Сингулярность Папы Карло. Часть 2.

Глава 1

Вестибюль кинотеатра «Ударник» был пуст. Из зрительного зала сквозь массивные двери пробивались приглушённые звуки: тягучий гул авиационного мотора, спокойный голос диспетчера, что-то об аварийной посадке. Жизнь на экране кипела, а здесь, в вестибюле, властвовала тишина, какая бывает только между сеансами, когда время будто замирает.

Шило рассматривал афишу, прислонившись плечом к колонне, облицованной мраморной крошкой. Фильм «Экипаж». Буквы — крупные, красные, кричащие. Слева — самолёт, устремлённый ввысь, в голубую бесконечность, написанную художником слишком оптимистично. Справа — лица актёров: серьёзные, волевые, смотрящие с экрана с уверенностью, какая бывает только у героев социалистического труда на производственных плакатах. Взгляд его скользнул по строчкам с именами, задержался на фамилии актрисы.

— Петрович, — позвал он, не оборачиваясь. Голос его в пустом вестибюле прозвучал глухо, будто он говорил в подушку. — Слышал я, в этом фильме чувиха совсем голая.

Пётр Петрович стоял чуть поодаль, у игрового автомата «Морской бой». «Пиу-у…, пиу-у…, пиу-у…» — пускал он торпеды, одну за другой, по фашистским кораблям, рвущимся, в его воображении, к Севастополю или Ленинграду. Экран автомата мигал при каждом пуске, отбрасывая на лицо Петровича синеватые световые тени, и в эти мгновения он казался страшным в своей ненависти к врага. Он нажимал на кнопки с механической, почти медитативной сосредоточенностью, будто это было самое важное дело в его жизни. Хотя оно, если рассудить здраво, было совершенно бесполезным.

— Как?! — Петрович оторвался от перископа. В этот миг парочка фашистских корабликов, воспользовавшись его невнимательностью, проскочила в спасительную зону. Но Ленинграда им всё равно не взять никогда, утешил себя Петрович. — Совсем голая?

— Сам-то я не смотрел ещё. — Шило повернулся к нему. — Но как так-то, Петрович? Вот актриса наша советская, наверняка комсомолка, член профсоюза, передовик производства в области искусства. И вдруг такое. Голая жопа на весь Советский Союз. Как теперь тебе твоим ПТУ-шникам в глаза смотреть? Они ж теперь на уроках гидравлики будут не про трубы думать, а про эту самую жопу.

Шутка не верящего в идеалы марксизма рецидивиста Шило, сказанная как бы в проброс, чтобы заполнить тишину, неожиданно пробудила в Петровиче неподдельное внимание. Он медленно — очень медленно, словно выигрывая время, — снял очки. Протёр стёкла платком, старательно, почти педантично. Подышал на них, протёр снова. Водрузил на место. Взгляд его стал тяжелее, словно он готовился к чему-то важному, что нельзя отложить на потом.

— Я думаю, — произнёс он наконец, поправляя оправу, — что когда на экране показывают то, что раньше прятали, — значит, грань сдвинулась. И назад она уже не встанет. Никогда.

— То есть, — Шило приблизился на шаг, понизив голос до почти шёпота, — ты хочешь сказать, что из-за того, что в кино показали голую жопу, весь Союз зашатался? — Он усмехнулся, но в усмешке его сквозило любопытство. — Серьёзно, Петрович?

— А ты задумывался, Саша, что такое экран? — Он кивнул в сторону кинозала. — С одной стороны — просто белое полотно. С другой — грань. Между мирами. Экран отделяет то, что мы привыкли называть реальностью, от того, что мы называем вымыслом. Но на самом деле никакой разницы нет. Там, на экране, — другой мир. Со своими законами, со своей жизнью, со своими смертями. И когда сотни людей собираются в зале и смотрят на него одновременно… это не просто зрелище, Саша. Это — ритуал. Коллективное внимание — это сила. Огромная, как атомная, которую мы, сами того не зная, высвобождаем. И она может делать вымысел реальностью.

Он помолчал, глядя на афишу. За его спиной автомат «Морской бой» издал прощальный писк — игра закончилась.

— Так что ты частично прав, — продолжал Петрович. — Мы сами, того не желая, открываем разломы. Пробиваем проходы. В «Метро-2» с поверхности Москвы вместе с дождями и талыми водами просачивается то, о чём думают люди. И это не единицы. Тут счёт, пожалуй, на миллионы. Вот нарком Ежов и те двое как бы там и материализовались. Материализовались в относительном смысле, конечно. Это всё пока только гипотеза. Её предстоит подтвердить — или опровергнуть.

Замолчал. В этот момент из кинозала донесся гулкий, раскатистый взрыв. Звук был такой, будто рухнуло что-то огромное и нерушимое. Потом — тишина. И снова гул мотора.

Советский Союз на экране устоял. По крайней мере, до следующей серии, если продолжение будет.

— Ты, Петрович, иногда такое говоришь, — Шило покачал головой, и в голосе его, вопреки обыкновению, не было насмешки. Там было удивление.

В этот момент в фойе показался Савельев. Лицо его, как всегда, было спокойным — натренированное спокойствие оперативника, который привык не показывать эмоций. Но Шило уже научился читать в этом спокойствии признаки чего-то серьёзного. Какая-то едва заметная складка у губ, чуть прищуренный взгляд — и всё, ясно: случилось что-то, что требует немедленных действий.

Капитан подошёл к ним, остановился, окинул взглядом пустой вестибюль.

— Ну? — спросил Петрович.

