Синдром предка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - Пролог

«Они спят в нас. Они ждут в нас. Они дышат нашими лёгкими, когда мы не смотрим. Они смотрят нашими глазами, когда мы спим. Не бойся чудовища под кроватью. Бойся чудовища, которое протрёт твои глаза утром и скажет твоим голосом: „Доброе утро“». — Шаманские тексты народа аймара (пер. с кечуа)

— Шаманские тексты народа аймара (пер. с кечуа)

Сербская деревня, месяц назад

В тот день груша зацвела в доме у покойницы.

Мира сидела на шатком табурете у печи и смотрела, как изо рта бабки Станы пробивается первый зеленый росток. Тонкий, бледный, почти прозрачный — он тянулся к свету, пробиваясь сквозь сведенные судорогой челюсти, и на кончике его уже набухала капля, похожая на слезу.

За окном выли собаки. Выли уже третий час, не переставая, и деревенские мужики, собравшиеся у калитки, крестились на каждый вой, но войти не решались. Староста Милан, который еще утром требовал «убрать ведьмино отродье», теперь прятался за спины баб и только шевелил губами — то ли молился, то ли считал убытки от сдохшей скотины, которую за последнюю неделю словно мор скосил.

Мира не оборачивалась на них. Ей было всё равно.

Бабка лежала на лавке, покрытая вышитым рушником, но рушник уже не скрывал того, что происходило с телом. Кожа на лице потемнела и загрубела, превращаясь в кору — морщинистую, глубокую, с трещинами, в которых копошились мелкие лесные жучки. Откуда они взялись в декабре? За окном лежал снег, а жучки ползли по бабкиным щекам, по лбу, по сомкнутым векам, и Мира слышала, как хрустят их панцири, когда она случайно задевала их рукой.

Груша росла на глазах.

Второй росток пробился из левой ноздри. Третий — из уха, разорвав мочку, и теперь на полу собиралась лужица черной, густой, как патока, крови.

Мира должна была кричать. Должна была бежать, звать на помощь, биться в истерике. Ей было девятнадцать, она выросла в этой деревне, видела смерть скота, видела, как умирают люди от старости и болезней. Но такого она не видела никто.

И она не кричала.

Потому что сквозь бабкино лицо проступало другое лицо.

Оно появлялось постепенно — сначала легкой рябью, как марево над летней дорогой. Потом проявилось четче. Огромная женщина с кожей цвета старого меда и глазами, в которых золото перемешивалось с гнилью. Глазами без зрачков, без белков — только два колодца, уходящих в никуда. Волосы женщины струились, как вода, и в них запутались ветки, листья, птичьи перья.

Она смотрела на Миру.

Не сквозь бабку. В ней. Бабка Стана была здесь, под этой личиной, но личина росла, ширилась, вытесняла человеческое. Корни уже проступили на шее, уходя под рушник, в грудь, в живот, оплетая ребра изнутри.

— Тише, — сказала Мира вслух. — Тише, я здесь.

Она сама не знала, к кому обращается — к бабке или к той, другой.

Женщина с медовыми глазами улыбнулась. Из ее улыбки посыпалась сухая листва.

Мира протянула руку и коснулась бабкиного лица. Кора была теплой, почти горячей, и под пальцами Мира чувствовала, как внутри что-то движется — соки, жизнь, та сила, которая заставляла грушу расти из мертвого тела.

В этот момент бабка открыла глаза.

Мира не вздрогнула. Только замерла.

Глаза были не бабкины. Не те выцветшие, мутные старческие глаза, которые она помнила с детства. В них горел все тот же медовый огонь, и Мира вдруг поняла, что бабка здесь, что она видит её, слышит, чувствует — просто не может пошевелиться, потому что тело больше не принадлежит ей.

Из горла бабки вырвался хрип. Грушевые ростки затрепетали, и по комнате разнесся запах — сладкий, приторный, цветочный, смешанный с запахом разложения. У Миры закружилась голова.

— Не бойся, — прошептала она. — Я здесь.

Губы бабки шевельнулись. Из-под коры, из-под набухающих почек пробился голос — не бабкин, а тот, другой, глубокий, как колодец:

— Поздно бояться. Ты уже наша.

Женщина с медовыми глазами наклонилась ближе. Ее лицо заполнило всё пространство, вытеснило комнату, печь, табурет, оставив только Миру и этот взгляд — древний, голодный, ждущий.

— Не дай им проснуться.

Голос изменился, стал бабкиным — усталым, хриплым, знакомым до боли.

— Или разбуди всех.

Мира хотела отдернуть руку, но не могла. Её пальцы приросли к бабкиной щеке, и она чувствовала, как под корой пульсирует что-то живое, как корни тянутся к ней, ищут её, хотят обвить, впитать, сделать своей.

— Третьего... — выдохнула бабка одними губами, и глаза её — настоящие, человеческие — на мгновение проступили сквозь медовую муть. — ...не дано.

Рука Миры освободилась. Она отшатнулась, опрокинув табурет, и врезалась спиной в печь. Горячий кирпич обжег даже сквозь кофту.

Бабка снова лежала неподвижно. Груша больше не росла. Только три хрупких ростка торчали из мертвого лица, и на кончике самого длинного дрожала капля.

Мира смотрела на нее и не могла отвести взгляд.

Собаки за окном вдруг замолчали. Все разом, будто кто-то перерезал им глотки.

А потом за калиткой заурчал мотор.

Черный автомобиль без номеров остановился прямо у дома, разворотив свежевыпавший снег. Мира видела его в щель между занавесками — длинный, блестящий, чужой. Из него вышли двое. Мужчина и женщина. Одинаково строгие костюмы, одинаково пустые лица. Они не смотрели на деревенских, не крестились, не перешептывались. Они просто вошли в калитку, и мужики расступились перед ними, как вода перед носом корабля.

Дверь открылась без стука.

Женщина вошла первой. Она была красива той неестественной красотой, от которой хочется отвернуться, — гладкая кожа, стеклянные глаза, идеальная укладка. Пахло от неё не духами, а чем-то стерильным, больничным, резким.

Мужчина остался в дверях.

Женщина оглядела комнату, скользнула взглядом по телу бабки, по грушевым росткам, по лужице черной крови на полу. Не дрогнула. Только бровь приподнялась — словно оценила качество товара.

— Мира Радованович? — спросила она.

Голос был ровный, без интонаций, как у робота из старого фильма.

Мира кивнула. Говорить не получалось — горло сдавило.

— Ваша бабушка состояла в программе наблюдения. Мы приносим соболезнования.

Женщина говорила «бабушка», но смотрела при этом на грушу.

— У нас к вам предложение. Вы — носитель редкого генетического материала. Ваш дар...

— Какой дар? — выдохнула Мира.

Женщина впервые улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.

— Тот самый, который позволил вам увидеть то, что вы только что видели. Не все это могут. Большинство видят только кору. Вы видели её.

Мира похолодела. Женщина не спрашивала. Она знала.

— Ваша бабка была последней в своем роде. Вы — следующая. Вам восемнадцать? Девятнадцать? Возраст идеальный. Биоматериал свежий, память предков еще не заблокировалась защитными механизмами взрослого мозга.

— Кто вы? — Мира нашла в себе силы встать.

— Мы — те, кто знает, что боги не умирают. Они просто ждут.

Женщина достала из внутреннего кармана пиджака тонкую папку и протянула Мире. Та не взяла. Женщина положила папку на стол, прямо в лужицу бабкиной крови.

— Институт Специальных Антропологических Исследований. Лучшее образование, полный пансион, элитное общество. Вы будете учиться с детьми, в чьих жилах течет кровь шаманов, жрецов, провидцев. С теми, кто, как и вы, носит в себе память древних.

— Я не хочу.

— Хотите, — отрезала женщина. — Потому что здесь, в этой деревне, вас сожгут. Не сейчас, так через неделю. Вы видели их лица? Они боятся. А страх требует жертвы. Им плевать, что вы девятнадцатилетняя девушка. Для них вы — та, из чьего дома растет груша из мертвого рта.

Мира обернулась к окну. Сквозь щель в занавесках она видела толпу. Мужики, бабы, дети — все смотрели на дом. В их глазах горел тот самый голод, который она только что видела в лице медовой женщины. Только там был голод древний, божественный. Здесь — человеческий.

— У вас час, — сказала женщина. — Соберите вещи. То, что осталось от бабушки, сожгут наши люди. По всем правилам.

Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Мужчина задержался в дверях на секунду, и Мира успела заметить, что под воротником его рубашки что-то шевелится. Тонкие, похожие на щупальца отростки тянулись от шеи к затылку, пульсируя в такт сердцебиению.

Дверь закрылась.

Мира осталась одна с бабкой.

Она подошла к телу. Груша завяла. Ростки поникли, почернели, и теперь бабкино лицо снова стало почти человеческим — старым, изможденным, мертвым.

Мира наклонилась и поцеловала ее в лоб. Кора осыпалась под губами, обнажив холодную кожу.

— Я не знаю, что ты мне сказала, — прошептала Мира. — Но я постараюсь не дать им проснуться.

Пауза.

Она посмотрела на медовые глаза, которые всё еще мерещились ей в тенях комнаты, и добавила тише:

— Или разбужу всех.

Через полчаса черный автомобиль увозил её прочь от деревни, от воющих собак, от грушевого дерева, которое успело пустить корни в половицы старого дома. Мира сидела на заднем сиденье, прижимая к груди рюкзак с вещами, и смотрела, как тает в зеркале заднего вида дым над трубой — люди в строгих костюмах жгли дом вместе с телом, вместе с корнями, вместе со всем, что бабка Стана хранила восемьдесят лет.

Женщина напротив изучала какие-то бумаги. Изредка она поднимала глаза на Миру, и в эти моменты Мире казалось, что её сканируют, просвечивают насквозь, видят кости, кровь, ту самую память, о которой говорила женщина.

— Что со мной будет? — спросила Мира, когда горы остались позади.

Женщина подняла бровь.

— С вами? Ничего особенного. Вы будете учиться. Общаться. Взрослеть. Возможно, влюбитесь. Возможно, умрете. Как и все люди.

— А с тем, что внутри меня?

Впервые в глазах женщины мелькнуло что-то похожее на интерес.

— А вот это, Мира, зависит только от вас. Память предков — как нож. Можно резать хлеб. Можно перерезать горло. Можно вскрыть себе вены. Инструмент не выбирает. Выбирает рука.

Она снова уткнулась в бумаги.

За окном проплывали заснеженные поля, редкие деревни, бесконечная серая лента дороги. Мира смотрела на своё отражение в стекле и пыталась увидеть в нём ту, другую — медовоглазую женщину, которая смотрела на неё из бабкиного лица.

Отражение молчало.

Но где-то глубоко внутри, в самой темноте, куда не добивал свет придорожных фонарей, Мира чувствовала, как что-то шевелится. Что-то древнее. Что-то голодное. Что-то, что ждало своего часа десятки, сотни, тысячи лет.

Она закрыла глаза и постаралась не думать.

Машина неслась в темноту.

Глава 1

Когда мира пришла в себя, она не совершенно не понимала где находится, но то, что она знала наверняка, так это то, что это место не получится найти ни на одной карте.

Мороз ударил в лицо, обжег щеки, защипал в носу. Она сделала несколько шагов по хрустящему снегу и остановилась, оглядываясь. Поезд уже тронулся — бесшумно, как призрак, растворился в белой мгле, оставив после себя только легкий пар и запах солярки.

И тишину.

Такой тишины Мира не слышала никогда в жизни. В деревне всегда было шумно — собаки, петухи, трактора, пьяные голоса по субботам. Здесь не было ничего. Даже ветер не шумел в ветвях — просто давил на уши ватой, заставляя кровь стучать в висках громче, чем положено.

Она ждала. Чего — не знала.

Фонарь раскачивался.

А потом снег перед ней вспучился, и из-под земли поднялся человек.

Мира отшатнулась, едва не упав, но человек даже не посмотрел на нее. Он был одет в странный костюм — матово-черный, без единой складки, без застежек, без воротника. На лице — такая же черная маска, скрывающая всё, кроме глаз. Глаза были светлые, почти белые, и в них не читалось ничего — ни привета, ни угрозы, ни любопытства.

— Следуйте за мной, — сказал он.

Голос шел откуда-то изнутри костюма, искаженный динамиками.

Человек развернулся и пошел в лес, не проверяя, идет ли Мира за ним. Просто знал, что пойдет.

И она пошла.

Потому что выбирать ей не приходилось уже давно.

Лес расступился через полчаса — или через вечность, Мира потеряла счет времени в этом белом безмолвии. Снег кончился внезапно, будто кто-то провел невидимую границу, за которой начиналась другая земля.

Институт возник перед ней сразу весь — не постепенно, не из тумана, а именно возник, как мираж, как наваждение, как картинка из научно-фантастического фильма, которую показывают по телевизору поздно ночью.

Огромный стеклянный купол нависал над комплексом зданий, отражая низкое зимнее солнце тысячами бликов. Под куполом угадывались корпуса — футуристичные, гладкие, из белого камня и матового стекла, соединенные переходами, похожими на артерии. Высокие башни уходили в небо, но не острыми шпилями, а плавными, органическими формами — словно их не строили, а вырастили из земли.

И земля вокруг них была живая.

Мира моргнула, думая, что ей мерещится, но нет — трава под ногами действительно шевелилась. Тонкие зеленые стебли тянулись к ней, касались ботинок, и там, где касались, на обуви оставались светящиеся точки. Следы. Она оставляла за собой светящийся след, как улитка — слизь, только этот свет медленно угасал, впитываясь обратно в почву.

— Быстрее, — сказал провожатый, не оборачиваясь.

Мира побежала за ним, стараясь не смотреть под ноги.

Они миновали вход — огромные стеклянные створки, которые разъехались без звука, повинуясь невидимому сигналу. Внутри было тепло. Пахло озоном и еще чем-то сладковатым, неуловимым, как память о давнем сне.

Провожатый остановился у стены, где вместо привычной двери было лишь гладкое стеклянное углубление в форме ладони.

— Руку, — приказал он.

Мира протянула руку. В тот же миг стекло под ее пальцами ожило — пошло рябью, нагрелось, и тонкая, как волос, игла выскользнула из стены и кольнула в подушечку указательного пальца.

— Ай! — Мира отдернула руку, но было поздно.

Капля крови упала вниз, туда, где в стеклянном углублении рос мох. Настоящий, живой, изумрудно-зеленый мох, который вдруг вспыхнул, засветился изнутри, меняя цвет.

Зеленый сменился желтым. Желтый — оранжевым. Оранжевый — алым.

А потом мох почернел.

Мира смотрела, как зелень превращается в пепел прямо на глазах, как по черному фону пробегают красные искры — яркие, злые, живые. Мох не умирал. Он тлел. Горел изнутри, не сгорая до конца.

Провожатый, до этого момента равнодушный ко всему, вдруг замер. Его белесые глаза расширились — впервые за все время в них появилось что-то человеческое.

— Пепел и огонь, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Славянский триггер. Третья за сто лет.

Дверь открылась.

Мира вошла внутрь, чувствуя, как мох провожает ее взглядом сотен тлеющих искр.

Столовая Института оказалась размером с футбольное поле.

Высокие сводчатые потолки, стеклянные стены, сквозь которые лился холодный северный свет, и длинные ряды столов из полированного дерева. На столах — еда, которой Мира никогда в жизни не видела: фрукты причудливых форм, мясо, источающее пар, пирамиды из морепродуктов, горы выпечки.

И люди.

Сотни молодых лиц — красивых, холеных, уверенных. Они сидели группами, переговаривались, смеялись, ели, но стоило Мире переступить порог, как десятки голов повернулись в ее сторону. Разговоры стихли не сразу, а волнами — сначала ближайшие столы, потом дальше, еще дальше, пока не стало тихо.

Она чувствовала их взгляды кожей. Оценивающие, любопытные, презрительные. Кто-то усмехнулся, кто-то шепнул соседу, кто-то демонстративно отвернулся.

Мира заставила себя идти прямо. Не смотреть по сторонам. Не опускать голову.

Бабка учила: «Волки чувствуют страх. Не показывай, что боишься, и они обойдут стороной».

Но волки здесь были особенные.

— О, свежее мясо.

Голос раздался справа — ленивый, насмешливый, с бархатными нотками, за которыми угадывалась сталь. Мира обернулась.

За столом, развалившись на стуле так, будто он здесь хозяин всей вселенной, сидел парень. Красивый — той породистой, хищной красотой, от которой у деревенских девочек подкашиваются колени. Светлые волосы падали на лоб, глаза были синими, как северное небо, а губы кривились в улыбке, не сулившей ничего хорошего.

Вокруг него сидели другие — свита, прихлебатели, тени. Все смотрели на Миру с одинаковым выражением: смесь любопытства и готовности рассмеяться по первому сигналу.

— Из каких краев к нам занесло? — продолжил парень, не дожидаясь ответа. — Судя по куртке — где-то поглубже, чем просто деревня. Там, где отапливают дровами и умываются из таза.

Свита захихикала.

— Сербия, — ответила Мира ровно. — Моя бабка была знахаркой.

Она не знала, зачем это сказала. Гордость? Глупость? Желание ударить в ответ?

Парень приподнял бровь. В синих глазах мелькнуло что-то — интерес? опасность?

— Знахарка, значит. — Он встал, и Мира поняла, насколько он высок. На голову выше ее, широкие плечи, движения хищника, готового к прыжку. — А я — Северьян. Мой род владеет половиной сибирских месторождений и тремя заводами в Норвегии. А еще во мне течет кровь тех, кто вырезал монастыри и не спрашивал разрешения у ваших деревенских божков.

Он подошел ближе. Слишком близко. Мира чувствовала запах его парфюма — дорогого, тяжелого, чужого.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он почти ласково. — Я вижу грязь. Деревенскую, липкую грязь, которая прилипает к дорогим вещам. И знаешь, что делают с такими вещами?

Он протянул руку, чтобы коснуться ее волос, но Мира перехватила его запястье.

Не потому что хотела. Просто рука сама дернулась.

Северьян замер.

На секунду в его глазах мелькнуло удивление — никто не смел его трогать. А потом удивление сменилось холодной яростью.

— Руку убрала, — прошипел он. — Быстро.

— Отойди сначала.

Тишина за их спинами стала вакуумной. Даже хихиканье свиты прекратилось. Все ждали, что будет дальше.

Северьян шагнул вперед, вынуждая Миру отступать, но она держалась, не отпуская его запястья. В его глазах зажглось что-то древнее — не человеческое, звериное. На секунду ей показалось, что его лицо исказилось, что сквозь кожу проступила другая морда — волчья, с окровавленной пастью.

— Северьян.

Голос прозвучал тихо, но его услышали все. Словно само пространство столовой изменилось, подчиняясь этому звуку.

Северьян отпустил Миру мгновенно. Отшатнулся, будто его ударили. Лицо его на миг стало испуганным — детским, почти жалким, — но тут же приняло прежнее надменное выражение.

Мира обернулась.

И забыла, как дышать.

Он стоял в дверях, и свет падал на него так, будто специально искал его, выделял из толпы, делал центром вселенной. Высокий, темноволосый, с лицом, которое могло бы принадлежать античному богу или падшему ангелу — острые скулы, четкая линия челюсти, губы, которые не улыбались и, казалось, никогда не улыбались. Одет просто — черный свитер, темные джинсы, — но простота эта была обманчивой, как простота клинка перед ударом.

Он вошел в столовую, и шум стих окончательно.

Не постепенно — сразу, будто кто-то выключил звук. Люди замерли с вилками у рта, с недонесенными до губ бокалами. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

И тогда Мира увидела.

Это случилось само — как в доме бабки, как тогда, когда медовоглазая женщина проступила сквозь кору. Мира моргнула, и парень в дверях стал прозрачным.

Она видела его тело — мышцы, кости, сосуды, бьющееся сердце, — но сквозь них проступало другое. Множество других.

Тени.

Они бились внутри него, как звери в клетке. Волки с горящими глазами, воины в рогатых шлемах, жрецы в длинных одеждах с лицами, скрытыми капюшонами. Змеи обвивали позвоночник, птицы с железными клювами рвались из груди, чьи-то когти скребли по ребрам изнутри. Они кричали — Мира слышала этот крик не ушами, а чем-то другим, глубже, страшнее, — и бились о прозрачные стены, пытаясь вырваться.

А он стоял спокойно. Дышал ровно. Смотрел на нее.

Их взгляды встретились.

Мира хотела отвести глаза, но не могла. Она тонула в этом взгляде — темном, глубоком, усталом. В нем не было того, что она привыкла видеть в мужских глазах: похоти, любопытства, превосходства. В нем было что-то другое. Тоска? Одиночество? Знание?

А потом он нахмурился.

Всего на секунду — тень пробежала по лицу и исчезла. Но Мира успела прочитать в этом хмуром движении то, чего никто вокруг не видел.

Он впервые за долгое время встретил человека, который смотрел на него не с вожделением. Не с завистью. Не со страхом перед его именем и деньгами.

С ужасом.

И с жалостью.

Он не привык к жалости. Она оскорбляла его сильнее, чем любое унижение.

Парень отвернулся первым. Прошел мимо Северьяна, даже не взглянув на него, мимо свиты, мимо столов, за которыми сидели те, кто еще минуту назад были королями этого мира, а теперь стали просто статистами.

Он сел в самом дальнем углу, за столик, где никого не было, и уткнулся в планшет, отгородившись от всего мира стеной ледяного равнодушия.

— Кто это? — спросила Мира, не понимая, что говорит вслух.

Северьян, стоявший рядом, услышал. Усмехнулся — но усмешка вышла кривой, вымученной.

— Это, деревенская, — сказал он, наклоняясь к ее уху, — Кай Харрисон. Сын того, кто построил этот райский сад. Наследник всего, что ты видишь. И еще кое-чего, чего ты не увидишь никогда.

Он выпрямился, поправил идеальный воротник.

— Держись от него подальше. Он не для таких, как ты.

И ушел, уводя свою свиту, как свора уводит хвосты.

Мира осталась стоять посреди столовой, чувствуя на себе сотни взглядов. Она смотрела в дальний угол, туда, где сидел парень с лицом античного бога и адом внутри.

Он не поднимал глаз.

Но Мира знала — он чувствует ее взгляд так же остро, как она чувствовала его.

Она нашла свою комнату без помощи провожатых — система навигации оказалась встроена прямо в стены. Стоило коснуться панели, как на ней загоралась карта, и голос, похожий на женский, но безжизненный, как у робота, объяснял маршрут.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Кровать, стол, шкаф, панорамное окно, выходящее в парк. В углу росло дерево — настоящее, с корнями, уходящими в пол, и ветвями, упирающимися в потолок. На ветвях висели светящиеся шары, заменяющие лампы.

Мира села на кровать и только тогда поняла, что у нее трясутся руки.

Она сжала их в кулаки, зажмурилась, попыталась дышать ровно. Бабка учила: «Когда страх приходит, дыши животом. Считай до десяти. Вспоминай, что ты — не только ты».

Но бабка не учила, что делать, когда внутри тебя просыпаются те, кого лучше не будить. И когда встречаешь того, внутри кого они никогда не спали.

В дверь постучали.

Мира вздрогнула. Стук повторился — тихий, настойчивый.

Она подошла к двери, коснулась панели. Экран загорелся, показывая коридор — пустой, безлюдный.

Никого.

Мира нахмурилась. Система ошиблась? Показалось?

Она уже собиралась закрыть панель, когда заметила это.

На полу, прямо перед дверью, лежала ветка. Тонкая, свежая, будто только что срезанная. На ветке висел один-единственный лист — не зеленый, не желтый, а пепельно-серый, с красными прожилками, пульсирующими, как живые.

Такими же, как искры в мху, когда ее кровь коснулась его.

Мира открыла дверь.

Коридор был пуст.

Она нагнулась, чтобы поднять ветку, и в этот момент услышала шепот. Тонкий, едва различимый, похожий на шелест листвы. Он шел из ветки. Из листа. Из воздуха.

— Не дай им проснуться.

Голос бабки.

— Или разбуди всех.

Мира выпрямилась, сжимая ветку в руке. Красные прожилки пульсировали чаще, горячее, и ей показалось, что дерево дышит.

Она подняла голову и посмотрела в конец коридора.

Там, в полумраке, стояла фигура. Маленькая, сгорбленная, в длинном темном платке. Старуха. Она стояла неподвижно, лицо скрыто тенью, но Мира знала — знала каждой клеткой, каждой косточкой, каждой каплей крови, — кто это.

— Бабушка? — выдохнула она.

Фигура шагнула вперед, выходя на свет.

Из-под платка на Миру смотрели глаза. Медовые, без зрачков, без белков, уходящие в бесконечность. Из улыбки посыпалась сухая листва.

— Ты думала, я ушла? — спросила старуха голосом той, другой, древней. — Я никогда не ухожу. Я жду.

Она сделала еще шаг. Еще один.

И рассыпалась прахом.

Серая пыль осела на пол, смешиваясь с воздухом, тая, исчезая.

Мира стояла, прижимая ветку к груди, и не могла пошевелиться.

Ветка в ее руке вдруг дернулась. Живо, сильно, как змея. Мира разжала пальцы, и ветка упала на пол — но не замерла, а поползла. К двери. Под дверь. В комнату.

Мира вбежала следом.

Ветка ползла по полу, оставляя за собой тонкий светящийся след. Доползла до дерева в углу — и вросла в него. Срослась за секунду, стала частью, ветвью, корнем.

А дерево вздохнуло.

Мира слышала это. Оно вздохнуло, как живое, как уставшее, как то, что долго ждало и наконец дождалось.

На самой нижней ветке, там, где только что не было ничего, набух бутон.

Мира смотрела, как он растет. Как наливается жизнью. Как раскрывается, выпуская наружу...

Цветок.

Красный, как кровь. С черной сердцевиной, пульсирующей в такт ее сердцу.

Мира подошла ближе, протянула руку, коснулась лепестка.

Лепесток был теплым. Живым. И пах бабкой — травами, деревом, домом.

Где-то далеко, за стенами института, за лесами, за горами, заснеженными равнинами, завыли собаки.

Здесь, в комнате, было тихо.

Но Мира знала — это ненадолго.

Она села на кровать, не выпуская из рук ветку с живым цветком, и стала ждать утра.

За окном, в парке, высаженном по схемам древних лабиринтов, кто-то ходил. Кругами. Не останавливаясь. Ждал.

Институт принял ее.

Институт уже никогда не отпустит.

Глава 2

Мира не спала всю ночь.

Она сидела на кровати, прижимая колени к груди, и смотрела, как дерево в углу комнаты дышит. Медленно, ритмично, почти незаметно — но стоило приглядеться, и становилось ясно: ветви поднимаются и опускаются, как грудная клетка спящего великана. Цветок, выросший из приползшей ветки, закрылся на ночь, но теперь, с первыми лучами северного солнца, снова раскрывал лепестки — алые, влажные, живые.

Ветка, которую Мира так и не выпустила из рук, за ночь проросла в ладонь.

Это случилось незаметно. Сначала Мира думала, что ей просто кажется — тонкие корешки, оплетающие пальцы, просто игра света. Но под утро, когда она попыталась разжать кулак, то поняла: корни вросли в кожу. Не больно, не страшно — скорее странно, будто так и должно быть. Тонкие белые нити тянулись от ветки к ее руке, пульсировали в такт пульсу, и где-то глубоко под кожей Мира чувствовала, как они соединяются с ее собственной кровеносной системой.

Она не стала их отрывать.

Бабка учила: «Если лес тянется к тебе — значит, ты своя».

За окном светало. Парк под стеклянным куполом просыпался — Мира видела, как деревья тянутся к свету, как трава буквально шевелится, перебирая стеблями, как по дорожкам, выложенным белым камнем, бегают странные существа, похожие на помесь белок и ящериц. Одно из них замерло у окна, уставилось на Миру черными бусинками глаз и зацокало — сердито, предупреждающе.

— Я не трону, — прошептала Мира.

Существо фыркнуло и убежало.

В дверь постучали — на этот раз громко, уверенно, без вчерашней призрачной таинственности.

— Эй, новенькая! — крикнули из коридора. — Выходи, знакомиться будем!

Голос был женский, низкий, с незнакомым акцентом, похожим на музыку — прыгающим, певучим, чуть хрипловатым.

Мира посмотрела на свою руку. Корешки, почувствовав ее внимание, медленно втянулись обратно в ветку, освобождая пальцы. Ветка выпала на пол и замерла — теперь просто ветка, сухая, мертвая.

— С ума сойти, — выдохнула Мира и пошла открывать.

В коридоре стояли трое.

Высокая чернокожая девушка с бритой головой и шрамами на скулах — тонкими, ритуальными, расходящимися лучами от уголков глаз. На ней была простая майка и широкие штаны, но под тканью Мира заметила странные выпуклости вдоль позвоночника — словно под кожу вживили провода. Девушка улыбалась широко, открыто, и от этой улыбки воздух вокруг чуть заметно потрескивал, пах озоном.

Рядом с ней стояла миниатюрная азиатская девушка, почти кукла — огромные глаза, фарфоровая кожа, длинные черные волосы, собранные в сложную прическу. Она нервно теребила в пальцах лист бумаги — не простой, а какой-то живой, влажной, с пульсирующими прожилками. На пальцах девушки виднелись свежие порезы.

И чуть поодаль, прислонившись к стене, сидел на корточках парень в простых монашеских одеждах — выцветшая ряса, стоптанные сандалии, бритая голова. Он не смотрел на Миру. Он смотрел в пол, и Мира вдруг поняла, что слышит то, чего слышать не должна: тихий шепот, идущий из-под земли, из-под бетона, из глубины.

— Не обращай внимания на Тенцина, — сказала высокая девушка, перешагивая порог без приглашения. — Он всегда такой. Слушает. А мы — Ифе. Это — Мари. А ты, значит, та самая новенькая, из-за которой вчера Северьян чуть не лопнул от злости.

Она говорила быстро, громко, заполняя собой всё пространство. За ней в комнату вплыла Мари — тихо, бесшумно, как тень, и сразу уставилась на дерево в углу.

— Ого, — выдохнула она. — У тебя уже цветет.

— Что? — не поняла Мира.

— Древо рода, — Мари подошла ближе, протянула руку к алому цветку, но не коснулась — только повела пальцами рядом, словно гладя воздух. — У каждого в комнате такое. Оно растет из твоей крови, из твоей памяти. Показывает, кто ты. Смотри.

Она отдернула рукав, показав запястье. Там, на коже, пульсировал тонкий шрам, а из него тянулась нить — бумажная, белая, уходящая куда-то в стену.

— Мое дерево в соседней комнате, — пояснила Мари. — Бумажный клен. Я кормлю его кровью, он кормит меня бумагой. Без него я не могу рисовать. Без меня он засохнет.

Мира посмотрела на свой цветок. Алый, с черной сердцевиной, пульсирующей, как второе сердце. Пепел и огонь.

— Красивый, — сказала Ифе, подходя ближе. От нее пахло грозой. — И опасный. Славянский триггер, да? Бабка знахарка, деревня, лесные духи? Классика.

— Откуда ты...

— Мы все тут классика, — Ифе хлопнула себя по ляжке и уселась на Мирину кровать, не спрашивая разрешения. Кровать жалобно скрипнула, и в воздухе запахло озоном сильнее. — Я — йоруба, Нигерия. Шанго, бог грома и молний. Видишь? — Она повернулась спиной и задрала майку.

Мира ахнула.

Вдоль позвоночника Ифе, прямо под кожей, тянулись тонкие металлические нити. Они пульсировали, переливались, искрили — и уходили в основание черепа, в мозг, в самую глубину.

— Красота, да? — Ифе довольно усмехнулась. — Вживили, когда мне было двенадцать. Проводники для энергии. Без них я бы просто сгорала каждый раз, когда Шанго просыпается. А с ними — я батарейка. Между прочим, всё общежитие питается от меня. Ну, частично.

— Это... — Мира подбирала слова, — это больно?

— Сначала — адски. — Ифе опустила майку и повернулась. — Потом привыкаешь. Как ко всему привыкаешь. Ты к своим корням привыкнешь.

Мира невольно посмотрела на руку, куда совсем недавно впивались корешки. Ифе проследила за ее взглядом и понимающе кивнула:

— Уже проросло? Поздравляю. Ты принята. Древо рода не обманешь.

Тенцин, до этого момента молчавший, вдруг поднял голову. Его глаза были странными — не пустыми, как показалось Мире сначала, а наполненными чем-то, что находилось за гранью видимого. В них плескалась глубина, в которой тонули звуки, цвета, смыслы.

— Она видела смерть, — сказал он тихо. — Свою кровь. До того, как приехать.

Голос у него был низкий, вибрирующий, и от него у Миры зачесались зубы.

— Бабка, — выдохнула она. — Я видела бабку. Она... превращалась.

— В дерево? — оживилась Мари.

— В грушу. Изо рта росла груша. И еще... лицо. Другое лицо, сквозь ее лицо. Женщина с медовыми глазами.

Тишина повисла в комнате такая плотная, что Мира услышала, как трещит проводка в стенах.

Ифе перестала улыбаться. Мари замерла, сжимая бумажный лист так, что он начал кровоточить — белым, похожим на молоко соком. Даже Тенцин моргнул — впервые за всё время.

— Медовые глаза, — повторила Ифе медленно. — Ты уверена?

— Я их никогда не забуду.

— Это не Вила, — сказала Ифе. — То есть, может, и Вила, но не простая. Это Мать. Та, что старше всех лесов. Если она к тебе пришла, значит...

— Что значит? — Мира почувствовала, как холодеет внутри.

Ифе переглянулась с Мари. Мари кивнула — едва заметно, одними ресницами.

— Значит, у тебя не просто дар, — сказала Ифе тихо, впервые без своей громкой уверенности. — У тебя долг. Она будет приходить. Просить. Требовать. И если ты не научишься с ней договариваться, она возьмет сама.

— Как? — спросила Мира.

Ифе не ответила.

— Пойдем, — сказала она вместо этого, вставая. — Покажем тебе, как тут всё устроено. А то сожрут тебя в первый же день. Северьян — это цветочки.

Институт оказался городом.

Мира и представить не могла, насколько он огромен. Они шли по коридорам, которые тянулись на километры, поднимались в лифтах, которые двигались не только вверх-вниз, но и в стороны, проходили через залы, где под стеклянными куполами росли настоящие джунгли, и через лаборатории, где в колбах плавало нечто, от чего Мира отворачивалась, чтобы не видеть.

Ифе комментировала всё на ходу:

— Это Северное крыло. Здесь живут потомки европейских линий. Кельты, скандинавы, славяне — типа тебя. Дальше — Восточное. Там Мари обитает. Китай, Япония, Корея, Тибет — Тенцин оттуда, хотя он везде чужой. Южное крыло — Африка, моя родина, плюс Южная Америка. Там у нас вечно жара, потому что духи солнца любят погреться. Западное — индейцы, австралийские аборигены, всякие редкие линии. И Центр — общие зоны, столовая, библиотека, лаборатории.

— Сколько вас всего?

— Сейчас — около трехсот. — Ифе пожала плечами. — Было больше. Но некоторые... ну, ты понимаешь. Не все выдерживают.

— Что значит «не выдерживают»?

Ифе остановилась и посмотрела на Миру в упор. В ее глазах сверкнула молния — буквально, желтая искра, погасшая так же быстро, как появилась.

— Просыпаются раньше времени. Или не просыпаются вообще. Институт — это не школа. Это селекция. Выживают сильнейшие. Самые устойчивые. Самые... удобные.

Она отвернулась и пошла дальше.

— А Кай? — спросила Мира, не успев подумать. — Он сильнейший?

Ифе резко обернулась. Мари за её спиной издала какой-то писклявый звук. Даже Тенцин, плевшийся сзади, поднял голову.

