Симфония мостовых на мою голову

ГЛАВА 1. Ботан средней полосы

Ирина Синицына

Даже не знаю, с чего вдруг обратила на него внимание. Типичный такой, знаете ли, ботан средней полосы. По шкале дендрария ему можно было дать десять из десяти баллов. «Дуб столетний занудистый» – значилось бы на его табличке, если бы людей можно было группировать и маркировать.

Большие коричневые очки, брекеты на всю челюсть, рубашка с выглаженным воротничком, пиджак застёгнут на все пуговицы.

Ухоженный, лоснящийся от идеальности парнишка. Сразу видно: заучка.

Ёжики-уёжики, да я ещё со школы помню, что парни, у которых отглажена рубашка, настоящие Зануды, именно с большой буквы. Им мамки стирают носки и проверяют домашку, собирают обеды и выдают карманные деньги. А по вечерам укладывают спать и подтыкивают одеялко.

Я же предпочитаю дерзких плохих парней, самостоятельных чуть ли не с горшка и по безбашенности опережающих меня на два квартала. А Давид Хворь был явно не из таких.

Так почему же я на него посмотрела? Да так и не вспомнить…

А, точно, он со стеной разговаривал!

Я просто шла мимо и совсем не подслушивала. Первое сентября же, первый учебный год в институте, не до того совсем, тут бы разобраться с документами и зачислением.

Давид стоял рядом со зданием института внешнеэкономических связей, отношений и права и старательно надиктовывал кирпичной кладке, что его не сто́ит отвлекать, у него нет времени и вообще, «вали непонятный-мат отсюда!»

И парень, в общем-то, ни о чём. Волосы ни светлые, ни тёмные, что-то среднее, больше серое, брови вроде на месте, а, может, выщипали, настолько невидимые, худощавый, странный, неведомое убожество, одним словом. Даже костюм у него был серый как питерское небо, будто он пытался раствориться в хмурых облаках, никогда не пропускающих солнца.

Но вот отнекивался он интересно, с огоньком. Так кирпич на моём веку ещё никто не посылал.

Тогда я подумала, что он по гарнитуре разговаривает. И несмотря на попытку спрятаться в серости, прекрасно бы подошёл для объектива. Этот его пиджак да в противостоянии с осенью! Даже раскадровка сложилась: Летний сад, жара опадающих листьев и этот серый парень с увесистой книгой в руках.

Кто ж знал, что мне придётся его тушку из говна вытаскивать, а свою под удар подставлять?!

А когда оказалось, что Давид Хворь зачислен со мной в одну группу, да ещё и старостой его выбрали, как-то даже обрадовалась. Но ненадолго.

Пока не заметила, что у него айфон последней модели. Рубашка с запонками вместо пуговиц и губы кривятся при каждой попытке с ним заговорить.

– Очки из осенней коллекции Ху…пня, – последнее слово я не разобрала, но оно больше походило на ругательство. – Я в инсте видела, – шепнула мне заговорщицки фигуристая блондинка в короткой юбчонке. Мы знакомились потихонечку, и, кажется, она претендовала на место моей первой подруги в институте. – И подбородок у него широкий, мужественный. А какие скулы! А руки? Заметила маникюр?

Ну, айфон всех делает мужественнее, тут сложно не согласиться. Ну и маникюр, – мамка постаралась?

И я посмотрела на новоиспечённого старосту другими глазами.

Не типичный ботан, а очень ухоженный, зализанный до зеркального блеска.

Хворь сидел за партой прямо, будто ему спину дверью от сарая ровняли. Весь такой умненький, богатенький. ПРАВИЛЬНЫЙ.

Определённо хорошая черта, но какая-то раздражающая.

А как он этими ручками наманикюренными у себя на столе тетрадочки ровнял да карандаши раскладывал! Серьёзно?! Мужественный?! Да это же заучка в очках с папочкиным телефоном!

А уж как завернул про успеваемость. Уши мои бедные подзавяли! Мол, учиться мы будем дружно, на отлично, с утра и до ночи, без выходных и завтраков, и ждёт нас безбедная старость или бедная, но с красным дипломом. Причём всех. И не понятно, угрожал или провоцировал. Да этого ботана, да на электростанцию – ток выпендрёжем вырабатывать. Спесь и пафос на ионы обменивать.

Не переношу такую показательную хорошесть. Когда слишком много сладкого, скулы сводит и хочется колбасы пожевать.

Но я по натуре человек добрый, квинтэссенция лояльности, можно сказать, и всепрощения. И простила старосте даже по-королевски презрительный взгляд, когда рискнула подойти и оторвать его от важнейшего занятия – ровнения канцелярии на столе. Зря я это сделала.

Не следовало к нему подходить.

Не следовало с ним разговаривать.

Не следовало лезть в его жизнь.

Такое бы количество нервных клеток сэкономила! Жила бы себе спокойно, как шаверма в масле питерском каталась.

Простила бы я себя за то, что бросила человека в беде? Конечно же!

Я ещё и незлопамятная.

Но я, дура, подошла:

– Хэй, меня Ира зовут.

– Привет, – он даже оглянулся, проверяя, точно ли к нему обращались. Сверкнули очки, искажая размер глаз и придавая Давиду ещё более важный вид.

Ёжики-уёжики, как зачесались руки достать телефон и сделать пару кадров. Обожаю живые фотки. Сотовый лежал в кармане моей любимой оранжевой толстовки, провоцируя на глупости. Я прямо почувствовала проникновенный шёпот: «Зафотай старосту! Такой профиль пропадает!». У него реально был харизматичный нос с горбинкой, не каждый день такой встретишь, а скулы – кирпич квадратный, достойные, тут спорить не буду. Но я сдержалась. Собралась с мыслями, перестала пялиться на идеальный белый воротничок и предложила:

– Мы тут решили тусу устроить по поводу первого сентября, ты с нами?

Вообще-то не совсем решили, так – перекинулись парой идей на перекуре да выяснили, что недалеко есть отличный бар, где подвиснуть можно не слишком расточительно. Ну как бар? «Бургер Кинг». Но пиво там дешёвое, места много. И нет ничего лучше для знакомства, чем всеобщая попойка! Ну как попойка? По коле за знакомство закажем. Это несказанно сближает людей. Ну как сближает? Хотя бы имена запомню.

А вот ботан заупирался:

– У меня дел много. Ещё в деканате надо данные по учебным материалам и телефоны группы взять.

– А не проще у нас самих напрямую спросить? – я честно пыталась быть вежливой. Но он сам провоцировал. Очками, губёхами своими презрительно поджатыми. И тем, что собирался что-то о нас выяснять за нашими спинами.

Парень, явно недовольный, неохотно признал:

– Проще. Меня зовут Давид Хворь.

– Клёвая фамилия.

– Считаешь?

– Конечно, другой такой нет. То ли дело моя – Синицына. Да Синицыных только в моём подъезде – три штуки. А такой, как у тебя, по всей стране не нагуглишь.

– И не надо гуглить. Зачем?

– А вдруг родственники твои по прабабкиной линии – наследники королевского рода и тебе наследство оставили??? А ты тут прозябаешь в нищете, – и на телефон его зыркнула, чтоб ощутил силу моего сарказма.

Но Хворь не проникся, ответил с чисто питерским выражением лица, когда вроде не посылают, но уйти очень хочется:

– Я всю родню знаю. У отца родословное древо есть.

Вот-вот. А вы, нищеброды, завели себе родословное древо? Нет? Ну и жуйте просроченные суши из «Пятёрочки», а нам с родословной на выставку пора. Для самых породистых.

Порода из Хворя так и пёрла. И вся, главное, на меня.

– Прямо древо?! И все-все-все там? До какого колена? Я тоже хотела своё сделать. Да чё-то всё никак. – А чего? И правда хотела, в третьем классе. Даже пробабушку записала в блокнотик.

– До шестнадцатого.

– Крипово. Вы дворяне, что ли?

– Евреи.

– Израильские?

Вот непонятно, я его стебу или он меня? Или это сейчас обоюдное действие?

– Обыкновенные. – Давид достал расчёску и провёл ей по волосам. Что там чесать-то? Серое месиво и так идеально лежит. Но главное – староста шевелил только одной рукой, остальное тело оставалось неподвижным, хотя пальцы побелели. И даже ответил, почти не двигая губами: – У нас нет подвидов.

Зато пафоса с полную бочку набито.

– А вы разве не должны отдельно учиться…

Вот бы было здорово, вот бы хорошо.

– Мой отец живёт в России уже сорок лет, – Давид ещё раз провёл расчёской по голове, мне почему-то этот жест угрожающим показался. И отстранённо посмотрел в окно.

Я тоже взглянула: серый питерский внесезон. Как обычно. Я-то привыкла уже к этой цветовой гамме, поэтому ношу яркие броские цвета и не корчу из себя губернатора Пермского края.

– Ты ж староста наш теперь, нельзя тебе отказываться!

Соглашайся! Хватит выпендриваться!

– Да брось ты его! Пойдём, Иришка! – к нам подлетел Стас. Мой друг детства. Мы с ним в одном дворе с дерева падали и курить научились. Да и поступили в один институт, только он на бюджет, потому что соображулистый и ЕГЭ на отлично сдал.

А я немножко по блату поступила. И вообще плохо помнила, где деканат и как сдавала документы в институт. Не то чтобы я совсем тупица, но место на специальности «Управление организацией» мне выбил дядя. Грустно, зато честно.

Мы со Стасом уже перезнакомились со всеми и сгоношили почти всю группу за исключением трёх человек.

Леночка оказалась непробиваемой занудой и наотрез отказалась даже думать в сторону праздничного застолья. То ли для неё этот день являлся траурным, то ли она по умолчанию бухтела, как и Хворь.

Ещё одна девчонка сбежала с первой же пары, не разделив с одногруппниками счастья начала занятий. Очень деловая дамочка. Я пока даже имя её не разузнала.

И так получилось, что Давид остался последним в этом списке, а мне прям вот непременно хотелось отметить первый день всем вместе, дружно и весело.

– Да ладно, Давид! Хорош киснуть! Ты так с коллективом не познакомишься! – я старалась быть как можно убедительней и не заострять внимание на том, что парень прикрыл свои тетради рукой и поправил откатившуюся ручку. И вообще смотрит так, будто к нему пиявка пристала.

– Доста… то есть уговорила. Я пойду, – неожиданно Давид кивнул. В его голосе сквозило раздражение. Но тут же добавил, будто смутившись своего порыва: – Ненадолго. И только если ты причешешься.

– В смысле?..

***

Вечерина дело отличное, когда у тебя куча денег. Моя куча закончилась через час после начала гуляний. Хорошо ещё пиво было недорогое и приятное. С пенкой и горчинкой в послевкусии.

В общем и целом группа у меня собралась отличная. Большинство собирались стать успешными директорами своих фирм, поэтому, собственно, и поступили на специальность «Управление организацией». И имели в перспективе эти самые фирмы. Парочка, как и я, были пнуты родителями и совершенно не представляли, зачем им эта менеджерская лабуда, но на кафедру художественной фотографии я не прошла по конкурсу, а платить за меня папочка отказался.

Так уж получилось, что со Стасом мы стали эпицентром общения. Карпов умел производить впечатление. Из школы он вышел троечником, несмотря на действительно рабочие мозги. Потому что соображалка работала у Стаса в основном в сторону «прибухнуть и какую-нибудь дичь вытворить». Компанейский парень, он притягивал девчонок, так как был образцовым мачо и подонком. На моей памяти он разбил сердца трёх девушек, без малейшего колебания бросив их посредине свидания, одна из них до сих преследовала Стаса, как сталкер. И вроде даже оставляла ему продукты на коврике перед дверью. Стас, в принципе, был не против, но попросил заменить шоколад на пиво.

Многие велись на беззаботную улыбку, высокий рост и светлые волосы, собранные в хвост. И на кожаную куртку, протёртую во всех возможных и невозможных местах, которую Стас не снимал даже зимой, натягивая пуховик прямо поверх.

Я знала о полной атрофии у моего друга чувств. Он не способен был к серьёзным отношениям от слова совсем.

Несколько лет назад я тоже призналась ему в любви. Была послана далеко и надолго. И начала встречаться с его другом. Это были мои первые отношения. Но Серёга, сволочь, в Москву укатил. Нет хуже петербуржца, променявшего свой город на деньги! Но если у него там МГУ, перспективы и будущее, зачем держать человека? Удачи.

Серёга уехал, а вот Стас остался в моей жизни.

Невесёлые мысли развеял крик одногруппника. Белоусов задрал стакан над головой и провозгласил:

– За нашу 1001-ю группу! Номер нашей параллели выделили достойный, и носить его будем гордо! – Парень обнимал Стаса и хохотал.

Мы забились в уголок кафешки, но всё равно заняли почти весь зал «Бургер Кинга». Кормили нас реально на отлично. Особенно наггетсы удались.

Собралась хорошая компания, не без душнил, конечно, учитывая, что тот же Хворь сидел в углу насупленным мухомором. Не вонял, и ладно. Должен же кто-то быть занудой среди веселых и находчивых, без фона теряется передний план.

Белоусов – кажется, его звали Аркадий, – расписывал сидящей рядом с ним провинциалке о своих достижениях на футбольном поле. Девушка приехала из какой-то деревни и совсем ничего не знала о жизни большого города, зато сверкала короткой юбкой и кофточкой в зелёную клетку. Звали её Света.

– А почему тебя называют Бомж? – с восторгом спросила она. Аркаша даже приосанился:

– Я фанат «Зенита», нас всех так называют. А вот болельщики «Спартака» – Мясо. Усекла?

– Да, а когда вы дерётесь, получается фарш?

Так, с «самыми умными» определились.

А вот красоткой группы была выбрана, увы, не я, а Ольга – пышногрудая блондинка, в чьи буфера я бы тоже с удовольствием углубилась. В смысле пощупала – не накладные ли. А можно уже в восемнадцать делать пластику груди? Не рано? Губёхи она свои явно поднакачала.

Мне не завидно, я за натуральную красоту.

Потому что ненатуральная не всем по карману.

Стас рядом со мной заржал:

– Ты потише думай, а то прилетит от новой королевы параллели или её воздыхателей.

– Так я ж исключительно в хвалебных целях! – шепнула, пнув друга локтем под рёбра. И дня не прошло, а он уже короновал эту Олю. – Между прочим, это не её настоящий цвет волос.

– Так у тебя тоже! – Стас икнул, опрокинул на себя стаканчик с пивом и, чертыхнувшись, убежал в туалет. Отмываться.

А я подползла к старосте, чтобы проверить, не издох ли он в своём уголочке. Уж очень притих и даже первый стакан не допил. Непорядок. На празднике весело должно быть, а не мутно.

Давид сидел, облокотившись на стену, и закатал рукава, являя миру достаточно тощие конечности и дорогие часы на запястье. Пиджак его аккуратненько висел на вешалке возле соседнего дивана. Староста первые полчаса вечеринки брезгливо протирал стол вокруг своего стакана, потом руки и, кажется, до сих пор не желал прикасаться ни к чему в этом скромном заведении.

Давид уже нашёл собеседника, вот только я не поняла сначала, на кого он так ожесточённо ругался. Даже пригляделась, но Хворь шипел в пустоту:

– Ну и пусть чертыхается. Мы не уйдём. Да прилично себя ведём. Отстань. Я тебя не слышу. Не слышу!

Меня голос Хворя даже встревожил. Тихий, немного нервный, явно испуганный. Я плюхнулась на диван, подвинув одногруппников. Поставила свой стаканчик рядом, при этом нечаянно плеснув пиво на стол.

Давид тут же потянулся за салфеткой.

– И как тебе первый учебный день? – следя за тем, как Хворь с усердием домработницы полирует столешницу, утянула из порции Давида один наггетс. И тут же скривилась. Пересоленное мясо на вкус оказалось просто ужасным, не удивительно, что староста ничего не ел. Не повезло ему, видимо, кто-то из персонала с его порцией накосячил. Хоть пиво-то нормальное?

– Не надо, – Давид увёл руку со своим стаканчиком к стене. То есть ему неприятно будет, если я глотну из его порции? Серые глаза казались почти чёрными. Тон был твёрдым и непреклонным.

Я пожала плечами и взяла своё пиво, отхлебнула, демонстрируя, что ему только показалось:

– Не собиралась я влезать в твоё личное пространство. Что с твоей едой? Почему такая солёная? Вернём? Или сам подсолил? – Я, когда волнуюсь, чересчур разговорчивая. Но это даже плюс, люди охотнее на контакт идут.

– Что за тупые вопросы? – с явным сарказмом ответил Давид, даже не пытаясь показаться дружелюбным. – Конечно, сам.

Я на секунду зависла. Это шуточка сейчас была? По приколам я обычно мастерица. Но он не улыбнулся. Подождать отмашки на смех?

– А с кем это ты беседовал? – я наконец заметила, что наушника в ухе старосты нет, а телефон лежит на столе. Значит, орал реально в пустоту.

– Да так, мысли вслух. Я вас всех уже в общий чат группы добавил, – он кивнул на сотовый.

Прозвучало, будто я только что в список смертников попала. Ну, спасибо, ботан, на том свете расплатимся.

А Давид, видать, унюхал крен моего настроения, дёрнулся и с каким-то ужасом уставился на мои волосы. Лицо его скривилось, глаза стали огромными. Красивые, кстати, глаза, необычные. Даже за стёклами очков видно, что ресницы пушистые. Интересно, без очков он совсем ничего не видит или они для пафоса? Наверняка ему пойдут линзы.

– Отстань. Хватит! – внезапно закричал Давид, и стакан с пивом полетел мне прямо в лицо.

Зашибись пообщались.

Зашибись первый день.

ГЛАВА 2. Выйди из моей головы

Давид Хворь

Давид Хворь, внезапно ставший старостой, хотел от одногруппников одного: чтобы они отстали от него. Просто оставили его в покое! Ну, и ещё по мелочи: чтобы хорошо учились, не прогуливали пары и не портили успеваемость.

Потому что кроме индивидуального балла декан начислял ещё групповой балл каждому учащемуся. Рассчитывал он его из успеваемости всех учеников группы. А Хворю объяснил, что он попал на кафедру управления организацией, а не в кружок органической химии, поэтому придётся научиться работать с людьми и управлять ими.

А в конце года ещё и выберут лучшую группу по количеству баллов, а у старост будет отдельный конкурс. И только Хворь может привести свою группу к победе.

А Давид бы и рад управлять, да только люди тупые в его группе собрались. Да ещё и злопамятные.

Он ходил на занятия, сцепив зубы. Потому что после первой вечеринки за ним закрепилась слава непробиваемого сноба и психа.

И всё из-за Синицыной.

Правильно он не хотел отмечать начало обучения.

В маленьком неприметном «Бургер Кинге», стоило повесить пиджак и устроиться на стуле, его тут же нашли.

Ведь куда бы он ни пошёл, за ним волочились голоса и тени.

Рваные комья тумана поползли по полу к ногам Давида. Коснулись лодыжек.

«Не смотри!» – приказал себе Хворь. Попытался нащупать наушники, но они остались на дне сумки. И пока он рыскал в поисках, ОНО переползло ему на грудь и дыхнуло прогорклым маслом прямо в рот:

«Валите отсюда!»

Давид подавился пивом, ставшим вмиг кислее перебродившего кефира.

Попытался съесть гамбургер, но из него полезли извивающиеся черви. Тошнота подступила к горлу.

Главное – игнорировать это. Не смотреть, не слушать. Сосредоточившись на столешнице, Хворь выровнял тарелку относительно стаканчика и края стоя. Провёл невидимую линию, высчитывая угол наклона пластиковой вилки – пока мозг занят расчётами, голоса стихают.

Наггетсы оказались пересолёнными, но это было лучше ожившей и уползающей картошки. Трясущейся рукой Давид отправил в рот сразу несколько кусков жареной курицы.

«Если он помянёт чёрта ещё раз, я залезу ему в горло и вырву кадык», – проскрипело рядом с Давидом обещание. Парень с опаской покосился на рослого блондина из своей группы. Не хватало ещё, чтобы из-за него пострадали другие. И Хворь отступил от своего обычного игнорирующего поведения и попросил:

– Не трогай их.

Существо тут же разрослось чуть ли не в два раза и обрадованно оскалилось россыпью острых зубов:

«Слышишь меня всё-таки?! А я знал! Я видел!!! И будешь слушаться! Будешь! А он сейчас утопится в унитазе. И будет уже на кладбище ругаться».

– Ну и пусть чертыхается. Мы не уйдём. Мы прилично себя ведём. Отстань. Я тебя не слышу. Не слышу.

