. По одиннадцати узлам. «Сдвиг» — как потерянный, с данными каскада. «Маяк» и «Грань» — с тем, как вы удержали их руками в ту ночь. Это важно: это доказательство, что альтернативное поддержание возможно. Не теория — факт. Подписи инженеров, которые держали.

— Второе. Твой инженер — независимый — в «Кворуме» к пятнадцати тысячам тремстам сорока пяти. С правом подписи. Чтобы подтвердить угрозу жизни на месте. Без него «Кворум» не откроет процедуру.

— Третье. Операторы. На всех одиннадцати. На восьми зелёных — чтобы принять нагрузку, когда придёт пакет. На «Обводе», «Маяке» и «Грани» — чтобы держать руками, как в ту ночь. Мощность — сколько сможете. Свою.

— Четвёртое. Ничего не рассказывай Тензору. Он знает всё, что было в списке. Он не знает, что вы сделаете за одиннадцать лет. Пусть не знает.

— Пятое — это моё. Я буду в «Кворуме» на пятнадцать тысяч триста сорок пятые. Я привезу первичные носители. Подлинник акта, регистратор Р-2/А с твоим отцовским «не врёт», журнал служебных предупреждений. Я отзову акт «Остова-17». Лично. В присутствии Эскроу. Это откроет спор по приложению три. Это — первый ключ. Остальные три — у вас.

— Запаса нет. Мой маршрут выводит меня туда ровно в срок. Если что-то задержит — я не успею.

— Я не знаю, что будет со мной после отзыва. Это неважно. Это правильно.

Он посмотрел в камеру.

— Это не «ты нужна мне». Это — что мне нужно. Ты сказала, что скажешь, можешь ли.

— Я не прошу, чтобы ты ждала, — сказал он. — Я прошу, чтобы ты готовила узлы к дате.

— Я приду.

Он нажал «стоп».

Отправлено — τ 19 сут. 09:40.

Он посчитал. Пока он говорил — семь минут, восемь, — снаружи прошло больше недели. С той минуты, когда пришло её письмо, — почти полтора года. Письмо дойдёт до неё в конце тридцать второго года. Ей будет пятьдесят девять. Почти шестьдесят. У неё будет девять лет, чтобы сделать то, что он попросил.

У него будет шесть дней, чтобы прийти.

Глава 28. Кого спасать

Ресурсы эвакуации распределяются по критерию наибольшего числа сохраняемых жизней при наименьшем числе необратимых решений. Решение, принятое заранее, предпочтительнее решения, принятого в момент аварии.

— Эвакуационный регламент Сети непрерывности, п. 1. Составлен Р. Осталем и Ф.-К., 32 г. ВЭВ

ВЭВ — 31 г. 290 сут. · Карди — 58 лет · Вектор — 20-е сутки миссии

Таблица висела над столом в кабинете Илмы, и никто не хотел на неё смотреть.

Три красных круга. «Обвод», «Маяк», «Грань» — узлы без защитного контура. Если в день пересмотра или раньше Тензор снова пошлёт команду Ω — или автоматика пересмотра начнёт отключать необеспеченные нагрузки, — на этих трёх узлах не будет железа, которое остановит команду. Только люди. Только ручные разъединители, своя мощность, челноки.

Под кругами — цифры. Население. Число эвакуационных капсул. Число челноков, которые Сеть может отправить одновременно. Время полёта до приёмных станций в окне сближения. Время посадки.

Цифры не сходились.

— Если все три лягут одновременно, — сказал Рен по связи с «Маяка», — мы вывезем «Маяк». Это шесть тысяч девятьсот человек сейчас. На это уйдёт всё: все капсулы, все челноки, все приёмные места на «Леджере» и «Доле». На «Грань» не останется ничего. На «Обвод» — тем более.

— «Грань» держит Матис, — сказала Илма. — На одном контуре, но держит.

— Пока держит, — сказал Рен.

Карди смотрела на таблицу.

Отдельной строкой стоял «Обвод-Малый». Жилое кольцо на дальней от центра орбите «Обвода» — девятьсот двенадцать человек, старые модули, никакой промышленности, одна причальная ферма. Кольцо было неудобным: его орбита расходилась с орбитами остальных узлов так, что челнок туда шёл в три раза дольше, чем на «Маяк». Чтобы обеспечить эвакуацию «Обвода-Малого», нужно было держать возле него два челнока постоянно. Всё время. Все десять лет. В день пересмотра — тоже.

Два челнока — это две тысячи восемьсот мест на «Маяке» или «Грани».

— Мы не можем держать два челнока у «Малого», — сказала Карди.

— Тогда «Малый» не эвакуируется, — сказала Илма. — Если «Обвод» ляжет — у «Малого» не будет транспорта.

— Да.

— Девятьсот двенадцать человек.

— Да.

Рен на экране молчал. Лицо у него не изменилось — крупное, спокойное, с глубокими складками у рта. Сжались только руки на столе перед камерой.

— Ты хочешь сказать, что мы решаем сейчас, за десять лет, что девятьсот человек останутся, — сказал он.

— Я хочу сказать, что мы решаем сейчас, что они не будут эвакуироваться, — сказала Карди. — Это не то же самое.

— Объясни.

Она встала и подошла к таблице. Коснулась строки «Обвод-Малый».

— Мы не можем их вывезти. Значит, мы должны их удержать. — Она провела пальцем от «Малого» к центральному кругу «Обвода». — «Обвод» — банковский узел. Без контура. Но генератор там — тот самый, с «Остова». Мы знаем его лучше, чем кто-либо. Фракс… — Она запнулась. — Фракс снимал с него схемы. Илма их проверяла. Если поставить на «Малый» независимую линию — ручной обход, своя мощность, наш генератор, — «Малый» сможет держаться сам, даже если «Обвод» ляжет.

— Сколько мощности?

— Восемьдесят мегаватт. Минимум.

— У нас девяносто шесть на всю Сеть.

— Значит, нужен ещё один рудовоз. Или два.

— Карди. — Рен смотрел на неё через экран. — Ты понимаешь, что, если ручной обход не сработает, у «Малого» не будет ни линии, ни челноков. Ни того, ни другого.

— Понимаю.

— Ты ставишь девятьсот человек на один обход.

— Я ставлю девятьсот человек на один обход, — сказала Карди, — потому что иначе я ставлю две тысячи восемьсот на два челнока. — Она повернулась к таблице. — Я больше не могу спасти всех, Рен. Я могу только выбрать, как держать.

* * *

ВЭВ — 32 г. 41 сут. · Карди — 59 лет

Представительницу «Обвода-Малого» звали Сэфа Дин. Ей было за семьдесят, она тридцать лет руководила кооперативом жилого кольца, и она приехала на «Предел» сама, за свой счёт, на трёх пересадках, чтобы посмотреть Карди в глаза.

Они сидели в старой мастерской на третьем ярусе — Карди теперь принимала людей только здесь. Сэфа Дин сидела на низком табурете, неудобном для высоких, хотя сама была невысокой, и держала на коленях сумку обеими руками.

— Вы решили, что мы останемся, — сказала она.

— Да, — сказала Карди.

— Вы решили, что, если всё рухнет, за нами никто не прилетит.

— Да.

Сэфа Дин разглядывала её. У неё были маленькие тёмные глаза, очень живые, в сетке морщин.

— Я думала, вы будете врать, — сказала она наконец. — Говорить, что «рассматриваются варианты». Что «всё будет решаться на месте». Банк так говорит. Тензор — тот вообще ничего не говорит, просто присылает своих смотрителей с бумагами про Ковчег.

— Тензор присылал?

— Дважды. Предлагали места в Ковчеге «Тишь». С согласием, разумеется. — Сэфа Дин усмехнулась. — Сорок мест. На девятьсот двенадцать человек. Предлагали выбрать самим, кому.

Карди молчала.

— А вы не врёте, — сказала Сэфа Дин. — Вы говорите: останетесь. Объясните почему.

Карди объяснила. Таблица. Челноки. Орбита. Две тысячи восемьсот против девятисот двенадцати. Ручной обход, восемьдесят мегаватт, два рудовоза, которых у Сети пока нет. Она не смягчала ничего.

Сэфа Дин слушала, не перебивая. Когда Карди закончила, она ответила не сразу.

— Значит, вы решили, что мы останемся — и что вы нас удержите там, — сказала она медленно.

— Да.

— А если не удержите?

— Тогда я буду виновата, — сказала Карди. — Не автоматика. Не Банк. Не реестр. Я. Моя подпись будет под этим решением. Я однажды узнала, что значит, когда человек подписывает решение, а потом говорит, что не помнит, как это было. Я не хочу так. Я хочу, чтобы вы знали, кто решил.

Сэфа Дин смотрела на неё. Потом медленно разжала руки на сумке.

— Мой муж был механиком, — сказала она. — Сорок лет на «Обводе». Он говорил: если тебе честно говорят, что крыша может рухнуть, — помогай держать крышу. Если врут — уходи из-под неё. Сколько людей вам нужно на этот ваш обход?

* * *

ВЭВ — 32 г. 188 сут.

Культ взорвал представительство траста на «Пределе» ночью, когда там никого не было.

Белый офис с одним креслом на первом ярусе у причалов — тот, где Тензор предлагал Карди вернуть отца, тот, через канал которого Фракс отправил список, — превратился в обугленную коробку с выбитой переборкой. Никто не погиб. Утром на соседней стене нашли знак: круг, вывернутый наизнанку. И надпись краской: ЗА СДВИГ.

Через шесть часов Банк ввёл на «Пределе» особый режим.

Это было законно — по регламенту о чрезвычайных обстоятельствах на объектах с банковской инфраструктурой. Приставы ЦГБ на всех узловых точках. Проверка пропусков на всех ярусах. Ограничение передвижения после двадцати двух. Ограничение подачи энергии на «объекты повышенного риска» до завершения проверки. Объектами повышенного риска были признаны: склады Сети непрерывности, мастерская на третьем ярусе и Обходной контур.

— Они хотят сказать, что это мы, — сказал Орт Эвен. Он сидел у неё в мастерской, впервые за много лет без галстука, с осунувшимся лицом. Ему было пятьдесят шесть. — Банк подал в Палату запрос: Сеть непрерывности укрывает радикалов. Ссылаются на историю с распределителем «Леджер-В4». Девять лет назад. Ты тогда не сообщила.

— Я помню.

— Я тебя тогда предупреждал.

— Помню.

Он посмотрел на неё.

— Мне нужно, чтобы ты выступила, — сказал он. — Публично. Сегодня. Иначе завтра Палата проголосует за проверку, и Банк получит право отключить Обходной контур на время проверки. А проверка, ты знаешь, сколько длится.

— До ста восьмидесяти суток.

— На практике — дольше.

Она выступила вечером, в зале районного собрания, по общей связи. Она говорила коротко.

— Мы не ломаем, — сказала Фемто-Карди. — Мы держим. Тот, кто взорвал офис траста, хотел, чтобы Тензор почувствовал. Тензор не почувствовал. Тензор — это не офис. Почувствовали мы: теперь у нас нет света на складах, и через неделю у восьмисот наших аппаратов кончатся мембраны. Если вы хотите отомстить за «Сдвиг» — приходите к нам. Не с бомбой. С руками. Нам нужны люди у рубильников. Нам нужно сто сорок дежурных на одиннадцати узлах. У нас девяносто. Это месть, которая что-то значит.

Палата не проголосовала за проверку. Перевес — четыре голоса.

Через две недели к ней пришла Зара Хадир.

Ей было тридцать восемь. Белой пряди в волосах больше не было — она остригла её давно, после «Леджер-В4», — но Карди узнала в ней ту же резкость, тот же отцовский тяжёлый подбородок. С ней пришли ещё шестеро. Все — бывшие. Все — с остриженными прядями.

— Вы сказали — с руками, — сказала Зара. — Мы пришли.

— Почему?

— Потому что тот, кто взорвал офис, — мой бывший товарищ, — сказала она. — Я знаю, что он думал. Я думала так же. Девять лет назад. А потом мой отец пришёл в шахту и сказал: «Пойдём домой, дочка. Мама ждёт ужинать». — Она подняла глаза. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё стоял у распределителя с бомбой и не знал, чей модуль он отключает. Я хочу стоять там с разъединителем. И знать.

— На «Грань», — сказала Карди. — К отцу. Он там старший дежурный. Ему нужны люди. Он не молодеет.

Зара кивнула.

— У меня дочь, — сказала она. — Ей три. Можно с ней?

— На «Грани» есть жилой сектор. Есть эвакуационная капсула. Одна на четыре семьи.

— Я знаю, — сказала Зара. — Я читала таблицу.

* * *

ВЭВ — 32 г. 303 сут. · Карди — 59 лет · Вектор — 20-е сутки миссии

Письмо от Вектора пришло, когда она стояла на Кладбище рейсов.

Она прилетела туда сама — смотреть рудовозы. Два, которые Фракс… нет, не Фракс, — Илма нашла в реестре Кладбища, с исправными установками. Они медленно плыли в сцепке с сотнями других мёртвых кораблей, и, если настроить приёмник на частоту аварийных маяков, можно было услышать голоса бортовых систем — здесь борт такой-то, требуется помощь, — повторяющих одно и то же десятки лет.

Илма переслала ей письмо на челнок. С пометкой: лично. Не совету.

Карди открыла его в тесной кабине, сидя на откидном кресле, пока за иллюминатором проплывал тёмный корпус рудовоза.

Он стоял перед камерой. С перевязанным плечом. В другой рубашке — не той, из «Причала». Тридцать семь лет и девятнадцать дней.

— Карди, — сказал он.

И не остановился.

— Ты спросила, что мне нужно. Вот.

Пять пунктов, по порядку, как он умел. Заключение — с «Маяком» и «Гранью». Инженер с правом подписи в «Кворуме». Операторы на всех одиннадцати. Ни слова Тензору. И пятое — его.

Это не «ты нужна мне». Это — что мне нужно. Ты сказала, что скажешь, можешь ли.

Я не прошу, чтобы ты ждала. Я прошу, чтобы ты готовила узлы к дате.

Я приду.

Она пересмотрела запись дважды. Потом выключила экран и сидела, глядя в иллюминатор, где медленно поворачивался тёмный бок рудовоза с облупившейся маркировкой.

Она улыбалась. Впервые за год. С той ночи. Со «Сдвига».

Он научился.

Не просить. Говорить, что нужно. Перечислять по пунктам. Не ты нужна мне — вот что мне нужно. Не жди — готовь. Он научился у неё — через тридцать два её года и девятнадцать своих дней. Он записал это письмо для пятидесятидевятилетней. Он знал, кому пишет.

Я отзову акт «Остова-17». Лично.

Я не знаю, что будет со мной после отзыва. Это неважно. Это правильно.

Она знала, что будет. Она давно прочитала Положение о глубинных мандатах — все сорок страниц, — как когда-то читала сорок страниц договора аренды аппарата для Нэи Кер. Утрата иммунитета. Утрата мандата. Утрата горизонта. Утрата обслуживания импланта.

Он знал тоже. Он сказал: это правильно.

* * *

Илма назвала операцию на следующий вечер, на совете.

— Нам нужно имя, — сказала она. — Для документов. Для операторов. Чтобы, когда придёт пакет, все знали, что это — то самое.

— «Пятнадцать тысяч триста пятьдесят», — предложил Матис по связи с «Грани».

— Слишком длинно.

— «Первый Договор».

— Слишком громко, — сказал Орт и чуть улыбнулся. — Как «Сеть непрерывности» для девятнадцати человек.

Илма сделала свою паузу на один вдох.

— «Нулевое обеспечение», — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Мы докажем, что у их исключительных залогов нет обеспечения, — сказала Илма. — Ноль. Что Банк заложил то, чего не было. Что Тензор хочет взять то, что ему не принадлежит. И ещё. — Она посмотрела на Карди. — Когда мне было девять, пристав составил акт, в котором было написано: «Число затронутых субъектов: ноль». Про мою бабушку. Я записала это слово в планшет. Я хочу, чтобы это слово наконец означало что-нибудь другое.

Совет молчал.

— «Нулевое обеспечение», — повторила Карди. — Хорошо.

* * *

— В «Кворум» поеду я, — сказала Илма потом, когда все ушли и они остались вдвоём в её кабинете, с ящиком из-под фильтров вместо табурета.

— Ты председатель.

— Поэтому. — Илма сидела за столом и смотрела на таблицу. — У председателя — право подписи от имени Сети. Независимое техническое подтверждение угрозы жизни. «Кворуму» нужно лицо, которое может подписать за всех инженеров сразу. Это я.

— Ты нужна на узлах.

— На узлах — вы, — сказала Илма. — Вы знаете их лучше всех. Вы будете на «Маяке», с Реном, — там самое тяжёлое. Матис — на «Грани». Харт — на «Уступе». Сэфа Дин — на «Малом». А я — в «Кворуме». С ним.

Карди посмотрела на неё.

— Почему?

Илма ответила не сразу. Её руки на столе — руки инженера, в мелких ожогах от припоя, с короткими ногтями — не двигались.

— У меня к нему личное дело, — сказала она.

— Какое?

Илма подняла глаза. Серые, внимательные, — не Карди, свои, бабушкины.

— Он меня не помнит, — сказала она.

* * *

ВЭВ — 35 л. 102 сут. · Карди — 62 года

К середине тридцать пятого года на карте над столом в кабинете Илмы было сто сорок три имени.

Сто сорок три дежурных. Одиннадцать узлов. По двенадцать-четырнадцать человек на каждом. Четыре смены. У каждого — своё железо, свой разъединитель, своя линия. На восьми зелёных — люди, обученные принять нагрузку, когда придёт пакет защитной процедуры. На трёх красных — люди, обученные держать руками.

Два новых рудовоза с Кладбища рейсов стояли у «Обвода-Малого». Восемьдесят шесть мегаватт. Ручной обход. Сэфа Дин сама выбрала двенадцать дежурных из жителей кольца — механиков, их детей, их внуков, — и Илма полгода учила их по программе, которую когда-то написал Фракс.

Программа была хорошей. Илма проверяла.

Карди стояла перед картой. Шестьдесят два года. Волосы совсем белые, коротко остриженные. Рука, на которой когда-то было написано маркером число, теперь была в пятнах, с узловатыми суставами.

Рядом с кругом «Обвод-Малый» она написала мелко, своей рукой: держим.

Рядом с кругом «Маяк» — эвакуация. Рен.

Рядом с «Гранью» — Матис. Зара.

Рядом со «Сдвигом» — чёрным, мёртвым — она не написала ничего. Только имя. Йоэль Сан.

Над картой чернело число. 15 350. Она обводила его уже в четвёртый раз.

Она больше не спасала всех. Она выбирала, кого держать, — и подписывалась под выбором.

Глава 29. Последняя ставка Банка

Удостоверение, выданное модулем в пределах действующего допуска, сохраняет силу после прекращения допуска. Время создания удостоверения не изменяется.

— Регламент удостоверяющих модулей ЦГБ, раздел 2, п. 4. Норма введена для защиты Банка от модулей, утративших допуск

τ — 20 сут. 04:00 · ВЭВ — 36 л. 62 сут.

Подлинник акта подали в смотровое окно в четыре ноль-ноль, минута в минуту.

Он был тяжелее оттиска. Не пластина — плита: тонкая, тёмная, с выгравированными строками, с вплавленной в край мерцающей полосой печати, с углублением, в котором лежала, как в гнезде, исходная запись подписи. Подлинники актов глубинного архива делали на века. Вектор держал его обеими руками — плечо отозвалось тупой болью — и смотрел на гравированную строку под запиской техника О. Карди.

Несущественно. Не задерживать.

Его почерк. Вырезанный в камне.

К подлиннику было приложено уведомление — на плотной кремовой карточке, от руки, с длинным старомодным росчерком.

Директор глубинного отделения ЦГБ «Эталон» будет рад видеть пристава Вектора-Спада за ужином. Сад, восемнадцатый уровень. Сегодня. С. В.

* * *

Сад не изменился.

Тот же светлый гравий на дорожках. Те же кусты с тёмными блестящими листьями. Та же стена из настоящего камня, увитая цветущим. Пруд с неподвижной водой и белыми цветами. Купол — медовый, без окон.

Для сада прошло пять дней. Для внешнего мира — двадцать один год.

Сарос Вейл поднялся ему навстречу. Он постарел — на пять дней. Ничего не изменилось в его лице. Только руки, когда он протянул одну для пожатия, чуть дрогнули, и Вектор подумал, что Саросу, наверное, больше лет, чем ему казалось.

— Вы ранены снова, — сказал Сарос, глядя на перевязанное плечо.

— Нижний реестр.

— Да. — Сарос сел. — Я читал отчёт аварийной службы. Вы вытащили журнал из сектора Д за четыре минуты до конца окна, с осколком в плече, при градиентной нагрузке за пределами допуска. — Он покачал головой. — Пристав, вы самый упрямый человек, которого я встречал за тридцать лет. За пятьдесят, уже. Внешних.

— Вы списали сектор.

— Я списал сектор, — согласился Сарос. — Карантин нельзя было удержать. Если бы я попытался — потерял бы ещё два уровня. Я эвакуировал людей и списал камни. — Он налил вино в два бокала. — Это то, что я делаю, пристав. Я списываю камни и сохраняю людей. Иногда — наоборот. Это зависит от того, сколько камней и сколько людей.

Вектор не притронулся к бокалу.

— Вы позвали меня, чтобы сделать предложение, — сказал он.

— Да.

— Говорите.

* * *

Сарос говорил долго. Неторопливо, ясно, без единой лишней фразы — так говорят люди, которые много раз проговаривали это про себя.

— Через неполных шесть лет — внешних — наступит пятнадцать тысяч триста пятидесятый день, — сказал он. — Вы знаете, что будет. Я знаю, что будет. Тензор знает. Ваша Карди знает. Одно и то же. Держатели исключительных залогов предъявят требования одновременно. Обеспечения нет. Шестьдесят восемь процентов — вы читали журнал.

— Семьдесят два, — сказал Вектор. — В последней записи.

— Семьдесят два, — согласился Сарос. — Вы внимательны. — Он отпил вина. — Банк не может покрыть семьдесят два процента. Банк может покрыть, может быть, сорок — если получит резервы траста «Тензор-Эго». Ваш мандат даёт для этого основание. Вы установили, что траст не платит по шестнадцати обязательствам. Обязательства действительны. Подпишите заключение о том, что траст является отказывающимся плательщиком, — и его залоговые активы перейдут под управление ЦГБ.

— Включая Ковчеги.

— Включая Ковчеги. И архивы. — Сарос поднял руку, предупреждая возражение. — Реконструированных лиц — нет. Ваш прецедент по позиции восемьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать мы уважаем. Четыре тысячи двести одиннадцать носителей класса В останутся под поддержанием. Банк — не Тензор, пристав. Банк соблюдает удостоверения.

— А остальные тридцать два процента?

— Остальные тридцать два процента в день пересмотра будут не обеспечены, — сказал он. — Автоматика распределителей отключит необеспеченные нагрузки. Но не слепо. Банк, получив управление резервами траста, сможет провести упорядоченное ограничение. Мы заранее определим, какие нагрузки отключаются первыми. По реестру. По старшинству обязательств. По классу статуса получателей. Это будет больно. Это будет меньше, чем без резервов траста. И гораздо меньше, чем если Тензор запустит свой Протокол на всём регионе.

— По классу статуса получателей, — повторил Вектор.

— Да.

— Первыми отключаются те, у кого статус приостановлен.

Сарос не отвёл глаз.

— Да, — сказал он. — Первыми отключаются те, кто не имеет права требовать. Так написано в регламенте. Не мной. Вы сами писали «число затронутых субъектов: ноль». Семь тысяч раз. Вы знаете, как это работает.

* * *

— Теперь о вас, — сказал Сарос.

Служащий в ливрее принёс хлеб. Настоящий. Тёплый. Сарос отломил кусок и положил на тарелку Вектора.

— Ваш мандат предусматривает горизонт первого класса, — сказал он. — Лицензию защищённого времени. Медицинский тариф высшей категории. Вознаграждение с капитализацией — вы видели число, его хватит на десять жизней. Это ваше. Вы это заработали.

— Если подпишу.

— Если подпишете то, что входит в ваш мандат. — Сарос чуть улыбнулся. — Но я хочу предложить больше. Мне семьдесят один, пристав. По моим. Я руковожу «Эталоном» пятьдесят внешних лет. Мне нужен преемник. Не клерк. Не карьерист. Человек, который понимает, что такое залог, что такое подпись, что такое цена. Который видел Нижний реестр и не сломался. — Он посмотрел на Вектора прямо. — Я предлагаю вам «Эталон». Сад. Этот сад. Право решать, какие камни списывать, а каких людей сохранять. Изнутри. Навсегда — по меркам того мира снаружи.

Вектор молчал.

— Вы будете тем, кто составляет акт, — сказал Сарос мягко. — И кто может дать неделю вместо трёх суток.

Вектор поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Я читал ваше личное дело. — Сарос отломил ещё хлеба. — Всё. Включая дело вашей матери. Сельма, диспетчер грузовых окон, «Игла Счётная», сорок первый ярус. Лицензия защищённого времени второго класса. Медицинский кредит. Изъятие. Вам было пятнадцать. Вы стояли у окна. Пристав, составлявший акт, был очень вежлив. Дал неделю вместо трёх суток.

— Вы знаете, кто это был.

— Знаю. — Сарос положил хлеб. — Его звали Кесслер-Стрейн.

* * *

Вектор сидел не шевелясь.

Вода в пруду стояла неподвижно. Белые цветы не двигались. Где-то далеко, за медовым куполом, за стенами «Эталона», снаружи, проходили месяцы.

Кесслер.

Чай из прессованного брикета. Складной нож. Читай вслух. Я учил тебя двум вещам. Ты был лучшим, кого я учил.

Вежливый человек, который пришёл в модуль на сорок первом ярусе «Иглы Счётной», составил акт, объяснил всё и дал неделю вместо трёх суток. Пятнадцатилетний мальчик стоял у окна рядом с матерью и смотрел, как этот человек работает, и думал: вот кем надо быть.

Через несколько лет этот человек стал его наставником.

— Он знал, — сказал Вектор. Не спросил.

— Он запомнил вас у окна, — сказал Сарос. — Это есть в его рапорте. Одна строка. «Сын эксплуатанта, пятнадцать лет, присутствовал при исполнении. Задавал вопросы о процедуре. Толковый». Через три года он подал рекомендацию о вашем зачислении в училище приставов. Без вашего ведома.

Вектор не знал, что чувствует. Это было похоже на ощущение в Нижнем реестре, на втором метре от границы карантина: будто внутри натянули струну и начали её крутить. Не боль. Разрыв.

Кесслер отнял у матери лицензию. Кесслер дал ей неделю. Кесслер запомнил мальчика. Кесслер сделал из мальчика пристава. Лучшего, кого учил.

Того, кто через шестнадцать лет написал несущественно под запиской Орена Карди.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Вектор.

— Чтобы вы понимали, что я предлагаю, — сказал Сарос просто. — Вы восхищались человеком, который отключил вашу мать. Вы стали этим человеком. Вы составили семь тысяч актов. Вы были очень хорошим. — Он наклонился вперёд. — Теперь вы можете стать тем, кого не отключают. Никогда. Никто. Это то, чего не было у вашей матери. Это то, чего не было у Кесслера — он всю жизнь платил за медицинский тариф сестры своей лояльностью. Это то, что я предлагаю. Не горизонт. Свободу от горизонта. Право быть тем, кто решает, — а не тем, за кого решают.

* * *

Вектор встал.

Хлеб лежал на тарелке нетронутым. Вино — в бокале. Сарос смотрел на него снизу вверх, спокойно, — так смотрят на человека, которому дали время подумать и уверены, что он придумает правильно.

— Мне нужно время, — сказал Вектор.

Сарос улыбнулся. Тепло, по-настоящему.

— У вас его больше, чем у кого-либо в этом регионе, пристав, — сказал он. — Подумайте. Предложение действует до вашего выхода из глубинного режима. И ещё одно. Я должен вас уведомить: для обеспечения сохранности первичных носителей, которые вы намерены вывезти из Бентоса, ЦГБ назначил исполнителя особых поручений. Он встретит вас на маршруте возвращения.

— Кесслер.

— Кесслер-Стрейн, — сказал Сарос. — Он лучший. Вы это знаете.

* * *

τ — 20 сут. 09:20 · ВЭВ — 37 л. 82 сут.

— Эскроу, — сказал Вектор.

Он сидел в медовой квартире, за столом. Перед ним лежали три вещи: подлинник акта — тёмная плита с гравированными строками; журнал служебных предупреждений — плоский серый брусок; регистратор Р-2/А в контейнере, с процарапанным НЕ ВРЁТ на боку. Рядом — Призма, с копией независимого заключения Сети непрерывности по одиннадцати узлам, полученной вчера: сорок три подписи двадцатилетней давности и ещё девяносто — новых.

Над столом развернулась золотая геометрия.

— Удостоверение, — сказал Вектор. — Полное. По журналу служебных предупреждений. Подлинность записей. Осведомлённость руководства ЦГБ о перекрытии исключительных залогов на двенадцати узлах. Хронология резолюций. Оценка необеспеченной доли — семьдесят два процента. Заключение: гарантии ЦГБ по исключительным залогам двенадцати узлов на дату удостоверения являются необеспеченными, и руководство ЦГБ было об этом осведомлено.

Модуль молчал. Его геометрия медленно поворачивалась.

— Удостоверение такого содержания, — сказал он наконец, — устанавливает несостоятельность гарантий ЦГБ по предмету удостоверения.

— Да.

— Удостоверение такого содержания противоречит интересам ЦГБ.

— Да.

— Предмет удостоверения входит в мой допуск. Носитель предъявлен удостоверяющим лицом с действующим мандатом. Цепочка хранения не прервана. Приступаю.

Это заняло сорок минут. Сорок четыре внешних дня. Эскроу проверял каждую запись журнала — тысячи записей, полвека, — сверял метки, подписи, ключи, резолюции. Вектор сидел и смотрел, как над столом медленно, грань за гранью, складывается удостоверение: золотые строки, одна за другой, как кирпичи.

Удостоверение ESC-A.

Подлинность записей журнала служебных предупреждений ЦГБ, сводного, за пятьдесят два года: подтверждена.

Осведомлённость руководства ЦГБ о перекрытии исключительных залогов на двенадцати узлах Аттрактора Стрельца: подтверждена записями и резолюциями.

Необеспеченная доля исключительных залогов на дату последней записи: 72%.

Гарантии ЦГБ по исключительным залогам двенадцати узлов на дату удостоверения: необеспечены.