— Ты уже видела Кая? — спросила Ифе.

— В столовой. Вчера.

— И ты еще жива?

— А что со мной должно было случиться?

Ифе помолчала, потом коротко хохотнула — но смех вышел нервным.

— Кай, — сказала она, — это не просто сильнейший. Кай — это ошибка природы. В нем столько линий, сколько ни у кого за всю историю института. Скандинавия, Междуречье, еще что-то, о чем даже архивы молчат. Он мог бы быть богом. Если бы хотел. Но он... не хочет. Или боится. Никто не знает.

— Он выглядит... усталым, — сказала Мира.

— Он всегда так выглядит. Представь, что у тебя в голове орут сотня голосов. Круглые сутки. Без остановки. С детства. Сколько бы ты продержался?

Мира представила. И ей стало холодно.

— Почему он не...

— Не сдох? — Ифе пожала плечами. — Наверное, потому что сильнее их всех. Или потому что отец что-то с ним сделал. Тут много теорий. Но лучше не лезь. Кай — это табу.

Они вышли в огромный зал, залитый светом. Стены здесь были стеклянными, и за ними виднелся парк — настоящий лабиринт из деревьев, кустов, каменных спиралей. Мира замерла, разглядывая.

— Красиво, да? — Мари подошла ближе. — Это всё по древним схемам. Кельтские спирали — для входа в иные миры. Скандинавские лабиринты троллей — чтобы запутывать духов. Китайский лес девяти изгибов — для медитации. А в центре — Мировое Древо. Но туда никому нельзя.

— Почему?

— Потому что там спят те, кого нельзя будить.

Голос Тенцина прозвучал так неожиданно, что Мира вздрогнула. Монах стоял рядом, смотрел сквозь стекло, и в его глазах плескалась та самая пустота, за которой угадывалось что-то огромное.

— Ты слышишь их? — спросила Мира.

— Всегда, — ответил он. — Они шепчут. Просят. Плачут. Земля здесь тонкая. Под ней — кости. Много костей.

Он повернулся и посмотрел на Миру. Впервые — прямо, в глаза.

— Твоя бабка знала это место, — сказал он. — Она была здесь. Давно.

— Что? — Мира отшатнулась. — Откуда ты...

— Земля сказала.

Тенцин развернулся и пошел обратно по коридору, не прощаясь.

— Он всегда так, — вздохнула Ифе. — Скажет что-то жуткое и уйдет. Не бери в голову.

— Но...

— Пойдем, я тебя с кем-нибудь познакомлю. Нормальным.

Они зашли в комнату Ифе.

Помещение оказалось разгромлено в хлам — в хорошем смысле. Повсюду валялись провода, микросхемы, какие-то блестящие детали, а в центре, на подушке, сидел... паук.

Мира замерла на пороге.

Паук был размером с ее ладонь, черный, блестящий, но вместо обычных лап у него были тонкие металлические конечности, которые перебирали воздух с тихим жужжанием. Глаза паука — восемь штук — светились тусклым красным.

— Это Спарк, — гордо объявила Ифе. — Мой малыш. Иди сюда, красавчик.

Паук послушно подбежал к хозяйке и взобрался на плечо, где и замер, вращая глазами.

— Я кормлю его снами, — пояснила Ифе. — Самыми страшными. Он их перерабатывает в энергию для моих проводов. Выгодно всем: я не мучаюсь кошмарами, он сыт, институт получает лишний вольтаж.

— Он... кусается?

— Только если я попрошу. — Ифе широко улыбнулась. — Хочешь погладить?

Мира сглотнула и протянула руку. Паук повернул голову, оглядел ее, и вдруг ткнулся металлической лапкой в ладонь. Лапка была теплой и чуть вибрировала.

— Он тебя принял, — удивилась Ифе. — Обычно он чужаков ненавидит.

— Может, потому что я пахну лесом?

— Может. Или потому что ты пахнешь смертью. Он такое любит.

Мира убрала руку. Паук довольно зажужжал.

— Ладно, пойдем к Мари, — сказала Ифе. — У нее спокойнее.

Комната Мари оказалась противоположностью комнаты Ифе.

Здесь было тихо, светло и пахло бумагой — свежей, влажной, живой. В углу росло дерево — невысокое, с тонким стволом и листьями, которые на поверку оказывались не листьями, а листами бумаги. Белой, чуть шершавой, с пульсирующими прожилками.

Мари сидела на полу, скрестив ноги, и вырезала из такого листа фигурку. Ножницы — обычные, металлические — двигались в ее руках с невероятной скоростью, и через минуту на ладони у нее лежал бумажный журавлик.

— Смотри, — сказала она и дунула.

Журавлик взмахнул крыльями и взлетел.

Мира смотрела, как он кружит под потолком, как бумажные перья переливаются на свету, как он живет — дышит, двигается, существует.

— Это... невероятно, — выдохнула она.

— Это просто, — улыбнулась Мари. — Главное — дать ему часть себя. Кровь дает форму, дыхание дает жизнь. А душа... душа уже есть у бумаги. Она просто ждала.

Журавлик описал круг и сел Мари на плечо, сложив крылья.

— Они недолго живут, — грустно добавила она. — Несколько часов. Потом бумага сохнет, и дух уходит. Но пока они живут — они счастливы.

— А ты?

Мари пожала плечами:

— Я тоже счастлива. Иногда.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как дерево в углу дышит — мягко, ровно, как спящий ребенок.

— А что с Тенцином? — спросила Мира. — Почему он... такой?

Ифе и Мари переглянулись.

— Тенцин был монахом, — сказала Ифе тихо. — В Тибете, в высокогорном монастыре. Его нашли, когда ему было десять. Дар проявился рано — он слышал голоса предков в земле, в камнях, в костях. Монахи думали, это благословение. А потом...

— Что?

— Потом монастырь разрушился, — прошептала Мари. — Землетрясение. Все погибли. Кроме Тенцина. Он три дня просидел под камнями, слушая, как умирают его братья. А когда его откопали, он сказал: «Земля просила есть. Я не дал. Теперь они ушли».

Мира молчала.

— Он не виноват, конечно, — добавила Ифе. — Но сам он думает иначе. С тех пор он слушает всегда. Не может остановиться. И знает то, чего знать не должен. Например, про твою бабку.

— Он правда знает?

— Тенцин никогда не врет. Он просто... говорит правду. Какую видит.

Мира посмотрела на дверь, за которой скрылся монах.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Успеешь, — Ифе положила руку ей на плечо. От ладони пошло тепло, слабый разряд, от которого волосы встали дыбом. — Сначала — поесть. Потом — знакомиться с остальными. А потом — выживать. Тут это главное.

Они вернулись в столовую к обеду.

Народу было меньше, чем вчера, но всё равно много. Мира чувствовала на себе взгляды — любопытные, враждебные, равнодушные. Она старалась не обращать внимания.

Ифе тащила ее к столику в углу, где уже сидели несколько студентов — темнокожий парень с ритуальными шрамами на груди, девушка с лицом, раскрашенным белой глиной, еще двое, чьи лица Мира не успела разглядеть.

— Это наши, — коротко бросила Ифе. — Южное крыло. Не бойся, они нормальные.

— Я не боюсь.

— Врешь.

Мира усмехнулась и села.

Обед прошел в странной, но уютной атмосфере. Еда была незнакомой, но вкусной. Разговоры — громкими, быстрыми, перескакивающими с языка на язык. Ифе переводила, когда Мира не понимала, Мари показывала картинки в своем блокноте, Тенцин сидел чуть поодаль, но слушал — Мира видела это по легкому наклону головы.

Впервые за долгое время она почувствовала что-то похожее на покой.

Здесь, среди этих странных, чужих, помеченных древней кровью людей, она была своей. Не такой, как все, но среди таких же.

— Смотри, — шепнула Мари, толкая ее локтем.

Мира подняла голову.

В другом конце столовой, у входа, стоял Кай.

Сегодня он был один. Без свиты, без охраны, без вечной стены равнодушия. Он просто стоял, держа в руках поднос с едой, и смотрел... прямо на Миру.

Их взгляды встретились.

И снова Мира увидела. Тени, бьющиеся о ребра. Крики, которые никто не слышал. Боль, которую никто не замечал.

Кай отвел глаза первым. Прошел к своему столику в углу, сел, уткнулся в планшет.

Но перед тем, как отвернуться, он сделал нечто странное.

Он кивнул.

Едва заметно, одними ресницами. Кивнул ей.

Мира замерла.

— Ого, — выдохнула Ифе. — Ты что, с ним уже знакома?

— Нет.

— А почему он тогда...

— Не знаю.

Мари смотрела на Миру круглыми глазами. Даже Тенцин поднял голову.

— Он ни с кем не здоровается, — сказала Мари тихо. — Никогда. Он вообще никого не замечает. А тебя... заметил.

— Может, просто совпадение?

Тенцин хмыкнул — сухо, безрадостно.

— Совпадений не бывает, — сказал он. — Только узоры. А вы с ним — один узор.

— Что это значит?

Но Тенцин уже ушел в себя, в свою пустоту, откуда не было выхода.

Мира посмотрела на Кая.

Он сидел неподвижно, глядя в планшет. Но Мира готова была поклясться: он чувствует ее взгляд так же остро, как она — его.

Вечером, когда стемнело и парк под куполом засветился тысячами огней, Мира вернулась в свою комнату.

Цветок на дереве закрылся, готовясь ко сну. Ветка, утром вросшая в ладонь, лежала на полу сухая и безжизненная. Мира подняла ее, покрутила в пальцах — ничего, просто ветка.

Она легла на кровать и закрыла глаза.

В голове крутились лица: Ифе с ее проводами и пауком, Мари с бумажным журавликом, Тенцин с глазами-колодцами, Кай с его тенями. Иерархия института выстраивалась в голове сама собой: золотая молодежь типа Северьяна — наверху, такие, как она, новички — внизу, и Кай — где-то совсем отдельно, над всеми, вне всех.

И еще бабка. Медовые глаза. Шепот в ветке.

«Не дай им проснуться. Или разбуди всех».

Мира засыпала тяжело, ворочаясь, и сквозь сон слышала, как дерево в углу дышит — глубоко, ритмично, как большое спокойное животное.

А потом ей приснился сон.

Она стояла в лесу. Не в том, под институтом, а в настоящем — старом, дремучем, где деревья выше неба, а корни толще человеческого тела. Вокруг было темно, но Мира видела всё — как днем, только свет был другим, зеленоватым, идущим изнутри стволов.

— Иди сюда, — позвал голос.

Бабкин.

Мира пошла на голос, раздвигая ветки, переступая через корни. Лес расступался перед ней, пропуская, ведя куда-то вглубь.

На поляне, залитой тем же зеленым светом, стояла женщина.

Не бабка. Та, другая. С медовыми глазами и кожей, покрытой корой.

— Ты пришла, — сказала она. — Я знала, что придешь.

— Кто ты? — спросила Мира. Голос в лесу звучал глухо, как под водой.

— Ты знаешь. Всегда знала.

— Ты моя бабка?

— Я — то, что было до нее. То, что будет после тебя. Я — память. Я — долг. Я — та, кого нельзя забыть.

Женщина шагнула ближе. От нее пахло землей, прелыми листьями, медом.

— Ты видела мальчика, — сказала она. — Того, с тенями внутри.

— Кая.

— Он — как ты. Только его тени старше. Голоднее. Он не справится один.

— А я справлюсь?

Медовые глаза улыбнулись. Из улыбки посыпалась сухая листва.

— Ты — справишься. Если захочешь. Если не побоишься взять то, что принадлежит тебе по праву.

— Что именно?

— Всё.

Женщина растаяла, рассыпалась листвой, и листва закружилась вихрем, поднимая Миру в воздух, неся куда-то в темноту...

Она проснулась от собственного крика.

Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к телу. В комнате было темно, только дерево в углу светилось тусклым алым — цветок раскрылся среди ночи, пульсируя в такт ее пульсу.

Мира села на кровати, пытаясь отдышаться.

И тут она услышала это.

Крик.

Настоящий, не из сна. Высокий, пронзительный, полный ужаса. Он шел откуда-то издалека, из глубин института, из-за стен, из-под земли.

А потом крик оборвался.

Тишина рухнула на комнату такой тяжелой, что заложило уши.

Мира вскочила, подбежала к двери, распахнула ее.

Коридор был пуст. Тусклый свет лился из ламп, встроенных в стены. Ни звука, ни движения.

Но на полу, прямо перед ее дверью, лежало нечто.

Лист бумаги.

Свежий, влажный, с пульсирующими прожилками. На нем было что-то нарисовано — наспех, дрожащей рукой.

Мира нагнулась, подняла лист и замерла.

Рисунок изображал ее. Миру. С медовыми глазами и кожей, покрытой корой. А вокруг — тени, тянущие к ней руки. Много теней. Голодных.

Внизу, торопливыми иероглифами, было выведено:

«ОНИ ПРОСНУЛИСЬ. БЕГИ».

Почерк был Мари.

Мира подняла голову.

В конце коридора, в темноте, кто-то стоял.

Маленькая фигурка в длинном платке.

Мира не видела лица, но знала — знала каждой клеткой, — кто это.

Бабка сделала шаг вперед.

Из-под платка на Миру смотрели медовые глаза.

Глава 3

ГЛАВА 3: ПРАВИЛА ИГРЫ

Мира не спала до утра.

Она сидела на кровати, прижимая к груди лист с рисунком Мари, и смотрела на дверь. За дверью было тихо. Фигура в платке исчезла так же внезапно, как появилась — растворилась в темноте коридора, оставив после себя только запах прелых листьев и меда.

Несколько раз Мира порывалась выйти, проверить, найти Мари, убедиться, что с ней всё в порядке. Но каждый раз, когда она вставала, дерево в углу начинало пульсировать быстрее, алый цветок раскрывался шире, и Мире казалось, что она слышит шепот:

— Не ходи. Опасно. Жди.

Она ждала.

Под утро, когда за окном начало светать, в дверь постучали — коротко, три раза. Мира подскочила, сжимая в руке лист.

— Это я, — раздался голос Мари. Тихий, дрожащий, но живой.

Мира распахнула дверь.

Мари стояла на пороге — бледная, с темными кругами под глазами, в разорванной на рукаве кофте. В руках она сжимала блокнот, из которого торчали сухие, мертвые листья бумаги.

— Ты в порядке? — выдохнула Мира, втаскивая ее в комнату.

Мари кивнула, но кивок вышел неубедительным.

— Я... я не знаю, что это было, — прошептала она. — Я рисовала ночью, как всегда. Древо дало бумагу, я начала резать. А потом руки начали сами. Я не хотела рисовать это. Я вообще не помню, как рисовала. А когда очнулась — лист уже лежал передо мной, и я поняла, что должна отнести его тебе. Срочно. Бегом. Пока не поздно.

— Поздно для чего?

Мари подняла на Миру глаза — в них плескался самый настоящий ужас.

— Я не знаю. Но что-то случится. Сегодня. Я чувствую.

Дерево в углу вздохнуло — громко, откровенно, заставив обеих девушек вздрогнуть. Алый цветок раскрылся полностью, и из него вылетело облачко пыльцы — золотистой, светящейся, осевшей на волосах и плечах Миры.

— Оно тебя защищает, — прошептала Мари с благоговением. — Твое древо сильное. Очень сильное. Я такого никогда не видела.

— Оно просто дерево.

— Нет. — Мари покачала головой. — Здесь ничего не бывает «просто». Здесь всё — память. Кровь. Долг. И твое дерево знает то, чего не знаешь ты.

Мира посмотрела на цветок. Тот пульсировал ровно, успокаивающе, как второе сердце.

— Ладно, — сказала она, принимая решение. — Сегодня лекция по Культурной Генетике. Пойдем вместе. И ни на шаг не отходим друг от друга.

Мари кивнула, но в ее глазах всё еще стоял страх.

Лекционный зал оказался амфитеатром, вырезанным в живой скале.

Мира не сразу поняла это — стены были отполированы до блеска, инкрустированы светящимися жилами, и только присмотревшись, она увидела, что это настоящий камень, гранит, сквозь который пробиваются тонкие корешки. Воздух пах сыростью и чем-то древним, как в пещере, где тысячелетиями никто не жил.

Студенты заполняли ряды постепенно — рассаживались группами, кланами, своими. Мира с Мари устроились в середине, рядом с Ифе, которая уже заняла целый ряд, развалившись на стуле с таким видом, будто это ее личный трон. Металлический паук сидел у нее на плече и вращал глазами, сканируя пространство.

Тенцина нигде не было.

— Он редко ходит на лекции, — пояснила Ифе, перехватив Мирин взгляд. — Говорит, что мертвые учат лучше живых. Иногда я думаю, что он прав.

Народу набилось много — Мира насчитала не меньше сотни. Лица мелькали разные: европейские, азиатские, африканские, индейские, и на каждом — печать чего-то неуловимого, что делало этих людей не совсем обычными. Кто-то нервно постукивал пальцами, и от пальцев шли искры. Кто-то шевелил губами, разговаривая с пустотой. Кто-то держал в руках предметы, которые явно были не просто вещами — камень, пульсирующий теплом, перо, горящее изнутри, кость, на которой проступали письмена.

— Смотри, — шепнула Мари, толкая Миру локтем.

В дальнем конце зала, в самом последнем ряду, сидел Кай. Один. Отгороженный от всех пустотой. На него косились, но близко не подходили — словно вокруг него было невидимое силовое поле, которое обжигало каждого, кто пытался его пересечь.

Он не смотрел на Миру.

Но она знала — он чувствует ее взгляд.

— Тишина, — раздался голос откуда-то сверху. — Лекция начинается.

Свет в зале померк, и на каменной стене, служившей экраном, проявилось изображение.

А потом на сцену вышла она.

Профессор Вэнь.

Мира смотрела на нее и не могла отвести взгляд. Женщина была красива той пугающей, нечеловеческой красотой, от которой хочется закрыться руками. Лицо — гладкое, как фарфор, без единой морщинки, без пор, без жизни. Глаза — черные, без зрачков, без белков, две бездонные дыры, в которых угадывалось что-то древнее. Губы — тонкие, алые, сложенные в легкую улыбку, не обещавшую ничего хорошего.

Но самое страшное были руки.

Они были покрыты татуировками — от кончиков пальцев до самых плеч, насколько позволяло видеть закрытое платье. И татуировки эти двигались.

Мира видела это отчетливо: черные линии ползли по коже, перетекали с пальцев на запястья, с запястий на локти, складывались в иероглифы, в рисунки, в лица, в символы, которых Мира никогда не встречала. Драконы, змеи, птицы, люди — всё это жило на коже профессора Вэнь, дышало, двигалось, смотрело.

— Доброе утро, — сказала профессор Вэнь.

Голос у нее оказался тихий, мелодичный, почти ласковый. И от этой ласковости по спине Миры побежали мурашки.

— Сегодня мы поговорим о том, откуда берутся боги.

Изображение на стене сменилось — теперь там были наскальные рисунки, древние фрески, статуи, вырезанные из камня тысячелетия назад.

— Человечество всегда верило в высшие силы. В духов, в демонов, в богов. Наука объясняла это страхом перед неизвестным, попыткой объяснить природные явления, коллективными галлюцинациями. — Она сделала паузу. — Наука ошибалась.

Татуировки на ее руках задвигались быстрее, словно подтверждая слова хозяйки.

— Древние люди не придумывали богов. Они фиксировали реальность. Реальность, которую современный человек утратил способность видеть.

Новый слайд — изображение существа, наполовину человека, наполовину зверя, вырезанное на стене египетской гробницы.

— Боги, духи, демоны — это не вымысел. Это форма жизни. Иная форма, существующая в иных измерениях. Тысячи лет назад границы между нашими мирами были тоньше. Люди могли видеть их, слышать, вступать в контакт. Иногда — в симбиоз.

Профессор Вэнь подошла ближе к краю сцены, и Мира увидела, что подол ее платья тоже живет — тонкие черные линии тянулись от ног вверх, скрываясь под тканью.

— Симбиоз давал людям силу. Силу воинов, мудрость жрецов, власть над стихиями. Но за всё надо платить. Существа из иных измерений питались человеческой энергией — страхом, верой, кровью. Так родились ритуалы. Так родились жертвоприношения.

В зале стало тихо. Даже Ифе перестала дышать.

— Потом границы закрылись. Миры разошлись. Но связь не исчезла полностью. Она осталась в крови. В ДНК. В памяти, передающейся из поколения в поколение.

Профессор Вэнь обвела взглядом зал — и Мире показалось, что этот взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем на остальных.

— Вы все — носители этой памяти. В ваших жилах течет кровь тех, кто заключал союзы с богами. В ваших клетках спят те, кто когда-то правил этим миром. И однажды они проснутся.

Она щелкнула пальцами.

Свет в зале погас полностью.

А когда зажегся снова, в центре сцены стоял стеклянный куб. Метр на метр, прозрачный, с пульсирующим алым светом внутри.

— Перед вами — артефакт. Останки египетского жреца, жившего три тысячи лет назад. В нем проснулся Анубис.

Мира смотрела на куб и не верила своим глазам.

Внутри плавала плоть. Живая, пульсирующая, дышащая. Она не была оформлена в тело — скорее представляла собой бесформенную массу, в которой угадывались черты. Вот проступила морда — шакалья, с острыми ушами и светящимися глазами. Вот — рука, покрытая черной шерстью, с длинными когтями. Вот — грудная клетка, развороченная, с торчащими ребрами, внутри которой билось сердце — огромное, алое, видимое сквозь кожу.

Плоть двигалась. Она билась о стенки куба, пыталась вырваться, и от каждого удара стекло шло рябью, словно было жидким.

— Жрец не смог контролировать пробуждение, — спокойно пояснила профессор Вэнь, словно речь шла о погоде. — Сущность поглотила его полностью. Растворила личность, переплавила тело, превратила человека в сосуд. Теперь это — просто кусок бога, запертый в стекле. Он будет жить вечно. И вечно хотеть вырваться.

Она повернулась к залу.

— Это — ваша судьба, если вы не научитесь контролировать то, что внутри вас. Пробуждение неизбежно. Вопрос только в том, кто кого поглотит: вы — бога, или бог — вас.

Тишина в зале стала вакуумной.

А потом существо в кубе открыло пасть и завыло.

Звук был низким, вибрирующим, проникающим в кости. Мира чувствовала, как от этого воя у неё закладывает уши, как дрожат зубы, как внутри поднимается что-то древнее, что-то, что хотело ответить.

Рядом с ней Ифе зашипела и схватилась за спину — провода под кожей засветились ярче. Мари зажала уши руками, из ее пальцев потекла бумажная пыльца.

А в последнем ряду Кай сидел неподвижно, с каменным лицом, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих подлокотники, выдавали, чего ему стоит это спокойствие.

— Лекция окончена, — сказала профессор Вэнь.

Куб исчез так же внезапно, как появился.

Свет зажегся.

Студенты выходили из зала молча, не глядя друг на друга. В воздухе висел запах страха — настоящего, животного, от которого хотелось бежать и прятаться.

— Мне надо... подышать, — выдохнула Мари и выскочила в коридор.

Ифе проводила ее взглядом и повернулась к Мире:

— Ты как?

— Не знаю, — честно ответила Мира. — Это было...

— Обычное дело. — Ифе пожала плечами, но плечи у нее дрожали. — Вэнь любит запугивать. Говорит, что страх — лучший учитель.

— Она права?

— Не знаю. Но тех, кто не боится, здесь почему-то не задерживается.

Они вышли в коридор. Мира огляделась, ища Мари, но та уже исчезла в толпе.

— Найду ее позже, — решила Мира. — Мне надо в библиотеку. Нужна какая-то книга по славянской мифологии, чтобы...

— Чтобы понять, кто к тебе приходил? — Ифе понимающе кивнула. — Иди. Библиотека в Центре, третий уровень. Спросишь — покажут. А я пойду Спарка кормить, он сегодня нервный.

Она ушла, и Мира осталась одна в коридоре, заполненном чужими людьми, чужими запахами, чужой жизнью.

Библиотека Института оказалась местом, где время текло иначе.

Мира поняла это сразу, как только переступила порог. Воздух здесь был густым, тягучим, как мед. Пахло старыми книгами, сухими травами и еще чем-то неуловимым — может быть, теми самыми «иными измерениями», о которых говорила Вэнь.

Стеллажи уходили вверх на десятки метров — выше, чем позволяло зрение. Между ними висели мостки, лестницы, подъемники, по которым сновали тени — читатели, библиотекари, может быть, призраки. На столах горели лампы, но светили они не электричеством, а живым огнем — в стеклянных колбах танцевали разноцветные языки пламени.

Мира прошла между стеллажами, вчитываясь в названия на корешках. «Хроники падших богов Месопотамии». «Анатомия шаманского транса». «Культы вампиров в Восточной Европе: миф или реальность». «Методы контроля сущности при частичном пробуждении».

Она искала раздел со славянской мифологией, когда услышала за спиной голос:

— Ты не там ищешь.

Мира обернулась.

Перед ней стоял парень. Невысокий, худой, с кожей цвета темного шоколада и глазами, в которых, казалось, отражалось звездное небо. Одет он был просто — джинсы, футболка с выцветшим принтом, — но на шее висел странный амулет: кусок дерева, покрытый резьбой, которую Мира не могла разобрать.

— Извини, — сказал он, видя ее замешательство. — Я не хотел напугать. Просто славянский раздел в другом крыле. Тут — Океания и Австралия. Я сам тут завис на неделю, пока не понял.

Он улыбнулся — открыто, дружелюбно, и Мира впервые за долгое время не почувствовала в улыбке угрозы.

— Спасибо, — сказала она. — Я первый раз здесь.

— Я знаю. — Парень протянул руку. — Лукас. Австралия, народ аранда. Не спрашивай про сновидения, я устал объяснять.

Мира пожала руку. Ладонь у него была теплая, сухая, и от нее исходило странное спокойствие — как от старого дерева, пережившего не одну бурю.

— Мира. Сербия.

— О, славянка! — Лукас обрадовался. — Класс. У нас в Южном крыле мало славян, всё больше северяне типа Северьяна — бешеные и опасные. А ты вроде нормальная.

— Пока не знаю.

— Честно, — одобрительно кивнул Лукас. — Это хорошо. Не люблю, когда притворяются. Пойдем, провожу. Заодно расскажу, как тут всё устроено. А то заблудишься — и найдут тебя через неделю в каком-нибудь закрытом секторе, сросшейся с книжным стеллажом.

— Это шутка?

Лукас посмотрел на нее серьезно:

— Нет. В прошлом семестре так и было. Парень из индейской линии заснул в запретной секции, а проснулся уже частью стены. Пришлось вырезать. Он выжил, но теперь у него на спине корешок «Истории майя» навсегда.

Мира сглотнула.

— Пойдем, — повторил Лукас и зашагал между стеллажами.

Они шли через библиотеку, и Лукас говорил без остановки. Говорил легко, свободно, словно они были знакомы сто лет.

— …а народ аранда верит, что мир был создан во сне. Не в том сне, который мы видим ночью, а в Великом Сне, Времени Сновидений, когда предки ходили по земле и пели вещи в существование. Каждая гора, каждая река, каждый камень — это место, где предок остановился и спел. А мы, люди, — просто отголоски тех песен.

— Красиво, — сказала Мира.

— Жутко, если честно. — Лукас усмехнулся. — Потому что я слышу эти песни. Всегда. Предки поют в камнях, в деревьях, в костях. Они поют о том, что было, и о том, что будет. И иногда их песни сбываются.

— Ты поэтому здесь?

— Ага. Институт решил, что мой дар слишком ценен, чтобы оставлять его в пустыне. Забрали в десять лет. Я даже родителей не помню — только песни.

— Тебе не грустно?

Лукас пожал плечами:

— Иногда. Но здесь тоже можно жить. Если найти своих.

Он остановился у стеллажа, уходящего в темноту.

— Славянский раздел. Просьба — не задерживайся тут после заката. Местные духи любят выходить из книг и пугать студентов. Особенно те, что из «Слова о полку Игореве» — у них чувство юмора специфическое.

Мира улыбнулась:

— Спасибо, Лукас.

— Называй меня просто Лу. — Он махнул рукой. — Увидимся еще. Если хочешь — приходи в Южное крыло вечером. Мы там иногда собираемся, истории травим. Ифе про тебя уже всем рассказала, так что будешь своей.

Он ушел, а Мира осталась стоять у стеллажа, чувствуя, как на душе становится теплее.

Первый настоящий друг. Не по обязанности, не из любопытства — просто так.

Она просидела в библиотеке несколько часов, перебирая книги.

«Вилы и русалки: классификация славянских духов». «Ритуалы задабривания лесных хозяев». «Мары, кикиморы и другие ночные гости». «Кровная память: как предки говорят с нами через ДНК».

Ни в одной из книг не нашлось описания женщины с медовыми глазами. Только общие фразы, туманные упоминания, намеки.

Мира уже собиралась уходить, когда заметила книгу, стоящую на самой верхней полке, куда нельзя было дотянуться. На корешке было вытиснено золотом: «Материнский культ в дохристианской Сербии. Запрещенные тексты».

— Интересно? — раздался голос за спиной.

Мира замерла.

Голос был тихий, глубокий, без интонаций. Она узнала бы его из тысячи.

Она обернулась.

Кай стоял в двух шагах от нее, прислонившись к стеллажу. В полумраке библиотеки его лицо казалось вырезанным из мрамора — холодным, совершенным, неживым. Только глаза жили — темные, усталые, смотрели на нее с непонятным выражением.

— Там, наверху, — добавил он, кивая на книгу. — Интересуешься материнским культом?

— Ищу кое-что, — ответила Мира осторожно.

— Про медовые глаза?

У нее перехватило дыхание.

— Откуда ты...

— Я много чего знаю. — Кай отлепился от стеллажа и подошел ближе. Слишком близко. Мира чувствовала запах — не парфюм, а что-то другое, дымное, древнее, как от костра, горевшего тысячи лет назад. — Тенцин сказал. Он редко говорит, но если говорит — я слушаю.

— Ты с ним общаешься?

— Мы все тут общаемся. Просто по-разному.

Он смотрел на нее в упор. Мира снова увидела тени — они бились внутри него сильнее обычного, словно чувствуя ее близость, реагируя на нее.

— Что ты видишь? — спросил Кай.

— Что?

— Когда смотришь на меня. Ты видишь то же, что видела в столовой. Я по глазам понял. Что ты видишь?

Мира молчала. Она не знала, что сказать. Правда была слишком страшной, слишком личной, слишком...

— Говори, — настаивал он. Голос оставался ровным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Никто мне никогда не говорит правду. Все врут. Все боятся. Даже отец. А ты не боишься. Я видел.

Мира смотрела на него и понимала: он не монстр. Он такой же, как она, только сломанный сильнее, глубже, безнадежнее.

— Я вижу их, — сказала она тихо. — Всех. Они внутри тебя. Звери, воины, жрецы. Они бьются о ребра, пытаются вырваться. Они кричат. Они голодные. Они...

Она замолчала.

— Что?

— Они не дают тебе спать. Ты боишься закрыть глаза, потому что тогда видишь их лица. Ближе, чем днем. Без защиты.

Кай побелел.

Настоящая, физическая бледность разлилась по его лицу, сделав кожу почти прозрачной. Он отшатнулся, будто Мира ударила его.

— Ты... — голос его сорвался. — Как ты...

— Я просто вижу, — сказала Мира. — Я не хочу, но вижу.

Он смотрел на нее долго, очень долго. В темных глазах метались тени — те, настоящие, и те, человеческие, в которых Мира читала боль, удивление и что-то еще, чему она не могла подобрать названия.

— Никто, — выдохнул он наконец. — Никто никогда... даже мать...

Он не договорил.

Развернулся и ушел.

Быстро, почти бегом, скрываясь между стеллажами, растворяясь в темноте библиотеки.

Мира осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Она прислонилась к стеллажу, пытаясь отдышаться, и почувствовала, как дерево под пальцами пульсирует — в такт ее пульсу, в такт пульсу всего этого странного, страшного, живого института.

Сверху, с верхней полки, на нее смотрела золотая надпись: «Материнский культ в дохристианской Сербии».

— Я вернусь за тобой, — пообещала Мира книге. — Позже.

И вышла из библиотеки, унося в себе странное, щемящее чувство — будто она только что коснулась чего-то очень хрупкого, очень важного, что могло разбиться от одного неосторожного движения.

Вечером она нашла Лукаса в Южном крыле.

Он сидел в общей гостиной — просторной комнате с низкими диванами, стенами, расписанными африканскими узорами, и огромным окном, выходящим в ночной парк. Рядом с ним сидели Ифе и несколько незнакомых студентов, но Мари не было.

— О, пришла! — Лукас вскочил и пододвинул ей место. — Садись, как раз истории начали.

Мира села. Рядом тут же пристроился металлический паук Ифе, зажужжал довольно.

— Тенцин приходил? — спросила она у Ифе.

— Нет. Он вообще редко выходит после заката. Говорит, земля громче шепчет, когда темно.

— А Мари?

— Не знаю. — Ифе нахмурилась. — Я ее с обеда не видела. Думала, она с тобой.

— Мы расстались после лекции.

— Странно. — Ифе потерла шею, где под кожей пульсировали провода. — Ладно, может, рисует где-нибудь. Она иногда зависает в своей комнате на сутки.

Мира кивнула, но внутри шевельнулось беспокойство. Рисунок Мари, принесенный ночью, всё еще лежал у нее под подушкой.

— Рассказывай, — потребовал Лукас. — Ты чего искала в библиотеке? Ифе говорит, у тебя славянский триггер. Это редкость.

— Ищу про одну... женщину. — Мира решила быть осторожной. — С медовыми глазами. Бабка ее видела перед смертью.

Лукас присвистнул.

— Медовые глаза — это серьезно. У нас в Австралии такое называют «глазами предков». Если предок смотрит на тебя перед смертью — значит, ты следующий хранитель. Или следующая жертва.

— Приятно.

— А кто ж говорит, что будет приятно? — философски заметил Лукас. — Мы тут не в санатории.

Разговор перекинулся на другие темы — Лукас рассказывал про Время Сновидений, Ифе — про то, как вживляли провода, другие студенты делились историями о своих пробуждениях. Мира слушала, впитывала, чувствовала, как тает ледок одиночества, сковывавший ее с самого детства.

Здесь, среди этих странных людей, она была своей.

А потом пришла Мари.

Она влетела в гостиную бледная, с трясущимися руками, сжимая в кулаке мокрый бумажный лист.

— Там, — выдохнула она, обращаясь к Мире. — Там опять...

— Что?

— Рисунок. Я опять нарисовала, не помня себя. Смотри.

Она разжала кулак.

На листе была изображена комната. Мирина комната. Дерево в углу, кровать, окно. И на кровати — Мира, спящая. А над ней склонилась фигура в длинном платке, из-под которого текли медовые глаза.

Внизу, торопливыми иероглифами, было выведено:

«СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. НЕ СПИ».

В гостиной повисла тишина.

— Что это? — спросил Лукас, подходя ближе.

— Это... — Мира не договорила.

Потому что в этот момент свет погас.

Не постепенно, не с миганием — просто рухнул в черноту, как обрушившийся потолок.

Кто-то вскрикнул. Ифе выругалась — в темноте сверкнули искры от ее проводов.

— Спокойно, — раздался ее голос. — Сейчас резерв включится...

Но резерв не включился.

Вместо этого из темноты донесся звук.

Шаги.

Медленные, тяжелые, влажные. Кто-то шел по коридору, приближаясь к гостиной.

А потом запахло медом.

Лукас схватил Миру за руку. Его ладонь была холодной.

— Не дыши, — прошептал он. — Она ищет по дыханию.

Мира замерла.

Шаги приближались.

Дверь в гостиную начала открываться — медленно, со скрипом, которого раньше не было.