Савельев оглянулся по сторонам — профессиональная привычка, от которой он не мог избавиться даже в пустом помещении. Потом сказал, понизив голос до той интонации, какая используется только для сообщений, не предназначенных для посторонних ушей:

— Да, как и ожидалось. Мать Шнурка толком ничего не знает. Версия — сын гулял, заблудился, нашёл подвал. Ничего сверхъестественного. Я набрал в отдел из кабинета администратора. Аналитическая группа уже готова выдать справку. Надо срочно встречаться. Пошли.

Все трое направились к выходу. Шило шагал последним, на ходу застёгивая куртку.

— И куда теперь? На Лубянку? — спросил он.

— Нет. — Савельев мотнул головой в сторону. — Тут недалеко. Совсем рядом.

Чёрная «Волга», миновав очередь у киоска «Союзпечати», приткнулась к тротуару напротив входа в спорткомплекс «Бассейн Москва». Савельев припарковался прямо под знаком «Остановка запрещена», номера на машине были такие, что московские гаишники предпочитали их не замечать.

— Приехали.

Все вышли. Изнутри спорткомплекса доносился глухой, ровный гул: плеск воды, голоса людей, эхо, многократно отражённое от бетонных стен и водной глади.

Савельев уже шагнул было к дверям, как вдруг чертыхнулся, хлопнул себя по боку. Лицо его на миг исказила досада.

— Ё-моё! — выдохнул он и развернулся обратно к машине. — Забыл. — Он открыл дверцу, наклонился, пошарил в бардачке, извлёк тяжёлый чёрный пистолет «Стечкина». Подержал в руке секунду, прикидывая, куда его деть. Сунуть в карман пиджака — оттопырится. В брюки — тоже не вариант, сразу видно. Повертел так и сяк, потом шагнул к Петровичу.

— Петрович, у тебя портфель свободный? — спросил он. — Положи в портфель.

— В портфель? — Петрович с сомнением посмотрел на свой видавший виды кожаный портфель.

Петрович взял «Стечкин», бережно, будто хрупкую вещь, и поместил в портфель поверх стопки тетрадей с контрольными работами. Соседство по бокам для «Стечкина» вышло неудобное: в тетрадях преимущественно были двойки и тройки, а пистолет привык к лучшему обществу. Но выбора не было. Звякнуло железо о железо — замок портфеля закрылся.

Маленькая малиновая книжица капитана Савельева, предъявленная дежурному администратору, открыла им путь к воде.

Бассейн встречал запахом хлорки и влажного бетона. Пахло нагретой плиткой, резиной от шапочек и чем-то ещё — тем особым запахом больших бассейнов, где вода кажется живой. Петрович остановился у кромки, окинул панораму. Ряды трибун, пустующих в этот час, уходили вверх. Кафельный пол блестел, отражая свет ламп.

— Ты знаешь, Саша, на чём мы стоим? — спросил Петрович, не оборачиваясь.

— Сейчас будет лекция, приготовься, — бросил в сторону Савельев, ища глазами кого-то среди купающихся.

Петрович на подколку не отреагировал.

— Здесь был Храм Христа Спасителя. — Голос его стал тише, будто он говорил о чём-то сокровенном. — В тридцать первом его взорвали. До пятьдесят восьмого здесь был котлован — пытались строить Дворец Советов. Гигантский, со сталинской башней, выше всех небоскрёбов мира. Мечта, ушедшая в землю. А потом Хрущёв посмотрел на этот котлован, на воду, которая там собралась, и сказал: «Хватит строить, давайте плавать». И построили бассейн — самый большой открытый бассейн в Европе.

— В Европе? Америку так и не догнал, значит, Хрущ. — Шило хмыкнул. — Слышал, что прямо круглый год работает?

— Круглый год. — Петрович кивнул. — Система подогрева. И ещё, — он помедлил, словно раздумывая, стоит ли говорить, — ходят слухи. Ночью, когда никого нет, над водой иногда видят очертания. Стены. Купола. Того самого храма. Говорят, он отражается в воде, хоть его давно нет. Будто память места не хочет уходить.

— Теперь уже ничему не удивлюсь. — Шило поёжился, хотя в бассейне было тепло. — Сказал бы ты мне такое пару недель назад — я б пальцем у виска покрутил. А сейчас...

— Так, так… Да где же…, ск…? — Савельев говорил сам с собой, уткнув руки в бока, шаря глазами по сторонам.

— Про странные утопления, Саша, ты, конечно, тоже не знаешь? — спросил Петрович, переключаясь обратно на Шило.

— Мастер ты, Петрович, нагнетать, — сказал Шило и обратился к Савельеву: — Кого ждём-то, капитан?

— Консультанта. — Савельев наконец остановил взгляд на дальней дорожке. — Независимого консультанта-эксперта. По нашему делу «Метро-2».

— Официально утоплений, конечно, как бы и не было, — продолжал Петрович, не обращая внимания на то, что его почти не слушают. — Несчастные случаи, судороги, сердечные приступы. Но народ шептался. Кто-то связывал это с какой-то сектой — мол, религиозные фанатики топили людей, проводили там обряды. Говорили, что ночные сторожа иногда видели, как по пустому бассейну кто-то ходит. Прямо по воде. И не оставлял следов.

— И что, много таких историй?

Шило хотел было спросить ещё, но в этот момент вода перед ними вспенилась, и из глубины, разрезая гладкую поверхность, вынырнула женщина. Она сделала это бесшумно, как тот, для кого вода не препятствие, а естественная среда обитания. Только лёгкий всплеск, только рябь, разбежавшаяся кругами к бортикам.

Савельев вздрогнул, отступил на полшага. Потом узнал, и лицо его мгновенно расслабилось.