Тёмное нечто отшатнулось, едва касаясь пола, отплыло на два метра. Оно было не выше человеческого колена. Но жуткие сияющие глаза делали его огромным. Для Давида оно заняло всё кафе.

А потом появилась Синицына. Она прошла рядом с пастью, не замечая клыков, готовых вцепиться ей в ногу, и пристала к Давиду с какими-то вопросами.

Хворь зафиксировал внимание на своём телефоне, про себя возмущаясь настойчивостью девушки.

Хоть секундочку помолчать не судьба? Вообще насколько законно заставлять человека слушать дебильные шуточки, сомнительные комплименты и тупое щебетание?

А Синицына, не замечая напряжения Давида, потянулась к его пиву.

Парень отшатнулся. А чёрный монстр запрыгнул на девушку и принялся опутывать её своим туманом. Ира обхватила себя руками.

Виток за витком. Быстро и сноровисто кокон становился всё плотнее. Такое уже было, и это плохо.

Давид не выдержал. Одно дело игнорировать их, когда они пытаются навредить тебе, а другое дело – подставлять простых людей под удар.

– Отстань. Хватит! – выкрикнул Хворь, и стакан с пивом полетел в гущу темноты, но попал Синицыной в её фиолетовую голову.

***

Вот так и закрепилось за Давидом кличка «бургероненавистник». В основном, конечно, потому что он гамбургеры не жрал и отказывался ходить на попойки с группой, которые сердобольная Синицына организовывала с маниакальной навязчивостью.

С тех пор он старался обходить стороной и злосчастный «Бургер Кинг» на Литейном, и саму Синицыну, которая бесила его даже больше, чем всё, что творилось у него в голове.

Но отбиться от этой улыбчивой пиявки было очень непросто. Она, казалось, обиделась на него, но ненадолго. Буквально через неделю снова трещала без устали и сыпала странными предложениями в адрес Давида вместо того, чтобы пойти и вызубрить макроэкономику.

То на встречу звала, но на фотосессию. Странная.

Отвечал он ей всегда отказом. И даже в чате группы периодически блочил. Это была его любимая тактика против раздражающих обстоятельств.

Не без самодовольства Хворь поначалу решил, что девчонка к нему клеится. Но Ирка была всем в группе «подруга, сестра и скоморох». И не только. Она общалась со старшекурсниками, с деканом, с уборщицей, с охранницей на проходной. Пару раз Хворь видел, как Синицына останавливала на улице незнакомых людей и приставала к ним с разговорами.

Бедные прохожие!

– Прекрасный день сегодня! – заявляла она с порога и лыбилась от щеки до щеки, как хуманизация Чеширского Кота.

Это показательное дружелюбие тоже бесило Давида.

Улыбчивая, как сумасшедший на выпасе.

Только психи могут быть такими весёлыми.

Она каждый день с утра пьёт, что ли?

– Синицына опять не сдала зачёт по географии, – обычно заявляла ему завкафедрой, встречая на пороге. Выдавала стопку распечаток и благословляла на счастливое общение с одногруппниками. – Ты с ними слишком строг. Мы не наказываем за прогулы.

Да ладно!

В детском саду можно прогуливать, а тут у нас высшее учебное заведение! Или не высшее?

– Высшее, – грустно кивала заведующая и показывала статистику.

Да, самое раздражающее – эта Синицына портила ему успеваемость группы просто под ноль. Она пропускала пары и семинары, саботировала общественные мероприятия. Все! Только на КВН явилась, и то чтобы поржать. Одним словом, отвратительная особа.

Единственной опорой и надеждой Давида была Леночка – нормальная адекватная девушка, способная запомнить номер аудитории и время зачёта. Уже хорошо. Жаль, далеко не все в группе могли похвастаться такими же успехами.

Впрочем, почти все в группе оказались достаточно квалифицированными и целенаправленными. Знали, зачем поступили, и фигнёй не страдали.

Кроме Синицыной Хворя бесил только Белоусов Аркадий, следующий по успеваемости с конца списка. Аркаша называл себя Бомжом и поставил себе цель довести Давида до нервного истощения. При любом удобном случае он цеплялся к нему с тупыми вопросами и разбрасывал его учебники. Детский сад и ша́баш дебилов.

Один раз Белоусов подкараулил его в колодце института и попытался избить. Но драку спугнула стайка студенток, решивших повейпить после пар. Аркаша сбежал, сверкая пятками. Трус. Вот он так же и с зачётом – приходит, а в кабинет зайти боится. Ничего, сволочь, до конца не доводит. Правильно говорят: ссыкун – горе в семье. Правда, это, кажется, про другое.

И вот как? КАК можно с такими людьми работать?!

Терпение Хворя заканчивалось. Но выработанная за годы сила воли позволяла сносить издевательства с олимпийским спокойствием.

Тем более что это было намного легче, чем отбиваться от собственных кошмаров.

***

Если в институте Давид страдал от насмешек и троллинга одногруппников, но старательно виду не показывал, то дома отец выговаривал ему ещё хуже. Особенно в случаях, не зависящих от самого́ Давида.

Отцу не нравился ни вуз, выбранный сыном, ни его новое окружение. И особенно ему не нравилось, что Давид по утрам не читает Тору и учится по субботам.

– В синагоге такого бы не потерпели! – любил повторять Моисей Львович Хворь, бывший, на самом деле, далеко не самым ретивым представителем своей веры.

Вернувшись домой в субботу после первой сессии, которую Синицына тоже завалила, Давид составил список дел и зарылся в интернет, подыскивая информацию к очередному заказу по рефератам.

Небольшая сдельная подработка обеспечивала ему средства на личные карманные расходы. Несмотря на стабильное финансовое положение семьи и квартиру в центре Петербурга, Давида воспитывали в трепетном уважении к деньгам, старшему поколению и своим корням.

Ноутбук гудел, сохраняя новые файлы, а Давид опять посетовал на вентилятор и маленькую производительность компа. Но на новый тратиться не позволяла врождённая бережливость.

Он пробежал глазами методичку и так увлёкся усвоением материала, что не сразу увидел прикосновение к руке. Не почувствовал, а именно увидел настойчивое поглаживание поверх быстро печатающих пальцев.

Вытянутая когтистая лапа монстра скользила по его коже, не оставляя никаких ощущений, кроме страха. Несмотря на серость и прозрачность, Давид отлично видел толстые вены, перевивающие саму руку и пальцы. Монстр хотел внимания.

«Смерть», – прошептал скрипучий голос возле уха, растягивая «с», почти превратившуюся в шипение.

Давид сглотнул, прикрыл глаза и досчитал до десяти. Он знал, что сто́ит посмотреть на монстра, и зубастая пасть разразится проклятиями и бранью. Потянется к нему и уже не отстанет.

Почему ОНО успокоилось на несколько лет, а теперь вновь стало таким агрессивным?

Следствие стресса из-за смены обстановки? Или потому что Давид перестал принимать таблетки? Но успокоительное плохо действовало на мозги. Давид понял это в выпускном классе и с тех пор втихую сливал дорогущие медикаменты в унитаз.

Видимо, зря.

Открыл глаза, лапа исчезла. А чувство тревоги и страха возросло.

Он жил с этими голосами с детства.

И теперь справится.

Хлопнула дверь, громко звякнули ключи. Отец бросил их в фарфоровое блюдце в прихожей, вместо того чтобы повесить в ключницу.

А это значит, он недоволен.

Давид окинул взглядом комнату, убедившись, что в ней царят порядок и идеальная чистота. Хлопнул крышкой ноутбука, засунул его в специальную полку под столешницей и приготовился к сеансу мозговыедания.

Младшего брата ещё не было дома, видимо, где-то гулял, поэтому вся злость отца непременно достанется Давиду. А судя по вибрации шагов, злости этой накопилось немало.

– А сын отцу даже «привет» не скажет? – Моисей Львович был высоким, немного раздобревшим на домашней сытной еде мужчиной. Вместо того чтобы переодеться, он, всё ещё в зимнем пальто, заглянул к Давиду и обиженно пробасил: – Опять контракт расторгли. Второй за неделю, – и столько горечи и обиды было в этих словах, что Давид не сдержался:

– Может быть, не стоило в субботу подписывать? – прозвучало почти язвительно. И Давид тут же пожалел, потому что отец покраснел, ввалился в комнату и взревел:

– Все дети как дети, а от тебя слова хорошего не дождёшься. Только и можете денег просить да в интернете своём обдолбанном сидеть!

– Да подпишут твою смету. Не беспокойся. Всегда подписывали.

– Ты тупой? Это твоя фирма в будущем! И там не происходит всё само собой! Тебя в институте совсем ничему не учат? Так и знал, что вуз твой для придурков!

– Учат. Я сессию на отлично закрыл, – буркнул Давид, подавляя злость и раздражение. Отец, конечно же, не обратил никакого внимания на хорошую новость, предпочитая давить на наболевшую мозоль.

– Какой молодец, – с сарказмом ответил он. Сделал шаг к сыну, качнув пейсами. – А что с общим зачётом по группе?

– Там похуже. Некоторые не справляются… – Давид инстинктивно стянул очки, стиснул в руке. Он всё ещё сидел в рабочем кресле, подаренном ему на прошлый Новый год. Ортопедическая пружинистая спинка с эффектом массажа стала вдруг максимально неудобной.

Мозг прощёлкивал варианты побега, но отец перекрыл путь к двери. Моисей Львович метал в сына громы и молнии и угрожающе махал руками.

– Вот! И как ты будешь управлять компанией, если с кучкой дебилов справиться не можешь?

– Это совершенно разные вещи…

– Поговори мне ещё тут! Сколько сил в тебя вложено, а в ответ одно нытьё!

Давид вжался в спинку кресла, но удара не последовало. Входная дверь опять открылась, и отец пошёл разбираться с младшим сыном, только что вернувшимся из школы.

Чувство облегчения тут же сменилось тревогой. Он разозлил отца ещё больше. Сейчас Льву попадёт из-за него. И Давид вылетел в коридор вслед за Моисеем Львовичем.

Тот уже орал на второго сына:

– Это что за видок? Где порвал куртку, я спрашиваю? Будешь остаток зимы в такой драной ходить!

Лев стоял потупившись, стойко принимая упрёки отца. Он действительно загулялся и порвал рукав на зимней куртке. Всем своим видом он показывал полное раскаяние. Но отец, закусивший удила и окончательно разозлённый сорвавшимся контрактом, уже выхватил ремень.

– Не лезь, – хмуро осадила мать Давида, готового броситься на спасение брата. – Он сам виноват. Вторая крутка за зиму. Сколько можно?

От звука хлёсткого удара у Давида потемнело в глазах. Холод пробежал по спине. Он постарался не смотреть в сторону коридора и вернулся в комнату. Обессиленно упал на кровать лицом вниз.

Кожу жгло, будто отец наказал его. Воспоминания яркими ударами напомнили, что Давид должен быть рад, ведь неудовольствие отца вызвал не он.

Тень опустилась на его спину. Прижалась к нему и зарылась когтистой лапой в светлые, немного растрепавшиеся волосы, наклонилась к самому его уху и зашипела.

ГЛАВА 3. Можно её просто отчислят?

Давид Хворь

Всю ночь Давид писал рефераты для старших студентов. Несмотря на первый курс обучения и признанный статус заучки, он сумел заработать неплохую репутацию в вузе.

Небольшой доход Давид распределял на две части: текущие расходы и «поездку».

Так он называл день, когда съедет от родителей и начнёт жить нормально. В его заначке накопилась уже довольно приличная сумма. Но от немедленного бегства его останавливал Лев.

Мысль, что брат останется совсем один с родителями, пугала.

Отец всегда отличался буйным нравом, особенно по отношению к старшему сыну. Особенно если Давид заикался о своих ненормальных галлюцинациях.

Как сейчас он помнил свой ужас, когда увидел когтистую тварь в первый раз. Примерно в семь лет она пыталась задушить его – обвила лапищами. Он рассказал об этом единственному, кому смог, – отцу.

И тот решил, что самый надёжный способ вылечить ребёнка – выбить из него эту дурь.

Надёжный, но абсолютно бесполезный.

Мать выдвинула идею, что таким образом Давид привлекает к себе внимание, ведь как раз в это время родился Лев.

И, может быть, всё могло закончиться лучше, но последовало происшествие, после которого ненависть отца к виде́ниям стала просто маниакальной.

А у Давида больше не было друзей.

Как раз с этого времени Давид посещал психотерапевта и пил таблетки. Пока не согласился с тем, что всё, что он видит, – ненастоящее. Его следует игнорировать, не замечать и абстрагироваться. Со временем Давид убедил самого себя, отца и мать, что перестал видеть странные чёрные тени.

Он действительно не слышал и не видел их, предпочитая заглушать скрежет тьмы музыкой.

Купил себе наушники, накачал гигабайты альбомов. Лучше всего успокаивала классика. Моцарт, Вивальди. Сонаты и симфонии прекрасно подавляли нежелательные звуки.

Если включить наушники не было возможности, Давид оборонялся образцовой аккуратностью, сосредотачиваясь на одном конкретном действии и отсекая всё остальное.

Выстраивая предметы в строгом порядке, Давид будто создавал непроходимый охранный контур вокруг себя.

Раз в месяц он посещал врача, получал пачку успокоительных и говорил, что вылечился. Он и сам верил в это до поступления в институт. Ведь голоса в голове затихли на целых четыре года и почти не мешали жить. Ровно до момента его первой встречи с одногруппниками.

***

Утро начиналось у Давида с ритуала расчёсывания. Он доставал из нагрудного кармана расчёску, которую всегда носил с собой. Чёрную, из тяжёлой пластмассы, и аккуратно, неторопливо приводил в порядок волосы.

Это вселяло в него чувство защищённости.

Затем Давид доставал из шкафа одну из безупречно отглаженных матерью рубашек, одевался и повторял ритуал.

Зубчики расчёски ему напоминали лапу монстра, что притаился в углу его комнаты. Боковым взглядом Давид ловил недовольный оскал и шевеление. Но дольше секунды старался в ту сторону не смотреть.

Мама уже приготовила завтрак, и Давид торопливо заглотил свою порцию, стараясь успеть до того, как проснётся отец. Традиционные семейные завтраки пропускать воспрещалась, но сегодня он спешил.

– Куда торопишься? Вот-вот подавишься, – недовольно проворчала мама.

– Новый семестр же. Постараюсь всех отстающих убедить в необходимости учиться.

– И как?

– Взятку дам! Пока, мама, – Давид чмокнул её в щёку и сбежал из просыпающегося дома.

И, конечно же, приехал в институт слишком рано. На улицах ещё не было пробок, Литейный мост не стоял, а на обледеневшем окне автобуса пассажиры оставляли дыханием аккуратные кружки, высматривая свою остановку.

– Восемь утра – до занятий ещё целый час! Ты какими судьбами тут? – одногруппница Лена Тихонова, вторая по успеваемости после самого́ Давида, уже сидела в фойе на красных мягких стульях. Она читала книгу, но, заметив медленно бредущего мимо старосту, остановила его.

Большой коридор был оборудован откидными сиденьями вдоль стен специально для студентов и гостей. Здесь ждали результатов экзаменов, которые вывешивали на огромном табло чуть дальше по коридору, отдыхали и пили кофе. На стенах красовались фотографии из жизни института и его знаменитых учеников. В одном углу громоздился аппарат по продаже кофе и сладостей, в другом – ларёк с учебными материалами для тех, кому лень до библиотеки дотопать.

В принципе, Хворь постоянно приходил рано. И потому что старался побыстрее сбежать от отца, и потому что в институте можно было спокойно запереться в туалете и слить таблетки. Дома мать могла спалить его. И ещё потому, что любил составлять список дел утром.

– Хочу расписание взять на кафедре. Пойдёшь со мной? – предложил Давид, надеясь, что Лена откажется. В наушниках как раз началась Девятая симфония Бетховена.

Но девушка радостно кивнула, одним рывком запихала книгу в сумку и подскочила.

Хворь с досадой отключил наушники.

Нет, Ленка ему нравилась. Умная, красивая, длинные прямые светлые волосы она обычно убирала в хвост. И училась хорошо. Да и на синицынские тусы не ходила, что однозначно свидетельствовало в её пользу. Но утро Давид хотел провести один.

Несмотря на это, он вежливо улыбнулся, протёр очки, всё ещё не отпотевшие после утреннего мороза, и поднялся с одногруппницей на кафедру.

Там Сеймур Кристианович Штольц – декан факультета – уже раздавал указания Камилле Ринатовне. Рыжеволосая заведующая деловито перекладывала папки и чёркала в табеле.

Давид успел заметить, что имя Синицыной в записях обведено красным.

– Доброе утро! Хворь, вам, я смотрю, не терпится приступить к учёбе, – Штольц рявкнул на студента скорее обозлённо, чем приветливо. Но Давид уже немного привык к строгости и придирчивости преподавателя. Сам такой же. – Вы в курсе, что Синицына не явилась на пересдачу?

Давид недоумённо захлопал глазами. Он-то тут причём? Он обязан эту фиолетовую дурочку за ручку на кафедру привести?!

– Это в ваших же интересах, – буркнул Штольц недовольно. А Камилла Ринатовна подтверждающе закивала. – Через пять месяцев подведение итогов за этот год, и ваша группа явно не на первом месте. И это несмотря на вашу феноменальную успеваемость, – декан улыбнулся Лене, выглядывающей из-за спины одногруппника.

Скрежет усилился. Щупальца призрака потянулись к заведующей, и вой «Убей!» стал почти непереносимым.

А Давид почувствовал, как у него скулы сводит от раздражения. Да с какой стати ему бегать за Синицыной?!

А можно её просто отчислят?

Можно?

Столько проблем разом бы решилось.

С трудом подавив желание расчесаться, Хворь сцепил руки в замок, запинал гнев на самое дно организма и спокойно ответил:

– Я поговорю с ней. На какое число можно перенести пересдачу?

– А ни на какое, – Штольц коварно усмехнулся. Декан являл собой вымирающий вид преподавателя, пытающегося вбить в головы студентов учебный материал. Но методы он избирал скотские: то менял неожиданно тему курсовой, то требовал по три дополнительных ответа на зачёте.

Выделял любимчиков, того же Карпова усердно тянул вверх, зато сливал Синицыну. Давид считал это несправедливым: сливать надо обоих.

– Но Сеймур Кристианович!

– Ладно, пусть завтра приходит. Но только ради тебя, Хворь. И следующую работу по управлению командой проекта вы пишете с ней вместе.

– Но с Давидом я обычно работаю! – неуместно пискнула Лена, на что декан безразлично отмахнулся.

– Ты и сама справишься, а этой явно пинок нужен.

Камилла Ринатовна осуждающе покачала головой и быстро выпроводила студентов из кабинета, не заметив, что чёрная слизь облепила её руки и грудь. Монстр непрерывно выл. От этого воя, не заметного никому другому, у Давида начали трястись руки.

Хворь сжал губы, царапаясь о брекеты.

– Достала меня эта Синицына, – бурчала Лена, недовольно хмурясь.

Хворь был с ней совершенно согласен. И если Тихонова могла позлиться и забыть, Давиду предстояло затащить фиолетовую занозу на пересдачу.

***

Минут пять Давид собирался с мыслями. Он так долго строил стену между собой и улыбчивой Синицыной, что теперь просто подойти и пнуть её на пересдачу казалось делом немыслимым и невоспитанным.

Две первые пары он смотрел на фиолетовый стог волос в надежде, что внутри Синицыной проснётся чувство ответственности и она сама дойдёт до деканата.

Вот только девушка преспокойно спала на задней парте, даже не думая показать рвение в учёбе.

Всегда нерасчёсанная, неряшливая, одетая в странные огромные вещи. Толстовки и джинсы не по размеру неприемлемы в учебном заведении! А она вечно являлась в страшной оранжевой толстовке, из-под которой торчали драные джинсы.

Как натуральный бомж!

Кажется, у Синицыной даже носки были мятые, а кроссовки постоянно измазаны в грязи. Такой неопрятной женщины Давид в своём окружении не вытерпел бы и секунды.

Поэтому и ляпнул про её волосы, что это жуть жуткая. И это ещё мягко сказано! Короткие фиолетовые патлы, чуть длиннее каре, стояли дыбом на голове Синицыной, будто их намазали клеем и оставили сушиться на солнце. Сальные кончики жутко поблёскивали, будто вот-вот оживут и набросятся душить собеседника за то, что не улыбается ей в ответ.

Ирина не знала, что такое расчёска и гель для укладки? О нет, она просто была НЕРЯХОЙ. Самое жуткое, что может быть в девушке. Невоспитанная, грязная, накрашенная как проститутка, потерявшаяся по пути с работы.

Но самое страшное – пирсинг Синицыной. В носу и в брови. Два тонких металлических колечка вызывали у Давида панический ужас. Он боялся игл ещё больше, чем питерских мостовых.