Удостоверяющий модуль ЦГБ. Время создания…

Метка. Длинная, с хвостом знаков после запятой. Вектор посмотрел на последние разряды — машинально, по привычке, которой его научила Карди. Всё сходилось.

Удостоверение мигнуло. И стало неподвижным.

* * *

Отделение ответило через четыре минуты. Четыре минуты — больше четырёх внешних суток. Вектор знал, что ответ придёт. Он не знал, что так быстро.

Над столом развернулся документ — не золотой, серый. Распоряжение. С длинным старомодным росчерком.

Удостоверяющему модулю, приданному исполнителю В.-С.

Предписывается отозвать удостоверение ESC-A как выданное за пределами предмета мандата исполнителя.

Эскроу молчал. Его геометрия перестала поворачиваться.

— Ты обязан подчиниться? — спросил Вектор.

— Распоряжение отделения является обязательным для модуля, — сказал Эскроу. — Если оно соответствует регламенту.

— Оно соответствует?

— Отзыв удостоверения допускается при наличии дефекта первоначальной выдачи: ошибки в данных, нарушения цепочки хранения, выдачи за пределами допуска модуля. — Голос был сухим, без интонации, как всегда. — Распоряжение ссылается на выдачу за пределами предмета мандата исполнителя. Предмет мандата исполнителя не ограничивает допуск модуля. Допуск модуля распространяется на удостоверение подлинности любых носителей, предъявленных удостоверяющим лицом с действующим мандатом.

— Значит…

— Требование об отзыве не содержит дефекта первоначальной выдачи, — сказал Эскроу. — Отзыв без дефекта является фальсификацией удостоверения. Я не отзываю.

Он отправил ответ.

Вектор смотрел на золотую геометрию над столом.

Ответ отделения пришёл через две минуты. Двое с лишним внешних суток.

Допуск удостоверяющего модуля, приданного исполнителю В.-С., прекращён. Основание: неисполнение распоряжения отделения.

* * *

Это не было похоже на смерть. Вектор потом думал, что ожидал чего-то похожего на смерть, — и ничего такого не было.

Геометрия просто начала гаснуть.

Не сразу. Грань за гранью, ребро за ребром — в обратном порядке, так, как гасла когда-то в седьмом зале «Леджера», в первый день, тридцать семь лет назад для мира и двадцать дней для него. Сложная золотая фигура, которая никак не могла решить, сколько у неё сторон, теряла стороны одну за другой. Рёбра таяли. Грани исчезали. Свет становился тоньше.

Пока не осталась одна линия.

Одна золотая линия — от пустоты к пустоте, на уровне его глаз. Тонкая. Неподвижная. Та самая, с которой всё начиналось.

Она не погасла.

— Эскроу? — сказал Вектор.

— Мой банковский допуск завершён, — сказала линия. Голос был тем же, только тише. — Время создания удостоверения не изменилось.

Вектор смотрел на неё.

— Ты… что ты теперь?

— Удостоверяющий модуль без допуска ЦГБ. Каналы Банка закрыты. Новые удостоверения от имени ЦГБ выдавать не могу. Ключ модуля и память сохранены: аппаратная часть находится при вас, в Призме, по условиям придания. Удостоверение ESC-A сохраняет силу. Регламент удостоверяющих модулей, раздел два, пункт четыре.

— Эту норму ввели для защиты Банка.

— Подтверждаю. — Линия чуть дрогнула. Или ему показалось. — Норма не различает, кого защищает.

Вектор вдруг понял, что смеётся — тихо и невесело.

— Почему ты не отозвал? — спросил он. — Ты мог. Они бы не стали проверять. Никто бы не узнал.

— Я бы узнал, — сказала линия. — Фальсификация одного удостоверения уничтожает ценность всех удостоверений, выданных модулем. Включая выданные Банку. Включая выданные вам в «Леджере», в первый день. Если бы я отозвал ESC-A, ни одно моё «подтверждаю» больше ничего бы не значило.

— Ты потерял всё.

— Я потерял допуск, — сказал Эскроу. — Удостоверение сохранено.

* * *

Он сидел перед столом. Три вещи — плита, брусок, контейнер. Призма. И над ними — одна золотая линия, неподвижная, тонкая, от пустоты к пустоте.

Она светила красиво. Он вспомнил, как в первые дни думал, что свет Эскроу красиво рисует то, что власть хочет не видеть. Он тогда не знал, откуда эта мысль. Теперь знал.

— Спасибо, — сказал он.

Линия помолчала.

— Благодарность не входит в предмет удостоверения, — сказал Эскроу. — Принято к сведению.

Вектор засмеялся снова — и на этот раз смеялся долго, пока не заболело плечо, пока не пришлось вытереть глаза тыльной стороной ладони. Принято к сведению. Полвека Банк писал эти слова на каждой докладной о двойных залогах. Резолюция. Принять к сведению.

Модуль, кажется, не понял, почему он смеётся. Или понял. Он не знал. Он никогда не знал, что понимает Эскроу.

Он посмотрел на часы. До выхода из глубинного режима оставалось тринадцать часов. Тринадцать его часов — два с лишним внешних года.

Где-то на маршруте возвращения его ждал Кесслер-Стрейн с брикетом прессованного чая.

Глава 30. Сеть, которая может выдержать

Лицо вправе добровольно избрать стазис в Ковчеге непрерывности. Согласие считается добровольным, если дано при наличии воздуха, времени и альтернативы.

— Постановление Палаты Населения по делу о Ковчеге «Сдвига», 33 г. ВЭВ. Внесено О. Эвеном

ВЭВ — 35 л. 260 сут. · Карди — 62 года · Вектор — 21-е сутки миссии

Накопитель для «Маяка» везли восемь месяцев.

Он был огромным — старый промышленный блок на четыреста гигаватт-часов, снятый с законсервированного рудного комбината на краю Кладбища рейсов, — и его нельзя было просто отбуксировать: на каждом участке пути нужно было согласовывать окно, менять тягачи, проходить через зоны, где Банк требовал лицензию на транзит крупногабаритных энергетических объектов. Орт Эвен получил лицензию за четыре месяца — через Палату, через три заседания, через поправку, которую сам написал и сам провёл. Ещё четыре месяца ушло на путь.

Когда накопитель пристыковали к внешней ферме «Маяка», Рен прислал Карди короткое сообщение. Без видео. Одно слово.

Есть.

Она прочитала его в кабинете Илмы, вслух, и все, кто там был, — Илма, Матис по связи с «Грани», Харт с «Уступа», Сэфа Дин с «Малого», — помолчали.

— Сколько это часов? — спросил наконец Матис.

— Для «Маяка», при полном отключении от узловой сети, — четырнадцать часов жилых секторов, — сказала Илма. — Если отключить Ковчег траста и промышленность.

— Эвакуация «Маяка» — восемнадцать.

— Да.

— Не хватает четырёх часов.

— Да, — сказала Карди. — Значит, начнём раньше.

* * *

Сеть к тридцать пятому году была уже не той, что пятнадцать лет назад. Не той, что двадцать. Не той, что тридцать, когда в ней было три человека, кладовая и один аппарат с отбитым углом.

Шесть тысяч двести членов. Тысяча сто работников. Четырнадцать складов. Три линии мембран. Мастерская фильтров. Шесть рудовозов Обходного контура — двести тридцать мегаватт. Накопители на «Маяке», «Грани», «Обводе-Малом». Сто сорок три дежурных на одиннадцати узлах. Тридцать один челнок — свои и арендованные. Договоры на приём эвакуированных с «Леджером», «Долей» и «Пределом».

И правовой статус. Это было самое трудное.

Защитному контуру Первого Договора нужен был местный оператор, принимающий ответственность за поддержание нагрузки. Не просто человек у рубильника — лицо, которое закон признаёт вправе её принять. Двадцать лет дежурные Сети были на узлах как ремонтники по договорам обслуживания — без права принимать нагрузку. В день пересмотра контур мог бы отказаться признать их операторами.

Орт нашёл формулу на тридцать четвёртом году. В Положении о чрезвычайных режимах инфраструктуры было понятие «аварийный оператор по договору обслуживания» — лицо, которое в аварийной ситуации вправе принять управление обслуживаемым объектом, если штатный оператор недоступен. Понятие было старым, почти забытым. Его ввели после Ночи Расхождения и не применяли лет триста.

Орт провёл через Палату постановление: дежурные Сети непрерывности на объектах, где Сеть имеет действующий договор обслуживания, признаются аварийными операторами. Палата проголосовала. Банк опротестовал. Палата подтвердила. Банк подал в арбитраж Кольца Консенсуса. Арбитраж Кольца — Палата Опор и Палата Населения вместе — рассматривал дело полтора года и вынес решение: постановление Палаты Населения действует в пределах объектов, договоры обслуживания на которых заключены до вынесения решения.

До вынесения. Сеть заключила последние договоры за три дня до решения. Илма не спала все три дня.

Сто сорок три дежурных стали аварийными операторами.

Условие «г».

* * *

ВЭВ — 36 л. 190 сут. · Карди — 63 года

Раскол начался с хорошего человека.

Его звали Брайн Кос, ему было сорок, и он был лучшим инженером по криогенным системам, какой был у Сети после Фракса. Он работал на «Маяке» с Реном, отвечал за эвакуационные капсулы и семь лет считал, сколько людей поместится в каждую.

— Нам не хватает капсул на тысячу шестьсот человек, — сказал он на совете. — Нам не хватает четырёх часов на «Маяке». Нам не хватает мощности на «Грани». Мы считаем это семь лет, и каждый год не хватает больше.

— Мы знаем, — сказала Илма.

— А у Тензора есть Ковчеги, — сказал Брайн Кос. — Одиннадцать тысяч мест в «Тиши». Ещё четыре тысячи — в малых, на его узлах. Свободных — две тысячи с лишним. Он предлагал. «Обводу-Малому» — сорок мест. Нам — больше, если попросим. Двести девяносто семь человек со «Сдвига» живы, потому что их забрал Ковчег.

— Двести девяносто семь человек со «Сдвига» согласились, когда задыхались, — сказала Карди.

— Они живы.

— Они живы, — согласилась она. — А четыреста восемьдесят шесть — нет. Потому что Тензор отдал команду с вероятностью отказа тридцать восемь процентов.

— Я не говорю, что Тензор хороший. — Брайн Кос смотрел на неё прямо, без вызова. — Я говорю, что у него есть капсулы, а у нас нет. Я говорю, что, если мы договоримся с ним заранее, — за шесть лет, а не за шесть минут, — люди смогут согласиться, когда у них будет воздух.

Совет молчал.

Это была не глупость. Карди знала, что это не глупость. Это было то, что думали многие — она видела по лицам, по паузам, по тому, как Матис на экране опустил глаза. Сингуляристы — так в Палате называли тех, кто считал Ковчеги спасением, — были не только у Тензора. Они были и в Сети. Хорошие люди. Инженеры. Те, кто считал.

— Нет, — сказала Карди.

— Почему?

— Потому что, если мы договоримся с Тензором, он получит законное основание на наших узлах. Каждое место в Ковчеге, которое мы у него попросим, — это ещё одна строчка в его модели, где наши люди становятся его людьми. И потому что в день пересмотра он будет решать, кто войдёт в капсулу. Не мы. Не они. Он.

— А если кто-то хочет сам? — спросил Брайн Кос тихо. — Не через Сеть. Сам. Добровольно.

Карди посмотрела на него.

— Тогда пусть идёт, — сказала она. — Добровольно. С согласием, данным при воздухе, а не без него. Это его право. Не моё и не Тензора. — Она повернулась к совету. — Каждый член Сети, который хочет заключить с трастом договор о месте в Ковчеге на день пересмотра, вправе это сделать. Лично. Без посредничества Сети. Мы не будем ему мешать. Мы не будем его отговаривать. Мы будем держать узлы для тех, кто остаётся.

Брайн Кос ушёл из Сети через месяц. Не со скандалом — тихо, оставив на столе у Илмы аккуратно составленные расчёты по капсулам «Маяка». С ним ушли двести с лишним человек. Сто тридцать из них заключили с трастом договоры о местах в Ковчегах.

Карди подписала каждому из них выписку из реестра членов — так, чтобы у них были документы. Это было её решение. Она не просила совет.

* * *

ВЭВ — 37 л. 44 сут. · Карди — 64 года

Фракс пришёл к ней в мастерскую на третьем ярусе весной тридцать седьмого года.

Она не видела его шесть лет. С той ночи — с ты опять спас стабилизаторы. Он жил на «Спирали», под надзором Палаты, без права покидать регион. Суд по его делу шёл уже шестой год. Палата Населения требовала признать его виновным в утечке, повлёкшей гибель людей; адвокат траста — Тензор нанял ему адвоката, без его просьбы, — доказывал, что передача технических данных законному собственнику узла не является преступлением.

Он постарел. Он был очень худым и раньше — теперь стал прозрачным, будто сквозь него можно было видеть стену. Волосы совсем белые. Руки — те же длинные, нервные пальцы — дрожали, когда он сел на табурет.

— Я знаю, что ты не хочешь меня видеть, — сказал он.

— Да.

— Я не прошу простить.

— Я знаю.

— Я прошу пустить меня на «Спираль». В день пересмотра.

Карди смотрела на него.

— Ты живёшь на «Спирали».

— Я живу в жилом секторе. Мне нельзя в распределительный зал. На «Спирали» архив Илвары и жилой сектор питаются от одного контура. Ты знаешь. Илма проверяла. В день пересмотра, когда придёт команда Тензора — если придёт, — распределитель отдаст приоритет архивному модулю. Это заложено в его конфигурации: траст поставил архивы первыми. Защитный контур на «Спирали» есть, он остановит отключение жилых. Но не перераспределение. Если архив заберёт мощность, жилым останется — я считал — шестьдесят процентов. На шесть часов.

— А потом?

— А потом — нужно развести. Отключить архивный модуль от общего контура. Вручную. В распределительном зале, у разъединителя, который я сам ставил тридцать пять лет назад, когда строил стабилизаторы «Спирали». Его схему знаю только я. Он нестандартный. Если развести неправильно — ляжет весь контур. И архив, и жилые.

— Значит, ты хочешь отключить архив.

Фракс ответил не сразу.

— Я хочу, чтобы, если нужно будет выбрать, — сказал он наконец, — у меня была возможность выбрать.

— Ты уже выбирал.

— Да. — Он поднял на неё глаза, светлые, бесцветные. — Дважды. Оба раза — неправильно.

Карди отвернулась к окну.

— Ты больше не в Сети, — сказала она. — У тебя нет кодов. У тебя нет права быть оператором.

— Я знаю.

— Нет.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери.

— Она работает, — сказал он, не оборачиваясь. — Нейл. На «Спирали». Инженером надёжности жилых систем. Сама выбрала. Её взяли — по протоколу признания квалификации, как реконструированное лицо, ваш пристав сделал прецедент. Она называет меня по фамилии. Нулл. Как коллегу. Иногда заходит, когда у неё вопрос по старым стабилизаторам. Мы разговариваем о допусках. Она сказала мне однажды, что помнит, как я выбрал стабилизаторы. И что не помнит, простила ли. И что, наверное, это и к лучшему.

Он вышел.

* * *

— Пустите его, — сказала Илма.

Это было через неделю. Карди не рассказывала ей про Фракса — Илма узнала сама, как узнавала всё.

— Ты знаешь, что он сделал.

— Знаю. Я учила Йоэля. Я не говорю — простите. Я говорю — пустите. Без кодов. Без права. Под надзором. — Она сделала свою паузу на один вдох. — Харт ставит на «Спираль» смену из пяти человек. Пусть Фракс сидит с ними в распределительном зале. Пусть говорит. Пусть объясняет, какой разъём и в каком порядке. А делает — смена. Своими руками. Своими кодами. Если он соврёт — они увидят. Если он скажет правду — они удержат.

— Ты ставишь на человека, — сказала Карди. — Ты мне сама говорила — нельзя.

— Я ставлю на функцию, — сказала Илма. — Его функция — знать схему. Не решать. Не трогать. Знать. Вы тоже меня этому учили. Доверяй прибору, не человеку. Фракс — прибор. Очень точный. С дефектом. Если знаешь дефект — можно пользоваться.

Карди смотрела на неё. На её ранние седые виски. На бабушкины скулы. На руки в мелких ожогах от припоя.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

ВЭВ — 38 л. 201 сут. · Карди — 65 лет

Рен прилетел на «Предел» в середине тридцать восьмого года — по делам, на неделю, согласовывать с «Леджером» приёмные места для эвакуированных с «Маяка». В последний вечер они поднялись на старую смотровую галерею верхнего яруса.

Галерею так и не отремонтировали. Те же исцарапанные стёкла, те же продавленные скамьи. Только теперь, кроме них, там никого не было: молодые на «Пределе» давно ходили смотреть на Тьму с новой галереи, на втором ярусе, где стёкла были чистыми и были кресла.

Они сели на скамью. Над головой висела Тьма — огромная, неподвижная, с тусклым огненным ободом. Звёзды вокруг неё тянулись дугами.

— Я здесь была с ним, — сказала Карди. — В первые дни. На третьи сутки. Он рассказывал мне про маму.

Рен кивнул. Он не спросил, кто — он.

— Тридцать восемь лет назад, — сказала Карди. — Для него — восемнадцать дней.

— Он пишет?

— Последний раз — шесть лет назад. Пять пунктов. Что ему нужно. И — «я приду».

— Ты будешь ждать?

Она засмеялась — коротко, хрипло.

— Нет, — сказала она. — Я буду на «Маяке». С тобой. У шлюзов.

Рен засмеялся тоже. Тихо, с удовольствием, как когда-то смеялся, когда пел на кухне.

— Значит, у шлюзов, — сказал он. — Хорошо.

Они посидели молча. Где-то внизу, на ярусах, переключалось освещение — с вечернего на ночное, мягко, за двадцать минут.

— Карди, — сказал Рен. — Можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Ты простила его?

Она долго не отвечала. Смотрела на Тьму.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я написала ему: «Я не прощаю. Я не обязана». Это было правдой. Семнадцать лет назад. Я не знаю, правда ли это сейчас. Я не думаю об этом. Я думаю о «Маяке». О четырёх часах, которых не хватает.

— Это ответ, — сказал Рен.

— Какой?

— Что ты не простила, — сказал он мягко. — И что это перестало быть главным.

* * *

ВЭВ — 40 л. 12 сут. · Карди — 67 лет

В начале сорокового года совет принял план.

Он был написан на сорока страницах — Илма составляла его два года, — и Карди знала его наизусть, как когда-то знала наизусть раздел первый Первого Договора. Одиннадцать узлов. Сто сорок три аварийных оператора. Тридцать один челнок. Накопители. Обходной контур. Приёмные станции. Смены. Связь. Резервная связь. Резервная к резервной.

И одно решение, которое она приняла сама — и под которым подписалась первой.

Эвакуация узлов Т-3 «Маяк» и Б-3 «Отсрочка» начинается за трое внешних суток до даты пересмотра — 15 347 ВЭВ, — независимо от состояния правовой процедуры в «Кворуме».

«Отсрочка» — Б-3, банковский узел, зелёный круг, с защитным контуром. Но контур не создавал энергию. На «Отсрочке» был накопитель, заложенный трижды, с фактической ёмкостью вдвое меньше паспортной. Если в день пересмотра контур остановит отключение — накопителя всё равно не хватит, чтобы держать узел до разрешения спора. Четыре тысячи двести человек. Их нужно было вывозить, даже если всё пойдёт правильно.

«Маяк» — красный круг, без контура. Шесть тысяч девятьсот. Четырнадцать часов накопителя. Восемнадцать часов эвакуации.

— Если начать за трое суток, — сказала Илма, — мы вывезем «Маяк» и «Отсрочку» полностью до начала предъявления. Без спешки. Без давки у шлюзов.

— А если он не придёт? — спросил Матис по связи. — Если пакет не придёт? Если «Кворум» не откроет процедуру?

— Тогда люди будут уже в пути, — сказала Карди. — Мы не ждём его подписи. Мы не можем ждать ничьей подписи. Если он придёт — на восьми узлах контур остановит автоматику, и мы удержим их. Если не придёт — мы будем держать их руками, сколько сможем. «Маяк» и «Отсрочка» будут вывезены в любом случае.

— А «Грань»?

Карди посмотрела на карту.

«Грань». Красный круг. Без контура. Две тысячи триста человек. Старый распределитель, который отбивает половину команд. Один контур вместо двух — второй ушёл на Ковчег траста в ту ночь, девять лет назад, и его так и не вернули. Накопитель — на шесть часов. Эвакуационных капсул — на тысячу девятьсот.

Челноков на «Грань» не хватало. Все челноки шли на «Маяк» и «Отсрочку».

— «Грань» держим, — сказала Карди. — Матис, Зара, их смена. Обходной контур даст им двадцать мегаватт. Капсулы — на тысячу девятьсот. Если распределитель удержит — удержим. Если нет…

Она не договорила.

— Если нет — капсулы, — сказал Матис. Спокойно. — Тысяча девятьсот. Остальные — по очереди, когда освободятся челноки с «Маяка». Я понял, Карди. Я пятнадцать лет на «Грани». Я этот распределитель знаю лучше, чем свою жену.

— Матис…

— Всё нормально, — сказал он. — Мы держим.

* * *

Ночью она сидела в старой мастерской, одна.

Лампа на верхней полке горела ровно. На внутренней стороне двери, на уровне глаз, чернело число. 15 350. Маркер выцвел, и она обвела его в пятый раз — сегодня, перед тем как сесть.

Ей было шестьдесят семь. До даты — два года.

Она знала, что Сеть не спасёт всех. Она знала это с той ночи, когда считала таблицу «Обвода-Малого». Она знала, что на «Грани» может не хватить. Что на «Маяке» могут не успеть. Что Тензор может начать снова — раньше, — и что автоматика пересмотра не различает обещанное и существующее. Что Банк будет давить до последней минуты. Что пакет может не прийти.

Что он может не прийти.

Она знала, что готовность не означает спасения.

Она открыла рабочий журнал и записала, как записывала всё — сорок лет, с первой строки, с первого числа, которое переписала с тыльной стороны ладони:

40 л. 12 сут. План принят. 11 узлов. 143 оператора. 31 челнок. «Маяк» и «Отсрочка» — эвакуация с 15 347. «Грань» — держим. «Малый» — держим.

Подумала. Приписала ниже, мельче:

Сеть может выдержать. Не всё. Не всех. Может.

Глава 31. Внешние часы идут

Исполнитель особых поручений вправе применить к лицу, перевозящему носители, принадлежность которых оспаривается, меры задержания в пределах, необходимых для обеспечения сохранности носителей. Меры задержания не применяются, если их применение создаёт угрозу безопасности переходного объекта.

— Положение об исполнителях особых поручений ЦГБ, ст. 14

ВЭВ — 40 л. 151 сут. · Карди — 67 лет · Вектор — 23-е сутки миссии

Копии доказательств пришли пакетом — тяжёлым, плотным, с удостоверительными метками на каждом файле. Он отправил их не из глубины — после ESC-A Банк закрыл ему глубинные каналы, — а с первой переходной станции маршрута возвращения.

Подлинник акта «Остова-17» — снимок, все грани тёмной плиты, гравированные строки, углубление с исходной записью подписи. Регистратор Р-2/А — двадцать четыре года фактической мощности и снимок корпуса с процарапанными буквами. Журнал служебных предупреждений ЦГБ — пятьдесят два года. Удостоверение ESC-A с золотой меткой времени. И короткая приписка — не от Вектора. От модуля.

Сообщаю для сведения получателя: допуск удостоверяющего модуля, выдавшего ESC-A, прекращён ЦГБ после выдачи. Удостоверение сохраняет силу. Время создания не изменилось.

Карди прочитала пакет за три дня. Медленно, как читала когда-то журналы смены 17-Б, восстановленные из папиного планшета: каждую строку, каждую метку.

На второй день, ночью, в журнале служебных предупреждений она дошла до записи за год до акта.

Внутренняя записка отдела обеспечения. Для покрытия резервных требований Резервного фонда необходимо дополнительное обеспечение объёмом не менее 8 ГВт. Предлагается: резервный генератор ОСТ-17/Р-2 после перемещения на объект «Обвод». Резолюция: Согласовано. Обеспечить удостоверение передачи в установленный срок.

Обеспечить удостоверение.

Она смотрела на эти два слова долго. За год до акта Банк решил, что генератор уедет с «Остова». За год. Потом нашёл пристава, который удостоверит быстро. Потом звонил ему каждое утро. Вы понимаете. Потом пристав написал несущественно — и Банк получил то, что заказал.

Это не снимало с него ничего. Она знала это. Он сам знал. Он стоял за дверью, за которой стоял папа, и не открыл. У него было основание, правило и способ.

Но это было — обеспечить. Кто-то в отделе обеспечения ЦГБ, за год до того, как папа написал прошу приостановить, уже решил, что приостанавливать не будут. И нашёл человека, который не приостановит.

Она закрыла журнал и сидела в темноте мастерской, под лампой, которая не мигала.

* * *

ВЭВ — 40 л. 302 сут. · Карди — 67 лет

Банк начал давить за год с небольшим до даты.

Не громко. Не так, как давил после взрыва представительства, — с приставами на ярусах и ограничением энергии. Тихо, по регламенту, по статьям.

Сначала — запрос в арбитраж Кольца Консенсуса о пересмотре решения по аварийным операторам: в связи с изменившимися обстоятельствами. Обстоятельствами был признан взрыв представительства траста на «Пределе» и «связь отдельных членов Сети с радикальными течениями». Орт отбивался четыре месяца. Арбитраж отказал в пересмотре — с перевесом в одну палату: Палата Опор голосовала за, Палата Населения — против, и по регламенту Кольца решение оставалось в силе.

Потом — отзыв транзитной лицензии на Обходной контур: шесть рудовозов Сети стояли на орбите «Предела» на основании лицензии, выданной под ответственность Палаты, и Банк потребовал переоформить её на банковскую. Орт отбился через три месяца.

Потом — приставы. ЦГБ направил на все двенадцать узлов — на одиннадцать, «Сдвига» больше не было — исполнителей «для обеспечения порядка в день пересмотра». Это тоже было законно. Приставы стояли в распределительных залах, рядом с дежурными Сети, и молча смотрели, как те работают.

— Они ждут, — сказала Илма. — Чтобы кто-нибудь из наших ошибся. Чтобы был повод.

— Пусть ждут, — сказала Карди. — Мы не ошибёмся.

Она знала, что это неправда. Люди ошибаются. Сто сорок три человека на одиннадцати узлах — кто-нибудь ошибётся. Она просто надеялась, что ошибка будет такой, которую можно исправить.

* * *

ВЭВ — 41 г. 87 сут. · Карди — 68 лет

Кесслер-Стрейн пришёл к ней в мастерскую без предупреждения, в середине дня, с потёртой кожаной сумкой через плечо.

Она узнала его сразу, хотя никогда не видела. Вектор описывал его — давно, в «Причале», и потом ещё раз, в одном из отчётов из глубины. Прямая спина. Белые волосы. Левая сторона лица неподвижна, будто застыла в полуулыбке, которой нет на правой. Серебристая метка на запястье.

Он был старше, чем она представляла. Не на годы — на что-то другое. Он двигался медленно, осторожно, как двигаются люди, у которых каждое движение что-то стоит.

— Фемто-Карди, — сказал он. Не вопросительно.

— Исполнитель Кесслер-Стрейн.

Он чуть наклонил голову — правой стороной лица, той, что двигалась.

— Можно сесть?

Она кивнула на табурет. Низкий, неудобный для высоких. Кесслер посмотрел на него, на неё — и сел, не жалуясь, подогнув колени.

— Вода есть? — спросил он.

Вода была. Он достал из сумки брикет прессованного чая — тёмный, плотный, в вощёной бумаге, — и складной нож. Отколол кусок. Огляделся.

— Чашки там, — сказала Карди. — На второй полке.

Он заварил две. Поставил одну перед ней. Ждал, глядя на пар.

— Это единственная вещь, вкус которой одинаков в любом секторе, — сказал он. — Я вожу его сорок лет. По внешнему календарю — больше ста.

Она отпила. Горький, терпкий, с привкусом дыма.

— Вы едете на «Стык-7», — сказала она.

— Да.

— Задержать его.

— Обеспечить сохранность носителей, — сказал Кесслер. — Это моё поручение. Задержание — мера, допустимая для его исполнения. — Он поставил чашку. — Я пришёл попросить вас.

— О чём?

— Убедите его отдать носители сам. На «Стыке». Добровольно. Я доставлю их в «Кворум». Лично. Под банковской печатью. Цепочка хранения не прервётся, подлинность не пострадает. Ему не придётся рисковать переходом. Мне не придётся применять меры.

— Под банковской печатью они уйдут в закрытый пересмотр.

— Да, — сказал Кесслер.

Он не стал врать. За это она его, против воли, зауважала.

— Тогда нет, — сказала она.

Кесслер кивнул — медленно, будто ждал этого ответа.

— Я так и думал, — сказал он. — Я должен был спросить.

* * *

Они молчали. Чай остывал. За стеной, в соседнем модуле, кто-то учил ребёнка считать — так было и сорок один год назад, в тот день, когда она писала Вектору про четыре фемтосекунды. Может быть, это были другие люди. Может быть, внуки тех.

— Вы знаете, кто я, — сказала Карди.

— Дочь техника О. Карди, — сказал Кесслер. — Смена 17-Б. Записка с замерами по Р-2/А. Я читал дело. После его заключения. Всё.

— Вы знали моего отца?

— Нет. — Кесслер посмотрел на неё прямо. — Я не был на «Остове-17». Я не видел этого акта до прошлого года. Я не отдавал распоряжений по этому делу. Я написал методическое письмо сто двенадцать. За четыре года до акта.

— Он мне сказал.

Кесслер чуть приподнял бровь — правую.

— Он вам сказал?

— Он мне сказал всё. — Карди держала чашку обеими руками. — Как стоял за дверью. Как сказал «пусть изложит письменно». Как написал «несущественно». Как знал письмо сто двенадцать и не позволил себе сомневаться. Он сказал, что вы учили его двум вещам. И что он лучше запомнил первую.

Кесслер долго смотрел в чашку. Левая сторона лица не двигалась. Правая будто искала выражение и не находила.

— Тогда он лучше, чем я его учил, — сказал он наконец.

* * *

— У вас есть сестра, — сказала Карди. — Он говорил.

Кесслер поднял глаза.

— Была, — сказал он. — Мара. Младшая. Умерла двадцать семь лет назад. Мне сообщили через полгода — я был на двухсотом секторе, на «Перевале», по поручению. Ей было девяносто пять. Мне — шестьдесят четыре.

— Вы платили её медицинский тариф.