И в щели показались глаза.

Медовые. Без зрачков. Смотрящие прямо на Миру.

— Я пришла, — прошелестел голос, от которого кровь застыла в жилах. — Внучка.

Мира хотела закричать, но не могла.

Рука Лукаса сжимала ее пальцы так крепко, что, казалось, кости сейчас треснут.

— Держись, — шепнул он. — Держись за меня. Я спою.

И он запел.

Тихо, едва слышно, на незнакомом языке — гортанном, древнем, похожем на шелест ветра в пустыне. Это была не песня — скорее заклинание, зов, молитва.

Медовые глаза дрогнули.

Фигура в дверях замерла.

— Ты не здесь, — пел Лукас. — Ты там, где твое место. Ты спишь в земле. Ты не проснешься. Ты не войдешь.

Глаза сузились. Запах меда стал сильнее, почти невыносимым.

— Глупый мальчик, — прошелестел голос. — Ты не знаешь, с кем говоришь.

— Я знаю, — ответил Лукас, не переставая петь. — Ты — та, кто была до. Но здесь — моя земля. Моя песня. Ты не пройдешь.

Секунда. Две. Три.

Медовые глаза моргнули.

И дверь захлопнулась.

Шаги стали удаляться — медленно, нехотя, но удаляться.

А потом свет зажегся.

Так же внезапно, как погас.

В гостиной все замерли, глядя друг на друга. Лукас сидел белый, как мел, и дрожал крупной дрожью. Из его носа текла кровь.

— Ты как? — кинулась к нему Ифе.

— Жив, — выдохнул он. — Но она... она сильная. Очень сильная. Я ее еле удержал.

Он посмотрел на Миру.

— Она будет приходить снова. Пока не получит то, за чем пришла.

— Что ей нужно? — спросила Мира.

Лукас покачал головой:

— Не знаю. Но она называет тебя внучкой. Это не просто так. Ты с ней связана. Кровно. И эта связь ее кормит.

Мари всхлипнула, сжимая свой рисунок.

Ифе встала, провода на спине искрили.

— Надо идти к Каю, — сказала она. — Если кто и знает, как с этим бороться, то только он.

— Нет, — выдохнула Мира. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что... — она запнулась. — Потому что я не знаю, кому можно верить.

В гостиной снова повисла тишина.

За окном, в ночном парке, что-то завыло — тоскливо, длинно, как собака по покойнику.

— Скоро рассвет, — сказал Лукас, вытирая кровь. — Доживем до утра. А там видно будет.

Мира кивнула.

Но в глубине души она знала: рассвет ничего не изменит.

Медовые глаза видели в темноте так же хорошо, как и при свете.

И они не отступят.

Глава 4

Утро не принесло облегчения.

Мира сидела на подоконнике в гостиной Южного крыла, обхватив колени руками, и смотрела, как за стеклянным куполом занимается рассвет. Небо было серым, тяжелым, низким — таким же, как настроение в комнате.

Лукас спал на диване, укрытый чьей-то курткой. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, и даже во сне его губы шевелились — он продолжал петь ту самую песню, что отогнала медовоглазую. Из носа всё еще сочилась тонкая струйка крови, которую Ифе периодически вытирала влажной салфеткой.

Ифе не спала всю ночь. Она сидела в кресле, скрестив руки на груди, и сверлила взглядом дверь. Ее паук замер на плече, красные глазки не мигали — сканировали пространство на предмет опасности.

Мари ушла под утро — сказала, что не может больше сидеть на месте, что ей нужно рисовать, иначе она сойдет с ума. Мира не стала ее удерживать. Каждый справляется как может.

— Ты бы поела, — сказала Ифе, не оборачиваясь.

— Не хочу.

— Надо. Скоро лекции. Нельзя пропускать — заметят.

Мира промолчала. Она думала о медовых глазах. О бабке. О той, другой, что называла ее внучкой и приходила по ночам.

— Ифе, — позвала она тихо. — Ты веришь в духов?

— Странный вопрос для такого места.

— Я серьезно.

Ифе повернулась. В ее глазах сверкнула молния — буквально, маленький разряд, пробежавший по зрачку.

— Я верю в то, что чувствую, — сказала она. — А чувствую я, как внутри меня сидит кто-то очень старый и очень злой. И если я дам слабину, он выйдет и сожрет меня. Поэтому я держусь. Проводами, волей, страхом — неважно. Главное — держаться.

— А если не получится?

— Тогда я стану как тот кусок мяса в банке у Вэнь. Буду вечно биться о стекло и выть. — Ифе усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Не хочу.

Мира посмотрела на Лукаса. Он пошевелился во сне и что-то пробормотал.

— А он? — кивнула она. — Он тоже держится?

— Лукас — особенный. — Ифе понизила голос. — Он не держится. Он поет. Для него предки — не враги, а семья. Он с ними разговаривает, как с живыми. Они его слушают.

— И поэтому он смог ее прогнать?

— Наверное. — Ифе пожала плечами. — Я в этом не разбираюсь. У меня молнии, у него песни. У каждого свой дар.

В коридоре послышались шаги. Ифе напряглась, паук зажужжал громче.

Дверь открылась — вошла Мари. Бледная, с черными кругами под глазами, но без рисунков в руках.

— Всё тихо, — сказала она. — Я проверила коридоры. Никого.

— Хорошо, — выдохнула Ифе. — Будем считать, что пронесло.

Она встала, потянулась, хрустнув суставами.

— Ладно, расходимся. Через час лекция по Истории Культов. Вэнь будет проверять присутствие. Если кто пропустит — неприятностей не оберется.

Мари кивнула и выскользнула за дверь. Ифе посмотрела на Миру:

— Ты идешь?

— Иду.

Она подошла к дивану и осторожно коснулась плеча Лукаса.

— Лу. Просыпайся.

Он открыл глаза не сразу — сначала веки дрогнули, потом зрачки сфокусировались, и на лице появилась слабая улыбка.

— Живая, — выдохнул он. — Хорошо.

— Я-то живая. А ты как?

— Голова болит, — признался Лукас, садясь. — И в ушах звенит. Но это пройдет. Со мной такое бывало.

— Когда?

— Когда я слишком долго пою. Предки забирают часть силы. Потом восстанавливаюсь.

Он посмотрел на Миру внимательно, изучающе:

— Ты боишься?

— Есть немного.

— Правильно. Ее надо бояться. Она не злая и не добрая. Она — голодная. Это хуже всего.

— Кто она?

Лукас покачал головой:

— Не знаю точно. Но она очень древняя. Старше, чем мои предки. Старше, чем этот институт. Если она тебя выбрала, значит, ты ей зачем-то нужна.

— Я не хочу быть никому нужной.

— Выбор не у тебя.

Он встал, пошатнувшись, и Мира поддержала его под локоть.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За прошлую ночь.

— Не за что, — улыбнулся Лукас. — Мы ж друзья. А друзей не бросают.

Лекция по Истории Культов тянулась бесконечно.

Профессор Вэнь стояла на кафедре, перебирая тонкими пальцами с движущимися татуировками, и рассказывала о ритуалах жертвоприношения в древней Месопотамии. Голос ее лился ровно, монотонно, и Мира ловила себя на том, что проваливается в какое-то странное оцепенение.

Она сидела между Ифе и Лукасом. Тенцин появился неожиданно — просто возник в проходе и сел сзади, уставившись в пол. Мари сидела через ряд, нервно теребя в пальцах бумажный лист.

Вэнь говорила о том, как жрецы вызывали духов, как кормили их кровью, как учились контролировать. Мира смотрела на ее руки и видела, что татуировки сегодня особенно активны — они ползали по коже, сплетались в узлы, распадались и снова складывались.

— …и главное, что должен усвоить каждый из вас, — вещала Вэнь, — дух не терпит слабости. Если вы покажете страх, он сожрет вас. Если покажете силу — подчинится. Вопрос только в том, хватит ли у вас силы.

Она обвела взглядом зал, и Мире показалось, что этот взгляд задержался на ней чуть дольше, чем на остальных.

— А теперь — практическое задание. Каждый из вас получит доступ к архиву сновидений. Вы должны будете войти в транс и попытаться увидеть своего предка. Зафиксировать образ. Запомнить имя, если оно будет названо. Кто справится — получит допуск к углубленным исследованиям.

По залу прошел шепот. Кто-то обрадовался, кто-то испуганно замер.

— Транс опасен, — добавила Вэнь. — Можно не вернуться. Поэтому — только добровольцы. Запись у лаборантов.

Она сошла с кафедры и направилась к выходу, но на полпути остановилась и обернулась.

— И еще. Сегодня ночью пропал один студент. Не волнуйтесь — возможно, просто ушел в глубокий транс и потерял счет времени. Администрация ищет. Если кто-то что-то знает — сообщите.

Она вышла.

Тишина в зале взорвалась шепотом.

— Кто пропал? — спросил кто-то.

— Не знаю. Из нашего крыла вроде все на месте.

— Может, из Западного?

Мира посмотрела на Лукаса. Тот сидел бледный, вцепившись в подлокотники.

— Ты чего? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он тихо. — Просто... мне вдруг стало очень холодно. Будто кто-то прошел по моей могиле.

Ифе фыркнула:

— Брось, Лу. Вэнь вечно пугает. Никто не пропадает. Ну, кроме тех, кто сам уходит.

— Она не пугала, — сказал Тенцин сзади.

Все обернулись. Монах сидел, глядя в пол, и его глаза были чернее обычного.

— Она сказала правду, — добавил он. — Кто-то ушел. В землю. Глубоко. Я слышу его песню. Она слабеет.

— Чью песню? — спросила Мира, чувствуя, как внутри разрастается холод.

Тенцин поднял голову и посмотрел на Лукаса.

— Твою, — сказал он. — Но это не ты. Это кто-то, кто пел, как ты. Кровь от крови. Песня от песни.

Лукас побелел.

— Что это значит?

— Не знаю. — Тенцин снова уставился в пол. — Но земля шепчет: ищи в корнях.

Они искали весь день.

Обшарили общежития, столовую, библиотеку, спортивные залы. Лукас метался по коридорам, расспрашивая каждого встречного, не видел ли кто его земляка. Оказалось, что в Институте было еще двое австралийских аборигенов — дальние родственники, с которыми Лукас иногда общался. Оба были на месте.

— Значит, не мой, — выдохнул Лукас, но легче ему не стало. — Тогда чей?

К вечеру они выдохлись и собрались в гостиной Южного крыла. Мари рисовала — быстро, нервно, бумага под ее пальцами кровоточила белым соком. Ифе кормила паука, скармливая ему свои сны — маленькие светящиеся шарики, которые она выдыхала. Тенцин сидел в углу и слушал землю.

Мира смотрела на Лукаса. Он забился в угол дивана, обхватил голову руками и тихо напевал — ту самую песню, что пел прошлой ночью.

— Лу, — позвала она. — Ты как?

— Плохо, — признался он, не поднимая головы. — Я чувствую его. Кого-то из наших. Он зовет. Но не может выбраться.

— Где он?

— Не знаю. Глубоко. Темно. Корни...

Он замолчал и резко поднял голову.

— Оранжерея, — выдохнул он. — Там, где старый баньян. Он там.

— Откуда ты знаешь?

— Песня. Она идет оттуда.

Лукас вскочил и бросился к двери.

— Стой! — крикнула Ифе. — Сейчас ночь, нельзя!

Но Лукас уже выбежал в коридор.

Мира рванула за ним.

Она бежала по пустым коридорам, слыша за спиной топот Ифе и Мари. Тенцин не бежал — он просто появился сбоку, словно вышел из стены, и молча двигался рядом.

Оранжерея находилась в Западном крыле — огромное помещение под стеклянным куполом, где росли деревья со всего мира. Днем там было красиво. Ночью — жутко: тени сплетались в причудливые узоры, листва шелестела, как шепот, и пахло сырой землей и цветами.

Лукас вбежал внутрь и замер.

— Там, — прошептал он, указывая вглубь.

Они пошли между стволами, раздвигая лианы, перешагивая через корни. Свет луны проникал сквозь стеклянный купол, окрашивая всё в серебристо-синий цвет.

Баньян они увидели издалека.

Он был огромен — десятки стволов, сплетенных в единую сеть, тысячи воздушных корней, свисающих до земли. Вокруг него клубился туман, зеленоватый, светящийся, и в этом тумане угадывались очертания...

— Нет, — выдохнул Лукас и побежал.

Мира бросилась за ним.

Она увидела это первой.

В корнях баньяна, в самом центре, там, где стволы сплетались в тугой узел, сидел человек. Вернее, то, что когда-то было человеком.

Его кожа стала корой — темной, морщинистой, с глубокими трещинами. Волосы превратились в лианы, свисающие вниз и переплетающиеся с корнями дерева. Глаза — там, где они должны были быть, теперь виднелись два круглых нароста на стволе, похожих на древесные грибы. Но самое страшное — рот.

Рот был открыт в беззвучном крике, и из него росла ветка. Тонкая, молодая, с нежными листьями, которые трепетали на сквозняке.

— Кто это? — прошептала Мари, подходя ближе.

Лукас рухнул на колени.

— Нгаrrка, — выдохнул он. — Мой брат. Мой младший брат по крови. Мы вместе приехали. Он был... он был хорошим певцом.

— Он мертв? — спросила Ифе, хотя ответ был очевиден.

— Не знаю. — Лукас протянул руку к лицу, ставшему корой. — Иногда они продолжают жить. В дереве. Поют. Слышишь?

Все замерли.

И тогда Мира услышала это.

Тихая мелодия шла из ствола баньяна. Низкая, гортанная, древняя. Та самая, которую напевал Лукас прошлой ночью. Та самая, которой он отгонял медовые глаза.

— Он поет, — прошептал Лукас, и по его щекам потекли слезы. — Он поет мою песню. Ту, что я пел ему в детстве. Он помнит.

Дерево вздохнуло. Ветви зашевелились, и из глубины ствола донесся тихий стон.

Мира не выдержала. Она шагнула вперед и коснулась коры.

И в тот же миг видение накрыло ее с головой.

Она стояла в пустыне.

Красная земля уходила до горизонта, и над ней плыло огромное солнце, в котором угадывалось чье-то лицо. Вокруг не было ни деревьев, ни камней — только бесконечная равнина, по которой бродили тени.

Одна из теней приблизилась. Это был кенгуру — огромный, ростом с человека, с шерстью, горящей изнутри. Но глаза у него были не звериные — в них горели звезды, тысячи звезд, и Мира поняла, что смотрит в бездну.

Кенгуру прыгнул.

И в тот же миг Мира увидела Нгаrrку. Он сидел на земле, скрестив ноги, и пел. Перед ним стоял костер, и в дыму танцевали духи. Он не видел опасности. Он не знал, что за спиной уже вырос баньян, что корни тянутся к нему, обвивают ноги, поднимаются выше.

Кенгуру прыгнул снова.

И вошел в Нгаrrку.

Мира видела, как тело юноши выгнулось дугой, как из глаз брызнул свет, как изо рта полезли корни. Дух не спрашивал разрешения. Он брал силой, ломал, перекраивал, делал сосудом. Нгаrrка пытался петь — но песня захлебнулась, превратилась в хрип, в стон, в шелест листвы.

А потом дерево сомкнулось над ним.

И тишина.

Только ветер пел в пустыне, и звезды смотрели с небес, равнодушные, холодные, вечные.

Мира открыла глаза и отшатнулась от дерева.

Она лежала на земле, и Лукас держал ее за руку, что-то крича, но слова доносились как сквозь вату.

— ...слышишь меня?! Мира! Вернись!

— Я здесь, — выдохнула она. — Я видела.

— Что ты видела?

— Духа. Кенгуру со звездами в глазах. Он напал на твоего брата. Не спрашивал. Просто вошел.

Лукас замер. Его лицо стало пепельно-серым.

— Марtcула, — прошептал он. — Дух-предок. Он не должен был... он не нападает просто так. Его нужно звать. Долго, правильно, с жертвой.

— Его вызвали, — сказала Мира, понимая вдруг всё. — Кто-то вызвал его специально. Чтобы он вошел в твоего брата. Чтобы посмотреть, что будет.

— Кто?

— Не знаю. Но это не случайность.

Ифе выругалась — длинно, цветисто, на своем языке. Мари закрыла лицо руками. Тенцин стоял неподвижно, глядя на дерево, и по его щекам текли слезы — молча, беззвучно.

— Надо сообщить, — сказала Ифе. — Администрации, Вэнь, кому-то.

— Нет, — отрезал Лукас. — Не смей. Ее вызовут. Будут резать. Исследовать. Превратят в такой же кусок мяса, как тот жрец. Он еще жив. Я слышу его песню. Пока поет — жив. Не отдам.

— Лу...

— Нет!

Он вскочил и побежал прочь, в темноту оранжереи.

Ифе рванула за ним, но Мира остановила ее.

— Пусть, — сказала она. — Ему нужно побыть одному.

Они стояли вокруг баньяна, глядя на то, что осталось от человека, и слушали тихую песню, льющуюся из ствола.

Где-то далеко, в глубине института, часы пробили полночь.

Мира не помнила, как добралась до своей комнаты.

Она шла по коридорам как в тумане, не видя лиц, не слыша звуков. В голове крутились звездные глаза кенгуру и корни, растущие из человеческого рта.

Древо в углу встретило ее тревожным пульсированием. Алый цветок раскрылся полностью, пыльца светилась в темноте. Мира села на кровать и уставилась в стену.

Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час.

Стук в дверь вырвал ее из оцепенения.

— Кто?

Тишина.

Стук повторился — настойчивее.

Мира встала, подошла к двери, коснулась панели. Экран показал пустой коридор.

Она открыла.

Кай стоял на пороге.

Он был бледен до синевы, темные волосы прилипли ко лбу, глаза горели лихорадочным огнем. Одет кое-как — куртка нараспашку, рубашка мятая, словно он не спал несколько суток.

— Можно? — спросил он.

Голос был хриплым, чужим.

Мира отступила, пропуская.

Он вошел, оглядел комнату, задержал взгляд на дереве, на алом цветке, на ветке, всё еще лежащей на полу.

— Ты была там, — сказал он. Не спросил — утвердил.

— Была.

— Ты видела.

— Видела.

Кай прошел к окну, встал спиной к Мире. Плечи его были напряжены, руки сжаты в кулаки.

— Ты не должна никому рассказывать, — сказал он. — О том, что видела. О духе. О том, как он вошел.

— Почему?

— Потому что это опасно.

— Для кого? Для тебя?

Он резко обернулся. В глазах метались тени — Мира видела их отчетливо, они выли, рвались наружу, и Кай с трудом удерживал их внутри.

— Для всех, — выдохнул он. — Для тебя. Для Лукаса. Для меня. Если начнется расследование, если Вэнь узнает, что кто-то вызывает духов насильно... она не остановится, пока не найдет виноватого. А виноватый может оказаться любым.

— Ты знаешь, кто это сделал?

Кай промолчал.

— Знаешь, — поняла Мира. — И молчишь.

— Я защищаю...

— Себя?

— Тебя! — выкрикнул он, и в голосе его впервые прорвалось что-то человеческое — боль, страх, отчаяние. — Тебя, идиотка! Думаешь, это случайность, что медовые глаза приходят именно к тебе? Думаешь, смерть в оранжерее — не связана? Ты в центре чего-то, Мира. Чего-то большого. И если ты начнешь копать, тебя сотрут. Просто сотрут. Как Нгаrrку. Как многих до него.

Мира смотрела на него и не узнавала. Исчез ледяной принц, неприступный наследник. Перед ней стоял мальчишка, загнанный в угол, пытающийся спасти хоть кого-то.

— Я не буду молчать, — сказала она тихо. — Лукас мой друг. Его брат погиб. Он имеет право знать правду.

— Правда убьет его.

— А ложь убьет нас всех.

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил. Мира чувствовала, как от Кая исходит жар — не физический, а тот, внутренний, от бьющихся в клетке теней.

— Ты не понимаешь, — прошептал он, делая шаг к ней. — Ты не знаешь, на что способны эти люди.

— Расскажи.

— Не могу.

— Тогда уходи.

Вместо ответа он шагнул еще ближе. Так близко, что Мира чувствовала его дыхание на своих губах. Глаза его горели — не темнотой, а светом, странным, золотистым, в котором на секунду почудилось что-то знакомое.

— Почему я не могу от тебя уйти? — выдохнул он.

— Что?

— Ты снишься мне. Каждую ночь. С той самой первой встречи. Я вижу твое лицо вместо их морд. Я слышу твой голос вместо их воя. Ты... ты как якорь. Ты держишь меня.

Мира замерла.

— Кай...

— Молчи, — попросил он. — Просто молчи.

И наклонился к ней.

Мира видела, как его ресницы дрожат, как на губах выступает капелька крови — прикусил от напряжения. Чувствовала запах дыма и древности. Слышала, как тени внутри него затихли, притаились, замерли в ожидании.

Его губы почти коснулись ее.

А потом в коридоре раздались шаги.

Громкие, тяжелые, приближающиеся.

Кай отшатнулся, будто его ударили. Лицо его исказилось — боль, досада, облегчение — всё смешалось в одну маску.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был.

И выскочил за дверь за секунду до того, как в конце коридора показалась фигура ночного патруля.

Мира осталась стоять посреди комнаты, дрожа всем телом, прижимая пальцы к губам, которых он так и не коснулся.

Древо в углу пульсировало часто-часто, как сердце после бега. Алый цветок раскрылся до предела, и пыльца золотым дождем осыпалась на пол.

Она не знала, сколько простояла так.

А потом в комнату ворвался крик.

Высокий, пронзительный, полный такого ужаса, что кровь застыла в жилах. Он шел из коридоров, из стен, из самой земли.

— Лукас! — выдохнула Мира и бросилась бежать.

Она неслась по коридорам, не разбирая дороги, ведомая только чутьем и ужасом. За ней бежали другие — сонные студенты выскакивали из комнат, кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался остановить.

Оранжерея встретила ее темнотой и запахом крови.

Лукас лежал у корней баньяна.

Нет. Не лежал.

Он врастал в них.

Мира видела, как корни впиваются в его тело, как кожа на глазах превращается в кору, как волосы становятся лианами. Он не кричал — он пел. Ту самую песню. Слабеющим голосом, уходящим в землю.

— Лу! — Мира рухнула рядом, пытаясь оторвать его от корней, но те держали крепко, вросли уже глубоко, в самую плоть. — Лу, нет, нет, держись!

Он открыл глаза.

Человеческие. Синие, с болью и любовью. Смотрящие на нее.

— Мира, — прошептал он. — Я видел... кто это. Он...

Корни рванули резко, впиваясь глубже. Лукас захрипел.

— Кто?! — закричала Мира. — Лу, кто?!

— Вэ... — выдохнул он. — Она... она вызвала... хотела посмотреть... как... как мы...

Глаза его закатились.

Изо рта полез первый росток.

— Лу! НЕТ!

Но было поздно.

Тело Лукаса дернулось в последний раз и замерло. А через секунду из его груди, разрывая кожу, проросла ветвь баньяна — молодая, зеленая, с нежными листьями, трепещущими на ветру.

И дерево запело.

Тихо, печально, той самой песней, которой Лукас отгонял медовые глаза.

Мира сидела на коленях, прижимая к груди руку, уже ставшую корой, и слушала, как умирает ее друг.

Сзади подбежала Ифе. За ней Мари. Тенцин.

— Нет... — выдохнула Ифе. — Только не он...

Мари закричала — тонко, страшно, на одной ноте.

А Тенцин просто стоял и смотрел. И в его глазах, черных, бездонных, плескалось такое, чего Мира не могла вынести.

— Ты слышал, — обернулась она к нему. — Ты слышал всё. Ты знал.

— Знал, — ответил он тихо.

— Почему не предупредил?!

— Потому что мертвые не слушают живых. А он был уже мертв. С той минуты, как спел ту песню.

Мира вскочила, готовая ударить его, растерзать, заставить страдать.

Но Тенцин смотрел на нее, и в глазах его стояли слезы.

— Она придет за тобой следующей, — сказал он. — Медовые глаза. Она ждет.

Вокруг суетились люди, кто-то вызывал охрану, кто-то пытался оттащить Миру от тела. Но она не слышала, не видела, не чувствовала ничего, кроме песни, льющейся из дерева.

Песни Лукаса.

И клятвы, рождающейся в сердце:

Я найду тебя, Вэнь. Я узнаю, что ты сделала. И ты заплатишь.

Ветка баньяна качнулась, коснулась ее плеча, словно прощаясь.

И песня стихла.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 4

Глава 5

Похорон не было.

Мира узнала об этом наутро, когда пришла в оранжерею и не нашла там ничего. Ни баньяна, ни тела Лукаса, ни даже следов крови на земле. Только свежая, ровно подстриженная трава и табличка на стене: «Зона рекреации. Вход строго по пропускам».

— Испарили, — сказала Ифе, появляясь за спиной. Голос у нее был хриплый, глаза красные. — Вэнь сказала, что тело могло быть опасно. Что дух мог заразить других. Врут, конечно. Просто не хотят, чтобы мы знали.

— А Лукас? — спросила Мира. — Его брат?

— Тоже. Ни следа. Как будто их никогда не было.

Мари стояла чуть поодаль, сжимая в руках бумажного журавлика. Журавлик был черный, печальный, с обожженными краями крыльев. Она сделала его из последнего листа, что дало ей дерево этой ночью, и теперь птица дрожала в ее пальцах, готовая вот-вот рассыпаться.

Тенцин не пришел. Ифе сказала, что он заперся в своей комнате и не отвечает. «Слушает землю. Говорит, она теперь кричит громче».

Мира смотрела на ровную траву, на дурацкую табличку, на безразличное солнце, льющееся сквозь стеклянный купол, и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, опасное.

— Я найду, кто это сделал, — сказала она тихо. — Я заставлю их заплатить.

— Не начинай, — оборвала Ифе. — Здесь так нельзя. Здесь либо ты молчишь и выживаешь, либо говоришь и умираешь. Лукас говорил. Ты видела, чем кончилось.

— Лукас ничего не говорил. Он просто пел.

— Вот именно. Пел то, что не нравилось тем, кто сверху.

Ифе развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Металлический паук на ее плече сверкнул красными глазами — предупреждающе, зло.

Мари коснулась руки Миры:

— Она не со зла. Она просто боится. Мы все боимся.

— Я тоже боюсь, — ответила Мира. — Но я не буду молчать.

Мари вздохнула, разжала пальцы, и черный журавлик упал на траву, рассыпавшись в прах.

Новые правила ввели в тот же день.

После обеда всех студентов собрали в главном зале. Профессор Вэнь стояла на возвышении, сложив руки на груди, и татуировки на ее коже двигались особенно быстро — словно чувствовали всеобщий страх и питались им.

— В связи с трагическим происшествием, — начала она ровным, безжизненным голосом, — администрация института приняла решение усилить меры безопасности.

Она щелкнула пальцами, и из стен, из пола, из потолка выскользнули десятки тонких серебристых нитей. Они извивались в воздухе, как живые, тянулись к студентам, обвивали запястья, смыкались в кольца.

Мира почувствовала холодное прикосновение к левой руке и замерла.

На ее запястье сидел червь.

Тонкий, длиной с палец, серебристо-серый, с крошечной головой, усеянной сотнями глаз. Он обвил руку дважды, замер, и Мира почувствовала, как в кожу впились микроскопические иглы. Не больно, скорее странно — как будто внутрь закачали ледяную воду.

— Био-браслеты, — пояснила Вэнь. — Симбиоты. Они будут считывать ваш пульс, давление, уровень адреналина. И главное — активность ваших предков. Как только червь почувствует, что вы теряете контроль, он впрыснет седативное. Вы даже не успеете понять, что случилось.

По залу пронесся испуганный шепот.

— Это для вашей же безопасности, — добавила Вэнь, и на губах ее мелькнула тень улыбки. — Чтобы никто больше не стал деревом.

Она ушла, оставив студентов рассматривать свои новые украшения.

Мира смотрела на червя. Тот смотрел на нее сотнями крошечных глаз. Иногда он переползал на сантиметр, менял положение, и тогда по руке разбегались ледяные мурашки.

— Гадость, — выдохнула Ифе рядом. — У меня тоже. Сволочи.

— Что будет, если сорвать?

— Убьет. Не сразу, но убьет. Они впрыскивают яд, если чувствуют, что их хотят снять. Так что носись теперь с этим красавцем до конца учебы.

Мира посмотрела на червя. Тот моргнул — всеми глазами сразу.

— Я тебя ненавижу, — шепнула она ему.

Червь довольно зажужжал.

Той ночью Мира не спала.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как дышит дерево в углу. Алый цветок закрылся, но пульсировал часто, тревожно — словно чувствовал то же, что и она.

Червь на запястье светился тусклым зеленым — мониторил, ждал.

Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Лукас. Его песня. Его глаза перед смертью. Слово, которое он успел сказать: «Вэ...». Ифе считала, что это просто обрывок, предсмертный хрип. Но Мира знала.

Он сказал «Вэнь».

Профессор Вэнь стояла за этим. Или знала, кто стоит. Или сама была убийцей.

Мира села на кровати, принимая решение.

Она встала, оделась, замерла на секунду перед дверью. Червь на запястье засветился ярче — почуял изменение пульса.

— Тихо, — шепнула Мира. — Я просто хочу подышать.

Червь недовольно зажужжал, но свет притушил.

Она выскользнула в коридор.

Институт спал. Тусклые ночники горели через каждые десять метров, отбрасывая длинные тени. Где-то вдалеке слышались шаги патруля. Мира прижалась к стене, дождалась, пока шаги стихнут, и двинулась дальше.

Она не знала, куда идет. Просто ноги несли ее куда-то вглубь, в те крылья, где она еще не была. Мимо лабораторий, мимо пустых аудиторий, мимо дверей с табличками «Опасно» и «Вход воспрещен».

Коридор сузился, стены стали старыми — не гладкий пластик, а настоящий камень, шершавый, влажный. Лампы здесь горели реже, и воздух пах плесенью и древностью.

Заброшенное крыло.

Мира поняла это по запустению. Провода свисали с потолка, на полу хрустела каменная крошка, двери были заперты или сорваны с петель. Она шла осторожно, стараясь не шуметь, и вдруг замерла.

Свет.

В конце коридора, из-за приоткрытой двери, лился теплый желтый свет. И слышался голос. Тихий, бормочущий, на незнакомом языке.

Мира подошла ближе, заглянула в щель.

Это была библиотека.

Старая, пыльная, с книгами, рассыпающимися от времени. Стеллажи гнулись под тяжестью фолиантов в кожаных переплетах. На полу валялись свитки. В воздухе плясали пылинки в свете одинокой лампы, стоящей на столе.

А за столом, скрестив ноги, сидел парень.

Худой, смуглый, с длинными черными волосами, собранными в хвост. На нем была простая белая рубашка, вся в пятнах, и он сосредоточенно выводил что-то на стене. Пальцем.

Кровавым пальцем.

Мира замерла, но парень уже почувствовал ее. Повернул голову — и уставился черными, глубокими, как ночь, глазами.

— Ты кто? — спросил он.

Голос был низкий, странный, с певучим акцентом.

— Мира, — ответила она, входя. — А ты?

— Теноч. — Он указал на стену. — Не мешай. Я рисую.

На стене проступали символы — сложные, страшные, похожие на сплетение змей и человеческих фигур. Кровь еще не засохла, стекала тонкими струйками вниз.

— Ты рисуешь кровью? — спросила Мира, подходя ближе.

— Это единственный язык, который понимает Уицилопочтли. — Теноч говорил буднично, словно речь шла о погоде. — Я должен кормить его. Каждый день. Иначе он проснется и сожрет меня.

— Кто?

— Бог. Мой предок. Ацтекский. Самый голодный из всех. — Теноч усмехнулся, и в усмешке этой было столько боли, что Мира невольно шагнула к нему. — Ему нужна кровь. Каждый день. Я даю. Он пока терпит.

— Пока?

— Пока не захочет больше. Тогда — всё. Я стану как те, в оранжерее. Или хуже.

Он отвернулся и продолжил рисовать. Мира смотрела на его тонкую фигуру, на дрожащие руки, на кровь, капающую из порезанного пальца, и чувствовала, как внутри закипает злость.

На этот институт. На правила. На богов, которые требовали крови.

— Лукас был моим другом, — сказала она. — Его убили.

Теноч замер.

— Знаю, — ответил он тихо. — Я слышал. Стены здесь тонкие. Души проходят сквозь них.

— Кто это сделал?

Теноч повернулся. В глазах его плеснулась тьма.

— Убийца не человек, — сказал он. — Убийца — это метод. Кто-то ставит опыты. Хочет увидеть, как выглядит бог, когда вырывается наружу. Лукас и его брат — просто материал. Как я. Как ты.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже был материалом. Три раза. Они вскрывали меня, смотрели, как Уицилопочтли реагирует. Потом зашивали. Я выжил. А многие нет.

Мира смотрела на него и не находила слов.

— Кто? — выдавила она наконец. — Кто это делает?

Теноч покачал головой:

— Не знаю. Но они близко. Они смотрят. Всегда.

В этот момент дверь за их спинами распахнулась.

На пороге стоял Северьян.

А за ним — трое его прихлебателей, таких же холеных, сытых, опасных.

— Ого, — протянул Северьян, входя в библиотеку и оглядывая стены с кровавыми рисунками. — Какая интересная компания. Деревенщина и псих. Прямо цирк уродов.

Мира напряглась. Теноч медленно поднялся, заслоняя свои рисунки.

— Не тронь ее, — сказал он тихо.

— А то что? — Северьян шагнул к нему. — Брызнешь на меня своей водичкой? Я, знаешь ли, берсерк. Мне кровь только аппетит нагуливает.

Он отшвырнул Теноча в сторону — тот ударился о стеллаж, и с полок посыпались книги. А сам Северьян повернулся к Мире.

— А ты, — протянул он, приближаясь. — Ты мне сразу не понравилась. Слишком умная для деревенской. Слишком тихая. Такие всегда опасны.

Мира пятилась, пока не уперлась спиной в стену.

— Что тебе надо? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хочу посмотреть, кто в тебе сидит. — Северьян схватил ее за запястье, где пульсировал био-браслет. — Давай, крошка, покажи нам свою сущность.

Он прижал палец к браслету, и червь взвизгнул.

Боль пронзила руку от кисти до плеча. Мира закричала — браслет нагревался, жег кожу, впрыскивал что-то, от чего сердце забилось бешено, адреналин хлынул в кровь.

— Давай! — орал Северьян, сжимая ее руку. — Просыпайся, тварь! Покажи нам свою бабку!

Внутри Миры что-то дрогнуло.

То, что спало глубоко, что ждало своего часа, что приходило к ней в образе медовых глаз, — оно откликнулось на зов. Мира чувствовала, как поднимается из самой глубины, как заполняет тело, как требует выхода.

Она закричала.

И из носа хлынула кровь.

Густая, черная, горячая — она залила лицо, грудь, руки. Северьян отшатнулся, но было поздно — капли попали ему на кожу.

И кожа начала гнить.

Прямо на глазах. Там, куда попала кровь, эпидермис сворачивался, чернел, отваливался кусками. Северьян заорал, пытаясь стереть кровь, но она въедалась глубже, жгла, разъедала плоть.

— Сука! — взвыл он. — Что ты сделала?!

Мира не отвечала. Она стояла, прижимая руки к груди, и смотрела, как ее кровь пожирает врага. Внутри пела пустота. И голос, похожий на бабкин, шептал: «Так им. Так всем».

— Отойди от нее.

Голос был тихий, ледяной, и от него воздух в библиотеке, казалось, замерз.

Кай стоял в дверях.

Он был бледен, глаза горели темным огнем, и тени внутри него бились о ребра так сильно, что Мира видела их даже без дара.

