Сингулярность Папы Карло. Часть 1.

Глава 1

Математическая сингулярность — это точка,

в которой объект не определён

или ведёт себя нерегулярно.

Википедия

Папа Карло — литературный персонаж

сказки Алексея Толстого «Буратино»,

прототипом для которого,

по мнению некоторых искусствоведов,

стал Константин Сергеевич Станиславский,

широко известный своей крылатой фразой

«Не верю!»

Чат Джи Пи Ти

В апреле месяце, десятого числа, в одна тысяча семьдесят девятом году случилось в одной из деревень Мещерского края Московской области необыкновенно странное происшествие. Название этой ничем не примечательной деревни, которая и поныне ютится на своём месте среди прочих, разбросанных меж лесов, озёр и торфяных болот Подмосковья, будет намеренно скрыто.

Проснулся ранним воскресным утром, задолго до рассвета, бывший бригадир механизаторов, а теперь колхозный пенсионер Яков Иванович. Проживал он на улице имени антивоенного активиста, теоретика марксизма, деятеля германского и международного рабочего и социалистического движения Карла Либкнехта, в доме номер восемь, выходящим резным палисадом на фасад усадьбы правления колхоза.

Сам факт пробуждения Якова Ивановича, конечно, не являлся событием из ряда вон выходящим и тем заслуживающим внимания, но вот то, что за этим последовало…

Впрочем, приступим, обо всём по порядку!

Яков Иванович открыл глаза и чтобы не потревожить Пелагею Дмитриевну — одновременно и благоверную супругу, и мать четырёх совместных отпрысков, и женщину, часто раздражительную до крайностей и неосторожную на, до боли, колючее слово, бережно, с опаской, откинул край одеяла и сразу же оценил преимущество центрального отопления, проведённого колхозом к его дому, как к дому ветерана труда.

В доме с утра было так же тепло, как и с вечера. «Не чета печному», — отметил про себя, опуская босые ноги на половые доски и не боясь застудиться.

Он всячески чтил и иные достижения прогресса — и никак иначе не могло и быть у бывшего механизатора и комсомольца.

Не мешкая, ещё даже до того, как выйти на двор, взял с дубового дедовского комода два таких достижения: радиоприёмник «Юность» и лежавшие рядом часы «Командирские» производства фабрики «Восток». Покинул супружескую спальню, прикрыл за собой дверь, включил радиоприёмник.

Из динамика раздалось шипение белого шума. Яков Иванович по одной вступил в старые, отрезанные по щиколотку валенки, переступил с ноги на ногу в нетерпении — ибо уже пора было выйти на двор — да так и не дождался ничего из пустоты белого шума в эфире.

На крыльце, уже спускаясь по ступеням, услышал из радиоприёмника сигналы точного времени, а после — торжественные фанфары духового оркестра, за которыми последовало: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…»

Яков Иванович подвёл часы, торопившиеся всего-то ничего. «Порядочек!» — удовлетворённо подумал, оставил и радиоприёмник, и часы на крыльце, засеменил шажком туда, куда ему было надо.

Вслед доносилась торжественная музыка, и бывший заслуженный колхозник ударного сельского труда (о чём имелся и положенный к званию нагрудный знак — где-то там, на антресолях) промычал: «…да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!»

Рыболовные снасти: крючки, лески, грузила, поплавки, удочки, катушки и ящик; привада из проваренного гороха, изготовленная накануне; бутылочка «Зубровки» калибра 0,25, привезённая младшим из города, на этикетке которой матёрый бык упирался рогами в заглавную букву «З» и натужно старался её победить — это для завтрака, чисто для аппетита; пара котлет из кастрюли; кусман ароматного чёрного «Бородинского» с тмином; морковка, картошка, соль, перец, лук зелёный; лук репчатый; пачка «Примы».

На сборы ушло не больше пятнадцати минут астрономического времени.

— Порядочек! — повторил Яков Иванович и, несмотря на то, что срочную службу проходил натурально в артиллерии, на должности наводчика 120-миллиметровой гаубицы Д-30, добавил: — В танковых войсках!

Половинки валенок он сменил на болотные сапоги выше колен, перекинул через плечо ремень от ставшего увесистым ящика со снастями.

Дорога к реке через полусонную деревню была хожена-перехожена несчётное количество раз, как и это воскресное утро. Околица. Спуск к реке. Вот и она — река.

Лодка шершаво черканула кормой по песчано-каменному дну, осела, покачиваясь, отчалила от берега. Яков Иванович ловкими, привычными движениями вёсел выгреб на стремнину, там налег основательней и по течению держал курс на проточное лесное озеро, где водилась такая капитальная, такая почётная рыба, как язь.

К восходу солнца в садке уже было кое-чего на уху, а внутри Якова Ивановича — ровнёхонько половинка «Зубровки». Он направил лодку к берегу озера, развёл костерок, на костерок — котелок. Принялся кипятить воду для ухи.

— На речке, на речке, на том бережо-о-очке мыла Марусенька белые ноги… — напевал он, разделывая язя весом под килограмм.

Тут бы Якову Ивановичу и обратить внимание, что вокруг творится что-то неладное. Птицы, порхавшие и с ветки на ветку, и вовсе свободно в небесах, умолкли — все до единой, а листва на деревьях, до того шелестевшая, замерла, как в самый последний момент перед лютой майской грозой, когда воздух становится тяжел и тягуч. Рябь на поверхности лесного озера, только что подгоняемая ветерком, пропала, вода застыла стеклом и вроде даже почернела в глубине — хоть глядись в неё, как в зеркало, да брейся опасной бритвой. Но Яков Иванович был занят язем.

И в этот самый момент, когда он отделял голову язя от всего остального, чей-то голос произнес за плечом:

— Ловись, ловись, рыбка большая и малая!

Обернулся — прямо перед ним стоял мужчина в чёрном коверкотовом пальто. Такого мужчину, что сколько ни силился припомнить позже, каким он был, — ничего у Якова Ивановича не получалось. Что бы он ни делал, образ не возвращался, память наотрез отказывалась воспроизводить, ничего, кроме коверкотового пальто. Пальто было — это точно. Ни роста, ни возраста, ни особых примет, как говорили сыщики из детективных телефильмов, — ничего такого. Одно коверкотовое пальто — и всё, хоть ты тресни!

Первое что в голове мелькнуло — мужчина этот, конечно, городской, не местный, быть может из дачников или астматик — бывали и такие в здешних краях. Из тех, кто приезжал продышаться на пользу здоровью хвоей мещерских лесов, а потом возвращались в город — чертежи там чертить для лёгкой и тяжёлой промышленности или к иной работе, которая в Москве дожидалась.

По виду незнакомца было понятно: мужчина интеллигентный, и, быть может, даже художник или композитор, а труд у него настолько умственный, что ему, быть может, даже надо на работе писать симфоническую музыку.

Яков Иванович сдержанным кивком, держа свою марку, поприветствовал незнакомца, начал было подобающий разговор под действием приятного душевного тепла, разлитого внутри него половинкой «Зубровки», да никак не мог выбрать — то ли начать с международного положения на Ближнем Востоке в разрезе Палестино-Израильского конфликта, то ли сразу перейти к футболу, в разрезе того, что ЦСКА уже не тот, что раньше.

Уже было начал он с надёжного, всегда беспроигрышного варианта Палестины, как незнакомец спросил, указав пальцем в середину лесного озера:

— Остров с камнем — это там?

«Тфу ты!» — мысленно, в сердцах, плюнул про себя Яков Иванович, поняв, что толкового разговора не выйдет. А потом и вовсе взял удочку, насадил червя на крючок (и в действительности плюнул на него), еле сдержавшись, чтобы не выбранить незнакомца распоследними бранными словами, бросил на него прощальный взгляд, отвернулся, закинул удочку и буркнул, бросив сквозь зубы:

— Ага. Там.

Что ж это выходило? Он посчитал незваного гостя за человека солидного, а вышло — он из тех, кто в бабушкины сказки верит, которым сто лет в обед будет. Остров с камнем! Знать бы, кто первый такую глупую притчу придумал про этот остров да про этот камень! Выпороть бы того по-старорежимному на конюшне. Байки пересказывают друг другу: дескать, на том камне приносила клятву с оружием дружина князя Долгорукого — того самого основателя.

Нет, нет, да и прибывает в деревню: то делегация городских сумасшедших, то проклятых хиппи патлатых в джинсах клёш — бандой, гуртом, а то и по одному, как этот. И давай на тот остров. Всем им туда надо. К чему? Зачем? Костры жгут, встанут палатками, бутылок и мусора накидают, музыка орёт на всю округу три раза клятая. В душу его колотил! Спросил раз — что за музыка такая, с одними барабанами? А в ответ: «Это музыка в стиле диско, „Бони-М“». Мать его перемать! Дикая музыка, словом, самая под стать шабашу дикарей или вовсе людоедскому. Только что голыми под луной не скачут вокруг костра, как черти. А может, и скачут. Кто их знает? С них станется.

В общем, какая уж там рыбалка! Нашествие Мамаево! Ничего про тот камень, про тот остров в Потапово, где музей краеведческий, не говорят вовсе. Ибо сказки всё это бабушкины. Да пошла гулять притча по свету — не остановишь. Всех придурков и бездельников городских она к себе манит. А кто первый придумал — того в самом деле на конюшне выпороть по-старому, иль дать такому злонамеренному выдумщику все пятнадцать суток по-новому. И что б он все пятнадцать суток с метлой по колхозному рынку — нажим и плавный мах, нажим и плавный мах.

Бывал на том острове Яков Иванович, пока пацаном рос. Бывал и не раз. Остров как остров. Камень как камень. Большой — это верно, в самой середке лежит, троим, пожалуй, обхватить только. Да таких камней мало ли по белу свету? Вон, когда в Анапе был по путёвке, на Черноморском побережье, и не такие камни там были — поболее камушки.

Вот потому так резко и буркнул Яков Иванович своё «ага, там», вот потому и отвернулся — разговор, мол, окончен. Гуляйте, мол, гражданин хороший, мимо.

— Тогда поплыли! — сказал незнакомец и без всякого приглашения прошагал к лодке, переступил борт и встал на самом носу, повернувшись передом к острову, а к Якову Ивановичу, стало быть, задом. Скрестил на груди рукава своего коверкотового пальто.

«Всех бездельников, как магнитом, так и тянет. А если астматик, то по путёвке надо, как положено, и регистрироваться надо, как положено. Зачем прописку придумали? Не дураки, чай, прописку придумали, для того чтобы всякие не шлялись где попало без дела», — так думал Яков Иванович и сам не понимал, зачем последовал за незнакомцем, зачем сложил в лодку вёсла, зачем вставил их в уключины и начал грести в сторону острова. Всё вроде делалось само собой — как будто не он, а кто другой за него.

«Типок-то вообще подозрительный, личность мутная, проходимец, что называется. Надо шепнуть куда следует — участковому в Потапово стукнуть про этого типка. Мало ли… Такой и ларек „Союзпечати“ на автобусной станции подломит — уж больно наглый гражданин-товарищ», — продолжал рассуждать Яков Иванович и налегал на вёсла вместо того, чтобы послать подозрительного типка-астматика по матушке или даже окрестить тем веслом поперёк спины.

А вот вроде как раздвоился Яков Иванович: думал одно, а делал другое. Про себя крыл трёхэтажным, а руками и спиной налегал на вёсла, тянул лодку к острову, будь он трижды… — и вроде как так и надо.

Если бы кто-то, хоть мало-мальски знакомый с историей живописи в стиле символизма, пускай даже с поверхностным уровнем знаний, посмотрел на лодку, приближающуюся к поросшему тополями острову, на гребца в лодке, на фигуру, стоящую на самом носу, — такому человеку, вне всякого сомнения, открывшийся вид напомнил бы до деталей картину «Остров мёртвых» швейцарского художника конца девятнадцатого века Арнольда Бёклина.

Но никого такого в культурном смысле в тот момент на озере не было, а сам Яков Иванович ничего не знал о существовании ни одной из шести версий этой картины. Даже о той, что висела на стене в Зимнем дворце — ныне Эрмитаже, в городе Ленинграде — ныне Санкт-Петербурге.

Откуда было и знать пенсионеру-механизатору, что неизвестный гражданин вовсе не астматик, не художник, не композитор, не хиппи, очень даже не придурок и даже не гражданин СССР? Разве мог он догадаться о таком?

Стоящий на носу лодки в полный рост, смотревший прямо перед собой, скрестивший руки на груди, был колдуном по имени Джафар!

Тот незнакомец, а на самом деле колдун, владевший тайными словами и древними обрядами, сведущий и весьма в сокрытых ритуалах и заклятьях, доподлинно знавший, что валун неохватный на острове — это не просто так, а магический портал, оставшись наедине с тем камнем, произнёс тайное заклинание:

— Кадияш масамат-ю, ю. Масамат мисимат-ю, ю. Марвинал тимниат-ю, ю. Кадияш Марвиал… ю… ю.

После достал из кармана коверкотового пальто традиционный кинжал бедуинов, населяющих пустыни Иордании, сопредельные земли Израиля, Сирии и Саудовской Аравии, называемый шибрия. Резким движением освободил из ножен изогнутое лезвие и сделал надрез у края левой ладони. Пять капель крови упали на камень зашипели на нём, будто пали на калёное железо.

— Звезда Мерака, звезда Дубхе! Услышьте меня! — воскликнул колдун, поднял ладони к небесам, воззвал, глядя в небо», повернувшись в сторону созвездия Большой Медведицы. — Укажите мне путь!

Взгляд колдуна нашёл на небе Альфу Малой Медведицы, находящуюся на прямой линии с осью вращения Земли над Северным полюсом, от неё скользнул вверх к левому краю Большой Медведицы. Две звезды погасли на небе на миг и снова зажглись.

— Вы слышите меня! — восторжествовал колдун.

Джафар торопливым шагом направился к берегу, туда, где зеркально остекленевшая чёрная гладь озера не шелохнулась ни разу с того самого момента, как бывший колхозный механизатор вспомнил про музыку в стиле диско. Припав у края воды на колени, глядя уже на чёрное зеркало озера, Джафар протянул над отражением звёзд окровавленную руку. Пять капель крови колдуна упали на камень: раз, два, три, четыре, пять…

Глаза колдуна стали вращаться, медленно вылезая из орбит, он схватился за сердце окровавленной рукой.

— Укажите мне путь… — выдавил из себя хрип человека, теряющего сознание.

Отражённое в воде лицо колдуна стало чётким до мельчайших подробностей и заговорило из черноты мещерского озера голосом гулким, грудным, почти надмирным, похожим на Левитана:

— Ты прекрасна, спору нет; но живёт без всякой славы средь зелёныя дубравы у семи богатырей…

Джафар внезапно очнулся. Не вполне восстановившимся от магического транса сознанием, ещё не вспомнив, что он находится в РСФСР, в самой её средней полосе, возмущённо, срываясь на фальцет, перебил собственное отражение, используя неместное наречие, на котором, по мнению Якова Ивановича, пел людоедские песенки заграничный «Бони-М»:

— What the fuck are you talking about, nigga?!

Тут Джафар, вынырнув из забытья, окончательно придя в себя, вспомнил, где он, и добавил, перейдя уже на местный, великий и могучий, заговорил по-русски, зло и отрывисто:

— Не делай мне мозги, ниггер! Укажи мне путь!

Только тогда колдун услышал то, чего хотел.

— Третья улица Строителей, дом двадцать пять, — сказало отражение.

— Третья улица Строителей, дом двадцать пять. А квартира? — поторопился переспросить Джафар, заметив, что отражение его лица становится мутным. — Эй! Эй! Эй! Тормози! Куда?! Квартира, квартира?!

Отражение в воде исчезло, звёзды на небе затянуло неизвестно откуда набежавшими облаками, ветер прошелестел листвой плакучей ивы у берега.

— Fucking shit! — сказал Джафар, встал, отряхнул колени (только размазал по ним мокрую грязь) и обратился к бывшему механизатору Якову Ивановичу, который с совершенным олимпийским спокойствием пережил произошедшую перед ним картину, сидя в лодке на вёслах: — Эй, селянин! Греби обратно!

Джафар переступил борт лодки и опять драматически сложил руки на груди.

Что ж Яков Иванович? Яков Иванович начал грести обратно, с невозмутимостью Будды. Лучше бы сказать, что невозмутимость его носила олимпийский характер. Шёл одна тысяча девятьсот семьдесят девятый — предолимпийский год проведения Игр в столице развитого социализма.

Когда солнце поднялось над краем горизонта и краем Мещерским вообще, Джафар на станции пригородных поездов уже приобрёл билет за двадцать копеек до пункта назначения — Москва Курская.

Входя в вагон прибывшей строго по расписанию электрички, он сказал себе под нос с интонацией, не выражавшей никакой определённой эмоции:

— Какой русский не любит быстрой езды?

Автоматические двери закрылись за его спиной. Вагон качнуло. Состав тронулся с места. Никакого ковра-самолёта. Никаких волшебных летающих туфель с острыми загнутыми вверх носами. Всего лишь ЭР2 (электропоезд Рижский, тип 2) — самый массовый электропоезд в истории СССР.

И что бы вы думали? Получилось довольно-таки быстро. Уже к полудню Джафар оказался внутри радиуса московского Садового кольца, на Патриарших прудах.

На Патриарших? Случайность? А вот и нет… Или как ещё говорят. Совпадение? Не думаю…

Глава 2

ИНТ. КОМНАТА МИЛИЦИИ В АЭРОПОРТУ ШЕРЕМЕТЬЕВО. ДЕНЬ.

Идёт милицейская оперативная съёмка портативную видеокамеру. САША ШИЛО (30 лет) стоит у голой, выкрашенной бледно-зелёной краской стены, смотрит прямо в объектив видеокамеры.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Фамилия, имя, отчество?

САША ШИЛО (спокойно, даже лениво)

Севостьянов Александр Александрович.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Число, год, место рождения?

САША ШИЛО

Девятнадцатого августа сорок девятого года.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Место рождения?

САША ШИЛО

Я ж сказал уже, начальник. Чего порожняк-то гонять?

ОПЕРАТИВНИК (за кадром, жёстче)

Место. Я спрашиваю — место рождения.

САША ШИЛО

А! Место! Понял. Посёлок Парца, Мордовская АССР, исправительная колония № 14.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Проживаете в настоящий момент где?

САША ШИЛО

Проживаю где? Да где…? Русь-матушка — местами святая, местами — не очень.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Живёте где? Где зарегистрированы?

САША ШИЛО (показывая руками на всё происходящее вокруг)

Живу?! Это жизнь, что ль, начальник?! Зачем это всё шоу, начальник?!

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Отвечайте, пожалуйста, на вопрос!

САША ШИЛО

(вздыхает, как перед прыжком в воду)

В Москве зарегистрирован.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Точный адрес?

САША ШИЛО

Да я не помню уже. В Марьиной Роще. На улице Ленина где-то.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Постарайтесь вспомнить.

САША ШИЛО (щёлкает пальцами, изображая озарение)

Вспомнил. Не Ленина. Улица Октябрьская, дом восемь, корпус 2, квартира восемь.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Ранее судимы?

САША ШИЛО

Шестьдесят девятый — сто сорок четвёртая УК РСФСР. Семидесятый — сто двенадцатая, часть первая. Семьдесят четвёртый — сто сорок четвёртая, часть третья.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

С какой целью прибыли?

САША ШИЛО

Так домой же, начальник! Тоска по дому родному. ГУМ, ЦУМ, Детский мир.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Татуировки на теле имеете?

САША ШИЛО

Нет.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Рубашку снимите, пожалуйста!

Саша Шило снимает рубашку.

ОПЕРАТИВНИК (продолжая, за кадром)

В профиль повернитесь, пожалуйста.

Саша Шило поворачивается.

ОПЕРАТИВНИК (продолжая, за кадром)

Другой стороной, пожалуйста.

Саша Шило поворачивается сначала лицом к стене, потом, как бы спохватившись, — в другую сторону.

САША ШИЛО

Дурная примета. Так нормально? Пожалуйста — в анфас.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Что за плохая примета? Вы о чём?

САША ШИЛО

Я говорю — дурная примета, так-то — если лицом к стенке, начальник.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Спасибо. Можете одеться. В преступном сообществе прозвище, кличку, погонялово имеете?

САША ШИЛО (одеваясь, неразборчиво бормочет себе под нос)

Не имею я кличек.

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Саша «Шило» — это ваша уголовная кличка.

САША ШИЛО (вздёргивает подбородок)

Ну, да и чё?

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

На видеокамеру, пожалуйста, громко и чётко произнесите.

САША ШИЛО

Саша! Шило! Ну?!

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Свободны.

Выключает видеокамеру.

САША ШИЛО (недоверчиво)

Свободен?

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Пока… Свободны…

САША ШИЛО (показывая на свой багаж)

А это…? Шмонать… простите, досматривать… Что? Нет? Ну, я пошёл тогда?

ОПЕРАТИВНИК (за кадром)

Вы свободны, свободны.

САША ШИЛО

Это сладкое слово — свобода.

Саша Шило по очереди кивком головы прощается в разные стороны. По ту сторону видеокамеры — несколько работников милиции в серых кителях, с усталыми лицами.

***

Не то чтобы Саша стремался своего погонялова — «Шило» — нет. Не было в кликухе ничего заподлянского. Да, как-то всякий раз неприятно ему было вспоминать, при каких обстоятельствах она к нему прицепилась так цепко, намертво зло, как репей к собачьему хвосту.

А случилось это по первоходу, ещё зелёным, к хозяину. В колонии общего режима пришлось Саше осадить непомерно газующего красного активиста «дур-дизеля», прущего, как лось на фары, озабоченного нормой выработки казённых солдатских тапочек — основной профильной продукции колонии общего режима.

Ну, было дело… Ну, да — пришлось Саше воткнуть «красному дур-дизелю» острое, как злоба на весь мир по первоходу, шило в жопу, чтоб тот угомонился. За это получить вторую свою статью, свеженькую, пахнущую пересылкой, и поехать хлебать лиха уже на строгий режим с таким вот погоняловом.

Ну, было дело. Да, было. Что ж теперь об этом всякий раз вспоминать? Вспоминать-то любому хочется всегда что-то хорошее. Память человеческая она такая — к приятному тянется — к солнышку, не к сквозняку.

Например, тот первый самый настоящий бутерброд с маслом и «Докторской» колбасой после выхода из «строгача».

«Помню, выхожу. Запах талый от сугробов, весенний, с привкусом земли и первой капели. Пока обходной подписывал — завтрак пролетел мимо. Во рту — одна опись имущества. Пока бюрократию разводили, еда прошла мимо рыла. А на вокзале буфет — бутерброды горочкой лежат. Беру два. Хлеб мягкий! Масло, а сверху — колбаса. Я её жую. Нет, не жую — дыханием плавлю. Едва слезу не пустил. От того, что простые вещи — они, бляха, самые главные. Свобода — это когда ты берёшь бутерброд и никто тебе в затылок не дышит и не надо просчитывать того, который рядом: гад он или правильный человек.

А ещё было дело в третью ходку. Залетел в ШИЗО за отрицалово, приземлился за негатив к администрации, кароче. Там в соседней камере один из мужиков парился — скрипач, по кличке «Правда». Он до этого в филармонии играл, в Ленинградской. Порезал там кого-то. Пырнул любовника жены что ли… Не наглухо, не до смерти, кароче, а на срок ему все же хватило. Нервный был, короче, как оголённый провод, и за какую-то чепуху в ШИЗО приземлился. Ну, нервный, короче, турист по жизни и без причины.

А на носу был концерт к юбилею, и хмыри из областного управления, начальнички всякие из обкома, комиссия сборной солянки свыше, с областного Олимпа, должны были на смотр самодеятельности нагрянуть. Так, веришь ли, нет ли, а ему скрипку вертухаи прямо в ШИЗО принесли. Разучивать музыку, значит. Это чтоб, значит, всё на концерте с генералом прошло по высшему разряду.

И вот ночью он играет. А я за стенкой на нарах. И слушал…

И мне казалось, что это не скрипка, а сам воздух звучит.

Потом узнал у него — что это композитор Прокофьев. Подумал, что как вывалюсь на волю — надо на большой концерт, на Прокофьева в Москве сходить. На настоящий концерт, где скрипка не сквозь стенку. Да всё как-то…»

***

Громадное табло аэропорта — скрижаль небесная, щелкнуло реле, и побежали по нему белые буковки, заспешили строчкой.

«Париж — Москва — прибыл», «Лондон — задержан», «Монреаль — Москва — прибыл».

«Шереметьево-2» — новенький, чистенький, нарядный как конфетный фантик, международный. Портал на границе миров. Тут, смотря как повернуться, либо «Русь святая» начиналась, либо заканчивалась; тут кто внутрь, а кто наружу.

С одной стороны — аромат настоящего свежемолотого кофе. Этот исходил из кафешки в зале отлёта, будто аванс всякого такого. Обещание, что дают на понт, а потом забирают.

А в зале прилёта, от таксистов — дух сигарет «Ява» и голос: «Такси надо?» На вопрос «сколько до города?» — ответ всегда цифрой. Ни рубля, ни копейки. Просто цифра.

Среди таксистов, работавших в аэропорту «по прописке», с риском для пролетарской их совести, на месте которой выросли хрен да редька, ходила легенда: лох-иностранец, бывает, платит цифру валютой — расплатится баксами вместо деревянных.

«Слыхал такое?» «Да брось». «Сеню из пятого таксопарка знаешь?» «Ну, рыжего?» «Вот тебе и ну».

Ни с кем не случалось, но каждый верил. Буквально каждый — в своё личное — а вдруг именно сегодня и случится, с ним, а не с Сеней, с везунчиком из пятого.

Так что в ходу, у бомбил шереметьевских, были только абстрактные цифры, без таких конкретных и таких деревянных рублей. Чтоб не спугнуть, чтоб не сглазить удачу. А вдруг? Вдруг синяя птица клюнет, прямо в лобовое стекло, да прямо в кабину заглянет? Сунет клюв форточку и скажет: «погнали, родимый за счатьем».

Передавали легенду из уст в уста, как заговор от порчи.

— Такси надо? — голос в спину, настырный, пропитанный «Явой».

Шило обернулся. Таксист — лицо скуластое, глаза узкие-щёлки, как у счётчика.

— В Москву?

— Да, в Марьину Рощу.

— Двадцать пять.

— Проезжай, мужчина, — ровно, без злобы, без наезда.

Шило пошёл к выходу.

— Двадцать, — снова голос «Явы» в спину.

— Десять, — бросил Шило, не оборачиваясь.

— Пятнадцать, и по рукам.

Шило остановился, обернулся, кивнул на выход, к стеклянными дверями.

— Поехали.

Таксист ещё раз окинул пассажира взглядом — прикинул, взвесил — «этот не лох, этот бывалый, стреляный, свой». Крутанул ключами на указательном пальце да сказал какое-то уже вовсе старорежимное:

— С ветерком домчим.

И Саше Шило послышалось в окончании фразы не произнесённое таксистом «…барин».

«С ветерком домчим, барин».

В группе таксистов, кучковавшихся в зоне прилёта на выходе из таможни, пробежал шорох, как ветер по пшенице: «Высоцкий, Высоцкий…» Зачастили, забормотали. Кто-то ткнул пальцем в сторону выхода, кто-то присвистнул. Шило оглянулся, но никого не разглядел.

Жёлтая «Волга» с чёрными шашечками выкатилась на Ленинградское шоссе с надёжным урчанием сытых лошадиных сил. Таксист молчал, только педаль в пол давил.

В зеркале заднего вида он увидел, как следом на Ленинградку вынырнул «Мерседес» цвета серый металлик, плавный, невозмутимый, как акула, среди килек в томатном соусе.

«Мерседес» бесшумно, будто не ехал, а плыл в самом деле над асфальтом, не касаясь, не пыля — поравнялся.

В затемнённом окне — тень.

Обогнал жёлтую «Волгу» с чёрными шашечками.

Завистливо и уважительно шофер хмыкнул:

— Высоцкий.

— Это тот самый, который «вор должен сидеть в тюрьме»? — спросил Саша Шило.

— Ага. Хорошее кино. Недавно повторяли.

— Обгонишь — тридцатку плачу.

— А? — глаза таксиста блеснули азартом, когда он повернулся к Саше и понял, что пассажир абсолютно серьёзен.

— Тридцатку чистыми, не мятыми. Догони, догони — и тридцатник твой, — подтвердил уже сказанное Саша.

Таксист рванул в левый ряд, притопил на железку, вдавил от души, стал выжимать из «Волги» всё, что было можно.

Но куда там…

Обоими сразу стало ясно, что не догнать.

В отличие от таксиста, процедившего сквозь зубы: «сука…», Саша Шило никакой досады не почувствовал. Он попросил прикурить.

Таксист протянул коробок, всё ещё не отрывая взгляда от дороги, стараясь выхватить скрывшийся впереди в потоке «Мерседес».

Спичка чиркнула, чихнула серой.

Саша уже на дорогу не смотрел. Смотрел куда-то внутрь, в своё.

***

Говорили, сам Берия там любил обедать. Ещё говорят, что Лаврентий Павлович не только это любил, а ещё всякое разное. Ещё говорили, что к концу семидесятых «Арагви» уже был не тот. Так и говорили: «Арагви» нынче не тот».

Ну, тот он или не тот…, а вот так запросто туда не сунешься, проходя мимо по улице Горького, — мест нет. Всё забито, всё замазано, всё для своих.

Он всё ещё оставался рестораном, где пахло деньгами, приближённостью к избранным и чем-то таким ещё, чего в обычной столовке не понюхаешь.