Он представил, как Синицыну прокалывали целых два раза, да ещё и куда-то помимо ушей, и руки ощутимо тряслись.

Спасибо, что вообще пришла. Первый семестр Ирка саботировала как могла, забивала почти на все пары, кроме тех, по которым были экзамены, и ещё парочки. Наверное, тех, что ей нравились. Но Давид был неуверен. Вполне возможно, что Синицыну просто заставляли ходить на занятия. Хотя вечно довольное лицо её сияло неугасающими лучами улыбки.

На первой перемене Давид не стал её будить. Потому что спала Синицына как-то мирно, щурясь от наслаждения. И остальная группа не сильно шумела, выходя из аудитории.

Хворь послал Синицыной сообщение, потом позвонил. Успокоил нервно стучащую по полу пятку. Сколько слюни на парту пускать-то можно?!

На втором перерыве Давид сдался.

Во-первых, шею поворачивать назад устал. Сам-то он сидел в первом ряду. Во-вторых, осталось всего одна пара. А значит, у него всего полтора часа на внушение Синицыной.

– Привет, Ира, – Давид подсел к ней, игнорируя шушуканье и смешки одногруппников. Стас даже крест из ручек сложил и шепнул: «Изыди!». Очень смешно, экзорцист хренов. Себе мозги лучше бы наколдовал.

На самом деле, придирки к Карпову у Давида возникли скорее из-за личного отношения, в плане успеваемости у того было всё отлично. В плане морального воспитания – полный ахтунг.

Синицына оторвала голову от сложенных на парте рук и уставилась на Давида сонными глазами. Макияж, сегодня особенно яркий – фиолетово-синий с чёрными точками, – слегка размазался, а перекрашенные ресницы слиплись.

– А-а-а-а-а-а, Хворюшка, чего изволите? Как здоровье? – улыбнулась девушка.

Давид увидел на рукаве оранжевой кофты фиолетовое пятно теней и задохнулся от негодования.

Дожили, у него аж руки трясутся, так хочется умыть Синицыну, переодеть, а больше всего – расчесать!!!

Зубы скрипнули, когда Давид попытался улыбнуться ей в ответ:

– Завтра у тебя пересдача по макроэкономике. Штольц просил подготовиться и к семнадцати ноль-ноль явиться на кафедру. И ругался, что ты пропустила предыдущую пересдачу.

– Знаю, Штольц и Камилла мне звонили, но завтра не могу. Туса у нас, – она кивнула на Стаса Карпова. Тот следил за ними, подперев голову левой рукой, и с видом скучающей аристократии кивнул. – Придёшь?

Удивительно, сколько Давид отказывался, а она всё равно приглашает.

И да, пусть он извинился за пиво, но иметь с ней ничего общего не хотел. Он наклонился вплотную к раскрашенному в фиолетовые тени лицу и постарался донести ситуацию до её пустой головы:

– Ты не поняла: завтра у тебя пересдача. Ты придёшь и сдашь экзамен на пять.

– Э-э-э-э-э, Хворюшка, я на пять могу ответить, только если в меня твои мозги пересадить. Уж извини, но эта технология пока мне недоступна. Может быть, на следующем уровне.

– Значит, выучишь! – стараясь не произнести ни одного ругательства вслух, процедил Давид. Его руки потянулись и поправили тетрадь, разбросанные рядом ручки, обгрызенный карандаш и разрисованную стёрку на столе одногруппницы.

– На фига? – Ира опять улыбнулась. Точно водку пьёт по утрам. Вон глаза какие красные.

– Потому что от этой оценки зависит успеваемость всей группы и ты тащишь нас на дно.

– Окей, я самое слабое звено. Но должен же быть кто-то последним. Это тоже своего рода заслуга.

– Ты совсем дура?! – Давид сжал расчёску в кармане пиджака, чувствуя, что зря повысил голос. Постарался успокоиться. Вот только безразличие Синицыной этому не способствовало. Она искренне не понимала, зачем ей сдавать экзамены.

– Слышь, Хворь, не напирай, – Стас нарисовался рядом с партой и аккуратно оттеснил старосту от Иры. – Поговорили, и хватит. Успеваемость – личное дело каждого.

– Отлично. Когда её отчислят, я первый этому обрадуюсь, – Хворь резко отвернулся и вышел из аудитории. Он еле сдерживался, чтобы не достать спиртовые салфетки. Организм требовал срочно протереть руки после соприкосновения с вещами Синицыной. Они казались даже грязнее хозяйки.

Перевёл дыхание только в туалете. Привёл в порядок волосы, помыл руки и расчёску.

Вот только злость не отступала.

Клубилась мохнатым облаком рядом с раковиной, смотрела на него чёрными глазами и тянулась когтистыми лапами к его шее.

ГЛАВА 4. О вреде помощи ближнему своему

Ирина Синицына

Ой, нехорошо получилось. Бедный Хворь разозлился и расстроился. Я по натуре человек добрый и редко кого задеваю, даже помогать стараюсь. Но тут как-то не по-дружески вышло.

– Он совсем задрот, – пробормотал Стас, помогая мне собрать вещи в рюкзак. – Не обращай внимания. Очки протрёт и успокоится.

– Вообще-то, ему итоговую оценку будут ставить на основании общей успеваемости группы, – влезла Ленка. Тихонова всегда вела себя тише воды ниже травы, а тут смотрите-ка, высунула перископ из подводной лодки, бодаться за старосту полезла.

– А нам какая разница? – раздражённо гаркнул Стас.

Мы перешли в соседнее крыло и поднялись в маленькую аудиторию на два этажа выше.

Проспав две пары, я почти восстановилась после бессонной ночи. Даже поесть захотелось.

Отец вернулся с записи последнего альбома. Но очередной спонсор оказался жуликом, надеющимся подзаработать на популярности группы.

И папа опять задепрессовал. Как любой уважающий себя музыкант, он был уверен в гениальности своих песен и искренне недоумевал, когда его пытались раскрутить на бесплатные выступления или разводили на деньги.

Так как это был не первый случай в папиной карьере, последствия были легко предсказуемы. И дабы папа не свалился в клоаку безнадёжности, мне пришлось всю ночь убеждать его, что он непризнанный гений и вот-вот найдётся человек, который оценит его произведения по достоинству.

Я, например.

А потом всю ночь слушала весь батин репертуар за двадцать пять лет. Прекрасные песни про неземную любовь, заканчивающуюся обычно чьей-нибудь смертью.

У моего жизнелюбивого и позитивного отца почти вся лирика составляла жуткие сопли, которые, впрочем, многим были по душе.

В том числе и мне.

Закончили мы только в семь утра.

Батя успокоился, бездна отчаяния захлопнула пасть, и мы снова были счастливы. Не удивлюсь, если он уже сегодня подпишет новый договор с очередной сомнительной компанией.

Я сгоняла, схомячила шаверму, а вернувшись, не увидела на паре старосту и заволновалась.

Как так?

Заучка, и занятия пропускает?!

Я его довела до истерики?

Я же не специально. Он меня на самом интересном месте сна разбудил. Батя как раз выступал с юбилейным концертом на стадионе, и на него бакланы напали. Такое пропускать жалко.

И вообще, кто будет пропускать пары из-за чужого «неуда»?!

Но что-то мне подсказывало, что именно Хворь и будет. Не зря же он первый среди параллели во всём. И по занудству тоже.

И я бы с радостью проспала весь день и досмотрела сон, но не пропускать же первые учебные пары нового семестра. Да и настроение такое – всем дарить радость хотелось. Отец же вернулся из поездки.

Недовольная рожа старосты так и стояла перед глазами.

Расстраивать Хворя в мои планы не входило. Вот и сбежала я с пары его искать.

У него и без меня жизнь тяжёлая, а мне несложно завтра заскочить к декану.

Первое предположение не оправдалось – в курилке старосту не видели. Я, если честно, вообще сомневалась, что Хворь курит. Хотя в наше время почти все бегали в небольшое помещение напротив туалета, оборудованное специально под это дело. Понятно, что предназначалось оно для преподавателей, но пользовались им в основном студенты.

И я бы бросила эти нелепые поиски, если бы за стеной в туалете рядом с курилкой не услышала звуки ударов и крики.

Мужской туалет располагался рядом с женским. И у меня не возникло сомнений, что бьют нашего старосту.

Кто бьёт и почему, пока не поняла. Но мне с первого дня учёбы казалось, что ему прилетит. Хворь всем своим видом байтил, да только оказался слишком богатеньким, чтобы попасть под руку местным старожилам.

Мысль, что я жду, когда же, наконец, накостыляют старосте, неприятно обожгла изнутри.

«Ты б ещё обрадовалась и ладошки потёрла», – упрекнула совесть.

Стало до невозможности стыдно, и я тут же побежала на выручку.

Потому что даже зануды высшего качества иногда могут пригодиться.

Столкнулась на входе с двумя старшекурсниками, бросившими мне вслед: «Отмороженная!».

Обстановка в туалете к романтике не располагала.

Здесь действительно была драка. На полу виднелась кровь, а зеркало над раковиной разбили.

Мерное постукивание шло из крайней кабинки. И, судя по голосу, били действительно Хворя.

Я постучала в исписанную кучей дурацких надписей дверь:

– Хворь, с тобой всё в порядке? Они тебя обидели? – Я вспомнила лица вышедших старшекурсников. Стасу скажу, он разберётся с придурками.

К стуку прибавился протяжный крик:

– Заткнись! Заткнись, наконец! Хватит!!!

Ого, тут ёжиков набежало.

А вдруг он сумасшедший? Набросится сейчас на меня.

Я наклонилась и заглянула под дверь кабинки, готовая лицезреть старосту без штанов.

Честно, без какой-либо задней мысли. Ну ладно, интересно было, чего это он там делает. И не зря ли я вписалась его спасать. Или, может, он так с девушкой отдыхает, не зажигательно.

Хотя последняя мысль явно была лишней.

Морально я себя уже простила. Пусть это будет самый позорный кринж в моей жизни. Мне главное понять, что он просто дрочит активно, а разрушения в туалете его не касаются.

Да куда там.

Кровищи под ботинками Хворя было ещё больше, чем рядом со мной.

Но ноги стояли одни и одетые в брюки. То есть не дрочит, не трахается, его не бьют… Во всяком случае, сейчас. Так сильно надругались, что он до сих пор в себя не пришёл?!

А что, собственно, происходит?

– А что, собственно, происходит?! – повторила я вслух. Ну, надо же узнать, смысла молчать не видела. – Давид, могу я чем-то помочь?

Добить, например?

Надо срочно позвать Стаса! Умная мысля мигнула в мозгу и пропала.

На мой вопрос староста закричал громче, последовал удар, и со стены посыпалась крошка краски.

Так, лучше позвонить в полицию.

Достала телефон, но как назло, в туалете связь не работала.

Потыкала в экстренный вызов – бесполезно.

А Хворю явно хреново.

Почти не думая, достала банковскую карточку, просунула через щель, подцепила язычок замка и подняла вверх.

Потянула дверь кабинки на себя.

***

Староста опёрся обеими руками стену и бился об неё головой. Новые разводы крови в художественном беспорядке добавлялись к уже имеющимся. Налицо акт вандализма.

Давида покрывала густая мешанина из соплей, слюны и кровищи, стекающая по белоснежной рубашке почти до пояса. Даже волосы стали розовыми от крови.

Бормотал Хворь что-то типа «Выйди из моей головы». Он меня, кажется, не заметил.

На попытку потрясти за плечо отмахнулся.

Дальше слушать его бредни я не стала.

Выдохнула, перехватила старосту за плечо, как учил батя, и макнула башкой в туалет.

Хорошо, что Хворь по комплекции больше на скелет тянул, чем на нормального парня.

Да и то долго держать его не смогла.

Староста скинул меня, осел рядом с бачком и недоумённо уставился на открытую дверь кабинки.

«Надо было слить воду», – подумала с запозданием, заметив кусочек туалетной бумаги на лбу у парня. Плюхнулась на пол, переводя дыхание.

– Синицына?! – недоверчиво спросил староста. – Ты почему в мужском туалете? Совсем сдурела?

Ой, я даже растерялась. Исполнилась моя мечта – старосту макнули в унитаз. Я теперь себя всю жизнь за это презирать буду. Но это же исключительно с благими намерениями.

– Да расслабься. Ты орал на пол-инста. Странно, что больше никто не прибежал. – Я достала сигарету и чиркнула зажигалкой. – Что случилось? Они тебя избили?

– Здесь запрещено курить, – тихо упрекнул Хворь. – Никто меня не трогал.

Явно соврал.

– Ты кого-то покрываешь, – я заметила, как при этих словах староста покосился мне за спину. Оглянулась. Но там, кроме белой квадратной плитки и битого зеркала, ничего не было.

Хворь протянул ко мне слегка трясущуюся руку. Я пожала плечами и передала ему сигарету.

– Вообще-то, я новую просил, – скривился староста, но бычок взял и досмолил. Фильтр стал розовым после его губ.

Да, он явно ненормальный. Я с опаской посмотрела на лоб парня. Из рассечённой раны сочилась кровь.

Дверь туалета открылась и тут же с матом захлопнулась.

– Лучше нам свалить. Сейчас охрана прибежит, – предупредила я, размышляя, успеем ли мы выкурить ещё одну.

Хворь встал, поднял с пола пачку таблеток, валяющуюся возле толчка, высыпал всё в унитаз и смыл.

– Больная на всю голову, а вдруг я здесь без штанов кричал?! – бурчал он во время процесса.

– Так даже лучше было бы, а то я против наркотиков, – я следила за ним с возрастающим чувством тревоги. Вот кто бы знал, что староста шыряется.

– Это не наркота, это успокоительное, – он смял упаковку и выбросил.

– А-а-а, ага, а выглядит совсем как наркота.

– Я б её тогда не слил, – он переместился к раковине и начал умываться, забавно отфыркиваясь от воды. Долетевшие до меня капли были арктически холодными.

– Ну-ну! – я тоже поднялась. Заметив, что перепачкала ладони, развернулась осмотреть спину. Задница оказалась серой от грязи.

– Заходить в мужской туалет дамам неприлично.

– Зануда.

– Извращенка.

– Всё нормально? – я на самом деле за Хворя беспокоилась. Уж больно странно он себя вёл.

– Да, – коротко ответил он.

Давид явно пришёл в себя, смотреть стал осмысленно, но пока немного ошеломлённо, и выглядел отвратительно. Весь мокрый, перепачканный. А в глазах паника.

– А по тебе и не скажешь.

– Тогда чего спрашиваешь?

– Может, тебе помочь чем?

– Ага, помоги голову вымыть, – он стянул с себя рубашку и быстро протёр ей стену, пол и раковину.

Пока всё выглядело именно как заметание следов.

– Ты чего собрался делать?! – то есть я поняла, что он сейчас здесь мыться будет. Но это фигня какая-то. – Тебе к врачу надо!

– Я не пойду к врачу. И не могу вернуться домой в таком виде. Отец убьёт меня.

– Да ты сам себя убьёшь.

Хворь посмотрел так, что у меня краска с волос начала слезать. Я прям почувствовала, как седею.

Он точно наркоман. Поэтому и кровь вытирает, и таблетки спустил в унитаз.

Во что ты опять вляпалась, Синицына, со своей неуёмной страстью помочь ближним?!

– Может, ко мне? – предложила робко. А голос в подсознании верещал: «Сдай его ментам, сдай!».

Но, ёжики-уёжики, он мой одногруппник. И, наверное, не от хорошей жизни бесится. Или как раз из-за неё?

Серые глаза прожгли презрением. С таким выражением лица можно в суперагенты идти, противники сами дохнуть будут. От чувства стыда.

Хворь вытащил расчёску из рюкзака и попытался расчесаться. Понятное дело, вышло плохо. Тонкие руки двигались как изломанные палки, слегка хаотичными рывками.

Спина Хворя оказалась вся покрыта синяками. Одно ярко-фиолетовое пятно спускалось по его позвоночнику к намокшим брюкам. Штаны на старосте держались исключительно на честном слове и немного на бёдрах. Резинка трусов белела поверх ремня.

Его худоба прямо поражала. Не кормят его, что ли?

– Я на Маяковского живу. Недалеко тут, – пробормотал мой язык, пока мозг продумывал пути отступления и читал название бренда: «Кельвин Кляйн». Оу.

– Не надо. Я пойду.

– Погоди. Я тебя не могу так отпустить. А вдруг ты опять башкой о стены начнёшь биться? – спохватилась, понимая, что Хворь сейчас свалит.

Рубашку он выкинул в мусорку. Туда же полетели разбитые очки.

– Отстань от меня!!! – рыкнул парень.

Я отшатнулась, но попыток достучаться до него не оставила:

– Как же мы без старосты? Кто мне на мозжечок капать будет?

– Заткнись! – он ещё раз вымыл руки. Плеснул воды себе на спину.

Именно под крик Хворя в туалет зашёл охранник. Хмуро оглядел картину маслом.

Розовые, неумело размазанные разводы на стене и полу. Осколки стекла. Полуголый мокрый Хворь и я, прикуривающая вторую сигарету.

Мигом подлетел ко мне и осмотрел:

– Скорую вызвал. Он тебя изнасиловал? – обращался охранник исключительно ко мне. Хворь замер, не донеся очередную порцию воды до лица. Серые глаза прищурились.

– Не, всё норм. У нас игры такие. Мы встречаемся, – мило улыбнулась я охраннику, спиной чувствуя прожигающий взгляд старосты и отчаянно краснея.

– Это мы разберёмся потом, – буркнул охранник, хватая Хворя за локоть и выкручивая ему руку за спину.

***

Чёрт, чёрт, староста, конечно, нарик и ненормальный, но он же свой.

Я пнула охранника под колено, схватила одногруппника и побежала.

Удивительно, но Хворь бегал даже быстрее меня.

Уже на улице, свернув в подворотню, я притормозила его и выдохнула, выпуская облако пара в холодный февральский воздух:

– Надо вернуться за куртками. Замёрзнем.

Хворь отрицательно покачал головой. Сумки мы схватили, а вот верхняя одежда осталась в гардеробе. Её забирать времени не было. Мы и так перескочили через турникеты.

– Я схожу заберу вещи, а ты… – я призадумалась. За то время, пока я буду таскаться за куртками, староста окоченеет. Он был без рубашки. В одних брюках. – Может, всё-таки ко мне? Быстрым бегом минут через десять будем дома.

Другого варианта я не видела. А там и придумаем что-нибудь.

А Хворь подвис, переступил с ноги на ногу, немного подумал и согласился:

– Уговорила. Это же ты виновата в моём состоянии.

– Чегой-то?

– Бесишь меня.

И мы побежали.

ГЛАВА 5. Немыслимые барьеры

Давид Хворь

Быстрый бег и холодный воздух помогли взять себя в руки. Но пальцы продолжали дрожать.

Почему он сорвался в институте?

Раньше такого не было.

Он всегда контролировал эмоции.

Держался в стороне от призраков.

Игнорировал то, что не должен был видеть.

Но сегодня тварь перешла все границы.

Все мыслимые барьеры!

Давид просто пытался успокоиться. Умылся, продышался, расчесался.

Но чёрная тварь выползла из-за спины и, как это обычно бывало, зашипела что-то нечленораздельное. Вот только сегодня она была намного настойчивее, чем обычно:

«Убей её, убей!» – заскрежетало в мозгу.

Давид догадывался, что слышит эти голоса отчётливее, когда испытывает сильные эмоции, особенно негативные.

Его бешенство подстёгивало тварей. Призраки, как он их именовал про себя, или галлюцинации, как называл их психотерапевт, слетались к Давиду, будто он маяком светился в темноте. Монстры кричали на него, ругались, постоянно требовали чего-нибудь, стучали по трубам и отключали сотовую связь, даже в наушники периодически забирались.

Но Давид научился не замечать их.

Думал, что может контролировать их.

Лохматая чёрная тварь за спиной преследовала его с детства. И если раньше она просила просто «Найди», теперь к этому добавилось «Убей!».

– Заткнись! – прикрикнул Давид на черноту. Но та выпучила горящие глаза и потребовала ещё настойчивее:

«Убей её, убей! Убей её!»

Теперь Хворь не был уверен, что поступил правильно, обманув родителей. Его всё ещё мучили эти виде́ния. Да, он согласился у врача, что они всего лишь галлюцинации. Но сам в это не верил. Он знал, что монстры реальны.

Реальней всего, что есть на этом свете.

И единственная возможность их сдержать – контролировать чувства и держать себя в руках.

Зайн!!!

Как же эта Синицына его бесила! Она одна виновата в том, что ему приходится жопу рвать и бегать за ней, уговаривать прийти на пересдачу. Она занята, видите ли!