— Ты... — Северьян попытался встать, но рука его уже почернела до локтя. — Она напала на меня! Ты видел?!

— Я видел, как ты пытал ее, — ответил Кай, приближаясь. — Убирайся. И если ты еще раз подойдешь к ней — я лично скормлю тебя твоему берсерку. Не в переносном смысле.

Северьян побелел.

Его прихлебатели уже исчезли, бросив главаря. Он остался один, с гниющей рукой, с лицом, искаженным болью и яростью.

— Ты защищаешь мусор, — прошипел он. — Свое место потерял? Забыл, кто ты?

— Я знаю, кто я, — ответил Кай. — А вот ты, кажется, забыл. Убирайся.

Северьян выругался, но ушел. Схватился за почерневшую руку и выбежал в коридор, оставляя за собой след из гниющей плоти.

Кай повернулся к Мире.

Она стояла, прислонившись к стене, вся в крови, дрожащая, с глазами, полными ужаса и торжества одновременно.

— Идем, — сказал он тихо. — Тебе нужна помощь.

— Теноч... — выдохнула Мира.

Теноч сидел у стеллажа, держась за голову, но был жив. Кивнул:

— Иди. Я в порядке.

Кай подхватил Миру под руку и вывел из библиотеки.

Медблок находился в Северном крыле, рядом с лабораториями. Кай вел Миру по пустым коридорам, не говоря ни слова, и только пальцы его, сжимающие ее локоть, дрожали мелкой дрожью.

В медблоке было стерильно бело и пахло озоном. Кай усадил Миру на кушетку, включил свет, достал из шкафа аптечку.

— Дай руку, — сказал он.

Мира послушно протянула руку. Браслет всё еще пульсировал, но слабее — червь, кажется, тоже получил дозу адреналина и теперь приходил в себя.

Кай взял ее ладонь в свои.

Он промывал раны молча, сосредоточенно, и каждое его прикосновение отдавалось в теле Миры теплом. Ожоги от браслета саднили, но под его пальцами боль утихала, таяла, уходила.

— Спасибо, — сказала Мира тихо.

— Не за что.

— Ты спас меня.

— Ты спасла себя сама. — Он поднял глаза, и в них впервые не было теней — только усталость и что-то очень похожее на нежность. — Твоя кровь... это защита. Она сильнее, чем ты думаешь.

— Я чуть не убила его.

— Он заслужил.

Мира молчала, глядя, как Кай бинтует ей руку. Движения его были осторожными, почти благоговейными.

— Почему ты пришел? — спросила она. — Откуда узнал?

— Я всегда знаю, когда ты в опасности. — Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. — С первой встречи. Я чувствую тебя. Где бы ты ни была.

— Кай...

— Моя мать, — перебил он, не поднимая глаз, — покончила с собой, когда мне было семь.

Мира замерла.

— Она слышала голоса. Всегда. С детства. Думала, что справится. Вышла замуж, родила меня. Но голоса не ушли. Стали громче. Требовали жертв. Требовали крови. Требовали, чтобы она отдала им меня.

Он говорил ровно, без эмоций, словно читал чужую историю. Но руки его дрожали.

— В одну ночь она не выдержала. Вскрыла вены в ванной. А перед этим пришла ко мне, поцеловала и сказала: «Не слушай их. Они врут. Ты сильнее». Я не понял тогда. Потом понял.

Он замолчал.

Мира смотрела на его профиль — острый, красивый, сломанный. И чувствовала, как сердце разрывается на части.

— Кай, — позвала она.

Он повернулся.

— Я слушаю их каждый день, — сказал он. — Каждую секунду. Они орут, воют, просят, требуют. Иногда я не слышу собственных мыслей. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но когда ты рядом — они затихают. Твой голос перебивает их вой.

Мира протянула руку и коснулась его щеки.

Он замер.

— Ты не один, — сказала она. — Слышишь? Ты не один.

Кай закрыл глаза и прижался щекой к ее ладони. Так, как делают уставшие дети, когда наконец находят безопасное место.

— Можно? — прошептал он.

— Что?

— Посидеть так. Минуту.

Мира кивнула.

Она подвинулась, освобождая место на кушетке, и Кай сел рядом. Прислонился головой к ее плечу, закрыл глаза. Мира обняла его свободной рукой, чувствуя, как бьется его сердце — часто, неровно, испуганно.

— Тш-ш-ш, — шепнула она. — Я здесь.

Тени внутри него затихли. Впервые за долгое время они молчали, прислушиваясь к чему-то новому, чему-то, что было сильнее их голодного воя.

Так они сидели в стерильной белизне медблока, прижавшись друг к другу, и время перестало существовать.

Минута.

Две.

Пять.

А потом завыла сирена.

Резко, пронзительно, разрывая тишину на куски. Красный свет замигал под потолком, и динамики заговорили металлическим голосом:

— Внимание! Нарушение периметра! Уровень опасности — критический! Всем оставаться на местах!

Кай вскочил. Лицо его мгновенно стало прежним — холодным, собранным, чужим.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Что случилось?

— Не знаю. Но это не учебная тревога. Оставайся здесь. Закройся. Никому не открывай.

Он рванул к двери, но на пороге обернулся.

— Мира, — выдохнул он. — Береги себя.

И исчез в коридоре.

Сирена выла, красный свет мигал, и Мира сидела одна в белой комнате, прижимая к груди руку, которую он держал, и чувствуя, как внутри поднимается холод.

Что-то случилось.

Что-то страшное.

И она знала — это только начало.

За окном, в темноте институтского парка, зажглись десятки огней. Люди бежали, кричали, где-то стреляли.

А в стене медблока, прямо за спиной Миры, кто-то заскребся.

Тихо. Настойчиво. Голодно.

Мира замерла.

Скребок повторился.

Из стены, из белого кафеля, из-под слоя стерильной чистоты, показался корень.

Тонкий, черный, с каплями крови на кончиках.

Он тянулся к ней.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 5

Глава 6

Корень тянулся к Мире.

Она смотрела, как черный отросток выползает из стены, раздвигая кафельные плитки, как будто они были из бумаги. На кончиках корня дрожали капли — красные, густые, еще теплые. Кровь.

Мира вскочила с кушетки, прижимаясь спиной к противоположной стене. Корень замер, словно прислушиваясь, а затем повернулся в ее сторону — медленно, неумолимо, как змея, почуявшая добычу.

Сирена выла. Красный свет мигал.

А из стены уже лезли новые корни.

Мира рванула к двери, распахнула ее и вылетела в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, ноги не слушались. Она бежала, не разбирая дороги, сворачивала в переулки, петляла между лабораториями и пустыми аудиториями, пока не выскочила в холл, где уже толпились испуганные студенты.

— Что случилось? — крикнула она, хватая за руку первую попавшуюся девушку.

— Не знаю! — глаза у той были круглые от страха. — Говорят, кто-то проник в институт! Охрана стреляет!

— Где Ифе? Где Мари? Где Тенцин?

— Не знаю!

Девушка вырвалась и убежала. Мира заметалась в толпе, выискивая знакомые лица. Чужие, чужие, чужие — никого.

— Мира!

Она обернулась. Ифе пробивалась сквозь толпу, расталкивая студентов локтями. За ней бежала Мари, прижимая к груди блокнот, из которого торчали сухие, мертвые листья.

— Ты жива! — выдохнула Ифе, хватая Миру за плечи. — Мы обыскались! Где тебя носило?

— В медблоке. Кай... — Мира запнулась. — Неважно. Что происходит?

— Никто не знает. Говорят, тревога ложная. Но я не верю.

— Тенцин?

— Исчез. Как сквозь землю провалился. Хотя для него это буквально.

Мари всхлипнула, протягивая Мире блокнот. На странице был рисунок — бассейн, темная вода, и в ней женская фигура с раскрытым ртом, из которого летят перья.

— Я нарисовала это час назад, — прошептала Мари. — Не помня себя. Просто руки двигались. А теперь... теперь я боюсь, что это правда.

Ифе выругалась:

— Только не еще одна смерть. Только не это.

Сирена внезапно стихла. Красный свет погас, уступив место обычному, тусклому, больничному.

— Внимание, — раздался голос из динамиков. — Тревога отменена. Произошла ошибка системы. Просим всех вернуться в свои комнаты. Повторяю: ошибка системы.

— Ошибка, — горько усмехнулась Ифе. — Как же.

— Надо идти в спортзал, — сказала Мира. — Проверить.

— С ума сошла? Там охрана, там...

— Марин рисунок еще ни разу не ошибался.

Они переглянулись.

Ифе вздохнула, почесала паука на плече, и тот довольно зажужжал.

— Ладно, — сказала она. — Идем. Но если что — я первая побегу.

Спортзал находился в восточном крыле, рядом с бассейном. Они пробирались по пустым коридорам, минуя посты охраны, замирая при каждом шорохе. Паук на плече Ифе светился красным — сканировал пространство, предупреждал об опасности.

Дверь в бассейн была приоткрыта.

Оттуда пахло чем-то сладким, приторным, тяжелым. И тишина стояла такая плотная, что закладывало уши.

Мира толкнула дверь и вошла первой.

Бассейн был огромен — пятьдесят метров голубой воды, выложенный белым кафелем, с вышками для прыжков и трибунами для зрителей. Но вода больше не была голубой.

Она стала черной.

Густая, как смола, тяжелая, как ртуть, она плескалась в чаше бассейна, издавая странные чавкающие звуки. Поверхность ее пузырилась, и в этих пузырях угадывались лица — искаженные, кричащие, тающие.

А в центре, по грудь в этой черной жиже, стояла девушка.

Она была красива — той дикой, звериной красотой, от которой перехватывает дыхание. Длинные черные волосы разметались по воде, кожа светилась синевой — яркой, насыщенной, как у ягуара в лунном свете. Глаза были открыты и смотрели прямо на вошедших — немигающие, желтые, с вертикальными зрачками.

Изо рта торчали перья. Яркие, красно-зеленые, с черными кончиками — перья тукана. Они торчали веером, раскрываясь, как цветок, и с них капала черная смола.

— Чикита, — выдохнула Ифе. — Это Чикита. Она из Бразилии. Из племени ягуара. Мы вместе жили в Южном крыле.

Чикита не двигалась. Она стояла в черной воде, и вода эта была частью ее — пульсировала в такт сердцу, дышала вместе с ней.

— Она мертва? — прошептала Мари.

— Не знаю.

В этот момент дверь за их спинами распахнулась, и в бассейн ворвались санитары — люди в белых защитных костюмах, с какими-то приборами в руках. За ними вошел охранник, за ним — еще двое.

— Стоять! — заорал один из санитаров. — Не подходить!

Они бросились к бассейну, разматывая шланги, подключая какие-то насосы. Один из них, самый молодой, нагнулся к воде, пытаясь зачерпнуть пробу.

Вода ожила.

Черная смола выплеснулась из бассейна, как живая, метнулась к санитару и облепила его ноги. Тот закричал, пытаясь вырваться, но смола уже ползла выше, к коленям, к бедрам, застывая, твердея, превращаясь в камень.

— Помогите! — орал он. — Она жжет! Она...

Смола залепила ему рот.

Через минуту он стоял, вросший в пол, неподвижный, как статуя. Глаза его, полные ужаса, смотрели из каменного лица.

Остальные санитары отпрянули.

— Назад! — закричал старший. — Никому не подходить! Это биологическая угроза! Оцепить периметр!

Ифе схватила Миру за руку:

— Уходим. Сейчас же.

— Нет. — Мира вырвалась. — Я должна увидеть.

Она шагнула к бассейну.

— Мира, нет!

Но Мира уже шла вперед, приближаясь к черной воде, к Чиките, к перьям, торчащим из мертвого рта.

Вода зашипела предупреждающе. Из глубины потянулись щупальца — черные, блестящие, готовые схватить.

Мира остановилась на краю.

И протянула руку.

Не к воде — к Чиките. К ее лицу, застывшему в вечном крике.

Пальцы коснулись синей кожи.

И видение накрыло.

Джунгли.

Зеленые, влажные, дышащие. Листья размером с человеческую голову, лианы, свисающие до земли, крики обезьян и птиц. Солнце пробивается сквозь кроны редкими лучами, и в этих лучах танцуют москиты.

Чикита бежит по тропе.

Она маленькая, лет десять, худая, быстрая, как ящерица. За ней бегут другие дети, смеются, кричат. Впереди — деревня, хижины с соломенными крышами, дым костра, запах еды.

— Чикита! — зовет женский голос. — Иди есть!

Она смеется и бежит быстрее.

А потом видение меняется.

Чикита взрослая. Она стоит в кругу старейшин, и на нее смотрят глаза, полные древней мудрости. Женщина с лицом, раскрашенным синей краской, держит в руках шкуру ягуара.

— Ты избранная, — говорит она. — Кровь ягуара течет в твоих жилах. Ты станешь хранительницей. Ты будешь танцевать танец перехода, когда придет время.

— Я боюсь, — шепчет Чикита.

— Бояться можно. Останавливаться — нельзя.

И снова смена.

Институт. Белые стены, чужие лица, холодный свет. Чикита сидит в комнате, обхватив колени руками, и плачет. Рядом — Ифе, гладит ее по голове, что-то шепчет.

— Я хочу домой, — плачет Чикита. — Я хочу в джунгли.

— Нельзя, — отвечает Ифе. — Мы здесь, чтобы выжить. Мы здесь, чтобы стать сильнее.

— Я не хочу быть сильной. Я хочу быть счастливой.

Видение темнеет.

Чикита снова в джунглях. Ночь. Костер. Вокруг сидят старейшины, и все смотрят на нее. Женщина с синим лицом протягивает ей чашу с дымящейся жидкостью.

— Пей, — говорит она. — Дух ягуара войдет в тебя. Ты станешь им. Навсегда.

Чикита берет чашу.

И в этот момент из темноты, из-за спин старейшин, выходит ОНО.

Тень.

Огромная, выше деревьев, с глазами, горящими звездным светом. Оно не имеет формы — просто тьма, сгустившаяся до плотности камня. Оно тянет лапу — когтистую, черную, бесконечную — и касается Чикиты.

Девушка замирает.

Чаша падает.

Из ее рта начинают расти перья.

— Кто ты? — кричит Мира во тьму.

Тень поворачивается к ней. Звездные глаза смотрят прямо в душу.

— Я — метод, — говорит она голосом, в котором сливаются тысячи голосов. — Я — эксперимент. Я — то, что ищет сосуд. Чикита не подошла. Слишком слабая. Слишком человеческая. Следующая будет лучше.

— Кто тебя создал?

— Тот, кто хочет стать богом. Тот, кто уже почти им стал. Ты его знаешь. Ты его боишься. Ты его любишь.

Тень смеется — и этот смех разрывает реальность на куски.

Мира открыла глаза.

Она лежала на полу бассейна, и Ифе трясла ее за плечи.

— Очнись! Очнись, слышишь?!

— Я... я в порядке.

— Час ты была в отключке! Мы думали, ты тоже...

Мира села, держась за голову. В висках стучало, перед глазами плыло. Чикита по-прежнему стояла в бассейне — синяя, мертвая, с перьями во рту. Вода успокоилась, застыла, превратилась в гладкое черное стекло.

Санитаров в зале не было. Только застывшая статуя того парня, что пытался взять пробу, и лужи черной смолы на полу.

— Где все?

— Сбежали, — зло ответила Ифе. — Испугались. Вызвали каких-то спецов из столицы. Скоро тут будет полно народу.

— Нам надо уходить.

— Надо. Но сначала — что ты видела?

Мира посмотрела на Чикиту. На ее синюю кожу, на желтые глаза, на перья, торчащие изо рта.

— Ее убили, — сказала она. — Не человек. Тень. Метод. Кто-то создал тень, которая вызывает духов насильно. Она пришла к Чиките во сне, в ритуале, и заставила духа ягуара выйти. Но дух не смог войти правильно. Он сжег ее. Использовал как топливо.

— Как Лукаса, — прошептала Мари.

— Да. Как Лукаса. И как его брата. Это одна и та же тень. Один и тот же метод.

— Кто за этим стоит?

Мира вспомнила слова тени. «Ты его знаешь. Ты его боишься. Ты его любишь».

Кай.

Нет. Не может быть. Не он.

— Не знаю, — солгала она. — Но найду.

Они выскользнули из спортзала за минуту до того, как в коридоре появились люди в черных костюмах с нашивками «Пантеон Биотех».

Три дня институт жил в осадном положении.

Лекции отменили. Студентам запретили выходить из комнат. По коридорам бродили патрули, проверяли био-браслеты, задавали вопросы. Чикиту увезли — говорили, в специальную лабораторию, для изучения.

Мари рисовала без остановки. Ее комната превратилась в склад бумажных фигурок — птиц, зверей, людей, — которые жили несколько часов, а потом рассыпались в прах. Она почти не спала, не ела, только рисовала, рисовала, рисовала, пытаясь запечатлеть то, что видела в видениях.

Ифе злилась. Она металось по комнате, ругалась, била кулаком в стены, от чего по всему этажу мигали лампы. Паук на ее плече раздулся до размеров кошки и светился красным, как перегретый уголь.

Тенцин нашелся на третий день. Сидел в подвале, в темноте, и слушал землю. Когда Мира нашла его, он поднял голову и сказал:

— Еще будут смерти. Земля шепчет. Голодные идут.

— Кто?

— Те, кто хочет родиться. Они уже близко.

Больше он ничего не сказал.

На четвертый день Мира не выдержала затворничества и вышла в парк.

Под стеклянным куполом было тихо и пусто. Дорожки, выложенные белым камнем, вились между деревьями, высаженными по древним схемам. Мира шла, не разбирая дороги, и думала о Кае.

Он не появлялся все эти дни. Не писал, не звал, не приходил. Червь на запястье молчал. Тени молчали.

Она почти дошла до кельтского лабиринта, когда услышала пение.

Тихое, гортанное, ритмичное. Оно шло откуда-то из глубины парка, из-за поворота, где начиналась зона, засаженная северными растениями — карликовые березы, мхи, лишайники.

Мира пошла на голос.

За деревьями открылась поляна. Посередине горел костер — маленький, аккуратный, сложенный из сухих веток. А вокруг костра сидела девушка.

Она была невысокой, коренастой, с широким скуластым лицом и узкими глазами, в которых отражалось пламя. Одетя она была в странную одежду — меховую куртку, расшитую бисером, и высокие унты, хотя под куполом было тепло. Черные прямые волосы падали на плечи, перевитые цветными нитками.

В руках она держала бубен — настоящий, шаманский, с натянутой кожей, на которой проступали странные узоры. И пела.

Песня была древней, тягучей, как северное сияние. В ней слышался вой ветра, скрип снега, дыхание спящих медведей. Мира замерла, боясь спугнуть.

Девушка открыла глаза.

— Замерзнешь, — сказала она просто. — Садись к огню.

Мира послушно подошла и села напротив.

— Я — Айна, — сказала девушка. — Чукча. Приехала вчера. Меня поселили в Северном крыле, но там слишком жарко. Я люблю холод.

— Я Мира.

— Знаю. — Айна улыбнулась. — Про тебя все знают. Девушка, которую выбрали медовые глаза. Девушка, чья кровь жжет берсерков. Девушка, из-за которой Кай Харрисон забыл, кто он.

— Откуда ты...

— Бубен сказал. — Айна кивнула на инструмент. — Он много чего говорит. Если уметь слушать.

Она ударила в бубен — раз, другой, третий. Звук поплыл над поляной, и Мире показалось, что деревья зашевелились, придвинулись ближе, вслушиваясь.

— У нас, на Чукотке, — сказала Айна, — тоже есть духи. Кэле, мы их зовем. Они живут в камнях, в воде, в костях. Иногда они приходят к людям. Иногда — забирают. Моя бабка была шаманкой. Она учила меня петь, чтобы духи слушались.

— У тебя получается?

— Когда как. — Айна пожала плечами. — Сильные духи не любят слушаться. Особенно те, что из других земель. Ягуар, например. Он вообще не понимает моего пения. Ему нужно свое.

— Ты знаешь про Чикиту?

— Знаю. Бубен плакал, когда она уходила. Говорил, что дух ягуара злится. Его вызвали неправильно, и он сжег сосуд. Теперь он бродит здесь, ищет новое тело.

Мира похолодела.

— Где?

— Везде. — Айна обвела рукой парк. — Он в корнях, в воде, в воздухе. Ждет.

— Его можно остановить?

— Можно попробовать. — Айна посмотрела на Миру в упор. — Но мне нужна помощь. Одна я не справлюсь. А ты — сильная. Кровь у тебя древняя, злая. Такая духам нравится. Если мы споем вместе, он может прийти на голос.

— И что тогда?

— Тогда поговорим. Узнаем, кто его вызвал. И почему.

Мира колебалась только секунду.

— Я согласна.

Айна кивнула, будто другого ответа и не ждала.

— Тогда слушай. Я научу тебя простой песне. Петь будешь за мной, не сбиваясь. Если дух придет — не бойся. Бой — это страх. Страх — это еда. Поняла?

— Поняла.

— Тогда начали.

Айна ударила в бубен.

И запела.

Мира слушала, запоминала, вплетала свой голос в древнюю мелодию. Слова были чужими, гортанными, но они ложились на язык сами, будто всегда там были. Будто память предков знала их задолго до того, как Мира родилась.

Костер взметнулся выше. Тени заплясали вокруг.

А из темноты, из-за деревьев, из глубины земли, донесся ответный вой.

Дух ягуара услышал.

И шел на зов.

Они пели до заката.

Когда последний луч солнца погас за стеклянным куполом, Айна опустила бубен и выдохнула.

— Он приходил, — сказала она. — Слушал. Ушел недовольный.

— Он сказал что-нибудь?

— Сказал, что тот, кто его вызвал, обещал ему идеальное тело. Такое, в котором он сможет жить вечно. Не сгорать. Не мучиться. Просто быть.

— И он согласился?

— Он голоден. Голодные соглашаются на всё. — Айна посмотрела на Миру серьезно. — Тот, кто это делает, не остановится. Он будет вызывать снова и снова, пока не получит то, что хочет. Или пока мы не остановим его.

— Как?

— Найди того, кому он обещает тела. Того, кто стоит за тенью. И убей.

Мира молчала.

В голове крутились слова тени: «Ты его знаешь. Ты его боишься. Ты его любишь».

Кай.

Нет. Не может быть.

Но кто тогда?

— Мне нужно идти, — сказала она, вставая.

— Иди. — Айна кивнула. — Но если что — я здесь. Мы теперь связаны. Песня связала.

Мира уходила через парк, и ей казалось, что деревья смотрят на нее по-новому. Не враждебно — оценивающе. Как на свою.

В комнате ее ждал сюрприз.

На кровати, прямо на подушке, лежал маленький амулет — фигурка ягуара, вырезанная из черного камня, с глазами из крошечных изумрудов. Рядом — записка, выведенная неровным почерком:

«Для защиты. Носи всегда. Тот, кто вызвал ягуара, ищет новую цель. Ты следующая. Айна»

Мира сжала амулет в ладони. Камень был теплым, живым, пульсировал в такт сердцу.

В коридоре послышались шаги.

Она обернулась, ожидая увидеть Ифе или Мари.

Но в дверях стоял Кай.

Бледный, с темными кругами под глазами, с трясущимися руками. Он выглядел так, будто не спал все эти дни.

— Мира, — выдохнул он. — Мне нужно тебе кое-что сказать. То, что я узнал про отца. Про Вэнь. Про то, кто вызывает духов.

Он шагнул в комнату.

И в этот момент в динамиках снова завыла сирена.

— Внимание! Новое вторжение! Уровень опасности — максимальный! Всем в укрытия!

Кай замер. Мира смотрела на него.

— Что происходит? — спросила она.

Но он не успел ответить.

Потому что стена за его спиной взорвалась фонтаном черных корней.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ - Глава 7

«Ты думаешь, что носишь имя? Нет, ты носишь маску. Ты думаешь, что в тебе течёт кровь? Нет, в тебе течёт память. И однажды память попросит вернуть долг. И однажды маска прирастёт к лицу». — Из записей суфийской школы Исфахана, XIV век

Корни прорвали стену с такой силой, что бетонные блоки разлетелись, как карточные домики.

Мира вскрикнула и отшатнулась, прижимаясь к кровати. Кай рванул вперед, заслоняя ее собой, и в его руке сверкнул клинок — откуда он взялся, Мира не заметила. Нож был странный, извивающийся, будто живой, и лезвие его светилось тусклым голубым светом.

Корни замерли на мгновение, словно принюхиваясь, а затем рванули к ним.

Кай взмахнул ножом — раз, другой, третий. Корни падали на пол, извиваясь, истекая черным соком, но на их месте вырастали новые. Их становилось все больше, они лезли из стены, из пола, из потолка, и Мира вдруг поняла, что это не просто корни.

Это были они. Лукас. Чикита. Нгаrrка. И еще десятки тех, кого институт стер в пыль.

— Беги! — закричал Кай, отбиваясь. — Беги, я задержу!

Мира не побежала.

Вместо этого она шагнула вперед, вытянула руку с зажатым в ней амулетом Айны и запела.

Ту самую песню, которой учила ее чукотская шаманка. Гортанную, древнюю, зовущую.

Корни замерли.

Песня лилась из Миры, и в ней слышался вой ветра, скрип снега, дыхание спящих медведей. Корни слушали. Они дрожали, тянулись к ней, но не касались — слушали.

А потом из глубины корней донесся ответный звук.

Стон. Человеческий. Полный такой боли, что у Миры оборвалось сердце.

— Лукас... — выдохнула она.

Корни дрогнули и начали втягиваться обратно в стену. Медленно, нехотя, но втягивались. Последним исчез тонкий отросток, коснувшийся щеки Миры — влажный, теплый, словно прощающийся.

Стена осталась дырой, за которой чернела пустота.

Кай опустил нож, тяжело дыша. Смотрел на Миру так, будто видел впервые.

— Что это было?

— Песня, — ответила она, пряча амулет. — Айна научила.

— Айна?

— Новенькая. Чукча. Она... она знает то, чего не знаем мы.

Кай подошел ближе. Взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза.

— Ты в порядке?

— Да. А ты?

— Жив. — Он усмехнулся — впервые за долгое время. — Благодаря тебе.

Мира почувствовала, как щеки заливает краска. Стоять вот так, в его руках, чувствовать его дыхание на своих губах, видеть, как тени внутри него затихают, успокаиваются...

— Кай, — прошептала она. — Что происходит?

Он отпустил ее и отошел к окну.

— То, что я должен был сказать тебе раньше. То, из-за чего пришел. — Он повернулся. — Собирай своих. Ифе, Мари, Теноча, Тенцина. И ту новенькую, Айну. Сегодня ночью. Старая библиотека, где ты нашла Теноча. Я все расскажу.

— Что расскажешь?

— Правду. О том, кто убивает. О том, зачем. И о том, что мой отец... — Он запнулся. — Просто приходи.

Он шагнул к двери, но остановился на пороге.

— Мира. Спасибо.

И вышел.

Они собрались в старой библиотеке, когда часы пробили полночь.

Ифе пришла первой — злая, встрепанная, с пауком на плече, который светился тревожным красным. За ней — Мари, бледная, с блокнотом, полным новых рисунков, от которых веяло холодом. Теноч выполз из своего угла, где рисовал кровью очередной символ, и уселся на пол, скрестив ноги. Тенцин появился бесшумно, будто вышел из стены, и замер в тени, слушая землю.

Последней пришла Айна.

Она вошла не с коридора — из стены. Просто шагнула сквозь камень, и Мира моргнула, думая, что ей мерещится. Но Айна стояла здесь, в меховой куртке, с бубном в руках, и улыбалась.

— Стены здесь тонкие, — сказала она. — Духи показали дорогу.

Ифе присвистнула:

— Ничего себе фокусы.

— Не фокусы. — Айна покачала головой. — Просто память. Камни помнят тех, кто ходил сквозь них тысячу лет. Я попросила — они пустили.

— Ладно, — оборвала Ифе. — Где Кай? Он звал — он пусть и объясняет.

— Я здесь.

Кай вышел из темноты — неслышно, как призрак. В руках у него была тонкая папка из полупрозрачного пластика, внутри которой пульсировали какие-то схемы.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — То, что я скажу, должно остаться между нами. Если кто-то узнает, что я вам это показал — меня убьют. А вас сотрут.

— Мы уже привыкли, — усмехнулась Ифе. — Давай, не тяни.

Кай положил папку на стол и открыл.

Внутри были не просто бумаги — они были живыми. Схемы двигались, перетекали, дышали. Мира увидела изображения человеческих тел, расчерченных линиями, похожими на нервную систему. Рядом — символы, которых она не знала: египетские, ацтекские, скандинавские, японские, африканские. И поверх всего — огромная схема соединения, сплетения, слияния.

— Что это? — спросила Мари, протягивая руку, но не касаясь.

— Проект «Пантеон», — ответил Кай. — Секретная разработка моего отца. Идея в том, чтобы соединить ДНК разных носителей и создать гибридного бога. Существо, в котором будут заключены все линии сразу.

— Зачем?

— Чтобы управлять. Чтобы стать единственным источником силы. Чтобы... — Кай запнулся. — Чтобы воскресить мертвых.

Тишина повисла в библиотеке такая плотная, что слышно было, как скребутся под полом корни.

— Воскресить? — переспросил Теноч. — Это невозможно.

— Для обычных людей — да. Для тех, кто носит в себе богов — возможно. Если собрать достаточно силы, если найти правильный сосуд, если принести достаточно жертв...

— Лукас, — выдохнула Мира. — Чикита. Нгаrrка. Они были жертвами?

Кай кивнул.

— Отец ищет идеальный сосуд. Тело, которое выдержит присутствие нескольких богов сразу. Пока что все попытки проваливались. Духи сжигали носителей, превращали их в растения, в камень, в смолу. Но он не останавливается. Он будет продолжать, пока не получит то, что хочет.

— А ты? — спросила Айна тихо. — Ты тоже сосуд?

Кай посмотрел на нее. В глазах его мелькнула боль.

— Я — главный кандидат, — сказал он. — Во мне уже десятки линий. Отец считает, что я идеально подхожу. Осталось только... освободить место.

— Убив тебя?

— Заставив меня добровольно принять всех богов сразу. Или не добровольно — неважно.

Мари всхлипнула. Ифе выругалась сквозь зубы. Теноч сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Мы должны остановить его, — сказала Мира. — Все вместе.

— Легко сказать, — горько усмехнулась Ифе. — Он — директор. У него армия, лаборатории, связи. А мы — кучка студентов с жучками на руках.

— Но мы знаем правду, — возразил Тенцин, впервые подавая голос. — Земля молчит, когда не спрашивают. А мы спросили. Теперь она будет говорить с нами.

— И что она говорит? — спросила Айна.

Тенцин посмотрел на нее долгим взглядом.

— Что ты скоро уйдешь, — ответил он. — Далеко. Туда, откуда не возвращаются.

Айна побледнела, но не отвела глаз.

— Земля редко ошибается, — сказала она. — Значит, так надо.

— Никому не надо уходить, — резко оборвала Мира. — Мы будем бороться. Все вместе.

Она не заметила, как ее рука, лежащая на столе, оказалась рядом с рукой Кая. Не заметила, как их пальцы соприкоснулись. Но когда она хотела отдернуть руку, Кай сжал ее пальцы — легонько, едва заметно.

Мира замерла.

Под столом, в темноте, никто не видел их рук. Только они двое чувствовали это тепло, эту связь, эту маленькую тайну, принадлежащую только им.

Кай не смотрел на нее. Он продолжал говорить, объяснять, показывать схемы. Но пальцы его не отпускали.

И Мира поняла: что бы ни случилось, этот момент останется с ней навсегда.

Они проговорили до рассвета.

Кай показал им всё, что знал. Лаборатории, где держат духов. Хранилища, где лежат тела погибших. Имена тех, кто помогал отцу — ученые, охранники, даже несколько студентов, завербованных в тайный проект.

Северьян был в списке.

— Сука, — выдохнула Ифе. — Я всегда знала, что он мразь.

— Он всего лишь пешка, — сказал Кай. — Им управляют. Он не знает всей правды.

— Но он знает достаточно, чтобы убивать?

— Да.

— Тогда он умрет.

Тишина повисла в воздухе тяжелая, как перед грозой.

— Никто никого не будет убивать, — сказала Мира твердо. — Мы не такие. Мы не опустимся до их уровня.

— А если они убьют нас? — спросил Теноч.

— Тогда мы будем защищаться. Но не убивать.

— Красиво говоришь, — усмехнулась Ифе. — Посмотрим, как запоёшь, когда они придут за тобой.

Она встала, подхватила паука и направилась к выходу.

— Я согласна помогать. Но если дойдет до драки — я не буду церемониться.

За ней поднялись остальные. Мари, пряча блокнот. Теноч, бормоча молитвы на науатле. Тенцин, растворившийся в тенях.

Айна задержалась у двери.

— Мира, — позвала она. — Можно тебя на пару слов?

Они вышли в коридор. Айна отвела ее в сторону, подальше от остальных.

— Тенцин прав, — сказала она тихо. — Я уйду скоро. Я чувствую. Духи зовут меня домой.

— Не говори так.

— Это не страшно. — Айна улыбнулась. — У нас, на Чукотке, верят, что смерть — это просто переход. Ты становишься ветром, снегом, камнем. Ты не исчезаешь — ты становишься частью всего.

— Я не хочу терять еще одного друга.

— А ты и не потеряешь. — Айна коснулась ее щеки теплой ладонью. — Я буду в ветре, который треплет твои волосы. В снеге, который скрипит под ногами. В камне, на котором ты сидишь, когда тебе грустно. Я буду везде. Просто в другой форме.

Мира сглотнула ком в горле.

— Обещай мне кое-что, — попросила Айна.

— Всё что угодно.

— Когда я уйду, спой мою песню. Ту, которой я тебя учила. Чтобы духи знали — я была здесь. Я жила. Я любила.

— Обещаю.

Айна кивнула и ушла в темноту коридора, бесшумно, как тень.

Мира смотрела ей вслед и чувствовала, как сердце сжимается от нехорошего предчувствия.

Три дня они готовились.

Ифе таскала схемы и чертежи, Мари рисовала карты института, Теноч чертил кровью защитные символы на стенах старой библиотеки, Тенцин слушал землю и докладывал, где ходят патрули. Кай добывал ключи-карты и коды доступа.

Мира училась петь.

Айна приходила каждую ночь и они сидели у костра в парке, и Айна передавала ей песни. Песни ветра, песни снега, песни голодных духов и песни защиты. Мира впитывала их, как губка, чувствуя, как древняя сила входит в нее, становится частью.

— Ты быстро учишься, — хвалила Айна. — В тебе есть дар. Сильный дар. Твоя бабка была великой шаманкой.

— Я мало что помню о ней.

— Память не в голове. Память в крови. Она придет, когда понадобится.

На четвертую ночь Айна не пришла.

Мира ждала у костра до рассвета, но поляна была пуста. Только ветер выл в ветвях, да снег, впервые за многие недели, посыпал с неба — крупными, тяжелыми хлопьями.

Она пошла искать.

В Северном крыле, где жила Айна, было пусто. Комната ее оказалась открыта, вещи разбросаны, бубен валялся на полу с порванной кожей.

Мира подняла его и замерла.

На коже бубна, на том месте, где обычно рисовали духов, проступил рисунок. Женщина с медовыми глазами, стоящая над телом, в котором угадывалась Айна. А вокруг — снег. Бескрайний снег, уходящий за горизонт.

— Нет, — выдохнула Мира. — Нет, нет, нет...

Она побежала.

В парк, в лес, в ту часть, где начинались северные растения — карликовые березы, мхи, лишайники. Туда, где Айна любила сидеть у костра.

Айна была там.