Официанты — в чёрных пиджаках, с лицами неопределённого возраста, гладкими, как бильярдные шары, — катались по общему залу сквозь сигаретный дым, от кухни к столикам, как от борта к лузе на бильярде, скользили, не задевая углов.

Кабинет, в который провели Шило, был маленьким, но с претензией. Стол — на две персоны, накрытый белой скатертью, накрахмаленной до хруста. Стены обиты тканью цвета «бордо», на которой пятен не видно, хоть они там наверняка были. Люстра с хрустальными подвесками, тусклая, как память о лучших днях. На стене — картина маслом: горы, река, сакля, женщина в красном платье держит кувшин. Какая-то мазня под старину. Типичная Грузия, которую придумали в Москве.

Запах в кабинете стоял особый — качественного табака, дорогого одеколона, запах мужских разговоров, после которых кто-то уезжает на юг, в Сочи, в Ялту, на всё готовое, а кто-то на север, на Магадан, на Воркуту, надолго, если не навсегда.

Шило попросил чая, стал ждать на стуле с высокой спинкой. Рассматривал картину. Горы. Река. Женщина с кувшином.

Официант принёс чай.

Прошло минут десять.

Дверь открылась бесшумно.

Вошёл он. Пожилой, за шестьдесят. Седой, гладко зачёсанный, с перстнем на мизинце левой руки — золотой, с чёрным камнем. Глаза — выцветшие, водянистые, но когда они останавливались на тебе, казалось, что тебя рентгеном просвечивают. Одет в тёмно-серый костюм. На груди — орден «Красной Звезды». В руках — трость, чёрная, с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Пасть оскалена, глазки — стразы красные. Прихрамывает — старая рана, ещё с войны.

Вор в законе по кличке Тихий, которая не соответствовала его делам на столько, что те, кому надо, те знали это имя и в Москве и дальше, на просторе, растянувшимся на восемь часовых поясов одной шестой части суши от Кремля до Колымы.

— Здравствуй, Саша. Чай пьёшь? — сказал он, сел напротив Шило, положил трость на соседний стул.

— Здравствуй, дядя Слава.

— Официант, — позвал Тихий, и дверь открылась мгновенно — человек стоял за ней всё это время. — Нам два коньяка пока. Лучшего. А Костя где?

— Костя на бюллетене, Вячеслав Сергеевич.

— Лимон ещё дольками принеси.

Официант исчез. Тихий повернулся к Шило.

— Сколько не виделись? — спросил Тихий, разминая пальцами сигарету, накрошил чуть-чуть табака на белоснежную скатерть.

— Больше года, — ответил Шило. — А ты, гляжу, — Шило кивнул на пиджак, — на парад собрался. Или на демонстрацию трудящихся?

Тихий усмехнулся краешком рта. Стряхнул крошки табака со скатерти.

— Министр внутренних дел товарищ Щёлоков собирал нас, воров, в кабинете. Инструктаж проводил. Чтоб во время Олимпиады порядок был. Чтоб иностранцы не жаловались и в милицию не бегали.

— Понял, — кивнул Шило. — А орден-то за что?

— За заслуги перед Отечеством. Ладно, всё, кончаем балагурить. Дело есть. Посмотри за дверью — никто там уши не греет?

Шило встал, проверил за дверью. Вернулся на место, кивнул — чисто.

Тихий достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги, развернул, положил на стол. На листе — список, написанный от руки, ровным почерком, с нажимом.

— Адрес. Квартира на первом этаже. Живёт там старуха. Одна.

— Легко, — сказал Шило.

— Заказчик платит две косых. Половина твоя.

— Тысяча, — повторил Шило. — Что брать?

Тихий протянул листок.

— Запоминай хорошо. Икону в окладе, серебро, старая работа. Крест медный, литой, с распятием. И книгу — лечебник, «Громник» называется, рукописная, древняя.

Саша Шило сообразил, что листок, написанный своей рукой, Тихий ему не оставит. Стал запоминать, начиная с адреса.

«Третья улица Строителей, дом двадцать пять…»

Стук в дверь — короткий, деликатный, ровно настолько, чтобы предупредить, но не потревожить. Официант скользнул в кабинет бесшумно, как тень.

На подносе — два бокала на низких ножках. Коньяк, цвета темного янтаря, налит аккурат под два пальца от края и блюдце с дольками лимона, присыпанными сахаром — как любит Вячеслав Сергеевич — и кислое, и сладкое, и с горчинкой — как сама жизнь.

Возможно, такое же любил и Лаврентий Павлович, но кто ж теперь это проверит?

Расставил на крахмальную скатерть молча.

— Зайди минут через пять, — сказал ему Тихий.

Дверь за официантом закрылась без звука.

Тихий взял бокал, покрутил в пальцах, понюхал. Одобрительно кивнул.

— Как сам-то? — спросил Тихий, глядя на Шило поверх бокала. — Что вообще о жизни думаешь?

— Да что о ней думать? — Шило усмехнулся, но глаза остались серьёзными. Протянул листок обратно Тихому. — Жизнь — она как карты в колоде. То тузы тебе выпадают, то шестёрки. А тот, который там сверху раздаёт, — то ли сам шулер, то ли сама колода изначально, дядя Слава, выходит краплёная.

— Это что ж, на жизнь, значит, ты озлобился и в Бога не веруешь? — Тихий аккуратно сложил листок пополам, отправил во внутренний карман пиджака с орденом «Красной Звезды».

— Не верь, не бойся, не проси. Ну, отчего же не верую, дядя Слава? Я не доверяю. А это другое.

— А-а-а… — протянул Тихий.

Тихий взял меню в тяжёлом кожаном переплёте, полистал не спеша, будто не выбирал, а вспоминал.

— Значит, так, — сказал он, не поднимая глаз. — Зачитаю тебе экскурсию по местному меню с рекомендацией. На первое — харчо. Настоящий, чтоб с кислинкой, с орехами, а не та баланда, что в «Праге» дают. Сациви возьми. Из судака, а не из курицы — куриное сациви это для туристов. Лобио… нет, лобио потом, оно тяжёлое. Возьми-ка чанах из баранины, в горшочке, с помидорами, с баклажанами. Из горячего, — Тихий перевернул страницу, — шашлык. Из вырезки, с курдюком, не сухой. Купаты — обязательно, они здесь с печенью, с кинзой. Хинкали — ну, хинкали само собой, как без них. И цыплёнка табака. Это не обсуждается.

— Не много ли? — спросил Шило.

— Саша, — Тихий поднял глаза от меню, — в «Арагви» не едят, чтобы наесться. Здесь едят, чтобы пробовать и понять. И вино — Киндзмараули. Сладкое. Оно к мясу лучше всякого сухого. Официант!

Глава 3

Улица Строителей, дом восемь — типовая блочная пятиэтажка, коробка из серого бетона, как тысячи других, подъезд с выщербленными ступенями, стены в оспинах от сырости, и тягучий, въевшийся в каждую пору запах кошек.

Шило пас квартиру с утра до сизых сумерек. То приземлившись на скамье, с ободранной краской, с проломленной спинкой, у подъезда дома напротив, то привалившись плечом к тополю. Щурил, сквозь дым сигаретный, глаза свои, ставшие внимательными ко всему, ставшие лисьими.

Взгляд его не отпускал ни дверь в интересовавший его подъезд, ни окна первого этажа. Никакого движения. Шторы задёрнуты, не шелохнутся. Дождался вечера. Света в окнах нет — ни лампочки, ни блика от телевизора.

На следующий день, в одиннадцать часов, дождавшись, когда утреннее движение трудящихся по подъезду угомонится — кто на работу, кто в магазин, кто выгулять собаку, — Шило подошёл к двери, на первом этаже, обитой вытертым дерматином.

С первого взгляда определил в двери старый замок, но крепкий, с секретом. Но для Саши это не замок — так, щеколда, для Саши это — «добро пожаловать». Тонкую, почти невидимую волосинку смочил слюной, прилепил одним концом к дверному косяку, другим — к двери, на уровне колен. Если дверь откроют — волосинка упадёт и будет знак.

Повернулся, пошёл на выход. Уже взялся за ручку двери, как та резко отворилась, на него, чуть лоб не раскроила, и Саша увидел почтальоншу с сумкой через плечо. Посторонился, пропустил, задержался у двери — чутьё сработало, прошептало: «погоди, не спеши». Оно у хорошего вора должно быть — хорошее чутьё. Отступил в тень лестничного пролёта, сделал вид, что застёгивает куртку, и копается в кармане.

Женщина с сумкой подошла к заветной двери и давай звонить. Жмёт на кнопку — молчок. Звонок не работает. Стучит кулаком — тишина, только глухой звук по дерматину. Звонит соседям — в седьмую квартиру, рядом. Из-за двери голос, сонный, недовольный:

— Кто там?

— Почтальон. Телеграмма срочная в восьмую квартиру. Второй раз уже приношу.

— Три дня назад «скорая» к ней приезжала. Наверно, в больницу увезли, — донеслось из-за двери соседней «седьмой».

Почтальонша чертыхнулась, сунула телеграмму обратно в сумку, прошуршала мимо Шила, даже не взглянув.

«Вот и фарт, — подумал он. — Квартира-то точно пустая. Этой ночью работа, если метка останется на месте».

Однако внутри что-то кольнуло. Не страх, нет — так, предчувствие, вроде нехорошее. Слишком легко всё складывалось, как на блюдечке. Он ещё раз глянул на окна, проходя мимо. Шторы всё так же плотно задёрнуты. Тишина.

Шило пошёл готовить инструмент. Этой ночью работа.

***

Ночь обволокла Шило — безлунная, вязкая, своя, воровская. Про такую в простом народе бают: «хоть глаз выколи». Двор вымер. Дома спали глубоко, тем предутренним сном, когда ни собаки не брешут, ни младенцы не плачут. Лишь в одной квартире синеватый призрак телевизора вылизывал потолок — задремал видно кто-то, включённый ящик свой не погасил.

Саша Шило вышел из подворотни, глянул на наручные часы — на них без четверти четыре, самая глухая пора.

Через плечо — спортивная сумка «Адидас», а в ней всего помалу: фонарик, отвёртки, пассатижи, тонкая стальная проволока, отмычки самодельные разные, тряпица чистая на случай, чтобы обтереть чего и не оставить легавым лишнего. На нём плащ серый, простой, неприметный, воротник поднят до самых ушей. Перчатки тонкие, кожаные, чёрные. Очки на носу, под носом усы на клею. На голове — берет, под ним — парик, чёрный, густой, волосы длинные. Шило перед выходом в зеркало на себя глянул — сам себя не узнал.

Толкнул плечом дверь подъезда, скользнул внутрь ужом. И там — тьма египетская.

Лампочки в подъезде вывернули начисто. Наверняка с первого этажа до последнего — можно не проверять. Это кто-то из трудящихся строителей развитого социализма — из тех самых людей нового типа, что не различают общественное и личное. Теперь общие лампочки светят у кого-то из них на личной даче или в гараже.

Шило включил фонарик. Узкий луч выхватил перила, облупившуюся краску, дверь квартиры номер восемь. Ту самую.

Метка-волосинка на месте. Никто не входил, никто не выходил.

Шило выдохнул с облегчением, будто камень скинул с души, и достал отмычки — так, чтоб не звякнули.

Замок, который он ещё со вчерашнего дня для себя отметил, оказался податливым, как и ожидал. Знакомый замочек. Секреты его — не секреты.

Первая отмычка — «ключ-заготовка», вторая — «крючок», изогнутый под хитрым углом.

Сработал без суеты, мягко.

Внутри щёлкнуло. Замок провернулся.

— Опа! — шепнул Саша.

Прислушался. В подъезде ни звука.

Переступил порог, вошёл, притворил дверь за собой.

В прихожей обдало духом — тем, бывает в жилье, где человек давно не открывал форточку.

Первая комната — проходная, с выцветшим ковром на стене и истоптанным на полу. Вторая — прямо за дверью. Шило решил обшмонать первую.

Икона есть — в окладе серебряном, чернёном — всё как сказано. Вот она, на секретере дубовом, старом, довоенном, а то и дореволюционном. И крест медный, литой — тяжёлый, с тупыми краями — тут же, рядышком. Как будто ждали.

«Адидас» принял в своё нутро добычу.

Осталась книга. «Громник», рукописный, в кожаном переплёте.

«По любому объёмистый должен быть экземпляр, если старинная. Сразу увижу».

Шило стал открывать ящики по одному, светить в них фонариком. Все ящики просмотрел — нет книжки. Пошёл в другую комнату.

Дверь туда отворилась бесшумно, будто петли смазывали недавно. Вообще без звука.

И тут — запах.

Фонариком светил себе под ноги, чтобы не споткнуться, не зацепить чего, не загреметь каким-нибудь медным тазом.

Кружок света скользнул по полу, по ножке стола, по свисающей скатерти с бахромой и кистями, поднялся выше. Осветил стол.

«Йо… е… ё… йо…»

На столе — старуха лежит. Тело вытянуто вдоль и руки скрещены на груди.

Шило не вскрикнул. Не потому, что смелый — горло стиснуло судорогой, так что ни звука, ни вздоха, хоть хриплый глоток изнутри — и тот не пробился.

Старуха лежала в чёрном, как в монашеском, лицом кверху, седые космы разметались по скатерти с кистями.

«Скорая три дня назад приезжала», — всплыл в голове Шило вчерашний голос соседа из-за двери номер «семь».

Он сделал шаг назад, к выходу.

«Шабаш! Баста! Скажу, что не было книжки. Пусть дядя Слава ищет другого. За тысячу рублей потом такие сны всю жизнь видеть…»

Он перевёл фонарик на лицо старухи.

И тогда она моргнула…

— Твою мать, — выдохнул Шило одними губами.

Старуха поднялась. Не села — поднялась. Всё тело разом, как на невидимых нитях, как будто куклу дёрнули. Кости её хрустнули — сухо, отчётливо в тишине. Руки всё так же сложены на груди.

Шило замер. Не от страха — от того, что тело перестало подчиняться.

Пальцы разжались, фонарик упал на пол, покатился, выхватывая из тьмы то стену, то ножки стола, то стул, то опять стену.

Тут бы самое время Саше «делать ноги», но зачем-то кинулся на карачки поднимать убегавший фонарик. Сработало — не оставлять легавым ничего лишнего.

Почувствовал, что его схватили за руку.

«Йок…»

Сердце его стукануло, замерло, будто споткнулось о ребро.

Почувствовал дыхание у себя над ухом:

«Прими, что угасло. Возьми, что не греет.

Не то, зачем шёл, возьми — а то, что нашёл, прими.

Кровь по крови. Смерть по смерти.

Слово по слову.

Закрытое — открой. Мёртвое — живи.

Теперь — ты».

— Что за херня, — смог прошептать Саша одними губами, чувствуя, как руки и ноги каменеют. — Что за…

«…херня», — хотел повторить он, но потерял сознание. Провалился глубоко, как в омут, в полное никуда.

***

Профессионально-техническое училище № ** города Москвы, что в Свиблово, мало чем отличалось от тысячи таких же по всему Союзу. Да и чем таким ему отличиться? «Путяга» она и есть «путяга».

В кабинете № 8 шёл урок по предмету «Основы гидравлики и теплотехники». Тема — «Устройство и монтаж санитарно-технических систем зданий».

В классе — три ряда новых экспериментальных эргономических парт, на тыльных сторонах которых будущие монтажники систем уже нанесли матерные слова — самые простые, без изысков русской словесности. Тем самым привели внешний окружающий мир в соответствие с внутренними содержаниями.

Если в кабинетах литературы страны развитого социализма на стенах обычно висели портреты классиков той самой изящной словесности, то в кабинете ПТУ № ** в Свиблово, где постигали основы гидравлики, портретам писателей и поэтов предпочли иное — более наглядное.

«Слава труду!» — рабочий в каске на фоне домны. Рабочий прикрывал лицо от домны, и алые отсветы падали на его героически-рабочий профиль с массивным подбородком. Сталевар смотрел на нутро печи, пылающей на него адским пламенем, недобрым взглядом. Таким, как на других плакатах красноармеец смотрит на вражеский танк. Если у кого-то не складывалось чёткого понимания при прослушивании строки «…но сурово брови мы насупим» — как это «насупить», что это вообще за слово такое, — то это вот так вот. Как на плакате.

«Курить — здоровью вредить» — с перечёркнутой сигаретой. Кто-то из учащихся фломастером пририсовал к сигарете дым косичкой.

«Экономия электроэнергии — дело каждого» — на плакате лампочка, выписанная художником с такой реалистичной достоверностью, что никаких сомнений не оставалось: это та самая «лампочка Ильича».

— Ты, Пузырёв, в каком виде на урок явился? Где сменка? Волосы — как у битла. Завтра чтоб был — как по строевому уставу, подстрижен и со сменной обовью. Понял?!

— Так длина волос, Пётр Петрович, личное дело…

Преподаватель «основ» Пётр Петрович — мужчина за сорок, в роговых очках — опустил длань на плечо Пузырёва и произнёс с металлом в голосе наставник, таким металлом, какой выплавлялся в адской печи на плакате.

— Садись, Пузырёв. Прения по данному вопросу открывать не будем. Сейчас все открыли учебник «Устройство и монтаж санитарно-технических систем зданий». Нашли параграф одиннадцать — «Гидравлическое сопротивление в системе подачи…» А у тебя, Пузырёв, сопротивление системе — твоя причёска дурацкая. Чтоб завтра же была стрижка, как у человека.

Класс захихикал. Пузырёв покраснел, как кумач, комсомольского знамени ПТУ № **, сел, демонстративно откинув чёлку назад.

— Что смешного? — Пётр Петрович обвёл взглядом аудиторию. Взгляд его зацепился за Сидорова, который пытался спрятать за учебником тетрадь с рисунками бессмысленными и беспощадными, как надписи на тыльных сторонах эргономических парт. — Сидоров! Ты, я смотрю, решил в художники податься? Покажи-ка нам, что там у тебя?

— Да ладно, это я так…

— Так — не так. Давай сюда!

Пётр Петрович взял тетрадь, перелистнул несколько страниц. На одной из них был изображён унитаз с крыльями и надписью «Турбо-система-79». Преподаватель хмыкнул, но ничего не сказал, вернул тетрадь.

— Продолжаем. Итак, гидравлическое сопротивление. Кто мне скажет, от чего оно зависит?

Дверь в класс скрипнула и отворилась.

В проёме показалась секретарша директора училища.

— Пётр Петрович, вас срочно к телефону.

— У меня урок.

— Сказали, срочно. Из спортивного общества «Трудовые резервы».

— А-а-а… оттуда… Я сейчас подойду.

Секретарша скрылась, аккуратно прикрыв дверь.

Пётр Петрович, как ответственный преподаватель, умеющий расставлять приоритеты и вообще будучи «на хорошем счету», никогда бы не прервал урока.

Но тут была ситуация чрезвычайная, особого рода, и государственного значения.

Пётр Петрович знал: этот звонок — не про спорт, не про сдачу норм ГТО. Телефонный звонок из якобы спортивного общества «Трудовые резервы» был кодовым словом, о котором знал только он и его напарник-куратор из сверхсекретного отдела Комитета Государственной Безопасности.

А сам преподаватель профессионально-технического училища № ** был тем, кого называли — «обходниками», ещё задолго до Батыева нашествия и ещё до крещения Руси князем Владимиром, топором вместо креста.

Но кто такие эти самые «обходники», об этом речь пойдёт позже.

— Всем изучать параграф. Буду спрашивать, как на экзамене, — сказал Пётр Петрович и вышел.

Он прошёл по коридору мимо дверей, за которыми шли занятия, мимо стенда «Наши достижения», где под стеклом красовались грамоты. Спустился на первый этаж, открыл дверь с табличкой «Директор».

Телефонная трубка ждала его рядом с аппаратом, лёжа на боку.

— Слушаю. Что случилось? — спросил Пётр Петрович негромко.

— Случилось. Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира восемь, — голос в трубке был мужской, глухой, без интонаций.

— Баба Марфа?! Что с ней? — вырвалось у Петра Петровича.

— Отошла, обходница. Не с нами она больше.

Ком подступил к горлу. В воображении всплыло её лицо.

«Ты, Петя, смотри не на то, что блестит, а на то, что прячется. За каждой трещиной в стене смотри, за каждым скрипом половиц, за каждым вздохом слушай. Они тебя видят. И ты их должен увидеть».

Дар наследственный у Петра Петровича открылся после того, как он в двенадцать лет заблудился в лесу по малолетству. Двое суток его искали с собаками. А он сидел на пеньке и разговаривал с лешим. Леший тот был старый, ворчливый, с ёлкой вместо одной ноги и лицом из трухлявого пня. Петя ему пообещал не мусорить в лесу, не жечь костры под соснами и не пугать больше птиц. Леший его и вывел. С тех пор Пётр Петрович знал: мир не ограничивается тем, что написано в учебниках.

— Машину выслали? — спросил он в трубку.

— Я уже подъезжаю. Буду минут через десять. Выходи. Встретимся у «Кулинарии», в двух кварталах, как всегда.

Пётр Петрович понял, что куратор на служебной, со спецсвязью.

***

Щека Саши Шило ощутила холодный пол. Глаза открылись не сразу — сперва один, с трудом, потом второй, ещё тяжелее.

«Вроде дома… Вроде у себя… в Марьиной Роще… Коврик — вон при входе мой, протёртый…»

Встать сил нет никаких, ни единой. Ноль целых, ноль десятых. Ни в руках, ни в ногах, ни вообще.

«Это что…?»

Скосил глаз в сторону. Перед лицом — книга. Страницы по краям жёлтые. Переплёт кожаный.

«Громник… Откуда я это слово знаю…?» — всплыло в чугунной его голове.

Шило закрыл глаза, не находя в себе силы, что бы просто смотреть.

— Ванечка, ты не ворчи, — услышал Саша голос. Мягкий, чуть певучий, женский, старушечий. — Человек не чужой теперь нам. А упал — так и встанет, чай, не стеклянный.

— А по мне, ежели и издохнет — не велика потеря. Дрянь человек, — зло проскрипел другой голос — мужской.

— Что ты, что ты… Нехорошо так, Ванечка.

— Дрянь человек, верное тебе говорю, Анька. Вон и газет не выписывает никаких. С таким пропадём. Хлебнём лиха через край.

— Не пропадём, Ванечка, не пропадём.

— Не пропадём… — передразнил скрипучий голос злорадно. — «Спартак» — «ЦСКА» как сыграли? Кто кого? Ни «Известий», ни «Вечёрки», ни «Советского спорта». Никаких вообще не выписывает.

Шило лежал, не открывая глаз, и слушал. Голоса доносились откуда-то снизу, с уровня плинтуса, будто два таракана затеяли спор между собой.

— А чего ты хотел, Ванечка? — ответил женский голос миролюбиво. — Молодой человек. Одинокий. Работа у него, сам знаешь какая… — голос упал до шёпота, но Шило всё равно услышал: — Ночная.

— Ты, Анечка, всегда найдёшь, что сказать, так чтоб углы огладить. Скажи как есть — ворюга несусветный. Ох… пропадём…

— Такой уж и несусветный. Молодой, да и запутался.

— Пф… Тебя слушаю и диву даюсь. Сто сорок четвёртая УК РСФСР. Сто двенадцатая, часть первая. Сто сорок четвёртая, часть третья.

— Ой, ладно…

— Ой, ладно… — опять передразнил скрипучий голос.

«Дядя Слава наводку дал. Икону, крест и… это. А там…»

Саша Шило почувствовал, что в носу стало мокро, поднёс к лицу руку, открыл глаза. Пальцы в крови. Кровь пошла носом.

— Всё, Анька. Кончается. Оно, может, и к лучшему.

— Что ты, что ты…

— Выбираться нам надо отсель.

— Молоденький такой… Неужто взаправду помрёт? Ох-хо-хо… Я, Ванечка, с книгой пошепчу. Приняла она его аль нет.

Раздался шёпот, которого Саша не смог разобрать. Потом тот же женский голос:

— Жив будет. Выходит так, что приняла его книга. Заговор дала. Вань…

— Ась?

— А, Вань…

— Чего ещё приспичило?

— Прочти, Вань, заговор — пусть ему. У тебя всегда так гладко выходит, так ловко, так любо-дорого получается. Прочти, Вань, а?

— Ой, ой, ой. Прям аж любо, да прям ажно дорого. Ох и лиса ты, Анька. О-о-ох и лиса!

— Вань.

— Ау?

— Прочти, Ваня.

— Чо?

— Ну, прочти…

— Ах, напрасно это всё. Вот помяни моё слово. Хлебнём мы тут лиха-то через край да с верхом. Ладно…

— Прочтёшь, Вань?!

— Дык если б на то моя воля… Что ж делать, коли нельзя книге теперь без хозяина. Да не такого надобно. Ох, ох, ох. Ну что…? Ну где там…? Посторонись — не вижу.

— Да вот же, Ваня, тута.

— Страница, говорю, какая? По числу какая?

— Ах, страница. Да вот она, Ванечка.

— Ну, отойди. Не мешай тогда, что ли.

— А я тута в сторонке.

— Кровь уймися, хворь уймися,

Кость соберися, жила скрепися.

От венца до порога, от порога до срока,

От ока лихого, от слова пустого.

Что текло — того не течь,

Что болело — тому не жечь.

Замкнись, рана, на три замка:

Землю, Небо, Облака.

Чур его, чур, от ночной беды,

От чужой нужды, от пустой воды.

Чур по стене, чур по углу,

Чур по оконному по стеклу.

Огнём не сжечь, водой не смыть,

А словам моим вещими быть.

Шило почувствовал, как по спине пробежал холодок, мурашками, а потом стало тепло в ногах и в руках.

Боль покинула его — ушла тихо, будто кто-то большой и добрый положил ему ладонь на затылок. Он вспомнил мамины руки — то единственное, что осталось в памяти от матери. И провалился в глубокий сон.

Глава 4

Чёрная «Волга» тронулась от бордюра напротив магазина «Кулинария».

Капитан Комитета Государственной Безопасности Савельев был за рулём, преподаватель профтехучилища Пётр Петрович — рядом на пассажирском задумчиво смотрел в боковое стекло, провожал глазами бегущие назад тополя.

— Олимпиада на носу. Сто с лишним стран-участниц, а у нас такое, ск..., ЧП. Из МВД рапортовали: имеются признаки квартирной кражи с почерком профессионала. Не простого, а матёрого профессионала — так сообщили. У меня только-только первый выходной наметился за две недели. Дочке обещал в зоопарк сводить, на слона посмотреть. А уже — нате вам! Как думаешь, Петрович, кто-то из ваших?

— Из наших? Из обходников? Нет, исключено. Наши все знают, что книгу так просто взять нельзя и бессмысленно. Нет, не из наших.

— Тогда кто? — Савельев бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, перестраиваясь в левый ряд. — Обычный домушник?

Пётр Петрович помолчал, глядя на мелькающую за окном Москву, — пауза вышла тяжёлой.

— Это ещё полбеды, если просто украли. А если книга у нового хозяина — вот это гораздо хуже. Значит, у нас появился новый обходник, а кто — мы не знаем.

Савельев выругался неразборчиво, выбросил сквозь зубы что-то короткое, злое, без гласных, но смысл сказанного в общих чертах был понятен Петровичу.

***

Чёрная «Волга» притормозила у подъезда на Третьей улице Строителей. У крыльца — милицейский УАЗик. Дверь в подъезд открыта настежь. На лавочке курил сержант, китель расстёгнут, фуражка на затылок, недобрым взглядом поглядывал на зевак, собравшихся у подъезда.

Среди зевак: пенсионерка в стёганой телогрейке; мужик с признаками алкоголизма на лице, изначально носившим интеллигентные черты, ныне полностью утерянные. В руке бывшего интеллигентного человека (БИЧа) авоська полная пустыми бутылками, жалобно позвякивающими о чём-то своём, на тему «сик транзит глория мунди». Девочка лет двенадцати с косичками, торчавшими в разные стороны света. Ещё три человека прохожих, совершенно заурядной внешности из тех, кого именуют «лица без определённых примет», а значит не заслуживающих описания.

— Обнесли квартиру-то, обчистили до нитки, — шепчет пенсионерка. — А хозяйку зарезали до смерти.

— Чего там красть-то? — недоверчиво пробасил мужик, и бутылки звякнули в его авоське.

Из подъезда вышел участковый лейтенант, закуривая, присоединился к сержанту на лавочке.

— Расходитесь, граждане, по своим делам. Нечего тут, — сказал, но его никто не послушался.

Проходя мимо лавочки с курящими милиционерами, капитан Савельев показал на ходу красную книжицу «КГБ», спросил:

— Оперативная группа там?

— Всё там, — кивнул ему участковый.

Савельев и Пётр Петрович прошли в подъезд, нырнули в полумрак.

За сценой, происходившей у подъезда, со стороны детской площадки, раскачиваясь на скрипучих качелях, наблюдал смуглый гражданин экзотической иностранной внешности в чёрном коверкотовом пальто.

Это был колдун Джафар.

«Ы-ы-ык. Тык-тык. Ы-ы-ык. Тык-тык» — противно скрипели качели.

***

Потолок белый. Люстра — одна лампочка перегорела — чёрная внутри.

Шило сообразил, что лежит уже на диване. Правый глаз не открывается — веко будто зашили. Отёр ладонью. Открыл. На лице засохшие слёзы.

«Плакал, что ли, во сне…?»

Да, он действительно плакал во сне — много и долго.

«Вот это я траванулся чем-то серьёзно… Неужели в „Арагви“…? Чем же это…? Вот тебе… мать-перемать… и „Арагви“…»

Повернул голову — миллиметр за миллиметром, с хрустом в шее.