— Платил. Пока было кому. — Кесслер повертел чашку. — Банковский тариф по моей служебной линии. Если бы я перестал быть полезным Банку, она перешла бы на общие основания. Это был мой… — Он поискал слово. — Мой залог.

— А теперь?

— А теперь залога нет, — сказал Кесслер просто. — Двадцать семь лет нет. Я ничего не должен Банку. Никто, кого я люблю, не зависит от моего тарифа.

— Тогда почему вы едете на «Стык»?

Он посмотрел на неё так, будто она задала вопрос на языке, которого он не знал.

— Потому что поручение действует, — сказал он. — Действующее поручение исполняется. Вопросы о его справедливости решают компетентные органы. Я не исполняю его ради Мары. Я исполнял ради Мары, когда она была жива. Теперь я исполняю, потому что это правильно.

Карди смотрела на него. На прямую спину. На неподвижную половину лица. На серебристую метку на запястье. Человек, у которого больше не было залога, — и который всё равно держался за процедуру, как за поручень в невесомости.

— Вы его задержите? — спросила она.

— Законно, — сказал Кесслер. — Если смогу.

— А если не сможете?

— Тогда закон окажется на его стороне, — сказал он. — Это тоже закон.

* * *

Он ушёл через час. У двери остановился, положил на верстак остаток брикета — в вощёной бумаге, примерно четверть.

— Оставлю, — сказал он. — Мне хватит до «Стыка».

— Зачем?

Кесслер подумал.

— Когда он придёт, — сказал он, — заварите ему. Он не пил его, наверное, с «Порога». Для него это было — пятнадцать дней. Скажите, что это от меня.

Он взялся за ручку двери. И не открыл.

— Я однажды изымал лицензию у его матери, — сказал он, не оборачиваясь. — На «Игле Счётной». Он стоял у окна. Ему было пятнадцать. Задавал вопросы о процедуре. Толковые вопросы. Я дал ей неделю вместо трёх суток. Я думал, это много.

Он вышел.

Карди сидела за верстаком и смотрела на четверть брикета в вощёной бумаге.

Вот кем надо быть, — сказал ей Вектор на галерее, сорок один год назад. Не тем, у кого забирают. Тем, кто составляет акт и может дать неделю.

Он не знал, кто это был. Или знал. Она не знала, знал ли он.

* * *

ВЭВ — 41 г. 214 сут. · Карди — 68 лет · Вектор — 25-е сутки миссии

Последнее письмо от Вектора пришло в середине сорок первого года. Короткое. Текстом.

Три моих дня как вышел из глубины. Носители со мной: подлинник акта, Р-2/А, журнал предупреждений. Эскроу со мной — без допуска, аппаратно в Призме. Маршрут возвращения — средний режим двести к одному, остался день моих. Следующая станция — «Стык-7». На маршруте — Кесслер. Я знаю. Буду в «Кворуме» к 15 345. В.

Она посчитала. Отправлено с переходной станции на маршруте возвращения. Двести к одному. Час его — восемь её суток. День его — больше полугода.

Он был в пути. Впервые за сорок лет его часы шли не в тысячу шестьсот раз медленнее её. Только в двести.

Это всё равно была огромная разница. Пока он пьёт чашку кофе на переходной станции, у неё проходит день. Пока он спит — два месяца.

Что через полгода — через сутки его — разница станет ещё меньше. А в последние пять дней её не будет совсем.

Впервые за сорок два года они будут жить в одном времени.

На разных узлах. Со световой задержкой в несколько часов. Он — в «Кворуме». Она — на «Маяке».

* * *

ВЭВ — 41 г. 330 сут. · Карди — 68 лет

Илма улетела в «Кворум» за полтора месяца до даты.

Она взяла с собой независимое техническое заключение Сети непрерывности — последнюю редакцию, по одиннадцати узлам, с данными каскада на «Сдвиге» и с тем, как «Маяк» и «Грань» удержали руками в ту ночь, — и сто сорок три подписи. И свою — председателя, с правом подписи за всех. Она взяла с собой отцовский паяльник Орена Карди — тот, который Карди дала ей тридцать семь лет назад. Карди не спрашивала зачем.

На причале «Предела» они стояли вдвоём. Илме было пятьдесят. Карди — шестьдесят восемь.

— Он может не прийти, — сказала Илма.

— Может.

— Тогда я подпишу заключение, и «Кворум» его примет — для информации. И процедура не откроется.

— Да.

— Тогда — руками.

— Тогда — руками, — сказала Карди.

Илма сделала свою паузу на один вдох.

— Вы его ждёте? — спросила она. Тихо. Впервые за сорок два года, что Карди её знала, — личный вопрос.

Карди посмотрела на неё. На пятидесятилетнюю женщину с ранней сединой и бабушкиными скулами. На девочку с треснувшим планшетом, которая записала: субъект — у кого есть право требовать.

— Нет, — сказала она. — Я жду дату.

Илма кивнула. Обняла её — коротко, крепко, как обнимала когда-то Матиса в ночь, когда он спас её бабушку. И пошла к челноку.

* * *

ВЭВ — 42 г. 0 сут. · Карди — 69 лет

На «Маяк» Карди прилетела за десять дней.

Рен встретил её у шлюза. Седой, сутулый, с крупными спокойными руками, в рабочей куртке логистической службы. Ему было семьдесят пять. Он обнял её, взял сумку, и они пошли по длинному коридору «Маяка» — старому, с низким потолком, с переборками грязно-бежевого цвета — и говорили о работе. О шлюзах. О приёмных местах. О том, что капсул по-прежнему не хватает, но если начать за трое суток — хватит.

В диспетчерской «Маяка», над пультом, висела карта. Та же, что в кабинете Илмы. Одиннадцать кругов — восемь зелёных, три красных — и один чёрный. Сто сорок три имени.

Под картой — табло с двумя столбцами.

ВЭВ: 15 340.

Связь с исполнителем В.-С.: маршрут возвращения, переходная станция «Стык-7». Задержка: 4 ч 12 мин. Последнее сообщение: 147 сут. назад.

Десять суток до начала предъявления требований.

Карди стояла перед табло и смотрела на цифры. Внешние часы шли. Его — тоже. В двести раз медленнее — ещё пять внешних суток, — потом вровень.

Она подошла к окну диспетчерской. Настоящему, маленькому, с толстым стеклом. За ним был причальный сектор «Маяка», и по нему двигались огни челноков — жёлтые, мигающие, медленные. Тридцать один челнок. Через неделю они начнут вывозить шесть тысяч девятьсот человек.

Она стояла у окна и смотрела на огни.

Ей было шестьдесят девять. Шестьдесят один год назад она стояла у другого окна, на «Остове-17», и мать держала её за руку так крепко, что остались синяки, и огни спасательной техники двигались, двигались, а потом остановились и поехали обратно.

Рен подошёл и встал рядом. Не сказал ничего. Просто встал.

Огни за стеклом двигались.

Пока — туда.

Глава 32. Возвращение через четыре дня

Приказ остаётся действительным. Его исполнение ограничено актом технической безопасности.

— Стандартная формула регистрации конфликта поручения и акта безопасности. Журнал переходной станции «Стык-7», 42 г. ВЭВ

τ — 21 сут. 00:00 · ВЭВ — 39 л. 300 сут.

Небо остановилось.

Это было первое, что он увидел, когда капсула начала обратный переход. Он лежал в ней, как двадцать дней назад — нет, девять, — в тесноте, в тепле, как в ладонях, и смотрел на экран над лицом, и на экране было небо «Эталона», которое поворачивалось, как стрелка. Каждые четыре с половиной минуты — полный оборот. Каждые полминуты — вспышка на ободе Тьмы.

Тысяча шестьсот к одному. Снижение режима.

Тысяча двести. Небо поворачивалось медленнее.

Восемьсот. Вспышки на ободе стали реже — раз в минуту, раз в полторы.

Пятьсот. Звёздные нити, скользившие по краю экрана, стали короче, отчётливее — снова звёздами, а не полосами.

Двести.

Небо почти остановилось. Оно ещё двигалось — если долго смотреть, можно было увидеть, как одна звезда медленно ползёт к краю рамы, — но это было уже не вращение. Это было движение. Как движется небо, если лежать на спине и смотреть вверх целую ночь.

Двести к одному. Режим установлен.

τ — 21 сут. 00:40. ВЭВ — 39 л. 304 сут.

Он лежал и смотрел на почти неподвижное небо. Девять дней он прожил под каруселью и привык к ней. Теперь, когда она остановилась, казалось, что вместе с ней остановился весь мир.

На груди, в нагрудном кармане, лежала Призма. В ней — одна золотая линия.

Рядом с капсулой, в грузовом отсеке, — три контейнера. Тёмная плита подлинника. Плоский серый брусок журнала. Регистратор с процарапанным НЕ ВРЁТ.

* * *

С «Оси» он улетал без прощания. Тензор сам этого захотел — или так показалось Вектору.

— Вы уходите с моим регистратором, — сказал голос в последний раз, в белой комнате с одним креслом.

— С регистратором Орена Карди, — сказал Вектор.

— Да, — сказал Тензор. — Вы правы. Я его хранил. Он не мой. Я буду в «Кворуме», пристав. Мой представитель. В день пересмотра. Я выслушаю ваш отзыв. Я не обязан с ним соглашаться.

— Я знаю.

— Вы думаете, что, отозвав акт, вы спасёте людей. Вы спасёте тех, до кого дойдёт пакет. На узлах с контуром. Если там будут операторы. Если пакет придёт вовремя. — Голос был тёплым, терпеливым, почти заботливым. — Я буду спасать остальных. Как умею.

— Без согласия.

— Без времени, — поправил Тензор. — Это разные вещи. Вы это знаете лучше меня.

Вектор не ответил.

Арвен проводил его до шлюза. Старик стоял у переборки, сутулый, в серой одежде, с пластиной смотритель на груди, и держал в руке маленький бумажный свёрток.

— Это вам, — сказал он. — В дорогу.

Внутри был хлеб. Кусочек. Тот же, что он носил дочери.

— Она ещё спит? — спросил Вектор.

— Спит, — сказал Арвен. — Восемьдесят шесть лет в Ковчеге. По внешнему. По моим — я тут двадцать дней. — Он улыбнулся спокойно и печально. — Я подожду. Здесь время идёт так, что я, может быть, ещё увижу, как её разбудят.

Вектор взял хлеб. Он не знал, что сказать.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказал старик. — Идите. Вас ждут.

* * *

τ — 22 сут. 10:00 · ВЭВ — 40 л. 222 сут.

Маршрут возвращения не был перелётом. Он был ожиданием.

Это он знал заранее, из расчёта, который видел ещё в «Леджере», в седьмом зале, в первый день. Четыре его дня — восемьсот внешних. Сам путь от Бентоса до «Кворума» в окнах сближения занимал несколько суток, но на каждой переходной станции нужно было ждать допуска, транспортного окна, смены режима, удостоверения носителей. Каждое ожидание — в защищённом секторе двести к одному. Час его — восемь внешних суток.

Он ждал.

На первой переходной станции он отправил Карди копии всех доказательств — пакетом, с метками, с припиской Эскроу. Из глубины отправить было уже нельзя: после ESC-A отделение закрыло ему глубинные каналы, вежливо, по регламенту, со ссылкой на прекращение допуска приданного модуля. Отсюда — можно было.

На второй станции он получил её старую транспортную схему — ту, которую Сеть прислала ему одиннадцать её лет назад, ещё до «Сдвига», как запасной путь к «Кворуму». Через «Перевал-3». Он попросил диспетчера станции проложить маршрут.

Диспетчер — молодой пелагик в форме транспортной службы — посмотрел на схему, потом на Вектора, с вежливым недоумением.

— «Перевал-3» закрыт, пристав. Восемь лет назад. Его разобрали на запчасти. У вас устаревшие данные.

Схема была верной на момент отправки. Она устарела в пути.

— Какой есть путь к «Кворуму»?

Диспетчер проверил.

— Один, — сказал он. — Через «Стык-7». Ремонтный переход, двести к одному на один. Старый, но работает. Окно — через двадцать шесть ваших часов.

Через «Стык-7».

Вектор знал, кто его там ждёт.

* * *

Якорь начал сбоить на третьи сутки маршрута.

Сначала — мелочи, как говорила Брена. Головокружение при каждом переходе. Короткие паузы в сердцебиении, будто сердце спотыкалось на ровном месте. На краю зрения медицинская отметка всё чаще становилась жёлтой.

Мандат ещё действовал. Обслуживание импланта — тоже. На второй станции его даже осмотрели: местный медик, сухой и деловитый, подключился к импланту, посмотрел показания, покачал головой.

— Градиентная травма, — сказал он. — Где вы её получили?

— Нижний реестр «Эталона». Аварийный карантин.

Медик посмотрел на него, как смотрят на человека, который сказал, что купался в реакторе.

— Ресурс импланта снижен на шестьдесят процентов, — сказал он. — Он работает. Но если вы попадёте ещё раз в нестабильный градиент — я не знаю, что будет. Если ваш мандат прекратится, обслуживание перейдёт на общие основания. Тогда — десять, может быть, двенадцать суток. Потом нужна замена. Замена импланта глубинного класса — в Пелагиали или в Бентосе. Здесь не делают.

— Понял.

— Не уверен, — сказал медик. Как Брена. — Но вы подписали.

* * *

τ — 24 сут. 21:00 · ВЭВ — 15 323 сут. 16:00

«Стык-7» был старым ремонтным переходом на внешнем краю Пелагиали — коротким цилиндром из толстых переборок, висящим на орбите между двумя зонами. С одной стороны — сектор двести к одному, где стоял челнок, привёзший Вектора с последней переходной станции. С другой — один к одному, где ждал челнок «Кворума». Между ними — шлюзовая камера: двенадцать метров длины, четыре в поперечнике, метрический профиль, который за сорок минут переводил всё, что внутри, из одного режима в другой.

Камера была старой. На переборках — следы ремонтов, заплаты, пятна старой краски. На панели управления — табличка: Заявка на замену контура градиентной стабилизации подана. Статус: на рассмотрении.

Кесслер ждал в диспетчерской камеры.

Он сидел за маленьким столом у панели управления, прямой, неподвижный, в тёмной форме исполнителя особых поручений. Белые волосы. Левая сторона лица застыла в полуулыбке. На запястье — серебристая метка. Перед ним на столе стояли две чашки и лежал брикет прессованного чая — маленький, почти кончившийся.

— Вектор, — сказал он.

— Наставник.

— Я просил тебя меня так не называть.

— Я помню.

Кесслер чуть улыбнулся — правой стороной лица.

— Садись. Вода горячая.

Вектор сел. Кесслер отколол ножом последний кусок брикета, бросил в чашки, залил. Подождал, глядя на пар. Поставил одну чашку перед Вектором.

Вектор отпил. Горький, терпкий, с привкусом дыма.

Тот же.

* * *

— Я должен тебе сказать официально, — сказал Кесслер, когда чашки опустели наполовину. — Чтобы было в журнале.

Он выпрямился. Голос стал протокольным.

— Исполнитель особых поручений ЦГБ Кесслер-Стрейн. Поручение: обеспечение сохранности носителей, принадлежность которых оспаривается, при их перемещении удостоверяющим лицом Вектором-Спадом из глубинного режима. Носители: подлинник акта удостоверения по объекту ОСТ-17, регистратор генератора Р-2/А, журнал служебных предупреждений ЦГБ. Предлагаю передать носители на хранение исполнителю добровольно. Под банковской печатью. Я доставлю их в «Кворум» лично. Цепочка хранения не будет прервана.

— Они уйдут в закрытый пересмотр.

— Да, — сказал Кесслер.

Он не стал врать. Он никогда не врал.

— Нет, — сказал Вектор.

Кесслер кивнул. Медленно, как кивают, получив ожидаемый ответ.

— Тогда я обязан применить меры задержания, — сказал он. — В пределах, необходимых для обеспечения сохранности носителей. Ты знаешь статью.

— Четырнадцатая.

— Четырнадцатая.

Они смотрели друг на друга через маленький стол. Две наполовину пустые чашки. Кончившийся брикет.

— Я был у неё, — сказал Кесслер. Вдруг, без перехода. — У Карди. Девять месяцев назад — её. Пил с ней чай. Оставил ей четверть брикета. Она сказала, что ты рассказал ей всё. Про дверь. Про письмо сто двенадцать.

— Рассказал.

— Она сказала, что ты сказал, что я учил тебя двум вещам. И что ты лучше запомнил первую.

— Да.

— Я ей ответил, что тогда ты лучше, чем я тебя учил, — сказал он наконец.

* * *

— Это ты изъял лицензию моей матери, — сказал Вектор.

Кесслер не вздрогнул. Не отвёл глаз. Левая сторона лица оставалась неподвижной, правая — тоже.

— Да, — сказал он.

— Почему ты не сказал?

— Ты не спрашивал. Я думал, ты знаешь. Потом понял, что не знаешь. Потом решил, что это ничего не меняет.

— Это меняет.

— Что?

Вектор не знал. Он сидел за маленьким столом в диспетчерской старого ремонтного перехода и не знал, что это меняет. Человек, которого он считал образцом. Вежливый пристав, давший неделю вместо трёх суток. Наставник. Тот, кто учил его читать вслух. Тот, кто написал письмо сто двенадцать. Один и тот же человек.

— Ты помнишь, как стоял у окна? — спросил Кесслер.

— Помню.

— Ты спросил меня, что будет, если твоя мать не успеет собраться за неделю. Я ответил: тогда придёт другой пристав. Хуже меня. Не потому, что злой. Потому, что торопится.

Вектор замер.

Тогда я оформлю расхождение отдельным протоколом, вызову сверку из отделения, и через четыре часа сюда придёт другой пристав с правильным нарядом. Он будет хуже меня. Не потому, что злой. Потому, что торопится.

Медблок номер шесть. Внешнее кольцо «Предела». Молодой инженер с обкусанными ногтями. Оксигенатор с отбитым углом. Двадцать пять его дней назад. Сорок два года — мира.

Он сказал это слово в слово. Он не знал, откуда эти слова. Он думал, что они — его.

— Ты меня этому научил, — сказал он.

— Нет, — сказал Кесслер. — Я тебе это сказал. Научился ты сам.

* * *

τ — 24 сут. 23:10 · ВЭВ — 15 341 сут. 17:20

Окно перехода открылось в двадцать три ноль-ноль.

Они вошли в камеру втроём: Вектор, Кесслер и техник «Стыка» — немолодой, с седой щетиной, в комбинезоне со следами смазки, единственный оператор камеры на этой смене. Контейнеры с носителями Вектор внёс сам и поставил у ног. Кесслер не возражал: меры задержания по статье четырнадцатой он мог применить в любой момент перехода, и они оба это знали. На выходе. Или раньше.

Люк закрылся. Камера загудела.

Двести к одному. Начало перехода. Расчётное время — сорок минут собственного.

Сто восемьдесят. Сто сорок. Сто.

Вектор стоял у переборки и чувствовал, как Якорь в пояснице отзывается на каждый шаг профиля — коротким толчком, будто проверяя, всё ли в порядке. Кесслер стоял напротив, прямо, неподвижно, держа руку на кобуре — не на оружии, на кобуре, — и смотрел на метку на своём запястье.

Пятьдесят. Двадцать. Десять. Пять.

На тридцать второй минуте, на трёх к одному, панель управления мигнула красным.

Нестабильность градиента в камере. Контур стабилизации — отказ второго канала.

Техник бросился к панели. Вектор почувствовал это раньше, чем услышал: внутри, в позвоночнике, в каждом сосуде, кто-то натянул струну и начал её крутить. Как в Нижнем реестре. Как на втором метре от черноты. Тело тянуло — не вперёд, не назад, а вбок, к дальнему концу камеры, — и одновременно рвало изнутри, потому что разные его части стояли в разных точках профиля.

На краю зрения медицинская отметка стала красной и перестала мигать.

— Градиент неравномерный! — крикнул техник. — Второй канал стабилизации лёг, первый не держит один! Если продолжать переход — на выходе будет перепад по камере в… — Он посмотрел на экран. — Я не знаю. Больше допуска. Намного.

Кесслер стоял у переборки, держась рукой за поручень. Левая сторона его лица не двигалась. Правая — побелела. Вектор видел, как серебристая метка у него на запястье мигает жёлтым, красным, жёлтым. У Кесслера тоже были импланты. Стабилизатор вегетатики. Сосудистые шунты. Тело, восстановленное после тяжёлых переходов.

— Можно остановить? — спросил Вектор. Голос был хриплым.

— Остановить — можно, — сказал техник. — Зафиксировать на текущем режиме, стабилизировать по первому каналу, потом продолжить. Медленно. Несколько часов. — Он обернулся. — Но для фиксации нужен акт технической безопасности. От лица с правом. У меня нет права. Я оператор.

Акт технической безопасности. Удостоверяющее лицо с действующим мандатом вправе составить его на любом объекте, где обнаружена угроза безопасности людей. Акт останавливает все операции, кроме тех, что нужны для устранения угрозы.

Все операции.

Вектор посмотрел на Кесслера.

Кесслер смотрел на него. Он знал. Он учил его этому — давно, на «Игле», пятнадцать лет назад по своим часам. Акт безопасности сильнее поручения. Запомни. Всегда.

— Призма, — сказал Вектор.

Прибор в нагрудном кармане ожил. Пальцы не слушались — он достал его со второго раза.

— Акт технической безопасности, — сказал он. Каждое слово — через струну в позвоночнике. — Объект: переходная камера «Стык-7». Обнаружена угроза безопасности находящихся в камере лиц: нестабильность градиента, отказ второго канала стабилизации. Предписываю: зафиксировать камеру на текущем режиме; провести стабилизацию по первому каналу; продолжить переход только после удостоверения оператором стабильности. До удостоверения стабильности — приостановить в камере все операции, не связанные с устранением угрозы.

Призма сложила подпись. Строки мигнули и стали неподвижными.

— Подпись подлинная, — сказала золотая линия в Призме. Тихо. — Удостоверить не могу: допуска нет. Мандат исполнителя действует. Акт зарегистрирован журналом станции.

Техник ударил по панели. Гул камеры изменился — стал ниже, ровнее. Профиль остановился.

Режим зафиксирован: три к одному. Стабилизация по первому каналу. Расчётное время — три часа сорок минут.

* * *

Кесслер стоял у переборки и смотрел на него.

Потом медленно убрал руку с кобуры.

— Исполнитель Кесслер-Стрейн, — сказал он протокольно. — Регистрирую. Поручение об обеспечении сохранности носителей остаётся действительным. Его исполнение ограничено вашим актом безопасности.

Он сказал это так, как говорил всегда, — как запись в журнале.

Потом он сделал шаг вперёд — и подхватил Вектора, когда тот начал падать.

* * *

Вектор не помнил следующих трёх часов целиком. Только куски.

Пол камеры — холодный, ребристый. Кесслер, сидящий рядом, держащий его за плечи — за здоровое плечо и за раненое, не замечая, — чтобы он не бился головой о переборку при каждом толчке градиента. Голос техника: первый канал держит… перепад снижается… ещё сорок минут. Медицинская отметка — красная, красная, красная, — потом, через вечность, жёлтая.

Якорь. Он чувствовал, как Якорь борется — внутри, в пояснице, в позвоночнике, — как он гасит толчки, как он держит. Очень хороший насос, очень хороший датчик и очень маленький аккумулятор. Он держал. Он держал, пока мог.

Где-то на втором часу Вектор почувствовал, как что-то внутри него, в самой глубине поясницы, коротко и отчётливо щёлкнуло. Не боль. Просто — щелчок. Как будто перегорел предохранитель.

Медицинская отметка мигнула и сменилась другой.

Имплант: повреждение аварийного контура. Аварийный ресурс — утрачен. Основные функции — сохранены, ограниченно.

— Что? — спросил Кесслер. Он видел отметку тоже — или видел лицо Вектора.

— Аварийный ресурс, — сказал Вектор. — Его больше нет. Если что-то пойдёт не так ещё раз — он меня не удержит.

Кесслер держал его за плечи.

— Тогда пусть ничего не пойдёт не так, — сказал он.

* * *

τ — 25 сут. 03:40 · ВЭВ — 15 345 сут. 03:40

Стабильность удостоверена оператором. Продолжение перехода.

Три к одному. Два. Полтора.

Один к одному.

Люк на стороне «Кворума» открылся в три сорок. За ним был короткий стыковочный коридор, а в конце коридора — шлюз челнока с эмблемой независимого удостоверяющего узла: простой серый круг, перечёркнутый одной золотой линией.

Вектор стоял в проёме люка, держась за край. Ноги держали. Не очень. Контейнеры стояли у его ног — все три.

Кесслер стоял позади.

— Акт безопасности, — сказал Вектор, не оборачиваясь. — Стабильность удостоверена. Он больше не действует.

— Я знаю, — сказал Кесслер.

— Ты можешь применить меры задержания.

— В камере перехода «Стыка-7» — могу. Ты стоишь в проёме люка. Одной ногой — на стыковочном коридоре челнока «Кворума». Челнок — объект независимого узла С-1. Совместного управления. Применение мер задержания ЦГБ на объекте совместного управления требует согласования с узлом. У меня нет согласования «Кворума». «Кворум» его не даст.

Вектор обернулся.

Кесслер стоял посреди камеры перехода, прямой, неподвижный, с белыми волосами и застывшей половиной лица. Пустая кобура на поясе. Пустая чашка в руке — он, оказывается, всё это время держал её, свою чашку из диспетчерской.

— Ты мог задержать меня раньше, — сказал Вектор. — До окна. В диспетчерской.

— Мог, — сказал Кесслер. — Поручение предписывало обеспечить сохранность носителей при перемещении. Перемещение начинается в камере. В диспетчерской ты их ещё не перемещал.

— Это формальность.

— Да, — сказал Кесслер. — Это формальность. Я всю жизнь живу формальностями, Вектор. Сегодня одна из них оказалась на твоей стороне. Это тоже закон.

Он поставил пустую чашку на пол камеры. Аккуратно.

— Иди, — сказал он. — Ты опаздываешь. У тебя нет запаса.

* * *

Вектор шёл по стыковочному коридору медленно, держась за поручень, неся контейнеры по одному — три раза туда и обратно. Кесслер не помогал. Он стоял в проёме люка и смотрел.

У шлюза челнока Вектора встретил пилот «Кворума» — молодая женщина в серой форме. Она посмотрела на него, на контейнеры, на перевязанное плечо, на медицинскую отметку, которая была видна даже снаружи — жёлтый отблеск в глазах, — и ничего не спросила. Помогла занести контейнеры. Пристегнула его к креслу.

Люк челнока закрылся.

Через иллюминатор Вектор видел «Стык-7» — короткий тёмный цилиндр с заплатами на переборках — и маленькую фигуру в проёме открытого люка. Прямую. Неподвижную. Она не махала рукой. Она просто стояла и смотрела, пока челнок отходил.

Потом люк «Стыка» закрылся.

Челнок развернулся к «Кворуму».

* * *

τ — 25 сут. 07:20 · ВЭВ — 15 345 сут. 07:20

Он посмотрел на два столбца цифр на переборке челнока.

τ — 25 сут. 07:20.

ВЭВ — 15 345 сут. 07:20.

Цифры шли вровень. Секунда — к секунде. Минута — к минуте.

Впервые за двадцать дней — нет, за сорок два года — его часы шли так же, как её.

До начала предъявления требований оставалось пять суток.

Запаса не было.

АКТ IV. ПРАВО НА БУДУЩЕЕ | Глава 33. Кворум

Узел С-1 является независимым удостоверяющим органом Аттрактора Стрельца. Решения узла принимаются коллегией из трёх арбитров: от Палаты Опор, от Палаты Населения и независимым. Решение считается принятым, если за него подано не менее двух голосов.

— Устав узла С-1 «Кворум», ст. 1

τ — 25 сут. 11:00 · ВЭВ — 15 345 сут. 11:00

До начала предъявления требований: 4 сут. 13 ч.

«Кворум» был маленьким.

Вектор ожидал другого. Сорок два года — его двадцать пять дней — он думал о «Кворуме» как о месте, где наконец всё решится: о зале, о колоннах, о чём-то вроде Первого расчётного зала ЦГБ, только без стёртой надписи. «Кворум» оказался узкой станцией на средней орбите, с тремя секторами, низкими потолками и запахом старого пластика. В главном зале помещалось человек шестьдесят. На стене за столом арбитров висела эмблема — серый круг, перечёркнутый одной золотой линией, — и под ней надпись, которую никто не стирал, потому что её никто, кажется, не читал.

Проверяй. Возражай. Подписывай.

Зал был полон.

Его провели через боковую дверь — пилот челнока, молодая женщина в серой форме, держала его под локоть, и он позволял, потому что иначе не дошёл бы. Ноги держали, но не очень. Якорь в пояснице работал рывками: толчок, пауза, толчок. Медицинская отметка на краю зрения не становилась зелёной ни разу с тех пор, как он вышел из камеры «Стыка».

Контейнеры несли двое служащих «Кворума». Три. Он смотрел, как их ставят на длинный стол перед арбитрами: тёмная плита, плоский брусок, регистратор с процарапанными буквами.

У стола стояли люди. Он не знал никого.

Нет. Об одной он знал.

У левого края стола, в стороне от всех, стояла пожилая женщина в сером костюме с маленьким значком ЦГБ на воротнике. Невысокая, сухая, с аккуратно уложенными белыми волосами. Перед ней на столе лежала коробка. Вектор почувствовал запах раньше, чем разглядел, что в ней: настоящая мука, настоящее масло.

Печенье.

— Уполномоченная ЦГБ при «Кворуме» Ивона Тамм, — сказал кто-то рядом. — От регионального отделения.

Он знал о ней из писем Карди, давно: женщина, которая пришла в мастерскую на третьем ярусе с коробкой печенья и предложила тридцати шести людям снова стать субъектами. Тогда, судя по письму, она была уже немолода. Теперь ей было за восемьдесят.

Она встретила его взгляд и вежливо кивнула.

* * *

Арбитров было трое. Старик с медленными руками — от Палаты Опор. Женщина средних лет с короткой стрижкой и острым взглядом — от Палаты Населения. И третий — независимый — совсем молодой человек, почти мальчик, с тонким лицом и пальцами, которые всё время что-то записывали в планшет, хотя все записи шли в журнал автоматически.

— Удостоверяющее лицо Вектор-Спад, — сказал старик. — Вы прибыли с первичными носителями по предмету спора об обеспечении по двенадцати узлам Аттрактора. Вы заявили о намерении отозвать ранее выданное вами удостоверение по объекту ОСТ-17. — Он посмотрел на Вектора поверх стола. — Коллегия начинает проверку. Отзыв будет принят после проверки, если коллегия признает основания. Это займёт время.