Она стояла на поляне, окруженная странным сиянием. Вокруг нее кружились духи — прозрачные, светящиеся, похожие на северное сияние, спустившееся на землю. Они пели — тихо, печально, древне.

Айна обернулась.

Мира закричала.

Потому что Айна больше не была человеком.

Ее тело стало полупрозрачным. Сквозь кожу просвечивали кости — белые, светящиеся, покрытые странными узорами. Глаза ее горели холодным голубым светом, а изо рта вместо слов вырывался пар, замерзающий на лету.

Она улыбнулась.

— Не плачь, — сказала она голосом, в котором звучали тысячи отголосков. — Я же говорила. Я стану ветром.

— Что с тобой? — Мира бросилась к ней, но наткнулась на невидимую преграду — холодную, жгучую, непроницаемую.

— Духи пришли за мной, — ответила Айна. — Они сказали, что мое время пришло. Я слишком долго пела для живых. Теперь я буду петь для мертвых.

— Нет! Я не отпущу тебя!

— Ты не можешь решать, Мира. — Голос Айны становился тише, таял, как дым. — Это мой путь. Моя песня. Я ухожу домой.

Духи закружились быстрее. Их пение усилилось, заполнило всё пространство, проникло в кости.

Айна подняла руки — прозрачные, светящиеся, уже почти нечеловеческие.

— Смотри, — сказала она. — Смотри и запоминай. Так уходят дети Севера.

И она начала таять.

Не падать, не корчиться в агонии — таять. Ее тело становилось всё прозрачнее, сквозь него уже просвечивали деревья, снег, звезды. Кости светились ярче, и вдруг рассыпались — не в прах, а в миллионы крошечных искр, закружившихся в воздухе.

Духи подхватили эти искры и понесли в небо.

Мира смотрела, как ее подруга превращается в северное сияние. Как последние частицы ее тела взмывают вверх, к стеклянному куполу, проходят сквозь него и уходят в настоящее небо, в бесконечность, в звезды.

А потом всё стихло.

На поляне остался только снег, бубен с порванной кожей и странный узор, выжженный на земле.

Узор в форме женщины с распростертыми руками.

Мира упала на колени и завыла.

Не как человек — как зверь, потерявший стаю. Как ветер, оплакивающий зиму. Как дух, провожающий душу в последний путь.

Она выла долго, пока не сел голос, пока слезы не замерзли на щеках.

А потом встала, подобрала бубен и пошла.

К Каю. К остальным.

Чтобы рассказать.

Чтобы предупредить.

Чтобы начать войну.

Они собрались в старой библиотеке через час.

Мира рассказала всё. Про Айну, про духов, про таяние, про северное сияние. Показала бубен.

Тенцин долго смотрел на него, потом кивнул:

— Она стала предком. Теперь она будет петь для своих. Сильная смерть. Достойная.

— Я не хочу достойной смерти! — взорвалась Мира. — Я хочу, чтобы все были живы!

— Все не будут, — спокойно ответил Тенцин. — Так устроен мир. Одни уходят, другие приходят. Круг.

— Заткнись.

Тенцин замолчал.

Ифе подошла, обняла Миру. Молча, крепко, как умеют только настоящие друзья.

— Мы отомстим, — сказала она. — За всех. За Лукаса, за Чикиту, за Айну. За каждого.

— Месть ничего не вернет.

— Но она даст силы идти дальше.

Мари всхлипывала в углу, рисуя что-то на бумаге — портрет Айны, уходящей в небо. Теноч бормотал молитвы на науатле, призывая духов защитить ушедшую.

Кай стоял у окна, глядя на снег, падающий за стеклом. Когда Мира закончила, он повернулся.

— Завтра мы идем в лабораторию отца, — сказал он. — Там хранятся записи о всех экспериментах. Там же — его личный дневник. Если мы найдем доказательства, сможем остановить его.

— А если нет?

— Тогда умрем. Но хотя бы попытаемся.

Мира посмотрела на него. На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, сжатые в кулаки.

И вдруг поняла, что любит его.

Любит так сильно, что это больно. Любит так, что готова умереть за него. Любит так, что страх уходит, остается только решимость.

— Я с тобой, — сказала она. — До конца.

Кай кивнул.

Под столом, в темноте, их пальцы снова встретились. Сжались. Замерли.

Маленькая тайна среди большого ужаса.

Единственное тепло среди вечной зимы.

Наутро они пошли в лабораторию.

Но опоздали.

Когда они вошли, там уже были другие. Люди в черных костюмах с нашивками «Пантеон Биотех». Они выносили ящики с документами, забирали оборудование, стирали данные.

А посреди лаборатории, на операционном столе, лежало тело.

Маленькое, хрупкое, в меховой куртке.

Айна.

Вернее, то, что от нее осталось.

Кто-то собрал искры? Или духи вернули? Или это была иллюзия, насмешка?

Мира шагнула вперед, но Кай удержал.

— Не смотри, — сказал он. — Это ловушка.

Но она уже смотрела.

Тело Айны открыло глаза.

Голубые, светящиеся, нечеловеческие.

— Ты пришла, — сказало оно голосом, в котором звучали тысячи. — Я ждала.

— Айна?

— Нет. — Тело село, и кожа его осыпалась снегом. — Я — то, что осталось. То, что они сделали. Они забрали мою песню. Они вставили в меня своего духа. Я теперь — оружие.

— Кто?!

— Тот, кто хочет стать богом. Тот, кого ты боишься. Тот, кого ты любишь.

Тело поднялось и шагнуло к Мире. Снег сыпался с него, обнажая кости — белые, светящиеся, покрытые рунами.

— Убей меня, — попросило оно. — Пожалуйста. Пока я не убила вас всех.

Мира смотрела в глаза, которые когда-то были добрыми, и видела в них только пустоту и голод.

Она подняла руку с зажатым в ней амулетом ягуара.

Запела.

Ту самую песню, которой учила Айна.

Тело замерло. Слушало.

А потом рассыпалось.

Снег, кости, свет — всё смешалось и унеслось сквозь стены, сквозь потолок, в небо.

На полу остался только маленький бубен с порванной кожей.

Мира подняла его и прижала к груди.

— Прощай, — шепнула она. — Ты будешь в ветре. Всегда.

Сзади подошел Кай. Положил руку на плечо.

— Нам нужно идти. Они знают, что мы здесь.

— Я не оставлю ее.

— Ты и не оставляешь. Она с тобой. — Он коснулся ее сердца. — Здесь.

Мира кивнула и пошла за ним.

Впереди была война.

Позади — смерть.

А в руке — бубен, в котором еще жила песня.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 7

Глава 8

День культуры объявили внезапно.

Утром, когда Мира пришла в столовую, стены уже были увешаны флагами, лентами и странными символами. В углах дымились благовония, пахло сандалом, полынью и еще чем-то сладким, дурманящим.

— Что происходит? — спросила она у Ифе, которая сидела за столом и скармливала пауку остатки завтрака.

— Фестиваль, — ответила та, не поднимая глаз. — Раз в семестр администрация разрешает нам показывать свои традиции. Типа, единение культур, укрепление дружбы между народами. На самом деле — просто повод понаблюдать, у кого как дар проявился.

— Мы должны выступать?

— Не мы — я. — Ифе наконец подняла голову. — Я показываю танец Шанго. Мари делает своих журавликов. Тенцин строит мандалу из пепла. Теноч тащит свой кактус. А ты...

— Что я?

— Ты просто смотришь. У славян сегодня нет выступления. Слишком сильный триггер, сказала Вэнь. Боится, что ты всех в деревья превратишь.

Мира промолчала. Она и не рвалась выступать. После смерти Айны любое празднование казалось кощунством.

Но институт не спрашивал.

Зал для фестиваля превратили в подобие ярмарки.

Вдоль стен расставили столы, на которых лежали национальные предметы: африканские маски, индейские тотемы, японские веера, скандинавские руны, тибетские молитвенные барабаны. В центре оставили свободное пространство для выступлений.

Студенты толпились, переговаривались, смеялись. Кто-то уже приложился к запретному напитку, привезенному из дома, и теперь громко пел на своем языке. Атмосфера была почти расслабленной — насколько это вообще возможно в месте, где каждую неделю кто-то умирает.

Мира устроилась в углу, откуда было видно всё, но сама оставалась в тени. Рядом пристроилась Мари, нервно теребя бумажного журавлика.

— Ты чего? — спросила Мира.

— Боюсь, — призналась Мари. — В прошлый раз, когда я делала большое представление, журавлик прожил всего минуту. А потом рассыпался. Все смеялись.

— Кто смеялся — тот сам дурак.

Мари слабо улыбнулась.

В этот момент к ним подошел парень.

Высокий, широкоплечий, с русыми волосами, падающими на глаза, и с такой открытой улыбкой, что Мира невольно улыбнулась в ответ. Одет он был странно — в вышитую рубаху, поверх которой надет современный пиджак, и в шаровары, заправленные в высокие сапоги.

— Здоровеньки булы! — гаркнул он так, что несколько человек обернулись. — А я дивлюсь, хто ж це такi гарнi дiвчата в кутку ховаються?

Мари захлопала глазами.

— Простите, я не совсем понимаю...

— А, пардон! — Парень хлопнул себя по лбу. — Це ж я звик по-своему балакать. Казацька кров, шо поробиш. Я — Остап. З Запорізької Січі. Ну, типа потомок казаков.

— Очень приятно, — осторожно ответила Мари. — Я Мари. Из Японии.

— О, Японiя! — Остап всплеснул руками. — Самураї, гейші, суші! Клас! А це хто з тобою?

— Мира, — представилась та. — Сербия.

— О, братья-славяне! — Остап схватил ее руку и тряхнул так, что у Миры хрустнули пальцы. — Рад познайомитись! А шо, серби теж мають своїх духів?

— Имеют, — ответила Мира, потирая руку. — Вилы, например.

— Віли? Це ті, шо в лісах живуть? Круто! А нашi, знаєш, хто? Спас, Мати Божа, та ще й діди-характерники. Чула про характерникiв?

— Нет.

— О, це сила! — Остап пододвинулся ближе, заговорщически понижая голос. — Характерники — це козаки, шо з духами домовлялись. Вони могли вогнем грати, кулі відводити, в звірів перекидатися. Мій прадід таким був. Кажуть, він раз туркiв так налякав, шо ті втекли аж до Чорного моря. І більше не повертались.

Мари слушала, раскрыв рот. Остап говорил с таким воодушевлением, с такой любовью к своим предкам, что заражал этим всех вокруг.

— А ти, Мари, шо вмієш? — спросил он вдруг.

— Я... я делаю бумажных журавликов. Они летают.

— Та ну! — Остап аж подскочил. — Покажи! Прям зараз!

— Но я еще не готова, я...

— Та чого там готуватись! Давай!

Он смотрел на нее такими умоляющими глазами, что Мари не выдержала и рассмеялась.

— Ладно. Только не смейся, если не получится.

— Та щоб я сміявся? Та це ж магія справжня!

Мари достала из блокнота лист бумаги — свежий, влажный, с пульсирующими прожилками. Закрыла глаза, сосредоточилась. Потом быстрыми движениями сложила журавлика.

— Пожалуйста, — шепнула она. — Полетай.

И дунула.

Журавлик встрепенулся, расправил крылья и взлетел.

Он кружил под потолком, делал пируэты, забирался выше и выше. Студенты зааплодировали. Остап смотрел, разинув рот.

— Оце так! — выдохнул он. — Справжнє диво!

Журавлик сделал последний круг и вдруг замер. Крылья его обвисли, бумага пожелтела на глазах, и он камнем рухнул вниз, рассыпавшись в прах за секунду до падения.

Мари опустила голову.

— Мало сил, — прошептала она. — Еще мало.

Остап подскочил к ней, обнял за плечи.

— Та ти шо! — затараторил он. — Це ж неймовірно! Він літав! Справжній журавлик! Ти бачила, як він літав?! Я такого ніколи не бачив!

Мари подняла глаза:

— Правда?

— Щоб я здох! — Остап перекрестился. — Тобі треба тренуватись, і скоро він буде літати цілий день! А поки що — пішли дивитись, шо інші покажуть. Я чув, африканці вогонь пускатимуть!

Он потащил Мари в центр зала, но на полпути обернулся к Мире:

— А ти йдеш? Чого сама сидиш?

— Я посмотрю отсюда, — ответила Мира.

— Як знаєш. Але якщо шо — ми там! — Он махнул рукой и исчез в толпе вместе с Мари, которая уже улыбалась — впервые за много дней.

Мира смотрела им вслед и чувствовала, как на душе становится теплее. Остап был таким живым, таким настоящим, что рядом с ним забывались все ужасы. А Мари... Мира давно не видела подругу такой счастливой.

— Хороший парень, — раздался голос сбоку.

Мира обернулась. Рядом стоял Тенцин — бесшумный, как всегда, с глазами, полными пустоты.

— Ты про Остапа?

— Про него. В нем много света. Такой долго горит.

— Что значит «долго горит»?

Тенцин посмотрел на нее долгим взглядом.

— То и значит. Не гаснет. Даже когда темно.

И отошел, растворившись в толпе, прежде чем Мира успела спросить, что он имел в виду.

Выступления начались с Тенцина.

Он вышел в центр зала, неся в руках чашу с пеплом. Опустился на колени, закрыл глаза. И начал сыпать пепел на пол — медленно, ритмично, создавая узор.

Мира смотрела, как из серой пыли рождается мандала — сложная, симметричная, идеальная. Тенцин не касался пепла руками — он двигал его взглядом, силой мысли, приказывал частицам ложиться так, как нужно.

В зале стало тихо.

Мандала росла, ширилась, занимала всё больше пространства. В центре ее проступило лицо — нечеловеческое, с глазами, полными звезд. Оно смотрело на собравшихся, и Мире показалось, что оно узнает каждого.

А потом Тенцин дунул.

Мандала рассыпалась, пепел взметнулся в воздух и осел на плечи, на волосы, на лица зрителей.

— Жизнь — пепел, — сказал Тенцин тихо. — Смерть — узор. Мы все станем им.

И ушел в толпу, не оглядываясь.

Некоторые зааплодировали, но большинство молчало, стряхивая пепел с одежды.

— Жутковато, — сказал кто-то рядом.

Мира кивнула. Тенцин никогда не умел делать весело.

Следующей вышла Ифе.

Она скинула куртку, оставшись в одной майке, и провода у нее на спине засветились ярче. Металлический паук сполз с плеча и замер у ног, готовый к прыжку.

— Шанго! — крикнула Ифе. — Приди!

И начался танец.

Она двигалась так, как движется сама природа — то плавно, как текущая вода, то резко, как удар молнии. С каждым движением из ее рук вылетали искры, с каждым прыжком под ногами вспыхивали голубые разряды. Воздух запах озоном, волосы у всех встали дыбом.

Паук метался вокруг, подхватывая искры, играя с ними, усиливая эффект.

Зал ревел.

А потом одна из искр попала в парня из первого ряда. Его волосы вспыхнули — буквально, занялись огнем.

— Ай! — заорал он, хлопая себя по голове. — Горим!

Соседи затушили его куртками, но смех уже прокатился по залу. Парень остался с обгоревшими патлами, но улыбался.

— Шанго привет передает! — крикнула Ифе, заканчивая танец.

Ей аплодировали стоя.

Мари так и не решилась выступать отдельно. Вместо этого она помогала Теночу.

Тот вынес на сцену огромный горшок, в котором рос кактус. Не обычный — этот кактус был покрыт колючками, с которых капала красная жидкость. Густая, как кровь, и пахнущая железом.

— Это мое сердце, — сказал Теноч на ломаном английском. — Дед вырастил. Оно пьет кровь, чтобы я жил. А я пью его сок, чтобы видеть духов.

Он протянул руку, и кактус сам наклонился к нему, подставляя колючку. Теноч уколол палец, и капля его крови стекла по колючке вниз, впиталась в ствол.

Кактус довольно зажужжал.

— Охрініти, — выдохнул Остап, стоявший рядом с Мари. — Рослина-вампір.

— У каждого свои традиции, — улыбнулась Мари.

— Та я шо, я нічого. Круто ж!

После выступления Остап не отходил от Мари. Он таскал ее по всему фестивалю, показывая разные стенды, знакомя с разными людьми, комментируя всё с таким юмором, что Мари хохотала до слез.

— А це бачиш? — тыкал он пальцем в африканскую маску. — Це дух лісу. Вони вірять, шо він охороняє дітей. А в нас, у козаків, таку маску надягали, коли хотіли ворога налякати. Дід казав, що один козак у масці цілу турецьку армію розігнав. Брехав, мабуть, але гарно брехав!

Мари смеялась.

— А от дивись, — Остап подвел ее к стенду с тибетскими молитвеними барабанами. — Це шоб духів задобрити. Крутиш — і вони добрішають. В нас теж таке є, тільки ми танцювали з шаблями. Дід казав, що шабля краще любого барабана духів заспокоює. Особливо якщо нею по ворогах!

— Твой дед, наверное, очень веселым был? — спросила Мари.

— О, ще й яким! — Остап аж сяяв. — Він мене всьому навчив. І пісень, і танців, і як з духами розмовляти. Казав: «Остапе, ти козак. А козак без духів — як шабля без леза. І красиво, а не ріже». От я й стараюсь.

— А как ты с ними разговариваешь?

— По-різному. — Остап вдруг стал серьезным. — Іноді вони самі приходять. У снах, у вітрі, у вогні багаття. Тоді я слухаю. А іноді — кличу. Співом, танцем, кров'ю.

— Кровью?

— Ага. Трошки, зовсім капельку. — Он понизил голос. — Вони люблять кров. Небагато, але люблять. Як даси — слухають. Як не даси — ображаються. Можуть і нашкодити.

— Страшно.

— Страшно, — согласился Остап. — Але гарно. Бо коли вони приходять, ти розумієш, шо не сам. Що за тобою — тисячі років, тисячі предків. І вони тебе бережуть.

Он улыбнулся своей открытой улыбкой.

— А ти, Мари, шо відчуваєш, коли твої журавлики літають?

Мари задумалась.

— Я... я чувствую, что я не одна. Что во мне есть кто-то, кто помнит, как делать бумагу живой. Кто-то очень старый и очень добрый.

— От і класно! — Остап хлопнул ее по плечу. — Значить, ми обоє не самі. А раз не самі — значить, переможемо!

Мари смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Таким, как Остап, нельзя было не верить.

Северьян вышел последним.

Он явно хотел затмить всех. В руках у него были факелы — настоящие, горящие ярким пламенем. На груди — металлические доспехи, стилизованные под древних воинов. Лицо раскрашено боевыми узорами.

— Смотрите и трепещите! — заорал он. — Я покажу вам силу берсерков! Ту, что заставляла врагов бежать в ужасе!

Он закружился с факелами, выделывая пируэты. Пламя взметалось выше, тени плясали на стенах. Сначала это было красиво.

Потом Северьян зарычал.

Не понарошку — по-настоящему, звериным рыком, от которого у многих мороз пошел по коже. Глаза его налились кровью, изо рта пошла пена.

— Берсерк! — закричал кто-то. — Он теряет контроль!

Северьян бросил факелы и рванул в толпу. Схватил первую попавшуюся девушку — хрупкую, маленькую, из азиатского крыла — и занес руку для удара.

Девушка закричала.

В ту же секунду между ними возник Кай.

Он не бежал — он просто появился, будто из воздуха. Схватил Северьяна за запястье, сжал.

— Отпусти, — сказал тихо.

Северьян дернулся, пытаясь вырваться, но рука Кая была как стальной капкан.

— Ты не командуй! — зарычал он. — Ты никто!

— Я тот, кто сильнее тебя, — ответил Кай. — Отпусти. Или я выпущу их.

Он кивнул на свою грудь, и Мира увидела, как тени внутри него встали на дыбы, готовые вырваться. Глаза Кая на секунду стали черными — без зрачков, без белков, только тьма.

Северьян побледнел.

Рука его разжалась. Девушка упала на пол и отползла в сторону.

— Убирайся, — приказал Кай.

Северьян ушел, сжимая кулаки, не оглядываясь.

Кай повернулся к залу. Тени улеглись, глаза снова стали человеческими.

— Праздник продолжается, — сказал он ровно. — Все свободны.

И исчез в толпе.

Мира смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Она нашла его в японском саду.

Там, где под стеклянным куполом цвела сакура. Розовые лепестки падали с деревьев, кружились в воздухе, устилали дорожки нежным ковром. В центре сада был пруд с карпами кои, и фонарики светили мягким теплым светом.

Кай сидел на скамейке, глядя в воду.

Мира подошла и села рядом.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально.

— Врешь.

Он повернул голову. В глазах его была такая усталость, что у Миры сжалось сердце.

— Всегда вру, — ответил он. — Привычка.

— Со мной можно не врать.

— Можно?

— Можно.

Они смотрели друг на друга, и лепестки сакуры падали между ними, касались волос, плеч, губ.

— Я боюсь, — вдруг сказал Кай. — Каждую секунду. Боюсь, что не сдержу их. Боюсь, что однажды проснусь и не узнаю себя. Боюсь, что сделаю больно тем, кто рядом.

— Ты не сделаешь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была горячей, и под ней Мира чувствовала, как бьются тени — но сейчас они были тихими, притихшими, словно прислушивались.

Кай закрыл глаза.

— Мира, — выдохнул он. — Я...

Она не дала ему договорить.

Она наклонилась к нему, желая лишь одного и в этот момент... Их души соприкоснулись. Её дар сработал сам — без спроса, без контроля. Она увидела то, что было внутри Кая. Не тени — они затихли. А то, что за ними. То, что ждало. То, что было готово вырваться, если он потеряет контроль хотя бы на секунду.

Огромная тьма с миллионом глаз. Голодная. Древняя. Бесконечная.

Она смотрела на Миру и улыбалась.

— Он наш, — прошептала тьма. — И ты наша. Добро пожаловать домой.

Мира отшатнулась.

Кай открыл глаза. В них был испуг.

— Что? Что ты увидела?

— Ничего, — солгала Мира. — Просто... просто не готова.

Она встала и отошла на шаг.

— Мира...

— Мне нужно подумать. Извини.

И она ушла, оставив его одного под дождем из сакуры.

Лепестки падали на его плечи, на его лицо, на его руки, сжатые в кулаки.

А в груди у Миры разрывалось сердце.

Она хотела быть с ним. Так сильно, что это было физически больно. Но тьма... эта тьма была страшнее всего, что она видела.

И если их близость разбудит её...

— Міра! Стій!

Голос Остапа вырвал ее из оцепенения.

Он бежал по дорожке, размахивая руками, а за ним — Мари, запыхавшаяся, но счастливая.

— Мира! — крикнула Мари, догоняя их. — Ты не представляешь! Остап обещал научить меня казачьим песням! Говорит, они помогают духам не злиться!

— Ага! — подхватил Остап, подбегая. — І тебе, Мира, запрошуємо! В нас, у козаків, гуртом завжди веселіше! А духи, вони люблять, коли багато голосів. Тоді вони добріші!

Мира смотрела на их сияющие лица и чувствовала, как внутри отпускает.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Обязательно приду.

— От і добре! — Остап хлопнул ее по плечу. — А зараз — пішли їсти! Я десь чув, шо сьогодні на кухні вареники! Справжні, українські! Мари, ти куштувала вареники?

— Нет, а что это?

— О, це пісня! — Остап закатил глаза. — Тісто, картопля, сметана... пальчики оближеш! Ходімо швидше, бо розберуть!

Он подхватил Мари под руку и потащил в сторону столовой, на ходу распевая какую-то веселую песню на своем языке. Мари смеялась и пыталась подпевать, путая слова.

Мира смотрела им вслед и улыбалась.

Впервые за долгое время — по-настоящему.

А где-то позади, в японском саду, под дождем из сакуры, Кай все еще сидел на скамейке и смотрел в воду.

Но Мира знала: она вернется к нему.

Не сейчас. Потом.

Когда поймет, как победить тьму.

Глава 9

Мира не спала всю ночь.

Она лежала в своей комнате, глядя в потолок, и перед глазами стояла тьма с миллионом глаз. Та, что жила внутри Кая. Та, что ждала.

Древо в углу пульсировало тревожно, алый цветок раскрылся полностью, и пыльца золотым туманом висела в воздухе. Оно чувствовало её состояние. Оно волновалось вместе с ней.

Под утро в дверь постучали.

Тихо. Осторожно. Так, как стучат, когда не уверены, что имеют право стучать.

Мира открыла.

Кай стоял на пороге. Бледный, с темными кругами под глазами, в одной рубашке, наброшенной наспех. В руках он сжимал какой-то предмет, завёрнутый в ткань.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был приходить. Но мне... мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Просто был.

Мира молча отступила, впуская его.

Он вошёл, оглядел комнату, задержал взгляд на древе, на алых лепестках, на ветке, всё ещё лежащей на полу.

— Красиво, — сказал он. — Твоё дерево сильное.

— Оно просто дерево.

— Нет. — Кай покачал головой. — Здесь ничего не бывает просто. Оно — часть тебя. Как те тени — часть меня.

Он замолчал, и в тишине Мира слышала, как бьются его тени — тихо, приглушённо, но не переставая.

— Пойдём со мной, — попросил он. — В мою комнату. Я хочу показать тебе кое-что. То, что не показывал никому.

Мира колебалась только секунду.

— Пойдём.

Комната Кая находилась в самом центре Северного крыла, на этаже, куда обычным студентам вход был запрещён. Кай провёл её мимо постов охраны — те смотрели сквозь них, будто они были невидимыми.

— Сила крови, — пояснил он, заметив её удивление. — Они видят только тех, кого должны видеть. Меня они не замечают. А ты со мной — тоже.

Дверь в его комнату была не заперта. Он толкнул её и вошёл первым.

Мира ожидала увидеть роскошь. Золото, мрамор, дорогую мебель — всё, что полагается наследнику империи.

Там было пусто.

Бежевые стены. Простая кровать, заправленная серым армейским одеялом. Стол — металлический, холодный, с одиноким ноутбуком. Даже картин на стенах не было. Ничего личного. Ничего, что говорило бы о том, кто здесь живёт.

Только аквариум.

Огромный, во всю стену, от пола до потолка. Вода в нём светилась тусклым голубым светом. И в этой воде плавало...

Мира подошла ближе, и сердце её пропустило удар.

В аквариуме плавала плоть.

Кусок человеческой плоти размером с добрую подушку. Она пульсировала, дышала, жила. Тонкие кровеносные сосуды пронизывали её, как паутина, и в центре, в самой глубине, угадывалось что-то, похожее на...

Лицо.

Оно проступало медленно — сначала глаза, закрытые веками, потом губы, тонкие, бледные, потом очертания носа. Женское лицо. Красивое, спокойное, с печатью вечной усталости.

— Моя мать, — сказал Кай тихо.

Мира обернулась. Он стоял у неё за спиной, сжав руки в кулаки.

— Когда она покончила с собой, отец успел забрать часть её тела. До того, как наступила смерть мозга. Он поместил её сюда, в питательный раствор. И она... она живёт. Уже одиннадцать лет.

— Зачем?

— Он говорит — чтобы я не забывал. Чтобы помнил, что будет со мной, если я потеряю контроль. — Кай горько усмехнулся. — На самом деле он просто не смог её отпустить. Даже мёртвую.

Плоть в аквариуме дрогнула. Лицо проступило чётче — глаза открылись.

Мира замерла.

Глаза были такие же, как у Кая. Тёмные, глубокие, полные боли. Они смотрели прямо на неё, и в них не было злобы — только бесконечная, неутихающая печаль.

— Она знает, что ты здесь? — спросила Мира шёпотом.

— Не знаю. Иногда мне кажется, что да. Иногда она смотрит на меня, и я чувствую... — Он запнулся. — Чувствую, что она пытается сказать что-то. Предупредить. Но голоса нет. Только плоть.

Лицо в аквариуме улыбнулось. Едва заметно, одними уголками губ.

А потом растаяло, снова став бесформенной плотью.

— Я боюсь, — вдруг сказал Кай. Голос его дрогнул. — Я боюсь, что отец сделает со мной то же самое. Что однажды я проснусь — и не проснусь. Что буду плавать в такой же банке, смотреть на живых и не мочь ничего сказать.

Мира повернулась к нему.

Он стоял, вжав голову в плечи, и плечи эти дрожали. Тени внутри него выли, метались, но он не обращал на них внимания. Он смотрел на аквариум. На то, что осталось от мамы.

— Кай, — позвала она тихо.

Он поднял глаза.

И заплакал.

Беззвучно, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам, и он даже не пытался их вытереть. Так плачут люди, которые привыкли не иметь права на слабость. Которые забыли, что можно не держать лицо.

Мира шагнула к нему и обняла.

Он уткнулся лицом в её плечо и замер. Тени внутри него стихли — впервые, кажется, за многие годы. Они слушали, как бьётся её сердце, и молчали.

— Я здесь, — шепнула Мира. — Я с тобой.

Они стояли так долго. Минуту. Пять. Вечность.

Потом Кай отстранился, вытер лицо рукавом.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был...

— Не смей, — оборвала Мира. — Никогда не извиняйся за то, что ты живой.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял за руку и повёл к кровати.

— Останься, — попросил он. — Просто останься. Я не буду... я ничего не буду. Просто чтобы кто-то был рядом.

Мира кивнула.

Они легли на узкую кровать. Кай на спину, глядя в потолок. Мира рядом, на боку, лицом к нему. Между ними лежало одеяло — тонкое, серое, как всё в этой комнате. Барьер.

— Расскажи о ней, — попросила Мира. — О маме.

Кай молчал долго. Потом заговорил.

— Она была красивая. Не как эти... холёные женщины из высшего света. Другая. С глазами, в которых всегда был свет. Она пела мне по ночам. Месопотамские колыбельные — те, что слышала от своей бабки. Я не понимал слов, но засыпал сразу.

— Она тоже слышала голоса?

— Да. С детства. Говорила, что они похожи на шум моря. Сначала тихие, потом громче. Её учили контролировать. Думали, что справится. Но когда родился я, голоса стали требовать. Требовать меня.

Он сглотнул.

— В ту ночь она пришла ко мне. Разбудила, поцеловала, сказала: «Не слушай их. Ты сильнее». Я не понял. Заснул снова. А утром нашёл её в ванной.

Мира молчала. Только гладила его руку — ту, что лежала поверх одеяла.

— Отец успел. Вызвал бригаду, они забрали часть тела, пока мозг ещё подавал сигналы. Говорил, что это для науки. Для будущего. На самом деле — для себя. Чтобы не отпускать.

В аквариуме что-то булькнуло. Плоть подплыла к стеклу, прижалась к нему, и на мгновение Мире показалось, что она видит ладонь. Тонкую женскую ладонь, прижатую к стеклу в безмолвном прощании.

— Ты не станешь таким, — сказала Мира твёрдо. — Я не дам.

Кай повернул голову. Посмотрел на неё в упор.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она приподнялась на локте и коснулась губами его плеча.

Там, где под тканью рубашки угадывался шрам. Длинный, неровный, от лопатки до локтя.

Кай вздрогнул.

— Это отец? — спросила она.

— Да. Когда мне было двенадцать. Он вживил мне первый имплант. Чтобы контролировать тени. Оно не прижилось. Пришлось вырезать.

— Больно было?

— Сначала — адски. Потом привык.

Мира поцеловала шрам ещё раз. Медленно, бережно, словно могла залечить его губами.

Кай закрыл глаза.

— Мира...

— Тш-ш-ш. Я просто здесь.

Она легла обратно, но руку его не отпустила. Так и лежали: он на спине, она рядом, их пальцы переплетены, одеяло между ними, как честный барьер.

Аквариум светился тусклым голубым. Плоть плавала, успокоившись, и иногда на ней проступало лицо — улыбающееся, печальное, благодарное.

— Спасибо, — прошептал Кай в темноту.

Мира не ответила. Только сжала его пальцы крепче.

Так они и заснули.

Её разбудил сигнал тревоги.

Мира вскочила, не понимая, где находится. Аквариум, пустая комната, Кай, уже стоящий у двери с живым ножом в руке.

— Что случилось? — выдохнула она.

— Не знаю. Но это не учебная.

В динамиках завыла сирена, и голос, искажённый помехами, заговорил:

— Внимание! Прорыв периметра! Несколько существ проникли в жилые зоны! Всем немедленно в укрытия!

— Существа? — переспросила Мира. — Какие существа?

Кай побледнел.

— Те, кого отец создал. Неудачные эксперименты. Если они вырвались...

Он не договорил. Дверь распахнулась от удара — и в проёме возникло нечто.

Оно было похоже на человека, но только отдалённо. Кожа серая, глаз нет — вместо них чёрные дыры. Изо рта торчат щупальца, извивающиеся, как змеи. Руки вывернуты в суставах, и на кончиках пальцев — когти, с которых капает чёрная жидкость.

Существо зашипело и бросилось на них.

Кай взмахнул ножом — лезвие вошло в плоть, но существо даже не замедлилось. Оно схватило Кая за горло и прижало к стене.

Мира закричала и бросилась на тварь. Её кровь ударила в лицо существу, и там, где капли попали, кожа начала дымиться. Тварь взвыла, отпустила Кая и отшатнулась, но на её место уже лезли другие.

Их было слишком много.

Мира отбивалась, как могла, но силы были неравны. Когти полоснули по руке, чёрная жидкость обожгла плечо. Кай рубил ножом, но твари не кончались. Они лезли из стен, из пола, из потолка.

— Назад! — заорал Кай, заслоняя Миру. — Назад, твари!

Но они не слушали.

И в этот момент в коридор ворвались остальные.

Ифе — с пауком, стреляющим молниями. Мари — с бумажным драконом, который взвился в воздух и вцепился в морду ближайшей твари. Тенцин — с пеплом, летящим в глаза чудовищам, заставляя их слепнуть. Теноч — с кактусом, из которого била струя кислоты, прожигающая плоть.

Они сражались отчаянно, но тварей было слишком много. Ифе упала, когда одна из них полоснула её по ноге. Паук заверещал и прикрыл её своим телом, принимая удары на себя. Тенцин рухнул на колени, зажимая рану на боку. Теноч отбивался кактусом, но силы оставляли его. Мари прижималась к стене, и бумажный дракон уже догорал, рассыпаясь пеплом.

— Мы не справимся! — закричала Ифе. — Их слишком много!

Кай оглянулся на Миру. В глазах его был ужас. Тени внутри него взбесились, требуя выхода, но если он выпустит их сейчас — он потеряет себя. Станет таким же монстром.

— Держитесь! — крикнул он, понимая, что это бесполезно.

Твари наступали.

— Мари! — вдруг закричал голос из конца коридора. — Мари, я тут!

Все обернулись.

Остап бежал к ним.

С шаблей в руке, с горящими золотым огнём глазами, с такой отчаянной решимостью на лице, что даже твари на секунду замерли.

— Остап! — закричала Мари. — Не подходи! Их слишком много!

— Бачу, шо багато! — рявкнул он, врезаясь в толпу тварей. Шабля замелькала с такой скоростью, что воздух засвистел. Головы чудищ летели в стороны, чёрная кровь заливала стены. — Але козаків це не лякає!

Он прорубался к ним, разбрасывая тварей, как кегли. Его шабля горела всё ярче, освещая коридор золотым светом.

— Остап, назад! — крикнула Мира. — Они окружают тебя!

Он обернулся.

И увидел, что твари заходят с флангов. Что Ифе уже не может двигаться, что Тенцин теряет сознание, что Теноч едва держится на ногах, что Мари смотрит на него с таким ужасом, с такой мольбой, что у него разрывается сердце.

— Остап, бежим! — закричала Мари. — Вместе! Мы пробьёмся!

Он посмотрел на неё.

Улыбнулся.

Так светло, так тепло, так по-дурацки счастливо, что у Мари перехватило дыхание.