Отец опять разорётся, мать расплачется, брат будет психовать.

«Убей её, убей! Убей её, убей её!» – морда появилась у Давида под самым носом. Открыла подобие рта так, что лицо парня оказалось внутри его глотки. Звук, издаваемый этой тварью, был похож на скрежет железа. Хотелось заткнуть уши, включить музыку. Сделать хоть что-нибудь, чтобы заткнуть её.

– Сука! – парень резко ударил, надеясь прибить гадину, но кулак прошёл сквозь густую черноту, разрывая её как облако тумана, и разбил зеркало.

– Чумной! Дебилоид! – два студента вылетели из туалета, покрутив пальцем у виска.

«Убей её, убей! Убей её, убей!» – лязг проникал в мозг и разъедал внутренности.

Давид схватил вещи и закрылся в кабинке. Нельзя, чтобы его опять заперли. Ещё один месяц в больнице он точно не выдержит. Нельзя показывать свой страх.

Нельзя с ними говорить.

Нельзя слушать.

– Заткнись! Заткнись!

Давид закрыл уши руками. Он не заметил, как ударился головой о стену. Один раз, второй, после каждого удара голос тускнел, становился как будто тише, но не смолкал:

«Убей её, убей! Убей её, убей! Убей её, убей! Убей её, убей! Убей её, убей! Убей её, убей! Убей её, убей!»

Дело ведь в нём, он настоящий псих. Прав отец, во всём прав. Он урод, монстр, опасный для окружающих.

– Заткнись! Заткнись, наконец! Хватит!!!

Да сколько же можно!!!

Ему лучше сдохнуть, нажраться таблеток и сдохнуть. Он должен был это сделать ещё девять лет назад!

«Убей её, убей! Убей её, убей!»

Монстр хватал его за плечи, тянул за собой. Требовал и требовал.

За одну секунду перерезать себе глотку. И это закончится. Всего-то и нужно достать расчёску…

Неожиданная волна воды заставила захлебнуться.

Воздух вышел из лёгких десятком пузырей, лопнувших у шеи. Давид задохнулся.

Оттолкнулся руками и вынырнул.

Оглянулся.

Перед ним, тяжело дыша, стояла Синицына. Фиолетовые волосы стояли дыбом, оранжевая толстовка задралась на животе. Глаза бешеные. Девушка молча села на пол, зарылась рукой в свою бесформенную сумку и, достав сигареты, закурила.

Давид прислушался, скрежет исчез. Тень пропала.

Понемногу он осознал, что находится в институтском туалете. Весь мокрый, руки в крови, а по лицу стекает явно не пот.

И отчаяние захлестнуло его с новой силой.

Отец узнает.

Вызовет врачей.

Таблетки.

Лечение.

Уколы.

Терапия.

Но не это ли ему нужно?

Не он ли только что хотел убить Синицыну?

Давид сплюнул.

Нет, это были не его мысли. Он никогда никого не хотел убить.

Он…

Снова покачал головой. Надо привести себя в порядок и убираться отсюда.

Синицына что-то говорила ему, что-то спрашивала. Но Давид действовал на автомате: убрать следы, скрыть последствия, избавиться от таблеток. На секунду задумался, а не принять ли парочку?

Или сразу горсть.

Ужаснулся.

И смыл всю пачку.

После прошлого курса галлюцинации только усилились. А мозг совсем отказался соображать.

Нужна какая-то приемлемая отмазка, чтобы никто не заподозрил в нём сумасшедшего.

Важно, чтобы это происшествие не дошло до отца. Иначе его вновь запрут.

Запрут.

Запрут.

Запрут.

– Я на Маяковского живу. Недалеко тут…

– Не надо. Я пойду, – Давид внезапно переключился на Синицыну, позади которой клубилась подозрительная чернота.

Лёгкая перепалка с ней отвлекла его от мрачных мыслей.

А когда Синицына выпалила охраннику, что встречается с ним, и буквально выволокла из туалета, мозг Давида окончательно отключился от реальности. И парень послушно поплёлся к ней домой.

Вернее, побежал, потому что холодно на улице было очень.

Неожиданная помощь со стороны одногруппницы оказалась как нельзя кстати.

Жаль, что она и не подозревала, насколько опасно ему помогать.

Февральское солнце обжигало кожу, воздух леденил лёгкие, Хворь мчался за сгустком фиолетового света, надеясь, что она спасёт его.

Потому что ему не выкарабкаться в одиночку.

***

Голова раскалывалась. Мало того что Синицына пыталась с ним разговаривать во время пробежки, так ещё и задавала какие-то тупые вопросы.

Неужели она действительно надеется, что он расскажет, из-за чего бился головой о стену?

«Меня очень уговаривали тебя прибить, и я сам так хотел этого, что чуть не убил себя».

Плюс один к списку под названием «Почему Давид Хворь себя ненавидит».

Хата у Синицыной оказалась просторной, трёхкомнатной, в одном из дворов-колодцев на Маяковского.

Дом явно перестроили из дворянского особняка, поставили перегородки, разделив на квартиры.

На подъезде красовались странные цифры: 5,12, 8.

Лестниц в парадной было две, они расходились полукругом, смыкались на втором этаже и сияли ажурными перилами. Воняло свежей краской и немного копчёной колбасой.

Синицына провела Давида через просторный коридор в большую полупустую комнату с ковром на полу и древним сервантом вдоль стены. Напротив стоял кожаный потрёпанный диван. Над ним на стене висела огромная пробковая доска с множеством приколотых к ней фотографий. На потолке высотой метра три красовались остатки лепнины, мебель вся была старой, будто сохранилась с советских времён.

– Держи, – Ира сунула ему в руки полотенце и толкнула Давида к двери. – Ванная дальше по коридору. Я пока у бати рубашку поищу.

Парень слегка замешкался. Мороз начал отпускать, и на коже выступили красные пятна, закололо признаками обморожения.

И Хворь поспешно заперся в ванной. Осмотрел лоб.

Ссадина, конечно, получилась огромная. Завтра синяк на полголовы будет.

Что скажет отец? А очки? А рубашка?

Давид подставил лицо обжигающе горячей воде.

«Ого, какой красавчик», – шепнули ему из-за занавески. По потрескиваю и туманности слов парень понял, что говорило не живое существо, и предпочёл не отвечать.

Когда их игнорируешь, они думают, что их не слышат, и молчат. Жаль, не всегда эта тактика работала. Некоторые призраки знали о способностях Давида.

Синицына оставила на ручке двери огромную рубашищу, куда мог поместиться не только Хворь, но ещё и половина группы.

Кое-как заправив длинные края в брюки и поморщившись от запаха своих штанов, Давид вышел в зал.

Девушка пила чай и быстро переключала каналы на телевизоре. Она переоделась в короткие шорты и чёрную маечку на бретельках. Волосы зачесала назад и собрала в куцый хвостик на макушке. Десяток коротких прядей фиолетовыми червяками торчали в разные стороны. По мнению, Давида, с такой причёской стало даже хуже. Да и вообще нельзя ЭТО назвать причёской.

– Садись, – скомандовала Синицына.

Привыкший во всём подчиняться отцу, Хворь тут же устроился рядом с хозяйкой квартиры и уставился на неё.

Девушка потянула к нему руку.

Давид инстинктивно отшатнулся.

Он всё ещё помнил, что тварь хотела убить именно Синицыну, и испугался, что чёрная мерзость, повсеместно за ним таскающаяся, выпрыгнет и накинется на девушку. Откусит ей голову или вообще половину тела.

– Я просто рану обработаю, – одногруппница смотрела на него как на психа.

А впрочем, сегодня Давид вёл себя как натуральный сумасшедший.

– Я сам, – Хворь забрал у Синицыной ватку и наобум ткнул ей себе в лоб. Голова взорвалась болью.

– Что ж так адски-то?! – прошипел он сквозь зубы.

– Попробуй это сделать перед зеркалом, – буркнула Синицына.

А Давид вздрогнул. Сегодня ему не хотелось смотреть в отражающие поверхности. Если из-за спины опять появится какая-нибудь тварь, он точно свихнётся.

– Кхм, ладно, спасибо, я потерплю, – проблеял Хворь несколько смущённо. Всё равно он сам не сможет с зелёнкой справиться. Придётся смириться и принять помощь Синицыной.

Девушка ловко и быстро обработала рану. Даже подула на больное место, когда жжение стало особенно резким, будто она весь бутылёк туда вылила.

– Ты хоть руки помыла после улицы? – буркнул Давид недовольно. Ему не нравилось, что она так близко, и не нравилось, что она к нему прикасается.

Синицына рассмеялась:

– Ого, какая ты мамка. Помыла, не ссы.

– Хорошо.

– А после туалета забыла…

Давид отшатнулся, представив, сколько заразы залезло уже ему в мозг через рану. Ноги дёрнулись бежать в ванную, но усилием воли Давид подавил брезглительность. И услышал заливистый Синицынский смех.

Вот дура-то!

С таким не шутят.

Она же пошутила?

А вдруг нет?

Хотя пальцы у Синицыной были нежные, как у профессиональной медсестры. Уж в этом-то Давид толк знал.

Он уже прикидывал, сколько придётся заплатить одногруппнице за молчание. Проблема была в том, что Синицына – в каждой дырке затычка, со всеми болтает, и Давид был на сто процентов уверен: сколько бы он ей ни предложил, она всё равно всем растреплет о произошедшем.

– Ого, привет, – раздалось от двери.

– Здорово, па, – радостно прощебетала Синицына.

Хворь медленно повернул голову в сторону говорившего.

На пороге стоял отец Синицыной и, сложив руки на груди, внимательно рассматривал Давида.

***

Ирку появление отца не смутило.

– Это Давид Хворь. Староста нашей группы, – представила она парня.

– Приятно познакомиться, – улыбнулся её отец.

Улыбки у них с Ирой были похожи. Это был высокий мужчина с длинными русыми, чуть курчавыми волосами, лоснившимися будто конская грива. Чёрную рубашку он успел расстегнуть наполовину и теперь поспешно застёгивал обратно.

Он весело осведомился:

– Что я говорил о лечении без предохранения?

Хворь потерял дар речи от ужаса и остолбенел, не в силах пошевелиться или ответить, уже представляя, как его погонят метлой из чужого дома.

Чёрт, он ещё и в рубашке её отца!

И он вот-вот узнает свою вещь.

Стыдно, как же стыдно, прямо до скрежета в лобных долях.

– Ну па, он друг всего-то! – Синицына засмеялась, закрепляя пластырь на лбу Давида. На что её отец подмигнул:

– Да-да, ты знаешь, где презики лежат. Удачи, голубки.

И тут краем сознания Давида расслышал последнюю фразу. Вернее, понял, что она означала. То есть этот мужчина благословлял свою дочь на… На что?!

– Мне пора, пожалуй, – облизал Хворь пересохшие губы, невольно опуская взгляд в вырез чёрной тонкой кофточки. А размерчик груди у Синицыной был небольшой. Наверное, второй или меньше.

«Ох, чёрт! Ты о чём думаешь?!» – мысленно заорал Хворь. Он вообще здесь не за этим.

– Да? Уверен? Или я дообрабатываю рану? – губы девушки оказались в ужасной близости от кожи Давида. Волосы на руках встали дыбом.

Хворь молча кивнул. Что он мог сказать? Судя по лукавым глазам, она над ним стебалась.

– У тебя странный отец, – прошептал Давид, следя, как девушка нагибается за вторым пластырем и вытаскивает его из упаковки.

– Он у меня офигенный! – припечатала Синицына и добавила немного грустно: – Папа у меня музыкант, поэтому такой лёгкий в общении. Ты на его шуточки внимания не обращай. Мама погибла, когда мне было десять лет. Ему трудно, но он старается.

– И-извини.

– Да брось, всякое в жизни бывает. И это… если ты так сильно расстроился из-за пересдачи, не волнуйся, я приду завтра на экзамен, – она радостно улыбнулась. Блеснуло кольцо в носу. Синицына носила серьги с перевёрнутым крестом, красила глаза безумными фиолетовыми тенями, постоянно пропадала на вечеринках. И тем не менее помогла ему.

Давид должен ей за сегодняшний день по гроб жизни.

И тем не менее у него была ещё одна просьба:

– Можешь всем сказать, что ударила меня?

ГЛАВА 6. Да как рука-то поднялась?!

Ирина Синицына

– Чё?

О чём этот ботан очкастый только что попросил?

Ох, не очкастый, очки-то он выбросил.

И да, серые глаза у него офигеть какие странные. По всей комнате рыщут, словно обыск устраивают.

Такой необычный серый, почти прозрачный цвет. Но когда Хворь буйствовал в туалете, они точно были чёрными.

Удивительное изменение.

Но вернёмся к просьбе.

– Можешь всем сказать, что ударила меня? – повторил Хворь.

Нет, он не пошутил. И мне не послышалось.

– И зачем?

– Чтобы было какое-то оправдание этому, – он ткнул пальцем себе в лоб.

Я пригляделась к шишке, залепленной двумя пластырями с розовыми цветочками. Когда Хворь не зализывал волосы набок, он становился похожим на нормального человека. Стрижка под каре больше не казалась пластмассовой накладкой, немного растрёпанные пряди торчали в стороны и были уже не серыми, а пепельными, придавая старосте бомжеватый, но милый вид.

– И что же ты придумал? – спросила я с опаской. Судя по лихорадочному блеску глаз и постоянно облизываемым губам – ничего хорошего. Давида почти трясло от страха.

И пусть я пока не выяснила, что тому виной, обязательно докопаюсь до правды.

Не для того, чтобы щемить потом Хворя по углам, просто мне интересно.

Я с детства в сыщиков хотела поиграть.

Староста не производил впечатления того, кто станет биться головой о стену, да ещё с таким маниакальным упорством.

Ну и хотелось ему помочь.

– Давай скажем, что я приставал к тебе, а ты меня отшила и ударила. И если ты не подашь заявление в полицию, дело замнут.

– Ты?

Кивнул.

– Ко мне?

Кивнул.

Я постаралась не рассмеяться, вспомнив, как чуть не утопила его в унитазе.

Ну-ну.

Приставатель хренов.

– Ты уверен, что это лучше, чем вариант «Поскользнулся и упал в туалете на унитаз»?

– Тогда как тебя там объяснить?

– В твоём варианте тоже спорно. Человек, решивший признаться девушке в мужском туалете, выглядит извращенцем.

– Ну вот и причина, по которой ты не согласилась!

– Охренеть. Я бы и так тебе отказала! И без этого полно́ причин. Туалет тут не главное.

– Да? – обиженно насупился Хворь.

Я постаралась не закатывать глаза. Ох ты ж ловелас недокормленный! Но придержала критику.

От сказанного у парня чуть-чуть покраснели щёки, он не знал, куда деться. Казалось, без очков ему неуютно и стыдно смотреть на людей.

Батина рубашка добавляла ему домашности и мягкости.

Я с удивлением поняла, что Давид не такой уж и урод, если рассматривать внешние данные. Высокий, стройный, светлые волосы. Просто худой слишком и напыщенный.

Да как бы у меня рука поднялась такого бить? Милаха же.

И я согласилась:

– Хорошо, но с условием: ты расскажешь мне, что произошло в туалете.

О-о-о-ох, надо видеть эти глаза. Огромные как тарелки, принимающие заокеанские кабельные каналы. И такие обиженные, будто я попросила его раздеться и твёрк мне забацать.

Впрочем, с его комплекцией жалкое вышло бы зрелище.

– Я… – начал староста и замолчал. Борьба его с самим собой длилась пару секунд. Потом Хворь упрямо поджал губы, и я поняла, что вряд ли добьюсь от него нормального ответа.

– Зачем тебе выставлять себя маньяком, если можно решить всё проще? – Я взяла его за руку, на что староста отчётливо вздрогнул.

Бедный, и почему он настолько зашуганный?

– Как? – по-детски доверчиво поинтересовался Давид. И я почувствовала себя спасителем человечества:

– Скажем, что решили встречаться и в порыве страсти ты долбанулся лбом о раковину.

На этот раз борьба шла намного дольше. Скорее всего, Давид просто не понял, что именно я ему предложила. Хмурился, тёр переносицу, пытаясь поправить очки. Даже рану один раз задел. И решил уточнить:

– Мы начали встречаться в туалете?!

– У каждого свои слабости.

– И мы будем встречаться?

– Нет. Мы сделаем вид.

– Но зачем это тебе?

– Просто хочу помочь.

Он прочистил горло, явно не веря мне:

– Я заплачу. Денег, – сказал зачем-то.

– Не надо. Взамен придёшь завтра в институт в яркой кофте и не будешь больше биться башкой о стены.

Мне этого было достаточно, он ведь наверняка неплохой парень, а я, как никто другой, знала, что бывают в жизни чёрные полосы. И старалась разбавить их яркими красками.

Одно маленькое доброе дело.

Мне не тяжело, а Давиду, может, лучше станет.

Видя, как Хворь суетился вокруг нашей группы, мне даже немного стыдно становилось за свою неуспеваемость. Ведь мы прекрасно знали о ежегодной аттестации всей группы и коллективной оценке.

Староста даже чат в Ватсапе завёл с номером нашей группы, куда с маниакальной дотошностью сбрасывал задания и поручения педагогов.

Всегда прилизанный, сосредоточенный, серьёзный. За полгода я ни разу не видела его без пиджака. Разве что в бассейне, да и то он физкультуру постоянно пропускал.

Вот и как такому блаженному не протянуть руку помощи?!

– Спасибо, – совсем растерянно пробормотал Давид. – Но у меня нет цветной кофты.

Фейспалм какой-то, ну, ботан, нельзя быть настолько занудным!

– Тогда можно тебя сфотографировать?

***

На следующий день я, ясное дело, явилась в институт. Хворь же пропустил все занятия. На сообщения не отвечал. И вообще вёл себя не как мой новый парень, пусть и не настоящий, а как законченное чмо.

Тревога подзуживала узнать его адрес и проверить, жив ли скотина. Я всё-таки вытрясла из него обещание попозировать мне в Летнем саду. Правда, косился он на меня как на извращенку. Я бы всё уже сегодня провернула, но на вечер у меня образовалась пересдача и отменилась вечерина. Пришлось топать в деканат.

Изначально планировалось, что я всё-таки буду учиться хорошо. Вот только дядя, помогая мне поступить, не учёл один очень важный момент. Я ничегошеньки не соображала в этих таблицах, анализах и производных, а тем более в статистике и планировании, и не могла решить простейшие уравнения из раздела «повторение».

И как же меня угораздило попасть на экономический факультет?

А вот устраивайтесь поудобнее, расскажу как.

Я постучалась в кабинет кафедры.

Камилла Ринатовна оторвалась от компьютера и засуетилась:

– На пересдачу, Ирочка? Садись, Сеймур Кристианович сейчас подойдёт. По секрету, ты одна осталась. И повтори билеты 3, 13 и 33, – она кивнула на стол декана, где валялись три экзаменационных бумажки. – Чай, кофе?

Я нерешительно кивнула.

Заведующая кафедрой щёлкнула кнопкой чайника, что стоял на подоконнике, и приветливо мне улыбнулась:

– Ты не волнуйся. Сеймур Христианович справедливый человек. Оценки не занижает.

Вот этого-то я и боюсь. Справедливости.

Заведующая была не в курсе моей ситуации, но за помощь я поблагодарила. Она выдала мне толстую брошюру с подготовленными билетами, оказывается, такими пользовались все студенты, кто додумался сходить в библиотеку.

Через секунду мы с доброй женщиной вовсю распивали чай с пряниками, я рассказывала ей, как в детстве сломала ногу, а она смеялась, поправляя очки. Она любила поэтов восемнадцатого века и романы сестёр Бронте. Где Хворь, она тоже не знала, но сообщила, что он заходил днём в деканат. И нет, не отчислиться.

Дядя Сеймур громко прокашлялся, прерывая наше весёлое щебетание.

Упс, кажется, я забыла про билеты.

– А мы тут готовимся, – тихо-тихо прошептала Камилла Ринатовна, а я запихнула последний пряник себе в рот целиком.

– Спасибо, вы можете быть свободны. Я лично приму экзамен, – Штольц кровожадно улыбнулся.

Я с грустью проводила заведующую взглядом, часы показывали пять вечера. Декан сделал себе кофе, отпил и уставился на меня.

Мы были совершенно одни, вся параллель уже сдала экзамен по макроэкономике.

– С первого раза, – не преминул заметить дядя Сеймур. Он был отличным преподавателем, занудным человеком и посредственным родственником.

