Синдром Бога
3rd floor
***
Сквозь прозрачную пелену сна Джонатан уловил, как по ту сторону входной двери бестолково тычут ключом в замочную скважину. Он разлепил глаза, приподнял голову и покосился на окно. Кирпичная стена дома напротив плавала в сером рассветном тумане, комнату окутывал бледный свет. Обивка дивана пахла пылью табачного пепла, а колючий клетчатый плед - её плечами, и не хотелось отниматься.
Сколько бы Джон не выпил, спирт покидал кровь намного быстрее, чем он желал. Несмотря на то, что алкоголь отпустил голову ещё до полуночи, скудные часы отдыха лишь воспалили его сознание. Гул в ушах сливался из глухо пульсирующих по трубам басов на подвальном этаже, вздрагивающего холодильника и сухого писка от старого вылупленного телевизора на кухне. После беззвучных вечеров в глуши Хинтона, Джонатану казалось, что он ночевал в трансформаторной будке. И даже несколько дней шумной трассы и остановок в мотелях его к этому не подготовили.
Мужчина поднялся, роняя бутылки оставленные на полу у дивана. Он не ждал её так скоро. Фраза “мне нужно подумать” обычно означала, что Лекси пропадёт на два дня, после чего её обнаружат в чужой квартире, с разрисованным граффити бетонными стенами и отсутствием стекол в рамах, в компании людей, глядящих в потолок стеклянными глазами.
Тяжёлой после сна походкой Джонатан вышел в коридор и, щелкнув завёрткой, открыл дверь, предупредительно подхватив Лекси, которая навалилась спиной с другой стороны. Он уловил запах текилы, сигаретного дыма и жареных крылышек, никем чужим от неё не пахло. Эта мысль успокоила. Будучи незнакомцем в её памяти, он не позволил бы себе сцен ревности, но всё равно молился о том, чтобы никогда не обнаружить для них причины.
-Привет,- вздохнула Алексия и, почувствовав опору, обвисла в его руках.
-Милая леди, не стоило так напиваться,- Джонатан непроизвольно улыбнулся, вес её гибкого тела лег на предплечья знакомым ощущением.
-Господи боже, - трудно определить: она закрыла глаза или закатила их,- Воздержись от комментариев, чтоб я от твоего дыхания вдобавок в алкогольную кому не впала.
Джон с неясным кряхтением поставил её на подкошенные ноги и, удерживая, свободной рукой захлопнул дверь. Он не собирался объясняться, хотелось скорее лечь обратно и провести оставшиеся часы одиночества.
Наконец он понял, на что это похоже. Джонатан уже терял людей, и первое, что случалось после - оцепенение. Прежняя Алексия была мертва, она покинула это тело вместе с выдернутой из головы арматурой. Даже если он перескажет всё, что их свело когда-то, эта связь останется односторонней. Потребуется несколько лет, чтобы привыкнуть - единственная женщина, которая не смогла умереть у него на руках, стала чужой.
Но сейчас не было времени на рефлексию, и приходилось упорно возвращать себя к изначальной цели - просьбе Ветта, человека, который занимался его модификацией в Золотом Легоне и избавил от инвалидного кресла. Джонатан ему доверял, не только из благодарности за спасение, старик будто находился выше всего, что произошло.
Как и сама Лекси он тогда оказался лишь инструментом в руках секты, многие из солдат были им созданы. Но когда все закончилось, Ветт не бросил свои творения, он продолжил действовать, не испугался ответственности и последствий своего дара. Ещё во времена Второй мировой стало понятно, что проект Золотой Легион лишь прикрывался религиозными фанатиками, поставленными во главу. Идея создать нечеловечески сильных солдат оказалась живучей, и каждые 50 лет из зловонного гниющего тела этой гидры на месте отрубленной пасти отрастала новая.
Никакие прогрессивные идеи гуманизма и медицинская этика не останавливали людей, готовых спонсировать создание собственной идеальной армии, и Ветт чувствовал, когда эта идея возрождалась в умах. Из бедных районов всё чаще уводили детей, а в центрах помощи бездомным и больницах появлялись представители одноименной организации. Так набирались добровольцы, чьи тела в Золотом Легионе сделают бессмертными, а потом будут отрезать от них по кусочку, наблюдая, как оголенные нервы отрастают, готовые по-новой испытывать боль.