— Ні, — сказал он тихо. — Не проб'ємось. Їх забагато. А хтось має залишитись.

— Что? Нет! Остап, нет!

— Мари, — он шагнул к ней, схватил за плечи, заглянул в глаза. — Ти — живи. Ти — літай. Ти — мої журавлики пам'ятай. Чуєш?

— Я не оставлю тебя!

— Доведеться.

Он поцеловал её в лоб.

Быстро, нежно, как целуют самых родных.

А потом развернулся и шагнул навстречу тварям.

— ОСТАП! — заорала Мари, бросаясь за ним, но Мира и Кай схватили её, удержали.

— Пустите! Пустите меня! Он погибнет!

— Він знає, — выдохнул Теноч на своём ломаном английском. — Він знає і йде.

Остап стоял в центре коридора, окружённый десятками тварей. Шабля в его руках горела так ярко, что смотреть было больно. Золотой огонь стекал по лезвию, капал на пол, и там, куда он падал, твари вспыхивали и сгорали дотла.

— А ну, бісова дітвора! — заорал он так, что стены задрожали. — Це вам не з козаками жарти! Це вам — шабля дідівська! Вона сотню турків порубала, а вас, погань, і поготів!

Твари шипели, но отступать не собирались. Они лезли на него со всех сторон, и шабля уже не успевала рубить.

— ОСТАП! — крик Мари разорвал воздух.

Он обернулся в последний раз.

Лицо его было залито чёрной кровью, рубашка висела клочьями, из десятка ран хлестала алая, человеческая кровь. Но глаза сияли.

— Мари! — крикнул он. — Дивись! Я зараз таке зроблю, шо вони вік пам'ятатимуть!

Он поднял шаблю к небу.

И запел.

Старую казацкую песню — ту, что пели его предки перед смертью. Ту, что давала силу идти до конца.

— Ой на горі та й женці жнуть...

Золотой огонь на шабле взметнулся до потолка.

— А попід горою, попід зеленою...

Твари замерли. Они чувствовали, что сейчас произойдёт что-то страшное.

— Козаки йдуть!

Остап рубанул шаблей по воздуху — и золотая волна покатилась во все стороны, сметая тварей, сжигая их, обращая в пепел. Коридор заполнился светом — ослепительным, горячим, живым.

— Біжіть! — заорал Остап, не оборачиваясь. — Біжіть, поки я тримаю!

Кай рванул вперёд, таща за собой Мари. Ифе опиралась на Теноча, Тенцина волок Мира. Они бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь, а за спиной полыхало золотое пламя.

Мари обернулась на бегу.

Остап стоял в центре огненного смерча. Твари рассыпались пеплом, не долетая до него. Шабля в его руках таяла, стекала золотом на пол. И сам он таял — становился прозрачным, светящимся, невесомым.

— Остап! — закричала Мари.

Он услышал.

Повернулся.

И улыбнулся ей — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело на душе.

— Живи, Мари! — крикнул он. — Живи за мене! І пам'ятай: козаки не вмирають! Вони йдуть у вічність!

— ОСТАП!

Он поднял руку — уже почти прозрачную, почти невесомую.

— Слава козацька! — крикнул он в последний раз. — Не вмирає! НІКОЛИ!

Золотой свет вспыхнул так ярко, что Мари зажмурилась.

А когда открыла глаза — коридор был пуст.

Ни тварей. Ни огня. Ни Остапа.

Только маленький медальон — казацкий крест, почерневший, но целый — лежал на полу там, где он стоял.

Мари рванула назад, упала на колени, схватила крест.

— Остап... Остап, нет... пожалуйста... нет...

Она прижимала крест к груди, раскачивалась, выла. Мира подбежала, обняла её, прижала к себе.

— Он спас нас, — прошептала она. — Всех.

— Я не хотела... я не просила...

— Он сам выбрал. Потому что любил.

Мари зарыдала в голос.

Вокруг них собирались выжившие. Ифе, зажимающая рану на ноге. Тенцин, бледный как смерть. Теноч, держащийся за стену. Кай, сжимающий нож, на который уже никто не нападал.

— Он был настоящим героем, — сказал Кай тихо. — Таких мало.

Мари подняла голову. Сквозь слёзы посмотрела на медальон.

— Он говорил... что козаки не вмирають... что они уходят в вечность...

— Может, так и есть, — ответил Тенцин. — Может, он сейчас там. Среди своих предков. С шаблей и песней.

Мари сжала крест.

— Я буду жить, — прошептала она. — За него. И его журавлики... они будут летать. Вечно.

В динамиках заговорил голос:

— Угроза ликвидирована. Просим всех оставаться на местах. Медицинская помощь будет оказана.

Никто не шевельнулся.

Они стояли в коридоре, среди пепла и тишины, и смотрели на пустое место, где только что стоял человек, спасший их всех.

Остап.

Весёлый казак с открытой улыбкой.

Который ушёл в вечность.

Смеясь.

Глава 10

Три дня прошло после смерти Остапа.

Три дня Мари не выходила из своей комнаты. Ифе приходила к ней, стучала, звала — в ответ только тишина и шорох бумаги. Тенцин сказал, что она рисует. Рисует без остановки, день и ночь, и бумажные журавлики вылетают из-под двери, кружат по коридору и рассыпаются в прах.

— Она так переживает, — вздыхала Ифе. — Если бы не Остап, мы бы все погибли. А она была рядом. Видела всё.

— Ей нужно время, — ответила Мира. — Мы все потеряли кого-то.

Но сама Мира не могла сидеть сложа руки. Смерть Остапа, смерть Айны, смерть Лукаса, смерть Чикиты — всё это звенья одной цепи. Кто-то в институте ставил эксперименты. Кто-то вызывал духов насильно. И этот кто-то должен был ответить.

Кай сказал, что профессор Вэнь в последнее время ведёт себя странно. Пропадает в лабораториях, не появляется на лекциях, а её татуировки двигаются быстрее обычного.

— Она что-то задумала, — сказал он. — Надо узнать что.

— Как?

— Есть один человек. Она здесь недавно, но уже успела изучить все архивы. Очень умная. И, кажется, добрая. Может помочь.

— Кто?

— Светлана. Из Беларуси. Потомки древних балтских племён. Она знает то, чего не знаем мы.

Мира нашла Светлану в библиотеке.

Та сидела за столом, заваленным книгами, и что-то быстро писала в тетради. Девушка была невысокой, светловолосой, с круглыми очками на носу и открытым, располагающим лицом. На ней был простой свитер и джинсы, а на шее — тонкий серебряный крестик, странно контрастирующий с современным обликом.

— Вітаю, — сказала она, поднимая голову и улыбаясь. — Ты, наверное, Мира? Кай казав, што ты прыйдзеш.

Акцент был мягким, певучим, с характерным «дзеканьем» и растягиванием гласных.

— Да, — ответила Мира, садясь напротив. — А ты Светлана?

— Ага. Только можно проста Света. А то Светлана — слишком официально, як на допросе. — Она хихикнула. — А ты не бойся, я не кусаюсь. Хотя, судя по тому, што тут творится, кусацца тут скорее будуць другие.

Она говорила быстро, легко, и от неё исходило такое тепло, что Мира невольно расслабилась.

— Кай сказал, ты можешь помочь с информацией о Вэнь.

— Магу. — Света кивнула, поправляя очки. — Я тут уже все архивы перерыла. У нас, беларусаў, традиция такая: хочешь выжить — копай глубже, чем другие. А тут... — она понизила голос, — тут так глубоко, што чертям тошно.

— И что ты нашла?

— О, много чего. — Света отложила ручку и подалась вперёд. — Вэнь — не проста учёная. Она фанатик. Вериць, што богов не трэба пробуждать. Их трэба собирать. Как конструктор. Из разных частей.

— Собирать?

— Ну да. У одного возьми силу, у другого — память, у трэцяго — плоть. И слепи нового бога. Идеального. Который будет слушаться.

Мира похолодела.

— Как Франкенштейн, только с богами, — продолжала Света. — Смотрела фильм? Там тоже монстра из частей собирали. Правда, там монстр добрым оказался, а тут... — Она покачала головой. — Тут добрым не будзе.

— Откуда ты всё это знаешь?

— А у нас в Беларусі тоже такие эксперименты были. Даўно, еще при князьях. Тоже хотели бога собрать. Не вышло. Все умерли. Но записи остались. Я их читала, когда маленькая была. Дед показывал.

Она вздохнула.

— Дед у меня знахарь был. Настоящий. Говорил, что с духами шутки плохи. Что их нельзя заставлять — можно только просить. А Вэнь не просит. Она приказывает. И духи мстят.

— Как Лукас. Как Чикита. Как Айна.

— Да. — Света помрачнела. — Я чула пра іх. Шкада. Особенно Айна... я з ей трохи зналася. Светлая была дзяўчына.

Они помолчали.

— Слушай, — вдруг сказала Света, оживляясь. — А ты "Звёздные войны" любишь? Там же тоже тема: тёмная сторона, светлая, выбор пути. Вэнь — чистый ситх. Ей бы меч световой в руки — и пошла крушить всё налево и направо. А мы — джедаи. Почти. Без мечей, но с совестью.

Мира невольно улыбнулась.

— Любишь кино?

— О, это моя страсть! — Глаза Светы загорелись. — Я тут в институте уже все фильмы пересмотрела, что нашла. И ужасы, и фантастику, и даже мелодрамы. Знаешь, что общего между ужасами и нашей жизнью?

— Что?

— В ужасах всегда понятно, кто монстр. А у нас — нет. У нас монстры могут оказаться людьми, а люди — монстрами. Вот как Вэнь. Она же человек, да? А творит такое...

— Ты очень мудрая, — сказала Мира.

— Мудрая? — Света рассмеялась. — Не, я просто много думаю. У нас, беларусаў, это национальное. Сидишь на болоте, клюкву собираешь и думаешь: "А зачем всё это? А кто мы? А куда идём?".

Она вдруг стала серьёзной.

— Мира, я помогу вам. Чем смогу. Потому что если Вэнь не остановить, она всех нас в эти свои "конструкторы" пустит. А я ещё не все фильмы посмотрела.

Они обменялись понимающими взглядами.

И в этот момент в библиотеку вбежал Теноч.

Бледный, с трясущимися руками, с глазами, полными такого ужаса, что Мира вскочила.

— Там, — выдохнул он. — Пако... в анатомическом театре... он...

— Что с ним?

— Мёртв. Но не просто... идёмте. Сами увидите.

Анатомический театр находился в подвале западного крыла.

Туда пускали только студентов-медиков, но Теноч знал код. Они спустились по каменным ступеням, мимо табличек "Опасно" и "Вход строго воспрещён", и вошли в зал, где пахло формалином и смертью.

Пако сидел на операционном столе.

Мира никогда не видела ничего более жуткого.

Он был одет в церемониальный костюм ацтеков — яркие перья, золотые украшения, нефритовые браслеты. Такого костюма утром у него не было — Теноч поклялся, что Пако носил только джинсы и футболку.

Грудная клетка была вскрыта.

Но не ножом, не скальпелем — изнутри. Рёбра раздвинуты, как лепестки цветка, наружу, открывая грудную полость. Там, где должно быть сердце, лежал чёрный обсидиановый нож.

Он пульсировал.

Медленно, ритмично, как настоящее сердце. Чёрный камень светился изнутри, и от него расходились тёмные лучи, пронизывающие тело Пако.

А глаза...

Глаз не было.

В глазницах, там, где раньше были зрачки, росли два маленьких кактуса пейота. Они цвели — нежно-розовыми цветами, которые покачивались от сквозняка.

— О боже, — выдохнула Света, закрывая рот рукой. — Гэта ж... гэта ж як у тым фільме... "Алиса в Стране чудес", толькі наадварот...

Мира подошла ближе.

Кактусы пахли сладко, дурманяще. От их запаха кружилась голова, и перед глазами начинали плыть цветные круги.

— Не смотри на них, — предупредил Теноч. — Пейот — это галлюциноген. Если надышишься, увидишь такое, от чего сойдёшь с ума.

— Что с ним случилось? — спросила Мира, отворачиваясь.

— Дух. — Голос Теноча дрожал. — Его вызвали. Так же, как Лукаса. Как Чикиту. Но Пако... он был моим конкурентом. У него была другая линия, не моя. Древнее. Сильнее. Кто-то хотел забрать его силу.

— И забрал?

— Посмотри на нож. — Теноч указал на обсидиановое лезвие. — Это тескатлипока. Сердце бога. Тот, кто его создал, забрал силу Пако и запер в этом ноже. Теперь нож — оружие. Им можно убивать других. Или... или воскрешать.

— Воскрешать?

— Богов. Старых богов. Которые ждут.

Света подошла ближе, разглядывая нож.

— У "Властелине колец" такое было, — сказала она задумчиво. — Кольцо всевластья. Тоже сила, запертая в предмете. Только там кольцо, а тут нож. И тоже хочется взять.

— Не смей! — Мира схватила её за руку.

— Ды не, я што, дура? — Света отступила. — Я проста аналізую. Вэнь явно в курсе. Надо её кабинет проверить.

— Там охрана.

— А мы тихо. Я знаю, где запасные ключи. У нас в Беларусі, калі нешта трэба, мы ціха крадзем. Нацыянальная забава.

Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.

— Пойдёмте. Пока не пришли санитары.

Кабинет профессора Вэнь находился на верхнем этаже главного корпуса.

Они проникли туда через вентиляцию — узкую, грязную, в которой Мира чуть не застряла три раза. Света ползла первой, комментируя каждый поворот:

— Вот тут направа. Я ў "Чужом" такую сцэну бачыла. Там тоже по вентиляции лазили. Правда, там монстр был, а мы — так, мелочь пузатая.

— Света, помолчи, — шипела Ифе сзади.

— Не магу. Я так заспакойваюсь.

Они вылезли в кабинет через решётку, которую Теноч отжал своим кактусом (кислота разъела металл за секунду).

Кабинет Вэнь оказался странным местом.

С одной стороны — обычная учёная обстановка: стол, компьютер, полки с книгами. С другой — на стенах висели ритуальные маски со всего мира, в углу стоял скелет какого-то животного, а на подоконнике росли цветы, которые шевелились без ветра.

— Жуть, — прошептала Ифе. — Как у ведьмы.

— Она и есть ведьма, — ответил Теноч. — Только не деревенская, а учёная. Это страшнее.

Света сразу направилась к столу, начала рыться в бумагах.

— О, глядзіце, — позвала она через минуту. — Я знайшла.

Они подошли.

На столе лежали дневники. Много, штук двадцать, в кожаных переплётах. Света открыла один наугад и прочитала вслух:

— "Эксперимент 47. Объект — носитель ацтекской линии. Цель — извлечение чистой сущности Уицилопочтли. Метод — принудительный вызов через кровавую жертву. Результат — объект погиб, сущность частично материализовалась в обсидиановом ноже. Вывод: для полного извлечения требуется более сильный носитель. Рекомендую использовать объект Теноча".

Теноч побелел.

— Она... она хотела...

— Да. — Мира сжала его руку. — Она хотела тебя. Но взяла Пако. Пока что.

Света перелистнула несколько страниц.

— Тут ещё. "Концепция сбора богов. Древние ошибались, пытаясь пробудить одно существо. Боги должны быть собраны заново, как пазл, из частей разных носителей. Сила ягуара + мудрость змея + кровь орла = идеальное божество. Осталось найти подходящий сосуд".

— Сосуд? — переспросила Ифе.

— Ну, тело. В котором это всё будет жить.

Все посмотрели друг на друга.

— Кай, — выдохнула Мира. — Она хочет Кая.

— Или тебя, — тихо сказала Света. — Тут про тебя тоже есть. "Славянский триггер. Медовые глаза. Идеальный донор для материнского культа". Она знает про твою бабку. Знает про ту, что приходила к тебе.

Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Надо уходить, — сказала Ифе. — Сейчас же. Пока она не вернулась.

— Поздно.

Голос раздался от двери.

Профессор Вэнь стояла на пороге. Татуировки на её руках двигались так быстро, что сливались в одно сплошное чёрное пятно. Глаза её — чёрные, без зрачков — смотрели прямо на Миру.

— Вы пришли, — сказала она. — Я знала, что придёте. Любопытство всегда побеждает страх.

— Что вы сделали с Пако? — выкрикнул Теноч, бросаясь вперёд.

Вэнь даже не шевельнулась. Одна из татуировок — змея — сорвалась с её руки и метнулась к Теночу, обвила горло, сжала.

— Не рычи, маленький ацтек, — ласково сказала Вэнь. — Ты следующий.

— Отпусти его! — Мира шагнула вперёд, и из её носа потекла кровь.

Вэнь посмотрела на неё с интересом.

— Ах да, твоя кровь. Жжёт, да? Защищает. Но не от всего.

Она щёлкнула пальцами, и из стен, из пола, из потолка полезли корни. Те самые — чёрные, блестящие, живые.

— Вы все будете частью великого проекта, — сказала Вэнь. — Кто-то — донором. Кто-то — сосудом. А кто-то — удобрением.

Корни потянулись к ним.

— Света, — прошептала Мира. — Что делать?

Света стояла бледная, но спокойная. Она смотрела на корни, на Вэнь, на татуировки, и вдруг улыбнулась.

— Ведаеш, — сказала она, — ёсць адзін фільм... "Матрица". Там таксама ўсе думалі, што перамаглі, а аказалася — не. Але потым прыйшоў Неа і ўсіх выратаваў.

— Света, не время!

— Самы час. — Она повернулась к Мире. — Ты — Неа. Ты — тая, хто можа. Твая кроў, твая бабка, твае вочы. Ты справішся.

— Что?!

— А я — так, Морфеус. Падказваю. — Света подмигнула и вдруг громко запела.

На белорусском. Древнюю, тягучую песню, от которой корни замерли, а татуировки на руках Вэнь зашипели и начали сворачиваться.

— Што ты робіш?! — закричала Вэнь.

— Спяваю, — ответила Света между куплетами. — Бабуля вучыла. Каб духаў адганяць. Працуе?

Корни действительно отступали. Они втягивались обратно в стены, шипели, плавились.

— Не сметь! — Вэнь рванула к Свете, но Мира заслонила её.

Кровь из носа хлынула сильнее, брызнула на Вэнь. Та отшатнулась — там, где капли попали на кожу, татуировки взбесились, заметались, начали рвать хозяйку изнутри.

— А-а-а! — закричала Вэнь, хватаясь за лицо. — Убью! Всех убью!

— Бежим! — крикнула Ифе.

Они рванули к вентиляции. Света — последней, не переставая петь.

— Лезь! — заорала Мира, заталкивая её в отверстие.

— А ты?

— За вами!

Света исчезла в вентиляции. За ней — Теноч, Ифе.

Мира обернулась в последний раз.

Вэнь стояла посреди кабинета, окружённая бушующими татуировками. Корни снова лезли из стен. А на столе, среди разбросанных дневников, лежал обсидиановый нож.

Пульсировал.

Звал.

— Возьми меня, — шептал он. — Я дам силу. Я убью её.

Мира замерла.

— Возьми. Отомсти за всех. За Лукаса. За Айну. За Остапа. За Пако. Возьми.

Рука сама потянулась к ножу.

— Мира! — крик Светы из вентиляции. — Не трогай! Гэта пастка!

Мира очнулась.

Отшатнулась от стола.

И нырнула в вентиляцию за секунду до того, как корни сомкнулись за её спиной.

Они выбрались на крышу.

Света упала на бетон, тяжело дыша. Ифе держалась за стену. Теноч трясся в углу.

Мира стояла у края, глядя на заходящее солнце.

— Ты чуть не взяла нож, — сказала Света тихо.

— Чуть не взяла.

— Ён бы цябе забраў. Зрабіў бы такой, як Вэнь.

— Знаю.

Света подошла, обняла её.

— Ты моцная. Ты справішся. Але не адна. Мы з табой.

Мира обняла её в ответ.

Впервые за долгое время она чувствовала, что не одна.

Что есть те, кто прикроет спину.

Что есть надежда.

Где-то внизу, в институте, выла сирена.

Но здесь, на крыше, было тихо.

И ветер пел песню, похожую на ту, что пела Айна.

На ту, что пел Остап.

На ту, что пела сейчас Света — тихо, для себя, на своём родном языке.

Мира закрыла глаза.

И впервые за много дней улыбнулась.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - Глава 11

«Когда кровь заговорит — замолкнут боги. Когда боги проснутся — умрёт земля. Но есть те, кто помнит: смерть — это только колыбель. Не дай уснуть тому, кто уже проснулся. Не разбуди того, кто спит слишком долго». — Из пещерных писаниц горы Ртань, Сербия

Профессор Вэнь исчезла.

Наутро после их побега из кабинета администрация института объявила, что она «взяла внеплановый отпуск по состоянию здоровья». Никто не поверил. Слишком поспешным было заявление, слишком нервными охранники, слишком озабоченным выглядел директор Харрисон, когда проходил по коридорам.

— Она сбежала, — сказал Кай, когда они собрались в старой библиотеке. — Чувствует, что её раскрыли.

— Или готовит что-то новое, — мрачно добавила Ифе. — Такие, как она, не сдаются.

Мари молчала. Она всё ещё носила на шее медальон Остапа и почти не разговаривала, только рисовала. Бумажные журавлики теперь вылетали из её комнаты стаями, кружили по коридорам и рассыпались в прах, оставляя после себя тонкий слой пепла.

— Надо проверить её лабораторию, — сказала Мира. — Пока охрана не опечатала всё.

— Там может быть опасно, — предупредил Тенцин.

— Там может быть правда.

Света, сидевшая в углу с блокнотом, подняла голову:

— Я з вамі. У фільмах заўсёды так: калі галоўны злыдзень знікае, трэба лезці ў яго логава. Там абавязкова знаходзяць нешта, што ўсё тлумачыць. Ці нешта, што іх заб'е. — Она хихикнула. — Спадзяюся, першае.

— Ты когда-нибудь серьёзной бываешь? — спросила Ифе.

— Бываю. Але не сёння. Сёння мы — каманда супергерояў. А ў супергерояў мусіць быць пачуццё гумару. Інакш звар'яцееш.

Лаборатория Вэнь находилась в самом сердце института, на этаже, который даже на картах был обозначен как «технический». Кай провёл их через чёрный ход, отключил сигнализацию (сила крови работала даже на электронику) и открыл тяжёлую герметичную дверь.

Запах ударил первым.

Сладкий, приторный, тошнотворный. Пахло формалином, кровью и ещё чем-то — живым, гниющим, но не мёртвым. Пахло больницей и скотобойней одновременно.

— Боже, — выдохнула Ифе, зажимая нос. — Что здесь творилось?

Они вошли внутрь и замерли.

Лаборатория была огромной — размером с ангар. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные стеклянными колбами. Сотни колб. Тысячи. Они светились тусклым зелёным, и в каждой...

В каждой что-то плавало.

Мира подошла ближе, вглядываясь в ближайшую колбу. Внутри, в мутной жидкости, висел эмбрион. Размером с кулак, с непропорционально большой головой и тонкими конечностями. Но это был не человеческий эмбрион.

У него была морда.

Человеческое тело, но голова... голова ягуара. Маленькие уши, зачатки усов, пасть, уже полная крошечных, но острых зубов. Глаза были закрыты, но веки подрагивали — он видел сны.

— Оно живое, — прошептала Мари.

Вторая колба. Человек и орёл. Вместо рук — зачатки крыльев, покрытых мягким пухом. Ноги — когтистые лапы. Глаза открыты — жёлтые, немигающие, с вертикальными зрачками. Оно смотрело на них.

Третья. Человек и змея. Ни рук, ни ног — только длинное, закрученное спиралью тело, покрытое чешуёй. Лицо почти человеческое, но рот растянут до ушей, и оттуда виден раздвоенный язык.

Четвёртая. Пятая. Десятая. Сотни.

Ягуары, орлы, змеи, крокодилы, волки, пауки, рыбы — все imaginable комбинации человека и зверя. Некоторые эмбрионы были совсем крошечными, только начавшими формироваться. Другие — почти готовыми, размером с годовалого ребёнка.

И почти все двигались.

Они шевелились в своей жидкости, поворачивали головы, открывали рты. Они жили. Ждали. Хотели родиться.

— Гэта... гэта... — Света замолчала, впервые потеряв дар речи.

— Она создавала новых богов, — сказал Тенцин тихо. — Своих. Которые будут слушаться только её.

— Или питаться, — добавил Теноч, глядя на эмбрион с пастью, полной зубов. — Это не боги. Это хищники.

Мира почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она зажала рот рукой, пытаясь сдержаться, но запах, вид, осознание того, что здесь творилось, — всё давило, ломало, уничтожало.

Она выбежала в коридор и её вырвало прямо на пол.

Света вышла следом, обняла за плечи.

— Трымайся, — шепнула она. — Трымайся. Мы выберамся.

— Как можно было... как можно было делать ТАКОЕ?

— Людзі могуць усё, — ответила Света. — На жаль.

Внутри лаборатории Ифе подошла к стеллажу с документами. Среди пульсирующих колб она нашла папку с надписью «ПРОЕКТ ПАНТЕОН. ИТОГИ».

— Кай, — позвала она. — Здесь твой отец.

Кай подошёл, взял папку, пролистал. Лицо его становилось всё бледнее.

— Он знал, — выдохнул он. — Он всё знал. С самого начала. Это его проект. Вэнь была просто исполнителем.

— Что значит «знал»?

— Это значит... — Кай не договорил.

В кармане у него зажужжал коммуникатор. Он поднёс к уху, послушал, и лицо его превратилось в маску.

— Что? — спросила Мира, вбегая обратно.

— Отец. Он вызывает меня. Приказывает прекратить расследование и вернуться в комнату.

— И что ты скажешь?

Кай посмотрел на неё. В глазах его горела решимость.

— Я откажусь.

— Он тебя убьёт.

— Попытается.

Он нажал кнопку ответа.

— Я не прекращу, — сказал он в коммуникатор. — Я знаю, что ты сделал. И я остановлю тебя.

Тишина. Потом голос директора — холодный, металлический:

— Ты мой сын. Но это не защитит тебя. Если не одумаешься — ты следующий. Я создам нового Кая. Более послушного.

Связь оборвалась.

Кай убрал коммуникатор и повернулся к остальным.

— Времени почти нет. Он начнёт охоту.

— Тогда надо уходить, — сказала Ифе. — Прятаться.

— Куда? — спросил Теноч. — Весь институт — его территория.

— Есть одно место, — тихо сказала Света. — Старыя катакомбы пад інстытутам. Я знайшла іх на старых картах. Там ніхто не ходзіць. Гавораць, там жывуць духі, якія яшчэ не прачнуліся.

— Духи?

— Але. І яны не любяць жывых. Але калі асцярожна... можна схавацца.

Она улыбнулась — той самой светлой улыбкой, от которой всем становилось теплее.

— Не бойцеся. Я прайду. Я ж беларуска. У нас балоты, лясы, духі — гэта родная стыхія.

Они спускались в катакомбы через старый лифт в заброшенном крыле.

Лифт скрипел, стонал, но ехал. Вниз. Глубже. В темноту, где не работали фонари и только Светин крестик светился тусклым серебром.

— Раней тут была нейкая старажытная пабудова, — рассказывала она шёпотом, пока они ехали. — Яшчэ да інстытута. Іншыя людзі, іншыя багі. Потым усё засыпалі, але пад зямлёй засталося.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила Мари.

— Дзед казаў. Ён наогул шмат чаго казаў. I пра фільмы, i пра жыццё, i пра смерць. Казаў, што беларусы жывуць на косцях. Літаральна. Пад намі — тысячы гадоў, тысячы людзей. I яны не сышлі. Яны проста чакаюць.

Лифт остановился.

Двери открылись в темноту, такую плотную, что её можно было резать ножом.

— Ну, — сказала Света, делая шаг вперёд. — Паехалі.

Они шли по туннелям час. Или два. Или вечность.

Стены были покрыты древними письменами — незнакомыми, пульсирующими тусклым светом. Иногда из темноты доносились звуки: шорох, вздох, далёкий плач. Кто-то смотрел на них из тьмы — Мира чувствовала эти взгляды кожей.

— Не бойцеся, — шептала Света. — Яны проста цікаўныя. Даўно не бачылі жывых.

— Откуда ты знаешь, что они не нападут? — спросила Ифе.

— Ніадкуль. — Света улыбнулась в темноте. — Але калі нападуць, у нас будзе час збегчы. Я ў фільмах жахаў гэтага нагледзелася. Галоўнае — не падаць.

Она говорила легко, но Мира чувствовала, что Света тоже боится. Просто не показывает.

— Света, — позвала она тихо. — Ты правда веришь, что мы выберемся?

Света остановилась. Повернулась. В темноте её лицо казалось светящимся — таким тёплым и живым было оно среди этой мёртвой тьмы.

— Ведаеш, Міра, — сказала она. — У "Уладары пярсцёнкаў" ёсць момант, калі Фрода кажа: "Я не магу гэта зрабіць". А Сэм адказвае: "Ведаю. Але мы павінны спрабаваць. Таму што ёсць рэчы, за якія варта змагацца".

— И за что нам стоит бороться?

— За жыццё. За сяброў. За тое, каб такія, як Вэнь, больш ніколі не рабілі такога. — Она кивнула в сторону лаборатории, оставшейся далеко наверху. — Гэта варта таго, каб памерці.

— Не говори так.

— Чаму? Смерць — гэта не страшна. Страшна — не жыць.

Они пошли дальше.

Туннель вывел их в огромный зал.

Зал был круглым, с высоким куполообразным потолком, расписанным древними звёздами. В центре стоял каменный алтарь, покрытый засохшей кровью. А вокруг алтаря — десятки фигур.

Они были похожи на людей, но только отдалённо. Высокие, худые, с кожаными крыльями вместо рук и глазами, горящими красным. Они стояли неподвижно, как статуи, но Мира видела — они дышат. Они спят. Ждут.

— Духі, — прошептала Света. — Самыя старыя. Тыя, што былі да людзей.

— Они опасны? — спросила Мари.

— Не ведаю. Але лепш іх не чапаць.

Они обходили зал по стене, стараясь не шуметь. Фигуры не двигались, но Мира чувствовала, что они следят. Сотни незрячих глаз смотрят сквозь веки.

— Хутчэй, — поторопила Света. — Там выхад.

Выход был — узкая щель в противоположной стене. Они почти дошли, когда сзади раздался грохот.

Они обернулись.

В проходе, откуда они пришли, стояла Вэнь.

Татуировки на её руках горели чёрным огнём, глаза светились белым, а изо рта торчали щупальца — тонкие, извивающиеся, покрытые слизью. Она изменилась. Стала выше, тоньше, страшнее.

— Думали, сбежите? — прошипела она голосом, в котором звучали тысячи. — Думали, спрячетесь? Этот зал — мой. Эти духи — мои. И вы — мои.

Она щёлкнула пальцами, и фигуры вокруг алтаря ожили.

Крылья раскрылись. Глаза открылись. Красный свет залил зал.

— Бежым! — закричала Света.

Они рванули к выходу, но духи были быстрее. Один схватил Ифе, приподнял над землёй. Другой вцепился в Мари. Третий навис над Теночем.

— Отпусти их! — заорал Кай, бросаясь вперёд.

Вэнь засмеялась.

— Глупый мальчик. Ты не знаешь, с кем связался.

— Зато ты не знаешь, с кем связалась, — раздался спокойный голос.

Света стояла в центре зала, между духами и Вэнь. В руках у неё был крестик — тот самый, серебряный, который она носила на шее.

— Ведаеш, — сказала она, обращаясь к Вэнь, — я шмат фільмаў паглядзела. І ведаеш, што я зразумела?

— Что? — прошипела Вэнь.

— Што злыдні заўсёды прайграюць. Не таму, што яны слабыя. А таму, што яны не ўмеюць любіць.

Она улыбнулась — светло, тепло, по-дурацки.

— А я ўмею.

Света подняла крестик и запела.

Та самая песня, что пела в кабинете Вэнь. Только теперь она звучала громче, чище, древнее. Стены зала задрожали. Духи замерли, прислушиваясь. Вэнь закричала — татуировки на её руках начали лопаться, кровь брызнула фонтаном.

— Не-е-ет!

— Света, беги! — закричала Мира.

Но Света не бежала. Она стояла и пела. И с каждым словом её тело начинало меняться.

Мира видела это своими глазами.

Кожа Светы стала прозрачной. Сквозь неё проступили вены — чёрные, пульсирующие, похожие на корни. Кости начали светиться изнутри — белым, холодным светом. Глаза её стали двумя звёздами, в которых горела вечность.

— Што... што са мной? — прошептала она, но не испуганно, а удивлённо.

— Ты становишься духом! — закричал Тенцин. — Песня забирает тебя!

— А, — Света кивнула, будто речь шла о погоде. — Ну, значыць, так трэба.

— Нет! — Мира рванула к ней, но духи держали её.

— Міра, — Света повернулась к ней. Лицо её уже почти не было человеческим — прозрачным, светящимся, прекрасным. — Ты памятай. Я цябе люблю. Усіх вас люблю. І вы жывіце. Добра?

— Света!

— І глянь фільм "Той, хто бяжыць па лязе". Там класны саўндтрэк. І праўда пра жыццё.

Она улыбнулась в последний раз.

И её тело начало распадаться.

Не на куски — на свет.

Миллионы крошечных искр взметнулись в воздух, закружились вихрем, понеслись к куполу, к звёздам, нарисованным на камне. Духи завыли — но не злобно, а печально, прощаясь. Вэнь упала на колени, зажимая разорванные татуировки.

А Света таяла.

Её руки стали прозрачными, рассыпались светом. Ноги — светом. Тело — светом.

Последним исчезло лицо.

Она смотрела на Миру и улыбалась.

Искры взметнулись к потолку, прошили камень, ушли в небо.

И стало тихо.

Духи замерли, опустились на колени. Вэнь корчилась на полу, истекая кровью. А Мира стояла на коленях, глядя на пустоту, где только что была её подруга.

— Света, — прошептала она. — Света...

Мари подползла к ней, обняла.

— Она ушла, — сказала она. — Как Айна. Как Остап.

— Почему? — закричала Мира. — Почему они все уходят?! Почему мы не можем просто жить?!

— Такая цена, — ответил Тенцин. — За то, чтобы остановить зло.

Вэнь пыталась подняться, но духи окружили её. Те, кто только что слушались, теперь смотрели на неё с голодом.

— Вы не можете! — закричала она. — Я ваша хозяйка!

Духи засмеялись — страшным, нечеловеческим смехом.

— Ты не хозяйка, — сказал старший из них голосом, похожим на скрип камней. — Ты еда.

Они набросились на неё.

Мира отвернулась, но крики Вэнь всё равно проникали в уши, разрывали барабанные перепонки. Она кричала долго, очень долго, пока не стихла.

Когда Мира обернулась, на полу лежал только пустой скелет, обглоданный до блеска.

А духи снова замерли, превратившись в статуи.

— Идёмте, — тихо сказал Кай. — Надо уходить. Пока они снова не проснулись.

Мира кивнула.

Она подняла с пола маленький серебряный крестик — единственное, что осталось от Светы. Сжала в кулаке.

— Прощай, — шепнула она. — Ты была лучшей.

Они пошли к выходу.

А за спиной, в зале древних духов, всё ещё витал свет — тёплый, живой, напоминающий улыбку той, кто отдала себя, чтобы спасти других.

Света.

Мудрая, добрая, белорусская.

Которая ушла в вечность.

По-своему.

По-белорусски.

Глава 12

ГЛАВА 12: СЕРДЦЕ ДЛЯ МАШИНЫ

После смерти Светы институт погрузился в траур.

Не официальный — администрация сделала вид, что ничего не случилось, что профессор Вэнь просто уволилась, а студентка Светлана Ковальчук «перевелась в другое учебное заведение». Но те, кто знал правду, молчали и сжимали кулаки.