Мужчина лет пятидесяти с красивым лицом, совсем недавно посетивший барбершоп, недовольно сложил руки на груди. Аккуратная бородка и усики были пострижены у него прямым клинышком и даже вроде подкрашены.

Дотошно аккуратный и прилипчивый дядька.

– Почему на мои звонки не отвечаешь? – недовольно спросил он.

– Времени не было. Да и не привыкла я, чтобы мне названивали дальние родственники.

На лице Сеймура Кристиановича проступило неудовольствие. Он сжал губы в такую тонкую полосочку, что они пропали с лица, скрытые бородой.

Я потопталась у стола, нерешительно взглянула на него.

– Ира, тяни билет, – устало подбодрил дядя, усаживаясь в кресло и с осуждением качая головой. – Тебе надо закрыть экзамен хотя бы на тройку.

Мне стало не по себе. Глаза у дяди Сеймура были совсем как у моей матери и у меня. Папа говорил, что это наследственное. Карие с песчинками золота. В яркую погоду они становились почти жёлтыми.

Старший брат мамы почти не участвовал в моей жизни. Я помнила его по редким семейным ужинам. На одном из которых дяде Сеймуру и пришлось пообещать, что он пристроит меня в институт.

Вот пристроил, теперь за голову хватается.

Ну, а кто его просил меня к себе на кафедру зачислять? Мне достаточно было каких-нибудь «связей с общественностью» или «туризма», а не вот это вот всё.

Я с сомнением пробежала глазами вопросы в вытянутом билете. Потом в оставшихся двух.

И единственная мысль после прочитанного у меня была: «Хорошо, что дядя не в медицинской академии работает. Там бы мне совесть не позволила выпуститься. А тут – будем давить на жалость».

– Дядя Сеймур, тут объёмные вопросы, можно мне на подготовку пару минут… часов?

Штольц раздражённо хмыкнул. Посмотрел на время.

– Если вам надо отлучиться, я совсем не против, – добавила я, заговорщицки подмигнув.

Дядя закатил глаза и выдал:

– Полчаса у тебя, Ира, не сдашь – на полевые работы отправлю. – Это он мне своим огородом угрожает. Мы туда пару раз ездили. Жена дяди, несмотря на среднее стабильное положение семьи, выращивала картошку, морковку и прочие блага агросельских культур с маниакальной одержимостью.

Каждый гость, как правило, получал разноряд на две-три грядки.

Я уж лучше макроэкономику посписываю.

Как только дверь за дядей закрылась, я оперативно нашла нужную информацию в методичке и, не особенно вдаваясь в содержимое, переписала на лист А4 в виде краткого плана и тезисов, собираясь залить водой философии пустые пространства.

Перечитать не успела, Сеймур Кристианович вернулся, и начался мой персональный ад. За час экзамена дядя попытался вбить в мой мозг всю информацию по предмету, которую мы проходили полгода.

Покидала поле боя я потрёпанная, но не побеждённая, ненавидя и дядю, и его предмет. Страшно представить, что нам ещё два года эту стрёмную макроэкономику учить.

Удивительно, но в фойе меня ждал староста. Давид сидел в красном кресле и что-то строчил в телефоне. Как всегда, в наушниках и с таким выражением лица, будто диссертацию защищал. Синяк на лбу расцвёл бурным фиолетовым цветом под стать моей причёске. А лейкопластырь он сменил на телесный. И чем ему розочки не понравились?

Я подошла к Давиду и не смогла не поделиться новостью:

– На три сдала! Круто же!

Ответом мне был взгляд, полный ненависти.

– Это эпик фейл, Синицына. – Хворь выдавил из себя улыбку, очень напоминающую оскал Ганнибала Лектера.

– Оу, чувак, не так надо радоваться чужим успехам.

– А я совсем и не рад. Ты отлично должна была принести.

«Нет-нет, больше я с этим заучкой дел не имею», – пообещала себе. Вот и спасай ботанов в свободное от учёбы время. Только нервы зря себе потрепала.

Заметила, что он в новых очках – с ещё более толстой оправой, а к отметине на лбу добавился увесистый синяк на скуле.

Вчера его вроде не было. Хворь разными местами к стене прикладывался?! Поинтересовалась для профилактики:

– Ты как?

– Тебя жду, – староста кивнул в сторону охранника, наблюдающего за нашим разговором.

Пожилой Иван Сусанович сидел неподалёку и демонстративно поигрывал электрошокером. Охрана в институте состояла из него и Марии Петровны – его жены. Обычно они разгадывали кроссворды на проходной, но сегодня был особенный день.

– Он хочет с тобой побеседовать, – шепнул Хворь. – Сделай лицо посчастливее.

Та-а-ак, это он, получается, любовь демонстрировал так старательно. А я уж подумала, что убила его близкого родственника и ко мне пришла мстя. Ну что за человек! Хоть бы предупредил!

Телефон звякнул, оповещая о доставленном сообщении. Сеть во всём институте ловила отвратительно. Слишком толстые стены и качественные перекрытия.

«После экзамена встречаемся в фойе, будут допрашивать, – сообщил телефон. И затем добавил: – Удачи».

Вот это ожидаемый неожиданный поворот, господа присяжные. Теперь главное – не спалиться. Иначе заберут старосту в места с мягкими стенами.

Будем играть в нестандартные отношения.

Я отвесила Хворю подзатыльник и бросила в него сумкой:

– Обожаю твою веру в меня! – громко выкрикнула и чмокнула воздух в сантиметре от старосты, схватила его за руку и потянула за собой: – Мы готовы!

Вчера мы обсудили всё, что будем говорить. Но вот «радость встречи» не потренировали.

Судя по измученной физиономии Давида, его уже опросили. Мне же осталось сыграть роль подружки-неадекватки.

– Пройдёмте, Синицына, – кивнул охранник и повёл нас в маленькую каморку недалеко от парадной лестницы. Совсем узенькую, но тем не менее обустроенную под повседневные нужды защитников спокойствия. Толкнул меня внутрь, обернулся на Давида: – Сбежишь, и вызову милицию.

– Полицию, – процедил Хворь с поразительной для него злостью.

Я послала ему воздушный поцелуй.

Иван Сусанович усадил меня на скамейку, повернул настольную лампу, ослепляя глаза, и поинтересовался:

– Что вчера произошло?

– Неудачное свидание просто. Извините, Иван Сусанович!

– Почему сбежали?

– Испугались, Давид порезался, разбил зеркало, вот и перенервничали. – Этого дядечку я знала хуже, чем его жену. С ней мы каждое утро здоровались и, если хватало времени, обменивались сплетнями. Я ей один раз помогла змейку на куртке осенней починить, вот и познакомились. Но судя по доброму тону охранника, Мария Петровна замолвила за меня словечко.

– Я заявление написал о порче общественного имущества. Вам обоим по пятнадцать суток дадут. Но пока не относил в участок, – гордо сообщил охранник.

Молодец, что тут скажешь?

– Это больше не повторится!

– Надеюсь. Хворь уже оплатил ремонт санузла. Так что почти не осталось претензий, кроме, конечно, вашего отвратительного поведения. Вы прям очень буйная парочка. Ещё один случай…

– Клянусь, даже целоваться будем только на улице! Чтоб никого не покалечить!

– На улице тоже не надо. Что за невоспитанное поколение! Ты знаешь, сколько там убийств? Осторожнее будь! Вон недавно деваху мёртвую в канализации нашли! С переломанной шеей. То ли оступилась, то ли прибили…

– Извините, – потупилась я, будто сама недавно укокошила невинную жертву, так стыдно стало за всё своё поколение. А ведь говорили, что та девушка по пьяни в люк упала.

Иван Сусанович сурово вздохнул:

– За вас декан поручился. За тебя и Хворя. Поэтому вы уж постарайтесь больше такого говна не совершать. И курить запрещено в туалете! – Он достал пачку и прикурил, наполняя небольшое пространство каморки облаками дыма.

– Давид предупреждал.

– И этот паренёк тебя не заставлял там… – Иван Сусанович многозначительно поводил тлеющей сигаретой по кругу.

Я представила старосту, заставляющего меня что-то сделать, и улыбнулась.

– Только по обоюдному желанию. Честно, – даже руку к сердцу приложила. Хворь мог только с несделанным рефератом приставать. А маньяк из него хреновый получится.

– Я буду за вами наблюдать, – предупредил-пригрозил охранник.

И я представила, как он подглядывает за моим поцелуем со старостой.

И сразу в жар бросило.

Вот уж извращенистый извращенец.

***

Давид всё так же ждал меня в фойе, сидя на мягком удобном кресле прямо, словно швабру проглотил, и смотрел в стену перед собой.

Когда я подошла и тронула его за плечо, подскочил и заозирался по сторонам.

– Спишь с открытыми глазами, как баран? – улыбнулась ему самой своей милой улыбкой. Парень бы попятился, да сидение в подколенную ямку упиралось.

– Волнуюсь, – честно признался Хворь и попытался улыбнуться мне в ответ.

– Пошли уже, герой-насильник.

Я потащила его в гардероб. За нами, всё ещё прислушиваясь к разговору, крался охранник.

На улице, вдохнув февральской свежести, я перевела дух и закурила. Для этого пришлось спрятаться в подворотню и сбагрить старосте своё второе пальто.

Вчера Давид утопал в пуховике моего отца, который сегодня принёс в большом чёрном пакете. Плюс к этому он держал в руках два пальто: моё и своё, без которых мы сбежали накануне.

Ситуация потихонечку отпускала, снег под ботинками похрустывал, стоило перенести вес с пятки на носки, толстые голуби прохаживались неподалёку, приученные студентами к постоянным крошкам.

Холод сковывал пальцы и губы до посинения, но мой разгорячённый переживаниями организм только радовался этому.

Солнце уже село, и в темноте не было заметно ни мусора, ни следов собак или людей. Идеальная погода!

Хворь послушно стоял рядом с абсолютно каменным лицом, даже когда я радостно обняла его:

– Всё, чувак, мы отстрелялись! Всё окей! Доволен?

– Да, – староста отодвинул от себя мою руку с сигаретой, поморщился и скривился. – Спасибо.

Я отступила и с сочувствием спросила:

– Ой, извини, извини! Больно? Ты прям весь синий. А правда, что ты оплатил ремонт? А Штольцу что сказал? Сколько стоило? Откуда у тебя такие баблосы?! Я знаю, что ты у нас богатей, но ремонт…

Хворь вздохнул хмуро и печально перехватил удобнее нашу одежду.

ГЛАВА 7. О неожиданном

Давид Хворь

Зря Давид решил проводить её до дома. Надо было сказать «Спасибо» и уйти. Но Синицына только что вытащила его жопу из такого говна, что здесь одним «Спасибо» не отделаешься.

Нужно было срочно придумать что-то, что его обезопасило бы. Что-то, равносильное её знанию о его слабостях. Что-то, чем он мог бы шантажировать её в ответ.

Давид с детства знал, что люди не помогают друг другу просто так. Они всегда ищут выгоду. И Синицыной явно от него что-то надо.

Как минимум довести до заикания бесконечным потоком вопросов.

У Синицыной даже пальто было ярко-жёлтого цвета, а не чёрного или серого, как у всех нормальных людей. Пуховик же, в котором она пришла сегодня, – красного. Такая яркость ассоциировалась у Хворя исключительно с пустой головой, куда вливаются только рекламные лозунги и бренды.

Но, несмотря на жуткий холод, Давид тащил два пуховика, пакет с одеждой её отца и старался отвечать как можно доступнее.

Его не отпускала мысль, что одногруппница слегка туповата.

– Это мои личные деньги. Скопил, знаешь, хотел от родителей съехать, самостоятельности научиться. Теперь вот заново всё…

Цену за ремонт Штольц выкатил такую, будто туалет собирались итальянской плиткой переложить, а из крана пустить «Хеннесси». Но Хворь безропотно перевёл все деньги, даже не торгуясь.

Ему хватило и вчерашней вспышки отца, когда тот увидел рану на лбу сына. Хорошо хоть Давид успел проскользнуть в дом, пока мать не заметила чужой пуховик. Быстро переоделся и уже вполне приличным вышел на кухню.

Первый крик был о том, что отец засудит тех, кто бьёт его «мальчика». Второй, что его наследник – несчастный слюнтяй, который не может за себя постоять. А дальше, когда Давид признался, что стукнулся сам, неумело приударив за девушкой, Моисей Львович Хворь впал в такое неистовство, что залепил оплеуху сыну прямо по щеке.

Обычно отец бил ниже груди, чтобы синяки не заметили посторонние. О том, что он не оставил попыток выбить из Давида «дьявола» и «психоз», не знал даже психиатр.

Моисей Львович любил всё контролировать как в бизнесе, так и в семье. Поэтому дело его быстро развивалось и приносило огромный доход. А в семье все ходили перед отцом на цыпочках, подчиняясь его доминантному характеру и деспотии.

Отец считал, что мальчиков надо воспитывать по суровым правилам, иначе из них вырастут наркоманы и гомосексуалисты. Он так и говорил:

«Стоит только ослабить контроль, юноши тут же начинают пить, курить, извращаются и в геев превращаются».

Жена с ним была совершенно согласна, кивала и не встревала в воспитание, а иногда даже приносила ремень.

Вообще, Давид и с Синицыной пошёл, потому что очень не хотел возвращаться домой.

Вдруг родители заметят, что он вернулся с двумя пальто? Опять начнутся вопросы, претензии. Лучше не провоцировать. А ещё лучше оттянуть это событие.

Иркина болтовня отлично отвлекала от невесёлых мыслей.

– А Штольц только обрадовался, прикинь, даже пожелал нам удачи… – задумчиво протянул Хворь, пересказывая Синицыной разговор с деканом. Та рассмеялась.

Чтобы объяснить своё поведение, пришлось и в деканате соврать, что они с Иркой встречаются. Реакция Штольца на эту новость очень удивила Давида. Ещё декан сказал что-то вроде «Научи её уму-разуму». Но Давиду показалось, что он ослышался.

Идти было недалеко, но они и не торопились. Прохожие суетливо оббега́ли их медленную парочку. Синицына шла, восхищаясь их нелепым приключением, залипала в витрины на чересчур яркие вещи, причём в пропорции к цвету увеличивалась задержка и протяжность восторженного туповатого: «Ва-а-а-ау».

А Хворь следил за тенью, что таскалась за ними, перетекая от одной арки к другой. Он старался, не показывать девушке своей тревоги. Давид привык не афишировать эти виде́ния. Но подставлять одногруппницу второй раз за неделю не хотелось.

Кот выпрыгнул на них неожиданно. Царапнул густую тень в подворотне и зашипел.

Давид отступил на шаг. Животные не любили его, а он опасался животных. И коты, и собаки явно видели то же, что и он сам. И всегда предупреждали о появлении чёрных монстров шипением или рычанием.

А так как рядом с Давидом всегда тёрлась какая-нибудь тварь, все коты шипели на него, а собаки рычали. Некоторые даже бросались. Заколебался потом прививки делать…

– Тише, тише, – Синицына присела на корточки и протянула руку. Кот зыркнул на Давида, осторожно переступил лапами и понюхал пальцы девушки. – Красивый… Очень красивый. Рыжий, толстый, пушистый. Может, мейн-кун? – почему-то спросила Ира у Давида. Он не знал и буркнул первое, что пришло в голову:

– Может, питерский бомжеватый…

Кот не представлял из себя ничего особенного: дворовое облезлое мяукало с длинными усами. Ещё и с хитрющими жёлтыми глазищами.

Может, сейчас тень появится, кот шуганётся и набросится на Синицыну, раздерёт ей лицо когтями и попадёт по яремной вене, у Иры начнётся кровотечение, и она умрёт. Даже не успеет привиться от бешенства.

– Может, и мейн-кун. Пойдём? – всеми силами сохраняя спокойствие, предложил Давид. Сам не сдвинулся с места, боясь спровоцировать животное. Пальцы нашарили и сжали расчёску в кармане.

Но кот уже ластился к девушке, мёл пушистым хвостом по рукам и судя по восторгам – мурчал.

– Я его себе возьму! – воскликнула счастливая Синицына, подхватывая кота на руки. Капюшон сполз с её головы, открывая фиолетовые пряди, наэлектризованные искусственным наполнителем пуховика и от этого вставшие дыбом.

Странная райская улыбка растянулась на лице девушке, И Хворь недоумённо поинтересовался:

– Как можно так радоваться бездомному котяре?!

– Так он же красивенький.

«Верни его!» – заскрипело над ухом. И Хворь с ужасом увидел, как кот дёрнулся из рук Синицыной, вывернулся и спрыгнул на асфальт, выгнул спину дугой и оскалил клыки. Протяжное шипение прервалось скрежетом тормозов, кот испугался машины и исчез в подворотне.

Давид сделал глубокий вдох, предпочитая не оборачиваться и не знать, что же стояло за его спиной. Скрипучее дыхание ощущалось холоднее февральского мороза. Хворь быстро осмотрел девушку и, поняв, что она даже не поцарапалась, с облегчением выпустил рукоятку расчёски.

– Он всё равно блохастый или заразный.

– Думаешь? – с сомнением переспросила Ира.

– Ты реально собралась его домой тащить?

– Конечно.

– Зачем?

– Ему холодно, наверное. Он голодный.

– Мне тоже холодно.

– Тебя тоже домой притащить? – Ира ответила с улыбкой, слегка язвительно и с подначкой.

И Давид почувствовал, что краснеет. Он не знал, зачем сказал про холод. Его организм старался всеми силами оттянуть возвращение домой, вот и выдавал всякую дурь. К тому же в любой момент на него опять начнёт наседать чернота, и хотелось отгородиться от этого скрежета. Но это только его монстры. Незачем сваливать на других его борьбу.

– Нет, я не кот, – он обошёл девушку и ускорил шаг. Синицына со смехом догнала его и даже ткнула в плечо, чтоб не дулся на шутку.

У подъезда Хворь ещё раз предложил Ире денег, на что она опять расхохоталась.

Потом долго стоял на улице и размышлял. Одна часть его мозга утверждала, что завтра о его психозе станет известно всему институту и, конечно, отцу. Другая – что если бы Ира хотела разболтать кому-нибудь о произошедшем, сделала бы это уже сегодня.

Пост запулила в соцсеть, объявление в газету дала или плакат нарисовала. С неё станется и табличку оформить.

Жизнь Давида всегда напоминала бочку с порохом. Фитиль тлел уже двенадцать лет. А может быть, и больше, просто Хворь не помнил об этом.

И, вместо того чтобы затухать, разгорался всё сильнее.

Как только Давид думал, что научился справляться со своей «особенностью», она становилась ещё навязчивее.

Что произойдёт, если в следующий раз Синицыной не будет рядом?

Давид кивнул сам себе.

Ему несказанно повезло, что одногруппница откликнулась на его крики, но больше не стоит никого вмешивать в свои дела. Тенденция была налицо: как только Хворь с кем-то сближался, этот человек начинал страдать от присутствия чёрных тварей.

Вздохнув, он решил, что сведёт общение с Синицыной к нулю. И научится лучше контролировать эмоции.

А на следующий день им назначили одну практическую работу на двоих.

***

Сказать, что Хворь негодовал – занизить степень его кипения вдвое.

Давид, конечно, старался быть спокойным и даже поблагодарил Штольца. А сам сидел за партой и без остановки ровнял тетради.

Декан даже скрывать не стал, что пытается таким образом свести его с Синицыной. И это просто пробивало дно! Где субординация? Где уважение личного пространства?! Да, он ляпнул вчера, что они встречаются, но это не повод трясти бубном и покупать обручальные кольца!

Давид даже не заметил, как к нему подсела Ирка. И только когда так тщательно разложенные тетради полетели на пол, обратил на неё внимание и наткнулся на карие глаза, подведённые яркими тенями. От фиолетового у переносицы – к синему на виске. Пирсинг в брови матово поблёскивал, на него попала часть теней.

– С дубу рухнула, Синицына?! – выругался Хворь.

– С какой стати нас назначили в пару? Ты же с Тихоновой всегда? А я со Стасом! – зашипела она возмущённо ему в ухо.

– Это у Штольца надо спросить. Хотя это очевидно. Мы же «пара».

– А-а-а-а, он вот как решил меня добить, – Синицына почесала нос и ринулась собирать вещи Давида с пола. – Прости, я это, случайно рукой махнула.

Видимо, стыдно стало за наведённый беспорядок.

– Да-да, конечно, – пробурчали ей в ответ.

– Второй раз извиняться не буду.

– Давай просто сдадим работу, и всё. Я даже всё сам сделаю.

– Вы чего, теперь вместе? – вмешался в разговор Стас Карпов. В его голосе просвечивала ревность. Хворь поправил очки. Карпов явно сох по Синицыной, повсюду ходил за ней и охранял, будто королеву. Вот только сама Ира этого не замечала, игнорируя парня и навечно спихивая его во френдзону.