Женщина подплыла к бортику, оперлась локтями о край. Движение было лёгким, без усилия, будто это была её стихия. Вода стекала с её плеч, с шеи, с коротко стриженных тёмных волос, и она даже не попыталась стряхнуть её или откинуть с лица. Смотрела на Савельева спокойно, чуть прищурившись, изучающе.

На вид ей было за тридцать, может, ближе к сорока. Трудно было сказать точно — вода делала лица неразличимыми, стирала возраст. Она была подтянутой, спортивной, с широкими плечами пловчихи, с правильными, почти скульптурными чертами.

— Товарищ капитан, — сказала она. Голос был низкий, чуть хрипловатый, без лишних эмоций. — Вы пришли на пять минут позже.

Она перевела взгляд на Петровича, потом на Шило. Задержалась на нём чуть дольше, чем на остальных, и уголок её губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо.

— А это, видимо, тот самый, о котором мне звонили, — сказала она. — Наш новый «наследник». — Она усмехнулась. Коротко, беззвучно, и эта усмешка была какой-то странной — будто она знала о нём что-то, чего не знал он сам.

Шило открыл было рот, чтобы ответить, но она уже повернулась обратно к Савельеву.

— Товарищи, прошу любить и жаловать. — Савельев широким жестом указал на женщину. — Лидия Григорьевна. Инструктор по плаванию. Мастер спорта международного класса. Официально. А неофициально — наш аналитик по вторичным слоям.

Шило моргнул. Раз. Второй. Третий. Он ожидал увидеть в качестве эксперта или старичка с седой бородкой клинышком, в старорежимном пенсне, с неизменным портфелем в руках. Или майора с квадратным подбородком, в кителе с наградами, пахнущем нафталином. А тут — инструктор по плаванию. В купальнике. С мокрыми волосами.

Лидия Григорьевна вынырнула из воды, опёрлась локтями о край бассейна и одним движением, без видимого усилия, выбросила тело на кафельный бортик. Села, свесив красивые ноги в воду, и сняла резиновую шапочку. Откинула мокрые волосы назад. Вода стекала по её плечам, по шее, собиралась каплями в ложбинке между ключиц, скатывалась ниже, туда, где тёмно-синий купальник облегал тело так плотно, будто был второй кожей, выточенной из морской глади.

Шило сглотнул. Он видел женщин. Много. Разных. Эта женщина казалась самим воплощением силы и свободы.

Вода с её кожи собралась на кафеле, растеклась тонкой плёнкой, и в этой плёнке отразилось московское небо, на котором ночью зажгутся звёзды. Одну звезду на бедуинском наречии народа населяющего пустыни Аравийского полуострова зовут Мерака, другую звезду – Дубхе.

Лидия Григорьевна посмотрела на Савельева, потом на Петровича, потом снова на Шило.

— Так, товарищи, — сказала она деловито, будто переключаясь с личного на служебное. — К делу. Отчёт по вашему запросу готов. И вывод неутешительный. Там, внизу, не просто разломы. Там — гнездо. Заражение. Духи, которые питаются временем, как крысы — зерном. Они плодятся, множатся, просачиваются сквозь щели.

— Духи? — Савельев нахмурился. — Какие ещё духи? Мы думали, это нарком Ежов и его компания просто... Ну, картишки там мечут. А ещё и духи.

— Духи прошлого, — пояснила Лидия Григорьевна. — Того, что вражеская нашему обществу пропаганда называет тоталитаризмом. Они собираются вокруг исторических фигур, как грязь к сапогам липнет. Питаются страхом, который те создавали при жизни. И растут. Если ничего не делать, они расползутся по всей системе «Метро-2», а потом и наверх полезут. В город.

— Хорошенькое дело, — протянул Савельев и переглянулся с Петровичем.

— Рязанское дело два начнётся, — тихо сказал Петрович. — Метро тоже два. Тут какая-то закономерность. И что делать?

Лидия Григорьевна усмехнулась. Коротко, уголками губ.

— Что делают для борьбы с паразитами? — спросила она. — Дезинфекцию проводят.

— Это как это? — наконец встрял в разговор Шило. Он чувствовал себя неуютно — будто на уроке, где его вот-вот вызовут к доске, а он не выучил домашнее задание.

— А ты, наследник, догадайся. — Она хлопнула ладонью по кафельному бортику, и по лужице, оставшейся от стёкшей с неё воды, побежала рябь. — Вода. Только особая. С заговором. Не с каким-нибудь, а с такой молитвой, от которой у любого тоталитарного духа шерсть дыбом встанет.

— Это какая же молитва такая? — спросил Петрович, поправляя очки. В голосе его послышалась настороженность — он уже догадывался, что ответ будет не из тех, что произносят в церкви.

— Текст у меня с собой. — Она кивнула в сторону скамейки, где лежала её сумка. — Там.

— Вода… А вода какая? — спросил Шило.

— Вода эта. — Лидия Григорьевна кивнула на бассейн. — Из бассейна. Вы же знаете, что она особая.

— Хм… Ах, в этом смысле… — протянул Петрович, и в голосе его послышалось понимание. — Так… так… так…

— Наберёте два-три больших бидона из-под молока. Должно хватить. Пойдёмте.

Она легко, с той же текучей грацией, с какой вынырнула из воды, поднялась на ноги. Шагнула по мокрому кафелю, оставляя цепочку влажных следов, и направилась к скамейке.

Остальные переглянулись и двинулись следом. Шило шёл последним и не мог отделаться от ощущения, что Лидия Григорьевна движется не как человек, а как-то иначе — плавно, будто не идёт, а плывёт по воздуху.

