Сильные не убивают, книга 3

Глава 1. Соль. O partigiano, portami via

— Пулеметные вышки у них здесь, здесь и… — отмечаю точки на развернутой в планшете карте. — Моргот, да где же третья?!

Ориентирование на местности и чтение карт — не моя сильная сторона, но тем не менее за разведку в нашем ополчении отвечаю я. Тени дают безусловное преимущество в деле скрытного проникновения на территорию противника. Так что искусству топографии пришлось обучаться по ходу дела — как и многому другому.

— Может, в этом секторе? — пытается помочь Дайсон, тыкая пальцем в карту.

Морщу лоб:

— Нет, севернее… Тут неверно нарисовано, частокол не так проходит, а левее, — исправляю карту. — Вот, теперь правильно. И вышка тут, в этой точке.

— Принято, — сухо говорит Коста. — Значит, атакуем с востока, тут ельник низко стелется, можно подойти незамеченными. Соль, фантомов запустишь с юга, вот здесь… Дайсон и я выделяем по бойцу, который с ними пойдет.

Дайсон едва заметно хмурится, но кивает. Непростое это дело — отправить бойца с фантомами, которые должны вызывать огонь на себя, чтобы отвлечь внимание от настоящей атаки. Мои тени уже умеют выглядеть, как живые, имитировать шум шагов, выстрелы, переговоры по рации и неизменную армейскую ругань. Вот только материальные объекты призракам неподвластны, поэтому стрелять и взрывать гранаты приходится разумным из плоти и крови — иначе иллюзорность моего войска вскроется слишком быстро.

— Соль, снимаешь вот этого пулеметчика, — распоряжается Коста, тыкая в карту. — И сразу пересекаешь лагерь и выпускаешь фантомов… имитируешь штурм. Справишься?

— Справлюсь. До этой стены от вышки… полторы минуты. Вот только, Коста, чтобы не было разночтений… сниму пулеметчика — как я всегда это делаю.

— У нас один ассасин, — бурчит Коста. — И тот отказывается убивать… Соль, ты на войне или на загородной прогулке в ландо?

— Главное — результат, — вступается за меня Дайсон. — А он в том, что пулемет стрелять не будет и никто не поднимет тревогу. Убивать быстро и бесшумно тоже умеют не все…

Дайсон ободряюще улыбается мне. Коста хмуро зыркает на него, но с порицанием меня за мягкотелость завязывает и переходит к планированию взаимодействия групп. Тут я уже понимаю с пятого на десятое, но, если честно, этого от меня и не требуется.

Формально Коста, Дайсон и я составляем триумвират, но устоялось, что тактические решения принимает Коста, как единственный среди нас опытный партизанский командир. Он начал воевать с работорговцами задолго до того, как промысловики пришли на Сахалин… и даже раньше, чем и Дайсон, и Сто Тринадцатая, тело которой мне досталось, вообще появились на свет.

Коста родился рабом — не в России, а там, где в моем мире Китай, а на Тверди — какие-то воюющие провинции. Впервые ушел с автоматом в джунгли в тринадцать и много лет крошил в капусту тех, кто считает себя вправе надевать на разумных ошейники. После тяжелого ранения перебрался на Сахалин в надежде на спокойную жизнь. Остепенился, завел семью, открыл в Южно-Сахалинске спортивный клуб. Но когда беда пришла и сюда, вспомнил былое и возглавил одну из частей армии самообороны. Косту ничуть не смущает, что сам он — человек, а большая часть рабов — из народа снага-хай. Ненависть к рабовладельцам в нем сильнее расовых предрассудков.

Дайсон — снага из Васильевска. Кажется, на Земле этот город назывался Александровском в честь кого-то из царей, но тут правит династия Рюриковичей, а у них другой пул традиционных имен. Однако в каждом из миров это средоточие пересыльных тюрем — половина населения вчера с каторги, другая половина загремит туда завтра. Лихой там народ и боевитый. И вот с этой-то разбойничьей вольницей Дайсон управляется. Я поначалу думала, что он — инициированный военный вождь снага, каким был Генрих; но нет, проявлений власти за ним не замечено. Просто харизматичный парень, сметливый и отлично умеет адаптироваться к обстановке, например, со своими головорезами сыплет матюгами через слово, а на совещаниях в нашем импровизированном штабе изъясняется чисто и грамотно.

Таких разных нас объединяет стремление любой ценой не допустить на Кочку промысловиков-рабовладельцев. Наши аномалии всегда были вотчиной вольных сталкеров, которые ходят в Хтонь на свой страх и риск, а не картелей, загоняющих туда невольников.

Впрочем, нашим маленьким войском и теми, кто его финансирует, двигают не одни только прекраснодушные порывы. Известно, что методы промысловиков истощают Хтонь, превращают аномалии в выжженные пустыни, населенные бешеными тварями. А у нас половина острова так или иначе живет с тяги.

— Задачи ясны? — спрашивает Коста. — Дайсон, идешь готовить свое подразделение. Соль, остаешься здесь на низком старте. Экипировку проверить не забудь.

С Костой никто не спорит. Дайсон, выходя из штабной палатки, оборачивается, улыбается краешком рта и ободряюще подмигивает мне. Я здесь с отрядом ополченцев из Поронайска, но в бою ими командует Коста, потому что у меня задачи индивидуальные.

На низком старте — значит, скидываю штаны и куртку, остаюсь в шортах и топе, который остряки неизменно называют бронелифчиком — хотя он вовсе даже тканевый. Еще прикрываю повязкой незаживающий ожог на плече — вечную память о дружбе с опричником. Новые соратники поначалу крутили пальцем у виска — «Серьезно, ты в этом воевать собираешься? Комиксов про амазонок пересмотрела?» Да я бы и рада воевать в нормальной закрытой одежде, а то вечно руки и ноги в ссадинах. Вот только в тени и вес, и объем снаряжения — дополнительная нагрузка; мое-то тело сливается с тенями легко, а на укрытие вещей уходит много сил. Я бы и вовсе без одежды на вылазки ходила, в одних ботинках — благо в мае наконец-то стало относительно тепло — но прям такого нежная мужская психика соратников может не выдержать. Поэтому — минимализм во всем. Никакого огнестрела — с тяжеленным куском металла мое теневое время сокращается чуть ли не вдвое; хватит уже того, что браслет с лодыжки снять невозможно. Только кастет, гарнитура, пара газовых гранат, отмычки, ампула со стимулятором — все предельно легкое и компактное, подобранное или созданное специально для меня. И еще особая флешка от Ленни — на самый крайний случай.

Наушник оживает:

— Соль, проверка связи. Как слышишь?

— Коста, слышу нормально, — так, что еще положено говорить на военный манер? — Канал чист, помех нет.

— Выдвигайся к базе, в видимости стен — тенью. Доложи о прибытии и жди сигнала.

— Принято.

Выдвигаюсь. Слышу, как Дайсон наставляет своих:

— Эти ублюдки, их тела просто скучают по нашим пулям, врот!

От нашего партизанского лагеря до промысловой базы — полтора километра по пересеченной местности, но за последние сутки я проделала этот путь уже дважды и все сложные места запомнила. Эта речушка перепрыгивается по камням, а следующую уже только вброд... черт, вода какая холодная. Первый овраг можно перескочить по верхам, а во второй придется спускаться. Ивняк… болото… а вот те самые ели, из-под которых начнется атака. Пока я здесь одна, завернутая в тень, хотя основные силы уже вышли из лагеря, слышу их далеко позади… и хорошо, если только я. Отчитываюсь в гарнитуру:

— Коста, я на месте.

— Принято. Жди указаний, — тут же отзывается командир.

Пока я добиралась, стемнело окончательно. База контрабандистов окружена частоколом, щедро обмотанным колючкой. Сквозь щели в бревнах видны вспышки прочесывающих территорию прожекторов. Не лучший расклад для перемещения в тенях, еще полгода назад я бы через лагерь попросту не прошла. Но теперь тень стала ко мне ближе. Привычно протягиваю пальцы, чтобы соприкоснуться с ней. На самом деле мы в контакте всегда, но этот жест успокаивает.

— Соль, готовность! — оживает наушник.

— Есть готовность!

— Пулемет с востока, фантомы с юга! Пошла!

Уплотняю тень и рвусь вперёд. Столько колючей проволоки — проблема даже для меня, а все деревья вокруг предусмотрительно вырублены. Штурмовики, конечно, просто разнесут эту стену в щепки... А мне — царапаться и кусать губы, причем третий раз за сегодня!

В воздухе плотная смесь гари, пота и ржавчины. Где-то пахнет перегоревшим жиром, где-то — дешевым самогоном. Из барака по центру лагеря несет нечистотами и тоской. Шумят генераторы. Бледный лунный свет скользит по стволам разложенного оружия.

Забираюсь на вышку — веревочную лестницу дежурный догадался втянуть, но для меня это не проблема. А вот и мой первый на сегодня клиент… надо же, снага. Не жмет ему, что там наши, в этом бараке… Жаль, на самом деле, что убивать мне нельзя — если не по другим причинам, то из-за Морготова браслета. Хорошо, что пулеметчик курит на посту, а то учуял бы меня — вот и польза от вредных привычек, правда, не так чтобы их носителю! Подпрыгиваю вплотную и бью кастетом в шею ниже каски. Тут же подхватываю обмякшее тело, чтобы не рухнуло с вышки и не нашумело. Тяжелый, зараза — отъелся, эксплуатируя собратьев!

Шепчу в гарнитуру:

— Часовой снят.

— Принято, — мигом отзывается Коста. — Выпускай фантомов. Добровольцы на месте.

— Хорошо, выхожу.

Может, по-другому надо было сказать, в стиле милитари как-нибудь? Я всего два месяца на войне, еще не очень усвоила сленг.

Бегу через базу, уворачиваясь от лучей прожекторов. Едва не поскальзываюсь на разлитых помоях — фу, свинарник какой! — и секунд тридцать пережидаю за ржавыми бочками. В соседних палатках кто-то нездорово храпит, режется в игру на телефоне, ритмично вбивается в фальшиво стонущую женщину — не все рабы гниют заживо в Хтони…

А что это у нас светится, как рождественский ковчег? Одно из строений окружено световым щитом, на дневной разведке я его не заметила. Похоже, подготовились к моему визиту — хреново, что слава меня уже опережает. И что у них там? Авось мне это не понадобится… Исследовать некогда, надо выпускать фантомов — штурмовая группа уже подошла и каждую минуту рискует быть замеченной.

В четвертый раз перемахиваю частокол, шипя от боли. Здесь воздух чище, чем в лагере. Двоих наших добровольцев, человека и снага, нахожу по запаху — смесь страха и решимости. Увы, фантомы их собой не закроют. Меня, кстати, тоже…

Улыбаюсь тени, отделяю ее от себя и размножаю на полтора десятка копий. Делаю их выше и шире в плечах, а то атака толпы хрупких девочек никого не впечатлит. Наряжаю тела в камуфляж, а рыжую шевелюру заменяю касками. Грубовато, но для темного времени суток сойдет.

Шепчу в гарнитуру:

— Фантомы готовы.

— Выпускай!

Переношу тени метров на семьдесят от частокола и вдыхаю в них звук: тяжелое дыхание, топот, треск веток под ботинками и стрельбу. Ей тут же вторит реальная стрельба из двух автоматов и взрыв гранаты. Пулемет с вышки отвечает очередями, лагерь — суетой и выкриками: «Атака!», «Мокрый, с фланга их бейте!», «Где, ять, мой подсумок?», «Всех очкастых в серверню, бего-ом, нах!»

Последнее… это что еще значит?

— Держи фантомы! — орет Коста в наушнике.

Киваю, забыв, что он меня не видит. Фантомы старательно суетятся и шумят, имитируя нападение. Стараюсь ронять их примерно там, куда прилетают пулеметные очереди — и тут же поднимать под видом новой волны атакующих.

Промысловики выбежали из-за частокола и пытаются атаковать призраков с фланга. Пока еще не поняли, что те по ним почти не стреляют… Впрочем, пара реальных гранат все же летит в их сторону — живы наши добровольцы!

Оглушительный треск. Воздух рвется. На рефлексе бросаюсь вниз — лицом в грязь. Сердце бешено колотится, словно хочет выпрыгнуть через горло. Очередь прошла прямо над моей головой! Откатываюсь в сторону, понимая, что вряд ли это поможет… укрытий нет, кроме тени — но тень не держит пули!

Ска, вот прям чуть не описалась сейчас. Черт, ну скоро там наши?

Судорожно передергиваю плечами и вдыхаю новую тень в фантомы, едва не рассеявшиеся от моей паники. Заставляю их бежать пригнувшись, падать, перекатываться — создавать иллюзию движения. Надолго их не хватит — и меня тоже…

— Это мороки, нах! — орет один из контрабасов. — Они не пахнут, ска! Кровью не пахнет!

Снага, врот. Еще один предатель собственного народа…

— Наза-ад! Отступаем! — орет их командир.

Взрыв — не здесь, с другой стороны лагеря. Криков столько, что все они сливаются в возбужденное «А-а-а-а!» Прожекторы панически мечутся по территории.

Промысловики бегут назад, но поздно — стена взорвана, наши захватывают базу. Так, а моя боевая задача, получается, выполнена… Коста ничего не командует — не до меня ему сейчас.

Распускаю фантомы — тень возвращается к моим ногам. Спрашиваю:

— Эй, парни, вы там живые?

Человек куда-то бежит и бросает мне через плечо:

— Лысого крепко зацепило, ну я первую помощь тогось… Свезет — дотянет до эльфа.

«До эльфа» — это до Моти, он таскается за ополчением в качестве полевого медика. Серьезные раны не лечит, но стабилизирует пострадавших до больницы.

Так, а мне что делать? Имею, в принципе, право тут и отсидеться до прямого приказа или до завершения операции — я вообще-то ценный ресурс. Но это уныло — признавать себя ресурсом, а не товарищем тех, кто сейчас штурмует лагерь. Потому размеренно бегу следом за человеком — к воротам на этот раз, а то достало уже обдираться о колючку.

Ворота никто не закрыл и не охраняет. Внутри — хаос: кто-то отстреливается из-за укрытий, кто-то уже сдается. Пахнет кровью и паникой. Один из двух оставшихся пулеметчиков дает короткие очереди… Что ж, о нем и позабочусь. Поднимаюсь на вышку, подхожу к стрелку со спины и даже не заморачиваюсь оглушением — пинком отправляю парня вниз. Третий пулеметчик так свешивается через перила, что ясно — он уже не угроза.

Я долго в тени, а еще фантомы эти… из обеих ноздрей текут струйки крови. Но тень пока покидать опасно.

Сверху видно, что наши быстро и решительно побеждают. Выстрелы становятся все реже, сдавшихся контрабасов сгоняют в какой-то сарайчик. Вот так просто!

Не так просто. Оживает динамик на строении, окруженном световым щитом:

— Если сейчас же не уйдете — мы активируем браслеты работников на смертельный разряд! Немедленно покиньте базу! А не то освободите только гору трупов! Три минуты — время пошло!! Три минуты!! — голос в динамике дает петуха. — И не подходите к серверной! Попробуете штурмовать — сразу активируем браслеты!! И генераторы тоже не трогайте!! Илюватар вас дери! У вас две минуты сорок секунд! Проваливайте отсюда, слышите?!

Господи… Закрываю себе рот рукой, чтобы не заорать в гарнитуру «Уходим немедленно!» Я тут не командую.

У борьбы с промысловиками много целей. Освобождение рабов — даже не главная из них. Но ведь Коста должен понимать, что без нее все бессмысленно!

— Отступаем! — орет Коста.

Командиры отрядов подхватывают приказ. Прыгаю с вышки — не высота для меня.

Наушник оживает:

— Сможешь войти к ним тенью? — тихо спрашивает Коста.

— У них Морготов световой щит… Но я попробую. Не уходите далеко.

Оставаясь в тени, подбегаю к сплошной стене света. Чуждая, разрушительная стихия — вечный ожог на плече стреляет болью, не позволяя забыть.

Смотреть на яркий свет больно, но я воспринимаю его скорее нутром. Прощупываю структуру, оцениваю насыщенность, плотность — и цвет. Ограждение кажется сияюще-белым только на первый взгляд. На самом деле в нем хватает цветных потоков.

Промысловики про меня знают, да не все. По-настоящему опасный для меня свет — белый. А где цвет, там и тень.

Безмолвно обращаюсь к своей тени:

«Ты справишься»?

«Да», — бесстрастно отвечает она.

Ложится на световую стену, ищет цвет, концентрирует его — и создает проницаемый для меня проход.

Вхожу.

Нахожу дверь. Она заперта, но замок ерундовый, на полминуты. Хуже, что когда я открою дверь, это неизбежно заметят… Рисковать нельзя. Но можно применить свое искусство.

Четыре… пять поворотов отмычки — замок тихо щелкает. Теперь — сложная часть. Создаю фантом закрытой двери и окутываю тенью дверь настоящую. Брать в тень крупные предметы намного тяжелее, чем скрываться в ней самой. Кровь из носа уже не течет — хлещет. Вытираю ее предплечьем.

Открываю скрытую настоящую дверь, удерживая фантом закрытой. Парнишку, сжимающего автомат в трясущихся руках, это успешно обманывает — он смотрит на меня в упор, но не видит. Вот если б у него был мощный фонарь… не сообразил, на мое счастье.

Внутри гудят сервера, пахнет нагретым пластиком, несвежим пивом и потом людей на грани паники. Четыре человека напряженно смотрят каждый в свой ноутбук. Глушить их вручную или газом бессмысленно — кто-нибудь да успеет активировать смертельную команду. Хорошо, что все айтишники — люди. Любой орк мигом меня учуял бы. Но мы редко достигаем успеха в интеллектуальных профессиях.

На этот вот крайний случай Ленни и выдал мне флешку с кодом, который писал несколько недель. Еще заставил отсмотреть кучу фотографий серверов, чтобы знать, куда ее надо вставлять в каких моделях. И как вообще выглядят сервера. Поэтому сразу определяю среди системных блоков нужный и нахожу в нем разъем. Скрываю флешку тенью — проще, чем с дверью, хотя силы уже на исходе. Проползаю между ногами сидящего у сервера человека и вставляю флешку в разъем. Забиваюсь в щель между горячими системными блоками и жду.

Минута — все мониторы вспыхивают и тут же выдают синие экраны смерти. Айтишники вскакивают с места:

— Сбой системы!

— Релоад, быстро, ска!

— Сервак не отвечает… как мертвый, врот.

Ничего не говорю, чтоб не спалиться — просто переключаю гарнитуру на прием. Эти гении сейчас сами Косте обо всем доложат.

Еще пара минут — снаружи снова стрельба и крики. Горит что-то химическое. Я знала, что наши не уйдут далеко… Помочь ничем им не могу — последние силы уходят на сохранение маскировки. Вкалываю в бедро стимулятор, чтобы не вырубиться.

Программисты беснуются, орут друг на друга. Наконец гаснет свет — кто-то вырубил генераторы. Снаружи — хлесткий голос Дайсона:

— Выходить по одному, без оружия! Руки за голову!

Программисты ругаются на чем свет стоит, но приказ выполняют. Сбрасываю наконец Морготову тень.

Дайсон одним прыжком оказывается в центре серверной:

— Соль, ты ранена?

— Ерунда, кровь из носа…

Протягивает мне руку. Я, наверное, могу ковылять и без опоры, но… почему нет? От Дайсона пахнет здоровым адреналиновым потом и кровью… не его, чужой.

Выжившие промысловики собраны под дулами автоматов в центре лагеря. Коста бесстрастно смотрит на них, скрестив руки на груди. Горит какая-то машина, огонь бросает отсветы на его лицо под красной повязкой, исписанной иероглифами.

Один из пленных узнает меня:

— Гля, это же баба-войско!

— Девушка, — мягко поправляет его Дайсон. — Девушка-войско.

Да, меня действительно называют так.

— Она же не убивает! Не убивает! — пленный заходится истерическим смехом. — Нас отпустят!

— Я не убиваю, — голос звучит как чужой. — А вот они — очень даже…

— Соль, пойди проверь, как там наши освобожденные, — ровным тоном говорит Коста.

Быть может, это сейчас будет лицемерно. Но я отворачиваюсь и бреду к бараку.

Как будто здесь можно уйти достаточно далеко, чтобы не услышать короткую сухую очередь.

Глава 2. Макар. Нюансы

Ну вот. Стоило проявить секундную слабость… ладно, пускай не секундную. Стоило проявить десятиминутую слабость — выпить вечером бутылочку пива — как всю ночь после этого снилась разная дрянь.

Не кошмары, а так. Нечто тягучее, малоосмысленное и малоприятное. Словно мне так не хватает тягучего и малоприятного в моей работе. Хватает, к сожалению… Оно — тягучее — это ее предмет.

Встаю аккуратно, раскладушка скрежещет. Развалится скоро старушка, треснусь задницей. Вот будет ночка! Не то что сегодня.

За узким окном море в туманной дымке. Вид — лучшее, что здесь есть. Вид и еще, конечно, уединенность. Всё то, что вы себе представляете, когда слышите про работу смотрителя маяка.

Правда, всегда есть нюансы.

Нюанс номер один состоит в том, что из окна долетает какой-то раздражающий шум, причем понимаю я это не сразу. Откуда-то издалека, не поймешь даже — с моря или по побережью. Гудение. Неравномерное, и от этого бесит — при том, что на самой грани. По гудению и давлению я большой специалист — но тут не могу понять, что работает. Это же… не оно? Пусть будет не оно!

Выглядывание из окна никаких результатов не дает — это только кажется, что сверху всё видно. Ну ладно. Будем решать задачи по порядку.

Задача номер один — по регламенту — запуск генератора. Ночью маяк работает от аккумуляторов: они крутят мотор поворотного механизма, питают лампу. Днем подрубается генератор: заряжает аккумы, ну и дает мне, любимому, сварить кофе, а также возможность включить свет в уборной. А это немаловажно, хоть уборная и на улице. Не всегда, знаете ли, охота любоваться просторами. Иногда надо и дверь закрывать.

Спускаюсь, пытаясь не брякнуться с лестницы, бреду в сарай. Там в железном ящике с прорезями гудит УРМ-5 «Змей» — генератор на водородных ячейках. Раньше была «Жар-птица», но сдохла. К ней кассеты можно было реже менять.

Взвожу «Змея» ключом, проверяю напряжение на клеммах. Ритуал. Установка гудит — вот это хороший гул, правильный.

Теперь — Жаба. В подвале. Главный мой инструмент.

Официально это «датчик магических флуктуаций модели СТМ-4», но похож он действительно на бронзовую жабу размером с табуретку. Сверху — циферблат со шкалой, которая показывает уровень возмущений в секторе.