Поэтому Джонатан позволял себе оставаться в тихом оцепенении, так было проще концентрироваться на главном, а не думать о той, что давно ускользнула из его рук.
-Почему бы тебе в таком случае не протрезветь и не дойти до комнаты без меня?- он прислонил Алексию к стене, не давая потерять опору.
Голубые глаза смотрели из под бровей сквозь сетку прилипших ко лбу прядей, удивительно наполненные смыслом, в отличие от своей вчерашней версии. Они были разбитыми и потерянными, а ещё упрямо озадаченными чем-то. “Всё-таки не соврала, действительно ушла подумать,”- отметил Джонатан.
-А давай я не буду слушать советы от человека, который сидит в лесу, наставив вокруг себя капканов, и как только случаются проблемы, ищет на кого свалить ответственность?- Лекси раздраженным нечетким движением скинула обувь, отбросив её в угол.
Джон уже и забыл, как умело при первой же возможности она готова вытряхнуть наружу свои претензии, пусть даже ничего не помня. Но он смотрел на Алексию, загнанную, исходящую в агонии от собственного рассудка, и был готов принять эту конфронтацию, пусть она даже предназначалась не ему.
-Я по-твоему пью, чтобы быть потом трезвой? Думаешь, мне сейчас легко отказаться от возможности жить обычной жизнью и ничего не помнить? Видишь ли, при принятии таких решений личные желания не учитывается,- язвительные интонации делали её голос тонким и хрупким.
-Пойдем,- он наклонился и подхватил Алексию под коленями.
Прячась от блеска её слез в полумраке, Джонатан перекинул почти невесомую фигуру через плечо. Возможно она не такая лёгкая, как казалось, но регенерация подарила ему силу за человеческим пределом и устойчивость к болезням, поэтому Лекси всегда было сложно сопротивляться этому приёму.
Джон быстро осознал - увидев её плачущую он больше не сможет отрешиться. Хотелось поговорить как прежде, сжать в объятиях, сказать, что её душа способна на очень многое; хотелось взять всё на себя, оставить Алексию свободной. Но он обещал Ветту, а с такими способностями ей опасно передавать ответственность другим.
-Подумаешь об этом завтра, договорились?
Мужчина пригнулся на ходу, чтобы не собрать её пьяной головой все косяки в доме.
-Я не хочу вообще думать об этом!- донеслось из-за плеча,- Ты знал, что подействует, да? Легко надавить на совесть человека, у которого она есть, который может представить, чем закончится его бездействие.
-Ты права,- оправданий не последовало.
-Просто скажи, что ты всё это придумал, чтобы заманить меня в ловушку, убить, забрать в рабство к какому-нибудь миллиардеру или политику, одержимому идеей вечной жизни,- слова больше походили на мольбу,- С этим хотя-бы можно работать,- плечи Лекси обессиленно опустились у него за спиной.
Джонатан толкнул дверь в спальню. Здесь царил полумрак за вечно занавешенными шторами, он оглянулся, вспоминая, как всё было. В 80-х комната освещалась только оранжевым светом прикроватной лампы и блики от хрустальных подвесок гуляли сквозь зеленое стекло бутылок на столе. Перламутрово-красное постельное белье вечно сбитое, наполовину свешеное на пол. Теперь его сменили светлые хлопковые простыни, над изголовьем висело старое деревянное распятие, а поверх одеяла мягкими складками лежали пледы. На месте 3-х футовой гипсовой колонны в углу поставлено кресло с высоким торшером и всюду книги, ими завален подоконник и полки напротив кровати. На пожелтевших, закрученных с углов, обоях висели старые фотографии поездов. Стол у окна больше не служил местом для алкоголя и редких писем, на нем лежали кипы листов изрисованной бумаги.
Здесь будто ещё плавал дым от тонких церковных свечей, а звуки из бара, почти не доносились. Джонатан осторожно двинулся в глухой плотный воздух, опустился на колени перед кроватью и бережно снял Алексию с плеча, сажая на мягкий край матраса.
-Прости, но я тебе не соврал,- он непроизвольно вернулся взглядом к шраму,- И ты сама это понимаешь.
