Синдром попутчика

Глава 1

Мерно стучали колёса, в такт им позвякивали ложечки в стаканах. Янтарь чая, серебро подстаканников, белизна вафельного полотенца. На полотенце варёные яйца, шмат сала, булка чёрного бородинского хлеба, свежие огурцы, перья лука, острые, зелёные, сочные. Над всем этим летали мозолистые, с чёрными морщинками, крепкие руки крестьянина. Быстро-быстро нарезалось сало – толстыми розовыми кусками; огурцы делились на две части, посыпались серыми крупинками соли из спичечного коробка; хлеб ломался руками - по старинке, аккуратно, чтобы ни одна крошка не упала мимо импровизированной скатерти. Закончив, пассажир довольно хмыкнул, посмотрел на попутчика и предложил:

- Присоединяйтесь!

Тот отрицательно качнул головой, запустил руку в открытую пачку чипсов и снова уткнулся в планшет. Первый пассажир усмехнулся, принялся за хлеб с салом, смачно, с хрустом, надкусил огурец. Второй - худощавый, аскетичный мужчина лет сорока пяти, с костлявым лицом и большими залысинами надо лбом, брезгливо поморщился, впервые взглянув на соседа по купе.

Обычный деревенский мужик неопределённого возраста, ближе к шестидесяти, стрижка под ёжика, короткая седая борода. Глаза синие, спокойные, лучиками разбегаются морщинки от уголков глаз. Не слишком опрятный: растянутая застиранная футболка, трико с пузырями на коленях. Был ещё и третий пассажир, на верхней полке мерно похрапывал мужчина. Скорее всего, молодой - судя по туристическому рюкзаку со скаткой на багажной полке и видавшим виды берцам на полу. Он зашёл в купе первым, занял верхнее место и сразу завалился спать. Четвёртая полка пока пустовала.

- Ишь как умаялся, как ночью рухнул, так и не шелохнулся, - сказал первый пассажир. Второй вздохнул: не повезло с попутчиком, сейчас начнёт говорить про заготовку кормов и про то, сколько свиноматок опоросилось. Расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной, без единой складки, рубахи, костлявый пассажир ослабил галстук. Ему не впервой осаживать навязчивых попутчиков, но "колхозник" удивил, спросив:

- Гляжу, уже минут двадцать текстовые файлы просматриваешь, что интересного пишут? Новости небось?

- Нет. Новости меня не интересуют. Серьёзные тексты изучаю. Я учёный, у меня работа такая - изучать.

- И что же ты, учёный человек, изучаешь?

- Видите ли, уважаемый, я изучаю Библию, - ответил учёный, надеясь, что акцент на слове «уважаемый» заставит собеседника сменить тон. Фамильярное «ты» коробило.

- Тю... - усмехнулся мужичок, проигнорировав намёк, - а чего её изучать? Она ж простая и понятная. Читаешь её, и вся она тебе на сердце ложится. Её мозгами не поймёшь, её только сердцем чувствуешь. А когда в жизни запутался и выхода не видишь, открываешь в любом месте – и вот он, и ответ, и выход.

- Ну не скажите, милейший, - неожиданно для себя, включился в разговор учёный. - Вот возьмём Евангелие от Иоанна. "Вначале было слово" - первая строка. Какое слово? Кто может ответить на этот вопрос? Что имели ввиду, когда писали это?

- Да любое слово - без разницы. Вот слово - это что вообще?

-Способ передачи информации, - ответил учёный, с интересом разглядывая собеседника - такого поворота темы он не ожидал.

- Воооот! Информации. А что такое информация? Да иная форма. Любая другая форма, в которой можно что-то передать. .Или что-то сделать из неё можно. Сначала одна форма была, а потом - раз – и другая. Что за форма была вначале, то один Бог знает. Может, буковки, как в словах, может, циферки, а может вообще какой-нибудь двоичный код, как вон у тебя в компьютере. Или генетический - как во всём живом.

Учёный рассмеялся. Попутчик с его наивным пониманием Великого был в чём-то прав, какая-то сермяжная правда была в его словах, ведь говорил же блаженный Августин: "Не можешь понять истины писания, спроси у простой бабы-поселянки, и получишь ответ". Он отложил в сторону чипсы. Мужик заинтересовал его. Блаженный? Не похоже. Для крестьянина слишком грамотен, хоть и старается говорить нарочито просто. Речь то быстрая, сибирская, такая же громкая и резкая, то медленная, плавная, и порой проскакивает «Ў” нескладовая. Буква «Г» то чёткая, звонкая, то фрикативная. Белорус? Поляк? Украинец?

- Далеко едете? – поинтересовался учёный, так и не найдя ответа.

- До Баранович, там на автобус и в Новогрудок. От Новогрудка ещё немножко, до Лавришево, - ответил мужик. - Специально самолётом не стал лететь, хотел на Россию-матушку посмотреть, кто его знает, удастся ли ещё приехать? На всё воля Божья. Пётр я, Григорьевич, - сказал он.

- Владимир, - представился костлявый учёный, пожимая крепкую крестьянскую руку. – В Сибири гостили?

- Можно сказать и так, на могилку приезжал, отца навестить. Да мать тоже. Я от Барнаула до Энска ещё автобусом добирался. Если бы не батя, жил бы сейчас в Германии. Обидел отца сильно перед смертью, он меня простил, и Бог тоже простил, а сам вот себя всю жизнь простить не могу. Почитай отца и матерь своих, и по-другому никак.

- А что случилось? – Владимир протянул руку и машинально отщипнул от куска хлеба корочку.

- Ты сальца на хлебушек положи, да лучок возьми, а я расскажу. Ехать долго, не всю же дорогу носом в планшет утыкаться будешь?

- И всё-таки на «ты»? – не удержался от упрёка Владимир, впрочем, особо уже не возмущаясь.

- А чего церемониться? Чай не в институте? Так слушай, отца моего звали Григорием. А я в армии в Беларуси служил. Под Брестом. Тогда ещё Белоруссия была, и Союз Советских республик не думал помирать. Другая жизнь была. А на почте девочка работала, такая милая, влюбился по молодости без памяти и сразу женился. Только вот отцу с матерью не сообщил. Жену Аделькой звали. Адель. Я сначала думал, польских кровей, а в ЗАГС пришли, у неё фамилия немецкая. Родители её на комсомольскую стройку приехали, на Белоозёрскую ГРЭС, как раз в конце пятидесятых. Да прижились. Вообще не думал, что немцы в Беларуси живут, а вот вишь как вышло. Отцу не говорил, ехали, жена всю дорогу волновалась…

Аделька

В этот тёплый июльский полдень Григорий Тимофеевич стоял на крыльце, впитывая в себя покой и тепло летнего дня. Гудели пчёлы, подбитым мессершмитом спикировал в траву шмель, где-то тягуче замычала корова, будто в ответ ей - переливчато, на разные голоса - залаяли собаки. Гусыня, важно переваливаясь с боку на бок, с ответственностью опытной мамаши вела к пруду выводок. Один за другим принялись кукарекать петухи, передавая эстафетную палочку с подворья на подворье.

Дед Григорий жил в маленькой деревеньке, которая называлась Васильевкой и когда-то была большим, благополучным селом, но теперь здесь проживало всего несколько семей - в основном старики. Морозов занимал крайний дом и, не смотря на возраст, содержал его в полном порядке. Ему нравилось жить в деревне. Сын постоянно звал старика в город, но Григорий Тимофеевич отказывался.

- Ну и что я там делать буду? - говорил он, отклоняя очередное приглашение. - Здесь я и с соседями поговорю, посижу на крыльце, поворчу по-стариковски. И без земли я не могу. Ну, что эти ваши шесть соток на даче? Толи дело у меня - простор! Не нужен мне этот город, я, Петенька, городов нанюхался ещё при Сталине, не хочу больше.

Но сын каждый свой приезд заводил эту тему. Григорий Тимофеевич хмыкнул, упрямый Петруша, весь в него. Если что решит, то хоть кол на голове чеши, а от своего всё одно не откажется! Вот и сейчас…

Он вздохнул, вспоминая последний приезд сына. Крепко они тогда с Петрушей повздорили, старик даже слёг от переживаний, неделю сердце давило.

Григорий Тимофеевич нахмурился, всё ещё сердясь на сына. Это надо ж было такое удумать? В Германию собрался уезжать, да не просто в гости, а на постоянное место жительство оформился! Старик брезгливо скривился и сказал, будто плюнул:

- ПМЖ.

А всё Аделька. Ох, сразу не приглянулась ему невестка, как только увидел её впервые, так и не приглянулась. Сын её с собой после армии привёз, жена, сказал. Вот как так? Ни благословления не спросил, ни совета родительского? Григорий Тимофеевич лицом почернел от гнева, но жена – царствие ей небесное! – тогда ещё жива была. Она подошла к мужу, по руке погладила да прошептала:

- Пусть, Гриша, время сейчас другое, да и любят они…

Супруга его, Анастасия Фёдоровна, болела сильно, врачи помочь не могли, только руками разводили, вот старик ей и старался угодить, не перечил ни в чём, дабы лишний раз не расстраивать.

- Может, успею внуков перед смертью на руках подержать, - добавила Анастасия Фёдоровна и утёрла слезу.

Вздохнул тогда Григорий Тимофеевич, но отношение и к невестке, и к самому факту сыновой женитьбы где-то на чужбине, изменил полностью. Спросил только, почему он к такому вот сюрпризу их с матерью не подготовил? Почему не написал? Петька тогда совсем молодой был, двадцать годов, а уже характером крут, да упрям. Нахмурился он, на отца дерзко, с вызовом, глянул, и сказал:

- Немка она. Аделей зовут.

Тут Григорий Тимофеевич взъярился было, да жена к нему подошла, взглянула строго и сказала:

- Полно вам, вон, Адель уж из бани сейчас придет, чего свару затеяли? Да и Петруше с ней жить, не тебе.

Крякнул с досады Морозов, да тут Адель в избу впорхнула – свеженькая, молодая, волосёнки мокрые, глазищи зелёные, счастьем светятся. Увидела Григория Петровича, смутилась. Показалось тогда старику, будто кто погасил это счастье. Нехорошо ему стало, виноватым себя почувствовал. Ну и вправду, чего это он на девчонку взъелся? Она что ли в сорок втором всю его родню расстреляла, да его самого концлагере держала? Только тут почувствовал, что война была давно, и что кончилась она тоже давно.

- Ну, иди сюда, Аделя, - сказал он, смахивая слезу, - дай, обниму тебя по-отцовски, дочка!

А эта дурочка разревелась. Нет, ну надо ж так было переживать? Жена потом рассказала Морозову, что сноха всю дорогу до дома места себе не находила, боялась, как её примут Петины родили.

- Да что ж мы, не люди, что ли? – проворчал тогда Морозов.

На том дело и кончилось.

Разное в жизни случалось, и ссоры, и радости, но всей душой Григорий Тимофеевич был благодарен Адельке, когда та внука им подарила, Серёжу. И жена его, Анастасия Фёдоровна, всё же успела понянчиться, пусть немного. Спустя год после Серёжкиного рождения отдала Богу душу. А для самого старика Серёжа стал и утешением, и радостью на старости лет. Теперь-то уж парню двенадцать годов стукнуло, взрослый совсем.

Дед Григорий помрачнел, подумав о том, что внук будет жить за сто вёрст от него, в Германии. Не бывать этому!

Старик спустился с крыльца, высокого – в пять ступеней, бесцельно походил по двору, наконец, открыл калитку в огород.

Огород у Морозова большой, соток сорок. Дед Григорий посмотрел на ровные грядки, нагнулся, отщипнул веточку укропа - тот рос по всему огороду, как сорняк. Потом подобрал комочек земли, растёр меж пальцами.

- Земля… - задумчиво протянул он.

Вот тут с сыном и говорили, на этом самом месте. Пётр стоял рядом, раздувал в ярости ноздри и впервые отцу так перечил – безудержно, зло. Доказывал всё, что тут он Серёже даже образование дать не сможет, что зарплату уже семь месяцев не получал, что Адель без работы. А то дед Григорий этого не знал? Сам вон уж не помнил, когда пенсию приносили, и то обстоятельство, что сын ему, старику, деньгами помогать умудряется, при такой-то жизни, сильно Морозова угнетало. Привык он сам быть опорой и Петруше, и семье его.

Знал он всё. Понимал, какие тревоги сына гложут, но не бежать же из-за этого туда, где сытнее?

Так ни до чего не договорились. Петр настаивал, чтобы отец благословил на переезд в Германию. Григорий Тимофеевич тогда не сдержался, закричал в ответ:

- Только через мой труп!

- А хоть и так, - проговорил сын, зло глянув на отца. – Всё равно уеду, вечно ты жить-то не будешь!

Развернулся и ушёл, не попрощался даже. Переживает, поди, там у себя, в городе, а на мировую не идёт, подумал старик. Гордый, весь в него.

И, будто продолжая разговор с сыном, сказал вслух:

- Знаешь, сынок, ничего нет лучше землицы этой. Лучше родной земли и быть ничего не может. Я, помню, совсем пострелёнком был, от отца это слышал. Земли у нас много было, семья крепкая, большая. И эту деревеньку дед мой, Василий, ставил. Так мы на этой земле… от зари и до зари. И любили её, похлеще, чем женщину. И она нас за это любила. И родила хорошо, в ответ на заботу-то. Когда революция случилась, батя мой с братовьями долго спорили. Он младший был, но умный мужик, к слову его прислушивались. Не стали сразу из Россеи уезжать, на Бога понадеялись. Мол, скоро народ уймётся, царь-батюшка опять престол займёт… А оно вон как вышло… Уже перед самой коллективизацией собрали обоз и все шесть братовьёв с семьями, поехали через Горный Алтай, к монгольской границе, а дальше – в Китай сначала, а там либо в Австралию, либо в Америку. Отец мой в пути от обоза-то отстал. Стоим, помню, у колодца - батя на лес смотрит, мать плачет, а мы в телеге сидим: я старший, сестры - мал, мала, меньше. Мать причитает, мол, от обоза отстали, что делать будем. Отец долго молчал, потом повернул коня и говорит: «Никуда не поедем, домой вертаемся! Русский я! И земля наша русская. И нечего мне на свете без этой земли делать! На лихо, на беду ли, но здесь наша Родина!» Мамка плачет, говорит, мол, окстись, Тимофей, о детях-то подумай! А он подозвал меня, махнул рукой в ту сторону, откуда ехали, и говорит: «Родина, Гришка, она одна! И со своей землёй, Гриха, как с женой венчанной - и в горе и в радости! И пока Бог не разлучит… Потому, что мы русские! Запомни, русские! И нечего нам по всяким китаям да австралиям шастать, горя мыкать». Мать заверещала, что он детей-то на какие беды обрекает, а отец посмотрел на неё, сплюнул. Говорит: «Дура баба, если земля беды даёт, то она же и силы даст, чтобы вынести всё, что Бог посылает!»

Я те батины слова накрепко запомнил…

Через всё пронёс, через всю жизнь. И через раскулачивание... И в войну за неё шёл - за землицу родимую… И когда с фашистского концлагеря в советский попал, тоже батины слова помнил… Держали они меня, силу давали! И теперь вот, стою здесь, на своей земле и думаю, что отец мой прав был… Не гоже нам, русским людям, от бед бегать, землю свою бросать! Беды-то, всё больше надуманные, а счастье - вот оно! - дед Тимофей раскинул руки так, словно хотел охватить всё вокруг - и огороды, и поле за околицей, и лес, и синее-синее июльское небо.

- А что дальше было, ты знаешь, - проговорил Григорий Тимофеевич, будто и не видел, что рядом с ним никого нет. - Батю на следующий день после того разговора убили. Бандиты. Лошадей увели, добро забрали. Умер он, но на своей земле умер. А мне наказал, чтоб я помнил, какая земля меня взрастила и берёг её.

Седой, морщинистый старик стоял, расправив широкие плечи, высоко подняв голову. Он спокойно смотрел добрыми, синими глазами, и взгляд этот что-то перевернул бы в душе его сына, будь тот сейчас рядом. Но Петра рядом не было. Старик вздохнул и, ругая себя за то, что поддался гневу, не смог найти нужных слов тогда, неделю назад, понурил голову и поплёлся из огорода. Ноги будто налились свинцом, ступни стали тяжёлыми, шаркающими.

Старик зашёл в избу, прошёл к печке, снял кипящий котелок и, понюхав варево, добавил ложку мёда. Размешал, немного отлил в кружку, отнёс кружку к столу.

- Травы да мёд - они мёртвого поднимут, - сказал он себе и отпил глоток.