Вот не хватало ещё попасться под кулак этого белобрысого качка с самомнением дирижабля.

– Ага, – беспечно кивнула Ирина, кидая в рюкзак последний карандаш.

Хворь не стал ей говорить, что карандаш надо было положить в пенал или на крайний случай в боковой карман рюкзака, а бутылку с водой вообще не стоило трогать. Её место в сетчатом отделении сбоку.

Маниакальная правильность, обеспечивающая Хворю иллюзию безопасности, была нарушена.

– Дав прикольный парень, не трогай его. – добавила девушка, даже не заметив, как налились гневом глазища её близкого «друга».

Судя по напрягшемуся кулаку Карпова, она только что подписала Давиду смертный приговор.

Спасибо, Синицына, охренеть расклад просто.

«Убей её! Иначе она умрёт!» – тут же заскрежетал противный голосок.

«Да зайн, в жопу идите все!» – крикнул Хворь во всё горло, но про себя. А внешне остался так же спокоен, как и был. Только сглотнул набежавшую слюну да покосился на пузырящуюся тьму позади Карпова. Тьма капала на парня нефтяными продолговатыми соплями, которых тот не замечал.

И Давид почувствовал толику удовлетворения.

Посмотрим, кто кого.

Его уже колотили за школой, в подворотне и в переулке.

Он обещал себе, что больше такое не повторится. И никто за последние два года не рискнул поднять на него руку.

Отец не в счёт.

Отец был прав в том, что пытался сделать из Давида достойного человека. Пусть и такими неприятными средствами.

Нападения и травля в институте ограничивались прозвищами, мелкими пакостями и толчками в толпе. Большинство «шутников» Хворь запугал, оставшихся купил.

Но после ремонта туалета бюджет его знатно поистрепался, и вряд ли Карпов поведётся на пять тысяч сраных рублей.

Победить самого накачанного парня в группе Давид даже не надеялся.

Но можно предложить денег в рассрочку.

Опять придётся брать рефераты и править ночью, но это лучше, чем снова явиться к отцу с шишкой.

– Выйдем? – Карпов показал подбородком на дверь.

Этот жест Синицына заметила и ткнула Стаса пальцем в живот. Она, как обычно, была одета в растянутую оранжевую толстовку, джинсы в обтяжку и ботинки на двадцатисантиметровой подошве. Фиолетовые пряди торчали дыбом в разные стороны. И Давид задумался, что не могут они сами принимать такую форму, наверняка она ставит их на дыбы каждое утро командой «ПОДЪЁМ!» или просто пугается чего-нибудь очень сильно. Например, своего отражения в зеркале, если не смоет штукатурку на ночь.

– Хворь пишет мне работу. Не отвлекай его. Потом поболтаете. И если это обо мне разговор, я тебя предупреждаю: не стоит. Моё дело, с кем и когда встречаться. И хватит меня нянькать как маленькую! И смотри, он – милах! – она подлетела к Давиду и сжала его щеки, как делают бабушки своим внучкам.

Половина группы, та, что не выбежала на перерыве за едой или покурить, взирала на происходящее с интересом. Ещё бы, главный ботан параллели и самая общительная девчонка в институте.

Леночка Тихонова стирала с глаз набежавшие слёзы.

«Убей её… Она монстр! Она зло! Убей!»

Хворь ещё никогда не был настолько согласен с чёрной тварью.

– Ты сам говорил, мне нужен нормальный парень. Считаешь Давида недостаточно нормальным? – девушка на мгновение прижалась к Хворю и чмокнула его в щёку, смахнув губами набежавший пот.

Карпов скрипнул зубами и неохотно буркнул:

– Не считаю.

«Да, считаю себя недостаточно нормальным для любого из людей», – с грустью подумал Давид.

Ему показалось, что щёки обожгло огнём.

ГЛАВА 8. Тени за спиной

Ирина Синицына

Вот уж не думала, что Стас такой эпический гад. Поймала его в фойе, потому что раздевалкой он не пользовался почти никогда.

И уточнила причину неудовольствия.

– Да он же лох полнейший! – «одобрил» мой выбор друг. Карпов ходил на занятия в пуховике, так и сидел одетым. Ему замечаний не делали. Тепло – потей себе сколько влезет. Обычно охранник следил, чтобы верхнюю одежду сдавали в гардероб, а тут прямо непонятно с чего такие поблажки. – Ты на что повелась? Там же ни рожи, ни кожи!

– Зато есть мозги.

– Ириш, ты кому втираешь? Ты с ботанами никогда дел не имела!

– Я берегла себя для единственного.

– Да что с тобой разговаривать… – Стас демонстративно закатил глаза. Ну и пусть придирается, всё равно же всё не по-настоящему.

С каких пор он настолько критичен при знакомстве с моими парнями?! Мой последний парень ему очень даже нравился и был его лучшим другом.

– Ок, но староста под моей защитой! – шепнула ему и побежала навстречу хмурой насупленной моське. Давид уже оделся и искал меня.

У нас же сегодня свидание!

Вот-вот, три сердечка, два притопа.

Жаль только, на час.

Больше сторговать не смогла.

Ну, мне часа должно хватить.

Я перепроверила зарядку на фотоаппарате. Уговорить старосту на фотосессию оказалась даже труднее, чем вытащить из раздолбанного толчка. Он краснел, бледнел и заикался. А его стойкое «нет» грозило перекрыть мне такие атмосферные фотки!

М-м-м-м-м-м, зануда!

До парка дошли пешком. Всего-то пара кварталов. Но Хворь всё равно ныл и недовольно ёжился.

Я же продумывала кадры, чтобы не терять времени зря. В идеале, конечно, было бы его осенью затащить в парк. Но, боюсь, до сентября Хворь передумает.

В парке оказалось грустновато. Лебедей в озере уже не было. Снег замёл клумбы и скамейки ровным белым слоем, статуи забили в деревянные гробы. Хотя мы все знаем, что эти статуи не настоящие, а всего лишь копии. Зачем их прятать?

Фонтаны не работали, а туристов набралось на небольшую демонстрацию.

Парк казался заброшенным и сказочно красивым.

Снег блестел в овалах фонарных огней, хрустел под ногами, люди улыбались, наслаждаясь тишиной и покоем.

Дедушка, одетый в шинель прошлого века, показывал кукольное представление на одной из троп. Я засмотрелась на тоненькую принцессу с густыми алыми волосами и её принца – темноволосого парня в чёрном костюме. Они ненавидели друг друга, но семьи заставили их сыграть свадьбу.

– Ты не торопишься? Время идёт, – раздалось над ухом. Неугомонный Хворь моей любви к прогулкам и уличным спектаклям явно не разделял. И не дал досмотреть, чем же кончится эта душераздирающая история.

Я поспешила выбрать самый яркий фонарь и эффектную изгородь. Снег контрастировал с чёрным пальто Давида, и фотографии получались почти чёрно-белыми, если не считать покрасневшего носа парня и синеющей шишки на лбу.

– Может, тебе помощь нужна? Или консультация? – уточнила между кадрами. Мне надо было отвлечь его, чтобы парень немного расслабился и не застывал истуканом.

Но Хворь отнекивался:

– Не надо ничего.

– А часто у тебя такое случается?

– Какое?

– Ну…

Ведёшь себя странно, шепчешься со стенами, психуешь…

– Мы же договорились, что ты не разговариваешь, – грубо одёрнул Давид. И его лицо стало ещё непробиваемее. Губы поджаты – прямо мраморные ступени Эрмитажа. Не подкопаешься, красиво, но лучше руками не трогать.

Ну да, договорились.

Но интересно же.

Хворь вдруг подошёл к одной из заколоченных статуй и замер, приложившись к деревянному гробу ухом. Спросил, зыркнув на меня очками:

– Слышишь? Да нет – бред какой-то. Не обращай внимания! – тут же отмахнулся и опять стал непробиваемо серьёзным.

Я три раза щёлкнула фотоаппаратом и на всякий случай прислушалась, но, кроме карканья ворон да беседы влюблённых, как раз проходящих мимо, ничего не уловила. А Давид всё тёрся возле заколоченной статуи, шептал что-то неразборчивое.

От этого фотографии выходи́ли загадочные, с налётом поэзии и питерской болезненности.

Я же хотела чего-то более позитивного:

– Может, попробуешь улыбнуться? – попросила, просматривая кадры. Один утопичнее другого. – А, нет, лучше не надо! – поспешила остановить сверкающего брекетами старосту. Всё-таки Хворь такой Хворь. От его жутковатой улыбки разлетелись даже немногие оставшиеся голуби, а я стёрла последние фотки.

Уж больно страшные.

Давид спрятал руки в карманы, угрожающе оскалился прохожим и заявил, глядя мне в глаза:

– А завтра я принесу бумагу, подпишешь, что больше никаких обязательств мы друг к другу не имеем.

– Да, да, как договаривались, – я даже не слышала, что он требовал. Настолько его образ совпал наконец-то с моими ожиданиями. Вот оно!!! Бесконечность, помноженная на безысходность! Будто Давид живёт уже тысячу лет, невероятно устал от этого мира и вот-вот получил трон английского монаршества. Если б ещё не синяк этот… – А книгу возьмёшь? Встань боком, лучше полуспиной. Лучше вполоборота. И руку подними. А очки сними. А… – командовала, забыв, что на улице мороз под двадцать пять, а завтра на пары.

Я жила такими моментами.

Создавала собственный мир. Прекрасный и яркий, волшебный.

Подушечки пальцев жгло от напряжения. Я боялась пропустить малейшее изменение мимики Давида.

Хворь выдержал сорок минут. После развернулся, забрал вещи и ушёл.

Но я успела нафоткать на неделю вперёд. Мне даже жарко стало прыгать вокруг него с фотиком.

Ух-х-х-х, обработаю, шик будет!!!

Пролистала сделанные кадры. Мне показалось?

Быть не может.

ГЛАВА 9. Беспокойство

Давид Хворь

Давид ждал, что Карпов поймает его на улице, в туалете или раздевалке, но Стас впал в полный игнор.

Он не здоровался с ним и не отвечал в общем чате группы. На парах не просил списать и даже не подшучивал над просьбами подготовиться получше к грядущему докладу.

И это ожидание расправы давило даже сильнее, чем быстрый мордобой.

Но первым подходить к Стасу Давид не решился.

Зачем ворошить говно, если не воняет?

На практическую работу по управлению командой проекта дали неделю.

Хворь скинул Синицыной информацию по вопросу, накидал план и даже вызвался всё самостоятельно перепечатать и подготовить. Ире оставалось только прочитать, выучить к презентации и нарисовать пару схем, которые, если она очень занята, Давид тоже был готов взять на себя.

Таким образом он расплачивался за помощь Синицыной. Поняв, какой это шанс для него, Хворь даже обрадовался этому заданию. Про унизительную фотосессию он старался забыть, надеясь, что никто и никогда об этом не узнает.

Сначала Ира оживлённо обсуждала с Давидом материалы, переписывалась, настаивая, что сама составит графики, и Хворь даже подумал, что не такая уж она и неудачница.

А то, что приставала с фотографиями, – у всех свои замуты.

Вот ему лично слышался шёпот из-за заколоченных ящиков со статуями, а из фонтанов чудились выползающие щупальца. Гробы ныли и просили их освободить. Да такими гнусавыми и противными голосами, что сам бы Хворь точно не решился заглянуть внутрь.

Будем надеяться, Ира не заметила, как Давид вздрагивал иногда от этих просьб. Он, как обычно, игнорировал любые странности вокруг, стараясь ничем себя не выдать при Синицыной.

Но в понедельник Ира не явилась в институт. Перестала отвечать на сообщения и реагировать на звонки.

Весь день Хворь пытался достучаться до девушки. Мало ли, вдруг она провела чересчур бурные выходные. Но Карпов на пары пришёл и казался не сильно помятым. Он всё так же бросал на Давида злобные взгляды. И демонстративно презирал его.

Во вторник Хворь мыл руки и расчёсывался в два раза дольше обычного, из-за чего опоздал на первую пару. Он начал подозревать, что Синицына рассказала Карпову об инциденте в туалете. И именно поэтому не ходит на занятия. И как раз в это время, пока он просиживает жопу на философии, они вместе со Стасом строчат на Хворя донос в полицию. Ведь Ира так и не подписала договор о взаимном снятии обязательств. Да Хворь ещё его и не составил.

После занятий Давид даже прошёл два квартала в сторону улицы Маяковского. Но, заметив, что Карпов идёт за ним, быстро сменил направление движения, дошёл до Фонтанки и засмотрелся на бронзового Чижика-Пыжика. Ему казалось, что птичка шевелится и разговаривает.

Ну бред же.

Потом из маленького памятника «Чижику» полезло чёрное марево, раскрываясь вверх, ближе к толпе туристов уплотнилось, превратилось в огромный острый клюв и, проигнорировав гостей Питера, устремилось прямо к Давиду, нависнувшему над статуей. Хворь отпрянул, да так резко, что чуть не угодил под машину.

А вязкая пронырливая чернота обступила его и прошкварчала:

«Обречённый», – и тюкнула в голову клювом. В глазах потемнело. Паника накрыла с удвоенной силой. Если за ним следил Карпов, Давид спалился по полной программе. И от этого стало совсем мерзко. Зайн! Надо же такой мелочи, как птичка, испугаться!

Рожу попроще и не ссать.

Давид со злостью провёл по волосам, стряхивая усталость.

Пальцы нащупали что-то твёрдое.

Монета?

Откуда?

«На удачу», – проскрипело рядом, и монстр пополз обратно за парапет моста к холодной глади Фонтанки.

Давид выругался, сунул десятирублёвую монетку в карман, потому что выбрасывать на глазах у монстра посчитал опасным, сел в троллейбус и покатился домой.

Закончил за один вечер всю работу, скинул Синицыной итог, распечатал двадцать три страницы доклада и подколол в папку.

Отец застал его за бессмысленным перебиранием бумаг, Давид никак не мог решить, нужно ли подкладывать краткую памятку к работе или нет. И каким цветом лучше написать название: фиолетовым или чёрным. Чёрный – это ведь так скучно.

– Ты почему до сих пор не одет? – Моисей Львович вырос над ним внезапно. Он даже дверь вроде не открывал. И как только смог зайти в комнату настолько бесшумно? – Ты через полчаса должен быть у врача!

От этой фразы внутри у Давида всё сжалось. И как он мог забыть? Мигом собравшись, парень вылетел из квартиры и помчался на Василеостровскую. В новенький жилой квартал. Его психотерапевт принимал в частном кабинете, имел два высших образования, принадлежал к еврейской общине и, само собой, держал данные о состоянии Давида в тайне. Медицинские карты были старательно затёрты. Моисей Львович не мог допустить, чтобы за его ребёнком тянулась слава психа.

Эти ежемесячные визиты Давид ненавидел почти так же сильно, как и монстров за своей спиной. Чёрная тень боялась доктора и не выходи́ла, давая немного отдохнуть от скрежета. Зато потом нападала с удвоенным старанием.

Тогда дорога начинала расплываться перед глазами, а эскалатор завиваться змеёй вокруг запястьев.

Давид еле добрался до дома, он почти не помнил, что отвечал на вопросы, как вернулся. Почему-то это казалось совсем не таким важным, как цвет текста на титульном листе доклада.

А на следующий день его вызвал к себе Штольц, и выяснилось:

– Ирина Синицына заболела. Она просила, чтобы ей скинули конспекты, и надо отнести пару книг. Так как вы с ней... кхм, встречаетесь… Хотя это не столь важно. У вас, Давид, мне кажется, лучшие записи. – Декан внимательно разглядывал Хворя, следя за каждым нервом на лице парня. – Поэтому не затруднит ли вас навестить девушку?

Хворь почувствовал, как у него за спиной раскрываются крылья. Да она просто заболела! И не будет никаких доносов!

Пытаясь скрыть своё облегчение, Хворь даже недовольно нахмурился. Прятать счастливую улыбку у него пока получалось гораздо хуже, чем нервозность и страх.

– У неё проблемы. Пусть пока дома посидит, – добавил Штольц, подкидывая дополнительные методички в руки старосты. И Хворь опять удивился такому заботливому отношению. Вот видно, что человек работает с командой! Вытягивает всех, даже самых бесполезных!

Камилла Ринатовна тоже оказалась сердобольной. Она добавила к увесистой стопке книг сборник стихов.

Хворь очень сомневался, что Синицына станет читать такое, но…

– Я ей обещала томик Мольера. Это мой любимый писатель! Не волнуйся – это надёжное лекарство от любой болезни! – щебетала заведующая, ползая по своей тумбочке в поисках пакета. В рюкзак к Давиду все книги попросту не влезли.

Его монстр взбесился, разбередённый переживаниями Хворя, он бросался на заведующую и кусал её, кричал ещё громче обычного. При такой какофонии оставаться невозмутимым и не заорать в ответ было очень сложно.

Поблагодарив преподавателей, Хворь помчался на Маяковского. Ему не мешал ни пакет, бьющий по ногам, ни снег, летящий в лицо, ни тяжёлый взгляд, которым проводил его Карпов.

Безошибочно набрав номер квартиры на Маяковского, Давид дождался противного писка и вбежал на третий этаж.

Дверь у Синицыной была старой, из цельного массива дерева с вырезанным орнаментом цветов по периметру. Её когда-то выкрасили в красный, но краска облупилась и потрескалась, открывая более старую. Фиолетово-синию, как волосы Синицыной.

Раздался звон ключей, встречать Давида вышло чудовище, больше всего напоминающее мёртвую бабу-ягу. Оно куталось в белую шаль и шмыгало огромным носом.

На голове его красовалась серая косынка, а на руках сидел огромный рыжий кот.

Зверь блеснул на Давида зелёными прищуренными глазами.

«Он убивает её», – проскрежетал противный голос позади Хворя. Спина покрылась холодным потом, ладони вспотели.

Кот зашипел, вырвался и убежал в квартиру.

Давид сжал зубы. Нельзя оглядываться.

За спиной, почти касаясь шеи, висел его страх.

ГЛАВА 10. Настоящее сокровище для домохозяйки

Ирина Синицына

М-м-м, что? Откуда?

– Ты как тут? – с трудом выдавила из себя, стягивая потуже края пушистой шали. Мама любила носить её зимой, говорила, тёплая.

В голове гудел туман и размазанная каша. Кажется, я только что спала. Вообще не помню, как проснулась.

А Хворь на пороге – полная неожиданность спросонья. Может быть, он мне привиделся?

– Сеймур Кристианович просил тебя проведать. – Давид протянул мне огромный пакет, набитый чем-то тяжёлым.

– Ого, спасиб! – Заглянула, надеясь, что там куча вкусняшек. Но это же Хворь! Ботан книжек притащил.

Он так и пялился на меня, стоя в коридоре, пока меня не накрыла усталость и я чуть не села на пол. Махнула ему рукой, чтобы заходил, и поплелась в комнату. Шаль бросила на стул. Плюхнулась на диван, закрыв глаза.

Услышала возню в коридоре и плеск воды.

Значит, не ушёл. Стерилизованный Хворь не постеснялся зайти в мою спальню и поинтересоваться:

– Ты как вообще? – Он принёс стул из кухни и уселся на него, как обычно, выпрямив спину и сложив руки на коленях.

– Болею… – голос скрипел по горлу, как наждачная бумага. Я болела уже целую вечность, и, казалось, этой заразе конца не будет.

Меня накрыло в воскресенье: температура сорок, насморк, кашель, дикая головная боль, которая немного стихала, только когда Рыжик ложился на меня.

О, если бы я его не подобрала, я бы точно уже умерла. Кот появился очень вовремя, настоящий спаситель!

Я шла домой после фотосессии, опять заметила рыжий пушистый хвост и поняла, что это тот же самый кот. Это судьба. Если второй день подряд встречаешь такого рыжего очаровашку, разве это не провидение?

Он ждал именно меня! Ждал, когда я спасу его от голода и холода.

Рыжик съел полпачки корма и только после этого перестал жалобно мяукать и переступать лапками.

Я весь вечер провозились с обустройством его нового местожительства. Заказала ему когтеточку, переноску, миски, расчёску для шерсти, ножницы для когтей, совок для говна, ошейник, игрушку. Вторую игрушку. Такую висючку на резинке, чтобы ему веселее было, пока я на парах. Специальный шампунь против перхоти для кошек.

Я даже не знала, что для котов так много всего надо!

Думала, хватит одной лежанки.

О, лежанка!

Я полезла за телефоном. Деньги у меня закончились ещё в субботу. Я забралась в кредитную карту отца по самое «огребу по жопе». Но бате тоже Рыжик понравился, так что он пока не против. Да и баланс ещё не видел.