Лекси смотрела на него сверху вниз, и в полумраке её лицо казалось зловеще красивой маской. Тонкий нос, брови вразлет, изогнутые упрямые губы, она слишком поздно родилась, чтобы называться ведьмой, но слишком долго прожила, чтобы не стать ею.
Джонатан застыл, наблюдая как женская рука тянется к его ключицам и, едва достигнув их, остается. Он чувствовал, как в узком пространстве этого соприкосновения возникала наэлектризованная тянущая связь. Тиканье часов было единственным звуком, слух не улавливал даже дыхания. Джонатан стоял на коленях перед ней.
От прикосновения кожа на груди горела, истончалась и насыщала ткань одежды кровавыми подтеками. Он поморщился, втягивая воздух, но не отстранился. Проведя по влажному пятну, Лекси пальцами поддела ворот футболки, оголяя ключицу. Она наблюдала, как болезненно воспаленные края раны ссыхались, натягивалась и стремились друг к другу. Розовый отпечаток на их месте при бледном свете из коридора быстро приобрел прежний загорелый оттенок.
Джонатан изогнул бровь, подаваясь вперед её руке:
-Я думал, проверка будет посерьезнее, холеру на меня нашлëшь.
Пьяные глаза Лекси покачнулись и она запрокинула голову, впечатывая лицо в ладони. Слова смятые на вдохе, но всё равно различимые его чутким слухом:
“Боже, прости мне всё вольно или невольно сделанное мною против заповедей и священной воли Твоей. Аминь.”.
Продолжая смотреть в потолок, Алексия потребовала:
-Ты должен поклясться, что не соврешь мне сейчас.
Джонатан нахмурился, пытаясь уловить её пьяную мысль, молчал, ожидая, когда она продолжит. Вместо этого Лекси сжала его запястье, лежащее на краю кровати, проводя подушечками пальцев по линии пульса.
-Скажи, я тебя пытала? Мне известно, что происходило в Золотом Легионе,- она повторила с нажимом,- Я тебя пытала?
Даже если ему пробьют череп, Джонатан вряд ли когда-нибудь забудет её глаза при той самой первой встрече. У Алексии уже не оставалось сил, чтобы скрываться за жестоким холодом, и в их голубизне отражалась душа, глубоко расколотая, сломленная и растоптанная раскаянием.
Тонкие руки стиснуты в накрахмаленных манжетах, плечи сжаты за широким воротом фартука, под белоснежным чепцом горели огненно-рыжие волосы. Она мало чем отличалась от других сестер милосердия, что мыли инструменты врачей после модификаций и ухаживали за солдатами, кроме узких хлопковых перчаток, которые должны были ограничивать смертоносные прикосновения. Когда Алексии приказали снять их, Джонатан сразу понял её суть.
-Нет.
Она следила за его лицом, заставив опьянение схлынуть со своего рассудка. Джон добавил уже мягче:
-Прекрати думать о себе так, будто единственное, что ты делала, это заражала всех чумой по указке отца Салливана. Ты спасла многие жизни, во время “испанки” ты чуть не умерла от истощения, потому что хотела вылечить всех.
Лекси отбросила его руку.
-А ты прекрати думать обо мне так, будто я святая, которая побежит всех спасать при первой же возможности.
Джонатан тихо рассмеялся и встал, видя, как она отползает назад. Когда он выходил из комнаты, всё же ответил:
-Я тебя не тороплю. Я постараюсь дать тебе всё время, которое смогу. Спи, подумаешь об этом завтра.
Дверная ручка щелкнула и тишина обволокла его затылок. Бар на подвальном этаже уже закрылся, тонкие лучи рассветного солнца будили кирпичную кладку дома напротив и пробивались сквозь поднятые жалюзи в пыльный воздух квартиры.
Джонатан не привык жалеть. Но пока он сидел в Хинтоне, обижаясь на её слова, амнезия окунула душу Алексии в ночь, долгую северную зиму, какие бывают у них в Канаде, когда в полуденные часы небо лежит тусклыми серыми облаками без проблеска надежды. И теперь его задача - растопить этот лёд.