С трудом встал, пошатываясь, прошёл в комнату. На большом комоде аккуратно лежали авторучки, карандаши, стопочка писем, ножницы и другая мелочь, которая обычно имела свойство теряться. Старик надел очки, из пожелтевшей тетради вырвал лист и быстро, словно боялся передумать, написал: «Петруша, даю вам с Аделькой и Серёженьке своё родительское благословление. Храни вас Господь! Поди не сильно обиделся, проститься-то приедешь?». Порывшись в стопке бумаг, Григорий Тимофеевич выудил почтовый конверт, аккуратно свернув письмо, положил его внутрь, запечатал. Написал адрес. Постоял, посмотрел на конверт и сказал вслух:

- Эх, Настасья свет Фёдоровна, даст Бог, скоро свидимся. Как ты мне нужна… А Петруша – что ж… я разве могу на его дороге камнем встать? Пусть едет… У него Родина, так ведь и у Адельки тоже. Немка она, ей нужно в своей стране пожить, на своём языке поразговаривать. А у Серёжи две Родины будет… Россия и Германия. Так вот оно…

Во дворе залаяла собака, тут же хлопнула входная дверь. В избу зашёл сосед – Иваныч. В деревне этого маленького, верткого старика звали «Метр с кепкой». Росту в соседе было от силы метра полтора, а старая клетчатая кепка, нелепо смотревшаяся на лопоухой, лысой голове Иваныча, была его любимым головным убором.

- Что, очухался ужо? - спросил сосед, присаживаясь на табурет у дверей.

- Да жив пока, - ответил Григорий Тимофеевич и спросил:

- Чай пить будешь?

- Не, - отказался гость. - Тимофеич, смотрю, ты совсем здоровый, наконец, а что нёс? Помру, помру… Тоже мне, покойничек!

- Тьфу, Иваныч, что орёшь, как оглашенный! - Дед Григорий посмотрел на друга, перекрестился и спокойно сказал:

- Конечно, очухался, это ты всё говорил - помрёшь, помрёшь…

- Да я, это, твою стойкость проверял, - протараторил Иваныч, взмахнув руками. - Волю, так сказать, к победе!

- Вот я сейчас тебе дам волю к победе! - дед Григорий замахнулся.

Иваныч вскочил, всплеснул руками и протараторил:

- А чё махаешся-то, чё махаешься? Если б не я, то кого бы ты убеждал, что выживешь? Себя? То-то и оно! Ты ж у нас поперёшный, ты ж всё по-своему делаешь!

- Ладно, не трону, - смилостивился Григорий Тимофеич, понимая, что сосед полностью прав

Иваныч присел на прежнее место и обиженно произнёс:

- И спасибо от тебя не дождёшься…

- За что это? – хозяин даже всплеснул руками, услышав такой упрёк.

- За моё горячее сердце, холодный ум… - начал, было, Иваныч, но не договорил, вскочил - дед Григорий опять замахнулся на него кулаком. Метр в кепке знал, что сосед не ударит, но даже так, шутя, не хотелось попасть под его тяжёлую руку.

- Тоже мне, Железный Феликс в драной кепке! - воскликнул дед Григорий, смеясь. - Давай, присаживайся к столу. Кормить тебя, не обессудь, не буду - слаб ещё готовить, а вот молочка налью. А ты что такой смурной, Иваныч?

- Проблема у меня, - ответил тот, отводя глаза в сторону.

- Да говори уже, - приказал Григорий Тимофеевич и тоже сел на табурет.

- У Семёна жена загуляла, - ответил сосед.

- Так ты-то что маешься? - Поинтересовался хозяин. - Пускай у Семёна голова и болит.

Иваныч поджал губы, пошамкал ими, потом, скосив глаза и глядя куда-то в пол, гнусаво, будто жалуясь, произнёс:

- Так ведь она со мной загуляла.

- Что? - дед Григорий рассмеялся и хрипло, по-стариковски, зашёлся кашлем. - Ну, ты влип! Жди, Семен с берданкой прибежит!

- Вот я и говорю, что у меня проблема, у меня, - Иваныч тяжело вздохнул.

- И чё те неймётся? - Удивился Морозов. - Сколько тебя знаю - всё по бабам шастаешь. И ведь годов уже сколько.

- Ну, сколько, сколько ужо годов? - обиделся престарелый ловелас.

- Да уж скоро шестьдесят восемь, поди, будет.

- И что? Меня отец в семьдесят пять родил! - Иваныч вскочил и взмахнул руками, уронив кепку в кошачью миску с молоком. - Ёшкин кот! - Выругался он.

Сосед нагнулся, поднял кепку, стряхнул с неё молочные капли.

- Не всем так везёт, - резонно заметил дед Григорий. - По идее, в такие годы, в штанах уже и шевелиться нечему.

- Эт по идее нечему, а на деле шавелится, и ещё как!

- Так и женился бы, глядишь, тоже под старость лет себе сына родил. А что, молодой отец, так сказать! – не удержался от подначки Григорий Тимофеевич.

Иваныч насупился и стал похож на маленького, взъерошенного воробья. Он так же вскидывал голову, склонял её на бок, к плечу, был таким же шумным, как эта маленькая серенькая птичка, и таким же задиристым.

- Ну, скажи вот мне, Иваныч, сколько можно по чужим бабам бегать, аки Казанова недоделанный?

- Я не Казанова недоделанный, - важно ответил Иваныч, - я холостяк, и холостяк полностью законченный!

- Дурень ты тоже полностью законченный, - проворчал Григорий Тимофеевич. - Знаешь же, что Сёма бешеный, особливо, когда дело его жены касается. А так женился бы и по бабам, глядишь, бегать перестал.

- Чужая жена слаще, - Иваныч хитро блеснул глазками, добавив:

- Да и кому я такой старый нужон?

- Слушай, Иваныч, дело у меня к тебе. Я, вот, письмо написал, если по пути, занеси на почту?

- Эт чё, Петьке? – Сосед взял конверт, глянул адрес. – Отпущаешь что ли? В неметчину?

- Пусть, - ответил дед Григорий, понурив голову. – Взрослый он. Сам решает, как семья его жить будет. А моё дело отцовское - благословить.

- Да ладно, сброшу, - пообещал Иваныч и важно произнёс:

- Ну, не провожай, пошёл я!

- Вот сколько я тебя знаю, сосед, столько дивлюсь на тебя. Росту в тебе метр с кепкой будет, а гонору - на три таких Васильевки хватит, - Григорий Тимофеевич всё-таки вышел за ним на крыльцо и, посмотрев на небо, сказал:

- Погода, смотрю, разгулялась малость!

- Эт точно, - согласился с ним Иваныч и, уже дойдя до калитки, вдруг остановился.

- А насчёт гонору ты не прав!

- Это почему?

- Потому, что его на цельный Энск хватит, и ещё для какой-нибудь Чикаги останется!

- Письмо-то не потеряй!

- Не учи, сами учены! - Иваныч поднял руку, потряс белым конвертом, зажатом в кулаке, и вышел за ограду.

До станции Налобиха, где находилось почтовое отделение, было километров семь. До деревни Полковниково, в которой тоже была почта, идти два километра. Иваныч задумался. В Полковниково можно нарваться на Семёна. Погода стояла хорошая, и он решил пройтись пешком до станции.

Насвистывая, Иваныч шёл по дороге и был уже на мосту через речку Бобровку, когда услышал топот. Он оглянулся и увидел такую картину: к мосту бежал здоровый мужик лет шестидесяти в распахнутой фуфайке. Глаза его горели, седые волосы развевались на ветру, лицо перекосила гримаса злости.

- Ой, мамочка! Ёшкин кот, Семё-ё-он… - пискнул Иваныч и, попятившись, кинулся бежать. Нога соскользнула с обгорелой доски старого настила. Престарелый герой-любовник, потеряв равновесие, рухнул с моста.

- Сёма, спасай! - почему-то басом крикнул Иваныч, камнем опускаясь на дно речушки.

Выпавшее из руки письмо качнулось на воде, течение закружило его и понесло к берегу, в заросли ивы.

- Иваныч, ты што по мосту бегать удумал? - воскликнул Семён, помогая соседу вылезти на берег. - Ишь, прыгун на длинные дистанции образовался! Ты што, здесь же метров пять высоты - шею сломать захотел? И мелко, воды по пояс.

- По пояс… - передразнил спасителя Иваныч. - Тебе, может и по пояс, а я по самую кепку вымок.

- Иваныч, я за тобой от самого дома бегу - займи червонец, на самогонку не хватает!

- И всё? - Иваныч склонил голову на бок и недоверчиво посмотрел на соседа.

- И всё, вот те крест! - Семён перекрестился. - С пенсии отдам, божусь!

- Ладно, займу, - пообещал Иваныч, от облегчения даже не вспомнив о том, что когда эта пенсия будет, только одному Богу известно.

- Пошли быстрей, простынешь, - Семён дернул соседа за рукав, - не стой столбом! У меня тут кума рядом живет, зайдём. Выпивку у неё купим, заодно и обсушишься.

Иваныч засеменил через мост, совершенно забыв о поручении соседа.

Григорий Тимофеевич после ухода друга долго стоял на крыльце, задумавшись. Потом встряхнулся и с удивлением посмотрел на папироску. Он не помнил, как взял её в руки, как открыл пачку, тоже не помнил. Заболела рука, снова появилась тяжесть в груди, стало трудно дышать. Старик несколько раз глубоко вздохнул, но воздух будто не доходил до лёгких, тут же вырывался назад – со звуками, похожими одновременно и на хрип, и на храп.

Он схватился за перила, думая только о том, как добраться до кровати. Взгляд упёрся в рядок обуви на ступеньке – там стояло несколько пар калош, Серёжины кроссовки, старые кирзовые сапоги. Ему показалось, что крыльцо, увитое вьюном, качается. Пошатываясь, дед Григорий отлепился от перил, толкнул дверь в избу. Перед глазами стояло лицо жены.

- Настенька… - прошептал Григорий Тимофеевич, - Анастасия Фёдоровна… Даст Бог скоро свидимся. Задержался я здесь, ты уж прости меня, родная. Всё с внуком расстаться не мог. Да за Петрушу переживал. Только нынче вот понял – сами они проживут. Без меня. Сильные они… Наши дети… - старик прошёл в избу, присел на кровать. В глазах потемнело. – Настенька… - прошептал, заваливаясь на бок. – Анастасия Фёдоровна…

Он вдруг ощутил невероятную лёгкость, будто парил в воздухе. Медленно, словно пёрышко, понимался над телом. Он видел его – своё тело – откуда-то сверху. Слышал хриплое дыхание, чувствовал нежелание умирать. Его сильное, крепкое, старое тело хорошо служило, и готово было ещё несколько лет прожить, но душа рвалась туда, в небо. Старик увидел свет, всё происходило точно так, как описывали пережившие клиническую смерть больные. Свет этот манил счастьем, и душа Григория Тимофеевича рвалась погрузиться в это светлое блаженство. Однако какое-то беспокойство не отпускало, мешало, будто соринка в глазу. Что-то держало его в жизни, что-то, что он обязательно должен был сделать.

Старик не стал противиться. После нескольких мелких вздохов дыхание выровнялось, и Григорий Тимофеевич открыл глаза.

Он увидел низкий, побеленный голубой известью потолок. Кровать стояла у стены, рядом с окном. На окне - весёленькие занавески в красный горошек. На узком подоконнике - герань в большой консервной банке.

Поправил край покрывала, сел, опустил ноги на домотканый половичок. Захотелось пить. На комоде, придвинутом вплотную к кровати, увидел кружку. Потянулся за ней, обратив внимание на то, что руки трясутся. Осторожно, чтобы не расплескать, взял, отпил - питьё приятно пахло мёдом. Он не помнил, как принёс кружку в спальню, как поставил её на комод.

- Настасья, как ты нужна мне, - прошептал Григорий Тимофеевич и посмотрел на вторую кровать – там последний год жизни спала супруга, Анастасия Фёдоровна. На стене висела застеклённая рамка с фотографиями. Рядом с рамкой - небольшое зеркало. Старик встал, пошатнулся, схватился за спинку кровати. Сердце стучало так, будто хотело выскочить из груди. Потом оттолкнулся и упёрся руками в крышку комода. В глазах потемнело. Дед Григорий зажмурился, глубоко вздохнул и снова открыл глаза. Выпрямился. Прямо перед ним, на старенькой открытке, висел отрывной календарь.

Морозов оторвал листок, подумав, что больше ему календарь не понадобится.

- Двадцать третье июля, - прошептал он.

Взял из стопки тетрадку, ту самую, в которой сегодня писал Петруше письмо. Именно эта тетрадка не отпускала его. В ней было ещё одно письмо сыну. Как повздорили, написал он Петру эти злые слова, с проклятьями. Хорошо, что сразу не отнёс на почту.

Григорий Тимофеевич вырвал лист, скомкал, пошарил рукой в поисках спичек. Наконец, нащупав коробок, старик оттолкнулся от комода - ноги были слабыми, колени дрожали. В зеркале дед Григорий увидел своё лицо – чужое, бледное. Вокруг больших, синих глаз тёмные круги. На высоком лбу глубокие горизонтальные морщины. Нос заострился, щёки впали, и даже борода не маскировала этого. Но больше всего старика поразило выражение его глаз. Глаза лучились, кажется, тем самым светом, что ждал его там, по ту сторону добра и зла...

Старик прошёл в кухню, положил комок бумаги в железную миску, поджёг. Сам стоял рядом, смотрел, как коробятся в огне его злые слова, которые сын никогда не услышит. И не должен он был проклинать Петрушу, но Господь простит этот грех. И Григорий Тимофеевич тоже простил себя. Стало светло, тело вдруг показалось старой, ненужной одеждой. Старик вернулся в спальню, лёг на кровать, улыбнулся. Так и умер – с улыбкой на губах.

Хоронили Григория Тимофеевича Морозова на следующий день. После похорон, как водится, помянули.

Сын Григория Тимофеевича, Пётр, сидел под черёмухой, за столиком. Тут же на скамье примостился вертлявый Иваныч, напротив, на стареньком, расшатанном стуле, сидел ещё один сосед – Виктор Кузовлев.

Пётр утер слезу, глубоко вдохнул, стараясь запомнить этот пьянящий аромат летних трав, мёда и свежей сдобы - запах родительского дома. Он только сейчас по-настоящему почувствовал, что отца рядом с ним больше не будет, что умер он.

- Хорошо! - Иваныч тоже глубоко, полной грудью, вдохнул, угадывая настроение Пертуши. - Июль месяц! В разнотравье воздух такой, что пить можно!

- Ты Адельку, Петруш, позови. Она за хлопотами и не поела ничего, с ног уже падает. Да и сам, пожалуй, булочку-то съешь, - предложил Кузовлев, но тут же погрозил длинным, узловатым пальцем, - только не всю, чтобы живот не заболел. Бабка Акулина пирогов да плюшек напекла, а у неё сдоба знатная.

- Ой, Сергеич, смотри, прикормит она тебя, - Иваныч хитренько рассмеялся, намекая на долгие вечерние посиделки соседа, которые проходили на крылечке дома местной травницы - шестидесятилетней вдовы. - Акулина-то ведьма известная! Она как своим чёрным глазом взглянёт - так всю душу вывернет.

- О, понёсси! Это у тебя в штанах свербит, а я своё отгулял, – Виктор Сергеевич хохотнул, закурил сигаретку, но было видно, что подначка друга его смутила. Он бы женился на Акулине, но почему-то стеснялся - всё-таки, восемьдесят лет не тот возраст, чтобы записываться в молодожёны. Старик кашлянул и поспешил переключить внимание насмешника на другой вопрос. - Меня больше волнует то, как крыс извести, - сказал он. - Крыс последнее время развелось, в курятнике пакостят. Яйца не успею собрать, считай, пропали.

- О, я видел как-то, как крысы яйца воровали!

- Врёшь, ведь, Иваныч. Для тебя, что ли, специально, праздничный показ устраивали? - недоверчиво произнёс Кузовлев и подмигнул Петру. Тот улыбнулся в ответ и вдруг, глядя на этих стариков, понял, что такое счастье.

Быть счастливым, оказывается, так просто. И не зависит это счастье от количества денег, потому что автономно оно. Просто оно есть. Странно стало Петру от таких мыслей в день похорон отца.

Метр в кепке похлопал Петра по плечу, привлекая его внимание.

- И видел! – закричал он, взмахивая руками.

Вскочил со скамьи, и быстро, будто боялся, что его не дослушают, протараторил:

- Крыса, когда яйца ворует, она завсегдась с собой напарницу берёт!

- От, загнул! Эт зачем же помощница нужна?

- А за тем, Витя, что одна лапками яйцо возьмёт, вот так - Иваныч поднял руки так, будто крест-накрест обхватил круглый предмет, - и на спинку ложится. А напарница, значится, берёт её за хвост и тащит в нору.

- Ох, - Кузовлев всплеснул руками, стукнул ладонями по столешнице и расхохотался. Пётр тоже улыбнулся, представив такую картину.

- Вот ржёте, как жеребцы, а сами-то не видали! - Крикнул Иваныч, ещё больше распаляясь.

- Зачем же за хвост, Иваныч? – уточнил Пётр.

- Так, это… чтоб яйцо, значится, не разбить! Вот Грише бы рассказал, он бы понял… – Иваныч сморщился, и заплакал, по-стариковски не стесняясь слёз. – И как же я жить-то без тебя буду?! Гришенька, на кого ты нас оставил? Вот с кем теперь по вечерам беседы вести будем?

- Ну, полно… - Пётр помрачнел.

- Нет теперь Григория Тимофеича, - всхлипнул Иваныч. – Умер Гриша. А ты в Германию когда переезжать собираешься?

- Не поеду я никуда.

- Ты б поплакал, Петруш, - проговорил Кузовлев, - легче будет.