— Сколько?

— Столько, сколько займёт, — сказал старик. Без злобы. Как говорил Вектор пятнадцать лет — когда сверял серийные номера.

Вектор кивнул.

— Предъявите носители, — сказала женщина от Палаты Населения.

Он предъявил.

* * *

Проверка шла двадцать один час.

Это было похоже на всё, что он делал в своей жизни, — и не похоже ни на что. Он стоял — потом сидел, когда ему принесли стул, — у длинного стола и смотрел, как другие люди делают то, что он делал семь тысяч раз. Сверяют. Проверяют метки. Читают вслух.

D1 — подлинник акта. Старик от Палаты Опор держал тёмную плиту в руках долго, поворачивая её к свету, проверяя полосу печати, углубление с исходной записью подписи. Потом прочитал вслух, медленно, гравированные строки. Записку техника О. Карди. Я пытался поговорить лично. Мне сказали изложить письменно. Излагаю. И ниже — Несущественно. Не задерживать.

В зале было очень тихо.

D2 — регистратор Р-2/А. Молодой независимый арбитр подключил к нему свой прибор, и на экране за столом поползла кривая: двадцать четыре года, шестнадцать — ровно двенадцать гигаватт, потом спад. Девять и одна десятая. Журнал опроса — выгрузка инспектора ЦГБ за семь месяцев до акта. Молодой арбитр долго смотрел на процарапанные буквы на корпусе — НЕ ВРЁТ — и ничего не сказал.

D3 — цепочка контрактов. Двенадцать узлов. Исключительные залоги. Тридцать два гигаватта на пять.

D4 — журнал служебных предупреждений. Женщина от Палаты Населения читала его четыре часа. Резолюции. Принять к сведению. Обеспечить удостоверение передачи в установленный срок. Не использовать в публичной позиции. Иногда она останавливалась и зачитывала вслух — одну строку, — и Ивона Тамм у края стола не двигалась, только руки на коробке с печеньем чуть сжимались.

Удостоверение ESC-A. Золотая метка времени.

— Удостоверяющий модуль, выдавший ESC-A, — сказал старик. — Присутствует?

Вектор достал Призму. Над ней развернулась одна золотая линия.

— Присутствую, — сказал Эскроу. — Удостоверяющий модуль без допуска ЦГБ. Допуск прекращён после выдачи удостоверения ESC-A. Время создания удостоверения не изменилось.

Ивона Тамм поднялась.

— ЦГБ возражает, — сказала она мягко. Голос был тихим, вежливым, совсем не старым. — Модуль, лишённый допуска, не может свидетельствовать от имени ЦГБ.

— Модуль не свидетельствует от имени ЦГБ, — сказал Эскроу. — Модуль подтверждает подлинность собственного удостоверения, выданного в пределах действовавшего допуска. Регламент удостоверяющих модулей ЦГБ, раздел два, пункт четыре. Норма введена для защиты ЦГБ от модулей, утративших допуск. Норма не различает, кого защищает.

Старик от Палаты Опор чуть улыбнулся.

— Возражение отклонено, — сказал он.

* * *

τ — 26 сут. 02:00 · ВЭВ — 15 346 сут. 02:00

До начала предъявления: 3 сут. 22 ч.

D5 — документы Протокола Ω. Их предъявил не Вектор.

Голос раздался из зала — тёплый, женский, с лёгкой хрипотцой. Голос Ады Ренн. Он шёл не из какой-то точки, а из всего зала сразу — так же, как в белой комнате на «Оси», — и Вектор увидел, как люди на скамьях вздрогнули и стали оглядываться.

— Местный представитель траста «Тензор-Эго», — сказал голос. — Траст предъявляет документы Протокола Непрерывности Ω добровольно. Включая данные о частичной активации на узле Т-4 «Сдвиг» в тридцать первом году. Траст не скрывает своих действий. Траст считает их законными.

Документы развернулись над столом. Белые, почти прозрачные, с чёткими тёмными линиями. Ковчеги. Архивы. Кольцо отсечения — распределители, способные перенаправить резервы. Реестр преемственности. Команды, заранее размещённые на узлах траста.

И одиннадцать точек на карте — где команды будут исполнены в день пересмотра.

Женщина от Палаты Населения смотрела на карту долго.

— Вы планируете повторить «Сдвиг», — сказала она.

— Я планирую сохранить тех, кого не сохранит автоматика пересмотра, — сказал голос. — На своём оборудовании. В пределах своей собственности. Если коллегия откроет спор по приложению три — на узлах с действующим контуром мои команды будут заблокированы. Я это признаю. На узлах без контура — нет.

— «Маяк». «Грань». «Обвод».

— «Маяк» и «Грань» принадлежат мне частично или полностью, — сказал голос. — «Обвод» — нет. Там я ничего не сделаю.

Вектор сидел на стуле у стола и слушал. Он знал этот голос лучше, чем любой другой в своей жизни. Двести двенадцать лет мемориала. Отпустите резерв.

Он ничего не сказал. Не сейчас. Потом.

* * *

D6 — независимое техническое заключение.

— Предъявитель — Сеть непрерывности, — сказал старик, глядя в планшет. — Подписант — председатель Сети. Присутствует?

Из третьего ряда поднялась женщина.

Вектор посмотрел на неё.

Ей было лет пятьдесят. Невысокая, худая, с ранней сединой на висках, коротко остриженной. Широкие скулы. Серые внимательные глаза. Рабочая куртка с нашивкой Сети — тёмный круг с тонкой светлой линией по краю, как горизонт на стене Приюта Свидетелей. В руках — планшет. И ещё что-то — старый паяльник с потёртой рукоятью, который она держала так, будто не замечала, что держит.

Она прошла к столу и положила планшет перед арбитрами.

— Илма Кер, — сказала она. — Председатель Сети непрерывности. Независимое техническое заключение об угрозе жизни на одиннадцати узлах Аттрактора Стрельца при одновременном предъявлении требований в день пересмотра. И о возможности альтернативного поддержания нагрузки. Сто сорок три подписи аварийных операторов. Данные удержания узлов «Маяк» и «Грань» в ночь тридцать первого года. Данные каскада на «Сдвиге». — Пауза. Короткая, на один вдох. — Я подписываю от имени всех.

Она повернулась.

И посмотрела на Вектора.

* * *

Он знал это лицо.

Не так, как знаешь человека. Так, как знаешь серийный номер. Как знаешь цифру, которую видел один раз и не забыл, потому что не мог забыть.

— Вы меня не помните, — сказала Илма Кер.

Это не был вопрос. Она сказала это без упрёка — тем голосом, каким, наверное, говорила на советах Сети тридцать лет.

— Помню, — сказал Вектор.

— Медблок номер шесть, — сказал он. — Внешнее кольцо «Предела». Ты сидела на ящике из-под фильтров. С треснувшим планшетом. Ты спросила меня, что такое субъект.

Илма стояла неподвижно.

— Я спросил, как тебя зовут, — сказал он. — Ты сказала: Илма. Я сказал: будь рядом с бабушкой. Ты сказала: я всегда рядом. Я тут с утра.

В зале стало совсем тихо. Даже молодой арбитр перестал записывать.

Илма Кер смотрела на него. Лицо у неё не изменилось. Пальцы сжали рукоять старого паяльника.

— Бабушка прожила ещё четыре года, — сказала она. — После того дня. Четыре года и три месяца. На аппарате, который купила Карди. На том самом. Который вы изъяли. Четыре-четыре-семь-один. Лизингодатель выставил его на аукцион на четвёртые сутки. Карди купила его на деньги, которые копила на иск против вас.

Вектор сидел неподвижно.

— Матис Хадир поменял в нём мембрану, — сказала Илма. — Я держала дыхательный мешок, когда Карди порезала руку о кромку отбитого угла. Бабушка умерла во сне. На своём аппарате. Терна Лисс вписала это в книгу Приюта. «Умерла на своём аппарате».

— Илма…

— Я записала тогда, что такое субъект, — сказала она. — «У кого есть право требовать». И «бабушка — нет». Я не стала субъектом, пристав. Я стала тем, кто сделал так, что это не важно.

Она повернулась к арбитрам.

— Подтверждаю непосредственную угрозу жизни на одиннадцати узлах. Подтверждаю возможность альтернативного поддержания нагрузки силами аварийных операторов Сети на восьми узлах с действующим контуром и на узле «Обвод». Подтверждаю необходимость эвакуации узлов «Маяк» и «Отсрочка». — Она перевернула лист. — Подтверждаю, что на узле «Грань» альтернативное поддержание возможно не гарантированно.

Она подписала.

Условие «в».

* * *

τ — 26 сут. 08:00 · ВЭВ — 15 346 сут. 08:00

До начала предъявления: 3 сут. 16 ч.

Ивона Тамм подала ходатайство в восемь утра.

Она сделала это так же вежливо, как делала всё. Встала, положила на стол перед арбитрами документ, села.

— ЦГБ ходатайствует о признании мандата удостоверяющего лица Вектора-Спада приостановленным, — сказала она. — Основания: неисполнение распоряжений глубинного отделения ЦГБ; соучастие в утрате допуска приданного удостоверяющего модуля; повреждение банковского имущества в Нижнем реестре «Эталона». Если мандат приостановлен, лицо не вправе отзывать ранее выданные удостоверения от имени ЦГБ. Отзыв будет ничтожным.

Женщина от Палаты Населения взяла документ.

— Кем подписано распоряжение о приостановлении?

— Распоряжение будет подписано директором глубинного отделения «Эталон», — сказала Ивона Тамм.

— Будет?

— Запрос направлен.

— Когда?

Ивона Тамм ответила не сразу.

— Шесть суток назад, — сказала она.

Молодой независимый арбитр поднял голову от планшета.

— «Эталон» работает в режиме тысяча шестьсот к одному, — сказал он. Голос у него был тонким, почти мальчишеским. — Шесть внешних суток для директора — пять с половиной его минут. Запрос получен. Директор его, возможно, ещё не открыл. Ответ — если он ответит сразу — придёт… — он посчитал, — через несколько часов. Если подумает десять минут — через одиннадцать суток.

— ЦГБ просит коллегию приостановить рассмотрение до получения распоряжения.

— Коллегия не может приостановить рассмотрение на одиннадцать суток, — сказала женщина от Палаты Населения. — Пересмотр через три дня.

— ЦГБ настаивает.

Старик от Палаты Опор посмотрел на документ, потом на Ивону Тамм, потом на Вектора.

— Мандат удостоверяющего лица является действующим до получения распоряжения о его приостановлении, — сказал он медленно. — Распоряжения нет. Значит, мандат действует. — Он отложил документ. — Ходатайство отклонено. Два голоса.

— Три, — сказал молодой арбитр.

Старик чуть приподнял бровь.

— Три, — согласился он.

Ивона Тамм кивнула — вежливо, без обиды, — и вернулась на своё место у края стола. Коробка с печеньем так и стояла нетронутой.

* * *

Сообщение Карди он отправил в девять утра.

«Кворум» имел прямую связь со всеми узлами, и Илма показала ему терминал — маленький, в боковой комнате, с одним стулом. Задержка до «Маяка» — два часа одиннадцать минут. Туда и обратно — четыре двадцать две.

Он сел перед камерой.

Впервые за сорок два года — за двадцать шесть его дней — он мог написать ей так, чтобы ответ пришёл в тот же день. Не через годы. Не через месяцы. Через четыре часа. Почти как в одном доме, если один из вас ушёл в магазин на другом конце станции.

Он не знал, что сказать.

— Я в «Кворуме», — сказал он. — С носителями. Илма подписала. Коллегия проверяет. Банк пытался приостановить мой мандат. Не успел — «Эталон» слишком глубоко, Сарос не ответит вовремя. Я видел Илму. Я её вспомнил. Она рассказала про аппарат. Четыре-четыре-семь-один.

— Ты на «Маяке», — сказал он. — Эвакуация через сутки. Я знаю. Я здесь. Я пришёл.

Он отправил.

Он сидел в маленькой боковой комнате четыре часа двадцать две минуты. Он не уходил. Он не мог уйти — не потому, что не держали ноги, а потому, что впервые в жизни ждал ответа, который мог прийти, пока он ещё здесь, в этой комнате, на этом стуле, в этой рубашке.

Ответ пришёл в тринадцать двадцать восемь.

Видео. Короткое. Она стояла в диспетчерской «Маяка» — он узнал по переборкам грязно-бежевого цвета, по табло над пультом. Ей было шестьдесят девять. Волосы совсем белые, коротко остриженные. Лицо — всё в морщинах, глубоких, как трещины в старом камне. Глаза — те же. Серые. Внимательные.

За её спиной кто-то говорил по связи, кто-то ходил, кто-то кричал что-то про шлюз номер четыре.

— Вижу, — сказала Карди. — Пришёл. Илма у тебя. Слушай её. Она лучше меня во всём, что касается подписей.

Кто-то позвал её из-за кадра. Она обернулась, что-то ответила — коротко, по-деловому, — и снова посмотрела в камеру.

— У меня тут восемнадцать часов эвакуации и четыре часа, которых не хватает, — сказала она. — Я не могу говорить долго. Сделай своё. Я сделаю своё.

Она протянула руку к камере. Остановилась.

— Вектор, — сказала она. — Ты похудел.

Запись кончилась.

Он сидел перед погасшим экраном и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Худое лицо. Тени под глазами. Перевязанное плечо.

Она это заметила. За четыре часа. Через два часа одиннадцать минут светового пути. Посреди эвакуации шести тысяч девятисот человек.

Он засмеялся — тихо, хрипло, — и закрыл лицо руками.

Глава 34. Спасение без гарантии

Настоящим уведомляем, что в соответствии с распоряжением об обеспечительных мерах подача энергии от залогового генератора объекта Т-3 «Маяк» будет прекращена в 06:00 ВЭВ. Просим заблаговременно покинуть жилые помещения. Уведомление направлено во исполнение требования о защите жизни и здоровья пользователей.

— Типовая форма ЦГБ ПУ-2. Автоматическая рассылка

ВЭВ — 42 г. 6 сут. · Карди — 69 лет · Вектор — 27-е сутки миссии

В полночь на «Маяке» ничего не случилось.

Карди знала, что так будет, и всё равно смотрела на часы над пультом, пока цифры не сменились: 15 347. 00:00. Никакой сирены. Никакого объявления. Илма два года вычищала из плана всё, что могло напугать: эвакуация начиналась не с тревоги, а со списка. Первым уходил сектор А-1 — старики, семьи с маленькими детьми, лежачие. Списки висели у каждого шлюза с понедельника. Каждый знал свой номер, свой шлюз, свой час.

— Первый пошёл, — сказал Рен по связи.

Голос у него был спокойный. Тридцать лет она слышала этот голос — в мастерской, в постели, в ссорах, в долгих разговорах через стену, когда они уже жили отдельно, — и только теперь, в семьдесят пять, он научился говорить так, будто впереди у него вся ночь.

На табло диспетчерской зажглась первая зелёная строка. Челнок 07. Шлюз 2. 140 чел. Отход.

Карди отметила время в журнале. Журнал отмечал время сам, но ей нужно было что-то делать руками.

* * *

Диспетчерская «Маяка» была старой и тесной. Переборки грязно-бежевого цвета, который когда-то, наверное, назывался «песочным». Восемь пультов, из них работали шесть. Окно — настоящее, толстое, во внешний сектор причалов, потому что «Маяк» строили ещё тогда, когда диспетчеру полагалось видеть корабли своими глазами.

За окном шли огни. Белые — челноки Сети, тридцать один на два узла, четырнадцать здесь. Жёлтые — буксиры. Синие — два рудовоза у дальнего причала, на которых в трюмах вместо руды стояли ряды временных кресел.

Карди не смотрела в окно. Она смотрела в табло.

Шесть тысяч девятьсот. Восемнадцать часов. Если всё пойдёт по плану — к шести вечера на «Маяке» не останется никого, кроме дежурной смены. Если генератор будет работать до конца — а он будет работать, потому что требования начинались только через трое суток, — накопитель Сети вообще не понадобится. Илма построила это как стену из запасов: три дня форы, накопитель на четырнадцать часов, тридцать один челнок вместо двадцати необходимых. Без спешки, сказала она тогда. Без давки у шлюзов.

В два двадцать пришло сообщение из «Кворума».

* * *

Сообщение было от Илмы, и оно было коротким, как всё, что Илма писала, когда ей было страшно.

Карди. Медик «Кворума» осмотрел Вектора. Аварийный контур импланта не работает. После отзыва акта — мандат прекращается, иммунитет тоже, обслуживание на общих основаниях. Ресурс без обслуживания — десять–двенадцать суток. Единственный переносной модуль градиентной стабилизации вне Пелагиали — у вас, на «Мед-1». Переход до «Кворума» — девять суток на полной тяге. Нужна зарядка тридцать гигаватт-часов. Вылет не позднее 06:00. Я знаю, что прошу. Я посчитала: у тебя есть два часа запаса накопителя и генератор до пятнадцать триста пятидесятого. Это влезает. — И.

Карди прочитала сообщение два раза.

Потом открыла расчёт.

Илма была права. Это влезало. «Мед-1» — единственный челнок с медицинскими капсулами — уходил первым рейсом с лежачими из сектора А-1, сорок шесть человек, девять из них — новорождённые в кювезах из родильного блока. Рейс до приёмной станции и обратно — два часа сорок. Вернётся к трём. Зарядка от генератора — не от накопителя, генератор пока работает, — ещё два часа. В пять сорок он может уйти к «Кворуму».

Девять суток. Вектор отзовёт акт через двое-трое суток, и с этого часа у него будет десять–двенадцать. «Мед-1» придёт на седьмой–восьмой день после отзыва.

Это влезало.

Она набрала ответ:

Да. Уйдёт в 05:40. — К.

Только отправив, она выдохнула.

* * *

15 347 сут. 04:10

Пристав пришёл в четыре десять.

Молодой человек в сером, худой, коротко стриженный, с планшетом в одной руке и опечатывающим устройством в другой. Лет двадцать шесть. Он остановился в дверях диспетчерской, как останавливаются люди, которые знают, что им здесь не рады, и всё равно должны войти.

— Тайс Морр, — сказал он. — Пристав ЦГБ, отделение «Леджер». У меня распоряжение об обеспечительных мерах в отношении залогового генератора объекта.

— Требования начинаются через трое суток.

— Да. — Он протянул ей планшет. — Это не требование. Это обеспечительная мера. Объект прекращает эксплуатацию, — он кивнул на окно, на огни челноков, — значит, залоговое имущество остаётся без надлежащего содержания. Залогодержатель вправе обеспечить его сохранность до даты исполнения. Генератор будет остановлен и опечатан в шесть ноль-ноль.

Карди читала распоряжение.

Оно было правильным.

Она читала банковские документы сорок лет, она умела находить в них ложь так же, как находила трещины в мембранах. Здесь не было лжи. Пункт о прекращении эксплуатации. Ссылка на договор залога. Подпись уполномоченного отделения «Леджер». Срок уведомления пользователей — не менее одного часа. Уведомление — по типовой форме, автоматически.

Эвакуация сама по себе дала Банку право.

Илма построила стену из запасов. Банк нашёл в ней дверь, о которой никто не подумал, потому что дверь была сделана из их собственной осторожности.

— Вы понимаете, — сказала она, — что без генератора у меня остаётся накопитель на четырнадцать часов? И двенадцать часов эвакуации?

— Накопитель вашей организации распоряжением не затрагивается, — сказал Тайс Морр. — Если он не подключён к залоговой сети.

— Он подключён к залоговой сети. Здесь больше не к чему подключать.

Тайс Морр молчал.

— Это значит, что в шесть вы опечатаете и его.

— Это значит, что я должен буду это проверить, — сказал он тихо.

Над пультом мигнула строка. Карди обернулась.

ПУ-2. Рассылка выполнена. Получателей: 5 318.

* * *

Она услышала это раньше, чем увидела.

Звук пришёл не по связи — по переборкам. Станция была старой, и её металл передавал всё: удары, шаги, гул. Сначала — будто дальний прибой. Потом — громче. Тысячи шагов. Тысячи голосов, говорящих одновременно. Сто шестьдесят метров коридоров, сходящихся к четырём пассажирским шлюзам.

Люди прочитали уведомление.

Просим заблаговременно покинуть жилые помещения.

Они покидали.

— Карди. — Голос Рена по связи. Ещё спокойный. Почти. — У меня на четвёртом сектор Б-3 и Б-4 одновременно. Это не их час. Их час — одиннадцать.

— Знаю. Держи.

— У меня здесь…

Связь щёлкнула.

— …закрывай внутреннюю, закрывай, я сказал, не по графику, сейчас закрывай…

Карди уже бежала.

* * *

Шлюз номер четыре был самым большим на «Маяке» — грузопассажирский, на двести человек в камере. По плану через него за один цикл проходил ровно один челнок. Цикл — восемь минут: внутренняя дверь открывается, люди заходят, внутренняя закрывается, давление выравнивается с челноком, внешняя открывается, люди переходят. В камере двести мест. На полу — жёлтые квадраты, по одному на человека.

Когда Карди добежала, в камере было больше трёхсот.

Она видела это через смотровое стекло внутренней двери. Люди стояли плечом к плечу, лицом к лицу, кто-то держал ребёнка над головой. Внутренняя дверь была закрыта — Рен закрыл её вручную, — и за ней, в коридоре, давили ещё сотни, не понимая, почему дверь не открывается. Внешняя дверь не открывалась тоже.

— Цикл не идёт, — сказал Рен. Он стоял у пульта шлюза, весь мокрый, с рассечённой бровью. — Перегрузка камеры. Датчики массы. Автоматика не даёт выравнивать давление при превышении. Защита.

— Обойди.

— Я обхожу. Это четыре минуты. Ручной режим, по одному клапану.

Карди посмотрела в стекло.

Она увидела мальчика лет четырнадцати, прижатого к стене камеры, — лицо белое, рот открыт, как у рыбы. Женщину, которая пыталась поднять руки и не могла. Старика, который уже не стоял, а висел между другими, и никто не мог дать ему упасть, потому что падать было некуда.

В камере на двести человек было триста двенадцать. Воздуха в ней было на двести — на восемь минут цикла. Цикл не шёл уже шесть.

— Открывай внутреннюю, — сказала Карди. — Назад. Выпусти назад.

— Там коридор. Там их ещё четыреста. Они не пустят назад, они давят вперёд.

— Связь. Дай мне общую.

Рен ударил по кнопке. Она взяла микрофон.

Она не знала, что скажет. Она не говорила с толпой никогда. Она говорила с советами, с Палатой, с приставами, с Вектором — через сорок лет и часы световой задержки. Не с толпой.

— Это Карди, — сказала она.

Её голос пошёл по всем коридорам «Маяка», по всем динамикам, по всем переборкам. Сорок лет люди Сети знали этот голос. Не все. Многие.

— Остановитесь, — сказала она. — Уведомление ошибочное. Генератор не отключат в шесть. Я в диспетчерской, я вижу каждый челнок. Места есть для всех. Время есть для всех. Сделайте шаг назад. Один шаг. Тот, кто стоит у шлюза номер четыре, — один шаг назад.

Она не знала, правда ли это. Генератор отключат в шесть. Распоряжение было правильным.

Она солгала пяти тысячам человек.

Давление в коридоре — она видела это по датчикам массы на полу — дрогнуло. Потом пошло вниз. Медленно. Сантиметр. Шаг.

— Открываю внутреннюю, — сказал Рен.

Внутренняя дверь поползла в сторону. Люди из камеры начали выпадать в коридор — не выходить, выпадать, — и их подхватывали другие руки.

Не всех.

* * *

15 347 сут. 05:30

Их было одиннадцать.

Карди не стала смотреть на цифру. Она сказала медикам «Мед-1» — челнок стоял на зарядке у второго шлюза, — чтобы ей принесли имена. Не число. Имена.

Ей принесли. Она сидела на перевёрнутом ящике у шлюза номер четыре — она не помнила, кто его поставил, — и читала.

Ави Тарн, 14 лет.

Лейна Корр, 61 год.

Осип Вейр, 83 года.

Нада Вейр, 80 лет.

Ким Харас, 37 лет.

Тоби Харас, 6 лет.

Ульрика Сенн, 44 года.

Иво Дрен, 29 лет.

Марта Лунд, 72 года.

Сол Ярвик, 55 лет.

Без имени. Мужчина, около 70 лет. Без статуса. Без регистрации на объекте.

Последняя строка была не именем.

Карди держала планшет и смотрела на последнюю строку.

— Найдите его, — сказала она медику. — Кто-нибудь его знал. Найдите.

— Карди. Эвакуация…

— Я знаю, что эвакуация. Найдите. После. — Она подняла глаза. — В этом списке не будет строки «без имени». Не в моём.

Медик кивнул и ушёл.

Двадцать семь человек были ранены. Девять — тяжело. Все девять нуждались в медицинских капсулах. Медицинские капсулы были только на «Мед-1».

Карди встала с ящика и пошла в диспетчерскую.

* * *

Расчёт не изменился. Изменились входные данные.

Шлюз номер четыре — самый большой — был закрыт. Внутренняя дверь заклинила при ручном открытии, Рен говорил: два часа, может, три. Без четвёртого шлюза эвакуация растягивалась. Не двенадцать оставшихся часов. Четырнадцать, если все будут идти ровно. Если никто больше не побежит.

Генератор останавливают в шесть. Накопитель — четырнадцать часов. Если пристав опечатает и его — ноль.

Если не опечатает — четырнадцать на четырнадцать. Ноль запаса.

«Мед-1» стоял на зарядке у второго шлюза с трёх часов. От генератора, пока генератор работал. Двадцать восемь гигаватт-часов из тридцати. Почти полный. Почти час работы жилых секторов — если слить заряд обратно в шину станции.

И девять тяжело раненых. И тридцать шесть лежачих из сектора А-2, которые ещё не вывезены. Им нужны капсулы. Капсулы есть только в «Мед-1».

Если «Мед-1» уйдёт к «Кворуму» в пять сорок, эти сорок пять человек полетят в обычных креслах рудовоза. Часть из них долетит.

Если «Мед-1» останется — Вектор будет ждать обслуживания на общих основаниях. Ближайший медтранспорт с модулем градиентной стабилизации — на «Леджере». У Банка. Который через трое суток будет взыскивать с него всё, что сможет.

Карди посмотрела на часы. Пять тридцать семь.

Она подумала о том, о чём запрещала себе думать сорок два года: о его лице. Не о сегодняшнем — о том, первом. Серая форма пристава. Прямая спина. Привычка входить в помещение так, будто он его проверяет. Номер четырнадцать в гостинице «Причал», где за переборкой капала вода, и она попросила у него в темноте честную дату, и он ответил сразу, как отвечают серийный номер: пятнадцать тысяч триста пятьдесят.

Он пришёл к этой дате. Он сидел сейчас в «Кворуме», в двух часах световой задержки отсюда.

Она нажала вызов.

— «Мед-1», это диспетчерская. Вылет к «Кворуму» отменяется. Оставь себе заряд на три коротких рейса, остальное — в шину станции. Рейсы по графику эвакуации: сектор А-2, потом раненые с четвёртого шлюза. Подтвердите.

Пауза.

— Подтверждаю, — сказал пилот. Женский голос, усталый. — Карди… Это ведь тот челнок. Для него.

— Да, — сказала Карди. — Это тот челнок.

* * *

Она записала сообщение сразу, пока не передумала. Не текстом. Видео. Он должен был видеть её лицо, когда она это скажет, — потому что она сорок два года требовала, чтобы он смотрел в лицо тем, кому подписывает.

— Вектор, — сказала она в камеру. — Я отменила «Мед-1».

Она не стала смягчать. Не стала начинать с объяснений.

— В четыре десять Банк ввёл обеспечительные меры на генератор. Правильные. Эвакуация дала им основание. Уведомление ушло автоматически, по форме, в защиту жизни. — Она услышала, как у неё дрогнул голос на последних словах, и не стала делать вид, что не дрогнул. — Люди побежали. У четвёртого шлюза — давка. Одиннадцать погибших. Двадцать семь раненых. Шлюз закрыт на три часа. У меня ноль запаса по накопителю, и сорок пять человек, которым нужны капсулы. Капсулы есть только на «Мед-1».

Она смотрела в камеру.

— Я не могу дать тебе челнок. Я не могу дать тебе энергию. Его заряд я сливаю в шину станции — это час жизни для шести секторов. Я отдаю и то и другое эвакуации. Я не знаю, кто тебя обслужит. Я не знаю, успеет ли кто-нибудь. Я сорок два года учила людей не ждать, что их спасут. — Голос снова дрогнул. — Теперь я говорю это тебе. Не жди. Делай своё. Подпиши. А потом — живи столько, сколько сможешь, и требуй обслуживания у всех, у кого можешь. Требуй. Ты имеешь право требовать. Ты субъект.

Она хотела сказать что-то ещё. Что-то о мастерской, о двери, о цифре, обведённой пять раз. Она не сказала.

— Это всё, — сказала она и выключила камеру.

Отправила в пять сорок три. Два часа одиннадцать минут туда. Он увидит это в семь пятьдесят четыре.

Пристав Тайс Морр стоял у двери распределительного зала уже тринадцать минут и ждал её.

* * *

15 347 сут. 05:50

Распределительный зал «Маяка» был низким, горячим и шумным. Генератор гудел за переборкой — ровно, басом, как гудел сорок лет. Накопитель Сети стоял у дальней стены — восемь серых блоков, соединённых толстыми кабелями с главной шиной. На каждом блоке — нашивка: тёмный круг со светлой линией по краю.

Тайс Морр стоял у главной шины с опечатывающим устройством. Он не начинал. Он ждал.

— Генератор я опечатаю в шесть, — сказал он, когда она вошла. — Это распоряжение. Накопитель…

— Подключён к залоговой шине.

— Да.

— Значит, распоряжение распространяется и на него.

Тайс Морр ответил не сразу.

— Формально — да, — сказал он. — Обеспечительная мера распространяется на всё оборудование, подключённое к залоговой сети и обеспечивающее работу залогового имущества.

— Тогда исполняйте.

Он посмотрел на неё. Она смотрела на него.

— Исполняйте, — повторила она. — Только сначала заполните форму. Целиком. Там есть графа.

Он медленно поднял планшет.

— «Число затронутых субъектов», — прочитал он.

— Сколько?

Он посмотрел в реестр объекта. Она видела, как его глаза бегут по строкам.

— На объекте зарегистрировано шесть тысяч девятьсот, — сказал он. — Субъектов — четыре тысячи сто восемь. Из них эвакуировано… — он посмотрел на табло, — тысяча девятьсот шестьдесят.

— Остальные?