Рядом, на полу, раскрытая книга. Страницы жёлтые, потёртые по краям. «Громник». Та самая… которую с иконой и крестом — вот она.

«Не-е-е… не траванулся я. Крышей еду…»

Шило спустил ноги по одной, присел на диване — голова закружилась, всё поплыло перед глазами, пришлось упереться ладонями и переждать. Отлегло. Встал на ноги — ватные, непослушные, коленки трясутся. Переставил левую, подтянул правую. Чувствовал и лёгкость, и слабость, как это бывает после болезни, когда высокая температура спадёт.

Пошёл вдоль стены, прижимаясь плечом к обоям и ладонью — шершавые, с ромашками, ещё дед с бабкой клеили.

Квартира-однушка малогабаритная, развернуться негде, а жить надо: из прихожей сразу кухня, сразу комната, сразу туалет с ванной совмещённый. В такой всё сразу и в одном месте. Диван-книжка, в котором давно пружины поют на разные голоса, стол раздвижной, сервант — пыль собирает и память хранит. Телек чёрно-белый «Темп» — сто лет как не рабочий: мастера вызвать или в ремонтное ателье самому отвезти — всё как-то никак… Всё откладывается, всё забывается. Типичная «берлога» для одного.

Подошёл к окну. Дёрнул штору.

— Вот чёрт… — просипел он, глядя на серое утро. — Это сколько же я провалялся? Какое число вообще?

Шило побрёл в ванную. Включил свет — лампочка замигала, но зажглась. Открыл кран. Набрал в пригоршню воды, плеснул в лицо. Хорошо.

Выдавил пасту на щётку. Чистит зубы, смотрит в зеркало. Лицо серое, глаза красные, под левой скулой — синяк. Откуда? Не помнит.

Умылся ещё раз. Провёл ладонью по щеке — щетина жёсткая, дня три не брился. «Это что ж я три дня без памяти провалялся…? Ну, дела…»

Поднял глаза к зеркалу.

И замер.

Отражение улыбалось. А сам Шило точно не улыбался — не такой момент и не то состояние. Нечему улыбаться.

— Ты чё… — выдавил он сквозь пену на губах.

Отражение подмигнуло.

«Крышей еду… Или чертовщина».

Шило сплюнул пасту в раковину, сполоснул рот. Сказал, глядя себе в глаза:

— Усталость. Недосып. После той херни в квартире мозги перегрелись.

Отражение согласно кивнуло.

— Ты кто? — спросил Шило.

Ни звука. Только капает кран.

— Тебе чего надо?

Он решил проверить.

Повернул голову налево. Отражение повернулось направо. Всё правильно.

Поднял правую руку. Отражение подняло левую.

Ущипнул себя за щёку — больно. Отражение ущипнуло себя за ту же щёку.

— Нормально всё, — сказал Шило.

Вернулся в комнату. Диван скрипнул под ним. Уставился на «Громник». Книга лежала на полу там же.

— Ну и что с тобой делать? — спросил он вслух.

Тишина.

Потянулся к книге, взял в руки. Переплёт кожаный, потёртый до блеска на сгибах. И — тёплая. Как живая.

Открыл первую страницу.

Рисунок тушью, старинный, с мелкими трещинками. Изба бревенчатая, печь белёная, на печи — горшки. А на лавке двое: мужичок да баба. Мужичок в косоворотке крестьянской, борода клином, руки на коленях. Один локоток в сторону — и вроде, как важничает кавалером эдаким. Одного лишь — крестов «Георгиевских» на груди не достает ему и был бы полный кавалер. А баба в платке, на голову низко надвинут, лицо доброе. Сидят рядком, глядят прямо с рисунка на Шила.

Под рисунком — надпись вязью, старинными буквами, но разобрать можно:

«Ваня да Аня, хранители порога».

Саша перевернул страницу и прочитал заголовок вверху и то, что было ниже.

«Сказ про то, как в Белокаменной Сандуны закрыли

В палатах Моссоветских, что на площади да на Советской, заседал в ту пору сам Виктор Васильевич Гришин, муж важный и ко всякому делу дотошный. При нём инженеры и строители состояли — народ грамотный, но духом нетвёрдый.

— Ну, — молвит им Гришин на заседании комиссии, — как у нас Сандуны-то? Починяете? Нет ли?

— Починяем, Виктор Васильевич, — отвечают ему инженеры и строители. — Кровлю сымаем, стены крепим. Одно сумнительно — не поспеем к Олимпиаде.

Гришин на те слова аж побагровел, так что все и притихли разом. Знали за ним такое, что на строгую расправу хозяин Москвы бывал скор, коли что не по евойному выходило.

— Какая такая Олимпиада? — вопрошает он инженеров своих. — Не к Олимпиаде, а к сроку. Чтоб к сроку было всё исполнено. И чтоб парильни топились, аки встарь, но ещё лучше. Понеже иностранцы — народ привередливый, и нам никак перед державами нельзя лицо уронить.

А того не ведали ни Гришин, ни инженеры его со строителями, что в Сандунах тех, под закладным камнем, живёт сила древняя, которой людской приказ — что собаке пятая нога. И что обида там затаилась на людей лютая».

«Ну, всё, надо мне в поликлинику к доктору, — решил Саша Шило. — В древней книге про Моссовет читаю…»

***

Кабинет был как кабинет. Точнее, такой, какой должен быть у первого секретаря Московского городского комитета партии и члена Политбюро с 1971 года. Тяжёлые шторы, папки с грифами, на стене — портрет дорогого Леонида Ильича в профиль, работы неизвестного художника, но очень похожий.

Во главе рабочего стола сидел Гришин Виктор Васильевич.

Напротив хозяина Москвы — трое: инженер из УКСа, начальник строительного управления и парторг. Все в костюмах, все при галстуках.

Инженер из УКСа всё время молчал. Он первый раз был в этом кабинете и немного остолбенел от происходящего. То есть не немного, а вполне себе даже совершенно остолбенел.

— Ну что там с Сандунами? — спросил Гришин без предисловий. Голос спокойный, даже усталый. Он уже сегодня побывал на двух совещаниях, подписал десятки бумаг, говорил с секретарями райкомов.

Начальник СМУ — мужчина лет сорока пяти, с трудовыми руками, ещё помнящими шершавую поверхность арматуры, и умными глазами — раскрыл папку. Полистал. Не торопился. Он знал: Гришин не любил, когда ему врали, но и правду, такую неприятную, тоже необходимо доложить так, чтобы и правда, и не очень.

— Работа идёт, Виктор Васильевич. Но есть, — начальник СМУ подбирал слово, — особенности.

— Какие?

— Водоснабжение. Трубы рвёт. Не на старых участках — на новых. Три раза заливка за месяц. Акт приёмки подписали — всё по ГОСТу, а через сутки — свищ. Заводской брак, вероятно. На этом объекте у нас план по сдаче плывёт, товарищ Гришин.

Гришин молчал. Парторг — щуплый, с блокнотом и вечным беспокойством в глазах — поднял руку.

— Виктор Васильевич, разрешите?

— Говори.

— Рабочие по-прежнему отказываются выходить на объект в ночную смену. Вторая бригада и третья бригада. Уже четвёртый день.

Начальника СМУ перекосило в гримасе.

«Э-эх… не стоило этот вопрос поднимать вовсе. Договаривались же…»

— Опять это… Причина? Та же? — Гришин не повысил голоса, но в кабинете стало тише.

Парторг замялся, перелистнул страницу в блокноте, хотя там ничего не было написано — он просто не знал, как сказать.

— Да, боятся, Виктор Васильевич.

— Чего?

— Не могут объяснить. Говорят — жутко там. Сторож в прошлую ночь в «скорую» попал. Давление, тахикардия. Говорит — видел что-то. Что именно — не говорит. Лежит, молчит.

Гришин сцепил пальцы замком.

— Коммунисты в этих бригадах есть?

— Есть, Виктор Васильевич. Бригадир второй — товарищ Потапов, член партии с семьдесят третьего. Ударник коммунистического труда.

— Один? — Гришин вскинул бровь.

— Товарищ Потапов — ударник коммунистического труда.

Хозяин Москвы покачал головой.

— Продолжайте.

— Тоже отказался. Сказал: «Пусть меня исключают, но я туда ночью не пойду».

— Да не про коммуниста Потапова! Вы скажите — днём на объект выходят?

— Днём — да. А как темнеет — всё. Один монтажник уволился. Без объяснения причин. Заявление написал — и всё.

Гришин помолчал. Встал. Подошёл к окну. За окном — Москва, его Москва. Готовилась к международным играм. Строились гостиницы, стадионы, дороги. И вот — Сандуны. Какая-то старая баня, а проблема — как с космодромом.

— Слушайте меня, — сказал он, не оборачиваясь. — Олимпиада через год с небольшим. Иностранцы пойдут в Сандуны. Показной объект. Я отвечаю перед Политбюро. Вы отвечаете передо мной. Если бригада не хочет работать ночью… Если боятся — объясните. Проведите беседу. Собрание на объекте. Инженера из НИИ пригласите. Пусть расскажет про акустику, про резонанс, про психологию. Научно. Чтобы люди поняли — ничего там нет. Всё это нервы. Усталость. Переработки.

— Понял, — кивнул парторг.

— Сроки, — Гришин вернулся за стол. — Назовите мне новые сроки.

Начальник СМУ снова раскрыл папку.

— Если трубы завезут без брака и если смены наладят — сдаём в четвёртом квартале.

— Какого года? — на лице Гришина появилась мимика сарказма.

— Этого года.

— Запишите: август, первая декада. Контрольная проверка — в июле. Я приеду с комиссией. Лично.

Он взял ручку, перелистнул настольный календарь, подписал какой-то лист. Как ни старался начальник СМУ краем глаза ухватить дату — ничего не вышло.

— Всё. Свободны.

Все встали, собрали папки. У двери парторг обернулся:

— Виктор Васильевич…, а если всё-таки… ну, не трубы там?

— Что?

— Не трубы. Если там что-то другое. Необъяснимое.

Гришин посмотрел на него долгим взглядом.

— Идите. Работайте, товарищи. Работайте, работайте.

— Понял, — парторг вышел вслед за остальными.

Гришин остался один. Нажал кнопку селектора:

— Соедините с Андроповым.

***

Мрамор. Белый, с лёгкой желтизной, как слоновая кость. Женщина с кувшином на плече. Лицо её было спокойно и чуть грустно, ибо век у неё был долгий, и многое она повидала. Глаза — чуть прикрытые, будто она задремала под шум воды и шепот пара. Из кувшина вытекала то ли вода, то ли само время.

А по ночам, когда последний посетитель уходил, являлся чрева печи-каменки ОН.

Банник.

Никто не мог бы сказать, как он выглядит. Потому что тот, кто видел его, забывал лицо, а помнил только страх. Но если бы кто-то подсмотрел за ним в час, когда луна глядит в запотевшие окна, тот увидел бы старика. Невысокого, коренастого, с седой бородой и глаза — угольки. Одет в холщовую рубаху, подпоясан мочалкой. На ногах — лапти. На голове — колпак войлочный банный.

Выходил из каменки, переступал через мокрые половицы, подходил к нише со статуей, садился на корточки, преподал к ней.

— Здравствуй, — шептал он. — Я пришёл.

Статуя молчала. Но ему казалось, что она чуть-чуть наклоняет голову. Что мраморная щека теплеет. Что из-под прикрытых век проступает влажный блеск.

— Чота холодно сегодня, — говорил он. — А у меня в каменке жарко. Берёзовые дрова, сухие. Пар — как облако. Хочешь, поддам?

Он подходил к каменке, зачерпывал ковшом воду, плескал на камни и облако белого пара взлетало к потолку.

— Хорошо тебе? — спрашивал он.

Статуя молчала.

Он садился рядом, приклонял голову на мраморное колено. Закрывал глаза. И в забытьи этом ему чудилось, что мраморная рука гладит его по седым волосам, что губы шевелятся, что она говорит ему:

— Спасибо.

А она не говорила. Не могла. Она была камнем. Прекрасным, древним. Пережившим и революцию, и войну. Видел камень этот, как рушилась одна империя и как строилась новая другая.

А он каждую ночь приходил к ней. Каждую ночь шептал.

Статуя молчала.

И вот — месяц назад демонтировали нишу. Взяли статую, обмотали тряпками, погрузили на грузовик, увезли.

Банник пришёл ночью. Ниши не было. Статуи не было. Только свежие царапины на полу и запах машинного масла.

Он сел на то место, где стояла она, обнял руками пустоту и завыл волком:

— Овдовел…! Овдовел я…!!!

Первый раз трубы в Сандунах лопнули в ту же ночь.

У рабочих строительно-монтажного управления будет много авральной работы, пока из реставрации не привезут мраморную статую обратно и не установят на место.

Аварии и чертовщина по ночам закончатся. Объект будет сдан в срок.

Решающим фактором окажется тот самый звонок из кабинета первого секретаря Московского городского комитета партии товарища Гришина другому члену политбюро ЦК КПСС, товарищу Юрию Владимировичу Андропову, с просьбой о проверке специалистами сверхсекретного отдела «Ч» объекта реконструкции Сандуны.

О существовании отдела, помимо самих сотрудников, в ЦК партии и в самом КГБ были информированы исключительно члены Политбюро.

По итогам проверки объект хранения «девушка с кувшином» с инвентарным номером 55095 вернут на место, после реставрации — как можно скорее.

После трёх часов ночи, когда рабочие уже угомонятся, подпоясанный мочалкой банник скажет ей: «А я всё старею…»

Всю ночь до рассвета он будет разговаривать с ней, не в силах наговориться, да всё повторяя раз за разом: «А помнишь…? А помнишь…?»

А она молчала. Как всегда.

***

Вошёл Тихий.

— Вечер в хату, — посмотрел на пол под ноги. — Тапочки есть гостевые?

Шило только отмахнулся рукой.

— Заходи, дядя Слава.

Тихий вошёл в комнату, взял стул, стоявший напротив «Темпа», скинул плащ на спинку, поставил стул напротив дивана, сел, оглядел комнату.

— Да-а-а… дела — ахтунг, полный капут… Видок-то у тебя не очень… Ты что пропал-то, а? — Голос хриплый, уставший. Перстень с чёрным камнем блеснул на руке. — Я уже всю Москву на уши поставить собрался. По всем каналам шум пустить — ты хоть бы маякнул — что, да как.

Шило сидел на диване, сжимая кружку с остывшим чаем.

— Я вчера два раза к тебе приезжал. Звонок не работает — в дверь долбил. Думал, может, уехал куда. Может, накрылся с концами, — продолжил Тихий.

— Ничо не слышал, дядя Слава.

— В штопор ушёл что ли? За тобой такое не водилось.

— Не запил я, дядя Слава. Заболел. Отравился чем-то, — сказал глухо, отводя глаза. — Всю ночь — ни встать, ни сесть. Думал — всё, конец. Финита ля комедия — приехали.

— Всю ночь? Да я три дня тебя ищу по Москве.

— Три…? Ё-ё-ё… — Саша выпучил глаза.

— А сейчас чё? Оклемался?

— Оклемался, — кивнул Шило.

— Теперь давай к делу. У меня мотор под окном. Счётчик тикает. Работу сделал?

Шило махнул в сторону кухни:

— Там всё, дядя Слава. Икона, крест и книга — всё по списку, — хлебнул чая, хотел подняться, но Тихий остановил его жестом.

— Отдыхай, отдыхай. в себя приходи. — Тихий поднялся со стула. — Где там?

— На столе всё. Под полотенцем.

Через минуту со стороны кухни раздался голос Тихого:

— Слушай, я в полотенце всё и заверну. Нет ничего с собой. Лады?

— Лады.

На прощанье Тихий оставил Саше пару фраз о том о сём, да не о чём, о погоде, о здоровье, о том, что «крепись, браток» — пустое, словесная шелуха, и тысячу советских рублей синими двадцатипятирублёвками. Сорок штук. Каждая с портретом Ильича в профиль.

Дверь за Тихим закрылась, щёлкнула замком.

Шило остался один.

Подошёл к окну, раздвинул штору. Внизу, от подъезда, отъезжало жёлтое такси — шашечки на боку. В заднем стекле мелькнул силуэт Тихого. Такси скрылось.

Шило взял увесистую колоду рублей с кухонного стола, не без удовольствия, взвесил приятную их тяжесть, кинул обратно — и они веером развернулись на полированной поверхности — синяя масть, портреты в ряд, Ильичи строем.

Шило показалось, что Ленин с бумажки, лежавшей поверх остальных, скосил глаз и прищурился на Сашу сильнее. Как-то вовсе не по-доброму, как будто знает что-то такое про Сашу.

Он уже хотел вернуться на диван и прилечь, как в дверь постучали. Коротко. Три раза.

— Забыл чего, дядя Слава? — крикнул Шило, направляясь к прихожей.

Щёлкнул замком, потянул дверь на себя.

Никого. Шило оглядел пустой этаж. Кто-то опять неаккуратно у мусоропровода просыпал всякое. Прислушался. Ничего. Лифт молчит.

Опустил глаза вниз.

На грязном половичке, прямо перед порогом, лежала книга.

«Громник».

— Твою ж мать… — выдохнул Шило.

Наклонился, поднял книгу.

— Ну и что мне с тобой делать? — прошептал он, заходя обратно в квартиру.

Ответ сам собой пришёл в голову, и самый простой — «прочитать надо».

Саша взял со стола одного «синего двадцатипятирублёвого Ленина» и заложил его на первой странице, где были нарисованы сидящие рядком на лавочке Ваня и Аня.

«Позже… потом… часок хоть ещё подремать…»

Шило вернулся на диван. Он не слышал, как на кухне раздался скрипучий, ворчливый мужской голосок:

— Снова здарова! Гляди, Анька, — у нас тут подселение-уплотнение образовалось.

— Спи, Ваня, день на дворе, — ласково оборвала Аня.

— И поспишь тут…

Глава 5

Краткий сон — на часик-полтора — ни много ни мало, а в самый разу — удивительнейшим образом пошёл Саше на пользу — будто кто-то старые шестерёнки в нём маслом смазал. Голова ясная, в теле бодрость, и снилось ему что-то цветное и яркое, что-то хорошее, — что именно, не разобрать толком, как это часто бывает. Последнее из этого хорошего удержалось в сознании на границе пробуждения — слова: «Очухался, касатик? Пришёл в себя, голубь? А я уж думала — не выдюжишь…»

И ещё такое отчётливое, такое яркое знание… ну такое… ну, как все номера и параграфы его статей из УК РСФСР, по которым он чалился. Ну, такое чёткое, что хоть «зуб давай», знание о том, как пахнет свежескошенное сено в деревне под Тверью в 1923 году — будто сам лежал на нём и смотрел в небо, там, где Шило никогда не был, да и не мог быть.

Открылось ему: чем пахнет утренний туман над рекой… как широко, в полкорпуса, не торопясь, степенно — «вжух» …и звук рождает коса по росе, когда кладёт на черную парную землю траву… как солнце выкатывается из-за перелеска, Сначала краешек — огненный, строгий. Потом — полкруга, цвета мёда янтарного, когда смотришь сквозь банку в окошко… как каждая травинка солнцу отвечает рассыпанным по ней бисером… как дышится вольно полной грудью на этой красоте…

Шило пошёл на кухню, замастырил себе чифирку покрепче — такой, чтоб скулы сводило. Обнаружил в холодильнике полдесятка яиц, грамм сто «Любительской», бутылку кефира, пачку творога, пачку сливочного. Тем и решил — то ли ещё отобедать, то ли уже отужинать. Хлебнув кефира из широкого горлышка, открыл книгу с закладкой двадцатипятирублёвой. Перевернул страницу.

«А в ту пору жил да был сирота без отца, без матери. Ласки родительской не знал он по жизни своей горемычной. С младости — за шиворот, с отрочества — по этапу. Но пришло ему время — и открылось ему многое, что от иных сокрыто. И спросил тогда сирота сам себя: „Кто же я теперь таков? И тому ли, другому ли быть — не ведаю…“»

Шило поднял глаза от страницы, почесал затылок.

— Однако, завернули, йопересете… — пробормотал, но книгу не закрыл.

***

В это время на лестничной клетке, этажом ниже, пятеро в бронежилетах и масках, одинаковые, как близнецы, бесшумно снимали оружие с предохранителей. Старший группы — капитан КГБ Савельев, оперуполномоченный сверхсекретного отдела «Ч», — прижал палец к губам, показал жестом: «Без шума».

А никакого шума и не было. Под ногами бойцов группы захвата — ни скрипа. В руках — укороченные «АКСУ». Снайперская пара в соседнем доме напротив уже взяла под прицел окна квартиры Саши Шило. Перед снайперами — фотография свежая: Шило с таможни «Шереметьево-2».

Начался первый этап операции — «Наследник». Приказ: взять живым. Книгу — изъять.

Перед тем как дать команду на штурм, капитан Савельев последний раз суровым взглядом осмотрел всё вокруг, хотя смотреть-то было особо и не на что — обычная лестничная площадка с запахом щей из соседней квартиры, в обычном панельном доме в Марьиной Роще, и на площадке — обычная группа захвата «Альфа».

***

«КХР-РРР-ТРАХ!!!» — дверь в малогабаритную квартиру грохнулась на пол прихожей. Внутрь, сквозь облако цементной пыли, влетели трое в броне. Свет фонарей — в лицо, стволы — в голову.

— Лежать! На пол! На пол!

Шило не успел даже ничего почувствовать первую секунду — «Альфа»! И вот уже кто-то сверху приложился коленом в поясницу, рукой в затылок, вывернули руки, за спиной — «щёлк-щёлк».

Книга — «Громник» — на полу прямо перед ним. Откуда-то сверху, падая сизым листком неведомого растения, на раскрытые страницы плавно спустился двадцатипятирублёвый вождь пролетариата и опять вроде как зло подмигнул Саше Шило.

«Так он что — не в кепке?» — подумалось Саше совершенно не нужное и, прямо скажем, глупое в такой ситуации. «Сколько раз видел, а всё как-то казалось, что он в кепке, а он без…»

Капитан Савельев поднял с пола книгу.

— Есть, — Савельев отёр бережной рукой кожаный переплёт «Громника». — Вы арестованы, Шило.

Шило, лёжа носом в кухонный линолеум, прохрипел:

— Не гони, мусор… До предъявления обвинения… Кхе-хе… кхе… Ну дай дыхнуть-то, волчара, не дави… уф… кхе… До предъявления обвинения юридический статус — задержанный.

***

Утром следующего дня капитан Савельев курил, выпуская дым в хмурое небо, нависшее над КПП ведомственной тюрьмы КГБ в Лефортово. Ожидал с минуты на минуту пунктуально-надёжного Петра Петровича, обещавшего сразу после проведения в ПТУ контрольной работы по гидравлике прибыть к назначенному месту и времени их встречи.

В силуэте, появившемся вдалеке на тротуаре, Савельев опознал Петровича сначала по кожаному портфелю с медными уголками, потом уже смог разглядеть и очки.

Поздоровались молча. Савельев предъявил удостоверение дежурному по КПП, Петрович — паспорт и заранее заказанный ему Савельевым пропуск. Пошли по длинному коридору с цементным полом и стенами цвета болотной хмари.

— Он в одиночке, — сказал Савельев, глядя прямо перед собой.

— Как он? Боится? Злится? Нервничает?

— Ночь спал. Завтракал. Сейчас то ли дрыхнет опять, то ли просто валяется. Я дал команду не тревожить. Вообще колючий, как ёрш. Имей в виду.

— Колючий — это ничего, — Пётр Петрович поправил очки. — Было бы с чем работать. Была бы голова на плечах, а мы подход найдём.

— И да…вот ещё что, забыл совсем, — Савельев показал на циферблат своих наручных часов. — Времени у нас два часа. Потом на доклад. Оба.

— Куда?

— Туда, — Савельев мотнул головой куда-то себе за спину.

— А-а-а, туда… — понял Петрович.

— Ага.

Пошли дальше. Коридор кончился железной дверью с глазком, смотрящим с той стороны. Савельев постучал три раза — тук-тук-тук. За дверью лязгнул засов.

— В восьмую? — спросил старший сержант сверхсрочник с лицом, которому уже всё надоело, с лицом, прекрасно знавшим, что в восьмую.

— Открывай, — не удостоил его ответом Савельев.

Дверь собственно была уже открыта, но Савельеву этого было мало. Ему хотелось зафиксировать тот факт, что дверь открылась по его приказу.

В одиночке, где парился Шило, начальником стал уже сверхсрочник.

— Камера, встать!

А Шило, не желавший понапрасну будить лихо, пока оно тихо, уже стоял, как и положено, — у стены, руки по швам, лицом к вошедшим. Было бы дело на строгаче — тогда отойти к дальней стене, повернуться лицом в угол и руки за голову.

Но статус-то пока у Шило — задержанный, не обвиняемый, не осуждённый, так — птица в клетке на временном содержании. Ты ещё не зэк, а это — лицом к вошедшим.

Встал, короче, Шило и не обломился ни разу.

Отрицалово Шило решил пока не врубать — слишком много непоняток. Что почём — хоккей с мячом. С какого такого рожна, за простой «скачок на хате», приземлился он в конторское Лефортово?

Непонятка, непонятка…

— Здравствуйте, товарищ, — поприветствовал Сашу тот, который был с портфелем и в очках.

Шило опешил. Перед тем как ответить, оглянулся по камере, по сторонам, по углам, по нарам, по потолку. Да не-е… Ну, точно одиночка. Нет никого, кроме… Кого это тут «товарищем»? Кто здесь товарищ? Товарищ — редкое слово для этих стен… Хм…

— Вы это мне, что ли? — Шило повёл бровью.

— Садитесь, товарищ Севостьянов, — сказал Петрович спокойно. — Поговорить надо.

— Дык уже сижу, — не удержался от подколки неточного в формулировках фраера очкарика, то ли адвоката, то ли не пойми что за ком с горы.

— Ладно, хорош петрушку валять, кончай балаган, не высекай тут! — оборвал его капитан Савельев, повторил без нажима, ровно: — Не высекай.

Шило вернулся на шконку.

— А-а-а. Это можно, это можно, это мы запросто. Я понял, я понял. Добрый… — Шило ткнул пальцем в очкарика, потом в капитана. — И злой. Угадал?

— Угадал, угадал, — охотно согласился Савельев. — Сейчас заткни фонтан, помолчи и послушай.

Пётр Петрович переглянулся с капитаном таким взглядом, что, мол, можно ли уже начинать о серьёзном или цирк будет продолжаться.

Петрович вообще обладал способностью много вкладывать в один только взгляд. Так — эдак говорить одними лишь глазами. Эта его способность не имела ничего общего с открывшимся у него наследственным даром трансцендентного характера. Способность эта была профессионально приобретённой за время преподавания и, что не менее важно, воспитания учащихся ПТУ.

Капитан утвердительно кивнул.

Петрович вздохнул, раскрыл портфель. Достал оттуда книгу «Громник».

— Узнаёте? — спросил тихо. — Ваша вещь?

— Впервые вижу, — чётко и без запинки ответил Саша и тоже скрестил взгляд с капитаном — и в том взгляде читалось: «Наивный у тебя кореш, капитан. Он какого ответа от меня ждал?»

Шило, в свою очередь, приобрёл способность передавать информацию взглядом, находясь на строгом режиме.

— Книга эта, товарищ Севостьянов, ваша. Ваша, ваша, — Петрович положил ладонь на кожаный переплёт, как судья — молоточек, зачитав окончательный приговор, не подлежащий обжалованию, и добавил: — Что самое главное — она теперь ваша и больше ничья, товарищ Севостьянов.

От этого сочетания фамилии, по которой его никто никогда «с хлебом-солью» не принимал. Наоборот — обычно при нехороших жизненных обстоятельствах она звучала, да тут ещё с приставкой «товарищ». Стало ему не по себе, и он занял оборонительную позу. Перекинул ногу на ногу, скрестил руки в замок на колене.

— Валяйте, валяйте. Что там дальше у вас?

— Дальше… — Петрович взял паузу, достал носовой платок, снял очки, тщательно протёр их, вернул на нос. — Дальше, с вашего позволения, я зачитаю.

Петрович раскрыл «Громник».

— Пжалста-пжалста. Чувствуйте себя как дома.

— Тссс… — капитан приложил палец к губам.

Саша жестом закрыл свой рот на замок и невидимый ключ выкинул в сторону параши.

Петрович начал читать из книги.

«А обходники суть люди особой статьи. Не колдуны, не маги, а так — промежь оных, как свет утренний меж туманом. Иных отродясь даром отмеченных по родовой линии, а иных само зовомая навыкнет. Ибо обходник не сам себя на службу поставит. Его мир выбирает, когда тонко стало.

А наставничество у них от старшего к младшему идёт, да не всяк годен, а токмо тот, в ком дар от рождения лежит, да долго спит, дожидаясь часа. Бывает — отец сыну передаст, бывает — вовсе чужой человек на пороге явится. А уйти, не передав, обходнику вовсе не можно. А как отдаст — и не спросишь: почто? И не ответят: зачем? Потому как не для ответов это дело, а для самого дела.

И должность у них потаённая: ходить окрест, где мир наш тонок, да следить, чтоб щель та не расползлась. И не про то они заботу творят, чтобы чудеса глушить, а чтобы мера в них была. Ибо как дрова сырые в печи не горят — тако и чуду без меры не быть. А когда мир трещит по швам — тут уж обходники в дело вступают.

А вступают они в дело по-разному. Иному довольно глазами повести, чтобы пакость не случившаяся назад в небыть ушла. Иному слово шепнуть — и затянется, будто и не было.

А иному и кровь свою капнуть надобно, чтобы порог запереть накрепко.