Стучу по бронзе ногтем — привычка. Где-то примерно по кумполу. Жаба отзывается глухим звоном. Блин, а вот и второй нюанс.

Стрелка на циферблате колеблется между зеленым и желтым полями — зараза! Вот как же я не люблю такое! Ни богу свечка ни черту кочерга… Мне нужно четкий сигнал подавать, а не «Жаба не может определиться».

Понедельник сегодня, что ли? Откуда высокие значения? Сказать по правде, я привык к хорошему, расслабился: ведь после того, как опричники (или кто там?) уничтожили эпицентр Хтони в городе, по всему острову подзатихло на несколько месяцев. И вот опять…

С досады шлепаю земноводное ладонью, и — о чудо! — стрелка медленно опускается в середину зеленой зоны. Да неужели? Аллилуйя! Вот она, магия — а не то, чему я двадцать лет учился. Кстати, и надоедливое гудение смолкло… Точно, среда же сегодня. Будем жить.

Зеленый — значит, не нужно менять световой сигнал и флажок. Рыбаки, транспортные суда, ну и — будем честны — контрабасы всех мастей могут спокойно идти на маршрут и на промысел.

Далее по регламенту — проверка оборудования. Поворотный механизм. Линза. Реле, выключатели, блоки питания — всё вот это хозяйство. Молниеотвод! Вот.

Линзу, пользуясь тем, какие стоят погоды, протираю снаружи. Регламент.

Кофе пока что только в мечтах, не говоря уже о жратве — а я успел намотать по лестнице и вокруг маяка с полторы тыщи шагов небось. Пока бегал, умылся водой из бочки, а когда линзу тер — пожалел, что мокрая борода. Ну да ничего: май месяц, тот самый.

Наконец — завтрак. Запрещаю себе налопаться хлебом с салом. Хотя идея — если с горячим чаем! — очень мне импонирует. Но хлеб с салом — это разгильдяйство. А я тут сам себе воспитатель: если не я, то кто? Простые решения — отставить.

Останавливаюсь на варианте омлета. На сале. Раскочегариваю горелку, ставлю на огонь маленькую черную сковородку. Сперва омлет, потом — кофе в эмалированной кружке. Вот она — жизнь.

Омлет обильно посыпаю зеленухой, специально смотавшись в теплицу. Без преувеличения — прямо с грядки! Притом со своей.

А вы — жрите там полуфабрикаты у себя в Москве, в опричных ресторациях. Мне и здесь, на краю света, хорошо.

— Хорошо же, Лютик?

Лютик — огромный одноглазый котяра, одновременно облезлый и лохматый, рыжий, приблудился ко мне полгода назад, осенью. За зиму вывел мышей, на том и поладили.

Кот по-прежнему делает вид, что он сам по себе, а мне оказывает услугу, являясь к приему пищи. Но мое расписание, подлец, выучил. Как и свое имя. Полное имя у него, впрочем, было Малюта, но что-то не прижилось. Сократил.

За завтраком заполняю журнал — тоже регламент, нельзя без этого. Без регламента я завою, Лютик. Испугаешься.

Покривившись, записываю в журнал показания Жабы — испортила статистику, курва, так красиво всё было полгода. Впрочем, зимой всегда стазис. Если жизнь замедляется во всем заливе, отчего очаг Хтони должен быть исключением? Он же под водой. Ну а весна… сами понимаете. Лютик уже наверняка стал отцом семейства, может, и не одного. Хтонь вон тоже ворочается. Один я тут сижу… один.

Пару секунд раздумываю, заносить ли в журнал гудение — по правилам, каждый комариный писк надо заносить, да кто ж их соблюдает… Ладно, черт с ним. От Поронайска, небось, по воде принесло — тут же рукой подать по прямой, пятнадцать километров.

Всё. Захлопываю журнал.

Теперь ВАЖНОЕ ДЕЛО.

Грядки.

Теплица у меня тут же, на пригорке. Каркас из железных труб, стенки — на метр — из горбыля, ну а верхняя часть — из пары десятков старых оконных рам, которые контрабасы мне привезли на отдельном грузовичке, а я всё ругался, чтобы не покоцали при разгрузке. Потом каждую раму перебрал, укрепил, весь штапик на новые гвоздики посадил и промазал. Не теплица — алмаз.

Внутри грядочки по линеечке, каждый кустик на своем месте. Рассада вовсю колосится, а вот картошка — символических пять кустов — пока что не вылезла. Зато петрушка кудрявая, что государева борода, и лук здоровый торчит, точно бамбук.

А меня интересует температура. Плюс восемнадцать, годится. Вода в отопительных трубах остыла, но ночью, когда я вставал записать показания Жабы, слегка дал давление, уплотнил воздух внутри теплицы. Выше давление — больше теплопроводность воздуха, выше температура. Приема ненадолго хватает, теплица ж не герметичная, но всё равно работает. В придачу к термосифону — достаточно. Физика!

Тэкс, ладно… Иду поливать.

В отдельной сарайке — большой стальной бак, сваренный из половины цистерны молоковоза. Его в городе делали, по спецзаказу. Не сразу поняли, что мне надо, но с третьего раза — сварили.

Бак изрядно напоминает анатомические рисунки сердца: большой, округлый, с сосудами-трубками. А еще с краниками и манометром. И нет, это не самогонный аппарат. Это термосифон и есть. Сердце водопроводной системы в хозяйстве у мага давления — второй, между прочим, ступени мага.

Магтех, который я заслужил.

Воду в бак натянул из колодца еще вчера — но за ночь она остыла. Кладу руку на полированный бок цистерны, прислушиваюсь. Поехали…

В баке давление повышать можно больше, нежели в теплице — и за счет этого вода греется. А я медитирую… Вот, уже хорошо, достаточно. Для полива-то кипяток не нужен. Открываю краны, даю напор — пошло!.. Хватит.

Раньше — пока бака не было — я бегал с жестяной лейкой, вон она стоит. И сейчас иногда даю себе труд обойти грядки вручную: автоматизированный полив — хорошо, конечно, но без присмотра всё вянет, даже у мага.

Отливаю из бака в отдельную бочку, нагоняю из колодца еще. И опять наращиваю давление в баке, нагревая воду. Это уже не на полив — для отопления. Горячая вода пойдет вверх, туда, где из «сердца» выходят «вены» — в трубы, идущие под наклоном к теплице. А оттуда она, остывая, будет попадать обратно. И снова, и снова… На несколько часов хватит, ну а потом опять нагревать придется. Распорядок в распорядке!

На моей стороне, впрочем, надежность системы: соединял и устанавливал сам, без халтуры. Терпеть не могу, когда что-то на изоленте, соплях, проволочках. Когда самопально — значит уродливо. У меня тут не только главный агрегат в порядке, но и вся система. Где надо — надежно вкопано, где надо — приварено. Так что мое дело простое — дави да грей. И от присмотра за маяком можно не отвлекаться: ведь отвлекаться нельзя.

Помыв сковородку теплой водой, прибираюсь на кухне. Иду в башню. Рабочий день продолжается!

…И преподносит сюрпризы. Снова.

Нюанс номер три! Едва настроил старый приемник, чтобы принять прогноз — как примечаю постороннее шевеление внизу. Возле моей теплицы!

Можно было б списать на Лютика, но рыжий разбойник тут, устроился на окне — глядит на меня настороженно одним глазом. Значит, гости… кто бы там они ни были.

Стараясь делать это бесшумно, спускаюсь по лестнице и бегу к теплице. Прихватываю по пути лейку — под руку подвернулась.

…Ах ты ж, зараза!

Входная дверь нараспашку — хотя там вообще-то замок висит. Символический, от почтового ящика — но всё же!

— Шухер, братва!

У двери теплицы, что когда-то вела на какой-то старый балкон, топчется снага-подросток: дюжий, эдакий шкафчик. Меня он поздно заметил, потому что засунул башку в теплицу: интересно ему, что там.

Услышал, таращит глаза, отскакивает.

— Шухер!!

Из теплицы вылетают еще двое пацанов: один — тоже крепкий, рослый, с крашеными дредами, второй — наоборот, сутулый дрищ с засаленной темной косицей. Оба — снага. И…

Бум!

Не вылетает. Первый успел выскочить, а второй — нет. Я перекрываю проход, и тощий, врезавшись мне прямо в грудь, отпрыгивает назад мячиком. На ногах-то он удержался — ловкий! — а вот грядку разворотил. И в кулаке — поглядите на него только! — лук! Приличный такой пучок. И не выпускает!

— А ну, стоять! — рявкаю я.

Куда там.

Тот, что с волосами торчком, без сомнений кидается, чтобы меня снести — и чтобы друг выскочил.

Действую автоматически — раньше, чем голова поняла. Ладонь сжимается в кулак.

Парень на бегу всхлипывает, открывает рот. До меня добегает, но ему уже не до драки — дышать не может, перехватило. Толкаю его — валится навзничь, но вроде без травм.

— Э-э, ты чо?!

Крепыш на шухере, увидев, что друг упал, наливается кровью. Тоже сейчас кинется… черт!

Двигаю легонько рукой. Бух! Снага моргает дезориентированно. Легкий акустический, плюс бароудар. Легчайший… Потому что не покалечить бы этих балбесов! Если я «хлопок одной ладонью» выполню — он же ласты склеит. Прямо здесь, у теплицы. Такой компост нам не нужен… Аккуратно ставлю на землю лейку…

И в этот момент получаю удар — в бок. Ну хоть не по затылку! Не удар, впрочем — толчок плечом. Тощий, который остался в теплице, воспользовавшись моментом, выскакивает наружу. Пучок лука так и не выпустил, засранец!

И всё-таки… Всё-таки, как бы так сделать, чтобы они успокоились? Не перегнув палку… Во!

На земле валяется полторашка воды — выпала у кого-то из рюкзака.

— Стоять, сказал! Замерли! А не то…

Я эффектно растопыриваю пальцы — бутылка разлетается в лохмотья, белая пробка пулей уносится прочь.

Думаю, если все трое были бы на ногах, сейчас полетели бы вслед за ней с той же скоростью. Но их вожак — а по нему видно, что он вожак — валяется на земле и хватает воздух. А прочие без него не бегут, даже дрищ.

Молодцы.

— А ну, отдай лук!

Отбираю у тощего свое богатство. Ну как отбираю — он быстро кладет измочаленный пучок на траву и отскакивает. И зыркает. Ну наконец-то! Что мое — мое.

— Х-хх… Ты что — маг? — хрипит с земли паренек с разноцветными дредами.

— Ты хотел сказать «вы — маг». Да, всё верно. И вы вломились туда, где я живу, повредили мое имущество и напали на меня. Знаете, что за это бывает?

— Знаем! — неожиданно восклицает крепыш, перестав трясти головой и хлопать себя по уху.

Не сбежал, но на роже у парня отчего-то написан ужас.

— Знаем! Пожалуйста, господин маг, не надо нас проклинать! Как Моргот проклял Феанора у врат Форменоса! Мы просто хотели лука!

Это настолько внезапно, что я… наверное, я теряю грозное выражение лица. Наверняка теряю. И кашляю:

— Шта-а?.. Кх… Гм… Ты… ты откуда знаешь эльфийские легенды, пацан?

Юный мордастый снага меньше всего похож на знатока древних преданий эльдар. «У врат Форменоса», надо же…

— Нам рассказывала это в детдоме госпожа Токс, — бесхитростно объясняет мордастый. — Пожалуйста, извините нас! Мы уже уходим!!

Под эти речи дредастый снага встает, а тощий и вовсе готов дунуть отсюда в любой момент.

— Никто никуда не уходит, — рычу я, — или…

Серия хлопков прямо в воздухе теперь звучит достаточно убедительно, чтобы эти пацаны задержались. Тощий даже подпрыгивает. А всего-то точечные манипуляции с давлением.

— Да мы ничего не сделали! — начинает огрызаться крашеный. — Просто заглянули! Чо, лука жалко?!

Тяжело вздыхаю:

— Тебя как звать?

— А чо?!

— Равнение на плечо! Звать, говорю, как? Понимаешь нормальные вопросы, пацан? Или только силу?

— Ёж, — выдавливает он.

— Хорошо. Вас двоих?

— Чип, — признается луковый вор.

— Кубик, — это мордастый.

— Значит, из детдома?

— Ну… да, — мямлит Кубик.

А Ёж дерзко заявляет, подняв голову и глядя на меня в упор:

— Да, мы из детского дома Соль! Той самой!

— Не знаю о ней ничего. Кроме того, что, кажется, воспитатель ваша Соль — хреновый.

— Нормальный она воспитатель!

Игнорируя это заявление, указываю на разрушенные грядки и на осколки стекла: разлетелось, когда мы с Ежом столкнулись.

— Значит, не проклинать. Хорошо, допустим. Могу и не проклинать. Милицию, как вы поняли, вызывать тоже не буду. Но вот этот ущерб, парни, надо ликвидировать. Это по-честному. Стеклорезом умеешь работать?

Гляжу я на Кубика, потому что надо же на кого-то глядеть предметно, когда хочешь припрячь к работе. Например, на этого амбала.

— Там нужно сначала линию провести по линейке, а потом аккуратно стекло обломить. Главное — четкость движений. Могу показать. Стеклорез и стекло — выдам.

— Я умею, — сообщает мне Ёж, и опять с дерзостью. — Только не хочу. И чо?

В этот момент у него из-за плеча выдвигается третий, щуплый. Чип.

— Я могу поправить, — тихо говорит он, кивая на порушенную грядку. — Дайте лопатку.

«Еще чего! Это-то сам, без вас сделаю!» — почти произношу я, и… что-то меня удерживает. Серьезная интонация Чипа, вот что. Ну и вообще. Не каждый день тебе снага предлагают помочь с грядками.

Даже в том случае, если сами виновники разрушения.

— Э! — восклицает Ёж. — Чип! Ты чего!

Он тоже явно считает, что происходит недолжное.

— Ну там же еда растет, — объясняет ему Чип ответственно. — Нельзя ногами топтать, как я.

…А это он молодец!

Через пять минут Кубик под моим руководством режет стекло для бывшей балконной двери, а Чип, оказавшийся на диво точным и аккуратным работником, ровняет грядки. Даже те, на которые не наступал. И всё смотрит тоскливым взглядом на пучок лука, который я отобрал… Блин, да их там не кормят, что ли, в этом детдоме?

— Пошли, — говорю я главному, удостоверившись, что один не срежет рассаду, а второй — пальцы.

— Куда? — ершится Ёж.

— На летнюю кухню вон. Бутерброды делать. С салом и луком. Раз уж вы его выдрали. Ну и чай поставлю.

От этого предложения парень не отказывается.

Глава 3. Макар. Если угодно — Key

Подростки-снага поглощают впечатляющее количество бутербродов, и особенно оперативно хлебушек с салом рубает тощий. Кажется, эти трое сожрали бы вообще всё, что я предложил, однако мои запасы не бесконечны — эдак и хлеба до конца недели не хватит. Поэтому в какой-то момент прячу огрызок буханки, хотя Чип провожает его таким голодным взглядом — куда там Лютику.

— Значит, у вас в детдоме эльфийка читает вам их легендариум… — произношу я. — Однако. Что-то я слыхал про эту историю, друид на Сахалине, да… Только не интересовался. Ну а вы-то каким макаром образовались тут? До города только по прямой пятнадцать км!

— Купаться пошли, — бурчит Ёж.

— Сюда?? Вот и видно, как за вами приглядывают в детдоме. Ваша Соль.

— Нормально приглядывают! — оправдывает руководство теперь уже Кубик. — Соль хорошая!

— А мы не мелочь, чтобы за нами приглядывать, ять! — рычит Ёж.

Ну а Чип неожиданно произносит:

— На самом деле, это мы тут приглядывали. Кое за кем.

— Слышь, не болтай, нах!

Чип затыкается. Хмыкаю:

— По правде сказать, если и есть человек, которому ваши секреты до лампочки, то это одинокий мужик, живущий на маяке. То есть я. Ну если это не связано с тем, за чем я приглядываю.

— А за чем? — интересуется осторожно Чип, косясь на лидера.

— За тем, что живет в заливе, и куда никому нос совать не надо.

— Никому не надо?

— Да. Никому.

Снага переглядываются. Ёж, хмыкнув, кивает.

— Мы следили за теми, которые во-о-он там, за мысом, добывали тягу, — сообщает Чип. — За рабовладельцами.

Перхаю травяным чаем:

— Ч-чего?!

— Ну пришлые, рабовладельцы, — жестко поясняет Ёж. — Группировки с материка. Щемят наших сталкеров, отжимают участки, гребут тягу по-черному.

— Что значит «рабовладельцы»?

— Ну то и значит. Завозят снага-хай с северо-запада, из Тумани. Ну, из-за рубежей получается, где наши племенами живут. Типа, эти… как их… гастарбайтеры, ять. А на самом деле — рабы. Вон у Чипа родителей так забрали — и его самого загребли. Тупо взяли в плен, засунули в трюм. Его потом Соль с яхты спасла, на которой везли… куда-то. Он родителей теперь ищет — а вдруг? Если живы, конечно. Среди таких вот добытчиков.

Чип кивает этим словам, теребя кончик косички.

— Тогда он еще тощее был, врот, чем сейчас.

— Понятно.

Об этой практике я, конечно, слыхал… но не сталкивался. Впрочем, с чем я тут, на краю света, сталкивался, кроме непосредственно… объекта? Даже в Поронайске бывал считанное число раз. Отложим пока что на полочку. А вот второй вопрос…

— Что значит «гребут тягу по-черному»? Конкретно? Руками рабов?

— Ну. Нырять заставляют по беспределу, ять. А еще — машинами.

— Подробнее. Про машины.

— Мы их вблизи не разглядывали, — поясняет Кубик, — кто бы нас подпустил, нах. И вообще, мы больше охрану считали (на этих словах Ёж пихает его под столом ногой). Ну такие… на крабов похожи. Их, ять, с платформы в море спускали. Вы же про это… интересуетесь?

— Про это. Большие крабы?

— Ну, где-то размером с собаку. Некоторые с корзинами, некоторые со шлангами. Гребут там на дне тягу и сразу ее по шлангам наверх выплевывают. Гудеж стоит!

— За мысом, значит.

— Ага.

Что ж, вот и причина ночного гула. Оно.

Всё-таки оно. И дело-то было не в пиве.

***

Расстались мы с пацанами, будем считать, по-приятельски. Ёж старательно пытался грубить, Чип выражал почтение, Кубик и вовсе считал, что кто его покормил — лучший друг. В среднем по больнице — приятельски.

Предупредил их, чтобы не лезли больше к добытчикам — понимая, что не послушают. Сказал, чтоб заглядывали сюда… если что. Сам не знаю, обрадуюсь ли визиту. Дал воды в дорогу.

Выполнил несколько важных задач по списку, обслуживая маячное хозяйство.

Дело к вечеру. Это значит, что там, в шести с лишним тысячах километрах к западу, начало дня. И у меня сейчас личное время. Время для очень важного ритуала.

Если честно, даже более важного, чем полив.

Поднимаюсь к себе в «кабинет», как называется эта тесная комнатка. Из ящика фанерного стола достаю… единственный предмет, оставшийся от той жизни. Навороченный телефон — в Земщине такого не купишь. В памяти аппарата только один номер.

Трубку берут сразу.

— Алло, это я.

— Я вижу.

Беседуем, точно стоим прямо друг перед другом. Невидимые. Хрустально чистая связь.

— Здравствуй, Мила.

— Здравствуй, Макар. У нас всё хорошо.

— Э…

— Перевод тот пришел. Спасибо.

— Ага. Новости, может, какие? Нужна помощь?

— Какие новости? Ты же каждый день звонишь. Помощь не нужна.

— Ну ладно. Эм… Гришка дома? Дашь мне его?

Пауза.

— Дома.

Пауза, и потом отдаленно скомканное «Гриша, поговори».

— Алло.

— Здорово, Григорий.

— Привет.

— Ну как дела?

— Нормально.

— Чего в школе было?

— Да нормально всё.

— Ладно…

— Ладно, пока.

«Дай маму», — пытаюсь сказать я, и не успеваю.

Ладно.

Аккуратно кладу телефон в ящик.

Ритуал завершен.

Гляжу минуты две на закат.

Теперь — второй звонок. Деловой.

Этот номер у меня в местной «раскладушке». Она трещит, хрипит — и вообще ощущение, словно звоню на морское дно.

«Абонент занят».

Э, нет, мил человек. Ты у меня трубку возьмешь.

И вправду — на второй раз слышу знакомый дребезжащий голос:

— Мое почтение, Макар Ильич! А я не мог к аппарату подойти — как раз…

— Здорово, Брунь. Завтра к полудню подъедь. Вопросы будут.

— Завтра никак не могу, Макар Ильич! Жена…

— …Рожает, еще скажи. Ты когда у меня был крайний раз?

— Да вот же, пару недель как? Ну, три недели! — голос тонет в шуме помех, но я точно знаю: всё слышит.

— В марте, скотина. А катер твой я каждый день в море вижу. А на рынок новые люди зашли: делить.

— Ой, не говорите, Макар Ильич! За глотку душат, хуже опричников!

— Почему я это всё узнаю, когда у меня под носом добычу со дна развертывают? А, Брунь? Захлопотался? Давление не беспокоит?

— Виноват, Макар Ильич! Завтра как штык! Со всеми ново…

Жму отбой.

В это время снизу доносится отчетливый, резкий стук в дверь. Оба на!

Лютик топорщит уши и немного — шерсть на загривке. Не привык к визитерам на закате.

Это уже положительно интересно. Спускаюсь. Кручу в голове разные варианты, кто бы там мог быть, но… стоящего на пороге я точно предположить бы не смог.

Не контрабас и не сталкер; не милиционер.

Не человек.

Не местный.

Но и не кто-то из прошлого, о ком я подумал бы сразу. И тем не менее — вот он, четвертый нюанс! — мой давний знакомый.

Добрых десять секунд гляжу на гостя в немом изумлении.

Он одет в черное худи и черные джинсы, но потертые мешковатые вещи смотрятся на нем, точно дорогой костюм — умеют так только эльфы. А впрочем, наверное, это и впрямь дорогие шмотки. За спиной — рюкзак, тоже модный, в стиле всех этих городских кочевников: многослойный, черный и типа драный, но нет. Стиль такой.

Седые волосы элегантно растрепаны — то ли так и должно быть, то ли укладка. На тонком носу очки с красными стеклами — как и ехал-то в сумерках? А впрочем, ведь он эльф. Эти — могут.

К стене сарайки прислонен блестящий горный велосипед, показывающий, на чем прибыл мой гость — и что он один. Наверное.

— Добрый вечер, господин Немцов, — произносит тот наконец. — Простите меня за вторжение в столь поздний час.