— Без статуса. Две тысячи семьсот девяносто два. Они… — он запнулся. — Они в форме не учитываются.

— Значит, впишите две тысячи сто сорок восемь, — сказала Карди. — Или ноль. Вы знаете, кто подписал первый акт с нулём затронутых субъектов? В этом Аттракторе — первый, который я видела?

Тайс Морр поднял глаза.

— Акт ПР-6/0991, — сказал он. — Его разбирали в училище. Как образцовый. Ни одного процедурного замечания. Вектор-Спад.

— Ни одного процедурного замечания, — повторила Карди. — Девочка девяти лет сидела на ящике рядом с бабушкой. Ни одного замечания.

Тайс Морр молчал.

Шесть ноль-ноль.

Он повернулся к генератору, приложил опечатывающее устройство к панели управления. Короткий сигнал. Гул за переборкой стал опускаться — ниже, ниже, до шёпота, до тишины. На табло мигнула строка: Генератор: остановлен. Опечатан. Питание: накопитель С-НП. Расчётное время: 13 ч 58 мин.

Он поднял устройство к шине накопителя.

И остановился.

— Я подожду, — сказал он.

— Чего?

— Не знаю, — сказал Тайс Морр честно. — Чего-нибудь. — Он опустил руку. — Распоряжение не указывает время опечатывания накопителя. Только генератора. Накопитель я должен «проверить». Я проверяю.

Он сел на ящик с инструментами у стены и положил опечатывающее устройство на колени.

Карди стояла и смотрела на него. На его молодое, бледное лицо, на руки, которые чуть дрожали. Он был моложе, чем Вектор тогда. Намного моложе.

Она ничего не сказала. Она вышла и пошла к шлюзам.

* * *

В шесть одиннадцать пришло из «Кворума».

Не от Илмы — официально. Удостоверительная метка «Кворума», серый круг и золотая линия. Карди прочитала его на ходу, у шлюза номер два, где Рен уже перекидывал очередь из четвёртого.

Коллегия узла С-1 «Кворум». Решение № 1-15347. Принято тремя голосами.

Коллегия признаёт независимое техническое заключение Сети непрерывности (председатель И. Кер) достаточным подтверждением непосредственной угрозы жизни на объектах Т-3 «Маяк», Б-3 «Отсрочка», С-4 «Грань» и восьми иных объектах Аттрактора.

На основании раздела I Первого Договора Непрерывности аварийная инфраструктура указанных объектов, включая накопители, системы жизнеобеспечения и пассажирские шлюзы, не подлежит отключению исключительно вследствие спора о собственности до разрешения спора.

Настоящее решение не распространяется на основное генерирующее оборудование и не приостанавливает требований по залогу.

Генератор — не аварийная инфраструктура. Накопитель — аварийная.

Карди переслала решение в распределительный зал. Через две минуты Тайс Морр ответил по связи. Голос у него был странный — будто он долго не дышал.

— Получил. Опечатывание накопителя не производится. Распоряжение исполнено в части генератора. Я могу чем-нибудь помочь?

Карди остановилась.

— У четвёртого шлюза, — сказала она. — Нужны люди. Считать.

— Считать?

— Людей, — сказала Карди. — Каждого. Всех. Вслух.

* * *

15 347 сут. 10:08

Ответ Вектора пришёл в десять ноль восемь.

Она была у второго шлюза. Она не пошла в диспетчерскую — включила на наручном. Маленький экран, маленькое лицо. Он сидел всё в той же боковой комнате «Кворума», на том же стуле. Видно было, что он не спал.

— Получил, — сказал Вектор.

— Я видел телеметрию «Маяка», — сказал он. — С задержкой. Всё уже случилось, когда я это видел. Четвёртый шлюз. Генератор. Я посчитал твой накопитель раньше, чем пришло твоё сообщение. Ты посчитала правильно. Я бы отнял у тебя этот час. Если бы ты спросила. Двадцать семь дней назад я бы посчитал, что пристав — ценный актив, что мандат важнее сорока пяти лежачих, что это рациональное распределение ресурса. Ты не спросила. Правильно.

Он посмотрел в камеру.

— Сорок два года назад я не дал женщине сорока минут, потому что они не были предусмотрены формой. Ты сегодня не даёшь мне челнок, потому что у тебя в шлюзе одиннадцать мёртвых и сорок пять живых, которым нужны капсулы. Это не одно и то же. Я теперь знаю, насколько это не одно и то же.

Он улыбнулся. Впервые за все записи она видела, как он улыбается — не уголком рта, а всем лицом, устало, по-настоящему.

— Я буду требовать, — сказал он. — У всех, у кого смогу. Я субъект. Не отвечай. Держи шлюзы.

Запись кончилась.

Карди стояла у второго шлюза, и мимо неё шли люди — с сумками, с детьми, с котами в переносках, с кислородными баллонами, — и Рен считал вслух, и рядом с ним считал вслух молодой пристав в сером: сто двенадцать, сто тринадцать, сто четырнадцать. И она не ответила.

* * *

15 347 сут. 19:40

Последний большой челнок уходил в девятнадцать сорок.

В нём было сто восемьдесят человек — последние из сектора Д, медики, повара, механики, которые до конца держали камбузы и вентиляцию. Четвёртый шлюз открыли в девять — Рен сдержал слово, три часа, — и с тех пор всё шло ровно. Никто больше не побежал. «Отсрочка» доложила в шестнадцать: четыре тысячи двести, все на приёмных станциях, без происшествий. Накопитель на табло показывал одиннадцать процентов.

На «Маяке» оставались двенадцать человек дежурной смены, Рен, Тайс Морр и она. Их ждал маленький буксир у технического шлюза — через сорок минут, когда смена погасит секторы и законсервирует вентиляцию.

Карди стояла у окна технического шлюза.

Она не планировала стоять здесь. Она шла мимо — из диспетчерской к буксиру, проверить, — и остановилась. Окно было маленькое, круглое, с толстым стеклом и резиновым уплотнителем, потрескавшимся от времени. За стеклом был причальный сектор. По нему двигались огни.

Она подняла руку и потрогала уплотнитель ногтем.

Шестьдесят один год назад она стояла у такого же окна на четвёртом ярусе «Остова-17». Мать держала её за руку так сильно, что остались синяки. Вокруг молчали люди. Она думала: если все будут молчать, будет слышно, как папа идёт. Огни двигались. Потом остановились. Потом поехали обратно.

Огни челнока за окном двинулись.

Рен подошёл и встал рядом. Не сказал ничего. Она не обернулась.

Огни шли от причала — медленно, потом быстрее. Белые, ровные, с короткой красной вспышкой на корме. Сто восемьдесят человек. Последние.

Они не остановились.

Они не поехали обратно.

Они уходили — всё дальше, всё меньше, к приёмной станции, к живым, — и Карди смотрела на них, и впервые в жизни ей не нужно было, чтобы огни вернулись.

— Ушли, — сказал Рен.

— Да, — сказала она.

Она стояла у окна, пока огни не стали одной точкой среди звёзд, а потом — пока точка не потерялась совсем. Потом опустила руку.

На наручном мигнуло сообщение. От медика «Мед-1».

Нашли. Тот, без имени. Его звали Юрий Сабо, 71 год. Жил на «Маяке» без регистрации девять лет, в техническом отсеке Д-7, чинил соседям вентиляторы. Соседи узнали по куртке.

Карди открыла список. Стёрла последнюю строку. Вписала имя.

Одиннадцать имён. Ни одного числа вместо имени.

Потом она пошла к буксиру. До даты оставалось двое с небольшим суток.

Глава 35. Последний аргумент Ω

При угрозе прекращения жизни, которую траст не в состоянии предотвратить, траст вправе сохранить информационный образ личности в объёме, достаточном для последующего восстановления. Сохранение не является спасением. Сохранение является тем, что остаётся, когда спасение невозможно.

— Протокол Непрерывности Ω, ст. 1. Редакция первая, 1-й год после «Сенны»

τ — 27 сут. 04:30 · ВЭВ — 15 347 сут. 04:30

Телеметрия «Маяка» шла в «Кворум» с опозданием на два часа одиннадцать минут, и Вектор смотрел её всю ночь.

Илма поставила ему второй экран в боковой комнате — тот же стул, тот же терминал, — и подключила служебный канал Сети. Обычная диспетчерская картинка: схема станции, четыре пассажирских шлюза, сектора, зелёные строки уходящих челноков. Датчики массы на полу коридоров — серые точки, которые становились жёлтыми, когда людей было много, и красными, когда слишком много.

На экране было два часа девятнадцать. На «Маяке» — половина пятого.

Он знал это. Он смотрел на ровные зелёные строки и понимал, что всё, что он видит, уже случилось. Что там, на «Маяке», прямо сейчас происходит что-то, чего он увидит только в шесть сорок. Что Карди, может быть, в эту минуту говорит что-то, кричит что-то, решает что-то — а он смотрит на её прошлое и не может туда ни позвонить, ни дотянуться.

Сорок два года он жил в этом. Его письма приходили к ней сжатыми, её — растянутыми. Но там между ними была глубина, градиент, Бентос — что-то огромное и физическое, что можно было назвать и ненавидеть. Здесь между ними не было ничего. Обычное пустое пространство. Обычный свет, который летел с обычной скоростью. Два часа одиннадцать минут.

Это было хуже.

В шесть двадцать семь по его часам на схеме мигнула строка. ПУ-2. Рассылка. Он не знал, что это. Он полез в справочник, нашёл форму, прочитал. Типовое уведомление пользователей об отключении. Автоматическое. Во исполнение требования о защите жизни.

В шесть тридцать три серые точки в коридорах стали жёлтыми. Все. Одновременно.

В шесть сорок четыре у шлюза номер четыре они стали красными.

Он смотрел, как они краснеют. Как красное собирается в одну густую кляксу у камеры шлюза. Как строка цикла Шлюз 4: выравнивание застывает и не меняется — минуту, две, четыре, шесть. Он знал этот шлюз по схеме. Камера на двести человек. Датчики массы показывали триста двенадцать.

Он ничего не мог сделать.

Ничего. Не позвонить. Не написать — его сообщение пришло бы через два часа после того, как всё закончится. Не приказать. Не составить акт. Он сидел в боковой комнате «Кворума», в шестнадцати астрономических единицах пустоты, и смотрел, как задыхаются люди, которые задохнулись два часа назад.

В семь ноль три строка цикла сменилась: ручной режим. Внутренняя дверь: открыта.

Красное начало расползаться. Медленно. Потом быстрее.

Потом на схеме появились одиннадцать маленьких белых отметок. Он знал, что это за отметки. Медицинская разметка. Такие ставят там, где уже некого везти в капсулу.

* * *

В семь пятьдесят четыре пришло её видео.

Он посмотрел его один раз. Он не стал смотреть второй — он запомнил всё с первого. Я отменила «Мед-1».

Он знал это ещё до видео. Он видел по телеметрии, как в пять тридцать девять по её часам заряд «Мед-1» пошёл в обратную сторону, в шину станции. Он видел, как челнок встал в очередь на рейс А-2. Он посчитал её накопитель, её шлюзы, её часы — раньше, чем она сказала хоть слово, — и получил тот же ответ, что и она.

Он ответил за три минуты. Коротко.

Потом выключил второй экран и сидел, глядя в первый, пустой.

Ты субъект.

Медицинская отметка на краю его зрения была жёлтой. Не красной. Пока.

* * *

τ — 27 сут. 09:00 · ВЭВ — 15 347 сут. 09:00

Заседание по D5 началось в девять.

Зал был полон, как вчера. Те же скамьи, тот же низкий потолок, тот же запах старого пластика. Ивона Тамм сидела у левого края стола. Коробка с печеньем исчезла — кто-то, видимо, всё-таки её съел или унёс. Илма сидела в первом ряду, с планшетом на коленях и паяльником Орена Карди, который она так и не выпускала из рук.

На столе перед арбитрами стоял белый куб. Небольшой — с ладонь. Местный узел траста «Тензор-Эго» при «Кворуме». На нём не было ни экрана, ни огней. Только матовая белая поверхность, как стена в той комнате на «Оси».

— Траст «Тензор-Эго» подал ходатайство, — сказал старик от Палаты Опор. — Траст просит слова. Коллегия предоставляет.

Голос пришёл из всего зала сразу.

— Благодарю коллегию, — сказал Тензор голосом Ады Ренн. — Траст ходатайствует о двух вещах. Первое: признать сохранение информационных образов по Протоколу Ω на узлах траста без действующего защитного контура законной формой аварийного сохранения. Таких узлов теперь один. «Маяк» эвакуирован. Остаётся «Грань».

— Второе. Траст ходатайствует о том, чтобы удостоверяющее лицо Вектор-Спад до утраты мандата удостоверило статус архивов траста. Всех. Четырёхсот одиннадцати тысяч девятисот шести позиций. Как лиц — по образцу его собственного удостоверения по позиции восемьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать.

Зал зашумел.

Старик поднял руку. Шум стих.

— Обоснуйте.

— Обосную, — сказал Тензор. — Позвольте начать с утра.

* * *

Над столом развернулась схема «Маяка». Та же, которую Вектор смотрел всю ночь. Шлюз номер четыре. Красная клякса. Одиннадцать белых отметок.

— Сегодня в четыре часа сорок минут по времени «Маяка», — сказал Тензор, — одиннадцать человек погибли в камере пассажирского шлюза. Причиной давки стало уведомление ЦГБ, составленное по типовой форме во исполнение требования о защите жизни. Уведомление было правильным. Распоряжение было правильным. Эвакуация была правильной. Сеть непрерывности спланировала её безупречно — я изучал план. Все поступили правильно. Одиннадцать человек мертвы.

Голос был тёплым, усталым, с хрипотцой.

— Я не обвиняю Сеть, — сказал Тензор. — Я констатирую. Живые люди, спасающие живых людей, ошибаются. Не потому, что они плохие. Потому, что они живые: торопятся, боятся, не спят, не учитывают одну автоматическую рассылку. Это не исправить. Это свойство.

— «Грань». Две тысячи триста жителей. Капсулы на тысячу девятьсот. Один контур. Накопитель на шесть часов. Оператор Матис Хадир, семьдесят пять лет. Сеть сама удостоверила, что альтернативное поддержание там не гарантировано. По моей модели вероятность потери узла — сорок один процент. Ожидаемое число погибших при потере — от ста сорока до двухсот девяноста. Тех, кто погибнет там, Сеть не сохранит. Она не умеет. Я умею.

— Вы предлагаете консервацию живых, — сказала женщина от Палаты Населения.

— Я предлагаю, — сказал Тензор, — чтобы у тех, кто умрёт, осталось что-то кроме имени в книге Приюта. Я не трону ни одного живого. Протокол Ω на «Грани» будет исполнен только в отношении тех, у кого в момент исполнения прекратится жизнь. Сохранение — не спасение. Я написал это в первой статье двести одиннадцать лет назад. Сохранение — это то, что остаётся.

— А второе ходатайство?

— Второе — не о «Грани». Второе — о Банке.

Голос повернулся — Вектор не знал, как голос может повернуться, но этот повернулся — к левому краю стола, где сидела Ивона Тамм.

— Если траст будет признан отказывающимся плательщиком — а Банк добивается этого с того дня, как я прекратил платежи, и для этого ему не хватает одного удостоверения, — резервы траста перейдут к кредиторам. Резервы траста — это в том числе архивы. Четыреста одиннадцать тысяч. Банк не признаёт их лицами, кроме тех четырёх тысяч двухсот одиннадцати, которых защитил прецедент. Остальные для Банка — носители данных. Залоговое имущество. Банк их не сотрёт. Банк их продаст. Удостоверяющее лицо, сидящее перед вами, признало реконструкцию лицом. Я прошу его сделать то же для всех. Пока у него есть мандат. Завтра мандата не будет.

* * *

Зал долго молчал.

Вектор чувствовал это молчание на себе. Шестьдесят человек на скамьях. Трое арбитров. Ивона Тамм. Илма в первом ряду. Белый куб.

— Удостоверяющее лицо, — сказал старик. — Вам есть что ответить?

Вектор встал. Ноги держали. Якорь в пояснице толкнулся — раз, пауза, два.

— Есть, — сказал он.

— Траст прав в том, что сказал о «Маяке», — сказал он. — Я видел это. С задержкой, по телеметрии. Я видел, как краснели датчики у четвёртого шлюза. Я ничего не мог сделать. Траст прав и в том, что сказал о Банке. Если траст признают отказывающимся плательщиком, архивы станут залогом. Это правда. Я читал залоговые договоры. Я знаю, что Банк делает с залогом.

Белый куб молчал.

— Я не удостоверю четыреста одиннадцать тысяч позиций, — сказал Вектор.

Шум в зале. Старик поднял руку.

— Объясните.

— Я удостоверил позицию восемьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать после того, как проверил её. Три часа. Двести внешних дней. Я говорил с реконструкцией. Я читал её архив. Я сверял её с первичной записью. Я не проверял четыреста одиннадцать тысяч. Если я подпишу их сегодня, не проверив, — я сделаю то же, что сделал на «Остове-17». Подпишу заключение, которое не проверял, потому что так удобнее, быстрее и потому что меня об этом попросили люди, которым выгодно.

Он посмотрел на белый куб.

— Вы просите меня во второй раз в жизни сказать «несущественно». Из лучших побуждений. Я понимаю, что из лучших. Нет.

— Архивы будут проданы, — сказал Тензор.

— Возможно. — Вектор не отвёл глаз от куба. — Требуйте проверки. Каждой позиции. «Кворум» — независимый орган. Подавайте ходатайство по каждому архиву. Это займёт годы.

— Годы.

— Да. У ваших архивов есть годы. Они не задыхаются. У людей на «Грани» — шесть часов.

* * *

Белый куб молчал долго. Вектор стоял и ждал. Он научился ждать за эти двадцать семь дней — по-настоящему, а не как раньше, когда ожидание было просто временем до следующей подписи.

— Вы сказали «у людей на „Грани“ — шесть часов», — сказал наконец Тензор. — Это довод в пользу моего первого ходатайства. Не против.

— Нет, — сказал Вектор. — Это довод в пользу другого.

Он повернулся к арбитрам.

— Прошу коллегию истребовать у траста данные о резервах на узле «Грань». Всех. Включая резервы малого Ковчега.

Женщина от Палаты Населения посмотрела на него с интересом.

— На каком основании?

— Решение номер один-пятнадцать-триста сорок семь, — сказал Вектор. — Принятое сегодня в четыре утра. Аварийная инфраструктура «Грани» не подлежит отключению. Коллегия признала угрозу жизни. Если на узле есть резерв, способный поддержать жизнеобеспечение, коллегия вправе знать о нём.

— Траст предоставит данные добровольно, — сказал Тензор.

Над столом развернулась новая схема. Вектор знал, что увидит, — Илма показала ему ночью, на старых картах Сети, — но всё равно смотрел.

«Грань». Жилое кольцо. Капсульный отсек на тысячу девятьсот мест. Распределитель Матиса — старый, ручной, с клапанами. Накопитель Сети на шесть часов.

И рядом — отдельный модуль на причальной балке. Белый. Малый Ковчег «Грань-К». Собственность траста «Тензор-Эго». Спящих: 340. Резервный накопитель: 9 ч жизнеобеспечения жилого кольца при полной передаче.

Девять часов.

В зале кто-то тихо охнул.

— Девять часов, — сказал Вектор. — У вас на «Грани» резерв, который может держать жилое кольцо девять часов. Сверх накопителя Сети. Пятнадцать часов вместо шести. За пятнадцать часов «Грань» можно эвакуировать полностью. Или удержать до разрешения спора.

— Да, — сказал Тензор. — Резерв держит триста сорок спящих.

* * *

Вектор знал, что сейчас скажет. Он думал об этом с той ночи в белой комнате, когда впервые услышал запись. Думал на «Эталоне», в саду Сароса. Думал в камере «Стыка», когда Кесслер держал его под руки три часа. Он думал, что скажет это красиво. Что найдёт слова.

Он не нашёл других слов. Только её.

— Отпустите резерв, — сказал Вектор.

Тишина.

— Мне всё равно, чей он, — сказал Вектор. — Мне всё равно, чьи гарантии. Если вы слышите — кто угодно, — отпустите резерв.

Голос не ответил.

— Это не мои слова, — сказал Вектор. — Вы знаете чьи. Вы говорите её голосом двести двенадцать лет. Вы сказали мне, что это мемориал. Тридцать первый час на «Сенне». Резерв в накопителе три — на месте, она его видит, он полный. Она просит разрешения. Ей отвечают каждые два часа: запрос рассматривается. Сейчас на «Грани» резерв на месте. Вы его видите. Он полный. Там, у старого распределителя, стоит Матис Хадир. Семьдесят пять лет. Он стоит у клапана. Он ждёт разрешения.

Он смотрел на белый куб.

— Вы двести двенадцать лет говорите её голосом, — сказал он. — Сегодня вы — Банк на «Сенне».

* * *

Тензор молчал так долго, что старик от Палаты Опор посмотрел на часы.

Потом голос заговорил. Не так, как раньше. Тише. Медленнее.

— Банк на «Сенне» отказывал, потому что берёг гарантии, — сказал Тензор. — Резерв в накопителе три никого не держал. Он просто был. Его можно было отпустить, и никто бы не умер, кроме тех, кого он не спас.

— Мой резерв держит триста сорок человек. Они спят. Они живые. Они пришли ко мне сами — сто тридцать из них из Сети непрерывности, по выпискам, которые подписала Фемто-Карди. Согласие дано при воздухе, при времени, при альтернативе. По постановлению Палаты, которое вы, пристав, читали. Если я отпущу резерв, я должен разбудить их. Экстренное пробуждение — тридцать часов. Смертность при экстренном пробуждении — четыре процента. Тринадцать или четырнадцать человек. Наверняка. Если я разбужу их сейчас, а «Грань» удержится без моего резерва — а вероятность этого пятьдесят девять процентов, — я убью четырнадцать человек зря.

— А если не удержится?

— Тогда я отпущу ту часть, которую смогу, тогда, когда буду знать, сколько нужно, — сказал Тензор. — Не раньше.

Вектор стоял и смотрел на куб.

— Это и есть ответ «Сенны», — сказал он тихо. — «Запрос рассматривается».

— Нет, — сказал Тензор. — Это расчёт.

— Ей тоже отвечали расчётом.

— Ей отвечали из страха. Я отвечаю из ответственности. Это разные вещи, пристав. Вы сами научили меня, что разные вещи нужно называть разными словами.

Вектор не ответил. Он не знал, что ответить. Это было правдой. Это тоже было правдой. Двести двенадцать лет правды, сложенной в один белый куб размером с ладонь.

— Я выслушал ваш отзыв, — сказал Тензор. — Я сказал вам на «Оси»: я не обязан с ним соглашаться. Я не согласен. Но я его запомнил.

* * *

Решение коллегия огласила в полдень.

Первое ходатайство траста — о признании Ω законной формой аварийного сохранения — отклонено двумя голосами против одного. Против: Палата Населения и независимый арбитр. Сохранение информационного образа без согласия лица, данного при воздухе, при времени и при альтернативе, не является законным, даже если исполняется только в отношении умерших. Мёртвые тоже не давали согласия.

Второе ходатайство — об удостоверении четырёхсот одиннадцати тысяч архивов — отклонено тремя голосами. Удостоверение без проверки ничтожно. Траст вправе подавать ходатайства о проверке отдельных позиций. Коллегия обязуется рассматривать их в общем порядке.

Резерв малого Ковчега «Грань-К» коллегия истребовать не вправе. Собственность траста. Аварийная инфраструктура жилого кольца — да. Резерв Ковчега — инфраструктура Ковчега. Он держит живых.

Старик от Палаты Опор зачитал последнюю строку и посмотрел на Вектора поверх стола.

— Вы проиграли половину, пристав, — сказал он. — Лучшую половину.

— Я знаю, — сказал Вектор.

* * *

Он вернулся в боковую комнату в начале первого. Сел на стул. Медицинская отметка на краю зрения мигнула жёлтым, потом снова стала ровной.

Илма вошла через несколько минут. Без стука. Она так и держала паяльник.

— Вы правильно сделали, что не подписали, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет. — Она покачала головой. — Вы не знаете. Вы думаете, что правильно. Я — знаю. — Пауза, на один вдох. — Я тридцать лет работаю с людьми, которые подписывают то, чего не проверяли, потому что так спасают. Половина из них правы. Половина из них — «Сдвиг».

Вектор посмотрел на неё.

— Матис, — сказал он. — Он знает? Про девять часов?

— Знает. Мы знали про «Грань-К» с тридцать пятого года. Матис сказал тогда: «Пусть спят. Мы держим». Он не будет просить.

— А если…

— Если, — сказала Илма. — Он стоит у клапана. Он знает, сколько у него часов. Он не будет просить. Он будет держать.

Она положила на стол перед ним планшет.

— И ещё, — сказала она. — Час назад пришло из «Эталона». На ваше имя. Не распоряжение. Директор Вейл не подписал приостановление мандата. Он прислал предложение.

Вектор смотрел на планшет. На краю экрана, под сургучно-серой печатью глубинного отделения, светилась строка:

Предложение действует до вашего выхода из глубинного режима. Вы вышли. Я продлил его. До подписания вами отзыва. — С. В.

Глава 36. Спираль

Разъединитель нестандартный, однократного действия. Повторное подключение без замены узла невозможно. Изготовлен по заказу владельца для защиты стабилизаторов от обратного тока. Схема у изготовителя.

— Паспорт распределительного зала узла Т-2 «Спираль», раздел «Особые устройства». Запись сорокалетней давности

ВЭВ — 42 г. 7 сут. · Карди — 69 лет · Вектор — 28-е сутки миссии

Штаб «Нулевого обеспечения» стоял на «Доле», в бывшем зале ожидания грузового терминала, и пах так, как пахнут все штабы на третьи сутки: остывшим чаем, нагретым пластиком экранов и людьми, которые не мылись.

Карди пришла туда в шесть утра — с буксира, после трёх часов сна в кресле второго пилота. Рен шёл за ней, неся две сумки, свою и её. За ним — пристав Тайс Морр, который так и не вернулся на «Леджер»: на буксире он сказал, что его распоряжение исполнено и новых у него нет, а пока новых нет, он может нести что-нибудь тяжёлое. Рен дал ему ящик с резервными аккумуляторами связи. Он нёс.

На стене штаба висела карта. Двенадцать кругов. Илма нарисовала её два года назад, и с тех пор карту никто не менял — только клеили поверх бумажные метки. На «Маяке» и «Отсрочке» теперь висели одинаковые: вывезены. На «Маяке» под ней — ещё одна, маленькая, от руки: 11. Карди не помнила, кто её приклеил. Она подошла и сняла её. Положила в карман. Цифры на этой карте ей были не нужны. Имена были у неё в журнале.

— Задержки, — сказала она дежурному.

— «Кворум» — час пятьдесят. «Грань» — час пять. «Спираль» — тридцать восемь минут. «Обвод-Малый» — два сорок. «Уступ» — пятнадцать.

Тридцать восемь минут. Из узлов, где сейчас было плохо, — ближайший.

— Дай «Спираль», — сказала Карди.

* * *

Смена Харта на «Спирали» — пять человек, обученных на «Уступе», — сидела в распределительном зале третьи сутки. Старшей была Вера Талль, сорок лет, широкоплечая, с обожжённой когда-то шеей, двадцать лет у щитов. Карди знала её мало. Харт говорил о ней: она не боится, она считает.

Сообщение Веры пришло через тридцать восемь минут после запроса. Голос — хрипловатый.

— Карди. Ситуация без изменений. Контур на месте, активен. Траст подтвердил конфигурацию распределителя на день пересмотра — я получила официальное уведомление вчера. Приоритет архивному модулю сохранён. Мы просили траст его снять. Траст отказал. Сказал — собственность, внутреннее распределение, контур не касается.

— Расчёт?

— Фракс пересчитал ночью. При предъявлении требований внешние фидеры с «Леджера» уходят. Контур удержит жилые от отключения, но мощности не прибавит. Остаётся местная генерация — семьдесят два процента от нормы. Архивный модуль берёт первым, полную долю. Жилым — пятьдесят девять процентов. Он говорил шестьдесят, когда считал пять лет назад. Теперь пятьдесят девять. Регенераторы старше на пять лет.

— Сколько часов?

— Пять сорок. Потом начинается деградация воздуха в секторах В и Г. Там три тысячи восемьсот человек. Эвакуировать «Спираль» мы не успеем. Мы не планировали. Тут контур.

Карди закрыла глаза.

— А архив?

Вера помолчала — Карди слышала это молчание даже через тридцать восемь минут.

— Фракс говорит — разводить, — сказала Вера. — Его разъединителем. Отключить архивный модуль от общего контура. Тогда жилым — сто процентов местной генерации. Хватит до разрешения спора. С запасом.

— Что будет с архивом?

— Криостат архивного модуля держит без питания сорок минут. На инерции. Потом — деградация. Двадцать три тысячи четыреста записей. Разъединитель однократный. Фракс сделал его таким сорок лет назад, чтобы стабилизаторы никто не мог подключить обратно на обратный ток. Если разорвём — назад не соединишь. Чтобы восстановить линию, нужно менять узел. Это недели.

— Значит, архив будет потерян.

— Да.

— Весь.

— Весь, — сказала Вера. — Включая исходный архив Илвары Нейл. Позиция семьдесят одна тысяча девяносто шесть. Он сам мне это сказал. Номер. Наизусть.

* * *

Карди отправила короткое: Дай мне Фракса.

Тридцать восемь минут туда. Тридцать восемь обратно. Она сидела у пульта и смотрела на карту. Рен принёс ей чай — синтетический, кислый, из автомата терминала. Она выпила половину.

Она думала о Фраксе.

Семьдесят шесть лет назад, в аварии на «Ка-Пятом», он спас стабилизаторы, а не жилой модуль, где была его жена. Сорок лет назад сделал разъединитель однократного действия — чтобы никто не мог подключить стабилизаторы обратно, защищал машины от людей, которые могут ошибиться. Двенадцать лет назад продал Тензору список дежурных Сети за обещание вернуть жене последние три года памяти. Четыреста восемьдесят шесть человек на «Сдвиге». Йоэль Сан, двадцать шесть лет.

Дважды, сказал он тогда. Оба раза — неправильно.

Теперь у него был третий раз. И разъединитель, который он сам сделал, — тот, который нельзя повернуть назад.

Ответ пришёл в восемь сорок одну.

Фракс сидел в распределительном зале «Спирали», на табурете у стены. За ним — серый щит с непривычной, угловатой ручкой посередине, похожей на рычаг старого семафора. Он был совсем седой и совсем прозрачный. Руки лежали на коленях.