Потому как есть такие места, где мир до нитки протёрт, — кладбища старые, дороги лесные глухие, да речные омуты, где вода воронкой вкруг себя ходит.

Там обходник не гость, а сторож. И не вольный он, а приставленный тем, что больше человека. Или, как иные мыслят, — живым словом по живому времени.

И все они, стало быть, обходники — от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей. Человек проходит, как хозяин необъятной Родины своей… Всюду жизнь и вольно и…»

Петрович остановился, привычным жестом вздёрнул на носу оправу вверх, ещё раз перечёл последние строки, сказал, закрывая книгу:

— Кхе-хе, тут пожалуй, уже всё, тут уже не то пошло…

И Саша Шило один услышал, как в одиночной камере Лефортово голосок женский вдруг пискнул:

— Ты что, Вань?! Ты сдурел, что ль, аль нет?!

А другой голосок, скрипучий мужской, со смешком ей ответил:

— Да ладно, Ань. Не сдержался я. Уж больно они ва-а-ажные такие. О-о-о. Ты только глянь на них. Это я так. Хе-хе. Я не буду боле.

Шило резко крутанул головой — сначала к железной двери с окошком-кормушкой, потом к противоположной стене. Только что оттуда донёсся скрипучий смешок. Но никого.

— Ты чего дёргаешься? — насторожился Савельев.

— Да так… Чё-то… Сам не знаю… — Шило сглотнул.

Капитан непонимающе нахмурился.

— Ну? — Шило перевёл взгляд с одного на другого.

— Что «ну»? — переспросил капитан.

— А дальше-то что?

— А дальше… — Савельев тронул Петровича за плечо. — Есть у тебя то, другое, для него? С собой?

Петрович молча кивнул, расстегнул портфель. Убрал «Громник», извлёк тонкую полиэтиленовую папку, передал капитану. Савельев вытянул первый листок, сунул под нос Шило.

— «Подписка о невыезде и надлежащем поведении». Ознакомься.

Шило о таком процессуальном документе знал прекрасно, но видеть ни разу не доводилось — не предлагали «ознакомиться». Взял в руки, но прочитать не успел.

— А это, гражданин Севостьянов… Саша Шило… — капитан потянул из папки второй лист — с грифом «Совершенно секретно» и шапкой КГБ СССР. — Это подписка о неразглашении. Нарушение — и… пойдёшь по шестьдесят четвёртой, измена Родине. Подписываются одновременно, а в действие вступают в таком порядке: сначала этот, потом тот, что у тебя в руках.

Шило снова перевёл взгляд с одного на другого, потом на лист в своих руках. Помолчал. Наконец выпалил:

— Да что вы всё мутите-то?! Чего жилы тянете?! Что вы вола…?! Ей-богу! Говорите прямо — что от меня надо?!

— Проинструктируй, Петрович, кратко.

Петрович проинструктировал кратко.

Шило хмыкнул, взял ручку.

— Шестьдесят четвёртая… Это вам не сто сорок четвёртая. Теория относительности, бляха… Выглядит вроде меньше, а на самом деле больше.

Ручка скрипнула. Шило поставил подписи и почувствовал, что ладони взмокли.

Капитан Савельев похлопал рецидивиста гражданина Севостьянова по плечу и сказал ободряюще:

— Добро пожаловать в отдел «Ч» КГБ СССР!

Саше тоже захотелось ответить капитану чем-то таким же, чем-то соответствующим моменту и с самоободряющим энтузиазмом. Но он не нашёлся.

Вначале хотелось сказать гагаринское «поехали!», но Саша совсем не был уверен в том, что сейчас начинается его движение вверх.

— Спасибо, — буркнул Саша. — Надеюсь, хоть профсоюзные путёвки дают.

— Ага. На Магадан. За полярный круг. Бесплатно, ск… Не сомневайся, — капитан хищно оскалился.

А через час его встретили оба — капитан и Петрович — у КПП тюрьмы Лефортово, на улице.

Во дела!

— Теперь куда? — спросил Саша.

— Куда? Нам с Петровичем сейчас на доклад. А тебе? Хм… Тебе, наверно, домой. Ну, там вдохнуть-выдохнуть, помыться, побриться, принять ва-а-анну, выпить чашечку коф-э-э-э.

Капитан Савельев пошарил в боковом кармане, там звякнуло, и он достал связку ключей от Сашиной квартиры с брелоком-«чебурашкой». Позвенел ими на уровне своего носа и с высоты десантировал в раскрытую ладонь Шило, сопроводив падение словами:

— Держи. Только без фокусов.

— Дома у себя нас дождись, — добавил Петрович. — Мы сейчас на доклад, потом в морг за гробом, потом за тобой заедем. Собери с собой всё, что тебе необходимо на пару-тройку дней. Поедем в Калининскую область.

— Морг…?! Гроб…?! И за мной…?! В область…? Чего-о-о-о…?!

— Марфу обходницу поедем на малой родине хоронить. Такова была её воля.

— А без меня никак?

— Никак, — отрезал Петрович. — Да, вот ещё что. Книга. Возьми. Твоя она.

Петрович щёлкнул в который раз уже чемоданной застёжкой своего портфеля, достал «Громник», протянул Саше.

Так и остался Саша Шило с книжкой подмышкой смотреть вслед удалявшимся на доклад двоим новым, неожиданным знакомым.

Посмотрел бы кто со стороны, сказал бы на Сашу — студент.

Отчасти этот гипотетический кто-то оказался бы прав.

Саше предстояло научиться многому.

Из-под мышки, где «Громник», вдруг шепнуло старушечьим голоском: «Ничего, касатик, обвыкнешься».

Скрипучий голос сказал: «Не бзди. Поможем».

Шило вздрогнул, прижал книгу локтем и быстро зашагал в сторону, где по его соображению находилось метро.

Топал он к метро налегке и на свежем воздухе, а ощущение свободы так и не приходило.

Глава 6

Шофёр, полез в карман за сдачей — Вячеслав Сергеевич отмахнулся.

Такси высадило вора Тихого у входа на Беговой за четверть часа до начала заездов.

Первой из приоткрытой двери «Волги» показалась трость с холодным блеском серебряной волчьей головы, потом уже — опиравшийся на неё Вячеслав Сергеевич, человек с биографией, выстуженной далеко-далеко за хребтом Уральским, на этапах и пересылках.

А гидрометцентр то выдал очередной свой липовый прогноз на «солнечно весь день, без осадков». Это было мимо. О том, что к вечеру — или ночью — будет дождь, Тихому точно, сообщала его ноющая нога, повреждённая в сорок третьем осколком 50-миллиметрового лёгкого ротного миномёта «leichter Granatwerfer 36». «Пятидесятка», — называли такой на фронте коротко.

Он неторопливо поднимался по широким ступеням, посмотрел вверх на колоннаду и выше. Скульптуры коней работы Клодта — застыли в вечном броске. Башня со шпилем уходила в мутное, кисельное небо, обманувшее целый Гидрометцентр.

Последний бастион эпохи доисторического материализма. Сталинский ампир и наследие империи Романовых, законный, разрешённый, стараниями маршала Будённого, храм советского азарта — Московский ипподром, улица Беговая, 22.

А за колоннадой уже гудело.

Слева, у стоек тотализатора, толпился рабочий класс. Там — рубль за ставку. Пятьдесят копеек выигрыша — уже праздник. Пролетарии сжимали билетики в кулак, шептали заговоры на номера лошадей. Целовали трудовые, мозолистые свои руки.

Справа, ближе к выходу — иные. Серые плащи, непроницаемые лица. Знатоки масти, веса жокея и того, как ветер дует с поворота.

В уголке, у дальней лестницы, — золотая молодёжь. Отпрыски загранработников. Эти ставят больше рубля — деньги папины, достающиеся без труда и без радости. Там же фарцовщики, «утюги», перекупщики, валютчики. Эти ставят на тотализаторе уже пачку — и спускают с лёгкостью, если не свезло, всё, что заработали за неделю, «наутюжив» асфальт у гостиниц и автобусов с интуристом.

Капельдинер — назвали бы такого в театре. На ипподроме его так не называли. Его вообще никак не называли, но он был там. Он молча распахнул дверцу перед Тихим на особую трибуну: отдельный вход, никаких очередей.

— Программку принеси, — бросил ему Тихий.

Мужчина с авторитетной челюстью и седой шевелюрой, сидевший выше через ряд, привстал и приветствовал Тихого своей правой ладонью.

— Вячеслав Сергеевич! — улыбнулся во всю ширину золотых коронок.

— Здравствуй, Эдик, — кивнул Тихий.

Из динамика сначала хлынули помехи, потом — хрипло, с надрывом, как с пластинки, которую крутят в миллионный раз, объявили:

— До старта первого заезда — пятнадцать минут. На первый заезд приглашаются: Номер первый — «Буран», жеребец тёмно-гнедой, 1975 года рождения, завод «Восход». Наездник — Степанов Виктор. Номер второй — «Заря» — рыжая кобыла, 1973 года. Наездник — Морозов Андрей. Номер третий — «Ветерок», серый, наездник Кузнецов…

Тихий смотрел на беговую дорожку, где выводили «Зарю». Рыжая кобыла, храпела, била копытом, не хотела заходить в стартовую калитку.

Соседнее пластиковое кресло скрипнуло, прогнулось под тяжестью. Тихий не повернул головы, не посмотрел в сторону — только краем глаза отметил.

— Здорово, — процедил Тихий, перехватил набалдашник волчьей головы из руки в руку, пару раз глухо стукнул тростью об пол.

— Добрый день. Какие есть для меня новости? — голос ровный и без эмоций.

Тихий не спешил с ответом. Посмотрел, как «Заря» наконец-то перешагнула порог калитки, как захлопнулась за ней решётка. Кобыла дёрнулась в последний раз и успокоилась.

— Новость такая у меня, — начал Тихий. — Человек отработал по твоему адресу. Как договаривались.

— И?

— Отработал чисто — икону взял, крест взял, а книги нет. То есть совсем. Там её не было.

— Ваш человек надёжный? Ему можно верить?

В этот момент, подошёл «не капельдинер», принёс программку. Тихий взял её, поблагодарил за высокий сервис, который оценил щедро в — три рубля. Не в деньгах дело — в уважении. Помолчал, подождав, когда «не капельдинер», отойдёт подальше. Ответил уже другим тоном — глухим, хозяйским, готовым к резкому повороту:

— Мой человек надёжный. Можно верить. Работа сделана. Рассчитайся.

— Хорошо. Две тысячи, как договаривались.

Тихий внутренне напрягся.

«Слишком легко. Слишком гладко. Так не бывает».

— Завтра, в одиннадцать утра, у памятника Пушкину, — сказал Тихий медленно, переводя изучающий взгляд с рыжей кобылы, в сторону своего соседа.

Его соседом был колдун Джафар. Человек в чёрном коверкотовом пальто, с лицом, которое нельзя запомнить, и глазами, которые нельзя забыть.

Динамик снова хрипнул, закашлялся, перечисляя коэффициенты. Толпа внизу выдохнула одним невротическим стоном — кто-то радовался, кто-то рвал билетики, кто-то бежал делать новую ставку.

Тихий посмотрел Джафару в лицо и не прочитал на нём ничего.

«Слишком гладко, — повторил про себя Вячеслав Сергеевич. — Так не бывает».

Он протянул программку Джафару, поднялся, опираясь на трость.

— Завтра. У Пушкина. В одиннадцать. Не опаздывай.

***

УАЗ-452 — «Буханка», коих по стране — сотни тысяч. В сельской местности много где её увидишь: у крыльца сельпо, на гравийной дороге или на грунтовке, разбитой тракторами. Там она и хлебовозка, и бидоновозка колхозного молока, и передвижная мастерская, и у фельдшерско-акушерского пункта с красным крестом на боку.

В ещё более, чем сельская, труднодоступных местах тоже уважают «Буханку»: и геологи, и нефтяники, и газовики, и вахтовики, и работники метеостанций, и егеря, и лесники — все те, кто знает цену железной простоте и надёжности.

Найдётся работёнка ей и в городе: в аварийной службе водоканала или электросети… Где ещё? Да много где. Что ни говори, а машина — универсал — эта «Буханка». Полно работы и в городе.

К примеру, вот эта конкретная «Буханка» неприметного серо-зелёного цвета, стоящая у подъезда панельного дома в московском районе Марьина роща, была уже здесь вчера.

Вот только вчера, у этого же подъезда, в ней: группа захвата «Альфа», бронещиты по бортам, укороченные автоматы, глушители на резьбе, бронежилеты, рации «Виола» на них и запах ваксы от берцев, смешанный с адреналином.

Только вчера ещё Сашу Шило мордой в пол — «хрясь!»

Ещё вчера в «Буханке» увезли от подъезда панелки живого.

Сегодня к подъезду привезли мёртвую.

Саша вышел из подъезда. Спортивная сумка «Адидас» через плечо — бывалая, потёртая, с заезженной молнией.

— Вчера — живой туда, сегодня — мёртвая в другую сторону, — Шило похлопал по борту «Буханки». — Не машина, а переходник между «быть или не быть», как один принц сказал, датского разлива.

Капитан Савельев, одетый уже по гражданке, прервал свою возню с настройкой аппаратуры спецсвязи, поверх приспущенного стекла водителя сказал:

— У нас весь отдел такой. Привыкай.

Петрович открыл пассажирскую дверь:

— Если курить — то в окно. Садись с краю, — и Петрович потеснился к центру.

Шило забрался внутрь, швырнул «Адидас» на пол под ноги, обернулся назад.

А там гроб.

На том самом месте, где вчера лежал он сам, скрючившись, с заломленными за спину руками. Сегодня лежит та, кто никогда уже не встанет.

— Книга с собой? — спросил Петрович.

Саша пнул легонько ногой свой «Адидас».

— С собой. Как ты сказал.

— Хорошо. Ну, что? — Петрович посмотрел на капитана Савельева.

— Отдать швартовые! — скомандовал Савельев, весёлым, почти мальчишеским тоном, завёл движок, воткнул передачу — и «Буханка», с лёгким рывком тронулась в сторону Ленинградского шоссе, ведущего в Калининскую, бывшую Тверскую область.

— Швартовы, — поправил Петрович лениво, не глядя на капитана.

— Что? — не понял Савельев, вскинув бровь. — А я как сказал?

— Швартовы. Не «швартовые». Морские капитаны так не командуют.

— Да-а-а? — Савельев сделал нарочито удивлённое лицо, но в глазах его был смешок.

— Швартовы, швартовы.

— Во-о-от как? Ну, тогда… ладно. Ну, тогда — отдать концы! Так пойдёт?

— Пойдёт, пойдёт. Ты давай аккуратнее на поворотах — не картошку везёшь.

За окнами «буханки» проплывала Москва — напоённая солнцем «большая деревня». Шоссе — Ленинградка — побежала от центра в область. Фасады начали меняться, словно листая историю партии — от парадной помпы к утилитарной простоте. Далеко за спиной уже остался сталинский ампир — с башнями и шпилями, с гербами на фризах. Ни дать ни взять — маршалы в кирпичных шинелях. Внушают. Памятники эпохе, когда архитектура была оружием.

А вот и брежневские новостройки показались, у самого МКАДа. С лоджиями, с керамической плиткой. Там тесные прихожие, маленькие кухни — зато всем поровну. В их облике тоже есть своя основательность и солидность, но уже без излишеств.

И над всем этим — бесконечное небо цвета сизого, как двадцать пять рублей с профилем вождя революции. Рваные облака висели в нём неподвижно. Только одинокий «Ил-86» неторопливо заходил на посадку в Шереметьево-2.

— И давно ты в этой теме, Петрович? — спросил Шило, глядя, как за окном тянутся столбы ЛЭП.

— С двенадцати лет.

— И много вас таких? По всей стране?

Петрович не ответил. Снял очки, протёр стёкла платком — долго, тщательно, будто хотел выиграть время или собраться с мыслями. Надел обратно.

— Чуть, — сказал наконец глухо. — Чуть-чуть. Немного.

— Немного — это сколько? — не отставал Шило. — Десять? Сто?

— Ха! — капитан Савельев оторвался от дороги, метнул быстрый взгляд на Шило через плечо. — Это, Шило, закрытая информация. Сверхсекретная. Под грифом «Особой важности».

— Секрет значит. За разглашение — вышка? Опять темните вы оба. Трудно работать в такой атмосфере недоверия, граждане.

— Чудак ты человек, — усмехнулся Савельев, крутанул баранку, ловко объезжая яму. — Говорю же. Тут такое дело… Сколько по стране обходников, сам Брежнев, может, и не знает. Леонид Ильич — и тот в неведении. А ты хочешь, чтобы тебе циферку назвали? Да мы сами не знаем.

— А вот это уже не порядок в вашем ведомстве, — Шило покачал головой. — Это как же так получается? А контроль и учёт? «Учёт и контроль — вот главное, что требуется для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». Кто сказал?

— Кто? Ленин, что ли? — Савельев покосился на него недоверчиво.

— Точно в яблочко.

— Ну, даёшь. Удивил.

Шило усмехнулся, откинулся на спинку сиденья.

— В зоне у нас, на складе готовой продукции, плакат висел. На самом видном месте, чтоб все видели, кто тапки шьёт, что труд учтётся и зачтётся. Слова ленинские. Крупными буквами. Большинство полагало, что наверно на том свете зачтётся. А контроль… это да был. Контрольная полоса, колючка, вышка и барбос с автоматом на ней.

— Это что, вечер воспоминаний? — беззлобно спросил Савельев.

— Это я так, к слову, — Шило достал сигарету, щелкнул зажигалкой, прикурил. — Про свои ленинские университеты. Где нас учили, что без учёта никак. Даже тапки без учёта — не тапки. А тут целые миры, трещины всякие между ними… А вы говорите — «сами не знаем».

Он выпустил дым в приоткрытое окно и замолчал, глядя, как дымное облачко тает за стеклом.

Петрович и Савельев переглянулись, но ничего не сказали. «Буханка» ровно тянула вперёд, и шины шуршали по нагретому асфальту, и где-то вдалеке, над линией горизонта, одинокий «Ил-86» всё ещё заходил на посадку.

— Ну, во-первых, Савельев прав: информация секретная, — тихо сказал Петрович. — Кроме этого… есть «чёрные».

— Какие такие «чёрные»? — насторожился Шило.

— А которые с нами не работают. С властью, значит. Не сотрудничают. Сами по себе. Книги свои, порядки свои.

Шило усмехнулся криво, повернулся к Савельеву:

— Это типа воровская масть, что ль? Отрицалово? Как на зоне — «не дружу с администрацией»?

— Хе-хе, — Савельев кивнул. — Примерно. Ничего-ничего. Это, ск… пока так. Скоро всех…

Савельев зажал кулак с такой силой, что побелели костяшки, и показал, как это будет — «скоро всех».

— Ходят среди людей, — вздохнув, продолжил Петрович. — Как все. В очередях стоят. Зарплату получают. Паспорта имеют. Детей в школы водят. И живут себе.

— И что, никак их не вычислить? — спросил Шило. — Вашей-то конторе? С агентурой, с прослушкой, наружкой, с этими вашими… как их… со всем этим?

Савельев только хмыкнул — сквозь зубы, невесело.

— Вычислить, Шило, можно всё. Даже мысли — и те, говорят, можно, если очень захотеть. Работаем, Шило, работаем, но пока не всё так просто.

В «буханке» снова стало тихо — так, когда каждый думает о своём.

А за окном всё тянулись и тянулись столбы ЛЭП — бесконечные, одинаковые.

За МКАДом Москва кончилась сразу — будто ножом отрезало. Началось Подмосковье: поля, перелески, редкие деревни с сизыми дымками над трубами. Асфальт пошёл хуже — латки на латках, заплаты на заплатах, и «буханка» мелко задрожала, заскрипела всем своим железным нутром.

По сторонам от дороги потянулись и светлые березовые рощи, и тёмные ельники. Дачные посёлки. Заборы крашеные, и не крашенные, калитки, скамейки у ворот. На сороковом километре «Буханка» сбавила ход — то ли Савельев притормозил сам, то ли дорога стала совсем плоха.

— «Штыки», — сказал Петрович.

Шило повернул голову. За окном вырастали из земли три гигантских сомкнутых штыка — бетонные, суровые, устремлённые в небо.

— А знаешь, откуда прах Неизвестного солдата взяли? — спросил вдруг Петрович.

— Откуда? — переспросил Шило — не понял, к чему такой странный вопрос.

— Отсюда. Из этого холма. Тут братская могила. Здесь он лежал, неизвестный. Пока не пришли за ним в шестьдесят шестом. Теперь он у Кремля, под гранитом.

— Ты это к чему, Петрович? — Шило нахмурился, повернулся к нему всем корпусом.

— Да тоже к слову.

— Слу-у-у-шай, Петрович… — Шило вдруг подался вперёд, прищурился, будто впервые видел соседа по сиденью. Голос его стал вкрадчивым, почти доверительным. — А ты часом не партийный, а?

Петрович медленно повернул к нему голову. Поправил очки — жест, который Шило уже выучил как паузу перед важным словом.

— Нет, я не член партии, — сказал Петрович ровно, без тени смущения или гордости.

— А что ж так-то? — удивился Шило. — Вроде и человек ты серьёзный и положительный, и на службе у государства… образование, поди, высшее…

— А потому, Шило, что у обходника с диалектическим материализмом — разногласия. По одному, но важному пункту.

— Это по какому же?

— По части материализма, — Петрович усмехнулся.

— А капитан? — Шило кивнул на Савельева.

— Савельев?! Офицер госбезопасности?! Конечно! — удивился вопросу Петрович.

— А тебе, Савельев, не мешает ди-а-лек-ти-чес-кий материализм, а? Как он с твоей службой уживается?

— Мне, Шило, вообще ничего не мешает, — Савельев крутанул баранку, объезжая очередную яму. — У меня вообще — всё ровно в ёлочку. И материализм — в ёлочку. И служба — в ёлочку.

— Быть тебе тогда майором! Мне книга сказала — «быть ему майором!»

И Шило тронул «Адидас» под ногами носком.

— Служу Советскому Союзу, — ответил Савельев. — Мужики, там, в бардачке, — мне моя собрала бутербродов и термосок там с чаем. Если кто хочет — не стесняйтесь.

***

Калининская область — бывшая Тверская — встретила москвичей не добрым знаком.

— Успокоители цепи. Слышишь, ск…, цепь звенит? — Савельев скосил глаза на приборную панель, будто та могла подтвердить.

— Слышу, — отозвался Петрович. — Это насколько проблемно?

— Если звон на холодную — ещё полбеды. А если так, на прогретом… Это точно не к добру.

«Буханка» сбавила ход. Звон под капотом стал отчётливее. Савельев выключил зажигание, и машина тихо покатилась по инерции, остановившись у обочины просёлочной дороги, идущей через сосновый бор.

— Приехали, — сказал он, вылезая из-за руля. — Точнее, не доехали. Осталось то совсем ничего. Вот же засада!

Он открыл капот. Из-под него потянуло горячим маслом.

— Что там? — спросил Шило, не вылезая. — Ремонтировать надо?

— Да тут всю цепь менять надо! — Савельев отошёл от капота, вытирая промасленные ладони ветошью. — Успокоители в хлам, натяжитель мёртвый. Эта «музыка» десять километров играла уже.

— Что теперь? — спросил Шило, косясь на тёмный сосновый бор за обочиной. — Попутку до райцентра ловить? Или как?

— Попутку? — Савельев усмехнулся, бросил ветошь в канаву. — Нет, Шило. Попутки для колхозников. А у нас — спецсвязь.

Савельев забрался в «буханку», открыл железный ящик, укреплённый справа у водительского сиденья. На чёрном пластике аппарата, горела зелёная лампочка. Савельев снял трубку, набрал номер.

— Алло. Дежурный. Я — «Буран-три». Соедините с «Чернышевским»

Глава 7

«Буханка» застыла у обочины в томительном ожидании технической поддержки из неведомых глубин областного управления Комитета госбезопасности.

Солнце медленно опускалось за сосны под отборную матерщину Савельева в адрес конкретных цепей ГРМ и всесоюзного Госплана вообще.

Было ни жарко, ни холодно, а так — самая что ни на есть погодка для безмятежного созерцания природы средней полосы России. Да вот хоть этих — у самой обочины неприметных колокольчиков. С виду самые обыкновенные — синие, хрупкие, на лёгких тонких стебельках, с трогательными нежными лепестками, какие испокон веку растут вдоль русских дорог и тропинок.

Петрович жевал второй по счёту бутерброд с сыром.

А Саша Шило развалился на мягкой зелёной травке, лениво подпёр голову рукой и углубился — читал «Громник» — со всей возможностью вникал.

Саша читал внимательно, медленно, с преувеличенной аккуратностью переворачивая пожелтевшие страницы:

«А непутевого младшего Ивана на деревне балаболом честили, да бестолковым шлындой. Скажут: «Идём, Иван, сено ворошить», — а он в ответ какую-то брехеню складывает, да на белые облака пялится.

Пошёл раз на речку Иван, где Настасья бельё в воде полоскала. Сперва разговор шутейный пошёл: он — про весёлую жизнь, она — про пряжу да про хитрые кросна. А под конец Настасья и выложила ему всё прямым словом:

— Ты мне, Ваня, люб, это не таю. Да только батюшка мой слово дал: не отдаст меня ни за кого, покудова жених дома не поставит лучше отцовского да в тот дом молодую жену не введёт. А где ж тебе, такой дом взять?

Воротился Иван с той беседы словно в студёную воду опущенный. А вечером на шумной гулянке деревенские парни, те, что сами на Настасью заглядывались, начали его поддевать: «Где тебе, пустобреху, мельничиху сватать?»

Иван вспыхнул, сцепился с одним, с другим, да так обиделся на целый белый свет, что пошёл прочь с околицы — прямо к чёрному лесу, куда бабы с вечера боялись ходить».

Шило перевернул страницу.

Никто — не только Шило, полностью ушедший в чтение, но и Петрович с Савельевым — не заметили, как колокольчики у дороги дрогнули все разом — без ветра. Лепестки их, ещё минуту назад синие, вдруг оказались густо лиловыми, за одно короткое мгновение. И давай качаться все разом и жутко, и в такт друг другу.

И никто из них — ни бывалый Шило, ни учёный Петрович, ни видавший виды Савельев — не знал, что не простые то колокольчики, а самая что ни на есть сон-трава.

Петрович наконец дожевал бутерброд, сладко зевнул, откинулся на сиденье. Глаза его предательски слипались сами собой, и он едва ворочая языком, прошептал губами, чмокнув ими пару раз: «Что-то сморило меня по дороге...» «Полчасика... передыху...» — отозвался Савельев с водительского сиденья, уронив голову на баранку.

Саша продолжал читать с обстоятельной неторопливостью.

«Ночь стояла лунная. Только Иван в чащу ступил — вдруг ветер спал, тишина настала такая, будто кто целый мешок ваты ему в уши затолкал».

— Кхр-р-р... — мерно и основательно раздался первый храп из «буханки».

Саша оторвал глаза от книги.

«Ага. Дрыхнут, а служба, как говорится, идёт».

Тут прямо из-под ног Шило вылетел жучок-бронзовка. Весь золотисто-зелёный, ярко блестел он на солнце, как только что отполированная новенькая «копейка» после тщательной полировки пастой ГОИ. Нахально кружил перед самым лицом. Шило раздражённо отмахнулся — а он опять перед носом, будто привязанный.

— Да отвянь ты! — сказал Шило по-настоящему сердито и отмахнулся.

А жучок как ни в чём не бывало всё крутился перед лицом.

«Вот ведь назойливый какой попался».

Шило огляделся, приметил в траве длиннющую хворостину, поднял её. Размахнулся, хлестнул раз, другой — где там! Только воздух со свистом посек, да комаров в стороны разогнал.

— Я ж тебя! — крикнул Шило, рывком поднялся.

А тот — стрелой в лес. Шило — за ним. Раз хлестнул, два хлестнул — промазал.

Жучок сел на куст малины. Шило подбежал — и опять не успел. Сорвал ягодку покрупней, попробовал — и глаза у него стали круглые, как у пацана, которому первый раз «Пепси-колу» дали попробовать — так было необычно вкусно. Набрал ещё горсть, торопливо жевал на ходу.

А жучок уже на следующем кусте сидел, и ягоды там были ещё крупнее, ещё сочнее, ещё ярче. Шило — туда, а жучок — ещё дальше.

Чем глубже Шило уходил в лес, тем краски становилисьярче, тем воздух всё пьянее — не надышишься, голова совсем шла кругом. Сначала просто в ушах зашумело, потом ноги стали ватными, а улыбка сама на лицо полезла, будто он грамм двести принял. Красота такая — глаза в разные стороны разбегались.

Шёл Шило по чарующему лесу и таращился, и кайфовал от этого так, что хоть песни пой.

Вокруг уже десятки жучков полированными копеечками хороводы водят вокруг него, малина кустами повсюду — не пройдёшь.

Остановился, изумлённо огляделся, выдохнул:

— Нифига себе! Йопересете... красота-то какая!

Впереди, на поляне, видит — куст малины огромный — выше человеческого роста, ягоды налитые и каждое размером с кулак.

«Вот это обязательно надо попробовать...»

Шило подошёл, протянул руку, чтобы сорвать первую.

И тут — бац!

Мгновенно и ни куста малинового огромного, ни жучков-копеечек.

Будто выключили свет. Всё разом погасло. Стало темнее и вроде как холоднее тоже.

Мёртвая тишина, ветерок стих до последнего дуновения, и хоть бы что шелохнулось, хоть бы листочек один.