Лидия Григорьевна опустилась на скамейку рядом со своими вещами. Взяла полотенце, но не стала вытираться — просто держала его в руках, перебирая край.

— Подойди сюда, — обратилась она к Шило.

Он подошёл. Остановился в полушаге, чувствуя себя неловко, будто его вызвали к доске, а он не выучил урок. Она подняла на него глаза — спокойные, серые, почти прозрачные, как вода в бассейне на рассвете.

— Читать заговор будешь ты, — сказала она. — Потому что ты — новый наследник. Тот, кто переступил порог. Тот, чья кровь уже смешалась с той стороной.

Она потянулась к своей сумке — простой, потёртой, из тёмной кожи, с длинным ремнём, перекинутым через спинку скамейки. Расстегнула молнию. Пошарила внутри. И вытащила книгу.

Объёмистую. В серой, потёртой обложке, с заложенными страницами, которые торчали из неё, как перья из крыла подбитой птицы. На обложке крупными буквами было напечатано:

А. И. СОЛЖЕНИЦЫН АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ

Она протянула книгу ему. Он взял.

Лидия Григорьевна встала. Подошла к краю бассейна. Остановилась у самого бортика — босая, в мокром купальнике, с мокрыми волосами, которые уже начинали завиваться на воздухе. Она не обернулась. Просто подняла руки над головой — плавно, как дирижёр перед началом симфонии, — и прыгнула в воду настолько красиво, что казалось не естественно долго задержавшись в воздухе.

Прыжок был бесшумным. Она не разбила воду, не подняла фонтана брызг. Ни единого всплеска. Только круги разбежались по глади — медленно, почти лениво.

И в тот самый миг, когда её тело скрылось под водой, Шило показалось, что он увидел нечто странное. Нечто, чего не могло быть.

Рыбий хвост.

Он мелькнул на поверхности — крупный, чешуйчатый, тёмно-зелёный, с отливом, похожим на старую бронзу или на цвет застоявшейся воды в лесном озере. Мелькнул — и исчез в глубине, увлекая за собой тело мастера спорта.

Шило моргнул. Протёр глаза свободной рукой. Пригляделся всед уплывающей Лидии Григорьевна.

— Петрович, — позвал он. Голос его был хриплым, будто он долго кричал. — Ты это видел? Только что? Когда она нырнула?

Петрович стоял рядом. Смотрел на воду, на круги, почти исчезнувшие. Лицо его было спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что увидел нечто невозможное.

— Петрович, — повторил Шило, и голос его стал громче. — Ты видел это? Хвост? У неё был хвост!

Петрович перевёл взгляд на Шило. Помолчал. Потом медленно — почти незаметно — кивнул.

Один раз. Твёрдо. Без сомнений. Хвост был.

Шило почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перевёл взгляд на Савельева. Капитан стоял в двух шагах, скрестив руки на груди.

— Савельев, — сказал Шило. — Ты видел? Хвост? Скажи, что видел.

Савельев повернул голову. Посмотрел на Шило спокойно.

— Шило, — сказал он, — ты как первый раз, что ли? Я не обходник. Я — капитан КГБ. Я такие вещи не вижу. Это вы с Петровичем видите по ту сторону. А мне, Шило, хватает того, за чем иным смотреть по эту сторону.

Он достал пачку «Космоса», выбил одну сигарету.

— А-а-а… — протянул он. — Здесь же не курят. — И убрал пачку обратно в карман. — Ну, что, замерзли, что ли? Фронт работ предельно ясен. Пошли. Я тут чебуречную знаю одну хорошую. Время обеда, вообще-то, уже. Пошли, пошли, на выход.

Он развернулся и зашагал к выходу. Петрович последовал за ним.

Шило остался стоять у воды.

На ходу, уже догоняя остальных, Шило несколько раз оборачивался. Он пытался найти среди плавающих в бассейне мастера спорта международного класса, эксперта-консультанта Лидию Григорьевну.

Женщина произвела на него неизгладимое впечатление.

Глава 2

Шило проснулся от резкого, настойчивого звонка в дверь. Он ещё лежа на диване услышал.

— Открывай, Саша! — донёсся из-за двери голос Савельева. — Не спи, герой! Нас ждут великие дела!

Шило нехотя сполз с дивана, побрёл к двери. Босые ноги ступали по холодному линолеуму, и он поморщился от утренней сырости, которая всегда забиралась в его квартиру через плохо пригнанные оконные рамы. Щёлкнул замком, потянул дверь на себя.

На пороге стоял капитан Савельев. Свежий, выбритый, в чистой рубашке с коротким рукавом, без пиджака. От него пахло одеколоном «Шипр» и бодростью. Перед ним большой молочный бидон на сорок литров. От него исходил запах хлорки.

— Здорово, — сказал Савельев, переступая порог. — Подсоби. Нелёгкий, ск…

— Ага, — буркнул Шило, протирая глаза. Он ещё не отошёл ото сна, но руки уже сами ухватились за ручку бидона.

— Куда?

— На кухню давай. Самое место. Нам же отраву варить.

— Хе-хе. Точно на кухню.

Цепляясь боками за стену узкого коридора, они приволокли бидон на кухню. Железное днище тяжело стукнуло об пол. Савельев выпрямился, потёр поясницу, крякнул.

— Надо же, — сказал он, переводя дыхание. — А говорили, что сорок литров воды не тяжелее сорока литров пива. Врут, ск…

— Давай, выкладывай новости. Я пока чайник поставлю.