- Да простил тебя отец, не переживай так. Он, отец-то, тебе письмо написал, благословил, - снова вскочил с места Иваныч. – А я, ешкин кот, в реку его обронил, когда на станцию шёл.

Пётр закрыл глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Потом сказал:

- Спасибо, Иваныч, груз с души снял. Больно было, что отец в гневе на меня умер. А я и прощения не попросил. А Германия… тут мы жить будем

Он встал, зашёл в избу.

Перекрестился, прошел в горницу.

Печка с лежанкой. Диван.

Старенький телевизор.

Кухонный стол. Стол обеденный.

Рукомойник в углу.

За окном - бескрайний огород, за ним - лесок…

- Русские мы… - Проговорил Пётр Григорьевич Морозов и, наконец, заплакал.

***

- Так вот, - продолжил первый пассажир, выныривая из воспоминаний, - плакал я тогда сильно, так больно было. Мать-то она тихо ушла, светло. И проститься успел, и поговорить, а отца вот обидел. Да что говорить, винил себя в его смерти, как пожелал ему, так и исполнилось.

- И что, Бог наказал? - Спросили сверху. Из-под одеяла показалась вихрастая голова парня лет двадцати пяти - тридцати. Он сел, стукнулся головой о багажную полку, ойкнул и тут же рассмеялся: - Росту во мне под два метра, я себя в купе чувствую, как в спичечном коробке. - Свесив ноги, он спрыгнул вниз, пригладил руками вихры и представился: - Я Серёга.

Глава 2

- И откуда ты такой вихрастый Серёга будешь? – Улыбка расчертила лицо Петра Григорьевича добрыми морщинками, учёный тоже улыбнулся, не так ярко, как Пётр, одними уголками губ, но из глаз сразу пропала ледяная холодность, он даже стал красивее.

На парня действительно невозможно было смотреть без улыбки, бодрый, подтянутый, в карих глазах неубиваемая вера в справедливость. Такие люди, не смотря на всю сложность мира, никогда не перестают верить в добро. Высокий, жилистый, лицо типичное славянское – не перепутаешь. Он запустил руку в чёрную шевелюру, пригладил вихры.

- Белорус, из Минска буду.

- Хм… больно вы темноволосы для белоруса, - учёный прищурился, разглядывая молодого попутчика.

- Я с Полесья. А мы, полещуки, народ колоритный, - Сергей улыбнулся, устроился рядом с Петром Григорьевичем, прикрыл рот ладонью, зевнул – и снова рассмеялся: - Вот как в детстве бабка научила рот ладонью прикрывать, так как зевну – её вспомню. Это чтобы черти не залетели, - пояснил он. – И каждый раз так смешно становится, а ничего поделать не могу – на автомате рука тянется, привычка с самого детства.

- Привычка дело такое, прилипнет быстро, а отвязаться от неё потом ох как сложно, - Пётр Григорьевич соорудил ещё один бутерброд, протянул его молодому человеку. Тот, в отличии от учёного, отказываться не стал.

- Слушал тут вас сквозь сон, - парень потянулся за огурцом, - так что потом было?

- А что было? То и было, что в Германию ехать отказался, так жена уговорила в Беларусь к её родителям перебраться. Мол, и теплее там, и работа какая-никакая есть. В России вообще тогда плохо было. Я таксовал, чтобы хоть как-то выжить. Сам-то я учитель, труды преподавал в школе. Полгода без зарплаты просидел, плюнул, уволился. Благо, машина была, и в армии шоферил, да и вообще за любую работу хватался, ремонты, сантехника, вагоны разгружать ходил – продуктами платили. Жена давно про переезд разговоры вела, до последнего откладывал, ну вот наладится, думал. А потом смотрю – всё хуже и хуже только становится. Согласился, всё же не чужая страна, как-никак что русский, что белорус – хоть и разные, да братья. А там сначала родители её в Германию уехали, потом Адель с сыном. А я и спорить не стал. Значит, судьба такая. Сам не поехал. И назад не вернулся. А к кому? Отец с матерью умерли давно, куда возвращаться? Так и остался в Беларуси, будто завис меж прошлым и будущим. В одном городе поживу, надоест – в другой переберусь, потом вот возле Новогрудка осел. Работа, дом, иногда женщины разные случались, да всё ненадолго. Потом в церковь стал ходить, вроде на душе легче стало. В конце концов так и ушёл в монастырь. Постриг принять кишка у меня тонка, ну или не готов пока, живу при монастыре трудником. Грех за отца отмаливаю. Порой сомнения одолевают, может зря отпустил жену с сыном, зря сам не поехал? А потом думаю, ну не смогу я в их тесных посёлках жить, будто по линейке разлинованных. У меня душа простора требует, воли. Чтобы вышел во двор, а перед тобой поле пшеницы – глазом не охватить, а за ним лес стеной, и небо – синее, в облаках. Да и на чужом языке с людьми разговаривать, ну не могу – и всё тут!

Он замолчал.

- Всё ты правильно сделал, - сказал учёный. – У нас у всех деревня в крови. В Москве, может быть, по-другому, а в Сибири мы все из деревни вышли. Я вот хоть сам и городской, а всё детство к дедам в Колывань ездил. Это недалеко от Новосибирска, - пояснил, заметив вопросительный взгляд Сергея. – Когда-то знал одного, тоже так вот за хорошей жизнью рванул в Фатерлянд. Хотел назад вернуться, но не успел. Фамилию как сейчас помню: Миллер. Коровы у него лучшие в деревне были… Мы с бабкой у них молоко брали.

- Это точно, - согласился Пётр Григорьевич, - корова в деревне самое главное животное. Это тебе и молоко, и масло, и сметана, и творог, и мясо, в конце концов. Зимой корова - главная печка для домашней живности. В мороз такая красавица стоит вся в инее, а вокруг куры, свиньи, да и прочая животина, если есть, от неё греются. Нет коровы, тяжело и остальной живности зиму перезимовывать.

- Так и я о том. Бабка моя коров у них купила. Хотела одну забрать, пришлось обоих покупать, неразлучные, одна без другой не могли. Помню, бабушка доит коров, а я с кружкой рядом подпрыгиваю. Надоит молочка, процедит и в кружку мне сразу. Эх, хорошо! Я тогда совсем мелкий был, при мне разговаривали, а я ушлый был и память хорошая.

- Почему был, смотрю, ты и сейчас ушлый, - рассмеялся Пётр Григорьевич. – Так что там с коровами?

Миллеровы коровы

У Андрея Андреевича Миллера две коровы было, обе ума необыкновенного. Корова и так животное умное и сообразительное. А уж эти!..Рогами любой засов, любой крючок открывали, в любой огород заходили. И ведь не все, что попадется, съедали. Нет! Только самое спелое, самое вкусное. И не пакостили особо. Так, помнут кое-что. Однажды Надя – жена Андрей Андреевича - пирогов напекла. Поставила на стол и в магазин отлучилась. Домой приходит, двери открыты, пирогов нет. Смотрит, коровья лепёха прямо на пороге зала. Это старшая корова - Зорька - так «отблагодарила».И ведь что характерно: как зашли, как на крыльцо поднялись и как развернулись на тесной кухне – непонятно.

Когда грянула демократия и открылись границы, потянулись советские немцы на историческую родину. Многие уехали. Андрей Андреевич долго крепился. А Надежда, так та сразу засобиралась:

- Там культура, там перспективы, дети выучатся, в люди выйдут, мир посмотрят.

- Надя, ты ведь русская, по-немецки ни в зуб ногой и способности к языкам нулевые, – говорили ей добрые люди.

- Мне язык и не нужен, что здесь домохозяйка, что там буду! – самоуверенно отвечала она.

Словом, уговорила мужа. Начали документы собирать. Собрали. Вызов пришел. Всё добро нажитое распродали. Вопрос встал: что с коровами делать? Надежда было заикнулась, мол, зарезать и мясом продать, но Андрей Андреевич, всегда добрый и покладистый, упёрся.

- Ты что, – говорит, – с ума сошла?!

Пошел по деревне искать покупателей, сговорился с моей бабушкой.

Коровы они как люди – всё чувствуют. Вы видели, как коровы плачут? Я нет - до того дня, как их к нам на двор привели. Андрей Андреевич до сарая своих любимиц проводил, обнял каждую. От нас отвернулся, глаза тайком утёр, идёт, желваками играет.

Уехали. Поселились в Восточном Берлине. Жизнь наладилась. Миллер электриком устроился, Надежда, как и планировала, осталась домохозяйкой. Старшего сына в полицию приняли работать, младший в школу пошёл.

Коровы по старой памяти иногда к бывшему дому Миллеров приходили. Постоят, помычат тоскливо…

Года через два приехал Миллер в гости. На первый взгляд стал эдаким типичным бюргером. Одет прилично, в движениях степенность, говорит важно. Идёт по деревне, вечером, как раз стадо пригнали, мы с бабушкой коров встречать ходили. Увидели его – и к хозяину. Языками руки лижут, мычат. Еле отогнали. Андрей Андреевич, уже не стесняясь, заплакал…

Перед отъездом в гости зашел. Сели с дедом и бабкой за стол, выпили по русскому обычаю.

- Плохо, - говорит, - там. Чужие мы для них. И говорят вежливо, и слова плохого не скажут. А отношение… поулыбаются в лицо и тут же в полицию позвонят, что, мол, лужайку перед домом не обкосил. Эх… А так Берлин, конечно, город красивый и разный очень, будто из кусочков состоит, как мозаика. В музеи походили. Есть что посмотреть. Но… осси - восточные немцы - те считает, что мы - СССР - их республику предали. Продали Западу за двести пятьдесят миллионов дойчемарок. Вовка, младший, никак с местными сойтись не может. Дерётся в школе. Домой просится.

Миллер писал дедам моим, а они с компьютером совсем не дружили, я только и читал им письма. Последнее как сейчас помню: сначала Миллер рассказывал о своём житье-бытье, а в конце приписка: «Может быть, скоро свидимся. Домой собираемся с Вовкой. Как там наши коровы?»

***

- И что? Вернулись? – спросил Сергей.

- Нет, не успели. Пришёл Андрей Андреевич в свой дом в пригороде Берлина, сел за стол и умер. Инфаркт миокарда. А потомки его коров до сих пор живут в Колывани. Их, кстати, так и называют: Миллеровы коровы…

- Вон оно как бывает! Люди, они как деревья. Иной раз смотришь, ничего у человека не получается, а переедет – и жизнь наладилась. Деревья так же, почва не подходит – плодов не будет. Видно, не та почва была в Германии для Миллера…

Глава 3

Пётр Григорьевич помолчал, потом посмотрел на вихрастого парня и предложил:

– Серёжа, ты бы поел, скоро Омск, минут пятнадцать стоянка будет. Выйти можно, ноги размять.

- Я ноги на Алтае хорошо размял, - рассмеялся молодой человек, - в горах. До сих пор гудят. До Кунгура отдыхаю, а там второй заход. Хочу ещё Кунгурскую ледяную пещеру посмотреть. Да и сам Кунгур город очень интересный, старый.

Парень встал, дотянулся до рюкзака, похлопал ладонью по тугому боку.

- Понятно, туризм дело хорошее! – хмыкнул Пётр Григорьевич.

- Григорьич, я прямо жду от тебя продолжение: «богоугодное». – Сергей рассмеялся.

- Хорошее дело, но, замечу, затратное, - сказал учёный, - я вот в интернете всё время читаю, что белорусы бедно живут. Недавно ролик смотрел, старики милостыню просят. Кажется, в Минске дело было. Слышал об этом?

Сергей рассмеялся, звонко, заливисто.

- Не только слышал, но и живу там. И старика этого я знаю. Мой сосед. Там такая история забавная приключилась, слушайте!

Клад

День летний, жаркий. В воскресенье у фонтана с утра людно, визжат ребятишки, бегают, ловят руками брызги. Родители сидят на скамеечках под ивами, мамы часто с мороженым, папы с газетой или телефоном. Бабушки, отрывая взгляд от вязания, строго смотрят, чтобы чадо не упало в воду или не влезло на дерево. Но это в выходной.

Сегодня понедельник, тихо и пусто, до вечера точно не будет отдыхающих. Люди спешат по делам, на работу или с работы мимо фонтана, по выложенной каменной плиткой дорожке, вдоль металлического забора, ограждающего клумбу. Забор невысокий, метр двадцать или чуть ниже, сделан только для того, чтобы дети не выбегали на проезжую часть.

Кособоко прислонившись к заборчику, на жаре стоит дед. Тросточка повешена на сгиб локтя, рука протянута за милостыней. И подают. Старый, немощный, но на попрошайку не похож – опрятный, одежда чистая, глаженая. Когда ему подавали, он слегка склонял голову и, тяжело вздыхая, говорил: «Благодарствую, добрый человек», и клал мелочь, а чаще купюры, в карман лет сто назад вышедшего из моды пиджака.

Об этом старике писали в интернете, даже был ролик. Я тоже читал о нём в Фэйсбуке и в Одноклассниках. На видео дед не мог вспомнить, где он живёт, как его зовут, и кто он такой. Под видео шквалом комментарии, мол, до чего довели страну – пенсионеры побираются! Потом кто-то написал, что дедушку якобы устроили в дом престарелых. Я не следил за судьбой старика специально, просто, когда видео с ним в главной роли попалось мне на глаза второй раз, взял сотовый и позвонил его сыну. Старик жил со мной на одной площадке, и я точно знал, что он не бедствует.

Деду семьдесят восемь лет, зовут его Евгением Фёдоровичем, сына он назвал Фёдором, был ещё внук, согласно традиции, названный в честь деда Евгением. Пенсия у старика хорошая, сын тоже ежемесячно перечислял деньги отцу – помогал. И номер его телефона появился у меня в контактах не случайно: Фёдор Евгеньевич ещё три года назад зашёл ко мне с просьбой, если что-то с отцом случится, сразу звонить. Но сам к отцу в гости не приходил, праздники тоже старик встречал в одиночестве. Я знал, что уже много лет они в ссоре, была какая-то тёмная история, но в подробности не вдавался: «здравствуйте» и «до свидания» - пожалуй, все слова, которыми получалось перекинуться с нелюдимым соседом. Хотя после того, как сын всё-таки приехал и лично забрал отца с его «поста» у фонтана, я осмелился спросить, почему старик стал побираться? Федор Евгеньевич сердито ответил: «А чтобы мне жизнь раем не казалась!»

Через пару дней после этой истории к соседу приехал внук, Женя, парень лет двадцати. Я привычно здоровался, но ближе познакомились через неделю - застал его за разгрузкой фургона со стройматериалами. Наблюдая, как он пыхтит, пытаясь в одиночку втащить рулон линолеума на пятый этаж, предложил помощь. Евгений, не в пример деду, оказался парнем контактным, разговорчивым:

- Почему с отцом не общается? Да там вообще непонятно. У деда шкатулка пропала с чем-то ценным… Да кто его знает, что в шкатулке было, никто не знает, а дед или забыл, или говорить не хочет. Может, просто шкатулка сама по себе дорогая… Он на отца, тот на деда – ну и разругались. Дед его вообще видеть не хотел. А тут такой скандал с попрошайничеством, знаешь, отец начальник цеха на крупном заводе – и такой позор! На всю страну прославился… А тут я проштрафился, батину машину взял без спроса и утопил в речке… Отдыхать с друзьями ездили… Огрёбся, конечно, не слабо… Ну он меня в воспитательных целях откомандировал к деду. Ремонт сделать, за дедом присмотреть… не, он прав, конечно, мозгами надо было думать. А к деду почему? Сказал, оба меня позорите, так что, найдёте общие темы для разговора.

- Мягкое наказание, - я рассмеялся, но Евгений в ответ вздохнул:

- Ты деда не знаешь. У него ни встать, ни сесть, ни воздуха полной грудью вдохнуть.

- Почему?

- Ну так а вдруг много надышу – и весь воздух кончится? - Он невесело усмехнулся. – Вот мы сейчас с тобой лоджию забьём обоями и прочим, а, думаешь, он разрешит ремонт сделать? Нет! Он на чёрный день оставит и даже прикасаться запретит. Он и про ремонт отцу напел, чтобы я на лоджию выходить перестал. Я там кофе обычно утром пью. Пил…

- И правильно, давно надо было прекратить это безобразие, - Евгений Фёдорович-старший стоял на площадке у открытой двери и слышал жалобы внука. Он посторонился, пропустив нас в квартиру, и тут же захлопнул дверь, закрыв её на все замки. – Коооо-фа он пьёт, - протяжно передразнил внука дед, - чашечку коооо-фа… Знаешь, как его пьёт? Ставит полный чайник, кипятит, потом заварит вот такую финтюльку, - старик провёл ногтём большого пальца по кончику указательного, - с напёрсток, палец оттопырит и полчаса по глоточку швыркает! Чашка малюсенькая, а чайник полный кипятит… А сколько потом за газ платить, ему не интересно…

- Дед, ну не стыдно? За твой газ отец мой платит, а заодно и за воду с электричеством.

- Стыдно в чужом кармане деньги считать, - отрезал старик. – Это ты в отца такой. Тот вот тоже погостил у меня, и шкатулка пропала. Чего ждать от внука? Что пропадёт?

- Сундук с деньгами, - огрызнулся внук. – Распечатывай давай свой сейф, выпускай нас.