***
“Ибо если вы захотите простить людям проступки их, то простит и вам Отец ваш Небесный проступки ваши. Но если не захотите простить людям, то и Отец ваш не простит вам проступков ваших” (Евангелие от Матфея 6:14–15)
На Алексию обрушился ад сирен - истошный вопль раненой сигнализации в свете красных аварийных ламп. Но человек в её руках кричал сильнее, рыдал и бился, пока его кожа сползала с лица лоскутами. Эти страдания только распаляли, сердце стискивалось от смеси ярости и ощущения чужой боли. Вскоре тело, зажатое под коленями, обмякло, Лекси поднялась и, отбросив его, устремилась дальше, чтобы следующий виновный принял на себя её гнев. Слёзы душили, вставали в легких и глухим спазмом отзывались за грудиной, она чувствовала их на своих щеках сквозь пелену сна.
Распахнув глаза, Алексия уставилась в потолок, запятнанный красными вспышками, сердце стучало в висках. Кошмар это или воспоминание, опасно было разбираться. Лекси с трудом привстала на локте, ощущая, как центр тяжести сместился в затылок и мир перед глазами качнулся. Дотянувшись до тумбочки, она подцепила длинные мраморные четки, зелёные бусины скатились на запястье. Рядом стояла большая пластиковая бутылка, которую принесли не так давно, капельки влаги ещё блестели на запотевших боках.
За ночь отголоски спирта осели мерзким привкусом во рту. Сделав несколько глотков, Алексия откинулась на подушку и приложила ладонь к оглушительно заболевшей голове. Вода лишь усилила подкатывающую тошноту. Лекси подавила рвотный рефлекс и позволила себе несколько минут неосмысленно разглядывать комнату, перебирая четки в пальцах.
Нельзя верить снам, они морочат голову и мимикрируют под твоё прошлое. Но этот с обманчивым постоянством преследовал её с тех пор, как первые эпизоды Золотого легиона были подняты. И всякий раз Алексия плакала настолько отчаянно, мечась между красным стенами коридоров, что просыпалась от приступа удушья.
"Боже, я ненавижу все свои грехи из любви к Тебе. Я твердо обещаю исповедовать их и исправиться. И я скорее предпочла бы умереть, чем снова оскорбить Тебя. Аминь", - Лекси почувствовала, как рот предательски кривился в беззвучном всхлипе, и упрямо сжала четки в пальцах. Начинать жалеть себя с утра - плохой знак.
Вчера был один из тех вечеров, после которых не хотелось опохмеляться, вспоминать выводы, сделанные на дне стакана, и разговаривать с кем-либо, кроме священника. Поэтому она собиралась вывести из организма следы полураспада алкоголя, выпить кофе и укрыться под молчаливыми сводами церкви.
В её попытке добраться до ванной пол смешался с потолком, и захлопнув наконец дверь, Алексия рухнула на посеревший кафель, успев только поднять волосы. От рвоты вскоре заслезились глаза, пришлось откашлявшись, прильнуть под кран. Ощущение облегчения от прохладной воды было обманчивым, если ничего не предпринять, вскоре её снова начнет тошнить. Лекси делала так множество раз, она уже выучила каждый шаг. “Почему бы тебе в таком случае не протрезветь?”- под нос передразнила она вчерашнего Джонатана,- ”Конечно с твоей естественной регенерацией это просто, старый ты пень.”
Прикончив бутылку, Алексия сделала ещё несколько пахнущих ржавчиной глотков из под крана и облокотилась на бортик ванной. Ожидая начала реакции, она бессмысленно разглядывала плитку под ногами, потрескавшуюся и окрашенную полувековым налетом. На дальних её швах запеклись пятна крови, которую так и не удалось отмыть, а в самом помещении было душно, отсыревшая швабра в углу и белье на веревке наполняли воздух влагой и запахом стирального порошка. Лекси прикрыла глаза, пока алкоголь в её крови расщеплялся, закипая в венах метаболическим хаосом, от которого между лопаток проступал пот и сердце заходилось стуком.
Сквозь опущенные ресницы она наблюдала, как мир вокруг обретал четкость. Когда головная боль сходит - это знак, что надо вставать. До унитаза Алексия добралась на подкошенных ногах, лицо немело и казалось, что вся кожа на теле затекла. Прежде чем мочевой пузырь окончательно сдался, она успела скинуть шорты и сесть. С трезвостью вернулась раздраженная замкнутая Лекси. Та вдавила кнопку смыва, стянула прилипшую к спине майку, швырнула вещи в барабан стиральной машины и, включив горячую воду, залезла в ванну.