— Мое почтение, сударь… э…

Я узнал его — и мы даже общались раньше. На конференциях. В лабораториях. Работали в одной области — и, конечно, пересекались. Вот только эти проклятые эльфийские имена… В голове упорно крутятся Финрод и Форменос, озвученные Кубиком.

— Каэльфиарон, Макар Ильич. Если угодно — Кей. Я вижу, вы меня вспомнили. Мы и вправду знакомы. Уделите мне толику времени? Полагаю, нам с вами есть о чем пообщаться.

Выхожу из ступора. Впадаю в смятение:

— Конечно, сударь. Каль… Кэль… Разумеется, дорогой коллега. Э… чайку?

— Воздержусь.

Во взгляде, брошенном на мою летнюю кухню, сквозит брезгливость. В тоне тоже. А может, я и неправ — с эльфами не поймешь. Тем более он в очках.

— Предпочел бы прогуляться по берегу. Чудесные закаты у вас. Что скажете?

— Эм… Ладно, Кей. Пойдемте. Сейчас я, один момент, фуфайку накину. Ага, идем. Вон дорожка.

— Я вижу, благодарю.

Мы бредем с эльфом — фигурой из моего прошлого, случайной раньше, отчетливо неслучайной теперь — по тропинке среди камней. Закаты тут неплохие, конечно — только вот солнце садится с другой стороны. А над заливом, напротив, сгущаются сумерки.

Накатывают на него медленно, словно густой туман. Волны — точно морщинки на темном зеркале.

Берег усыпан темными валунами — одни размером с кулак, другие с автомобиль. Над водой начинает подниматься легкая дымка.

Может, это подстава? Впервые за долгое время ощущаю мандраж. Вдруг там, за камнями, засада?.. М-да.

Давненько такого не было. Прямо отвык.

Откашливаюсь:

— Итак, чем могу быть полезен? Что привело вас в эти края, коллега? И на мой… маяк?

— Полагаю, Макар Ильич, мы оба здесь по одной причине, — Каэльфиарон кивает на гладь залива Терпения. — И она очевидна.

— Эм-хм… Ну да…

— Рад, что именно вас назначили на эту должность… местного смотрителя за аномалией. Вы, Макар Ильич, мне всегда казались человеком разумным. И главное — преданным интересам науки.

— Я-то да… Конечно.

Эльфы намного лучше людей, кхазадов, гоблинов или снага умеют делать каменное лицо, однако здесь и сейчас понимаю четко: Каэльфиарон не в курсе, почему я здесь. «Именно вас назначили на эту должность»... Ладно. Назначили.

— Продолжайте, Кей.

Маяк уверенно простирает над волнами изумрудный луч; в сумерках по заливу ползет утлый катер. Может быть, Брунь поехал.

— В свою очередь, Макар Ильич, я здесь как представитель интересов частного бизнеса. Выходящего, так сказать, на новый рынок.

Удерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «Работорговцев, что ли?» Вместо этого говорю:

— Когда мы виделись в прошлый раз… речь шла о науке.

— О науке она идет и сейчас. В корпорации, что считает остров зоной своих интересов, я руковожу научным отделом.

А я всё прислушиваюсь: не начнется ли снова гул? И не выдерживаю:

— Не ваша ли корпорация ночью за мысом бардак устроила?

— Что? Да бог с вами, Макар Ильич. Это… даже не конкуренты. Так, некие группы криминальных авантюристов, что пытаются урвать кусок здесь и сейчас. Поронайск, знаете ли, нынче бесхозный… Уверяю вас, та структура, в которую я инкорпорирован, ликвидирует эту промысловую вольницу на корню. Но добыча так называемой тяги как таковой… это ведь лишь побочный эффект аномалии. Приятный для кошелька, но побочный. Нас с вами интересовали совсем другие аспекты… если я правильно помню.

Ветер с залива — холодный. Ночью нужно будет сдавить, иначе рассада замерзнет.

— Вы правильно помните, господин Каэльфиарон.

Эльф удовлетворенно кивает:

— Да. Рад, что мы понимаем друг друга, Макар Ильич. Итак, я — как и вы, полагаю! — по-прежнему изучаю вопрос контактерства с аномалией.

И в баке — тоже сдавить. Обязательно.

— Продолжайте.

Чопорный эльф оживился, машет руками, блестит стеклами очков:

— Тогда я раскрою карты. Товар лицом! Очевидно, для вас не секрет, что в заливе Терпения находится необычный очаг аномалии. Таких по всему миру сотни три — не больше. Согласно теории Бруцеховского, это особенно плотные узлы…

— Я знаком с теорией. И с самим Бруцеховским — тоже.

— Конечно же. А моя гипотеза была в том, что мы можем создавать контактеров при помощи генной инженерии.

— Припоминаю.

Каэльфиарон усмехается самодовольно:

— Я добился успехов, Макар Ильич. Практических, прошу вас заметить! Экспериментальных! Конкретных! Гипотеза подтвердилась!

— Вот как? А на какой, позвольте узнать, базе вообще стали возможны такие опыты? Как я понимаю — опыты над разумными?

Эльф на мгновение теряется, потом машет рукой:

— Вы правы! Это было не вполне… легально. Организация, что предоставила мне такую базу… Весьма известная, надо сказать, в определенных кругах, со своей репутацией… В общем, для них тоже был важен сугубо побочный эффект. Совершенствование физических возможностей индивида… Неважно! Я с ними порвал. Кхм.

Он подхватывает камушек — и, коротко размахнувшись, запускает его прыгать по воде. Камушек с бульканьем тонет, эльф поминает Моргота.

— Неважно. Важно совсем другое — что опыт оказался успешен. У меня теперь есть… опытный образец.

Молчу.

— Объект, получивший удачную модификацию. Я направил ее сюда, в Поронайск. К местному очагу. Приложил некоторые усилия, чтобы затруднить… гм, выезд. В надежде, что аномалия инициирует с ней контакт.

— С ней… значит, это девушка?

Каэльфиарон машет рукой:

— Да. И это был риск, знаете ли — выпустить ее «в поле». Но результата можно было достичь только так.

— Достигли?

— Достиг, коллега. Все косвенные замеры указывают на то, что контакт установлен.

Господи, ну за что мне это? Ведь всё было хорошо — вчера еще.

Даже сегодня днем, когда я узнал, что за мысом орудуют работорговцы — было неплохо. И вот… Правильно говорят — «незваный эльф хуже таракана».

— Поздравляю вас, Каэльфиарон. Это… огромный научный успех.

— Вы не представляете, господин Немцов, как приятно мне это слышать. Как важно, чтобы тебя могли оценить те… кто в теме.

— О да. Я вас понимаю.

— Поэтому я и здесь. Как уже было сказано, корпорация, которую я теперь представляю, планирует сюда широкомасштабную экономическую экспансию. Произойдут… бурные события. Но меня в этих событиях интересует только одно. Финальный этап экспериментов.

Мы с Кеем глядим друг на друга: я — бородатый, в фуфайке, в резиновых сапогах; он — в черном худи, с седыми летящими волосами.

Рокочет тихонько темный залив.

— Финальный этап, — говорю я. — Excisio Umbrae?

И эльф кивает:

— Все верно. Иссечение Тени. Я предлагаю вам в грядущих событиях свое покровительство и защиту, коллега. В обмен на помощь. На участие в этом научном прорыве. Что скажете?

— Манипуляции с Тенью, — произношу я, пробуя каждое слово на вкус, и все они горькие, — это очень сложный… жанр. Требуется не столько оборудование, сколько знание, что и как делать, и максимальная концентрация. Куда более тонкая, чем в работе с Тьмой или Светом. А уж Иссечение… Это высший пилотаж.

— Поэтому я и здесь. Вы со мной?

— Но что потом, Каэльфиарон? За Иссечением неизбежно следует высшая фаза контакта. Aggregatio Umbrae Communis. Иссеченная тень разумного сливается с аномалией, находящейся рядом.

Он самодовольно кивает:

— Да. А если мы говорим об узловой, «интеллектуальной» аномалии… Перспективы такого контакта ошеломляющие!

— Гхм. Ошеломляющие — это правда. Притом Иссечение — если маг потерял концентрацию — чревато гибелью реципиента или как минимум психическим расстройством. А вот Агрегация, если она случилась… рисками совершенно иного масштаба.

— Мы это, конечно же, понимаем. Риск или знание — всегдашняя дилемма ученых, разве вы не находите? Полагаю, что наша группа вполне в состоянии справиться с любыми негативными следствиями. Особенно если вы войдете в состав команды. Итак, я все-таки хочу получить официальный ответ. Вы согласны, Макар Ильич?

…Кажется, этот парень, проживший на свете втрое дольше, чем я, не сомневается, что услышит в ответ.

Еще бы.

Он говорит, а я машинально слежу взглядом за его тенью на песке — длинной, причудливо изломанной. Эльфийская тень всегда выглядит не так, как человеческая, будто углы у нее неправильные.

— Ты сказал, — наконец отвечаю я, — у тебя есть носитель генов теневой плесени, с которым уже случился контакт. Знаешь, что?

— Что? — спрашивает недоуменно Каэльфиарон.

Моргает.

— Спасибо, что рассказал. У меня есть твердое понимание, что с ней надо сделать, с этой несчастной. Притом как можно быстрее.

— Что? — глупо повторяет Кей.

Рубиновые очки сползли. Таращится на меня. Работодатель года.

— Ее придется убить.

Глава 4. Соль. Не деньга, чтоб всем нравиться

— Я не упрекаю тебя ни в чем, — холодно говорит Токс. — Если ты делаешь то, что делаешь, значит, именно это для тебя сейчас правильно.

Эльдары все-таки мастера спорта в пассивной агрессии. Вроде Токс ничего такого и не сказала, но я сразу понимаю, о чем она. Задираю штанину и смотрю на браслет. Так привыкла к этой Морготовой приблуде, что совсем перестала проверять, что там у нее на индикаторе. Что бы мы с Токс ни делали, он давно уже примерно на середине зеленой полосы. Завис, наверное.

Браслеты — напоминание о том, что Токс находится здесь в ссылке по приговору Круга Инис Мона; однажды я выбрала разделить с ней наказание. Теперь эльдарские алгоритмы считают наши добрые и злые поступки. Если будет заполнена зеленая полоса, браслеты спадут. Если красная полоса уйдет в ноль — браслеты мгновенно убьют нас обеих.

Ять! Индикатор в желтом. На двух третях где-то. Но в желтом! Такого не было уже больше полугода.

— Токс, ты… натворила что-нибудь?

Эльфийка пожимает точеными плечами:

— Моя рутина остается неизменной уже много месяцев. Я выполняю свои обязанности день за днем. Из нас двоих жизнь постоянно меняется у тебя.

— Ну да, меняется! Но почему — у меня? Жизнь вообще меняется. Мы боремся с рабовладельцами! Что твоим Морготовым алгоритмам не нравится?

— Будь добра, маленький друг, напомни, каков правовой статус у ваших войск самообороны?

— Моргот, Токс, это же Сахалин! Ну какой правовой статус, о чем ты! Здесь все… по понятиям.

— Иными словами, де-юре ты состоишь в банде, которая конфликтует с другими бандами.

Вскакиваю и начинаю нарезать круги по мастерской, размахивая руками:

— Мы рабов освобождаем, рабов, понимаешь ты это? Снимаем с разумных ошейники!

— Насколько мне известно, в последний раз это были браслеты.

— Ну браслеты, какая, к Морготу, разница! Через них разумных током бьют, или чем там! Промысловики угрожали их убить!

— После того, как вы напали. Всем известно, что пленных Сахалинское ополчение не берет. Ваши противники цеплялись за жизнь, словно за ветвь над обрывом. Возможно, блефовали. Ошейники в Российском Государстве запрещены, а вот электронные браслеты — вполне законное высокотехнологичное устройство. Например, опричники такие носят. Ты, возможно, не знаешь… те промысловики пытались легализовать свою рабочую силу. Уже начали этот процесс.

Останавливаюсь, уперев руки в бока, и смотрю прямо в прекрасное эльфийское лицо:

— Токс. Вот ты зачем это все говоришь?

Друидка совершенно безмятежна. А ведь я почти год живу с ней бок о бок, судьбой с ней связана, казалось бы, должна знать ее, как облупленную… Никогда я не научусь понимать этих Морготовых эльфов, никогда.

— Просто перечисляю факты.

— Да в жопу факты! Вот если бы твоих эльфов угоняли в рабство, опаивали какой-то дрянью и заставляли работать в Хтони на пределе полетного времени — ты бы спокойно возделывала свой, ска, сад? Потому что чистоплюйским друидским алгоритмам это не понравится? Делать-то я, по-твоему, должна что? Или прямо скажи, или перестань строить из себя мудрую, ять, наставницу!

Токс накрывает мою вспотевшую пятерню своей ладонью, изящной и прохладной:

— Видишь ли, маленький друг, мы, друиды, сведущи в наставничестве: наставник — не божество на пьедестале, а живой разумный. Ему дано ошибаться: дрогнуть сердцем, оступиться в расчётах, даже — увы! — не разглядеть истинной природы своего ученика. Всё это — лишь трещины на кувшине, что не мешают ему держать воду мудрости. Но есть проступок, превращающий учителя в ложный маяк: когда он начинает принимать решения вместо ученика. В этот миг его право зваться наставником рассыпается как пепел по ветру.

Трясу головой, привычно отбрасывая шевелюру вправо. Левую сторону пора выбрить, волосы отросли уже на палец. И, может быть, сделать еще один прокол в левом ухе… это уже шестая серьга будет, не считая тех двух, что в ноздре. Таков теперь мой образ — в моей новой роли надо с порога заявлять: я не следую правилам, а устанавливаю их.

И еще, если честно, мне просто нравится так выглядеть.

— Ну, раз решения все еще принимаю я, то будет так: мы продолжим борьбу с рабовладельцами. Теми средствами, которые на этой войне работают. Но не бойся: убивать сама я по-прежнему не буду.

— Потому что полагаешь, что это обрушит показатели алгоритма? — Токс спрашивает таким тоном, будто интересуется, молоко мне добавить в чай или лимон.

— Да, потому что тогда браслеты могут убить нас обеих. Но страшно не это, на самом-то деле. Проблема в том, что во мне и так уже многовато тени. Если ее станет больше… я перестану быть собой, сделаюсь кем-то другим.

— К слову, насчет сделаться кем-то другим... Хранитель Хтони больше не выходит с тобой на связь?

С чего вдруг такое любопытство? Не в обыкновениях Токс задавать вопросы. Пожимаю плечами:

— Нет, Безликий уже полгода как… пацаны из старшей группы сказали бы — забил на меня. И тот путь, который он предлагал — шагнуть в собственную тень — он теперь закрыт. Не спрашивай, откуда я знаю, это… очень четко чувствуется. Наверное, он решил, что я сделала свой выбор там, в горящем ангаре. Поэтому нет больше смысла возиться со мной. Знаешь, тогда Безликий меня раздражал… а теперь я скучаю по нему. Вернее, по ощущению, что кому-то вообще на меня не плевать. Но на нет, как говорится, и суда нет. Такая она, взрослая жизнь. Кстати, насчет взрослой жизни… Мне пора нанести несколько визитов нашим бизнесменам. Сборы на ополчение и на размещение освобожденных рабов идут из рук вон плохо.

***

— Я бы все уже сто раз выплатил, врот. Только с прибылью кабзда, нах, — пожилой снага, владелец автомастерской, смачно сплевывает на пол. — На прошлой неделе шесть заказов, на этой — три, ска. А зарплаты плати, кредит плати, проценты плати, налоги плати, городской сбор плати… В убыток работаю, без ножа себя режу, нах. Да ты присядь, Соль, в ногах правды нет. Чай будешь?

Хотя я чертовски устала, и чаю хочется — остаюсь на широко расставленных ногах со скрещенными на груди руками. Эти жалобы мне уже поперек горла, только за сегодня выслушиваю их в пятый раз. А в целом они успели стать фоном, на котором развивается моя жизнь.

Объясняю терпеливо и медленно:

— Пойми, Лукач, без ополчения промысловики мигом подомнут аномалии под себя. Весь поток тяги ляжет под них. Тогда ни у кого в городе не будет денег, чтобы чинить машины. Но по-настоящему плохо даже не это. Плохо, что они используют рабов. Таких же снага, как мы с тобой. Их держат в аномалии сутками и почти не защищают, они там мрут, что твои мухи. Значит, если дать промысловикам волю, рабы у них быстро закончатся. И куда, как ты думаешь, они пойдут за новыми?

— Хоть рабочие места создадут, нах, — бурчит Лукач. — В Поронайске чуть не каждую неделю что-то, ска, закрывается. На днях вот плиточный завод обанкротился, врот. Зять приходил, про работу спрашивал — а мне и своим-то механикам платить нечего.

— Ситуация с плиточным заводом у меня на контроле. Разбираюсь, что можно сделать. Проблем с промысловиками это никак не отменяет. А оборона — это прежде всего деньги. И освобожденных рабов надо размещать, кормить и лечить… многие в тяжелом состоянии.

Лукач угрюмо смотрит на меня исподлобья:

— Они же на контракте были. Сами эту дорожку выбрали. Почему мы должны за них платить? У меня вон тесть лежачий, нах, я его должен кормить и лечить, а не этих приблудных…

А ведь с Мясником Лукач препираться не стал бы… Хочется стукнуть кулаком по жестяной стене гаража — но нет, истерикой делу не поможешь. Вместо этого тяну пальцы, чтобы коснуться тени — она выручает меня не только в боевых ситуациях, но и в социальных.

— Довольно разговоров, — голос спокойный, но я знаю, какое ощущение он вызывает у собеседника — «будто кто-то прошел по моей могиле». — Сумма тебе известна. Сроку — неделя. Советую уложиться. Настоятельно.

Лукач отводит глаза и кивает — желание препираться у него враз испарилось. Резко вспомнил, что я, конечно, предпочитаю воздействовать добрым словом, но и другими методами не гнушаюсь. Мои коллекторы умеют сделать жизнь должника крайне неприятной — тут все как было при Мяснике, так и осталось.

Со школы запомнила, что при сборе средств на ополчение в Смутное время говорилось что-то вроде «дворы свои продадим, жен и детей заложим», но не понимала тогда, что это был не столько патриотический порыв, сколько ультимативный приказ.

Разворачиваюсь и иду к машине. Командую шоферу:

— В Дом.

Хватит с меня на сегодня.

Вообще-то Генрих оставил мне все — и ту роскошную дачу с баней тоже. Но я там так и не обжилась, предпочитаю свою старую каморку в Доме, особенно в такие моменты... а у меня теперь много таких моментов.

Странное, конечно, наследство — и все сильнее ощущение, что не по Сеньке шапка. У Генриха не было детей, поэтому он, собственно, и собирался на мне жениться — без какой-то роковой страсти, просто среди юных девиц-снага умненьких не так много. Завещание написал, словно мы уже поженились — хотя мы даже помолвку официально не объявили, но это был, в общем-то, вопрос времени. Так я унаследовала не только имущество, но и город со всеми его проблемами… И варианта отказаться от наследства нет — Генрих ведь умер, чтобы я жила.

Я ломала голову одно время — почему Генрих передал власть неопытной девчонке, а не такому же военному вождю, каким был сам. Потом догадалась спросить шамана... Оказывается, если при живом военном вожде инициируется новый, они со старым сходятся в поединке, причем обязательно до смерти одного из них. Так и только так это работает. Мы можем быть сколько угодно просвещенными и современными, но орочьи механики власти — они архаичны. Впрочем, женщина погибшего вождя как местоблюститель в них вполне вписывается — поэтому местные мою власть и приняли.

А вот самой стать военным вождем мне, по счастью, не светит — им, как я выяснила, может быть только мужчина, причем сильный во всех смыслах: физически, духовно, интеллектуально и, как бы это сказать, в сугубо мужском отношении. Это не значит, что он обязан трахать все, что движется — по крайней мере Генрих этого не делал. Но он должен быть абсолютно на это способен, снага своим звериным чутьем очень четко такие вещи считывают.

Быть может, однажды молодой вождь все же появится, и я смогу передать ему дела… на самом-то деле, не смогу не передать. Надеюсь, мне не придется вступать с новым вождем в бой или становиться его женщиной, или еще какую-то дичь вытворять. Но пока деваться некуда — все это хозяйство на мне.

На крыльце Дома едва не спотыкаюсь о сидящего на ступеньках Мотю. Галадрим принципиально не пользуется телефоном и Сетью — а может, в его мире ничего подобного вообще не существует. Он просто чувствует, где и когда я окажусь. Крипово, хотя и удобно.

— Пришло время осмотреть твои раны, — Мотя, как всегда, безмятежно улыбается.

Вяло отмахиваюсь:

— Да ну, какие раны, так, царапины… Все уже зажило, не стоит беспокоиться.

— Не спорь с врачом, Liri!

— Ты же даже не настоящий врач!

— Не настоящий, — покладисто соглашается Мотя. — Но ты же не обратишься к настоящему… Я вполне способен подобрать и нанести мазь. А если воспаление все же разовьется, отправить тебя в настоящую больницу. Знаешь сколько великих полководцев умерло из-за пренебрежительного отношения к царапинам?

— Мне это не грозит, я не очень-то великий полководец… Но да, ты прав, идем ко мне.

Царапины от Морготовой колючки глубокие, некоторые до сих пор ноют и нехорошо чешутся. Мазь действительно не помешает. Но чертовски неловко это все — и нет, не раздеваться при эльфе неловко, он без проблем разделяет медицинскую ситуацию и все прочее. Проблема в том, что тут вообще есть это «все прочее».

Каждая девушка, даже орчанка, в глубине души мечтает, чтобы кто-то испытал к ней неразделенную любовь; но ровно до того момента, пока это не происходит на самом деле. Потому что в реальности тут нет ничего романтического, а есть только бесконечное чувство вины из-за того, что кому-то причиняет боль сам факт твоего существования. Причем свернуть общение с Мотей — не вариант: он и как учитель музыки бесценен, а теперь ополчение не может позволить себе разбрасываться магами жизни. Я так и не поняла, первая у Моти ступень или вторая — кажется, у эльфов все это вообще не так механистично, как у людей. Он не целитель, но даже самых тяжелых раненых стабилизирует, и их удается довезти до больницы. Ну и за моим здоровьем присматривает заодно — я действительно склонна на него забивать.

Мотя, правда, ничего от меня не требует. Но в каком-то плане от этого еще хуже…

— Вот так, — он заканчивает работу. — Теперь посиди неподвижно четверть часа, пока мазь не впитается. Повторный осмотр через три дня…

— Меня не будет здесь через три дня. Штабное совещание в Васильевске.