Шило поставил чайник на плиту, щёлкнул зажигалкой, поднёс к конфорке. Газ чихнул, занялся ровным синим огнём. Достал из шкафа две чашки — одну с отбитой ручкой, другую с трещиной на эмали, похожей на молнию. Савельев сел на табурет, похлопал ладонью по бидону:

— Новости такие. Это вот та самая «святая» вода из бассейна. Петрович сейчас колдует у себя в путяге над каким-то пульверизатором для неё. Я ему: «Да на кой?» Он: «Отличная практика по части гидравлики для его охламонов». Там сейчас идёт комсомольский почин. Говорит — день-два, и будет готово. Тебе к этому сроку надо весь заговор прочитать.

— Весь заговор прочитать, значит, — Шило сел напротив Савельева, крутил пустую чашку в руках, разглядывая трещину на эмали. — А ты, капитан, эту книжку-то читал?

— Солженицына? — Савельев пожал плечами. — Нет, некогда было. Я в основном протоколы читаю. Там всё по делу, без художеств.

— Я вот полистал уже.

— Да? И чё там?

— И знаешь, капитан, что я тебе скажу? — Шило поднялся, взял «Архипелаг ГУЛАГ», лежащий рядом с газовой плитой, вернулся к столу, шлёпнул книгу перед Савельевым. Открыл на том месте, где остановился.

— Исаичь этот, — Шило ткнул пальцем в страницу, — он, может, и писатель. Инженер человеческих душ и всё такое. Но вот про зону он такое фуфло толкает — уши вянут. Я три срока отмотал. Я знаю, о чём говорю. Осечка может выйти, капитан. Фуфло может выйти, а не заговор.

Савельев нахмурился, взял книгу, пролистал пару страниц. Провёл пальцем по строчкам, потом поднял глаза на Шило:

— Ну, а что не так-то? Пишет про зону. Про лагеря сталинские. Про то, как там люди живут. Что не так конкретно? Ты можешь объяснить?

— Да там полно он набуровил такого, что на танке не объедешь. — Шило откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Я реально угорал, когда читал в одном месте — по этапу священник в поповском облачении канает. На этапе в рясе! Савельев! На этапе! В рясе!

— Ну и что? — Савельев пожал плечами. — Может, он так хотел показать, что даже служители церкви…

— Да ни хрена он не хотел показать! — перебил Шило, и голос его вдруг стал жёстче, увереннее. — На этапе все уже в казённом. Все. С первого дня. И поп, и блатной — все в одной робе. А у него поп в рясе по этапу канает. Это для каких лохов написано? Он сам-то вообще зоны нюхал, барака, баланды? Сомнения у меня.

Шило замолчал, перевёл дух.

— И если мы с этим заговором в разлом полезем, — продолжал он уже тише, почти спокойно, — нас там раскусят за пять минут. С таким фуфелом. Уж нарком-то товарищ Ежов, как два пальца обоссать ему. Он-то про сталинские лагеря знает — как там, что, куда и кого.

Савельев молчал, разглядывая то Шило, то «Архипелаг», лежащий на столе. В кухне повисла тишина. Где-то за стеной сосед включил телевизор на полную громкость.

— И что ты предлагаешь? — спросил наконец Савельев. — Чем заменить?

— Я не знаю, — Шило развёл руками. — Но чую, что не тем путём мы идём. Чуйка — она меня редко подводила.

Он на секунду замолчал, прислушиваясь к свисту чайника. Потом поднялся, снял его с плиты, налил кипяток в заварочный чайник.

— Хм… Надо с Петровичем помозговать насчёт твоего сомнения. Он у нас по этим делам главный. Да, вот ещё новость!

— Что ещё?

— Телефон тебе проведут в квартиру завтра. — Савельев улыбнулся, довольный произведённым эффектом. — Из нашего резерва.

— Серьёзно? — Глаза Шило округлились.

— По оперативной надобности. Чтобы связь была.

— Вот это дело! — Шило хлопнул в ладоши и потёр их друг о друга в предвкушении таких улучшений жилищных условий. — Ты, капитан, умеешь обрадовать человека. Телефон в хате — это тебе не хухры-мухры. Это — цивилизация.

— А то! Ну что, заварился уже? Разливай!

***

Когда Савельев ушёл, Шило сходил в большую комнату, взял «Громник», вернулся на кухню, сел на табурет.

— Ну что, — сказал он сам себе. — Посмотрим, что ты мне скажешь, а не этот фуфломёт. Дело предстоит особое.

И открыл книгу на том месте, где были нарисованы Ваня и Аня — хранители порога. Они сидели на лавке, глядя на него с пожелтевшей страницы, и в их глазах, нарисованных тушью, Шило почудилось что-то живое. Тёплое. Почти родное.

Прочитал под картинкой:

«Слово есть. В нём корень. В корне — имя. Имя — то, что страшнее смерти. Запомни: нечисть имени своего боится. Всякая. И упырь, и дух, и тот, кто за порогом. Скажи ему — и он уйдёт. Скажи, как хозяин. Скажи, как чужой. Скажи, как свой. Ибо имя — это ключ. А ключ — это сила.»

Шило усмехнулся, почесал затылок.

— Ничего не понятно! — сказал он весело и добавил: — Ладно, разберёмся.

***

И снова «Метро-2». Та же тишина, что и в прошлый раз, — вакуумная, давящая на уши. Воздух недвижимый, спёртый, который не тревожили десятилетиями. Своды теряются где-то высоко, во мраке, который даже луч мощного армейского фонаря Савельева не может достать. Рельсы в обе стороны, исчезая в черноте тоннелей, — путь из ниоткуда в никуда.

— Савельев, посвети фонарём. Ещё раз проинструктирую. Лишним не будет, — сказал Петрович.