Чистой одежды не оказалось, только большая белая простынь, которая давно высохла и висела, пропитываясь паром. За столько лет одиночества Алексия уже и забыла, как может мешать чужое присутствие, цокнув языком, замоталась в ткань. Викторианские родители упали бы в обморок, узнав, что она появилась перед мужчиной в таком виде, к счастью, их здесь не было.
На комоде рядом с заметками лежала пачка сигарет Джонатана, беззастенчиво вытащив одну из них, Лекси направилась на кухню. Она терпеть не могла Camel, но её запасы закончились ещё вчера в баре. Края ткани повисли со стула, пряча босые ступни, а плечи быстро стали мокрыми от капель на волосах. Она пододвинула к себе хрустальную пепельницу и откинулась назад, чтобы открыть окно.
Кончик сигареты взвился дымной струйкой, и Алексия наконец сделала первую затяжку, сонно уткнулась лбом в ладонь и наблюдала, как мурашки накатывали волнами от остывающей на воздухе ткани. Сзади укрыли одним из махровых пледов с дивана.
-Как себя чувствуешь?- Джонатан зазвенел посудой, Лекси не стала оборачиваться.
-Мне нужна пачка Marlboro и причастие.
-Сигареты я купил,- он порылся на холодильнике и положил перед ней красно-белую упаковку,- А просвирок в магазине не было.
Затушив наполовину истлевший окурок, она поспешила вскрыть прозрачную пленку, шурша бумагой, и достать новую. Рядом поставили кружку кофе и два сэндвича с сыровяленой колбасой. Алексия с недоверием проследила, как Егерь садится напротив и забирает почти погасшую сигарету.
-Если ты думаешь…
-Сейчас важнее, что думаешь ты,- вкрадчиво ответил он.
-Если ты думаешь, что от твоих благородных жестов я должна растаять и побежать расчехлять семейные архивы униженных и обездоленных из Золотого Легиона; чтобы вспомнить, как ты запудрил мне мозги идеями о сиротских приютах, и повестись на эту шарманку заново,- она с наслаждением затянулась и причмокнула губами, наконец от табака не хотелось помыть язык с мылом,- То варить по утрам кофе, читать морали и продавливать мне диван - не лучший способ этого добиться.
От такого заключения Джонатан поднял брови и легко рассмеялся, раскидывая вокруг обрывки дыма:
-Похоже, я слишком рано к тебе сегодня подошёл, извини. Что ж, с моралями ты справляешься сама. И что бы ты себе не представила, у меня не настолько примитивное мнение о дипломатии. Сейчас мне будет достаточно просто перестать тебя раздражать.
Алексия отпила из кружки, не сводя с него глаз, и даже кофе оказался какой надо - невыносимо крепкий, выбеленный густыми сливками.
-Так мы с тобой были друзьями?- прищурилась она.
-Можно и так сказать,- Джонатан ничуть не смутился, его светлые глаза смотрели с открытым вниманием, он ожидал, что она это спросит,- Мы через многое прошли вместе.
-И чем же мы занимались?
-Тебе про всё рассказать?- увидев её выражение лица, Егерь поспешно начал,- Ты возможно удивишься, но наши взгляды во многом совпали. Восстание в Золотом Легионе мы начали вдвоем, а побег организовали с помощью Ветта, одного из модификаторов. О том, что туда снова набирают добровольцев, я узнал тоже от него, он и попросил тебя найти.
Джонатан взял новую сигарету из её пачки. Проследив за этим движением, Лекси сохраняла молчание, перевела взгляд на армейский жетон, который болтался поверх новой чистой футболки. Прошлую ночь она помнила слишком хорошо для опьяненного сознания. Джонатан стоял перед ней на коленях, не дрогнув. Кровавое пятно уже проступало сквозь ткань, а его грудь по-прежнему размеренно вздымалась под пальцами, он был готов доверить ей свою жизнь. Ей прежней.