Дед ничего не ответил, медленно открыл все пять замков и распахнул дверь, сам при этом встал на пороге так, что пришлось протискиваться мимо. Только мы вышли, как снова загремели замки.

- Вот так всегда, - пожаловался Евгений-младший. – И, представь, ключей у меня нет. Не даёт ни в какую! Приходится звонить, стучать, ждать, потом выслушивать о себе много лестного…

Признаюсь, меня удивило повторное появление Евгения Фёдоровича у фонтана. Обычно профессиональных попрошаек знают, их в Минске немного, и в основном «гастролёры»: останавливаются транзитом из Киева в Москву, или из Москвы в Латвию. Да кто знает, какими маршрутами кочуют мошенники? Но те, кто действительно попал в затруднительное положение, очень скоро пропадают с улицы. Как правило, подключаются все: местные власти, социальные службы, волонтёры. Они подыскивают работу и жилплощадь тем, кто нуждается, пожилых устраивают сначала в больницу, пока отзовутся родственники, потом – если таковых нет – в дом престарелых. Здесь был другой случай, и даже мне, соседу, непонятно упорство этого совсем не бедного человека.

- День добрый, Евгений Фёдорович! Проводить вас домой или сразу звонить сыну?

- Не надо, - ответил старик, - меня уже человек пять на телефоны зафотографировали, – он посмотрел на часы, - через час сын сам прибежит, как миленький. А проводить - проводи, торт купить надо. Поможешь донести?

Торт он выбирал долго, зашли в один магазин, потом в другой, и только в третьем старик удовлетворённо хмыкнул:

- Вот этот! Всю коробку взвесьте, - обратился он к продавщице отдела. – Ко мне сын сегодня приедет, - это уже в ответ на мой вопросительный взгляд, - мириться буду.

После таких слов задумался, как напроситься в гости: признаюсь, любопытство просто сжигало меня! Я переехал три с половиной года назад, после развода с женой, в однокомнатную квартиру и долгое время думал, что квартира напротив пустует. С остальными соседями сильно не сошёлся. Да и некогда было, работа занимала почти всё время. Но сейчас уволился со старого места и пока искал новое, был свободен, иначе вряд ли бы вообще узнал о попрошайничестве старика и о его родственниках. Но напрашиваться не пришлось, старик сам пригласил меня.

Внук Женя встретил нас едва не с объятиями:

- Ну наконец-то! Дед, ты где был так долго? Я уже не могу!!! Ну что там у тебя? – Он подпрыгивал, как маленький ребёнок перед распаковкой новогодних подарков.

- Осади, неслух, - с напускной строгостью сказал Евгений Фёдорович-старший. – Погоди, сейчас отец твой приедет, и всё расскажу.

- Представляешь, нашли шкатулку! – Женя сделал круглые глаза, соединил руки и развёл ладони: - Вот такая, побольше теннисного мяча, круглая, с камешками и замочком. Знаешь, как нашли? Дед ругаться начал, когда я обои со стен содрать решил, да рассердился так, что по стене кулаком стукнул. А кулак, представляешь, сквозь обои в стену провалился. Ну мы бумагу оторвали, а там что-то вроде ниши – так, пары кирпичей нет на месте. Ну и шкатулка в тайнике, под обоями. Дед расстроился. Представляешь, он сам туда шкатулку положил, и никто не знал, что под обоями тайник есть, а потом новые пять лет назад наклеили, да видно маляры поленились старые содрать, не заметили. А дед думал, что стащили шкатулку, ну кто же мимо такой красоты пройдёт? Из-за этого и поругались с отцом. Что тот чужих людей в квартире оставил, а его не разбудил. Вот уже второй час прыгаю, дед не разрешил открыть, а мне интересно до жути. Как думаешь, что там может быть? Драгоценности? Или золото?..

- Кто знает, - я пожал плечами, - может, медали, может ещё что.

Фёдор Евгеньевич действительно примчался быстро. Только успели расставить блюдца и вскипятить чайник, как зазвенел дверной звонок.

- Федя, заходи, - приветствовал его отец, - я тут твой любимый торт купил, графские развалины…

- Это на него ты деньги у фонтана клянчил? – сердито спросил сын.

- Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон, - примиряюще ответил старик. – Ты прости меня, Федь, не прав был.

- Нашёл что ли?

- Нашёл. Женька, тащи находку!

Того просить два раза не надо, миг – и на столе круглая, инкрустированная перламутром, шкатулочка, размером чуть меньше заварочного чайничка, стоящего рядом.

- Из-за неё ты так сердился? – Хмыкнул сын. – Даже предположить не могу, что ты там хранишь, что из-за этой вещицы ты со мной пять лет не разговаривал?

- Там, сынок, самая дорогая для меня вещь, - ответил Евгений Фёдорович, торжественно снимая с шеи цепочку с ключиком.

- Понятно, что очень дорогая, раз столько лет ключ на шее носишь, - прокомментировал внук, горящими глазами пожирая шкатулку. Даже я, посторонний человек, затаил дыхание, пока старик медленно, наслаждаясь вниманием, открывал замочек. Крышка с щелчком откинулась и…

И нашим взорам предстала розовая вставная челюсть! Я замер, забыв закрыть рот, внук Евгения Фёдоровича рухнул обратно на стул, прикрыл лицо ладонью и театрально-громко простонал: «Зачем так жестоко!», а сын – солидный человек в строгом костюме и при галстуке – громко и, неожиданно тонко, взвизгнул.

- Батя, ну что ты не сказал? – Сквозь смех спросил он отца. - Я бы тебе пять штук таких сделал!

- Пя-аать… - скривившись, проворчал Евгений Фёдорович. – Да хоть десять, а всё не то! - Он бережно, будто великую ценность, вытащил протез из шкатулки, не по-стариковски резво метнулся к раковине и, сполоснув под краном, вставил в рот. - Пять штук, как же… - проворчал старик, - я их семь сменил за это время – и ни один не подошёл. Ну вот не то, и всё тут! А этот… этот как родной сидит!

Он подмигнул нам и широко, зубасто, улыбнулся.

***

С удовольствием посмеялись.

- Станция. Сколько стоянка будет?

Владимир взял планшет:

- Называевск. Ничего интересного. Небольшой городок, вокруг дачи, пол Тюмени здесь огородничает. Стоянка две минуты.

В купе вошла суровая женщина и обвела попутчиков строгим взглядом. Мужчины подобрались, засуетились, предлагая место на нижней полке.

- Мне недолго ехать, До Тюмени час с небольшим. Тут, с краешку посижу.

- Новый человек – новый разговор. В гости или из гостей?

Прямая, сухая женщина, крепкая, даже старухой её не назовешь. Она не жаловалась, просто рассказывала про свою жизнь. А жизнь её мотала и крутила. Из шести детей в живых остались только она и старший брат. Старший брат выучился в военном училище, пятнадцатого мая сорок первого года получил два кубика в петлицу, и был оставлен преподавать.

- Какой он приехал красивый, гордый. Мне тогда десять лет было, но я до сих пор помню. Последнее письмо пришло в начале июля, направлен был под Житомир с ротой курсантов – и всё. Больше ни весточек, ничего. Только после войны разыскали моих родителей бывшие курсанты и рассказали, как было. В первом же бою их накрыла немецкая артиллерия, осталось в живых едва ли треть роты. Немцы окружили, взяли в плен, ну и Василия кто-то выдал. Сказали, что он командир. А он и не думал снимать комсомольский значок. Гордый был, настоящий. Расстреляли его. Многие тогда и партбилеты закапывали, и Родину предавали. После войны я за своего Василия замуж вышла. Совсем молодая, шестнадцать лет было. Вместе на заводе проработали, двоих детей вырастили. В начале восьмидесятых дали нам участок. Тогда совсем крохотные были, по четыре сотки давали. Домик построили – небольшой, но в два этажа. Каждому по комнате, у детей на втором этаже, у нас на первом. Тут слепнуть начал мой Василий, глаукому у него обнаружили. В Чебоксарах у профессора Фёдорова полечился, вроде лучше видеть стал. А тут перестройка началась. Дача шибко выручала, когда денег не платили, детям зарплату, а нам пенсию. А потом дачную амнистию объявили. Я и говорю своему, давай приватизируем. Он ни в какую, это и так наше. Сами построили, на свои деньги и амнистировать меня не надо - я ни каких законов, говорит, не нарушал. Ещё добавил, что в садоводческое товарищество по закону вступал – по-нашему, советскому закону. Придут отбирать, так надо просто керосином облить, да и поджечь всё. Я его не послушалась, очень уж по телевизору красиво рассказывали. Столько коридоров обошла, столько денег выложила. И вот, всё оформила. А моему всё хуже и хуже становится. Совсем он ничего не видит. Тут льготы от правительства вышли, бесплатно зрение полечить лазерным оборудованием. Ну, он и полечил – у нас, в больнице. Совсем видеть перестал, и боли адские головные начались. Через две недели его и не стало. Схоронила я его, а тут мне из налоговой повестка приходит. Платите, говорят, за недвижимость, и не мало. Следом из БТИ комиссия. Давайте, мол, обмерим ваш объект недвижимости. Ну, приехала я на дачу, обошла всё. Крепкая дача. Соседей позвала. Говорю, у вас тут строения рядом, вы смотрите, чтоб не загорелось. Керосином облила и подожгла. На следующий день приходят обмерять объект недвижимости, а его нету – сгорел весь. Ну, а на земле я всё равно работаю, и уж её-то у меня никто не отнимет. А вот и моя станция.

Встала и пошла, сухая, прямая и очень решительная.

Мужчины долго молчали после её ухода.

- Да, перемены принять сложно, особенно, бессмысленные перемены, - нарушил молчание Владимир. – Я вот смотрю на многих стариков и порой ясно вижу, что они до сих пор в СССР живут.

- Те, кто войну пережил, другие совсем, не чета нам. У них стержень в характере стальной, - Пётр Григорьевич вздохнул. – У меня батя такой был, несгибаемый, цельный…

- Григорьич, вот прямо жду, сейчас скажешь: «Нынче молодёжь не та пошла», - Сергей усмехнулся.

- Не скажу, - он улыбнулся. – Я вот что о современной молодёжи думаю…

Но продолжить ему помешала открывшаяся дверь купе.

Глава 4

Вошла женщина, совершенно не похожая на недавнюю попутчицу. Седая, улыбчивая, на вид лет семидесяти, но, как потом выяснилось в разговоре, гораздо старше. Кокетливая шляпка, перчатки, красиво уложенные волосы. Платье не по возрасту модное. Такими обычно бывают жёны военных, учительницы, всю жизнь проработавшие в школе, отставные актрисы. Как выяснилось потом в разговоре, Лия Викторовна действительно была женой военного в отставке. Направлялась в Екатеринбург, к дочерям. Разговаривать с ней было интересно, с мужем объехала почти весь бывший Союз, побывала и в Чехословакии, и в Германии. Когда заговорили о Беларуси, Лия Николаевна оживилась:

- Там моё детство прошло, как раз в войну.

- Война тема тяжёлая, - заметил Владимир.

- Тяжёлая – не тяжёлая, а детство всегда светлое. Так получилось, что мы с сестрой оказались в Минске перед самой войной. Отец в Москве, в Мосэнерго работал. Перевели в Белоруссию… Беларусь, - спохватилась она. - Никак не привыкну. Десятилетиями одно слово на языке, а теперь по-другому называется страна. А привычка, считай, вторая натура, вот и одёргиваю себя постоянно. Как сейчас помню самый счастливый момент моего детства – день освобождения Минска и партизанский парад…

Фотография мамы

Город гудел, празднуя победу. В Минск прибывали всё новые и новые отряды партизан. На улицах яблоку негде упасть, всюду толпы людей, впервые, после долгих лет оккупации, счастливых, улыбчивых. В открытые окна маленького домика на Золотой Горке врывались крики, звуки гармони обрывки песен и просто шум. Вся людская радость сливалась в многоголосое гудение, мощной волной прокатывалась по комнатам, добавляя восторгов и без того возбуждённой Леночке. Она подпрыгивала от нетерпения и торопила старшую сестру:

- Лия! Ну скоро уже? Ну ты меня уже целых сто лет расчёсываешь! Пойдём встречать маму! Сегодня же все вернутся. И мама! Мама же вернётся? - В синих глазах девочки появлялся страх, но тут же пропадал, уступая место восторгу: - Она обязательно вернётся! Она же говорила, что любит нас и всегда будет с нами!

Старшая девочка молча доплела косу, закрепила выбившиеся чёрные прядки и, довольная результатом, улыбнулась: если бы Леночкину энергию так же можно было бы собрать в косу, как её буйные кудри — хотя бы ненадолго...

- Я же красивая? Да? Я же понравлюсь мамочке? Ну Лия, Лия, скажи же?!

Лия обняла сестрёнку, поцеловала. Потом, по-взрослому одёрнув ей юбку и поправив пуговицы на кофточке, ответила:

- Леночка, иди, умойся, чтобы личико чистенькое было. А то мама приедет, а ты такая замарашка.

- Я сейчас, я быстро! – взвизгнула Леночка и понеслась к умывальнику.

А Лия осталась сидеть на полу, там, где только что одевала младшую сестру. По щекам текли слёзы, но девочка не замечала их. Ей было тринадцать лет, и у неё были взрослые глаза. И сейчас она не слышала плеска воды, в ушах гремели выстрелы, мелькали деревья на обочине, сердце колотилось где-то в горле...

- Мама...

Она бежала, долго бежала за телегой, на которой везли её мать и ещё трёх девушек. Полицай поднял винтовку и прицелился, но немец не дал застрелить девочку:

- Партизанен! – сказал он, с опаской взглянув на лес. – Нихт!

- Лия! Иди назад! К Леночке! Лия! Ты старшая! На тебе ответственность! У тебя сестрёнка, иди к ней! – кричала мама.

Полицай ударил женщину прикладом, чтобы умолкла.

Лия споткнулась, упала, и не смогла больше подняться. Ведь она пробежала почти три километра, стараясь увидеть, или, хотя бы, услышать в последний раз маму. Где-то там, в глубине своего детского сердечка она знала, что всё, что мамы больше не будет, что её сейчас убьют.

Дорога повернула направо, ветви алычовых деревьев, усыпанные красными ягодами, заслонили телегу. Раздались выстрелы – они до сих пор звучат в её ушах – четыре. Четыре выстрела…

- Лия! Я умылась! Пойдём встречать маму? Ты это чего? - маленькая для своих семи лет, худенькая, Леночка запрыгала на одной ножке, но запуталась в подоле большого, не по размеру, платья и упала. - От радости же плачешь? Что маму увидишь, да? Ну скажи же, да?!

- Да-да, дорогая, от радости, - прошептала Лия, вытирая слёзы, и с жалостью посмотрела на малышку, подумав, что вряд ли сестрёнка помнит лицо матери, ведь ей было тогда, в сорок первом, было всего четыре года. И нет ни одной фотографии, ничего не осталось. Чужой дом, чужая, не по размеру, одежда. Она вздохнула — тяжело, по-взрослому. Как сказать семилетней крохе, что мама умерла? Она не могла сделать этого тогда, не может и сейчас. Ни она, ни отец, нашедший их с таким трудом.

Советские войска вошли Минск третьего июля. Пока слышались выстрелы, девочку удавалось удержать дома, но недолго — дня два-три. Каждый день она наряжалась и шла встречать маму. Десять дней сёстры бродили по окрестным улицам, всматриваясь в лица женщин, и Лия порой тоже ловила себя на мысли: «А вдруг?!»... Надежда вспыхивала и тут же гасла: мама умерла. Её расстреляли там, за теми деревьями, и теперь всегда алые ягоды на алыче кажутся ей брызгами крови...

Лия встала, подтянула длинный подол взрослого платья и туго затянула поясок. Посмотрела на протянутую ладошку Лены и с большим трудом улыбнулась:

- Ну что ж, пойдём встречать маму!

До улицы Советской от их дома всего метров триста, но шли медленно. Леночка так и норовила вырвать ладошку из руки сестры и унестись вперёд. Она заглядывала в лица проходивших женщин, не переставая шептать: «Мамочка... мамочка... мамочка»...

Лия молчала, вспоминая то время. Отец тогда был в Москве, его вызвали в столицу по работе перед самым началом войны, буквально за неделю. Мама тоже не всегда была рядом, работала в самом Наркомате.

Бежали из Минска, когда пришли фашисты. Ночью, на телеге — третьей в длинном обозе беженцев. Надо было добраться до лесопилки, а там их должны были встретить свои, партизаны. Не успели, на лесопилке уже хозяйничали немцы. Часть беженцев решила возвращаться в Минск, но мама и ещё несколько женщин продолжили путь – дальше, в лес. Лия слышала, что маме обязательно надо передать что-то партизанам, что от этого многое зависит. Они дошли до брошенного хутора и остановились в большом, длинном белорусском доме. Восемь женщин и одиннадцать детей – места хватило для всех. Надеялись пересидеть в лесу до прихода партизан. В одну из ночей Лия сквозь сон слышала, что приходили какие-то люди, и на следующий день в доме появилась мука, другие продукты. Испекли лепёшки, приготовили вкусный обед. Лие было весело. Пока Леночка играла с малышами, они с мамой сходили в лес, набрали грибов и ягод.