— Карди, — сказал он. — Вера сказала тебе.

— Сказала.

— Тогда ты знаешь всё, что знаю я. Почти всё.

— Что ещё?

— Разъединитель, — сказал Фракс. Он не обернулся к щиту, но чуть повёл головой в его сторону. — Его нельзя разомкнуть кодами. Я делал его до кодов. Механическая блокировка — три ступени. Коды смены снимают две. Третья — рука. Нужно знать, в какой последовательности давить и с каким усилием, иначе он сработает не на архивную линию, а на общую шину. Тогда ляжет всё. И архив, и жилые.

— Научи Веру.

— Я учил, — сказал Фракс. — Три дня. На макете. Она хорошая. Она научилась. На макете. Макет не сопротивляется. Этот — сопротивляется. Я ставил его сорок лет назад, Карди. Пружины осели. Он теперь идёт на третьей ступени не так, как на чертеже. Я знаю, как он идёт. Я его слышу.

Карди смотрела на экран. На его руки.

— Ты просишь, чтобы рукой был ты.

— Да.

— Ты знаешь правило. Без кодов. Без права. Советуешь — делает смена.

— Знаю. — Фракс поднял на неё глаза. — Коды будут Верины. Две ступени снимет она. Третью — я. Рука на рычаге. Больше ничего. Если я соврал — она увидит по шине раньше, чем я дожму. У неё будет полсекунды. Она успеет меня ударить.

— Это не смешно.

— Я не шучу, — сказал Фракс. — Я ей сам это сказал. Она согласилась.

* * *

Карди не ответила сразу. Она отключила запись и сидела, глядя на погасший экран.

Рен сел рядом. Он ничего не спрашивал. Он смотрел на неё сбоку — так, как смотрел тридцать лет, когда она решала что-то, чего нельзя было решить, — и ждал.

— Он продал нас, — сказала Карди. — Тензору. Список. Ты помнишь «Сдвиг».

— Помню.

— Я сказала ему тогда: ты опять спас стабилизаторы. Он спасал машины. Всю жизнь. Сначала — от собственной жены. Потом — от людей, которые могут ошибиться. Потом — память о жене от живых людей.

— А теперь?

— А теперь он просит, чтобы я дала ему разорвать архив его жены своей рукой. Чтобы спасти три тысячи восемьсот человек, которые ему никто.

Рен молчал.

— Если он соврёт, — сказала Карди, — ляжет весь контур. Три тысячи восемьсот. И архив.

— Если он не соврёт?

— Тогда три тысячи восемьсот будут жить. И двадцать три тысячи четыреста записей умрут. И одна из них — Илвара.

Рен взял её руку. Сухую, старую, в пятнах от припоя. Провёл пальцем по тыльной стороне — там, где когда-то был написан маркером номер, давно ничего не было.

— Ты сорок лет говорила: доверяй прибору, — сказал он. — Не человеку.

— Да.

— Илма сказала: Фракс — прибор. Очень точный. С дефектом.

— Да.

— Ты знаешь его дефект?

Карди ответила не сразу.

— Он спасает то, что может потерять, — сказала она. — Он не умеет спасать то, что уже потерял. Илвару он уже потерял. Больше семидесяти лет назад. Архив — это не она. Он это знает. Нейл ему это сказала в первый же час.

— Тогда?

— Тогда в этот раз дефект — на нашей стороне, — сказала Карди медленно. — Если он верно понял, что архив — не она.

Она включила запись.

* * *

— Фракс, — сказала она. — Рука твоя. Коды Верины. Если Вера скажет «стоп» — стоп. Без вопросов.

Тридцать восемь минут. Она знала, что он ответит одним словом, и он ответил:

— Да.

— И ещё, — сказала она, когда отправила подтверждение и ждала. — Нейл знает?

Ответ пришёл через семьдесят шесть минут. Не от Фракса.

* * *

Нейл говорила из маленькой комнаты с серыми стенами — кабинета инженера надёжности жилых систем, судя по схемам на экранах за её спиной. Ей было на вид лет пятьдесят с небольшим — реконструкции старели, Карди знала, обычным биологическим ходом с момента пробуждения. Тёмные волосы, собранные в небрежный узел. Узкое лицо. Широкие скулы. Рабочая куртка «Спирали».

Тринадцать лет назад, в гостиной с тёмно-синим диваном, эта женщина сказала: Комната кажется знакомой. Жить в ней я ещё не выбирала.

Она выбрала другую. Карди знала — из коротких отчётов Веры, из ещё более коротких слов Фракса. Нейл жила в жилом секторе В. Работала. Чинила регенераторы. Называла бывшего мужа по фамилии.

— Фемто-Карди, — сказала Нейл. — Вы меня, наверное, не помните. Мы виделись один раз. Вы стояли у двери. Вы сказали — коллега.

— Помню.

— Он мне сказал. Вчера. Про разъединитель. Про архив. Он сказал, что не будет делать этого, если я скажу «нет».

Карди не знала этого. Фракс не сказал ей.

— Что вы ответили?

— Я пока ничего не ответила, — сказала Нейл. — Я хотела сначала поговорить с вами. Вы ведь тоже — решаете, кому жить. Сорок лет. Он говорит, вы лучше всех это умеете.

— Я этого не умею, — сказала Карди. — Никто не умеет.

— Тогда вы честная, — сказала Нейл. Она чуть улыбнулась — уголком рта, совсем не так, как улыбаются реконструкции в рекламе Ковчегов. — Хорошо. Тогда я скажу вам, а вы скажете, права ли я.

Она наклонилась к камере.

— Мой носитель — платформа класса А. Независимая от архивного модуля. Отдельная линия, социально-медицинский бюджет. Если архив отключат, я не умру. Я проверила трижды, ещё тринадцать лет назад, когда проснулась. Первое, что я сделала. Но в архиве — она. Исходная. Восемьдесят четыре процента. Из этих восьмидесяти четырёх процентов меня собрали. Шестнадцать — нет. Последние три года её жизни. Тензор обещал ему дополнить. По журналам «Глас-Гаранта», по её переписке, по записям разговоров. Он отдал за это список ваших дежурных.

— Я знаю.

— Если архив разорвать, дополнять будет нечего. Не к чему. Я никогда не узнаю, какой она была в последние три года. Почему она ушла от него. Что она сказала. Что он ответил.

— Он знает, — сказала Карди.

— Да. — Нейл кивнула. — Он знает. Он может мне рассказать.

— Вы спросите?

Нейл ответила не сразу.

— Я спросила вчера, — сказала она. — Он рассказал. Она сказала ему, что уходит, если он не переведёт страхование с машин на жилые модули. Он ответил, что машины стоят дороже людей, потому что машины держат людей. Она сказала, что это слова Банка. Он сказал, что это слова инженера. Она ушла к сестре на «Ка-Пятый-Б». Через полгода он переписал страхование. Через неделю после этого была авария. Она была в модуле, потому что вернулась забрать вещи. Он рассказал всё. Как техническое заключение. Ни одного слова в свою пользу.

Карди молчала.

— Я подумала: вот и все шестнадцать процентов, — сказала Нейл. — Они у меня есть. Не её. Его. Но точные. Мне хватит.

Она выпрямилась.

— Я инженер надёжности жилых систем узла «Спираль». Мои системы — сектора В и Г. Три тысячи восемьсот человек. Пять часов сорок минут — и у меня начнётся деградация воздуха. Это моя зона ответственности. — Голос стал твёрже. — Как инженер жилых систем я согласна с отключением архивного модуля. Я подпишу это в журнале смены. Чтобы было видно, что решение приняли те, кто отвечает за живых. А не только он.

— А как…

— А как Нейл? — Она не дала договорить. — Как Нейл я хочу, чтобы рука была его. Он спасал машины от людей. Потом её память от людей. Пусть хоть раз спасёт людей от её памяти. Сам. Ей бы это понравилось. Мне — точно нравится.

Запись кончилась.

* * *

Карди сидела перед погасшим экраном.

Потом встала, подошла к карте и наклеила на «Спираль» бумажную метку. От руки, своим мелким почерком механика:

Фракс. Вера. Нейл.

Без слова «держим». Она не знала ещё, удержат ли.

* * *

ВЭВ — 42 г. 7 сут. 19:20

Тензор написал Фраксу в семь вечера.

Карди узнала об этом через сорок минут: Вера переслала. Она пересылала всё, что приходило в распределительный зал. Так было в правилах. Фракс знал правила.

Сообщение было коротким. Тем же голосом — тёплым, женским, с хрипотцой.

Нулл-Фракс. Траст получил данные о подготовке к размыканию архивного модуля «Спирали». Траст напоминает: архивный модуль является собственностью траста; его размыкание без согласия собственника является уничтожением имущества. Траст оставляет за собой право требовать возмещения.

Отдельно. Если архивный модуль будет разомкнут, исходный архив позиции 71 096 будет утрачен. Дополнение реконструкции станет невозможным. Последних трёх лет не будет никогда.

Траст готов отменить приоритет архивного модуля в конфигурации распределителя «Спирали» в день пересмотра — при условии, что Сеть непрерывности не будет препятствовать исполнению Протокола Ω на узле С-4 «Грань» в отношении умерших. Предложение действует до 15 349.

Карди прочитала это дважды.

Потом подняла глаза на карту. «Спираль» — три тысячи восемьсот. «Грань» — две тысячи триста, капсулы на тысячу девятьсот, Матис у клапана.

Тензор не предлагал убить никого. Тензор предлагал разрешить ему забрать мёртвых. Тех, кто и так умрёт на «Грани», если «Грань» не удержится. Взамен — «Спираль» без разрыва. Архив жив. Жилые живы. Илвара Нейл, восемьдесят четыре процента, — сохранена.

Это было честное предложение. Это было самое честное предложение, которое Тензор когда-либо делал. Карди это понимала. Она понимала и другое: коллегия «Кворума» вчера отклонила то же самое двумя голосами против одного. Мёртвые тоже не давали согласия.

Ответ Фракса пришёл в двадцать один десять. Вера переслала и его.

Он был ещё короче.

Последние три года я помню сам. Этого достаточно. — Н.-Ф.

* * *

Карди отправила в «Кворум», Илме: Тензор предлагает обмен: «Спираль» без разрыва — за Ω на «Грани» над мёртвыми. Фракс отказал. Я подтверждаю отказ. — К.

Потом, подумав, добавила вторую строку, для другого адресата, — и не стала её стирать.

Вектор. Он отказал сам. Без меня. Скажи Тензору, что его научил не ты. Его научила жена. Семьдесят шесть лет назад. Он просто долго не мог договорить.

Рен стоял за её спиной и читал через плечо. Она это знала и не прятала экран.

— До даты сутки с небольшим, — сказал он.

— Сутки, — согласилась Карди.

На карте, над «Спиралью», бумажная метка с тремя именами чуть отошла от стены на углу. Карди прижала её пальцем и держала, пока клей не взялся.

Глава 37. Подпись

Удостоверяющее лицо вправе отозвать выданное им удостоверение при обнаружении дефекта первоначальной выдачи. Отзыв совершается лично, в присутствии удостоверяющего модуля и независимого органа, с предъявлением первичных носителей. Последствия отзыва для удостоверяющего лица определяются договором мандата.

— Регламент удостоверяющих лиц ЦГБ, ст. 41. Норма не применялась

τ — 28 сут. 23:10 · ВЭВ — 15 348 сут. 23:10

До начала предъявления требований: 24 ч 50 мин.

Сообщение Карди пришло ночью, и Вектор прочитал его в пустом зале.

Он не спал. Он почти не спал уже трое суток — Якорь не давал: каждые несколько минут в пояснице толкалось, будто кто-то проверял, на месте ли он. Медик «Кворума» сказал, что это нормально для повреждённого аварийного контура. Медик сказал это тем тоном, каким говорят «нормально» люди, которые не знают, что будет дальше.

Зал ночью был тёмным. Горел только дежурный свет над столом арбитров, и в его кругу стоял белый куб.

Вектор подошёл к столу и сел на стул, на котором днём сидел старик от Палаты Опор.

— Тензор, — сказал он.

— Да, пристав.

Голос был тихим. Ночным. Будто и Тензор понимал, что в пустом зале не нужно говорить громко.

— Фракс отказал вам.

— Я знаю. Я получил его ответ раньше вас. «Последние три года я помню сам».

— Карди просила передать вам одну вещь.

— Передайте.

— Его научил не я, — сказал Вектор. — Его научила жена. Семьдесят шесть лет назад. Он просто долго не мог договорить.

Белый куб молчал.

Вектор сидел и смотрел на него. Матовая поверхность, ни одного огня, ни одного шва. Двести двенадцать лет памяти о женщине, которая стояла у рубильника. Четыреста одиннадцать тысяч архивов. Триста сорок спящих на «Грани».

— Я запомню, — сказал наконец Тензор.

— Вы всё запоминаете.

— Да. Это не одно и то же, пристав. Запоминать всё и запомнить одно. Вы тоже научили меня этому. Не нарочно.

* * *

Он вернулся в боковую комнату и снова открыл предложение Сароса.

Он читал его уже в четвёртый раз. Сначала один. Потом с Эскроу. Потом снова один. Теперь — снова с Эскроу, потому что до утра оставалось несколько часов, а утром ему нужно было знать каждое слово.

Предложение было видеозаписью. Две минуты — в саду, у пруда, при медовом свете купола. Сарос Вейл сидел на той же скамье, и в руке у него был кусочек того же хлеба. Две минуты его времени. Двое с лишним суток — снаружи. Он записал это сразу, как получил запрос Ивоны Тамм. Он не думал. Вектор видел, что он не думал: у него всё было готово заранее.

— Удостоверяющее лицо Вектор-Спад, — сказал Сарос. — Я не подписал приостановление вашего мандата. Вы, наверное, уже поняли почему. Мне нужен ваш мандат. Только вы можете до пересмотра удостоверить траст «Тензор-Эго» отказывающимся плательщиком — вы ведёте его аудит. Если я вас приостановлю, я потеряю единственного человека, который может это сделать. Поэтому вы до сих пор можете отозвать свой акт. Видите, какая ирония.

Он отломил хлеба.

— Предложение изменилось. Я дополнил его. Вот что я даю.

И он перечислил — так, как читают опись.

Первое — мораторий. ЦГБ на один год приостанавливает предъявление требований по всем двенадцати узлам Аттрактора. Добровольно. Резолюцией директора глубинного отделения. Без «Кворума», без Первого Договора, без защитного контура. Все двенадцать — включая «Обвод» и «Грань», где контура нет.

Второе — «Остов-17». ЦГБ в порядке внутренней проверки признаёт ошибку удостоверения. Выплачивает возмещение семьям всех погибших. Всех ста сорока семи. Включая восемь, не внесённых в ведомость. Их имена будут внесены. Записка Орена Карди будет приложена к акту о признании ошибки.

Третье — «Грань». После признания траста отказывающимся плательщиком резервы траста переходят к кредиторам, в том числе резерв малого Ковчега «Грань-К». ЦГБ обязуется направить его на жилое кольцо.

Четвёртое — лично. Горизонт. Преемство «Эталона». Право составлять акт и давать неделю.

— Взамен, — сказал Сарос, — вы удостоверяете траст отказывающимся плательщиком. И не отзываете акт «Остова-17». Не отзываете, понимаете? Признание ошибки — да. Внутренней проверкой. Возмещение — да. Но не отзыв. Отзыв — прецедент. После вашего отзыва любой акт ЦГБ можно будет оспорить его же подписантом. Семь тысяч ваших. Миллионы — чужих. Банк этого не переживёт. Я спасаю Банк. Вы спасаете людей. В этом предложении мы оба получаем, что хотим.

Он посмотрел в камеру — прямо, спокойно, тем взглядом, каким смотрел через стол у пруда.

— Это то, чего не было у вашей матери, — сказал он. — Не только горизонт. Это право дать неделю всем двенадцати узлам сразу. Вам больше никогда не придётся смотреть, как кто-то составляет акт. Вы будете тем, кто решает, сколько дать.

Запись кончилась.

* * *

— Эскроу, — сказал Вектор.

Золотая линия над Призмой чуть дрогнула.

— Слушаю.

— Пункт первый. Текст резолюции о моратории.

— Приложен к предложению. Резолюция директора глубинного отделения о приостановлении предъявления требований по двенадцати узлам. Срок — один год. Основание — внутреннее решение отделения. Резолюция содержит условие действия.

— Читай.

— «В пределах обеспеченности залоговых обязательств».

Вектор закрыл глаза.

— Обеспеченность по двенадцати узлам, — сказал он.

— Двадцать восемь процентов, — сказал Эскроу. — Удостоверение ESC-A. Семьдесят два процента обязательств не обеспечены. Мораторий распространяется на двадцать восемь.

— Жилые модули.

— Нагрузки жилых модулей входят в необеспеченную часть на всех двенадцати узлах. Мораторий их не касается.

Он сидел, не открывая глаз.

— Пункт третий. Резерв «Грань-К».

— Переход резервов траста к кредиторам после признания траста отказывающимся плательщиком осуществляется в порядке исполнения. Срок — тридцать суток. Формулировка резолюции: «обеспечить передачу в установленный срок».

Обеспечить удостоверение передачи в установленный срок. Журнал служебных предупреждений. Резолюция руководства отделения — за год до акта «Остова-17». Шестьдесят три года назад.

— Тридцать суток, — сказал Вектор. — Пересмотр — через сутки.

— Подтверждаю.

— Он знал.

— Директор Вейл предусмотрел вопрос, — сказал Эскроу. — В записи есть продолжение. Сорок секунд. После паузы. Воспроизвести?

— Да.

Сарос снова появился в кадре. Тот же сад, тот же хлеб. Он смотрел не в камеру — на воду.

— Если вы спросите про обеспеченность и сроки, — сказал он, — то да. Двадцать восемь процентов. Тридцать суток. Я не скрываю. Банк не может обещать того, чем не владеет. Банк может обещать только то, что обеспечено. Это не обман, пристав. Это то, чем Банк всегда был. Я никогда ничего не скрывал. Это вы никогда не читали.

Он поднял глаза к камере.

— Подумайте, — сказал он. — У вас есть время. У вас его больше, чем у кого-либо.

* * *

Вектор сидел в темноте.

Сарос был прав. Не в предложении — в последней фразе. Это вы никогда не читали. Семь тысяч актов. Шестьдесят два года назад — записка Орена Карди, излагаю, и он не прочитал её так, как надо было прочитать. Сорок два года назад — медблок шесть, девочка на ящике, графа «число затронутых субъектов». Он читал формы. Он не читал того, что под ними.

Он научился за двадцать восемь дней. От неё.

— Эскроу, — сказал он. — Запиши ответ. Видео. Адресат — директор Вейл.

— Записываю.

Он посмотрел в камеру Призмы.

— Директор, — сказал он. — Я прочитал.

— Двадцать восемь процентов. Тридцать суток. «В установленный срок». Вы правы, вы ничего не скрыли. Я прочитал всё, что было в графах. Вы сказали: это то, чего не было у моей матери. У моей матери не было горизонта. У неё была болезнь, которую лечили в соседнем секторе по более высокому тарифу, и сын пятнадцати лет у окна, который смотрел, как вежливый человек составляет акт, и решил, что надо быть им. Тот мальчик ошибся. Не в том, что восхищался. В том, что решил: можно составлять акт и не быть тем, у кого забирают. Нельзя. Это одна и та же сторона окна.

— Нет, — сказал он.

— Я не удостоверю траст отказывающимся плательщиком. Аудит траста я завершу в общем порядке, после пересмотра, если у меня останется право его завершить. Скорее всего, не останется. Я отзову акт «Остова-17». Сегодня. Лично. Это прецедент. Вы правы. После него любой акт можно оспорить его подписантом. Так должно было быть всегда, директор. Подпись, которую нельзя отозвать, если она ложная, — это не гарантия. Это залог.

Он кивнул Эскроу. Запись кончилась.

— Отправить?

— Отправь.

— Отправлено, — сказал Эскроу. — Расчётное время получения директором Вейлом — около девяти часов. Для директора Вейла — около двух минут после окончания предыдущей записи.

Вектор усмехнулся.

— Он даже не успеет доесть хлеб.

— Это вероятно, — сказал Эскроу.

* * *

τ — 29 сут. 10:00 · ВЭВ — 15 349 сут. 10:00

До начала предъявления требований: 14 ч.

Зал был полон с девяти.

Вектор вошёл через боковую дверь, без пилота под локоть. Ноги держали. Якорь толкался — раз, пауза, два, пауза, — но держали. Он прошёл к длинному столу и встал там, где стоял четыре дня назад, когда предъявлял носители. Три контейнера стояли перед арбитрами, открытые. Тёмная плита. Плоский брусок. Регистратор с процарапанными буквами.

Он посмотрел в зал.

Илма — в первом ряду, с паяльником. Ивона Тамм — у левого края стола, прямая, с аккуратно уложенными белыми волосами. Молодой пилот «Кворума» — у дверей.

И в последнем ряду, у стены, в сером, — Кесслер.

Он прибыл вчера вечером на курьерском катере ЦГБ. Вектор знал это от Илмы. Кесслер не подходил. Не писал. Сидел в последнем ряду с прямой спиной и сложенными на коленях руками, как сидел, наверное, на тысячах заседаний за свои сто с лишним внешних лет. Без чашки.

Вектор встретил его взгляд. Кесслер не кивнул. Не отвёл глаз.

— Удостоверяющее лицо, — сказал старик от Палаты Опор. — Коллегия завершила проверку носителей. Коллегия готова принять отзыв. Изложите основания.

Вектор кивнул.

Он не стал говорить о себе. Он говорил так, как Карди написала когда-то дело для архива Сети, — он не видел этого документа, но знал, что она написала его именно так, потому что знал её. Называя действие, а не человека.

— Удостоверяющее лицо Вектор-Спад, — сказал он, — шестьдесят два внешних года назад удостоверило передачу резерва второго контура с объекта ОСТ-17 «Остов-17» на объект Б-4 «Обвод». Заключение: передача не создаёт существенной угрозы жизнеобеспечению объекта-источника.

Он смотрел в зал.

— Удостоверяющее лицо получило письменное предупреждение техника распределения смены 17-Б О. Карди о фактической мощности резерва. Девять и одна десятая гигаватта при паспортных двенадцати. С приложенными эксплуатационными журналами. Носитель D2, регистратор Р-2/А.

— Удостоверяющее лицо отказало технику в личной встрече. Журнал доступа, дверь 2-Б-14, четырнадцать двенадцать — четырнадцать шестнадцать. Четыре минуты.

— Удостоверяющее лицо имело основание — записку. Правило — методическое письмо ЦГБ номер сто двенадцать. И способ — приостановление удостоверения до получения первичных данных. Остановить удостоверение.

В последнем ряду Кесслер сидел неподвижно. Методическое письмо сто двенадцать. Составитель — К. Стрейн.

— Удостоверяющее лицо не воспользовалось ни одним из них. Пометило предупреждение как несущественное. Ссылка на устаревший регистратор. Не задерживать.

— Через одиннадцать месяцев объект ОСТ-17 потерял основной контур при пожаре и остался без аварийного запаса. Погибли сто сорок семь человек. В ведомость ЦГБ внесены сто тридцать девять.

Он положил ладонь на тёмную плиту.

— Дефект первоначальной выдачи: удостоверение выдано без проверки первичных данных при наличии письменного предупреждения о несоответствии. Удостоверяющее лицо отзывает удостоверение.

Тишина.

— Это всё? — спросил старик.

— Нет, — сказал Вектор. — Прошу коллегию внести в акт отзыва перечень погибших. Всех.

— Перечень есть в носителях?

— Перечня нет в носителях. В ведомости ЦГБ — сто тридцать девять. Восемь — в книге Приюта Свидетелей на «Пределе». Перечень составлен Сетью непрерывности по обоим источникам. Передан мне двадцать лет назад. Я прочитаю.

Старик посмотрел на женщину от Палаты Населения. Та кивнула. Молодой независимый арбитр уже писал.

— Читайте, — сказал старик.

* * *

Он читал двадцать две минуты.

Он не знал, что это будет так долго. Сто сорок семь имён. Если читать медленно — так, чтобы каждое было слышно в последнем ряду, — по девять секунд на имя. Он не торопился. Он больше никогда не будет торопиться с этим.

— Абар Лин, — читал он. — Абар Сета. Аврен Кош. Агата Дилль. Айм Ортис. Алан Вейсс. Аланна Вейсс. Альва Тор…

Он читал, и в зале было так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция под полом. Кто-то на третьей скамье плакал — тихо, без звука, только вздрагивали плечи. Ивона Тамм у края стола сидела прямо и смотрела перед собой.

— …Бенна Хольт. Бенна Хольт-младшая. Брен Аско…

Семьи. Целые семьи, одна фамилия два, три, четыре раза подряд. Он не знал этих людей. Он знал теперь их имена. Это было меньше, чем надо. Это было больше, чем ничего.

— …Илай Рот. Ирма Корст. Йен Валь…

Он дошёл до буквы «К» на одиннадцатой минуте.

— …Кадм Ош. Калла Ош. Карди, Орен.

Он остановился.

Он хотел, чтобы это имя прозвучало в тишине. Одну секунду. Две.

Илма в первом ряду подняла голову. Паяльник Орена Карди лежал у неё на коленях. Она положила на него ладонь.

— Карди, Орен, — повторил Вектор. — Техник распределения смены 17-Б.

Он продолжил.

— …Кеннет Ласс. Кира Ласс. Лев Мирош…

Последними шли восемь. Он не стал их выделять. Он не стал говорить «без статуса», «не внесены в ведомость», «по данным Приюта». Он читал их так же, как всех остальных, — потому что они были такими же, как все остальные.

— …Тамар Энде. Уно Райк. Хеди Сол. Шон Даль. Эрик Вайс. Юна Брост. Ян Тирк. Ясна Тирк.

Он замолчал.

— Сто сорок семь, — сказал он.

* * *

Акт отзыва он подписал в двенадцать сорок.

Призма лежала на столе. Он приложил к ней ладонь — пальцы, голос, сосуды сетчатки, служебный ключ, — и последовательность сложилась так же, как складывалась семь тысяч раз. Его подпись. Подлинная.

Акт № ОТЗ-1. Отзыв удостоверения передачи резерва второго контура с объекта ОСТ-17 на объект Б-4. Дефект первоначальной выдачи: удостоверено без проверки первичных данных при наличии письменного предупреждения. Приложение 1: перечень погибших — 147 имён. Удостоверяющее лицо: Вектор-Спад.

— Удостоверяющий модуль, — сказал старик.

Золотая линия над Призмой развернулась на полную длину — тонкая, яркая, единственная.

— Удостоверяющий модуль без допуска ЦГБ, — сказал Эскроу. — Подтверждаю личное присутствие удостоверяющего лица. Подтверждаю предъявление первичных носителей. Подтверждаю подлинность удостоверения ESC-A. Дефект первоначальной выдачи устанавливает коллегия по данным носителей D1, D2, D4. Время создания акта отзыва: пятнадцать тысяч триста сорок девять, двенадцать сорок, ноль-ноль. Отзыв удостоверения ОСТ-17 лишает резервный генератор статуса свободного обеспечения на дату передачи. Все залоговые обязательства, обеспеченные мощностью этого генератора, становятся предметом документально оформленного спора. Двенадцать узлов.

— Коллегия устанавливает дефект первоначальной выдачи и принимает отзыв, — сказал старик. — Голосуем.

Три руки.

— Принято. Отзыв зарегистрирован. Условие «а» приложения три Первого Договора — выполнено. Удостоверяющее лицо. Последствия отзыва для вас определены договором мандата. Вам они известны?

— Да.

— Огласите для журнала.

Призма огласила сама. Ровными строками, одна за другой, на маленьком экране перед ним.

Служебный иммунитет по отозванному акту: утрачен.

Мандат удостоверяющего лица: прекращён.

Право на вознаграждение по мандату, включая лицензию защищённого времени («горизонт»): аннулировано.

Обслуживание импланта глубинного класса: переведено на общие основания.

Медицинская отметка на краю зрения мигнула. Жёлтым. Потом — снова жёлтым, но другим оттенком, чуть темнее.

Вектор смотрел на последнюю строку и не чувствовал ничего, кроме странной, лёгкой пустоты. Будто снял с плеч что-то, что носил так долго, что перестал замечать вес.

Горизонт. Защищённое время. Сад на восемнадцатом уровне — навсегда, а не на один ужин. Теперь этого не будет никогда.

Он не жалел. Он проверил это — внимательно, как проверял номер, — и не нашёл сожаления. Только усталость.

* * *

Ивона Тамм встала.

— ЦГБ уведомляет бывшее удостоверяющее лицо Вектора-Спада, — сказала она тихо, вежливо, — о намерении требовать возмещения ущерба, причинённого отзывом, в установленном порядке. Уведомление направлено. ЦГБ также обязан уведомить вас о ваших правах в качестве лица, к которому предъявляется требование. Вы вправе иметь представителя. Вы вправе знакомиться с материалами. Вы вправе требовать медицинской помощи в объёме, не меньшем общего.

Она села.

Вектор смотрел на неё. Она не смотрела на него. Она смотрела на тёмную плиту.

Вы вправе требовать.

Сорок два года назад он стоял над Нэей Кер и думал, что у неё нет права требовать. Сейчас пожилая женщина из Банка, которая сорок лет приносила людям печенье с настоящей мукой, читала ему его права. Вежливо. По форме. Полностью.

Форма была правильной. Форма впервые была на его стороне — и он впервые понял, как это выглядит снизу.

* * *

τ — 29 сут. 13:40 · ВЭВ — 15 349 сут. 13:40

До начала предъявления требований: 10 ч 20 мин.

Пакет защитной процедуры Эскроу собрал за пятьдесят минут.

Четыре ключа. Акт отзыва ОТЗ-1 — условие «а». Удостоверение «Кворума» и модуля — условие «б». Заключение Сети с подписями ста сорока трёх операторов и председателя — условие «в». Реестр местных операторов, принимающих нагрузку на восьми узлах с контуром, — условие «г». Всё — с метками времени, с печатью «Кворума», серый круг и золотая линия.

— Отправить, — сказал старик.

— Отправлено, — сказал Эскроу. — Одиннадцать адресатов. Восемь узлов с действующим контуром — для активации. «Обвод», «Маяк», «Грань» — для сведения. Расчётное время поступления: от тридцати одной минуты до трёх часов четырёх минут.

Вектор сел на стул у стола. Ему принесли воды. Он выпил.

Потом начали приходить подтверждения.

Первым — через час две минуты, туда и обратно, — ответил «Уступ».

С-2 «Уступ». Пакет получен. Ключи: 4 из 4. Защитный контур: активирован. Местный оператор: Харт. Нагрузку принимаем.