И по сравнению с тем, как он говорил с ней вчера, как смотрел своими прозрачными, печальными глазами, эта утренняя непринужденность превращала всё в фальш. Алексия откусила сендвич, слушая с нескрываемым скептицизмом.
-Я вернулся после Первой мировой и мы похали в Нью-Йорк, в самый очаг пандемии “испанки”. Это были первые годы жизни, когда я, будучи уже бессмертным, не находился в бегах, в плену, в окопах или на больничной койке. Я тогда не знал, чем заняться, а еще чувствовал какую-то ответственность перед теми, кого прежде оставил. Первое время я помогал тебе в госпитале только из-за этого, но быстро выяснилось, что мы оба привыкли стремиться к одному - спасти как можно больше людей.
Его открытость и напускное благородство начинали раздражать, вызывая у Алексии навязчивое ощущение дежавю. Она прислушалась к голосу внутри себя - Егерь не опасен, иначе никогда бы не попал в её квартиру. Всё куда страшнее, он не захочет возвращать настоящее прошлое, до последнего показывая только “правильные” воспоминания и делая из неё Мать Терезу.
Джонатан уверен, что вода точит камень, и готов эксгумировать прежнюю Алексию, будь она даже на шесть футов под землей. Пора сообщить ему - покойники не разговаривают, откапывать её придется ложкой, а Мать Тереза считала, что страдания приближают к Христу, и оставляла бедняков умирать в муках. Заметив перемену в настроении, его чайно-зеленые глаза внимательно заскользили по лицу Алексии.
-Послушай,- осторожно добавил Джонатан,- Мы десятилетиями решали дела вместе, я знаю, как прикрывать тебя, знаю, от чего. Позволь показать тебе…
-Я увидела достаточно,- Лекси наклонилась вперед,- Ответь, где ты был всё это время? Мы же столько прошли вместе, ты же всегда стремился мне помочь… С твоих слов.
Джонатан, который всё это время сидел, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, медленно втянул ноздрями воздух и подвинулся к ней.
-Я 20 лет пыталась вспомнить, перерыла все архивы, тебя нет ни на одной фотографии,- она поджала губы,- Почему?
-Ты купила эту квартиру в начале 70-х, когда началась Вьетнамская война. Ты много ездила по стране в то время, а я остался в Хинтоне. Я не вмешивался, чтобы не сбивать твой курс, а потом пришло письмо, что ты улетела в Европу. Вот и всё
Его пронзительный, прямой взгляд казался лезвием ножа, на котором они балансировали вдвоем. Лекси смотрела, не отрываясь, она понимала, что Егерь говорил правду. Но его история была слишком простой, а значит что-то оставалось между строк.
Первое время после травмы она собирала свою биографию по крупицам, фиксировала всё, восстанавливала хронологию, но натыкалась лишь на незнакомцев, смертных и давно покинувших её. Среди личных вещей нашлись только те, что она привезла из путешествий, будто до 1970 она тут и не жила.
Выяснилось, что Лекси была в Дублине, но сбежала, не выдержав вида беспощадно залитых кровью улиц Ирландии, и судя по привезенным снимкам, переехала в Мадрид. Богемный город, полный музыки, подпольных баров и свободных взглядов, совратил её мгновенно, на них с трудом узнавалось бледное лицо Алексии с размазанным макияжем и глазами, лишёнными рассудка.
-Большинство вещей и документов остались в твоей квартире в Сиэтле. Я не прошу верить мне на слово, просто позволь показать, какой была твоя жизнь,- Джонатан говорил мягко, но она еле сдерживалась, чтобы не потушить наполовину истлевшую сигарету ему о руку.
“Господи, поддержи меня во всех делах моих, дабы я непоколебимо преодолевала всякое искушение, переносила любые невзгоды и оставалась верной Тебе до самого конца. Аминь.” Алексия знала - нельзя исповедаться в одном и том же грехе дважды, и если тебя по-прежнему гложет вина, искупи последствия его. Но хаос, который разговоры с Егерем об этом сеяли в ней, был нестерпимой затяжной мигренью. Едва ли он хоть наполовину представлял, что за ад воцарялся в её голове, стоило только потянуть за ниточку воспоминаний.