Хворь деловито принёс пакет, брошенный в коридоре, достал из него кучу книг и принялся рассказывать, что в них и зачем:

– Вот тебе конспекты, всё перепишешь. Выздоровеешь, вернёшь. Это выучить, это решить. Вот тут списать можешь.

– Чего-то ты такой добренький? – Даже сквозь морок болезни я чуяла подвох. Давид от меня чего-то хотел.

– В этом семестре экзамен по психологии.

– И так сдам. – На его озабоченный тон даже отнекиваться лень было.

– Ты мне успеваемость не завали. Хватит и прошлой сессии.

– Глядите, какой строгий! Надзирателем в концлагерь не пробовался?

– Это не для меня, а для всей группы. Тебе, может быть, всё равно, но есть и нормальные люди, для которых благо всего коллектива приоритетней...

Заметив, что я засыпаю под его монотонное бурчание, Хворь раздражённо спросил:

– А лекарства где?

Я махнула рукой на тумбочку, где валялись таблетки, жаропонижающее и спрей для носа:

– Арбидол пью.

– И так тяжело? Ты чего трубку не берёшь?

– Сил нет.

На вопросы Давида тоже нет сил отвечать. Вчера Стас заходил, два часа меня мурыжил, сегодня вот староста. Я невольно усмехнулась:

– Когда звала на вечеринку – не приходил, а стоило заболеть — прибежал.

– Мне кажется, у тебя бред, – пробормотал Хворь. Протянул руку, явно собираясь потрогать мой лоб. Но подвис, заметив прыгнувшего на постель Рыжика. – Что врач сказал?

– Да ну, не люблю их. Даже не звонила.

Ладонь старосты всё-таки впечаталась мне в лоб, Хворь тут же отдёрнул руку и торопливо схватился за градусник, проверяя температуру:

– Ого, у тебя тридцать девять!!! И так всю неделю? – Мне даже шипение послышалось. – Надо вызвать!

– Да норм я.

– А отец где?

– Альбом записывает. В понедельник уехал. Должен вернуться на следующей неделе.

– И ты одна?!

– Со мной Рыжик.

Давид наклонился к коту и долго смотрел ему в глаза. Казалось, между ними шла борьба. И Хворь этот поединок проиграл. Рыжик отскочил от него, подлез мне под руку и потёрся лбом о локоть. Муркнул прямо мне в подмышку. Тёплая шёрстка прошлась по коже.

– От кота надо избавиться, – припечатал неожиданно Давид.

– Что?! Ты чего, живодёр?!

– Его надо отдать. У него наверняка есть хозяин, – с нажимом произнёс он.

– Хороший хозяин своего кота бы не выкинул! – я отвернулась, прижала к себе тёплое рыжее тельце.

Да что за бред-то?!

У нас ему лучше, правда, милый?

Кот замурчал громче. Мне от этого басовитого рыка стало совсем хорошо и уютно, организм расслабился, незаметно глаза закрылись. А открыла я их от звяканья кастрюль.

Что там такое?

Неужели кот залез в компот и утонул?! Но Рыжик спал на моих ногах, свернувшись клубочком, а компота я с семи лет не видела.

С трудом поднявшись, потопала проверять, кто же решил своровать мою кухонную утварь.

У, тварь.

Грабителем оказался Хворь.

Ну как грабителем? Скорее, творителем – он что-то готовил.

Нацепив мамин фартук, Давид резал лук и гнусаво шмыгал носом. Дошинковав одну половинку, открыл крышку и высыпал в кастрюлю.

Я чутка прифигела.

Во-первых, где он отрыл мамин фартук?!

Во-вторых, пахло вкусно, а я, оказывается, хотела есть.

Подошла к Хворю, мне казалось, незаметно и спросила:

– Что ты готовишь?

Но Давид ни разу не испугался, даже поварёшкой не попытался мне двинуть, как это батя делает. С величием титана, держащего на плечах весь этот мир, вздохнул:

– Суп харчо. У вас ничего, кроме рёбрышек, не оказалось в морозилке.

– Зачем?

– У тебя еды нет.

– У Володьки тоже нет, его тоже накормишь? – Я шмыгнула носом, пытаясь понять действия старосты.

– Кто такой Володька? – Вот теперь Давид ощутимо напрягся.

– Сосед мой с четвёртого этажа.

– И откуда ты знаешь, что у него нет еды? – ещё подозрительней спросили у меня.

– Так, у него никогда нет. Они с батей на пару вдохновением питаются.

Володька – дед добрый, поэт и критик литературный, от этого бедный и униженный, они с батей сдружились на теме творчества. И ссорятся по этой же теме, обычно раз и навсегда. Но через месяц мирятся.

– Садись, кормить тебя буду, а Володьку твоего не буду, – в ответ на мой удивлённый взгляд сказал Хворь.

Я рассмеялась и с удовольствием съела всё, что он мне положил. И даже похвалила. Очень вкусно получилось. А ведь я пару дней от еды совсем отказывалась, если кукурузу не считать. Давид есть со мной не захотел категорически. Он заварил себе кофе и неторопливо потягивал чёрную гущу.

Ну и ладно, мне больше достанется. Он ещё и хлеб купил. Свежий с хрустящей корочкой.

– А ты, оказывается, офигенно готовишь!

– Спасибо, – очень сдержанно зарумянился Хворь. На меня он почти не смотрел, больше считая квадратики на обоях.

– И свинину ешь?

– Ты чего, о евреях гуглила? – нахмурился из-под очков. Но с одобрением.

Кивнула.

– Ну, я польщён. С чего такое внимание?

– Интересно, – буркнула, пряча лицо. Теперь краснела я.

Несколько вечеров я провела в обнимку с ноутбуком, ковыряясь в информации об особенностях веры Давида. И параллельно разбирала на компьютере сделанные фотографии. Хорошо получились, особенно недовольное лицо старосты. Прямо сюжет на тему бренности бытия. Но пара моментов меня настораживали.

– Могу рассказать, если хочешь, – вывел меня из задумчивости голос Давида.

Я, кажется, зависла, отщипывала хлеб по маленькому кусочку и наслаждалась вкусом.

– А чего ты такой добренький? Настоящее сокровище домохозяйки! И накормил, и сказку расскажешь… Задумал чего? – я сжала полы маминой шали.

А потом нахмурилась и чуть не рассмеялась. Задумал? Кто? Хворь? Что?!

Заставить меня вызубрить матан? Или переписать при нём конспекты? Решить тест по философии?

Больше он не способен ничего задумать, это по его лицу воспитанному видно. Такие парни только после свадьбы задумывают. Да и то без особого фейерверка.

Ёжики-уёжики, и куда это меня унесло?

Кхм.

– Это взятка, Ира. Поешь, и пойдём кота возвращать.

– Что? Ах ты, падла! Предатель! – гнев вырвался из меня громким криком, кот, сидевший рядом на стуле, зашипел и убежал.

Я же засунула два пальца в рот и попыталась вернуть суп в тарелку. Давид подумал, что мне плохо, вскочил, умоляюще протянул ко мне руки:

– Синицына, прекрати!

– Ты думаешь, меня за суп можно купить?! Настоящая дружба не продаётся!

– Да пойми ты, это чужой кот! И ему дома будет лучше!!! Я хоть раз был неправ?

– Я знаю тебя меньше года. Может, ты в детстве два плюс два складывал и получал двенадцать.

Хворь прикрыл глаза ладонью, сходил в коридор и вернулся с расчёской. Раз провёл по волосам, два…

– Надо его отнести в Эрмитаж, – почти приказал.

– Зачем?

– Он… мне кажется, эрмитажный.

– Какой? Это заразно? Новый штамп бешенства?

– Синицына, ты иногда такая тупая!

– Бывает, – к своей успеваемости я относилась философски. Зато я фотографирую неплохо и человек хороший. – Это шутка была, между прочим.

Давид потёр лоб, вздохнул и, смирившись с моим пофигизмом, принялся объяснять:

– Я в газете видел, есть коты, которых вырастили в Эрмитаже. Они там живут и сторожат музей. От мышей.

Я пригляделась к питомцу. Фанатом живописи он, честно скажем, не выглядел. Скорее фанатом селёдки.

– Кого ты видел? Его? – погладила Рыжика по спинке.

– Да.

– Ты узнал кота по снимку в газете?!

– Ну, это очень необычный кот, – впервые на моей памяти растерялся Давид. – Ты бы тоже его узнала.

Я переглянулась с котом, тот фыркнул, отвернулся и недовольно забил хвостом по полу.

Суп реально был офигенный. Я по большей части ела фастфуд. То пиццу с отцом закажем, но суши. А вот суп нам раньше готовила мама, и после её смерти мы кастрюли только в качестве барабанов использовали.

Давид слишком серьёзно отнёсся к появлению животного в моём доме. Почему такая решительность? Может, он и вправду знает хозяина Рыжика, но молчит?

Я приготовилась ловить кота в шаль, но с надеждой спросила:

– А если в Эрмитаже его не примут, можно себе оставить?

– Можно, – великодушно кивнули мне.

– И я с тобой пойду!

А то ещё сдаст моего котика в приют, а я и не узна́ю!

– Нет, температура у тебя. Нельзя с таким жаром выходи́ть из дома.

– Во-первых, температура из-за тебя! Не помнишь, как мы без одежды бегали? Во-вторых, она уже прошла.

Хворь протянул руку – опять потрогать мой лоб, но быстро передумал.

ГЛАВА 11. Как у птички в голове

Давид Хворь

Вот угораздило-то. Он должен был быть дома в шесть, а уже половина девятого вечера. Да и в Эрмитаже их не ждут.

Давид настрочил сообщение матери, предупредив, что ему необходимо экстренно готовиться к докладу и он задержится в библиотеке.

И кота надо срочно вынести из квартиры.

Иначе Синицына не доживёт до утра.

Во всяком случае, именно так скрежетал его монстр.

Вываливал чёрные глаза из орбит и пытался перекусить алую нить, которая тянулась от Ирки к коту. Полупрозрачная линия, соединяющая животное и девушку, пульсировала, светилась то ярче, то темнее, натягивалась, когда кот уходил в другую комнату, и обвивалась вокруг шеи Синицыной, когда он садился ей на колени.

«Убить. Убить хочет», – скрипело из зубов чёрного монстра.

Призрак расположился у Давида на плече, став почему-то меньше обычного. Запустил противные склизкие щупальца в нос и ухо. Хворь попытался отпихнуть их рукой, но кулак прошёл сквозь чёрное месиво.

«Тянет жизнь», – шепнул в ответ монстр. Это предостережение вначале насмешило Давида.

Ещё он не слушался своих галлюцинаций.

Но как только Синицына заснула прямо перед Хворем, не опасаясь совершенно, что её ограбят или прибьют, рыжий кот громко заурчал, кровавая нить налилась светом, и в комнате почувствовался тухлый запах болезни и приближающегося ужаса.

Давид провёл языком по железякам брекетов, губы саднило с внутренней стороны. Он слишком много разговаривал сегодня.

Наклонил голову влево, поближе к монстру, и тихо спросил:

– И куда его отдать можно?

«В Эрмитаж», – чудовище показало два ряда острых клыков. Давид кивнул, отсел подальше от девушки и тряхнул плечами.

Рваный туман призрака растёкся в воздухе.

Всю стену над диваном занимала огромная пробковая доска с кучей фотографий. Сегодня Давид смог разглядеть их подробней. В основном виды города, яркая одежда и незнакомые Хворю люди. Хотя Стаса он с раздражением узнал. Карпов стоял в обнимку с парнем в кожаной куртке, больше похожим на панка.

Ира заметалась во сне. Одеяло сползло, открывая длинные ноги в коротких шортах. Кожа её сохранила остатки загара, на стопах виднелась полоска от шлёпок. Она постоянно носила мешковатую одежду, и раньше Хворь не замечал, какая Синицына на самом деле худенькая и миниатюрная.

Так и не скажешь, что она способна утопить кого-то в унитазе.

Давид покачал головой, укрыл несчастную.

Без макияжа она была даже ничего. Ещё бы волосы перекрасить и одеть как человека. Хворь подавил желание заглянуть к ней в шкаф. Наверняка там свалка, как и во всей квартире.

На полу валялись тетради, одежда, пылились шесть грязных чашек и лежал ноутбук. Давид чуть не наступил на него. Дешёвенький совсем, обклеенный дурацкими цветными картинками из сердечек и единорогов.

Только фотоаппарат лежал аккуратно, на полочке в коридоре, будто великая реликвия.

Пыль километровой толщины, на подоконнике два завядших цветка и даже нет гардин. Две комнаты и кухня, а грязи на целые конюшни.

В такой квартире не то что жить, повеситься стыдно.

Давид отнёс посуду на кухню, руки как-то сами на автомате помыли все чашки и всё, что было в раковине. Мать убила бы его за оставленную грязь.

Рыжий кот сидел в коридоре и сверкал на него глазами.

Хворь должен был найти способ уговорить девушку расстаться с новым питомцем.

Какой чёрт его заставил заглянуть в холодильник?

***

Давид шёл, вдыхая морозный воздух Питера и стараясь не замечать сверкающих зелёных кошачьих глаз.

Никогда бы не подумал, что будет бояться кота больше призрака за спиной.

Но страх за Ирку оказался сильнее, чем за себя.

Синицына была непривычно тиха. Давид помнил, что во время фотосессии, да и постоянно, в общем-то, она разговаривала и говорила, рассказывала и спрашивала.

Сегодня девушка шагала тихо и не замечала ни тёмного неудовольствия Хворя, ни монстра, трогающего её фиолетовые пряди, выбившиеся из-под шапки, ни нить, обвившуюся вокруг её шеи.

Ира натянула на себя смешные широкие штаны и безразмерный свитер, поверх огромный красный пуховик размера на два больше, чем у самого́ Давида. В этой одежде она походила на круглый блин с маленьким зелёным прыщиком в виде шапки, которую Давид заставил надеть в самый последний момент. Синицына настаивала, что у неё нет шапок как таковых. Но Хворь был непреклонен, и девушка – о чудо! – ещё пятнадцать минут выбирала между чёрной, зелёной и голубой.

Кот, закутанный в шаль, жадно мурчал, сидя на руках Синицыной.

Хворь обернулся. Кто-то пристально следил за ними. Он чувствовал чужой взгляд. Так всегда было, когда рядом околачивался очередной призрак.

Теперь эта чернота следила ещё и за Иркой.

Давид нахмурился.

Надо побыстрее закончить с этой нелепой прогулкой и увести монстра за собой, хватит с Синицыной и кошачьих забав.

Эрмитаж, конечно же, был закрыт. И на что он, дурак, надеялся?

Дворцовая площадь ломилась от туристов. Люди фотографировались на фоне карет, с каретами, в каретах, на фоне царей, с царями, на царях.

Но скрежет подгонял:

«Верни его! Верни!»

Неожиданная настойчивость монстра нервировала настолько, что Давид помчался в музей среди ночи (девять вечера почти ночь при его режиме вставать в пять утра) и даже Иру с собой взял.

Ну почему он не подумал, прежде чем делать?

Это же элементарно!

Пока Хворь сокрушался, Синицына обошла Зимний дворец, завернула под арку справа и ткнулась в боковой выход для организованных экскурсий. На вход музей уже закрыли, последние посетители вылезали из стеклянных дверей одухотворённые и счастливые.

Увидев охранника, кот вырвался из рук девушки и подбежал к нему. С громким мяуканьем стал жаловаться на жизнь, это Хворь по интонации понял, и заскочил внутрь.

Синицыну, ринувшиеся за ним, оставило чёткое вахтёрское:

– Закрыто уже. До восьми вход посетителям.

– Так кот же забежал. Мой он.

Мужчина, стороживший врата в обитель искусства и истории, улыбнулся в усы:

– Какой твой? Это ж Котофей Рембронтович, он с рождения музейных мышей гоняет. Пропал неделю назад. И вот вернулся.

– Вообще-то, я его принесла.

– А откуда он у вас? Поймали? Украли? – мигом оживился охранник.

Давид оттеснил Синицыну:

– На улице прибился. Хорошо, что мы гуляли недалеко, а то б замёрз. – И буркнул в ухо Ире: – Пойдём отсюда. Кота сдали, и хорошо.

– Но как же? А вдруг ему там плохо? Вдруг он специально сбежал?

– Такому плохо нигде не будет, – пробормотал Давид, наблюдая сквозь стеклянную дверь, как кот подходит к последним посетителям, ластится, те его гладят, и тут же появляется поблескивающая нить цвета крови. Связь пульсирует пару секунд и разрывается, а довольный кот бежит дальше, к следующей жертве.

Хворь откинул чёлку за дужки очков, подавляя желание расчесаться.

Его вдруг посетила страшная мысль: а что если он только что освободил энергетического вампира? Не зря же за него монстр просил. Это, конечно, бред полный, а красные нити, скорее всего, только у него в голове пульсируют.

Достал телефон, набрал в поисковике запрос, вчитался и побледнел.

Вероятность того, что кот тянул силы из людей, теперь казалась ему невероятно высокой.

Рядом захохотала тень, чёрные когти вгрызлись в плечо Давида.

«Ты спас девочку, – проскрежетал монстр. – А теперь убей».

Давид отшатнулся, напугав Синицыну и себя заодно.

И поспешил к Невскому. Быстрее бы уже закончить с этой прогулкой.

За спиной хохотал призрак.

Неожиданно повалил снег. Большие хлопья быстро таяли под ногами и превращались в грязь.

Ира рассказывала, как однажды наелась снега и заболела ангиной. При этом она пыталась поймать языком снежинки, и два раза у неё получилось.

Давид сетовал, что придётся опять полчаса чистить ботинки от белых соляных разводов.

Обратно с Иркой идти очень бесило. Может быть, у неё лихорадка ещё бушевала, а, может быть, – наоборот, отпустило, и Синицына вернулась в своё нормальное состояние.

Невероятная чушь сыпалась из её рта на Хворя, забиралась Давиду в уши и просачивалась в мозг.

Ира говорила не переставая, словно и не было у неё болезни и температуры.

Нет, ну зачем ему эта информация:

– Котики не любят пить стоячую воду, им нужна подвижная струя. Фонтанчик, водопадик. Ты знаешь, Давид, как дорого стоят в наше время водопады?

Рядом кралась и скрипела тень, скалилась на каждую фразу Синицыной.

Хворь почесал лоб, сдерживаясь, чтобы не заткнуть себе уши наушниками и каким-нибудь супер-громким металлом.

«У меня мозги сейчас вытекут», – пожаловался бесшумно монстру. Тот сочувственно растворился в воздухе. Но тут же явился, высунувшись между парнем и девушкой.

Ощущение чужого злобного взгляда не оставляло на всём пути до дома Синицыной. Непривычно колючий и злобный. Будто этот новый монстр возненавидел Хворя заранее, ещё даже не прикоснувшись к нему. И Давид старался не смотреть по сторонам, чтобы не встретиться взглядом с очередным чудовищем.

Пока ты не замечаешь их, они не видят тебя.

Одно дело твой личный монстр, и совсем другое дело – новый.

И зачем он только пошёл к Синицыной? И зачем только решил помочь?

«Ты ей должен», – подсказала совесть, и Давид покорно шагал дальше, кивая на непрерывный речитатив девушки.

– Когда мама была жива, мы каждый месяц по музеям ходили. По разным, но больше всего любили Эрмитаж. Мама говорила, что там живые картины.

– Хорошая она у тебя была, – коротко ответил Давид. Сам он раз в месяц посещал экскурсии в Русском музее. Отец настаивал, что искусство благотворно влияет на психологическое спокойствие человека.

– Очень. Папа до сих пор по ней скучает. Даже пить обещал бросить. Но всё у него не получается. Творческий кризис, ёжики-уёжики. Он очень старается, правда, но иногда его не бывает неделями.

– Это странно.

– Да ладно, я уже не ребёнок! Вполне самостоятельная личность! Даже паспорт есть! Показать?

Давиду не нравилась её напускная весёлость и активность:

– Вот сейчас тебе бы пригодилась его помощь.

– Если бы я позвонила, он бы всё бросил и вернулся.

– Да? И что же ты не позвонила? – разглядывая её яркие волосы, Хворь недоумевал, и с чего она такая счастливая? Мать мертва, отец – пьяница. Успеваемость нулевая. Она же ничего в жизни не добьётся. И, скорее всего, Синицыну придётся вести в больницу, чтобы спасти от лихорадки. Вот глаза какие блестящие…

– Так пустяковая ж фигня была. Я уже завтра планирую в инст прийти!

– Я те приду! Лечись давай. Реально, ты – Синицына.

– Чего?

– Как у птички в голове – червяки вместо мозгов.