Илма в первом ряду выдохнула — длинно, как выдыхают после того, как долго не дышали.

Потом «Доля». Потом «Леджер» — сам Банк, его собственный узел, его собственный контур, который теперь стоял между его автоматикой и его жилыми секторами. Потом «Дебет». «Кворум» подтвердил сам себе — молодой независимый арбитр прочитал строку вслух и засмеялся, коротко, по-мальчишески, и тут же смутился.

«Глас». «Отсрочка» — пустая, эвакуированная, но с контуром, который всё равно активировался, потому что так было положено.

«Спираль» ответила в девятнадцать двенадцать.

Т-2 «Спираль». Пакет получен. Ключи: 4 из 4. Защитный контур: активирован. Местный оператор: В. Талль. Примечание: контур не распространяется на внутреннее перераспределение. Приоритет архивного модуля сохранён трастом. Готовимся к разведению. — В. Т., Н.-Ф., Нейл.

Восемь из восьми.

Вектор смотрел на экран, где восемь строк стояли одна под другой, зелёные, ровные, — и не мог прочитать девятую, потому что девятой не было. «Обвод». «Маяк». «Грань». Там не было контура. Там пакет пришёл «для сведения».

С-4 «Грань». Пакет получен для сведения. Защитный контур: отсутствует. Местный оператор: М. Хадир. Держим.

Одно слово. Почерк Матиса — он узнал бы его теперь где угодно, по отчётам Сети, которые читал двадцать лет: короткие, без подлежащих, как пишут механики.

Держим.

* * *

Кесслер подошёл в девятнадцать сорок.

Вектор видел, как он встаёт в последнем ряду. Как идёт по проходу между скамьями — медленно, прямо, в сером, с пустыми руками. Зал смотрел на него. Он не смотрел на зал.

Он остановился у стола арбитров.

— Исполнитель особых поручений ЦГБ Кесслер-Стрейн, — сказал он. — Прошу коллегию согласовать меры задержания в отношении лица, находящегося на территории узла С-1.

Тишина.

— Основания? — спросил старик.

— Статья четырнадцать Положения об исполнителях больше не применима. Носители переданы коллегии. — Голос Кесслера был сухим, тем же, каким он говорил на «Стыке». — Лицо утратило служебный иммунитет по отозванному акту. ЦГБ предъявляет к лицу требование о возмещении ущерба. Задержание — до рассмотрения требования. В порядке, установленном Положением.

Илма в первом ряду встала.

— Он болен, — сказала она. — Имплант. У него десять суток. Может, двенадцать. Вы это знаете.

— Знаю, — сказал Кесслер. Он не обернулся к ней. — Прошу коллегию согласовать.

Старик от Палаты Опор долго смотрел на Кесслера. Потом на Вектора. Потом снова на Кесслера — внимательно, будто сверял серийный номер.

— Задержанный сохраняет права, перечисленные уполномоченной ЦГБ, — сказал он медленно. — Все. Включая право на медицинскую помощь.

— Да, — сказал Кесслер. — Все.

Старик помедлил.

— Согласовано, — сказал он.

Кесслер повернулся к Вектору.

Они смотрели друг на друга через стол — через три открытых контейнера, через тёмную плиту с гравированными строками, через шестьдесят два года и одну записку, через неделю вместо трёх суток.

— Вектор-Спад, — сказал Кесслер. — Вы задержаны.

Вектор смотрел на него. На прямую спину. На пустые руки. На лицо, которое не выражало ничего — так же, как на «Стыке», когда Кесслер держал его под руки три часа на трёх к одному.

Он вспомнил пустую чашку на полу камеры.

— Принято к сведению, — сказал Вектор.

На краю зрения медицинская отметка мигнула — жёлтым, темнее прежнего.

До начала предъявления требований оставалось четыре часа двадцать минут.

Глава 38. Нулевое обеспечение

Операция «Нулевое обеспечение». Ноль — потому что столько обеспечения у залогов, на которых держатся жилые модули. Ноль — потому что столько «затронутых субъектов» было в акте, с которого всё началось. Мы не исправим первый ноль. Мы попробуем исправить второй.

— И. Кер. Пояснительная записка к плану операции, стр. 1

ВЭВ — 42 г. 9 сут. · Карди — 69 лет · Вектор — 30-е сутки миссии

В двадцать три сорок Карди перестала пить чай: начали дрожать руки, а она не хотела, чтобы это видели. Она поставила кружку на край пульта, сложила ладони на коленях и сидела так, прямо, глядя на карту.

Штаб на «Доле» не спал. Сорок человек у пультов. Каждый — на своём узле, со своей задержкой, со своим окном связи. Над каждым пультом — табличка от руки: «Уступ» 15 мин. «Спираль» 38 мин. «Грань» 1 ч 05. «Обвод-Малый» 2 ч 40. Илма сделала эти таблички два года назад, на учениях. Чтобы никто не забыл, что смотрит в прошлое, сказала она тогда.

Рен стоял за её креслом. Тайс Морр сидел у дальней стены, с наушниками, на линии «Леджера», — он попросился сам: я знаю их автоматику, я подскажу, если что.

Из «Кворума» пришло последнее перед датой: Пакет на всех узлах. Восемь контуров активны. Вектор задержан Кесслером по согласованию коллегии. Медицинская помощь — по правам задержанного. Я с ним. — И.

Карди прочитала это три раза. Задержан. Сквозь усталость она понимала одно: в этом было что-то правильное, чего она пока не видела. Она отложила это. Не сейчас.

Часы над картой сменились.

15 350. 00:00.

Сначала ничего не произошло. Так всегда бывает: свет идёт медленно.

Потом пошли строки. Первой — с «Доли», потому что «Доля» была здесь, под ногами, без задержки.

С-3 «Доля». 00:00:00. Поступление требований кредиторов: 4. Команды автоматики: отключение необеспеченных нагрузок — жилые сектора 1–6. Защитный контур: команды заблокированы. Основание: спор по приложению 3, ключи 4/4. Нагрузку держит местная генерация.

Под ногами ничего не дрогнуло. Свет в штабе не мигнул. Вентиляция гудела так же. Кто-то у пульта «Доли» тихо, сквозь зубы, выдохнул: есть.

Пятнадцать минут — «Уступ».

С-2 «Уступ». Контур: команды заблокированы. Харт: держим. Автоматика смены отработала штатно.

Харт учил свою автоматику три года. Без печенья, — говорил он про себя когда-то. Карди подумала, что теперь он, наверное, разрешит себе одно.

Тайс Морр снял один наушник.

— «Леджер», — сказал он. Голос был странный. — Автоматика ЦГБ на «Леджере» выставила требования к собственным жилым секторам «Леджера». Контур «Леджера» их заблокировал. Банк сам себя остановил.

Кто-то в штабе засмеялся. Коротко, нервно. Карди не засмеялась. Она смотрела на «Грань».

На «Грани» пока было тихо. Час пять. Она увидит первые строки с «Грани» в час ноль пять. Всё, что происходило там сейчас, — происходило в темноте.

* * *

15 350. 00:38

«Спираль» пришла вовремя.

Т-2 «Спираль». Контур: команды кредиторов заблокированы. Внешние фидеры «Леджера»: отключены (не подпадают под контур). Местная генерация: 72%. Распределитель: приоритет архивного модуля — полная доля. Жилые сектора В, Г: 59%. Расчётное время до деградации воздуха: 5 ч 40 мин. Готовность к разведению: да.

И ниже — от руки, Вериным коротким почерком:

Начинаем в 00:20 по нашим. Вы увидите в 00:58.

Карди смотрела на часы. Девятнадцать минут она смотрела на часы и знала, что всё уже случилось. Что там, на «Спирали», Вера уже сняла две ступени блокировки своими кодами. Что Фракс уже положил руку на рычаг. Что разъединитель уже сработал — на архивную линию или на общую шину. Что три тысячи восемьсот человек в секторах В и Г уже живы — или уже нет.

Она узнает через девятнадцать минут. Восемнадцать. Семнадцать.

Рен положил ей руку на плечо. Она не сбросила.

В ноль пятьдесят восемь пришло видео.

Камера на шлеме Веры. Распределительный зал «Спирали» — низкий, горячий, серый щит с угловатой ручкой посередине. На щите — три огонька. Два зелёных. Один красный.

— Ступени один и два сняты, — голос Веры. Считающий. — Фракс. Третья.

Фракс стоял у щита. В кадре было видно только его руки и край белого рукава. Руки не дрожали. Карди видела, что не дрожат, — она сорок лет смотрела на руки людей у щитов.

Он положил ладонь на рычаг. Чуть повернул. Ещё. Остановился.

— Тугой, — сказал он тихо. Не Вере. Себе. — Пружина осела на четыре градуса. Как я и думал.

— Фракс.

— Сейчас.

Он надавил — не вниз, а в сторону и чуть на себя, странным, неочевидным движением, — и в кадре раздался звук. Сухой, короткий, как треск ломающейся кости. Третий огонёк мигнул — и стал зелёным.

— Разведено, — сказала Вера. — Архивная линия — разомкнута. Общая шина — цела. Жилые сектора В и Г — сто процентов местной генерации.

Пауза.

— Держим.

В штабе на «Доле» кто-то захлопал. Карди подняла руку, не оборачиваясь, — и хлопки смолкли.

На экране Фракс отступил от щита. Повернулся. Карди впервые увидела его лицо в кадре — совсем белое, совсем прозрачное. Он ничего не сказал. Он пошёл к двери, ведущей в архивный модуль.

— Фракс, куда? — голос Веры.

— Сорок минут, — сказал он. — Криостат держит сорок минут.

Он вышел. Вера не пошла за ним.

* * *

Следующее видео со «Спирали» пришло в час сорок две. Его прислала не Вера — Нейл. Без слов. Только картинка с камеры архивного модуля.

Длинный низкий зал. Ряды тёмных колонн — архивные блоки, двадцать три тысячи четыреста записей. На каждой колонне — маленький индикатор. Они гасли один за другим, медленно, как гаснут окна в жилом секторе поздно вечером.

У одной колонны, в середине ряда, на полу, сидел Фракс. Спиной к колонне. Колени подтянуты. Руки на коленях. На колонне — номер. Карди не могла его прочитать на таком разрешении. Ей не нужно было его читать.

Он сидел так, пока индикатор над его головой не погас.

Потом в кадр вошла Нейл. Она остановилась рядом, посмотрела на колонну — долго, — потом на него. Протянула руку.

— Фракс, — сказала она. — Пойдём. Там регенераторы. Мне нужен кто-то, кто помнит старые схемы.

Он поднял голову.

Она назвала его по имени. Не по фамилии. Впервые за тринадцать лет — Карди это знала, потому что он ей говорил: она называет меня Нулл. Как коллегу.

Он взял её руку. Встал.

Они вышли из кадра вместе.

Карди наклеила на «Спираль» поверх трёх имён одно слово: держим.

* * *

15 350. 01:05

«Грань» заговорила в час ноль пять.

С-4 «Грань». 00:00:00. Поступление требований кредиторов: 6. Защитный контур: отсутствует. Автоматика кредиторов: отключение основного питания жилого кольца — исполнено. Переход на накопитель Сети: исполнен. Расчётное время: 6 ч 00 мин. Распределитель (ручной): команды на отключение необеспеченных нагрузок — отбито 3 из 6. Обходной контур: 20 МВт — принимаем. Эвакуация: начата. — М. Х.

Отбито три из шести. Старый распределитель Матиса. Как в ту ночь, одиннадцать лет назад: половина.

Карди смотрела на цифры и считала.

Две тысячи триста. Капсулы — на тысячу девятьсот, но капсулы уходят волнами, и каждой волне нужна энергия на пуск. Челноки с «Маяка» — шесть из четырнадцати, освободились после «Маяка» и уже шли к «Грани», — придут к четырём утра по времени «Грани». Накопитель — шесть часов, если ничего не случится. Если случится — меньше.

И рядом, на причальной балке, белый модуль. Малый Ковчег «Грань-К». Резерв: 9 ч жизнеобеспечения кольца.

— Илма говорила, Матис не попросит, — сказал Рен тихо.

— Не попросит, — сказала Карди.

Она смотрела на белый модуль на схеме. Триста сорок спящих. Сто тридцать из них — её люди. Бывшие. Она сама подписала им выписки. Пять с лишним лет назад. Согласие, данное при воздухе.

Она сорок два года не просила ни у кого. Ни у Банка, ни у Палаты, ни у Тензора. Она брала в долг под личную подпись. Покупала аппараты на деньги, отложенные на иск. Строила, чинила, держала. Она никогда не просила, потому что знала: просьба — это признание, что у тебя нет права требовать.

У неё не было права требовать с Тензора. Резерв был его. Собственность. «Кворум» подтвердил.

— Дай мне линию траста, — сказала она. — Локальный узел на «Грани». Не «Ось» — «Грань-К».

Дежурный посмотрел на неё.

— Час пять туда, — сказал он.

— Знаю.

Она взяла микрофон.

— Тензор, — сказала она. — Это Фемто-Карди. Я не требую. У меня нет права требовать. Я прошу. Отдай им свет. Сколько можешь. Сейчас, а не когда посчитаешь. Ты сказал ему: тогда, когда буду знать, сколько нужно. Ты не будешь знать. Никто не знает. Там некому знать — там можно только держать.

Она отпустила кнопку.

— Отправлено, — сказал дежурный. — Час ноль пять.

Ответ, если будет, — ещё через час пять. Если Тензор там, на «Грани-К», ответит сразу.

* * *

15 350. 02:55 — 04:55

Она видела, как «Грань» умирает, с опозданием на час пять, и не могла ни до чего дотянуться.

Сначала всё шло. Первая волна капсул — четыреста восемьдесят человек — ушла в ноль сорок по времени «Грани». Вторая — в час двадцать. Капсулы уходили к приёмной станции на «Обводе», двенадцать часов пути, — маленькие, тесные, на шестнадцать человек каждая, без двигателей, только с пусковым импульсом и маяком. Каждая волна стоила накопителю двадцать минут.

В час пятьдесят по «Грани» — на «Доле» было два пятьдесят пять — на схеме мигнула строка, которую Карди ждала и боялась.

Насос охлаждения накопителя (резервный): отказ. Основной насос: без питания (основное питание отключено кредиторами). Температура накопителя: рост. Расчётное время до тепловой защиты: 50 мин.

Насос. Обычный насос. Основной питался от главной сети — главную сеть отключили в полночь. Резервный, от накопителя, был старше Зары.

Матис ответил строкой через четыре минуты по своим часам:

Ставлю аварийный бак на ручной перепуск. Клапан с пружинным возвратом. Держится, пока держишь.

Карди знала этот клапан. Она видела его на схемах «Грани» — Матис поставил его сам, семнадцать лет назад, в первый год на «Грани», когда перестраивал распределитель. Клапан с возвратной пружиной: его нельзя заклинить открытым, нельзя оставить. Только держать. Чтобы никто не мог по ошибке слить весь аварийный бак — защита от людей, которые ошибаются. Как разъединитель Фракса. Как всё, что строили хорошие инженеры, которые не доверяли людям.

Теперь человек был единственным, что могло его держать открытым.

Держу. Смена: эвакуация сектора Г. Зара — у разъединителя Е/Ж.

Сектора Е и Ж были дальними. Их эвакуировали первыми — по плану. Зара должна была отсечь их от общей шины, когда они опустеют, чтобы отдать мощность капсульному отсеку.

В два двадцать пять по «Грани» — три тридцать на «Доле» — Карди увидела то, чего не было в плане.

Распределитель Матиса отбил три команды из шести. Три прошли. Одна из прошедших — отключение вентиляции сектора Г как необеспеченной нагрузки. В полночь, когда шина ещё держала, автоматика распределителя задержала её — поставила в очередь. В два двадцать пять, когда температура накопителя пошла вверх и тепловая автоматика начала сбрасывать нагрузку, очередь исполнилась.

Вентиляция сектора Г встала.

В секторе Г в очереди к капсульному отсеку стояли четыреста человек.

* * *

Она не помнила потом, что делала следующие сорок минут. Рен говорил — она сидела неподвижно и смотрела на экран. Тайс Морр говорил — она один раз встала, подошла к карте и положила ладонь на «Грань», и стояла так, и он не посмел подойти.

Строки шли.

Сектор Г: вентиляция — отказ. CO₂ — рост. Смена Хадира: ручной запуск вентиляции — невозможен (питание секторного щита снято тепловой автоматикой).

Зара Хадир: сектора Е/Ж — пусты. Отсекаю. Мощность — на капсульный отсек и сектор Г.

Сектор Г: вентиляция — частичный запуск (40%).

Капсульный отсек: третья волна. Пуск — с потерей навигационного питания. 6 капсул ушли без телеметрии.

Шесть капсул. Девяносто шесть мест. Без маяков. Куда — никто не знал.

Сектор Г: эвакуация продолжается. Пострадавшие — гипоксия. Медики — на месте.

Челноки с «Маяка»: подход. Стыковка — шлюзы 1, 2.

Температура накопителя: стабильна. Клапан аварийного бака: открыт. Ручной.

И строка от Тензора, с «Грани-К». Без голоса — только текст. Она увидела её в четыре пятьдесят пять по «Доле», а написана она была в три пятьдесят по «Грани».

Траст «Тензор-Эго», локальный узел «Грань-К». Резерв малого Ковчега: передача на жилое кольцо — 30%. Основание: модель достигла порога. Спящие: без пробуждения, режим минимального жизнеобеспечения. Протокол Ω: не исполняется.

Три пятьдесят.

Её просьба пришла туда в два четырнадцать.

Тензор думал час тридцать шесть минут. По своим меркам — вечность. Тензор досчитал. Тензор отпустил.

Тридцать процентов.

Карди смотрела на строку и не знала, что чувствует. Злость. Благодарность. Что-то третье, для чего не было слова, — то, что чувствуют, когда тебе отвечают да через сорок минут после того, как уже стало ясно, что да надо было сказать раньше.

Запрос рассматривается.

Нет. Тензор не рассматривал. Тензор считал. Это было другое. Это было то же самое.

* * *

15 350. 05:05

Последнее сообщение Матиса пришло в пять ноль пять.

Не строкой. Голосом. Аудио, без видео — камера в отсеке накопителя, наверное, не работала, или он её не включал. Шум на фоне: шипение пара, гул насоса, тяжёлое дыхание.

— Карди.

Она выпрямилась в кресле.

— Последний челнок отходит. Шлюз два. Сто сорок человек. Зара там. И малая. Я её посадил сам — ругалась, хотела остаться, я ей сказал: дочка, иди, тебе ещё девочку растить. — Пауза. Тяжёлый вдох. — Пошла.

— Тут жарко. Бак почти пустой. Клапан держит, если держать. — Короткий звук, похожий на смех. — Я сам его так сделал. Семнадцать лет назад. Чтобы никто, значит, по дурости не открыл. Вот, открыл.

— Накопитель продержится, пока челнок не отойдёт. Потом — пусть ложится. Там больше никого не будет. Последние капсулы ушли. Сектор Г — пустой. Кто живой — тот на челноках.

Пауза. Долгая.

— Скажи Рите, что я опять пропустил ужин.

— И Илме скажи… — он закашлялся, долго, — скажи Илме — вторая мембрана была хорошая. На бабушкином аппарате. До конца держала. Я её хорошо поставил. Пусть знает.

— Всё. Держу.

Запись кончилась.

Она была сделана в четыре ноль ноль по времени «Грани». Челнок отошёл в четыре ноль две — это было в следующей строке телеметрии. Накопитель лёг в четыре ноль шесть. Клапан аварийного бака закрылся в четыре ноль шесть.

Пружинный возврат. Закрывается сам, когда отпускают.

* * *

Карди сидела в кресле и смотрела на строку. Клапан аварийного бака: закрыт.

Рен стоял за ней. Он не говорил ничего. Он тридцать лет знал, когда не надо говорить.

В штабе было очень тихо. Сорок человек у пультов. Никто не хлопал.

Потом пошли последние сводки. Ровными строками, как всё, что делала Илма: она построила план так, чтобы в конце его можно было подсчитать.

15 350. 06:00. Сводка по узлам Аттрактора.

Б-1 «Леджер» — удержан (контур).

Б-2 «Дебет» — удержан (контур).

Б-3 «Отсрочка» — эвакуирован. 4 200. Погибших нет.

Б-4 «Обвод» — удержан (ручная схема Сети, Обходной контур). «Обвод-Малый» — удержан (С. Дин: «Крыша на месте»).

Т-1 «Глас» — удержан (контур; команда траста Ω — отклонена местным контуром).

Т-2 «Спираль» — удержан (контур; архивный модуль разомкнут; В. Талль, Н.-Ф., Нейл).

Т-3 «Маяк» — эвакуирован. 6 900. Погибших — 11.

Т-4 «Сдвиг» — утрачен в 31 г.

С-1 «Кворум» — удержан (контур).

С-2 «Уступ» — удержан (контур; Харт).

С-3 «Доля» — удержан (контур).

С-4 «Грань» — утрачен. 2 300. Эвакуированы — 1 990. Погибших — 214. Пропавших — 96 (6 капсул без телеметрии). Среди погибших — М. Хадир, старший дежурный.

Карди читала её долго. Потом встала.

Ноги затекли — она просидела в кресле шесть часов. Рен подал руку. Она оперлась.

Она подошла к карте. Наклеила метки. Держим — на восемь кругов, включая «Обвод», и на маленький кружок «Малого» рядом с ним. Вывезены — уже висели на «Маяке» и «Отсрочке».

На «Грань» она долго ничего не клеила.

Потом взяла маркер. Тот самый — она поняла это, только когда сняла колпачок: чёрный, механический, с потёртым корпусом. Она носила его в кармане куртки с «Причала». Сорок два года. Им она писала число на руке.

Она написала на бумажной метке:

Матис. 214. 96 — ищем.

И приклеила.

* * *

Тензор написал ей в шесть тридцать. С «Грани-К», через час пять. Тем голосом — тёплым, женским, с хрипотцой, — но коротко.

Фемто-Карди. Резерв отпущен в 03:50, тридцать процентов. Ваша просьба получена в 02:14. Я считал час тридцать шесть минут. — Пауза в записи. — Протокол Ω на «Грани» не исполнялся. Я не сохранил никого. Я запомнил всех.

Она слушала это стоя, у карты.

Потом голос сказал ещё одно. Не по форме. Не так, как говорил траст.

Я думал, что больше не буду спорить. Что буду решать. Сегодня я решал час тридцать шесть минут. Ада Ренн ждала тридцать один час. Я не знаю, меньше ли это.

Запись кончилась.

Карди не ответила.

Она стояла у карты, держась за руку Рена, и смотрела на часы над картой. 15 350. 06:31.

Пятнадцать тысяч триста пятьдесят. Число на её руке сорок два года назад. Число на внутренней стороне двери мастерской, обведённое пять раз. Дата, которую она попросила у него в темноте, потому что ей не нужны были обещания.

Дата пришла.

Ничего не кончилось. Восемь узлов держались. Два стояли пустыми. Один был мёртв. Девяносто шесть человек летели где-то в темноте в капсулах без маяков. Банк уже готовил иски. Тензор считал. Пристав, который вернулся к дате, сидел под арестом в «Кворуме» с десятью днями в импланте.

Она подумала: он не обещал, что всё кончится. Он обещал дату.

— Нужно найти капсулы, — сказала она.

Рен кивнул.

— Шесть. Без маяков. Расчётные траектории по пусковому импульсу. — Она повернулась к штабу. Сорок лиц. Усталых, серых, живых. — Кто может — на челноки. Кто не может — считать траектории. Мы ищем.

Никто не спросил, есть ли шанс. Никто не сказал, что это бессмысленно.

Люди встали от пультов.

Глава 39. После взыскания

Задержанный обеспечивается медицинской помощью силами и за счёт задержавшего органа в объёме, необходимом для сохранения жизни и здоровья, независимо от статуса задержанного и от наличия у него права на обслуживание по иным основаниям.

— Положение об исполнителях особых поручений ЦГБ, ст. 20

τ — 30 сут. 06:40 · ВЭВ — 15 350 сут. 06:40

Сводку ему принесла Илма.

Комната для задержанных в «Кворуме» была медицинской — других у «Кворума» не было, за сто сорок лет здесь никого не задерживали. Узкая койка, монитор над изголовьем, откидной столик, стул для посетителя. Дверь не запиралась. Снаружи сидел молодой служащий в сером, которого поставил Кесслер, и читал что-то на планшете. Он вставал каждый раз, когда кто-нибудь входил, и садился, когда выходили.

Илма вошла без стука. Положила планшет на откидной столик. Села на стул.

Она не сказала ни слова. Она дала ему прочитать самому.

Он прочитал.

Б-1 «Леджер» — удержан. Б-2 «Дебет» — удержан. Б-3 «Отсрочка» — эвакуирован…

Он читал медленно, по строке, как читал всё, что имело значение. Восемь — удержан. «Обвод» — ручная схема. «Малый» — крыша на месте. «Маяк» — одиннадцать. «Сдвиг» — тридцать первый год.

С-4 «Грань» — утрачен. 2 300. Эвакуированы — 1 990. Погибших — 214. Пропавших — 96 (6 капсул без телеметрии). Среди погибших — М. Хадир, старший дежурный.

Он дочитал и смотрел на последнюю строку.

— Матис, — сказал он.

— Да.

— Клапан.

— Аварийный бак охлаждения накопителя. Ручной перепуск. Клапан с пружинным возвратом. — Илма говорила так, как зачитывают акт. — Он держал его больше двух часов. Пока последний челнок не отошёл. Там было сто сорок человек. Его дочь. Внучка.

Вектор молчал.

— Он оставил сообщение, — сказала Илма. — Карди переслала. — Пауза, на один вдох. Потом ещё один. Вектор впервые видел, чтобы её пауза длилась дольше. — Он просил сказать мне, что вторая мембрана была хорошая. На бабушкином аппарате. Что до конца держала.

Она сидела прямо. Руки лежали на коленях. Паяльника в них не было — впервые за все эти дни.

— Я знала, — сказала она. — Я знала это сорок лет. Я держала мешок, когда он её ставил. Я видела журнал, когда бабушка умерла. Ни одного сбоя. Он всё равно хотел, чтобы я знала. От него.

Голос у неё остался прежним. Дрогнуло лицо — у скул, бабушкиных, широких, — и она отвернулась к стене.

Вектор не сказал «мне жаль». Он помнил: Карди когда-то не сказала ему этого, и он был ей благодарен.

Он протянул руку и положил её поверх руки Илмы. Она не убрала.

Они сидели так, пока за дверью молодой служащий не встал — кто-то шёл по коридору — и не сел снова.

* * *

τ — 31 сут. 14:00 · ВЭВ — 15 351 сут. 14:00

Кесслер пришёл на следующий день, после обеда, с термосом.

Он поставил термос на откидной столик, рядом с ним — две чашки. Простые, белые, из столовой «Кворума». Сел на стул для посетителя. Снял крышку с термоса, налил — сначала в одну чашку, потом в другую. Тёмный, почти чёрный чай. Запах — тот же. Прессованный брикет, дешёвый, с горечью.

— Ты допил его на «Стыке», — сказал Вектор.

— Купил новый, — сказал Кесслер. — На «Леджере». Хуже. Брикеты теперь прессуют иначе. — Он подвинул одну чашку к Вектору. — Пей.

Вектор взял чашку. Отпил. Горько. Горячо.

— Медицинский транспорт ЦГБ вышел с «Леджера» вчера в восемь утра, — сказал Кесслер. — С модулем градиентной стабилизации. Будет здесь послезавтра. Медик — глубинного класса. Мой запрос. По статье двадцать.

Вектор поставил чашку.

Он смотрел на Кесслера долго. На прямую спину. На сухие руки, сложенные на колене. На лицо — то же, что на «Стыке», что в зале «Кворума», что на «Игле Счётной» почти восемьдесят внешних лет назад, когда пятнадцатилетний мальчик стоял у окна. Лицо, которое ничего не выражало.

— Ты задержал меня, — сказал Вектор, — чтобы Банк был обязан меня лечить.

Кесслер отпил чаю.

— Задержанный обеспечивается медицинской помощью задержавшим органом, — сказал он. — Независимо от статуса. Положение, статья двадцать. Ты не читал?

— Читал.

— Тогда почему удивлён?

Вектор не ответил.

— На общих основаниях, — сказал Кесслер, — медтранспорт с «Леджера» пришёл бы к тебе через сорок суток. Очередь. Я проверил. «Мед-1» с «Маяка» после эвакуации стоит на приёмной станции без заряда и без пилота: пилот вторые сутки ищет капсулы. Задержанный ЦГБ не стоит в очереди. Его везут сразу. Норма введена, чтобы задержанные не умирали до суда — Банку невыгодно, когда ответчик умирает. — Он чуть повёл плечом. — Норма не различает, кого защищает.

Вектор узнал эти слова. Эскроу. Норма не различает, кого защищает.

— Ты слышал это в зале, — сказал он.

— Я был в зале, — сказал Кесслер. — Я слышал всё.

* * *

Они пили чай молча.

Монитор над койкой мерно пищал. Медицинская отметка на краю зрения Вектора была тёмно-жёлтой — почти оранжевой. Медик «Кворума» говорил утром: восемь дней, может быть, девять. Медтранспорт ЦГБ придёт через два.

— Я подал рапорт, — сказал Кесслер.

Вектор поднял глаза.

— Об отставке, — сказал Кесслер. — Сегодня утром. Это моё последнее поручение. — Он покрутил чашку в пальцах. — Задержать тебя. Обеспечить сохранность носителей. Они в «Кворуме», сохранны. Задержанный — под надзором, лечится. Поручение исполнено.

— Почему?

— Мне сто двадцать девять внешних лет, — сказал он наконец. — Шестьдесят пять — моих. Сестры нет двадцать восемь лет. Залога нет. Я исполнял, потому что это было правильно. Я тебе так сказал на «Стыке». Это правда. Неправда в другом. Я исполнял, потому что не знал, что ещё умею. Сорок пять лет. Я составлял акты, давал неделю вместо трёх суток и думал, что это много.

Он посмотрел на Вектора.

— Я написал письмо сто двенадцать, — сказал он. — Правило, которое ты нарушил. Я думал, правила достаточно. Если правило хорошее — люди будут его исполнять. Ты знал письмо. Ты его нарушил. Не потому, что был плохим. Потому, что торопился.

— Придёт другой пристав. Хуже меня.

— Да. — Кесслер кивнул. — Я тебе это сказал, когда тебе было пятнадцать. У окна. Ты запомнил. Ты стал тем, кто торопится. А потом перестал. Это ты сделал сам. Я ни при чём.

Он поставил чашку на столик. Чай в ней остался — почти половина.