- Вечером напечём пирожков, - пообещала мама. – На дорогу.

- На какую дорогу, мам? Мы поедем к нашим, да? За нами придут партизаны?

- Да мало ли какая дорога случится, - уклончиво ответила мать.

Но вечером был бой. Все лежали на полу, свистели пули, со звоном осыпались стёкла. К утру бой стал удаляться, мать сказала, чтобы держались все вместе, и что придётся уходить срочно. Но не успели даже одеть детей, как нагрянули с обыском. Лия увидела, как мать сунула что-то под тумбочку, покосившуюся, с оторванной дверцей, стоящей наружу пустыми полками. Немцев двое — офицеры. И полицаи, их Лия не считала. Обычные люди в обычной одежде, только на рукавах белые повязки и короткие карабины на плече. Они говорили на русском, вставляя белорусские слова, и Лия не понимала, как же так? Они же тоже наши? Они же тоже жили в нашей стране и были комсомольцами? Или даже коммунистами? Офицеры сидели на стульях, полицаи перетрясали вещи. Всё время, пока длился обыск в этой комнате, девочка видела, как напряжена мать, и как только фашисты вышли в другую, она показала на тумбочку и шепнула:

- Сохрани! Что бы ни случилось, сохрани их.

- Мама, а что может случиться? – спросила девочка.

- Ничего, дорогая, ничего. Всё будет хорошо!

Раздался крик одного из полицаев:

- Посмотрите, герр офицыр! Тут продукты. И мешок армейский.

- Мешок? Я же его выбросила... – прошептала мать, с ненавистью глядя на вошедших фашистов. – Лия, Лия, что бы не случилось, сбереги Леночку, она маленькая!

- Мама! – крикнула девочка, бросаясь за ней, но одна из женщин - Клавдия схватила её за одежду:

- Стой, нельзя!

- Пусти! – рыдая, кричала Лия, глядя, как подвода, на которую посадили её маму, ещё двух женщин и девочку-комсомолку, выезжает со двора.

- Ай, что делаешь?! – воскликнула женщина, потирая укушенную руку, но Лия уже выбежала со двора вслед телеге, увозившей маму…

- Лия! Это же пушки стреляют? - Взвизгнула рядом Леночка, вырывая сестру из воспоминаний. - А сколько будут стрелять? Много раз?

- Четыре... - машинально ответила Лия.

- Как четыре? Больше! Смотри вон, сколько их стоит! Больше четырёх!

Но у Лии в ушах гремели не праздничные залпы пушек, а те четыре сухих щелчка, те четыре резких звука заглушали и шум парада, и звуки музыки, и щебет сестрёнки.

Четыре выстрела...

- Не надо! Мамочка! – кричала она, тогда толком не понимая, что именно происходит. Не хотела понимать. – Мама! Верните мне маму...

Она не помнила, сама ли потом добрела до хутора, или же её нашёл кто-то из оставшихся женщин. Неделю провалялась в горячке в бреду, всё звала маму. Маленькая Леночка сидела рядом и плакала. Женщины и дети ушли дальше. С сёстрами осталась Клавдия, которой Лия рассказала о документах. Переменившись в лице, Клавдия подбежала к тумбочке и, плюхнувшись на колени, нащупала свёрток. Отдуваясь, грузно, но очень быстро поднялась, бросила их в печь, чиркнула спичкой.

- Ты что делаешь, это же мамин партбилет! - Закричала Лия, кинувшись к печи. Но Клавдия, несмотря на грузную фигуру, оказалась проворней ослабленной болезнью девочки.

- Ты нам всем смерти желаешь? - Со страхом в голосе прошипела она, вытаскивая рыдающую Лию из кухни. А в печи горела единственная мамина фотография...

- Мама... - прошептала Лия, прощаясь с последней надеждой…

Она посмотрела на колонны партизан: может быть, сейчас мимо идут те, кто передавал маме продукты и должен был прийти за ними? Не все же погибли тогда, в том бою? Раздался смех: среди бойцов потешно вышагивала важная коза, украшенная немецкими наградами. Лия улыбнулась и не сразу поняла, что рука её пуста, что младшей сестрёнки рядом нет. Та неслась вперёд с громким криком:

- Мама! Мамочка!!!

- Лена! - крикнула старшая сестра, рванувшись следом. И замерла: женщина в гимнастёрке и юбке, с медалью на груди, подхватила малышку и, прижав к груди, заплакала.

Не веря своим глазам, Лия прошептала:

- Мама?..

Потом, уже дома, вечером, когда все сидели за столом: тихая, не верящая своему счастью Лия, ни на минуту не умолкающая Леночка, серьёзный папа и добрая, ласковая мама, она спросила у младшей сестрёнки:

- Леночка, а как ты узнала маму? Ты же была совсем маленькой?

- А вот, - сказала Леночка, вытаскивая из-за пазухи мамин партбилет, обгоревший по краям, но почти целый. - Остальные горели, а этот был сверху. Я его из огня выхватила, когда злая тётька тебя из кухни тащила. Я его берегла. Ведь там мамина фотография. Я даже тебе не показывала, вдруг ты кому-то ещё скажешь. Я потихоньку смотрела на маму и ждала, ждала. Мамочка, ты же нашлась, потому что я тебя ждала? А почему вы все плачете? От счастья же, да?

***

- Леночка умерла давно, лет десять назад. Я к ней на могилку часто езжу. Ухаживаю, цветы сажаю, разговариваю с ней. Я ведь старшая, на мне ответственность. – закончила свой рассказ Лия Викторовна.

Глава 5

Пётр рванул дверь купе и быстрым шагом направился в тамбур. Владимир, извинившись перед дамой, тоже покинул компанию.

- Вот вроде я серьёзный мужик, - сказал Пётр Григорьевич, увидев попутчика, - а не могу, пока слушал, едва не плакал, так душу рвёт.

Он тайком утёр слёзы.

Владимир вдруг спросил:

- Может, зря ты в монахи не пошёл? Не от мира сего ты человек.

- Может и зря. – Пётр Григорьевич вздохнул. – А, может, и не зря. Тут на всё воля Божья. Он человека считай каждый день перед выбором ставит. А у меня выбор сложный. Видишь ли, Владимир, тут, как сейчас принято писать в интернете, всё сложно.

- Женщина? – Догадался попутчик. – Так в чём сложность-то? Совет да любовь, как говорится.

- Я вот слушал про фотографию, смотрел на Лию Викторовну – у неё душа живая, светлая. И человек она светлый. А иной раз горе душу вымораживает так, что вроде и нет её, была да вся вышла. Я, когда свою Нину первый раз увидел, внимания даже не обратил – будто пустой человек, вроде всё на месте, а лицо как маска. А потом она на меня глаза подняла, а в них столько боли плескается, мне будто ножом по сердцу полоснули. Я к ней и так, и эдак подступиться пытался – никак, ни в какую не подпускает. Потом уже, после церкви как-то разговорились. Это лет пять прошло с того дня, как увидел её. Сейчас в гости иногда заглядываю, какую мужскую работу сделать, помочь чем. Чаю попьём, обедом накормит – на том и всё. Я на могиле отца стоял, рассказывал ему про Нину. Совета просил.

- Так что мешает? Женщина, как я понял, одинокая. Дети, судя по твоим словам, если есть, то взрослые.

Пётр Григорьевич немного помолчал, посмотрел в окно – проносились огоньки посёлков, мелькали машины на шоссе.

- Жизнь, Володя, она на самом деле очень быстрая, и мчит как этот поезд. Кто-то сел в него, в мягком вагоне едет, кто-то в плацкарте устроился, а кто и в общем, в тесноте ютится. Есть те, кто не успел, опоздал, на месте остался. А кто-то бывает и под колёса попадёт. Вот я на Нину свою когда смотрю, всё удивляюсь, размазала её жизнь-то, вчистую, будто поездом раскатала. Другой бы не выжил, а выжил бы, человеком бы не остался. А эта со стержнем внутри, стальным. Но виноватой себя чувствует, всегда виноватой – из-за дочери…

Старые письма

Октябрь баловал теплом, в этом году бабье лето задержалось. Осенние листья падали дождём и Новогрудок будто укутало золотым покрывалом. Света с удовольствием пробежалась с сыном по кленовым листьям, которые не успели смести дворники.

- А меня воспитательница стыдила, - вдруг сказал Ванечка.

- И за что же?

- За сказку. Я сказал, что волка надо было закидать снежками сразу, в первом домике. Тогда бы не пришлось от него бегать и поросята быстро бы решили проблему. Быстро и конструктивно.

Светлана взъерошила густые русые волосы сына и, стараясь быть серьёзной, спросила:

- Если всё будет быстро и конструктивно, как ты говоришь, то скажи, о чём тогда книжки писать?

- О девочках! – ответил Ванечка и, всплеснув в восторге руками, рванулся вперёд – за женщиной, которая вела за руку малышку лет пяти. Девочка в белой курточке, белых ботиночках и с белыми бантиками на длинных косичках.

- Привет! – закричал Ванечка, догоняя их. – Какие у тебя великолепные косички, - он протянул руку потрогать бантик, но девочка отшатнулась и показала ему язык. – Смотри! Смотри! Вертолёт летит! А ты знаешь, что самолёты летают выше вертолёта и могут летать в безвоздушном пространстве?

- Фи… - сморщилась девочка.

- А выше уже космос, а в космосе летают космические корабли, вот! Представляешь, до самых звёзд!!!

- А у нас гуси, утки, куры и коза, нам некогда на звёзды смотреть, вот, - важно ответила малышка, снова показала приставучему мальчишке язык и отвернулась.

Свете было и забавно наблюдать, и в то же время жалко сына – девочку совершенно не впечатлила его эрудиция. Ванечка гордился тем, что он умный, сам он говорил – я как папа. Папа сейчас был на работе, а Светлане через час на автобус – ехать в Гродно. Сессия. Она сегодня забрала сына раньше из детского сада, чтобы передать матери, месяц поживёт в деревне, пока дочь учится, а зять работает.

- Какая-то неправильная девочка, - проворчал малыш. – Бантики красивые, а сама только про гусей разговаривает. Ну что в гусях интересного?!

- Не все, такие умные, как ты, - Светлана рассмеялась, - не расстраивайся, найдёшь такую, которой нравятся звёзды.

- Пойдём к маленьким домикам? Я хочу стать Гулливером! Я когда там стою, мне всегда кажется, что сейчас из домиков выйдут лилипуты. Как в мультфильме!

- Не сегодня. Нас бабушка уже на автовокзале заждалась. Кстати, у неё тоже гуси есть. Сейчас куплю сигарет и бегом на автовокзал.

Она подошла к киоску, положила купюру, назвала марку сигарет. Ванечка насупился, подёргал её за руку. Светлана присела рядом.

- Ты чего?

- Нам в садике говорили, что курить вредно, от этого люди умирают, - он нахмурился и вдруг прижался к матери:

- Мамочка, моя милая мамочка, я так тебя люблю, а ты куришь!

- Вань, ну ты что? Все курят и никто не умирает, - чтобы сгладить неловкость, Света перевела разговор на другую тему:

- А как ты отнесёшься к шоколадке?

- Хорошо отнесусь! – обрадовался Ванечка.

Шоколадки хватило ненадолго, и остаток пути Ванечка не умолкал. Про сигареты оба забыли, обсуждая важные для шестилетки темы.

- А почему вода в море солёная, а в реке нет?

- А зачем феям молочные зубы?

- Сколько лет деду Морозу?

- А когда змея кожу меняет, где она новую берёт?

- А почему глаза не бывают фиолетовыми?

- А планета Фикус-Крокус на самом деле существует?

- На самом деле. Вот приедем в деревню, я тебе и фикус покажу, и крокус! – бабушка обняла внука, поцеловала его. – Заговорились, мимо прошли. А уже посадку объявили. Иван, попрощайся с мамой, и вперёд!

- Навстречу приключениям? – прищурился Ванечка, искоса глядя на бабушку.

Бабушке Нине было шестьдесят пять лет, и «приключений» для внука она не жалела. Ворчала порой на дочь и зятя, что мальчик растёт не по годам серьёзным, что у ребёнка должно быть не только развитие, но и детство, и баловство. Но втайне Нина Ивановна гордилась тем, что внук умён не по годам.

- У тебя только Ванечка – свет в окошке, - сердце кольнула обида, - хоть бы раз спросила, как у меня дела? – Сказала Светлана и тут же прикусила язык: глупо ревновать сына к бабушке.

Она дождалась, пока усядутся, помахала им рукой, но бабушка с внуком так были заняты беседой, что не заметили её прощального жеста.

Высокого, неопрятного мужчину заметила сразу, едва отъехал автобус. Он прошёл мимо, в двух шагах от Светланы. Выпивши? Или нет? Не разобрала, но лицо у человека было отрешённое, настолько он был погружён в себя. «С утра набрался», - подумала девушка с осуждением. Пьющие люди вызывали у неё омерзение и брезгливость, и с этим ничего не могла поделать, да и не собиралась – в её мире таким не было места, они из другой реальности.

Время до объявления посадки оставалось, Светлана вошла в небольшой зал ожидания. Пусто. Выбрала место у окна. И, надо же было такому случиться, что через минуту на соседнюю скамью присел тот самый прохожий с перрона. Он что-то бормотал, разговаривая сам с собой, и девушка уже хотела выйти, но слово «мамочка», произнесённое неожиданно нежно, остановило её.

- Мамочка, моя милая мамочка, - прошептал взрослый человек тем же тоном, что недавно её шестилетний сын. – Вот бросила она меня, сказала замуж за другого пойдёт. А я плохой человек, я ей сказал, что она вообще никогда замуж не выйдет. Мам, ты бы поругалась сейчас на меня, постыдила бы… Ванечка, сказала бы, нельзя так с женщиной… сказала бы, что помиримся ещё… Я знаю, помиримся, но… Но я зол был. Мы ж с ней семь лет вместе прожили, и вот так выгнать на улицу. Мамочка, зачем ты умерла? Я уже год без тебя живу. А ты мне так нужна…

Сердце сжалось, прекрасное настроение растворилось в чужом страдании. Мужчине на вид лет сорок, высок, широк в плечах, худощав. Волосы с лёгкой сединой, но сильных морщин нет. Глаза серые, будто остановились. Он не пьян, он просто до сих пор не пережил смерть матери, он в горе, поняла Светлана, стыдясь недавней брезгливости: «Это надо так мыслить – штампами? А ещё будущий психолог». Уговаривала себя встать, уйти, но почему-то не могла.

- Мамочка, - горько шептал мужчина, - я сейчас к тебе поеду… на кладбище…. мамочка моя милая…

На миг, на одно мгновенье, на полвздоха Светлане вдруг показалось, что это она сидит на скамье и тоскует по матери – и девушка едва смогла выдохнуть. Не помнила, как сорвалась с места, пришла в себя уже на скамье возле посадочных платформ.

- Нет… Нет-нет-нет! – Бормотала она, стараясь избавиться от наваждения. Трясущимися руками вытащила из сумки сигареты, хотела закурить, но в глаза бросилась надпись «Курение – причина инфаркта» - и серое, больное сердце, нарисованное на пачке... В ушах звучали слова человека с вокзала: «Мамочка моя милая… ну зачем ты умерла…» - так ясно, будто он стоял рядом и горестно шептал. «У моей мамы тоже больное сердце», - подумала Света. Она смяла сигареты и, бросив в урну, прошептала: «Господи… да что же это со мной?»…

Автобус на Гродно уже ушёл, а девушка всё сидела на скамье. Прошёл недавний прохожий, на этот раз с цветами в руках. Теперь он смотрел осмысленно, лицо разгладилось, просветлело.

- Серёга, привет! – окликнули его с посадочной платформы. – К своей едешь? Мириться? Ух ты, какой букет, это ей?

Тот отрицательно качнул головой и сказал:

- Это маме… на могилку…

Из глаз брызнули слёзы и Светлана, вскочив со скамьи, побежала к кассам.

Отношения детей и родителей бывают разными. В детстве мама – самый лучший человек самая любимая и красивая, обиды на мамину строгость проходят быстро, слёзы высыхают мгновенно, стоит только матери обнять и поцеловать малыша. Но, взрослея, ребёнок начинает проявлять независимость, и не все родители принимают это спокойно. Во время учёбы в школе постоянные ссоры в семьях некоторых одноклассников удивляли Свету. Подругам родители запрещали многое: плохо учиться, ходить на свидания с мальчиками, одевать модную, но неприличную, по их мнению, одежду. Светлане не запрещали ничего. Как-то, совершенно случайно, Света услышала разговор матери с соседкой. Та, срываясь на крик, жаловалась:

- Она написала в дневнике: … «мы со Славиком сидели в комнате и разговаривали, а потом зашла мать, заорала и выгнала его»… ты представляешь, «мать» - это какой свиньёй надо быть, чтобы так написать про меня? Нет бы «мама, мамулечка»? И что это такое: «заорала»? Я взяла красный карандаш и подчеркнула всё, что мне не понравилось. И представляешь, эта неблагодарная уже второй день не разговаривает со мной?!!

- А зачем ты залезла в её дневник? – сказала в ответ мать Светланы. – Это же её, личное.