Мира не спала третьи сутки.

Она сидела в своей комнате, сжимая в руке два амулета — бубен Айны и крестик Светы. Древо в углу пульсировало тревожно, алый цветок раскрылся так широко, что лепестки касались стен. Оно чувствовало её боль. Оно разделяло её.

— Мира.

В дверь постучал Кай. Она не ответила, но он вошёл всё равно.

— Нам нужно поговорить.

— Не нужно.

— Нужно. — Он сел рядом, взял её за руку. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже терял. Но если мы остановимся, их смерть будет напрасной.

— Я не останавливаюсь. Я просто... — Она замолчала, подбирая слова. — Я просто устала терять.

Кай сжал её пальцы.

— Больше не потеряешь. Я обещаю.

— Ты не можешь обещать такого.

— Могу. — Он посмотрел ей в глаза. — Потому что я пойду с тобой до конца. Что бы ни случилось.

Она хотела ответить, но в этот момент в дверь ворвалась Мари.

— Там! — выдохнула она, размахивая рисунком. — Я опять нарисовала! Сама не знаю как!

На рисунке был изображён архив — огромное подземное хранилище, заставленное стеллажами с документами. А в центре — фигура, похожая на Ифе, но окружённая молниями, которые разрывали её тело на части.

— Это сегодня, — прошептала Мари. — Я чувствую. Сегодня ночью.

Мира вскочила.

— Где Ифе?

— В общежитии. Готовится к ночи.

— Надо предупредить.

Они побежали.

Ифе сидела в своей комнате, когда они ворвались. Она чистила паука — металлический механизм довольно жужжал, подставляя хозяйке свои лапки.

— Чего вы как угорелые? — удивилась она.

— Мари нарисовала. — Мира протянула рисунок. — Это ты. Сегодня. В архиве.

Ифе посмотрела, нахмурилась.

— Ну, я и так собиралась в архив. Мы же договорились.

— Не так. — Мира ткнула пальцем в молнии. — Ты погибнешь.

Ифе помолчала. Потом усмехнулась — горько, по-взрослому.

— Все мы когда-нибудь погибнем, Мира. Вопрос — за что.

— Я не хочу терять ещё одну подругу.

— А я не хочу, чтобы Вэнь и её хозяева продолжали убивать. — Ифе встала, паук переполз на плечо. — Если Марин дар говорит правду, значит, сегодня у меня есть шанс сделать что-то важное. Я не отступлю.

— Ифе...

— Нет. — Она подошла к Мире, обняла. — Если что — ты знай. Я тебя люблю. Как сестру. И спасибо тебе за всё.

Мира хотела ответить, но в дверь постучали.

— Извините, что прерываю столь трогательный момент, — раздался голос с акцентом, мягким, певучим, с характерным «гэканьем». — Но я ищу компанию для очень важного разговора. И, кажется, нашёл.

В дверях стоял парень.

Высокий, статный, с чёрными волнистыми волосами и такими тёмными глазами, что в них можно было утонуть. Одет он был безупречно — дорогой пиджак, идеально выглаженные брюки, начищенные до блеска туфли. В руках он держал... книгу. Старую, в кожаном переплёте, с золотым тиснением.

— Позвольте представиться. — Он слегка поклонился, и в этом жесте было столько достоинства, сколько Мира не видела ни у кого в институте. — Георгий Давидович Церетели. Для друзей — просто Гия. Из Грузии. Потомок древнего рода, хранители огня и вина.

— Огня и вина? — переспросила Мари.

— Именно. — Гия улыбнулся, и улыбка его была такой тёплой, что, казалось, в комнате стало светлее. — Мои предки считали, что вино — это кровь земли, а огонь — её душа. Кто владеет ими, тот владеет миром. Ну, или хотя бы может хорошо провести вечер.

— А что за книга? — спросила Ифе, с интересом разглядывая незнакомца.

— А, это моё хобби. — Гия погладил переплёт. — Я коллекционирую старинные рецепты. Не еды, нет. Рецепты ритуалов. Как задобрить духов, как призвать предков, как не умереть в процессе. Очень увлекательно. Вот, например, — он открыл книгу на закладке, — тут описан способ, как заставить духа огня танцевать. Очень полезно, если у вас замёрзли ноги.

— Ты всегда такой... спокойный? — спросила Мира. — После всего, что здесь творится?

Гия посмотрел на неё внимательно. Глаза его стали серьёзными.

— Дорогая моя, — сказал он тихо, — в Грузии говорят: если горе не разделить с друзьями, оно становится слишком тяжёлым даже для гор. А если разделить — оно превращается в вино. Не сразу, не быстро. Но превращается. Поэтому я всегда спокоен. Я знаю, что вы — мои друзья. А с друзьями можно пережить всё.

— Мы даже не знаем тебя.

— Это поправимо. — Он улыбнулся снова. — Я, например, уже знаю о вас многое. Мира — славянский триггер, медвежьи глаза... простите, медовые. Ифе — повелительница молний, с очень красивым пауком. Мари — создательница бумажных чудес. И вы все — герои. А героям нужны друзья. Особенно такие, которые умеют готовить хинкали.

— Хинкали?

— Это такие... — Гия закатил глаза от удовольствия. — Это такие маленькие мешочки счастья. С мясом, с бульоном, с любовью. Если выживем — обещаю накормить.

Ифе рассмеялась — впервые за много дней.

— Ты чудной, — сказала она. — Но приятный.

— Это я и сам знаю. — Гия скромно потупился. — Бабушка говорила: "Гия, ты такой обаятельный, что даже чурчхела тает, когда ты на неё смотришь".

— Что такое чурчхела?

— О, это отдельная песня. Потом расскажу.

Он вдруг стал серьёзным.

— Я пришёл не просто знакомиться. Я знаю, что вы готовитесь проникнуть в архив. И знаю, что это опасно. Мой дар — я чувствую духов. Вижу их тени там, где другие не видят. В архиве их много. Очень много. Вас убьют.

— Мы знаем, — ответила Мира. — Но нам нужно.

— Я пойду с вами. — Гия поднял руку, останавливая возражения. — Не спорьте. Я могу видеть духов раньше, чем они нападут. Это шанс.

— Ты можешь погибнуть.

— Могу. — Он пожал плечами с таким достоинством, будто речь шла о погоде. — Но если я погибну, спасая друзей, мои предки встретят меня с почётом. А если останусь в стороне — проклянут. Выбирать не приходится.

Ифе смотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда пойдёшь?

— Правда. — Он протянул руку. — Договорились?

Ифе пожала её.

— Договорились.

В архив они спускались вчетвером: Ифе, Гия, Мира и Кай.

Мари осталась наверху — следить по рисункам, предупреждать об опасности. Тенцин и Теноч ждали в старом убежище, готовые прийти на помощь.

Архив находился глубоко под землёй, на уровне, который даже на схемах института был обозначен как «затоплено». На самом деле там было сухо, темно и пахло древностью.

— Тут хоронили знания, — прошептал Гия, водя рукой по стенам. — И людей. Я чувствую их. Они рядом.

— Духи? — спросила Мира.

— И духи, и те, кто ими стал. Мёртвые, но не совсем.

Они шли по коридору, освещая путь фонариками. Стеллажи с документами уходили в темноту, терялись где-то в бесконечности.

— Нам нужно найти записи о проекте «Пантеон», — сказал Кай. — Отец говорил, что они хранятся здесь.

— Разделимся? — предложила Ифе.

— Нет. — Мира схватила её за руку. — Только вместе.

— Мира...

— Только вместе. Я не потеряю тебя.

Ифе посмотрела на неё. Вздохнула. Кивнула.

— Ладно. Вместе.

Они пошли дальше.

Они нашли записи через час.

Огромный стеллаж, заставленный папками с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Кай начал листать, Мира светила фонариком, Ифе стояла на страже, Гия прислушивался к духам.

— Здесь всё, — выдохнул Кай. — Имена. Даты. Эксперименты. Результаты. Лукас, Чикита, Пако... они все в списках.

— Кто заказывал? — спросила Мира.

Кай пролистал дальше. Лицо его побелело.

— Мой отец. Он лично утверждал каждый эксперимент. Он знал, что они погибнут. И продолжал.

— Сука, — выдохнула Ифе.

В этот момент Гия замер.

— Тихо, — сказал он. — Кто-то идёт.

— Где?

— Везде.

Из темноты выступили фигуры. Люди в чёрном, с нашивками службы безопасности. В руках — оружие, стреляющее не пулями, а чем-то живым, извивающимся.

— Нас нашли, — сказал Кай.

— Прикрываю! — крикнула Ифе и шагнула вперёд.

Из её рук ударили молнии. Трое охранников упали, забившись в судорогах. Но на их место пришли новые. И новые. Их было слишком много.

— Ифе, назад! — закричала Мира.

— Не могу! Они не должны пройти!

Гия рванул к ней, пытаясь заслонить, но охранники оттеснили его. Один выстрелил — живой снаряд впился в плечо грузина, и тот упал, зажимая рану.

— Гия!

— Жив! — прохрипел он. — Прикрывай Ифе!

Мира бросилась к подруге, но было поздно.

Из темноты, из-за спин охранников, вышла фигура. Высокая, худая, с лицом, скрытым капюшоном. В руках у неё был посох, на вершине которого пульсировал сгусток тьмы.

— Дух Шанго, — прошептала фигура. — Я вызываю тебя.

Ифе закричала.

Её тело выгнулось дугой. Из глаз, изо рта, из ушей хлынул свет — ослепительный, белый, разрывающий. Провода на спине засветились так ярко, что Мира зажмурилась.

— Ифе! НЕТ!

Но фигура продолжала шептать. Тьма на посохе росла, тянулась к Ифе, обвивала её, впитывала.

— Он хочет моё сердце, — прохрипела Ифе сквозь крик. — Для машины... не дай...

Кожа на её руках почернела, пошла пузырями. Ожоги третьей степени покрывали тело с ужасающей скоростью. Провода плавились, вплавлялись в позвоночник, и плоть шипела, как масло на сковородке.

— Ифе! — Мира рванула к ней, но невидимая стена отбросила её.

— Не подходи! — закричала Ифе. — Он заберёт и тебя!

Паук метался вокруг хозяйки, стрелял молниями, но они гасли, не долетая до фигуры. Он заверещал — тонко, жалобно, по-детски.

— Спарк... — выдохнула Ифе. — Беги...

Паук не побежал. Он прыгнул на фигуру, вцепился в лицо, заискрил последними силами.

Фигура взревела, сбросила его. Паук упал на пол и замер, лапки его дёрнулись в последний раз и погасли.

Ифе упала на колени.

— Мира, — прошептала она. — Держись. Я... я сейчас...

Она закричала в последний раз — так, что стены задрожали.

И затихла.

Свет погас.

Фигура отступила в темноту, забрав с собой посох, на котором теперь пульсировало что-то новое — сердце, вырванное из груди.

Мира подползла к Ифе.

Та лежала на полу, обугленная, страшная, но на лице её застыло странное выражение. Спокойствие. Почти улыбка.

— Она... она ушла, — прошептала Мира. — Ифе... нет...

Кай подбежал, поднял её. Гия, зажимая раненое плечо, смотрел с ужасом.

— Мы не успели, — выдохнул он. — Я не успел...

— Ты не виноват.

— Виноват. — Он опустился на колени рядом с телом. — В Грузии говорят: если друг умирает, а ты жив — значит, ты не сделал всего, что мог. Я не сделал.

— Мы отомстим, — твёрдо сказал Кай. — За Ифе. За всех.

Мира сжала руку мёртвой подруги.

— Обещаю, — шепнула она. — Ты не зря.

Похороны Ифе прошли той же ночью.

Тенцин нашёл место — старый заброшенный зал в катакомбах, где когда-то давно, возможно, хоронили первых носителей. Там было тихо, темно и пахло древностью.

— Похороны по обряду йоруба, — сказал он. — Я изучил. Это правильно.

— Ты знаешь, что делать?

— Знаю.

Они собрались в кругу. Мира, Кай, Мари, Теноч, Гия. В центре лежало тело Ифе, завёрнутое в белую ткань. Паук, мёртвый, лежал у неё на груди.

Тенцин зажёг свечи. Запел — тихо, на языке, которого никто не знал, но слова ложились на сердце камнем.

— Душа должна вернуться к предкам, — пояснил он между песнями. — Пройти по радуге. Там её встретят Шанго и другие боги. И она будет в безопасности.

— А тело? — спросила Мари.

— Тело станет землёй. А земля станет ею. Круг замкнётся.

Он посыпал тело пеплом. Прочитал последнюю молитву.

И огонь вспыхнул сам — синий, тихий, почти не горячий. Он пожирал ткань, тело, паука, и в свете его Мире показалось, что она видит улыбку. Улыбку Ифе.

— Прощай, — шепнула она. — Ты была лучшей.

Огонь погас.

На полу остался только маленький обгоревший проводок — единственное, что уцелело.

Гия поднял его, протянул Мире.

— Возьми. Память.

Мира сжала проводок в кулаке. Рядом с бубном Айны. Рядом с крестиком Светы. Рядом с медальоном Остапа.

— Я соберу их всех, — сказала она тихо. — Тех, кто это сделал. И они заплатят.

— Мы соберём, — поправил Кай.

— Мы, — кивнул Гия. — Вместе. По-грузински это называется "эртоба". Единство. Только так можно победить.

Они стояли в кругу, глядя на пепел.

А где-то далеко, в темноте, фигура с посохом уходила всё глубже, унося с собой сердце, которое должно было стать частью великой машины.

Машины, которая создаст нового бога.

Или уничтожит всех.

Глава 13

После похорон Ифе Мира не находила себе места.

Она металась по своей комнате, как зверь в клетке. Древо в углу пульсировало тревожно, алый цветок раскрылся так широко, что лепестки касались стен, и с них капал тягучий красный сок, похожий на кровь.

— Я убью его, — бормотала она. — Я убью его своими руками.

— Мира, остынь. — Кай стоял в дверях, пытаясь говорить спокойно. — Если ты пойдёшь к отцу сейчас, ты просто погибнешь.

— Мне плевать.

— А мне нет!

Он шагнул к ней, схватил за плечи, развернул к себе.

— Ты слышишь? Мне не плевать! Я не потеряю тебя!

— А я потеряла всех! — закричала она, вырываясь. — Лукаса, Айну, Остапа, Свету, Ифе! Всех! Они мертвы, а он жив! И ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки?!

— Я хочу, чтобы ты была умной! — Кай повысил голос, тени внутри него взметнулись, заметались. — Если ты умрёшь, их смерть будет напрасной! Ты нужна нам живой!

— Зачем? Чтобы смотреть, как умирают следующие?

— Чтобы остановить это! Чтобы не дать им умереть зря!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Воздух между ними искрил — от гнева, от боли, от чего-то ещё, что оба боялись назвать.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала Мира. — Ты не терял так, как я.

— Не терял? — Кай горько усмехнулся. — Моя мать покончила с собой у меня на глазах. Мой отец пытается превратить меня в монстра. Все, кого я любил, либо мертвы, либо предали меня. Думаешь, ты одна страдаешь?

Мира смотрела на него и видела — правда. Боль. Такую же огромную, как её собственная.

— Кай...

— Я не дам тебе умереть, — сказал он твёрдо. — Даже если придется запереть тебя здесь. Даже если ты возненавидишь меня. Я не дам.

Она шагнула к нему.

Он шагнул к ней.

Расстояние между ними сократилось до миллиметра. Мира чувствовала его дыхание на своих губах, видела, как тени внутри него затихли, прислушиваясь, замерли в ожидании.

— Кай, — прошептала она.

— Мира...

Он наклонился.

Их губы почти коснулись.

И в этот момент стекло в окне разлетелось вдребезги.

Пули врезались в стены, в потолок, в древо — алый цветок взорвался фонтаном лепестков. Мира закричала, Кай рванул её на пол, накрыл своим телом.

— Охрана! — заорал он. — Они нашли нас!

Выстрелы гремели один за другим. Мира слышала, как пули вгрызаются в камень, в дерево, в плоть — но не в её. Кай заслонял её собой.

— Бежим! — крикнул он, хватая её за руку.

Они выкатились в коридор, и пули засвистели за ними, выбивая крошку из стен. Мира бежала, не разбирая дороги, Кай тащил её за собой, сворачивая в переулки, в туннели, в темноту.

— Сюда! — раздался голос из темноты.

Гия.

Он стоял в проёме какой-то двери, махал рукой. Они влетели внутрь, и дверь захлопнулась за ними.

Тишина.

Только сердцебиение — громкое, бешеное, общее.

Они стояли в полной темноте, прижавшись друг к другу, и не могли отдышаться. Мира чувствовала, как бьётся сердце Кая — в унисон с её собственным. Как его руки всё ещё сжимают её плечи. Как его дыхание касается её щеки.

— Живы, — выдохнул Гия где-то рядом. — Ну, слава богу. Или богам. Или просто удаче.

— Где мы? — спросил Кай шёпотом.

— Вентиляционная шахта. Старая, забытая. Они сюда не сунутся. Слишком узко.

Мира попыталась отстраниться, но Кай не отпускал. Его пальцы впились в её плечи, будто боялись, что она исчезнет.

— Кай, — шепнула она. — Отпусти.

— Не могу.

— Почему?

— Боюсь.

Она замерла.

В темноте, где не видно лиц, где только дыхание и сердцебиение, он сказал это так просто, так откровенно, что у неё перехватило горло.

— Чего ты боишься?

— Что если я отпущу, ты исчезнешь. Как все.

Мира молчала. А потом, сама не зная зачем, прижалась щекой к его груди, туда, где билось сердце.

— Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Гия деликатно кашлянул:

— Я, конечно, понимаю, что вы тут... это... очень трогательно. Но у нас проблема. Они знали, где вы. Это не случайность.

Кай напрягся.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею. — В темноте послышался шорох — Гия доставал что-то из кармана. — Я тут последние дни наблюдал. Кто-то сливает информацию. Каждый раз, когда вы собирались, охрана появлялась ровно через пятнадцать минут. Это не случайность.

— Кто?

— Не знаю. Но знаю, где искать. — Он щёлкнул зажигалкой, и слабый огонёк осветил его лицо — сосредоточенное, серьёзное, без обычной улыбки. — В архиве службы безопасности хранятся логи доступа. Кто входил в систему слежения, кто смотрел камеры. Если мы туда проберёмся, узнаем имя.

— Это самоубийство, — сказал Кай. — Архив охраняется круглосуточно.

— Значит, будем умными. — Гия улыбнулся — той самой тёплой улыбкой. — У меня есть план.

Они выбрались из вентиляции через час, когда стихли шаги патрулей.

Гия вёл их через заброшенные коридоры, которые знал, как свои пять пальцев. Оказалось, он проводил здесь всё свободное время, изучая карты и схемы.

— Хобби у меня такое, — пояснил он шёпотом. — Лабиринты. В Грузии есть пещерный город Вардзиа. Я в детстве там заблудился, три дня бродил. С тех пор люблю.

— Три дня? — удивилась Мира.

— Ага. Ел мох, пил воду со стен. Выжил. Предки сказали: этому парню ещё рано умирать.

— Ты всегда такой спокойный?

— А смысл паниковать? Паника убивает быстрее пули.

Архив службы безопасности находился в цокольном этаже, за тремя герметичными дверями. Гия открыл их с помощью кода, который, по его словам, «одолжил» у одного охранника, пока тот спал.

— Ты взломщик? — изумился Кай.

— Я культурный человек. — Гия обиженно надул губы. — Просто умею договариваться. Даже с пьяными охранниками.

Они вошли.

Архив оказался небольшим помещением, заставленным серверами. Огни мигали, вентиляторы гудели. В центре стоял единственный компьютер с большим монитором.

— Работаем быстро, — скомандовал Кай, садясь за клавиатуру. — У нас минут десять, пока патруль не вернётся.

Он застучал по клавишам. На экране замелькали строки кода, графики, схемы.

— Есть, — выдохнул он через пять минут. — Логи доступа. Кто смотрел камеры за последние три дня.

— Кто?

Кай пробежал глазами список. Лицо его вытянулось.

— Северьян. Он входил в систему каждый раз перед нападениями. И ещё... — Он замолчал.

— Что?

— Профессор Вэнь. Она тоже смотрела. Но она мёртва. Духи сожрали её.

— Значит, Северьян работал на кого-то ещё, — сказала Мира. — На твоего отца.

— Или на того, кто за ним стоит.

Гия подошёл ближе, вглядываясь в экран.

— Тут ещё кое-что, — сказал он. — Смотрите. Координаты. Каждое нападение помечено точкой на карте. Если соединить их...

Он провёл пальцем по экрану, и точки сложились в узор.

— Это же... — выдохнул Кай. — Это лабиринт. Такой же, как в парке. Кельтский.

— Не просто лабиринт. — Гия достал свою книгу, быстро пролистал. — Вот. Символ. Означает «убежище». Тот, кто нападал, каждый раз возвращался в одно место. Центр лабиринта.

— Где это?

Гия ткнул в карту института, которую достал из кармана.

— Здесь. Старое крыло, этаж минус три. Закрытая зона. Даже на схемах не обозначена.

— Там прячется директор, — прошептала Мира. — Я знаю.

— Откуда?

— Чувствую. — Она прижала руку к груди, туда, где билось сердце. — Моя кровь... она ведёт меня.

— Значит, идём туда, — сказал Кай. — Завтра же.

— Сегодня.

— Мира...

— Сегодня, Кай. Каждая минута промедления стоит чьей-то жизни.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Сегодня.

Они вышли из архива и двинулись к старому крылу.

До старого крыла оставался один переход, когда сзади раздались шаги.

— Стоять! — заорал голос Северьяна. — Ни с места!

Они обернулись.

Северьян стоял в конце коридора в окружении дюжины охранников. В руках у него был тот самый посох — с сердцем Ифе, пульсирующим на вершине.

— Думали, я не узнаю? — усмехнулся он. — Думали, я просто тупой берсерк? Я работаю на того, кто даст мне силу. На того, кто сделает меня богом.

— Ты предатель, — выплюнула Мира.

— Я умный. — Он поднял посох. — А вы — трупы.

Охранники вскинули оружие.

— Бегите, — тихо сказал Гия.

— Что?

— Бегите, я сказал. — Он шагнул вперёд, заслоняя их собой. — Я задержу.

— Гия, нет! — Мира схватила его за руку.

Он обернулся. Улыбнулся той самой тёплой, солнечной улыбкой.

— Мира, дорогая. В Грузии говорят: если друг может спастись ценой твоей жизни — значит, ты прожил не зря. А я прожил хорошо. Увидел мир, поел хинкали, нашёл друзей.

— Не надо...

— Надо. — Он вырвал руку. — Бегите. Узнайте правду. Остановите их. За меня. За Ифе. За всех.

— Гия!

Он выхватил кинжал — старый, с грузинскими письменами на лезвии, — и бросился на охранников.

— Гамарджоба, супостаты! — заорал он. — Принимайте гостя!

Охранники открыли огонь, но Гия двигался так быстро, что пули пролетали мимо. Кинжал сверкал в его руках, разя одного за другим.

— Бегите! — крикнул он, не оборачиваясь. — Я вас прикрою!

Мира рванула вперёд, Кай за ней. Они бежали, слыша за спиной звуки битвы, крики, выстрелы.

И вдруг — тишина.

Мира остановилась. Обернулась.

В конце коридора стоял Гия.

Один.

Окружённый телами.

И Северьян с посохом, направленным ему в грудь.

— Прощай, грузин, — усмехнулся Северьян.

Посох полыхнул чёрным светом.

Гия вздрогнул. Его тело выгнулось дугой. Из груди, из того места, куда ударил свет, начало расти что-то — чёрное, пульсирующее, живое.

— Гия! — закричала Мира.

Он повернул голову.

Лицо его было спокойным. Почти счастливым.

— Мира, — крикнул он. — Помни! Хинкали едят руками! Вино пьют до дна! А друзей... друзей не забывают никогда!

Чёрные корни проросли из его груди, оплели тело, впились в стены. Гия засмеялся — громко, раскатисто, как умеют только те, кто совсем не боится смерти.

— Я иду к предкам! — крикнул он. — Встречайте, генацвале!

И его тело вспыхнуло.

Огнём. Ярким, золотым, как солнце Грузии. Корни зашипели, сгорая. Северьян отшатнулся, закрывая лицо.

— Живите! — донеслось из пламени. — Живите и помните!

А потом огонь погас.

И всё стихло.

На полу остался только обугленный кинжал и маленький серебряный рог для вина — такой, какие носят с собой грузины.

Мира смотрела на это и не могла двинуться.

— Мира, — Кай схватил её за руку. — Надо идти. Он погиб не для того, чтобы мы стояли.

Она кивнула. Подобрала рог. Сжала в кулаке.

— Я убью их, — прошептала она. — Всех.

— Мы убьём.

Они побежали дальше, в темноту старого крыла, к центру лабиринта, где ждал их главный враг.

А позади, в коридоре, усеянном телами, догорал огонь, в котором танцевала тень Гии.

Того, кто ушёл к предкам.

С шуткой на устах.

И с любовью в сердце.

Глава 14

Они бежали по коридорам старого крыла, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью.

Мира сжимала в руке серебряный рог Гии. Металл всё ещё хранил тепло его последнего смеха. Она то и дело проводила пальцем по гладкой поверхности, пытаясь удержать в памяти его голос, его улыбку, его дурацкие шутки про хинкали. Рядом бежал Кай — бледный, сосредоточенный, тени внутри него метались в панике, их вой становился громче с каждой минутой. За ними — Мари, прижимавшая к груди блокнот с рисунками, и Теноч, чей кактус истекал красным соком, словно чувствуя приближение смерти. Сок капал на пол, оставляя за ними кровавый след, который невозможно было спрятать.

— Куда теперь? — выдохнула Мари. Её голос дрожал, бумажные журавлики в блокноте шевелились, пытаясь вырваться наружу, словно чувствуя страх хозяйки.

— В старую библиотеку, — ответил Кай, сворачивая в очередной коридор. — Это единственное место, которое ещё не засвечено. Тенцин сказал, там безопасно. Стены там толстые, а духи старые — они не любят, когда их беспокоят.

— Тенцин много чего говорит, — мрачно заметил Теноч, прижимая к груди свой кактус. Растение пульсировало в такт его сердцу, и в темноте казалось, что у него в руках бьётся второе сердце — чужое, древнее, голодное. — Но духи говорят громче. Мои предки шепчут мне, что сегодня ночью земля напьётся крови.

Они вбежали в библиотеку и захлопнули тяжёлую дубовую дверь. Металлический засов со скрежетом встал на место. Тишина. Только пыль танцует в лучах тусклого света, пробивающегося сквозь грязные окна, да книги шелестят страницами, словно перешёптываются. Сотни, тысячи книг на мёртвых языках, в кожаных переплётах, с золотыми обрезами. Они пахли древностью, плесенью и ещё чем-то сладковатым — может быть, той самой памятью предков, о которой говорила Вэнь.

Тенцин сидел в углу, скрестив ноги, и смотрел в пустоту. Глаза его были чёрными — без зрачков, без белков, только две бездны, в которых угадывалась вечность. Он не моргал. Вообще. Казалось, он вообще не дышит — только грудь медленно поднималась и опускалась, выдавая присутствие жизни.

— Вы пришли, — сказал он. Голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Я знал.

— Откуда? — спросила Мира, опускаясь рядом на колени. Она протянула руку, чтобы коснуться его, но замерла в сантиметре от плеча. Воздух вокруг Тенцина был холодным — не просто прохладным, а мёрзлым, как в зимнюю ночь.

— Земля сказала. — Он повернул голову, и чёрные глаза остановились на ней. — Она шепчет громче сегодня. Кричит почти. Я слышу голоса всех, кто здесь умер. Лукаса, Айну, Остапа, Свету, Ифе, Гию. Они зовут меня.

— Куда зовут?

Тенцин поднял голову. Впервые за долгое время в его лице появилось что-то человеческое — страх. Настоящий, животный страх, от которого расширяются зрачки и холодеют кончики пальцев.

— Что смерть близко. Очень близко. Для одного из нас.

Все замерли.

Воздух в библиотеке стал таким плотным, что его можно было резать ножом. Мари перестала дышать, прижимая блокнот к груди так сильно, что бумага затрещала. Теноч зашептал молитву на науатле, и кактус в его руках засветился тусклым красным. Кай шагнул вперёд, заслоняя Миру, хотя сам был бледен как полотно.

— Для кого? — прошептала Мари. Её голос сорвался, превратившись в хрип. — Тенцин, пожалуйста, скажи, для кого?

Тенцин не ответил. Он снова уставился в пустоту, и чёрные глаза его затянулись дымкой, словно кто-то невидимый задувал свечу изнутри.

В этот момент дверь библиотеки содрогнулась от удара.

Грохот был такой силы, что с полок посыпались книги. Старинные фолианты падали на пол, раскрываясь на страницах с изображениями демонов и богов, и казалось, что эти изображения оживают, шевелятся, тянутся к ним.

— Откройте! — заорали с той стороны. — Именем директора! У вас тридцать секунд, потом вышибаем дверь!

— Нас нашли, — выдохнул Кай. — Но как? Мы были осторожны! Мы никому не говорили!

— Кто-то сдал, — тихо сказал Теноч. В его голосе не было вопроса — только горькая уверенность. — Кто-то из наших. Предки предупреждали, что среди нас есть предатель. Я не верил.

— Нет, — покачала головой Мари. — Не может быть. Мы же друзья. Мы вместе столько пережили. Кто мог...

Она замолчала, потому что в голову лезли только имена тех, кто уже мёртв. Живых осталось слишком мало.

Ещё удар. Дверь затрещала, в досках появилась трещина. В щель хлынул свет фонариков, замелькали тени.

Тенцин медленно поднялся.

Движения его были плавными, текучими, как у человека, который давно уже не совсем человек. Кости под кожей светились тусклым белым, и в темноте библиотеки он казался призраком, явившимся из другого мира.

— Я задержу их, — сказал он.

— Что? — Мира рванула к нему, схватила за руку. Рука была холодной, как лёд, но под этим холодом чувствовалось биение пульса — медленное, спокойное, как у спящего. — Нет! Мы вместе! Мы прорвёмся!

— Вместе мы все погибнем. — Он посмотрел на неё, и в чёрных глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти улыбка. Почти нежность. — А так выживете вы. Ты, Кай, Мари, Теноч. Вы должны дойти до конца.

— Тенцин...

— Я слушал землю всю жизнь. — Он коснулся её плеча. Пальцы его были сухими, горячими — странный контраст с ледяной рукой. — Всю жизнь я слышал голоса мёртвых. Они звали меня, просили прийти. Теперь земля послушает меня.

Он шагнул к двери, и Мира увидела, как вокруг него начинает закручиваться воздух.

Пыль взметнулась, закружилась в странном танце. Книги захлопали страницами, и страницы эти шелестели на разных языках — тибетском, санскрите, древнекитайском. Сотни голосов заговорили одновременно, и в этом хаосе звуков угадывалось одно: молитва.

Что-то древнее, спящее в стенах, начало просыпаться.

Из-под пола полезли корни — не чёрные, как у убийцы, а белые, светящиеся, чистые. Они обвивали ноги Тенцина, поднимались выше, к груди, к плечам, и он не сопротивлялся — позволял им стать частью себя.

— Тенцин, нет! — закричала Мари. Она бросилась к нему, но наткнулась на невидимую стену — воздух вокруг него стал плотным, как вода.

— Не подходи, — сказал он мягко. — Это не для тебя.

Он открыл дверь.

В проёме стояли десятки вооружённых людей. Автоматы, прицелы, бронежилеты. За их спинами маячила фигура Северьяна — обожжённого, перевязанного, но злого, как тысяча демонов.

— А вот и тибетский монах, — оскалился он. — Долго ты бегал.

Тенцин улыбнулся.

Спокойно, светло, как улыбаются только те, кто уже не боится смерти.

— Я не бегал, — сказал он. — Я ждал.

— Чего?

— Тебя.

Он поднял руки.

И деревья за окнами ожили.

Мира видела это сквозь грязное стекло. Огромные дубы, вековые сосны, клены и берёзы — все они двигались. Корни вырывались из земли, вздымая тонны грунта, ветви тянулись к небу, стволы гнулись и скручивались, как живые. Они наступали на охрану единым зелёным валом, сметая людей, ломая оружие, заваливая проходы.

— Бегите! — крикнул Тенцин, не оборачиваясь. — Через чёрный ход! В парк! Я задержу их!

— Тенцин!

— БЕГИТЕ!

Кай схватил Миру за руку и потащил к чёрному ходу. Она сопротивлялась, вырывалась, но он был сильнее.

— Пусти! Я не оставлю его!

— Он умрёт, но если ты вернёшься — зря! Ты хочешь, чтобы его смерть была напрасной?!

Она замерла на секунду. Посмотрела в глаза Каю. Увидела в них ту же боль, ту же ярость, то же бессилие.

И побежала.

Они выбежали в парк через чёрный ход, и то, что они увидели, заставило их замереть.

Деревья сходили с ума.

Они не просто двигались — они жили. Каждое дерево, каждый куст, каждая травинка подчинялись воле Тенцина. Мира видела, как огромный дуб взмахнул ветвями, сбивая с ног троих охранников. Как берёза оплела корнями двоих, прижимая к земле. Как сосна метнула свои шишки, как гранаты, и те взрывались, ослепляя людей белым светом.

А в центре этого хаоса стоял Тенцин.

Глаза его горели белым светом — так ярко, что на них больно было смотреть. Руки были раскинуты в стороны, и от них тянулись тонкие нити — к каждому дереву, к каждому кусту, к каждой травинке. Он управлял ими, как дирижёр оркестром, и оркестр этот играл симфонию смерти.

— Идите! — крикнул он, заметив их. Голос его звучал странно — в нём слышалось эхо тысяч голосов, голосов всех, кого он слушал всю жизнь. — Идите, пока я держу!

— Тенцин! — Мира рванула к нему, но Кай удержал.

— Нельзя! Если ты подойдёшь, он отвлечётся! Деревья остановятся!

— Но он...

— Он знает, что делает. Тенцин всегда знал.

Тенцин улыбнулся — впервые за всё время, что Мира его знала. Светлая, спокойная улыбка, от которой у неё разрывалось сердце.

— Не плачь за мной, — сказал он. Голос его доносился сквозь шум листвы, сквозь крики раненых, сквозь вой ветра. — Я иду туда, где нет голосов. Где тихо. Я давно этого ждал. Всю жизнь я слышал мёртвых. Теперь я сам стану мёртвым. И услышу живых.

Деревья сомкнулись за ним, отрезая путь. Стволы сплелись в непроходимую стену, корни вздыбились, как копья.

Мира видела сквозь просветы, как охрана отступает, как падают под ударами корней, как мечутся в панике. А потом из-за спин деревьев вышли люди в чёрном. Не охранники — спецназ. Элитные убийцы, обученные ловить таких, как они.

В руках у них было оружие, стреляющее не пулями — иглами, опутанными чёрными нитями. Нити пульсировали, извивались, как живые.

Первый выстрел — игла впилась в ствол дуба. Дерево замерло, корни обмякли, ветви безжизненно повисли. Второй выстрел — ещё одно дерево. Третий. Четвёртый. Десятый.

Тенцин покачнулся. Нити, тянущиеся от него, начали рваться одна за другой. Белый свет в его глазах замерцал, замигал, стал гаснуть.

— Нет! — закричала Мира. — НЕТ!

Но Кай уже тащил её прочь, в спасительную темноту парка.

Последнее, что она увидела — как Тенцин поднимает руки к небу, как белый свет вокруг него вспыхивает в последний раз, ослепительно, как маленькое солнце. Как люди в чёрном набрасываются на него, сбивают с ног, втыкают иглы в шею, в спину, в руки, в ноги. Как он падает на колени, но продолжает улыбаться.