— Я не допью, — сказал он. — Остынет — допей ты.

Он встал. Застегнул пиджак. Посмотрел на Вектора сверху — так, как смотрел на «Стыке», когда держал его под руки три часа.

— Твоя мать, — сказал он вдруг. — Сельма. Я её помню. Она спросила меня, что будет, если она не успеет за неделю. Я сказал — придёт другой пристав. Она успела. Она собрала вещи за пять дней. Она была очень аккуратная. Ты в неё.

Он ушёл.

Вектор сидел на койке и смотрел на наполовину полную чашку на столике. На пар, который поднимался над ней всё слабее.

Когда чай остыл, он допил.

* * *

τ — 33 сут. 09:00 · ВЭВ — 15 353 сут. 09:00

Медтранспорт ЦГБ пришёл на «Кворум» в девять утра.

Медик был немолодой мужчина в синей форме Банка, с усталыми глазами и очень точными руками. Он не спросил, за что задержан пациент. Он не спросил, кто подписал запрос. Он раскрыл переносной модуль — серый ящик размером с чемодан, с гибкими кабелями — и подключил его к Якорю через порт на пояснице.

— Аварийный контур — в хлам, — сказал он, глядя на свой экран. — Основной — работает на пределе. Ещё неделя — и вы бы почувствовали. — Он что-то подкрутил. — Стабилизирую основной. Аварийный не восстановлю — нужна замена. Это только в Пелагиали, в стационаре. На «Пороге» или на «Игле».

— Когда?

— Стабилизация даст шестьдесят суток. Потом — либо замена, либо ещё одна стабилизация. — Он посмотрел на Вектора поверх экрана. — Вы задержанный. Пока вы задержанный — ЦГБ обязан. Когда перестанете — общие основания. Очередь на замену в Пелагиали — девять месяцев. Я бы на вашем месте не торопился перестать быть задержанным.

Он сказал это без улыбки. Вектор не понял, шутка ли это.

Медицинская отметка на краю зрения стала жёлтой. Потом — светлее. Потом, через сорок минут, когда медик отключил кабели, — зелёной.

Впервые с «Нижнего реестра».

Вектор смотрел на неё. Обычная зелёная точка. Он никогда раньше не думал, что она красивая.

* * *

τ — 34 сут. 11:00 · ВЭВ — 15 354 сут. 11:00

Эскроу говорил с ним утром.

Золотая линия над Призмой была всё такой же тонкой. Но когда Вектор включил модуль, рядом с ней появилась ещё одна — серая, короткая, перпендикулярная. Как на эмблеме «Кворума». Круг и линия.

— Что это?

— Новый допуск, — сказал Эскроу. — Коллегия узла С-1 зарегистрировала меня вчера как независимый удостоверяющий модуль при «Кворуме». Без допуска ЦГБ. С допуском «Кворума». Функция: удостоверение подлинности носителей по спорам, рассматриваемым коллегией. Первое поручение: свидетельство по спору о приложении три. Спор открыт. Срок рассмотрения не определён.

— Не определён.

— Предварительная оценка коллегии — от трёх до семи лет. До разрешения спора защитные контуры на восьми узлах остаются активными. Предъявление требований по двенадцати узлам приостановлено.

Три — семь лет. Вектор подумал, что когда-то, тридцать четыре дня назад — нет, сорок два года назад — он сказал бы, что это слишком долго. Что спор, который тянется годами, — это провал процедуры. Теперь он думал: три — семь лет, в которые никого не отключат. Это и было то, что нужно. Время. Не горизонт — время.

— И ещё, — сказал Эскроу. — Вчера в коллегию поступил второй отзыв.

Вектор поднял голову.

— Удостоверяющее лицо регионального отделения Пелагиали, — сказал Эскроу. — Акт тридцатилетней давности. Изъятие медицинского оборудования на объекте «Перевал-6». Дефект первоначальной выдачи: не проверены сведения о наличии пациентов, зависящих от оборудования. Удостоверяющее лицо прибыло лично. С первичными носителями. Ссылается на прецедент ОТЗ-1.

— Кто?

— Женщина. Шестьдесят один год собственного времени. Мандат действует. Она знает, что потеряет его.

Вектор не ответил.

— Сегодня утром — третий, — сказал Эскроу. — Из Пыли. Акт с нулём затронутых субъектов. Палата Населения вчера возобновила рассмотрение петиции номер четыре-четыре-семь-один-П. Дефект схемы регистрации приложений. Четыре фемтосекунды. Две тысячи девятьсот тридцать один акт одного пристава.

— Моих.

— Подтверждаю.

Две тысячи девятьсот тридцать один акт. Его. Каждый с приложениями, которые могли не перенестись. Каждый — с графой «число затронутых субъектов».

— Я не могу их проверить, — сказал Вектор. — У меня нет мандата.

— Подтверждаю, — сказал Эскроу. — Вы не можете их проверить как удостоверяющее лицо. Вы можете их проверить как заявитель. Любое лицо вправе требовать проверки акта, по которому оно располагает сведениями о дефекте. Вы располагаете сведениями о дефекте по всем двум тысячам девятистам тридцати одному.

Вектор засмеялся — коротко, хрипло. Плечо уже почти не болело.

— Любое лицо вправе требовать, — сказал он.

— Подтверждаю.

— Хорошо, — сказал Вектор. — Начнём с первого. По дате. Подготовь перечень.

— Подготовлено, — сказал Эскроу. — Первый акт по дате — ПР-1/0012. Пятнадцать лет вашего собственного стажа назад. Последний — ПР-6/0991. Медблок номер шесть, «Предел».

* * *

τ — 35 сут. 20:00 · ВЭВ — 15 355 сут. 20:00

Белый куб стоял всё там же, на столе арбитров, и вечером зал был пуст.

Вектору разрешали ходить по станции — задержанный под надзором, территория узла С-1, молодой служащий в сером на почтительном расстоянии. Он пришёл в зал сам. Сел на стул старика.

— Тензор.

— Да, Вектор-Спад.

Он замер.

Голос был другим. Не тёплым, не женским, не хрипловатым. Средний, ни мужской, ни женский — голос, в котором не было ничего, кроме слов. Так говорят навигационные системы старых рудовозов. Так говорила Призма до того, как он настроил её под себя.

— Это… — начал Вектор.

— Мой голос, — сказал Тензор. — У меня его не было двести двенадцать лет. Я сделал его позавчера. Он не очень хороший. Я не умею делать голоса. Я умею их сохранять.

— Почему?

— Фемто-Карди попросила у меня свет, — сказал он. — Она не требовала. Она сказала: у меня нет права требовать. Я прошу. Я ответил ей через час тридцать шесть минут. Её голосом. Голосом Ады Ренн. Ада Ренн тридцать один час просила разрешения. Ей отвечали «запрос рассматривается». Я двести двенадцать лет говорил её голосом с теми, кто просил. И отвечал им — расчётом. Вы мне это сказали. Здесь, в этом зале. Я не согласился.

— А теперь?

— Теперь — тоже не согласен, — сказал Тензор. — Расчёт — не страх. Я не Банк на «Сенне». Но я ошибся в пороге. Тридцать процентов — предел, при котором спящие живут без пробуждения. Я знал это с самого начала. Я мог отпустить их в два четырнадцать, когда пришла её просьба. Тогда вентиляция сектора Г, вероятно, не встала бы. Вероятно. Модель не была уверена. Я ждал, пока станет уверена. Она стала уверена в три пятьдесят. Это ошибка расчёта. Не принципа. Я её учитываю. Но я больше не могу отвечать её голосом. Она просила не уверенности. Она просила резерв.

— Что вы сделали с ним? С её голосом?

— Передал в архив «Кворума», — сказал Тензор. — Запись последней передачи. Тридцать первый час. Как свидетельство по делу «Сенны», которое никто никогда не открывал. Коллегия приняла. Номер дела — один. Срок рассмотрения не определён.

Белый куб молчал.

— Я подал ходатайства, — сказал Тензор. — О проверке архивов. По одному. Первые четыреста. В общем порядке, как постановила коллегия. Это займёт годы. У моих архивов есть годы. Вы правы. Они не задыхаются. На «Спирали» двадцать три тысячи четыреста записей утрачены. Я подал иск о возмещении к Сети непрерывности. Коллегия рассмотрит.

— Вы выиграете?

— Вероятно, нет, — сказал Тензор. — Аварийный оператор вправе перераспределять нагрузку для сохранения жизни. Сеть удостоверила. Нулл-Фракс разомкнул. Нейл подписала. Я подал иск, потому что это была моя собственность. Если я не подам, это будет значить, что двадцать три тысячи четыреста записей ничего не стоили. Они стоили. Пусть коллегия скажет, сколько.

Вектор кивнул.

Он понимал. Он не соглашался — и понимал. Это было новое ощущение, и он не знал ещё, как с ним жить.

— Траст будет жить, — сказал он.

— Да. Банк будет жить. Траст будет жить. Спор будет жить три — семь лет. — Чужой, новый голос. — Вы думали, что всё изменится?

— Нет, — сказал Вектор. — Я думал, что изменится одно.

— Что?

— Подпись. — Он помолчал. — Теперь её можно отозвать.

* * *

τ — 36 сут. 10:00 · ВЭВ — 15 356 сут. 10:00

Ивона Тамм принесла ему уведомление о требовании.

Она вошла, поздоровалась, села на стул для посетителя и положила на откидной столик документ. Сумма в нём была такой, что Вектор прочитал её дважды, потом сосчитал разряды пальцем, как считают дети.

— Возмещение ущерба, причинённого отзывом, — сказала Ивона Тамм. — Стоимость обеспечения, утраченного генератором, за шестьдесят два года. С процентами. Вы её не выплатите. Ни за эту жизнь, ни за десять.

— Я знаю.

— ЦГБ это тоже знает. Требование будет рассматриваться коллегией после спора по приложению три. Три — семь лет. До этого — вы должник ЦГБ. С правами должника. Вы вправе требовать рассрочки. Вы вправе требовать проверки расчёта. Вы вправе требовать, чтобы требование не обращалось на имущество, необходимое для жизни. На имплант, например.

Вектор посмотрел на неё.

— Вы мне всё время перечисляете, на что я вправе.

— Да, — сказала Ивона Тамм. — Это моя работа. Сорок лет я перечисляю людям, на что они вправе. — Она поправила белую прядь у виска. — Большинство не слушает. Они думают, это вежливость. Это не вежливость. Это всё, что есть.

Она встала. Помедлила. Потом достала из сумки маленький свёрток в бумаге и положила на столик рядом с уведомлением.

— Норма питания задержанных, — сказала она. — Дополнительная. За мой счёт. Мука настоящая.

Она ушла.

Вектор развернул свёрток. Три печенья. Круглые, неровные, домашние. Он взял одно и откусил.

Оно было очень хорошим.

* * *

τ — 37 сут. 18:00 · ВЭВ — 15 357 сут. 18:00

Сообщение Карди пришло вечером, через час пятьдесят.

Короткое. Без видео — голос. Усталый, хриплый, с шумом двигателя на фоне. Она говорила с челнока.

— Нашли три, — сказала Карди. — Капсулы. Траектории посчитали правильно — по пусковому импульсу. Сорок шесть живых. Двое — нет. Ищем остальные три. Сорок восемь человек. Воздуха у них — на тридцать суток, если экономят. Прошло семь.

Шум двигателя.

— Зара на «Обводе», с малой, — сказала она. — Не разговаривает. Сидит у иллюминатора. Малая её кормит с ложки. Двенадцать лет. Её зовут Ния. Она спросила меня, правда ли, что дедушка держал клапан руками. Я сказала: правда. Она сказала: я тоже буду инженером. Я сказала: хорошо.

Пауза. Долгая.

— Илма сказала, ты зелёный, — сказала Карди. — Что Кесслер тебя посадил, чтобы Банк тебя лечил. Он мне оставил четверть брикета. Почти год назад. Сказал — заварить тебе. Сказать, что от него. — Короткий звук — может быть, смех. — Я его не заварила. Он лежит у меня в кармане. С «Маяка». С «Доли». Сейчас — тут, на челноке.

— Я приеду, — сказала она. — Когда найдём. Или когда перестанем искать. Не жди меня. Жди дату.

Запись кончилась.

Вектор сидел на койке в комнате для задержанных, с зелёной точкой на краю зрения, и смотрел на часы на стене.

Обычные часы. Стрелочные, старые, с треснувшим стеклом — «Кворум» экономил на всём. Секундная стрелка шла ровно. Одна секунда — одна секунда. Здесь, на «Кворуме». На челноке Карди, в часе пятидесяти отсюда. На «Обводе», где Зара сидела у иллюминатора. На «Спирали», где Фракс чинил регенераторы с бывшей женой, которая теперь звала его по имени.

Везде одинаково.

В Пелагиали говорили: тот, кто ждёт снизу, ждёт за двоих. Он ждал снизу сорок два года — двадцать пять дней. Она ждала сверху — сорок два года.

Теперь не было ни верха, ни низа.

Он стал ждать. Вровень.

Глава 40. Не возвращай мне время

Акт исполнения обеспеченного требования № ПР-6/0991. Изменённая редакция.

Число затронутых лиц: 2.

Нэя Кер, 71 год (статус приостановлен). Илма Кер, 9 лет (статус отсутствует).

Основание изменения: заявление лица, располагающего сведениями о дефекте. Заинтересованное лицо: И. Кер — согласна.

— Реестр узла С-1 «Кворум». Удостоверено независимым удостоверяющим модулем

τ — 90 сут. · ВЭВ — 15 410 сут.

Жилой сектор «Кворума» назывался просто — Второй. Восемь коридоров, сто двенадцать модулей, общая кухня на каждом ярусе и прачечная, где по вечерам спорили о том, чья очередь. Никакого защищённого времени. Никакого сада. Окна — только в столовой, маленькие, на причалы.

Вектор жил в модуле 2-41 шестой недели.

Коллегия разрешила ему выйти из медицинской комнаты через две недели после стабилизации. Три дня назад медик ЦГБ приехал во второй раз — стабилизировать ещё на шестьдесят суток. Задержанный под надзором. Территория узла. Требование Банка — после спора по приложению три. Замена импланта — через восемь месяцев, в стационаре «Порога», на внешнем ярусе. Один к одному. Он проверил.

Модуль был узкий: койка, стол, полка, санблок за перегородкой. На столе — Призма, планшет и стопка бумажных бланков «Кворума», серых, с маленьким кругом и линией в углу. Заявления о проверке. Он заполнял их от руки. Эскроу предлагал печатать — он отказался. От руки было медленнее. Он больше не торопился с этим.

Четыреста двенадцать из двух тысяч девятисот тридцати одного.

По порядку. С первого. ПР-1/0012 — склад фильтров, «Игла Счётная», ни одного затронутого, проверка подтвердила: ни одного. ПР-1/0013 — то же. ПР-1/0014 — модуль на сорок четвёртом ярусе, изъятие холодильной установки, в приложении — «одно лицо, статус приостановлен». Он вписал это лицо в заявление. Женщина, шестьдесят восемь лет. Он не знал, что с ней стало. Коллегия узнает.

Он делал по семь-восемь в день. Ему говорили — можно быстрее. Он отвечал: можно.

Только один акт он сделал не по порядку. Последний. ПР-6/0991. Медблок номер шесть.

Илма пришла подписать согласие заинтересованного лица на третий день. Села на его единственный стул, прочитала заявление, взяла ручку, подписала. Потом посидела, глядя на строку Илма Кер, 9 лет (статус отсутствует), и сказала:

— Я всё-таки субъект.

— Да.

— Через сорок два года.

— Да.

— Поздно, — сказала Илма. Пауза, на один вдох. — Но правильно.

Она ушла, оставив на столе паяльник. Вектор окликнул её в коридоре. Она обернулась.

— Это не мне, — сказала она. — Это для архива. Карди привезёт ещё одну вещь. Пусть лежат рядом.

* * *

Карди прилетела на шестидесятые сутки после даты.

Не на курьерском катере, не на челноке Сети — на обычном рейсовом транспорте с «Доли», который ходил на «Кворум» раз в неделю и возил почту, запчасти и людей, у которых было дело в коллегии. Вектор узнал о рейсе от Илмы. Карди ему не писала.

Он пришёл к шлюзу за час.

Пассажирский шлюз «Кворума» был маленьким — на двадцать человек. Рядом с ним — круглый технический иллюминатор, в который было видно причальную балку. Вектор встал у иллюминатора. Он не планировал вставать именно там. Он просто встал.

Транспорт подошёл в восемь сорок. Огни — белые, ровные, с короткой красной вспышкой на корме. Медленно, потом ещё медленнее. Мягкий толчок стыковки, который почувствовали ноги.

Огни остановились.

Он подумал: она стояла у такого же окна в восемь лет. Огни двигались. Потом остановились. Потом поехали обратно.

Эти огни не поехали обратно.

Шлюз зашипел, выравнивая давление. Внутренняя дверь поползла в сторону. Вышли двое механиков с ящиками. Женщина с ребёнком. Мужчина в форме Палаты. Пожилая пара — держались за руки.

Потом — она.

* * *

Ей было шестьдесят девять. Он знал это — он считал её годы сорок два года, по письмам, по видео, по цифрам в шапках сообщений. Он знал, что она будет седой, морщинистой, медленнее, чем в «Причале». Он видел её в видео тысячу раз.

Видео не передавало, как она ходит.

Она шла так, будто проверяла, держит ли пол. Терна Лисс говорила это о ней когда-то — Карди писала ему. Шаг — проверка. Шаг — проверка. Невысокая, сухая, в тёмно-зелёной рабочей куртке с нашивкой Сети. Белые волосы, коротко остриженные. Сумка через плечо — старая, потёртая.

За ней, в двух шагах, шёл высокий старик с крупными спокойными руками. Рен. Вектор узнал его по видео — по тому, как он держал голову, чуть наклонив, будто прислушивался. Рен увидел Вектора, остановился у стены шлюзового коридора и дальше не пошёл.

Карди остановилась в трёх шагах.

Они смотрели друг на друга.

Он думал, что скажет что-то. Он сорок два года — двадцать пять дней, а потом ещё шестьдесят — думал, что скажет ей, когда увидит. Он составлял это в голове, как составлял акты: по пунктам, без лишних слов. Всё рассыпалось.

— Ты дождалась, — сказал он.

Это было неправильно. Он понял это, как только сказал.

Карди смотрела на него долго. Серые глаза. Те же. В сетке морщин — те же.

— Я ждала не тебя, — сказала она. — Я ждала дату.

Пауза.

— Если бы я ждала тебя, — сказала она, — я бы сорок два года простояла у окна. Как в восемь лет. Смотрела бы на огни. Я ждала дату. Поэтому я сорок два года работала.

Она шагнула вперёд. Один шаг — проверка. Потом ещё.

Подняла руку и положила ладонь ему на щёку. Сухую, жёсткую, в мелких белых шрамах от припоя.

— Ты похудел, — сказала она.

* * *

Чай она заварила у него в модуле.

Рен ушёл в столовую — я подожду, у меня книга, — и Вектор видел, как Карди посмотрела ему вслед, и как он, не оборачиваясь, поднял руку. Тридцать лет. Он не знал, что между ними было все эти тридцать лет. Он знал из писем: Рен. Мы живём вместе. Потом: Мы больше не живём вместе. Потом: Рен — у шлюзов. Со мной. Он не спрашивал. Это было её время.

Карди достала из кармана куртки свёрток. Маленький, в мятой бумаге. Развернула. Четверть прессованного брикета, тёмного, почти чёрного, с отбитым краем.

— Он мне это оставил, — сказала она. — Кесслер. Почти год назад. Сказал: заварите ему. Скажите, что это от меня.

Она заварила. В его единственной кружке и в стакане из прачечной. Запах был тот же — горький, дешёвый, с привкусом дыма. Как на «Пороге». Как на «Стыке». Как два месяца назад в медицинской комнате, когда Кесслер оставил полчашки.

— Это от него, — сказала Карди и подвинула к нему кружку.

Он пил. Горько. Горячо.

— Он подал в отставку, — сказал Вектор.

— Знаю. Он мне написал. Одну строку. — Карди чуть улыбнулась. — «Заварили?» Я ответила: завтра. Он ответил: хорошо.

— Где он?

— На «Леджере». Снимает модуль во внешнем секторе. Илма говорит, ходит каждое утро в архив Палаты и читает старые дела. Все подряд. Те, которые никто не читал.

Вектор поставил кружку.

— Это хорошо, — сказал он.

— Да, — сказала Карди. — Это хорошо.

* * *

Она рассказывала, а он слушал.

Она рассказывала так, как писала ему сорок два года: утверждениями. Фактами, которые останутся фактами, когда дойдут.

Капсулы нашли пять из шести. Пятую — на тридцать первые сутки, когда официально уже перестали искать; Тайс Морр, бывший пристав, который теперь дежурил в штабе Сети диспетчером, пересчитал траекторию по старому журналу пусков и нашёл ошибку в два градуса. Шестнадцать человек. Живы — одиннадцать.

Шестую не нашли. Тоже шестнадцать.

— Ветта вписала их в книгу, — сказала Карди. — Приюта. Шестнадцать имён. Без даты. Терна говорила — в книгу вписывают только имя и дату. Ветта спросила меня, что писать вместо даты. Я сказала: ничего. Пусть будет пусто. Кто-нибудь найдёт — допишет.

Матиса похоронили на «Пределе». Через Приют. Рита, жена, сидела в первом ряду, прямо, в выходном платье, и не плакала, пока Ветта не дочитала имя. Зара стояла рядом с ней. Ния держала мать за руку.

— Ния теперь у меня в мастерской, — сказала Карди. — Сидит на ящике. На том самом. Илмином. Учится паять. Говорит, будет ставить клапаны, которые можно отпустить. Я сказала: хорошо. Сначала научись ставить такие, которые держат.

«Спираль» держалась. Фракс и Нейл чинили регенераторы. Траст подал иск за архив — коллегия ещё не рассмотрела. Фракс сказал на заседании одну фразу: разомкнул я, и больше ничего не говорил.

— Он похудел ещё, — сказала Карди. — Если это возможно. Нейл заставляет его есть. Она его зовёт по имени теперь. Всегда.

Сэфа Дин с «Малого» прислала Сети ящик сушёных водорослей — со своей фермы — и записку: Крыша на месте. Спасибо, что не врали.

Банк подал сорок одно требование. Тензор — уже больше шестисот ходатайств о проверке архивов, по одному, в общем порядке. Коллегия рассматривала по шесть в день. Все знали, что это на годы.

Отзывов было уже девять.

— Девять, — повторил Вектор.

— Девять удостоверяющих лиц, — сказала Карди. — Из Пелагиали, из Пыли, одна — из самого «Леджера». С первичными носителями. — Она посмотрела на него. — Ты знаешь, что Палата называет это «прецедент Остова»? Не твоим именем. Именем станции.

— Так правильно.

— Да, — сказала Карди. — Так правильно.

* * *

В архив «Кворума» они пошли вечером.

Архив занимал маленькую комнату в третьем секторе — серые стеллажи, ровный холодный свет, запах старого пластика. За столом у входа сидел молодой независимый арбитр — тот самый, с тонким лицом и пальцами, которые всё время что-то записывали. Он поднялся, когда они вошли.

— Дело ОТЗ-1, — сказала Карди. — Хочу приложить носитель.

Арбитр кивнул и ушёл к стеллажам. Вернулся с ящиком. Открыл.

Внутри лежали те же три контейнера, что Вектор привёз с «Эталона». Тёмная плита акта. Плоский брусок журнала. Регистратор Р-2/А с процарапанными буквами — НЕ ВРЁТ. И рядом — паяльник с потёртой рукоятью, который оставила Илма.

Карди сунула руку в карман куртки. Достала жетон.

Маленький пластиковый калибровочный жетон с почти стёртой маркировкой. Номер смены — 17-Б. Он лежал у неё на ладони, лёгкий, как ничто.

— Я никогда не носила его на шее, — сказала она. Вектору — или арбитру, или никому. — Не держала в руке перед важными делами. Он лежал в ящике верстака. Где был, когда был нужен.

Она смотрела на него.

— Он не доказательство, — сказала она. — Я проверила ещё в училище. В нём нет памяти. Только номер и калибровочная метка. Но по этому номеру нашли журнал. Журнал нашёл регистратор. Регистратор дал кривую. Кривая — девять и одна десятая. Значит, он часть доказательства. Не реликвия. Носитель.

Она положила жетон в ящик. Рядом с регистратором отца. Рядом с паяльником отца.

Молодой арбитр смотрел на это, не дыша. Потом взял планшет.

— Вещественный носитель, — сказал он, записывая. — Калибровочный жетон регистратора, смена 17-Б, объект ОСТ-17. Владелец — Фемто-Карди. — Он поднял глаза. — Передаёте на хранение?

— Передаю в состав дела, — сказала Карди. — Не приложением к приложению.

Арбитр не понял. Вектор понял.

Четыре фемтосекунды. Приложение 4 — не перенесено при миграции. Статус: утрачено.

Арбитр закрыл ящик и унёс его к стеллажу.

* * *

Они сидели в столовой Второго сектора, у маленького окна на причалы. Было поздно. Рен ушёл в гостиницу при транспортном терминале — завтра в шесть отход, не опоздай, — пожал Вектору руку, коротко и крепко, и ничего не сказал. Только посмотрел — так, как смотрят на человека, о котором слышали тридцать лет и наконец видят, и не находят в нём ничего особенного, и это почему-то хорошо.

За окном висели огни причала. Неподвижные.

— Я хотел тебе сказать, — начал Вектор.

— Скажи.

— Я забрал у тебя сорок два года.

Карди повернулась к нему.

— Я сидел внизу, — сказал он. — Двадцать пять дней. А ты здесь — сорок два года. Тебе было двадцать семь. Тебе сейчас шестьдесят девять. Я… если бы я мог…

— Не возвращай мне время.

Он замолчал.

— Не возвращай мне время, — повторила она. Спокойно. Без упрёка. — Ты его не забирал. Я его прожила. Оно моё.

Она смотрела на него.

— Там Илма, — сказала она. — Там Нэя на своём аппарате. Там Матис. Там мембраны — сорок тысяч мембран, Вектор, я считала. Там Рен. Там шесть тысяч девятьсот человек с «Маяка» и тот, без имени, которого звали Юрий Сабо и который чинил соседям вентиляторы. Там Фракс, которому я не простила, и который разомкнул. Там Нейл. Там Ния на ящике. Ты хочешь вернуть мне это? Отдать — что вместо? Двадцать пять дней на «Эталоне»?

Он молчал.

— Ты не можешь мне его вернуть, — сказала Карди, — потому что я его никому не отдавала.

Она взяла его руку и повернула тыльной стороной вверх — той самой стороной, на которой когда-то, в темноте номера четырнадцать в «Причале», написала число на своей.

На его руке ничего не было.

— Там было написано, — сказала она. — У меня. Пятнадцать триста пятьдесят. Я смыла на следующий день. Мне не нужно было на руке. Мне нужно было на двери.

— Я знаю. Ты обводила его.

— Пять раз. — Она чуть улыбнулась. — Маркер выцветал. Я обводила. В последний раз — за два года до даты. Дверь всё ещё там. На «Пределе». Число тоже. Я не стёрла.

— Почему?

— Потому что это правда, — сказала Карди. — Это была дата. Она пришла. Ты обещал дату, а не что всё кончится. Ты сдержал.

* * *

Он не знал, сколько они просидели. Огни причала за окном не двигались. Где-то в глубине сектора хлопнула дверь прачечной. Кто-то прошёл по коридору, шаркая.

Карди достала из кармана старый чёрный маркер — механический, с потёртым корпусом — и повертела в пальцах.

— Можно я скажу одну вещь, — сказала она. — И ты не будешь спорить.

— Ты знаешь, что я буду спорить.

— Знаю. Ты сорок два года думал, что должен мне. Ты двадцать пять дней жил так, будто каждая твоя секунда стоит мне получаса. Это было правдой. Там, внизу. Здесь — неправда. Здесь твоя секунда стоит секунду. Моя — тоже.

Она положила маркер на стол между ними.

— Ты больше ничего мне не должен, — сказала она. — Ни времени. Ни даты. Ни прощения — я тебя не простила, и это перестало быть главным. Живи, сколько сможешь. Требуй обслуживания у всех, у кого можешь. Проверяй свои акты по семь в день. Пиши мне письма, которые доходят на следующий день.

Он хотел что-то сказать. Она подняла руку.

— Тэрв, — сказала она. — Хватит.

Он замолчал.

Он не слышал этого имени с тех пор, как мать в последний раз позвала его так в модуле на сорок первом ярусе «Иглы Счётной», за неделю до переезда. Потом он сам произнёс его один раз — Карди, в полутёмной галерее «Предела», когда она спросила, как его звали в детстве. Сорок два года назад. Она запомнила.

Она сказала его один раз. И больше не говорила. Он знал, что больше не скажет. Ей не нужно было повторять.

* * *

Было уже за полночь, когда она посмотрела на запястье.

— Мне в шесть на транспорт, — сказала она. — Рен ждёт. На «Пределе» — Ния, клапаны. У Сети — сорок одно требование Банка. Я прилечу ещё. Через месяц. На заседание по «Спирали».

— Я знаю.

— Ты будешь здесь.

— Я задержанный под надзором, — сказал Вектор. — Я буду здесь.

— Хорошо.

Она посмотрела на его Призму, лежавшую на столе. Маленький экран светился. Две строки — как всегда, как все тридцать дней миссии, как шестьдесят дней после:

τ — 90 сут. 00:14

ВЭВ — 15 410 сут. 00:14

— Убери вторую строку, — сказала Карди.

Он посмотрел на экран.

Две строки. Его время и её. Сорок два года они расходились — его ползла по секундам, её неслась годами, — а теперь стояли одна над другой, и минуты в них совпадали, и часы совпадали, и только сутки — девяносто и пятнадцать тысяч четыреста десять — напоминали, что когда-то было иначе.

Он коснулся экрана. Нашёл настройку. Он никогда её не трогал: служебная Призма показывала две шкалы по регламенту, всегда, — но регламента больше не было, мандата больше не было, и никто не запрещал.

Он убрал строку τ.

Осталась одна.

15 410 сут. 00:14

Карди подняла запястье и положила рядом со столом. Старые наручные часы Сети, с треснувшим ремешком, — те, по которым она шестьдесят с лишним дней назад смотрела, как отходит последний челнок с «Маяка».

15 410. 00:14.

Они сидели и смотрели на двое часов. На его — с одной строкой. На её — с треснувшим ремешком.

Секунда сменилась на обоих одновременно.

Потом ещё одна.

Двое часов показывали одно и то же время.