И Шило вдруг почувствовал, что ладонь его лежит на шершавом стволе.

Не куст малиновый — дуб перед ним. Старый, вековой, корявый...

— Шило, — услышал он за спиной голос глухой, как из бочки.

Шило резко обернулся.

Никого.

Только дуб, только звенящая тишина, только странное чувство, будто кто-то невидимый наблюдает.

За спиной его, прямо в воздухе, загорелись два глаза. Жёлто-зелёного цвета, такого же, как жучки-бронзовки. Моргнули глаза жёлто-зелёного цвета — и пропали.

— Шило, — снова позвал голос. Теперь уже не за спиной, а откуда-то сверху, с самой вершины дуба.

Шило глядя на дуб, обошёл его кругом, не отрывая ладони от шершавого ствола. Сквозь раскидистую крону пробивалось солнце — странное, совершенно не по-вечернему яркое, будто время вдруг сдвинулось. А может, это не солнце вовсе было, а луна? Шило уже ничего не разбирал.

— Шило! — в третий раз окликнул голос.

— Тута я, — ответил Шило на удивление спокойно, не отрывая глаз от сияющего небесного круга.

Солнце ли? Луна ли?

— А всё же — отчего луна такая круглая?

Из-за дуба раздался насмешливый хохот.

— Нашел о чём думать!

Когда этот хохот прокатился по лесу, повсюду — на стволах, в кустах, на траве — зажглись десятки жёлто-зелёных глаз. Мигнули все разом — и тут же погасли.

— Ты кто таков? — спросил Шило в темноту. — Что за человек? Зачем прячешься?

— Я не че-ло-век, — ответил ему голос.

— А кто ж ты тогда?

— Я твой сват!

Шило хмыкнул.

— Сват, значит. Покажись хоть — кто ты такой?

— Старый дед с клюкой.

— Ну, покажись.

Из-за дуба вышел старичок — маленький, росточком Шилу едва до пояса, в дырявой рваной сермяге, с корявым длинным посохом. Глаза его, те самые жёлто-зелёные, светились.

— Такого свата тебе, Шило, больше нигде не сыскать.

Старичок подошёл ближе, опёрся на посох двумя руками.

— Вижу я твоё положение, — продолжил старичок. — И готов помочь. Вот только если ты на уговор пойдёшь, тогда мы это дело живо обделаем. Что нам проще, чем найти тещу? Так хочешь?

— Чего ещё?

— Замуж взять красавицу Настасью? Хочешь?

— Это какую такую Настасью? Это которая из книжки? И что прям красивая?

— Как кобыла сивая! Племяшка моя. Девка на выданье. Не девка — огонь! Я тебе её покажу — да смотри не ослепни!

— За поглядеть-то денег не берут?

Старичок хохотнул, хлопнул себя ладошкой по ляжке.

— Хех! Нет, Шило, не берут. Да ты смышлёный, я гляжу! Ох, Шило! Ты меня слушай — с твоим разумением да с моей помощью — будешь кум королю! За поглядеть не берут, да за послушать тож. Слышишь?

Старичок поднял кверху указательный палец и замер, прислушиваясь. Шило тоже навострил уши.

Издалека, из непроглядной глубины леса, донёсся голос. Женский, дивный, такой, от которого внутри всё сладко переворачивалось. Пела не пела, а так — выводила тягучую мелодию без слов, будто ручей журчал по камням.

— Тут недалече, — шепнул старичок заговорщически. — На озере она, купается — вся, как есть. Ты, Шило, баб-то в их натуральном полном естестве, видал уже? А?

— Бывало, дедушка. И не одну.

— Хех! Ловок. На эту тайком глянем. Хочешь?

— Поглядеть можно. Хороша, говоришь?

— Ой, хороша.

— А тебе это, сват, всё к чему? Я что-то в толк не возьму.

— А мне наследника надо.

— А-а-а… Можно поглядеть, говоришь?

— Можно, Шило, всё можно, если хочется, — старичок подошёл вплотную и по-свойски похлопал Сашу по колену. — А сейчас возьми меня на закорки, да пойдём на смотрины. Пожалей старика — ноги-то не молодые уже. Тут совсем недалече.

Шило покосился на старичка, потом на тёмный лес, потом снова на него.

— Ты гляди, — сказал он сурово. — Я крест нательный свой на спину поверну — и не думай чего! Уж понял я, из каких ты, сват. Удумаешь что — по Псалтырю так истово отчитаю — дух выпущу.

А и соврал Шило — ни креста нательного на нём не было, и Псалтыря он отродясь не знал. Взял деда на пушку, Шило, короче.

Старичок не обиделся, только усмехнулся одними уголками губ:

— Ох, смышлён, ох, смышлён ты, Шило.

Шило присел, подставляя спину.

Леший, а это был точно леший, о чём «смышлёный» Шило уже догадался, на удивление ловко, будто век только тем и занимался, вскарабкался ему на плечи и там устроился.

— Ступай, куда укажу! — скомандовал старичок, вытянув костлявую свою руку с посохом вперёд.

Шило послушно пошёл.

Лес вокруг будто расступился — исполинские деревья почтительно раздвигались, давая дорогу, трава шёлково стелилась под ноги мягким ковром. Пение слышалось всё громче, всё отчётливее, всё призывнее. Сквозь стволы уже заблестела вода — лесное озеро, чёрное, как зеркало, с манящим отливом.

— Ступай к тем кустам, — прошептал Леший прямо в ухо Шилу. — Там ты всю её разглядишь до тонкости. Я уж, Шило, сватать так сватать... Обещал — сделал.

Шило на цыпочках, насколько позволили два пуда живой массы на плечах, подобрался к густому орешнику. Присел, осторожно раздвинул ветки — и замер.

В лесу был вроде как угасающий день, а тут ночь стояла над озёрной водой — тёмная, но не чёрная, а какая-то бархатная, подсвеченная огромной полной луной, которая висела прямо над плесом.

На берегу, на обомшелом камне, сидела девушка. Лица её Шило не разглядел — только длинные волосы, которые она медленно расчёсывала, напевая тихую, протяжную мелодию.

Всё вокруг — и зеркальная вода, и луна, и трава изумрудная — всё было до головокружения нереально красивым, будто вырванная картинка из глянцевого импортного журнала.

Шило растерянно озирался по сторонам, не веря своим глазам.

— Красота-то какая! — прошептал он восхищённо. — Как же я такой прежде не видел?!

— Не туда смотришь, —зашипел Леший ему в ухо. — Ты вот куда погляди!

Девушка встала с камня, скинула одежду — и осталась голой. Медленно повернулась лицом к кустам, где прятались Шило со своим сватом.

У Шило буквально отвисла челюсть. Девушка была вылитая Джина Лоллобриджида из фильма «Фан-Фан Тюльпан».

— Лоллобриджида! — выдохнул Шило одними губами. — И до чего же эти девки бывают красивы...

Девушка вошла в воду и поплыла.

Луна отражалась в неподвижной глади, и вся картина была до того неприлично неправдоподобно хороша, что Шило замер, боясь дышать.

— Хороша невеста?

Девушка повернулась и поплыла по воде на спине.

Шило увидел, что она уже совсем не Лоллобриджида из «Фан-Фан Тюльпана», а совсем даже Ирина Алферова из «Трёх мушкетёров».

— Ой же, и хороша, — ответил Шило, не отрывая жадных глаз от воды. — А ты с ней обо мне говорил?

— Ну а как же, — Леший придвинулся ещё ближе к самому уху. — Она только ждёт не дождётся...

— Меня?

— Да видишь ли, не то что тебя, а... так... вообще. Тут, Шило, мешкать не след. Угли упустишь — так и каши не сварить. Недолог век-то у девок на терпенье.

— Я что-то, сват, мало тебя понимаю, — признался Шило, безуспешно пытаясь переварить услышанное.

— После поймёшь, — отрезал Леший. — Ну, пойдём по-тихому, не то глаза сломаешь. Да тут ими сыт не будешь. Тут укусить бы разок! — Старичок противно хихикнул. — Разок бы. А, Шило?

— Погоди ты немного, — попросил Шило, всё ещё глядя на воду, где белое тело мелькало среди лунных дорожек. И это была уже не Ирина Алфёрова, а та зачётная деваха, имя которой Шило вообще не знал. Та самая с обложки американского журнала с рекламой мотоцикла «Харлей Девидсон».

— Хе-хе! — только и ответил Леший.

Через минуту он резко дёрнул Шило за ворот, и они оба — бывалый вор-рецидивист и древний лесной дух — бесшумно, как тени, скрылись в темноте деревьев.

Они отошли от озера подальше, в густую темноту. Леший спрыгнул с его плеч, отряхнул свою рвань, опёрся на посох.

— Ну что, Шило, — заговорил он деловито, — есть товар, есть и купец. Давай сговариваться. Надо всё по закону!

Шило скрестил руки на груди, как бы говоря своей позой — нас тоже так просто не взять, скандачка. Ты осади коней-то. Не гони под гору.

— Как же мы сговоримся? По какому закону? В ЗАГС с твоей невестой я не пойду!

— Верно, всё верно ты, Шило, разумеешь, — Леший одобрительно кивнул. — Под венец ты с другой какой — я тебе и в том пособлю. А с моей девкой ты по нашим, лесным законам мужем стань.

— Это что ж — две жены у меня будет? — Шило аж поперхнулся. — Как у басурманина какого?! Нет, такого закона у нас на Руси не водится! Что нельзя, то нельзя. Не согласный я.

Леший вздохнул, покачал головой.

— Эх, Шило, Шило… До сего ты путевым был, а сейчас вновь на обочину выехал. Ты послушай, что я говорю!

Про то и ведать никто не будет.

А кто прознает — забудет!

Только ты, да я,

Да рыбья чешуя.

Только шорох лесной.

Только гриб под сосной.

Без моей воли из леса ни одна тайна не выйдет. Здесь, в лесу моём, всё и останется.

А ты женись

Да катись

На все четыре стороны.

Хоть лебедем белым, хоть чёрным вороном.

Мне от тебя ничего боле не надо.

— Только-то? — недоверчиво переспросил Шило.

— Слово даю, — торжественно произнёс Леший и сухую руку приложил к впалой груди.

— Да слову-то твоему разве верить можно? — хмыкнул Шило.

— А ты поверь! — старичок аж подпрыгнул от возбуждения. — А поверишь — сто лет себе в радость отмеришь! Будешь, Шило, в парче ходить да в масле сыром кататься. Будешь кум королю. А взамен что прошу? Тьфу ты — всего лишь самую малость!

— Что ж я тебе дам? — спросил Шило, разведя руками. — У меня и нет ничего. А креста нательного не отдам — это уж ты того…

Зачем-то снова Шило соврал про нательный крест, которого не было.

Леший насмешливо скривился:

— Шило, Шило, вновь меня по людскому ты меряешь. Ты слово мне дай — и только.

— Слова? — удивился Шило.

— Я тебе всю жизнь в радости дам, — сказал Леший, и глаза его на миг стали серьёзными, почти печальными. — Верное говорю. А ты в залог уговора нашего одну радость свою первую положи.

— Одну — взамен жизни целой? — Шило почесал затылок. — Не прогадаешь?

Шило помолчал. Вспомнил всех трёх девок в озере, их певучие голоса и всё остальное. Потом вспомнил свою квартиру в Марьиной Роще, пустой холодильник, вечно сломанный телевизор.

— Ну, так и быть, — сказал Шило. — Будь по-твоему.

И вот уже хотел он хлопнуть в знак уговора по протянутой ладони старичка Лешего, как со стороны раздался голос Петровича:

— Товарищи, а что собственно тут у вас происходит?

Шило услышав его голос уже знал, что Петрович поправляет очки на переносице в этот момент.

Глава 8

Ровно за сорок пять минут до описываемых событий в конце предыдущей главы.

Калининская область — та самая бывшая Тверская. Давно не знавшая ремонта разбитая просёлочная дорога через глухой сосновый лес. Автомобиль УАЗ-452 у обочины.

Петрович мирно спал, откинувшись на продавленную спинку, — очки съехали на левый бок, рот слегка приоткрылся. В таком прозаически-бытовом положении он уже совершенно не был похож на человека, обладающего наследственным даром трансцендентного характера, — на обходника, если говорить одним словом, — а скорее напоминал утомлённого бухгалтера после годового отчёта. Тело его неуклонно и постепенно кренилось под собственной тяжестью, желая принять совершенно горизонтальное положение, от чего рука его, безвольно свесившаяся вниз, всё приближалась и приближалась к потёртому спортивному «Адидасу», в котором уже не было «Громника».

Савельев спал совсем по-другому — можно сказать, по-солдатски: положив голову на баранку. Даже во сне, в каждую его секунду, он готов был схватиться за рычаг передач, за ключ зажигания, да за всё, что под руку попадётся, что могло вернуть автомобиль к жизни и бросить его на обеспечение безопасности государства. О предательски, в самый неподходящий момент, вышедшей из строя системе ГРМ и этих, ск… успокоителях цепи он во сне, конечно, не помнил, но частично его сознание бодрствовало и смутно, но верно знало: что-то не так, и расслабляться теперь нельзя.

К этой картине спящего, да всё же не совсем, капитана уместной стала бы музыка композитора Таривердиева к телевизионному сериалу «Семнадцать мгновений весны», но «буханка-452» не была оборудована никаким радиоприёмником, а только спецсвязью органов Госбезопасности. За спинами Петровича и капитана Савельева, в гробу спала уже вечным сном старуха Марфа обходница.

Придорожные колокольчики сон-травы, почти кукольные в своей прелести и необычно лиловые, и мерно качающиеся сами по себе, без ветра, нашептывали им: «Спа-ать… спа-ать… спа-ать…»

Снилось Петровичу совсем странное — вроде как будто идёт он по бесконечному коридору родного ПТУ в Свиблово. Идёт он, идёт, всё идёт и всё идёт, а никак к той самой двери класса, где урок, так и дойти не может. И вот уже думает о том, с тревогой, как же урок-то ему теперь вести. И знает доподлинно, что тема урока — вообще не по его специальности. Он ведь сам по гидравлике, а тема урока — как на грех — двигатель внутреннего сгорания, конкретно параграф «ремонт в полевых условиях». Что ученикам скажешь…? Как бы не опозориться…?

И вот открывает он дверь в класс, уже со страхом, а в классе-то — вообще никого из учеников. И тут же у него — как камень от сердца откатило. Наверно, с расписанием что-то просто напутали. Бывало такое. Он уже поворачивается, чтобы уйти… И тут замечает: в дальнем углу класса, прямо под агитационным плакатом о вреде курения, стоит гроб закрытый. Первая мысль — да, это наглядно, в смысле вреда от курения, хоть и жутковато немного.

Тут вдруг! Крышка гроба откинулась!

И оттуда двое как выпрыгнут на парту!

На новую экспериментальную, на эргономическую, — мужичок да баба. Баба в платке, мужичок с бородой. И оба в голос ему, разом: «Опаздываешь!» Да ещё такими строгими голосами — до костей насквозь пробрало. Потом ещё строже, ещё злее — «тр-р-р-р-р-р-р-рень!!!»

Звонок на урок прозвенел. «Тр-р-р-р-р-р-р-рень!!!» Сердце Петровича стукануло сдвоенным ударом, как двигатель внутреннего сгорания.

Он резко проснулся. У-у-уф!!! Огляделся. А Саши Шило-то и не видно нигде.

В траве у обочины скрипучим голоском сказали:

— О! Проснулся, спец по ДВС! Язви его душу! Слюни-то хоть с губ оботри.

— Звонок услышал — и молодец, — мягко возразил голос женский.

— Молодец… Куда там! Свою работу проспал.

Петровича вынесло из «буханки» — точно ошпаренного кипятком, и так резко, будто из катапульты. Глаза дико шарили по сторонам.

— Савельев! Савельев! — ухватил капитана за плечо, тряхнул так, что тот клацнул зубами. — Поднимайся, капитан! Живо!

Савельев вздрогнул, спросонья повёл головой.

— Кто?.. Что?.. — И выбрался наружу, уже на лету соображая, что к чему. С маху, развернувшись, захлопнул дверь. — Ушёл, змей! Ушёл, паскуда! — вырвалось у капитана с такой яростью, что Петрович невольно отшатнулся.

— Постой, постой… — Петрович осекся на полуслове, не договорив, замер. — Капитан… Вон туда посмотри. Тут что-то совсем не так.

Савельев, с перекошенным от злобы лицом, глянул туда, куда указывал Петрович.

— Чего опять не так?

— Куст. Вон тот, — Петрович показал рукой. — Видишь? Там куст малины…

— Какой малины, Петрович? Ты сам-то проснулся, оклемался? — рявкнул капитан. — Не сезон для малины. Ты что, очухайся, ради бога.

А Петрович уже молчал. Лишь вглядывался в то, что было для него кустом малины. Шепнул, почти беззвучно:

— Слышь, капитан… А что ты там на самом деле видишь?

— Чертополох, — сказал Савельев. — Чертополох вижу. Никакой малины.

— Понятно-о-о… — шагнул туда Петрович и повторил, уже твёрдо: — Понятно-о-о…

Савельев увидел, как Петрович запустил руку сквозь колючую поросль, а вот того, что вытащил, — горсть ягод, алых, налитых соком, — этого не видел. Что тут поделать — капитан не принадлежал к обходникам.

А Петрович обернулся и, не сводя с капитана глаз, опрокинул всю горсть в рот. Прожевал. Проглотил. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вкусно, — произнёс буднично. — Сладкая. Кислинка есть, но приятная. — Потом вытер пальцы о штанину. — Ты здесь побудь, капитан.

— Чего? — Савельев двинулся за ним, перехватив за локоть. — Чёрта с два я останусь. Ты куда собрался?

— Разлом. Прямо здесь. Вот он.

Савельев сплюнул, развернулся к «буханке». Дёрнул дверь так, что она едва не сорвалась с петель. Нырнул в салон, с ногами забравшись на переднее кресло, потянулся туда, где покоился родимый.

Автоматический пистолет «Стечкина» — тяжёлый, двадцать патронов в магазине, маслянисто блестящий щёчками рукояти. Дёрнул затвор: патрон дослался с жирным чмоканьем.

— Ну, Петрович, действуй, — процедил он, — не оплошай.

Когда же обернулся, то услышал лишь, как Петрович хрустит сухостоем там, где никакой малины не росло и в помине.

***

— Товарищи, а что собственно тут у вас происходит?

Шило, услышав его голос, уже знал, что Петрович поправляет очки на переносице в этот момент.

— Ах ты, ах ты. Старый знакомец. Пионер Петя. Сколько лет, сколько зим. Кто звал? Никто. А ты уж тут как тут. Опять ты в мой лес пожаловал. Петя, Петя, нелёгкий тебя несёт не туда, да не ко времени. — Леший ухмыльнулся, сверкнув жёлтыми глазами.

— Здравствуй, здравствуй, дедушка Яроша. И тебе не хворать, лесная твоя душа. Тут куда ни плюнь — всё в твоём лесу, окажешься. Вижу, вижу — всё озоруешь по-прежнему, как молодой. Что в этот раз мутишь? — Петрович подошёл к Шилу, встал рядом. — Ты как?

— Я-то… — Шило ошалело моргнул. — В норме, Петрович. Тут у нас с дедушкой… даже не знаю, как сказать…

— Уговор у нас! Взаимный! — Леший подался всей грудью вперёд, зло грохнул посохом об сырую землю. — Он мне слово дал. Честное. Доброй волей. Без принуды. Без обману, без подвоху. Слово дал — и будет так, а не инако.

— Какой такой уговор? — тяжело и медленно Петрович уставился на Шила в упор, пронизывающим взглядом.

— В жёны тут… в общем… одну Настасью… — Шило нетвёрдо промямлил себе под нос. — А взамен — по жизни, ну… как бы это сказать… полный ажур, всё тип-топ чтобы. Верно, я говорю?

Леший довольно закивал:

— Он согласный. Без обмана. Ты, Петя, не встревай в нашу пряжу. Не твоя дума. Не твоя забота.

— А я разве встреваю? Я, дедушка, вообще тише воды, ниже травы. Я так — постоять рядом с человеком.

Леший насторожился, будто заяц перед грозой.

— Ты гляди, Петя, не накликай беды на свою дурную голову. Не больно-то на обереги надейся. Не шибко им верь. Не железные — перетрутся. Не все они в моём лесу силу имеют. Обереги твои — как решето: вроде и держат, а вода всё равно сочится, — прошипел он сквозь зубы.

Петрович вдруг дёрнулся — коброй, мгновенно, без замаха. Будто всю жизнь только тем и занимался, — выхватил посох из узловатых пальцев Лешего. Не глядя, наощупь — очертил по сырой земле ровную, глубокую черту вокруг себя и Шила.

Глаза Лешего вспыхнули жёлтым, звериным огнём — и тут же потухли, будто кто-то задул свечу изнутри.

— Ах, ты… — прошептал он губами. — Ах ты, пионер… Ловок, Петя.

— Петрович, я что-то накосячил что ли? — стало смутно доходить из тумана сознания Саши Шило, что всё происходящее имеет какой-то подвох для него.

— Об этом поговорим после, — ответил Петрович и ровно, спокойно, как ни в чём не бывало, обратился к Лешему — Я дедушка Яроша не встреваю, видишь, — просто стою. В своём кругу. С человеком. И вот ещё что, дедушка. Книга со мной.

Петрович не торопясь достал из-за пазухи «Громник».

Леший попятился, будто от огня.

— А он — её новый хозяин, — добавил Петрович, спокойно положив руку на плечо опешившему Шило.

— Реально я что-то накосячил. Факт, — сказал сам себе Шило.

— Ты… — прошептал Леший, уставившись на Шило смесью ужаса и неверия. — Ты новый хозяин?

— Что я? Да, что я, дед? Товарищи вон, слышь, так говорят. А я с ними и не спорю.

— Палку отдай, — сказал Леший, делая шаг вперёд, но тут же останавливаясь у самой черты. — Верни палку. Негоже чужое добро в руках держать, когда хозяин просит.

— А ты, дедушка, отойди-ка обратно. На три шага. От черты, — вежливо попросил Петрович.

Леший помедлил, но подчинился. Отступил.

— Вот. — Петрович спокойно протянул посох вперёд, не переступая круга. — Держи.

— Ну, Петя, — сказал Леший напоследок, уже исчезая голосом, — теперь мы в расчёте не скоро. Ты круг — я слово. Только круг когда-нибудь разомкнётся. А я — никогда.

И шагнул назад, бесшумно растворился меж сосен, даже не хрустнув веткой.

***

Брели обратно гуськом, в затылок. Шило — за спиной у Петровича. У того шаг пружинистый, уверенный, без колебаний, хотя вокруг ни тропинки, ни ориентира, ни затеса на коре. Только сосны, колючие, смоляные, да тишина, такая глухая, будто звук в телеке цветном прикрутили на ноль и ручку отломали.

— Петрович, — окликнул Шило, отдуваясь. — А чего мы обратно не тем путём, которым пришли? Я ж запомнил: там берёзка одна кривая…

— Только теперь той берёзки нет, Александр, даже не ищи — пустое это занятие, себе дороже выйдет.

— Как это — нет? Как это понимать: была — и вдруг нет?

— А вот так. Разлом — не дверь в квартиру в Марьиной Роще, не проходная на завод с турникетом. Разлом — не скважина, он дышит и течёт как живое. Ты это усвой как «Отче наш». Пока ты там был, по ту сторону, — разлом перетёк, сменил русло. Запоминай, Александр, на будущее: вход и выход никогда не совпадают. Вход и выход в разломе — чужие друг другу, как левый и правый берег одной и той же реки.

Шило завертел башкой по сторонам, задирая подбородок к верхушкам.

— Йопересете. Всё на… Всё через… через… через мать эту самую… и то самое место…

— Не без этого, — усмехнулся Петрович. —Это как брега — ты ж бывал на реке, представляешь. Не могу объяснить лучше. Вроде одно, а разные. Перепутаешь — не выплывешь. Понял? Доходит?

— Да понял я, понял.

И вдруг Петрович осел на полусогнутых, вскинул ладонь:

— Стой. Молчи. Ни звука.

Он прикрыл веки, медленно провёл ладонями по вискам — ото лба к затылку. Постоял так с минуту, весь обратившись в слух, рубанул воздух ребром ладони влево:

— Туда.

— Уверен? — тихо спросил Шило.

— Точно.

Сосны поредели, запахло сыростью, болотцем. Где-то вдалеке пискнул комар — первый живой звук за последние полчаса.

— Ты про Рязанское дело по припискам в животноводстве слышал? — спросил Петрович, не оборачиваясь.

— Что-то слышал, — отозвался Шило. — При Хрущёве вроде.

— При Хрущёве. В самом конце пятидесятых. Первый секретарь обкома тогда решил Америку по мясу догнать и перегнать. Взял на себя обязательство — нереальное. Увеличить заготовки по области в три раза, до ста пятидесяти тысяч тонн в год. Официальная версия, для народа, — «успех» в кавычках. Будто бы его там чудовищными методами добились. Массовый забой всего, что ходит. Молодняк, племенное стадо, колхозный личный скот под расписку конфисковали. Всё — под нож. Слышал такое?

— Ну, — кивнул Шило. — Кто ж не слышал из тех, кто не в танке.

— А на самом деле всё было иначе, — голос Петровича стал глуше. — Отбрось сейчас газетные вырезки и бабкины пересуды. Не в Америке дело было. Не в плане. Первый секретарь тот… обходником был. Наследственным. Из старообрядцев, из тех, кто ещё до революции и при царе Горохе пороги караулил. Потому и пролез наверх, где другие бы завяли — дар свой в корыстный интерес обратил — не без этого.

— А что нельзя что ль?

— Ты что?! В своём уме?! Категорически!

— Я спросил только. Не заводись, Петрович.

— Ну, вот… я продолжаю… Секретарь первый и задолжал по ходу карьеры упырям-кровососам. По какому конкретно условию — этого я не скажу. Говорили меж обходников всякое тогда. Может, силу просил. Может, от смерти откупался. А расплатиться пообещал порогом. Открыть его. На пятилетку. Ударную.

— Ни хрена себе, — протянул Шило. — И что дальше?

— А дальше он взял у Хрущёва добро, чтобы никто не лез с проверками. И створки нараспашку. И началось в Рязанской области такое… Бездна через разлом хлынула. Упыри — скот резали ночами. Вечером стадо имеется, к утру — ни одной живой морды.

— А люди? — Шило поёжился.

— Люди не пострадали, — Петрович помолчал. — Слухи ходили, что колбаса из того мяса, по ночам в холодильниках шевелилась и кровью плакала. Розовой, как клюквенный морс.

— Тьфу ты!

— Но про колбасу, я думаю, это всё враки. Народный фольклор и всё такое. На зачистку Рязани тогда всех обходников со всего Союза бросили, — продолжал Петрович. — И нашу Марфу из Москвы тоже.

— Как на целину, короче. Осваивать, йоптыть, — вставил Шило.

— Она потом рассказывала — жуть там творилась. Но справились. А первый секретарь не застрелился, как народу слух подпустили. Нет, нет — не застрелился. Он на ту сторону ушёл. Там сам упырём и стал. Марфа его видела. В пиджаке, с орденом Трудового Красного Знамени на лацкане. За пятилетку, значит. Орден и взгляд как у покойника, который забыл глаза закрыть.

— Вот сука, — выдохнул Шило.

Петрович поправил очки, вздохнул:

— Вот так вот. Так что Америка тут не причём, Александр. Долги отдавал обходник нечистым. Это я к чему, ты понял?

— Не дурак — понял.

— Так-то вот договорники… которые по ту сторону… так то вот они и заканчиваются. Это если в планах на ближайшее время у тебя нет такого, что б упырём стать или ещё кем. Нет таких планов, Александр?

— Падла буду, Петрович!

— Гляди, в общем, на будущее. Будь осторожен. О! Вон он выход. Видишь?

— А-а-а. Вижу, вижу. — Шило почесал затылок. — Петрович, слышь, хочу поинтересоваться…

— Ну?

— Ты это… Если что-то сугубо личное — ты уж прости, если что. Забудь и не вспоминай.

— Спрашивай, — Петрович придержал шаг. — От своих секретов не держу.

— Да какие мы свои-то… — Шило смущённо сплюнул в мох.

— А такие. Дальше — видно будет. Задавай свой вопрос, Александр.

— Про обереги, Петрович. Что это вообще за… как его… ну, диалектический материализм такой?

Петрович остановился, достал из-за пазухи «Громник» и протянул Шило. Тот принял книгу.

— Этот — твой. А мои — вот они. Когда по работе — всегда при мне. — Петрович расстегнул верхние пуговицы рубахи, оттянул пальцем тесёмку.

Шило разглядел холщовый мешочек, расшитый крестиком, на груди у Петровича. Тот выдержал паузу — дал Саше в полной мере хлебнуть непонимания.

— Виток волос там — в год от роду мне состригли, да первый молочный зубик мой, который выпал.

Шило вскинул брови. Уставился на мешочек, не отрываясь, и спросил:

— И что? И правда действует?

— Ещё как. Тут, видишь, узор ещё есть крестиком. Берегини. Традиционный русский. Этот, так или иначе, всякому помогает и лишним не бывает. — Петрович принялся застёгивать рубаху. — Ну, что — двинули к выходу?

— Двинули. Сейчас капитан гавкать-лаиться на меня начнёт.

— Зря ты про него так. Савельев — мужик надёжный, правильный. В делах проверенный. Об общем деле беспокоится. Служба такая.

— Ну и ладушки. Ну и хорошо, если так. Если служба, то да — с надёжным, она надёжнее. И оберег у него — партбилет не иначе и всегда с собой.