И как тьма поглощает его.

Этой ночью институт не спал.

Мира, Кай, Мари и Теноч сидели в котельной, куда привела их Амина, и слушали.

Котельная была старым, ржавым помещением, пропахшим мазутом и плесенью. Огромные трубы тянулись по стенам, покрытые слоем пыли и паутины. В углах громоздились кучи угля, и в свете единственной лампочки они отбрасывали жуткие тени, похожие на скорчившихся людей.

Амина сидела на куче тряпья, курила одну сигарету за другой и молчала. Её синий ирокез поник, татуировки на руках казались бледными в тусклом свете. Она смотрела в стену невидящими глазами, и только пальцы, сжимающие сигарету, дрожали.

Динамики, развешанные по всему институту, включились в полночь.

Сначала был просто шум. Потрескивание, шипение, далёкие голоса, которые невозможно было разобрать. Потом голос — холодный, механический, безжалостный:

— Внимание. Демонстрационный эксперимент. Объект — носитель тибетской линии. Цель — принудительная экстракция божественной сущности для последующего использования в проекте «Пантеон». Рекомендуется прослушивание всем студентам в образовательных целях.

Мира замерла. Мари закрыла уши руками, но динамики вещали прямо в мозг, сквозь ладони, сквозь стены, сквозь любую защиту. Теноч побелел так, что его кожа стала цвета старого пергамента. Кактус в его руках истекал красным соком, и сок этот капал на пол, образуя лужицу, похожую на кровь.

— Нет, — прошептала Мира. — Только не это. Только не он.

Из динамиков донёсся первый крик.

Он был тихим, сдавленным. Тенцин не кричал — он пытался молчать. Но боль была сильнее него. Мира представила, как иглы впиваются в его нервные окончания, как электричество пронзает каждый позвонок, как чужие руки копаются в его мозгу, пытаясь найти то, что он прятал всю жизнь.

— Начальная фаза, — комментировал голос. — Введение стимуляторов нервной активности в дозировке, превышающей смертельную для обычного человека в пять раз. Объект демонстрирует высокий болевой порог. Зафиксировано учащение пульса до 180 ударов в минуту. Артериальное давление критическое. Объект продолжает сопротивляться.

— Заткнитесь, — прошептала Мари. — Заткнитесь, пожалуйста, заткнитесь...

Крик повторился. Громче. Длиннее. В нём слышалось нечто нечеловеческое — то, как рвётся душа, когда тело больше не может терпеть. Этот крик шёл не из лёгких — из самой глубины существа, которое разрывали на части.

Мира вскочила, заметалась по котельной. Руки её тряслись, из носа потекла кровь — тонкая струйка, чёрная в тусклом свете.

— Мы должны что-то сделать! — закричала она. — Мы не можем просто сидеть и слушать!

— Что? — Кай встал, преграждая ей путь к двери. — Пойти туда и умереть вместе с ним? Думаешь, он этого хочет? Думаешь, он для того жертвовал собой, чтобы ты сейчас всё испортила?

— Но он мучается!

— Он знал, на что идёт. Тенцин всегда знал больше нас. Он знал, что умрёт. И выбрал смерть, чтобы мы жили.

Из динамиков:

— Вторая фаза. Прямая стимуляция участков мозга, отвечающих за связь с предками. Объект пытается блокировать доступ с помощью тибетских техник подавления боли. Применяем усиление сигнала до максимума.

Новый крик. Такой, что заложило уши. Мира упала на колени, зажимая голову руками. Ей казалось, что она слышит, как рвутся нити, связывающие Тенцина с жизнью. Как лопаются сосуды в его мозгу. Как кости крошатся под напором чужой воли.

— Объект демонстрирует феноменальную устойчивость. Ментальные блоки не поддаются взлому. Он использует древнюю мантру для подавления болевых импульсов. Записываем для дальнейшего изучения.

Из динамиков полился звук — тихий, монотонный, ритмичный.

— Ом мани падме хум... Ом мани падме хум...

Голос Тенцина. Спокойный, ровный, несмотря на ад, творящийся с его телом. Он пел мантру сострадания, самую святую для тибетцев. Пел тем, кто его пытал.

— Ом мани падме хум... Вы не возьмёте то, что я не отдаю... Ом мани падме хум... Я пуст внутри... Ом мани падме хум... Во мне нет ничего для вас...

— Он молчит, — выдохнул Теноч. — Даже сейчас, под пытками, он молчит. Не говорит ни слова о нас. О том, где мы.

— Объект перешёл в состояние глубокой медитации. Витальные показатели падают. Применяем протокол «Очищение» — прямое вторжение в область подсознания, где предположительно обитает сущность.

Тишина.

Длинная, тягучая, страшная. Секунда. Две. Десять. Минута.

Потом — шёпот.

Тихий, едва различимый, но Мира узнала бы его из тысячи.

— ...я здесь... — шептал Тенцин. Голос его был слабым, как дуновение ветра. — ...я всё ещё здесь... вы не возьмёте... никогда...

— Объект демонстрирует критическую резистентность. Протокол «Очищение» не дал результатов. Применяем финальную стадию — прямое извлечение через физическое разрушение тканей.

Мира закричала.

Она кричала так громко, что заглушила динамики. Кричала, пока не сел голос, пока горло не сорвало в кровь. Кай держал её, прижимал к себе, но она вырывалась, билась, царапалась.

А из динамиков всё лилась мантра.

— Ом мани падме хум... Ом мани падме хум...

Всё тише. Всё слабее.

— Ом мани падме...

Тишина.

А потом — звук, которого Мира не забудет никогда.

Не крик. Не стон. Не вой.

Звук рассыпающейся соли.

Сухой, шелестящий, неумолимый. Звук того, как тело превращается в минерал. Как плоть становится кристаллом. Как жизнь уходит, оставляя после себя только белый порошок.

— Объект прекратил жизнедеятельность, — объявил механический голос. — Экстракция не удалась. Сущность не извлечена. Объект трансформировался в солевую структуру. Причина — полное истощение энергетических резервов при сохранении ментальных блоков. Рекомендуется изучить феномен для дальнейших экспериментов.

И голос Тенцина — последний раз, уже не из динамиков, а откуда-то изнутри, из самой земли, из стен, из воздуха:

— Я свободен.

Динамики замолчали.

В котельной стало тихо.

Тишина эта была хуже любого крика. Она давила на уши, на мозг, на душу. Мира сидела на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Из её носа текла кровь, но она не замечала.

Мари плакала беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Плечи её вздрагивали, но звука не было — она давно разучилась плакать вслух. Бумажные журавлики в её блокноте замерли, съёжились, превратились в мёртвую бумагу.

Теноч сидел, уставившись в стену невидящими глазами. Кактус в его руках больше не пульсировал — замер, почернел, словно тоже умер. Красный сок перестал капать, засох коркой на полу.

Кай стоял у стены, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Тени внутри него выли — громко, отчаянно, но он не обращал на них внимания. Он смотрел на Миру и не знал, что сказать.

Амина затушила сигарету о стену. Встала. Подошла к Мире. Села рядом.

— Он не сдался, — сказала она тихо. — Ты слышала? Он пел до конца. И не сказал ни слова о вас.

Мира подняла голову. Глаза её были красными, опухшими, но в них горел огонь.

— Я знаю, — прошептала она. — Он был самым сильным из нас.

— Теперь его сила — в вас. — Амина взяла её за руку. — Вы должны дойти до конца. За него. За всех.

Мира посмотрела на неё долгим взглядом. На её синий ирокез, на татуировки, на пирсинг, на вызывающий вид. И увидела за этим всем то, что Амина прятала от всех — страх, боль, одиночество. И огромную, нерастраченную нежность, которую она боялась показать.

— Ты очень красивая, — вдруг сказала Мира. — Не снаружи — внутри. Там, где никто не видит.

Амина замерла. В глазах её блеснули слёзы.

— Никто мне такого не говорил, — прошептала она. — Никогда.

— Значит, не видели. А я вижу.

Они сидели в грязной котельной, прижавшись друг к другу, и слушали тишину.

Где-то далеко, в институте, гасли огни. Где-то умирали другие. Но здесь, в этой маленькой капле тепла посреди океана холода, они были живы.

И это значило всё.

Наутро они нашли тело Тенцина в центре парка.

Оно стояло на том самом месте, где его схватили. Сидячая поза, скрещённые ноги, руки сложены в молитвенном жесте — идеальная поза Будды. Но это было не тело — статуя.

Соляная статуя.

Белая, кристаллическая, искрящаяся на солнце. Каждая деталь была проработана до мельчайших чёрточек — складки одежды, пальцы, сложенные в мудру, закрытые глаза, даже выражение лица. Спокойное, умиротворённое, почти счастливое.

Соль переливалась всеми цветами радуги, когда на неё падал свет. Вокруг статуи не росла трава — земля в радиусе метра была мёртвой, выжженной. Но сама статуя казалась живой — тёплой, дышащей, присутствующей.

— Он не сдался, — прошептал Кай. — Они пытали его, жгли, ломали, резали, кололи, а он не сдался. И ушёл сам. На своих условиях. В своей форме.

Мира подошла к статуе, коснулась руки. Соль была тёплой — хранила тепло его последнего дыхания. Под пальцами она чувствовала пульсацию — слабую, едва заметную, но живую.

— Тенцин, — позвала она тихо. — Ты слышишь?

Ветер донёс шелест листвы, и в этом шелесте ей почудился ответ:

— Всегда.

Мари положила к подножию статуи бумажного журавлика. Тот встрепенулся, взлетел, покружил над соляным Буддой, коснулся крылом его головы и рассыпался в прах, оставив на соли тонкий белый след.

— Он принял, — сказала Мари, и голос её дрожал. — Он сказал спасибо. Журавлик долетел.

Теноч достал свой кактус — почерневший, мёртвый, ссохшийся. Выдавил последнюю каплю красного сока на соль. Сок впитался мгновенно, не оставив следа, но кактус вдруг засветился тусклым светом — в последний раз — и рассыпался в прах.

— Кровь предков, — пояснил он, вытирая слёзы. — Чтобы ему легче было идти. Чтобы духи узнали своего.

Они стояли вокруг статуи, и каждый прощался по-своему.

Амина подошла последней. Долго смотрела на соляное лицо. Потом достала из кармана маленький амулет — полумесяц со звездой, татарский оберег — и положила к подножию.

— Ты не знал меня, — сказала она. — Но я тебя знаю. Ты научил меня, что молчать иногда громче крика. Спасибо.

— Прощай, Тенцин, — сказала Мира. — Ты был самым тихим из нас. И самым сильным. Мы не подведём.

Соль сверкнула в ответ яркой вспышкой, ослепив всех на секунду.

А когда зрение вернулось, им показалось, что статуя улыбнулась.

В котельную они вернулись уже затемно.

Амина сидела на куче тряпья, курила, смотрела в стену. В свете единственной лампочки её синий ирокез казался фиолетовым, а татуировки на руках — живыми, шевелящимися.

— Слышала, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё слышала. Ваш друг... он красавчик. Настоящий. Не сломался.

— Не сломался, — кивнула Мира, садясь рядом.

— Я таких не встречала. — Амина повернулась. Глаза у неё были красные — плакала, но скрывала. — Думала, все люди — дерьмо. Особенно здесь. Все эти богатенькие, с их иерархиями, с их правилами. А вы... вы другие.

— Мы просто люди.

— Нет. — Она затушила сигарету о стену, повернулась всем телом. — Люди предают. Люди лгут. Люди ломаются при первой же боли. А вы держитесь. Снова и снова. За что?

Мира посмотрела на неё долгим взглядом. В темноте котельной Амина казалась совсем другой — не агрессивной панк-девчонкой, а маленькой, испуганной девочкой, которая всю жизнь притворялась сильной, потому что иначе было не выжить.

— За тех, кто уже не держится, — ответила Мира. — За Лукаса, за Айну, за Остапа, за Свету, за Ифе, за Гию, за Тенцина. За них. Они отдали жизнь, чтобы мы жили. Мы не имеем права сдаться.

— А если вы все умрёте?

— Тогда мы встретимся с ними. И они спросят: «Ну что, сделали всё, что могли?» И мы ответим: «Да».

Амина молчала долго. Потом вдруг обняла Миру — крепко, по-настоящему, как обнимают только самых родных, самых близких, самых любимых.

— Я с вами, — прошептала она в плечо Мире. — До конца. Чего бы это ни стоило. Вы моя семья теперь. Другой нет.

— Спасибо, — ответила Мира, гладя её по синим волосам. — Ты нам очень нужна.

В котельной стало чуть теплее.

А снаружи ветер нёс соль с того места, где стоял Будда, и кружил её над институтом, напоминая всем, кто ещё жив, что мёртвые не уходят.

Они ждут.

Они верят.

Они помнят.

Глава 15

Три дня они прятались в котельной.

Три дня Амина уходила на разведку и возвращалась с новостями. Три дня Мари рисовала без остановки, и бумажные журавлики кружили под потолком, рассыпаясь в прах, когда касались стен. Три дня Теноч молчал, глядя на свой мёртвый кактус, и только иногда шептал молитвы на науатле.

На четвёртый день Амина вернулась с победным видом.

— Я нашла его, — сказала она, сбрасывая кожаную куртку на груду тряпья. — Северьяна. Этот урод даже не прячется. Сидит в своих апартаментах, как ни в чём не бывало. Пьёт виски и ухмыляется.

— Ты уверена? — Кай поднялся с места, тени внутри него взметнулись, заметались, их вой стал громче.

— А то. — Амина усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Я за ним три дня следила. Он встречается с людьми твоего отца, Кай. Регулярно. Передаёт им информацию. О наших встречах, о планах, о том, где мы прячемся. У него даже специальный коммуникатор есть — я видела, как он докладывал после смерти Тенцина. Улыбался, гад.

— Это он сдал Ифе, — тихо сказала Мира. Голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — И Тенцина. И Гию. Он знал, где мы будем. Каждый раз.

— Он.

В котельной повисла тишина. Тяжёлая, густая, как смола. Слышно было только, как потрескивает уголь в старой печи и как бьются о стены бумажные журавлики Мари — они чувствовали настроение хозяйки и метались в панике.

— Я убью его, — сказал Теноч, вставая. Глаза его горели чёрным огнём — не человеческим, а тем, древним, что спало в нём годами. — Мои предки хотят крови. Уицилопочтли голоден. Он просит жертву. Я слышу его каждую ночь. Он шепчет: "Кровь, кровь, кровь..."

— Ты не справишься один, — остановила его Мира, кладя руку на плечо. Под пальцами она чувствовала, как дрожит его тело — от ярости, от страха, от голода древнего бога.

— Я справлюсь. — Теноч покачал головой, сбрасывая её руку. — Или умру. Но он не будет жить. Не после того, что сделал.

— Мы пойдём вместе, — твёрдо сказал Кай, вставая между ними. Тени внутри него вздыбились, готовые к бою. — Это не обсуждается. Мы семья. А семья не бросает своих.

Теноч посмотрел на него долгим взглядом. Чёрные глаза его встретились с серыми, и в этом взгляде было всё: благодарность, страх, решимость.

— Вместе, — кивнул он наконец. — Но Уицилопочтли будет моим. Я отдам ему всё, что он просит.

— Никто ничего не будет отдавать, — оборвала Мира. — Мы справимся. Все вместе. Живыми.

Никто не ответил. Потому что все знали: живыми оттуда вернутся не все.

Они вышли в полночь.

Институт спал. Точнее, притворялся спящим. В коридорах горели дежурные лампы, отбрасывая длинные тени. Где-то вдалеке слышались шаги патрулей — ритмичные, неумолимые, как сердцебиение огромного зверя.

Амина вела их через старые туннели, которые знала как свои пять пальцев. Подземные ходы, забытые коммуникации, вентиляционные шахты — она ориентировалась в этом лабиринте с лёгкостью, от которой захватывало дух.

— Я с детства по подвалам лазила, — пояснила она шёпотом, перелезая через груду ржавых труб. — В Ереване, потом в Казани. Там такие подземелья — закачаешься. Целые города под землёй. Предки, наверное, поэтому меня и выбрали.

— Какие предки? — спросила Мари, едва поспевая за ней. Бумажные журавлики вылетали из её блокнота и кружили вокруг, освещая путь слабым светом.

— Разные. — Амина пожала плечами, ловко пролезая в узкий лаз. — С армянской стороны — духи огня, древние, ещё урартские. Они в вулканах живут, в камнях, в самой земле. С татарской — хранители порогов, те, что следят за границами миров. Я их всех чую. И они меня берегут.

— Тогда почему ты здесь? — спросил Кай, помогая Мире пролезть.

Амина замолчала на секунду. Потом ответила тихо, и в голосе её впервые не было бравады:

— Потому что если я сбегу, они убьют мою маму. Она в Ереване, одна. Я ей пишу письма, будто я в школе для одарённых. Она гордится. Думает, я стану великим учёным. Не знает правды. Не знает, что я сплю на углях и моюсь в лужах.

— Прости, — сказала Мира.

— Не за что. — Амина тряхнула ирокезом, и синие волосы блеснули в свете журавликов. — Я сама выбрала. Мама важнее. Если бы не она, я бы давно сбежала. Или сдохла. Но она есть. И я буду жить. Ради неё.

Она остановилась у ржавой лестницы, ведущей наверх. Металлические ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в висках пульсирующей болью.

— Здесь. Его апартаменты прямо над нами. Через три этажа. Я проверила — охраны нет. Он слишком самоуверен.

— Или это ловушка, — мрачно заметил Кай.

— Или ловушка, — согласилась Амина. — Но выбирать не приходится.

— Идём, — скомандовала Мира.

Они поднялись.

Дверь в апартаменты Северьяна была не заперта.

Она открылась с тихим скрипом, и они ворвались внутрь, готовые к бою.

Северьян сидел в огромном кожаном кресле, потягивая виски из хрустального бокала. На нём был дорогой халат, ноги в пушистых тапочках покоились на журнальном столике. На огромном экране во всю стену шёл какой-то старый боевик — стреляли, взрывали, убивали.

Увидев их, Северьян даже не удивился. Только усмехнулся, поставил бокал на столик и лениво потянулся.

— А, явились, — протянул он, разглядывая их с ног до головы, как экзотических зверушек. — Долго же вы шли. Я уж думал, вы там сдохли все в своей котельной. Думал, придётся самому за вами идти, выкуривать, как крыс из подвала.

— Заткнись, — выплюнула Мира, выступая вперёд. Кровь уже начала сочиться из её носа — ярость разгоняла адреналин, пробуждая древнюю силу.

— О, славянка заговорила. — Северьян встал, небрежно отбросив халат в сторону. Под ним оказался боевой костюм — чёрный, облегающий, с металлическими вставками. Он был готов. Он ждал их. — А где твои друзья? Где монах? Где африканка с её пауком? Ах да, они же мертвы. Жаль. Хорошие были ребята. Ифе, помню, красиво горела. А Тенцин... как он кричал! Вы слышали? Динамики на всю мощность — специально для вас. Наслаждались?

— Ты их убил, — прошептал Теноч, выступая вперёд. Глаза его горели чёрным огнём — не человеческим, а тем, что спало в нём годами. Вокруг него начал закручиваться воздух, и на стенах заплясали тени — древние, голодные, ждущие.

— Ну, допустим. — Северьян пожал плечами, нисколько не испугавшись. — А ты что сделаешь, маленький ацтек? Кровью в меня поплюёшь? Кактусом своим мёртвым? Или, может, божка своего позовёшь? Давай, позови. Я посмотрю.

— Ты пожалеешь, — выдохнул Теноч.

— Сомневаюсь.

Северьян щёлкнул пальцами.

И стены комнаты ожили.

Из обоев, из картин, из щелей полезли тени. Чёрные, бесформенные, с горящими глазами. Те самые, что убивали Лукаса, Чикиту, Пако. Те самые, что забирали их друзей одного за другим.

— Думали, я один? — усмехнулся Северьян. — Думали, я просто тупой берсерк? Я — любимчик директора. Он дал мне защиту. Целый легион духов. Они вас разорвут на части.

— Кай! — крикнула Мира.

— Вижу! — Кай уже выхватил свой живой нож, и лезвие засветилось голубым. — Мари, прикрывай!

Мари развернула блокнот, и сотни бумажных журавликов взмыли в воздух, закружились вокруг них защитным коконом. Они врезались в тени, рассыпались, но на их место вставали новые.

Амина встала в боевую стойку. Татуировки на её руках засветились ярко-красным, и из пальцев вырвались струи огня — не простого, а древнего, урартского, того, что жжёт даже духов.

— Получите, гады! — заорала она, поливая тени пламенем. Те визжали, отступали, но не исчезали.

Мира билась в центре. Её кровь летела во все стороны, и там, где капли падали на тени, те шипели и растворялись. Но крови было мало, а теней — сотни.

— Теноч! — крикнул Кай, отбиваясь сразу от трёх. — Если будешь что-то делать — делай сейчас!

Теноч стоял в центре комнаты, закрыв глаза.

Вокруг него бушевала битва, а он стоял неподвижно, и губы его шевелились в беззвучной молитве.

— Уицилопочтли, — шептал он. — Уицилопочтли, приди. Я твой слуга. Я твоя жертва. Я твоя кровь. Приди и пожри врагов моих.

Он вытащил нож.

Не простой — обсидиановый, чёрный, с лезвием, которое пульсировало в такт его сердцу. Тот самый, что они нашли в груди Пако. Тот самый, в котором была заперта сила древнего бога.

— Нет! — закричала Мира, увидев это. — Теноч, не надо!

— Надо, — ответил он, не открывая глаз. — Он голоден. Я накормлю его.

И полоснул себя по руке.

Кровь брызнула фонтаном — и не упала на пол, а застыла в воздухе, собираясь в шар, пульсирующий, живой, горячий. Теноч порезал вторую руку. Третью. Грудь.

Кровь лилась рекой, но он не падал. Он стоял, окружённый алым туманом, и туман этот сгущался, обретал форму, становился плотью.

— Что ты делаешь, псих?! — заорал Северьян, впервые испугавшись по-настоящему. Он отступал к стене, приказывая теням атаковать, но они не могли пробиться сквозь алый кокон.

— Зову того, кто старше тебя, — прошептал Теноч. Голос его звучал странно — в нём слышалось эхо тысяч голосов, голосов всех, кого принесли в жертву на алтарях древних пирамид. — Того, кто голоднее. Того, кто пил кровь тысячи лет.

Из тумана выступила фигура.

Огромная, выше человеческого роста в три раза, с телом, покрытым чешуёй, и лицом, в котором угадывалась древняя жестокость. Глаза её горели красным, из пасти капала чёрная смола, а в руках был макуауитль — ацтекский меч, усеянный обсидиановыми лезвиями, каждое из которых пульсировало живой энергией.

— Уицилопочтли, — выдохнул Теноч, падая на колени. — Жри.

Дух повернул голову. Посмотрел на Теноча. Улыбнулся — страшно, голодно, благодарно.

— Хорошая жертва, — пророкотал он голосом, от которого задрожали стены. — Чистая кровь. Сильная вера. Я приму.

И бросился на Северьяна.

Тот попытался призвать берсерка — глаза его налились кровью, изо рта пошла пена, тело начало трансформироваться, увеличиваться, покрываться шерстью. Но было поздно.

Уицилопочтли налетел на него, как ураган. Меч вонзился в грудь — раз, другой, третий. Северьян закричал — не человеческим голосом, а звериным, предсмертным.

— Не-е-ет! Я не хочу! Я слишком молод! У меня вся жизнь впереди!

— Жизнь? — засмеялся Уицилопочтли. — Ты отдавал других на смерть, а теперь просишь пощады? Смейся, червяк. Сейчас ты умрёшь.

Он вонзил руку в грудь Северьяна.

Пальцы его, покрытые чешуёй, с длинными когтями, вошли в плоть, разрывая кожу, ломая рёбра. Северьян выгнулся дугой, захрипел, забился.

— НЕ-Е-ЕТ!

Уицилопочтли вырвал сердце.

Оно было огромным, чёрным от предательства, пульсирующим в такт последним ударам. Северьян смотрел на него — ещё живой, ещё понимающий. Его сердце билось в руке бога, окружённое алым сиянием.

— Красивое, — сказал Уицилопочтли. — Но гнилое внутри. Как и ты.

Он сжал пальцы.

Сердце лопнуло, но не брызнуло кровью — оно начало меняться. Сжиматься, покрываться перьями, вытягиваться. Удары стали чаще — тук-тук-тук-тук, как крылья колибри.

И через секунду на том месте, где только что билось человеческое сердце, трепетала крошечная птица.

Ярко-красная, с зелёными крыльями, с длинным клювом, с глазами, полными ужаса.

Она взмахнула крыльями, поднялась под потолок, покружила над телом Северьяна и вылетела в открытое окно, растворившись в ночи.

— Нет! — заорал Кай, бросаясь к окну. — Его сердце улетело! Он может вернуться! Такие, как он, всегда возвращаются!

— Не вернётся, — прошептал Теноч, падая на пол. Голос его был слабым, как дуновение ветра. — Колибри — это душа. Она улетела к богам. Они будут судить его. А тело... тело умрёт.

Северьян рухнул на пол.

Мёртвый.

Настоящей смертью.

Но Теноч тоже умирал.

Он лежал в луже собственной крови — огромной, растекающейся по паркету, впитывающейся в ковёр. Бледный как мел, с закатывающимися глазами. Раны на руках и груди не заживали — из них всё ещё текла кровь, хотя осталось её уже совсем немного.

— Теноч! — Мира бросилась к нему, зажимая раны руками, но кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая, липкая, бесконечная. — Держись! Не смей умирать! Слышишь?! НЕ СМЕЙ!

— Уицилопочтли... взял всё, — прошептал Теноч. Губы его дрожали, глаза уже не фокусировались. — Я отдал... ему всю кровь... как обещал... с детства обещал... теперь он... доволен...

— Нет! — закричала Мари, падая рядом на колени. Бумажные журавлики заметались вокруг, пытаясь закрыть раны своими крыльями, но бумага намокала от крови и рассыпалась. — Ты не можешь! Ты единственный, кто остался из старых! Ты наш друг! Пожалуйста!

Теноч улыбнулся. Слабо, едва заметно, но светло, как улыбаются только те, кто уже не боится.

— Предки... ждут... там тепло... и кактусы цветут... красные... как кровь... красиво...

Глаза его закрылись.

— ТЕНОЧ!

Он не дышал.

Сердце остановилось.

— Отойдите.

Амина отодвинула их и склонилась над телом Теноча. Глаза её горели странным светом — не чёрным, не белым, а каким-то другим, глубоким, древним, таким, что смотреть было больно.

— Что ты делаешь? — спросил Кай, хватая её за плечо. — Он мёртв! Мы не можем...

— Можем. — Она стряхнула его руку. — То, что умеют мои предки. То, что хранители порогов делали тысячу лет. Я могу проводить души. И иногда... иногда могу вернуть ту, что ушла недалеко.

— Это убьёт тебя, — тихо сказала Мира, понимая вдруг всё. Абсолютно всё. До холода в позвоночнике. До дрожи в пальцах. До крика, застрявшего в горле.

— Возможно. — Амина подняла голову. Улыбнулась — светло, открыто, по-детски, совсем не так, как улыбаются панки с ирокезами и татухами. — Но вы же моя семья. Другой у меня нет. Мама далеко. А вы здесь. И за семью умирают.

— Амина...

— Тихо. — Она прижала палец к губам. — Мне нужно сосредоточиться. Не мешайте. Что бы ни случилось — не мешайте. Даже если будет страшно. Даже если буду кричать.

Она положила руки на грудь Теноча. Закрыла глаза.

И запела.

Песня была странной — в ней смешались гортанные армянские мотивы, похожие на плач по погибшим, и тягучие татарские напевы, похожие на шум ветра в степи. Она лилась, как вода, как кровь, как сама жизнь, и в ней слышалось что-то древнее, что-то, что было задолго до людей, задолго до богов, задолго до всего.

Татуировки на руках Амины засветились всё ярче, перетекая с её кожи на тело Теноча. Красный свет пульсировал в такт песне, и воздух вокруг них замер, застыл, стал плотным, как вода.

— Возвращайся, — шептала она между куплетами. — Возвращайся, там твои друзья плачут. Возвращайся, там кактусы цветут. Возвращайся, там предки ждут, но не сейчас. Потом. Не сейчас.

Теноч дёрнулся.

Раз, другой. Грудь его приподнялась — вдох. Потом ещё один. Глаза под веками задвигались.

— Амина, он дышит! — закричала Мари. — ОН ДЫШИТ!

Но Амина не отвечала.

Она сидела неподвижно, и Мира видела, как её кожа начинает меняться.

Сначала побледнела — так, что стала прозрачной, почти невидимой. Сквозь неё проступили вены — чёрные, пульсирующие, похожие на корни, уходящие вглубь, в самое нутро. Потом на коже начали проступать узоры — сложные, древние, такие же, как на её татуировках, только теперь они росли сами, без краски, изнутри.

Татуировки на руках вспыхнули в последний раз ослепительно-белым светом — и погасли, осыпавшись пеплом. Кожа под ними стала серой, мёртвой.

— Амина? — позвала Мира, не узнавая свой голос. — Амина, что с тобой? ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬ!

Амина открыла глаза.

Они были пусты. Совсем пусты — без зрачков, без белков, только белая пустота, в которой угадывалась вечность. И в этой пустоте плясали тени — тени тех, кого она проводила, тени предков, тени самого времени.

— Я перешла порог, — сказала она голосом, в котором звучали тысячи. Тысячи голосов, тысячи жизней, тысячи смертей. — Я увидела их. Предков. Они зовут.

— Нет, — Мира схватила её за руки. Руки были холодными, как лёд, и под пальцами чувствовалось, как кожа становится всё тоньше, прозрачнее, невесомее. — НЕ УХОДИ! Ты не можешь! Мы только нашли тебя! Только подружились! Только узнали, какая ты на самом деле!

— Могу. — Амина улыбнулась. Губы её треснули, из трещин посыпался пепел — мелкий, серый, ещё тёплый. — Я хранительница. Это моя работа. Провожать. Иногда — ценой себя.

— Амина...

— Тихо. — Она коснулась щеки Миры. Пальцы её были сухими, горячими, несмотря на ледяные руки, и от этого прикосновения по телу разлилось странное тепло. — Послушай. Я сейчас начну уходить. Это будет... страшно. Ты такого не видела. Никто не видел. Но ты не смотри. Отвернись. Запомни меня такой — живой. С ирокезом. С татухами. С дурацкой улыбкой.

— Я не могу...

— Можешь. — Амина повернулась к Мари, которая рыдала, уткнувшись лицом в блокнот. — Ты, художница. Нарисуй меня. Такую, какая я есть. С ирокезом, с татухами, с дурацкой улыбкой. Чтобы помнили. Чтобы знали, что я была.

Мари подняла голову, залитую слезами, и кивнула. Руки её тряслись, но она достала карандаш и начала рисовать — быстро, жадно, как будто от этого зависела вся её жизнь.

Амина посмотрела на Кая.

— Ты береги её, — кивнула на Миру. — Она сильная, но одной тяжело. Будь рядом. Что бы ни случилось.

— Буду, — хрипло ответил Кай. Тени внутри него выли так громко, что закладывало уши, но он не обращал на них внимания. — Клянусь.

— Ну всё. — Амина выпрямилась, насколько могла. — Пора. Предки заждались.

Тело её начало меняться.

Сначала кожа пошла трещинами — как старая земля в засуху, как пересохшее русло реки, как глина под палящим солнцем. Из трещин хлынул свет — ослепительно-белый, горячий, живой. Он залил всю комнату, отбрасывая чудовищные тени на стены.

Потом трещины стали глубже, шире, и из них полезло то, что было внутри.

Не органы. Не кости. Не кровь.

Что-то другое.

Камни.

Древние, чёрные, покрытые рунами, которые светились изнутри. Они росли из неё, выталкивая плоть, заменяя собой мышцы и кожу. Камни пульсировали, дышали, жили своей, нечеловеческой жизнью. На них проступали лица — лица предков, лица тех, кого она проводила, лица тех, кто ждал её по ту сторону.

— Это... это память предков, — прошептал Теноч, приходя в себя и глядя на это с ужасом. — Она становится храмом. Живым храмом. Вратами между мирами.

Амина закричала.

Не от боли — от силы, которая разрывала её. Крик смешивался с песней, и песня эта была прекрасной и страшной одновременно. В ней слышалась вся история её народа — армянского и татарского, вся боль, вся радость, вся любовь.

Камни росли. Они покрыли её ноги, руки, грудь. Осталось только лицо — живое, человеческое, улыбающееся сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь уходящую жизнь.

— Прощайте, — шепнула она одними губами. — Люблю вас. Всех. Навсегда.

— АМИНА!

Камень закрыл её лицо.

На секунду Мира увидела статую — прекрасную, чёрную, покрытую рунами, с застывшей улыбкой на каменных губах. Статую женщины, которая отдала себя, чтобы спасти друга.

А потом статуя рассыпалась.

Тысячи осколков брызнули в разные стороны, ударились о стены, о потолок, о пол, о тела, о мебель. Они летели, как шрапнель, врезаясь во всё живое и мёртвое. И в каждом осколке отражался свет — тот самый, что горел в глазах Амины. Тот самый, что она несла в себе всю жизнь.

— НЕТ! — закричала Мира, падая на колени среди осколков. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ!

Осколки впивались в её кожу, резали ладони, но она не чувствовала боли. Она собирала их, прижимала к груди, пытаясь соединить обратно, пытаясь вернуть ту, кого уже нельзя было вернуть.

Мари рыдала в голос, раздирая блокнот, в котором уже был нарисован портрет — живая Амина, с ирокезом, с татухами, с дурацкой улыбкой. Бумажные журавлики метались по комнате, натыкались на стены и рассыпались в прах.

Кай стоял, вцепившись в стену так, что пальцы оставляли следы в штукатурке. Тени внутри него выли так громко, что стены вибрировали, но он не обращал на них внимания. Он смотрел на осколки и не мог поверить.

Теноч сидел в луже собственной крови, живой только благодаря смерти другой. Он смотрел на свои руки — руки, которыми Амина вернула ему жизнь, — и не мог вымолвить ни слова. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью.

В комнате, среди осколков камня, среди крови Северьяна, среди хаоса смерти и боли, остались только они.

И маленький кусочек чёрного камня, в котором всё ещё мерцал свет.

Мира подняла его. Сжала в кулаке так сильно, что камень впился в ладонь, порезал до крови.

— Я соберу тебя, — прошептала она, глядя в пустоту. — По кусочкам. По осколкам. Ты будешь жить. В каждом из нас. В каждом ударе сердца. В каждой мысли.

Камень ответил теплом.

Короткой вспышкой света.

И погас.

За окном, в темноте, кружила колибри — сердце Северьяна, улетевшее к богам на суд.

Но Мира знала: настоящее сердце осталось здесь.

В осколках.

В памяти.

В любви, которая сильнее смерти.

Она встала, пошатываясь. Подошла к окну. Посмотрела на улетающую птицу.

— Ты ответишь, — сказала она в пустоту. — Все ответите. Мы найдём твоего хозяина. И он заплатит. За всех.

Кай подошёл сзади, обнял за плечи. Молча. Крепко.

Мари поднялась, вытирая слёзы, и спрятала портрет в блокнот.

Теноч встал, держась за стену, и кивнул:

— Я с вами.

Они вышли из комнаты, оставляя за спиной смерть, осколки и память о той, кто отдала себя, чтобы они могли жить.

А в комнате, среди разгрома, на полу остался лежать маленький чёрный камень.

Он мигнул в последний раз.

И погас.

Навсегда.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 15