Лекси чувствовала, как стекленеет её взгляд:
-Хочешь, чтобы я стояла с открытым ртом, пока ты пичкаешь меня сладкими пилюлями о моем героическом прошлом? Я помню достаточно, чтобы знать, какой была моя жизнь. И ты наблюдал за ней, абсолютно ничего не делая. В 70-х я уехала в Европу? Хочешь сказать, ты 40 лет просто сидел в своей лесопилке и ждал, когда я попрошу тебя помочь?
Ей срочно нужно туда, где вакуум человеческого мира наконец сомкнется между сводами церкви, над длинными скамьями и молчаливым лучами света в витражах. Четыре разговора со священником и несколько бутылок бурбона, чтобы отпеть свою душу, а потом уже слушать оправдания Джонатана. Когда угодно, но не сейчас.
Поэтому Лекси взяла пульт и щёлкнула, не дав ему заговорить. Она смотрела Егерю за плечо, методично переключала каналы, дожёвывая завтрак, и чувствовала, как по кухне ядом растекается разочарование.
“Обстановка здесь, у госпиталя Доброго Самаритянина, остается напряженной с самой ночи, вчера сюда под конвоем патрульных одну за другой доставили две машины скорой помощи,”- попав на новости, мигающие серыми полосами старого экрана, она по-привычке оставила.
-Ты не хотела...- начал снова Джонатан.
“По предварительным данным полиции, вчера около одиннадцати часов в районе Уэстлейк, всего в нескольких кварталах отсюда, 22-летняя студентка местного колледжа возвращалась домой, когда на неё напал мужчина, вооруженный охотничьим ножом. Преступник силой затащил девушку в заброшенное складское помещение, где в течение получаса подвергал сексуализированному насилию и избиениям.”
-Подожди,- Алексия торопливым движением прибавила громкость, Егерь хотел было возмутиться, но голос репортера бесцеремонно заполнил маленькую кухню.
“Согласно одной из версий, пострадавшей удалось отвлечь мужчину и нанести злоумышленнику несколько ударов по голове, а затем перехватить его собственный нож и ранить в грудь. Это позволило ей вырваться на улицу и позвать на помощь проезжавший мимо патруль. Из-за критической потери крови парамедики приняли решение не везти девушку в отдаленный травмоцентр округа, а доставить в ближайший госпиталь.”
Не отрывая взгляд от экрана, Лекси в два глотка допила кофе и поднялась. Она была готова подобрать с пола одеяла и выехать в больницу прямо так, босиком и с влажными, сбившимися у лица волосами.
“Состояние девушки отценивается как тяжелое, но стабильное, врачами диагностирована сильная потеря крови и множественные порезы. Преступник получил черепно-мозговую травму и колотое ранение, угроза жизни миновала. Офицеры полиции ведут круглосуточное дежурство у его дверей. Нам стало известно, что этот человек уже находился в розыске за серию нападений в округе Ориндж…”
-Ты же вроде как хотел прикрыть меня? Самое время,- Алексия пересекла комнату, чтобы достать из комода пластиковые карточки бейджей и две Библии.
Судорожно перебирая в голове возможные исходы, она смятой лентой вытянула из соседнего ящика темно-синюю бесформенную ветровку с эмблемой IRC “Кризисное реагирование” и большими буквами на спине КАПЕЛЛАН. Достав следом такую же бейсболку, кинула вещи Джонатану.
-Ты на машине?- Лекси принялась вычесывать спутанные пряди и, услышав молчание, оглянулась,- Только не говори, что нет.
У него точно была машина. Как у автомеханика может её не быть? Она осеклась, ответ Джонатана прозвучал мимо ушей.
Алексия четко помнила - когда-то жарким днëм она спешила укрыться в полумраке его автомастерской. Внезапная мысль была похожа на эпизод из сна, будто она попала в чужую голову, подглядев его там.
Следом пришло ощущение, намекающее, хрупкое как паутина, что прилипла к пальцам. И если задеть его чем-нибудь острым, можно случайно дойти до сути.
Лекси посмотрела на Джонатана:
-Надевай, отвезешь меня. Тут всего два квартала,- она дернула плечом, направляясь в спальню.
Если продолжить тянуть за эту ниточку, петли узла сомкнутся вокруг шеи. Господь, верни ей освобождение.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