— Тогда возьми мазь с собой. Но если возникнет покраснение или зуд усилится — к врачу немедленно. Доброй дороги, Liri.

Мотя дует на прядь, упавшую на лицо, улыбается и уходит — легкий, веселый, безмятежный. Так и не скажешь, что между нами все сложно… Мотя говорит, что это его судьба и не мои проблемы. Я вытащила из Токс, что для галадрим волшебство становится чем-то вроде наркотика, и если уж такой эльф увидел в ком-то воплощение своей стихии — это насовсем. Но я не могу с ним быть, никак — мы, орчанки, даже проститутками не становимся, потому что секс без обоюдного желания не то что как-то там морально зашкварен, а попросту физиологически невозможен. Мне нужен мужчина из моего народа. Каждый раз, выдавая мне особенный чай, Токс бурчит, что я злоупотребляю, нельзя так долго на нем сидеть. Полгода прошло со смерти Генриха… по орочьим меркам, вполне допустимый срок траура.

Собираюсь лечь спать, но не тут-то было: три пары ног топают по коридору, три задницы плюхаются на коридорный линолеум, три носа упорно сопят — никуда, мол, не уйдем. Не стучат — знают, что я прекрасно их слышу и чую. Несвятая троица — Еж, Чип и Кубик.

Вообще мне теперь, конечно, не до воспитательной работы. Кроме Дома на мне городской приют, отремонтированная после бойни снажья школа и еще одна, тоже в основном снажья. Но этого недостаточно — я создала фонд, который поддерживает все школы Сахалина, и не только материально. Мы тут успели отработать некоторые образовательные технологии, адаптированные к местным условиям. У нас преподает уже почти полсотни бывших каторжан — и мы зовем в учителя всех желающих среди тех, кто успел оступиться в жизни. Я только слежу, чтобы в эту программу не попадали те, чьи преступления связаны с насилием или с преподавательской деятельностью. В остальном… все когда-нибудь ошибаются. Сахалин — земля искупления и второго шанса, не хухры-мухры.

Так что не до отдельных подростков мне теперь. Но эти были первыми моими подопечными, вроде как особая ответственность… да и просто скучаю по этим троглодитам, что уж там. Так что натягиваю джинсы на покрытые наполовину впитавшейся мазью ноги и распахиваю дверь:

— Вы тут до утра дежурить собрались? Входите уже, нах…

Тискать их, как малышей, вроде уже неуместно — здоровенные лбы вымахали. Еж упорно красит волосы — вечный повод для уличных разборок в стиле «ты чо как попугай, ска». Однако свежих синяков не видать… может, приучил всех, что выглядит, как ему нравится. Чип по-прежнему худющий, хотя даже сейчас что-то жует. Кубик, как обычно, топчется за спинами друзей и застенчиво улыбается.

— Соль, Чип вон уже совершеннолетний, — с порога заявляет Еж. — У меня через месяц днюха, у Кубика тоже… скоро совсем.

Хмыкаю. Формально он прав, совершеннолетие в Государстве Российском наступает в восемнадцать — и для снага это проблема, у нас-то в восемнадцать только половое созревание начинается, гормоны бушуют, дружба с головой плохо складывается. Нам бы больше авалонская правовая норма подошла, там в двадцать один совершеннолетие.

Про Чипа я вообще подозреваю, что он с датой рождения намухлевал — на яхте работорговцев его метрики не было.

— И чего? — спрашиваю. — Вы сейчас по программе седьмого класса учитесь. Хотя бы девятилетку закончить надо, а то так и будете всю жизнь одну гайку вертеть. Даже не надейтесь, никто вас раньше чем через два года отсюда не выпустит.

Хотела сперва сказать «не волнуйтесь, не выгоним…» Но подростки покровительственного отношения не любят. Я хоть и взрослая, а тоже не люблю.

— Да мы ж не против доучиться, — Еж, как обычно, говорит за всех. — Мы вон математику без троек сдали, нах, а русский… ну почти… с двумя всего.

— С двумя тройками на троих?

— Да, я «лебедя» словил, — признается Кубик. — Но я пересдам! Ведь и первокузнец Калладан не с первой попытки создал Венец Света! Потому что великие творения не рождаются без борьбы.

Прячу улыбку. Не знаю, чем Кубик увлечен больше — эльфийским легендариумом или его преподавательницей. Разумеется, это невинная детская влюбленность — для чего-то другого ему еще рановато. Но прыщавый орочий подросток, взахлеб цитирующий эльфийские мифы — это ужасно смешно. В моем мире, помнится, такие шили плащи из занавесок и сражались деревянными мечами. Здесь, к сожалению, битвы не игрушечные, хоть ведутся и не на мечах.

— Ну пересдавай, чо… первокузнец собственного гем… хм… собственного табеля.

Прошли времена, когда я щедро раздавала этим пацанам оплеухи за плохие оценки. Для такого они теперь действительно слишком взрослые. Еж, кстати, больше уже не подросток физиологически, а значит, скоро у нас к учебным драмам добавятся любовные…

— Я не про учебу, ска, — Еж глубоко вдыхает, собираясь с духом. — Есть вещи и поважнее. Соль, мы хотим вступить в ополчение.

Подпрыгиваю из положения сидя. Скажете, невозможно? Это вы малолетних снага воспитывать не пытались.

— Чо-чо-чо? Вы с дуба рухнули, с глузда съехали, вконец берега попутали! Ну какое вам ополчение, врот?! Добрыни недоделанные, Глорфиндейлы малолетние, Терминаторы недорощенные! А ну заткнули фонтан красноречия и гоу в спальню, пока вас ветром истории не сдуло!

Если честно, ни на кого мой страстный монолог впечатления не произвел.

— В ополчение семнадцатилетних принимают, — Еж упрямо выдвигает вперед подбородок.

— Но не в Поронайске! Только не в мою смену.

Это правда — я всех добровольцев проверяю. А вот у Дайсоновых бойцов документы не спрашиваю — не моя епархия.

— Но хорошо, что вы задекларировали намерение, — немного успокаиваюсь. — Покажу всем командирам ваши портреты и скажу, если кто-то похожий нарисуется, гнать поганой метлой! Все, валите к себе!

Еж аж трясется от ярости:

— Ты что, совсем не понимаешь, врот? Тупая, ска?

Чего я не понимаю?

— У меня же мама осталась там… в рабстве, — тихо говорит Чип. — И сестренки. И… девчонка еще одна. И пацаны мои. Их могли сюда уже привезти!

— Ох, Чип…— Обнять бы его сейчас, но подростки не любят телячьи нежности. — Чип, мы правда делаем все, что можем. Только в последний раз наших вытащили под сотню. И будем еще вытаскивать, никого не бросим. Ты среди освобожденных искал? И списки имен, я завтра еще получу новые из Васильевска…

— Везде искал, — хмурится Чип.

— Вот как мы сделаем. Давайте вы волонтерами пойдете к освобожденным. Там некоторые еле ходят, многие нуждаются в помощи…

— Да не хотим мы сопли им вытирать! — вскидывается Еж. — Мы воевать хотим!

— Воевать вы не будете.

— Почему, ска?!

— Потому что я так решила.

И тут обычно спокойный, уравновешенный даже по снажьим меркам Чип взрывается:

— Да кто ты такая, ска, чтобы за нас решать! Ты нам никто, поняла?!

Он убегает. Еж несется за ним. Кубик виновато оглядывается на меня, но тоже уходит.

Хуже снага могут быть только подростки-снага…

Глава 5. Макар. Жарковато сегодня

Сегодня — жаркий денек. Теплицу калит, врубил вентиляторы, продуваю.

С коллегой Каэльфиароном вчера мы расстались плохо. Назвал меня ретроградом, фанатиком и мракобесом — не ожидал, мол, такого. Я ответно не нахамил, удержался. Но и задерживать гостя не стал, наоборот, намекнул потолще, что пора валить. И что второй раз намекать не буду. Мой маяк — мои правила!

Под конец видно было: эльф уже сообразил, в чем дело, и жгло его очень спросить, что такого случилось там, в нашей лаборатории, что я тут, на маяке, оказался. И, так сказать, пересмотрел свои научные взгляды. Только вот загодя справок он не навел, сразу у меня не спросил — а вместо этого стал как тетерев токовать про свои прорывные опыты. А потом уже поздно спрашивать, когда тебя хозяин шлет на хрен, даже если вежливо.

…Прорыва он достиг, врот! Я и Сеня этот этап прошли уже.

Три с половиной… да. Почти четыре года назад. Когда Каэльфиарон «гипотезу» эту свою только из букв складывал. Ну, если я правильно помню события той невидимой гонки.

А я помню. Я помню всё хорошо.

Увы.

Не всякое, что «прорыв», полезно. Канашку вон тоже рвет.

Очаг, что мы с Сеней ковыряли под Белозерском, был меньше местного под заливом. И вообще шел по основной классификации как «Лямбда-6», условно безопасный. Однако по Бруцеховскому это было «уплотнение».

Когда «на мышах» мы добились, чего можно было добиться (а группа того же Кея дышала в спину, как мы тогда полагали) — настала пора решать, кто пойдет «в контакт».

Спички мы с Сеней потянули уже давно: номером первым был я, он — запасным.

В день, когда белозерское уплотнение коснулось разума Сени, я — простыл.

Врачи, которых придали тогда нашей лабе, постановили перебздеть. В контакт пошел номер второй. Так нелепо — учитывая всё, что было потом — ориентироваться на наличие насморка… Но вышло именно так.

Не знаю, как сложилось бы, пойди я. Может, еще хуже.

Сеня, вернувшись из очага, сказал, что больше никто идти не должен. Ни я, ни кто угодно еще. Мол, это условие продолжения контакта, ультимативное.

Может быть, это оно выдвинуло такое условие. Чтобы, не отвлекаясь, препарировать Сене голову. А может, это он сам успел сформулировать хоть какой-то запрет, пытаясь ослабить последствия эксперимента.

Потом были два дня триумфа.

«Уникальные научные сведения» лились рекой — только после я понял, что в них не было никакого смысла. В самом деле, не нужно дорогостоящих экспериментов, чтобы выяснить: Хтонь — коварная и кровожадная сущность. «Сучара», как вам любой захудалый сталкер скажет.

Но тогда я в восторге исписал за Сеней три десятка кассет. Правда, они сгорели.

…На счастье всего нашего института, аномалия не разобралась в днях недели, вернее — в их реальном значении. Теням нужны были сумерки — поэтому на прорыв Хтонь пошла вечером. Вечером пятницы.

Иначе сказать, большинство коллег спасла привычка бухать в пятницу, не задерживаясь в лабораториях. На суде я так говорить не стал. Но уверен в этом.

Двадцать семь погибших, включая охранников, сторожей, техничек… ну и Сеню.

Но могло быть гораздо, гораздо больше.

То, что стало Сеней — оно хотело, чтобы было больше. Его целью был весь Белозерск.

Зрелище заливающих институт теней — скользящих, ползущих, клубящихся, мечущихся, наполняющих лаборатории, коридоры, дорожки меж корпусов, втекающих черной жижей в белые клумбы с бархатцами — это зрелище я… запомнил. Обесточенные строения, крики людей и сотканные из мрака языки Хтони, что хочет вырваться за барьер.

Барьер, который и Сеня когда-то помогал ставить — выдержал. Разумеется, магия Света была там одним из несущих контуров — его налаживать помогал сам Исидор Долгоруков, а это легенда.

Но выдержал он только чудом, при всем уважении к легенде.

Суд принял во внимание грамотные, самоотверженные, эффективные действия ведущего научного сотрудника Макара Ильича Немцова, совершенные им в условиях чрезвычайной ситуации с риском для жизни и ущербом для внешности — а также, я полагаю, принял во внимание то, что магами второй ступени не разбрасываются.

Каторгу заменили на ссылку. Кто-то, мнящий себя психологом, решил, что если Макар Ильич станет не просто ссыльным, а, например, наблюдателем за иной Хтонью на краю света и заодно освоит специальность смотрителя маяка — станет особенно ревностно относиться к новым обязанностям.

Этот человек оказался прав.

Кей не знал этого — он всё же работал в других структурах, ну а наши тогда приложили тонну усилий, чтобы замять историю, замести мусор под ковер.

Кей не знал.

Интересно, как он воспринял мои слова об убийстве. Кажется, счел, что я ляпнул дичь на эмоциях.

Только вот я не шутил.

***

А это что? Маяк стоит на пригорке — и я вижу, как по заросшей дороге в сторону моей башни чешут две фигуры.

Это… мать моя женщина! Вчерашние пацаны, снага. Чип и Кубик. Главаря банды отчего-то не видно.

Бегут, да не просто резво — драпают. Причем именно с той стороны, откуда утром снова гудело — от мыса.

Я им хоть и сказал заходить, если что, всё же не думал, что это случится так скоро. Ну, послушаем.

Добегают. От пацанов разит потом, сами аж темно-зеленые от напряжения, на рожах — паника.

— Господин смотритель! — издалека верещит Чип.

— Дядя Макар! — пыхтит Кубик.

— Стоп! — рявкаю на них я. — Ни слова. Стали. Выдохнули. Теперь Чип внятно и с начала мне рассказывает, что случилось.

Чип — посообразительнее, хоть и не местный.

Чернявый снага шмыгает носом:

— Мы… Мы пошли посмотреть, как за мысом тягу добывают. Нас заметили. Ежа схватили. Приковали наручниками к дереву. Мы убежали. Надо его выручать, господин смотритель! Помогите нам! Вы же можете!

«Вы же маг!» — звучит у него между слов. Ну да, ну да.

— Били? — спрашиваю я.

— Чо?

— Ежа — били?

— Да! Сильно! Он в отрубе! Его так и пристегнули, он в кровище весь!

Вот это — если пацаны не врут — плохо.

Я не то чтобы верю, что черные промысловики грохнут подростка — учитывая, что два свидетеля смылись, — но звучит так, будто ребята там беспредельщики. Если и вправду всерьез избили — уже плохо. Уже нельзя это так оставить.

Рыкаю от досады, гляжу на парней:

— Телефоны есть? В милицию позвонить?

— Не надо в милицию! — восклицает Кубик.

А Чип мотает башкой:

— Нету… Только у Ежа был… Отобрали!

— Надо, Кубик, надо. Здесь ждите.

Резво топаю по лестнице. Моя раскладушка — наверху, в ящике стола.

Только вот связи нет. Тут такое бывает, не то чтобы редкое явление. Закономерности не прослеживается никакой, словно от вращения Сатурна зависит, а не от местных реалий. И всегда не вовремя!

Гляжу на второй телефон. Позвонить с него можно только на один номер — так настроен. И… Представляю себе, как будет выглядеть этот диалог с Милой… Нет. Нельзя, никак нельзя.

В этот момент на экранчике раскладушки рисуется робкая точка — деление, связь. Аллилуйя.

Дозваниваюсь, излагаю факты. Голос из милицейского отделения бодрый, хоть и глухой. Кажись, услышали. Когда пытаются что-то выспросить — связь пропадает. Ну неважно, главное — сигнал принят… будем надеяться. Спешу к пацанам.

— Чо, вызвали ментов? — у Кубика в голосе одновременно и надежда, и боль, и стыд. Ну надо же!

Актер бы такую палитру не воспроизвел, честное слово! Из самой души эмоции у пацана.

— Не ментов, а милицию. Вызвал. Пойдемте, попить налью. И — едем.

Ребята ободряются.

И ободряются еще больше, когда я вывожу из пристройки «Стрижа». Хорошо, что они про электроцикл вчера не знали. Уверен, тогда полезли бы не за луком.

— Кубик в коляску, Чип — за мной, сзади.

— А можно…

— Нельзя. Едем.

По дороге парни рассказывают, как Еж попался. Кратко: трое героев подобрались слишком близко к лагерю, группа охранников зашла с тыла. Самый боевитый герой попал в плен.

— За нами тоже гнались! — вопит Чип мне в ухо. — Автоматчики! Мы в заросли ломанулись, кое-как ушли! Они стреляли по нам!

— Гоните! — ору я. — Про стрельбу!

— Нет! — в один голос клянутся парни.

…Ладно, в воздух пальнули, небось. Не идиоты ведь там.

— Автоматчики?

— Да!

— Сколько их?

…Когда подъезжаем к лагерю, байк я всё-таки оставляю подальше. И пацанов — тоже. С наказом, если что, удирать в город. Наврали, они, конечно, про этих добытчиков — послушать, так прям лютые мужики, которым закон не писан, — но береженого бог бережет.

Шагаю к ихнему лагерю пешком. Сам ведь хотел съездить и посмотреть, пообщаться. Вот и повод.

Лагерь — точно такой, как описали Чип и Кубик. Легкий, временный. Стоит несколько туристических электробусов и два десятка шатров-палаток, периметра никакого нету. Но есть кое-что другое: теперь вижу, что пацаны не ошиблись.

Лагерь расположился на неширокой полосе пляжа, и вдоль побережья глядит настоящий, мать его, пулемет. И с другой стороны, по словам парней, такая же точка. От кого они тут собрались отбиваться, от каких штурмов?

То есть понятно от каких. А также понятно, что уровень беспредела в Поронайске был мною сильно недооценен.

Неуютно. А только что делать — иду вперед.

На море — платформа: ничего особенного, такого плавучего говна здесь, на Сахалине, полно. Но на ней краны, один из них на моих глазах и впрямь опускает вниз, в волны, какого-то металлического паука. И стоит еще какая-то приспособа величиной с дачный домик: зуб даю, именно эта штука и есть источник гула. Пауки и хреновина, с которой они связаны гофрированными шлангами — самое дорогое, что вообще тут есть. Технологии не земского уровня. На углу платформы — полустертый инвентарный номер, а вот на стенке «дачного домика» — настоящий фабричный логотип: змея, скрутившаяся спиралью.

Эх, сюда бы мой первый телефон… На «раскладушке» камера не работает.

На берегу, на платформе, в воде — фигуры. Сутулые, в серых комбезах — это рабочие. По уверению пацанов, рабы. А суетливые или, наоборот, неподвижные в блеклом камуфляже — это охранники.

Пересчитать их возможным не представляется, но я и так знаю: рабочих — пара десятков, охраны — девятеро, инженерного персонала — трое. Посчитали уже за меня — за что и поплатились.

Как сказали Чип с Кубиком, этот лагерь маленький. Основная масса народу — и рабов, и охранников — живет в другом месте, в бытовках. Оттуда электробусы развозят их по участкам — бывает, с ночевкой, бывает, без, но этот рабочий день как-то не очень похож на то, что описано в Трудовом кодексе. И вот это, передо мной — как раз один из участков, прибрежный. Притом, что большинство их всё-таки на суше и даже довольно далеко от берега. Пятна Хтони расползаются от залива неравномерно.

Иду.

— Стоять, э!

Раздается треск: и правда палят почем зря, патроны не берегут. Дерганые.

Стою.

— Ведется добыча тяги, охранная зона! Гуляй отсюда!

Прощупываю пространство силой. Ага, понятно.

— Кто со мной разговаривает? — ору я. — Назови должность! Кем ведется добыча? Назови компанию!

— Гуляй, сказано.

Делаю выдох. Ору:

— Я — смотритель маяка! Маяк видели, долбоящеры? Здесь — охранная зона, только моя, а не ваша! Я при исполнении! Еще раз откроете огонь, идиоты — будете отвечать! Я иду к вам! Пускай ко мне выйдет старший, ска! Со всеми бумагами!

…А орать я умею.

Иду дальше.

Мне навстречу выдвигается делегация: парочка с автоматами, один без. А-а, у него пистолет в кобуре! Вижу.

Лица у джентльменов злые, насупленные. Характерные такие лица! С автоматами — снага, тоже чернявые, как и Чип. А посредине который, с пистолетиком — тот человек. Камуфляж у бойцов — дешевка, но одинаковый. Автоматы — наши, отечественные. Самое, говорят, популярное стрелковое оружие в мире, «татаринов».

Я не то чтобы специалист, но, кажется, их бы не помешало почистить.

Да и рожи всем этим ребятам — тоже.

Пыльные.

— Я не знаю ничего про маяк-хренак! — вопит дядька с пистиком, едва мы сближаемся. — У нас тут официальное предприятие, все вопросы к руководству! Отсюда вон пошел! Я буду свое дело делать— лучше не мешай, понял? Понял меня?!

— Вы избили подростка — и удерживаете его насильно, — говорю я спокойно.

Теперь можно не орать.

— …Так? Так. Отпусти пацана — я уйду. Дальше будем разбираться официально, всё верно. Милицию я уже вызвал, если что.

Местный главный дергается; стволы его подручных в упор наставлены на меня. Не вижу, что там с предохранителями.

— Ты чо несешь, козел? Какой пацан, где? Ты его видишь? Пусть приезжает милиция, пусть ищут! С ордером только! Слышь…

На побережье почти нет деревьев — и я легко вычисляю по описанию Чипа и Кубика, к какому именно из них был пристегнут Еж. Дерево вообще такое… характерное. Ствол обшарпанный, трава вокруг вытоптана. Порют они здесь рабочих, что ли? Похоже на то.

— Пацан вон в том ящике, — говорю я. — Левый пустой, правый пустой, в среднем пацан.

Живые организмы характеризуются наличием давления. В мертвых телах оно тоже бывает, но другое. К счастью, свежих трупов тут я не нащупал. А несвежие чувствовать не умею. Тоже к счастью.

— Я не знаю, зачем ты, гений, засунул ребенка в ящик. Только лучшее, что ты можешь сделать сейчас — его выпустить. Я его заберу, и мы вместе уйдем. Он же там испечется на жаре.

Даю импульс.

Левый охранник с автоматом валится на песок. Секунду спустя — правый тоже.

— Жарко, — говорю я, шагаю вплотную к главному, хватаю за руку, чтобы не вырвал из кобуры пистолет.

Отскочить он не успевает: задыхается.

Отпускаю его на миг — чтобы смог вздохнуть — и опять всё выкачиваю. Стоп!

Тут главное — не переборщить, чтобы у человека паника не началась. Его животный испуг и растерянность мне нужны, паника — точно нет.

— Удар хватил мужиков. Давление подскочило. Я сейчас уйду — окажешь им первую помощь. Оклемаются, не бойся, — толкаю его к ящику: — Пошел! Остальным скажи — без глупостей! Если жить хочешь.

Дядька хрипит несвязные приказы, машет рукой своим: не приближайтесь, мол, и не стреляйте. А протоколов реагирования тут нет: оставшиеся охранники растерянно слушают главного. Им не очень-то и понятно, что происходит. Ну и хорошо. Терпеть не могу по разумным работать: чем меньше этого — тем лучше.

В ящике и впрямь Еж — в полубессознательном. Избитый.

Чувство некоторой вины по отношению к тем двоим, которых я прижал, сразу исчезает. Наоборот, хочется их командиру еще и глаз лопнуть.