Снял с плеча лямку от переделанного им вместе с учащимися огнетушителя. Поставил его перед собой. Тяжёлый, с приваренной ручкой от старой лейки и насадкой-распылителем, сделанной из тройника для полива огорода. Остальные — Савельев и Шило — последовали его примеру, сняли с себя оборудование.

— Значит так, — Петрович хлопнул ладонью по железному боку огнетушителя. — Сначала — как это работает. Это не простая вода. Это вода, в которой отражалось то, чего уже нет. Место с сильной памятью. Она проникает туда, куда обычная не может — сквозь слои, через пороги и разломы. Действует она просто: распыляешь в воздух, чтобы осело на объекте, или льёшь прямо на порог разлома. И она изгоняет.

— Жать куда? — уточнил Шило, поворачивая огнетушитель так и сяк.

— Рычаг сверху, Саша, — Петрович показал. — Нажал — пошла вода.

— А если на своих брызнуть? — Шило провёл пальцем по насадке.

— Это ещё зачем? — переспросил Савельев.

— Да это я так. Если не специально, а если случайно.

— За случайно бьют отчаянно. На себя плесни — мы и посмотрим. Первое правило обращения с оружием — не направлять на своих. Так что соблюдай технику безопасности.

— Саша, — Петрович вздохнул с терпением учителя, объясняющего двоечнику таблицу умножения в пятый раз. — Вода эта — не яд. На нас она действует как самая обыкновенная вода.

— Слышь, Петрович, а? Капитан-то всё же опасается. Хе-хе…

— Бережёного бог бережёт. Мы с наркомом с одного ведомства, как-никак. Так что аккуратней обращайся со спецсредством, — недовольно буркнул Савельев. — Ну что, куда, Петрович? Помнишь?

— Туда, — показал тот рукой в сторону тоннеля.

Тоннель впереди, ведущий в самое сердце тьмы, зиял чёрной пастью.

Они шли уже минут двадцать, когда Савельев остановился и поднял руку. Развилка — рельсы налево и рельсы направо.

— Не помню такой. Куда теперь, Петрович?

Петрович прислушался к внутреннему чувству опытного обходника.

— Вроде налево, — неуверенно сказал он, и остальные по его тону поняли, что он говорит наугад.

Вдруг шорох. Все трое замерли.

Где-то впереди послышался звук — тихий, но отчётливый. Петрович поправил на плече лямку пульверизатора, а Савельев медленно, без щелчка, снял «Стечкина» с предохранителя. Они замерли, вслушиваясь в тишину. Звук повторился — теперь ближе.

— Может, крыса?

Савельев присел на корточки, направил фонарь вперёд. Луч упирался во тьму и таял, не достигая цели. Вдруг, где свет касался рельсов, что-то мелькнуло. Что-то живое.

— Там кто-то есть… Что-то есть… — сказал капитан, уже поднимая «Стечкина».

Во мраке мелькнули два огонька.

Глаза.

Савельев прицелился.

— Не стреляй, — Петрович перехватил его руку. — Погоди. Не надо шума.

Из темноты в круг света фонаря вышел чёрный кот. Крупный, с густой лоснящейся шерстью, которая в луче отливала синевой. Он сел на рельсы, облизнулся и уставился на них жёлтыми глазами.

— Тьфу ты! Котяра, с… — сплюнул Савельев.

— Да жирный такой, — заметил Шило. — Совсем не помойный кот-то. Сверху из ведомственного дома, наверняка. Лазит тут. Кис-кис-кис…

Кот поднялся, моргнул, резко повернулся и побежал вперёд в правый тоннель. Через несколько метров он остановился, обернулся и посмотрел на них — мол, идёте или нет.

— Ну… что… куда, Петрович?

— За ним! — выдохнул тот.

Кот ждал их, не двигаясь, как изваяние. В темноте его силуэт казался вырезанным из самого мрака. Шило шагнул вперёд, и кот, дождавшись, когда группа приблизится, побежал дальше, каждый раз останавливаясь на границе света, чтобы они его видели.

Они шли за чёрным котом всё глубже, оставляя позади рельсы, шпалы и редкие лампы, давно перегоревшие. Кот не сбивался, не петлял, не исчезал. Вёл их через технические отсеки, мимо ржавых труб и старых табличек с надписями «Опасно», мимо люков и обваленных проходов — туда, куда человек в здравом уме ни за что бы не сунулся.

Воздух здесь становился всё тяжелее, с привкусом окалины и старого бетона. Временами Шило казалось, что за ними наблюдают из темноты, но стоило обернуться — там было пусто. Только кот бежал впереди, не оглядываясь.

Петрович прислушался к чувству обходника. Внутренняя стрелка, дремавшая до этого, уже пришла в действие, обрела направление и указывала точно вперёд, туда же, куда бежал кот. Это был не просто навык — это был дар, который просыпался в нужный момент, как память тела, когда руки сами знают, куда нажимать, даже если голова ещё не поняла задачу.

— Он нас не обманывает, — сказал Петрович. — Ведёт прямо к разлому.

Кот остановился. Сел. Повернул голову и посмотрел на них так, будто говорил: «Дальше — сами».

И исчез.

Не растворился в темноте, не шмыгнул в щель — просто перестал быть. Будто его и не было.

— Ну ё-моё, — выдохнул Савельев. — Петрович, ты это видел?

— Видел.

Он поднял руку, прислушиваясь. И все трое замерли.

Из тоннеля впереди — глубже, чем казалось возможным, — донеслось что-то. Сначала неразличимое, как шум ветра в трубе. Шило нахмурился, пытаясь уловить звук. Савельев снова взял «Стечкина» на изготовку.

— Слышите? — прошептал он.