- Ну странная ты, Нина! Должна же я знать, чем на самом деле живёт моя дочь? Ей пятнадцать уже, да упаси Боже, загуляет с кем, что соседи скажут? Как потом людям в глаза смотреть?

Следующий рейс на Гродно не скоро, и Светлана сама не смогла бы ответить, почему взяла билет до Лавришево. Понимала, что всё это эмоции, что всё в порядке, что виделись всего час назад, но ей хотелось увидеть маму. Просто так. Просто ещё раз убедиться, что она есть, что никуда не пропала, что она рядом.

Бабушка Нина… Самая ласковая бабушка для Вани и отстранённая, безразличная мать для неё. Она никогда не запрещала. Ничего. Света училась хорошо, но, если случалась плохая отметка, домой шла спокойно и не понимала одноклассниц, которые рыдали из-за двойки, в ужасе представляя разговор с родителями. Когда подросла, всегда одевалась так, как ей нравилась, ходила в кино с мальчиками, рано начала пользоваться косметикой. И её маме было безразлично, что скажут соседи. И людям в глаза она тоже смотрела спокойно, без стыда за дочь.

Свете порой казалось, что маме безразлична она сама. У них не было доверительных разговоров, дочь не делилась с матерью маленькими девичьими секретами, переживания Светланы, казалось, совсем не интересовали Нину Ивановну. Закончив школу, Света первый и единственный раз в жизни напилась, но мама и тогда не сказала ни одного резкого или осуждающего слова. Светлана не помнила, как пришла тогда домой, как разделась. Утром было плохо, болела голова. И было очень стыдно смотреть на мать. Почему-то хотелось, чтобы та закричала, начала стыдить. Но она молча положила перед дочерью сотовый телефон. Просматривая на видео, как вчера заползала в дом, Светлана готова была провалиться сквозь землю. Вскочила, хотела метнуться из комнаты, но мама усадила её обратно на стул и сказала: «Смотри. Внимательно смотри, как тебя тошнило, смотри, как ты падала. Особенно отметь, какая ты красавица вчера была»… С того дня Света не переносила запах спиртного. И не пила. Ничего. Даже на Новый год не могла себя заставить сделать глоток шампанского.

Бабушка у Светы тоже была. Вот кто не жалел для девочки тепла и ласки! Для Светланки не было большего счастья, прибежав со двора зимой, уткнуться холодным носом в тёплые ладони бабушки. Именно бабуля повела её в первый класс, и первые буквы в тетрадках они писали вместе. Света старалась, сопела и высовывала язык от усердия, выводя ровные палочки и крючочки. Ей хотелось скорее научиться писать, чтобы отправить маме письмо. А пока она рисовала маму, рисовала такой, какой помнила её: прекрасной принцессой, в короне и пышном платье. Или волшебницей. Или балериной. Иногда мама на рисунках была космонавтом, летела в ракете среди звёзд. Бабушка говорила, что у мамы важная работа, и пока она не может приехать. Первое письмо Света написала фломастерами – яркое, красивое. Ей хотелось, чтобы мама порадовалась. Она ждала почтальона больше, чем деда Мороза на Новый год, и самым лучшим подарком для девочки было бы письмо от мамы. Но писем не было. Ни одного. Последний раз Света написала матери в третьем классе, и в письме уже не было ярких разноцветных букв, картинок с принцессами, ничего, кроме одной фразы: «Мама, ты там забыла про нас что ли?»…

Светлана моргнула, вытерла слёзы. Возвращение матери и смерть бабушки совпали по времени. Света помнила, как мама зашла в дом, как бабушка радостно всплеснула руками и, заплакав, сказала: «Ниночка! Родная моя… кровиночка моя… наконец-то ты дома…» - и тут же сползла по стене на пол. Мать метнулась к телефону, кричала в трубку: «Алло, скорая?!», а Света сидела рядом с бабушкой и целовала её руку. Тёплые бабушкины руки, в которых девочка находила утешение, щедро дарящие ласку, теперь были холодными как лёд. Врачи потом сказали, что смерть была мгновенной, что просто остановилось сердце.

Светлана всё-таки заплакала. Вышла из автобуса и заплакала. Она не плакала со дня смерти бабушки. Тоже, наверное, не пережила потерю родного человека, как тот мужчина, на вокзале. Горе спряталось в детской душе, засело занозой, и может поэтому у Светы иногда болело сердце. Ничего серьёзного, небольшая аритмия, говорили врачи.

Дальнейшие события Света помнила плохо. Похоронили бабушку. Потом поминки. Потом долго разбирали вещи, упаковывали нужное, ненужное убирали в сараи. Дом продали быстро. Света помнила причитания соседки: «Ой, да что ж так дёшево-то? За копейки? Тебе ж устраиваться на новом месте, а что ты купишь? Ещё с ребёнком ведь!»…

Новый дом был маленьким, тёплым, и, не смотря на предложения председателя переехать в благоустроенную квартиру, мать прожила в нём до пенсии. Светлана закончила школу, собиралась поступать в институт, но встретила Виктора. Вечером, после прогулки, она присела у печки и расплакалась. Мать не всполошилась, не забегала вокруг неё, а просто спросила:

- Ну?

- Мам, я… я… - всхлипывая, пробормотала Светлана и разрыдалась. – Я с таким парнем познакомилась. Он классный. Он мне встречаться предложил, а я… я отказалась.

- Зря, - только и сказала Нина Ивановна, не спросив почему, что, как, и что за парень.

С Виктором они всё-таки стали встречаться, предложение он сделал через месяц и, вместо поступления в институт, у Светланы была свадьба. Когда она сказала маме, что выходит замуж, услышала только одно слово: «Хорошо». Света давно привыкла к сдержанности и сухости матери, воспринимала это как должное. Ей в голову не приходило делиться с ней своими переживаниями, но в тот момент очень хотелось разделить радость. Очень-очень! Ей казалось, что от счастья выросли крылья, что при походке земля пружинит под ногами, как батут, хотелось обнять всех и всему миру прокричать: «Витя меня любит, и мы скоро поженимся!», но сухое, сдержанное «хорошо», сказанное самым близким человеком, подействовало как ушат ледяной воды, вылитый на голову.

Светлана часто спрашивала себя, любила ли она свою маму? Она не могла однозначно ответить на этот вопрос. Она даже не думала об этом. Но та маленькая девочка, которая рисовала маме принцесс и бабочек, девочка, по часу ждавшая почтальона у калитки – да, та маленькая девочка любила маму, любила безоглядно, всей душой. И где-то там, в сердце самостоятельной, успешной женщины, маленькая Светланка всё ещё ждала маму.

Громкий плачь ребёнка вывел Светлану из задумчивости.

- Ванечка! – ахнула она и, рванув калитку, влетела во двор.

Ванечка сидел на крыльце, вопя во всё горло. Бабушка Нина хлопотала вокруг него с ватой и зелёнкой в руках:

- Да ты мой хороший, космонавты же ничего не боятся, сейчас царапину зелёнкой смажем – и всё!

- Аааа! Зелёнка жжётся! – ревел внук.

- Где-где наша ножка, вот, смотри, я смажу и подую, и щипать не будет.

- Мама! Почему ребёнок плачет? – воскликнула Света.

Нина посмотрела на дочь и сухо ответила:

- Потому что ребёнок. – И тут же заворковала над внуком: - Ты же у меня умничка, не бойся, я чуть-чуть задену - и всё.

Ванечка, увидев Светлану, тут же прекратил реветь, утёр слёзы и, шмыгнув носом, сказал:

- Космонавты не плачут. Давай свою зелёнку! – мужественно выдержав неприятную процедуру, мальчик унёсся в дом. Света вздохнула: с бабушкой Ваня вёл себя совсем иначе, чем с ней.

- Пойдём, обедать будем, - сказала мать, не спросив, что случилось, почему дочь вдруг приехала, изменив так внезапно свои планы.

Чему удивляться, всё как обычно. Усмехнулась: неужели думала, что всполошится, кинется к ней с расспросами?

Из дома выбежал Ванечка с пачкой тетрадных листочков в руках:

- Смотри, что я нашёл! Мама, смотри, какие красивые картинки! Тут и ракета с космонавтом есть. Я её сейчас вырежу и сделаю картину!

- Я тебе помогу, - Светлана взяла рисунки и побледнела, узнав принцесс и волшебниц, нарисованных когда-то давно, в детстве. Она перебирала страницы, не веря своим глазам. Готова была предположить что угодно, что мать не получала её писем, что просто выбрасывала их, но, чтобы вот так – бережно хранить их все эти годы?!

- Ваня иди в дом. Там бабушка Нина обед готовит, - Света нагнулась к сыну, взъерошила его густые волосы и улыбнулась: - А я пока посторожу твою находку, можно?

- Уговорила, сторожи! - Согласился Ваня и, с криком «бабуля, космонавт проголодался!», умчался в дом.

Светлана, всё ещё не веря глазам, просматривала свои детские письма: «…Моя любимая мамочка, сегодня я получила двойку за поведение, но это виноват Пашка. Он дёргал меня за косичку и я стукнула его по голове. Я сказала ему, что ты приедешь и будешь его ругать, а он сказал, что ты никогда не приедешь. И я подралась с ним. Я плакала, но бабушка сказала, что он всё врёт. Мамочка, когда ты приедешь за мной?»

Слёзы потекли из глаз. Светлана не заметила, как на крыльцо вышла мать, как забрала из её рук письма.

- Умойся, легче будет, - сказала она, присаживаясь рядом с дочерью.

Света прошла к рукомойнику, плеснула в лицо горсть воды и, повернувшись к Нине Ивановне, почти выкрикнула:

- За что? За что ты так ненавидишь меня?! Почему ты меня не любишь? Ванечку же ты можешь любить, почему меня-то нет? Что со мной не так?!!

- Глупости. Как я могу тебя не любить? – удивилась Нина Ивановна. – Ты моя дочь.

- Тогда почему? Почему ты меня бросила тогда? Где ты была?!! – Света почти кричала.

- В тюрьме, - ответила мать как-то обыденно, будто говорила о чём-то пустом, незначительном.

- В смысле – в тюрьме?! – ахнула Светлана.

- Несчастный случай на производстве, - Нина Ивановна нахмурилась, она долгое время старалась не вспоминать те годы, вычеркнуть их из жизни. - Я тогда работала главным зоотехником, и ещё исполняла обязанности директора совхоза. Директор в больнице на операции лежал, надо было кому-то заменять, я и согласилась – деньги не лишние. Ферм в хозяйстве много. Одна была новая, но самая проблемная. Сделана не по уму, по старому проекту строили, с большими отступлениями. Не всегда успевали откачивать навоз, ручьями стекал в реку. Загрязнение реки – большие штрафы, скандал в областном масштабе. Но ферма далеко от деревни стояла, проверяющие туда не добирались, поэтому на очистных сооружениях директор сэкономил – их просто не было. И надо было именно в моё директорство той комиссии прибыть? На неделю бы позже – и всё нормально было бы. И я бы не села, и тот человек был бы жив.

- Какой человек?

- Животновод. Петрович. Перед комиссией трактор на ферму загнали, в выходные – воскресение было. А я путёвку подписала трактористу и приказ сделала о двойной оплате за работу в выходной день. Это и было главным свидетельством обвинения против меня. Комиссия из Минска приехала, а в совхозе ЧП. А мне так плохо было – человек погиб, двое детей без отца осталось. И ведь чувствовала, не хотела трактор на ферму отправлять, в понедельник с утра перед комиссией бы убрали, но решила перестраховаться. Тракторист уже закончил работу, начал задом сдавать, чтобы с фермы выехать, и в воротах Перовича придавил. Тот на навозной жиже поскользнулся, прямо под колёса съехал. На моих глазах всё случилось. Миг – и нет человека. Никто даже охнуть не успел. Вот и всё, собственно. Мне дали пять лет, и то смягчили из-за тебя – ребёнок маленький. А так могли бы больше: там и экологические нарушения, и халатность, и нарушения техники безопасности. Почти три года отсидела, президент помиловал – под амнистию попала. Остальное ты знаешь.

- Мам, я только одно хотела спросить: почему ты нам с бабушкой не писала? Я ведь столько писем тебе отправила, я так ждала. Я ждала каждый день, а ты… Я маленькая была, но знаешь, я думала, что не нужна тебе, что ты не любишь меня.

– Люблю, Света. И письма твои получала. Открою, посмотрю на картинки, на буквы – всё в глазах поплывёт. Сяду ответ писать, уревусь вся, и ни слова выдавить не могу. Почему не отвечала, говоришь? Виноватой себя чувствовала, за то, что посадили, за то, что одну тебя оставила, на старую бабушку с больным сердцем. И сейчас дня не проходит, чтобы не виноватила себя. С тем и живу. С Ваней только отпускает, будто стараюсь отдать ему всё, что тебе недодала.

- Мам, я не знала. Всегда думала, что тебе всё равно, как я живу. Ты же никогда не спрашиваешь, как у меня дела, хорошо мне или плохо. Только по делу говоришь, когда что-то нужно.

- Светочка, ну зачем мне спрашивать? Я и так вижу. Когда ты здорова, когда больна. И зятя порой так отчитать хочется, когда вижу тебя усталой, замученной. Ты вон после работы по Вайберу порой звонишь, лица на тебе нет. Я в такие моменты Виктора ненавидеть начинаю. Но не уподобляться же мне тем тёщам, про которых анекдоты рассказывают? Да и через денёк-другой смотрю на тебя, ты как солнышко светишься, и мне хорошо становится. Если что-то случится, ты мне расскажешь, что-то нужно будет – попросишь. Не попросишь, сама пойму, что помощь нужна.

- Мама, ну почему, почему ты мне этого никогда не говорила?! Почему?!!

- Ты не спрашивала, - как всегда коротко и по делу, ответила мать. – Так зачем ты приехала? Я так и не поняла.

- Сказать, что люблю тебя. Моя милая мамочка…

Нина Ивановна обняла дочь, и Света замерла от счастья: маленькая девочка наконец-то дождалась свою маму.

***

- Недавно только поговорить получилось. Я в тот день в гости напросился, когда Светлана уже уехала. Ванька мне как родной внук, люблю его очень. На рыбалку с ним сходили, грибов по пути набрали. Вечером Нина баньку истопила. Пока парился, она внука уложила. Вышел из бани, сижу, распаренный, на крыльце и думаю: определяться надо, куда жить дальше. Вот я и поехал на Алтай.

- Определяться? – Владимир улыбнулся.

- Ну да. К корням, так сказать, вернулся. Я ведь как, вроде оттуда оторвался, а на новой земле так и не пророс.

Временщик, одним словом. Полжизни будто корова языком слизала. То ли жил, толи не жил. Вот, смотри… - он достал из кармана бархатный чёрный мешочек, вытряхнул на ладонь два обручальных кольца. – Уж стар я для романтики, чтобы колечко с камнем да на колено вставать, как сейчас принято. Да и она не тот человек, лишних трат не любит. Она на эти-то косо посмотрит, скажет, что лучше бы теплицу новую поставил. Но мне в ней всё нравится, и спокойствие её, собранность, и что говорит только по делу. А порой и не говорит, просто сделает – и без слов всё понятно. Прихожу к ней и чувствую – вот он, дом родной. Вот я сейчас еду, и не в Беларусь, как раньше думал. Я домой еду. В первые про Беларусь как про дом свой думаю. И, знаешь, что ещё думаю? Родина – она там, где твоё сердце поёт.

- Ты прав, Пётр Григорьевич, но пошли спать.

Глава 6

В Екатеринбурге в вагон зашли дочери Лии Викторовны, шумные, оживлённые, подхватили мать под локти и, не переставая щебетать, покинули купе. Пётр Григорьевич долго не мог уснуть, но постепенно мерный стук колёс и покачивание вагона убаюкали. Спал крепко, не слышал, как ночью в Кунгуре покинул купе белорусский турист Серёга, проспал и Пермь, где сошёл с поезда изучающий Библию Владимир. Проснулся от резкого толчка, что-то тяжёлое упало на ноги. Он открыл глаза, сел.

- Прости, отец! – новый пассажир схватил чёрную спортивную сумку и положил на багажную полку, даже не привстав на носки. - Я в купе тут как слон в посудной лавке, не повернуться. Олег, – парень протянул руку.

- Пётр Григорьевич, - представился в ответ пассажир, пожимая сильную, мозолистую ладонь нового попутчика.

Такого здоровяка, как этот парень, Пётр Григорьевич видел только однажды, когда таксовал в середине девяностых. Молодая пара ехала в Горный Алтай, до Онгудая. Дорога дальняя, от Барнаула часов восемь ехать, но и заплатили хорошо. Только подошли к машине, он присвистнул, засомневавшись, поместится ли пассажир в салоне. В парне было около двух метров роста и комплекцией Бог не обидел, такой же широкий в плечах, как Олег, только этот спортивный, тот же был полноват, уже наметился животик, обещающий со временем стать внушительным. А девушка росточком едва до метр шестьдесят дотягивала, или не дотягивала, но очень уж она махонькой казалась на фоне румяного, русоволосого спутника. Из разговоров Пётр понял, что девушку зовут Катя, и она очень волнуется. Едет представлять родне будущего мужа, Игоря. Родня у неё, как она не без гордости поделилась, серьёзная, девушка из зайсанского рода теленгитов, у алтайцев это примерно то же самое, как у русских княжеский род. А она единственная дочь главы рода. Девяностые годы, предрассудков уже не было, однако выйти замуж за русского для девушки из родовитой теленгитской семьи – шаг очень серьёзный. Но вспомнилась та пара Петру Григорьевичу совсем по другому поводу. В Онгудае встретили, жениха и невесту увели в дом, таксиста тоже не отпустили, как Пётр Григорьевич не отнекивался, накормили перед дорогой и с собой две торбы гостинцев нагрузили. Когда он складывал подарки в багажник, к провожающим его алтайским родственникам Кати подбежал ещё один, такой же низкорослый, как, впрочем, многие алтайцы.