Но нельзя.

Нельзя так. Спасение парня — это одно, а судить и наказывать — не мне.

Достаю пацана из ящика.

— Браслеты с него снимай, ска!

Местный главный, задыхаясь, отпирает наручники на запястьях подростка. Еще и вон как затянули, твари.

Рядом внезапно оказывается Чип. Не послушал меня, засранец! Не усидел в безопасном месте.

Суетится, подставляет другу узкое плечо.

— Господин Макар! — бормочет он одновременно с этим, — господин Макар!

— Ну?

— Мы освободим рабов?

…Чего?! Хренасе, команда Спартака! Нам бы вот этого вытащить без кровопролития… и без лишних кровоизлияний. Я всё-таки по площадям не могу фигачить, мне сосредотачиваться нужно. А тут еще несколько вооруженных бойцов осталось.

И всё-таки… если? Оцениваю диспозицию. Охранники с автоматами смотрят на нас недоуменно, сбившись в кучу и переговариваясь.

На их глазах двое без видимых причин брякнулись на песок, а командир вроде как в порядке, но приказывает стоять на месте, а сам — освободил пленника… Брать на себя ответственность и, допустим, стрелять по мне никто из этих снага не хочет. Как и приближаться к нам, нарушая формальный приказ и подвергаясь непонятной опасности.

Зато трое охранников сообразили удерживать под прицелом рабов: которые, впрочем, тоже не делаю ничего, а просто стоят и смотрят на нас как бараны. Замечаю, что у каждого на запястье хитрый браслет — знаю такие, просто так они не снимаются.

Никого мы тут не освободим.

Не моя война.

— Нет.

— Почему? — хрипло бормочет Еж, приходя в себя. — Почему нет?

Посмотри-ка, воитель-освободитель! Только что из ящика достали, а туда же…

— По кочану. Чип, уводи его! Давай-давай!

Взгляд подростка мечется по тупым лицам рабов, стоящих на платформе и в воде. Он точно кого-то ищет — и не находит.

— Кому говорю! Пошли!

— У него еще телефон мой! — бурлит Еж. — Вон из кармана торчит! Я фоток этой платформы наделал!

Вздохнув, Чип наконец тащит Ежа прочь с пляжа. Тот неуверенно топает по песку, держась за друга.

— Теперь послушай меня, — говорю я негромко дядьке с пистолетом, продолжая контролить его дыхание, чтобы не совершал лишних телодвижений и не болтал, например, что «мы до твоего маяка доберемся».

Лишнее это.

— Я сейчас просто уйду. Тебя сразу попустит. Но. Сейчас дам воздуха, еще раз скажи своим, чтобы по мне не стреляли и стояли на месте. Понял? Кивни.

Кивает.

— Не стрелять по эт-тому! — орет фальцетом. — Стоять… на месте всем!

— Молодец. Передай своему руководству вот что. На маяке живет маг, этот маг говорит — в заливе добывать тягу нельзя. Полезете — пожалеете. Пока делаю вам предупреждение… Кивни.

Таращит на меня красные глаза — лишь бы не вырубился прямо сейчас, раньше времени. Кивок.

— Прекрасно. А теперь сам лезь в ящик. Да не высовывайся, если хочешь, чтобы голова осталась цела. Я предупредил.

Лезет — вернее, падает в ящик. Вешаю на дужки замок — а то еще не послушает меня.

Чипа с Ежиком уже не видно, отлично.

— Я ухожу, — кричу теперь остальным бандосам. — К бочкам и ящику не подходить, если жить охота! Считайте, там бомба. Минуту всем стоять на своих местах!

И иду прочь — стараясь, чтобы это выглядело непринужденно.

Если кто-то из них сейчас будет достаточно сообразителен или, наоборот, глуп, чтобы шмальнуть мне в спину, — история на этом и завершится.

Но никто не стреляет.

Отойдя на нужное расстояние, дотягиваюсь до тяги.

Она стоит в бочках рядом с ящиками: две полные бочки, одна на треть. В нише между камнями, в тенечке.

Сырая тяга — суперпротивная вещь для магического воздействия. Она не совсем… нормальная. Вот, например, чтобы взорвать горсть тяги, мне нужно усилий примерно столько же, как для взрыва полторашки. А тут — полбочки. По ощущениям кажется, что давление там ого-го: ягоды тяги плотные и тугие. Вот только энергия взрыва уходит черт знает куда — словно в параллельный мир. Зато — громко.

И — как бы сказать — нутром ощущаемо всеми. Тянет.

Ну… н-нате!

Бочка грохочет у меня за спиной, все орут.

Бросаю последний взгляд: кажется, пострадавших нет, что и требовалось доказать. Закрытый ящик, куда я засунул местного командира, отнесло на два метра и повалило; охранники и рабы — кто присел, кто попадал. Рабы вообще были далеко. А лучше всего тем двоим, которые уже лежали: они просто ничего не заметили.

Тягу, которая была в других бочках и ящиках, разбросало повсюду. Ну ничего, соберут.

Если бы я тут освобождение рабов устроил… боюсь, меня бы сожгли вместе с маяком. Но и просто так уходить нельзя было — без демонстрации силы. А теперь — потеряв некоторое количество тяги, может, эти хапуги и впрямь сочтут, что овчинка выделки не стоит. Не полезут в залив, ограничатся очагами на суше.

Хотя, блин, что-то подсказывает, вряд ли.

Усаживаем Ежа в коляску.

— Кубик в седло за мной, — командую, — довезем Ежа, потом на байке вернешься за Чипом.

— А можно, наоборот, я за Кубиком вернусь?! — тут же канючит Чип.

— Нельзя. Это тебе штраф: ты моей команды не послушался.

— Но ведь…

— Цыц! Еж, садись. Чип, вон там жди, в кустах.

Едем.

Кстати, скоро же Брунь появится с новостями.

Я ему свои тоже расскажу. Охренеет контрабас.

Ну и потом надо решать — что делать?

Глава 6. Соль. Злачные места

Васильевск переливается и сияет, словно сплошное фаер-шоу. Я ожидала, что город каторжан окажется угрюмым, приземистым и мрачным, но тут царят неоновое безумие, цветные фонарики и рок-н-ролл. Многие вывески — разномастными иероглифами, половина населения — азиаты. Прохожие обмениваются экспрессивными репликами, щедро разбавленными китайским матом. В воздухе — пряный коктейль из жареного чеснока, дешевого парфюма и вольного ветра с моря, оно тут называется Татарский залив. И повсюду украшенные лампочками передвижные ларьки с едой.

— Хочешь чего-нибудь? — спрашивает Дайсон.

— Да, всего хочу!

Целый день ехали сюда по легендарным Сахалинским дорогам, с утра не жрамши.

— Сейчас устроим.

Дайсон говорит что-то по-китайски ближайшему торговцу, и через минуту у меня в обеих руках оказывается по вееру бамбуковых палочек с насаженными на них кусочками рыбы, мяса, овощей, креветок, крохотных осьминогов и каких-то вовсе неопознаваемых лакомств. Здесь больше, чем я могу съесть — но как же хочется перепробовать все!

Разумеется, Дайсон гостеприимно предложил экскурсию по городу обоим командирам ополчения, однако Коста остался в гостинице — сказал, что ему нужно поработать с документами. Не знала раньше, что война — это не только задорное «ура, в атаку!», но и чертова прорва документов. Однако на один вечер можно же взять перерыв…

Дайсон уже достал где-то пару кружек пива… откуда он знает, что я люблю горькое?

Я, впрочем, тоже слегка навела о нем справки. Недавно как бы невзначай вызнала, что у Дайсона нет ни жены, ни подруги. Ну так просто, на всякий случай, чтобы ориентироваться в ситуации…

Глаза Дайсона смеются:

— Хочешь посмотреть наши злачные места?

— Конечно, хочу!

Сворачиваем в переулок. Из каждого заведения доносится своя умца-умца. От неона рябит в глазах. В воздухе густой дым… Моргот, чего они тут только не курят!

Дайсон открывает неприметную дверь без вывески. Инстинктивно ожидаю, что помещение окажется таким же тесным, как переулок — но мы попадаем в здоровенный ангар. По краям — ряды трибун, то есть это что-то вроде арены. Но сегодня здесь не дерутся — танцуют. Играет живая музыка — здоровенный урук сейчас, наверное, разорвет кожу барабана, а молодой безбородый кхазад самозабвенно наяривает на скрипке, выводя мелодию всем телом.

На трибунах и на танцполе — десятки разумных причудливого вида. Шляпы, гоглы, татуировки, дреды самой безумной конфигурации… И непременные полоски грима на лицах — наверное, маркировка разных банд; из-за нее так с первого взгляда и не определишь, кто к какой расе относится.

— Потанцуем? — спрашивает Дайсон.

Хм, не знаю… Лапать друг друга под музыку — как-то оно пошловато. Но мелодия быстрая, Дайсон собран, как пружина, он постукивает по ладони, улавливая ритм… Рискну.

Его пальцы едва касаются моих — легкий, почти невесомый контакт, будто он проверяет, не отдерну ли я руку. Четыре такта базовым шагом, на дистанции — приноравливаемся друг к другу. Дайсон двигается плавно, хищно, ритмично. Легким движением он отправляет меня в свободное вращение, и я ведусь. Он ловит меня под поясницу, спиной к себе. Откидываюсь, отдаю ему вес. Он тут же использует это, перебрасывая меня через бедро. Земля уходит из-под ног, но я не паникую — знаю, что он не отпустит. Его пальцы впиваются в джинсы у пояса, резко останавливая мое падение в сантиметре от пола. Зависаю вниз головой, чувствуя, как волосы рассыпаются по плитке, а его колено твердо упирается мне между лопаток. Он быстро кружит меня, а потом медленно тянет вверх, заставляя прочувствовать каждый мускул его рук, и когда наши лица снова оказываются на одном уровне, в его глазах немой вопрос: "Еще?"

Отвечаю резким движением — отталкиваюсь от плеча Дайсона, делая кувырок назад через его согнутую руку. Приземляюсь в полуметре, сразу попадая в новый вихрь. Рука мужчины ложится мне на талию — словно была там всегда. Вращения, перекаты, поддержки… Дайсон поднимает меня на вытянутых руках — выгибаюсь, помогая ему сохранять баланс. Соскальзываю к нему на бедро, отклоняясь назад, а он поддерживает меня за спину и бешено вращается вокруг своей оси. А Дайсону можно доверять! Сейчас, в этом танце — дальше я не заглядываю.

Музыка замедляется, и мы тоже. Последнее движение простое и чувственное: я прижата спиной к груди партнера, его руки скользят вдоль моих, пальцы сплетаются — мы дышим в унисон, когда он медленно ведет наши соединенные ладони вверх, вытягивая мое тело в тугую струну. Его губы в миллиметрах от моей шеи.

Зал взрывается аплодисментами — оказывается, мы были центром шоу все это время. Музыканты откланиваются, им тоже хлопают. Врубается обычная умца-умца из динамиков — тяжеловато для снажьих ушей.

— Давай незаметно исчезнем, — предлагает Дайсон.

На улице свежо. Что дальше? Знаменитые сахалинские ветра к романтическим прогулкам у моря не располагают, а для «ко мне или к тебе?» как будто еще рановато.

— Хочешь посмотреть наш тренировочный зал?

Отчего бы и нет, зал так зал. Пробираемся через паутину переулков, держась за руки.

Примерно месяц после смерти Генриха я не чувствовала ничего, ни слезинки не проронила. Его наследство оказалось тяжким — не все легко и радостно приняли двадцатилетнюю соплячку, будь она хоть трижды спасительницей города, в роли мафиозного босса. Пришлось изрядно пожестить — после подвала это оказалось не так уж сложно, достаточно было дать тени чуть больше воли. И только когда все слегка устаканилось, я неожиданно для себя осознала, что жизни, которую я могла бы прожить с Генрихом, никогда не будет — и смогла прорыдаться вволю. С тех пор я живу с ощущением, что лучшее из возможного потеряно навсегда.

И все-таки… Останься Генрих жив — этого танца не было бы, не могло бы быть. Жизнь — такая штука, в ней никогда нельзя иметь все. Чтобы одни двери открылись, другие должны закрыться…

Тренажерка заперта. Дайсон использует один из ключей с массивной связки — такой и драться можно, если прижмет. Ассортимент тренажеров впечатляющий — от самых простых баттерфляев до навороченных, куда не сразу и поймешь, как забираться-то… Многие промаркированы символическим изображением человека, гнома или орка и только некоторые — сразу двумя или тремя.

Второе помещение — гулкий спортзал. Баскетбольные кольца, футбольные ворота, разметка для разных игр. На пол брошено несколько матов. Пора, наверно, и мне что-нибудь предложить…

— Хочешь размяться? Борцовский спарринг или вольный?

— Вольный, если не боишься.

— Х-ха! Тебе меня в партер не перевести!

— Посмотрим…

Скидываем ботинки и куртки. Дайсон хватается было за пуговицы рубашки, но в последний момент передумывает и остается в ней. Правильно — лучше сохранить пространство для маневра… Это я не про спарринг.

Он улыбается мне вполоборота, глаза блестят — сейчас кинется. И действительно: резкий шаг вперёд, быстрый прямой удар в мою защиту. Я отбиваю предплечьем, но успеваю почувствовать его силу — ровно столько, чтобы коснуться, но не причинить боль.

— Не засыпай, — смеётся он.

Ловлю его запястье, пытаюсь развернуть в захват. Но он выкручивается, скользит, как ртуть, и вдруг его ладонь касается моего бока — не удар, а почти поглаживание, но по правилам это точка. Я фыркаю:

— Читер!

— Стратег, — поправляет он и тут же ловит мой низкий кик, притягивает меня к себе.

На мгновение я теряю равновесие, чувствую его дыхание на шее. Грех упустить момент — резко толкаю Дайсона в грудь, он отступает на шаг, но не падает.

— Хорошо! — в его взгляде читается азарт.

Мы кружим, как в танце. Я бью коленом, он уходит, скользя вдоль моего бедра. Его рука касается моей спины — будто поддерживает. Давлю рефлекторный порыв укрыться в тени — было бы неспортивно. Цепляюсь за плечо Дайсона, пытаюсь перевести в партер, но он сопротивляется, и мы оба валимся на маты, смеясь.

Он сверху, но я тут же ускользаю, перекатываюсь, ловлю его ногу в замок. Он хмыкает, но не вырывается — просто смотрит на меня.

— Сдаешься? — дразню я, чуть ослабляя хватку.

— Никогда, — шепчет он и неожиданно щекочет мне бок.

Я взвизгиваю, теряю концентрацию — и вот уже он перевернул меня, прижал к мату, перехватил оба запястья.

Смотрим друг другу в глаза и тяжело дышим — не из-за спарринга, это было даже не в четверть силы, так, смеха ради… Теперь, правда, мы уже не смеемся. Наши тела готовы… нет, не к бою. Надо только сказать «да», но не хочется разрывать невербальный контакт.

Дайсон вдруг отпускает мои руки. Плавно переворачиваемся — единым, как в танце, движением, уже безо всякой имитации борьбы. Теперь я сверху. Плотно обхватываю его бедра своими и разрываю наконец рубашку у него на груди.

Пуговицы разлетаются по всему залу.

***

— Соль, ты вообще слушаешь, что я говорю? — рявкает Коста.

С усилием отрываю взгляд от окна. Да-да, надо послушать… но голову забивает липкий сладкий туман. Трудно концентрироваться после… ночи без сна.

— Повторяю для особо внимательных, — злится Коста. — Промысловики высадились возле Погиби. Три судна с оборудованием и… рабочей силой.

— Если это те самые, то все серьезнее, чем мы думаем, — вступает Дайсон. — Мне принесла на хвосте одна птичка из управы… Они патент на добычу оформили. И… рабочие визы для персонала.

— Да ну какие, ять, рабочие визы?! — не выдерживаю. — Для какого, к Морготу, персонала? Это же рабы, их пытают, их током бьют через браслеты!

— Тем не менее каждый из них в какой-то момент подписал контракт, — говорит Коста. — Есть много способов заставить разумного подмахнуть бумажку. Самый простой и дешевый — алкоголь, в котором размешана пара таблеток… Их набирают через работные дома. Видела объявления «помощь в сложных жизненных ситуациях»?

— В Поронайске таких нет!

— Будут, если мы не выжжем эту погань. И «сложные жизненные ситуации» — тоже штука конструируемая…

Подношу пальцы к виску. Если промысловики теперь — легальные бизнесмены с оформленной по закону рабочей силой… то кто тогда мы?

Гудит телефон у меня в кармане. Юдифь Марковна… она никогда не стала бы меня беспокоить без очень серьезной причины. Бросаю «извините» и выхожу в гостиничный коридор. Принимаю звонок:

— Что случилось?

— Еж в больнице. Сломано три ребра, повреждения внутренних органов.

Черт, это совсем не похоже на их вечные подростковые драки!

— Чип и Кубик?

— Целы. Но молчат, как партизаны.

Вообще-то партизаны — это мы, а не они.

— Под домашний арест обоих! Я приеду… утром. Разберусь.

План провести еще одну ночь с Дайсоном осыпался, как одуванчик под ветром. Придется, как только Коста отпустит, на всех парусах возвращаться в город, который поливает меня проклятиями, пока я пытаюсь его спасти.

Хочу убрать телефон в карман, но цепляюсь взглядом за всплывшее сообщение с незнакомого номера. Текста нет, только пяток смазанных фотографий: берег моря, палатки, моторки, нагромождение ящиков… и два пулемета. Ну и что это, где это? Ага, тут на задний план попал размытый силуэт маяка. Я там не была, но сразу узнаю его — он на каждой второй открытке в лавках для туристов. Наш это маяк, Поронайский… километрах в двадцати от города. Там еще рядом морская аномалия, в честь нее, собственно, и маяк.

Кто это хозяйничает прямо у меня под боком? Не бином Ньютона — вот автоматчики, а вот снага в характерных таких позах — понурые плечи, опущенные головы… у двоих на запястьях ясно видны браслеты. Ять, как это я проморгала промысел прямо у себя под носом? Лагерь небольшой, без укреплений — нашим поронайским ополчением за пару часов снесем. Завтра же.

Приходит новая фотография — такая нерезкая, что не сразу разбираю, что на ней. Похоже на бочку… да, вот они на других снимках, сложены пирамидкой. На облупившейся поверхности — что-то вроде эмблемы… свернувшаяся в клубок змея, обведенная кругом.

— Надеюсь, это было что-то по-настоящему срочное? — в голосе Косты столько яда, что хватило бы на снабжение небольшого фармкомбината.

— Да. Промысловики под Поронайском. Разберусь своими силами, завтра.

— Тогда продолжим…

— Подожди. Взгляни на это.

Протягиваю Косте телефон. Раз фотографию эмблемы прислали отдельно, наверно, она что-то да значит.

— «Панацея», — говорит Коста.

Глаза командира опасно сужаются — Коста вообще-то кореец, но сейчас выглядит настоящим японцем, да еще в этой своей самурайской повязке. Ладонь непроизвольно сжимается в кулак. Дайсон сквозь зубы выдает отборную смесь русского и китайского мата. Обычно он при мне базар фильтрует…

Глупо хлопаю глазами. Вот я уже год на Тверди, но все равно время от времени бывает такое — все слету что-то понимают, а я ни в зуб ногой.

— Сы дин лэ! — кипятится Дайсон. — «Панацея»... Би шэн! Если еще и сам Сугроб пожалует… Во цзао.

Ладно, все свои. Блесну незамутненностью!

— Да что такое этот «Сугроб»?

— Сугроб — кто, а не что, — цедит Коста. — Хотя, в каком-то смысле, конечно, «что». Аркадий Тимурович Волдырев, председатель правления корпорации «Панацея».

— Этот Сугроб — какой-нибудь могучий маг?

— Если бы… — хмурится Коста. — Простец, как и мы… с Дайсоном. Но пара десятков магов готовы Сугробу ковриком под ноги лечь по щелчку пальцев. Потому что у всякого мага есть уязвимости, надо только знать, куда стрелять... А Сугроб — тот, кто сам знает уязвимости всех. И магов, и простецов, и всякого быдла вроде нас, и первых лиц Государства. У него абсолютная память… и сверхъестественный талант к работе с информацией. Нет, не магический… но сверхъестественный.

— Ну ладно… — неловко мне, что я так переполошила этих суровых мужчин. — Может, это просто бочка с эмблемой…

— Будем следить, — кивает Коста. — План простой: базовый лагерь пока не трогаем. Тяга у Погиби раскидана по карманам — так что промысловикам придется быть мобильными. Что же, мы окажется еще мобильнее. Быстрота, скрытность, жёсткость — налетели, накрыли, забрали рабов, испарились.

— Это все мы можем, — Дайсон задумчиво смотрит в окно. — А долгосрочная-то стратегия какая? Если эти промысловики в самом деле аффилированы с «Панацеей», значит, она уже вкладывает средства в разработки. А ни одна корпорация никогда не уйдет от своих денег… Это все равно что для матери ребенка бросить.

— Проблемы будем решать по мере их поступления, — завершает Коста. — Война план покажет.

В коридоре ждут мои сопровождающие. Командую водителю:

— Через четверть часа выезжаем.

— Надеялся, ты останешься хотя бы до утра, бао бэй… — тихо говорит Дайсон. — Я так много тебе еще в городе не показал.

— Если честно, все, что я хочу, хм, посмотреть, вполне способно разместиться в одной комнате… да хоть в чулане! Но дома, как обычно, велосипед в аду и все в аду… надо ехать.

Дайсон чуть склоняет голову и улыбается краешком рта. Забавно, что в первые месяцы в этом мире я не понимала, насколько мы, снага, можем быть красивы — потому моим первым и до вчера единственным любовником был человек. Теперь я вижу и чувствую иначе. Эта хищная, звериная грация, чистые и резкие черты, меняющие цвет радужки… Глаза Дайсона вчера казались почти черными, а сейчас — карие с золотистыми искорками.

— А знаешь… Мне ведь все равно надо зайти в номер за сумкой, — гоню от себя мысль, что могла бы и охранника отправить. — Ненадолго…

Недолго тоже может быть хорошо, и хорошо весьма.

***

— Второпях снимались, и бздели шибко, — сообщает Шмыга, пристально внюхиваясь в окружающую действительность. — До сих пор, ска, тревогой ихней разит… Ночью уходили, не позже. Люди и снага. Мужики, баб две-три разве что… Десятка четыре, много пять. У части… пот нездоровый, нах, как у богодулов… нет, как у наркошей конченных. А тяги тут было хоть жопой жуй, даже с земли ее не собирали, когда просыпалась… вот там, ять, под песком, литра два разбросано.