Шум становился отчётливее. В нём проступали обрывки — голоса, или не голоса, или что-то, что пыталось ими казаться. Словно старая плёнка, которую крутят на неправильной скорости: то ускоряется, то замедляется, то рвётся, оставляя вместо звука шипение.

Гитара — Шило теперь чётко слышал перебор струн — звучала глухо, с металлическим призвуком, как будто запись шла через старый динамик, помещённый в бетонный мешок.

«…Раскалю я себя, распалю…» — вынырнуло из темноты и снова утонуло в шорохе.

Петрович вздрогнул. Он узнал этот голос — хриплый, надорванный, с той особенной интонацией, когда человек поёт не для публики, а для себя, в пустоту, в тишину, в никуда.

— Высоцкий, — сказал он. — Это Высоцкий.

— Откуда здесь… — начал Шило, но Петрович перебил его жестом.

— Тихо.

Они пошли на звук.

— Я его в Шереметьево видел, — зачем-то прошептал Шило, себе по нос, не обращаясь ни к кому.

— Чего? Кого видел? — не разобрал его слов Савельев.

­­— А… забей, — Шило махнул рукой.

Напряжение росло. Савельев шёл первым, освещая путь фонарём. Петрович — за ним, слегка касаясь пальцами бетонной стены. Шило замыкал, и в какой-то момент ему показалось, что пальцы Петровича…

Он пригляделся.

Между пальцами преподавателя проф тех училища, там, где они касались стены, проступало слабое, едва заметное свечение. Светло-голубоватое, похожее на светящийся мох или на тот странный фосфоресцирующий налёт, что бывает на гнилушках в лесу. Свечение пульсировало в такт звукам — чуть ярче, когда гитара брала аккорд, чуть тусклее, когда голос затихал на секунду.

Они шли дальше. Звук приближался. Теперь слышны были не только гитарные аккорды, но и дыхание, струны, даже скрип пальцев по грифу. Кто-то играл совсем рядом.

Из глубины тоннеля, из-за поворота, доносились всё более чёткие строки. Они накладывались друг на друга, будто несколько плёнок играли одновременно:

«…На полоке, у самого краюшка…»

Потом помеха, скрежет.

Шаг. Ещё шаг. Голос становился плотнее, объёмнее, переставал быть эхом.

Савельев поднял руку — стоп. Все замерли. Поворот тоннеля. Звуки раздавались прямо из-за поворота.

«…Ковш холодный — и все позади…»

Они повернули за угол.

И замерли.

В полумраке тоннеля, на старом венском стуле с облезлой спинкой, сидел человек. Он был одет в строгий тёмно-синий китель, почти чёрный при этом освещении, с петлицами — три ромба в каждом ряду, знак комиссара госбезопасности 3-го ранга. Фуражка лежала рядом на полу, аккуратно, донышком вверх. На коленях у человека покоился кассетный магнитофон «Весна» — старый, потёртый, с отколотым углом, из динамика которого всё ещё звучал хриплый, надорванный голос:

«…И меня два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь…»

Человек слушал, слегка покачивая головой в такт. Пальцы его —, с аккуратно подстриженными ногтями — лежали на корпусе магнитофона, чуть поглаживая пластик. Он не смотрел на вошедших. Казалось, он полностью погружён в песню, в каждое слово, в каждую паузу между строчками.

Свет фонаря скользнул по лицу человека в кителе.

Это был народный комиссар Ежов.

Он сидел в бетонном тоннеле под Москвой, слушал Высоцкого на магнитофоне «Весна» и слегка улыбался. Улыбка была странной — не злой, не насмешливой. Скорее, задумчивой, как у человека, который слышит песню о себе и размышляет, насколько в ней правды.

«…Ближе к сердцу кололи мы профили…»

Магнитофон зашуршал — плёнка подходила к концу ленты. Ежов протянул руку, нажал кнопку «Стоп». Голос оборвался на полуслове, на той самой фразе, которая застряла в воздухе, так и не долетев до конца:

«…чтоб он слышал, как рвутся сердца…»

Тишина ударила по ушам. Даже гул вентиляции, который преследовал их всё это время, вдруг исчез, будто его никогда и не было. Остались только трое, стул, магнитофон и человек.

Ежов медленно поднял голову. Взгляд его был спокойным, изучающим, совершенно человеческим — если не считать одной детали. Зрачки у него были вертикальными. Узкие щёлочки, как у кота в ярком свете.

Он перевёл взгляд с Петровича на Савельева, потом задержался на Шило, чуть дольше, чем на остальных. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Товарищи, — произнёс народный комиссар. — Вы по какому вопросу?

Глава 3

Шило и сам не смог бы объяснить, что его так зацепило — в этой мизансцене было что-то, что другой на его месте счёл бы пустяком, случайной мелочью, не стоящей и взгляда. Дело было в том, что интуиция обходника, у начинающего стажёра стала понемногу в нём пробуждаться — глухо, как подземный толчок, как зуд в кончиках пальцев, который ещё не знает, во что выльется: в драку, в бегство или в открытие.

Не вертикальные кошачьи зрачки наркома, жёлтого цвета, привлекли его взгляд. Нет. Шило смотрел на магнитофон.

На маленькое окошко счётчика — тусклое, забранное толстым, чуть выпуклым стеклом, под которым медленно, будто нехотя, ворочались колёсики. Они крутились с какой-то ленивой, почти старческой обречённостью, и в этом движении чудилось что-то завораживающее, гипнотическое, как в каплях воды, ползущих по оконному стеклу в дождливый вечер. А когда товарищ Ежов, коротко и сухо, нажал кнопку «стоп», они замерли.