— Удостоверение сотрудника Госбезопасности, — поддержал шутку Петрович.

Глава 9

Из леса вынырнули молча. Разлом выпустил их почти без промашки — в сотне шагов от «буханки».

Шило обернулся через плечо — за спиной плотной стеной сомкнулись сосны, и ни щели, ни набежавшего морока, ни того тупого холодка за воротом: всё — будто и не было ничего. Лес как лес, сучковатый, в нём воздух настоянный на вековой хвое и лесной тишине.

У самой кромки гравийки, капотом повернувшись к сумеречной чащобе, стоял «ГАЗ-66» с брезентовым тентом — грубый на вид, расставивший широкие лапы колёс с протектором-«лесенкой».

Два срочника в выгоревших гимнастёрках без дела топтались у заднего борта, пуская кислый дымок сигарет без фильтра — крепких, пахучих, солдатских «Гуцульские». Один из них — ефрейтор, по всей видимости, водитель «газона». Он то и дело стрелял глазом в сторону «буханки», где сейчас в четыре руки терзали её начинку, упрямо не желающую покоряться.

Савельев — по локоть в пропитанном машинным маслом чреве двигателя — цедил проклятия прямо в карбюратор, смачно, с чувством поминая и цепь ГРМ, и мать-конструктора всего этого. Рядом, засучив рукава гимнастёрки до самых локтей, копошился старшина-сверхсрочник: коренастый, с квадратными плечами и квадратным лицом, под стать квадратному ГАЗ-66.

«А этот старшина, похоже, тоже из надёжных», — скользнуло в голове Шило.

И отпустило окончательно — разлом остался позади и в прошлом.

Савельев выпростал голову из-под капота, вытер ветошью перепачканные руки и вдруг — усмехнулся, увидев идущих по гравийке.

— Ну, пропащие, как оно там? — сказал капитан без тени злости, даже с каким-то лукавым огоньком в глаза.

— Бывало и хуже, - ответил Петрович.

— Ну, позже расскажешь. – Капитан скосил глаз на старшину – дескать не при посторонних, конспирация и всё такое, — Смотри, Петрович, диспозиция какая у нас. С этой каретой я ещё повожусь. Часа два, не меньше, — он кивнул на старшину. — Скажи, товарищ старшина, сколько?

Старшина, нехотя, будто отрываясь от любимого дела, отвлекся взглядом от двигателя внутреннего сгорания, сказал, так же нехотя и его хватило ровно на четыре слова, выдавленных сквозь зубы:

— Если звёзды сойдутся — к вечеру.

— А если не сойдутся? — спросил Шило, уже успевший прикурить от ефрейторской «Гуцульской».

Старшина молча покосился на него — так, что вопрос отпал сам собой.

— Так что, — Савельев хлопнул ладонью по борту «буханки», — гроб — в «газоне». Пассажиры — туда же. А я со старшиной следом, как только справимся.

Старшина уже снова нырнул под капот, оставив за собой «на поверхности» ещё четыре слова:

— Часа два если повезет.

— Давай, ефрейтор, отчаливай. Дорогу покажут. А ты остаёшься, — скомандовал капитан, указал вдоль дороги направление, куда ефрейтору нужно отчалить.

Ефрейтор сделал пару последних энергичных затяжек, плюнул на огонёк сигареты, притушил бычок сапогом на дороге. Расстегнул ремень — пряжка со звездой щёлкнула, — поправил на спине складочку, вновь опоясался, пошёл к кабине «ГАЗ-66».

— Догоняй, капитан, сказал Петрович, забираясь в кабину «газона».

Шило пошёл забрать свой «Адидас».

«Громник» держал подмышкой.

***

Сельсовет размещался в основательном, на совесть сложенном кирпичном здании — типовом, послевоенного образца, с высокой крышей и не по-деревенски размашистым крыльцом. Над дверью — полотнище красного флага с молотом и серпом на металлическом древке, чуть приспущенном от вчерашнего дождя. Внутри стойко и сухо пахло мастикой для пола и казённой бумагой — справками, выписками, протоколами, актами.

Над столом председателя — портрет дорогого Леонида Ильича Брежнева в тяжёлой дубовой рамке. Генеральный секретарь смотрел с фотографии чуть устало, но снисходительно-благосклонно. Напротив стола — подробная карта района, из неё там и тут торчали красные флажки на иголочках. Рядом плакат о выполнении плана с бодрящим психику по утрам лозунгом и навевающим тоску к исходу дня. Свет из высоких окон падал ровно, разливая по комнате спокойствие дня, перевалившего через свою половину.

Евдокия Семёновна Веретенникова — коренастая, ладная женщина средних лет, которую на селе звали просто Дуняша, а говорили про неё: «добрая, но в асфальт закатает», — сидела за своим рабочим столом. Что бы занять себя чем-то, перебирала бумаги — подшивки, квитанции, прошлогодние отчёты, — время от времени поглядывая в окно на грунтовку, по которой вот-вот должна была приехать машина из Москвы.

— Из Москвы звонили — документы все будут в порядке. Справка о смерти из бюро судебно-медицинской экспертизы. Московское бюро похоронного обслуживания выдало разрешение на вывоз тела. СЭС на перевозку. Так что, товарищи, волноваться не о чем. Вот только дождёмся.

Она обращалась к лавке, стоящей вдоль стены с окнами, где сидели приезжие — родственники Марфы из Вологодской области. Паспорта Дуняша уже проверила, с самого утра, как они заявились. Теперь родственники покойной отсиживались молча, настороженно — чужие здесь, нездешние.

Егор Кузьмич — младший брат покойной, сухой, как щепа, с бельмом на левом глазу. Лицо его напоминало старую бересту — всё в морщинах, трещинах. Рядом — мужики помладше, Антип и Михей, с мозолистыми ладонями. В разговор не лезли, только переглядывались и мяли в пальцах свои кепки.

Внучка Егора Кузьмича, а значит внучатая племянница покойной — Клавдия, по виду женщина чуть моложе тридцати, стояла в самом углу, наискосок от Леонида Ильича, и смотрела в окно на дорогу. Лицо неподвижное, — ни проблеска тепла на нём.

Москвичи задерживались.

Дуняша вздохнула глубоко, поправила на столе ручку с чёрной пастой, придвинула поближе папку с чистыми бланками для акта захоронения. Дело предстояло не весёлое — похоронная волокита. Но дело есть дело. Перевела взгляд на окно — за ним по-прежнему было пусто. Только ветер крутил пыль, да вдалеке, у самого поворота, паслась серая в яблоках лошадь. И ни души.

Сначала за поворотом поднялась пыль. Потом послышался ровный, тяжёлый гул мотора. На прямую дорогу выполз «ГАЗ-66» с брезентовым тентом, кузовом — бортами, отливавшими свежей зеленью краски. Машина поравнялась с сельсоветом и затормозила у самого крыльца, выдохнула сизым дымом и просела на рессорах.

Из кабины на крыльцо выбрались двое. Первый — в очках, с пухлым портфелем, осанистый, под стать районному лектору общества «Знание». Второй — лицо неласковое, спортивная сумка через плечо.

Армейский грузовик — не катафалк, не похоронный автобус. Никому со стороны и в голову бы не пришло, что эта машина и есть та самая, которую ждут.

Старший Егор Кузьмич не повернул головы, даже бровью не повёл:

— Приехали, — сказал он.

Антип с Михеем разом поднялись, повернулись к окнам.

Когда прибывшие вошли в кабинет и неуверенно, как это бывает в чужом доме, поздоровались, председатель Дуняша решила первым делом покончить с формальностями.

— Здравствуйте, товарищи. Мне сообщили, что документы у вас будут все с собой.

— Да, конечно, — заторопился Петрович, полез открыть портфель.

— Сюда на стол поставьте. Вам удобнее будет, — пригласила Петровича жестом к столу. — Это родственники усопшей. Прибыли, чтобы проводить покойную в последний путь. Издалека, из Вологодской области.

Петрович быстро, цепко оглянулся на родственников — сквозь стёкла очков блеснуло холодное любопытство.

Шило, застывший в дверях — словно на стреме, — приветствовал родственников отдельным:

— З-з-драс-с-сь-те… — и кивнул по-свойски — всем сразу.

Председательша сельсовета Дуняша подумала про себя, что вот хоть и не начальство, а всё же люди из самой Москвы — пусть знают, что всё пройдёт чин по чину, и родственники, аж из другой области, — и те приехали.

Петрович выложил документы на стол.

— Присаживайтесь, товарищи. Ждать всё равно, хоть недолго, — Дуняша взяла приготовленный бланк, пахнущий типографской краской, и стала, что называется, «оформлять», выводя ручкой твёрдые буквы.

Шило уже примеривался, выбирая место, куда бы приземлиться с комфортом, но Петрович ответил:

— Мы, товарищи, в машине подождём, — и кивнул Шило на выход.

— Это как вам удобнее, — пожала плечами Дуняша, уже углубившись в бумаги.

В коридоре Петрович схватил Сашу за рукав, дёрнул к себе, шепнул прямо в ухо, горячо и отрывисто:

— Родственники её. Из чёрных.

— Иди ты?.. — прошипел Шило, вытаращив глаза, и обернулся тревожно на дверь кабинета председателя сельсовета.

— Я одного из них, того, который постарше, в картотеке видел. Гляди в оба. Книга там?

— Здесь она, — Саша похлопал по «Адидасу».

— Гляди в оба, — повторил Петрович.

— Я понял уже, — огрызнулся Шило, но без злости.

Поправил лямку сумки на плече, плотнее прижал к боку и на секунду замер, прислушиваясь к самому себе — или к тому, что лежало в «Адидасе».

После оформления документов Дуняша не мешкая принялась обзванивать по совхозным номерам, снарядила посыльного из сотрудников бухгалтерии по территории — и туда, и сюда, и в магазин, и на ферму. В результате стянула к крыльцу десятка полтора местных — баб в тёмных платках, мужиков с небритой щетиной, ещё молодёжи человек пять.

Ровесники Марфы обходницы давно ушли в мир иной, в селе никто уже её не помнил — выветрилась память о такой, но чтоб не пусто было на кладбище — массовка требовалась. По местным меркам не густо, но и не срам.

Дуняша организовала всё быстро: молодёжи — лопаты, старикам — венки из пластика. В хозяйстве такое всегда было в наличии.

Егор Кузьмич, наблюдая за спорою суетой председательши, одобрительно качнул головой — мол, ладно справляется. Антип с Михеем поддакнули молчаливым кивком.

— Веточек бы еловых, хозяюшка... — протянул Егор Кузьмич осторожно.

Дуняша, послала комсомольцев — тех, что помоложе, — наломать веток.

Петрович с Шило ждали в кабине «газона». Ефрейтор маялся на улице, смолил «Гуцульскую» на свежем воздухе.

Вернулись парни с охапками колючей зелени. Петрович сказал негромко, будто сам с собой:

— Ель — она дерево-проводник. Смысл тут двойной. Первый — чтобы покойник не вернулся. Ветки колючие, острые, как иглы, накиданные на дорогу к погосту. А второе — путь очистить. Чтоб уходящий по чистой тропе шёл. Ель-то вечнозелёная, чистая, жизнь бесконечную означает.

Замолчал. Шило покосился на сумку с «Громником», но ничего не сказал. Относиться с легкомысленностью к такому всякому он уже опасался.

***

Сельская чайная. Поминки.

Сырым сквозняком продувало из приоткрытой форточки прямо в сторону двери.

За длинным столом, наскоро сдвинутым из четырёх нетвёрдо стоящих, чуть разных по высоте столов с ободранными углами, разместили всех — и местных, и московских, и старых, и молодых.

Комсомольцы — трое парней в свежи рубашках и две девушки в синтетических блузках, — сидели скованно, будто аршин проглотили, будто их выстроили на школьной линейке и забыли дать команду «вольно». Парни неловко переглядывались, косясь на стопки, но не решаясь потянуться, девушки накручивали на пальцы салфетки.

Дуняша встала, прошла к окну, притворила форточку.

Васька-бригадир, ныне пенсионер, потянулся за пустой стопкой, подул в неё, поставил обратно.

— Покойницу, царствие ей небесное, помню хорошо, — начал он громко, на весь зал, явно рассчитывая на общее внимание. — Она в пятьдесят третьем… — Васька-бригадир развернулся корпусом к комсомольцам, которые, по его разумению, жизни ещё не знали, и добавил назидательный комментарий: — Это значит, когда Сталин умер. Так я помню, что…

— Вася, ты обожди пока, — голос Дуняши прозвучал мягко, с той особенной, пугающей ласковостью, от которой мужики в сельсовете умолкали на полуслове.

Председательша прекрасно знала, что известный по всему селу своими фантазиями пенсионер собрался загнуть очередную байку-завируху, полную несуразностью.

— Ну… вообще-то… Я, Дуняша…

Председательша уже не смотрела в его сторону и Петя-бригадир осёкся, так и не договорив, потерял нить не начатого им повествования. Потянулся к тарелке с соленьями.

Дуняша обвела стол хозяйским взглядом, подправила платок, сползший на затылок.

— Егор Кузьмич, скажите, — обратилась она к старшему родственнику, сидевшему во главе стола, — вы, как ближайший покойной.

Егор Кузьмич медленно, с достоинством поднялся, налил себе рюмку водки — до краёв. За ним последовали остальные.

Дуняша жестом показала пенсионеру Васе – комсомольцам плеснуть на донышко.

Егор Кузьмич поднял гранёную на уровень груди и замер, не торопясь начинать. Дождался, когда у всех было уже наполнено.

— Царствие небесное Марфе Кузьминичне. Земля пухом. Жила тихо, никому не мешала. Помяните, люди добрые. Помянем без слёз, а с уважением. Марфа при жизни и сама не плакала и другим не велела. Она своё отходила и легко ей сейчас на том берегу. А нам здесь — помнить. Прими её, Господи, как гостю дорогую. Со святыми упокой. Выпьем без звону. Первую — по душе, чтоб не маялась. Вторую — по правде.

«Хорошо всё пройдет, - отметила про себя председательша Дуняша и пригубила. и действительно всё шло хорошо. Поминки как поминки.

— Я вижу, Пётр Петрович, вы с сестрой Марфой по работе довольно часто сталкивались? Ну, там, в Москве-то? — спросил Егор Кузьмич, как бы между делом.

— Если видите, то от вас не скроешь, Егор Кузьмич, — ответил Петрович. — Было дело.

— А и незачем, — Егор Кузьмич чуть усмехнулся — одними морщинами. — То что в открытой книге того не утаить. А скажите-ка как там наша столица? Слышал, к Олимпиаде много чего нового понаставили.

— Много, — согласно кивнул Петрович.

— Порядок, значит, — Егор чуть качнул головой, и нельзя было понять — то ли одобряет, то ли тихо сомневается.

— Порядок, — подтвердил Петрович. — Дороги новые проложили. Светофоры повесили на перекрёстках. Кому надо — тот идёт. Кому не надо — тот стоит.

— А сюда, по старым дорогам как ехалось? Ровно? Без ухабов? — Егор прищурил здоровый глаз.

— Нормально, Егор Кузьмич. Нам не привыкать. Раз пришлось по малой нужде, так сказать, отлучиться с товарищем на короткое время. Подышали лесным воздухом. Погуляли — и вернулись. А как у вас?

— У нас-то? В Вологде? — Егор выдержал паузу.

— В Вологде.

— А у нас в Вологде, Пётр Петрович, всё по-старому. У нас не как в Москве. Всё больше на дедовский манер, по старинке. Привыкли так. Исстари заведено. Всё больше без светофоров, без приметных вешек. Кто уж если ходит — сам знает, где можно, а где — ни-ни. Кто свой — тот знает где можно. А кто не знает — того и не держат. Уйдёт — и ладно.

— Свои, кто знает, конечно, не заблудятся — это правда. А если чужие? Наоборот зашли незваными и живут?

— Мы, Пётр Петрович, такое видим и такого не допускаем.

— Дай-то Бог, Егор Кузьмич, Дай-то Бог.

Внучатая племянница покойной, Клавдия, — женщина лет тридцати — сидевшая по левую руку от Шило, повернулась к нему. Спросила тихо, почти шёпотом, так что Шилу пришлось податься к ней плечом и накренить голову:

— А вы тоже знали бабу Марфу?

— Я-то? — переспросил он, взяв крошечную паузу, чтобы перебрать в голове возможные ответы. — Это вы в смысле по работе? Ну… как бы вам сказать… Вроде того. Не то чтобы знал, а так… вроде пересекались.

— А-а-а, — протянула Клавдия. — Пересекались, только, значит.

Шило молча, с видом человека, который ничего не подтверждает, но и не отрицает, качнул головой — ровно настолько, чтобы нельзя было понять: «да» это или «нет».

— А где ж вы пересекались-то? — не унималась Клавдия.

«Вот же, разводит, как опер с Петровки тридцать восемь», — подумал Шило.

— Клавдия, да? Так вас зовут?

— Да, верно, — ответила она, не отводя взгляда.

— Клава, давай на «ты». Не против? — Шило неторопливо, подцепил вилкой горку квашеной капусты из общей миски, выждал, пока лишний рассол стечёт обратно, положил в свою тарелку. — С Марфой Кузьминичной, Клава, мы пересекались, скажем так, заочно.

— А-а-а, заочно. А как это понимать — заочно?

— Заочно, Клава. — Шило прожевал капусту, вытер губы тыльной стороной ладони, не торопясь, как человек, который привык, что его никто не торопит, потому что торопить его не надо. — Это как бы по переписке. Только без писем. И без адреса. И без ответа. Вот так вот, Клава.

Глава 10

Пропахший табаком и кислым капустным рассолом, обряд в память об умершем человеке — собрание родных и близких, а проще говоря — поминки — близился к завершению.

Первыми сдуло комсомольцев — всех разом. Только что сидели — и нет их, будто и не было вовсе. Остальные местные расходились молча: кто понуро, кто с облегчением. Дверь в чайную хлопала раз за разом тоскливым стуком. Кто-то из мужиков на крыльце споткнулся, но мат сдержал, только зубами скрипнул.

Дуняша помогала буфетчице с посудой: собирала стопки, смахивала крошки в горсть, гремела тарелками. Потом взяла мокрую тряпку, прошлась по столу — сильно, со скрипом.

У крыльца ровно, без былого надрыва, раздался звук приведённого в порядок двигателя внутреннего сгорания (ДВС) и штатно работающей цепи ГРМ, потом два сигнала подряд — короткие — резанули по вечерней тишине. Местные на улице оглянулись.

Водительская дверь «буханки» распахнулась. Савельев выбрался наружу, огляделся, потянулся размять затёкшую спину и шею, качнув энергично головой в стороны несколько раз.

Приехали.

Со стороны сельсовета басом рявкнул мотор «газона». Невидимый ефрейтор дал газу, и грузовик покатил в наступавшие сумерки. Уже видимые в сумерках габаритные огни «шестьдесят шестого» скрылись за поворотом, ведущим в направлении города Калинин — бывшую Тверь. Где-то брехнула вдогонку военным чья-то не злая собака и тут же обиженно умолкла.

Савельев вошёл в чайную — устало, чумазый и злой — оглядел зал.

В углу Петрович протирает очки. Шило дремлет на стуле у окна, свесив голову на грудь, и «Адидас» в ногах, зажатый между щиколоток. Пальцы сжимают лямку даже во сне. Муха бьётся в стекло над его головой.

Порядок.

Петрович поймал взгляд капитана, шевельнул бровями — мол, выйдем, — мотнул головой в сторону выхода.

Савельев понял без объяснений — пошептаться — значит пошептаться.

— Ну? — спросил Савельев, уже на крыльце, придерживая дверь для Петровича ногой.

— Родственники Марфы приехали, — тихо сказал Петрович, поправляя очки. — Один точно из чёрных, я его по картотеке помню.

— Понял. В Москве доложим. Дальше — пусть областные чешутся. Их дело — выяснять: такая активность — просто так или не просто так.

— Может, по спецсвязи? — спросил Петрович.

Савельев отрицательно мотнул головой.

— Не надо пену взбивать, Петрович. Ну, приехали — и приехали. Родственники всё же, как-никак. Свои люди. В рапорте по приезде отмечу — и всё. Ты скажи — как наследничек себя чувствует? — спросил Савельев, кивнув в сторону двери в чайную.

— В норме. Держится. Дальше — посмотрим.

— Ну и ладно. Не развалился — уже хлеб. Что в разломе было? Расскажи подробно.

И Петрович стал пересказывать то, что случилось в лесу по дороге. Говорил не спеша, не упуская деталей.

На крыльце появилась председательша Дуняша, оглядела вновь прибывшего.

— Здравствуйте, — сказала она негромко, кивнула на «буханку». — Вы тоже из Москвы? Отстали по дороге?

— Добрый вечер! — вежливым тоном приветствовал её Савельев.

— Это Евдокия Семёновна — председатель сельсовета, — поспешно вставил Петрович.

— Я не отставал, Евдокия Семёновна, — догонял.

— Не забудьте своего товарища, — сказала она. — Уснул там, в углу. Я не стала будить.

— Нет, этого никак не забудем, — ответил Савельев.

— Вы зайдите к Зине на кухню — она даст вам руки отмыть. Ну, бывайте, товарищи, — попрощалась, поправила платок.

Не спеша спустилась с крыльца. Рабочий день председателя сельсовета закончился. Ужин в холодильнике. Домашние голодные не остались — разогреют. А вот к новой серии «Вечный зов» опоздала. «Ничего, — подумала Дуняша, — завтра с утра в район надо — и водитель по дороге перескажет, что было в новой серии. А он точно смотрит все».

— Вот что, Петрович, — значит так, диспозиция такая: сейчас хоть немного да в порядок себя приведу, — Савельев показал руки. — А двигать обратно сегодня не будем. Я за рулём весь день, ск… как заводной. Уставший как чёрт. Ты вон… — он принюхался, — водкой от тебя… Ты мне за баранкой не сменщик.

— Да ладно тебе. Только самую малость. Пару рюмок. За упокой.

— Да, это на здоровье. Наследник вообще уже вырубился. Так что сегодня не едем. Завтра, как рассветёт. Переночуем прямо здесь, в машине. Короче — отбой на сегодня.

Из чайной послышался сонный, хриплый голос Шила:

— Чего? А? Уже приехали? Трогаемся, что ли? Собираться, что ль?

***

Впереди, на сиденьях, привалившись к дверям, спали Петрович и Савельев. Первый тихо посапывал, второй всхрапывал с присвистом. Шило маялся бессонницей на откидной лавке вдоль борта — скрипучей, узкой, как гимнастическое бревно, — хуже, как лыжа, — того и гляди свалишься с такой во сне.

Улёгся на спину — «Адидас» под голову, рука виснет и затекает. Повернулся на бок, поджав колени к животу, — не помещался, — жутко неудобно. Ворочался, ворочался и так и сяк, а сон всё не шёл. Приоткрыл задние двери — впустить свежего воздуха, авось так сморит. Не помогло. Сел, протёр лицо ладонями.

Что делать? Почитать на сон грядущий, что ли? Благо у Савельева имелся в хозяйстве фонарик.

Луч выхватил из темноты дерматин лавки, холодный железный пол, собственные колени, «Адидас». Шило раскрыл книгу наугад.

«Кто посеял на могильной меже, не зерно, да не семя, а заветное малое, с чем в дом живые ступают, — тот сам себе дорогу назад заворожил. Понеже ходить кругами, а все пороги чужие оботрёшь, своего не увидишь, считая чужие, да по кругу, своей же тенью пугаясь, а за свой порог не шагнёт, доколе земля трижды не обернётся либо покойник не позовёт».

«Тьфу ты! — выдохнул Шило, захлопывая „Громник“. — Такую муть на сон грядущий читать — только кошмары и видеть». Щёлкнул кнопкой, погасил фонарик. Впереди всхрапывал Савельев, посапывал Петрович. Шило тяжело вздохнул, лёг на узкую лавку, закинул руки за голову. Сон не шёл. Шило перевернулся на живот, потом снова на спину — всё едино.

Заснул Шило только под утро, когда за окнами занялся серый, тоскливый рассвет.

***

— Савельев! Савельев!

— Ы-ы-х!..

Шило вскочил на лавке, будто его окатили кипятком. Голос Петровича — тревожный — полоснул по перепонкам, как бритвой, исторг Сашу из липкой, тяжёлой дремы.

В «буханке» по-утреннему промозгло, рассвет цедился сквозь запотевшие стёкла скупо, нехотя. Саша поёжился, продрал глаза. Нашарил ручку задней двери, вывалился в утреннюю сырость и там поёжился, потирая кулаками плечи. Потряс головой. Б-р-р-р.

Обогнул борт машины — весь в каплях росы. Увидел Петровича, стоявшего у водительской дверцы. Тот, услышав шаги, обернулся:

— Савельева нет… Туман какой — хоть глаз выколи. В таком и ехать не безопасно. Куда же он делся, скажи на милость?

Туман действительно стоял плотной стеной — молочная кисея обволокла всё от земли до неба. В десяти шагах ни черта не разобрать: ни чайной, ни кустов, ни дороги — она только угадывалась, как и чайная.

Петрович прошёл несколько шагов вдоль обочины. Шило провожал его взглядом: сперва ещё различима спина, потом фигура стала оплывать. Ещё шаг — и вместо человека осталось лишь тёмное пятно в белизне.

Петрович ещё раз позвал, вглядываясь в белую муть:

— Савельев! Ты где? Ау! Подай голос, что ли!

Ни ответа, ни привета. Только туман — стеной, ни зги.

И вдруг оттуда, где сельсовет, просочился сиплый, приглушённый отклик — будто из-под толстого слоя ваты:

— Я здесь.

Петрович развернулся всем корпусом на звук, шагнул в белую муть — и окончательно пропал из вида.

— Савельев! Ты там?

— Я здесь...

— Ты там живой вообще?

— Я здесь...

— Тфу ты! Ну что там ещё такое? Ты издеваешься, что ли? — Петрович зашагал на голос.

— Я здесь…

Было слышно, что голос удалялся. Каждый следующий отклик звучал всё глуше, будто проваливался в колодец.

Петрович остановился. Белая муть висела вокруг неподвижно. Где-то впереди, уже совсем далеко, снова донеслось:

— Я здесь…

За спиной Саши Шило раздались шаги. Шило дёрнулся, вздрогнув всем телом, обернулся. Из тумана вынырнул капитан Савельев, одной рукой поправляя ширинку, лицо — сонное, помятое, недовольное.

— Что орёте на всю округу? Я по-нужде отходил. Слушай, Шило, сегодня что, воскресенье? На улице ни души.

Шило уставился на него, потом перевёл взгляд туда, где только что голосил Петрович.

— А там кто? — выдохнул Шило, кивая в молоко. — Только что кто-то отзывался. Разве не ты?

Савельев нахмурился, настороженно прислушался.

— Где там? Я оттуда. — Он мотнул головой в сторону, где различались очертания чайной. — А это… — не договорил.

— Сегодня четверг.

Из белой мути донеслось снова, совсем тихо, совсем издалека:

— Я здесь…

— Да ну его, Петровича! — крикнул Савельев. — Забей! Кто-то прикалывается.

— А-а-а, ты там что ли? — отозвался Петрович, и раздались его шаги.

— Поехали, поехали, пора уже. Солнце вон, поднимается. — Савельев кивнул в сторону светлого пятна, пробивавшегося у невидимой линии горизонта сквозь туман. — До Москвы ещё чесать и чесать.

Появился Петрович.

— О! Всплыл! — Савельев хлопнул ладонью по борту «буханки», и капли росы упали вниз. — Всё. Трогаемся. Заводись, поехали.

Сели, хлопнув дверьми. Поехали. Савельев рыкнул мотором, включил всё: габариты, противотуманные, дальний свет. Начал было бодро и с ветерком, но сразу сбросил до сорока, до тридцати, потом до двадцати км в час.

— Дорогу не вижу, хоть глаз выколи, — процедил он сквозь зубы.

Так и тащились, в молоке этом, в полной тишине.

Шило сипло, с хрипцой в голосе, после бессонной ночи на голых досках, высказал вслух то, о чём молчали остальные:

— Может, бросить это дело? Встанем, переждём часок-другой. Пока не осядет, не рассеется.

— А когда рассеется-то?! Он может и до обеда висеть будет. Ты как мыслишь, Петрович?

— Не знаю, не знаю… В кювет угодим — не беда, не смертельно. А если кто навстречу вынырнет — вот это уже точно может быть хуже.

— Кончай, Петрович, — Савельев поморщился, будто лимон разжевал. — Не накликай беду. Да вон — на дороге — хоть шаром покати. Мы, выходит, такие единственные смелые. Вообще никого. Сегодня точно четверг? Который километр отмотали? Я не засек. Километров десять, не больше.

— Десяток, от силы двенадцать, — отозвался Петрович, не отрывая взгляда от молочной мути.

В белой мути прямо впереди проступило что-то тёмное.

— Впереди что-то, сбавь, капитан, — сказал Шило.

— Спокойно, без нервов, — Савельев сбавил ещё оборотов.

Медленно-медленно «буханка» выкатилась к знакомым очертаниям: крыльцо, дверь, табличка. Сельская чайная. Та самая, от которой отъехали с полчаса назад.

— Вот, ск…! — сдавленным голосом выдохнул Савельев, стукнув ладонью по баранке. — Круголя дали. Я ж не поворачивал нигде, верно? А? Или повернул, да не заметил? Вот, ск…!

Капитан дал задний ход, резко крутанул баранку, развернул «буханку» в обратную сторону.

— На этот раз гляди в оба, — заметил Петрович.