Киваю. У всех снага острое обоняние, но такие уникумы, как Шмыга, могут буквально восстанавливать по запахам события полусуточной давности. Подозреваю, это что-то вроде нашей слабенькой интуитивной снажьей магии.

Впрочем, и без Шмыги с его сверхчутьем ясно, что собирались промысловики по принципу «хватай мешки, вокзал отходит». Среди мусора в беспорядке валяются обломки оборудования и ящики — не только пустые. Что же так напугало рабовладельцев? Вряд ли Еж, Чип и Кубик — эти разве что воспитательниц пугают своими неизменно грязными пятками. Хотелось бы верить, что именно приближение нашего маленького, но гордого ополчения вселило в неприятеля животный ужас — но снялись они примерно в тот момент, когда я о них вообще узнала.

Сразу по возвращении в Поронайск я устроила несвятой троице самый суровый допрос. Оказалось, эти гении вопреки всем запретам вели-таки собственную партизанскую, ска, деятельность. В результате, как и следовало ожидать, одного из них едва не грохнули. И тут каким-то образом вмешался смотритель маяка… дальше троица в показаниях путалась, ну да и время поджимало.

О смотрителе маяка я наскоро навела справки по телефону, пока мы сюда ехали. Маг второй категории, сосланный на Сахалин за преступление, для нашей районной милиции засекреченное. Должно быть, какая-то редкостная мерзость — Государство великими волшебниками не разбрасывается, уважаемым врот сверхлюдям позволено если не все, то почти все. Раз уж мы здесь, надо нанести визит этому, как его, Немцову. Совсем в открытую не бычить, но донести доходчиво: пусть держится подальше от моих пацанов. И в разборки с промысловиками господину магу нечего лезть — только спугнул наших клиентов, и рабов они увезли с собой… ищи теперь ветра в поле. Поставили тебя смотреть за маяком — вот и смотри, ска, за маяком.

Обращаюсь к одному из своих командиров:

— Эй, Сварка, переставьте-ка машины во-он туда, вдоль дороги. Чтоб не на территории маяка были, но из окон просматривались. И сами постойте рядом, покурите, природой полюбуйтесь. Без резких движений. Автоматы дулами вниз, но наготове.

Сварка получил погоняло за роскошный дугообразный шрам во всю рожу.

— Ты одна к этому, врот, магу потащишься? — хмурится Сварка. — Возьми хоть пару пацанов, нах!

— Магу что пара пацанов, что пара десятков — на один зуб. Буду работать своим сногсшибательным обаянием.

Может, одеться? А то я же драться ехала, как обычно, в легендарном бронелифчике… Нет, много чести. Чем более неизгладимое впечатление я произведу, тем лучше.

Отделяюсь от ребят и иду к двери некрашеного домика. Поколебавшись секунду, все-таки стучу — хотя хочется, конечно, красиво зайти с ноги, но надо проявить, ска, дипломатичность.

Хозяин открывает сразу — явно давно за нами наблюдает. Страхом от него пахнет, но слабо… тревогой — да, но не страхом. А монтировка на расстоянии вытянутой руки совершенно случайно к стене приставлена, ага, конечно…

Обаятельно улыбаюсь:

— Соль, силы самообороны. Позволите войти, Макар Ильич?

Дядька невнятный какой-то, от великого волшебника ожидаешь чего-то поинтереснее. Покойная Альбина на что была тварь конченая — а все же эффектная женщина. А этот — ни рыба ни мясо. Невысокий для человека, смурной, в бороде какие-то крошки, сапоги резиновые, телогрейка… А то, что я с первого взгляда приняла за вертикальные морщины на щеках — шрамы, на самом-то деле. Хорошо залеченные и отшлифованные, но видно — раны были глубокими. Бывалый дядька.

— Самооборона, значит… — маг оглядывает машины, возле которых парни старательно принимают расслабленные позы, а потом переводит взгляд на меня. Нехороший взгляд, давящий. — Соль, значит. Что же… проходите, раз пришли.

За дверью кухонька, довольно запущенная — потолок закопченный, с плиты свисают гроздья жира. Бабу бы тебе, Макар Ильич… А, не моя печаль. Сейчас надо грамотно себя поставить — без лишней рисовки показать, кто тут авторитет и сила. Не люблю эти ранговые игрища, но ноблес, как говорится, оближ, то есть пришлось пообвыкнуться.

Высматриваю на подоконнике местечко между ржавыми кастрюлями и запрыгиваю туда. Теперь мои глаза выше, чем глаза хозяина — хотя он стоит, скрестив руки на груди, и цедит:

— Я не приглашал вас сесть!

— Да, я заметила, что вы дурно воспитаны, — закидываю ногу на ногу, щедро демонстрируя полузажившие царапины от колючки. — Но не расстраивайтесь, мне как-то, знаете ли, наплевать. У меня к вам всего две просьбы. Настоятельные. Выполняйте их — и больше силы самообороны вас не побеспокоят.

— Я весь внимание, — Макар всем своим видом излучает сарказм.

— Во-первых, я вам продиктую номер телефона. Если заметите любую активность промысловиков — звоните и сообщайте. И больше ничего не предпринимайте. Ничего, вы меня поняли? Оставьте эти дела силам самообороны.

— А каков, позвольте поинтересоваться, официальный статус ваших сил… как вы это называете... самообороны?

Обворожительно улыбаюсь:

— Видите ли, Макар Ильич, мы на Сахалине. Здесь у всего есть некоторая своя специфика. И если вы в ней не разбираетесь, то не стоит вмешиваться в дела, которые вас не касаются. Я же не спрашиваю, за что вас сюда упекли. Таков Сахалинский этикет. Не хочу показаться невежливой, но мне, в целом, плевать. Пока вы не лезете к моим подопечным. К детям. Это второе мое условие.

— Я? Я к ним лезу? — впервые Макар выдает нечто похожее на удивление, вообще на искреннюю эмоцию. — Но даже если б и так… Это заброшенные, одичавшие, голодные дети. Быть может, им нужно, чтобы кто-то ими занялся? Потому что вы с их воспитанием явно не справляетесь.

— Да пошел ты! Что ты в этом можешь понимать?! — план оставаться отстраненной и сдержанной полетел к Морготу. — Что ты, ска, можешь понимать в снага-хай и их воспитании? Думаешь, заманил к себе подростков — я даже не знаю, с какой целью! — накормил лежалыми бутербродами и уже имеешь право меня судить?! Что ты знаешь о том, от чего я каждый Морготов день защищаю этих детей, других, всех детей города?

Вдруг понимаю, что я уже не сижу на подоконнике, а стою к хозяину почти вплотную и брызгаю слюной ему в лицо. Да, если что-то и способно превратить любую женщину в фурию, так это обвинение в том, что она — плохая мать. Хотя я даже никогда не претендовала на эту роль…

— Но ведь вы не защищаете их, Соль, — негромко говорит Макар. — Одного из ваших подопечных вчера едва не убили. Если бы я не вмешался…

— Это была случайность! Такого не будет, я больше не позволю! Поэтому не смей, слышишь меня, не смей больше вмешиваться! Я знаю вашу паскудную мажью породу, знаю, для чего вы используете мой народ! Если ты снова начнешь тереться вокруг моих ребят… тогда мне станет насрать, второй ты категории маг или сто двадцать второй! Сотру в атомный пепел! Размажу по округе — хоронить будут ведрами! Сделаю из тебя пример — но изучать его будут только патологоанатомы!

Макар смотрит на меня со странным каким-то выражением… не могу разобрать. Не страх, не ненависть, даже не презрение… Сожаление, вот что это.

Моргот их разберет, этих магов. Хуже эльфов. Что там в его лохматом котелке варится?

— Вы просите меня не вмешиваться, — говорит вдруг Макар так спокойно, словно я не костерила его сейчас на чем свет стоит. — Но разумно ли это, Соль? Вы ведь представляете себе, на что способен маг второй ступени. На роль воспитателя ваших подопечных я не претендую. Но борьба с промысловиками… в этом я могу и хочу оказать содействие.

— Да с хрена ли? Твое какое дело?

Макар касается пальцами края губы — врет, похоже:

— Во-первых, я, как и вы, нахожу торговлю разумными неэтичной. Но главное — то, что промысловики вытворяют с аномалиями… Поймите, Соль, я же изучаю Хтонь как эколог, я представляю себе последствия... Отраженные выбросы… это сложно объяснить… это когда из Хтони поднимается не тьма, а повторенный свет, искажённый — будто мир отражается в кривом зеркале. И… реальность замещается отражением.

Коротко трясу головой. Было же что-то такое… Гладь, отразившая Мясопродукта моего Андрюху с оружием в руках — именно тем, из которого он потом стрелял в меня. Это было предсказание — или… замещение?

Как-то все сложно. Беру себя в руки:

— Так что же получается, Макар Ильич, вы хотите примкнуть к силам самообороны?

— Да. То есть нет, не так чтобы примкнуть… Но содействие оказать готов. Разово. А там… посмотрим.

Нутром чую — врет как дышит… Но магами второй ступени не разбрасываются. Этому Макару, конечно, доверять нельзя. Но после того, что произошло полгода назад, я отказалась от самой концепции доверия. Я — не центр ничьей жизни; у разумных всегда есть собственные интересы — верно или неверно понятые. Где-то они могут совпадать с моими, а где-то — нет. Жизнь, зараза, динамическая такая система. Считать, что другие строят свои стратегии, исходя из чувств к такой охренительной мне — верны мне или предают меня — глупо, смешно и контрпродуктивно.

Этот Макар мутный и стремный — ну а кто сейчас принц на белом коне? Из него, наверное, можно извлечь пользу для дела. А что еще нужно?

— Я вас услышала. Обсужу ваше предложение с командованием сил самообороны.

Глава 7. Макар. И пары танцуют фокстрот

Пожилой почтальон Викентьич — одна из немногих фигур в последние дни, чье появление предсказуемо. Наш местный гермес катается на стареньком велосипеде «Амур», имеет мохнатые брови и стильный кожаный ранец, на который он сверху надевает пакет — для пущей сохранности корреспонденции.

Мне Викентьич притаскивает сразу несколько номеров «Поронайского рабочего» — за полторы недели — и, внезапно, толстый белый конверт, запечатанный сургучом.

— Танцуй, Макар Ильич.

Танцевать я не стал — а конверт, может, не стал бы и распечатывать. Раньше. У меня вон на полке целая стопка таких, накопились.

Но теперь может оказаться очень кстати.

Внутри — открытка, каждый раз в новом стиле.

«Ваше благородие, г-н Немцов!

Его светлость князь Игорь Константинович Сахалинский любезнейше приглашает вас...»

Спам-рассылка по одаренным. Нельзя князю без публичных мероприятий — вот пиар-отдел и занимается. А Викентьичу — приглашения доставляй.

Верчу открытку в руках. Может быть?..

Когда на маяк заявилась Соль, разговор у нас не заладился. Но я уцепился за шанс оказаться однажды в ее отряде.

По двум причинам. Во-первых, в боевой обстановке гибель девушки не вызовет подозрений. Вообще-то смерть от скачка внутричерепного давления — дело минутное и даже обычное, но только не в присутствии мага. Тут даже снага догадаются, что надо снимать эфирный след. А война все спишет. Да, это чудовищное решение. Но, вероятно, к нему придется прибегнуть.

А во-вторых… Если добытчики тяги продолжат испытывать терпение сущности, спящей в заливе Терпения — это тоже может привести к большим бедам. Надо бить в набат! А тут меня приглашают подняться на самую высокую колокольню.

А если не сложится с набатом, может, придется действовать другими методами. Например, в ополчении. Магу везде найдется работа.

Но… блин.

Как говорится, тут вам не там. На киберизвозчике я до дворца князя не доберусь. И вообще просто так никуда я отсюда не доберусь. Хотя, в теории, успеваю. До Южно-Сахалинска из Поронайска — несколько часов на поезде.

Только нужно отыскать сменщика. Такого уровня приглашение дает мне право. Так сказать, в тени опального князя — ссыльному магу поблажка.

Перечитываю приглашение еще раз. «Презентация социальных проектов корпорации “Панацея”».

Стоп.

Достаю фотографию, присланную Ежом, сравниваю. Логотип на техномагическом оборудовании браконьеров (змея вот эта!) и эмблема на приглашении — одинаковые.

Ага. Вот и разрешена загадка, откуда у группки бандитов столь дорогостоящие машины. Эта фотка — свидетельство прямой связи между черными промысловиками и людьми, которые завтра будут мило улыбаться на официальном приеме. Вот кто за ними стоит. Некая «Панацея», чьей бы она ни была.

Как удачно, что на мероприятии, где «Панацея» станет себя хвалить (в буклете, который вложен в конверт, длинный список фуфлыжных «социальных проектов») будет тот человек, которому я смогу показать это фото. Напрямую.

Великий князь Сахалинский — двоюродный племянник самого Иоанна Иоанновича, пусть и в опале. Влиятельнее на Кочке нет никого. Полагаю, что свежая фотография, уличающая героев вечера в связях с рабовладельцами-браконьерами, будет ему… интересна. Может, и вопросики сразу задаст представителям этой «Панацеи». Мне того и надо.

Ну а если — не исключаю! — окажется, что князь в курсе происходящего и закрывает глаза… что ж, это тоже результат. Но мне вообразить подобное сложно. Представитель династии — и такие вот теневые мутки на краю света? Его интерес — в столицу вернуться, а не тут барыг крышевать.

Встаю, иду наверх — к радиостанции. Нужно найти сменщика на двое суток. Ну и перевозчика!

Сменщик находится к вечеру. Мичман Скворцов, служит на береговой станции в Корсакове. Договариваемся, что появится завтра утром.

А я открываю шкаф и сомнением гляжу на мундир. Ну, точнее, на куль, в который тот упакован. Да, это «Поронайский рабочий». Вот и пригодился.

Когда я тащу куль наружу, всё шуршит, пыль сыплется, прищепки отваливаются, желтые газетные листы с шелестом падают на пол, открывая синее сукно с золотыми нитями. Ну а что, под газеткой почти что не запылился. Да и сесть должен не хуже, чем раньше — не потолстел я в ссылке, наоборот.

Облачаюсь. Кот смотрит на меня с изумлением. Верно, Лютик, чисто формально я «благородие», хоть и штафирка. Институт непростой… был.

Мундир большинству мужиков к лицу, и я не исключение. Только вот привык я уже… к фуфайке. Натягивая атласные перчатки, что нашлись в кармане, на изрядно загрубевшие руки, чувствую себя странно. Впрочем, и раньше я их надевал не часто. Чаще белый халат.

Ладно, это всё лирика. Стягиваю мундир. Как же везти-то его? Не в газетке же на прищепках? Во, из полиэтилена можно смастрячить портплед. Плюс изолента!

В черном полиэтилене, из которого торчит дужка вешалки, мундир выглядит еще более монструозно. Ну, довезу как-нибудь. Всё, пора делом заняться.

Утром появляется Скворцов — точен, молодец.

Знакомимся, проверяю его бумаги. Парень молодой, но в оборудовании разбирается, а главное — есть допуск к работе с магическими датчиками.

— Ничего сложного, — объясняю ему у Жабы. — Стрелка в зеленом — всё норм. Желтый — поднять флажок, переключить световой сигнал, записать в журнал, передать по радио береговой охране. Красный — то же самое, плюс немедленно сигнал тревоги всем службам. Понял?

— А самому что делать тогда? — спрашивает Скворцов, разглядывая бронзовый корпус с завитушками. — Если красный?

— Эвакуироваться отсюда, мичман. Быстро и далеко. Но только после сигнала. Пошли, инструктаж подпишешь и всё остальное. А потом, это самое… покажу как в тепличке огурцы поливать. Тоже важно.

***

В Поронайск с маяка добираюсь на катере Бруня. Тот ворчит, но везет. А куда он денется?

— Што, Макар Ильич, на бал собрались? — язвит он, оглядывая мои свитер и куртку, а потом портплед. — А багаж как у дачника, изолентой скрученный.

— На прием у князя. Слышь, не кури на меня, рожа! Сам знаешь: терпеть не могу.

— Дык куды мне, Макар Ильич? Ветер! А князья эти… Только деньги наши тратить умеют — на хрень всякую. Нет бы дороги, допустим, на Кочке отремонтировать…

Дивлюсь, как это контрабас Брунь стал контролером расходования налогов. Не популярен в народе опальный князь.

— А Государя, я смотрю, уважаешь? — киваю я на наклейку на приборной доске.

— Это другое!!! Иоанн Иоаннович за всю страну радеет — помощники только у него кретины…

Катер тарахтит между островками, мимо рыбацких сетей и буйков. Воздух пахнет водорослями и соляркой. За кормой маяк, впереди — поронайский порт с кранами и складами.

В Поронайске сажусь в плацкарт, хотя как бы надо в купе. Просто не хочется тратиться на ерунду. Всё равно мундир замотан в полиэтилен — а без него я самый что ни на есть плацкартный пассажир.

Еду еще два часа мимо дачных поселков и мелких платформ. С одной стороны — лес на сопках, с другой — горы, красота! В соседнем купе семья кхазадов режется в карты, напротив дремлет снага в робе. На стене станции Взморье кирпичом выложено «KIPYATOK TUT». На века.

Портплед то повешу, то держу на коленях — как с писаной торбой. И так и так неудобно. Слежу, чтоб соседи не уронили, чтобы не помялся…

— Дяденька, ты труп везешь? — серьезно спрашивает мелкий гоблин, остановившись в проходе.

В определенном смысле, пацан… В определенном смысле.

Ближе к обеду беру у проходящей с корзиной тетки пирожок с мясом. Тесто подсохшее, начинка остывшая — так себе. Символизирует общее состояние дел.

Южно-Сахалинск встречает панельками, такими же как в Поронайске, только непривычной высоты — не четырех-, а пятиэтажными. Областная столица, понимаешь.

Иду с вокзала в гостиницу «Якорь» — серое здание у путей. Номер за две сотни медных денег, чистенько, только товарняки за окном громыхают. За стенкой храпит, как мне сказали, кхазад — судя по звукам, солидный экземпляр.

Утюг с обмотанным изолентой проводом я получил, а вот гладить мундир пришлось на кровати — за неимением стола. Кровать уютно поскрипывает.

Явный плюс гостиницы — санузел в номере. Стола нет, а душ есть, хоба! Вот такая разводка. Лейка вмурована в потолок, лить предлагается по азиатской традиции — прямо на пол. Кажись, тут у них вся гостиница — одна самопальная «мокрая точка».

Явный минус — отсутствие горячей воды и напор, которого нет. Прилагать сюда магию — глупо, да и противно: из известной субстанции конфетку не сделаешь. С легкими матерками моюсь так.

Далее в зеркале над жестяным умывальником изучаю бороду. В бытность доцентом, а не смотрителем маяка бороды я не носил. Я ее отпустил после «инцидента», шрамы на роже маскировать. Ну а смотрителю быть бородатым сам бог велел.

Зеркало большое, но мутное, света в номере мало. Для получения трехмерного обзора орудую другим зеркальцем — своим, маленьким. М-да, зря я решил «в гостинице подровнять». Но поздно.

Форма-то в целом ничего: лопата — уважаемый инструмент. Но линия роста снизу, на шее — просто караул. Как прибрежная полоса после шторма. Может быть, проще голову не поднимать?

Нет, всё-таки надо что-то делать. Скребу шею: делаю ровно, но криво. Теперь надо с другой стороны… ска! Теперь по-другому криво. А время поджимает.

Махаю рукой. Сойдет. Кажется, пора вызывать такси.

Звоню по номеру, что мне назвали на ресепшн, приезжает желтый рыдван с еще одним усатым кхазадом.

— До самого дворца не довезу! Мне за рогатку нельзя с такой машиной. Штраф выпишут.

По дороге выясняю: «рогатка» — это река Рогатка, которая тут отделяет опричные кварталы от Земщины. А то я уж представил самодельный шлагбаум из бревна и косматых разбойников. Впрочем, суть похожа.

— Помогает князь городу? — расспрашиваю водилу на правах гостя.

Тот зыркает на мундир, но решает, что я не опасен: можно ругаться.

— Куда там «помогает»! Видать, за дело его Государь в опалу отправил: я бы тоже такого заслал в самую жопу мира, с глаз подальше. К нам то есть.

— Удружил, получается, Иоанн Иоаннович сахалинцам.

— Ну а как иначе! Государь-то у нас один, а желающих с ним рядом погреться — таких уйма. А если ты, дурак, совсем страх потерял — то и получай опалу. Светильник-то — он не только греет, а и жжется. Куды их девать, опальных, если не к нам. Не в Москве ж держать.

Под эти пассажи доезжаем до Рогатки. Речушка, прямо скажем, невелика. Но отчетливо делит город на две части. По сю сторону, с севера — земские микрорайоны, пивные, аптеки. По ту, с юга — широченный проспект Грозного с особняками за высокими заборами.

— Через мост пешком, — говорит кхазад, тормознув у тротуара. — По площади мимо памятника — и там будет, значит, княжеский дворец.

Мост, кажется, больше самой речушки. С той стороны — площадь, как футбольное поле. Торчат симметрично одинокие лавочки для неразумных, кто не боится дальневосточных ветров. Посреди площади — Иоанн Васильевич, вариант классический, «в шапке». Суровый лик и бородка клинышком, в шубе похож на шахматного ферзя.

Первый же особняк с того конца площади — княжеский. Роскошный забор с вензелями подпирают дорогие машины, вон тот желтый кабриолет прям красавчик.

Иду в распахнутую калитку, по размеру большую, чем иные ворота. На входе огромный тип в черном френче, вместо одного глаза имплант.

— Ваше приглашение, будьте любезны!

Имплант мигает, тип сноровисто сторонится. Недалеко. Кажется, ширина прохода пропорциональна статусу гостя.

По ковровой дорожке, мимо клумб иду к золоченому крыльцу. Еще двое каменнорожих привратников пропускают добрых и честных людей внутрь — в холл с лестницей.

В целом, ничего неожиданного тут нет. Люстры, картины, позолота. Балясины мраморные, дорожка красная. Мужчины в смокингах и мундирах (уф, нормально смотрюсь), дамы в вечерних платьях. Все фланируют по огромным залам — наверху целая анфилада — позируют незаметным, но вездесущим фотографам в угольных водолазках, попивают винишко. Его разносят официанты, которые порхают по залу точно артисты балета, с целыми пирамидами бокалов.

— Игристого, сударь?

— Мне бы туда, где закуски, уважаемый.

— Конечно, позвольте вас проводить. Фуршетные столы в соседнем зале!

В указанном месте громоздятся столы со всяческими дарами моря на шпажках и в тарталетках, оплывает шоколадный фонтан меж гор клубники. Девица эльфийской внешности возит смычком по виолончели — видимо, должно способствовать пищеварению.