- Говорят Катька жениха привезла, - не отдышавшись, выпалил алтаец, - говорят шкаф?!

- Нет, не шкаф, - ответил один из провожающих, - шифоньер… - немного помолчав, добавил, - …трёхстворчатый… и с антресолью!

Второй раз эту пару Пётр Григорьевич видел спустя года два, в городе. Катя выпорхнула из зелёненькой Оки, следом выгрузился ещё больше располневший супруг, машина потом долго колыхалась. Пётр Григорьевич тогда стоял, недоумевая: как он вообще там поместился? Не поленился, подошёл ближе, посмотрел сквозь стекло и рассмеялся: задние сиденья убраны, а сиденье водителя отодвинуто к стенке машины.

Новый попутчик в купе смотрелся примерно так же, как тот шкаф с антресолью в малолитражке. На вид Олегу лет тридцать пять, может сорок, крепкий, видно, что тренированный, сильные, накачанные ноги, широкие плечи. И мозоли у него на ладонях явно не от лопаты, скорее, от штанги и турника. Посмотрев на открытую дверь купе, Пётр Тимофеевич хмыкнул – не иначе, как боком протискивался. Голова бритая, но видно, что волос тёмный, глаза острые, как буравчики, светло-карие, почти жёлтые, глубоко посажены под нависающими бровями. Надбровные дуги выражены так сильно, что лоб будто складка пересекает. На правой щеке и на лбу шрамы, с левой скулы на шею сползает след от серьёзного ожога. Видно, что парень тёртый, сто раз подумаешь, прежде чем такому перейти дорогу. Парень бережно положил на багажную полку гитару в потёртом чехле и повернулся к попутчику:

- Я в Балезино сел, там народу мало было. Зашёл в купе, ты, отец, спишь, верхние места не заняты. Посмотрел на билет, вот засада, нижнее! – Олег поднял со своего места пакет, водрузил его на стол, достал курицу в фольге, пирожки, выложил апельсины. - Не здорово, но ладно, подожду пока здесь. Придут на верхние места люди, поменяюсь. Давай, Григорьич, присоединяйся.

Пётр Григорьевич меж тем уже оделся, застелил постель шерстяным одеялом, между делом посетовав, что не успел перед остановкой сходить умыться.

- Ничего, батя, сейчас Киров, стоянка пятнадцать минут, десять уже прошло. Там ещё минут пятнадцать на санитарную зону накинь – как раз позавтракаем. – Рядом с апельсинами появились две бутылки минеральной воды, пакет сока, копчёная колбаса, булка хлеба, варёные яйца и несколько плотно упакованных контейнеров. Олег скомкал пакет, бросил его на подушку и выдохнул:

- Вроде всё.

- У тебя здесь на роту солдат хватит, - хохотнул Пётр Григорьевич. – Ты сдвинь немного, я тоже чего достану.

- Не, бать, не надо, у меня в сумке ещё два раза по столько. Я втихаря не успел на вокзал сбежать, тётки налетели. Их у меня пять штук, не отобьёшься, такая орава, - Олег рассмеялся, на щеках вспыхнули ямочки. – Тут до Москвы рукой подать, а еды в дорогу собрали, будто я на Крайний Север еду. Попортится. Так что, батя, давай без твоих гостинцев, мои бы съесть. Сейчас чайку замутим и – погнали хавать.

Пётр Григорьевич, отметив жаргонные словечки, то и дело проскальзывающие в речи нового пассажира, хмыкнул, в конце девяностых такие крепкие парни ходили в малиновых пиджаках и на официальной работе точно не значились.

Однако завтрак пришлось отложить. Дверь отодвинулась, в купе, волоча тяжёлый чемодан, спиной вперёд, ввалился новый пассажир. На плечах у него висело по сумке, которыми он зацепился сначала за дверь, потом за полку. Рухнул рядом с Олегом и, тяжело дыща, утёр лицо рукавом. Следом процокала каблуками остроносая дамочка с обесцвеченными волосами, безвкусными золотыми украшениями и обилием косметики на лице. Возможно, она была миловидной, но гримаса брезгливого недовольства искажала черты, в глазах светилось чувство собственной значимости и презрение ко всему миру.

- Вася, что ты как размазня, две сумки и чемодан в вагон занести не можешь! Итак из-за тебя чуть на поезд не опоздали! Чего ты расселся? – это она уже Олегу. – Не видишь, человек в возрасте, не может с тяжёлымми вещами справиться. Быстро подскочил и помог. И место мне освободи. Я на нижней полке буду. Что это на столе за бардак? Дед, - это уже Петру Григорьевичу, - быстро убери стол, мы позавтракать хотим.

Пётр Григорьевич открыл было рот, собираясь ответить, но не успел, крепкий парень Олег опередил его:

- Слышь, мужик, твоя лошадь? - сказал он, обращаясь к спутнику скандальной особы. Сказал спокойно, но таким тоном, что у несчастного отлила кровь от лица. Видно было, что жену он боится, но Олег пугал его куда больше.

- Мооя-а… - проблеял в ответ.

- Ну так держи её в узде.

- Дорогая, пойдём к проводнику, поменяемся с кем-нибудь местами, - он сгрёб в охапку растерявшуюся супругу, которая, видимо, впервые в жизни получила отпор, подхватил все сумки и чемодан – откуда силы взялись - и пулей вылетел из купе. Тут же вернулся, заглянул и, прошептав: “Извините”, аккуратно закрыл за собой дверь.

- Однако, - только и смог вымолвить Пётр Григорьевич. – Жёстко ты с ними.

- А чего рассусоливать? Таких баб на место сразу ставить надо. Ладно, батя, давай, наконец, поедим, что-то голодный, как зверь.

- Ты всех женщин так ненавидишь? – поинтересовался Пётр Григорьевич. – Или только эта взбесила?

- Да почему ненавижу, ненависти нет. Но и особого доверия к ним не испытываю. Потому и не женат до сих пор. Вот найду свою единственную, ту, с которой как в сказке, ну там жили не тужили, детей рожали и и всё такое – тогда женюсь. А такое вот существо, как эта, мне всегда к ногтю прижать хочется и раздавить. Была у меня одна такая…

- Расскажешь? – полюбопытствовал Пётр Григорьевич. – Или больная тема?

- Да ничего особенного, самая обыденная. Таких как я через одного бери – не ошибёшься. А Леночка… Леночка была самым светлым пятном в моей жизни. Да и самым тёмным тоже… Ты же, Григорьич, девяностые помнишь? Тогда надо было с чего-то начинать. В девяностых вообще все крутились, кто как мог. Весь бывший Союз, разделённый на множество государств, метался в поисках какого-то особенного счастья, и словно бы был секрет, или магический ключ, который открывал дверь в это самое счастье. Состояться в жизни любым путём, зубами выгрызть из гранита горных пород статую птицы удачи! Я тоже зубами выгрызал, молодой был, зелёный…

Моя Маруська

Для одних справедливо высказывание: «Жизнь - наука, она учит опытом». Для других: «Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше». Олег Клочков, отправляясь в Сургут, чтобы немного подзаработать на свадьбу, не знал, что проверит оба правила на собственной шкуре. Ещё до того, как закрутился водоворот событий, всё можно было изменить. Он теперь прекрасно это понимал: достаточно было проявить волю, никого не слушать, и прежде всего – женщин. И ведь сколько случаев в жизни, совершенно обыденных, когда на ровном месте человек придумывал себе проблемы только потому, что слушал других. Вот так же и он. Женись, живи, расти детей. Но тут начинается обычная история: сначала разговоры о деньгах, будто немного вскользь, как бы невзначай, потом – целый гимн играет. Теща. Можно подумать, что сама всю жизнь прожила богато, не перебивалась с копейки на копейку. Но тёщина идеология понятна: она не могла простить того, что Олег ничем не лучше неё, и при этом как-то забывалось, что сама она ничего в жизни не добилась.

Оно, может быть, и вообще бы ничего не состоялось, но Гена Фисенко, парень худой, длинный и резкий, как телекомментатор, всегда появлялся на горизонте в самые неподходящие моменты.

И вот теперь, через три года после тех событий, Олег идёт по знакомой дороге, но будто пробирается по какому-то непонятному, глухому месту, среди лесов, лугов и пения птиц, и совсем другой год, и сердце, полное страха. Можно сказать себе, что спал, и всё это сон, а сейчас, стоит только проснуться и открыть глаза, как увидишь другую реальность.

Надо просто пройти три километра по лесной дороге до кладбища, постоять на могиле брата, отца с матерью проведать. Там же. Помянуть. Потом домой. Выяснить, на месте ли дом? Или, может быть, уже снесли? Хотя, может и не снесли, может, в него кто-то вселился. Всё-таки три года большой срок. Но – сначала Макар. Попросить прощения. Пусть на могиле, но он услышит. Брат ведь…

Лена. Её уже видел, случайно. Не сразу узнал в толстой, визгливой женщине, с крашенными волосами, ярким макияжем, массивными перстнями на толстых пальцах ту нежную и неземную Леночку. Глядя на хозяйку магазинчика, по-хамски отчитывающую продавщицу вдвое старше, засомневался: а была ли та, хрупкая и изящная, ранимая и нежная? Да. Наверное, память не врет. Наверное, была. Все эти годы ему хотелось знать, помнит ли она его? Сегодня, случайно встретившись, понял: она себя-то не помнит. Себя – ту, влюблённую, верную, честную… С этой Леной он даже не стал бы разговаривать.

Не забыла. Узнала сразу, едва бросила на него взгляд из-под заплывших век.

- Ты?!.. – с ненавистью, от которой Олегу стало физически плохо, прошипела она. – Ты ещё совесть поимел ко мне прийти?!

Олег, выйдя из магазина, бросил взгляд на табличку у двери: «Вас обслуживает ИП Фисенко Елена Витальевна». Всё правильно. Как говорила несостоявшаяся тёща, синица в руках ближе к телу, тем более, что «синица» эта стала курицей, несущей золотые яйца.

Тогда он не хотел ехать. Гена появился, как обычно, из ниоткуда, постучал в дверь, ворвался, как к себе домой, тут же бухнул на плиту чайник, захлопал дверцами навесных шкафчиков и, будто не пропадал из его жизни на четыре месяца, спросил:

- А где кофе? Братан, что как неживой? Друг приехал, а ты столбом стоишь? Угощать чем будешь? Слушай, тут такая тема, в Сургуте работа есть. Зарплата такая, что сразу «Бэху» купить сможешь. Или «Ауди». С одной зарплаты, прикинь. А таких шесть! Контракт на шесть месяцев.

- На нефтевышки? – поинтересовался Олег.

- Ага. На них. Реальный заработок. Поедешь со мной?

Геннадий знал, что Олег не откажется от работы. Лена говорила, что деньги не главное. Что свадьба не так важна для неё, и можно просто расписаться. Другое дело – теща. Лена бы согласилась и на рай в шалаше, но Ольга Максимовна подошла к вопросу о свадьбе принципиально:

- Каждая девочка раз в жизни должна почувствовать себя принцессой. Для этого нужна и свадьба, и белое платье, и всё остальное. Олежек, ты-то должен понимать, что самые красивые девушки не бывают «за так»? И свадьбу надо закатить такую, чтобы все завидовали?!

- В чем-то она права, - говорил Олег, обсуждая с Леной предстоящую поездку. - Я и сам такой человек. Меня не сдвинешь, буду довольствоваться тем, что есть. Могу даже и на воде с хлебом сидеть. Образно, конечно. Нет, охота и машину дорогую, и аппаратуру. Аппаратура даже первостепеннее. Но я не страдаю.

Он смотрел на Лену и думал, что тёща права, и действительно самые красивые девушки, они не бывают за так. Любовь, ей конечно, не прикажешь, но если смотреть правде в глаза, то он самый обычный, а Лена… Да, ей нужна свадьба… И пусть все кусают локти!

И кусали, конечно. Олег часто замечал, с каким восхищением смотрели мужчины на его невесту, и с какой завистью на него. Что душой кривить, ему это нравилось. Тот же Гена Фисенко часто поговаривал:

- Не боишься, что Ленку отобьют? Эх, не был бы ты моим другом, я бы…

И смеялся. В шутку, что ли. Брат кривился, слушая это. Макару Фисенко никогда не нравился, он часто говорил, что волк в лесу человеку больше товарищ, чем Гена Олегу друг. Олег, конечно, не глуп, сам понимал, что Гена появлялся лишь тогда, когда ему что-то надо. То сигнализацию в машине посмотреть. То какому-то юному родственнику реферат помочь сделать. Но в походы ходили два-три раза в год, с палаткой, с удочками или ружьями. Парень он компанейский, Олегу с ним легко. Можно молчать и слушать. И думать о своём. При всей его шумной общительности, Гена никогда не обращал внимания, что разговор больше похож на монолог. Казалось, что говорит он для собственного удовольствия, и собеседник ему не нужен, ему нужен слушатель. Молчаливый, спокойный. Олег как раз таким и был. Может, поэтому и сдружились когда-то давно.

- Хочу, брат, знаешь, один раз крутануться, чтобы потом уже всю жизнь отдыхать, - говорил он. - А ты? Ты хочешь так?

Хочет ли? Наверное, хочет. В то время многие говорили: надо брать, пока лежит. Вот дядя Олега, Алексей Иванович, тот вообще был большой практик экспроприации плохо лежащего. Работал он на автобазе, начальником, и всю эту базу чуть ли ни сам вывез. Зато дача у него - сад райский. Да и дом ничего себе. Любой бы позавидовал.

- Вы, ребята, должны понять, - говорил он, - вы – ребята молодые. Сейчас еще что-то может перепасть, но кусок сам в рот не попадет. Ну, если ты мажор, то может быть, и думать не надо, там родители всё сделали. Но мы-то люди простые, нам никто ничего не сделает. Вот вы поймите, сейчас не возьмете, никогда не возьмете. Еще два-три года, и всё, все краники закроют уже. И ничего не будет.

Эти слова проносились в голове Олега довольно часто. Он даже как-то сравнивал себя с Алексеем Ивановичем. Даже как-то пытался узнать, кем тот был в двадцать пять лет: ничего интересного, работал водителем на родной автобазе и учился заочно.

Хотя Олег и не ставил никаких реальных сроков, однако, дата отъезда оказалась более, чем неожиданной. Еще вчера они играли в мечты. И Олег беспрестанно обещал, и Лене казалось, что уже одними этими мечтами можно быть сытой. Конечно, ей было необходимо их воплощение. Но что нужно современной девушке? Безоблачная любовь? Есть. Богатство? Будет, а пока с этим надо потерпеть – совсем немного, ещё капельку. Олег и сам верил, что еще капельку. И в голове рисовались картины прекрасного будущего, например, едут на седьмой «Бэхе», и постоянно встречаются старые знакомые. Все те, кто сомневался. Кто был лучше – хотя и не по заслугам, а просто так. И вот его час!..

Уже ближе к семи вечера, закончив сборы, взял у дяди вазовскую «восьмерку» и поехал к Лене - попрощаться. Дома на окраине Ижевска стояли, словно вставная челюсть у старика, несколько штук по уплотненной застройке, и в одном из них жила Лена. Типовая двушка для маленькой семьи. Она, младшая сестра Маруська, мама, а также мамина собака, японский хин - маленький и злобный.

Домой не заходил. Звонил с таксофона. Был один такой аппарат, не требовавший денег, стоило лишь правильно ударить по нему. Трубку взяла Маруська. Ленину сестрёнку он всерьёз не воспринимал. Мелкая для своих пятнадцати лет, ушастая и нескладная, она смотрела на него большими, карими глазами, и Олегу иногда было не по себе от её по-собачьи преданного взгляда. Лена смеялась:

- Мелкая за тебя замуж собралась. Ой, отобьёт – вот плакать-то буду!

- Глупости говоришь. Она в каком классе? В шестом?

- В восьмом уже. Представь, вчера заявила, что я тебя недостойна, и что у нас ничего не получится. Мать на неё ругаться начала, а та в слёзы, мол, ты станешь старая, он тебя бросит, а я, мол, всё равно дождусь.

- У малолеток такое бывает. Они вообще в актёров по телеку влюбляются.

- Лучше бы в актёра влюбилась, - вздохнула Лена.

- Не переживай. Перерастёт, - Олег подождал, пока Лена пристегнёт ремень безопасности и нажал на газ. – Лен, ну всё, завтра едем. Провожать не надо. Мы с Генкой сразу на Тюмень рванём. Макар до вокзала подбросит.

- Олежа, а может ну его, этот Сургут? Ну как я тут полгода без тебя? Да и как-то ненадёжно всё. Здесь ты рядом всё-таки.