Все четыре. Ровно. Чётко. И показали «0000».

И в этом круглом, аккуратном нуле — в этой чёрной дыре из четырёх цифр — было что-то такое, от чего у Шила по спине прошёл холодок. Не страх. Предчувствие. Будто он заглянул в колодец, а оттуда — на него взглянуло ничто — четырьмя пустыми глазницами.

Савельев шагнул вперёд — коротко, по-хозяйски, как учили, — и в голосе его звякнула сталь, отточенная годами:

— Гражданин Ежов. Вы задержаны. Оружие? Запрещённые предметы имеете?

Ежов не вздрогнул. Не побледнел. Только медленно, с какой-то усталой, почти брезгливой оттяжкой, поднял на него глаза — и в этих глазах, вертикальных, как щели в броне, не было ни страха, ни удивления. Одна лишь холодная, всезнающая пустота и жёлтое свечение, будто где-то в самой их глубине тлел уголёк, который не погасить ни временем, ни пулей, ни забвением.

— Савельев, — произнёс он тихо, смакуя каждую букву, будто пробуя её на вкус. — Капитан Савельев. Вы хоть понимаете, что творите? Кого задерживаете? Соблюдайте субординацию. Вы говорите с народным комиссаром государственной безопасности.

Савельев выдержал паузу. Ровно столько, чтобы тишина успела сгуститься до звона в ушах. А потом ответил:

— Мы оба знаем, что это не так.

Ежов чуть склонил голову набок — движение почти неуловимое, змеиное. Жёлтый огонёк в зрачках дрогнул, но не погас.

— Вот как, — протянул он. — Оба знаем.

— Вы в текущем моменте не являетесь собственно народным комиссаром. Вы — то, что от него осталось. От наркома. — Голос Савельева предательски сел на последнем слоге: ромбы на петлицах Ежова внушали…

— Это ты — то, что осталось от капитана госбезопасности! — резко повысив голос, Ежов подался вперёд, и в этом движении было столько внезапной, хлёсткой силы, что Савельев невольно отшатнулся на полшага. — Ты! Бывший капитан! Ты, который присягал Родине. Оглянись, капитан! Кого ты пришёл брать? Меня? А ты — ты пришёл с кем? С уголовником! С рецидивистом! Ты служишь с ним — заодно! Кому? Ты служишь ревизионистам! Вырожденцам, окопавшимся в ЦК партии! Тем, кто предал дело Ленина! Дело Сталина! Дело революции!

Савельев машинально достал из кобуры «Стечкина». С одной стороны ствол «Стечкина» смотрел Ежову в грудь, с другой — наоборот: это грудь Ежова смотрела на ствол, и ей не было страшно.

Ежов усмехнулся. Усмешка вышла сухой.

— Что завтра, капитан? — Ежов говорил уже тише, но каждое слово падало, как молот на наковальню. — Завтра ты встанешь на службу мировому капиталу. Как цепной пёс. И они присвоят тебе за верную службу майора. Это ты — то, что осталось от капитана госбезопасности. Это ты не настоящий капитан. Я настоящий, в отличие от тебя — я память, которую вы не можете ни убить, ни сжечь, ни переписать. Потому что пока она жива — и я жив. Ты хочешь знать, что я такое? — Ежов поднял руку и медленно, почти нежно, коснулся пальцами собственных петлиц и они полыхнули рубиновым светом кремлёвской звезды над Спасской башней. — Я — эхо. Я — то, что осталось от нашего общего дела мировой пролетарской Революции, которое уже мертво, которого вы боитесь даже мёртвого.

Шило стиснул зубы. Он понимал, что лезть в эту говнотёрку между двумя красными ментами — не его тема, но вдруг, некстати, вспомнил того, из колонии — офицера по воспитательной работе, майора Кулагина. Тот тоже любил вещать за всё хорошее. «Вы — отбросы, — говорил он, — но партия верит в перевоспитание». И голос у него был такой, будто он один знал, где верх, где низ, что хорошо, а что плохо. Будто у него прямой провод в Москву, к самой Красной площади, к мавзолею — не иначе.

А в воскресенье Шило видел его у столовой. Майор выносил мясо из столовки. Аккуратно, в газетке, к груди прижимая. И шмыг домой, в хатку, к жене. Жена там борщи варила — из куска, что у сидельцев–страдальцев украден. У тех самых отбросов, которым он на политинформациях про совесть рассказывал. Тогда хотелось взять майора за глотку и ткнуть его крысиным носом в этот сверток. Но было нельзя…

А теперь вот призрак наркома Ежова. Тот же голос. Та же пурга. Тоже всё знает как надо. И тоже вроде как сырым мясом пахнет от него. Тол ко уже человечиной. Не сдержался вор рецидивист Саша Шило, и встрял:

— Слышь, ты, дядя, — Шило шагнул вперёд, неловко, боком, как ходят по тонкому льду. — Ты вот всё про Ленина, про Сталина, про дело революции. Красиво говоришь. Заслушаешься. С тобой по-людским понятиям базарить — только время терять. Ты этого не вкуриваешь, я вижу. Я тебе по-твоему скажу.

Шило сплюнул под ноги и продолжил, уже жёстче:

— У вас там, говорят, демократический централизм. Высшая организация, значит, решения выносит. Политбюро. И ты, выходит, должен починиться. Согласно принципу. А не починишься — партбилет на стол. Так у вас, у красных, заведено? Так что ты тут выделываешь как муха на стекле?! Старшими тебе сказано — выполняй. А если нет — вот… В распыл пойдешь.

Шило направил на Ежова аппарат заряженный святой водой Александра Исаевича Солженицына.