Я, выцеливая закуски понажористей, подкрепляюсь. Надо быть в тонусе перед разговором с князем. Понимать бы еще, как лучше подойти к нему. А впрочем, плевал я на этикет. Не буду понимать как — просто подойду.

Но пока ни князя, ни кого-нибудь еще из хозяев не видно.

Зато по всем залам светятся на стенах картины — не те, которые в рамах, а которые магические проекции. Кто-то чего-то строит, воспитывает каких-то детей, чего-то торжественно открывает с перерезанием ленточки. Много белых халатов и видов лабораторий — киношных, нелепых. Бегут буквы: «"Панацея". Здоровье разумных — в надежных руках!»

— Игристого, сударь? — это уже другой.

— Спасибо, не надо.

— Зря, зря! — кряхтит тучный тип в пиджаке табачного цвета. — Зря вы избегаете. С моих виноградников! «Глеб Куницын»!

— Простите?

Тучный фыркает, протягивает ладонь:

— Глеб Сергеевич. Знаете, что Сахалин в прошлом году получил статус винодельческого региона?.. То-то же!

Про виноградники мне интересно, однако Куницын настроен только хвалить свое, по правде сказать, не самое изысканное винцо. Отделываюсь от него с некоторым трудом, употребив незапланированно три бокала. В башке начинает приятно шуметь. Ладно.

Сбегаю в другой зал. На верхней террасе играет оркестрик, и пары танцуют фокстрот. Повсюду огромные вазоны с ворохами цветов — я, конечно, иду смотреть.

…А! Это для салонной игры. Дамы вручают кавалерам цветки, которые символизируют разное. То-то здесь куча народу с этими цветами в петлицах.

— Что из этого вам больше нравится? — слышу за плечом женский голос.

Дама моего возраста, в бордовом платье и с рыжим мехом на плечах.

…Вот это декольте, блин! Надо не таращиться. Я смотритель маяка, а не неандерталец. С другой стороны, гм… Ведь осознанный выбор сделала барышня.

— Вон те, — киваю я. — Орхидеи.

— «Приватный диалог»! Тонкий выбор.

— Будем надеяться.

В этот момент картины на стенах начинают мягко мерцать, наливаться светом. Изображение изменяется — наконец-то! Вот он, хозяин вечера. Его светлость князь Игорь Константинович Сахалинский собственной персоной. Строгий старичок с бородой клинышком, как у Грозного, с тростью.

Оркестр выдает финальную ноту — потому что фанфары звучат с экранов.

— Господа! — слышится голос князя. — Рад приветствовать всех собравшихся в моем доме!

По залам разносятся аплодисменты.

— Если бы мне позволяло здоровье, господа — я сейчас поднял бы тост за будущее. Именно с его наступлением связан, как я это вижу, интерес к нашему региону компании «Панацея» — работодателя, исследователя и мецената, чей приход…

Чей приход означает бла-бла-бла.

Извинившись перед собеседницей — а потом еще несколько раз извинившись — я крейсерским ледоколом движусь через толпу в главный зал. Судя по картинке, князь там. Нужно успеть пообщаться с ним. Вряд ли, явившись гостям, он немедленно скроется, но мало ли.

Я здесь по делу.

Князя сменяет какой-то седой мужик с цепким взглядом, на котором смокинг и бабочка выглядят ну примерно так же, как смотрелись бы на горилле. Ну то есть по-своему импозантно, но.

Мужик начинает говорить про школы, дороги, больницы, социальную ответственность бизнеса. Наступаю кому-то на ногу, снова прошу простить.

…Ага, вот и главный зал.

Перед резными двустворчатыми дверьми, ведущими вглубь особняка — князь и вот этот мужик, вокруг — полукольцо журналистов. Интересно, а «Поронайского рабочего» пустили?

— Наша цель, — заключает седой, — это не просто получение прибыли. Но — как отметил его светлость — создание лучшего будущего для всех жителей региона.

— Мы все надеемся, что у вас получится, — говорит ему князь, и после аплодисментов делает знак журналистам: мол, всё, конец. Убирайте камеры.

Это значит — нужно сделать рывок вперед!

Чтобы великий князь Игорь Константинович не смог меня не заметить.

Глава 8. Соль. Правда, хотя не так чтобы вся

— Друзья, с вами Соль, и я говорю вам правду. Прямую, как этот эфир! Подключайтесь. Напоминаю, что вы можете задавать вопросы через внешний сервис, ссылка под стримом… один вопрос будет выбран случайным образом, и я отвечу в конце стрима. Мы сегодня посмотрели, как в классах нового образца преподают математику. А сейчас я покажу вам что-то более задорное — урок музыки! Он общий для всех пятых – седьмых классов.

Это не Дом — вторая Поронайская снажья школа. Классы нового образца работают в ней второй месяц. В них примерно по двадцать учеников, а не под сотню, как было раньше. Преподают бывшие каторжане, набранные по программе «Второй шанс». Записывать эхони мешает шум стройки — рядом возводится новый учебный корпус для старших классов. Раньше обучение здесь ограничивалось семью годами, за которые снага в лучшем случае кое-как приноравливались читать и писать. Сейчас мы всех переводим на десятилетку.

— Не вляпаться бы в краску — ремонт в коридорах… Закрашиваем, хм, орочью наскальную живопись. А когда она появится снова — опять закрасим. Только так здесь и можно добиться результата — терпением и любовью. А еще системой взысканий — ремонтом занимаются сами школьники. Повышает, знаете ли, мотивацию сохранять стены чистыми. Вы меня еще слышите? Я себя уже не особо…

Действительно, и мой голос, и шум стройки перебивает групповое пение «Веллермана». Когда я дохожу до актового зала, он плавно переходит в «What shall we do with a drunken sailor?» — «Что бы нам сделать с пьяным матросом?» Мда, не самый удачный педагогический момент, как там по тексту — «побрить ему брюхо ржавой бритвой… подложить его в постель капитанской дочки…» Но прямое включение — такое дело, никогда не знаешь, на что попадешь. Зато живые стримы собирают аудиторию куда бодрее, чем записанные и смонтированные ролики.

Актовый зал пахнет пластиковыми стульями, дешевой краской и густыми волнами снажьего пота. Перед сценой, украшенной криво повешенными бумажными гирляндами, скорее орут, чем поют пятиклассники — нестройно, зато с душой. Кто-то впрочем, уже затеял драку на швабрах за спинами товарищей. Орчонок в художественно изорванной футболке лупит учебником алгебры по перевернутому мусорному баку — это здесь сходит за ударную установку. Рыжая девчонка самозабвенно дует в мятую оркестровую трубу. В углу толстый паренек методично долбит кулаком по клавишам синтезатора.

Мотя в элегантном худи мечется между оркестрантами, подсказывая им если не ноты, то хотя бы тональность, а потом бежит к хору, всем телом задавая ему ритм и мелодию. Под его руководством исполнение быстро приобретает некоторое подобие мелодичности. Стихия музыки захватывает пару сотен маленьких снага. Хор, не переставая орать, бросается в пляс.

Hey! Hey! Up she rises,

Early in the morning!

Детишки повторяют припев раз сто, и им не надоедает. Наконец гитарист рвет последние оставшиеся струны, утомленный клавишник падает мордой на синтезатор и танцующий хор тоже валится на пол, образуя кучу-малу.

— В следующий раз поем «Зеленые рукава»! — пытается переорать учеников Мотя. — Все вызубрите текст! Эй, не деритесь инструментами, они, в отличие от ваших голов, денег стоят! Бека, Резкий, я вам сколько говорил, что гитара — не ударный инструмент!

Однако, лихо наш отрешенный от мирской суеты эльф настропалился! Маленькие снага из кого хочешь воспитают настоящего воспитателя. Мотя видит меня и машет рукой. Выразительно показываю на включенный телефон.

— А теперь мы поговорим с преподавателем музыки, героическим эльфом из народа галадрим, Мотыльком…

Теряюсь — полного имени Моти я не знаю. Он, мягко улыбаясь, мелодично представляется сам. Теперь надо его о чем-то спросить. Дежурный вопрос — как вы стали учителем снага — не годится. Мотя стал им из-за меня, а я не хочу устраивать шоу из своей частной жизни.

Спрашиваю другое:

— Тяжело тебе их учить?

— Да ты что! — Мотя широко улыбается. — Это такая чистая, такая живая радость! Мои ученики очень музыкальны, ритмы народных песен уже живут внутри них — надо только разбудить! Поначалу учеников бывает сложно заинтересовать, старших особенно — но я работаю над собой, все время ищу музыку, которая тронет орочьи сердца.

— Им не трудно учить тексты на авалонском?

— Отчего только на авалонском? Мы поем на пяти языках, скоро добавим еще парочку. Песня — лучший способ понять душу наречия, его внутреннюю структуру, его ритм. После песен все эти занудные склонения и спряжения куда лучше учатся.

— Спасибо тебе, Мотылек! — перевожу камеру на себя. — А теперь, друзья, настало время для вашего вопроса. Нам пришло их больше пяти сотен, и система выбрала один… Он на ваших экранах, и на моем тоже.

Вопрос, действительно, высвечивается. Закусываю губу. Вот думала же попросить Ленни взломать сервер, куда приходят комментарии — именно во избежание таких ситуаций.

«ТЫ — ЛЖИВАЯ ТВАРЬ. ДЕЛАЕШЬ ВИД, БУДТО ЗАНИМАЕШЬСЯ ОБРАЗОВАНИЕМ. А САМА — БАНДИТКА. ВОТ И ВСЯ ТВОЯ ПРАВДА!!»

Именно так, заглавными буквами. Быстро нахожу пальцами тень и улыбаюсь, щедро демонстрируя клыки:

— Что же, вы спросили — мы ответим. Это Сахалин, детка. Здесь свои обычаи и свои правила. Хочешь узнать, как мы здесь решаем вопросы? Приезжай и повтори свои слова мне в лицо. А по итогам учебного года у нас средний балл на госэкзаменах поднялся на восемь десятых пункта — при том, что программа действует всего полгода. Мы здесь сильные, живем своим умом, а скоро будем еще и ученые. Хочешь так или иначе стать частью этого — приезжай. А не хочешь — не суди, кто у нас тут бандит, а кто герой. Потому что на Краю света эти сущности часто сливаются до неразличимости. Спасибо всем, кто был на нашем эфире! Не забывайте ставить лайки. Ссылка для пожертвований в фонд — под эхони. Ниже — условия участия в программе «Второй шанс». Меня зовут Соль, и я говорю вам правду. До новых встреч в Эхосфере!

В целом, действительно, я говорю правду, хотя не так чтобы всю.

Останавливаю запись. Поворачиваюсь к Моте:

— У тебя последний же урок был? Я в Дом. Проводишь меня?

Если честно, в глубине души надеюсь, что он под каким-нибудь предлогом откажется — ненавижу все эти чувствительные сцены. Но Мотя охотно соглашается меня проводить. Лавируя между бестолково толкающимися в коридорах зелененькими детьми, выходим на улицу.

— Порезы не беспокоят? — спрашивает Мотылек.

— Да какие порезы, так — царапины. Все зажило, спасибо за крем. Слушай, я другое тебе хотела сказать… — собираюсь с духом. — У меня появился кое-кто. Ну, это, в смысле — мужчина.

— Не сочти за вторжение в частную жизнь, но я заметил, — Мотя безмятежно улыбается. — Вы, снага, по запаху такие вещи считываете, а мы — по окраске эфира. Рад за тебя. Это благоприятно скажется на твоем здоровье.

Вот и пойми их, этих Морготовых эльфов!

— Я хотела сказать… ну, это, наверное, серьезно… а даже если и нет, все равно… тебе нечего ждать, понимаешь? Жаль, но это так.

Мотя тепло улыбается:

— У тебя доброе сердце, Liri. Ты так обо мне тревожишься. Сожалею, что мои чувства тебя тяготят. Поверь, любовь к тебе — самая отрадная судьба, и причастность к твоим свершениям — это уже награда, которой я не заслуживаю. У нас говорят — I melithon, i bêd ennorath. Как бы перевести… "Любящий владеет вечностью мира", приблизительно так. Я не хочу печалить тебя. Просто поверь — ты, как луна, осветила мои дни, и счастливее меня нет никого на этом острове. И довольно о скромном галадрим и его переживаниях. Взгляни лучше, какой интересный сан пхра пхум в этом дворе.

— Кто? Не смыслю я в этих азиатских примочках…

— Святилище для духов-покровителей местности. Вот этот домик, словно игрушечный. Узнаешь фотографию?

Узнаю и вскидываю брови — между гирляндами традиционных желтых цветов лицо Генриха. Он жестко, без тени улыбки смотрит исподлобья. На полочке-жертвеннике — бутылка вискаря, пачка сигарет и коробка дорогих конфет. Наверное, чтобы в загробном мире Генрих мог выпить, покурить и пойти по бабам… упаковки презервативов не хватает разве что. А он-то был не из таких! Не курил, я имею в виду.

— Многие верят, что если дух доволен подношениями, он защищает дом от бед, поясняет Мотя. — Если обижен — насылает болезни и неудачи.

— Это вряд ли, Генрих был какой угодно, но только не мелочный… А вот мы и пришли. Приятно было поболтать, но у меня там арестанты сидят за решеткой в темнице сырой. Пора проводить экзекуцию…

Поднимаюсь к классу, назначенному несвятой троице для отбывания наказания. Ежа уже три дня как выписали из больницы, и дальше держать компанию под домашним арестом смысла нет — сбегут и еще сильнее все усложнят.

Останавливаюсь под дверью и прислушиваюсь. Заняты мои арестанты последним, чего я от них ожидала — математикой.

— Таким образом икс равен двадцати четырем, видишь? — вещает Еж.

— Ну и за-ачем был нужен этот, ска, икс? — ноет Кубик. — Почему было так и не написать — двадцать четыре?

Не идет у нашего Кубика математика, хоть ты тресни. Наверное, потому, что его любимые эльфийские эпические герои квадратных уравнений не решали. По крайней мере, в легендариуме об этом не упоминается.

— Идиота кусок! Потому что в жизни тебе никто не скажет — двадцать, нах, четыре. Надо понимать, где запрятан этот икс и как его вычислить. Жизнь, ска, полна неизвестных, и хорошо еще, если их не больше, чем уравнений…

Жаль прерывать этот спонтанный сеанс снажьей педагогики, но время не ждет. Вхожу:

— Ну что, заключенные, всех крыс подъели? Давайте обсудим условия вашего освобождения.

Чип и Кубик выжидающе смотрят на Ежа. Он медленно поднимает глаза:

— Мы ничего плохого не сделали.

— Вы нарушили мой запрет! Я ясно сказала вам — к промысловикам не лезть!

— Почему тебе можно, а нам нельзя?

— Потому что я — взрослая! А вы живете в Доме и должны соблюдать правила!

Еж криво усмехается:

— У меня, кстати, сегодня днюха. Спасибо за твои теплые поздравления. Я совершеннолетний. Мы можем уйти из Дома, жить своим умом. Ты этого добиваешься?

Прикрываю глаза. Формально Еж прав. Кубику, правда, еще шестнадцать, но, если честно, и его возвращать с милицией никто не будет.

— Я хочу, чтобы вы жили в Доме. И чтобы вы остались живыми и целыми. У меня такие непомерные запросы?

— Ты сама им не соответствуешь.

И когда Еж выучился говорить так… по-взрослому?

— Да хватит уже тыкать этим! Да, я сражаюсь с промысловиками — именно для того, чтобы этого не пришлось делать вам! Вы будете только мешаться под ногами — у вас нет подготовки. Та-ак, а это еще что?

Чип стоит у Ежа за спиной и сверлит меня черными своими глазищами, а вот Кубик с самого начала разговора ерзает на стуле — он хороший мальчик и не любит, когда при нем ссорятся. Сейчас он нервно дернул ворот водолазки — и на шее мелькнул странный узор.

— А ну все разделись до пояса! Я-то думала, с чего вы так укутались в такую жарень, чисто закрепощенные женщины Востока! Что еще за художества? И чем от них… фонит?

Что-то в моем голосе прорезается такое, от чего несвятая троица без пререканий стягивает одежки. Руки, плечи, шеи густо покрыты татуировками — свежими, еще красноватыми по краям. И не глупые подростковые черепа, кинжалы или сиськи, как можно было ожидать — орнаменты, простые и… мощные.

Против татуировок как таковых я ничего не имею, хотя сама не люблю — о той единственной, которая на мне есть, три мастера сказали, что избавиться от нее можно только вместе с ногой. Но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на войну не сбегало… Вот только на парнях не обычные татуировки, это чую всем своим снажьим нутром. Магию других рас я, как и все простецы, не распознаю, но это — родное. Наше.

Еж глядит на меня волком. Пожалуй, ором и топаньем ногами я ничего не добьюсь. Ну не отправлять же их в настоящую тюрьму, в самом-то деле — тот еще жизненный старт. А здесь они взаперти сидеть не будут. Значит, пора переходить к мирным переговорам.

— Крутые штуки… Сильные. Что дают, кто ставил? Колитесь, моим парням из ополчения тоже такие пригодятся…

Кубик радостно улыбается — любит чувствовать себя полезным:

— Да резчик один ставит в Ночных Доках. Коляныч. Богодул, но мастер, подобный звездоокому Келебримбору.

— Какому еще, нах, селеб… келеб… Вы что, у алкоголика магические татуировки заказываете?

— Ну да… Он колоть может, только когда накидается. Зато наколки прям мощь! Сначала вроде бы ничего, а потом, в драке уже — фигак! Будто это… второе дыхание наступает. Мне вот клык набил, зырь! — Кубик показывает кривой бледный треугольник на предплечье.

— Ну они так-то не все помогают, — рассудительно добавляет Чип. — Только некоторые. Топоры в основном и клыки, как у Кубика. А вот веревку с узлами он бьет, типа связь с предками — она пока что ни у кого не заработала.

Закатываю глаза к потолку. Моя классная руководительница в таких случаях говорила — «нет слов, одни эмоции». Мы тогда еще ржали над ней. Вот, аукнулись мне эти посмехушки… Моя очередь играть карту «и вы меня поймите». Смотрю Ежу прямо в глаза… снизу вверх — этот лосяра теперь выше меня на две головы.

— Вот что. Поздравляю с совершеннолетием. Добро пожаловать во взрослый мир. А быть взрослым — это не только свобода, но и ответственность. Вот усвищешь ты на войну — а о сестрах-близнецах твоих кто позаботится? И о младших? Мы их, конечно, в Доме вырастим, вот только с совершеннолетием, как ты уже мог заметить, жизнь не заканчивается. Наконец, эти двое, — киваю на Чипа с Кубиком, — они же с моста сиганут, если ты им скажешь. Случится с ними что-нибудь из-за тебя — какого тебе будет? Делай, что считаешь нужным, но о последствиях думай башкой своей разукрашенной!

— Ладно, подумаю, — сквозь зубы цедит Еж.

В коридоре тяжело приваливаюсь к стене — словно вагон сейчас разгрузила в одну моську. Может, прав этот противный мужик с маяка — никакущий из меня педагог. Самое паршивое — Еж не сам по себе таким вырос. Яблоко, как говорится, от яблоньки… Я не могу спокойно возделывать свой сад, пока мой народ силой гонят в Хтонь и гноят там. Почему Еж должен это мочь?

Как же достали все эти не имеющие решения проблемы... Рвануть бы сейчас в Васильевск, к Дайсону… Вот уж с кем все легко и просто. А то я чаек-то особенный пить перестала… не рановато ли? Если вдуматься, ничего такого между нами и не было, просто походно-полевой романчик, а я уже… скучаю по нему. Шик-блеск — аж запах его мерещится…

Нет, не мерещится. Дайсон идет ко мне по коридору, белая рубашка чуть расстегнута на широкой груди, в глазах пляшут золотые искорки.

— Решил тебя проведать. Если ты не возражаешь.

Давлю порыв прямо сейчас запрыгнуть на него, обвить его бедра своими… Такова наша природа — слова в некоторые моменты не особо нужны. Но не в детском доме же. Да и вообще, мы цивилизованные снага, надо обменяться репликами — хотя оба мы знаем, чего хотим.

— Не возражаю, конечно! Ты какими судьбами в наших пердях?

— Дела в порту, отгрузку принять, то-се… Хотя это скорее предлог. Тебя хотел… повидать. Покажешь мне город?

Только что чуть не плакала, а теперь почти против воли улыбаюсь во всю морду:

— Город? Не вопрос! Город ждет…

***

Дайсон проводит пальцами по моему бедру. Млею от его прикосновения и не сразу слышу вопрос:

— Откуда у тебя такая татуировка?

— А, это… да ничего интересного. Скоморохи поставили, я у них выросла.

Дайсон присвистывает:

— Боюсь представить, что же ты считаешь интересным, бао бэй…

Вместо ответа глупо улыбаюсь. Голову заполняет сладкий туман. Я год прожила в теле снага — и только теперь поняла, для чего оно предназначено…

Мы лежим на ковре в гостиничном люксе. Город честно попытались посмотреть, но надолго нас не хватило. Я наскоро сняла номер в дорогом туристическом отеле — не в детском доме же трахаться и не в мастерской Кляушвицов, а ехать на виллу Генриха показалось мне неправильным. Не то чтоб мы делали что-то постыдное, полгода — нормальный для снага срок траура, и все-таки… не готова я пока приводить в его дом другого мужчину.

Номер-люкс на поверку оказался не самой удачной идеей — даже по меркам нашей невзыскательной расы тут чересчур… дорого и богато. Огромная кровать под бархатным балдахином нам не пригодилась — слишком мягкая, двигаться неудобно. Так что мы использовали все остальные предметы и поверхности: пол, подоконник, раковину, банкетку, вешалку, еще раз пол, карниз и чучело медведя, предварительно отняв у него водку и балалайку. Вы когда-нибудь отнимали у чучела медведя водку и балалайку? Если нет — что вы можете знать об орочьей любви?

Ах да, надо бы все-таки поговорить. Самое время немного рассказать о себе…

— Я — мутант с вживленными генами хтонической плесени, поэтому тень для меня — дом родной. И еще — тренированный боец арены и убийца, но убивать не могу из-за авалонского приговора. Его вообще-то вынесли не мне, но так уж фишка легла, что он теперь и мой тоже. Сначала собиралась просто позвонить маме, потом у меня как-то сам собой образовался детский дом, а теперь и вся теневая жизнь Поронайска под моим управлением — временно, надеюсь. Ну знаешь, как оно бывает — то одно, то другое, и вот мы здесь, в этой точке — в смысле на этом ковре… Говорю же, ничего интересного. Расскажи лучше, ты откуда взялся, такой интеллектуальный да образованный?