Олег ничего не скрывал от невесты, делился планами, но она постоянно в чем-то сомневалась. Конечно, поездка выглядела настоящей авантюрой, и при большом желании, весь этот план можно было сломать, стоило Лене проявить настойчивость. Но она не проявила, не настояла на своём.

- Олег, ты меня любишь?

- Ну.

- Ну что?

- Сама знаешь.

- Нет, скажи. Скажи. Вот я тебя люблю. А ты? Тебе что, сложно сказать?

Нет, сказать было не сложно. Но всякий раз три заветных слова «я тебя люблю» давались Олегу с большим трудом. Хотя так у мужчин часто бывает. Женщинам легче. Я тебя люблю - и все тут. И все стрелы Амура летят в сердце.

- Поедем вместе? – неожиданно даже для самого себя, предложил Олег.

- В Сургуууут?! В тундру?!! Там же полярная ночь полгода! – Глаза её округлились, но Лена отвела взгляд, помолчала, потом тихо сказала:

- С тобой – куда угодно. Хоть на крайний Север. Но ты же знаешь, мама болеет, а за Марусей глаз да глаз нужен, всё-таки переходный возраст. Давай, ты устроишься там, потом посмотрим?

Он протянул правую руку, и ладони их сплелись. Переключал передачу большим пальцем, не отпуская её руки.

После они долго сидели в кафе. Все было красиво, играл шансон, отдельные экземпляры, особо пьяные, пытались выскочить на свободное место и потанцевать, но они постоянно за что-то цеплялись. То стул упадет, то чуть ли не стол.

- Подерутся, - сказала Лена.

- Да ну их, - отмахнулся Олег, - знаешь, всё думаю, думаю о поездке. Даже не знаю. А вчера плохо спал. Мысли так и крутятся.

- А ты не думай. Денег много заработаешь.

- Приеду, поженимся.

- Ммм... Ты ж там будешь долго?

- Не очень. Нет, врать не буду, Лен, правда. Но я потерплю. Ты же потерпишь?

- Да.

Шансон сменился чем-то более современным. Прибыл милицейский патруль, однако, парней, что перевернули стол и стулья, уже и след простыл. Конечно, тут и не такое могло случиться. Да что говорить, годы были веселые. Олег немного завидовал тем, кто был при деньгах, но по ресторанам и кафе не особенно шастал, мысль всегда шла по серьезной линии: завести семью, крепко стоять на ногах, держаться подальше от дурного.

А Лена…

Да, здесь были определенные мечты, которые требовали финансовых побед. При своих внешних данных, Лена бы вполне могла попробовать силы в модельной сфере. Но красивая девушка, конечно же, будет впутана в водоворот местных страстей, и здесь уж Олег её не удержит. Без, конечно же, денег. И не в Ижевске же ей на подиуме вышагивать? Столица нужна, как минимум. Для начала. А там, кто знает…

Домой к Олегу Лена не любила ходить, стеснялась брата. Дядькина машина давно стала местом свиданий и любовных игр: «восьмерка» еще непонятно с каких-то годов звалась в народе диваном – за удобные раскладывающиеся сидения. А уж в холодное время суток в помощь любовникам была прекрасная автомобильная печка.

- Как же я тебя люблю, - говорила Лена.

Олег скромнее:

- Я тоже.

Казалось, что всё будет бесконечно: и эта ночь, без звезд, прохладная, с порывами ветра; и бутылка вина, прихваченная с собой; и, может быть, счастье.

- Не выспишься, - говорила она.

- Могу и не спать, - отвечал он.

- Вообще?

- Помнишь, как в тот раз?

- Да, в тот раз было хорошо. Лучше всего.

- Лучше, чем сейчас?

- Нет, сейчас тоже хорошо.

Если бы его спросили – хотел бы он, чтобы время остановили, то тогда бы сказал: нет, не хотел бы. В голове был рассвет, рассвет чего-то нового и большого, и, наверное, Лена бы его тут не удержала. Не то, чтобы хотелось поменяться и быть другим. Но, может быть, стать сильнее, чувствовать себя если и не хозяином жизни, то уж хозяином собственной судьбы точно. Хотя, думается, тогда так бы сказал любой. Время такое было.

Утром Макар ворчал, что оставили в салоне пустую бутылку из-под вина, нашёл Ленины шпильки, расчёску, но Олег не обращал внимания. Макар после смерти родителей взял на себя роль опекуна над младшим и, как он думал, непутёвым братом. Сильно в его жизнь не лез, но часто неодобрительно морщился в ответ на радужные мечты Олега.

- С кем бы другим ехал, я бы спокоен был, но Фисенко тот ещё уж. У него правды, как у змеи ног не найдёшь. Скользкий он.

Гена позвонил уже почти перед выходом из дома, когда они с братом присели на дорожку.

- Слушай, Олежа, тут такое дело, представь, ногу вчера сломал! В гипсу. Ну жалко вообще! Я попозже подъеду. Гипс снимут, и сразу к тебе рвану. Ты уж из-за меня не откладывай. Чего деньги терять, да и свадьба. Ленка-то долго ждать не будет.

Неприятно царапнуло в груди. В тот момент хотел послать всё – и Гену, и нефтевышки. И теперь не понимал, почему не отказался от поездки, ведь чувствовал же?

Сначала он не переживал, что нет писем. Почту на буровую привозили на вертолётах, нерегулярно. Через месяц заволновался. На звонки Лена не отвечала, да и в город, чтобы позвонить, выбраться удалось всего два раза. Первый раз ответила Ольга Максимовна. На вопрос: «С Леной всё в порядке?», ответила лаконично: «Более чем», - и всё, на том разговор закончился. Олег так и не понял, разъединили, или будущая тёща бросила трубку. Второй раз поговорил с Марусей, но тоже не добился ничего внятного.

- Маруська? – спросил он, сомневаясь, с кем говорит.

- Мария, - привычно поправила она.

- Что с Леной? Где она? – он почти кричал.

- Олег, я по-прежнему тебя жду, - прокричала она в ответ.

- Да ты-то мне зачем нужна? Лена где? Позови сестру!

Но Маруська зарыдала в голос, и что бормотала сквозь слёзы, не разобрал бы ни один логопед. Со злостью бросил трубку на аппарат: да что у них там стряслось?!!

Олег уже уволился, получил расчёт. Меньше, чем ожидал: из-за того, что разорвал контракт, лишили премии, а это приличная сумма. Но ему было плевать, он думал только о Лене. Письмо от брата вручили на вертолётной площадке, перед вылетом с буровой. Над головой гремел винт, свистел ветер, далеко внизу мелькали заснеженные поля и леса, а он не видел и не слышал ничего. В висках стучало, сердце будто застыло в холодной ненависти. Нет, Лену он не обвинял. Но Гена… Соврал, что сломал ногу, а сам… Тогда как-то даже мысли не было винить Лену. Она девушка, а Гена всегда умел подкатить, влезть в душу. Тем более, с деньгами. И тёща тоже постаралась. Уж та-то не упустит свою выгоду, и Гена Фисенко, сын большого начальника и внук большого начальника, был куда более желанным зятем, чем «голодранец» Олег.

Макар встретил его на «новой» иномарке.

- Да какая новая, - хмыкнул брат. – Хотели прогресс, а привезли регресс. Щели – рука пролезет. Как привёз, так сразу в автосервис загнал. Гремит всеми частями, - он усмехнулся. – Дураки завидуют, мало таких у нас машин. Круто, если внешне смотреть. Я-то что, я её за двести долларов взял. А ремонту ещё на пару тысяч. Ты чего молчишь? Спросил бы что.

- А что спрашивать. Ты всё написал. Когда у них свадьба была?

- Как ты уехал, через две недели. У Фисенки родственница в ЗАГСе работает, та без очереди их зарегистрировала. Свадьбу отгрохали такую, что народ в осадок выпал. Можно было состав таких вот машин купить, как этот металлолом, и ещё на ремонт бы осталось.

- Я поведу. – Олег сел за руль, не дожидаясь согласия брата.

- Олег, что ты как неживой? Да ты радоваться должен, что это сейчас случилось, а не после десяти лет брака и пары-тройки совместных ребятишек!

Макар пытался пробиться сквозь глухое озлобление, но тщетно: Олег слушал - и не слышал. Перед глазами стояло лицо Лены, счастливое, спокойное, её озорной взгляд, а в ушах звучали слова: «Ты меня любишь? Ну, скажи, скажи!»…

Как всё неожиданно, из-за угла, исподтишка и под дых! Такие, как Гена, убивают подлостью, трусостью, равнодушием. Такие, как он, никогда не смотрят в лицо тому, кто умирает по их вине. Они никогда не берут в руки оружие, предпочитая жестокие, грязные слова, которые рано или поздно доходят до адресата, поражая не хуже пули, оставляя раны не менее острые и глубокие, чем нож. Подлецы всегда пасуют, сталкиваясь с чужой волей, и бьют только в спину.

Если Лену он ещё мог понять, ну молодая, хочется жить красиво, мать опять-таки, наверняка надавила. Кто против материнских слёз устоит? А Ольга Максимовна ничем не брезговала, когда хотела чего-то добиться от дочерей. Но Гена? Теперь-то Олег понимал, что его шуточки по поводу Лены были неслучайны, и что он не собирался никуда ехать. Всё, что ему было нужно, убрать соперника, потому что рядом с Олегом Лена просто не замечала никого, а так – с глаз долой, из сердца вон.

Может, потому что в тот момент думал о нём, узнал Фисенко. Мелькнуло лицо в салоне встречной машины всего на миг, а он узнал.

- Сдурел!!! – крикнул Макар, но Олег зло ответил:

- Генка. Я его морду видел, когда он навстречу вырулил. Сейчас держись крепче, через лесок проскочим, наперерез. У поворота догоним…

Макар едва успел вцепиться в сиденье, а Олег уже гнал меж берёз и ёлок, спокойно, будто машина ехала по шоссе, а не подпрыгивала на кочках. Брат побледнел, даже веснушки, не сходившие до самой зимы, пропали с лица. Он не заметил, когда перестал дышать, просто вдохнул полную грудь и выдохнул только когда вылетели на асфальт. На мгновенье Макару показалось, что всё обойдётся, но ещё миг – удар и темнота. Макар уже не увидел, как новенький мерседес Гены Фисенко вылетел на встречную полосу, не услышал визга тормозов, не узнал, что в аварии пострадали пять машин.

Олега задержали сразу, на месте происшествия. На похоронах он не был. Тётки потом написали, где могила Макара. Они же сообщили, что Гена Фисенко лишился ноги, теперь в коляске, протез ему не подошёл – культи почти нет, раздробило и тазобедренный сустав, и несколько позвонков. Но Лена с ним не стала разводиться, тесть ей купил квартиру и дал денег на бизнес. Ещё написали, что Лена занялась торговлей. Олегу в тюрьме эти подробности были не интересны. Он не считал дни, недели и месяцы проходили незаметно, он будто бы жил, но безучастно ко всему. Монотонность существования стала спасением, и письма с воли только беспокоили, бередили незаживающую рану…

Вынырнув из воспоминаний, Олег неожиданно обнаружил себя перед домом, в котором когда-то жил. Он не дошёл до кладбища, не смог пойти на могилу Макара. Не отдавая себе в этом отчёта, Олег подсознательно старался оттянуть встречу с реальностью. Он только сейчас понял, что такое надежда. Понял, что вопреки здравому смыслу он надеется, что брат жив, что это несчастье случилось с кем-то другим, не с ним. Что ничего этого не было. Не было пяти лет тюрьмы, не было аварии, не было взрослой жизни и Лены – ничего. И сейчас он войдёт в дом, дома мать, отец, Макарка, который учился в первую смену. Старший брат встретит его подзатыльником, а он, заревев, побежит к матери. И она, поглаживая его по голове, словно ребёнка, будет говорить. И слова её будут правильными, снимут боль с души, достанут её из той глубины, в которой она засела, словно заноза. И сразу, как это бывало после маминых слов, станет легко-легко и снова захочется поверить в счастье...

Ключ на старом месте, в выемке над дверным косяком. В доме было непривычно пусто и тихо. Прошёл в спальню. Всё по-прежнему. Вот старое семейное фото в самодельной рамке. Вот Макар - в плавках, на берегу реки, этот снимок был сделан во время пикника. Вот маленькие братья, Макар во втором классе, Олег ещё детсадовец. Их рожицы перемазаны мороженым, рядом счастливые мама и папа. Вещи, которыми пользовался брат: его гитара, его книги на полке и даже кровать застелена так же – по-армейски аккуратно, без складок.

Олег застонал. Упал на колени и уткнулся лицом в постель. Что-то творилось в душе. Что-то страшное. И боль, которая мучила его всё это время, была ничем, по сравнению с той болью, что сейчас скрутила его сердце. Он схватил зубами одеяло, но это не помогло заглушить звериный рык, переходящий в рыдания.

Так и уснул - на полу, возле кровати, сжимая в руках мокрый от слёз край одеяла. Возможно, измученный переживаниями, Олег спал бы долго, но поза неудобная, тело одеревенело. Встал, с трудом размял затёкшие ноги. И только когда прошёл в кухню, обратил внимание на то, какая кругом чистота.

Вымытое окно сияло в лучах закатного солнца. Вечный завал на подоконнике пропал. Стол накрыт белоснежной кружевной скатертью, на ней пластиковые подставки для тарелок. Олег нахмурился - у них в доме никогда не водилось подобных вещей. Ещё на столе стоял чайник. Около него вазочка с конфетами. Рядом тарелка, накрытая белоснежной салфеткой. Под салфеткой, кажется, лежала сдоба. Точно, булочки, ещё свежие, будто кто-то специально испёк их перед его приходом.

Его взгляд упал на фикус. Подошёл, потрогал почву - она была влажной. Кто-то вчера полил цветок. Вспомнил, что оформлял доверенность на продажу дома. Тётка написала, что есть покупатель. Недавно, с полгода назад.

- Вернулся?..

В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Сразу узнал её, такая же ушастая и нелепая, как в детстве. Так же теребит кончик носа, волнуясь, так же сдвигает к переносице съехавшие очки. Разве что подросла, и то ненамного.

- Как видишь, - ответил Олег хриплым голосом. - Маруська?..

- Мария, - привычно одёрнула она. – Я знала, что ты придёшь сюда, вот… прибралась немного… Два дня назад тётю твою видела, сказала, что ждут тебя со дня на день. Ты им позвони, все переживают.

На какой-то миг Олегу захотелось поверить, что эта девочка ждала его, может быть, молилась о нём. Но – всего на миг…

- Сама-то как?

- Нормально. В институт поступила, на заочное, работаю. Скоро замуж выйду.

Он улыбнулся:

- Меня больше не любишь?

- Я тогда маленькая была, - она смутилась. – Переросла. Олег… ты прости Лену?.. Простишь?..

- А Лену я и не винил никогда, - ответил Олег.

Неделя пролетела как один миг. Надо было думать, как жить дальше. Тётушки наперебой предлагали разные варианты. Но Олег решил иначе.

На вокзале спросил, куда ближайший по времени поезд, оказалось, до Москвы. Взял билет, едва успел заскочить в вагон - за минуту до отправления - устроился в плацкарте. Колёса стучали, вагон покачивался в такт.

Олег подумал, что будь жив Макар, он бы сказал, что надо обижаться на себя, и был бы прав. Олег обиделся на жизнь, на людей, но, если уж смотреть правде в глаза, то в любви каждый старается сам для себя. Вот Гена Фисенко и старался – для себя. А Лену действительно никогда не винил, тут он не соврал Марусе. Себя – да, винил. За смерть брата, за свою сломанную жизнь. А Лена… Лена останется в душе той, давней – неземной, нежной, красивой. Как воспоминание о том, что у него была любимая. И снова будет. Другая. Она будет ждать его, верить, что с ним всё в порядке. И всю жизнь доверчиво прижиматься к его груди, в поисках утешения и защиты. А он до конца своих дней будет оберегать её, и не сможет жить без её улыбки. Он будет говорить ей:

- Моя Маруська.

- Мария, - будет сердиться она.

Хотя, может быть, её будут звать по-другому, это не важно. Важно, что она будет спрашивать, надел ли он тёплые носки и что приготовить ему на обед. Будет говорить о тысяче бытовых мелочей. А он будет слушать её внимательно, потому что будет понимать: в этих мелочах и в этой обыденности заключается весь смысл жизни. Всё просто: живи, женись, расти детей. Как все люди…

***

- Порой такая вот, как недавняя скандалистка, прицепится, так заткнуть хочется, вот прям размазал бы, а потом подумаю, что тоже ведь не всегда такой была, когда-то тоже была нежной и неземной, тоже о любви мечтала. Это потом её так жизнь исковеркала. Вспомню Леночку - и остыну. Да и сидеть из-за таких не хочется, не стоят они того.

- А потом что было?

- Да ничего особенного, сначала на стройке в Москве работал, потом, как заваруха на Кавказе началась, пошёл контрактником. Долго не подписывали, но то ли людей не хватало, то ли учли службу в армии, всё-таки два года в десантуре. Да и статья у меня не уголовная. Короче, с тех пор на войне и женат. Ты иди умойся, да остальные дела сделай, а то за разговорами время быстро летит, сейчас кажется, Котельнич скоро, опять туалет закроют.