– Скажешь тоже. Тогда ты – «Хмурь» вместо «Хворь». Но «Хворь» тебе тоже хорошо.

Непонятно каким образом, но эта пустая болтовня успокоила Давида.

Возле подъезда Синицына предложила зайти выпить чаю, но он отказался. Хворь и так уже готовился к выволочке от отца. И как бы ни хотелось проверить состояние Ирки, больше оттягивать возвращение домой было нельзя.

За время прогулки у Синицыной порозовели щёки от холода, а взгляд прояснился.

Давид надеялся, что температура больше не поднимется, но на всякий случай попросить отдохнуть. Девчонка улыбнулась, чирикнула: «Спасибо!», чмокнула его в щёку и умчалась домой.

Хворь же стоял и пялился на железную дверь подъезда.

Непривычно было чувствовать себя героем.

Но именно это сделала с ним Синицына.

Он усмехнулся, заметив, что Ирка уже поднялась и включила в окнах свет.

Приятное чувство превосходства и гордости ворочалось внутри Давида.

ГЛАВА 12. Парнишка уже занят

Ирина Синицына

В понедельник я, конечно же, забыла конспекты. И учебники, и ещё кучу всего, что хотела передать Хворю. Мне реально стало лучше в тот же день, можно сказать, уже по дороге домой я пришла в себя и опять полюбила весь мир.

А Хворюшка всё хмурился и ворчал какую-то ахинею.

Я, правда, думала, что он зайдёт ещё в гости. Суп закончился, и хотелось ещё вкусной домашней еды. Но звонить ему с просьбой не решилась.

Тут очень опасно спугнуть.

Судя по неразговорчивости Давида, он на контакт с людьми идёт очень тяжело.

Ему нужны годы, чтобы найти человека, достойного его дружбы. Я уверена, что никто не дотягивает до уровня его запросов. Я уж тем более, и неожиданная лояльность свалилась на меня исключительно из-за дурной привычки совать нос куда не следует.

Поэтому-то этот заносчивый ботан такой замкнутый.

Мне такие проблемы далеки.

С первого дня в институте я перезнакомилась со всеми, кто имел язык и мог говорить.

Камилла Ринатовна мне чуть ли не лучшей подругой стала. А про дядю и говорить нечего. И недели не пройдёт – постоянно названивает.

Но вот успеваемость – точно не мой конёк.

Помня, что сегодня сдавать практическую работу, я тщательно подготовилась: повторила конспект и оделась как можно наряднее.

Вытащила из заначки свеженький зелёный свитер. Яркий, как молодая листва, буду призывать весну! Натянула любимые джинсы в обтяжку и ботинки.

Причесала волосы. Даже попыталась собрать их в хвост, но прятать такую красоту стало стыдно, и я, наоборот, распушила фиолетовость ещё больше.

Отец говорит, что я с таким цветом волос похожа на хуманизацию баклажана. А мне в кайф. Уж очень красиво лёг цвет.

Ещё бы не смывался результат.

Короче, явилась на пары я во всеоружии. Хворь при взгляде на меня челюсть на парту уронил. И карандаш сломал.

Значит, я была особенно прекрасна.

Одна беда – конспекты и какие-то распечатки дома оставила.

– Ира, это же для работы! Они в одном экземпляре. Я – дебил, не додумался ещё сделать. Ты же обещала взять! – схватился за голову Давид и даже попытался выдрать свои прилизанные волосёнки.

– Мы и без них справимся! – ответила самонадеянно, ведь я учила. Но Хворь только пуще прежнего занегодовал.

И ведь даже домой не сбе́гать – практическая на третьей паре, а на первые две я опоздала. Говорю же – готовилась, ботинки искала.

Вот так, собственно, Хворь и получил свой первый неуд.

Кхм.

После пар Давид сидел мрачнее тучи, карандаши и тетради, повинуясь его приказу, выстроились на парте ещё ровнее, чем обычно.

Если бы настроение Хворя могло вызывать осадки, всю аудиторию бы уже затопило.

Я опасалась подходить к нему, даже связываться не хотелось. Но чувство вины грызло где-то под левой пяткой. Пришлось на следующий день приползти с извинениями.

– Отлично сделал, кстати, и красиво оформил, – запинаясь, похвалила работу. Реально, графики в докладе были клёвые – разноцветные, а название на титульнике – фиолетовое. Прикольно.

Давид на меня демонстративно не смотрел, а я вот его беззастенчиво разглядывала. Сегодня белая рубашка с чёрными пуговицами и чёрный пиджак. Волосы опять зализал набок. Очки и туфли натёрты до блеска. Ну какой нормальный человек приносит сменку в институт?! Мы в школе, что ли?!

Заметила на скуле новый синяк, даже ткнула пальцем в него. Уж очень на мои тени похож. Давид шуганулся, да так резво, что я рассмеялась:

– Опять синяки? Ты мазохист и любитель биться о стены? Надеюсь, не из-за вчерашнего неуда…

– Не твоё дело! – рыкнул Хворь.

– Может, и не моё, но я помочь хочу.

– Никто мне не поможет.

– Да ладно, хорош корчить из себя великомученика.

– Да пошла ты, – Давид не повышал голос. Всё-таки мы были в институте. После занятий не так много людей осталось в аудитории, но они не должны были заметить, насколько взбешён Хворь. Я уже поняла, что староста внешне старался хранить олимпийское спокойствие, хотя внутри у него бушевал трешевский панк-рок.

Нельзя так, дружочек.

Если не отпустить эту гадость, изнутри разорвёт. По себе знаю.

Я подсела к нему, игнорируя и его предостерегающий взгляд из-под очков, и злобный блеск брекетов, и заинтересованный нос Ленки Тихоновой, высунувшийся с соседнего ряда.

– Да ладно тебе, я же не злюсь на то, что ты влез ко мне и кота отобрал. Какое тебе вообще до него дело?

– Вот и я не понимаю, – как-то даже обречённо ответил Давид. Порылся в рюкзаке, достал расчёску, повертел в руках и начал расчёсываться. Невозмутимо и игнорируя меня.

Я не выдержала. Ну правда, что за непробиваемый сноб?!

Неожиданно едко даже для себя прошипела:

– Ты меня выбесить пытаешься? Довести? Это месть?

– Не в тебе дело, а во мне, – сказал как помоями облил.

Сразу же понятно, что дело во мне, а всё остальное только отговорки. Ненавидит меня за неуд? Отличник хренов!

Так и будет постоянно в своём идеальном мире один сидеть! И нравится ему это?!

– И тебе это нравится?

У Давида рука замерла с расчёской. Он нахмурился, осознавая вопрос, обдумал, проанализировал – я почти услышала щёлканье передатчиков у него в мозгу – и выдал ультимативный ответ:

– Нет.

– Тогда изменись.

– Это невозможно.

– Да ладно, нет ничего невозможного! – Мне бы в коучи пойти. Не я ли самый прекрасный мотиватор на свете?! Как красиво сказала. Теперь мне можно конфетку? Но почему-то меня не покидало ощущение, что мы говорим о разных вещах.

– Ты можешь побриться налысо? – тихо спросил Давид.

Тут настала моя очередь анализировать, думать и далее по списку.

Представила себя лысой. А вдруг у меня форма черепа кривая? А вдруг вены видны будут? А шапка с лысины соскальзывает?

Скривилась:

– Фу-у-у, нет.

– Вот видишь.

– Не-е, ну в теории – может быть, – пошла на попятную, неприятно ёжась от пронизывающего взгляда Леночки. Белобрысая явно на Хворя глаз положила. Ну-ну, девочка, не стоит с ним связываться, парнишка уже занят.

Кукуха у него крезанутая.

– Ладно, счастли́во, – пока я размышляла, Хворь собрал манатки и свалил. Вот жук быстропопый!!!

– Подожди!

Но мне пришлось вернуться за сумкой. Когда вышла, его уже и след простыл.

А мне дорогу преградил декан.

***

– Ты пропустила целую неделю и не отвечала на звонки, – бубнил дядя Сеймур, отчитывая меня за очередное неподготовленное задание. Он под конвоем притащил меня в деканат, а мне, вообще-то, за Хворем следить надо. Вдруг опять говно какое-то выкинет по моей вине.

Он вон какой чувствительный.

Камилла Ринатовна сочувственно подсовывала мне конфеты – мой любимый «Особый» фабрики Крупской – и подмигивала, мол, всё будет хорошо.

Я слушала вполуха, поглядывала на часы и гадала, куда нелёгкая занесёт сегодня нашего старосту. После нашего разговора он вылетел из аудитории со скоростью нового айфона по предпродаже.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила заведующая, когда декан на минуту затих.

Дядя тут же встрепенулся и принялся изображать из себя заботливого родственника. Подошёл, приобнял и вкрадчиво приказал:

– В следующий раз перезванивай.

– Да нормально всё, там температура небольшая была. Котяра приблудный попался, видимо, заразил чем-то.

Дядя Сеймур тут же отпрянул, брезгливо скривился. Мы с родственниками по маминой линии не очень ладили, на самом деле. Они винили папу в том, что мама умерла. И появлялись два раза в год: на Новый год и на мой день рождения. Даже на кладбище мы ездили на разных машинах.

Моё плотное общение с дядей было вызвано исключительно его неудовольствием по поводу моей неуспеваемости.

Камилла Ринатовна рассмеялась и заварила мне чай, заставила сесть и выпить:

– Очень хорошо, что обошлось. А то мы волновались. И где кот сейчас? Сдали ветеринару?

– Почти… Отнесли в музей.

– Странное решение…

Буквально через полчаса я вылетела из кабинета. Облазила весь инст, но Хворя, конечно, уже не нашла. Даже в толчок заглянула. Стыд мне и позор до старческих седин.

Теперь у меня фобия писсуаров, и как я их в первый раз не заметила?

Да ж такое?! Куда он прячется?!

Быстро настрочила Давиду сообщение, но оно так и повисло в непрочитанных.

Это взволновало ещё больше.

Ну же, Давид, где ты? Только не надо опять депрессовать в каком-нибудь туалете!

И тут меня словно что-то подтолкнуло. По главной лестнице я поднялась к кабинету ректора.

Институт у нас находился в здании особняка герцогини Юсуповой – очень харизматичное место. Лестница с лепниной начиналась прямо от входа, разделялась на две части и расползалась в стороны. Центральный пролёт украшало огромное зеркало с пулевым отверстием и табличкой рядом с ним: «След от пули немецкой, 1943 год». Я это зеркало очень любила. Оно вытягивало вверх сантиметра на три.

Ректор обитал на втором этаже в огромном кабинете за высокими стеклянными дверьми. Лепнина стен и потолков сохранилась с имперских времён. Это уже потом к зданию пристроили обычную пятиэтажку с кучей кабинетов, где мы и учились. А фасад у моего института был что ни на есть дворцовый.

Как и кабинет ректора.

Безошибочно узнала спину Давида, которая не задержалась у дверей руководства вуза, а прошла дальше и, пока никто не увидел, толкнулась в узкую стену сразу возле ректората. Стена открылась и проглотила фигуру старосты.

Не поняла.

Как так? На глазах у всех, то есть среди бела дня. Хворь что, тайную комнату нашёл?!

ГЛАВА 13. Сокровища?

Давид Хворь

Давид знал, что бежать от правды бессмысленно. Он мог бы соврать отцу о том, что получил неуд. Мог бы промолчать. Мог бы отшутиться. Тут, правда, было бы много вопросов. Давид никогда не шутил и даже юмористические передачи не смотрел.

Но сам он смысла в отсрочке наказания не видел.

Разве он не виноват?

Кто его заставлял нести практическую работу к Синицыной? Кто тянул к ней домой? Почему Давид не зашёл в выходные, не забрал все конспекты? Хотел же заглянуть. Хотел проверить, как она… вызубрила или нет всё, что он наработал? Её самочувствие его тоже волновало, но он не признавался себе в этом.

Так надо было зайти, идиот!

Но почему-то Давиду казалось, что у Синицыной будет полный дом друзей. И тут он, как обычно, со своими проблемами.

Парень потёр синяк на скуле.

Сам виноват.

В следующий раз он будет умнее.

Ира помогла ему, он помог ей.

Всё. На этом их взаимодействие закончилось.

Да и что может быть у него с ней общего?

Взбалмошная девочка без мозгов, без намёка на ответственность, страшная, неухоженная.

«Найди её, убей её», – заскрежетало над ухом.

Да твою ж…

Сколько же можно?!

Давид пробовал служить мессу в синагоге, в православном храме ставил свечки, в мечети оплатил ор муэдзи́на, даже в мандир заглянул на Крестовском острове.

Но ни один из богов ему что-то не спешил помочь. Все, сука, игнорировали!

Чёрная мерзость прилипла намертво. Служители храмов качали головой, понимающе молились, забирали с прискорбием деньги, но ровным счётом ничего не сделали. Тварь как висела у него за спиной, так и шипела дальше свою ересь.

Зубастая, гадкая, противная, растрёпанная ещё хуже Синицыной! И ныла одно и то же постоянно:

«Найди её, убей её».

И озноб пробежал по спине. На этой неделе чёрное месиво стало ещё настойчивее. Оно шептало ему гадости днём и ночью. Без выходных и перерывов на поссать.

Что искать, кого искать?

Хворь чувствовал: стоит ему согласиться, и он окончательно утонет в своём безумии.

Но сегодня его бесило буквально всё. Даже заусенец, так неудачно вылезший на идеально подстриженных ногтях. Да он руку себе чуть не отгрыз со злости.

Он не хотел видеть ни сияющего лица Синицыной, ни разочарованного качания головой Штольца. Только руки чесались стереть самодовольную ухмылочку Карпова. Этот блондин намыленный по успеваемости на первое место группы выполз, да ещё и Синицыну полпары успокаивал, когда Хворь невольно повысил на неё голос.

Но Давид ведь прав.

Он всю работу за неё сделал.

Ей осталось только пару фраз выучить да бумажки принести. Вот же…

«Убей её», – как никогда слова монстра пугали своей откровенностью. Будто он чувствовал то же самое, что и Хворь.

«Ну конечно, это ведь мой бред», – невесело пробубнил про себя Давид, следя за своим персональным безумием. Призрак просочился в дыру между дверью ректората и стеной.

Вернулся и снова пропал.

Что за фигня? Бешенство у него?

Хворь осмотрел подозрительное место. Ему следовало бы уйти, привести себя в порядок, умыться, причесаться, успокоиться.

Но он легонько надавил, и панель ушла в стену.

Давида будто толкнули в спину, и он влетел в тёмное, тесное помещение.

«Хрен хренский похрененный, наихреннейший! Мы так не договаривались!» – Давид быстро достал телефон, врубил фонарик, огляделся.

Он очутился в тесной каморке с винтовой лестницей, уходящей вверх.

Подъём перекрывали ленты с косыми чёрными засечками на манер заградительных, но Хворь легко пролез под ними, даже не порвав, поднялся по пыльным ступеням на два этажа выше.

Словно в высокую башню, хотя с фасада никаких башен у здания института не было.

Ему казалось, что он уже видел это во сне. Иногда ему снилось, что он бежит по лестнице, спешит, боится не успеть и всегда опаздывает.

Во сне, открыв дверь, он видел тонкую руку на полу и капли крови. Тянулся к телу и просыпался.

Он надеялся, что однажды сможет разбудить несчастную, но знал, что она мертва.

В реальности Давид не торопился, перевёл дыхание, прежде чем толкнуть дверь, которая тоже оказалась не заперта.

Прошёл в помещение с низким арочным сводом, грязное и пустое. Через узкое окно под самым потолком проникал свет и виднелась лепнина огромного зеркала в холле.

На стене пылилась старая школьная доска с остатками надписей мелом, посередине комнаты стоял одинокий деревянный стул. Его, пол и даже стены покрывала пыль. Но не густая, помещение убирали несколько недель назад: едва заметные отпечатки следов перекрывали друг друга, в углу валялись два мятых пластиковых стаканчика и стеклянная бутылка.

Никаких рук и девушек нигде не валялось. Для кого как, а для Давида это стало хорошим знаком. Пусть он сходит с ума, но хотя бы без трупов.

Обнадёживающе.

Хворь подвинул стул к стене и встал на него, дотягиваясь до окна.

Внизу шныряли студенты, спешили преподаватели и скучал охранник, но буквально через минуту все разошлись по кабинетам.

Видимо, это что-то типа заброшенной аудитории.

Да какая мразь его дёрнула подняться сюда?!

«Тут, – чёрная масса облепила Давида почти целиком и оттащила от окна. Ах, вот какая! – Убей её».

Ну, кто бы сомневался.

Монстр скалился и бился в стену напротив входной двери.

Место Давиду не понравилось. Темно, душно, пыльно, странно.

Но он был слишком зол, чтобы контролировать свои действия.

Синицына занимала все его мысли в эти выходные. Какая у неё отвратительная причёска, какая у неё неопрятная одежда, какая захламлённая квартира.

Какая она дура.

Какая она…

Проще было пойти за зубастым монстром и найти в тёмной комнате в стене старый шкаф. Сунуть руку в его чёрное нутро и понять, что там пусто. Ничего нет.

Хворь выдохнул.

Пошарил ещё немного.

Да, ниша и шкаф в стене. Пустые и грязные.

А чего он ожидал? Сокровищ?

Карту пиратскую? Бриллианты восемнадцатого века?

Адекватный мозг вместо его психоза?

«Очнись, Дав, тебе только на кладбище повезёт – гробовщик хорошее место накопает», – одёрнул себя парень.

Он смотрел в черноту шкафа и боролся с желанием чихнуть.

«Тут», – повторило неугомонное чудовище. Скрежет усилился, заполняя барабанные перепонки, Давид зажал уши руками. Сунулся второй раз в этот маленький невинный шкаф и каким-то образом протаранил его заднюю стенку.

Ворох пыли забил нос.

Хворь не сдержался, громко и звучно чихнул.

«Тут!!!» – горланил монстр, впиваясь в волосы Давиду. И парень почувствовал когти на своей голове, ему показалась, что кровь заливает ему глаза. Он наобум поворошил доски и вытянул на свет тонкую пачку старых потрёпанных жёлтых листков.

Монстр разразился гулким хохотом.

Да, на сокровище найденная дрянь не тянула.

Давид сжал губы, впиваясь в железо брекетов.

Он завалил презентацию.

Он проник на закрытую территорию.

Сломал шкаф. Да зайн с этим шкафом! Он костюм испачкал!

Об этом Давид не скажет отцу, хватит одного синяка.

Хворь устроился на стуле поудобнее, подсветил надписи фонариком с сотового.

Листки крошились в руках и были исписаны красивым почерком с завитушками и хвостиками:

«Я люблю Таисию Никифорову».

«Я люблю Таисию Никифорову».

«Я хочу Таисию Никифорову».

«Я хочу Таисию Никифорову».

«Я хочу её».

«Я хочу её».

«Я хочу её».

«Убить!»

«Убить!»

«Убить!»

«Убить!»

«Убить!»

«Убить!»

«Я хочу её убить!»

«Я хочу её убить!»

«Я хочу Таисию Никифорову убить!»

«Я хочу Таисию Никифорову убить!»

И так на всех листах. Почти одно и то же. С обеих сторон. Вот уж кто-то расстарался, да ещё завиточки с сердечками пририсовывал. Прямо в «убить» над буквой «у» жирное сердце начирикал.

Жаль эту Никифорову с такими-то фанатами.

– Это что за говно?! – раздалось над ухом Давида.

Хворь поднял голову. Он так внимательно изучал находку, что не заметил Синицыну. Ирка выхватила у него из рук лист, прочитала и уставилась на него.

В глазах у неё был настоящий ужас.

«Убить!» – скрежетало за спиной.

***

– Это что? – её голос дрожал, срывался. А руки сжимали листы.

Только бы не закричала.

Давид попытался собраться с мыслями.

Они одни в этой чёртовой заброшенной комнате. Одни.

Если не считать чёрной твари, увеличившейся до размеров гиппопотама в замкнутом пространстве.

– Только что нашёл. Сам пока не понял, – ответил и тут же закашлялся.

Думать и говорить становилось всё труднее. Будто пыль попала не только в горло, но и в мозги.

«Соберись, Дав. Хватит расплываться перед ней!» – дал себе оплеуху Хворь. Но страх, что он опять сделает что-то неправильно и угодит в психушку, сводил с ума.

Да и как же он не понял раньше, что Синицына за ним следит?! Опять как лучше хотела, а получилось…

Оранжевая бесформенная Иркина толстовка словно люминесцировала в темноте. Давид оглянулся на окно, боясь, что кто-то заметит этот ужасный яркий цвет.

– Твоё? – настойчиво повторила Синицына, делая шаг вперёд.