Дайсон чуть ухмыляется:

— Винчестер колледж, Хэмптон, Авалон. Факультет корпоративных коммуникаций и менеджмента.

От изумления одним движением сажусь по-турецки:

— Что? Как? Я была уверена, что ты местный…

— А я и есть местный. Васильевский в смысле. Из третьего помета в семье потомственных безработных.

— Но… где это все и где — Винчестер колледж?

— Знаешь, а на Авалоне многие как раз уверены, что чтобы поступить в Винчестер колледж, надо быть снага из бедной семьи с занюханной окраины. Разнообразие, инклюзия, программы равных возможностей для детей из отсталых регионов… Липа, конечно, по большей части. Но если задаться целью — в какой-нибудь образовательный грант вписаться можно. А я всегда был очень целеустремленным, бао бэй.

— Но где ты выучился… так драться? На факультете корпоративных коммуникаций и менеджмента?

На теле Дайсона — с полдюжины разнообразных шрамов, вообще-то обычное дело для снага. Эти, правда, хорошо зажившие, едва заметные — видимо, раны лечили магией.

— Ах, бао бэй, ты даже не представляешь себе, как дерутся мальчишки в закрытых авалонских бордингах, — Дайсон усмехается краешком рта. — Наши дворовые свалки по сравнению с этим — детский утренник. В нас нет и тени этой ненависти, этой готовности зубами прогрызать себе дорогу — хоть бы и через тела конкурентов. Да и корпоративный менеджмент… как сказал самый честный из моих преподавателей — «по существу это драка за нож в грязи». И, поверь на слово — я побеждал. Всегда.

— Тогда почему ты вернулся сюда?

Дайсон пожимает плечами:

— Лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме. Инклюзия — это в основном пустые слова, обычное корпоративное лицемерие. Лучший карьерный трек, который мне светил — за десять – пятнадцать лет выгрызть кресло в правлении какого-нибудь заштатного филиала по квоте на низшие расы… да-да, на Авалоне на самом деле так и говорят, когда не под запись. И то вряд ли, я же здоровый молодой мужчина, а женщина-инвалид закрывает сразу несколько позиций. А главное — все это формальность, синекура. Вот я и решил действовать там, где могу добиться чего-то реального. Ладно, я в душ, бао бэй… смотри не засни!

Вот сразу видно, что Дайсон пожил с людьми — снага естественным запахом здорового тела не тяготятся. С удовольствием провожаю его глазами.

Все чаще слышу там и сям разговорчики, что хорошо бы Дайсону стать следующим военным вождем… Что ж, он подходит — Генрих предполагал, что в толпе инициируется самый интеллектуально развитый, а другой выпускник Винчестер колледжа среди сахалинских снага едва ли сыщется. Я видела, как Дайсон ведет ополченцев в бой. Снага от одного его присутствия превращаются в воинов — улыбка вождя неизменно воодушевляет паникующих, а бодрый матерный окрик ставит на место зарвавшихся.

И удачно, что у нас все вот так сложилось. Раз в жизни то, чего я хочу, и то, что правильно — одно и то же. Если мы будем парой, смена власти пройдет гладко, как бы естественным путем. И не вечно же нам придется воевать… Вот выгоним промысловиков — и я охотно уступлю Дайсону все эти дела с долгами и крышеванием рынков, а сама займусь образовательным проектом. Правда, для инициации нужна чрезвычайная ситуация — но чего-чего, а этого добра у нас теперь в избытке.

Он учился за границей… Но мы ведь в Азии, а и в моем мире азиатские революции нередко возглавляли люди, учившиеся в Европе.

Дайсон возвращается из душа. Тяну его к себе на пол, разматываю белое полотенце на бедрах. Наши тела переплетаются и качаются, будто лодка на океанских волнах, в движении простом и древнем, как сама жизнь. Сейчас не уместны ни азарт, ни спешка, ни акробатические трюки. Мы из двоих становимся одним, и мне до одури хочется назвать это тем словом, которого снага обычно не произносят — ну, в смысле всерьез.

— Ты настоящий боец, бао бэй, — шепчет Дайсон, когда мы наконец отрываемся друг от друга. — И все-таки, я надеюсь, скоро тебе не надо будет драться — никогда больше… Расскажи мне, что такое для тебя тень.

— Друг, который все время рядом. Параллельный мир, доступный мне одной. Я могу использовать тень для укрытия — только эльфы и некоторые маги видят сквозь нее. Иногда тень — оружие, довольно слабое, но если ничего больше нет, оно выручает. Могу создавать и удерживать фантомы — пару десятков где-то на полчаса в последнее время… ну, это ты видел. Правда, у всего есть оборотная сторона. Чем сильнее я в тени, тем уязвимее к свету.

— К любому свету?

— Нет, по-настоящему опасен только чистый свет, белый. Цветовые примеси — своего рода тень внутри света. А вот белый… рассеянный луч просто выбрасывает из тени, чуть более концентрированный лишает возможности двигаться, а под мощным прожектором я не могу даже дышать.

— Я понял, — тихо говорит Дайсон. — Я сделаю все, чтобы тебя защитить.

Через пару часов он засыпает, а я просто лежу рядом — слушаю его дыхание, растворяюсь в его запахе и пытаюсь запретить себе верить, что я уже не одна.

Глава 9. Макар. Алгебра и биология

За журналистами есть еще одно кольцо, внешнее — вот такие же, как я, желающие как бы случайно перекинуться парой фраз с родичем Государя. А за спиной князя — маги-телохранители, что отлично умеют отодвигать чересчур ушлых гостей.

Но у меня преимущество перед конкурентами! Беспардонность. А еще помогает, что большинство трепачей внезапно атаковали не князя, а того седовласого мужика в костюме, стоящего рядом с ним. Ну а я…

Оттираю плечом лощеного энергичного джентльмена с неподвижной улыбкой — чуть не брякнулся, бедолага. Ловлю равнодушно-благожелательный взгляд монаршего родича.

— Ваша светлость, позвольте сказать вам спасибо за приглашение. Я штабс-капитан Немцов, Макар Немцов. Смотритель Поронайского маяка, надзирающий за очагом Хтони в заливе Терпения. Сослан к вам после инцидента в Белозерске, крупный специалист по аномалиям. Международного класса.

— Эм… Припоминаю, — неуверенно произносит князь.

— Компания «Панацея» добывает сырье близ моего маяка. Я очень хотел бы поговорить с вами об этом приватно, Игорь Константинович. Хотелось бы не допустить повторения Белозерских событий.

Если это не «взять быка за рога», то я не знаю. Телохранители очень технично заслоняют меня двумя спинами, едва я упоминаю приватность. В блеклых глазах князя появляется… интерес?

— Я жду вас в курительной комнате ровно через полтора часа, Макар…

— Ильич.

— Да. Сейчас — прошу простить, должен обойти залы.

— Разумеется.

Уф, полтора часа. Ладно, найду чем заняться. Главное — не попасться Куницыну: этот и мертвеца принудит дегустировать свои вина.

Двигаюсь вдоль стеночки, и неожиданно передо мной возникает… седой, тот, что давал интервью рядом с князем. Сам! И других собеседников у него сейчас нет — точно выдавило.

Мужик чуть повыше меня, постарше лет на пятнадцать. Жесткие складки у рта, тяжелый взгляд. Пышная белая шевелюра выглядит как парик, но вряд ли.

Зубы — фарфоровые.

— Макар Ильич, — говорит седой, — ну что же вы убежали. Я, в свою очередь, очень хочу именно с вами приватно поговорить!

Выбрасывает руку. Ну… жму.

Нет. Это седой начинает жать, улыбаясь и глядя мне прямо в глаза, спокойно так. Держит руку и давит.

Мать моя… Как же я не люблю вот такие прихваты.

— Волдырев, Аркадий Тимурович. Генеральный директор АО «Панацея».

Первый импульс — усилить жим. Магией. Любишь давление, генеральный? Могу обеспечить.

Но тут же себя одергиваю. Неспортивно.

Киваю.

Волдырев явно дружит с гирей, зато я — с лопатой. Ну, давай потягаемся. А-а?..

Аркадий Тимурович не выдерживает первым. Расслабляет, выдергивает ладонь, трясет.

— Уф… — одобрительно хлопает меня по локтю, — также известен в определенных кругах как Сугроб.

— Чем обязан? — спрашиваю я.

Имя-отчество он мои знает, можно без реверансов.

— Да как же! — Волдырев улыбается, но не глазами. — Смотритель Поронайского маяка, маг второй ступени, специалист по Хтони. И, что особенно ценно, человек с чувством долга.

Чувство долга. Интересная формулировка.

— Вы, стало быть, слышали мой диалог с князем?

— Да. Но нет. Я заранее навел справки — ну а часть вашей истории знал и помнил. В отличие от руководителя нашего научного отдела.

— Ах вот как.

— Макар Ильич, давайте говорить прямо, — Волдырев встает вплотную, понижает голос. Тише тот не становится, становится гулким.

Впрочем, рядом никого нет, кроме его охранников.

— Я изучил ваше дело… по своим каналам. То, что произошло в Белозерске. Потеря напарника. Перевод сюда.

— И?

— И я понимаю, что вы за человек, — кладет руку мне на плечо. — Тот, кто ставит долг выше личных интересов. Кто готов нести ответственность за свои ошибки. Таких людей мало, Макар Ильич.

Тактика понятна. Сначала показать, что знает мои болевые точки. Потом надавить на чувство вины. Классика жанра.

— К чему вы ведете?

— К сотрудничеству, — Волдырев убирает руку, отступает на шаг. — Моя корпорация планирует масштабные исследования лечебных свойств так называемой тяги. Создание препаратов нового поколения. Спасение разумных от неизлечимых болезней.

Спасение разумных, у-у. Пока я видел только их эксплуатацию.

— Амбициозная задача, — говорю осторожно.

— И выполнимая! При поддержке таких специалистов, как вы, — Волдырев наклоняется ближе: — Кстати, не хотели бы искупить старые грехи? Направить свои знания на благое дело?

Искупить грехи. Вот сука.

— Благодарю вас за предложение, — отвечаю вежливо. — Но моя служба...

— О, мы всё предусмотрели! — перебивает Волдырев. — Консультационная работа. Достойное вознаграждение. И главное — возможность действительно кому-то помочь. А не просто... — выразительно оглядывается, — прозябать в изгнании.

Прозябать в изгнании. Интересно, как он назвал бы жизнь Сени после контакта с Хтонью? Воссоединением с высшими силами?

— Есть нюанс, — говорю я.

Волдырев хохочет:

— Как в том анекдоте, а? Про Ваську с Петром Романычем?

— Да. Как в том анекдоте. Нюанс важный: видите ли, весь Поронайск, если не весь регион может вдруг оказаться в Васькином положении. В случае, если добыча тяги продолжится теми методами, которые я наблюдаю.

— А, — глаза мецената холодеют. — Насколько я знаю, у вас возникли проблемы с браконьерами.

— Это у них возникли, Аркадий Тимурович.

Идиотская бравада, но не могу удержаться. Разводит на эмоции, скотина.

— Методы черных промысловиков неприемлемы, — усмехается Волдырев. — Полагаю, что они попросту не умеют пользоваться тем оборудованием, которое заполучили случайно. Наша же корпорация будет работать в заливе Терпения максимально профессионально. Но вы должны понимать, Макар Ильич: нас интересуют объемы. И мы нужные нам объемы добывать будем. Социальные проекты должны окупаться!

— Боюсь, эти приоритеты мне не близки. Не сработаемся. Честь имею!

— Не прощаемся, Макар Ильич, — усмехается Сугроб.

Нахожу Куницына и всаживаю еще несколько бокалов сахалинского. После такой презентации хочется попуститься! Попал в целевую аудиторию, блин.

Волдырев, как акула, в сопровождении телохранителей барражирует по залам. Кажется, он ведет диалоги только с теми, на кого сам нацелился — а вот несчастному князю Сахалинскому теперь шагу не дают сделать. Обманчиво было первое впечатление.

Ну что ж, подождем. Еще час.

С бокалом вина подхожу к балюстраде… за спиной материализуется официант.

— Дама просила передать вам цветок, милостивый государь: прошу.

Голубая орхидея.

И от колонны игриво поглядывает брошенная мной дама-с-декольте.

Ну что же! Расправляю плечи.

Дама оказывается Аксиньей Андреевной из каких-то местных дворян.

Беседуем, разумеется, о работе.

— Невероя-ятно романтичная у вас профессия, — с придыханием тянет Аксинья, чуть касаясь моей руки веером, каким-то неуловимо китайским. — Смотритель маяка. Это так... поэтично.

— Не очень-то, — усмехаюсь я. — Вместо стихов нужно отчеты в вахтовый журнал писать.

— Что вы! — смеется. — Одинокий страж на краю света, хранящий покой мореплавателей... Это же почти из романа Лермонтова.

Хранящий покой. Ну да, ну да. В некотором смысле.

— Так что я вам не верю, — Аксинья Андреевна лукаво прищуривается. — Наверняка там, на вашем маяке, происходят удивительные вещи. Таинственные корабли в тумане, странные сигналы...

— Контрабандисты предпочитают туман, это верно. Да и сигналы, бывает, спьяну путают. Ваша правда.

— Вот видите! — торжествует она. — Значит, не такая уж прозаическая у вас жизнь. А много ли… гостей посещает ваш маяк?

— Да как-то, вы знаете, в последнее время зачастили! Сбежал от них, видите? Вот сюда.

— О, это была замечательная идея, Макар Ильич — ведь мы бы иначе с вами не познакомились! А вы в каком отеле остановились?

Вопрос прозвучал светски, но… гхм.

— В «Якоре», — отвечаю честно. — У вокзала.

— Ах, — Аксинья Андреевна на мгновение теряется. — Как... практично.

— Так вы знаете «Якорь»?

— Ах, зачем вы меня смущаете, Макар Ильич! И вообще! Отчего вы по сию пору не прикололи цветок? Позвольте.

Она решительным жестом вынимает у меня из руки орхидею, скользнув пальчиками по запястью, и, дыша духами, прилаживает ее за лацкан, в петлицу.

— Вот как положено! Это… знак внимания.

Чертов Куницын, патриот местных терруаров, таки меня напоил. Простенькое вино, но в голову ударяет.

— Тут, Аксинья Андреевна, шумновато для голубых орхидей. Не прогуляться ли нам в зимний сад?

Я давно углядел не только кольцо у нее на пальце, но и субтильного мужичка, который курсирует по спирали и страшно пучит глаза, пока Аксинья Андреевна флиртует то со смотрителем маяка, а то еще с кем.

Да и черт с ним, с этим нелепым типом! Что он мне сделает? На дуэль вызовет? Смешно.

Надо иногда сбрасывать… давление.

Зимний сад — небольшая оранжерея с пальмами и диванчиками. Даже не так — цепочка оранжерей. Каждая — со своим диванчиком. И с отдельной дверцей.

Глаза Аксиньи блестят в лунном свете, что льется сквозь потолок.

— Макар, — шепчет она всякую ерунду, — ты такой романтический... такой одинокий. Это же неестественно для такого мужчины… правда? Хочется… чтобы рядом вдруг оказалась женщина… Красивая женщина…

Обнаруживаю, что атласные перчатки мешают — скользят и вообще. Сдираю их — одна лопается. Так-то лучше.

Аксинья тихонько ахает, когда я хватаю ее за задницу и прижимаю к себе.

В этот момент в кармане звонит телефон.

Тот телефон.

— Погоди.

— Что? Макар…

— Погоди, говорю. Алло? Мила?

— Здрасьте, дядя Макар.

— Блин, Гришка! Случилось чего?

— Ну… вы сказали звонить, если помощь будет нужна…

— Так! Рассказывай!

— Ну, в общем, у меня завтра экзамен по интегралам. Я… не понимаю вообще ничего. А если провалю…

Сука. Интегралы.

— Тебе прямо сейчас надо??

— Извините, Макар Ильич, я уже понял, что не вовремя. Просто скоро мама придет, она… Ладно, извините.

— Да стой ты! Не вешай трубку. Интегралы. Щас. Погоди…

Плюхнувшись на диванчик, я начинаю объяснять пацану, в чем подвох.

Аксинья глядит меня сперва изумленно, потом неверяще, потом гневно. Потом хватает свои меха и выбегает прочь.

Зажимаю трубку ладонью:

— Прости! Это правда очень важно! — не поможет, но я хотя бы попытался.

Она поворачивается на своих каблуках, как юла.

— Хватит заниматься самобичеванием, Макар Ильич. Жизнь проходит, а вы всё копаетесь в прошлом. Ковыряете старую рану, — и не сдержавшись, добавляет: — Идиот!!!

Откашливаюсь, отнимаю ладонь от трубки:

— Так. Продолжим, Григорий Арсеньевич.

***

Курилка — небольшой зал, оформленный в азиатском стиле. Шелковые ширмы с журавлями, низкие столики из темного дерева, несколько кальянов в углах. Воздух густой от табачного дыма и сладковатых благовоний. Здесь уютнее, чем в парадных залах, и разговоры откровеннее.

В углу несколько мужчин пьют саке из крохотных чашечек. Среди них Куницын — вот жук! Впрочем, «играет на повышение». Но трындит, кажется, так же про виноградники.

Великий князь Игорь Константинович Сахалинский оказывается точен — и обо мне не забыл. Даже имя запомнил.

— А-а, вот и наш смотритель. Надеюсь, служба позволила отлучиться без помех?

— Конечно, ваша светлость. Оставил надежного сменщика.

— Тогда побеседуем.

Мы церемонно отходим к окну, в отдельную зону. Открываю фотографию:

— Ваша светлость, это снимок оборудования, которое используют промысловики в заливе Терпения. Обратите внимание на логотипы.

Князь берет мою раскладушку, внимательно изучает фото. Лицо его не меняется, но я вижу, как дрогнули пальцы на набалдашнике трости. Сейчас он скажет что-то вроде «немедленно разберусь» или «это возмутительно».

— И что вы хотите этим сказать, Макар Ильич?

Что я хочу сказать? Что корпорация, которая сегодня рассказывает о «социальной ответственности», использует рабский труд. Неужели это не очевидно?

— То, что браконьеры используют дорогостоящую технику корпорации «Панацея». Возможно, стоит разобраться...

— Макар Ильич, — перебивает князь тихо. — Вы очень наивный человек.

— Простите?

— Аркадий Тимурович уже рассказал мне об этой... досадной ситуации. — Князь возвращает мне телефон. — Несколько лет назад корпорация продала партию оборудования одной промышленной группе. Та группа обанкротилась, оборудование ушло с молотка. Кто его купил и как использует — вопрос не к «Панацее».

— Вот как.

— Разумеется. Я вас уверяю — с браконьерами скоро будет покончено. «Панацея» выкупит у них оборудование по справедливой цене. А если откажутся продавать — обратится в суд за защитой торговой марки. Аркадий Тимурович уверил меня в полном контроле над ситуацией.

— Вот как.

Всё схвачено. Всё предусмотрено. Фотография Ежа — просто фигня на постном масле.

— Понимаю, — говорю спокойно.

— Прекрасно! Макар Ильич… «Панацея» инвестирует в наш регион колоссальные средства. А их исследования... — князь замолкает на секунду, — их исследования способны помочь очень многим людям.

На этих словах трость выскальзывает из пальцев князя и с глухим звоном падает на плитку. Телохранители дергаются, но я поднимаю трость сам. Вкладываю твердый набалдашник князю в руку. Рука холодная. А пальцы, кажись, всегда у него дрожат.

— Моя жена тяжело больна, — говорит князь тихо. — В целом, это не секрет… Некоторые болезни нельзя просто так излечить магией, ну, вы понимаете. Но Аркадий Тимурович... — голос дрожит, — он обещает лекарство. На основе тяги. Предварительные испытания показывают удивительные результаты.

Вот оно. Вот почему князь готов закрывать глаза на всё происходящее.

— Понимаю, — опять говорю я. Теперь сочувственно.

Это что, получается, у его жены — черная немочь? С осложнением в виде какой-нибудь «обычной» хвори. Князь отлучен от ресурсов престола и тут, на Кочке, хватается за соломинку. Которую протягивает Сугроб.

И что я действительно понимаю — что толку от Игоря Константиновича не будет. Никакого.

— Тогда подумайте над предложением Аркадия Тимуровича. Прошу вас.

***

Я покидаю мероприятие ровно в полночь. План превратился в тыкву. Да и с самого начала был не план, а ботва.

Мероприятие в целом тухнет: аристократы и маги картинно рассаживаются в спорткары и лимузины, иные со слугами, а иные — явно с романтическим знакомством на одну ночь. Продолжать… в гостинице.

Бегает везде муж Аксиньи Андреевны, зыркает на меня гневно. Но я ее, кажется, уже видел с каким-то другим штабс-капитаном, так что упс. «Была у меня в жизни одна большая любовь — штабс-капитаны…»

Сугроб собирает толпу местных воротил, чтоб ехать «в баню». К ним на хвост пытается упасть винодел Куницын — пьяный в зюзю.

А я выхожу через калитку на площадь — и иду через мост.

И через город. К «Якорю».

Не доходя до гостиницы, сворачиваю куда-то в подвал, под надпись «Rymochnaya». Отличное место — как курилка у князя, только на минималках. Дым коромыслом, чад, снажьи рожи. Нормально.

Плюхаюсь за стойку.

— Темного. Эль или портер.

— У нас просто темное.

— Вот и давай его!

Подавляю желание утопить в густом черном пиве рюмку водки. Пью в несколько залпов.

Зашибись. Горькое.

Раздираю крючки на воротнике.

На меня косятся, но не так чтобы очень: подумаешь, мужик в мундире через мост пришел, горе заливает. Случается. Пока буянить не начал — норм.

Я тоже в упор рассматриваю местных баб.

Вон та снага — ничо. Симпатичная. Жаль, снага, они того… Как коты. Только по любви.

А вон та — человек. Местная. Спорим, она будет не против пойти с мужиком в мундире и ждет, когда я ее окликну? Хотя, впрочем, левый рукав кителя я уже извозюкал на липкой стойке.

Представляю, как теперь я буду мешать спать кхазаду, как койка будет скрипеть… а потом выставлю барышню за дверь.

…Нет.

Не надо, Макар.

Выравниваем давление. Хватит.

Расплачиваюсь, выхожу на улицу. Тут грязно, фонари не горят. Стоят какие-то темные силуэты, блестят огоньки папирос. По виду — типичное злачное место, где тебя ограбят... Но куда там. Местные снага не суицидники задевать парня в форме.

А жаль, черт побери. Жаль.

Дышу холодным весенним воздухом, бреду в гостиницу — спать. Придется решать вопрос самому — точнее, на пару с Соль. Ну и решать вопрос с ней самой. В идеале — одновременно.