— Да уж, больше некуда. Может, там развилка какая неприметная, вроде не было такой…

Через полчаса времени и десять километров по спидометру «буханка» вновь оказалась у сельской чайной.

— Хоть стой, хоть падай, — сказал Шило.

— Ну всё, — Савельев выругался длинно, со вкусом, и заглушил мотор. — Приехали.

— Заколдованный круг, — тихо сказал Петрович, поправляя очки. — Нас держат.

— Хорошенькие дела… — протянул Шило с таким тоном, что понятно — дела на самом деле не хороши.

Савельев достал «Стечкина», отсоединил магазин, оттянул затвор, проверил отсутствие патрона в патроннике, сделал контрольный спуск в сторону — в окно, поставил на предохранитель.

— Будьте на месте. Я пойду людей посмотрю. Должен ведь кто-то быть. Сигнальте через каждые десять минут, — сказал капитан, продевая руку через лямку наплечной кобуры. Вздохнул. — Не скучайте.

Так и пошёл в сторону, где должен быть сельсовет, со «Стечкиным» поверх рубашки. Скрылся в тумане через десять шагов.

Шило нажал на сигнал дважды.

Бип-бип.

— При-и-инял! — услышали они Савельева из тумана.

И тут Шило будто током ударило.

Схватил «Адидас», рывком расстегнул, достал «Громник» — тёплый, будто живой, открыл книгу, листал, торопливо, шурша пожелтевшими страницами.

«Где же это было? В середине где-то — точно. Перед сном читал».

Туда-обратно листал. Найти не может, хоть тресни. Глянул на корешок — страницы все на месте, целёхоньки.

— Петрович… — позвал он своим севшим голосом.

Петрович смотрел туда, где в тумане скрылась спина капитана Савельева.

— Что там? — отозвался Петрович, даже не повернув головы.

— Я, кажется, вчера в книге читал про такое.

— Про что именно?

— Про заколдованный круг.

Петрович обернулся.

— Не могу найти, где именно, — Шило всё шарил пальцами по страницам, не поднимая глаз. — Точно было.

— А по памяти?

— Вспомнить?.. — Шило поднял голову от «Громника». — Сейчас… как же там… да ёлки-палки, вылетело из головы. Кто посеял… не зерно, а… — Шило зажмурился, вырывая слова из темноты памяти. — То, с чем в дом… Тот сам себе дорогу заворожил. И ходить ему теперь кругами, пока… пока земля трижды не обернётся… или покойник не позовёт. Как же там вначале было… Заветное малое, с чем в дом живые ступают, — тот сам себе дорогу назад заворожил.

— Заветное малое, с чем в дом живые ступают… — задумчиво повторил Петрович, — Что бы это могло быть?..

Вдруг Шило резко похлопал себя по всем карманам.

— Йопересете…

Завертелся на сидении из стороны в сторону и ещё раз всего себя обшмонал сверху донизу.

— Йопересете…

— Что?

Шило полез в сумку, лихорадочно переворошил там всё вверх дном.

И полетели по сторонам «Адидаса»:

— смена белья — майка, трусы, носки;

— мыло в обёртке — «Земляничное», зубная щётка, паста «Жемчуг»;

— бритвенный станок «Спутник», запасное лезвие к нему;

— полотенце — белое, застиранное;

— четыре пачки «Космоса», зажигалка газовая, пластиковая, импортная;

— консервы две банки — сайра и тушёнка;

— кружка алюминиевая, ложка, кипятильник;

— свитер импортный, горловина растянута.

Шило поднял на Петровича глаза — растерянные. Хлопнул себя по карманам в последний раз — по бокам, по задним, по нагрудным. Пусто.

— Ключей моих нет, — сказал тихо, почти шёпотом. — От квартиры. На могиле выронил, пока лопатой… Больше негде.

Бах! Бах!

Выстрелы рванули тишину! С той стороны, где сельсовет.

— Сиди на месте! — выкрикнул Петрович.

Шило и моргнуть не успел — Петрович уже обегал вокруг «буханки», на ходу ногой чертя круг, приволакивая по земле одну ногу.

У Шила перехватило дыхание. Между пальцев Петровича, сжатых в щепоть, разгорался свет — сначала крохотная искра, будто кто-то чиркнул зажигалкой в полной тьме. Потом искра раздулась до бильярдного шара, загудела низко, засветилась алым — неласковым, ненастоящим светом. Ещё секунда — и шар дорос до футбольного мяча.

Багровое зарево осветило Петровича снизу вверх, придало ему очертания лица с плаката, висящего на стене в учебной аудитории ПТУ в Свиблово: сталевар у доменной печи, алые отсветы на героическом профиле, тяжёлый подбородок и сжатые губы.

Выражение лица — то же самое. Суровое и решительное.

Послышались приближающиеся шаги.

— Эй, славяне! Свои идут. — Голос капитана Савельева.

Петрович, недоверчиво сощурившись, отступил на шаг назад. Шар в его руке чуть съёжился до размеров яблока, пульсировал алым, как живое сердце.

Из тумана появился Савельев — на ходу засовывая «Стечкина» в наплечную кобуру.

— Упырь, — сказал капитан Савельев. — Типичный. Я его влёт, двумя выстрелами. Прав ты оказался, Петрович. Надо было по спецсвязи доложить про этих родственников. У меня подозрение — этот один из них. — Он кивнул в сторону сельсовета. — Сейчас сходим туда, опознаете — тот или не тот это родственник.

Свет между ладонями Петровича исчез.

Савельев просунулся в кабину, крутанул ручки спецсвязи, нажал на кнопку вызова — ни шипения, ни гудка. Только глухая тишина.

— Ожидаемо, — вернул трубку на место. — Связи нет.

Поднял взгляд на Шило. Тот сидел с вытаращенными глазами, открыв рот, даже дышать забыл.

Савельев молча достал «Стечкина», отсоединил тяжёлый магазин, заглянул внутрь, потом перевернул и показал Шилу верхние патроны.

— Серебряные, — пояснил капитан. — Ну и ещё там внутри кое-чего есть. Спецначинка из лаборатории товарища Майрановского.

Шило сглотнул. Голос сел до шёпота:

— Из чьей лаборатории? Кого?

— Ну как же, — усмехнулся Савельев. — Товарищ Майрановский. Григорий Моисеевич. Замечательный заведующий лабораторией. Завлаб с большой буквы. Вернёшься в Москву — запишись в Ленинскую библиотеку, там наведи справки. — Он сунул магазин обратно в приёмник, дослал его ладонью до щелчка. — Вообще, Шило, ты расширяй свой кругозор. В нашей работе это очень полезно. Ладно, пошли — опознаете родственничка.

Глава 11

Тело упыря лежало за сельсоветом, у задней стены, в крапиве, там, где пустырь переходил в разнотравье с редкими кустами ивняка. Савельев провёл их по мокрой траве — обогнув крыльцо, мимо окна бухгалтерии с железной решёткой, мимо ржавой бочки, из которой тянуло застоявшейся тухлой дождевой водой.

Они ступали осторожно, стараясь не шуметь, хотя вокруг ни души. Трава под ногами шуршала. Озирались по сторонам, а ничего и не видно в тумане — только бочка с тухлой водой у стены отливала рыжиной, да из-за решётки смотрела на них глухая темнота колхозной бухгалтерии.

Шило покосился на окно — ему почудилось, что за решёткой кто-то стоит. Но нет: только собственное отражение в мутном стекле.

Упырь распластался на спине, закинув голову, отчего кадык заострился. Сапоги на нём — кирзовые, новенькие, будто только со склада. Подмётки — ни царапины, хоть сейчас в витрину сельпо. Руки раскинул врозь — словно собрался делать снежного ангела. Да только ангельский чин — не его забота. И сезон не тот. Сквозь рваную дыру в пиджаке виднелась пулевая рана — края почернели, спеклись. Две пули: одна в грудь, вторая в голову.

Серебро своё отработало — спекло края ран, которые выглядели будто оплавленные.

Никаких посмертных судорог, никакой голливудской агонии — чисто, намертво. Если в голову — да ещё с начинкой завлаба Майрановского — вообще без вариантов.

Земля вокруг почернела, пропиталась чем-то маслянистым, будто вылили мазут. Смерть упыря красит мать сыру землю не лучше солярки на тракторной станции — МТС.

— Я иду, а он над крышей висит. Вот прямо тут. Притаился в тумане. Кинулся сверху. Теперь вот отдыхает. Курить есть с собой?

Шило протянул пачку «Космоса».

Петрович присел над упырём на одно колено, поёжился плечом — будто от холода, вглядывался в эти чёрные подтёки без брезгливости, с одним только профессиональным интересом, поправил очки. Сказал негромко:

— Чёрная кровь. Упырь.

Савельев взял пачку сигарет, выбил одну, прикурил, не торопясь, наблюдая, как Петрович уже наклонился к телу. Табачный дым смешался с тухлым запахом из бочки.

— Упарь, упырь. Тот что из картотеки? — спросил Савельев.

— Нет, капитан, этот другой. Тот был с бельмом на глазу и постарше. Этот Антип или Михей… Который из них — я не запомнил.

Шило переступил с ноги на ногу. Подошва хлюпнула в чёрной жиже — Шило отдёрнул ногу, но было поздно: на обуви след от этой маслянистой черноты.

— Антип, — с уверенностью сказал он, отирая подошву о траву.

Шило считал, что у него редкая память на лица и что ошибался он в них редко, считал, что на всякие такие рожи, которых повидал на этапах и пересылках, достаточно — можно сказать, профессиональная память у него, аптечная, точная. Если сказал Антип, значит, Антип.

— Ага. Как я и предполагал. Родственнички, значит. Родственнички… — Савельев оглянулся по сторонам, будто высматривал в тумане тех самых — тех, что могли быть где-то рядом.

Капитан поправил кобуру под мышкой.

Шило ещё раз глянул на распластанное тело, на чёрную землю вокруг.

— Или Михей… — засомневался Шило и сплюнул в крапиву и отвернулся. — Теперь уж не спросишь.

Плевок повис на листе крапивы.

— Посмотри, Петрович, может, документы какие есть, — сказал Савельев.

Петрович, не торопясь, принялся прощупывать наружные карманы. Нашлись: носовой платок в крупную клетку, сложенный вчетверо; рубль восемьдесят пять копеек — серебром и медью; полупустая пачка «Беломора». Во внутренних карманах — ни паспорта, ни иного удостоверения.

— Будто специально ничего с собой не брал, гад, шёл налегке, в один конец, ск… — прокомментировал капитан.

Но нет. Поспешил с выводом. Нашлись некоторые официальные документы: счёт из вытрезвителя на шесть рублей сорок копеек за «оказанные услуги» и погашенный приходный кассовый ордер с круглой печатью. В шапке значилось: «Вологодский медвытрезвитель УВД по г. Вологде, ул. Ленинградская, 73».

Две бумажки, две памятки о том, как человек опускался на дно и коснулся его на улице Ленинградской.

— Антип, — констатировал Петрович, протягивая бумаги капитану. — Дата за прошлый год. Бумага, смотри, вся пожелтела и края истрепались — носил с собой зачем-то так долго. Зачем? А может, просто забыл в кармане.

Савельев развернул приходный кассовый ордер, щурясь от табачного дыма сигареты, прикушенной в углу рта, ознакомился с документом.

— Понятно, понятно… Ясно, ясно… Тут имеется антисоциальное поведение во всех смыслах. Типок, однако, типок…

Савельев сунул бумаги в нагрудный карман рубашки, хлопнул ладонью по груди: «Потом разберёмся».

— Теперь на могилу надо, к Марфе. Ключи искать. Без них не выберемся.

— Поясните. Не понял.

— Александр, расскажи всё подробно. Капитан у нас без вводных работать не привык.

— Ага, — подтвердил Савельев. — Чо там ещё?

Шило стал пояснять. Говорил коротко, по-деловому, без эмоций.

Капитан выслушал всё до конца внимательно, не перебивая, потом посмотрел на небо — которого не было видно, — потом на наручные часы — «Полёт».

— Тогда — айда на кладбище.

«Буханку» в молочной мути отыскали не сразу — пришлось походить вокруг. Но нашли. Стояла на месте, ждала их терпеливо, как верная лошадь.

— На будущее — мотор не глуши и фары оставь всё включёнными, — сказал Петрович.

— Толково. Принято. Ну, поторопимся. Чувствую — время не на нашей стороне.

Савельев повернул ключ зажигания, и мотор чихнул, схватил, заурчал ровно и штатно. Цепь ГРМ не гремела.

***

Упырём Антип стал прямиком из шабашников. Как раз в прошлом году, в августе, закончили строить объект — зерносушилку в колхозе под Вологдой. Шабашка была левая, без договора, на чёрный нал.

Таких, как Антип — шабашников, по стране в те годы бродили тысячи.

Обычное дело, на которое местные власти закрывали глаза, потому что объекты надо сдавать, а своих рабочих рук не хватало. Заказчиком выступал колхоз или совхоз. Деньги у них водились, а вот возможности оформить стройку через «Межколхозстрой» — не всегда. Там очередь на годы, бумаги в три экземпляра, согласование в районе, области и вечное — «нет фондов».

Росли в колхозах стройки, а бумажки по ним писали задним числом, а то и вовсе не писали. План важнее печати, объект важнее договора. Всем выгодно — колхозу новый объект, шабашникам — деньги. Тут целая философия советского хозяйствования: главное — сдать, отчитаться, закрыть. А как — неважно. Шабашники, левые договоры, чёрный нал — всё это детали и мелочь.

Зерносушилку сдали в срок, как договорено было. Деньги поделили, бригадир дал отступного участковому и разъехались кто куда.

Антип свою долю получил сполна — толстая пачка десяток, пахнущая свежей типографской краской. Денег хватило бы на полгода тихой жизни в деревне. Но Антип не умел жить тихо. Антип в Вологду подался — долю свою пропивать. Пересчитал деньги в кабине попутного грузовика, дважды. Рубли в кармане жгли, тянули к магазину и к ресторану. Денег у него было много, а совести — ни на копейку. Ему казалось, что совесть — это просто слово, придуманное для тех, у кого нет денег. А у него деньги были.

Три дня он гулял в ресторане при гостинице с проезжими шофёрами. Шофёры те народ бывалый, пьют умеючи, но и у них есть предел. Антип тот предел перешёл ещё на второй день. На третий его уже терпели из уважения к деньгам. А на четвёртый дружинники вынесли вперёд ногами из гостиницы за дверь — за его ночные дебоши.

Шофёры, вчерашние собутыльники, стояли в сторонке и курили. Кто-то из них сказал: «Пропадает мужик. Жалко». Никто ему не ответил – жалко на самом деле не было.

А в вытрезвитель на Ленинградской, 73 попал он уже с вокзала, где ночевал который день — и не вспомнить. Вошёл Антип в полный штопор. Пока дежурный по вокзалу его не приметил и не взялся за телефон.

Из вытрезвиловки вышел наутро — трясёт всего, глаза — пустые, как у сома на прилавке. Кинулся к магазину, а там — до одиннадцати. Прилёг на асфальт у входа, схватился за сердце. «Всё, помираю», — подумал Антип и обоссался струёй на асфальт под себя.

И было ему на это всё равно. Мозг уже не работал, только горло горело и руки тряслись. Душу бы сейчас заложил за стакан «Столичной». Он лежал у запертых дверей, в которые не войти, как в царствие небесное, и понимал: дошёл. Точка. Ниже некуда.

Сердце колотилось где-то в горле, руки сводило судорогой, перед глазами плыли зелёные круги. Антип знал это состояние — белая горячка шла к нему на встречу. В прошлый её приход откачали Антипа в больнице.

Откуда ни возьмись подкатила «инвалидка» — «Запорожец».

В ней дед с бельмом на глазу — маленький, сухой, в засаленном пиджачке и кепке-восьмиклинке. Бельмо на левом глазу светилось молочным, правый — чёрный, блестящий, как спелая вишня — зыркает по сторонам воровато.

— Хочешь, чтобы боль ушла? — спросил. — И чтобы никогда не возвращалась?

Голос у деда был спокойный, даже ласковый, такой бывает у фельдшеров перед уколом. «Фельдшер, — подумал Антип. — Сейчас укольчик поставит — и всё пройдёт».

— Хочу, — пошевелил губами Антип.

Слово еле вышло наружу хрипом, почти неслышным.

Но дед услышал. Для деда хватило и шёпота.

Он уже открывал бардачок, где лежала бутылка «Столичной» и гранёный стакан. Налил до краёв.

«Экспортная, — успел заметить Антип английские буквы».

Рукой трясущейся поднёс, пригубил стакан экспортной. Опрокинул внутрь. Водка обожгла горло, застряла комом, но Антип с усилием протолкнул вниз. Ударило в голову.

А дед и скажи тогда непонятное: «его летедьлетсе онно итс еинедив и адова и ворк еамиб е, едоборп онамеж ир копя итвон иде».

— Ну что? Полегчало у тебя на душе?

Антип замер, прислушался к себе. Там, где ещё минуту назад всё горело, колотилось и выло, — вдруг стало пусто. Тихо. Спокойно. Как в могиле.

— Вроде полегчало, — сказал и улыбнулся. Впервые за много дней.

Не разобрался Антип между «полегчало» и «ничего не чувствую».

— Тогда запей, — старик протянул второй стакан — уже томатного сока, такой, как в кинотеатрах в буфете наливали. И сырок «Дружба» следом предложил.

И второй следом опрокинул в себя Антип. Только томатная жижа оказалась не соком — алая, густая, липкая, со свинофермы колхоза, где зерносушилку они отшабашили…

Кровь…

Антип уставился на стакан, потом на деда, потом на свои руки, перепачканные красным. А дед всё улыбался, кивал, похлопывал его по спине:

— Молодец, молодец, привыкай.

Слова непонятные, которые дед шепнул, были из Евангелия от Иоанна, но прочитанные наоборот, хвостом вперёд.

Там, где священник на литургии вливает вино в чашу, смешивая с водой, произносит:

«И един от воин копием ребра Ему прободе,

и абие изыде кровь и вода;

и видевый свидетельствова,

и истинно есть свидетельство его».

А у деда-то, который с бельмом, всё вышло шиворот-навыворот.

Смерть вместо жизни. Свинство кровавое вместо святости и сырок «Дружба» вместо причастия.

С того часа Антип не ведал, где у него душа. И была ли вовсе.

То ли заложил, то ли пропил.

Не чувствовал более души своей.

В то мгновение, когда серебряная пуля из «Стечкина» коммуниста и капитана госбезопасности Савельева вошла Антипу в лоб — тоже не чувствовал он своей души, а только пулю — и ту недолго.

***

Могилу Марфы нашли не сразу. Туман дурил, всякий раз возвращал к обелиску с потускневшей когда-то красной звездой. Трижды выводил к нему. А после вывел к трём свежим ямам, вырытым рядышком.

— Вот, ск…, — выдохнул Савельев.

— Не стоит сквернословить на кладбище, капитан. Здесь слова особый вес имеют.

— Заметь, Петрович, — я ничего такого не сказал.

— А в мыслях подумал. И в мыслях не стоит, — Петрович постучал себя пальцем по виску. — Здесь мысли слышны. Особенно не хорошие.

— У нас вся работа не хорошая, — буркнул Савельев.

Голоса Петровича и Савельева звучали приглушённо, будто кто-то сверху накрыл их стеклянным колпаком. Шило покосился по сторонам — никого. А верно сказал Петрович — ощущение, что слушают, было.

Ямы ровные, словно по лекалу. Будто не лопатой, а циркулем по чертежу вычерчивали. И ни следа ноги рядом. Будто копал не человек, а само место разверзлось и ждёт.

Шило заглянул в одну — дна не разглядеть. Перевёл взгляд на другую — та же бездонная чернота, только сыростью тянет.

— Бездонные, — сказал Петрович.

— Для кого эта геометрия, мужчины, а? Есть идеи? Для кого такая работа ювелирная? — спросил Шило.

— Для нас, — ответил Савельев. — На вырост всё приготовлено. Как подрастём — так и пригодится. Значит, не сегодня.

— Свежие, — Петрович ступал по самому краю, обходя одну из могил. — Сегодня копали. Час назад, не больше.

— Ты это, Петрович, чего, примеряешься, что ли? — капитан скривил губы в подобие улыбки, но в глазах застыла настороженность.

— Сама выберет, — Петрович махнул рукой в молочную муть. — Давайте туда.

Савельев хотел ещё что-то сказать, но передумал. Только подтянул кобуру повыше. Шило отметил: капитан нервничает. А занервничаешь тут.

И пошли. Сделали сотню-другую шагов. Шаги стали глухими, будто ступали не по земле. И кроме шагов — тишина такая, что сама превращалась в назойливый звук — тонкий, нудный, как комариный писк, как гудение проводов высокого напряжения.

Вдруг — «дзинь». Потом ещё раз — «дзинь-дзинь».

Все трое замерли на полушаге. Звук был резкий, металлический, чужой среди этой ватной тишины.

— Там что-то есть, — сказал Шило.

— Или кто-то есть, — поправил Петрович. — Манит кто-то.

Шило услышал уже сбоку от себя — «щелк». Это капитан снял «Стечкина» с предохранителя.

Потом опять впереди — «дзинь-дзинь». Теперь звук был ближе.

Сбоку — «тявк-хрясь». Капитан дослал патрон в патронник. Металл «Стечкина» клацнул и замер — готово.

Между пальцев Петровича показалось алое свечение.

Вот она.

Могила Марфы. Свежий холмик.

А на кресте — ворона сидит, глазки-бусинки.

В клюве — ключи с брелоком «чебурашкой».

— Твои?

— Мои.

— Тсс… тсс…, — Савельев подался вперёд плавно, почти неслышно, прикидывая про себя дистанцию — когда бить наверняка. — Цып-цып-цып, птичка, цыпа-цыпа-цыпа…

«Дзинь-дзинь», и ворона перелетела на крест соседний и дальний.

«Дзинь-дзинь».

— Вот, ск…, — Савельев выпрямился, бросил взгляд на Петровича.

— Постой, капитан. Так не пойдёт, — остановил Савельева Петрович.

Петрович отступил на шаг, освобождая место для Шило.

— Попробуй ты.

Шило поправил сумку на плече. Сделал первый шаг. Шаг вышел коротким, неуверенным, будто не по земле ступал, а по тонкому льду.

— Не спеши только.

Шило кивнул.

Ворона сидела неподвижно - ключи в клюве замерли, только голова чуть повернулась на бок — глаз-бусинка смотрел на Сашу, моргнул.

Третий шаг. Четвёртый.

Шило уже видел каждое перо на птице — чёрные, с синим отливом, будто промасленные.

Пятый шажок.

«Не спугни, не спугни», — стучало в висках.

Расстояние — вытянутая рука. Ворона не шелохнулась.

Шило протянул руку.

И тогда ворона наклонила голову. Ключи соскользнули с клюва — не упали, а повисли на кресте. Аккуратно так, будто вешала на гвоздь в прихожей.

Ворона хлопнула крыльями. Вспорхнула. Только чёрное пятно на мгновение повисло в молочной мути — и растаяло в ней.

Шило вздрогнул.

— Есть! — Шило рванул ключи с креста, железо звякнуло уже по-домашнему, сжал в кулаке, поднял над собой победно.

— Уф…, — выдохнул Савельев.

— Уф…, — выдохнул Петрович. — Теперь пошли на выход. Если выпустит. Сейчас и проверим.

На обратном пути сразу стало заметно, что туман рассеивался. Сквозь прорехи показалось небо — бледное, с ещё утренней голубизной.

А на дороге ведущей к кладбищу — «буханка» горела всеми своими огнями — мотор не глушили.

Никто из троих — ни оперуполномоченный отдела «Ч» КГБ СССР, ни преподаватель ПТУ №** — обходник Петр Петрович, ни Шило — трижды судимый рецидивист новый хозяин «Громника» — никто не понял, не заметил, не обратил внимания на разницу, которая городскому жителю порой не заметна.

А надо бы.

На могильном кресте Марфы обходницы они видели не ворону.

Это был ворон — птица совсем иная.

К примеру, в скандинавских сагах вороны — «Мысль» и «Память», облетали каждый день весь мир, а вечером садились на плечи Одина и шептали ему на ухо всё, что видели: про людскую ложь и правду, про честные сделки и тайные предательства, про все слёзы и кровь, что пролиты на земле в этот день.

В кельтских сказаниях ворон — вестник смерти и проводник душ.

В славянских — он птица вещая. И крик его — предсказание и молчание — тоже.

А ещё ворон — чёрен-чёрен… как…

Как что же он чёрен?..

Как коверкотовое пальто колдуна Джафара.

Глава 12

«Товарищ Веретенникова, товарищ председатель, мы там у вашего сельсовета, на заднем дворе, упыря-кровососа завалили. Я интересуюсь — он там сейчас лежит? Или в разломе остался, по ту сторону бытия?»

Славное выдалось бы начало рабочего дня для председательши Дуняши. Ох и славное.

Капитан Савельев вообразил эту сцену столь отчётливо, что даже передёрнул плечами, пока зелёный «газик» замедлял ход напротив их «буханки». Он представил её лицо — сначала непонимающее, затем округлившееся, а после — то самое, с каким она, наверное, внимала докладам о недовыполнении плана по яйцам или удоям. Яйца и удои — привычная забота. Упырь же — перебор даже для самого неудачного на события утра.

«Недовыполнение плана по упырям», — усмехнулся Савельев про себя.

Начинать беседу он, разумеется, намеревался иначе.

Совсем иначе. Никаких упырей. Никаких разломов. Никакого «по ту сторону».

— Здравствуйте, товарищ председатель, — произнёс Савельев, опустив интонацию до будничной, почти скучной. — Какими судьбами?

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищи! — приветствовала Дуняша, не выходя из машины. — Думала, вы уже уехали.

— Решили в таком тумане не ехать, — ответил Савельев слишком поспешно, упустив из виду, что над ними лучилось безоблачной синевой.

Лицо Дуняши выразило полное недоумение. «Туман? — говорили её глаза. — Какой ещё туман?»

Петрович незаметно дёрнул капитана за край рукава.

— В переносном смысле, товарищ председатель, — выкрутился тот. — Туман в головах после бессонной ночи. Машина, товарищ председатель, снова подвела. В ночь пришлось ремонтировать. Цепь ГРМ — слабое место у этой модели. И так и сяк вертели. И туда и сюда. Но справились, общими усилиями.

Савельев врал без сучка и задоринки, как это умеют делать опера, — ни одного «э-э-э», ни одной запинки. Выучка.

— А у вас как день начался? У нас — так себе, — вмешался Петрович.

— Тоже с хлопот, товарищи. Тоже с хлопот. Впрочем, как всегда. Вот бумаги пока все собрала с бухгалтерии. Отчётность в район — справки, сводки. А приём к двенадцати. А у меня ещё километров сорок. Счастливого вам пути, — Дуняша махнула водителю. Короткий, хозяйский взмах — как у человека, привыкшего командовать.

— И вам счастливо, товарищ председатель! — ответили трое почти хором, будто репетировали.

«Газик» чихнул, дёрнулся и исчез, оставив после себя лишь облачко пыли на прощание.

Пыль ещё не успела осесть, когда Петрович прервал тишину:

— В разломе остался, — сказал и сам себе кивнул.

— Сто пудов, железобетонно, даже к бабке не ходи, — согласился Шило. — Бумаги из бухгалтерии она собирала, а под окном жмур лежит — и ничего? Так не бывает. Можно, конечно, для очистки совести, вернуться — проверить.

— В разломе он, — отрезал Савельев. — В разломе.

— Ну что, — сказал Петрович с той интонацией, с которой озвучивал своим ПТУ-шникам оценки за контрольную работу. — Подытожим. Упырь — в разломе. Марфа — в земле. Мы — здесь. Что дальше?

— Nach Moskau! — сказал по-немецки капитан Савельев и развернул «буханку» курсом на Москву.

Впереди лежала дорога.

За спиной оставалось кладбище, свежий могильный холмик Марфы обходницы, нашедшей свой вечный покой.

Один дохлый упырь в разломе по ту сторону бытия.

***

Шнурка в учительской звали «трудным мальчиком». Во дворе говорили короче и злее: «отпетый». Два привода в детскую комнату милиции, учёт, глухая неприязнь завуча школы и усталое безразличие участкового, ибо участковому уже всё с ним ясно, — вот такой его формуляр — у Шнурка к четырнадцати годам.

Мать — билетёрша в кинотеатре «Ударник», в том самом «Доме на набережной», где ещё не так давно, по историческим меркам, по ночам двери лифта хлопали с металлическим, нечеловеческим лязгом взводимого курка. Этот звук эстафетой тревоги проходил по этажам. За дверями персональных квартир улучшенной планировки замирали, вслушивались: не за тобой ли? — и долго ворочались в постелях, натянув одеяло до самого подбородка.

Валерий был Шнурку ровесник — и полная противоположность. В отличие от Шнурка, у Валерия был папа — конферансье в «Москонцерте», человек, умеющий держать спину и держать паузу между тостами за советское искусство. А мама — музыкальный редактор там же, в «Москонцерте».

Словом, Валерий — мальчик из хорошей семьи. Из очень хорошей.

Насколько хорошей, спросите вы? А настолько, что когда ещё дошкольником Валерий в костюме зайчика с длинными ушками плясал под домашней новогодней ёлкой в хороводе таких же детей из квартир с хрусталём в сервантах — аккомпанировал этим детям на фортепиано сам Владимир Ашкенази.

К четырнадцати годам Валерию осточертела правильная жизнь, до тошноты, а Шнурок обещал «реальные приключения».

И вот — дом Тверская 8/2.

Шнурок стоял, засунув руки в карманы, перед мемориальной табличкой на фасаде — в дань памяти народного художника СССР, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий СССР, академика Дмитрия Аркадьевича Налбандяна.

— Смотри, Валерка. Тут главное — не ссать. И не дергаться.

— Я не ссу, — сказал Валерий обиженно.

— Ссышь. Но это лечится. Я уже всё разведал накануне. Вход в подвал — с торца. Не забудь свой «Зенит». Такие фоточки сделаем — закачаешься. Ни у кого таких нет. Вообще ни у кого. И не забудь про фотовспышку. Фоточки будут, Валерка — закачаешься.

Валерий кивнул.

— Не забуду. Я уже плёнку купил — две катушки.

Он уже представил, как листает пачку свежих глянцевых фотографий, а Светка Соколова наклоняется через парту и говорит: «Ой, Валера, это ты сам снимал?» И в глазах у неё — уважение, которого так не хватает и которого никогда не бывает много, в четырнадцать.

— Все ахнут, — уверенно сказал Шнурок и двинулся в обход дома.

Валерий — за ним.

У торца дома, за мусорными баками, Шнурок остановился.

— Тутачки, — кивнул он на пристройку входа, ведущего в подвал. — Теплотрасса там, старая и ещё довоенная. Трубы уже холодные, а раньше по ним гнали пар — туда, в самый Кремль.

Шнурок показал в сторону Кремля.

— А там не опасно? — засомневался Валерий. — Ну… обвалы там всякие или ещё что?

— Сдрейфил? Не боись, студент, всё просчитано. Я вчера уже разведывал с фонариком. До самого коллектора дошёл. Там стена кирпичная, в одном месте разобрана. За ней — тоннель в «Метро-2».

— То самое? Секретное?

— Какое же ещё! Видал? — Шнурок довольно хмыкнул и полез в карман.

— Ого! Ничего себе! Дай глянуть, — Валерий протянул руку, но Шнурок уже сам сунул находку ему в ладонь.

Петлица — малиновое сукно, выцветшее до кирпичного оттенка, ромбом, с серебряным кантом по краю. В центре — эмалевая звезда, красно-белая, с серпом и молотом.

— НКВД, — важно сказал Шнурок, забирая находку обратно.

— Когда пойдём? — глаза Валерия уже горели огнём азарта.

— Сегодня, как стемнеет, — в одиннадцать. Встретимся у магазина «Сыр».

Валерий поморщился, будто лимон разжевал.

— У «Сыра»? Серьёзно?

— А что такое?

— Слушай, ну какой «Сыр»? Идти на такое дело, а встречаться у какого-то… «Сыра». Вообще не то.

— А где ж тогда? — в голосе Шнурка прозвучало понимание того, что Валерка, неожиданно для него, говорит, всё-таки, дело.

Валерий подумал пару-тройку секунд, напряжённо сдвинув брови и выпалил:

— Давай у кафе «Космос».

***

Наступившее воскресное утро начиналось в квартире работников «Москонцерта» с кофе и тишины.

Глава семьи листал свежий номер «Советской культуры», его супруга перебирала ноты к предстоящей записи.

— Валера, завтракать! — позвала она.

В ответ из комнаты сына не раздалось ни звука.

— Валерий! — уже громче.

И снова нет ответа.

Родители встретились взглядами.

Отец отложил газету, поднялся из-за стола, проследовал по коридору к сыновней комнате и постучал.

— Валерий, ты спишь? Пора вставать.

Приоткрыл дверь.

Кровать пуста; одеяло — безукоризненно заправлено, будто на ночь вообще не ложились; подушка не хранила вмятины.

— Лиля, — позвал он. — Его нет.

Она подошла, заглянула через плечо мужа.

— Он, может, рано ушёл? — бросил отец с надеждой на глупость. — На репетицию?

— В воскресенье? — мать мотнула головой. — В музыкалке выходной.

В дом работников «Москонцерта» вошла тревога. Обзвонили музыкалку, друзей, одноклассников — всёбезрезультатно.

В одиннадцать утра в прихожей гулко хлопнула дверь.

На пороге замер их сын.

Узнать его было невозможно.

Куртка — измазана чем-то чёрным, маслянистым. Джинсы — в глине и пыли, какой не бывает на московских улицах. Ладони — сбиты в кровь, под ногтями — грязь. Лицо бледное, как воск, и тоже измазанное. Глаза — открытые, но пустые. Он смотрел сквозь родителей, сквозь стены, сквозь этот мир.

— Валера, — мать кинулась к сыну. — Валера, где ты был? Сынок?! На тебе лица нет! Что случилось?

Он не ответил, прошёл мимо матери, мимо отца, не разуваясь, в свою комнату.

— Валерий! — голос отца стал жёстким. — С тобой разговаривают. Немедленно объяснись! Где тебя носило?

Валерий вошёл в комнату. Упал на кровать лицом вниз — не раздеваясь, не снимая грязные кроссовки.

— Это чёрт знает что такое! Ты что, оглох?! — отец сделал шаг, но мать положила руку ему на грудь, остановила в прихожей.

— Погоди.

Она вошла в комнату следом за сыном. Осторожно опустилась на край кровати. Погладила сына по спине, по голове.

— Сынок… — голос у неё дрожал. — Сынок, что случилось? Ты можешь мне сказать? Почему ты молчишь?

Валерий лежал лицом к стене. Не двигался.

Мать гладила его волосы, привычно, как в детстве, когда он болел.

И вдруг… Она раздвинула пальцами тёмные, спутанные пряди.

И замерла.

У самого виска, среди тёмных волос, белела тонкая серебряная нить. Не одна — несколько. Седые. На голове четырнадцатилетнего мальчика.

— Что с тобой, мой мальчик?.. — прошептала она. — Ты можешь мне сказать? Почему ты молчишь?

Валерий повернул голову, посмотрел матери прямо в глаза. Его взгляд стал осмысленным — на одно мгновение. Губы шевельнулись.

— Мама…

— Да, сынок, я здесь, я слушаю, — она сжала его руку.

— Я видел… — голос сына был чужим, незнакомым. — Я видел народного комиссара товарища Ежова.

— Что? — она не поняла. — Кого?

— Я видел товарища Ежова.

Мать отпрянула.

В дверях стоял отец. Он всё слышал. Его лицо, всегда такое выдержанное, лицо человека, умеющего держать паузу между тостами за советское искусство, побелело.

— Лиля! — почти прокричал он. — Лиля! Вызывай неотложку!

***

Информация о том, что в Московских подземельях видели главу НКВД Ежова, быстро по каналам секретной связи достигла самого верха.

Новости такого сорта не путешествуют обычными проводами. Для них есть другие каналы — те, о которых рядовой гражданин не подозревает. Шифровка пошла по цепочке, которую нельзя назвать вслух даже сейчас.

К пятнадцати тридцати шифровка легла на стол правительственной дачи члена политбюро.

Константин Устинович Черненко как раз допивал чай, когда ему доложили, что с подмосковного секретного узла связи прибыл фельдъегерь с донесением-шифрограммой под грифом «молния».

— Только что прибыл фельдъегерь, Константин Устинович, — сказал вошедший начальник личной охраны члена политбюро. — Гриф «Молния».

Черненко знал этого человека пятнадцать лет, и за все пятнадцать ни разу не слышал в его тоне лишней ноты.

Константин Устинович отставил стакан.

— Зовите.

Вошёл молодой лейтенант — лет двадцати пяти. В правой руке серый бронированный дипломат с матовой поверхностью; на стыке створок алел сургучный слепок с печатью. От запястья фельдъегеря тянулась титановая цепочка, кисть сковывал наручник — ключ от него на секретной узловой станции связи, у дежурного майора.

Лейтенант вытянулся по стойке смирно.

— Товарищ Черненко…

— Ведомость, лейтенант, — прервал ненужный доклад член политбюро.

Лейтенант протянул приготовленный в левой руке планшет с бланком о получении секретной корреспонденции.

Константин Устинович взял авторучку, расписался о получении, поставил дату и точное московское время.

— Можете быть свободны.

Три росчерка пера — и груз ответственности перекочевал с фельдъегерской титановой цепочки на плечи члена политбюро. Лейтенант козырнул, развернулся и вышел.

Черненко вскрыл конверт, когда дверь за молодым лейтенантом закрылась. За дверью ещё какое-то время слышались шаги — удаляющиеся, ритмичные, как удары метронома. Черненко дождался, когда они стихнут окончательно, и только тогда провёл ножом для бумаг по краю клапана конверта.

Одно место в сообщении ему пришлось прочитать три раза:

«…СОГЛАСНО ПОКАЗАНИЯМ: В ПОДЗЕМНЫХ КОММУНИКАЦИЯХ МОСКВЫ (Р-Н ТВЕРСКОЙ УЛ.) ИМЕЛСЯ ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТАКТ С ГРАЖДАНИНОМ, ОПОЗНАННЫМ КАК НАРКОМ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ЕЖОВ Н. И. ОПИСАНИЕ ПРИМЕТ СОВПАДАЕТ С АРХИВНЫМИ ФОТО. ПРОВОДИТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА…»

Константин Устинович понял, что надо звонить Брежневу в Завидово, без промедления.

Два длинных гудка в трубке «вертушки». Всегда их было два — ни единым меньше, ни одним больше.

— Завидово, — ответил голос на том конце — молодой, вышколенный, безликий. — Слушаю вас.

— Это Черненко. Соедините с товарищем Брежневым. Немедленно.

— Соединяю.

Пауза. Шорох.

— Гхе-гхе… Я слушаю тебя, Костя.

— Леонид Ильич, ты уже получил шифровку из отдела «Ч»?

— Да, Костя, — голос Брежнева был спокойным, даже ленивым. — Получил. Прочитал. Кто уже знает?

— Пока… Эмм… Я докладывал тебе после апрельского пленума, помнишь? Я распорядился: все сообщения особой важности из отдела «Ч» сперва докладывать нам двоим — мне и тебе. А дальше — на твоё усмотрение.

— Не помню, Костя. Память уже не та. Ну и хорошо. Гхе-гхе… Это ты правильно распорядился. А Юра знает?

— Эмм… Леонид Ильич, спецсвязь не в структуре КГБ. А отдел «Ч» — в структуре. Так что Юрий Владимирович, наверное…

— Юра уже знает, — утвердительно произнёс Леонид Ильич, помогая товарищу Черненко выйти из неловкой ситуации. — Ну и хорошо. Я ему сам позвоню. Остальным пока не надо сообщать. Потому что они… гхе-гхе… обосрутся. У тебя всё?

— Да, Лёня.

— Ну, целую.

***

Чёрная «Волга» двигалась по улице Горького в сторону Кремля. Номера на машине такие, которые не пробить через дежурную часть. Даже если очень захотеть, — номер не значится ни в одной базе.

За рулём — Савельев: руки на баранке «без четверти три». На переднем дремал вполглаза Петрович — портфель на коленях, голова чуть набок, руки скрещены на груди. На заднем — стажёр и рецидивист Саша Шило — руки в положении свободно.

«Волга» притормозила у поворота там, где кафе «Лира», свернула на Бронную, после нырнула во дворы в первый же переулок.

Пятнадцатое отделение милиции.

Савельев заглушил двигатель. Вышли. Петрович зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Ты чего это сегодня, Петрович? Ты чё-то сегодня не в форме, — сказал Шило.

— За полночь тетради проверял с контрольной. У некоторых почерк, как курица лапой, — Петрович подавил очередной напросившийся зевок и приподнял в руке портфель, в котором, вероятно, и были те тетрадки с контрольными.

Дежурный в окошке у входа поднял голову.

— По какому вопросу?

Савельев подошёл к окошку, достал удостоверение, раскрыл, приложил к стеклу, чтоб дежурный рассмотрел «корочку».

— Капитан Савельев. Участковый Греков на месте?

Дежурный перевёл взгляд с удостоверения на капитана, с капитана — снова на удостоверение.

— У себя Греков, — кивнул он.

— Это где его искать, кабинет какой? — спросил Савельев, убирая удостоверение во внутренний карман.

— По коридору направо, — дежурный мотнул головой в сторону длинного, плохо освещённого коридора. — Третья дверь.

— Слушай, Савельев, — сказал Шило вполголоса, пока шли к двери. — Очень зачётная у тебя книжечка. Прямо вездеход. А ты мне такую же, а? Сможешь замастырить?

— А тебе зачем?

— Как это — зачем? Ходить с ней туда-сюда. В парикмахерскую без очереди, к примеру. Достаёшь книжицу красненькую — и тебя сразу к креслу: «Пожалуйста, товарищ, бриться, проходите, садитесь».

— Кореша твои, с кем хлеб-соль делил, не осудят? Не западло тебе с такой книжкой в парикмахерскую ходить? А?

— Так мы им не скажем.

— Хе-хе. Не положено. У тебя своя книжица есть. С ней и ходи.

— Хе-хе. А твоя-то, вроде как, козырнее.

Глава 13

Дверь в кабинет участкового висела на полсантиметра от косяка. Савельев толкнул её ладонью. Кабинет не располагал к простору: сейф в углу, вешалка с фуражкой, стол, заваленный бумагами под завязку. На стенах — пожелтевшие листовки с правилами социалистического общежития, давно превратившиеся в часть интерьера.

А за столом — обычный пацан лет четырнадцати — пятнадцати.

Шнурок сидел в кресле Грекова, словно на троне, даже ногу на ногу закинул — король на именинах. Судя по всему, он чувствовал себя здесь полноправным хозяином, и ему это нравилось. Очередной визит в милицию — всего лишь забавное приключение, не более.

— Здорово, мужики, — бросил пацан, даже не поднявшись. — Чего надо вам?

Савельев нахмурился, разглядев такое чудо. В его глазах мелькнуло что-то среднее между усталостью и профессиональным любопытством.

— Ты кто? Учащийся школы номер сто семьдесят пять Николай Петров, он же Шнурок? — спросил капитан, едва шевеля губами.

— Я и есть Шнурок. А вы, выходит, ко мне.

— К участковому Грекову, — поправил Петрович.

— Так нет Грекова, — Шнурок откинулся с ленцой, небрежно закинул руки за голову. — Вчера он пьяный был в хлам, морду ему разбили. Теперь в больнице лежит, без двух зубов. Говорят, вставные будут — импортные, из пластмассы. А я здесь временно за него.

Очередной привод в милицию Шнурок счёл очередной забавой. Первый был за разбитое окно в подъезде. Второй — за драку с пацанами из соседней школы. Третий и четвёртый он сам уже путал. В пятый раз сегодня. И чо?

Милиция для него была местом, где можно посидеть, послушать нравоучения и уйти домой. Ничего нового, ничего страшного. Взрослые дяди с постными лицами сейчас примутся читать ему мораль. Стандартный набор фраз про светлое будущее, про ответственность перед обществом, про то, что «ты же пионер». Скукотища.

— Вы это, проходите, садитесь, если чё. Закурить есть у вас, мужики? — голос звучал развязно.

Савельев многозначительно посмотрел на Петровича.

— Ну что, дорогой воспитатель, может, ты первый и начнёшь?

Тут Шило подался вперёд, обогнув Петровича и капитана. Лицо его сделалось сосредоточенным и спокойным — таким оно бывало у него только перед работой. Хорошей работой.

— Дай-ка лучше я. Закурить тебе, говоришь? Это можно.

Он полез рукой в карман — будто за сигаретами. Шнурок подумал, что дадут закурить, и разговор пойдёт по-свойски.

Вместо сигареты — короткая, хлёсткая затрещина по затылку. Звук получился сухой и резкий — словно ветку переломили. Щёлкнуло так, что прокатилось по кабинету и затихло где-то в районе портрета Дзержинского.

Шнурок дёрнулся, но не упал — только скосил глаза от неожиданности и обиды.

И Шило включил «воспитательный процесс» на полную. Голос его набирал силу, как паровоз летящий под уклон:

— Ты чо, блатуешь, желторотый! Ты как вообще базаришь?! А?! Ты с кем тут рамсишь? Сидеть! Тебе кто слово давал?! Ты понятия людские хоть какие рубишь? Или так, шнифт проглотил, а раскусить не смог? Сидеть, я сказал! Ты кто по жизни? Ты — полный никто, и звать тебя никак! Ты чо, шкет, урку из себя строишь?! Перед тобой люди повыше рангом! Ты на зоне сутки бы продержался — и то под вопросом. Там таких, как ты, быстро учат уму-разуму. Ты со старшими на равных решил рамсить? Я тогда так с тобой и поговорю. Ты, шантрапа мелкая, слушай меня раз, но запоминай на всю жизнь. Блатовать — это по понятиям жить, а не…

Шило уже собрался продолжить памятку для Шнурка — важную, как ему казалось, на всю его будущую жизнь, — но дверь в кабинет открылась, и вошёл участковый Греков собственной персоной.

Петрович легко тронул Шило за плечо.

— Хватит. Он и так уже понял.

Шило мгновенно переменился. Лицо его разгладилось, поза стала почтительной.

— Здрасте, гражданин старший лейтенант, — вежливо поприветствовал он вошедшего, мгновенно сбросив напор и приняв примерный вид, выработанный годами общения с органами. Только что был грозой малолетних правонарушителей — и вот уже сама любезность.

Шнурок сидел бледный — совсем как мел. Губы дрожали, на лбу выступила испарина, хотя в кабинете было не жарко. Он впервые в жизни не знал, что сказать. Язык будто прилип к нёбу.

Лингвистический спектр слов, которые он только что услышал, разительно отличался от всего, что он слышал раньше — и от нравоучений участкового Грекова, и от бесед в детской комнате милиции. Это был не разговор. Сеанс погружения в мир, о существовании которого Шнурок даже не подозревал. Мир, где слова имели вес, а жесты — значение.

Савельев ещё раз медленно развернул своё удостоверение-«вездеход» — красную книжицу, открывающую любые двери.

— Пойдём, старший лейтенант, на пару слов, — спокойно сказал капитан, приглашая жестом в коридор.

— Здравствуйте, товарищи, — наконец успел поприветствовать гостей участковый, кивая Петровичу и Шило, уже выходя из кабинета.

Савельев, обернувшись в дверях, бросил на ходу:

— А вы тут пока начинайте потихоньку. Потихоньку только. Я скоро.

Дверь плотно закрылась, отрезав кабинет от коридорного шума. Стало тихо — так тихо, что Шнурок услышал, как бьётся его собственное сердце.

— Смотри сюда. Быстро. Вот на этого дядю, — Шило показал пальцем на Петровича. — Этот дядя будет тебя сейчас спрашивать. Ты будешь честно отвечать. Понял? Ты понял меня?

— Я всё понял… — едва слышно прошептал Шнурок.

— Ну что, Николай… — мягко сказал Петрович, почти ласково, как на уроке. — Попрошу тебя полностью сосредоточиться и отнестись с полной серьёзностью к нашей беседе. Это не школьная контрольная, где можно отсидеться на задней парте и списать у соседа. Сначала поговорим подробно, потом напишешь всё, что вспомнишь. Про подвал, про «Метро-2», про то, что вы там видели и что не видели, но что вам, возможно, только показалось. Про твоего друга Валеру. Без спешки и без вранья. Договорились?

Петрович говорил ровно, без нажима. Достал из портфеля чистые листы — несколько штук. Ручка с колпачком легла поперёк верхнего листа. Привычный жест учителя, готового принять контрольную работу. Поправил очки — стёкла на миг блеснули, как два маленьких прожектора, осветивших душу нерадивого ученика.

«Ты понял?!» — хотел было добавить Шило, но, глядя на Шнурка, понял сам: это уже лишнее. Пацан и так был готов писать всё, что скажут, и даже больше. Эффект превзошёл ожидания.

Пока в кабинете участкового Грекова шла беседа с основным свидетелем, в коридоре отделения милиции разворачивался свой, не менее напряжённый диалог.

Капитан Савельев стоял, прислонившись плечом к стене, выкрашенной бледно-зелёной краской. Участковый Греков — краснолицый, с тяжёлым, припухшим носом — слушал капитана с выражением человека, которому только что сообщили, что его корова всю жизнь была секретным агентом инопланетной цивилизации.

— …так что, старший лейтенант, — завершал вводную Савельев, понизив голос до полушепота, которым в органах принято сообщать новости, способные вызвать инфаркт у неподготовленного слушателя, — этот пацан, Шнурок, и его дружок Валерка — теперь объекты нашей общей заботы. Приоритетной. С грифом «молния», но без фейерверков.

Греков хотел было уточнить, про какие именно фейерверки идёт речь, но Савельев уже перехватил инициативу.

— Вы, товарищ Греков, сейчас быстро, но предельно аккуратно собираете всё, что есть на этих двоих. Характеристики из школы. Сведения из детской комнаты милиции. Любые — подчёркиваю, любые — упоминания о подвалах, тоннелях, «Метро-2», легендах о призраках НКВД. Всё, что может быть связано с… — Савельев выдержал паузу, достойную самого Константина Сергеевича Станиславского, — с народным комиссариатом внутренних дел товарищем Ежовым.

— Есть, товарищ капитан, — ответил участковый, мысленно проклиная вчерашний вечер в кафе «Лира», где он имел неосторожность перебрать на банкете в честь получения звания сослуживцем. Перебрал с такой самоотдачей, что лицо его с утра украшал не естественный румянец, а нос светился кумачом. — А что конкретно от меня требуется в смысле оперативных мероприятий?

Греков, который сам был отцом двоих сыновей-погодков, известных всему району своими художествами, принял всё близко к сердцу. Слишком даже близко.

— Конкретно — следующее, — Савельев загнул первый палец. — Подписка о невыезде на Петрова. Чтобы ни шагу из района. Контроль ежедневный — отметка в дежурной части в восемь утра и в восемь вечера. И без фокусов. Если опоздает хоть на минуту — сразу звоните.

Греков кивнул. Это было выполнимо.

— Будет он у меня как мышь под веником, товарищ капитан. Не сомневайтесь.

— Второе. — Палец загнулся. — Собрать всё на обоих. Характеристики из школы, из детской комнаты. А… Это я уже говорил… Соседей опросить. Родителей. Особенно родителей.

— Всё понял.

— И последнее. — Савельев посмотрел Грекову прямо в глаза — тяжёлым, безжалостным взглядом, от которого под кителем зачесалось, а на спине выступил холодный пот. — С завтрашнего дня — не пейте. Ни до обеда, ни после. Пока не разберёмся. Это не совет, не рекомендация и не дружеское напутствие. Это не просьба. Это указание.

Греков сглотнул. Сказать ему хотел много чего — про тяжёлую работу, про то, что он, между прочим…, — но набрал в грудь воздуха и выдавил только:

— Есть.

Савельев кивнул, развернулся и толкнул дверь. В кабинет он вошёл уже с другим лицом — будничным, почти скучающим, как у человека, который только что решил вопрос с вывозом мусора.

— Ну что, Петрович, — сказал он, проходя к столу, — как успехи? Наш юный следопыт уже написал нам роман с продолжением?

— Пока только начало. — Петрович поправил очки и приподнял исписанный лист, словно демонстрировал неудачную контрольную завучу. — Тут есть всё: и запах сырости, и шаги, и голоса. И даже утверждение, что в подвале «время шло не как обычно, а как-то боком». Я цитирую дословно.

Савельев взял лист, пробежал глазами, хмыкнул.

— «Боком», значит. Ну-ну. Тогда продолжим прямо с этого места. — Капитан вернул лист Шнурку и сел рядом с Петровичем.

***

В подвале было темно настолько, что даже луч мощного савельевского фонаря упирался в вязкую черноту, не пробивая и пяти метров. Свет просто исчезал, словно его поглощала невидимая губка. Воздух стоял тяжёлый, сырой, с привкусом ржавчины и ещё чего-то неуловимого — то ли старого бетона, то ли времени, застоявшегося здесь намертво, как вода в лесном болоте. А может, и того и другого вместе.

— Батарейки новые, — буркнул капитан, щёлкнув фонариком. — Хорошие батарейки, японские.

— Не в батарейках дело, — отозвался Петрович из темноты. — Здесь свету нечем отражаться. Стены всё жрут. Как чёрные дыры.

Шило шёл последним, прижимая к боку спортивную сумку. «Громник» внутри был тёплым — слишком тёплым для обычной книги, составленной из бумаги и кожи, — и это тепло пульсировало в такт его шагам.

— Налево, — сказал Петрович, не оборачиваясь.

— Откуда знаешь? — спросил Савельев.

— Чувствую.

Они свернули. Трубы над головой — старые, ржавые, ещё довоенные, с клеймами давно забытых заводов — тянулись куда-то вперёд, в непроглядную темноту. Под ногами хлюпала вода.

— Стойте, — Петрович поднял руку.

Они замерли.

Перед ними, вынырнув из темноты, появилась дверь. Неприметная, железная, с облупившейся краской — таких в московских подвалах сотни, если не тысячи. Обычная техническая дверь, за которой обычно прячутся трубы, счётчики и вековая пыль.

— Ну что, — сказал Савельев, щёлкнув фонариком ещё раз. Зажмурился на секунду от яркого света. — Пришли. Сейчас посмотрим, где тут у нас народный комиссар Ежов тусуется.

— Сидит где-нибудь, гад, и расстрельные списки подписывает, — буркнул Шило из-за его спины. — А может, уже бумажки перебирает: кого первым, кого вторым. Актуально, вообще-то.

— Отставить разговоры, — Савельев взялся за ручку, дёрнул. Дверь не поддалась, не шелохнулась даже. — Вот… ск… Намертво. Будто кто-то приварил с той стороны. Или приколотил.

— Сейчас, — Петрович подошёл, провёл ладонью по зазору между дверью и косяком, будто щупал невидимое. — Подожди, капитан. Здесь не простодверь. Здесь… — он замолчал, нахмурился.

— Что там, Петрович? — спросил Шило, подходя ближе.

— Здесь, — Петрович снял очки, тщательно протёр их краем рубахи, надел обратно, — порог. Самый настоящий. Тонкий. Почти как тот, в лесу, где мы с Лешим гуляли. Только там лес, а здесь — Москва и подземелье.

Савельев отступил на шаг, положил руку на кобуру.

— Ты хочешь сказать, мы сейчас, в центре Москвы, у чёрта на рогах, стоим перед таким же разломом? Под домом, где люди живут, спят, чай пьют, телевизор смотрят про Олимпиаду? Где дети в песочнице играют?

— Не разломом. Порогом. Он тоньше, но может быть опаснее. Разлом — дверь открытая настежь. Порог — щель. Туда и могут затянуть. Сами не заметите, как окажетесь по ту сторону.

Капитан дёрнул дверь ещё раз, с чувством, но результат не изменился — железо даже не скрипнуло.

— Не дёргайся, капитан, — Шило обошёл его, присел на корточки перед замком, прищурился. — Дай-ка я прикину, что там за хитрость.

Он впился взглядом в замочную скважину — секунд пятнадцать, не больше. Покачал головой, щёлкнул языком, потом понимающе хмыкнул. В глазах мелькнуло профессиональное удовлетворение — такое бывает у сапёра, который понял, какую мину ему подложили.

— Петрович, скрепки есть в портфеле?

— Какие скрепки? — не понял тот.

— Обыкновенные. Канцелярские. Которыми бумажки скрепляют, чтобы не рассыпались.

Петрович пошарил в портфеле, извлёк спичечный коробок. Протянул.

— Одну дай. Или лучше две, на всякий случай.

Петрович вытряхнул три скрепки на ладонь. Шило взял две, третью оставил про запас. Он аккуратно разогнул одну, превратив в прямой тонкий стержень. Вторую изогнул сложным образом, на конце сделав крошечный крючок. Уложился в минуту — не спеша и без лишних движений.

По тому, как двигались его пальцы, стало ясно: профессионал. Вскрывший на своём веку не один десяток замков — от почтовых ящиков до сейфовых дверей. Фокусник в пустом зале, где бывал он всегда один, фокусник которому не нужно одобрение публики.

— Свети сюда, капитан, — сказал он, не поднимая головы.

Савельев навёл фонарик.

Шило вставил стержень в скважину, чуть надавил, создавая напряжение. Вторым, изогнутым, начал ощупывать внутренности замка — вслушиваясь в едва уловимые щелчки, голоса штифтов, которые послушно вставали на свои места один за другим.

— Первый… — прошептал он.

Щелчок.

— Второй.

Ещё один.

— Третий.

Пауза. Шило чуть изменил угол, повозился ещё секунд пять. На лбу у него выступила испарина — не от напряжения, от сосредоточенности.

— Контрольный — самый хитрый. Ну, давай, родимый, не ломайся…

Что-то внутри замка щёлкнуло громче, увереннее — хозяйским таким щелчком, будто замок наконец признал в Шило хозяина. Тот выдохнул, повернул ручку.

Дверь медленно, с протяжным скрипом, открылась. Скрип был такой, будто её не открывали лет тридцать, а может, и все пятьдесят — с тех самых пор, как нарком Ежов ходил по коридорам Лубянки где-то там сверху и поскрипывал своими сапогами.

— Прошу, — сказал Шило, выпрямляясь и пряча скрепки в карман. — Прошу, граждане начальники, в преисподнюю. Сквознячком подуло, а? Или мне кажется?

— Мастер…, — Савельев переглянулся с Петровичем.

Тот молча кивнул — спокойно, без лишней бравады, как человек, который уже не раз переступал через такие пороги.

— Заходим. По одному. Я первый. Капитан за мной. Александр замыкаешь.

Петрович шагнул через порог — не колеблясь, будто входил в свой собственный дом. Савельев следом, положив руку на «Стечкина», но не вынимая его из кобуры. Шило, прежде чем войти, похлопал по сумке с «Громником» — книга отозвалась коротким, почти ласковым теплом.

Дверь захлопнулась сама собой. Замок щёлкнул.